© Волжина Н. А., перевод на русский язык

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU

Доктор Диллон – Эдварду Дилейни, эсквайру

«Сосны», близ города Рэй, Нью-Гемпшир

Августа 8-го 1872 года

Уважаемый сэр!

Рад сообщить вам, что опасения ваши совершенно напрасны. Флеммингу придется, конечно, пролежать на кушетке три-четыре недели, а встав, он должен будет двигаться первое время с большой осторожностью. Что поделаешь! Подобные переломы – история долгая и томительная. К счастью, хирург, оказавшийся в аптеке, куда принесли Флемминга после падения, вправил кость весьма искусно, и я не думаю, чтобы этот несчастный случай имел сколько-нибудь серьезные последствия. Физически Флемминг чувствует себя превосходно; но я должен признаться, что раздражительность и угнетенное состояние духа, в котором он находится, внушают мне немалые опасения. Кому другому, а ему ломать ногу совершенно не стоило. Вы ведь знаете, как порывист ваш друг, какой у него непоседливый характер, какая бездна энергии, – он всегда готов ринуться вперед к намеченной цели, словно бык, увидевший красную тряпку; впрочем, это не мешает ему быть милым и приветливым. Сейчас от былой приветливости не осталось и следа. Характер у него испортился до неузнаваемости. Мисс Фэнни Флемминг приехала ухаживать за братом из Ньюпорта, где их семья проводит лето, но на следующее же утро была изгнана и отправилась восвояси, вся в слезах. У Флемминга под рукой лежит возле кушетки полное собрание сочинений Бальзака – двадцать семь томов, и он швыряет их в Уоткинса, стоит только этому безупречному слуге появиться в дверях с подносом. Вчера я без всякой задней мысли принес своему пациенту в подарок небольшую корзинку лимонов. Как вы уже знаете, причиной его несчастья послужила лимонная корка, валявшаяся на тротуаре. Так вот, не успел он увидеть мои лимоны, как его обуяла такая ярость, что я просто не в силах описать ее. Но припадки буйства еще не самое страшное. Большей частью он лежит молча и занимается созерцанием своей забинтованной ноги, лежит хмурый, погруженный в отчаяние. Когда на него находит такой стих – а иногда это длится целыми днями, – ничто не может рассеять его меланхолию. Он отказывается от еды и даже не заглядывает в газеты; книги существуют для него только как метательные снаряды, предназначенные для Уоткинса. В таком состоянии он поистине достоин жалости.

Будь Флемминг человеком без всяких средств, обремененным семьей, зависящей от его заработка, тогда это раздражительность и уныние были бы вполне оправданы. Но для двадцатичетырехлетнего юноши, обладающего большими деньгами и, по-видимому, не знающего никаких забот, такое поведение просто чудовищно. Если он будет потворствовать своим капризам, это кончится костным воспалением в месте перелома, а сломана у него малая берцовая кость. Я совершенно не знаю, как пользовать такого пациента. В моем распоряжении имеются болеутоляющие средства и примочки, которые действуют как снотворное и умеряют физические страдания, но я не знаю такого снадобья, которое пробуждало бы у моих пациентов здравый рассудок – здесь я бессилен, но, может быть, вам удается что-нибудь придумать? Вы близкий друг Флемминга, его fidus Achates[1]. Пишите ему как можно чаще, займите чем-нибудь его ум, подбодрите его сделайте все, чтобы уберечь вашего друга от хронической меланхолии. Возможно, что этот несчастный случай помешал выполнению каких-то намеченных им планов. Если это так, они, должно быть, известны вам, и вы можете дать ему надлежащий совет. Надеюсь, что перемена места оказала благотворное влияние на здоровье вашего батюшки.

Примите, уважаемый сэр, мое глубочайшее и проч. проч.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу,

38-я Западная улица, Нью-Йорк

Августа 9-го

Дорогой Джек!

Сегодня утром я получил письмо от Диллона и очень обрадовался, узнав, что твой перелом не так уж серьезен, как говорили. Подобно небезызвестному персонажу, ты не так страшен, как тебя малюют. Диллон поставит тебя на ноги недели через две-три, если только ты наберешься терпения и будешь в точности следовать его указаниям. Получил ли ты мое письмо, которое я отправил в среду? Меня очень обеспокоило известие о твоем несчастье.

Могу себе представить, сколько спокойствия и кротости духа проявляешь ты, лежа с забинтованной ногой! Слов нет, тебе дьявольски не повезло, ведь мы с тобой собирались чудесно провести время на побережье; но ничего не поделаешь, с этим надо примириться. Скверно и то, что здоровье моего отца не позволяет мне оставить его. По-моему, он чувствует себя гораздо лучше. Морской воздух – его родная стихия, но ему все еще требуется моя поддержка во время прогулок и внимательный уход, чего нельзя ждать от слуги.

Я не могу приехать к тебе, дорогой мой Джек, но у меня уйма свободного времени, и я завалю почтовую контору письмами, если они могут развлечь тебя. Писать мне не о чем, призываю небо в свидетели. Если бы мы жили на взморье, тогда другое дело, тогда я посылал бы тебе зарисовки с натуры, я занял бы твое воображение портретами местных богинь, распространялся бы о том, как черные, словно вороново крыло, или льняные кудри (собственные, а может быть, и накладные) волной спадают им на плечи. Ты увидел бы Афродиту в пеньюаре, в вечернем туалете или же в кокетливом купальном костюме. Но все это очень далеко от нас. Мы сняли деревенский домик у перекрестка дорог, в двух милях от приморских отелей, и ведем самый тихий образ жизни.

Как жаль, что я не писатель! В нашем старом домике полы отчищены до блеска песком, вдоль стен идут высокие панели, а из узких окон видны стройные сосны, которые превращаются в Эоловы арфы при малейшем дуновении ветерка, вот где надо писать роман! Роман, напоенный лесными ароматами и дыханием моря. Роман в стиле того русского писателя – как его? – Tourguénieff, Turguenel, Turgenil, Toorgunilf, Turgénjew – никто не знает правильного написания этой фамилии. Но я не уверен, что Liza или Alexandra Pavlovna могут тронуть сердце человека, у которого не утихает боль в ноге. Не уверен я и в том, что даже самые очаровательные из наших соотечественниц – существа, как известно, надменные и spirituelles[2], способны утешить тебя, когда ты находишься в столь бедственном положении. В противном случае я помчался бы в отель «Прибой» и разыскал бы там предмет, достойный твоего внимания, или – что еще лучше я нашел бы его по соседству с нами…

Представь себе большой белый дом по ту сторону дороги, почти напротив нашего коттеджа. Вернее, не дом, а особняк, построенный, быть может, в колониальный период, просторный, с четырехскатной крышей и широкой верандой, опоясывающей его с трех сторон, образчик архитектуры, полной чувства собственного достоинства, аристократизма и высокомерия. Он стоит несколько отступя от дороги, окруженный раболепной свитой вязов, дубов и плакучей ивы. Утром, а чаще всего днем, когда солнце оставляет восточную часть дома, на веранде появляется девушка с какой-то загадочной для меня паутинкой вышиванья в руках – ни дать, ни взять Пенелопа! – или же с книжкой. На веранде висит гамак, – отсюда кажется, что он сплетен из тончайших ананасовых волокон. Гамак – чрезвычайно выигрышная вещь, когда вам восемнадцать лет и у вас золотистые кудри и темные глаза, легкое платье изумрудного цвета с подборами, как у фарфоровой пастушки, и туфельки, как у придворной красавицы времен Людовика XIV. Все это великолепие ложится в гамак и покачивается в нем, словно водяная лилия в золотистых лучах солнца. Окно моей спальни смотрит на эту веранду, то же самое делаю и я.

Но довольно болтать глупости, они совсем не к лицу степенному молодому адвокату, который проводит свои вакации в обществе больного отца. Напиши мне несколько строк, дорогой Джек, и сообщи, как ты себя чувствуешь. Изложи все полностью. Жду от тебя длинное, обстоятельное письмо. Если ты буйствуешь или изрыгаешь проклятия, я приму против тебя судебные меры.

Джон Флемминг – Эдварду Дилейни

Августа 11-го

Твое письмо, дорогой Нэд, было для меня даром свыше. Представь себе, каково мне приходится, – мне, который с минуты рождения и до сей поры не знал, что такое болезнь. Моя левая нога весит три тонны.

Она пропитана всякими снадобьями и закутана в тончайшее полотно, точно мумия. Я не могу шевельнуться. Я лежу без движения пять тысяч лет. Я современник египетских фараонов.

«Твой друг с раннего утра и до позднего вечера валяется на кушетке, глядя в окно на раскаленную улицу. Город опустел, все уехали наслаждаться на лоне природы. Темные каменные фасады домов напротив похожи на уродливые гробы, поставленные стоймя. Имена покойников, выбитые на серебряных дверных дощечках, начинают покрываться зеленью. Коварные пауки затянули замочные скважины паутиной. Повсюду безмолвие, пыль и пустота… Прерываю письмо, чтобы швырнуть в Уоткинса вторым томом «Цезаря Бирото». Мимо! Будь у меня под рукой Сент-Бев или Dictionnaire Universel[3], я уложил бы его на месте. К маленьким томикам Бальзака как-то не приноровишься, но Уоткинсу в конце концов несдобровать! Я подозреваю, что он потягивает тайком отцовский шато-икем. Второй ключ от винного погреба. Веселые пирушки в подвальном этаже. Наверху молодой Хеопс, покоящийся в погребальных пеленах. Уоткинс входит ко мне, ступая чуть слышно, и его бесцветная ханжеская физиономия вытянута, как аккордеон, но я прекрасно знаю, что по дороге вниз он ухмыляется во весь рот, радуясь, что я сломал ногу. Разве моя несчастливая звезда не была в зените, когда я поехал в город на этот обед у Дельмонико? Цель поездки заключалась не только в этом. Заодно я хотел купить у Франка Ливингстона чалую кобылку Марго. А теперь в ближайшие два месяца мне нечего и мечтать о верховой езде. Я пошлю кобылку к тебе в «Сосны» – так, кажется, называется это местечко?

Старик Диллон вбил себе в голову, будто мне не дают покоя какие-то тревожные мысли. Он приводит меня в бешенство своими лимонами. Лимоны в качестве успокоительного средства для помраченного рассудка! Вздор! Я прикован к постели и беснуюсь из-за этого, как дьявол, потому что не привык к такому времяпрепровождению. Возьми любого человека, у которого за всю его жизнь не было ни головной, ни зубной боли, втисни ему ногу в нечто, напоминающее водосточный желоб, продержи его две недели в городе в самую жару, а потом потребуй, чтобы он улыбался, мурлыкал и чувствовал себя наверху блаженства! Это чудовищно! Я не могу оставаться веселым и спокойным.

За последние десять дней, с тех пор как со мной стряслась эта беда, письмо от тебя – единственное мое утешение. Оно вдохнуло в меня бодрость по крайней мере на полчаса. Нэд, если ты любишь меня, пиши, как можно чаще. Я буду рад всему. Расскажи мне о девушке, покачивающейся в гамаке. Все это было очень мило – и про фарфоровую пастушку, и про водяную лилию. Тебя можно упрекнуть в смешении образов, но все же это очень мило. Я и не подозревал, что у тебя на чердаке имеется такой запас сентиментального хлама. Выходит, можно знать годами гостиную своего соседа и не иметь ни малейшего понятия о мебели, хранящейся у него в мансарде. Я думал, что твой чердак завален сухими юридическими документами, всякими там ипотеками и показаниями под присягой, но берешь из этой кипы бумаг рукопись и какая неожиданность! – поэмы, сонеты, канцоны. У вас рука мастера, Эдвард Дилейни, и я подозреваю, что вы помещаете в журналах анонимные рассказики на любовные темы.

Я буду киснуть до тех пор, пока не получу от тебя письма. Напиши все, что знаешь о прекрасной незнакомке, которая живет по соседству с тобой. Как ее зовут? Кто она такая? Кто ее отец? Где ее мать? Кто ее возлюбленный? Ты не можешь себе представить, какое это доставит мне удовольствие! Чем больше пустяков, тем лучше. Тюремное заключение до такой степени притупило мои умственные способности, что даже твои эпистолярные таланты кажутся мне достойными внимания. Я впадаю в детство. Недели через две мне потребуется соска и слюнявчик. Если ты подаришь мне серебряную чашку с соответствующей надписью, я не удивлюсь и сочту это знаком нежного внимания с твоей стороны. А пока что – пиши!

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 12-го

Занемогший паша желает развлечься. Bismillah! – воля его священна! Если рассказчик окажется многословным и скучным, тонкая бечевка, мешок и двое нубийцев сбросят его тело в Пискатакуа! Кроме шуток, Джек, ты задал мне нелегкую задачу. Здесь у нас буквально никого и ничего нет кроме девушки, которая живет через дорогу. Сейчас она передо мной, на веранде. Я считаю себя вознагражденным за многие жизненные невзгоды, видя, как ее туфелька, обтягивающая ножку, точно перчатка, упираясь в стену, раскачивает гамак. Кто она и как ее зовут? Ее фамилия Доу. Единственная дочка мистера Ричарда В. Доу, полковника в отставке, банкира. Мать умерла. Один брат в Гарварде, другой старший – погиб в сражении при Фер-Оуксе девять лет тому назад. Состоятельная, почтенная семья. В этом поместье отец и дочь проводят восемь месяцев из двенадцати; остальную часть года – в Балтиморе и Вашингтоне. Старый джентльмен не переносит здешней зимы. Дочку зовут Марджори – Марджори Доу. На первых порах это имя кажется таким обыкновенным, не правда ли? Но, повторив его про себя раз десять, привыкаешь к нему, и оно начинает даже нравиться. В нем есть что-то простодушное, чистое, как в фиалке. Надо быть очень славной девушкой, чтобы иметь право называться Марджори Доу.

Вчера хозяин наших «Сосен» был вызван мною для дачи показаний, и сведения, изложенные выше, я выудил у него. Он ухаживает за огородом мистера Доу и знает их семью тридцать лет. Само собой разумеется, что в ближайшие же дни я постараюсь познакомиться со своими соседями. Мистер Доу или мисс Доу должны обязательно встретиться мне во время моих прогулок. У девушки есть одна излюбленная тропинка, по которой она всегда ходит к морю. Как-нибудь утром я подстерегу ее там и, проходя, коснусь рукой шляпы. В ответ на это принцесса с вежливым удивлением и не без некоторого высокомерия склонит свою очаровательную головку. Другими словами, поставит меня на место одним-единственным взглядом. И на все это я иду ради тебя, о Хромоногий Паша!

…Как странно иногда складываются обстоятельства! Десять минут назад меня позвали вниз, в гостиную, – ты представляешь себе гостиную в маленьком коттедже на побережье? Комната-амфибия с морскими раковинами на каминной доске и охапкой сосновых веток в камине. Там я застал отца и мистера Доу, которые обменивались старомодными любезностями. Мистер Доу пришел засвидетельствовать свое почтение соседям. Представь себе высокого худощавого джентльмена лет пятидесяти пяти, краснолицего, с белыми, как снег, усами и бакенбардами. Похож на мистера Домби, вернее, мистер Домби был бы похож на него, прослужи он год-другой в английской армии. В последнюю войну мистер Доу командовал полком, в котором его сын был в чине лейтенанта. Бравый старикан, высеченный из нью-гемпширского гранита. Прежде чем откланяться, полковник отчеканил приглашение, точно отдал команду перед фронтом. Мисс Доу ожидает гостей к четырем часам дня (ноль-ноль минут); на лужайке (на плацу) состоится игра в крокет, после крокета на веранде будет сервирован чай (рацион походный). Не будем ли мы любезны примкнуть к обществу? (в противном случае марш на гауптвахту!) Отец отклоняет это предложение, ссылаясь на нездоровье. Его сын, отвесив учтивейший поклон, выражает свое согласие.

Материала на следующее письмо у меня будет достаточно. Я встречусь с юной красавицей лицом к лицу. Предчувствую, что папаша Доу окажется редкостным экземпляром. Не падай духом, дружище, и жди от меня весточки, а сам не забудь на писать, как твоя нога.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 13-го

Компания, дорогой мой Джек, собралась на редкость унылая. Флотский лейтенант, ректор епископальной церкви из Стиллуотера и денди из Нагента. У лейтенантика такой вид, точно он проглотил пару пуговиц с собственного мундира и убедился, что переварить их нельзя; ректор – задумчивый молодой человек, напоминающий чем-то полевой цветочек; а денди из Нагента – не бог весть что. Женщины, как и всегда, оказались гораздо лучше: сестры Кингсберри из Филадельфии – они живут в отеле «Раковина» – очень живые и привлекательные девушки. Но Марджори Доу!

Вскоре после чая гости разошлись, а я остался выкурить сигару в обществе полковника. Мисс Марджори заботливо опекала старого вояку, оказывая ему тысячу мелких услуг. Это было как на картинке! Она принесла сигары, зажгла свечи своими тонкими пальчиками – и все это с такой упоительной грацией движений! Мы сидели на веранде, а мисс Марджори то исчезала в летних сумерках, то снова появлялась, словно легкий золотоволосый призрак в белом одеянии, возникающий из завитков дыма. Если б она растаяла в воздухе, как статуя Галатеи в пьесе, я огорчился бы, но не нашел бы в этом ничего странного.

Нетрудно было подметить, что старый полковник и его дочка боготворят друг друга. По-моему, отношения между стареющим отцом и юной дочкой – самое прекрасное, что есть на свете. В них чувствуется та неуловимая прелесть, какой не может быть в отношениях матери и дочери или матери и сына. Но я, кажется, совсем зарапортовался.

Я просидел с ними до половины одиннадцатого и видел, как над морем поднялась луна. Темная водная гладь, протянувшаяся до самого горизонта, точно по волшебству превратилась в поле сверкающего льда, кое-где прорезанное серебристыми фиордами. Вдали, словно громадные надвигающиеся на нас айсберги, маячили острова. Июньская оттепель в полярных просторах! Какое это было прекрасное зрелище! О чем мы говорили? Мы говорили о погоде и… о тебе! За последние дни погода никуда не годится – так же, как и ты. Мне ничего не стоило перевести разговор с одной темы на другую. Я рассказал моим новым друзьям о твоем несчастье, о том, как оно расстроило все наши планы на лето, рассказал и об этих планах. Я с воодушевлением исполнил соло на малой берцовой кости. Потом описал тебя; впрочем, это не совсем так. Я говорил о твоей доброте, о том, с каким героизмом ты переносишь свои страдания, о том, с какой трогательной благодарностью ты принимаешь от Диллона фрукты, о твоей нежной любви к сестре Фэнни, которой ты не позволил ухаживать за собой и мужественно отослал ее обратно в Ньюпорт, предпочитая остаться с кухаркой Мэри и лакеем Уоткинсом, пользующимся, кстати сказать, твоей горячей привязанностью. Ты бы не узнал себя, Джек. Будь я защитником, меня ждал бы большой успех на этом поприще, но, к сожалению, я избрал другую отрасль юриспруденции.

Мисс Марджори закидала меня наводящими вопросами о тебе. Тогда я не обратил на это особого внимания, но потом меня поразил интерес, который она проявляла к нашему разговору. Я вернулся к себе и вспомнил, как вслушивалась она в мои слова, вся подавшись вперед, вытянув свою круглую белоснежную шейку, посеребренную луной. Сомнений нет, я заставил ее заинтересоваться твоей персоной. Такая девушка, как мисс Доу, безусловно должна понравиться тебе. Красавица, которая держится без всякого жеманства, существо возвышенное и нежное – если можно судить о душе человека по его лицу. А старый полковник! Сколько в нем благородства! Я рад, что наши соседи оказались такими милыми. «Сосны» – местечко безлюдное, развлечений у меня мало. Через несколько дней жизнь здесь, вероятно, покажется мне весьма однообразной, поскольку я пользуюсь только обществом моего почтенного родителя. Правда, можно было бы открыть огонь по одному беспомощному калеке, но я плохой артиллерист.

Джон Флемминг – Эдварду Дилейни

Августа 17-го

Сдается мне, друг мой, что человек, считающий себя плохим артиллеристом, бьет без промаха по возведенным мною внутренним укреплениям. Но продолжай в том же духе. Цинизм – это маленькая мортира, которая в конце концов разрывается на части и убивает того, кто из нее стреляет. Можешь бранить меня сколько угодно, жалоб не услышишь. Просто не знаю, что бы я стал делать без твоих писем. Они исцеляют меня. Я ничем не швырял в Уоткинса, вероятно потому, что твои поучения несколько смягчили мой нрав, а кроме того, как-то ночью Уоткинс забрал мои метательные снаряды и снес их в библиотеку. Он быстро отвыкает от своей манеры кидаться в сторону, едва я вздумаю почесать ухо или сделать легкое движение правой рукой. Однако от него все еще попахивает винным погребом. С Уоткинсом можно сделать все что угодно – разнести его вдребезги, стереть в порошок, но запах редерера по-прежнему будет витать над ним.

Нэд, мисс Доу очаровательное существо, в этом не может быть ни малейшего сомнения! Я уверен, что она понравится мне. Да она мне уже нравится. Как только ты написал про девушку, покачивающуюся в гамаке за окном твоей комнаты, я сразу же почувствовал какую-то тягу к ней. Чем это объяснить, не знаю. Твои дальнейшие письма только укрепили мое первое впечатление. Мне кажется, что ты описываешь женщину, которую душа моя знала давным-давно, в одно из своих первых воплощений, или же мечтала о ней в теперешнем своем воплощении. Честное слово, если бы ты прислал мне фотографию мисс Доу, я бы узнал эту девушку с первого взгляда. Ее манеры, ее поза, когда она внимательно слушает собеседника, черточки ее характера, проскальзывающие в твоих описаниях, золотистые волосы и темные глаза – все это знакомо мне. Так она забросала тебя вопросами? Интересуется мною? Как это странно!

Ты стал бы посмеиваться над своим приятелем, старый ты циник, если бы узнал, что он лежит ночами без сна, убавив газ, так что на рожке остается только маленькая звездочка, и думает о «Соснах» и о доме по ту сторону дороги. Как там у вас прохладно, должно быть! Мне хочется вдохнуть соленого морского воздуха. Я рисую себе полковника, покуривающего сигару на веранде. Днем я посылаю тебя и мисс Доу бродить по берегу моря. Иногда вам разрешается гулять под вязами при свете луны, потому что, насколько я понимаю, вы уже успели подружиться за это время и встречаетесь каждый день. Знаю я тебя, старого греховодника! Потом меня охватывает ярость, и я готов убить первого, кто подвернется под руку. Не замечал ли ты там каких-нибудь поклонников, слоняющихся вокруг этих ларов и пенатов колониального периода? Часто ли бывает у них этот лейтенант с погибшего корабля или молодой ректор из Стиллуотера? Я вовсе не стремлюсь узнать, как они поживают, но все же такие сведения будут очень кстати. Удивляюсь тебе, Нэд! Неужели ты не влюбился в мисс Доу? Что касается меня, то я на грани этого. Кстати о фотографиях: не можешь ли ты стащить из альбома ее карточку – наверно, у мисс Доу есть альбом, – и прислать мне. Я верну ее, прежде чем пропажу успеют заметить. Будь другом! Как моя кобылка перенесла дорогу? На ней не стыдно будет показаться осенью в Центральном парке.

Да, – моя нога… Я совсем забыл про нее. Гораздо лучше.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 20-го

Ты не ошибся в своих догадках: я в большой дружбе с нашими соседями. Полковник и мой отец выкуривают свою послеобеденную сигару у нас в коттедже или на веранде по ту сторону дороги, а я провожу час-другой днем или вечером с его дочкой. Меня все больше и больше очаровывает красота, скромность и ум мисс Доу.

Ты спрашиваешь, почему я до сих пор не влюбился в нее. Буду с тобой откровенен, Джек: я и сам задавал себе такой вопрос. Она молода, богата, образованна, я не вспомню ни одной своей знакомой девушки, в которой сочеталось бы столько привлекательных черт, моральных и физических, но в ней нет того «нечто», без которого я не могу воспылать к женщине нежными чувствами. Женщина, наделенная этим не поддающимся точному определению качеством, – пусть она будет некрасива, бедна и не первой молодости, – способна повергнуть меня к своим ногам. А мисс Доу – нет. Очутись мы с ней после кораблекрушения на необитаемом острове, скажем, где-нибудь в тропиках, – что мне стоит нарисовать самую живописную картину? – я построил бы ей бамбуковую хижину, кормил бы ее плодами хлебного дерева и кокосовыми орехами, жарил бы для нее бататы, словил бы доверчивую черепаху и приготовил бы питательный суп, но ухаживать за ней я бы не стал – во всяком случае первые полтора года. Мне бы хотелось иметь такую сестру, охранять ее, давать ей советы, тратить половину своих доходов на старинное кружево и шали из верблюжьей шерсти. (Мы уже покинули необитаемый остров.) Но если б я питал к этой девушке не братские, а более пылкие чувства, – моя любовь все равно встретила бы препятствие на своем пути. Влюбиться в мисс Доу? Да больнее несчастье для меня трудно представить. Флемминг! Я хочу поделиться с тобой одним своим открытием, и оно, вероятно, сильно удивит тебя. Возможно, что основные посылки моего рассуждения неправильны, следовательно, и выводы будут ошибочны, но посуди сам. Вернувшись домой после партии в крокет и перебирая в памяти незначительные события этого вечера, я вдруг задумался над тем, с какой жадностью мисс Доу слушала мой рассказ о твоем несчастье. Я, кажется, писал тебе об этом. Ну так вот, на следующее утро я пошел отправить письмо и, нагнав мисс Доу по дороге в город, где находится почтовая контора, прогулялся с ней туда и обратно, – такая прогулка занимает приблизительно час времени. Разговор снова зашел о тебе, и я снова подметил, что глаза ее зажглись, как и вчера вечером. С тех пор я видел мисс Доу раз десять, а может и больше, и при каждой встрече мне приходилось наблюдать одно и то же: если речь идет не о тебе, не о твоей сестре, не о людях или местах, как-то связанных с тобой, – она не внемлет моим словам. Вид у нее в таких случаях бывает рассеянный, взгляд то останавливается на мне, то устремляется вдаль, к морю, пальцы перебирают страницы книги, и я сразу же убеждаюсь в том, что мисс Доу не слушает меня. Стоит только мне переменить тему беседы – я уже несколько раз проделывал этот опыт – и сказать несколько слов о моем друге Флемминге, как помрачневшие было синие глазки снова удостаивают меня вниманием.

Ну, не удивительно ли это? Да, весьма! Но бывают вещи и поудивительнее. Впечатление, которое произвели на тебя несколько случайных слов о незнакомой девушке, покачивающейся в гамаке, не менее странно. Ты представляешь, как поразило меня это место в твоем последнем письме? Неужели возможно, чтобы двое людей, которые никогда не видались и живут на расстоянии нескольких сот миль друг от друга, слали бы встречные магнетические токи такой силы? Мне случалось читать о подобных психологических феноменах, но я не верил в них. Предоставляю решать эту задачу тебе. Что же касается меня, то даже при самых благоприятных обстоятельствах я не мог бы влюбиться в женщину, которая внимает моим словам только тогда, когда я рассказываю ей о своем друге. Я не берусь судить, уделяет ли кто-нибудь особое внимание моей прекрасной соседке. Лейтенант флота – он квартирует в Ривермаусе – заходит к ним по вечерам, иногда появляется и ректор из Стиллуотера; лейтенант бывает чаще. Он был у них и вчера. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что он имеет виды на богатую наследницу, но с ним справиться нетрудно. Мисс Доу вооружена легким копьем иронии, и бедняга лейтенант то и дело натыкается на его острие. Нет! Его опасаться не стоит. Правда, мне известен один случай, когда женщина высмеивала своего поклонника несколько лет под ряд и в конце концов вышла за него замуж. Ректор, разумеется, совершенно не страшен, и все же кому из нас не случалось видеть, как скромная сутана выходила победительницей, повергнув в прах блистательный мундир?

Да, фотография! Нам каминной доске стоит дагерротип – великолепный портрет Марджори. Его пропажа будет обнаружена немедленно. В пределах разумного я готов сделать для тебя все, Джек. Но мне не так уж хочется предстать пред здешним судом по обвинению в мелкой краже.

Р.S. При сем прилагаю цветок гвоздики и советую обращаться с ним как можно нежнее. Да, вчера вечером мы снова говорили о тебе. Мне это начинает уже несколько надоедать.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 22-го

Твой ответ на мое последнее письмо все утро не выходил у меня из головы. Я не знаю, что и подумать. Неужели ты действительно готов влюбиться в женщину, которую ни разу не видел – влюбиться в тень, в химеру, – ведь для тебя мисс Доу ничем другим быть не может. Я отказываюсь понимать что-либо. Я не понимаю ни тебя, ни ее. Вы оба эфирные существа, вы дышите совсем другим воздухом, чем тот, что наполняет мои простецкие легкие. Такая тонкость чувств вызывает во мне восхищение, но понять ее трудно. Я сбит с толку. Будучи человеком в высшей степени прозаическим – из земных земным, я чувствую себя крайне неловко, затесавшись в общество призраков – натур настолько утонченных, что каждое мое неуклюжее движение может погубить их. Я словно Калибан среди духов!

Поразмыслив над твоим письмом, я решил, что продолжать нашу переписку будет неразумно. Впрочем, нет, Джек! Кто смеет сомневаться в том, что в основе твоей натуры лежит здравый смысл! Ты заинтересовался мисс Доу, тебе кажется, будто, познакомившись с этой девушкой, ты придешь в восхищение от нее, и в то же время ты ни на минуту не забываешь, что она может оказаться очень далекой от твоего идеала и не пробудит в тебе никаких чувств. Постарайся рассудить здраво, и я ничего не стану скрывать от тебя.

Вчера днем мы с отцом поехали в обществе наших соседей в Ривермаус. Сильный дождь, ливший с утра, освежил воздух и прибил пыль. Дорога на Ривермаус все восемь миль вьется среди зарослей барбариса. Я не видел ничего прекраснее этих кустов с зеленой листвой и красными ягодками, ставшими еще ярче после дождя. Полковник правил лошадьми, мой отец сел рядом с ним, мы с Марджори устроились позади. Я твердо решил не произносить твоего имени первые пять миль. Меня забавляли хитрые уловки, на которые пускалась мисс Доу, с тем чтобы сломать мое упорство. В конце концов она погрузилась в молчание, потом вдруг повеселела. Когда на язычок ей попадался лейтенант, я приходил в восторг от остроумия этой девушки, но испытать его на себе оказалось далеко не так приятно, характер у мисс Доу мягкий, но подчас она способна наговорить вам колкостей. Помнишь ту молоденькую особу с локоном на лбу, про которую поется в детской песенке:

Однако ничто не могло поколебать меня. Я сдался только на обратном пути и заговорил о твоей кобылке. Мисс Доу хочет покататься на Марго в дамском седле. Я тяжеловат для такой лошадки. Да, чуть не забыл: в Ривермаусе мисс Доу зашла к фотографу. Если негатив получится хороший, мне будет подарена карточка. Так что мы с тобой добьемся своей цели, не совершая преступления. Правда, мне хотелось бы послать тебе тот дагерротип, который стоит у них в гостиной; он очень искусно подкрашен, и ты мог бы иметь представление о ее волосах и глазках, тогда как от фотографической карточки этого требовать нельзя.

Нет, Джек, цветок гвоздики не мой подарок. Двадцативосьмилетний адвокат не станет вкладывать цветочки в свои письма – во всяком случае в письма к мужчинам. Но не придавай этому слишком большого значения. Она дарит гвоздику лейтенанту, дарит и ректору. Однажды она отколола розу с груди и преподнесла ее твоему покорному слуге. Таково уж ее обыкновение – она рассыпает вокруг себя цветы, точно Весна.

Если мои письма кажутся тебе беспорядочными, знай, что я никогда не пишу их за один присест и берусь за перо всякий раз, когда у меня бывает настроение.

Сейчас настроение это улетучилось.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 23-го

Несколько минут назад вернулся к себе после очень странной беседы с Марджори. Она почти призналась, что ты очень интересуешь ее. Но с какой скромностью и с каким чувством собственного достоинства это было сказано! Стараюсь изложить наш разговор на бумаге, но слова ускользают у меня из-под пера. Да дело не в самих словах, а в том, как она их произносила, а это я не способен передать. Может быть, все тут связано одно с другим, и необычность этой истории и это признание без слов признание постороннему лицу в любви к человеку, которого она никогда не видела! Но с твоей помощью я потерял способность удивляться. Я покоряюсь событиям, как покоряются им во сне. Когда я снова очутился у себя в комнате, все это показалось мне только игрой моего воображения – черные рембрандтовские тени под деревьями, светлячки, мелькающие среди кустов в вихре воинственного танца, море вдали, Марджори, покачивающаяся в гамаке…

Сейчас уже за полночь, меня одолевает сон, и я не в силах продолжать письмо.

Четверг, утро

Отцу захотелось провести несколько дней на островах. Следовательно, писем от меня пока не жди. Я вижу, как Марджори прогуливается в саду с полковником. Хорошо бы поговорить с нею наедине, но вряд ли такая возможность представится мне перед отъездом.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 28-го

Так, значит, ты впадаешь в детство? Значит, интеллект твой настолько ослаб, что даже мой эпистолярный талант кажется тебе достойным внимания? Но я презрел насмешки, которыми наполнено твое письмо от 11 августа, ибо вижу, что пятидневного молчания с моей стороны вполне достаточно, чтобы повергнуть тебя в бездну тоски.

Сегодня утром мы вернулись с Эпплдора, с этого волшебного острова. (Пансион четыре доллара в день!) у себя на столе нахожу три письма! Ты-то, видимо, не сомневаешься, что твои послания доставляют мне огромное удовольствие. Письма эти без даты, но в том, которое, по моим подсчетам, последнее, есть два места, требующие внимательного рассмотрения. Извини меня за откровенность, Флемминг, но я волей-неволей убеждаюсь в том, что, по мере того как нога твоя крепнет, голова у тебя работает все хуже и хуже. Ты просишь его совета по одному вопросу. Изволь, вот он. Написать записочку мисс Доу и поблагодарить ее за присланный цветок – чистейшее безрассудство. Такая вольность оскорбит ее, и прощенья нам с тобой не будет. Она знает тебя только по моим рассказам, ты для нее абстракция, существо, промелькнувшее в сновидениях; малейший толчок – и сновидения как не бывало. Разумеется, если ты вложишь свою записочку в письмо ко мне и потребуешь, чтобы я передал ее, я передам, но советую тебе не делать этого.

Ты говоришь, что можешь теперь ходить по комнате, опираясь на палку, и собираешься приехать к нам в «Сосны», как только Диллон отпустит тебя в такое путешествие. Но я еще раз повторяю – не делай этого. Неужели тебе не понятно, что пока ты вдалеке, чары Марджори увеличиваются для тебя с каждой минутой, а ты сам все больше и больше значишь для нее. Поспешность погубит все дело. Повремени до тех пор, пока не окрепнешь окончательно, во всяком случае не приезжай, не уведомив меня об этом заранее. Я не уверен, что при данных обстоятельствах твой неожиданный приезд будет уместен.

Мисс Доу, очевидно, обрадовалась нашему возвращению и порывисто протянула мне обе руки. Сегодня днем ее коляска задержалась у дверей нашего коттеджа; Марджори ездила в Ривермаус за фотографиями. К несчастью, фотограф пролил какую-то кислоту на негатив, и ей пришлось пересняться. По-моему, Марджори чем-то встревожена. Сегодня она была какая-то рассеянная, а с ней это редко случается. Впрочем, может быть, я даю волю своему воображению… Кончаю, не досказав всего, что хотелось сказать, и иду с отцом на одну из тех длинных прогулок, которые теперь служат ему основным лекарством, да и мне тоже!

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Августа 29-го

Спешу сообщить тебе о событиях, происшедших здесь со вчерашнего вечера. Я в полном недоумении. Мне ясно только одно – не смей и мечтать о приезде в «Сосны». Марджори рассказала отцу все! Час тому назад я успел поговорить с ней в саду, и, насколько мне удалось понять из ее сбивчивых слов, дело обстоит так: лейтенант Брэдли – морской офицер из Ривермауса – последнее время ухаживал за мисс Доу, доставляя этим удовольствие не столько ей, сколько полковнику, который, как выяснилось, поддерживает дружеские отношения с отцом молодого человека. Вчера (я понял, что мисс Доу чем-то встревожена, когда она остановила экипаж у нашей калитки) полковник завел с ней разговор о Брэдли и, видимо, потребовал, чтобы она приняла его предложение. Марджори со свойственной ей прямотой высказала свою антипатию к лейтенанту и в конце концов призналась отцу… откровенно говоря, я не знаю, в чем она могла признаться. По всей вероятности, признание это было крайне неопределенное и сбило полковника с толку. А уж разгневало-то наверняка! Предполагаю, что мое имя впутано в эту историю и что полковник весьма недоволен мной. Не понимаю, почему: я не передавал вам записочек друг от друга и поведение мое было в высшей степени скромное. Я ни в чем не могу упрекнуть себя. И вообще никто ни в чем не виноват, разве только сам полковник.

Однако дружеским отношениям между нашими двумя домами, по всей вероятности, наступил конец. «Чума на оба ваши дома!» – скажешь ты. Постараюсь сообщать тебе о всех событиях у наших соседей. Мы пробудем здесь до половины сентября. Оставайся в Нью-Йорке, во всяком случае не вздумай приехать сюда… Полковник Доу восседает на веранде, и физиономия у него довольно свирепая. После той встречи в саду Марджори я не видел.

Эдвард Дилейни – Томасу Диллону, доктору

медицины, Мэдисон-сквер, Нью-Йорк

Августа 30-го

Уважаемый доктор!

Если вы можете воздействовать на Флемминга, умоляю вас, употребите все ваше влияние, чтобы отговорить его от поездки в наши края. В силу некоторых обстоятельств, сущность которых я не замедлю вам разъяснить при встрече, ему ни в коем случае нельзя показываться здесь. Приезд в «Сосны» – я говорю это с твердой уверенностью в своих словах – окажется для него гибельным. Убедив Флемминга остаться в Нью-Йорке или поехать на какой-нибудь курорт в другие места, вы окажете и мне и ему громадную услугу. Мое имя, разумеется, не должно упоминаться во время этих переговоров. Вы хорошо меня знаете, уважаемый доктор, и поверите мне на слово, что, взывая к вашему тайному содействию, я имею на это достаточные основания, правильность которых подтвердите вы же сами, лишь только узнаете, в чем дело. Мы вернемся в город пятнадцатого следующего месяца, и я сочту своим долгом сразу же явиться в гостеприимный дом на Мэдисон-сквере и удовлетворить ваше любопытство в том случае, если мое письмо возбудило его. Рад сообщить вам, что мой отец чувствует себя значительно лучше, и сейчас уже никто не сочтет его больным.

С глубочайшим уважением остаюсь и проч. и проч.

Эдвард Дилейни Джону Флеммингу

Августа 31-го

Только что получил твое письмо, в котором ты сообщаешь о своем безумном решения приехать сюда. Одумайся, умоляю тебя! Этот шаг погубит вас обоих. Ты только разгневаешь Р. В. Д. Правда, полковник горячо любит Марджори, но перечить этому человеку нельзя: он способен на все. Вряд ли ты захочешь послужить причиной, которая заставит его отнестись к ней со всей строгостью. А при данных обстоятельствах других результатов твое пребывание в «Соснах» не даст. Мне неприятно втолковывать тебе все это. Надо действовать с большой осторожностью, Джек, положение весьма серьезное, и малейшая ошибка погубит всю игру. Если ты считаешь, что выиграть ее стоит, наберись терпения. Доверься моему здравому смыслу. Жди писем. Кроме того, насколько я понимаю, Диллон не соглашается отпускать тебя в такое длинное путешествие. По его словам, морской воздух вреден тебе. Уж если ехать куда-нибудь, так подальше от моря. Послушайся моего совета. Послушайся советов Диллона.

Телеграммы

Сентября 1-го

1. Эдварду Дилейни.

Письмо получил. К черту Диллона. Считаю приезд необходимым.

2. Джону Флеммингу.

Оставайся Нью-Йорке. Приезд осложнит все дело. Сиди дома. Жди письма.

Дж. Ф.

3. Эдварду Дилейни.

Приезд «Сосны» можно сохранить тайне. Я должен увидеться ней.

Дж. Ф.

4. Джону Флеммингу.

Перестань думать приезде. Бесполезно. Р. В. Д. Запер М. комнате. Свидание невозможно.

Э.Д.

5. Эдварду Дилейни.

Запер комнате. Боже. Решено. Выезжаю экспрессом 12. 15.

Дж. Ф.

Второго сентября 1872 года, как только экспресс, прибывающий в Кемптон в 3.40 дня, отошел от станции, какой-то молодой человек спустился с платформы, опираясь на плечо слуги, которого он называл Уоткинсом, сел в двуколку и приказал везти себя в «Сосны». Подъехав к калитке скромного коттеджа, стоявшего в нескольких милях от станции, молодой человек с трудом вылез из экипажа и, бросив быстрый взгляд через дорогу, по-видимому, был поражен чем-то в открывшемся его взорам пейзаже. Опираясь о плечо Уоткинса, он подошел к дверям коттеджа и спросил мистера Эдварда Дилейни. Старик, вышедший на его стук, сказал, что мистер Эдвард Дилейни уехал вчера в Бостон, но мистер Джонас Дилейни дома. Это сообщение, видимо, ни в коей мере не удовлетворило незнакомца, и он тут же спросил, не оставил ли мистер Дилейни письма на имя мистера Джона Флемминга. Да, письмо для мистера Флемминга оставлено, если он и есть Флемминг. Старик ушел и вскоре вернулся, держа в руках запечатанный конверт.

Эдвард Дилейни – Джону Флеммингу

Сентября 1-го

Потрясенный, я смотрю на дело рук своих! Затеяв эту переписку, я хотел рассеять скуку, царившую в комнате больного. Диллон просил подбодрять тебя. Я попробовал выполнить его просьбу. Мне казалось, что ты вошел во вкус моей затеи. Я до самых последних дней не верил, что ты принимаешь все это аux sèrieux[4].

Что мне сказать еще? Я надел власяницу и посыпал главу свою пеплом. Я пария, я шелудивый пес. Мне хотелось заинтересовать тебя романтическим пустячком, придумать что-нибудь идиллическое и умиротворяющее. Увы, эта затея слишком хорошо удалась мне. Отец ничего не знает, и, если можешь, пощади старика. Я бегу от неминуемой грозы, которая разразится надо мной, как только ты приедешь. Увы, Джек! По ту сторону дороги нет никакого старого дома, никакой веранды, никакого гамака… никакой Марджори Доу!

Картинки американской жизни

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел, как говорят, на самом деле в одном американском городке. На западе это было или на востоке, я так и не узнал, – да в сущности это все равно. Возможно также, что какой-нибудь американский или немецкий новеллист уже до меня использовал этот сюжет, но я полагаю, что моим читателям это так же безразлично, как и вопрос, где именно было дело.

Лет пять-шесть тому назад в округе Марипоза были открыты нефтяные источники. Слухи об огромных барышах, которые приносят такие разработки в Неваде и других штатах, побудили несколько предпринимателей сразу же организовать товарищество для эксплуатации новооткрытых источников. Навезли сюда всякие машины, насосы, краны, лестницы, бочки и бочонки, буры и чаны, построили дома для рабочих, назвали этот участок «Страк-Ойл», и через некоторое время в пустынной и безлюдной местности, где еще год назад единственными обитателями были койоты, вырос поселок – несколько десятков домиков, в которых жило несколько сот рабочих.

Прошло два года, поселок «Страк-Ойл» стал уже именоваться «Страк-Ойл-Сити». И в самом деле, это был настоящий сити, в полном смысле слова. Примите во внимание, что к тому времени здесь имелись уже портной, сапожник, столяр, кузнец, мясник и врач-француз – правда, у себя на родине этот француз занимался ремеслом брадобрея, но как-никак был человек ученый и притом безвредный, а для американского доктора это уже очень много.

Доктор, как это часто бывает в маленьких американских городках, одновременно был аптекарем и почтарем и, таким образом, подвизался сразу на трех поприщах. Аптекарь он был такой же безвредный, как врач, так как в его аптеке можно было получить только два лекарства: сахарный сироп и леруа. Тихий и добродушный старичок говаривал своим пациентам:

– Вы можете принимать мои лекарства совершенно спокойно. У меня правило – раньше, чем дать больному лекарство, я для проверки принимаю такую же дозу. Сами понимаете, если оно не повредит мне, здоровому, так, значит, и для больного оно неопасно. Верно?

– Верно, – соглашались успокоенные обыватели. Им почему-то не приходило в голову, что врач обязан не только не вредить, но помогать больным.

Мистер Дасонвилль – так звали доктора – в особенности верил в чудодейственные свойства леруа. Не раз он на собраниях, сняв шапку, обращался к своим согражданам с такой речью:

– Леди и джентльмены, убедитесь своими глазами, как действует леруа! Мне пошел восьмой десяток, я уже сорок лет ежедневно употребляю это средство – и вот смотрите: у меня ни единого седого волоса на голове!

Леди и джентльмены могли бы, конечно, возразить, что у доктора не только седых волос, но и вообще ни единого волоса на голове нет, ибо череп его был гол, как колено. Но так как подобные замечания никак не послужили бы к чести и славе Страк-Ойл-Сити, то их никто не делал.

А Страк-Ойл-Сити между тем все рос и рос. Еще через два года сюда провели железнодорожную ветку. В городе уже были свои выборные должностные лица. Всеми любимый доктор, как представитель интеллигенции, был избран судьей, а сапожник, польский еврей, мистер Дэвис (бывший Давид), – шерифом, то есть начальником полиции, которая состояла из него одного. Выстроили школу, где начальствовала специально для этого выписанная учительница, старая дева весьма древнего возраста и с вечным флюсом. И, наконец, появилась первая гостиница под названием «Отель Соединенных Штатов».

Чрезвычайно оживилась в городе торговля, «бизнес». Нефть приносила большие барыши. Мистер Дэвис поставил перед своей мастерской стеклянную витрину вроде тех, какие украшают обувные магазины в Сан-Франциско. Это всеми было отмечено, и на очередном собрании жители Страк-Ойл-Сити публично выразили ему благодарность за «новое украшение города», на что мистер Дэвис отвечал со скромностью великого гражданина: «Благодарю! Благодарю!»

Где есть судья и шериф, там неизбежны судебные процессы. А где тяжба, там и бумагомарание, и следовательно, требуется бумага. Поэтому на углу Первой улицы и улицы Койотов открылся писчебумажный магазин, где продавались также газеты и политические карикатуры, изображавшие президента Гранта в виде крестьянина, доящего корову (корова символизировала Соединенные Штаты). Шериф не считал нужным запрещать продажу таких изображений, ибо это не входило в обязанности полиции.

Культурный рост Страк-Ойл-Сити на этом не остановился. Американский город не может существовать без прессы; и вот прошел еще год – и в Страк-Ойл-Сити начала издаваться газета «Saturday Weekly Review», то есть «Еженедельное субботнее обозрение», имевшая подписчиков ровно столько, сколько в городе насчитывалось жителей. Редактор этого «Обозрения» был одновременно его издателем и заведующим редакцией, сам его печатал и сам же и разносил. Выполнять последнюю обязанность ему было нетрудно, потому что он, кроме того, имел корову и каждое утро носил молоко по домам. Это, однако, ничуть не мешало ему писать политические передовицы, начинавшиеся примерно так:

«Если бы наш ничтожный президент послушался совета, который мы дали ему в предыдущем номере…» – и так далее, и так далее.

Как видите, в благословенном Страк-Ойл-Сити было все, что городу требуется. К тому же рабочие нефтепромыслов не такой грубый и необузданный народ, как золотоискатели, так что в городе было спокойно. Никто ни с кем не дрался, о линчеваниях и слуху не было, жизнь текла мирно, и один день был как две капли воды похож на другой. По утрам каждый занимался своим делом, вечерами обыватели жгли на улицах мусор и, если не было никаких собраний, ложились спать в счастливой уверенности, что завтра так же будут вечером сжигать мусор.

Единственной заботой и огорчением шерифа было то, что он никак не мог отучить жителей Страк-Ойл-Сити от стрельбы из карабинов по диким гусям, пролетавшим по вечерам над городом. Стрельба на городских улицах запрещена законом. «В какой-нибудь паршивой захолустной дыре – это еще куда ни шло, говаривал шериф. – Но в таком большом городе, как наш, постоянные пиф-паф, пиф-паф! – это же просто безобразие!»

Граждане слушали, кивали головами, поддакивали шерифу, но, когда к вечеру на розовеющем небе появлялись белые и серые вереницы гусей, летевших с гор к морю, все забывали о своих благих намерениях, хватали карабины и опять начиналась стрельба вовсю.

Мистер Дэвис мог бы, разумеется, препровождать виновных к судье, а судья – брать с них штраф. Но не следует забывать, что эти правонарушители, когда заболевали, были пациентами доктора, а когда им нужно было починить или сшить обувь, являлись заказчиками шерифа. И, поскольку рука руку моет, рука руки не обидит.

Итак, Страк-Ойл-Сити наслаждался мирным благополучием. Но неожиданно счастливым дням наступил конец.

Бакалейщик воспылал смертельной ненавистью к бакалейщице, а она к нему.

Тут, пожалуй, придется вам объяснить, что в Америке называется бакалейной торговлей, или, по-ихнему, «гросери». Это – лавка, где продается решительно все; здесь вы можете купить муку, рис, шляпу, сигары, метлу, пуговицы, сардины, рубашку и брюки, сало, семена, ламповое стекло, топор, сухари, тарелки, бумажные воротнички, вяленую рыбу – словом, все, что требуется человеку. В Страк-Ойл-Сити сначала открылась только одна такая лавка. Хозяин ее, Ганс Каске, был флегматичный немец из Пруссии, мужчина лет тридцати пяти, лупоглазый, не тучный, но довольно-таки солидной комплекции. Он всегда ходил без сюртука и не выпускал изо рта трубки. По-английски умел говорить лишь то немногое, что ему нужно было для «бизнеса», а больше – ни в зуб. Торговлю свою он, впрочем, вел умело, и через год в Страк-Ойл-Сити уже поговаривали, что Ганс Каске «стоит» несколько тысяч долларов.

Но вдруг в городе появилась вторая «гросери».

И удивительное дело: хозяин первой был немец, и вторую открыла тоже немка!

Кунегунда и Эдуард, Эдуард и Кунегунда!

Между ними сразу же вспыхнула война. Началась она с того, что мисс Нейман (или, как она себя называла на американский лад, Ньюмен) в первое же утро продала посетителям лепешки из муки, смешанной с содой и квасцами. Наибольший вред это причинило бы ей самой, восстановив против нее общественное мнение, если бы она не утверждала, ссылаясь на свидетелей, что муку для лепешек купила у Ганса Каске, так как свою не успела еще распаковать. Выходило, что Ганс Каске – завистник и негодяй, который хотел сразу же осрамить и погубить конкурентку.

Правда, легко было предвидеть, что две «гросери» будут конкурировать между собой, но никто не ожидал, что соперничество их хозяев перейдет в страшную взаимную ненависть. Ненависть эта скоро дошла до того, что Ганс жег мусор только тогда, когда ветер нес дым в лавку его конкурентки, а конкурентка в глаза и за глаза называла его «этот дачмэн», что Ганс рассматривал как величайшую обиду.

Вначале покупатели только подсмеивались над обоими, тем более что ни Ганс, ни мисс Нейман не умели говорить по-английски.

Но, когда ежедневно покупаешь в одной лавке и общаешься с ее хозяином или хозяйкой, трудно сохранить нейтралитет, – и постепенно в городе образовались две партии: гансистов и нейманистов. Представители противных партий уже начинали косо посматривать друг на друга, а это могло нарушить мир и благополучие в республике Страк-Ойл-Сити и в будущем вызвать грозные осложнения. Шериф, мистер Дэвис, как глубокомысленный и тонкий политик, всегда считал нужным искоренять зло в самом зародыше и потому старался помирить конкурентов. Не раз, остановившись среди улицы, он увещевал обоих на их родном языке:

– Ну, зачем вам ссориться? Разве не у одного сапожника вы покупаете башмаки? А у меня как раз сейчас есть такие, каких во всем Сан-Франциско не найдете!

– Что толку выхваливать свою обувь перед тем, кто скоро будет ходить босиком? – кисло возражала мисс Нейман.

Ганс отзывался флегматично, как всегда:

– Ко мне покупатели ходят не ради моих ног.

Надо вам сказать, что у мисс Нейман были очень красивые ножки, и колкие намеки Ганса наполняли ее сердце яростным возмущением.

Обе враждующие партии и на городских собраниях начали поднимать вопрос о Гансе и мисс Нейман. Но в Америке тот, кто вздумает воевать с женщиной, никогда не может рассчитывать на защиту правосудия. Большинство граждан перешло на сторону мисс Нейман, и Ганс скоро увидел, что его торговля едва окупает расходы.

Впрочем, и у мисс Нейман дела шли не блестяще, так как все женщины города были на стороне Ганса, с тех пор как они подметили, что их мужья что-то уж слишком часто ходят за покупками к хорошенькой немке и подолгу засиживаются у нее в лавке.

Когда в обеих лавках не было покупателей, Ганс и мисс Нейман стояли друг против друга, обмениваясь злобными взглядами. Мисс Нейман напевала на мотив немецкой песенки «Мой милый Августин»:

– Дачмэн, дачмэн, да-ач-мэн!

А Ганс мерил ее взглядом с головы до ног с таким же выражением, с каким рассматривал убитого месяц назад койота. Потом, разражаясь сатанинским смехом, восклицал:

– О господи!

Ненависть этого флегматика дошла до того, что, если он утром, выходя на порог, не видел мисс Нейман, он беспокойно топтался на месте, как человек, которому чего-то недостает.

Между ними давно дошло бы до столкновений, если бы Ганс не был уверен, что ни один представитель власти его не поддержит, тем более что мисс Нейман нашла себе защитника в лице редактора «Субботнего обозрения». В этом Ганс убедился, когда распустил слух, будто мисс Нейман носит фальшивый бюст. Собственно, в этом не было ничего неправдоподобного – в Америке это принято. Но в ближайшую субботу в «Обозрении» появилась громовая статья, в которой редактор распространялся о клеветнических замашках некоторых «дачмэнов» и в заключение, «как человек, хорошо осведомленный», торжественно заверял читателей, что бюст у некой оклеветанной дамы не фальшивый, а настоящий.

С того дня мистер Ганс пил по утрам кофе без молока, потому что не желал больше покупать молоко у редактора. Зато мисс Нейман стала брать молоко в двойном количестве. Кроме того, она заказала портному платье такого фасона, который помог ей окончательно убедить всех, что Ганс – недостойный клеветник.

Теперь Ганс чувствовал себя беззащитным против женской хитрости. А немка каждое утро, выходя на порог лавки, напевала все громче:

– Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!

«Чем бы таким ей насолить? – думал Ганс. – Есть у меня для крыс пшеница с мышьяком, так не отравить ли ее кур? Нет, нельзя, меня заставят за них заплатить!.. А, знаю, что делать!»

Вечером мисс Нейман, к своему крайнему изумлению, увидела, что Ганс сносит целыми охапками кустики дикого гелиотропа и укладывает их под решетчатыми окнами погреба. «Любопытно, что это он затевает? – сказала она себе. – Наверное, что-нибудь против меня!»

Между тем стемнело. Уложив зелень двумя рядами, так что посередине оставался свободный проход к окну погреба, Ганс вынес из дому какой-то предмет, прикрытый тряпкой, повернулся спиной к соседке и только тогда развернул этот таинственный предмет и прикрыл его листьями, после чего подошел к стене и стал что-то на ней писать. Мисс Нейман сгорала от любопытства.

«Не иначе, как это он обо мне что-то пишет, – думала она. – Пусть только все уснут, тогда я пойду погляжу. Умру, а узнаю, что он там такое написал!»

Окончив таинственные приготовления, Ганс ушел к себе наверх и скоро погасил свет. Тогда мисс Нейман поспешно надела халатик и туфли на босу ногу и побежала через улицу. Дойдя до рядов гелиотропа, она двинулась прямо по проходу к погребу, чтобы прочитать надпись на стене.

Но вдруг у нее глаза полезли на лоб. Она откинулась назад и жалобно вскрикнула: «Ай! Ай!» Потом отчаянно завопила: «Помогите! Спасите!»

Наверху открыли окно.

– Что такое? – послышался спокойный голос Ганса. – Что случилось?

– Проклятый дачмэн! – завизжала мисс Нейман. – Убил меня, убил! Завтра тебя за это вздернут! Спасите! Спасите!

– Сейчас сойду, – сказал Ганс.

И действительно, через минуту он появился внизу со свечой в руке. Посмотрел на мисс Нейман, которая стояла, как пригвожденная к месту, и, подбоченясь, захохотал:

– Что я вижу? Мисс Нейман? Ха-ха-ха! Добрый вечер, мисс! Ха-ха-ха! Поставил капкан на скунсов, а поймал девицу! Зачем это вы, мисс, вздумали заглядывать в мой погреб? Я же нарочно написал на стене, чтобы никто не подходил близко. Ну, теперь можете кричать во все горло, пусть люди сбегутся! Пусть увидят все, что вы по ночам ходите к моему погребу подглядывать! Кричите, сколько сил хватит, – вы у меня постоите тут до самого утра. Доброй ночи, мисс, приятных снов!

Положение мисс Нейман было ужасно. Кричать? Нельзя, сбегутся люди, срам! Молчать? Стоять целую ночь пойманной в капкан и завтра стать посмешищем для всего города? Да и зажатая в капкан нога болит все сильнее…

В голове у нее помутилось, звезды сливались перед глазами, а среди них мигал месяц со зловещей физиономией Ганса… Мисс Нейман упала в обморок.

«Господи Иисусе! – ахнул про себя Ганс. – Если она умрет, меня завтра линчуют без суда!»

Волосы у него встали дыбом от страха.

Делать было нечего. Ганс поспешно разыскал отмычку, чтобы открыть железный капкан. Но открыть его было нелегко, – мешал халат мисс Нейман. Пришлось его немного приподнять, и… несмотря на всю ненависть и страх, Ганс не мог не взглянуть на прелестные, словно мраморные, ножки своего врага, освещенные луной.

Кажется, в нем заговорила жалость. Он торопливо открыл капкан, и, так как девушка все еще была без памяти, взял ее на руки и быстро понес к ней в дом. И пока нес, испытывал все то же чувство жалости.

Он вернулся к себе, но всю ночь не мог сомкнуть глаз.

Наутро мисс Нейман не появилась в дверях лавки, чтобы, как всегда, спеть свое любимое «Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!» Может быть, ей было стыдно, а может быть, она обдумывала план мести.

Оказалось, что она замышляла месть. Вечером того же дня редактор «Сатэрдэй уикли ревью» вызвал Ганса на кулачный бой и сразу же подбил ему глаз. Но доведенный до отчаяния Ганс задал ему такую трепку, что после недолгого и тщетного сопротивления редактор во весь рост растянулся на земле и закричал: «Довольно! Довольно!»

Неведомо как – не от Ганса – весь город узнал о ночном происшествии с мисс Нейман. А из сердца Ганса после драки с редактором испарилась жалость к противнице и осталась одна лишь вражда.

Он предчувствовал, что ненавистная рука нанесет ему какой-то внезапный удар. И удар не заставил себя долго ждать.

Лавочники часто вывешивают на улице перед лавкой объявления о различных полученных ими товарах, и эти объявления начинаются со слова «Объявление». И еще надо вам знать, что в американских «гросери» обычно продают для ресторанов и баров лед, без которого ни один американец не станет пить ни пива, ни виски. И вот Ганс вдруг заметил, что у него совсем перестали брать лед. Огромный запас, привезенный им по железной дороге и сложенный в погреб, растаял, убытку было больше, чем на десять долларов. В чем же дело? Почему так вышло? Ганс видел, что даже его сторонники каждый день покупали лед у мисс Нейман, и не мог понять, что бы это значило, тем более что он ни с кем из буфетчиков не ссорился.

Он решил выяснить дело.

– Отчего вы не берете у меня льду? – спросил он своим ломаным английским языком у бармэна Питерса, когда тот проходил мимо лавки.

– Очень просто: оттого что вы им больше не торгуете.

– Как так не торгую? Почему?

– А я откуда знаю почему?

– Но это же неправда! У меня есть лед!

– А это что? – Питерс ткнул пальцем в объявление, наклеенное на стену.

Ганс посмотрел и позеленел от злости. В его объявлении кто-то в слове «Notice» вырезал букву «t» и получилось «No ice», что по-английски означает «Льда нет».

– Ах, негодяйка! – крикнул Ганс; весь посинев и дрожа, ворвался он в лавку мисс Нейман.

– Это подлость! – кричал он с пеной у рта. – Как вы смели выцарапать у меня в середке букву?

– Что я у вас выцарапала в середке? – с невинным видом спросила, притворяясь удивленной, мисс Нейман.

– Я же вам сказал – букву «t», не слышите, что ли? Это вы ее выцарапали! Нет, черт возьми, этому надо положить конец! Вы мне заплатите за весь лед!

Обычное хладнокровие изменило Гансу, он вопил, как сумасшедший, а мисс Нейман тоже в долгу не оставалась. На крик сбежались люди.

– Спасите! – визжала мисс Нейман. – Немец взбесился! Твердит, что я у него внутри что-то выцарапала, а я ничего у него не выцарапывала. Что я могу у него выцарапать? Видит бог, я охотно выцарапала бы ему глаза, если бы могла, а больше ничего. Я одинокая беззащитная девушка! Он тут меня со свету сживет! Он меня убьет!

Крича это, она заливалась горючими слезами. Американцы так и не поняли, в чем дело, но они не выносят женских слез, – и Гансу надавали тумаков и вышвырнули его вон. Он попробовал упираться, но – где там! – вылетел пулей, перелетел через улицу, влетел к себе в лавку и грохнулся на пол.

Через неделю над дверью его лавки висела огромная ярко размалеванная вывеска. На ней была изображена обезьяна в полосатом платье и белом фартуке с лямками – словом, одетая точно так, как мисс Нейман. А ниже красовалась надпись большими золотыми буквами:

БАКАЛЕЯ «ПОД ОБЕЗЬЯНОЙ»

Набежало множество любопытных – всем хотелось посмотреть вывеску. Услышав хохот на улице, мисс Нейман вышла, взглянула, побледнела, но, не растерявшись, воскликнула громко:

– Бакалея «Под обезьяной»? Ну что же, это верно – ведь над лавкой живет мистер Каске. Ха-ха-ха!

Тем не менее это был для нее удар в сердце. Днем она слышала, как дети, гурьбой возвращаясь из школы, останавливались перед вывеской и кричали:

– Ой, да это же мисс Нейман! Здравствуйте, мисс Нейман!

Это было уже слишком. Вечером, когда к ней пришел редактор, она сказала ему:

– Обезьяна на вывеске – это я! Знаю, что я! И этого я ему не спущу! Я заставлю его снять вывеску и при мне слизать обезьяну языком!

– Что ты хочешь делать?

– Сейчас же идти к судье!

– То есть как это сейчас?

– Ну, завтра.

Рано утром она вышла и, подойдя к Гансу, сказала:

– Вот что, мистер дачмэн: я знаю, что это меня ты намалевал в виде мартышки. Ну-ка, пойдем к судье! Увидим, что он на это скажет.

– Скажет, что я имею право рисовать на своей вывеске что хочу!

– Посмотрим! – мисс Нейман с трудом переводила дух.

– А откуда вы знаете, что обезьяна – вы?

– Сердце мне это говорит! Идем, идем к судье! Не пойдешь, так тебя шериф в кандалах поведет!

– Что ж, пойдемте, – согласился Ганс, уверенный, что на этот раз победа за ним. Они закрыли лавки и отправились к судье, перебраниваясь всю дорогу. И только у самых дверей мистера Дансонвилля оба спохватились, что не настолько знают английский язык, чтобы изложить судье все дело.

Как тут быть? Вспомнили, что шериф, польский еврей, говорит и по-английски и по-немецки. Пошли дальше, к шерифу.

Но шериф собрался куда-то ехать и уже сидел в телеге.

– Ступайте вы к черту! – сердито прикрикнул он на них. – Взбудоражили весь город! Годами носите одну пару башмаков! Некогда мне с вами возиться. Я еду за дровами. Прощайте! И уехал.

Ганс упер руки в бока и сказал спокойно:

– Ну, мисс, придется вам потерпеть до завтра.

– Ждать? Ни за что, легче умереть! Только если вы снимете обезьяну…

– Обезьяны не сниму.

– Тогда тебя вздернут! Будешь болтаться на дереве, немец, ой, будешь! Обойдется дело и без шерифа! Судья тоже знает всю историю.

– Ну, так идем к нему без шерифа!

Однако мисс Нейман ошибалась: судья один во всем городе ровно ничего не знал об их ссорах. Безобидный старичок приготовлял свои снадобья и воображал, что спасает мир.

Он принял их, как принимал каждого, – учтиво и ласково.

– Покажите языки, дети мои!.. Сейчас я вам пропишу лекарство.

Оба замахали руками, пытаясь таким образом объяснить ему, что пришли не за лекарством. Мисс Нейман твердила:

– Мы не за этим! Не за этим!..

– Так чего же вам нужно?

Ганс и мисс Нейман заговорили разом, перебивая друг друга. Ганс слово, она – десять. Наконец, немку осенила удачная мысль: она указала себе на грудь в знак того, что Ганс пронзил ей сердце семью мечами.

– Ага, теперь понимаю! Понимаю! – обрадовался доктор.

Он раскрыл большую книгу и начал что-то в нее записывать. Спросил у Ганса, сколько ему лет. Оказалось – тридцать шесть. Спросил у мисс Нейман, но она не помнила точно, сказала, что, кажется, около двадцати пяти.

– Отлично! А как зовут? Ганс, Лора. Отлично! Чем занимаетесь? Торговлей! Отлично! – доктор задал еще какие-то вопросы. Они их не поняли, но на всякий случай ответили: «Да». Доктор кивнул головой: вот и все.

Кончив писать, он встал и вдруг, к великому удивлению Лоры, обнял ее и поцеловал.

Она решила, что это доброе предзнаменование, и пошла домой, полная самых радужных надежд.

Дорогой она пригрозила Гансу:

– Я вам покажу! Вы у меня запляшете!

– Запляшет кое-кто другой, – спокойно отпарировал тот.

На другое утро к их лавкам подошел шериф. Оба – и Ганс и мисс Нейман стояли в дверях. Он пыхтел трубкой, она напевала:

– Дачмэн, дачмэн, да-ачмэн!

– Думаете идти к судье? – спросил шериф.

– Мы уже ходили.

– Ну и что?

– Шериф, голубчик! Дорогой мой мистер Дэвис! – взмолилась мисс Нейман. – Пойдите узнайте, что он постановил. А я в долгу не останусь… Мне как раз нужны новые ботинки. Замолвите там за меня словечко судье! Вы сами видите я одинокая, беззащитная девушка…

Шериф ушел. Он вернулся через четверть часа, и почему-то за ним шла целая толпа.

– Ну, что? Как? – спросили в один голос оба противника.

– Все в полном порядке, – отвечал шериф.

– Что же судья сделал?

– А что он мог сделать плохого? Он вас поженил.

– По-же-нил?!

– Ну да. Что же тут странного? Все люди рано или поздно женятся.

Если бы в них ударила молния, и тогда Ганс и его соседка не были бы так потрясены. Ганс выпучил глаза, разинул рот и, как полоумный, уставился на мисс Нейман, а она, не менее ошеломленная, – на него. Оба в первую минуту словно окаменели, потом подняли крик:

– Его жена? Я?!

– Мне быть ее мужем?!

– Караул! Люди добрые! Ни за что! Сию минуту иду разводиться! Не хочу!

– Нет, это я не хочу!

– Лучше смерть, господи!.. Развод, сейчас же развод! Что же это такое творится?!

– Кричать-то зачем, мои дорогие? – спокойно сказал шериф. – Крик тут не поможет. Судья женить женит, но разводить он не может. Вы же не миллионеры из Сан-Франциско, чтобы затевать разводы. Разве вы не знаете, во что это обходится? Ай-ай-ай! Зачем кричать? У меня на складе есть чудные детские башмачки, я вам их дешево продам. До свиданья!

Шериф ушел. Люди, весело смеясь, тоже стали расходиться. Новобрачные остались одни.

– Во всем этом француз виноват! – крикнула жена. – Он нарочно сделал нам такую неприятность, оттого что мы немцы.

– Правильно! – подтвердил Ганс.

– Но мы потребуем развода!

– Я первый! Вы мне вырезали букву «t» из середины!

– Нет, я первая! Вы на меня капкан ставили!

– Мне такая жена не нужна!

– Я вас видеть не могу!

Они разошлись и заперли свои лавки. Она целый день сидела у себя в комнате и размышляла; он делал то же самое у себя наверху. Наступила ночь. Ночь, как известно, приносит людям покой, но этим двоим было не до сна. Оба легли в постель, но не смыкали глаз. Ганс думал: «Там, через улицу, спит моя жена!» Мисс Нейман говорила себе: «Там спит мой муж!» И новое неясное чувство рождалось в их сердцах. У каждого к ненависти и гневу примешивалось сознание своего одиночества. А Ганс, кроме того, думал об обезьяне на вывеске. Как теперь ее оставить висеть – ведь это карикатура на его жену! Ему уже начинало казаться, что он поступил очень гадко, заказав такую вывеску. Но эта Нейман тоже хороша! Из-за нее у него весь лед залежался и растаял. Он ее ненавидит… Правда, она это сделала в отместку за то, что он поймал ее в капкан в ту лунную ночь… Тут ему вспомнились ее ножки, освещенные луной. «Девушка она хоть куда – что правда, то правда! – думал он. – Но она меня терпеть не может. И я ее тоже. О господи, вот положение! Женат! И на ком? На мисс Нейман! А развод стоит так дорого: хоть всю лавку продай – и то не хватит денег».

«Значит, я жена этого дачмэна, – размышляла в то же время мисс Нейман. – Я уже больше не девушка… То есть девушка, но замужем. И за кем? За Каске, который меня поймал в капкан, как скунса!.. Правда, он меня на руках отнес домой… А сильный какой! Взял на руки, как будто это для него пустяк… Ай, что это? Что за шорох?»

Никакого шороха не было, но мисс Нейман вдруг стало страшно, хотя раньше она никогда не боялась темноты.

– А что, если он теперь осмелится… Боже мой!

И тут же добавила тоном, в котором звучала нотка непонятного разочарования:

– Нет, не осмелится он… Нет…

Однако страх мучил ее все сильнее. «Как же не бояться ночью одинокой женщине? – думала она. – Будь в квартире мужчина, было бы безопаснее… Вот говорят о каких-то убийствах в нашей округе (ни о каких убийствах мисс Нейман не слышала)… Я уверена, что и меня здесь когда-нибудь прикончат… Ах, этот Каске! Этот Каске! Отрезал мне все пути… Надо будет все-таки поразузнать насчет развода…»

С такими мыслями она ворочалась без сна на своей широкой американской кровати и в самом деле чувствовала себя очень одинокой.

Вдруг она опять так и подскочила. На этот раз она испугалась не без причины: в ночной тишине ясно слышался стук молотка.

– Иисусе! – вскрикнула мисс Нейман. – Это добираются до моей лавки! Соскочив с постели, она подбежала к окну и, выглянув наружу, сразу успокоилась. При свете месяца на противоположной стороне улицы видна была приставленная к двери лестница и на ней мощная фигура Ганса. Он молотком выбивал гвозди, на которых держалась вывеска с обезьяной.

Мисс Нейман тихонько отворила окно.

«Ага, обезьяну он все-таки снимает! Это благородно c его стороны!» Она вдруг почувствовала, что сердце у нее тает.

Ганс осторожно вытащил гвозди, и жестяная вывеска загремела, падая на землю. Потом он слез, оторвал рамку, а жестяной лист свернул в трубку и принялся передвигать лестницу на место.

Мисс Нейман не сводила с него глаз. Ночь была тихая, теплая…

– Мистер Ганс! – неожиданно прошептала девушка.

– А, вы не спите? – так же тихо отозвался Ганс.

– Нет. Добрый вечер!

– Добрый вечер, мисс!

– Что это вы делаете?

– Да мартышку снимаю.

– Вот за это спасибо, мистер Ганс!

Минута молчания.

– Мистер Ганс! – зашелестел снова девичий голос из окна.

– Что, мисс Лора?

– Нам надо столковаться насчет развода.

– Надо, надо, мисс Лора.

– Завтра?

– Ну, хотя бы завтра.

Снова пауза. Месяц смеется на небе, собаки затихли, не лают.

– Мистер Ганс!

– Что, мисс Лора?

– Ведь мне же необходимо развестись поскорее…

Это было сказано меланхолическим тоном.

– Мне тоже, мисс Лора!

Голос Ганса звучал уныло.

– Вы сами понимаете, этого нельзя откладывать…

– Да, лучше не откладывать.

– И чем скорее мы с вами все обсудим, тем лучше.

– Можно бы и сейчас…

– Если вы позволите…

– Так приходите сюда, ко мне!

– Хорошо, вот только оденусь.

– Не нужно, к чему эти церемонии?..

Дверь внизу отворилась, Ганс исчез в темноте, но через минуту он был уже в теплой и уютной девичьей спаленке. Мисс Лора в белом пеньюаре была восхитительна.

– Слушаю вас, мисс, – сказал Ганс дрогнувшим голосом, звучавшим удивительно мягко.

– Видите ли… я очень хотела бы развестись, но… Ах, боюсь, как бы нас кто-нибудь не увидел с улицы…

– Да ведь здесь темно, – возразил Ганс.

– Ах да, правда…

Затем началось совещание о разводе… Но это уже выходит за рамки моего рассказа.

И в Страк-Ойл-Сити снова воцарилось спокойствие.

Это было года два назад, в Парижском летнем цирке. Я не торопился занять свое место и болтал со знакомой наездницей в маленькой ложе за кулисами, где артистки обыкновенно выжидают момент своего вызова на сцену. Мадмуазель Эрминия весело рассказывала мне одно из своих недавних приключений, как вдруг, где-то неподалеку послышался громкий спор. Спорили два голоса: один, напоминавший глубокую октаву соборного певчего; другой – принадлежавший, казалось, ребенку, совсем детский, нежный и звонкий.

Я приложил палец к губам и начал с любопытством прислушиваться.

– Это опять Лилипут ссорится с Германом, сказала, улыбаясь, моя приятельница. – Они вечно ссорятся между собою.

– Кто это – Лилипут?

– Наш карлик; тот, который одет в костюм почтальона и правит запряжкою наших пони.

– А Герман?

– Великан – громадный детина в 7 футов 5 дюймов. Его пришлось поместить в конюшню, потому что все наши ложи оказались для него слишком низкими. Лилипут и Герман ужасно завидуют друг другу. Послушайте, как они перебраниваются. Эго иногда бывает очень интересно.

В этот момент раздался голос режиссера, призывавший мадмуазель Эрминию на сцену, и я поспешил последовать ее совету. Я вышел из ложи и направился к конюшне, из которой слышались спорившие голоса.

Прежде всего мои глаза наткнулись на колоссальную фигуру Германа. Его плечи высоко поднимались над головами конюхов, наездников и просто зрителей, которые собрались вокруг него в кружок и с большим интересом следили за перипетиями спора между двумя соперниками.

Только приподнявшись на цыпочки, мог я через плечи столпившихся впереди меня конюхов увидеть Лилипута. Он стоял в центре группы, лицом к лицу с Германом. Со своей шапчонкой почтальона, ухарски надетой набекрень, с кулачками, вызывающе упертыми в бока, карлик имел вид маленького, но задорного, выпущенного на бой петушка.

Он громко кричал:

– А я вам повторяю, Герман, что это было несправедливо!

– Несправедливо! – с сильным немецким акцентом подхватил великан.

– Да, возмутительно-несправедливо! Если великан претендует на 1000 франков месячного жалования, то какую же сумму должен требовать я?

– Петдесет франка! – с громким хохотом отвечал Герман.

Карлик побагровел от гнева. Однако он успел сдержать себя. Он повернулся к нам и проговорил еще дрожавшим от негодования голосом:

– Господа, я не сделаю чести этому глупому немцу и не стану более отвечать ему. Беру вас судьями. Разрешите наш спор. Мы оба – что называется, феномены; который же из нас возбуждает больше любопытства? Кого из нас вы видите с большим интересом?

Несколько голосов из толпы отвечали: «карлика! Другие отвечали: «великана!»

Лилипут не смутился.

– Господа, – начал он снова, – тут не может быть никакого сомненья. Конечно, карлика! Эго очевидно, и, если хотите, я докажу вам математически, что я прав.

– Так, так! Докаши! – подхватил Герман, смеясь своим глупым смехом.

– Я с вами не говорю, – величественно отвечал карлик, бросая презрительный взгляд на сапоги своего антагониста.

– Что, по-вашему, дороже, господа, заговорил он, снова обращаясь к нам, – громадные, в блюдечко, часы, или микроскопические часики, которые могут поместиться в головке галстучной булавки или в коронке вашего кольца? Надеюсь, ответ ясен. За первые часы вы дадите 12–15 франков; вторые – не имеют цены. Господа, вот вам часы-блюдечко, – сказал он, указывая на великана, и потом, указывая на себя, с гордостью произнес: – вот вам часики – чудо искусства. И уверяю вас, господа, что поместить изумительно сложный механизм, который необходим для всех тончайших движений, происходящих здесь и здесь, – тут карлик ткнул себе сначала в голову, йогом в сердце, – в такое маленькое тело, как мое, еще более трудно, чем поместить пружину в микроскопические часы. Что же касается до подобных дешевых продуктов, – и карлик опять указал пренебрежительным жестом на своего соперника, – так в Англии и, особенно, в Германии их производят фабричным способом, сотнями, но самой сходной цене!..

Громкий хохот зрителей был наградою остроумному оратору. Герман был взбешен, и бедному Лилипуту пришлось бы, вероятно, плохо, если бы он не догадался по окончании своей речи, проскользнуть между нашими ногами и исчезнуть на время со сцены.

Прошло около полугода. Я был на вечернем представлении в Зимнем цирке и любовался прекрасною пантомимою «Цейлонцы». В один из антрактов пришел за кулисы и остановился у прохода на арену – оттуда я мог лучше рассмотреть этих бронзовых людей.

Вдруг кто-то осторожно тронул меня за рукав и проговорил:

– Вы бы отошли немного в сторону, господин. Тут опасно: слоны могут вас ранить при проходе на арену.

Я обернулся, чтобы поблагодарить за предупреждение, и невольное восклицание сорвалось с моих уст:

– Лилипут!

Как мог я узнать моего старого знакомого, моего микроскопического, толстенького, самодовольного, краснощекого, разряженного карлика в этом худеньком, неряшливо и бедно одетом подростке!

Однако, это несомненно был он. Грустная усмешка появилась у него на лице, и он проговорил:

– Вы меня узнали, господин?

– Конечно! Но что случилось с вами за это время? Вы более не карлик?

Лилипут сумрачно покачал головой и отвечал:

– В ноябре, вы знаете, труппа покидала Летний цирк и перебиралась сюда. Я открыл свой гардеробный сундук, чтобы взять оттуда зимние панталоны. Надел я их, и что же? Можете себе представить, они оказались мне коротки, по меньшей мере, на два пальца.

– Не обрезала ли ты мои зимние панталоны? – спросил я мать.

– Нет, – отвечала она, – я до них и не дотрагивалась.

Мы посмотрели друг на друга…

Лилипут остановился. Он был бледен. Через несколько секунд он оправился и продолжал:

– Что же это значит? – спросил я мать.

Она отвечала мне горестным взглядом. Мы поняли друг друга без слов: судьба вырывала у нас из рук наш хлеб. Я вырос… Я рос по ночам в постели, в течение шести недель, рос на сантиметр в каждые сутки! Можете представить себе наше отчаяние! Ведь это не только значило потерять верный хлеб – это значило еще – падение! Подумайте только: быть вчера еще феноменом, иметь успех, столь дорогой сердцу всякого истинного артиста, и сегодня – обратиться в обыкновенного смертного! Это было ужасно, ужасно!..

У бедняги на глазах были неподдельные слезы. Я молчал, не находя для него подходящих слов утешения. Помолчав, карлик продолжал:

– Некоторое время я еще не терял надежды. Я надеялся, что, быть может, обращусь в великана. Это бывает, говорят. Например, наш Герман начал так расти только на 25-м году. Конечно, обратиться из карлика в великана не особенно лестно, но все-таки это не то, что стать обыкновенным человеком… Но нет, после шести недель мой рост остановился. И вот я теперь ни то, ни се; ни карлик, ни великан, – я, бывшее чудо, знаменитый «Лилипут»!..

Показались слоны. Клоуны и конюхи бросились со всех сторон к громадному ковру, который надо было развернуть на арене для танца баядерок. Кто-то из толпы крикнул:

– Эй, Лилипут! Недоносок! Иди же помогать!..

Экс-карлик выпрямился и проговорил с комическою важностью:

– Я не недоносок! Я имею 1 метр 42 сантиметра, без каблуков. Это рост господина Тьера!..

В час вепря 24 января 9 года эры Канъэй тихо отошел в вечность в своей опочивальне в западной части замка Эдо старый экс-сёгун князь Хидэтада. Болел он всего несколько дней. Почувствовав приближение конца, он призвал к своему ложу молодого князя Иэмицу, третьего по счету сёгуна из рода Токугава, и в присутствии ключника Дои Тосикацу и садоского воеводы Тодо Такатора передал ему свое завещание вместе с фамильным мечом работы знаменитого мастера Масамунэ из Айзу. Этот меч носил во время битвы при Сэкигахара их предок, священной памяти сёгун Изясу, и меч хранился в доме Токугава как самое драгоценное фамильное сокровище.

Вопрос о дне объявления траура вызвал среди сановников немалые споры. Заведовавший во дворце чистотой и порядком Ии-камон-но-ками горячо доказывал, что с объявлением кончины экс-сёгуна торопиться не следует, ибо, хотя в стране и царят теперь мир и спокойствие, у всех еще свежа в памяти эпоха Гэнна; трудно предвидеть, какими потрясениями может сопровождаться кончина князя, лучше установить на время секретный траур, а там, приняв необходимые меры, можно будет траур и обнародовать.

Мнение это имело много сторонников, но молодой и решительный князь Иэмицу объявил, что опасаться нечего, и послал гонцов ко всем даймё с вестью о скоропостижной кончине отца.

Тело покойного было омыто руками прислуживающих отроков и положено в гроб, носивший название «Покоище высокого тела». Впредь до перенесения в храм Зодзёдзи на горе Санъэнзан, назначенного на 27 января, гроб с телом был поставлен во «внешней палате отдыха», имевшей точно такой же вид, как и помещение, где скончался старый князь. Перед гробом начались еженощные бдения приближенных воинов князя и тех из даймё, которые выразили особое желание на них присутствовать.

Ночное бдение в замке 26 января привлекло особенно много народа – раза в два больше, чем накануне, – ибо это была последняя ночь перед окончательным расставанием с прежним господином.

В дежурство на это ночное бдение были назначены отроки из свиты тадзимаского воеводы Акимото Ясутомо.

Пятнадцатилетний отрок Мицунодзё сидел в последнем ряду с левой стороны от гроба близ раздвижной двери «фусума». Назначенный состоять при особе сёгуна с нового года, Мицунодзё так и не успел быть представленным старому князю, проживавшему в западной части замка. Он видел князя только раз, и то издалека, во время представления «но». В его памяти запечатлелись лишь огромные уши князя, пользовавшиеся широкой популярностью. Поэтому кончина старого князя не произвела на него большого впечатления и не вызвала в нем особенного чувства печали. Но пламя от свечей в серебряных подсвечниках, ярко горевших перед гробом, покрытым белоснежным шелковым покрывалом; освещенные этим пламенем груды цветов магнолии – приношения от разных даймё; наконец, строгий и важный вид муцуского воеводы Датэ Масамунэ, ключника Дои Тосикацу, начальника гвардии Тачибана Мунэсигэ, князя Мацудайра Синтаро Мицумаса, тадзимаского воеводы Асано Наганари и других знатных даймё, чинно, в глубоком молчании сидевших перед гробом, – все это настраивало Мицунодзё на торжественный лад.

Торжественное, благоговейное настроение не покидало его с часа обезьяны, когда он впервые сел на свое место. Он не пробовал даже пошептаться со своим закадычным другом Амано Сакичиро, который пришел несколько позже и сидел теперь рядом с ним. Он ничем не нарушал своей чинной позы и продолжал хранить безмолвие. Но прошло еще около часа, и Мицунодзё почувствовал, что ему совершенно примелькались эти строгие и торжественно-печальные лица присутствующих; картина постепенно утратила впечатление новизны. Первоначальные мимолетные думы о покойном старом князе, о смерти, с неизбежностью рока постигающей всех: и сёгунов, и экс-сёгунов, и простых смертных; о своем деде Синсё Магобэе Мунэфуса, погибшем смертью верного вассала при Нагакутэ; наконец, о бабушке, которая скончалась совсем недавно, все эти мрачные думы куда-то исчезли, сменились размышлениями о том, когда же будет отменен указ о запрещении умерщвления животных, изданный по случаю смерти князя, и можно будет опять заняться любимым делом соколиной охотой. В голове Мицунодзё мелькнуло смутное воспоминание о том, что в буковом лесу в долине Кэйсэйгакубо, возле горы Хакусан водилось много разной дичи. Ему вдруг захотелось спросить у сидевшего рядом Сакичиро, каким показал себя на охоте сокол, которого Сакичиро залучил недавно и которым он так хвастался. Мицунодзё уже приготовился потянуть друга за рукав и тихонько задать ему вопрос, но серьезный вид Сакичиро расхолодил его и заставил отказаться от этого намерения.

После того как китайские часы в передней пробили двенадцать, строгая чинность поз присутствующих стала понемногу исчезать. Сидевший саженях в двух правее Мицунодзё хигоский воевода Като Тадахиро, которого во дворце потихоньку называли жалкой пародией на его отца, бывшего выдающейся личностью, начал ерзать коленями уже давно – часов с восьми вечера. Теперь он выкинул колени в сторону и, чтобы не упасть, сидел, опершись правой рукой о жаровню с тлеющими углями. Но самой непринужденной позой на общем фоне выделялся князь Датэ Масамунэ. Он находился в переднем ряду вместе с крупнейшими даймё, а сидел так, как будто вокруг него никого не было: сложив ноги калачиком. Такую позу принимают буддисты секты дзэн, когда они погружаются в созерцательное состояние. Быть может, князь Масамунэ, уже давно примкнувший к этой секте, был погружен сейчас в созерцание? Его единственный глаз был плотно закрыт, и князь сидел совершенно неподвижно.

Назначенный заведовать церемониалом похорон начальник дворцовой стражи Мацудайра Масацуна тоже немного сдал сравнительно с той безукоризненно чинной позой, в какой он сидел с вечера. Но среди присутствовавших все-таки нельзя было найти ни одного, кто осмелился бы сложить ноги калачиком, следуя примеру князя Масамунэ, попытки дать некоторую свободу ногам предпринимались, но лишь постольку, поскольку это не нарушало степенности официальной позы. Бой китайских часов послужил знаком для служек, начавших разносить присутствующим чай и печенье. Уставшие сидеть с вечера в одной и той же позе люди с жадностью набросились на чай. Это внесло оживление и дало толчок для разговора, который вспыхнул неизвестно где и быстро распространился по всей зале. Разговор вращался преимущественно вокруг смерти дэваского воеводы Морикава, добровольно последовавшего в могилу за князем.

– А особенно завещание его внимания достойно. Написано в нем так: «Хотел я, со светом расставаясь, стихами свои чувства выразить, да подумал, что зря на это время потрачу, а от князя отстану, так стихов на прощанье не оставляю». Каково это! Не дороже ли десятков, сотен всяких стихов?

Так говорил сидевший прямо перед Мицунодзё знаменный воевода Мацудайра Горо, обращаясь к своему соседу – нагатоскому воеводе Сакаи. Тот в знак согласия важно кивнул головой и спросил в свою очередь:

– Ведомо мне, что был покойный долгое время в большой опале у князя. А что же князь?..

Мацудайра Горо заторопился, словно ждал этого вопроса:

– Вот в том-то и дело. Семь лет держал его князь в опале, а на смертном одре, как позвали нас прощаться, сам изволил спросить: где Морикава?

– Скажите на милость! – произнес нагатоский воевода таким тоном, словно ответ собеседника потряс его до глубины души.

– И то сказать, еще ребятами вместе играли, а тут случилось, разгневался на него князь, а в душе-то, оказывается, все-таки не переставал о нем думать. Как услышал Морикава про князевы слова, так и задумал, должно быть, последовать в могилу за князем, – продолжал Мацудайра Горо, обращаясь уже не к одному нагатоскому воеводе, а ко всем окружающим.

У некоторых эти слова исторгли из груди хотя и негромкие, но преисполненные чувства взволнованные возгласы.

Мицунодзё не испытывал особого волнения, слушая этот разговор. Он был рад тому, что напряженная атмосфера несколько разрядилась и представилась возможность поговорить о своем.

– Сакичиро! – тихонько позвал он друга.

Сакичиро, которому, как и Мицунодзё, наскучило сидеть в молчании, тотчас же придвинулся к Мицунодзе, словно только и ждал этого момента.

– Ходил после того с соколами?

– У-м, – кивнул головой Сакичиро.

– Ну, как новый? Хорош?

Мицунодзё старался говорить тише, зная, что во время ночного бдения перед покойником говорить о соколиной охоте не подобает.

Сакичиро кивнул с самодовольным видом.

– На пятерку лебедей напустил. Один вырвался, а двух мигом подклевал.

– Хо-о! – издал было громкий возглас восхищения Мицунодзе, но вовремя спохватился.

В самом деле, самый хищный сокол, и тот не всегда ведь справляется с лебедями.

– Как снимут запрет, пойдем вместе, – прошептал Сакичиро ему на ухо.

Вся зала между тем снова погрузилась в молчание, и друзья вынуждены были прекратить разговор.

Служки то там, то сям меняли свечи в подсвечниках. Ночь все более и более вступала в свои права, о чем можно было заключить хотя бы по холодку, идущему от соломенных циновок. Сидящие грелись у жаровен, расставленных с расчетом по одной на двоих, но жара от тлеющих под золой углей было недостаточно, чтобы обогреть огромную залу площадью около шестидесяти циновок. Ночной воздух близящейся весны был еще довольно холоден.

Начальник дворцовой стражи Мацудайра, заметив, что присутствующие мерзнут, отдал распоряжение служкам, мизерными порциями подкладывавшим уголь в жаровни:

– Больше клади. Обойди всех, и чтобы вдоволь было. Ишь стужи напустили, нет сил терпеть.

Служки спохватились, забегали, стали накладывать в каждую жаровню уголь горкой. Через полчаса угли во всех жаровнях пылали так, что, казалось, еще немного, и деревянные футляры жаровен начнут тлеть.

От холода, таким образом, избавиться удалось, но на смену холоду пришло нечто более запретное, на ночных бдениях не полагающееся: это был сон. Первые часы сидения все держали себя начеку, но, когда время перешло за полночь, напряжение стало понемногу ослабевать. Давала знать себя физическая усталость, к которой присоединилась еще приятная теплота, вдруг разлившаяся по зале.

Все присутствующие почувствовали, как в их тела и души начинает закрадываться уютная, расслабляющая лень. Отроки из свиты тадзимаского воеводы Акимото, на долю которых сегодня впервые выпало дежурить на ночном бдении, еще днем вдоволь выспались у себя дома, чтобы быть вполне готовыми к этому важному дежурству.

Такие знатные даймё, как Мацудайра Ясумаса и Асано Наганари, сами вызвавшиеся отдать последний долг покойному, видимо, тоже приготовились достаточно, так как сидели с довольно бодрым видом.

Тяжелее всех было ключнику Дои Тосикацу, воеводе Мацудайра Масацуна и казначею Итами – воеводе провинции Харима. Со дня кончины старого князя ни один из них ни днем, ни ночью не знал отдыха, проводя время в бесконечных совещаниях по государственным делам и в обсуждении деталей похорон. Все они изнемогали от усталости. Мацудайра Масацуна был так перегружен работой, что с двадцать четвертого числа ни разу даже к себе домой не возвращался. Несмотря на это, он все же пошел на ночное бдение, так как тело господина проводило в замке последнюю ночь, и воеводе хотелось отдать последний долг покойному. Но сон одолевал его своей гнетущей силой.

Харимаский воевода Итами тоже мужественно боролся с дремотой и, чтобы рассеять ее, поминутно вставал и подходил к гробу: он менял еще не догоревшие свечи, подсыпал благовонные курения, хлопотливо присматривал за порядком перед гробом.

Буддийским священникам, сидевшим в первом ряду, хотелось спать не менее других. Их было несколько. Самый крупный и большеголовый, выдававшийся выше прочих вершка на два, был первосвященник Тэнгай. Правее его сидел приземистый и широкоплечий Содэн – священник из храма Киндзиин. Слева находились два священника из храма Зодзёдзи – Рёа и Дозан.

Каждый час возобновлялось чтение буддийских сутр. И с каждым часом голоса читавших священников становились все сонливее и тягучее, постепенно утрачивая первоначальную бодрость. Чтецы все время сменялись, но ежедневные службы, не прерывавшиеся с двадцать четвертого числа, до того изнурили священников, что все они не чувствовали под собой ног.

В час вола снова началось чтение сутры Каммурёдзюкё. До полуночи это чтение заставляло слушавших каждый раз как-то встряхиваться и подтягиваться, но по мере того, как всеми овладевали усталость и лень, голос чтеца начинал действовать, как колыбельная песня, убаюкивая слушателей. Внимая этому монотонному, тягучему снотворному гудению, каждый чувствовал, как начинает уходить у него почва из-под ног, а сознание проваливается в какую-то бездну. В те моменты, когда в сонной голове мелькала мысль о важности ночного бдения, всякий спохватывался и снова принимал строгую позу, но потом опять наваливалась дремота, набивала рот песком, затягивала лицо паутиной, и уже не было силы стряхнуть ее.

Вот голос чтеца стих. Наступила прежняя тишина, и сонная одурь с новой силой охватила залу. Кто-то решил, должно быть, что бороться с ней в обстановке полного молчания невозможно: в углу залы снова завязался разговор.

Мицунодзё совсем не хотелось спать. Мать, желая облегчить ему несение ночного дежурства, заставила его накануне лечь пораньше. Сегодня утром она тоже сразу же после завтрака уложила его в постель. Уходя из дому, Мицунодзё вдобавок зашел к знакомому лекарю и выпил у него на всякий случай какого-то возбуждающего, чтобы на этом важном ночном бдении не сплоховать и не поддаться дремоте. Поэтому ни час мыши, ни час вола не произвели на него никакого действия. Он чувствовал в теле легкое возбуждение, вызывавшееся присутствием рядом с ним всех этих важных даймё. Сон бежал от него. Ему только томительно было сидеть в одной позе, храня молчание. Когда в зале снова завязалась беседа, он обернулся к сидевшему рядом Сакичиро, как бы вызывая его на разговор. Сакичиро сидел, широко раскрыв свои большие глаза.

– Не хочешь спать? – спросил тихонько Мицунодзё.

– Ни капельки, – отчетливо ответил Сакичиро.

– Много собралось народу. Сколько тут человек? – продолжал Мицунодзё.

– Человек сто, а то и полтораста. Одних дайме, небось, десятка два наберется. Кто этот старик, вон тот, седой, высокий? – показал глазами Сакичиро на старика, сидевшего сзади ключника Дои.

– Это Тачибана Мунжигэ из Чикуго-Янагава, – ответил Мицуо.

– А-а, герой Хэкитэйкана. Жаркое дело было.

Глаза Сакичиро возбужденно заблестели. Оба отрока снова погрузились в молчание. Общий разговор в зале как-то стих. Дремота одолевала всех настолько, что рассеять ее беседой было уже невозможно.

Мицунодзё вдруг обратил внимание, что голова князя Датэ Масамунэ, сидевшего в позе дзэн-буддийского созерцателя, проделывает какие-то странные движения. После трех-четырех колебаний она вдруг стремительно падала вниз, затем испуганно встряхивалась и водворялась на место. Это движение повторялось пять-шесть раз, затем вся верхняя половина тела резко подавалась вперед, вздрагивала и снова выпрямлялась. Единственный глаз князя в это время раскрывался, с удивлением оглядывал окружающих и затем снова тихонько закрывался. Через минуту голова принималась опять проделывать прежние движения. Впрочем, никто из сидевших кругом, по-видимому, не обращал на это никакого внимания. Находившийся по левую руку от князя начальник дворцовой стражи Мацудайра Масацуна тоже сидел с опущенной головой, но у него она была неподвижна и не проделывала тех движений, что голова князя.

Мицунодзё было смешно смотреть, как дремота одолевает князя Масамунэ. Он не раз еще в детском возрасте слышал рассказы об этом знаменитом феодале. В первый раз он видел его издали в коридоре главного здания. Это было в январе, когда Мицунодзё только что поступил на службу. Фигура князя показалась ему тогда воплощением отваги и мужества, напомнив фигуры рыцарей Чинзэй Хачиро Тамэтомо и Асахина Сабуро Иосихидэ, которых он видел на картинках, ему показалось тогда, что единственный глаз князя сверкал огнем. И вот этот мужественный и строгий князь Масамунэ сидит теперь перед ним и по-детски клюет носом, беспомощно борясь с дремотой. Мицунодзё захотелось показать эту картину своему другу.

– Посмотри на князя Датэ, – тихонько толкнул он Сакичиро в наспинную дощечку его шаровар.

– У-м, знаю. Тут не один князь. И господин ключник, и Тори-доно, и Итакура-доно – все клюют носами, – сказал, осторожно улыбаясь, Сакичиро.

Мицунодзё оглядел названных лиц. В самом деле, у ключника Дои голова тоже подозрительно покачивалась, хотя и не так сильно, как у князя Масамунэ. Стольник Итакура Сигэмаса время от времени испуганно выпрямлял верхнюю часть тела, грозившую совсем свалиться. Вид этих дремлющих людей подстрекнул Мицунодзе поискать еще. Стараясь не отставать от Сакичиро, он стал высматривать в зале новые жертвы сна.

– Смотри, смотри! Огасавара Сахёэмон-доно тоже, – сообщил он Сакичиро, как только заметил новое лицо.

– Вижу, а за ним и Катагири-доно, – нашел еще одного Сакичиро.

Друзья с увлечением рассматривали картину беспомощной борьбы со сном этих военачальников и дворцовых чинов, которых они видели в замке обычно такими важными и строгими.

А в зале появлялись все новые и новые жертвы, возбуждая интерес обоих отроков. Вот была бы история, если бы заснули все, оставив бодрствующими только их двоих!

– Посмотри-ка на хигоского воеводу Като, – вдруг поспешно дернул своего друга за рукав Сакичиро, словно сделал великое открытие. В самом деле, поза воеводы Като являла самый печальный вид. Уперши локоть правой руки в край жаровни, он почти лежал на ней туловищем. Лида его не было хорошо видно – оно освещалось пламенем свечей только с одной стороны; но при взгляде сбоку можно было с достоверностью сказать, что глаза воеводы были крепко сомкнуты. Голова его, покачиваясь из стороны в сторону, плавно клонилась все ниже и ниже – не в пример ниже, чему у князя Масамунэ. Дойдя до самой низкой точки и почти наткнувшись на металлические палочки для углей, воткнутые в золу жаровни, голова начинала опять подниматься, чувствуя снизу нестерпимый жар.

Нездорового цвета одутловатое лицо, казавшееся глуповатым и в обычное время, теперь еще более забавляло отроков своим выражением. Они смотрели на сонного воеводу Като не отрывая глаз.

– Ой! Ой! Еще немножко, еще… – тихонько восклицал Сакичиро. В его голосе слышался и испуг, и вместе с тем какое-то ожидание. Мицунодзё заметил, что голова воеводы в самом деле повисла столь низко, что почти натыкалась на металлические палочки.

– Еще, еще немножечко, – говорил, прыская со смеху, Сакичиро и тыкал кулаком в наспинную дощечку шаровар своего друга. Мицунодзё чувствовал, как смех подкатывает к его горлу. Он изо всех сил старался подавить его, помня о месте, где они находились, и вместе с тем, не отрывая глаз, продолжал смотреть на воеводу Като, ожидая, что он вот-вот наткнется лбом на палочки. Голова плавно пошла книзу и остановилась в каком-нибудь полувершке от палочек. Помешкав здесь немного, она словно раздумала и колыхаясь снова поползла кверху. Сакичиро и Мицунодзё переглянулись и чуть не прыснули; сдержать смех им удалось лишь с большим трудом. Между тем голова воеводы снова бессильно поплыла книзу. Складки его лица обвисли, все тело казалось, готово было рассыпаться.

– Ну, теперь конец, – тихонько проговорил Сакичиро.

Мицунодзё тоже решил, что на этот раз воевода непременно ударится лбом о палочки. Он смотрел со смешанным чувством любопытства, ожидания и какой-то жалости. Но чувство юмора говорило в нем всего сильнее. Ему наскучило сидеть в одном и том же положении с самого вечера, и он был рад тому, что нашлось развлечение. Он совсем забыл, что находится на торжественном ночном бдении, и с замиранием сердца смотрел в ту сторону, где сейчас должно было что-то случиться.

– Вот, вот. Еще немножко, еще полвершочка, – говорил, словно поясняя Сакичиро, всегда отличавшийся смешливостью, следя за движениями головы хигоского воеводы.

Но вопреки ожиданиям, голова воеводы Като никак не хотела наткнуться на металлические палочки.

– Значит, не совсем еще заснул. Еще помнит, где находится, – подумал про себя Мицунодзё. Ему надоело смотреть в одну сторону, и он перевел было свои глаза туда, где сидела группа знаменных воевод, но в этот момент раздалось звяканье металла о металл. Сакичиро прыснул со смеху в заколотил Мицунодзё кулаком в наспинную дощечку. Взору Мицунодзё представилась следующая картина. Голова хигоского воеводы Като, по-видимому, докатилась-таки до коварного места и, должно быть, сильно ударилась о металлические палочки. Палочки опрокинулись и выбросили из жаровни на пол несколько горячих угольков. Воевода засуетился, стараясь схватить угольки и забросить их обратно. Он хотел сделать это поскорее, пока не заметили другие, но из-за спешки у него ничего не выходило: он хватал пальцами угольки, обжигался, хватался за мочку уха, чтобы остудить пальцы, потом опять хватал угольки. Окружающие, не видев развития дела, думали, что палочки упали случайно, и сонным, но сочувственным взором следили за воеводой. Но Мицунодзё и Сакичиро, знавшие всю историю сначала, были не в силах больше смотреть на эту картину. Сакичиро давился от подступавшего смеха и, уткнув лицо вниз, сидел и прыскал. Делая нечеловеческие усилия, чтобы сдержаться, он вместе с тем не переставал дурашливо колотить кулаком в наспинную дощечку шаровар Мицунодзё.

Сначала Мицунодзё удалось подавить смех, но прысканье Сакичиро действовало заразительно: он чувствовал, что не в состоянии больше сдерживаться. Мицунодзё сделал отчаянное усилие, ущипнул даже себя за ляжку, но и это не помогло. Кое-как ему удалось справиться лишь со взрывом хохота, но помешать смеху просачиваться наружу сквозь стиснутые зубы он уже не мог.

А между тем в это время вместе с хигоским воеводой Като проснулось еще одно лицо. Это был «государево око» – кайский воевода Мацукура. Ему было неловко, что он заснул, и теперь он озирался по сторонам, пытаясь узнать, не заметил ли кто-нибудь, как он дремал. По-видимому, никто этого не заметил: окружавшие его дайме и знаменные воеводы смотрели сонно, поклевывая носами. В это время вдруг до его слуха донеслось сдержанное фырканье, по-видимому, кого-то из молодежи. Воевода вытаращил глаза и поглядел в ту сторону. Саженях в двух слева от него сидели, уткнувшись лицом вниз, два отрока и давились со смеху. Воевода почувствовал себя оскорбленным, приняв смех на свой счет, и вперил в отроков грозный взор.

Вскоре после перенесения тела покойного князя на гору Саньэнзан Синсё Мицунодзё и Амано Сакичиро были вызваны по делу к главному «государеву оку». Дело было совершенно неожиданное: касалось оно их поведения на ночном бдении у гроба.

– Стало нам известно, что вы предавались смеху, находясь перед высоким прахом господина Тайтокуина. Правда это или нет? – строго спросил бузэнский воевода Хонда, главное государево «око», взирая на обоих отроков.

– Повинен, предавался смеху, – чистосердечно признался Мицунодзё и распростерся ниц перед воеводой.

– А ты? – обратился воевода к молчавшему Сакичиро.

– Не знаю и не ведаю, – несколько дрожащим голосом ответил Сакичиро.

– Не ведаешь? – переспросил бузэнский воевода, но больше уже его не допрашивал, а обратился снова к Мицунодзё:

– А ты, выходит, ведаешь? А? Ведаешь?

Отроку Мицунодзё, конечно, нетрудно было прочесть, что крылось за словами бузэнского воеводы. Но Мицунодзё решил в душе, что он смеялся над тем, что было нестерпимо смешно, а раз смеялся, значит, нужно признаваться.

– Как есть, повинен, – отчетливо ответил он.

На следующий день посланный из замка принес отроку Синсе Мицунодзё милостивое разрешение на смерть. В обвинительной грамоте было написано:

«В час, когда по кончине высокодобродетельного господина нашего Тайтокуина все от верху до низу в почтительном сокрушении сердец пребывали, ты, худой отрок, от господина своего немалыми милостями взысканный, на ночном бдении пред высоким прахом господина безобразничать осмелился, не оказуя уважения ни времени, ни месту. И быть бы тебе казнену чрез отсечение главы со скрученными за спину руками, да в снисхождение к заслугам деда твоего Синсё Магобэя и прочих родичей твоих, велено сбавить тебе наказание на одну степень и дозволить вспороть себе живот самолично. Февраля, 2-го дня, 9-го года Каньэй».

Так умер на заре жизни, унеся с собой в могилу позорное имя крамольника, невинный отрок Мицунодзё. Военачальники же и знаменные воеводы, которые во время ночного бдения своим сонным видом вызвали у Мицунодзё неодолимый смех, не только остались ненаказанными, но и с осуждением отзывались, вероятно, о безобразном поведении отрока, позволившего себе смеяться у гроба господина.

Она ловко выпростала руку из заботливых пухлых пальцев доктора Гарри и подтянула простыню к подбородку. Этому мальцу самый раз ходить в коротких штанишках. Нацепил очки на нос и колесит по всей округе с визитами.

– Да ну вас совсем! Забирайте свои школярские учебники и марш отсюда. Ничего со мной не стряслось.

Доктор Гарри приложил свою теплую лапу, как подушку, ей ко лбу, где над подрагивающими веками дергалась ижица зеленоватой вены.

– Ну, ну! Будьте умницей, и мы вас живо на ноги поставим.

– Женщине без малого восемьдесят лет, а вы так с ней разговариваете! И только потому, видите ли, что она лежит в постели. Я научу вас уважать старших, молодой человек.

– Вы на меня не сердитесь, миссис. – Доктор Гарри потрепал ее по щеке. – Я же должен вас предостеречь. Вы чудо из чудес, но надо щадить себя, не то как бы не пришлось пожалеть потом.

– Вы меня не учите, жалеть мне себя или нет. На самом деле я ведь ходячая. Это все из-за Корнелии. Пришлось лечь, лишь бы она отвязалась.

Кости у нее будто разболтались и плавали под кожей, и доктор Гарри тоже плавал в ногах кровати, точно воздушный шар. Он плавал, и обдергивал на себе жилетку, и крутил очками на шнурке.

– Ну раз легли, так и лежите, это уж, конечно, вам не повредит.

– Марш отсюда и лечите своих немощных, – сказала бабушка Вэзеролл. – А здоровую женщину оставьте в покое. Понадобится, я сама вас позову… Где вы были сорок лет назад, когда я лежала с родильной лихорадкой и с воспалением в обоих легких? Вас тогда и на свете не было. Не слушайте, что вам Корнелия будет говорить, – крикнула она, потому что доктор Гарри будто взмыл под потолок и выплыл из комнаты. – Я сама оплачиваю свои счета и не стану тратиться на всякую чушь.

Она хотела помахать ему рукой на прощанье, но это было слишком хлопотно. Глаза у нее сами собой закрылись, точно кто-то задернул кровать темным пологом. Подушка поднялась под ней и поплыла так приятно, будто качнуло гамак легким ветерком. Она прислушалась к шелесту листьев за окнами. Нет, это кто-то шуршит газетой. Нет, это Корнелия перешептывается с доктором Гарри. Она сразу очнулась, точно они шептали ей на ухо.

– Такой она еще никогда не была, никогда!

– Что поделаешь…

– Да, восемьдесят лет…

Восемьдесят – ну и что? Слуха-то она еще не лишилась. Шептаться за дверями! Корнелия – вот она вся тут. Всегда секретничает на людях. А ведь деликатная и добрая. Корнелия верная дочь – в этом вся ее беда. Верная и добродетельная.

– Уж такая верная и такая добродетельная, – сказала бабушка, – что выпороть бы ее как следует. – И она представила себе, что порет Корнелию, порет со знанием дела.

– Ты что-то говоришь мама?

Бабушка почувствовала, как лицо у нее стягивает в тугие узлы.

– Что, уж и подумать человеку нельзя?

– Мне показалось, тебе что-то нужно.

– Да, нужно. Мне много чего нужно. Перво-наперво, чтобы ты ушла и перестала там перешептываться.

Она задремала, надеясь сквозь дремоту, что дети не прибегут в комнату и дадут ей отдохнуть. День был такой длинный. Да нет, она не устала. Но всегда приятно урвать минутку-другую для отдыха. Столько всяких дел впереди. Вот, скажем, завтра.

До завтра еще далеко, и беспокоиться пока не о чем. Так или иначе в свой час все успеваешь переделать. Благодарение богу, для тишины и покоя всегда остается хоть какое-то время. Тогда человек может расправить свой план жизни и аккуратно подоткнуть его края. Хорошо, когда у тебя все прибрано, все на месте: головные щетки и флаконы со всякими снадобьями в порядке разложены и расставлены на белой вышитой дорожке. День начинается без суеты, и на полках в кладовой рядком стоят формочки для желе, и глазурованные кувшины, и белые фарфоровые банки с голубыми разводами, и на каждой написано: кофе, чай, сахар, имбирь, корица, гвоздика; и бронзовые часы со львом наверху, с которого чисто обметена пыль. Сколько этот лев набирает на себя пылищи за сутки! А на чердаке ящик с пачками всех этих писем. Надо будет их разобрать завтра. И то, что письма эти – письма Джорджа, и письма Джона, и ее письма к ним обоим – лежат там и попадутся потом детям на глаза, обеспокоило ее. Да, этим надо заняться завтра. Нечего им знать, какая она была дурочка когда-то.

Копаясь в мыслях, она наткнулась там на смерть – такую липкую, незнакомую. Она потратила столько времени, подготавливая себя к смерти, что незачем опять ворошить все это. Пусть как будет, так и будет. Когда ей стукнуло шестьдесят, она почувствовала себя такой дряхлой – ну, конец пришел! – и стала разъезжать с прощальными визитами по своим детям и внукам, не выдавая им своей тайны: последний раз видите родную мать, дети мои! Потом составила завещание и надолго слегла в горячке. А то, что засело у нее в голове, оказалось просто фантазией, как часто бывало и раньше, но пришлась эта фантазия весьма кстати, потому что мысли о смерти сразу и надолго оставили ее. И теперь не желает она беспокоиться. Теперь, надо полагать, она стала умнее. Ее отец дожил до ста двух лет и, празднуя в последний раз день своего рождения, выпил кружку горячего крепкого пунша. Он сказал репортерам, что это ежедневная порция, чем и объясняется его долголетие. Такое заявление всех огорошило, а он остался весьма доволен собой. Она решила: надо бы немного помучить Корнелию.

– Корнелия! Корнелия! – Шагов не было слышно, но чья-то рука коснулась ее щеки. – Боже ты мой! Где ты пропадаешь?

– Я здесь, мама.

– Так вот, Корнелия. Я хочу выпить кружку горячего пунша.

– Ты озябла, родная?

– Мне, Корнелия, холодно. Когда лежишь в постели, кровообращение останавливается. Я, наверно, тысячу раз тебе об этом говорила.

Вот она все-таки услышала, как Корнелия сказала мужу, что мать немножко ребячится и надо сделать ей поблажку. А ее больше всего злило, что Корнелия думает, будто мать глухая, немая и слепая. Быстрые взгляды, чуть заметные жесты – так и перебрасываются ими над кроватью и у нее над головой, будто говоря: «Не надо ей перечить. Пусть как хочет, так и будет. Ведь как-никак восемьдесят лет!» А она точно сидит в прозрачной стеклянной клетке. Случалось, бабушка решала почти окончательно: соберу свои вещи и уеду к себе домой, где никто не станет мне тыкать каждую минуту, что я старая. Подожди, подожди, Корнелия, придет время и твои детки тоже будут перешептываться у тебя за спиной!

В былые времена порядка в доме у нее было больше и работы наваливалось тоже не сравнить. Вот Лидия, например, не сочла ее старухой, небось отмахала восемьдесят миль, чтобы посоветоваться с матерью, как быть с одним из ее ребят, который сбился с пути, и Джимми все еще заглядывает к ней, когда нужно обсудить что-нибудь. «У тебя, мама, голова всегда хорошо работает, как ты думаешь насчет…» Старуха! Корнелия и мебель не может переставить, не посоветовавшись с ней. Малыши, малыши! Какие они были славные – маленькие! Бабушке захотелось, чтобы время повернуло вспять, когда дети еще бегали малышами, и все надо было бы начинать снова. Ей приходилось нелегко, но ничего, сил хватало. Как вспомнишь, сколько она всего напекла, нажарила, сколько сделала всяких выкроек, сколько всего сшила, сколько развела огородов! Ну, что ж, это по детям видно. Вот они, все пошли от нее и никуда им от этого не деться. Иногда ей снова хотелось повидать Джона и выстроить их всех перед ним и сказать ему: «Вот, посмотри, не так уж все плохо у меня получилось». Но с этим придется обождать. Это отложим на завтра. Обычно она думала о нем как о взрослом мужчине, а теперь дети стали старше отца, и если б увидеться с ним теперь, он показался бы мальчишкой по сравнению с ней. В этом было что-то странное, что-то неправильное. Да он и не узнал бы ее. Однажды она обнесла изгородью участок в сто акров, сама копала ямы под столбы, а тянуть между ними проволоку ей помогал только парнишка-негритенок. Такое меняет женщину. Джон, наверно, ждал бы, что увидит молоденькую, с тем самым высоким испанским гребнем в волосах и с пестрым веером. Рытье ям под столбы меняет женщину. Ездить зимой по деревенским дорогам к роженицам тоже дело нелегкое; сидеть целыми ночами возле больных лошадей, больных негров, больных ребятишек и почти всех их выходить. Джон, я почти всех выходила! Джон сразу все поймет, это ему все знакомо, ничего не понадобится растолковывать.

От всех этих мыслей ей захотелось засучить рукава и снова наводить порядок в доме. Корнелия хоть и старается поспевать всюду, но у нее все-таки до многого не доходят руки. Завтра надо встать и все сделать самой. Хорошо, когда у тебя хватает сил, даже если все, что ты сделала, тает, меняется и уходит у тебя между пальцами, так что, когда работа кончена, ты вроде и забываешь, чего ради все это затеяно. «Что это я собиралась сделать?» – пытливо спросила она себя, но вспомнить так и не смогла. Над равниной поднялся туман, она видела, как он наступает на реку, заглатывая деревья, и поднимается вверх по холму, точно воинство призраков. Скоро подберется к ближайшему углу сада, и тогда настанет время возвращаться в дом и зажигать лампы. Дети, идите домой, не стойте там на ночном холоду.

Зажиганье ламп – как это было прекрасно! Дети жались к ней и дышали, точно телята, сбившиеся в сумерках у кормушки. Глаза не отрывались от спички и следили, как огонек разгорается и голубым пояском обегает фитиль, потом они отходили от нее. Лампа горит, бояться им теперь нечего и льнуть к матери тоже незачем. Больше так никогда, никогда не будет! Господи! Благодарю тебя за каждый прожитый день. Без тебя, господи, я бы такой жизни не выдержала. Богородица дева, радуйся!

Я хочу, чтобы вы собрали весь урожай фруктов в этом году и чтобы ничего у вас не пропало даром. Всегда найдутся такие, кому и падалица годна. Нельзя, чтобы добро валялось попусту и гнило. Вы жизнь расточаете, когда выбрасываете добрую еду. Нельзя, чтобы что-нибудь пропадало. Если что пропадает, это беда. И не заставляйте меня забивать себе голову разными мыслями, потому что я устала и хочу немножко вздремнуть перед ужином…

Подушка вздыбилась у нее под плечами, навалилась ей на сердце, и память стала выдавливать из него воспоминания: ох, примните кто-нибудь подушку, если держаться за нее, она меня придушит. Дул такой свежий ветерок, и день был такой зеленый, и ничем этот день не грозил. А он все-таки не пришел. Что делать женщине, когда она надела белую фату и поставила на стол свадебный пирог под белой глазурью, а он не идет? Она попыталась припомнить, как все было. Нет! Богом клянусь, он никогда не причинял мне зла, вот только в тот раз. Он никогда не причинял мне зла, вот только в тот раз… ну, а если и причинил? Да, был день, был такой день. Но поднялся вихрь черного дыма и закрыл его, и пополз дальше в чистое поле, где все было посеяно так аккуратно, такими ровными грядками. Это был ад, сущий ад. Шестьдесят лет она молила, чтобы ей было позволено забыть его, чтобы не загубила она свою душу в глубокой прорве ада, и теперь все это смешалось воедино, а мысль о нем стала дымной тучей, вымахнула из ада, пробралась ей в мозг и зашевелилась там в ту минуту, когда она отделалась от доктора Гарри и только-только собралась немножко отдохнуть. Уязвленное самолюбие, Эллен, проговорил резкий голос у нее в мозгу. Не давай уязвленному самолюбию взять над тобой верх. Первый раз, что ли, девушек бросают? И тебя бросили, ведь правда? Так держись, не сдавайся. Веки у нее дрогнули, и ленты серо-голубого света хлынули под них, точно папиросной бумагой залепив ей глаза. Надо встать и задернуть занавески на окнах, а то не уснуть. Вот она опять лежит в постели, а занавески не задернуты. Как это получилось? Повернуться, что ли, на другой бок, спрятаться от света; когда спишь при свете, снятся кошмары.

– Мама, как ты теперь? – и саднящая влажность на лбу.

– Не люблю я, когда меня умывают холодной водой! Хепси? Джордж? Лидия? Джимми? Нет, Корнелия, и лицо у нее припухло и все в маленьких лужицах.

– Они выехали, родная, скоро приедут.

– Пойди умойся, девочка, а то вид у тебя какой-то странный.

Вместо того чтобы послушаться матери, Корнелия опустилась на колени и положила голову ей на подушку. Она будто говорила что-то, но слов не было слышно.

– У тебя что, язык заплетается? Чей сегодня день рождения? Ты ждешь гостей? Губы у Корнелии как-то странно, настойчиво задергались.

– Зачем ты так, дочка? Мне неприятно на тебя смотреть.

– Нет, мама! Нет, нет….

Вздор какой! Странные они, эти дети. Каждому твоему слову наперекор.

– Что «нет», Корнелия?

– Доктор Гарри пришел.

– Не хочу я опять видеть этого юнца. Он пять минут назад от меня ушел.

– Это было утром, мама, а сейчас ночь. И сиделка здесь.

– Я доктор Гарри, миссис Вэзеролл. Никогда вас не видел такой молоденькой, такой спокойной!

– Молоденькой мне уже больше не бывать, а успокоюсь я, когда мне дадут полежать здесь тихо и мирно.

Ей казалось, что она проговорила это громко, но они промолчали. Теплая тяжесть у нее на лбу, теплый браслет на запястье, а ветерок все шепчет и шепчет, пытаясь втолковать ей что-то. Шорох листьев в предвечной длани господней. Он дохнул на них, и они пустились в пляс, зашуршали.

– Мама, ты только не бойся, сейчас мы сделаем тебе легкий укол.

– Слушай, дочка, откуда у меня столько муравьев в постели? Я вчера рыжих видела. А за Хепси тоже послали?

Больше всего ей хотелось увидеть Хепси. И пришлось пройти далеко назад, комнату за комнатой, чтобы разыскать Хепси, которая стояла, держа девочку на руках. Ей почудилось, будто она сама стала Хепси, а девочка у нее на руках тоже превратилась в Хепси, и в него и в нее, и все это сразу, и в их встрече не было ничего удивительного. Потом Хепси начала таять изнутри и сделалась вся прозрачная как серая кисея, и ребенок тоже превратился в прозрачную тень, а Хепси подошла к ней вплотную, и она сказала:

– Я думала, ты никогда не придешь, – и пытливо присмотрелась к ней и сказала: – А ты ничуть не изменилась.

Они потянулись друг к другу, чтобы поцеловаться, и тут Корнелия зашептала откуда-то издали:

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать? Чем-нибудь помочь тебе?

Да, спустя шестьдесят лет она стала относиться к Джорджу совсем по-другому, и ей захотелось повидаться с ним. Разыщите мне Джорджа. Разыщите Джорджа и скажите ему, обязательно скажите, что я его забыла. Пусть узнает, что у меня все-таки был муж и дети и дом, как у всех женщин. Хороший дом и хороший муж, которого я любила, и славные дети от него. Я на такое даже не рассчитывала. Скажите ему, что мне было дано все, что он отнял у меня, все и даже больше. О, нет, о, боже мой, нет! Ведь было что-то еще, помимо дома и мужа и детей. Неужели дом и муж и дети это все? Что же еще было? То, что ко мне не вернулось… Дыхание ушло у нее куда-то вниз, под ребра, и стеснилось там страшным чудовищем с зазубренными краями; оно ввинтилось ей в голову, и боль стала непереносимой. Да, Джон, зови доктора и довольно говорить, пришло мое время. Когда этот родится, он будет последним. Самый последний. Ему бы родиться первым, потому что его-то она по-настоящему и хотела. В свое время все сбывается. Ничего не упущено, ничего не отложено. Она сильная, через три дня будет не хуже прежнего. Даже лучше. Женщина только тогда и здорова, когда у нее молоко в грудях.

– Мама, ты меня слышишь?

– Я о том говорю, что…

– Мама, отец Конноли пришел.

– Я только неделю назад ходила к святому причастию. Скажи ему, что не такая уж я грешница.

– Отец хочет просто поговорить с тобой.

Ну и пусть говорит сколько ему угодно. Это на него похоже: заглянет на минутку и осведомится о ее душе, точно она младенец, у которого зубки прорезываются, а потом останется на чашку чая, перебросится в карты, поболтает о том о сем. У него всегда в запасе разные смешные истории, чаще всего об ирландце, который натворил кое-каких грешков и кается в них, а вся соль была в тех откровениях, которые он выбалтывает в исповедальне, раздираемый на части между своим исконным благочестием и первородным грехом. За свою душу бабушка спокойна. Корнелия, как ты себя ведешь! Подай стул отцу Конноли. У нее установилось удобное тайное взаимопонимание с несколькими любимыми святыми, которые проложили ей прямую дорожку к богу. Все честь честью: и подписано, и с приложением печати, как государственный документ на земельный участок в сорок акров. Навечно… наследники и правопреемники на веки вечные. С того самого дня, когда свадебный пирог так и остался неразрезанным и был выброшен за ненадобностью. Мир лишился днища, и она так и осталась стоять без опоры, ослепшая, вся в поту, и земля уходила у нее из-под ног, и стены вокруг рушились. Его рука подхватила ее под грудь, и она не упала, а на только что натертом полу, как и прежде, лежал тот самый зеленый ковер. Он ругался, точно попугай, подученный матросней, и сказал: «Я его убью, отомщу за тебя!» – «И пальцем не тронь, оставь что-нибудь господу богу. Сделай это ради меня». – «Эллен, послушай, поверь мне…» Так что потом не о чем, просто не о чем было беспокоиться, разве только когда кто-нибудь из детей вдруг закричит среди ночи во сне и они оба заторопятся и, дрожа всем телом, будут шарить – где спички? – и успокаивать их: «Сейчас, сейчас, мы здесь». – «Джон, зови доктора, – Хепси пришло время». А Хепси – вот она, стоит в белом колпачке возле кровати.

– Корнелия, скажи Хепси, пусть снимет свой колпак, я ее плохо вижу.

Глаза у нее широко открылись, и комната выступила из мрака, точно картина, которую она где-то видела. Стены темные, и к потолку вытянутыми углами ползут тени. На высоком черном комоде пусто, отсвечивает только фотография Джона, увеличенная с миниатюрной, и глаза у Джона совсем черные, хотя на самом деле должны быть голубыми. Вы же его никогда не видели, откуда вам знать, какой он был? Но фотограф уверял, что портрет лучше и быть не может, прекрасный, роскошный портрет. Правильно, получилось у него хорошо, настоящая картина, но это не мой муж. Столик у кровати покрыт полотняной скатеркой, на нем свечка и распятие. Лампы у Корнелии с шелковыми абажурами, свет от них голубоватый. Что это за освещение – так, дешевка. Ты проживи сорок лет с керосиновыми лампами, вот тогда оценишь бесхитростное электричество. Она почувствовала себя полной сил и увидела доктора Гарри с розовым нимбом вокруг головы.

– Вы прямо как святой, доктор Гарри, но, уж поверьте мне, больше святости вам вряд ли прибавится.

– Она что-то сказала.

– Я тебя слышу, Корнелия. Что вы тут затеяли?

– Отец Конноли говорит…

Голос у Корнелии пошатнулся и стал подпрыгивать, точно коляска на ухабистой дороге. Раза два-три он завернул за угол, и снова подался назад и никуда не приехал. Бабушка легко, во весь рост, встала в коляске и хотела взять вожжи, но рядом с ней сидел человек, и она узнала его по рукам, которые правили лошадью. Она не взглянула ему в лицо, потому что и так знала, кто он, но посмотрела вперед – туда, где деревья сгибались над дорогой и кланялись друг другу, а сотни птиц пели мессу. Ей тоже захотелось петь, но вместо этого она сунула руку за пазуху и вынула оттуда четки, и отец Конноли торжественным тоном проговорил что-то по-латыни и пощекотал ей пятку. О, господи, перестаньте безобразничать! Я замужняя женщина. Ну и что, если он сбежал, оставив меня одну лицом к лицу со священником? Я нашла другого, в тысячу раз лучше. Я бы ни на кого своего мужа не променяла, разве только на самого святого Михаила, и так тому и передайте, а заодно и мою благодарность в придачу.

Свет блеснул ей на закрытые веки, и глухой рокот сотряс все ее тело.

– Корнелия, что это – молния? Я слышу гром. Будет гроза. Закрой все окна. Позови детей домой…

– Мама, мы здесь, мы все тут.

– Это ты, Хепси?

– Нет, это я – Лидия. Мы торопились, хотели как можно скорее приехать. – Их лица плавали над ней и вот – уплыли. Четки выпали у нее из рук, и Лидия снова вложила их, Джимми хотел помочь, их руки соприкоснулись, бабушка уцепилась двумя пальцами за его большой. Зачем тут четки, надо чтобы что-то живое. Она была так потрясена всем этим, что мысли у нее метались по кругу. Господи милостивый! Значит, моя смерть пришла? А у меня и в мыслях этого не было. Мои дети все съехались, чтобы быть при мне, когда я буду умирать. Но мне еще рано, я еще не могу. Всегда терпеть не могла, когда меня застигают врасплох. Я хотела еще подарить Корнелии мои аметисты, – Корнелия, аметисты тебе, только давай их поносить Хепси, когда ей захочется, и… доктор Гарри, помолчите, пожалуйста. Вас никто сюда не звал. Боже мой, боже! Подожди минутку. Я хотела распорядиться насчет земельного участка. Джимми он не нужен, а Лидии когда-нибудь понадобится, при ее-то никчемном муженьке. Я собиралась докончить вышивку на алтарном покрове и послать сестре Борджиа шесть бутылок вина, это ей от расстройства пищеварения. Отец Конноли, я хочу послать шесть бутылок вина сестре Борджиа, напомните мне об этом.

Голос Корнелии заметался из стороны в сторону, круто накренился и рухнул.

– Мама, мама, ой, мама…

– Я не ухожу, Корнелия, меня застигли врасплох. Не могу я так уйти.

Ты еще увидишь Хепси. Как она там? «Я думала, ты так и не придешь». В поисках Хепси бабушка свершила путешествие далеко во внешний мир. А что, если она так и не найдется? Что тогда? Ее сердце стало падать все ниже и ниже, смерть была бездонна, не было ей конца. Голубоватый свет лампы, проникавший сквозь абажур, сузился до крошечной точечки в центре ее мозга, он вспыхивал и угасал, подмигивал, точно глаз, он тихонько мерцал, все убывая и убывая. Свернувшись калачиком внутри себя, бабушка изумленно и настороженно вглядывалась в точечку света, которая была ею самой. Ее тело стало теперь более густой тенью в бесконечном мраке, и этот мрак скоро обовьется вокруг света и проглотит его. Господи, где твое знамение!

А знамения и на этот раз нет. И снова нет жениха, а священник тут, в доме. И ей не вспомнились беды, сколько их у нее ни было, ибо эта боль стерла их все. Нет большей жестокости! Этого я никогда не прощу. Она вытянулась с глубоким вздохом и погасила свет.

Девять часов вечера дежурный ночлежки «Отель Рэли» Уайт, по прозвищу «Лысый», отворил дверь в комнату «Б» и заглянул туда. Он стал на пороге посмеиваясь.

– Эй, Бенсон, сказал Уайт, – вот тут интересуются, чистые ли у нас постели?

Если не считать больного юноши, спавшего в дальнем конце комнаты, то человек по имени Бенсон пребывал здесь в одиночестве. Он сидел, развалившись на койке, свесив худые ноги через ее железный край. Пятидесятилетний Бенсон, поджарый и уродливый, был бродячий батрак. Тридцать пять лет странствований по всем сорока восьми штатам Америки – с одной фермы на другую, привалы под железнодорожными мостами и ночевки в Армии спасения – избороздили морщинами его лицо, с которого теперь уже не сходило выражение усталости и угрюмой злобы. Сейчас Бенсон сидел, мрачно склонив голову над пасьянсом, разложенным на старой газете у него на коленях. Он не обратил внимания на слова дежурного.

– Ну, говори, Билл, чистые или нет, – со смехом сказал Лысый.

Бенсон вздохнул. Он скорчил гримасу, которая выражала и усталость, и досаду, и нетерпение, щелкнул пальцами и смачно сплюнул. Потом снова уставился на карты. Дежурный рассмеялся и погладил лысину пухлой белой рукой. Он широко открыл рот, и его золотые коронки блеснули в резком свете, заливавшем комнату. Бенсон ему нравился. Бенсон был завсегдатай «Отеля Рэли» – мрачный и чудаковатый, но в сущности безвредный. Бенсон – хороший малый.

– Полюбуйся-ка, – сказал Лысый. Он прищурил один глаз и мотнул головой в сторону.

В комнату вошел человек лет двадцати семи. В выражении его осунувшегося хмурого лица было что-то комическое; глубокие светло-карие глаза, мягкие, как у женщины, смотрели серьезно, сосредоточенно. На нем был комбинезон и рваный джемпер без единой пуговицы. Он дрожал от холода. Джемпер висел мешком на его костлявых плечах и у шеи был заколот английской булавкой. Под мышкой молодой человек держал бумажный сверток – обычный багаж рабочего человека, странствующего в поисках заработка. Лысый следил за ним с выразительной усмешкой. Он эту публику знает – этот из первой категории.

Молодой человек внимательно оглядел длинную комнату с голыми стенами: железные койки в три ряда, маленькие шкафчики, под самым потолком электрические лампочки в проволочной сетке, – не торопясь, он осмотрел все, потом потер ладонью рыжеватую щетину на лице, а пальцем левой руки стал беспокойно дергать веревку, которой был завязан сверток.

– Если есть клопы, я не усну, – заявил он наконец.

Лысый рассмеялся. Он знает эту публику. Всех их знает. Он проработал здесь шестнадцать лет, и все это время перед ним безостановочно катился серый поток людей, у которых только и есть, что ветхая рубаха на плечах да несколько грошей в кармане. Категория номер первый – это рабочие, впервые севшие на мель; испуганные, озлобленные, они, стиснув зубы, бродят из города в город, снашивают начисто подошвы, слоняясь по улицам с шести часов утра в надежде на работу, в надежде на то, что как-нибудь удается продержаться на поверхности. Да! Глядя на них, Лысый благословлял свою тетку Лиззи, пристроившую его на это местечко.

Категория номер два – бродяги, пьянчужки, те, которым уже на все наплевать: тонут, пускают пузыри, свалятся в конце-концов где-нибудь у подъезда, замерзнут на улице. Их песенка спета – они добыча морга, ползают, копошатся, попрошайничают, цепляются за жизнь, сами не знают почему. Дешевый товар.

Категория номер три стоит посредине между первой и второй. Эти люди катятся под гору, задору у них все меньше и меньше; эти безработные, у которых и душа-то почти высохла, уже не так стараются найти работу, гиблое дело – работы сейчас не достать, смотрят, где бы раздобыть сивухи и напиться. Им уже дали коленкой под зад, а они еще не знают этого, летят под откос и не чуют, что земля уходит из-под ног.

Да, Лысый много таких перевидал! За шестнадцать лет сколько перед ним прошло лиц, уже забытых теперь. И каждый день появляются новые, точно из-под земли вырастают. Вот этот из первой категории: рыщет в поисках работы; да еще с претензиями, не как-нибудь: подавай ему кровать без клопов! Глаза, как у ангелочка, – словно только что с неба свалился, не знает, как дети делаются. Такие тоже не редкость.

– Техас, – сказал Лысый, хлопнув молодого человека по спине, – слушай, Техас, если найдешь хоть одного клопа, я его съем. Вошь, клопа или какого-нибудь другого зверя, все равно. – Он снова засмеялся. – Мы их керосином выводим. У нас клопов нет, кроме тех, что вы с собой заносите.

– Я из Арканзаса, – сказал молодой человек по-прежнему серьезно. – Меня зовут Льюк Холл.

– Очень приятно, мистер Холл. Я знал одного арканзасца, замечательный был человек! – Билл, – обратился Лысый к Бенсону, – подтверди мистеру Холлу, что ты всегда у нас останавливаешься, когда дела требуют твоего присутствия в Нью-Йорке.

Мистер Билл Бенсон взглянул на джентльмена из Арканзаса, скорчил недовольную мину и снова занялся своим пасьянсом. Шуточки Лысого были не так уж забавны, как это ему самому казалось. Бенсон ждал, когда он кончит и уберется восвояси.

Дежурный фыркнул. Лицо его, цвета сырого теста, было круглое, толстое, добродушное. От смеха жирные щеки Лысого тряслись.

– Лучший отель на всем веселом, залитом огнями Бауэри, – хитро подмигивая, сказал Лысый. Он ждал, когда же новый постоялец придет к окончательному решению. Холл стоял молча.

– Может, тебе нужно отдельную комнату? – вдруг предложил Лысый. Хозяин платил ему особо за сдачу отдельных каморок, и Лысый пользовался каждым случаем, чтобы найти для них постояльцев. – Там перегородки, а наверху проволока, никто к тебе не заберется. Совсем отдельная комната.

– А плата какая?

– На пятнадцать центов дороже.

Холл покачал головой:

– Я безработный, и добавил доверительным тоном: – Скажу вам откровенно, мистер, я приехал в Нью-Йорк, чтобы найти здесь хорошую работу.

– Ах, ты безработный? – Лысый шутливо скривил губы. – Этот поросенок просто бесподобен! – А вот наши постояльцы почти все хорошо зарабатывают, живут, не жалуются. Он протянул руку, белую и пухлую, как кусок сала. – Двадцать центов.

Холл пошарил в карманах комбинезона и вынул маленький дамский кошелек.

– Ну, что ж, – сказал он, – сегодня канун Нового года, я с удовольствием проведу вечер в хорошей компании. Люблю хорошую компанию.

– Вот и ладно, – ответил Лысый с усмешкой и добавил в тон молодому человеку: – Мистер Бенсон составит тебе компанию. С ним не соскучишься. Вечер сегодня холодный, скоро все придут домой. Вот тебе и компания будет.

Арканзасец вынул из кошелька две монеты по десять центов.

– Это хорошо, – сказал он. Потом нерешительно спросил: – Э-э… у вас тут сегодня никакого празднования не предвидится? Может быть… ужин для постояльцев?

Лысый с преувеличенно серьезным видом почесал макушку.

– Как всегда, будет новогодний ужин. Меню – суп, рыба, утка, цыплята, орехи… из пяти блюд, как полагается. И потанцуем – к балу ждем дамочек с Пятой авеню.

Бенсон, занимавший четвертую койку в глубине прохода, ухмыльнулся и поднял голову от карт.

– Смотри не прозевай, приятель, – прохрипел он, тут пир горой будет.

Льюк Холл с сомнением посмотрел на него.

– Это, наверно, за особую плату?

– А то как же! – ответил Лысый. Правда, цена небольшая – четыре пятьдесят с персоны.

– Четыре доллара пятьдесят центов? – Холл тоскливо улыбнулся. – Мне, пожалуй, это будет не по карману, мистер Уайт.

Лысый грустно покачал головой.

– Жаль, жаль, мистер Холл! Он протянул ему ключ, привязанный проволокой к деревянной дощечке. Это от шкафчика. В коридоре у нас имеется уборная со всеми удобствами и умывальная комната.

Бенсон хрипло захохотал. Лысый повернулся к нему с довольной усмешкой, погладил плешь и снова принял серьезный вид.

– Вот еще что, дружок, – сказал он, наслаждаясь своим шутовством. – Одежонку не бросай где попало, она тебе еще пригодится.

– Да, да! Это я знаю, – ответил Холл. – Но все равно, благодарю вас, мистер.

Он пошел вдоль коек, разыскивая свой номер.

Спящий громко застонал и откинул руку с лица. Холл остановился от неожиданности. Лысый подошел к койке.

– О’Шонесси! окликнул он юношу.

Ответа не было. Во сне юноша подергивался всем телом. Он невнятно бормотал что-то.

– Больной? – спросил Холл.

– Да нет, ничего, – ответил Лысый. – Животом мается второй день.

– Вид у него скверный, – сказал Холл.

– Да, неважный, – согласился Лысый. Он снова окликнул спящего: – О’Шонесси! Больной притих. Теперь он лежал молча, откинув одну руку на одеяло и неудобно повернув голову на подушке. Яркий свет падал на бледное лицо, придавая ему неприятный, восковой оттенок. Вид у юноши был изнуренный: щеки ввалились, скулы торчат, под глазами мешки. Он дышал тяжело, но перестал бормотать во сне.

– Эй, Билл, – сказал Лысый, – позови меня, когда он проснется. Слышишь?

– А зачем? – отозвался Бенсон. – Нос ему платочком будешь вытирать?

– Позови, Билл! – повторил Лысый. – Он меня что-то беспокоит. Ведь за целую неделю должен.

– Брось, брось, стоял на своем Бенсон. Нос ему будешь вытирать? Он еще сегодня не сморкался.

Слушай-ка, – Лысый повернулся к Холлу, – хочешь купить пальто?

– Да… на дворе холодно, – сказал Льюк. Он потер подбородок. – Я не знал, что здесь бывают такие холода в декабре.

– Еще больше похолодает, сынок – заверил его Лысый. – Он говорил теперь деловым тоном. – Я знаю, где можно купить хорошее пальто за доллар с четвертью.

У Лысого уж так полагалось: в залог он брал с постояльцев пальто или шляпу. Хозяина от этого не убудет, а операция выгодная. Черт побери! Ведь Лысый получает всего-навсего двадцать пять долларов в неделю, а у него жена и трое ребят.

Холл покачал головой.

– Мне это не по средствам, мистер.

Лысый нахмурился. Никак скряга? Совсем хорошо! Скряга да вдобавок трезвый, ни в одном глазу. Пьянчужки лучше: им ничего не стоит раскошелиться.

– Можно подобрать и за семьдесят пять центов, – предложил он доверительным тоном.

Холл покачал головой.

– Ведь не обойдешься без пальто!

– Я еще не подыскал себе работы, – пояснил Холл.

– А, ладно! – Лысый решил отступиться. Это арканзасское чучело воображает, что пальто растут на деревьях. – Ладно! – Лысый повернулся и быстро вышел из комнаты.

Холл присел на свою койку. Он думал: «Может быть, не следовало упускать пальто? Мистер Уайт не запрашивает… Нет, денег маловато. Лучше приберечь их на еду. Пальто можно купить потом, когда будет работа. Да, правильно!» А если работы не найдешь? Эта мысль испугала его. Нет, не может быть! В таком большом городе, как Нью-Йорк, должна найтись работа, если человек готов взяться за что угодно. Как же иначе? Он снова успокоился. Разумное рассуждение. И не забывать про молитвы. Молитвы тоже помогают.

Льюк сел поудобнее и снял башмаки. Носков на нем не было, и ноги у него побелели от холода. Он стал, не спеша растирать их. Он думал о вкусном ужине, который подадут здесь в полночь. Если б он мог позволить себе такой ужин!

О’Шонесси завозился во сне. Он невнятно бормотал что-то. Льюк с жалостью посмотрел на него. Как это страшно – болеть вдали от родных, чувствовать себя таким одиноким! Льюку было знакомо это чувство одиночества.

Он рассеянно выковыривал грязь, набившуюся между пальцами ног. Надо думать, этот больной мальчик – верующий. С верой легче переносить болезнь. А хорошо сидеть в теплой комнате! Потом можно будет помыться. Когда апостолы возвращались домой после долгого пути, они прежде всего совершали омовение.

О’Шонесси затих. Яркий свет безжалостно залива его бледное лицо. В комнату доносился шум Бауэри. Он звучал уныло. Он нес с собой тягостное ощущение темной зимней ночи.

Круто завернув с Диленси-стрит на Бауэри, Блесси налетел на молоденькую девушку. Он торопился в «Отель Рэли» проведать О’Шонесси и шел быстро, не разбирая дороги, пряча лицо от хлопьев мокрого снега. Толчок, нанесенный с размаху его крепким телом, чуть не сшиб девушку с ног. Блесси подхватил ее и не дал упасть. Она прислонилась головой к зеркальной витрине табачного магазина и вдруг залилась бессмысленным смехом.

– Бац! – сказала девушка. Она была пьяна.

– Я вас уш-шиб? – Блесси мучительно покраснел. Вот опять начал заикаться! Малейшее волнение – и становишься форменным болваном. «И почему это я заика, – злился Блесси. – С раннего детства!»

– Ничего, сказала девушка. Пустяки! – Она взглянула на него и пьяно улыбнулась. Это была теплая, открытая, пьяная новогодняя улыбка, которая ничего не значила.

Блесси молча смотрел на красные улыбающиеся губы девушки. Потом перевел взгляд на ее фигуру. Потертое суконное пальто на ней было не застегнуто, и под ним виднелось нарядное пестрое платье. Она была далеко не хорошенькая. Лицо худое, смуглое, под глазами круги. «Верно, итальянка, работает где-нибудь на фабрике», – подумал Блесси. Но полные губы девушки были ярко накрашены, и Блесси видел ее обнаженную шею такую белую рядом с темной кожей лица, и нежную линию груди в глубоком вырезе платья. Он видел ее молодость, ее теплоту и молодость!

Его охватило неудержимое, острое желание. Он так давно из дому, и с тех пор – никого, никого! Обжигающее пламя, вздрагивая, разлилось по всему телу Блесси. Язычки, тревожные и жаркие, будоражили кровь, подбирались к воздвигнутому им бастиону спокойствия и уравновешенности, несли с собой слабость, дрожь и мучительное томление. Ему не хватало воздуха. Он смотрел на девушку, но слова не шли у него с языка.

Девушка перестала смеяться. Она пристально вглядывалась в Блесси, покачивая головой. Блесси стоял перед ней – коренастый крепыш двадцати четырех лет, с грубоватым лицом, в поношенной куртке и синих рабочих штанах, без шапки; стоял молча, а мокрые хлопья снега мягко ложились на его лицо и волосы; стоял, сверля ее взглядом горячих голубых глаз. Девушка перестала смеяться.

Багрово-красное от ветра и холода лицо Блесси было из тех, что встречаются не часто: крупные, четкие черты, сильные скулы, резко очерченная тяжелая нижняя челюсть, широкая линия рта, упрямо сжатые губы. Казалось, что он вырублен из каменной глыбы. Пылающее лицо Блесси увенчивала шапка густых, отливающих золотом волос. Он стоял перед ней, словно вросший в землю, бессловесный и могучий, и девушка могла прочитать в его лице всю силу его невысказанной горячей страсти. Не будь девушка пьяна, она, быть может, и не заговорила бы с ним. Ее худое смуглое лицо вдруг словно округлилось, стало мягче, она чуть подалась вперед и сказала: «Ну, до свиданья». И дотронулась ладонью до его руки. Потом девушка отступила в сторону и зашагала к краю тротуара напряженно деревянной походкой пьяного человека.

На противоположной стороне улицы стояла машина, битком набитая молодежью. Девушка перешла улицу. Она села в машину. Машина отъехала. Блесси зашагал дальше, но уже не так быстро. Он шел, уткнув подбородок в воротник куртки. Становилось холодно. Снег сыпался мелким сухим порошком. Если он продержится до утра, то работы хватит еще дня на два. «Это хорошо, – медленно раздумывал Блесси. – Снег – это хорошо. Гораздо больше заработаешь, чем продажей газет. Не заболей Джимми, мы поправили бы свои дела».

Блесси медленно шел мимо закусочных и пивных, мимо ссудных касс и лавчонок с подержанным платьем, мимо ночлежного дома Армии спасения и темных подъездов, где спали бродяги, согревшие себя спиртным, но ненадолго, ибо завтра поутру каждого третьего из них подберут мертвым, и пропотевшая мерзлая одежда будет стоять на них колом. Как только машина отъехала, Блесси тотчас же позабыл о девушке. Вернее, не забыл – она просто ушла, исчезла у него из памяти, как исчезает огонь, оставляя после себя кучку золы. Идешь по улице и даже не можешь вспомнить, как все это было. С ним и раньше так случалось. Он сам не знал почему.

Какой-то пьянчуга шел ему навстречу, шатаясь из стороны в сторону, и орал – орал во всю свою пропитую глотку: Босякам из Айдахо – ура-а!

Блесси отступил на край тротуара. Он остановился, глядя на неоновую рекламу, мигавшую то желтым, то зеленым огнем позади мягкой завесы снега «Пиво! Пиво!» Реклама понравилась Блесси. «Если у человека нет ни работы, ни дома, думал он то его хватает лишь на то, чтобы не подохнуть с голоду.

Чаще всего только сытый и зарится на женщин. А так ничего, кроме усталости и не знаешь. Да, усталость, она всегда с тобой, ее всегда чувствуешь. И все-таки нет-нет да ударит, словно молнией, а то вдруг покажется, будто тебя облили бензином и подожгли. Вот как с той женщиной в подземке. Он с трудом передвигал ноги по заснеженному тротуару. Его одолевала усталость. Он уже отвык от тяжелой работы. Целый день с лопатой на холоде. Надо сначала поужинать. «Нет, нет, подумал он – может быть, Джимми уже проснулся. Прежде всего к нему. Бедный Джимми!»

При мысли о друге сердце Блесси залило нежностью. Да, в жизни у него мало что осталось. Перебиваешься кое-как, точно бездомный пес. Люди проходят мимо, а ты один, словно во мраке, и сколько раз за день тебе сводит желудок от голода! Не будь у него такого друга, как Джимми, он давно бы рехнулся.

Блесси стал думать о будущем. Ну что ж, не так уж плохо. Джимми учился, он механик. Два с половиной года учился. Это ставит человека на ноги. Когда-нибудь на квалифицированных рабочих опять будет спрос. Джимми пойдет в гору и обучит ремеслу и его, Блесси, может статься, когда-нибудь они откроют мастерскую. «Я устал», – подумал Блесси.

Он подошел к костру, разложенному у тротуара. Несколько бродяг жались поближе к огню. В отблесках пламени было что-то такое, что заставило Блесси остановиться. Потом он понял, в чем дело: огонь был синеватый – горела бочка из-под дегтя. Дома во время дождя террикон искрился сотнями огоньков. Синевато-красные огоньки вспыхивали то тут, то там, иногда взлетали кверху и казались призрачными, а по поселку тянуло рудничным газом. В этом проклятом поселке жилось не так уж хорошо, а все же лучше, чем сейчас. «А-а, к черту!» – подумал он. На руднике теперь тоже не разбогатеешь. Машины на каждом шагу, из десяти шахтеров пятеро на улице, и не только новички, а и старые рабочие. В городе лучше. В городе все-таки какую-нибудь норку себе да выкопаешь.

Блесси перешел через улицу. Мимо него, точно черный паровоз, промчался лимузин. Какой-то толстяк в элегантном пальто выглянул из шоферской кабины и крикнул:

– С Новым годом, приятель! Лимузин круто свернул за угол, и до Блесси долетел теплый, беспечный женский смех.

Они ждут, когда часы пробьют полночь. Блесси сам читал в газетах: «Америка ждет, когда часы пробьют полночь. Счастливая страна ждет наступления полуночи».

В нем поднялась волна злобы. А чего ждет он? Чего-то ждет, только не полуночи. Работы, женщины, собственного угла. Господи, сколько таких, как он, ждут этого! И устали, дожидаясь! Сил нет от этого ожидания! О’Шонесси ведь тоже не может ждать. Свободные, белые, а все равно ничего не дождутся.

Он вошел в «Отель Рэли». На лестнице, которая вела к конторе, сидел какой-то человек. Блесси узнал его – Джед Киллифер, матрос из Бостона. Киллифер и надоумил их насчет газет. Ждешь двух часов ночи, когда утренний выпуск развозят по киоскам, покупаешь его по три цента и мчишься на Четвертую авеню; там проезжает публика, которая всю ночь провела в ресторанах и кабаре, – несколько номеров всегда продашь по пяти центов. Вот и на ночлежку хватит.

– Хэлло, Джед! – сказал Блесси – Как дела?

Джед был мертвецки пьян. Он не узнал Блесси. Он поднялся и ухватил его за куртку.

– Я из Бобового города, из Бостона, – воинственно крикнул он, – а житель Бобового города ничем не хуже Нью-Йоркца. Правильно я говорю?

– Ну, еще бы, – сказал Блесси, отводя его руку.

– Банкирам пятьдесят миллионов, – яростно продолжал Джед, – а мне хоть бы один цент! – Он опять ухватил Блесси за куртку. Правильно я говорю?

– Правильно, – повторил Блесси и усадил Джеда на ступеньку. – Иди ложись, Джед, проспись.

Джед захохотал и хлопнул в ладони.

– Ой, братцы! – приговаривал он сквозь хохот. – Ой, братцы! Чего она только не вытворяла за доллар!

– Что же она такое вытворяла? – спросил Блесси и, смеясь, поднялся по лестнице.

– С Новым годом! – крикнул ему вдогонку Джед. – Все сегодня празднуют Новый… Ой, братцы, ой, братцы! – Он опять хлопнул в ладоши.

Блесси толкнул дверь на площадку, где помещалась контора. В конторе никого не было. Он подошел к железной лестнице, которая вела в комнаты, и зашагал вверх по ступенькам. На повороте его встретил дежурный.

– Хэлло, – быстро проговорил Лысый, – Тебя-то мне и надо.

– Я сейчас спущусь, – сказал Блесси.

– Мальчишка спит, – сказал Лысый. – Нечего туда ходить.

– Да что ты? Вот странно, – думал вслух Блесси со свойственной ему медлительностью. – Наверно, совсем обессилел. Ведь он весь день спит.

– Весь день? – Лысый иронически скривил губы разрешите вам напомнить, любезнейший он спит здесь задаром всю неделю.

Блесси нетерпеливо отмахнулся от него.

– Я же говорил, что заплачу, Лысый.

– Ладно, плати – Лысый быстро протянул ему свою пухлую белую ладонь.

– Сейчас у меня нет… Что это с тобой приключилось? – вдруг спросил Блесси – Ты же знаешь, я третий день работаю на уборке снега, а там сразу не платят. Я ведь сказал: как только будут деньги – заплачу. Что мы, плохие жильцы, что ли?

Лысый засунул большие пальцы за пояс. Секунду он стоял молча. Его мясистое бледное лицо покраснело, он тяжело перевел дух.

– Надоело мне! – разразился, наконец, Лысый – До черта надоело возиться с вашей братией! Кто вам все время поблажки делает? Кто кому должен? О’Шонесси мне или я О’Шонесси? – кричал он. – Ночлежка не моя. С тех пор как твой дружок здесь валяется, я каждый вечер вношу в кассу по двадцать центов. Обязан я это делать?

– Я заплачу, – упрямо твердил Блесси.

– А почем я знаю, заплатишь ты или нет?

– Я тебе говорю, что заплачу.

Лысый фыркнул:

– Он мне говорит! Многие так говорили, а мне все-таки приходилось за них расплачиваться, потому что я слюнтяй. Слушай, – он наклонился к Блесси. – За прошлое мы квиты. Пальто О’Шонесси у меня, я его возьму вместо платы. И кончено! Больше он и дня здесь не пролежит! Завтра утром пусть убирается! – Лысый заковылял к конторе. – Не забудь, что тебе сказано!

Блесси стоял, точно пригвожденный к месту. Угроза дежурного застигла его врасплох, она была слишком неожиданна, и до Блесси не сразу дошел ее смысл. Потом в мозгу у него словно что-то вспыхнуло, и он медленными, тяжелыми шагами вошел в контору.

– Т-ты его б-больного выкинешь? – спросил он.

– Слушай, – сказал Лысый. – Я тебе не Рокфеллер. Больных на свете много. Я не могу его здесь держать.

– Н-не поз-зволю! – сказал Блесси. Он ссутулился, его могучая шея покраснела, жилы на ней вздулись, – Не позволю!

– A! – Лысый хладнокровно оглядел его. – Скандала не устраивай, не то я позову полисмена. Хочешь отсидеть месяц, пожалуйста.

– Слушай, – хрипло проговорил Блесси, – ты поосторожнее! Поосторожнее! Только посмей его выгнать! – Лицо у него перекосилось от ярости. Он поднес к носу дежурного увесистый костлявый кулак. – Слушай, – продолжал он хриплым, срывающимся голосом, – если ты его выгонишь, я до тебя до доберусь. Я… я, – он не сразу нашел слова, – я буду ждать десять лет, а ты все-таки от м-меня не уйдешь!

Лысый вскочил со стула и попятился к противоположной стене конторы. Он перепугался насмерть. Этот тупоголовый совсем обалдел! Лысый бросил быстрый взгляд на дубинку, висевшую у кассы. Нет, рискованно. Блесси был в двух-трех шагах от него. Не успеешь.

– Ты по-поосторожнее, – хриплым шепотом повторил Блесси. Он все еще стоял, ссутулив плечи, подняв громадный, как молот, кулак.

Дряблые щеки Лысого дрогнули, точно он готов был расплакаться.

– Побойся бога! – взмолился он. – Ну, что я могу поделать?

– Я тебе заплачу, – сказал Блесси. – Но его т-ты оставишь в покое.

Дежурный возмущенно замотал головой. Он хотел что-то сказать, но запнулся на полуслове. Они молча смотрели друг на друга. Наконец Блесси выпрямился.

– Не беспокойся, я за-заплачу, – бросил он, выходя из конторы. – А сейчас сбегаю к Дуки, возьму чего-нибудь поесть. Скажи Джимми, если он проснется, ладно?

Лысый покорно вздохнул. Вот опять приходится делать поблажку…

– Ладно, скажу, – устало ответил он.

Блесси кивнул ему и ушел.

Лысый сел на стул, вытер лоб рукавом. Вот так история! Замечательно! Он опять вытер лоб рукавом. Нарвался на неоплаченный счет. Ему уже слышалось, какой крик поднимет его старуха. Но этот остолоп, черт его побери! Здоровый, как бык, и способен на все что угодно. «Господи боже!» – вскрикнул Лысый. Он вытер лоб в третий раз. А может, заплатит? Лысый обсудил эту возможность со всех сторон. Сказал, что заплатит, как будто не пробовал отвертеться. Пожалуй, лучше подождать. Да, решил Лысый, надо подождать. Пальто всегда можно будет удержать у себя.

– Н-да, хорошая у меня работа! – проговорил вдруг Лысый вслух. Он откинулся на спинку стула и медленно, со вкусом выругался. За двадцать пять долларов в неделю. Таких богачей только двое: он да Джон Пирпонт Морган.

Блесси вышел на улицу и плотнее запахнул куртку. Было холодно, и он чувствовал, как тело ему сковывала глубокая, застарелая усталость. Не надо было возвращаться домой не поужинав. Мимо него несся праздничный поток машин. Он почувствовал себя одиноким. Поскорей бы Джимми поправился.

Льюк Холл вышел из умывальной и нерешительно остановился у койки Билла Бенсона. Бенсон, все еще занятый пасьянсом, сидел по своему обыкновению насупившись. Время от времени он совал руку в карман и вытаскивал оттуда бутылку. Жидкость в бутылке была мутно-белого цвета. Бенсон купил эту сивуху за двадцать пять центов. Она обжигала ему внутренности, как огонь, и после каждого глотка он кашлял и отплевывался.

– Хотите сыграть со мной в карты, друг мой? – спросил Льюк своим мягким, тягучим голосом. Он прижимал кусок туалетной бумаги к подбородку, где его древняя бритва оставила порез. Чисто выбритое лицо Льюка казалось еще более бледным и осунувшимся, но в линии его рта и в светло-карих глазах была мягкость, придававшая ему грустный и юный вид. Льюк ждал ответа на свой вопрос. Бенсон молчал. Он сидел, глядя на карты.

– Вы меня слышите, друг мой?

Бенсон вскинул голову. Он открыл рот, словно собираясь сказать что-то, громко перевел дух, потом сомкнул свои волчьи челюсти, злобно лязгнув зубами, и снова уставился на карты.

Льюк отошел к своей койке, недовольно надув губы. Льюк не ожидал, что люди здесь окажутся такими необщительными. Казалось бы, в канун Нового года следовало быть помягче. Дома в этот праздник все были добрые. Дома Новый год проходил весело. Больной завозился во сне. Он протяжно застонал и поднял ноги под одеялом, согнув их в коленях. Льюк наблюдал за ним. Надо думать, это не заразно. Скверная штука болеть вдали от дома. Больной вздохнул. Ноги его вытянулись. Льюк Холл лег на бок, подложил обе руки под щеку. Внезапно он почувствовал себя таким одиноким, таким несчастным. Надо что-то сделать, надо как-то подбодрить себя. Дома под Новый год пели песни. Это было так хорошо. Может быть, ему полегчает, если он запоет сейчас? «Да, да! – решил Льюк, спою что-нибудь, и тогда покажется, будто дома». Он начал негромко, свежим, чистым голосом. Это был религиозный гимн.

Льюк Холл лег на спину и начал второй куплет. Он пел с чувством, старательно выводя каждую ноту. Бенсон бросил раскладывать пасьянс и с яростным презрением уставился на этого замызганного псалмопевца. Новый год или не Новый год, а такого безобразия Бенсон не потерпит. Он глотнул из бутылки, сплюнул на пол густую слюну и сделал еще один глоток.

В комнату, прихрамывая, вошел старик. Услышав пение, он остановился. Это был маленький коренастый старикашка лет шестидесяти, румяный, с седой ван-дейковской бородкой, пожелтевшей от табака и грязи.

Старикашка улыбнулся благодушно глупой улыбкой, потом начал покачивать головой в такт пению. Потрепанный чемодан, который не разваливался только потому, что был перевязан веревкой, потрепанная, давно отслужившая свой век одежда – смесь тряпья и былого шика: коричневый пиджак, светлые шерстяные брюки, зеленая рубашка и зеленый галстук, башмаки, бывшие когда-то белыми. Старикашка походил на безработного Санта Клауса, которому не удалась карьера капельмейстера. Он стоял, помахивая ключом от шкафчика, – эдакий петушок в стареньком котелке, лихо сдвинутом на затылок!

Билл Бенсон круто повернулся. Хватит! Четыре года подряд приходилось ему выслушивать это душеспасительное нытье ради похлебки с мухами, будь она проклята! Но терпеть такую музыку бесплатно он не намерен!

– Эй, христосик! – крикнул Бенсон хриплым, пропитым голосом. – Хватит с тебя! Ложись спать! Время позднее!

Льюк покраснел.

– Неужели и спеть нельзя ради праздника? – спросил он. – Ведь сегодня Новый год. Ведь свет еще не потушили.

– Ладно, ладно! Справляй праздник в постели и закрой свой рупор.

Бенсон сплюнул сквозь сжатые зубы.

Старик заковылял на середину комнаты.

– Не слушай его, сынок, – сказал он. – Ты хорошо поешь. Валяй дальше.

Бенсон сверкнул на него глазами. Ярость исказила его лицо.

Старик присел на койку Льюка.

– Меня зовут Нокс. Запомнить легко: рифма – «бокс». – Он протянул ему маленькую пухлую руку и рассмеялся дребезжащим, старческим смехом, от которого и бородка его и круглое брюшко так и заходили ходуном. – Продолжай, спой что-нибудь еще.

– Вы где находитесь, – рявкнул Бенсон, – в ночлежке или в монастыре, черт вас дери?

– Ты, наверно, не знаешь этого гимна! – оживленно продолжал старик. А гимн прекрасный! И начал:

Он дружески улыбнулся Льюку, Лицо у него было приветливое и розовое. Льюк ответил ему несмелой улыбкой.

Бенсон запрокинул голову и оглушительным голосом, наполнившим всю комнату, затянул старую озорную песенку, которую он певал давным-давно в свой боевые годы:

Льюк и старик перестали петь. Они с удивлением уставились на Бенсона. Бенсон тоже не сводил с них яростных глаз. Несколько минут в комнате было тихо. Потом старик надулся, как рассерженный индюк, и вскинул голову.

– Ну, давай, – подстегивал он Льюка, – давай!

Бенсон откинулся назад, набрал воздуха в легкие и снова заорал, совершенно заглушая старика:

В комнату влетел Лысый. Он запыхался, взбегая по лестнице, но вид у него был решительный. В правой руке у Лысого была дубинка. Бенсон прекратил пение. Лысый подошел к нему сбоку и внимательно оглядел его, с неудовольствием убеждаясь, что бедняга Билл в конце концов сорвался с цепи.

– Опомнись, Билл, – тихо и озабоченно проговорил Лысый, – с тобой уже лет пять ничего такого не было. Что это у тебя в бутылке?

Бенсон вскочил с койки.

– А что же мне делать? Пустили сюда этих соловьев минутки не помолчат! – взревел он и с величественным презрением показал пальцем на старика и Льюка. – Ублюдки красноносые! Голосить тут вздумали!

– Вот оно что! – Причуды Бенсона были знакомы Лысому, и, с трудом сдерживая смех, он строго сказал:

– Шуметь не разрешается. Поняли? Не разрешается шуметь.

– Шуметь? – повторил Нокс и взволнованно дернул себя за бородку. Это мы шумим?

Его толстые щеки надулись от негодования. Он не мог вымолвить ни слова. Он дернул себя за крахмальный воротничок, что означало у него высшую степень ярости. Мистер Нокс в начале своей карьеры был трамвайным кондуктором в Бруклине, а когда трамвай заменили автобусами, он остался не у дел; в дальнейшем (отвергнув одно за другим множество выгодных предложений) мистер Нокс стал книгоношей. На этом этапе своего жизненного пути он решил, что крахмальный воротничок есть символ добропорядочности, и чем больше изменяла ему фортуна, тем сильнее полагался он на моральную поддержку воротничка. Если бы мистер Нокс не был так разгневан, он не позволил бы себе вольного обращения со своим воротничком – воротничок был слишком стар для этого.

– Мы шумим? – повторил Нокс еще раз, овладев наконец собой. – Это он шумит. Мы ведем себя тихо, мирно, по-джентльменски.

– Вранье! – Бенсон угодил плевком старику под ноги. – Объелись бобов, вот ветры из вас и свищут.

– Ах ты дылда-мылда! – взвизгнул Нокс. – Дылда-мылда несчастная!

Лысый расхохотался.

– Это еще что за дылда-мылда такая?

– Неужели нам нельзя отпраздновать Новый год? – спросил Льюк, поднимаясь с койки. – Мы хотим приятно провести время.

– Гимны петь не разрешается – ответил ему Лысый. – Наш Билл недолюбливает гимны. У него от них шерсть дыбом встает. – Щеки Лысого тряслись от сдерживаемого смеха. Он погладил себя по макушке и изнеможенно покачал головой.

– Мы хотим приятно провести время, – повторил Люк обиженным тоном.

Льюк не ожидал от Нью-Йорка ничего подобного. Народ здесь совсем не такой приветливый, как дома. О’Шонесси вдруг застонал и ударил рукой по койке. Он возбужденно бормотал что-то. Лысый подошел к нему.

– Ты что, сынок? – спросил он.

Веки юноши дрогнули. Он снова погрузился в беспокойный сон. Верхняя губа у него вздернулась, словно он оскалил зубы, на лбу блестел пот.

– Вот видите, – сказал Лысый, – вы его разбудили. Чтобы я не слышал больше вашего пения, не то выкину вон!

Лысый, посмеиваясь, вышел из комнаты.

Бенсон сел и собрал карты. Его уродливая, ухмыляющаяся физиономия светилась торжеством: победа была за ним. Что другое, а свои права Бенсон знал твердо. Когда он платит деньги, и деньги немалые, никаких песнопений поблизости не разрешается.

Льюк Холл прилег на койку. Он снова почувствовал себя одиноким. Он думал: «Интересно, сколько постояльцев «Отеля Рэли» будет присутствовать на новогоднем ужине? – Ему захотелось есть. – Только бы получить работу, тогда буду сытно обедать каждый день. И чтобы к обеду было мясо. И картошка, и бобы. А на сладкое пирожное. Да!»

Старик разыскал свой шкафчик и спрятал туда верхнюю одежду; потом открыл чемодан и стал перебирать его содержимое. Надо быть наготове, вдруг подвернутся покупатели. Хороший коммерсант всегда наготове, а Нокс – коммерсант неплохой. В комнате было тихо.

Постояльцы «Отеля Рэли» начали мало-помалу собираться на ночевку. Весь вечер, до часу ночи, они будут входить по железной лестнице в контору Лысого, а Лысый будет размещать их по комнатам. В такую холодную ночь каждый, у кого были деньги на ночлег, старался подыскать себе место в тепле. В такие ночи «Отель Рэли» делал хорошие дела.

На пороге комнаты «Б» появились двое мужчин. Один из них был Чарли, фигура небезызвестная в здешних местах. Это он повстречался Блесси час тому назад. Чарли вошел, выкрикивая надтреснутым голосом все те же слова: «Босякам из Айдахо, ура-а!» Чарли было лет сорок пять. По классификации Лысого, он принадлежал к «категории номер два». Глядя на его давно немытые, невероятно грязные руки, лицо и шею, можно было подумать, что он вылез из угольного ящика. Сквозь слой грязи на одной щеке у Чарли проступали рубцы и ожоги. Они слабо поблескивали на свету, придавая ему устрашающий вид. Эта щека рассказывала историю Чарли. Огонь, изуродовавший ему лицо, в ту же роковую минуту опалил и его разум. Это случилось во время крушения товарного поезда в том, другом мире, где Чарли был машинистом. С тех пор он стал идиотом, слюнявым, грязным идиотом, и примкнул к многочисленному злосчастному братству, члены которого вовсе не были рождены для такого бесславного конца, но тем не менее силой обстоятельств пришли к нему. Они появились на свет божий чистыми непорочными младенцами, а теперь их не признали бы ни мать, ни отец, ни брат, ни бог. И вот, выкрикивая во весь голос: «Босякам из Айдахо – ура-а!» – Чарли сел на койку, к которой подвел его дежурный, понукавший при этом своего постояльца окриками:

«Но, но!» – как понукают лошадь.

Посмеиваясь от удовольствия, Лысый повернулся к Льюку Холлу и сказал:

– Ну, Арканзас, что я говорил? Набирается понемногу публика! Вот это Чарли. Он составит тебе компанию.

И, обсчитав Чарли на четыре цента, Лысый снова сбежал по лестнице в контору. На ходу он мысленно решил купить ребятишкам конфет; для ребятишек эти конфеты, пенни штука, самое большое лакомство, а получать их приходится не часто.

Лишь только Лысый вышел из комнаты, Чарли, повинуясь какой-то мысли, возникшей в его больном мозгу, вскочил с койки и сделал несколько шагов вперед. Он потерял равновесие, ухватился рукой за койку и, не удержавшись, рухнул на пол. Несколько минут Чарли лежал неподвижно, потом повернулся на спину. Разметавшись в неестественной позе и судорожно схватившись рукой за ворот, он затих. Его провалившийся рот был полуоткрыт, между губами виднелись обломки зубов и воспаленные желтоватые десны. Он спал сном невинности, сном праведника.

Человек, поднимавшийся по лестнице вместе с Чарли, только сейчас переступил порог комнаты «Б». Это был мужчина лет сорока, высокий, крепкий, плечистый, по виду рабочий. На его рябом, гладко выбритом лице и могучей шее не было ни одной морщинки. Он ступал медленно, с достоинством, держа кепку в руке, шаркая тяжелыми башмаками по дощатому полу. Проходя мимо распростертого на полу Чарли, он пробормотал. «Пьянчуга!» и презрительно скривил губы. Это было презрение трезвого, трудолюбивого человека к пьянице и лодырю – презрение рабочего к босяку. Человек этот, безработный по имени Майкл Зетс, начал степенно готовиться ко сну. Пальто было снято и повешено в шкафчик; туда же последовал рваный коричневый свитер; за ним лоснящиеся синие брюки. Он стоял в шерстяном белье, босиком и вынимал из карманов пальто небольшие свертки. Прежде всего Майкл Зетс достал трубку. Он понюхал ее, постучал ею о спинку кровати, набил табаком и закурил. За трубкой последовал бумажный мешок с пожелтевшим полотенцем и куском мыла, потом – измятая газета. Он тщательно разгладил ее, отложил в сторону и, наконец, вынул из кармана полбуханки ржаного хлеба и луковицу. Присев на койку, он положил трубку на пол, разостлал газету на коленях и начал читать ее, жуя хлеб. Прежде чем откусить кусок, он натирал ломоть луком.

Старик Нокс, с интересом наблюдавший за новым соседом, вдруг схватился за свой чемодан, быстро перебрал все, что там лежало, и вытащил очки в роговой оправе. Спрятав их за спину, он прошел через всю комнату.

– Pan rozumie po polsku? – спросил Нокс, приветливо взмахнув рукой, и тем самым не только выполнил правило № 3 из руководства для коммивояжеров, которое он читал в публичной библиотеке в Цинциннати (правило, рекомендующее коммивояжерам сразу же устанавливать дружеские отношения с возможными покупателями), но и полностью исчерпал имевшийся у него запас польских слов.

Правило № 3 подействовало. Человек повернул голову. За щекой у него был непрожеванный кусок хлеба. Угрюмое лицо смягчилось. Он хотел что-то сказать, запнулся, торопливо разжевал и проглотил хлеб. Потом взволнованно заговорил по-польски. Нокс благодушно улыбнулся.

– Не понимаю. – Он сунул ему очки. – Глаза, глаза! – и показал на свои. – Читать будет легче.

Зетс растерянно смотрел на него.

– Меня зовут Нокс, быстро проговорил старик и протянул руку. – А вас как? – С Новым годом!

Зетс машинально поздоровался с ним.

– Не поляк? – спросил он.

– У меня много друзей среди поляков, – ответил старик, – потряхивая ему руку и ласково улыбаясь. – А как ваше имя?

– Зетс, – ответил тот. – Майкл.

– Настоящее польское имя, – сказал Нокс. – Вот вам очки – Он повертел их, показывая со всех сторон. – В нашем возрасте надо беречь глаза. Примерьте!

И поднес их к лицу поляка.

Зетс откинул голову.

– Нет, не надо очки, – сказал он.

– Всего двадцать пять центов, друг мой. Берегите зрение.

– Поляк запустил зубы в ломоть хлеба. Нокс выразительно пожал плечами. – Как хотите, друг мой, но я вот уже сорок лет изучаю глазные болезни. Со мной советуются крупные специалисты. – Ну, а ты, сынок? Он подбежал к Льюку и затараторил, повторяя старательно заученные фразы: – Зрачки неправильной формы, что говорит о чрезвычайном напряжении зрительных нервов. Прошу примерить. Всего двадцать пять центов.

Холл надел очки. Его осунувшееся лицо вспыхнуло. Старик бросился к своему чемодану и вернулся с пачкой журналов в руках.

– Вот, сынок, посмотри! Благотворное действие очков сказывается немедленно. Он развернул один журнал. Льюк присмотрелся к странице.

– Я ничего не вижу, – сказал он.

Старик весело рассмеялся.

– Не те стекла, только и всего, не те стекла – Он сорвал с него очки. Сейчас посмотрим, – и ухватил Люка за плечи, внимательно вглядываясь ему в глаза. Льюк покраснел от смущения и подался назад. – Да, да, пятьдесят четыре-сорок. Отклонение зрачков-легкое косоглазие.

Нокс заковылял к своей койке. Хромота ничуть не мешала ему двигаться с большим проворством. Он стал копаться в чемодане, точно синица в поисках червяка.

– Вот, нашел!

Льюк, занятый журналами, не обратил внимания на очки.

– Что это такое? – с любопытством спросил он. Льюк любил почитать.

– Это? Э-э-э! – Старик скорчил гримасу, зажмурил глаза и погладил бородку. – Это, сынок, он глубоко вздохнул, – это книжка, в которой рассказывается о тайне жизни – об отношениях между мужчиной и женщиной. Автор доказывает, что любовь вызывается флюидами! У меня и другие книжки есть, специально для мужчин. Пикантные рассказики с картинками, очень забавные. Кроме того, – добавил он многозначительно, – кроме того, могу предложить тебе религиозные брошюрки.

Билл Бенсон, сидевший на своей койке, поднял глаза от карт. Бутылка его была наполовину пуста, и благотворное действие сивухи, начинало сказываться на нем, он по-прежнему сердито хмурился, но его губы раздвинулись в скупой улыбке, а во взгляде сквозило любопытство. Он с интересом оглядел Нокса. Старик подмигнул ему с непристойной старческой усмешкой.

– Разные картинки, повторил он. Десять центов.

– Что такое флюиды? – спросил Льюк Холл.

– Что такое флюиды, сынок? – Нокс отечески положил руку ему на плечо. – Флюиды – это то, что передается по воздуху от мужчины к женщине, и наоборот.

Бенсон прыснул с полным ртом сивухи.

– Ну и чепуха! – проговорил он, захлебываясь от смеха.

– Ничего подобного, ничего подобного! – возмутился старик. Он замахал руками, суетясь, точно испуганная курица. – Флюиды эти – как искра! Философы называют их магнетическим током. Вы смотрите на молоденькую девушку, молоденькая девушка смотрит на вас, и между вами возникает искра.

Бенсон так и прыснул.

– Что между ними возникает? Что возникает?

– Искра! – крикнул старик. – Искра! Флюид!

– Если это искра, то, значит, я пресвитерианский поп! – еле выговорил Бенсон. Он в изнеможении повалился на койку.

Нокс взвыл, грозя ему кулаком.

– Я говорю на двенадцати языках, а вы болван! Вы невежда! Вы понятия не имеете, кто я такой! Когда-нибудь будете гордиться, что знали меня! – Он вынул из кармана записную книжку и быстро перелистал страницы. Я пишу книгу. Книгу жизни! Там будет разобрана сущность всех религий, там будет и юмор, и философия, и стихи. Ее переведут на все языки мира, напечатают в миллионах экземпляров на каждом языке, а сто тысяч книг будут розданы моим друзьям бесплатно. Вы ничего не получите! – Он повернулся к Льюку Холлу. – А ты получишь. Как твой адрес?

Льюк очнулся от своих мечтаний.

– А у вас есть что-нибудь об ессенитах? – спросил он.

Нокс хлопнул его по плечу.

– Сынок, за те пятнадцать лет, что я проработал трамвайным кондуктором в Бруклине, я написал пятнадцать книг. Они еще не напечатаны, но я дам тебе прочесть в рукописи.

– Благодарю вас, – сказал Льюк. – Я люблю читать. – Знаете, я много читал про ессенитов. У вас про них тоже есть?

Нокс склонил в раздумье голову и запустил палец в нос.

– Ессен… ессен… это в Иудее, потерянное колено Израилево.

– Нет, нет, они были при Иоанне Крестителе. Они…

– Ну, конечно, перебил его Нокс, Иоанн Креститель, двадцать четвертый год до рождества Христова….

– Да нет, это… – начал Льюк.

– Я изучал библию двадцать лет, – продолжал Нокс.

– Они осуждали прелюбодеяние, учили, что мужчина и женщина должны сходиться только для того, чтобы зачать ребенка, – мечтательно и мягко сказал Льюк. – Они учили, что человеку нужно беречь свою силу, чтобы облачиться в латы господни и творить благие деяния.

– Как интересно! – воскликнул старик. – Я это все знаю! – Он снова хлопнул Льюка по плечу – Сынок, ты меня заинтересовал. – Он кинулся к чемодану. – Вот эта небольшая книжечка скоро будет опубликована, я тут пишу о своих встречах с интересными людьми. Получишь от меня экземпляр в подарок.

– Очень приятно, – застенчиво сказал Льюк. – Будь у меня книги, я бы только и делал, что читал.

– Я побывал во всех знаменитых библиотеках мира, – сказал Нокс. – Меня там хорошо знают.

– Вот, поверите ли, – мечтательно продолжал Льюк, – с тех пор как пятидесятники обратили меня в истинную веру, я уже не так часто хожу к проституткам. Раньше ходил ужасно часто, а теперь бываю раз в два-три месяца. Хочу сберечь силу.

– Обязательно приезжай ко мне, – горячо сказал Нокс. – Будем изучать религию. Я прожил восемнадцать лет на Кубе. И думаю опять туда податься. Погостишь у меня зиму. Ко мне съезжаются знаменитости со всего мира.

– Мне очень хочется посмотреть Кубу. – Льюк мягко улыбнулся.

– Буду тебя ждать, – сказал старик. – Любого спроси, тебе всякий покажет, где я живу.

– Я все подумываю, не перейти ли мне к пресвитерианцам, – признался Льюк. – Пятидесятники слишком много молятся. По-моему, это не нужно. Писание этого не требует.

– Вот послание апостола Павла, – спохватился старик, вдруг вспомнив о деле. – Восемь центов – цена снижена.

– Я возьму о флюидах, – ответил Льюк. Он полез в карман комбинезона за кошельком. – А гимны у вас есть?

Бенсон встал и медленно зашагал по проходу между койками. Походка у него была не совсем твердая. Он заговорил с деланной развязностью:

– Ну-ка, дед, дай взглянуть.

– Какую вам?

Бенсон выхватил у него из рук журнал.

– Да уж не гимны, чудак! Я не старая дева.

Он перелистал страницы и задержался на картинке, на которой была изображена обнаженная девушка, соблазнительно растянувшаяся на диване, покрытом медвежьей шкурой. Рот Бенсона растянулся в циничной усмешке.

– Десять центов, – сказал Нокс.

Бенсон презрел его слова.

– Десять центов, повторил Нокс.

Бенсон рассматривал картинку, громко хмыкая, щелкая языком, причмокивая губами.

– Десять центов, – твердил старик, дергая его за рукав.

– Хороша! – сказал, наконец, Бенсон. – Правда, хороша, дед? Гляди, окорока-то! – восхищался он.

Старик взволнованно переступал с ноги на ногу.

– Десять центов! Слышите? Десять центов!

Бенсон наклонился, усмехаясь во весь рот, и дунул Ноксу в лицо.

– Ошибаетесь, папаша, я девушка честная, а кроме того, за десять центов я этим не занимаюсь.

Старик вцепился в журнал.

– Тогда не смотрите. Тогда…

– Слушай, – сказал Бенсон. – Я таких красавиц год не видал. Дай полюбоваться. Нет у меня десяти центов.

– Извините, сэр, – сказал Нокс, – если не можете заплатить, тогда и смотреть нечего.

– К черту! – злобно крикнул Бенсон. К черту! – Он вырвал у Нокса журнал, швырнул его на пол. – К черту! – и зашагал прочь, обуреваемый пьяной яростью.

Нокс поднял журнал и заковылял за Бенсоном.

– Что же вы? – кричал он. – Покупайте! Сколько дадите?

– Убирайся! – рявкнул Бенсон. Он стал тасовать колоду.

– Бритвенные лезвия, – предложил Нокс, вытаскивая из кармана пакетик. – Пять штук – пятнадцать центов.

Бенсон откупорил бутылку и поднес ее ко рту.

Старик уставился на Бенсона, и его маленькие голубые глазки жадно вспыхнули. Он подошел к нему вплотную.

– Дайте хлебнуть разок, а?

Бенсон откинул голову назад и плюнул старику в лицо сивухой.

– Око за око! – сказал он. – Может, еще хочешь?

В глубине прохода Зете, неуклюжий, угрюмый поляк, поднялся и сел на койке. Нокс утер лицо и отошел от Бенсона, бормоча что-то себе под нос. Он был похож на ребенка, обиженного до слез.

Бенсон, весьма довольный собой, смотрел ему вслед.

Хочешь еще, папаша? – окликнул он старика. – Для твоей бороды – это полезно. Лучше расти будет.

Зетс медленно встал с койки. Он осторожно положил трубку на пол. Потом подошел к Бенсону. Его изрытое оспой лицо потемнело, жилы на лбу вздулись.

– Зачем плевал старику в лицо? – спросил Зетс. В его низком грудном голосе прозвучали металлические нотки.

Бенсон удивленно взглянул на Зетса.

– Вот еще новости! – сказал он.

Рабочий повторил свой вопрос холодно, с расстановкой:

– Зачем плевал старику в лицо?

– Вот еще новости! – крикнул Бенсон. – Не лезь не в свое дело.

Зетс плюнул ему в лицо.

Бенсон вскочил и замахнулся бутылкой. Зетс с яростью оттолкнул его, и Бенсон повалился на койку. Поляк стоял, занеся над ним громадный кулак, похожий на каменную глыбу.

Бенсон лежал не двигаясь.

Зетс медленно опустил руку.

– Сволочь! – сказал он, потом добавил возмущенно и словно не веря собственным глазам: – Плюнул в старика!

Он вернулся к своей койке и поднял трубку с пола. От него больше ничего не требуется. Он свое дело сделал.

Старик Нокс, прихрамывая, подскочил к Зетсу. Он стал около него, переминаясь с ноги на ногу, и, наконец, вытащил из кармана очки.

– Берите, предложил старик, ну, берите же. – Зетс недоуменно взглянул на него. – Даром, – сказал старик. – Берите!

– Нет, не надо, – ответил Зетс. Он достал из-под подушки полотенце и мыло и зашагал по проходу между койками.

Нокс подскочил к своему чемодану, выхватил оттуда журнал и заковылял вслед за поляком.

Вот! – крикнул он. – Возьмите почитать.

Зетс покачал головой.

– Не надо. Ты старик, – серьезно проговорил он, – нельзя плевать в старика.

И, кивнув ему в знак того, что разговор окончен, пошел в умывальную.

Нокс проводил поляка глазами.

– С Новым годом! – крикнул он ему вдогонку. Потом в раздумье остановился у своей койки. Он стоял, склонив голову набок, выпятив губы, и вдруг сел на койку, вынул записную книжку, обшарил все карманы в поисках карандаша и начал писать что-то. Писал он усердно и время от времени останавливался, сосредоточенно почесывая бородку, и хмурил брови. Он вносил свежую запись в свою сокровищницу «Интересные события и люди» – краткое изложение всех жизненных и философских вопросов, которое в недалеком будущем должно было увидеть свет во всех странах мира в миллионах экземпляров на каждом языке.

В комнате было тихо. Льюк Холл сидел, погруженный в чтение книжки о флюидах. Указательным пальцем он рассеянно ковырял подсохший порез на подбородке, босой ногой медленно потирал другую. Бенсон лежал неподвижно и всхрапывал. Бутылку он держал в обеих руках, стиснув ее, точно клещами. А в другом конце комнаты беспокойным сном спал О’Шонесси. Он дышал с хрипом и так протяжно, что казалось, будто в комнате кто-то все время вздыхает. С улицы доносились вопли такси и стук и грохот поездов надземной дороги, набитых в праздничный вечер до отказа. А вдали, в тумане, стоявшем над Ист-Ривер, завывала сирена, точно собака, пустившаяся по следу.

О’Шонесси казалось: если бы только можно было сбросить одеяло, то сразу стало бы легче. Жарко. Ему жарко. С ума, что ли, они сошли – заставляют его париться летом под двадцатью одеялами!

«Когда я получу работу, мама, все пойдет по-другому». Ясно, как божий день: одеяла приколоты к простыне булавками или привязаны к койке толстой веревкой. «Мама, мама, мама», – звал больной. Нет, она не слышит его. Не слышит! Должно быть, сидит в киоске. Но ведь сегодня канун Нового года, почему же она не закрывает киоск? «Ох, мама, как жарко! Сбить бы одеяла в ноги, сразу полегчало бы, я бы заснул тогда».

А как хочется пить!

Высвободить бы ноги из-под одеяла и встать. Только бы кончилась безработица – тогда все пойдет на лад. Он слесарь-инструментальщик профессия нужная. Эх, мама, работаешь ты, как ломовая лошадь. Брось, отдохни хоть сегодня. Пойдем в кино, посмотрим что-нибудь смешное. На животе у него сидит паук, громадный, как кошка. Он запустил когти ему в тело. В каждом когте яд. Больно. Вот здесь. А под одеялом жарко и так хочется пить!

Первое, что увидел Блесси, войдя в комнату, это кучку людей, столпившихся в ногах койки, на которой лежал О’Шонесси. Это и напугало, и рассердило его. Он кинулся к ним с возгласом:

– Что случилось? Что здесь такое?

Зетс серьезно покачал головой и вытер лицо полотенцем.

– Он очень больной. Кричит.

– У него отравление, – сказал Льюк Холл и чуть слышно пробормотал: – Как бы не заразиться!

– Джимми! шепнул Блесси. Джимми!

О’Шонесси не ответил ему, но метаться перестал.

«Джимми», произнесенное шепотом, успокоило его даже во сне. Он затих.

– Твой приятель? – спросил Зетс.

Блесси кивнул.

– Когда он начал кричать?

Льюк Холл ответил:

– Да вот только что, мистер.

Зетс нагнулся и вытер больному потный лоб полотенцем. Он показал мокрое полотенце Блесси. Очень больной. Надо давать соду. Для желудка сода хорошо.

– Нет, соды не нужно, – ответил Блесси. Он задумчиво потер лоб. – Что такое! С утра Джимми был совсем молодцом. Даже поработал несколько часов, убирал снег, потом устал и бросил. Казалось бы, все должно пройти к вечеру.

Старик Нокс вдруг подскочил к поляку и запрыгал около койки, как блоха. Потом схватил полотенце: «Дайте понюхать». Он уткнулся в него своим коротким мясистым носом. Удивленный Зетс потянул полотенце к себе.

– Безусловно, отравление, – затараторил Нокс. – Мне это совершенно ясно. Отравление недоброкачественной пищей.

– Ты сумасшедший! – сказал Зетс.

– Нельзя быть таким невеждой, – высокомерно осадил его Нокс. – У каждой болезни свой запах. Чтобы различать их, нужна практика.

– Ты сумасшедший! – повторил поляк и резко добавил: – Замолчи! Больной спит, нельзя будить! – Поляк повернулся к Блесси и улыбнулся ему. – Полотенце нужно?

– У меня есть, – сказал Блесси.

Зетс кивнул. Он подошел к своей койке, неторопливыми, размеренными движениями свернул полотенце и положил его в шкафчик. Потом растянулся на койке и закурил трубку. Он курил, сосредоточенно глядя в потолок.

Блесси стал раздеваться. После работы надо бы помыться, но времени осталось мало, отопление скоро выключат. А зимой что может быть хуже холодной уборной в ночлежке! Он бросил куртку на кровать и стал расстегивать рубашку. Не расстегнув ее до конца, Блесси устремил на больного пристальный, озабоченный взгляд. Тут что-то неладно. Джинни спал весь день, это хороший признак. И все-таки…. Все-таки вид у него скверный. Хуже, чем утром.

О’Шонесси лежал тихо под выцветшим казарменным одеялом, приподняв согнутую в колене ногу. Шея у него потеряла свою округлость, жилы четко выступали под вялой желтоватой кожей, лицо было мертвенно-бледное, и, судя по этим запавшим щекам, по этим резким морщинам, бороздившим кожу, он испытывал страдания даже во сне. На один короткий миг истина открылась Блесси, оглушив его, словно удар по голове. О’Шонесси похож на мертвеца. Наверно, он тяжело болен. Наверно, положение очень серьезное. Блесси даже застонал. Что делать? Позвать доктора? Денег нет. Но, может быть, Дуки…. Или отвезти его в больницу? В больницу? Господи, да он не так уж опасно болен. Не таскают же людей по больницам, когда у них рези в животе! Блесси нервно взъерошил волосы короткими пальцами. Он сел на койку и стиснул руками голову. Надо решать, как быть дальше. Вид у Джимми скверный, но что же удивительного! Ведь даже аптекарь сказал, что так просто дело не обойдется… Никакой еды, одна касторка – это кого угодно с ног свалит! Придется подождать. Вот Джимми проснется, тогда будет видно. Если ему не полегчает, надо звать доктора. Два доллара достань где угодно, хоть обворуй кого-нибудь! Блесси повесил куртку в шкафчик. Он немного приободрился. Поживем увидим. Чья-то рука несмело тронула его за плечо. Он оглянулся. Нокс протягивал ему на ладони пузырек с какими-то пилюлями.

– Молодой человек, – торопливо начал старик, – у меня обширные познания в области медицины. Вот взгляните, – он показал ему пузырек, к утру все как рукой снимет.

Блесси усмехнулся и покачал головой.

– Слабительное средство. Стоит недорого.

– Нет. – Блесси достал из шкафчика кусок стирального мыла.

– Почему не попробовать? – жалобно продолжал старик.

Неужели он так ничего и не продаст здесь? Сбыть с рук хоть что-нибудь и завтра можно будет заказать фаршированную индейку за двадцать пять центов.

– Если не подействует, – я возвращаю деньги, – сказал он.

– Слушайте, папаша, терпеливо разъяснил ему Блесси – С понедельника и по сегодняшний день он выпил чуть ли не кварту касторки. Хватит с него и этого.

– Но ведь сегодня среда, – не сдавался старик.

Блесси рассмеялся.

– Что он, по-вашему, с-слон, что ли?

О’Шонесси громко застонал и проснулся. Он сбросил с себя одеяло и приподнялся на локте, потом снова опустил голову на подушку и обвел комнату остекленевшими глазами. Блесси подбежал к нему.

– Здравствуй, малыш! – шепнул он. Голос его звучал тепло и нежно; любовь к другу светилась в каждой черте сурового, грубоватого лица.

О’Шонесси ответил не сразу. Сознание его было затуманено кошмаром, от которого он только что очнулся. Потом он узнал Блесси. Улыбнулся ему. Улыбка была усталая, сонная. Кожа вокруг рта собралась у него складками, обнажив зубы, и они выдавались вперед, как у мертвеца, отчего лицо О’Шонесси стало страшным и жалким.

– Ну, как ты?

О’Шонесси глубоко вздохнул.

– Да получше, кажется. – Глаза у него снова закрылись. Он невнятно пробормотал что-то.

– Ты что говоришь?

– Пить, – сказал О’Шонесси.

– Хочешь пить?

Больной открыл глаза.

– Нет, не хочу.

Блесси недоумевающе посмотрел на него.

– Ты сказал «пить».

– Раньше. Мне хотелось пить раньше, – ответил О’Шонесси. Голос у него был слабый, жалобный – Я хотел пить днем, а подать было некому.

– Я ведь убирал снег, – виновато проговорил Блесси. – Смотри, вот тебе бутерброд. Хочешь?

– Живот все еще побаливает, – ответил О’Шонесси. – А ты сам съешь. Нечего зря… – О деньгах не беспокойся, – перебил его Блесси. – Снегу опять навалило. Работы хватит еще дня на два.

– Пожалуй, не надо мне было выходить сегодня на работу, – сонливо рассуждал О’Шонесси. – Но с утра я себя лучше чувствовал. Думал, что желудок прочистило как следует.

– Конечно, прочистило, – горячо сказал Блесси. – Ты ослабел, только и всего. Теперь надо отоспаться.

– Сон – лучшее средство, – вмешался Нокс, стоявший в ногах койки. – Сон и витамины. – Старик взглянул на Блесси, желая удостовериться, что слова его не пропали даром. Он все еще надеялся заработать на индейку.

О’Шонесси с трудом просунул руку под одеяло. Стоило ему только ощупать живот, как лицо его исказила гримаса горького разочарования.

– Вот черт! – сказал он. – Как был вспучен, так и остался. Ничуть не опал.

Блесси потрогал ему живот сквозь одеяло. Он хотел утешить товарища, но не нашел нужных слов.

– Обычная история при отравлении, – заявил Нокс. – То же самое бывает при водянке. И при слоновой болезни. При слоновой болезни то же самое! – Он многозначительно посмотрел на Блесси. – У меня громадная библиотека по вопросам медицины. На Кубе.

О’Шонесси мотнул головой. – К утру все пройдет, – с уверенностью сказал он. – Вот увидишь. Касторка хорошо подействовала. Я совсем здоров.

– Конечно, здоров! – с жаром подхватил Блесси. – Знаешь, что? Завтра вечером пойдешь к Дуки чистить картошку и…

– С этого все и началось, – перебил его О’Шонесси. – Мы чистим ему картошку, а он кормит нас черт знает чем. Отбросами. – Он беспокойно заворочался. – Разве можно так кормить? Если не платит денег, пусть хоть кормит как следует.

– Брось, не волнуйся.

– Ты ходил туда? – спросил вдруг О’Шонесси.

– Куда?

– В варьете.

Блесси рассмеялся.

– Что ты! Неужто я без тебя пойду! Мы сходим туда вместе… отпразднуем Новый год.

– А когда Новый год? – сонным голосом спросил больной. – Разве не сегодня?

– Нет! Блесси засмеялся. – Новый год будет, когда… Он умолк. О’Шонесси снова спал.

Старик Нокс нахмурился.

– Боюсь, что… – начал он.

– Ш-ш! – Блесси ткнул в его сторону большим пальцем, предлагая ему убираться восвояси.

Нокс фыркнул. Он с обиженным видом отошел от койки.

– Этот человек не желает меня слушать, – громким шепотом сказал Нокс Льюку Холлу. Потом с сожалением посмотрел на Блесси. – Дурак.

– А вы – доктор? – спросил Люк.

– Никогда не практиковал, – коротко ответил Нокс. – Но консультировать приходится часто.

Блесси встал и на цыпочках подошел к ним.

– Да замолчите вы, – прошептал он. – Пусть спит. – Потом вернулся на свою койку, снял башмаки, лег и уткнулся лицом в подушку.

Льюк Холл подогнул штанину на правой ноге.

– У меня тут шишка, отчего это? – тихо спросил он Нокса.

Нокс взглянул на его ногу и задумчиво почесал бороду.

– Я никогда не ставлю диагноза без рентгеновского снимка, – ответил он, – но подобные симптомы сплошь и рядом указывают на необходимость хирургического вмешательства.

Льюк неуверенно рассмеялся.

– Да она у меня с самого рождения, как родимое пятно.

Нокс запустил указательный палец в ноздрю и смерил Льюка пренебрежительным взглядом.

– Друг мой, – сказал он, – многие так же рассуждали, прежде чем лечь в могилу, – и отошел, не желая продолжать разговор.

Льюк посмотрел ему вслед. На лбу у него залегла морщина, в мягких карих глазах появилось испуганное выражение. Вот беда-то, если придется делать операцию! Куда он денется? И потом еще долго нельзя будет работать. Что станет с родителями? Льюк сидел, мрачно разглядывая шишку на ноге.

В комнату вошел новый постоялец – маленький человек лет тридцати пяти, в брюках из грубой бумажной материи и матросской куртке. Голова у него была большая, плешивая, лицо худое, резко очерченное, взгляд серьезный. Синяк под глазом придавал ему странное выражение: он словно косил и подмигивал кому-то. Новый постоялец сразу прошел в уборную. Через минуту он вернулся, прижимая к подбитому глазу мокрый носовой платок, разыскал свою койку и лег на нее. Звали его Рейнольдс. Он был не безработный, а корабельный кок. На улице за окном заскрежетал автомобильный тормоз, послышались громкие выхлопы газа. Блесси вздрогнул и очнулся от дремоты. Он посмотрел на соседнюю койку. О’Шонесси не проснулся. Блесси снова опустил голову на подушку. Билл Бенсон, не шелохнувшийся с той самой минуты как поляк повалил его навзничь, встал с койки. Он зевнул, протер глаза, приложился бутылке. Бенсон уже забыл про ссору. Он оглядел комнату и, пошатываясь, побрел в уборную.

Блесси еще глубже зарылся головой в подушку. Он знал, что надо пойти помыться, но усталость была слишком велика. Ему хотелось немного полежать. Он уловил едкий запах, исходивший от потного тела. Когда работаешь в шахте, запах от тебя совсем другой, здоровый, – пахнет углем и от тела, и от одежды, и в доме. Он вспомнил девушку, с которой столкнулся на углу, и не смог представить себе ее лицо. В памяти остались только легкие контуры тела и грудь в вырезе платья. Блесси заворочался на койке. Его охватило томительное желание. Господи! Как весело, должно быть, встречать Новый год, когда у тебя есть работа и девушка! Ведь так с ума сойдешь – изо дня в день все одно и то же, одно и то же! Хоть бы передохнуть малость. Человек не может так… Он заснул.

Когда Бенсон возвращался из уборной, в комнату вошел мальчик с рюкзаком за спиной. Они встретились в проходе между койками. На вид мальчику казалось лет шестнадцать, но лицо у него было, как у шестидесятилетнего, старообразное, холодное и мертвенно-бледное. Около тонких злых губ лежали складки, резкие, точно рубцы. Кожа под голубыми глазами обвисла, образуя припухлые мешки. Он сильно горбился. Затылок у него был коротко острижен, а спереди русые волосы стояли ежиком. Голову он держал высоко, а губы кривились злой, самоуверенной, презрительной усмешкой. Мальчик неторопливо шел вдоль прохода, покашливая, разыскивая свою койку и оглядывая всех, кто был в комнате. Взгляд у него был многоопытный, недоверчивый; с губ не сходила легкая усмешка. За ним укрепилось прозвище «Горбун». А в обществе, которое собирается в товарных вагонах, кто-то наградил его еще одной кличкой: «Дохляк». Ему было все равно – что так что эдак. Впрочем, он себя в обиду не давал. Десять дней назад ему исполнилось семнадцать лет, и он успел хорошо усвоить, что такое жизнь. Он учился жить с двенадцати лет. Посторонняя помощь ему не требовалась. Он хотел только одного: чтобы его оставили в покое.

Встретившись с ним в проходе между койками, Бенсон крикнул с пьяной развязностью:

– Здравствуй, красотка! Каким ветром тебя сюда занесло?!

Горбун остановился.

– Не смей меня так называть. Я ничьей красоткой не был, – проговорил он медленно и угрожающе.

Бенсон захохотал.

– Ладно, Горбун! Меня можешь не опасаться. Когда прикатил? – спросил он. – Вид у тебя совсем плохой. Будто отсидел полгода.

Тонкие губы мальчика презрительно дернулись.

– Слушай, ты! Брось привязываться. Не на такого напал.

Бенсон уже начинал сердиться.

– Скажите пожалуйста! Ах ты, щенок паршивый! Ну подожди, я тебе прижму хвост! – Он шагнул вперед.

Горбун не тронулся с места. Он неторопливо вынул из кармана правую руку. Щелк! Складной нож открылся. Бенсон отскочил назад.

Мальчик опустил руку, держа нож прямо перед собой. Короткое широкое лезвие поблескивало на ярком свету.

– Отвяжись от меня, – медленно проговорил он.

– Скажите пожалуйста! Я вижу, ты малый необщительный! – Не спуская с мальчика глаз, Бенсон зашел за койку. – Совсем необщительный.

Горбун слегка помахивал рукой, в которой держал нож. Как ни в чем не бывало он пошел дальше, поглядывая на номер своего ключа, и, найдя наконец койку, сел, а нож положил рядом, на одеяло. Бенсон покачал головой, хлебнул сивухи и отправился на свое место. Он стасовал колоду и опять занялся пасьянсом.

Старик заковылял по проходу между койками. Он остановился в нескольких шагах от Горбуна и вежливо кашлянул. Горбун не обратил на него ни малейшего внимания. Он раздевался. Время от времени его схватывали приступы кашля. Он весь съеживался, дожидаясь, когда приступ пройдет, сплевывал мокроту, несколько минут сидел обессиленный и потом снова принимался за раздеванье. Одет он был в сплошное тряпье, изношенное, заплатанное. Его пальто, очевидно принадлежавшее когда-то рослому мужчине, было подрезано. Неровные полы висели клочьями. Под пальто был надет реденький свитер, потом слой газет, обмотанных вокруг тела бечевкой, под газетами – второй свитер. Наконец Горбун остался в грязной летней рубашке с короткими рукавами, из которых торчали его острые локти. Раздевшись, он тщательно сложил газеты. Они понадобятся ему завтра.

Старик Нокс вежливо кашлянул во второй раз.

– С Новым годом! – поздравил он мальчика и ласково улыбнулся. – Меня зовут Нокс. Легко запомнить. Рифмуется с «бокс». Нокс захихикал.

Горбун не обратил на него ни малейшего внимания. Он достал из сумки бумажный сверток. В свертке оказалась добрая половина шоколадного торта. Горбун ловко отхватил ножом громадный кусок. Глазки у старика заблестели. Он смотрел, как мальчик набивает себе рот тортом.

– А меня не угостишь, сынок? – шепнул Нокс и оглянулся украдкой, желая убедиться, что никто кроме него не видел торта.

Горбун холодно взглянул на старика и отправил в рот второй кусок.

– Где это ты раздобыл? – спросил Нокс. – Стащил, что ли, когда везли в кондитерскую? Ты молодой, – с завистью добавил он. – Это только молодые так ухитряются.

Горбун вздохнул.

– Слушай, – сказал он, – все равно ничего не получишь, можешь не приставать.

– Давай меняться, сынок, – прошептал старик. – Только дай я сначала попробую. – Он быстро оглянулся через плечо. – Эх, и журналы у меня есть! С картинками. Голые женщины. Два журнала получишь.

Горбун пропустил его слова мимо ушей.

– Хочешь бритвенные лезвия? Или вот это, – продолжал Нокс. Он вытащил из жилетного кармана небольшой пузырек. – Совершенно необходимая вещь: слабительное. Всегда надо иметь при себе. Смотри!

Старик бросил пузырек на койку и хотел было схватить торт. С проворством змеи Горбун ударил его по пальцам тупой стороной ножа. Старик отдернул руку, вскрикнув от боли и неожиданности.

– Отвяжись от меня, – устало сказал Горбун. Он сбросил пузырек на пол. Старик подобрал его.

– Ведь я хотел меняться… – жалобно протянул он.

Горбун закашлялся и встал с койки.

– Уходи ты к черту! – отрезал он. – Не могу я есть, когда от тебя такая вонища идет.

Зетс повернулся посмотреть, что там происходит. Льюк Холл поднял голову от журнала.

– Врешь! Врешь! – закричал старик. – Как ты смеешь так говорить!

– Если говорю, значит верно! – огрызнулся мальчик. – Что я, не чую, что ли? – Он шагнул вперед. – Проваливай отсюда.

Нокс попятился от него.

– Врешь! Врешь! – кричал он, потрясая кулаком. – Дрянь ты этакая! Щенок паршивый… – и не докончил.

У больного О’Шонесси вырвался страшный, душераздирающий вопль. Этот пронзительный, испуганный, страдальческий вопль заставил всех, кто был в комнате, замереть на месте. Ссора была мгновенно забыта. Горбун выпрямился, по лицу его пробежала судорога. Старик поднес руку к горлу и уставился на О’Шонесси, дрожа всем телом и сразу вспотев от ужаса. Все обитатели комнаты «Б» повскакали со своих коек.

Когда человек теряет чувство уверенности в себе, в нем поселяется страх. Крик О’Шонесси пробудил этот страх, таившийся в душе тех, кто был в комнате. Точно живое существо, страх метался от одной койки к другой, леденя сердца людей, заливая испариной их тела. И в первую минуту никто из них не мог сказать, кто это крикнул, – он сам или сосед. Все затаились и ждали – ждали, когда им скажут: это ты! настал твой час! Потом напряжение исчезло. Они столпились у койки О’Шонесси. Им ничто не грозит. Сейчас им ничто не грозит. Кричал кто-то другой.

О’Шонесси еще не знал, что крик вырвался у него самого. Услышав, наконец, голос друга, увидев его испуганное лицо и кучку людей, столпившихся в ногах койки, юноша понял, что кричал он, что ему что-то приснилось. Он увидел, что сидит на койке, почувствовал у себя на плече большую руку Блесси. Юноша застонал и опустился на подушку; внутренности ему обжигало огнем. Кошмар кончился. О’Шонесси не помнил, что ему снилось, но сон оставил после себя мучительный осадок. Во сне он добивался чего-то. Он добивался чего-то с мучительной, всепоглощающей жадностью, и вдруг кто-то вырвал добычу у него из рук. И в эту минуту раскаленная острая игла впилась ему в тело, и где-то вдали раздался крик. Сейчас, лежа на узкой койке, чувствуя, как огонь сжигает ему внутренности, О’Шонесси думал о своей жизни – о своей жалкой, загубленной жизни. Он медленно повернул голову на подушке, и слезы потекли у него из глаз, Страдания, мучительная борьба за каждый прожитый день, горькие годы страданий, мучительной борьбы – и все напрасно! Мать работала в газетном киоске, вставала в шесть часов утра и возвращалась домой не раньше часа ночи. Она не жалела денег на свечку в церкви и с чистым сердцем подходила к причастию – и все напрасно! Все их надежды, все их труды – все пошло прахом! Все! И вот он лежит в ночлежке, и боль снова начинает терзать его, должно быть расхворался он не на шутку; а мать не придет помочь ему, потому что он далеко от дома, а она умерла. Он лежал и плакал.

– Ничего, Хэл! – сказал О’Шонесси. Прошло несколько минут, и он успокоился. – Вдруг схватило, а теперь все прошло.

Блесси облегченно вздохнул.

– Вот тоже выдумал – схватило! – сказал он, неуклюже пытаясь пошутить. – Здоров, и вдруг схватило!

О’Шонесси ничего не ответил.

Сэм Рейнольдс, корабельный кок с заплывшим глазом, тихо спросил, что с мальчиком. Ответил ему Льюк Холл. Старик Нокс почесал живот и громко пояснил:

– Токсины. Поражают кровяные шарики, задерживают циркуляцию крови.

– Отравление? – тихо сказал Рейнольдс. Когда он говорил, кадык у него смешно дергался. – Отравление? – Рейнольдс присмотрелся к тем, кто стоял возле койки. Его взгляд бросал им вызов. Он словно испытывал этих людей, хотел проникнуть в их мысли. – Та-ак! Хорошо! Замечательно! – Он помолчал, и, когда заговорил снова, голос его, тихий, но гневный, задрожал от волнения. – Я корабельный кок, – сказал Рейнольдс. – Я знаю, отчего бывает отравление. Мне самому приходилось кормить людей помоями. – Его душила с трудом сдерживаемая ярость. Он потер губы красной мозолистой рукой, казавшейся огромной для человека его роста.

Сосредоточенное выражение лица Сэма в сочетании с голой, как коленка, головой, придавало ему немного смешной вид.

– Господь бог даровал людям чистую пищу, верно? – Он устремил взгляд на Зетса. Поляк сумрачно смотрел на него. – Как бы не так! – с горечью ответил самому себе Рейнольдс. – Может быть, и даровал, да только не нам с вами!

О’Шонесси застонал и положил руку на вздутый живот.

– Что ты? – Блесси наклонился к нему.

– Опять начинается, – со вздохом проговорил О’Шонесси.

– Как в понедельник?.

– Нет, – ответил юноша, – хуже.

– Господи! – Блесси вытер ему лоб полотенцем. – Просто не знаю, что и подумать. Ведь желудок у тебя очищен!

– Да, – сказал О’Шонесси. Потом опять застонал и стиснул зубы. Щеки у него побледнели, по лбу потекли струйки пота.

– Джимми, Джимми! – крикнул Блесси. Он схватил товарища за руку. Ему хотелось хоть чем-нибудь облегчить страдания друга. В мозгу лихорадочно билась мысль: что же делать? Какой ужас! Как страшно смотреть на эти муки. Ведь Джимми еще мальчик. Зачем только ему приходится терпеть такую боль!

Приступ миновал. О’Шонесси закрыл глаза и с тяжелым вздохом откинул голову на подушку.

Прикрыв рукой подбитый глаз, Рейнольдс пристально вгляделся в лицо О’Шонесси.

– Доктор, у него был? – спросил он. – Надо бы позвать.

– Я могу лечить, – сказал Нокс. – У меня есть пилюли. Специально против отравления.

– Молчи! – прикрикнул на него Зетс.

– Не надо доктора, – сказал юноша, – лишняя трата денег.

– Да брось ты! – умоляюще проговорил Блесси. – Забудь про деньги. Деньги достанем.

– Можно устроить сбор, – предложил Рейнольдс. – Пройдем по всем комнатам. Горбун, стоявший поодаль от всех, вдруг сказал:

– Надо вызвать «Скорую помощь». – Слова его прозвучали холодно, по-деловому.

– Зачем? – спросил Блесси. – Он испугался. – У него рези. Он вовсе не…

– Вызовите «Скорую помощь» – повторил Горбун.

О’Шонесси открыл глаза.

– Нет, – сказал он; голос его дрогнул – Я не хочу в больницу.

– Убирайся отсюда! – крикнул Блесси Горбуну. – Замолчи! Проваливай!

Ладно! – Горбун презрительно усмехнулся и отошел. Он лег на койку, покашливая, и повернулся к остальным спиной.

– Хэл, – умоляюще проговорил О’Шонесси, – я не хочу в больницу. Я боюсь.

– Не беспокойся, – сказал Блесси. Никуда тебя не повезут. Я его вздую, этого прохвоста, – добавил он тише.

О’Шонесси приподнял голову:

– Знаешь, что в больнице делают? Дают яду из черной бутылки. Если больному нечем платить, сиделки дают ему черную бутылку. У нас так Мэри Кроггинс на тот свет отправили.

– Верно! – подтвердил его слова Льюк Холл. – Я тоже об этом слышал.

– Ты ляг, Джимми, ляг, – сказал Блесси. – Тебе нельзя волноваться.

– Мало ли есть способов, которыми разделываются с бедняками, – тихо проговорил Рейнольдс. – На каждом шагу прижимают, кто как умеет. А защитить нас может только одно. – Он замолчал, переводя взгляд с одного лица на другое, мигая своим заплывшим глазом. – Орга-ни-зация. – Он выговорил это слово по слогам, выговорил его нежно, точно имя любимой женщины. – Орга-ни-зация. – Рейнольдс горделиво поднял голову и посмотрел на окружающих его людей, ища в них отклика на свои слова.

Они молчали.

О’Шонесси вытянулся всем телом. Приступы боли возобновились. Он пробормотал что-то и вдруг приподнялся, и сел на койку. С губ его слетел отчаянный, горестный крик.

– Разве мы сидели сложа руки? Разве мы не старались достать работу? – Он схватил Блесси за руку. – Чистили картошку, бегали за газетами. Мы все делали, все! – Слезы мешали ему говорить.

Блесси взял его за плечи.

– Джимми, Джимми! – говорил он. – Ложись. Тебе нельзя вставать.

О’Шонесси повалился на подушку. Ощущение, будто что-то ускользает у него из рук, возникло снова. А что у них есть в жизни? Ни крыши над головой, ни работы, ни девушки. Должны же они иметь право на что-нибудь! Неужели у них ни на что нет права? О’Шонесси судорожно скорчился под одеялом.

– Хэл! Хэл! – крикнул он. – Мне больно, больно!

Блесси вскочил с койки.

– Я п-пойду за доктором! – Он заикался от волнения.

Его широкое лицо мучительно дергалось.

– Нет, – сказал О’Шонесси. – Не надо доктора. – У него снова начинался бред. В уборную. Я пойду в уборную. – Он сел, пытаясь высвободить ноги из-под одеяла. Глаза у него были остекленевшие, как у слепого.

– Стой, подожди! – крикнул Блесси – О господи! – Он приподнял больного с койки. О’Шонесси шагнул. Расстегнутые кальсоны поползли вниз, обнажив ему живот. По сравнению с худым телом живот казался огромным.

– В уборную, пробормотал он.

– Давайте понесем его, – взволнованно сказал Рейнольдс. – Он сам не дойдет.

– Ты м-можешь идти? – спросил Блесси. – М-можешь?

О’Шонесси хотел ответить ему, но из горла у него вырвались громкие булькающие звуки, колени подогнулись. Он повалился вперед. Блесси охнул и подхватил его. Больной повис на руках Блесси, точно пустой мешок.

– Джимми – в ужасе крикнул Блесси. – Джимми!

О’Шонесси молчал.

Рейнольдс подбежал к ним и приподнял юношу за ноги.

– Клади на койку, – коротко сказал он.

Блесси не двинулся с места. Он тяжело дышал, глядя на тело друга, повисшее у него на руках. Лицо его приняло ошеломленное, бессмысленное выражение.

– Давай, давай, приятель, – сказал Рейнольдс. – Что с тобой? Опомнись!

С губ Блесси сорвался чуть слышный, невнятный звук. Он пришел в себя. Вдвоем они положили О’Шонесси на койку.

– Я вызову «Скорую помощь», – сказал Рейнольдс и выбежал из комнаты, прикрыв заплывший глаз рукой.

Голова О’Шонесси склонилась набок, глаза были полуоткрыты. Он дышал медленно, с трудом. С каждым вздохом грудь его высоко вздымалась, рот жадно втягивал воздух. При выдохе в горле слышался резкий, мучительный хрип, словно там клокотала мокрота. Потом он затих, но через минуту губы его раздвинулись, обнажая оскал зубов, и он снова начал ловить воздух открытым ртом.

Зете нагнулся над койкой, просунул руку под одеяло и дотронулся до груди больного. Блесси смотрел на него все с тем же бессмысленным выражением лица. Поляк отнял руку и выпрямился.

– Б-бьется? – прошептал Блесси.

– Может, надо бутылку с горячей водой?

– Он не у-умер! – с безрассудной яростью крикнул Блесси. – Он дышит. Ты же видишь, что он дышит?

– Нет, нет, он не умер, – успокаивающе проговорил поляк. – Только надо бутылку с горячей водой.

Старик Нокс дернул себя за воротничок.

– Ни в коем случае, ни в коем случае! – крикнул он. – Пузырь со льдом!

Рейнольдс вбежал в комнату, все еще прикрывая глаз рукой.

– «Скорая помощь» сейчас приедет, – сказал он. – Ну, как?

Все взглянули на О’Шонесси. Он лежал неподвижно, точно мертвый, дыхания не было слышно. Его юное лицо посерело, кожа, плотно обтянувшая скулы, была покрыта сетью мелких морщин.

– Он умер? – спросил Льюк.

– Ты что, с ума сошел? – накинулся на него Блесси. – Как умер? Ведь он ды-дышит. Видишь, глаза открыты!

– Он не дышит, – сказал Льюк.

– Нет, дышит, дышит! – кричал Блесси. – Замолчи!

В комнату вбежал Лысый.

– «Скорая помощь» сейчас подъедет. Ну, как он?

Ему никто не ответил.

О’Шонесси вздохнул, втягивая ртом воздух. В горле у него захрипело.

– Господи боже! – воскликнул Лысый, потирая ладонью плешь. – Да он на старика стал похож! Вот так история!

Все молчали.

Горбун встал с койки и неторопливо зашагал вдоль прохода.

– У вас есть пузырь со льдом? – спросил Нокс. – Это его сразу поставит на ноги. – Ты сумасшедший сказал Зетс. Бутылка с горячей водой.

– У меня ничего такого нет, – ответил Лысый.

Горбун сплюнул сквозь зубы.

– Что я говорил? – сказал он. – Теперь «Скорая помощь» не поможет. – Он сплюнул еще раз и вернулся к своей койке.

– Я подожду в конторе, – сказал Лысый и пошел к двери. В проходе между койками он увидел бродягу Чарли, лежавшего на полу, и пнул его ногой. Чарли безмятежно всхрапывал.

– Эй, Арканзас! – окликнул Лысый Льюка Холла – Поди-ка сюда, помоги мне.

Вдвоем они уложили Чарли на койку.

– Со «Скорой помощью» всегда приезжает полисмен, – пояснил Лысый. – На полу спать не полагается.

– А у вас здесь часто… часто умирают? – робко спросил Льюк. – Недоброе предзнаменование так близко сталкиваться со смертью. Если бы он знал заранее, что здесь произойдет, он никогда бы не пришел сюда.

– Всяко бывает, – огрызнулся Лысый. – А ты как думал? – Он круто повернулся и вышел из комнаты.

Льюк смотрел ему вслед, полный мрачных предчувствий.

– Ему трудно дышать, – сказал Зетс.

Блесси молча кивнул.

– Что же не едут? Пора.

– Обещали через десять минут, – сказал Рейнольдс. – Не беспокойся, они быстро приезжают. – Рейнольдс сочувственно подмигнул Блесси здоровым глазом. Он начал было говорить что-то, но запнулся и кончил фразу себе под нос. Ему хотелось отвлечь этого рослого юношу от мыслей о больном друге, но нужные слова не шли на язык. – Организация, – пробормотал Рейнольдс. Кадык на его жилистой шее заходил ходуном. Ничего, выкарабкается, добавил он громче. Потом поднял руку, собираясь похлопать Блесси по плечу, но сейчас же опустил ее.

Нижняя челюсть у больного отвисла. С протяжным резким хрипом он втянул воздух ртом и затих. Яркий свет безжалостно заливал его землистое лицо.

– Почему я раньше не позвал д-доктора? Болван! – с горечью воскликнул Блесси – Вот б-болван! Но ведь утром Джимми хорошо себя чувствовал, – жалобно пояснил он, обращаясь к остальным. – Убирал снег утром.

– Он, кажется, умер, – сказал Нокс.

– Молчи! – оборвал его Блесси.

– Это был предсмертный хрип, – не унимался Нокс.

– Дурак! – яростно крикнул Блесси. – Он уже давно так дышит. Ведь глаза у него открыты!

Они ждали. Обитатели ночлежки ждали, вздохнет ли еще раз Джеймс О’Шонесси, белокурый юноша из Питсбурга, добрый католик и хороший слесарь-инструментальщик. И в душе у каждого из них таился страх. В душе у каждого жил страх, который всегда давал о себе знать в ночной тишине, когда они лежали в ночлежках и думали: настанет и мой черед, но как это случится, как? Только не сейчас, через неделю, через год… Не я, пусть мой сосед, только не я, я не хочу, пусть меня минует на этот раз! И каждый из них видел в этом белокуром юноше с землистым лицом самого себя. Бенсон высказал эту мысль вслух. Его сиплый, пьяный голос нарушил молчание около койки.

– Я, – сказал он, – это я!

Он, Билл Бенсон, страшный, опустившийся человек пятидесяти лет от роду, пошатнулся и пьяным голосом закричал:

– Я лучший механик в Соединенных Штатах! Вот эти руки будь они прокляты умеют ухаживать за машиной, как за грудным младенцем. А из меня сделали бродягу! И я допустил это. Допустил! – Он стоял, пошатываясь из стороны в сторону, беспомощно открыв рот, словно от боли.

Все молчали. Рейнольдс пробормотал что-то, прижимая руку к заплывшему глазу.

– Помолись за меня, христосик! – вдруг крикнул Бенсон. Он качнулся вперед и ударил Льюка Холла кулаком по плечу. – Славь Бенсона – в нем есть бог! Посмотри на меня, христосик. Христос Бог есть по мне, и в тебе, и во всех нас! В каждом нужнике есть бог!

Он вышел из комнаты неверными шагами, не разбирая дороги. Минуту все молчали. Первым заговорил Льюк Холл.

– Погибшая душа! – с жаром воскликнул он. – Обратитесь к господу, господь не оставит вас. Не знаю, чтобы со мной стало, не будь у меня веры. Если человек голодает или дождь под открытым небом, поневоле в голову придут так больше нельзя, нужно что-то делать! – Голос у Льюка дрогнул. – Я, наверно, обокрал бы кого-нибудь или ограбил банк, не будь у меня господа. В нем мое спасение.

– В нем твоя слабость, – не выдержал Рейнольдс, – он не дает тебе сжать руку в кулак, говорит, что на небе у бога всего много, а ты слушаешь, и у тебя урчит в брюхе от голода. Да если бы…

Блесси оборвал его:

– Перестаньте вы! Помолчите минуту! Он повернулся к О’Шонесси и снова устремил взгляд на его неподвижное тело.

– Мы и так слишком долго молчим, – пробормотал Рейнольдс – В этом вся и беда. – Кадык заходил ходуном на его жилистой шее. В комнате стало тихо. Они ждали, что будет дальше.

Лысый вошел со словами:

– Вот сюда, сюда.

За ним следовал коренастый пожилой полисмен. Под мышкой у него была наготове дубинка.

– Что у вас тут, поножовщина? – спросил полисмен.

– Нет! – крикнул Блесси. Он кинулся мимо полисмена к молодому врачу, остановившемуся в дверях. – Сюда, доктор. Больной здесь. Он с-совсем плох.

Врач быстро прошел за ним в комнату. Это был молодой человек небольшого роста, еврей, с добрым смуглым лицом.

Блесси подбежал к койке.

– Посторонитесь, – сказал он, – п-пропустите его. Это доктор.

– Ну, ну! – рявкнул полисмен, оттесняя людей от койки. – Разойдись!

Врач нагнулся над О’Шонесси и пощупал ему пульс. Он молчал, не сводя глаз с лица больного. Потом опустил его руку, открыл свой чемоданчик и бросил на Блесси быстрый вопросительный взгляд.

– Жив? – прошептал Блесси.

Врач промолчал. Он откинул одеяло и приложил стетоскоп к груди больного.

– Да он мертвый, – громко сказал Нокс.

– Молчать! – рявкнул полисмен.

Блесси следил за каждым движением врача. Он стоял сгорбившись, на его широком скуластом лице появилось страдальческое выражение. Врач вынул резиновые трубки из ушей и сбросил одеяло с раздутого живота О’Шонесси. Губы у него чуть дрогнули.

– Умер? – спросил Блесси.

Врач кивнул. С легким вздохом он встал с койки.

– И ничего нельзя сделать?

– Ничего.

– Я читал в газетах… есть какое-то впрыскивание, – умоляюще пробормотал Блесси. Врач покачал головой.

– Ему это не поможет. Положение было безнадежное еще сутки назад. Если бы захватили вовремя, можно было бы спасти.

– Сутки н-назад? Да он хорошо себя чувствовал вчера вечером! – крикнул Блесси. – И сегодня с утра! Господи! Ведь ему только с-совсем недавно стало плохо!

– Я знаю, – сказал врач. – Так всегда бывает… – И мягко добавил: – Но он умер. – Блесси отвернулся. Слезы покатились у него из глаз, ручьями полились по лицу. Врач прикрыл тело О’Шонесси одеялом. Он начал составлять акт.

Полисмен вынул из кармана записную книжку и перелистал страницы.

«Прибывший врач констатировал смерть» – так, что ли, доктор? – спросил он.

Врач кивнул.

– Что я говорил? – громко сказал Нокс. – У меня сорокапятилетний стаж в области медицины.

– Врач удивленно взглянул на него.

– Со мной советуются крупные специалисты, – сообщил ему Нокс.

– Молчать! – рявкнул полисмен.

Врач кивнул старику и снова взялся за перо.

– Вы оставите его здесь, доктор, до приезда кареты? – спросил Лысый.

– Да.

– Надеюсь, она не задержится, – тоскливо проговорил Лысый. – У меня сейчас самое горячее время. Могу все койки сдать. Конечно, если его здесь не будет. Ведь по всей улице разнесется, что у нас покойник.

Врач пожал плечами.

Лысый вышел удрученный. Вот не везет-то! И всегда что-нибудь стрясется в такой вечер.

Врач тронул Блесси за рукав.

– Как его звали?

– Джеймс О’Шонесси. – Голос Блесси звучал хрипло.

– Ирландец? – осведомился полисмен. – Сколько ему?

– Двадцать один, кажется, – ответил Блесси. Он стоял отвернувшись.

– Где жил?

– Нигде.

– Родители умерли?

– Мать умерла, – ответил Блесси. – Отец бродяжничает.

– Профессия?

– Слесарь-инструментальщик. Безработный.

Сэм Рейнольдс подошел к врачу и постучал пальцем по акту, который тот составлял.

– Работа у него была, – сказал Рейнольдс и прищурил заплывший глаз. – Старался не подохнуть с голоду вот вам и работа. Сейчас многие этим заняты.

Полисмен хмыкнул:

– Это, пожалуй, верно! Пишите, доктор: безработный.

Врач кончил писать акт.

– Да, жаль – мягко сказал он. – Если бы помощь была оказана вовремя, вероятно удалось бы спасти его.

– Рад это слышать! – сказал Блесси.

– Откуда он родом? – спросил полисмен.

– А какое это имеет значение? – раздраженно сказал Блесси.

Полисмен пожал плечами и записал что-то у себя в книжке.

– Причина смерти? – спросил он у врача.

– Безработица, – сказал Рейнольдс.

– Это к делу не относится, – отрезал полисмен. – И снова обратился он к врачу. – От чего он умер?

– Он умер оттого, что у него не было работы! – яростно крикнул Рейнольдс. – Оттого, что не мог питаться как следует и не мог жить как следует и не понимал, что надо бороться. Вот от чего он умер!

– А ты, я вижу, из тех, – презрительно сказал полисмен. – Ну-ка, заткни пасть и не мешай писать, не то я займусь тобой.

Рейнольдс плюнул себе под ноги.

– Я до хрипоты буду говорить, – невозмутимо сказал он, – меня никто не остановит. Сегодня один мерзавец уже подбил мне левый глаз, но правый цел – валяй замахивайся! – Полисмен шагнул вперед. Молодой врач остановил его.

– Воспаление брюшины, – сказал он, – вероятно, на почве гнойного аппендицита. – Полисмен повернулся к нему.

– Аппендицит? – Он записал это у себя в книжке. – А я думал язва. Они большей частью от язвы умирают.

– Это не причина, злобно пробормотал Рейнольдс. – Это следствие.

Врач поднял голову и улыбнулся.

– Наши профессора не поняли бы вас.

– Значит, они круглые дураки, – ответил корабельный кок.

– Может быть, вы и правы, – сказал врач. Он потрепал Блесси по руке и встал. – До свиданья, Лихейн, – бросил он на ходу полисмену и вышел из комнаты.

На щеке у Блесси, словно отбивая дробь под кожей, дергался нерв. Взгляд у него был остановившийся, глаза сухие, слезы на щеках тоже высохли. Он, не двигаясь, сидел на койке, глядя себе под ноги.

Полисмен сунул записную книжку в карман и открыл шкафчик О’Шонесси. Он осмотрел лежавшие там вещи.

К Блесси подошел Зетс. Его изрытое оспой грубое лицо помрачнело от жалости.

– Не надо горевать, – сказал Зетс и вздохнул. – Тяжело жить на свете. – Он покачал головой. – Бедному человеку тяжело жить.

– Эй ты! – окликнул Блесси полисмен. – Если вы с ним были приятели, так можешь забирать его вещи.

– Ничего мне не надо, – сказал Блесси.

Нокс подскочил к шкафчику.

– Я возьму! – крикнул он и запустил туда руку.

Полисмен оттолкнул Нокса.

– Стой! Тебе что надо?

– Ведь пропадет, – взволнованно проговорил старик, – зачем пропадать добру?

– Ишь, заторопился! – крикнул полисмен. – Старая песочница, – насмешливо добавил он, – гробокопатель.

Льюк Холл нерешительно подошел к Блесси. Он не знал, с чего начать.

– Мистер, – отважился, наконец, Льюк, – не сочтите за дерзость… – Он помолчал. – …Но у меня нет пальто, и если у вашего приятеля оно было, а вы без него обойдетесь, мне бы такая вещь очень пригодилась.

Блесси сидел, не поднимая глаз.

– Бери. Забирай все, что нужно.

– Благодарю вас, друг мой, мягко проговорил Льюк.

– Ну, шакалы, налетайте, хватай, кто что может, – сказал полисмен. Он отступил в сторону посмеиваясь.

Нокс подскочил к шкафчику и стал с лихорадочной быстротой перебирать вещи О’Шонесси.

– Мне позволили взять пальто! – крикнул Льюк, подбегая к нему. – Пальто мое. Полисмен захохотал.

– Все равно как на войне. Один свалился, а другие его обчищают… Ну что ж, – сказал он, зевая и потягиваясь, – мне здесь делать нечего. Когда еще из морга приедут! Часа через два, не раньше. Вы, ребята, покараульте его, а я пойду пива выпью, – и зашагал по проходу между койками. – Смотрите, как бы не удрал, – добавил он в виде шутки и вышел.

Горбун встал с койки.

– Гнида! – громко сказал он холодным, металлическим голосом. – Даже когда все люди превратятся в ангелов с крылышками, полисмен все равно останется гнидой.

Горбун подошел к койке О’Шонесси, посмотрел на неподвижное тело, покрытое одеялом, и тихо засмеялся.

– Ну вот, – сказал Горбун, – вот он и умер, и сволокут его в морг и дадут ему там номер, а потом выкачают из него всю кровь и подвесят как миленького за ухо на крюк. – Блесси вскочил с койки. Лицо у него подергивалось от боли и ярости.

– И это будет самый счастливый денек в его жизни, – с горечью закончил Горбун. – Аминь!

– Молчи! – задыхаясь крикнул Блесси.

– Аминь! – повторил Горбун. Он вернулся к своей койке и, забравшись под одеяло, зарылся лицом в подушку.

Блесси сидел сгорбившись. Слова Горбуна не давали ему покоя, вонзившись в мозг, точно тонкая отравленная игла. Он думал об О’Шонесси – о своем друге, о юноше, с которым ему пришлось прожить бок о бок больше года. Умер! Подвесят за ухо на крюк. Умер!

– О-о! – застонал Блесси. – О-о господи, господи!

Блесси был шахтером. Смерть не такой уж редкий гость в шахте; всякое может случиться там за восьмичасовую смену. Он видел людей, погибших под обвалившейся породой; он видел, как умирали забастовщики в пикетах; помнил своего дядю, сутулого горняка, притиснутого вагонеткой к стене штрека. От него осталось кровавое месиво, точно это была раздавленная букашка. Дело не в самой смерти. Нет, Блесси знал это. А в чем? Он чувствовал, что тут надо додуматься до самой сути, и мучительно искал ответа на свой вопрос. Ему уж не так часто приходилось думать, этому Блесси, этому рослому, словно высеченному из камня юноше, который вырос в рудничном поселке, учился жизни в лачуге у дымящегося террикона и пошел работать на шахту четырнадцатилетним мальчишкой. Ему не приходилось четко определять свое отношение к окружающему его миру, да он никогда особенно и не стремился к этому. Он рос, работал, а за последнее время знал только одно: нужно как-нибудь продержаться и не подохнуть с голоду. Но тут есть что-то другое. Это требует размышления. Дело не в самой смерти, дело не в том, что умрешь… Да. Теперь все стало ясно. Бессмысленная гибель. Бессмысленная, никому не нужная смерть! Все равно, что сваливать хороший уголь на террикон. Джимми О’Шонесси загубленный ни за что, ни про что. Был настоящий человек, а теперь повесят за ухо на крюк. Почему?

– О-о господи, господи! – крикнул Блесси, но он не знал, что произнес эти слова вслух.

Зетс подошел к нему.

– Не надо плакать, – сказал он. – Зачем плакать?

Блесси прислушался к этому тихому, мягкому голосу.

«Нет, – подумал он, – я не буду плакать. Зачем? За каким чертом? Заплачь, и тебя живо положат на обе лопатки». Нет, он не поддастся. Поддайся, и тебе живо наступят на горло. Из тебя сделают босяка. Босяк! Неужели он станет когда-нибудь босяком? Таким, как Бенсон! Тупым, грязным, одуревшим от пьянства попрошайкой? Нет! К дьяволу! Нет! Этого не будет. Никогда не будет! Скорее он весь мир разнесет на куски. Камня на камне не оставит!

Блесси вскочил с койки. Горечь, накопившаяся за долгие годы, обжигала его. Он задыхался, вспоминая все, что приходилось терпеть день за днем, ночь за ночью, холод, одиночество, страх, унижение без конца и без края. И он загорелся безрассудным, слепым, всепоглощающим желанием – нанести удар… сейчас, сию минуту, сейчас! Блесси закричал. Закричал, как лесной зверь. Он поднял койку и отбросил ее в сторону. Выхватил башмак из рук Нокса и вдребезги разнес электрическую лампочку. Потом со всего размаха швырнул башмаком об стену.

– Не дождутся! – кричал он. – Не сделают из меня босяка! Не дождутся!

Он метался по комнате, круша все, что попадалось ему на глаза, рвал одеяла, опрокидывал шкафчики. Его широкое скуластое лицо горело, рот был открыт, волосы короной обрамляли лоб. Все, кто был в комнате, безмолвно смотрели на него, перепуганные такой внезапной сокрушительной яростью, и пятились, уступая ему дорогу. Лысый с воплями ворвался в комнату.

– Что здесь такое? – Он схватил Блесси за обе руки и встряхнул его что было силы. – Перестань, сукин сын! Ты что, спятил?

Блесси мгновенно стих. Он стоял, обмякнув всем телом, обессиленный. Руки у него дрожали, лицо сразу осунулось.

– Ты что же это? – сказал Лысый, отступая назад. – Никак свихнулся? Что с тобой? Блесси молчал. Он стоял сгорбившись, тяжело дыша.

Рейнольдс подошел к нему и тронул его за руку.

– Я догадываюсь, чего ты хочешь, – мягко сказал корабельный кок, а как этого добиться, не знаешь. Стены здесь ни при чем! С ними драться незачем!

– Ну и болван же я! – сказал Лысый. Подрядился на работу, и где в сумасшедшем доме! Он потер плешь. – Ты мне за все заплатишь, Блесси, за все, что тут наворочено. Слышал?

Блесси вернулся к своей койке. Он взял лежавшую на одеяле куртку и кепи. Лысый вцепился в него.

– Ты куда?

– Оставь, – сказал Блесси. – Я не с-сбегу. Я не с собираюсь удирать!

– Завтра мы с тобой поговорим, – сказал Рейнольдс.

Блесси пожал плечами и вышел.

– Этот – настоящий. Из такого выйдет толк. – Из него выйдет толк, – пробормотал Рейнольдс.

– И ты туда же? Рехнулся за компанию? – сказал Лысый.

– Смейся, смейся, – ответил Рейнольдс. Дойдет и до тебя черед, тогда поймешь, в чем дело.

– Мы с Рокфеллером пока что не беспокоимся, – сказал Лысый и зевнул. – Слушайте, бродяги! Я гашу свет. С Новым годом и, сделайте такую милость, не помирайте вы больше сегодня ночью.

– Неужели нам придется спать с ним в одной комнате? – спросил Льюк, показывая на мертвое тело.

– А что же, в контору, что ли, прикажете его взять?

– Мне не нравится, что он лежит здесь.

– Ах, скажите пожалуйста! Ложись спать. Его заберут через час. – Эй! – Лысый увидел пальто в руках у Льюка. – Где это ты достал?

– Мне его дали.

– Чье это? О’Шонесси? – допытывался Лысый.

– Его. Ну и что же?

Лысый вцепился в пальто.

– Он мне остался должен за неделю. Пальто – мое.

– Вы не имеете права, – отбивался от него Льюк. – Он мне сам дал. Тот, другой.

– Лучше отдай, а то, смотри, дружок, упеку я тебя за воровство.

Льюк выпустил пальто из рук.

– Это нечестно, – сказал он.

Лысый ухмыльнулся.

– С Новым годом, Техас! – И вышел из комнаты.

Зетс вдруг с ожесточением плюнул.

– Все плохо. Все никуда не годится, – сказал он.

Рейнольдс тихо засмеялся. Он прикрыл заплывший глаз рукой, а здоровым весело подмигнул поляку.

– Это самый первый урок, – сказал Рейнольдс. – Я с этого же начал. На втором уроке поймешь, почему все плохо. Как по-твоему, почему?

Зетс молча смотрел на него.

Рейнольдс засмеялся и показал на свой глаз.

– Вот, полюбуйся, – сказал он. – Это меня полицейский в подземке угостил за то, что я продавал газету, газету, которую издает рабочий класс. Как по-твоему, почему он меня ударил?

Зетс непонимающе смотрел на него.

– Пойдем, – сказал Рейнольдс. Он потянул Зетса за руку.

– Куда пойдем?

– В уборную. Я хочу с тобой поговорить.

Рейнольдс повел его за собой.

– В уборной много чем можно заниматься, – шутливо добавил он и, приложив ладонь к заплывшему глазу, рассмеялся.

Они ушли в уборную. Свет в комнате погас.

Льюк Холл подошел к Ноксу.

– Можно лечь поближе к вам? – робко спросил он. – Сегодня канун Нового года, одному как-то не хочется оставаться.

– Пожалуйста, пожалуйста, вежливо ответил старик. – Голос его перешел в шепот. – Как я рад, что Лысый не углядел башмаков! – Он стоял, зажав под мышкой башмаки умершего.

– Плохо мне будет без пальто, – грустно сказал Льюк.

– Знаешь что? – воскликнул старик таким тоном, будто он только что сделал важное открытие. – У меня была очень тяжелая жизнь! Да, сэр! Сегодня канун Нового года, и я могу сказать это вслух: собачья жизнь! – Он погладил бородку. – Мне хотелось стать врачом, а учиться не пришлось. Сначала жил на ферме у родителей, учить меня им, конечно, было не по средствам. Потом стал трамвайным кондуктором в Бруклине и все равно не сводил концов с концами. Так и прозябал всю жизнь. – Старик помолчал. – Впрочем, поздно об этом думать, – печально закончил он.

– Хорошо бы разбогатеть, – сказал Льюк, – но ко мне деньги тоже не идут.

– Да, – продолжал Нокс, – как подумаешь, так бог никого из нас своими щедротами не баловал. Вот, например, я – у меня были все данные, чтобы преуспеть в жизни, а почему-то ничего из меня не вышло. Чем больше работаешь, тем меньше получаешь. Но я все-таки не хочу сдаваться. Может, когда-нибудь и добьюсь своего.

– Мне бы хотелось получить местечко в каком-нибудь банке на Уолл-стрит, – сказал Льюк. Говорят, что с этого и надо начинать.

Старик потер глаза кулаками, точно сонный ребенок.

– Устал, – жалобно проговорил он. Потом залез под одеяло, положил башмаки умершего под подушку. – Даже в шкафчик не решаюсь их спрятать. Хорошие башмаки. Голова его коснулась подушки, и он задремал.

Льюк перебрался на другую койку поближе к Ноксу. Он снял комбинезон и лег. Приятно было лежать, закутавшись одеялом до самого подбородка.

В комнате было темно и тихо. В окно долетал шум Бауэри. Льюк повернулся к старику.

– Давайте споем гимн, – предложил он. – Чувствуешь себя таким одиноким. Хочется как-то отпраздновать Новый год.

Нокс не ответил.

– Вы спите, друг мой?

Послышался храп.

«Хорошо бы хоть гимн спеть, – грустно подумал Льюк. – Сегодня Новый год».

Он шмыгнул носом и повернулся на другой бок. Наверху, должно быть, садятся за новогодний ужин. Он проголодался. А что сейчас делается дома? Может быть, его старики тоже голодные?

Несколько минут он лежал тихо. Потом тихонько запел. Он пел шепотом:

– Хороший гимн, – сказал Льюк самому себе. А что, если работы так и не будет? К горлу подступили слезы. Он уткнулся лицом в подушку и тихо заплакал. – Господи Иисусе! – молился Льюк. – Мне нужна работа. Сделай так, чтобы у меня была работа, пока я не умер, как вот этот несчастный. Ты мне поможешь, господи? Поможешь?

В комнате было тихо.

Все спали.

Бенсон, пошатываясь, открыл дверь. Он добрался до своей койки, лег навзничь и уставился в потолок. Горбун повернулся с боку на бок и закашлял. Старик Нокс крепко спал и всхрапывал во сне. А Льюк лежал, свернувшись клубочком, как ребенок, и лицо у него было мокрое от слез.

Маленький кок с заплывшим глазом и смешным кадыком расхаживал по уборной вместе с рябым польским рабочим. Маленький кок говорил, и рабочий внимательно слушал его, сосредоточенно нахмурив брови.

А город поджидал, когда часы пробьют полночь. И вдруг рев машин, звон колоколов и голоса – все зазвучало сразу, наперебой. Церковные колокола звонили, такси давали гудки, люди поздравляли друг друга и обнимались.

Наступила полночь. Наступил праздник. Наступил Новый год.

Две или три недели доктор Ортолано не был в Феце: по поручению султана, то есть самого владыки Марокко, молодой ученый ездил в окрестности столицы, чтобы произвести кое-какие научные исследования и познакомиться с появившеюся среди обитателей береговой полосы загадочною болезнью.

Поездка не дала серьезных результатов. Эпидемия, постигшая побережье, оказалась незначительной вспышкой, обусловленною невероятной грязью в тех рыбачьих поселках, где гнездились очаги заболевания, и бедностью их жителей.

Вернулся в Феце Ортолано поздно вечером и потому не мог исполнить своего желания немедленно пойти во дворец с докладом о увиденном и услышанном.

– Ничего, успею сделать это и завтра! – решил он, укладываясь спать, – Султан Мулэй по-своему добр и великодушен! Вероятно, мне удастся добиться выдачи денег из казны для оздоровления пораженных болезнью поселков без всякого затруднения!

С этою мыслью Ортолано, утомленный поездкой, заснул сном праведников.

Утром, едва рассвело, сон его был нарушен: по улице, мимо отведенного итальянскому врачу вместительного и богато убранного дома, с шумом и криком неслась толпа. Слышались визгливые голоса женщин, ревели ослы и верблюды, звенело оружие. Время от времени раздавалась трескотня ружейных и пистолетных выстрелов.

Доктор вскочил со своего ложа. Первою его мыслью было: в Феце вспыхнуло восстание. Или, быть-может, в плохо защищенную столицу ворвались банды разбойников номадов, вечно подстерегающих своего, исконного врага и номинального повелителя, султана.

Но вошедший в спальню врача его туземный слуга и переводчик, старик Кадер, успокоил встревоженного европейца: у Кадера не было и тени испуга на лице, он приветствовал эфендима обычным почтительным сэлямом и докладом:

– Да будут бесконечно долги дни жизни твоей на земле, о эфендим! Да будут благословенны начинания твои! Твой верный слуга имеет счастье доложить тебе, что в твоем доме все обстоит благополучно. Подаренная тебе нашим повелителем арабская кобылица принесла жеребенка. Он будет быстр, как ветер, верен и красив!

«Эвни исполнил твое приказание и изловил еще пару тех голубых ящериц, которые нужны тебе, о, мудрый, для колдовства…

«Обезьяна «Мюртис», шаля, вчера чуть не подавилась большим орехом, но твоему верному слуге удалось, засунув пальцы в рот животному, вытащить орех. И твоя любимица сегодня весела и жива, и прыгает, и кривляется, как ни в чем не бывало.

– Хорошо, хорошо! – остановил доклад Кадера доктор. – Но что случилось за эти дни в Феце? По какому поводу этот крик и гвалт?

– О эфендим! Народ выражает свою радость и свою благодарность великому и мудрому повелителю, нашему султану!

За что?

– Султан, – да будут благословенны дни его жизни на благо его подданных и на страх его врагам – восстановил древний священный закон, закон наших предков! Вот почему ликует народ!

– О каком законе идет речь? – бледнея и предчувствуя недоброе, осведомился доктор.

– Тот самый, который… который был отменен, эфендим, несколько месяцев назад, вскоре после твоего прибытия в нашу страну!

– Закон о наказании отрубанием руки каждого, уличённого даже в самом мелком воровстве? – еще сильнее бледнея, спросил врач.

– Ну, да, тот самый! – ответил Кадер. – Сегодня старейшины и вожди отдельных родов в девять часов утра собираются у нашего повелителя на торжественную аудиенцию: будут благодарить владыку за дарование великой милости своему верному народу. А вечером на площади будет выставлено угощение для народа. Ты, эфендим, можешь полюбоваться: устраивается «фантазия».

– Дай поскорее мою одежду! – прервал речь Кадера врач. – Я должен немедленно отправиться во дворец!

– Как будет угодно тебе, эфендим. Кофе готов. Покуда ты будешь пить его, я велю оседлать лошадь.

Час спустя, доктор Ортолано был уже во дворце повелителя Марокко.

С тех пор, как молодой итальянец вылечил султана от грозившей неминуемой опасностью для жизни Мулэя болезни, по личному приказанию султана, врач допускался к владыке в любое время дня. Только в тех случаях, если Мулэй совещался по особо важным государственным делам со своими министрами или принимал иностранных дипломатических представителей, Ортолано провожали в соседнее с аудиенц-залом помещение, и, едва закончив заседание или прием, Мулэй сам выходил к своему любимцу и спасителю.

Так было до последних дней. Но не так было сегодня: стража, казалось, не узнавала врача. Царедворцы без стеснения поворачивались к нему спиной. Какой-то негр нагло ухмылялся, загородив своим огромным телом дорогу европейцу.

Все эти симптомы безошибочно указывали, что во дворце султана что-то случилось, и отношение повелителя к врачу изменилось.

Но Ортолано не хотел сдаваться.

Поймав одного из ближайших слуг султана, толстяка Туркана, любящего называть себя министром, раньше всегда такого низко поклонного, а теперь высокомерно надутого, Ортолано схватил его за жирное плечо.

– Здравствуй, господин Туркан – сказать он толстяку. – Я вижу, ты думаешь, что со мной тут уже все покончено, и потому не считаешь меня достойным твоего поклона?

– Эфендим….

– Ты позабыл, Туркан, что с одной стороны у тебя камни в печени, и недели через две ты будешь корчиться и извиваться, как растоптанный червяк, моля меня о помощи!

– О эфендим! О, великий геким, – испуганно вымолвил толстяк.

– Подожди! – прервал его доктор, – А потом ты забыл, что мои услуги еще могут понадобиться султану, болезнь которого еще не совсем прошла…

– Ради Аллаха, эфендим! – завопил перепуганный министр, – Во мне ты имеешь верного друга! Чем прогневал я тебя? За что ты сердишься на твоего верного слугу и почитателя?

– Я? Я не сержусь на тебя! Но вы все отворачиваетесь от меня, а вот эта черная скотина даже чуть не толкнул меня!

– Негр? – осведомился министр. – Вот я ему покажу, негодяю, как толкать великого учёного! Я ему все зубы вышибу! Я…

И министр был готов ринуться с кулаками на негра, который, в свою очередь, побледнел и съежился, согнулся, как говорится, в три погибели…

– Оставь его в покое! – презрительно сказал Ортолано, – Лучше скажи мне: могу ли я видеть султана?

– О, разумеется, эфендим! Тебе только стоить пожелать, и ты предстанешь пред повелителем! Но… но сейчас он занят: принимает представителей народа, и никто из гяуров не может быть при этом!

– Хорошо! Я обожду султана! – сдерживаясь, ответил врач. – Укажи место, где могу и побыть, покуда султан соблаговолит принять меня.

– Побудь здесь, эфендим! Я доложу владыке о твоем приходе!

И, обратившись к негру, министр прикрикнул:

– А если ты, черная ехидна, осмелишься ещё толкать великого гекима, я прикажу содрать с тебя всю шкуру.

Негр упал на колени пред министром. Но по взглядам, которыми обменялись мусульмане, Ортолано понял, что это просто-напросто комедия. Оба они, и негр, и министр султана, одинаково презирали европейца, одинаково ненавидели его.

За что?

Но, Боже! Разве нужно, иметь какую-нибудь причину для того, чтобы ненавидеть? Ведь в глазах каждого марокканца белый, христианин, это существо, худшее, чем собака… Через час приблизительно тот же Туркан, исполнявший при Мулэя обязанности церемониймейстера, прислал двух телохранителей султана доложить доктору, что владыка Марокко ждет его.

Врача провели в одну из небольших комнат.

Там, окруженный закутанными в белые бурнусы приближенными, заседал сам Мулэй. По-видимому, он собирался выехать из дворца, и потому быль одет точно так же, как и его приближенные, то есть закутан в белый бурнус. Белизна ткани только сильнее оттеняла смуглоту кожи и блеск черных глаз.

Большая часть лица была скрыта от взоров, но зато особенно ясно выделялся словно из темной бронзы вычеканенный, горбатый нос с раздувающимися ноздрями, напоминавший клюв какой-то хищной птицы, да полуприкрытые черными, как смоль, пушистыми усиками алые пухлые губы, обличавшие чувственность и жестокость.

Ортолано приветствовал султана соответствующим поклоном.

– Рад видеть тебя, геким! – произнес довольно неласковым тоном султан. – Что привело тебя сегодня ко мне?

– Желание поговорить с тобой, повелитель! ответил, выпрямляясь, Ортолано. – Я слышал, сегодня состоится какое-то народное торжество. Мне объяснили причины его, но я не совсем понял.

Глаза Мулэя блеснули гневно. Но он сдержался.

– Если тебе сказали, что я восстановил по просьбе мудрейших из народа один из древнейших обычаев наших, отмененных мной неосторожно по твоему совету, руми, то ты получил правильное объяснение сегодняшнего торжества!

– Но, султан, что же скажут в Европе, где так прославляли акт твоего великодушия, когда ты отменил варварскую казнь, когда ты прекратил калечить твоих же подданных?

– Европа далека! – отозвался кто-то из окружавших султана.

– Да, да! Европа далека! – громко вымолвил султан. – И то, что хорошо в Европе и для вас, гауры, то совсем не годится для нас. Пусть Европа живет, как хочет: мы не навязываем ей своих нравов, обычаев, своих законов! Но пусть и нас оставят жить, как мы хотим!

– Наши предки жили, не оглядываясь на Европу, и были счастливы! – опять кто-то подсказал султану из угла.

– Да, да! И когда мы не знали, что такое европейцы, мы были гораздо счастливее! – угрюмо сказал султан. – И Аллах был милостивее к нам, потому что мы не оскверняли себя соприкосновением с нечистыми!

Это было уже слишком.

Кровь бросилась в лицо Ортолано. Гордо выпрямившись, он сказал громко и вызывающе:

– И мерли, как мухи, от всяких эпидемий, и вас истребляли такие болезни, с которыми европейцы справились полтораста лет назад!

«За чем же дело стало? Вы, в самом деле, хозяева в стране: почему же вы не изгоните из своих пределов всех европейцев?

Удар метко попал в цель: изгнание всех гяуров затаенная мечта каждого марокканца. С нею он учится читать Коран и распевать «суры». С нею он сходит в могилу.

И каждый раз, когда Марокко постигает какое-нибудь народное бедствие, неурожай, голод, землетрясение, эпидемия, нашествие неприятеля, – муллы и дервиши, странствующие из одного поселка в другой, внушают изголодавшемуся, одичалому, отравленному невежеством и фанатизмом населению:

– Это кара Аллаха за то, что мы якшаемся с христианами! Но близок, близок день мести! Мы упьемся их кровью и насладимся их мученьями! И тогда все будут богаты, и наша жизнь будет счастливой!

– Ты говоришь слова, которые не следовало бы произносить в моем присутствии – гневно вымолвил султан – Ты позволяешь себе слишком много, гаур!

– Если говорить правду значит позволять себе слишком многое, пусть так! – продолжал Ортолано. Но я пришел сюда вовсе не с тем, чтобы раздражать тебя. Ты повелитель, этого края. Мне посчастливилось оказать тебе некоторые услуги…

– Разве ты не получил за это щедрую награду? – язвительно усмехнулся Мулэй.

– Разве я просил у тебя золота? – отпарировал его насмешку итальянец. – Если желаешь, я сегодня же сдам по описи твоим холопам все, что получил от тебя!

Султан в гневе вскочил: оскорбление было слишком велико!

Но он сумел овладеть собою.

– Я конфискую имущество изменников и предателей, но не беру ничего у верных мне людей! – сказал он, снова усаживаясь.

– Нет! Ты взял у меня самый драгоценный свой подарок! – пылко продолжал Ортолано.

– Какой? О чем ты говоришь, гаур? Опомнись! – угрожающим тоном крикнул султан.

– Да, да! Разве не было лучшим для меня подарком с твоей стороны то, что ты отменил варварский обычай? Разве сам ты не сознаешь, что нельзя на всю жизнь делать беспомощными, калеками людей за какое-нибудь мелкое воровство, да зачастую еще когда вина совершенно не доказана?

«Вспомни, о султан! Ведь каждые два-три дня в твоей столице рубили руки обвиненным и что же достигалось этим? Разве уменьшалось воровство? Разве не возрастало оно? Разве не кишели в стране твоей банды разбойников и грабителей, созданные почти исключительно из голодных, да еще из тех, которые, совершив маловажный преступный акт, и видя, что им грозить отрубание руки, что им будет отрезан всякий путь к мирной жизни, убегали в пустыню и там, соединяясь друг с другом, становились грозой всего населения?!

«Вспомни; ты по моему совету поддержал провизией и всякой помощью два рода, земли которых были опустошены прожорливой саранчой. И что же? Разве эти люди выделили из своей среды хоть одного вора или грабителя, как было бы, если бы они не получили вовремя помощи?

«Вспомни! По моему совету, ты объявил амнистию жителям поселения, в котором крестьяне убили кровопийцу сборщика податей, обиравшего их и оскорблявшего их! Разве теперь это поселение не прислало тебе отряд лучших своих воинов, которые оказали тебе такую активную помощь против риффиотов?

– Да, да! Вышло так, как говорил ты, руми! – вымолвил он задумчиво. – Но то, что приносить добро с одной стороны, приносить зло с другой стороны! Родственники убитого сборщика, не получив удовлетворения от мести поселянами, перешли на сторону самозванца Самоджи. Проклятый бунтовщик Сафар, этот дервиш, прикидывающийся безумцем, ведет проповедь против меня: по его словам – саранча была послана Аллахом в наказание за грехи населения. Я же, оказал этим людям помощь, таким образом своевольно избавил их от наказания, присуждённого им Аллахом, и, следовательно, принял на себя и всю ответственность за их прегрешения!

«Может быть, поступать так, как советовал ты мне, – это хорошо у вас, у гауров, где не появляются самозванцы, где пикнуть не смеют ваши дервиши, и где население не теряет так легко голову, как у нас…

«Нет, нет, геким!»

«Проси какое угодно вознаграждение, я дам тебе еще золота, лошадей, ковры, я подарю тебе сады, дома, но то что я сделал, я сделал. Наказание отрубанием руки восстановлено оно не будет отменено, пока стоит Марокко.

Султан поднялся со своего трона, давая понять, что аудиенция закончена. Ортолано понял, что настаивать на просьбе было бесполезно.

Еще и еще раз убеждали факты, что жизнь Востока, построенная на фанатических принципах застоя, невежества, варварства, не способна к усвоению малейших элементов, давно вошедших в обиход европейских стран.

Европеец, который пытается тут, среди одичалого и отупевшего населения, делать что-нибудь, всегда падает жертвой своих иллюзий…

Он стоял, склонив голову, не смея глядеть на лица торжествовавших свою победу приближенных султана.

– Ну что же геким, – вымолвил полу-ласково, полунасмешливо султан. – Хочешь я пришлю тебе сегодня красавицу рабыню, ласки которой заставят тебя скоро позабыть о крушении непригодного для нас плана изменения обычаев старины?

Молнией блеснула в голове врача мысль отказаться от подарка. Но потом на смену пришла другая мысль. И он, поклонившись султану, вымолвил:

– Твой подарок докажет мне, что я не потерял твоего расположения!

– Хорошо! Иди домой и жди моих распоряжений – милостиво махнул рукой султан, покидая приемный зал.

Приближенные толпой последовали за владыкой Марокко, и теперь каждый, учитывал, что султан как будто вернул хоть отчасти свое благоволение европейцу-врачу, сам торопился засвидетельствовать доктору уважение. Особенно низко изогнулся перед ним толстый Туркан, который, проходя мимо Ортолано, шепнул ему подобострастно:

– Но ты не забудешь, эфендим, что в моем лице ты имеешь самого верного и преданного слугу?

В тот же день в отведенный Ортолано загородный дом явился отряд дворцовой стражи, сопровождавший запряженную парою ослов колымагу, по бокам которой шли безобразные евнухи.

– Наш повелитель посылает тебе в знак милости свою рабыню! – сказал один из евнухов вышедшему встретить кортеж врачу.

– Принимаю с признательностью дар султана! – ответил обычной формулой доктор, не без любопытства поглядывая на дверцы колымаги, закрытые герметически расшитыми шелком занавесками.

Минуту спустя, евнухи буквально вытащили, словно тюк товара, из внутренностей колымаги какое-то человеческое существо, обращенное в подобие мумии.

– Это та женщина, – сказал евнух, – которую дарит тебе наш владыка. Ее жизнь и ее смерть в твоих руках. Ты можешь держать ее у себя в доме или выгнать на улицу, подарить, казнить. Это твоя полная и неотъемлемая собственность, твоя вещь! Прощай!

Приведенная женщина забилась в угол, и только когда кортеж с евнухами давно уже удалился восвояси, решилась показать свое лицо своему новому повелителю.

– Кто ты? – допрашивал ее итальянец. Откуда ты? Кто твои родители? Как ты попала в гарем султана?

Ортолано довольно бегло объяснялся на арабском языке, но общеупотребительный в Марокко диалект, состоящий из смеси слов арабских, берберских, испанских и еще один бог знает каких, представлял для него весьма значительные трудности. А подаренная султаном рабыня знала, по-видимому, только один этот простонародный диалект, и потому понять ее ответы оказалось далеко не легко. Только через час приблизительно, терпеливо повторяя вопросы и разбираясь в каждом слове рабыни, Ортолано узнал следующее: девушку звали Эстер или Эсфирь. Она была родом из Мазагана, из семьи тамошнего зажиточного ювелира и ростовщика Джегуды или Иегудды Бэль-Гамани.

Год назад в Мазагане были крупные беспорядки, во время которых ее отец был ограблен до нитки сначала бушевавшею чернью, а потом чиновниками самого султана, присланными усмирять восстание, и умер в тюрьме. Один из ее братьев и мать были убиты на улице. Сестра пропала без вести – по-видимому, была продана вглубь страны и теперь находится в горах у какого-нибудь богатого марокканца. Сама Эстер переходила из рук в руки, от одного работорговца к другому, и, наконец, два месяца назад была куплена Кизыль-Агою, то есть старшим дворцовым евнухом, чтобы стать служанкой жен и одалисок самого султана.

– Что же я буду делать с тобой? – спросил Ортолано. – Мы, европейцы, не признаем рабства. Ты не можешь быть моею рабыней.

«Хочешь, я отправлю тебя в Мазаган? Ты отыщешь там своих родственников!

– Каких? – грустно улыбнулась девушка. Все мои родственники убиты или разбежались при погроме и в Мазагане остались только враги нашего дома, которые снова овладеют мной!

«Оставь меня при себе, эфендим!

– Я женат! – сдержанно ответил Ортолано.

– Так что же? Твоей жены тут нет! Да если бы она и была тут, я буду твоей младшей женой! Я сумею ужиться с твоей ханум. Она будет мной довольна! Разве я так дурна собой? И я знаю как вышивать ковры, и… меня научили в гареме султана тешить взор повелителя танцами. Смотри!

Она сбросила с себя покрывала, змейкой скользнула на середину комнаты и закружилась в вихре странного восточного танца, легкая, как птичка, грациозная, как дикая горная козочка.

– Ну, нравлюсь ли я моему повелителю? – обратилась она, закончив пируэтом танец, к молча глядевшему на нее итальянцу.

Тот смущенно потупился.

– Терпение и терпение! – бормотал он про себя. – Мне, вне всякого сомнения, удастся перевоспитать Эстер. – Почему нет?

«Я, пожалуй, могу увезти ее в Европу. Из подарков, полученных мной от султана, я выделю ей приличное приданое и выдам ее замуж за какого-нибудь молодого человека! Ортолано не заметил, с какой улыбкой гнева и презрения проводила его Эстер, увидевшая, что итальянец не обратил никакого внимания на ее поразительную красоту.

Утром следующего дня Кадер сообщил эфендиму, что вчера всенародно были отрублены правые руки сразу трем осужденным. Двое были уличены в воровстве: один завладел бродившим без присмотра барашком, другой забрался в чей-то сад и ночью обобрал финики с одной пальмы, но имел несчастье потерять там же, на месте преступления, свой карманный нож, который и получил значение неопровержимой улики. Третий быль осужден на варварскую казнь за то, что осмелился ударить палкой толкнувшего на улице его отца-старика дворцового прислужника.

Осужденные стоически перетерпели варварскую операцию, состоявшую в том, что палач шерифа, безобразный негр, одним ударом заржавленного топора отсекал на обрубке дерева кисть правой руки.

Родственники и приятели осужденных присутствовали при казни, готовясь оказать посильную помощь: они кипятили на огне тут же разложенных костров деготь в маленьких котелках, и как только отсеченная кость падала на землю, тащили преступника к котлу и с криками окунали его изуродованную, искалеченную руку в кипящую смолу. Этой же смолой залеплялся весь почти до локтя обрубок руки. Потом рука поднималась кверху и у локтя грубо перетягивалась, чтобы остановить кровотечение.

Вся эта варварская операция предназначалась для того, чтобы не дать осужденному истечь кровью, и чтобы дезинфицировать его ужасную рану.

– И каковы результаты? – осведомился Ортолано у Кадера.

– Аллаху было угодно, эфендим, чтобы двое преступников ответили за свои деяния – не смущаясь ответил толмач.

Прошло еще несколько дней. Султан не звал Ортолано: явно, медик потерял расположение восточного деспота.

Но Ортолано надеялся, что при малейшем недомогании султан снова прибегнет к его услугами и снова поддастся его влиянию, а потому не обращал особого внимания на временную опалу: таких опал он пережил за полтора года пребывания в Марокко уже несколько и все они заканчивались одинаково, то есть возвращением милостей султана, когда тому понадобится медицинская помощь.

Гораздо больше беспокоил медика другой вопрос: что же, действительно, делать с красавицей-рабыней? Побывав в гаремах у марокканцев, Эстер словно сроднилась с режимом гаремной жизни, позабыла все человеческое, обратилась в типичную восточную одалиску, знающую только единственную религию – культ наслаждения, и ничего больше. Целыми днями она ела сладости, валялась на мягких диванах или болтала с приставленной к ней в качестве прислуги старой арабкой, рассказывавшей красавице бесконечные сказки «Тысячи и одной ночи».

Ортолано попытался учить Эстер читать, но девушка категорически отказалась от учения, заявив, что ей это вовсе не нужно.

Ортолано приходил в отчаяние, не зная, что делать с «подарком» Мулэя. Но скоро судьба сама развязала ему руки, и притом неожиданно трагическим образом.

Несколько дней подряд Ортолано замечал, что около его усадьбы шляются подозрительные молодцы, прячущиеся при его приближении.

«Соглядатаи моего высокопоставленного друга, его величества, султана Мулэя! – думал он. – Пускай подглядывают!»

Как-то ночью подавленный крик разбудил Ортолано.

Схватив револьвер, он выскочил из своей комнаты.

– Разбойники! Эфендим! Я умираю! – услышал он стон Кадера, валявшегося на дворе возле фонтана.

Умирать, положим, Кадер и не думал, но на его голове имелась пара препорядочных шишек, полученных им при ближайшем ознакомлении с чьей-то дубиной.

– Разбойники! – стонал, корчась Кадер. – Они похитили твою фаворитку, эфендим, чтобы продать ее!

В самом деле, половина Эстер была пуста, окно комнаты девушки, выходившее в сад, оказалось выломанным. В комнате все было в полном порядке. Недоставало только самой Эстер и старухи Диммы.

Ортолано поднял тревогу. На счастье, поблизости проходил патруль регулярных солдат султана. Офицер, командовавший патрулем, немедленно снарядил за похитителями Эстер конную погоню.

Сам Ортолано, который вообразил, что Эстер ждет ужас жизни в качестве рабыни каких-нибудь дикарей, принял участие в погоне, идя по следам похитителей, ведшим в пустыню.

Незадолго до рассвета преследователи настигли беглецов.

«Аскеры» султана дали залп, который свалил с коней двух из прикрывавших бегство всадников, облаченных в темные бурнусы. Кроме того, оказались подстреленными некоторые лошади беглецов. Так что похитители Эстер уже не имели шансов уйти от преследователей.

Тогда на глазах у буквально остолбеневшего Ортолано разыгралась ужасная сцена, заставившая стыть в жилах крови итальянца: какой-то молодой всадник, скакавший впереди беглецов рядом с лошадью, на которой сидела закутанная Эстер, схватил девушку за плечо левой рукой, а правою нанес Эстер сильный удар в грудь.

– Она не будет твоей рабыней, гяур! – крикнул он.

И, снова вскочив на своего коня, «фарис» ринулся вперед, осыпаемый выстрелами «аскеров».

Когда Ортолано подъехал к лежавшей на песке пустыни Эстер, глаза девушки с ненавистью и злобой глядели на него, и ее уста чуть слышно шептали:

– Ты мой убийца! Будь ты проклят, гяур! Но лучше смерть, чем жизнь в твоем доме-тюрьме!

Один из беглецов, получивший пару тяжелых ран, выжил, и из его допроса выяснились подробности разыгравшейся драмы.

Оказалось, что тяготившаяся своим неопределенным положением в доме Ортолано Эстер при помощи предательницы Диммы ухитрилась свести знакомство с каким-то молодым арабом.

– Лучше быть женою номада, – заявила она Димме, – чем жить в доме глухого и слепого к женской красота гяура!

Димма втихомолку состряпала план побега Эстер с ее избранником, который, впрочем, ценил не столько красоту пленницы, сколько коллекцию драгоценностей, подаренных девушке Ортолано.

Но побег не совсем удался, и тогда фарис, видя, что увезти Эстер не удастся, метким ударом кинжала в грудь положил на месте «цветок Магреба»… Красавица Эстер лежала на песке с клинком в груди.

Глубоко потрясенный этой мрачной драмой, Ортолано возвратился в Фец с твердым намерением при первой возможности завершить все свои дела в Марокко и возвратиться на родину.

Но не одно испытание ждало его еще здесь, на этой залитой кровью земле!

Как-то утром его вызвали к султану.

Мулэй был приветлив, как никогда, и сделал врачу несколько ценных подарков.

– Я слышаль, геким, ты хочешь покинуть мою страну и вернуться к себе на родину? – осведомился он, улыбаясь странной улыбкой.

– Да. Мне пора возвратиться домой! – ответил Ортолано.

– Жаль, жаль! Но ты до отправления остаешься на моей службе? И вот я имею одно поручение для тебя. По твоей специальности, геким!

– Готов служить тебя, повелитель! Кого надо лечить?

– Нужна одна маленькая операция, мой друг. Маленькая хирургическая операция! «Такому высоко-ученому гекиму, как ты, это не представит ни малейшего труда!

– В чем дело?

Не отвечая на вопрос, султан с той же жестокой и коварной улыбкой продолжал:

– Помнишь, друг, ты возмущался тем обстоятельством, что большинство людей, подвергающихся отсечению кисти руки за воровство, погибает то от потери крови, то от ее заражения?

– Да! Гибнут совершенно напрасно люди, которые могли бы жить и жить!

– Если бы им отсекали руки не нашим варварским способом, то есть не топором, а так, как делают ученые гекимы твоей страны? Правда?

– Я немного не понимаю, султан…

– Подожди, друг! Сейчас поймешь!

«Правда ли, что, например, ты мог бы при помощи своих инструментов отнять кисти обеих рук у целой сотни людей, не подвергая этих людей ни малейшей опасности?

– Да! Такая операция довольно проста. Смертельный исход после такой операции – большая редкость. Конечно, бывают и роковые случайности, против которых наука бессильна, но в общем…

– Видишь ли, друг – продолжал необычайно ласковым тоном султан, упорно глядя прямо в глаза Ортолано. Видишь ли, я нахожу, что ты абсолютно прав: нашему варварскому способу надо положить конец. Я не могу отменить привычное наказание. Но… Но я не хочу, чтобы наказанные отсечением руки умирали в страшных мучениях.

– При чем же тут я?

– А вот видишь ли… Завтра должна совершиться казнь одного молодого негра, который провинился тем, что сорвал шитую золотом шапочку с головы одной женщины, шедшей на рынок.

«Кади приговорили его к обычному наказанию. Но мне было бы жаль, если бы парень истек кровью или умерь от гангрены. Поэтому…

Султан несколько секунд молчал…

Потом Ортолано услышал его слова:

– Поэтому завтра ты согласно всем правилам науки отрежешь руку парню!

– Что? – подскочил Ортолано словно ужаленный змеей. – Никогда! Ни за что!

– Почему? – с убийственным хладнокровием глядя ему в глаза, шипящим голосом осведомился султан.

– Потому что… потому что… Я не палач! Мое дело лечить, а не уродовать людей!

– Да? Ну, так вот что, друг геким! Именно потому, что твое дело спасать, а не убивать людей, ты завтра отрежешь руку у негра! Иначе ты убьешь его, и кровь его на тебе и на детях твоих!

– Каким образом?

– А таким! Видишь ли, я запомнил все твои философские советы. Помнишь, как ты однажды возмущался, что в Марокко имеется такая масса людей, у которых отрублены руки? Ты тогда говорил, что таким людям жизнь хуже смерти.

«Они лишены способности трудиться: безрукие! Они не могут защищаться: безрукие! Они беспомощнее детей: безрукие!»

– Ну, я по соглашению с мудрейшими людьми земли моей решил: чтобы не подвергать людей таким жестоким наказаниям, а вместе с тем свято исполнять обычай старины, священный закон предков, впредь с ворами будут поступать так: у каждого уличенного в воровстве будет сначала, согласно древнего обычая, отрублена кисть правой руки. А потом… Потом ему же будет отсечена голова.

Первый попавшийся – это тот, которого я завтра предоставлю в твое полное распоряжение: ты отрежешь ему кисть правой руки и позаботишься, чтобы этим закончилось его наказание.

– Нет, нет!

– Ну, тогда мой палач Али отрубит ему сначала руку, потом голову! – равнодушно сказал султан.

Утром следующего дня бледный, как полотно, доктор, Ортолано находился на площади Феца, где должна была совершиться казнь над осужденным негром.

До последней минуты врач боролся с собой.

Он не спал всю ночь, не знал, на что решиться. Зная марокканцев, он ни на минуту не сомневался, что жестокий тирань Мулэй исполнить свою угрозу, и злополучный негр будет убит. Если же он, Ортолано, согласится исполнить чудовищный каприз тирана и отрежет руку негру, последний останется жив. И у него уцелеет одна рука. С грехом пополам, но он сможет еще существовать… Что же делать?

Ортолано, чувствовавший себя близким к помешательству, закончил тем, что сдался.

Многотысячная толпа жителей столицы Марокко собралась в то утро на площади. Сам султан прибыль со своей свитой на место казни. Он был на роскошном белом коне, и его премьер-министр Туркан держал над головой своего повелителя роскошный зонтик из белого шелка, укрывавший голову тирана Марокко от лучей солнца.

Для казни было приготовлено особое возвышение. Когда близкий к потере сознания Ортолано подошел к помосту, дюжие «аскеры» втащили туда же атлетически сложенного молодого и по-своему красивого негра. Осужденный тупо улыбался и кивал бесчисленным знакомым курчавой головой.

– Решай! – обратился султан к Ортолано. – Если ты не согласен, то через минуту мой палач поднесет тебе в подарок на память голову этого негра.

Палач, гримасничая, выдвинулся вперед, потрясая в воздухе огромным ржавым топором.

Негр взвизгнул и попытался вырваться, но «аскеры» сбили его с ног и потащили к плахе.

– Я согласен! Я согласен! – вне себя закричал Ортолано.

Операция отделения кисти руки длилась не более четверти часа. Ланцет перерезал, словно нити, сухожилия и мускулы. Отделив кисть при помощи пилы, Ортолано зашил крупные кровеносные сосуды и дезинфицировал ужасную рану, потом натянул кожу и зашил ее. Потом… Потом нервы его не выдержали, и он с глухим стоном повалился на проклятый помост.

– Уберите эту… падаль! – презрительно вымолвил Мулэй. – Гяуры подлы и трусливы! Они падают в обморок при виде капли крови.

И тронул своего коня.

Когда очнувшийся, некоторое время спустя, Ортолано брел, шатаясь, домой, с крыш домов, из-за заборов, из глухих и темных переулков сотни возбужденных голосов кричали ему в лицо:

– Палач! Новый палач султана! Ученый палач из гяуров!

Ортолано не мог этого вынести: он в тот же день покинул Фец. Добравшись до Танжера, Ортолано узнал, что и здесь уже известна его трагическая история.

Туземцы плевали при встрече с ним и осыпали его проклятиями.

Европейцы попросту старались не замечать присутствия злополучного врача.

На беду, в гавани не было ни одного парового судна, которое собиралось бы немедленно отойти в Европу. Только какая-то туземная фелука готовилась поднять паруса, чтобы плыть в Гибралтар.

Подумав, Ортолано решился взять место на этом судне.

Фелука отплыла, держа курс вдоль берегов, по направлению к Гибралтару.

Весь этот день Ортолано не мог отделаться от странного чувства: ему казалось, что ему угрожает какая-то опасность. Словно грозовая туча повисла над ним…

Но в чем же могла заключаться эта опасность?

Невольно Ортолано сталь приглядываться к немногим своим спутникам. Его взгляд остановился на плоском курносом лице атлета-негра, который, забившись в угол, лежал среди канатов.

«Почему он с такой злобой следит за мной? – подумал врач. – Что я ему сделал? И где я его видел?»

Негр, увидев, что итальянец смотрит на него пристально, отвернулся, накинул на лицо пестрый грязный платок и притворился спящим. Этот день и следующая ночь прошли без всяких приключений. Правда, среди ночи Ортолано показалось, что кто-то пытается проникнуть в его каюту. Врач немедленно схватился за револьвер.

– Кто там? – крикнул он.

Глухой шорох был ему ответом.

С револьвером в руках Ортолано вышел на палубу, но там все было спокойно.

Тот самый негр, о котором почему-то постоянно думал врач, лежал у борта, и из его горла вырывался звучный клокочущий храп.

И еще один день прошел спокойно.

Следующей ночью Ортолано около полуночи выбрался на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, потому что в узкой крошечной каюте было слишком душно. Неопределенное беспокойство, смутная тревога все сильнее и сильнее овладевали его душой. Каждый шорох, каждый звук заставляли его настораживаться. В ушах звенело. И вот он едва удержался от крика удивления: негр, которого он недавно видел на корме судна, теперь лежал у подножья грот-мачты, свернувшись в клубок, и по-прежнему звучно храпел.

«Когда он успел пробраться с кормы сюда? – подумал Ортолано, невольно нащупывая в кармане, рукоятку револьвера. Посмотрим, не ошибаюсь ли я? И он сделал два шага по направлению к дверям своей каюты, потом быстро обернулся.

Негр с кривым ножом в руке стоял за его спиною, готовясь прыгнуть на него.

Миг, и грохот выстрела поднял на ноги всех пассажиров фелуки и всех моряков. Негр лежал на палубе с простреленною грудью. Ортолано стоял над ним, наступив ногой на валявшийся тут же кинжал.

– За что ты хотел убить меня? – допытывался он у умиравшего. Что я тебе сделал?

– Будь ты проклять, гяур! – кричал, извиваясь в судорогах, черный. – Это ты отрезал руку моему брату, собака! Ученый палач!

Ортолано толчком ноги сбросил в море кинжал убийцы и ушел в свою каюту…

А фелука плыла и плыла…

Но мне положительно не хочется ехать туда! Оставь меня дома, Джон!

– Нет, ты поедешь со мной!

– Да зачем я тебе? Ведь я буду только стеснять тебя там!

– Вздор! А что ты будешь делать дома, Джесси?

– Ну, разве не найдется дома работы?

– Ну, да! Едва я за порог, ты примешься возиться со всякой дрянью! Чтобы слуги потом иронически поглядывали на тебя и считали тебя ровней! Еще чего недоставало?! Хватит и того, что мне в обществе постоянно приходится постоянно выслушивать упреки из-за тебя!

– Из-за меня? Побойся Бога, Джон!

– Ну, да! Ты никак не можешь привыкнуть к твоему новому положению, Джесси! Ты хватаешься за работу, делать которую должна прислуга!

– Работа никак не может унизить человека!

– Так говорят книги! А в жизни как раз наоборот! И ты должна примириться с этим, если хочешь стать настоящей леди! Ну, не глупи, не дуйся, Джесси. Ведь если ты пораздумаешь, как следует, то ты убедишься, что я прав. У тебя роскошный дом, у тебя прекрасные туалеты…

– Которых я почти не ношу! Уж слишком они роскошны!

– Привыкнешь. У нас начинает бывать избранное общество.

– Разорившийся князь, без зазрения совести обирающий тебя! Полоумная баронесса, которую я не пустила бы на порог, потому что она злая и чванная кукла!

– Это только первые ласточки! При их помощи я обзаведусь таким кругом знакомых, который своей поддержкой обеспечит мне, если не теперь, так позже, получение титула баронет, а тебе доступ в королевский дворец!

Но, Джон, зачем мне это все?

– Если тебе не нужно, то нужно мне! А я, глава дома, и в моем доме моя воля – закон. Зачем мне это, спрашиваешь ты? Вот зачем. Я вышел из низов. И я хочу подниматься все выше и выше. А ты не должна висеть камнем на моих ногах и тянуть меня к низу только потому, что ты никак не можешь привыкнуть к новой обстановке нашей жизни! Стыдись, Джесси!

Тихие слезы катились по щекам миловидной молодой женщины. Печать скорби туманила черты ее свежего лица.

А ее муж, известный уже в деловых кругах Лондона промышленник, мистер Джон Дэнфорд, молодой еще человек, с выражением непреклонной решимости на лице стоял против Джесси и угрюмо глядел на нее.

– Ну, иди же, собирайся! – сказал он решительно. – Ведь ты опять провозишься, и мы пропустим самый удобный поезд! Не капризничай, Джесси!

– Слушай, Джон! Ты хочешь купить эти каменноугольные копи?

– Ну, да! А что?

– Зачем, собственно?

– Опять тот же вопрос! Как это зачем? Мне предлагают выгодную покупку. Я волью в это дело несколько свежих тысчонок фунтов стерлингов, акции поднимутся, и тогда я разделаюсь с копями!

– И в результате?

– В результате у тебя будет новая бриллиантовая парюра, мой друг, а у меня в банке прибавится десяток или больше тысяч, что отнюдь не будет лишним!

– Но, Джон, остановишься ли ты когда-нибудь?

– В чем это?

– В твоей погоне за наживой! Ведь уже несколько лет эта погоня за новыми и новыми тысячами и десятками тысяч заслонила для тебя собой все в жизни! Ты гонишься за деньгами, как будто мы не богаты!

– Что значит «мы богаты»? Богатство – понятие относительное. Такими «богачами», как я, хоть пруд пруди!

– С состоянием, которое приносит четыре тысячи фунтов стерлингов или сто тысяч франков в год, Джон?

– Ты ничего не понимаешь, Джесси! Что такое сто тысяч франков? А у Робинса доход миллион франков! А Джерман, который в десять раз тупее меня, имеет доход от предприятий два миллиона франков! И это я не на называю богатством!

– Господи! Но чего же ты хочешь?

– Хочу быть одним на самых богатых людей в Англии! Почему нет? Пусть когда-нибудь меня будут называть каменноугольным царьком. Разве это не приятно?

– И тогда? Тогда ты успокоишься?

– Слушай! Я не понимаю, к чему ты все это ведешь? Скажи, чего ты хочешь?

– Я? Я хочу, чтобы наша жизнь перестала быть этой скачкой с препятствиями.

– Ну, да! Я знаю, знаю! Ты бы сейчас же уехала из Лондона, поселилась бы в деревушке на берегу моря, копалась бы в огороде, читала бы глупые книжонки, а в качестве почетных гостей для тебя было бы довольно голодного учителя да какого-нибудь тупого деревенского попа! Не надо было выходить за меня замуж, моя милая! Тогда твоя мечта легко бы осуществилась!

– Но разве не ты добивался того, чтобы я стала твоей женой? – вспыхнув, ответила женщина сразу окрепшим голосом, и глаза ее засверкали.

Джон Дэнфорд смутился. Это был щекотливый пункт, и он знал, что тут его шансы доказать свою правоту ниже шансов его жены.

– Ну, не надо, не надо! Не будем ссориться, милочка! – заговорил он примирительно. Я отнюдь не хотел обидеть тебя! Вовсе нет! И в мыслях не было ничего подобного! Ну, конечно же, ты, помучила меня достаточно! Но ведь я тебя так любил…

– В прошлом, Джон? А теперь?

Легкая гримаса пробежала по лицу Дэнфорда. Он повторил:

– Ну, не будем же ссориться! Иди, иди, Джесси, одевайся!

– Вот, господа, мы спустились на глубину около трехсот метров по главной штольне. Отсюда, как вы видите, разбегается в разные стороны ряд горизонтальных галерей, где идет разработка каменноугольного пласта. Собственно говоря, самое интересное вы уже осмотрели, и я не знаю, должен ли я…

– Мы желаем осмотреть копи во всех подробностях! – довольно неприветливо ответил доставившему своих посетителей в недра земли, на глубину 300 футов, главному инженеру Ольдфильдских каменноугольных копей Джон Дэнфорд.

– Ваша воля! – кивнул головой инженер. – От администрации я получил предписание предоставить вам доступ всюду, и вы можете исполнить ваше желание. Но я лично не могу сопровождать вас: у меня есть экстренное дело, и я вынужден буду сейчас покинуть вас! Но, разумеется, я поручу кому-нибудь сопровождать вас!

– Эй! Кто-нибудь! Позовите штейгера!

Минуту спустя управляющий передал своих посетителей на попечение штейгеру.

– Вы покажете господам все! – сказал он

– И нижние галереи? – удивился тот.

– Если они пожелают… Ну, до свиданья, господа!

И инженер вскочил в «клетку», чтобы подняться по центральной штольне наверх.

– Пойдемте, господа! – пригласил Дэнфордов штейгер. – Но тут у нас нет дальше электрического освещения. Нам придется взять лампочки.

– Ладно! – сухо ответил Дэнфорд.

– Кроме того, там, дальше, где начнутся галереи очень сыро, с потолка и стен падают капли. Миссис сделает хорошо, если наденет сверх своего пальто вот хотя бы этот плащ!

И штейгер подал Джесси какое-то неуклюжее бесформенное одеяние, напоминавшее не то больничный, не то арестантский халат.

Точно такой же халат был предоставлен и в распоряжение мистера Дэнфорда, который быстро и ловко облачился надвинул на голову, сверх своей фуражки, специальную шапочку углекопов с прикрепленной спереди, над лбом, маленькой лампочкой.

Робко и нерешительно Джесси шла, держась рядом с мужем за показывавшим ей дорогу и дававшим подробнейшие объяснения штейгером. Все дальше и дальше уходили посетители от спуска в шахту, все ниже и ниже спускались они. По временам приходилось как будто подниматься, чтобы через минуту опять спуститься еще глубже.

Здесь от довольно широкой галереи куда-то в сторону, убегала боковая галерея, казавшаяся просто щелью, расселиною в недрах земли. Дальше неожиданно галерея расширялась и образовывала подобие большой пещеры.

При неверном свете фонарей казалось, что стены этой пещеры покрыты причудливой мозаикой из блестящих черных алмазов.

– Можем возвращаться? – осведомился, останавливаясь, штейгер.

– Разве это все? – спросил Дэнфорд.

– Нет, но…

– Ну да, опять начинается старая история! Вы слышали, молодой человек? Дирекция дала мне специальное разрешение произвести полный и всесторонний осмотр копей. И я хочу увидеть решительно все!

– Но, позвольте же, сэр! – бесцеремонно остановил уже было тронувшегося в путь Дэнфорда штейгер. – Вы поручены моему попечению, и если я знаю, что в данном месте вам может грозить опасность…

– Какая именно? – осведомился заносчиво Дэнфорд. – Каменноугольный газ, ваш пресловутый «гризу» что ли?

– Нет, сэр! Слава Богу, у нас тут везде вентиляция безупречная, и «гризу» нет и в помине!

– Так что же?

– А то, что я вам не показал, собственно, единственную галерею, где работы оставлены уже семь лет! Без крайней надобности мы не посылаем туда ни единого человека!

– Вздор! Вы, очевидно, думаете, что я турист, который боится всякой чепухи! – хрипло засмеялся Дэнфорд. – Ошибаетесь, молодой человек! Повторяю, – я должен видеть своими глазами все, и я спущусь также в это место, где работы не ведутся семь лет или хоть семьдесят лет!

– Ваша воля! – пожал плечами штейгер. – Делайте, что хотите. Но даме там не место, в любом случае! Там неимоверно грязно, и воздух отвратительный.

Довод штейгера подействовал, Дэнфорд остановился, гримаса досады пробежала по его лицу.

– Я кажется, напрасно взял тебя с собой, Джесси! – вымолвил он угрюмо, На самом деле, тебе там, внизу, делать нечего! Можешь ты возвратиться в центральное отделение и там подождать моего возвращения?

Молодая женщина нерешительно и робко огляделась вокруг.

– Не знаю, право! – отозвалась она. – Почему ты не позволишь мне подождать тебя именно здесь?

– Ладно! Так посиди, подожди тут! Я через десять минут вернусь за тобой! Идемте, штейгер! Показывайте дорогу! А, впрочем, слушай, Джесси! Лучше будет, если этот молодой человек посидит тут с тобой! Ведь правда? Ты будешь бояться остаться одна? Джесси слабо и благодарно улыбнулась.

– Я не хотела тебя говорить этого! – сказала она. – Но как же ты один пойдешь туда. Джон?

– Что? Ха-ха-ха! Ты, голубушка, забыла, что я всю свою молодость провел в каменноугольных шахтах и спускался на такую глубину и лазил по таким щелям, что все здешнее покажется мне игрушкой!

– Посидите с моею женой, штейгер. Я сейчас же вернусь!

– Но будьте осторожны, сэр! – крикнул ему вдогонку штейгер. – Там, право, очень опасно!

– Оставьте меня в покое! – издали раздраженно откликнулся Дэнфорд.

И он принялся спускаться по почти вертикально уходившей в землю галерее. Молодые люди остались одни. Джесси со смутной тревогой глядела на темные стены шахты, на зиявшие здесь и там расселины, на словно свисшие с потолка глыбы камня.

– Вы… вы давно здесь? – спросила она тихим голосом стоявшего в стороне штейгера.

Тот, словно пробужденный от задумчивости, вздрогнул и, запинаясь, ответил:

– Н-нет, да… Собственно, в этих копях лет пять, пять с половиною. Но вообще в этой работе – уже лет пятнадцать. С детства.

– Тяжело?

– Привычка! – усмехнулся он. – Конечно, каждого тянет на свет Божий. Где солнышко, зелень, голубое небо! Но, между прочим, и здесь не так скучно, как кажется новичку. Я развлекаюсь тем, что учусь здесь.

– Вы учитесь? – удивилась Джесси.

– Ну, да! ведь, собственно, тут, в недрах земли, можно пройти практический курс геологии. Наши шахты славятся по этой части. Сюда ученые частенько заглядывают, чтобы посмотреть на различные напластования. Ну, и редкости, конечно, научного свойства тут частенько попадаются. Вот я сегодня только утром сделал одну интересную находку – залежи горного хрусталя. Знаете, у нас, рудокопов, есть поверье находка хрусталя предвещает неожиданное счастье… Хотите посмотреть?

И он с застенчивой улыбкой протянул ей что-то блестящее и искрящееся, как граненый алмаз.

– Чудесная вещь! – невольно высказала она свое восхищение, разглядывая правильные кристаллы хрусталя.

– Вам нравится? Хотите, возьмите себе на память о посещении шахты!

– Не нужно! – запротестовала Джесси смущенно. Ну, да, мне эта вещь нравится. Но ведь это же ваша находка, и вы только что сказали, рудокопы верят, что это приносит счастье!

– О, Господи! – весело засмеялся он, – Но, мисс, я-то ведь не верю этому! Если бы, в самом деле, находка такого сорта предвещала счастье?! Знаете, в чем, собственно, могло бы состоять оно: в получении от дирекции одного шиллинга премии. За шиллинг я купил, бы какую-нибудь книжку для моей библиотеки… Вот и все счастье!

– У вас есть библиотека? – заинтересовалась Джесси.

– Маленькая, и очень скромная! – ответил штейгер задушевным тоном. Как вам не покажется странным, я страстно люблю ботанику. У меня, знаете, там, наверху, есть крошечный садик при моем коттедже. Вот, когда у меня есть свободное время, – я часами копаюсь там. Разумеется, настоящему садоводу мой садик показался бы смешным и жалким…

– Но вам-то он, кажется, дороже королевских садов и парков! – грустно отозвалась Джесси. – Я вас так понимаю! Меня тоже так и тянет из Лондона в деревню… Когда я жила в Нортоне… Это там, знаете, Кольвил…

– Господи! Но ведь я всю свою молодость провел Кольвиле! Как же мне не знать Нортона?!

– Вы там были – оживилась Джесси. – И давно?

– Да вплоть до знаменитой кольвильской катастрофы.

– До катастрофы? – побледнев и тяжело дыша, прошептала беззвучно Джесси.

– Ну, да! Ведь и я был там… В кольвильских шахтах, когда это случилось!

– Вы? Вы пострадали?

– Не очень, собственно! – с угрюмой улыбкой ответил штейгер. – Если бы мое лицо не было так вымазано угольной пылью, я показал бы вам рубец на лбу. Ну, еще пару ребер мне сломало, ноги отдавило… В общем, я ведь отделался еще легко!

– И я там потеряла человека, который, которого я любила больше жизни – вымолвила дрожащим голосом Джесси. – Он был простым рабочим. Но ведь и я же – простая деревенская девушка, сирота без рода, без племени… И он был таким милым, добрым, хорошим! Правда, между нами, собственно, ничего не было. Мы не говорили друг с другом. Но я знаю, я знаю, – он любил меня, мой Гарри! И если бы не эта ужасная катастрофа, – я стала бы его женой!

– Его звали Гарри? – спросил участливо штейгер. Может-быть, он быль моим товарищем? А как его была фамилия, миссис?

– Его фамилия? Да разве я не сказала? Гарри Марвин!

Штейгер отшатнулся от молодой женщины, словно она нанесла ему ударь в грудь, и оперся о стену галереи.

– Гарри? Гарри Марвин? – бормотал он. – Гарри Марвин, миссис? Ну, Так я знаю, кто вы! Вы… Вы Джесси Флинт! И… и посмотрите на меня! Нет, вы внимательно посмотрите на меня. Узнаете?

Он сорвал со своей головы шапку с лампочкой и светом этой лампы осветил бледное, как мел, лицо Джесси и вместе свое собственное, покрытое угольной пылью, словно маской, лицо.

– Гарри! – пронесся стон миссис Дэнфорд. Ты Гарри Марвин! Ты жив! О Господи! Но ведь он сказал, что ты умер? Он сказал, что сам видел твой труп.

– Труп? – засмеялся Гарри, снова надевая на голову шапку с лампочкой. Может быть, в самом деле, было бы лучше для меня, если бы я остался там, под землей. Но нашелся один добрый человек, который вытащил меня, искалеченного, наружу. А другой за свой собственный счет поместил меня в частную лечебницу, потом отправил в горы и на море, ведь мне грозила чахотка! Джон Дэнфорд – так звали его. Он из наших, кольвильских. Теперь, говорят, чуть не миллионер… Я пять-шесть лет не имею от него никаких вестей!

– Дэнфорд? Ха-ха-ха! – злым смехом засмеялась Джесси. – Хочешь увидеть его? Он там!

– Где? – оглянулся Гарри.

– Там! там! В той шахте! Хочешь знать, кто он, твой благодетель? Джон Дэнфорд – мой муж!

– Твой муж? – тупо повторил он слова взволнованной женщины.

– Хочешь знать, что он для тебя сделал? – продолжала говорить она четким шепотом, похожим на шипение. – Он тогда, в Кольвиле, держал тебя в больнице и каждый день получал сведения о состоянии твоего здоровья, а мне… Мне он сказал сначала, что ты засыпан землей, потом – что тебя нашли, потом что ты мертв, что тебя похоронили.

– Он это сказал? Но… но зачем?

– Зачем? О, как ты глуп, Гарри – ломая руки, шептала Джесси. Дэнфорд был влюблен в меня, она добивался того, чтобы я стала его женой. У меня было небольшое приданое, а ему были нужны тогда деньги, потому что он только что начинал свои спекуляции. И он знал, что я люблю тебя, и вот… Гарри! Я нашла тебя! Я не могу больше! Я ненавижу его, и я не могу, я не могу остаться с ним! Уйдем, Гарри! Навсегда уйдем! Она схватила его за руку с неженской силой.

– А дальше? вымолвил он угрюмо и тоскливо.

– Все равно! – шептала она. – Будь проклят он, и будь проклято его золото! Я готова быть прачкой, поденщицей, кем хочешь, лишь бы не жить с негодяем!

Гарри, по-видимому, собирался сказать что-то, но в это мгновенье земля заколебалась у них под ногами, раздался грохот, из галереи, куда ушел Джон Дэнфорд, стремительно вырвалось облако едкой пыли, закутавшее стоявших словно туманом.

– Гарри! – вскрикнула миссис Дэнфорд, порываясь бежать, спотыкаясь почти падая. Мы погибнем, Гарри!

– Стой смирно! Кажется, мы не погибнем. Но он твой муж, боюсь, что…

– Куда ты, Гарри? Что ты задумал?

– Пусти! Я должен помочь ему! Там, в старой шахте, – обвал. И, должно быть… Господи! Его лампа подожгла деревянную обшивку! Да пусти же меня, Джесси!

– Ни за что! Ты сам погибнешь там, спасая негодяя!

Но он вырвался из ее рук и кинулся в шахту, поглотившую Джона Дэнфорда.

– Гарри! Ради Бога, Гарри кричала раздирающим голосом вслед ему миссис Дэнфорд.

Но он не слышал ее крика. Она уже пробирался по галерее, заваленной обломками обвалившейся деревянной обшивки и глыбами камня. А навстречу ему рвалось пламя начинавшегося пожара, он не ошибся, предположив, что лампочка Джона Дэнфорда подожгла обломки дерева.

Однако через пять минуть он вернулся к находившейся в состоянии, близком к обмороку, Джесси.

– Скорее – кричал она. Надо бежать, звать на помощь! Я оттащил его от места пожарища, но больше ничего не смог сделать, не имея ни кирки, ни лопаты!

И они побежали по подземным галереям.

Гарри Марвин увлекал за собой изнемогавшую и задыхавшуюся Джесси. И на ходу одною рукой он обрывал с себя остатки фланелевой рубашки: когда Гарри вытаскивал Джона Дэнфорда из горящей шахты, искры падали на него самого, и его рубашка загорелась.

На углу, на повороте, Гарри увидел прикрепленный к стене ящик сигнального аппарата. Через мгновенье на пыльный пол галереи посыпались осколки стекла и трезвон понесся по всей шахте. Откуда-то доносилось завывание сирены, возвещавшей грозившую шахтерам опасность.

– Пожар.

И несколько минут спустя терявшая уже сознание миссис Джесси Дэнфорд услышала голоса, увидела бегущих к загоревшейся шахте людей с шлангами, топорами и баграми. Гарри возле нее не было. Он снова бросился в горящую шахту, показывая дорогу спасательному отряду.

Чьи-то дюжие руки подхватили Джесси, поволокли, усадили в «клетку». Словно побежали вниз, вниз темные корявые стены вертикальной штольни.

– Успокойтесь, успокойтесь, миссис! – услышала Джесси голос старшего инженера. – Еще не все потеряно! Ваш муж жив, и вам нет оснований отчаиваться!

– А… а другие? – подавленным голосом спросила Джесси.

– Какие другие? – удивился инженер. – Но ведь, кроме вас троих, там никого не было. Штейгер не имел права пускать вашего мужа в шахту одного. За это, конечно, он поплатится увольнением со службы… Он жив! Он, впрочем, молодец: ведь это он, рискуя собственной жизнью, вытащил из галереи вашего мужа. Может быть, во внимание к этому подвигу дирекция еще найдет возможным ограничиться по отношению к нему простым выговором…

– Где мой муж? – спросила Джесси.

– В лазарете. Его только что отправили туда. Но вам нельзя его видеть. Доктор не позволяет!

Джесси закрыла обеими руками бледное лицо. Управляющий каменноугольной шахтой отошел от молодой женщины в сторону и обратился к стоявшему в углу старику – бухгалтеру, шепча ему:

– Дьявольская история! Ведь Марвин совершенно напрасно вытаскивал из-под обломков и из огня этого беднягу, рискуя собственной шкурой! У того ведь все кости переломаны. Он уже агонизирует!

– Но, может быть, доктора…

– Ах, оставьте вы в покое докторов! Они чудес, ведь, не совершают! Неприятно, черт возьми! Ведь это на моей обязанности будет оповестить эту даму, что она из замужней женщины обратилась в вдову! И какого дьявола этому Дэнфорду понадобилось лезть в старую шахту? Словно нарочно смерти искать сюда приехал из Лондона!

В это время в дверях конторы показался служитель из лазарета. Увидев управляющего, он опустил вниз руку, показывая на землю.

– Сударыня! – вздрогнув, хриплым голосом вымолвил управляющий, обращаясь к Джесси. – Миссис Дэнфорд! Мне очень неприятно… Но мы все смертны… Ваш супруг…

И он закончил, отворачиваясь, чтобы не видеть бледного лица Джесси:

– Ваш супруг только что скончался в приемном покое лазарета, миссис Дэнфорд! Джесси поднялась и, пошатываясь, направилась к выходу из конторы.

Тут ее встретил успевший уже перевязать свои ожоги и переодеться Гарри Марвин. – Он умер! – сказал штейгер глухим голосом.

– Я уже знаю! – беззвучно ответила Джесси.

И потом прошептала:

– Словно судьба отомстила! Расплата!

Они направились к стоявшему несколько в стороне лазарету.

Он внезапно проснулся среди ночи и удивился, увидев свет в комнате. Он сел, обвел изумленными глазами комнату и, увидя свою жену за шитьем, сказал ей:

– Почему ты не ложишься?

Она подняла взгляд от работы и посмотрела на него своими блестящими глазами. Она хотела улыбнуться, но у нее вышла только гримаса. Она опустила голову и вытерла слезы.

– Ложись, сейчас должно быть поздно, – опять обратился к ней муж.

Она еще ниже опустила голову и ответила неуверенным голосом.

– Окончу это и сейчас же лягу.

Женщина, сидя у стола, шила при свете лампы, дрожащий свет которой очерчивал на потолке золотистый круг. На одной из стен вырисовывался ее силуэт, удлиненный, неопределенный, смутный, как будто видимый сквозь туман. Она была утомлена, но не хотела ложиться, зная, что не сможет заснуть. И она не могла шить. Она сделала два быстрых стежка и застыла с руками, опущенными на юбку, и с глазами, устремленными в пространство. Она думала о своей дочурке, которую она сегодня утром отдала в услужение.

Побуждаемые голодом и нищетой, они приняли грустное решение отдать ее в услужение не для того, чтобы она зарабатывала деньги, а чтобы она могла есть каждый день. Они были уже взрослые и привыкли к страданиям, но дочка была такая слабая и болезненная. Однако мать не могла привыкнуть к мучительной мысли, что ее дочь больше не с ними. Никогда за эти двенадцать лет они не разлучались ни на один день и все ей в этот вечер казалось таким странным, таким необычным, как будто она находилась в чужой стране. Часто она спрашивала себя, что теперь делает ее дочь, и мысль, что ей тяжело, что она одна, без них, в чужом доме, – эта мысль наполняла ее мертвящим ужасом. И этот ужас увеличивался, когда она думала о плохом обращении хозяев, которые наверное ругают и, может быть, даже бьют ее.

Раз десять было у нее желание пойти за дочерью, но она не сделала этого, боясь мужа. Измученная, она хотела рассказать ему все; решившись, она подходила к нему с твердым намерением поговорить с ним, но в нужный момент у нее перехватывало голос, и она возвращалась в свой угол, чтобы вытереть слезы. И в эту ночь ее терзала мысль, что хозяева могли положить девочку спать где-нибудь далеко от себя и что ее дочурка будет бояться. Она такая пугливая! Вспомнила, как она смотрела на нее из дверей, когда ей нужно было идти в кухню. Обычно она ей кричала: «Мама, мама, я не нахожу этого», или «О, посмотри, что сделала кошка!» – только из желания, чтобы мать ей ответила, и чтобы слышать ее голос около себя.

И еще, когда она среди ночи просыпалась от страха и приходила к ним спать. Осторожно, чтобы не разбудить их, проскальзывала она в постель, как кошка, забирающаяся в буфет, чтобы что-нибудь стащить. Она представляла ее себе неспящей, испуганной, с прижатыми к груди коленями, закутанной с головой в одеяло, чтобы не видеть человека, который может войти каждую минуту, чтобы убить ее. Покрытая потом, с зажмуренными глазами, со стучащим сердцем, напряженно прислушивающаяся к малейшему шуму. Матери даже казалось, что она слышит голос своей дочери, зовущей ее и умоляющей не покидать ее в одиночестве и опасности. Бесконечные тяжелые мысли и безграничная скорбь соединились в сердце бедной женщины. Наконец сон сжалился над ней.

Ей снилось, что она находится на вершине пустынной и высокой горы. Гора была такой высокой, что приходилось идти согнувшись, чтобы не стукнуться головой о небо. А там внизу, на дне пропасти, была ее дочь. Окоченевшая от холода и страха, она плакала посреди потока, который все увеличивался от ее слез. Она кричала ей, чтобы та выходила оттуда, а ее дочь продолжала оставаться там. Она кричала изо всех сил своих легких, но все было напрасно; можно было сказать, что дочь ее не слышит, – она даже не подняла глаз, чтобы взглянуть на нее. Тогда она решила спуститься с горы. Но сейчас же оставила эту мысль, так как думала, что вода ее сейчас же поглотит. Как безумная, она приняла отчаянное решение идти вниз. Иначе у нее больше не будет дочери!.. Но как долго она шла! Она вышла под Рождество, а сейчас уже канун Нового года, и она еще не дошла. Но через несколько минут ее разбудили голоса компании молодежи, возвращавшейся с праздника с пением. Со смехом они колотили палками по трамвайным столбам, нарушая спокойствие ночи. Женщина испуганно открыла глаза и посмотрела кругом. Мороз пробежал по ее телу, когда она заметила отсутствие своей дочери. Она не хотела верить тому, что видела, она встала, шатаясь подошла к кровати. Постель была оправлена, никто не ложился на нее. Не веря, она пощупала руками, чтобы убедиться, потом отдернула одеяло. Но там не было ее дочери. Где же она могла быть? Может быть, она умерла? Она не помнила… С глупым выражением на лице, она продолжала стоять, с опущенными руками, делая усилие, чтобы вспомнить; но она не могла вспомнить. И вдруг, очень смутно, так смутно, как будто это произошло тысячу лет тому назад, она увидела широкую улицу, окаймленную деревьями, по которой она шла со своей дочерью. Они шли, согнувшись, молча, шли так медленно, словно хотели никогда не достигнуть конца пути. Потом она увидела большой дом, с красивым садом, где они позвонили и где осталась ее дочь.

Да, это произошло с ней, да, с ней. Но когда, когда?.. и где же, где? Она не могла точно определить. Ах! Она вспомнила все. Да, да, это было сегодня утром, когда она отвела в услужение свою дочь. И снова нахлынули тревожные думы. Пожираемая скорбью, рыдая, она подошла к постели и окликнула своего мужа, тряся его за плечи:

– Хуан… Хуан…

Муж проснулся в испуге.

– Что такое? Что случилось? – спросил он с тревогой, садясь на кровати.

– Мы должны пойти за девочкой… Я больше не могу!

Пусть лучше она умрет с голода рядом с нами, чем останется в том доме.

Муж любовно привлек ее к себе, прижал ее голову к своей груди и сказал ей:

– Ладно, не плачь… Мы сегодня же пойдем за ней… Я не хотел говорить тебе, но, знаешь, я тоже очень страдаю.

Женщина радостная, сияющая от счастья, вытерла слезы и сказала ему, смотря на него с улыбкой:

– Да, правда, мы пойдем за ней? И пойдем вместе. Как она будет довольна, когда увидит нас! Она не поверит, что мы пришли за ней. А когда она убедится, то заплачет от радости… Знаешь? Я не хотела тебе рассказывать, чтобы не огорчать тебя… Сегодня утром хозяйка должна была вырвать ее из моих рук… Она вцепилась в меня изо всех сил и плакала… Ах! если бы ты видел, как плакала в это утро наша девочка, Хуан!

А в это время по ее радостному лицу катились слезы, как в прекрасный летний день, когда солнце светит сквозь дождь.

Вдруг он спросил:

– Который теперь час?

Высвободившись из объятий мужа, она с легкостью ребенка пошла к двери, открыла ее и посмотрела на улицу. Хотя на небе еще сверкали звезды, ей показалось, что уже день. Вернувшись, она пошла к буфету, лихорадочно достала все для мате и, зажигая примус, певуче сказала ему:

– Ты можешь вставать, Хуан. Ведь этот дом очень далеко.

Верный Ахат (лат.) – Здесь и далее примеч. переводчика

Остроумные (франц.)

Всеобщий словарь (франц.)

Всерьез (франц.)