Вилла стояла на вершине холма. С террасы перед фасадом открывался великолепный вид на Флоренцию. За домом находился старый сад, с редкими цветочными клумбами, но красивыми деревьями, аккуратно подстриженными зелеными изгородями, дорожками и искусственным гротом, где серебристо журчала вода, вытекая из рога изобилия. Обедневшие потомки флорентийского дворянина, построившего эту виллу в шестнадцатом веке, продали ее одной английской чете, а уж они предложили Мэри Пэнтон какое-то время погостить здесь. Хотя комнаты были просторными и с высокими потолками, размерами дом не поражал, поэтому Мэри вполне хватало трех слуг, которых ей оставили новые владельцы. Старинная мебель создавала особый уют, и пусть центральное отопление отсутствовало (приехала Мэри в конце марта, когда еще было ужасно холодно), Леонарды, владельцы виллы, оборудовали ее теплыми ванными комнатами, так что холод она пережила. Теперь же шел июнь, и Мэри, если никуда не уезжала, проводила большую часть дня на террасе, любуясь куполами и башнями Флоренции, или в саду за домом.

Первые несколько недель пребывания на вилле она уделила много времени достопримечательностям города. Не одно утро провела в галерее Уффици и во дворце Барджелло, заходила в церкви, бродила по старым улицам, но теперь редко бывала во Флоренции, разве что встречалась с друзьями за ленчем или обедом. Ей вполне хватало прогулок по саду и чтения книг, а если уж хотелось куда-то выбраться, она садилась в «фиат» и ездила по окрестностям города. И что могло быть лучше утонченной красоты тосканской природы? Когда цвели фруктовые деревья, когда тополя одевались в листву и их свежая зелень яркими пятнами бросалась в глаза среди сероватых оливковых деревьев, на душе становилось так легко, хотя она уже начинала думать, что хорошее настроение ушло от нее навсегда. После трагической смерти мужа, годом раньше, и тревожных месяцев, когда ей приходилось поддерживать постоянный контакт с адвокатами, собиравшими воедино все, что еще оставалось от его растранжиренного состояния, она с радостью приняла предложение Леонардов поехать в этот величественный старинный дом, чтобы успокоить нервы и обдумать, как жить дальше. После восьми лет экстравагантной жизни и неудачного замужества выяснилось, что ей – тридцать, у нее прекрасные жемчуга и достаточно большой ежегодный доход, обеспечивающий, при строгой экономии, безбедное существование. Поначалу все выглядело куда как хуже, когда адвокаты, с мрачными лицами, заявили ей, что после выплаты всех долгов у нее, возможно, ничего не останется. Теперь же, проведя два с половиной месяца на этой флорентийской вилле, она чувствовала, что ее не сильно бы обеспокоила и такая перспектива. Когда она покидала Англию, адвокат, старый человек и давний друг, отечески похлопал ее по руке.

– Сейчас тебе не о чем волноваться, дорогая моя, разве что о том, как поправить здоровье и набраться сил. О внешности не говорю, тут ничего не изменилось. Ты молода, красива, и я не сомневаюсь, что ты вновь выйдешь замуж. Только в следующий раз не выходи по любви. Это ошибка. Теперь тебе нужны положение в обществе и верный спутник жизни.

Она рассмеялась. Один раз сильно обожглась и более не собиралась идти на такой риск – связывать себя брачными узами. Но, как это ни странно, обдумывала именно тот вариант, который предлагал проницательный старик-адвокат. И так уж вышло, что решение ей предстояло принять в этот день. Эдгар Свифт уже ехал на виллу. Он позвонил четвертью часа раньше, чтобы сказать, что его неожиданно вызвали в Канны на встречу с лордом Сифейром и он незамедлительно отправляется туда, но до этой встречи ему необходимо увидеться с ней. Лорд Сифейр занимал пост министра по делам Индии, и этот внезапный вызов мог означать только одно – Эдгару собирались предложить тот самый важный пост, который он и рассчитывал получить. Сэр Эдгар Свифт, рыцарь-командор ордена «Звезда Индии»[1], работал в Гражданской службе Индии, как и его отец, и сделал блестящую карьеру. Пять лет он был губернатором Северо-Западных провинций и в период смуты проявил себя с самой лучшей стороны. Когда он покидал эту должность, все сходились в том, что более компетентного человека в Индии нет. Он показал себя блестящим администратором, решительным, но тактичным, а если и ему приходилось употребить власть, он всегда знал чувство меры и проявлял великодушие. Как индусы, так и мусульмане доверяли ему и любили его. Мэри знала сэра Свифта всю жизнь. Когда умер ее отец, еще молодым, и она с матерью вернулись в Англию, Эдгар Свифт, приезжая на родину в отпуск, обязательно проводил с ними достаточно много времени. Ребенком возил Мэри в цирк, девушкой-подростком – в кино и в театры, каждый год присылал ей подарки на день рождения и на Рождество. Когда Мэри исполнилось девятнадцать, мать сказала ей:

– На твоем месте, дорогая, я бы не виделась так часто с Эдгаром. Не знаю, заметила ли ты, но он в тебя влюблен.

Мэри рассмеялась.

– Он же старик.

– Ему сорок три, – сухо ответила мать.

Но он подарил ей изумительные индийские изумруды, когда двумя годами позже она вышла замуж за Мэттью Пэнтона, а узнав, что в семейной жизни она несчастна, проявил максимум сочувствия. Отслужив пять лет губернатором, он вернулся в Лондон. Когда ему сказали, что она во Флоренции, тут же примчался, чтобы повидаться с ней. Но остался, проводя здесь неделю за неделей, и причина, конечно же, не укрылась от Мэри: он выжидал удобного момента, чтобы сделать ей предложение. Как долго он любил ее? Оглядываясь назад, Мэри решила, что с пятнадцати лет, когда он приехал в очередной отпуск и обнаружил, что она уже не ребенок, а юная девушка. Такая верность, безусловно, подкупала. Но, разумеется, разница в возрасте никуда не делась, оставалась неизменной и между девятнадцатилетней девушкой и сорокатрехлетним мужчиной, и между тридцатилетней женщиной и мужчиной пятидесяти четырех лет. За эти годы он многого добился. И казалась абсурдной даже мысль о том, что государство откажется от услуг такого высококлассного специалиста. Конечно же, его вызывали для того, чтобы предложить еще более важный, в сравнении с прежним, пост. Мать Мэри уже умерла, никаких других родственников у нее не было, и она не могла назвать ни одного человека, к которому она питала такие теплые чувства, как к Эдгару.

– Как же мне хочется с этим определиться, – вздохнула она.

До его приезда оставалось совсем ничего. Она задалась вопросом, а не принять ли его в гостиной виллы, упомянутой во всех путеводителях благодаря фрескам, выполненным молодым Гирландайо[2], обставленной мебелью эпохи Ренессанса и с великолепной люстрой. Но Мэри смущала официальная роскошь комнаты, которая могла придать встрече ненужный оттенок торжественности, вот она и решила подождать его на террасе. Ближе к вечеру ей очень нравилось сидеть там, наслаждаясь видом, который не мог надоесть. Этот выбор представлялся ей более естественным. Если уж он действительно собирался сделать ей предложение, свежий воздух, чашка чая, пшеничная лепешка, от которой она откусывала бы маленькие кусочки, упростили бы ситуацию для них обоих. И романтическая обстановка оказывалась отнюдь не лишней. Апельсиновые деревья в кадках, мраморные вазы с цветами, каменная балюстрада по периметру террасы с тронутыми временем статуями барочных святых в каждом углу.

Мэри прилегла на плетеный шезлонг и попросила Нину, служанку, принести чай. Другой шезлонг дожидался Эдгара. Над головой синело чистое, без единого облачка, небо, и город внизу купался в теплом, ярком сиянии второй половины июньского дня. Она услышала шум подъезжающего автомобиля. Мгновением позже Сиро, дворецкий Леонардов и муж Нины, объявил о прибытии Эдгара. Высокий, подтянутый, в прекрасно сшитом синем костюме и черной фетровой шляпе, он выглядел одновременно и спортсменом, и аристократом. Даже если бы Мэри не знала его так хорошо, то сразу бы поняла, что он хорошо играет в теннис, отлично ездит на лошади и отменный охотник. Шляпу он тут же снял, открыв густые черные вьющиеся волосы, едва тронутые сединой. Его лицо сильно загорело под солнцем Индии. Волевой подбородок, прямой нос, карие глаза под густыми бровями, глубоко посаженные, наблюдательные. Пятьдесят четыре? Выглядел он максимум на сорок пять. Красивый мужчина в расцвете сил. Держался с достоинством, но без самодовольства. Присущая ему уверенность в себе располагала. Никакие сложности не могли поставить его в тупик, он сумел бы найти выход из любого положения. Вот и сейчас не стал тратить время на пустопорожние разговоры.

– Сифейр позвонил мне этим утром и предложил пост губернатора Бенгалии. Они пришли к выводу, что в сложившихся обстоятельствах нецелесообразно назначать человека из Англии, которому потребуется время на ознакомление с местными условиями, прежде чем он сможет начать что-то делать. Вот и решили выбирать из тех, кто эти условия уже знает.

– Разумеется, ты согласился.

– Разумеется. Именно эту работу я хотел получить больше всего.

– Я так рада.

– Но есть необходимость многое обсудить, поэтому этим вечером я еду в Милан, а оттуда самолетом полечу в Канны. Я уезжаю на два-три дня, жаль, конечно, но Сифейр настаивает на нашей немедленной встрече.

– Это естественно.

Его, пожалуй, излишне тонкие губы разошлись в приятной улыбке, глаза весело блеснули.

– Знаешь, дорогая моя, я собираюсь занять очень важный пост. Если мне удастся успешно справиться с этой работой, что ж, будет чем гордиться.

– Я уверена, что ты добьешься успеха.

– Конечно, такая должность – воз работы и огромная ответственность. Но мне это нравится. Разумеется, есть и компенсации. Губернатор Бенгалии живет в роскоши, и, должен тебе сказать, меня это не смущает. И дом у него прекрасный, почти что дворец. Мне придется часто принимать гостей.

Она видела, к чему все идет, но смотрела на него, сочувственно улыбаясь, как будто ничего не понимала. Сердце, однако, учащенно забилось от радостного волнения.

– Разумеется, у человека, занимающего такую должность, должна быть жена. Холостяку просто не справиться.

Ее глаза светились искренностью, когда она на это ответила:

– Я уверена, что многие женщины с радостью согласятся разделить с тобой все это великолепие.

– Я прожил в Индии почти тридцать лет и, должен отметить, подозревал, что услышу от тебя что-то такое. К сожалению, дело в том, что есть только одна женщина, которой я мечтаю сделать такое предложение.

Приехали. Ответить ей «да» или «нет»? Господи, как же это трудно, принять решение. Он всмотрелся в нее, чуть изогнув бровь.

– Я делюсь с тобой чем-то таким, чего ты не знаешь, говоря, что влюблен в тебя с тех пор, когда ты была еще ребенком с кудряшками?

Что можно на это ответить? Только звонко рассмеяться.

– Ох, Эдгар, какая чепуха.

– Ты – самое прекрасное создание, которое мне довелось видеть в жизни, и самое желанное. Разумеется, я знал, что у меня нет ни единого шанса. Я на двадцать пять лет старше тебя. Того же возраста, что и твой отец. И почему-то у меня сложилось ощущение, что девушкой ты воспринимала меня, как забавного старого чудака.

– Никогда! – воскликнула Мэри, но не так чтобы совсем уж правдиво.

– В любом случае, влюбилась ты, что естественно, в молодого человека своего поколения. И прошу тебя поверить моим словам. Когда ты написала мне, что собираешься замуж, я лишь надеялся, что ты будешь счастлива.

– Возможно, Мэтти и я поженились слишком молодыми.

– С тех пор утекло много воды, вот я и думаю, а может, теперь наша разница в возрасте не покажется тебе столь важной, как раньше.

Она не знала, что ответить на столь трудный вопрос, и подумала, что лучше промолчать, предоставляя ему возможность продолжить.

– Я всегда следил за тем, чтобы держать себя в форме, Мэри. Я не чувствую своих лет. Но беда в том, что время не властно над тобой, с годами ты становишься только прекраснее.

Она улыбнулась.

– Возможно ли, что ты немного нервничаешь, Эдгар? Такого я от тебя не ожидала. От тебя, мужчины, выкованного из железа.

– Ты – маленькое чудовище. Но ты права, я нервничаю. Что же касается выкованного из железа мужчины, то лучше тебя никто не знает, что в твоих руках я превращаюсь в комок воска.

– Я права, думая, что ты делаешь мне предложение?

– Совершенно права. Ты шокирована или удивлена?

– Определенно не шокирована. Ты знаешь, Эдгар, я всегда питала к тебе самые теплые чувства. Я думаю, ты – самый замечательный мужчина, которого мне довелось знать. Я крайне польщена тем, что ты хочешь жениться на мне.

– Так ты выйдешь за меня?

В сердце вдруг возникла смутная тревога. Определенно он очень красив. И это так здорово – стать женой губернатора Бенгалии, жить во дворце, принимать гостей, знать, что любой твой каприз тут же будет исполнен.

– Ты говоришь, что уезжаешь на два-три дня?

– Максимум на три. Сифейр должен вернуться в Лондон.

– Ты подождешь ответа до своего возвращения?

– Разумеется. В сложившихся обстоятельствах это разумно. Я уверен, будет гораздо лучше, если ты хорошенько все обдумаешь, и мне совершенно понятно – будь ответ «нет», думать тебе было бы не о чем.

– Это правда, – она улыбнулась.

– Тогда давай на этом и закончим. Боюсь, мне нужно идти, если я не хочу опоздать на поезд.

Она проводила его до такси.

– Между прочим, ты сказал принцессе, что не сможешь приехать?

Этим вечером они собирались пойти на обед к принцессе Сан-Фердинандо.

– Да, я позвонил ей и сказал, что вынужден на несколько дней уехать из Флоренции.

– Ты объяснил ей причину?

– Ты же знаешь эту старую тираншу. – Эдгар виновато улыбнулся. – Она принялась отчитывать меня за то, что я подвел ее в самый последний момент, поэтому мне пришлось во всем признаваться.

– Она найдет кого-нибудь, чтобы занять твое место, – небрежно ответила Мэри.

– Надеюсь, ты возьмешь с собой Сиро, раз уж я не смогу заехать за тобой.

– Не могу. Я уже сказала Сиро и Нине, что вечером они свободны.

– Я думаю, это крайне небезопасно, ехать одной по пустынным дорогам глубокой ночью. Но ты выполняешь данное мне обещание, так?

– Какое обещание? Ах да, револьвер. Я думаю, это совершенно нелепо. Дороги Тосканы столь же безопасны, что и дороги Англии, но, если тебе будет от этого спокойнее, сегодня вечером я возьму его с собой.

Зная, как Мэри любит ездить в одиночестве по сельским дорогам, и, как положено англичанину, пребывая в полной уверенности, что иностранцы, в большинстве своем, очень и очень опасные люди, Эдгар настоял на том, что одолжит ей револьвер, и заставил пообещать, что она всегда будет брать его с собой, за исключением поездок во Флоренцию.

– В стране полным-полно голодающих рабочих и беженцев, у которых в кармане нет и гроша. У меня не будет ни минуты покоя, если я не буду знать, что в случае необходимости ты сможешь себя защитить.

Дворецкий уже стоял у такси, чтобы открыть дверцу. Эдгар достал из кармана купюру в пятьдесят лир, отдал ему.

– Послушайте, Сиро, я уезжаю на несколько дней. Поэтому сегодня вечером не смогу сопровождать синьору. Убедитесь, что она взяла с собой револьвер, когда уедет этим вечером. Она пообещала мне, что возьмет.

– Будет исполнено, синьор, – кивнул дворецкий.

Мэри красилась. Нина стояла у нее за спиной, с интересом наблюдая, иногда предлагая ненавязчивый совет. Нина проработала у Леонардов достаточно долго, чтобы сносно говорить на английском, а Мэри за месяцы, проведенные на вилле, в какой-то степени овладела итальянским, поэтому языкового барьера у них не существовало.

– Думаешь, румян добавлять не надо, Нина? – спросила Мэри.

– С таким прекрасным цветом лица, как у синьоры, я не понимаю, почему ей вообще хочется пользоваться румянами.

– Другие женщины придут нарумяненными, и если я не воспользуюсь ими, то буду выглядеть как смерть.

Она надела красивое платье, драгоценности, в которых решила пойти на этот обед, наконец, крошечную, совершенно нелепую, но очень модную шляпку. Такая уж это была вечеринка. Принцесса пригласила гостей в новый ресторан на берегу Арно, где вроде бы вкусно кормили, а гости, сидя на открытой веранде, могли насладиться благоухающей цветочными ароматами, теплой июньской ночью и полюбоваться, после восхода луны, старинными домами на другом берегу реки. К тому же принцесса открыла певца, голос которого полагала необыкновенным, и хотела, чтобы гости его послушали.

Мэри взяла сумочку.

– Теперь я готова.

– Синьора забыла револьвер.

Он лежал на туалетном столике.

Мэри рассмеялась:

– Ты могла бы и промолчать, именно это я и собиралась сделать. Какая мне от него польза? Я никогда не стреляла из револьвера и боюсь его до смерти. У меня нет лицензии, и, если его найдут, у меня возникнут серьезные неприятности.

– Синьора обещала синьору, что возьмет его.

– Синьор – старый дурак.

– Все мужчины – дураки, когда влюблены, – нравоучительно указала Нина.

Мэри отвернулась. Вот в это ей сейчас влезать как раз и не хотелось. Итальянские слуги восхитительны, верные и трудолюбивые, но не следовало тешить себя надеждой, что они не в курсе всех твоих дел, и Мэри понимала, что Нина готова обсудить с ней этот вопрос максимально откровенно и до мельчайших подробностей. Она открыла сумочку.

– Хорошо. Положи сюда эту отвратительную штуковину.

Сиро задним ходом подогнал автомобиль с откидным верхом к лестнице. Нина купила его, как только приехала на виллу, и собиралась продать, выручив хоть какие-то деньги, при отъезде из Италии. Она села за руль, медленно поехала по узкой подъездной дорожке, миновала железные ворота и по серпантину сельской дороги добралась до шоссе, которое вело во Флоренцию. Включила свет, чтобы посмотреть, который час, убедилась, что времени у нее предостаточно, и неторопливо покатила дальше. Если по-честному, то ехать ей не хотелось. Она предпочла бы пообедать в одиночестве, на террасе виллы. Поела бы еще при дневном свете, а после обеда сидела, пока ее не окутал бы бархат ночи. Мэри чувствовала, что такое наслаждение не могло ей приесться. В эти моменты она ощущала удивительную умиротворенность, не полное отсутствие мыслей и желаний, в чем было что-то летаргическое, но умиротворенность активную, восторженную, когда все чувства обострены, а мозг на пике активности. Может, такая реакция обусловливалась тосканским воздухом, но любые физические ощущения несли в себе что-то возвышенное. Примерно так же действовала на нее и музыка Моцарта, такая мелодичная и веселая, с глубинными нотками меланхолии, наполнявшая такой удовлетворенностью, что плоть больше не могла удерживать душу. На несколько божественных минут человек исторгал из себя вульгарность и суету жизни и восхищался ее совершенной красотой.

– Какая же я дура, – воскликнула Мэри. – Мне следовало отказаться от обеда, как только позвонил Эдгар.

Но, разумеется, так поступить она не могла. И тем не менее с радостью провела бы этот вечер одна, чтобы хорошенько все обдумать. Хотя намерения Эдгара давно не составляли для нее тайны, до этого дня у нее не было уверенности, что он все-таки решится их озвучить, а пока он не облек мысли в слова, она не считала необходимым принимать решение по своему ответу. Могла тянуть с этим до того самого момента, как услышала бы вопрос. Что ж, вопрос прозвучал, а она пребывала в той же нерешительности, что и прежде. Но тут она въехала в город, где множество людей шли по мостовой, то и дело встречались мотоциклисты, вот ей и пришлось полностью сосредоточиться на дороге.

Добравшись до ресторана, Мэри обнаружила, что приехала последней. Принцесса Сан-Фердинандо, американка по рождению, пожилая женщина с седыми, завитыми волосами и властными манерами, прожила в Италии сорок лет, не испытывая ни малейшего желания вернуться на родину. Ее муж, римский принц, уже двадцать пять лет, как умер, а оба сына служили в итальянской армии. Богатством она похвалиться не могла, зато славилась острым язычком и широтой характера. Красавицей никогда не была, и теперь, стройная, с красивыми глазами и решительным лицом, выглядела, вероятно, даже лучше, чем в молодости. Ходили слухи, что она частенько изменяла принцу, но это нисколько не отразилось на ее высоком положении в обществе. Она знала всех, кого хотела знать, и все почитали за честь знать ее. В этот вечер за столом сидела путешествующая пара из Англии, полковник Трейл и леди Грейс, россыпь итальянцев и молодой англичанин Роули Флинт. За время пребывания во Флоренции Мэри видела его не раз и не два. Он всячески оказывал ей знаки внимания.

– Сразу скажу, что я всего лишь замена, – улыбнулся он, пожимая Мэри руку.

– Он меня просто спас, – вмешалась принцесса. – Я обратилась к нему после того, как сэр Эдгар позвонил и сказал, что должен ехать в Канны, и он отказался от другого приглашения, чтобы приехать ко мне.

– Вы прекрасно знаете, принцесса, чтобы приехать к вам, я отказался бы от любого приглашения.

Принцесса сухо улыбнулась.

– Полагаю, мне следует уточнить, что мое приглашение он принял, лишь выяснив, кто еще будет сидеть за столом.

– Я польщена, что он счел нас достойной компанией, – ответила Мэри.

Принцесса одарила Роули одним из своих спокойно-улыбчивых взглядов, сочетавших снисходительность старой распутницы, которая и не забыла свое шальное прошлое, и не раскаялась в нем, и практичность женщины, знающей этот мир как свои пять пальцев и пришедшей к выводу, что все мы, какие есть, не лучше, но и не хуже.

– Ты – ужасный плут, Роули, и недостаточно красив для того, чтобы тебе это прощать, но мы тебя любим.

И правда, внешностью Роули гордиться не мог. Нет, к фигуре особых претензий не возникало, но при росте не выше среднего, в одежде он выглядел очень уж плотным и коренастым. Ни одна черта его лица не тянула на идеал: зубы белые, но неровные, цвет кожи свежий, но сама кожа в следах от угрей, волосы густые, неопределенного цвета, нечто среднее между светлыми и темными, глаза достаточно большие, но бледно-синие, которые обычно описывались как серые. Сразу чувствовалось, что погулять он любит, и люди, которым он не нравился, называли его пройдохой. Всеми, даже его друзьями, признавалось, что доверять ему нельзя. Подтверждением тому служила вся его взрослая жизнь. Чуть старше двадцати лет он убежал и женился на девушке, обрученной с другим. Три года спустя стал участником двойного бракоразводного процесса и таки женился, но не на женщине, которая развелась из-за него, а на другой, и бросил ее через два или три года. Сейчас ему только-только перевалило за тридцать. Короче, это был молодой человек с подмоченной репутацией, которую полностью заслуживал. Никто не мог сказать о нем ничего положительного, и полковник Трейл, путешествующий англичанин, высокий, худощавый, много повидавший, с вытянутым, красным лицом, щеточкой седых усов и глуповатым видом, задавался вопросом, почему принцесса усадила их за один стол с такой швалью.

– Я о том, что он не из тех мужчин, – сказал бы он, если б было кому, – с какими приличную женщину просят сесть за один стол.

И порадовался, после того как они заняли свои места, что его жена, пусть ее и посадили рядом с Роули Флинтом, реагировала на слова молодого человека, обращенные к ней, с холодным неодобрением. Но худшее состояло в том, этот парень был не просто пройдохой, но еще и кузеном его жены, происходил из более чем достойной семьи и имел очень неплохой годовой доход. Наверное, в этом и крылась причина столь неподобающего поведения Роули: ему не приходилось зарабатывать на жизнь. Да, конечно, в любой семье не без урода, но полковник не понимал, что находили в нем женщины. Наверное, и не мог понять, этот простой, честный англичанин, тогда как объяснение лежало на поверхности: чем обладал Роули Флинт, так это сексапильностью, а тот факт, что в отношениях с женщинами он ненадежен и неразборчив, только добавлял ему неотразимости. И с каким бы предубеждением ни относилась к нему женщина, стоило ей побыть в его компании полчаса, как сердце ее начинало таять, и скоро она уже говорила себе, что не верит и половине всех этих сплетен, которые распускались о нем. Но, если бы ее спросили, а что такого она в нем увидела, она бы не знала, что ответить. Действительно, ведь не красавчик, внешность невыразительная, выглядел механиком в гараже, и дорогую одежду носил, как комбинезон, словно плевать хотел, что о нем подумают. Ни к чему не выказывая серьезного отношения, даже к ухаживаниям, ясно давал понять, что от женщины ему нужно только одно, и вот это полное отсутствие в нем романтичности просто оскорбляло. Но было в нем и нечто такое, что вышибало почву из-под ног, какая-то мягкость, скрытая за грубоватыми манерами, какое-то вызывающее трепет сердечное тепло, проступающее сквозь насмешливость, интуитивное понимание того, что женщина – отличное от мужчины существо, и вот это льстило. Влекли и чувственность его губ, и ласка серых глаз. Старая принцесса высказалась на сей предмет с присущей ей резкостью.

– Разумеется, он – поганец, нет в нем ничего положительного, но, будь я на тридцать лет моложе и попроси он меня убежать с ним, я бы не колебалась ни секунды, даже зная, что он бросит меня через неделю и погубит всю мою оставшуюся жизнь.

Принцессе нравилось, чтобы за столом шел общий разговор, поэтому, едва все расселись, она обратилась к Мэри:

– Я очень сожалею, что сэр Эдгар не смог сегодня прийти.

– Он тоже сожалел. Но ему пришлось срочно уехать в Канны.

Принцесса сочла необходимым ввести всех в курс дела.

– Это большой секрет, вы никому не должны об этом говорить, но его только что назначили губернатором Бенгалии.

– Как здорово! – воскликнул полковник. – Чертовски хорошая должность!

– Для него это стало сюрпризом? – спросила принцесса.

– Он знал, что рассматривается в числе кандидатов, – ответила Мэри.

– Он – совершенно правильный выбор. В этом нет никаких сомнений, – продолжил полковник. – Если он справится с этой работой, меня не удивит, если потом он станет вице-королем Индии.

– Не могу представить себе лучшего вице-короля, – согласилась принцесса.

– Почему бы вам не выйти за него замуж? – улыбнулась Мэри.

– Как, он не женат? – спросила леди Грейс.

– Нет. – Принцесса сердито глянула на Мэри. – Не буду скрывать от вас, он отчаянно флиртовал со мной все шесть недель его пребывания во Флоренции.

Роули хохотнул и из-под длинных ресниц искоса посмотрел на Мэри.

– Так вы решили выйти за него замуж, принцесса? – спросил он. – Потому что, если решили, не думаю, что у него есть хоть малейший шанс ускользнуть.

– Я думаю, вы составили бы прекрасную пару, – вставила Мэри.

Она прекрасно понимала, что принцесса и Роули вызывают ее на откровенность, но не собиралась ничем с ними делиться. Эдгар Свифт более чем ясно дал понять, как своим, так и ее друзьям во Флоренции, что влюблен в нее, и принцесса не раз и не два пыталась выяснить у нее, перешел ли он от слов к делу.

– Я не знаю, понравится ли вам климат Калькутты, – подала голос леди Грейс, которая все воспринимала на полном серьезе.

– Ох, я достигла того возраста, когда предпочитаю только мимолетные романы, – ответила принцесса. – Вы понимаете, времени мне осталось немного. Вот почему я так нежно отношусь к Роули. Его намерения всегда бесчестные.

Полковник хмуро уставился на свою рыбу, и совершенно напрасно, потому что ее доставили из Виареджио тем же вечером, а его жена сухо улыбнулась.

В ресторане играл маленький оркестр. Музыканты в неаполитанских костюмах играли неаполитанские мелодии.

– Я думаю, нам пора послушать певца, – в какой-то момент решила принцесса. – Он вас просто потрясет. У него действительно изумительный голос, такой итальянский и столько эмоций! Гарольд Эткинсон серьезно думает о том, чтобы готовить из него оперного певца. – Она подозвала метрдотеля: – Попросите того мужчину спеть песню, которую он пел тем вечером, когда я была здесь.

– Очень сожалею, ваше высочество, но сегодня его нет. Он болен.

– Какая жалость! Я так хотела, чтобы мои друзья послушали его. Ради этого пригласила их пообедать здесь.

– Он прислал замену, но этот человек только играет на скрипке. Я скажу ему, чтобы сыграл.

– Если я чего-то и не терплю, так это скрипку, – фыркнула принцесса. – Никогда не пойму, с чего может возникнуть охота слушать, как кто-то скребет волосами с конского хвоста по внутренностям дохлой кошки.

Метрдотель мог свободно говорить на полудюжине европейских языков, но тут ничего не понял. Решил, что своим монологом принцесса одобрила его предложение, и пошел к скрипачу, который поднялся со стула и выступил вперед. Темноволосый, стройный молодой человек с огромными голодными глазами и печальным лицом. Гротескный неаполитанский костюм придавал ему романтический вид, но чувствовалось, что во рту давно не было и маковой росинки. Даже щеки глубоко завалились. Он что-то сыграл.

– Мой бедный Джованни, он же ужасен, – прокомментировала принцесса.

На этот раз метрдотель ее понял.

– Да, играет он не очень хорошо, принцесса. Я сожалею. Не знал. Но певец будет уже завтра.

Оркестр вновь заиграл что-то неаполитанское, и под прикрытием музыки Роули обратился к Мэри:

– Вы сегодня ослепительно красивы.

– Благодарю.

Его глаза блеснули.

– Знаете, что мне в вас, среди прочего, особенно нравится? В отличие от некоторых женщин, вы не притворяетесь, будто не знаете этого, если вам говорят, что вы красивы. Для вас фраза эта совершенно естественна, словно вам сказали, что у вас на руке пять пальцев.

– Пока я не вышла замуж, внешность служила мне единственным средством существования. После смерти моего отца нам с матерью пришлось жить только на ее пенсию. И если я стала получать роли, как только окончила Драматическую школу, то лишь благодаря внешности.

– Я уже думал, что вы могли бы заработать состояние, снимаясь в кино.

Мэри рассмеялась:

– К сожалению, у меня нет никакого таланта. Ничего, кроме внешности. Возможно, со временем я бы научилась играть, но вышла замуж и покинула сцену.

Легкая тень, казалось, упала на ее лицо, когда она вдруг заглянула в свое прошлое. Роули смотрел на идеальный профиль Мэри. Действительно, прекрасное лицо. Не только безупречные черты, но и потрясающий цвет кожи.

– Вы – коричнево-золотая девушка, так? – улыбнулся он.

Говорил он про волосы цвета темного золота, большие карие глаза и золотистую кожу. Это сочетание маскировало холодность, которую могли придать ей правильные черты лица, оно становилось нежным и ярким, притягивая взгляды.

– Я думаю, вы – самая прекрасная женщина, которую мне доводилось увидеть.

– И скольким женщинам вы это говорили?

– Многим. Но сейчас я говорю чистую правду.

Мэри рассмеялась:

– Пусть так, но давайте на этом остановимся.

– Почему? Это тема, которую я нахожу невероятно интересной.

– Я слышу от людей, что прекрасна, с шестнадцати лет, поэтому мне это приелось. Это ценное качество, и я не такая дура, чтобы не понимать его плюсов. Но есть и минусы.

– Вы – очень здравомыслящая девушка.

– Вот этот ваш комплимент мне льстит.

– Я не пытался польстить вам.

– Неужели? Вроде бы с таким началом разговора мне приходилось сталкиваться довольно часто. Дать простушке шляпку, а красотке – книгу. Идея в этом?

Он нисколько не смутился.

– Что-то вы сегодня очень уж язвительны.

– Сожалею, если у вас создалось такое впечатление. Я лишь хотела сразу показать, что ничего из этого не выйдет.

– Разве вы не знаете, что я отчаянно влюблен в вас?

– Отчаянно, пожалуй, не самое подходящее слово. В последние несколько недель вы достаточно ясно давали понять, что с радостью закрутили бы со мной небольшой роман. Вдова, красивая и свободная, в таком месте, как Флоренция… это в вашем стиле.

– Разве можно меня в этом винить? Мысли о любви – что может быть естественнее для молодого человека весной или в начале лета?

Мэри не могла не улыбнуться: его искренность подкупала и обезоруживала.

– Я вас и не виню. Только со мной вы ошиблись адресом, и мне неприятно осознавать, что вы напрасно тратите время.

– Какая вы заботливая. Но дело в том, что времени этого у меня хоть отбавляй.

– С шестнадцати лет за мной постоянно ухаживали мужчины. Молодые и старые, уроды и красавцы, все они, похоже, думали, что у меня только одно предназначение – утолить их похоть.

– Вы когда-нибудь влюблялись?

– Да, один раз.

– В кого?

– В моего мужа. Поэтому я и вышла за него.

В возникшей паузе принцесса обратилась к Мэри с каким-то вопросом, и разговор вновь стал общим.

Обедали они долго, и только в начале двенадцатого принцесса попросила принести счет. Когда стало очевидно, что они уходят, скрипач, который сыграл им, подошел с тарелкой. На ней лежали несколько монет, которые положили на нее обедавшие за другими столиками, и три-четыре мелкие купюры. Другого вознаграждения оркестр не получал. Мэри открыла сумочку.

– Не беспокойтесь, – остановил ее Роули. – Я ему заплачу.

Достал из кармана купюру в десять лир и положил на тарелку.

– Я тоже хочу ему кое-что дать, – ответила Мэри и добавила столировую купюру. На лице скрипача отразилось изумление, он пристально всмотрелся в Мэри, поклонился и отошел.

– Зачем вы дали ему столько денег? – воскликнул Роули. – Это же абсурд.

– Он играет плохо и выглядит таким несчастным.

– Но они ничего такого не ожидают.

– Знаю. Потому и дала. Для него это так много значит. Эти деньги могут изменить его жизнь.

Итальянские гости разъехались на своих автомобилях. Чету Трейлов принцесса взяла с собой.

– Вы сможете завезти Роули в отель, Мэри? – спросила она. – Мне туда не по пути.

– Вы не против? – осведомился Роули.

Мэри заподозрила, что об этом они уговорились заранее. Она знала, что эта похотливая старуха обожала устраивать любовные интрижки, а Роули ходил у нее в любимчиках, но не нашла повода отказать в столь логичной просьбе и сказала, что подвезет с радостью. Они сели в машину и поехали вдоль набережной. Полная луна ярко освещала дорогу. Они практически не разговаривали. Роули чувствовал, что она занята мыслями, не имеющими к нему ни малейшего отношения, и не хотел в них вторгаться. Но по приезде в отель сделал Мэри предложение, от которого она не смогла отказаться.

– Такая великолепная ночь. Лечь сейчас в постель – просто преступление. Почему бы нам не поездить под этой луной? Вам же не хочется спать?

– Нет.

– Так давайте покружим по окрестностям города.

– Не слишком ли для этого поздно?

– Вы боитесь страны или меня?

– Я не боюсь.

Она поехала, сначала вдоль реки, но вскоре между полей. Лишь изредка у дороги встречался коттедж или вдалеке виднелся выбеленный фермерский дом, окруженный чернеющими в лунном свете кипарисами.

– Вы собираетесь выйти замуж за Эдгара Свифта? – внезапно спросил он.

Она посмотрела на него.

– Вы знали, что я думала о нем?

– Откуда?

Она помолчала, прежде чем продолжить разговор.

– Прежде чем уехать, он сделал мне предложение. Я сказала, что дам ему ответ, когда он вернется.

– То есть в него вы не влюблены?

Мэри сбросила скорость. Похоже, ей хотелось поговорить.

– С чего вы так решили?

– Если бы любили, вам бы не потребовались три дня на раздумья. Вы бы тут же сказали «да».

– Наверное, это правда. Я в него не влюблена.

– Он-то в вас влюблен.

– Он был другом моего отца, и я знаю его всю жизнь. Я видела от него только добро, когда оно требовалось мне больше всего, и я ему благодарна.

– Он, должно быть, на двадцать лет старше вас.

– На двадцать четыре.

– Вы ослеплены должностью, которую он должен занять?

– Возможно. Вы не думаете, что так отреагировали бы большинство женщин? В конце концов, ничто человеческое мне не чуждо.

– Вы думаете, это большое удовольствие – жить с человеком, которого не любишь?

– Но я не хочу любви. Любовью я сыта по горло.

Неистовость, с которой она произнесла эти последние фразы, удивила Роули.

– Странно слышать такое от женщины в вашем возрасте.

Город остался далеко позади, они ехали по узкой дороге. С безоблачного неба светила полная луна. Мэри остановила автомобиль.

– Видите ли, я безумно любила моего мужа. Мне говорили, что только дура может пойти за него. Мне говорили, что он – игрок и пьяница, но я не обращала на это внимания. Он очень хотел жениться на мне. Тогда денег у него было предостаточно, но я вышла бы за него, будь он нищим. Вы и представить себе не можете, каким обаятельным был он в то время, каким красивым, веселым и беззаботным. Мы так веселились вместе. Так радовались жизни. Трезвым он был таким добрым, мягким, нежным. Зато выпив, становился шумным, хвастливым, вульгарным, драчливым. Выглядело это ужасно. От стыда я места себе не находила. Но сердиться на него не могла. Потом он так корил себя за случившееся. К выпивке его не тянуло. Со мной он никогда не прикладывался к спиртному, выпивал только в компании, и после двух или трех бокалов уже не мог остановиться. Обычно я дожидалась, пока он напивался до такой степени, что более не мешал мне увести его, и укладывала в постель. Я делала все, что могла, чтобы излечить его, но напрасно. Ничего не помогало. Мне пришлось стать его сиделкой и нянькой. Он страшно злился из-за того, что я пыталась ограничить его в общении с другими людьми, но что еще я могла сделать? Это было так трудно. Я не хотела, чтобы он видел во мне тюремщицу, но я делала все, что могла, лишь бы оградить его от выпивки. Иногда я срывалась, и мы страшно ссорились. Видите ли, он еще был картежником и, напившись, просаживал сотни фунтов. Если бы он не умер, то полностью бы разорился, а мне не осталось бы ничего другого, как вернуться на сцену, чтобы содержать его. Так что теперь мой годовой доход – несколько сотен фунтов, и у меня остались те драгоценности, которые он подарил мне, когда мы только поженились. Иногда он не возвращался всю ночь, и я знала, что он набрался и подцепил первую же подвернувшуюся под руку женщину. Сначала я жутко ревновала и расстраивалась, но потом стала отдавать предпочтение этому варианту, потому что он не приходил домой и не занимался любовью со мной, разящий перегаром, с перекошенным лицом. В такие моменты я знала, что его побудительный мотив – не страсть, а виски, только виски. Я или другая женщина – значения для него не имело. От его поцелуев меня мутило, а его желание – ужасало и унижало. Утолив свою похоть, он тут же проваливался в пьяный сон и начинал храпеть. Вы удивились, когда я сказала, что сыта по горло любовью. Долгие годы она приносила мне только унижение.

– Но почему вы не ушли от него?

– Как я могла? Он же полностью зависел от меня. Если что-то шло не так, если он попадал в беду, если заболевал, за помощью он мог прийти только ко мне. Он цеплялся за меня, как ребенок, – ее голос дрогнул. – Он так ломал себе жизнь, что у меня сердце обливалось кровью. Хотя он изменял мне, хотя прятался от меня, чтобы ему не мешали пить, хотя я иногда так доставала его, что он меня ненавидел, глубоко внутри он всегда меня любил, знал, что я никогда его не подведу, что кроме как на меня опереться ему не на кого. Напившись, он становился таким ужасным, что друзей у него не осталось, только прилипалы, которые паразитировали на нем, высасывали из него деньги. Он знал, что во всем мире только мне небезразлично, жив он или мертв, и я знала, что только я не давала ему упасть на самое дно. И когда он умер, у меня на руках, я рыдала, потому что у меня действительно разбилось сердце.

Слезы полились по щекам Мэри, но она и не пыталась их сдержать. Роули, думая о том, что они принесут облегчение, сидел, не произнося ни слова. Потом закурил.

– Дайте одну и мне. Я так глупо себя веду.

Он достал сигарету из портсигара, протянул Мэри.

– Мне нужен носовой платок. Он в сумочке.

Сумочка стояла между ними. Роули, открыв ее, чтобы достать носовой платок, удивился, увидев револьвер.

– Зачем вам оружие?

– Эдгару не нравилось, что я поеду в ресторан одна. Он заставил меня пообещать, что я возьму с собой револьвер. Я знаю, это идиотизм. – Новая тема, поднятая Роули, помогла ей взять себя в руки. – Извините, что дала волю эмоциям.

– Когда умер ваш муж?

– Уже с год. И теперь я рада, что он умер. Теперь я знаю, что он загубил мою жизнь, и перспектива у него была только одна – все глубже проваливаться в пучину страданий.

– Он умер совсем молодым, так?

– Он погиб в автомобильной аварии. Был пьян. Ехал со скоростью шестьдесят миль в час и не удержал автомобиль на скользкой дороге. Умер через несколько часов. К счастью, я успела приехать к нему. Перед смертью он мне сказал: «Я всегда любил тебя, Мэри». – Она вздохнула. – Его смерть подарила нам обоим свободу.

Какое-то время они молча курили. Роули загасил первую сигарету и тут же взял вторую.

– Вы уверены, что вновь не станете рабыней, выйдя замуж за человека, который ничего для вас не значит? – спросил он, будто разговор их и не прерывался.

– Как хорошо вы знаете Эдгара?

– Я встречался с ним достаточно часто за те пять или шесть недель, которые он волочился за вашими юбками. Он – строитель империи. Не из тех людей, от которых я в восторге.

Мэри засмеялась:

– Да уж, не думаю, что он мог бы вам понравиться. Эдгар – сильный, умный, заслуживает доверия.

– Мне всего этого как раз и не хватает.

– Можем мы пока оставить вас за кадром?

– Конечно. Продолжайте перечислять его достоинства.

– Он добрый и заботливый. Он честолюбив. Человек, который много чего сделал и сделает еще больше. Возможно, в этом я смогу ему помочь. Мне понятно, вы только примете меня за идиотку, когда я скажу вам, что хочу сделать что-то полезное для этого мира.

– Вы не слишком высокого мнения обо мне, так?

– Не слишком, – хохотнула Мэри.

– Интересно, а почему?

– Если хотите, я вам скажу, – холодно ответила она. – Потому что вы – прожигатель жизни и прохвост. Потому что вы думаете только о том, как бы хорошо провести время, а в мире достаточно много женщин, которые по дурости клюют на вас.

– Я воспринимаю ваши слова, как точную характеристику. Мне повезло в том, что я унаследовал много денег и мне нет необходимости зарабатывать на жизнь. Вы полагаете, что мне следует пойти работать и тем самым отнять хлеб у человека, который действительно нуждается в работе? И, насколько мне известно, у меня только одна жизнь. Я ее безмерно люблю. У меня есть счастливая возможность жить только ради того, чтобы жить. И каким бы я был дураком, если бы не использовал эту возможность на полную катушку! Мне нравятся женщины, и, пусть это несколько странно, я нравлюсь им. Я молод и знаю, что молодость не длится вечно. Так почему же мне не проводить время в свое удовольствие, раз уж мне выпал такой шанс?

– Трудно найти человека, более непохожего на Эдгара.

– Согласен. Но, возможно, жить со мной проще. И наверняка веселее.

– Вы забываете, что Эдгар хочет жениться на мне. Вы же предлагаете нечто менее долговременное.

– С чего вы так решили?

– Во-первых, вы некоторым образом женаты.

– Вот тут вы ошибаетесь. Я уже два месяца, как разведен.

– Вы предпочитали об этом молчать.

– Естественно. У женщин такое забавное отношение к замужеству. Все гораздо проще, когда вопрос об этом не ставится. Никто не питает ненужных иллюзий.

– Я вас понимаю, – кивнула Мэри. – Но с чего делиться этим секретом со мной? Идея в том, что в должное время вы можете вознаградить меня обручальным кольцом, если я пойду навстречу вашим желаниям?

– Дорогая моя, мне хватает ума понять, что вы далеко не дура.

– Вам нет никакой необходимости называть меня «дорогая».

– Черт побери, да я же предлагаю вам выйти за меня замуж.

– Правда? А почему?

– Думаю, неплохая идея. А как по-вашему?

– Отвратительная. Как такое могло прийти вам в голову?

– Просто пришло. Только что. Видите ли, когда вы рассказали мне о вашем муже, я внезапно осознал, что вы мне очень дороги. Это нечто отличное от влюбленности, но я в вас и влюблен. Нежно, нежно люблю.

– Я бы предпочла, чтобы вы ничего такого не говорили. Вы – дьявол, вы интуитивно знаете, что нужно сказать, чтобы растопить сердце женщины.

– Я не смог бы так выразить свои чувства, если бы не испытывал их.

– Ох, да заткнитесь же. Вам повезло, что у меня холодная голова и мне не чуждо чувство юмора. Давайте вернемся во Флоренцию. Я завезу вас в отель.

– То есть ответ – нет?

– Именно.

– Почему?

– Я уверена, вы удивитесь. Я ни в малой степени не влюблена в вас.

– Меня это не удивляет. Я это знал. Но вы бы влюбились, если б дали волю чувствам.

– Скромность – не по вашей части, так? Но я не хочу давать себе такого шанса.

– То есть вы решили выйти замуж за Эдгара Свифта?

– Теперь – да, решила. Спасибо, что позволили поговорить с вами. Так трудно найти человека, с которым можно поговорить. Вы помогли мне определиться.

– Будь я проклят, если б понимал – как?

– Женская логика отличается от мужской. Все, что вы сказали, все, что я сказала, воспоминания о жизни с моим мужем, все несчастья, унижения… что ж, в этом свете Эдгар смотрится очень выигрышно. Он такой сильный, такой преданный. Я знаю, что могу положиться на него. Он никогда меня не подведет, просто не сможет. Он предлагает мне безопасность. И я испытываю к нему такую сильную симпатию. Можно сказать, это почти что любовь.

– Дорога довольно-таки узкая, – заметил Роули. – Хотите, я разверну автомобиль?

– Премного благодарна, но мне по силам управление собственным автомобилем.

В ее голосе слышалось легкое раздражение. Не потому, что он подверг сомнению ее водительское мастерство. Скорее всего, она разозлилась из-за его абсурдного предложения. Роули рассмеялся.

– С одной стороны дороги кювет, и с другой – тоже. Мне бы не хотелось, чтобы вы вывалили меня, что в первый, что во второй.

– Придержите ваш чертов язык, – фыркнула Мэри.

Он закурил и наблюдал за процессом. Она изо всех сил вывернула руль, двигатель заглох, она снова завела его, включила заднюю передачу, проехала несколько футов, уже вся вспотев, снова вывернула руль, включила первую передачу, проехала несколько футов… в конце концов она развернула автомобиль, и они поехали обратно.

Молчали всю дорогу до отеля. В столь поздний час швейцар уже не работал, и их встретила запертая дверь. Роули не вышел из автомобиля.

– Мы прибыли, – напомнила Мэри.

– Знаю.

Какое-то время он сидел, глядя прямо перед собой. Она вопросительно посмотрела на него, и он, улыбаясь, повернулся к ней:

– Ты – дура, Мэри, дорогая моя. Да, я знаю, ты меня отвергла. Все так. Хотя, позволь сказать, я был бы тебе лучшим мужем, чем ты думаешь. Но ты – дура, раз уж собираешься замуж за мужчину, который на двадцать пять лет старше тебя. Сколько тебе лет? Тридцать – максимум. Ты – не рыба. Достаточно только взглянуть на твой рот, теплые глаза, контуры тела, чтобы понять, что ты – страстная и чувственная женщина. Да, я знаю, у тебя в жизни был трудный период. Но в твоем возрасте люди приходят в себя после таких ударов судьбы. Ты снова влюбишься. Или ты думаешь, что сможешь игнорировать свои сексуальные инстинкты? Твое прекрасное тело создано для любви; и оно не позволит тебе об этом забыть. Ты слишком молода, чтобы захлопнуть дверь перед жизнью.

– Вы мне отвратительны, Роули. Вас послушать, так постель – это и цель, и средства.

– У тебя никогда не было любовника?

– Никогда.

– Тебя наверняка любили многие мужчины, помимо твоего мужа.

– Не знаю. Некоторые говорили, что любили. Но вы и представить не можете, как мало они значили для меня. Не могу сказать, что я не уступала искушению. Просто не испытывала его.

– Господи, как же ты могла растрачивать попусту юность и красоту? Они так быстро уходят. Какой смысл иметь богатства и сидеть на них? Ты – добрая, щедрая женщина. Неужто у тебя никогда не возникало желания поделиться своим богатством?

Мэри какое-то время молчала.

– Хочешь, я тебе кое-что скажу? Но, боюсь, ты решишь, что я еще большая дура, чем ты думал.

– Вполне возможно. Но все равно скажи.

– Я была бы дурой, если б не знала, что красивее многих женщин. Это правда, иногда я чувствую, что могу кое-что дать человеку, и для него это будет огромное счастье. В моих словах нет чрезмерного самодовольства?

– Нет. Это чистая правда.

– В последние месяцы мне хватало свободного времени, и, позволю сказать, я тратила его на раздумья. Если б я завела любовника, он бы кардинально отличался от тебя. Мой бедный Роули, ты – последний в списке тех, с кем я могла бы закрутить роман. Но вот о чем я думала. Если бы мне встретился мужчина, бедный, одинокий, несчастный, не знающий удовольствий в жизни, не имеющий ничего того, что можно купить за деньги… и, если бы я могла подарить ему уникальные ощущения, час абсолютного счастья, что-то такое, о чем он и мечтать не мог, чего никогда не повторится вновь, тогда я бы с радостью отдала ему все, что у меня есть.

– Никогда в жизни не слышал более безумной идеи! – воскликнул Роули.

– Что ж, вот и услышал, – весело ответила она. – А теперь выходи и позволь мне поехать домой.

– Это ничего, что ты поедешь одна?

– Можешь не волноваться.

– Тогда спокойной ночи. Выходи замуж за своего строителя империи, и черт с тобой.

Мэри ехала по пустынным улицам Флоренции, потом по шоссе, которое вело в город, наконец, свернула к холму, на вершине которого стояла вилла. Дорога круто поднималась в гору, изобиловала резкими поворотами. Примерно на полпути к ней примыкала полукруглая смотровая площадка, с парапетом по внешнему периметру. Над площадкой возвышался высокий, старый кипарис. С нее открывался прекрасный вид на кафедральный собор и башни Флоренции. Искушенная красотой ночи, Мэри остановила автомобиль, вышла из него, направилась к парапету. Ее глазам открылась долина, залитая лунным светом, раскинувшаяся под безоблачным небом, и от всего этого великолепия у нее перехватило дыхание.

Внезапно она поняла, что под кипарисом стоит мужчина. Увидела огонек его сигареты. Конечно же, испугалась, но постаралась скрыть испуг. Мужчина снял шляпу.

– Простите меня, но вы – та самая щедрая женщина из ресторана? – спросил он. – Я бы хотел вас поблагодарить.

Она его узнала.

– Вы – скрипач.

Он снял нелепый неаполитанский наряд, но его поношенная одежда оставляла желать лучшего. На английском он говорил свободно, но с иностранным акцентом.

– Я задолжал хозяйке за стол и кров. Люди, у которых я живу, очень добры ко мне, но они – бедняки и нуждаются в деньгах. Теперь я смогу им заплатить.

– А что вы здесь делаете? – спросила Мэри.

– Иду домой. Остановился, чтобы полюбоваться видом.

– Так вы живете неподалеку?

– Я живу в одном из коттеджей, которые находятся чуть ниже вашей виллы.

– Откуда вам известно, где я живу?

– Я видел, как вы проезжали на автомобиле. Я знаю, что у вас прекрасный сад и на вилле есть фрески.

– Вы там бывали?

– Нет. Кто бы меня пустил? Мне рассказывала хозяйка.

Страх Мэри испарился, как дым. Вежливый, весьма застенчивый молодой человек. Она вспомнила, что в ресторане он чувствовал себя крайне неловко.

– Хотите посмотреть на сад и фрески? – спросила она.

– Я получил бы огромное удовольствие. Когда это будет удобно?

Роули и его неожиданное предложение руки и сердца позабавили и взволновали ее. Ложиться спать она не собиралась.

– Почему не сейчас? – неожиданно даже для себя предложила она.

– Сейчас? – в удивлении повторил он.

– Почему нет? Сад особенно красив под полной луной.

– Мне будет очень приятно, – чинно ответил он.

– Садитесь в машину. Я вас отвезу.

Он сел рядом с ней, Мэри тронула автомобиль с места, продолжив подъем. Скоро они подъехали к сбившимся в кучку коттеджам.

– Здесь я живу, – указал он.

Мэри чуть сбавила скорость, задумчиво оглядев маленькие обшарпанные домишки. Они просто кричали о бедности их обитателей. Мэри проследовала дальше. Нашла ворота виллы открытыми, заехала в них, остановила автомобиль.

По узкой подъездной дорожке они прошли к дому. Жилые комнаты и спальня Мэри располагались на втором этаже, куда они поднялись по красивой лестнице. Она открыла дверь и включила свет. В коридоре смотреть было не на что, и она повела молодого человека в гостиную с расписанными стенами. Новые владельцы виллы обставили ее мебелью того же периода. Цветы в больших вазах отчасти скрашивали строгость интерьера. Время не пощадило фрески, их сохранности особого внимания не уделялось, но во всех этих фигурах в средневековых одеждах ощущалось биение жизни.

– Прекрасно! Удивительно! – воскликнул он. – Я думал, что такое можно увидеть только в музее. Представить себе не мог, что этим можно любоваться у себя дома.

Его восторг порадовал Мэри. Она не стала говорить ему, что в гостиной нет ни одного удобного стула, а с мраморными полами и сводчатым потолком здесь всегда, за исключением самых жарких дней, дрожишь от холода.

– Это все ваше? – спросил он.

– Нет. Вилла принадлежит моим друзьям. Они позволили мне пожить здесь в их отсутствие.

– Извините. Вы такая красивая, и вам должны принадлежать прекрасные вещи.

– Пойдемте, я налью вам стакан вина, а потом мы посмотрим на сад.

– Нет, я не обедал. Вино ударит мне в голову.

– Почему вы не обедали?

Он беззаботно, по-мальчишечьи рассмеялся:

– У меня не было денег. Но это не важно. Поем завтра.

– Как это ужасно. Пойдемте на кухню, думаю, мы наверняка найдем там что-нибудь из еды.

– Я не голоден. Это лучше, чем еда. Позвольте мне взглянуть на сад под сияющей луной.

– Сад никуда не денется, как и луна. Сейчас я накормлю вас ужином, а потом вы увидите все, что захотите.

Они пошли на кухню. Просторную, с каменным полом, с огромной старинной плитой, позволяющей приготовить обед на пятьдесят человек. Нина и Сиро давно уже легли и заснули, кухарка вернулась в свой коттедж. Жила на этом же холме, только гораздо ниже. Мэри и незнакомец обшаривали кухню в поисках еды, будто два грабителя. Нашли хлеб, вино, яйца, бекон и масло. Мэри включила электрическую плиту, установленную Леонардами, и тостер, чтобы поджарить несколько гренок. Разбила яйца для яичницы-болтушки.

– Срежьте немного жира с бекона, – велела она молодому человеку, – и мы его поджарим. Как вас зовут?

Держа бекон в одной руке, а нож в другой, он щелкнул каблуками.

– Карл Рихтер, студент. Изучаю искусство.

– А я думала, вы – итальянец. – Она сбивала яйца. – Но фамилия-то немецкая.

– Я был австрийцем, пока существовала Австрия.

Сердитость его тона заставила Мэри бросить на него вопросительный взгляд.

– Где вы научились говорить на английском? Бывали в Англии?

– Нет. Изучал английский в школе, а потом в университете. – Внезапно он улыбнулся. – Это здорово, что вы можете это делать.

– Делать что?

– Готовить.

– Вас удивит, если я скажу, что в свое время работала и не просто могла приготовить себе еду, но мне не оставалось ничего другого.

– Я бы не поверил.

– Вы бы скорее поверили, что я всегда жила в роскоши, окруженная множеством слуг?

– Да. Как принцесса из сказки.

– Тогда это правда. Я могу сбить яйца для яичницы и поджарить бекон, потому что это один из даров, полученных от моей феи-крестной.

Приготовив еду, они поставили все на поднос и, Мэри – первая, пошли в столовую, большую комнату с разрисованным потолком, гобеленами на торцевых стенах и золочеными деревянными подсвечниками на боковых. Сели друг против друга на стулья с высокими спинками за обеденный стол.

– Мне стыдно за мою старую, изношенную одежду. – Он улыбнулся. – В этой комнате положено сидеть одетым в шелк и бархат, совсем как мужчины на старинных картинах.

Но он сидел в потрепанном костюме, залатанных ботинках, застиранной рубашке, расстегнутой на шее, без галстука. В свете высоких свечей, стоящих на столе, его глаза напоминали глубокие темные озера. Коротко стриженные волосы, выступающие скулы, запавшие щеки, бледная кожа… Мэри вдруг подумала, что одетый, как молодой принц, скажем, с картины Бронзино в галерее Уффици, он превратился бы в красавца.

– Сколько вам лет? – спросила она.

– Двадцать три.

– Разве что-то может быть важнее?

– Что хорошего в юности без возможностей? Я живу в тюрьме, из которой невозможно сбежать.

– Вы – музыкант?

Он рассмеялся:

– Нужно ли спрашивать после того, как вы слышали мою игру? Я – не скрипач. Покинув Австрию, я нашел работу в отеле, но дела шли не очень, и меня рассчитали. Потом я работал еще в одном или двух местах, но работу найти сложно, если ты – иностранец и твои документы не в порядке. Я играю на скрипке, когда есть такая возможность, чтобы заработать на хлеб, но удается мне это не каждый день.

– А почему вы уехали из Австрии?

– В числе нескольких студентов я протестовал против объединения с Германией. Мы пытались организовать сопротивление. Глупость, конечно. Мы взялись за безнадежное дело. В результате двоих из нас застрелили, остальных отправили в концентрационный лагерь. Мне дали шесть месяцев, но я бежал и через горы перебрался в Италию.

– Как ужасно все это звучит.

Фраза получилась жалкой, неубедительной, но ничего другого она придумать не смогла. Его губы искривила ироничная улыбка.

– Я такой не один, знаете ли. Нас тысячи и тысячи, по всему миру. В любом случае, я свободен.

– И каковы ваши планы на будущее?

На его лице промелькнуло отчаяние, он уже собрался ответить, но нетерпеливо махнул рукой и рассмеялся.

– Не позволяйте мне думать об этом. Дайте возможность насладиться этими бесценными мгновениями. Ничего подобного со мной никогда не случалось. И я хочу вкусить это наслаждение в полной мере, чтобы потом, что бы со мной ни произошло, у меня остались воспоминания, которыми я всегда буду дорожить.

Мэри как-то странно взглянула на него, и у нее сложилось ощущение, что слышит она только гулкие удары своего сердца. Об этом самом она говорила Роули, заранее зная, что даст задний ход, если сложится так, что ее фантазии странным образом материализуются. Сложилось? Она почувствовала нарастающее возбуждение. Обычно Мэри воздерживалась от спиртного, и крепкое красное вино, которая она пила с ним за компанию, ударило в голову. Было что-то загадочно волнительное в том, что она сидела сейчас напротив этого молодого человека с трагическим лицом в огромной комнате, хранящей воспоминания минувших дней. Давно перевалило за полночь. В открытые окна вливался теплый, насыщенный ароматами цветов воздух. Мэри почувствовала несвойственное ей томление. Сердце, казалось, таяло в груди, тогда как кровь безумным потоком мчалась по венам. Она резко поднялась.

– Сейчас я покажу вам сад, а потом вы должны уйти.

Путь туда лежал через гостиную с фресками. Проходя через нее, он остановился, чтобы рассмотреть большой сундук, украшенный затейливой резьбой и рисунками, что стоял у стены, и тут заметил граммофон.

– Как странно видеть его здесь!

– Я иногда включаю его, когда сижу в саду.

– Позволите включить?

– Если хотите.

Он повернул выключатель. Так уж вышло, что на граммофоне стояла пластинка с вальсом Штрауса. Он вскрикнул от радости.

– Вена. Это один из наших любимых венских вальсов.

Он смотрел на нее сияющими глазами. Лицо его изменилось. Она почувствовала, что он хочет пригласить ее на танец, но от стеснения не решается заговорить.

Мэри улыбнулась.

– Вы умеете танцевать?

– Да. Умею. Я танцую лучше, чем играю на скрипке.

– Покажите мне.

Он обнял ее за талию в этой великолепной, пустой комнате глубокой ночью, и они закружились в вальсе под старомодную, очаровательную музыку венского композитора. Потом она взяла его за руку и повела в сад. Ярким днем он выглядел чуть лишенным внимания, покинутым, напоминая женщину, любимую многими, но подрастерявшую былую красоту, а вот при полной луне вызывал упоительный восторг своими аккуратно подстриженными вечнозелеными изгородями и древними деревьями, гротом и лужайками. Столетия унеслись прочь, и, гуляя по саду, Мэри ощущала, что живет в более юном, более свободном мире, где в большей мере следовали инстинктам и меньше задумывались о последствиях. И летний воздух благоухал белыми цветами ночи.

Они шли молча, рука в руке.

– Это так прекрасно, – наконец пробормотал он, – сердце просто разрывается от всей этой красоты. – Он процитировал бессмертную фразу Гете, в которой Фауст, наконец-то всем удовлетворенный, молит мгновение остановиться. – Должно быть, вы тут очень счастливы.

– Очень.

– Я рад. Вы – хорошая, добрая, великодушная. Вы заслуживаете счастья. Мне хочется верить, что у вас есть все, чего вы только желаете себе.

Она рассмеялась:

– Во всяком случае, у меня есть все, на что я имею право надеяться.

Он вздохнул.

– Я бы хотел умереть этой ночью. Такого чуда со мной больше никогда не случится. Я буду грезить об этом всю оставшуюся жизнь. Всегда буду помнить эту ночь, ваше очарование и это прекрасное место. Всегда буду думать, что вы – богиня на небесах, и буду молиться вам, словно вы – Мадонна.

Он поднес ее руку к губам и, неловко поклонившись, поцеловал. Она мягко прикоснулась к его лицу. Внезапно он упал на колени и поцеловал подол ее платья. А потом возбуждение захлестнуло ее. Она сжала его голову руками, подняла, поцеловала глаза, рот. В этом чувствовалось что-то важное и мистическое. Ничего подобного ранее она не испытывала. Ее сердце переполняла любящая доброта.

Он встал, страстно обнял ее. Ему было двадцать три. Он видел в ней уже не богиню, которой собирался молиться, а женщину, которой хотел обладать.

Они вернулись в затихший дом.

Через широко раскрытые окна в темноту комнаты вливался свет луны. Мэри сидела на старинном стуле с высокой спинкой, молодой человек – у ее ног, положив голову ей на колени. Он курил сигарету, и в темноте светился красный уголек. Отвечая на ее вопросы, он рассказал, что его отец служил начальником полиции в одном из маленьких городков Австрии при канцлере Дольфусе[3] и жесткими мерами поддерживал порядок на вверенной ему территории даже в эти неспокойные времена. Когда после убийства маленького канцлера-крестьянина главой государства стал Шуш-нинг[4], твердость и решительность позволили ему сохранить свою должность. Он выступал за возвращение на престол эрцгерцога Отто, полагая, что только так можно уберечь Австрию, истинным патриотом которой был, от поглощения Германией, и за три последующих года стал злейшим врагом австрийских нацистов, всеми силами ограничивая их предательскую деятельность. В тот фатальный день, когда немецкие войска вошли в беззащитную маленькую страну, он покончил с собой, выстрелив в сердце. Юный Карл, его сын, тогда заканчивал университет. Он специализировался на искусствоведении, но собирался стать школьным учителем. В тот момент он ничего не мог сделать и, переполненный яростью, стоя в толпе, слушал речь Гитлера, которую тот произносил в Линце с балкона ратуши после триумфального въезда в город. Он слышал радостные крики австрийцев, приветствовавших своего завоевателя. Но этот энтузиазм скоро сменился разочарованием, и когда несколько смельчаков собрались вместе, чтобы создать тайное общество для борьбы с иностранным правлением всеми доступными средствами, у них нашлось много последователей. Среди них был и Карл. Они проводили секретные собрания, строили планы сопротивления, но, по существу, были мальчишками и понятия не имели, что о каждом их шаге, каждом их слове докладывалось в секретную полицию. Их всех арестовали в один день. Двоих расстреляли в назидание другим, остальных отправили в концентрационный лагерь. Карл сбежал через три месяца и благодаря удаче смог перейти через границу в итальянский Тироль. У него не было ни паспорта, ни других документов, их отобрали в концентрационном лагере, и он жил под страхом ареста. Его могли отправить в тюрьму, как бродягу, или депортировать в рейх, где ждало более суровое наказание.

– Если б мне хватило денег на покупку револьвера, я бы застрелился, как мой отец.

Он взял ее руку и положил себе на грудь.

– Выстрелил бы вот сюда, между четвертым и пятым ребрами, где сейчас твои пальцы.

– Не говори такого. – Мэри содрогнулась, отдернула руку.

Он безрадостно рассмеялся.

– Ты не знаешь, как часто я смотрел на Арно и гадал, сколь скоро наступит час, когда мне не останется ничего другого, как броситься в реку.

Мэри глубоко вздохнула. Судьба обошлась с ним так жестоко, что едва ли она смогла бы найти слова, чтобы утешить его. Он сжал ее руку.

– Не вздыхай, – в голосе слышалась нежность. – Я больше ни о чем не сожалею. Ради такой ночи можно пережить все.

Они замолчали. Мэри думала о его трагической истории. Выхода не было. Что она могла сделать? Дать ему денег? На какое-то время они бы ему помогли, но не более того. Он был романтической натурой, парил высоко над реалиями жизни, воспринимал их больше по книгам, чем исходя из собственного горького опыта, и, скорее всего, отказался бы брать у нее что-либо. Внезапно раздался крик петуха. И так пронзительно разорвал тишину, что Мэри вздрогнула. Убрала руку, которую сжимала его рука.

– Ты должен идти, дорогой.

– Еще нет, – воскликнул он. – Еще нет, любовь моя.

– Скоро заря.

– До зари еще так далеко. – Он поднялся на колени, обнял ее. – Я тебя обожаю.

Она высвободилась.

– Нет, тебе действительно пора идти. Уже так поздно. Пожалуйста.

Она скорее почувствовала, чем увидела нежную улыбку, появившуюся на его губах. Он встал. Начал искать пиджак и ботинки, и она включила свет. Одевшись, он вновь заключил ее в объятия.

– Моя любимая, – прошептал он. – Ты меня осчастливила.

– Я рада.

– Теперь мне есть ради чего жить. Когда у меня ты, у меня есть все. Пусть будущее позаботится о себе. Жизнь не так и плоха. Что-нибудь да подвернется.

– Ты никогда не забудешь?

– Никогда.

Она потянулась губами к его губам.

– Тогда прощай.

– Прощай… до когда? – страстно спросил он.

Она вновь высвободилась.

– Прощай навсегда, дорогой. Я скоро уеду… полагаю, дня через три-четыре. – Оказалось, это непросто – сказать то, что должна. – Мы больше не сможем увидеться. Видишь ли, я не свободна.

– Ты замужем? Мне говорили, что ты вдова.

Она с легкостью могла солгать. Так и не поняла, что ее остановило. Она просто ушла от прямого ответа.

– Что, по-твоему, я подразумевала, сказав, что я не свободна? Говорю тебе, больше нам встретиться не удастся. Ты же не хочешь погубить мою жизнь, так?

– Но я должен вновь увидеть тебя. Или я умру.

– Дорогой, прояви благоразумие. Говорю тебе, это невозможно. Расставшись, мы расстанемся навсегда.

– Но я люблю тебя. А ты меня любишь?

Она замялась с ответом. Не хотела показаться злой, но все-таки решила, что в такой момент лучше сказать правду. Покачала головой и чуть улыбнулась:

– Нет.

Он смотрел на нее так, словно никак не мог понять ее ответа.

– Тогда почему?

– Ты был таким одиноким, таким несчастным. Мне захотелось подарить тебе несколько мгновений блаженства.

– Ох, как жестоко! Как чудовищно жестоко!

– Не говори так, – ее голос дрогнул. – Я не хотела быть жестокой. Мое сердце переполняли нежность и жалость.

– Я не просил жалеть меня. Почему ты не оставила меня в покое? Ты показала мне рай, а теперь хочешь сбросить обратно на землю. Нет. Нет. Нет.

Он словно прибавил в росте, бросая ей эти слова. В его негодовании было что-то трагическое. Она удивилась. Представить себе не могла, что он так воспримет ее поступок.

– Возможно, я поступила глупо. Но я не хотела причинять тебе боль.

Любовь ушла из его глаз, сменилась холодной, мрачной злостью. Бледнее лицо побледнело еще сильнее, напоминая маску смерти. Мэри стало не по себе. Она уже понимала, что поступила глупо. Слуги спали далеко и, если б она закричала, не услышали бы ее. Идиотка, идиотка, какая же она идиотка! Ей оставалось только одно – сохранять хладнокровие и не подавать виду, что она испугана.

– Я очень сожалею. Не собиралась причинять тебе боль. Если я могу хоть как-то загладить свою вину, я это сделаю.

Он еще сильнее нахмурился.

– И что означают твои слова? Ты предлагаешь мне деньги? Мне не нужны твои деньги. Сколько у тебя денег?

Она взяла сумочку, которая стояла на туалетном столике. И сразу же нащупала лежащий в ней револьвер. Вздрогнула. Она не стреляла ни разу в жизни. И не могла предположить, что ей придется стрелять. Но теперь возблагодарила Господа, что у нее оказался револьвер. Дорогой Эдгар, совсем он и не старый осел. В голове мелькнула мысль: он навязал ей револьвер вовсе не потому, что опасался, как бы она не попала в такую вот ситуацию. Она чуть не рассмеялась, и к ней полностью вернулось самообладание.

– У меня две или три тысячи лир. Этого тебе хватит, чтобы перебраться в Швейцарию. Там безопаснее. Поверь мне, я бы этот шанс не упустила.

– Разумеется, ты бы не упустила. Ты богата, не так ли? Ты достаточно богата, чтобы заплатить за ночное удовольствие. Ты всегда должна платить своим любовникам? Если бы я хотел деньги, думаешь, мне хватило бы нескольких лир? Я бы взял жемчужное ожерелье и браслеты.

– Можешь взять их, если хочешь. Они для меня ничего не значат. Лежат на туалетном столике. Возьми их.

– Ты – подлая женщина. Неужели ты думаешь, что любого мужчину можно купить? Дура, если бы деньги что-то значили для меня, неужели я не смог бы договориться с нацистами? Я не стал бы изгнанником. Не жил бы впроголодь.

– Господи, ну почему ты не можешь понять? Я желала тебе только добра, а ты думаешь, что причинила вред. Я не хотела причинять тебе вреда. Но если я оскорбила тебя, если сделала тебе больно, то прошу твоего прощения. Я хотела только добра.

– Ты лжешь. Праздная, сладострастная, никчемная женщина. Интересно, что хорошего ты сделала в своей жизни? Ты идешь по ней в поисках новых острых ощущений, стремясь отогнать скуку, и тебе наплевать, какую боль ты причиняешь при этом другим. Но на этот раз ты допустила ошибку. Это риск – приводить незнакомца в свой дом. Я принимал тебя за богиню, а ты всего лишь шлюха. И, возможно, будет неплохо, если я задушу тебя, чтобы ты не причиняла другим ту боль, что причинила мне. Кто меня заподозрит? Кто видел, что я входил в этот дом?

Он шагнул к Мэри. Ее охватила паника. Он выглядел мрачным и угрожающим. Его худое лицо исказила ненависть, темные, глубоко запавшие глаза сверкали. Она попыталась обуздать панику. Сумочка оставалась в ее руках. Она раскрыла ее, выхватила револьвер и направила на него.

– Если ты сейчас же не уйдешь, я выстрелю! – крикнула она.

– Так стреляй.

Он приблизился еще на шаг.

– Если подойдешь еще на дюйм, я выстрелю.

– Стреляй. Думаешь, для меня это что-то значит? Ты снимешь с меня непосильную ношу. Стреляй. Стреляй, и я прощу тебе все. Я люблю тебя!

Вновь лицо его изменилось. Ярость ушла, прекрасные, черные глаза засияли возбуждением. Он пошел на нее, вскинув голову, раскинув руки, подставляя грудь под пулю.

– Ты сможешь сказать, что вор проник в твою комнату и ты убила его. Скорее, скорее.

Револьвер выпал из ее руки, она плюхнулась на стул, закрыла лицо руками, разрыдалась. Он несколько мгновений смотрел на нее.

– Тебе не хватило духа? Бедное дитя. Какая же ты глупая, какая же ты ужасно глупая. Ты не должна играть с мужчинами, как сыграла со мной. Иди сюда.

Он обнял ее, попытался поднять. Она не знала, чего он хотел, и, горестно рыдая, вцепилась в стул. Он ударил ее по руке, грубо, и она, вскрикнув от боли, разжала пальцы. Он легко поднял ее, подхватил на руки, перенес через комнату, бросил на кровать. Улегся рядом, обнял, начал покрывать лицо поцелуями. Она пыталась отвернуться, но он держал ее крепко. Силы ему хватало, хотя и не выглядел он таким уж сильным, и она не могла вырваться из его крепких рук. Наконец перестала сопротивляться.

Несколько минут спустя он поднялся. Она лежала как мертвая. Он стоял у кровати и смотрел на нее.

– Ты просила не забывать тебя. Я забуду, а вот ты – нет.

Она по-прежнему не шевелилась. Лишь смотрела на него полными ужаса глазами. Он хрипло рассмеялся.

– Не волнуйся. Я не собираюсь причинять тебя зла.

Она молчала. Не в силах выдержать его злобный взгляд. Слышала, как он ходит по темной комнате. Потом грохнул выстрел, послышался стук падающего на пол тела. Мэри вскочила на ноги с криком ужаса:

– Боже, что ты наделал?

Он лежал у окна, в полосе лунного света. Она упала рядом с ним на колени, позвала по имени:

– Карл, Карл, что ты сделал?

Взяла его за руку, а когда отпустила, она безжизненно упала на пол. Мэри коснулась его лица, груди. Он умер. Она отшатнулась, в ужасе уставилась на тело. Оцепенела. Не знала, что и делать. Голова закружилась, и она испугалась, что сейчас грохнется в обморок.

Внезапно вздрогнула, услышав шаги в коридоре, шаги босых ног. Кто-то приближался к двери ее спальни. Шаги смолкли, и она знала, что кто-то стоит у двери, прислушиваясь. В панике уставилась на дверь. Послышался тихий стук. Ее трясло от страха, и только невероятным усилием воли ей удалось подавить рвущийся из груди крик. Она сидела на полу, рядом с мертвецом. Стук повторился. Она заставила себя ответить.

– Да, что такое?

– С вами все в порядке, синьора? – Голос Нины. – Мне показалось, что я услышала какой-то шум.

Мэри сжала руки в кулаки, впилась ногтями в ладони, чтобы вернуть голосу естественность.

– Тебе, должно быть, приснилось. Я ничего не слышала. Иди спать.

– Хорошо, синьора.

Воцарилась тишина, через несколько мгновений сменившаяся шлепаньем босых ног по каменному полу. Мэри, словно могла проводить взглядом идущую по коридору служанку, поворачивала голову на звук. Отвечала она интуитивно, с тем чтобы выиграть время, собраться с мыслями. Глубоко вдохнула. Но ведь что-то надо делать. Она наклонилась вперед, чтобы еще раз взглянуть на австрийца. Ее передернуло. Поднявшись, она сунула пальцы под руки мертвеца и попыталась оттащить его от окна. Она едва понимала, что делает. Повинуясь какому-то импульсу, стремилась выволочь его из спальни. Но его тело было таким тяжелым. Мэри ахнула, чувствуя себя слабой, как мышка. Теперь она уже и не знала, что ей делать. Внезапно поняла, что отсылать Нину – безумие. Как она теперь смогла бы объяснить труп, лежащий в ее спальне, если сказала служанке, что все у нее в порядке? И почему сказала, что не слышала никакого шума, когда он выстрелил в себя в этих самых четырех стенах? Жуткие мысли вихрем закружились в голове. Стыд. Бесчестие. И что она ответит, когда ее спросят, почему он покончил с собой? Ей оставалось только одно – сказать правду, но правда губила ее. Как это ужасно, оставаться со всем этим один на один, когда никто не мог помочь, не мог подсказать, что же ей делать. Она чувствовала, что должна к кому-то обратиться. Помощь, помощь, ей нужна помощь. Роули! Единственный, кто пришел в голову. И Мэри точно знала, он поможет, если она попросит. Она ему нравилась, он сказал, что любит ее, и пусть за ним водилось много грешков, человеком он был хорошим. Во всяком случае, мог дать ей совет. Но час столь поздний. Как она могла найти его глубокой ночью? И ждать не могла. Если и удалось бы что-то сделать, так только сейчас.

У кровати стоял телефонный аппарат. Номер она знала, потому что Эдгар остановился в том же отеле и она часто звонила ему. Набрала номер. Трубку долго не снимали, но наконец она услышала итальянский голос. Вероятно, ночного портье, которого она разбудила, хотя спать на работе ему не полагалось. Она попросила соединить ее с комнатой Роули. Пошли гудки, но трубку никто не снимал. Мэри охватил ужас. Он мог не ночевать в отеле, мог отправиться куда-то еще, расставшись с ней, в ночной клуб или к какой-то женщине. И с ее губ сорвался вздох облегчения, когда она услышала его сердитый, заспанный голос.

– Да. Что такое?

– Роули, это я. Мэри. У меня беда.

Она вдруг почувствовала, как он разом проснулся. В трубке послышался смешок.

– В очень уж поздний час ты попала в беду. Что случилось?

– Сказать не могу. Дело серьезное. Я хочу, чтобы ты приехал сюда.

– Когда?

– Сейчас. Немедленно. Как только сможешь. Ради Бога.

Он услышал дрожь в ее голосе.

– Разумеется, я приеду. Не волнуйся.

И какое успокоение принесли эти два слова! Она положила трубку на рычаг. Попыталась прикинуть, сколько ему понадобится времени. От отеля до виллы чуть больше трех миль в гору. В этот час поймать такси едва ли удастся. Если он пойдет пешком, ему потребуется почти час. Через час начнет светать. Она не могла ждать в своей спальне. Мэри быстро сменила комбинацию на платье. Выключила свет, очень осторожно, чтобы не издать ни звука, отперла дверь, открыла, выскользнула в коридор, открыла парадную дверь, по монументальной лестнице спустилась к подъездной дорожке, зашагала вдоль нее, держась в тени растущих рядом деревьев, потому что луна, ранее так радовавшая ее своим сиянием, теперь наполняла ужасом. Подошла к воротам, где и остановилась. Подумала о том, что ждать ей придется бесконечно долго. Но внезапно услышала шаги и, охваченная паникой, вновь бросилась в тень деревьев. Кто-то поднимался по лестнице, которая вела от подножия холма к вилле. До постройки дороги другого пути сюда не было. Кто бы это ни был, он шел на виллу и, похоже, спешил. Из темноты появился мужчина, и она узнала Роули. Ее захлестнуло безмерное облегчение.

– Слава Богу, ты пришел. Как тебе удалось добраться так быстро?

– Ночной портье спал, и я позаимствовал его велосипед. Спрятал его внизу. И подумал, что по лестнице поднимусь скорее.

– Пошли.

Он всмотрелся в нее.

– А в чем дело? На тебе лица нет.

Она покачала головой. Сказать не могла. Схватила за руку и быстро повела к дому.

– Не шуми, – прошептала она, когда они вошли в дом. – Не разговаривай.

Они подошли к ее спальне. Она открыла дверь, и он следом за ней переступил порог. Дверь она закрыла и заперла. Какие-то мгновения не могла заставить себя зажечь свет, но ничего другого не оставалось. Она повернула выключатель, и тут же комната осветилась. Роули вздрогнул, когда его взгляд упал на тело мужчины, лежащего около одного из двух больших окон.

– Господи! – воскликнул он. Повернулся к Мэри: – И что это значит?

– Он мертв.

– Действительно, выглядит он мертвым.

Он опустился на колено, приподнял веко мужчины, потом, как и Мэри, положил руку на его сердце.

– Он мертв, все так. – Мужчина по-прежнему сжимал в руке револьвер. – Он застрелился.

– Ты думал, я убила его?

– Где слуги? Ты вызвала полицию?

– Нет, – выдохнула она.

– Но ты должна. Его нельзя оставлять здесь. Ты должна что-то сделать. – Автоматически, не отдавая себе отчета, он разжал пальцы мертвеца и вытащил револьвер из его руки. Оглядел. – Похоже, тот револьвер, который ты показывала мне в автомобиле.

– Он самый.

Роули смотрел на нее. Ничего не понимал. Да и как он мог понять. Случившееся не укладывалось ни в какие рамки.

– Почему он застрелился?

– Ради Бога, не задавай мне вопросов.

– Ты знаешь, кто он?

– Нет.

Она побледнела, ее трясло. Выглядела так, что вот-вот лишится чувств.

– Тебе лучше взять себя в руки, Мэри. Сейчас не до обмороков. Я схожу в столовую и принесу бренди. Где бутылка?

Он двинулся к двери, но она с криком ухватилась за него.

– Не покидай меня. Я боюсь оставаться здесь одна.

– Тогда пойдем со мной, – резко ответил Роули.

Обнял за плечи, чтобы поддержать, и вывел из комнаты. В столовой все еще горели свечи, и первым делом он увидел остатки ужина, две тарелки, два бокала, бутылку вина и сковородку, на которой Мэри жарила яичницу и бекон. Роули подошел к столу. Рядом со стулом, на котором сидел Карл, лежала его потрепанная шляпа. Роули поднял ее, повернулся к Мэри. Она не смогла встретиться с ним взглядом.

– Я солгала, сказав, что не знаю его.

– Должен отметить, это очень уж очевидно.

– Ради Бога, не говори так, Роули. Я такая несчастная.

– Извини, – в голосе прибавилось мягкости. – Кто он?

– Скрипач. Из ресторана. Он обходил столики с тарелкой. Ты помнишь?

– Я подумал, что лицо мне знакомо. Он был в костюме неаполитанского рыбака, так?

– Да.

– Вот почему я его не узнал. И, разумеется, теперь он выглядит другим. Как он сюда попал?

Мэри замялась.

– Я встретила его, когда возвращалась домой. Он стоял на смотровой площадке на склоне холма. Он заговорил со мной. Выглядел таким одиноким. Выглядел невероятно несчастным.

Роули уставился на свои туфли. Потому что попал в неловкое положение. Уж от Мэри он никак не ожидал того, что она, судя по всему, сделала.

– Мэри, дорогая, ты знаешь, для тебя я готов на все. Я хочу тебе помочь.

– Он был голоден. Я его накормила.

Роули нахмурился.

– А после того, как ты его накормила, он пошел в твою спальню и застрелился из твоего револьвера. Ты это хочешь сказать?

Мэри заплакала.

– На, выпей вина. Поплакать ты еще успеешь.

Она покачала головой:

– Нет, я в порядке. Плакать не буду. Теперь я знаю, что повела себя ужасно, но тогда все выглядело иначе. Наверное, я просто рехнулась. Помнишь, что я сказала тебе в автомобиле, перед тем как ты вышел?

Внезапно он понял, о чем она.

– Я подумал, что это всего лишь романтическая фантазия. И представить себе не мог, что ты способна на такую глупость. Почему он застрелился?

– Не знаю. Не знаю.

Он на мгновение задумался, потом начал собирать грязную посуду и ставить на поднос.

– Что ты делаешь?

– Тебе не кажется, что не стоит оставлять здесь свидетельства того, что ты ужинала с мужчиной? Как пройти на кухню?

– Через эту дверь и вниз по лестнице.

Он унес поднос. Когда вернулся, Мэри сидела за столом, закрыв лицо руками.

– Это хорошо, что я спустился. Ты оставила свет включенным. Вероятно, не привыкла заметать следы. Твои слуги не помыли посуду после ужина. Я добавил вашу к остальной. Скорее всего, они не заметят. Теперь мы должны вызвать полицию.

– Роули! – Она чуть не сорвалась на крик.

– Послушай меня, дорогая. Ты не должна терять головы. Я тут подумал, и вот какое у меня предложение. Ты должна сказать, что спала и разбудил тебя мужчина, вероятно, вор, входящий в твою спальню. Ты включила свет и схватила револьвер, который лежал на ночном столике. Завязалась борьба, револьвер выстрелил. Ты застрелила его или он сам застрелился, значения не имеет. Возможно, он понял, что загнан в угол, боялся, что на твои крики сбегутся слуги, вот и застрелился.

– Да кто поверит такой истории? Быть такого не может.

– В любом случае она более правдоподобна, чем правда. Если ты будешь стоять на своем, никто не сможет доказать, что это ложь.

– Нина слышала выстрел. Приходила к двери, чтобы спросить, не случилось ли чего. Я ответила, что нет. Она так и скажет полиции, когда они будут ее допрашивать. Как я смогу это объяснить? Моя версия развалится. Почему я сказала ей, что все в порядке, когда в моей спальне лежал мертвец? Я не найду ответа на этот вопрос.

– Но ты же не можешь сказать правду.

– Это так безнравственно. И однако… тогда… я думала, что совершаю благородный поступок.

Она больше ничего не сказала, а он просто смотрел на нее, где-то понимая Мэри, но все еще в недоумении. Она тяжело вздохнула.

– Да, давай позвоним в полицию и покончим с этим. Для меня все будет кончено. Что ж, полагаю, я это заслужила. Я больше никому не смогу взглянуть в глаза. Газеты. Эдгар. Конец всему. – А потом она вновь удивила Роули. – В конце концов, вором он не был. Я причинила ему достаточно зла и без того, чтобы бесчестить его имя. Во всем виновата я, мне и нести полную ответственность за то, что я сделала.

Роули пристально смотрел на нее.

– Да, для тебя все будет кончено, плюс грандиозный скандал. Тебя ждет ужасное время, дорогая, и никто не придет тебе на помощь. Ты готова пойти на риск? Я предупреждаю тебя, риск очень велик, и, если дело не выгорит, для тебя все будет еще хуже.

– Я готова.

– Тогда почему бы нам не убрать отсюда тело? У кого могут возникнуть подозрения, что его смерть как-то связана с тобой?

– Но как убрать тело? Это невозможно?

– Совсем наоборот. Если ты мне поможешь, мы перенесем его в автомобиль. Ты знаешь все здешние холмы. Конечно же, мы найдем место, где его не обнаружат долгие месяцы.

– Но он пропадет. Его будут искать.

– С какой стати? Кому нужен безвестный итальянский скрипач? Возможно, он ушел, потому что не мог платить за жилье, возможно, сбежал с чьей-то женой.

– Он не итальянец. Австрийский беженец.

– Тем лучше. Тогда, будь уверена, его исчезновение останется незамеченным.

– А как же ты, Роули? Разве ты не рискуешь?

– Это единственное, что мы можем сделать, дорогая, а что касается меня, беспокоиться тебе нет нужды. По правде говоря, я люблю рисковать. Хочу получать от жизни все острые ощущения, которые она может мне дать.

Небрежность его тона подбодрила Мэри. Сердечная боль притупилась. Появилась надежда, что все будет, как он и говорит. Но оставалась одна загвоздка.

– Скоро рассвет. Крестьяне начинают работу с зарей.

Он взглянул на часы.

– Когда рассветает? Не раньше пяти. У нас еще час. Если не будем терять времени, то успеем.

Мэри глубоко вдохнула.

– Хорошо. Я сделаю все, что ты скажешь.

– Тогда за дело. И, ради Бога, не теряй самообладания.

Роули захватил с собой шляпу мертвеца, и они вернулись в спальню Мэри.

– Ты берешь его за ноги, – распорядился Роули. – А я – под плечами.

Они подняли труп, вынесли в коридор, потом через парадную дверь. Не без труда, Роули шел первым, спиной вперед, спустили по лестнице. Там положили на землю. Очень уж был тяжелым.

– Сможешь подогнать сюда автомобиль? – спросил Роули.

– Да, но развернуться места нет. Вниз придется ехать задним ходом, – в ее голосе слышалось сомнение.

– Я с этим справлюсь.

Она спустилась по узкой подъездной дорожке, приехала уже на автомобиле. Роули в это время вернулся в дом. На мраморном полу осталась кровь, но, к счастью, совсем чуть-чуть, потому что мужчина выстрелил себе в сердце, которое тут же перестало ее перекачивать.

Он прошел в ванную, взял полотенце, смочил водой. Вытер кровавые пятна. Пол выложили плитами темно-красного мрамора, и Роули не сомневался, что служанка, подметая пол, не заметит ничего подозрительного. С мокрым, выпачканным кровью полотенцем он вновь вышел из дома. Мэри ждала у автомобиля. Не спросила, где он был и что делал.

Роули открыл заднюю дверцу и вновь сунул руки под плечи покойника. Поднял верную половину туловища, а Мэри, пусть ей пришлось и нелегко, проделала то же с ногами. Они не разговаривали. Тело положили на пол у заднего сиденья, и Роули обернул полотенцем торс мужчины, на случай, если при движении из раны вновь потечет кровь. Шляпу нахлобучил трупу на голову. Сел за руль и задним ходом доехал до ворот. Так хватало места для разворота.

– Я поведу машину?

– Да. У подножия холма поверни направо.

– Давай как можно быстрее съедем с шоссе.

– Милях в четырех или пяти от него отходит дорога, которая ведет к деревне на вершине холма. Помнится, с одной ее стороны лес.

Как только они выехали на шоссе, Роули прибавил скорости.

– Ты едешь слишком быстро, – заметила Мэри.

– У нас очень уж мало времени, сладкая ты моя, – резко ответил он.

– Я так боюсь.

– Твой страх принесет нам много пользы.

Резкость тона заставила Мэри прекратить разговор. Луна зашла, в салоне царила чернильная тьма. Мэри не могла разглядеть спидометр, но полагала, что Роули разогнался миль до восьмидесяти. Она сидела, сцепив руки. Понимала, как все ужасно, в каком опасном они положении, но другого шанса у нее не было. Сердце отчаянно колотилось о ребра. Она продолжала повторять про себя: «Какой же я была дурой!»

– Мы уже проехали пять миль. Пропустили поворот, так?

– Нет, он совсем рядом. Сбавь скорость.

Они продолжили путь. Мэри выискивала взглядом узкую дорогу, которая вела к деревушке на холме. Она заезжала туда два или три раза, потому что деревушка эта словно сошла с одной из старинных флорентийских картин. Изображая на первом плане сцену из Святого Писания, на заднем художник воспроизвел ландшафт родной Тосканы.

– Вот он! – внезапно воскликнула она.

Но Роули уже проскочил мимо. Затормозил, потом задним ходом вернулся к повороту. Они начали медленный подъем, поглядывая по сторонам. Мэри коснулась руки Роули, указала налево. Он свернул к обочине, остановил автомобиль. У дороги притулилась рощица, вроде бы акаций. Земля заросла кустарником. Чуть дальше склон, похоже, резко уходил вниз. Роули выключил фары.

– Пойду на разведку. Судя по всему, то, что надо.

Он вылез из автомобиля, шагнул в кусты. В ночной тишине продирался сквозь них очень уж шумно. Через пару минут вернулся.

– Я думаю, сойдет, – говорил шепотом, хотя никто не мог их подслушать. – Помоги вытащить его из машины. Дальше мне придется тащить его самому. Ты вниз не спустишься. Только расцарапаешься в кровь.

– Мне без разницы.

– Я думаю не о тебе, – грубо ответил он. – Как ты объяснишь слугам порванные чулки и ободранные туфли? Думаю, я справлюсь.

Она вылезла из машины, и они открыли заднюю дверцу. Уже собрались вытащить тело, когда увидели впереди свет. С холма спускался автомобиль.

– Господи, мы попались! – воскликнула Мэри. – Беги, Роули, не надо тебе впутываться в эту историю.

– Не говори глупостей.

– Я не хочу навлекать на тебя беду! – не уступала Мэри.

– Не будь дурой! Не теряй головы, и никакой беды не будет! Мы выкрутимся.

– Нет, Роули, ради Бога, беги!

– Прекрати. И давай без истерик. Залезай на заднее сиденье.

– Но там он!

– Заткнись.

Он затолкал ее на заднее сиденье, залез следом. Свет фар приближающегося автомобиля скрыл поворот дороги, но после следующего поворота свет появился вновь.

– Прижмись ко мне. Они примут нас за влюбленных, которые приехали сюда в поисках укромного местечка, чтобы заняться сама знаешь чем. И сиди тихо. Не дергайся.

Автомобиль приближался. Через две-три минуты свет его фар осветил бы их. И дорога была такая узкая, что автомобилю пришлось бы резко сбросить скорость, чтобы проехать мимо. Места едва хватало, чтобы разминуться. Роули обнял ее, притянул к себе. Под их ногами лежал труп.

– Я собираюсь тебя поцеловать. И ты целуй меня, чтобы все выглядело естественно.

Автомобиль приближался и вроде бы ехал зигзагом, от одной обочины к другой. Они услышали, что пассажиры поют во весь голос.

– Господи, да они пьяны, – прошептал Роули. – Надеюсь, что они нас заметят. Вот уж не повезет, так не повезет, если они врежутся в нас. Быстро, целуй меня.

Она прижалась губами к его губам, и они, казалось, слились в поцелуе, увлекшись друг другом, не подозревая о приближающемся автомобиле. В нем сидело много людей, и пели они так громко, что могли разбудить мертвого. Возможно, в деревне на вершине холма справляли свадьбу, и в автомобиле ехали гости, которые веселились чуть ли не всю ночь, а вот теперь, крепко набравшись, возвращались домой, в какую-то другую деревню. Конечно же, ехали они посреди дороги, автомобиль попеременно бросало то к левой, то к правой обочине, и столкновение с припаркованным кабриолетом представлялось неизбежным. Но Мэри с Роули ничего не могли с этим поделать. Но тут раздался крик. Завизжали тормоза, приближающийся автомобиль притормозил. Должно быть, водитель разом протрезвел, осознав, какой избежал опасности, и теперь вел автомобиль с черепашьей скоростью. Потом кто-то заметил, что в застывшем, темном кабриолете сидят люди, чуть позже стало ясно, что это парочка, слившаяся в страстном поцелуе. Конечно же, все расхохотались. Один мужчина отпустил соленую шутку, двое или трое издали непристойные звуки. Роули крепко прижимал Мэри к себе. Со стороны создавалось впечатление, что они слишком заняты собой и не замечают ничего вокруг. Кого-то из мужчин посетила блестящая идея. Сочным баритоном он запел песню «La Donna e mobile»[5] из оперы Верди «Риголетто». Остальные слов не знали, но все равно принялись подпевать. Мимо кабриолета они проехали очень медленно. Автомобили разделял какой-то дюйм.

– Обними меня за шею, – прошептал Роули, не отрываясь от губ Мэри, когда другой автомобиль почти поравнялся с ними. Сам же помахал пьяницам рукой.

– Браво! Браво! – закричали они. – Buen divertimento[6]. – Когда автомобили разминулись, баритон вновь затянул «La Donna e mobile»… Они покатили вниз, вновь от обочине к обочине, распевая песни, и даже когда скрылись из виду, Мэри и Роули слышали их громкие голоса.

Роули разжал руки, и Мэри, лишившись последних сил, физических и моральных, откинулась на спинку сиденья.

– Нам повезло, что весь мир любит влюбленных, – усмехнулся Роули. – А теперь пора довести дело до конца.

– Это безопасно? Если его найдут здесь…

– Если его найдут в любом месте на этой дороге, наше присутствие здесь может навести их на размышления. Но мы можем еще долго искать другое подходящее место, а времени у нас нет. Они пьяные. В стране сотни таких вот «фиатов», и почему этот должны связать с нами? В любом случае, совершенно очевидно, что этот мужчина покончил с собой. Вылезай из машины.

– Я не уверена, что смогу стоять.

– Тебе придется помочь вытащить его. А потом ты сможешь сесть.

Он вылез из кабриолета, вытащил ее. Внезапно, плюхнувшись на подножку, она разрыдалась. Он размахнулся и влепил ей пощечину. От изумления она вскочила и перестала плакать так же быстро, как и начала. Даже не вскрикнула от боли.

– А теперь помоги мне.

Без единого слова они принялись за дело и вытащили труп из машины. Роули подхватил его под плечи.

– Он ужасно тяжелый. Постарайся отогнуть эти кусты в сторону, чтобы я их не сломал.

Она сделала все, как ей и велели, и он уволок тело с дороги. Для ее ушей шум, с которым Роули продирался сквозь кусты, казался громом, разносящимся на мили вокруг. Отсутствовал он целую вечность. Наконец она увидела, как он спускается по дороге.

– Я подумал, что лучше выйти на дорогу не на том месте, где я с нее сошел.

– Все в порядке? – озабоченно спросила она.

– Думаю, да. Господи, как же я устал. С удовольствием бы что-нибудь выпил. – Он глянул на нее, улыбнулся. – Теперь можешь плакать, если хочешь.

Она не ответила, и они сели в автомобиль. Он – за руль. Они продолжили путь.

– Куда мы едем? – озабоченно спросила она.

– Здесь я не могу развернуться. А кроме того, это правильно, проехать чуть дальше. Если кто-то заметит, что автомобиль сначала остановился здесь, а потом развернулся, это может показаться подозрительным. Ты не знаешь, эта дорога выведет нас на шоссе?

– Я уверена, что нет. Она ведет в деревню.

– Хорошо. Тогда проедем вперед и развернемся, где сможем.

Какое-то время они ехали молча.

– Полотенце осталось в машине.

– Я его возьму. Потом где-нибудь выкину.

– На нем монограмма Леонардов.

– Не волнуйся. Как-нибудь справлюсь. Если не придумаю ничего другого, обвяжу им камень и брошу в Арно по пути домой.

Проехав еще пару миль, они нашли у дороги ровную площадку, где Роули и решил развернуться.

– Господи! – воскликнул он, уже съехав с дороги. – Револьвер!

– А что такое? Он в моей спальне.

– Я совершенно о нем забыл. Если они найдут тело, но не обнаружат оружия, из которого он застрелился, у них могут возникнуть вопросы. Нам следовало оставить его рядом с телом.

– И что же нам теперь делать?

– Ничего. Верить в удачу. Пока она нам сопутствовала. Если найдут тело, но не оружие, полиция, возможно, решит, что какой-нибудь мальчишка случайно наткнулся на тело, утащил револьвер и никому не сказал.

И обратно они возвращались на предельной скорости. Роули то и дело озабоченно поглядывал на небо. По-прежнему стояла ночь, но темнота уже не была такой густой, как раньше, когда они отъезжали от виллы. Чувствовалось, что день на подходе. Итальянский крестьянин начинает работать рано, а Роули хотелось привезти Мэри домой до того, как округа начнет просыпаться. Наконец они добрались до подножия холма, на котором стояла вилла, и Роули остановил автомобиль. До прихода зари оставались считаные минуты.

– Дальше тебе лучше ехать одной. Здесь я оставил велосипед.

Он смог разглядеть ее грустную улыбку. Увидел, как она пытается что-то сказать. Похлопал по плечу.

– Все хорошо. Не волнуйся. И вот что еще, прими пару таблеток снотворного. Нет смысла лежать без сна и думать о случившемся. Лучше хорошо выспаться.

– У меня такое чувство, что я уже никогда не смогу заснуть.

– Знаю. Потому и говорю о таблетках. Тебе обязательно надо заснуть. Днем я заеду.

– Я все время буду дома.

– Вроде бы тебя ждут на ленче у Эткинсонов. Меня попросили составить тебе компанию.

– Я позвоню и скажу, что неважно себя чувствую.

– Нет. Этого ты делать не должна. Ты должна приехать на ленч, должна вести себя так, будто у тебя нет никаких забот. Это же естественная мера предосторожности. Чтобы на тебя не пало ни малейшего подозрения, ты не должна давать повода заподозрить, что твоя совесть нечиста. Понимаешь?

– Да.

Мэри пересела за руль, подождала, пока Роули вытащил спрятанный ранее велосипед и укатил. Потом начала подниматься на холм. Автомобиль поставила в гараж, который находился прямо за воротами, зашагала по узкой подъездной дорожке. Бесшумно пробралась в дом. Поднялась к своей спальне, у двери замялась. Не хотела открывать, вдруг подумала, что у порога ее будет ждать Карл, в потрепанном черном костюме. Она не поддалась безотчетному страху, совладала с нервами, но за ручку взялась дрожащей рукой. Быстро включила свет и облегченно выдохнула, увидев, что комната пуста. И выглядела она такой же, как и всегда. Мэри взглянула на часы. Почти пять. Как много ужасного произошло за столь короткий промежуток времени! Она отдала бы все, лишь бы прокрутить эти часы вспять и вновь стать беззаботной женщиной, какой была, прощаясь с Роули у его отеля. Слезы потекли по щекам. Она ужасно устала, голова раскалывалась от боли, воспоминания этой ночи наслаивались друг на друга, словно все происходило одновременно. Мэри медленно разделась. Не хотела снова ложиться в эту постель, но ведь ничего другого не оставалось. Ей предстояло провести на вилле еще как минимум несколько дней. Роули подсказал бы ей, когда лучше всего уехать. Если б она объявила о помолвке с Эдгаром, ее отъезд из Флоренции на несколько недель раньше запланированного срока не вызвал бы подозрений. Она не помнила, говорил ли он ей, когда должен отплыть в Индию. Наверное, в самое ближайшее время. Там она была бы в безопасности, там она смогла бы все забыть.

Но, уже собравшись лечь в кровать, она вспомнила о грязной посуде, оставшейся после ее с Карлом ужина, которую Роули отнес на кухню. Что бы он ни говорил, Мэри не отпускала тревога, и она решила привести все в порядок. Надела халат, спустилась в столовую, прошла на кухню. Если бы кто-то из слуг увидел ее, она бы сказала, что проснулась от голода и пришла посмотреть, нет ли чего из еды. Но в доме, казалось, не было ни души, а кухня напоминала большую темную пещеру. Бекон она нашла на столе и убрала в кладовую для мяса. Скорлупу яиц бросила в мусорное ведро под раковиной, вымыла два стакана и две тарелки, которыми они с Карлом пользовались, повесила сковороду на крюк. Ничего подозрительного на кухне больше не осталось, и она прокралась обратно в спальню. Приняла пару таблеток снотворного и выключила свет. Надеялась, что таблетки подействуют достаточно скоро, но она крайне вымоталась, а потому заснула, еще говоря себе, что сойдет с ума, если тотчас же не заснет.

Открыв глаза, Мэри увидела стоящую у кровати Нину.

– Что такое? – сонно спросила она.

– Очень поздно, синьора. Синьора должна быть на вилле Болонезе в час дня, а уже почти полдень.

Внезапно Мэри вспомнила, и сердце защемило от боли. Окончательно проснувшись, посмотрела на служанку, как всегда, улыбающуюся и дружелюбную. Мэри сообразила, как объяснить ее сонливость.

– Я не могла заснуть после того, как ты разбудила меня. Не хотела лежать до утра с открытыми глазами, вот и приняла пару маленьких таблеточек.

– Извините, синьора. Я услышала какой-то шум и подумала, что мне лучше прийти и посмотреть, не случилось ли чего.

– Какой шум?

– Вроде бы выстрел. Я вспомнила револьвер, который синьора взяла с собой, и испугалась.

– Должно быть, это автомобиль на дороге. Ночью звуки разносятся так далеко. Принеси мне чашку кофе, а потом я приму ванну. Мне надо поторопиться.

Как только Нина ушла, Мэри вскочила и подошла к комоду, в одном из ящиков которого спрятала револьвер. Испугалась, что Нина нашла его, пока она крепко спала, и унесла. Ее муж, Сиро, мог сказать Нине, что из револьвера стреляли. Но револьвер лежал там, куда она его и положила. Дожидаясь кофе, Мэри обдумывала сложившуюся ситуацию. Она теперь понимала, почему Роули настоятельно советовал ей приехать на ленч. Конечно же, она должна вести себя совершенно естественно. И ради себя, и ради него. К Роули она питала безмерную благодарность. Он сохранял хладнокровие, он все продумывал. Кто бы мог подумать, что этот праздный гуляка обладал столь сильным характером? И что бы случилось, если бы он не нашелся, как им поступить, когда в самый опасный момент появился автомобиль с пьяными итальянцами? Мэри вздохнула. Возможно, он не самый полезный член общества, но настоящий друг. Тут двух мнений быть не могло.

Выпив кофе и приняв ванну, Мэри села к туалетному столику, чтобы накраситься. Теперь она чувствовала себя более уверенно. И, что удивительно, несмотря на ночные потрясения, выглядела она, как всегда. Весь этот ужас, все эти слезы не оставили следа на ее лице. Из зеркала на нее смотрела все та же красавица. Свежая кожа цвета меда, блестящие волосы, сверкающие глаза. Ее даже охватило легкое возбуждение: на ленче ей предстояло устроить небольшой спектакль, показать всем, в каком она превосходном настроении и как радуется жизни, чтобы после ее ухода все сказали, да, Мэри сегодня в отличной форме. Она забыла спросить Роули, принял ли он приглашение на этот ленч, но надеялась, что он там будет. Он бы поддержал ее одним своим присутствием.

Наконец приготовления закончились. Мэри последний раз оглядела себя в зеркале. Нина одарила ее ослепительной улыбкой.

– Синьора выглядит более прекрасной, чем когда бы то ни было.

– Ты не должна очень уж мне льстить, Нина.

– Но это правда. Крепкий сон пошел вам на пользу. Вы выглядите, как девушка.

Эткинсоны, американская чета предпожилого возраста, двадцатью годами раньше приобрели большую, роскошную виллу, когда-то принадлежавшую Медичи. Они коллекционировали мебель, картины, статуи эпохи Возрождения и за это время превратили виллу в настоящий музей. Эткинсоны славились гостеприимством и устраивали большие приемы. Когда дворецкий объявил о прибытии Мэри и она вошла в гостиную, где стояла старинная мебель, мадонны Дезидерио да Сеттиньяно[7] и Сансовино[8], а стены украшали картины Перуджино[9] и Филиппино Липпи[10], большинство гостей уже собралось. Два лакея в ливреях кружили по гостиной. У одного на подносе стояли коктейли, у второго – закуски. Женщины прекрасно смотрелись в летних платьях, купленных в Париже, мужчины в легких костюмах выглядели расслабленными и довольными жизнью. Большие окна открывались в парк, украшенный огромными каменными вазами с цветами и тронутыми временем статуями периода барокко. Теплый июньский день, напоенный ароматами цветов воздух способствовал хорошему настроению, в котором пребывали что гости, что хозяева. Создавалось ощущение, что ни у кого нет ни малейшего повода для тревоги: всем хватало денег, все стремились хорошо провести время. Просто не верилось, что где-то могли голодать люди. В такой день жизнь казалась прекрасной и удивительной.

Войдя в гостиную, Мэри остро почувствовала общее настроение веселья и доброжелательности, которым ее встречали, и вот это наслаждение жизнью, царившее там в этот момент, шокировало ее, словно из прохлады узкой флорентийской улицы она вышла в горнило залитой солнцем площади. Сердце пронзила острая боль. Этот бедный юноша, который лежал сейчас с пулей в сердце под открытым небом на склоне высящегося над Арно холма. Но она заметила Роули, который смотрел на нее с другого конца гостиной, и вспомнила все, что он ей говорил. И он уже шел к ней. Гарольд Эткинсон, владелец виллы, симпатичный, седовласый, склонный к полноте мужчина, ценил женскую красоту и обожал по-отечески флиртовать с Мэри. Вот и теперь он надолго задержал ее руку в своей. А тут подоспел и Роули.

– Я как раз говорил этой девушке, что она прелестна, как картина, – повернулся к нему Эткинсон.

– Вы напрасно тратите время, дорогой мой. – Роули обаятельно улыбнулся. – С тем же успехом вы могли бы расточать комплименты статуе Свободы.

– Она вас отвергла, так?

– Полностью и окончательно.

– Я ее не виню.

– Дело в том, мистер Эткинсон, что я не люблю мальчиков. – Глаза Мэри плясали. – Мой опыт однозначно свидетельствует о том, что нет смысла даже говорить с мужчиной младше пятидесяти.

– Нам просто необходимо побеседовать на эту интересную тему, – кивнул Эткинсон. – Я чувствую, что у нас много общего.

И он отвернулся, чтобы пожать руку только что прибывшему гостю.

– Ты великолепна, – шепнул ей Роули. Одобрение, которое читалось в его глазах, подбодрило ее, но тем не менее она не смогла удержаться, чтобы не бросить на него испуганный, тревожный взгляд. – Держись. Думай о себе как об актрисе, играющей роль.

– Я же не раз говорила тебе, что у меня нет сценического таланта, – ответила Мэри, но с улыбкой.

– Если ты женщина, то можешь играть, – возразил он.

И она играла, весь ленч, а за стол они прошли буквально через несколько минут. Справа от нее сидел мистер Эткинсон, с которым она весело флиртовала, что ему льстило и забавляло. Со своим соседом слева, экспертом по итальянскому искусству, она говорила о художниках Сиены. Светское общество Флоренции не так уж велико, поэтому за столом сидели несколько человек, с которыми она обедала прошлым вечером. Принцесса Сан-Фердинандо, которая вчера принимала их, занимала почетное место по правую руку мистера Эткинсона. И вот это привело к инциденту, едва не лишившему Мэри самообладания. Старая дама наклонилась вперед, чтобы обратиться к Мэри.

– Я только что рассказала графу о вчерашнем вечере. – Она повернулась к Эткинсону: – Я пригласила моих друзей пообедать к Пеппино и послушать выступающего там певца, у которого великолепный голос, так поверите ли, его там не было!

– Я его слышал, – кивнул Эткинсон. – Миссис Эткинсон хочет, чтобы я оплатил его обучение. Она думает, что он должен петь в опере.

– Вместо него они нашли какого-то жуткого скрипача. Я говорила с Пеппино. Он мне сказал, что он – немецкий беженец, и он дал ему шанс из милосердия. Сказал, что больше его на порог не пустит. Вы помните его, Мэри? Он был ужасен.

– Да, играл не очень хорошо.

Она задалась вопросом, звучал ли для других ее голос так же неестественно, как и для нее самой.

– Это очень мягко сказано, – поморщилась принцесса. – Я бы скорее застрелилась, чем вот так играть на скрипке перед людьми.

Мэри чувствовала, что должна что-то сказать. Чуть пожала плечами.

– Должно быть, беженцам трудно найти хоть какую-то работу.

– Это точно, – кивнул Эткинсон. – Молодой парень?

– Да просто мальчик, – ответила принцесса. – У него было интересное лицо, не правда ли, Мэри?

– Я не обратила на него особого внимания. Может, из-за их нелепых костюмов.

– Я не знала, что он беженец. И теперь меня мучает совесть. Из-за того, что я подняла такой шум, Пеппино сказал, что уволит его. Наверное, мне надо его найти, дать ему две или три сотни лир, чтобы поддержать его, пока он найдет новую работу.

Они говорили и говорили о нем. Мэри бросила отчаянный взгляд на Роули. Но он сидел на другом конце стола и не смотрел в ее сторону. Так что рассчитывать она могла только на себя. Но в конце концов тема переменилась. Мэри чувствовала, что вымотана донельзя. Она участвовала в общей беседе, смеялась шуткам соседа, изображала интерес, делала вид, что всем довольна, но при этом перед ее мысленным взором прокручивались события прошедший ночи, терзая душу. И она очень обрадовалась, когда ленч наконец-то закончился и она смогла уехать.

– Спасибо вам большое, – поблагодарила она хозяйку. – Не помню, чтобы я так приятно провела время.

Миссис Эткинсон, седоволосая, добрая, проницательная, с сухим чувством юмора, протянула руку.

– Спасибо, дорогая моя. Вы так прекрасны. Благодаря вам ленч удался. Гарольд просто счастлив. Он же не может пройти мимо красивой женщины.

– Он был так мил со мной.

– По-другому и быть не могло. Это правда, что скоро нам придется лишиться вашего общества?

Тон мисс Эткинсон указывал, что она говорит об Эдгаре. Вероятно, принцесса успела ей что-то сказать.

– Как знать? – улыбнулась Мэри.

– Что ж, надеюсь, этот слух подтвердится. Знаете, Мэри, я считаю себя знатоком характера человека. И вы не только прекрасная, но и добрая, нежная, естественная. Я бы хотела, чтобы вы были счастливы.

На глаза Мэри навернулись слезы. Она выдавила из себя улыбку и быстро уехала.

Когда она приехала на виллу, ее ждала только что полученная телеграмма:

«Прилетаю завтра. Эдгар».

Сад спускался по склону террасами, и одно место Мэри особенно любила: полоску лужайки, напоминающую дорожку для боулинга, обсаженную подстриженными кипарисами. С одного конца лужайки они образовывали аркаду, через которую открывался вид не на Флоренцию, а на деревушку на вершине холма, с красными черепичными крышами и колокольней. В этом прохладном, уединенном месте Мэри, лежа на шезлонге, искала покоя. Ее радовала возможность побыть одной, не притворяться. Здесь она могла предаться тревожным мыслям, которые не отпускали ее. Через какое-то время Нина принесла чай. Мэри сказала ей, что ждет Роули.

– Когда он придет, принесите виски, сифон и лед.

– Хорошо, синьора.

Нина любила посплетничать, а тут узнала новость, которой хотела поделиться. Агата, кухарка, принесла ее из близлежащей деревеньки, в которой жила. Какие-то ее родственники сдали комнату одному из беженцев, которые наводнили Италию, и теперь он сбежал, не заплатив за стол и кров. Они жили бедно и не могли позволить себе потерю этих денег. Те вещи, что он оставил после себя, не стоили и пяти лир. Они три недели кормили и поили его в долг, потому что он был такой simpatico, и они жалели его, а он отплатил им черной неблагодарностью. Они получили наглядный урок, на себе узнали: добро, проявленное по отношению к людям, никогда не окупится.

– Когда он сбежал? – спросила Мэри.

– Вчера вечером он ушел, чтобы сыграть на скрипке в ресторане «У Пеппино»… ой, да ведь там синьора вчера обедала, и сказал, что отдаст Ассунте долг, когда вернется. Но он не вернулся. Она сходила в ресторан, и ей сказали, что ничего не знают. Его игра посетителям не понравилась, и его попросили больше не приходить. Но деньги у него были. Видите ли, он получил свою долю из денег, полученных музыкантами. Одна дама положила сто лир и…

Мэри ее прервала. Не хотела больше ничего слушать.

– Выясни через Агату, сколько он задолжал Ассунте. Я… мне не хочется, чтобы она пострадала из-за того, что сделала доброе дело. Я заплачу.

– Ох, синьора, вы им так поможете. Видите ли, оба их сына служат в армии и ничего не зарабатывают. Они кормили его, а еда нынче дорогая. Это мы, бедняки, вынуждены страдать ради того, чтобы Италия стала великой державой.

– Ладно, с этим мы разобрались. Можешь идти.

Второй раз за день кто-то заводил разговор о Карле. Мэри охватил ужас. Все выглядело так, будто этот несчастный человек, которого при жизни никто не замечал, после смерти каким-то сверхъестественным способом привлекал к себе внимание. Ей вспомнилась фраза принцессы. Та хотела что-то для него сделать, потому что из-за нее его уволили. Принцесса слов на ветер не бросает, а потому начнет его искать. Она привыкла добиваться своего и, если не найдет его сразу, перевернет небо и землю, чтобы выяснить, что с ним сталось.

– Я должна уехать. Я боюсь.

Если бы только пришел Роули! В этот момент она могла надеяться только на него. Она подумала о телеграмме Эдгара, которая лежала в ее сумочке. Достала, перечитала еще раз. Вот он, путь к спасению. Мэри глубоко задумалась.

Наконец услышала свое имя.

– Мэри.

Роули. Он появился в конце зеленой полоски, направился к ней, не вынимая рук из карманов. В его походке не было ничего элегантного, но чувствовалась беспечность не обремененного никакими тревогами человека, и Мэри немного приободрилась. Одним своим видом он внушал спокойствие.

– Нина сказала, что я найду тебя здесь. Сейчас она принесет выпивку. Очень хочется пропустить стаканчик-другой. Подниматься на твой холм – занятие не из легких. – Он пристально посмотрел на нее. – В чем дело? Ты неважно выглядишь.

– Подожди, пока уйдет Нина.

Он сел, закурил. Когда появилась Нина, начал подтрунивать над ней:

– Послушайте, Нина, а как же дети, которыми, по словам дуче, каждая итальянская женщина должна обеспечить страну? Мне представляется, что вы не выполняете свой долг.

– Mamma mia, в эти дни и себя-то можно прокормить с трудом. И чем я буду кормить полдюжины оборванцев?

Но как только она ушла, он повернулся к Мэри:

– В чем дело?

Она рассказала об инциденте на ленче, когда принцесса завела разговор о Карле, о новости, которую принесла Нина. Он слушал внимательно.

– Но, дорогая моя, волноваться тут не о чем. У тебя расшалились нервы, ничего больше. Он думал, что получил постоянную работу, но его уволили. Он задолжал хозяйке деньги. Обещал заплатить, но заработанных денег не хватило. Допустим, его найдут. Он застрелился, и мотивов для этого ему хватало.

Слова Роули не противоречили здравому смыслу. Мэри улыбнулась и вздохнула.

– Полагаю, ты прав. У меня расшалились нервы. Что бы я без тебя делала, Роули?

– Представить себе не могу. – Он рассмеялся.

– Если бы прошлой ночью нас поймали… чем бы это закончилось?

– Нам бы не поздоровилось, дорогая моя.

Мэри ахнула.

– Ты хочешь сказать… нас бы посадили в тюрьму?

Он насмешливо смотрел на нее.

– Нам бы пришлось много и долго все объяснять, знаешь ли. Двое англичан, которые колесят по округе с трупом. Даже не знаю, как мы смогли бы доказать, что он застрелился. Полиция утверждала бы, что его застрелил кто-то из нас.

– Но зачем тебе стрелять в него?

– Богатое воображение копа без труда нашло бы десяток причин. Вчера мы вместе уехали из ресторана «У Пеппино». Люди говорили мне, что у меня не лучшая репутация по части женщин. Ты для меня – лакомый кусочек. Как бы мы смогли доказать, что между нами ничего не было? Я мог найти его в твоей спальне и убить из ревности. Он мог застать нас в компрометирующих обстоятельствах, и я мог убить его, чтобы спасти твою репутацию. Люди совершают такие дурацкие поступки.

– Ты ужасно рисковал.

– Пустяки.

– Вчера я так расстроилась, что даже не поблагодарила тебя. Это так некрасиво с моей стороны. Но я очень благодарна тебе, Роули. Я у тебя в неоплатном долгу. Если бы не ты, думаю, я бы покончила с собой. Не знаю, чем я заслужила твою по-мощь.

Какие-то мгновения он пристально смотрел на нее, а потом добродушно, где-то даже небрежно, улыбнулся.

– Дорогая моя, я бы это сделал для любого друга. Не уверен, но, возможно, сделал бы и для совершеннейшего незнакомца. Ты знаешь, я люблю рисковать. Законопослушным гражданином меня не назовешь, я обожаю острые ощущения, которые несет с собой риск. Однажды в Монте-Карло я поставил на карту тысячу фунтов, и это тоже острые ощущения, но им не сравниться с теми, что я испытал прошлой ночью. Кстати, где револьвер?

– В моей сумочке. Я не решилась оставить его в доме, когда уезжала на ленч. Боялась, что Нина его найдет.

Он протянул руку:

– Дай мне свою сумочку.

Она не знала, для чего ему это нужно, но протянула. Он ее открыл, достал револьвер, положил в карман.

– Зачем ты это делаешь?

Он откинулся на спинку стула.

– Я исхожу из того, что рано или поздно тело найдут. И пришел к выводу, что будет лучше, если рядом найдут и орудие самоубийства.

– Но ты же не вернешься туда?

– Почему нет? День прекрасный, и мне нужно поразмяться. Я арендовал велосипед. У меня вполне могла возникнуть идея – свернуть на боковую дорогу, чтобы побывать в живописной деревне на вершине холма.

– Кто-нибудь может увидеть тебя в лесу.

– Я приму необходимые меры предосторожности, чтобы не увидели.

Он поднялся.

– Ты уже уходишь?

– Да. Дело в том, что леса там практически нет. Я не стал говорить тебе об этом ночью, иначе ты перепугалась бы еще больше, а искать другое место времени не было. Вот я и думаю, что найдут его достаточно скоро.

– Я умру пять раз, пока вновь не увижу тебя.

– Правда? – Роули улыбнулся. – Я загляну по пути домой. Пожалуй, мне снова захочется пропустить стаканчик.

– Ох, Роули!

– Не бойся. Дьявол – спортсмен и приглядывает за своими.

Он ушел. Даже прошлой ночью она не волновалась так сильно, как теперь, ожидая его возвращения. Напрасно она убеждала себя, что, перевозя труп, они рисковали гораздо больше. Тогда им просто не оставалось ничего другого, теперь же Роули шел на ненужный риск, по собственной инициативе совал голову в пасть льва, исключительно ради тех самых острых ощущений. Он не имел права вести себя так глупо, ей следовало его остановить. Но он так легко относился к риску, что она не могла увидеть все в истинном свете, оценить, сколь велика опасность. Но при этом у нее сложилось впечатление, что от уже принятого решения ей бы отговорить его не удалось. Странный человек. Кто бы мог подумать, что такая легкомысленность в манерах скрывает столь решительный характер.

– Разумеется, он привык все делать по-своему, – раздраженно бросила она.

Наконец он вернулся. Мэри облегченно выдохнула. По вальяжности походки, по насмешливой улыбке на губах сразу поняла – все прошло хорошо. Он плюхнулся на стул, налил себе виски с содовой.

– Дело сделано. Вокруг не было ни души. Знаешь, похоже, иногда судьба протягивает преступнику руку помощи. Рядом оказался такой подходящий ручеек. Должно быть, где-то неподалеку бьет родник, отсюда и такая густая растительность. Я бросил револьвер в воду. Через несколько дней он должным образом заржавеет.

Мэри хотела спросить о теле, но не смогла заставить себя произнести эти слова. Они какое-то время посидели молча, он неторопливо курил, наслаждался каждым маленьким глоточком холодного напитка.

– Я хочу рассказать тебе все, что произошло прошлой ночью, – наконец решилась она.

– В этом нет необходимости. О главном я могу и так догадаться, а остальное значения не имеет, так?

– Но я хочу. Хочу, чтобы ты знал мои самые отвратительные стороны. Я действительно не знаю, почему этот бедный мальчик покончил с собой. Меня мучает совесть.

Он слушал молча, его глаза, холодные, ничего не упускающие, не отрывались от Мэри, пока она рассказывала о том, что произошло с того момента, как она увидела Карла, вышедшего из тени кипариса, до грохота выстрела, заставившего ее выпрыгнуть из постели. Что-то давалось ей с невероятным трудом, но она чувствовала, что эти серые глаза сразу все поймут, попытайся она утаить даже частичку правды. И при этом, несмотря на постыдность всей этой истории, рассказывая, Мэри испытывала облегчение. Когда она закончила, он откинулся на спинку стула и вроде бы сосредоточился на кольцах дыма, которые выпускал изо рта.

– Думаю, я могу сказать тебе, почему он покончил с собой, – оборвал он долгую паузу. – Его лишили дома, превратили в изгоя, без гроша в кармане, вечно голодного. Он не знал, ради чего ему стоит жить, так? И тут появилась ты. Полагаю, никогда в жизни он не видел такой красавицы. Ты дала ему то, о чем он никогда и мечтать не мог. Мир разом стал для него другим, потому что ты полюбила его. Как он мог ожидать, что не любовь заставила тебя отдаться ему? Ты объяснила, что сделала это из жалости. Мэри, дорогая моя, мужчины тщеславны, особенно молодые мужчины. Или ты этого не знала? Ты подвергла его невыносимому унижению. Неудивительно, что он едва не убил тебя. Ты вознесла его к звездам, а потом сбросила обратно в канаву. Он почувствовал себя заключенным, которого охранники подвели к двери тюрьмы, а когда он попытался переступить порог, за которым его ждала свобода, захлопнули эту дверь у него перед носом. Разве этого недостаточно, чтобы решить, что жить дальше нет никакого смысла?

– Если это правда, я никогда не прощу себя.

– Я думаю, это правда, но не вся. Видишь ли, после того, что ему пришлось пережить, он, конечно же, лишился душевного равновесия, возможно, уже не был психически здоров. Возможно, причина самоубийства совсем в другом. Возможно, ты подарила ему несколько мгновений ни с чем не сравнимого блаженства, вот он и подумал, что ничего лучше ему уже не видать, так чего не уйти сразу же. Ты знаешь, едва ли не у каждого из нас бывают в жизни моменты абсолютного счастья, когда мы говорим себе: «Господи, вот теперь я могу и умереть!» Что ж, он испытал этот момент, к нему пришла эта мысль, и он умер.

Мэри в изумлении смотрела на Роули. Неужели это действительно он, этот насмешливый, порхающий по жизни, бесшабашный прохиндей, говорил такие слова? Она понятия не имела о существовании этого Роули.

– Почему ты мне все это говоришь?

– Отчасти потому, что не хочу, чтобы ты принимала все это слишком близко к сердцу. Сделать ты ничего не можешь. Остается только забыть, и, возможно, после сказанного мною ты сможешь забыть без лишних терзаний. – Он одарил ее иронической улыбкой, которую она так хорошо знала. – Отчасти потому, что пропустил несколько стаканчиков и, возможно, немного пьян.

Она не ответила. Протянула ему телеграмму, полученную от Эдгара. Он ее прочитал.

– Ты собираешься выйти за него?

– Я хочу уехать отсюда. Теперь я ненавижу этот дом. Когда я захожу в свою спальню, то едва сдерживаюсь, чтобы не закричать от ужаса.

– А Индия далеко.

– Он – сильный и решительный. Он любит меня. Видишь ли, Роули, я многое пережила. И теперь мне нужен человек, который будет заботиться обо мне. Человек, на которого я смогу опереться.

– Что ж, значит, все решено?

Она не совсем поняла, о чем он. Искоса глянула на него, но его улыбающиеся глаза ничего не выдавали.

Мэри вздохнула.

– Но, разумеется, он может не захотеть жениться на мне.

– Да что ты такое говоришь? Он от тебя без ума.

– Я должна ему сказать, Роули.

– Зачем? – ужаснулся он.

– Не могу выходить за него замуж с таким камнем на сердце. Замучает совесть. У меня не будет ни минуты покоя.

– У тебя? А как насчет его покоя? Думаешь, он поблагодарит тебя, если ты ему все расскажешь? Говорю тебе, все хорошо. Ничто не может связать тебя со смертью этого бедолаги.

– Я должна быть честной.

Он нахмурился.

– Ты допускаешь ужасную ошибку. Знаю я этих строителей империи. Честность, прямота и все такое. А что они знают о снисхождении? Им-то оно ни к чему. Это безумие, уничтожать его веру в тебя. Он же готов тебя на руках носить. Он думает, что ты – само совершенство.

– Что в этом хорошего, если у меня все-таки есть недостатки?

– Чем лучше думают о тебе люди, тем больше ты должна соответствовать образу, который они себе создали. Или ты так не думаешь? Знаешь, у твоего Эдгара масса достоинств, благодаря которым он и поднялся так высоко. Но, уж извини, ему также свойственна и тупая прямолинейность. Возможно, на службе это плюс. Без этого он бы не стал столь крупной фигурой. Но ты требуешь он него невозможного – понять лабиринт женской чувственности.

– Если он действительно меня любит, то поймет.

– Очень хорошо, дорогая моя, поступай, как считаешь нужным. Он – не тот мужчина, за которого я хотел бы выйти замуж, будь я женщиной, но раз уж ты выбрала его, полагаю, это твое право. И вот тебе мой совет – если хочешь, чтобы все у тебя получилось, не говори ему лишнего.

Он хохотнул, легонько коснулся ее руки и отбыл. Мэри вдруг подумала, что, возможно, никогда больше его не увидит. Сердце чуть защемило. Забавно, но ведь он предложил ей руку и сердце. Она не могла не улыбнуться, представив себе ужас, который отразился бы на лице Роули, если б она приняла его предложение всерьез и согласилась.

На следующий день, около четырех пополудни, Нина подошла к Мэри, которая опять сидела в саду и вышивала, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, чтобы сообщить, что звонит Эдгар Свифт. Он только что приехал в отель и хочет знать, может ли увидеться с ней.

Мэри не знала, когда прибывает его самолет, и ждала с ленча. Попросила Нину передать, что будет рада увидеться с ним в любое удобное ему время. Ее сердце учащенно забилось. Она достала из сумочки зеркало и посмотрелась в него. Щеки бледные, но румянами она не воспользовалась, зная, что он этого не любит. Только чуть попудрилась и накрасила губы. На ней было легкое летнее платье из желтого льна с большими цветами. Такое простенькое, что с первого взгляда могло показаться, что оно больше подходит служанке, и тем не менее сшил его один из лучших парижских дизайнеров.

Наконец она услышала шум подъезжающего автомобиля, а через несколько мгновений появился Эдгар. Она поднялась, пошла ему навстречу. Как всегда, оделся он в полном соответствии с возрастом и статусом. И выглядел превосходно, шагая по зеленой лужайке, высокий, стройный, с прямой спиной. Шляпу он снял. Густые черные волосы блестели от масла, обеспечивающего идеальную укладку. Красивые синие глаза под густыми ресницами дружелюбно поблескивали, резкие черты лица смягчала счастливая улыбка. Он тепло пожал ее руку.

– Ты изумительно выглядишь, прекрасна, как картина.

Мистер Эткинсон произносил эту банальную фразу при каждой их встрече, но от Эдгара она услышала ее впервые, вот и подумала, что джентльмены определенного возраста всегда обращаются с ней как с женщинами, которые гораздо их моложе.

– Присядь. Нина принесет чай. Хорошо съездил?

– Я так рад увидеть тебя вновь, – ответил он. – Кажется, с моего отъезда прошла целая вечность.

– Не так уж долго ты и отсутствовал.

– К счастью, я точно знал, что ты будешь делать все это время. Знал, где окажешься в тот или иной час, и мысленно следовал за тобой из одного места в другое.

Мэри чуть улыбнулась.

– Боюсь, эти мысли отвлекали тебя от работы.

– Знаешь, дел действительно хватало. Я дважды встречался с министром, и, думаю, мы решили все вопросы. Я должен отплыть в начале сентября. Он говорил со мной честно и открыто. Не стал скрывать, работа предстоит тяжелая, о чем я, разумеется, знал, давая согласие, но еще и объяснил, почему они остановили свой выбор именно на мне. Не буду навевать на тебя скуку, перечисляя все комплименты, которые он мне наговорил, но…

– Я хочу их услышать, и мне не скучно.

– Хорошо. Он сказал, что при сложившихся обстоятельствах очень важно, чтобы эту должность занял человек, способный пойти на компромисс, но при этом жесткий, и нужную степень сочетания этих качеств он видит только у меня.

– Я уверена, что он совершенно прав.

– В любом случае, это лестно – услышать такие слова. Видишь ли, я прошел долгий путь, и приятно осознавать, что поднялся почти на вершину. Должность эта важная и ответственная. Она дает мне шанс показать, что я могу сделать, и, между нами говоря, я думаю, что могу многое… – Он замялся. – И если я смогу справиться с этой работой так, как рассчитываю и как они надеются, возможно, она станет трамплином к новым высотам.

– Ты очень честолюбив, да?

– Полагаю, что да. Я люблю власть и не боюсь принимать решения. У меня есть определенные достоинства, и я рад возможности максимально их реализовать.

– Вчера за обедом полковник Трейл сказал, что он не видит причин, по которым ты не смог бы стать вице-королем, успешно справившись с работой в Бенгалии.

Глаза Эдгара сверкнули.

– Генерал-губернатором, так они теперь его называют. Я полагаю, такой вариант не за пределами возможного. Они назначили Уиллингдона[11] вице-королем, и он был чертовски хорошим вице-королем.

Они допили чай, и он поставил чашку.

– Знаешь, Мэри, та радость, которую я испытываю от нового назначения, не значила бы для меня так много, если б не надежда, что ты разделишь мою судьбу.

Ее сердце остановилось. Момент пришел. Чтобы успокоиться, она закурила. Не смотрела на него, но чувствовала, что его глаза, нежно улыбающиеся, не отрываются от нее.

– Ты обещала дать мне ответ, когда я вернусь. – Он рассмеялся. – Этим утром я зафрахтовал самолет, чтобы прилететь сюда. Это прямое свидетельство моего стремления получить его как можно быстрее.

Она отбросила сигарету, которую только что закурила. Вздохнула.

– Прежде чем мы двинемся дальше, я должна тебе кое-что рассказать. Боюсь, я тебя огорчу. Пожалуйста, выслушай меня молча. Все, что ты захочешь сказать, ты сможешь сказать позже. Как и задать вопросы, которые у тебя возникнут.

Его лицо вдруг закаменело, он пристально всмотрелся в нее.

– Я буду молчать.

– Мне нет нужды говорить тебе, что я отдала бы все, лишь бы ничего тебе не рассказывать, но, боюсь, это будет нечестно. Ты должен это узнать, а потом поступить, как считаешь нужным.

– Я слушаю.

Вновь она пересказала эту долгую, тягостную историю, которой днем раньше поделилась с Роули. Ничего не опустила. Не старалась что-либо выпятить или затенить. Но, конечно, второй пересказ, Эдгару, дался ей с большим трудом. Он слушал, не шевелясь. Лицо превратилось в маску. Глаза словно остекленели, не выдавая никаких эмоций. Рассказывая, она с еще большей отчетливостью понимала, что показала себя более бесчувственной и распутной, чем ей казалось раньше, когда она говорила то же самое Роули. Ее мотивы уже не выглядели столь правдоподобными, и у нее замирало сердце при мысли о том, что он ей не верит. Теперь она осознавала, сколь шокирующим выглядит их с Роули поступок – перенести тело в автомобиль и спрятать в уединенном месте среди холмов. Но Мэри до сих пор не представляла себе, что еще она могла сделать, чтобы избежать скандала и проблем (каких – знали только Небеса), которые могли возникнуть с полицией. История выглядела очень уж фантастичной. Такое просто не могло случиться с людьми ее круга, во всяком случае, в реальной жизни. Это мог быть только пересказ кошмарного сна.

Наконец она закончила. Эдгар еще какое-то время сидел, не произнося ни слова, потом поднялся, начал вышагивать взад-вперед по полоске зеленой лужайки. С опущенной головой, сцепив руки за спиной, а такого лица, чернее тучи, она у него никогда не видела. Он разом постарел. Потом остановился перед Мэри, посмотрел на нее сверху вниз, на губах появилась скорбная улыбка, но заговорил он нежным голосом, рвущим ей сердце.

– Ты уж меня прости, но я совершенно ошарашен. Видишь ли, если я и мог ожидать такого, то от тебя – в последнюю очередь. Я знал тебя еще невинным, очаровательным ребенком. Не могу поверить, что ты…

Он замолчал, но она знала, что он хотел сказать. Он не мог поверить, что она взяла да и отдалась случайно встреченному босяку.

– Оправданий у меня нет.

– Боюсь, я думаю, что ты поступила очень глупо.

– Хуже, чем глупо.

– Нам нет нужды в это вдаваться. Думаю, я люблю тебя достаточно сильно, чтобы понять и простить, – голос этого сильного человека дрогнул, но улыбка стала мягче, терпимее. – Ты – романтическая глупышка. И я могу поверить, что в обстоятельствах, сложившихся после того, как этот человек застрелился, ты приняла единственно возможное решение. Ты пошла на огромный риск, но все разрешилось наилучшим образом. Судя по всему, тебе просто необходим мужчина, чтобы приглядывать за тобой.

Она подозрительно посмотрела на него.

– Ты по-прежнему хочешь жениться на мне? После того, как узнал все?

Он замялся, но только на чуть-чуть, любой другой, кроме Мэри, этого бы и не заметил.

– Ты, конечно же, не думаешь, что я собираюсь бросить тебя в столь тяжелом положении? Мэри, дорогая, я не могу этого сделать.

– Мне так стыдно за себя.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была счастлива. Карьера – это не все. В конце концов, я не так молод, как прежде. Я уже многое сделал для страны. Нет причин, которые не позволяют мне отступить в сторону и позволить молодым реализовать свой шанс.

Она в замешательстве смотрела на него.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он сел, взял ее руки в свои.

– Видишь ли, дорогая, все это меняет ситуацию. Я не могу соглашаться на предложенную мне работу. Если о случившемся станет известно, последствия будут катастрофическими.

Она отшатнулась.

– Я не понимаю.

– Не волнуйся об этом, дорогая. Я отправлю министру телеграмму, чтобы известить, что женюсь и не могу ехать в Индию. Твое здоровье может стать убедительным предлогом. Я не смогу предложить тебе такое высокое положение, но это не значит, что мы не сможем хорошо проводить время. Мы купим дом на Ривьере. Я всегда мечтал о яхте. Будем плавать по морю, наслаждаться жизнью, рыбачить.

– Но ты не можешь бросить всего, поднявшись почти до самой вершины. С какой стати?

– Послушай меня, дорогая. Работа мне предложена крайне трудная. Она потребует предельного напряжения умственных и физических сил. А меня всегда будет преследовать тревога, что эта история может выплыть наружу. Трудно принимать рассудительные и взвешенные решения, стоя у кратера вулкана.

– Но что теперь может выплыть наружу?

– Скажем, револьвер. Полиция сможет выяснить, если постарается, что он принадлежал мне.

– Действительно может. Я думала об этом. Этот человек мог вытащить его из моей сумочки в ресторане.

– Да, я не сомневаюсь, что найдутся и другие правдоподобные варианты, объясняющие, как мог попасть к нему мой револьвер. Но в любом случае придется давать показания, а я не могу доводить дело до показаний, которые мне придется давать. Я не хочу превозносить себя, но я не тот человек, который способен лгать. И потом, это не только твой секрет, но и Роули Флинта.

– Ты же не предполагаешь, что он может меня выдать.

– Именно это я могу предположить с легкостью. Он – беспринципный прохвост. Бездельник. Пустое место. Тот самый человек, с которым я бы никогда не имел никаких дел. Откуда ты знаешь, как он поведет себя, пропустив пару стаканчиков? Это слишком хорошая история, чтобы хранить ее в секрете. Он может поделиться ею с какой-нибудь женщиной. Расскажет одной, потом другой, и, не успеешь глазом моргнуть, как об этом будет знать весь Лондон. Поверь мне, не потребуется много времени, чтобы эта история добралась бы и до Индии.

– Ты ошибаешься, Эдгар. Он совсем другой человек. Я знаю, он сумасброд, ему свойственно безрассудство, иначе он никогда бы не пошел на такой риск, чтобы спасти меня, но я уверена, что могу ему доверять. Он никогда меня не предаст. Он скорее умрет.

– Ты не знаешь людей так же хорошо, как я. И я могу тебе сказать, нет в нем ничего такого, что помешало бы ему разболтать эту историю.

– Если ты думаешь, что она все равно выплывет наружу, какая разница, уйдешь ты в отставку или нет?

– Сплетен будет много, но если я – частное лицо, какое это имеет значение? Мы от них просто отмахнемся. Но все значительно усложнится, если я буду губернатором Бенгалии. В конце концов, ты совершила уголовное преступление. Насколько я понимаю, оно достаточно тяжелое, чтобы повлечь за собой обязательную выдачу преступника. И вполне вероятно, что недружественная нам Италия поднимет шум. Тебе не приходило в голову, что тебя могут обвинить в убийстве этого человека?

Он так сурово глянул на Мэри, что она содрогнулась.

– Я хочу вести честную игру, – продолжил он. – Правительство доверяло мне, и я никогда никого не подводил. Предложенная мне должность такова, что ни на мне, ни на моей жене не должно быть ни пятнышка. Наше положение в Индии теперь во многом зависит от престижа руководителей. Если события примут нежелательный оборот, мне придется с позором выйти в отставку. Спорить тут не о чем, Мэри. Я могу делать только то, что считаю правильным.

Тон его заметно изменился, голос стал суровым, под стать строгому лицу. Теперь Мэри видела человека, которого вся Индия знала не только за административные способности, но и за безжалостную решительность. Наблюдая за малейшими изменениями выражения его лица, пристально следя за блеском глаз, она пыталась докопаться до самых сокровенных мыслей Эдгара. Она прекрасно понимала, как потрясло его ее признание. Он не мог сочувствовать такому возмутительному, такому шокирующему поведению. Она уничтожила его веру в нее, он более не мог относиться к ней как прежде. Но такой человек не брал назад данного им слова. И когда, по собственной воле, она сказала ему, что не считает его связанным какими-то обязательствами, ему не оставалось ничего другого, как ответить на ее честность щедростью; он соглашался пожертвовать карьерой и шансом остаться в истории ради женитьбы на ней; и у нее сложилось впечатление, что такая перспектива радовала его. Не потому, что в силу своей любви он мог пойти на любую жертву. По той причине, что жертва эта возносила на новую высоту его гордость собой. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он никогда не упрекнет ее, не скажет, что ради нее пожертвовал столь многим, но для Мэри не составляло тайны и другое: с его энергией, страстью к работе и честолюбием в душе он постоянно будет сожалеть об упущенных возможностях. Он ее любил и испытал бы жестокое разочарование, если б не смог на ней жениться, но у Мэри все больше крепла уверенность в том, что он, пусть и с неохотой, отказался бы от нее, если бы нашелся способ сделать это без потери самоуважения. Он был рабом собственной честности.

Мэри опустила глаза, чтобы он не заметил их веселого блеска. Странно, наверное, но ситуация показалась ей достаточно комичной. Ибо теперь она со всей определенностью знала, что ни при каких обстоятельствах не выйдет за него, даже если бы то, чего он опасался, никогда бы не случилось, даже если бы уже завтра он стал генерал-губернатором Индии. Она очень хорошо относилась к нему, питала искреннюю благодарность за то, что он так душевно отнесся к ее проступку, и ей совершенно не хотелось причинять ему боль. Но она понимала, что должна действовать с предельной осторожностью. Один неверный шаг, и он проявит упрямство, а он вполне мог отмести ее возражения и заставить выйти за него замуж чуть ли не силой. Что ж, в самом худшем из вариантов она соглашалась на то, чтобы пожертвовать остатками того хорошего, что он находил в ней. Неприятно, конечно, но необходимо; если она упадет в его глазах, окончательный разрыв дастся ему легче.

Со вздохом она подумала о Роули; насколько проще иметь дело с беспринципным прохвостом! Какими бы ни были его недостатки, он не боялся правды. Мэри собралась с духом.

– Эдгар, дорогой, я буду очень сожалеть о том, что загубила такую выдающуюся карьеру, как у тебя.

– Я надеюсь, что ты никогда не будешь думать об этом. Обещаю тебе, выйдя в отставку, я напрочь забуду о службе и карьере.

– Но мы должны думать не только о себе. Ты – человек, который больше всего подходит для этой конкретной работы. Ты нужен. Твой долг – выполнить ее, пусть и в ущерб личным чувствам.

– Знаешь ли, я не настолько тщеславен, чтобы считать себя незаменимым.

– Я восхищаюсь тобой, Эдгар. И мне претит сама мысль о том, что ты покинешь свой пост, на который тебя направила страна. Это будет воспринято как слабость.

Он дернулся, и Мэри почувствовала, что зацепила его.

– Ничего другого не остается. В сложившихся обстоятельствах соглашаться на эту должность будет совсем уж бесчестно.

– Но можно пойти другим путем. В конце концов, ты же не обязан жениться на мне.

Он бросил на нее столь короткий взгляд, что значение его она не успела понять. Он, разумеется, знал, и взгляд этот означал следующее: «Боже ты мой, если бы я мог сорваться с крючка, неужели не сорвался бы?» Но он прекрасно владел мимикой своего лица, и, когда отвечал, губы его улыбались, а глаза светились нежностью.

– Но я хочу жениться на тебе. Это самое большое мое желание.

Что ж, ей не оставалось ничего другого, как идти на крайние меры.

– Эдгар, дорогой, ты знаешь, что я питаю к тебе самые теплые чувства. Я у тебя в неоплатном долгу; ты – самый лучший мой друг. Я знаю, какой ты хороший, добрый, честный и верный; но я тебя не люблю.

– Разумеется, я понимаю, что гораздо старше тебя. Понимаю, что ты не можешь любить меня так же, как любила бы мужчину своего возраста. Я надеялся, что преимущества, которые я мог тебе предложить, каким-то образом все это компенсируют. Мне очень жаль, что теперь я могу предложить тебе гораздо меньше и, возможно, этого не хватит, чтобы услышать нужный мне ответ.

Боже, как он усложнял ей жизнь! Почему не мог просто сказать, что она – потаскуха, и он скорее увидел бы ее в аду, чем женился на ней. Что ж, вот он, котел с кипящим маслом; и не остается ничего другого, кроме как закрыть глаза и прыгнуть в него.

– Я хочу быть с тобой совершенно откровенной, Эдгар. Став губернатором Бенгалии, тебе пришлось бы много работать, и у меня появилась бы масса обязанностей. В конце концов, ничто человеческое мне не чуждо, и благодаря тебе я поднялась бы на завораживающую высоту. В такой ситуации хватило бы и того, что ты мне нравишься. У нас было бы столько общих интересов, что отсутствие любви не имело бы ровно никакого значения. – Вот она и подошла к самому трудному. – Но если мы собираемся вести спокойную жизнь на Ривьере, где с утра до вечера нет никаких дел… думаю, у нас бы все получилось только в одном случае – если бы я любила тебя так же сильно, как ты любишь меня.

– Я не настаиваю на Ривьере. Можем поехать туда, где тебе нравится.

– А в чем разница?

Он долго молчал. Когда посмотрел на нее, взгляд стал ледяным.

– Ты хочешь сказать, что готова стать женой губернатора Бенгалии, но не вышедшего на пенсию государственного чиновника.

– Пожалуй, что да.

– В таком случае обсуждать нам больше нечего.

– Действительно, особого смысла в этом я не нахожу.

Вновь он замолчал. Замкнулся в себе, на лице не отражалось никаких эмоций. Мэри прекрасно понимала, что он чувствует себя униженным, что окончательно разочаровался в ней, но при этом не сомневалась, что он испытывает безмерное облегчение. Но, само собой, этого он ей показывать не собирался. Наконец Эдгар поднялся.

– Судя по всему, мне нет нужды задерживаться во Флоренции. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я задержался, на случай, что возникнут осложнения… из-за человека, который застрелился.

– Нет-нет, думаю, в этом нет никакой необходимости.

– В таком случае завтра я возвращаюсь в Лондон. Возможно, мне лучше попрощаться с тобой прямо сейчас.

– До свидания, Эдгар. И прости меня.

– Мне не за что тебя прощать.

Он взял ее руку, поцеловал, а потом с достоинством, в котором не было ничего нелепого, медленно зашагал по зеленой полоске лужайки и через мгновение скрылся за зеленой изгородью. Она услышала, как отъехал его автомобиль.

Разговор утомил Мэри. Две последние ночи она спала только с таблетками и теперь, убаюканная сладким летним воздухом и приятно-монотонным стрекотом цикад, единственным звуком, который нарушал тишину, заснула. Через час проснулась, бодрой и отдохнувшей. Прошлась по старому саду, решила посидеть на террасе, в какой уж раз полюбоваться видом прекрасного города в свете уходящего дня. Но когда проходила через дом, к ней подошел Сиро, дворецкий.

– Звонит синьор Роландо, синьора.

– Попросите его оставить сообщение.

– Он хочет поговорить с вами, синьора.

Мэри легонько пожала плечами. Особого желания говорить с Роули она не испытывала, но подумала, что он, возможно, хочет ей что-то сообщить. В голове тут же мелькнула мысль о теле бедного мальчика, которое лежало сейчас на склоне холма. Она направилась к телефону.

– У тебя в доме есть лед? – спросил Роули.

– Ты заставил меня подходить к телефону ради этого вопроса? – холодно ответила она.

– Не только. Еще я хотел спросить, есть ли у тебя джин и вермут.

– Что-нибудь еще?

– Да. Хотел узнать, угостишь ли ты меня коктейлем, если я возьму такси и приеду.

– У меня полно дел.

– Отлично. Я приеду и помогу тебе.

Вновь пожав плечами, уже более раздраженно, Мэри велела Сиро принести все необходимое для коктейля и прошла на террасу. Ей уже не терпелось уехать из Флоренции. Теперь она ненавидела этот город, но не хотела, чтобы ее отъезд вызвал пересуды. Она подумала, что приезд Роули будет ей только на руку: она спросит у него совета. Абсурдно, конечно, но получалось, что положиться ей абсолютно не на кого, за исключением этого, по всеобщему мнению, ненадежного человека.

Он приехал через пятнадцать минут, полная противоположность Эдгару. Последний, с его ростом и осанкой, выглядел таким важным. К врожденному умению держаться с достоинством добавлялась уверенность человека, который за много лет привык командовать людьми. Увидев его в толпе, у вас поневоле возник бы вопрос, а кто этот человек со столь решительным лицом и властными манерами. На Роули же, невысокого росточка, приземистом, даже дорогая одежда смотрелась как рабочий комбинезон. Шагал он неуклюже, обычно держа руки в карманах, но чувствовались в нем дерзость, жизнерадостность и беззаботность, и вот это (Мэри не могла этого не признать), конечно же, не могло не привлекать. Улыбающийся рот, добродушная насмешка в серых глазах говорили о том, что этого человека нельзя принимать всерьез, но поладить с ним очень даже просто. Внезапно Мэри поняла, почему ей с ним так легко, несмотря на все его недостатки (даже без учета огромной услуги, которую он ей оказал). С Роули человек мог быть самим собой. Полностью отпадала необходимость притворяться, и потому, что его острый глаз тут же распознал бы притворство, и потому, что он сам никогда не притворялся.

Роули смешал себе коктейль, выпил одним глотком, устроился в кресле. Лукаво посмотрел на нее.

– Что ж, дорогая, строитель империи тебя отверг.

– Откуда ты знаешь? – быстро спросила она.

– Сложил два и два. Вернувшись в отель, он осведомился насчет поездов, а когда узнал, что успевает на вечерний экспресс Рим – Париж, заказал автомобиль до Пизы. Я предположил, что без полного разрыва он не стал бы так торопиться. Я говорил тебе, что это глупо, делиться с ним своими секретами. Ты же не могла ожидать, что такой человек, как он, проглотит твою историю.

Не имело смысла обставлять разрыв с Эдгаром как трагедию, раз уж Роули воспринимал случившееся столь легкомысленно. Мэри улыбнулась.

– Он вел себя достойно.

– Естественно. Я уверен, что он вел себя, как истинный дворянин.

– Он и есть истинный дворянин.

– В отличие от меня. Я дворянин по рождению, но не по натуре.

– Мне ты мог бы этого и не говорить, Роули.

– Так ты не страдаешь?

– Я? Нет. Я не прошу тебя мне поверить, но правда такова – после того, как мы все обговорили, я пришла к выводу, что не стала бы его женой ни за какие коврижки.

– И это правильно. Я не хотел ничего говорить, потому что ты очень уж настроилась выйти за него, но ты умерла бы от скуки. Я знаю женщин. Ты – не из тех, которые выходят замуж за строителей империи.

– Он – великий человек, Роули.

– Знаю. Он – великий человек, играющий роль великого человека. И это самое удивительное, что в нем есть. Прямо-таки Чарли Чаплин, играющий Чарли Чаплина.

– Я хочу уехать отсюда, Роули.

– Не вижу причины, по которой ты не можешь уехать. Перемена обстановки пойдет тебе на пользу.

– Ты сделал мне столько хорошего. Мне будет недоставать тебя.

– Но я думаю, что в будущем мы будем видеться очень часто.

– С чего ты так решил?

– Потому что, насколько я себе представляю, у тебя нет иного выхода, кроме как выйти за меня.

Она выпрямилась, уставилась на него.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Разумеется, за последние дни много чего случилось и, возможно, этот эпизод ускользнул из твоей памяти, но одной ночью я предложил тебе руку и сердце. Ты же не думаешь, что я принял твой ответ как окончательный. Пока каждая женщина, которую я просил стать моей женой, ею становилась, знаешь ли.

– Я думала, ты пошутил. И ты просто не можешь вновь сделать мне предложение.

Он откинулся на спинку кресла, с сигаретой в руке, улыбкой на губах, его глаза добродушно поблескивали, а он заговорил легкомысленным тоном, словно собирался рассказать веселенькую историю.

– Видишь ли, дорогая, мое преимущество в том, что я не дорожу мнением других о себе. Множество людей упрекают меня за то, что я сделал. Наверное, они правы. Но я думаю, что никому не причинил особого вреда, я нравлюсь женщинам, они – мне, а остальное получается само собой. В любом случае у меня нет ни права, ни намерения упрекать других людей за содеянное ими. Мой девиз – живи и давай жить другим. Я – не строитель империи. Нет у меня ни твердого характера, ни безупречной репутации, я – веселый парень, у которого есть немного денег и который любит хорошо проводить время. Ты можешь сказать, что я – прохвост и бездельник. Что ж, как насчет того, чтобы перевоспитать меня? У меня есть плантация в Кении, и я увольняю управляющего, потому что проку от него никакого. Вот я и подумал, что это неплохая идея – поехать туда и взять на себя управление плантацией. Возможно, пришла пора осесть на одном месте. Как знать, тамошняя жизнь может тебе понравиться.

Он замолчал, в ожидании ее реакции, но она ничего не сказала. Пребывала в крайнем удивлении, его слова стали для нее полнейшим сюрпризом, вот она и могла только смотреть на него, словно едва понимала, что он ей говорит. Он же продолжил все тем же тоном, будто веселенькая история еще не закончилась и ему не терпелось услышать ее смех.

– Знаешь, ты не ошиблась в том, что поначалу мне хотелось закрутить с тобой легкий роман. И почему нет? Ты – ослепительная красавица. Поэтому было бы странным, если б у меня не возникло желания подкатиться к тебе. Но в тот вечер, когда мы ездили по округе, одна или две твои фразы задели меня за живое. И я увидел тебя совсем другими глазами.

– С той поездки много чего случилось.

– Я знаю и готов сказать, что однажды очень рассердился на тебя.

Она глянула на него из-под длинных ресниц.

– Вот почему ты ударил меня?

– Когда ты вылезла из машины? Я ударил тебя, потому что хотел, чтобы ты прекратила реветь.

– Ты причинил мне боль.

– Так и задумывалось.

Мэри не поднимала глаз. Когда она рассказывала Эдгару, что произошло между ней и тем несчастным мальчиком, его лицо посерело от душевной боли. Он испытал глубочайшее потрясение. И больше всего его поразила та легкость, с которой она замарала свою чистоту. А ведь именно непорочность он ценил в ней более всего, потому что любил не женщину, которой она стала, а очаровательную маленькую девчушку, которой приносил шоколадки, зачаровывавшую его своей непосредственностью и детской невинностью. А вот причиной затрещины, которую отвесил ей Роули, послужила сексуальная ревность мужчины, изнывающего от страсти. И, осознав это, она вдруг почувствовала пусть странную, но гордость. Посмотрела на него, ее губы чуть изогнулись в улыбке. Их взгляды встретились.

– Но я больше не сержусь на тебя. Мне понравилось, что ты обратилась ко мне, попав в такую передрягу. И потом сохраняла хладнокровие, хотя в один момент все выглядело совсем уж кисло. У тебя крепкие нервы, и мне это тоже по душе. Разумеется, ты вела себя как полнейшая идиотка. Но твой поступок показал, что у тебя доброе сердце, и, по правде говоря, такого не скажешь про большинство женщин, с которыми мне доводилось иметь дело. Я ужасно тебя люблю, Мэри!

– Мужчины такие странные! – вздохнула она. – Вы оба, Эдгар и ты, придаете уж очень большое значение тому, что ровным счетом ничего не значит. А что действительно имеет значение, что рвет мне сердце, так это бедный, никому не нужный мальчик, который по моей вине лежит мертвым и не похороненным под открытым небом.

– Ему ничуть не хуже, чем на кладбище. Скорбя о нем, ты не вернешь его к ненужной ему жизни. Да и кто он тебе, если на то пошло? Никто. Если бы завтра ты прошла мимо него по улице, то, скорее всего, и не узнала бы. Очисти свой разум от лицемерия. Так говорил доктор Джонсон[12], и это чертовски дельный совет.

Ее глаза широко раскрылись.

– Откуда ты знаешь про доктора Джонсона?

– Свободные минуты моей попусту растраченной жизни я посвящал чтению. Старина Сэм Джонсон – мой любимец. В его работах полным-полно здравого смысла, и он кое-что знал о природе человека.

– Ты не перестаешь меня удивлять, Роули. Я-то полагала, что ты читаешь, если читаешь, только спортивные новости.

– Я не выставляю все мои достоинства в витрине. – Он усмехнулся. – Не думаю, что тебе придется скучать, став моей женой.

Она порадовалась, найдя хлесткий ответ.

– Разве я могу надеяться, что ты будешь хранить мне хотя бы относительную верность?

– Что ж, это будет зависеть только от тебя. Говорят, женщина обязательно должна найти себе занятие, и вот это в Кении очень тебе подойдет.

Мэри раздумчиво посмотрела на него.

– Зачем тебе жениться на мне, Роули? Если ты любишь меня так сильно, как говоришь, я не против того, чтобы отправиться с тобой в путешествие. Мы могли бы взять машину и поехать в Прованс.

– Это, конечно, идея. Но чертовски отвратительная.

– Вроде бы нет особого смысла в замене хорошего друга на безразличного мужа.

– Приятно слышать такое от респектабельной женщины.

– Не такая уж я и респектабельная. Тебе не кажется, что важничать мне не к лицу?

– Нет, не кажется. И если у тебя начнет развиваться комплекс неполноценности, я тебя так выпорю, что тебе с месяц придется есть стоя. Или ты выходишь за меня, дорогая, или мне ничего от тебя не нужно. Я хочу, чтобы ты стала только моей.

– Но я не люблю тебя, Роули.

– Как я тебе недавно и говорил, полюбишь, если дашь себе волю.

Она вновь посмотрела на него с сомнением, а потом ее восхитительные глаза озорно сверкнули.

– Знаешь, а может, ты и прав, – пробормотала она. – Той ночью, в автомобиле, когда мимо нас проезжали эти пьяные люди и ты держал меня в объятиях… пусть я была перепугана насмерть, не могу не признать, что испытывала очень даже приятные ощущения, когда ты прижимался своими губами к моим.

Он расхохотался. Вскочил, рывком поднял ее на ноги, заключил в объятия, поцеловал в губы.

– И что теперь?

– Что ж, если ты настаиваешь на том, чтобы я стала твоей женой… Но мы идем на ужасный риск.

– Дорогая, жизнь и нужна для того, чтобы рисковать.

Жизнь большинства людей определяется их окружением. Обстоятельства, в которые ставит их судьба, они принимают не только с покорностью, но и охотно. Они похожи на трамваи, вполне довольные тем, что бегут по своим рельсам, и презирающие веселый маленький автомобиль, который шныряет туда-сюда среди уличного движения и резво мчится по деревенским дорогам. Я уважаю таких людей: это хорошие граждане, хорошие мужья и отцы, и, кроме того, должен же кто-то платить налоги; но они меня не волнуют. Куда интереснее, на мой взгляд, люди – надо сказать, весьма редкие, – которые берут жизнь в руки и как бы лепят ее по своему вкусу.

Может быть, свобода воли нам вообще не дана, но иллюзия ее нас не покидает. На развилке дорог нам кажется, что мы вольны пойти и направо и налево, когда же выбор сделан, трудно увидеть, что нас подвел к нему весь ход мировой истории.

Я никогда не встречал более интересного человека, чем Мэйхью. Это был адвокат из Детройта, способный и преуспевающий. К тридцати пяти годам он имел большую и выгодную практику, добился независимого материального положения и стоял на пороге великолепной карьеры. Он был умен, честен, симпатичен. Ничто не мешало ему стать видной фигурой в финансовом или политическом мире.

Как-то вечером он сидел у себя в клубе с друзьями; они немного выпили. Один из них, только что побывавший в Италии, рассказал о доме, который он видел на Капри, – это был дом в большом тенистом саду на холме над Неаполитанским заливом. Выслушав описание красот самого живописного острова в Средиземном море, Мэйхью сказал:

– Звучит превосходно. А этот дом продается?

– В Италии все продается.

– Пошлем им телеграмму, предложим цену.

– А что, скажи на милость, ты будешь делать с домом на Капри?

– Буду в нем жить, – сказал Мэйхью.

Он послал за телеграфным бланком, заполнил его и отправил. Через несколько часов пришел ответ. Предложение было принято.

Мэйхью не был лицемером и не скрывал, что в трезвом состоянии никогда не совершил бы такого безумного шага, но, протрезвев, не жалел об этом. Он не был ни импульсивен, ни излишне эмоционален, это был очень честный и искренний человек. Мэйхью не стал бы упорствовать из чистой бравады, если бы, подумав, расценил свой поступок как безрассудный. Но тут он не счел нужным менять принятое решение. За большим богатством он не гнался, а на то, чтобы жить в Италии, денег у него было достаточно. Ему пришло в голову, что, пожалуй, не стоит тратить жизнь на улаживание мелких дрязг незначительных людей. Никакого определенного плана у него не было. Просто ему захотелось уйти от привычной жизни, потерявшей для него всякий интерес.

Друзья, вероятно, решили, что он спятил; некоторые, я думаю, не жалели сил, чтобы отговорить его. Он привел в порядок дела, упаковал мебель и уехал.

Капри – это суровая скала неприступного вида, омываемая темно-синим морем, но живая зелень виноградников украшает ее и смягчает ее суровость. Это ласковый, спокойный, приветливый остров. То, что Мэйхью обосновался в таком чудесном месте, удивляет меня, ибо я не встречал человека, менее восприимчивого к красоте. Не знаю, чего он искал там – счастья, свободы или просто праздности, – но знаю, что он нашел. В этом уголке Земли, столь притягательном для чувств, он жил чисто духовной жизнью. Дело в том, что на Капри все дышит историей; и над ним вечно витает загадочная тень императора Тиберия. Из своих окон, выходивших на Неаполитанский залив, Мэйхью видел благородные очертания Везувия, меняющего цвет с каждой переменой освещения, и сотни мест, напоминающих о римлянах и греках. Прошлое завладело его мыслями. Все, что он видел здесь впервые – а он никогда раньше не бывал за границей, – волновало его и будило творческое воображение. Мэйхью был человек действия. Вскоре он решил написать исторический труд. Некоторое время выбирал тему и наконец остановился на втором столетии Римской империи. Эпоха эта была мало изучена и, как ему казалось, выдвигала проблемы, сходные с современными.

Он начал собирать книги и вскоре стал обладателем огромной библиотеки. За годы своей адвокатской деятельности Мэйхью научился читать быстро. Он принялся за дело.

Вначале он часто проводил вечера в обществе художников и писателей в маленькой таверне на площади, но потом отдалился от них, увлеченный работой. Он успел полюбить купание в этом тихом, теплом море и далекие прогулки среди кудрявых виноградников, но мало-помалу, жалея времени, отказался и от прогулок, и от моря. Он работал больше и усерднее, чем когда-либо в Детройте. Начинал в полдень и работал весь день и всю ночь, пока гудок парохода, который каждое утро ходит с Капри в Неаполь, не давал ему знать, что уже пять часов и пора ложиться.

Тема постепенно раскрывалась перед ним во всем своем объеме и значительности, и мысленно он уже видел труд, который поставит его в один ряд с великими историками прошлого. С годами он все больше сторонился людей. Его можно было выманить из дому, только соблазнив возможностью сыграть партию в шахматы или с кем-нибудь поспорить. Его увлекали поединки интеллектов. Он был теперь широко начитан, и не только в области истории, но и в философии, и в естественных науках; он был искусный полемист – быстрый, логичный, язвительный. Но он оставался человеком добрым и терпимым, и, хотя победа доставляла ему вполне понятное удовольствие, он не радовался ей вслух, щадя самолюбие противника.

Он приехал на остров крепко сбитым, мускулистым человеком, с шапкой черных волос и черной бородой, но постепенно кожа его приобрела бледно-восковой оттенок, он стал худым и слабым. Странная вещь: этот логичнейший из людей, убежденный и воинствующий материалист, презирал тело, смотрел на него как на грубый инструмент, который должен лишь исполнять приказания духа. Ни болезнь, ни усталость не могли помешать ему продолжать работу. Четырнадцать лет он трудился не покладая рук. Он исписал тысячи карточек. Он сортировал и классифицировал их. Он изучал свою тему вдоль и поперек, и наконец подготовка была закончена. Он сел за стол, чтобы начать писать. И умер.

Тело, с которым он, материалист, обошелся так неуважительно, отомстило ему. Огромные накопленные им знания погибли безвозвратно. Не сбылась его мечта – нисколько не постыдная – увидеть свое имя рядом с именами Гиббона и Моммзена.

Память о нем хранят немногие друзья, которых с годами, увы, становится все меньше, а миру он после смерти неизвестен так же, как был неизвестен при жизни.

И все же, на мой взгляд, он прожил счастливую жизнь. Картина ее прекрасна и законченна. Он сделал то, что хотел, и умер, когда желанный берег был уже близок, так и не изведав горечи достигнутой цели.

Когда я был маленьким, меня заставляли учить наизусть басни Лафонтена, и мораль каждой мне тщательно растолковывали. Была среди них «Стрекоза и муравей», из которой юные умы почерпывают полезнейший вывод: в нашем несовершенном мире трудолюбие вознаграждается, а легкомыслие карается. В этой превосходнейшей басне (прошу прощения за пересказ того, что известно всем, как несколько опрометчиво требует признать вежливость) муравей усердно трудится все лето, собирая запасы на зиму, а стрекоза сидит себе на листочке под солнышком и распевает песенки. Наступает зима, муравей обеспечен всем необходимым, но у стрекозы кладовая пуста. Она отправляется к муравью и просит дать ей еды.

– Да работала ль ты в лето? – спрашивает он.

– Лето целое все пела, – объясняет стрекоза и получает от муравья ответ, ставший классическим:

– Ты все пела? Это дело: так поди же попляши!

Думаю, дело было не в извращенности моего ума, а просто в детской непоследовательности – ведь нравственное чувство детству чуждо, – но я никак не мог принять такую мораль. Все мои симпатии были на стороне стрекозы, и еще долго, увидев муравья, я старался наступить на него. Таким категоричным образом (и как мне стало ясно много позже – чисто по-человечески) я пытался выразить неодобрение предусмотрительности и здравому смыслу.

Мне невольно вспомнилась эта басня, когда на днях я увидел в ресторане Джорджа Рэмси, который завтракал там в одиночестве. Лицо его было неописуемо скорбным.

Неподвижным взглядом он смотрел в никуда. Казалось, на его плечи легли все невзгоды мира. Мне стало жаль беднягу – уж конечно, милый братец снова его допек. Я подошел к нему, протягивая руку.

– Как поживаете? – сказал я.

– Не ликую, – ответил он.

– Опять Том?

Он вздохнул:

– Да, опять Том.

Наверное, в любой семье есть своя паршивая овца. Двадцать лет Том был для брата источником непреходящей горечи. Жизнь он начал пристойно – занялся коммерцией, женился, родил двух детей. Семья Рэмси была во всех отношениях почтенной, и были все основания полагать, что Том Рэмси проживет полезную и похвальную жизнь. Но в один прекрасный день он ни с того ни с сего объявил, что работать не любит и не годится в отцы семейства. Он хотел наслаждаться жизнью. И не желал слушать никаких уговоров. Он бросил жену и контору. У него были кое-какие деньги, и он прожил два счастливых года в разных европейских столицах. Время от времени до его родных доходили вести о нем, глубоко их шокировавшие. Время он, бесспорно, проводил великолепно. Они покачивали головами и спрашивали, что он будет делать, когда израсходует все свои деньги. Скоро они это узнали. Он начал занимать. Он был обаятелен и нещепетилен. Я не встречал другого человека, которому было бы так трудно не дать в долг. Он взимал постоянную дань со своих друзей, а друзей он заводил легко. Но он всегда утверждал, что тратить деньги на самое необходимое невыносимо скучно. Приятно и весело тратить деньги на всякую роскошь. Источником таких денег служил его брат Джордж. Обаяния он на него не расходовал – Джордж был серьезен, и подобные эфемерности его не трогали. Джордж был солиден. Раза два он клевал на обещания Тома исправиться и снабжал его солидными суммами, чтобы тот мог начать жизнь заново. На эти суммы Том приобрел автомобиль и кое-какие недурные драгоценности. Когда же Джордж, поняв, что его брат никогда не остепенится, умыл руки, Том без малейших угрызений совести принялся его шантажировать. Не так-то приятно респектабельному адвокату узнать, что его брат сбивает коктейли за стойкой бара его любимого ресторана или сидит за рулем такси у дверей его клуба. Том утверждал, что стоять за стойкой бара и водить такси – занятия вполне солидные, однако, если Джордж может услужить ему двумя-тремя сотнями фунтов, он ради чести семьи от них, так и быть, откажется. И Джордж платил.

Однажды Том чуть не угодил в тюрьму. Джордж был в ужасе. Нет, Том действительно зашел слишком далеко. Прежде он был легкомысленным мотом и эгоистом, но бесчестных поступков не допускал. (Под этим Джордж подразумевал нарушения закона.) И если бы его привлекли к суду, ему, несомненно, вынесли бы обвинительный приговор. Но нельзя же допустить, чтобы ваш единственный брат попал в тюрьму! Человек, которого Том надул, человек по фамилии Кроншо, был мстителен. Он непременно хотел обратиться в суд. Он сказал, что Том негодяй и должен понести кару. Благополучный исход этого дела обошелся Джорджу во множество хлопот и пятьсот фунтов. И я ни разу не видел его в таком бешенстве, как в тот день, когда он узнал, что Том и Кроншо, едва обналичив чек, укатили вместе в Монте-Карло, где провели преотличнейший месяц.

Двадцать лет Том играл на скачках и в казино, волочился за самыми хорошенькими женщинами, танцевал, ел в самых дорогих ресторанах и одевался с безупречным вкусом. Он всегда выглядел так, словно сошел со страницы модного журнала. Хотя ему было сорок шесть, ему от силы можно было дать тридцать пять. Он был на редкость остроумным собеседником, и, хотя все знали, что он полная никчемность, это не мешало получать большое удовольствие от его общества. Его отличали бодрость, неугасимая веселость и невероятное обаяние. Я нисколько не досадовал на поборы, которые он регулярно брал с меня для удовлетворения насущных потребностей. Всякий раз, когда я отсчитывал ему пятьдесят фунтов, у меня возникало ощущение, что я у него в долгу. Том Рэмси знал всех, и все знали Тома Рэмси. Одобрить его образ жизни было нельзя, но все равно он всем нравился.

Бедняга Джордж был всего годом старше своего беспутного брата, но выглядел он на все шестьдесят. В течение четверти века он позволял себе отдыхать не более двух недель в год. Каждое утро в девять тридцать он уже сидел в своей конторе и уходил не раньше шести. Он был честным, трудолюбивым и во всех отношениях достойным человеком. У него была прекрасная жена, которой он ни разу не изменил даже в мыслях, и четыре дочери, для которых он был лучшим из отцов. Он поставил себе правилом откладывать треть дохода, с тем чтобы в пятьдесят пять лет удалиться на покой в небольшой загородный дом, работать в своем саду и играть в гольф. Его жизнь была безупречной, и он радовался тому, что стареет: ведь Том тоже старел. Джордж потирал руки и говорил:

– Все шло прекрасно, пока Том оставался молодым и красивым, но он только на год моложе меня. Через четыре года ему стукнет пятьдесят. И тогда жить ему станет не так легко. К тому времени, когда я достигну пятидесяти лет, у меня будет тридцать тысяч фунтов. Двадцать пять лет я говорил, что Том кончит под забором. И вот тогда мы посмотрим, как ему это понравится. Тогда мы посмотрим, что лучше – трудиться или бездельничать.

Бедняга Джордж, я ему от души сочувствовал. И теперь, садясь за его столик, я про себя гадал, в каком постыдном поступке повинен Том на этот раз. Джордж был явно в глубочайшем расстройстве.

– Знаете, что случилось? – спросил он меня.

Я приготовился к худшему. Неужели Том все-таки попал в руки правосудия?

Голос у Джорджа прерывался.

– Вы же не станете отрицать, что всю жизнь я был порядочным, респектабельным, честным тружеником. И после долгих лет неустанных усилий и бережливости я могу предвкушать уход на покой, обеспеченный небольшим доходом с государственных ценных бумаг. Я всегда исполнял свой долг в соответствии с тем жребием, какой Провидению было благоугодно мне назначить.

– Совершенно верно.

– И вы не можете отрицать, что Том был никчемным, распущенным и бесчестным бездельником.

– Совершенно справедливо.

Джордж побагровел.

– Несколько недель назад он стал женихом женщины, годившейся ему в матери. А теперь она умерла и оставила ему все свое состояние. Полмиллиона фунтов, яхту, дом в Лондоне и загородный дом. – Джордж стукнул по столу крепко стиснутым кулаком. – Это нечестно, говорю вам, это нечестно! Черт побери, это нечестно!

Я ничего не мог с собой поделать и, глядя на гневное лицо Джорджа, вдруг захохотал. Я извивался на стуле и чуть не скатился на пол. Джордж так меня и не простил. Но Том часто угощает меня превосходными обедами в своем элегантном доме в Мэйфере, а если иногда и берет у меня взаймы, то лишь по привычке. И никогда больше соверена.

Еще не будучи с ним знаком, я приготовился к тому, что мистер Макс Келада мне не понравится. Война только-только закончилась, и спрос на пассажирские перевозки на океанских лайнерах был весьма высок. Зарезервировать место было очень трудно, оставалось довольствоваться тем, что могли предложить агенты. На отдельную каюту рассчитывать не приходилось, так что я был благодарен и за то, что удалось получить место в каюте всего на двоих. Но когда мне назвали имя моего спутника, сердце у меня упало: значит, придется весь день держать иллюминаторы закрытыми, а уж ночной воздух исключался и подавно. Делить каюту с кем бы то ни было в течение двух недель само по себе достаточно неприятно (я плыл из Сан-Франциско в Иокогаму), но я бы воспринял эту неприятность куда легче, если бы фамилия моего спутника была Смит или Браун.

Войдя в каюту, я обнаружил, что багаж мистера Келады уже на месте. Его вид мне не понравился: на чемоданах было слишком много наклеек, а шкаф-сундук для одежды был непомерно велик. Мистер Келада уже распаковал туалетные принадлежности, и я понял, что он – поклонник блистательного мсье Коти, так как на полке над умывальником стояли духи его фирмы, его шампунь и его бриллиантин. Щетки мистера Келады, из черного дерева с золотыми монограммами, были лучшими из существующих. Мистер Келада мне совсем не понравился. Я проследовал в курительную комнату. Потом попросил принести колоду карт и принялся раскладывать пасьянс. Только я приступил к этому занятию, как в каюту вошел мужчина и спросил, не ошибается ли он, что я – такой-то.

– А я – мистер Келада, – сказал он с улыбкой, продемонстрировавшей ряд ослепительно белых зубов, и сел.

– Именно-именно, – ответил я, – и мы, полагаю, попутчики.

– Я бы сказал, что это большое везение. Никогда не знаешь, с кем тебя поселят. Я несказанно обрадовался, когда узнал, что вы англичанин. Считаю, что мы, англичане, за границей должны держаться вместе. Вы меня понимаете, надеюсь?

Я моргнул.

– А вы тоже англичанин? – поинтересовался я, быть может, несколько бестактно.

– Разумеется. Не скажете же вы, что я похож на американца. Британец до мозга костей, вот кто я.

Чтобы доказать это, мистер Келада извлек из кармана паспорт и небрежно помахал им у меня перед носом.

У короля Георга много странных подданных. Мистер Келада был крепышом-коротышкой, чисто выбритым, смуглым, с мясистым крючковатым носом и огромными, влажно блестящими глазами. Его длинные черные волосы лоснились и курчавились. В беглости его речи, сопровождавшейся явно избыточной жестикуляцией, не было ничего английского. Я почти не сомневался, что более близкое изучение его паспорта выдало бы тот факт, что этот мистер Келада родился под небом более синим, нежели обычно наблюдается над Англией.

– Что выпьете? – спросил он.

Я посмотрел на него с сомнением. Запрет на спиртное оставался в силе, и, судя по всему, на корабле сухой закон соблюдался строго. Когда меня не мучит жажда, я не знаю, что мне противней: имбирный эль или лимонный сок с содовой. Но мистер Келада сверкнул на меня своей восточной улыбкой.

– Виски с содовой или сухой мартини? Скажите лишь слово.

Из обоих брючных карманов он извлек по фляжке и выложил их на стол передо мной. Я выбрал мартини, и он, вызвав стюарда, заказал лед и два бокала.

– Отличный коктейль, – сказал я.

– Там, откуда я это взял, еще много, так что, если у вас на борту имеются друзья, скажите им, что у вас есть приятель, у которого полно выпивки на любой вкус.

Мистер Келада оказался болтлив. Он говорил о Нью-Йорке и Сан-Франциско. Обсуждал спектакли, фильмы и политику. Он был патриотом. Юнион Джек – впечатляющий символ государственности, но, когда им размахивает джентльмен из Александрии или Бейрута, я не могу не ощущать, как достоинство флага умаляется. Мистер Келада был фамильярен. Я не склонен напускать на себя важность, но мне кажется подобающим, чтобы совершенно незнакомый человек, обращаясь ко мне, ставил слово «мистер» перед моим именем. Мистер Келада – несомненно, ради того, чтобы я чувствовал себя непринужденно, – такие формальности опускал. Нет, не нравился мне мистер Келада. Когда он присел поболтать, я отложил карты в сторону, но теперь, полагая, что для первого раза мы поговорили достаточно, вернулся к ним снова.

– Тройка на четверку, – подсказал мистер Келада.

Ничто не раздражает больше, когда раскладываешь пасьянс, чем подсказки: куда класть карту, которую ты только-только перевернул и еще не успел даже на нее взглянуть.

– Получается, получается! – закричал он. – Десятка к валету.

Клокоча в душе от ярости и ненависти, я завершил свой пасьянс, и мистер Келада тут же схватил колоду.

– Вы любите карточные фокусы?

– Нет. Я терпеть не могу карточных фокусов, – ответил я.

– Ладно, я покажу вам всего один.

Он показал три. Тогда я объявил, что отправляюсь вниз, в ресторан, занять место за столом.

– О, не беспокойтесь, – сказал он, – я уже занял для вас место. Я подумал: раз мы плывем в одной каюте, надо и сидеть за одним столом.

Ох, и не нравился же мне мистер Келада.

Мы не только делили с ним каюту и три раза в день ели за одним столом, я не мог погулять по палубе без того, чтобы он ко мне не присоединился. Ему даже в голову не приходило, что его общество может быть нежелательным. Он был абсолютно уверен, что вы так же рады видеть его, как он – вас. Думаю, даже если бы его спустили с лестницы и захлопнули дверь у него перед носом, он и не заподозрил бы, что является непрошеным гостем. Мистер Келада был очень общителен и через три дня знал на борту всех. И всем руководил. Надзирал за уборкой, проводил аукционы, собирал деньги на призы для победителей спортивных соревнований, организовывал турниры по гольфу и метанию колец, концерты и костюмированные балы. Он был везде и всегда. Разумеется, никого не ненавидели на корабле так, как его. Мы называли его Мистером Всезнайкой, причем даже в лицо. Он воспринимал это как комплимент. Но невыносимее всего он бывал за столом. Потому что здесь в течение почти часа мы оказывались полностью в его распоряжении. Он был радушен, общителен, говорлив и страшно любил поспорить. Все он знал лучше кого бы то ни было и в своем непомерном тщеславии считал оскорбительным, если кто-то с ним не соглашался. Ни одной темы, сколь маловажной она бы ни была, он никогда не оставлял, не убедившись, что вынудил вас принять его точку зрения. Ни на миг не был он в состоянии допустить, что может оказаться не прав. Он всегда был тем парнем, который знает все. Мы сидели за столом судового врача, и мистер Келада всегда имел бы возможность настоять на своем – потому что доктор был ленив, а я холодно безразличен, – если бы не некий мистер Рамзи, который тоже был нашим соседом по столу. Этот мистер Рамзи оказался так же безапелляционен в суждениях, как и мистер Келада, и самоуверенность левантинца вызывала у него негодование. Споры, которые они вели между собой, были желчными и нескончаемыми. Рамзи служил в американском консульстве в Кобе. Это был крупный, грузный малый со Среднего Запада, рыхлый жир колыхался под его плотной кожей, и тело выпирало из костюма, явно купленного в магазине готовой одежды. Он возвращался к месту службы после краткого визита в Нью-Йорк, куда ездил за женой, проведшей перед тем дома целый год. Миссис Рамзи была очень миленькой малышкой с приятными манерами и чувством юмора. Служба в консульстве оплачивается скудно, так что одета она всегда была исключительно просто, однако умела носить свои наряды так, что производила впечатление скромного достоинства; я бы не обратил на нее особого внимания, если бы она не обладала качеством, вообще-то свойственным женщинам, но в наши дни малозаметным в их поведении. Глядя на нее, нельзя было не поразиться ее скромностью, которая бросалась в глаза, как цветок в петлице ничем иным не приметного пиджака.

Однажды вечером разговор случайно зашел о жемчуге. В газетах много писали тогда об искусственных жемчужинах, которые научились выращивать хитроумные японцы, и доктор заметил, что это неизбежно приведет к падению цен на натуральный жемчуг. Эти искусственные жемчуга, мол, уже весьма неплохи, а со временем станут неотличимы от настоящих. Мистер Келада со свойственной ему горячностью подхватил новую тему. Он поведал нам все, что только можно знать о жемчуге. Не думаю, чтобы Рамзи вообще знал об этом предмете хоть что-то, но он не мог упустить случай поддеть левантинца, и через пять минут спор был уже в полном разгаре. Я и прежде видел мистера Келаду возбужденным и говорливым, но таким возбужденным и говорливым, как в тот момент, – никогда. В конце концов что-то, что сказал Рамзи, видимо, задело его по-настоящему, потому что он стукнул кулаком по столу и закричал:

– Я знаю, что говорю! В Японию я еду именно затем, чтобы изучить японский жемчужный бизнес. Я занимаюсь этим профессионально, и вы не найдете человека, который не подтвердил бы вам: если я что-то говорю о жемчуге, то так оно и есть. Мне известны все лучшие жемчужины, какие только существуют на земле, а если я чего-то не знаю о жемчуге, значит, этого и знать не стоит.

Это было для нас новостью, потому что мистер Келада при всей его болтливости ни разу не обмолвился о том, чем именно он занимается. Мы знали лишь в общих чертах, что он плывет в Японию по каким-то коммерческим делам. Он победно оглядел стол.

– Никому не удастся получить культивированную жемчужину, которую такой специалист, как я, не распознал бы с полувзгляда. – Он указал на ожерелье миссис Рамзи. – Поверьте моему слову, миссис Рамзи, это ваше ожерелье никогда не будет стоить ни на цент дешевле, чем стоит теперь.

Миссис Рамзи скромно зарделась и спрятала ожерелье в вырез платья. Рамзи наклонился вперед, всех поочередно обвел взглядом, и в его глазах заиграла издевательская ухмылка.

– Прекрасное ожерелье у миссис Рамзи, не правда ли?

– Я сразу обратил на него внимание, – подтвердил мистер Келада. – Да, сказал я себе, вот это жемчуг так жемчуг.

– Я, конечно, сам его не покупал, но мне интересно знать, сколько оно может стоить, по вашему мнению?

– О, у какого-нибудь торговца – тысяч пятнадцать долларов. Но если оно куплено на Пятой авеню, не удивлюсь, услышав, что за него выложили тысяч под тридцать.

Рамзи зловеще улыбнулся:

– Вы действительно удивитесь, потому что миссис Рамзи купила эту нитку накануне нашего отъезда из Нью-Йорка в галантерейном магазине за восемнадцать долларов.

Мистер Келада побагровел.

– Чушь! Эта нитка не только настоящая, но и, учитывая размер жемчужин, – самая прекрасная из всех, какие я когда-либо видел.

– Хотите пари? Ставлю сто долларов на то, что это имитация.

– Согласен.

– О, Элмер, нехорошо ставить на то, в чем ты совершенно уверен, – сказала миссис Рамзи.

На ее губах играла едва заметная улыбка, и тон ее был мягко укоризненным.

– Нехорошо? Если мне в руки плывет шальная удача, я был бы последним дураком, упустив ее.

– Но как это проверить? – продолжала его жена. – Ведь у нас есть только мое слово против слова мистера Келады.

– Позвольте мне взглянуть на ожерелье. Если это имитация, я сразу вам так и скажу. Я могу позволить себе потерять сотню долларов, – предложил мистер Келада.

– Сними его, дорогая. Пусть джентльмен смотрит на него, сколько хочет.

Миссис Рамзи с минуту колебалась, потом протянула руки к замку.

– Я не могу его расстегнуть, – сказала она. – Мистеру Келаде придется просто поверить мне на слово.

У меня внезапно возникло предчувствие беды, но я не мог придумать, что сказать.

Рамзи вскочил.

– Давай я расстегну.

Он передал ожерелье мистеру Келаде. Левантинец достал из кармана лупу и тщательно осмотрел жемчуг. По его гладкому смуглому лицу разлилась победная улыбка. Он вернул ожерелье и приготовился говорить, как вдруг увидел лицо миссис Рамзи. Оно побледнело так, будто она вот-вот собиралась упасть в обморок. Женщина смотрела на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами. В них застыла отчаянная мольба; это было так очевидно, что оставалось лишь подивиться тому, как ее муж этого не заметил.

Мистер Келада замер с открытым ртом, лицо его залилось густой краской. Было почти видно, какое усилие совершает он над собой.

– Я ошибся, – проговорил он наконец. – Это очень хорошая имитация, но, конечно, теперь, рассмотрев ожерелье вблизи, я вижу, что оно не настоящее. Полагаю, восемнадцать долларов – красная цена для этой чертовой безделицы.

Он достал из кармана бумажник, извлек из него стодолларовую бумажку и без единого слова вручил ее Рамзи.

– Возможно, это научит вас не быть столь самоуверенным в другой раз, мой юный друг, – сказал Рамзи, принимая деньги.

Я заметил, что руки у мистера Келады дрожали.

Эта история, как обычно и бывает, быстро распространилась по всему кораблю, и в тот вечер ему пришлось вытерпеть немало насмешек. То, что Мистер Всезнайка опростоволосился, всем показалось отличным поводом для веселья. Однако миссис Рамзи удалилась в свою каюту, сославшись на головную боль.

Проснувшись на следующее утро, я принялся бриться. Мистер Келада лежал на кровати и курил сигарету. Вдруг раздался тихий шорох, и я увидел, что под дверь кто-то подсунул письмо. Открыв дверь, я выглянул в коридор. Там никого не было. Я поднял с полу конверт, он был адресован Максу Келаде. Имя было написано печатными буквами. Я вручил послание адресату.

– От кого это? – спросил он, распечатывая его. – О!

Из конверта он извлек не письмо, а стодолларовую банкноту и, взглянув на меня, снова залился краской. Потом, разорвав конверт на мелкие клочки, протянул мне.

– Не будете ли вы любезны выбросить это из иллюминатора?

Я сделал, как он просил, и улыбнулся ему.

– Никому не нравится, когда из тебя делают полного идиота, – сказал он.

– Так жемчуг настоящий?

– Если бы у меня была прелестная женушка, я бы не позволил ей целый год одной провести в Нью-Йорке, пока сам я оставался бы в Кобе, – ответил он.

В тот момент мистер Келада не так уж и не нравился мне. Он вынул бумажник и аккуратно вложил в него стодолларовую купюру.

Моя жена вечно всюду опаздывает, поэтому я вовсе не удивился, когда не нашел ее в отеле «Кларидж», где мы условились встретиться на ленч, хотя сам приехал на десять минут позже назначенного срока. Я заказал себе коктейль. Был разгар сезона, и в холле едва нашлось два-три свободных столика. Кто-то пил кофе после раннего ленча, кто-то, как я, потягивал сухой мартини; улыбающиеся дамы в летних туалетах были прелестны, мужчины любезны и оживленны; однако никто не показался мне достаточно интересным, чтобы занять мое внимание на четверть часа, которые я приготовился ждать. Все были красивы и стройны, все безупречно одеты, элегантно непринужденны, и почти все неотличимы друг от друга, так что я наблюдал за публикой скорее снисходительно, чем с любопытством. Но вот уже два часа, хочется есть. Жена уверяет, что ей противопоказано носить бирюзу и часики, бирюза на ней зеленеет, а часики останавливаются; и то и другое она объясняет злокозненностью судьбы. По поводу бирюзы я ничего не могу сказать; что касается часиков, думаю, они шли бы себе и шли, если б она их исправно заводила. Пока я таким образом размышлял, ко мне приблизился один из служащих отеля с тем таинственным многозначительным видом, какой напускают на себя все служащие отелей (как будто в словах, которые они пришли передать, кроется иной, недобрый смысл), и сообщил, что сейчас позвонила дама и просила сказать мне, что ее задержали и она не сможет приехать.

Что же теперь делать? Есть одному в переполненном ресторане не слишком большое удовольствие, а в клуб ехать поздно, пожалуй, лучше остаться здесь. Я медленно вошел в зал. В отличие от многих моих светских знакомых, я никогда не стремился к тому, чтобы метрдотели модных ресторанов знали мое имя, но сегодня, клянусь, я был бы счастлив встретить чуть менее ледяной взгляд. Метрдотель с неприступной враждебной физиономией объявил, что все столики заняты. Я беспомощно оглядел огромный высоченный зал и вдруг, к своей радости, увидел знакомое лицо. Леди Элизабет Вермонт была моя старинная приятельница. Она улыбнулась мне, и, заметив, что она одна, я подошел к ней.

– Сжальтесь над умирающим от голода и позвольте сесть с вами, – взмолился я.

– Милости прошу. Только я уже доедаю.

Она сидела за маленьким столиком подле массивной колонны, и когда я опустился на стул, то почувствовал, что мы словно одни в этой толпе.

– Какая удача, – сказал я. – Еще немного – и я бы потерял сознание от голода.

У нее была удивительная улыбка; она не вспыхивала сразу, а словно бы постепенно освещала лицо. Вот и сейчас она затеплилась на губах, тихо разлилась по всем чертам и мягко затаилась в больших лучистых глазах. Про Элизабет Вермонт никто бы не сказал, что она вылеплена по общему шаблону. Я не знал ее в юности, однако слыхал от многих, что она была несказанно хороша, от восхищения дух захватывало, и я свято этому верю, потому что и сейчас, в пятьдесят лет, ей нет равных. Рядом с ее выдержавшей натиск лет красотой свежая цветущая молодость казалась бесцветной. Я не люблю накрашенных женщин, они все на одно лицо; по-моему, женщины поступают очень глупо, лишая свои черты индивидуальности и выразительности при помощи пудры, румян и губной помады. Элизабет Вермонт пользовалась косметикой, но не для того, чтобы имитировать даруемое природой, а для того, чтобы усовершенствовать дары; и вы не задавались вопросом, как она этого достигает, вы аплодировали результатам. Вызывающая смелость, с какой она применяла косметику, не приглушала своеобразие этого совершенного лица, напротив, его подчеркивала. Думаю, Элизабет Вермонт красила волосы: они были черные, ухоженные и блестящие. Держалась она очень прямо, будто и не умела сидеть развалясь, и была необычайно стройна. На ней было черное атласное платье, восхищающее изысканной простотой, на шее – длинная нить жемчуга. Единственная, кроме жемчуга, драгоценность – огромный изумруд на пальце с обручальным кольцом, его сумрачный блеск подчеркивал белизну руки. Но эта рука с красными ноготками как раз и выдавала ее возраст; исчезли плавные округлые линии, нежные ямочки юности; при виде ее рук невольно сжималось сердце. Скоро, скоро эти хрупкие пальчики станут похожи на когти хищной птицы.

Элизабет Вермонт была своего рода знаменитость. Знатного рода – младшая дочь седьмого герцога Сент-Эрта, – она в восемнадцать лет вышла замуж за очень богатого человека и кинулась в вихрь неслыханных безумств, транжирства и разврата. Она была слишком высокомерна и потому презирала осторожность, слишком сумасбродна, чтобы тревожиться о последствиях, и через два года муж с ней развелся – скандал был грандиозный. Она вышла замуж за одного из трех соответчиков, фигурировавших в деле о расторжении брака, а через полтора года бросила его. Замелькала череда любовников. Ее распутство стало притчей во языцех. Ослепительная красота этой женщины и скандальные выходки буквально приковывали к ней внимание общества, а она не томила его ожиданием, то и дело подбрасывая пищу для пересудов. Уважающие себя люди сурово порицали ее. Авантюристка, распутница, транжирка. И хотя она изменяла всем своим любовникам, в дружбе свято хранила верность, и несколько друзей пронесли через всю жизнь убеждение, что Элизабет Вермонт – человек чести, что бы она там ни вытворяла. А она была полна жизни, полна энергии, отваги, ненавидела лицемерие, была великодушна и правдива. Именно в этот период ее жизни я с ней и познакомился; религия нынче не в моде, и потому знатные дамы с подмоченной репутацией уделяют свое благосклонное внимание искусству. Когда от них отворачивается их собственный круг, они порой снисходят до общества писателей, художников, музыкантов. Я нашел в ней очень приятную собеседницу. Она принадлежала к тем редким счастливицам, которые умеют смело говорить то, что думают, и одарены острым умом. Она охотно рассказывала о своем бурном прошлом – весело и увлекательно. Беседы с ней, лишенные и тени назидательности, были весьма плодотворны, потому что она была правдива и честна, не важно, как она при этом распоряжается своей жизнью.

И вдруг она в очередной раз поразила всех. В сорок лет вышла замуж за молодого человека, которому едва исполнился двадцать один год. Ее друзья объявили, что она окончательно потеряла рассудок, а некоторые из самых верных, кто защищал ее вопреки самым экстравагантным безумствам, теперь порвали с ней. Они жалели юношу, такого скромного и чистого, негодовали, как можно было воспользоваться его неопытностью. В своем цинизме она поистине дошла до предела, объявили они. Предрекали скорую катастрофу, ведь Элизабет Вермонт не способна любить ни одного мужчину больше полугода, да что там предрекали, надеялись, что скандальное поведение супруги как раз и спасет несчастного юношу, ибо вынудит его развестись с ней. И все предсказатели ошиблись. Не знаю, время ли ее укротило или искренняя, простодушная любовь Питера Вермонта растопила ее сердце, только она стала ему идеальной женой, никто не станет этого отрицать. Они были бедны, и транжирка превратилась в бережливую хозяйку; она вдруг стала так заботиться о своей репутации, что злые языки умолкли. У нее была единственная цель в жизни – чтобы он был счастлив. Никто не сомневался, что она любит его всей душой. В свете столько лет нескончаемо перемывали косточки Элизабет Вермонт, и вот теперь сплетничать было не о чем. Казалось, она утратила интерес общества к своей особе навсегда. Это была совсем другая женщина, и я забавлялся, представляя себе, как в глубокой старости, после долгих лет безупречно нравственной жизни, ей станет казаться, что прошлое, ее столь бурное прошлое, не имеет к ней никакого отношения, все это происходило с кем-то другим, кого уже давно нет в живых и с кем она была некогда отдаленно знакома. Ведь женщины обладают завидным талантом забывать.

Но никому неведомо, какие сюрпризы готовит нам судьба. В мгновение ока все переменилось. Прожив десять лет в идеальном браке, Питер Вермонт влюбился как сумасшедший в молоденькую девушку. Барбара Кэнтон была младшая дочь лорда Роберта Кэнтона, занимавшего некогда пост заместителя министра иностранных дел, – чинная, благовоспитанная барышня, миловидная, в белокурых кудряшках, пухленькая. Конечно, она не выдерживала ни малейшего сравнения с леди Элизабет. О том, что Питер Вермонт влюблен, знали многие, но никто не знал, догадывается ли Элизабет Вермонт. Все строили предположения, как поведет себя она в обстоятельствах, с какими раньше никогда не сталкивалась. Всю жизнь она первая бросала мужчин, ни один ее возлюбленный не покинул ее. Лично я был уверен, что она мгновенно расправится с мисс Кэнтон, при ее-то смелости и находчивости. Именно об этом я думал, пока мы болтали с ней за обедом. Она была такая же, как всегда, – оживленная, обаятельная, открытая, по ее манере никак нельзя было предположить, что на душе у нее кошки скребут. Непринужденно болтала, делая, по обыкновению, меткие наблюдения и остро подмечая смешное во всем, чего касался наш разговор. Я наслаждался ее обществом. И пришел к заключению, что благодаря какому-то чуду она не догадывается об изменившихся чувствах Питера. Наверное, она любит его слишком сильно и не может допустить и мысли, что он любит ее меньше.

Мы выпили кофе, закурили, и она спросила, который час.

– Без четверти три.

– Надо сказать официанту, чтобы принес мой счет.

– Вы позволите мне оплатить его? Считайте, что это я пригласил вас.

Она улыбнулась:

– Конечно.

– Вы спешите?

– В три у меня свидание с Питером.

– Кстати, как он?

– Отлично.

Она слегка улыбнулась – ах, эта ее медленно расцветающая пленительная улыбка, но сейчас мне почудился в ней сарказм. Она помедлила, потом взглянула на меня, как бы решаясь.

– Вы ведь любите курьезы, – произнесла она. – Так вот, вам нипочем не угадать, какую миссию я готовлюсь выполнить. Сегодня утром я позвонила Питеру и попросила его встретиться со мной в три часа. Буду просить его развестись со мной.

– Не может быть! – воскликнул я. Почувствовал, что краснею, и растерянно замолчал. – Мне казалось, у вас такой счастливый брак.

– Вы можете хоть на миг допустить, что я не знаю того, что известно всему свету? Не настолько же я глупа.

Этой женщине нельзя было лгать, и я не стал притворяться, будто не понимаю, о чем она говорит. Я просто молчал.

– Почему вы должны позволить, чтобы он разводился с вами?

– Роберт Кэнтон противный старый ханжа. Если я сама разведусь с Питером, он вряд ли согласится, чтобы Барбара вышла за него замуж. А я – мне решительно все равно: одним разводом больше, одним меньше… – Она пожала точеными плечами.

– Почему вы думаете, что он хочет на ней жениться?

– Он по уши в нее влюблен.

– Он сам вам сказал?

– Нет. Он даже не знает, что я все знаю. Бедняжка безумно страдает. Изо всех сил старается не причинить мне боль.

– Может быть, это мимолетное увлечение, – осмелился предположить я. – И скоро все пройдет.

– Зачем ему проходить? Барбара хорошенькая и очень милая. Они прекрасная пара. И потом, что толку, если б даже их любовь прошла? Они любят друг друга сейчас, а в любви только это сейчас и важно. Я старше Питера на девятнадцать лет. Если мужчина разлюбил женщину, которой он годится в сыновья, неужели вы думаете, он снова ее когда-нибудь полюбит? Ведь вы писатель, кому, как не вам, знать человеческую душу.

– Зачем вам эта жертва?

– Десять лет назад, когда он попросил меня стать его женой, я дала слово, что верну ему свободу, как только он этого захочет. Понимаете, у нас такая огромная разница в возрасте, по-моему, это только справедливо.

– И вы хотите сдержать слово, которое он не просил вас давать?

Ее тонкие хрупкие руки словно бы слегка вспорхнули, и в мрачном сверкании изумруда мне почудилось что-то недоброе.

– Ну конечно, я просто должна. Ведь это слово чести. Признаюсь вам, именно поэтому я сегодня здесь. За этим столиком он сделал мне предложение; мы с ним обедали, и я сидела, как сижу сейчас. Одно скверно: я люблю его так же сильно, как десять лет назад. – Она помолчала, и я заметил, что она на миг сжала зубы. – Ну что же, пожалуй, мне пора. Питер не выносит, когда его заставляют ждать.

Она беспомощно смотрела на меня, и я вдруг осознал, что она просто не в силах заставить себя встать со стула. Но вот она улыбнулась и легким движением вскочила на ноги.

– Могу я проводить вас?

– До выхода из отеля. – И она опять улыбнулась.

Мы прошли зал ресторана, холл, швейцар повернул перед ней вращающуюся дверь. Я спросил, не хочет ли она поехать на такси.

– Нет, лучше пройдусь, день такой чудесный. – Она протянула мне руку. – Очень рада, что встретила вас. Завтра я уезжаю за границу, но осень, скорее всего, проведу в Лондоне. Обязательно мне позвоните.

Она кивнула, улыбнулась и вышла. Я стоял и смотрел, как она идет по Дейвис-стрит. Воздух был еще по-весеннему свежий и ласковый, над крышами домов по синему небу тихо плыли легкие белые облака. Она держалась очень прямо, голова гордо вскинута. Элизабет Вермонт была стройна и прелестна, все прохожие смотрели на нее. Кто-то из знакомых приподнял шляпу, здороваясь, она любезно поклонилась, и я подумал, что никому не придет в голову, как истекает кровью ее сердце. Еще раз повторю: она была истинная леди и человек чести.

Впервые я обратил на него внимание именно из-за этого шрама, широкого и красного, который большим полумесяцем пересекал его лицо от виска до подбородка. Очевидно, это был след страшной раны, то ли от удара саблей, то ли от осколка снаряда. Во всяком случае, этот шрам выглядел странно на его круглом, добродушном лице с мелкими, неприметными чертами и простоватым выражением. Да и само лицо как-то не вязалось с таким огромным телом. Это был могучий человек, выше среднего роста. На нем всегда был один и тот же поношенный серый костюм, рубашка цвета хаки и мятое сомбреро. Вид у него был не слишком опрятный. Каждый день ко времени коктейля он появлялся в гватемальском «Палас-отеле» и, неторопливо расхаживая по бару, продавал лотерейные билеты. Если он этим зарабатывал на жизнь, то жил он, по всей вероятности, очень бедно, потому что я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь купил у него билет; однако изредка ему предлагали выпить. Он никогда не отказывался. Он пробирался между столиками осторожно и как-то вразвалку, словно привык ходить пешком на далекие расстояния, останавливался у каждого столика, с легкой улыбкой называл номера своих билетов и, если на него не обращали внимания, с той же улыбкой двигался дальше. По-видимому, он почти всегда был под хмельком.

Как-то вечером, когда я с одним знакомым стоял у стойки в баре – в гватемальском «Палас-отеле» делают превосходный сухой мартини, – человек со шрамом подошел к нам и снова, уже в который раз, вытащил для моего обозрения свои билеты. Я покачал головой, но мой знакомый приветливо кивнул ему:

– Que tal, генерал? Как дела?

– Ничего. Не блестяще, но бывало хуже.

– Что будете пить?

– Бренди.

Выпив залпом, он поставил рюмку и кивнул моему знакомому:

– Gracias. Hasta luego[13].

Затем он отошел от нас и стал предлагать свои билеты другим.

– Кто он такой? – спросил я. – Какой у него ужасный шрам на лице!

– Да, он его не украшает. Этот человек – изгнанник из Никарагуа. Разумеется, головорез и бандит, но неплохой малый. Я даю ему время от времени несколько песо. Он был генералом, возглавил там мятеж, и, если бы не кончились боеприпасы, свергнул бы правительство и был бы теперь военным министром, а не продавал лотерейные билеты в Гватемале. Его захватили вместе со всем штабом и судили военным судом. Такие дела там решаются быстро, и его приговорили к расстрелу. В плену, надо думать, ему сразу стало ясно, что его ждет. Ночь он провел в тюрьме и вместе с остальными – всего их было пятеро – коротал время за игрой в покер, в которой фишками служили спички. Он говорил мне, что никогда у него не было такой полосы невезения. На рассвете в камеру вошли солдаты, чтобы вести заключенных на казнь. К этому времени он успел проиграть больше спичек, чем обычный человек может использовать за целую жизнь.

Их вывели в тюремный двор и поставили к стене, всех пятерых в ряд лицом к солдатам. Но ничего не последовало, и наш друг спросил, какого черта их заставляют ждать. Офицер ответил, что ждут прибытия генерала – командующего правительственными войсками, который пожелал присутствовать при казни.

– В таком случае я еще успею выкурить сигарету, – сказал наш друг. – Генерал никогда не отличался точностью.

Но едва он закурил, как генерал – между прочим, это был Сан-Игнасио, вы с ним, возможно, встречались, – появился во дворе в сопровождении своего адъютанта. Были выполнены обычные формальности, и Сан-Игнасио спросил осужденных, нет ли у кого-нибудь из них последнего желания. Четверо ответили отрицательно, но наш друг сказал:

«Да, я хотел бы проститься с женой».

«Bueno[14], – сказал генерал, – я не возражаю. Где она?»

«Ждет у ворот тюрьмы».

«Тогда это займет не больше пяти минут».

«Даже меньше, сеньор генерал», – сказал наш друг.

«Отведите его в сторону».

Два солдата вышли вперед и отвели осужденного в указанное место. Офицер по кивку генерала дал команду, раздался нестройный залп, и те четверо упали. Они упали странно – не разом, а один за другим, нелепо дергаясь, как марионетки в кукольном театре. Офицер подошел к ним и разрядил оба ствола револьвера в того, который был еще жив. Наш друг докурил сигарету и отшвырнул окурок.

В это время у ворот произошло какое-то движение. Во двор быстрыми шагами вошла молодая женщина и внезапно остановилась, схватившись рукой за сердце. Потом она вскрикнула и, протянув руки, бросилась вперед.

«Caramba»[15], – сказал генерал.

Женщина была вся в черном, волосы покрыты вуалью, лицо мертвенно-бледное. Почти девочка – тоненькая, с правильными чертами лица и огромными глазами. Сейчас в этих глазах застыл ужас. Она бежала, полуоткрыв рот, и так была прекрасна в своем горе, что даже у этих ко всему безразличных солдат вырвался возглас изумления.

Мятежник шагнул ей навстречу. Она кинулась к нему в объятия, и с хриплым страстным криком: «Alma de mi corazon – сердце души моей!» – он прильнул к ее губам. В то же мгновение он выхватил нож из-под рваной рубахи – уму непостижимо, как ему удалось его там спрятать, – и ударил ее в шею. Кровь хлынула из перерезанной вены, обагрив его рубаху. Он снова обнял жену и прижался к ее губам.

Многие не поняли, что произошло – настолько быстро все свершилось, – у других же вырвался крик ужаса, они бросились к нему и схватили его за руки; женщина упала бы, если бы адъютант генерала не подхватил ее. Она была без сознания. Ее положили на землю и обступили, растерянно глядя на нее. Мятежник знал, как нанести удар: остановить кровь было невозможно. Через минуту адъютант, стоявший возле нее на коленях, поднялся.

«Она мертва», – прошептал он.

Мятежник перекрестился.

«Почему ты это сделал?» – спросил генерал.

«Я любил ее».

Словно вздох пробежал по рядам; все взгляды были устремлены на убийцу. Генерал молчал и тоже смотрел на него.

«Это был благородный поступок, – сказал наконец генерал. – Я не могу казнить такого человека. Возьмите мою машину и отвезите его на границу. Сеньор, свидетельствую вам свое уважение, как смелый человек смелому человеку».

Послышался ропот одобрения. Адъютант тронул убийцу за плечо, и тот, не сказав ни слова, зашагал между двумя солдатами к ожидавшей машине.

Мой знакомый умолк, и я некоторое время тоже молчал. Должен заметить, что он был гватемалец и говорил со мной по-испански. Я постарался как можно лучше перевести то, что услышал, сохранив даже и его несколько напыщенный слог. Честно говоря, я думаю, что он вполне соответствует сюжету.

– Но откуда же этот шрам? – спросил я наконец.

– А, это он как-то раз откупоривал бутылку, и она разорвалась у него в руках. Бутылка шипучки.

– Никогда не любил шипучки, – сказал я.

В Сеул я приехал под вечер и, пообедав, отправился погулять, чтобы размять ноги после долгого путешествия по железной дороге из Пекина. Я пошел наугад по узкой оживленной улице. Было интересно смотреть на корейцев в белых балахонах и белых шапочках, а товары, разложенные на открытых прилавках, завораживали мои чужеземные глаза. Вскоре я поравнялся с лавкой букиниста и, увидев полку, уставленную английскими книгами, не удержался и зашел взглянуть на них. Пробежал глазами названия, и сердце у меня сжалось от разочарования. Комментарии к Ветхому Завету, трактаты о посланиях апостола Павла, проповеди и жизнеописания богословов, без сомнения прославленных, но мне незнакомых – ведь я порядочный невежда в этой области. Полагаю, это была библиотека какого-нибудь миссионера, скошенного смертью в разгаре благих трудов, чьи книги потом приобрел японец, владелец книжной лавки. Японцы – тонкие дельцы, однако мне не верилось, что в Сеуле отыщется покупатель на трехтомный трактат о «Послании к коринфянам». Но, уже собираясь отойти, я вдруг заметил между вторым и третьим томами этого издания маленькую книжечку в бумажной обложке. Не знаю, что меня толкнуло вытащить ее. Она называлась «Все об игре в покер», и обложка была украшена изображением руки, держащей четыре туза[16].

Я глянул на титульную страницу. Автором оказался мистер Джон Блекбридж, нотариус и юрисконсульт, а предисловие было датировано 1879 годом. Как это руководство могло оказаться среди книг покойного миссионера? И я открыл две-три в надежде найти его фамилию. Впрочем, не исключено, что книжка эта попала на полку случайно. Быть может, ею исчерпывалась вся библиотека какого-нибудь картежника, оказавшегося на мели, чье имущество пошло с молотка на оплату его счета в гостинице. Однако хотелось бы думать, что она и вправду принадлежала миссионеру, что, устав от богословских рассуждений, он давал отдых утомленному уму, почитывая эти увлекательные странички. Быть может, где-то в Корее по вечерам в одиночестве своего дома при миссии он сдавал и сдавал карты, проверяя, действительно ли роял-флеш выпадает один раз на шестьдесят пять тысяч сдач. Однако владелец лавки посматривал на меня неодобрительно, а потому я обернулся к нему и спросил, сколько стоит эта книжечка. Он бросил на нее презрительный взгляд и сказал, что я могу приобрести ее за двадцать сенов. Я положил ее в карман.

Не помню случая, когда за такую мизерную плату я получал бы столько наслаждения. Ибо на ее страницах мистер Блекбридж достиг того, что не удается ни одному писателю, сознательно к этому стремящемуся, – того, что придает книге особый аромат, если автор такой задачи не ставит. Он нарисовал исчерпывающий портрет самого себя. Его облик стоит перед глазами читателя столь живо, что мне казалось, будто фронтисписом служила гравюра по дереву с его портретом, и я очень удивился, когда на днях заглянул в книжку и ничего подобного не обнаружил. Он видится мне очень ясно: пожилой человек в черном сюртуке и цилиндре; черный атласный галстук, бритое лицо с квадратным подбородком, узкие губы, настороженные глаза. Лицо желтоватое, чуть морщинистое. Выражение лица довольно строгое, но, когда он рассказывает анекдот или отпускает одну из своих сухих шуточек, глаза у него вспыхивают и улыбка становится обаятельной. Он мог посмаковать бутылочку бургундского, но мне не верится, чтобы он хотя бы раз дозволил вину притупить свои превосходные умственные способности. За карточным столом он был скорее справедлив, чем милосерден, и сурово карал наглую заносчивость. Он не лелеял никаких иллюзий – вот примеры того, чему его научила жизнь: «Люди ненавидят тех, кому причинили вред, и любят тех, кого облагодетельствовали; люди предпочитают избегать своих благодетелей; люди везде и всюду руководствуются своими эгоистичными интересами; благодарность – живое предвкушение будущих благ; обещания никогда не забываются теми, кому они даются, и постоянно теми, кто их дает».

Можно предположить, что он был южанином, поскольку, рассуждая на тему «джекпота» – по его оценке, дешевого приема для оживления игры путем увеличения ставок, – он упоминает, что на Юге «джекпот» популярностью не пользуется. «Этот факт, – говорит он, – весьма обнадеживает, ибо Юг – консервативная область страны и неизменно остается последним оплотом здравого смысла в общественных делах. Шляпы «кошут» [17]не распространились южнее Ричмонда; ни спиритуализм, ни свободная любовь, ни коммунизм не нашли отклика в умах южан, и по этой причине мы глубоко уважаем вердикт, который вынесли «джекпоту» южане». В его дни это было новинкой, которую он осудил. «Пришло время, когда добавлять что-либо к принятым покерным комбинациям и правилам стало абсолютно бессмысленно, ибо игра достигла своего совершенства. «Джекпот», – говорит он далее, – был придуман (в Толедо, штат Огайо) азартными игроками для восполнения потерь в игре против осторожных игроков. Положение примерно то же, какое возникло бы, если б игроки в вист играли на ставки и были бы вынуждены каждые десять минут прерывать игру, чтобы купить лотерейный билет или билет для участия в розыгрыше рождественской индейки либо сделать совместную ставку в лото».

Покер – игра для джентльменов (он без колебаний часто пользуется этим заезженным словом; в его время быть джентльменом подразумевало не только привилегии, но и обязанности), и роял-флеш следовало уважать не за то, что он приносит вам деньги («Мне не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь выиграл много на роял-флеше», – говорит он), но «потому, что благодаря ему ни одна комбинация не является абсолютно выигрышной, и тем самым он избавляет джентльменов от необходимости торговаться наверняка. Не будь флешей, а следовательно, и роял-флешей, четыре туза были бы верняком, и джентльмену оставалось бы лишь одно – сразу же предложить открыться». Это, признаюсь, задело меня за живое: раз в жизни мне выпал роял-флеш, и я продолжал повышать ставки, пока открыться не предложили мне.

Мистеру Джону Блекбриджу были свойственны незыблемое личное достоинство, нерушимые нравственные устои, юмор и здравый смысл. «Человеческие развлечения, – говорит он, – до сих пор не получили надлежащего признания творцов гражданских законов, а также и неписаного общественного закона», – и его выводят из терпения личности, которые осуждают самое приятное из всех когда-либо придуманных развлечений (а именно азартные игры) из-за связанного с ними риска. Любой поступок в жизни, справедливо замечает он, сопряжен с риском и подразумевает приобретение или потерю чего-то. «Предаться ночному сну – значит поступить согласно бесчисленным прецедентам, совершить то, что принято считать благоразумным и необходимым. Однако это сопряжено с риском во многих и многих отношениях». Он перечисляет все возможные опасности и заключает свои доводы следующими убедительными словами: «Если респектабельные круги одобряют банкира и коммерсанта, которые зарабатывают на жизнь честным риском ради прибыли, так почему бы этим кругам не относиться хотя бы терпимо к тому, кто время от времени рискует сам и позволяет рискнуть другим ради развлечения?» А вот тут очевиден его здравый смысл: «Двадцатилетний опыт жизни в городе Нью-Йорке как профессиональный (не забывайте, что он нотариус и юрисконсульт), так и наблюдателя общественных нравов, убеждает меня, что средний американский джентльмен в большом городе может тратить в год на развлечения не более трех тысяч долларов. Прилично ли употребить более трети этой суммы на карты? Мне кажется, никто не станет отрицать, что на одно развлечение более чем достаточно ее трети. Посему при тысяче в год на покер каков должен быть предел ставок, чтобы средний американский джентльмен мог играть со спокойной душой, в уверенности, что не только сам сможет уплатить свой проигрыш, но и обязательно получит свой выигрыш?» Мистер Блекбридж не имеет ни малейших сомнений, что два с половиной доллара – вот верный ответ на этот вопрос. «Покеру предназначено быть интеллектуальной, а не эмоциональной игрой. Исключить же эмоции не представляется возможным, если ставки столь высоки, что вопрос о проигрыше и выигрыше воздействует на чувства». Из этой цитаты можно заключить, что мистер Блекбридж считал покер азартной игрой лишь условно. Он полагал, что игра эта требует такой же силы характера, остроты ума, решительности и проницательности, какие необходимы, чтобы управлять государством или командовать армией, и мне кажется, что в целом игру в покер он считал более разумным применением человеческих талантов.

Мне трудно удержаться, чтобы не цитировать его без конца, поскольку мистер Блекбридж лишь изредка допускает пустые фразы, а его язык бесподобен: исполнен достоинства, которого требуют и тема, и его положение (он ни на миг не забывает, что он джентльмен), лаконичен, ясен и отточен. Он склонен к обстоятельности, когда трактует о роде людском и его слабостях, но может быть предельно простым и внятным. Что может быть лучше вот этого краткого, но выразительного описания шулера: «Это был очень красивый мужчина лет сорока, чья внешность словно свидетельствовала, что он ведет размеренную и духовно насыщенную жизнь»? Однако я удовлетворюсь лишь несколькими примерами его афоризмов и мудрых изречений, взятых почти наугад из этой россыпи сокровищ.

«Пусть за вас говорят ваши фишки. Преимущество на стороне безмолвного игрока: он – тайна, а тайна всегда внушает страх».

«В этой игре делайте лишь то, что требуется. И с веселой бодростью духа выполняйте свои обязательства».

«Во время игры в покер любые заявления сверх тех, которых требуют правила игры или подкрепленные жестами, следует рассматривать как вымыслы, предназначенные для расцвечивания пути истины на протяжении партии, как летом цветы расцвечивают обочины дороги».

«Проигранные деньги вернуть невозможно. После проигрыша можно выиграть, но проигрыш не приносит выигрыша».

«Ни один джентльмен не сядет играть в карты с целью непрерывно выигрывать и никогда не проигрывать».

«Джентльмен всегда готов охотно уплатить честную цену за развлечения и отдых».

«…то свойство мышления, что постоянно толкает нас недооценивать силу ума других людей, хотя мы неизменно переоцениваем их удачу».

«Ущерб, нанесенный вашему капиталу проигрышем, не компенсируется пополнением вашего капитала в результате выигрыша такой же суммы».

«Игроки, когда им не везет, обычно хватаются за принцип, будто плохая игра вкупе с невезением ведут к выигрышу. Легкая степень опьянения способствует отточенности этого интеллектуального заключения».

«Юкер – игра, достойная лишь презрения».

«Карты низшего достоинства, как и низшие классы, бывают полезны лишь в комбинациях или в большом избытке; ни при каких других обстоятельствах полагаться на них нельзя».

«Держать четырех тузов столь же неподвижно, как пару, крайне трудно, тем не менее стол выдержит их тяжесть с тем же равнодушием, что и пары двоек».

О везении и невезении: «Испытывать из-за них эмоции недостойно мужчины и еще более недостойно выражать эти эмоции. Однако к чему тратить слова на поведение, которое все люди презирают в других и в минуты размышления осуждают в себе?»

«Переводить векселя на своих знакомых – дурная привычка, но она ничто в сравнении с игрой в покер на слово… Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы дебет и кредит вторгались в тончайшие интеллектуальные расчеты, требуемые этой игрой».

А как великолепно звучит это описание игрока, который натренировал свой ум вносить логику в принципы и перипетии игры: «Таким образом, он будет неизменно чувствовать себя уверенным, какой бы оборот ни приняли события, и вдобавок воздержится от того, чтобы сокрушать невежественного или интеллектуально слабого противника свыше необходимости вести игру правильно или карать заносчивость».

Я расстаюсь с мистером Блекбриджем вот на этом последнем слове и будто слышу, как он говорит мягко, но со снисходительной улыбкой:

«Ибо мы должны принимать человеческую природу такой, какова она есть».

Ничто не вынудит меня назвать имя прекрасной страны, где происходили события, о которых я просто обязан поведать; однако не случится ничего дурного, если я признаюсь, что это – свободное и независимое государство и находится оно на Американском континенте. Сведения эти достаточно туманны и, естественно, не могут повести к развитию дипломатического конфликта. Так вот, президент этой свободной и независимой страны питал слабость к хорошеньким женщинам, и надо же было случиться, чтобы в столицу его страны, вольно раскинувшийся солнечный город с рыночной площадью, собором весьма величественного вида и десятком старинных испанских домов, приехала из штата Мичиган молодая особа столь приятной наружности, что президент тотчас воспылал к ней страстью. Не тратя времени даром, он признался ей в любви и, о счастье, услышал, что ему отвечают взаимностью; однако, о несчастье, оказалось, что молодая особа полагает препятствием их союзу наличие у президента супруги, а у себя – супруга. Она, как и все женщины, хотела замуж. Президент считал подобное отношение неразумным, однако был рыцарем, и каприз хорошенькой женщины был для него закон. Поэтому он пообещал возлюбленной все устроить и повести ее к алтарю. Он призвал к себе советников и изложил им суть дела. Он уже давно считает, сказал президент, что для такой прогрессивной страны, как их, существующие законы о браке позорно устарели, и предлагает их радикально изменить. Советники удалились и очень скоро предложили на рассмотрение президента именно такой закон о разводе, какого он желал. Однако страна, о которой я веду речь, всегда с особой тщательностью соблюдала конституцию, ибо это было в высшей степени цивилизованное, демократическое и пользующееся уважением государство. Президент, считающий себя достойным звания президента и чтящий присягу, которую произнес при вступлении в должность, ни за что не обнародует закон, как бы кровно он ни был в нем заинтересован, пока этот закон не пройдет официальную процедуру принятия, а упомянутая процедура весьма длительна; итак, едва наш президент успел подписать указ, придающий новому положению о разводе силу закона, как в стране вспыхнула революция и его, увы, повесили на фонарном столбе на той самой площади, где стоит не лишенный величественности собор. Молодая особа привлекательной наружности спешно покинула столицу, а закон остался. Прожив в стране тридцать дней и заплатив сто долларов золотом, муж может развестись с женой, а жена, соответственно – с мужем, не предуведомляя своего партнера по браку о задуманном шаге. Например, ваша жена говорит, что уезжает на месяц к престарелой матери, и вдруг в одно прекрасное утро, просматривая за завтраком почту, вы вынимаете из конверта письмо, в котором она сообщает, что развелась с вами и уже замужем за другим.

И скоро по свету разнеслась благая весть, что не слишком далеко от Нью-Йорка есть страна с мягким климатом и комфортабельными отелями, где женщину без особых проволочек и излишних затрат освободят от опостылевших уз брака. Для этой процедуры не требовалось согласия супруга, и это избавляло ее от предварительных обсуждений, столь изматывавших нервы. Любой женщине известно, что мужчина будет сколь угодно долго противиться намерению, однако смирится перед лицом свершившегося факта. Скажите ему, что вам хочется «роллс-ройс», он ответит: нет, «роллс-ройс» ему не по карману, но купите автомобиль – и он безропотно подпишет счет на оплату. Итак, очень скоро в гостеприимный солнечный город хлынули красавицы: усталые предпринимательницы и праздные светские львицы, дамы полусвета, законодательницы мод; они съезжались сюда из Нью-Йорка, Чикаго и Сан-Франциско, из Джорджии и Дакоты – словом, со всех уголков Соединенных Штатов Америки. Суда «Юнайтед фрут лайн» были плохо приспособлены для перевозки пассажиров, и, если возникало желание плыть в отдельной каюте, приходилось покупать билет за полгода вперед. Столица этого предприимчивого государства процветала, а все юристы без исключения обзавелись собственным «фордом». Владелец «Гранд-отеля» дон Агосто раскошелился и поставил в нескольких номерах ванны: он никогда не пожалел о понесенных расходах, деньги текли к нему рекой, и всякий раз, как ему случалось проходить мимо фонарного столба, на котором повесили незадачливого президента, он в знак приветствия залихватски махал ему рукой.

– Великий был человек, – говаривал он. – Когда-нибудь ему поставят памятник.

Из моего рассказа вы, вероятно, заключили, что к помощи этого удобного и разумного закона обращались одни только женщины, и, стало быть, в Соединенных Штатах именно они, а вовсе не представители сильного пола жаждут сбросить священное ярмо брака. Однако у меня нет оснований утверждать что-либо подобное. Хотя в эту страну устремились за разводом главным образом женщины, я объясняю это тем, что им ничто не мешает отлучиться из дому на полтора месяца (неделя туда, неделя обратно, тридцать дней там), а вот мужчине трудно бросить дела на такой долгий срок. Конечно, мужчины могли бы поехать летом, во время отпуска, но летом стоит жара, к тому же в столице нет площадок для гольфа: не резонно ли предположить, что многие задумаются, а стоит ли развод такой жертвы – месяц без гольфа. Конечно, в «Гранд-отеле» постоянно обретались двое-трое представителей сильного пола, по странному совпадению это были почти всегда коммивояжеры. Вероятно, характер их деятельности позволял им добиваться одновременно двух целей – прибыли и свободы.

Как бы там ни было, факт остается фактом: клиентура «Гранд-отеля» состояла в основном из дам, и, когда эти дамы обедали или ужинали под аркадами патио, делились друг с другом своими семейными неурядицами и пили шампанское, глаз от этой картины было просто не оторвать. Дон Агосто получал баснословные барыши от генералов и полковников (в армии этой страны было больше генералов, чем полковников), от адвокатов, банкиров, коммерсантов и золотой молодежи столицы, ибо все они проводили время в холле и ресторации отеля, любуясь слетевшимися сюда очаровательными созданиями. Но нет в мире совершенства. Непременно вылезет какая-нибудь досадная мелочь, тем более что красавицы, избавляющиеся от своих мужей, склонны проявлять нервозность, что вполне объяснимо. На них иной раз просто не угодишь. Впрочем, следует признать, что сей восхитительный городок при всех его неисчислимых достоинствах мог предложить весьма немного в плане развлечений. Имелся всего один кинотеатр, где показывали фильмы, снятые в прекрасном Голливуде бог весть когда. Днем еще ладно: консультируйтесь с адвокатами, полируйте ноготки, пройдитесь по магазинам, но вечерами нескончаемая скука. Многие жаловались, что тридцать дней – слишком долгий срок, а самые молодые и нетерпеливые предлагали адвокатам сделать закон еще более революционным и проворачивать дело за два дня. Однако дон Агосто был очень изобретателен, однажды в порыве вдохновения он нанял оркестрик бродячих музыкантов из Гватемалы, которые играли на маримбе. В мире нет более зажигательной музыки, чем звуки маримбы, ноги сами просятся в пляс, и стоило музыкантам заиграть, как очень скоро все свободное пространство в патио заполнили танцующие пары. Ясно как день, что трех кавалеров-коммивояжеров для двадцати пяти дам было мало, зато к их услугам оказались все генералы города, все полковники, вся золотая молодежь. Танцевали все они божественно, и у всех были большие черные глаза с поволокой. Часы летели, дни мелькали с такой быстротой, что оглянуться не успеешь, как месяц уже подошел к концу, многие дамы, прощаясь с доном Агосто, признавались, что с радостью остались бы здесь подольше. Дон Агосто сиял. Он любил, когда люди веселятся. Гватемальские музыканты стоили во много раз дороже, чем он им платил, и когда он любовался, как его гостьи танцуют с мужественными офицерами и галантными молодыми людьми, сердце его ликовало. Бережливый дон Агосто выключал электрический свет на лестницах и в коридорах своего отеля в десять вечера, вследствие каковой меры мужественные офицеры и галантные молодые люди замечательно усовершенствовались в знании английского языка.

Словом, в стране царил нескончаемый праздник, брачный сезон, независимо от времени года, да простят мне этот избитый штамп, но, право же, он сам собой напрашивается, и так все продолжалось, пока в один прекрасный день мадам Корали не решила, что с нее довольно. Всем известна старая истина: что одного лечит, другого калечит. Мадам Корали принарядилась и пошла к своей подруге Карменсите. Изложила ей в нескольких красноречивых словах цель своего визита, и Карменсита кликнула служанку и велела ей тотчас бежать к Ла Горде и привести ее сюда. Надо обсудить нечто чрезвычайно важное. Ла Горда, особа весьма корпулентная и с густыми усами, явилась незамедлительно, и три подруги за бутылкой малаги провели военный совет. Следствием этого совета явилось написание письма президенту, в котором они просили его об аудиенции. Президент был дюжий малый, слегка за тридцать, всего несколько лет назад он работал грузчиком в одной из американских компаний, своего же нынешнего высокого положения добился благодаря природному красноречию и талантливому применению револьвера в тех случаях, когда надо было убедить кого-то в своей правоте или подчеркнуть важность сказанного. Один из секретарей положил перед президентом упомянутое письмо, и он расхохотался.

– Что нужно от меня этим старым жабам?

Однако президент был добродушен и не заносчив. Он всегда помнил, что избран народом как один из сыновей народа, дабы защищать интересы народа. К тому же в нежной младости он сколько-то времени служил у мадам Корали мальчиком на побегушках. И потому сказал своему помощнику, что примет просительниц на другой день в десять утра. Просительницы явились в назначенный час во дворец, и их повели по роскошной лестнице в приемную; сопровождающий дам чиновник осторожно постучал в дверь; в двери открылось зарешеченное оконце, выглянул настороженный глаз. Президент хотел по возможности избежать судьбы своего предшественника и, принимая посетителей, соблюдал все мыслимые меры предосторожности, кто бы к нему ни пришел. Чиновник назвал имена трех дам, дверь открылась, точнее сказать, слегка приоткрылась, и дамы скользнули в щелку. Они оказались в великолепном кабинете. Повсюду сидели за маленькими столиками и лихо строчили на машинках помощники президента без пиджаков и с двумя револьверами за поясом – один справа, другой слева. Несколько вооруженных до зубов молодых людей читали газеты, раскинувшись на кушетках, и курили сигареты. Президент, тоже без пиджака и с револьвером на ляжке, стоял посреди комнаты, засунув большие пальцы за проймы жилета. Он был высокий статный мужчина, красивый и даже осанистый.

– Que tal?[18] – приветливо воскликнул он, сверкнув своими белыми зубами. – Что привело вас ко мне, дорогие сеньоры?

– Вы прекрасно выглядите, дон Мануэль, – сказала Ла Горда. – Красавец мужчина, залюбуешься.

Он обменялся с дамами рукопожатием, а его помощники прервали свою напряженную деятельность, откинулись на спинки стульев и замахали руками, радушно приветствуя трех дам. Дамы были их старинные приятельницы, и, хотя в приветствиях сквозила насмешка, они от души радовались их приходу. Настало время открыть вам – конечно, я мог бы облечь свое признание в столь деликатную форму, что вовсе сбил бы всех с толку, но признаваться, так признаваться начистоту, – словом, настало время открыть вам, что наши дамы были содержательницами трех самых респектабельных борделей в столице этого свободного и независимого государства. Ла Горда и Карменсита были испанки и потому одеты очень строго, в черное, с черными шелковыми мантильями на голове, а вот мадам Корали была француженка, на ней была маленькая шляпка без полей. Все три дамы достигли зрелого возраста, все три держались очень благопристойно.

Президент усадил посетительниц и предложил им мадеру и сигареты, но они отказались.

– Нет, дон Мануэль, благодарим вас, – сказала мадам Корали. – Мы пришли к вам по делу.

– В таком случае, сеньоры, я к вашим услугам.

Ла Горда и Карменсита взглянули на мадам Корали, мадам Корали посмотрела на Ла Горду и Карменситу. Те кивнули, и мадам Корали поняла, что они поручают ей говорить от их имени.

– Что ж, дон Мануэль, расскажу вам о наших бедах. Мы много лет трудимся не покладая рук, и никогда ни у одной из нас не случилось хотя бы малейшего скандала, который бы бросил тень на наше доброе имя. На всем Американском континенте не найдешь заведения с такой безупречной репутацией, как у наших, этот прекрасный город может по праву ими гордиться. Лично я истратила в прошлом году пятьсот долларов на огромные зеркала, которыми украсила свой главный зал. Мы пользуемся всеобщим уважением, исправно платим налоги. И вдруг у нас отнимают плоды наших трудов, легко ли это вынести? Скажу со всей прямотой: мы столько лет верой и правдой служили обществу, а теперь нас подвергают неслыханному унижению. Это несправедливо!

Президент был потрясен.

– Корали, моя дорогая, о чем вы? Я ничего не понимаю. Неужели кто-то посмел нарушить закон и вымогает у вас деньги сверх причитающихся налогов и без моего ведома?

Он подозрительно сощурился на своих помощников. Помощники попытались изобразить полнейшую невинность, и, хотя действительно были ни в чем не виноваты, глаза у них шкодливо забегали.

– Именно от закона, дон Мануэль, мы и пришли к вам искать защиты. Нам грозит разорение.

– Разорение?

– С тех пор как начал действовать этот новый закон о разводе, наше дело пришло в полный упадок, впору закрывать наши прекрасные заведения.

И мадам Корали объяснила в выражениях предельно откровенных, я попытаюсь их по возможности смягчить, что такое бедственное положение создалось из-за этих красоток иностранок, они заполонили город, и три первоклассных заведения, за которые она и ее подруги исправно платят и коммунальные, и государственные налоги, начисто лишились клиентов. Светские молодые люди предпочитают проводить вечера в «Гранд-отеле», где им за сладкие слова дарят удовольствия, которые в уважающем себя заведении оплачиваются звонкой монетой.

– Кто же их обвинит? – возразил президент.

– Их я не обвиняю, – воскликнула мадам Корали. – Я виню этих бесстыдниц. Они не имеют права приезжать сюда и отнимать у нас кусок хлеба. Дон Мануэль, вы не какой-нибудь чванливый аристократ, вы один из сыновей народа; что будет говорить страна, если вы позволите штрейкбрехершам вытеснить нас из нашего дела? Разве это честно, спрашиваю я вас, разве справедливо?

– Но я-то что могу сделать? – удивился президент. – Не держать же их тридцать дней в номерах под замком? Разве я виноват, что у этих иностранок нет ни стыда, ни совести?

– Будь они бедные – еще ладно, – сказала Ла Горда. – Бедные девушки вынуждены зарабатывать себе на жизнь. Но заниматься таким делом по собственной доброй воле, когда тебя никто не принуждает? Не понимаю, хоть убей.

– Опасный, безнравственный закон, – сказала Карменсита.

Президент вскочил со стула и упер руки в боки.

– Вы что же, просите меня отменить закон, который дал мир и процветание нашей стране? Да, я вышел из народа, народ меня избрал президентом, и благоденствие моего отечества для меня превыше всего. Развод – наша главная статья дохода, закон отменят только через мой труп.

– Пресвятая Дева Мария, до чего мы докатились, – прошептала Карменсита. – Две мои дочери воспитываются в монастыре в Новом Орлеане. Конечно, в нашем деле не обходится без неприятностей. Но меня согревала надежда, что дочери удачно выйдут замуж, и, когда настанет время мне уйти на покой, управлять заведением станут они. Может быть, вы думаете, их держат в новоорлеанском монастыре даром?

– А кто будет платить за обучение моего сына в Гарварде, если мне придется закрыть мой дом, ответьте, дон Мануэль? – вопросила Ла Горда.

– Что касается меня, – бросила мадам Корали, – мне все равно. Я вернусь во Францию. Моей горячо любимой матушке восемьдесят семь лет, вряд ли она проживет долго. Я скрашу ей остаток дней, старушка будет счастлива. Но с нами обошлись несправедливо, и это тяжело. Дон Мануэль, вы провели в моем доме столько веселых вечеров, и у меня сердце разрывается от того, что вы позволили нанести нам такой удар. Не вы ли признались мне, что пережили счастливейший день вашей жизни, когда вошли почетным гостем в заведение, где когда-то были мальчиком на побегушках?

– Я и не отрицаю. Я тогда всем поставил шампанское. – Дон Мануэль принялся расхаживать взад и вперед по огромному кабинету; он погрузился в глубокую задумчивость, время от времени делал решительные жесты и что-то восклицал.

– Да, я вышел из народа, и я народный избранник, – наконец объявил он, – а приезжие распутницы – штрейкбрехерши. – Он остановился перед своими помощниками и гневно стукнул себя кулаком в грудь. – На мое правление легло позорное пятно. Мы не можем допустить, чтобы неквалифицированная рабочая сила из-за рубежа отнимала кусок хлеба у нашего честного трудолюбивого народа, это против моих принципов. Достойные сеньоры правильно поступили, что обратились ко мне с просьбой защитить их. Я немедленно прекращу скандал.

Конечно, речь президента была очень эффектна и полна критики в собственный адрес, однако все понимали, что это одни слова, все как было, так и останется. Мадам Корали припудрила нос и оглядела эту командную высоту лица в зеркальце.

– Я хорошо знаю человеческую природу, – произнесла она, – и этих дамочек я тоже понимаю, они просто бесятся от безделья.

– Можно оборудовать поле для игры в гольф, – робко предложил кто-то из помощников. – Но гольф займет их только днем.

– Если им так нужны мужчины, – сказала Ла Горда, – пусть привозят их с собой.

– Caramba![19] – вскричал президент и вдруг замер. – Вот он, выход!

Ох и изобретателен он был, ох и хитроумен, иначе разве достичь бы ему такого высокого положения. Он весь сиял от радости.

– Внесем поправку к закону. Мужчины будут приезжать, как и раньше, без всяких препятствий и препон, а вот женщины – только в сопровождении мужей или с их письменного согласия. – Он увидел ужас на лицах своих помощников и успокаивающе поднял руку. – Иммиграционные власти получат распоряжение толковать слово «муж» со всей возможной снисходительностью.

– Maria Santissima![20] – воскликнула мадам Корали. – Если они будут приезжать с другом, друг не потерпит третьего лишнего, и наши клиенты вернутся туда, где столько лет были желанными гостями. Вы великий человек, дон Мануэль, вам обязательно поставят памятник.

Нередко самые головоломные сложности разрешаются до смешного просто. Поправку к закону очень быстро приняли в соответствии с предложениями, которые внес дон Мануэль, и, хотя вольно раскинувшаяся под солнцем столица этой свободной и независимой страны по-прежнему благоденствовала и процветала, будто ее щедро осыпали дарами из рога изобилия, мадам Корали получала доход от своей полезной деятельности, дочери Карменситы завершили образование в дорогом монастыре в Новом Орлеане, а сын Ла Горды успешно окончил Гарвард.

Мне рассказал о нем капитан Бартлетт. Не думаю, чтобы нашлось так уж много людей, побывавших на острове Четверга. Он расположен в Торресовом проливе и назван так из-за того, что был открыт капитаном Куком в четверг. Я отправился туда потому, что в Сиднее мне сказали: это самое что ни на есть Богом забытое место на земле. Мне также сказали, что смотреть там нечего, и предупредили: вероятность того, что мне там перережут горло, весьма высока. Из Сиднея я прибыл на японском трампе, на берег меня доставили в маленькой шлюпке. Стояла глубокая ночь, и на пристани не было ни души. Матрос, который перенес на сушу мой вещмешок, сказал, что если я пойду налево, то вскоре увижу двухэтажный дом, это будет гостиница. Шлюпка отчалила, и я остался один. Мне не очень хотелось расставаться со своим багажом, но еще меньше меня привлекала перспектива провести ночь на пирсе и спать на твердых камнях; поэтому я взвалил мешок на плечо и пустился в путь. Было темно – хоть глаз выколи. Я прошел гораздо больше тех нескольких сот ярдов, о которых мне толковали, и уже начал опасаться, не сбился ли с пути, когда наконец различил смутные очертания дома, достаточно внушительного на вид, чтобы можно было предположить, что это и есть гостиница. Света нигде не было, но глаза мои к тому времени привыкли к темноте, так что дверь я нашел. Зажег спичку, однако звонка не увидел. Постучал – никакого ответа; постучал снова, тростью, как можно громче, только тогда надо мной отворилось окно и женский голос спросил, что мне нужно.[21]

– Я только что сошел с «Шика Мару», – ответил я. – Мне нужна комната.

– Сейчас спущусь.

Я подождал еще немного, потом дверь открыла женщина в красном байковом халате. Ее волосы падали на плечи длинными черными прядями. В руках она держала керосиновую лампу. Эта маленькая полноватая женщина тепло поприветствовала меня и пригласила войти, взгляд у нее был острый, а нос подозрительно красный. Проводив наверх, она показала мне комнату.

– Присядьте, – сказала она, – я мигом постелю вам – глазом моргнуть не успеете. Что выпьете? Думаю, капелька виски вам не помешает. Надеюсь, мыться посреди ночи вы не будете, так что полотенце принесу утром.

Застилая постель, она расспрашивала меня о том, кто я и зачем пожаловал на остров Четверга. То, что я не моряк, было ей очевидно – в течение двадцати лет все местные лоцманы останавливались в этой гостинице, так что моряков она знала хорошо, а вот что привело сюда меня, ей было интересно. Я ведь не тот парень, который должен инспектировать таможню, нет? Она слыхала, что кого-то собираются прислать для этого из Сиднея. Я спросил, живет ли сейчас в гостинице кто-нибудь из лоцманов. Да, живет один, капитан Бартлетт, слышали о таком? Странный он тип, вот уж точно. Ни волоска на голове, а уж как он заглатывает выпивку – просто невероятно. Ну вот, постель готова, спать будете, как король, во всяком случае, то, что простыни чистые, она может гарантировать. Засветив свечку, женщина пожелала мне доброй ночи.

Капитан Бартлетт и впрямь оказался странным типом, но здесь речь не о нем. Мы познакомились на следующий день за ужином – за время своего пребывания на острове Четверга я так часто ел черепаший суп, что перестал воспринимать его как деликатес, – и после того, как я упомянул, что говорю по-французски, он предложил мне познакомиться с французским солдатом.

– Для старика будет большим удовольствием поболтать немного на своем языке. Ему, знаете ли, уже девяносто три.

Последние два года, не потому, что болел, а потому, что был стар и нищ, он жил в больнице, где я его и навестил. Он лежал в постели, в байковой пижаме, которая была ему слишком велика, – сморщенный маленький старичок с живыми глазами, короткой седой бородкой и черными кустистыми бровями. Он страшно обрадовался возможности побеседовать со мной по-французски. Сам он говорил на этом языке с заметным акцентом своего родного острова – он был корсиканцем, но так долго прожил среди людей, говорящих по-английски, что в родном языке уже начал допускать ошибки: порой использовал английские слова вместо французских, делая из них глаголы с французскими окончаниями. Говорил он очень быстро, обильно жестикулируя, и его голос в основном звучал чисто и сильно, но время от времени вдруг начинал глохнуть, и тогда казалось, что он доносится словно бы из могилы. Этот хриплый и глухой звук производил жутковатое впечатление, и я, в сущности, не мог смотреть на старика как на человека, все еще принадлежащего этому миру. По-настоящему его звали Жозеф де Паоли, и был он благородного происхождения и истинный джентльмен. Он принадлежал к тому же роду, что и генерал, о котором все мы читали в босуэлловском «Джонсоне»[22], однако знаменитый предок нисколько его не интересовал.

– В нашем роду было так много генералов, – сказал он. – Вы, конечно, знаете, что Наполеон Бонапарт состоял с нами в родстве. Нет, я никогда не читал Босуэлла. Я вообще не читал книг. Я жил.

Он вступил во французскую армию в 1851 году. Семьдесят пять лет тому назад – страшно подумать! Будучи артиллерийским лейтенантом («как мой кузен Бонапарт», – заметил он), сражался с русскими в Крыму, а уже в звании капитана – с пруссаками в 1870-м. Он продемонстрировал мне шрам от уланской пики на своей лысой макушке, а потом, сопроводив рассказ драматическим жестом, поведал, как он всадил саблю в тело того самого улана с такой силой, что не мог вытащить ее обратно. Улан упал замертво, а сабля так и осталась торчать в его груди. Но империя канула в вечность, а он присоединился к коммунарам. Полтора месяца сражался с правительственными войсками, которые возглавлял мсье Тьер[23]. Для меня Тьер был не более чем теневой фигурой, и мне казалось удивительным и даже немного комичным то, с какой страстной ненавистью говорил о человеке, вот уже полвека покоившемся в земле, французский солдат. Его голос взвился до визга, когда он повторил оскорбления – по-восточному витиеватые, – которые бросил в совете в адрес этого бездарного государственного деятеля. Французского солдата осудили и приговорили к пяти годам каторжных работ на Новой Каледонии.

– Они должны бы были расстрелять меня, – сказал он, – но не посмели, жалкие трусы.

Далее последовало долгое плавание на парусном судне, антиподы[24]… Он снова воспламенился гневом, когда рассказывал о том, какому бесчестью подвергли его, политического узника, поместив с вульгарными уголовниками. Когда корабль встал на рейде в Мельбурне, один офицер, земляк-корсиканец, помог ему прыгнуть за борт. Он вплавь добрался до берега и, по совету того же приятеля, прямиком направился в полицейский участок. Там сначала никто ни слова не понял из того, что он говорил, потом послали за переводчиком, его насквозь промокшие документы тщательно изучили и сообщили ему: до тех пор, пока нога его не коснется палубы французского корабля, он в безопасности.

– Свобода! – воскликнул он в этом месте своего рассказа. – Свобода!

Затем началась длинная череда приключений. Он работал поваром, преподавал французский, подметал улицы, трудился на золотых приисках, бродяжничал, голодал и, наконец, очутился в Новой Гвинее. Здесь ему предстояло пережить самый невероятный опыт: углубившись в дикие джунгли, которые все еще населяли каннибалы, предприняв великое множество отчаянных авантюр и неоднократно побывав на волосок от смерти, он стал вождем некоего варварского племени.

– Посмотрите на меня, друг мой, – сказал он мне. – Я, лежащий здесь, на больничной койке, живущий только за счет людского милосердия, я был некогда властителем всего, что мог охватить взглядом. Да, это не пустяк, когда можешь сказать о себе, что был монархом.

Но случилось так, что он вступил в конфликт с британцами, и его верховной власти настал конец. Он бежал из страны и еще раз начал жизнь сначала. Совершенно очевидно, что он был человеком незаурядной находчивости, потому что в конце концов оказался владельцем целой флотилии люггеров, добывавших жемчуг, на острове Четверга. Похоже было, что он достиг наконец райского покоя и, будучи человеком преклонных лет, уже ждал зажиточной и даже почтенной старости. Но ураган разрушил его корабли, и он оказался погребенным под их обломками. Снова подняться ему так и не удалось. Он был слишком стар для нового начала и с тех пор как мог перебивался случайными заработками, пока наконец, побежденный, не согласился на милосердный больничный приют.

– Но почему вы не вернулись во Францию или на Корсику? Ведь амнистия коммунарам вышла еще четверть века тому назад.

– Что мне Франция и Корсика после этих пятидесяти лет? Один из моих кузенов захватил мои земли. Мы, корсиканцы, ничего не забываем и ничего не прощаем. Если бы я вернулся, мне пришлось бы его убить. А у него дети.

– Смешной французский солдат, – улыбнулась медсестра, стоявшая в изголовье его кровати.

– Как бы то ни было, вы прожили замечательную жизнь, – сказал я.

– Что вы! Что вы! Моя жизнь была ужасна. Несчастья преследовали меня, куда бы я ни направил свои стопы. И посмотрите на меня теперь: я иссяк и годен разве что для могилы. Хвала Господу, что у меня нет детей, которые унаследовали бы лежащее на мне проклятие.

– Эй, солдат, а я-то думала, что вы не веруете в Бога, – пошутила медсестра.

– Это правда. Я скептик. Мне никогда не был явлен знак того, что в общем порядке вещей есть мало-мальски разумная цель. Если во Вселенной существует хоть какой-то замысел человеческого бытия, то это может быть только бытие слабоумного преступника. – Он пожал плечами. – Впрочем, мне осталось не так уж долго пребывать в этом мерзостном мире, скоро я сам увижу, в чем на самом деле состоит истина.

Медсестра сказала мне, что пора дать покой старику, я взял его за руку и попрощался, спросив, не могу ли что-нибудь для него сделать.

– Мне ничего не нужно, – ответил он. – Я хочу только умереть. – Тут его блестящие черные глаза на миг сверкнули: – Но пока я был бы признателен за пачку сигарет.

– Какая удача, что нас посадили рядом, – сказала Лора, когда мы садились за стол, чтобы пообедать.

– Для меня, – вежливо заметил я.

– А это еще предстоит выяснить. Я сама искала возможность встретиться с вами. Я должна рассказать вам одну историю.

Тут мое сердце сжалось от ужаса.

– Лучше бы мы поговорили о вас, – возразил я. – Или даже обо мне.

– О, но я должна поделиться с вами этой историей. Думаю, это может быть полезно для вас.

– Если уж должны, то должны. Но давайте сначала взглянем на меню.

– Неужели вы не желаете ее услышать? – спросила она немного обиженно. – Я надеялась, вы будете довольны.

– А я доволен. Быть может, вы написали пьесу и хотели, чтобы я ее прочитал?

– Это произошло с одними моими друзьями. И это чистая правда.

– Здесь нечего добавить. Правдивая история никогда не кажется такой правдивой, как выдуманная.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего особенного, – признался я. – Просто я решил, что эта фраза хорошо звучит.

– Жаль, вы не хотите, чтобы я вам все рассказала.

– Да нет же, я очень внимательно слушаю вас. Я не буду есть суп, от него толстеют.

Она бросила на меня оскорбленный взгляд и взялась за меню. Потом она тихо вздохнула:

– Что ж, если вы решили себя ограничить, мне тоже придется. Видит бог, я не могу позволять себе вольностей с такой фигурой.

– А разве есть на свете суп, более прекрасный, чем тот, в который можно положить огромную порцию сметаны?

– Борщ, – вздохнула она. – Это единственный суп, который мне действительно нравится.

– Оставим это. Расскажите мне свою историю, и забудем о еде, пока не подадут рыбу.

– Итак, я была там, когда все произошло. Я ужинала у Ливингстоунов. Вы знаете семью Ливингстоунов?

– Не думаю.

– Что ж, можете спросить их, и они подтвердят каждое мое слово. Они пригласили на ужин свою гувернантку, потому что одна женщина в последний момент их подвела, – вы же знаете, как бесцеремонны бывают люди, – и за столом могло оказаться тринадцать человек. Их гувернантка мисс Робинсон – милая девушка, молодая, знаете, лет так двадцати или на год старше, и довольно красивая. Лично я никогда бы не наняла молодую и красивую гувернантку. Мало ли чего можно от нее ожидать.

– Многие надеются на лучшее.

Лора не обратила внимания на мое замечание.

– Весьма вероятно, что она будет больше думать о молодых людях, чем о своих обязанностях, а потом, как только вы к ней привыкнете, она захочет покинуть вас и выйти замуж. Но у мисс Робинсон были великолепные рекомендации, и я должна признать, что она казалась очень приятным и приличным человеком. На самом деле, я полагаю, что она была дочерью священника.

На ужине присутствовал человек, которого, как я думаю, вы не знаете, но в своем роде он знаменитость. Это граф Борселли, и он знает о драгоценных камнях больше, чем кто-либо. Он сидел рядом с Мэри Лингейт, которая очень гордится своим жемчугом, и в ходе беседы она поинтересовалась, какого он мнения об ожерелье у нее на шее. Он ответил, что оно просто прелестно. Такой обиды Мэри стерпеть не смогла и тут же сообщила ему, что ожерелье оценивается в восемь тысяч фунтов стерлингов. «Оно стоит этих денег», – подтвердил он.

Мисс Робинсон сидела напротив него. В тот вечер она была весьма мила. Конечно, я узнала ее платье – одно из старых платьев Софи, но, если бы вы не знали, что мисс Робинсон всего лишь гувернантка, вы никогда бы об этом не догадались.

«На юной леди необыкновенно красивое ожерелье», – заметил Борселли. «О, но это же гувернантка миссис Ливингстоун», – возразила Мэри Лингейт. «Ничего не могу с этим поделать, – возразил он. – На ней одно из самых прекрасных ожерелий, которые мне доводилось видеть, и размер жемчужин впечатляет. Должно быть, оно стоит пятьдесят тысяч фунтов». – «Чепуха». – «Даю вам слово».

Мэри Лингейт наклонилась вперед. У нее довольно резкий голос.

«Мисс Робинсон, вы знаете, что говорит граф Борселли? – воскликнула она. – Он утверждает, что ваше ожерелье стоит пятьдесят тысяч фунтов».

И в тот момент вдруг наступила тишина, которую услышал каждый из нас. Все повернулись и смотрели на мисс Робинсон. Она вспыхнула и засмеялась со словами: «Что ж, тогда мне крупно повезло, – ответила она. – Потому что я заплатила за него пятнадцать шиллингов». – «Разумеется».

Мы засмеялись. Конечно, это казалось полным абсурдом. Все слышали истории о женах, которые дурачили мужей, говоря, что носят искусственный жемчуг, в то время как это был самый настоящий жемчуг и стоил он огромных денег. Эта история стара как мир.

– Благодарю вас, – сказал я, надеясь вставить хоть слово и потом рассказать что-то самому.

– Нелепо было полагать, что гувернантка осталась бы гувернанткой, если бы у нее было ожерелье ценой в пятьдесят тысяч фунтов. Граф явно допустил серьезную ошибку. А потом случилось нечто необычное. И волей случая нам открылось нечто невероятное.

– И совершенно напрасно, – заметил я. – Для этого потребовалось слишком много сил. Вы уже видели чудесную новую книгу «Словарь сочетаемости английского языка»?

– Жаль, что вы перебили меня как раз, когда я подошла к самому интересному.

Но мне пришлось все же сделать это снова, потому что в этот момент нежный, запеченный на гриле лосось материализовался рядом с моим левым локтем.

– Миссис Ливингстоун устроила для нас восхитительный обед, – сказал я.

– От лосося толстеют? – спросила Лора.

– Очень сильно, – ответил я, накладывая себе большую порцию.

– Чушь! – возмутилась она.

– Продолжайте, – взмолился я. – Волей случая вам должно было открыться невероятное.

– Так вот, в тот самый момент дворецкий наклонился к мисс Робинсон и прошептал что-то ей на ухо. Мне показалось, она слегка побледнела. Это так неосмотрительно – не пользоваться румянами. Никогда не знаешь, какую шутку сыграет с тобой природа. Естественно, она была изумлена. Она подалась вперед и сказала: «Миссис Ливингстоун, Доусон говорит, двое мужчин в холле хотят поговорить со мной немедленно». «Что ж, тогда вам лучше пойти», – ответила Софи Ливингстоун.

Мисс Робинсон встала и вышла из комнаты. Конечно, одна и та же мысль промелькнула у всех нас, но я озвучила ее первой: «Надеюсь, они пришли не для того, чтобы арестовать ее, – сказала я Софи. – Это было бы ужасно для вас, моя дорогая». «Вы уверены, что это настоящее ожерелье, Борселли?» – спросила она. «О, абсолютно». – «Вряд ли у нее хватило бы смелости надеть его сегодня, если бы оно было украдено».

Софи Ливингстоун побелела как полотно под толстым слоем краски на лице, и я поняла: она думает о том, цела ли ее шкатулка с драгоценностями. На мне была всего лишь тонкая цепочка с бриллиантами, но инстинктивно я положила руку на шею, чтобы проверить, на месте ли она.

«Не говорите чепухи, – возразил мистер Ливингстоун. – Как у мисс Робинсон вообще могла появиться возможность украсть ценное ожерелье?» «Быть может, она занимается укрыванием похищенного имущества», – предположила я. «О, но у нее были такие великолепные рекомендации», – произнесла Софи. «А других и не бывает в природе».

Тут я был просто вынужден перебить Лору еще раз:

– Похоже, вы не слишком позитивно рассматривали происходящее, – заметил я.

– Конечно, я не имела ничего против мисс Робинсон, и у меня были все основания считать ее весьма милой юной особой. Но меня будоражила перспектива того, что она может оказаться отъявленной воровкой и известным членом шайки международных бандитов.

– Прямо как в кино. Боюсь, что только в кино происходят такие волнующие события.

– Так вот, мы томились в ожидании едва дыша. Из холла не доносилось ни звука. Я думала, там вот-вот начнется драка или возня, и мы услышим сдавленный крик. Тишина казалась мне жутко зловещей. Потом дверь открылась, и мисс Робинсон шагнула в комнату. Я тут же заметила, что ожерелье исчезло. Я обратила внимание, что она была бледна и взволнованна. Она подошла к столу, заняла место и с улыбкой бросила на него…

– На что?

– На стол, дурачок. Свое ожерелье. «Вот мое ожерелье», – сказала она. Граф Борселли наклонился вперед. «О, но это не настоящий жемчуг», – сказал он. «Я так и говорила», – рассмеялась она. «Это не то ожерелье, которое было на вас только что», – возразил он.

Она покачала головой и загадочно улыбнулась. Мы все были заинтригованы. Не думаю, что Софи Ливингстоун нравилось то, что ее гувернантка привлекает к себе всеобщее внимание. Мне показалось, что, когда она потребовала от девушки объяснений, в ее голосе промелькнули нотки неудовольствия. Так вот, мисс Робинсон рассказала, что, выйдя в холл, увидела двух мужчин, которые, по их словам, пришли из магазина «Джеррот’с Сторз». Она купила там свое ожерелье, как она утверждала, за пятнадцать шиллингов, а потом отнесла его обратно починить слабую застежку и забрала только накануне вечером. Мужчины сообщили, что отдали ей не то ожерелье. Кто-то оставил нитку настоящего жемчуга, чтобы ее перенизали, и ассистент просто ошибся. Конечно, мне не понять, как можно быть настолько легкомысленным, чтобы отнести ценное ожерелье в «Джеррот’с», ведь они не умеют обращаться с подобными вещами, они даже настоящий жемчуг от искусственного отличить не могут. Но вы же знаете, как глупы бывают женщины. В любом случае это было то самое ожерелье, что красовалось на шее мисс Робинсон, и оно действительно стоило пятьдесят тысяч фунтов. Естественно, ей пришлось вернуть его, полагаю, иного выхода у нее и не было, хоть она, безусловно, испытала при этом некое разочарование. Они же отдали ей ее собственное ожерелье, а потом сказали, что пусть они, конечно, и не обязаны так поступать, – вы знаете, как глупо и помпезно разговаривают мужчины, когда пытаются принять деловой вид, – но по указаниям руководства в качестве компенсации, или как ей будет угодно это назвать, должны предложить ей чек на три сотни фунтов. Мисс Робинсон предъявила нам этот чек. Она светилась от счастья.

– Вот ведь повезло, не правда ли?

– Можно было бы подумать и так. Но, как выяснилось, именно с этого началось ее падение.

– О, и каким образом?

– Ну, когда пришло время отпуска, она сообщила Софи Ливингстоун, что собирается на месяц поехать в Довилль и там спустить все триста фунтов. Конечно, Софи пыталась вразумить ее и умоляла положить деньги на сберегательный счет в банке, но она и слышать об этом не хотела. Она сказала, что раньше у нее никогда не было такой возможности и никогда не будет снова, и хотя бы четыре недели она мечтает прожить, как герцогиня. Софи не могла ничего с этим поделать и уступила. Она продала мисс Робинсон много одежды, которая ей разонравилась, она носила эти вещи весь сезон, и они надоели ей до смерти. Софи утверждает, что выгодно продала их девушке, но я считаю, она лукавит. Осмелюсь предположить, что она продала их по смехотворно низкой цене, и мисс Робинсон совершенно одна отправилась в Довилль. И что же, вы думаете, случилось потом?

– Понятия не имею, – ответил я. – Надеюсь, она прекрасно провела время.

– Так вот, за неделю до своего предположительного возвращения она написала Софи и сообщила, что передумала и решила сменить профессию в надежде на то, что миссис Ливингстоун простит ее, если она не вернется. Само собой, бедная Софи пришла в ярость. В действительности же мисс Робинсон подцепила богатого аргентинца в Довилле и отправилась с ним в Париж. С тех пор она живет в Париже. Я сама видела ее у Флоренс, она была в браслетах по самые локти, а на шее ее красовались уже не одна, а много ниток жемчуга. Конечно, я ее проигнорировала. Говорят, у нее есть дом в Булонском лесу и «роллс-ройс». Через пару месяцев она бросила аргентинца и взялась за грека; не знаю, с кем она сейчас, но, если говорить коротко, она определенно самая умная кокотка в Париже.

– Когда вы говорите о ее падении, как мне кажется, вы употребляете это слово в чисто техническом смысле, – заключил я.

– Не знаю, что вы подразумеваете, – ответила Лора. – Но разве вы не согласны, что на основе этого можно сочинить рассказ?

– К сожалению, я уже написал рассказ о жемчужном ожерелье. Невозможно бесконечно писать рассказы о жемчужных ожерельях.

– Я почти настроилась на то, чтобы написать его самой. Только, разумеется, я изменю конец.

– О, и чем бы все закончилось у вас?

– Что ж, я бы закончила на ее помолвке с банковским клерком, который сильно пострадал на войне, потеряв в бою ногу или, скажем, пол-лица. И они были бы жутко бедны и не могли даже мечтать о свадьбе долгие годы, и он вкладывал бы все свои заработки в покупку маленького домика в глуши, и они назначили бы свадьбу только после того, как он внес последний платеж. Потом она показывает ему свои три сотни фунтов, их охватывает счастье, и он плачет, уткнувшись в ее плечо. Он плачет, как ребенок. Они получают маленький домик в глуши и женятся, и его старая мать переезжает к ним. Он ходит в банк каждый день, и она, если будет следить за тем, чтобы у нее не было детей, может продолжать работать дневной гувернанткой. А он часто болеет, ну, вы понимаете, он же ранен, и она ухаживает за ним, и все это очень грустно, мило и очаровательно.

– Мне это кажется ужасно скучным, – рискнул высказаться я.

– Да, зато нравоучительным, – сказала Лора.

Мне случалось попадать на море в разные переделки, поэтому, когда игра прервалась из-за разыгравшейся непогоды, я не ушел в каюту, как остальные, а остался сидеть на палубе. Мы частенько засиживались за партией в покер до рассвета; играли по маленькой, просто на интерес. Весь день дул сильный ветер, который к ночи усилился до штормового. Двое из нашей компании признались, что чувствуют себя нехорошо, и ушли, а те, что остались, играли с несвойственной им рассеянностью. Шторм на море всегда неприятная штука, даже если вы не страдаете морской болезнью. Терпеть не могу дураков, которые, прогуливаясь по палубе, разглагольствуют о своей любви к штормовой погоде и уверяют, будто им не страшны никакие бури. Когда обшивка судна стонет и трещит, когда корабль швыряет вверх и вниз, стаканы падают на пол и меня выбрасывает из кресла, когда завывает ветер и волны с силой разбиваются о борт, я всегда жалею, что я не на суше. Так что стоило одному из игроков заявить, что с него довольно, как все сразу без сожаления бросили карты. Я остался в курительной один. Понимая, что в такой свистопляске не смогу ни спать, ни читать – какое уж чтение, когда в иллюминаторы ломится Тихий океан! – я перетасовал две колоды карт, которыми мы играли, и принялся раскладывать замысловатый пасьянс.

Я провел за этим занятием минут десять, как вдруг порыв ветра распахнул дверь каюты и смел со стола мои карты. В курительную проскользнули двое пассажиров. Оба тяжело дышали. На пароходе было много свободных мест, и за те десять дней, что мы шли от Гонконга, я успел перезнакомиться почти с каждым из пассажиров. С вошедшими мы уже имели случай перекинуться парой слов, поэтому, увидев меня в одиночестве, они сразу направились к моему столу.

Это были мужчины весьма преклонного возраста. Возможно, это обстоятельство их и сблизило; они не были знакомы до того момента, как поднялись на борт парохода в Гонконге, но теперь большую часть дня проводили вместе, сидя в курительной комнате. Разговаривали они немного, им просто нравилось быть вместе и пить минеральную воду «Виши». Кроме того, их объединяло еще одно обстоятельство: оба были невероятно богаты. Богатому всегда спокойнее рядом с богатым. Для них деньги – признак благонадежности. О бедных они знают только то, что те вечно чего-то хотят. Это верно, что бедные восхищаются богатыми, а богатым приятно их восхищение, но бедные не только восхищаются богатыми, но и завидуют им, а это несколько умаляет искренность их восхищения.

Мистер Розенбаум был маленьким, хилым евреем; он сильно сутулился, костюм казался на нем слишком большим, и, глядя на него, вы не могли отделаться от мысли, что жизнь его висит на волоске. Казалось, тлетворное влияние могилы уже коснулось его древнего иссохшего тела. Лицо его имело хитроватое выражение, которое, должно быть, стало для него привычным благодаря постоянной необходимости ловчить; тем не менее это был очень приятный дружелюбный человек, который щедро угощал всех спиртным и сигаретами и был всемирно известным благотворителем.

Второго мужчину звали Дональдсон. Шотландец по происхождению, он приехал в Калифорнию еще ребенком и сколотил состояние на золотых приисках. Низенький, упитанный, с очень добрыми глазами и красным, чисто выбритым, лоснящимся лицом, он был абсолютно лыс, если не считать маленького серебряного серпика на затылке. Если когда-то ему и приходилось применять силу, чтобы пробиться в жизни, сейчас все его силы унесли годы, и это был мягкий, добросердечный человек.

– Я думал, вы давно ушли, – заметил я.

– Я и вправду собрался уходить, но мистер Розенбаум ударился в воспоминания и задержал меня, – ответил шотландец.

– Какой смысл идти спать, если все равно не сможешь заснуть? – сказал мистер Розенбаум.

– Давайте пройдем завтра вместе десять кругов по палубе, и я гарантирую: вы будете спать как убитый.

– Никогда в жизни не занимался физкультурой и не собираюсь начинать сейчас.

– Ну и глупо. Вы были бы вдвое здоровее, если бы делали упражнения. Взгляните на меня. Разве мне дашь семьдесят девять, а?

Мистер Розенбаум оглядел мистера Дональдсона критическим взглядом.

– Нет, не дашь. Вы очень хорошо сохранились. Вы выглядите моложе меня, а ведь мне только семьдесят шесть. Но я никогда не имел возможности заняться своим здоровьем.

Вошел стюард.

– Бар закрывается, джентльмены. Не хотите что-нибудь заказать?

– Сегодня сильно штормит, – сказал мистер Розенбаум. – Предлагаю выпить шампанского.

– Мне маленькую бутылочку «Виши», – сказал мистер Дональдсон.

– Очень хорошо, мне тоже маленькую «Виши».

Стюард ушел.

– И знаете что, – задиристо продолжил мистер Розенбаум, – я бы ни за какие деньги не отказался от того, без чего вы прожили всю свою жизнь.

Мистер Дональдсон мягко улыбнулся и сказал, обращаясь ко мне:

– Мистер Розенбаум не понимает, как это можно прожить пятьдесят семь лет, не прикасаясь к картам и вину.

– И что это за жизнь, спрашиваю я вас?

– В молодости я был изрядным выпивохой и отчаянным игроком, но потом жизнь преподнесла мне ужасный урок, и у меня хватило ума сделать из него выводы.

– Расскажите ему эту историю, – сказал мистер Розенбаум. – Он писатель. Он напишет о вас, и, может быть, его гонорар окупит билет на пароход.

– Мне тяжело рассказывать об этом даже сейчас, – сказал мистер Дональдсон, – поэтому постараюсь быть кратким. Мы застолбили участок – я, мой напарник и братья Макдермотт, вот как их звали. Все мы были друзьями, и самому старшему из нас не было и двадцати пяти. Отношения между братьями были скорее дружескими, чем братскими. У них все было на двоих, один не ходил без другого, и они вечно смеялись и сыпали шутками. Отличные парни, в каждом больше шести футов роста, и оба красавцы. Мы вели дикую разгульную жизнь, играли в карты и часто выигрывали, но все деньги спускали в тот же день. И вот однажды ночью мы, как всегда, много пили, потом сели играть в покер. Вероятно, мы были пьяны сильнее, чем сознавали это. Как бы там ни было, внезапно между братьями вспыхнула ссора. Один обвинил другого в нечестной игре. «Забери назад свои карты!» – кричал Джейми. «Пошел ты к черту», – ответил Эдди. И прежде чем мы с приятелем успели понять, что происходит, Джейми выхватил пистолет и застрелил брата.

Корабль сделал гигантский кувырок, и мы вцепились в свои стулья. В буфетной послышался грохот – бутылки и стаканы поехали с полки. Странно было слышать эту мрачную историю из уст добродушного пожилого господина. Подобные вещи могли происходить только в прошлом веке, и я с трудом верил, что этот низенький, полный, краснолицый человек с серебристым серпиком волос на голове, в смокинге и рубашке, застегнутой на две огромные жемчужины, действительно принимал участие в этой истории.

– И что было потом? – спросил я.

– Мы быстро протрезвели. Сначала Джейми не мог поверить, что Эдди мертв. Он взял его за руку и все приговаривал: «Эдди, проснись, старина, просыпайся». Он проплакал всю ночь, а наутро мы поскакали на лошадях в город, который находился в сорока километрах от того места, – Джейми посередине, а мы с приятелем по обе стороны от него. Мы сдали его с рук на руки шерифу. Я тоже плакал, когда мы в последний раз пожали друг другу руки и распрощались. В тот день я сказал своему приятелю, что больше никогда в жизни, сколько бы я ни прожил, не возьму в рот спиртного и не притронусь к картам. Я сдержал обещание и не нарушу его никогда.

Мистер Дональдсон опустил глаза, и губы его задрожали. Казалось, перед ним снова всплыла та сцена, случившаяся много лет назад. У меня на языке вертелся один вопрос, но видя, что он готов расплакаться, я не решился его озвучить. Меня поразило, что у них с приятелем не возникло ни малейших сомнений, когда они сдали несчастного юношу в руки правосудия. Они поступили так, словно это было самой естественной вещью на свете. Видимо, даже в этих грубых, необузданных парнях уважение к закону было сродни инстинкту. Легкая дрожь пробежала по моему телу. Мистер Дональдсон осушил свой стакан с минералкой и, коротко пожелав нам спокойной ночи, отправился спать.

– Старик начинает впадать в детство, – сказал мистер Розенбаум. – Я, правда, не верю, что он и раньше-то был умен.

– Но ему, по всей видимости, хватило ума, чтобы заработать такие огромные деньги.

– Но как? В те дни в Калифорнии не обязательно было иметь мозги, чтобы заработать деньги, хватало одной удачи. Я знаю, о чем говорю. Вот Йоханнесбург – действительно место, где нужна была голова на плечах. Йобург восьмидесятых… он был великолепен. У нас тоже была компания что надо, доложу я вам. Но мы исповедовали другой принцип: каждый за себя, и горе неудачникам.

Он задумчиво отпил глоток минералки.

– Вот вы все говорите об этом своем крикете, бейсболе, о гольфе и теннисе и о футболе – ну и пожалуйста, играйте в свои игры сколько хотите, но ведь это игры для маленьких мальчиков. Ну разве нормально, спрашиваю я вас, когда взрослый мужчина бегает за мячом по полю? Покер – вот единственная игра, достойная взрослого человека. Здесь каждый за себя и один против всех. Работа в команде? Кто и когда сколотил состояние, работая в команде? Есть только один способ заработать большие деньги – отнять их у конкурента.

– Я и не знал, что вы профессионально играете в покер, – сказал я. – Почему бы вам как-нибудь не сыграть с нами по маленькой?

– Я больше не играю. Я тоже покончил с картами, но у меня была на то действительно веская причина – единственная причина, по которой человек может бросить играть. Лично я ни за что не отказался бы от игры только потому, что какого-то моего друга, видите ли, застрелили. Раз он такой дурак, что получил пулю в сердце, он не заслуживает того, чтобы быть моим другом. Но как же тогда умели играть! Чтобы узнать, как по-настоящему играют в покер, нужно было побывать в те годы в Южной Африке. Такой крупной игры я больше нигде не видел. И все были превосходные игроки, и каждый был прирожденный шулер. Это было великолепно. Ну вот вам пример, чтобы вы получили какое-то представление. Однажды ночью, когда за игорным столом собрались богатейшие люди Йоханнесбурга, меня отозвали по делу в другую комнату. На кону стояло две тысячи фунтов. «Сдавайте и на меня, я сейчас вернусь», – сказал я. «Хорошо, – ответили они, – не торопись. Мы подождем». Я отсутствовал не больше минуты. Когда я вернулся и взял карты в руки, то увидел стрит-флеш [25]со старшей дамой. Не говоря ни слова, я сбросил карты – уж слишком хорошо я знал эту компанию. И что вы думаете? – В тот раз я ошибся.

– Не понимаю. Что вы хотите этим сказать?

– Они честно раздали карты, и банк взял игрок с тремя семерками. Но откуда мне было знать? Естественно было предположить, что у кого-то за столом есть стрит-флеш со старшим королем! Поэтому я решил, что, открыв свои карты, потеряю сто тысяч фунтов.

– Какой ужас, – сказал я.

– Меня чуть не хватил удар. И была у меня еще похожая история со стрит-флешем, после которой я навсегда покончил с игрой. За всю мою жизнь стрит-флеш выпадал мне всего пять раз.

– Я полагаю, шансы на стрит-флеш примерно один на шестьдесят шесть тысяч, – заметил я.

– Дело было в Сан-Франциско, в позапрошлом году. Весь вечер мне не везло. Я, правда, не потерял много денег: приходили такие плохие карты, что я все время сбрасывал их. Мне даже не удавалось улучшить пару. И вот после очередной сдачи мне снова приходит отвратительная карта, и я снова отказываюсь от игры. Мужчина, игравший рядом со мной, тоже сбросил карты, и я показал ему свои. «И так весь вечер, – сказал я ему. – Ну разве можно играть с такой картой?» «И что же вас не устраивает? – сказал он. – Думаю, любой из нас объявил бы стрит-флеш». «Что такое?» – вскричал я, задрожав как осиновый лист. Я снова посмотрел в свои карты. Я был уверен, что мне пришли две-три мелких червы и такие же бубны. А это был самый настоящий стрит-флеш на червах, и я его не увидел! Где были мои глаза? И я понял, что это значит. Старость. Я не из тех, кто много плачет, не такой я человек. Но в тот раз я не удержался от слез. Я пытался взять себя в руки, но слезы сами катились у меня из глаз. И тогда я бросил играть. «Я выхожу из игры, джентльмены, – объявил я. – Когда в глазах такой туман, что ты не в состоянии увидеть стрит-флеш, то нечего больше и играть. Жизнь преподнесла мне урок, и я сделал из него выводы. Я больше никогда не сяду за игорный стол». Я обналичил свои фишки, все, кроме одной, и вышел из казино. С тех пор не играю.

Мистер Розенбаум вынул из нагрудного кармана жилета фишку и показал ее мне.

– Я оставил ее как сувенир. Она всегда при мне. Такой вот я сентиментальный старый дурак и сам понимаю это, но, видите ли: покер был единственным, что меня интересовало в этой жизни. Теперь мне осталось только одно.

– И что же это? – спросил я.

На хитром маленьком лице его промелькнула улыбка, а в слезящихся глазах за толстыми стеклами очков блеснула ирония. Теперь он казался невероятно коварным и злобным стариком. Он надменно и удивленно хихикнул и ответил мне всего одним словом:

– Филантропия.