© Авторы, текст, 2025

© Межова Ю. С., ил., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

В последние дни декабря особенно остро начинает казаться, что вот-вот должно произойти что-то хорошее. Подсознательно, с детства, утренников, елок и веры в Деда Мороза, именно в эти дни мы привыкли рассчитывать на то, что случится чудо.

Среди зимы запоет соловей, кто-то вновь обретет смысл жизни, врач спасет, казалось бы, безнадежного пациента, осиротевшая дочь получит весточку из прошлого от отца, а люди, давно потерявшие друг друга, снова встретятся.

Может быть, именно наша надежда делает все эти большие и маленькие чудеса возможными.

В этой книге мы собрали целую коллекцию историй о самых разнообразных предновогодних и рождественских чудесах. И пусть каждый найдет здесь частичку чуда для себя.

Ничего не радовало Максима Георгиевича в предновогоднее утро: ни пенсия, которую повезло получить накануне за пять минут до закрытия банка, ни внезапно нормализовавшееся давление – пришлось аж три раза измерить на обеих руках (один раз сидя, дважды – лежа), чтобы убедиться, что тонометр не врет.

– 130 на 80, практически молодость, – хмуро констатировал он, убирая аппарат в ящичек тумбочки.

И даже бегонии, распустившейся пышным розовым цветом аккурат к морозам, не суждено было порадовать его.

– Нашла время! – проворчал Максим Георгиевич, переставляя ее на подоконник – поближе к скудному зимнему свету.

Завел он ее себе в мае, сразу после похорон жены. По пути с кладбища зачем-то заглянул в ларек на выходе из метро и попросил бегонию. Ехал потом семь остановок на автобусе, бережно прижимал к груди горшок с чахлым кустиком и утирал слезы насквозь промокшим носовым платком.

Анютка очень переживала, что он курит. Совестила и просила, чтобы бросил. Покупала журналы по здоровью и читала ему о вреде табака.

– Завтра брошу! – отмахивался он.

– Сколько раз ты мне это уже обещал?!

Максим Георгиевич делал виноватое лицо и, выждав некоторое время, сутулясь и кашляя в кулак, выходил на лестничную клетку, чтоб покурить в распахнутую форточку. Во дворе протекала обычная московская жизнь, соседи в квартире напротив по своему обыкновению ругались так, что слышно было через тяжелую металлическую дверь, по трубе мусоропровода с грохотом скатывался хлам. Максим Георгиевич чутко прислушивался и, если мусор падал внизу со стеклянным звоном, сокрушенно качал головой: «Что за люди, ведь сто раз просили стеклянное на помойку выносить!»

В апрельском номере «Лечебных писем» Анютка нашла статью, где обстоятельно расписывались полезные свойства бегонии.

– Тут говорится, что она очищает воздух и потому строго рекомендуется заядлым курильщикам. Давай заведем. Чистый воздух – залог здоровья.

– Помрем хоть здоровыми, – хмыкнул Максим Георгиевич. Любовь супруги к народным рецептам казалась ему чем-то вроде причуды, и он часто подтрунивал над ней. Она не обижалась.

Бегонию он приобрел в память об Анютке, пускай будет, раз она этого так хотела. Бросать курить не собирался, смысл бросать, когда из близких остались только пожилая дворняжка Тузик, альбом с пожелтевшими семейными фотографиями и читаные-перечитаные книги, содержание которых помнишь наизусть. Ну и стопка журналов «Лечебные письма», которые рука не поднялась выкинуть.

Тузик после ухода хозяйки совсем сдал, лежал на своем коврике и молчал. Ел с большой неохотой, страдал обострением артрита. Максим Георгиевич варил каши на бульоне – себе и ему. Наложит две одинаковые порции, свою чуть подсолит, ест и нахваливает. Тузик какое-то время смотрел с жалостью, потом тоже принимался за кашу.

– Что поделаешь, – вел с ним разговор Максим Георгиевич, орудуя ложкой, – так велел ветеринар. Нужно, говорит, заинтересовать тебя едой. Вот, стараюсь как могу. Ты уж не обессудь, если что не так.

Тузик запивал кашу водой и отворачивался к стене. Тосковал по Анютке.

Максим Георгиевич приобрел хозяйственную сумку на колесиках и вывозил его во двор – подышать свежим воздухом и сходить до ветру. Сегодня пришлось в плед укутать – мороз на улице стоял сухой, хрусткий, аж дореволюционный – не вдохнуть и не выдохнуть. Анютка бы сказала – сусально-серебряный. Она очень любила слово «сусальный». Лето у нее было сусально-золотое, зима – сусально-серебряная. Лето в этом году выдалось жарким, зима ударила морозами. «Вот только зря старались, некому теперь вас сусальными называть!» – думал Максим Георгиевич, помогая Тузику выбраться из-под пледа.

На обратной дороге заглянули в продуктовый – прикупить хлеба и куриных крыльев. Магазин переливался новогодними огоньками, в витрине стоял огромный Дед Мороз – дородный, краснощекий – и приветственно махал прохожим красной варежкой. «И не подумаешь, что ненастоящий!» – проворчал Максим Георгиевич. Его сегодня действительно ничего не радовало, и даже веселый, словно из далекого детства, Дед Мороз навевал одно только уныние.

Он оставил сумку с Тузиком возле камер хранения, вопросительно глянул на охранника – тот покосился на собаку, но махнул рукой – не оставлять же на морозе. Максим Георгиевич коротко кивнул и прошел в зал. 31 декабря магазин работал до семи. До закрытия оставалось еще два часа, посетителей было очень мало – люди заблаговременно купили нужное и теперь, наверное, готовились к празднику. Анютка делала все обстоятельно: туго крахмалила кружевную скатерть, сворачивала из салфеток зайчиков со смешно торчащими ушками, зажигала обязательные красные свечи, заводила проигрыватель… Эх! У Максима Георгиевича защипало в носу. Он часто заморгал, отгоняя слезу, отругал себя за безвольность и решительно направился в отдел выпечки. Там он положил в тележку кирпичик «Дарницкого» (надолго хватит), чуть поколебавшись, добавил еще коробочку «Курабье» – к чаю. Осталось взять куриных крыльев и несколько пакетиков кошачьего корма – любимого лакомства Тузика. Путь лежал через молочный отдел. Вдоль морозильных ларей с мороженым, задумчиво распевая себе под нос песенку про елочку, ходил приставным шагом пятилетний мальчик в голубом комбинезоне. Иногда, прервав пение, он прижимался носом к прозрачной дверце и декламировал по слогам: «Плом-бир сли-воч-ный в мо-лоч-ном шо-ко-ла-де». И добавлял восторженным шепотом: «Вау!»

– Где мама? – спросил Максим Георгиевич.

Мальчик не обернулся.

– Там, – махнул он в сторону отдела фруктов-овощей и продолжил чтение: – «Са-хар-ный ро-жок плом-бир с клюк-вой».

Максим Георгиевич сразу разглядел маму мальчика (она выбирала мандарины, принюхиваясь к плодоножкам), но на всякий случай решил уточнить. Он помахал рукой, привлекая к себе ее внимание:

– Это ваш ребенок?

– Мой! – кивнула она. И поспешно добавила: – Он совершенно безобидный.

– Не такой уж и безобидный! – сварливо прогундосил мальчик.

– Артем! – смутилась мама. У нее было очень располагающее к себе открытое лицо и ямочки на щеках.

– Сама же и называла меня горем луковым! – проворчал мальчик и обернулся. Максим Георгиевич крякнул – щека у него была залеплена большим пластырем.

– Это я случайно с Севой подрался, – пояснил он.

– Специально дерутся только дураки, – согласился Максим Георгиевич.

– Да?

– Зуб даю.

Мальчик округлил глаза.

– Зачем?

Максим Георгиевич, продолживший было свой путь, притормозил:

– Что зачем?

– Зачем зуб даешь?

– Ну… Это выражение такое. Наподобие клятвы. Можно сказать «клянусь», а можно – «зуб даю».

Мальчик почесал себе нос.

– Понятно.

– Я пошел? – спросил разрешения Максим Георгиевич.

– Иди.

Кассирша пробила чек неправильно – продублировала печенье.

– Исмаил, подойди, пожалуйста! – пропела она тонким голоском в переговорную трубку.

Максим Георгиевич удивленно вздернул брови – буквально минуту назад она спросила у него хорошо поставленным басом социальную карту москвича.

Исмаил оказался невысоким ослепительно лысым мужичком с мохнатыми бровями. Кассирша кокетливо улыбнулась ему и делано вздохнула – не знаю, что со мной сегодня происходит, постоянно перебиваю.

– Жить просто без меня не можешь, – хохотнул Исмаил.

– Не могу. Женишься на мне?

– А свою жену куда девать?

– Не знаю, не знаю, – последовал певуче-жеманный ответ.

Максим Георгиевич поспешно сложил в авоську продукты.

– Счастливого вам Нового года! – крикнула ему вдогонку кассирша.

Пришлось пожелать ей того же.

Фонарь за окном, наконец-то починенный к праздникам, освещал кусочек тротуара с припаркованной заснеженной машиной, на лобовом стекле которой кто-то вывел незатейливое «Люблю Любу».

– Ишь, – хмыкнул Максим Георгиевич, нацепив на кончик носа обе пары очков – для улицы и для чтения – и разглядывая надпись.

– Пиу-пиу-пиу! – взмыли в небо фейерверки и, взорвавшись разноцветными огнями, растворились в темноте.

Тузик завозился на своем коврике, вздохнул – он с детства не переносил шума и даже к старости, изрядно потерявши слух, нервно на него реагировал. Хотя сейчас скорее чувствовал его, чем слышал.

– Всю ночь будут взрывать. Придется потерпеть. – Максим Георгиевич с кряхтением нагнулся, погладил его по голове, почесал за ухом. Тузик с благодарностью лизнул ему ладонь, прикрыл глаза.

Анютка тоже не переносила шума. Она умела каким-то непостижимым образом убавлять вокруг себя звуки и приглушать тона – говорила всегда полушепотом, работала практически бесслышно. И мир как будто подлаживался под нее – деликатничал, притихал. Когда ее не стало, живая, наполненная заботой и нежностью тишина обернулась в бездушную и каменную. Только Анютка могла согреть ее своим ненавязчивым, тактичным присутствием.

Максим Георгиевич отчаянно тосковал по ней. Когда становилось совсем невмоготу, он выдергивал из стопки «Лечебных писем» журнал, раскрывал на последней странице и читал письма одиноких стариков, желающих найти себе вторую половинку. Никого он себе не искал, но чужими поисками удивительным образом утешался. Скупо комментировал письма, над некоторыми смеялся в голос, утирая слезу умиления.

– «Мне исполнилось всего 84 года». Всего восемьдесят четыре, а?

– «Хотелось бы познакомиться с работящим дедушкой (без интима). Будем вместе ходить в лес по грибы, по ягоды и на речку купаться». Ишь, без интима ей. Где его в нашем возрасте возьмешь-то, интим этот?

– «Вдовец, 74 года. Был женат пять раз. Четыре раза неудачно, а пятый раз – со смертельным исходом». Кхех!

– «Ищу женщину не старше 50 лет. Приезжай, родная, если ты без судимости». А раз с судимостью, то ходи незамужней!

Максим Георгиевич захлопнул журнал, убрал на место. Достал из пачки сигарету, размял в пальцах.

– Покурить отпустишь?

Тузик не ответил.

– Я быстро.

Он накинул на плечи жакет (Анютка к семидесятилетию связала), завозился с замком, который раз упрекая себя за то, что забывает его смазать. Курил, ежась и постукивая ступней о ступню – холод в подъезде стоял нешуточный.

Дверь соседней квартиры приоткрылась, Максим Георгиевич нехотя обернулся, чтобы поздороваться.

Артем стоял в дверном проеме и смотрел на него правым глазом – левый был скрыт за косяком.

– А что это ты здесь делаешь? – спросил он.

Максим Георгиевич поспешно загасил сигарету.

– Живу. А что ты здесь делаешь?

– Ты снова открыл входную дверь? – послышалось откуда-то из глубины квартиры.

– Мам, смотри, кого я тут нашел! Того дедушку из магазина.

– Какого дедуш… – Мама Артема выглянула на лестничную клетку и обомлела.

– Я в квартире напротив живу, – пояснил Максим Георгиевич.

– Надо же, какое совпадение! А я – коллега ваших соседей. Они уехали на отдых в Таиланд, попросили за котом присмотреть. Вот мы с сыном и переехали.

– На целых десять дней! – вставил Артем.

– Рад, что мы будем соседями целых десять дней. Меня зовут Максим Георгиевич.

Она протянула руку.

– Я Маша.

Он пожал ее руку и неожиданно для себя спросил:

– Вам есть с кем Новый год встречать? Если нет – приходите ко мне. Вместе будет веселей.

Артем радостно подпрыгнул, но тут же деловито поинтересовался:

– А чем ты нас кормить будешь?

– Ничем, – растерялся Максим Георгиевич, – я, честно говоря, и не собирался отмечать. Но раз такое дело… – Он запнулся, не зная, как закончить предложение.

– Вы один живете? – спросила Маша.

– У меня Тузик. Дворняга. И бегония, которая с какой-то радости расцвела сегодня утром.

Маша улыбнулась широко и открыто. «Совсем девочка», – подумал Максим Георгиевич.

– А знаете что? Приходите-ка к нам с Тузиком и бегонией. У нас утка. И оливье. Правда, я туда вместо яблок репчатый лук добавляю, но это ведь ничего?

– Ничего, – согласился Максим Георгиевич.

– А еще у нас свекольный салат с грецкими орехами, сливками и чесноком. И торт, правда, магазинный, но вкусный.

Артем дернул мать за рукав:

– Откуда знаешь, что вкусный? Ты же не пробовала его.

– Предчувствую, – коротко ответила Маша.

Максим Георгиевич кинул окурок в баночку, которая служила ему пепельницей, крепко закрутил крышку.

– Можно я спрошу? Почему вы нюхали мандарины?

Маша убрала руки за спину. Ответила, глядя чуть выше его плеча. Словно высматривала за спиной кого-то.

– У деда в Сухуми был большой мандариновый сад. Мне годика четыре было, но я до сих пор помню. Деда давно нет, и сада тоже нет. А я все нюхаю мандарины. Даже не знаю зачем. Может быть, ищу тот запах из детства. И не нахожу.

Артем слушал мать, затаив дыхание. Пластырь на щеке съехал набок, открыв обработанную йодом неглубокую царапину. Максим Георгиевич вздохнул, улыбнулся.

– Спасибо за приглашение. Придем обязательно.

Новогодняя ночь прошла за разговором. Артем спал на диване, уткнувшись лбом в теплую спинку кота, мигающие гирлянды раскрашивали комнатную темноту разноцветными огоньками. Тузик, не по возрасту бодрый, лежал в ногах Маши, положив голову на ее тапочку. Если она вставала, чтобы заварить новую порцию чая, он тут же выпускал тапочку и, резво цокая по паркетному полу когтями, сопровождал ее до плиты. Когда она усаживалась за стол, он тут же завладевал тапочкой.

– Ты, главное, не съешь ее, – шепнул Максим Георгиевич, подняв край скатерти. Тузик, моментально оскорбившись, глянул на него так, словно лапой у виска покрутил. «Ишь», – подумал Максим Георгиевич, но вслух ничего говорить не стал.

Маша рассказала ему обо всем: о родителях, похороненных в Калуге, о неудачном первом браке, о своем непростом решении уехать в Москву к любимому человеку, который вроде с тобой, а на самом деле – нет…

– Женат? – прямо спросил Максим Георгиевич.

– Женат. Пять лет обещает развестись.

– Зачем вам мужчина, который не умеет слова сдержать?

– Незачем. Потому я и согласилась пожить здесь. Нужно понять, как дальше быть.

Максим Георгиевич машинально размешал чай. Отпил, поморщился – переложил сахара.

– Свежего заварить? – поднялась Маша.

Тузик с готовностью высунулся из-под стола, чтобы сопроводить ее до плиты.

– Нет, спасибо.

За окном взрывались петарды, у соседей сверху громко играла музыка, на дне салатницы осталось немного оливье – Максим Георгиевич отломил кусочек хлеба, подобрал остатки салата, съел с нескрываемым удовольствием. Анютка натирала туда антоновку и добавляла только яичные желтки, заправляла оливковым маслом – берегла сердце. У Маши он был почти классический, только яблоки заменял репчатый лук, получилось острее и на удивление вкуснее.

– Я пятьдесят лет ел только то, что готовила Анютка. Думал, что ничего вкусного больше не попробую. А теперь вот! – признался Максим Георгиевич. И заплакал. И пока Маша бегала в его квартиру – за корвалолом, а проснувшийся Артем, с котом под мышкой (кот висел неудобно, ушастой башкой вниз, но попыток вырываться не делал), гладил его по плечу, он рассказывал, рассказывал, как они жили с Анюткой – душа в душу, пятьдесят с лишним лет, и как она собиралась купить бегонию, но не успела, легла и не проснулась, как жила, согревая собой все, что ее окружало, как однажды, сорок лет назад, она влюбилась в другого, призналась ему и попросила отпустить, но он не смог этого сделать, потому что любил так, что казалось – уйди она, и он прекратит дышать, и как он стоял перед ней на коленях, умолял не бросать его, и она осталась, и никогда, ни разу он не попрекнул ее случившимся, и она ни разу не попрекнула его тем, что не дал ей уйти, и как не случилось детей, хотя они о них мечтали, и никогда не теряли надежды, и как он оплакивал Анютку, как перебирал ее платья в шифоньере, как нашел в коробке из-под обуви дневник, где она писала о своей любви к нему и о том, что ни минуты не сожалеет о том, что осталась с ним, и как сегодня расцвела бегония, а на заснеженном капоте машины кто-то вывел глупое «Люблю Любу» и заключил в кривенькое, но сердце, столько в мире любви, плакал Максим Георгиевич, впервые не стыдясь своих слез и не коря себя за мягкотелость, столько в мире любви, а у меня ее нет и никогда уже не будет!

Лег он почти под утро, усталый и опустошенный. Тузик свернулся в ногах и на каждый шорох настороженно приподнимался, спи, все хорошо, попросил Максим Георгиевич, и тот уснул наконец, положив тяжелую голову ему на ногу, и храпел во сне, и даже дергал лапой – наверное, гонялся за кем-то, а может быть, убегал от кого-то. Видишь, как все вышло, крепился-крепился и сорвался перед чужими людьми, нет пытки хуже, чем одиночество, теперь я это знаю наверняка, шептал Максим Георгиевич, ведя один из своих нескончаемых безответных диалогов, которые стали единственной возможностью его существования – казалось, прекрати он говорить с Анюткой, и жизнь в тот же миг закончится.

Разбудил их долгий звонок в дверь, Тузик сполз с кровати, поплелся, припадая на правую лапу, хэх, забыли вчера лекарством намазать, закручинился Максим Георгиевич, натягивая брюки, иду, уже иду, крикнул он, водружая на переносицу очки, шел, держась за стену – ломило затылок, отпирал, привычно коря себя за то, что забыл смазать замок. За дверью обнаружились Маша, Артем, кот и бегония, которую он вчера забыл у них, у кота торчали глаза и уши, у Артемки на щеке был новый, красный пластырь вместо вчерашнего желтого, Маша прижимала к груди горшок с бегонией и большой термос, бегония расцвела пуще вчерашнего и даже, кажется, пахла, что в термосе? – спросил Максим Георгиевич, сторонясь, чтобы пропустить их в квартиру, куриный бульон, звонко отрапортовал Артем, будем вас лечить, добавила Маша, от чего? – спросил Максим Георгиевич, от всего, ответила Маша, показывайте, где тут у вас тарелки.

Бульон оказался действительно целебным, у Максима Георгиевича прошла голова, а Тузик прекратил прихрамывать, потом они с Артемом смазывали замок, то есть Максим Георгиевич смазывал, а Артем стоял рядом и ковырялся в носу, наблюдая свое отражение в большом старинном зеркале, а на замечание, что ковырять в носу некрасиво, согласился, что вообще-то некрасиво, но в этом зеркале красиво, потом Маша сходила за остатками вчерашнего торта, и они пили чай, Максим Георгиевич завел проигрыватель и учил их сворачивать из салфеток ушастых зайчиков, и, пока мать с сыном, одинаково склонив к левому плечу головы, возились с салфетками, он думал о том, что, если она решит расстаться с тем мужчиной, он позовет их жить к себе, почему нет, в квартире есть свободная комната, Артемка будет ему вместо внука, а Маша – вместо дочери, которой у них с Анюткой так и не случилось, нет ничего хуже одиночества, он знал это наверняка и потому очень хотел, чтобы они не догадывались о том как можно дольше. Лучше бы, конечно, никогда.

Заведующая банковским баром Зина была женщиной полной – из тех силачек, которых и не ущипнешь так просто. Вроде ухватил пальцами тугое, как мячик, тело – вот оно! – но нет, не поддается пальцам упругая плоть.

Потрогать Зину хотелось многим, а однажды ее бой-бедра поразили воображение самого директора банка. В его кабинете надо было передвинуть сейф, и водитель директора пыхтел рядом с железной махиной, обнимая ее, наклоняя, подталкивая ногой. Но махина не собиралась откликаться на его отчаянное танго. Тут вошла Зина. Она поставила поднос с директорским ланчем на стол, отстранила водителя, игриво так двинула бедром, и… сейф переместился. В тот момент директор словно впервые увидел Зину.

– Больше ничего у вас тут подвинуть не надо?

Она кивнула на массивный кожаный диван в кабинете.

Потом Зина неоднократно обнимала директора на этом диване. Летом диван был липкий, зимой – холодный, но кто такие мелочи замечал?

По вечерам, когда банковские комнаты наполняла темнота, а коридоры – тишина, в баре, наоборот, становилось ярко и шумно. Там, за душевно накрытым столом, собиралась компания, две парочки: директор и заведующая баром, водитель и судомойка. Из закромов извлекалось все самое вкусное, тщательно отобранное и обнюханное Зиной на предмет свежести, с любовью взбитое, обжаренное, запеченное, украшенное кинзой и молодым лучком.

Судомойка жевала без остановки, как гусеница. Она наголодалась за предыдущие годы: перед тем как попасть в банк, работала научным сотрудником в НИИ. А Зина налегала на спирт «Рояль». Алкоголь постепенно делал свое дело: руки и ноги становились смелыми, в голове две тонкие палочки начинали отбивать ритм. Тата-дада-дада… Алэ вэнэ, Милор…

– Давай «Милорда», Зинуль!

Это был ее коронный номер. Зина взгромождалась на стол и самозваной русской Пиаф тяжело шла по нему, сметая все на пути: бутылки, розетки с недоеденной черной икрой, тарелочки с подкисающими салатами, стаканы.

– Алэ вэнэ, Милор, вуз ассуар ма табль!

Если Эдит была парижским воробушком, то Зина – крупной и крикливой птицей Восточно-Европейской равнины. Она трясла юбкой в такт своей песне, по очереди обнажая сильные ноги.

– Иль фэ си фруа дэор – правая! Иси сэ комфортабль – левая! О-па!

Глядя на нее, директор банка хватался то за сердце, то за край стола, словно это был не стол, а борт корабля, последнее спасение перед разбушевавшейся стихией. Руки у него были маленькие, похожие на птичьи лапки. Эх, господин директор, не ходили бы вы в народ из своего кабинета, и все бы хорошо закончилось. А теперь уж поздно: семибалльный шторм начался, корабль скрипит, брызги в лицо летят.

Зинины габариты никак не вписывались в современное представление о красоте. В моде была худоба, и все мужское население – банкиры, дворники, старики, школьники – знало, как выглядят супермодели. Все-таки девяностые годы стояли на дворе, не какие-то там пыльные семидесятые.

Но директор завороженно смотрел на мелькавшие перед его лицом коленки Зинаиды, на ее телеса, выпиравшие из недлинных чулок со стрелками. Прародительница смертных, спаси… Чулки были на подвязках, а сами подвязки исчезали в черных коррекционных трусах. Ну и что, что коррекционные? Не нужны ему тонконогие красотки в шелковом белье. Неинтересны ему эти травленные перекисью, эпилированные холодные рыбешки. Ему земную Зину надо!

Страсть эгоистична. Зато со страстью не заскучаешь. У нее ноздри раздуваются и огонек горит в глазах. По большому счету, страсти плевать на вас. И разговор ее с вами будет коротким.

А любовь жалостлива. Любовь тихонько плачет, предлагая забрать ваши страдания себе. Эта зануда, жертвенности полная, будет следовать за вами, обеспокоенно заглядывать в глаза и предлагать то чай, то микстуру. И, что особенно раздражает, она ничего не требует взамен. Быть ее объектом означает постоянное чувство вины. Хуже такого – только когда вы за кем-то с микстурой ходите и плачете, сами в любовь превратившись. Привязанность к другому – это одна из самых тяжких несвобод. Это плен, подвластность, подчиненность, рабство, узда, оковы, кабала.

Если б директор намекнул, Зинаида бы его на руки взяла, маленького, и баюкала, про серенького волчка напевая. Но ему хотелось просто сгореть, отполыхать дотла, опять возродиться в сладких муках в огне ее необъятных бедер и… уехать домой.

Зина глубоко в глаза никому заглядывать не собиралась. Поэтому – «лэссэ ву фэр, Милор». Что в переводе с французского означает: да здравствует свобода всех и каждого друг от друга. Без слез обойдемся. Ведь я всего лишь портовая девушка, Милорд… Тата-да-да-да-да!

Грех так кутить, когда страна голодает. Одним поздним вечером эти четверо выехали из банка, и на скользкой дороге их «Мерседес» лоб в лоб столкнулся с грузовиком. Маленького директора выбросило в окно, он скончался на месте. Тела водителя и судомойки, спрессованные вместе с конструкциями иномарки, спасатели достали через два часа, срезав крышу. А заведующая баром выжила. Но ногу ей пришлось ампутировать почти до колена.

Выписной эпикриз состоял из непонятных терминов. Странно было прочитать в этой медицинской шифровке простые и, как показалось Зине, насмешливые слова: «История жизни. Вредные привычки отрицает. Контакту доступна».

Вернувшись домой, Зинаида сдала комнату влюбленной паре. По ночам из-за их стенки доносились звуки, будто крупная рыбина бьет хвостом и плавниками, стремясь вернуться в родную стихию. Это подслушивание было единственным, что причащало Зину к жизни.

Когда молодые съехали, она два дня просидела на кровати, подсунув подушку под культю и перебирая телевизионные каналы. Несуществующая ступня болела – Зинино тело не хотело осознавать потерю. Наверное, дерево так же гонит соки к спиленной ветке, к старой памяти изумрудным листьям. А листья уже свернулись в трубочки, догорают в куче садового мусора.

На третий день Зина напилась водки, проглотила все таблетки, какие нашла в тумбочке, включила Пиаф. Подумать только, Милорд, достаточно одного корабля, Милорд. Корабль уплыл, и все кончено… Вы плачете, мой господин?

Это, без сомнений, была попытка суицида. Зина попала в психушку.

На этаж там вела тяжелая дверь с глазком и пятью засовами, зато палаты были без дверей. В женском отделении жались к стенам бездомные пенсионерки в своих когда-то домашних байковых халатах и анорексичные молодухи. В мужском пациенты в оранжевых брезентовых штанах – так наряжали потенциально буйных – тоже вели себя смирно. В мужском вообще чудеса творились: сумасшедшие хотели казаться нормальными, нормальные косили под дураков, но как-то однообразно, словно по медицинским учебникам они симулировали – без того танца фантазии, который свойственен настоящему безумию.

Большой шум случался только по вине Ушанки. Этот псих был натуральным. На его голове красовалась шапка из облезлого зверька. Если кто-то отбирал у него головной убор, Ушанка по-детски неутешно рыдал и, закрывая руками лысину, кричал, что его мозг теперь простудится. В конце концов доктора махнули рукой на чудака.

Хотя, возможно, Ушанка все хитро рассчитал. Меховая шапка смягчала удары, а лупили Ушанку неоднократно. За чрезмерное любопытство. За то, что в больших количествах воровал и прятал под чужими матрасами алюминиевые ложки. За то, что сигареты без конца клянчил.

– Деньги, деньги, деньги… Деньги портят человека! Особенно если они ворованные! Воруем, веруем, воруем, веруем… Так, во что веруем? – Ушанка подсел со своей миской к Зине, когда та обедала у окна. Голос у него был несерьезный, будто у Буратино, который решил притвориться старичком.

– Ни во что не веруем. – Зина недовольно покосилась на бледное одутловатое лицо Ушанки и стала смотреть на улицу, где загорала на солнце стая одномастных дворняжек.

– И в жизнь загробную не верите?! – удивился он, шумно хлебая казенный суп с тонюсенькими ошметками курятины. Несчастная курица была жертвой взрыва, ножом так расчленить птицу невозможно.

Зина кивнула на потолок:

– Там что, есть кто-то? – Она словно ждала сообщения о только что сделанном открытии. – Хотите сказать, моя душа существует?

– И-и-и, милая моя… Бабочка в коконе, и та подозревает, что у нее имеются крылья… Ну хорошо! Перечислите, кто вас любит.

Зина рассердилась: на него, а заодно и на себя, что попала к дуракам и теперь не может даже сбежать от одного из них.

– Мужчина, вы мне не даете поесть спокойно.

Она потянулась было за костылями, но тут ей вспомнились снимки в кабинете директора банка – сам маленький директор, его пышноволосая жена с померанцевым шпицем на руках, двое детенышей. Под пальмами, на фоне океана, на лыжном склоне, на веранде ресторана, в бассейне. Смеются, смеются, смеются. Даже шпиц их рыжий улыбается… В компании этих семейных фотографий Ельцин на стене казался просто милым дедушкой.

– Никто меня не любит.

Набивший рот Ушанка обрадованно потер руки, торопливо дожевал и попросил Зину перечислить самые яркие воспоминания.

– Не имею таких, – покорно призналась она.

– А если я предложу на выбор? Для релаксации – красивые уголки земного шара, океан, пляж с белым песочком. Для экстрима – восхождение на Арарат, сплав по реке Иркут. Амазония… Все это есть в моей мемотеке.

Зина впервые улыбнулась, и глаза Ушанки блеснули.

– Я нескромно допускаю, – быстро зашептал он, осмотревшись по сторонам, – что уже сейчас Нобелевка мне обеспечена. Мой научный проект заключается в том, что можно пересаживать воспоминания от одних людей к другим. Вы представьте! Один человек пережил прекрасное, и все смогут вслед за ним насладиться этими звуками, запахами, красками. И знания можно передавать. Трансплантация информации вместо пяти лет учебы в институте, потом немного практики, и специалист готов… А полеты в космос! Мы станем соучастниками великих открытий и подвигов. У меня, кстати, есть знакомый космонавт, на «Салюте» летал. Подарил некоторые эпизоды – звезды, яркие краски на фоне черного космоса. Не желаете?

– Ну вот, приехали, – вздохнула Зина. – Здрасьте, женившись, дурак и дура…

– Что сказали? – не расслышал Ушанка.

– Я сказала: давайте, валяйте! Согласна на воспоминания космонавта! – К Зине на минуту вернулась былая бесшабашность. – Я, кстати, в День космонавтики родилась. Где там эта ваша мемотека?

– Да вот она, всегда со мной. – Ушанка снял с себя шапку, шустро нахлобучил на голову растерявшейся Зине и завыл таинственно: – Начинаем трансплантацию воспоминаний! Раз, два, три… Елочка, гори!

Зина с отвращением сорвала с себя провонявший куревом головной убор. Ушанка подхватил его и, спасаясь от двух плечистых нянек, восьмерками забегал вокруг столов.

– Опять, паразит, ложку украл! – крикнула одна из них, широко разводя натренированные руки, чтобы не упустить беглеца.

Зина посмотрела на свой стол – а ведь в самом деле украл…

Через неделю, проходя по коридору, Ушанка заговорщицки подмигнул ей и похлопал себя по шапке:

– Копилка коллективной памяти!

Бред… Но если уж угораздило тебя родиться в этом театре, отнесись с уважением к репертуару – драматическому, комедийному. Заодно к реквизиту присмотрись. Ружье выстрелит, вода в стакане будет выпита, постель – смята, а бутафорское сооружение в углу сцены вдруг окажется машиной времени, которая издаст нездешний, только тебе слышный гул, замигает огоньками и помчит тебя, куда ты совсем не собиралась…

Зине несколько ночей снились странные сны, пересказать их было невозможно. А однажды днем, уже дома, допивая кофе, она вдруг вспомнила себя в невесомости, в спальном мешке, на космической станции. Надо было завинтить гайку на приборе, и она как раз собиралась это сделать – у мешка были прорези для рук.

Потом она испытала и вовсе невероятное. Ослепительный свет – ни огня, ни взрыва, ни пожара. Свет проникает на станцию через непроницаемые бортовые стенки. В иллюминатор виден человеческий силуэт размером с авиалайнер. Проплывающий мимо станции огромный человек с прозрачными крыльями и нимбом смотрит на Зину с такой любовью, что ей хочется разрыдаться от благодарности и спросить: кто ты, прекрасный незнакомец? И почему добр ко мне?

– Я, между прочим, за безногой тут ухаживаю, грязь за ней вожу. – Это соседка Ниночка жалуется кому-то по телефону.

Костыли. И окна квартиры как иллюминаторы. Космонавту Зине обязательно надо выйти в ставший опасным мир. А еще кухню хорошо бы привести в порядок, плитка отваливается. Для ремонта она наняла Мишу.

Дальше история будет о том, как прибились друг к другу двое обездоленных, инвалидка и гастарбайтер. Она наврала ему про возраст, убавив себе восемь лет. Он поведал ей о своей жизни. Работал на оборонном заводе, пока все в большой стране не развалилось. На заработки начал ездить, а жена загуляла. Дети сгорели в доме из-за телевизора…

Тогда Зина рассказала ему про космос и про ангела.

– Он улыбался мне. Но не так, как человек, а с восторгом, понимаешь?

– Не-а. Покажи.

Зина улыбается. Миша хохочет.

Ночью он гладил ее бережно, словно боялся принести новые страдания изувеченному женскому телу. Последний раз Зина чувствовала себя такой беззащитной и одновременно защищенной только в детстве. А еще ей стало очень-очень жалко себя и Мишу.

Борясь с этой слабостью, она бестактно спросила:

– Когда у тебя последний раз любовь была?

– Давно. Как развелся, ничего не хотел…

Вскоре Миша устроился ремонтировать богатую квартиру в Подмосковье. Хозяйка капризничала, бригадир обманывал, и только штукатур по фамилии Попеску сочувствовала Мише. У этой Попеску – ни морщинки под глазами, грудь мягкая и глаза бархатные, как июльское небо в полночь над родной Рыбницей.

– Михаил, ты скажи этой Зине, что к тебе сестра приехала. Мы с тобой у нее жить вместе начнем.

Миша истуканом замер в пыльных объятиях штукатурщицы.

– Не, я Зинку обманывать не буду.

Бригадир, спускаясь со стремянки, заржал:

– Дурак ты нищий! Нужен, что ли, будешь своей Зинке, когда она на ноги встанет? Нормального найдет, а тебя мокрой тряпкой погонит.

Домой Миша пришел с разбитым носом.

Другой работы не было. Решили обменять квартиру на меньшую.

– Зинаида Сергеевна, зачем вам Москва? Берите уютный домик в Верее. Гарантирую свежий воздух в ваших легких и кучу денег у вас в кармане. Ну что, отметим такое решение? – предложил риелтор, разливая по стаканам принесенную с собой водку.

Миша даже не пригубил спиртное. Этот человек показался ему страшным, как самая черная ночь, в которую душегубы выходят на свой промысел…

– Женщина, он же вас использует! Его депортировать надо! – кричал риелтор, хватаясь за притолоку, и грозил толкавшему его Мише. – Я тебе, гад, припомню. В лесу зимой наручниками сам себя к дереву пристегнешь, а ключик выбросишь!

Москва стала в то время гиблым местом. Квартирный вопрос не столько портил москвичей, сколько убивал их, а жестокосердая столица словно не замечала потерь. Постоянно прибывающие провинциалы наполняли ее своей энергией, даже говор новый у Москвы появился. И внешность поменялась. Вроде вчера еще была твоей задушевной знакомой, а сегодня ведет себя как ушлая бизнес-баба: фасады увешаны рекламными щитами, на первых этажах огоньками сверкают казино, углы облеплены ларьками.

Приезжие не брезговали никакой работой. Столица не стеснялась этим пользоваться. Самые удачливые из них расселись в офисах, принялись листать на досуге глянцевые журналы про ритмы мегаполиса, издаваемые для них другими провинциалами, и через англоязычную газету поздравлять друг друга: «Happy birthday, Sasha!» – как раз под объявлениями проституток.

Ночь за окнами белела, становилась недолгим зимним днем, и Зина видела себя летящей низко над землей – над заснеженными полями, по московскому небу, мимо куполов Блаженного, над крышей «Националя», над усталым Ломоносовым с голубем на голове. В ее Москве пестрел шарфами и звенел голосами каток на Чистых прудах. В комнатах с высокими потолками бабули дымили сигаретками, допивая кофе из фамильного фарфора, и тявкали вредные собачки под их руками. А две старые школьные подруги на свежем морозце неспешно мерили шагами отлогие переулки Ивановской горки…

В последний день декабря Зина со вздохом заметила:

– На праздничный стол поставить совсем нечего.

И, собрав кое-что из старых, хранившихся в буфете сокровищ, отправила Мишу на блошиный рынок. Там стояла кривоватая новогодняя елка, неподалеку от нее сидел на цепи пьяный медведь и шныряли в толпе беспризорники. В торговых рядах обнищавшие профессора палеонтологии скучали рядом со своим товаром: закрученными в рожок аммонитами, рогатенькими трилобитами, чудовищными рако-скорпионами. Гуманитарная дама читала «Новый мир» над собственноручно вышитыми платочками. Продавцы разложенной прямо на асфальте космической меморабилии пили чай из термосов и, поджидая покупателей, играли в шахматы.

От одного развала к другому деловито переходили остроглазые интуристы, по дешевке скупая бюстики, досаафовские значки и прочие артефакты континента, который раскололся и ушел под воду. Это ж надо, вчера еще непотопляемым казался. А сегодня где он? Только последние пузырики прорываются на поверхность да мусор всплывает: пестрый тряпочный скарб, вымпелы какие-то, золотом по красному, антикварная рухлядь, старые книги, древние жестянки из-под монпансье, расчлененные пластмассовые пупсы с руками на длинных веревочках.

Удачно продавший Зинины ложки и вазочки Михаил сделал несколько кругов возле меморабилии и – была не была! – азартно поторговавшись, купил Зине подарок.

Дома он торжественно положил его на тахту.

– Вот! Тебе… С наступающим!

Это был космический скафандр: самый настоящий, с «СССР» на белом шлеме и гербом на груди.

Зина рассматривала покупку, не трогая, все больше расстраиваясь:

– Такие деньги потратил… Я в него и не влезу!

Рядом на тумбочке стояли хвойные ветки, Миша насобирал их на базаре. На одной сидела серебристая птичка на прищепке, на другой висел блестящий шар, в котором причудливо отражалась вся комната: изогнутые стены, стол, буфет, скафандр, прислоненные к тахте костыли. И Зина с Мишей – тоже изогнутые, смешные, с огромными носами и крошечными глазками.

В новостях на экране телевизора как раз стали показывать внутренность космической станции. Космонавты тоже готовились к празднику. Наряжая свою елочку, они кувыркались в невесомости и ловили парящие рядом новогодние игрушки. Экипаж мог бы отмечать Новый год целых шестнадцать раз – именно столько витков станция совершает за сутки вокруг Земли. Но космонавтам было достаточно трех-четырех Новых годов, по времени их родных мест.

– Зин, а вот интересно: что они там чувствуют?

– Свободу. От земных хлопот. И еще головную боль из-за невесомости они чувствуют, – уверенно ответила она Мише.

– А как они там чай заваривают? Одежду как стирают? И чем они предметы к стене прикрепляют?

– Считаешь, я все это теперь знать должна?

Да, вопросов больше, чем ответов.

У находящихся в космосе – тоже. Мимо проплывают на черном фоне звезды, планеты, а ты хочешь понять: ведь кто-то это чудо создал, кто-то этим движением управляет? И как на этом голубом сияющем шаре умещается целый мир с лесами, пустынями, реками, деревнями, городами?

Земля очень близка. Кажется, ее можно потрогать и ладони намочить в океанах. В темноте один за другим вспыхивают фейерверки: это Новый год движется по планете. Но сам праздник из космоса не разглядеть. На высоте четыреста километров можно лишь представлять его живые картинки.

Дети на Земле сейчас сладко спят, это взрослым не до сна. Мобильники вибрируют от посланий: «Пора наряжаться, пора готовиться!» Пора, пора! В спальнях на туалетных столиках поблескивают разноцветные парфюмы, поигрывают лучиками кольца. Брошены на кровати благоухающие шали, платья, легкие шубки, на полу ждут своего часа туфли с разной высоты и остроты копытцами.

На кухнях млеют в духовках утки и индюшки, их вкусный запах разносится по комнатам. И в плотно набитых холодильниках темно от обилия еды – всех этих салатов, сыров, морепродуктов, нарезок, оливок, у которых в пупочках спрятаны пряные анчоусы…

Утром дети проснутся и побегут к наряженным елкам, чтобы найти свои подарки среди коробок, коробочек, мягких свертков и пакетов. Наступающий год тоже пока спрятан в красивой упаковке. Это вечная тайна будущего, на которое люди смотрят с такой же вечной надеждой.

Но есть на Земле некрасивые вещи, страшные вещи. Набухшие окурки в стакане, кровавая жестяная окрошка на обочине дороги, еще минуту назад бывшая быстрым сияющим автомобилем. Больничный контейнер с ампутированными конечностями. Дымящийся остов дома. Два маленьких гроба возле вырытой могилы…

Что будет, если материальный мир вдруг распадется на атомы и исчезнет в космической воронке? Наверное, останется нематериальное. Наверное, оно будет выглядеть как светляки, тянущиеся друг к другу. Когда один светляк слабеет, мерцает и гаснет, почти сливаясь с сумрачной небылью, другие светляки спешат поделиться с ним своей невеликой силой.

И над всем этим – проникающий до печенок голос (звук – он ведь нематериален?). Пиаф поет о том, что не надо бояться чужого тепла, что корабли не только уплывают, но и возвращаются в гавани, что счастье приходит, когда ты уже забыл о нем.

– Миш, я ведь возраст свой убавила.

– Да знаю я уже…

– Скажи, а ты никогда не думал, что мы могли бы встретиться… ну… намного раньше?

Зина представила малышей с волосенками, пахнущими медом и молоком. Эти доверчивые человечки топали по дому и задавали тысячу вопросов маме и папе – ей и Мише.

– Ты б на меня и не посмотрела, – махнул рукой Миша. – Москвичка, фу-ты ну-ты!

– Не фу-ты ну-ты, а ух ты, ах ты…

Миша, широко улыбнувшись, договорил за нее:

– Все мы космонавты.

– Вот именно! Я, между прочим, специалист по беспилотным летательным аппаратам. Мы с тобой, Миш, еще ракету построим.

– Зин… Неужели псих тебе и это пересадил?

– Пересадил, пересадил! И красный диплом нарисовал! – развеселилась она, хотя и образование, и диплом были подлинными.

На Новый год все было очень скромно на их столе: домашние заготовки, картошка на гарнир. По телевизору шел «Огонек», они не столько смотрели его, сколько слушали. Но случился момент, когда Зина и Миша затаили дыхание перед экраном.

– Видели ли вы ангелов в космосе?

Это ведущие «Огонька» в шутку спросили у известного космонавта, он находился среди гостей.

Космонавт сначала посерьезнел, потом рассмеялся:

– Конечно, видел!

И перевел разговор на другую тему.

В ту новогоднюю ночь Зина загадала сразу несколько желаний. Пожалуйста, ну пожалуйста, Милорд. Даже если не все сразу. Не в этом году, так в следующем. Не через пять лет, ну хотя бы через десять… Ведь будущее полно сюрпризов…

Законы небесной механики работают медленно, но верно. Через десять лет стали доступными бионические протезы.

Получилось, Милорд!

Купленный в Измайлове скафандр был оценен на солидном аукционе в сумму со многими нолями.

Еще, Милорд!

Зина и Миша по-прежнему живут вместе на этой планете. А Атлантида вдруг передумала лежать под водой и, устроив небольшие цунами в обоих полушариях, поднялась на поверхность.

Браво, Милорд.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалось озадаченное лицо Риты.

– Еще долго? Вас все ждут.

Артем и без того места себе не находил. Ему лишней минуты не хотелось проводить в этом казенном коридоре с запахом старого линолеума. Среди этих нездорового цвета стен, которые не спасали даже аляповатые рисунки, изображавшие известных мультгероев. Их схожесть с оригиналом была весьма относительна – все эти без души нарисованные Волк из «Ну, погоди!», Смешарики и Карлсон с банкой варенья. Нарисованы людьми, которым было все равно.

Сходство Артема с оригиналом хоть и было на уровень выше, но сейчас, в кругу этих неживых мультяшек, он и сам походил на нелепое подражание главному зимнему волшебнику.

– Скоро, скоро, – пробормотал он и внезапно запнулся, издав такой звук губами, точно задумал битбоксить, но на самом деле хотел от чего-то отплеваться.

Не получилось. Он оттянул пушистую бороду на резинке и пальцами снял прилипшую к языку ворсинку искусственного меха.

– Вечно он опаздывает.

– Он?.. – удивленно переспросила Рита.

– Тут я, тут! Бегу! – донеслось из дальнего конца коридора.

Она высунула голову и всмотрелась. Артем медленно закрыл глаза. На бегу запахиваясь в костюм Снегурочки и поправляя болтающиеся косы, к ним спешила еще одна подделка под зимнюю сказку.

Рита выскользнула сквозь щелку в двери и прикрыла ее за собой, привалившись спиной и оставив руки под поясницей.

– Простите! – кричала Снегурочка уборщице со шваброй, огибая на цыпочках ведро с водой и едва не поскользнувшись на мокром линолеуме.

Наконец она предстала перед Ритой, поправила на голове съехавшую от бега шапку с соломенного цвета париком и широко улыбнулась:

– Антон, можно Тоха.

Тоха уверенно протянул руку для приветствия. Рита вяло вложила свою ладонь в мужскую пятерню и перевела полный растерянности взгляд на Артема. В его глазах она искала не то сочувствие, не то объяснение. Даже расшитый серебром наряд, синие сапоги и длинные косы с вплетенными в них голубыми лентами не могли скрыть главного: Снегурочка была не канон. Артем протяжно вздохнул.

– Но вы не говорили, что… – не закончив фразу, Рита покосилась на Снегурочку.

Вместо ответа Артем красноречиво перехватил посох в другую руку и закинул красный мешок через плечо.

– Между прочим, – не принимающим возражений тоном заявил Тоха, – в японском театре все роли исполняют мужчины. Даже женские.

Рита поморгала:

– Но мы же не в японском театре.

– Что за гендерные стереотипы. Вы позволите? – Тоха оттеснил Артема от двери, прочистил горло и сказал предельно высоким голосом, на который был способен: – Время волшебства!

Рывком головы он отбросил косу с плеча. Женский голос ему удался с натяжечкой. Рита присмотрелась к парню: вполне миловидный, гладко выбрит. Неумело нанесенные румяна тоже вносили какой-никакой вклад в общее дело. И все же она колебалась.

– У меня будут неприятности… – не то сказала, не то спросила она.

Тоха смерил ее строгим взглядом и поторопил, на этот раз подчеркнуто низким голосом:

– Так и весна настанет.

Мужской бас на контрасте с образом сказочной внучки возымел отрезвляющий эффект на Риту. Она суетливо заправила за ухо прядь русых волос.

– Да-да, конечно! – И скрылась за дверью.

Оставшись наедине, Артем и Тоха коротко осмотрели друг друга. Артем зыркнул осуждающе, а Тоха приятельски подмигнул. Еще и кулаком шутливо ткнул в плечо Артема: не дрейфь, мол, все отлично будет.

А через несколько секунд из-за двери донеслось множество детских голосов:

– Сне-гу-ро-чка! Сне-гу-ро-чка!

– Готовь подарки, дедуль. – Тоха оттянул бороду на Артеме и отпустил ее, отчего она смешно спружинила обратно.

– Вали уже, – процедил Артем мимо дырки в бороде. На язык опять налипла ворсинка.

Спустя полтора часа в блестящем золотом шаре отражался выпуклый Артем. Он сидел напротив искусственной елки, и в развешанных на ней шарах выпуклым становилось все: эта комната, придвинутые к окнам парты, и сами окна с бумажными снежинками на стеклах, и длинные скамьи вдоль стены, на одной из которых сидел Артем.

Он сгорбился совсем как настоящий старик, свесив голову и сложив локти на коленях. Белоснежная борода, бесившая тем, что ее ворс постоянно налипал на язык, шапка и пустой красный мешок валялись рядом. Увитый мишурой посох с искрящейся снежинкой был приставлен к стене.

Артем чувствовал себя фальшивым – как эта пенопластовая снежинка на посохе. Как эти пластиковые сосульки на елке, выдающие себя за хрусталь. Таким же искусственным, как эта неживая ель.

Под ногами головная боль уборщицы – разноцветное конфетти, все, что осталось от детского праздника. Не видеть бы всего этого. Этих детских лиц, их глаз и улыбок, от которых останавливается сердце.

Раздарены подарки – одинаковые для всех наборы конфет в красочных картонных домиках с изображениями счастливых лиц в окошках. Отгремели все эти «Раз, два, три, елочка, гори!», все эти «Мороз и солнце; день чудесный!», прочитанные нескладно или же с нарочитым выражением, и прочие «На веселых на утят…». Было тихо. Из коридора гулко доносился звон ключей охранника. Вдалеке хлопнула не то дверь, не то окно. В воздухе пахло подгоревшей запеканкой.

Тоха тоже был выпуклым. Он расхаживал рядом и рассматривал такие же выпуклые стенды с детскими рисунками на стенах. Шапку с пришитыми к ней длинными косами он держал в руках за спиной, не замечая, что косы волочатся по полу. Рисунков было много – подписанные детскими именами художества: «Катя, 7 лет»; «Таня, 4 года»; «Богдан, 6 лет». Каракули разной степени схожести с реальностью, экспрессионизм в чистом виде: машины на колесах всех возможных форм, кроме круга, зайчики с ушами разной длины, фантастические цветы экзотических очертаний, домик, а рядом с ним человечек и черная собака. И, разумеется, Смешарики, потому что их легко нарисовать. Почти так же легко, как автомобильные колеса.

– Позоришь меня, – злился Артем. – Ты мог стать зайчиком.

Тоха как раз разглядывал рисунок с этим персонажем.

– Зайчика я играл в шесть лет, забыл? Не хочу быть актером одной роли.

– Медвежонком, ежиком, кем угодно!

– Ну хорош бухтеть. Мы же с тобой не просто дед с внучкой, мы команда!

– Клоун.

– Да брось, все ж нормально прошло. Для программиста у тебя отлично получается. Даже сымпровизировал, когда девочка забыла рифму. Так и меня переплюнешь.

– Только один мальчик спросил: почему Снегурочка такая хриплая, она что, курит?

Тоха театрально оглянулся на Артема и прочистил горло полным драматизма кашлем:

– Она не курит, она простыла! У меня, между прочим, дед – Мороз!

– Клоун.

Тоха подскочил к Артему, плюхнулся рядом и закинул руку ему на плечо.

– Ну чего ты, я ж как лучше хотел. Характер придумал, предысторию. Мой мастер мной бы гордился. Это же роль на сопротивление, понимаешь?

Артем сбросил с себя его руку и решительно встал.

– Деньги за такое брать нельзя.

– Ну-ну, – едко отозвался Тоха. – Кредит же сам себя выплатит. Новогоднее волшебство. – Он сделал в воздухе магический жест. – Вжух, и мы без долгов!

Артем холодно на него глянул:

– Не мы, а ты.

Скрипнули петли, и внутрь бочком вошла Рита с подносом в руках, придерживая дверь ногой.

– А вот и чай. Согреетесь.

Тоха хлопнул в ладоши и поспешил помочь девушке, принимая поднос с чайником и чашками.

– Как раз вовремя. А то у нас тут заморозки, – сказал он, глянув на Артема.

– Вы простите, заварного нет. Только в пакетиках, – зачем-то оправдывалась Рита.

– Зато кипяток какой наваристый! – сострил Тоха, но шутка успеха не имела.

Рита вообще, кажется, пропустила ее мимо ушей.

– Я поначалу очень волновалась, – сбивчиво говорила она, разливая кипяток по чашкам. – Новогодний утренник у меня впервые, тем более в разновозрастной группе. Но дети вам поверили, это самое главное.

– С детства приучаем детей к обману, – пробурчал Артем, окунув взгляд в чашку.

Тоха выразительно посмотрел на него:

– Не к обману, а к сказке.

– К тому, что сказка в любой момент может стать обманом, – гудел в чашку Артем. – Хотим подарить детям праздник, которого сами не чувствуем.

– Фу на тебя! – фыркнул Тоха и признал со вздохом: – Нелегко, когда твой брат – душнила.

Рита поспешила сгладить углы:

– Этим детям сказка особенно нужна. Им очень понравилось. Уж я-то знаю.

– Кроме того мальчика, который все время смотрел в пол, – скептично сказал Артем.

– Ты тоже заметил? – подхватил Тоха, закинув конфету в рот. – Уж как я ни старался, не смог его растормошить. Это ведь он и уличил меня в курении. Плюс один к моим фиаско.

– Это Гриша, с ним отдельная история, – пробормотала Рита. – Давайте не будем об этом. Вам подлить?

Тоха энергично протянул чашку. Рита улыбнулась и наконец могла подробнее рассмотреть парней без париков и костюмов, которые теперь висели на спинках стульев.

– По вам и не скажешь, что вы братья. Совсем не похожи.

Так оно и было. Один – высокий, хмурый, с тяжелым взглядом. Второй – улыбчивый, с подвижной мимикой и выразительными глазами, точно герой мультфильма. Густая копна чуть вьющихся волос усиливала этот эффект. Разве что цветом волос братья и были похожи: оба шатены, но Артем вроде как чуть темнее.

– Не совсем родные, – простодушно ответил Тоха. – Общий отец, матери разные.

– Спасибо за чай. – Артем звякнул пустой чашкой и поднялся с места, отчего неприятно заскрежетал отъехавший стул. – Нам пора.

Рита посмотрела на него снизу вверх. Тоха замер с поднесенной ко рту вафлей.

Ранние декабрьские сумерки. Медленно падает снег. Скоро зажгутся фонари и разгонят этот тонкий момент между днем и ночью. Зимой это любимое время суток у Артема. Такое зыбкое и полупрозрачное. В любом другом месте он бы обрадовался этой красоте и даже поймал бы новогоднее настроение, но сейчас на душе было не празднично. Хотя в окнах этого учреждения, скрывающего свою сущность за туманной формулировкой «Центр содействия семейному воспитанию», невпопад мигали дешевые китайские гирлянды, а над входом красовалась надпись из бумажных букв с блестками: «С Новым годом!».

– Спасибо, что согласились подвезти, – благодарила Рита, поправляя на голове бордовый берет, когда они выходили из здания и направлялись к машине. – Автобусы ходят редко, а так хоть к родителям успею на Новый год.

– Мелочи, – хмуро ответил Артем и вдруг спросил: – Как вы только здесь с ума не сходите?

– Ну Тема… – осуждающе протянул Тоха.

Рита с грустью посмотрела на Артема:

– Еще как сходим. Бежать отсюда хочется.

Они молча прошли несколько шагов.

– Но потом понимаешь: ты-то сбежать можешь. А вот они?

– Да что на тебя нашло такое? – Обычно позитивный Тоха сейчас хмуро смотрел на брата, пока тот небрежно заталкивал пакет с костюмами в багажник. – Понежнее попрошу. Мне в костюмерке потом голову оторвут. И потише там, фейерверки, огни бенгальские, помнешь ведь.

– Кажется, я понимаю вашего брата, – ответила за Артема Рита. – К нам недавно приезжала съемочная группа снимать репортаж. И люди уезжали с такими же лицами. Но пройдет совсем немного времени, и воспоминания об этом месте выветрятся из памяти. Вы перестанете об этом думать и заживете как обычно.

Артем захлопнул крышку багажника и отряхнул руки:

– Хотите, спереди садитесь.

– О, а я на заднем посплю! – объявил Тоха.

Хлопнули двери, рыкнул движок, и машина выехала со стоянки, оставив за собой две темные ленты на свежем снегу.

За окном мелькали желтые фонари. Любимый Артемом промежуток между зимним днем и ночью остался там, во дворе учреждения, скрывающего свою сущность за туманной формулировкой «Центр содействия семейному воспитанию». На лобовое стекло налипали крупные хлопья, грязно-желтые в свете фонарей. Дворник с правой стороны прилегал плохо и размазывал снег в ледяную кашу, сквозь которую дороги было не видно.

На заднем сиденье вдруг оживился Тоха:

– Так что с тем Гришей-то не так?

Рита подняла брови:

– С Гришей? Не уверена, что могу распространяться…

– Это секретная информация?

– Да нет, – повела она плечом. – Какая теперь разница. Гришу ведь забрать хотели. Будущие родители уже и бумаги оформляли. В их случае это занимало больше времени, чем обычно. Приезжали к нам, улыбчивые такие. Казалось, они с мальчиком понравились друг другу. Присылали фотографии дома, лужайки, собаки. У них этот… лаб…

– Лабрадор? – догадался Тоха.

Рита кивнула.

– Я была так рада за Гришу. А потом… Ой, мы в пробку встряли, да?!

Тоха осмотрелся: они стояли в замершем потоке машин.

– Простите, бога ради, это из-за меня вы поехали по этому маршруту, а тут вечно все стоит! – сокрушалась Рита.

Артем повернулся к ней и долго молча смотрел. В полумраке салона сильнее проявились тени под глазами Риты – последствия недосыпа, которые она даже не пыталась скрыть излишком макияжа. В ней было что-то нетипичное для ее профессии: строгая простота и какая-то хрупкость, будто она постоянно балансировала на грани между выдержкой и уязвимостью. Такую девушку легко обидеть, подумалось Артему. Прямые волосы, едва касавшиеся плеч, и берет делали ее похожей на парижанку, которая не пойми как оказалась в этом месте. Тонкие черты лица, аккуратный нос, мягкая линия подбородка. Но сильнее всего притягивали глаза – карие, внимательные, точно Рита видела в собеседнике больше, чем он готов был открыть. Артем сам не понимал, почему так долго ее разглядывает. От внимания к себе она смутилась и отвела взгляд. Он упал на экран с навигатором, где коричневая полоска на маршруте извещала о крепкой такой пробке.

– Н-да, встряли… – протянул Тоха.

– Спешишь куда-то? – спросил Артем.

– Новый год на носу, алло. И у нас еще заказ сегодня, забыл? На Полежаевской.

– Мне так неудобно, – виновато сказала Рита.

– Перестаньте, – отрезал Артем, глядя на стоп-сигналы стоящей впереди машины. – В такой снегопад – обычное дело. Тем более перед Новым годом.

Но Рита видела, как он нервно барабанит пальцами по рулю. А Тоха сказал:

– Раз уж все равно стоим, чем там дело закончилось у Гриши?

– Ну чё ты пристал?! – вспылил Артем.

– Как чё? Должен же я знать, как мне работать с такими детьми.

Рита обернулась к Тохе. Снег изрядно усыпал заднее стекло и даже боковые, и его лицо тонуло в полумраке.

– Понимаете, чем старше ребенок, тем сложнее ему найти новую семью. Охотнее всего разбирают совсем малышей. А Грише скоро десять. В этом возрасте у ребенка складываются свои привычки, формируется модель поведения. Иногда она не согласуется с общественными нормами, и с ребенком нужно проводить большую ра…боту… – Рита запнулась. – Боже, я говорю, как училка на конференции!

Последние слова она протараторила, прикрыв лицо ладонью.

– Так что с ним не так? – Теперь и Артему стало интересно.

– У него есть важное преимущество: он практически здоров, – ответила Рита. – Но потом случилась поправка в тот закон… В общем… Его новой семье было отказано.

Тоха просунулся вперед между сидений:

– Ничего не понял. Какой закон?

Рита вздохнула:

– Его семьей хотели стать иностранцы. А новый закон запрещает им усыновлять наших детей. Документы были почти готовы, но в самый последний момент… – Она покачала головой. – Гриша остался у нас.

– Правильно, – поддержал Артем. – Нечего наших детей увозить!

Рита покосилась на него:

– Ваших детей? Может, вы тогда Гришу к себе домой заберете, если он ваш?

– А я здесь при чем?

– Вот именно. Вы совершенно ни при чем.

Артем уставился на нее. А она приняла этот взгляд за вызов:

– Как вы не поймете, здесь мальчик никому не нужен, а там, где он нужен, где его хотят любить и заботиться о нем, люди в дорогих пиджаках ему быть запретили! И распорядились его судьбой. И таких, как Гриша, сотни, если не тысячи. Он никогда не увидит ту лужайку перед домом в Италии и не почешет за ухом лабрадора. И возможно, никогда не найдет любящую семью. Теперь понимаете?

Артем молчал, нарочито внимательно глядя на стрелку спидометра у отметки «0», которая внезапно так сильно его заинтересовала.

Стало настолько тихо, что слышен был шелест снегопада. Дворники отчего-то не работали. Не то Артем их выключил, не то их заклинило от налипшего снега. Он толстым слоем лежал на стеклах со всех сторон.

– Но и это не все, – добавила Рита. – В августе его забрала другая семья. Из Твери. Я так радовалась, что у него наконец начнется новая жизнь. Пойдет в школу, как обычный ребенок. А две недели назад его вернули. Не прижился…

Вдалеке прозвучала сирена скорой и быстро стихла.

– И все это перед Новым годом. Представьте, что он сейчас чувствует.

С заднего сиденья донеслись шорохи.

– Мне надо покурить, – сказал Тоха серьезно, пока рылся в карманах. – Все равно стоим.

Он включил свет в салоне и суетливо шарил повсюду. Найдя пачку сигарет, открыл дверь, отчего сверху посыпались комья снега, и вышел.

Артем не знал, куда деться. Рита мяла пальцы и почему-то очень внимательно за этим наблюдала.

– Ребят, – донеслось снаружи, – вы это видите?

Водительская дверь открылась, и внутрь заглянул ошарашенный Тоха:

– Не пойму… Я что, выхлопными газами надышался?

– Чего тебе? – буркнул Артем.

– Да посмотри ты! – Тоха шире открыл дверь.

Артем прищурился.

– Не понял… – Голос его упал.

Он поставил машину на ручник и медленно вышел. Рите даже показалось, что Артем выматерился. Она заглянула в приоткрытую водительскую дверь, но не смогла ничего разглядеть. Заметила только, что стало очень тихо. Исчезли звуки автомобильной пробки. Рита осторожно открыла свою дверь, шагнула наружу и тут же почувствовала, как ноги утонули в толстом слое снега. Она осмотрелась и обмерла. Вокруг не было ничего. Ни запруженного транспортом пятиполосного МКАДа, ни фонарей, ни дорожных знаков с ограничением скорости, ни щитов с указанием движения, ни билбордов с рекламой новогодних распродаж на маркетплейсах. Рита оглянулась на парней. Они негромко переговаривались, и до нее долетал густой русский мат.

Почувствовав на себе ее взгляд, Артем обернулся.

– Спокойно! – скомандовал он, как будто одним этим можно было достичь спокойствия.

Тоха ходил туда-сюда, хватаясь за голову и ероша волосы:

– Не понимаю, я сплю?!

Когда глаза привыкли к темноте, Рита разглядела, что их машина стоит посреди бескрайнего поля. Свет от фар разливался желтоватой акварелью по нетронутому снегу, а вдалеке вроде как темнела кромка леса. Позади не было следов от шин, значит, они никак не могли сюда по неосторожности съехать. Да и откуда? Автотрассой тут и не пахло.

Снегопад кончился, и над ними раскинулось звездное небо небывалой красоты, какое в Москве не увидишь даже в самую ясную ночь.

– Где мы вообще? Это вообще как? Это сон? – сыпал вопросами Тоха.

– Да помолчи ты, – заткнул его Артем. – Думать мешаешь!

– А чего тут думать? Мы в жопе, братюнь!

– Не ссорьтесь, прошу вас! – встряла Рита.

Тоха полез за телефоном.

– Мы где хоть? – Он открыл карты и потыкал пальцем в экран. – У тебя ловит связь?

Артем достал свой телефон. В зрачках отразился включенный экран, но вскоре потух, и Артем с досадой сунул мобильник обратно. Вдруг он снова вытащил его и ошалело уставился на устройство. Затем бросил взгляд на смарт-часы на запястье.

– Что за…

Рита чихнула.

Теперь и Тоха тупо пялился в свой телефон.

– Что там? – испуганно спросила Рита.

Вместо ответа Тоха повернул к ней экран. Она вскрикнула:

– Как такое может быть?!

Тоха пожал плечами:

– Может, настройки сбились? Другой часовой пояс?

Чтобы убедиться, Рита достала свой телефон и простонала:

– Не-е-ет! Я же маме обещала приехать!

– А у нас еще заказ один жирный! – застонал Тоха. – Все пропустили!

В ярости он пнул снег и снова стал ходить туда-сюда.

Рита смотрела на экран – крупные цифры безжалостно отображали время: 23:54.

– Не могли же мы стоять в пробке так долго!

Артем снова ругнулся и прикрикнул на брата:

– Да не мельтеши ты!

Рита заплакала:

– Мне холодно! И страшно…

– Сядь в машину, погрейся, – бросил Артем, даже не заметив, что перешел с ней на «ты».

Девушка не видела его глаза: было слишком уж темно. Но если бы могла, то в прочитала бы в них ужас, растерянность и непонимание. Она уселась на пассажирское сиденье и закрыла дверь. Парни видели, как она прижала ладони к лицу.

– Надо ехать, – решил Артем и сел за руль.

Тоха тоже поспешил внутрь.

– Куда ехать-то? – спросил он с заднего сиденья. – Ни навигатора, ни связи.

– Куда-нибудь да приедем.

Артем отжал ручник и вдавил педаль газа. В ответ на это двигатель прокашлялся и заглох, приборная панель и свет в салоне погасли, и все вокруг погрузилось во тьму.

Секунду было тихо.

– Черт! – крикнул Артем и бахнул ладонями по рулю.

– Это какой-то сон, это какой-то сон, ты скоро проснешься… – шептала Рита.

– Из-за тебя всё! – рыкнул Артем.

Рита подняла на него взгляд мокрых глаз.

– Давай, обвини во всем меня. Как ты обычно делаешь, – ответил Тоха.

Оказалось, Артем упрекал вовсе не ее.

– А что, нет?! – завелся Артем. – Влип в долги, меня втянул. Еще и маскарад твой гребаный с переодевалками.

– Сто раз тебе объяснял, сейчас на таком самое время зарабатывать.

– Ну не перед сиротами же выступать.

– Ну уж что нашел!

– Кто б теперь нас нашел!

– Точно! – осенило Тоху, и он выскочил наружу.

Артем и Рита переглянулись.

– Не реви! – приказал он.

Рита покивала и шмыгнула носом.

– Я ведь даже маме позвонить не могу сказать, что у меня все хорошо… Точнее, что у меня все не хорошо…

Она разрыдалась.

Женские слезы всегда действовали на Артема гипнотически. Он не знал, что с ними делать, куда деваться. Ему хотелось выскочить из машины, лишь бы не видеть этих слез. Собственно, в темном салоне он их и не видел, но знал, что они льются, вот тут, совсем рядом, и надо бы как-то успокоить эту почти незнакомую, но такую обаятельную девушку. Может, утешить как-то. Хотя попытки утешать плачущих женщин удавались Артему на троечку, и он это знал. И все же протянул ладонь, чтобы взять руку Риты, но не успел – крышка багажника хлопнула, и снаружи донесся победный смех Тохи. Рита и Артем прислушались. Артем вылез из машины, не закрыв дверь.

– Ты чё делаешь? – спросил он присевшего на корточки Тоху.

– Надо подать сигнал, – ответил тот и чиркнул зажигалкой.

Только сейчас Артем разглядел, что на снегу недалеко от машины стоит упаковка фейерверков и фитиль уже искрится.

– Валим! – Тоха потянул брата прочь.

Бахнул первый залп. Из салона донесся женский визг.

– Мы про нее забыли! – хохотнул Тоха. – Рита, давай к нам!

– Там холодно!

– Ну и сиди, – ответил Тоха вполголоса, но из-за грохота салюта девушка и не услышала бы его.

На обращенных к небу лицах парней отражались всполохи – желтые, малиновые, зеленые. Огни со свистом взлетали к звездам, оставляя яркий шлейф, шумно лопались и расцветали огромными шарами, чтобы трескучими искрами осыпаться к земле. И так несколько раз. Зрелище ненадолго вырвало Тоху из этой передряги и вернуло в детство.

– А-а-а! С Новым годом! – заорал он, когда отгремел последний залп.

Тоха показал брату экран мобильника с цифрами 00:00 и накинулся на него с объятиями.

– Чего орешь! – вырвался Артем. – Смысл в твоем салюте? Сейчас все запускают, никто нас не заметит.

– А это ты видел? – Тоха положил руку на голову Артема и заставил его взглянуть в сторону.

Вдалеке вроде как мелькнула красная искорка. Артем присмотрелся: точно, огонь разгорался сильнее.

– Э-э-эй! Мы здесь! – закричал Тоха.

Он подбежал к машине, забрался на крышу, выудил из кармана бенгальскую свечу и поджег.

– Э-э-э-э-эй! – Тоха размахивал огнем над головой и прыгал на месте.

– Крышу помнешь! – крикнул Артем.

Раздался треск, Тоху качнуло, он поскользнулся и свалился в снег. Бенгальский огонь упал рядом, злобно шикнул и погас.

– Черт!

Машина накренилась. И что-то угрожающе захрустело. Изнутри послышался визг Риты.

– Это лед! – заорал Тоха. – Мы на льду!

Артем замер. Вместе с ним замерло время, остановилось в нулевой отметке, как останавливается ток воды при нулевой температуре. Вся сдержанность, которой он всегда прикрывался, испарилась. Остался только чистый инстинкт. Бей или беги. Беги или бей. Вся его злость на Тоху, раздражение на эту сердобольную Риту и даже меланхолия, которую он всегда отрицал, – все это отошло на второй план. Сейчас он столкнулся с собственным страхом быть слабым и бессильным.

– Вылазь! – крикнул он Рите и побежал к пассажирской двери.

Он видел, как передние колеса провалились в зияющую черноту, как под днищем авто ледяная корка утробно хрустит и крошится, но пока еще выдерживает вес машины. Ближе подходить было опасно.

– Сейчас, сейчас, – бормотал Артем, шажками подбираясь ближе.

Рита толкнула дверь изнутри, но, еле приоткрывшись, она уткнулась в ледяной панцирь. Артем схватил ручку и дернул ее на себя. Бесполезно. Он видел, как девушка колотит ладонями в окно.

– Опусти стекло! – приказал он.

В темноте едва было видно, как Рита пытается нащупать кнопки.

– Аккум же сдох, – напомнил подоспевший Тоха.

Он метался рядом, чувствуя, что все произошло из-за его глупости. Шутки и напускная беспечность – Тоха всегда прятался за ними, а сейчас они были бесполезны. Он пытался помогать Артему, но не знал, как подступиться, чтобы не сделать хуже. Парень мысленно ругал себя последними словами. Он понимал, что все его действия незначительны и запоздалы. Может, он и правда клоун? Клоун! Клоун!

Артем оставил попытки открыть дверь, ругнулся и побежал вокруг, грубо толкнув брата. Тот покорно принял это, но сжал зубы так сильно, что заныли десны.

Водительская дверь была открыта, и Артем заглянул внутрь

– Сюда давай! – крикнул он Рите и протянул ей руки.

Сразу же почувствовал холодные и тонкие, как у птички, пальцы девушки. Отчетливо заметил, как они дрожат. Едва он потащил Риту к себе, лед под машиной не выдержал и отозвался гулким треском. Авто накренилось и стало быстрее погружаться в прорубь. Рита взвизгнула, и ее пальцы выскользнули из рук Артема. Он с ужасом видел, как машина тонет, но не мог разглядеть, есть ли уже в салоне вода.

– Я боюсь! – стонала Рита.

– Давай! – заорал он, стоя на краю проруби.

Машина скользила ниже, грозя увлечь за собой не только девушку, но и ее спутников.

– Быстрее! – торопил Тоха.

Машина неумолимо уходила ко дну. Артем услышал, как через приоткрытую пассажирскую дверь внутрь хлынула вода. Затем снова почувствовал обжигающе-ледяные пальцы Риты и что было сил рванул ее на себя. Девушка завизжала, выскользнула наружу и повалилась на упавшего Артема. Он ощущал вес ее тела и жаркое дыхание на своей щеке. Вдруг его схватили за воротник и оттащили от проруби. Тоха.

Наконец Артем приподнялся и, тяжело дыша, сел. Рита сидела рядом на снегу и всхлипывала. Они смотрели, как машина рывками погружается в прорубь. Наружу вырывались пузыри воздуха, вода вяло бурлила, трещал, скрежетал и крошился лед. Машина скрылась на две трети и, видимо, во что-то уперлась. Над полыньей торчали ее задняя часть и багажник.

– Простудитесь! – сказал Тоха и подал спутникам руки.

Артем поднял на него взгляд, точно задумавшись, но вдруг вскочил и набросился на брата с кулаками:

– Ты чё скакал на ней, как козел?! Ты чё натворил?!

Он рычал и ругался, отвешивая Тохе оплеухи. Тоха как мог отбивался, но чаще лишь закрывал лицо.

– Прости, прости, братан! Я возмещу!

– Она могла погибнуть! Как мы теперь уедем?! – зверел Артем.

– Что-нибудь придумаем!

– Что ты придумаешь? Только проблемы придумывать можешь!

Рита вскочила и забегала вокруг парней:

– Перестаньте! Немедленно! Нашли время!

Артем ее не слушал и злился еще больше. Из привлекательной девушки она превратилась для него в досадную помеху, неуместное препятствие, мешавшее ему вершить справедливость. Хотя то, что брат получил по заслугам, никак не могло исправить их положение.

– Я задолбался терпеть твои косяки! Шут гороховый!

– Ты замечал меня, только когда я косячил! – огрызался Тоха, защищаясь.

Рита не отставала:

– Прекратите! Сейчас же! Хотите, чтобы и под вами лед проломился?! Что за братья вы такие?

– Такие вот мы братья! – рычал Артем. – Этому всё, мне – что осталось.

– Как маленькие!

Она встряла, чтобы разнять их, но, попав под удар Артема, вскрикнула и повалилась в снег. Бордовый берет, сейчас совершенно черный, похожий на виниловую пластинку, отлетел в сторону.

Потасовка вмиг закончилась.

– Доигрался? – спросил Тоха, переводя дух.

Артем злобно на него зыркнул и склонился к Рите, помогая ей подняться.

– Извиняюсь, это случайно вышло… – проговорил он механически и отстраненно.

Затем поднял берет и подал девушке. Рита отказалась от помощи, забрала берет и встала сама.

– Дураки, – сказала она, не глядя на него. – А ты – главный дурак.

– Почему я дурак-то?! – кипел Артем.

Рита качала головой, стряхивая снег с пальто.

– Своих детей я учу отвечать за то, что они сделали. И если кто-то кого-то ударил, даже ненарочно, учу говорить «извини, пожалуйста», а не прятаться за нелепым «извиняюсь». Разницу чувствуешь?

– Никакой разницы.

– Говорю же, дурак.

Она натянула берет.

– А ты, значит, умная, да?!

– Взрослее надо быть. Тебе сколько? Тридцать есть?

– А может, я устал быть взрослее. Я всегда был взрослее! – Он кивнул на Тоху. – Когда вокруг этого все прыгали, про меня вечно забывали. Раз я старше, то могу быть сам по себе. От меня можно откупиться подарком, а мне не подарки были нужны. А чтобы просто про меня вспомнили!

Выпалив это, Артем умолк и зверем глянул на Риту и Тоху. Ему стало мерзко. Теперь он злился только на себя. Он слишком поддался эмоциям, слишком открылся, и теперь все увидели, что у него внутри. Он стоял перед ними голый и чувствовал, как на морозе тело покрывается гусиной кожей. Даже в темноте было видно, как из его рта вырывается пар.

Возникшую тишину нарушил пузырь воздуха, лопнувший в проруби.

– Поэтому ты завидовал, – тихо сказала Рита, и в ее тоне Тоха уловил сочувствие. Но Артем этого не услышал и поспешил закрыться:

– Не завидовал я.

– Я много раз разнимала мальчишек. И сталкивалась с детской завистью. И учу своих детей…

Но Артем этого не мог слушать:

– Заладила: «своих детей, своих детей»! Не твои это дети! Это вообще ничьи дети!

Рита молчала. Она смотрела в темное лицо Артема и молчала. Потом просто отвернулась и пошла.

Тоха стоял неподалеку и искоса наблюдал за их перепалкой.

– Куда ты? – крикнул он девушке.

Она остановилась. Но не ответила.

Здесь было непонятно, чего ждать через минуту, куда ни глянь.

– Надо уйти со льда, – рассудительно предложила Рита.

– Смотрите! – Тоха указал в сторону.

Вдалеке все так же виднелся красный огонек. На этот раз он качался в воздухе, будто кто-то подавал сигнал.

– Обалденный Новый год, – сказал Тоха и пошел на огонь.

Он пробирался через ледяное поле, слушая хруст снега под ногами. На морозе его уши горели после оплеух, и Тоха прикладывал к ним ладони. Он не знал, идет ли один или за ним следуют остальные. Оборачиваться не хотелось. Поэтому он не видел, что шагах в десяти за ним следует Рита, на ходу согревая кулачки горячим дыханием. Замыкал шествие Артем. Он шагал сгорбившись, втянув шею и сунув руки в карманы пальто, в одном из которых лежал бесполезный брелок от машины.

Сколько они так идут, никто не понимал. Не понимал и того, что тут происходит, как они здесь оказались и что это вообще за место.

Тоха замедлил шаг и вскоре остановился, вглядываясь в темноту.

– Ну и кто это? – спросил он, когда к нему подошли Рита и Артем.

Невдалеке отчетливо виднелась невысокая темная фигура. Незнакомец размахивал над головой красным фаером. Заметив, что троица остановилась, он перестал махать и опустил фаер, на миг осветивший его лицо.

– Не может быть… – шепнула Рита и бросилась вперед, проваливаясь в сугробы у кромки озера.

Братья не глядели друг на друга. Они прибавили шагу и нагнали Риту.

– Да ладно! – отпрянул Тоха.

Артем молчал, не веря своим глазам.

– Ты как здесь оказался? – спросила Рита.

В свете красного фаера на нее смотрел Гриша.

Мальчик промолчал, лишь кивком пригласил ее следовать за ним. Рита в растерянности оглянулась на парней. Они стояли столбами и не сказали ни слова. Девушка подошла к ним, решительно взяла обоих за руки и потянула за собой:

– Нам сейчас надо быть вместе, понимаете?

Нехотя парни поплелись за ней. Воспиталка.

Они углублялись в лес. Впереди шел Гриша с фаером. Огонь воинственно шипел и плевался искрами, разгоняя мрак. Заснеженные ветви елей окрашивались красным и вспыхивали алмазной крошкой, а от древесных стволов разбегались длинные живые тени. Это выглядело еще более ирреально, чем все, что случилось только что, но при этом более настоящим, чем пенопластовая звезда на посохе и мишура на искусственной елке. Рита и парни шагали, как зачарованные, в немом безмолвии.

Внезапно раздался собачий лай, а за деревьями мелькнул огонек жилища.

Взгляд Риты вспыхнул радостью, и она с улыбкой посмотрела на парней. Из темноты выскочил черный пес, едва различимый на фоне снега, и бросился к ногам Гриши, радостно поскуливая и бешено виляя хвостом. Затем он подбежал и к троице, бегло обнюхал каждого, но вскоре потерял интерес к незнакомцам и вернулся к мальчику.

– Кажется, я поняла… – шепнула Рита. – Это немыслимо!

Тоха пригляделся к ней:

– Что ты поняла?

– Это ведь тот самый лабрадор. Помните? – Она наблюдала, как Гриша возится с собакой и треплет ее за ухом, присев на корточки. – Мы как будто увидели самый большой страх Гриши и его самую большую мечту. Он мечтал о новой семье и такой собаке. А еще рассказывал, как боится провалиться под лед.

– Только под лед чуть не провалились мы, – мрачно напомнил Артем.

– Ты поэтому нас ждал на краю озера и не подходил ближе? – спросила Рита у Гриши.

Мальчик поднял на нее взгляд, выпрямился и пошел дальше, поманив за собой не то собаку, не то Риту и парней.

– Так обычно все молодежные ужастики начинаются. – К Тохе, похоже, возвращалось чувство юмора.

Вскоре среди деревьев показался укутанный снегом домишко. Внутри уютно горел свет, из трубы неспешно поднимались клубы дыма, и только сейчас все ощутили, как сильно замерзли.

– А вот дом отличается, – заметила Рита. – Не такой, как на фотках тех итальянцев.

На что Тоха усмехнулся:

– Ну и мы не в Итал…

Вдруг он запнулся и замер.

Артем косо на него посмотрел.

– Ты чего, Тош?! – перепугалась Рита.

– Дежавю какое-то… – часто моргая, бормотал он. – Я же это видел вроде. Точно. У вас в классе, на стенах рисунки были. Домик, мальчик и черная собака.

– Да, – подтвердила Рита. – Это Гриша рисовал.

– Мы что, в его рисунок попали? Сюр какой-то.

– Вы там долго? – послышался детский голос.

Все трое обернулись и увидели в дверном проеме Гришу. У его ног приветливо вилял хвостом черный лабрадор.

Вскоре пес растянулся у пылающего камина. Гриша сидел на полу рядом, почесывая его за ухом, и мечтательно глядел на огонь. Здесь было жарко натоплено, и гости скинули верхнюю одежду, осматривая обстановку – простую, без излишеств. Из мебели тут были только деревянный стол и стулья в центре комнаты, а в соседней крохотной комнатушке виднелась лишь кровать. Глядя на нее, Рита прошептала:

– Совсем такая, как у нас в палатах. Здесь все, на что хватило его фантазии.

– Что, если мы можем быть счастливы только в наших мечтах?.. – задумчиво спросил Тоха.

Рита и Артем повернулись к нему и увидели, что он стоит у стола с рассыпанными цветными карандашами, чистыми листами бумаги и готовыми рисунками.

– Ты думаешь, он здесь несчастлив? – спросила Рита.

Вместо ответа Тоха кивнул на стол. Рита подошла ближе и замерла при виде рисунка. Простые линии. Яркие цвета. Ничего особенного. Но в этих наивных каракулях было столько смысла. Это было и радостно, и больно одновременно. Глаза девушки увлажнились, в носу нестерпимо защипало, и она закрыла губы ладонью, чтобы сдержать эмоции. Артему стало интересно, и он тоже взглянул на рисунок.

– Знаете, что самое сложное в нашей работе? – спросила Рита, чувствуя, как слезы вот-вот хлынут из глаз.

– Не сойти с ума, – угрюмо ответил Артем.

Тоха молча сел на пол у камина и погладил задремавшего пса, отчего тот вильнул хвостом и протяжно зевнул. Гриша подтянул к себе колени и обнял их руками, продолжая глядеть на огонь.

Рита оторвалась от рисунка и перевела на него взгляд. Ребенок, сжавшийся у камина, выглядел таким маленьким и одиноким, а его рисунок – таким огромным, будто через него он кричал о самом главном.

– Сколько раз я себе говорила, что все, хватит, увольняюсь. Вечерами возвращаюсь домой и плачу. У них на виду плакать нельзя ни за что… А по утрам прихожу, встречаю их улыбки, вижу, как они мне рады, и крылья вырастают.

Артем заметил, как блестят от накативших слез глаза Риты.

– В работе с такими детьми нельзя становиться для них мамой, – чуть слышно добавила она.

Тоха поднял на нее вопросительный взгляд.

– Это правило, которое я повторяю себе каждое утро. Он не должен видеть во мне маму, понимаете? Не должен привыкать. Потому что однажды… ну, я верю в это… однажды его заберут в новую семью, и он снова будет переживать потерю.

Рита сделала шумный выдох, запрокинула голову к потолку и закрыла лицо ладонями:

– Боже мой, как это трудно – не привыкать к ним!

Она осторожно опустилась на пол рядом с Гришей и заглянула ему в лицо, ожидая, что он обернется. Но мальчик смотрел только на огонь.

– Ты злишься на меня?

Гриша не отвечал, глядя на горящие поленья. Парни перекинулись взглядами, не смея издать ни звука. Рита подумала, как тяжело быть ребенком, который боится верить людям.

– Если мы попали в твою мечту, то, оказывается, в ней есть еще одна. Ты ее нарисовал для меня? – спросила она.

Артем снова посмотрел на рисунок: домик и черный пес, но еще и то, чего не было в комнате со сдвинутыми партами и бумажными снежинками на окнах. Он видел трех криво нарисованных человечков – очевидно же, мама и папа, а между ними автор картинки. Все держатся за руки и улыбаются, излучая потоки радости и счастья. Дети такое постоянно рисуют. Но этот простой сюжет был для Гриши недоступной мечтой… И если папу художник изобразил схематично, то на детали для мамы не поскупился. На ней было красивое светлое платье с зелеными цветочками.

– В этом платье я часто ходила летом, ты запомнил.

Рита тихонько притронулась к мальчику, сама не понимая зачем: то ли привлечь внимание, то ли убедиться в его реальности. Этот жест, такой искренний, должен был сказать ему, что он не одинок и она рядом. Хотя и скована рамками и правилами. Это прикосновение отозвалось дрожью по всему телу Гриши, оно будто не согрело, а обожгло его. Мальчик закричал, оттолкнул Риту и заколотил ладонями по ее плечам.

– А-а-а-а! А-а-а! А-а!

Затем вскочил, убежал в комнатушку и бросился на кровать. Рита поспешила за ним, но Артем схватил ее за руку:

– Оставь его.

Рита дернулась. Артем серьезно смотрел ей в глаза.

А Тоха присел на край стола и спросил:

– Почему ты… ну, это… не усыновишь его? Наверняка ведь думала. Я же вижу, как ты на него смотришь.

Девушка больше не пыталась вырваться.

– Думала… – со вздохом признала она. – Мама не одобрит. Она родных внуков ждет. Знаете, вся эта пошлость про «часики-то тикают» и «замуж-то когда»? Вот, это в ее репертуаре. Жениха мне все присматривает. А я, может, сама хочу решить, с кем и когда. – Помолчав, Рита добавила: – Может, даже хорошо, что я не успела к родителям на Новый год. Вдвоем бы стали ездить мне по мозгам… Я все же пойду к нему.

Она сделала шаг, но Артем усадил ее на стул, а сам сел на соседний.

– Гриша считает, что ты бросила его. И я его понимаю. Одиночество, которое он испытывает, правда похоже на ледяную прорубь.

Взгляд Риты выразил душевную боль. Она решительно встала:

– Тем более не хочу, чтобы он оставался один.

Она ушла. Артем покачал головой. Тоха продолжал сидеть на столе и перебирать рисунки. Не прошло и трех секунд, как Рита выскочила из соседней комнаты с криком:

– Его нет!

Парни повскакивали с мест.

– Он пропал!

Артем и Тоха бросились в комнатку. Она была настолько мала, что практически все место занимала кровать. Покрывало на ней было смято. Гриши не было.

– Пф! – фыркнул Тоха. – Я знаю, где он.

Он послал Рите снисходительную улыбочку, потому что навела она тут панику, конечно. На ровном месте просто. Затем засучил рукава, словно перед тем, как показать эффектный фокус, – чтобы зритель не усомнился в ловкости рук.

– Сто раз так в детстве делал, – гоготнул Тоха и кивнул на брата. – Когда от него прятался.

Он резко принял упор лежа и заглянул под кровать. Но сразу же выпрямился и в растерянности развел руками.

– Это все я виновата! – Рита спрятала лицо в ладонях и уткнулась в плечо Артема. – Какая же я дура!

Артем замер, вытаращив глаза. Опять эти слезы, с которыми непонятно что делать. На этот раз все же робко приобнял девушку. Потому что… Ну а что еще делать?

Снаружи дома послышались шаги, дверь резко распахнулась, и на пороге появился человек. От неожиданности все трое вздрогнули и обратили к нему лица. Человек был бородат, лет сорока либо же выглядел старше своих лет. Одет, разумеется, по-зимнему. На голове – шерстяная шапка грубой вязки, изрядно потертая временем.

Похоже, он не сразу заметил гостей, потому что поначалу долго и громко стучал ногами у входа, сбивая с ботинок снег. В руках у него были колотые дрова, и только сейчас Артем заметил, что в комнате стало темнее, а пламя в камине почти угасло.

Раздались грозное рычание и лай. Человек посмотрел вперед, и взгляд его упал на три фигуры. У его ног ощетинился черный пес. Он скалил зубы и готов был наброситься в любой момент. Артем почувствовал, как Рита сильнее в него вцепилась, и крепче ее обнял.

– Кто это?.. – прошептала она в испуге.

– Похоже, Гришин батя с того рисунка, – шепнул в ответ Тоха.

Голос человека прозвучал так же низко и угрожающе, как рычание черного пса:

– Вы что здесь делаете? Кто вас звал?

Артем прокашлялся:

– Мы заблудились… – Голос подвел его, сорвавшись в хрип.

– Что ты там мямлишь? Огонь совсем погас. Не уследили.

Тоха шагнул к человеку:

– Извините за вторжение. Мы сейчас все объясним. Давайте помогу.

Он протянул руки, чтобы принять дрова, и в тот же миг человек с грохотом швырнул их на пол. Артем увидел, что все это время хозяин сжимал топор, спрятанный под поленьями.

– Я вас не звал! – заревел он и наотмашь ударил Тоху по лицу.

Удар был такой силы, что Тоха потерял равновесие. Ему под ноги попались дрова, он оступился и повалился на пол. К нему сразу же подскочил черный пес и угрожающе замер над ним, злобно скалясь и роняя слюну.

Рита вскрикнула.

– Ты чё творишь, черт! – заорал Артем и бросился вперед, но остановился.

– Не советую, – спокойно ответил бородач, поднимая топор.

Артем загородил собой перепуганную Риту и отступил за стол с рисунками. Он судорожно шарил взглядом по сторонам в поисках хоть чего-то, чем можно обороняться или нападать, – палки, ножа, кочерги, да чего угодно. Но самым грозным оружием в пределах видимости были цветные карандаши на столе. Рита вцепилась в его руку, и он чувствовал, как девушка дрожит от ужаса.

Страшный человек приближался, поигрывая топором:

– Вы здесь чужие. Особенно ты.

Хозяин выставил указательный палец вперед, но было невозможно понять, кого он имеет в виду. Последние слова он проговорил так свирепо, что Артему стало по-настоящему не по себе.

Человек прожигал их ненавидящим взглядом и вдруг с рычанием ринулся вперед. На бегу он взмахнул топором, вложив всю мощь в удар. Лезвие с оглушительным треском вонзилось в стол и рассекло рисунок счастливой семьи.

Рита взвизгнула и подскочила на месте. От удара, кажется, вздрогнули даже стены дома. Словно он был сложен не из бревен и камня, а из картона, как подаренный на утреннике набор конфет в форме домика со счастливыми лицами в окошках и конфетами внутри.

Артем понял: это единственный шанс. Он перескочил через стол и, пока хозяин возился с застрявшим топором, схватил его, оторвал от оружия и швырнул в сторону. Тоха же боролся с черным псом. Он сунул ему в зубы полено и не давал напасть на брата со спины. Артем подскочил к бородачу, поднял за грудки и встряхнул, как куклу. Затем прижал к стене и сдавил ручищей его горло.

– Артем, не надо! – крикнула Рита.

– Чего не надо? – Его трясло от смеси ярости и страха.

Преимущество подарило ему необъяснимое желание сокрушить этого гада. Смять его, изувечить, скомкать, как лист бумаги с неудачным рисунком. Сделать с ним что-нибудь страшное. Что-то чудовищное. Первобытная, дикая мощь разливалась по всему телу. Она хотела мести, туманила рассудок и затмевала разум.

Человек совершал отчаянные попытки вырваться, но Артем чувствовал, как силы врага иссякают.

– Убирайтесь! – хрипел человек. – Вы не нужны мне! Мне никто не нужен!

– Это Гриша, ты не видишь?

Рита подошла ближе и положила ладонь на плечо Артема, тихонько потянув назад.

Артем вгляделся в бородатое лицо. Оно было изможденным, выглядело крайне усталым, а взгляд недоверчивых глаз выдавал ненависть, испуг и унижение. Узнать в этих чертах детское лицо Гриши было невозможно. Нет, она ошибается. Никакого сходства.

– Поверь, я чувствую, – твердо сказала Рита.

Артем с сомнением ослабил хватку, и человек сразу же оттолкнул его от себя.

– Зачем вы только пришли?! – простонал он и съехал по стене на пол.

Он склонил голову, подтянул к ней колени и обнял их руками. Теперь он и правда стал похож на мальчика, который точно в такой же позе сидел недавно перед камином. Артем ошалело смотрел на него. В драке шапка слетела на пол и обнажила лысеющую голову несчастного одиночки.

Пес подбежал к хозяину, понюхал ухо и потыкался мордой. Затем сел рядом, не сводя с него преданных глаз.

– Уходите! – сипло молил Гриша. – Не хочу вас видеть!

Послышались сдавленные рыдания.

Артема еще трясло. Сердце колотилось с таким грохотом, точно стремилось проломить грудную клетку и вывалиться на пол. Во рту чудовищно пересохло.

Тоха поднялся на ноги и тряхнул головой. Взял с пола несколько поленьев и закинул в огонь. Стало светлее.

Артем набрал полную грудь воздуха и протяжно выдохнул. Поднес ладони к лицу и с усилием помял щеки.

Было тихо. В камине шипели и пузырились принесенные с мороза дрова. Гриша шмыгнул носом. Пес чуть слышно поскуливал.

– За ним так никто и не пришел… – с болью в голосе сказала Рита.

Артем с пониманием посмотрел на Гришу:

– Я… знаю, что ты чувствуешь. И чувствовал что-то подобное, когда родился Антон.

– Опять я во всем виноват, – насупился Тоха.

Артем сел на пол перед Гришей.

– Все как будто про меня забыли. Центром их вселенной стал он. Мне тогда было семь. Меня отдавали бабушкам, оставляли на продленке, сплавляли в детский лагерь на все лето. Я как будто стал невидимый. Я тайком приезжал к маме, привозил ее любимые белые гвоздики, что-нибудь читал ей или рассказывал. Или просто долго сидел рядом и молчал. Так долго, что меня выпроваживал смотритель кладбища.

– Ой! – выдохнула Рита и уселась рядом. – То есть ты…

Артем кивнул. Ожившие детские обиды, страхи, переживания и боль расползлись по комнате тенями.

– Мамы не стало, и отец женился на другой. Потом родился Антон. И отца как будто тоже не стало. Его не хватало на нас двоих. Мне это казалось предательством. И, глядя на него, я думал: а справлюсь ли я, когда сам стану отцом?

В камине громко стрельнуло полено. Рита склонилась к Артему:

– Но вы давно уже взрослые люди. Пора оставить обиды в прошлом.

Артем посмотрел на нее так, точно увидел впервые.

– Ладно, хватит об этом, – отрезал он и встал. – Надо думать, как выбираться отсюда.

Снова это неприятное чувство, как тогда, на льду, когда он стоял перед ними голый.

Тоха подошел к брату и в упор на него посмотрел. Сидя на полу, Рита наблюдала, как парни молча пялятся друг на друга. Она ждала, что Тоха что-то скажет, у него же наверняка есть что сказать. Ну не может же быть такого, чтобы ему нечего было сказать – выразить свой взгляд на вещи, поспорить, поругаться, оправдаться, на худой конец. Или же отшутиться, как он это постоянно делал. Но Тоха стоял и не говорил ни слова.

– Ну что вы молчите? – не выдержала Рита. – Скажите что-нибудь!

– Словами можно все испортить, – глухо отозвался Артем и отвернулся от брата. – Так что иногда лучше помалкивать.

Тоха резко развернул его к себе и крепко обнял. Артем попробовал вырваться, но Тоха не позволил. После недолгих попыток выскользнуть Артем остался на месте, не зная, куда себя деть. На его скулах играли желваки, взгляд бегал. Руки безвольно болтались, пока Тоха сжимал его в объятиях. Рита слабо улыбнулась.

В тишине комнаты раздался сдавленный голос Тохи:

– Ты думаешь, я этого не знаю? У тебя в глазах всегда все было написано. Ты смотрел на меня так, будто я тебе всю жизнь испортил. Я чувствовал себя виноватым просто потому, что у меня мать жива. Просто потому, что родился позже. Как будто меня кто-то спрашивал. И я боялся тебя. Не мог пробиться к тебе. Ты меня не принимал.

Повисла пауза, в которой был слышен только треск поленьев в камине.

– Но когда на меня напал этот… – Тоха кивнул на съежившегося Гришу, – и ты бросился на помощь, я почувствовал, что у меня есть брат. Который рядом.

Артем недоверчиво нахмурился:

– То есть то, что я тебе помогаю в твоей авантюре со всем этим маскарадом, для тебя ничего не значит?

Взгляд Тохи замер, и Рита поняла, что он даже не задумывался об этом. Ему понадобилось время, чтобы осознать слова Артема. И тогда он еще сильнее сжал брата, а Рита заметила, что его глаза блестят. Она встала и обняла обоих сразу.

– Почему вы раньше так не поговорили? – спросила она.

– Мы пытались, – ответил Тоха вполголоса. – В пандемию, на карантине. Мы тогда еще жили с отцом, но почти не общались. А когда всех заперли по домам – хочешь не хочешь, приходилось.

Артем молчал, стиснув зубы. Тоха посмотрел на брата:

– Но, наверное, для такого разговора мы были слишком взрослые. И время было упущено. – После паузы он добавил едва слышно: – А потом и отца не стало. Ковид.

Рита охнула.

– Это должно было сблизить вас.

– Но не сблизило.

– Ну, хорош. Телячьи нежности. – Артем высвободился из объятий, хотя не так грубо, как тогда, на замерзшем озере во время салюта.

– Ну, тогда я просто обязана помирить вас! – оживилась Рита. – Тем более Новый год.

Парни обратили к ней изумленные лица. Так медленно и синхронно, что она даже растерялась.

– Ты просто миротворец, – иронично отозвался Тоха.

– Мама говорит, что с моим синдромом спасателя мне бы в МЧС работать.

Артем хмыкнул:

– Людей с синдромом спасателя самих спасать надо.

– Я серьезно. В Новый год нужно быть с теми, кто близок. Желать счастья, загадывать желания. Мечтать.

– А о чем вы мечтаете? – раздался детский голос.

Все обернулись и увидели Гришу в прежнем обличье. У его ног дружелюбно вилял хвостом черный пес.

Поражаться этому было бессмысленно – столько всего уже произошло. Поэтому Тоха просто и по-свойски присел перед Гришей на корточки, как перед старым приятелем:

– Я хочу, чтобы кто-нибудь однажды сказал мне: «Я горжусь тобой».

Мальчик помолчал. Кажется, ответ его не устроил.

– Хочу сняться в крутом фильме, – объяснил Тоха.

Гриша покачал головой:

– Ничего у тебя не получится. Я сразу понял, что ты не настоящая Снегурочка.

Тоха отпрянул:

– Я старался вообще-то!

Он выглядел по-настоящему огорченным.

Внезапно в комнате раздался смех. Настолько густой и громкий, что задремавший у огня пес вскинул голову, навострил уши и гавкнул.

Рита от удивления раскрыла рот. Она впервые слышала, как смеется Артем, да и улыбку его видела впервые. Девушка невольно захихикала сама. Вскоре и Тоха расхохотался, упав задом на пол и вытянув ноги. Гриша в непонимании смотрел на взрослых и вдруг тоже рассмеялся. Пес вскочил с места и стал кружить вокруг людей с веселым лаем.

Никто не заметил, как у всех в руках появилось по бенгальскому огню. Это было никакое не волшебство, чему никто не удивился бы, а всего лишь Тоха достал сохранившуюся пачку, раздал всем огни и поджег. Когда вспыхнули четыре маленьких фейерверка, он заорал во все горло:

– С Новым годом!

– С Новым годом! – закричала Рита. – С новым счастьем!

– Ура-а-а! – вопил Гриша и прыгал на месте.

Артем молчал, просто глядя на эти лица. А в голове крутилась мысль: «Что, если все это время мы были счастливы, но даже не замечали этого?» Вслух он этого так и не сказал.

Все наблюдали, как с шипением искрятся бенгальские огни. Как ласково трещит в камине пламя. Как тихо сыплется за окном снег. В глазах отражался блеск, и каждый о чем-то задумался и смотрел на веселый огонек с мечтательной улыбкой.

– Я вот только сейчас поняла, – тихо сказала Рита. – Мы попали не в мечту Гриши.

– А в чью? – изумился Тоха.

– В свою.

Она задумчиво посмотрела на мальчика и пригладила свободной рукой его волосы. Внезапно она вскрикнула, отдернула руку и посмотрела на палец. Отлетевшая искра угодила ей на кожу. Артем взял ее хрупкие пальцы и нежно сжал. Она с интересом на него взглянула, но сопротивляться не стала. Тоха наблюдал это все с улыбкой от уха до уха:

– Роль дяди мне еще не выпадала. Это круче, чем быть зайчиком.

Рита и Артем посмотрели на него так, что он понял: очень уж поторопил события. Поэтому он сжал губы и смешно на них вытаращился.

– А вы знали, чтобы желание исполнилось, надо обязательно зажмуриться? – спросил у всех Гриша. – Вот так. Смотрите.

Мальчик изо всех сил закрыл глаза, отчего лицо его скривилось в умилительной гримасе. Все снова рассмеялись и последовали его примеру. Каждый с усилием зажмурился. А когда они открыли глаза, то оказались в салоне машины. Снаружи налип снег. Внутри было тихо, сумрачно, предметы и лица были едва различимы, но все поняли, что наваждение растворилось. Рита внимательно посмотрела на Артема, он поймал в зеркале заднего вида отражение Тохи, и оно ему подмигнуло.

Артем чувствовал, как колотится сердце. Что все это было? Миллион вопросов крутился в голове, но говорить вообще не хотелось. Или это было сложно, потому что… Ну, потому что какие тут могут быть слова.

Снаружи и откуда-то сзади им в спину ударил автомобильный гудок. Опытный автовладелец умеет отличать интонацию таких сигналов. Этот был настойчивым и резким, он подстегивал, как хлыст погонщика: «Шевелись! Чего встал?!» Вскоре звук переместился вправо, а затем умчался дальше. Артем медленно потянулся к рычагу включения дворников, и, когда они смахнули толстый слой снега с лобового стекла, все трое увидели перед собой ленту МКАДа. Дорога была свободна, и по ней мчались машины. Некоторые тоже сигналили замершей посреди полосы колымаге и уносились дальше, мерцая красными огнями.

Тоха первым нарушил безмолвие:

– Снег кончился.

– Смотрите. – Рита показала парням экран телефона. – Время снова нормальное. Мы еще успеем по домам. Я к родителям, а вы – на свой заказ.

Артем посмотрел ей в лицо, пытаясь угадать ее настроение:

– Ты правда хочешь слушать, что часики тикают?

Рита раскрыла рот, не зная, что сказать. За нее ответил ее взгляд.

– Но ваш заказ?.. – смущенно спросила она.

– Заказ?.. – протянул Артем и обернулся к Тохе. – Ты там тоже собирался играть Снегурку?

– Не знаю, возможно… Не уверен. Мне кажется, перед детьми я не полностью раскрыл этот образ.

– Вот и супер. Тебе нужен реванш с тем же зрителем.

Тоха с вопросом посмотрел на Артема, а тот уже уткнулся в навигатор и елозил пальцем по экрану.

– На этой развязке развернемся.

– Подождите, я не поняла! – засуетилась Рита. – Вы что, собрались назад?

– Я забыл у вас волшебный посох, – сказал Артем и снова обратился к Тохе: – А ты звони заказчику, говори, что приехать не можем.

– Там хорошие деньги, Тем, – возразил Тоха, но тут же сдался. – Да и что я скажу?

– Наври что-нибудь. Скажи… Не знаю, Снегурочка заболела, охрипла. У тебя, между прочим, дед – Мороз.

Рита набрала в рот воздух для возражений, но так и не нашла что сказать. В итоге просто махнула рукой и рассмеялась. Тоха с трудом сдерживал улыбку.

Машина тронулась с места, набирая скорость. Артем видел, как комья снега слетают с лобового стекла и капота и рассыпаются, а снежинки уносятся прочь. Как обзор становится шире. Как мелькают огни новогоднего города. И думал. Думал, что снег не может идти вечно. Однажды он закончится. Вопрос лишь в том, что мы найдем, когда он растает.

Предновогодний город заполнился суетой. Надрывно звучали клаксоны автомобилей, застрявших в пробках. Шумел людской поток, втекающий в прозрачную пасть торгового центра и вытекающий из нее. Трещал мороз.

Данил возвращался домой с работы. С бывшей теперь уже работы. Эдакий подарочек, свободный полет, без «спасибо» и премии. Он старался не думать, что сейчас в их маленьком уютном офисе накрывают на стол. Света режет салаты, а Никита шаманит над коктейлями. Теперь этот привычный мир стал Данилу чужим.

Он, конечно, мог бы остаться, но зачем? Чтобы друзья отводили глаза или Иннокентий Петрович похлопал его по плечу, приговаривая: «Все к лучшему, Данька, все к лучшему»?

Кто-то торопливый толкнул Данила в плечо, и обида, смешанная со злостью, всколыхнулась, готовая выплеснуться на случайного человека.

– Ой, простите, я такая растяпа, вам не больно?

Девушка пушистой синей варежкой смахнула со лба прядь золотистых волос, выбившихся из-под неуклюжей шапки с помпоном, и улыбнулась, демонстрируя щель между передними зубами, чуть выдающимися вперед.

Данил зло взглянул на нее. Шапка как у маленькой девочки, варежки эти волосатые. Куртка в абстрактных пятнах показалась заляпанной и грязной, а сама девушка, улыбающаяся просто так, – странной.

«Дура какая-то!» – мысленно ругнулся Данил и молча обошел девушку стороной.

Она не увязалась за ним, и Данил отчего-то разозлился еще больше. Он огляделся, ища, на ком бы сорвать злость, на кого наорать, чтобы полегчало, кому испортить праздник. Но люди мелькали, охваченные предпраздничной суетой. С елками, с продуктами, с блестящими коробками, скрывающими в своих недрах подарки, шли мимо Данила, и никто не обращал на него внимания, словно тот стал пустым местом.

Данилу захотелось взвыть. Он зло сплюнул в серый снег, перемолотый в кашу, и задумался. Куда ему в таком-то настроении да в Новый год?

– Кому праздника, веселья и радости?! – послышался зычный голос уличного торговца. – Бери себе и про друга не забудь! Качество гарантировано, настроение – огонь! А ну подходите! Только сегодня и только у нас!

Данил недоуменно огляделся. Он готов был увидеть палатку с надписью «Салюты и фейерверки», но вместо этого увидел только множество людей, толкущихся возле одинокого прилавка.

– Женщина! Вы куда лезете?! – возмущался мужичок в вязаной шапке, уже купивший картонку с тортом и вялую пихточку. – Я сюда первый подошел, займите очередь!

– Ага, разбежалась! – огрызнулась дамочка в ярком пуховике. – У меня дети! – Она дернула за руку пухлощекого малыша лет пяти, и тот, словно по команде, заревел. – Видите, видите?! Вот что вы наделали?! – завелась она, сверля взглядом обладателя пихты.

– Да дайте ей уже упаковку и пусть идет! – выкрикнул старичок, уже ухвативший коробочку того самого заветного «нечто».

– Простой какой! – Старушка смело ткнула в дедка клюкой. – Сам-то уж доволен, а другим пусть и не достанется?!

– Тьфу на вас… – мягко отреагировал дедок и юркнул прочь, унося покупку.

Данил удивленно озирался, такой толчеи он не видел уже давно. Полки в магазинах заполняли различные товары, фрукты и овощи круглый год, хоть наши, хоть заморские, бери – не хочу. Так что же так хотели раздобыть горожане?

– Простите, – обратился он к уставшей женщине в запотевших очках, – а что тут продают?

– Новогоднее настроение… – вздохнула та, даже не взглянув на Данила. – Такая очередина, мне опять не достанется. Всегда так, – пожаловалась она непонятно кому.

Тем временем счастливые обладатели сияющих коробок с новогодним настроением старались выбраться из толпы и поскорее вернуться домой, пока заряд этого самого настроения не иссяк.

Лица людей становились хитрыми, в глазах искрилось ликование, словно каждый, кто выстоял очередь и приобрел у торгаша порцию радости, украл миллион или даже еще лучше – выиграл.

Поправив шапку, сползающую на лоб, Данил обошел кругом толпу покупателей, пытаясь найти конец очереди. Тщетно. Все еще ревел малыш; словно сороки, переругивались тетки в центре очереди; кто-то сетовал, что дают по одной коробке в руки, а у него семья большая, вдруг всем не хватит.

Данил и не заметил, как его охватил ажиотаж. Руки так и чесались вклиниться в очередь и, прорвавшись к невидимому продавцу, выхватить из его рук свою долю счастья. Или чего там расфасовано?

Он отошел подальше, примериваясь, с какой стороны лучше зайти.

– Осторожней, сынок, скользко тут!

Старческий голос прямо за спиной заставил Данила вздрогнуть. Он обернулся и с удивлением уставился на бабульку.

Замотанная шалью, в теплом тулупе и валенках, она притулилась в узком закоулке между магазином и жилым домом. Прямо перед ней на обыкновенной табуретке стояли невзрачные банки, укрытые разноцветными лоскутками и перевязанные тонкими резинками.

– Вы что, тут торгуете? – удивился Данил, огляделся, но покупателей не заметил.

– Ну как торгую? Раздаю помаленьку. Зато все свое, домашнее, свежее, – беззубо улыбнулась старушка.

– А что раздаете?

Данил обернулся, надеясь, что торговец еще на месте. Толпа вроде бы схлынула, нужно не упустить шанс.

– Так, новогоднее настроение раздаю.

Ответ бабульки дошел до Данила не сразу. А когда он понял, то недоверчиво прищурился.

– Что, прям как там? – ткнул он пальцем в сторону толпы.

– Да какой там! – отмахнулась бабушка, и Данил усмехнулся: ясное дело, у нее самопал. – Там-то все фабричное, китайское. Сверкает знатно, горит, трепещет, да только не греет.

– А у вас греет? – уточнил он.

– Греет, сынок, я же говорю, у меня домашнее, свое. Понимаешь?

– Ага, – кивнул Данил и возликовал, увидев свободное место в очереди. – Спасибо! – крикнул он и ринулся вперед.

Через четверть часа склок, ругани и злости он спешил домой, но теперь уже не просто так, а получив свое новогоднее настроение. В яркой блестящей коробке, шуршащее и жаркое, такое, от которого прям ух!

Куранты пробили полночь, и Данил, залпом осушив бокал игристого, открыл коробку. Затем, следуя инструкции, отошел на два метра.

Кругом засияло, запело, заискрилось. Он задохнулся от восхищения: вот оно – чудо! Потом еще грохнуло, посыпалось конфетти, и пищащие звуки, как из игрушки на батарейках, пропиликали нечто одухотворенное.

Данил впитывал чудо кожей, пожирал глазами, ловил каждый звук. Но вот пищалка скрипнула и смолкла, конфетти рассыпалось на полу, а сияние исчезло.

Он еще пару минут посидел в ожидании, надеясь, что сейчас все снова начнется, но ничего не произошло. Данил осторожно приблизился к коробочке и заглянул внутрь. Несколько цветных бумажек, лопнувший шарик, истекающий зеленой жижей с запахом хвои, и пластиковая пищалка – вот и все, что пряталось в коробочке.

– Сволочи! – зло выдохнул он и, не сдержавшись, пнул коробку.

Потом поднял ее и снова швырнул на пол.

Зеленая жидкость брызнула, заляпывая линолеум и оседая мелкими каплями на стене.

Данил схватил гадкое, поддельное настроение и, выскочив в подъезд, ринулся к мусорке.

Открыв зловонный зев мусоропровода, он швырнул коробку и громко стукнул крышкой: мол, вот тебе! Спустившись по ступеням, обнаружил, что дверь в квартиру захлопнулась.

– С Новым годом! – воскликнул звонкий голос за его спиной.

Данил обернулся и хмуро уставился на девушку. Ту самую дурочку в нелепой шапке. Она стянула пушистые синие варежки, сунула руку в карман и протянула ему мандарин.

– С новым счастьем, – добавила девушка.

– Спасибо, – буркнул Данил, принимая мандарин.

– А я гуляла, – зачем-то сказала ему девушка, – а теперь иду домой. У меня там новогоднее настроение.

– Удачи, – криво усмехнулся Данил, вспоминая прилипшее к закуске конфетти и пятна на полу. – Она вам понадобится.

– Да? Хорошо-то как! – обрадовалась девушка. – А пойдемте его вместе откроем?

– Спасибо, я свое уже открыл. – Данил попытался пройти мимо собеседницы. – Такая гадость, если честно!

– Да что вы?! А старушка говорила: оно домашнее, самое лучшее. Вы у нее брали?

Данил помотал головой.

– Так это же другое дело! – обрадовалась девушка. – Пойдемте скорее!

Она схватила Данила за рукав и потянула за собой, на этаж выше.

Данил шел, потому что других планов у него не было, и думал, что девушка все же дура.

Но вот стоило ему переступить порог, как он почувствовал: чудеса существуют.

В воздухе плавал аромат чего-то сладкого и до ужаса родного – бабушкиных пирожков. Данил улыбнулся, вспомнив старушку возле печи, стряпающую для внучка сладкие пирожки. А еще звенело, тихо, но славно, так бренчали бубенцы на санях тогда, в детстве. И радость, и сказка. И девушка в свете люстры оказалась очень милой. Даже забавная шапка удивительно шла ей, придавая немного хулиганский вид. Пятна на куртке оказались пушистыми облаками, а щелка между зубами напоминала Данилу о какой-то знаменитости.

– Чувствуете? – прошептала девушка. – Ведь я еще не смотрела, что там внутри, только под елку поставила, а счастье уже тут. Кстати, вы пирожки любите? А то я напекла с вареньем, а мне одной столько не съесть.

– Очень, – кивнул Данил, вглядываясь в сияющие глаза девушки, любуясь ее доброй улыбкой и ощущая, что этот, новый год будет во сто крат лучше всей его прежней жизни.

А банку они с Катей так и не открыли.

– Здра-а-авствуйте, дорогие мои, а вот и я!

– Ой… – Марина быстро-быстро моргает, пятится и с размаху садится на диван.

– Не понял, ты чего? – Серега оттягивает бороду на резинке, сдвигает на затылок шапку с седыми кудрями. – Что случилось? – Он растерянно смеется, подходит к Марине. – Ну?

Залитый светом гирлянд дебаркадер кажется волшебным корабликом. Серега поправляет бороду:

– Так. У нас все получится. Ты молодец. Ты прекрасная Снегурочка. Забудь, что ты актриса. Забудь, сколько им лет. Мы все о них знаем, мы помним, кто себя плохо вел, не учил уроки, ел без разрешения конфеты и шалил. Мы идем делать праздник, потому что для этого мы и существуем. Поняла? Вдохнула, выдохнула. Готова?

Марина кивает:

– Готова.

В зеркале заднего вида моргает водитель Генка:

– Телефон в кармане, звони, я рядом буду, пойду кофе выпью где-нибудь. Вам долго?

– Час-полтора. Ну все, с богом! – Серега, пыхтя, выбирается в объемном кафтане из машины, топает по сухому асфальту расписными валенками, поправляет кушак, шапку, подает руку Марине. – Идем, внученька, детишки заждались.

Генка выуживает из багажника посох и мешок, вручает их Сереге и захлопывает дверь авто. Достает сигареты, закуривает. Возле костюмов курить нельзя, железное правило, не первый год возит. Дед Мороз и Снегурочка удаляются по бесснежной пристани к дебаркадеру.

– Заморожу, заморожу, заморожу! – Серега кружится, ведя посохом вдоль пола. Кто не успел подпрыгнуть, кого посох коснулся – тот садится на свое место, доедать и допивать все, от чего ломится стол. Официанты деликатно обходят место колдовских игр, Снегурочка раздает «замороженным» утешительные конфетки. – Ух, заморожу, разбегайтесь, зайчатки, разбегайтесь!

Маринка перебрасывает за плечо косу. Из-за этой косы, как ей кажется, ее и взяли в Снегурочки. Марина волновалась, готовила образ, даже стихи учила – а ее взяли просто так, с ходу, буквально задав пару вопросов. Наверное, из-за косы, из-за длиннющей русой косы в руку толщиной, а не из-за того, что она учится на втором курсе театрального. И началась подготовка. Месяц репетиций. Снежные завалы, по которым приходилось пробираться в офис к Сергею, проваливаясь по колено и шагая двадцать минут вместо пяти. Такое было предвкушение праздника – а теперь, тридцать первого декабря, ни снежинки. Голый асфальт, голые деревья, сушь, уныние – и так уже вторую неделю, не зимняя сказка, а издевательство. Серега ей подмигивает, и Марина громко спрашивает:

– Ну что, ребята, сыграем в еще одну игру?

– Да-а-а! – радостно раздаются в ответ две дюжины голосов.

– Ну да, я ни хрена не зарабатываю! – Серега выдыхает дым в форточку. Соседи все разъехались, на лестничной клетке можно хоть духовой оркестр выставить – никому не помешает. – Но раз в год я правлю миром, ясно? Создаю сказку! Вот давай я тебе, допустим, сейчас пачку евро из ниоткуда достану – обрадуешься? Да. А настроение праздничное появится? Нет. Потому что ты сейчас думаешь, как мне послезавтра корпоратив катать с новой Снегуркой, которая первый раз работает, о том, что тебе в январе еще домой ехать, что у тебя в личной жизни черт-те что и что мы на съемной квартире Новый год встречаем. Так что пачка денег тебя обрадует, но не осчастливит. А если я из кармана выну тот луноход, на который ты в шесть лет облизывалась, ты не просто обрадуешься – ты еще и прослезишься, хотя тебе луноход не нужен, а деньги нужны. Поняла, ради чего это все?

– Серег, я понимаю, – отвечает Маша. – Но тебе сорок пять лет! Новогодний сезон короткий, не прибыльный, а к тебе Ира летит. И у Иры такая жизнь, в которой нельзя только луноходы дарить, в ней и пачки евро нужны. Лунохода маловато будет.

Серега скрипит зубами.

– Маш, не нагнетай. Ты тут с октября со мной торчишь, все тебя устраивало, все так хорошо шло, и вдруг ты мне начинаешь мозги выедать. Ну не веришь в меня – так зачем приехала, зачем вписалась?

– Помочь.

– Помогай! Помогай, а не нотации мне читай в последний момент! То «у нас все получится», то «это фигня, это ерунда».

– Я не говорила, что фигня и ерунда. Я вписалась, потому что могла и хотела. Потому что ты попросил. Потому что, в конце концов, лучше я буду тут тебе помогать, чем там сидеть и слушать, как Костик мне звонит и нудит, чтобы я вернулась.

– То есть там тебе скучно, тут весело, но весело как-то не так, и вообще надо не веселиться, а делом заниматься? Вот я и занимаюсь!.. – Серега виновато осекается, исподлобья зыркает на сестру. – Мы занимаемся. А раз занимаемся – так не подавляй меня своими нотациями. Я и так буду без Ленки дедморозить, Маринка молодец, конечно, но она первый раз пойдет. Первый! Я-то за двоих вытяну, но ты сама сказала: я не мальчик, у меня нервы не стальные уже. С Ленкой за восемь лет все отработано было до мелочей, она знаешь какая Снегурка – ух!

– Так что ж ты ее с собой не забрал, когда из «Топ-ивента» уходил?

– Потому что это я с директором поссорился. Ей семью кормить надо.

– Тебе-то не надо.

– Я мужик, я справлюсь.

– А что ж до сих пор не справился?

– То есть ты уверена, что не справился. Ну спасибо, дорогая. – Серега картинно кланяется в пояс.

– Если бы ты справлялся, тебе бы не приходилось в новогодние каникулы с накладной бородой по чужим праздникам шататься. Ты бы на расслабоне сидел и транжирил заработанное за год.

– Поучи меня еще! – рявкает Серега. – Ты вон от своего Костика почему ушла? Зачем смоталась черт-те куда вместо загса, скажи мне? Чего тебе не хватало? Он-то не Дед Мороз, он солидный, при деньгах, при квартире. На каникулах подарки покупает, а не чужие в мешке носит, как я, да? Он-то справляется как надо и с директорами не ссорится, он у нас сам себе директор. Только этот твой Костик – унылый, скучный, такие даже в раннем детстве по лужам не бегают и в Деда Мороза не верят, я же его как увидел – сразу понял, что ты с ним от тоски загнешься. И ты поняла, слава богу. Деньги у него есть, а лунохода – нет.

Маша докуривает, вздыхает. Упертый старший брат – это катастрофа. Проще барана перебодать.

– Ну да, лучше Костика обсудить, а не Иру. С ней же все просто, с ней у вас никаких проблем и исключительно радужные перспективы.

– Блин! Я или на Иркин уровень заработаю, или она меня бросит, но дай мне хоть сейчас порадоваться, а? Могу я влюбиться, в конце концов? Девушка едет – мне как, ее сразу отшить, потому что я старый нищеброд, или я ее хоть поцелую под бой курантов, раз уж выпало такое счастье?

Серега с размаху втыкает окурок в пепельницу и уходит в квартиру, хлопнув дверью. Маша идет за братом.

– Прости, пожалуйста, я не в том смысле. Просто ты ведь живой человек, а не вымышленный персонаж с волшебным посохом…

– Он и не вымышленный! И я каждый год это доказываю, ясно? Всем, кто не верит ни во что, – я доказываю, что и посох волшебный, и чудо можно создать из ничего голыми руками, если загадать желание от всей души.

– Серег…

– Отстань, ради бога. Отстань. И так уже сердце разболелось. Все, отвяжись.

– …на носу-то крапины, а глаза-то папины!

– Молодец, внученька, какой стишок хороший дедушке прочла! Вот тебе подарочек! – Серега роется в мешке, выуживает расписной пластиковый бубен, вручает «внученьке». – Ну садись. А кто дедушке еще стишок расскажет? Кто у нас книжки читает, кто у нас умник-разумник? Ну-ка, внучок, давай-ка, иди к дедушке, расскажи что-нибудь зимнее, душевное.

«Внучок» выбирается со своего места, поправляет рубашку, идет к Деду Морозу.

– Да я не помню ничего… – топчется «внучок».

– Так давай вспоминать, – ласково говорит Серега. – Что ж ты, ни одного стишка не выучил на праздник? Ай-яй-яй.

– Ну… – мнется «внучок». – А, вот. Белый снег! – Он зависает, вспоминая слова. – Белый снег… Как же там? Белый снег…

– О, я тоже люблю этот стишок! – помогает Серега. – Давай вместе: белый снег, серый лед на растрескавшейся земле…

Хохочут даже официанты.

– Подставляй руку! – командует Серега, хлопает пару раз в ладоши и вдруг насыпает забывчивому декламатору горсть неизвестно откуда взявшихся карамелек в ладонь. – Садись, мой хороший, порадовал старика.

Ира с Машей пьют кофе.

– А что у Маринки за истерика была? – спрашивает Ира.

– От неожиданности. Я когда Серегу в костюме первый раз увидела – сама разрыдалась. Вроде только что помогала родному брату шапку надевать, и вдруг бац – никакого брата, а настоящий Дед Мороз. Он же убедительный – капец. Я таких Дедов в жизни не видала. Они без костюмов репетировали все время, а тут он на нее выскочил без предупреждения – ну и…

Ира усмехается.

– Ты знаешь, – тихо говорит она, – он правда потрясающий. Я ведь его себе загадала. Вот такого, какой он и есть. И умный, и зрелый, и с чувством юмора, и с опытом. И красивый. Я прям на бумажке писала, записку под подушку. Положительные аффирмации, типа. Мы когда познакомились – я обалдела. Какого мужика себе задумала – такого и встретила, один в один. В следующий раз надо еще дописать, чтоб при деньгах был.

– В следующий раз? – повторяет Маша.

Ира выдерживает паузу, потом спохватывается:

– Ой, я же тебе такую штуку привезла! Минуту, чемодан в комнате остался. Сейчас.

– Прошло? – спрашивает Маша.

– Что?

– Сердце.

– Ты чего от меня хочешь? – уже вполсилы злится Серега. – Чтоб я сейчас тебе расписку кровью написал, что не собираюсь до старости дедморозить, а немедленно, прямо сейчас, двадцать девятого… – Он смотрит на часы. – Тридцатого декабря сего года пойду шерстить банки вакансий и завтра же сяду в офис на жопу ровно на зарплату в стотыщпятьсот рублей?

– Я не знаю, – сдается Маша. – Я просто переживаю.

Они молчат. Серега подпирает щеку рукой.

– Ты хоть стоимость костюмов отобьешь? – спрашивает Маша.

– Да мы ж сэкономили, – отмахивается Серега. – Пайетки у мамы были из старых запасов. Валенки, правда, дорогие, но это тоже не критично. Маш, пойми: новогодние заказы – это, считай, хобби. Мне надо ради чего-то весь год пахать, а потом ходить и раздавать чудеса. Да, за смешные деньги. Да, это стало невыгодно. Да, я сам этот люрекс пришивал, а не в ателье заказывал. Да, я все понимаю. Но мне надо. Позарез.

– Ты же в курсе, что я тебя люблю, да?

Серега обнимает Машу, ухмыляется:

– Поживи с мое, тогда поговорим.

Маша закатывает глаза:

– Спать идем. Второй час ночи. Тебе в аэропорт с утра, а ты…

– Идем. – Серега с тоской смотрит в окно. – Вот фиг ли он весь растаял? Столько снега было, а теперь никакого праздничного настроения. Маш, не переживай. И за Иру не переживай, и за Костика, и за меня – тем более. Нормально все будет, точно говорю. Праздники на носу, елку завтра нарядим, сразу веселее станет.

Уже в дверях Маша оборачивается к брату:

– Ты прав насчет Костика. Он хороший, но скучный. А я без волшебства не могу. Как и ты.

– Да никто не может, на самом деле. Даже прожженные циники, – тихо отвечает Серега. – Они, между прочим, сильнее остальных удивляются.

– Корпоратив?

– День рождения генерального директора. Юбилей. Строго начальство.

– Ужас. Взрослые дядьки и тетки?

– Тем лучше.

– Почему?

– Да потому, что чем они старше, тем сложнее их раскачать. Я же с ними как с детьми разговариваю. Ну по шестьдесят им – а мне-то триста лет в обед, я все равно старше. Они мне все внучата. И, ты знаешь, такой кайф, когда их расшевелить удается. Пятилетки еще сомневаются – настоящий Дед Мороз или нет. А взрослые точно знают, что ненастоящий, но им очень хочется, чтобы наоборот. Так что и песенки будут петь, и хороводы водить.

– Ну как?! – вылетают из кухни Ира и Маша, когда щелкает входная дверь.

Красная как рак Марина, на ходу расстегивая куртку, машет руками:

– Классно! Так круто! Слушайте, я не могу, Сергей такой… Он такой настоящий! Сергей, вы такой настоящий!

Она прижимает руки к груди, смотрит на Серегу. Тот снова начинает хохотать.

– Ну ты опять, да?

– Сереж, ну что? Хорошо прошло? – Ира нежно гладит Серегу по руке.

– Ой, да замечательно! Маринка вообще молодец, да, Марин? Идеально все сделала, не Снегурочка, а золото. Марина… Марин! – Серега оборачивается к Снегурочке, привалившейся к стене. По ее лицу текут слезы.

– Та-а-ак, – говорит Маша. – Коньячку внученьке.

Марина проглатывает коньяк, вытирает мокрые щеки.

– Спасибо вам большое! – всхлипывает она. – Я же репетировала с Сергеем, а праздник вела с Дедом Морозом. И карамельки в варежке – Сергей, вы это сами придумали? Там дети бегали по набережной, так он еще им всем конфет насовал.

– Ты если так каждую роль будешь переживать, тебя инсульт хватит, – назидательно говорит Серега. – Уже должна уметь держать себя в руках.

– А я роли так и не переживаю! – в запале вскидывает подбородок Марина. – Просто у меня мечта сбылась. Я мечтала побыть Снегурочкой. Смелости не хватало. – Она поворачивается к Маше и Ире. – Он же правда настоящий. И волшебный. Понимаете?

Маша долгим взглядом смотрит на брата. Тот молчит.

– Я понимаю, Марин, – не отводя глаз от Сереги, отвечает она.

– Пошли, внученька, провожу до машины, – говорит Серега Марине, потом поворачивается к Ире: – Я сейчас, там Генка ждет, ему все равно на Петроградку, завезет нашу Снегурку.

Серега с Мариной стоят на периметре дебаркадера. Гена должен вот-вот подъехать. Из дверей ресторана выходит виновник торжества, шестидесятилетний юбиляр – разгоряченный, раскрасневшийся генеральный директор крупного мобильного оператора. Он встает рядом с Серегой, молча смотрит на огни города, вынимает из кармана сигарету.

– Курить нехорошо, внучок, – говорит Серега строгим голосом. – Да, Снегурочка?

– Да, дедушка, – кивает Маринка.

– Не курил бы – так и стишок бы целиком вспомнил. А то «белый снег, белый снег». – Серега с укоризной смотрит на «внучка».

Гендир ухмыляется, но прячет сигарету обратно в карман.

– Хороший праздник, спасибо, – после небольшой паузы говорит он. – Как будто снова ребенком стал.

– Так ты и есть ребенок! – говорит Серега, поглаживая седую бороду. – Это я старик уже, а вам еще шалить и шалить. Стишок только выучи к следующему празднику.

Директор долго смотрит на Деда Мороза, чуть улыбается. Вздыхает.

– Белый снег… В стишке был белый снег, а я забыл слова. Потому что ну вот что это? – Он обводит рукой набережную. – Ни снежинки. Это Новый год? Вот ты, Дедушка Мороз, куда снег дел?

– Зайцы растащили. Говорят, им в лесу нужнее. Ну что, будем прощаться, внучок?

Гендир кивает.

Серега медленно отдает пустой уже мешок Марине. Перекладывает посох из руки в руку. Расправляет плечи. Вдох, выдох. Нащупывает голос:

Марина и гендир молча смотрят на Серегу, декламирующего громко и звучно, как будто разговаривая сразу с целым городом. Его голос разносится вдоль набережной, отражаясь от гранитного парапета. Прохожие останавливаются напротив дебаркадера, привлеченные торжественными интонациями. Огоньки ресторана приветливо и радостно мигают. Внутри, за панорамными окнами, веселятся за столом гости, внучки и внучата. Видно, как раскрасневшаяся дама с изящным декольте, игриво хохоча, встряхивает пластиковым игрушечным бубном. Над Невой простирается скучное серое небо. Серега разводит руки в стороны, поднимает посох:

Серега опускает посох, случайно попав на слегка перекосившуюся доску. Звук удара получается гулким и эхом растекается вдоль гранитной пристани.

С неба падает снежинка. За ней другая. Через несколько секунд начинается снегопад – как будто где-то в вышине взорвалась гигантская перьевая подушка. Генеральный и Марина задирают головы в небо. Серега тоже смотрит вверх, потом передает Марине посох, хлопает пару раз варежками и протягивает карамельку директору.

– Держи, внучок, – говорит Серега. – С Новым годом. И с днем рождения.

– Слушай, – говорит Ира Маше, когда Сергей уходит провожать свою Снегурочку. – Я глупость сказала. Ляпнула не подумав – «в следующий раз». Ты Сереже меня не выдавай, пожалуйста. Я правда не это имела в виду. Я даже в Питер переехать готова. И ты тоже переезжай. Ты мне знаешь как понравилась? Сережа говорил, ты жениха бросила – так мы тебе тут нового найдем! Тоже на бумажке напишем, главное – от души писать, да? Переезжай. И я перееду. А то и все вместе ко мне переберемся! Маш. Ну Маша. Не реви. Сейчас Дедушка Мороз придет, а ты тут вся в соплях. Чего ты?

– Ира, ты не просто так сказала. – Маша вытирает нос. – Мне не десять лет. Ты вроде оговорилась, но мы же все понимаем, откуда растут ноги у таких оговорок. Я люблю своего брата, он большой молодец, и я всячески за него, но кому нужен Дед Мороз с голым задом?

Ира молчит. Потом медленно садится на стул.

– Мне, – тихо отвечает она. – Я его попросила, чтобы в Новый год снег был. Смотри, сколько там за полчаса уже навалило.

Маша открывает рот, но Ира перебивает:

– Вот только не надо про совпадения! Я Сережу загадала – вот он. Я снег ему заказала – вот он. Мне тоже не десять лет. У взрослых чудес не бывает, только совпадения, да. Но я выбираю верить в знаки. Это в детстве все безоговорочно – яблочко от зайчика, подарки от Деда Мороза, волшебная тарелочка, в которой каша вкуснее. А когда тебе за сорок, каша вся одинаковая. И если ты на бумажке написала, а оно сбылось – надо держаться обеими руками. Потому что или фигню написала и сама дура, или…

Хлопает входная дверь.

– Кто дура? – спрашивает Серега, снимая ботинки.

– Я дура, – быстро отвечает Ира, пиная Машу ногой под столом. – Машке купила духи в подарок и дома оставила. В следующий раз привезу.

– Да, в следующий раз, – соглашается Маша.

– Видала, снег какой? – спрашивает Серега, повернувшись к сестре. – Ире спасибо скажи. Это она заказала.

Ира встает, подходит к Сергею, обхватывает его одной рукой за талию, прижимается к груди. Второй рукой тихонько пожимает ладонь стоящей рядом Маши.

– Ну что, с наступающим? – спрашивает Сергей, обнимая их обеих.

Утром на Рождество Москву накрыл туман. Затопил парки и улицы, спрятал остатки тающего снега. Зима не задалась, а может, природа собирала силы перед крещенскими морозами. Кириллов не стал загадывать, распахнул дверь на балкон, чтобы прогнать мутную бессонницу, и с наслаждением вдыхал влажный холодный воздух, пахнущий землей, прелыми листьями и легким купажом бензиновых выхлопов Третьего транспортного, шумящего за домами. Шум этот и влага напомнили о другом городе, где на берегу моря не бывает настоящей зимы, а редкий снег – праздник для детворы.

Кириллов непроизвольно провел языком по передним нижним зубам, нащупывая сколы – память о детстве и катании на санках. До сих пор перед глазами ухмылка скуластого пацана, кинувшего наперерез стальные салазки. Как сложилась его судьба? Сгинул в безвестности, подобно другим сверстникам. Сорок лет минуло, а злость до сих пор не выветрилась. Все прошедшие годы Кириллов носил ее в груди скользким комком, мешающим свободно дышать. Сколотые зубы попортили ему жизнь неправильным прикусом и шепелявостью. Из-за них не поступил в театральный, пошел в медицинский.

– Кстати… – Кириллов покосился на часы.

Шесть утра – пора на смену. Праздники или нет, у реаниматологов собственное расписание. Сегодня в больнице ожидается ажиотаж. Люди в массе своей не умеют отдыхать без вреда для здоровья.

Кириллов открыл шкаф, выбрал штаны и рубашку, скептически посмотрел на свитер. В такую погоду непонятно, что надеть. Вспотеешь в любом случае. Но особого выбора нет. Холостяцкая жизнь – в доме ничего лишнего, как у кержаков. Минимум мебели и одежды, одна тарелка, вилка, ложка и чашка. Квартира – будто только въехал, хотя уже пятнадцать лет прошло. Книги в коробках вдоль стены, в углу – разобранные стеллажи. Когда-то мечтал об отдельном кабинете, чтобы письменный стол, кресло и бумажные тома вокруг. Сидеть тихими вечерами и писать, изливать прожитую жизнь на бумагу. Сюжетов накопилось множество, есть и что сказать, и что рассказать. Но без Маши и без Вики все потеряло смысл. Временами хочется плюнуть и отдать книги в библиотеку, но всякий раз они остаются лежать – неразобранные, неприкаянные.

На лестничной площадке Кириллов столкнулся с соседом. Сан Саныч, бывший военный на пенсии, – единственный человек из подъезда, с которым Кириллов общался. С остальными только здоровался, да и то через раз. Лицо пенсионера раскраснелось, видно, отмечал накануне. В руке он держал мусорное ведро.

– На службу, Леня? – осклабился Сан Саныч. – Может, пойдем посидим? Со вчера есть заначка.

– Я не служу, я работаю, – ответил Кириллов, оставив щедрое предложение без внимания. Пить он давно зарекся, запах алкоголя вызывал у него рвотный рефлекс.

– В праздники только служилые люди на работу ходят да коммерсанты. – Сан Саныч продолжал улыбаться. – Бабу тебе надо. Сколько уже без семьи маешься? Хорошо, когда ждет кто-то дома.

– Пойду. – Кириллов двинулся вниз по лестнице. – Не переусердствуй сегодня, в больнице мест мало.

На улице куртку пришлось расстегнуть. Если б не холодный ветер – ранняя весна, да и только! В лицо летела мелкая морось, студила лоб и щеки. Туман съел верхушки домов, знакомые кварталы казались чужими. Пешеходов – раз, два и обчелся. Одни вчера, как Сан Саныч, праздновали дома, другие стояли ночную литургию. В подтверждение из глубины тумана донесся глухой удар церковного колокола, и следом грянул веселый перезвон. Впереди показались каменные ворота, ведущие в парк между корпусами «Склифа». Кириллов нырнул в них, на ходу кивнув скучающему охраннику в будке.

Темные стволы тополей едва виднелись сквозь серую взвесь тумана. Если сощуриться, казалось, что парк накрыл снегопад. Такой, как случился пятнадцать лет назад, тоже на Рождество. Кириллов тогда посадил пятилетнюю Вику в санки и помчал их по заснеженным улицам. Дворники, конечно, постарались – расчистили дорожки, но на газонах снега осталось в достатке. Санки неслись по запорошенной траве, по черным мешкам с палой листвой, по собачьим какахам. Кириллов толкал что было мочи. Вика визжала от восторга. Прохожие оборачивались, вороны с карканьем взмывали в небо. Ноги сами привели в этот больничный парк. Снег мокрый – катается легко. Кириллов с Викой катали. Вокруг них с лаем носилась невесть откуда взявшаяся такса-инвалид – задние лапы на колесах. Снежные хлопья падали плотной стеной. Кириллов, как скарабей, толкал перед собой белый ком. Перчатки промокли, но он продолжал, постепенно растворяясь в этом нехитром действии, в свежем воздухе, в смехе и чистой радости Вики. Мир сузился до границ парка. Только вездесущий снег, Вика и такса с колесами вместо ног. Провозились дотемна. Домой вернулись вымокшие и умиротворенные, будто паломники – из Святой земли. День медленно угасал, а с ним и обретенное счастье.

Чайник щелкнул и затих. Кириллов всей пятерней обхватил теплый пластик ручки. Горячая струя полилась в стакан с пакетиком чая. Бумага потемнела, вода закрутилась и окрасилась бурым. Кириллов сглотнул, предвкушая, как терпкий кипяток согреет тело и прогонит недосып, засевший болью в висках. С бессонницей надо что-то делать. Благо утро выдалось спокойным. Принял смену, сходил с заведующим на осмотр, назначил лекарства, раздал указания медсестрам. Все привычно, на автомате. Работа реаниматолога заставляет отгораживаться от человеческих страданий, иначе не выдержать, когда перед глазами проходит нескончаемый поток пациентов. Душа прячется в панцирь безразличия – срабатывает рефлекс самосохранения. Конечно, если на койке не лежит твой ребенок и ты при этом не можешь ничем помочь. Оттого и бессонница, и кошмары по ночам. Не помогают ни затяжные отпуска, ни смена квартиры.

Маша в тот праздничный день села за руль, Кириллов в хмельном угаре заснул на переднем сиденье, а Вика – сзади в кресле. Оно лишь смягчило удары, когда легковушка кувыркалась по трассе, а после вылетела в кювет. Маша погибла мгновенно – перелом шейных позвонков, Вику вертолетом отправили в «Рошаля», и только пьяный Кириллов отделался легкими ушибами. Он даже не сразу понял, что произошло, начал трезветь спустя пару часов в больничном приемнике. Бегал потом, метался, с боями прорвался в реанимацию, как-никак тоже врач.

Звякнул сигнал – привезли нового пациента. Кириллов пробежался взглядом по электронной карте. Ничего особенного – осложнение после операции на грыже. Мужик весом сто килограммов, сверстник, незатейливая фамилия – Петров. Давление, аритмия, холестерин, глюкоза – полный набор возрастных аномалий, наверное, еще и курит. Такие непременно проходят через реанимацию. Всю жизнь скачут без передышки, и бодрые жеребцы быстро превращаются в старых кляч, а могли бы еще бежать и бежать. Главное, знать куда, иначе не бег получается, а метания.

Санитары вкатили каталку. Под простыней горой вздымался живот, на бледном лице с выпирающими скулами и синяками под широко расставленными запавшими глазами застыла гримаса то ли отвращения, то ли презрения. Петров спал под медикаментозной седацией, из носоглотки слышался тихий свист. Кириллов помог переложить пациента на койку и подключить мониторы, распорядился взять анализы и вводить противовоспалительное и антибиотик. Через час надо сделать рентген и вместе с хирургом провести осмотр.

Петров оказался из беспокойных. Как очнулся, начал шевелиться, порывался встать, хорошо еще, что все это молча. Медсестра попыталась успокоить, но не смогла. Пришлось Кириллову самому подойти. Завидев его, Петров захрипел и зашипел, не справляясь с языком и горлом. Кириллов наклонился и едва расслышал слова, будто через шум радиопомех:

– Грех неисповеданный за мной остался.

– Вам нельзя волноваться, – умиротворяюще произнес Кириллов, – после выписки сходите в церковь.

Он много повидал таких. Люди становятся набожными перед операциями, замаливают грехи в надежде на божью благосклонность или боятся умереть непрощенными. Понять их можно, да и для выздоровления вера идет на пользу. Если бы в Кириллове была хоть капля надежды на чудо, то и он молил бы и просил, как тогда, пятнадцать лет назад, – валялся бы в церкви перед иконами, лобзал бы стекло, лишь бы не дать Вике соскользнуть за черту.

– Вспомнил детский грех, – продолжал хрипеть Петров, как в бреду. Широко распахнул глаза и вперился в потолок, будто беса увидел. Кириллов непроизвольно проследил за его взглядом, но заметил лишь ржавый подтек на пластиковой панели. – Детьми с горки катались. Я одному пацану толкнул санки в лицо… – Толстяк сглотнул. – Кровь увидел, испугался и убежал. – Петров обмяк и выдохнул: – Всю жизнь мучаюсь…

Кириллов застыл перед койкой. Нащупал языком сколотые нижние зубы. Ведь он узнал Петрова по выпирающим скулам и широко расставленным глазам. Сколько раз он представлял, как встречает его на улице и бьет по наглой морде. Кулаки сжались, к горлу подступил знакомый склизкий комок. Кириллов глубоко вдохнул и заставил себя расслабиться. Потом улыбнулся. Выходит, они оба всю жизнь мучились. Смешно же столько времени злиться на человека из-за детской шалости. Кириллов посмотрел на лежащее перед ним тело с обвисшими боками и мертвенно-бледной кожей – ком в горле исчез, в груди растеклась теплота. Ведь если бы не этот Петров, судьба Кириллова наверняка повернулась бы иначе. Вместо медицинского он отучился бы в Щукинском или ГИТИСе, возможно, снимался бы в кино, прославился, облепился бы поклонницами, не встретил бы Машу и никогда бы не держал в руке маленькую Викину ладошку. Кириллов хмыкнул: разве он променяет прожитые с Машей и Викой годы на карьеру и славу? Он отдал бы все, чтобы вернуть их, за новую судьбу, в которой никто не умрет.

Кириллов наклонился над больным.

– Прощаю тебя! – прошептал он на ухо Петрову и коснулся его холодной руки.

Он невольно перевел взгляд на монитор. Сатурация и давление – в норме, дыхание спокойное. Петров спал. Хороший признак, дела идут на поправку.

Кириллов распорядился вколоть Петрову обезбол и поспешил к остальным пациентам. Были среди них и тяжелые, некоторые неделями балансировали на грани. «Никто не умрет!» – вслух повторил Кириллов. Рождество ведь, а значит, есть надежда, значит, стоит бороться за жизнь.

После обеда на пост позвонили из зала для родственников на первом этаже. Кириллов снял трубку и услышал приятный женский голос, слегка дрожащий от волнения. Дочь Петрова приехала узнать, как здоровье отца. Кириллов решил спуститься и поговорить. Обычно он или вовсе избегал общения с родственниками пациентов, или отделывался сухими фразами по телефону, или посылал вместо себя ординатора. Особенно если новости оказывались плохими. Но Петров шел на поправку, и Кириллову стало интересно, какая у него дочь.

Он не дожидался лифта и пошел по лестнице, собираясь по дороге купить кофе в автомате на первом этаже. Дремотные приступы накатывали волнами, как только снижалась концентрация кофеина в организме. Приходилось дозаправляться. Кириллов вышел к дверям зала и замер. У кресел стояла женщина лет тридцати в расстегнутом пуховике. К ее бедру прижималась девочка, одетая в малиновый комбинезон.

– Вика! – невольно вырвалось у Кириллова.

Малышка выглядела копией дочки, какой он запомнил ее в последние дни. Курносая, короткие светлые косички, карие глаза, тонкие дуги бровей. Даже румянец на щеках такой же, лишь на подбородке незнакомая ямочка.

Кириллов завороженно шагнул в зал, твердя себе, что подобного сходства не бывает. Ему захотелось непременно поговорить с малышкой, увидеть, как она двигается.

– Леонид Александрович! – Женщина в пуховике взяла девочку за руку и поспешила к Кириллову.

Дочь Петрова звали Еленой, внучку – Ксюшей. Они втроем приехали из Сочи к родственникам на Рождество. Тут Петрова и прихватило. Елена говорила торопливо, очевидно, хотела побыстрее избавиться от накопившегося за несколько дней напряжения. В руках она мяла вязаную шапку ручной работы. Небось, сидела вечерами перед телевизором и тенькала спицами… Кириллов одернул себя. Подспудно он, конечно, понимал, что пытается не думать о главном, отвлекаясь на мелочи. Кириллов старался не смотреть на девочку. Та улыбалась ему знакомой улыбкой. «Это не Вика, не Вика, не Вика!» – мысленно повторял он, как мантру.

Кириллов сухо и сбивчиво рассказал о Петрове. Волноваться-то, мол, не о чем, идет на поправку. Ноги понесли обратно к лестнице. Миновав зал, он побежал вверх, перескакивая через ступени. Гнал до боли в ногах и груди. Потом долго приходил в себя, упершись руками в дверь отделения.

Остаток дня прошел как в тумане. Кириллов механически назначал лекарства и процедуры, осматривал пациентов, крутил настройки инфузоматов, писал дневники и протоколы. С Петровым больше не общался. Вечером вместе с хирургом решил перевести его в лечебку.

Ночь закончилась незаметно. В промежутках между осмотрами Кириллов дремал. Ему снилась Вика, одетая в малиновый комбинезон. Она бегала, смеясь, по коридорам и переходам «Склифа». Кириллов силился ее догнать, но не мог. Ноги вязли в складках линолеума, как в трясине. Вика обернулась, и оказалось, что это вовсе не Вика, а Ксюша. Кириллов очутился на пристани, Ксюша стояла на палубе парома и уплывала. Между ними плескалась черная вода.

Кириллов сдал смену, переоделся и спустился. Дверь реанимационного корпуса захлопнулась за ним, и он замер в нерешительности. На улице похолодало, облачка пара у рта сделали дыхание видимым. Крупные белые хлопья, похожие на лебяжий пух, стеной опускались на землю, вальсируя под безмолвную музыку. Снежная сказка скрыла дорожки и газоны, ветви деревьев согнулись под белыми шапками. Возле ближайшей скамейки, глядя на Кириллова, замерла Елена. У ее ног копошилась Ксюша. В малиновом комбинезоне девочка походила на новогоднюю игрушку, окруженную слоями ваты.

Кириллов глубоко вздохнул, чтобы унять застучавшее в рваном ритме сердце, и зашагал к скамейке. Снег заскрипел под подошвами.

– Что-то рано вы. Не замерзли? – Кириллов старался говорить непринужденно.

– Мы только из дома. Волнуемся, как он там. – Елена прижала ладони к груди.

– Все хорошо, – кивнул Кириллов. – Перевели в лечебное отделение твоего дедушку. – Он протянул руку и осторожно, будто с хрупкой драгоценности, стряхнул снег с Ксюшиного капюшона.

Девочка в ответ улыбнулась легкой, как у Вики, улыбкой. Щеки разрумянились, на лбу блестели капельки талого снега.

– Хотите, я вас с лечащим врачом познакомлю? – неожиданно для себя предложил Кириллов. – Только он сейчас на обходе, надо подождать.

Елена радостно закивала. Ксюша наклонилась к снежку и неловко покатила его по кругу. Видно, этим она и занималась до прихода Кириллова.

– Помочь слепить снеговика? – Он присел рядом на корточки. – Ты, наверное, настоящей зимы не видела?

Снег оказался мокрым, лепился хорошо. Кириллов быстро скатал основу снежного шара и кивнул Ксюше. Девочка встала рядом, и они вместе покатили ком.

Кириллов, конечно, главную нагрузку брал на себя. Ксюша просто перебирала руками, но выполняла это старательно, пыхтела, будто занимаясь чрезвычайно важным делом. Ком получился выше ее роста. Кириллов закатил его на газон в центре парка.

Потом они разделились. Ксюша катала голову снеговика, а Кириллов – средний шар для туловища. Он невольно заразился Ксюшиной серьезностью, работал в полную силу, старался, чтобы все вышло идеально. Перчатки его вымокли, по спине тек пот, снег на плечах таял, просачиваясь под куртку. Кириллов толкал белый ком, глядя на малиновое пятно впереди как на свет маяка. Грудь наполнилась легкостью и восторгом, захотелось упасть и валяться в снегу, обжигая холодом лицо и руки. Ксюша вдруг рассмеялась, и смех ее слился с зазвучавшим перезвоном церковных колоколов. Звук растекся между деревьями, отразился от снега, завибрировал в теле Кириллова. Он остановился, ему показалось, что падающие снежинки замерли в воздухе… Колокольный звон оборвался. По аллее рассерженно стрекотал трактор, приехавший на уборку парка.

Кириллов посмотрел на часы. Обход уже закончился. Можно идти. Он махнул Елене. Она позвала Ксюшу, и они втроем зашагали к лечебному корпусу. На пороге Кириллов оглянулся. Между деревьями лежали снежные шары, будто раскиданные рукой великана. Трактор, натужно рыча, чистил дорожки.

Домой Кириллов возвращался бодрой походкой. Праздники закончились, для большинства начался рабочий день. По тротуарам спешили прохожие, неслись на электровелосипедах курьеры, в пробках застыли авто. Наперебой тарахтели моторы, звучали гудки, визжали тормоза, играла музыка. Морозный воздух смешивался с бензиновым выхлопом и ароматами съестного из кофеен и магазинов.

Кириллов отпер дверь квартиры, прошел, не раздеваясь, через прихожую и сел на единственный стул у стены. Промокшая куртка давила на плечи, рубашка липла к спине. С подошв ботинок стекала талая вода. Он обвел взглядом комнату, поднялся и зашагал к кладовке. Ссохшаяся дверь скрипнула, лампочка вспыхнула и, тихо звякнув, погасла. Кириллов пошарил на полках. Чихнул до боли в носу и, отряхивая испачканные ладони, вышел на лестничную площадку.

– Сан Саныч, одолжи инструменты, – хмуро процедил он, – шуруповерт, ключ разводной, молоток… У себя не нашел.

– Даже молотка не нашел? – усмехнулся сосед.

– Раньше не нужно было… – Кириллов нетерпеливо повел плечом. – Дашь?

В комнате он торопливо скинул ботинки, повесил куртку на стул и направился в угол, к разобранному стеллажу. Пришлось попотеть, чтобы вытащить увесистые полки на середину комнаты, разложить в нужном порядке, подобрать фурнитуру. Винт прочно встал в насадку шуруповерта. Злой мухой загудел электрический мотор. Кириллов сжал инструмент в ладони, чувствуя, как вибрация передается в руку.

– Никто не умрет, поживем еще! – улыбнулся он.

– Папа, у меня слоник потерялся! – И Маша заплакала прямо на крыльце детского сада.

– Да ладно… – изумился папа. – Какой слоник?

– Белый мамин! – Маша всхлипнула.

Она плакала прямо по-настоящему, большими теплыми слезами. Зимой слезы всегда теплее, чем летом.

– А… Мамин… – не сразу отозвался папа. – Я думал, у тебя ребенок потерялся. Найдется, не переживай… – Стало неразборчиво, наверное, рядом телевизор. – Найдется, найдется… Устроила детсад.

– Я детсад не устроила, я в нем работаю…

Маша отвела трубку от мокрой щеки, зашагала к калитке, мимо колясок, инфостенда, площадки пятой группы. Мимо лужи с остатками реагента. За калиткой – многоэтажка, за ней – дорога к метро. А когда ты в метро, ты уже почти дома, даже если в рабочем чатике движуха нон-стоп.

– Пап, ты чего, решил, что Слоник – это фамилия, что ли?

– А может, имя? У вас там кто только не бегает!

Маша снова отвела телефон от щеки, чтобы не слышать папиного «откуда только не приезжают, как только своих детей не называют…».

– Марьсергевна! Можно вас на минуточку?!

Кричали с площадки шестой группы, пронзительно, знакомо. Там на второй смене Алена Борисовна, она и в первую сегодня была. Неужели нашелся?

– Все, пап, мне некогда!

Маша развернулась от самой калитки.

– Марьсергевна! Мы вас очень ждем!

– Иду!

Маша шагнула прямо в лужу! По расчищенной дорожке добралась до площадки шестой группы. Алена Борисовна – высокая, в алой новогодней шапочке – придерживала двух мальчишек. Один молча плакал.

– В туалет надо срочно, этому срочно, этому не знаю! Марьсергевна, пять минут постойте с ними.

– Ага.

Маша посторонилась, пропуская Алену Борисовну с мальчишками, добралась до лавочки, сгрузила обе сумки. На всякий случай пересчитала группу. Восемнадцать.

– Марьсергевна, а Егор за верандой снег ест!

– А где он снег нашел? Все же растаяло! Егор-р-р! Съешь весь снег – нам ничего не останется, с чем Новый год встречать будем?!

– Ну и ладно! – закричал Егор, и Маша поморщилась.

Егор, белый слоник, занятие… Пустая коробочка. Да блин!

– Марьсергевна, а вы что, плачете?

– Нет, это снег растаял.

– А сегодня снега нет, сегодня дождь.

– Ну, значит, дождь растаял.

Маша говорила громко, быстро, по-взрослому. Как и полагается настоящей Марье Сергеевне, не папиной Маше, не Данькиной маме, а педагогу дополнительного образования, взрослой тетеньке, которая не плачет из-за потерянных новогодних игрушек. Даже не совсем новогодних!

– Вот как мы быстро пришли, спасибо, Марьсергевна… Эти бы точно обделались, а Гуля подойти не может, она на ужинах сегодня.

– Ага. – Маша кивнула, потом уцепилась за мысль. – Алена Борисовна, если вы или Гуля Ирыковна найдете слоника…

– Игрушку вашу? – Алена отвернулась, мазнула белым помпоном Машу по носу. – Егор, сейчас маме позвоню! Вылез оттуда быстро и сел на скамейку!

– Ну да… Игрушку…

– Мы сразу вам напишем, Марьсергевна. Не переживайте! – Алена Борисовна повернулась к девочке в розовых варежках. – София, подожди. Видишь, двое взрослых разговаривают? – И снова обернулась к Маше, снизив голос: – Машечка Сергеевна, тут ведь такой процесс. Они даже если взяли, сейчас не признаются. Это же сложно, это страшно! Абдула! Отошел от пятой группы! Тоже ветрянку хочешь? Им признаться страшно…

– Да я же не буду ругаться, вы что!

– Вы не будете, а им самим страшно. Это же целый поступок! Альбина! Альбиночка, за тобой мама пришла!

– Алена Болисовна, а за мной мама сколо плидет?

– За тобой не скоро, Антончик! Иди пока с ребятами поиграй. Его вообще последнего всегда, в семь приводят, в семь забирают! Будто он дома лишний!

Антон – самый маленький, в очках – обхватил Машу за ногу. И снова захотелось плакать. И неудобно перед Аленой Борисовной. У нее две смены подряд и восемнадцать… семнадцать на площадке, а тут Маша со своим слоном.

– Антош, за тобой обязательно придут! Все, я пошла!

Маша двинулась к калитке, на свободу. В луже поверх реагента мокла золотая пушистая гусеница – под фонарем сиял обрывок гирлянды. И гирлянду тоже оборвали. Ну их!

– Марьсергевна, сумку забыли!

Сумка – белая, любимая, «боже, что я несу!», с пятнами от грязного снега – была легкой. Книжка, распечатка и коробка от слона! Боже, что я не несу, а?!

С третьего раза калитка ее выпустила. Все, как и полагается в сказке. Кстати, а что там в сказках с пропажей артефактов? Либо завязка, либо волшебный помощник, привет Проппу. Либо просто игрушечный слон.

Самый не игрушечный. Маленький, белый, деревянный, новогодний. Из Машиного детства.

Дома хотелось плакать. Было темно, одиноко. Данька вчера написал, что все норм и что подстригся. Он реально стрижется раз в год. Уже третий год подряд, получается. В прошлом декабре стригся, потом в гугл-календаре забил, что девятнадцатого декабря следующего года снова пойдет, прислал Маше скрин. Молодец. А первый раз – это он еще в Москве жил. В прозапрошлом декабре. Не в этой жизни.

В коридор вышел Джерси, рот приоткрыл, но мяукать не стал. Принюхался. В сумке «что я несу» поверх коробки от слона уже лежал лоток с куриными желудками, нормальную кошачью еду Джерси не признавал, так его предыдущие хозяева кормили. Джерси не лез в миску Мухи, а тот не лез к нему. Серый толстый Муха спал в шкафу на полке с шарфиками.

– Сейчас покормлю.

Хотя Джерси не жаловался, не орал, отчаянно терся о Машину ногу, щекотал пышным хвостом, мешал разуваться. Цеплялся как дошкольник!

Этому мяса, этому сушку, воду проверить… Лотки потом вытряхнуть.

Одинокая независимая тетка за сорок с двумя котами. Сын взрослый, муж бывший, папа – молодец, держится, а мама…

А мама однажды подарила Маше белого деревянного слона.

В детстве казалось, что большого, а вчера Маша вынула из шкафа коробку – слон был размером с мандаринку, только уши по бокам. Его было очень удобно носить в руке, в кармашке. Случайно сунуть в кармашек. Она сама его так носила. Во втором классе или в третьем, в черном кармашке фартука, в коричневом кармашке платья. В прошлом веке. У слона над ушами была маленькая петелька. Да просто дерево просверлили и булавку вставили колечком вверх. В это колечко надо было продеть веревочку, а потом повесить слона на елку. Именно веревочку, не нитку, та не выдержит. Но подходящей веревочки не было. Слон вообще никогда не был на елке. Он был Машиным личным белым слоном. Она сегодня про него ребятам так и рассказывала.

Сперва в седьмой группе, потом в пятой, потом в шестой… И вот после занятия в шестой группе слон пропал.

Не завалился за стол, не спрятался под ковер, не затерялся среди других игрушек. Просто пропал. И Маша не сразу поняла, не сразу собрала все свое барахлишко, отвлеклась на что-то. На новогодние книжки, на елку… У каждой группы своя елка. И в шестой уже нарядили. Удобно очень стоит. Можно сидеть рядом на ковре, говорить про книжки, про новогодние игрушки, придумывать свои сказки…

Ну вот, хорошая была елка, и занятия были нормальные. А потом – хоба! И шестая группа сперва решила, что это игра. Начали искать. Егор кричал: «Потерялся? Ну и ладно?» Новенький, Георгий, спросил: «Как зовут твоего слона?» Он говорит всем взрослым «ты», скоро перестанет.

У слона не было имени. Он просто был слон. Ну, может, Слон. Маша с ним разговаривала, а не переписывалась, поэтому не знала, как писать, с маленькой или с большой буквы. Это как с котами, они позволяют себя называть, но на самом деле они не Джерси и не Муха, просто кошачий Маша не знает, не сможет разобрать их подлинные имена. Ну вот и слон такой же.

Шестая группа искала, бегала, кричала: «Слон, слон, выходи!» Гуля Ирыковна уже разливала суп, они ей мешали. А запах супа мешал Маше вести занятие, но иногда становился частью сказки. В общем, слона не нашли.

Маша заходила в шестую группу в тихий час и позже, когда брала ребят на кружок. И каждый раз надеялась и немного стеснялась. Ну как же так, а?..

Маленький, белый, деревянный, игрушечный, родной.

В первом часу ночи написал Данька. «Не спишь?» Слава богу, еще нет. Говорили, смеялись, а кот Муха лежал на плече и совал хвост ей в ноздри.

– Мам, ну слушай… Слон вырос. У него теперь своя жизнь, чего ему в шкафу сидеть?

– Ага. Слон вырос, ты вырос. Дань, извини, чего-то реву весь день, не могу успокоиться. Конец декабря, все дерганые.

– Мам, ну ты как маленькая.

– Ага, работаю в детсаду и сама как детский сад. Дед тоже так сказал.

– Ну вот.

– Дань, позвони деду, а? Он скучает.

– Ага, потом. В шахматы хочешь?

В шахматах тоже были слоны, два белых. Но стало легче. Пятую партию она даже выиграла. А потом, когда Маша спала, пошел снег.

Утром было солнце, снег сидел на ветках – красивый, белый, чистый, праздничный, как на картинке в хорошей детской книжке. Маша стояла у кухонного окна, смотрела. Открыла холодильник, замерла. Джерси молча цапнул за ногу, Муха возмутился.

Красивый сказочный снег. И на работу к одиннадцати. А со следующей недели световой день прибавится и начнутся утренники, переживем их – и каникулы. Все будет хорошо.

Внизу, за снежными деревьями, видна дорога к метро. Красивая белая дорога. Если по красивой белой дороге идет белый слон, кто его заметит на белом снегу? Слоны вырастают.

В телефоне сто пятьсот сообщений, папины дежурные картинки «с добрым утром» и пропущенными запятыми, надо обязательно смешную в ответ. В тринадцать планерка. Голосовуха из четвертой группы. Ну блин! «Вам оторвало ручки? Если не все, пишите тексты…»

Сообщение от Алены Борисовны: «Ваш?» «Видео загружается». Загрузилось.

Елка шестой группы! На елке, на серебряной веревочке, на ветке висит белый слон. Машин! Маленький, родной, размером с мандаринку. Рядом самодельная снежинка, за кадром голос Алены Борисовны.

– Машечка Сергеевна, смотрите! Ваш? Кто-то, кто из первых пришел, повесил, на группе Гуля была, она не заметила кто. Они сейчас на музыку ушли, я не стала при них видео снимать. Можете спросить, если хотите. Но, мне кажется, не надо. Пусть будет тайна. Марьсергевна, вы к нам на обед сегодня придете? Гуля вам оставит.

– Ага! – сказала непонятно кому Маша. Муха зевнул.

Маша еще раз запустила видео. Джерси подошел, ткнулся носом в экран, загородил. Но сквозь пушистый хвост было видно самое главное.

Слон качался на ветке. Он все-таки пришел на праздник. Еще в прошлом веке собирался, и вот наконец у него получилось.

Был святочный вечер, и шел снег, и сверкали звезды на ясном, чистом небе.

Мишке казалось, что там, в вышине, прошлись небесные дворники – и расчистили даже самые махонькие клочки туч. Он закидывал голову, чтобы пересчитать звезды и, как обычно, сбиться на третьем десятке, – и мелкие, как мука, снежинки падали ему в раскрытый рот. Мишка глотал их, представляя, что это и есть мука и что она наполняет его живот, смешивается с выпитой водой – и превращается в тесто, сытное, плотное тесто, которое набьет ему желудок и утолит голод. Но голова кружилась, а ноги подгибались – и кишки сворачивались в тугой болезненный комок. Не было даже сил попрошайничать – кидаться в ноги важным господам в богатых шубах и тянуть жалостливое «Пода-а-а-айте!».

Мишка кутался в лохмотья, оборачивая дважды вокруг худого тельца пальто Грихи Рябого, умершего третьего дня от чахотки, ноги зябли в калошах на босу ногу – и тоже слишком больших, чужих, Марка-скрипача, помершего от пьянства в прошлом месяце.

– Пода-а-айте… – прохрипел он в небо. Звезды, конечно же, молчали.

– Что тебе подать? – раздался над ухом вкрадчивый голос.

Мишка вздрогнул и отшатнулся.

Двое господ, оба молодые, с щегольскими бородками клинышком и в золоченых пенсне, стояли и улыбались.

– Копе-е-ечку… – сипло сказал Мишка, осторожно пятясь. Рассказывал, рассказывал старый Марк-скрипач о таких молодых господах, что уводят с улиц нищих детей и творят с ними непотребное! И ведь не разбирают, кто перед ними, девчонки али мальчишки, тьфу! – Копеечку на хлебушек. Ради праздника. Подайте…

– Ты голодный, что ли? – прищурился правый господин.

Левый усмехнулся, обнажив крупные, как у лошади, белые зубы.

– Голодный, барин, – признался Мишка, судорожно размышляя: разговаривать с этими странными господами или бежать прочь, пока есть силы? – Со вчерашнего дня крошки во рту не было!

– Ну что же, Иван Викентьевич, – повернулся правый господин к левому. – Голодный мальчик. Все как вы заказывали!

– Однако, однако, Владимир Христофорович, – закачал головой левый господин. – Истинно, в праздник все наши желания исполняются.

– Ну так что, Иван Викентьевич, готовы исполнить сказанное?

– Я от своих слов, Владимир Христофорович, не отказываюсь!

Мишка сделал еще шаг назад, вспоминая: там, за спиной, есть арка, в которую он может нырнуть – и бежать, бежать, бежать, не оглядываясь, от этих странных и жутких господ с бородками клинышком и в золоченых пенсне. Но стоптанная, не по размеру калоша скользит, выворачивается – и Мишка падает навзничь, глухо ударяясь затылком.

Как две тусклые луны, над ним появляются лица молодых господ.

– Очень голодный мальчик, – замечает правый господин.

– Великолепно голодный мальчик, – поддакивает господин левый.

Мишка смотрит в ясное, заботливо вычищенное небесными дворниками небо, в невероятно белые звезды, которые, наверное, эти же дворники натерли мелом – чтобы ярче сверкали, и молчит.

– Мальчик, ты хочешь вкусно поесть? – спрашивает правый господин.

«Господи Исусе Христе! – думает Мишка. – Пусть они ничего дурного со мной не сотворят».

– Бесплатно, – уточняет левый господин. – И еще полтинник получишь.

«Господи Исусе Христе, помилуй мя грешного, в такой-то святой праздник – такое искушение!»

– Да ладно полтинник, – подхватывает правый. – Рубль. Рубль хочешь сверху?

«В руки твои препоручаю себя, Господи…»

– Хочу! – говорит Мишка и резко садится.

От боли в затылке начинает мутить, перед глазами пляшут разноцветные мушки – но он хочет этот рубль, хочет есть, хочет!

– Вот и прекрасно! – хором смеются молодые господа и поднимают Мишку под мышки.

В трактире тепло, и Мишка тотчас же соловеет. Он медленно скользит взглядом по висячим лампам, по деревянным столикам, по картинкам на стене – как они называются, оле… оли… олигра?.. – и чувствует, как веки наливаются свинцовой тяжестью. Он пытается не клевать носом – и вслушивается в объяснения молодых господ.

– Мы, брат, поспорили, – постукивает пальцами по столешнице правый. – Ты ничего такого не подумай, спор серьезный и даже, я бы сказал, научный.

– Естественно-научный! – поднимает палец левый, изучая меню.

Мишка кивает, облизывая пересохшие губы. Снег в галошах растаял, и ему кажется, что ноги опущены в холодные лужи.

– Так вот, – продолжает правый, тыкая левому в меню на какую-то строчку. – Остендские, думаю. Ты, как мы понимаем, человек в разносолах не искушенный, корку хлеба за деликатес почитаешь?

Мишка опять кивает, не сильно заботясь, о чем идет речь. Его обещали покормить и за это дать рубль – больше его ничего не интересует.

– Вот мы и поспорили, сможет ли человек неопытный оценить незнакомое лакомство – и съесть его с тем же удовольствием и столько же, сколько человек знающий.

Мишка снова кивает. Еда и рубль, рубль и еда – вот и все, что ему надо.

– И ежели такое произойдет, то будет означать, что человек благородный и человек самого низкого происхождения в кулинарных науках суть одно и то же.

Кивок, кивок, кивок.

– Но рубль! – уточняет правый. – Только в том случае, если съешь все. Так как это исключительно моей волей тебе вознаграждение. А полтинник – от Ивана Викентьевича, если сдашься. Усвоил?

Кивок, кивок, кивок. Рубль, конечно же, лучше полтинника. Мишка сделает все, чтобы получить рубль.

– Чудесно! – Левый машет рукой, подзывая полового. – Тогда и начнем, пожалуй.

Мишка пытается прижать к нёбу упругий комок – но тот никак не поддается, будто специально ускользая от языка. Тогда он зажмуривается – и, судорожно дергая челюстью, пытается проглотить. Это получается лишь с третьей попытки – комок на мгновение застревает у Мишки в горле, заставляя хрипло застонать, а потом проскальзывает в живот.

Во рту вкусы тины, глины – и почему-то мокрых тряпок. Мишку чуть не выворачивает наизнанку – но перед глазами заманчиво маячит рубль, и поэтому он лишь сцепляет зубы и остервенело шмыгает носом. Господи Исусе Христе, помоги. Это был только первый комок – а во льду лежит еще дюжина без одного: словно загустевшие на морозе чахоточные харчки Грихи Рябого.

Мишку снова передергивает.

– Да, брат, – ухмыляется правый господин. – Это тебе не кислые щи.

– Запить бы… – сипит Мишка.

– Запить – хорошее дело, – соглашается господин. – Как там дорогой моему сердцу Антоша говорил? «От водки пожжет, подерет тебе в горле, а как проглотишь устрицу, в горле чувствуешь сладострастие»?

– Именно! – кивает левый.

– Да, Иван Викентьевич, сла-до-страс-ти-е!

– Однако же, Владимир Христофорович, ежели мне память не изменяет, на питье мы не договаривались! И так поиздержались изрядно!

– Ай, шалун, Иван Викентьевич! – грозит правый пальцем левому. – Чуете, что проигрываете! Ничего, не разорит вас этот маленький спор. Но, так и быть, уговор есть уговор: про питье речи не было. Мальчик, кушай так. Вот, из раковинки отпей, живее пойдет.

Мишка запрокидывает голову и вливает в рот из пузатой раковины, в которой когда-то лежал злополучный комок, тягучую прозрачную жидкость, отдающую плесенью. Становится только хуже. Горло обволакивает болотистой жижей, запах тины начинает щекотать ноздри изнутри. Он зажмуривается, стараясь не думать, что же он ест – такое скользкое, омерзительное, странно трепещущее, когда касается языка.

И продолжает вкладывать в рот, дергать челюстью и глотать. Вкладывать в рот, дергать челюстью и глотать. Вкладывать, дергать – и глотать.

Наконец, он доедает – если это можно вообще назвать едой – последнее.

Правый господин заразительно смеется, левый кривится. Мишке суют в руку рубль – и выпроваживают его из-за стола.

– Что я ел?! – Мишка хватает шустрого полового за рукав. Тот оборачивается. Это мальчишка чуть постарше Мишки, черноглазый, востроносый, с обильно напомаженными курчавыми волосами.

– Дык вустрицы ж! – хихикает, глядя на Мишку. – Не признал, что ли?

Мишка мотает головой, прислушиваясь к своему брюху.

– Ну брат! – Половой откровенно смеется над глупым оборванцем, который и сам не понял, что сожрал. – Вустрицы, брат, это такое блюдо, которое не всем дается!

– Так что это? – тихо спрашивает Мишка, чувствуя, как по спине начинают скрести коготки страха. – Постное али скоромное? Мясо, рыба, фрукт какой?

– Ой, брат! – всплескивает руками половой и оглядывается: не требуется ли он сейчас кому. Потом гордо возвещает: – Вустрица – это не мясо, не рыба и не фрукт!

– А что?.. – упавшим голосом шепчет Мишка. – Неужели… человечина?

– Хуже! – хихикает половой. – Это гад такой морской. И едят его… – Смуглое лицо с вострым носиком приближается вплотную к Мишкиной веснушчатой роже. – Живьем!

– Что?!

Мишка отшатывается и хватается руками за брюхо. Теперь он понимает, что же такое билось и дрожало у него во рту! Безбожное дело – есть кого-то живьем!

Половой мстительно усмехается: этот уличный оборванец налопался дорогущих деликатесов, на которые сам половой может только облизываться, – ну ничего, теперь эти вустрицы оборвышу горлом встанут!

– А еще… – Половой понижает голос до шепота. – Они пищат, когда их ешь! Богу своему вустричному молятся, чтобы тот когда-нибудь покарал тех, кто его деток малых живьем лопает. Таких, как ты!

Мишка кричит в ужасе и, зажимая уши руками, бежит прочь. Половой заливисто хохочет ему вслед – пока не получает подзатыльник от хозяина. И никто не замечает, что за их разговором наблюдает еще один, третий, молодой человек с бородкой, пусть и не настолько щегольской, и в пенсне, пусть и не позолоченном.

Мишка плетется по заснеженной улице. Рубль, зажатый в кулаке, жжет, как уголек из костра.

– Вустричный бог… – шепчет Мишка. – Вустричный бог, вустричный бог.

Он готов прямо сейчас, тут, посреди улицы, пасть на колени и начать молиться – но не знает такой молитвы, которая пришлась бы по вкусу вустричному богу. И нет, нет, как он вообще посмел сейчас заговорить о вкусе – он, который только что сожрал деток малых, деток невинных, деток пищащих!

Мишке кажется, что все было именно так: и трепетали вустрицы у него на языке, и пищали, и даже кричали что-то человеческими голосами – а он, одурманенный мечтой о рубле, в сверкании золоченых пенсне, не слышал этих воплей, глух был и ушами и сердцем.

– Господи Исусе Христе, – бормочет Мишка, – помоги. Помоги чаду своему глупому, неразумному. Ты же знаешь, наверное, вустричного бога. Ты же всех знаешь. Скажи ему, что не специально я. Не хотел я. Не желал. Уговорили меня. Совратили. Искусили, как истинные демоны.

Но Иисус Христос не слышит его – Мишка ощущает это всем сердцем. Сейчас, здесь царствует вустричный бог – и он придет. И покарает.

Мишка судорожно оглядывается. Ему кажется или небо больше не такое ясное и чистое? И звезды потускнели, словно их затянула сизая плесень?

Верно, то проделки вустричного бога! Он идет за ним! Он идет карать – не миловать!

Мишка съеживается. Вода в галошах снова начинает леденеть, и он уже почти не чувствует ног. Но все равно, оступаясь и поскальзываясь, бежит в подворотню, где скукоживается в три погибели и сует пальцы в рот.

Он же не жевал их! Не жевал! Он глотал их живьем – и, может быть, сейчас сможет выблевать всех! Живыми, как есть! А потом соберет их – и вернет вустричному богу!

Мишкино тельце содрогается в спазмах – и выходит первая вустрица. Она лежит на снежке, жалкая и сморщенная, как кусок языка мертвеца.

Еще один мучительный спазм – и выходит вторая. Потом третья и четвертая.

За Мишкиной спиной что-то начинает шевелиться и ворочаться. В нос ударяет тиной и болотной жижей, по спине скользит мокрое и липкое. Мишка тихо ахает – но продолжает извергать из себя вустриц, остервенело тыча пальцами в горло. Под ногтями у него кровь, кровь на языке и губах – но выходят уже пятая и шестая.

Седьмая и восьмая идут тяжело, с желчью, грудь раздирает кашель, брюхо крутит в агонии. Вустричный бог ползает за Мишкиной спиной, тяжело и зловеще вздыхая. Он ждет, ждет, ждет, когда Мишка вернет ему его детей – всех до единого, – и тогда, может быть, и простит глупого, неразумного мальчишку!

Девятая и десятая. Мишка содрогается в приступах безудержной пустой рвоты слизью и слюнями, цепляется за стену, чтобы не упасть. Вустричный бог замирает за спиной – ему не нравится, что возврат так затягивается.

Одиннадцатая.

– Сейчас, – шепчет виновато Мишка. – Сейчас, сейчас…

Двенадцатой нет.

Мишке кажется, что он уже весь вывернулся наизнанку, как старая рваная рукавица, – но двенадцатой нет! Она пропала. Мишкино брюхо, голодное и жадное, успело пожрать ее!

– Нет… – тихо шепчет Мишка, упираясь горячим лбом в холодную стену. Он боится оглянуться. Боится сказать в лицо отцу миллионов, миллиардов вустриц, что одно его дитя все-таки сожрано.

Вустричный бог все понимает – и ярится. Он хлещет по стенам, шипит и плюется Мишке в затылок холодной и едкой слюной, выкручивает ему суставы жестокой ломотой, вытягивает нервы через давным-давно онемевшие пятки.

«Господи вустричный бог, – бормочет Мишка, цепляясь за стену из последних сил, так и не решаясь оглянуться. – Помилуй мя, грешного. Ибо не ведал я, что творил. Ибо…»

А потом Мишка поскальзывается и падает – на этот раз ударяясь затылком неожиданно громко и хрустко.

И звезд не видно – над головой лишь каменный свод подворотни, слепой и безучастный.

– Однако, Владимир Христофорович, – вдруг пробивается в угасающее Мишкино сознание. – Кажется, это тот мальчик, который только что участвовал в нашем споре.

– Да, вы правы, Иван Викентьевич.

– Кажется, он совсем плох, верно? Ох и метель же началась, даже сюда заносит! Мокрая, жуть!

– Если совсем не умер. Странно, свежайшие же были.

– А что это означает?

– Что?

– Что, кажется, я выиграл!

– Отчего ж, Иван Викентьевич?

– Ну так впрок мальчику не пошло – значит, выигрыш за мной.

– В ваших словах есть логика, конечно, Иван Викеньевич, но давайте ее обсудим за стопочкой смирновки.

– Во льду?

– Естественно!

– Ах, умеете вы, Владимир Христофорович, настоять на своем. Идем же!

И опускается тяжелая, плотная, твердая темнота – словно вустричный бог закрывает створки всего и вся.

«Похоже, тумблер заело».

Механик толкнул потрескавшийся черный колпачок чуть сильнее, и круглая шляпка развалилась на две части, обсыпав грязную панель трухой. Латунная ножка звонко спружинила от толчка, но не подалась вперед.

«Тьфу, пропади все пропадом, некогда уже чинить!»

Оставил сломанный рычажок на месте, торопливо сдвинул другие тумблеры вверх, повернул рубильник. Раздался громкий щелчок, и десятки одинаковых колпачков медленно поползли вниз по прорезям. И только в одном месте их ровный ряд некрасиво прерывался – там, где тумблер так и остался внизу. Как будто обогнал прочие и опустился первым. Среди пустых пазов, на месте сломанной шляпки, торчало основание мутно-желтого цвета.

Механик принес ящик с инструментами. Открутил болты, снял панель – под ней все проржавело и запылилось. Смочил тряпку дымящейся фиолетовой жидкостью, протер внутренности древнего агрегата. Вытащил пинцетом обломки колпачка, посветил фонариком в паз: пора почистить. Прикатил бочонок на колесах, покрутил изогнутую рукоятку. Устройство завелось и загудело. Щеткой на длинном гофрированном шланге Механик собрал пыль и мусор, потом подтолкнул новый колпачок: идет легко.

Переместил тумблер наверх, поставил на место панель. Нажал кнопку ручного пуска над запоздавшим тумблером. Колпачок пополз вниз и вскоре поравнялся с другими черными полусферами. Механик опустил рубильник на пульте управления. В трех последних окошках на пульте с грохотом замелькали цифры, прокрутились, остановились, и все стихло. Прибор показывал «619». Механик перевел глаза на доску, висевшую на стене. На черной поверхности мелом было выведено «618». Что за бесовщина, не сходится!

В начале отчетного года в подконтрольной зоне было пятьсот девяносто три живых человечка. Тридцать семь из них умерли. Шестьдесят два новых человечка родились. Всего получается шестьсот восемнадцать. Откуда взялся шестьсот девятнадцатый? Родился не по плану, преждевременные роды? Механик склонился над массивным коробом со встроенным зрительным прибором: две толстые трубки с линзами и латунным диском регулятора. Настроил прибор, посмотрел в глубь короба. Потер лоб рукой.

Сверился со списком – аккуратными столбиками имен и дат в пухлой тетради. Никаких лишних младенцев: все, кому назначено родиться в январе, так и сидят внутри своих мамаш. Значит, ошибка не здесь. Кто-то не умер? Ох уж эти человечки!

Механик поднял трубку телефона, поморщился, сдул с нее пыль – давно не пользовался, обычно все работает без сбоев, не приходится никуда звонить. Это только сегодня что-то пошло не так, без Счетовода не обойтись.

– Слышь, друг, от меня к тебе сколько человечков поступило за тот год?

– Тридцать шесть.

– Точно?

– Как в аптеке, – хохотнул Счетовод: любил ввернуть человечье словцо.

– Ладно, разберусь.

Механик подпер голову руками: «Упустил! Растяпа! Это кто же меня обманул?»

Антон проснулся поздно, короткий зимний день уже заканчивался, и за окном в серой мгле мельтешили хлопья мокрого снега. Голова раскалывалась: всю ночь во дворе шумели, запускали фейерверки, горланили песни. Антон плотно закрывал окно, натягивал на голову одеяло – становилось душно. Открывал форточку – не мог заснуть из-за шума. А когда наконец провалился в тяжелый глубокий сон, его разбудила очередная серия фейерверков.

С трудом приоткрыв глаза, вытянул руку и наткнулся на что-то гладкое, прохладное. Сашкина ночная рубашка. Провел пальцами по мягкому шелку. Сел в кровати, схватил рубашку и поднес к лицу. Закрыл глаза, снова открыл, огляделся. Ущипнул себя за руку.

На кресле валялся ярко-голубой халат с вышитым на спине павлином. Из под него торчал рукав скомканного свитера из толстой белой шерсти. На комоде лежала щетка для волос, а рядом из раскрытой пестрой косметички в беспорядке высовывались тюбики и флакончики.

Надо вспомнить, что он делал перед сном. Сначала сидел перед выключенным монитором. В полночь, пересилив себя, все же открыл бутылку шампанского и выпил пару бокалов. Один за себя, второй за Сашку. Потом звонила мать, робко поздравила с Новым годом и спросила, не передумал ли он. Может, все же заедет? Антон сухо, но вежливо отказался и отключил телефон. Все. Сразу лег спать. Тогда откуда в его комнате Сашкины вещи? Он встал, подошел к столу. Вот черт, компьютера нет! Провалы в памяти?

Ночью, значит, перенес одежду в свою бывшую спальню, а компьютер – в свой бывший кабинет, а теперь ничего не помнит? Только этого еще не хватало!

Одеваться не хотелось. Ему теперь вообще ничего не хотелось, все потеряло смысл. Антон завернулся в одеяло и побрел в другую комнату. На пороге остановился, встряхнул головой и снова ущипнул себя за руку. Кровать – старая, громоздкая, с плетеными спинками – исчезла. Вместо нее у стены стоял второй стол. Пустой посередине, как будто оттуда только что забрали ноутбук, но по краям заваленный исписанными листками, наушниками разных форм и размеров, проводами, переходниками.

Так, стоп. Надо сосредоточиться. Щипки не действуют – значит, это не сон. Но кто тут все переставил? Квартира выглядит в точности так, как было год назад. Сашка тогда только что переехала к нему из Москвы, они спали в одной кровати, она раскидывала вещи по всей комнате. А в гостиной они поставили еще один стол, это был их общий кабинет, они оба там работали. Это потом, когда они решили пожениться, Сашка предложила поделить комнаты, чтобы не надоесть друг другу. Тогда они и купили ту кровать. Придвинули к стене, накидали мягких пухлых подушек, и Антон говорил, что Сашка между этими плетеными спинками устроилась, как кошка в корзинке. Она смеялась и грозно шипела, растопырив тонкие пальцы.

Первого января – год назад – он тоже проснулся один в квартире. Сашка уезжала к родителям в Москву на несколько дней. Сказала, что у них еще вся жизнь впереди – им еще надоест встречать Новый год вдвоем. Кто же знал, что нет у них впереди никакой жизни? Даже одного года нет. В прошлый раз она была у родителей, а где она сейчас? Но что толку об этом думать? Надо сначала вспомнить, что случилось сегодня ночью. Допустим, Антон опьянел после двух бокалов шампанского. Допустим, разобрал кровать и вынес на помойку, чтобы ничего не напоминало о прошлом, а потом перетащил второй стол из спальни в кабинет и разбросал вещи так, как они лежали год назад.

Могло такое быть? Вполне. Вот только почему он ничего не помнит? Антон сел за компьютер, проверил почту. Все как обычно: родители еще раз поздравляют с Новым годом, друзья спрашивают, что делал ночью. Потом посмотрел на даты. Протер глаза, опять посмотрел. Нет, это глюк. Это не может быть правдой. Вместо «01.01.2025» везде стояло «01.01.2024».

Антон вскочил, отбросил одеяло. Постоял у окна, но это не помогло: сумерки, на ветру мечутся снежинки, тают на асфальте. Год назад была именно такая погода, но это ничего не доказывает. Новости в интернете, вот где можно узнать точную дату! Вернулся в кабинет, погуглил. Так и есть. Везде две тысячи двадцать четвертый. Это какой-то дурацкий розыгрыш? Антон разозлился: если кто-то его взломал, чтобы подшутить, – это издевательство. Все же знают, что случилось год назад!

Он сходил в кухню, отхлебнул воды прямо из чайника, не замечая привкуса накипи. А что, если… Позвонил матери. Просто так, ничего не ожидая и ни на что не надеясь.

– Мам, привет. Да, спасибо. И вас. Как вы там?

Что у нее с голосом? В последние недели мать разговаривала с ним по-другому. Тихо, испуганно, как с тяжелобольным. Но сейчас голос звучал весело, бодро, словно она не опасалась его расстроить или обидеть. Когда мать закончила рассказывать о себе, она безмятежно спросила:

– А как там Саша? Когда возвращается?

Антон сглотнул и прервал разговор. Нащупал стул у себя за спиной и грузно плюхнулся на сиденье.

Нет, так не бывает. Это что же, у него впереди еще одиннадцать месяцев с Сашкой? Они опять поделят комнаты, купят вторую кровать, будут целыми днями работать и смотреть кино по ночам, а иногда наоборот. Будут ездить к родителям по выходным, а летом поедут на подмосковную дачу к Сашкиной бабушке. И опять придет осень, и они загорятся идеей уехать на зиму в теплую страну. А потом опять наступит тот дождливый вечер и все закончится?

Торопливо одевшись, Антон вышел на улицу. Он не мог сидеть на месте, ему хотелось стремительно шагать вдоль набережной, вдыхать ветер со снегом, ввинчиваться в потоки прохожих, стараясь никого не задеть. Домой он вернулся только через несколько часов. Пальцы ног одеревенели, руки не слушались.

Постоял под горячим душем, согрелся, подошел к столу, где оставил телефон. Почти не дыша от страха – а вдруг этот чудесный сон сейчас закончится? – Антон позвонил Саше. Три длинных гудка показались бесконечными. А потом он услышал ее голос:

– Привет!

Чтобы заговорить, ему пришлось сделать глубокий вдох и выдох. Голос срывался.

– Как ты там? Какие планы?

Саша усмехнулась:

– Отличные планы. В аэропорту сижу.

– Что? В каком?

Она рассмеялась, теперь уже звонко:

– Угадай! – Но Антон молчал, и она сказала: – В Шереметьево.

– И куда летишь? – спросил Антон, тупо глядя перед собой: он все еще не мог поверить, что это происходит наяву.

– К тебе, дурачок. Не встречай, я на метро доеду. Лучше ужин приготовь. Часам к одиннадцати.

Пытаясь точно вспомнить тот день, когда он ждал Сашу дома, Антон открыл почту: ни одного письма с датой позже первого января 2024 года, словно и не было этого злосчастного года. Представил, как он звонит родителям и спрашивает: «Вы не помните, в прошлый раз Саша из Москвы вернулась первого или второго января?»

Кажется, все-таки первого. Хотя тогда, год назад, ему показалось, что ее не было целую вечность. А всего-то три дня.

Потом Антон вспомнил про ужин. Кинулся к холодильнику: почти пусто. В морозилке завалялась рыба, рядом нашелся пакет овощей. Ладно, сойдет. Положил в сотейник, посыпал приправами, поставил в духовку. Теперь можно спокойно подумать обо всем.

Допустим, случилось чудо и ему выпал шанс заново прожить год. Сразу возникают вопросы: знает ли кто-то, кроме него, что этот год уже был? А если другие не знают, то почему он-то догадался? Ладно, это надо погуглить: петли времени и все такое. Главное сейчас не это. Должно ли при второй попытке все происходить так же, как при первой? В прошлый раз Антон точно не выбегал на набережную первого января. Сидел за компьютером, весь день смотрел дурацкие сериалы. И ужин, кажется, не готовил – заказал доставку. А значит, что-то может меняться. Но если так…

Антон крепко сцепил пальцы и сделал несколько медленных вдохов, но сердце колотилось. Если так… Значит, в тот ноябрьский вечер, который наступит еще не скоро, можно будет все переиграть?

По квартире раскатисто загремел звонок. Когда Антон был дома, Саша никогда не открывала дверь своим ключом, ей нравилось врываться в коридор и с размаху бросаться Антону на шею. Он вздрогнул, кинулся к двери. Уткнулся лицом в Сашкину вязаную шапку, мокрую от снега. Не мог поверить, что это не сон.

За ужином Антон так смотрел на Сашу, что она отложила вилку и спросила:

– Что с тобой? Меня всего три дня не было. Скажи еще, что жить без меня не можешь. Смешная шутка получится.

Он смутился. Ну как ей объяснить, что ее не было не три дня, а пять недель? И «не было» по-настоящему, а не вот так, как она думает: час лететь, а перед этим можно в любой момент позвонить или написать. Антон поспешно положил в рот большой кусок рыбы и начал старательно жевать. Нельзя, чтобы Саша что-то заподозрила.

В первые дни он то и дело напоминал себе: спокойнее, спокойнее! Отстранись, представь, что смотришь фильм о вас. Постепенно он привык, стал воспринимать это повторное воспроизведение жизни как игру. Снова сходили в загс, снова делили комнаты и покупали кровать, снова встречались с друзьями. Антон иногда спрашивал, нет ли у них ощущения, что все это уже было. Они пожимали плечами:

– Нет, а что? Опять у тебя дежавю?

Теперь Антон уже был уверен, что больше никто не помнит первую версию этого года. Иногда даже позволял себе притворяться ясновидящим. Память у него была хорошая, и он часто знал заранее, что сейчас произойдет. Саше это нравилось. Началось все с угадывания подарков. В день рождения Антона они поехали к его родителям. Пока поднимались в лифте, Антон сказал:

– Сейчас получу новый свитер и декантер.

– Это вы заранее так договорились?

– Нет, просто я так думаю.

Разворачивая подарки, он поглядывал на Сашку и хитро улыбался: ну вот, видишь? Она подумала, что у них такая традиция: мама каждый год вяжет Антону новый свитер – он ведь и правда постоянно их носит, – а папа дарит что-нибудь для вина. Сама слышала, как он говорил Антону:

– Брось ты это пиво, учись пить хорошее вино, пора уже!

Саша даже украдкой спросила каждого из его родителей, знал ли Антон об этих подарках. И оба удивленно посмотрели на нее:

– Нет, конечно!

Пока шли домой, Сашка выпытывала:

– Ну признайся, как ты угадал?

А он только смеялся. Потом стал «угадывать» и другие вещи. Однажды они сидели в кофейне, мимо шел официант с подносом, и Антон вспомнил: сейчас он споткнется и уронит поднос. Шепнул, наклонившись к Сашке:

– Смотри, что сейчас будет.

И пока пустые кофейные чашки сыпались с подноса на пол, звонко разбивались, разлетались белыми осколками, Сашка следила как зачарованная, а потом спросила:

– Откуда ты узнал?

Антон пожал плечами:

– Предчувствие, наверное.

Сначала он воспринимал это как развлечение. Но Саша несколько раз в шутку назвала его провидцем, и он понял: это ему поможет, она ему поверит, когда он попросит ее остаться дома! Когда настанет тот день в конце ноября, Антон не выпустит Сашку из дома. Скажет, что ей сегодня нельзя выходить. Сошлется на интуицию.

Дни этого повторного года летели слишком быстро. Антону хотелось замедлить время. Он боялся, что слишком многого хочет: изменить судьбу другого человека. Да кто он такой, разве ему это под силу? Осень приближалась, и ему становилось все страшнее.

Он часто думал о Саше. Если он снова ее потеряет, как он это переживет? В те последние пять недель года, когда Антон остался один, он как будто не жил, а выволакивал себя из глухого, без сновидений, сна в тоскливую явь, мучительно перетаскивал из утра в вечер, а там опять отпускал себя в сон. Работу не брал, не мог. Целыми днями сидел дома, никого не хотел видеть.

Раньше, до Сашки, Антону нравилось жить одному. Когда переехал от родителей в пустую бабушкину квартиру, никого не приглашал к себе. С друзьями встречался в городе: в пабах, в кофейнях. С девушками ничего серьезного не получалось: они пытались таскать Антона по каким-то тусовкам, а ему это быстро надоедало.

Общения ему хватало, в онлайне у него было полно интересных собеседников. Один из них, самый язвительный и при этом дружелюбный, писал под ником Alex. Прошлым летом Антон был в Москве по делам, написал в чат, в какой кофейне сидит, и спросил: «Есть тут кто поблизости?»

Первым отозвался Алекс: «Прикинь, я в соседнем доме живу! Ща подойду».

Антон оторвал взгляд от ноутбука, когда в зале ненадолго стало светлее: массивная дверь распахнулась, и с улицы прямо в глаза метнулся яркий солнечный луч. Антон моргнул, а потом увидел у двери тонкую фигурку в худи с капюшоном: черные джинсы, черная челка, круглые солнечные очки. Приветственно помахал рукой: Алекс? И только когда «Алекс» сел напротив, Антон понял, что это девушка. Он растерянно смотрел на нее и молчал, а она хмыкнула:

– Да ничего, я привыкла, все удивляются.

Они так и просидели до вечера в этой кофейне. В реале разговаривать с Алекс оказалось еще интереснее, чем в онлайне, а потом Антон спохватился: он же на поезд опаздывает! Через неделю он снова приехал. Алекс предложила называть ее Сашей, и это имя подходило ей даже больше. А осенью она переехала в Питер и поселилась у Антона. Оба работали удаленно, оба занимались примерно одним и тем же, и оба могли часами говорить о работе.

Сначала они вообще не расставались: в одной комнате спали, в другой работали. Антону не хотелось ничего менять. Когда Саша предложила расселиться, он даже обиделся:

– Я тебе надоел?

Она, как обычно, рассмеялась, и он не смог не улыбнуться в ответ.

– И не надейся! Это я просто о работе беспокоюсь.

– В каком смысле?

– Сам подумай. Проверь, много ты сделал за последнюю неделю?

Антон задумался. А ведь она права! Когда Сашка сидела за соседним столом, он то и дело поднимал глаза над монитором и рассматривал ее живое подвижное лицо, быстро мелькающие над клавишами пальцы, острые плечи, которые она выдвигала вперед, когда у нее что-то не получалось.

Но это было в прошлый раз, в первой версии. Сейчас, когда они проживали тот день и тот разговор заново, Антон повторил свой вопрос, уже зная Сашкин ответ и заранее улыбаясь. Он теперь часто замечал, что их отношения стали лучше: Сашка и раньше не была обидчивой, зато он сам в первый год их совместной жизни иногда вел себя как дурак.

Теперь ему часто хотелось поговорить с кем-нибудь о своей тайне. Даже подумывал о психотерапевте. Но побоялся, как бы не отправили к психиатру после таких откровений. Тогда Антон решил: доживем до конца этого ненормального, противозаконного, украденного года, а там посмотрим. Может, мы вообще оказались в потустороннем мире, где всегда будет две тысячи двадцать четвертый. Снова и снова будет наступать первое января, вечером Сашка будет приезжать из Москвы, потом они будут покупать кровать и перетаскивать вещи, а в конце года… Нет, об этом пока лучше не думать.

Но осень все-таки наступила. Антон с каждым днем становился все мрачнее и только накануне того самого дня взял себя в руки. Весь год он сомневался: должен ли этот день быть почти таким же, как в первой версии? Если с самого утра все события пойдут по-другому, не станет ли все еще хуже? Сначала он хотел просто не выпускать Сашку из дома в этот вечер. Скажет, что у него плохое предчувствие. Она поверит, он же столько раз ей показывал, как он умеет «видеть» будущее!

И пусть тот автобус, как ему предписано, вылетает на перекресток. И пусть там сталкиваются машины – но Саши там не будет, и они ее не толкнут, она не упадет и не ударится головой об острый край поребрика.

А в последнюю ночь Антон запаниковал. Когда Сашка заснула, он сел за компьютер, полистал страницы с загородными базами отдыха и забронировал небольшой коттедж в Токсово. Утром сказал Сашке, что хватит уже сидеть дома, пора выбраться на природу. И ничего, что идет дождь, у них же есть непромокаемые куртки и ботинки. Сашка любила сюрпризы, она захлопала в ладоши, бросилась Антону на шею и закричала, что это гениальная идея.

Доехали на электричке, от станции пошли пешком – Антон даже такси взять не решился: а вдруг есть такая штука как судьба? И напротив Сашкиного имени там написана сегодняшняя дата и слово «автомобиль»?

Оставили вещи в коттедже, пошли гулять по мокрому лесу. Деревья стояли голые, черные, и толстый ковер листьев мягко пружинил под ногами. Чего-чего, а автомобилей в этом лесу точно нет! Вечером, как обычно, работали, смотрели кино, ужинали. Сашка говорила, что надо почаще выбираться за город, ей тут так нравится! Тихо, безлюдно. Антон улыбался в ответ, но от волнения его иногда начинало трясти, и тогда он вставал, выходил на крыльцо и вдыхал холодный осенний воздух с острым запахом листьев.

Наступила ночь. Сашка была цела и невредима. Неужели все получилось?

В следующие пять недель Антон совсем не оставлял ее одну. Всюду ходил с ней, звал с собой, когда ему надо было уехать. А если она не соглашалась, отменял все свои дела.

И вот этот год закончился.

Тридцать первого декабря позвонила мать, приглашала в гости, но Антон пообещал зайти завтра. Сказал, что у них с Сашкой впервые в жизни появился шанс встретить Новый год вдвоем. На самом деле, конечно, не совсем вдвоем: собрались в «Зуме» небольшой компанией, отлично провели время.

Когда ложились спать, Антон не захотел отпускать Сашку в другую комнату, попросил остаться с ним. Она сразу заснула, а он всю ночь держал ее за руку и ждал утра как приговора. Через несколько часов Сашка открыла глаза, зевнула, высвободила руку, потянулась и спросила:

– Что не спишь?

– Боюсь проспать самое интересное.

– Да? А что именно?

– Сейчас узнаем! – Он взял со стола ноутбук и увидел дату: «01.01.2025».

Сашка ждала, что он скажет. Антон глубоко вздохнул и с серьезным видом сообщил:

– Ну вот, видишь – следующий год начался!

Сашка легонько шлепнула его по руке:

– Не смешно!

Повернулась на другой бок и снова заснула.

Счетовод вошел в дежурку, притащил свои потрепанные тетради, долго шелестел страницами. Наконец нашел ошибку. Вот он, этот лишний человечек. Счетовод ткнул толстым волосатым пальцем в строчку, нацарапанную его корявым почерком:

– Глянь, вот тут у меня тридцать седьмая душа записана. Должна была перейти из мира живых в мир мертвых. Александра Воронцова, двадцать девять лет, родилась в Москве, замужем. И где она, скажи на милость? Куда подевалась? Что за самодеятельность?

Механик сдвинул брови, потер замасленными пальцами лоб и виновато вздохнул:

– Дык тумблер же, чтоб его! Развалился в последний момент, а чинить уже некогда было. Вот у меня одна зона и застряла в предыдущем году.

– И что? Человечкам-то все равно, сколько раз один и тот же год проживать. Они же неразумные, не умеют отклоняться от программы.

Механик задумчиво почесал бороду. Выходит, кто-то догадался. Сама ли тридцать седьмая, или надоумил кто. Да теперь уж и неважно. Пусть живет.

– Ну, пусть, – согласился Счетовод, махнул рукой, вычеркнул тридцать седьмую строчку.

И они с Механиком ушли праздновать очередное переключение тумблеров.

– Хватит, надоело! В этом году мы в это не ввяжемся!

Виктор Федорович, иногда, под настроение, откликавшийся на «Витька» или «Федорыча», так неожиданно появился в кабинете отдела, что пальцы его подчиненных нервно запрыгали по клавиатуре, сворачивая кто что: игры, нерабочую переписку или страничку маркетплейса. Только Толик продолжал работать, не снимая наушников. Толик был выпендрежник, которого в разной степени ненавидели все в отделе. Мало того что он реально работал весь день, отрываясь только на обед, так еще и с его места были видны почти все мониторы.

Толик никогда и никому не говорил, что видит там, но большинство в отделе считали, что только вопрос времени, когда занесенный над их головами меч упадет. Скажем, в форме докладной. Серега вот считал, что докладной нет по одной простой причине – Толик просто не знает, кому именно ему жаловаться. Сам Виктор Федорович свой стол расположил так, чтобы даже случайно не видеть, что делают подчиненные. Как говорится, меньше знаешь, крепче спишь. Если в целом отдел справляется с задачами, то и нечего думать, чем они еще заняты.

Что справляется отдел едва-едва, никто в команде старался не думать. Особенно начальник. Сам он был человеком настроения. Если настроение хорошее, он мог прийти попозже и долго мечтательно глядеть в одну точку, пугая того, на ком эта точка сходилась. А мог пойти на конференцию с другими начальниками в специальный кабинет, выделенный для этих нужд. В переговорной обычно одновременно оказывалось не более трех живых людей, остальных заменяли квадратики видеоконференции.

Виктор Федорович тоже мог так, но он любил кричать так, словно его коллеги находятся где-то в Анадыре, а связи с Анадырем нет. Сам он этот грешок за собой знал, поэтому чаще уходил в переговорную. Или надевал наушники и молча слушал других, не вставляя сам ни слова. Такое насилие над собой давалось ему гораздо тяжелее. Он мучительно скрипел зубами и так сжимал мышку, беспрестанно щелкая ею, что под эти звуки работать было сложнее, чем под крики в направлении Анадыря.

А когда у него было плохое настроение, все было гораздо печальнее. Виктор Федорович приходил отягощенный думами о месте своего отдела в сотах огромной компании, и обычно думы эти были безрадостными. Рассчитывать на сотрудников он не собирался – только не в таком настроении – и садился работать сам.

Самое ужасное было в том, что поднимался начальник из низов компании, но в этот отдел его назначили из смежной службы. И оттого он знал весь инструментарий и мог работать как любой рядовой сотрудник, но совершенно не понимал, как организована деятельность отдела. Из-за этого он нервничал, требовал рассказать ему, кто чем занят, и хвалил Толика.

Серега переглянулся с Рустамом. Судя по тому, как начальник орет в коридор – будто докричаться надо всего-то до Екатеринбурга, но уж совершенно точно без телефона, – он сегодня не Витек и даже не Федорыч. И значит, день уже сейчас пойдет псу под хвост, если не сказать хуже.

Самое интересное, что Серега оказался прав и одновременно чудовищно ошибся.

– Бухгалтерия, – буркнул Виктор Федорович. – Достали. Одно слово – бабы!

Немногочисленные женщины отдела даже не шелохнулись. Алина продолжила выбирать мишуру для украшения кабинета перед Новым годом, справедливо считая, что это ее вклад в работу отдела, причем весьма весомый. Мария задумчиво смотрела в монитор и пыталась понять, входят ли в ее компетенции те задачи, которые она видит перед собой. Вопрос ее компетенций и того, как они соотносятся с зарплатой и премиями, был самым важным для Марии, и в нем она не уступала никому. По подсчетам Марии, ее строгое следование собственным компетенциям экономило компании огромные деньги, которые могли быть потрачены на штрафы и человекочасы исправляющих ошибки. Небольшую часть этих сэкономленных средств она полагала своими по закону и боролась за них, как львица.

Других женщин в отделе не было, а две имеющиеся относились к шовинизму начальника с толикой участия и понимания. Начальник, как и, к великому сожалению обеих дам, большая часть коллег, был женат, поэтому свой шовинизм взращивал на богатой почве.

– Что там случилось? – принял Никита удар на себя.

Никите было можно, для него Виктор Федорович был Витьком даже в самые разрушительные моменты, и Серега не желал знать, какие тайны связывают этих двоих и чем Никита может шантажировать их начальника. Понятие «старый друг» обычно включало и то и другое.

– Бабы! – с удовольствием и еще более явным презрением произнес Виктор Федорович. – Приглашают снова поиграть в Тайного Санту!

Вот теперь стон был всеобщим. В нем не участвовали только Алина и Толик, сидящие в наушниках. Но Толик и без наушников мог ничего не сказать. Серега не уверен был, что тот вообще заметил эту игру. Точнее, кто-то наверняка получил подарок от Толика, он же приносил что-то и складывал в общий мешок, верно? Но ему самому подарили рулон туалетной бумаги из магазина розыгрышей – с изображением денег. Так себе подарок, конечно, но не Сереге над этим смеяться. Он получил кружку с надписью «Не босс». Обидно, между прочим! Он и не планировал быть боссом. Просто… Ну, когда Виктор Федорович уходил орать на всех и далекий Анадырь, Серега старался организовывать работу как мог.

Например, говорил куда-то в воздух: «А давайте немного поработаем, а?» Или спрашивал: «У кого задачка, которую мы должны были сдать вчера?»

В глубине души он понимал, что его недолюбливают примерно так же, как и Толика, но думать об этом не хотел. Поэтому кружка расстроила его больше, чем он мог бы предположить.

– Просто откажемся?.. – робко предложил он, чтобы не выглядывать, как остальные, из-за мониторов с испуганным видом, а показать себя заинтересованным сотрудником. А то стадо сурикатов, а не компетентные специалисты ведущей компании. Или сурикаты – это стая? Группа?..

– Ну нет! – Глаза Виктора Федоровича загорелись нехорошим блеском, указывающим, что у него появилась идея. Все приуныли, и даже Алина, почувствовавшая, как изменилась температура в отделе, сняла наушники. – Мы не уступим этим… бабам! Мы сделаем так, что они сами откажутся с нами играть во всяких там Сант! Точно!

Он заходил по кабинету, меряя его огромными шагами, и Серега не мог ничего поделать с тем, что он, как и прочие сурикаты, зачарованно следит за передвижением начальника.

– Придумал! – гаркнул Виктор Федорович. Тоненько задребезжали стекла, и Вова, сидевший ближе всех к месту зарождения вопля, осторожно придержал свой монитор. – Хватит уподобляться всем прочим отделам, надо быть креативнее!

Серега зажмурился. Очень, очень плохое слово!

В прошлом году они креативно украшали отдел петлями из мишуры, будто кто-то хотел убиться, но празднично. В результате мало того что так свои отделы украсили почти все, в новогоднюю ночь чуть не выпилился стажер, который устроился сюда только месяц назад.

Серега считал, что было бы хуже, успей стажер поучаствовать в Тайном Санте, тогда от такой безнадеги его не спасли бы. Но говорили – только говорили! – что на его тонкую душевную организацию повлияли все эти петли. И скопившиеся к концу года задачи, сваленные на тех, кто еще не умел профессионально переводить стрелки. Но сначала – петли!

В общем, стажер ушел работать в менее креативный отдел, а слово «креативный» для Сереги стало ругательным.

– Мы устроим НЕ Тайного Санту! – выдержав достойную паузу, произнес Виктор Федорович.

Не получив отклика, на который он рассчитывал, он грозно глянул на каждого так, словно планировал самолично зайти в историю браузера каждого компьютера. Тут, наверное, сломался бы и Толик. Наверняка у него есть что-то недостойное на компе. Может, ферма биткоинов? Или он играет в онлайн-казино? Не может же человек быть настолько идеальным, да?

– Ура-а?.. – негромко и очень неуверенно пропищала Алина. При ее почти центнере веса это звучало забавно, но никто не засмеялся. – Виктор Федорович, а это как? Мы никому ничего не будем дарить?

Вот Виктор Федорович вечно ругается «бабы то, бабы се», а кто, спрашивается, еще может спасти весь отдел, первой прикинувшись самым тупым валенком или глупой бабой? Впрочем, с учетом мнения о бабах начальника – просто бабой.

Серега знал, что, скажи это он, или даже Никита, или, не дай бог, Димон либо Матвей, – и все! Часовая лекция о том, как правильно понимать слова и что их надо воспринимать не только ушами, но и тем, что между ними, – обеспечена. А время рабочее, между прочим. У всех есть другие личные дела.

Алине, конечно, все сошло с рук.

– Дорогая Алиночка… – ласково произнес Виктор Федорович.

И Серега в который раз подумал, что начальник вообще мимо современных веяний, хотя и пытается казаться модным, даже использует словосочетание «в тренде». Иначе побоялся бы не только шовинизм разводить, но и говорить так с Алиной. За ласковое «Алиночка» при большом желании и посадить могут. И там как повезет – или приставание на рабочем месте, или издевательство. Хорошо, что Алина, похоже, увязла где-то в том же отсталом времени, а то привыкай еще к новому начальнику, а они еще у этого не со всеми тараканами познакомились!

– «Не» – означает отрицание. Наш Санта будет не тайным.

Час – не час, а полчаса точно ушло на объяснение креативного подхода начальника. Итак, сначала они все записываются в табличку – как в прошлый раз. Потом рандомайзер выбирает, кто кому будет дарить подарок, – как в прошлый раз, а дальше фамилия дарящего появляется напротив фамилии одаряемого. Чего изначальная игра не предполагала ничуточки! И каждый, каждый будет знать, кто должен подарить ему, причем знать это еще за месяц до самого подарка!

– И хватит ограничиваться пятьюстами рублями! – продолжил Виктор Федорович, расшифровав общий ступор как невероятный восторг перед его креативностью. – Верхняя граница – пять тысяч. Но вы можете добавить креативности, которую не оценить деньгами. Стихотворение сочинить, спеть, станцевать или прокатить одаряемого на санках с горки!

Тут, правда, Виктор Федорович сообразил, что переходит границы того, на что способны его сотрудники, смешался и отправился в бухгалтерию. Договариваться.

– Может, они не захотят?.. – неуверенно произнес полный круглолицый Матвей, один из троих неженатых в отделе.

Двумя другими холостяками были Серега, который понимал, что надеяться на отказ не имеет смысла, и, конечно же, Толик.

– Захотят, – не оставила Матвею и тени надежды Мария. – У них там коллектив – одни женщины, им ужасно скучно. Только у нас мужчин больше, чем женщин, в других отделах примерно поровну.

– А еще главбуху нравится наш Виктор Федорович, – добавила Алина.

– Так он же женат, – не понял Серега.

Не понял, наверное, потому, что неженатый. Алинин взгляд отчетливо выражал эту мысль.

– Да при чем тут это… – вздохнула она. – Он еще лысый и орет, и детей у него три штуки, а у самой Валентины Игоревны только двое. Нет, он ей харизмой нравится. Как человек.

Оставив мужчин против воли размышлять о харизме начальника, Алина снова щелкнула на вкладку с новогодними украшениями.

Долго томиться в неведении им не пришлось. Виктор Федорович вернулся быстро.

– В общем… – Он откашлялся. – Согласились. Бабье царство, дуреют они там от безделья, вот что скажу! Работали бы как мы…

Он замолчал и махнул рукой, словно признавая поражение. Но деятельная натура требовала продолжения.

– Кто программу сделает, чтобы честно всех раскидала? – спросил Виктор Федорович, почему-то посмотрев на Толика.

– Анатолий! – уверенно произнесли все чуть ли не хором и сами немного удивились такому единодушию.

Толик снял наушник, выслушал, что должно быть в табличке, и кивнул: мол, завтра ждите.

Всю ночь Серегу терзали неприятные предчувствия, что пять тысяч придется потратить полностью. Шанс, что попадется кто-то из отдела и своих мужиков, какой? Если по законам математики судить, то солидный. А ежели по закону подлости? Математику Серега знал хорошо, но закону подлости доверял больше. А баба из бухгалтерии – это не просто баба. Это баба золотая. В том смысле, что начисление твоей зарплаты – в руках этой самой бабы. И пусть сильно косячить она не сможет ввиду столь любимых Марией компетенций, но тихо западлить одному конкретному сотруднику огромной компании – запросто.

К утру утомленный терзаниями Серега пришел к выводу, что, во-первых, пять тысяч – это только деньги, а во-вторых, лучше уже сейчас перестать даже мысленно называть женщин бабами. Он же не начальник, в самом деле!

Толик коллег долго мучить не стал, как и тянуть с программой. Не успели они утром проверить почту, налить кофе и посмотреть ленту новостей, как получили рассылку с таблицей.

– Кто из них вообще Анна Киселева?.. – с несчастным видом простонал Саня Новиков. – Как я узнаю, что ей нравится?!

Серега наконец открыл таблицу и нашел в ней себя. Он боялся, что придется дарить незнакомке из бухгалтерии? Что же, сейчас оставалось только мечтать об этом! Напротив его фамилии стояло «Евсеев Анатолий». Толик! Как вообще узнать, что нравится Толику?!

Ведь, промучившись всю ночь, Серега был вознагражден беспрецедентной в своей гениальности идеей. Настолько же прекрасной, насколько изящной. Вспомнил, как полдня выбирал спиннинг на рабочем месте. Спиннинг он пока купить не мог – хотел не какой попало, сразу собранный за тысчонку-другую. Нет, он собирался взять по отдельности удилище, катушку. Выбрать хэви или медиум, а не лайт. Убедиться, что спиннинг выдержит нагрузку и вес рыбы такого размера, какого он рассчитывает поймать. В общем, хороший спиннинг выходил тысяч в пятнадцать по самым скромным подсчетам, но, если посмотреть историю его запросов в интернете, можно… ну хоть катушку купить для начала, да?

Так Серега и пришел к этой абсолютно гениальной идее: глянуть историю просмотров на компьютере того, кто ему достанется. Благо сисадмин Артем – человек с пониманием и причины определенно посчитает достойными. И вообще, ничего личного в рабочее время на компьютере твориться не должно! Вот так-то!

Но Толик… Он же работает без остановки, небось вообще ничего личного не открывает! Серега посмотрел, кто должен одарить его, и окончательно упал духом. Некая Дарья Моисеева. Каков шанс, что она додумается до его способа искать информацию об одаряемом и купит силовую катушку с придаточным отношением выше пятерки? Да шанс на это равняется отрицательным величинам, вот!

Расстроился, впрочем, Серега ненадолго. Относясь к самому многочисленному типу людей, которым чуточку поднимают настроение беды других, он утешился, рассмотрев таблицу подробнее.

Саня Новиков должен был вручить подарок Киселевой – самой хорошенькой из бухгалтерии. Вот только ее красивое лицо постоянно портила недовольная гримаса. Что ни подари, не угодишь. В прошлый раз она досталась самому Сереге. Он подарил ей красивые ароматические свечки, всем женщинам нравится такое, верно? А она скорчила эту свою гримасу… Хорошо, что в этот раз она ему не попалась, в том-то году не нужно было признаваться!

Но это еще полбеды. Новикову и Киселевой предстояло одарить друг друга! И без того непросто, а тут… Серега выглянул из-за монитора и покачал головой. Саньку не позавидуешь.

Серега оглядел коллег. Алина застыла с губной помадой в руке и нервно теребила ее холеными пальцами с хищными острыми ногтями. Ага, у нее тоже какая-то бухгалтерша. Лаврентьева. Алина привыкла, что можно обойтись гелем или кремом для бритья, раз она работает среди мужчин. Что вообще обидно, ведь двое из них пользовались электробритвами, а остальные отращивали бородки разной степени длины, густоты и ухоженности.

Федорыч будет вынужден одарить Валентину Игоревну Роднину. Мало того что она главбух, так еще он ей и нравится. Малейшая ошибка, и… Серега скуксился. Если пострадает начальник, то и всему отделу придется несладко.

Так что надо поделиться с ним гениальным способом. Да и узнать все необходимое тогда будет проще. Серега приободрился. Ну точно. Он посмотрит, что ищут в интернете коллеги, потом по доброте душевной шепнет, кому нужно… Мало ли, потом отгул потребуется или помощь с задачами.

– Ну что? – Виктор Федорович перестал сверлить взглядом табличку. – Все запомнили, кто кому дарит?

Как будто это что-то могло изменить!

– А… а если я не знаю, кто это?.. – пробормотал Титов, скромник, которого и замечали-то через раз.

И он туда же!

– У тебя есть месяц. – Виктор Федорович наконец успокоился. – Или можешь подарить то, что понравится любой бабе. Цветы, духи, шоколад, украшение.

– Э нет! – неожиданно возмутился Титов. Даже выше и шире стал как будто. – Женщины цветы любят разные, как и духи, вечно на диете сидят, а украшение… Мне потом жена мозг вынесет. Весь!

И он плюхнулся в кресло, почти целиком скрывшись за монитором. А Серега посмотрел на растерянного начальника. Судя по всему, тот собирался поступить именно так. Нет, нужно спасать отдел! И для начала – Виктора Федоровича.

– Давайте поработаем, – миролюбиво заметил Серега и глянул на Толика. Что же скрывает этот тихоня? Какой подарок жаждет получить?

Серега был человеком в меру азартным – достаточно для рыбака и маловато для казино, – и вот сейчас он почувствовал себя на рыбалке. Он разберется, какая прикормка сработает именно для этого хитрого типа! И подсечет. Ведь у него впереди еще месяц, он точно узнает!

– Ты уверен?

Виктор Федорович робко смотрел на дверь. Сейчас начальник более, чем когда-либо, был Витьком. Нервным и беспокойным. Почему-то казалось, что ничего хорошего из этого не выйдет. Точнее, про себя Серега знал почти что наверняка. Толик вряд ли оставил следы своих поисков. Осторожная зараза! Трудоголик! Оба определения в устах Сереги были ужасными ругательствами.

– Уверен! – тем не менее соврал он и вошел первым.

Кабинет сисадмина был маленьким, но довольно уютным. А еще там не было никого, кроме Артема.

– Горшков, дело жизни и смерти! – сурово сдвинул брови Виктор Федорович, и Серега закатил глаза. Зачем набивать цену, а? Теперь Артем будет нервничать! Кому это нужно? – Нам требуется узнать, что в рабочее время ищут в Сети сотрудники моего отдела и бухгалтерии.

Глаза сисадмина забегали.

– Вопрос информационной безопасности?.. – проблеял он.

Серега шустро перехватил инициативу:

– Нет! Вопрос повышения эффективности деятельности сотрудников.

Артем заметно успокоился.

– Сейчас открою историю браузера… – пробормотал он. – Но народ умный пошел, не палится, самое важное на телефоне смотрит.

– Так то народ, а то бухгалтерия, – не торопился унывать Виктор Федорович.

Серега приготовил свой телефон: скринить чужие истории поисков. Мало ли с кем придется информацией поменяться. У Толика-то ну точно интересного не будет!

А у бухгалтерии-то чего только не оказалось! Серега только успевал записывать. Какие разнообразные интересы оказались у бухгалтерш!

Особенно у Валентины Игоревны. Она постоянно смотрела что-то для балета и для фигурного катания. То пуанты, то трико с дырочкой – тут они даже по ссылке прошли, ну очень было интересно! Дырочка совершенно нелогично оказалась на ступне. На ступнях дырочки и сами появляются только так, зачем отдельно с ними покупать?

– Никогда бы не подумал, что Валентина Игоревна на такое способна, – не выдержал Серега первым. – Она все-таки такая… такая…

Он развел руками, пытаясь показать формы Валентины Игоревны.

– Корпулентная, – подсказал Горшков и смутился. – Чё вы на меня смотрите? У меня два высших образования, между прочим!

Серега подумал, что за последнюю неделю они узнали слишком много о своем отделе и о бухгалтерии. А теперь еще и Горшков! Это уже совсем перебор!

И Серега поморщился, вспомнив еще одну проблему, возникшую после объявления об игре в Не Тайного Санту.

Как стало пахнуть в отделе! Все разом обеспокоились, что им подарят шампунь или гель для душа, вот и приходили чистыми до скрипа, благоухающими разными ароматами. Так что этот подарок точно отпадал. А голова немного побаливала. Открывать окно Серега при этом опасался, чтобы не прослыть душнилой. Такая кружка у него тоже уже была.

– Тьфу ты! – первым догадался Виктор Федорович, как самый опытный. – Да она не для себя это ищет! А для дочерей! Дочки же у нее. Две как раз. Одна на балет и одна – на фигурное!

На лице обалдевшего Горшкова Серега видел отражение собственной мимики, но поделать ничего не мог. Глаза как вытаращились, так обратно и не собирались. Ничего себе, какой их начальник проницательный! А что, если он всегда такой, просто… скрывает?

– Моя жена тоже все время смотрит что-то в интернете для пацанов наших, – смущенно признался Виктор Федорович раньше, чем Серегу окончательно подкосила паранойя. – Одному – товары для айкидо, другому – книги по робототехнике, третьему – учебники по ЕГЭ. Я в ее истории браузера в жизни ничего про нее и ее интересы не найду. – Он почесал затылок и пробормотал: – Вот же… бабы…

Но прозвучало это растерянно, а не пренебрежительно, как обычно.

Сереге хотелось поддержать начальника, ну хоть немного! И он сказал:

– А мне Толику дарить. Вот что ему подарить можно? Он же на работе работает!

Он так быстро закрыл рот, что прищемил язык, но и Горшков, и Виктор Федорович тактично сделали вид, что ничего не слышали.

– А на обед он в столовую ходит? – поинтересовался начальник.

Серега задумался. С момента объявления о Не Тайном Санте даже те, кто предпочитал пообедать шоколадным батончиком или сбегать за хотдогом в забегаловку, стали ходить в столовую. Просто чтобы приглядеться к коллеге, которому предполагалось вручить подарок. Ну, что ест, в чем ходит.

Некоторые отчаялись уже настолько, что подсаживались к бухгалтершам. Но не к тем, которым нужно было дарить, а к другим – чтобы вызнать у них, чего хочется первым. Такая сложная система была вызвана двумя причинами. Во-первых, это не мешало креативности, во-вторых, Мария твердо заявила, что женщины любят внимание и сюрпризы. Особенно бухгалтерши. Просто пять тысяч они и из их зарплат могли вычесть на что-то такое важное – концов потом не найдешь и смиришься.

Намек все поняли, и расспросить конкретно одаряемого никто не пытался.

Однако сколько бы Серега ни вспоминал, он не мог визуализировать Толика в столовой. А значит, он со своими пластиковыми контейнерами оставался в офисе!

– Сейчас-сейчас! – засуетился Горшков, закрывая вкладки. Серега едва успевал записывать, кто что искал. – Посмотрим время обеденного перерыва!

– Да в мобильнике он все смотрит, – пробурчал Виктор Федорович. – Дурак он, что ли?

Начальник так верил, будто в его отделе хоть кто-то не дурак, что разочаровывать его было даже приятно.

Толик рыскал по онлайн-магазинам. И каким! Им стало не по себе.

Туфли. Женские. На каблуках. Очень красивые и недешевые. Платья. Очень красивые. Белье… На белье Виктор Федорович решительно закрыл рукой монитор.

– Это не наше дело! – сурово произнес он, нервно вращая глазами. – Не… не наше дело. Работает он хорошо, верно? Мало ли для кого он что покупает в свободное от работы время!

– Верно, – согласился Серега, а понятливый Горшков быстро открыл следующую бухгалтершу. И тут белье, и тоже, надо сказать, женское! С кружавчиками.

Обидно, но это дарителю ничем помочь не могло. Нельзя коллеге трусы дарить. Особенно с кружавчиками.

Думал при этом Серега отнюдь не про Киселеву. Про Киселеву и ее трусы пусть Новиков думает!

А Виктор Федорович выругался очень тихо, сквозь зубы, чего за ним ранее не замечали. Как же в таком случае Анадырь узнает, чем начальство недовольно? И вышел за дверь.

Серега собирался последовать за ним, но вспомнил про отгулы и, присев на краешек стула рядом с Горшковым, кивнул на монитор.

– Давай, Артем! – подбодрил он. – Еще пять бухгалтерш осталось.

И никто, в общем-то, был не виноват, что провозились они аккурат до обеда. А в обед работать – дураков нет. Так что Серега со спокойной совестью пошел в столовую. Там он взял котлету с гречкой вместо макарон, чтобы не подумал никто, будто он вкуснее макарон ничего не едал, борщ и компот.

А когда сел и осторожно расставил все на столе, обнаружил, что сидит уже не один. Событие, конечно, не экстраординарное, но все же нестандартное. Тем более что села перед ним именно Киселева. И Сереге стоило больших трудов спокойно опустить ложку в борщ, а не закричать на всю столовую: «Да откуда я знал, что ты не любишь свечки!»

Но он сдержался. Красивая Киселева презрительно сверлила взглядом то ли его, то ли свой жалкий салат и молчала.

Серега не выдержал первым.

– Что тебе надо, Киселева? – спросил он сурово. – Узнать, какой подарок нужен Новикову?

Он вспомнил, что запросы в компьютере Новикова оказались почти такими же странными, как у Толика. Аромамасла, воск, парафин… Кришнаит он, что ли? Тайный, а не как их Санта. Спасало только то, что еще были запаска для машины и прочие совершенно нормальные мужские штуки. Но не говорить же Киселевой про запаску или летнюю резину! Она в пять тысяч не уложится!

– Нет, – поджала она губы. – Сама разберусь. Мне для подруг надо узнать.

– А я тут при чем? – попытался откосить Серега, внутренне холодея. Что за фокусы опять? Если он разозлит всех бухгалтерш… Проще уволиться. Или начать нормально работать и уйти на повышение. То и другое Сереге казалось одинаково катастрофичным.

– При том, что ты первый сходил к Горшкову и теперь он не хочет рассказать, что вы там на рабочем месте смотрите.

На Серегу нахлынула причудливая смесь эмоций. Ужас и гордость. Да, он сообразительный и вполне мог стать замом Виктора Федоровича, а кто-то ему ту кружку подарил! Люди просто не ценят его усилий! С другой стороны, сейчас оценили – и что толку? Отгулы или помощь с задачами тут ему не светят. Как бы хуже не стало, а о бонусах не стоит и мечтать.

– Ладно, – смирился он. – О ком рассказать?

– Михеев и Фирсов, – негромко произнесла Киселева, словно ничего необычного не просила.

Серега присвистнул.

– Михеев ладно, – проворчал он. – Его можно было и не смотреть. Он у нас книги коллекционирует. Серии. В двух сериях по несколько книг не хватает. Список в вишлисте на его страницах в соцсетях.

– Коллекционирует? – повторила Киселева. – Или читает?

– Да какая разница? – буркнул Серега, оттягивая момент, когда они перейдут к Фирсову. – Даже если читает.

– Не скажи, не скажи, – пробормотала Киселева. – Читающий мужчина – это интересно. С ним и поговорить можно.

Серега не знал, что на него нашло. Вдохновение?

– Новиков тоже читает, – заметил он. – Только в электронке, так что книги ему не подаришь.

И вылупился на Киселеву. Что она на это скажет?

Киселева даже бровью не повела.

– Как там с Фирсовым? – сурово спросила она. – Что ты не решился при нем его историю посмотреть, мне и так понятно. Но что-то вы ему обычно дарите?

Серега затосковал. Подарки начальнику – это всегда стресс для отдела. Занимались выбором подарка всегда Мария и Алина. Мария полагала, что как раз это в ее компетенции, а Алина обожала придумывать подарки. Ну и всегда можно было сказать, что бабы ничего не понимают в подарках, – и начальник с этим согласился бы.

– Ну… э… – Он мучительно пытался вспомнить, что дарили Виктору Федоровичу на последний день рождения. И наконец выдавил самое главное: – Пяти тысяч не хватит.

Киселева дрогнула красивой бровью.

– Подарок начальнику – это внимание отдела, – торопливо начал пояснять Серега. – Смысл в том, что мы его любим и ценим, а не в том, чтобы купить, что он хочет. Это он и сам купит. Наверное.

Серега вспомнил, что у начальника трое сыновей и жена, и понял: может, и не купит. Может, ему и не все равно.

– Я у Никиты спрошу, – снова заторопился он. – У Савицкого. Он его старый друг.

«И похоже, знает какие-то тайны, – мысленно добавил он. – Иначе не вел бы себя так уверенно».

– Узнаешь – спрошу, что ты хочешь. – Киселева прищурилась. – И Даше передам.

Серега почувствовал, как горят его уши. Надо было гордо отказаться. Но спиннинг! Хотя бы катушка, и точно не «лайт».

– Договорились… – промямлил он, решив, что гордо отказываться глупо. А то получит набор из шампуня и носков. Женщины ужасно мстительные. – Узнаю.

– А тебе совет, – вместо «спасибо» произнесла Киселева. – Если не собираешься жениться, не бери борщ в столовой.

Серега выпучил глаза.

– Какая тут связь?.. – просипел он.

Но больше его заинтересовало, на ком это он должен жениться. Серега нервно огляделся. Женщин в столовой было много – тут же обедали не только их два отдела!

– Прямая! – отрезала Киселева. – Берешь борщ – некому тебе его приготовить. А значит, тебе нужна жена.

– А если я просто люблю борщ? – попытался воззвать к ее рассудку Серега.

Но Киселева неумолимо покачала головой.

– А щи, лапша, харчо? – сделал Серега еще одну попытку.

– Это так не работает, – веско пояснила Киселева. – Мое дело – предупредить, а ты смотри. У нас незамужних много, и некоторые весьма изобретательны.

Выжатый как лимон всеми этими разговорами да намеками, Серега решился на маленькую месть.

– У Новикова «тойота», если ты вдруг не в курсе, – небрежно заметил он. – Но кроме всяких запчастей к ней он смотрит воск, ароматные масла и парафин.

Вот! Пусть теперь гадает, какой ерундой занимается Санька!

К удивлению Сереги, взгляд Киселевой затуманился.

– Как интересно… – почти пропела она. – Пожалуй, прощу тебе прошлогоднюю дурацкую свечу!

Поднялась и ушла. Ну да, ее салат и сок давно закончились! А у Сереги остыл борщ.

Но он не замечал этого, пытаясь понять, откуда, черт возьми, Киселева знает, что это он был ее Тайным Сантой!

Толком так и не поев, Серега в плохом настроении вернулся в свой офис. Его собственный одаряемый пугал до чертиков и своими запросами в браузере, и сам по себе. А тут его еще нагрузили заданием узнать, что нравится начальнику! А если Никита откажется? Серега по себе знал: имей он компромат на начальника или знай какие-то его слабые места – ни за что бы не сказал!

Впрочем, с Никитой ему, кажется, повезло. Тот никак не мог влиться в рабочий процесс после обеденного перерыва и повод еще немного поотлынивать воспринял с восторгом.

Но вот на прямой вопрос о Фирсове ответил не сразу. Думал, шевелил губами, морщил лоб. Серега воспрянул духом, решив, что так долго можно решаться только на правдивый ответ. Ну не отмазку же Никита придумывает столько времени! Взрослые все люди, любая отмазка лепится за пару секунд!

– Короче… – Никита оглянулся, убедившись, что их никто не подслушивает. – Фирсов об этом не говорит, но он любит свою жену. Очень.

Серега неопределенно пожал плечами, чтобы хоть как-то отреагировать. Любовь к собственным женам была за пределами его понимания и этой… компетенции.

– А она любит готовить. – Вдохновение ускорило речь Никиты. – И ей очень пригодится новая сковородка. Только хорошая, я тебе ссылку дам. Но! И это важно, передай обязательно. Что надо красиво сказать: мол, это для вашей жены, чтобы вас радовали вкусные блюда!

– Чтобы никто не подумал, что это подарок такой для него, – понимающе закивал Серега. – Заметано! Ты настоящий друг! Спасибо!

Никита бормотал, что Калинину хорошо бы намекнуть про напитки, которые уважает сам Никита, но Серега его уже не слышал. Его поразила мысль: а что, если Толик тоже… ищет все эти штуки не для кого попало, а для какой-то особенной?

– Спасибо! – повторил он, потряс руку Никите и понесся в бухгалтерию.

Киселева скорчила гримасу, но вышла в коридор. К счастью, Никита не подвел и ссылку прислал.

Серега выдал все, включая свою мечту про катушку для спиннинга, а потом кашлянул, привлекая внимание Киселевой, которая уже собиралась уходить.

– А если у кого-то в браузере платья и туфли, но это парень… – Он снова кашлянул. – Что это значит?

Серега боялся, что Киселева не станет отвечать, но та приподняла брови, и все.

– Какие именно платья? – спросила она.

– Ну… – Серега смешался. Он так обалдел, увидев платья, что подробностей не запоминал. – Белые… Желтые… Длинные, во! И пышные. Кажется.

Киселева опустила брови и прищурилась:

– Свадебные?

– Может быть… – промямлил Серега, чувствуя себя ослом. Взгляд Киселевой только усугублял ситуацию.

– Жениться ваш Евсеев хочет, – добила его Киселева. – Вопрос только в том, сделал уже предложение или нет.

– Откуда… – начал Серега и сник.

Ах да, Санта нынче не Тайный. А Киселева и тогда угадала, что свечки ей подарил он. Страшная женщина! И Серега на всякий случай решил отказаться от борща. Навсегда. Или хотя бы до тех пор, пока Киселева не выйдет замуж.

– Подари сертификат в ювелирный или свадебный салон, – сжалилась Киселева. – Точно не ошибешься. Скинуть тебе ссылки?

Обратно в отдел Серега шел одухотворенным и успокоенным. Он молодец и во всем разобрался. И бухгалтерия на него не злится, и Толику подарок купит нужный. Придется, конечно, все пять тысяч вкладывать, но свадьба и похороны – дело такое. Не до экономии.

Настроение у него было до того прекрасным, что, не найдя начальника в кабинете, он направился в сторону переговорной, чтобы рассказать про Толика. Успокоить, так сказать. А то мало ли, Виктор Федорович наорет на Толика, и кто, простите, будет дотягивать выполнение плана до приемлемого уровня? Серега и Матвей? Мария сразу скажет, что это не в ее компетенции, а другие ее послушают и тоже отговорки найдут!

Голос Виктора Федоровича был слышен еще в коридоре, и Серега едва не повернул малодушно назад. Потому как Анадырь и Екатеринбург, может, и привычные, но он точно помнил, что переговорные делают для того, чтобы снаружи не было слышно, что там внутри.

Но Серега сдержался и даже аккуратно заглянул в переговорную. Не стучась. Если что – его тут не было.

Начальник сидел к нему спиной, и все обошлось бы, но Серегу увидели с той, другой стороны. Похоже, экран давал хороший обзор всей переговорной. Сереге никогда не приходилось участвовать в онлайн-встречах, и он этого не знал.

– К вам пришли, Виктор Федорович! – торопливо произнес усталый тощий мужчина, совершенно незнакомый Сереге. И оттого он не мог догадаться: всегда этот мужчина так плохо выглядит или после разговора с Фирсовым.

Незнакомец поспешно отключился, и монитор стал печально серым.

Начальник медленно развернулся в компьютерном кресле и мрачно уставился на подчиненного.

Мозг у того в последний раз работал с такой скоростью, когда на Серегу падала металлическая дверь, крайне неудачно снятая с петель. Он выкинул из головы Толика с его свадьбой, туфлями и всем остальным. Это успеется!

– Виктор Федорович… – Серега прокашлялся. В горле запершило, да и секунды промедления можно было замаскировать. – Я хотел спросить: вы придумали, что дарить Валентине Игоревне?

Вопрос породил невероятные метаморфозы с лицом Виктора Федоровича. Оно вдруг разгладилось, став по-детски удивленным, чтобы снова исказиться гримасой, на этот раз тоскливой, какая бывает у пса, которого давно не выводили на улицу.

– Не то чтобы не придумал, – признался он наконец. – Но опасное это дело, как оказалось. Подаришь не то, Роднина обидится, а главбух – это главбух.

Тут Серега покивал. Это он понимал. Кивал он машинально, мысленно вытягивая тоненький хвостик отличной идеи. Идея самую капельку была не его, а вовсе даже Никиты, но кто об этом узнает!

– Подаришь что-то то, жена узнает – и обидится, – продолжал Виктор Федорович. – Вдруг слишком хорошее или она такое же хотела?

Про «слишком хорошее» Серега промолчал, хотя были у него мысли. На пять тысяч даже спиннинг не купишь! Промолчал он и о том, что жене Виктора Федоровича уже решено подарить сковородку. Он все еще был в восторге от наладившихся отношений с бухгалтерией и не хотел их испортить.

– Я знаю, что нужно делать. – Вертлявая мысль наконец выкристаллизовалась и оказалась настоящим бриллиантом. – Вам надо подарить подарок не Валентине Игоревне!

– Это как? – нахмурился Виктор Федорович. – Поменяться с кем-то? Так у нас же не Тайный Санта!

– Нет-нет! – заторопился Серега. – Вам надо подарить подарок всей ее семье, понимаете? Валентине Игоревне и ее мужу – сертификат спа на двоих. Это можно и дешевле пяти тысяч найти. А детей… няню… или на игровые автоматы отправить, или еще куда…

Он смешался, сообразив, что уж с няней точно выйдет дороже пяти. Но Виктор Федорович просиял.

– Какая няня, там же обе школьницы! Ты размер коньков видел, да и колготок этих дырявых? – спросил он весело. – Ну ты… ты, Сергей Вениаминович, голова!

Серегу на работе еще никогда и никто не звал по имени-отчеству, и на мгновение ему показалось, что его Не Тайный Санта уже случился. А спиннинг… Он и сам купит себе спиннинг!

А потом он вспомнил, что надо рассказать про Толика. Про свадьбу. И Виктор Федорович просиял еще больше, пообещав и об этом подумать.

Вечером перед Новым годом все не работали уже практически официально. Кроме Толика. Серега поглядывал на него издали. Ему не терпелось увидеть, как тот удивится. Конечно, еще был шанс, что они с Киселевой ошиблись, но сертификат такая штука – найдет куда деть.

Сначала обмен подарками шел как в прошлом году. Дарили друг другу свертки и коробочки, благодарили. Михеев, судя по форме подарка, точно получил книгу. Скукота. Серега страсть как хотел узнать, угадала ли Киселева, что нравится Новикову, и наоборот, но подарки обоих были запечатаны в коробки, и открывать их они не собирались.

– Тоже мне, конспираторы, – тихо хмыкнула Мария.

Серега насторожился. В компетенции Марии входило и распространение самых свежих сплетен.

Увидев его неподдельный интерес, Мария расцвела.

– Анька думала, что Новиков тоже увлекается свечеварением, – пояснила она. – Понятия не имею, кто ее надоумил!..

Серега почувствовал, как жар затопил лицо. Теперь понятно, почему она взбесилась от покупной свечи! А Новиков? Видимо, свечи он не варит. Ох и подстава!

– Слово за слово, – продолжала очень тихо говорить Мария, пока подарками обменивалось начальство. Виктор Федорович выглядел смущенным, но довольным. Удача! А Валентина Игоревна и вовсе расцвела, будто уже после спа. Двойная удача! – Новиков и признался, что массаж делает со всякими приблудами вроде парафина, воска, аромамасел… Они две недели за одним столом обедали и эти масла обсуждали. А вчера Киселева в той же блузке пришла, что и позавчера!

И она замолчала, а Серега понял, что смысл ускользнул от него в последний момент. Что, получается, подарил Новиков? Блузку, что ли?

– Балбес ты! – ласково пожурила его Мария и окинула таким взглядом, что Серега забеспокоился. Может, он слишком поздно перестал есть борщ? – Встречаются они!

Ответить на это невероятное предположение Серега не успел. Настала его очередь выходить.

Сначала ему подарили спиннинг. Целиком! Не только катушку! И не лайт какой-нибудь, а вполне себе медиум!

И пусть Серега был очень рад, сейчас его куда больше волновало, правильно ли Киселева подсказала насчет Толика. Угадает ли он с подарком?

Никогда в жизни еще ему не было настолько важнее подарить подарок, а не получить. Он и не знал, что это может быть таким… интригующим.

Серега не стал упаковывать сертификат, подал в той же картонной обложке, которая к нему прилагалась. Толик взял подарок спокойно, с тем же каменным лицом, с каким в прошлом году брал туалетную бумагу с напечатанными на ней деньгами. Потом присмотрелся и… Вот оно! Лицо его стало беззащитным и таким изумленным, что впору было рассмеяться. Но никто не смеялся.

– Откуда?.. – пробормотал Толик. Он нервно сложил и разложил картонную открытку. – Ниночка сказала?

Потом, видимо, сообразил, что никто его Ниночку не знает, и чудовищно покраснел. Ну точь-в-точь пунцовый переспелый помидор!

– На свадьбу пригласи, Евсеев! – крикнула Киселева.

Ну не могла она не показать, что поучаствовала в выборе подарка. Но Серега был на нее не в обиде.

– Да какая свадьба… – пробормотал Толик и покраснел еще больше, хотя казалось, что больше уже некуда. – Так все дорого. Да и предложение я не делал еще, все знака жду…

– А ты спрашивал невесту, какую свадьбу она хочет и чего вообще хочет? – спросил Виктор Федорович. Толик с несчастным лицом помотал головой. – Женщинам! Нужно внимание! И чтобы с ними говорили. И слушали их!

Фирсов наставительно поднял палец, и все в отделе уставились на него, позабыв про Серегу и его подарок. На их памяти начальник впервые называл баб женщинами!

– А вот и знак! – Серега ткнул пальцем в сертификат, снова переводя внимание на себя. Теперь он опять купался в заслуженной славе. Все прочие подарки были забыты. – Чем не знак? Так сказать, начало положено!

– И еще один знак. – Виктор Федорович шустро отбежал к своему столу и что-то поискал в бумагах. Похоже, уступать славу он не собирался. – Вот. Подпишешь – и будешь моим заместителем. Работы прибавится, конечно. Но и денег тоже.

Он огляделся, пытаясь угадать: вдруг кто-нибудь против его решения? Серега тоже прошелся взглядом по отделу. Удивительное дело, все выглядели довольными. Даже Никита. Даже… Серега прислушался к себе. Неужели ему не обидно?

И удивился. Нет. Не обидно.

Не дорос он еще до начальника. Он еще погулять хочет. И голос у него негромкий. До Анадыря никак не докричится!

Кажется, Толик так же думал о себе.

– Заместителем?! – испугался он. – Я не умею руководить!

– Вот именно! – обрадовался Виктор Федорович. – А остальные не очень умеют работать! Наконец-то будете в одинаковых условиях!

Первым засмеялся Никита, подтверждая, что это шутка. Засмеялись и остальные.

– И зарплата выше будет, – добавил раскрасневшийся Фирсов. – Женишься!

– А кто откроет шампанское? Пора пить шампанское! – вклинилась в наступившую паузу Мария. Похоже, это тоже входило в ее компетенцию.

И неловкость была залита шампанским. А потом вином, коньяком…

Толик подписал договор, и все хлопали его по плечу и чокались с ним пластиковыми стаканчиками. Он наконец-то был своим. Удивительное дело, но для этого ему пришлось стать заместителем начальника! Серега был рад, что ему взаимопонимание с отделом досталось даром.

А потом было еще вино. Или коньяк? Серега помнил только, что Киселева и Новиков целовались, а сам он убеждал Алину, что просто ненавидит борщ.

А больше он ничего не помнил, но это и не важно, ведь потом начались выходные.

Новый год!

– Тебе что-то написали, милый! – крикнула жена из комнаты.

Виктор Федорович, но сейчас уж точно просто Витек, а на самом деле «милый», неторопливо чистил картошку. Он не хотел, чтобы кто-то знал, какой он дома. Ведь не поймут коллеги. Засмеют подчиненные. Кому скажи, что праздничный новогодний стол он любит накрывать сам, сам обожает готовить, – точно не поймут!

Вот и приходится быть суровым. И на работе, и дома все решать, самостоятельно выбирать. Никаких нервов не хватит!

Ладно хоть дуры из бухгалтерии от безысходности сковородку для его жены подарили. Может, не такие и дуры. Как он там сказал? «Женщины», во.

Жена к сковородке даже прикоснуться не успела. А ей он сертификат спа заказал. Только не на пару часов, как Родниной, а на целый день! У них с женой ведь трое пацанов, его жене точно спа нужнее, чем главбуху с двумя девчонками!

– Что там, дорогая? – спросил он, кладя картофель в чашу с маслом, присаливая и перча. Глазами он уже искал розмарин, а руки покрылись соленым маслом, которым он обмазывал картофель. Не до телефона!

– Рабочий чат. – Кира Васильевна вошла на кухню и прочитала вслух: – «Она сказала да!» Написал некий Анатолий.

– Толик. – Виктор усмехнулся и качнул головой. – Заместитель мой. – Он сообразил, что не рассказывал про заместителя, и зачастил: – А то нехорошо, знаешь, когда заместителя нет! И знаешь, дорогая… А посоветуй мне, что подарить на свадьбу молодоженам? А то это… – Он хмыкнул, вспоминая Марию. И уверенно закончил: – Это не в моей компетенции.

– Мама, ты ничего не понимаешь, Вадим – многогранная личность!

– Многогранная… Дура! Граненая личность твой Вадим! Что к полу не прибито, все пропил, гад!

– Мама!

– Света!

«Дын-нь… Дын-нь… Дын-нь… Та-дам-м…»

«Россия – священная наша…»

Черный пес Ричард, а если проще – Рич, сидел возле будки, задумчиво рассматривая уличный фонарь. Из дома доносились голоса хозяев, ругань, смех и песни. Новый год.

«А что „нового“, объясните мне, когда в году этом будет все по-старому? А то и хуже, наверняка хуже, – думал Рич. – Смешно это. Хозяева глупы, ищут серость в радости, когда надо искать радость в серости. Невидимую цепь носят гордо, как дорогое ожерелье. А у меня настоящая цепь, собачья, но я вольней, чем любой из них. На мысль песью ошейник не накинешь… Покормить забудут, сволочи».

Рич понюхал тщательно вылизанную миску, подошел поближе к фонарю.

«Да, фонарь – не луна. Но тоже светит. Он для этого и сделан. А я зачем? Просто охранять? Не хочу в это верить. Напротив, скажу смело, я – творец! Я пою блюз. Не Рей Чарльз, конечно, и не Биби Кинг. И слава Господу. Уйдет эпоха, и время нас уравняет – помножит на ноль. Меня, черного цепного пса Ричарда, и Биби Кинга. Оба канем в лету. Дело не в признании, нет. Дело в блюзе».

Рич снял со стены свой Gibson Lucille, воткнул штекер в комбик, покрутил черные ручки, настраивая преамп. Провел лапой по металлическим струнам. Найдя фальшивую ноту, крутанул нужный колок. В животе забурчало.

«Настоящий художник должен быть голодным. Голод кристаллизует талант, выпаривая лишнее, оставляя самое важное и искреннее, – утешал себя Рич. – Однако какая чудная ночь! Что ж, пока нет луны, спою „Блюз понурого фонаря“!»

Рич поставил заднюю лапу на перевернутую миску и, отстукивая ритм носком лакированной туфли, прогнал квадрат блюзовых аккордов. Запел хриплым, надорванным голосом:

– Уоу, моя сучка и псов камарилья!

Мысли в созведьях витают, питаясь дорожною пылью.

Луна-незабудка, ты шлюха слепая!

Светишь всем псам без разбора, по кличкам нас не разбирая.

Уоу, моя сучка и псов камарилья!

Время любить, Терпсихора! Что было – зачеркнуто былью.

Хмурый фонарик – луны заменитель.

Хочется ландыш понюхать – в сортире лежит освежитель.

Уоу, ма-а-ай би-и-ич…»

– Заткнешься ты сегодня, тварь блохастая?!

Ричу что-то прилетело по спине, отскочило и ударилось о стену конуры. Гитара и комбик растворились в воздухе. Пес взвизгнул, нырнул в будку и спрятал морду под лапой. Не так больно, как страшно и обидно.

«Почему я решил, что мое творчество кому-то нужно? – скулил Рич. – Как сумасшедший, вступивший обеими лапами в дерьмо, я хожу и демонстрирую всем подошвы, алча признания и восхищения. Вот и получил летающим сапогом по спине. Заслуженно».

Тут Рич учуял аромат. Очень сочный и мясной. Это не какие-нибудь протухшие помои, которыми его скудно потчуют хозяева. Так пахнет настоящее, свежее мясо!

Рич высунул морду из конуры. На утоптанном снегу лежало бедро индейки – большое, сырое, настоящее. Рич закрыл и открыл глаза – бедро не исчезло. Помотал головой, потрогал лапой, понюхал – лежит бедро. Какое чудо!

«Многих творцов погубил безразмерный гонорар, – подумал Рич и почесал задней лапой за ухом. – Имею ли я право быть сытым? От полного брюха песни не жди».

Пес осторожно взял бедро зубами и, обливаясь слюной, принес его ко входу в конуру. Лег рядом.

«Однако какая чудная ночь, – вновь подумалось Ричу. – Мой первый гонорар. Может, съесть? Нет… Потом за будкой гадить признанием? Какое низменное желание. Так и до пошлости докачусь».

За забором скрипнул снег, в щель между штакетинами глянул фосфоресцирующий голубой глаз.

«Голодная и больная девочка! – обрадовался Рич. – Отдам индейку ей! Девочке мясо нужнее. Хоть и тварь, но Божья».

Благородный пес взял бедро и, виляя хвостом, подбежал к забору, сунул мясо в щель.

Голодная и больная девочка жадно схватила индейку острыми зубами, зарычала и на четвереньках аллюром скрылась за углом, оставив над дорогой снежную взвесь.

Светил, склонивши голову, фонарь. Луны этой ночью не ждали. Рич снял со стены гитару, свой верный Gibson Lucille, точно как у Биби Кинга, воткнул в комбик штекер, подкрутил преамп. Гитара настроена. Что ж… Пора спеть свой собачий «Блюз чудесной новогодней ночи».

– Уоу…

Над улицами повисли гирлянды – как финишные ленточки.

Год назад ко мне пришло решение: дать себе год, точнее, дать год этому миру. Буду жить – и если не найду весомых причин продолжать дальше, то перестану обременять себя и окружающих.

Ну вот, он подходит к концу. Мерри Кристмас. Фелиз Навидад. Буон Натале. Во всех языках, которые я знаю (и уверен, что во всех тех, которые не знаю), грустные мысли сравниваются с тяжелым предметом. Думы тяжкие, heavy thoughts, schwere Gedanken, pensées lourdes.

Таким образом, люди, собравшиеся в группе поддержки, объединены не только координатами в пространстве и времени, но и ощущением тяжести в груди. Как если бы силовые линии неизвестного еще физикам поля грусти притянули их в эту конкретную комнату в этом конкретном здании.

Карлос сказал, что у нашей группы сегодня в гостях некий Фред. Так сказал, будто Фред – нечто особенное. Новогодний подарок в виде очень тощего типа в зелено-красном кардигане и водолазке.

Никогда не видел такого худого человека. Он выглядывал из водолазки, как черепаха – из-под панциря, потому что воротник болтался на его шее. Группа поздоровалась с Фредом, Фред не успел поздороваться в ответ, потому что Карлос спросил его, какое впечатление мы на него произвели.

– Я вижу перед собой людей, – ответил Фред. – Высокого человека в очках. Персону с длинными волосами и накрашенным ртом. Подростка в изодранной кожаной куртке и с булавкой в ноздре. Никто из них не кажется мне умным или глупым, обаятельным или отталкивающим. До того как я побывал в тюрьме, я бы, может, сказал, что это приятный мужчина, а эта женщина имеет глуповатый вид, а этот подросток непонятного пола и вовсе чучело. Сейчас мне так не кажется.

Мы переглянулись.

Интересно, а как я выгляжу? Нет, не интересно.

Перед тем как выйти из квартиры, я остановился в коридоре, но в зеркало не посмотрел. Отвел взгляд, опустил глаза.

На полочке под зеркалом лежала смертельная доза. Наркотик был в пакетике, пакетик был замотан в изоленту. Быть может, дилер подмешал дрянь. Тем надежнее: всего один укол.

Все исчезнет, в том числе я.

Когда вернусь домой, порошок будет ждать меня здесь.

Мне больно смотреть в зеркала. В них отражение человека, который как-то раз в приступе злобы схватил жену за горло и ударил ее о стену. Потом дотронулся кончиком ножа до ее щеки. Дальше вспоминать не хочется.

Я даже брился на ощупь, но это не помогало: боль жила во мне, в моем теле. Врачи говорят, никакого комка в горле не существует: это ощущение дают постоянно напряженные мышцы.

И конечно, это не просто ощущение.

Комок – это боль, боль идет из него и расходится по всему телу. Это ненависть. Комок жжется и ноет. Я даже знаю, какого он цвета – грязно-оранжевый, как подгнивший мандарин. Каждый раз, когда я отвлекаюсь на фильм, на разговор, на горячую пиццу, комок напоминает о себе. Точнее, обо мне – какой я урод. И все: фильм мутнеет, пицца встает комом, разговор киснет.

Я ждал конца этого года, представлял себе, как в полночь игла войдет в мое тело, войдет в комок, впрыснет в него полмиллиграмма наркотика и комок наконец угомонится, исчезнет, растает. Вместе с болью и ненавистью к себе.

До этого момента нужно было только дожить. Почти дожил, осталось одно дело: надо было выйти за дверь, пробежать, закрывая шею воротником, два квартала по заметеленной улице и дойти до встречи группы.

У двери подъезда я встретился с соседом и его восьмимесячным спаниелем по кличке Лили. Поздравил соседа с наступающим, погладил Лили по голове и ушам. Смахнул с них снежинки. Я был счастлив полсекунды, пока пальцы скользили по шерсти и я жил в этом прикосновении. Но комок снова заныл, и радость от прикосновения ушла. Я зачем-то сказал:

– Увидимся завтра!

Ну вот, еще и собаку обманул. Кругом меня доверчивые существа, а я не могу с ними быть добрым. Хотя бы честным. Вот и с Карлосом.

Карлос руководил группой. Карлос не осуждал и умел слушать. Карлос умел сопереживать. Он был веселым, но никогда не паясничал. Огромный плюшевый медведь. Если ваша жизнь кошмар, купите себе плюшевого медведя и назовите Карлосом. Вам станет легче.

Карлос учил нас прощать себя. У него самого в прошлом было нечто черное. Никто ни разу не спросил его что. Но он, мы знаем, выбрался из ящика с гвоздями, торчащими внутрь, который мы называли самооценкой. Пытался вытащить нас. Иногда у него не получалось. Особенно сейчас и со мной. Прости, Карлос, кажется, мой комок в горле, мой сгусток желчи и ненависти сильнее тебя. Твоего взгляда сквозь добрые толстые линзы старомодных очков. Твоего мирного голоса, твоих попыток подарить новую жизнь.

Сегодня Карлос привел к нам Фреда. У Фреда была плотная, начавшая седеть щетина. Мне бросилось в глаза, что под щетиной скрываются глубокие бороздки морщин. Кто-то высосал из этого типа жизнь, как сок из пакетика. Кто-то вдохнул ее обратно. Этот тип должен чему-то нас научить.

Может, и научит, если сумеет связать два слова.

Пока он сказал только, что ничего не чувствует по отношению к нам, и замолчал, видимо, собираясь с мыслями. Хорошее начало, мужик. Для человека с лицом кабелеукладчика просто роскошная сентенция. Не знаю, что задумал Карлос, но пока вечер не выглядит многообещающим. Это чуточку хреново, учитывая, что других еще ждет застолье, а у меня это последний вечер в жизни.

Мужик жевал губами, было тихо. В аудитории кто-то вежливо хрустнул костяшками.

Не, ну до чего же он худой, а. Мне подумалось, что, может быть, когда я поднесу шприц к вене, он не впрыснет яд, а высосет из меня жизнь с громким хлюпающим звуком. И мое тело станет выглядеть как тело этого типа.

Я устал рассматривать Фреда, и мой взгляд упал на строительную рулетку, которая лежала на столе Карлоса. Обычно он приносит с собой ворох бумаги и фломастеров, но сегодня стол был пуст, не считая рулетки. Словно в ответ на мой незаданный вопрос, Карлос взял ее в руки, вытянул краешек ленты, нажал кнопку, и рулетка втянула ленту с характерным щелчком.

– Как-то раз на аукционе, – сказал Карлос, – была продана измерительная лента, рулетка, вот примерно такая. Финальная цена составила сорок восемь тысяч восемьсот семьдесят пять долларов. Ага, вот именно. Почему так дорого? Потому что эта рулетка когда-то принадлежала Джону Ф. Кеннеди. Я лично не разделяю чувств покупателя, но его можно понять, правда?

Теперь представьте, вы сотрудник аукционного дома. Вручаете рулетку богачу, который ее только что выиграл. Он принимает ее и держит, как держат бриллиантовую тиару. И тут вы говорите негромко: «Настоящую рулетку доставят вам домой на спецтранспорте. А это обычная, из строительного магазина». Вы просите прощения, оправдываетесь мерами предосторожности, а сами наблюдаете за сменой выражения лица покупателя.

Такое бывало в истории. Фашистский генерал Герман Геринг обнаружил, что картина Вермеера, которая висела в его доме, – подделка. Говорят, он выглядел так, будто первый раз в жизни обнаружил, что в мире существует зло.

Но давайте вернемся к нашей обычной жизни. Обручальное кольцо. Что это? Небольшой металлический предмет. Может ли он вызвать больше эмоций, чем любая другая металлическая штучка? Ну, гайка, которую принес сантехник, чтобы починить вам кран? Может, конечно: у вас и у вашего любимого человека в тот момент, когда вы преклонили колено. И вот что касается нашего гостя: у него…

Тут Фред перестал жевать пустым ртом и перебил Карлоса:

– Когда я отбывал свое, в колонии произошел бунт.

Мне показалось, меня стошнит. Ноги захотели встать с кресла и унести тело прежде, чем рот успеет попрощаться. Голос Фредди был как гудрон. Не то чтобы у гудрона неприятный запах, но это запах духоты, идущей от раскаленного асфальта. Я все понимаю, Карлос, но твою мать. Сейчас этот жующий слюну тип расскажет историю, полную грязи и крови, в которой будет видна «цена человеческой жизни. Даже самой пропащей жизни уголовника». Типа, у кольца есть своя цена, и у Фреда есть своя цена. Мы здесь все прослезимся, конечно, но нет, Карлос, я цену своей жизни знаю: это сто десять долларов. Столько стоит два миллиграмма опиоида.

– Не просто бунт. Пять заключенных сбились в банду, банда перепрограммировала и подчинила две сотни строительных роботов и шестнадцать сотен единиц техники. Блокировала три стройки и два космодрома – то есть большую часть планеты.

Мои глаза закрылись, и мне представилась зажигалка под ложкой, игла, старательно высасывающая жидкость из ложки, шприц, укол и пустота. Дальше пустоты я ничего представить не мог. Впрочем, в этой пустоте не будет голоса Фредди. Уже хорошо.

– Они держали нас в заложниках. Заминировали жилой комплекс. Выставили требования. Строили планы по бегству с планеты. Но, когда мы связались с ними в очередной раз, никто не ответил.

«Потому что никто не хотел слышать твой голос», – подумалось мне.

– У захватчиков оказался ядовитый газ в системе воздухоснабжения. Они хотели отрезать систему от основной базы – наверное, как раз затем, чтобы никто не пустил им усыпляющий газ, но отравили сами себя.

– Фредди, – прервал его кто-то из группы, – за что тебя посадили?

У Карлоса округлились глаза, и он тревожно посмотрел на Фредди, но тот ответил просто:

– Я убил человека.

– Хорошего человека? – зачем-то встрял я.

Фредди пожал плечами:

– Не знаю. Обычного. Хорошего. Мне он ничего не сделал. Но я не мог простить себя.

«На хрена я влез в разговор? Чтобы что? Чтобы смутить человека? Чтобы вспомнить, что я сделал с Викки?»

– Я отравил свою дочь, – внезапно сказал Фред. – Она плакала две ночи подряд, потому что болела. Я дал ей немного наркотика, чтобы усыпить. Немного. Крошку. Она перестала дышать. Я чуть помедлил, прежде чем вызвать медиков. Потому что…

Фред замолчал. Женщина, сидевшая справа от меня, шумно вдохнула и закрыла ладонью лицо.

– Я ненавидел себя, – продолжил Фред. – Карлос сказал: это то, что вас объединяет. Не все здесь преступники, но всех мучает вина. Вы собрались здесь, чтобы попытаться простить и принять себя. Верно я излагаю, Карлос? Верно. А я себя прощать не хотел. У меня ничего не было, кроме ненависти. Ни бога, ни воспоминаний, ни цели. Ненависть стала электричеством, питающим мозг. Ненавижу – следовательно, существую.

– Итак, колония и гора трупов. Это вся история?

– Это только начало. Бунтовщики отравились ядом. Остались те, на кого яд не подействовал.

– Роботы! – догадался кто-то.

– Роботы, – кивнул Фред. – И вот что приключилось. Корпус, в котором были мы, выжившие, с остальной базой соединялся единственным коридором. Фактически трубой диаметром с два человеческих роста. Большой червяк от здания к зданию, над камнями и льдом.

Стены коридора были завешаны проводами и трубами, приборами, стеллажами для запчастей. Длинный коридор. Живописный, надо сказать: десять километров и все какие-то шарниры, коннекторы, провода, платы. «Черт знает, что такое» соединенное с «хрен разберешься». Коридор охраняли роботы. Бунтовщики поселили их там и велели никого не пропускать. А потом отправились на тот свет. Приказ, естественно, перед этим не отменили.

– Какие роботы? – спросил кто-то из группы.

Фред поводил рукой, будто хотел найти слово в воздухе.

– Материться можно? – спросил он Карлоса.

– В случае крайней необходимости, – сказал Карлос с просьбой в голосе.

– Ладно. Крайняя необходимость… Она у нас возникла. Роботы были разные. Они переделывали себя день и ночь. Прикручивали конечности, откручивали корпуса, приваривали броню, навешивали сочленения. Запчасти, проглоченные механизмами, вытошненные обратно в виде чертежей для новых электронных мозгов. Вывернутая наизнанку чертова механическая матерь. Извините, но… вот…

Первый из наших пошел по коридору. Его схватил за ногу отрезок кабеля. Приковал к полу. По глазам хлестнул провод, свисающий с потолка. Распахнулся щиток, выдвинулся паяльный щуп. Изображение с камеры пропало, но мы услышали, как визжит резак. А потом пропал и звук.

Группа замолчала.

Мне подумалось о смерти. Зачатие человека сопровождается коротким удовольствием. Человека еще нет, а удовольствие есть – самое острое удовольствие, которое нам позволил испытывать Бог. А смерть? Чувствует ли кто-то блаженство, когда человек исчезает? Хотя бы на пять секунд? Быть может, тот же Бог?

– Вы верите в Бога, Фред? – Вопрос слетел у меня с языка.

– Прошу вас, не отвлекайте, – сказал Карлос.

Что-то – может, мысль о скором суициде – дергало меня и заставляло говорить еще до того, как мысль дойдет до сознания.

– Все о’кей, Карлос, – сказал Фред. – Я не знаю. Нет, не верю. Но вопрос в точку. В то время я много думал о Боге. Роботы… Они вели себя как живые. Они эволюционировали. Мутировали, перестраивались. Мы убивали их, но более приспособленные множились. Это была жизнь. Чужая, странная, но жизнь. Она пахла смазкой и горелым пластиком вместо пота и спермы.

Непонятная, но понимающая.

Это было хорошо: я ощущал страх. И любопытство. Это гораздо лучше, чем ненависть к себе. Что интересно – роботов я не возненавидел. Когда они вытолкали первого разведчика из коридора, я даже проникся к ним симпатией.

– То есть? Они его не убили?

– Нет. Задания им давали бунтовщики, а бунтовщики не хотели крови. Они хотели человеческих условий. В общем, как любые заключенные. Поэтому роботам велели держать коридор закрытым – до дальнейших распоряжений. Но насчет крови, мяса и костей им объяснили четко. Да и не так просто отрубить у машины блокировку вреда человеку, особенно когда у тебя за плечами пять лет колонии, а не пять лет Гарварда.

Вот только нам-то легче от этого не было. В том конце коридора были опустошенная база и стадо строительной техники различной степени сообразительности. Груды материалов, включая взрывчатку. Стройка, работающая на полуавтомате. И гора трупов. Рано или поздно что-то должно было бахнуть. Я так и видел, как сидящее в кресле тело бунтовщика медленно клонится, а потом падает лицом на пульт, стрела крана разворачивается и бьет по стойке. Стойка рушится, палеты падают на грунт, взрыв, и всю базу разносит к чертям собачьим. Собачьи черти, подпалив хвосты, носятся по планете, добегают до электростанции, а там…

– Как цветисто вы рассказываете! – сказала женщина, сидящая справа от меня. – А кем вы работали до того, как?..

– До того как убил? – уточнил Фред.

– Извините, – сказала женщина.

– У нас мало времени, – сказал Карлос. – Через сорок минут помещение займет другая группа.

– Я работал болтуном, – сказал Фред. – Прыщом на жопе индустрии развлечений. У меня был хорошо подвешенный язык, которым я к тому же отлично умел лизать задницы. В тюрьме, кстати, полезное умение. Если только тюрьма не собирается взлететь на воздух.

Итак: мы могли уничтожать роботов. Они нас – нет. Отличная ситуация, сказали бы вы. Неплохо, согласились бы мы. Мы вооружились резаками, кусачками и пассатижами. Мы надели экзоскелеты. Мы вошли в коридор. Роботы накинулись на нас, отрывая и отрезая наши инструменты. Мы рвали, резали и прожигали их.

Бойню пришлось прекратить. Глава инженерной службы заорал на трех языках одновременно, что по стенам идут трубы и провода, которые мы не хотим повредить, если у нас есть хоть капля серого вещества.

«В роботов палите, Arschlöcher! В роботов, а не в коммуникации, verdammt!» – «Да как их отличить?»

Я не знаю, услышали ли роботы этот разговор, а если услышали, смогли ли понять. Но стратегию они уловили. И начали прятаться, сливаться с техническим барахлом на стенах. Мы стали пытаться бить только туда, где робот, а не туда, где важный провод.

К тому же нам было достаточно лишить робота зрения. То есть разбить камеру.

Тут началось странное.

Один из наших вышел в коридор. Взял небольшой резак, включил его и медленно, шаг за шагом пошел вперед, готовый ударить. И вот в груде проводов и плат он увидел объектив. В этот момент его что-то огрело по голове – как потом выяснилось, робот резко распахнул дверь щитка.

«Клянусь, – сказал парень, держась за висок, – я не успел даже занести резак. Я только подумал: вот оно».

Мы проверили. Потом проверили еще раз. Так и было. Роботы прятались, но, как только их узнавали, давали бой. Как они могли это понять? У нас была только одна версия. Они натащили в коридор медицинских сканеров и просвечивали наши мозги.

Версия косвенно подтверждалась тем, что человек, который пытался закрыть голову шлемом или жестянкой, попадал под атаку сразу. Других не трогали, если они не пытались продвинуться слишком далеко по коридору. Им даже позволяли вглядываться в стены – ровно до той секунды, когда человек узнавал деталь робота и испытывал по этому поводу возбуждение.

Меж тем на стройке начала сходить с ума тяжелая техника. Одичавший бульдозер въехал в стену базы и разворотил шлюз. Один из секторов остался без воздуха – к счастью, не наш.

Фред замолчал. Карлос смотрел на нас с хитрецой.

– В чем разница между объективом камеры и объективом камеры робота, который мешает вам выжить? – спросил он.

– Мы по-разному к ним относимся.

– Именно. На самом деле мы по-разному относимся ко многим, ко всем вещам. Я люблю рулетки. Измерительную ленту можно вытянуть с тихим шуршанием, разжать пальцы, и она сделает приятный «Щелк!». Но мои чувства к рулетке будут куда богаче, если рулеткой владел Джон Кеннеди.

Ученые говорят, что мы относимся неравнодушно ко всему. С ними трудно спорить: у них на каждое слово есть протокол какого-то эксперимента, очень странного иногда. Картинки лебедей вызывают у людей положительные чувства. Картинки слизней и змей – негативные. Кто бы сомневался. Но картинки у ученых бывают разные. Выяснилось, что люди испытывают эмоции ко всему. Цветок, таракан, синий цвет, нота ми, буква «Q», тыквы, зубные щетки, конверты, цепи, облака – все нам либо нравится, либо не нравится.

– Кроме случая, когда мы смотрим на предмет и не понимаем, что это, – сказал Фред. – Мы подумали об этом и поняли, как нам выкрутиться.

– Вы научились смотреть на предметы и не реагировать на них?

– Не научились. Медик сделал укол мне в артерию. По кровотоку понеслась колония нанороботов. Они добрались до мозга и стали убивать нейроны в отделе, который называется верхней височной бороздой. Один за другим – до тех пор, пока у меня не началось то, что медик назвал социально-эмоциональной агнозией. А буддисты называют словом «санкхара-упекха-ньяна». Впрочем, оба названия могут быть мимо.

После операции мы проверили. Другие заключенные смотрели на робота, и на сканере их мозг вспыхивал, как новогодняя елка. А в моем мозге едва светилась одна лампочка узнавания.

– Господи, – сказал кто-то из группы, – неужели нельзя было по-другому?

– У нас было мало времени, – сказал Фред. – И потом, я уже говорил: я ненавидел себя. Да и всем другим было на меня плевать.

– Но врач? Это же сделал врач!

– Тюремный медик? Я бы на вашем месте не пошел к нему даже с вывихом.

Группа затихла. Карлос, который поглаживал усы, замер: так и остался сидеть, закрывая ладонью рот и нос.

– Я вижу перед собой людей, – сказал Фред. – Высокого человека в очках. Персону с длинными волосами и накрашенным ртом. Подростка в изодранной кожаной куртке и с булавкой в ноздре. Мужчину в строгом костюме. Никто не производит на меня впечатление умного или глупого, обаятельного или неприятного. До того как я побывал в тюрьме, я бы, может, сказал, что это приятный мужчина, а у этой женщины вид глуповатый. Этот подросток непонятного пола и вовсе чучело какое-то. Сейчас я этого не чувствую.

Группа смотрела на него во все глаза. Джессика, которая считала себя плохой матерью. Кевин, который потратил жизнь на героин. Молоденькая Ши с торчащими зелеными волосами. Мария с глубокой депрессией и сломанной карьерой. Алекс, который был насильником и которого насиловали в детстве.

И в ответ на незаданный вопрос Фред сказал:

– И да, у меня нет ненависти к себе. Я смотрю на себя в зеркало. Я все чувствую, я все осознаю. Но ненависть не захлестывает. Я в мире с самим собой.

– Здесь уже прозвучало слово «буддизм», – сказал Карлос. – Буддисты знают это состояние. И конечно, буддисты обходятся без нанороботов, поедающих мозги. Они достигают его многолетней упорной медитацией.

– Стойте-стойте, – спросила Джессика, – так чем закончилась история? Вы побороли роботов?

– У меня сперва будет вопрос, – вмешался Карлос. – Как вы относитесь к Фреду?

Группа замешкалась.

– Вы крутой, – сказала Фреду маленькая Ши. – Но какой-то… чужой. Я не знаю.

– Вы выглядите очень измученным, но очень твердым внутри, – сказала Джессика, и у меня было чувство, что она придержала пару слов.

– Вы излучаете странное нехорошее спокойствие, – сказал Алекс.

И так далее.

Я сказал:

– Меня что-то в вас раздражает. Но вообще… Мое вам уважение.

Я говорил искренне.

– А как вы относитесь ко мне? – спросил Карлос.

– К тебе?! Что это вдруг? – удивились все, практически хором.

– Именно, – сказал Карлос.

Что-то в его голосе заставило нас подумать, и подумать как следует, а потом и высказаться.

Карлоса любили. Я внимательно слушал, что говорила группа, а потом и сам сказал ему несколько добрых слов. Карлос коротко кивал и сразу переводил взгляд на другого. Потом снял очки и потер переносицу.

– Ну, Фред…

Они одновременно оголили свои руки. Фред потянул ткань водолазки, а Карлос закатал рукав красно-зеленого свитера.

На руке Карлоса оказалась татуировка: штрихкод заключенного. На руке Фреда ничего не было.

– Что это значит? – спросила Ши. – Все это происходило с вами, а не с вами?

– Не обязательно, – сказал Карлос. – Я мог сидеть по другому поводу. А Фред мог свести татуировку.

– Так все было или ничего не было?

Вместо ответа Карлос снова взял рулетку со стола и показал нам. Вытянул ленту и отпустил. Рулетка втянула ленту обратно с приятным звуком. Щелк!

Он положил рулетку на стол.

– Может ли быть так, что это рулетка президента Кеннеди?

– Как-то… маловероятно, – сказал Кевин. Его явно раздражало происходящее. Он был простым рабочим и с трудом выносил абстрактные разговоры.

– А драка с роботами, сканирующими мозги? Она вероятна?

– Так что вы хотите сказать? – спросила Ши.

– Посмотрите на нас, – сказал Карлос. – На себя. Друг на друга. Снова на себя. Смотрите, но не оценивайте. Не вкладывайте ничего. Вы не знаете истории этого человека. Его внешность ничего не говорит вам. Быть может, вас что-то привлекает, а что-то отталкивает. Но это только ваши – ваши! – реакции, а не суть этого человека.

И так далее. Он говорил еще что-что. Я устал и захотел домой. Комок в горле болел, и мне хотелось забыться. Группа переспрашивала. Благодарила за сеанс. Фред ушел, уклонившись от вопросов. Карлос в какой-то момент ловко начал поздравлять всех с Рождеством и Новым годом, и разговор утонул в поздравлениях. Я тоже вежливо попрощался, улыбнулся через силу в ответ на «Встретимся в новом году» и ушел.

У двери подъезда снова столкнулся с соседом и Лили, как будто они и не уходили. Снова улыбнулся соседу, снова погладил собаку по голове, удивляясь, какая нежная у нее шерсть.

Прикосновение было другим. На ладони словно осталось ощущение шелка.

Придя домой, я не стал снимать сапоги – зачем? Прошел в комнату, оставляя комки снега на полу.

Когда-то Карлос попросил нас вести дневники. Это будет последняя запись в моем. Или предсмертная записка – кто как назовет. В реальности это буквы на экране, не более. Я набрал этот текст на ноутбуке. Свой голос мне не хотелось слышать, поэтому я стучал по клавишам. Перечитал. Потом изменил текст так, чтобы было правдивее. Вместо «я подумал» везде написал «мне подумалось». И так далее. Если реакции мозга непроизвольны, то при чем тут я?

Шприц с наркотиком – это всего лишь пластиковый цилиндр, наполненный жидкостью.

Я все подготовил и закатал рукав. Прислушался к себе, прокручивая в голове то, что сейчас произойдет. Как игла войдет в меня, в мой горячий больной комок в горле.

Почему-то вспомнилось прикосновение к шерсти спаниеля. Вдруг я понял, что в нем было нового: мне в этот раз не хотелось с ощущением спорить, оценивать его, пытаться его удержать. Не хотелось его длить, пытаясь убежать в это прикосновение от боли внутри.

Кажется, это то, о чем говорил Карлос. Это всего лишь ощущение. И комок в горле это всего лишь ощущение.

Я отложил шприц и прислушался к нему.

– Иди давай… Двоечник. – Димон втолкнул Мишку через порог, сунул следом сумку с барахлом и учебниками. – Мам, я денег погодя переведу, как пойму, сколько нам еще надо будет!

– Дима, да ничего не надо, я все понимаю! Беги, не волнуйся!

Мишка не выл, хотя и видел эту бабку первый раз в жизни, а в квартире у нее пахло кошками. Мишка тоже все понимал. Такие дела. Димону не до него, а дома одного оставлять нельзя.

А тут? Тут все какое-то тесное, чужое… Кошки ходят…

Дома мама всегда ставила елку так, чтобы Мишка мог забраться за нее в угол и там пожить новогодней жизнью. Шарики-фонарики, огоньки, мишура, запах медленно кружащихся на золотых ниточках шоколадных конфет. И еще за елкой в углу можно было спрятать клад из надаренных подарков. И потом вместе с мамой его находить каждый вечер. Даже когда Мишка уж в школу пошел, мама все равно оставляла за елкой сказочное логово. А теперь…

Нету дома елки никакой, Димону не до ерунды. Самому Мишке – тоже.

А тут чужая эта бабка выковыряла с антресолей елку и, с улыбкой оглядываясь на Мишку, поставила на подоконник. Сантиметров сорок высотой, древняя пластмассовая, с намертво приклеенными к веткам фуфловыми игрушками да еще обмотанная потускневшей мишурой, пыльная и несчастная. Какая-то елкостарушка. И бабка тоже никакая Мишке не бабушка, а так, мать Димона. ТатьВанной зовут. Кошатница. Мишка все никак не мог посчитать, сколько у нее кошек. Три? Черная, серая и какая-то бурая… Не считая коробки с котятами, откуда шипела, если ненароком подойти, их пестрая страшная мамаша. Будто Мишке нужны эти ее котята: колбаски какие-то шерстяные писклявые.

В тесной чужой квартирке куда деться? Залез на кровать, куда Ванна определила его на проживание и где валялся рюкзак, уткнулся в телефон. Говорят, от игр и скроллинга гниет мозг, но зато ни одной мысли в голове. Думать про маму страшно. И думать вообще – тоже страшно. Стал играть в тупой тетрис из серых кирпичиков. В школе он все перемены играл. И всю продленку. Странно быть не в школе… Там сегодня, прямо вот сейчас, наверное, праздник с Дедом Морозом… Подарки, елка… Димону он про утренник не сказал. Димон его вчера дневником с двойками по лбу треснул:

– Ты совсем затупок, что ли? Тут такие дела, а ты буковки-циферки свои окучить не можешь?! Ну что ты все молчишь? Тебе одному плохо, что ли?

Ну да, он двоечник. Полная четверть двоек. Потому что сначала не хотел никому ничего про маму говорить, чтобы слова не стали правдой, а потом уже и не мог. Ни про маму, ни про уроки. Так молча и жил. А кому какое дело до него.

Когда от тетриса затошнило, переключился на другую игру, «три в ряд». Но фигурки слишком яркие, поэтому вернулся к серым плашкам тетриса. Бросил. Смотрел, как тупо громоздятся модули друг на друга. Все, провал.

Пошел посмотрел в окно. Как шею ни выворачивай, неба не увидишь, надо на улицу выходить: квартирка на втором этаже, а вокруг громады в двадцать пять.

Вошла Ванна:

– Отлип от телефона наконец? Ну и я супчик сварила, так что… А пойдем в магазин! Куртку надевай!

На улице тоже все чужое, как будто в другом городе. Или на другой планете. Вверх смотреть – как со дна ущелья, сверкающего окнами и вывесками. И небо темное, хотя вроде белый день. Ну, не белый. Грязный, серый. Мишка еще посмотрел в щель между домами в небо: словно накрыли дома толстым серым одеялом. Может, все-таки кто-то есть поверх одеяла облаков, в свободном пространстве, где все золотое и голубое? Он этот рай видел, когда они с мамой летали на самолете. И Мишка попросил: а давайте так – не надо никаких Дедов Морозов и подарков! Надо только чтоб с мамой нормально все было!

Какое все-таки серое небо… Разве сквозь него, толстое такое, тучное, дозовешься?

– Смотри под ноги! – дернула его Ванна за руку.

Ну посмотрел: под ногами или лужи, или серая халва, сверху – стылая крупа колючая, шуршит по капюшону, жалит лицо. Вокруг все грязно-снежное, мутное. Проткнутое фарами. Жуткое время – зима. Все как будто не по правде. На улице – живые люди, в магазине – тоже, все бегут по своим делам. А сами как зомби в этом зимнем свете. Который гаснет на глазах, как… Как мама… Нельзя об этом думать. Маме звонить нельзя, потому что она говорить не может. Всегда словно спит. А Димону звонить… Ну, такое себе. Даже если надо – как Мишка с ним говорить будет? Как сам зажал тогда, когда Димон про аварию сказал, себе рот ладошкой, так и никак больше не заговорить. Ерунда, написать можно. Ой. А номер-то Димона есть ли у него на телефоне? А, у Ванны есть. Она же Димону мама. Странно как: он же большой, взрослый. И у него мама. А у Мишки… Стоп. У Мишки тоже мама есть. И будет. Всегда будет. Потому что «сердцебиение стабильное». Так Димону каждый раз по телефону из больницы говорят.

В магазине Ванна долго таскала Мишку за собой меж веселых людей среди стеллажей с продуктами, не давая покоя:

– Хочешь? А это хочешь? А рыбу будешь? Эклерчики? А мандарины или апельсины? Что ты вообще любишь?

Наконец все вроде купила. Домой? Но Ванна притащила в самый новогодний угол, захлебывающийся от перемешивающихся новогодних песенок, полный блеска, и огоньков, и елок, игрушек, гирлянд:

– Выбирай давай! Давай-давай! Праздник!

Шарики, как остекленевшая пена, перли с полок и из коробок. Но ему-то зачем это все? От блеска кололо в глазах, зажмуриться бы. А раньше мог выбирать, пока мама не оттаскивала, а там уж что в лапы влезло, то и тащил на кассу. Мама не заставляла все-все класть обратно, что-то покупала. Елку дома – пожалуйста, наряжай как хочешь…

Мама! Он даже не мог назвать никаким словом то, что с ней случилось, у него не было этих слов, то есть он не хотел, чтоб эти слова вообще на свете были… Сердце застучало в горле. Надо их забыть, колючие, медицинские, которые никто не говорит ему прямо, а только друг другу, когда думают, что он не слышит. Одно не колючее слово – «сердцебиение». Чье? Мамино, чье же еще. Пока его говорят по телефону из больницы, не так и страшно. Мама тут. А вообще все молчат, Димон как рыба, да и другие, дед вон или эта Ванна, все точно знают, наверное, что с мамой, но никто ничего не рассказывает…

А тут игрушечки новогодние, да? Подарочки? Елочки? Шарики-фонарики?! Мишка шарахнулся от здоровенного манекена в красной с серебром дедморозовской шубе, у которого прямо на бороде висел ценник, а под ногами громоздились пакеты с такими же шубами и наклейками «распродажа». Что Ванна от него хочет? Ничего из этой новогодней ерунды ему не надо. Ему надо в темный лес под черную елку и там плакать. А не блестяшки покупать. Ванна то тащила за руку, то подталкивала перед собой мимо сверкающих полок, мимо мерцающих огоньками оленей и гномов, мимо наряженных и простых елок, которые казались голыми, будто их забыли одеть в игрушки и мишуру. В руках вдруг оказался кривляющийся заводной дедик-морозик, сквозь жужжание причитающий: «С-новым-годом-поздравляю-счастья-радости-желаю!» Ванна наклонилась, устало держась за тележку, и заглянула в лицо:

– Смотри, какой хороший!

В глазах у нее, запыхавшейся, был страх, а губы прыгали. Мишка прижал дедика-морозика к себе и кивнул. Хотел сказать «спасибо», в самом деле хотел! Нет, разучился.

Обратно шли уже в синем полумраке. Мишка забрал у Ванны пакет с тяжелыми пакетами муки, молоком и рыжими мячиками апельсинов, пер и не сдавался – пусть она эклерчики свои несет. Кошки встретили в прихожей, даже страшная, мяукали и мурлыкали, Ванна им что-то бормотала, разуваясь и разматывая шарф, будто тоже мурлыкала, потом накормила кошек и Мишку усадила ужинать. Опять еда. Минут десять посидел над тарелкой, и Ванна не выдержала:

– Ну, не хочешь – не ешь. Апельсинку? Пироженку? Нет? Молоко допей и иди уже, играй. Давай вон мультики тебе включу?

Помотав головой, Мишка ушел в комнату, где на кровати лежали вещи, от которых пахло домом, и только забрался на кровать – звонок в дверь. Вылетел в прихожую – Ванна отпирала дверь. Открыла, и…

– Хо-хо-хо! – грохнуло так, что на кухне что-то стеклянное задребезжало. – Здравствуйте, хозяюшка! С наступающим вас! Где тут ребятишки, девчонки или мальчишки?!

Дед Мороз в синей шубе, огромный, шумный, пахнущий холодом; в синей рукавице телефон, оттуда музыка новогодняя орет. Здрасьте вам.

– Ну-ка, кто тут живет, кто нам песенку споет? Давай, Миша, запевай! – пророкотал Дед Мороз и во всю мочь завел утробным басом: – Нового-о-одние игрушки, свечи и хлопу-ушки![1]

Мишка прижался к стене. Из комнаты с воем вылетела страшная кошка и вцепилась в шубу Деда Мороза. Тот рявкнул, уронил телефон и зачем-то захлопал руками по бокам. Бас его сорвался на какое-то хрюканье. Кошка, раздирая узоры на шубе, лезла вверх, к мотавшейся бороде. Ванна выскочила из комнаты с пледом, схватила кошку, отодрала от Деда Мороза и замотала в узел. Узел выл так, что шерстяные клетки пледа тряслись.

– Котята у нее. – Ванна тоже тряслась. – Защищает. Простите, не ожидала я.

И утащила узел с кошкой в комнату.

Мишка закрыл за ней дверь на всякий случай, посмотрел на артиста, виновато пожал плечами. Дед Мороз подобрал телефон и шепотом завел было про Новый год, но Мишка прижал палец к губам. Откуда на его голову свалился этот дядька в шубе? Кто ему, взрослому третьекласснику, этот детсадовский цирк заказал?

Дед Мороз вздохнул, пожал плечами, порылся в мешке и вытащил оттуда картонную Спасскую башню с конфетами:

– Вот, с Новым годом, Миша! Желаю счастливо встретить праздник, а я пойду лучше, дети ждут! Распишись вот, пока бабушка занята!

Не бабушка! А кого это волнует… Мишка написал свою фамилию кривыми буквами в какой-то мятой таблице, и артист – он как будто здорово уменьшился в размере – вытек за дверь. Растаял. Мишка запер замок. Наконец-то тихо. Будто синяя шуба и белая борода приснились. Он утащил хлипкую башню, пахнущую шоколадом, на кухню, потом осторожно заглянул в комнату. Ванна сидела в кресле у коробки с котятами и держалась за сердце.

– Ничего, ничего, я уж таблетку приняла… Ох, как сердце бьется… Принеси водички, будь другом…

Мишка принес. Кошка сидела в коробке над своими писклями, гудела и шипела: остатки ярости выходили из нее, как воздух из сдутого шарика. У кошки, наверное, тоже сердце колотится изо всех сил. Мишка даже захотел перед ней извиниться, хотя и не был виноват. Взял у Ванны недопитый стакан, вылил в кошкину миску: тоже ведь пить хочет.

Раздался осторожный звонок в дверь.

– Мороз забыл что-то? – Ванна еле поднялась и поплелась в прихожую.

Мишка – за ней. А вдруг… Вдруг… Вдруг все-таки Димон…

– А, Палыч… Сосед это, Миш, не бойся.

В прихожую заглянул старикан в синих обвисших штанах и пиджаке:

– Ивановна, это чой такое было? Это от тебя артист, чоль, вывалился? Чой-то ты на старости лет? – Увидел Мишку и поперхнулся. – А, вон чо! Чей пацанок-то? Димкин, поди?

– Ты, Палыч, не ори на весь подъезд! Какое тебе дело чей! Наш! Заходи, чаю попьем. А ты, Мишук, иди в комнату, телевизор включи, что ли…

– Михаил, значит… Хорошее имя, божеское…

Нужен ему сто раз этот телевизор. У них с мамой телевизора и вовсе не было, проектор только, чтоб кино смотреть… Мишка залез на кровать, от скуки сунулся в чат класса: фотки с елки, переписка, обзывалки – скука. Дед Мороз на фотках худой, наверное, старшеклассник, не то что этот пузатый… Кошка вроде успокоилась, мурчала что-то котятам. С кухни доносились звяканье чайных ложечек и обрывки слов:

– Месяц уже… Реанимация… Авария, гололед… Ты видела, как водят нынче, а? Страх смотреть… Лечат… Сохранение… Не знаю… Машины-то, слышь, все равно что из жести… Прогноз не знаю… Сердцебиение… Только я поверила, что внуков дождусь… А мальчик что… Не, не шалит, они нынче не шалят, в телефонах все… Нелюдимый такой, молчун… Поди не привык, по своему отцу скучает… Каникулы, куда Диме его деть…

Ну да, куда. Так хоть в школу ходил и допоздна на продленке, казалось даже, что ничего не стряслось, все нормально, уроки-прогулка-обед; легко притвориться, что мама вечером придет и заберет… Забирал Димон, по дороге заказывал готовую еду, иногда уточняя у Мишки:

– Котлеты или пельмени? Борщ или лагман?

А потом они дома, дождавшись доставки, молча ели, и Мишка боялся не доедать, потому что у Димона и без того было тяжелое лицо. Неужели – месяц? Да, это в последний день ноября, в День матери, мама за ним на продленку не пришла. И сидел он, сидел и сидел в школьном коридоре у раздевалки под присмотром охранника, в руке самосклеенная открытка «Поздравляю маму», до позднего вечера – а пришел Димон. И рассказал, что мама не справилась с управлением на гололеде, что теперь в реанимации, но сердцебиение прослушивается, и что надо быть сильным и все такое.

А сегодня вон тридцатое декабря кончается… Из слова «реанимация» будто иголки шприцов торчат… От слова «сердцебиение» свое сердце как будто спотыкается, падает, потом вскакивает и подпрыгивает, и бежит, бежит… Мишка сунул голову под подушку. Он не заплакал, просто спрятался. Разве от такого спрячешься? Дома он хоть спал в своей комнате, в своей кровати, можно было притвориться, что мама рядом в комнате… А тут… По папе скучать? Папа уехал, когда он еще в садик ходил, три, что ли, года назад, далеко куда-то, за океан, в какую-то серебряную страну. А почему они все вместе не уехали, Мишка не знал, но догадывался: бывало, папа с мамой шипели друг на друга, а потом вообще не разговаривали, и мама уходила спать в Мишкину комнату. Мишка мешал им, без него было бы проще ссориться… Правда, мама так ревела, когда папа уехал. Мишка тоже. Потом жизнь как-то наладилась. А когда он во втором классе учился, бывший мамин одноклассник стал звонить и звонить маме, потом в гости ходить и ходить – мама смеялась и называла его Димоном, а Мишка никак не называл… Димон ему не нравился. Чужой и все время ржет. Места много занимает, вещи свои приволок… Ну как – чужой? Мамин теперь. Маме-то он нравился. Приходилось терпеть.

– Эй, парень! Смотри-ка, что я тебе принес! – потряс его за плечо Палыч.

Мишка вытащил голову из-под подушки, проморгался и увидел старинный исцарапанный деревянный чемоданчик с поржавевшими замочками.

– Тебе на Новый год, потому как – куда мне, жизнь прошла, а внуков нет, и все думал, какому пацанку отдать, а тут – вот он ты… Я уж много-много лет их собирал, браток, коллекция!

Мишка сполз на пол к чемоданчику. Палыч помог открыть – ого! Все внутри занимали плотненько уложенные между поролонками старинные машинки: даже руки застонали от предощущения. Какие они тяжеленькие, настоящие, какие у них тугие дверки! Он взглянул на Палыча, и на миг ему показалось, что поверх мятого пиджака на нем невидимая сверкающая шуба настоящего Деда Мороза.

– Ну-у, Мишук, не реви, нечего сырость разводить. Вот смотри, эта машинка – модель ВАЗ две тысячи сто четыре… Мотор у нее – рядная четверка карбюраторная… Держи. А это… О, а это – это «Копейка»! ВАЗ две тысячи сто один! Легенда советского автопрома! Так-то, канешн, это «Фиат сто двадцать четыре», но мы об этом не говорим… Двигатель у нее тоже карбюраторный…

К ночи Мишка узнал о советском автопроме много всякого, а когда Палыч ушел, еще долго искал в интернете про инжекторы и карбюраторы. На подоконнике около елкостарушки от машинок не осталось места, будто на парковке около «Меги».

А потом вдруг оказалось, что уже светло, позднее утро, под боком спит длинный бурый кот, за окном идет снег: крупные хлопья падают за стеклом и отражаются в блестящих разноцветных крышах моделек на подоконнике. И так тихо, что слышно, как сопит кот и как в коробке у батареи кошка намурлыкивает котят.

Ванна напекла блинчиков. Вкусных, будто у мамы. Только не со сгущенкой, а с вареньем, но тоже нич…

Звонок в дверь! Мишка замер, потом скатился с табуретки и выпрыгнул в прихожую. Еле дождался, чтоб подошла Ванна и посмотрела в глазок. Пожала плечами и открыла. Вошел здоровенный начальник в красной дедморозовской – что-то очень знакомой, вон и ярлык болтается магазинский, – шубе внакидку, в красной шапке, нелепо насунутой на металлическую седину, с большим мешком и зарокотал:

– Здравствуй, Танюша! Новый год – семейный праздник!

– И что? – хмуро спросила Ванна.

Мишка закрыл дверь в комнату, чтобы не прилетела кошка и за этот бас не отлупила начальника в шубе с распродажи.

– Вот решил заехать к тебе и к твоему гостю! – Шуба сваливалась с гладкого костюма, начальник ее неловко придерживал и как будто сам не понимал, зачем она ему. – Дед Мороз, понимаешь!

– Ну… Проходи тогда, Мороз, чай пить бу…

– Нет-нет-нет, я так, на минутку, поздравить! – Он выудил из кармана пиджака конверт. – Это Диме, Тань, передай, ему сейчас нал надо, понимаешь… Сердцебиение-то как там?

– Дима бы позвонил, – сказала Ванна, покосившись на Мишку. – Значит, нормально.

– Да какое там… Ох, Таня! – Начальник как-то засуетился, вынул еще коробочку духов. – А это – тебе с Новым годом, Танюша! А вот это… – И он вдруг сунул весь огромный, туго набитый мешок Мишке. – А это все вам, молодой человек!

Мишка мешок, понятно, не удержал, шмякнул на пол. Там многосложно грохотнуло всякое-разное.

– Все пусть будет хорошо! – приказал начальник и отступил в открытую дверь. – С наступающим Новым годом!

На площадке какой-то помощник аккуратно снял с его костюма дедморозовскую мантию и прикрыл дверь. Ванна и Мишка уставились друг на друга. Ванна пожала плечами:

– Видать, его Дима попросил… А может, решил, что ежели поздравит чужого внука, так и свой, бог даст, будет… Ой, а я-то… Не лучше. Ты, Мишук, не думай, что ты чужой, внуки есть внуки… – Растерянно осмотрела коробочку в руках. – Ну надо же, «Шалимар»! Помнит, что я в молодости их любила… – Открыла коробочку, вытащила причудливый флакончик, пшикнула. Запахло как будто «Тысячей и одной ночью». – Да, оно… Точно ли со мной это все было? Жизнь-то летит, Мишук, моргать не успеваешь… Это муж мой бывший, не бойся. Димы отец.

Тогда понятно. А то всякие начальники ведь с подарками не заваливаются. Вот только… А вдруг… А вдруг с мамой совсем… Вдруг что-то плохое… Зачем начальник, папа Димона, про сердцебиение спросил? Утешить хотел, если плохо? Словно от подарков станет легче!

Мишка попятился от мешка. Не надо ему. Как будто если тронет хоть один подарок из мешка, то серое небо… Не стал додумывать мысль, убежал в комнату и стал быстро и аккуратно складывать в деревянный чемоданчик советские модельки. Их ему тоже не надо.

– Понятно, – сказала Ванна, наблюдая из проема дверей. – Напугали тебя. Мишук, да ты не переживай так. Не в подарках дело. Тоже волнуется ведь, вот и дарит, он уж может себе позволить… Миша, держись. Выздоровеет мама. И сердцебиение стабильное! Все хорошо будет! Правда!

Ага, «правда», как же. Была бы правда, так хоть позвонить бы маме дали, а то все «нельзя, нельзя!». Он и писал ей, писал, писал, сначала каждый день по много-много сообщений, но она не отвечала. Он и скис. Так, старые ее сообщения перечитывал («Мишка, я скоро»), сердечки посылал. Вздохнул, взял телефон и послал сердечко снова. «Была в сети 1 месяц назад». А что он будет делать, если так и будет написано? Была два месяца назад? Год?

Лишь бы не завыть. Он ведь договорился вчера с серым небом, чтоб никаких дедморозов и подарков, лишь бы мама пришла за ним, а эти деды все прут и прут! Начальник – уже третий! Конечно, мама лучше подарков. Он просил лучшего. Но люди ведь не всегда заслуживают лучшего – он больше почувствовал, чем подумал тяжелую эту нехорошую мысль. Вот и он, наверное… сам же виноват… И вообще двоечник… Даже домашку не делал, только в телефон тупил… Вот мозг и сгнил… Мама бы тоже сказала, что дуракам подарков не дарят… Дурак он, дурак. Не с серым небом надо было договариваться, а с тем, что над. Где все синее и золотое… А теперь вон Морозы поперли уже…

Ванна подошла, села в кресло около кошки:

– Смотри-ка, а подрастают котятки! Ушки уже у всех отлепились, а этот, белый, глазик вон открыл! Природа знает, что делает! Вот и мы с тобой будем надеяться… На природу…

Мишка не понял про природу. За окном падал и падал снег. У белого правда была на розовой лысой мордочке мутно-голубая крошечная щелка внутрь его котеночного мира. Смешной.

– А хочешь одного взять, когда подрастут? Какой тебе нравится?

Мишка подумал, что кошка, если бы поняла, что котят раздадут, порвала бы всех на ленточки, как шубу Деда Мороза. Так что лучше бы ей всех детей оставить. Ага. И куда Ванна с такой стаей? Какая она грустная, чужая эта Ванна, ничья не бабушка, старенькая, как тряпичная куколка, которую кто-то потерял. Или как девочка, злым колдуном превращенная в старушку, и она расколдоваться не может, но храбрится изо всех сил. Только устала уже храбриться.

Звонок. Долгий, протяжный. И еще один. Ванна замерла. Потом перекрестилась на елку на подоконнике и пошла в прихожую. Мишка прокрался за ней. Мешок так и стоял у двери. Сколько же там всякого, интересно… Может, заглянуть хоть одним глазком? Мишка закусил губу. В зеркале напротив стоял худой пацан с глазами на мокром месте. На всякий случай Мишка погрозил ему кулаком.

– Кто там?

– Татьяна Ивановна, я – папа мамы Миши!

– Деда! Дедонька! – закричал Мишка.

То есть подумал, что закричал. На самом деле не издал ни звука. Толком даже вздохнуть не мог. Но дед ворвался в прихожую, схватил его на руки – и Мишка отмяк, задышал, вцепился в деда. А дед оказался тоже – в красной, тоже магазинской, дедморозовской шубе. И этот туда же. Сговорились они все, что ли?

– Ну как ты, Мышонок, держишься? – Под красной шубой у деда быстро колотилось сердце. – Ты держись! В машине мешок с подарками! А хочешь, Мишка, поедем с тобой на дачу, я тебе лыжики куплю, а то санки финские из сарайки достану, будем с тобой по лесу гулять!

Мишка закивал и снова уткнулся в деда. На дачу! Он там зимой ни разу не был, но важнее, наверное, поехать, чтобы дед тоже держался!

– Извините, – сказала Ванна, – но Мишу мне пока доверили, как я его отпущу? Никак!

– Но я же дед его родной! Дима мне звонил, вот! – Дед зачем-то похлопал себя по шубе. – А! Татьяна Ивановна! А давайте вы с нами поедете? Новый год встретим! А если сомневаетесь, Диме позвоним! Нам всем сейчас вместе надо держаться!

За городом, едва съехали с КАДа, замелькали за отбойниками высоченные черные елки. Ехать полчаса, дача близко. Небо белое, поля белые, а между ними елки взъерошенные торчат. Елки почему-то жуткие, будто за ними ужас невидимый прячется. Не думать о них, не смотреть. Думать про хорошее. А – подарки. Полный багажник подарков, мешок начальника и дедов еще мешок, правда, поменьше, а сверху новенькая ватрушка оранжевая, только из магазина. Мишка так и не стал смотреть, что там в мешках. Нет, хоть он и двоечник, его не обманешь: мама лучше подарков, а это все ему пока совсем не надо. Вот мама выздоровеет, вместе с ней посмотрим… Дед хоть красную шубу снял, стал родным человеком. Мишка закрыл глаза. Ванна и дед впереди тихонько разговаривали о своем, о взрослом, а Мишке казалось, что он отделен от них невидимыми сугробами этих прожитых ими лет и сквозь эти сугробы плохо слышно, да и непонятно: «права», «ни словечка», «опека», «аргентина», «стабильно тяжелое», «молчит, не говорит вообще», «автобус от границы», «узи»… И опять: «сердцебиение». Это хоть понятно… «Дима придумал»… Что Димон придумал? Ладно, надо им хоть улыбаться, что ли. Чтоб хоть за него не волновались.

Зимняя дача совсем не то что летняя: очень грустная – и оторопевшая, что они вдруг приехали да еще эту полуродственницу Ванну с собой привезли, с кастрюльками и коробками с новогодней едой. Дед затопил печи, Ванна хозяйничала на кухне, а Мишка все обошел, толком не узнавая холодные комнаты, выцветшие и съежившиеся. Дом совсем замерз, вот все и съежилось. За окном темно – все, последний свет года ушел туда, откуда не возвращаются. От этой мысли сердце сжалось, а потом заколотилось. Мишка хотел затаиться в маминой комнатке, где на подоконнике с сентября осталась ваза с засохшим веником букета, но дед позвал на улицу, в заваленный снегом дворик, сунул снеговую лопату:

– Вперед! Смотри, сколько навалило, давай-ка чистить дорожки, а то не пройти… И у ворот, а то трудно будет выезжать.

И сам взял лопату, только большую, стал расчищать дорожки.

Мишка принялся за дело. Оказывается, проявить поддержку можно, заставив чистить снег. Он легкой лопаткой аккуратно сгребал рыхлый сухой снег и, как дед, закидывал на старый сугроб. Остановился, посмотрел на заваленный снегом сад: яблони торчат, корявые, черные. Словно и за ними тоже, как за елками по дороге, горе прячется, клыки невидимые скалит. Он вспомнил, как в сентябре собирали тут с мамой яблоки, и его заколотило, будто сердце заняло все его тело целиком.

– Холодно? – заметил дед. – Тогда, дружок, расчищай быстрее, согреешься… Люблю снег чистить. Это веселая работа, простая. Вчера снега не было. Это за ночь да за сегодня столько нападало… А сейчас, смотри, разъяснилось. Звезды вон рукой достать можно!

И что? Звезды есть звезды. Какое им, да и небу вообще, дело до нас.

Потом в доме Мишка хотел было провалиться в тетрис, но дед не дал, потащил украшать елку. Мишка не мог сказать, что елка ни к чему, да и шарики-фонарики тоже. Пожалел деда: ему ведь тоже надо отвлечься, вот пусть и отвлекается, думая, что отвлекает Мишку. Игрушки старые, не просто шарики, а всякие интересные: космонавты, звездочеты, снегурочки. Книжечки и домики картонные, ватные клоунята и медвежата. Мамины игрушки. Вот и хорошо, что дед решил нарядить елку как в мамином детстве. Такая подзарядка для мамы. Хорошо бы, чтобы хоть это елочное волшебство сработало.

Елка, воткнутая в ведро с песком, оттаяла и запахла праздником на весь дом. Из кухни, где Ванна пела оды духовке, тоже запахло всяким вкусным. Гирлянды на елке старались изо всех сил, излучая добро и красоту, игрушки сверкали, в печах потрескивали дрова: все это, конечно, праздник, но Мишка был от этого праздника совсем отдельный. Только вид делал, чтобы большим веселее. Надо им о нем заботиться – пусть заботятся. Ванна время от времени выносила из кухни тазики румяных пирожков и расставляла, где только можно. Дом стал похож на пекарню, наверное, это у Ванны от нервов, пирожки лепить. А еще она так горестно смотрит, будто ей обидно, что у деда есть он, внук, а у нее только кошки, да и то дома одни остались… Зачем она так хлопочет? Пир на весь мир – для кого? Как будто гостей ждет? Каких? Ну, может, Димон приедет…

За окнами наступила ночь. Стало надо помогать накрывать на стол и все такое, «провожать Старый год»: опять тарелка под носом, пирожки-котлетки и зеленый горошек… Дед и Ванна что-то тоже не едят, оба стали похожи на тряпичных кукол, совсем усталые какие-то сидят, улыбаются через силу. Стол по правилам новогодним накрыли, как будто пример решая, а не для веселья, не для праздника. Потому что порядок такой, новогодний. Ну, когда уже куранты и календарь перевернется? Глаза слипаются. Год тоже устал, еле волочет уже свои последние часы. Не хочет, наверное, в никуда… Дед телевизор-то включил, но без звука, и на экране мельтешит что-то разноцветное и непонятное, как трансляция из параллельного мира. И правильно: какое веселье, если с мамой такие дела. Разговоры у деда с Ванной тоже печальные, как выцветшие тряпочки, и все про какое-то «одно»: «Дима у меня один», «Внук вот пока один», «Живу вот в Мурино одна», «Жена два года назад ушла от болезни, так живу один», «Дочь у нас одна»… Уйти от них спать, что ли, чтобы не зареветь? А проснешься – и Новый год уже пройдет. А как тогда дед и Ванна? Что, оставить – одних?

Зазвонил дедов телефон. Тот не сразу его нашел в кармане, наконец вытащил:

– Алё?.. Да… – И замер. – Да! Мишка, Мишка, беги кнопку у дверей нажми, ворота открой!

Скорей… Скорей… Где тут эта черная кнопка… Когда мама летом приезжала по пятницам, Мишка часов с шести вечера жил возле этой кнопки… Тык! На столбах ворот ожили и закрутились, разгоняя снег, рыжие мигалки. Ворота дрогнули и начали открываться. Правая воротина отставала, как и летом… Фары мазнули ярко-белым по глазам, захрустел под шинами ледок-снежок. Где куртка? Наружу! Но… Но только это не мамина машина! Да ее и не может быть, она же на какой-то стоянке, разбитая… А это кто приехал тогда? Дед незнакомый, седой, опять в дедморозовской шубе… И второй дядька тоже в шубе, с мешком, в белой бороде до глаз… А шубы одинаковые, красно-распродажные… Да что это за нашествие такое этих дедморозов! Кто это все придумал! Мишка бы заорал, но не мог.

Старый Дед Мороз вытащил из машины громадную коробку с конструктором, ох, там целая космическая станция, похоже; это кому, неужели ему, ой нет, не надо! Не надо подарков! Мишка попятился, но ткнулся спиной в деда. Дед махал рукой Морозам-гостям и смеялся. Смеялся! А еще вдруг сцапал с вешалки свою красную шубу и напялил! И дверь открыл, пошел навстречу – этим:

– Сватушка! Сто лет, сто зим!

Да, старого Деда Мороза, с которым обнимался дед, Мишка вроде когда-то видел. В самом деле – дед? Только тот, еще один? А другого Мороза, с мешком, тоже вроде видел? Тот подошел уже близко, глаза у него смеялись и плакали, блестящая спутанная борода дрожала. Глаза… Это…

…Кто?

…Кто?!

Правда?

– Папа! – хотел закричать Мишка и не смог.

Выскочил в холод, тут же потеряв дедовы тапки, – зимой ожгло ноги, ну и что, скорей, скорей! Папа сразу встал до неба и загородил собой черную зиму, жуткие елки и яблони, за которыми пряталось страшное. Подхватил на руки – и ничего больше не страшно.

Папа как сел на холодной веранде, так и сидел с ним на руках, завернув в красную шубу и запрятав в свою куртку, и рассказывал, рассказывал, как он скучал, и какие подарки привез ему и маме, и как летел на самолете, и какой океан большой, но не видно ничего внизу, так высоко летит самолет, только синяя мгла. Мишка одним ухом слушал его слова, а другим – как ровно, сильно бьется папино сердце. От этого папиного сердца его собственное вроде как немножко разморозилось – а что было замороженным, он и сам понял только сейчас, когда в груди растеклась теплота. Хотел спросить, видел ли папа с самолета синее и золотое. Может, хоть папа договорился? Да уж наверняка договорился, папа умный… И сердцебиение у него стабильное. Еще папа рассказывал про далекую страну, какие там города и горы, все такое, и в какую школу Мишка там будет ходить – тут папино сердце зачастило. Что же, папа его заберет? А мама-то как же? Папа думает, что и мама уйдет туда, откуда не возвращаются? Или просто в гости зовет?

Завыть? Мишка еле сдержался. Как на помощь, пришли оба деда и позвали за стол:

– Давайте, ребята, к нам! Скоро куранты!

А за столом оба деда и папа опять накинули шубы поверх рубашек, и все, звеня бокалами, поглядывали на Мишку: вот сколько у тебя праздника в дедморозовских единицах! Ванна, хоть и принарядилась в белую кружевную шаль, за Снегурочку не сойдет. Тогда надо позвать Снегурочку?

– Бом-м!

…Деды Морозы всегда ее зовут, она приходит и наводит порядок на празднике, прогоняет всякую нечисть…

– Бом-м!

…Вот бы мама пришла.

– Бом-м!

…Может, они все Дедами Морозами наряжаются, чтоб ее дозваться? Вслух никак, они же взрослые, старые даже. Значит, шуба с распродажи, борода, мешок с подарками…

– Бом-м!

…и волшебство сработает?

– Бом-м!

…Ох, хоть бы сработало!

– …Бо-ом! Бо-ом-м!

Все перестало существовать. Год истек. Кончился. Сердце его встало.

Время ноль?! Папа засмеялся, вдруг схватил Мишку за бока, подбросил выше елки, поймал и сказал:

– С Новым годом!

Заколотились в ушах новенькие секундочки. Мишка засмеялся, прижался лбом к папиной колючей щеке. И все засмеялись, закричали: «С Новым годом!» Стали тискать Мишку, потом кушать, смеяться, желать здоровья, и все как-то понеслось вперемешку и быстрей, быстрей.

– Семейный праздник Новый год. – Ванна все смотрела на Мишкиного маминого деда. – И у нас… Почти семейный.

– Ну нет! Новый год – для всех, – сказал папин дед. – Нет, спасибо, я больше не, вдруг за руль.

– Тогда и я «не»… Думаю, сват, Новый год для того, чтобы все вспоминали, что жизнь продолжается, – сказал мамин дед и посмотрел на Ванну. – А ты, Мишка, что думаешь?

Ничего он не думал. Обнял только папу покрепче, чтобы он никуда не делся. Если надо быть всем им внуком, чтобы у них было стабильное сердцебиение, – он будет.

А потом все пошли во двор: там зима пахла яблоками и сверкал снежок… Папа сунул Мишке в руки две палочки бенгальских огней, зажег – апельсиновые колючие искры полетели во все стороны. Дед подал Ванне зажженный огонек, она крепко держала его обеими руками в варежках, смотрела не отрываясь, что-то шептала, а лицо у нее было как у расколдованной девочки. Папин дед держал папу за руку, как маленького – ведь три года ужасно скучал. А папа держал Мишку.

Бабахнуло и зашипело – это соседи запустили фейерверк. Папа и Мишка переглянулись и грохнулись в снег, как раньше, как давным-давно, – чтобы удобнее смотреть. Фейерверк грохотал и побеждал стужу и ночь ослепительными разноцветными южными пальмами, рассыпавшими золотые искры, так долго, что Мишка даже устал смотреть. И обрадовался, когда погасли последние блестки. Можно глядеть в бездонное черное небо с громадными, дед вчера сказал, что рукой достать, звездами… Голова кружилась. Папа взял на руки, и они как-то вдруг оказались дома, а спать хотелось – голову не поднять… Но дома была елка, так что Мишка голову все-таки поднял. И подарки в дедморозовских мешках, как бы узнать, что там, только сил нет… На елке чудеса: и золотая мишура, и огоньки, и медвежата. Елка вдруг заняла весь мир. Пахло смолкой и мандаринами, и на каждой ветке – чудеса: говорящие зайцы или летучий корабль. Папа обнял его, как маленького, и тихонько-тихонько покачал. Мишка так и уснул, глядя, как на темной колючей лапе медленно кружится золотистый шар и где-то там вверху в ветках путаются летучие разноцветные огонечки.

Его разбудил чей-то телефон. Он открыл глаза, посмотрел на ночь – из соседней комнаты мерцала елка, – послушал неразборчивый шепот Ванны, тихонько потрогал теплое плечо и голову папы, чтобы убедиться, что он не приснился. Папа сказал бессонно:

– Спи, сынок, спи.

Мишка закрыл глаза. Качало, как на волнах… Новогодняя зима совсем не такая, как обыкновенная календарная. Эта была – с музыкой переливающихся сияний в небе, с темным пространством, проносящимся за стеклом, со вспышками встречных фар. Будто папа вынес его из маленького леденцового домика и теперь они летят на серебряном слоне, в качающемся зелено-золотом, как лето, шатре у слона на спине, так высоко над океаном, что его и не видно, только синяя мгла… Слон почему-то пах духами «Шалимар», за рулем был Димон – откуда он взялся? – тоже в дедморозовской шубе, а за окном – пустой, в быстро мелькающих фонарях цвета бенгальских огней КАД и громады домов далеко за отбойником. И они все, деды, Димон, Ванна и папа с Мишкой, в машине летят – куда? Сон… Нет? Правда?

– Все хорошо, – шепнул папа. – К маме едем. Если пустят.

К маме!

Света в мире сделалось больше. Утро уже, синее, с зеленым студеным рассветом по краю неба. Со стоянки больница казалась целым бессонным городом. Гулкий страшный холл, как холодная квадратная пещера, грустные люди, железные кресла вдоль стен, впереди окошечко в стеклянной стене, около которого долго теснились оба деда, папа и Димон – тот, в шубе поверх куртки, все сдвигал шапку на затылок. Может, это он всех дедов подговорил дедморозами одеться? Чтобы Мишке – праздник? Димон?

Ванна не давала Мишке к дедам и папе с Димоном подходить, в сторонке держала за руку – пальцы ее немножко тряслись, тогда Мишка сам схватывал ее лапку покрепче: пустят? Не пустят?

Пустили маминого папу, Димона и Мишку. Мишку сначала не хотели пускать:

– Да вы что, у школьников такие инфекции!

Но папа и Димон опять принялись уговаривать тетеньку в белом, та долго звонила, звонила кому-то и наконец разрешила:

– Раз такое! Подумать только, женщина из комы вышла во время родов! Ну проходите! Только вы двое, отец и муж! И мальчик! Куда вы мандарины-то тащите, еще нельзя! Господи, в шубе-то куда! Раздевалка – вон там! А все остальные, уважаемые, приходите днем! Днем! В часы посещений!

Лифт, длинный коридор, страшные широкие двери с непонятными надписями… Медсестра, правильная, как Снегурочка, на Мишку и всех остальных надела маски и долго вела, вела их мимо широких дверей и то темных, то ярких больших окон, за которыми была не улица, а палаты со всяким медицинским ужасом, будто в кино. И наконец привела к окну, за которым был свет. Дед тяжело дышал, а у Мишки сердце колотилось в горле. А у Димона руки дрожали, как у Ванны, и Мишка взял его за руку.

– Ну, давайте телефон! – велела Снегурочка и долго протирала аппарат деда спиртовой салфеткой, а потом еще сунула в пластиковый пакетик. – Звонить на номер на какой?

Сама в палату не вошла, а передала телефон другой, палатной Снегурочке, а та поднесла кому-то, кто лежал в жутко сложной, космической какой-то кровати. Димон подтолкнул Мишку к самому стеклу, сунул к уху холодный телефон. Гудки. А потом дыхание.

– Мишка… Мишка, сыночек! Мишка, я скоро!

– …Мам! Мама!

А больше ничего не дали сказать, дед и Димон сами сказали, что любят, и телефон у мамы палатная Снегурочка забрала, сама строго сказала в телефон:

– Все, родственники, пусть ваша мама отдыхает. Зато смотрите-ка!

И подвезла к окну прозрачную коробку, в которой лежала кукла. То есть не кукла, а живой ребеночек. Потому что вздрагивала рубашечка на груди. От сердцебиения.

– Сестра у тебя, Мишка, от мамы новогодний подарок! Три семьсот! – объявила Снегурочка и выключила телефон.

Сестра… Сестра открыла один глазик – получилась мутно-голубая, точно как у котенка, щелка в ее мир.

Тридцать первого декабря в конторе никто не работал, кроме бухгалтерии. Все остальные труженики накануне отгуляли корпоратив, и на этом рабочий год для них закончился. В ресторане гудели до полуночи, а потому Вера приехала в офис лишь к одиннадцати утра. Нина Геннадьевна была уже здесь – готовила реестры по зарплате.

– Верочка Вячеславовна! – засюсюкала она. – Как вы?

Вера находилась в ресторане до победного, а все потому, что генеральный директор считал, что руководство обязано покидать «тонущий корабль» последними. Вера была не против – все равно дома никто не ждет, вот только на следующий день на работу.

– Жива, – коротко ответила Вера. – Два кофе с утра.

Кофе, конечно, помог проснуться, но вот прийти в себя – не особо, поэтому пришлось закинуться таблетками от головной боли. Полупородистый кот Персик (мать – британка, отец – подлец) громко мяукал, требуя одномоментно жратвы, чистку лотка и почесывания его котейшества за ухом. Больше в доме никого не было: Вера развелась пару лет назад, а единственная дочь съехала к своему парню. В возрасте за сорок есть собственные прелести – родители еще не немощные, а дети достаточно подросли, чтобы не тянуть внимание на себя.

– Тут мартини остался. – Нина Геннадьевна достала из шкафа бутылку, принесенную благодарными подрядчиками.

Вера села за свой стол, над ним висела картинка с прядущими мойрами – богинями судьбы. Божественные пряхи были облачены в светлые одежды, на головах – венки из роз. Клото, прядущая нить жизни, изображалась в виде девушки; Лахесис, определяющая судьбу, – в образе зрелой женщины; а Атропос, отмеряющая количество отпущенных лет, была представлена в виде старухи.

Вера любила эту картинку: ее подарили коллеги с напутствием, чтобы мойры были добры к ней и подарили настоящую любовь. Она и сама ощущала свою связь с богинями: кто, как не главный бухгалтер, определяет благополучие фирмы? Вплетает в программу первичные документы, прядет из них отчетность и перерезает пуповину – отправляет отчеты в налоговую и всевозможные фонды. Всем известно: «Прибыль – плод воображения главного бухгалтера», и равных в этом Вере не было – она знала, как можно манипулировать цифрами, чтобы родная контора не захлебнулась в налоговых платежах.

Вера открыла принесенный из дома пакет: прежде чем покинуть ресторан, она прихватила разных нарезок плюс шампанское – нужно же скрасить пребывание на работе. Сама она могла не приезжать, а спихнуть неблагодарное занятие на заместительницу, но Вера считала: плох тот начальник, который не разделяет трудностей коллектива. Впрочем, Катенька тоже явилась – накануне она поругалась со своим парнем, а потому решила, что лучший способ зализывания душевных ран – находиться среди коллег.

Вера разложила нарезки по тарелкам и разлила мартини по бокалам, разбавив его персиковым соком.

– С наступающим, девочки! – Тост был понятный и актуальный. – Любви нам в новом году!

– Где отмечать будете? – поинтересовалась Нина Геннадьевна.

Вера пожала плечами:

– Дома.

Нина Геннадьевна взглянула с сочувствием:

– Одна?

Ответить Вера не успела: в дверь офиса позвонили, бухгалтерши переглянулись.

– Кого еще черти несут?

Катенька открыла дверь, за ней оказалась Валентина Федоровна – инженер по охране труда.

– Пришлось с ранья на участок ехать, – пожаловалась она, – эти идиоты… – Она выразительно махнула рукой.

Пока Валентина Федоровна красочно живописала промахи прораба, которые пришлось исправлять срочно-обморочно под Новый год, Вера налила мартини и ей. Дамы выпили, закусив вермут козьим сыром и оливками. Гирлянда, висевшая над дверью, весело подмигнула – Катенька воткнула вилку в розетку.

– Сейчас отправим все, и домой. – Вера вновь разлила мартини по бокалам.

Над ее головой скрипуче засмеялись мойры, Клото на мгновение прекратила прясть, и Лахесис завязала на нити узелок. Но Вера, как и остальные, не заметила знака судьбы.

– Девочки, премия будет? – пользуясь возможностью, уточнила Валентина Федоровна.

– А чего мы вышли? – проворчала Вера. – Зарплату и вчера можно было отправить. Деньги от заказчика ждали, чтобы на все хватило.

Она включила компьютер, чтобы войти в банковскую программу; в этот момент в дверь снова затрезвонили.

– Господи! – Вера пошла открывать. – Кому еще дома не сидится?!

Через мгновение послышалось громкое слово из пяти букв, характеризующее женщину пониженной морали, и офис заполнился посторонними мужиками в количестве тридцати человек.

Некоторых из них Вера знала – пересекались, пока шла выездная проверка. Но проверка практически закончилась, осталось дождаться акта, который обещали выдать сразу после новогодних праздников. Налоговое мероприятие изрядно помотало нервы бухгалтерии, да и кровушки попило – пришлось много раз сканировать документы, писать объяснительные записки и давать показания.

Когда ты главбух, основной удар налоговых проверок падает на тебя. Начальство, конечно, тоже в стороне не остается – пытается уладить дела, как может, но именно бухгалтерия занимается черновой работой: готовит пояснения, собирает бумаги и психует, отвечая на дебильные вопросы. А еще Вере приходилось сопровождать коллег на допросы.

Почему-то многие сотрудники мужского пола впадали в панику, когда инспекторы задавали простые вопросы. Главный инженер вообще прикинулся страдающим амнезией: не помню, не участвовал, не состоял. Поэтому начальство слезно упросило Веру не бросать коллег на растерзание налоговикам. Так что она хорошо запомнила некоторых инспекторов в лицо и теперь имела несчастье наблюдать их снова.

Свое нелестное мнение об их работе Вера составила давно, так что, когда речь заходила о налоговой, на раз-два переходила на ненормативную лексику. Да чего далеко ходить? Во время выездной проверки инспекторы не чурались отлавливать директоров фирм подрядчиков и уламывать, чтобы те дали показания: мол, никаких работ они не выполняли. По факту инспекторы недалеко ушли от правды – Верина фирма деньги обналичивала через цепочку липовых подрядчиков. Но это еще доказать надо!

Вера подключила свою подругу – налогового адвоката, и та ловко отбивала все претензии инспекции. А по документам комар носа не подточит, к тому же Вера была опытным главбухом, и к ее работе никаких нареканий не было – ошибок она не совершала. Видимо, поэтому налоговая инспекция предприняла отчаянный шаг – под Новый год организовала выемку документов.

…Марат злился, и не беспричинно. В Москву его перевели недавно, года не прошло. В родной Уфе все было привычно и знакомо, а тут… Слов культурных не хватает! Перебросили его вместе с остальной командой, чтобы навести порядок в первопрестольной, а то на привычных местах госчиновники быстро начинали наглеть и брать взятки. Из-за этого и ввели новую практику, когда инспекторов тасовали, как колоду карт.

Проверка в фирме «Изотоп» длилась уже полгода – с перерывами, конечно, – в положенные два месяца было не уложиться. Уже следовало выдать акт, но начальство медлило – фирма явно обналичивала деньги, но доказать инспекторы ничего не могли. Марат несколько раз сталкивался с главбухшей – тертый калач, у нее не нервы, а стальные канаты. К тому же на все вопросы давала исчерпывающие пояснения. Остался один верный способ, именно к нему и решило прибегнуть начальство в последний момент, – обыск помещения и выемка документов.

Откладывать дальше не могли – и так все сроки прошляпили, – поэтому именно тридцать первого декабря почти все инспекторы районной инспекции, отложив подготовку к Новому году, явились с обыском в «Изотоп». Тут их ждало неприятное открытие – на рабочих местах находилась только бухгалтерия, остальные кабинеты были заперты.

– У меня ключей нет! – огрызнулась главбухша.

Она смотрела на явившихся с таким видом, будто каждому была готова лично свернуть шею.

– Можем и взломать. – Марат не собирался угрожать, но промолчать не сумел.

Некоторое время они буквально сверлили друг друга взглядами. Марат ощутил знакомую волну неприязни: вот стерва! И ведь досталась кому-то в жены. Хотя он не мог не отметить очевидного: вполне симпатичная, как раз в его вкусе, если бы не характер – как у всех главбухш, тяжелый и вредный.

Пришлось ждать начальство – ломать замки не хотелось. Ключи от кабинета имелись у секретаря в шкафчике, который, в свою очередь, тоже запирался. Но секретарь утром улетела на отдых, а потому дозвониться до нее главбухша не смогла.

– Вы бы еще первого января заявились, – подколола она. – В четыре утра.

– А почему у вас никто не работает? – не остался в долгу Марат. – Рабочий день, между прочим.

– Потому что люди в синих камышах синюю рыбу ловят. – Главбухша нервно вертела карандаш. – Вчера корпоратив был, народ восстанавливается. У нас коммерческая организация, имеем право!

– Но вы-то вышли! – Марат невольно повысил голос и тут же устыдился: это не профессионально. Но проверка стоила ему и нервных клеток, и потерянной репутации. Начальство не поймет, если в итоге они не доначислят налогов и штрафов к уплате.

– Мне зарплату людям отправить надо. А из-за вас не могу! Вы в моем компе уже полчаса роетесь, все клад ищете! – Главбухша с раздражением отбросила карандаш.

Мойры с интересом прислушивались к диалогу.

За Вериным компьютером столпились сразу несколько человек, которые поочередно сменяли друг друга, но никакого компромата отыскать не получилось. Корпоративной почты (нонсенс!) не было, секретных файлов – тоже. Марат изучил содержимое компа – никаких зацепок, от этого появилось неприятное предчувствие: похоже, ничего не выгорит. К тому же раздражала висящая картинка с тремя древнегреческими бабами: казалось, они изучают его, точно насекомое нового вида, попавшее в сачок энтомолога. Марат отошел подальше.

– Знала бы, голых мужиков вам скачала бы! – злорадно усмехнулась главбухша.

– А почему не женщин? – поинтересовался один из инспекторов.

– Вам – мужиков, – поджала она губы, не развивая и так понятную мысль про не ту ориентацию.

– Мальчики! – всплеснула руками не первой молодости бухгалтерша. – Как же вам тяжело – на такой-то работе!

Она печально покачала головой и начала рассказывать про соседку, которую встретила утром на лестничной площадке.

Марат сперва пытался уловить какую-то глубокую мысль в ее речи, потом отключился от этого потока сознания. У молодой бухгалтерши постоянно пикал телефон, и она, несмотря на запрет, порывалась просмотреть новые сообщения. Еще одна сотрудница, из соседнего отдела, пыталась объяснить, почему ее следует отпустить.

Наконец приехал генеральный директор. У него оказался ключ от секретарского шкафа, и вскоре инспекторы рассеялись по кабинетам.

…Вере хотелось рвать и метать. Ну и уроды в этой инспекции! Подбросили «подарок» под Новый год! Так и поубивала бы всех, показательно расстреляла бы на Красной площади у стены Мавзолея. Наверняка рассчитывали, что все расслабились в ожидании акта проверки и можно будет найти жареное.

В кабинет набилось сразу двадцать человек. Дышать стало невозможно – хоть топор вешай, видимо, вчера в налоговой тоже хорошо отметили грядущий праздник. Вера показательно открыла форточки, чтобы не задохнуться. Проверяющие потребовали положить телефоны на стол и не трогать их, к компьютерам не прикасаться. Большинство инспекторов встали за Вериной спиной и принялись разглядывать содержимое ее компа. Другие принялись изучать бухгалтерские документы.

Шеф на вызов явился быстро, благо жил неподалеку. Правда, Вера для начала не упустила случая и съязвила, что не может вызвать генерального, раз велено не прикасаться к телефону. Получила в ответ от их главного – Марата вроде – неприязненный взгляд и обрадовалась: так вам и надо, гады! И ведь большинство из них внешне приятные – тот же Марат, но как мужчины… В качестве мужчин Вера их не воспринимала – к врагам никаких симпатий быть не может.

После выемки документов Марат объявил, что их нужно отксерить – оригиналы уедут в налоговую.

– Копируйте, – согласилась Вера.

– Вам же будет лучше, если поможете, – быстрее освободитесь. – От взгляда, которым наградил ее Марат, можно было прикуривать.

– Я не спешу. – Вера задумчиво разглядывала ногти: мастер изобразила на них героев из мультфильма «Падал прошлогодний снег». – Могу и на работе отметить.

– Вижу, – кивнул Марат в сторону накрытого стола.

– Вы нам еще есть запретите, – подковырнула она и показательно опустошила бокал с мартини.

Валентину Федоровну отпустили быстро, когда разобрались, что к бухгалтерии она никакого отношения не имеет. Ничего не найдя в Верином компьютере, Марат позволил перечислить зарплату сотрудникам – зачем портить людям праздник? Телефон Катеньки разрывался от звонков – Фениксом возродился ее бывший парень и теперь всячески пытался воскресить отношения.

– Да пусть она ответит! – не выдержала Вера. – А то всю личную жизнь загубите.

Марат скривился, но возражать не стал, тем более что Катенька вызвалась помочь копировать документы. Проделывала она это одной рукой: во второй был зажат смартфон, по которому она объяснялась со своим парнем. Шеф засел в своем кабинете и отвечал на многочисленные поздравления с наступающим Новым годом.

Большинство инспекторов уже уехали – осмотр помещений ничего не выявил: договор аренды имелся, фирма занимала именно те комнаты, которые были отмечены на плане здания. Между тем изучили бухгалтерский сейф, подсчитали деньги в нем, сверили с остатком по кассе – все сходилось.

– Это под авансовые отчеты, – пояснила Вера. – На рынке не всегда безналом хотят.

…Марат испытал разочарование: ничего! Он рассчитывал, что получится нахрапом взять там, где не получилось взять измором. Но обыск кабинетов ничего не дал, так же как и изучение компьютера главбухши. Генеральный директор зависал на телефоне, лишь изредка отвлекаясь, чтобы дать краткие пояснения. Круглые настенные часы тем временем показывали уже девять вечера.

Девушка, помогавшая копировать документы, отпросилась: на пороге офиса маячил ее молодой человек с охапкой роз. Марат не стал злобствовать, лишь рукой махнул: без нее справятся! Это ему не с кем встречать праздник – в разводе уже три года, друзья и родственники остались в Уфе. А тут дело молодое.

– Можно открыть этот сейф? – отвлек его от размышлений младший инспектор, который за папкой с документами обнаружил неприметный ящик в одном из шкафов.

Марат насторожился: еще один сейф?! Какая удача! Похоже, судьба ему сегодня улыбнулась.

– У нас ключа нет! – заявила главбухша.

По ее словам выходило, что сейф вместе со шкафом переехал к ним из снабженческого отдела несколько лет назад. Сейфом бухгалтеры не пользовались, так что понятия не имеют, что там находится. Сердце Марата радостно екнуло: неужели получилось?! Ведь врет, что не помнит, ясное дело, что в этом сейфе находится неучтенная наличка.

– Лучше найдите, – посоветовал Марат, – а не то мы этот ящик вместе со стенкой шкафа увезем. И все равно вскроем.

В висках стучало, от напряжения пересохло во рту, главбухша – на нервной, видимо, почве – снова налила себе мартини. Марат внутренним чутьем понял: вот оно! Не зря инспекторы приехали в «Изотоп», чутье не подвело.

По лицам мойр, на которых никто не обращал внимания, скользнула ехидная усмешка.

– Верочка Вячеславовна! – Возрастная бухгалтерша энергично рылась в ящике тумбочки. – Я вспомнила: у меня тут какие-то ключи.

Марат выхватил у нее из рук связку: да-а, ключ затейливый! Сейф взломать вряд ли удалось бы, пришлось бы пилить. Зато теперь пара пустяков: один поворот направо, два в обратную сторону – и… Дверца поддалась! Возле шкафа столпились оставшиеся инспекторы и бухгалтерия «Изотопа» – все с замиранием сердца смотрели в сейф. Гирлянда судорожно замигала и погасла насовсем – безжалостная Атропос перерезала ее нить.

– Что это? – Младший инспектор вытащил из сейфа удлиненный предмет розового цвета с кнопками у основа-ния.

Он нажал на кнопки, они замигали, и прибор завибрировал. Все с любопытством воззрились на него, и тут случилось странное: главбухша истерично расхохоталась, на ее глазах выступили слезы.

– Это прекрасно! – с трудом вымолвила Вера. – Эвфемизм в прямом смысле: член вам!

Она снова рассмеялась.

Марат внимательно посмотрел на предмет: так и есть – вибратор! Младший инспектор быстро запихнул прибор обратно и обтер руки влажной салфеткой. Мойры злорадно захихикали.

– Зачем вы его храните?! – Скрывать эмоции Марат больше не мог. Хотелось ругаться и смеяться одновременно: красиво их сделали!

– Да сами не знаем! – Главбухша – редкое у нее имя по нынешним временам – пыталась изобразить серьезность. – Это не наш сейф. Видимо, снабженцы хранили.

Улыбка ей шла. Неожиданно Марат поймал себя на мысли, что, познакомься они при других обстоятельствах, он попытался бы ухаживать за Верой: убойное сочетание ума, ироничности и привлекательности.

– Какие они затейники… – глубокомысленно покачала головой возрастная бухгалтерша. – Верочка Вячеславовна, можно я домой? Мне добираться долго.

В кабинет зашел директор фирмы.

– Вы уже все? – Он выразительно посмотрел на настенные часы. – Рабочий день давно закончился.

…Было уже пол-одиннадцатого вечера. К концу дня в офисе остались лишь Марат, главбухша и директор. Изъятые документы погрузили в служебную машину и увезли в инспекцию.

– Осталось бумажки подписать. – Искать еще что-либо смысла не было.

– Можем отпраздновать! – Главбухша подошла к столу и взяла шампанское.

– Без меня! – вскинул руки директор. Затем быстро расписался под актами и умчался.

– Домой бы ехали, – посоветовал главбухше Марат, на ходу собирая документы.

– Без вас разберусь. – Она стрельнула шампанским. – Может, я в центр города лучше – к людям. Надо восстановиться после… хм… некоторых.

– Неудивительно, что вас никто дома не ждет, с таким-то характером, – не преминул подколоть Марат и тут же усовестился: все-таки праздник! Не стоило бить по больному.

Мойры укоризненно покачали головой, и Лахесис завязала второй узелок – на нити его судьбы.

– Очень даже ждут. Персик, например. А вот вы, вижу, спросом не пользуетесь. – Она медленно отпила шампанского. – Никто телефон не обрывает.

«Сука, даже любовнику дала дурацкое прозвище: Персик! – подумал он и направился к выходу. – И с чего я решил, что она могла бы мне понравиться?»

«А вот это ты зря». – Атропос перерезала нить дверного замка.

Марат несколько раз безуспешно дернул ручку.

– Откройте! – попросил он.

– Не заперто. – Главбухша все-таки соизволила подойти. – Да твою мать!

Дверь не поддалась и ей.

После ряда попыток Марат и Вера осознали, что дверь заклинило. Вера позвонила директору, обрисовала ситуацию, но тот наотрез отказался возвращаться: ключом тут не поможешь.

– Все из-за вас! Нормально работать не даете!

– Соблюдайте закон и работайте нормально. – Марат попытался плечом выбить дверь, но умерший замок, как павший воин, не сдавал позиций.

Главбухша потрясла бутылкой шампанского:

– А докажите!

– Будто сами не знаете!

Марат бессильно пнул дверь и начал искать в интернете фирмы, специализирующиеся на вскрытии замков.

После нескольких звонков пришлось понять: выпустят их только в следующем году.

Вера включила компьютер и старательно пялилась в монитор. В соцсетях ее поздравляли подруги, но отвечать не было сил. Хотелось расплакаться: почему все именно так?! Проверка отняла последние ресурсы, Вера мечтала хотя бы на праздниках не думать о работе, и вот на тебе – уходящий год подкинул свинью прямо под бой курантов. Дочь укатила в Сербию, к подругам навязываться не хотелось, морально Вера готовилась встретить праздник одна. Зажечь свечи, сделать бутерброд с икрой и налить шампанское – не самый плохой вариант. Впрочем, шампанское есть и тут, только это почему-то не утешает.

А еще говорят: «Как Новый год встретишь, так его и проведешь». Получается, Вере теперь весь год с налоговой инспекцией бодаться? Еще жалко кота: наверное, испугается петард и забьется за диван, потом его оттуда фиг вытащишь.

Затрезвонил телефон: дочь! Вера нажала на громкую связь – пусть Марат тоже послушает, ему-то никто не звонит.

Трубка взорвалась восторженными возгласами:

– Мама! Тут так классно! С праздником тебя! Хочу, чтобы ты встретила достойного мужчину! Любви тебе!

Почему-то это доконало Веру, и она разревелась, как только дочь отключилась.

Марат посмотрел на главбухшу: она плакала. Он растерялся: не любил женские слезы и не знал, как на них реагировать. Успокаивать? Так неясно, поможет ли. Или сделать вид, что все нормально? Марат чувствовал неловкость и одновременно злость: не он виноват, что так все вышло! «Конечно, не ты», – кивнули мойры.

– Дайте бутылку! – На мониторе компьютера появился президент, и Марат решительно разлил шампанское по бокалам.

Фиговый, конечно, праздник получился, но не убиваться же теперь. Послезавтра он улетит в Уфу и отпразднует уже нормально с родителями и семьей сестры, а потом зависнет с друзьями.

– С Новым годом! – объявил президент.

Марат и Вера чокнулись, при этом шампанское плеснулось из одного бокала в другой.

– С новым счастьем! – не сговариваясь, продолжили они.

…Они допили шампанское, затем остатки мартини, потом Вера достала бутылку сливочного ликера. После громко включили мелодию прошлых лет – Марат давно не был на дискотеке, почему бы не восполнить пробел прямо сейчас? Они с Верой вышли в коридор и там отплясывали, как когда-то в молодости. Зазвучала медленная музыка, и Марат протянул Вере руку, она согласилась. Марат уверенно вел партнершу, прижимая ее к себе, – в школе он профессионально занимался танцами. Вера послушно отзывалась, словно они давно были парой. Мойры довольно улыбались: предначертанное должно исполниться.

Умершая гирлянда ожила и заискрилась, тихо щелкнул дверной замок, но Вера и Марат не услышали. Медленная мелодия длилась и длилась, будто кто-то гонял ее по кругу, а может, она давно закончилась, но эти двое продолжали слаженно двигаться. Мойры переглянулись: дело сделано. Клото крутанула колесо прялки, плюнула на пальцы, соединила две нити жизни и принялась вязать из них одну.

Генеральный директор Энского комбината был причудливый дядька. Никогда не подписывал акты о внедрении до двадцать шестого декабря. Поэтому под Новый год вестибюль самого приличного энского отеля «Палаццо» буквально кишел командировочными. Они перекатывали бессчетные чемоданы, громыхали на лестницах, бегали с ноутбуками и ловили вайфай, а кофемашина в баре без умолку перемалывала зерна для сотен двойных эспрессо.

Белов приехал впритык к двадцать шестому – бухгалтерия не хотела оплачивать лишние дни. Он немного постоял у входа, созерцая хаос и вдыхая запах кофе, дезодорантов и сигарет. Слегка привыкнув к окружающему дурдому, пошел к стойке администратора. В руке он нес сумку с ноутбуком, а позади катил чемодан с чистыми рубашками.

– Андрей Белов. У меня бронь.

Администратор заглянул в компьютер:

– Нет никакой брони. И вообще, все номера заняты.

– Что значит «нет брони»?.. Еще раз проверьте!

Администратор посмотрел:

– Так вы ж уже заселились! Номер триста девять. Андрей Белов.

– Как это – заселился?! Вот же я!..

Администратор вздохнул:

– Паспорт дайте.

Белов дал.

– Н-да, действительно, другой Белов… Извините, у нас тут видите что!.. – Администратор обвел рукой зал.

– И что мне делать теперь?..

Администратор поманил его. Белов наклонился.

– Езжайте в «Декабриста», там одиннадцать этажей, у них всегда номера есть. Только я вам этого не говорил.

Название «Декабрист» не предвещало ничего хорошего. Наверняка старая советская гостиница с раздолбанными шкафами, скрипучими кроватями и желтыми разводами на унитазе.

– Что, тебя тоже прокатили?.. – раздался знакомый женский голос откуда-то слева.

Белов повернулся и почувствовал, как в голове загудел тот самый шум. Словно разогревался небольшой реактивный двигатель.

Там стояла Ленка.

– А ты-то что здесь делаешь?.. – процедил он.

– Да вот чешу тыкву, как бы до «Декабриста» добраться. Прикинь, нашлась другая Елена Рахматова и заселилась на мое место!..

– Да нет, в Энске что делаешь?

– Подозреваю, то же, что и ты. Акты подписываю. Прикинь, они меня даже не уволили после твоих разоблачений. Даже премии не лишили!..

– …и ты вернулась на места боевой славы?..

Лена тяжело вздохнула:

– Давай такси вместе возьмем, все равно в одно и то же место ехать.

– Да ни в коем случае!.. – Белов вцепился в ручку чемодана и быстро зашагал к выходу.

«Надо было в нефтегаз уходить, – думал он, – видеть ее не могу!»

Год назад они жили вместе. Островок тепла в промерзшем городе, крошечная студия на последнем этаже новостройки.

Когда в Энск отправили Лену вместо него, что-то неприятно кольнуло, но вслух он сказал:

– Для тебя это прекрасная возможность!

И он не лукавил, он действительно желал ей карьерного роста и успехов. Впрочем, себе их желал еще сильнее.

Празднование Нового года отложили на четвертое – даже если Лена умудрится все подписать до праздников, улететь из Энска раньше второго не выйдет.

Андрей нарядил елку, купил ее любимые пирожные «картошка».

Но едва Лена вошла в квартиру третьего утром, Андрей понял: что-то изменилось. Ничего он спрашивать, конечно же, не стал, может, она просто устала с дороги.

И тогда Лена произнесла те самые проклятые слова:

– Андрюша, нам надо поговорить.

– Может, поешь сначала?.. Я суп сварил.

– Нет, нам надо серьезно поговорить прямо сейчас.

Андрей встал напротив. Он не часто «серьезно говорил» и не знал, как положено себя вести. Ему захотелось сложить руки на груди, но он понимал, что так делать нельзя – будет казаться, что он пошел в оборону. В карманы их класть тоже вроде как не стоило.

– Андрюша, я тебе изменила.

И тут он впервые услышал в голове тот самый рев реактивного двигателя.

– В Энске?.. – спросил он.

Лена кивнула:

– Произошла очень странная вещь…

– Подожди.

– Да?

– Ты мне изменила?

– Да.

– Это не шутка?

– Нет. Прикинь, произошла очень странная вещь, я поселилась…

– Так! Стоп! – почти крикнул он.

Лена застыла.

– Ничего больше не говори!

У Лены на глазах выступили слезы:

– Но ты должен знать, я тебя…

– Ничего! Не хочу! Слышать!

Одним движением он смахнул в чемодан содержимое своей полки и уехал к чертовой матери.

Прямые, нарисованные по линейке улицы Энска продувались ледяными ветрами, мороз залезал за шиворот и в рукава. Такси сновали туда-обратно, но во всех сидели другие командировочные, и, сколько Белов ни махал, ни одна машина не остановилась.

Он уже достал телефон и окоченевшими пальцами вбивал в навигатор гостиницу «Декабрист», когда рядом тормознула старая «Лада» цвета энской грязи, из задней двери высунулась Ленка и махнула рукой:

– Залезай!..

Белов на секунду задумался, но холод, похоже, затушил на время даже реактивные двигатели в его голове. Он кинул вещи в багажник, стараясь, чтобы его чемодан никаким образом не касался Ленкиного, и сел рядом с водителем.

Башня «Декабриста» высилась над Энском, как тощий серый жираф с ввалившимися глазами.

– По легенде, – сказала Лена, – первую школу в Энске открыли ссыльные декабристы.

Белов хотел ответить что-нибудь язвительное, но ничего умного не придумал. Он просто покачал головой и пошел внутрь.

За стойкой никого не оказалось, и ему пришлось там еще долго торчать рядом с Ленкой и тщетно нажимать на звонок.

Ленка показала на какой-то кактус, разложивший мясистые стебли с терракотовыми цветами по всей стойке:

– А это и есть декабрист, он же шлюмбергера. Цветет он раз в год, когда в Южном полушарии…

– До лам-по-чки!

Администраторша в относительно белой блузке появилась минут через двадцать, на ходу дожевывая обед:

– Номера?.. Конечно, есть! Вам двухместный с королевской кроватью?..

– Нам отдельные, пожалуйста. На разных этажах.

Администраторша пожала плечами:

– На разных, так на разных… – Она взяла его паспорт и через минуту протянула ключ:

– Номер пятьсот четыре, добро пожаловать!

– Спасибо, – буркнул Белов и, уходя, услышал, что администраторша сказала Ленке: «С возвращением». Он повернулся: – Так ты в «Декабристе» занималась ЭТИМ?!

Лена покраснела до кончиков волос.

Следующие пять дней Белов мотался по комбинату, показывал презентации, отчеты, сверял данные с бухгалтерией, а в основном сидел в бесконечных очередях с другими такими же субподрядчиками. Лену, к счастью, не встречал ни разу.

И только тридцать первого утром генеральный подписал-таки акт. Белова поздравили, выдали подарок в фирменном красном пакете Энского комбината: бутылку шампанского и кулек шоколадных конфет. С чувством выполненного долга Белов поехал в гостиницу ждать второго января. Дня, когда из Энска улетает первый в новом году самолет.

Белов зашел в лифт, нажал кнопку пятого этажа, и тут в дверь влетела Лена. С точно таким же красным пакетом. Она потянулась к пульту, нажала «тройку» и между прочим спросила:

– Ну как, подписали?

– Да, все в порядке, а у тебя? – машинально отреагировал Белов, словно это была не Ленка, а просто какая-то знакомая. И тут же пожалел.

Она считала это по его лицу и грустно улыбнулась:

– Андрюша, пожалуйста, не езди сегодня ночью на лифте. Очень тебя прошу.

– А что не так с лифтом?

Лена вздохнула:

– Не надо тебе сегодня на лифте ездить. Да и мне не надо было.

– Вы что, в лифте сношались?!

Но тут двери открылись, и Лена вышла без ответа.

В той студии они никогда не ощущали тесноты, им хватало и крошечной кухни, и душевой кабинки размером с чайник. Они не нуждались ни в чем. По крайней мере, Белову так казалось. Очевидно, Ленка смотрела на это иначе.

Белов ушел из их квартиры, сменил работу, чтобы не встречать ее никогда. Но это не помогло – он все равно чувствовал себя отвратительно. Утром, заваривая кофе. Днем, сидя на работе. Вечером, маясь в пустой съемной однушке. И особенно ночью, уставившись на тени уличных деревьев на потолке.

А уж в тошнотворно-бежевом номере гостиницы «Декабрист», когда не осталось больше висящего над головой дедлайна, не надо было вылизывать презентации и сверять суммы, а всего лишь ждать рейса еще двое суток, он просто на стены лез. Он пошел в душ и стоял там до тех пор, пока вода не стала совсем уж холодной. Потом пощелкал по кругу десять телеканалов. На всех шла обычная новогодняя чепуха, Белов пробежался по каналам еще раз и выключил телевизор. Попытался найти что-нибудь интересное в интернете, но гостиничный вайфай не тянул даже страницу поиска.

Он открыл подаренное шампанское и налил в стакан. Пригубил. Жидкость воняла дрожжами, спиртом и чем-то кислым. Белов вылил ее в унитаз. Развернул одну из дареных конфет – шоколад на ней был с белым налетом, но Белов все равно съел ее. Она оказалась такой приторной, что на мгновение он даже пожалел, что вылил тот газированный шмурдяк.

Наконец Белов встал с кровати, оделся и вышел из номера. Он решил выпить в баре вискаря. Может, потрещать за жизнь с каким-нибудь другим бедолагой, застрявшим тут на Новый год.

Одинаковые фанерные двери тянулись по обе стороны коридора, а между ними лежала зелено-желтая дорожка ковролина. Белов шагал по ней и представлял, как за каждой из этих дверей сидит такой же командировочный и морщится от подаренного шампанского.

«Не надо тебе сегодня на лифте ездить, – вспомнил вдруг он. – Конечно. Не надо было тебе спать не пойми с кем, Леночка!»

Он пошел еще решительнее и с удовольствием надавил на кнопку вызова: «На тебе, Ленка!»

В шахте что-то загудело, и вскоре металлические двери разъехались в разные стороны. Белов шагнул внутрь и нажал «единицу». Лифт закрылся и поехал…

…почему-то вверх.

Сперва Белов решил: ну, перепутал. Просто показалось, что инерция вжала его в пол, а на самом деле все в порядке и он едет в фойе. Но числа на табло тоже росли: шесть, семь…

Он нажимал на все кнопки подряд, на «вызов мастера», на «стоп» – бесполезно. Числа все так же увеличивались, лифт все так же ехал.

Белов достал телефон, но в этой железной коробке сигнала, конечно же, не было.

Десять, одиннадцать… Но лифт не остановился!

«Там одиннадцать этажей», – вспомнил Белов. Одиннадцать!

Но табло уже показало двенадцать, и только тут лифт замер и двери открылись.

Белов вылетел из него пулей и обернулся. Железные челюсти лифта сомкнулись, чрево перестало гудеть.

«Так, туда я больше не полезу», – решил Белов и пошел искать выход на лестницу.

Двенадцатый этаж (одиннадцатиэтажного здания) «Декабриста» выглядел странно. Стены выкрашены в алый цвет, двери белые как молоко, а на полу вместо обычного ковролина – ворсистый красно-белый ковер, громко хрустящий при каждом шаге. Словно не гостиница, а логово гламурных фанатов «Спартака».

В воздухе пахло хвоей, а где-то вдалеке, казалось, позвякивали колокольчики.

Но расположение номеров вроде повторяло остальные этажи. И Белов направился в конец коридора. Туда, где, как ему казалось, должен быть выход на лестницу.

Белов шел осторожно, едва ступая на хрустящий ковер. Неожиданно он понял, что на всех молочных дверях по обе стороны висит один и тот же номер: тысяча двести.

«Бред какой-то», – подумал он и на всякий случай потер лицо руками: вдруг он просто уснул у себя в кровати, напившись дурного шампанского. Но ничего не изменилось – он все так же шел по несуществующему этажу, под его ногами все так же хрустел красно-белый ковер, а где-то вдали все так же однозвучно гремел колокольчик.

Белов достал мобильник и попробовал позвонить на ресепшен, но вместо гудков телефон заиграл «Маленькой елочке холодно зимой» и ни с кем не соединился.

Наконец он добрался до конца коридора, но вместо аварийного выхода там тоже была дверь с номером тысяча двести. Он пожал плечами: «Ну, видимо, кто-то очень хочет, чтоб я сюда попал». Постучался и вошел.

В центре комнаты стоял велосипед. Больше там ничего не было – ни мебели, ни половиков, ни даже окон. Только алые стены, алый пол, алый потолок и велосипед в середине.

«Горный, – отметил Белов, – выглядит неплохо». Он подошел, посчитал звезды на приводе – одиннадцать скоростей. Взялся за раму и слегка приподнял велосипед – как пушинка. «Сотни полторы стоит», – решил Белов.

На первом курсе он буквально бредил горными велосипедами, все хотел достать где-нибудь такой, поехать в область, поехать на Байкал, рассекать там… Они с Витьком почти каждый день заходили после лекций в веломагазин на Комсомольской, пускали там слюни, но ничего позволить себе не могли, разве что звонок или ключ на пятнадцать.

И, казалось бы, вот он вырос, получал хорошую зарплату, но почему-то ни на какой Байкал не поехал, да и велосипед себе не купил. И этот прекрасный образец не вызвал у него никаких эмоций, кроме ностальгии. Словно нашел в шкафу старую машинку, с которой в детстве таскался по всей округе.

Белов поставил велосипед обратно и убедился, что подножка его надежно держит. Похлопал по сиденью: «Хороший велик» – и вернулся обратно через молочную дверь.

Но за дверью оказался не прежний «спартаковский» коридор, а другая комната. На этот раз меблированная – книжные шкафы тянулись под самый потолок, в середине располагалась широченная кровать с белоснежным бельем, а перед ней стояла потрясающей красоты брюнетка с вьющимися волосами, глазами цвета темного янтаря, в черной юбке и коротком черном топе, обнажавшем живот.

– Простите, пожалуйста, – пробормотал Белов, – я выход ищу… Меня лифт привез, а тут двери и велосипед, и… Добрый вечер.

– Andrey, mi amor! Finalmente![2] – воскликнула брюнетка и шагнула к нему.

Белов сглотнул:

– Простите, вы меня с кем-то путаете.

«Надо же, на Сальму Хайек похожа из „Отчаянного“».

– Vamos, Andrey! Hagamos el amor![3]

– Какой еще хагамос, девушка?!

«Сальма Хайек» обхватила его плечи и прижалась разгоряченным телом. От нее пахло розами, сладким вином и еще чем-то неуловимым. Белов почувствовал, как на него накатывает возбуждение. Он откашлялся:

– Простите, вы по-русски понимаете?..

– Mi querido…[4]

Ее руки гладили беловскую спину, и ему стало совсем неловко.

– Ду ю спик инглиш?.. – выдавил он.

– Of course[5], mi amor!..

«И как теперь спросить – где я и что здесь происходит?.. – думал Белов. – Что ж ты английский не учил, дубина…»

– Сорри!.. – Он кое-как выскользнул из объятий. – Я на минутку!.. Уно моменто!..

И трусливо выбежал обратно за белую дверь. Все равно она не сможет ему ничего объяснить – языковой барьер!..

Прислонившись снаружи к двери, он подумал: «А если это действительно Сальма Хайек была?.. Вот это ты облажался, Белов, такая женщина!..»

Белов отдышался, сердце немного успокоилось, дурман роз и сладкого вина потихоньку выветрился из головы. Он все еще не выбрался из лабиринта странных комнат несуществующего этажа, но на этот раз попал в знакомый, какой-то родной интерьер. Перед ним стоял белый кухонный стол, на поверхности – узор из едва заметных серых черточек, за столом было три таких же белых табурета. Чуть позади – буфет с купейными дверцами и с десятком ящичков из пожелтевшего от времени пластика.

«Это же старая дедова кухня!.. – узнал Белов. – В эти ящички дед всегда орехи клал, а я, маленький, любил их находить и грызть…»

Он подошел к табуретке в торце стола, провел рукой под сиденьем и подвинул миниатюрный засов. Там был небольшой тайник. Белов поднял крышку – и действительно, внутри, как и всегда, лежал пакет с крупной солью.

Белов закрыл табурет обратно, сел на него, положил локти на стол и уронил лицо в ладони.

«Что же происходит?.. Почему мне мерещится все это?.. Или не мерещится?.. Ленка что-нибудь со мной сделала?..»

Но он тут же прогнал эту мысль. Лена никогда бы на такое не пошла. Хоть она и предательница, но чтобы специально, да еще и такую дичь…

К нему кто-то подошел:

– Хорошо, что ты наконец зашел, Андрюшенька!..

Он поднял голову:

– Бабушка?..

– А кто же еще?.. – улыбнулась она. В синем байковом халате в мелкую сирень, с блондинистым париком на голове. Точно такая, как Андрей запомнил.

– Но… Ты же умерла?..

– Конечно, умерла.

– Выходит, и я умер?..

– Не говори ерунды, Андрюшенька. И вообще, иди руки помой. Что это ты за стол и с грязными руками вперся? Не похоже на тебя!..

Не очень понимая, что делает, Андрей встал, пошел по привычному коридору с овальным зеркалом, глянул на свое обалдевшее лицо, свернул в прихожую, нажал белую клавишу выключателя. Помыл руки в старой малюсенькой раковине лавандовым мылом, вытерся вафельным полотенцем и вернулся обратно.

– А свет-то ты чего не выключил?..

– Я сейчас, секунду!..

Но бабушка махнула рукой:

– Оставь, я потом… – и поставила перед ним чашку чая и тарелку, на которой горкой лежали лодочки пирожков. Тех самых пирожков.

– С капустой?.. – спросил Андрей.

– Конечно, с капустой, с чем же еще?.. – Бабушка опустилась на табуретку напротив и тоже взяла чай. – Ты ешь, для тебя пекла.

Андрей протянул руку, но замер. Вспомнились разнообразные страшилки о том, что нельзя ничего есть в царстве мертвых…

– Андрюша, не дури, – покачала головой бабушка, – это же твои любимые!..

И он взял пирожок и откусил. То самое дрожжевое тесто, подсоленная капуста, немного яйца…

– А дед тоже придет?.. – спросил Андрей, не дожевав как следует.

Она покачала головой:

– Нет, Андрюша, не придет он. Это же твоя мечта, а мечтал ты о бабушкиных пирожках. Но я передам ему, что ты спрашивал.

– А как у вас вообще дела… там?..

– Да какие у нас могут быть дела, Андрюша… Ты ешь, ешь пирожки. С собой-то их отсюда не заберешь, наверное. В общем, я не знаю. Ешь.

Они сидели и пили чай. Андрей рассказывал о своих делах, о командировке, о родительских болячках, о том, что тетя Саша умерла уже лет пять назад.

– Это я знаю, про нее можешь не говорить, – улыбнулась бабушка.

Когда обсудили, казалось, всех и все, Андрей предложил сыграть партию в «подкидного».

– Мне кажется, тебе уже надо идти, Андрюша.

– Да?..

– Кажется, пора.

– А мы еще увидимся?..

– Когда-нибудь – наверняка. – Бабушка погладила его по щеке шершавой рукой. – Ну иди, иди!..

Он встал, и с трудом передвигая чугунные ноги, поплелся к выходу.

Сразу за бабушкиной обитой дерматином дверью оказалась металлическая кабина лифта. Андрей смахнул с глаз влагу и нажал на первый.

«Это же твоя мечта», – звучало у него в голове. Выходит, и велосипед – его мечта. И Сальма Хайек. «Не мог помечтать о русскоговорящей женщине, да?..»

Он спустился в бар, машинально заказал себе виски, выпил и не почувствовал ничего. Заказал еще.

– Ты все-таки поехал на лифте?..

Лена держала в руке какой-то зеленый коктейль.

Андрей вздохнул:

– Ага…

– И что у тебя было?

– Велосипед, Сальма Хайек и бабушка с пирожками.

– Нина Михайловна?

– Ага.

– У нее были зачетные пирожки… С капустой?

– Ага.

– А еще Сальма Хайек и велосипед?

Андрей опять вздохнул:

– Ну скажи, неужели я такой пустой человек?.. Неужели я не мечтал ни о чем стоящем?.. Иностранная баба, велосипед и пирожки – это как?.. Вот у тебя – что было?

Лена присела на соседний стул:

– Знаешь, Андрей, может, ты и прав был, что не хотел все это мусолить…

– Нет, расскажи. Видимо, какой-то мужик?..

Лена кивнула:

– Никита из института. Высокий, с шарфом и… Я по нему все пять лет сохла.

– А Сальма Хайек только по-испански и по-английски понимала…

Лена заулыбалась:

– И как же вы… хм… нашли общий язык?..

– Да не нашли, сбежал я…

– А у меня словно какой-то автопилот включился, когда его увидела… Вот мечтаешь о нем, представляешь в мельчайших подробностях, как этот Никита улыбается своей романтичной улыбочкой, берет за ручку, шепчет всякие приятности… А потом – бац! – и он ровно то же самое и делает. А тебе уже и не надо, но поделать ничего не можешь – автопилот!.. Лучше б тоже сбежала…

Андрей отвел глаза:

– А еще что? Кроме Никиты этого?

– Рукопись книжки моей. Восемьсот страниц. Совершенно чумовая вещь – только я ее прочитать не успела…

– Вот видишь – у тебя нормальная мечта!.. А у меня – пирожки… Хотя бабушку я зверски хотел увидеть. Снилась мне раз в месяц, наверное.

Лена похлопала его по колену:

– Прикольные у тебя мечты, не парься. Ладно, круто, что мы наконец перетерли обо всем об этом. С Новым годом!.. – и двинулась прочь.

– А третья?..

– Что – третья?

– Ну, мечта?..

– А! – махнула рукой Лена. – Фигня совсем…

– Нет, ну все-таки?..

– Да платье. Свадебное платье от Веры Вонг. Как в голливудских фильмах. Прикинь, дико неудобная штуковина. Чуть в нем ласты не склеила – дышать невозможно.

Она поставила бокал на стойку, помахала рукой и пошла в номер.

– Погоди!.. – крикнул Андрей.

Лена повернулась.

– Останься, пожалуйста.

Внизу на бархате ночи блистала россыпь драгоценностей. Самолет снижался над Коломбо.

Почему-то я решила, что ночи здесь прохладные, и куталась в палантин, розовый, как девичьи щеки на морозе. Но стоило выйти на улицу, под козырек, где нужно было дождаться трансфера в перевалочную гостиницу, как влажная теплая ночь придавила мои плечи широкими ладонями. Под палантином стало жарко. Я с досадой выпуталась из него, оставшись в белой хлопковой сорочке с длинным рукавом.

Перед поездкой я продумала образ до мелочей. Разноцветное ожерелье, розовый палантин, босоножки на плоской подошве, узкие джинсы. Но и в сорочке подмышки вспотели быстро. А ноги от влажной жары начали распухать, джинсы врезались в тело. Станет ли прохладнее после полуночи? Не стало.

В глубоких числах декабря, перед самым Новым годом, я стою в международном аэропорту Шри-Ланки, где нет и намека на зимнюю сказку. Ни гирлянды, ни «дождика», ни даже деда в шубе. Похоже, здесь я вместо деда, в душном палантине.

Не то чтобы я не выносила, как сор из избы, всенародно любимый праздник, но долгие каникулы, то-сё, шанс увидеть что-то новое. Сбежать от питерской слякоти в тепло, от резкого ветра с залива – к сочной зелени и солнцу.

Сначала мне в составе группы предстояло проехать по острову, а потом – заселиться в отель с новогодним ужином, шампанским, шоу-программой и провести неделю на пляже.

Подкатил минибус, мой чемодан погрузили, а я села в салоне на свободное место у окна. Пара с детьми. Две бабули. Пара без детей, возможно, молодожены. Грустный молодой человек. Три подруги. Очень бойкий мужчина средних лет. Гид в белой рубашке с коротким рукавом. Поняла, что выгляжу в своей белой сорочке почти как обслуживающий персонал.

Бойкий мужчина средних лет тут же начал по-хозяйски со всеми знакомиться. Назвался Вадимом.

– А по батюшке?! – закричали бабули почти хором. Из чего я сделала вывод, что они глуховаты.

– Викторович. Вадим Викторович.

И что-то начал нести про какие-то сеансы погружения. «Наверное, дайвинг, – подумала я. – Погружения с аквалангом. Ищет компанию».

Гид терпеливо ждал, пока Вадим Викторович выговорится.

Тем временем бусик отъехал, вырулил на трассу и покатил, немного подскакивая. Дети, девочка лет пяти и мальчик лет десяти, тут же расположились спать. Мальчик привалился к окну, положил под щеку рюкзак, девочка улеглась головой маме на колени. Время было не детское. Но до отеля нам оставалось ехать около четырех часов.

На подъезде к отелю случилась неприятность: света на дороге было мало, и бусик наскочил то ли на собаку, то ли на обезьяну.

Гид нахмурился.

Вадим Викторович поджал губы, будто дорога и бродячие обезьяны были его личной ответственностью.

Гид наклонился к водителю и что-то сказал, водитель кивнул в ответ. И бусик притормозил возле ступы у дороги. Она белела во тьме. Гид высунулся из дверей и бросил что-то звякнувшее в ящик для подношений.

– Заплатил за собачку… – завздыхали бабули.

– Это была, скорее всего, обезьяна, – устало пояснил грустный молодой человек, который в пятиминутку знакомства представился Лешей. – Они повсюду. Будьте с ними осторожны, не кормите, могут вещи унести. И вообще существа назойливые, неприятные.

– Обезьянки! – всплеснули руками бабули. – Лапочки!

– Ну-ну… – промычал молодой человек.

Утро началось с истошного крика. Бабулечки проигнорировали надписи на окнах: «Опасно! Обезьяны! Окна не открывать!» Им, видите ли, стало душно ночью. А кондиционер они включить не могли, потому что:

– Фильтры там, наверное, тысячелетиями не меняли! Столько микробов! Одна зараза!

Свежий горный воздух культурной столицы Канди им показался упоительным и сладким, они дышали всю ночь полной грудью под тонюсенькими одеяльцами, лежа каждая в своей неширокой кровати. Сказка!

Что может сделать милая обезьянка, прикорнувшая на ветке за окном? Ее умильная мордочка выглядит такой безобидной. Обезьяны утащили все! Ключи от питерских квартир, паспорта, мобильные телефоны, шоколадки и печенюшки из мини-бара. Белье! Труселя и лифоны затейливо свисали с веток. Видимо, надеть на себя экзотические наряды у обезьян так и не получилось. И кто-то наложил неприятную кучу желтых экскрементов прямо в тапок.

Одна бабулечка верещала, стучась во все двери. А другая с остервенением отмывала ногу под душем. Тапок и его брата-близнеца пришлось выбросить. Пока разыскивали старушкино добро, прикармливали обезьян, пытаясь обменять телефон на еду, надежды на полный возврат украденного растаяли очень быстро. Ключи и очки так и не удалось вернуть.

– Мартышка и очки – архетипический сюжет, – развел руками Вадим Викторович и предостерег нас от слишком агрессивных требований возврата имущества и от оскорблений в адрес обезьян. За это можно угодить в тюрьму, при лучшем исходе выпишут штраф. В тюрьму никому не хотелось, уж бабулькам точно, и штрафы платить мы не горели желанием. Оставалось надеяться, что обезьяны не так умны, чтобы запомнить адрес, записанный в паспортах, добраться до Питера и открыть ключом дверь квартиры.

Паспорта нашел сотрудник отеля под деревом. Они были потрепаны и обслюнявлены, видимо, оказались несъедобными, но можно было надеяться, что с ними выпустят из страны.

Организационная встреча началась с большой задержкой. Слово почему-то снова взял Вадим Викторович:

– Мы с вами погрузимся в удивительный мир прошлых жизней. Отправимся в путешествие назад по реке и увидим, кем же вы были раньше. Это даст вам больше информации о том, кто вы есть сейчас и почему с вами происходят те или иные события. – Он выразительно взглянул на бабулек.

– Мы что, обезьянами были?! – обиделись те.

– Не так в лоб. Понятие «кармы» – очень многосложное понятие… – продолжал Вадим Викторович, а я никак не могла взять в толк, что он такое говорит.

После его вдохновенного спича я подошла к нему и заявила «в лоб»:

– Я никакую «регрессию в прошлые жизни» не оплачивала! Мне это совсем не нужно!

– Конечно, оплачивали, – сладко пропел Вадим Викторович, – иначе вас бы с нами не было.

И он, как фокусник, достал из портфеля пачку листов и нашел договор на услуги, подписанный мной самолично. Наверное, в турагентстве мне изрядно запудрили мозги.

В тот день в планах стояло посещение храма Зуба Будды, а потом – погружение в прошлые жизни.

– Туда ж, наверное, очередь стоит зуб посмотреть! – кряхтели бабулечки.

Им явно не хотелось стоять в очереди, зуб, пусть и Будды, интересовал их мало.

Но гид Бикаш оказался ушлым парнем, он привел нас в тот день, когда храм был закрыт для глазастых туристов и открыт лишь для тихих, обращенных взором внутрь паломников. На входе нам пришлось закупить по немилосердной цене цветки лотосов, чтобы сделать подношение Будде. Иначе кто бы принял нас за верующих?

– Не вздумайте повернуться к Будде спиной, – предостерег Вадим Викторович. – Неуважение! Штраф!

И мы пятились, как раки, задом, возложив цветки лотоса на алтарь.

Паломники оказались совсем не тихими. На галерее второго этажа они, сидя на полу, распевали мантры очень громко. Наша пара молодоженов тут же с восторгом к ним присоединилась. Парню даже дали бубен. Мы забрали их только на обратном пути.

Гид поговорил со служителем храма, и нас провели к сокровищу.

– Зуб очень редко показывают посетителям, – объяснил он нам. – Это всегда очень торжественный момент.

– А где вы так хорошо научились говорить по-русски? – невпопад спросил Бикаша отец семейства с детьми. Его звали Павлом.

– Учился в медицинском в Москве.

– А врачом не работали?

– Нет. Люблю быть в разъездах. Отели… С людьми общаешься…

– Врач тоже с людьми общается. С больными.

– А мне больше здоровые нравятся, – попробовал пошутить гид и рассмеялся.

Но отец семейства шутку не оценил:

– Так они потом здоровыми становятся, стараниями врача.

Я сжала челюсти. На врачей у меня был свой, остро отточенный зуб. Мама болела так долго, я навидалась всякого, наобщалась с десятками врачей. И никто из них не сумел сотворить чуда, никто не сделал ее здоровой.

Служитель подвел нас к витрине с зубом, он лежал в золотом обрамлении, кажется, на красной подушечке. Не уверена насчет цвета, в глазах у меня все расплывалось от нахлынувших слез. Маму я похоронила в прошлом году, двадцать пятого декабря. А сегодня было двадцать восьмое. Я сбежала с годовщины, с поминок, и уехала на край света, чтобы в очередной раз не выслушивать соболезнования.

Отец семейства Павел наклонился ко мне и прошептал в самое ухо:

– Это не человеческий зуб. Слоновий. Говорю как стоматолог.

Я удивилась:

– А кто-то может подумать, что это человеческий зуб?

Гид Бикаш не сдержался и вмешался в наш полушепот:

– Ну, ведь матери Будды приснился белый слон, который вошел ей в бок своими бивнями. И младенец родился с зубами.

– С зубами слона, – уточнил стоматолог.

Регрессолог Вадим Викторович поспешил вмешаться:

– Послушайте, здесь за сомнения в вере тоже тюрьма.

– Как за обезьян?

– Как за обезьян. И еще за некоторые формы поведения, которые, я надеюсь, вы не станете демонстрировать.

Стоматолог Павел от сеанса регрессии отказался и остался присматривать за детьми. На самом деле они втроем смотрели видосы каждый на своем телефоне. Остальные собрались в небольшом уютном конференц-зале. Молодой человек Леша, с чьего лица так и не сходил налет грусти, и регрессолог Вадим Викторович отодвигали стулья, освобождая центр. Три молодые девушки пришли, как на занятие йогой: в леггинсах, топах и с ковриками. Другим Вадим Викторович раздал тканые подстилки.

– Это не собачья лежанка? – подозрительно понюхала подстилку одна из бабуль.

– Нет, это специальный инвентарь для погружения, – заверил ее Вадим Викторович.

– Ссаниной пахнет, – грустно отметил Леша.

Вадим Викторович тоже внюхался в инвентарь для погружения:

– Это порошок для стирки. Здесь, увы, он пахнет так. И не отстирывает ни черта.

Мы улеглись на подстилки, а девицы – на коврики, Вадим Викторович раздал подушечки под голову, уселся в центре со скрещенными ногами, велел нам закрыть глаза и начал сеанс погружения.

Он приказал ритмично дышать, насытить кислородом наши бренные тела, а потом представить лестницу, уходящую вниз, во тьму. Он будет считать от ста до одного, а мы – спускаться, следуя за его голосом.

То ли я надышалась стиральным порошком – от подстилки исходил довольно чувствительный запах, – то ли меня увлек голос Вадима Викторовича, который вдруг перестал суетливо подскакивать на гла-Асных и спотыкаться на стыке согласных, а потек медленной медовой рекой.

Я видела перед собой ступеньки, каждый раз в пятне света передо мной оказывалась только одна, остальные поглощала тьма. Я шла и шла, спускалась все ниже и ниже. И вдруг оказалась в коридоре со множеством дверей, а на них были таблички с витиеватыми надписями и медные цифры. Я открыла одну из них под цифрой пять и оказалась в далеком детстве, в том самом дне, когда впервые столкнулась с чудом.

Мне только-только исполнилось пять лет, я декабрьская. Родись я пару веков назад, наверное, не выжила бы в суровую зиму. А так всех моих проблем и было-то ходить в детский сад. Сад я не любила, потому что целыми днями мне приходилось оставаться там без мамы. Но новогодний утренник обожала.

Уж не знаю, с чего я взяла, но в тот год мне казалось, что Дед Мороз должен обязательно выйти, раздать подарки и отменить детский сад навсегда. Отменил он его чуть позже, в сад я больше не вернулась, зато пошла в школу, и этот факт чуть больше примирил меня с действительностью.

Жили мы в ту пору скромно, если не сказать бедно. Мама и папа – чуть ли не вчерашние студенты, в общежитии, с ребенком на руках. Нашему семейству постоянно угрожала комендантша, угрожала выселением. Она казалась мне этакой бандиткой, атаманшей из мультика про Бременских музыкантов. А однажды я назвала ее в лицо «бандершей» – просто смешались слова; мама тогда долго извинялась перед комендантшей, а мне больно прилетело по попе.

Хотела она нас выселить, имея все основания: общежитие было студенческим, а папа и мама все же уже студентами не были. Но денег на съемное жилье у нас не было тоже, поэтому комендантшу приходилось задабривать консервами и конфетами.

Последние деньги перед Новым годом ушли на подарок комендантше, а я оказалась на краю пропасти. Бабушка из Мурманска – с самого настоящего севера – прислала мне наряд снежинки. Марлевое пышное платье, расшитое крохотными снежинками из отливающей лунным серебром фольги. Я выглядела в нем как снежная принцесса, наследница Снежной королевы, и уже воображала себя владелицей дворца из ледяных кристаллов, а не бесправной жилицей восьмиметровой каморки. Но вот беда – бабушка забыла положить в посылку корону!

– Вырежем снежинку, приклеим на ленточку, а ленточку вокруг головы повяжем, – примирительно сказала мама. – Все равно ты будешь самая красивая на празднике!

И тут я, в общем-то, всегда послушная и терпеливая девочка, вдруг упала на пол, разрыдалась, застучала ногами по полу, заколотила кулаками. Горе мое было велико. Моя мечта рассыпалась на глазах – нельзя быть принцессой без короны!

Папа беспомощно склонился надо мной, он что-то говорил, но я его не слышала.

– Хватит! – неожиданно твердо сказала мама. – Что-нибудь придумаю! Ложись спать.

Ночью меня будили дважды, поднимали сонную из кровати, обмеривали голову «сантиметром», прикладывали картонные заготовки. Пахло клейстером. Каждый раз я тихонько всхлипывала, потому что ничего похожего на корону поблизости не наблюдала.

А утром я увидела корону! Это было похоже на настоящую сказку, когда гномы или птички-синички делают за тебя всю работу и вдруг приносят тебе то, чего вчера еще и в помине не было. Чудо материализации! Воплощенная мечта! Корона была прекрасна, пусть и сделана из папье-маше, а для украшения пришлось немного раздеть елку – укоротить гирлянду, проредить «дождик» и даже разбить один зеркальный шар. Тогда я этого не заметила. Для меня она была соткана из морозного воздуха, из сверкающих драгоценностей и кристаллов Снежной королевы.

И вот там, за воображаемой дверью памяти, лежа на полу в конференц-зале почти у экватора земли, я увидела себя в зале, где стены были из зеркал, и я примеряла ту самую корону. И корона была по-прежнему прекрасна, волшебна, она вызывала чистый детский восторг. Она все еще была чудом, и это чудо было у меня не отнять.

Я резко открыла глаза. Вскочила с подстилки и бросилась вон из конференц-зала, проклиная Вадим Викторыча. Я не плакала, я не могла плакать. У меня давным-давно не осталось ни одной слезинки, казалось, они смерзлись в груди в ледяной ком. Такой не растопить ни ланкийскому солнцу, ни медовым речам регрессолога.

Ко мне вышел Леша. Мы стояли у края бассейна, потом присели на шезлонги. Он прикурил сигарету и протянул мне, закурил сам. Я не курю, но делать было нечего.

– Ты кем себя в прошлой жизни увидел?

– Я? Наперсточником.

– Кем?

– Ну, знаешь, таким жуликом на ярмарке, который прячет шарик под стаканами.

– А чего такой грустный? – довольно невнятно спросила я.

– Гнусный? – Кажется, он совсем не удивился.

– Грустный.

– А, это… В казино хочу, хоть так, хоть онлайн. Я игрок. А здесь на детоксе вроде. Но не могу. Очень плохо. Сорвусь, наверное.

Днем 31 декабря мы оказались у подножия Львиной горы, Сигирии, а Вадим Викторович пообещал, что мы будем медитировать на наши инкарнации на этой древней земле.

– Новый год – время превращений! – возвестил он, будто одного того сеанса в отеле было мало.

После экскурсии, после того как мы, пыльные и потные, взбирались по железной лестнице на вершину горы, обозревали каменные лапы львов и руины дворца предприимчивого правителя, любителя жить под небесами, а потом спускались, мучаясь от жажды, мы должны были еще разложить свои подстилки у одного из водоемов и вновь погрузиться в транс под сладкий тягучий голос Вадим Викторыча.

Конечно, я уже не участвовала в этом маскараде. Пошла обозревать «каменные сады» – скульптуры из камня, которые притаились в ущельях. Гид клялся, что все они естественного происхождения. Но казалось, что солдатам правителя просто нечего было делать в дозоре и они потихоньку долбили и точили камень.

Когда мы с гидом вернулись к группе, оказалось, что бабульки пропали.

– Наверное, трансгрессировали, – пошутила я.

На меня зашикали.

Бабулек искали долго по всему скальному плато, наследию ЮНЕСКО. Не один раз пришлось пройти мимо потускневшей зеркальной стены, которую когда-то специально полировали для монарха, чтобы он смотрелся в нее, как в зеркало.

Наконец мы обнаружили наших старых спутниц, примкнувших к другой туристической группе. Бабульки вели себя эксцентрично: они повязали на головы платки, украшенные монетами, делали резкие движения шеей и руками и наперебой рассказывали, что именно их изобразили безымянные художники на скальных фресках в виде танцовщиц.

– Спятили! – сказал стоматолог.

– Это их прошлые инкарнации, – успокоил нас, хотя не очень уверенно, Вадим Викторович. – Скоро отпустит.

Не отпустило.

Пока мы отвозили бабулек в больничку, пока ждали результатов обследования, пока им сделали уколы успокоительного, Новый год приближался неумолимо.

В свой отель на берегу океана я попала за полночь, от праздничного ужина остались одни объедки, мне по счастливой случайности досталось полбокала шампанского. Я подозревала, что его уже кто-то пил, но мне было все равно.

Пока мы путешествовали в компании с регрессологом, то останавливались в роскошных отелях, чистых, со множеством пузато-полосатых подушек на кровати, перевязанных, как конфетки. В лобби всегда струил прохладный воздух кондей, кресла были маняще расставлены, тебе всегда приносили чашечку кофе, даже без спроса, а охлажденной воды было завались – шкафы-холодильники в открытом доступе.

Стоило мне покинуть компанию, как я оказалась в беленой комнате с текущей раковиной, муравьями, холодильником в ржавчине внутри и снаружи, на неопрятных, в пятнах простынях. И в номере было так холодно, что я не могла поверить, будто за окном вечное лето. На пляже из океана выпирал коралловый риф, так что о купании на территории отеля можно было забыть.

Ром. Мне был нужен ром.

У ресепшена стояла блондинка в шортах с простыней в руке.

– Change! – кричала она сначала требовательно, потом истерично, потом повторяла, как заведенная, в полном отчаянии. – Change, change, change!

Паренек на ресепшене, притворявшийся администратором, отказывался ее понимать.

Она бросилась с простыней в руках ко мне:

– Помогите! Вы знаете английский? Как мне объяснить, чтобы заменили белье и полотенца? Они рваные, все в пятнах!

Ром. Ей тоже нужен был ром.

А вслух я сказала:

– У них порошки плохо отстирывают. Если хотите чистых простыней, лучше сразу езжайте в другой отель, подороже, намного дороже. Или купите простыни в местном супермаркете.

Кажется, через день я видела ее снова, она прижимала к груди пакет с новеньким постельным бельем. Отель «намного дороже», видимо, оказался не вариантом.

В ветвях с присвистом щелкал бурундук, словно беспрерывно икал. Звук настолько непривычный, что ухо сосредотачивалось на нем, пытаясь понять, что же это, но мозг не находил объяснений. И я удовлетворилась первым попавшимся:

– Это местный бурундук, – сказал распаренный солнцем дядька с красной обгоревшей грудью.

А если и не бурундук, то какая разница?

Лавочка, где продавали спиртное, оказалась зарешеченной будкой у дороги, почти в джунглях. В окошечко я просунула деньги, а мне выдали бутылку местного рома.

Этот подлец-регрессолог вытянул из меня то, что я пыталась забыть. Какое там забыть! Я пыталась ничего не чувствовать!

Зачем я подписалась на этот тур? Что я пыталась увидеть? С кем поговорить? Хотела ли я увидеть маму и пообщаться с ней, как с призраком? Понятия не имею. Но в ту ночь ром дал мне ненадолго забыть обо всех этих вопросах.

Надо же было выбрать такой неудачный отель. Коралловый риф, выходящий на поверхность, напоминал стоячее болото с ямами, куда можно провалиться. Зато приплывали гигантские черепахи, сновали стаи разноцветных рыбок. Но самого океана как будто совсем не было видно. Он прятался от меня. Сказка не оживала.

– Надо отойти чуть подальше по берегу. Вправо или влево, – махнул рукой какой-то мужик, очевидно, турист.

И я пошла налево.

Совсем скоро я увидела выступ, нависающий над пляжем, о который разбивались волны, а на этом выступе – деревянную беседку, похожую на те, что мы видели по всему острову. В них обычно сидели статуи Будды. На этой же была надпись: «Free from Buddha».

В деревянной будке, свободной от Будды, я села на настил, скрестив ноги. Села лицом к океану, чтобы видеть то, за чем приехала. Я приехала смотреть на океан. И за неделю разъездов видела многое, но только не его. Я закрыла глаза и сосредоточилась на внутреннем океане. Его-то я никогда не видела и почти не ощущала. Наверное, чуть ли не впервые ощутила в те дни, когда умирала мама. Океан соленых горьких слез поднимался изнутри, застревал в горле и просачивался наружу скупыми каплями.

Будда говорил, что жизнь есть страдание. Он познал это, когда отправился прочь из дворца странником, в простой одежде, чтобы никто не узнал в нем принца. Но у него многое было внутри, он вынес дворец в себе, золоченый, прекрасный, со множеством подушек, серебряной посуды и вкусной еды. Он вышел, наполненный сознанием того, что он правитель этого мира, он принц и этот мир принадлежит ему. И на страдания он смотрел так, будто они его не могут коснуться, с любопытством, со страстью, а после отстраненно, с безразличием. Нет смысла погружаться в страдания.

В тот момент Будда представился мне молодым шалопаем-нарциссом, который не любил никого и ничего и поэтому сумел достичь высот самоотречения. Он был холоден внутри. Лед в парилке индийского воздуха. Он был весь сделан изо льда.

Но вот нашлось местечко, свободное от него. От этого сверхчеловека. И я могу в этом месте быть обычным человеком, не сдерживаться. Не отстраняться от страданий, будто их для меня не существует. Не думать, что любви не существует. Горе. Горе как гора. Огромная гора, почти Львиная, гора горя встала передо мной. Как часто мы не можем плакать, потому что боимся расстроить других.

– Ты будешь жалеть, если не сделаешь этого. Если не увидишь Индийский океан.

– Мама, а почему мне надо обязательно увидеть Индийский океан?

– В нем растворено множество сказок. Это сказочный океан. Из него на сушу выходили боги и демоны, чтобы жить и танцевать среди людей. Праздновать жизнь. Ты должна научиться праздновать жизнь, когда меня не будет.

Лишь океан принимает мои слезы, он сам состоит из слез.

И я дышу вместе с ним.

Я дышу свободно.

Наконец я могу дышать.

…Видимо, соседи начали шептаться и за неделю дошептались до ушей участкового, который все-таки явился. Ольга как раз задумчиво разглядывала себя в зеркале. Не себя даже – чего она там не видела, – а старое дедово пальто.

– Вам помощь не нужна?

Участковый смотрел на нее добрыми синими глазами. Высокий, богатырь-парень.

– Где ваш дедушка, Ольга Михайловна? Вы же с дедом проживаете, так?

Так. Где ее дедушка? Хороший вопрос. Хотела бы она знать. Так или иначе его нет уже вторую неделю. Она молча развела руками.

– Понятно… Ладно… – протянул участковый богатырь. – Выходит, вы не знаете. Интересно…

Ольга молчала. Наверное, участковый надумал себе, что сейчас мигом вскроет убийство и сокрытие трупа. Это стало очевидно, когда участковый как бы между делом, случайно, косясь на ее странное, какое-то театральное пальто, вдруг заглянул под кровать. Как будто вообще можно заглянуть под кровать случайно! Случайно опуститься на колени, случайно откинуть край покрывала и так же случайно нырнуть в пыльную темноту чужого подкроватья. «Ну что… Трупа нет. Ну и хорошо, – думал участковый, – может, и правда не знает… А пылища-то какая, хоть сам бери да протирай… А все-таки деда нет, пропал дед».

– Пропал дедушка, Ольга Михайловна?

– Пропал.

«Пропасть-то он пропал, – думала Ольга, – но все не так, не то ты думаешь, парень…»

Все действительно было не так, как виделось активному участковому.

Если бы дед пропал вместе с пальто, шанс, что он вернется, еще был бы, но без пальто… Нет, конечно. И надеяться незачем. Тем более что пропал он хоть и без пальто, зато со всеми документами. Даже СНИЛС забрал, хотя раньше никогда не знал, где он лежит, и, если появлялась нужда, долго, ругаясь, стучал дверцами шкафов и наконец просил Ольгу «поискать молодыми глазами» «эту треклятую карточку». А тут вдруг сам нашел.

Кроме СНИЛСа пропали паспорт, половина их общей заначки, а из пухлого, обшитого алым бархатом фотоальбома дед вынул одну фотокарточку. Это была именно фотокарточка, а не фотография или тем более фотка. Плотная старинная бумага кремового оттенка, узорные резные края, искусно рисованный фон – скала, кипарисы, море. Дед на этой карточке стоял молодой, стройный, с усами во все стороны, с блеском в глазах и вообще, конечно, был красавец.

На других снимках, уже попроще, без рамочек и вензелей, без имени фотографа, дед попадался разным. То в строгом черном пальто и шляпе, то вдруг в белой спортивной рубахе и с тюбетейкой на голове, то один, то с коллегами – коллеги у деда водились.

– Я осмотрюсь? – запоздало спросил участковый, отряхивая колени.

– А?.. А, да, конечно, – ответила Ольга. – Осматривайтесь, если нужно. Только его здесь нет.

– А где есть?

– Где-то есть…

Он где-то есть. «Вот ты как! – думала она, сердясь на пропавшего деда. – Что же мне теперь делать одной?»

– У вас фотография дедушки есть? – Участковый махнул рукой в сторону альбома.

– Ну сами же видите, что есть! – огрызнулась Ольга и тут же одернула себя: такая у человека работа. Что я, в самом деле? – Сейчас. – Открыла, нашла снимок поновее. – Вот тут он хорошо получился, как в жизни.

В какой-то момент в альбоме появлялась и Ольга, но ее карточку дед не взял.

А вот участковый взял. Аккуратно вытянул две карточки из Ольгиной руки, с сожалением поглядывая на альбом, спрятал в папку, пообещал вернуть, как только отпадет нужда. Наверное, пойдет по соседям, начнет показывать, спрашивать и ничего, конечно, не услышит интересного. Да, живут такие, да, а что случилось? Ничего, ответит он, просто уточняю факты, и двери будут закрываться, и никто не вспомнит через минуту, кого там ищет моя милиция, кого бережет. У всех своя жизнь. Но кто-то же из них заметил. Кто-то пришел в тот первый раз со словами «У нас тут дед пропал».

– А как вы узнали, что он пропал? Я не заявляла.

– Вы нет, а кое-кто заметил. – Участковый внимательно оглядел прихожую. – Кое-кто забеспокоился. А я подумал: всякое бывает, схожу присмотрюсь. Узнаю, что да как.

Хорошо, конечно, что есть еще неравнодушные люди. «Только кто их просил лезть?!» – с раздражением подумала Ольга.

– А вы на них не сердитесь, – сказал участковый, – люди у нас хорошие. Вот если бы вы пропали, они бы тоже заметили, и это хорошо, это правильно. Вы бы пропали, а мы бы начали искать. Подождали бы три дня и начали. Хуже, если всем наплевать. Верно я рассуждаю, Ольга Михайловна?

Рассуждал-то он верно, только из его слов выходило, что не каким-то «всем», а конкретно ей – наплевать. Не она же заявила.

– Вам не жарко? – спросил он в дверях.

Ольга спрятала лицо в воротнике, молча дождалась, когда лифт заберет его, закроет двери и начнет медленный путь вниз, вернулась в квартиру. «Он где-то есть, – думала она. – А пальто оставил, в куртке ушел. Ну что же… Значит, так нужно». Зеркало в прихожей отразило ее озадаченное лицо, тяжелую косу на плече, серебристый блеск пальто.

– Красивое ты, – прошептала Ольга, изворачиваясь перед зеркалом, чтобы увидеть себя со всех сторон. Воротник голубого песца, звездчатые хрустальные пуговицы, широкий пояс… – Красивое… Скучно тебе в шкафу, да?

И сама ответила:

– Скучно…

Покрутилась еще немного, провела пальцем по воротнику и вдруг почувствовала, как детское озорство затапливает, прогоняет тоску.

– Так и буду теперь ходить, а что! Теперь не те времена, теперь чем страннее, тем лучше.

Вынула телефон, включила камеру, улыбнулась. И разом посерьезнела. Вспомнила прошлый раз – и снова накатила тревога.

В прошлый раз вышло не очень. Странно вышло. Участковый заинтересовался бы, если б она рассказала. В арке дома номер три по улице Воровского располагалось фотоателье – с предбанником, где на шатком столике стояло две коробки и клиент на третий день – не раньше! – должен был прийти и лично перебрать сто штук чужих лиц, пока наконец не находил свое – слишком серьезное, слишком некрасивое, совсем не такое, как хотелось бы. Ольга хорошо помнила эти коробки и само ателье – темное помещение без окон, в центре стул с направленным на него светом, и силуэт фотографа напротив. Сначала там годами что-то взрывалось, потом все вокруг стало проще, лишилось волшебного флера – щелчок затвора, и все. С птичкой было веселее. С затвором – быстрее. Для вечно спешащих советских людей – самое то. Ольга – зачем, казалось бы? – экономила время. Поэтому, когда дымный хлопок сменился щелчком, была рада внезапно нахлынувшему на мир прогрессу.

– А надень пальтецо, – сказал тогда дед, узнав, что она собирается фотографироваться для новогоднего номера конторской многотиражки как ударница, отличница и просто красавица. Она даже накануне накрутила волосы на бумажки и всю ночь брела сквозь обещания каких-то глянцевых колхозников снять урожай вперед срока – слишком близко газетные обрывки в нарождающихся локонах прилегали к коре головного мозга. Другого объяснения Ольга не придумала.

– Косу зачем-то отрезала, глупая. Навертела чепухи и радуется, – бурчал дед, доставая пальто. – Вот, надень-надень, не вороти нос!

– Нет! – замахала руками кудрявая, как пудель, Ольга. – Я не хочу. Не хочу.

– А все-таки надень, – с нажимом сказал дед. – Сделай, как говорю. Надень и в нем и снимайся.

Ольга послушалась. Она всегда слушалась деда. Как беспрекословно слушались его бесконечные племянники, которые наезжали с первыми морозами навестить. «Народила мне на голову щедрая провинция, не сочтешь», – бурчал он, привечая похожих друг на друга веселых рыжих парней, внезапно возникавших на пороге их квартиры. Они со свойственной провинциалам ловкостью разлетались по Москве, чтобы увезти домой бесконечные завизированные бумаги, согласия, подписи, мешки, кульки, коробки – все, чего не найти от Москвы до самых до окраин. «Эх вы, доставальщики! Все достанут, вот же племя!» – говорил дед. В голосе его Ольга слышала нотки чего-то неясного – то ли сожаления, то ли удивления, – но не прислушивалась особо.

Если бы она рассказала участковому!

В тот прошлый фотографический раз она вышла в дедовом пальто из квартиры и вызвала лифт. Когда он приехал и, громыхая, распахнул перед ней нутро, предъявив хмурую соседку с мусорным ведром, Ольга почувствовала, что быть в таком сумасшедшем виде дома и быть в нем же снаружи – разные вещи. Однако соседка ничего не сказала, лишь коротко взглянула сквозь нее, удостоверяясь, что первый этаж еще не достигнут, и тут же снова погрузилась в свои мысли. Она не поздоровалась, и Ольга тоже не стала.

До Воровского, дом три, Ольга пошла пешком. Быстрее было бы на автобусе, но Ольга не решилась. Струсила. Снег валил с такой силой, будто хотел сожрать землю. Пальто оказалось тяжелое. Ольга шла и чувствовала, как ноют непривычные плечи, и в то же время, словно наперекор неудобству физическому, с каждым шагом улучшалось настроение, а мысли таяли, освобождая в голове место для наслаждения снегом, холодным чистым воздухом и самим фактом существования. Вдоль огромной конструкции – метров десять в длину, не меньше, на тяжелых бетонных тумбах в три обхвата, – она шла чуть медленнее – разглядывала, как снег осаживается на выпуклых буквах, на профилях людей, на носу Ленина и бороде Маркса. Удивительно, что плакат, казавшийся плоским в любой другой день, сейчас, в день снегопада, выглядел почти горельефом. Алый революционный фон совсем пропал.

И тут Ольга увидела зайца. Белого длинноухого зайца, выпрыгнувшего ей под ноги из-за последней бетонной тумбы. Она остановилась, и заяц остановился, воззрился на нее – она увидела его осмысленные удивленные глаза. А потом он поднял лапу… Нет, смешно даже вспоминать. Поднял лапу, а когда опустил ее, Ольга увидела, что он сжимает в лапе две барабанные палочки. Она ошарашенно качнулась, и в ту же минуту кто-то сзади подхватил ее: «Осторожнее, девушка! Тут, между прочим, люди ходят!» Снег валил, заяц исчез, недовольный прохожий уже бежал прочь, а Ольга еще целую минуту стояла, не в силах сдвинуться с места.

Интересно, что сказал бы участковый? Подумав об этом, она усмехнулась.

Тогда, много лет назад, нырнув наконец в арку дома три по улице Воровского и обстучав сапоги на сухом черном асфальте (у входа стоял ободранный веник), Ольга нырнула в дверной проем фотоателье и сразу забыла про зайца.

Там стояла женщина. Невысокая, полноватая, в смешном и каком-то нелепом зеленом пальто, в шапке с нашитыми тканевыми цветками. Она перебирала чужие карточки в коробках. Отщелкивала их пухлыми короткими пальцами. На мужских лицах останавливалась, что-то шептала, пожимала зелеными пальтовыми плечами. На столике перед ней уже лежали три снимка.

Ольга представила, как на этом месте участковый подался бы вперед, впился бы взглядом, – тут ведь и правда начиналось кое-что интересное. Если не считать зайца.

– Это мое! – с вызовом сказала женщина, проследив Ольгин взгляд. Положила на снимки ладошку, спрятала. – Не думайте всякое.

– Я и не думала, – ответила Ольга, – не переживайте. Я все понимаю.

– Что, что ты понимаешь?! Что ты вообще можешь понимать, хамка малолетняя?! – взвилась вдруг женщина. – Думаешь, надела с чужого плеча и можешь грубить людям?

– Я не малолетняя! – холодно отрезала Ольга. – Я давно уже многолетняя, просто хорошо выгляжу. И пальто это мое.

– Твое! Конечно! – прошипела женщина и вдруг сделала резкий рывок вперед и, словно животное, принюхалась.

Ольга заметила, что у нее по-крысиному длинный нос и пробивающиеся усы.

– А вот и не твое, – сказала женщина, смягчаясь, и вдруг зашептала тихо, тягуче: – Вроде как твое, а не твое. Украденное – не украденное, одолженное – не одолженное, полученное – не полученное… Не пойму, долго, долго очень.

– Карточки верни! – приказала Ольга, не понимая, откуда вдруг взялся внутри нее этот командный дедов голос.

– Это мое, я выбрала! – заныла женщина. – Тебе жалко, что ли?!

Ольга протянула руку и вынула из-под ее ладони фотографии. Так и есть – мужчины. Одинокие, ищущие, ждущие встречи. Отчаявшиеся. Стареющие. Один даже отпустил бороду. Профессор, надо же! Квартира, личная «Волга», по вторникам и пятницам домработница, по субботам преферанс. Преферанс! Сейчас. Теперь. С ума сойти. Командировка в Париж через три месяца, два билета в Лувр в руке, улыбка Моны Лизы.

– Для чего это? – спросила Ольга, рассматривая другие лица.

«Любопытно, – сказал бы участковый. – Наводчица? Мошенница? Шпионка?»

Ни то, ни другое, ни третье.

Водитель автобуса, отпуск в Абхазии, драка, пятьдесят рублей в лотерею на Новый год.

Председатель жилконторы: охота, собака, «Ремингтон». Острый запах медведя, адреналин.

Ольга помнила тот день, как будто он был вчера. Закрыла глаза, открыла, посмотрела на женщину. Сочи, шум моря. Заполняющий все шум моря. Шелест листьев. Неясный говор, чужой язык, заграница. Крысиного вида незнакомка пахла мечтаниями и лесом. Хорошим таким ельником! Удивительно.

– Думаешь, приятно одной? – начала та оправдываться. – Одной ничего не хочется, даже в отпуск! Что я буду делать одна в Сочи, например? Тебе хорошо, ты молодая! Смотри, какая красавица! Соболь у тебя, пуговки такие! И глазки, и губки, и фигурка точеная, и коса золоченая – зачем только отрезала, глу-у-упенькая! И коса золоченая, а поди ж, погляди ж ты, обойди ж ты лесом темным, за гору за высокую, в чащу черну…

– В чащу черную, в трясину бездонную, – перебила Ольга, – нет трясин нынче, при советской-то власти! Вот этого бери, а остальных здесь оставь. Не твои же.

Она слушала себя и не понимала, что говорит, что за чащи черные да трясины бездонные, и почему вообще позволяет себе такой тон с посторонним человеком, но, как ни странно, женщина воспринимала все как должное.

«Бородача пусть берет, – решила Ольга, – бородач грибы любит, чащи». От него шел запах многолетнего одиночества. Запах нерешительности, тревоги, даже страха – Ольга почуяла стеснение, ужас от случайно пойманного женского взгляда, надежду и разочарование. Удивительно: квартира и одиночество, прислуга и одиночество, личная «Волга» и одиночество, Париж и… «А вот и не будет одиночества, а будет тебе верная подруга – по грибы ходить, по луврам бегать, а то еще и лувры не нужны станут, раз лес вплотную к даче стоит!» – вспыхивали в голове веселые мысли.

Он был в тот день неподалеку. Стоял в гастрономе и рассматривал пирамиду из жестяных банок. Выпил стакан томатного сока. Ольга любила томатный сок, поэтому остро почувствовала, как ему вкусно, даже зажмурилась. Он пока не знал о Париже и билетах в Лувр. И все же был готов к встрече с судьбой. И лес опять же вплотную – три шага от калитки. Что ж поделать, если судьба иногда бывает такая… непривлекательная. Такая располневшая, и лицо уже начало стекать от неотвратимо наступающей старости. Любви все возрасты, как говорится. «А ведь он увидит что-то совсем другое, не то, что есть, – поняла Ольга, глядя в глаза незнакомки, – сам себе не поверит, счастью своему. Ах ты, кикимора лесная! Обернешься ведь, и все, все у тебя получится».

Женщина спрятала карточку в карман, мелко закивала, поплыла мелкой рябью. На глазах становилась другой. Ольга смотрела и оторваться не могла.

– Беги в гастроном! Знаешь где? – сказала тогда Ольга. – Бегом беги, чаща. Хватай судьбу за бороду.

Нет, эту часть пришлось бы опустить. Слишком много объяснять, слишком далеко можно зайти. Как говорится, в таком деле главное – не выйти на себя.

Тут же, у коробки, Ольга причесалась перед большим овальным зеркалом, мазнула губы дурацкой морковной помадой, вошла в темное помещение, уселась на табуретку на небольшом возвышении, оправила песцовый воротник.

– Вы бы разделись, – сказал фотограф, – там и крючки есть.

– Украдут, – ответила Ольга.

Фотограф пожал плечами: на нет и суда нет, а мало ли ненормальных – вот еще одна всего лишь. Примерился и нажал на затвор.

Все. Можно было идти домой, а через три дня вернуться за карточками. Она встала, затянула покрепче пояс и вдруг взглянула на фотографа внимательно. От него пахло протечкой, водой по стенам, скандалом и еще какими-то промокшими и испортившимися вещами – чем-то ценным. Мыслями фотограф все время бродил вокруг этого ценного, но Ольга никак не могла понять, что это. Какой-то тонкий черный круг, бережно обернутый в бумагу.

– Ой, а у вас дома, кажется, потоп… – сказала она, чувствуя себя идиоткой. Куда ты лезешь, тебе-то что?

Фотограф вздрогнул, изогнул брови:

– В каком смысле?! Я не понял. Вы из жэка, что ли?

– Ну из какого жэка, – отмахнулась Ольга, – если я пришла сниматься! Я снимаюсь, а у вас там потоп. Прямо сейчас. У меня, знаете, нюх на такие вещи. Меня все время заливают сверху – вот как вас сейчас.

Фотограф ошалело глядел на нее, его ошарашили ее слова – такие странные в антураже фотоателье. Вот если бы он встретил ее возле дома, а она сообщила о потопе, но здесь, в сорока минутах на автобусе!

– Позвоните домой, – сказала Ольга, – а вдруг мне почудилось. Может, я вообще сумасшедшая. Может, я для психушки снимаюсь!

Он отпрянул. «Да как же?.. Да что же… у меня и телефона нет… Пятый год жду, а они все не мычат, не телятся! Да что же это!..» Прошло столько лет, а Ольга помнила тот день четко, словно прожила его вчера.

Дед тогда спросил:

– Ну как? Правда, забавно?

– И все видно наперед, – ответила она.

Но дед покачал головой:

– Видно всюду. И вперед, и назад особенно.

– Не знаю… Видно, что сейчас и что будет. Я даже увидела эту его круглую штуковину в каком-то конверте, – попыталась заспорить она.

Но дед усмехнулся:

– Штуковину? И что же это? Раз уж так видно?

Она не знала.

Дед накинул пальто, подошел к ней, взял за руку и сказал, морщась:

– Высоцкий, Оля! Могла бы и догадаться. За чеки купил, в «Березке», по знакомству… И сам-то небось патлатый? Патла-а-атый… А больше ничего?

Нет, больше ничего не стала она говорить. Ни про женщину, ни про зайца.

Это было словно вчера. А на карточках ее не оказалось. Патлатый фотограф испуганно глядел на растерянную Ольгу и, прижимая руку к груди, твердил: «Это какая-то ошибка, не понимаю, точно ошибка!»

Ольге вернули деньги.

Участковый не понял бы, почему так вышло. Начал бы спрашивать, уточнять, глядел бы на нее внимательно синими своими глазами. А она тогда все поняла, сразу. И просто забрала свой рубль.

Тогда не вышло, и теперь бы не вышло. «Не придумали еще такой камеры», – думала Ольга.

Между прочим, она никогда не искала выгоды. Жила свою жизнь как ни в чем не бывало. И пальто надевала еще всего три раза, и каждый раз – по личной необходимости, просто чтобы не совершить ошибку. Причем один раз выпал на август, когда город помирал от жары. В тот день она вышла в пальто на свидание, и сам факт, что она в это жуткое сорокоградусное пекло явилась в пальто, решил все.

Молодой человек, ждавший ее у подножия бронзового Ленина, отшатнулся. Ольга стояла перед ним, чувствуя, как хорошо и прохладно всему, что прячет пальто, даже щекам было приятно зябко от легкого касания серебристого меха, а Евгений (его звали Евгением, она запомнила) смотрел на нее с ужасом.

– Тебе не жарко? – наконец спросил он. – На улице под сорок.

– Нет, все в порядке, – ответила она. – Куда пойдем?

– Ты знаешь, давай, наверное, в другой раз.

И, не дожидаясь ответа, пошел прочь, постепенно ускоряя шаг, – как раз в ту сторону, куда решительно выкинул ладонь Ильич. В конце концов он побежал, и это выглядело до того смешно, что Ольга даже не обиделась. Ну, если его так испугала небольшая причуда… Будем считать, сказала себе Ольга, что это была проверка. Евгений ее не прошел. Да и не смог бы, честно говоря. Где-то в середине июня он отступил – всего шаг – в тень кипариса, услышав испуганный девичий писк. В кромешной тьме Форосского парка, в оглушающем стрекоте крымских цикад, сквозь равномерные звуки ударов волн о каменистый берег едва слышно на фоне шикарной крымской ночи она звала на помощь. Ее молча, но решительно грабили, и Евгений мгновенно почуял: дело такого свойства, что его не касается. «Нехорошо так жить, – думала Ольга. – Беги-беги, трус… Кто вас только таких воспитывает?!»

Остальные два тоже не подошли, хотя и встретились Ольге посреди зимы, когда меховым воротником никого не удивишь. Зато Ольга сразу поняла все. И про одного, и про другого. Это были чужие люди с чужими, не касающимися ее линиями судеб.

Федор, будущий генерал-майор, стоял у кинотеатра, в руке букет, на лице тревога. Ольга остановилась неподалеку, рассматривала его. Он поглядывал на часы, закусывал губу, о чем-то важном думал – точно не о ней. Брови насупились, сделав его лицо значительным и суровым. Ольга облокотилась о холодную стену, закрыла глаза и все увидела. Словно кино смотрела.

Обычный, нормальный парень. Но уже лежала на его невыразительном, еще сглаженном по молодости лице печать увесистой будущности, ощущались грядущие длительные командировки, риск, пахло огнем, чужим страхом, усталостью. Он стоял в десяти метрах от нее, а она видела его в бескрайних высоких кабинетах, где адъютант неслышно кладет на блеск стола кожаную папку с гербом почему-то Российской империи – двуглавая птица, только короны исчезли.

Она чувствовала, что руки его сделаны из стали – как и воля, и характер, и все, что ждет впереди. Бог войны. Там были странные, тяжелые вещи, но она не стала всматриваться – как Евгений в Форосе, отступила навсегда в тень кипариса.

Ольга чувствовала, что уходит хорошая, крепкая судьба, сложись меж ними иначе. Там, в этой судьбе, она сама потихоньку, но неизбежно становилась бы из стали – не сразу, с годами, с каждым новым переводом, назначением, гарнизоном. С каждой новой казенной комнатушкой, с каждой чужой непривычной кухней, к которой нет смысла привыкать, потому что – на время, ненадолго. Она превращалась бы в генеральшу с каждой его отлучкой, с каждым ночным звонком, с каждой новой морщиной поперек его лба и – однажды – с первой сверкающей черной «Волгой», ожидающей у подъезда.

Это едва виднелось, почти неощутимо мерцало уже очень далеко. Все так и будет. Как пить дать будет. Но не для нее. А так-то он хороший парень.

Она развернулась и пошла, побежала прочь.

Полгода после этого Ольга вздрагивала от каждого телефонного звонка. А он звонил. Упорно, настойчиво желая встречи. Чем-то она его зацепила. Но ее никогда не было дома – то одно, то другое. Наконец он пришел сам – насупленный, растерянный. Дед взял объяснения на себя: что-то мягко говорил ему на лестничной клетке, а когда вернулся, погладил Ольгу по плечу: знаю, мол, понимаю, больше не прячься.

Она рискнула еще один раз, последний. Вячеслав, Славик – оказался женат. Вот так просто. Ольга почувствовала нежный запах чужих духов, аромат сырников на завтрак, увидела – тут и пальто не нужно было – четкие стрелы умело наглаженных брюк и немедленно спросила, как зовут жену, а он, не задумываясь, ответил: «Райка». Со Славиком прошлись немного по набережной молча, молча постояли у старенького дебаркадера и разошлись навсегда – каждый в свою сторону. Она к деду, он ко много раз обманутой Райке.

Это было очень давно, но с тех пор Ольга избегала пользоваться волшебным дедовым пальто. Потому что оно, конечно, было волшебное – без него посторонние люди казались такими, какими хотели казаться, и Ольга часто думала, что они имеют на это полное право, а она не имеет права открывать их и читать, как раскрытые книги.

Но теперь, когда дед исчез, словно какая-то тяжкая обязанность свалилась на нее, и пальто взывало к ее рукам, к худым, ни на каплю не постаревшим плечам, к здоровой крепкой молодой спине. Оно хотело жить и исполнять свое предназначение, а, кроме Ольги, никого у него не осталось.

Через неделю ударили морозы, закружила предпраздничная суета, на работе Ольга отвлекалась и все чаще задумывалась. На сколько может хватить половины заначки? Зачем он вообще ушел? Почему молчком? Она начала даже злиться на него – что теперь делать? И тут, словно мало было, нагрянули племянники. Не один, не два – толпа одинаково рыжих парней наполнила квартиру. Они не спрашивали, где дед, только смотрели на Ольгу растерянно, пока она не взяла все в свои руки, не рассадила их, не заставила говорить. Раньше она никогда не слушала, о чем они рассуждают с дедом, это не касалось ее и странным ей не казалось!

– Дело, конечно, удивительное, – говорили они, – но бывает по-всякому. И что делать, мы и сами, конечно, знаем, только главное, чтоб не затянулось, Оля. Чтобы не надолго. Если чуть-чуть, мы справимся. Только не тяни.

Она и сама это понимала. Только понимать мало, делать-то что? Что делать?

Они не знали. Но им было проще – у них были их вечные списки. Ольга тоже не знала, однако теперь почему-то все время мысленно разговаривала с тем участковым. Как будто чувствовала себя виноватой и требовалось постоянно оправдываться. Несправедливо дед поступил. Она спорила с синеглазым участковым, задавала вопросы, сама тут же бросалась отвечать. Иногда с тревогой думала: а может, так начинается какая-нибудь деменция? Да нет, с чего бы… Но все же, все же – где дед?

В бесконечном круговороте этих бессмысленных бесед пролетел ноябрь, потекло к Новому году, и участковый пришел снова. Ольга с утра чувствовала, что день не обычный. Сожгла яичницу, упустила кофе. Время вокруг нее словно ускорилось, а она никак не поспевала за ним, вываливалась. Что-то надвигалось. И она не ошиблась, конечно.

«Ну привет», – подумала Ольга, входя во двор. Там, под козырьком ее подъезда, маялся участковый – уши от мороза покраснели, лицо сделалось совсем юношеским. Он топал на месте, подпрыгивал, перекидывал суровую милицейскую папку из одной руки в другую. Думал о ней, об Ольге. Дел у него было – невпроворот, но он отложил все ради ее пропавшего деда. Ольга с удивлением поняла, что именно из-за деда, а вовсе не из-за желания отличиться по службе. Она замедлилась, почти остановилась, рассматривая этого человека, решившего во что бы то ни стало отыскать никому не интересного и не нужного старика. Сквозь его мысли она почувствовала тонкие, едва различимые ароматы цветов и явственно увидела, как он набирает полную лейку теплой воды и аккуратно разливает ее по цветочным горшкам в чужой квартире. Вообще там было много всего – оно накатывало мягкими, ласковыми волнами запахов, ощущений, действий без долгих раздумий, как бывает лишь в молодости и только у добрых людей, выросших в любви и ласке. Она услышала бормотание – это слились в единую реку ручейки сказанных ему и сказанных им слов, и слова были сплошь о других, за других, для других. Один голос особенно выделялся: добрый ты у нас, Коля, тяжело тебе будет на свете. Ничего, отвечал участковый Коля, ничего… Вытяну, я ж мужик. Ольга приготовилась увидеть, как он матереет, как растут звездочки на погонах, а может, и еще что-то – спасает тонущую собаку, переводит старушек через дорогу, да мало ли что в жизни бывает, но впереди серебрилась какая-то плотная завеса. Стена – не стена, какая-то преграда.

Она зажмурилась, отступила за угол, постояла так немного. Нужно было прийти в себя, вернуть себе свое сознание. Она скинула дедово пальто, будто нырнула в чистую ледяную воду – под ним беззащитные голые руки. Голова мгновенно прояснилась.

С пальто наперевес – словно со штыком на врага – она двинулась к подъезду. Участковый смотрел на нее широко открытыми глазами.

– Ольга Михайловна? – зачем-то спросил он, хотя наверняка точно знал, что она именно Ольга и именно Михайловна. – Вам не холодно?

– Пальто подержите, – сказала она сухо, – неудобно ключи искать.

И сунула ему пальто в руку, занятую папкой. Он неловко перехватил ее, чуть не выронив, пристроил пальто и вдруг замер. Закашлялся, глотнул ледяного воздуха, отер внезапную испарину со лба.

– Что? – спросила Ольга, доставая ключ из сумки.

Он тряхнул головой, растерянно улыбнулся:

– Нет, все нормально… Какое легкое, а так и не скажешь!

– Дайте сюда! – велела Ольга, забирая пальто.

Он потянулся за ним, но поймал себя, с сожалением отступился. Ольга увидела, вздрогнула – нет, показалось. Да нет же, нет.

– Я по делу, – сказал участковый, – по поводу вашего пропавшего дедушки.

– Сколько можно вам повторять?! У вас других забот нет? Он не пропал, он просто устал. Устал, понимаете? Может человек устать, в конце концов, или нет?!

Участковый закивал:

– Просто устал, ну конечно… Нет, не понимаю! Что значит «просто устал»? Уехал? Умер? Убит? Если уехал – то куда? А если вы не знаете – то почему? А вдруг с ним что-то случилось? Вы могли бы…

– Что? Что я могла бы?

– Проявить хоть какое-то беспокойство! – выпалил он.

– Он старый человек, понимаете? Но старый не значит немощный, он взял документы, взял деньги, фотокарточку свою взял! И уехал. Отдыхать. Когда так долго живешь, устать вполне естественно. А он живет уже слишком долго – как Вечный жид. – Ольга вызвала лифт. – Знаете про Вечного жида?

Участковый поморщился. Разговор и правда выглядел странно, Ольга понимала. А может, ему не понравилось, что она сказала, будто дед живет слишком долго – не просто долго, а именно слишком. Словно этим фактом недовольна. А значит, что? А значит, снова выходило, что участковый прав в своей настойчивости.

– Я ни в чем вас не обвиняю, – сказал он, – и забот у меня действительно выше крыши, но и на сигналы граждан я не могу не реагировать, Ольга Михайловна! И я, конечно, посмотрю.

– Что? – не поняла Ольга.

Сияющий новенький лифт распахнулся перед ними, отразив зеркалом на серебристой стене бледную худенькую Ольгу с растрепанной косой и юного серьезного участкового. Они шагнули внутрь одновременно.

– Про Вечного жида, – пояснил участковый, – это интересно. Интересно, потому что люди никогда не говорят ничего просто так. Если что-то сказано, значит, в этом есть смысл. Для полиции – особенно.

Она ошарашенно взглянула на него. Эта новая поросль людей и раньше казалась ей странной, но так близко Ольга столкнулась с ней впервые.

– Вы серьезно?..

– Абсолютно, – ответил он. – А вы не замечали? Психология. Мы отражаем лишь то, что знаем. Вы нажмете?

Ольга протянула руку к табло с кнопками, как вдруг дверь подъезда хлопнула и мальчишеский голос крикнул: «Подождите!» Участковый резко выкинул руку вперед и зажал большим пальцем кнопку удержания дверей. В лифт ворвался Ольгин сосед – румяный от мороза, переполненный жизнью пятиклассник Сережа из двадцать пятой квартиры.

– Спасибо! – выдохнул он, прислоняясь к стене. Щеки у него раскраснелись, шапка съехала набок, открывая трогательные прядки светлых, совсем еще детских волос. И тут Ольга сделала странную вещь. Она решительно протянула участковому дедово пальто. Он принял.

– Умаялась, – зачем-то пояснила она, хотя никто не спрашивал, – руки не держат.

Сережа блаженно улыбался. Участковый осторожно перекинул пальто через левую руку, провел ладонью по голубому песцовому воротнику, погрузил пальцы в шелковый ледяной мех. Смотрел на Сережу не отрываясь.

А Ольга смотрела на него. Сейчас он был для нее закрытой книгой. Но она слишком долго жила на свете, чтобы не научиться видеть, – он забыл про нее. Он смотрел на Сережу так, словно вообще впервые увидел ребенка.

Сережа все так же улыбался.

– А прикиньте, – вдруг весело сказал он, – прикиньте, если сейчас лифт застрянет!

Ольга поежилась – перспектива сидеть в застрявшем лифте в компании участкового и школьника показалась ей так себе.

– Я, кстати, вашего дедушку видел, – сказал Сережа, – только он сделал вид, что мы не знакомы. Я ему говорю: здрасьте! А он посмотрел и говорит: «Здравствуй, мальчик». И пошел себе. Как будто не знает, что меня Сережей зовут.

Ольга открыла было рот, но тут участковый протянул:

– Та-а-ак! Интересно… И когда это было? Сегодня?

– Не, это было, когда у нас был диктант. А сегодня была работа над ошибками. Не помню точно когда, – пожал Сережа плечами. – Но не вчера, вчера русского не было.

– Интересно… – повторил участковый. – А где это было? Где-то неподалеку?

– Неподалеку, – кивнул Сережа, – на остановке. Я как раз автобуса ждал, чтобы на секцию ехать, а тут он идет. Ну я и говорю: «Здрасьте!» А он такой: «Здравствуй, мальчик», – и пошел мимо.

– То есть на остановке не остался? – уточнил участковый.

– Не-а.

– И в автобус не сел?

– Ну я ж говорю: мимо прошел!

– Вот видите, – неожиданно сварливо сказала Ольга, чувствуя, как накатывает противная головная боль, – живой. Ходит, с детьми здоровается. Какая разница, остался он на остановке или нет, если он живой? И я его не прикончила и не спрятала, как вы себе напридумывали.

Сережа распахнул глаза. Разговор получался интересный и явно не для его ушей. Участковый поглядел на Ольгу укоризненно: мол, ну зачем так, да еще при ребенке!

– А что случилось? – спросил Сережа. – Его убили? А кто?

– Твой этаж, – сказала Ольга.

Двери лифта неторопливо разъезжались – так медленно, словно лифт нарочно давал время двум взрослым людям все-таки ответить на вопросы ребенка.

– Все в порядке, – мягко произнес участковый, – иди.

Сережа с сожалением вышел из лифта, постоял, глядя на Ольгу, звякнул ключами в кармане. Ольга отстраненно улыбнулась. «Сейчас бы накинуть пальто, – думала она, – накинуть и понять, что он там думает». Но двери закрылись, и лифт неторопливо двинулся вверх. Участковый молчал.

У двери Ольга твердо решила в дом его не пускать. Незачем. Да и не ждала она гостей, и в отсутствие деда как-то враз хозяйство порушилось – Ольге не хотелось, чтобы этот молодой внимательный человек смотрел и подмечал. А в том, что он начнет подмечать, как только переступит порог, сомнений не было.

– В общем, все в порядке, – сказала она, – дед где-то есть, вы можете больше не утруждаться.

– Вас не пугает, что он «где-то есть»? – спросил участковый. – Может, он память потерял? Вы хоть собираетесь его искать? В больницы звонить? Или вам все равно? Я не пойму никак! Вам все равно? А вы знаете, что на это статья, между прочим, есть – сто двадцать пять ука эрэф? Заведомое оставление без помощи лица, лишенного возможности принять меры к самосохранению по старости, – процитировал он, пристально вглядываясь в Ольгу.

Пальто отбрасывало на его взволнованное лицо едва уловимый голубоватый оттенок. Ольга вдруг подумала, что не помнит, как называется этот забавный эффект, когда…

– Рефлекс, это называется рефлекс, Ольга Михайловна, не переводите тему.

Сумка, которую держала Ольга, с грохотом выпала из ее ослабевших рук.

– Что с вами?! – испугался участковый. – Что за цирк, в самом деле?! Если бы не этот мальчик, я бы решил, что вы точно что-то скрываете!

Он нагнулся, поднял сумку, вставил ей в руку. Забрал из другой руки ключи, уверенным движением повернул трижды в замке, словно делал это миллион раз, а не впервые. Открыл дверь.

– Входите!

– Как легко вы командуете, – заметила Ольга.

Он улыбнулся:

– Нам есть о чем поговорить, Ольга Михайловна. Не знаю, куда повернет разговор, но это даже к лучшему. Я не стану тянуть, но вы, наверное, должны это увидеть.

Участковый раскрыл папку и развернул ее к Ольге. Там лежал всего один листок.

– Что это? – Она привычным движением сбросила сапоги.

– А вы прочтите, – сказал участковый, – это интересно.

Ольга склонилась над листком и вдруг отпрянула.

«Нам нужна ваша помощь».

И ее – их с дедом! – адрес! Его почерк. Мелкий, почти нечитаемый.

– Теперь вы понимаете, почему я никак не могу оставить вас в покое? – спросил участковый. – Он принес это лично. Не отправил по почте, не прислал имейл – принес и оставил дежурному. И до этого приходил ко мне на прием – я вспомнил его. К нам часто ходят сумасшедшие. Кого-то травят ядовитыми газами соседи, кого-то преследуют спецслужбы, кого-то – инопланетяне. Ваш дед тоже был со странностями.

Ольга слушала, затаив дыхание. Эта сторона дедовой жизни была ей незнакома.

– Я понял, что это он, когда пришел к вам в первый раз. Вы дали мне фотографию. Я узнал его. Он плел какую-то чушь про предназначение и что сама судьба столкнула его со мной. Хотя она не сталкивала, он сам явился, а если и сталкивала, то я не помню этого. Но вот сейчас, когда мы с вами…

Ольга вдруг качнулась, белая пелена встала перед ее глазами, и все тело вдруг оказалось ужасно тяжелым. Потянуло вниз. Она упала молча.

…Ольга лежала на тахте, заботливо укутанная пледом. В приоткрытое окно летели снежинки, в квартире стояла морозная свежесть. У тахты сидел участковый – дедово пальто он накинул на плечи, а его форменная куртка виднелась на крючке в прихожей. «Разделся, еще и обувь зачем-то снял, – подумала Ольга, – а мог бы не снимать. Сантехник вот никогда не снимает – прется прям так, в грязных ботинках, еще и огрызается, если скажешь, а этот разулся, тактичный».

На ногах участкового сидели дедовы тапки – два внезапно осиротевших валяных лаптя. Дед любил их, пока был тут. Где-то он сейчас?

Участковый рассматривал фотографии в альбоме. Внимательно вглядывался, водил пальцем по чужим лицам, о чем-то думал. Поднял на Ольгу взгляд:

– Напугали вы меня, Ольга Михайловна. Я тут немного похозяйничал, с вашего позволения. Интересный альбом. Люблю старые фотографии. Как-то нашел на Гоголевском бульваре газетный сверток, а в нем куча снимков – какая-то делегация. Мужчины в шляпах, в пальто, и лица совсем другие. Замечали? Как будто люди раньше совсем иначе выглядели. Весомые лица были. Вот как у вашего дедушки.

И он повернул к Ольге альбом.

– Это какой же у нас год? А тут и подписано. Одна тысяча девятьсот семнадцатый. Героический год. Две революции! А сейчас у нас с вами какой год? Правильно, две тысячи двадцать четвертый. Посчитаем, Ольга Михайловна? Сто семь лет прошло. И подумать страшно. И вот я сижу, жду, когда вы очнетесь, и мне, знаете ли, тоже не по себе становится.

Ольга хотела что-нибудь сказать, но участковый мягко остановил:

– Не напрягайтесь, дышите свежим воздухом. Понимаете, Ольга Михайловна, проблема в том, что на фотографии ваш дедушка. Ведь это он, я не ошибаюсь?

Конечно, он не ошибался. Как долго он просидел вот так, в пальто, пока она лежала в отключке? Десять минут? Полчаса? Достаточно, чтобы безошибочно определить ее деда на фотографии семнадцатого года. Ольга не понимала, что теперь делать. Может, убить? Так всегда поступают с ненужными свидетелями в кино. Но ведь тут не кино, тут реальная жизнь и реальный человек, который, кажется, понял – если не все, нет, не все, не все он понял, – то многое.

– И я спрашиваю себя, Ольга Михайловна, как может оказаться, что человек, которому в тыща девятьсот семнадцатом году было… ну, положим… сколько? Лет тридцать?

– Тридцать два, – уточнила она.

– Тридцать два! Как он может быть жив в две тысячи двадцать четвертом? Жив-здоров… Ведь здоров?

– Здоров, – кивнула Ольга обреченно.

– Во-о-от… – протянул довольно участковый. – И жив, и здоров, и даже где-то бродит – со СНИЛСом и другими документами. Родившись – давайте посчитаем – в одна тыща восемьсот восемьдесят пятом году. Все верно?

Ольга кивнула.

– Я даже не буду спрашивать, что происходит. Потому что у меня такое ощущение, что, если вы начнете рассказывать, а я буду слушать – а я буду слушать, профдеформация, – он пожал плечами, улыбнулся, – кому-то из нас придется вызвать психиатрическую. И я, кстати, вовсе не уверен, что вам.

Эта последняя фраза удивила Ольгу. Она ждала чего угодно, но не такого признания. «Надеть бы пальто, – маялась она, – я не знаю, что говорить. Не знаю, что теперь делать».

– Я не жду объяснений, – мягко сказал он, – не бойтесь. Я просто пытаюсь понять. Он просил помощи – для вас обоих. Но что с вами случилось? Что мне нужно сделать? Закрыть окно?

Она снова кивнула. Он встал, подошел к окну, аккуратно прикрыл его. Со спины, в этом пальто, он до ужаса напоминал ей деда – такой же неслышный, высокий, как богатырь из русских сказок.

– Вы же ему внучка, верно? В каком году вы родились, Ольга Михайловна?

– Не знаю.

– Интересно… На вид вам не больше тридцати пяти. Но это же вряд ли так?

– Примерно. – Ольга попыталась собраться, но внутри то сжималось, то вдруг отпускало – тепло, стремительно, как будто все шло ровно так, как должно было. – Он нашел меня в Петрограде пятнадцатого августа тысяча девятьсот двадцатого года. Это день моего рождения, другого нет. Мне было пять.

– Сто четыре года назад, – отозвался участковый. – Это не шутка? – И сам ответил: – Нет, не шутка. Сто четыре плюс пять. Поэтому в вашем альбоме нет родителей.

Ольга кивнула.

Она не помнила родителей. Только теплые руки матери иногда. И непонятные мурлыкающие слова колыбельной, которую пела нянька на чужом языке. А потом – пустота. Чужой человек нашел ее, чужой человек спас, чужой человек, не раздумывая, стал для нее всем – матерью, отцом, дедом, домом. Всем. Хотя совсем не хотел этого.

– Я понял, – вдруг сказал участковый ошарашенно, – ваш дедушка едет к морю. Вот прямо сейчас! Он хочет увидеть море. Он действительно очень, очень устал, вы правильно выразились тогда, Ольга Михайловна. Он как Вечный жид, я посмотрел. Агасфер. Человек, совершивший ошибку.

Ольга молчала.

– Эта вещь, – он провел рукой по пальто, – чужая. Не ваша и не его. Верно?

Ольга кивнула.

– У меня ощущение, что мы сходим с ума, Ольга Михайловна, но я продолжу. Эта вещь… – Участковый снова осторожно провел рукой. – Искала того, кто ее потерял. Она не давала вашему деду стареть. Чувствуете, на какую зыбкую почву я ступаю?

Ольга кивнула.

– И вам почему-то не давала. Наверное, вы вместе обязаны были исправить содеянное, а ваш дед не мог или не понимал, что нужно делать. А кто мог помочь? Кроме вас, никто и не знал. Но нельзя найти вчерашний день, верно? Никак нельзя. Смешно скажу, но даже шуба – ведь это шуба, а вовсе не пальто, Ольга Михайловна, – даже шуба это понимала.

– И на это есть статья ука эрэф? – через силу пошутила Ольга.

Он вздрогнул:

– Статья?.. А, есть, конечно. Сто пятьдесят восьмая, если грубо. От штрафа до…

– Бесконечности, – закончила она, – и никакого прощения. Вы арестуете меня?

– За что?! – изумился он. – За кражу, совершенную больше века назад? За то, что вам обоим досталась чужая, такая странная, такая волшебная судьба?

– Дед не крал. Это было так давно… Он всегда повторял: «Я сделал глупость, но что сделано, то сделано». Он был добрым. И после делал лишь то, что должен был. Но человек не может жить вечно, понимаете? Особенно из-за глупости, из-за чужой ошибки. Это неправильно. Так не должно быть. Жить вечно – значит терять слишком много. Там, где обычный человек теряет лишь раз, тот, кто живет вечно, теряет многократно. Остается один способ – одиночество. Никаких жен, никаких мужей, никаких детей, никаких друзей – ничего, что страшно потерять. Но если бы только это! Однажды выясняется, что мир вовсе не так прост, как кажется, и у тебя в этом мире своя, совершенно четко определенная роль. Которой ты не хотел! Не выбирал! И среди людей – всех этих пассажиров, прохожих, пешеходов, автомобилистов, грибников, профессоров, домработниц – есть те, кто вообще не должен…

– Погодите, – перебил ее участковый, – вы слишком общо говорите. Я не понимаю. Что за грибники?

– Я пытаюсь сказать, пока вы и правда не вызвали мне психушку, – горько усмехнулась Ольга, – что в мире, где можно надеть что-то волшебное и услышать чужие мысли, увидеть будущее, где между обычных смертных ходят, будто так и надо, лешие, кикиморы, ведьмы и прочая сказочная шелупонь, в этом мире и пальто существует не случайно, поймите же наконец! Так яснее? Вы что же думаете? Вы просто так его надели, Коля? Вы думаете, кто угодно может вот так запросто взять и…

– Нет, – вдруг сказал он тихо, – я так не думаю. Это судьба, верно? Ведь если нельзя найти прежнее, нужно создать, найти… новое? Другого подходящего человека?

Она кивнула. Вот теперь он понял. Сил не осталось. И ничего не надо больше говорить! Ничего не надо объяснять! Не надо рассказывать, как в ту новогоднюю ночь двадцать первого года в Петрограде она вцепилась в эту шубу – конечно, это шуба, а вовсе никакое не пальто, уж им ли с дедом было этого не знать! Вцепилась и не разжимала детских кулачков. Как дед, в жизни не взявший чужого, умолял ее, как, шепча какие-то ласковые слова, пытался разжать ее пальцы – по одному, осторожно, но сильно. Как она только крепче вцеплялась в серебряную ткань, чувствуя, как она становится горячей под пальцами. Не надо рассказывать, что, испугавшись истерики, скандала, объяснений с хозяином, дед схватил Ольгу вместе с этой проклятой шубой и потащил прочь, в ледяную пургу Васильевского острова, все дальше и дальше от шумного людского гомона, от елочных огней, от человека, который принес эту шубу в грубом латаном мешке, вынул ее на свет божий и им на погибель, отвлекся на мгновение. Не надо рассказывать, как маленькая Ольга, увидев серебряный блеск, вырвалась из рук деда и зарыдала в песцовый воротник, вспомнив – зачем, зачем? – отцовскую шубу, которую молча, с поклоном принимал дворецкий, когда отец входил с мороза. Ей не шуба нужна была – ей до отчаяния нужно было обратно, туда, где вся ее жизнь текла по-другому.

Потом, остыв, придя в себя, увидев, как все глупо вышло, дед хотел шубу вернуть – но маленькая Ольга начинала плакать, дед хотел шубу подбросить, продать, избавиться от нее хоть как-нибудь, но шуба неизменно возвращалась. Дед не мог поверить. Но она снова и снова оказывалась в шифоньере, откуда он вынимал ее, чтобы вынести из дому, избавиться, забыть, как страшный сон. Ее не удалось ни изрезать, ни сжечь, ни утопить. Дед пытался – тщетно. Каждый раз она возвращалась, понимаете? Возвращалась, пока он не смирился. А потом он надел ее в первый раз и понял, что теперь жизнь никогда уже не будет прежней. Он и тут сначала противился, не хотел принять новой роли. И, словно того и ждали, начали приходить люди. Дед называл их племянниками, хотя видел их впервые. Они ждали указаний, распоряжений, смотрели на него без тени осуждения, даже с сочувствием, и дед смирился. Он наконец понял, что от него требуется.

Участковый слушал ее мысли молча, глядя, как кружит за окном нарастающий снежный буран.

Ольга перевела дыхание, потерла виски:

– А поняв, дед запретил трогать. Дед запретил надевать. Дед боялся ее силы. Упорно говорил «пальто», даже «пальтецо», «пальтишко».

Не осуждайте его. Нас. Нам обоим понадобилось много времени, чтобы понять, что именно мы так глупо, так… случайно, не желая того, украли и чем за это придется платить.

Участковый молчал.

– Нужно было приручить новую судьбу, понимаете? Войти в нее, сладиться с ней. Чтобы разобраться, он надевал шубу и шел «в люди», как он говорил. И не сразу понял, что, если ты не хочешь, тебя – не видно. Что в «пальтеце» его нельзя сфотографировать, снять на кинопленку камерой, телефоном – никак. Что люди открываются, словно книги, – от первого до последнего слова. Что вообще сразу видно, кто человек, а кто нет. Что мир вокруг совсем не такой обычный, не такой прямолинейный, как кажется. Что дети…

– Я видел, – тихо перебил ее вслух участковый, – они светятся. Этот Сережа в лифте – он был как яркая лампа, и все его мысли – я увидел их. И желания. И мечты.

– Да, – кивнула Ольга. – Но деду понадобилось несколько лет, чтобы это увидеть, а вам… Вам нужно было только дотронуться. Это поразительно. Я никогда такого не видела. Я не знаю как, но он точно понял: вы нужный человек. Тот самый. Новый. Послушайте, я так устала. Я невозможно устала. Я тоже хочу увидеть море.

Пятиклассник Сережа из двадцать пятой квартиры спал и видел сон – по белому-белому снегу идет человек. Высокий, сильный, молодой. На нем шуба. Серебряная, с голубым песцовым воротником, в морозных завитках, сверкающая, словно осыпанная миллионом звезд. Человек останавливается, оборачивается и внимательно смотрит на Сережу. У человека синие веселые глаза. «Спи, – мягко говорит он, – спи, малыш. И будь добрым».

Сереже хочется сказать, что он давно не малыш, что ему уже десять, но человек улыбается, прикладывает палец к губам: тише, тише. Вокруг него из ниоткуда появляются зайцы, белки, птицы; все движется, пищит, щебечет. Один заяц встает на задние лапы и – бьет в барабан, белки тащат мешок, и человек запускает в мешок руку и достает коробку в золотой бумаге.

Сережа тянет руки и… просыпается. Совсем еще детские шелковые прядки налипли на мокрый лоб.

Под елкой, у самого основания, стоит золотая коробка.

Шумит море. Оно было, есть и будет, пока все идет так, как задумано. Двое очень старых людей – мужчина и женщина – сидят у самой кромки прибоя. Волна накатывает бесшумно, а когда отступает, никого больше нет. Только фотокарточка, с которой глядит в теплое лазурное небо усатый красавец в папахе. Еще волна, и не остается ничего.

Сегодня двадцать девятое декабря, а я лежу дома в одиночестве. Только что вернулась из командировки. Владивосток, семь часов разницы, голова квадратная.

Дома хаос и пустой холодильник. Лешка, сын, уехал с друзьями на дачу, за город – у них там студенческая компания: шашлык, предновогодние хороводы вокруг лесной елки. Ольга, старшая дочь, улетела со своим молодым человеком в теплые края. Муж работает: стройка, сдает объекты в области. Все должны вернуться тридцать первого, как раз к празднику. А мне надо все приготовить к столу. «И салаты с холодцом – я, и елку – я, и утку запечь – тоже я! – Злюсь. – И на цементный завод – тоже я!»

Еще и в офисе завтра подведение итогов года – от меня ждут доклад плюс отчет о командировке, а сил нет. Где-то через маленькую дырочку в правом боку вытекла вся моя энергия, а я и не заметила как.

Хочется лежать, плакать и ничего не делать. Я баюкаю себя, как маленькую. Утешаю, подтыкаю одеяло, сворачиваюсь в клубочек. Мой внутренний ребенок ослаб и шмыгает носом.

Телефонный звонок. Мелодия впивается в мозг, вкручивается вглубь. Нажимаю зеленую.

– Я по объявлению. – Женский голос, высокий, но приятный. – Вы еще продаете книжный шкаф?

– «Шкаф продан, могу предложить никелированную кровать с тумбочкой», – чуть не отвечаю я цитатой из старого фильма, но, подавив смешок, говорю: – Да, только у нас самовывоз.

– Хорошо, а когда можно приехать? Завтра?

Я мысленно охаю: объявление висело давно, но никто почему-то не реагировал. И вот, под Новый год… Это значит, мне сейчас еще и шкаф освобождать! Прелестно!

– Давайте завтра вечером! – И диктую адрес.

Я лежу еще минут десять, а потом медленно встаю. Шаркая тапочками, иду на кухню, варю кофе и уже с чашкой плетусь к шкафу. Во всю стену, почти три метра шириной, и высота до потолка. Сколько полок! Вот привалило мне, угу, спасибо, мироздание!

Вытаскиваю стопками книги и укладываю их в комнате сына на пол. Надо будет потом перебрать: что-то оставить, что-то отвезти на дачу. Новый шкаф не успеем купить до праздника, придется все каникулы жить в бардаке.

В нижних секциях шкафа коробки из «Икеи», крышки пыльные – интересно, что там?

Грамоты, альбомы, открытки, даже бижутерия. А между коробками – небольшой целлофановый пакет, какой-то очень давний. На нем надпись: «Дас ист мутант». В пакете – кассета Sony.

Папа.

Мы тогда приехали на машине, в конце лета, на Олин день рождения, ей как раз исполнилось четыре. (Боже! Восемнадцать лет прошло!) Перед отъездом мама загрузила багажник заготовками, а папа молча сунул эту кассету в одну из коробок. В суете мне было не до нее, думала, успею еще послушать, а потом и вовсе забыла. Я кинула пакет куда-то, потом забыла, забегалась, закрутилась. Так и не открывала. Даже не вспоминала. И папа не напоминал. Ведь мы виделись и разговаривали еще много раз до того, как…

Где-то в закромах должен быть старый кассетник, на котором мы включали Лешке сказки! Хотели забрать на дачу, но он не отдал: мол, мое, пусть тут.

Где же? Может, в ящиках под диваном?

Там действительно много всего – запчасти от компьютеров, старые игрушки, россыпи «Лего» и да, тот самый магнитофон. Вот он.

Клавиша «Play».

Папин голос бодр и весел, чуть с хрипотцой, на заднем фоне чуть слышно бормочет телевизор. Или радио.

Сильно застучало в груди, делаю выдох.

«Юлька, привет. Я решил записать тебе голосовое. И вот пишу. Очень соскучился, приезжайте к нам – мама пирожков с капустой напечет. Понимаю, что не близко, но, может, на ноябрьские? Помнишь, как мы играли? „Раз, два, три! Шрайбикус, приходи!“»

Привет, пап! Конечно, помню. Репортер Шрайбикус из давнего учебника немецкого был нашим позывным. Мне нравилось само звучание «Шрайбикус», как будто во рту перекатывается вкусный орех. А ты говорил, что не как орех, а как большая конфета.

Ты вообще любил подурачиться. Когда еще в детском саду ходил со мной на большую ледяную горку, то тоже катался. Тогда не было ватрушек и ледянок – санки и картонки. Было очень смешно, когда ты в сером драповом пальто садился на картонку и, придерживая рукой кроличью шапку, летел с горы. Я тобой гордилась. Ничей папа так лихо не катался.

«Я видел твои фотографии. Студийные? Сразу видно, фотограф профи! Ну а ты просто королевна! Все эти платья из девятнадцатого века тебе очень идут! Ты же красавица! И шрамик тебя совсем не портит, наоборот! Беззащитность! Хотя я, конечно, козел».

Это ты про какие фотографии? А-а-а, вспомнила! В начале двухтысячных стали модны студийные фотографии, мы с подружками купили в складчину время на студии и целых три часа фотографировались в старинных нарядах. До сих пор иногда любуюсь фотографиями: мы такие молодые, такие уверенные, куда все делось?

А шрамик – это да. Мне только-только исполнилось три, мама уехала на дачу, а мы с тобой пошли гулять. По-моему, тогда гулял со мной только ты: мама то по хозяйству, то на работе. Мы прошлись по набережной, а потом отправились кататься на качелях. Ты велел крепко держаться за поручни, раскачал, потом сел на соседние качели и, улыбаясь мне, тоже начал раскачиваться. Махал мне рукой. Мне тоже захотелось махнуть. Я разжала ладошки и, не успев ничего понять, сразу же свалилась лицом вниз. Нос, губы, подбородок – все в кровь.

Ты очень испугался, принес меня, ревущую, на руках домой, промыл ранки, присыпал стрептоцидом и включил пластинку про Чебурашку. Ох и влетело тебе потом от мамы! А у меня на подбородке остался шрамик, как будто маленькая ямочка. Ты, знаю, очень винил себя, но внешне отшучивался, защищаясь от мамы: «Ну что значит „покалечил ребенка“? Вон твой ребенок, здоровый и красивый вырос, а шрам… Ну, подрихтовал красоту чутка, пикантность!»

«Как там Олины успехи? Мама говорит, что ты ее записала на фигурное катание. Жаль, что в твоем детстве нельзя было купить нормальные коньки! Да и секции такой у нас не было. Эх, времена!.. Но коньки я все же нашел, помнишь? С размером, конечно, не угадал, но ведь ты немного успела покататься?»

Да, в десять я действительно очень хотела научиться кататься на коньках, и ты раздобыл где-то у знакомых красивые белые коньки. Они были мне малы, но я соврала, что совсем чуть-чуть, хотя ходить было больно. Мне очень хотелось в них покрасоваться, я даже, помнишь, пошла в них через город на каток. А там хоккеисты, ты защищал меня, отвоевал местечко, мол, дайте ребенку прокатиться. Коньки стерли ноги до волдырей, и обратно ты нес меня домой на руках. А на следующий день уехал. На долгие пять лет, в новые отношения. Мама первые годы очень тебя ждала, переживала и плакала, стоя по вечерам у темного окна. А я… Я думала, что сделала что-то не так там, на катке: каталась неуклюже, падала, ты так старался, нашел красивые конечки, а я, нелепый слон, сделала все плохо. Когда ты вернулся, мне было пятнадцать. Что-то не сложилось в новой семье, и мама приняла тебя обратно. Она очень любила. А я не была рада твоему возвращению. Ершистый подросток, я говорила маме, что предавший раз предаст и еще, прощать нельзя. Тебя я, помнишь, долго игнорировала, и лишь когда поступила в универ, наши отношения худо-бедно наладились. Не то чтобы я простила, просто появилось много других дел, друзей, отношений, и семейная боль как-то затихла. А может, я просто научилась держать лицо.

«Я уже выздоровел и почти не кашляю, все-таки редька с медом – большое дело. Приезжайте, Ольгу не заражу, пойдем вместе на горку. У нас знаешь какую горку около Дома культуры построили? Высоченная! Кстати, у меня же скоро там концерт, нас снова пригласили, будем лабать, репетируем с ребятами каждый день!»

Да, я помню, как ты уже после возвращения решил воссоздать панк-группу с друзьями юности. Она называлась «Зеро Панк». Вы уже жили с мамой мирно и дружно, но что-то, видимо, не давало тебе покоя. «Я не могу так больше, работа – дом, дом – работа!» – говорил ты. И по вечерам спешил в полуподвальное помещение, где вы с друзьями репетировали. Мама сердилась: «Старый дурак, дома дел полно, а он со своей бас-гитарой!» Ты улыбался и кивал, однако авантюру не бросал. Хитрюга. Даже отрастил волосы, покрасил челку в красный цвет. «Дас ист мутант» – это было название первого альбома, по одной из твоих песен. Мне она нравилась – тот мутант-инопланетянин, про которого вы пели, всегда был мне симпатичен, потому что похож на меня: снаружи колючий, а на самом деле очень ранимый. Хорошая песня.

Помню ваш первый концерт в Доме культуры. Хотя я тебе и сказала, что не пойду, но все же мы с друзьями пробрались на галерку. Потом вы играли в небольших областных клубах – нечасто и почти всегда бесплатно, на разогреве. Вокалистом был твой друг, забыла имя, но ты сам тоже пел на концертах некоторые свои песни.

«Что-то я совсем не о том. Мама-то мне рассказывала, что ты больше не надевала коньки, и все из-за меня. Юлька, ты это… прости меня! Я очень виноват. Хочется сказать какую-то банальность, что жизнь – сложная штука. Но ведь жизнью рулим мы сами. Я зарулил не туда, я ошибся. Но я сильно тебя люблю и всегда любил, даже когда был не с тобой. Я горжусь твоими успехами, а то, что постоянно шучу, это я не знаю почему. Такой уж я мутант, дас ист мутант, это про меня же. Снаружи броня, а внутри все болит. А хочешь, я сыграю тебе про мутанта, сейчас гитару возьму…»

Мои щеки разрисованы мокрыми дорожками. Иногда они параллельны, а иногда пересекаются. С подбородка срываются капли. Ты умер от сердечного приступа, когда Ольга пошла в первый класс и уже родился Лешка. Ты мечтал, что, когда он подрастет, вы пойдете на рыбалку. Мы с тобой ни разу, никогда не говорили о той давней ситуации. Обсуждали политику, мою работу, мамины пироги, Олину школу, твою музыку, ремонт на даче. Обо всем, и никогда – о самом главном. А ты, наверно, не получив ответа на это письмо, решил, что я так и не простила. Но, пап, я почему-то подумала, что ты прислал свой новый альбом, а мне в тот момент было не до него, вот я и закинула кассету куда-то.

В день похорон шел снег, земля была мерзлой. Ком земли, который я бросила на крышку твоего гроба, не рассыпался – твердый, крепкий, как камень. Я тогда стояла, натянув капюшон по самые глаза, и то почти смеялась, представляя тебя на памятнике в концертных цепях, с красным гребнем на голове и с татухой на плече, то готова была разрыдаться – ведь мы с тобой так и не поговорили, как должны были рано или поздно поговорить отец с дочерью, у которых накопилось столько невысказанной обиды и нежности… Кстати, маму я потом уломала, и с надгробия смотрит настоящий панк.

А оказывается, все не так! Вон оно, письмо! Попавшее мне в руки спустя столько лет, накануне Нового года, когда за окном идет пушистый снег, бахают петарды и огоньки гирлянд мерцают в доме напротив. Ты, наверное, решил сделать подарок из других миров. Спасибо тебе.

Твои песни звучат на всю громкость. Шкаф разобран, посуда вымыта, елка наряжена, список продуктов для новогоднего стола составлен, и вот я уже собираюсь приступить к рабочим делам, но продолжаю говорить с тобой, па! Я так долго ждала от тебя этих слов, и теперь, в ответ, признаюсь, как я тебя люблю. И я знаю, ты слышишь меня, где-то там, очень далеко, сквозь время и пространство, слышишь и улыбаешься.

Я говорю с папой. И чем больше я говорю, тем легче мне дышать, и тот мерзлый комок обиды тает внутри меня.

Слезы высохли, и сердце мое больше не плачет.

На Северной полярной геологической станции традиций празднования Нового года было три.

1. Напиться и отослать на Большую землю радиограмму топорно-юморного содержания.

2. Напиться, выйти на свежий морозец и пулять по белым медведям веселыми шариками с разноцветной краской.

3. Просто напиться.

Но в декабре начальником станции назначили старшего инженера-геолога с нескучной фамилией Фея, и Новый год было решено отметить нестандартно. Роль Деда Мороза как-то сама собой досталась геологу Василичу, человеку суровому, обильно бородатому и после третьей бутылки водки слабоуправляемому. Оленями самовыдвинулись связист, механик и два инженера. По иронии судьбы троих из них звали Серегами, а связист носил неуместно теплое для этих широт имя Ашот Ованесович. Олени – тема не совсем русская, больше сантаклаусная, но пацаны мгновенно рассудили, что из других ролей маячила лишь роль Снегурки, а она, если им не изменяет в процессе долгой зимовки память, немного баба, что для настоящего геолога несмываемый позор.

Фея оглядел труппу, не нашел больше никого, достойного на Снегуркину ипостась, и решил закрыть амбразуру собой.

– Молодец, батя! – оценили геологи, поцокали языками, но под суровым батиным взглядом комментировать не рискнули.

Для успеха затеи было решено немного выпить – но так, чтобы к речи президента все, включая Оленей, пребывали бы еще в вертикальном положении. Потом записать видеопоздравление для Большой земли, в костюмах и полном гриме, и спеть весь репертуар суровых северных песен. По белым медведям в этом году договорились краской не пулять, потому что медведь – тварь харизматичная, умная, поумнее некоторых полярников – и непривычный вид переодетых геологов может вызвать у животных недоумение. А животное в недоумении, как мудро высказал Фея, это прямая угроза станции.

Костюмы труппе сделали из подручных материалов. Шубу Деду Морозу сшили из кумачовых транспарантов, оставшихся еще с советских времен, борода своя, родная, шапка тоже. Шапку Василич вообще не снимал с начала зимовки. На нее только звезду нашили – тоже из брежневских запасов, хорошая звезда, блестящая. На оленьи рога пошли гаечные ключи и детали спутниковой антенны. Ветвистые рога получились, знатные. Фея недобро шутил по этому поводу, вспоминая оставленных на Большой земле Оленьих жен, отчего Олени затаили на него тайную злобь.

Костюма Снегурки на станции почему-то не оказалось, о чем Фея догадался за два часа до Нового года, когда Олени Сереги и Ашот Ованесович были уже изрядно подшофе. Тогда Фея, привыкший решения принимать быстро, снял с окна занавеску, обмотал ее вокруг тулова на манер индийского сари и вышел к коллективу. Еще подумал: хорошо, что занавесочка голубого цвета. Но, наткнувшись на осоловелые Оленьи глаза, поперхнулся заготовленным стишком.

– Лихо ты, Сема, прихорошился, – шепнул ему Дед Мороз Василич. – Не стремно так?

«Стремно», – в уме согласился Фея, резонно кумекая, что даже титул начальника станции как-то не очень надежен, когда вокруг тебя боевые пьяные Олени, не видевшие ни одной снегурки уже полгода. В подтверждение его нехорошим мыслям Сереги глянули на него с нескрываемым интересом, а Олень Ашот Ованесович даже покрылся рваным румянцем, не обещающим Фее ничего хорошего.

Поэтому пришлось быстро дать задний ход, снять с себя занавеску и пошарить в хозподсобке станции в поисках другого костюма. Ничего не попадалось, пока Фея не наткнулся на фрак, оставшийся после одного отмороженного виолончелиста. Три года назад тот со своими сооркестрантами с Большой земли играл концертик на станции, да и забыл. А возвращаться, сами понимаете, не стал.

Фрак вызвал среди Феиных коллег изумление.

– А что? – откомментировал Фея. – Вполне себе праздничный прикид. К тому же, считайте, дамский. Вон Марлен Дитрих, кажется, по жизни в таком ходила. Брючный костюмец.

Олени не стали уточнять, кто такая Марлен, да еще Дитрих, только хмуро кивнули рогами и затянули бодрую новогоднюю песнь. Видеокамеру включить никто не догадался.

Когда отбубенькали куранты и по двадцатому разу чокнулись за Родину, водка совершила самое гадкое западло: она закончилась. Тут же в одной из оленьих голов родилась гениальная мысль: поехать за водкой к метеорологам, на соседнюю станцию. Делов-то, километров пять будет, погодка – свежачок, ветра нет. Дед Мороз к тому времени был уже пьян мертвецки. Трое из четырех Оленей еще держались на копытах, Фея же удивительным образом оставался трезв.

Вышли на свежий воздух, завели сани-вездеход. К слову, воздух был и правда свеж. Минус этак слегка за сорок. Куртки-аляски, наспех накинутые поверх костюмов, спасали мало. Но в желудках плескалась водка, и это согревало. Тронулись в путь. До хрипоты орали песни. Когда до конца маршрута оставался километр, олень Ашот Ованесович вдруг резонно заметил, что Снегрурки Марлен в санях нет. Олени остановились. Долго чесали рога. Протрезветь не удалось, и хором все решили, что Феи с ними и не было. Ну не было! Один из Серег вспомнил, что припасы водки остались на станции, в хозподсобке, припрятанные на черный день, который как раз вот прямо сию минуту и наступил. Поэтому сани развернули и с молодецким посвистом рванули на родную зимовку.

Фея, очнувшись в сугробе, с ужасом понял, что боевые товарищи его скинули, как балласт, и это еще полбеды. Куртка осталась в санях. Фея проматерился всласть и, запахнув полы хрустящего фрака, засеменил на виднеющиеся вдали огни дружественной станции.

…Раннее утро той глухой полярной ночи запомнилось метеорологам на всю оставшуюся жизнь. Пьяные в зюзю, переодетые новогодними зверушками, они передали на Большую землю радиограмму:

«Сегодня видели королевского пингвина».

«Да вы пьяны?!» – отреагировала Большая земля.

«Ни в одном глазу!» – обиделись метеорологи.

«Тогда напомним, – занудствовала Земля, – вы на Северном полюсе, не на Южном. У вас медведи».

«Не-е-е! – оскорбились метеорологи. – Точно пингвин. Открытие научное. Водку с нами пьет. За Арктику. Назвался Феей. Думаем, самочка. Срочно пришлите орнитологов. И побольше водки».

Большая земля икнула и поверила.

С календаря на стене Руте бессмысленно улыбался младенец в синей вязаной шапочке. До тошноты приторная, раздражающая картинка. Хотелось сорвать ее, скомкать и выбросить, но Рута сдерживалась. Не хотелось ссоры, да и глупый это был бы поступок, если по-честному. К тому же на стене сразу оказался бы другой календарь, и фотография на нем могла быть еще хуже.

Намного хуже.

Ее свекровь была одержима календарями. Они висели в каждой из трех комнат, на кухне, в прихожей, даже на двери туалета. Абсолютно безобидное хобби, и Рута была вовсе не против. Вот только она предпочла бы нейтральные иллюстрации – цветы, пейзажи, архитектуру. Но свекровь обожала умильные фотографии – зевающих щенков, котят с бантиками, деток. Особенно деток. Спящих, показывающих язык, чмокающих друг друга в щечки… Рута вообще-то любила детей, но от одного взгляда на подобное можно было заработать диабет. Вдобавок в том, что календарь с младенцем поселился именно в их спальне, ей постоянно виделся невысказанный упрек: вы столько лет женаты, и где же результат? Впрочем, здесь она могла быть несправедлива. Свекровь прекрасно знала, что дело не в нежелании.

Рядом с календарем висела газетная вырезка: пара столбцов текста и фотография парня в полицейской форме, очень похожего на мужа Руты, только помоложе. Он тоже улыбался, но на него смотреть было приятно. Мешала лишь траурная рамка, по соседству с грудничком в шапочке смотревшаяся особенно дико.

«…при исполнении служебных обязанностей…»

Рута вздохнула, отбросила одеяло. Выглянула в окно: снег так и не выпал, редкие прохожие обреченно месят ногами слякоть. И не скажешь, что уже двадцать девятое декабря. Зима выдалась на редкость дурацкой и мрачной. Как и весь год.

Она подошла к шкафу, открыла дверцу и потянулась за халатом, но остановилась. На верхней полке стояло что-то, чего там быть не могло. Что-то до ужаса знакомое, хотя Рута никогда не видела его вживую.

Черный ящик.

Она боязливо коснулась его пальцами: настоящий. Не видение. Приподнялась на цыпочки и сняла ящик с полки. Он оказался совсем не тяжелым, хотя и был размером с небольшую микроволновку. Крышка откинулась легко, и внутри оказалось именно то, что Рута ожидала – и побаивалась – увидеть. Листок бумаги с ее именем.

– Руточка! – послышалось из прихожей. – Ты проснулась?

Рута вздрогнула и попыталась спрятать ящик обратно в шкаф, но не успела. Дверь открылась, и в комнату вошла свекровь, вытирающая руки передником.

– Завтрак готов! – провозгласила она. – Иди кушай, а я схожу прогуляюсь, поболтаю с…

Глаза ее сфокусировались на Черном ящике, и свекровь отшатнулась.

– Ой… – сказала она. – Рута, это же… Это же…

В голосе ее смешивались недоверие, испуг – и восторг.

На самом деле он не совсем черный. Скорее темно-серый: сквозь тонкий слой краски просвечивает фанера. Но название закрепилось все равно. В таких вещах важна не точность, но звучность. А «Серый ящик» – не звучит. И даже «Ящик цвета мокрого асфальта» – не очень.

По стенкам его разбросаны блестящие наклейки – желтые и розовые звездочки, голубые снежинки. Крышку украшает пышный подарочный бант. Внутри ящик выстлан травяного цвета бархатом. К одной из стенок небрежно приколот листок с правилами использования.

Кроме этого листка, в Черном ящике ничего нет.

Яичницу Рута в итоге выбросила. Ее немножко лихорадило, и еда не лезла в горло. Зато безумно хотелось пить, и она залила в себя три чашки кофе.

Из окна был виден двор. Около подъезда столпились пенсионерки. В центре их кружка стояла Рутина свекровь, размахивала руками и что-то взволнованно говорила.

Разболтала. Ну конечно. Рута прокляла свою нерасторопность. Никому нельзя было показывать ящик. А теперь… Еще пара часов – и весь город будет в курсе. А потом и вся страна.

Она налила себе еще кофе и снова повернулась к окну. Свекровь уже молчала, зато теперь все ее подруги говорили разом. Эти ей насоветуют.

Позвонить мужу, подумала Рута. Ну почему я не могу позвонить мужу?

Вот что написано на листке, который можно найти внутри Черного ящика:

Разумеется, этот текст абсурден и поверить ему невозможно.

Разумеется, в нем говорится чистая правда.

– Я дура, да?

Свекровь стояла в прихожей, мяла в руках меховую шапку и заискивающе смотрела на Руту.

– Я дура. Сама знаешь, у меня язык быстрее мозгов работает. А тут такая штука… Ящик…

Рута небрежно махнула рукой. Обычно этого хватало, но сейчас свекровь не успокоилась. Кажется, ее колотила мелкая дрожь.

Она боится меня, подумала Рута. Она серьезно меня боится! С чего бы? Боги, неужели можно подумать, что я запихну в ящик чью-то фотографию, пусть даже у человека не язык, а помело?! Мы несколько лет прожили вместе, она должна бы меня уже неплохо знать!

«Вот только, – мелькнуло у нее в голове, – тебя же нельзя на самом деле хорошо узнать, правда? Для этого есть… препятствия».

Рута задохнулась от внезапно прилившей ярости. Свекровь втянула голову в плечи и стала похожа на престарелую сову. Руте пришлось подойти к ней, обнять и примиряюще погладить по спине.

– Не сердишься, да? – Заискивающий тон никуда не делся, но голос свекрови стал куда спокойнее. – А все равно я дура. Слушай, надо же… надо Лену позвонить, да?

Рута кивнула. Свекровь отбросила шапку в сторону и заторопилась к телефону – в ее комнате до сих пор стоял старый, с трубкой на проводе, а пользоваться новым она так и не научилась. Говорила, что путается в кнопках, хотя ее сыновья, Лен и Лавр, подозревали, что мать просто не хочет выбрасывать привычный древний аппарат.

Рута прислушалась к нервному чириканью свекрови, но не смогла разобрать ни слова. Да это было и не важно, главное, чтобы муж понял. Хорошо бы ему удалось сегодня отпроситься. Вечер никогда не казался ей таким далеким.

Звонок. Рута вздрогнула и машинально, не успев себя остановить, открыла дверь. На площадке никого не было, только внизу чьи-то каблуки выбивали дробь по ступенькам.

У самого порога на коврике лежал конверт. Рута очень не хотела его поднимать, она уже знала, что найдет внутри. Но все же подняла. По-другому было нельзя.

– Руточка, кто там? – Свекровь заглянула в прихожую, увидела конверт и со злостью ударила себя по лбу. – Дура, как есть дура! Вот кто меня пытал, а? И как они быстро, ведь и часа не прошло!

Действительно, подумала Рута, ведь и часа не прошло.

Впервые Черный ящик появился восемь лет назад, в квартире пожилой, очень близорукой женщины. Конечно же, она сочла это идиотским розыгрышем, но выбрасывать нежданный подарок не стала. А за полчаса до Нового года, посмеиваясь над собственной глупостью, положила внутрь свои очки.

До самой полуночи ящик простоял под ее скромно украшенной елочкой. А когда с улицы донеслись радостные крики и хлопки фейерверков, его там уже не было. Женщина, привычно щурясь, осмотрела всю комнату, а потом поняла, что щуриться ей не надо – она и так прекрасно видит.

Такая вот история. Как о ней узнали все остальные люди? О, это самое интересное. Все это показали по телевизору на следующий же день – странный, плохо смонтированный короткометражный фильм, снятый как будто десятком скрытых камер. Он прошел по всем каналам одновременно, разрывая надвое праздничные концерты и прочую новогоднюю шелуху. Кое-кто немало удивился, узнав в героине фильма свою соседку. Но еще больше этих людей поразило, что в фильме у нее на носу были очки с толстенными стеклами, хотя пожилая дама всегда хвалилась острейшим зрением.

На все расспросы она отвечала, что никакого ящика никогда не находила.

В конверте были фотографии. Счастливая девочка в цветастом платьице. Она же, чуть старше, верхом на лошади. И она же, исхудавшая, в больничной постели.

К фотографиям прилагалась история болезни. И записка с одним словом: «Пожалуйста».

Свекровь немедленно прослезилась и захлюпала носом.

– Вот же сволочи… – прогнусавила она. – И жалко их, и придушить хочется. Хоть бы в глаза заглянули, прежде чем просить. А девчоночка хорошенькая…

Рута отобрала у нее фотографии, сложила обратно в конверт и бросила его на книжную полку. Почему я, подумала она. Почему именно я? Боги, это же только первый конверт. Их будет больше. И даже если я решу помочь кому-то, остальные меня возненавидят.

Она посмотрела на стоящий посреди комнаты Черный ящик. Хотелось откопать в кладовке топор и разнести чертову коробку в мелкую труху, но это было бы бесполезно. Кое-кто из прежних обладателей уже пытался это сделать. Обломки никуда не исчезали, но неподалеку сразу же обнаруживался новый ящик.

Снова звонок, на этот раз телефонный. Свекровь метнулась в свою комнату, схватила трубку:

– Алло. Что? Нет, она не может подойти к телефону. Нет, и не сможет. А если вы спрашиваете почему, значит, вам и не надо сюда звонить. Да засуньте свои деньги… До свидания.

Свекровь вернулась к Руте, мрачно осмотрела комнату и вдруг сказала:

– Покажи-ка мне еще раз, как этой новой трубкой пользоваться. Там хоть видно, кто звонит.

В третьем явлении ящика ничего запоминающегося не было. Однако фильм о нем неожиданно продолжился еще одним сюжетом.

Некий мужчина, из тех домашних тиранов, что вымещают на женах все эмоции, которые трусливо прячут от начальства, решил сыграть злую шутку. Сколотил из фанеры ящик, выкрасил в черный цвет, распечатал и положил внутрь разошедшиеся по сети «Правила использования». Обладательницей ящика распечатка называла его супругу.

Неизвестно, чего он хотел добиться своим розыгрышем. Но спросить уже некого, потому что в поддельном ящике оказалась половинка свадебной фотографии, и ровно в полночь он растворился в неизвестности, прихватив с собой и мужа-шутника.

Лицо женщины в этом сюжете скрывала мешанина пикселей. Лицо мужчины было прекрасно видно – но кто мог узнать его в мире, где он никогда не существовал?

– О, – сказал пьяный. – Кр-рсавица. Кр-р-рсавица с ящиком.

А ведь Лен говорил ей, что съездит в магазин один. Фотография Руты уже мелькнула в новостях. Теперь каждый мог ее узнать, каждый мог наброситься со своей – самой важной в мире! – просьбой. Но как отпустить в магазин человека, который не в состоянии отличить курицу от индейки?

И вот теперь Лен вместе с тележкой свернул куда-то не в тот проход, а дорогу Руте загородил воняющий спиртом и потом мужик.

– А скажи мне, кр-р-рсавица… П-пчему ты на звонки не отвечаешь? Тебе люди звонят. Проблемы у людей. А ты не отвечаешь. Почему?

Рута попятилась, но пьяный с неожиданной прытью рванулся к ней и ухватил за руку.

– Нет, ты ответь. Ч-чего молчишь? Гордая? Ничего, сейчас заговоришь…

Тяжелая ладонь легла мужику на загривок и нежно, почти незаметно сжала. Пьяный взвизгнул, дернулся, но Лен держал крепко.

– Она немая, – шепнул он в налившееся кровью ухо мужика. – Немая, понял? Хочешь на собственном опыте узнать, каково это? Могу устроить.

Пьяный снова взвизгнул, мелко-мелко замотал головой, и Лен брезгливо оттолкнул его. Подошел к Руте, обнял.

– Прости меня. На секунду задумался – и не уследил. Пойдем отсюда. На кассу – и домой. А там я сразу полковнику позвоню.

Пятым обладателем ящика стал подросток, только что осознавший врожденную и неизлечимую порочность человека как вида. Появление в своей комнате легендарной уже черной коробки он воспринял как знак свыше.

У него дома как раз отыскался глобус, идеально поместившийся в Черный ящик. Новогоднюю ночь подросток встречал с восторгом, ощущая себя Судией, карающим человечество за его многочисленные грехи.

Однако Новый год наступил, а планета продолжала существовать. Просто оказалось, что в одной ничем не примечательной квартире никогда не было глобуса.

По телевизору шла война. Уже три месяца, с тех пор как правительство ввязалось в бессмысленный конфликт двух восточных государств, там как будто показывали только ее или заверения в ее крайней необходимости. В последнюю пару недель военные репортажи перемежались жизнерадостными новогодними заставками, и анимированные елочные шары казались полными крови.

Лен, как и обещал, говорил по телефону с полковником, еще недавно – начальником его брата.

– Конечно, – сказал полковник. – Конечно, у меня есть знакомые ребята, которые могут вас посторожить. Что-то на вас в этом году все валится. С Лавром эта беда, с Рутиной работой, теперь ящик…

– А говорят, – хмыкнул Лен, – что ящик – это самый главный подарок.

– Ящик-то, может, и подарок, а вот то, что к нему прилагается… Рута как?

– Молодцом.

– Хорошо. Слушайте, давайте мы к вам снова на Новый год придем? Все равно не знаем, что делать, а так и вам веселее будет.

Лен вопросительно посмотрел на Руту. Она, в общем-то, не горела желанием снова встречать Новый год с семьей полковника. Хватило и прошлого. Тогда их пригласил Лавр. Сам полковник оказался отличным собеседником, а вот жена его просидела всю ночь с кислой миной и все время одергивала мужа. Их сынок и вовсе закатил истерику, обнаружив, что ему подарили какую-то не ту игровую приставку, и не успокоился, пока не получил затрещину от отца. Но все-таки Рута кивнула. Чем больше людей будет рядом, тем лучше.

– Давайте, – ответил Лен. – Ждем.

– Ну и отлично. Ребятам я сейчас позвоню, они скоро подъедут. Никого не пропустят, будь спок. Давай, до завтра.

Лен выключил телефон и сел рядом с Рутой. Она прижалась к нему теснее, положила голову на плечо.

– Никого не слушай, – тихо сказал он. – Никого. Сделай только то, чего хочешь сама. Никто не имеет права вешать на тебя свои беды. Видят боги, у тебя своих достаточно. Только подумай, у тебя может появиться голос. Или… Впрочем, нет. Это мои желания. Меня тоже не слушай. Только если ты хочешь того же.

Кто-то снова барабанил в дверь.

Трое из хозяев ящика не сумели его утаить, и на их головы посыпались бесчисленные просьбы, предложения, требования, угрозы. Двое сдались (один – предварительно попытавшись уничтожить ящик). Один – нет. На всех троих, когда их истории показали по телевизору, обрушился совершенно одинаковый вал ненависти. Поддавшихся ненавидели за то, что сделали неверный выбор, не поддавшегося – за черствость.

Еще один человек продал место в ящике на интернет-аукционе. Получил двадцать миллионов от какого-то толстосума, страдавшего от неназванной болезни. Правда, в итоге оказалось, что толстосум ничем никогда не болел, а значит, и никаких денег не платил. Кажется, ящик обладал своеобразным чувством юмора – и справедливости.

Тридцать первое декабря. Ящик все еще был пуст. Рута сидела рядом с ним, перебирала фотографии – те, что успели дойти до нее прежде, чем «ребята» полковника перекрыли людям доступ к их почтовому ящику. Дети, старики, молодые девушки и парни. Болезни, травмы, просто невыносимые жизненные обстоятельства. Все степени отчаяния. Слезные просьбы и откровенный шантаж.

Лен говорил никого не слушать, но она не могла. И сделать выбор не могла тоже.

Где-то сбоку бубнил телевизор, решивший ради праздника забыть о войне, – но каждой натужной шуткой, каждой навязшей в зубах комедией напоминавший о ней.

Со стены приветливо улыбался мертвый Лавр. И Рута не могла не замечать, как суетящаяся свекровь время от времени украдкой бросает на фотографию взгляд.

Никто так и не смог понять, откуда берется ящик и куда он исчезает.

Никто так и не смог понять, как попадают на телевидение фильмы о его хозяевах.

На самом деле никто и не хочет этого знать.

Но почти все втайне мечтают, что в следующем году повезет им.

23:52.

Стол уже накрыт, хозяева и гости заняли места. Все молчат. Все смотрят в одну точку.

Ящик пуст. Рута все еще сидит рядом с ним. Когда с ней пытаются заговорить, она лишь прикладывает палец к губам.

На экране появляется довольное лицо президента. Он говорит красивые, гладкие придуманные слова. Что-то о будущем, о счастье, об отважных солдатах, которые прямо сейчас…

– Выключи ты его, – говорит Лен матери.

И в этот момент Рута поднимается с пола. Бросается в спальню. Сдирает со стены календарь, сминает довольного младенца, а вместе с ним – весь этот осточертевший год с его войной, смертями, бедами, бесснежной зимой и треклятым Черным ящиком.

Забрасывает получившийся комок в жадно разверстую зеленую пасть. Захлопывает крышку.

Пытается поднять ящик, но тот внезапно наливается тяжестью, и Рута едва может оторвать его от пола. Лен и полковник наперегонки бросаются к ней на помощь.

Ящик занимает свое место у елки.

Бьют часы.

Под елкой ничего не было, кроме горки подарков, дожидавшихся полуночи. Да и что еще могло там быть?

– Рута? – окликнул ее Лавр. – Эй, ты куда смотришь? С Новым годом!

Она повернулась обратно к столу и смущенно улыбнулась.

Почему-то ей было легко.

– Подарки! – завопил полковничий сын и бросился к елке прежде, чем родители успели его удержать. Нашел коробку со своим именем, сорвал упаковочную бумагу…

Не та, вдруг подумала Рута. Там не та приставка. Сейчас начнутся вопли.

Мальчишка недоуменно посмотрел на коробку, разочарованно скривился – и вдруг замер, будто вспомнил о чем-то.

– Спасибо, – выдавил он и полез неловко обниматься с родителями.

Хороший мальчишка. Почему она ожидала от него скандала?

Рута поднялась из-за стола и прошла в спальню. Свой подарок Лену она спрятала там, а не под елкой. Заранее содрогаясь, взглянула на стену: последние полчаса старого года свекровь провела, методично заменяя все календари новыми, и Рута боялась увидеть то, с чем им придется сосуществовать ближайшие двенадцать месяцев. Отчего-то она была уверена, что на календаре окажется до омерзения жизнерадостный младенец в синей шапочке. Однако Лен, похоже, провел-таки с матерью разъяснительную беседу – никакого младенца там не было, а был горный пейзаж: вершины в снежно-белых судейских париках и прозрачная синева неба, за которой как-то особенно явно ощущалась бесконечность вселенной. Рута замерла, очарованная.

– Эй! – крикнул из соседней комнаты Лен. – Ты решила стать отшельницей? Тогда я доедаю твой салат!

Она встряхнулась, заглянула под кровать и вытащила оттуда коробку с подарком. Перед тем как выйти из комнаты, провела пальцами по глянцевой поверхности календаря. Горы дышали морозным спокойствием.

Когда в одном из православных монастырей близ Москвы начали происходить чудеса, да к тому же в таких количествах и при такой широкой народной молве, каким и в апостольские времена позавидовали бы, митрополит Б-нской епархии послал туда своего секретаря – иеромонаха Варфоломея, человека в летах и весьма проницательного, – разведать.

Время было праздничное. Отец Варфоломей, никому не сообщаясь, утром прибыл в небольшой монастырь, обнесенный белыми крепостными стенами, с белой церковью в кружевной лепнине; синие купола ее горели, засеянные частыми золотыми звездами, подлинно синие, как небо летнее августовское, горели густо, вязко, медово. Колокольня тоже вся была покрыта изразцами, херувимами и серафимами; столбики, как леденцы, закручены, а в арках жались и взмахивали крыльями голуби.

Отец Варфоломей вошел в монастырь через чугунные ворота, скрипя сапогами по снегу и грея руки в карманах расстегнутого пальто. На пути повстречался ему монах-старичок, шедший куда-то с лопатой за плечом, видно, было у него послушанием разгребать сугробы.

– Спасайся, брат! – окликнул его отец Варфоломей.

– Спаси Господи! – отвечал монах.

– Игумена вашего нет?

Монах, оглядев рясу и наперсный крест на груди отца Варфоломея, ласково заулыбался:

– Нет, батюшка, уехал по делам прихода. Через час или два вернется. А вы по какому делу? Можно к отцу Михаилу обратиться, если ждать нельзя.

– Я, мой друг…

– Илия.

– Илия. – Отец Варфоломей доверительно прищурился. – Пришел поглядеть на ваши чудеса.

Илия оживился; темно-карие глаза его заблистали.

– Чудеса! О да, наши чудеса по всей округе известны! А под Новый год и в Рождество их обычно еще больше случается.

– Расскажите мне о них. Все слухи да слухи, а вы, я полагаю, очевидец.

– Да, – очень довольный, отвечал Илия, – кое-что и сам видел.

Тут за спинами их раздался громкий собачий лай. Илия, кажется, перепугался до смерти; отец Варфоломей обернулся.

Позади них, покатываясь со смеху, стоял безбородый молодой человек, лет двадцати трех-четырех, в подряснике и куртке, тонкий, невысокий и светло-русый. В руке у него, прихваченный салфеткой, блестел от сахара надкусанный пышный калач. Поодаль орава ребятишек из воскресной школы, скучившись под монастырской аркой, которую венчала златоверхая башенка и украшала мелкая мозаика, изображавшая златокудрого архангела с мечом, тоже разразилась шаловливым смехом. Собаки нигде не обнаружилось.

Илия погрозил молодому монаху кулаком:

– Меня от вас, отец Михаил, скоро инфаркт схватит! Вы же знаете, как я боюсь собак!

Молодой священник согнулся пополам от хохота, прижав к животу одну ладонь. Другой комкал «ручку» сахарного калача.

– Стол в трапезной для детей уже давно накрыт, – сказал ему Илия. – Пусть чаю попьют. Наверное, с экскурсии замерзли. Идите уже!

Отец Михаил махнул рукой, откусил от калача и повел детей к трапезной, на двери которой висел венок из хвойных веток, шишек и алых ягод рябины.

– Опять в пост булки трескает, – проворчал шутливо Илия, а громче сказал: – Это вот наш батюшка. Есть еще отец Антоний, но тот очень старенький, зато прозорливец.

– Отец Михаил у вас, судя по всему, большой весельчак, – заметил отец Варфоломей.

– Точно!

– Не совсем подобающее священному сану поведение.

– О, это пройдет! От юности! Вы не подумайте, отец Михаил не злой и меня пугнул не со зла. А дети его обожают. Он с ними хорошо ладит: сейчас, на Рождество, читают вместе святочные рассказы, колядки разучивают, вертеп в трапезной устроили: из картона вырезали Иосифа и Богоматерь, в корзинку куклу спеленатую положили – вроде Христос-младенец. Звездочки везде из фольги и бумаги, гирлянды, как леденцы, развесили.

– Да уж, отец Михаил весьма… молод, – говорил в задумчивости отец Варфоломей. – Монашествующий?

– Да, монах. Недавний семинарист, неоперившийся еще. Зато службы – все он, в библиотеке помочь, с воскресной школой – тоже он. У нас братия невеликая, со всем тяжело справиться: на кухне, по хозяйству, полы вымыть, во дворе убраться. Монахи и послушники заняты. А игумен без отца Михаила – как без рук.

Отец Варфоломей поджал губы. Не понравился ему отчего-то смешливый отец Михаил: в лице что-то не то было. Может быть, нос – кривой, загнутый книзу, как орлиный клюв, или губы – чересчур чувственные, едва могущие принадлежать аскету, или же глаза – слишком выразительные, черные, крупные, как будто гаршинские[6], по-телячьи влажные глаза, которые сообщали лицу отца Михаила какое-то одухотворенное уродство старинных русских образов.

«Да, – подумал отец Варфоломей, – взгляд у него тревожный, как у ворона. Я часто встречал такие взгляды у тех горемык, которые приходили в монастырь не от большой любви к Богу, но от страшных грехов – принять покаяние, те грехи отмаливать, мучились страшно, бесами истязаемые, в тиши затворничества, в благодати молитвы, рвали на себе волосы и в кровь расцарапывали грудь. А вскоре сбегали из монастыря и исчезали – на перепутьях одичалых дорог. Но какие у этого вьюноша могут быть грехи? – недоумевал он. – Грехи столь жуткие, чтобы в глазах мрак ночной сгущался…»

– А что же насчет чудес? – как бы вдруг спохватился отец Варфоломей.

– Да, чудес много было! – отвечал словоохотливый Илия. – Вот одно – прозорливость нашего отца Антония.

– Это как же?

– Лебеду в пшеницу не превращает, да и пепел в соль не превращает, однако, когда у нас что пропадет в монастыре, сразу указывает, где та вещь лежит. Отец Антоний наш давно к постели прикован, хворает ужасно, бедный, но такой добрый: за это Господь его и наградил даром.

На лице отца Варфоломея, видно, выразилось недоверие, потому что Илия поспешил разъяснить:

– Как-то раз наш монах, Савва, пожаловался, что пропали его любимые четки, которые ему сам митрополит подарил; все обыскал – нет четок! А отец Антоний вдруг в точности ему указал, что лежат они на кухне, за иконой Серафима Саровского. И то – правдой оказалось. Мы, конечно, удивились, приступили с вопросами к отцу Антонию, мол, откуда, отче, узнал, где четки лежат. «А вот, – говорит. – Ангел мне ночью о том рассказал. Голосок такой нежный, девичий, точно из-за стены идет». Потом еще много что терялось в монастыре: у кого – лампадка, у кого – Библия, у кого – сапоги; и все это отец Антоний указанием своим отыскивал. И до сих пор, если пропадет что, а он отыщет, так радуется отец Антоний, как дитя. А мы-то как рады!

Но отец Варфоломей остался этим чудом недоволен.

– А что еще? – спросил он.

– Еще было чудо о кукушке.

Это звучало уже любопытнее.

– У нас, видите ли, довольно обширный монастырский сад, – говорил Илия. – Черемуха и сирень цветут – опьянеть можно! Одним погожим весенним утром зашла к нам в церковь девушка. Хорошенькая, в красной косынке, две черные косы, как хвостик у ласточки-касатки. И рыдает так безутешно. Мы ее окружили и спрашиваем, что же случилось. «Я по саду гуляла, а там кукушка пела, – рассказала она. – Я и спросила: „Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось?“ Есть же такое поверье. До того кукушка куковала как заведенная, а как я спросила, так замолчала насовсем. Как будто подстрелили ее! Значит, я скоро умру!»

И опять заревела.

Игумен ее стал уговаривать, мол, ведь все это темное язычество, не надо придавать значения разным суевериям, да к тому же в уныние впадать, ибо то – грешно; на все же – воля Божья, и кукушка тут совсем ни при чем.

Но девушка не могла утешиться такими словами. Как ни старалась она кулаками и косынкой слезы утирать, те так и текли по ее личику.

А в то время в церкви как раз стоял и отец Михаил; он и сказал девушке: «Вы помолитесь Богу и попросите у Него другую кукушку, которая вам побольше лет накукует. И не плачьте, чего же так расстраиваться!»

Игумен, правда, отца Михаила обругал за такой совет, но девушка, я видел, час или два молилась потом перед образами на коленях.

– И что же произошло? – спросил отец Варфоломей.

– На другой день прибегает, вся сияющая, смеется, – продолжал с восторгом Илия. – Молилась она, правда, о другой кукушке, а утром встала, пошла в монастырский сад. Зовет в первый раз: «Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось?» Нет ответа. Во второй раз – тоже тишина. А в третий раз позвала – закуковала кукушка. И столько раз куковала, что девушка и со счету сбилась. Ну, уж век-то щедрая пташка точно отмерила ей.

Но и это чудо не слишком убедило отца Варфоломея. Илия, чувствуя скепсис своего собеседника, решил продолжать, но немного смущенно:

– Случилось и со мной чудо как-то раз. Только вы никому очень не сообщайте. А вам я расскажу, как все было на самом деле.

Я же по благословению настоятеля и с соизволения Божия чуть-чуть иконописец, вроде неплохо получается, поэтому и в храме росписи – все моих рук дело, и прихожане часто просят от меня иконку.

Так вот, однажды бабушка Дарья, тоже наша прихожанка, попросила меня образ ей написать. Богородицы, значит, Семистрельной. И чтобы вокруг нимба цветы были, и церковки на заднем фоне, и чтобы Божья Матерь немного ликом походила на ее покойную сестру. Просила, чтоб обязательно успел я ко дню ее ангела. А я возьми да и заболей. Мне немножко совсем оставалось, день работы. А меня, как цепями, болезнь к кровати приковала: жар, голова не своя, ничего не соображаю, только бормочу в горячке: «Мне бы икону закончить… бабушке Дарье…» И очень я молился.

– Почему же вы не попросили других насельников икону закончить? – спросил отец Варфоломей.

– Среди них совсем иконописцев нет, а купить – нельзя. Я же особую икону делал. На листочке у меня все приметы и пожелания записаны были.

Пришлось игумену сказать бабушке Дарье, что ко дню ее ангела никак поспеть нельзя. Повздыхала старушка и, слезы из морщин вытирая, побрела домой. Так она шептала: «Не достойна я, видно, такой радости. Бог, видно, меня не любит…» Старушки – они ведь все близко к сердцу принимают.

И вот случилось так, что в ночь перед днем ангела бабушки Дарьи икона Богородицы все-таки была написана. Написана не кем иным, как посланцем Господним.

А дело таким образом обстояло.

Лежал ночью монах Илия, мучился, как бы даже бредил и вдруг различил сквозь болезнь, будто сам ангел вошел в его келью. Дверь чуть скрипнула, и свет замерцал, словно от лампадки, но Илия догадался, что то не лампадка, а нимб вокруг ангельской головы. Дивится Илия. Хочется ему слово сказать, но губы так в жару запеклись, что разлепить нельзя. Ангел пошарил-пошарил по келье, да вдруг споткнулся (опрокинулось что-то с грохотом) и прошипел: «Твою за ногу! Кто эту хр… тут поставил?!» И нимб погас, точно свечу задули. Изнемогая от горячки, снова уснул Илия.

На другое утро приходит в келью к Илие монах Савва и видит: стоит на окне икона. Да не такая, чтоб обыкновенная – липовая досочка, левкас и паволока, краски там да сусальное золото, – нет. Хотя досочка была, да притом большая, но вся икона из дерева вырезана оказалась. Каждый завиток, каждая слезинка у Богородицы, складочка на ее хитоне, глаза у Христа – как живое все! И цветы есть, и церковка на заднем фоне, и ликом похожа…

Побежал Савва и рассказал обо всем братии и игумену. Они все в келью Илии ввалились, охают, ахают, нарадоваться не могут, никогда такой красоты не видывали. А Илия глаза выпучил, головою вертит, в себя едва пришел от горячки, чуть не плачет – со слезами светлыми и рассказывает: так и так, ангел с нимбом к нему ночью приходил, видно, он и вырезал из дерева икону для бабушки Дарьи. Вспомнил тут, правда, Илия, как ругался ангел, и смутился, утаил. В конце концов, есть у Илии привычка то стул не задвинуть, то ведро посреди кельи забыть, вот бедняжка-ангел и запнулся – с кем не бывает!

Просияла бабушка Дарья, когда ей икону вручили. Ну а как рассказали старушке, что сам ангел ее вырезал заместо больного иконописца Илии, сделалась она совсем пьяная от счастья. Икону целовала и плакала. Только сказала:

– Правда, я, голубчики, хотела Семистрельную, а это-то Казанская.

Отец Варфоломей рассмеялся. Улыбнулся и Илия.

– Да уж, чудо! Как есть – чудо! – сказал отец Варфоломей.

– А недавно, – затараторил Илия, чувствуя, что гость стал благосклоннее, – игумен беса изгонял. Такой это был бес сильнющий!

В то время племянник одного прихожанина, юноша неверующий и очень заносчивый, часто приходил в монастырь и издевался: «Ну, где же ваши чудеса? Я бы тоже поглядел, может, и уверовал бы!» – «Погоди, приятель, – отвечал ему игумен. – Господь ведь не циркач-акробат, чтобы каждый день паству фокусами развлекать. У Него все не зряшное и не пустяшное. Будут тебе чудеса».

Так и вышло, как игумен загадал.

Вскоре объявился в монастыре самый настоящий бес. Да, бесенок! И стал он, значит, пакостить и безобразничать. То кадило уронит, то окно распахнет, то украдет кропило или чашу с дарами. Видать этого беса никто, ясное дело, не видал, а только ночами разносился по коридорам, возле монашеских келий, бесовской, потусторонний хохот.

Уж и кропили монастырь святой водой, уж и читали молитвы, уж и горячо просили Богородицу-заступницу – ничего не помогало.

И вот наконец Савва заметил, что хохот бесовской прямо над его головой раздается, из кельи, где тогда лежал якобы болящий отец Михаил – с постели не вставал, на службы не ходил, со всеми вместе не трапезничал.

Объявил, конечно, Савва игумену и нам всем о положении вещей – так и так, а не вселился ли бес в отца Михаила? Монах-то хотя и добрый, но в молитве и посте не сказать чтобы слишком усердный: мог и подпустить в себя дьявольское отродье. Мы с ним все согласились.

Тогда игумен мудро рассудил: «Надо бы отца Михаила к мощам святым поприкладывать. Мощи святые черта, полагаю, изведут».

Пошли мы тогда к отцу Михаилу в келью. Лежит он на досках кровати, как мертвец, ладони на груди сложены, ликом бледен. Взяли мы его под ручки, чуть не силком, и повели в церковь. Отец Михаил удивился, глазами чернющими похлопал, однако особо противиться не стал.

Но как переступил он порог святой церкви!.. Немало на своем веку повидал я бесноватых: одних возле мощей трясло как бы в эпилептическом припадке, другие валились без сознания, третьи визжали и стонали, как грешные души на адских угольях: «Не хочу к тебе, преподобный! Ненавижу Тебя, Боженька!» – чтоб их к мощам не прикладывали и святой водой не кропили.

Вот и с отцом Михаилом сделались страшные судороги; он не кричал, только зубы стиснул и дальше нейдет. Мы сразу смекнули, что это в нем бес противится Божьей церкви, взяли его и ну давай тащить к мощам преподобного. Тащим, тащим, из сил выбились, словно весь он – чугунный, железный или свинцовый. Такая тяжесть нечеловеческая и сила львиная.

Подтащили мы отца Михаила волоком к мощам, за руки его держим, игумен голову ему нагибает; а того всего трясет, и кричит жутко, и лицо корежится, уродуется.

Два дня мы отца Михаила насильно прикладывали к мощам. На третий же день, в церкви, он вдруг проговорил с мучением: «Сам приложусь теперь, не трогайте меня». Мы его отпустили и смотрим во все глаза: отец Михаил приложился к мощам, распрямился, перекрестился и отошел. Игумен тогда сказал с гордостью: «Вот она – победа нашей православной веры-то над силами ада».

А отец Михаил поглядел глазами темными на братию, и на прихожан, и, к слову, на того юношу неверующего, который чудес требовал, да как захохочет громовым, загробным голосом: «Здорово я вас всех обманул!» И тут же звонким, женским завизжал: «Попались! Попались!»

У нас дыбом волосы поднялись. Страшно стало по-настоящему. Чуть из церкви вон не бросились, но власть над собой возымели и горячо молились Богородице, чтобы защитила нас от Лукавого.

Беса-то, конечно, потом изгнали из отца Михаила, а того юношу я теперь каждую субботу и каждое воскресенье встречаю в церкви.

О таких чудесах поведал отцу Варфоломею монах Илия.

Когда возвратился игумен, отец Варфоломей отправился к нему в кабинет. Они поговорили как старые добрые друзья по семинарии, а потом гость завел речь о чудесах, происходящих в монастыре.

– Ох уж эти мне чудеса! – рассмеялся добродушно игумен с седой, до колен, ветхозаветной бородой. – Ты и не думай слушать об этих глупостях!

– Разве икона, сделанная ангелом, – глупость? – возразил отец Варфоломей. – Или прозорливость вашего отца Антония?

– Это кто тебе рассказал такую чушь? Илия или Савва? Дам им благословение помолчать месяцок, а то уж больно разболтались.

Гость недоумевал:

– Почему ты так враждебен? Чудеса – они во славу Божью.

– Чудеса! – отмахнулся игумен. – Грош цена подобным чудесам. Нет-нет, ты даже голову себе не забивай. И не пытайся понять.

– Да почему же, в конце концов?! – возмутился отец Варфоломей.

Игумен вздохнул и поглядел в окно, разглаживая пальцами седую бороду. Глянул туда вслед за ним и отец Варфоломей. Там, за окном, в обрамлении инеевых цветов, дети затеяли игру в снежки. Среди них был отец Михаил. Комкал снег в голых ладонях, кидался им в ребят, а в крепких белых зубах сжимал темно-золотистую баранку.

Вероятно, этот отец Михаил из тех, кто ест за семерых, но все сгорает в нем, словно дрова и щепки – в печи. Прожорлив, как саранча, как смерть, как великан Гаргантюа[7], который вместе с латуком случайно проглотил шестерых паломников. А отец Михаил, быть может, откусит еще и от монастырской колокольни, как от мороженого, слизнет глазурь куполов, попробует на зуб монахов, поморщится и выплюнет.

Но тут во двор вышел какой-то чернобородый монах и, грозный, метлой разогнал отца Михаила с детьми. Они убежали в трапезную.

Игумен снова грустно, но светло поглядел на отца Варфоломея.

– Вот, к примеру, что скажешь насчет такого чуда? – заговорил он с улыбкой. – Это с нашим келарем Саввой случилось.

Однажды утром заглянул монах Савва в кладовую. Перед тем, ввечеру, привезли с подворий сметану, он и хотел как десерт подать ее к трапезе. Пошарил на полках холодильника и видит: нет сметаны. Нету – и все тут. Пусты крынки, а вся сметана, густая и жирная, съедена. Савва заметался, не знал, что и подумать.

Но вдруг увидал он, что у двух икон – Святого Егория и Николая Чудотворца – рты вымазаны сметаной. Догадался Савва, что это не кто иной, как святые угодники, монастырской сметанкой полакомились. Вытер он им пресветлые лики платочком и решил никому о том чуде не сообщать, а про сметану сказать, что скисла, не доглядел. Не выдавать же Николая и Егория! Они ведь славные ребята. Егорий-то Свят коров пасет, Микола-то Свят засевает яр: в одной руке – горох белый, в другой руке – ячмень златоусый.

Одному только игумену Савва рассказал обо всем. Усмехнулся тогда игумен и говорит: «А ты, брат, напеки сладких булок и пирожков. Думаю, угоднички опять не устоят».

Так Савва и сделал. Напек он калачей, пышек, ватрушек и пирожков и оставил на полках в кладовой. Старый ворон мимо не каркнет. Опять случилось чудо: съели Никола Угодник и Святой Егорий все подчистую. Утром напек Савва, а к вечеру, незаметно как-то, исчезли все булочки и пирожки. Рты у святых не вымазаны были, но под образами крошек обнаружилось – уйма.

Снова рассказал об этом Савва игумену, а тот засмеялся и так присоветовал: «Дам я тебе, брат, одну настоечку растительную; мне ее бабушка Дарья принесла – для лекарственного эффекта. Желудок, говорит, прочищает – отменно. Так ты поставь ее под скамейку, для угодничков-то наших святых. Им полезно будет».

На другой день оказалась выпита целая бутылища этого угощеньица. Спрашивает тогда игумен перед службой у Саввы: «А где же отец Михаил?» Тот головой качает жалобно и вздыхает: «А полоскает его, голубчика, мама не горюй. Совсем болен сделался».

После того раза перестали отчего-то Николай Чудотворец и Святой Егорий еду из холодильника воровать.

– И что же ты хочешь мне этим сказать? – спросил в недоумении отец Варфоломей.

– Не нужно вмешиваться, – отвечал игумен. – Я сам пытался прекратить эти… чудеса. Но потом оставил все как есть. Мне в голову тогда пришла странная мысль, что Кто-то же попускает это, что Кому-то, наверное, нужен такой человек, чтобы творить Свою волю.

Отец Варфоломей, сурово поджав губы, возразил:

– Но ведь Христу вино вместо воды в кувшины никто не помогал переливать тайком, чтобы выдать все за чудо.

Игумен дернул себя за бороду, улыбнулся примирительно:

– Но ведь Христа среди нас и нет, верно?

Выходя от игумена, отец Варфоломей много размышлял. Был он, надо сказать, в большой растерянности и все не мог до конца постигнуть: что такое происходит в монастыре и, главное, зачем оно происходит.

Во дворе, на деревянной ступеньке, ведущей в гостевую трапезную, сидел отец Михаил, поджав колени, и ножичком вырезал игрушку из дерева. Рядом стояла девочка, обмотанная по нос шарфом, тянула к молодому священнику красные пальчики. Наконец тот сдул стружки, подал деревянного зайчонка девочке, и та, схватив его, побежала к монастырской арке. Редкий и пушистый, кружась, падал снег.

Но надолго внимание отца Варфоломея на этой сцене не задержалось. Его отвлек спешащий от златоглавой церкви монах Илия. Уже издалека Илия заговорил восторженно и взволнованно:

– Батюшка, новое чудо! Я же вам говорю, под Рождество всегда какое-нибудь да случится. С нашей прихожанкой – бабушкой Дарьей, которой я икону писал, помните? Она мне только что рассказала.

– Что же именно произошло?

Илия охотно поведал.

Старушка Дарья имела такое обыкновение – каждое утро прикладываться к иконе Богородицы в иконостасе и подолгу тихонечко с ней шептаться. Все спрашивала, увидится ли она с двумя своими сыновьями на том свете и пустит ли Господь их в рай. Очень бабушке Дарье боязно за них было: один с собой покончил, другой спился. «Как же это, Богородица, – шептала она, – если меня Христос пустит в рай, то мне без детей этот рай раем совсем не покажется. Как же я стану радоваться, если они там, в аду, страдают? Уж лучше и мне тогда в ад, но только к ним бы поближе». Просила старушка у Богородицы, чтобы простил Христос ее Андрюшу и Семочку. И каждый раз, не дожидаясь ответа, вздыхала и уходила.

Но сегодня утром случилось так, что, приложась лбом к иконе, бабушка Дарья услыхала голос. Тот голос говорил: «Да что ты, глупая, заладила: Андрюша и Семочка, Андрюша и Семочка! Мне вот заняться нечем, как все это выслушивать. Пустят их в рай, уж я об этом договорюсь. Ну и не реви больше!»

Бабушка Дарья едва чувств не лишилась. В церкви в то время никого не было. Несколько раз подходила она к иконе Богородицы, и та отвечала по-прежнему: «Это ж издевательство! Я тебе говорю: пустят твоих Андрюшу и Семочку в рай ради тебя. Ты-то вон какая добренькая. Ты же сама на прошлой неделе исповедовалась: у тебя всех грехов – на службу воскресную с утра не смогла подняться и на соседку накричала. Иди себе с Богом и не реви!»

Правду говорила икона про исповедь. Теперь уж не сомневалась бабушка Дарья, что то сама Богородица с ней беседует. Светлая стала, счастливая, глазами васильковыми завлажнела. Хотела не рассказывать никому, но не утерпела – открыла монаху Илие.

– А я вам передаю! – сказал радостно Илия.

Гость улыбнулся и кивнул, будто поверил в чудо, но на сердце у него было неспокойно. Он решил наконец-то сам все выяснить.

Отец Варфоломей явился рано-рано на другое утро. Было пронзительно солнечно. Мороз стоял студеный, даже продохнуть тяжело. Иеромонах перекрестился и вошел в церковь, где душисто пахло ладаном, свечным воском и свежей хвоей: в углу стояла наряженная, в мишуре, в шарах красных и золотых, в шоколадных конфетах и карамельках на ниточках елка.

Тут он услыхал тихий шепот. Бабушка Дарья, прижавшись лбом к стеклу киота, беседовала с Богородицей. Больше никого поблизости не было. Отец Варфоломей потихоньку подкрался, ступил на амвон, толкнул дверцу Царских Врат и заглянул в алтарь.

И тут он увидел. Отец Михаил стоял со шваброй в руках позади Богородицы и отвечал ласковым женским голосом, посмеиваясь: «Перестань, сказано тебе: прощу я твоих сыновей, прощу». Гнев вскипел в душе отца Варфоломея. Когда бабушка Дарья ушла, он схватил отца Михаила за руку и вместе со шваброй вытащил из алтаря.

– Как вы смеете?! – прошептал отец Варфоломей в ярости. – Я видел, как вы за Царскими Вратами стояли и с бедной старушкой говорили, будто это с ней сама Богоматерь беседует. Она доверчива, как дитя, а вы обманули ее. Вы лжете, и чудеса ваши ненастоящие – и с иконой, которую Илие якобы ангел написал, и с кукушкой, и с вещами пропавшими, и с бесом!..

Отец Михаил вырвал руку; он был бледен, но глядел гордо и непримиримо.

– А вы кто такой вообще? – спросил он.

– Я – секретарь митрополита и друг вашего игумена, – отвечал отец Варфоломей. – И я требую, чтобы вы сейчас же пошли и при братии покаялись в ваших лжечудесах. Потому что лгать нельзя!

– Да кто не лжет, у того, наверное, совсем нет сердца, – холодно возразил отец Михаил.

Отец Варфоломей мгновенно раздражился от этого надменного тона.

– А потом вы расскажете об этом «чуде» с говорящей иконой и бабушке Дарье, как по-настоящему все дело обстояло, – проговорил он. – Вы меня поняли?

Но отец Михаил только с усмешкой покачал головой. Тогда отец Варфоломей решительно обернулся и пошел к выходу из церкви. Тут уж молодой иеромонах не вытерпел.

– Стойте! – вскричал он, и эхо гулко прокатилось под высокими сводами, с которых печальными глазами глядели святые и ангелы. – Я больше так не буду, честное слово! Только не рассказывайте никому!

– Вы нехорошо поступаете. Ведь люди верят, верит и та прихожанка.

– Да ведь я ее утешил!

– Но ложью. И мне придется все рассказать.

Отец Михаил вдруг в отчаянии заломил руки. Лицо его исказилось, и черные глаза засверкали огнем.

– Вы – жестокий человек! Разве вы не понимаете, что убьете ее?!

– Или вы думаете, – спокойно возразил отец Варфоломей, – что Господу нужна ваша помощь, чтобы творить Свою милость?

– Не Господу нужна моя помощь, а этим несчастным нужен Бог! – воскликнул отец Михаил.

– Я вас не понимаю.

– Хорошо же, – усмехаясь, отвечал молодой иеромонах. – Я расскажу славную притчу, и вам все станет совершенно ясно.

В пасхальную ночь, когда все спали, один из учеников Христа, наиболее приближенный к Нему, вдруг прошептал в великом страдании, склонив голову Ему на грудь: «О Равви! Душа моя пуста, и не горит вера в сердце моем». Иисус же, улыбнувшись, глаголил ему в ответ: «Видел ли ты, как на брачном пиру в Кане Галилейской я претворял воду в вино?» – «О, я видел, Равви!» – «Видел ли, как насытил я пять тысяч человек пятью хлебами?» – «Видел, Господи!» – «Видел ли, как ходил я по водам озера Галилейского?» – «Я видел, видел, Господи!» – «Видел ли, как воскресил я Лазаря из Вифании, бывшего четыре дня мертвым?» – «Да, Господи!» – «Я творил чудеса, и ты видел сии чудеса; они совершались пред очами твоими». – «О Сын Бога Живаго, – рече Ему неверный ученик, – Учитель мой, Ты грядешь по земле и неиссякаемый свет проливаешь кругом Себя: тем страшнее и неизбывнее тьма, которая стояла до Тебя и которая станет после Тебя. Но виной моему безверию не те чудеса, которые Ты сотворил, а те, которых Ты не сотворил».

Отец Варфоломей выслушал все внимательно, хотя сердце его сдавил хладный ужас. Много на своем веку встречал он атеистов, безумцев, бесноватых и богоборцев, но никогда, нет, никогда не встречал он змея в голубином обличье.

– Теперь я просто обязан объявить обо всем, – твердо проговорил отец Варфоломей. – Оставить все как есть я не имею права. И вас оставлять в священном сане – опасно. Вы можете сгубить столько невинных душ и…

Отец Михаил схватил отца Варфоломея за край рясы, чуть не на колени опускаясь.

– Не нужно, не рассказывайте! – взмолился он. – Я сам признаюсь игумену, что не верую, но не нужно про чудеса рассказывать. Не делайте меня снова убийцей.

Отец Варфоломей содрогнулся от взгляда, которым вперился в него молодой священник. Взгляд, полный страха, отчаяния и ночного мрака.

– Ведь я уже однажды убил так человека, – сказал отец Михаил. – Ни в чем не повинного. Я лишил его не только жизни, но и надежды на Спасение. Вы хотите, чтобы это повторилось? Тогда я беру вас в сообщники! Понимаете?!

Отец Варфоломей попытался отпихнуть отца Михаила локтем, но тот, точно безумец, вцепился в него скрюченными пальцами. Лицо молодого священника все подергивалось от мелких судорог. Он опять заговорил:

– Вы, наверное, слышали, как в одной московской семинарии года три тому назад покончил с собой воспитанник?

Отец Варфоломей, конечно, знал о том случае. Сколько было разговоров! Дурное влияние? Проблемы в семье? Травля со стороны других студентов? Никто не мог дознаться. Того юношу, кажется, звали Григорием, а фамилию уж и не припомнить. Говорили, очень прилежный в учебе, положительный мальчик, много товарищей, даже как будто была возлюбленная. И вдруг, совершенно неожиданно… повесился в уборной.

– И что же? – спросил отец Варфоломей. – Вы ему на шею петлю накинули?

Отец Михаил покачал головой. Но его собеседник начинал уже догадываться:

– Вы ему, восприимчивому мальчику, наговорили какую-нибудь чушь вроде той, что мне теперь рассказывали?

– Нет… – прошептал отец Михаил. – Это все из-за соловья…

– Какого соловья?.. – опешил отец Варфоломей.

– Который пел в зимнем саду.

Григорий Нимвродов был семинарским товарищем и соседом по келье отца Михаила (в миру – Дмитрия Гамаюнова). Белокурый юноша с равнодушно-голубиным взглядом, но тщеславный и, как многие тщеславные натуры, страстный до саморазрушения. Отец Михаил знал, что Григорий даже пробовал писать стихи, правда, дальше первых двух строк они у него все никак не шли: огня, видно, не хватало. Зато имелось у Григория другое увлечение. Отец его был ученым-орнитологом, поэтому и сын его, переняв любовь к птицам по наследству, знал наперечет, где сойка, где горихвостка, или зарянка, или зяблик, или иволга, и варакуша, и щегол, или пеночка-теньковка, и любимым его занятием было подолгу сидеть на монастырском дворе возле семинарского общежития и кормить хлебом птиц или мастерить скворечники и кормушки.

Прежде друзьями они с отцом Михаилом не были, а сошлись после одного презабавного происшествия, о котором долго потом поговаривали в семинарии. Вот какое это происшествие.

Однажды Григорий притащил из зоомагазина тощего, измученного и ободранного попугая. Большой такой попугай. Тельце зеленое, кончики крыльев розовые, голубой лобик и золотистая шейка. Назвали его Лулу. Очень он всем понравился. Кто-то из воспитанников пытался выучить его матерщинным словам, кто-то зернышки ему приносил, кто-то купил новую клетку.

Только беда была в том, что о Лулу скоро непременно узнал бы проректор по воспитанию, отец Серафим, через дежурных помощников, в простонародье – дежпомов, или от кого-нибудь из особенно радетельных воспитанников. И тогда бы попугая конфисковали и отправили обратно в зоомагазин, где с ним так жестоко обошлись, а сами семинаристы за укрывательство птицы едва ли отделались бы одними «объяснительными». Пока что, конечно, удавалось воспитанникам Лулу под кроватью прятать во время обходов (слава Богу, что попугай молчаливый и запуганный был), но долго так продолжаться не могло.

«Неужели его нельзя кому-нибудь отдать?» – спрашивал Аркаша, высокий полнотелый семинарист с широкой грудью.

Всегда крепко держался он на ногах – и в труде, и в вере, и в невзгодах. Со временем из него должен был выйти славный, но прозаический священник, где-нибудь в глухой провинции, с такой же пышной добропорядочной женушкой-регентшей, с кучей детишек и довольной паствой.

«Мы тут почти все неместные, – ответил Григорий, потом вздохнул обреченно. – Значит, придется все-таки отнести его в зоомагазин».

«А что, если во всем признаться? – не теряя бодрости духа, предложил Аркаша. – Попросим кого-нибудь из отцов, чтобы взял попугая к себе. Пускай повесит его клетку рядом с портретом патриарха. Нам не откажут!»

«Да, но отец Серафим не позволит, – заметил Григорий. – Его не то что ободранным попугаем, своей-то голодной смертью не разжалобишь».

Вдруг Гамаюнов, до того спокойно лежавший на кровати, закинув за голову руки, вздрогнул и приподнялся на локтях. Все лицо его так и просияло.

Григорий первым заметил движение Гамаюнова: «Чего это ты, Митрий, удумал?»

«Митёха, сожрать Лулу – это не значит спрятать его!» – засмеялся Аркаша.

«Нет же, – возразил Гамаюнов. – Я могу помочь оставить его здесь…»

Воспитанники недоверчиво переглянулись. Гамаюнов был, конечно, изобретателен, но изобретательность эта частенько принимала самые эксцентрические формы.

«…для этого нужно, чтобы вы отдавали мне Лулу на пару часов в день, – продолжал Гамаюнов, а когда Григорий грозно нахмурился, прибавил, складывая в молитвенном жесте руки: – Ничего с ним не случится, честное слово!»

Другого выхода все равно не было, поэтому Григорий скрепя сердце отдал Лулу Гамаюнову. Тот взял попугая и в течение недели, пока Григорий пытался найти кого-нибудь, кто бы захотел заботиться о Лулу, то уносил его тайком в часовню на монастырском кладбище, то запирался с ним в комнате в часы досуга, то прятался с ним в монастырском сарайчике.

А через неделю Аркаша, цокая языком от досады, вошел в келью и воскликнул: «Всё! Прощайтесь с попугаем! Какой-то гад донес на нас отцу Серафиму».

Вскоре послышались разъяренные шаги по коридору, и в келью влетел отец Серафим, багровый от праведного гнева, потрясая кулаками.

«Где?! – кричал он. – Где эта птица, я вас спрашиваю?! Вы, поганцы! Кто вам позволил?! Совсем страх потеряли?!»

Гамаюнов тут же смиренно вынул клетку из-под кровати под свирепые взгляды товарищей, предъявил отцу Серафиму попугая и так сказал, с невыразимым страданием в голосе:

«Отче! Несчастный наш Лулу был вырван из силков зла, измученный и растерзанный, и наконец в семинарии, в монастыре, обрел покойный приют. Неужели же вы прогоните из обители такого благочестивого попугая?»

Гамаюнов взял Лулу на предплечье и важно произнес: «Отче наш!..» А попугай вдруг выпалил: «Иже еси на небесех!..» Гамаюнов сказал: «Да святится имя Твое». А попугай: «…да приидет Царствие Твое!» И всего «Отче наш» выдал бедняжка Лулу. Выпучил отец Серафим глаза, слушает, дивится, да вдруг – ка-а-ак засмеется! Впервые воспитанники слышали, чтобы он так смеялся, и тоже не вытерпели – залились смехом.

Остался Лулу в семинарии, только теперь уж поселился в кабинете проректора. Отец Серафим заботился о нем и нет-нет да и просил его «Отче наш» наизусть сказать.

А потом… случилось кое-что. Под самое Рождество.

Однажды ночью Гамаюнов услыхал, как Григорий молится в соседней кровати. Ночь была темная. В келье на подоконнике, заставленном иконами, мерцала одна лампада, огненными мотыльками порхали отблески по сусальному золоту нимбов и тоскующему косоглазию иконных ликов. За окном шел снег, золотились червонно и таинственно луковичные купола церквей.

Аркаша крепко спал, а Гамаюнов отчего-то не мог уснуть и слышал, как Григорий молится, точно в горячке, шепотом: «Боже, как мало во мне веры! Я знаю, что это большой грех, но я так часто, так часто сомневаюсь! Если бы Ты мог явить мне Твою божественную природу, если бы дал знак, как бы я был благодарен! Мне бы любого, даже самого незначительного, знамения хватило бы! Вот если бы икона замироточила, когда я к ней приложусь! Или во сне со мной ангел бы заговорил. Или если бы соловей запел зимой… Я бы не сомневался больше и не мучился…» Так молился он Господу.

А на другой день, рано-рано поутру, шел Григорий через заснеженный монастырский двор и вдруг услыхал, как… как засвистал соловей. Всякий голос птичий мог узнать Григорий и тут не ошибался. То пел соловей, словно была теплая руче́истая весна. И как чудесно он пел, как голосисто да развилисто, на все лады перещелкивал-пересвистывал. И тогда в восторге побежал Григорий и рассказал отцам, и монахам, и друзьям, что ночью молился он Господу, чтобы Тот знак ему подал пением соловья, и Бог подал.

Отец Михаил замолчал в бессильном страдании. Он был так бледен, что отцу Варфоломею пришлось взять его за плечи и усадить в углу на скамейку. Погасла желтая свеча: от нее в полутьму храма вился тонкий, нежный дымок. На щеках у отца Михаила загорелось два красных, как калина, пятна, и затрясло его, словно в лихорадке. Сердце отца Варфоломея наполнилось состраданием.

– Только так вышло, – снова заговорил отец Михаил, – что однажды я перед своей невестой в саду изображал, как крякает утка, и как кричит чайка, паря над водными просторами, и как пищат в кустах замерзшие воробьи. И Гриша случайно услышал это. А потом… Вы знаете, что случилось потом.

– Из-за этого?.. – в ужасе прошептал отец Варфоломей. – Только из-за этого?!

Отец Михаил вскинул на него черные глаза и горько усмехнулся. Бледные губы его дрожали. Он не мог говорить, сжал руками край подрясника. Его все так же потряхивало. Казалось, что он вот-вот заплачет.

Невеста! Отец Варфоломей глядел на этого потерянного человека, ребенка еще, в сущности, разуверившегося, принесшего столько страданий другим и себе. Не женился, ушел в монастырь – этот грех отмаливать. А ведь мог бы жизнь просвистать скворцом, пропеть соловьем, протенькать пеночкой ласковой, воробьем серым прочирикать. Мог бы жизнь ту заесть ореховым, да яблочным, да капустным пирогом, да борщом, да щами, да куличами и калачами. Но никак, видно, никак нельзя!

Отец Варфоломей опустил руку ему на плечо и хотел было что-нибудь сказать, чтобы утешить, но не успел. В церковь ввалился, громко дыша, красный щеками Илия, неся в руках какой-то сверток. Шарф, кажется.

– Вы поглядите, батюшки! Вчера вот нашел птичку, пела всю ночь, замерзла, бедная. Наверное, со своими в Африку, где бегемоты, жирафы и пальмы, не успела улететь. Я ее отогрел.

Илия разжал ладони: из вязаного шарфа вдруг вспорхнул под самый купол, освещенный тихим золотистым светом, серый соловей.

 «Новогодние игрушки» – песня Аркадия Хоралова на стихи поэта Андрея Дементьева, 1987 год.

 Андрей, любовь моя! Наконец-то! (исп.)

 Давай, Андрей! Займемся любовью! (исп.)

 Мой милый… (исп.)

 Конечно (англ.).

 Всеволод Михайлович Гаршин (1855–1888) – русский писатель, автор рассказов и сказок; страдал психическим расстройством, покончил с собой, бросившись в лестничный пролет.

 Великан Гаргантюа – персонаж романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (XVI в.).