Шиллер сказал: «И в детской игре кроется иногда глубокий смысл», – а Шекспир: «И на небе, и на земле есть еще много такого, чего мудрецы ваши не видывали и во сне». Это можно применить к загадочному предмету, о коем мы хотим поговорить. Дух сомнения составляет свойство добросовестного изыскателя; но само по себе и безусловно, качество сие бесплодно и даже губительно. Если к этому еще присоединится высокомерное презрение к предмету, нередко служащее личиной невежества особенного рода, – то сомнение, или неверие, очень часто бывает лицемерное. Большая часть тех, кои считают долгом приличия гласно и презрительно насмехаться надо всеми народными предрассудками, без разбора, – сами верят им втихомолку или, по крайней мере из предосторожности, на всякий случай, не выезжают со двора в понедельник и не здороваются через порог.

С другой стороны, если и смотреть на поверья народа вообще как на суеверие, то они не менее того заслуживают нашего внимания как значительная частица народной жизни; это путы, кои человек надел на себя – по своей ли вине или по необходимости, по большому уму или по глупости, – но в коих он должен жить и умереть, если не может стряхнуть их и быть свободным. Но где и когда можно или должно сделать то или другое – этого нельзя определить, не разобрав во всей подробности смысла, источника, значения и силы каждого поверья. И самому глупому и вредному суеверию нельзя противодействовать, если не знаешь его и не знаком с духом и с бытом народа.

Поверьем называем мы вообще всякое укоренившееся в народе мнение или понятие, без разумного отчета основательности его. Из этого следует, что поверье может быть истинное и ложное; в последнем случае оно называется собственно суеверием или, по новейшему выражению, предрассудком. Между этими двумя словами разницы мало; предрассудок – понятие более тесное и относится преимущественно к предостерегательным, суеверным правилам, что, как и когда делать. Из этого видно, еще в третьем значении, важность предмета, о коем мы говорим; он дает нам полную картину жизни и быта известного народа.

Не только у всех народов земного шара есть поверья и суеверия, но у многих они довольно схожи между собой, указывая на один общий источник и начало, которое может быть трех родов: или поверье, возникшее в древности, до разделения двух народов, сохранилось по преданию в обоих; или, родившись у одного народа, распространилось и на другие; или же, наконец, поверье, по свойству и отношениям своим к человеку, возникло тут и там независимо одно от другого. В этом отношении есть много ученых указаний у господина Снегирева[2]. Сочинитель настоящей статьи ограничился одними только поверьями русского народа или даже почти исключительно тем, что ему случилось собрать среди народа; посему статья эта вовсе не есть полное исследование этого предмета, а только небольшой сборник подручных в настоящее время запасов[3].

Север наш искони славится преимущественно большим числом и разнообразием поверий и суеверий о кудесничестве разного рода. Едва ли большая часть этого не перешла к нам от чудских племен. Кудесники и знахари северной полосы отличаются также злобой своею, и все рассказы о них носят на себе этот отпечаток. На Юге видим более поэзии, более связных, сказочных и забавных преданий и суеверий, в коих злобные чернокнижники являются только как необходимая прикраса, для яркой противоположности. Нигде не услышите вы столько о порче, изурочении, как на Севере нашем; нигде нет столько затейливых и забавных рассказов, как на Юге.

Поверья местные, связанные с известными урочищами, курганами, городами, селами, городищами, озерами и пр., не могли войти в эту статью главнейше потому, что такое собрание вышло бы ныне еще слишком неполно и отрывочно. Если бы у нас много лет подряд занимались повсеместно сбором этих преданий, тогда только можно бы попытаться составить из них что-нибудь целое. Но предания эти гибнут невозвратно; их вытесняет суровая вещественность, которая новых замысловатых преданий не рождает.

Всё на свете легче осмеять, чем основательно опровергнуть, иногда даже легче, нежели дать ему веру. Подробное, добросовестное разбирательство, сколько в каком поверье есть или могло быть некогда смысла, на чем оно основано и какую ему теперь должно дать цену и где указать место, – это нелегко. Едва ли, однако же, можно допустить, чтобы поверье, пережившее тысячелетия и принятое миллионами людей за истину, было изобретено и пущено на ветер без всякого смысла и толка. Коли есть поверья, рожденные одним только праздным вымыслом, то их очень немного; и даже у этих поверий есть, по крайней мере, какой-нибудь источник, например: молодцеванье умников или бойких над смирными; старание поработить умы самым сильным средством – общественным мнением, против которого слишком трудно спорить.

У нас есть поверья – остаток или памятник язычества; они держатся потому только, что привычка обращается в природу, а отмена старого обычая всегда и везде встречала сопротивление. Сюда же можно причислить все поверья русского баснословия, которое, по всей вероятности, стоит в связи с отдаленными временами язычества. Другие поверья придуманы случайно, для того, чтобы заставить малого и глупого окольным путем делать или не делать того, чего от него прямым путем добиться было бы гораздо труднее. Застращав и поработив умы, можно заставить их повиноваться, тогда как пространные рассуждения и доказательства ни малого, ни глупого не убедят и, во всяком случае, допускают докучливые опровержения.

Поверья третьего разряда в сущности своей основаны на деле, на опытах и замечаниях; поэтому их неправильно называют суевериями; они верны и справедливы, составляют опытную мудрость народа, а потому знать их и сообразовываться с ними полезно. Эти поверья бесспорно должны быть все объяснимы из общих законов природы: но некоторые представляются до времени странными и темными.

За сим непосредственно следуют поверья, основанные также в сущности своей на явлениях естественных, но обратившихся в нелепость по бессмысленному их применению к частным случаям.

Пятого разряда поверья изображают дух времени, игру воображения, иносказания – словом, это народная поэзия, которая, будучи принята за наличную монету, обращается в суеверие.

К шестому разряду, наконец, должно причесть, может быть только до поры до времени, небольшое число таких поверий, в коих мы не можем добиться никакого смысла. Или он был утрачен по изменившимся житейским обычаям, или вследствие искажений самого поверья, или же мы не довольно исследовали дело, или, наконец, может быть, в нем смысла нет и не бывало. Но как всякая вещь требует объяснения, то и должно заметить, что такие вздорные, уродливые поверья произвели на свет, как замечено выше, или умничанье, желание знать более других и указывать им, как и что делать, или пытливый, любознательный ум простолюдина, доискивающийся причин непонятного ему явления; эти же поверья нередко служат извинением, оправданием и утешением в случаях, где более не к чему прибегнуть. С другой стороны, может быть, некоторые бессмысленные поверья изобретены были также и с той только целью, чтобы, пользуясь легковерием других, жить на чужой счет. Этого разряда поверья можно бы назвать мошенническими.

Само собой разумеется, что разряды эти на деле не всегда можно так положительно разграничить; есть переходы, а многие поверья, без сомнения, можно причислить и к тому и к другому разряду; опять иные упомянуты у нас по связи своей с другим поверьем, в одном разряде, тогда как они, в сущности, принадлежат к другому. Так, например, все лицедеи нашего баснословия принадлежат и к остаткам язычества, и к разряду вымыслов поэтических, и к крайнему убежищу невежества, которое не менее, как и само просвещение, хотя и другим путем, ищет объяснения непостижимому и причины непонятных действий. Лица эти живут и держатся в воображении народном частью потому, что в быту простолюдина, основанном на трудах и усилиях телесных, на жизни суровой, мало пищи для духа; а как дух этот не может жить в бездействии, хотя он и усыплен невежеством, то он и уносится посредством мечты и воображения за пределы здешнего мира. Не менее того пытливый разум, изыскивая и не находя причины различных явлений, в особенности бедствий и несчастий, также прибегает к помощи досужего воображения, олицетворяет силы природы в каждом их проявлении, сваливает все на эти лица, на коих нет ни суда, ни расправы, – и на душе как будто легче.

Вопрос, откуда взялись баснословные лица, о коих мы хотим теперь говорить, возникал и в самом народе: это доказывается сказками об этом предмете, придуманными там же, где в ходу эти поверья. Домовой, водяной, леший, ведьма и пр. не представляют, собственно, нечистую силу; но, по мнению народа, созданы ею или обращены из людей за грехи или провинности. По мнению иных, падшие ангелы, спрятавшиеся под траву прострел, поражены были громовою стрелою, которая пронзила ствол этой травы, употребляемой по этому поводу для залечения ран, и низвергла падших духов на землю; здесь они рассыпались по лесам, полям и водам и населили их. Все подобные сказки явным образом изобретены были уже в позднейшие времена; может быть, древнее их мнение, будто помянутые лица созданы были нечистым для услуг ему и для искушения человека; но что домовой, например, который вообще добродетельнее прочих, отложился от сатаны – или, как народ выражается, от черта отстал, а к людям не пристал.

Домовой, домовик, дедушка, старик, постень или постен, также лизун, когда живет в подполье с мышами, – а в Сибири суседко – принимает разные виды; но обыкновенно это плотный, не очень рослый мужичок, который ходит в коротком смуром зипуне, а по праздникам и в синем кафтане с алым поясом. Летом также в одной рубахе; но всегда босиком и без шапки, вероятно, потому, что мороза не боится и притом всюду дома. У него порядочная седая борода, волосы острижены в скобку, но довольно косматы и частью застилают лицо. Домовой весь оброс мягким пушком, даже подошвы и ладони; но лицо около глаз и носа нагое. Косматые подошвы выказываются иногда зимой, по следу, подле конюшни; а что ладони у домового также в шерсти, то это знает всякий, кого дедушка гладил ночью по лицу: рука его шерстит, а ногти длинные, холодные. Домовой по ночам иногда щиплется, отчего остаются синяки, которые, однако, обыкновенно не болят; он делает это тогда только, когда человек спит глубоким сном. Это поверье весьма естественно объясняется тем, что люди иногда, в работе или хозяйстве, незаметно зашибаются, забывают потом об этом и, увидев через день или более синяк, удивляются ему и приписывают его домовому. Иные, впрочем, если могут опамятоваться, спрашивают домового, когда он щиплется: любя или не любя? к добру иль к худу? и удостаиваются ответа, а именно: домовой плачет или смеется, гладит мохнатой рукой или продолжает зло щипаться: выбранит или скажет ласковое слово. Но домовой говорит очень редко; он гладит мохнатой рукой к богатству, теплой – к добру вообще, холодной или шершавой, как щетка, к худу. Иногда домовой просто толкает ночью, будит, если хочет уведомить о чем хозяина, и на вопрос: что доброго? предвещает теми же знаками, добро или худо. Случается слышать, как люди хвалятся, что домовой погладил их такой мягкой ручкой, как собольим мехом. Он вообще не злой человек, а больше причудливый проказник: кого полюбит или чей дом полюбит, тому служит, ровно в кабалу к нему пошел; а уж кого невзлюбит, так выживет и, чего доброго, со свету сживет, услуга его бывает такая, что он чистит, метет, скребет и прибирает по ночам в доме, где что случится; особенно он охоч до лошадей: чистит их скребницей, гладит, холит, заплетает гривы и хвосты, подстригает уши и щетки; иногда он сядет ночью на коня и задает конец-другой по селу. Случается, что кучер или стремянный сердятся на домового, когда барин бранит их за то, что лошадь ездой или побежкой испорчена; они уверяют тогда, что домовой наездил так лошадь и не хуже цыгана сбил рысь на иноходь или в три ноги. Если же лошадь ему не полюбится, то он обижает ее: не дает есть, ухватит за уши, да и мотает голову; лошадь бьется всю ночь, топчет и храпит; он свивает гриву в колтун, и, хоть день за день расчесывай, он ночью опять собьет хуже прежнего, лучше не тронь. Это поверье основано на том, что у лошади, особенно коли она на плохом корму и не в холе, действительно иногда образуется колтун, который остригать опасно, а расчесать невозможно. Если домовой сядет на лошадь, которую не любит, то приведет ее к утру всю в мыле, и вскоре лошадь спадает с тела. Такая лошадь пришлась не по двору, и ее непременно должно сбыть. Если же очень осерчает, так перешибет у нее зад либо протащит ее, бедную, в подворотню, вертит и мотает ее в стойле, забьет под ясли, даже иногда закинет ее в ясли кверху ногами. Нередко он ставит ее и в стойло занузданную, и иному барину самому удавалось это видеть, если рано пойдет на конюшню, когда еще кучер после ночной погулки не успел проспаться и опохмелиться. Ясно, что все поверья эти принадлежат именно к числу мошеннических и служат в пользу кучеров. Так, например, кучер требовал однажды от барина, чтобы непременно обменять лошадь на другую у знакомого барышника, уверяя, что эту лошадь держать нельзя, ее домовой невзлюбил и изведет. Когда же барин, несмотря на все явные доводы и попытки кучера, не согласился, а кучеру не хотелось потерять обещанные магарычи, то лошадь точно наконец взбесилась вовсе, не вынесши мук домового, и околела. Кучер насыпал ей несколько дроби в ухо; а как у лошади ушной проход устроен таким изворотом, что дробь эта не может высыпаться обратно, то бедное животное и должно было пасть жертвою злобы мнимого домового. Домовой любит особенно вороных и серых лошадей, а чаще всего обижает соловых и буланых.

Домовой вообще хозяйничает исключительно по ночам; а где бывает днем, это неизвестно. Иногда он забавляется, как всякий знает, вскочив сонному коленями на грудь и принявшись ни с того ни с сего душить человека; у других народов есть для этого припадка название «альп», «кошемар» (alp, cauchemar. – Ред.), а у нас нет другого, как домовой душил. Он, впрочем, всегда отпускает душу на покаяние и никогда не душит насмерть. При этом домовой иногда бранится чисто по-русски, без зазрения совести; голос его грубый, суровый и глухой, как будто раздается вдруг с разных сторон. Когда он душит, то отогнать его можно только такою же русскою бранью; кто может в это время произнести ее, того он сей же час покидает, и это верно: если в сем припадке удушья сможешь заговорить, бранное или небранное, то всегда опомнишься и можешь встать. Иные и в это время также спрашивают: к добру или к худу? и дедушка завывает глухо: к ху-у-ду! Вообще он более знается с мужчинами, но иногда проказит и с бабами, особенно если они крикливы и бестолковы. Расхаживая по дому, он шаркает, топает, стучит, гремит, хлопает дверьми, бросает чем попало, со страшным стуком; но никогда не попадает в человека; он иногда подымает где-нибудь такую возню, что хоть беги без оглядки. Это бывает только ночью, в подполье, в клети, сенях, чулане, в порожней половине или на чердаке; иногда он стаскивает и сваливает ворохом все, что попадется. Перед смертью хозяина он садится иногда на его место, работает его работу, надевает его шапку; поэтому вообще увидать домового в шапке – самый дурной знак. Перебираясь в новый дом, должно, перекрестившись в красном углу, оборотиться к дверям и сказать: «Хозяин домовой, пойдем со мной в дом». Коли ему полюбится житье, то станет жить смирно и ходить около лошадей; а нет, так станет проказить. Голоса его почти никогда не слышишь, разве выбранит кого-нибудь или зааукает на дворе либо станет дразнить лошадей, заржав по-кониному. Следы проказ его нередко видны и днем: например, посуда вся очутится за ночь в поганом ушате, сковородники сняты с древка и надеты на рога ухвата, а утварь сиделая, столы, скамьи, стулья переломаны либо свалены все в одну кучу. Замечательно, что домовой не любит зеркала; иные даже полагают, что его можно выкурить этим средством из такой комнаты, где он много проказит. Но он положительно не терпит сорок, даже мертвых, почему и полезно подвешивать на конюшне убитую сороку. В каких он сношениях с козлом, неизвестно, но козел на конюшне также удаляет или задабривает домового. В этом поверье нет, однако же, связи с тем, что козел служит ведьме; по крайней мере, никто не видал, чтобы домовой ездил на козле. Иные объясняют поверье это так: лошади потеют и болеют, если в конюшне водится ласочка, которая, в свою очередь, будто не любит козла и от него уходит.

В иных местах никто не произнесет имени домового, и от этого обычая не поминать или не называть того, чего боишься, как, например, лихорадку, домовой получил столько иносказательных кличек, а в том числе почетное звание дедушки. В некоторых местах дают ему свойство оборотня и говорят, что он катится иногда комом снега, клочком сена или бежит собакой.

Для робких домовой бывает всюду, где только ночью что-нибудь скрипнет или стукнет; потому что и домовой, как все духи, видения и привидения, ходит только в ночи и особенно перед светом; но кажется, что домовой не стесняется первым криком петуха, как большая часть прочих духов и видений. Для недогадливых и невежд домовой служит объяснением разных непонятных явлений, оканчивая докучливые спросы и толки. А сколько раз плуты пользовались и будут пользоваться покровительством домового! Кучера под именем его катаются всю ночь напролет и заганивают лошадей или воруют и продают овес, уверяя, что домовой замылил лошадь или не дает ей есть; а чтобы выжить постылого постояльца или соседа, плутоватый хозяин не раз уже ночи три или четыре напролет возился на чердаке, в сенях и конюшне и достигал иногда цели своей. Нередко, впрочем, и случайные обстоятельства поддерживают суеверие о домовом. Во время последней польской войны наш эскадрон стоял в известном замке в Пулаве, и домовой стал выживать незваных постояльцев: в продолжение всей ночи в замке, особенно в комнате, занятой нашими офицерами, подымался такой страшный стук, что нельзя было уснуть; а между тем самые тщательные разыскания ничего не могли открыть, нельзя было даже определить с точностью, где, в каком углу или месте домовой возится, – хотя стук был слышен каждому. Плутоватый кастелян пожимал плечами и уверял, что это всегда бывает в отсутствие хозяина, которого домовой любит и уважает, а при нем ведет себя благочинно. Случайно открылось, однако же, что домовой иногда и без хозяина успокаивался и что это именно случалось тогда, когда лошади не ночевали на конюшне. Сделали несколько опытов, и дело объяснилось: конюшня была через двор; не менее того, однако же, в одной из комнат замка пришлась как-то акустическая точка относительно этой конюшни, и топот лошадей раздавался в ней так звучно, что казалось, будто стук этот выходит из подполья или из стены. Открытие это кастеляну было очень не по вкусу.

В народе есть поверье о том, как и где домового можно увидеть глазами, если непременно захотеть: должно выскать (скатать) такую свечу, которой бы стало, чтобы с нею простоять в Страстную пятницу у страстей, а в субботу и в воскресенье у заутрени; тогда между заутрени и обедни, в Светлое воскресенье, зажечь свечу эту и идти с нею домой, прямо в хлев или коровник: там увидишь дедушку, который сидит, притаившись в углу, и не смеет тронуться с места. Тут можно с ним и поговорить.

Знахарь и знахарка есть ныне самое обыкновенное название для таких людей, кои слизывают от сглазу, снимают всякую порчу, угадывают о пропажах и пр. Колдун, колдунья, ведун и ведунья встречаются реже и должны уже непременно знаться с нечистой силой, тогда как знахарь, согласно поверью, может ходить во страхе Божием и прибегать к помощи креста и молитвы. Волхв означает то же, что колдун, но слово это в народе неупотребительно; даже о колдуне или колдунье слышно уже более в сказках; кудесники и доки местами тоже известны, более на Севере, и означают почти то же, что колдун. Ворожея, ворожка относится собственно к гаданию разными способами, не заключает в себе условия чернокнижия, но и не исключает его положительно, почему и говорится: я не колдун, да отгадчик, то есть, не знаясь с бесом, умею отгадывать. Кроме общеизвестных способов гадания на картах, на кофейной гуще, на руке, на воске или на вылитом в воде яйце или топленом свинце, на бобах – отчего родилась поговорка: беду на бобах развести, – есть также гадания по священным книгам, суеверие, выходящее ныне уже из употребления. Гадают также, повесив на веревочку решето и псалтырь, причем то или другое должно перевернуться, если назовут имя виновного.

Несколько лет тому назад один кучер, подозревавший товарища своего, денщика, в воровстве, потребовал, чтобы этот шел с ним к ворожее, жившей у триумфальных ворот, по Петергофской дороге. Пришли, ворожея еще спала; кучер просидел с денщиком за воротами около часу, потом пошел справиться, не пора ли? Говорят: можно. Он возвращается, зовет товарища – но его нет, и нет по сей день. Струсив ворожеи при нечистой совести, он бежал и пропал без вести. Для такой же острастки кладут на стол заряженное ружье и велят всем целовать его в дуло, уверяя, что оно вора убьет. Кто боится этого и виноват, тот признается или, по крайности, откажется под каким-нибудь предлогом от целования ружья.

Святочные гаданья, представляющие более игры, также нередко принимаются в прямом значении, и суеверные им верят: строят из лучин над чашкой воды мостик и ставят его под кровать – суженый приснится и поведет по мосту; кладут гребень под подушку, суженый-ряженый почешется и оставит волосок; ставят два прибора в бане, девушка садится о полуночи, и суженый является ужинать; ставят зеркало и две свечи, девушка сидит перед ним и должна увидеть суженого; бросают башмачок за ворота: куда ляжет носком, туда идти девушке; кормят курицу счетным зерном, насыпают перед каждым гостем овес; пускают петуха, и к кому он подойдет, тому идти замуж или жениться; накрывают приборы по числу гостей и подкладывают разные вещи – что кому придется; девушка выходит за ворота и спрашивает имя первого прохожего – так будут звать жениха ее; подслушивают под окнами – и из этого выводят заключения; выливают олово, свинец, воск и пр.

Гадания гороскопические, со времени познания истинной планетной системы и течения миров, сами собой потеряли всякую цену. Не отвергая связи между Землею с ее жителями и между планетами, Луной и Солнцем, невозможно, однако же, допустить какую-либо зависимость собственно судьбы или участи каждого из людей от взаимного стояния или сосложения Земли нашей и других небесных тел. Тут нельзя найти и тени смысла.

Обо всех поименованных нами выше лицах, ворожеях и колдунах, ходит столько чудес по белу свету, что они всякому известны. Если какая-нибудь Ленорман[4] могла дурачить в нынешнем веке весь Париж в течение десятков лет и оставить после себя огромное состояние, то нет ничего мудреного, что крестьяне наши, а иногда, может быть, и какое-либо иное сословие наклевываются на эту же удочку. Иногда обман чрезвычайно прост и не менее того для тех, до кого относится, навсегда остается загадкой. Офицер, будучи на съемке (арендуя жилье. – Ред.), заступился за хозяина своего, у которого ночью были украдены деньги. Весьма основательное подозрение падало на Карпа, которого, однако ж, нельзя было уличить и заставить сознаться. Офицер собрал мужиков в одну избу, объявив им, что у него есть волшебная стрелка, которая во всякой толпе отыщет вора и прямо на него укажет. Заставив всех мужиков наперед перекреститься, сложить шапки в кучу и повернуться по солнцу, он расставил их в избе, как ему нужно было, каждого порознь, вынул и раскрыл с разными околичностями компас свой, развертел пальцем стрелку и потом дал ей свободу; со страхом и ожиданием мужики глядели на волшебную стрелку, которая, к бесконечному изумлению их, указала прямо на Карпа, поставленного, как само собою разумеется, на север. Карп едва не обмер, пал в ноги и повинился. Надобно, впрочем, сознаться, что из посвятивших себя этому промыслу людей попадаются люди необыкновенные по способностям своим и что некоторые, действуя иногда чисто наугад, по темному, безотчетному чутью или чувству, нередко угадывают истину. Бесспорно, что ложь и обман гораздо чаще ими руководят; но сила воли, навык обращать все внимание свое на один предмет, сосредоточивать напряженные духовные силы по одному направлению, может быть, и способность смекать, соображать и заключать мгновенно, бессознательно, как бы по вдохновению – возвышают людей этих временно над толпою и дают им средство угадывать и знать более обыкновенного. Впрочем, не говоря здесь об уловках, коими хитрые знахари, ворожеи и другие всезнайки пользуются, выспрашивая осторожно, окольными вопросами о том, о чем нужно гадать, узнавая о том же через лазутчиков своих или посторонних людей, – знахари всех наименований иногда еще пользуются известными им по преданию тайными средствами, снадобьями и зельями разного рода и тем производят мнимые чудеса. Примеры этому встретятся ниже, где по случаю разных тайных поверий кое-что будет объяснено. Колдуны употребляют, так говорят, сушеное волчье сердце или медвежье мясо или сало, чтобы испортить поезд молодых на свадьбах; лошади весьма естественно боятся этого духа и потому артачатся, не идут; тогда все кланяются знахарю, дарят его, зовут на свадьбу, потчуют – и он исправляет беду, не знаю, какими средствами; но смешно и досадно видеть, с какой глупою важностью такой знахарь сидит в подобном случае, не ломая шапки, на первом месте свадебного стола.

Одного такого знахаря умный гость прекрасно наказал за наглость и бесстыдство его. Поспорив с ним, он вызвался, по предложению знахаря, выпить ковш наговорной воды и, исполнив это при всех, сказал: ну, теперь ты выпей моей водицы из того же ковша и ведра. Знахарю нельзя было отказаться, так как он слишком много наперед того хвастал и хвалился, что ему никто ничего не может сделать. Гость зачерпнул в ковш воды и, отошедши в темный угол нашептывать, бросил в ковш порядочную щепоть табаку. Несчастный знахарь провалялся в самом жалком положении всю ночь на соломе, к общему удовольствию поезжан, и свадьба была отпразднована как нельзя лучше.

Удивительно, до какой степени слепая уверенность морочит людей: народ не только верит, что знахарь портит свадьбу, испортив жениха или изноровив лошадей так, что поезд не может тронуться с места, или даже оборотив всех поезжан в собак или волков; но многие расскажут вам как очевидцы, добросовестно и в полном убеждении, случай вроде следующего: «Я ехал однажды с работником, – говорил зажиточный крестьянин, за которым кой-что водилось. – Мы случайно подъехали в деревне к свадьбе, и он попросил меня остановиться, уверяя, что тут должен быть недобрый человек, который хочет свадьбу испортить, а потому-де его надо наказать. Только что работник мой вошел в избу, как оттуда вышел препоганый мужичишка и, подошед к воротам, принялся грызть зубами столб. Кровь льет изо рта, а он все грызет; наконец работник мой вышел, а мужик взмолился ему; тогда тот, погрозившись на него пальцем, сказал: ну, на этот раз ступай, Бог с тобой; да смотри, вперед не шали. Мужик поклонился ему, утерся рукавом и пошел». В Сибири какая-то трава, прикрыт или прикрыш, избавляет молодых от всякой порчи.

О знахарях и колдунах говорится, что, не отказав никому своего ремесла, они мучаются, не могут умереть и даже встают от этого после смерти. Надо выкопать такого мертвеца, перевернуть его ничком, подрезать пятки и вколотить между лопатками осиновый кол. Если предавшийся чернокнижию не найдет во всякое время немедленно работы чертям, кои являются к услугам его, то они его растерзают. Не знаю, впрочем, справедливо ли, будто всегда предполагается у колдуна черная книга; кажется, дело делается, по народному поверью, и без книги. Общую многим народам сказку, что кудесники иногда дают дьяволу расписку кровью своею, продавая ему душу, находим мы и в России, но более на Юге и на Западе.

О колдунах народ верит также, что они отводят глаза, то есть напускают такую мару или мороку, что никто не видит того, что есть, а все видят то, чего вовсе нет. Например: едут мужики на торг и видят толпу, обступившую цыган, из которых один, как народ уверяет вновь прибывших, пролезает насквозь бревно, во всю длину его, так что бревно трещит, а он лезет! Вновь прибывшие, на которых не было напущено мары, стали смеяться над толпой, уверяя, что цыган лезет подле бревна, а не сквозь него; тогда цыган, оборотившись к ним, сказал: а вы чего не видали тут? Поглядите лучше на возы свои, у вас сено-то горит! Мужики кинулись, сено точно горит; отхватили на скорую руку лошадей, перерезав упряжь, а толпа над ними во все горло хохочет; оглянулись опять – возы стоят, как стояли, и не думали гореть.

Упомяну здесь еще о заговоре змей: мне самому не удалось испытать этого на деле, но уверяют, что ясеневое дерево, кора, лист и зола смиряют всякую змею, лишают ее возможности кусаться и даже повергают во что-то вроде оцепенения. Ясеневая тросточка или платок, вымоченный в отваре ясеневой коры или в настое золы, также веточка этого дерева действуют, как говорят, на змею на расстоянии нескольких шагов, и гадина подпадает власти знахаря. Я вспомнил при этом, что читал подобное в каком-то путешествии англичанина по Индии: там было именно сказано, что индиец касался змеи веткой ясеня.

Предоставляю на усмотрение и убеждение читателя, сколько во всех чудесах этих можно или нельзя объяснить, приняв за известного двигателя и деятеля ту таинственную силу, которую ученые называют животным магнетизмом. Об этом будем говорить по поводу сглаза.

Нельзя не упомянуть здесь кстати мимоходом о миряке и кликуше. Есть поговорка: просватать миряка за кликушу; это значит свести вместе такую пару, которая друг друга стоит, такую ровню, где оба никуда не годятся. Кликуша известна почти во всей России, хотя теперь проказницы эти уже довольно редки; это, по народному поверью, юродивые, одержимые бесом, кои, по старинному обычаю, показывают штуки свои преимущественно по воскресеньям, на погосте или на паперти церковной.

Они мечутся, падают, подкатывают очи под лоб, кричат и вопят не своим голосом; уверяют, что в них вошло сто бесов, кои гложут у них животы, и пр. Болезнь эта пристает от одной бабы к другим, и где есть одна кликуша, там вскоре показывается их несколько. Другими словами, они друг у друга перенимают эти проказы, потому что им завидно смотреть на подобострастное участие и сожаление народа, окружающего кликушу и нередко снабжающего ее из сострадания деньгами. Кликуша, большею частью, бывает какая-нибудь бездомная вдова, рассорившаяся с мужем дурного поведения жена или промотавшаяся со стороны нищая. Есть глупые кликуши, кои только ревут и вопят до корчи и пены на устах; есть и более ловкие, которые пророчествуют о гневе Божием и скором преставлении света. Покуда на селе одна только кликуша – можно смолчать, потому что иногда это бывает баба в падучей болезни; но коль скоро появится другая или третья, то необходимо собрать их всех вместе в субботу, перед праздником, и высечь розгами. Двукратный опыт убедил меня в отличном действии этого средства: как рукой сымет. Средство это весьма недурно, если бы даже это был род падучей болезни, которая так легко сообщается другим: один из знаменитейших врачей прошлого века прекратил этим же или подобным зельем распространение падучей в одном девичьем пансионе, где внезапно большая часть учениц, одна подле другой, впадали от испуга и переимчивости в эту болезнь[5]. Страх действует в таком случае благодетельно на нервы и мозг.

Миряк – почти то же между мужчинами, что в бабах кликуша: это также одержимый бесом, который кричит, ломается, неистовствует и обыкновенно объясняется голосом того или другого зверя или вообще животного. Миряки в особенности появляются в Сибири и, по мнению некоторых, происходят от языческих шаманов.

Поверья об огненных змиях, почитаемых злыми духами мужского пола, основаны, вероятно, на явлении метеоров, сопровождаемом огнем и треском. В особенности народ полагает, что змеи эти летают к женщинам, с коими дружатся и коротко знаются. Такие девки или бабы обыкновенно худеют, спадают с тела и почитаются нечистыми, а иногда и ведьмами. Сказки об этом сохранились у нас издревле, богатырь Тугарин Змеевич и Краса Зилантовна[6] суть исчадия такой четы, родившейся в диком воображении народа. Сказки об огненных змиях разного рода, о змиях семиглавых, двенадцатиглавых и пр., сохранились именно только как сказки, составляя или шутку, или преданье старины – все это было, да быльем поросло, а ныне таких чудес нет.

Ворожба и гадания, снотолкования, а затем и заговоры принадлежат более к последнему из принятых нами разрядов, то есть к таким поверьям, к коим прибегает в отчаянии бедствующий, чтобы найти хотя какую-нибудь мнимую отраду, чтобы успокоить себя надеждой. Это иногда можно сравнить с мнимою помощью, подаваемою лежащему на смертном одре, в полном убеждении, что помощь эта ни к чему не послужит; а между тем нельзя же оставаться при страдальце в бездействии, надобно, по крайней мере, в успокоение совести своей и для удовлетворения общего требования делать, что люди велят, – тогда хоть можно сказать впоследствии: что только можно было придумать – всё делали. Иногда, впрочем, суеверия эти служат только шуткой, забавой и смешиваются с играми и обрядами. Между тем ворожба, гаданья и заговоры до того близки к житью-бытью колдунов, знахарей и ведьм, что здесь будет удобнее поговорить об этом предмете.

Самая сбыточность или возможность ворожбы, гаданий и снотолкований, основанных не на обмане и суеверии, может быть допущена только в виде весьма редких исключений, а именно: в тех только чрезвычайных, выходящих из ряду случаях, где мы должны признать временное возвышение души человеческой над обыкновенным, вседневным миром и где человек, сам собою (болезненно) или искусственно (при магнетизировании)[7] входит в особенное, малоизвестное нам доселе магнетическое состояние. Несмотря на бесчисленное множество случаев и примеров, где при подробном разыскании или случайно был открыт подлог, обман или ошибка, в наше время уже нельзя отвергать вовсе чудес животного магнетизма; но вопрос состоит в том, до какой степени чудеса эти могут деяться и где предел их, за коим следует бесконечная степь, скрытая под маревом сказочных видений тысячи одной ночи? Осторожность обязывает нас, не отрицая положительно всех чудес этих, верить тому только, в чем случай и опыт нас достаточно убедят; а сверх того, еще убеждаться с крайнею осмотрительностью, зная уже, что в этом деле бывало доселе несравненно более ошибок, недоразумений, умышленных и неумышленных обманов, чем истины. Не худо, кажется, во всяком случае, рассудить также следующее: если и допустить, что душа может иногда находиться в положении или состоянии ясновидения, то и тогда она могла бы видеть одно только прошедшее и настоящее, но не будущее, которого еще нет; другими словами, предположив, что душа наша иногда может быть превыше пространства, никоим образом нельзя допустить, чтобы она могла быть также превыше времени, по крайней мере относительно будущего. Тогда должно бы верить в судьбу, в неотвратимый рок язычества и мусульманства. Тогда не было бы на свете ни добра, ни худа, ни добродетели, ни пороков, а все шло бы только вперед установленным порядком. Этому я верить не могу; я верю в судьбу другого рода: в неминуемые, неизбежные последствия известного сочетания обстоятельств и действий; даны премудрые, вековечные законы природы, дана человеку свободная воля и рассудок – все остальное есть судьба, образующаяся из последствий действий того и другого. На таком только основании можно допустить ясновидение – где оно несомненно будет доказано на деле. Перейдем теперь опять к своему предмету.

Вообще всякое решение посредством ворожбы заключает в себе или простую ложь, сказанную наудачу; или ловкое изречение, по примеру древних оракулов, допускающее произвольное толкование; или такие сведения по предложенному вопросу, коих никто не мог предполагать в ворожее; или соображения, догадку более или менее основательную; или, наконец, бессознательное соображение и сочетание обстоятельств и условий, называемое ясновидением. Но, повторяем, последнее всегда почти крайне сомнительно и едва ли может быть наемно или продажно; сами даже ясновидящие весьма нередко бредят, как в горячке, и не могут отличить правды от лжи.

О снотолкованиях должно сказать почти то же; предоставляем всякому судить, по собственному убеждению, о возможности предвещательных снов, кои могут рождаться у сонного ясновидящего, как и наяву; обыкновенные же грезы, как всякому известно, бывают следствием думы, действий и бесед в продолжение дня или же происходят от причин физических: от прилива крови или давления на известные части мозга, из коих каждая, бесспорно, имеет свое назначение. Связь эту и последствия ее каждый сам легко может испытать: изучите немного черепословие[8], дайте приятелю покрепче заснуть и начните осторожно нажимать пальцем – хоть, например, орган музыки; продолжайте, усиливая давление, до просыпа спящего; тогда спросите его – что ему грезилось? – и вы услышите, к удивлению своему, что ему снилось что-нибудь весьма близкое к предмету этого органа. Это доказывает, что физическое влияние разного рода, зависящее от сотни случайных обстоятельств, рождает сон того или другого рода, изменяемый и дополняемый настройством души, – а мы ищем в сих случайностях будущую свою судьбу.

О кудесничестве, чарах, гадании разного рода сошлюсь на книгу Сахарова[9], не желая повторять однажды напечатанное.

Заговоры – которые у нас обыкновенно совершаются с молитвой, потому что народ наш страшится чернокнижия, хотя изредка есть люди, коим невежество народа приписывает связи с нечистым, – заговоры составляют для меня самый загадочный предмет, между всеми поверьями и суевериями; я признаюсь, что неохотно приступаю теперь к речи о нем, чувствуя наперед недостаточность, неполноту сведений моих и убеждений. Всякому, кто займется подобным исследованием на деле, легко убедиться, что тут кроется не один только обман, а еще что-нибудь другое. Если самый способ действия признать обманом, потому что убеждение наше отказывается верить тому, в чем мы не видим ни малейшего следа смысла, то все еще остается решить, какие же именно невидимые нами средства производят видимые нами действия? Будем стараться при всяком удобном случае разыскивать и разъяснять их; по мере этих разъяснений мнимые чудеса будут переходить из области заговоров в область естественных наук, и мы просветимся.

Уже этой одной причины, кажется, достаточно для того, чтобы не пренебрегать, как обыкновенно делают, сим предметом; жаль, что ученые – испытатели природы, копаясь по целым годам над каплею гнилого настоя и отыскивая в ней микроскопических наливняков, не посвятят средств и сил сему более общему и важному предмету, о коем они, не зная его вовсе, по одному только предубеждению относятся презрительно.

Заговоры в том виде, как они иногда с большим трудом достаются в наши руки, состоят в нескольких таинственных по смыслу словах, коих образцы можно видеть в издании господина Сахарова. Ниже приложено несколько из мною собранных для примера. В них то общее, что после обычного вступления, в коем крестятся, благословляются, поминают море-океан, бел-горюч-камень алатырь и пр., следует первая половина заговора, состоящая из какого-то странного иносказания или примера, взятого, по-видимому, весьма некстати из дальних и неведомых стран; а затем уже заговорщик обращается собственно к своему предмету или частному случаю, применяя первое, сколько можно, ко второму и оканчивая заклинание свое выражением: слово мое крепко, быть по-моему или аминь. Мы видим в заговорах, вообще, невежественное смешение духовных и мирских – святых и суеверных понятий. Невежеству народа, простоте его, а не злонамеренности должно приписать такое суесвятоство и кощунство. Таковы заговоры любовные, заговоры от укушения змеи или собаки, от поруба или кровотечения, от ружья или пули, от огня или пожара и пр. Есть еще особый род заговоров, соединяющих в себе молитву и заклятие; сюда, например, принадлежит заговор идучи на суд, где заговорщик испрашивает себе всех благ, а на противников своих и неправедных судей накликает всевозможные бедствия. Я очень жалею, что этот замечательный образчик смеси черного и белого, тьмы и света, не может быть здесь помещен и что вообще нельзя отыскать о сем предмете все то, что было бы необходимо, для некоторого разъяснения его.

Собственно, в болтовне заговора, конечно, не может быть никакого смысла и значения, как, по-видимому, и сам народ утверждает пословицами и поговорками своими: язык без костей – мелет; собака лает, ветер носит; криком изба не рубится; хоть чертом зови, да хлебом корми и пр. Это подтверждается еще и тем, что на один и тот же случай есть множество различных, но, по мнению народа, равносильных заговоров. Но народ при всем том верит, что, кто умеет произнести заговор как следует, не только языком, но и душой, соблюдая притом все установленные для сего, по таинственному преданию, приемы и условия, тот успеет в своем деле. Стало быть, народ верит в таинственную силу воли, в действие духа на дух, на незримые по себе и неведомые силы природы, которые, однако же, обнаруживаются затем в явлениях вещественных, доступных нашим чувствам. Нельзя не сознаться, что это, с одной стороны, свыше понятий наших, может быть, даже противно тому, что мы привыкли называть здравым смыслом, но что это в сущности есть то же самое явление, которое несколько в ином виде ученые наши прозвали животным магнетизмом. Все это отнюдь не служит ни доказательством, ни объяснением, а, так сказать, одним только намеком и предостережением.

Передать силу заговора можно, по народному поверью, только младшему летами; обнаружив заговор гласно, сам лишаешься способности заговаривать, а будешь молоть одни бессильные слова; у заговорщика во многих случаях должны быть непременно все зубы целы, иначе он заговаривать не может; если употребить заговор во зло, то, хотя бы это и удалось на этот раз, человек, однако же, на будущее время теряет способность заговаривать; но должно пояснить примером, что именно, по народному поверью, называется употребить заговор во зло: заговор от червей составлен для скотины и лошадей; если же барин принудит знахаря заговорить червей на собаке, то это на сей раз удастся, но вперед уже черви никогда этого знахаря не послушаются. Многие заговоры читаются натощак, на пороге, в чистом поле, лицом к востоку, на ущерб луны, по легким дням (вторник, среда, суббота) или, наоборот, по черным дням, если заговор принадлежит к чернокнижию, – дни эти поименованы ниже; другие заговоры читаются на ветер, над проточной водой, на восходе или на закате солнца, под осиной[10], под связанными сучьями двух березок (от лихорадки), над ковшом или черепком воды, над волосами, ногтями или следом (собранною землею из-под ступни) того человека, кого надо испортить или влюбить; и все почти заговоры читаются шепотом или про себя, втихомолку, так чтобы никто о том не знал, не ведал[11]. Есть, наконец, сверх всего этого множество особых примет, по коим судят об успехе предпринимаемого заговора. Список о чернокнижии считает 33 дня в году, в кои кудесники совершают свои чары: января 1, 2, 4, 6, 11, 12, 19 и 20; февраля 11, 17, 28; марта 1, 4, 14 и 24; апреля 3, 17 и 18; мая 7 и 8; июня 17; июля 17 и 21; августа 20 и 21; сентября 10 и 18; октября 6; ноября 6 и 8; декабря 6, 11 и 18; понедельник и пятница, как известно, считаются тяжелыми или черными днями, в кои ничего не должно предпринимать, а по мнению некоторых, не должно и работать.

Равноденственные дни также принадлежат кудесникам, и известная воробьиная ночь на Украине посвящена ведьмам. Первая и последняя четверть луны вообще почитаются временем, удобным для предприятий всякого рода, хозяйственных и других распоряжений, а полнолуние и новолуние – временем, менее к тому пригодным.

Большая часть заговоров начинаются словами: на море на океане – и во многих поминается бел-горюч-камень алатырь. На Руси есть город Алатырь – не менее того, однако же, никто не объяснил доселе, какой это таинственный камень. Иные полагали, что это должен быть янтарь, но, кажется, это неосновательная догадка. Раз только удалось мне выпытать прямо из уст крестьянина объяснение, которое, впрочем, ровно ничего не объясняет: на Воздвиженье змеи собираются, в кучу, в ямы, пещеры, яры, на городищах, и там-де является белый, светлый камень, который змеи лижут, насыщаясь им, и излизывают весь; это и есть бел-горюч-камень алатырь. К сказке этой, вероятно, подало повод то, что змеи залегают и замирают на зиму, почему народ и искал объяснения, чем они в это время питаются, и придумал камень алатырь; осенью же они точно собираются для приплода в кучи.

Есть много людей правдивых и притом нелегкомысленных, кои утверждают самым положительным образом, что испытали тем или иным способом действительность того или другого заговора; а потому, откинув на сей раз всякое предубеждение, постараемся разыскать, сколько и в какой степени может быть тут правды? Утверждают, что заговор действует только на верующих: если пуститься на месмерические или магнетические объяснения, то, может быть, это покажется менее диким и невероятным, чем оно с первого взгляда представляется; но мы вовсе не намерены писать рассуждение о магнетизме и потому удовольствуемся одним только намеком и указанием на него.

Кто в деревнях не знает заговора от червей? У какого помещика нет на это известного старика, который спасает летом и крестьянскую и господскую скотину от этого бича? Заговорщик идет в поле, отыскивает траву или куст мордвинник, или будак (carbuus cnicus, С. Benebictis), заходит к нему так, чтобы тень на него не пала, говорит: «Ты, трава, Богом создана, имя тебе мордвинник; выведи червей из пегой (серой, бурой, черной) яловки или коровы такого-то. Коли выведешь, отпущу, а не выведешь, с корнем изжену». В некоторых местах говорят просто: «Тогда тебе подняться, когда у гнедой кобылы такого-то черви из бока (уха, зада и пр.) вывалятся». Вместе с тем привязывают верхушку будака ниткой к колышку и втыкают его в землю так, чтобы нагнуть стебель, но не переломить его; другие же просто нагибают стебель мордвинника, подтыкая его под стебли соседних трав так, чтобы он не мог сам собою высвободиться. Дело это вообще известно под выражением заламывать траву. На другой или третий день знахарь идет справляться: вывалились ли черви у скотины? А на утвердительный ответ, непременно отыскивает опять свой мордвинник и отпускает его, в некоторых местах еще с особой поговоркой: «Ты мне отслужила, я тебе отслужу». Если этого не сделать, то трава в другой раз не послушается; а если по какому-либо случаю средство не поможет, то и не должно отпускать мордвинника в наказание за ослушание. Если червей мазали дегтем, скипидаром и пр., то их, по уверению знахарей, уже заговаривать нельзя. Довольно замечательно, что убогий мужик, как мне случилось видеть, занимавшийся этим ремеслом, взявшись с успехом вывести червей из двух скотин, отказался от третьей потому, что рану уже мазали дегтем, и ни за что не соглашался даже на попытку, хотя ему обещали значительное для него вознаграждение.

Об этом средстве я не смею сказать ничего положительного; нужно повторить сто раз опыт с наблюдением всех возможных предосторожностей, прежде чем можно себе позволить сказать гласное слово в пользу такого дела, от которого здравый смысл наш отказывается; скажу только, что я не мог доселе открыть ни разу в подобных случаях, чтоб знахарь употреблял какое-либо зелье или снадобье; а скотина нередко ночевала у нас под замком. Объяснение, будто знахари берутся за дело тогда только, когда так называемые черви – правильнее гусеницы – созрели в поре и потому сами выползают, вываливаются и ищут нужного им убежища для принятия образа личинки, – объяснение это никак не может меня удовлетворить; знахари не разбирают поры, не спрашивают, давно ли черви завелись – чего, впрочем, и сам хозяин обыкновенно в точности не знает; осматривают скотину издали, одним только взглядом, или даже, спросив, какой она масти, делают дело за глаза. Какая возможность тут рассчитать день в день, когда черви должны сами собой вываливаться? Кроме того, всякий хозяин знает по опыту, что если раз черви завелись в скотине, то им уже нет перевода почти во все лето, потому что насекомые, от яиц которых они разводятся, вероятно, их беспрестанно подновляют. Первые врачи Петербурга, не говоря о множестве других свидетелей, не сомневаются в том, что одна известная дама, бывшая здесь несколько лет тому, одним взглядом своим повергала детей в сильно-судорожное состояние и творила над ними другие подобные чудеса. Если это так, то, отложив всякое предубеждение, всякий ложный стыд, я думаю, можно бы спросить: вправе ли мы отвергать положительно подобное влияние незримых сил природы человека на животное царство вообще? Осмеять суеверие несравненно легче, нежели объяснить или хотя несколько обследовать его; также легко присоединиться безотчетно к общепринятому мнению просвещенных, несуеверных людей и объяснить все то, о чем мы говорили, вздором. Но будет ли это услуга истине? Повторяю, не могу и не смею говорить в пользу этого темного дела – но и не смею отвергать его с такою самоуверенностью и положительностью, как обыкновенно водится между разумниками. Не верю, но не решусь сказать: это ложь.

Любовные заговоры бывают двоякие: приворот милых или желаемых людей и извод постылых. В последнем случае действует мщение или ревность. Те и другие заговоры бывают заглазные, голословные или же соединены с нашептыванием на воду, которую дают пить, или с заговором и другими действиями над волосами, отстриженными ногтями, частями одежды или над следом прикосновенной особы, то есть над землею, взятою из-под ступни ее. Любжа вообще, то есть изводное и приворотное зелье, бесспорно принадлежит к числу тех народных врачебных средств, кои наделали много зла; под этим предлогом нередко отравляли людей, как мне самому случалось видеть. Большею частью дают в этом случае сильно возбуждающие яды, коих последствиями иногда удавалось воспользоваться, что и служило мнимым подтверждением таинственной силы заговора. Довольно известное бестолковое средство привораживать к себе женщину заключается в следующем: нашедши пару совокупившихся лягушек, должно посадить их в коробку или корзинку с крышкой или бурак, навертев в него много дыр; бросив или закопав это в лесу, в муравейник, бежать без оглядки – иначе попадешься чертям на расправу; через трое суток найдешь в коробке одни кости и между ними какую-то вилочку и крючочек. Зацепив мимоходом женщину где-нибудь крючочком этим за платье и отпустив опять, заставишь ее страдать и вздыхать по себе; а если она уже надоест, то стоит только прикоснуться к ней вилочкой, и она тебя забудет. Этот вымысел праздного воображения известен у нас почти повсеместно. Другой подобный состоит в чарах над змеей; третий – над сердцами двух белых голубей и пр. Это подробнее описано в книге Сахарова. Вообще слово «любжа» означает зелье для извода постылых людей, нелюбых сердцу, и для приворота любых, по коим сохнешь. Для составления любжи копают лютые коренья, так же как и для клада, в Иванов день, 23 июня.

В Средние века творили в Европе чары над поличием того, кому желали зла, или над куклой, одетой по наружности так, как тот обыкновенно одевался. Замечательно, что у нас на Руси сохранилось местами что-то подобное, изредка проявляющееся, кажется, исключительно между раскольниками. Люди эти не раз уже – и даже в новейшее время – распускали в народе слухи, что по деревням ездит какой-то фармасон[12] в белой круглой шляпе, – а белая шляпа, как известно, в народе искони служит приметой фармасонства: этот-де человек обращает народ в свою веру, наделяя всех деньгами; он списывает со всякого, принявшего веру его, поличие и увозит картину с собою, пропадая без вести. Если же впоследствии новый последователь фармасонщины откинется и изменит, то белая шляпа стреляет в поличие отступника и этот немедленно умирает.

Возвратимся к своему предмету, к порче любовной и любже. Это поверье, кроме случаев, объясненных выше, принадлежит не столько к числу вымыслов праздного, сказочного воображения, сколько к попыткам объяснить непонятное, непостижимое и искать спасения в отчаянии. Внезапный переворот, который сильная, необъяснимая для холодного рассудка страсть производит в молодом парне или девке, заставляет сторонних людей искать особенной причины такому явлению, и тут обыкновенно прибегают к объяснению посредством чар и порчи. То, что мы называем любовью, простолюдин называет порчей, сухотой, которая должна быть напущена. А где необузданные, грубые страсти не могут найти удовлетворения, там они также хотят во что бы то ни стало достигнуть цели своей; люди бывалые знают, что отговаривать и убеждать тут нечего, рассудок утрачен; легче действовать посредством суеверия – да притом тем же путем корысть этих бывалых людей находит удовлетворение. Но я попрошу также и в этом случае не упускать из виду – на всякий случай – действие и влияние животного магнетизма, который, если хотите, также есть не иное что, как особенное название общего нашего невежества. Настойчивость и сильная, непоколебимая воля и в этом деле, как во многих других, несмотря на все нравственные препоны, достигала нередко цели своей, – а спросите чем? Глазами, иногда, может быть, и речами, а главное, именно силою своей воли и ее нравственным влиянием. Если же при этом были произносимы таинственные заклинания, то они, с одной стороны, не будучи в состоянии вредить делу, с другой – чрезвычайно спорили его, дав преданному им суеверу еще большую силу и ничем непоколебимую уверенность. Бесспорно, впрочем, что самая большая часть относящихся сюда рассказов основана на жалком суеверии отчаянного и растерзанного страстями сердца.

Парень влюбился однажды насмерть в девку, которая, по расчетам родителей его, не была ему ровней. Малый был неглупый, а притом и послушный, привыкший сызмала думать, что выбор для него хозяйки зависит безусловно от его родителей и что закон не велит ему мешаться в это дело; родители скажут ему: мы присудили сделать то и то, а он, поклонившись в ноги, должен отвечать только: власть ваша. Положение его становилось со дня на день несноснее; вся душа, все мысли и чувства его оборотились вверх дном, и он сам не мог с собою совладать. Он убеждался разумными доводами, а может быть, более еще строгим приказанием родителей, но был не в силах переломить свою страсть и бродил ночи напролет, заломив руки, не зная, что ему делать. Мудрено ли, что он в душе поверил, когда ему сказали, что девка его испортила? Мудрено ли, что он Бог весть как обрадовался, когда обещали научить его, как снять эту порчу, которая-де приключилась от приворотного зелья или заговора, данного ему девкой? Любовь, несколько грубая, суровая, но тем более неодолимая, и без того спорила в нем с ненавистью или, по крайней мере, с безотчетною досадою и местью; он подкрепился лишним стаканом вина, по совету знающих и бывалых людей, и сделал вне себя, чему его научили: пошел и прибил больно бедную девку своими руками. Если побьешь ее хорошенько, – сказали ему, – то как рукой сымет. И подлинно, как рукой сняло; парень хвалился на весь мир, что он сбыл порчу и теперь здоров. Опытные душесловы наши легко объяснят себе эту задачу. Вот вам пример – не магнетический, впрочем, – как, по-видимому, самое бессмысленное средство не менее того иногда довольно надежно достигает своей цели. И смешно, и жалко. Немудрено, впрочем, что народ, склонный вообще к суевериям и объясняющий все недоступное понятиям его посредством своей демонологии, состояние влюбленного до безумия не может объяснить себе иначе как тем же необыкновенным образом. Указание на это находим мы даже в народных песнях, где, например, отчаянный любовник говорит своей возлюбленной, что она ему «раскинула печаль по плечам и пустила сухоту по животу!».

Вот пример другого рода: молодой человек, без памяти влюбившийся в девушку, очень ясно понимал рассудком своим, что она ему, по причинам слишком важным, не может быть четой – хотя и она сама, как казалось, бессознательно отвечала его склонности. Ему долго казалось, что в бескорыстной страсти его нет ничего преступного, что он ничего не хочет, не желает, а счастлив и доволен одним этим чувством. Но пора пришла, обстоятельства также, – и, с одной стороны, он содрогнулся, окинув мыслями объем и силу этой страсти и бездну, к коей она вела, с другой – почитал вовсе несбыточным, невозможным освободиться от нее. Тогда добрые люди, от коих он не мог утаить своего положения, видя, что он близок к сумасбродству и гибели, сумели настроить разгоряченное воображение его на то, чтобы в отчаянии искать помощи в таинствах чар: встань на самой заре, выдь, не умывшись, на восход солнца и в чистом поле, натощак, умойся росою с семи трав; дошедши до мельницы, спроси у мельника топор, сядь на бревно верхом, положи на него перед собою щепку, проговори такой-то заговор, глядя прямо перед собой на эту щепку, и, подняв топор выше головы, при последнем слове: «и не быть ей в уме-помысле моем, на ретивом сердце, в буйной в головушке, как не срастись щепе перерубленной, – аминь» – ударь сильно топором, со всего размаху, пересеки щепку пополам, кинь топор влево от себя, а сам беги без оглядки вправо, домой, и крестись дорогой, но не оглядывайся: станет легко. Что же? Благородная решимость молодого человека в этом бестолковом средстве нашла сильную подпору: не веря никоим образом, при выходе из дому, чтобы стало сил человеческих на подавление этой страсти, хотя и был убежден, что долг и честь его требуют того, он возвратился от мельницы веселый, спокойный – на душе было легко: вслед за тем он возвратил девице полученную от нее записку не распечатанною. Так сильно был убежден, что дело кончено, союз расторгнут – и с этого дня об этой несчастной любви не было более речи!

Сглаз, притка или порча от сглазу, от глаза, недобрый глаз – есть поверье довольно общее, не только между всеми славянскими, но и весьма многими другими, древними и новыми народами. Мы ставим его сюда потому, что оно, по народному поверью, близко к предыдущему. Уже одна всеобщность распространения этого поверья должна бы, кажется, остановить всякое торопливое и довременное суждение о сем предмете; хотя всякое образованное общество и считает обязанностью издеваться гласно над таким смешным суеверием, – между тем как втайне многие искренно ему верят, не отдав себе в том никакого отчета. Скажем же не обинуясь, что поверье о сглазе, без всякого сомнения, основано на истине; но оно обратилось от преувеличения и злоупотреблений в докучную сказку, как солдат Яшка, Сашка серая сермяжка или знаменитое повествование о постройке костяного дома. Бесспорно, есть изредка люди, одаренные какою-то темною, непостижимою для нас силою и властью поражать прикосновением или даже одним взглядом своим другое, в известном отношении подчиненное, слабейшее существо, действовать на весь состав его, на душу и тело, благотворным или разрушительным образом или, по крайней мере, обнаруживать на него временно явно какое-либо действие. Известно, что ученые называли это животным магнетизмом, месмеризмом, и старались объяснить нам, невеждам, такое необъяснимое явление различным и весьма ученым образом; но как очень трудно объяснить другому то, чего и сам не понимаешь, то конец концов был всегда один и тот же, то есть что мы видим в природе целый ряд однообразных, но до времени необъяснимых явлений, которые состоят, в сущности, в том, что животные силы действуют не всегда отдельно в каждом неделимом, но иногда также из одного животного или чрез одно животное на другое, в особенности же через человека. Ученые называют это магнетизмом, а народ – сглазом. Стало быть, и тут опять ученые разногласят с народными поверьями только в названии, в способе выражения, а в сущности дела они согласны. Как бы то ни было, но если только принять самое явление это за быль, а не за сказку, то и поверье о сглазе и порче в сущности своей основано не на вымысле, а на влиянии живой, или животной, природы. Переходя, однако же, затем собственно к нашему предмету, мы бесспорно должны согласиться, что описанное явление применяется к частным случаям без всякого толка и разбора и от этого-то злоупотребления оно обратилось в нелепую сказку. Из ста, а может быть, даже из тысячи случаев или примеров, о коих каждая баба расскажет вам со всею подробностью, едва ли найдется один, который более или менее состоит в связи с этою таинственною силою природы; все остальные были, вероятно, следствием совсем иных причин, коих простолюдин не может или не хочет доискаться; поэтому он в невежестве своем сваливает все подряд, по удобству и сподручности, на сглаз и порчу, который же кстати молчит и не отговаривается, а потому и виноват.

Водяной, водовик или водяник, водяной дедушка, водяной черт, живет на больших реках и озерах, болотах, в тростниках и в осоке, иногда плавает на чурбане или на корчаге; водится в омутах и в особенности подле мельниц. Это нагой старик, весь в тине, похожий обычаями своими на лешего, но он не оброс шерстью, не так назойлив и нередко даже с ним бранится. Он ныряет и может жить в воде по целым дням, а на берег выходит только по ночам. Впрочем, водяной также не везде у нас известен. Он живет с русалками, даже почитается их большаком, тогда как леший всегда живет одиноко и, кроме какого-нибудь оборотня, никого из собратов своих около себя не терпит. О водяном трудно собрать подробные сведения; один только мужик рассказывал мне о нем как очевидец, – другие большею частью только знали, что есть где-то и водяные, но Бог весть где. Водяной – довольно робкий старик, который смел только в своем царстве, в омуте, и там, если осерчает, хватает купальщиков за ноги и топит их, особенно таких, которые ходят купаться без креста или же не в указанное время, поздней осенью. Он любит сома и едва ли не ездит на нем; он свивает себе иногда из зеленой куги боярскую шапку, обвивает также кугу и тину вокруг пояса и пугает скотину на водопое. Если ему вздумается оседлать в воде быка или корову, то она под ним подламывается и, увязнув, издыхает. В тихую лунную ночь он иногда, забавляясь, хлопает ладонью звучно по воде, и гул слышен на плесу издалеча. Есть поверье, что если сесть у проруба на воловью кожу и очертиться вокруг огарком, то водяные, выскочив в полночь из проруба, подхватывают кожу и носят сидящего на ней, куда он загадает. При возвращении на место надо успеть зачурать: чур меня! Однажды ребятишки купались под мельницей; когда они уже стали одеваться, то кто-то вынырнул из-под воды, закричал: «Скажите дома, что Кузька помер» – и нырнул. Ребятишки пришли домой и повторили отцу в избе слова эти: тогда вдруг кто-то с шумом и криком «ай, ай, ай» соскочил с печи и выбежал вон: это был домовой, а весть пришла ему о ком-то от водяного. Есть также много рассказов о том, что водяной портит мельницы и разрывает плотины, а знахари выживают его, высыпая по утренним и вечерним зорям в воду по мешку золы.

Моряны, огняны и ветряны есть у других славянских племен; но русские, кажется, ничего об этом не знают. Праздник Купала и другие в честь огня или воды суть явно остатки язычества и не представляют ныне, впрочем, олицетворения своего предмета. Лад, Ярило, Чур, Авсень, Таусень и пр. сохранились в памяти народной почти в одних только песнях или поговорках, как и Дубыня, Горыня, Полкан, пыжики и волоты, Кащей Бессмертный, Змей Горынич, Тугарин Змеевич, Яга-баба, кои живут только еще в сказках или изредка поминаются в древних песнях. Народ почти более о них не знает. О Бабе-яге находим более сказок, чем о прочих, помянутых здесь лицах. Она ездит или летает по воздуху в ступе, пестом погоняет или подпирает, помелом след заметает. Вообще это создание злое, несколько похоже на ведьму; Баба-яга крадет детей, даже ест их, живет в лесу, в избушке на курьих ножках и пр.

Кикимора также мало известна в народе и почти только по кличке, разве в северных губерниях, где ее иногда смешивают с домовым; в иных местах из нее даже сделали пугало мужского пола, тогда как это девки-невидимки, заговоренные кудесниками и живущие в домах, почти как домовые. Они прядут, вслух проказят по ночам и нагоняют страх на людей. Есть поверье, что кикиморы – младенцы, умершие некрещеными. Плотники присвоили себе очень ловко власть пускать кикимор в дом хозяина, который не уплатил денег за сруб дома.

Игоша – поверье, еще менее общее и притом весьма близкое к кикиморам: уродец, без рук без ног, родился и умер некрещеным; он, под названием игоши, проживает то тут, то там и проказит, как кикиморы и домовые, особенно если кто не хочет признать его, невидимку, за домовика, не кладет ему за столом ложки и ломтя, не выкинет ему из окна шапки или рукавиц и пр.

Жердяй, от жерди, – предлинный и претоненький – шатается иногда ночью по улицам, заглядывает в окна, греет руки в трубе и пугает людей. Это какой-то жалкий шатун, который осужден век слоняться по свету без толку и должности. О нем трудно допроситься смысла; но едва ли поверье это не в связи с Кащеем Бессмертным, которого, может быть, тут или там пожаловали в жердяи. Чтобы избавиться от всех этих нечистых, народ прибегает к посту и молитве, к богоявленной воде, к свечке, взятой в пятницу со страстей, которой коптят крест на притолке в дверях; полагают также, вообще, что не должно ставить ворота на полночь, на север, иначе всякая чертовщина выживет из дома.

Оборотень – на Украине вовкулака – какой-то недобрый дух, который мечется иногда человеку под ноги или поперек дороги, как предвестник беды. От него крестятся и отплевываются. Он никогда не является иначе как на лету, на бегу, и то мельком, на одно мгновение, что едва только успеешь его заметить; иногда с кошачьим или другим криком и воем, иногда же он молча подкатывается клубком, клочком сена, комом снега, овчиной и пр. Оборотень перекидывается, изменяя вид свой, во что вздумает, и для этого обыкновенно ударится наперед оземь; он перекидывается в кошку, в собаку, в сову, петуха, ежа, даже в клубок ниток, в кучу пакли и в камень, в копну сена и пр. Изредка в лесу встречаешь его страшным зверем или чудовищем; но всегда только мельком, потому он никогда не даст рассмотреть себя путем. Нередко он мгновенно, в глазах испуганного насмерть прохожего, оборачивается несколько раз то в то, то в другое, исчезая под пнем или кустом, или на ровном месте, на перекрестке. Днем очень редко удается его увидеть, но уже в сумерки он начинает проказить и гуляет всю ночь напролет. Перекидываясь или пропадая внезапно вовсе, он обыкновенно мечется, словно камень из-за угла, со странным криком, мимо людей. Некоторые уверяют, что он-то и есть коровья смерть, чума, и что он в этом случае сам оборачивается в корову, обыкновенно черную, которая гуляет со стадом под видом приблуды или пришатавшейся, и напускает порчу на скот. Есть также поверье, будто оборотень – дитя, умершее некрещеным, или какой-то вероотступник, коего душа нигде на том свете не принимается, а здесь гуляет и проказит поневоле. В некоторых местах на Севере оборотня называют кикиморой; ведьме и домовому иногда приписывают также свойства оборотня. Из всего этого видно, что если мужик видел что-нибудь в сумерки или ночью и сам не знает что, то это бесспорно был оборотень.

Русалка – также чертовка, или шутовка, или водява, что означает почти то же, потому что тут у мужиков говорится именно взамен недоброго слова «черт». Русалка почти отовсюду вытеснена людьми; а она любит пустые и глухие воды. Нигде почти не найдете вы теперь такого места, где бы с ведома жителей поныне водились русалки; или они были тут когда-то и перевелись, или вам укажут во всяком месте на другое – а тут-де нет их. На Украине их считают девочками, умершими без крещения; в других местах полагают, что каждая утопленница может обратиться в русалку, если покойница была такова при жизни; или когда девка утонула, купаясь без креста, причем полагают, что ее утащил водяной; опять иные считают русалок вовсе не людского поколения, а нечистыми духами или даже просто наваждением дьявольским. На Юге у нас русалка вообще не зла, а более шаловлива; напротив, великорусская русалка или шутовка, особенно же северная, где она и называется не русалкой, а просто чертовкой, – злая, опасная баба и страшная неприятельница человеческого рода. При таком понятии о них их представляют иногда безобразными; но вообще русалки большею частью молоды, стройны, соблазнительно хороши: они ходят нагие или в белых сорочках, но без пояса, с распущенными волосами, зелеными, как иные утверждают; живут дружно, обществами, витают под водой, но выходят и на берег; резвятся, поют, шалят, хохочут, качаются на ближних деревьях, вьют плетеницы из цветов и украшаются ими, и если залучат к себе живого человека, которого стараются заманить всеми средствами, то щекочут его, для потехи своей, до смерти. Иные утверждают, что у русалок между перстов есть перепонка, как у гуся; другие даже, что у нее вместо ног раздвоенный рыбий хвост. Они манят к себе прохожего, если он ночью подойдет к ним, – днем они почти не выходят, иногда гоняются за ним, но далеко от берега реки или озера не отходят, потому что боятся обсохнуть. Если при русалке есть гребень, то она может затопить и сухое место: доколе она чешет мокрые волосы, дотоле с нее все будет струиться вода; если же на русалке и волосы обсохнут, то она умирает. Следы этих шаловливых подружек остаются изредка на мокром песке; но это можно только видеть, застав их врасплох: в противном случае они перерывают песок и заглаживают следы свои. Где верят в водяного, там считают его атаманом русалок. Но они, бедненькие, очень скучают без мужчин, и все их затеи клонятся к тому, чтобы залучить человека и защекотать его насмерть. Сказывают, что они иногда от скуки перенимают заночевавшее на воде стадо гусей и завертывают им на спине, как шаловливые школьники, одно крыло за другое, так что птица не может сама расправить крыльев; они же, сидя в омутах, путают у рыбаков сети, выворачивают мотню и скатывают их с речной травой. Вообще, полная власть шаловливым русалкам дана во время русальной недели, которая следует за Троицыным днем и до заговенья. Первое воскресенье за Троицей также называется русальным. Это время, по народному мнению, самое опасное, так что боятся выходить к водам и даже в леса. Кажется, несправедливо – как иные полагают, – будто русалки хозяйничают до Петрова дня и будто они, по народному мнению, девочки лет семи: этих поверий я не встречал нигде. На Юге русалка – взрослая девушка, красавица; на Севере чертовка – стара или средних лет и страшна собой. На Украине в продолжение клечальной (кликальной, троицкой. – Ред.) недели есть разные игры в честь русалкам, кои в это время бегают далече в леса и поля, топчут хлеб, кричат, хлопают в ладоши и пр. Господин Сахаров напечатал песни русалок, бессмысленные слова или звуки, отзывающиеся украинским или белорусским наречием.

Ведьма известна, я думаю, всякому, хотя она и водится, собственно, на Украине, а Лысая гора под Киевом служит сборищем всех ведьм, кои тут по ночам отправляют свой шабаш. Ведьма тем разнится от всех предыдущих баснословных лиц, что она живет между людьми и, ничем не отличаясь днем от обыкновенных баб или старых девок, кроме небольшого хвостика, ночью расчесывает волосы, надевает белую рубашку и в этом наряде, верхом на помеле, венике или ухвате, отправляется через трубу на вольный свет, либо по воздуху, либо до Лысой горы, либо доить или портить чужих коров, портить молодцов, девок и пр. Ведьма всегда злодейка и добра никогда и никому не делает. Она в связи с нечистой силой, для чего варит травы и снадобья в горшке, держит черную кошку и черного петуха; желая оборотиться во что-либо, она кувыркается через 12 ножей. Ведьма не только выдаивает коров, но даже, воткнув нож в соху, цедит из нее молоко, а хозяйская корова его теряет. Если сорока стрекочет, то беременной женщине выходить к ней не должно: это ведьма, которая испортит или даже выкрадет из утробы ребенка. Из этого следует, что ведьма перекидывается также в сороку, и, может быть, от этого сорока противна домовому, для чего и подвешивается в конюшне. Ведьме, для проказ ее, необходимы: нож, шалфей, рута, шкура, кровь и когти черной кошки, убитой на перекрестке, иногда также и трава тирлич. Ведьма варит зелье ночью в горшке и, ухватив помело, уносится с дымом в трубу. Ведьма иногда крадет месяц с неба, если его неожиданно заволакивает тучами или случится затмение; она крадет дожди, унося их в мешке или в завязанном горшке; крадет росу, посылает град и бурю и пр. Есть на Украине предание, взятое, как говорят, из судебных актов: злая и пьяная баба, поссорившись с соседкой, пришла в суд и объявила, что та украла росу. По справке оказалось, что накануне росы точно не было и что обвиняемая должна быть ведьма. Ее сожгли. Проспавшись, баба пришла в суд каяться, что поклепала на соседку, а судьи, услышав это, пожали плечами и ударили об полы руками, сказав: «От тоби раз!»

Ведьме удается иногда оседлать человека, и он, увлекаемый чарами ее, везет ее на себе через трубу и возит по свету до упаду. Есть и обратные примеры, то есть что осторожный и знающий человек выезжал на ведьме, как мы видим из рассказов Гоголя. Все это приближает ведьму к разряду знахарок, ворожей и колдунов, давая ей иное значение, чем поверьями дано прочим баснословным лицам. Ведьма есть олицетворенное понятие о злой и мстительной старухе, и злые бабы пользуются суеверием людей. Много было примеров, что вместо мнимой ведьмы ловили злую соседку на том, как она перевязывает вымя у коровы волоском или выходит ночью в одной рубахе, без опояски, босиком, распустив космы, пугать, с каким-либо намерением, суеверных. Много страшного рассказывают о последнем смертном часе ведьм, и в этом отношении они также сравниваются со знахарями и кудесниками: душа не может расстаться с телом, и знающие люди принимают тут различные меры – вынимают доску из потолка, раскрывают угол крыши. Есть также поверье, что ведьмы встают и бродят после смерти, как колдуны; что ведьму можно приковать к месту, притянув тень ее гвоздем; что ее должно бить наотмашь, то есть от себя, оборотив ладонь, и, наконец, поверье смешивает ведьм иногда с упырями, известными исключительно на Украине и у южных славян, и говорят, что ведьмы также по смерти сосут кровь из людей или животных и этим их морят. Для этого с ними поступают так же, как с колдунами: перевертывают в могиле ничком и пробивают насквозь осиновым колом между лопаток. Ведьму отчасти смешивают также с вовкулаками, или оборотнями, рассказывая, что она иногда подкатывается под ноги клубком или перекидывается в собаку, волка, свинью, сороку, даже в копну сена. Ведьмы же и сами портят людей и делают из них оборотней. Есть рассказы о том, что, снимая шкуру с убитой волчицы или с медведицы, к общему изумлению людей, находили не волчью тушу, а бабу в сарафане или в юбке и запаске. Если найти черную кошку, без единого белого волоска, сварить ее и выбрать все кости, то можно найти кость-невидимку, которая служит ведьме: сядь против зеркала и клади подряд все косточки попеременно в рот; как попадешь на невидимку, так и сам исчезнешь в зеркале. Иные велят вместо этого просто варить кости черной кошки по ночам, покуда все истают, а одна только невидимка останется.

Известны неистовства, которые в прежние времена происходили по случаю обвинения какой-либо бабы в том, что она ведьма; это в особенности случалось в Южной Руси. Нет той нелепицы, какую бы ни придумывали люди, от злобы, глупости, с отчаянья или с хитрым умыслом, для искоренения ведьм и для исправления настроенных ими бед. В старину народ верил, что ведьмы или другого рода колдуньи могут держать обилие, то есть заключать в себе и хранить огромные запасы денег, жита и даже зверьков, доставлявших промышленникам богатый пушной товар; на Украине подобное суеверие встречается иногда поныне, в особенности же относительно дождей и урожая.

Трава чернобыльник, по народному поверью, противная ведьмам и охраняет от них двор и дом.

Общее и единогласное поверье утверждает, что в Москве нет сорок. По этому поводу ходит много разных преданий: говорят, что сорока выдала боярина Кучку, убитого в лесу на том месте, где теперь Москва, и что сорока за это проклята была умирающим; другие рассказывают, что митрополит святой Алексий запретил сорокам летать на Москву потому именно, что под видом сорок залетали туда ведьмы; и наконец, есть предание, будто они прокляты за то, что у одного благочестивого мужа унесли с окна последний кусок сыра, которым он питался.

Таинственные песни ведьм, состоящие из вымышленных, бессмысленных слов, находятся в известном издании господина Сахарова. На Украине же переходит, по преданию, счет, будто бы употребляемый ведьмами: одион, другиан, тройчан, черичан, подон, лодон, сукман, дукман, левурда, дыкса, одино, попино, двикикиры, хайнам, дайнам, сповелось, сподалось, рыбчин, дыбчин, клек.

Если мы затем, независимо от сказанного, разберем некоторые поверья о порче и сглазе, то найдем, что они принадлежат вовсе к иному разряду, а именно к поверьям, где, как объяснено было выше, полезный обычай усвоил себе силу закона посредством небольшого подлога. Например: новорожденное дитя, без всякого сомненья, должно держать первое время в тепле, кутать и сколько можно оберегать от простуды; существо это еще не окрепло; оно должно научиться дышать воздухом и вообще витать в нем. Но такой совет не всяким будет принят; ничего, авось и небось – у нас великое дело. Что же придумали искони старики или старухи? Они решили, что ребенка до шести недель нельзя выносить, ни показывать постороннему, иначе-де его тотчас сглазят. Это значит, другими словами: дайте новорожденному покой, не развертывайте, не раскрывайте, не тормошите и не таскайте его по комнатам, а накрывайте слегка совсем и с головою. Вот другой подобный случай: не хвалите ребенка – сглазите. Неуместная похвала, из одной только вежливости к родителям, бесспорно, балует ребенка; чтобы хозяину раз навсегда избавиться от нее, а с другой стороны, уволить от этого и гостя, не совсем глупо придумали настращать обе стороны сглазом.

Средства, употребляемые знахарями от сглазу или порчи, относятся большею частью к разряду тех поверий, где человек придумывает что-нибудь, лишь бы в беде не оставаться праздным и успокоить совесть свою поданием мнимой помощи. Прикусить себе язык, показать кукиш, сплевывать запросто или в важных случаях, с особыми обрядами, слизывать по три раза и сплевывать, нашептывать, прямо или с воды, которою велят умываться или дают ее пить, надевать белье наизнанку, утаивать настоящее имя ребенка, называя его другим, подкуривать волосом, переливать воду на уголь и соль, отчитывать заговор и пр., – во всем этом мы не можем найти никакого смысла, если не допустить тут, и то в весьма редких и сомнительных случаях, действие той же таинственной силы, которая могла произвести самую порчу. Вспомните, однако же, что бессмысленное в глазах просвещенных сословий нашептывание на воду, которой должен испить недужный, в сущности, близко подходит к магнетизированию воды посредством придыхания, чему большая часть ученых и образованных врачей верит, приписывая такой воде различные, а иногда и целебные, свойства.

Относительно порчи вообще, уроки, извода, изуроченья, притки – должно сказать, что простолюдин всякое необыкновенное для него явление над человеком, как, например, падучую болезнь, пляску святого Вита, параличи разных родов, косноязычие, дрожание членов, малоумие, немоту и пр., называет порчей или изуроченьем. Не зная причин таких припадков, не постигая их и отыскивая по природному побуждению ключ к загадке, народ все это приписывает влиянию злых духов или злых людей. Но поверье, что в человека заползают иногда гадины, змеи, лягушки, жабы, – поверье это, как в последнее время дознано вполне положительными и нисколько не сомнительными опытами, не есть суеверие, а основано на довольно редких истинных случаях. Я имел случай наблюдать сходное с этим явление: солдат проглотил две или три пиявки, напившись ночью из какой-то лужи, и эти животные спокойно жили, вероятно, в желудке человека несколько недель, покуда их не извели ложкою соли, и их выкинуло рвотой. Несколько лет тому, не говоря о множестве других примеров, в Ораниенбаумском госпитале пользовали человека, наблюдая за ним строжайшим образом, и болезнь кончилась тем, что его в присутствии посторонних свидетелей вырвало змеей, которая, вероятно, до сего дня сохраняется в спирте; весьма недавно в Киевской губернии один жид, напившись болотной воды, стал чувствовать различные припадки в продолжение нескольких месяцев: страшную боль в животе, движение, царапанье в желудке и пр., а между тем живот вздувало. Наконец от постоянного употребления простокваши и скипидара в течение трех месяцев вышло рвотой 35 лягушек разной величины и всех возрастов; свидетелей было при этом много, неоднократно, и между прочим сам врач. Лягушки принадлежали к одному обыкновенному виду, но отличались бледностью и нежностью кожи.

Заговор от крови, от поруба, или, вернее, от кровотечения, по моему мнению, объясняется всего проще тем, что почти всякое кровотечение из кровяной (не боевой) жилы, изо всех подкожных и вообще мелких сосудов останавливается через несколько времени самою природою и что это именно делается тогда, когда на рану ляжет кровяная печенка, а под нею клейкая пасока, которая, сгустившись, затянет всю поверхность раны. Опасно только кровотечение из разрезанных крупных боевых сосудов, кои вообще лежат довольно глубоко, а потому редко подвергаются такому насилию. Из них алая кровь брызжет перемежающеюся струей, согласно с ударами сердца. Кто не знает этого во всей подробности, у кого нет в этом деле достаточной опытности и верного взгляда, тот в испуге готов верить, что каждая рана угрожает смертельным кровотечением, а потому он и готов приписать чудесному средству обыкновенную и естественную остановку крови. На это можно только возразить, что многие сведущие и опытные люди, хотя, может быть, и негласно, утверждают, будто они сами были свидетелями успешного заговора крови; но мы все-таки еще вправе, вполне доверяя их добросовестности, не доверять, однако же, их опытности и верности взгляда. Впрочем, если допустить, что сглаз, придыхание, известное движение рук или пальцев и сильная воля человека могут возмутить равновесие или вообще направление жизненных сил другого, то не вижу, почему бы считать положительной сказкой применение магнетизма и к этому частному случаю, то есть к кровотечению? Я не утверждаю, чтобы это было так; я даже думаю, что нужно еще много добросовестных и весьма затруднительных разысканий на деле для решения этого вопроса; но я предостерегаю только от лжепросвещенного отрицания всезнайки, которое всегда и во всяком случае вредно. Не верю, покуда меня не убедят; но самую возможность отрицать не смею. Я с крайнею недоверчивостью буду следить за действиями знахаря, заговаривающего кровь; но не менее того буду наблюдать и разыскивать, полагая, что предмет этот достоин внимания и разыскания.

Есть также поверье, что при сильном течении из носу должно взять замкнутый висячий замок и дать крови капать сквозь дужку; кровь должна остановиться. Это, вероятно, придумано, чтобы успокоить человека, дать ему более терпенья, дав забаву в руку, и усадить спокойно на одно место. Другие советуют вместо того взять в каждую руку по ключу и по куску мела и стиснуть кулаки; или подсунуть кусочек бумажки или дробинку под язык и пр. Кажется, все это придумано для того, чтобы не быть в это время без дела и без совета, а подать хотя мнимую помощь; равно и для того, чтобы угомонить человека и успокоить его. При кровотечении из носу делают также следующее: рукою противной стороны, из которой ноздри идет кровь, достают под локоть другой руки, поднятой кверху, мочку уха; вскоре, как уверяют, кровь останавливается. Само собою разумеется, что все средства эти тогда только могли бы быть признаны дельными, если бы они при опасных или продолжительных кровотечениях оказались действительными, в чем, конечно, нельзя не усомниться.

На заводах уральских есть особый способ заговаривать кровь, если во время работ кто-нибудь по неосторожности бывает сильно ранен. Способ этот относится до известных во всей Европе симпатических средств, о коих частью будет говориться ниже, а частью уже говорилось выше. Если кто порубится или порежется сильно на работе, то на заводах есть для этого так называемая «тряпка»: это простая белая ветошка, напоенная растворами нашатыря; ее немедленно приносят, напояют кровью из раны и просушивают исподволь у горна или печи, на огне. Как тряпка высохнет, так, говорят, и кровь должна остановиться. При этом наблюдают только, чтобы сушить тряпку не круто, чтобы с нее пар не валил: иначе-де рана будет болеть, рассорится.

По случаю этого страннообразного средства нельзя не вспомнить поверье наших предков, которое творило разные чудеса и чары над человеком посредством крови его, волос или других частей. На этом основано и у нас поверье, особенно в простонародии, чтобы волос своих никогда и никому не давать и даже на память не посылать. Волосы эти, как говорят в народе, могут-де попасться во всякие руки. Иные даже собирают во всю свою жизнь тщательно остриженные волосы и ногти, с тем чтобы их взять с собою в гроб, считая необходимым иметь все принадлежащее к телу при себе; иначе потребуется в том отчет. Суеверные раскольники делают это и с другою, еще более бессмысленною целью, о коей будет говориться в своем месте. Врачи прежних времен предостерегали не ставить кровь после кровопускания на печку или на лежанку, утверждая, что тогда жар или воспаление в больном усилится. Я, впрочем, и ныне знал образованного и опытного врача, который был того же мнения и уверял, что делал неоднократно опыты, которые его в истине этого дела вполне убедили. По ныне известным и общепринятым законам природы все это ни с чем не вяжется и не может быть допущено. В наше время кудесничество этого рода также известно кое-где в народе, а именно в северных губерниях: Архангельской, Вологодской, Олонецкой, Пермской, Вятской; оно едва ли не перешло к нам от чуди, от финских племен, кои сами в течение веков обрусели. Там беспрестанно слышишь о чудесах, о порче, по злобе или мести, посредством клока остриженных волос или чар над поднятым с земли следом человека или над частицею крови его.

Близкое к тому поверье или, вернее, суеверие заключается в заломе или закруте хлеба на корню. Эту штуку злого знахаря, делаемую из мести, не должно смешивать с заломом травы для заговора червей, о чем уже говорено было на своем месте. Злой знахарь берет в руку горсть стеблей хлебных и, произнося заклятие на хозяина этой нивы, ломает хлеб в правую сторону, а закручивает его в левую. Обыкновенно в самом узле залома находят немного золы, которая берется из печи того же хозяина; иногда кладут под закрут, кроме золы, также соль, землю с кладбища, яичную скорлупу, распаренные хлебные зерна, уголь. Закрут может быть разведен, по суеверию народа, только хорошим знахарем; в противном случае хозяина нивы постигнет всякое бедствие: домовины вымрут, дом сгорит, скот падет и пр. В особенности опасно, по мнению народа, сорвать или скосить закрут; если его недосмотрят вовремя и это сделается, то беда неотвратима. Мне самому случалось успокаивать мужика, на ниве коего сделан был закрут; я взял на себя развести его, уверив испуганного мужика, что знаю это дело хорошо, а когда я вырвал весь кустик и зарыл в землю золу, уголь и соль, то все кончилось благополучно. Если некому развести закрута, то осторожные хозяева обжинают его.

Заговоры от ружья, от орудия вообще не могут заключать в себе никакого смысла. У стрелков, ловцов, у охотников есть, однако же, как у всех промышленников, особого рода приемы и поверья, кои довольно трудно исследовать, потому что сущность их обыкновенно скрывается под каким-нибудь гаерством. Травой Адамова голова окуривают в Великий четверток (четверг. – Ред.) силки и сети, коими ловят птиц, и самое ружье окуривают травою клюквы (или колюки), уверяя, что оно тогда не боится заговора или порчи. Капканы вытирают дегтем или конским навозом, с разными наговорами – и если в этом пошептывании нельзя признать толк, то навоз и деготь бесспорно служат к тому, чтобы зверь не причуял человеческого духа. Не только простолюдины, но люди образованные рассказывают иногда как очевидцы престранные вещи, близкие к предмету настоящего нашего рассуждения, например: у одного грека-землепроходца, путешествовавшего, по словам его, ко Святым местам, была какая-то ладонка, спасавшая от всякой пули. Надев на себя, он вызывал присутствующих офицеров стрелять по нему; а когда никто на это не согласился, то он надел ладонку на лошадь, просил стрелять по ней и отвечал хозяину цену лошади. И на это не согласились, а избрали жертвою петуха. Затем петуха привязали и сделали по нему, почти в упор ружья, около десятка или более выстрелов дробью и пулей: петух вскрикивал, подлетал, метался, но на нем не было крови; он издох уже в следующую ночь, а ощипав его, нашли, что он весь покрыт сине-багровыми рубцами.

Охотники и промышленники в Сибири, в особенности на выездах, боятся недоброй встречи. Если кто, не пожелав охотнику добра, проговорит, встретив его: едет поп, не стрелец – несет крест, не ружье, – то уже никакой удачи на промысле не будет. Поэтому там всегда выезжают тайком, до свету, и прячут ружье. Сам скажи о том, что ружье бывает с чертиком; это значит, как станешь целиться, так нечистый стоит прямо перед тобой и держит утку за крылья, растопырив их врозь; выстрелишь, убьешь – он бросит и пойдет себе своим путем. Вообще заговор от ружья бывает различный; один спасает человека от всякого оружия, другой портит известное оружие, лишает только то или другое оружие средства вредить, делает его негодным. В числе множества рассказов об этом предмете находим между прочим также объяснение, для чего заговоры эти так многословны; некто заговорился от ружья, от пули свинцовой, медной, железной, чугунной, стальной, крылатой, пернатой – а от серебряной и золотой позабыл, это узнали, да и убили его серебряной пулькой. Излишним кажется упоминать здесь, что заговор ружья или пистолета фигляров состоит в том, что они искусно подменивают оружие или вынимают из него заряд. Есть также поверье, что от пули, облепленной воском, никто заговориться не может.

Заговор змей, вероятно, объясняется тем, что сказано об этом выше, если только справедливо, что сила ясеневого дерева, листа, коры и золы действует описанным образом на змею. Если это так, то едва ли это средство не может служить намеком на решение загадки относительно некоторых других; они точно послушались его и прыгали со всех сторон в миску. Но этот ларчик открывается очень просто и всякий может сделать то же: чувствуя издали теплоту, блохи полагают, что это должно быть животное, спешат со всех ног на него взобраться и попадают впросак. Это для них хорошая ловушка.

Заговор и нашептывание употребительны при вывихах, переломах и многих болезнях. Тут также доселе еще вовсе ничего не исследовано, в каких случаях это только обман, с одной стороны, а легковерное воображение, с другой, и в каких случаях кроется что-нибудь более: то есть действительное влияние физических или животных сил. Это такое дело, которое уже явно смешивается с народным врачеванием и потому только косвенно касается нашего предмета. Но весьма нередко мы находим, под видом и названием заговора от болезни, врачебные средства, коим народ охотнее верит под таинственной личиной заговора: например, от криков младенцев должно вытряхнуть из маковки все зерна, налить туда теплой воды, взять ребенка, отнести его на чердак под насест, где сидят куры, нашептать заговор, перевернуть ребенка через голову, воротиться и дать выпить воду. Явно, что здесь ребенку дается легонький сонный напиток; а чтобы он не перестоялся и не сделался слишком крепким, то придумали определить время прогулкой на чердак, под насест и обратно. Собственно от вывихов и переломов, конечно, подобные штуки представляют самую ненадежную помощь – и если с заговором не соединяется работа костоправа, что нередко бывает, то нашептывания эти приносят, конечно, много вреда, оставляя людей без помощи или устраняя всякое разумное пособие.

Заговоры от зубной боли принадлежат к числу весьма распространенных и находят много заступников, кои, по словам их, столько раз на себе испытали силу их, что готовы положить за правду эту голову на плаху. Скажем то же, что о так называемых симпатических средствах вообще: если тут кроется что-нибудь, то ученые наши объяснят это со временем, причислив сии явления к животному магнетизму. Я бывал свидетелем тому, как заговоренная бумажка, или нашептывание, или наложение руки на щеку мгновенно укрощали боль; но собственно на меня это не действовало, и жестокая зубная боль продолжалась. Бабы говорят, что если кто разувается, всегда начиная с левой ноги, то у него никогда не будут болеть зубы; целый ряд подобных поверий помещен нами ниже в разряд шуточных. К числу средств, кои даются от зубной боли с наговорами, но помогают иногда по естественным причинам, принадлежит следующее: положить на больной зуб два обрубка круглого корешка или прутик обыкновенного корня дикой земляники и держать их, стиснув легонько зубы, чтобы палочки лежали одна на другой и не перекатывались. Усилие это и однообразное напряжение нередко доставляют скорое облегчение. Иные верят, что должно задушить крота двумя пальцами или же вымазать пальцы кровью черного крота, чтобы приобрести силу исцелять зубную боль одним прикосновением руки. По опытам моим, это не подтвердилось.

Заговоры разного рода на пчел относятся до так называемого пчелиного знахарства, изложенного довольно подробно у Сахарова. Но об одном предмете можно бы написать целую книгу, в коей дельные замечания, основанные на многолетнем опыте, но укутанные в таинственные и суеверные обряды, путались бы попеременно с затейливыми или вовсе глупыми вымыслами праздного воображения. Есть, между прочим, поверье даже о том, что можно делать пчел, наклав всякой всячины в закупоренную бочку и поставив ее с известными обрядами на зиму в омшеник (теплый дом для пчел. – Ред.).

Весьма близки по значению своему к заговорам, а часто вовсе с ними сливаются, и притом не более их исследованы, так называемые симпатические средства. Сюда же принадлежат подвески, привески, подвязки, талисманы, амулеты, ладонки и пр. Суеверие об особенном значении и силе каждого из самоцветных камней перешло к нам с Востока, из области поэзии. Конечно, не может настоять в том никакого сомнения, что большая часть поверий этого разряда так же пусты и вздорны, как мнимое волшебное действие самоцветных камней; но, с другой стороны, нельзя произнести приговор этот над всеми сюда относящимися поверьями, хотя мы и не всегда находим удовлетворительное объяснение загадки. Некоторые из сих средств только по странности своей и причудливому способу употребления принадлежат с виду к симпатическим средствам, между тем как самое их действие основывается на давно известных законах природы. Так, например, повязки на руках и ногах от лихорадки не только признаны действительными, но даже употребляются иногда врачами. Помощь их основана, по-видимому, на законах обращения крови: повязки на руках и ногах останавливают возврат крови к сердцу через поверхностные кровяные жилы (вены), и кровь не может скопляться во время озноба во внутренностях, отчего и происходит перелом болезни. Для этого берется обыкновенно красная тесьма или гарус, коего девять ниток на шее служат также предохранением для детей от скарлатины и краснухи. Есть ли тут еще и своеродное действие собственно красного гаруса, который преимущественно для сего употребляется, в этом, конечно, должно усомниться. Я знал человека, который раздавал привески от лихорадки, нашептывая их наперед, и хотя они мне самому и некоторым другим не помогали, но зато под личным моим наблюдением много раз немедленно прекращали болезнь, по крайней мере, упорная лихорадка без всяких видимых причин с того же дня, как таинственная ладонка была привешена, не возвращалась. Это был корень неизвестного растения, указанный знахарю, по словам его, одним ссыльным, которому он на пути следования оказал какую-то услугу. Замечательно было для меня вот что: испытав несколько раз силу этого корешка над больными и призадумавшись над ним поневоле, я мог искать разрешения загадки в одном только воображении больных. Итак, я взял другой, первый попавшийся мне корешок и стал его привешивать, выдавая за полученный от знахаря, к лихорадочным. Я повторил это, как нахожу в записках своих, на пяти различных больных, но без всякого успеха; все они неохотно и без доверенности дозволили повторить опыт привескою настоящего корня; после чего у двух из них лихорадка немедленно отстала. Когда же у меня у самого была лихорадка, то мне не помогла ни яичная пленка, ни привески, хотя я брал их непосредственно от знахарей, исполняя строго все их предписания. Привеска от лихорадки нетопыря, лягушки и пр., вероятно, действует наиболее посредством настроенного воображения, надобно одолеть обычное отвращение от этих тварей, и нравственное волнение также производит физический перелом. Привеска написанных на клочке бумажки таинственных слов, или абракадабры, или прием бумажки этой внутрь, в виде пилюль, если только лихорадка испугается этого и покинет больного, по всей вероятности, также обнаруживают силу свою посредством воображения, этого довольно могучего рычага. Не иначе действуют, кажется, окачивания холодной водой через оглоблю или в лесу через березку; привеска птичьего гнезда, бечевки, на которой удавлена собака; последовательный прием, прямо с реки и натощак, нескольких ложек воды, начиная в первый день с одной; также прием замятой в хлебном мякише вши; впрочем, насекомое это, как уверяют, действует врачебно и употребляется также для понуждения последа после родов. Варят также в моче больного три куриных яйца, выносят их с горшком в муравейник, разбивают и зарывают все вместе. Когда муравьи уничтожат яйца, то лихорадка должна пропасть. Или больной должен проносить несколько хлебных зерен в рукавице, на голой ладони, во время приступа; потом сеют их, а когда взойдут, больной должен их раздавить и растоптать. Завязывают в лесу над головой больного два сучка березы, приговаривая: «Покинешь – отпущу, не покинешь – сама сгинешь». Пишут на бумажку «абракадабра»[13] известным треугольником, или имя больного, молитву, или другие таинственные слова и привешивают к больному; или остригают волосы и ногти больного, просверливают в осине дыру, затыкают ее этим и заколачивают камешком; нечаянно, с молитвой, окачивают во время озноба водой, сажают лягушку за пазуху и проч. От судорог носят в кармане медный грош, кусочек серы и ржаного хлеба или зашивают в подвязку серый цвет.

От лихорадки народных средств вообще чрезвычайно много; и это потому именно, что болезнь эта, поселяясь в брюшной полости, исцеляется противодействием на головной мозг. Зернистый перец, шубий (животного происхождения. – Ред.) клей, паутина, яичный белок и тому подобные снадобья не принадлежат, впрочем, вовсе к средствам симпатическим, и сила их давно уже признана врачами. Болезни этой дано множество названий: лихоманка, трясучка, трясавица, комуха, кумаха; иногда ее ублажают, величают Лихоманкой Ивановной, чтоб не обиделась, или боятся ее назвать; на Украине различают 99 видов лихорадок, смотря по тому, от чего она прикинулась, называя ее пидтынныца, если она человека застала сонного под тыном, на сырой земле; веретенныца, если баба допрялась до лихорадки; гноевая, если попала на спящего на навозной куче; степовая, если на переночевавшего в поле, и пр. Есть и в России поверье, что лихорадок 9 крылатых сестер, коих по временам нечистый спускает с цепей. Если одна из них пролетом поцелует человека, то или губы обмечет, или же нападет трясавица. Покидая одного больного, чтобы потрясти другого, сестры эти дают каждому временный покой. Иные мажут себе лицо сажей и переодеваются в чужое платье, чтобы лихорадка, воротившись, не узнала. Поэтому и скорый отъезд в другое место, как народ толкует, иногда спасает от лихорадки; она потеряет человека и не найдет его. От болезни этой, по мнению народа, спасает, между прочим, также восковой шарик, слепленный из 12 крошек воску, снятых 12 раз во время чтения страстей от свечки, которая в продолжение службы зажигается, как известно, 12 раз. От лихорадки же и вообще от злых духов и порчи выкапчивают в Страстную пятницу крест на притолке и над дверьми у входа, и притом свечой, принесенной со страстей. Но вот еще народное средство, которое я испытал раз 30 и в чрезвычайном действии коего всякому легко убедиться, хотя и не так легко объяснить его и добиться до желаемого смысла: перед приступом лихорадки, за час или более, обкладывают мизинец левой руки, а в некоторых местах большой палец, внутренней пленой сырого куриного яйца; кожица эта вскоре прилипнет плотно и присыхает, а чтобы уберечь ее, обматывают палец слегка тряпичкой. От этого средства лихорадка, не всегда, но большею частью, покидает недужного. В самое то время, когда бы ей следовало быть, в мизинце появляется боль, иногда довольно жестокая, и начинает стрелять вдоль локтя, иногда до самого плеча. Вместо вторичного приступа бывает опять то же, но только гораздо слабее, а за третьим разом все кончено. Замечу, что по опытам моим над самим собою и над другими: 1) пленка эта не оказывает ни малейшего действия над здоровыми; 2) иногда и у лихорадочных без явной причины бывает недействительна, и тогда озноб и жар идут своим порядком и боли в мизинце нет; 3) или же дело принимает обратный ход: мизинец рвет и болит во время промежутков лихорадки, а приступы идут своим чередом и притом боль на это время утихает; 4) изредка боль в мизинце, в локте и плече бывает так сильна, что хворый не в силах перенести ее и срывает пленку; тогда боль исчезает, а лихорадка вместо того появляется; 5) также в редких случаях, по излечении сим способом лихорадки, мизинец бывает покрыт кровяницами и даже образуется нарыв около ногтя в виде ногтоеды. Я был однажды свидетелем случая, где весьма опытный и ученый врач приходил в отчаяние от недействительности хинина и других аптечных средств противу злой лихорадки, грозившей ударом, – а яичная пленка спасла больную! Бывшие этому свидетелями врачи, без сомнения, основательно утверждали, что средство это не есть симпатическое, а должно действовать иначе; но как именно и от чего, этого доселе никто не мог мне объяснить. Вот пример такого явления, взятого из опытности простонародья, которое и не могло бы, кажется, заслуживать никакой веры; множество разумников готовы при первом слове закричать: «Вздор»; но я попрошу изведать дело на опыте, а потом судить и писать приговор![14]

Народному поверью, что сердце лежит под грудной костью, под ложечкой – сердце болит, отвечает по крайности и ученое, латинское название этого места (sevobiculum cordis); а поверью, что душа сидит немного пониже, в желудке, соответствует положение брюшных нервных узлов, называемых также брюшным мозгом и седалищем животной души. Кровь ходит, приступает, говорит простолюдин; а ученый врач называет это конгестиями и оргазмом. Во всем этом есть смысл; мы иногда не понимаем народа, а он нас; но речи его не всегда так бессмысленны, как с первого взгляда кажутся.

У лекарок есть симпатические средства от бородавок: разрезать яблоко ниткою, натереть бородавку обеими половинками, сложить и связать их тою же ниткою и закопать в навоз. Когда сгниет яблоко, тогда, говорят, пропадут и бородавки. Натирают также бородавки сырым мясом или свиным салом и закапывают его или отдают собаке; делают на щепочке столько зарубок, сколько у человека бородавок, прикоснувшись к каждой соответствующею ей зарубкой; или вяжут на ниточке, на алой шелковинке, узелки, обмеряя каждую бородавку вокруг, и бросают на дорогу; кто поднимет щепку эту или шелковинку, на того перейдут бородавки. Во время убыли луны поводят рукою по стене, на которую падает лунный свет, а потом поглаживают бородавку тою же рукою. Это повторяется в продолжение целой недели, и бородавка должна пропасть. Иные обводят пальцем сучок в деревянной избе, куда падает лунный свет, а потом водят по бородавке. Обмывают также бородавку три раза дождевой водой, скопившейся в лунке, ямке большого камня; иные смазывают бородавку пеной или накипью от горящих сырых сосновых дров.

От докучливого ячменя есть множество симпатических средств: уколоть ячмень зерном ячменя и отдать его курице; обвести ячмень обручальным кольцом и прочитать молитву; подавить ячмень кольцом, поцеловать глаз и сплюнуть; повесить иглу на нитке перед глазом и смотреть на нее. Довольно забавно видеть в доме барском старуху, няню, у которой весь день болтается перед глазом игла, привешенная к головному платку. От ячменя же перво– или последнерожденный из братьев и сестер должен показать кукиш больному глазу, но чтобы никого при том не было; иные советуют говорить при этом: «Ячмень, ячмень, вот тебе кукиш, что захочешь, то себе купишь; купи себе топорок, переселись поперек»; приговаривая это трижды, провести по ячменю пальцем. От лишая есть также много средств; например, взять поту с окна или слюней, обвести сучок в бревне избы, а потом лишай и сказать: «Ни шире, ни дале, тут тебе и быть, на сем месте тебе и пропасть».

От желтухи берут в руки живую щуку и глядят на нее, покуда она уснет. От курячей слепоты сидят над паром воловьей печени и едят ее, и это средство было одобряемо некоторыми врачами; но, испытав его много раз во время турецкого похода, я, однако же, никогда не видал от него помощи. От детского недуга собачья старость, вероятно сухотка хребтового мозга, перепекают ребенка, то есть сажают его на лопату и трижды всовывают наскоро в затопленную печь. В трудных детских болезнях, где родители отчаиваются в жизни ребенка, должно, по народному поверью, подать его нищей в окно: если она примет его Христа ради, то он выздоровеет. Это, конечно, поэтическое поверье, без всякого другого значенья. Изгнание полуночника или полуночницы: семью прутиками или сорочкою ребенка, которую меряют взад и вперед и накрест ниткою, всучивают между двух прядей ее и потом кладут под порог, чтобы народ ее топтал; лечение переполоха выливкой, – все это должно почитать баснями, как и лечение костоеды, ногтоеды и зубной боли вызовом, посредством кипятка, на хлебный колос, каких-то волосатиков или червей; кладут по 3 пучка ржаных колосьев по нескольку раз на больное место и обливают щелоком гречишной соломы. Откуда тут взяться волосам, или волосатикам, коих, по нашим понятиям, нет и быть не может в больных членах, – этого нельзя постигнуть. Все это или невинные грезы, или не объясненные доселе тайны, или, вероятнее, последнее убежище беспомощного отчаянья. Переполох (кажется, неправильно пишут: переполог), от «переполошить, испугать», почитается следствием испуга ребенка, которому от переполоха надевают рубашонку задом наперед. Переполох от собаки почитается не так опасным, потому что она вылает его сама же впоследствии; но переполох от злого и молчаливого гусака, кинувшегося на ребенка, почитается несравненно опаснее. Известно, что укушение гусака бывает иногда ядовито и очень долго не подживает. Если кто поперхнется или подавится, то советуют класть ломоть хлеба на темя или тереть переносье указательным пальцем правой руки. Утверждают, что сверчки пропадают, если в комнате повесить живого рака за клешню, покуда он начнет портиться; что сим же способом, повесив рака на дереве, можно согнать с него всех гусениц; известно, что самая близость серных ключей отнюдь не дозволяет разводить пчел; что газ, употребляемый для освещения комнат, хотя бы он, по хорошему устройству снарядов, не распространял ни малейшего запаха, вредит, однако же, цветам и вообще растениям, кои блекнут и листья с них обваливаются; что, сохраняя или перевозя в бочках и ящиках живых раков, надобно остерегаться встречи со свиным стадом, иначе раки внезапно все засыпают. Все эти намеки такого рода, кои должны предостеречь нас быть крайне осмотрительными в приговорах своих. Но чтобы сверчки, тараканы, мыши ползли и бежали из дому перед пожаром – этому, конечно, здравый рассудок отказывается дать веру. Или мыши и тараканы выбирались уже вследствие гари, то есть их выкурило, а через сутки или более пожар вспыхнул, или же злые люди когда-нибудь воспользовались этим поверьем и сожгли дом из злобы, для грабежа или просто для потехи, когда народ заметил, что насекомые выбираются из него и что быть худу. Говорят, если корова обнюхает подойник, то молоко будет тягучее и легко ссядется; чтобы исправить это, должно напоить из подойника быка. Соленые огурцы должно встряхнуть в кадке или бочонке в день Воздвижения, тогда они лучше держатся; солить же их на молодой месяц, как и вообще об эту только пору делать все заготовления впрок. Об этом обстоятельстве необходимо сказать несколько слов. Странно, что некоторые общеизвестные истины упорно оспариваются или не признаются учеными нашими, тогда как господа ученые были бы обязаны наставлять народ, указывать ему путь к истине и пользоваться для этого всеми случайными открытиями, поверяя их на опыте и объясняя их затем умозрением, которое, во всяком случае, тогда только строится не на ветер, когда ему неоспоримый опыт служит основанием. Все хозяйки, хозяева и в особенности мясники и солельщики в целом свете, в Англии, Франции, Бельгии, Германии, заготовляющие солонину в большом количестве для флотов, знают очень хорошо, что солонина, приготовленная во время полнолуния, никуда не годится и очень скоро портится. Это есть неоспоримая истина, которую всякий может испытать на деле; он будет наказан за неверие свое и выкинет вскоре весь запас. Как и почему, этого мы не знаем; но я не вижу, почему бы этому не быть, когда разнообразное влияние Солнца, Луны и других небесных тел на Землю нашу и ее произведения вообще давно признано, хотя доселе еще удовлетворительным образом не объяснено. Скажем то же об отношениях известного женского периода к разным веществам, в особенности же к таким, кои находятся в брожении; между прочим, женщине в это время не должно подходить к бочонку, в коем делается уксус, иначе он испортится, не удастся. То же самое говорят и о хлебной квашне. Уверяют, что печеный хлеб легко и скоро плесневеет, в то время когда хлеб на корню цветет; что вино поэтому о ту пору легко портится и за ним нужен особый надзор; что об эту же пору пятна красного вина, только не подкрашенного, гораздо легче вымываются из столового белья, без употребления к тому особых средств; что о ту пору, когда хлеб цветет, нельзя белить холстов; словом, много есть в народе и у хозяек наших подобных чудес на примете, и я, не советуя никому верить всем им на слово, не думаю, однако же, чтобы было справедливо и благоразумно отвергать положительно все это как нелепость, не удостоверившись в том из многократного опыта.

К числу симпатических привесок принадлежат, как упомянуто, ладонки, в кои зашивают для охранения от урока и порчи ладан и другие вещи и снадобья, иногда наговоренные бумажки и пр. Туда же зашивают так называемую природную сорочку младенцев, родившихся в рубашке. Случайное обстоятельство это, заключающееся в том, что пленка или кожа яйца по крепости своей иногда не прорывается во время родов, а выходит цельная, содержа в себе ребенка, почитается особенным счастьем и предзнаменует новорожденному всякого рода благополучия. Смысла в этом, конечно, нет и быть не может; не менее того, от этого поверья произошла и поговорка о счастливом человеке: он родился в сорочке.

В древней рукописной книге «Иконопись», может быть частью переведенной с греческого или позаимствованной у греков, вставлены тут и там между описаниями постановки, положения и одежды любопытные заметки о тайнах живописи, вроде следующих:

«Подзолотой пробел краски творить на яйцо, а яйцо бы свежее было, желток с белком вместе сбить гораздо, да тут закинуть соли, ино краска не корчится, на зубу крепка. И первое разбить, процедить сквозь плат».

«Вначале тереть мягко с олифою вохры, в которой примешать шестую часть сурику. И, истерши, вложить в сосуд медный и варить на огне и прибавить малую часть скипидару, чтоб раза 3 или 4 вскипало кверху, потом пропусти сквозь тряпицы, чтобы не было сору, а как будет вариться, то хотя прибавить смолы еловой чистой пропускной».

«Трава на реке на берегу растет прямо в воду. Цвет у нее желт, и цвет от нее отщипать да ссушить. Да камеди положить и ентарю прибавить да стереть все вместе и месить на пресном молоке. Пиши что хошь, будет золото».

«Взять яйцо свежее от курицы-молодушки и выпусти из него белок чистой и положи в желток ртути и запечатать серою еловою и положить под курицу, которая б по три цыпленка высиживала, и, выпаря, взять яйцо из-под курицы и смешать спичкою чистою, и будет яко золото, и пиши на чем хочешь, пером или кистью».

Обратимся теперь ко второму разряду поверий, изобретенных первоначально для того, чтобы застращать человека, заставить малого и глупого окольным путем делать то, чего напрямик добиться от него было бы несравненно труднее. Эти поверья каждый мальчишка затверживает с тятей и мамой, повинуется им безответно и следует им безотчетно. Например: не сорить, не ронять ни одной крошки хлеба, иначе будет голод и неурожай; другими словами: хлеб дорог, береги его и уважай его, как нужнейший нам Божий дар. Если кто за обедом, не доев своего ломтя хлеба, возьмется за другой или отломит кусок от другого, то кто-нибудь из близких голодает или будет терпеть нужду. Это как поверье глупо, но как правило житейское хорошо и полезно. Не макать хлеба в сольницу, потому что крошки туда попадают и соль, вещь покупная у мужика, засорится; не класть испеченный, особенно горячий хлеб на горбушку, потому что она тогда легко отстает и хлеб в промежутке этом легко плесневеет; кто ест хлеб с плесенью, будет хорошо плавать; другими словами: не прихотничайте, дети, ешьте подряд хлеб, каков ни есть. Скорлупу от выеденных яиц должно давить на мелкие части, иначе если она попадет на воду, то русалки построят себе из нее кораблик и будут плавать, назло и на смех крещеным людям; а если скорлупа останется на дворе и в ней накопится дождевая вода да сорока напьется, то у того, кто выкинул скорлупу, будет лихорадка. Сущность дела, вероятно, та, что скорлупа, выкинутая целиком, поваживает собак таскать яйца и даже учит кур и уток наклевывать и выпивать их. Кто, не разбирая постов, ест скоромное, у того будет рябая невеста; почитая большим грехом не соблюдать постов, старики выдумали острастку эту для легкомысленных ребят. Маленьким ребятишкам говорят также в пост, что молочко улетело на березку, и указывают на первого веселенького воробья. Муха во щи залетела – счастье, придумано, конечно, для успокоения брезгливых и прихотливых. Есть и читать в одно и то же время не годится: память проглотишь; а врачи наши дают то же наставление, подкрепляя его только более дельными доводами. Свистать в комнатах почитается или грехом, или дурным предзнаменованием; вероятно, потому, что в жилом покое, где люди есть, не всякому приятен свист шалуна, который этим многим досаждает; чтобы застращать его, говорят, что от этого дом пустеет. Поверье моряков, что в тихую погоду можно насвистывать ветер, который от свиста мало-помалу свежеет, должно отнести к тому, что в безветрие от скуки и нетерпения морякам нечего делать и надо чем-нибудь позабавиться. Порожней колыбели не качать, а то дитя жить не будет; этим унимают старших баловней, от которых и без того в тесной избе некуда деваться. Новорожденную должно купать в белом белье, чтобы была бела и нежна. Это недурно придумано для того, чтобы заставить неопрятную мать или мамку не мыть ребенка в грязном белье, от которого и вода вся делается грязною, хотя многие этого не понимают. Через порог не здороваться; поссоришься, либо дети немые будут. Невежливость здорованья через порог, не дав гостю войти, противна русскому хлебосольству, почему и придумали острастку. Нехорошо возвращаться, идучи от людей из дому, когда уже совсем собрался, оделся, простился и ушел, потому что это по-пустому тревожит хозяев; а если что забудешь и воротишься, то, значит, скоро опять свидеться. Не заставляй пришивать пуговицы на себе или зашивать платье, которое надето; пришьют тебе память. Это явно выдумка хозяек наших, которым весьма неловко чинить платье на нетерпеливом супруге, если он не хочет раздеться и еще торопит. Кто свищет в ключ, занятие не для всех слушателей приятное, тот просвищет память, позабудет, где что положил. Кто, сидя, от безделья ногами болтает, тот черта качает; этим просто отучают от дурной привычки. Ребенка до шести недель никому не показывать, то есть не раскрывать и не выносить; ребенка до году не стричь, и притом стричь в Великий четверток, раз в год, и многие врачи советуют то же, полагая, что стричь ребенка должно только на весну, а не когда попало. Беременной не велят заготовлять белья для младенца, а то он жить не будет[15]. Это значит: так как ей работать и шить тяжело, то ей обязаны помогать другие, а кто помогает обшивать невесту, тот помолодеет – и это придумано с добрым расчетом. Кто, выстригшись, кинет куда-нибудь волосы, у того голова будет болеть; должно собрать их в кучу, свертеть и заткнуть под стреху или в тын, подальше: это, при неопрятности крестьян наших, недурное правило; иначе, может быть, по всей избе и по двору валялись бы кучи обстриженных волос. Впрочем, о поверьях касательно соотношений разных частиц, взятых от плоти нашей, к живому телу и об основанных на этом чарах было говорено выше. Коли домовой завьет у лошади по-своему гриву, то не трогать ее, а то он рассердится и испортит лошадь: правда, космы в гриве – это болезнь, род колтуна, и если их остричь, то лошадь всегда захворает. Порядочным людям грешно купаться после Ильина дня (20 июля); а после Ивана постного (29 августа) грешно уже всякому, даже и сорванцу, потому что в конце июля вода дрогнет, как говорится, и зацветает; а в конце августа она холодна, и ребятишки, набегавшись наперед, легко простужаются. Яблоки грешно есть до Спаса, а орехи прежде Воздвиженья; это основано на том, что до сих сроков яблоки и орехи редко вызревают и что ребятишек трудно удержать от незрелого нездорового лакомства, если не настращать их и не уверить, что это грешно. Слово «грешно» в народном предании отвечает известному табу островитян Южного океана и заключает в себе понятие о строгом запрещении, не входя в смысл, значение и причины его. Если кто бьет домашних своих лучиной, как иногда привыкли делать злые старухи, тот сам иссохнет как лучина; недурно, если бы все этому свято верили. Кто в большой праздник проспит заутреню, того купают, бросают с размаху в воду или обливают – обычай старинный, запрещенный даже особым указом 1721 года апреля 17-го. Вдова не должна быть в церкви, когда венчают, потому что в такое время вдова напоминает молодым неприятное и тем нарушает общее веселье. Ключей не класть куда попало на стол, иначе выйдет ссора в доме, а класть их всегда на определенное место, в стороне. Это поверье удивительно полезно и справедливо: как только хозяйка станет раскидывать ключи по столам куда попало, то непременно вслед за тем станет искать их, обвинять и подозревать других, и выйдет брань и ссора. Перебравшись на новое жилье, в старом не покидать сору, тряпья, черепков и пр. Во-первых, это-де подаст повод обвинять вас в колдовстве, а во-вторых, и вас можно над этим изурочить. В сущности же, полезное поверье это велит всякому, выбираясь из дому, выметать хоть сколько-нибудь жилье, где доведется вслед за тем жить другому. Корова с подойником продается, а лошадь с недоуздком: это должна быть выдумка дешевых покупателей и хозяйственных скопидомок, и дело вошло в обычай; продавцу, взяв деньги, можно придать к скотине такую безделку, притом и необходимую при самой покупке, а покупателю все годится как Осипу Хлестакова[16]. Не должно спрашивать хозяйку, сколько у ней дойных коров, сколько кур несется, сколько наседок; это значит, кажется: не заботься о чужом хозяйстве. С кладбища, с похорон, ни к кому не заезжать: привезешь смерть в дом; или же, возвратившись, приложить ладони трижды к печи: это не есть поверье простолюдина, а изобретение наших старушек, которые боятся смерти и не любят о ней вспоминать. Покойника должно как можно скорее снять с постели и положить на стол; душа его мучается за каждое перышко в перине и подушке; это крайне дурное, бесчеловечное поверье, которое причиной тому, что у нас весьма нередко человека еще заживо стаскивают с постели и тормошат на все лады, также придумано досужливыми вещуньями, коим везде и до всего дело и которые не могут дождаться часу, где до них дойдет очередь распоряжаться. В некоторых местах бессмысленная и наглая услужливость их доходит до того, что они стаскивают умирающего с одра смерти и торопятся обмыть и одеть его, покуда он еще не остыл, может быть, покуда он еще дышит. Первоначально все обычаи, относящиеся к этой торопливости, возникли, вероятно, от желания кончить как можно скорее печальные обряды и дать осиротевшим покой; но это употребили во зло самым непростительным, бесчеловечным образом. Поверье, что у грешника ангелы душу сквозь ребра вынимают, чтобы она только не досталась сатане, принадлежит к числу вымыслов поэтических и также к числу суеверных острастков; подробный рассказ о том, как это делается, может быть, удержит иного от дурного поступка.

Если гости уйдут домой после обеда или ужина, прежде чем скатерть снята со стола, то женихи откажутся от хозяйских невест; у нас говорят вместо этого просто: невежливо бежать от стола, как от корыта, и это выходит на то же. Какое-то естественное приличие требует посидеть, поблагодарить хозяйку, дать ей время управиться немного с хозяйством и не принимать такого вида, будто пришел с тем только, чтобы накушаться и уйти. Разбить посуду, стекло во время какого-нибудь пира или празднества, свадьбы, крестин и пр. – хорошая примета. Без сомнения, это хорошее поверье сочинено для того, чтобы разбитая рюмка или стакан не нарушили спокойствия и удовольствия хозяйки, а с тем вместе не лишили бы гостей веселого расположения. Кто змею убьет, тому прощается 40 грехов. Это поощрение, конечно, изобретено бабами, которые боятся змей. Кто 40 покойников проводит, тому отпускается три тяжких греха – выдумка охотниц до кутейных пирушек. Не годится прощаться и уходить, если у хозяйки не допита чашка чаю, и точно не годится, можно обождать, покуда она ее допьет. Бабе грешно резать или колоть птицу, а четвероногое животное и подавно; это должен делать мужчина. В этих поверьях обычай, приличие, взаимные правила житейской вежливости соединяются в суеверии; оно заставляет народ исполнять то, что другими способами трудно было бы завести. В последнем примере мы видим отговорку или оправдание женщин, коих чувство противится нанесению смертного удара или у коих рука не поднимается на утку или курицу.

Обратимся к третьему разряду поверий, к таким, кои в сущности своей основаны на опыте, на замечаниях, но которые при всем том к каждому частному случаю применены быть не могут, потому что в них есть только общий смысл. Сюда относятся замечания о погоде, об урожае, или так называемый календарь земледельца. Зима без трех подзимков не живет; через 6 недель после первого снега с морозом становится зима; в день Благовещенья и Светлого Христова Воскресения бывает одинаковая погода; в день Алексея Божьего человека, 17 марта, разверзаются все подземные источники; в день Преполовения и в день Казанской Богоматери, 22 октября, всегда идет дождь; в день Ильи-пророка всегда бывает гром – а к этому уже досужие толкователи прибавляют: а если не будет грома, то в этот год кого-нибудь убьет грозою или зажжет дом. Реки вскрываются, когда дня бывает 14 часов, это поверье со средней Волги, и там оно подходит довольно близко к истине. Если беляк-заяц рано белеет, и когда зайцы с осени жирны, когда хомяк таскает рано большие запасы, то будет внезапная и холодная зима. Если пчелы рано закупориваются, то будет ранняя и строгая зима, и наоборот: когда они заводят в другой раз детку, то будет продолжительная и темная осень. Не знаю, до какой степени все эти приметы верны, но нельзя утверждать, чтобы у животных не было какого-то, для нас вовсе непонятного, предчувствия относительно погоды. Известно, например, всякому, что скотина глухо мычит перед дождем и бурей, дышит и роет землю; собака скучает и ест траву; петухи кричат взапуски с лягушками; воробьи и утки купаются в пыли, на сухой земле; галки с криком вздымаются высоко, роями; ласточка ширяет низко; на море морская свинка играет, бурная птица является внезапно и скользит по волнам; на этом и основаны живые барометры; зеленая лягушка, пиявица, рыба вьюн предвещают довольно верно погоду, если держать их в склянке с водою. Нередко человек предчувствует вёдро и ненастье: мозоли болят, пальцы горят, ломота появляется в раненых или ушибленных членах и пр. Есть люди, кои безотчетно, по какому-то темному, но верному чувству, угадывают близость кошки, как бы она ни спряталась. Если солнце красно заходит, то на другой день будет ветрено; если пасолнца (отражение солнца. – Ред.) является, то это на мороз. Перед ненастьем табак льнет к крыше табакерки, как замечают табачники; перед вёдром крышка ослабевает. Горничные наши знают, что после дождя и перед ветром подушки и перины делаются, как они говорят, легче, выше вздуваются. Таким образом, рассматривая собственно поверья, основанные на правильных замечаниях, но не всегда верно применяемые, мы невольно опять возвратились к поверьям сочувственным или симпатическим, как мы и вперед оговорились, сказав, что все принятые нами разряды незаметно друг в друга переходят. Если лучина трещит, когда горит, и мечет искры, то будет ненастье. Это довольно верно: значит, лучина отсырела более обыкновенного и воздух вообще сыр. Если кошка спит, подвернув голову под брюхо, то это зимой на мороз, а летом к ненастью. Сюда же принадлежат поверья и приметы относительно ожидаемого урожая, и между ними есть такие, кои достойны всякого внимания; например, крестьянин замечает, как колос зацветает: снизу, со средины или сверху; чем ниже, тем дешевле будет хлеб, а чем выше, тем дороже. Другими словами: здоровый и обильный колос всегда должен зацветать снизу; тогда можно надеяться на урожай, если град не побьет и червь не поест, и тогда хлеб будет дешев; а чем выше колос зацветает, тем менее он даст, потому что плевелки ниже цвета всегда бывают пусты и не дают зерна, и, стало быть, тем дороже будет хлеб. Зимняя опока на деревьях обещает, как говорят, хороший урожай на хлеб; урожай на орехи обещает обильную жатву хлеба на грядущий год, по крайней мере замечено, что сильный урожай на орехи и на хлеб никогда не бывает вместе; что, кроме того, никогда не бывает большого урожая на орехи два года сряду; стало быть, при обилии в орехах, их на следующий год не будет, а, вероятно, будет урожай на хлеб. Когда рябина сильно цветет, то будет, говорят, урожай на овес; много ягод на рябине предвещает строгую зиму, может быть, если предположить, что природа заготовляет на этот случай корм для птицы. Посему и заготовляют тогда рябинный квас, слабительный и прохладительный, предсказывая на зиму воспалительные болезни, неразлучные со строгою зимою. Если день Богоявления (января 6) теплый, то хлеб будет темный, то есть густой; если ночь звездистая, то будет много ягод; а если во время посева у жуков под брюхом много яичек (вшей), то будет урожай; если они на передних лапках, то должно сеять ранее, если на средних, то позднее, а если на задних, то еще позже. Последние приметы, вероятно, одна только шутка. На Средокрестной неделе Великого поста пост преломляется пополам, пекут кресты, а ребятишек покрывают решетом или кадкой и бьют сверху палкой, чтоб слышали и помнили, как пост переломился пополам. Судя по ценам в день Ксении-полузимницы или полухлебницы (января 24), заключают об урожае и о ценах на хлеб во весь предстоящий год. С этого дня остается ждать нового хлеба столько же времени, сколько ели старый. Февраль – широкие дороги – 4 марта Герасима Гречевника. В день 40 мучеников, 9 марта, прилетают сороки и жаворонки, почему и пекут 40 жаворонков. Марта 17, на Алексия Божьего человека: Алексея с гор потоки, с гор вода, а рыба со стану, то есть рыба трогается с зимовья и трется под берегами. Марта 19, Хрисанфа и Дарии; Дарии, желтые проруби, замарай проруби; марта 25, Благовещение, если мороз, то будет много огурцов. Апреля 1, Марии Египетской, зажги снега или заиграй-овражки. Апреля 3, апостола Иродиона: уставь или заставь соху, пора пахать под овес; когда заквакают лягушки, то пора сеять овес; когда появятся крылатые муравьи, сеют хлеб. Овес сеять хоть в воду, да впору; а рожь обожди часок да посей в песок. В Великий четверток мороз, так и под кустом овес; а озимь в засеку не кладут, то есть не верь всходам с осени. Снегу много, хлеба много, говорит народ. Апреля 16, Ирины разрой берега. Апреля 25, Великомученика Георгия, выгоняют скотину. Если дождь, то в этот год скот хорошо пойдет. Георгий везет корму в тороках, а Никола (9 мая) возом. Мая 5, Ирины-рассадницы: сеют капусту. Это же время считается ветреным и потому удобным для палов, для выжигания полей, потому что пал, для безопасности, всегда пускается по ветру туда, где неопасно. Мая 13, мученицы Гликерии, Лукерья-комарница, появляются комары. Мая 14, Исидора, садят огурцы. Мая 18, семи дев: сеют первый лен. Мая 21, Константина и Елены: ранний лен и поздняя пшеница. Мая 29, Феодосии волосяницы: рожь колосится. Мая 31, Еремия повесь-сетево: то есть кончай посев. Июня 13, Акулины-гречушницы: сеют гречу. 1 июля, Казанской Богоматери, лучший день для сбора касмахи или червца (кошенильного червя. – Ред.), который будто собирается изо всей окружности под один куст; кто найдет его, найдет много вдруг. Июня 20, пророка Ильи: если дождь, то будет мало пожаров; всегда бывает гром и где-нибудь убивает человека. В иных местах говорят еще, что в этот день дана воля всем гадам и лютым зверям, а потому и нельзя выгонять скотину в поле. Иные верят также, что в день Рождества Христова скотину не должно выпускать из хлевов. В Стефанов день поят лошадей через серебро. Августа 1, происхождение святых древ: первый Спас; можно есть яблоки. Августа 13, Флора и Лавра, кончай посев ржи. Августа 23, святой Луппа, морозом овес лупит; первые утренники. Без воды зима не станет; дожди, потом следуют подзимки, а там морозы, которые разделяются на никольские, рождественские, крещенские, афанасьевские, стретенские и, наконец, мартовские заморозки. Оттепели должны быть: михайловские 3 ноября; введенские 21 ноября и пр. Августа 29, Иоанна Предтечи: не варят щей, потому что кочан капусты напоминает усеченную голову. Сентября 1, бабье лето, начало женским сельским работам; сентября 14, Воздвижение, кафтан с шубой сдвинулся. Октября 22, Парасковьи-льняницы; пора мять лен. Ноября 26, Егорий с мостом, а Никола с гвоздем, декабря 6. О зимнем пути говорят: либо неделю не доедешь до Благовещенья, либо неделю переедешь. Первый прочный, постоянный снег выпадает ночью, а денной сходит; это довольно верно. 12 декабря, солнце поворотилось на лето, а зима на мороз. Если в день Рождества Христова много инею, опоки на деревьях, то будет урожай на хлеб. В день Наума, 1 декабря, в Малороссии отдают детей в школу, полагая, что они тогда более ума наберутся.

В южной Руси частью те же, частью и другие поверья о погоде, урожае и пр., и в особенности замечается игра слов или созвучий, подающих повод к поверью; например, 23 июня, Иоанна Предтечи, смешивают с Крестителем и с Купалою языческим и называют день Ивана Купалы; Пантелеймона (27 июня) называют Палий и боятся в этот день грозы; празднуют, мая 11, обновление Царя-града, иначе хлеб выбьет градом; июня 24, Бориса и Глеба называют барыш-день и празднуют его для получения во весь год барышей; если июля 19, в день Макрины, ясно, то осень будет сухая, а если мокро, так ненастная. 24 января, Ксении-полухлебницы или полузимницы: замечают цены на хлеб – если поднялись, будет дорог, если нет, то наоборот. Февраля 2, в день Сретения Господня, лето встречается с зимою: коли снег метет через дорогу, то будет поздняя весна, а коли не метет, то ранняя, и пр.

К сему же и частью к предыдущему разряду принадлежат и следующие поверья, не относящиеся до календаря земледельца: если выкинет из трубы, то должно опустить в нее живого гуся: распустив в испуге крылья, гусь при этом падении может иногда погасить пламя. Известные пятнышки на лице, вроде веснушек, появляющиеся временно у женщин, называют метежами и говорят, что внезапное появление их есть верный признак беременности. В этом поверье есть истина, но она отнюдь не безусловна. Телятину есть считают грехом; вероятно, это произошло от хозяйских расчетов: во-первых, деревенские коровы перестают доиться без телят; во-вторых же, не расчет съесть теленка, из которого через 2–3 года выйдет полнорослая скотина. Кроме того, почитают грехом есть голубей, как священную птицу; не едят зайцев и всех вообще слепорожденных животных и однокопытчатых, то есть с нераздвоенными копытами, вероятно, на основании Ветхого Завета. Угря не едят, не признавая его рыбой; а как, по пословице, в поле и жук мясо, то разрешают есть угря, когда в семи городах нельзя будет найти рыбы. Сома не едят, потому что сом – чертов конь; рыба эта жирна, невкусна и нездорова, кроме плеса (у хвоста. – Ред.), который идет в пирог. Раков не везде едят; уральские казаки называют их водяными сверчками и выкидывают из сетей. Зато во многих местах простолюдины не брезгуют грачами, галками и воронами; но сорок нигде не едят; по уверению бывалых людей, в некоторых местах России запекают в пироги полевых мышей, под названием житничков. Очень умно, если это делается; но я нигде толком не мог о том допроситься.

Ямщик, если вы нанимаете его на протяжных, ни за что не повезет барыню с кошкой, уверяя, что от кошки лошади худеют; от табаку, напротив, по уверению извозчиков, лошади добреют, и потому табак для них кладь желанная. Извозчики, с коими рядились для отвоза из Ромен под Сумами шерсти и табаку, за провоз последнего делали маленькую уступку. Если верить другому поверью, что чепрак из барсовой кожи вреден для лошади, то можно допустить также однородное влияние кошки; я говорю только, что подобное дело сбыточно, хотя и не совсем вероятно. Так, например, известное влияние кошки на змею весьма замечательно: змея не боится самой злой собаки, напротив, самая злая и смелая собака сильно пугается змей; но лишь только подойдет к ней кошка, как змея мгновенно свертывается в клубок и, схоронив голову, лежит, не смея дохнуть, не бежит, не защищается, и кошка смело ее грызет. Индюшки также заклевывают змей, преследуя их с остервенением; овцы пожирают ядовитых тарантулов, от укушения коих другие животные умирают, по крайней мере долго хворают.

Суеверие, будто у скопы ядовитые когти, вероятно, вышло просто из того, что скопа довольно странная птица, соединяющая в себе свойства хищных и водяных птиц; она питается рыбой, хватая ее не клювом, а когтями.

Выше говорили мы об остатках язычества; христианство вытеснило их из области веры, и они нашли приют в поверьях или суевериях.

Нельзя не отнести сюда всех суеверных обрядов, соединенных у простолюдинов с обрядами веры; их много; все пересчитать трудно. Обращаются, например, в известных случаях с молитвою исключительно к тому или другому святому угоднику, полагая, что тогда молитва будет лучше услышана; молятся от слепоты Казанской Богоматери; от глазных болей – Мине Египтянину, Лаврентию Архидиакону, Логину-сотнику; от болезней вообще – Богородице Всех Скорбящих; от головной боли – Иоанну Предтече; от зубной боли – святому Антипию; от лихорадки – святому Марою, также Фотинии или Василию Новому; от грыжи – Артемию; от бесчадия – Роману чудотворцу, также святому Ипатию; от трудных родов – Богородице Феодоровской или святой Екатерине; если муж возненавидит жену – святым Гурию, Самону и Авиве; о согласии супругов – святым Евангелистам; о здравии младенцев – Богородице Тихвинской, Симеону Богоприимцу; от родимца – святому Никите; от оспы – Конону Саврийскому; о просвещении разума на грамоту – Козме и Демиану; на иконное писание – Иоанну Богослову; о сохранении от смерти без покаяния – святому Паисию; об изгнании лукавых духов – святому Нифонту или Марофу; о сохранении целомудрия – Мартимиану, Иоанну многострадальному, Моисею Угрину, Финаиде; от запоя – Вонифатию, также Моисею Мурину; от грозы – Богородице Неополимой Купины, также Никите Новгородскому; о вёдренной погоде – святому Илье; от потопа и беды на войне и на море – святому Николаю Чудотворцу; от скотского падежа – святым Флору и Лавру; о сохранении скота от зверя – святому Георгию; он же защитник девиц и покровитель сельских работ; об овцах – святому Мамонту или святой Анастасии; о свиньях – святому Василию Великому; о пчелах – святым Зосиме и Савватию; о курах – святым Козме и Демиану или святому Сергию; о гусях – священномученику Никите; о рыболовстве – святому апостолу Петру; о добром сне и грезах – девяти мученикам; от вора и обидчика – Иоанну Воину; о обретении покражи и бежавших рабов – Феодору Тирону; о укрощении гнева человека – пророку Давиду; от очарования – святым Киприану и Устинии – и пр.

Многие из принадлежащих сюда поверий до того тесно связаны с народною поэзией, что настоящий их источник не всегда может быть указан, особенно при малых сведениях наших о дохристианском русском мире, в существе своем также поэтическом. Сюда принадлежат обычаи, поверья и обряды в различные праздники, столь подробно описанные господином Снегиревым. Например, игры и обряд на Ивана Купала, колядованье на Рождество, щедрованье на Новый год, семик и пр. Сюда же принадлежит поверье, что в пятницу грешно работать, а наши субботники, или русские жиды, шабашат в субботу, также обычай опахивать в полночь деревню, впрягая девок в соху, чтобы избавиться от мора, от скотского падежа. Бабы и девки едут верхом на помелах и лопатах и убивают до смерти первую попавшуюся навстречу живую тварь; это неистовые вакханалии, шабаш ведьм, где в прежние времена нередко случались убийства, для избавления околотка от чумы. Вместо того заливают также в одну ночь во всей деревне огонь, а там разносят по всем дворам древесный или живой огонь, добытый трением; для него устраивают род деревянного точила, которое после хранят в тайном месте. Этим же огнем поджигают разложенное в разных местах курево. Это средство известно по всей южной и восточной границе России, начиная с Черного моря и до Китая. Есть еще иное средство от падежа на скот: должно согнать с вечера внезапно весь скот на один двор и обставить его строго караулом. С рассветом хозяева должны сами разбирать скотину, каждый свою, выпуская ее осторожно по одной из ограды; останется одна корова лишняя, ничья: это-то и есть самая моровая, или коровья, смерть, и ее должно взвалить на поленицу и сжечь живьем. Эти поверья постепенно переходят к поэтическим вымыслам, в коих видна игра воображения, или дух времени, или просто иносказание и народная поэзия, принимаемая ныне нередко в прямом, насущном смысле за наличную монету. Например: в Благовещенье птица гнезда не вьет; если же она завьет гнездо или проспит заутреню, то у нее на время отымаются крылья и она делается пешею. К последнему поверью, вероятно, подали повод подлини, птица, у коей правильные перья вылиняли и которую тогда можно ловить руками. В день 40 мучеников, 9 марта, когда пекут жаворонков, уверяя, что они непременно в этот день прилетают, говорят также, что сорока положила уже 40 палочек в гнездо свое. В южной России ласточка есть представительница чистоты христианской; воробей же, напротив, представитель жидовства. К поверью, что птица в Благовещенье не вьет гнезда, присовокупляют: кроме окаянного воробья, который не знает праздника. В день Благовещенья и в Светлое воскресенье, между заутреней и ранней обедней, солнышко от радости играет, в чем нетрудно убедить кого угодно, заставив его смотреть прямо на солнце, оно заиграет в глазах. В Петров день, 29 июня, солнце играет радугой на восходе, то выказывается, то опять прячется; в ночь Иоанна Крестителя, на 6 января, вода в проруби играет и плещет. Если курица снесет яйцо в Благовещенье и его подсунуть наседке, то непременно выйдет урод. Во все время между Рождеством и Масленой, где целый ряд праздников, грешно прясть. Если девка или баба шьет, работает в заговенье или по праздникам, то у нее будут заусеницы и ногтоеда. Кто в ночь Родительской субботы, после трехдневного поста, придет с молитвой на погост, тот увидит там тени тех, кому суждено умереть в течение года. Поверье это принадлежит южной России и Украине. Есть много преданий о том, что испытали и видели на том свете обмиравшие и очнувшиеся впоследствии люди: страшные, для суеверов, рассказы эти обыкновенно оканчиваются тем, что трех слов нельзя сказать, нельзя выговорить; это было им запрещено, и язык отымается при всякой к тому попытке; а в этих-де трех словах и заключается все главное и существенное. На Украине каждый человек, отговев, покупает вязанку бубликов (баранков) и делит ее со всеми приятелями, чтобы увидеться с ними на том свете. При первом ударе колокола во время благовеста мужик не перекрестится, за вторым перекрестится, за третьим поклонится. Коли звезда падает, то это ангел за душой усопшего полетел; а если успеешь, не дав угаснуть этой искорке, пожелать чего-нибудь, то оно исполнится; ангелы на этом перелете никому ни в чем не отказывают. Остригши ногти, собирать обрезки в одно место; на том свете придется по крутой горе лезть, и ногти пригодятся. Это поверье принадлежит раскольникам. Для той же причины не велят бить кошек; они тогда снабдят из дружбы своими когтями. Когда убирают под венец невесту, то почетная, счастливая супруга должна ей вдеть серьги; тогда молодая будет счастлива. Исстари водилось, что брат невестин или другой мальчик должен в продолжение девичника укладывать жениховы подарки на дому у жениха, который привозит их невесте; мальчик же должен обуть невесту под венец, подвязать ей подвязку и продать жениху косу ее; молодая, в знак покорности, разувает молодого, у которого в сапогах плеть и деньги; ударив жену слегка, он ее награждает. У крестьян новобрачных укладывают не в жилой избе, а в пустой клети или другом месте; стелют постель из снопов и кладут именно 21 сноп; дарят младенца на зубок, дарят и родильницу, подкладывая тайком деньги под подушку. Во время венца кто первый из новобрачных ступит на подножие, тот будет властвовать; у кого свеча длиннее остается или у чьих дружек, тот долее проживет; если венец для облегчения не надевают на голову невесты, то народ считает такой брак недействительным, незаконным и предсказывает беду; если же над головою уронят венец, то и подавно. Молодых иногда осыпают деньгами, хмелем и хлебом; впрочем, большая часть сих и множество других, сюда относящихся, обычаев не принадлежат собственно к поверьям, а именно к обычаям и к числу празднеств. В иных местах кладут под порог замок в то время, когда молодые идут к венцу, и лишь только они перешагнут порог, как вещие старухи берут замок, запирают его и хранят, а ключ закидывают в реку; от этого молодые будут жить хорошо. Если баба заспит младенца, то он, по народному поверью, делается оборотнем или, по крайней мере, не будет принят в число праведников. Кроме того, мать должна идти на покаяние и стоять 3 ночи в церкви, очертившись кругом; в первую ночь бесы будут только дразнить и казать ей младенца; во вторую будут его мучить и приглашать ее, чтобы она вышла из круга и взяла его; в третью замучат его в глазах матери до смерти, а сами исчезают с первыми петухами, покинув труп. Мать должна вынести все это; если же она перешагнет заветный круг, то сама сгинет. В старину родители иногда скрывали крестное имя дитяти, его называя вовсе иным, в уверенности, что человека нельзя испортить, изурочить, не зная имени его. Есть изредка также обычай, особенно когда дети не долговечны, чтобы вслед за народившимся младенцем выйти на улицу, дать ребенку имя первого встречного человека и даже звать этого человека в кумовья. В Прощеный день (воскресенье перед Чистым понедельником) дарят друг друга куличом или огромным пряником (фигура), с солдатиками или надолбами по краям и с чашкой посредине; такой же пряник везут молодые на другой день брака к родителям, которые им кладут деньги или подарки на пряник. Если смочит поезд свадебный, то это счастье, как и вообще дождь означает благодать, обилие. Усопших младенцев непременно подпоясывать: во-первых, для того, чтобы их на том свете по первому взгляду можно было распознать от татарчат и жиденят; во-вторых, чтобы малюткам, гуляя по вертоградам небесным, можно было собирать за пазуху виноград. Если ребенок умирает, то подать его нищенке Христа ради в окно; коли та, ничего не зная, примет его, помолится и посадит под избой, то будет жив. Затмения, как известно, предзнаменуют, в глазах народа, бедствия, чему верили невежды почти во все времена и во всех землях. Явления эти весьма приноравливались к событиям настоящим, будущим или прошедшим и по необычайности своей всегда поражали умы народа, настраивали их на ожидание чудес или бедствий.

У раскольников есть много странных поверий, нередко порождений довольно дикого, необузданного воображения, кои иногда основаны на безграмотной игре слов: кто пьет чай, отчаивается от Бога; кто пьет кофе, налагает ков на Христа; хмель и табак произросли на могиле знаменитой блудницы, – хмель из головы, а табак из чрева. На этом основании, вероятно, хмель считается у них благороднее табака, и многие раскольники не чуждаются его, тогда как табака все они не терпят, называя его смертельным грехом. Раскольники в особенности настоятельно требуют, чтобы остриженные ногти класть с ними вместе в гроб, и даже носят обрезки эти в перстнях. Земля, по народному поверью, лежит на трех рыбах, китах или даже на четырех; но один из них умер, отчего и последовали потоп и другие перевороты; когда же перемрут они все, то последует преставление света. Между тем когда киты эти, отлежав бока, начинают оправляться да повертываться, то бывает тряс, землетрясение. Иные, напротив того, утверждают, что свет стоит на трех слонах. Прежде нас жили на свете волоты, великаны, а после нас будут пыжики, то есть карлы. Народное поверье волотам назначает место жительства в вологодской стороне; вероятно, этому подало повод одно только сходство звуков. Народ ожидает преставления света непременно в одну из великих суббот, перед Троицей. Если по торной дороге подымается столбовой вихрь, то это чертова свадьба, ведьма с сатаной венчается или, по крайней мере, возится; а потому если кинуть в вихрь этот нож, то он будет в крови. Чума летает уткой, а голова и хвост у нее змеиные. Не садиться по 13 человек за стол и не подавать другому соли; эти два поверья, как всякому известно, напоминают измену Иуды. Не дарить ни ножа, ни ножниц, не принимать булавки, разве уколоть слегка подателя или отдать грош, то есть купить вещи эти. Взяв от соседа прививку плодовую или отводок, также должно положить около дерева копеечку, чтобы ветка хорошо принялась. Молодых супругов сажают на мохнатую шубу в ознаменование привольной жизни; велят также стричь ребенка на шубе: богат будет; когда ребенок впервые пойдет, то черкнуть ножом по земле между ног, что и называется перерезать путы. Если у ребенка долго зубы не режутся, то проколоть черному петуху гребешок костяным или деревянным гребнем и кровью помазать десны. Это поверье, принадлежа отчасти к разряду симпатических средств, конечно, придумано для того, чтобы успокоить встревоженную мать, при таких обстоятельствах, где человеческая помощь невозможна. Советуют также надевать ребенку ожерелье из рачьих жерновинок, носить фиалковый корень и пр. Пожар от грозы заливать парным молоком от черной коровы. Коли черная корова с вечера впереди стада идет на село, то день будет ненастный; коли белая – ясный. Коли корова перестанет доиться, то кто-нибудь из счастливых в семье, обыкновенно девушка или ребенок, должны выкупить ее у хозяйки или у коровницы за грош; корова называется с того времени собственностью покупателя и будет опять доиться. Коли корова доится с кровью, что, между прочим, случается-де оттого, когда под брюхом у нее пролетит невзначай ласточка, то подоить ее сквозь обручальное колечко хозяйки; ласточка же пролетает под коровой в наказание за то, когда кто разорит у нее гнездо. Чтобы предупредить порчу свадьбы от недоброго кудесника, который-де не только сделает, что кони не пойдут со двора, но, пожалуй, оборотит и гостей и молодых в волков, все гости и поезжане опоясываются сверх рубахи вязаным, а не плетеным пояском, в котором тьма узелков. Колдун ничего не может сделать, не развязав сперва всех узелков или не сняв с человека такой поясок. Крестьяне рассказывают, что такие оборотни, то есть волки, бывшие когда-то свадебными гостями, попадаются; если подобного зверя убьешь, то на нем, к крайнему удивлению всех крещеных людей, найдешь под шкурой красную рубаху, – но только без опояски! Так дорого можно поплатиться иногда за небольшую оплошность! Есть поверье, что ворон купает иногда детенышей своих в Великий четверток и приносит для этого воду в гнездо свое в выеденном яйце. Ворон, ворона, грач, сыч, сова, филин, пугач, иногда также сорока и кукушка почитаются зловещими птицами, и притом не только у нас, но почти повсюду. Если ворон и филин кричат, сидя на кровле, то в доме быть покойнику. Ночные птицы получили прозвание зловещих, конечно, за дикий, неприятный крик, который среди глухой ночи иногда чрезвычайно неприятен; так, например, пугач, большой лесной филин, завывает точно как человек, зовущий отчаянно на помощь; а иногда – как ребенок; иногда хохочет, стонет или ржет. Нет сомнения, что пугачу надобно принять на свой счет большую часть того, что рассказывают о лешем. Суеверы носят при себе когти филина, чтобы отвратить от себя зло. Ворон, ворона, сорока, грач, вероятно, попали в этот разряд как полухищные, жадные к падали и до нестерпимости крикливые вещуньи. Иногда загадывают, сколько лет кому жить, и считают, сколько раз кукушка кукухнет. Отчего вообще птица, залетевшая нечаянно в покои, особенно воробей, предзнаменует бедствие, смерть в доме и пр., этого объяснить не умеем; но птичка, залетевшая в чистом поле прямо в руки, а равно и гнездо, свитое где-нибудь в доме, бывает, как думают, к добру. Не велят бранить пойманного сома, хотя это для рыбаков не находка, стращая тем, что водяной черт за такую брань отомстит. Ласточку, голубя, пигалицу и синичку, по мнению народа, бить грешно, за это бывает падеж на скот. Есть еще поверье, что если собаки ночью воют или когда они роют норы, то будет в доме покойник. Много раз уверяли тут и там люди, что собаки, лошади или другая домашняя скотина предчувствовали, предугадывали смерть хозяина и что животные показывали это воем, мычаньем, ржаньем, ночным топотом, необычайною пугливостью, страхом и пр. Там, где подобное предчувствие относится до внезапной, насильственной смерти, оно, во всяком случае, необъяснимо, а потому уже слишком невероятно; но нельзя оспаривать возможности того, чтобы какое-либо животное не могло чувствовать, не знаю, каким чутьем или чувством, невидимой для нас перемены, происшедшей с таким человеком, который по состоянию своего здоровья не может прожить более известного и весьма короткого срока, который обречен уже тленью, носит в себе ничем не утолимый зародыш смерти и по этому самому, может быть, в испарине своей, или Бог весть как и где, представляет для некоторого рода животных нечто особенное и неприятное. Я не утверждаю всего этого, я только не отвергаю такую возможность. Опытные врачи, фельдшера, сиделки и хожалки видят, иногда по первому взгляду на больного, что его спасти нельзя; иные утверждают даже, что слышат это чутьем, по испарине; почему же другое существо или животное не может видеть или слышать то же самое, но только еще гораздо ранее, может быть, накануне или даже несколькими днями прежде нас? Как объяснить себе чутье, которое безошибочно указывает собаке, что на таком-то месте пробежал заяц, причем собака еще знает, до какой степени след этот свеж и, что всего мудренее, в какую сторону заяц пробежал, взад или вперед?

Есть чисто шуточные поверья или, лучше сказать, просто шутки, в кои, однако же, иные свято верят; например, когда стоят жестокие морозы, то должно с вечера насчитать 12 лысых поименно, назвав последним самого лысого, у которого голова как ладонь, от бровей до затылка: на нем мороз лопнет. Когда в бане моют барчонка, то приговаривают: шла баба из-за моря, несла кузов здоровья; тому, сему кусочек, тебе весь кузовочек; а когда окачивают водой: с гоголя (гуся) вода, с тебя худоба; вода б книзу, а сам бы ты кверху; сороке б тонеть, а тебе бы толстеть, и пр. Девиц умывают с серебра, чтоб была девушка бела и богата; это называется умыться водой, в которую при первой весенней грозе брошена серебряная ложка. Чтоб быть белой и чистой, девушки моются также первым снегом с кровли бани. Если все девочки родятся, то в этот год войны не будет; если ребенок наперед станет говорить «папа», а также если младенец родился с косичкой, то вслед за ним родится сын; а если заговорит «мама», то дочь. Сидеть между двух сестер или братьев – значит вскоре жениться или замуж выйти. Правый глаз чешется к смеху, левый к плачу. Правая ладонь чешется – отдавать деньги, левая – получать; локоть чешется – на новом месте спать; переносье чешется – о мертвом слышать; кто щекотлив, тот ревнив; за первым вешним громом выбежать умыться дождевой водой с золотым кольцом на пальце или ухватиться за карман, в котором деньги, что делают также, увидав молодой месяц, и сказать – при деньгах! – богат будешь. Если зеркало поднять над головой так, чтоб в нем отразился молодой месяц, то увидишь столько лун, сколько луне дней. Эта шутка основана на том, что при таком косвенном отражении месяц в зеркале точно двоит – пожалуй, иногда семерит. Если волосок из ресниц вывалится, положить его за пазуху, – будет подарок. У кого редкие зубы – не будет долго жить. Если, забывшись, ляжешь спать в одном чулке, то придет тот, кого ждешь. Если булавку на полу увидишь к себе головкой, то это хорошо, а к себе острием – худо. Если брови свербят, будешь глядеть на потных лошадей, то есть принимать гостя. Выщербленные деньги обещают прибыль, и поэтому их должно хранить в кошельке. Когда у детей падают зубы, то велят стать тылом к печи, закинуть зуб через себя и сказать: «Мышка, мышка! на тебе костяной зуб, а мне дай железный»; или: «На тебе репяной зуб, а мне костяной». Смешное и глупое поверье, что икота есть беседа души с небом, вероятно, также было сначала неуместной шуткой; кому икается легко, того добром поминают, а при тяжелой икоте – за глаза бранят. Когда лошадь дорогой распряжется, то что-нибудь дома нездорово либо жена изменила, если сам хозяин в дороге. Если мышь попортит часть свежего товара, то купцы утешаются тем, что товар от этого скоро и хорошо с рук пойдет. Если кто в беседе скрестит незаметно ноги, нога на ногу, то от этого последует всеобщее молчание. Если кто плюнет себе на платье, то это означает, что скоро будет обнова. В Новый год должно надеть обновку; тогда их много будет в течение года. Другие толкуют, что плюнуть на себя – значит терпеть напраслину. Кто ущемит платье в дверях, выходя из дому, тому скоро в этот же дом возвратиться. Если из вязанки дров вывалится полено, то будут гости. Кто поперхнется в разговоре, тот хотел соврать; кто поперхнется первым глотком, к тому спешит обеденный гость. Обнову предвещает и то, когда собака, став перед кем, потянется. Если уши горят, то заглазно над тобой издеваются; если в ушах звенит, то загадывают что-нибудь и спрашивают: в котором ухе? Когда отгадают, то загаданное сбудется. Если в беседе чихнешь, то это подкрепляет истину того, что говорится. Кроме того, иные говорят, что чихнуть в воскресенье значит в гостях будешь; в понедельник – прибыль будет; во вторник – должники надоедят; в среду – станут хвалить; в четверг – будешь сердиться; в пяток – письма или нечаянная встреча; в субботу – о покойнике слышать. Если у женщины при одеваньи юбки подол случайно загнется, то предсказывают ей роды. Если каша или пирог-баба подымется из горшка и наклонится в печь, то к добру; если же из печи, то к худу. Если кузнечик кует в доме, то иные уверяют, что он выживает из дому. Счастливый сын походит на мать, а счастливая дочь на отца. Самовар играет, гостей зазывает, кто мимо пойдет – зайдет. Невзначай свечу погасить – нежданный гость. Булавочка из наряда молодой хранится подругами и обещает счастье, а девушке – скорое замужество. Свеча грибком нагорела – будет письмо, и с той стороны, куда нависла. Если шутка эта не в связи с поверьями о ведьме, то она просто придумана для потехи; но я знал помещиц, кои читали Сю и Занда[17], а строго придерживались помела и кочерги. Кто невесел, с утра брюзжит – встал левой ногой с постели. Кто утрет лицо первым яичком рябенькой курицы, у того не будет веснушек. Руки горят – бить будешь; руки стынут – кто-нибудь тебя злословит; если мужчина белоручка, то невесте его не быть красавицей; нагорела свеча – долгоносая невеста; кошка умывается, сорока у порога скачет, самовар поет, полено дров из беремени повалится, нечаянно свечу погасить – все это значит: будут нежданные гости. Теплая или холодная лапа у кошки означает добрых или недобрых гостей. Чулок или рубашку наизнанку надеть, потерять подвязку, остегнуться пуговкой – пьян или бит будешь. Не строить нового дома под старость, не шить обновы, в особенности белья, иначе вскоре умрешь; эти поверья, может быть, частью придуманы наследниками, чтобы удержать стариков от безрассудного мотовства, а может быть, возникли и оттого, что, затевая житейское, старику и старушке поневоле приходит в голову близкий конец их, а это для многих воспоминание неприятное. Кроме того, весьма нередко случается, что, затеяв под старость обшиваться и строиться, человек умирает, не покончив дела, и это в таких случаях служит подтверждением суеверью. Я знал в Москве старушку, богатую вельможу прошлого века; она уже лет 20 не шила на себя белья, ни за что не соглашалась к этому, считала всякого, кто ей о том говорит, смертным врагом своим и ходила в таком белье, на котором, кроме подновляемых по временам заплаток, не оставалось ровно ничего.

Поэтические поверья переходят непосредственно в басни, притчи или иносказания; не менее того, по невежеству, иногда принимаются в прямом смысле, и многие верят слепо тому, что придумано было для одной забавы. К этому числу принадлежит поверье о том, что медведи были некогда людьми, к чему, конечно, подали повод способность медведя ходить на двух ногах и поступь его, всей плюсной, по-человечьи; люди эти жили в лесу, ни с кем не знались и были не хлебосольны, негостеприимны. Однажды зашел к ним какой-то благочестивый старец, постник и сухоядец и, постучавшись тщетно подряд у всех ворот, прошел все село из края в край, отряс прах с ног своих и проклял недобрых хозяев, велев им жить отныне в берлогах. Собака, по такой же сказке, также была человеком; но обращена в пса за обжорливость свою. Пчела просила себе смертоносное для человека жало; оно дано ей, но только с обратным условием: оно смертоносно для нее же самой. Известный древний мудрец, начальствовавший над всеми животными, послал ворону, которая случилась у него на вестях, чтобы она привела лучшего певчего: старику хотелось уснуть под сладкие песни. Но он уснул, не дождавшись песен, и проснулся в испуге от страшного карканья: ворона привела ему целое гнездо вороненков, извиняясь тем, что лучших певчих нельзя было сыскать во всей поднебесной. Есть даже несколько длинных и довольно складных сказок, принадлежащих сюда же, как, например, сказка о Георгии храбром и о волке; Эзопова басня о куре и лисе, которая известна едва ли не у всех народов; равно и сказка о Лисе Патрикеевне, которая морочит волка, медведя и многих других животных, промышляя на их счет. Эта замечательная сказка, отысканная в древних рукописях на французском и немецком языках, живет доныне в преданиях всех почти европейских народов и пересказывается, между прочим, также у нас, на Руси и на Украине, с небольшими только отменами против той, которую обработал Гёте[18].

Есть поверье или рассказ о том, что означают видимые на луне пятна: туда посажены навсегда братоубийца и жертва его в том самом положении, как преступление было совершено: и воображение народа видит на луне двух людей, из коих один закалывает другого вилами. Другие уверяют, что это Каин и Авель.

О ласточках говорят, что они чириканьем своим предостерегали Спасителя от преследователей Его, а воробьи предали Его, крича: жив, жив, за что у воробьев ноги связаны невидимыми путами, и птица эта не может переступать, а только прыгать. Есть также предание, что ласточки крали у римлян гвозди, коими распинали Христа, а воробьи отыскивали их и опять приносили. Поэтому ласточек, по народному мнению, грешно бить или разорять их гнезда.

О громе говорят, что это Илья-пророк ездит по небу в огненной колеснице, поражая стрелою дьявола, а тот прячется за людей. Суеверие это подтверждается частью находимыми в песчаных местах громовыми стрелами, похожими с виду на минерал, известный под названием чертов палец. Дело в том, что от удара молнии в песок действительно он сплавляется в виде сучковатых сосулек. Стрелы эти, между прочим, окачиваются водой, коею поят больных от колотья.

Зеркало как дивная для простолюдина вещь подало раскольникам повод к особой сказке: какой-то пустынник, не устояв противу соблазна дьявола, возмечтал о себе столь нелепо, что вздумал свататься на какой-то царской дочери. Царевна, по девичьим причудам, отвечала: если он достанет мне ту вещь, которую по всему царству не могли найти, вещь, в которую бы я могла видеть себя чище, чем в воде, то выйду за него. Пустынник пошел стараться и наткнулся путем на порожнюю избушку, в которой черт отозвался ему, сказав, что попал в рукомойник, заперт и заговорен в нем каким-то стариком и что готов отслужить какую угодно службу тому, кто его выпустит. Порядившись с ним на ту затейливую вещь, которую требовала царевна, пустынник снял деревянный крест, которым накрыт был глиняный висячий рукомойник, черт выскочил, встряхнулся, сделал и подал старику зеркало, которое этот отнес царевне. По словам некоторых, он женился на ней, но был наказан тем, что видел всюду двойника своего, который не давал ему ни днем ни ночью покоя и замучил его до смерти; а по словам других, старик покаялся до свадьбы, смирился и ушел навсегда опять в пустыню. По сей причине у раскольников и поныне зеркало есть вещь запрещенная, созданная дьяволом.

В местах, где есть мамонтовые кости, жители не знают и не могут постигнуть, чтобы это были остатки допотопного животного; а потому и сложили повесть о подземном слоне, который живет и роется всегда под землей, как крот, никогда не выходит наружу, а только по смерти своей случайно попадается, потому что земля изрыгает кости его. Предание о волотах, или великанах, и о находимых костях их, без всякого сомнения, также основано на ископаемых костях различных животных.

Беда не по лесу ходит, по людям, а как пойдет беда, растворяй ворота, никогда одной бедой не кончится. Это поверье основано на случайностях, служивших поводом к изобретению его. Но есть, кроме того, поэтическое поверье в бедовиков, несчастных на все руки, или бедокуров; к чему бы такой человек ни прикоснулся, от этого ожидают только худого; его жалеют, его не хотят обидеть, но всяк сам себе ближе, и бедняка не менее того выпроваживают за порог, если он куда зайдет, не держат в одной рабочей артели, не дают никуда приткнуться, даже не смеют подать помощи, опасаясь вреда для себя и для других. Жалкое заблужденье это так упорно, что его иногда ничем нельзя победить.

Привязанность к прадедовским обычаям, от коих так трудно отстать народу, и страсть рядиться и красоваться подавали в купеческом сословии нашем повод к забавным явлениям: так, например, купчиха, не устоявшая противу искушения одеваться заживо в немецкое платье, успокаивала совесть свою завещанием, чтобы ее похоронили в русском сарафане.

В числе сказок о нечистом находим также определение различия между многими именованиями его: черт смущает, бес подстрекает, дьявол нудит, сатана творит лживые чудеса для соблазна.

Есть сказка о блаженных островах Макарийских, где сытовые реки, кисельные берега или молочные реки, медовые берега; девка выйдет, одним концом коромысла ударит, готовый холст подымет; другим зачерпнет, нитки жемчуга вытянет; стоит там и береза золотые сучья; и корова – на одном рогу баня, на другом котел; олень с финиковым деревом на лбу, и птица сирин, иначе райская, перья непостижимой красоты, пение обаятельное, лик человеческий, и пр.

Поверье о неразменном или неизводном рубле, который можно достать у нечистого, продав ему на перекрестке в полночь жареного в перьях гусака, рассказывается различным образом и принадлежит к тем же сказочным вымыслам, принимаемым тут и там за наличную монету, и также распространено у различных народов – например, в Германии.

В числе так называемых лубочных картин, которые ныне уже начинают делаться редкостью и без цензуры не печатаются, есть, кроме изображения помянутого сирина, известная космография, где расписаны все баснословные, сказочные страны, люди с песьими головами, блаженные острова Макарийские и много других чудес. Об этом листе была, помнится, когда-то статья в «Телеграфе». На другом листе находим мы изображение людей дивных, или диких, найденных Александром Македонским внутри гор Рифейских: это люди одноногие, трехрукие, одноглазые, двуносые и пр. Все они выходят навстречу герою-победителю, коему предшествует пеший ратник в полном вооружении.

Всем известно довольно загадочное явление, что в Москве нет сорок; народное поверье изгнало их за 40 верст из Москвы; но они есть гораздо ближе, хотя, сколько мне известно, никто не видал, чтобы сорока залетала в самую Москву. На это сложено несколько поэтических сказок; Москва основана на том месте, где убит боярин Кучка; его предала сорока неуместным сокотаньем своим, когда он спрятался под кустом; он ее проклял, умирая, и сороки исчезли оттуда навсегда. Другие говорят, что сорока унесла с окна последний кусок сыра у одного старца, угодного небесам; он ее проклял за это и изгнал из округа.

Третьи сказывают, и это предание сохранилось в народных песнях, что Маринка Мнишек, будучи ведьмой, перекинулась в сороку, когда пришлось ей худо, и вылетела из окна терема своего; за это сорока была проклята в то время и не смеет явиться в Москву.

Есть еще довольно сложное и старинное поверье о василиске, который родится из петушьего яйца. Заметив, что курица иногда сдуру силится запеть петухом, люди из этого заключили, что и петух может иногда прикинуться курицей и снести яичко. Это яйцо кругленькое, маленькое, называется спорышек и в сущности есть не иное что, как выносок куриный, то есть уродливое яичко, как говорят, последнее, когда курица перестает нестись. Народ иногда утверждает, не знаю, по каким приметам, что это яйцо петушье: что петухам во сто лет разрешено снести одно только такое яйцо; а если девка поносит его шесть недель под мышкой, то из него вылупится василиск. Об этом василиске есть множество рассказов: он делается оборотнем или соединяется со злым человеком, с колдуном, и невидимо в нем живет; он вообще исполняет все приказания мачехи своей, выносившей его под мышкой, приносит ей золото, мстит за нее тем, на кого она зла, дает ей разные вести и пр. Может быть, поверье или сказка эта в связи с преданиями о сожительстве женщин с нечистым духом, со змиями огненными, летучими и другого разбора. Ведьма, по мнению некоторых, есть именно плод подобного супружества, а сказка о Тугарине Змеевиче и ей подобные суть уродливые порождения разгула народного воображения, настроенного на этот лад. Кирша Данилов рассказывает один из подобных случаев, о рождении Волхва Всеславича, такими словами:

У нас осталось еще предание в поговорке: обвести мертвою рукою. Суеверье говорит, что если сонного обвести рукою мертвеца, то человек спит непробудным, мертвым сном. На этом основании воры нашивали с собою руку мертвеца и, вломившись тихонько в избу, усыпляли этою рукою, по убеждению своему, тех, кого хотели обокрасть. К сожалению, даже и новейшее суеверное мошенничество прибегало изредка к этому средству, и воры разрывали для этого могилу.

Русские литейщики, собираясь отлить какую-нибудь значительную вещь, например колокол, стараются отвлечь внимание праздной и докучливой толпы от своей работы какой-нибудь новостью, выдумкой или вестью, которую молва пускает по городу. Мастера уверены, что отливка от этого лучше удается и в колоколе не будет пузырей. Таким же точно образом тщательно скрывают день и час родов, отвлекая иногда внимание соседей какими-нибудь сказками и заставляя даже домашних отлучиться на это время под произвольно придуманными предлогами. Этот обычай, впрочем, полезен, потому что всякий лишний человек при подобном деле помеха. По той же причине родильниц уводят тайком в баню, чтобы избежать в тесном доме помех и свидетелей; но топить в это время баню и душить роженицу на полке, в страшном жаре, есть обычай невежественный и вредный.

Все поверья о привидениях, мертвецах и вообще о взаимных сношениях двух миров, видимого и незримого, вещественного и духовного, составляют смешанный ряд преданий и рассказов, принадлежащих, может быть, ко всем видам принятого нами разделения поверий. Эта статья до того обширна, что из нее можно бы составить десятки томов; постараемся объясниться на нескольких страничках.

Под словом «видение» разумеем мы такое явление, такой видимый предмет, который предстал глазам нашим необыкновенным, сверхъестественным образом, то есть необъяснимым по известным нам доселе законам природы. Подразумевается, что человек видит явившееся не во сне, а наяву; что, сверх того, видение это, по крайности, большею частью не вещественное, неосязаемо для рук, хотя и видимо для глаз; словом, что оно занимает какую-то неопределенную средину между плотским и бесплотным миром. Видения эти большею частью основаны на явлении тени или духа, как выражаются, то есть человека, уже отшедшего в вечность и снова принявшего плотский, видимый образ, и в этом-то смысле видение получает более точное, определительное название привидения. Впрочем, есть и видения другого рода, бесконечно разнообразные, как самое воображение человека.

Ум, разум и рассудок наш решительно противятся тому, чтобы допустить возможность или сбыточность видений. Частного, таинственного свидетельства небольшого числа людей слишком недостаточно для изнасилования нашего здравого ума и для вынуждения из нас веры, вопреки убеждению; мы слишком хорошо знаем, что чувства наши и воображение несравненно легче и чаще подвергаются обману, чем здравый смысл наш и рассудок. В деле такого рода, конечно, вернее видеть и не верить, чем верить не видавши. Мы не смеем утверждать, чтобы душа наша ни под какими условиями не могла войти в духовные связи с бесплотным миром, не смеем потому, что у нас нет к тому достаточных доказательств. Но спросим, могут ли сношения эти сопровождаться признаками вещественными? Каким образом душа, коей бренная плоть, несомненно, давно уже истлела, может облечься снова в ту же плоть, уничтоженную всевечными законами природы? А каким же образом плотское око наше может принять впечатление от чего-либо невещественного, то есть для него не существующего? Если допустить даже, что душа может быть приведена особыми обстоятельствами в восторженное состояние, в коем делается независимою от пяти чувств и превыше времени и пространства, что она в ясновидении своем созерцает в настоящем и прошедшее и будущее, то все-таки этим еще не будет разрешена загадка, каким образом являющийся нам дух может вызвать из праха истлевшую плоть свою или облечься в ее подобие?

С другой стороны, мы видим, что чувства наши беспрестанно подвергаются обманам. Например: не слышим ли мы иногда внезапно звук, звон, свист, даже имя свое, между тем как все около нас тихо, спокойно и никто не звал нас и не свистал? Не видим ли мы иногда под дрему, или впотьмах наяву, или забывшись и крепко задумавшись, такие предметы, каких около нас нет? Это происходит от двояких причин: какая-нибудь причина произвела волнение, переворот в крови нашей, от которого последовали на нервы зрения или слуха впечатления, сходные с действием зримого предмета или слышимого звука; тогда орган слуха или зрения передает впечатление это в общее чувствилище, и сие последнее бывает обмануто. В этом случае действие основано на вещественной, плотской половине нашего существа; но может быть и противный случай: воображение с такою живостью и убеждением представит себе какой-либо звук или предмет, что впечатления идут обратным порядком, из общего чувствилища и до самых орудий чувств, производят там те же перемены, как и явления действительные, и мы опять-таки бываем обмануты.

Что сила воли и воображения производит в нас вещественные перемены, это доказать немудрено, потому что мы видим это беспрестанно и на каждом шагу: вспомните только мнимобольных; кроме того, каждый из нас в состоянии силою воображения значительно участить биение сердца, если настроить себя умышленно, вообразив живо радость, гнев, беспокойство и пр. Также легко играть зеницей своей, расширяя и суживая ее по произволу, если, глядя на один и тот же предмет, воображать попеременно, что напрягаешь зрение для рассмотрения в подробности самого близкого предмета.

Бесспорно, что воображение наше сильно участвует во всех видениях. Вот почему люди нервические или не привыкшие обуздывать своего воображения более дельным направлением склонны к видениям. Вот почему мрак или полусвет, опутывая зрение наше непрободаемыми тенетами, бывают всегдашними спутниками видений. Ночная тишина, где каждый малейший шорох раздается иначе и громче, нежели днем; покой и сон, потемки, сумерки, одиночество, настроенное воображение, неприятное и непривычное положение человека, временно лишенного одного из главнейших чувств своих, зрения; наконец, следующий за напряжениями тела и духа прилив крови к мозгу и к самым орудиям зрения, – все это в совокупности олицетворяет перед нами безличное и неодушевленное, переносит картины воображения в окружающую нас туманную существенность. В других случаях мы обращаем грезы в видения; душа не распознает, при живости впечатления, минувшего от настоящего и также бывает обманута. Это в особенности часто встречается у детей, прежде чем они научатся различать сон от действительности; а как и взрослые весьма часто в том или другом отношении походят на детей, то и они нередко поддаются тому же обману.

Если видения, привидения, духи во плоти, тени, призраки, живые мертвецы и пр. возможны, то многие из нас дали бы дорого за то, чтобы увидеть их и созерцать спокойным духом. Людей, кои постоянно видят разные видения или призраки, называют духовидцами. Есть особый ряд видений, по сказанию очевидцев, это двойники, то есть человек видит самого себя, и тут народное поверье наше о домовом, который-де иногда одевается в хозяйское платье, садится на его место и пр., совпадает с распространенным по всей Европе, особенно северной, поверьем о двойнике. Иногда видят его также другие люди, но обыкновенно видишь его только сам; для прочих он невидимка. Если двойника застанешь у себя в комнате или, вообще, если он предшествует человеку, идет наперед, то это означает близкую кончину; если же двойник идет следом за хозяином, то обыкновенно намерен только предостеречь его. Есть люди, кои, по их уверению, почти беспрестанно видят своего двойника и уже к этому привыкли. Этот непонятный для нас обман чувств чаще встречается между людьми средних и высших сословий, чем в простом народе.

Загадочная вещь в царстве видений – это вещественные призраки, сопровождающие, по уверению многих, такие явления. Сюда принадлежат, например, трещины, кои старая, сухая деревянная утварь дает внезапно, в предвещание бедствия, особенно смерти, или собственно в то мгновение, когда является призрак. В трещины эти, как в предвещание беды, верят почти все народы, и легко было бы набрать целые тома россказней о подобных происшествиях. Вероятнее всего, однако же, что внезапная и неожиданная трещина, иногда среди тихой и спокойной ночи, подает собственно повод к тем рассказам, кои сочиняются бессознательно разгоряченным воображением. Допустив возможность предчувствия в животных в том смысле, как это было объяснено выше, мы, однако же, до крайности затрудняемся найти какую-либо связь между усыхающим от погоды стулом или шкапом и долготою дней его хозяина. Недавно еще я видел разительный пример такой случайности: старинная мебель прошлых веков, простояв столько времени спокойно, внезапно и без всякой видимой причины начала лопаться с ужасным треском. Без всякого сомнения, воздушные перемены были причиной этому явлению, и если бы наблюдать за сим внимательно, то, вероятно, это могло бы служить указаниями метеорологическими, имеющими одну только общую и отдаленную связь с долголетием человеческого рода.

Я видел однажды милое, желанное видение, которое не стану ближе описывать, видел очень ясно, и не менее того, не только теперь, но даже и в то же самое время очень хорошо понимал, как это сталось, и не думал искать тут ничего сверхъестественного. Воображение до того живо представило себе знакомый лик, что бессознательно олицетворило его посредством обратного действия на чувства, и очи узрели снаружи то, что изваялось на глубине души…

Я еще два раза в жизни своей видел замечательные привидения, и оба случая стоят того, чтобы их пересказать. Они пояснят несколько то, что сказал я об этом предмете вообще, то есть что должно всякую вещь десять раз примерить и один раз отрезать!

Будучи еще студентом, я жил в вышке, или чердаке, где печь стояла посреди комнаты, у проходившей тут из нижнего жилья трубы. Кровать моя была в углу, насупротив двух небольших окон, а у печки стоял полный остов человеческий – так, что даже и в темную ночь я мог видеть с постели очерк этого остова, особенно против окна, на котором не было ни ставен, ни даже занавески. Просыпаюсь однажды за полночь, во время жестокой осенней бури; дождь и ветер хлещут в окна, и вся кровля трещит; ветер, попав, видно, где-нибудь в глухой переулок, завывает по-волчьи. Темь такая, что окна едва только отличаются от глухой стены. Я стал прислушиваться, где завывает так жестоко ветер, в трубе ли или в сенях, и услышал с чрезвычайным изумлением совсем иное: бой маятника от стенных часов, коих у меня не было и никогда не бывало. Прислушиваюсь, протираю глаза и уши, привстаю, одно и то же; кругом все темно, холодно, сыро, буря хлещет в окно, а где-то в комнате, по направлению к печи, мирно ходит маятник. Одумавшись хорошенько и сообразив, я встал и начал подходить на слух, медленно, шаг за шагом, к тому месту, где ходит маятник. В продолжение этого перепутья, короткого по расстоянию, но долгого, если не по времени, то по напряжению чувств, я еще положительнее убедился в том, что слышу не во сне, а наяву, что маятник ходит мерно, звонко, ровно, хотя у меня стенных часов нет. При едва только заметном сумеречном отливе против окон, ощупью и на слух дошел я до самой печи и стоял еще в большем недоумении, носом к носу с костяком своим, коего очерк мутно обозначался против белой печи. Что тут делать и как быть? Маятник явным образом ходит в скелете; из него отдавались мерные удары, но движения незаметно никакого. Ближе, ближе носом к лицу его, чтобы рассмотреть впотьмах такое диво, как остов мой, с кем я давно уже жил в такой тесной дружбе, внезапно плюнул мне в лицо… Невольно отшатнувшись, я обтерся рукою и удостоверился, что все это было не воображение, а существенность: брызги, разлетевшиеся по лицу, были точно мокрые. Этим следовало бы кончить исследования, и я попросил бы вас переуверить меня, что я ошибся, что все это было не то и не так! Я стоял, все еще сложа руки перед постоянным товарищем, пялил глаза и прислушивался к мерным ударам маятника, который, однако же, вблизи стучал несколько глуше; но, подумав еще немного и не видя ни зги, я безотчетно протянул руку и погладил череп по лысине: тогда я вздохнул и улыбнулся, все объяснилось. В кровле и потолке, подле трубы или печи, сделалась небольшая течь, капля по капле, на лысую, костяную, пустую и звонкую голову моего немого товарища!

Другой случай состоял в следующем:

Сидя вечером в кругу товарищей, я сказал, как пришлось к слову, что робость и пугливость не одно и то же: первое может быть основано на опасении, поселяемом в нас здравым рассудком; второе, напротив, есть склонность к страху безотчетному, а потому иногда и безрассудному; что, может быть, я иногда робок, но не пуглив, и не могу робеть, страшиться или опасаться чего-нибудь, если опасение это не оправдывается моим рассудком. «Ну, ты в мертвецов веришь?» – «Верю в мертвых». – «А в живых?» – «Нет, не верю». – «Стало быть, и не боишься их?» – «И не боюсь; впрочем, если бы я и верил в мертвецов по-твоему, то и тогда еще не вижу, для чего их бояться». – «А пойдешь ли ты в полночь на кладбище?» – «Пожалуй, пойду». – «Нет, не пойдешь!» – «Нет, пойду!» За спором дело стало, и решено было, чтобы мне идти, как пробьет полночь, одному на кладбище, отстрогнуть щепочку от креста и принести ее и завтра всем вместе идти и примерить щепочку для поверки дела.

Ночь была темная, до кладбища версты две, дорога под конец едва заметная; я сбился немного и не счел за нужное отыскивать торную дорогу, а пошел знакомым путем вперевал, по направлению, где против неба темнела едва заметно кладбищенская церковь. Прихожу ко рву, окружающему кладбище, перескакиваю его; ножичек у меня в руках, и я хочу уже отстрогнуть щепочку от первого пошатнувшегося в сторону креста, но мне показалось, что завтра осмеют меня, скажут: рад, что добрался, небось, не прошел дальше! – и я стал подвигаться ощупью вперед, спотыкаясь между могил, ям, кустов, камней и разрушенных памятников. В это время, помню, родилось во мне двоякое опасение, ускорившее при таких обстоятельствах биение сердца и дыхание: первое, чтобы товарищи не вздумали подшутить надо мною и не сделали какой-нибудь глупости; второе, чтобы какой-нибудь сторож не принял меня за вора и не вздумал бы, выскочив внезапно сбоку, прежде всего поколотить меня порядком, чтобы, может быть, потом уже, за вторым приемом, допросить, кто я и зачем пришел. Первое опасение устранилось, однако же, тем, что сидевшие со мною товарищи не могли опередить меня на этом пути, а второе тем, что сторожа, конечно, теперь все спят и мне только не должно шуметь. Во всяком случае, я, скрепив сердце, дал себе слово быть спокойным, рассудительным и хладнокровным, не пугаться, что бы ни случилось. Глупое сердце продолжало стучать вслух, хотя, право, не знаю, о чем и почто.

Вдруг я слышу подземный глухой стук, удара два, три кряду. Я остановился: через несколько секунд повторилось то же, потом еще раз, а потом раздался слабый подземный стон или вздох. Все это, сколько я мог заключить, полагаясь на слух свой, происходило в самом близком расстоянии от меня и притом именно «под землей». После нескольких секунд молчания и нескольких шагов моих вперед повторилось опять то же; но подземные удары были звучнее и до того сильны, что мне показалось, будто земля подо мною дрогнула; стон, довольно внятный, исходил из земли и, бесспорно, от мертвеца. Если бы я кончил похождение свое на этой точке, то уже и этого было бы довольно и я бы, конечно, поныне мог бы вам только божиться по совести, что все это точно святая истина и действительно так со мною случилось… но дело зашло еще дальше: я опять подвинулся несколько шагов вперед, по тому направлению, откуда звук до меня доходил, прислушивался и все подвигался ощупью вперед. Внезапно стук этот очутился почти подо мною, у самых ног; что-то охнуло, закашляло; земля вскрылась и расступилась; меня обдало, обсыпало землей, и мертвец в белом саване медленно потянулся из могилы, прямо передо мной, никак не далее двух шагов… Кончим на этом; примите от меня совестливое уверение, что все это случилось точно таким образом, как я описываю, и скажите после этого, есть ли привидения и живые мертвецы или их нет?

Я остановился и глядел во все глаза на мертвеца, у которого в руках увидел я, несмотря на потемки, заступ. Я не думал и не мог бежать, а стоял, растерявшись и не зная, что именно делать. Помню, что я хотел завести разговор с покойником, но по незнакомству с ним не знал, с чего начать, чтобы не сказать ему какой-нибудь глупости. К счастью, он вывел меня из этого тягостного положения, спросив сам первый: «Кто такой ходит тут, зачем?» Эти слова возвратили мне память и объяснили вдруг все. «Да я, любезный, не попаду на дорогу, сбился, от берега, где и канавы не заметил, и не знаю, куда выйти». – «А вот сюда ступайте, вот!» – «Да ты что же тут делаешь?» – «Известно что, копаем могилу». – «Для чего же ночью?» – «А когда же больше? Как с вечера закажут, чтобы к утру готова была, так когда же копать ее, как не ночью?»

Вот все, что я по собственному опыту могу сказать об этом предмете. Я бы мог рассказать еще кучу подобных приключений, – например, как один офицер искрошил в ночи саблей вместо привидения белый канифасный халат свой, висевший на гвозде, на который надета была еще и шапка; как привидения ходят за любовными приключениями или просто на какой-нибудь промысел, пользуясь робостью хозяина; но все это известно и притом, конечно, ничего не доказывает; надобно каждому предоставить веру в собственное свое убеждение, которое, однако же, тогда только может иметь место, когда оно основано на собственном, безошибочном опыте и когда опыт этот, как в приведенных мною случаях, доведен до конца.

Недавно еще рассказывали мне, поставив и свидетелей, следующее: хозяин, прохаживаясь в сумерки в зале, услышал и увидел в окно, что на двор прикатила карета четверней. Он заглянул в гостиную и сказал жене: приготовься принять гостей, кто-то приехал. Но как все оставалось по-прежнему тихо и спокойно и никто не входил, то хозяин выглянул в переднюю: покойная бабушка его стояла там у дверей, но исчезла в ту же минуту; пол под нею треснул, а карета покатила со двора по направлению к кладбищу. Иные прибавляли еще к этому, что посторонние люди видели, как карета исчезла в самой ограде погоста. Что прикажете сделать из такого рассказа? Если бабушка могла воротиться с того света, то где и как успела она собрать всю упряжь свою, карету, лошадей и кучеров, которые, конечно, не были ею взяты с собою на тот свет? Не короче ли предположить, что добрый хозяин, внук или сын, задумался о бабушке, которой с недавнего времени не стало в доме, и что он увидел ее не плотскими глазами своими, а оком души?

О двойниках, предвещающих кончину, говорят почти всюду и во всех землях. Известно, что горным шотландцам приписывают способность видеть двойников в высшей степени. Если объяснить явление это языком магнетизеров, то явление двойника значит, что душа наша получила возможность, как бы отделившись от тела, созерцать его вне себя, со стороны. Это довольно темно, хотя и несколько понятнее, чем явление покойников.

Может быть, некоторые читатели слышали, что рассказывают многие из современников наших как очевидцы о смерти довольно известного в кругу своем человека. Он был начальник учебного заведения; дети в хороший зимний день, кажется в сочельник перед Рождеством, бегали по саду, где лежал глубокий снег и были расчищены только три дорожки, в виде П. Несколько молодых людей сидели на скамье и, увидав подходящего к ним со стороны здания начальника, привстали; он прошел, но не успели они оглянуться, как увидели его вторично, идущего тем же путем, по тому же направлению, тем же мерным шагом и точно в таком же положении. С крайним изумлением они снова ему поклонились; он поздоровался с ними и обошел кругом дорожек. Двойники так быстро прошли один за другим, что не было никакой возможности допустить, будто старик сделал круг и обошел вторично. Дети изумлялись и перешептывались весь день; что происходило в душе старика, никому не известно; но он на другой же день в каком-то припадке лишил себя жизни. Случай этот весьма замечателен тем, что несколько посторонних свидетелей единогласно утверждают сказанное нами и убеждены в том, что сами видели двойника. При таких обстоятельствах остается только пожать плечами и предоставить дело на совесть каждого.

Сюда же, к этому же разряду поэзии народной и игры воображения, принадлежит целый ряд сказок и поверий о цвете папоротника, который-де цветет ночью на Иванов день. Этот небывалый цвет (папоротник – тайниковое, бесцветное растение) почитается ключом колдовства и волшебной силы в особенности же для отыскания кладов: где только зацветет папоротник в полночь красным огнем, там лежит клад; а кто сорвет цвет папоротника, тот добыл ключ для подъема всякого клада, который без этого редко кому дается.

Предмет этот, о кладах, богат поверьями всякого рода. С суевериями о кладах связывается и много сказок и преданий; у каждого края свой герой или разбойник прежних лет, коему приписываются все находимые и искомые клады. В восточных губерниях клады принадлежат Пугачеву, на Волге – Стеньке Разину, на Украине – Гаркуше, в средней России – Кудеяру и пр. Клад вообще не всякому дается; хозяин клада, по смерти своей, бродит тихо вокруг и бережет его строго и чутко: либо вовсе не найдешь, либо и найдешь, да не возьмешь, не дастся в руки; не подымешь по тяжести; обмираешь, как тронешь, ровно кто тебе руки и ноги перебьет; кружишь на этом месте и не выйдешь, ровно леший обошел, поколе не положишь клад опять на место; или если клад под землей, в подвале, глубокой яме, то взявший его не вылезет никак, перед тобою земля смыкается, железные двери с запорами затворяются; либо выскочит откуда ни возьмется невидимка, схватит и держит на месте, покуда не выпустишь из рук клада; либо навалится на плечо ровно гора, так что и языка не повернуть; либо ноги подкосятся, либо станут, упрутся, словно приросли к земле; или если и возьмешь клад и унесешь, то сколько ни носишь его домой, берешь золото, а принесешь черепки; или же, наконец, возьмешь, да и сам не рад: вся семья подряд вымрет. Все это оттого, что клад кладется со свинцом или с зароком, что клад бывает всегда почти заповедный и дается тому только, кто исполнит зарок; избавляет же от этой обязанности только цвет папоротника или разрыв – прыгун – скакун – плакун – или спрыг-трава, железняк или кочедыжник; папоротнику и плакуну повинуются все духи, а прыгун ломает замки и запоры, побеждая всякое препятствие. Иногда клад бродит не только свечой, огоньком, но даже каким-нибудь животным или человеком; если, догадавшись, ударить его наотмашь и сказать: аминь, аминь, рассыпься, то перед тобою очутится кубышка с деньгами. Во время выемки клада приключаются разные страсти, и черти пугают и терзают искателя. Брать взаймы у клада иногда можно, если он даст, но к сроку принеси, иначе постигнет беда большая. Можно также менять деньги у клада и при этом даже иногда обсчитывать его, положив то же число монет меньшей ценности.

У нас почти всюду есть много рассказов и преданий о кладах, а Саратовская губерния, где волжские вольницы зарывали когда-то свои награбленные богатства, едва ли не богаче прочих подобными воспоминаниями. Мы упомянули, что клад дается со словцом или по завету: это значит, что кто его зарывает, тот должен во все время причитывать вслух, какой зарок на него кладет: например, семидневный пост, а затем рыть голыми руками, на молодой месяц или на разрыв-траву и пр. Один человек зарывал клад, приговаривая: «На три головы молодецких»; стало быть, клад не дастся никому, если не поклониться ему тремя головами молодецкими; а другой бродяга, сидя случайно тут же в дупле, подслушал его и переговаривал каждый раз: «На три кола осиновых». Клад слушается всегда последнего заговора; посему когда хозяин ушел, а подсидевший его вырубил три осиновые кола и поклонился ими кладу, то и взял его преспокойно. Есть также заговоры, во всем похожие на прочие заговоры, как для укладки клада, так и для развязки его.

В одном месте Рязанской губернии, где исконное поверье искало кладов, уверяя, что целовальник рязанский встретил земляка в Сибири, в ссылке, и узнал от него тайну нескольких кладов, получив и запись с приметами, где они лежат, люди с седыми бородами рассказывали вот что: «Я рубил в лесу жерди, привязав лошадь к дереву; вдруг вижу: под деревом высыпан из земли и уже порос травой и мохом крест; я вспомнил, что это была одна из примет, и выхватил топор, чтобы натюкать на деревьях зарубки; вдруг как понесет моя лошадь, сорвавшись, как загремит, я за ней, за ней, а она дальше, дальше, затихла и пропала; я воротился, а она стоит привязанная, где была, а места того, где высыпан крест, не нашел, хоть сто раз был опять в лесу да искал нарочно». Другой рассказывал так: «И я по дрова ездил да нашел на знакомом месте, где сто раз бывал и ничего не видал, погреб: яма в полчеловека, в пояс, а на дне устлана накатом, который уже порос травой и мхом, да кой-где доска прогнила, провалилась. Подумав немного и оглянувшись, да опознавшись еще раз на месте, я спустился в яму; только что я было припал да стал заглядывать в провалы, как меня хватит кто-то вдоль спины хворостиной, так я насилу выскочил да бежать, а он все за мной, до самой дороги! Я на другой день показывал хозяйке своей синевицы на спине».

Третьему рязанцу посчастливилось лучше: он без больших хлопот у себя дома под углом нашел съеденный ржавчиной чугунчик, в коем было с пригоршню серебряных монет. Их купил господин Надеждин, а описал господин Григорьев[19] в Одессе; это были замечательные арабские монеты с IX до XI века.

Весьма нередко клад служит защитою для скрытия важных преступлений. В одной из подмосковных губерний у помещика был довольно плохой в хозяйственном отношении крестьянин, один из тех, кому ничего не дается: хлеб у него всегда хуже, чем у прочих; коли волк зарежет телят либо порвет жеребенка, так верно у него же; словом, и скот не держится, и счастья нет, и ничем не разживется. По этому поводу помещик посадил его в постоялый двор, или в дворники, для поправки хозяйства. Впрочем, это был мужик смирный, трезвый и худа никакого за ним не слыхать было.

Вскоре он точно поправился, и даже слишком скоро. Он уплатил долги, купил скота, стал щеголять, наряжать жену в шелк и пр. Помещику это показалось подозрительным, и после строгих допросов, на основании разнесшихся слухов, дворник признался, что ему дался клад: «Я вышел ночью, услыхав проезжих извозчиков, и увидал за оврагом, по ту сторону ручья, в лесу небольшой свет. Я спустился, подошел тихонько и вижу, что два человека с фонарем делят меж собою клад. Увидав меня нечаянно, они было хотели бежать, после хотели убить меня, а наконец поделились со мною, отсыпав мне полную шапку целковых, с тем чтобы я никому ни слова не говорил». Все это, конечно, много походило на сказку, тем более что мужик сбивался и не мог дать толком отчет, когда заставили его показать на месте, где именно вырыт клад; но других подозрений не было, молва уверяла, что дворник разжился от клада, сам он сознался в том же, и дело было оставлено.

К осени барин хотел перестроить постоялый двор, который был плох и в особенности тесен и неопрятен, но дворник под разными предлогами отговаривал барина, да и вперед, когда об этом заходила речь, убеждал его не трогать двора, каков он есть. «Что мне, – говорил он, – в господах: я господ не люблю пускать; за ними только хлопот много, а выгоды нет никакой: стаканчик сливок возьмут, да раз десять воды горячей поставить велят, да целую половину и займут; я, благодаря Бога, разжился от извозчиков, которые берут овес да сено; а с них будет и этой избы; им где ни свалиться, только бы лошадь накормить».

Удерживая такими уловками барина от перестройки двора, мужик через год или два умер. Весь околоток знал, что он разбогател от клада, и во всякой деревне рассказывали по-своему, как это случилось; но барин приступил к перестройке избы и совсем неожиданно нашел клад другого рода: под печью, едва прикрыты землей, лежали два человеческие остова с проломленными черепами.

Лечение болезней по методе Ганеманна[20] распространилось в России, особенно в полуденных губерниях, столько, что даже и не-врачи стали пользовать больных по способу Ганеманна; мало сего, не-врачи стали издавать сочинения о гомеопатии. Правительство по необходимости вникнуло в сие, и, дабы удержать ревностных последователей Ганеманна, а не знающих медицины убедить в бесполезности такого одностороннего лечения, Медицинский совет, со своей стороны, предписал, чтобы пользование по началам гомеопатии производилось с крайним ограничением и чтобы только единственно врачи занимались оным. Для убеждения публики в бесполезности Ганеманновой методы лечения представляем следующие две статьи из книги «Antiorganon oder das Irrige der Hahnemannischen Lehre im Organon der Heilkunst» (Leipzig, 1825) знаменитого Гейнрота[21], одного из первейших врачей-философов нашего времени. Впоследствии сообщим некоторые интересные критические статьи о сем же предмете из сочинения доктора Ерга[22], но при сем поблагодарим издателей журнала «Сын Отечества» и «Северный архив» за помещение статей наших.

В предисловии к первому и второму изданию сочинитель «Органона» излагает мнение свое о медицине, доселе существующей; в самом же «Органоне» предлагает мысли о целительной силе Природы. Мы разберем сии мысли и положения; ибо сие поможет нам рассмотреть искусство господина Ганеманна и судить о беспристрастии его и правдолюбии.

Медицину, доселе существующую, Ганеманн называет «ветхим зданием, сооруженным из мнений и поддерживающимся только мнениями; безбожным сборищем произвольных предположений; предметом, во всех частях весьма глупым, несообразным с целью и вообще ничтожным»; медицинская практика «без всякой пользы от высоких систем, не уважавших опытности, шла своим собственным путем по предписаниям книг, объясняющих производившееся доселе врачевание, и по примеру знаменитых практиков, не заботясь нимало, так как и самые сии практики ни об изложении сообразных с Природою наблюдений, ни о началах, на коих основывались действия их, но довольствуясь единственно собранием рецептов, – ослепление, достойное сожаления и вредное здоровью человека!».

Все сие вкратце выражает, что доселе в прямом смысле слова не существовало ни врачебного искусства, ни врача. Но что же такое были Гиппократ, Сиденгам, Баглив[23] и все мыслители и верные последователи сих великих гениев во все времена и во всех странах, где были мужи, пользовавшиеся доверением больных за то, что помогали им? Что же такое были сии мужи, изучившие и производившие свое дело по правилам? Неужели это были глупцы, фантасты, мечтатели, шарлатаны, люди занятые, напыщенные собою? Нет! Они были мужи со светлым умом, наблюдательным духом, прямые почитатели и верные служители простой Природы, мужи скромные, недоверчивые к самим себе и не возносившиеся превыше своих заслуг. За сие-то воздается им признательность и почтение. Когда бы нечего было у них обрести, то кто бы захотел искать их? Конечно, они исцеляли больных, иначе не могли бы прославиться: врачу, у коего все больные умирают, доверят себя только те, кои не хотят более жить. Если гомеопатия есть истинный, единственный способ врачевания, то сие доказывает, что ни один больной со времени существования врачей не мог быть излечен врачом; и далее: что ни один больной даже и без помощи врача не мог выздороветь; и далее еще: сие доказывает, что все вообще больные, пользованные врачами или непользованные, должны были умереть от своих болезней. Мы говорим сие не шутя, и для сего намерены теперь же изложить сие тройственное доказательство, именно по основаниям «Органона».

Итак, касательно первого нашего утверждения, что врачи не могли излечить ни одного больного именно потому, что они не знали единственного гомеопатического способа врачевания. Изобретатель сего способа хотя и говорит нам (в предисловии), что уже и прежде не только имели темные понятия о законе: similia similibus (подобное к подобному. – Ред.), но часто даже производили гомеопатическое лечение, не зная, что делали. Он приводит даже значительное число случаев из разных сочинителей, доказывающих сие. Но как может господин Ганеманн доверять свидетелям, кои, «не заботясь вовсе об изложении сообразных с Природою наблюдений, держались только» бестолкового сборища произвольных предположений, сборища во всех частях весьма глупого, несообразного с целью, вообще ничтожного и противоестественного? Нет, господин Ганеманн оказывает много чести сим людям, блуждающим во тьме. Поистине, они не могли лечить гомеопатически даже и без сознания и желания воли! Да и как бы они к сему приступили? Во-первых, они давали своим больным только сложные лекарства, тогда как по гомеопатии можно лечить единственно простыми, несложными лекарствами. Во-вторых, ежели же кто из них и давал больным несложное средство, то как же затерялось понятие о гомеопатическом приеме? Могло ли когда-либо прийти в голову врачу дать больному на прием тысячную, биллионную часть грана какого-либо лекарственного вещества? Могло ли воспоследовать гомеопатическое действие тогда, когда больным давали граны, скрупулы и даже драхмы лекарств, достигающих своей цели единственно в бесконечно малых приемах?

Итак, действительно врачи не могли лечить гомеопатически, а не могши лечить сим способом, и вовсе не могли лечить: ибо лечение болезней лекарствами возможно только по гомеопатическому способу.

Во-вторых, мы доказываем, основываясь на «Органоне», что ни один больной даже и без содействия врачей[24] не мог никогда и даже до сего дня не может выздороветь.

Кто же возвращал больным здоровье? Сами больные? Но как могли они сие делать, когда и врачи не разумели сего?

Можно сказать: «Всегда были домашние (народные) средства и между оными решительно гомеопатические, как то: скипидар от ожога и снег от ознобления». Положим (но не согласимся), что хотя сии средства совершенно и всегда исцеляют, но не гораздо ли понятнее изъясняется исцеление сие по началам Броуновой системы[25], ибо в первом случае гиперстения понижается от непомерного раздражения, а во втором величайшая астения слабейшими раздражениями постепенно возвышается до нормального возбуждения. Впрочем, что значат сии два случая наружного страдания в сравнении с многочисленными внутренними болезнями? Где домашние гомеопатические средства для сих последних? И ежели бы оные были, то может ли невежда, не знающий медицины, иметь понятие о гомеопатических приемах? Без знания же сего возможно ли гомеопатическое лечение? Или больные излечаются только диетою? Ежели же диета не действует гомеопатически, то и не излечивает. И сие точно так; ибо ни дозволяемые, ни возбраняемые питательные вещества не имеют лекарственной силы. И так больные сами столь же мало, как и при помощи врачей, могли бы исцеляться от своих болезней. Кто же и чем должен восстановлять их здравие?

Природа? Сочинитель «Органона» показал, сколь глупа и опрометчива Природа и сколь ненадежно руководствует она к врачеванию, ибо, несмотря на все извилины ее и тяжкие усилия в борьбе с болезнями, она почасту падает. Самое великое дело ее состоит в том, что она может противопоставить одной болезни другую подобную, но сильнейшую, и таким образом исцелить, именно гомеопатически. «Здесь показывает Природа, как собственно она сама лечит и как должны лечить люди»[26]. Именно: «Всегда и во всяком случае две болезни, в сущности хотя различные, по явлениям же и действиям весьма сходные, уничтожают себя взаимно, лишь только оные встретятся в организме». Сие положение ясно и довольно определительно; из оного видно: что обе болезни одна другую взаимно уничтожают, и естественно, что после сего человек выздоравливает, ибо в сем-то и заключается как бы волшебная, чтобы не сказать чудесная, сила гомеопатии. Это-то есть основное положение гомеопатии, что лекарственная болезнь уничтожается вместе с болезнью организма, то есть восстановляется здравие. Иначе к чему же бы служило лекарство?

Но вот следует известие неприятное. На положение, столь ясное, столь недвусмысленное, делается пояснение, которое гласит так: «То есть сильнейшая болезнь слабейшую». И чтобы представить дело в полном свете, изъяснение сие заключается блестящим сравнением: «Так как ярчайшими лучами солнца, падающими на глаз наш, пересиливается и изглаживается в зрительных нервах впечатление, произведенное светом лампы». Отлично! Но каким образом? По предложенному выше основному закону («всегда и во всяком случае уничтожают себя взаимно две весьма сходные между собою болезни, лишь только оные встретятся в организме»), и свет лампы долженствовал бы изгладить впечатление солнечных лучей на глаз, то есть не только сильнейшая болезнь должна бы уничтожить слабейшую, но уничтожение должно бы быть обоюдное; усилие, употребляемое сильнейшею болезнью для преодоления слабейшей, должно прекратиться, уничтожиться и сим восстановить здравие![27]

Господин Ганеманн не может отрицать сего: ибо это есть собственный его основной закон и вместе его умопредставление о врачевании вообще и в особенности о врачевании Природы. Но для чего бы теперь ему нужно было прибегать к пояснению положения, столь по себе ясного, «то есть сильнейшая болезнь уничтожает слабейшую»? Сие не есть собственно пояснение, но отменение, уничтожение положения, противоречие, в которое сам господин Ганеманн впадает, устраняя прежнее, «взаимно». Но сие противоречие очень полезно сочинителю «Органона»; оно даже существенно и нужно ему вместо лазеи, в которую осторожный человек в случае нужды пролезет. Ибо ежели человеческая оспа есть целительное средство от воспаления глаз и слепоты, от глухоты и одышки, чесотка от одышки и чахотки, корь от судорожного кашля и лишаев, то, по вышепредложенному закону, должны вместе с исцеляемыми болезнями уничтожаться и болезни исцеляющие; но сего не бывает, и вторгнувшийся неприятель поселяется вместо изгнанного; итак, за сим не последует исцеление, а новая болезнь. Здесь-то и видна теперь вся польза словечка «то есть». Разве не превозмогла сильнейшая болезнь слабейшей? Чего еще угодно? Конечно, мы хотим еще кое-чего поболее! Мы хотим здравия! Ежели же Природа не может нам дать сего, то она не может исцелять нас. И во всех сих случаях Природа сего не доставляет!

Противник может возразить: исцеляющие болезни (кроме чесотки) сами проходят естественным своим путем. Но поручится ли Природа в естественном течении оспы и кори? Не отдается ли она сама, и как часто, на произвол сих неприятелей? И не погибает ли она часто в борьбе с ними? Куда девается тогда ее искусство? Где образец, которому мы должны подражать? Итак, устраняя от страждущего одну болезнь и вместо оной поражая его другою, Природа не исцеляет еще больного: ибо здесь речь идет о здравии, а не о заменении местной болезни болезнью общею. Каким же образом исцеляет Природа? Ежели Природа исцеляет сама собою и ежели только болезнь в то же время не вымирает, ибо мало-помалу лишается она питания, то необходимо, чтобы живой, но больной организм имел целительную силу, то есть способность превратить болезнь (все припадки в совокупности) в здоровье. Теперь же из совокупности припадков не может произойти здравие, ибо припадки, собственно, составляют болезнь. Посему в живом организме долженствует еще находиться нечто, не принадлежащее к болезни, но могущее уничтожить оную. Не принадлежащее к болезни долженствует посему быть здравое: здравая жизненная сила. Но сия сила противоположна болезненной жизненной силе и обнаружению оной в совокупности припадков; посему на основании «Органона» она не может быть целительною силою: ибо только similia similibus, но не contrariis contraria curantur (противное противным лечится. – Ред.). Итак, Природа вообще не может исцелять, то есть восстановлять здравие, сего не может производить ни общая (alma mater rerum, исходное состояние. – Ред.), ниже индивидуальная натура организма. Таким образом доказано, по основаниям «Органона», и второе положение, что то есть больной даже и без помощи врача никогда не мог и не может выздороветь.

Относительно же нашего третьего утверждения, будто до открытия гомеопатии все больные долженствовали умирать от своих болезней, сие не требует никаких доказательств: сие ясно усматривается из первого и второго доказательства. Ибо когда острая болезнь не будет излечена, то или следует смерть, или болезнь переходит в хроническую; и когда последняя не будет излечена, то также смерть бывает следствием сего: ибо болезнь дотоле не перестает подрывать жизнь, пока не достигнет своей цели.

Кто теперь не видит и не согласится, что сии наши утверждения вместе с их доказательствами суть не что иное, как нелепости, если только мы оставим ганеманновские основания[28], на что оные упираются. Да оные и не должны быть иное что, как только deductio ad absurdum (сведение к нелепости. – Ред.).

Сие тройственное доказательство, вместе с основаниями «Органона», неопровержимо, то есть самое логическое! Но как гласит опыт всех времен и народов? Оный убеждает, что приведенные доказательства, невзирая на их подпору, суть не что иное, как нелепости. С тех пор как существуют больные и врачи, день к дню, год к году, поколение поколению передают известие, что больные при пособии врачей[29] исцелялись от своих болезней. Также дневные записки врачей, от Гиппократа и до сего дня, свидетельствуют об исцелениях, к коим мы, по крайней мере, столько же должны иметь веры, сколько и к дневным запискам гомеопатических врачей. Или так называемые аллопатические врачи, от Гиппократа до наших времен, суть такие же лжецы и обманщики, какие суть они невежды. Или, видя выздоровление больных, они впадали в ослепление. Но чтобы самым делом утвердить наше положение, что больные исцеляются при пособии врачей, нам не нужно обращаться к отдаленной древности. Каждое благоустроенное государство и в оном каждый город имеют врачей. Кому угодно, пусть тот прогуляется по городам и областям единственно с тем намерением, чтобы услышать от жителей, исцелялись ли при пособии врачей то тот, то другой больной из их семейств. В городе, где живет сочинитель сего, находятся многие жители, кои по прошествии тридцати по крайней мере лет помнят о врачах, пользовавшихся громкою славою и величайшею доверенностью. Сочинитель укажет только на знаменитые имена Каппа и Кадельбаха[30]. Каким бы образом мужи сии, как врачи, могли достигнуть сей славы и уважения, когда бы больные, и иногда весьма опасно больные, не выздоравливали от их пособия? И разве теперь не имеется в сем городе многих отличных врачей, кои вовсе не гомеопаты? Не то же ли самое бывает и в каждом благоустроенном городе, а часто также и в небольших городках? Глас народа – глас Божий! Славы хороших врачей не может ниспровергнуть «Органон». И когда это так и когда большая часть живущих врачей, подобно прежним, лечит своих больных не гомеопатически, то не должен ли гомеопат – не касаясь совершенно его искусства – по крайней мере сознаться, что есть и другие врачебные пути, кроме гомеопатии? Но Ганеманново учение, не изменяя себе, не может сего допустить. Оно непрестанно твердит: «Хотя и исцеляете вы, да как? Медленно, отяготительно, неверно». Но мы доказали, сам «Органон» доказывает сие (особенно же разделы 65–71), где сказано, что аллопатический способ никогда не приносит пользы, антипатический способ есть самый обманчивый и только один способ гомеопатический есть самый вернейший. Сочинитель же «Органона», последуя Парацельсу, гласит, что одна только гомеопатия есть истинное врачебное искусство. Итак, что касается до сей точки, то сие очень ясно, что «сожаления достойное ослепление», о коем так много говорится в «Органоне», относится именно к сочинителю оного.

Но сего мало еще! Многие больные и прежде всего выздоравливали, и теперь выздоравливают часто вовсе без врача, а иногда при самом превратном пользовании какого-либо шарлатана, иногда же (в первом случае) совершенно без всякой врачебной помощи, единственно по крепкому телосложению и при содействии приличной диеты, определяемой по большей части не разумом, а инстинктом[31]. Кто усомнится в сем? Спросите в городах, в деревнях, спросите у непросвещенных народов, между коими также бывают больные, и хотя иные из них умирают, но за всем тем многие и выздоравливают без всякого искусственного пособия. По Ганеманновым основаниям, как уже и доказано, сему не должно бы быть; из сего следует, что сочинитель «Органона» несправедлив не только против врачей, но и против Природы. Достойный Ерг избавил нас от труда пространно говорить о несправедливости господина Ганеманна против врачей и против Природы касательно переломов (crises).

В начале сей статьи мы обещали пояснить, как Ганеманн смотрит на предметы и судит об оных, также сколько он беспристрастен и правдолюбив. Ежели мы теперь бросим взгляд на сделанный нами разбор, то увидим, судя по тому, как мы следили понятия Ганеманна о существующем доныне искусстве врачей и о целительной силе Природы, – увидим, что хотя он отлично предусматривает все то, что только может быть вменено в упрек врачам и самой Природе – ибо и мы того же мнения, что с врачебными теориями, а во многих случаях и с целительным процессом Природы, бывает часто очень неладно, – но что Ганеманн совершенно не видит искусства опытных и рассудительных врачей, начиная от Гиппократа до наших времен, а также и действительной целительной силы Природы. Посему вовсе не удивительно, что суждения его о сих предметах кривы и односторонни. Отчего же сие происходит? Неужели он не имел случая научиться лучшему? Господин Ганеманн, сколько мы знаем, ученик знаменитого Кварина[32], коего имя и доселе стоит наряду с именами величайших наблюдателей и счастливейших врачей его времени. Без сомнения, господин Ганеманн под руководством сего наставника, а после, до изобретения им гомеопатии, и в своей собственной практике имел довольно случаев видеть счастливые излечения. Мы не можем в сем сомневаться. Неужели он совершенно забыл сии опыты прежних лет? Нет! Это невозможно человеку, коего силы и в глубокой старости еще свежи. Что же следует из сего? Господин Ганеманн не хочет вспомнить своих прежних опытов и наблюдений. Причина же сего очень ясна: все прежнее не согласуется с теперешними его понятиями. Господин Ганеманн убежден, что гомеопатическое врачевание есть истинное, единственное. Из сего само по себе следует, что всякий другой способ, кроме сего, никуда не годится. Каковым ж теперь должен нам показаться изобретатель сего нового или лучше первого искусства врачевания? В отношении оценки прежнего искусства врачевания, а также в отношении и самой Природы, которая никогда так не исцеляет и никогда не может так исцелять, как гомеопатия, господин Ганеманн должен казаться человеком весьма пристрастным. Но предубеждение не допускает правдолюбия, могущего верно руководить нас как в практической жизни, так и в области наук. Сие явное предубеждение, выражаемое презрительным, даже ругательным тоном, с каковым господин Ганеманн отзывается о врачах[33] всех времен, не должно ли вредить собственному его исследованию? Когда человек предубежден в чем-либо одном, то сие никогда не бывает без того, чтобы он не был предубежден и в другом: ибо люди всегда бывают предубеждены только в том, что противно желаниям их, видам, намерениям. Пристрастие к чему-либо уже означает предубеждение. Кто усомнится, что господин Ганеманн имеет пристрастие к новому своему учению? И потому мы вправе сделать вопрос: не находит ли он, подобно как мать в любимом своем дитяти, таких красот в своем новом учении, каких оно вовсе не имеет? Не думает ли он, что учение его есть основательное и неложное, чего нет еще вовсе? Теперь положим, если понятие Ганеманна о болезнях, или о целительных средствах, или о способе действия оных есть умопредставление химерическое, то каковым должно казаться его учение, основанное на сих умопредставлениях? Что господин Ганеманн видит не прямо и грубо ошибается, сие мы доказали его полемикою. Что подобное же может случиться и с догматикою его, по доказанному нами его предубеждению, мы считаем возможным.

Так как каждый врач и при каждом образе лечения может представить счастливые примеры врачевания, то удивительно было бы, когда бы Ганеманново лечение, основанное, хотя на непрочных, как мы доказали, и противоречащих началах, не могло бы также сего представить. Положим, что гомеопатия, как выжидательный способ (methodus expectativa), не делает ничего и, дабы не расстраивать организм никакими усилиями, предоставляет все на волю Природе: однако бывают случаи, когда гомеопатия необходимо должна действовать и, следовательно, доставлять исцеление. Сие бывает в некоторых хронических болезнях, когда нервная система, по причине болезненно усиленной возбудимости, производит в грудных и брюшных органах некоторые измененные явления, так равно и в острых болезнях, когда возбудимость нервной системы неправильно возвышена. В обоих случаях от Ганеманнова способа можно надеяться успеха, но не потому, что оный действует гомеопатически – это вздор так называемой гомеопатии, чисто ничего не составляющей, – но по причине, не заключающейся ни в сходственности лекарственных припадков с болезненными припадками, ни в малости лекарственных приемов, а состоящей в соразмерности или правильном отношении раздражения к возбудимости. Точно так. Ни хронические, ни острые болезни с возвышенною возбудимостью нервной системы вообще не терпят никаких сильных, то есть сильно возбуждающих средств, каковые суть: roborantia, antiSpaSmodica, nervina; напротив, от употребления таковых возбуждающих средств сии болезни усиливаются. От сего происходит, что если в подобных обстоятельствах врачи хотят превозмочь болезнь героически, то хронические болезни делаются упорнее, а острые часто оканчиваются внезапною смертью, что самое после того приписывается злокачественности болезней, например в красухе. Посему в подобных случаях состояние возбудимости требует как бы только легкого прикосновения или, так сказать, лишь дуновения лекарствами, и то такими, возбуждающее действие коих скоро проходит, уступая место собственному оных действию, уменьшающему возбудимость. К таковым лекарствам относятся усыпляющие (narcotica), коих специфическое действие мы еще очень мало знаем и кои в Ганеманновой фармакопее (materia medica) занимают значительное место. Сии лекарства таковы, что даже и в весьма малых приемах могут оказывать действие свое на нервную систему при чрезмерно усиленной ее возбудимости, и чем возвышеннее сия возбудимость, тем менее не только может, но и должен быть прием лекарства.

Господин Ганеманн, основываясь на ложных умозаключениях, прилепился к чрезвычайно малым лекарственным приемам, но сим доставил он случай к наблюдениям, подтверждающим вышеприведенный нами закон Природы, о коем он и не думал. Так, часто одно или несколько заблуждений служат к узнанию истины, которая без сего не могла бы так легко озариться лучами света. И за всем сим, рассмотрев повнимательнее, находим, что необходимость весьма малых приемов лекарств обретается уже и в учении Джона Броуна о непрямой слабости (asthenia indirecta). Но в Броуновом учении заключается еще более, то есть что сия необходимость имеет место только при чрезмерно возвышенной возбудимости, именно только в тех случаях хронического и острого состояния, о коих мы упомянули выше: ганеманновские малые приемы проницательных лекарств годятся только для сих состояний, и вовсе не по тому основанию, о котором он мечтает; в других же случаях сии приемы столько же могут причинить вреда, сколько пользы оказывается в первых. По таковым же причинам, а не по воображаемым лекарственным вредностям в пище, ганеманновская диета полезна в вышеприведенных только случаях, в коих она способствует действию лекарств; во всех других случаях она вредна. Вредна и терапия, и диета ганеманновская, ибо от сего частное делается общим. И ежели господин Ганеманн может похвалиться счастием в некоторых случаях, в коих другие врачи не имели успеха, то последние, напротив, счастливее лечат там, где Ганеманново искусство встретит камень преткновения. Сие именно может случиться в воспалительных болезнях, где потребны совершенно другие условия, нежели принятые господином Ганеманном, и где, со свойственными его способу медлительностью и ожиданием, можно причинить чрезвычайное зло. Объясняя удачи Ганеманна в некоторых случаях, мы вовсе не хотим брать в соображение ни излишней самонадеянности некоторых врачей и доверия к ним больных, ниже спокойствия духа, надежды и даже воображения. Далее мы не присовокупляем к сему пользу строгой диеты для особ, заболевших единственно от невоздержания в пище, – для особ, послушных такому только врачу, который знает искусство и имеет дар заставлять их повиноваться себе: ибо в самом деле многие болезни могут излечены быть только переменною диетою. Мы не хотим также упоминать о заблуждениях со стороны врача и больного, от чего кажущееся или преходящее облегчение принимается и прославляется за искоренение зла: обстоятельство, немало способствующее к увеличению числа счастливых излечений, тогда как и врач, и больной забывают, что конец венчает дело. Напоследок мы не хотим также указывать и на то, сколь многие болезни излечиваются одною только целительною силою Природы, без врача и даже как будто бы наперекор врачу, о чем издавна имеются наблюдения врачей, державшихся выжидательного способа (methodus expectativa), с коим, как показано, ганеманновский весьма сходен.

Показав естественным и простым образом ключ к врачеванию действительно удававшемуся и могущему удаваться по ганеманновскому способу лечения, мы доказали в продолжение нашего исследования, сколь противоречащи и несправедливы понятия, суждения и заключения, на коих основан так называемый «Органон врачебного искусства».

Pseudomessias Medicus,или Критическое очищение и омовение врачебных конюшен Авгия, наименованных «Органон врачебной науки: способ гомеопатического врачевания тож, в пользу врачей и иных образованных читателей», Фридриха Александра Симона, мл. (1833)

Дураку закон не писан.

«Врач, который хвалится окольными путями и дивными средствами, пользуется большею доверенностию, нежели врач, идущий прямыми путями Природы. Больной всего охотнее доверяет жизнь свою человеку без познаний, без совести, основывающему весь успех свой единственно на смелых обещаниях, на тайных средствах и на простодушии немогущего; пошлые и плоские возгласы вновь прибывшего шарлатана поднимают на ноги целый город; растворяют окна, разбирают крыши, всякому хочется подивиться на зеленого осла!» (Zimmermann).

Вот заглавие и эпиграф небольшого критического сочинения, с которым вкратце хотим ознакомить наших читателей. Гомеопатия и поборники ее в наше время сделались причастными всеобщего внимания в такой степени, что, думаю, краткий разбор коренного учения вводителя и изобретателя системы сей займет читателя мыслящего и благонамеренного.

Сочинитель, то есть критик, доктор Симон в Гамбурге, известный уже ученому миру как критик остроумный и глубокомысленный, начинает вместо введения словами Аристофана: «О вы, трудолюбивые мои художники! Вот еще иное чудо, новое и страннообразное. И кто бы нашелся иной ему изобретатель? Нет, ей-ей, когда бы мне шатающийся какой-нибудь о том сказал, то я бы не поверил, а подумал бы: он только шутит!»

Вот подлинно достойное применение сих стихов замысловатейшего из всех писателей комедий к способу врачевания всеразводителя Самуила Ганеманна! Надобно иметь в руках «Органон» его, этот мастерской набор хлама из лоскутного ряда науки врачевания, чтобы не счесть всего этого одною только дурною шуткою. Критик наш принялся, после долговременной, тяжкой болезни, для отдыха и забавы, за это достопамятнейшее исчадие гусиного пера нашего века и едва мог опомниться, как говорит, убедившись наконец, что «органист» наш не думает шутить, но предлагает нам богатырские врачебные сказки свои, коим подобных не исходило на свет ни из одной чернильницы, за новую и безошибочную систему врачебной науки. А посему и решился он, критик, исходить всю болотистую область «Органона» и предостеречь всех собратий своих, кои могли бы по неведению забрести в сии Понтийские болота всеразводителя; а кто однажды забредет в оные, легко может увязнуть по шею, даже по уши, как то случалось неоднократно с известными и всякого уважения достойными людьми.

Критик следует за «Органоном» по параграфам и подвергает каждый подробным изысканиям. Поэтому-то он и называет критику свою путешествием, которое весьма успешно и занимательно прикрасил на каждом шагу остротами и замысловатостями, придающими дельному и толковому разбору его вид приятный и разнообразный.

Что касается до заглавия сей книги, то, понеже «органист» наш всюду выдает себя за жданного и желанного мессию врачебной науки, то Критик назвал ее «лжемессиею» Pseudomessias; Всеразводителем по превосходству, для того, что гомеопат должен разводить и перетирать lege artis (по всем правилам. – Ред.). В самой вещи, что такое был бы гомеопат-неразводитель? Нож без клинка, коего черенок затерян; ружье без ствола, без замка, без ложи; шуба без меху и без покрышки! Что ж, наконец, касается до применения конюшен Авгия, коих очищение принадлежало, как известно, к числу исполинских дел Геркулеса, то благосклонный читатель из нижеследующего сам легко убедиться может, не нуждаются ли, говоря языком иносказаний, врачебные конюшни всеразводителя в критическом очищении и омовении.

Но прежде всего вонмем гласу, знакомящему нас с биографиею, сиречь с житьем-бытьем Самуила Ганеманна.

Самуил Христиан Фридрих Ганеманн родился в Мейсене в 1755 году, обучался умозрительной врачебной науке и постиг оную в два года в Лейпциге; а приложение оной к опыту – в Вене, у профессора Кварина, в один год. Он пользовал, до получения ученой степени, в Германштате, будучи вместе библиотекарем и лейб-медиком губернатора Седмиградского[34]; написал в Эрлангене диссертацию, был потом физиком в Гоммерне близ Магдебурга, женился на дочери аптекаря и занимался химиею и переводами с английского языка врачебных сочинений. Опытную химию обогатил он не только liquore probatorio Hahnemanni (опробованным настоем Ганеманна. – Ред.), но и более известным и важнейшим изобретением новой щелочи своей alcali pneum («пневмощелочи». – Ред.), – без имени овца баран – и так: alcali pneum, о коей, между прочим, в одном современном издании сообщено каждому и всякому, кому о том ведать надлежит, следующее:

«Господин Ганеманн объявил в трех различных журналах о вновь открытой им щелочи alcali pneum, которую и продает унцию по фридрихсдору (по полуимпериялу). Общество естествоиспытателей в Берлине, желая исследовать вещество сие, коего влияние на химию так явно, выписало из Лейпцига скляночку оного в одну унцию и передало ее нижеподписавшимся членам своим для разложения. Скляночка имела надпись alcali pneum, и печать доктора Ганеманна была на ней невредима. Вывод испытаний наших, подробный отчет коих приобщен архиву Общества, есть тот, что упомянутое alcali pneum не иное что, как простая обыкновенная бура. Надеемся, что доктор Ганеманн не замедлит указать нам, для собственного оправдания своего, на обстоятельства, кои могли подать ему повод обмануться в сем столь общеизвестном веществе и пустить в продажу сию мнимо вновь открытую щелочь, по фридрихсдору унцию, которую в любой аптеке иметь можно за несколько грошей».

Похвальный лист сей не нуждается, кажется, ни в каких пояснениях; он ясен как самое дело:

то есть: денег, друзья, денег наперед добывайте, а добродетель не уйдет… наживайтесь; где можно, честно; где нельзя, как-нибудь наживайтесь!

Упомянутое alcali pneum доставило изобретателю, кроме похвального листа сего, еще иные золотые плоды, ибо через год со днем уже явилось второе издание изобретения сего, а именно: порошки, коих действительною частию была одна десятимиллионная доля пылинки корня красавицы. Порошки эти, по примеру первого удачного опыта, продавались, яко испытанное предохранительное средство от скарлатины, по полновесному фридрихсдору. Кто не желает сберечь деток от этой болезни? Итак, порошки раскупались.

Сие второе изобретение было позамысловатее первого, ибо при частой недействительности его всегда можно было прибегать к различным причинам и уловкам. Наконец, при переводе «Фармакологии» Куллена встретил Всеразводитель наш первый луч света новой системы своей; а испытание действия хины над самим собою озарило багряницею новое врачебнословие его – багряницею, прояснившеюся наконец до яркого солнечного дня. Теперь принялся он снова пользовать и исцелять, и, во-первых, в Георгиентале, в больнице умалишенных, которая, кажется, и подействовала на него гомеопатически, то есть подобнодейственно, потом в Брауншвейге, Кенигслутере; но, ненавидимый почасту им оскорбляемыми товарищами и преследуемый аптекарями за самовольную продажу лекарств, отправился он в Гамбург, Эйленбург, Торгау – и здесь-то наконец явилось на свет в 1810 году бессмертное творение его, «Органон». Вскоре избрал он Лейпциг поприщем бесконечных разжижений своих, в коем и ратоборствовал одиннадцать лет кряду. Касательно тамошних похождений его говорит между прочим лейпцигский профессор Ерг: «Он навещал больных редко; обещал всем, даже самым неисцелимым, скорую и верную помощь; но не только делал наперед условие насчет платы за посильные труды свои, но и нередко половину оной испрашивал себе наперед. Если больные умирали, то он, отвергая пользу вскрытия тел, всегда избегал присутствия при оном. Умерший под пользованием его князь Шварценберг был единственным из сего правила его исключением: Ганеманн вынужденным нашелся предстать на лице при вскрытии трупа его. Ганеманн умел поселять к себе какое-то благоговение или подобострастие, странным образом обхождения своего и важным, строгим, тупым педантизмом. Несмотря на то, по недостатку ценителей достоинств своих и по случаю вторичного воспрещения самовольной продажи жидких средств своих, отправился он наконец в Кетен и объявил гласно: „Мне дозволено добрым герцогом Кетенским раздавать самому своеручно мною изготовленные средства“».

С тех пор трет и разводит «органист» наш в чине надворного советника, елико силы его дозволяют. В 1829 году празднован там великолепно докторский 50-летний юбилей его многочисленными учениками и послушниками, кои попировали, приняли благословение от лжепророка и наставника Всеразводителя своего и разлились бесконечно тонким слоем по вселенной.

Приступая теперь к разбору предисловия «Органона», замечает критик наш, что «органист» только в первом издании книги своей поставил заглавие «Органон умозрительной врачебной науки, или На правилах здравого рассудка основанной», а в прочих изданиях на веки веков отрекся уже сам от здравого смысла и рассудка как на вывеске, то есть в заглавии, так и вообще в целом лоскутном ряду врачебнословия своего.

На выходку Ганеманна, будто вся врачебная наука, коей прилежали мы и следовали доселе, за недостатком лучшего, два с половиною тысячелетия, во всех частях своих есть не иное что, как вздорное, бесполезное, ничтожное сплетение умозрений и догадок, критик отвечает, что изречение сие: будто бы до появления на свет лжеучений «органиста» и поборника Самуила всюду царствовали одни только умозрения и догадки, что ни один врач не шел путем опыта – есть бесстыдная ложь. Каждый из нас более или менее следует в действиях своих тому, чему учит его Природа у ложа больного; действие, противное сему, есть хулы достойное исключение. Самое появление и успех учения «органиста» Самуила доказывает наклонность века нашего к отысканию истин опытных, а не умозрительных, наклонность к эмпиризму. Но лжемудрое учение Всеразводителя, который кичится на каждом шагу опытом, начинает тем, что, вопреки всем на свете умозрительным и опытным истинам, вооружаясь медным лбом, утверждает, будто бы децилионные доли грана средств и снадобий, коих целые лоты едва ли обнаруживают заметное влияние на состав тела нашего, действуют на страждущего удивительно, спасительно и целебно; после сего не признает никаких целебных усилий Природы, не допускает необходимости связного наблюдения хода болезни и сочетания, соображения всего виденного, – а наконец оканчивается оное учение скромным возгласом: «Все доселе было в науке нашей противуопытное, искусственное изделие, нагая выдумка, под одною только личиною вероятия!»

«Добро, – восклицает негодующий критик, – добро, ты, децилионная доля врача, посмотрим, на что походит бесконечно жидкая Мессиада твоя! Не она ли есть хитросплетенная сказка из „Тысячи и одной ночи“ без всякого правдоподобия и вероятия? Тщетно указываешь ты на поклонников своих, графов, баронов, князей, генералов и советников разнородных, старух и переспелых красавиц; это ничего не доказывает; вредные или бесполезные средства и лечение оными всегда господствовали в толпе, и твои приверженцы опомнятся, отпадут со временем с тщетным раскаянием от учений лжепророка своего; но многие еще пожертвуют для блага общего жизнью и здоровьем обманщику, который бездействию своему дает пышное название нового учения! Все это говорим и повторяем мы не для „органиста“ Самуила; он слушает да ест; мы говорим это, восставая за честь и славу науки, за жизнь и здоровье могущих по неведению впасть в заблуждение».

За сим следует «Критическое очищение и омовение». Критик избрал эпиграфом следующие стихи Аристофана:

Самохвальная и самодовольная песнь лягушек Аристофана представляет картину, которую ради симметрического подобия можем противопоставить «Органону» Всеразводителя. Но надобно быть гомеопатом, чтобы выразуметь всю прелесть звука и силу значения этого докучливого и приторного кваканья Всеразводителя и ратоборца Самуила. Он мешает без толку и значения искру истины с совершенною бессмыслицею и обольщает всякого, кто шагает вслед за ним, не поверяя его тщательно на каждом шагу, заводит в болота непроходимые. Так, например, утверждает он, что до него не умели основываться на показаниях Природы и на опыте, но следовали только показаниям, произвольно вымышленным. Это, повторяем еще раз, ложь и бестолочь, как всякий легко увидит; все науки врачевания возродились первоначально из опытов, случайных и умышленных; открытию лучших средств наших и снадобий обязаны мы сим источникам; гораздо позже опытные истины сии были собраны людьми мыслящими и составили нечто целое, заслужившее название науки.

С одинаковою неосновательностью, вопреки всякому опыту и здравому смыслу, отвергает он и общепринятое и испытанное правило: contraria contrariis, противное противному, не допускает прохлаждать палимого внутренним зноем, согревать остывшего лихорадочным ознобом, подавать слабительное страждущему запором, останавливать излишнее и истощающее больного испражнение, отвлекать местно скопившуюся кровь и пр. Что действия сии нередко доставляют одно только облегчение временное, паллиативное, это мы знали до выхода Мессиады его; но надобно быть или малоумным, или злоумышленным, чтобы утверждать, что сим способом доселе никто еще не был исцелен! Similia similibus curantur – подобное подобным исцеляется, восклицает лжепророк наш, окутывая и опутывая новое открытие сие темными, двусмысленными, искаженными выдержками малоизвестных и невразумительных писателей. Но критик наш, исследовав и поверив тщательно все выдержки, выметки и ссылки его и указав на все превратное, искаженное и даже облыжное оных, заключает критикою благополучно совершенного плавания по гнилому морю бесконечного множества ни к селу ни к городу набранных и искаженных выметок – критикою, коею старается доказать, то явное намерение набора сего историко-полемико-философского снаряда есть не иное, как то, чтобы, дав бессмертному творению своему вид основательности и учености, ввести оное корчемством сим в общество врачей и в круг образованных читателей. Что «органист» наш в расчете своем не вовсе ошибся, доказывается уже тем, что только Ерг был первый, вздумавший поверить ссылки и выдержки его, 12 лет после появления их в свете! Кто не знал его лично, тому не могло войти в голову искать в творении его этого бесстыдства и нахальства. И к чему было марать руки в облыжных ссылках и выметках? Рано ль, поздно ль, это всегда откроется, и тогда и изобличат как дважды два! Это неосторожно и опрометчиво! Не лучше ли было бы, Павлушка медный лоб, оставаться тебе при опятах своих? Дюжина-другая чудотворных исцелений, коих легко бы можно тебе накидать на бумагу по двести на час, не вставая с места, – а к сему еще шестипушечная фармакологическая батарея или похоронные дроги шестеркою цугом, как некто назвал шесть грозных томов Мессиады твоей, и кто бы не сдался!

〈…〉

Пора вступить нам с критиком к обзору самого текста и воскликнуть при сем словами Данта:

то есть: «Мы подошли к тому месту, где, как я сказывал тебе, увидишь ты несчастных, утративших благой дар разума!»[37]

Во-первых, опять проповедует Всеразводитель наш, что доселе все мы, врачи-самозванцы, дразнили, обманывали и дурачили больных своих пустыми вымыслами и умозрениями. Неужели найдутся люди, которые увидят в этом площадном возгласе шарлатана что-либо, кроме кваканья малоумного, злобного пустоплета? Объявляя вспомогательные науки, анатомию, физиологию, патологию, пустым мечтательным бредом, не возобновляет ли он сим самым только древний спор между цеховыми ремесленниками и опытными, мыслящими приверженцами врачебнословия? Но не лучше сей и следующая выходка, будто бы мы всегда только следуем врачебным показаниям, из самой сущности болезни извлекаемым, и таковыми изысканиями упускаем время, а с ним и всякую возможность пособия. Конечно, мыслящий врач старается давать себе отчет в действиях своих, старается восходить от действия к причине, а не идет слепо и тупо стезею безрассудного, часто мнимого и нас обманывающего опыта – но никто, кроме какого-нибудь на умозрениях рехнувшегося кабинетного сидня, не мечтает проникать во внутренность причин и действий жизненных сил наших. Большая часть врачей, именитых и неименитых, давно признали несбыточность таковых преувеличенных требований; этого нельзя не знать рукодельнику «Органона», который не хочет заключать по припадкам о болезни, о причине, их породившей, а хочет непосредственно уничтожать самые припадки. Но кому, спрашиваю, неизвестно, что причины, весьма различные, поражая жизненные силы наши, производят припадки одинаковые, и наоборот? А если можно дойти до причины сей, устранить ее, не будет ли занемогший исцелен? А если велят нам иметь в виду один только какой-нибудь припадок и действовать на него без всяких соображений, то не откажется ли здравый рассудок наш от такого безотчетного действия? Но в намерение лжепророка при составлении возгласов сих вовсе не входило добросовестного изложения истины, открытия заблуждений ума человеческого или чего-либо сему подобного: ему хотелось только оглушить столповым пением ордена своего всех, больных и здоровых, обесславить и попрать ногами всех, доселе честно трудившихся братий своих, дабы в глазах толпы воссесть на бренных остатках ее новым и единственным благодетелем человечества. Если читаешь у него, что употребительный доселе способ врачевания есть действие, в коем, основываясь на показаниях вымышленных, не имея надлежащих сведений о средствах, противопоставляют в кудрявых формулах смеси оных немочам, только в патологии нашей поименно существующим, то нехотя принужден заключить, что «органист» наш метил этим или в самых плохих коновалов нашего века, или в библиотекаря и лейб-медика блаженной памяти губернатора Седмиградского! Без сомнения, одни только припадки болезни подлежат непосредственно чувственному познанию нашему; но ремесленник-«органист» снимает их по лекалу и прикидывает на фармакологический масштаб, а мы, соображая их между собою, стараемся восходить от них к дальнейшим заключениям. Утверждая же, что явления или припадки по себе составляют все, что только для исцеления нам знать нужно, не вдаваясь ни в какие соображения, наш ратоборец гнет, как говорится, бестолочь неоколесную. Он впал в заблуждение это, смешав и спутав причину и действие; видимые припадки суть действие причины, которой доискивается врач мыслящий; а это не одно и то же; если школьника секут розгами и он вам объясняет самым подробным образом чувствуемый им припадок, нестерпимую, резкую, местную боль; каким образом устранит ее балагур наш, если не доберется до причины, производящей оную, и не положит первым необходимым условием исцеления прекращение оного действия? Неужели это не ясно? Оплеуха и последующий за нею звон в ушах – разве это одно и то же? Одна причина, другое – действие; можно ли быть в своем уме и утверждать, что для уничтожения последнего не нужно делать никаких соображений и заключений касательно первого? Несмотря на то, лжепророк наш или сам такого мнения, или хочет нас одурачить, ибо ясно говорит: «По уничтожении явлений болезнь не существует». Софизм, который всякому бросится в глаза с первого взгляда. Можно замазать и залечить поверхностно язвочку, между тем как самая болезнь скрывается в соках больного, как обыкновенно выражаются; здесь явление, припадок уничтожены; болезнь существует и не замедлит ознаменоваться в ином виде.

〈…〉

Наконец неутомимый рассказчик-Шехеразада раскрывает перед нами неоцененные дары своего учения. Вы за мной, вы за мной, а не я за вами! Ваше учение – тьма, мое учение – свет; вот оно: «Должно испытывать снадобья на здоровых; припадки и явления, ими в здоровом человеке рождаемые, суть единственный оселок целебной силы их».

Это почему? Разве мы хотим лечить здоровых? Снадобья нередко действуют иначе на здорового, иначе на больного; во-вторых, кроме рвотных, слабительных и тому подобных средств, равно и так называемых ядов, все иные могут быть принимаемы человеком в здоровом состоянии, в количестве довольно значительном, не производя вовсе каких-либо заметных действий; в-третьих, если какие-либо припадки и замечаются от такового приема, то они не могут служить масштабом для больного, ибо, как уже упомянуто, нередко действуют там вовсе иначе; а наконец, в-четвертых, кто не отрекся от здравого смысла, должен сознаться, что снадобья действуют сообразно летам, полу, сложению и прочее и прочее. Следовательно, сие первое изречение не имеет смысла.

«Для постоянного, успешного и отрадного исцеления должно всегда избирать снадобье, призывающее в здоровом недуг, подобный тому, какой исцелить желаем».

Это изречение, другой краеугольный камень Мессиады, основывает Ганеманн, ссылаясь на чужие и собственные свои опыты. Но, не говоря уже о том, что все ссылки его искажены или запросто вымышлены, он не имеет никакого права ссылаться на людей, коих сам лишает неоднократным приговором всякого знания и доверия; а собственным опытам его мы без поверки не верим: при производстве же сей последней оказалось, что оные, начиная от вновь обретенной щелочи и до хинной лихорадки, все без изъятия преувеличены, перетянуты на свой болван или запросто вымышлены. Итак, и этот краеугольный камень провалился сквозь трясину и пошел ко дну; вечная ему память!

«Всякое болезненное изменение жизненных сил вполне уничтожается вторым сильнейшим впечатлением, сходным с первым в явлениях своих, но разнствующим сущностью».

Это изречение старается доказать краснобай наш, избирая примеры общеизвестные. Пословица говорит: бей, но слушай его. Итак, послушаем и мы, но, вопреки наставлений его, сообразим сказанное им и рассудим, в долг не поверим. Мы видели, что ему пальца в рот не клади.

〈…〉

Этого всего наш Самуил сообразить не мог или не хотел, а продолжает насчитывать примеры гомеопатического действия как на тело наше, так и на душу. «Чем, – спрашивает он с обычным самодовольством, – стараемся мы уничтожить влияние неприятного запаха? Напойкою табаку; он поражает нервы обоняния сходно, но еще сильнее».

Прекрасно; итак, табак есть не иное что, как вонючее вещество? Но тогда бы всякое иное, еще более неприятное по запаху вещество оказывало нам еще лучшее действие! Я уже не говорю о том, что в приведенном примере понятие о гомеопатическом действии вовсе упущено из виду, ибо все вонючие или пахучие вещества имеют относительно обоняния столько общего, сколько все вообще съестные относительно вкуса; здесь нет подобнодействия в явлениях, о котором говорит наш гомеопат, здесь только действие на один и тот же орган.

Приторно и скучно молоть вслед за нашим дружком чепуху, превосходящую нелепостью своею все доселе писанное, печатанное, сказанное, думанное и гаданное! Мы и без того слишком углубились в подробность разбора.

〈…〉

Можно бы приписать гомеопатии ту отрицательную пользу, что она предоставляет Природе управиться с болезнью, не препятствуя целебным усилиям ее, но сам лжемессия не признает отнюдь благих покушений матери-природы, ни целебных усилий ее, а приписывает весь успех себе и дециллионным делам и долям своим, как видно из следующего: «Ничтожные и жалкия усилия природы к самоизлечению возбуждают сострадание наше и умоляют о деятельном участии для пресечения сих мучений». Ничтожные и жалкие усилия природы! И кто же пресекает сии самопроизвольные мучения жалкой природы? Он же, и он один, наш дружок! Попросим Чацкого, чтобы он обратил к нему два стиха:

Частное заблуждение одного человека, который, не будучи в состоянии породить в уме своем и удержать в понятии ни единой толковой, путной и связной мысли, которого на каждом шагу изобличить можно в умышленном искажении и преложении истины наизнанку и который, набрав из всякой всячины сумасбродное творение, выдает оное за органон врачебнословия, таковое частное заблуждение можем простить привилегированному и патентованному врачу, указав на него как на замечательный пример сумасбродства. Таких частных разнородных примеров было и будет всегда довольно. Но если таковая душевная болезнь сообщается, делается прилипчивою, повальною, поражая и подчиняя себе умы, доселе здравые, то это может заставить призадуматься всякого, кто ценит и уважает науку, печется достойным образом о истинном приращении и усовершении ее.

Кажется, я доказал убедительно, что нет ничего общего между медициной гомеопатов и нашею, да и быть никогда не может. Между истиною и ложью, правдою и неправдою, нет связи, нет средины; это вечные противники и противоборцы. Не в том дело, якобы медицина наша постигла и заключила в себе совершенство; нет, она весьма и весьма далека от этого; но добросовестное признание это и честное посильное стремление к усовершению с избытком, кажется, перевешивают себялюбивую похвальбу нашего шамана, этой одушевленной самоуверенности. Стремление наше, говорю, к недостижимому для человечества совершенству, честно, добросовестно, искренно; подвизаясь медленно и осторожно при светильнике разума, при опоре опыта, может ли оно когда-либо побрататься со вздорными выродками сумасбродного воображения? В основании своем гомеопатия есть бред, доказательства и ссылки ее – ложь и неправда, а наконец, что может подумать человек, не лишенный еще здравого употребления пяти чувств, что должен он подумать о теории разжижения лекарственных снадобий? Дециллионная доля грана – это скоро сказано; но знают ли те, которые отвешивают и отмеривают доли сии, что такое есть дециллионная доля грана? Знают ли, что один гран снадобья, распущенный, не только в Атлантическом океане или Ледовитом море, но и в необъятном пространстве целой Солнечной системы, пресытил бы атмосферу нашу до того, что каждым вдыханием поглощали бы мы несравненно более гомеопатического приема? Знают ли, что дециллионная доля не только Земли нашей, но и целой толщи всех тел Солнечной системы есть вещь, невидимая ни в какие микроскопы? Кто не верит, пусть потрудится исчислить; это истина математическая и не подлежит никакому спору. Но что же, спрашиваю после этого, есть дециллионная доля одного грана? Пусть самый закоснелый гомеопат встанет со мною рядом, на очную ставку, и отвечает ясно и общепонятно и – если может, не краснея, – на этот вопрос! Нет, никогда очевидные и зловредные нелепости, смешные, неотесанные вымыслы не могут сочетаться с учением науки нашей; дециллионные доли грана истины теряются и тонут в целых пудах неправды!

Однако ж, возразят иные, если вся теория «Органона» и действительно не что иное, как судно, ставшее, несмотря на плоскодонную постройку свою, за совершенным безводьем, на мель, то она по крайности, равняясь действием своим нулю, не принесет на деле никакого вреда; а как неоспоримо, что большая часть острых болезней исцеляются Природою, а хронические почасту неисцелимы, то гомеопатия должна быть терпима, как вещь безвредная. Не допускаем и этого; речь идет не о частном влиянии действий моих на пользуемого мною, но о ходе и духе самой науки и искусства. Я могу, как скептик, сомневаться в благотворном действии снадобий, могу выжидать, предоставлять дело Природе, это не новое и известно в патологии нашей давным-давно под названием способа выжидания; но тогда я не должен приписывать последствия сего бездействия таинственным средствам; если врач обманывает сам себя, то он достоин жалости и посмеяния; если обманывает других – посрамления; ибо не должно забывать, что гомеопаты упорно опровергают возможность какого-либо самоисцеления. Во всякой же болезни, требующей деятельного и скорого пособия, гомеопат убивает бездействием своим. Если самоисцеление сильного воспаления легких есть Rara avis, nigro simillima cygno, то есть редкая вещь, как черный лебедь, то, напротив того, будучи запущено, обращается оно в чахотку или в легочный кровяной удар. Несмотря на то, были врачи, которые приводили множество примеров излечения воспалений легких и даже мозга помощью триллионных долей грана! Вот до чего доводили врожденная наклонность ко всему таинственному и мнимо безвредные опыты!

Стоит только попасть однажды на эту колею, и своротить уже трудно: попадешь в обоз, так пойдешь гужем; передние колеса лошадь везет, а задние и сами едут! Иные превозносят гомеопатию за строгую и полезную диету. Воля ваша, но это вздор. Необходимость и польза воздержания и надлежащего выбора качества и количества пищи, равно и других жизненных потребностей, известна со времен Гиппократа; но, конечно, никто доселе не издавал еще в свет таких забавных и нелепых таинственных правил диэтики, как Самуил; забавнее же всего при этом то, что тот же искатель похождений и приключений, Дон-Кихот-Самуил, восставал, до пострижения своего в нынешний гомеопатический сан, противу всякой вообще диеты и старался столь же нелепо показать ничтожество ее, как впоследствии порывался и надрывался ввести странную и причудливую диету, в которой, подыскиваясь и придираясь ко всякому вздору, дает он самовольно вес и значение пустому, несущественному, отвлекая внимание наше от существенного.

〈…〉

Гомеопатия опытная есть презрительный шарлатанизм самого низкого разряда; искусство, знание, совесть, самая жизнь больного – для нее игрушка; гомеопатия умозрительная – но где нет мысли, там нет и умозрений, и так об этом и говорить нечего. Учение это – зло по себе, яко ложь и неправда, зло в последствиях своих, яко затмевающее ум и разум и лишающее нас благого дара мыслить – учение; а все чудотворные действия ее не что иное, как богатырские сказки.

Вы хотели знать, любезный друг, каким образом я убедился в действительности гомеопатической медицины и признал, вопреки прежнего мнения моего, основательность этой школы, – охотно расскажу вам это во всей подробности; напечатайте, если хотите, письмо мое; я обязан отчетом этим и свету, по крайней мере тем, которые читали то, что писал я прежде против гомеопатии.

Все науки, все отрасли учености составляют какую-то смесь неточностей и правды, несомненных истин и догадок, тонких глубокомысленных умозрений и грубых, иногда довольно забавных ошибок, – обстоятельство крайне неблагоприятное, но неизменяемое; где только человек действует умом, соображает и заключает, там ошибки и погрешности неизбежны; это понятно. Но каким образом явления, подлежащие поверке пяти чувств, могут быть опровергаемы одною школою как безусловно ложные, между тем как другая школа признает их видимою, неоспоримою истиною? Это, согласитесь, более нежели странно и непонятно, это непростительно. Чему верить в науке, если и самый опыт не может служить руководителем нашим, если нет пробного оселка ни на что, между тем как здравый смысл, рассудок нам говорит, что дело подлежит опыту, чувствам и что один только опыт и чувства эти могут решить недоумение? Неужели мне слепо верить словам и не добиваться до того, чтобы ощущать вещь и дело пальцами, глазами, ухом, если дело это подлежит поверке чувств моих? Неужели ссылаться всегда только на то, что говорили и испытали другие, а самому сидеть сложа руки? Извините и не осудите: я знаю, что вы вовсе не этого мнения; но самое дело повело меня невольно на этот вопрос – дело, о котором ученые и неученые целой Европы спорят уже более четверти века, а воля ваша, ларчик отпирается очень просто – стоит только приняться за дело и испытать его самому. Опыт, несомненный и неоспоримый опыт, решит спор, и непростительно, непонятно, непостижимо, как можно спорить и торговаться о явлении, которое подлежит нашим чувствам. В особенности это обязанность каждого добросовестного и благомыслящего врача. Тридцатилетнему практику, заслуженному ветерану, можно сказать, не уронив достоинства своего: «Я уже стар, век свой отжил, и меня на новую науку не станет; я держусь того, что знаю, чем успевал 30 лет – пусть дети мои принимаются за указку, это их обязанность». Но молодым собратам моим, которые только что собираются пожить на свете и обрекли себя на пользу и спасение страждущих, им, воля ваша, непростительно коснеть в колее своей, довольствуясь общею отговоркою: «Это вздор и не стоит никакого внимания». Нет, господа, прежде испытайте добросовестно, основательно и потом говорите – тогда вы гласны.

О гомеопатии говорено и писано очень много – по мнению некоторых, слишком много, по мнению других, слишком мало. Держитесь того или другого мнения, как вам угодно, но вы должны будете сознаться, что дело о сю пору еще не решено; следовательно, о нем потолковать можно, особенно если сообразить важность предмета: быть гомеопатии или не быть. Больно и жалко видеть и слышать, как переливают из пустого в порожнее, спорят наобум, догадываются, предполагают и заключают, где обязанность каждого честного врача исследовать и убедиться опытом, ложь ли это или правда? Дело слишком важно, господа; его нельзя оставить без внимания; люди ждут развязки от нас и имеют полное право требовать ее. А мы дразним друг друга, ссоримся и миримся, принимаем или отвергаем то или другое учение, признаем и превозносим то, с которым сблизили нас случай и обстоятельства; презираем другое, отвечаем любопытным: это вздор, вымысел или обман, – а между тем вопрошающий нисколько не удовлетворен, потому что он слышит с другой стороны почти то же и слышит еще об опытах, подтвержденных и засвидетельствованных людьми, заслуживающими ничуть не меньше доверия, как самодовольные отразители; слышит и видит, что люди, которым мы, до времени и причины, вовсе не вправе отказать в доверенности, называют нас жалкими коновалами, а свое учение превозносят как небывалое, единственное в своем роде открытие! Помилуйте, господа, кому же верить? О, если вы не испытали этого сами, то вы не знаете, как тяжко и грустно избирать больному и приближенным его между этими двумя крайностями; два умных, искусных и обожаемых в своем кругу врача не могут сойтись для обоюдного совещания у изголовья умирающего, потому что они друг друга не ценят, не понимают, а называют, каждый один другого, невеждою или обманщиком! Не грустно ли это? А чья вина? Тех, которые упорно и настойчиво уклоняются от опыта. Почти все гомеопаты были некогда аллопатами, учились, по крайней мере, Гиппократовой медицине; но ни один аллопат не был гомеопатом.

Обращаюсь ко всем почтенным собратам моим по званию в целой России: неужели чувство собственного достоинства не восстанет в каждом из нас против этого недостойного поругания науки и искусства и самого священного звания? Решите дело; изобличите обманщиков или признайте истину их учения; один человек не в состоянии этого сделать; но общие силы, союз ученых, благомыслящих и заслуживающих общее доверие людей – например, С.-Петербургского общества русских врачей, – могли бы сделать это и соорудили бы себе этим в бытописании врачебной науки и в заслугах человечеству несокрушимый и вечный памятник.

Разберем дело и определим, что именно требуется на первый случай решить, в чем именно состоит главнейший основный вопрос?

Гомеопатическое учение отличается от аллопатического двумя основными положениями своими, составляющими краеугольный камень целого здания:

1) употреблением средств подобно действующих, производящих в здоровом теле болезнь, сходную с исцеляемою;

и 2) употреблением средств этих в бесконечно малых приемах, изготовляемых посредством перетирания или перебалтывания. Оставим теперь все побочные и окольные обстоятельства, обратимся к этому двоякому началу учения и постараемся наследовать его поближе.

Действительно ли гомеопаты употребляют средства сообразно с естественными их целебными силами? Это вопрос сложный, обширный, на который могут отвечать грядущие только поколения, основываясь на долговременных опытах. Но заключают ли в себе бесконечно растертые и разжиженные снадобья эти какую-либо силу, могут ли они быть причиною какого-либо влияния и изменения в живом человеческом теле – вот сущность того, в чем заключается ныне вопрос о годности или негодности гомеопатии, вопрос, привлекающий на себя общее внимание врачей и не-врачей, больных и здоровых, и вот вопрос, который нетрудно, казалось бы, разрешить, потому что десять, а много двадцать опытов, которые можно произвести в несколько дней, необходимо должны решить недоумение наше и вместе с тем определить истину или ложность, основательность или пустословие учения гомеопатов. В этом одном, согласитесь, довольно простом вопросе, оказывают ли бесконечно малые приемы лекарственных средств, изготовленных по предписанию гомеопатов, – оказывают ли они какое-либо действие и влияние на состав живого человеческого тела? – В одном вопросе этом заключается весь спор, все недоумения наши; ибо если средства эти ничтожны, если порошки гомеопатов никакого действия произвести не в состоянии, кроме действия простого сахарного или крахмального порошка, то учение разрушается само собою и не заслуживает никакого внимания; тогда уже нам нет решительно никакой нужды до прочих начал его, потому что все учение играет мечтой, вымыслом. Если же в этих бесконечно малых частицах заключается лекарственная сила, то она может быть применена к исцелению, обращена в силу целебную – и самое исцеление недугов посредством ее возможно, сбыточно, и школа Ганеманна основала учение свое на новом, доселе неизвестном явлении природы, которое и заслуживает в этом случае полного нашего внимания. Следует ли тогда предпочесть учение Ганеманна старому, испытанному учению Гиппократа и последователей его? Это вовсе иной, и здесь, по крайней мере на первый случай, посторонний вопрос. Если гомеопат и аллопат сойдутся только до того, что будут взаимно доверять друг другу, если не станут называть себя взаимно обманщиками, невеждами, тогда пусть каждый из них следует тому учению, которое, по убеждению его, преимущественнее другого, так точно, как и ныне очень нередко врачи одной и той же аллопатической школы дают в одной и той же болезни различные средства, каждый в той уверенности, что достигнет своим путем одной и той же цели. Но тогда уже они, гомеопат и аллопат, не станут бесчестить звания своего, не будут называть друг друга пройдохами, гаерами, обманщиками, а подадут один другому руку братской помощи – и каждому воздастся свое. Итак, если решим положительно, заключается ли в гомеопатических приемах какая-либо лекарственная сила или нет, то этим самым решим, несомненно, и судьбу этого учения, определим, быть ли ему или не быть? Если мне скажут на это, что гомеопатическое учение, принятое в строгом значении слова, то есть пользование помощью сходно действующих (с болезнью) снадобий, может быть допущено и независимо от бесконечно малых приемов, то я буду отвечать, что это вовсе иное и здесь некоторым образом постороннее дело, и самый строгий аллопат действует, может статься, в этом смысле иногда гомеопатически, я говорю только о действительности средств, изготовленных принятым у гомеопатов способом, и говорю, что сущность спора относится только до этих бесконечно малых пpиемов.

Странно и непостижимо, каким образом вовсе ложное учение, основанное на обмане, могло бы распространиться в такой степени, как распространилось ныне учение Ганеманна! Непостижимо, как тысячи, миллионы людей, всех званий и сословий, а в этом числе и люди образованные, ученые, не одна чернь, могли бы утверждать положительно и с совершенною уверенностью, что испытали на себе силу и влияние средства, если бы сила эта была мнимая, вовсе не существующая! Согласитесь, что это было бы явление крайне странное и вовсе неутешительное. Чему верить, к кому и к чему иметь доверие, если ложь и обман, в соединении с ошибками и заблуждением, являются перед нами с этим медным лбом, со всеми признаками и приметами правды, со всеми законными доказательствами на неопровержимую истину? Мне скажут: «Да мало ли суеверий развилось в народе, и народ верует в них слепо, упорно, разве это доказательство их истины?» На это я отвечу, что здесь уже речь идет вовсе не о толпе, не о черни; образованные, умные, здравомыслящие, ученые люди сотнями, тысячами признают основательность Ганеманнова учения, причем все-таки прошу заметить, что учение это не раскол, в котором фанатики легко могут блуждать, и не толк философический; нет, это дело осязаемое, познаваемое пятью чувствами. Если же мы, не исследовав дела, не доказав ничего, назовем людей этих поголовно шутами и чудаками, обманщиками и обманутыми, то согласитесь, что они имеют полное право отвечать тем же – и дело опять кончится одною перебранкою и вперед не подвинется ни на шаг.

Сверх того, позвольте мне заметить еще мимоходом: почти все народные поверья имеют некоторым основанием истину; иногда, правда, довольно трудно доискаться корня и начала – так поверья эти искажены и переиначены, – но искра истины таится в них почти всегда. Так, например, я не призадумаюсь высказать перед вами и перед целым светом, что всеобщее cyеверие о сглазывании, о порче от сглаза, не сказка, не басня, а быль – явление, основанное на естественных законах природы. Не распространяясь об этом, скажу только во избежание недоумений, что поверье это ныне, по безусловной всеобщности своей, обратилось в смешную сказку; но не подлежит сомнению, что есть люди, коих магнетическая сила глаз сильно влияет на человека слабейшего и в особенности на ребенка. Поэтому, возвратившись к гомеопатии нашей, скажем положительно, что здесь позволено благоразумному, добросовестному, благомыслящему человеку только сомневаться; дело по себе весьма невероятно; а изнасиловать убеждение свое, верить вопреки убеждению – невозможно. Итак, сомневаться, доколе неоспоримое доказательство нас не убедит; а неоспоримое доказательство это и есть собственный опыт под руководством хорошего гомеопатического врача.

Позвольте же мне начать здесь с себя не потому, чтобы я в споре этом указал более другого, но потому, что я сам себе ближе, могу говорить о самом себе подробнее, отчетистее, утвердительнее, нежели о каком бы то ни было постороннем лице; потому, что нам здесь дорог только собственный опыт.

Я обучался в Дерптском университете. Там в мое время говорили о гомеопатии – как говорят обыкновенно о проказах Картуша[38]. Мне и в голову не приходило спорить или даже сомневаться; я слепо верил бесконечно уважаемым мною и поныне наставникам, и мне казалось горько и больно, что такой дерзкий обман мог найти столько последователей и поборников. Но мне случилось однажды увидеть своими глазами, что жаба (angina tonsillarum) была излечена совершенно, в течение нескольких часов, одним гомеопатическим приемом. Наблюдение это меня крайне поразило. Но утро вечера мудренее. Переспав ночь, я стыдился легковерия своего и старался сам себя убедить, что это или обман, или ошибка в наблюдении с моей стороны, или случайность. Но каково было мое изумление, когда один из самых основательных, положительных и осторожных ученых наших… заметил однажды в клинике мимоходом, что, несмотря на все недостатки гомеопатического учения, действительность бесконечно утонченных снадобий его не подлежит в иных случаях никакому сомнению, и присовокупил еще, со свойственною ему убедительною сухостью, не терпящею никакой лжи, что он сам испытал неоднократно действие этих средств. Это было сказано человеком, к которому я питал бесконечное доверие. Я не спал почти всю ночь: так работали во мне сомнение, недоумение и жажда познать истину. Но вскоре здравый рассудок взял верх: я привел себе на память все доказательства ничтожности бесконечно растертых и разжиженных снадобий и старался не думать более об этом диве дивном, чуде чудном, от которого у мыслящего человека должна вскружиться голова и ум может зайти за разум. Короче, удобнее и сообразнее со здравым смыслом было не верить – и я не верил.

Вслед за тем, вступив на поприще службы, слышал, видел и читал я одни только жалобы на обман и наглую ложь гомеопатов. Военная жизнь и походы удалили меня от способов познать и испытать дело это основательно. Я не имел случая сойтись ни с одним порядочным, знающим и добросовестным гомеопатом, я сходился с одним или с двумя такими, кaкие есть и аллопаты и которые, если не грешу, позволяли себе шарлатанить. Они, в числе выздоровевших от холеры, показывали таких, которые в другой были болезны. Это вовсе отбило веру и уважение мое к этой школе: негодование мое возрастало и усиливалось – и я острил над гомеопатами, где и как случалось, полагая, что подобная галиматья и небывальщина достойны одного только посмеяния.

Наконец сошелся я, после долгой разлуки, с человеком, мне очень близким и несказанно многоуважаемым: достоинства его оценены уже ныне всею столицей. Признаюсь, мне льстило, что мы сошлись с ним во мнении о гомеопатии и в выводе из мнимых опытов наших. Я не призадумавшись принял предложение его осмеять школу эту, по достоинству ее, в глазах всех благомыслящих людей; выставить ее во всей наготе ничтожества, предостеречь легковерных и опозорить обманщиков. Следствием этого была составленная нами выдержка из книжки Симона, статья, напечатанная в 1833 году в «Сыне Отечества». Статья эта доказывает, что я без предубеждения приступил впоследствии к опытам в пользу гомеопатии. Написав и напечатав подобную статью, право, нелегко решиться даже на новые опыты и еще труднее убедиться в несправедливости своей и покаяться, признать всенародно вину свою… Ей-ей, никому не придет на ум клеветать подобным образом на свою голову, и легче, в десять раз легче и благоразумнее, но, конечно, не честнее было бы остаться упорно при своем или, по крайней мере, молчать, сказав: «Спорь и реши, кому охота; я свое сделал – и теперь в стороне!»

В таком положении было дело это, когда наконец судьба свела меня с человеком, который держался учения гомеопатов с такою твердою, непоколебимою уверенностью (это был покойный сочинитель «Монастырки»[39], коего ум и сердце требовали веры и глубокого убеждения), что после долгих прений (которые всегда оканчивались с моей стороны тем, что я клялся не верить, потому что не могу, покуда не убедят меня собственные мои чувства) я просил и требовал опыта над самим собою – и опыт был сделан, и не один, а столько, сколько нужно было для совершенного убеждения, для устранения всякого сомнения о случайности постороннего влияния.

Теперь я осмелюсь спросить: что мне оставалось делать, верить ли или не верить, когда я многократно испытал на себе самом и на других действие дециллионных долей; держаться ли теории умозрения, которое говорило мне тогда и говорит теперь, что все это вздор и быть не может, или верить опыту, тому ощущению, которое напоминало мне ежеминутно о перемене, происшедшей в состоянии здоровья моего? Прикажете ли, несмотря на все личные для меня невыгоды, признаться откровенно, что верю, неохотно, принужденно, но верю поневоле, или нагло запираться и подымать по-прежнему дело на смех, вопреки совести и собственного убеждения? Я знаю по опыту, что нелегко отступиться от слова, за которое, по крайнему разумению и убежденно, стоял горою; нелегко принять и отстаивать другое, которое сам называл доселе исчадием сумасбродства и обмана. Насмешки, толки и пересуды – все это может устрашить и застращать даже и честного, благомыслящего человека. На тебя будут указывать как на какого-то переметчика, немногие тебя поймут, немногие из немногих поверят чистоте твоих действий и намерений, станут искать скрытых причин и пружин, побудивших тебя отщепиться, отложиться. Словом, я сам вижу, что гораздо выгоднее, спокойнее и безопаснее было бы остаться при старом мнении своем, предоставить спор ретивым охотникам, притаиться в тиши и отдать дело на власть судьбы.

Я испытал на себе два средства: древесный уголь и поваренную соль, то и другое в гомеопатических приемах. Я испытывал средства эти несколько раз, получал порошки за печатью и запечатанную же записку, в коей под номерами показано было, что заключалось в порошке. Я записывал припадки – последствия приема – и потом уже распечатывал записку, и ни разу чувства мои меня не обманули: ни одного разу пустой сахарный порошок не оказывал на меня действия, если я не принимал его непосредственно за лекарственным порошком, ни разу припадки от различных средств не были одинаковы или от одного и того же средства различны. То же нашел я, делая опыты над другими. Само собою разумеется, что опыты эти должны быть сделаны со всею строгостью, отчетливостью и добросовестностью, под руководством гомеопатического врача, и что нельзя удовольствоваться одним или двумя опытами, но наследовать дело с терпением и постоянством.

Неверующие скажут мне на это, как обыкновенно: ты ошибался, тебя обманывали или ты обманывал сам себя. Это, конечно, ответ самый короткий и самый естественный. Если мне кто-нибудь рассказывает вещь или дело, которое считаю бессмыслицей, и говорит при этом: «Я сам видел, сам испытал», тогда мне остается только отвечать ему: или ты лжешь, или ты плутуешь и ошибаешься.

Друг и собрат мой, не признавая опытов моих довольно убедительными, приступил сам к опытам и напечатал и письмо мое к нему, и отчет опытов своих. Но последний, по моему мнению, также не совсем удовлетворителен, не беспристрастен. Подробный разбор всего этого был бы утомителен для вас и, кроме того, не повел бы ни к чему; словопрения в этом деле только отводят от меты, а не приближают к ней.

Положим, что действия гомеопатических приемов на здорового человека столь слабы и незначительны, что могут подвергнуться сомнению; положим, что этим путем трудно доказать то или другое; что предубеждение с обеих сторон видит в одном случае действие, где его, может статься, нет вовсе, а в другом не видит его там, где оно есть. Но неужели опыты над больными – где обстоятельства допускают опыты эти и искусный гомеопат ручается за успех, которому больной верит и охотно предается воле гомеопата, – неужели опыты эти, сколько-нибудь продолжительные, могут еще оставить неверующего в недоумении? Нет, этому я не верю. Опровергают только те, которые не наблюдали вблизи действия гомеопатов и лечения их; а кто видит и испытует сам, тот верит. Я приступил к опытам над больными.

С лишком четыре года прошло уже с тех пор, как переменил я вовсе род службы и самое звание свое; оставил, как говорится, врачебную практику и вовсе не занимаюсь лечением. Для меня, относительно выгод житейских, решительно все равно, та ли, другая ли школа первенствует; а это, позвольте заметить, обстоятельство немаловажное. Нехотя и даже, может быть, иногда без самосознания люди упорно держались той или другой его стороны потому, что она доставляла им не только способы существования, но довольство и избыток. Спрашиваю вас по совести: если бы я, как аллопат, жил в большом городе, в столице, знание и искусство мое было бы признано всенародно и я проживал бы в честном избытке, пользовался бы достатком, любовью и уважением, – не нужны ли для этого необыкновенный дух, самостоятельность и правдивость, чтобы вдруг отказаться самовольно от всего этого, начать учиться снова, объявить, что я блуждал 10, 15 лет, сознаться в этом и сделаться гомеопатом? Будущность для меня неизвестна. Не говоря о тревоге, которую произвел бы переворот этот по целому городу, о несносном внимании зевак и любопытных, которые будут мучить и терзать меня, доколе не обживусь я снова и новость не обратится в старину, не говоря об этом, я не знаю, добьюсь ли опять с новой школой своей прежней славы, чести и дохода? Все это пугает и стращает меня прежде, нежели я успею обдумать дело, или, лучше сказать, я не хочу даже и думать о нем, а остаюсь при своем – и, раздражаемый почасту похвалами, похвальбою и нападками гомеопатов, начинаю козырять и сам; дело надоедает мне, опостыло, опротивело – и согласитесь, я не могу уже быть судьею в собственном своем деле. Здесь лицеприятие неизбежно.

Итак, я снова принялся, на короткое время, за практику, с тем чтобы испытать гомеопатические средства в болезнях. Здесь я убедился еще более и положительнее, что средства эти действуют – действуют иногда удивительно скоро, сильно и спасительно.

Arnica, будучи принята внутрь гомеопатически, обратила на себя полное внимание мое как удивительно целебное средство при разных ушибах. У меня записано более двадцати таких наблюдений, из коих я совершенно убедился, что Arnica действует тут лучше и скорее пиявок, примочек и натираний.

В летучей ломоте (не в костоломе) Bryonia приносит скорую временную помощь, так что действие средства неоспоримо.

Я встретил однажды в Новоселках (в деревне господина Балкашина) мальчика, который уже более года одержим был laryngitide chronica (хроническим ларингитом. – Ред.). Он потерял голос вовсе, так что даже и шепотом не мог уже говорить внятно. Один прием Spongiae toatae возвратил ему голос через ночь. Свидетелем был, между прочим, и сам господин Балкашин. Но на что я привожу свидетелей? Если захотят подозревать меня в подлоге, то свидетели могут подвергнуться тому же подозрению; если же скажут: я ошибался, видел дело не так, как оно было, то вместе со мною могли ошибаться и свидетели.

У одной женщины показалось затвердение в правой груди. Один прием Carbonis animalis разрешил вполне затвердение это и в то же время произвел замечательное действие pruritum in partibus genitalibus (принимаемый равными долями. – Ред.) на несколько дней. Женщина не знала, что приняла, не знала, чего ожидать, а между тем описанное явление должно было следовать приему.

Spongia tosta оказывает весьма заметное действие на зоб. Это испытал я несколько раз.

Silicea в ногтоеде (panaritium) испытана мною раз восемь, и каждый раз с явным и разительным успехом. Больной палец только обмывался раз или два в день летнею водою; пластыри, припарки и примочки были удалены. Боль, краснота и опухоль всей руки, иногда выше локтя, проходили обыкновенно в сутки; здесь не только чувство больного, но и наблюдение постороннего человека убеждало в действительности средства.

Говоря наперед о хронических болезнях, не могу не упомянуть об одном чрезвычайно замечательном случае. Оренбургского войска господин войсковой старшина Харитонов обратился ко мне летом 1836 года, жалуясь на постепенную утрату зрения. Все предметы являлись как в дыму, и очки не помогали. Осмелюсь заметить, что глазные болезни, и в особенности операции, всегда были любимою и избранною частью моею в области врачебного искусства. Я сделал уже более 30 операций катаракты, посещал глазные больницы в обеих столицах и вообще видел и обращался с глазными болезнями немало. Смею присовокупить это для того, чтобы, по крайней мере, не слишком поспешно встретить возражение: «Это были не катаракты, ты ошибся». Расспросы и осмотр больного удостоверили меня совершенно, что у него в обоих глазах хрусталики, особенно в средине, начали затемняться, они были уже дымчатого цвета; больной не мог уже читать и видел, без всякой боли, при солнечном сиянии гораздо хуже. К операции приступить было еще рано. Чтобы успокоить сколько-нибудь больного, дал я ему несколько гомеопатических порошков Pulsatillae, не ожидая, впрочем, сам от этого хваленого средства значительной помощи. Но каково было мое изумление, когда зрение вскоре начало поправляться, недель через 8 или 9 восстановилось в весьма значительной степени, и в хрусталиках не осталось никакого видимого следа туска (затемнения, тумана. – Ред.)! Сказка, господа, не правда ли? Я опять уже ошибся, недоглядел, оступился или промолвился? Я нисколько не удивляюсь вашему неверию; дело должно казаться нелепым, и я, опять зря, должен согласиться с теми, которые находят, что было бы гораздо благоразумнее и осторожнее не разглашать таких вестей по белому свету, чтобы не быть осмеянным, а молчать и предоставить другим неблагодарный труд ратоборствовать на этом сомнительном поприще. Однако же я имел случай испытать то же средство еще раза четыре, при начале образующейся катаракты (cataracta incipiens), когда глаза были уже в таком положении, что с трудом только, присматриваясь вблизи и отворачиваясь от окна, могли распознавать знакомое лицо. Во все четыре раза гомеопатическое средство оказало свое пocoбиe. Один из этих четырех человек был мальчик помещика Хоменки. Наведавшись ко мне, чтобы сказать спасибо за помощь, удивил он меня немало следующими словами: «Когда я принял первый порошок, то я, сударь, было испугался, совсем потемнело в глазах – и я стал видеть хуже прежнего; потом, однако же, благодаря Бога, со дня на день становилось лучше, и месяца в два глаза очистились, только самая малость тумана осталась».

Доселе говорил я о болезнях хронических; в острых действие гомеопатических средств несравненно явственнее, разительнее – и изумляло меня каждый раз снова, когда случалось мне быть свидетелем этого действия.

Жаба, angina tonsillarum, – болезнь довольно обыкновенная; ход и течение ее известны в подробности; но средства аллопатические редко оказывают значительную или, по крайней мере, скорую помощь. Испытайте в этой болезни гомеопатическое лечение, и если вы, положив руку на сердце, от чистой совести скажете мне: не помогает, – то нам останется только разве принять в основание гомеопатии еще новое чудо, а именно что средства гомеопатические оказывают действие свое только в руках гомеопатов; иначе я не сумею растолковать этого, потому что Belladonna в гомеопатическом приеме уничтожает жабу в нисколько часов, а много в сутки – и больной здоров. Это испытал я по крайней мере двадцать раз. Надобно, однако же, заметить, что опыт этот лучше делать, посоветовавшись с гомеопатическим врачом; есть случаи, где Belladonna останется недействительною, и надобно прибегнуть к другому средству.

Я испытал также однажды гомеопатическое средство в довольно значительном воспалении легких вместо кровопускания, на чем настоял бы всякий благоразумный аллопатический врач: больной получил в течение нескольких часов три или четыре приема Aconiti; первый прием доставил чрез полчаса значительное облегчение, а чрез двое суток не оставалось и следа болезни; больной, башкир, сидел уже на коне и пел песни.

Наконец и в заключение должен я упомянуть еще об одном случае, врезавшемся в память мою, в память ума и сердца, глубокими, неизгладимыми чертами. Единственное мое дитя, сын, одного года, заболел крупом. Я был в это время в отсутствии, и когда воротили меня через нарочного, то я застал ребенка уже здоровым. Корпусный доктор наш, господин статский советник Бидерман, пользовал его гомеопатически. Признаюсь теперь откровенно, несмотря на беспредельную признательность мою к нашему избавителю, мне в то время невольно приходило в голову, что это был, может статься, не круп, хотя подробные расспросы мои у жены не оставляли мне почти никакого сомнения.

Прошло около года. Я опять был в недальней отлучке – и опять роковой казак встретил меня с запиской, где было сказано, что ребенок занемог снова тою же самою болезнью, как тогда. Прибыв с возможною поспешностью домой, застал я у себя старшего лекаря, господина доктора Колышко, который по дружбе к нашему дому навестил ребенка уже раз пять или шесть в продолжение нескольких часов, но, ожидая меня с минуты на минуту, не решился приступить ни к чему, ибо гомеопатическим лечением не занимался, а в пользе аллопатического, при очевидной опасности, также не был уверен. Господин корпусный доктор был в это время в отсутствии.

Выждав первый припадок, или приступ, нашел я, что сын мой действительно занемог крупом (что признал доктор Колышко еще до моего прибытия). Не стану описывать припадка этой болезни. Если же опять спросят меня, потряхивая головою: «Да полно, круп ли это был?», то, кроме свидетельства аллопатического медика, должен я заметить раз навсегда, что ошибаться можно в распознавании болезней раз, и два, и три, но не каждый раз; нельзя же, чтобы все гомеопаты всегда ошибались в этом, между тем как рассказам аллопата верит всякий, доколе не изобличит их в ошибке. Если же захотят подозревать при этом добросовестность мою, то на это у меня ответа нет и не будет; для таких людей я и не пишу, а им не следовало бы и читать рассказа моего, потому что он не может принести им никакой пользы.

Доктор Колышко, принимавший такое родное участие в семейном горе моем, перевел дух и отер пот с чела, когда я прибыл, и сказал: «Делайте теперь что хотите; решите сами, к чему приступить; но, Бога ради, не теряйте времени и не полагайтесь на сомнительное».

Быть вместе отцом и врачом – это обязанность крайне тяжелая, и тем более еще, если отцу-врачу достанется решить подобную задачу. Тяжело налегло у меня на сердце. Я хотел было отдать ребенка в полное распоряжение заботливого и знающего врача-аллопата, но решился наперед просить его, чтобы он, бывший с самого начала свидетелем болезни и судящий о ней, вероятно, хладнокровнее моего, сказал мне, чего он надеется от обыкновенного способа лечения. Он отвечал мне со вздохом: «Вы сами знаете, что эта болезнь крайне опасна и что довольно трудно с нею совладать…» Это меня решило. Я объявил положительно, что буду сам пользовать сына своего гомеопатически, теми же средствами, которые спасли его с год тому назад, и приставил только, по убеждению господина Колышко, две пиявки к горлу дитяти; Aconitum, потом Spongia tosta и, наконец, Hepar sulph. исцелили его совершенно. Уже после приема первых двух средств не было сильного приступа, и ребенок оставался веселым и спокойным, только хрипота особенного рода, изменение голоса и по временам свист продолжались несколько дней.

После первого пpиема Spongia был ночью один только приступ, или припадок, чем болезнь и прекратилась, а постепенного уменьшения и облегчения припадков с возрастающими между ними промежутками, как это бывает при обыкновенном лечении крупа, здесь не было вовсе. Болезнь пресеклась, остановилась, не достигнув высшей степени и не исполнив обычного течения своего. Кому угодно или кто по совести может, пусть приписывает все это пиявкам или, пожалуй, случаю, случайности, природе. Я изложил дело в таком виде, как оно было, и более с тою целью, чтобы показать вам личное мое убеждение и веру в гомеопатию, чтобы устранить возгласы, подобные тому, который недавно сделан был каким-то остряком в «Северной пчеле». Он восклицает: «Укажите мне гомеопата, который бы пользовал детей своих в опасных болезнях гомеопатически, – и я поверю!» Я могу ошибаться как человек, но то, что говорю и утверждаю, говорю добросовестно, по крайнему разумению и убежденно. Мне еще остается повторить здесь, что раз, два и три можно ошибиться, можно и должно усомниться в действии средства, можно и должно подозревать, что скромная природа, совершив чудо это, желала предоставить нам только хвалу и честь и славу, я даже уверен и убежден, что это нередко случается; но, господа, если успех каждого удачного гомеопатического лечения приписывать без разбора и без дальнейших околичностей матери-природе, то кому или чему приписать успехи лечения аллопатического и каким образом объяснить чудо это; есть болезни, которые исцеляются природою всегда верно, споро и несомненно, если этому исцелению предшествовал известный ничтожный прием, в противном же случае болезнь всегда берет иной ход, по крайней мере, не прерывается вдруг, без послабления и постепенного упадка? Чем это объяснить? Я опять-таки попрошу обратить внимание на замечательное и верное гомеопатическое исцеление жабы как на явление очевидное и чрезвычайное и осмелюсь спросить: если болезнь эта, обыкновенно довольно скучная, упорная и продолжительная, если она прекращается каждый раз в течение немногих часов от одного ничтожного пpиема, то неужели тот, кто испытывает это десять-двадцать раз сряду, будет глядеть вам прямо в глаза, не смигнет и скажет: «Это случай; болезнь и 20 раз может пройти сама собою»? И неужели такой человек заслуживает в глазах ваших больше доверия, нежели тот, кто при явлении этом усомнится, призадумается и наконец рассудит, что природа не может же обманывать нас таким образом каждый раз, при каждом новом опыте? Иначе не было бы никакой нужды лечиться. К чему же пиявки, мушки, летучие мази и несносные для больного полосканья, при коих болезнь тянется нередко две-три недели и наконец все-таки частенько переходит в нагноение? К чему это все, если природа исцеляет и сама собою каждый раз в течение нескольких часов при одном, но действительном гомеопатическом приеме? Если так, то не лучше ли потешать эту упрямую природу, как тешат любимого баловня в семье, дать, рассмеявшись на странные причуды ее, прием вздорного, пустого, но совестно изготовленного средства и избавить больного от тягостной, несносной болезни, которая не дает ни говорить, ни глотать по целым дням и неделям.

Но довольно. Я и так, может быть, употребил во зло терпение ваше. Я говорил о предмете, который привлекает на себя и в полной мере заслуживает внимание целого миpa, а следовательно, и внимание русских, и русских врачей в особенности. Что, если бы общество, основавшееся у нас в столице для распространения и поверки наблюдений и открытий, посвятило несколько месяцев на добросовестное исследование важнейшего из всех современных врачебных вопросов, что такое гомеопатия? И если бы почтенное и ученое общество это объявило во всеуслышание выводы своих наблюдений? Гомеопатия ныне до того распространилась всюду, что если бы она даже была и в самом деле обман и cyeверие, то стоило бы, убедившись в том собственным опытом, противодействовать такому вредному лжеучению. Кажется, это было бы дело вполне достойное общества русских врачей. А что, если это не обман и не вымысел, если это истина? Что тогда скажут внуки, правнуки наши о XIX веке, гордящемся просвещением своим?

Взгляните на Германию, Францию, Англию, Швейцарию, Италию, Данию, Северную Америку – посмотрите списки гомеопатов, остановитесь на каждом имени, известном в ученом миpe, и спросите себя: «И этот лжет или блуждает?» И вы устанете, господа, а может статься, и покраснеете невольно и призадумаетесь. Взгляните на каталоги, бездны гомеопатических книг, журналов, газет и дайте сами себе отчет: возможное ли, сбыточное ли дело, чтобы все это было соткано из обмана, плутовства и заблуждений? Не забудьте, что у гомеопатов теории еще нет, а есть одна только практика, опыт; что много, и с году на год более, врачей переходят от старого учения к новому, но не слыхать что-то о переходах обратных: кто испытал однажды и убедился, того сбить с пути и воротить трудно!

Есть люди простые, не ученые, иногда и неграмотные, которые знают многие зелья и снадобья, умеют лечить иную болезнь, к которой приноровились, не хуже лекаря; а еще больше таких, которые живут обманами, берутся не только за то, что в людской силе и власти, за дела человеческие, нет, за все, только давай денег да неси гостинец. Коли дело само собою да волею Божьею пойдет на лад, так они тебе и козыряют, тут уже на их улице праздник; а коли конец выльется плохой, так на тебя же либо на третьего кого вину свалят; он не так стоял, не так глядел, либо кто помешал, да не дал дела покончить путем, либо в недобрый час затеял, либо обошел кто-либо, испортил глазом. Веровать в таких обманщиков, согрешающих противу закона божеского и царского, грешно и стыдно. Господь дал человеку силу человеческую, а не Божественную. Знахари, кудесники, чародеи и ворожеи отвечать будут за обманы свои на Страшном суде Божием; отвечать будут не за ворожбу, потому что ворожить человек не может, будущее известно одному Богу, – а отвечать будут за то, что обманывали людей. Солдату, как человеку, который не боится смерти, не боится и ответа за честную, храбрую жизнь свою, надобно веровать в молитву Спасителя, а не в бабьи сказки, не в гаерство пройдохи, который только норовит обобрать тебя да обмануть.

Например: живет в деревне мужичок, и дал Бог ему ума-разума поболее других, и смышлен он, и догадлив, и расторопен, да и счастье служит ему как-то получше других, досталась на его долю участь таланная. У соседей хлебец выбьет градом, а у него Бог помиловал; у соседей урожай плох, а он сам-семь, сам-восемь вымолотит; вот простой народ и заговорит: это-де неспроста, видно, старик наш такое слово знает, надо к нему идти на поклон да просить, чтобы сделал что надо да избавил нас от беды. А старик наш думает про себя: коли сами напрашиваетесь в дураки, так мне вас не жалеть стать; давай сюда мешок круп, давай курицу, давай сена воз – пригодится для хозяйства. Вот знахарь наш и плюнет, дунет да наговорною водицею поворожит, а взятку возьмет да накажет, чтобы в молодой месяц опять шли на поклон, да не с порожними руками, а то, говорит, пропадет и заговор. Они и несут, и кланяются, и просят, а того не рассудят, что месяц, молодой ли, старый ли, тут ни в чем не виноват; неужто Господь Бог на то его поставил, чтобы он показывал час и время, когда краснобаю нашему собирать гостинцы? Разве этому поверить можно? Ну известное дело, не каждый год бывает неурожай, не у каждого мужика хлеб градом выбьет, – вот, коли Бог помилует, мужички наши и почесывают головы, да и толкуют: знает слово старик наш: отчитал от Семена нашего беду; хлебец, слава Богу, благодать! А того не возьмут в голову, что сами же они да против своих слов говорят: коли старик избавил их от беды, так за что же благодарят они Бога? А коли Господь сохранил их да помиловал, так неужто от наговорной водицы знахаря? Так-то они путают, и сами на себя наклепывают, и грешат. Если же, на беду, град опять-таки выбьет у того мужика хлебец – так у знахаря нашего за отговоркой дело не станет: это, говорит, оттого, что ты, как вышел от меня, не в ту сторону повернулся либо пожалел того, что принес мне за труды. И дело с концом; мужик же и виноват.

Знал я такого старика и много видел от него проказ. Связался с ним как-то нашего полку солдат: знахарь ему и натолковал, что есть заговор от пули, от сабли, от копья, от стрелы и что заговор этот спасает и сохраняет человека и избавляет от смерти. Ну, как военному человеку не купить этого заговору? Дело это ни кой клад; иди смело, полезай на штык, подставляй лоб: вокруг тебя перебьют всех, а ты выйдешь жив и здоров, – давай ухаживать за знахарем нашим да упрашивать его; а тот давай ломаться да бодриться – нельзя, да как можно, да ныне час не такой, да у тебя глаза серые, – ну известно, норовит только, чтобы побольше с него содрать. Передавал солдат наш знахарю этому понемногу все деньжонки свои, да и научился за это от него заговору ратного человека, идущего на войну. Какой же это заговор? Да вот он, возьмите его, я отдам вам его даром.

«Встану я рано утренней зарей, умоюсь холодной росой, утрусь сырой землей, завалюсь за каменной стеной, Кремлевской. Ты, стена Кремлевская, бей врагов-супостатов, дюжих татар, злых татарчонков, ярых турчанинов, шведов мокрых, французов теплых: а я был бы из-за тебя цел, невредим; лягу я поздно, вечерней зарей, на сырой росе, в стане ратном; а в стану ратном есть могучи богатыри княжей породы из дальних стран, со ратной русской земли. Вы, богатыри могучи, перебейте супостатов, полоните все заморские земли: а я был бы из-за вас цел, невредим. Иду я во кровавую рать, бью врагов и супостатов: а был бы я цел, невредим. Вы, раны тяжелые, не болите, вы, удары бойцов, меня не губите, вы, пищали, меня не десятерите: а был бы я цел, невредим. Заговариваю я раба Ивана Стропилова, ратного человека, идущего на войну, сим моим крепким словом-заговором на всю его жизнь, по сей день, по сей час, по сю битву. Слово мое крепко».

Крепко оно, да не совсем. Язык без костей, мели что хочешь, да много ли в том пути? Знахарь внакладе не остался, потому что обобрал солдата нашего кругом; да ему, служивому, мало в нем пути было: в первом сражении, под Эски-Арнаутларом, зацепила и его роковая пулька с хвостиком да раскроил ему голову турецкий наездник. Иван Стропилов наш как выходился да оправился, так плюнул и на заговор, и на знахаря, и сам себя дураком назвал, да перекрестился и поцеловал медный свой шейный крест, да возложил надежду и веру свою на Спасителя, который Сам Божественным примером Своим показал, что смерти бояться не должно, что жизнь наша – чистилище, а смерть – искупление.

Есть такие же заговоры от разных недугов: от лихорадки, от любви и на любовь, от укушения змей и собаки, от порезу – да что в них толку? Тот же знахарь читал и заговор от порезу:

«На море на окияне, на острове на Буяне, лежит бел-горюч-камень алатырь; на том камне алатыре сидит красная девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, вдевает нитку шелковую, рудожитую, зашивает раны кровавые. Заговариваю я раба – такого-то – от порезу. Булат, прочь отстань, а ты, кровь, течь перестань».

Вот вам, ребята, заговор от порезу; его нашептывал старик наш, знахарь, когда брался остановить кровь; а как из всякой раны, коли не перерублены большие кровяные жилы, кровь течет, поколе не запечется, да и перестанет, так знахарь наш и похвалялся, что кровь остановил, заговорил, а мужики, поглядевши на порез, ахали, да за ним тоже: так и есть, остановил, заговорил, не течет! А как ину пору попадался ему такой поруб, что хлещет кровь словно из пожарной трубы, так он себе на уме: это, говорит, неспроста; это порублено топором наговорным; надо было сперва отчитать топор, а теперь – не знаю, как справимся!

Да и сами вы, ребята, рассудите: что такое слово и что это слово может сделать? Может слово повелевать и приказывать человеку, а ни солнцу, ни земле, ни дереву, ни камню; как слово может помыкать силами Создателя, которые день за день идут своим путем, своим чередом, спокон веку, как их можно переиначить и пересилить? Лекарством, снадобьем, зельем, ину пору, где уменья нашего станет, справиться можно, и можно потому, что Создатель, сотворивший мир, вложил в каждую вещь и в каждую былинку сокрытую, потайную силу, с которою надобно спознаться человеку, чтобы уметь управиться; вот для чего и учат лекарей, какое зелье и снадобье от какой немочи давать либо прикладывать; а слово – слово наше пустой бессильный звук; говори на ветер да на воду сколько хочешь, тешь себя да обманывай других, коли тебе верят да Бога не боишься; денег нажить ину пору этак можно, все равно как можно их и украсть; а греха с души не сбыть и ответ держать за это когда-нибудь придется.

Если народоописание разделить на вещественное и нравственное, относя к первому быт насущный, а ко второму духовный, то самый язык народа, а затем способ выражения и сущность выражаемого необходимо должны войти в наши изыскания.

У каждого народа не только свой язык, как запас слов или звуков, но и свое красноречие и своя складка ума, то есть своя риторика и своя особенная форма логики.

Народ в обширном смысл заключает в себе все сословия, и потому народное и простонародное не совсем одно и то же; но мы говорим здесь более о последнем. Народ, который уже весь сложился и, перебродив на своих дрожжах, вошел во все года, такой народ, конечно, представляет во всех сословиях своих некоторые особенности, народу этому вообще или же сословиям его свойственные; но образованное и даже полуобразованное состояния всегда более приближаются ко всемирному гражданству, и резкие особенности родного быта в них изглаживаются. Зато на этих сословиях иногда нет вовсе своего лица, и нравоописатель бывает вынужден ограничиваться самыми общими избитыми чертами, изображая англичанина чудаком, француза легкомысленным, итальянца мстительным, испанца гордым, а немца флегматиком. Но есть даже и такие народы, где в высших сословиях недостает и этой общей черты, или мы еще не умели ее найти. Во всяком случае, простонародный быт для народоописателя тем важен и дорог, что один только указывает нам верно те замечательные особенности, коими целые народы отличаются один от другого. Простой народ гораздо долее сохраняет исконный быт свой; в нем есть какая-то косность, по которой он меняет его не так легко и охотно, как это делают прочие сословия.

В нравственном или духовном быту народном, вследствие того что мы сказали, внимание наше должно обратить на себя все то, чем быт этот выражается, а именно:

– Обычаи, обряды, игрища, игры, празднества.

– Поверья, суеверья, приметы.

– Мнимое волшебство, ворожба, знахарство и колдовство, заклятия, чары и заговоры.

– Народное врачевание, зелья, ладонки, привлеки.

– Предания, были, былины, песни, думы, стихи, причитания.

– Сказки, притчи, байки, побаски, побасенки, присказки, прибаутки.

– Пословицы, поговорки, присловья, или прозвища, загадки, скороговорки.

– Самый язык простолюдинов – общий великорусский, или московский, и местный, по наречиям, и притом как в выражениях своих или в словах собственно, так и в оборотах, в слоге и в складе.

Останемся на этот раз при пословицах: мы и по ним также можем изучать и народный быт вообще, как вещественный, так и нравственный, и самый народный язык. В пояснение последнего обстоятельства я приведу пример: мы говорим: десять раз отмерь, один раз отрежь, не придумав, впрочем, сами пословицы этой, а взяв ее у народа и исказив ее относительно языка; народ говорит правильнее: десятью примерь, однова отрежь. Обороты: на своих поступиться, – воин на своих, – из-за хлеба на квас не заработаешь, – не вспоя, не вскормя, ворога не наживешь, а равно и множество сильных и выразительных слов надобно искать в простонародном языке, потому что их в книжном не найдешь.

Не пускаясь в споры и изыскания о том, что такое пословица, удовольствуемся тем, что это на деле всякому известно: пословица – это короткая притча, или окончательное суждение, приговор, пущенный в оборот под чеканом народности. От этого приговора взноса нет; обжаловать его нельзя; меткая пословица решает в высшей и последней степени. А собрание пословиц – это свод народной, опытной премудрости, цвет здравого ума, житейская правда народа.

Многие изречения писателей, по резкости и меткости своей, обратились в пословицы; и здесь нельзя не вспомнить Грибоедова, Крылова и даже Пушкина. Образованное общество иногда создает свои пословицы, но редко; причиной этому, может быть, непостоянство обычаев и беглость ума, при угонке за новизной, а также неестественность и – позвольте сказать – пошлость и вялость употребительного языка. По мере того как человек образовывается и берется за грамоту – хотя образованность и грамотность две вещи разные, – он все более и более приближается ко всемирному гражданству; в нем является уклончивость от резких, решительных приговоров, он расплывается в обоюдностях, все особенности его постепенно исчезают, а с тем вместе забываются и пословицы как резкие приговоры, составляющие ядро или душу этих особенностей. Есть несколько пословиц, родившихся в известном состоянии людей; например, между купечеством: почин всего дороже; барыш с накладом двор об двор живут, на одних санях ездят; между ремесленниками и мастеровыми: нарядчику рубль, а работнику полтина; не клей держит, а фуганок; крой да песни пой, шить станешь – наплачешься. Между солдатами: хлеб да вода, солдатская еда; солдат походя наестся, стоя выспится. Самое большое число пословиц находим мы, однако же, вообще в простонародье, у крестьян. Тут выражается ими вся житейская опытность человечества, вся веками нажитая премудрость, передаваемая через десятки поколений, от отца к сыну и внуку. Не знаю, все ли новые книги лучше старых, но старые беспрерывно вытесняются новыми и забываются, потому что всех их, по множеству, нельзя обнять, а между тем в новой книге все должно быть сказано по-новому, то есть хотя то же, да другими словами; устное предание, напротив, если оно сложено из немногих метких и резких слов, передается и сохраняется от слова до слова. Вот почему в пословицах виден даже и неискаженный дух и сила языка. Вспомним при этом случае, что язык народился на свет гораздо прежде грамматики, которая по пословице: век живи, век учись, сама еще должна ходить в науку к живому и казенному источнику языка; без этого грамматика останется сама по себе, а язык сам по себе. Тогда грамматика не будет в состоянии объяснить нам, например, что такое повелительное выражение: пошел, пошел вон; она знает только, что «пошел» есть прошедшее время от глагола «пойти». Она не объяснит нам неоконченное наклонение, употребленное в повелительном же смысле: пойти туда-то и сказать или сделать то и то. Она вовсе не понимает, что такое значит: не приди я, да не скажи я то и то, – или: а он возьми да и сделай, и пр. А как все это, бесспорно, чисто по-русски, то и нельзя не согласиться, что грамматика наша далеко еще не покончила своей выучки. На подобных недоразумениях основаны все споры о сих и оных, которых – скажем в скобках – никакими усилиями изгнать из живого языка нельзя; также споры за окончания на «е», «у», «а» в родительном и предложном падежах и прочее.

Пословицы бывают: общие, выражающие общие житейские истины или премудрость народа; например: за друга поручишься, от недруга помучишься; не дать взаймы – остуда на время; дать взаймы – ссора навек; ищи доброго, а худое само придет; украл часослов, да: помилуй мя, Господи!.. шей да пори, не будет глухой поры; приданое в сундуке, а дурак на руке. Некоторые из этих пословиц доделаны еще впоследствии и ходят с привесками: век живи, век учись – а умри дураком; ум хорошо, а два лучше – к чему еще прибавляют: а три хуже; дело мастера боится, а иной мастер дела боится, и пр. Далее, пословицы бывают: частные, или случайные, происшедшие от известного случая, обстоятельства или обычая, например: вот тебе, бабушка, Юрьев день; от искры – от копеечной свечи – Москва загоралась; будет и на моей улице праздник; пушка сама по себе, а единорог сам по себе; о городе Себеже Витебской губернии, который в половодье кругом заливает, а также о Каменце-Подольском говорят: кругом вода, а в середине беда. Сюда же относятся и пословицы исторические, например: тут словно Мамай воевал; пропал, как швед под Полтавой; голодный француз и вороне рад. Многие из этих случайных пословиц по употреблению обратились в общие, и нередко даже самое происхождение их забыто.

По смыслу и значению пословиц можно разделить их на политические, юридические, житейские, собственно семейные и пр. В летописях наших находим мы следы самых древних пословиц: они есть у Нестора, есть в песне о полку Игореве, а Слово Даниила Заточника ими наполнено. Есть много пословиц переводных или принятых от других народов, как, например, новая метла чисто метет; но они большею частью переложены дурно, и слава эта принадлежит не простому народу, а нам. Заметим, впрочем, что множество пословиц сделались общими у разных народов, будучи приноровлены к быту каждого из них, а между тем их нельзя назвать собственно переводными; неизвестно, где они изобретены и по какому случаю приняты. Народ обращал иногда в пословицы изречения Святого Писания; например: много званых, мало избранных; отцы терпкое ели, а на детей оскомина напала; своя своих не познаша. Есть примеры народных пословиц из уложений и указов царских – Петра I: втуне писать законы, аще их не исполнять; Екатерины II: лучше десять виновных простить, чем одного невинного наказать, и пр. Но большинство ходячих пословиц, конечно, более девяти десятых, принадлежит, как по вымыслу, так и по одежде, по платью и по уму, не истории и не частному случаю или происшествию, а прямо вымыслу или изобретательности народа. Он, однако же, не ломал над ними головы, не сочинял их: они пришли сами. Зато он же сам и ценит эти приговоры премудрости своей, эти несудимые грамоты, созданные складчиной целых поколений; он говорит о них: по старой памяти, что по грамоте; мужик для поговорки до Москвы пеший шел; пословица не покормица, а с нею добро; старая пословица мимо не молвится; старая пословица вовек не уломится; добрая пословица не в бровь, а в глаз; над кем пословица не сбывается; сбылась и над нами ваша пословица; пословица – пророчица; твой приговор, да тебе бы во двор; от пословицы не уйдешь; пословицу и на кривой не объедешь; на дурака да на пословицу и суда нет; свет не околица, а пустая речь не пословица; одна речь не пословица; голая речь не пословица; глупая речь не пословица.

Многие писатели занимались у нас собранием пословиц. Ипполит Богданович перекладывал их с большим тщанием в стихи[40], не подозревая вовсе, что он их немилосердно искажает. Кроме особого отделения в письмовнике Курганова[41], вышло еще три или четыре собрания пословиц, из которых самое полное, в 1822 г., содержит 5365 пословиц, поговорок и изречений, частью также переиначенных и искаженных прежними собирателями. Это издание приписывается покойному Д. М. Княжевичу[42]. Труды господ Снегирева и Сахарова немало содействовали к разработке этого богатого родника: первый написал ученое исследование по сему предмету, второй обогатил, между прочим, собрание пословиц малоизвестными до него присловьями или шуточными пословичными прозвищами, которые верно и резко изображают какие-нибудь особенные черты местной народности, – например, о рыбаках-ладожанах говорится: щуку с яиц согнали; о табашниках-бежечанах – рожком колокольню подбили; о коновалах-егорьевцах – сам нож точит, а говорит: небось! и пр.

Собрания пословиц издаются обыкновенно в азбучном порядке, по начальной букве пословицы. Этот способ никуда не годится. Пословицы нанизываются без всякого смыслу и связи, вовсе разнородные стоят рядом, а односемьяне разнесены врозь; такой книги нельзя читать по отсутствие в ней связи и общего смысла, и нельзя даже или неудобно приискать того, что нужно. Азбучный порядок, не по начальной букве пословицы, а по главному в ней слову, несколько лучше, но все еще весьма несподручен. Пословицы: козел по горам, баран по горам; куда конь с копытом, туда рак с клешней; утки в дудки, тараканы в барабаны и пр. – должны стать под разные буквы, по словам: баран, козел, конь, рак, утка, таракан, тогда как тут и бараны, и утки, и тараканы лицедеи вовсе сторонние, а смысл пословиц этих заключается в словах: переимчивость, пример, подражание. Богданович, которого самоделковые пословицы не пошли в ход, потому что народ их не признал своими, понял, однако же, неудобство азбучного их распределения и расположил их по самому смыслу, но у него и пословиц и разрядов немного (пословиц до 1200) и между ними не соблюдено необходимой последовательности и связи, а потому и нет общего смысла.

У меня собрано до 10 000 пословиц, не считая собственно поговорок, содержащих одно только иносказательное, или окольное, выражение, как, например, ходить развесив уши, хлопать ушами, приголубливать да поддакивать; или: его чарка бьет, ему за ворот попало и пр. Но я уверен, что если б можно было собрать все ходячие пословицы, то их вышло бы вдвое или втрое больше.

Мое намерение состоит в том, чтобы все 10 000 пословиц и все те, которые удастся мне еще собрать от доброхотных дателей, расположить в последовательных разрядах, по настоящему смыслу изречений, подбирая их, сверх того, в таком порядке, чтобы они взаимно вязались, пополняли и поясняли друг друга и вообще изображали бы предмет свой ясно и отчетисто со всех сторон, как народ на него глядит или глядел. Богатство и бедность, тороватость, мотовство и скупость, храбрость и трусость, любовь, остуда и постылость, счастье и несчастье, домоводство, хозяйство, подчиненность, служба и пр. – вот естественные разряды, всего около 250, в которые должны войти все пословицы наши и расположиться в них по отделениям, смотря по оттенкам явного или скрытого смысла. Раскрыв книгу и взяв один из этих разрядов, я могу окинуть вдруг и сообразить все, что только народ об этом предмете высказал в своих пословицах, или все, что он об нем думает и гадает. При таком расположении довольно полного собрания пословиц я уже не просто тешусь остротою и меткостью той или другой из них по себе, но все они сплавляются для меня, в каждом разряде, в одну общую, согласную картину, в которой есть высший смысл и значение: она мне даст верный нравственный очерк народа, она сочинена не разгоряченным воображением одного лица, а целыми поколениями, искусившимися на поприще жизни и закаленными в горниле опыта. Каждый из поименованных разрядов образует уже и сам по себе нечто целое, но все они вместе представляют общую картину народной опытной премудрости. Может быть, я увлекаюсь, может быть, я придаю этому делу слишком большую важность, но позвольте мне остаться при моем убеждении: это мне придаст силы и духа окончить начатый труд.

Будучи приглашен к деятельному участию в нынешней беседе нашего Общества, я осмелюсь представить на общий суд небольшой образчик из моего собрания пословиц, расположенных в сказанном порядке. Я избрал для этого именно отделение родства, свойства и семейного русского быта. Пословиц, сюда относящихся, будет за тысячу, но я ограничусь на сей раз небольшим отрывком, только для примера. Разряд этот подразделяется, кроме отделения о хозяйстве и семейном быте, со всеми обычаями его, еще на столько частей, сколько можно насчитать степеней русского родства и свойства, а их наберется гораздо за сорок, потому что, по русской же пословице, русский человек без родни не живет; сватьев не оберешься, свояков не огребешься, а жениного кумовства до Москвы не перевешаешь; кум, да прикумок, да ручной деверь, да два пустосвата, словом, кто в поезжанах был, тот и свой. На каждого из членов семейства, из ближнего и дальнего родства и свойства, приходится по несколько пословиц, на иных по несколько десятков и даже по сотне; он очерчен этим вполне кругом и со всех сторон; мы видим все семейные его отношения, обстоятельства, в которые он бывает поставлен, – все обычные в положении его радости, печали, связи, вражду и дружбу, все хозяйственные обязанности семьянина, и видим, как и что об них думает и чувствует мир или народ, – великое дело!

Оставив на сей раз в стороне около 200 пословиц, относящихся к быту и положению парня и девки, жениха и невесты, – раздумье ее, когда она говорит в нерешимости: старый обманет – долго жить станет, молодой обманет – помрет; в девках сижено – горе мыкано, замуж выдано – вдвое прибыло; равно и опасения жениха, который слыхивал от бывалых людей, что для щей люди женятся, а от добрых жен постригаются; что одинокому – утопиться, а женатому – удавиться; что иной женился, как на льду обломился, и пр.; проводим только молодых домой и перейдем в дом супругов. Таково дело (война и женитьба), что надо идти смело; чего тут калякать, давай свадьбу стряпать; ни в чью голову (погулка), как в женихову; чуж чуженин, а стал семьянин, то есть свой. Невеста с своей стороны знает, что суженого и конем не объедешь; кому вынется, тому сбудется; любо, так к венцу, а не любо – к отцу; но как она не на пядь от святой воли батюшкиной, то с Богом – честным, веселым пирком да за свадебку! Добрая свадьба неделю: впрочем, и с трубами свадьба, и без труб свадьба; дай Бог любовь да совет, жить-поживать, добра наживать! Вот тебе, девица, кокуй (кокошник), с ним и ликуй; со вечера девка, со полуночи молодка, а по заре в дому хозяюшка. Девкой меньше – молодицей больше.

Затем перед нами:

Муж – голова, а жена – душа.

Жена мужу пластырь, а он ей пастырь.

Жена по мужу честна.

Жена по мужу (то есть прозывается, чествуется и пр.).

По мужу раба, и по рабе холоп. (О браках вольных с крепостными.)

Жена без мужа вдовы хуже.

Жена без мужа всего хуже.

Без мужа жена всегда сирота.

Муж на службе, а жена в нужде – оба равны.

Где муж, там и жена.

Жена от мужа на пядень, а муж от жены на сажень.

Доброю женою и муж честен (красен).

Худое дело, коли жена не велела.

Муж да жена – одна душа.

Муж да жена – одна сатана.

Как так: муж – дьяк, а жена – попадья (то есть владеет им)?

Вот худо, как муж – дьякон, а жена – попадья.

Робкий муж и лестовок боится.

Жена верховодит, так муж по соседям бродит.

Вей, муженек, оборы да плети, муженек, жене лапти.

В стары годы, бывало, мужья жен бивали, а теперь живет, что жена мужа бьет.

Не то смешно: жена мужа бьет, а то смешно, что муж плачет.

Не муж в мужьях, кем жена владеет; не работа в работах под женками воз возить.

Не скот в скоте коза, не зверь в зверях еж, не рыба в рыбах рак, не птица в птицах нетопырь, не муж в мужьях, кем жена владеет.

Коли кочергой зубы выбила, так хоть в солдаты не возьмут.

Муж любит жену богатую, а тещу тороватую.

Брат любит сестру богатую, а муж жену здоровую.

Больная жена и мужу не мила.

Женские болести (недуги) догадки лечат.

С причуд и головушку разломило.

Не у всякого жена Марья, кому Бог даст.

Выводное дал, да плачется; даром взял, да любуется.

Родители берегут дочь до венца, а муж жену до конца.

Помилуй, Господи, тещу да жену, а сам-то я и как-нибудь проживу.

У плохого мужа жена всегда дура.

У милостивого мужа всегда жена досужа.

Князю княгиня, а всякому мила своя Катерина.

Всякому мужу своя жена милее.

Жена родит, а муж песок боронит (от известного обычая).

Не хвали жену телом, хвали делом.

Жена-красавица безочному радость.

Не жалуй меня капралом, да не тронь моей жены.

Муж с женой бранись, а третий не вяжись.

Муж с женой бранится, да под одну шубу ложится.

Жену с мужем некому судить, кроме Бога.

Плачь, молода жена, да про горе свое никому не сказывай.

Ни выпрячи – впрячи, ни в ухабе сберечи, ни от солнышка притулье, ни от дождя епанча – как худая трава, только ноги оплела (то есть плохой муж).

С ним горе, а без него вдвое.

Хоть плох муженек, да затулье мое, завалюсь за него, не боюсь никого.

Муженек хоть всего с кулачок, да за мужниной головой не сижу сиротой.

Хоть лыком сшит, да муж.

Мое дело сторона, а муж мой прав.

Жена на мужа не доказчица.

Чуть-чуть мой муж да не прапорщик!

Жена виновата искони б.

Волос долог, да ум короток.

Где сатана не сможет, туда бабу пошлет.

Добрая жена – веселье; а худая – злое зелье.

Лукавой бабы и в ступе не истолчешь.

Женское свинство (женский норов) и на свинье не объехать.

Молода жена годами, да стара норовом.

Отбилась от рук жена – так что твой сатана.

Жена взбесилась – и мужа не спросилась.

Лучше камень долбить, нежели злую жену учить.

Железо уваришь, а злой жены не угомонишь.

Червь дерево пилит, а злая жена дом мужа изводит.

Злая жена – морской мятеж.

Злая жена – засада спасению.

Злая жена – поборница греху.

Злая жена – та же змея.

Злая жена, битая – бесится, укрощаемая – высится, в богатстве зазнается, в убожестве других осуждает.

Лучше в утлой ладье по морю ездить, чем злой жене тайну поверить.

От жен и люди постригаются.

От иной жены хоть о надолбу головой.

Не верь жене в подворье, а коню в дороге.

Не верь коню в поле, а жене в воле (в доме).

Воля и добрую жену портит.

Кто жене своей волю дает, тот сам себя скрадывает (бьет).

Дал муж жене волю: не быть добру.

Не всяку правду жене сказывай.

Жена шаловлива, так мужа бей.

Жене спускать, так в чужих домах ее искать.

Жене спускать – добра не видать.

Не в Польше жена, не больше меня.

Жена не мать, не бить ей стать.

Кого люблю, того и бью.

Кто жены не бьет, тот и мил не живет.

Бей жену к обеду, а к ужину опять (еще).

Люби жену как душу, тряси ее как грушу, бей как шубу.

Шубу бей – теплее; жену бей – милее.

Не то смешно, что бьет про что, – а то смешно, что сам плачет.

Муж жену бьет – а жена свое поет.

Жена мужа не бьет, а под свой нрав ведет.

Мужик клином, баба блином, а тож доймет.

Женский обычай, что не мытьем, так катаньем, а свое возьмет.

Не сказывает батька матке, сколько в кубышке денег, – да матка знает.

Молчок: разбил батька горшок; а мать хоть два, да никто не знает (а мать хоть три, да никто не говори).

За ревнивым мужем быть, не в корысти свою молодость износить.

По старом муже молода жена не тужит.

Любит жена и старого мужа – коли не ревнив.

Стар муж – так удушлив; молод – так не сдружлив.

Какому вы чудотворцу молитесь, что у вас у всех молодые мужья?

Ох, горе, горе, что муж Григорий; хоть бы болван, да Иван.

Худой муж в могилу, а добрая жена по дворам.

Жена мужа любила: в тюрьме место купила.

Дорогой камешек в три деньги, цепочка в алтын – старому на ворот да спущу его на воду.

Причитывай, баба, по покойнику: теперь за космы не потянет.

За нужу (за неволю) с мужем, когда гостя нет.

Чужой муж бы и мил – да не жить мне с ним; а свой постыл – волочиться с ним.

Жена, а жена, любишь ли ты меня? А? Аль не любишь? – Да! – Что да? – Ничего.

Вот тебе помои – умойся; вот тебе онучки – утрися; вот тебе лопата – помолися; вот тебе кирпичик – подавися.

Не так бы ты ходила, да не иных бы ты любила.

Муж того не знает, что жена гуляет.

Опричь мужа, всяк знает, что жена гуляет.

На чужих жен не заглядывайся, а за своею пригляди.

Чужая жена лебедушка, а своя жена полынь горькая.

Чужемужнину жену любить – с нею и плакаться.

Муж согрешит – так в людях грех; жена согрешила – домой принесла.

Мужнин грех за порогом останется, а жена все домой несет.

Своя ноша не тянет.

Горе тому, кто не порядком живет в дому.

Домом жить – обо всем тужить.

Домом жить – не разиня рот (не развесив уши) ходить.

Дом яма: стой прямо.

Сведем так домок, что не нужен и замок.

Ни кола, ни вола, ни села, ни двора, ни мила живота, ни образа помолиться, ни хлеба, чем подавиться, ни ножа, чем зарезаться.

Муж пьет, а жена горшки бьет.

Сам пьян, а дети голодны.

Муж задурит – половина двора горит; жена задурит – весь двор сгорит.

Продай, муж, корову с лошадушкой, купи, муж, ожерелье, жемчужный борок.

Продай, муж, лошадь да корову, купи жене обнову (присказка: а зимой муж запряг жену в сани да заставил дрова возить).

Добрая жена дом сбережет, а плохая своим рукавом разнесет (растрясет).

Не столько муж мешком, сколько жена горшком (то есть вынесут из дому или сберегут).

Муж пашет (плачет), а жена пляшет (скачет).

Муж в поле пахать, а жена руками махать.

Муж за хлеб да за скатерть – а жена за избу, да и пляшет.

Муж в двери ногою – а жена в окно и с головою.

Муж в дверь, а жена в Тверь.

Муж в бедах, а жена в гостях.

Фрол плачет, а жена скачет.

Муж в шанцах, а жена в танцах.

Муж в тюрьме, а жена в сурме.

Муж в голях, а жена в бусовых серьгах.

Муж – как бы хлеба нажить; а жена – как бы мужа избыть.

Жена поет, а муж волком воет.

Подержись за мотовило, подержись за молотило, а дудка сама придет.

От хозяина должно пахнуть ветром, от хозяйки – дымом.

Баба да кошка завсегда в избе, мужик да собака завсегда на дворе.

Знай, баба, свое кривое веретено.

Не прядет мужик, да без рубахи не ходит; а баба и прядет, да не по две носит.

Мужик, молоти пшеницу; баба – пеки паленицы.

Отец про походы, а мать про расходы.

Не наряд жену красит, а домостройство.

У кобылы хоть семеро жеребят, а ей свой хомут.

Не рада баба повою, рада б покою.

Доброй жене домоводство (домоседство) не мука.

Не припасла хозяйка обеду, так, видно, толкнуться к соседу.

Тетушка Варвара, меня матушка послала: дай сковороды да сковородничка, мучки да подмазочки – у матушки вода в печи, пора блины печи.

Хозяйка из села Помелова, из деревни Вениковой.

Она хлебы печет – поставит три, посадит два, а вынет один.

Пирожок испечет – и корова не ест.

Порог поскребла да пирог испекла.

У нашей хозяюшки все в работе: собаки посуду моют.

Хозяйкою дом стоит.

Хозяйка лежит – и все лежит; хозяйка встала – и все на ногах.

Без пригляду одни только муравьи хорошо плодятся.

Свой глаз смотрок.

Не свой глаз, не любой кус.

Обед не в обед, как хозяюшки нет.

И стены в доме помогают.

Кабы на скопидомку не крысы, так с нею б и ладов не было.

В своей семье всяк сам большой.

И в Польше нет хозяина больше.

На своем пепелище не токма петух, и курица бьет.

Не потакай своим – задашь страху чужим.

Бей своих – чужие бояться станут.

Нет большака супротив хозяина.

Жена что лебедь-птица – вывела детей станицу (вереницу).

Тишь да крыть, мир да благодать Божья.

Дом как полная чаша.

Не красна изба углами, красна пирогами.

Что гостю почет, то хозяину честь.

Хозяин весел – и гости радостны.

Хозяин на дому, как Адам в раю.

Щей горшок, да сам большой.

Хлеб-соль кушай, а хозяина слушай.

Хозяин как чирей: где захочет, там и сядет. (Хозяин что чирей: где захотел, там и сел).

Бедному зятю и тесть не рад.

У тестя в руках не приданое.

В копнах не сено, в долгу не деньги, а у тестя не приданое.

Верь приданому после свадьбы.

Зять любит взять, тесть любит честь, а шурин глаза щурит.

Шурин по зятю не наследник.

Что мне тесть, коли нечего есть.

Что мне тесть, коли собинка есть.

Зять по дочери помилеет, а сын по невестке опостылеет.

Зятек идет, на похмелье зовет.

У тещи-света все для зятя приспето.

Сыр в почесть зятю (теща подносит в Петров день зятю сыр).

У наших зятей много затей.

На зятевьев не напасешься.

Зять с тещей говорят день до вечера, а слушать нечего.

Был у тещи, да рад утекши.

С сыном бранись – за печь гребись (на печь ложись); с зятем бранись – за скобку держись.

Не для зятя собаки – для милого дитяти.

Не зять бы был – не собакою бы слыл.

Свекор-батюшка – застоюшка, свекровь-матушка – заборонушка (лесть снохи).

Свекор – гроза, а свекровь выест глаза.

У лихой свекрови и сзади глаза.

Свекровь на печи, что собака на цепи.

Свекровь кошку бьет, а невестка наветки дает.

Кошку бьют, а невестка гляди да казнись.

Все невестке на отместку.

Блудливая свекровь и невестке не верит.

Кукушка соловушку журит.

Свекор говорит: нам медведицу ведут; свекровь говорит: медоядицу ведут; деверья говорят: нам неткаху ведут; золовки говорят: нам непряху ведут.

Свекор драчлив, свекровь ворчалива, деверья журливы, золовки мутливы.

Золовка зловка.

Золовка колотовка.

Золовка мутовка.

Золовки хитры на уловки.

Деверья – кобели.

Все в семь спят, а невестке молоть велят.

Пусть бы невестка и дура, только б пораньше огонь дула.

Мы не в лиху сноху: что Бог подаст, то и людям (говорят золовки).

Я не в большую сноху – не упрям.

Нет нужды невестке, что деверь не ел: хоть ешь, хоть сохни, хоть так издохни (хоть жри не жри, хоть так умри).

Села невестка прясть, берегите, деверья, глаз.

Деверь невестке обычный друг.

Смалчивай, невестка, сарафан куплю (говорит свекор).

Сношенка у свекра госпоженка.

Оканчивая этим статью, я смею повторить, что представил на суд Общества только крошечный образчик довольно обширного труда, который страстно желал бы когда-нибудь окончить. Собрание простонародных сказок русских, собрание пословиц, поговорок, присловий, загадок, а затем связанный с этим толковый словарь простонародного языка и всех местных наречий его, – вот работа, для которой я во всю жизнь свою собирал запасы, надеясь окончить ее хоть под старость. Я не смею входить здесь в большие подробности, могу только прибавить, что как предположенное собрание пословиц, так и сказки и даже самый словарь в том виде, как я его предполагаю, почти одинаково относятся к познанию языка русского и к описанию народного быта. Если намерение это встретит одобрение и сочувствие в сочленах моих, то обращаюсь к ним с покорнейшею просьбою о посильной помощи: один и в доме бедует, а семеро в поле воюют; словом, одному и у каши не споро!

Отец Ильи, Иван Тимофеев; мать, Ефросинья Яковлева. Он сиднем сидел за какой-то грех деда своего, ушедшего в монастырь в Киев. Когда странники его отпоили, то он сказал: «Кабы мне столб с кольцом в небо утвердить, я бы землю с места поворотил», и этой-то силы ему поубавили.

Илья на печи, под собою, яму протер, так что видна была только борода с головою, да и та все ныряла; он день и ночь молился, поклоны клал. Сидя на печи, он слышал не раз вести про Соловья-разбойника, который промеж Киевa и Чернигова на дорогу залег; Илья задумывался, вздыхал и расспрашивал об этом деле странников. «Чего тебе до него, дитятко?» – говаривал отец, и Илья замолкал, но во сне и наяву все воочию видит Соловья-разбойника: молиться не дает, окаянный. Есть одно предание, которое говорит, что Илья встал, когда возгласили в церкви «Христос Воскрес», в ночь на Светлое воскресение.

Коня богатырского Илья купил у карачаровского дьячка, шелудивым жеребенком, за три деньги, вывалял его в росе на тридевяти утренниках, и вывалялся жеребеночек конем богатырским; ест он одну белояровую пшеницу (пшеничку-кукурузу), пьет одну росу утреннюю.

Пытая мечи булатные, Илья сокрушал рукояти их, сжимая в кулаке; кинул он мечи эти бабам лучину щепать, а сам выковал себе из трех полос булатных три стрелы, закалив их в утробе матери сырой земли.

Когда Илья стал просить благословения родительского в Киев на богатырские подвиги, а Иван Тимофеев недоверчиво усомнился, то он, созвав понятых людей, вышел на Оку, уперся плечом в гору, сдвинул ее с крутого берега и завалил в Оку; под Муромом и поныне указывают старое русло Оки, засыпанное Ильею. Тогда родители его благословили, наложив, однако, заклятие ехать не на Чернигов-град, где залег Соловей, а объехать на Киев околицею; и, второе, не проливать напрасно христианской крови, людей не обижать.

Илья на прощанье пустил корочку хлеба по Оке-реке за то, что поила и кормила его, и взял с собою в ладонку горсть родной земли.

Пустившись в путь, Илья дал первый ускок в полпути до Мурома (версты полторы): тут из-под копыт богатырского коня живой ключ ударил, бьющий и поныне; над ним поставлена часовенка во имя пророка Илии. На родник этот поныне медведь ходит испить водицы, понабраться богатырской силы. За другим ускоком Илья, на перелете через Муром, снял шапку и перекрестился супротив Троицкого монастыря; а за третьим ускоком очутился уже под лесами брянскими.

Разогнав шайку разбойничью тем, что расщепил сырой дуб стрелою в черенья ножевые, Илья наехал на остав, костяк богатырский, предал его честно земле и засыпал великим курганом, который где-то и теперь стоит.

Затем он освободил Кинешму от литвы[43], за что князь Кинешемский и все жители, кумирники, обратились в христианство. Также освободил он Чернигов, бывший в осаде, и, полонив Соловья-разбойника на перепутье, явился в Киев, на широк княжий двор, к вечерне того же дня, в который отстоял утреню в Карачарове.

У Владимира, ласкова князя Солнышка, было столованье, почестной пир, и речь шла о Соловье-разбойнике, который много народу перегубил; в это время докладывают, что чужой детина приехал, Соловья в тороках привез. «Приезжий детина крепко завирается, коли Соловьем в тороках похваляется», – решили все застольные богатыри и пошли с великим князем и с княгиней Апраксеевной на княжье широкое крыльцо. Там увидали Соловья, в сыромятных путлицах, в тороках; он одним глазом на Киев, другим, по старой привычке, на Чернигов глядел; висит травяным мешком, согнут корчагою. Илья сказывает князю похождения свои; девять сынов или зятьев Соловья, спасаясь от Ильи, обратились в воронов, с железным клювом, и живут поныне. Тут прискакал гонец из-под Чернигова с вестью об освобождении его Ильею, которого повели почетно на княжий пир, и пр. Илья побратался с Добрыней, с Алешей Поповичем дружно жил; съезжался с Каличищем перехожим, с которым у дьячка карачаровского вместе грамоте учился; он-то надоумил Илью, что чудище Полканище, Полкан Полканович, в Киеве людей поедает, по-туриному жвачку жует. Илья обменялся одежей с Каликой и сам, побираясь, прошел в Киев, был принят как нищий в княжьих палатах, где застал Полкана у полдника: ему подавали целого быка зараз, а брагу пил он из котла, подымая его за уши, как из стопочки. Стоя скромно у печи, Илья сказал ему пословицу: «У моего у сударя у батюшки была прожорлива кобыла, да немного нажила: разорвало ее, волчью сыть». Полкан обругался, прибавив: «Каков-то у вас был Илья Муромец, я б на него поглядел и того бы ногтем прикрыл, так бы только мокренько стало». – «А вот он каков», – отозвался Илья, ударив Полкана шляпою Калики перехожего по голове: и вогнал ему голову промеж плеч, расколол надвое пса-богатыря.

Илья на Соколе-корабле вместе с Добрынею поплыл на Океан-море, о котором до того и ухом не слыхать было; Сокол-корабль насилу ушел от Сизого орла, но вестей об Илье более никаких. Куда он девался, не говорится ни в сказках об нем, ни в песнях.

Дополнение собирателя П. Бессонова:

Я слышал следующий рассказ о кончине Ильи. Ездил он с Добрыней и Алешей, наезжал на диво-Невеличку, поборолся, Невеличка помял ему бока, так что Муромец крякнул: «Невелика, говорит, птичка, а носок востер!» Покончивши с ним, только что двинулись дальше: стоит каменный гроб без крышки. «Полезай», – говорят Алеше; Алеша влез: гроб ему велик. Попытал Добрыня: гроб ему узок. «Видно, гроб по мне», – сказал Муромец и влез, снявши доспехи: откуда ни возьмись каменная крыша захлопнула его накрепко. Кричит оттуда Илья, крышу силится своротить, крыша не подается. «Берите мой меч-кладенец, рубите им!» Мечом ударили – а на гробу появились два обруча и еще крепче его сжали. «Рубите обручи!» Рубят – а их стало четыре, потом шесть. «Пришел мне конец, – послышался голос Муромца. – Прощайте, товарищи!» Разделил он богатырям доспехи, разрядил все по завещанью, гроб назначил где поставить, велел приходить на него молиться и замолк.