Королевство Агрия —на Южном тракте

Уставший, выжженный летним зноем березняк примыкал к пожелтевшему, такому же уставшему лугу. Мелко трепетали сухие бумажные листочки, а душный, прогретый за день воздух вязко подрагивал, неохотно пуская сонных, тяжелых от духоты насекомых.

На самой опушке, где деревья стояли свободнее, расположилась на отдых разношерстная компания: высокий воин, скрытый под капюшоном плаща; миниатюрная девушка, которая тоже не скинула плащ, несмотря на жару; блондинка, одетая на мужской манер, и молодой темноволосый мужчина.

Вечерело.

Блондинка задумчиво поглядела в огонь и спросила темноволосого:

— Ты не хочешь снова надеть свой лекарский балахон?

— Нет, — ответил Тамаш и поправил на руке повязку, которая заменила утерянную перчатку, — это сильно нас задержит и привлечет внимание. Пока в королевстве спокойно — ни эпидемий, ни мора — мой дар всерадетеля не так уж и нужен; с простыми делами хорошо справляются и обычные лекари, которые ходят по трактам.

Эстер покачала головой:

— В дороге может всякое случиться… или встретиться. А лекаря, тем более всерадетеля, никто и пальцем не тронет.

— Ну, — улыбнулся Тамаш, — у нас такие попутчики, что и так никто не решится тронуть.

Эстер оглянулась на отдыхающую неподалеку парочку: мужчина расслабленно привалился к стволу и пожевывал травинку, которая забавно подрагивала из-под капюшона, а девушка — невысокая и хрупкая — недовольно нахохлилась чуть поодаль, так, что из-под плаща торчали одни коленки.

— Да, — согласилась Эстер, — хотя мне немного не по себе, особенно рядом с капитаном. Как думаешь, он до самых архивов с нами пойдет?

— Сложно предположить, — пожал плечами Тамаш. — Он не из тех, кто объясняет свои поступки. Но я уверен, он здесь неспроста — что-то поменялось после происшествия на болотах. В общем… как бы там ни было, мне в их присутствии спокойнее: дорога предстоит дальняя, а мы с тобой — легкая добыча для лихого народа. Правда, позже, когда выйдем к городам, могут возникнуть трудности.

— И какие же у тебя будут трудности? — раздался из-под капюшона голос Берка.

— Ну… ты довольно приметный, — охотно откликнулся Тамаш, — а нам бы лучше не выделяться.

— Приметный… — фыркнул капюшон. — Да вы, люди, дальше собственного носа не видите. Никому и дела нет до тех, кто ходит по дорогам.

— Здесь, на севере — да: тут и народу меньше, и не особо он разговорчивый. А вот южане любопытные, да еще и болтливые. И наша цель как раз на юге.

Берк пожал плечами и ничего не ответил. А Тамаш оглядел смуглые кисти орка, видневшиеся из-под плаща, и задумался — на свету кожа лишь немного отливала оливковым, и при беглом взгляде цвет сошел бы за чрезмерный загар, хотя в лесах Орман-Калик ему казалось, что орки более… зеленые, что ли. Он покрутил эту мысль и, не найдя объяснения, решил выкинуть из головы: кроме цвета кожи у капитана, безусловно, было достаточно черт, выделявших его среди окружающих — от доспеха и тяжелого вооружения до немаленького роста вкупе с атлетическим сложением. Такой спутник при всем желании не останется незамеченным. И если он действительно пойдет с ними до главной лекарской обители — монастыря в самом сердце южного герцогства, нужно будет что-то придумать с одеждой.

Тамаш перевел взгляд на даллу: вот она вполне могла бы затеряться среди людей — хрупкая, неприметная, но глаза… слишком яркие и слишком необычные для человека: большие травянисто-зеленые зрачки, окруженные тонким золотым ободком, мгновенно привлекали к ней внимание.

Тамаш оглянулся на Эстер, которая положила на колени лютню и в задумчивости пощипывала струны. Девушка изменилась — она заметно похорошела с первой их встречи, волосы отросли, кожа порозовела, лицо приобрело сдержанную девичью миловидность, а в фигуре появились заметные женские округлости, на которых мужская одежда слишком бросалась в глаза, делая женственность только очевиднее.

Тамаш вздохнул — в таком виде далеко они не уйдут. Нужно было что-то решать. К тому же леса должны скоро закончиться, и хочешь не хочешь идти придется по дорогам. Он снова перевел взгляд на капитана и деликатно спросил:

— Берк, а почему ты все-таки решил пойти с нами?

Орк пожал плечами:

— Людям нет дела до незнакомцев. А для меня… — он сделал паузу и кивнул на даллу, — и для нее пока лучше исчезнуть.

— Да, но ты мог выбрать любое направление, почему именно с нами?

— Ты недоволен? — недружелюбно осведомился Берк.

— Да нет, просто любопытно.

— Захотел и пошел, — буркнул орк. — Если тебя не устраивает, пойду в другую сторону.

— Не нужно, — улыбнулся Тамаш. — Я рад вашей компании. Правда. Нужно только придумать, как сделать вас не такими заметными.

На это Берк только неопределенно хмыкнул, а Тамаш снова поглядел на Эстер — северянка с рассеянной улыбкой наигрывала незатейливую мелодию. Вдруг ему пришла в голову неожиданная идея.

— Эстер, — окликнул он, и девушка, не прерывая музыки, вопросительно подняла взгляд, — я тут вот о чем подумал: если хочешь что-то спрятать, нужно положить это на видное место.

— Так говорят, да, — рассеянно откликнулась она, — но как это применимо к нам?

— Мы при всем желании не сможем смешаться с толпой — слишком разные и нас много. А вот стать неинтересными нам вполне под силу.

— И как? — удивилась Эстер и даже отложила лютню.

— Очень просто. — Тамаш загадочно подмигнул. — Такая компания, как наша, неизбежно бросается в глаза, а то, что выделяется, люди обычно запоминают. Зато на бродячих артистов никто и не взглянет, будь с нами хоть кто. К тому же в трактирах менестрелям бесплатно подносят еду, а бывает, что и ночевку дают в обмен на выступление. Южнее, где много поселений и почти нет лесов, это может быть очень кстати.

— Забавно. И кто у нас будет выступать? — улыбнулась Эстер.

Тамаш многозначительно поглядел на лютню.

— Что? — враз осипшим голосом пискнула Эстер. — Но я и знаю-то всего пару мелодий!

— У тебя тонкий слух и музыкальное чутье, — возразил Тамаш, — а песням я тебя научу.

— Ты их откуда знаешь?

— Я же много лет лечу простых людей, а они все делают с песней: и работают, и грустят, и радуются. Я тебе помогу.

Эстер растерянно оглянулась на орка с даллой, но те не проявили интереса к беседе, и она снова перевела взгляд на лекаря. Тот терпеливо ждал, и она с сомнением протянула:

— Не знаю… Мы ведь не похожи на артистов.

На это у Тамаша тоже оказался заготовлен ответ:

— Если я правильно представляю, где мы находимся, то довольно скоро должны выйти на дорогу и после — к небольшому городку. Там что-нибудь найдем из одежды — денег осталось немного, но должно хватить.

На следующий день они действительно вышли на ровный утоптанный тракт, и идти стало значительно легче. Временами навстречу попадались странники — одиночки, по двое-трое или даже целыми семьями — они отрешенно брели на север, зачастую неся на плечах нехитрый домашний скарб и не обращая внимания на окружающих. Тамаш, исполняя свою затею, тихонько напевал для Эстер, и она так же тихо ему вторила, а по вечерам упражнялась с лютней и подбирала мелодии.

Привлеченные музыкой, Берк и Ксатра тоже, казалось, сменили холодность на осторожное любопытство. И хоть разговоры по-прежнему не клеились, но натянутость стала понемногу сглаживаться.

Дорога в основном шла через светлые лиственные леса, изредка выкатываясь на широкие, ровные, как стол, поля, где измученные зноем крестьяне жали сухие и ломкие колосья. Людей на тракте день ото дня прибавлялось — и не только горемычников, бредущих на север, но и самых обычных странников: пеших и конных, с торговыми обозами или на крестьянских телегах. А вскоре замаячили и невысокие городские стены.

Когда до города было рукой подать, Тамаш объявил остановку и предложил остальным подождать, пока он наведается в торговые ряды. К его удивлению, Берк вызвался присоединиться. И не сумев разубедить неразговорчивого капитана, Тамаш махнул рукой и отправился к городским стенам в компании орка, который после уговоров согласился не брать хотя бы оружие.

У ворот их встретили два стражника, изнывающие в раскаленных кольчугах. Они попросили Берка распахнуть плащ, скользнули по одежде безразличными взглядами и, не увидев запрещенных к ношению меча, лука или копья, пропустили путников с миром. А внутри стен Тамаш и Берк влились в общий людской поток и вскоре оказались на рыночной площади: узком, мощеном деревянными плашками пространстве с двумя небогатыми торговыми рядами.

Несмотря на невзрачный вид лавчонок, посетителей было много, и у прилавков царила оживленная суета. Стайка босоногих мальчишек гоняла потрепанный кожаный мяч, чем вызывала недовольные окрики потревоженных покупателей. У самого края площади Тамаш заметил необычную тележку: откинутый бортик балансировал на складной треугольной ноге и служил столиком, на котором аккуратно были расставлены баночки с разноцветными чернилами и деревянный стакан с перьями. Рядом сидел длинный худой писарь с кислой физиономией, и от него как раз отходил пышнобородый детина, довольно помахивая желтоватой бумагой. Сам же писарь прилаживал пробку к блестящей черной баночке.

Вдруг напротив выскочил взлохмаченный мальчуган и с торжествующим криком засадил по мячу. Но мяч вместо товарища отчего-то устремился к писарю и впечатался тому ровно в унылую физиономию, да так, что беднягу опрокинуло с табуретки. Под ругань несчастного мальчишек тотчас сдуло с площади, и через минуту уже снова царила обычная суета. И только помятый писарь, бубня, оттирал перепачканное чернилами лицо и собирал с земли перья да раскатившиеся пузырьки.

Тамаш с Берком не теряя времени углубились в ряды. Орк без интереса глазел по сторонам, а лекарь быстро выбрал необходимые товары, для приличия поторговался и собрался уже уходить. Вдруг с той стороны, где сидел злополучный писарь, снова донеслись крики, а после и шум драки. Из проулков потянулись зеваки, и вся толпа внезапно пришла в движение и плотным клубком потекла к выходу. На одно мгновение люди расступились, и Тамаш увидел перепуганного писаря: его, заломив руки, тащили по мостовой, на белом от страха лице ярко выделялись темные разводы чернил. Рядом мелькнула пышная борода его недавнего посетителя. А потом толпа так же внезапно схлопнулась и поволокла свою добычу к ратуше, черневшей за ближайшими домами. Тамаш застыл. В ушах пульсировало повторенное многими голосами «меченый!».

Не задумываясь, он кинулся вслед за толпой, но путь внезапно заслонил Берк. Тамаш увернулся, и орк невежливо ухватил его за шиворот.

— Они же убьют его! — крикнул лекарь, пытаясь освободиться из унизительного захвата.

— Его — нет, — спокойно ответил Берк, — а вот у тебя, в отличие от него, не чернила. Парой синяков не отделаешься.

Тамаш замер и удивленно спросил:

— А ты откуда такое знаешь?

— Откуда надо. Ты все купил? Пора уходить.

Лекарь проводил взглядом последних зевак, дернул плечами, вынудив Берка отпустить воротник, и сказал:

— Дай мне пару минут — загляну в кожевенную лавку.

Покинув город, они вернулись в редкую осиновую рощицу, где оставили девушек. Настроение было так себе, и делиться впечатлениями не хотелось, но Эстер настолько искренне обрадовалась их появлению, да еще сунула в руки большой лист лопуха, наполненный блестящими красными ягодами брусники, что на сердце отлегло. Тамаш переложил под мышку свертки с покупками и с удовольствием кинул в рот горстку тугих ягод. По языку разлилась приятная кислинка; чуть терпкий, сладковатый сок наполнил рот, и лекарь, зажмурившись от удовольствия, проглотил угощение.

— Где ты нашла эту прелесть? — спросил он.

— Здесь, недалеко. Мы с Ксатрой наткнулись на целую полянку.

— Очень вкусно, спасибо. — улыбнулся Тамаш. — У меня для вас тоже кое-что есть.

Он театрально развернул один из свертков, и Эстер, забыв про ягоды, воззрилась на пугающе яркий комплект.

Широкая юбка с пышной оборкой переливалась крупными красными цветами на черном фоне, а количества ткани, которое пошло на ее пошив, хватило бы на целое крестьянское семейство. Рубашка была не лучше — насыщенного алого цвета, в тон вульгарным розам, с несуразными рукавами, которые расходились широкими клиньями от локтя. И дополнял это великолепие черный атласный жилет на шнуровке.

— Напомни в следующий раз, чтобы я не доверяла тебе выбор одежды, — наконец скептически прокомментировала она.

— Да брось, — смутился Тамаш, — он не так плох.

— Ну, если сравнить с коричневым платьем, которое ты нашел в прошлый раз, тогда — да, — хмыкнула Эстер. — И во сколько же тебе обошлась эта красота?

— О! Не только эта!

Тамаш развернул второй сверток и гордо предъявил две мужские рубахи из плотного черного атласа.

— Почему ты мне не выбрал что-нибудь такое же неприметное? — вздохнула Эстер.

— Потому что гитане не ходят в неприметном, — пожал плечами Тамаш. — Зато их много, и они всегда в пути. А еще у них есть музыкальные инструменты, и они подрабатывают выступлениями… среди прочего. Поэтому на трактах появление группы вроде нашей точно не будет чем-то особенным.

— Но все-таки, откуда у тебя деньги на этот парус? — Она указала на юбку, висевшую густыми складками на локте лекаря.

— Просто никому, кроме самих гитан, такой наряд не интересен, и продавец, по видимости, отчаялся найти на него покупателя. Он действительно мне достался очень дешево.

— Да, — снова вздохнула Эстер, — понимаю почему. А для Ксатры ты, часом, ничего не заготовил?

— Нет, — покачал головой Тамаш и пояснил: — Она из нас всех самая неприметная, если не считать глаз. Но их легко спрятать под капюшоном.

Повздыхав еще, Эстер все-таки взяла ворох тканей и удалилась за кусты. Тамаш и Берк переодели свои рубахи прямо на поляне, нисколько не смущаясь скептического взгляда Ксатры. А когда вернулась Эстер, Тамаш не удержался от восхищенного «ого!», настолько разительной оказалась перемена: пышная ткань струилась и, вопреки ожиданиям, подчеркивала изящное сложение, жилет плотно сел на узкую талию, а казавшиеся несуразными рукава красиво развевались при каждом движении. Даже Берк пробормотал что-то одобрительное.

Эстер смущенно улыбнулась и заправила за ухо волосы.

— Выглядишь потрясающе, — искренне произнес Тамаш.

— Спасибо. — Она довольно зарумянилась и с любопытством оглядела мужчин, отметив новенькую перчатку, которая уже красовалась на левой руке лекаря. — Вы тоже изменились в лучшую сторону.

— Не так сильно, как ты, — улыбнулся Тамаш и оглянулся на Берка.

Орк выглядел неожиданно импозантно: шелковистая ткань подчеркивала мускулатуру, отблескивая и перетекая при каждом движении, а хмурый вид и резкие черты лица добавляли сурового обаяния. Цвет кожи и вовсе казался почти обычным. Единственное, что теперь выдавало в нем не человека — заостренные уши, в которых блестели крупные серебряные кольца.

Берк оглядел Эстер оценивающим взглядом, отчего она еще гуще залилась румянцем, и принялся складывать в дорожную суму оружие и доспех.

Когда сборы закончились, Берк и Ксатра снова накинули плащи, пряча под капюшонами приметные глаза и уши. А так как до вечера еще было далеко, Тамаш предложил вернуться на тракт. И до самого заката они беспрепятственно шли по дороге. Встреченные странники или вовсе не обращали на них внимания, или провожали незаинтересованными взглядами, как нечто привычное, что не вызывает удивления.

Когда совсем стемнело, и дорога опустела, они свернули в лес и остановились на ночлег. Берк раздобыл птицу, и пока мясо готовилось, каждый думал о своем. А после еды Эстер неожиданно подсела к Ксатре и вдруг спросила:

— Как у тебя дела?

Ксатра удивленно вскинула голову и посмотрела на девушку необычными миндалевидными глазами. В крупной зеленой радужке, отражая оранжевое пламя, мерцали золотые крапинки, сливаясь по краю в искристый ободок.

— Ты совсем ничего не говоришь, — пояснила Эстер.

Ксатра долго молчала, оглядывая свою нежданную собеседницу, но потом все-таки ответила с сильным акцентом:

— Я плохо говорить. Не хотеть.

Эстер улыбнулась и предложила:

— А хочешь, я буду учить тебя нашему языку?

Ксатра недоуменно вскинула брови.

— Ты ведь неплохо нас понимаешь, — продолжила северянка. — Я помогу тебе говорить свободнее. Что скажешь?

Ксатра задумчиво оглядела девушку, прикинула что-то в уме и, не найдя подвоха, наконец кивнула. Эстер расплылась в довольной улыбке.

На следующий день они встали затемно и снова вышли на пустынный по раннему часу тракт. Но долго идти в одиночестве не пришлось. Довольно скоро по дороге потянулись путники, и снова на пешую компанию в гитанских нарядах никто не обращал внимания. А к вечеру без особых приключений они вышли к небольшому городку, вытянувшемуся на добрую лигу вдоль тракта. Единственная улица, она же Южный тракт, изобиловала разнообразными заведениями: от вполне приличных постоялых дворов с конюшнями и просторными харчевнями до сомнительных полутемных лачуг, притулившихся по окраинами. По всему было похоже, что обслуживание проходящих караванов являлось основным, а может, и единственным доходом местных поселенцев.

— Ну что, попытаем удачи? — Тамаш заговорщицки пихнул Эстер локтем и кивнул на лютню.

Девушка побледнела, но затем упрямо сжала губы и уверенно кивнула.

— Тогда пойдем, — кивнул ей в ответ Тамаш.

Он выбрал заведение попроще, толкнул дверь и направился прямиком к стойке, где возвышался лысеющий, но еще вполне моложавый хозяин, который о чем-то увлеченно беседовал с одним из посетителей.

Тамаш учтиво поздоровался и спросил:

— Не захочет ли достопочтимый хозяин порадовать гостей песней?

Мужчина пригладил редеющий чуб, оглядел четверку незнакомцев и скептически осведомился:

— Что, хором поете?

Он задержал взгляд на рослой фигуре орка.

— Нет, — ответил лекарь, — девушка и я.

— И что же ты попросишь за свое умение?

— Немного: по плошке похлебки и крышу на ночь.

— А не многовато ли? — хмыкнул трактирщик. — Четверых накормить да на ночь пристроить? — Он для убедительности скрестил на груди руки и отрицательно покачал головой. — Нет, кто порадует гостей, тому и угощение. А коли верзила твой спляшет, ему две плошки поставлю. На такое бы я поглядел. — И они с собеседником похабно загоготали.

Берк, стоявший в паре шагов позади, хмуро глянул на обоих и потянулся за спину, где носил дорожный нож. Но Тамаш, осененный новой идеей, вмешался:

— Не оскорбляй моего брата. Ему тоже есть чем порадовать гостей.

Берк и трактирщик изумленно уставились на лекаря, а Тамаш продолжил:

— Мой друг — метатель ножей.

— А она? — Хозяин кивнул на Ксатру.

— Его помощница, — нашелся Тамаш.

— Ну коли так, — с сомнением покачал головой трактирщик, — пусть показывают, что умеют, а мы поглядим, чего стоит твое развлечение.

— А может, все-таки песней? — с надеждой спросил Тамаш.

— Коли нет охоты, ищите другого хозяина, — начиная уставать от беседы, махнул ему трактирщик. — У нас певунов этих по семеро на седмицу ходит.

Тамаш оглянулся на Берка. Тот невозмутимо молчал.

— Давай уж решай побыстрее, — поторопил его трактирщик, — а то недосуг мне стоять, разговоры беседовать.

— Воля твоя, — вздохнул Тамаш, — мы уходим. В такой конуре только ножами кидаться — гляди, как бы гостям дырок не наделать.

— Выкатывайся, — махнул ему трактирщик и взялся тереть и без того чистую стойку.

Тамаш расстроено отвернулся, стараясь не замечать устремленные на них насмешливые взгляды, и шагнул было к выходу, но тут вмешался Берк: он придержал лекаря и неожиданно выхватил из-за спины нож. Сталь блеснула несимметричным изгибом и причудливо завертелась, перебегая по костяшкам, словно невесомая. Трактирщик замолчал на полуслове и, забыв о собеседнике, уставился на обманчиво легкий танец. А нож ускорился, сливаясь под ловкими пальцами в сплошной серебристый веер. Вдруг он взмыл под потолок, нырнул вниз и тут же свистнул в сторону трактирщика.

Зал испуганно ахнул. Блеснул стремительный росчерк, на хозяина дохнуло ветерком, и металл тяжело воткнулся в деревянную стену — точнехонько между пузатыми бутылями. А на стойку плавно опустился реденький седоватый локон.

Зал молчал.

Берк невозмутимо подошел к стойке, перегнулся всем телом, сцапал нож, едва не опрокинув бутыли, и отошел обратно, лениво перекидывая лезвие между пальцами.

Хозяин глупо заморгал и пощупал непривычно короткий ежик над ухом.

— Может, все-таки песня? — решив не упускать момент, снова спросил Тамаш.

— Да Тьма с тобой! — ощупывая ухо, отмахнулся трактирщик. — Вон табурет, садись.

Тамаш оглянулся: в противоположном углу, почти вплотную к столам, торчал одинокий табурет. Лекарь довольно кивнул и приглашающе указал Эстер на импровизированную сцену. А дальше все прошло как в тумане: они вдвоем пели; Эстер играла; из зала летели просьбы; чьи-то нестройные голоса самозабвенно подпевали. Иногда, под напором чужого, грубоватого веселья девушка сбивалась, но под скучающим взглядом сидевшего неподалеку Берка никто не решался освистать их.

Когда же это наконец закончилось, их усадили за стол и поставили по доброй плошке наваристой мясной каши, а после выделили целый сеновал, устроенный над конюшней, куда они забрались уже в глубокой ночи. Эстер почти мгновенно провалилась в сон. А Тамаш дождался, пока орк и далла устроятся, и тихонько позвал:

— Берк?

В темноте раздался усталый вздох:

— Чего тебе не спится?

— Зачем ты помог мне?

— Не люблю говнюков.

Тамаш тихонько засмеялся.

— А откуда ты так хорошо знаешь наш язык?

— От Вигмара, — на удивление легко ответил Берк. — Мы раньше бывали в ваших краях.

— И ты поэтому отправился с нами?

— Хватит вопросов, — осадил его орк. — Горло заболит, менестрель.

Тамаш усмехнулся и довольный устроился отдыхать.

Утром они наскоро собрались и поспешили покинуть сеновал, пока кому-нибудь из ранних посетителей не взбрело в голову попросить еще песню. На мелочь, которой вчера их отблагодарили слушатели, в другом конце городка купили завтрак — теплые сдобные краю̓шки и крынку молока. Так, закусывая и запивая на ходу, они двинулись дальше.

Когда перекус закончился, Эстер вместе с Ксатрой отделились и тихонько продолжили начатые накануне занятия. Берк сначала с любопытством прислушивался, чем ужасно нервировал Ксатру, но потом ему это наскучило, и он оставил девушек и зашагал в гордом одиночестве.

Тамаш слегка сбавил шаг и поравнялся с ним.

— До чего ж ты докучливый, — фыркнул капитан.

— Сам напросился в попутчики, — поддел его Тамаш.

— Чего на этот раз?

— Я тут подумал…

— Правда?

— Ладно, не ехидничай, — отмахнулся Тамаш. — В общем, если ты и Ксатра и правда согласитесь показывать какие-то фокусы с оружием…

— Я тебе шут, что ли?

— Извини, не фокусы, но что-то из ваших воинских умений…

— И что будет?

— Ты же видишь, вчера нас не только накормили и пристроили на ночь, но и подкинули медяков, на которые мы сегодня позавтракали. Вот я и подумал, что если все из нас будут участвовать…

— Нет, — перебил его орк, — я не буду этим заниматься.

— Послушай, — решил не отступать Тамаш, — хоть вчерашний трактирщик и был «говнюк», как ты правильно выразился, но в его словах есть истина. Нас четверо. А это существенный расход для принимающего.

— И что ты хочешь, чтобы я делал?

— У тебя здорово получилось метать ножи. Я бы обговорил это с Ксатрой. Вам наверняка есть чем друг друга удивить.

— Нет, — покачал головой Берк, — я не буду ничего обсуждать с пленной.

— Берк, — теперь головой покачал лекарь, — в вашей ситуации уже не разобрать, кто кому пленный.

— Вот пусть она и разбирается, — отмахнулся Берк. — Она это устроила.

— Может, и так. Но, если ей помочь, она справится быстрее. И вы быстрее разойдетесь каждый своей дорогой.

— Чего ты от меня добиваешься? — не выдержал орк.

Тамаш вдохнул:

— Да ничего, в общем-то. Ты будешь участвовать в представлениях?

— Я подумаю, — бросил Берк и основательно замолчал.

Вскоре тракт стал отворачивать к западу, уводя путников к крупному речному городу, где урожай южного аграрного герцогства распродавался и откуда затем доставлялся во все остальные части королевства. Поэтому решено было свернуть на менее оживленные проселочные дороги, которые оказались хорошо известны лекарю.

Большие поселения теперь попадались реже, зато там, где путники останавливались на ночь, их всегда принимали радушно, не заставляя больше выпрашивать себе пропитание. Эстер вполне освоилась с лютней и в основном обходилась на выступлениях без помощи, подзывая Тамаша только, если просили что-то совсем уж необычное. Даже Берк слегка оттаял и временами сменял отстраненную суровость на отстраненное, но все-таки благодушие и изредка даже удивлял гостей своей вальяжной ловкостью на грани хвастовства. Ксатра во время стоянок в основном молчала, стесняясь своего выговора и теряясь в непривычной обстановке, но в дороге они с Эстер разговаривали все более свободно и даже сдружились.

Однако, несмотря на радушный прием, который путники встречали в деревнях, в воздухе ощущалось уныние — задержавшаяся засуха сильно пожгла урожай, и настроения в преддверии зимы были тревожные. К тому же жара, простоявшая весь жнивень, похоже, и не думала отступать. Частенько проскакивали разговоры о планах пересидеть зиму у родни на севере, где можно хотя бы прокормиться охотой. Порой долетали тихие шепотки о неподъемных налогах, которые забирали почти весь скудный урожай в пользу казны. Когда же собранного не хватало, в уплату податей забирали скотину или даже хозяйство. А тех, кто осмеливался оспаривать отчуждение, ссылали в Черные каменоломни, иногда целыми семьями.

Чем дальше они продвигались на юг, тем сильнее горбилась земля, а зерновые поля постепенно уступали место плодовым рощам и виноградникам, густо облепившим юго-восточные склоны холмов. Через некоторое время сеть дорог стала смещаться к востоку, где земли были плодовитее, а урожай — обласканный теплым и влажным воздухом Южного моря — богаче. И вскоре осталась одна-единственная колея, которая уводила строго на юг.

Эта дорога петляла между лохматыми, поросшими крупным кустарником холмами. Листья, скрюченные жарой, хрупкими, серо-коричневыми трупиками устилали пыльную землю и сопровождали каждый шаг скорбным шуршанием. Деревень в округе не было, и спать снова пришлось под открытым небом, хотя ночами, несмотря на жаркую погоду, уже ощутимо прихватывало прохладцей.

Оказавшись в относительном безлюдье, Эстер, измученная неудобной, слишком пышной юбкой, придумала подобрать спереди подол и заткнуть его за пояс и удивляла редких прохожих высокими сапогами и кожаными штанами, которые виднелись из-под складок ткани.

— Было бы здорово завести моду на такие наряды. — Она оперла ногу на камень и подтянула сапог.

— Не думаю, что другие дамы оценят, — усмехнулся Тамаш.

— Да, — вздохнула северянка, — но ведь штаны — это так удобно!

— Почему женщины не оценить штаны? — удивилась Ксатра.

— У нас так не принято, — развела руками Эстер.

— Глупо.

— Полностью с тобой согласна.

— Приходи в мои степи и ходи как хочешь.

Эстер с Тамашем переглянулись и вдруг расхохотались.

— Почему смеяться на меня? — обиделась Ксатра.

— Прости, — Эстер, хихикая, взяла ее за руку, — в прошлый раз твои родичи посадили нас в яму. Поэтому спасибо за приглашение, но в степи я пока не пойду.

— То не мои родичи. Ты знать это.

— Да, конечно. — Эстер виновато улыбнулась. — Но получилось забавно. Это же просто шутка, Ксатра.

— Я не хочу быть игра для шутка.

— Не обижайся. Мы не над тобой смеялись, я хотела, чтобы ты посмеялась вместе с нами.

Далла недоверчиво посмотрела на девушку. Эстер в ответ смущенно протянула руку. Ксатра помедлила, но все-таки ответила рукопожатием. И Эстер довольная похлопала ее по плечу.

— Я рада, что ты не обижаешься. Не пора ли нам уже отдохнуть? — обернулась она к Тамашу.

— Хорошая идея, — кивнул лекарь, — а завтра с утра как раз выйдем к монастырю.

Королевство Агрия — Обитель

За ночь небо затянуло облаками, но прохладнее не стало, только еще больше усилилась духота. В мутной сероватой высоте тускло горело солнце, отчего казалось, что все вокруг будто присыпано пылью.

— Тамаш? — позвала Эстер, когда они снова вышли на дорогу. — А как мы попадем внутрь монастыря? Мы ведь не можем просто зайти.

— Ну… на самом деле можем, — не согласился Тамаш. — Там всегда есть свободные кельи.

— И мы просто попросимся пожить? — не поверила Эстер.

— Почему нет? — Тамаш развел руками. — Служители никому не отказывают, а лишним помощникам будут только рады.

— А ты? Представишься собой?

— Нет, не представлюсь, — покачал головой Тамаш.

Эстер немного подождала, но Тамаш ничего не добавил, и она снова спросила:

— И тебя никто не узнает?

— Не думаю, — ответил лекарь и снова задумался.

— Как это? — удивилась Эстер.

Тамаш пожал плечами и рассеяно ответил:

— Кто-то приходит, кто-то уходит. Никому не охота сидеть там дольше необходимого. — Он подумал и загадочно добавил: — Тем более летом.

— А я думала, там учат детей, — разочарованно протянула Эстер.

— Нет, — ответил Тамаш. — Дети приходят и до весны ждут испытания и приемной коллегии, потом уходят с кем-то из старших. А когда заканчивают обучение, то ближайшей весной возвращаются, чтобы пройти уже выпускную коллегию, получают шитье и остаются при монастыре на три следующих года. Вроде как отрабатывают обучение. Затем уже сами уходят на тракты.

Он рассеяно пригладил волосы и оправил жилет.

— И ты тоже так учился? — снова нарушила молчание Эстер.

— Я — нет, — вздохнул Тамаш. — Мой дар оказался слишком силен, чтобы обучаться ему на ходу, и я шесть лет прожил в монастыре под присмотром кого-нибудь из верховных.

— Один? — удивилась Эстер.

— Да. Ты думаешь, как я нашел тот свиток с легендой?

— А правда, как?

— Мне было скучно, — улыбнулся Тамаш, — и одиноко. Я развлекал себя тем, что обшаривал все потайные закутки, до которых мог добраться.

Холм, вдоль которого тянулась дорога, начал заметно набирать высоту, через некоторое время вздыбился отвесным краем и навис над головами холодной каменной массой. Дорога вильнула и вывела в долину, прильнувшую к вертикальной стене плоскогорья, в которое разросся холм. Перед путниками простерлись ухоженные сады и огороды. Под скалой влажно блестело узкое озерцо. На небольшом пригорке в центре долины возвышалась каменная крепость с гостеприимно распахнутыми тяжелыми створками и покатым, разукрашенным солнечными дисками куполом, который выглядывал из-за стен. Над воротами развевались стяги с белыми голубями.

— Какой-то он скромный — твой монастырь. — Эстер с сомнением оглядела крепостицу.

— А это и не он, — загадочно улыбнулся Тамаш. — Это — обычный монастырь с обычными монахами. Кто-то ведь должен заботиться о пропитании лекарей.

— А где тогда твой? — растерялась Эстер.

Вместо ответа Тамаш подошел поближе и медленно поднял руку почти вертикально вверх, вдоль отвесной стены. Эстер проследила направление и ахнула. За спиной раздался удивленный возглас Ксатры.

Прямо над ними в черной громаде стены врезанное в толщу камня протянулось длинное мрачное строение. Кое-где в глубоких морщинах горной породы топорщились каменные кладки и массивные консоли; узкие окна были устроены по-военному — черные хищные щели, забранные кованными решетками; над рядами бойниц пролегли длинные галереи, отгороженные от долины частыми каменными зубцами и щерившиеся вниз машикулями — сквозными вертикальными бойницами. С противоположного края долины к скале поднимался пологий холм, от которого к воротам перекинулся толстоногий каменный мост с подъемным механизмом. Ворота, насколько могла видеть Эстер, стояли закрытыми.

— Как-то не выглядит гостеприимно, — протянула она.

— Да, — согласился Тамаш, — песнями тут увеселять не попросят.

— И что же мы будем делать?

— Попросимся на постой и предложим помощь, — просто ответил Тамаш.

Они пересекли долину, где деловито сновали монахи, и стали подниматься по дальнему холму. Чем ближе надвигались массивные ворота, тем заметнее нервничал Тамаш. Он то оправлял что-то из одежды, то приглаживал волосы, то поддергивал сумку или перевешивал ее с боку на бок. И Эстер наконец не выдержала:

— Что-то не так?

— Не совсем. — Тамаш расстроенно покачал головой. — Я просто подумал, что, если там кто-то больной, безнадежный в смысле, я не смогу пройти мимо. А если вмешаюсь — это станет известно.

— Но как? Ты ведь никому не расскажешь, — не поняла Эстер.

— А это и не нужно, — покачал головой Тамаш. — Помнишь, я когда-то говорил, что Аваим создал всех созданий из своего дыхания?

— Конечно, — кивнула Эстер.

— Так вот, это божественное дыхание до сих пор есть в каждом из живых. В ком-то больше, в ком-то меньше, но силой Аваима наделен каждый.

— Такой же, как твоя? — Эстер недоверчиво взглянула на Тамаша.

— Да, — просто подтвердил лекарь.

— Почему тогда ты — всерадетель, а другие — нет?

— Потому что обычно ее совсем капля. Чтобы лечить — этого недостаточно, но если уметь этой каплей пользоваться, то можно, например, найти причину болезни или выбрать лечение, или… много чего можно. И лекарей учат с этим управляться. Иногда бывает, что кто-то сильнее других одарен, и тогда его учат прикасаться к источнику и перенаправлять дар — таких называют всерадетелями. Но если один лекарь поделится с больным своим даром, то другому это будет заметно. Первое время, по крайней мере. — Он снова оправил одежду и пригладил волосы. — Поэтому я боюсь выдать себя.

— А если ты не будешь скрываться?

— Еще хуже, — вздохнул Тамаш. — Если я заявлюсь, младшие обязательно отправят весть ближайшему лекарю из совета, и все это затянется очень надолго. У меня непростые отношения с советом.

— В чем именно? — испугалась Эстер.

— Ну… — замялся Тамаш. — В общем, здесь не совсем все честно устроено, и я с этим не согласен. В последний раз меня едва не отдали под трибунал за подстрекательство. Ужасно это говорить, но хорошо, что разразилась весенняя эпидемия, и всех срочно разослали по уездам. Так что, если я вернусь, разбирательство возобновят.

— И что же нам делать? — Эстер даже притормозила, словно опасаясь закрытых створок.

— Ничего, — развел руками Тамаш. — Другого пути внутрь нет — это крепость. И если нам нужны новые зацепки, они могут быть только там.

И он уверенно двинулся дальше.

Вблизи оказалось, что подъемный механизм давно врос в камень, а ворота были еще огромнее, чем виделось издалека. И они действительно были закрыты. Но Тамаш не пошел к воротам. Он свернул вправо, где Эстер с удивлением разглядела небольшую деревянную дверь. Тамаш постучал тяжелым кольцом, и в двери почти сразу открылось смотровое окошко. Оттуда выглянула постная мальчишеская физиономия с длинным носом. Привратник оглядел всех цепким взглядом и вопросительно замер.

— Мы ищем пристанища, — первым заговорил Тамаш.

— Идите на постоялый двор, — ломким голосом проскрипел юнец, не слишком уверенно, впрочем.

— Там слишком весело для тех, кто ищет покоя, — спокойно возразил Тамаш.

— Нету здесь пристанища, — враждебно пискнул мальчишка, оробев от спокойной уверенности чужаков.

— Дайте нам дело, и мы отработаем пребывание, — настаивал Тамаш.

— И дел здесь нету. Убирайтесь, попрошайки! — окончательно растерялся и ощетинился парень.

— Мы не попрошайки, — мягко возразил Тамаш. — Я обучен грамоте, девушка музыкант, а двое наших друзей — воины, которым нужен отдых.

— Отдых им нужен, — брюзгливо передразнил служка. — Ладно, идите к старшему спрашивайтесь. Коли сыщет вам работу, так оставайтесь. А мне дела нет.

— Благодарю, — ответил Тамаш.

Окошко захлопнулось, внутри что-то заскрипело, и дверь распахнулась. Служка оказался длинным и худым, под стать своей физиономии, и одет был в черный балахон, наподобие того, который еще недавно носил Тамаш. Только во̓рот пустовал в ожидании шитья. Тамаш учтивым кивком поблагодарил его и зашел внутрь, жестом приглашая остальных следовать за собой.

Служка подождал, пока все зайдут, и, заперев дверь, повел их низким, полутемным коридором, который вскоре вышел в великолепную сводчатую анфиладу, где выбеленные прямоугольники оконных проемов были единственными источниками света на фоне окружающего полумрака.

Эстер с любопытством оглядывалась. Неведомые зодчие, врезавшие когда-то это строение в камень, наделили свое детище не только грозным видом, но и неповторимой суровой красотой. Каменный пол был выложен крупными цветными плитами, секции анфилады разделяли высокие колонны с изящными капителями. Напротив каждого окна разместился барельеф, где осененные мягким, рассеянным светом оживали фигуры древности. Эстер, позабыв о волнении, во все глаза рассматривала застывшие картины: батальные сцены, светские приемы, диковинные сады и божественные явления. Изумительной красоты резьба поражала воображение, но совершенно не соотносилась с аскетичным лекарским бытом. Во всяком случае, таким, как его представляла себе Эстер.

Они шли по длинной парадной галерее, и Эстер с грустью отмечала, что время не пощадило внутреннее убранство монастыря. Все барельефы чуть ниже уровня плеча были сильно затерты, а кое-где отколоты. Во многих местах из них выкрошились целые куски, и никто не озаботился восстановлением. В полу зияли глубокие трещины. В углах скопился мелкий мусор.

Несмотря на теплый день, из бойниц ощутимо тянуло сквозняком, а от скальной стены веяло сыростью. Паренек все вел и вел их этим гулким коридором, и оттого, что им до сих пор никого не встретилось, ощущение запустения только усиливалось. Неожиданно слева открылся узкий проход, провожатый ловко нырнул в темноту и застучал каблуками по лестнице. Тамаш свернул следом. Остальные последовали за ними.

После крутого винтового спуска они вышли в другом коридоре и снова зашагали дальше. Убранство здесь было попроще, а кое-где на стенах пестрели плохо затертые надписи и хулиганские рисунки. Внезапно пустота рассыпалась звуками, и из неприметного бокового хода выскочила стайка мальчишек лет десяти-двенадцати. Увидев взрослых, они испуганно застыли, пряча за спинами перемазанные углем ручонки, а виноватые чумазые мордахи не оставляли сомнений в том, каким делом они только что занимались.

Парнишка-привратник, сам не старше пятнадцати, важно зашикал на мальчишек, раздувая худые щеки и косясь на чужаков. Мелкота обидно загоготала и так же внезапно растворилась в коридорах, откуда еще некоторое время раздавался детский хохот.

Вскоре коридор кончился, и путники остановились перед каменной кладкой с приоткрытой массивной дверью, судя по виду — весьма древней. Справа виднелся еще один боковой ход. Молодой служка заглянул в дверную щель и, получив какой-то знак, велел всем войти.

Тамаш немного помедлил, одернул рубашку, в который раз пригладил волосы и, глубоко выдохнув, решительно шагнул.

Внутри оказалось просторно. Теплое, желто-оранжевое пламя, потревоженное сквозняком, мягко заколыхалось, и по стенам заметались тени, разбегаясь от висевшего на стене факела. Тамаш застыл: перед ним, отгороженный столом с бумагами, стоял молодой лекарь лет двадцати с небольшим.

Наместник поднял глаза и сощурился, силясь разглядеть вошедших. Явно не преуспев, он пошарил под бумагами и вытащил треснувший монокль. Сквозь стеклышко он снова внимательно посмотрел на вошедших.

— Что случилось, Марко? — обратился он к служке.

— Да, вот, вашество. Работы просят, — почесал затылок мальчишка.

— Работы… — вздохнул молодой лекарь. — Ну ладно. Спасибо тебе. Ступай к воротам.

Он подождал, пока парень уйдет, и снова оглядел чужаков.

— Так и какой вы работы здесь ищете? — осведомился он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Любой, — ответил Тамаш. — Я и девушка обучены грамоте, можем помогать с бумагами, — он указал на заваленный стол, — или ухаживать за больными. Мы ищем уединения и не хотим прозябать в праздности.

— Ясно, — совсем не добавив ясности, произнес лекарь. — Так… и что же мне с вами делать?

Не ожидая ответа, молодой настоятель присел и устало потер глаза.

— Почему мне знакомо ваше лицо? — вдруг спросил он у Тамаша.

— Не думаю, — улыбнулся Тамаш, а Эстер заметила, как тот сглотнул.

— Ну что ж, — отмахнулся настоятель, — нет так нет. Я слаб глазами, наверное, показалось.

— Да, возможно, — натянуто ответил Тамаш.

Хозяин кабинета скептически оглядел Берка. Затем в задумчивости перевел взгляд на Ксатру.

— Ладно, — снова сказал он, — пойдемте. С этими двумя я не знаю, что делать. — Он махнул на даллу с орком. — Пусть живут, коли охота. А вам найду дело.

Он потер лицо и замер в кресле. Тамаш ждал. А настоятель сидел, прикрыв глаза ладонью и словно забыв о посетителях. Потом он встрепенулся, скидывая оцепенение, устало поднялся, прихватил факел и вышел.

Оказавшись в коридоре, они сразу свернули в боковой ход, который вывел их обратно на верхний уровень. Потом прошли несколько проемов и поднялись еще на один уровень. Двери здесь располагались чаще. Немного пройдя вдоль стены, настоятель указал на две соседние двери:

— Можете занимать вот эти комнаты. Одна для девушек, и одна для мужчин. Вечерять спускайтесь с колоколами.

Он в задумчивости потер переносицу, пытаясь поймать какую-то мысль.

— Ну конечно, — словно ухватив очевидное, встрепенулся молодой лекарь. — Вы оставайтесь, — махнул Берку и Ксатре, — а вы пойдемте со мной, — это уже Тамашу и Эстер.

И он поспешил вперед. У следующего лестничного проема перешел на нижний этаж, а затем и еще ниже. Эстер к тому времени окончательно запуталась, где что находится и просто старалась не отставать. Тамаш держался немного позади. Кроме увиденных ранее мальчишек, больше им никого не встретилось.

На нижнем ярусе молодой лекарь привел их к большим двустворчатым дверям, оказавшимся незапертыми. Он приналег на одну створку, и дверь распахнулась. Подтолкнув ее пошире, юноша пригласил своих постояльцев внутрь.

Эстер осторожно заглянула и ахнула, пораженная размерами помещения. А поразиться было чему. В скальном монолите, отделенная от общего коридора каменной кладкой, простерлась огромная естественная пещера. Маленький факел не мог охватить ее полностью, но даже его неяркого света было достаточно, чтобы оценить масштаб. Где-то на невероятной высоте угадывались очертания каменных наслоений, среди которых Эстер с удивлением разглядела стиснутую породой тяжелую люстру.

Прямо перед дверью стояли несколько столов с большими стопками бумаг. Сразу за столами начинались длинные ряды стеллажей, которые уходили в загадочную темноту.

Настоятель укрепил факел в кольцо у двери и указал Тамашу на кипы документов:

— Здесь последняя весенняя перепись со всех четырех герцогств. А вот тут, — он указал на соседний стол, — прошлогодняя. Там еще где-то есть и с позапрошлого года, но я туда даже не заглядывал. В общем, в хорошие годы мы раскладывали их по городам, чтобы можно было отследить демографию, но этим давно никто не занимается. Поэтому, если правда ищете работу, можете помочь навести тут порядок.

— С удовольствием, — закивал Тамаш.

— Вот и славно, — рассеяно кивнул настоятель, — а вы пойдемте за мной.

Он махнул Эстер и снова повел ее бесконечными коридорами. Эстер почти сразу потеряла счет спускам и подъемам и наконец не выдержала:

— Я не найду дорогу, — чуть не плача, проговорила она.

Лекарь посмотрел на нее удивленно, словно услышал какую-то нелепость, и вдруг растерялся.

— Ох, простите. — Он хлопнул себя по лбу. — Сюда так давно никто не заходил. Я и забыл, что можно заблудиться. Не переживайте, жилые комнаты на самом верху — вас выведет любая лестница.

— А почему так мало людей? — задала Эстер давно мучавший ее вопрос.

— До окончания сезона урожая здесь почти всегда так пусто, — пожал плечами юноша. — Служители тракта нужны в полях и на дорогах, а рабочему люду некогда отвлекаться на хвори. Вот позже, когда начнутся дожди, сюда потянутся и болящие, и молодые лекари. А может, и кто из стариков заглянет погреть кости.

— Пожалуй, тут погреешь… — Эстер поежилась.

— Да, это точно. — Молодое лицо осветила неожиданно приятная улыбка.

— А какое вы для меня дело придумали? — улыбнулась в ответ Эстер, разглядывая своего попутчика.

Под внимательным взглядом юноша неожиданно засмущался, отчего стал выглядеть моложе.

— Да в общем и не дело это. Так, ерунда, — отмахнулся он.

— Но мне все равно интересно, — польщенная его смущением, снова улыбнулась Эстер.

— Тут у нас с зимы две постоялицы. Точнее — одна, и с ней девочка маленькая.

— Больные?

— Женщина — да. И уже давно. А вот девочка мается. Тяжело ей тут. И на больную смотреть тяжело. И одиноко. И пацанята новые ее обижают. Совсем зачахнет. Жалко малявку.

— Как я могу помочь? — искренне спросила Эстер.

— Я и не знаю, признаться, — развел руками лекарь, — но может, вам не в тягость будет приглядеть за девочкой? Ну чтоб хоть не так тоскливо ей было?

— А женщина? — тревожно спросила Эстер. — Она поправится?

— Не думаю, — глядя в сторону, ответил лекарь. — Она пришла сюда уже больная и сильно ослабленная. Все, что мы можем, — это облегчить ее уход.

Эстер остановилась, пытаясь совладать с собой. В ушах звенели последние слова настоятеля.

— Безнадежная? — переспросила она, надеясь, что неправильно все поняла.

— Да. Мне жаль.

«Безнадежная» — слово вспыхнуло в голове и заметалось, вытесняя остальные мысли. Все, кроме одной: «Что будет с Тамашем?» Эстер вдруг почувствовала, как страх железной лапой придавил грудную клетку, и стало нечем дышать. Коридор поплыл перед глазами; ноги отчего-то сделались совсем мягкими. А потом все резко потемнело, и в следующий момент она каким-то образом уже оказалась на руках у молодого человека. Прямо перед собой, слишком близко, она увидела его взволнованное лицо и разом разглядела то, что не заметила раньше: и россыпь веснушек на тонком носу, и усталые серо-зеленые глаза, и забавный русый вихор, который торчал в противоположную остальным волосам сторону. Эстер глянула на красивые тонкие губы и вдруг… залилась румянцем.

— Ох, простите. — Юноша от неловкости тоже покраснел и поспешил поставить Эстер.

— Меня зовут Эстер, — переводя тему, быстро выпалила она.

— Ой, как неловко, — растерялся парень. — Я тут совсем забыл о приличиях. Абель. Мастер-травник.

— Травник? — удивилась Эстер, забыв о минутной неловкости. — А как же ваше зрение?

— Я только вдаль не вижу, — улыбнулся Абель, — а травы издалека не собирают.

— Приятно познакомиться, — смущенно пробормотала Эстер, вспомнив нечаянные объятья.

Она с излишней тщательностью принялась поправлять многочисленные складки на юбке. Травник натянуто прокашлялся, заполняя неловкую паузу и неуверенно предложил:

— Ну пойдемте? Или я вас напугал? Я… право, простите, — окончательно стушевался Абель. — Я совсем забыл, как люди общаются между собой. Нам здесь не до того. А с лета еще и пусто совсем.

— Не переживайте, — по-доброму улыбнулась Эстер, и неловкость растаяла.

Абель неуверенно улыбнулся в ответ и неожиданно предложил:

— А пойдемте я покажу вам замок?

— Замок? Это разве не монастырь? — удивилась Эстер.

— Монастырь, конечно, но строился как замок, — пояснил травник. — Его в давние времена король отобрал у кого-то из знати. И хоть все пришло в запустение, но здесь есть на что посмотреть.

— Я видела барельефы — искусная работа, — со знанием дела ответила Эстер.

— Тогда пойдемте, — позвал Абель, — а перед ужином я познакомлю вас с девочкой.

Они снова пошли длинными коридорами, но в этот раз Абель не спешил и не витал в своих мыслях. Он со знанием дела и большой любовью рассказывал о необычном строении. Открывал потайные комнаты. Показывал прекрасные залы, обустроенные в естественных полостях, и многочисленные ходы, прорезанные прямо в теле горы. Оказалось, что замок почти не имеет сквозных коридоров, кроме верхнего этажа, где ранее располагались комнаты для прислуги. На других же уровнях коридоры то и дело утыкались в комнаты: великолепные залы с наборными полами из разноцветных каменных плиток, которые позднее приспособили под склады; жилые палаты, служившие опочивальнями кому-то из знатных семей древности, а сейчас заставленные спальными койками так, что между рядами едва могли протиснуться двое идущих навстречу друг другу. Была даже старинная библиотека с высоченными потолками и книжными полками, вытесанными прямо в скале. К верхним книжным ярусам вели ажурные каменные мостики и лестницы. Вот только на потускневших от вековой пыли полках царил страшный беспорядок. Часть книг валялась на полу, в узорчатых перилах местами не хватало целых секций.

— Почему здесь все так запущено? — через некоторое время поинтересовалась Эстер.

— Нас слишком мало, — грустно ответил травник. — Мы не можем позволить себе жить здесь постоянно. А без пригляда все ветшает.

— Почему же не пригласить кого-то наместником? Пусть бы жил да приглядывал за хозяйством?

— Вы все правильно говорите, — печально улыбнулся Абель. — Только нам ведь запрещено просить плату, а значит, и платить наместнику тоже нечем. Здесь даже сами лекари не хотят служить — на тракте какой-никакой, а достаток есть. А тут что? Сюда приходят в последней нужде. Какой уж с них спрос? Да вот еще мальчишки-подкидыши на обучении. Их за зиму знаете, сколько набирается?

— И вы всех принимаете?

— Тех, кому сравнялось девять, принимаем до первого испытания. Если есть в ребенке дар к врачеванию, то его берет кто-то в ученики.

— А он разве не у всех есть? — брякнула Эстер и тут же прикусила язык.

Абель подозрительно на нее посмотрел, но на вопрос ответил:

— Не у всякого есть талант приручить свой дар.

— И что же делают с ребятами, которые не прошли отбор? — оглядываясь по сторонам, словно в поисках отвергнутых лекарей, спросила Эстер.

— Идти им все равно некуда, — развел руками Абель. — Большинство остается в монастыре внизу. Кто-то потом уходит за вольной жизнью, кто-то остается. По-разному бывает.

— Я не так себе это представляла, — безрадостно вздохнула Эстер.

— Вы знаете, — улыбнулся Абель, — я удивлен, что вы вообще себе что-то об этом представляли. Откуда вы?

От вопроса Эстер растерялась. В дороге никому из них не пришло в голову обговорить, что отвечать на самые обычные вопросы, и она лихорадочно перебирала в голове разные версии, одна другой нелепей. Заметив ее смятение, Абель добродушно махнул рукой:

— Не волнуйтесь, я просто спросил. Так, для разговора. Ладно, пойдемте. А к постояльцам отведу завтра.

Сианг-Джи — былое

Монетка жалобно тренькнула и взмыла вертикально вверх. Ребристые желтые грани блеснули в неярком свете, и по стенам крохотной комнатки пробежали светлые блики. Вигмар ловко поймал тяжелый кругляшек и, довольный, шлепнул на стол.

— Согласись, удачно вышло, да? Хорошая была идея: продать твою заначку на карнавале за перевалом, а сюда принести безделушки орков. Вырученного как раз хватит, чтобы возместить дому Чайной Розы наш с тобой весенний конфуз с пропажей их барахла.

Ягори мрачно покачала головой:

— Мы неплохо продали вещи орков, а сделка на карнавале была действительно удачной, но все вместе это едва покроет потери Чайной Розы после того, как у нас увели их товар. Мэй-Гу не за доброе сердце стал главой синдиката. Я бы не обольщалась.

— Ну так мы и не с пустыми руками: я же предлагаю возместить ему все потери, чтобы спокойно дальше вести дела.

— Вигмар! — одернула Ягори. — На тебе все еще висит история с карточным долгом, и у Мэй-Гу в ней свой интерес. Как ты собираешься расплачиваться?

— Пусть тебя это не беспокоит, — безмятежно потянулся сианджиец. — Есть у меня одна идея.

Ягори смерила брата мрачным взглядом.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Вигмар. — Торгую я лучше, чем играю в карты. Смотри!

Он аккуратно достал из-за пазухи небольшой сверток и, выдержав театральную паузу, развернул тряпицы. Ягори ахнула: на руке лежала тончайшей работы серебряная брошь с блестящим черным камнем.

— Откуда она у тебя?

— Не ожидала, а? — Довольный произведенным эффектом, Вигмар поднял вещицу поближе к свету.

— Но откуда? — снова спросила девушка.

— Это Берк, — гордо объявил Вигмар. — Он нашел ее после погрома на стоянке даллов, а на болоте, перед тем как мы попрощались, отдал мне.

— Потрясающе. — Ягори провела пальцем по драгоценным завиткам и вопросительно глянула на брата. — Тебе не кажется невероятным, что она снова у нас? Ты ведь давным-давно продал ее, чтобы расплатиться за нашу свободу. Потом Эстер украла ее у своего же отца, потом потеряла, и вот брошь снова у тебя. Она правда досталась тебе от матери?

— Да, — неохотно ответил Вигмар.

— Она что-то говорила про эту вещь?

— Ягори, она говорила, что это большая ценность. Но когда передо мной встал выбор — продолжать выполнять грязную работу для гильдии наемников там, за перевалом, или выкупить наши шкуры — я решил, что ценность ее выражается в полновесном золоте. Какой смысл об этом говорить?

— Смысл в том, что я ничего не помню про наших родителей, — серьезно ответила девушка.

— Вот и не надо, — отрезал Вигмар. — Я помню, и от этого только хуже.

— Но так не должно быть, Вигмар, — не согласилась Ягори.

— Хватит быть занудой, — передернул плечами сианджиец. — Оставь прошлое мертвым. Нам с тобой надо жить дальше.

— И что ты предлагаешь? — вздохнула девушка.

— А вот что: наша общая знакомая — мадам Фурен — женщина предприимчивая. Кроме публичного… дела, так сказать, она проводит подпольные торги. Эта безделушка, — он легонько подкинул украшение, — уже вызвала оживление, а ее пока даже никто не видел, кроме самой мадам.

— Мне эта идея не нравится.

— Ягори, когда я в первый раз ее продал, тебе все нравилось. Хватит валять дурака, мы не в том положении.

— Возможно… Но мне все равно это не нравится.

— Значит, придумай, как тебе с этим жить. Аукцион состоится завтра.

Он завернул тряпицы и хмуро сунул украшение за пазуху.

На следующий день ближе к вечеру Ягори и Вигмар, одетые в простые темные накидки с глубокими капюшонами, покинули склады у причала и направились в верхний город и дальше — к востребованному у наиболее состоятельных посетителей публичному заведению. У двери их встретила сама мадам и проводила в небольшую комнату, в которой, казалось, целую вечность назад Ягори встречалась с братом, перед тем как они сбежали из Сианг-Джи. На этот раз закуски им не предложили, мадам лишь забрала украшение и молча удалилась.

Вигмар сноровисто расшнуровал пояс и скинул верхнюю накидку. Под ней оказался атласный, желтый с черным халат с широкими рукавами, отделанный богатой вышивкой и перехваченный атласным поясом.

— Непривычно видеть тебя в таком наряде, — улыбнулась Ягори.

Вигмар неловко повел плечами.

— Мне тоже. Но сегодня это больше подходит случаю, чем те наряды, в которых я сюда наведываюсь.

Ягори улыбнулась, вспомнив их последнюю встречу в этом заведении, и тоже сняла накидку. Под простой материей девушка была одета в шелковое платье, схожее с одеянием брата.

— Тебе надо чаще наряжаться, — по-доброму улыбнулся Вигмар.

— Поводов как-то негусто, — буркнула Ягори. — Что дальше?

— Мадам Фурен предъявляет лот и возвращает мне, — пояснил Вигмар. — Потом идут торги, и по завершении я встречаюсь с покупателем или его представителем здесь, чтобы закончить сделку.

— И часто ты так торгуешь?

— Только когда бывает что-то особенное.

— Да, это определенно тот случай, — хмыкнула Ягори.

В этот момент дверь отворилась и снова появилась мадам.

— Будь осторожнее, — серьезно произнесла женщина. — Этой вещью интересуются влиятельные люди.

Она передала Вигмару миниатюрную шкатулку.

— Продавец же не разглашается. Что мне может грозить? — беспечно отмахнулся сианджиец.

— Мое дело предупредить, — сухо ответила мадам. — После торгов приведу покупателя, и дальше уже сами.

И она, не задерживаясь, вышла из комнаты.

Ягори рассеянно потерла лицо и присела на кушетку. В груди непривычно часто стучало, а над губой выступила испарина.

— Ты в порядке? — с сомнением спросил сестру Вигмар.

— Не обращай внимания. Сколько идет аукцион?

— Зависит от количества ставок.

— Тогда хорошо бы он шел подольше.

Прошло немало времени. Вигмар успел вальяжно устроиться в подушках и крутил в руках кубик головоломки, появившийся невесть откуда, а Ягори тихонько дремала, откинувшись к стене. Но едва послышался звук открывающейся двери, как оба настороженно подобрались, хотя и остались сидеть.

— Аукцион состоялся, — тожественно произнесла мадам Фурен и объявила цену.

Вигмар застыл с открытым ртом.

— Вы готовы завершить сделку? — нетерпеливо позвала его мадам.

— Зря мы это затеяли, — пробурчала Ягори.

— Только после предъявления оплаты, — опомнился Вигмар.

— Покупатель желает встретиться лично. Вы согласны?

— Да, пускай заходит.

— Нет, — сухо отказала мадам. — Я не знаю, во что ты ввязался, но только на этот аукцион ни один из покупателей не явился лично. Здесь только представители. А таких яростных торгов я вообще не припомню.

— Нам только лучше, — улыбнулся сианджиец.

— Мне так не кажется, Вигмар, но дело твое. Для завершения сделки вам назначена встреча. Мой процент ты знаешь.

Она передала сложенную вдвое бумажку и удалилась.

Через час после торгов Вигмар и Ягори, переодетые в обычную дорожную одежду, стояли перед массивной деревянной дверью, украшенной инкрустациями и резьбой. С высокой стены, в которую была врезана эта дверь, свешивались гибкие зеленые лианы с редкими глянцевыми листьями. За стеной поднималось неказистое трехэтажное здание, которое выделялось на фоне остальных особняков богатых кварталов простой, монументальной формой и почти полным отсутствием декора. Исключение составляла та самая великолепная дверь и изящные ступенчатые четырехугольные крыши. Свет нигде не горел.

Вигмар глянул по сторонам, почесал нос и решительно постучал круглым набалдашником. Дом ответил гулкой тишиной.

— Кто здесь живет? — вполголоса спросила Ягори.

— Как будто бы никто, — пожал плечами Вигмар. — Болтают, что там когда-то накрыли банду заговорщиков, и дом никто так и не перекупил.

— Нам точно сюда?

— Адрес верный.

Он снова постучал, и на этот раз дверь отворилась, противно скрипнув застарелыми петлями. На пороге застыл невзрачный молчаливый слуга, почтительно согнувшись в поклоне и приглашая внутрь темного помещения. Вигмар уверенно шагнул, и Ягори последовала за ним. А невысокий привратник шмыгнул вперед и в полной тишине двинулся в глубину здания, освещаемый только лунным светом, сочившимся сквозь увитые плющом окна.

В молчании и темноте они пересекли этаж и поднялись по широкой лестнице, очертания которой терялись в просторных темных углах. Так же молча пересекли второй этаж и поднялись по другой лестнице — копии первой. На третьем этаже слуга вывел их на балюстраду, протянувшуюся вокруг здания, и сопроводил в укромную лоджию на противоположной от улицы стороне. Дом оказался последним в ряду особняков и тыльным фасадом выходил к скалистой каменной чаше, в которой расположился Бай-Чонг.

Слуга поклонился и незаметно растворился. Брат с сестрой остались одни.

Вигмар огляделся — если не считать расколотого вазона, лоджия была абсолютно пуста.

— Покажите товар. — Из темноты раздался требовательный женский голос, и Ягори поежилась от смутного беспокойства.

— Я не работаю вслепую, — категорично возразил Вигмар. — Это мой товар, и я решаю — кому и по какой цене его отдать.

— Были торги. Цена вас устроила. Предъявите товар.

— Где оплата?

Из темноты вылетел маленький черный мешочек и мягко плюхнулся к ногам Вигмара. Тот подобрал вещицу и развязал шнуровку: на руку высыпались круглые камушки и заблестели гранями в тусклом лунном свете. Вигмар задумался, прикинул вес на ладони и после паузы объявил:

— Я не приму это, пока не проверю подлинность камней.

— Справедливо, — отозвалась невидимая собеседница. — Тогда предлагаю вам остаться у меня на ночь, а утром я отправлю за ювелиром, чтобы вы могли удостовериться в искренности моих намерений.

— Слишком сложно. У меня нет желания ночевать здесь.

— Зато ты очень спешишь продать вещь, за которую ваши родители отдали жизни, не так ли?

Повисло потрясенное молчание.

— Кто ты? И что тебе об этом известно?

— Ну… Судя по твоему ответу, я, выходит, ваш друг семьи.

Из затененного углубления у дальней стены вышла гибкая тень — одетая во все черное высокая, стройная женщина. Незнакомка остановилась, не дойдя несколько шагов до освещенного луной прямоугольника, и выжидательно замерла.

— Дурацкий розыгрыш, — недовольно буркнул Вигмар. — Или заканчивайте свой спектакль, или сделка отменяется.

— Вейшенг, ведь так тебя звали? И малышка Ян-Гойли, верно?

Ягори растерялась и оглянулась на брата. Но тот исподлобья смотрел на неизвестную и незаметно подбирался к звездочке, припрятанной в рукаве.

— Ой, будь так любезен, не порть мне настроение, — капризно отмахнулась женщина. — Мой слуга прикончит вас до того, как ты достанешь… не знаю… Что там у тебя в рукаве? Нож? Лучше убери руки и выслушай меня.

— Если бы мне платили за разговоры, я бы давно купался в золоте, — фыркнул Вигмар. — Мне не интересно, каким демонам ты заплатила, чтобы добыть эту информацию.

— Мне думается, твоя сестра не согласна. Ведь так, Ян-Гойли?

Ягори снова вопросительно обернулась на брата.

— Мы уходим, — отрезал Вигмар.

— Ян-Гойли, а ты что скажешь? — продолжала настаивать женщина.

— Я… Мы…

— Вы — двое сирот, — перебила женщина, — которые, судя по всему, ничего не помнят о своем прошлом. А между тем, я могла бы что-то вам рассказать.

— Зачем тебе это? — перебил ее Вигмар.

— Ну, я вроде как искала вас эти годы. Не хотите все-таки послушать?

Высокая, нескладная Сю-Ин, понурив голову, стояла у ступеней храма. Мелкий моросящий дождик собирался каплями на черных волосах, подвязанных белой лентой. Капли повисали тяжелыми бусинами и падали на белоснежное траурное одеяние. Там, в глубине храма, на постели из белых ирисов лежал ее муж. Высокий, стройный. Такой родной. И такой красивый. Чуть ранее она сама зажгла свечу в его ногах и положила в рот серебряную монетку — единственную, которая у нее была.

Она стояла, а в руках расплывались, напитавшись дождем, простые белые конверты — знак внимания от немногочисленных близких, которые поспешили испариться, едва исполнив формальности.

Сю-Ин стояла одна, не в силах зайти в храм и снова заглянуть в лицо усопшему: иначе придется поверить, что все взаправду. А так можно стоять здесь под мелким осенним дожем и ждать, что вот он прибежит, накинет плащ и отругает за забывчивость. Что-нибудь глупо пошутит, и они побегут, обнявшись, в свой маленький домик. Бедный, неказистый, но свой!

Был. Больше его нет.

Кто она теперь? Опять сирота? Хуже — вдова сироты. Гвоздь на пепелище, ненадолго пригретый у очага, и снова ничей.

Сю-Ин молча отдала горстку медяков подошедшим служителям и не глядя пошла прочь.

Все равно куда. Только подальше отсюда, где нет у нее больше ни дома, ни семьи.

А за спиной уже сноровисто заколачивали простой деревянный гроб.

Город шумел. Очередной безымянный город, каких уже было много на ее пути. Город, где она будет стыдливо прятаться от городской стражи, и где, может быть, раз в день сможет позволить себе чашку риса — все ее скудное пропитание. Хотя скоро и на это не останется денег: не больно-то расщедрились те, кто называли себя родней. Да и какая родня у двух сирот? Так, знакомцы, что время от времени делили с ними крышу и хлеб. И напоследок подкинули мелочи в поминальных конвертах. Вот и вся родня. Никто не предложил разделить с ней кров. А она и не спрашивала.

Она ушла.

В дороге кто-то подсказал, что в городах бездомным раздают пищу. Но в каких городах, она не знала. И она шла в надежде повстречать такое место, где бы сыскалось ей новое пристанище.

В одном из переулков попалось грязное, сорванное со стены объявление, в котором служба префектов приглашала всех желающих пройти обучение и вступить в ряды полицейской службы. Сю-Ин отстраненно поглядела на бумажку и хотела пойти дальше, чтобы поискать укрытие на ночь, но из соседнего переулка вдруг донесло аромат свежих пряников. Изумленная, она застыла. Это же был праздник Осени. Вот почему город так радуется. Вот почему шумят улицы. Сердце внезапно стиснула тоска — когда-то давно, в другой жизни, они с мужем всегда выбирались из деревни в город, чтобы полакомиться лунными пряниками и посмотреть на праздник.

В другой жизни. Да.

Она вздохнула и собралась уходить, как вдруг навстречу вывернул полицейский патруль. Завидев оборванную, растрепанную фигуру, полицейские подобрались и, кивнув один другому, пошли наперерез. У Сю-Ин сердце ушло в пятки. Но на рыночной площади пробило полдень, и стражники, махнув на нищенку рукой, двинулись обратно, обсуждая, что ждет их в казармах на обед.

Сю-Ин снова внимательно посмотрела на оборванный листок — никаких уточнений, ни пола, ни рода, ни семейного положения.

Все желающие.

И впереди те двое, что обсуждают грядущий обед.

— Что значит, на полицейскую службу⁈ — Толстый субпрефект возбуждено размахивал смятым грязным листком. — Да ты в своем уме? Нужна мне, что ли, тут оборванка⁈

Сю-Ин, уставшая, со сбитыми ногами, все в той же одежде, в которой покинула родную деревню, стояла в небольшой светлой комнатушке. Путь до нее оказался почти непреодолим: ухоженный, благополучный район — не место для бродяги. И она не зря его прошла — просто так она не уйдет. Пусть попробует, толстяк.

— Все желающие, — упрямо повторила Сю-Ин.

— Никаких мне тут желающих! Женщин не принимаю на службу!

— В бумаге сказано — все желающие, — снова повторила Сю-Ин. — Я желаю.

— А ну проваливай, пока я тебя не выкинул! — затряс красными щеками толстяк. — Желает она тут!

Сю-Ин только ниже склонила упрямую голову: или ее возьмут, или она умрет от голода. Отступать все равно некуда.

— Что за крики? — вмешался третий голос.

Из бокового прохода показался высокий ухоженный господин.

— Господин префект! — бросился к нему толстячок. — Да вы поглядите! На службу, говорит, ее!

— И что, вправду на службу тебя? — спокойно поинтересовался префект, разглядывая оборванную траурную одежду и жалкий вид просительницы.

— Сказано — все желающие, — повторила Сю-Ин, не поднимая головы. — Я желаю.

— Что, правда так сказано, господин субпрефект? — деланно удивился пришедший.

Толстяк промолчал и покраснел еще больше.

— А ну-ка, дайте бумагу. — Префект двумя пальцами поднял к глазам грязный листок и бегло ознакомился. — Кто готовил текст?

— Я, господин префект, — неохотно признался толстяк.

— Ну тогда это ваша проблема, — безразлично заключил префект и пренебрежительно отбросил объявление. — Власть должна исполнять обещания.

Он обернулся к Сю-Ин, так и стоявшей в почтительном поклоне.

— Ты принята, дорогуша. Смотри, как бы теперь удержаться.

Сказал и элегантно растворился в боковом проходе.

И Сю-Ин держалась. Изо всех своих небольших сил. Держалась, чтобы не отставать от парней на пробежках. Держалась, когда получала удары в учебных боях. Держалась, когда слезы готовы были прорваться. Она держалась и старалась не быть худшей. Самой слабой. Самой последней. Ради того, кто дал ей шанс. Ради его одобрения: сдержанного кивка, беглого взгляда. Элегантного жеста. Чтобы он знал — она не подвела.

И она сама не заметила, как снова обрела семью. Как перестала быть одна.

И мир снова встал на место. Совсем другой, но снова ее.

— Что ж, госпожа Сю-Ин. — Префект задумчиво почесал кончик носа и внимательно посмотрел на девушку.

Сю-Ин почти не дышала. Ведь он едва ли не впервые за все эти годы обратился к ней прямо. И не просто обратился — вызвал в свой кабинет! Она стояла в почтительном поклоне, от волнения даже не успев рассмотреть, каков он был — этот великолепный кабинет.

— Кажется, пришло время отплатить за кров и еду, которые мы тебе давали столько времени, — продолжил префект, разглядывая шелковую картину в половину стены.

— Служу Императору! — вышло глупо и неторжественно, куда-то себе в пупок.

Она расстроилась, что снова оказалась недостаточно хороша.

— Это хорошо… — протянул префект. — У меня для тебя есть дело.

Дело! Для нее? Может быть, она все-таки не была хуже всех?

Он пошелестел бумагами и продолжил:

— Из столицы пришел запрос — направить солдата для прохождения секретной службы.

— Благодарю за доверие!

— Отблагодари достойной службой, — кисло отмахнулся префект. — Ты отправляешься в Бай-Чонг и там примкнешь к повстанцам. Это хитрые, изворотливые гадины, которые плетут интриги и подрывают власть нашего императора. Будешь мне докладывать.

— Готова нести службу! — И снова получилось куда-то себе в пупок.

Префект закатил глаза, словно разговаривал со скудоумной.

— Говоришь, как солдафон. Ты агент, запомни это. Теперь плата за ошибку — смерть. И не заставляй меня сомневаться — ты даже не лучший солдат. Ты — девчонка. Но девчонку повстанцы не ждут.

Сю-Ин молча поклонилась еще глубже.

— Ой, иди. — Нетерпеливый взмах. — Подробности узнаешь у субпрефекта.

И она пошла. По зову долга. По приказу того, кто стал ей семьей. И кто теперь вынуждал покинуть единственный дом ради чужого, незнакомого города и чужих, незнакомых людей. Но она честно служила ему: подглядывала и подслушивала, и считала дни, когда сможет представить отчет. А дни все шли. Месяц. Другой. Третий. Но она ждала. Высматривала. Вынюхивала. Пока он не вызвал снова.

— Итак? Твое мнение?

Шесть долгих месяцев спустя, в безымянном закоулке грязных трущоб Пин-Мин господин префект снизошел до того, чтобы лично послушать ее доклад. И она не подведет!

Сю-Ин почтительно поклонилась и доложила:

— Доходы организация получает от незаконной деятельности. Род занятий: заказные убийства, слежка, вымогательство. Управляется тремя старейшинами. Оперативной работой руководит капитан Фенг — единственный, кто вхож к старейшинам. И, возможно, состоит с ними в родстве.

— Хм… А что известно о заговоре?

— Организация не проявляла интереса к подрывной деятельности.

— Это не то, что я ожидал услышать, — скривился префект, и Сю-Ин кольнуло чувство вины.

— Виновата, господин префект! Однако мне удалось выяснить, что в организации имеется ценность, которую охраняют от внимания императора.

— А вот это уже интересно. И что же за ценность?

— Мне неизвестно. Об этом знают только старейшие и, вероятно, капитан Фенг.

— Ага, — деловито потер ладони префект, — полагаю, для нашего дела будет очень кстати, что ты девчонка. Ты же меня поняла, да?

— Так точно, господин префект.

Внутри все заледенело — неужели она сможет?

Но она смогла — ради одобрения того, кто дал ей шанс. Она проглотила свою гордость. И свою стыдливость. И молча глотала по ночам горячие, ненавистные слезы. Не смея ослушаться и проклиная того, кто дал ей шанс. А еще, проклиная того, с кем делила теперь ложе — за то, что был с ней безукоризненно аккуратен. За то, что никогда не смотрел свысока. За его отстраненную нежность. Уж лучше бы кричал. Пусть бил бы ее наотмашь. Тогда она смогла бы его ненавидеть.

Но ненавидела она другого — холеного и высокомерного.

— Какие успехи?

Снова этот снисходительный голос. Неужели прошло шесть месяцев?

И снова Сю-Ин стояла, почтительно склонившись. Вот только в глазах ее не было почтительности, а щеки пылали от обиды и гнева.

— Капитан скрытен и неразговорчив, господин префект. — Внутри все леденело от собственной дерзости, но она знала, что ни слова не скажет ему — этому холеному тонкому человеку.

— Мне кажется, или ты недостаточно верно служишь императору?

— Виновата, господин префект.

А щеки пылали все ярче.

— Еще как виновата! — Префект швырнул в стену свой шелковый веер.

Изящная вещица осы̓палась кучкой переломанных щепок.

Вот он. Настоящий. Злой. А нет тот ухоженный, благовоспитанный и справедливый отец.

— Я держу отчет перед личной секретной службой императора! Ты же понимаешь, что это значит?

— Так точно, господин префект.

Предательские щеки, не горите так ярко!

— А мне кажется, что нет! — Префект вскочил. — Если до следующего раза не найдешь сведения о том, что охраняет организация, я заберу это силой.

Он взволнованно вытер высокий лоб.

— А ты… ты живешь и спишь с заговорщиком, — сказал, словно плюнул грязью. — Никто не будет разбирать, по чьему ты там указу. Тебе все ясно?

— Да, господин префект.

И ей стало все окончательно ясно. Она не была никогда ему кем-то. Она все та же ничья дочь. Сирота. И по-прежнему никому не нужна.

А капитан?

Хотя что капитан… Она предатель. Змея, забравшаяся в теплое ложе.

Ну что ж… пусть будет так. Еще шесть долгих месяцев впереди. Месяцев, когда она забудет, что она ничья дочь. Что она ничей солдат. Шесть месяцев, когда она будет просто женщиной. Его женщиной. А потом можно и умереть.

Все равно никто не вспомнит.

И она дарила ему нежность. Отчаянную. Безысходную.

И считала дни.

А дни убывали пугающе быстро.

Пока их не осталось совсем.

— Капитан Фенг? — тихонько позвала Сю-Ин.

Капитан неохотно отложил свиток и хмуро посмотрел на вошедшую.

— Могу я с вами поговорить?

— Нет. Я занят.

— Это важно, — умоляюще проговорила Сю-Ин.

— Не думаю. — Как всегда категоричен.

Она неуверенно помялась.

— Капитан. Это действительно важно.

Фенг обреченно вздохнул.

— Говори. Только быстро.

Сю-Ин набрала воздуха:

— Я агент императора.

— Я в курсе. Что-то еще?

Она застыла, а он невозмутимо спросил:

— У тебя есть еще что сказать?

— Тогда… вы… и я… почему?

Зачем дрожат эти предательские слезы!

— Потому что пока ты здесь, император не направит мне другого шпиона, которого мне снова придется вычислять.

Слезы все-таки хлынули.

— Что? Расстроилась? — Он усмехнулся. — Думала, это ты такая молодец?

Как больно. Сю-Ин проглотила слезы. А со слезами и разом все остальные чувства — она заслужила.

И она стояла, словно забытый кем-то пустой сосуд. Некрасивый, надтреснутый, заляпанный чужими жирными пальцами.

— Мне все равно, — глухо проговорила она. — Если я через два дня не доложу о сокровище, которое вы охраняете, тайная служба заберет его силой.

— И почему ты мне об этом говоришь?

Образ — тонкий, холеный, надменный всплыл перед глазами. Сю-Ин ответила:

— Того, другого, я ненавижу сильнее.

— Ты думаешь, я в это поверю? — Усмешка, чуть-чуть несимметричная, с горчинкой, тронула его тонкие губы.

— Мне все равно, — отрешенно проговорила она, — но только через два дня я ничего не доложу. Когда явится тайная полиция, я буду для них просто одной из вас.

И она сдержала слово. А тот, другой, холеный, сдержал свое. И она была просто одной из многих. Той, которая подрывала нерушимую власть императора.

— Сю-Ин? — Фенг привалился к стене рядом с ней.

— Что, капитан?

— Ты ведь не отлучалась. Я сам видел. Кто сдал новое укрытие?

— Я не знаю, капитан. Мне не говорили, что есть второй агент.

А внутри такая пустота. Почему бы не умереть? Кто о ней вспомнит?

За дверью что-то громыхнуло, и с потолка посыпалась штукатурка.

— Почему ты мне открылась? — зачем-то спросил капитан.

— Я не могла по-другому. — Она грустно опустила глаза. — Я… полюбила вас, капитан.

— Знаю, Сю-Ин. — Он поцеловал ее в макушку — отчаянно и нежно. — Я тебя тоже. Но я не мог сказать. Прости.

— Я вас люблю, капитан. Мне не за что вас прощать.

За дверью что-то снова грохнуло, и из стены выпал кусок.

— Пошли, — он тронул ее за руку, — надо выбираться. Теперь остались только мы.

И они ушли.

Далеко.

Но недостаточно.

У великого императора длинные руки. И зоркие глаза.

От таких не убежишь.

Сю-Ин стояла, низко опустив голову. Мелкий моросящий дождик собирался каплями на черных волосах. Капли повисали тяжелыми бусинами и падали на грубое, домотканое одеяние. На примятой траве, среди поздних осенних цветов лежал капитан — ее муж.

Невысокий. Коренастый. В простом дорожном одеянии. Суровое обычно лицо казалось спокойным. Она зажгла свечу, но дождь не дал огню разгореться, и свеча, испустив сизую струйку, сиротливо мокла у ног усопшего. Монетки не нашлось — последнюю Сю-Ин отдала за мешочек риса. Она проглотила так и не пролившиеся слезы и отвернулась. В бессильно повисшие руки крепко вцепились горячие детские ладошки. Две черноволосые макушки уткнулись в складки одежды.

Она стиснула маленькие ручки: вот он — ее оплот. Ее хрупкий, но нерушимый маяк.

— Пойдемте. — Она мягко подтолкнула детей. — Надо уходить.

И она будет идти. Столько, сколько сможет. А потом будет идти дальше. Потому что теперь она не одна. Теперь у нее есть для кого жить.

За спиной осенний лист тихо опустился на лицо капитана.

— Ну вот, собственно, и все, ребятишки. Больше мне ничего неизвестно. — Женщина развела руками. — Я знаю только, что вскоре после этого она была убита. А теперь, столько лет спустя, ты объявляешься здесь и на весь Бай-Чонг отсвечиваешь тем, за что много отличных людей положили головы.

— Допустим, — хмыкнул Вигмар, — а твоя роль здесь какая?

— Я была одной из немногих, кому удалось скрыться в ту ночь.

— Почему наша мать убежала одна? Почему вы не встретились позже, и откуда ты знаешь, что было потом?

— А ты мне нравишься, Вейшенг.

— Меня зовут Вигмар.

— Ладно, как скажешь, Вигмар. — Женщина примирительно подняла руки. — И все-таки я приглашаю вас остановиться здесь на ночь. Я бы о многом хотела вас расспросить. И поскольку та вещь вам без надобности, предложение по цене остается в силе. Мне она дорога̓ как память о близких людях.

Вигмар переглянулся с Ягори, и девушка едва заметно кивнула.

— Утром я заберу камни, чтобы проверить, — нехотя ответил Вигмар. — Если все честно — мы расстанемся. У меня нет намерения возрождать старые связи.

— Согласна. Я рада и этому.

Женщина проводила их в нижние комнаты с наглухо закрытыми ставнями и старой покосившейся мебелью, оставила масляную лампу и удалилась.

Оставшись одни, Вигмар с Ягори перешли на орочье наречие, чтобы быть уверенными, что их не подслушают.

— Не нравится мне она, — призналась Ягори. — Многовато предлагает за памятную вещицу.

— Согласен, но на нас висит та странная история с долгами. А её камней хватит и на долг, и на новую закупку.

— Тебе не кажется, что она не договаривает?

— Да я ни одному слову не верю!

— Ты говорил, что мать отдала тебе брошь перед смертью. Та женщина могла это как-то узнать?

— Нет, — покачал головой Вигмар. — Я ни с кем об этом не разговаривал. Ни на этой стороне, ни за перевалом. Никогда.

— Тогда нам стоит все-таки разузнать у нее подробности.

— Оно тебе надо? Зачем?

— Тебе не хочется расспросить о прошлом?

— Ягори, — непривычно посерьезнел Вигмар, — я ведь все помню: и отца, и мать. И тебя маленькую тоже. Но никого больше не было, ты понимаешь? Только мы четверо, — он вдруг запнулся, — сначала. Потом трое… Она врет. И завтра я разузнаю, в чем именно.

— Меня еще беспокоит, что мы ничего о ней не знаем, — покачала головой Ягори. — В том мешочке целое состояние, и говорит она как местная. Откуда здесь взяться тайному богачу? Мы с тобой так или иначе их всех знаем.

— Отдыхай, завтра постараюсь что-то разузнать.

Они распределили дежурства и устроились на остатках мебели.

Рано утром, еще затемно, Вигмар ускользнул в город. Неприметный слуга проводил его до двери, словно вовсе и не ложился, и запер засов.

Ягори покрутилась в надежде устроиться поудобнее, но сон не шел. Сквозь запертые ставни пробивался нежный розоватый свет, а с гор доносилось звонкое пение зарянок. В доме было тихо. Ягори задумалась, перебирая в голове события прошлой ночи, слова странной женщины, яркие, невнятные отрывки из собственного детства. И вдруг ясно, словно вживую, увидела себя с Вигмаром. Детьми. Они стояли на старых, выбеленных мостках, а впереди искрилась на солнце широкая водная гладь. Вигмар кривлялся. Она держала в руках удочку. Большие теплые руки обнимали ее со спины и направляли поплавок. И внутри нее неожиданно разлилась теплота. Окутала солнечным светом. Обняла добротой.

И Ягори растворилась в этом живом тепле, но вдруг поняла, что сон рвется, убегает, истаивает, а сама она падает в невообразимую глубину, отделенную от этой жизни — от нее самой и ее прошлого — огромной пропастью глубиной в тысячи лет. Она упала вглубь веков и вдруг осознала себя снова. Но кем-то иным. Она глядела на свои руки, и руки были другими — тонкие, красивые; белоснежная кожа будто бы светилась сама по себе; и все тело ее стало иным — легче, выше и наполнено неукротимым солнечным жаром. Она подняла взгляд. Восхитительный небесный простор узнал ее и ответил сиянием — ослепительным, страстным, манящим. И она приветственно вскинула руки, утопая в его необузданной мощи. Но вдруг небо укрыла тень. Большие белоснежные шапки встали на пути света и спрятали ярость в облаках. И она отделилась от света. И снова стала собой. А посреди безжизненной пустоши, в тени густых облаков стоял он. Нет. Не просто он. Ее душа. Сердце. И сама ее жизнь глядела из этой тени. Обнимала бездонным, благословенным мраком. Дышала покоем. Прикасалась сладостной негой. Ягори протянула белоснежные руки, и тьма коснулась их теплыми пальцами. Нежно скользнула по щеке, заправила сияющий локон, и вдруг прильнула к губам.

Острое, почти болезненное ликование на мгновение ослепило ее.

Покой.

И ощущение теплой земли под спиной. Ягори снова подняла взгляд. Небесная лазурь встретила ласковым солнечным светом. Под рукой мягко шелестела трава. Земля дышала теплом. Она поглядела на свои руки: тонкие белые пальцы переплелись с темными пальцами красивой мужской руки. Она повернула голову и встретилась с ним глазами.

— Любимая.

Королевство Агрия — архивы

Эстер и Тамаш спускались по узкой лестнице. Даже не лестнице, собственно, а каменной кишке, которая крутой спиралью заворачивалась в тело скалы и уходила вертикально вниз. Чем ниже они спускались, тем сильнее в воздухе пахло сыростью. На камне влажно блестели капли.

Сразу после скудного ужина, состоявшего из сырых овощей и фруктов, которые передали монахи из долины, Тамаш отыскал в одной из безымянных кладовок замка несколько факелов и теперь уверенно шел впереди. Эстер же осторожно спускалась чуть позади, внимательно глядя под ноги и держась рукой за мокрую стену. Нестерпимо хотелось спросить, скоро ли кончится спуск, но во рту пересохло, и казалось невозможным отвести глаза от ненадежных ступеней, иначе все — сорвешься. Она поначалу пробовала считать витки, но очень скоро сбилась и теперь просто переставляла ноги, ступенька за ступенькой.

Неожиданно Тамаш остановился, и она, увлекшись, с размаху ткнулась ему в спину, и по инерции вдвоем они сделали еще несколько неловких шагов. И только когда движение прекратилось, она осознала, что эти последние шаги они сделали по ровной поверхности. Эстер нерешительно выглянула из-за плеча лекаря и потрясенно ахнула.

Тамаш обернулся и не смог сдержать улыбку, глядя как на лице его спутницы восхищение борется с разочарованием.

— Впечатляет, правда? — негромко спросил он.

— Несомненно, — протянула Эстер, — но не совсем так, как я ожидала.

Тамаш повыше поднял факел и осветил просторную пещеру: с потолка огромными наплывающими гроздьями свисали сталактиты, а навстречу им тянулись оплывшие столбы сталагмитов. Местами они срастались и образовывали роскошные колонны. Цвет этих каменных наростов поражал монохромным узором: сотни лет вода, напитанная минералами, намывала тонкие слои отложений, и, когда с годами состав воды менялся, вслед за водой изменялся и цвет наслоений. И теперь каменных колоссов покрывали прихотливые разводы всевозможных оттенков бурого и коричневого.

Но Эстер поразило даже не это. Среди влажных, покатых, словно тающих силуэтов виднелись вросшие в камень исполинских размеров стеллажи, вытесанные прямо в скале. А на полках горбились невнятные кучки, вероятно, бывшие когда-то книгами.

— Это и есть твой архив? — почему-то шепотом спросила Эстер.

— Да, — так же тихо ответил лекарь. — Пещера уходит очень глубоко, и везде тянутся эти полки. А там, — он махнул рукой в густую черноту, — в самом конце есть озеро.

— Кто размещает книжное хранилище в пещере с озером? — возмутилась девушка.

— Мне кажется, озеро появилось позже, — возразил Тамаш. — Стеллажи уходят прямо в воду.

— Как это возможно?

— Не знаю, — развел руками лекарь. — Может, движение породы или землетрясение… Что-то изменило направление подземных вод, а время сделало все остальное.

— А где ты нашел ту страницу с легендой? Здесь же ничего не могло уцелеть — в такой-то сырости!

— Если честно, — слегка застеснявшись, ответил Тамаш, — свиток я нашел не совсем здесь. Он был наверху, недалеко от входа. Может, его просто обронили…

— Абель сказал, что замок отобрал король у кого-то из знати.

— Да, это так, — ответил Тамаш. — И меня тревожит, что бывший владелец собирал тайную библиотеку.

— Давай поищем, кто он — этот бывший владелец? — предложила Эстер.

— Неплохая мысль, — одобрительно кивнул Тамаш. — Предлагаю покопаться в книгах — может, что-нибудь уцелело.

Они двинулись вдоль стеллажей.

— Ты действительно спускался сюда ребенком? Один? — недоверчиво спросила Эстер через некоторое время.

— Не таким уж ребенком, — улыбнулся Тамаш. — Я обнаружил проход незадолго до выпускной коллегии и не успел все как следует изучить. А после выпуска меня почти сразу отправили на тракты.

— Без отработки?

— Да, для меня сделали исключение, — снова улыбнулся лекарь, — потому что, прознай народ, а народ бы обязательно прознал, что в монастыре есть всерадетель, здесь бы такое паломничество началось, что никаких лекарей не хватит. Поэтому мне вручили шитье и выпихнули топтать пыль. А возвращаюсь я сюда не так часто и подолгу стараюсь не задерживаться.

— А что это за история с советом?

— Сегодня прямо вечер вопросов, — усмехнулся Тамаш.

— Ну… — смутилась Эстер, — я ведь почти ничего не знаю. А ты никогда не рассказывал.

— А ведь и правда… Даже не знаю, с чего начать.

— С совета, — подсказала Эстер.

— Давай с совета, — согласился Тамаш. — Пока я учился, здесь все шесть лет оставался кто-то из старших целителей. Они оказались достаточно высокомерны, чтобы не стесняться обсуждать свои дрязги в моем присутствии, а я помалкивал и слушал. И делал выводы. И то, что я понял, меня совсем не порадовало. Обычные лекари, знаешь, не сильно богато живут. Это я — всерадетель, ты видела, на что способен мой дар. И мне в любом доме рады, едва только видят, каким шитьем меня отметила гильдия. А простым лекарям сложнее. Отказать в ночлеге человеку из гильдии, конечно, никто не посмеет, но лечить, как я, они не умеют. Они могут только смотреть своим даром. Поэтому, даже если они и действуют точнее деревенских знахарей, и лечение подбирают лучше, то больного все равно приходится поднимать обычными средствами — травами и отварами. А бывает, что и не помогают уже ни отвары, ни примочки. Оттого и благодарность простым лекарям редко бывает избыточной. Да что там, — он махнул рукой, — на пропитание едва хватает.

— И ты из-за этого поругался с советом?

— Не совсем, — неохотно ответил Тамаш. — Некоторых из нас изредка назначают в старшие целители. К сожалению, способности и достижения самого целителя при этом не играют никакой роли. Это чистой воды кумовство и покровительство. А старшие целители уже не топчут дороги. Их приглашают в богатые дома, многие даже оседают у кого-то из знати. Еще они получают право брать плату за свои услуги. И, поверь, они не стесняются. При этом никто из них не горит желанием наведываться в монастырь.

Тамаш вдруг рассмеялся, и Эстер удивленно на него уставилась.

— Прости, — пояснил он сквозь смех. — Просто ты не представляешь, какая стоит ругань, когда назначается принимающая коллегия на следующий год. Все старшие каждую весну собираются, чтобы утвердить состав принимающей коллегии на будущий год, потом те, кого выбрали в предыдущую весну, остаются принимать испытания, а остальные с радостью отправляются восвояси до следующего года. А испытания могут и на пару месяцев затянуться, если много детишек за зиму приведут или много выпускают учеников. А уж когда выяснилось, что кому-то придется все время оставаться со мной, чтобы заниматься обучением… Ох, что тут творилось, пока они распределяли свои дежурства.

Он порывисто махнул рукой, отгоняя неприятные воспоминания, и продолжил:

— Знаешь, считается, что совет и старшие — это носители каких-то тайных знаний. Секретной мудрости. Но только когда выяснилось, что я одарен, они все растерялись. Никто не знал, что со мной делать и как учить. Они перекапывали какие-то старые фолианты, заставляли меня учить бессмысленные формулы. Но самое забавное, что я всему научился сам. Дар мне подсказывал, как им пользоваться.

Он замолчал и невесело ухмыльнулся:

— Я, конечно, молчал. Мой первый опекун — старик лекарь — меня отлично надрессировал. Но когда лет пять назад мне предложили стать старшим целителем в обмен на покровительство для одной влиятельной особы, я вспылил и предложил этой особе сходить поглядеть на тех, кому действительно нужна помощь. И ушел топтать тракты. А весной, точнее в конце зимы, когда уже начала собираться коллегия, а в монастыре было не протолкнуться от больных и обездоленных, уже не помню даже из-за чего, я снова поругался с одним из хлыщей от совета и прилюдно обозвал его бездарем и нахлебником. Все бы ничего, не в первый раз, но меня вдруг поддержали остальные, кто тогда присутствовал. И все это переросло в стихийный протест. И неизвестно, чем бы закончилось, если бы не началась та весенняя эпидемия. Так что все само собой рассосалось, но совет мне обещал, что не оставит эту историю без ответа.

Он прервался, почесал нос и смущенно усмехнулся:

— Вот так-то. Сам не заметил, как стал борцом за права угнетенных.

— Не могу представить тебя вдохновителем бунтовщиков, — усмехнулась в ответ Эстер.

— Я тоже, — неловко улыбнулся Тамаш. — А вот, кстати, наш мастер Абель был одним из главных возмутителей спокойствия. Именно он был первым, кто поддержал меня, и кто зажег потом еще очень многих.

— Не может быть. — Эстер вспомнила застенчивый взгляд и забавную рассеянность травника. — А кажется таким скромником.

— Он такой и есть, — подтвердил Тамаш, — но иногда излишне пылок. Не удивлюсь, что его оставили здесь в наказание.

— Вы хорошо знакомы?

— Не то, чтобы очень, но во время той истории мы часто виделись, — неуверенно ответил Тамаш. — Меня беспокоит, что он меня узнает.

— Но он ведь поддержал тебя. Разве нет?

— Поддержал. Но он молод и очень горяч, а в совете не дураки сидят. Они годами плетут интриги здесь и у своих богачей. С них станется поманить моего невольного союзника привилегиями старших, чтобы он при случае подал им весточку. Ладно, что теперь об этом. Давай лучше книгами займемся.

Они оглядели влажные полки — те, до которых смогли дотянуться, и с сожалением отметили, что время не пощадило древние фолианты. В некоторых, самых толстых, сохранились сухие места, и даже можно было разглядеть остатки чернил, однако разобрать буквы не получалось.

Сначала они осматривали каждый том, но чем дальше продвигались вглубь пещеры, тем ощутимее было дыхание воды, и вскоре даже самые внушительные книги окончательно потеряли форму.

— Такое ощущение, что здесь мы ничего не найдем, — Эстер наконец озвучила мысль, которая беспокоила их обоих.

— Да, меня тоже преследует это чувство, но я считаю, надо осмотреть их более тщательно. Завтра найду стремянку и начнем сначала. Может, сверху не так влажно. А пока предлагаю пойти спать.

Эстер с сомнением оглядела высоченные стеллажи, но за неимением других идей, согласилась с планом лекаря.

С утренними колоколами Тамаш проводил всех в кухню и заодно объяснил, как запомнить короткую дорогу. На завтрак было все то же самое, что и на ужин. За длинными столами с рассеянными, невыспавшимися лицами сидели все немногочисленные обитатели замка: Абель, долговязый Марко, семеро мальчишек помладше и четверо новых постояльцев. Сославшись на занятость, Тамаш прихватил пару больших яблок и поспешил в архив, куда накануне его отправил травник.

А Абель дождался Эстер и проводил ее в небольшую жилую комнату на нижнем уровне. В отличие от других эта комната казалась более светлой и даже в некоторой степени уютной. Возможно, из-за двух близко расположенных бойниц, через которые проникало больше света, а может, из-за цветастых половичков, которые плотно устилали каменные плиты. Прямо на полу сидела девочка лет пяти — до невозможности худенькая и бледная. Рядом были разложены простые соломенные куколки, которые девочка обмотала лоскутками. На кровати лежала женщина. Она лишь едва приоткрыла глаза, встречая вошедших, и снова застыла без движения.

Абель тихонько поманил девочку, и они все вместе вышли в коридор.

— Имилия, знакомься — это Эстер, — обратился он к девочке. — Она будет за тобой присматривать.

Он вопросительно оглянулся в поисках поддержки, и Эстер тепло улыбнулась, чем вызвала румянец на высоких скулах травника.

Девочка безразлично кивнула и застыла, низко опустив голову. Эстер ласково взяла ее за руку и спросила:

— Пойдешь со мной гулять?

Девочка неопределенно пожала плечами.

— Тогда пойдем, — уверенно заключила Эстер. — Можно ведь? — спохватившись, уточнила она у травника.

— Конечно, — улыбнулся Абель. — Пойдемте, я вас провожу.

Он проводил их до ворот и велел Марко показать обратную дорогу в жилые палаты, когда они будут возвращаться. Затем тепло потрепал девочку по лохматой курчавой голове и поспешил обратно в замок.

Почти до самого вечера Эстер с девочкой гуляли по долине — перекусывали фруктами, которыми их угощали монахи, отдыхали, грелись на солнышке и ничем особенным не занимались. За целый день девочка не произнесла ни единого слова. Она молча принимала фрукты и отстраненно их съедала. Покорно шла туда, куда звала ее Эстер, но сама не проявляла никакого интереса ни к припозднившимся бабочкам, которых показывала ей девушка, ни к стайкам мелких птичек, которые разлетались при их приближении.

А Эстер все никак не могла выкинуть из головы худое, измождённое лицо женщины: должна ли она рассказать все Тамашу? А если расскажет, то как он отреагирует? И что будет, если Абелю станет все известно?

Когда долина полностью погрузилась в холодную тень скалы, они вернулись в замок. Марко, недовольный, что пришлось так долго дожидаться, проводил их в столовую. Оказалось, что Тамаш и Ксатра уже пришли, а Берк, прихватив пару яблок, наоборот, направлялся обратно в комнату.

На вопросы Тамаша о порученной работе Эстер отвечала скупо: так и не придумав, как ей ко всему относиться, она решила просто тянуть время в надежде, что все само как-то утрясется.

Ближе к ночи они снова спустились в заброшенный архив. Тамаш принес стремянку и теперь проверял верхние полки, в то время как Эстер повторно и более тщательно осматривала нижние. Оказалось, что накануне они пропустили несколько книг, которые сохранились лучше остальных, а наверху действительно попадались относительно целые экземпляры. Кое-где можно было разобрать отельные слова или даже кусочки выцветших иллюстраций. И почти на всех книгах, где более или менее уцелели обложки и первые страницы, просматривался какой-то герб в виде животного. Однако сообразить, что именно это за зверь, и даже был ли это один и тот же герб, никак не получалось.

На следующий день они захватили бумагу и чернила, и когда находили очередной том с уцелевшим гербом, Эстер старательно копировала изображение — то, что от него оставило время.

Так и повелось: поутру Эстер с девочкой уходили гулять; Тамаш наводил порядок в бумагах; Берк, по всей видимости, охотился, потому что он демонстративно игнорировал за̓мковое питание; а Ксатра, поддавшись уговорам Эстер, стала присоединяться к ним на прогулках, хотя в основном отмалчивалась и просто бродила чуть позади северянки с девочкой. А по вечерам Тамаш с Эстер спускались в архивы. Они медленно и с величайшей осторожностью осматривали книгу за книгой. Ветхие страницы сохранили до обидного мало информации, но то, что удавалось найти, приводило Эстер в величайший трепет — особенно гербы. Через некоторое время она уже была уверена, что все гербы принадлежат одной фамилии. И они сошлись во мнении с Тамашем, что скорее всего это был владелец замка.

Эстер раскладывала на полу наброски в надежде разглядеть среди них нечто общее. Ей настойчиво казалось, что герб ей знаком, но цельный образ постоянно ускользал. Единственное, что она могла сказать с уверенностью, это то, что на гербе изображен массивный зверь на задних лапах, но какой именно и тем более кому из аристократов он мог бы принадлежать, разобрать не получалось.

Абель целыми днями пропадал в кабинете, где разбирал принесенные еще весной документы. На расспросы Эстер он ответил, что, собираясь на ежегодную коллегию, лекари приносят договоры на обеспечение монастыря. Оказалось, что все вышедшие из стен монастыря связаны обетом гильдии, и они не только путешествуют по уездам и герцогствам в поисках больных, но и следят за выдачей патентов тем, кто имеет отношение к врачеванию: обычным травникам, зубных дел мастерам, костоправам, повитухам и многим другим, кто не связан с лекарской гильдией, но обязан получать от нее разрешение на свою деятельность.

Всего этого Эстер не знала: ни того, что каждый деревенский травник обязан отправить четвертую часть заготовленных трав гильдии, а городские целебники отдают эту четвертину деньгами. Кто не может деньгами — отдает провиантом или иными товарами. Все эти бумаги с обязательствами на будущий год стекаются весной в монастырь, и за лето все уговоренное скрупулёзно подсчитывается, переписывается и вносится в амбарные книги. На каждого заявителя готовится патент. После подсчетов составляются списки того, что нужно будет докупить на зимний период, и на сколько из этого хватит полученных податей. А осенью, когда заканчивается сезон урожая, к монастырю подтягиваются телеги с добром и податями, которые нужно будет принять, отметить в переписи и выдать патент.

Обычно после выпуска в монастыре остаётся от трех до пяти молодых лекарей, которые едва успевают составить все нужные списки и перечни к осени, но в этот раз всех распустили по уездам, и одного только Абеля оставили в замке до будущей коллегии. Он с раннего утра уходил в тот самый кабинет, где они впервые встретились, и разбирал бумаги. Все полученные весной заявки были сложены в большие ящики, которых Эстер в первый раз не заметила. Два из трех ящиков уже были разобраны. На полках в глубине кабинета были аккуратно разложены готовые патенты. Толстые амбарные книги лежали прямо на полу.

В один из дней Эстер предложила помочь с бумагами и вскоре повелось, что утром они с Имилией и Ксатрой гуляли, после полудня далла уходила в комнату, а Эстер с девочкой помогали в кабинете у травника. Имилия наконец сбросила оцепенение и радостно бегала за бумагами. Больше всего ей нравилось перевешиваться в большой деревянный ящик и выуживать скользкие мятые листочки, которые она относила травнику. Абель зачитывал обязательства. Эстер заносила их в книгу, и после травник выписывал патент, который девочка под его руководством относила на ту или иную полку в глубине кабинета.

Было приятно и легко заниматься этой работой. Абель оказался интересным собеседником: увлеченным и начитанным. Но каждое утро, когда Эстер забирала девочку, и каждый вечер, когда отводила ее обратно, изможденная худая женщина немым укором давила на совесть, вынуждая принять какое-то решение. Несколько раз Эстер почти открылась Тамашу во время их ночных поисков, но что-то всякий раз ее удерживало. И она снова отпускала ситуацию на самотек. И чем дольше это продолжалось, тем сильнее Эстер мучилась сомнениями, которые только усугублялись от того, что не с кем было поделиться.

В один из дней она захватила на прогулку лютню, чтобы порадовать девочку, а заодно пригласила с ними Абеля, пока тот не успел засесть за бумаги. Ксатра на этот раз от прогулки отказалась.

За воротами стояло яркое осеннее утро. Солнце уже успело разогреть воздух, но камни оставались прохладными. Эстер привычно закинула лютню за спину и наслаждалась теплом и солнечным светом.

— Вы правда менестрель? — спросил ее Абель, когда они уже спустились в долину.

Эстер обернулась. Вне мрачных и полутемных коридоров травник выглядел иначе. От ходьбы на щеках раскраснелся румянец, непослушные русые вихры отливали спелым пшеничным золотом, а в походке больше не было скованной сосредоточенности.

— Да, — легко улыбнулась Эстер.

Абель без прежней робости открыто и доверчиво улыбнулся в ответ, и от этой улыбки Эстер вдруг смутилась и порозовела. Она отвела взгляд и поспешила заполнить неловкую паузу:

— Есть здесь что-нибудь интересное? А то у нас каждый день одна и та же тропинка.

— Пойдемте, — позвал травник, — я думаю вам понравится.

Они миновали сады и по узкой тропинке поднялись на теплый солнечный пригорок в стороне от нависающей скалы. На южном склоне обнаружился небольшой палисадник: посыпанные камнем дорожки петляли между лохматых кустов мелких диких роз; здесь и там росли лекарственные травы и, нагретые солнцем, распространяли приятный аромат. В середине заброшенного садика была устроена скамеечка, а над ней перекинулась высокая арка, плотно увитая диким виноградом.

— Кто все это устроил? — удивилась Эстер, присаживаясь на резную каменную скамейку.

— Не знаю, — ответил Абель и присел рядом. — Я случайно набрел на это место несколько лет назад. Теперь стараюсь наведываться, когда бывает время. Мне здесь нравится, и никто сюда не заходит.

— Здесь и правда красиво.

Они не сговариваясь замолчали, любуясь окрестностями. Имилия увлеклась ловлей жуков, а Эстер, задумавшись, начала потихоньку пощипывать струны.

— Вы сыграете что-нибудь? — попросил Абель.

— Конечно, — охотно согласилась Эстер. — Что вам нравится?

— Я не знаю, — растерялся травник. — Может, пусть Имилия выберет?

— Хорошая идея, — улыбнулась Эстер. — Милая, хочешь какую-нибудь песню?

Девочка отвлеклась от жуков и подбежала ко взрослым.

— А ты умеешь? — не поверила она.

— Конечно, — Эстер погладила ее по голове, — что ты хочешь?

— Спой про маму? — с надеждой полушепотом попросила девочка.

Эстер ненадолго задумалась и после паузы уверенно заиграла плавную, нежную мелодию, а потом закрыла глаза и тихонько запела.

Засыпай, моя голубка,

В теплой неге, под крылом,

В этом свете лунном хрупком,

Над твоим склонюсь челом.

Я свои не смежу очи,

Буду сны твои хранить.

Буду Свет всевышний, отчий

О тебе всю ночь молить.

Чтобы был к тебе он ласков,

Чтобы миловал от бед,

Чтобы дремы были сладки,

Чтоб тревог простыл и след.

Я, к груди тебя прижавши,

До рассвета буду петь.

И не смежу взор уставший,

Над тобою буду бдеть.

Ты расти, моя голубка,

В теплой неге, под крылом,

В этом свете лунном хрупком,

Буду я тебе щитом.

Буду я тебе опорой,

Буду дружеским плечом,

Той сестрицею, которой

Все расскажешь о своем.

Осушу твои я слёзы,

На уста воздену смех,

Охраню девичьи грёзы,

Буду рядышком вовек.

Я, к груди тебя прижавши,

Заберу с души свинец.

В светлой грусти повздыхавши,

Провожаю под венец.

Ты лети, моя голубка,

Помаши с небес крылом.

В этом свете лунном хрупком,

Уроню слезу тайком.

Отступить с дороги гладкой

Настает и мой черед.

Сердце щемит грустью сладкой,

Отпустив дитя в полет.

А дитя, набравши силу,

Смело встанет на крыло.

Ты лети… Ты будь счастливой…

Но а мой уж вышел срок.

Я, к груди прижав ладони,

Вздох последний отпущу.

И теперь с небес бездонных

За голубкой пригляжу.

Ты лети, моя голубка,

Мой же путь лежит к луне.

И под светом этим хрупким,

Вспоминай ты обо мне.

Засыпай, моя голубка,

В теплой неге, под крылом,

В этом свете лунном хрупком,

Над твоим склонюсь челом.

Когда голос затих, она еще некоторое время, не открывая глаз, перебирала струны. А когда стихла и мелодия, мечтательно огляделась, все еще пребывая в своих мыслях.

Вдруг Имилия зарылась лицом в пеструю юбку Эстер и горько заревела.

— Ну ты чего? — растерялась девушка. — Мне мама ее пела.

— Маму жалко, — хлюпнула в складки Имилия.

Эстер застыла. Чувство вины раскаленной иглой воткнулось между ребер. Мечтательность мгновенно схлынула, и она с неприятной очевидностью поняла, что именно день за днем стояло на кону, и что она так упорно откладывала.

— Та женщина… — обратилась она к Абелю.

— Это не ее мать, — ответил травник. — Она привела девочку, когда деревня сгорела. Их только двое и осталось.

Эстер рассеяно погладила волосы Имилии.

— Но что-то ведь можно сделать для той женщины?

— К сожалению, нет, — развел руками травник. — Она больна, но не телом. В деревню после пожара пришли гунгояры, и эти двое… я даже не представляю, что им пришлось пережить. Когда они только пришли, женщина еще что-то понимала. Плакала часто. Звала кого-то. А сейчас уже и не различает, где находится.

— И она так и будет там лежать?

— Я даю ей отвар, так что она не мучается. Но душа ее умерла там, на пепелище, и теперь тянет за собой тело.

— И что, нет такого лекаря, кто мог бы вылечить душу? — с надеждой спросила Эстер.

— К сожалению, нет, мы лечим только тело, — развел руками Абель, и вдруг ни к чему добавил: — Даже мастер Тамаш.

У Эстер ёкнуло под сердцем, но травник никак свою мысль не развил, и, чтобы успокоить волнение, она принялась оглядывать окрестности.

С этого места замок выглядел немного иначе — на скальном плече, которое не было видно из долины или с дороги, проступало размытое изображение. Эстер сощурилась и повернулась сначала одним глазом, потом другим, не уверенная, что ей не почудилось. Но освещенные солнцем выступы и затемненные впадины отчетливо складывались в некоторую зависимость. Только она никак не могла сообразить, что же именно проступает из этих световых пятен.

— Вы тоже заметили? — спросил Абель.

— Мне ведь не показалось, правда? Что там изображено?

— Попробуйте расслабить глаза, — вместо ответа предложил травник. — Вы сами увидите.

Эстер удивленно на него посмотрела, но все-таки последовала совету. И как только она перестала напрягаться и разглядывать каждый выступ в отдельности, изображение внезапно сложилось в единую картину, и она потрясенно уставилась на огромного северного медведя, который стоял на задних лапах, осененный тремя звездами.

— Пресветлая Матерь, что это? — едва слышно выдохнула она.

— Герб бывшего владельца, — так же тихо ответил Абель. — Единственное, что о нем сохранилось. Все, что было внутри, — уничтожено.

— Но это же граф… — Эстер испуганно прикусила язык.

— Граф Айсенбер. Герцог, точнее.

— Почему вы не сказали раньше? — удивилась Эстер.

— Это не то, о чем болтают с незнакомцами, — развел руками Абель. — А потом вы не спрашивали.

— И вы специально меня сюда привели? — неуверенно спросила девушка.

— На самом деле нет, — Абель смутился и отвел взгляд. — Мне хотелось побыть с вами наедине. Я ведь понимаю, что как только вы найдете то, что ищете, вы уйдете и мы больше не увидимся.

— Мы… Почему? — растерялась Эстер.

— Да ну бросьте, я ведь давно узнал матера Тамаша. Но я слишком сильно его уважаю, чтобы вмешиваться в его планы. И я хорошо понимаю причину, по которой он хочет скрыть свою личность от постояльцев монастыря. Поэтому постарался просто не мешать.

— Мне так стыдно, простите, пожалуйста, — расстроилась Эстер.

— Не переживайте, — успокоил ее Абель, — это были самые приятные недели за очень долгое время. Я благодарен вам, правда.

— За помощь с бумагами? — улыбнулась Эстер.

— Нет.

Абель уверенно и открыто посмотрел ей в глаза, и Эстер почувствовала, как в груди трепыхнулось. Щеки опять вспыхнули, но она не отвела взгляд. Абель осторожно, словно опасаясь спугнуть мгновение, взял ее ладонь. Эстер застыла. От его теплого прикосновения в пальцах пробежали искры. А он поднес руку к губам и, едва касаясь, запечатлел робкий поцелуй. У Эстер от волнения перехватило дыхание, и мысли внезапно вылетели из головы, оставив звенящую, глупую и радостную пустоту. Абель, судя по всему, разволновался не меньше — он нервно выдохнул, и Эстер почувствовала, как шевельнулись волоски на коже, а по спине сбежали мурашки. Рука подрагивала в горячих пальцах травника, а он сам, растерявшись, смотрел в другую сторону и не знал, как прервать неловкость.

Выручила Имилия. Она вдруг с детской непосредственностью плюхнулась на лавку между взрослыми и с отчаянным подвыванием затянула на одной ноте:

— Есть хочу-у-у-у!

И как будто разорвалась неловкая паутина, Эстер и Абель одновременно рассмеялись, забрали девочку и отправились на поиски фруктов в ближайшие посадки.

Сианг-Джи — к западу от Бай-Чонга

Скоро после полудня вернулся Вигмар — настороженный и злой. В трущобах рассказали, что женщина, стоявшая за весенней историей с похищенными товарами дома Чайной Розы, тоже походила на местную, но при этом никто не смог доподлинно установить, связана ли она с кем-то из криминальных домов. И с ней также путешествовал слуга. Больше разузнать об этом ничего не удалось, однако известие о вчерашних торгах взбудоражило даже самые грязные трущобные закоулки, которые в жизни не интересовались ничем, кроме быстрой наживы и низкопробных удовольствий. По углам шушукались о некой ценности, из-за которой много лет назад разнесли половину города, но так и не достали. Ценность с тех пор считалась утерянной, а после масштабного погрома и облав, которые император в те года учинил под предлогом борьбы с заговорщиками, криминальный мир Бай-Чонга еще долго не смел поднять головы, лишившись разом и своих соглядатаев, и исполнителей, и верховодов.

Но со вчерашнего дня пошли разговоры, что новая загадочная ценность взволновала самых влиятельных людей города, а возможно, и государства. И как из дырявого решета поползли слухи, недвусмысленно указывающие на двоих задиристых и несговорчивых авантюристов, которые давно уже всем преступным воротилам как кость поперек горла.

— В общем, какая-то неприятная заварушка намечается, — сказал Вигмар по-орочьи. — В Пин-Мин вся эта возня не так заметна, они всегда сами по себе, но шестерки, я не сомневаюсь, побежали докладывать, где я был и куда направился.

— И какой план? — спокойно и деловито осведомилась Ягори.

— Не знаю, — рассеяно ответил Вигмар. — Трущобные главари заверили, что их эта история не интересует, но и на помощь сказали не рассчитывать.

— Но мы не можем сейчас уйти, так ведь?

— Полагаю, что нет. Пока я не отдал брошь, эта женщина не может быть уверена, что ценность при нас, а значит, не будет нападать. Но и уйти обоим сразу тоже не позволит.

— Тогда что делаем?

— Что у тебя есть из оружия? — вместо ответа спросил Вигмар.

— Только ножи, — покачала головой Ягори. — В верхний город, сам знаешь, много не пронесешь.

— Знаю… — ответил Вигмар и скинул плащ, в котором накануне был на торгах.

На спине, туго притянутые к телу, обнаружились два боевых меча в ножнах — его и Ягори.

— Это все, что я смог захватить. — Он передал клинок, тот, что поменьше, сестре.

— А наши комнаты? — принимая оружие, спросила девушка.

— Жилые — под наблюдением. Я, даже не напрягаясь, заметил троих. А в склады не ходил — не хочу привлекать внимания. После той истории с ограблением ты неплохо замела следы, я уверен, новые кладовые никому неизвестны.

— Значит, нужно выбраться отсюда, добраться до кладовых, взять оружие и унести ноги из города?

— В целом — да, — невесело подтвердил Вигмар и добавил: — Желательно еще при этом никому не попасться.

— Что-то мне это напоминает, тебе не кажется? — исподлобья глянула на него сестра. — И снова виновата твоя беспечность.

— Ой, не читай мне нотации, — раздраженно бросил Вигмар. — Давай по существу. А поругаешь потом.

— Ладно, — согласилась Ягори, — не время. Но с этой торговлей пора завязывать, ты не считаешь?

— И что? — вспылил Вигмар. — Мы своей кровью уже отплатили одной разбойной гильдии на той стороне перевала. Ты предлагаешь снова быть у кого-то на побегушках, только теперь на этой?

— Нет, не предлагаю, — вздохнула Ягори, — но ты должен понимать — обстоятельства изменились. Мы или перейдем на другой уровень, или нас раздавят местные воротилы. И не посчитаются с недополученными доходами, если нашу лавочку прикроют.

— И что же это за уровень? — язвительно поинтересовался Вигмар.

— Не знаю, — пожала плечами Ягори. — Мы попали в большую игру, а правила не спросили. И хоть бы кто-нибудь остался, у кого можно расспросить об этой броши. Что в ней такого, что все так всполошились?

Вигмар вдруг ненадолго задумался и пробормотал себе под нос:

— А ведь это может сработать.

— Ты о чем? — насторожилась Ягори.

— Ты не знаешь, подружка наша здесь еще?

— Не знаю, но пока она не получит свой товар, наверняка будет где-то поблизости, — ответила Ягори.

— Значит, нам нужно разделаться со слугой и обездвижить ее саму.

— Вигмар, объясни поподробнее, — не выдержала Ягори.

— Слушай, — возбужденно проговорил Вигмар, — там в Орман-Калик, пока старика Кузгуна не было в хижине, Берк мне кой-чего нащипал из его запасов.

Он поднял с пола плащ, отвернул подкладку и достал из потайного кармана небольшую плоскую шкатулку. Ягори удивленно вытянула шею.

— Что это? — тихонько спросила она по-орочьи.

Вместо ответа Вигмар открыл шкатулку и показал набор из резной трубочки и двух оперенных стрелок. Тонкие, как иглы, наконечники, мутно поблескивали чем-то бурым. Вигмар, не прикасаясь к иглам, осторожно заправил одну стрелку в трубочку и пристроил за ухо, а футляр убрал за пазуху.

— Обездвиживает при попадании в кровь, — пояснил он так же на орочьем.

— А что потом? — спросила Ягори.

— Обездвижим женщину, разделаемся со слугой и порасспросим ее обо всей этой истории с брошью.

— И она так просто все расскажет? — усомнилась Ягори.

— Нет, — не смутился Вигмар, — но отец научил меня одному фокусу. Я думаю, сработает.

— Поясни.

— Когда я был маленьким, отец заметил, что я люблю головоломки.

— Любишь — это не то слово, — усмехнулась Ягори.

— Ты права, — улыбнулся Вигмар. — В общем, отец рассказал мне, что если особым образом перекладывать кубики и при этом напевать один мотив, то можно заставить собеседника исподволь тебя слушаться. Не в лоб, не приказами, но, если осторожно подводить его к нужным формулировкам, можно добиться того, чего ты хочешь. Я часто пользуюсь этим на сделках.

— Так вот чему мы обязаны своими успехами? — хмыкнула Ягори. — А в картах ты не мог бы к этому прибегать?

— Увы, — развел руками Вигмар, — там все слишком быстро меняется.

— Ладно, не важно, — отмахнулась Ягори. — Какой план?

— Если в общих чертах — то притворяемся, что готовы завершить сделку, обездвиживаем женщину, гасим слугу, получаем информацию и сматываемся. А если в деталях — то я не знаю. Слишком много неизвестных.

— Когда много неизвестных, надо составить список известного, — уверенно проговорила Ягори. — Итак, первое — слуга. Что скажешь?

— Двигается легко, несмотря на возраст, но я бы поставил на метательное оружие, возможно, отравленное.

— Согласна — слишком стар, чтобы драться врукопашную. Надо следить за руками. А женщина?

— Опаснее, чем кажется, хоть тоже не молода. Я бы ничего не исключал в отношении нее.

— Согласна. Дальше: допустим, мы все сделали, как хотели, а потом? Ты думаешь, нам дадут отсюда выйти?

— Ну, — задумался Вигмар, — на улицах спокойно, но, я уверен, дом стерегут. В город точно не пойдем. Остается гора. А оттуда, наверное, спустимся к складам. Хотя я дальше бы не загадывал. Будет зависеть от того, что нам скажет наша новая «подруга».

— В целом согласна. Еще бы как-то подгадать, чтобы они никого не предупредили. Действовать нужно быстро.

— Очень быстро, — согласился Вигмар. — Только засада в том, что они скорее всего будут этого ждать. Я не исключу, что старый хрыч сейчас уши греет под дверью.

— Весьма кстати, что никто, кроме нас, не говорит на орочьем, — усмехнулась Ягори. — Камни у тебя?

Вигмар только успел кивнуть, как раздался требовательный стук, и в тот же момент дверь отворилась. Не сговариваясь, брат с сестрой раскатились в стороны. Раздался тонкий свист, и по полу чиркнула стрелка, похожая на ту, что показывал Вигмар. Ягори кинула короткий нож, послышалось хрипение, и сквозь дверной проем завалился старый слуга. Резная трубка и вторая стрелка с дребезжанием откатились от его рук. Вигмар тоже метнул стрелку в темноту проема, где за падающим слугой ему привиделся высокий тонкий силуэт их таинственной собеседницы, и из коридора донеслось ругательство и звук шагов.

Не тратя времени, брат с сестрой вскочили. Ягори ногой откинула оружие от неподвижного старика, удостоверилась, что тот мертв, и занялась обыском. Вигмар на ходу зарядил вторую стрелку и прыгнул в темный проход. Мимо уха свистнул металл и звякнул об стену за спиной. Он ужом перекатился в сторону, и в тот же миг пустой воздух разрезали еще два ножа. Он снова прыгнул, и вдруг из коридора раздался звук, с каким падает тело, и послышались невнятные ругательства.

Вигмар осторожно двинулся вперед, напрягая зрение после освещенной комнаты.

— Еще двинешься, — раздался сдавленный, каркающий голос женщины, — и я запущу сигнал.

Вигмар замер. В темноте ничего не было видно. Из двери за спиной падал мягкий свет и желтыми росчерками высвечивал отдельные детали: изгибы стенных блоков, половые плиты и тонкий металлический отблеск в углу. Вигмар пригляделся повнимательнее — точно, возле стены валялась его стрелка. Вроде вымазанная чем-то темным. А чуть дальше угадывался лежащий силуэт женщины.

— Тебя моя стрелочка задела, так? — насмешливо спросил он в темноту.

— И что с того? — прокаркала женщина. — Запустить шутиху я успею.

— Что ж не запустила? — съязвил Вигмар.

Женщина промолчала.

— А я тебе отвечу, — сказал за нее Вигмар. — Ты не добыла то, за чем пришла. И ты не знаешь, где оно.

— Мелкий гаденыш, — зашипела женщина. — Жаль, не прикончила тебя двадцать лет назад.

— Ага, — развеселился Вигмар, — вот теперь это больше похоже на правду. Но об этом мы еще поговорим.

Он подобрал стрелку и спокойно двинулся по коридору, не таясь и не пригибаясь.

— Стой! — выкрикнула женщина.

— Спорим, тебя ни руки, ни ноги уже не слушаются?

В ответ тишина.

— Я ж говорил. — Вигмар нагнулся над лежащей у стены несостоявшейся покупательницей.

Не обращая внимания на мычание, он взвалил тело на плечо и перенес в освещенную комнату, где они всего несколько мгновений назад разговаривали с сестрой.

Ягори успела обыскать тело старого слуги и сложить в стороне целый набор метательных ножей. Вигмар скинул женщину на старые просевшие матрасы, которые послужили им с сестрой постелями, и с профессиональной тщательностью принялся обыскивать. Полностью разоружив противницу, он отдал все найденное, включая ту самую шутиху, сестре, и усадил пленную к стене, так чтобы удобно было беседовать.

— Вигмар, — позвала его Ягори, — она ведь не может говорить. Как ты собираешься получить информацию?

— А, — отмахнулся сианджиец, — рот скоро отойдет. Не знаю, как это работает, но они остаются как тряпичные, а языком болтают за будь здоров.

— И долго ждать? — спросила сестра.

— Нет. — Вигмар пригляделся к царапине на шее женщины.

Пленница в ответ крепко сжала губы.

— Я ж говорил! — победно выкрикнул Вигмар. — Губы уже шевелятся, можем начинать.

Он достал головоломку, устроился на полу напротив женщины и принялся не спеша перекладывать брусочки в одном ему ведомом порядке. Цифры мелькали, притягивая взгляд, и Ягори невольно подалась вперед, чтобы лучше видеть.

— Пересядь мне за спину, — попросил Вигмар и кивнул на пленницу. — Будешь за ней наблюдать.

Ягори кивнула и села так, чтобы не видеть руки брата. А Вигмар снова начал свое необычное представление. Женщина то следила за его руками, то насмешливо кривила рот и даже что-то фыркала себе по нос. Но когда Вигмар тихонько запел, она рассмеялась странным сдавленным смехом:

— Сопляк! Меня даже твой отец не смог расколоть!

И она снова рассмеялась.

Вигмар, казалось, вовсе не слышал ее. Он перекладывал брусочки, то замедляя темп, то ускоряя, и вплетая в этот танец странный, тягучий, монотонный мотив. Женщина дышала все тяжелее, не в силах оторвать взгляд от этого мельтешения. Лицо ее напряглось, рот перекосился, над губой выступила испарина, но глаза, как прикованные, следили за прихотливым танцем деревянных брусочков. Вдруг она шумно выдохнула, лицо расслабилось, и зрачки неестественно расширились, заняв полностью всю радужку. Вигмар, не меняя мотива, тихим голосом пропел вопрос:

— Откуда ты знаешь наших родителей?

— Следила по приказу императора, — бесстрастно ответила женщина.

— Для чего?

— Брошь — она дает силу древних, которые пришли из-за гор.

— И что это за сила? — не удержался от любопытства Вигмар и едва не сбил мотив.

Женщина дернулась, но Вигмар ускорил напев, и она снова расслабилась.

— Что это за сила? — повторил он свой вопрос.

— Как у твоего отца… и у тебя.

— Зачем эта вещь остальным? Кто еще был на торгах?

— Многие прознали после первой облавы. Все хотят силы древних.

— Кто стережет дом?

— Тайная полиция императора.

— Какой знак подает шутиха?

— Залп в сторону улицы — удачный исход.

— В какое окно залп о получении артефакта?

Женщина мелко задрожала, дыхание стало прерывистым и неглубоким. Вигмар ускорил напев, и женщина расслабилась.

— В какое окно залп о получении артефакта? — повторил он вопрос.

— Западное — на скалу.

— Для чего залп в сторону улицы?

— Обманка. Штурм.

— Как ты нас вычислила весной?

— Ты сам виноват. Только один человек использовал такую же технику — твой отец.

Ее лицо снова перекосилось, из уголка рта потекла струйка слюны, и Вигмар дернулся, как от удара, и выронил головоломку. Он обхватил голову и зашипел.

— Надеюсь, ты сдохнешь, как твой отец, — выплюнула женщина. — Он тоже сгорел, когда колол меня.

— Хреновый ты агент, — сквозь боль прошипел Вигмар, — раз тебя дважды поймали — и я, и мой отец.

Женщина попыталась плюнуть, но только уронила слюну на подбородок и грудь.

Ягори подобрала брусочки головоломки и помогла брату подняться. Они присели в стороне и заговорили на орочьем наречии:

— Ты ей веришь? — спросила Ягори.

— Нет, — покачал головой Вигмар, — слишком сильно сопротивлялась. Я никогда раньше не вкладывал столько силы в гипноз.

— Почему она назвала разные окна? — не поняла Ягори.

— Я неправильно задал вопрос, — пояснил Вигмар. — Для нее было бы удачей, если бы мы выдали себя неверным залпом. Она прекрасно понимала, что я делаю и как увильнуть от прямого ответа.

Он снова сжал голову и тихонько застонал. Из-за спины послышался жутковатый смех пленницы.

— И что будем делать? — спросила Ягори.

— Обманем обманщиков, — предложил Вигмар и сразу пояснил: — Я бы, может, и отдал эту брошку за наше спокойное будущее, но после этой беседы не уверен, что оно у нас будет. Такая гадина ничего от меня не получит.

— Что ты предлагаешь?

— Мы не можем уходить через город, — объяснил Вигмар. — На улицах нас будут поджидать не только люди императора, но и наемники всех синдикатов Бай-Чонга. А от них скрыться куда сложнее — мы слишком хорошо знакомы.

— Значит, остается гора? — спросила Ягори.

— Да. И чтобы уйти через гору, надо снять с нее наблюдателей. А это сделают, только если она, — кивок в сторону пленной, — выполнит задание.

— А с ней, кстати, что? — Ягори глянула брату за спину.

— А какие предложения? Я эту паскуду живой не оставлю.

Через четверть часа, переодетые в своих несостоявшихся пленителей, Вигмар и Ягори дали залп в сторону горы. В ответ просвистела зарянка, и со всех четырех сторон на парапет галереи полетели якорные крюки с веревками. С ловкостью кошек по веревкам взобрались гибкие, одетые во все черное люди и окружили двоих беглецов. Вигмар, укрытый черным плащом таинственной женщины, так и оставшейся безымянной, молча ожидал. Ягори сгорбилась рядом, подражая старику.

Когда пауза начала затягиваться, грозя обрушить и без того слабый план побега, молчаливый конвой расступился и пропустил высокого худого господина.

— Ты забрала то, за чем тебя послали? — раздался надменный голос.

Вигмар молча протянул резную шкатулочку, полученную ранее от мадам Фурен.

— Ну хоть кто-то здесь отрабатывает свой хлеб, — фыркнул мужчина, принимая вещицу. — Попортила мне жизнь эта оборванка Сю-Ин.

Не успел он закончить фразу, как в грудь воткнулись два коротких ножа. Холеное лицо удивленно перекосилось, и изо рта пролилась струйка крови. Мужчина захрипел и стал заваливаться. Вигмар и Ягори, не сговариваясь, прыгнули через парапет и по веревкам соскочили на скалу. За спиной раздались выкрики, резкие, отрывистые приказы и тихое шуршание веревок, по которым за ними устремились ловкие и гибкие преследователи, одетые во все черное.

Но ничего из этого ни Ягори, ни Вигмар не слышали. Взбудораженные безотчетным эмоциональным порывом, который заставил обоих ответить оружием на пренебрежительные слова в адрес матери, и подстегиваемые страхом, они уже неслись вниз по крутым каменным склонам. А как только злополучная терраса скрылась из вида — рванули наверх.

Обдирая руки, они цеплялись за скальные выступы, подтягивались, ужами вкручивались в каменные щели, забираясь как можно выше и дальше от прекрасного, увитого пышными декоративными растениями Белого города. Снизу не доносилось ни звука, и эта тишина страшила еще больше. Казалось, кольцо вот-вот сомкнется, и им уже не сбежать.

Подгоняемые паникой, Вигмар и Ягори забирались все выше. Мир, погруженный в ночную тьму, отчего-то предстал перед ними с невыносимой четкостью — каждый камень, выступ и впадина — все было видно, как ясным днем. И даже лучше. Каждый ненадежный осколок, способный сорваться и выдать их местоположение, словно кричал «это не трогать!», а время как будто затормозилось, и брат с сестрой, скользя в этом непонятном, сероватом безвременье, словно две тени, утекали сквозь плотную сеть преследователей.

Когда они выбрались на относительно ровную площадку с небольшим углублением, вроде пещерки, кураж внезапно схлынул. Вдруг заболели ссаженные руки и натруженные мышцы, а следом накрыло осознание того, что только что случилось. Они забились в темное углубление и прижались к камням, стараясь унять взбесившееся дыхание.

— Ты же понимаешь, что мы грохнули того самого хмыря императора? — отдуваясь, спросила Ягори.

— Понимаю, — запыхавшись, ответил Вигмар, — но я этого хотел.

— Я тоже, — к собственному удивлению произнесла Ягори.

Оба замерли, и в тишине было слышно только их тяжелое, прерывистое дыхание.

Немного отдышавшись, Вигмар осторожно выглянул из пещерки и вдруг, сдавленно хихикая, нырнул обратно и подпихнул к выходу сестру:

— Поди, посмотри, — посмеиваясь, предложил он.

Ягори непонимающе выглянула и беззвучно ахнула — далеко внизу, как бусина на ладони, лежал одетый в ночные огни город. А скала, на которой они расположились, обрывалась непреодолимым, почти вертикальным склоном, который крутыми уступами спускался далеко вниз, почти до самого города. Сианджийка вернулась в пещерку и потрясенно уставилась на брата.

— Не смотри на меня, — нервно усмехнулся Вигмар. — Я не знаю, как мы забрались так далеко. И как мы сюда влезли, я тоже не понимаю.

Ягори оглядела свои израненные руки — сомнений не было, они оба сами сюда залезли и каким-то немыслимым образом за четверть часа преодолели расстояние, на которое даже со специальным снаряжением ушло бы не меньше половины дня.

— Ну что ж… от погони пока мы, кажется, ушли, — заключила она.

Вигмар на это беззвучно рассмеялся.

— Да, придумать бы еще, как отсюда спуститься.

— Это полбеды, — протянула Ягори. — Что мы дальше будем делать?

— В город точно нельзя.

— Нам никуда сейчас нельзя, — кисло ответила Ягори.

— Вообще-то можно. Я думаю, надо опять отправляться за перевал и расспросить орков, что это за история с древними из-за гор. Если кто и в курсе, то это они. Ну может, еще та странная далла.

— Даже если мы узнаем, Вигмар, а дальше-то что?

— Не переживай ты так, — отмахнулся Вигмар. — Камушки у нас, безделушка тоже.

Он довольно похлопал себя по ребрам, где в потайном кармане был укрыт мешочек с драгоценными камнями и брошь, и беспечно добавил:

— Мы все равно в плюсе. А чем заняться, придумаем потом. Может, тут поутихнет как раз.

— Не поутихнет, — буркнула Ягори. — Ты должен это понимать.

— Время покажет, — беззаботно зевнул сианджиец. — Предлагаю отдохнуть пару часов, а как рассветет, поищем спуск.

Они потеснее прижались друг к другу, спасаясь от ночной прохлады, и затихли.

— Вигмар? — тихонько позвала Ягори через некоторое время.

— Нам лучше отдохнуть, — вздохнул брат, — разговоры потом.

— Расскажи, как погибли родители?

— Может, утром?

— Нет. Нас только что чуть не убило это прошлое. Сейчас — самое время.

— Я тоже не все помню, — тихонько ответил Вигмар. — Когда нас еще было четверо, мы жили в лесу. И там было озеро, где мы летом ловили рыбу.

Он тяжело вдохнул и замолчал.

— Нам обязательно об этом говорить?

— Угу, — кивнула в темноте Ягори.

Вигмар пожал плечами и продолжил:

— Тогда было хорошо. Думаю, что родителям было непросто, но нам с тобой было хорошо. Они ведь правда нас очень любили. И друг друга тоже…

Пауза.

— А потом что-то случилось, — продолжил он в темноте. — Помню, как отец на несколько дней пропал, а когда вернулся, все хорошее сразу закончилось. Мы ушли из того дома, и потом не было ни дня, чтобы мы не убегали. Долго это продолжалось или нет, я не знаю, но только все время было страшно. И еще усталость. Потом мы на несколько дней остановились в лесу, и отец снова ушел, а когда вернулся, было понятно, что он болен. Может, ранен, а может, та гадина сказала правду, и он действительно сгорел. Я не знаю. Но когда остановились на следующую ночевку, он уже больше не поднялся. А мы опять шли и шли, и мать все твердила, что я должен запомнить дорогу за перевал, если с ней что-то случится, потому что у нас там есть дальняя родня по отцу. Только, похоже, я как-то плохо запомнил, потому что никакой родни мы с тобой не нашли.

— А как она умерла?

— Достойно, — после паузы ответил Вигмар. — Никто не выжил из тех, кто накрыл нашу стоянку… И она тоже.

— Она хоть что-то тебе сказала? — хлюпнула носом Ягори.

— Сказала тебя беречь, — с неожиданной теплотой ответил Вигмар.

И Ягори вдруг расплакалась. По-детски — беспомощно и глупо. Она уткнулась брату в подмышку и плакала. Плакала и отпускала все те горячие забытые слезы, которые запретила себе много лет назад: когда они умирали от голода на перевале, и когда постигали военную науку с орками наравне, и когда потом выцарапывали место у беспризорной городской голытьбы, а после — и в гильдии наемников. Сейчас она наконец плакала по потерянному дому, по забытой родительской любви, и слезы лились нескончаемым потоком. А Вигмар гладил ее по волосам и тихонько нашептывал ласковые слова утешения. И когда она, обессиленная, затихла, обнял хрупкие плечи и так и заснул в обнимку.

Ягори снова снились те солнечные мостки и сверкающая водяная гладь. И чьи-то добрые руки снова обнимали ее и направляли поплавок. Было тепло и хорошо. А потом она снова видела себя той белоснежной женщиной. Счастливой и влюбленной. А на утро проснулась с непривычным чувством легкости в душе и странной слабостью в теле. Вигмар уже не спал, но побоялся разбудить сестру и тихонько сидел в ожидании ее пробуждения.

— Полегчало? — по-доброму спросил он и чмокнул ее в макушку.

Ягори смущенно отстранилась и пробормотала:

— Извини. Не знаю, что на меня нашло.

— Все в порядке, Ян-ли. Я должен был лучше о тебе заботиться.

— Давно ты меня так не называл, — улыбнулась Ягори. — Я и забыла уже.

— И я забыл. Прости меня.

— Ладно, — отмахнулась Ягори, — дело прошлое. Скажи лучше, как мы отсюда слезать будем? И какой план? У нас даже оружия нормального нет — с одним мечом против полиции императора не сильно повоюешь.

— Ну, пока ты тут отдыхала, — весело подмигнул Вигмар, — я кое-что придумал. Когда слезем — раз уж залезли, то и слезть как-нибудь должны — наведаемся к моему знакомому оружейнику.

— Это не опасно? — усомнилась Ягори.

— Он отшельник и даже не знает, кто я. Так что — нет. И оттуда уже в горы.

Они осторожно выбрались из своего укрытия. Сразу за выступом обнаружился крутой, но все-таки преодолимый путь вниз. Медленно, страхуя друг друга, с передышками и остановками они начали спуск. Через некоторое время уклон стал более пологим, а потом и вовсе перешел в самый обычный горный склон, который понемногу забирал севернее и к вечеру вывел их к уединенной кузнице. Едва только они приблизились, навстречу вышел невысокий сухой старичок.

— Крепкого тебе здоровья, мастер Юншэн! — жизнерадостно поприветствовал его Вигмар.

— Знал, что заявишься, Веньмин. Заходите в дом. Нечего на улице стоять.

Он проворно загнал их внутрь и запер дверь.

— Заходили ко мне утром хмурые господа, спрашивали не видал ли я беглых преступников. Брата с сестрой. А коли увижу, просили сообщить кое-куда.

— И что, не видал? — весело осведомился Вигмар. — Нам намедни не встречались. А ежели чего — так обязательно сообщим!

— Все шутишь, Веньмин, — укорил его старик.

— Без шутки, мастер, и жить совсем тошно, — серьезно ответил Вигмар.

— Ладно, — отмахнулся оружейник, — учеников я на сегодня отослал, но деревни обходите за сто иней — приметы ваши точно описали. Не ошибешься.

— Спасибо, мастер, — без паясничания поклонился Вигмар. — Можем мы купить у тебя оружие?

— Можете, — ответил оружейник, — но больше ничем не помогу. Берите, за чем пришли, и уходите. Не знаю, чем ты насолил императору, только нигде тебе не будет укрытия. О визите вашем сообщу завтра, скажу, что ушли к западу от Бай-Чонга. Так что, уж будьте добры, выберете какую-то другую сторону.

— Благодарю, мастер, — серьезно проговорил Вигмар. — Надеюсь, это покроет твои хлопоты.

Он протянул старому оружейнику крупный камушек из тех, что забрал у таинственной собеседницы.

— Нет, оставь себе, — отказался старик. — Об этом тоже говорили. Опасно нынче такую оплату принимать. Бери, что тебе нужно, рассчитаешься потом. Ты человек честный, я знаю.

— Может и не быть потом, мастер, — серьезно покачал головой Вигмар. — Возьми. Я уверен, ты придумаешь, как им распорядиться.

Он вложил камушек в руку оружейнику и, не принимая возражений, сжал сухие, старческие пальцы. Старик повздыхал, но драгоценность оставил и помог подобрать оружие: девушке простую нагинату, как раз ей по росту, а Вигмару сыскался так любимый им серп с тяжелым грузилом на длинной цепи. А после они тепло распрощались, и беглецы направились к западу от Бай-Чонга, но как только кузница скрылась за поворотом, свернули в лес и под прикрытием деревьев двинулись строго на север.

Королевство Агрия — сомнения

Эстер, Тамаш и Абель сидели в том самом кабинете, где впервые увиделись. Ящички с бумагами уже были пусты, а на стеллажах в глубине комнаты ровными стопками высились готовые патенты. Амбарные книги до следующего раза отправились в высокую конторку. Старинная дверь, которую из-за веса и неповоротливости обычно оставляли приоткрытой, на этот раз была плотно притворена и на всякий случай закрыта на засов.

Все трое расположились в глубоких креслах, скрытых прежде бумагами. А рядом на низеньком столике стояла запыленная глиняная бутыль и три грубые кружки.

— Я должен извиниться, мастер Абель, — тихо произнес Тамаш.

И хотя старинная дубовая дверь, способная выдержать тяжелую осаду, так же надежно удерживала звуки внутри, как и нежеланных посетителей снаружи, все трое невольно разговаривали вполголоса.

— Вовсе нет, — скромно ответил Абель. — Мне ясны ваши мотивы, и на вашем месте я поступил бы так же. Мне только жаль, ведь я мог бы ускорить ваши поиски, если бы знал заранее.

— Но мы все равно не нашли того, на что рассчитывали, — вздохнул Тамаш, — а оставаться дольше в моей ситуации неразумно: сбор урожая почти закончен, погода начинает портиться, и скоро здесь станет слишком людно для меня.

— Поверьте, — горячо возразил Абель, — те, кто приходит сюда по осени, почти все на вашей стороне. Вы — единственный, кто не побоялся высказать то, что у нас всех на уме.

— Но ведь не все, правда? — спросил Тамаш.

— К сожалению, — согласился Абель.

— Поэтому мне лучше уйти до того, как меня увидят.

— Понимаю, — кивнул Абель. — И все-таки, что вы ищете? Может, я смогу хоть чем-то помочь?

Тамаш замолчал, обдумывая, что можно рассказать молодому травнику.

— Вы знаете, почему в те времена король отобрал замок у графов Айсенберов?

— Тогда они носили герцогский титул, — поправил Абель.

— Что вы знаете об этой истории?

— Не так много. В очень далекие времена Айсенберы были сюзеренами южных земель. Они состояли в прямом родстве с королевской семьей, а еще были хранителями мудрости, которой одаривал людей Аваим. И во многом благодаря записям, найденным в за̓мковой библиотеке, мы сейчас умеем пользоваться отмеренными нам крупицами божественного дара. Но отчего-то в смутные времена Айсенберы примкнули к восстанию против короля и проиграли. После потеряли свои земли, высокое положение и уважение, а замок спустя некоторое время приспособили под нужды лекарской гильдии, и все упоминания о прошлом владельце уничтожили.

— Откуда вы это знаете? — удивился Тамаш. — Я шесть лет прожил в монастыре, но ничего подобного не слышал.

— Я знаю это от графа Айсенбера, — просто ответил Абель. — Я рано осиротел, а граф не дал мне пропасть и, когда я достиг возраста, пристроил сюда. В обмен я собираю для него некоторую информацию.

Тамаш с Эстер удивленно переглянулись.

— А какую? — осторожно спросил Тамаш.

— Графа интересует все, что связано с проявлениями меток Тьмы.

Повисла неловкая пауза.

— Вы не боитесь вот так об этом говорить? — удивилась Эстер.

— Вам не боюсь, — улыбнулся Абель.

И Тамаш с Эстер снова удивленно переглянулись.

— Вы слишком хорошо образованы, чтобы верить в деревенские сказки, — пояснил травник. — К тому же, мы все умеем прикасаться к источнику и знаем, что он не несет зла. И если человек с таким мощным источником, как ваш, мастер Тамаш, за столько лет не обратился ко злу, значит, зла нет ни в вас, ни в источнике. И еще это значит, что раз он дан нам Аваимом, то и в самом Аваиме нет зла.

— Ты действительно так считаешь? — потрясенно спросил Тамаш.

— И не только я, — ответил травник, не обратив внимания, что лекарь перешел на «ты».

Тамаш замер, боясь вздохнуть.

— Это объяснил мне граф Айсенбер, и я ему верю, — продолжил Абель.

— Потрясающе, — выдохнул Тамаш. — Как ты думаешь, можем ли мы навестить графа? Я бы очень хотел задать ему некоторые вопросы.

— Я уверен, что вам обязательно стоит встретиться с господином графом. Я напишу бумагу, отдадите ее привратнику по прибытии, чтобы вас сразу приняли. И как будете готовы, можете выходить.

Травник разлил по кружкам вино, и они еще некоторое время посидели, вполголоса беседуя на отвлеченные темы и из осторожности не возвращаясь более к тому, что составляло подлинный интерес.

На следующее утро Эстер попросила Тамаша проведать больную женщину, но лекарь с сожалением подтвердил то, что ранее говорил Абель, — физически женщина была здорова, но совершенно лишилась рассудка и, скорее всего, необратимо. Поэтому успокаивающий отвар — лучшее решение для нее.

— А что будет с девочкой? — спросила Эстер, когда они вышли в коридор.

— Вероятно, отправят в монастырь внизу, — вздохнул Абель. — Мы не принимаем в обучение девочек, к тому же она слишком мала.

— И ничего нельзя сделать? — Она с надеждой заглянула травнику в глаза.

— Увы, — он развел руками, — я тоже к ней привязался, но я здесь ничего не решаю.

— Я думаю, внизу ее тоже не примут, — вставил Тамаш, — здесь живут только мужчины.

— Но она ведь совсем ребенок! — всплеснула руками Эстер. — Неужели ничего нельзя сделать?

— Возможно, граф смог бы помочь, — ответил Абель. — Он принимает сирот и потом дает им работу, но она здесь, а граф там.

— А мы могли бы доставить ее к графу? — Эстер умоляюще посмотрела на обоих.

— Но… — растерялся Тамаш. — Это, конечно, напрашивается, просто я не знаю, выдержит ли ребенок такую дальнюю дорогу?

— На самом деле, — ответил Абель, — я еще вчера хотел вам рекомендовать отправиться по реке. Это будет гораздо быстрее и безопаснее. Тем более, из монастыря внизу скоро будут отправлять припасы в северные общины. Возможно, они согласятся захватить и вас.

— Звучит разумно, — согласился Тамаш.

— Но за это надо будет заплатить? — спросила Эстер.

— Я попробую договориться, чтобы вас взяли без оплаты, — ответил Абель. — Только я не знаю, когда они отправляются, может, вам придется еще задержаться.

— Думаю, несколько дней мы вполне можем подождать, — успокоил его Тамаш.

— Ну что ж, тогда мне лучше не откладывать, — ответил Абель. — Зайду к ним прямо сейчас, и позже обсудим.

Когда он ушел, Эстер и Тамаш остались вдвоем.

— Странным образом все обернулось, да? — спросила она задумчиво. — Мы искали книги, а похоже, нашли единомышленника. Или даже двух.

— Я бы не забегал вперед, — рассеяно проговорил Тамаш. — В нашей ситуации осторожность не будет излишней. Тебе это известно лучше, чем другим.

— Известно. Но мне кажется, что сейчас все иначе.

— Будем надеяться, что ты права, — улыбнулся Тамаш.

— А как там твоя перепись? — неожиданно спросила Эстер. — Может, помочь?

— Почти закончил, — ответил Тамаш. — Это несложная работа, просто нудная. Но пойдем, все равно надо чем-то время занять.

Они спустились в большой зал, куда в самый первый день их отводил Абель, и Эстер снова поразилась величине помещения.

— Что это было за место? — спросила она вполголоса.

— Я думаю — зал для приемов, — ответил Тамаш. — Пойдем покажу кое-что.

Он поманил ее вглубь и, прихватив факел, быстро нырнул в узкий проход. Эстер с любопытством оглядывала ряды стеллажей, расчертившие нутро пещеры неравными прямоугольниками: они поднимались на высоту примерно в два — два с половиной человеческих роста и тянулись во все стороны, насколько хватало глаз. А над головой раскрывался впечатляющий каменный купол потолка, который терялся в полумраке. И лишь таинственные силуэты природных, а может, рукотворных напластований угадывались в беспокойном, неярком свете факела.

— Что здесь хранится? — через некоторое время спросила Эстер.

— Это хроники и переписи с очень давних времен.

— Насколько давних?

— Подробные записи начинаются уже после исхода богов, — пояснил Тамаш, — но есть и более ранние. Они не такие детальные и в основном касаются наиболее значимых эпидемий или необычных медицинских случаев.

— Это здесь ты изучал хроники эпидемий? — спросила Эстер, с сомнением оглядывая бесконечные мрачные коридоры с бумагами.

— Да, — улыбнулся Тамаш, — одному здесь довольно тоскливо, а шесть лет — долгий срок.

— Куда мы идем? — не удержалась она.

— Скоро увидишь. — Тамаш загадочно подмигнул и направился вглубь зала, безошибочно выбирая дорогу. Когда свет выхватил каменную стену на противоположном от входа конце помещения, Тамаш передал факел Эстер и вдруг полез наверх прямо по стеллажам.

— Что ты делаешь? — ахнула девушка.

А он забрался на самый верх и уселся покрепче. Эстер, заинтригованная и растерянная, вопросительно смотрела снизу, и Тамаш с азартом пояснил:

— В стены встроена система освещения: по всему залу проходят желобки для масла, которые заправляются через отверстие со стороны кухни. Я еще давно это обнаружил, только все не было случая попробовать.

— А на шкаф ты зачем залез? — усмехнулась Эстер.

— Так поджигать-то как? — развеселился Тамаш. — Тут самое близкое место. На днях мы с Берком подняли из старых кладовых лампадное масло, так что система заправлена.

Он поерзал, устраиваясь поудобнее, и вдруг свесился, обхватив полку ногами:

— Подашь факел?

Эстер вытянулась на цыпочках, и факел успешно перекочевал наверх.

Тамаш заговорщицки ей подмигнул и, собравшись с духом, ткнул в неприметный желобок над головой. Пламя поплевалось, слегка задымило, на мгновение даже показалось, что оно совсем потухнет, а потом вдруг как волшебный огонек побежало в разные стороны, подсвечивая рыжим глубокую канавку.

Светящееся кольцо с невероятной скоростью охватило впечатляющее нутро пещеры. Из векового мрака с высоты глянул сводчатый потолок, который покоился на массивных резных колоннах: в потолочных нишах, вздымавшихся между колоннами, из камня были вырезаны целые скульптуры, а то, что Эстер поначалу приняла за наслоения породы, оказалось групповыми изваяниями, которые поддерживали четыре тяжелые кованные люстры, закрепленные с равными интервалами. Тамаш спустился к Эстер, и они вдвоем побрели между рядами, затаив дыхание и задрав головы.

А увиденное поражало: в тех нишах, где не было люстр, полукруглые углубления украшали тончайшие резные барельефы наподобие тех, что разместились в главной галерее, и все они были посвящены богам и божественному творению: Виата, усмиряющая ярость Света; Аваим, создающий живых существ; оба они в первозданной пучине, влюбленные и нежные. Эстер разглядывала искусную работу и поражалась мастерству творцов, которым, несмотря на высоту, удалось сделать различимыми даже самые малые детали. Она, забыв обо всем, брела наугад, исследуя волшебный зал.

В одной из ниш ее внимание привлекла необычная группа. На этом барельефе была изображена Виата в окружении удивительных созданий, словно объятых пламенем. Эстер присмотрелась повнимательнее, и оказалось, что Виата не просто окружена этими созданиями, а словно ведет их за собой в дивный сад, и те, что уже находятся в садах, почти похожи на людей, а те, что только входят, полностью объяты пламенем, но не горят, а как бы существуют в нем, словно оно составляет их суть. Эстер остановилась.

— Тебе не кажется, что они подозрительно похожи на нашу Ксатру? — спросила она у Тамаша, указывая на группу, что уже достигла сада.

Тамаш тоже пригляделся к изображению: и правда, некоторое сходство имелось. Тонкие, миниатюрные, с пышными волосами, уложенными в косы, а в глазах нет радужки — вместо нее там играет пламя. И уши… такие же очаровательные заостренные ушки, как у даллы.

— И правда… — пробормотал лекарь. — Что бы это могло значить?

В этот момент рыжеватая огненная лента начала тускнеть и гаснуть. Местами огонь совсем потух. Тамаш взял Эстер под локоть, и они направились в сторону выхода.

— Жаль, что это место пришло в такое запустение, — вздохнула Эстер, когда они уже почти дошли до комнат.

— Да, — согласился Тамаш, — во времена расцвета, я уверен, здесь было великолепно.

За ужином Абель сообщил, что ему удалось договориться с монахами, и через два дня они готовы взять в обоз до Инверада их четверых и ребенка.

Два дня спустя, Имилия, завернутая в выданный Абелем плащ, сидела на повозке. Рядом с ней недовольно нахохлилась Ксатра — ей и Эстер тоже выделили место, чему далла, непривыкшая к комфорту и безделью, была совершенно не рада, но спорить не решилась.

Возле длинной вереницы груженых телег суетились монахи, укладывая и пересчитывая последние припасы. Оказалось, что в обмен на пять мест в обозе Абель пообещал, что Берк будет помогать в охране — и Берк, к радости всех, согласился; а Тамаш и Эстер — в составлении товарных ведомостей, потому что старый монах, обученный грамоте, слег с ревматизмом, а из молодых никто не был достаточно расторопен в чистописании.

Чтобы успеть выйти вовремя, оставшиеся дни Тамаш и Эстер с раннего утра и до самого позднего вечера пересчитывали и переписывали добро вместе с пухлощеким настоятелем, который указывал, в какую общину сколько причитается. Товары раскладывались по телегам в особом порядке, в соответствии с планом предстоящего странствия, а настоятель давал подробные указания, чтобы новые сопровождающие отслеживали доставку вместо расхворавшегося старика-писаря.

И вот сегодня Тамаш, взяв на себя хлопоты с последней проверкой, оживленно что-то обсуждал с настоятелем в начале длинной вереницы повозок. А Эстер переминалась в неловком молчании у возка, где ее перед отправкой застал Абель. Два последних дня он несколько раз пытался выбрать момент, чтобы поговорить, но каждый раз она откладывала беседу, ссылаясь на занятость, а в душе радуясь тому, что может увильнуть от тягостного разговора. Ведь даже для самой себя она никак не могла решить, что именно чувствует, покидая суровую лекарскую обитель: предвкушение нового и трепет нетерпения после затянувшейся паузы или грусть от расставания с молодым человеком, с которым едва ли не впервые почувствовала себя девушкой — милой, застенчивой и нежной.

И теперь она в растерянности теребила кончик рукава и пыталась подобрать слова прощания, но все, что приходило на ум, казалось нелепым и натянутым. Ей было жаль расставаться с молодым травником, и она совершенно точно знала, что ей будет не хватать его робких знаков внимания, но неизведанное влекло сильнее.

Она стояла у бортика, так и не придумав достойные слова, а травник вдруг взял ее за руку, как тогда на южном склоне холма, но не поцеловал, а крепко и как-то отчаянно прижал к груди.

— Спасибо вам за все, Эстер, — не отрывая взгляда от лица девушки, сказал он. — Я знаю, что мы больше не увидимся, я просто желаю вам счастья.

Эстер подняла глаза… и не нашлась, что ответить. Взволнованный травник так и смотрел на нее в ожидании.

Во главе обоза гортанно прикрикнули, щелкнули кнуты, и телеги натужно тронулись. Абель порывисто поцеловал ее руку и, так и не дождавшись ответа, развернулся и пошел прочь. А Эстер тронулась вместе с повозкой в противоположную сторону. Телеги потихоньку выкатывались на дорогу, и с каждым шагом Эстер все больше чувствовала, как что-то важное проскальзывает между пальцами, но никак не могла понять, что же это. И вдруг, повинуясь внезапному порыву, она отцепилась от телеги и заспешила вдогонку Абелю. А догнав, порывисто обняла и совсем уж неожиданно чмокнула в щеку.

— Спасибо вам за все. — Она прижала его руку, как минутой ранее сделал он сам. — Я не знаю, что нас ждет, но я буду вас помнить.

И она развернулась и побежала догонять телеги, которые успели откатиться на приличное расстояние. А Абель молча провожал взглядом тонкую высокую фигуру в аляповатой цветастой юбке. И когда вся вереница скрылась за поворотом, он еще некоторое время стоял в задумчивости, прежде чем вернуться в замок.

Следующие несколько дней телеги двигались по той дороге, по которой еще совсем недавно Тамаш и остальные прибыли в монастырь. Навстречу им несколько раз попадались пешие лекари, а иногда телеги с добром, и каждый раз Тамаш, шедший со стражей во главе процессии, натягивал капюшон поглубже. Эстер поначалу тоже шла пешком, но вскоре забралась в телегу и расположилась между мешками с корнеплодами. Имилия с азартом крутила головой и расспрашивала Эстер и Ксатру обо всем, что ей попадалось на глаза, и Эстер с охотой отвечала.

Далла же по привычке отмалчивалась и старалась не выглядывать из-под капюшона. Но когда Имилия не получала ответов, то начинала сама их придумывать и порой доходила до таких небылиц, что даже Ксатра не выдерживала и принималась ее поправлять. А девчонке только того и надо было. Она с восторгом замирала, прислушиваясь к мелодичному певучему говору кочевницы, и когда та замолкала, разражалась утроенной порцией вопросов, чем ужасно выводила из себя Ксатру.

А Эстер улыбалась, глядя на эти перепалки, и вспоминала, какой впервые увидела даллу, когда та пришла в себя: едва живая, но готовая убивать голыми руками. И вот спустя всего-то несколько месяцев она препирается с докучливой мелюзгой, кипятится, отмалчивается, даже болтает, почти по-свойски, и ничего смертоносного в ней нет. Неприветливая, немного нелюдимая, но вполне обычная девушка. Если не знать, кто она, ни за что и не догадаешься… Если бы не глаза.

И уши.

Эстер перевела взгляд на Берка, шедшего в начале колонны. Облаченный в свой привычный доспех, он заметно выделялся среди остальных, но Эстер вдруг осознала, что ее отношение к нему за последнее время сильно изменилось — ушел страх и чувство опасности. Неразговорчивый и мрачный капитан по-прежнему вызывал в ней робость, но рядом с ним было надежно. И если в начале пути она скорее тяготилась его присутствием, то сейчас искренне радовалась, что их дороги все-таки пошли в одном направлении.

Эстер украдкой разглядывала то орка, то даллу и прокручивала в голове события последних месяцев: встреча ее и Тамаша; плен даллов, откуда они спасли Ксатру; встреча с контрабандистами из Страны Закатов; карнавал в замке, после которого они, рискуя жизнями, добрались в леса Орман-Калик; и, наконец, побег по подземной реке и пугающая находка в болотах — бесчувственные тела даллы и орка.

— Ксатра, — позвала она, — расскажи, как вы спаслись с Берком на болотах?

Имилия взвизгнула, предчувствуя увлекательную историю.

— Я уже говорить, — неохотно ответила Ксатра. — Я спрятать души в безмолвные равнины. Пока душа там — тело долго оставаться живым.

— Но разве это не место только для да… — Эстер осеклась и глянула на девочку, — для вашего народа?

— Должно быть, так, — далла вздохнула, — но я везде все сделать неправильно, и я теперь не знать, как правильно.

Эстер хотела ответить что-то ободряющее, но в это время из кустарника послышался громкий свист, и впереди с оглушительным треском рухнула высокая ель. Почти одновременно сзади раздался такой же треск, и Эстер успела увидеть, как падает второе дерево, отрезая путь назад, а из кустов вываливаются ражие, небритые детины, все как один вооруженные: топорами, тесаками, ятаганами, мелькнула даже парочка с вилами и чем-то похожим на серпы. Грабители хлынули со всех сторон. С десятка полтора, что были вооружены получше, сковали охрану, остальные же, не вступая в схватку, облепили телеги: одни запрыгнули наверх и принялись потрошить добро, другие принимали добычу внизу. Ямщиков как ветром сдуло: кого под телеги, кого в кусты, а кого и под топоры разбойников.

Нанятые монахами стражники оказались никудышными вояками: они неловко отбивались, едва успевая отражать не самые умелые, но многочисленные и яростные удары, и даже не предпринимали попыток нападать самим или уж тем более отбить добро. Почувствовав преимущество, бандиты азартно взревели и плотнее насели на охрану.

Эстер только успела увидеть, что в свалку в начале обоза вклинился Берк, как на телегу вспрыгнул разбойник и с размаху впечатал огромный кулачище ей в челюсть. От удара девушку отбросило на землю. Тоненько завизжала Имилия. Детина глянул, что Эстер без сознания, и замахнулся на девочку, но Ксатра выхватила кинжал, единственное свое оружие, и скользнула вперед. Разбойник замер, закашлялся кровью и свалился с телеги.

Далла подхватила оброненный лесорубный топор и соскочила следом. Второй разбойник не успел даже замахнуться и рухнул с раскроенным черепом, а Ксатра уже схватилась с третьим — более расторопным, чем первые двое. Они закружили, примериваясь друг к другу. Нападающий был невысок, но шириной плеч не уступал телеге. Косматые, сроду нечёсаные волосищи спутались с такой же лохматой бородой, отчего казалось, что голова его заросла гривой. Он щербато ухмыльнулся и попер на мелкую, вертлявую Ксатру, рассчитывая на легкую победу. Далла поднырнула под тяжелый, но медлительный замах, и, проскользнув мужику за спину, подрубила сухожилие. Не останавливая движения, развернулась, подрубила второе колено, увернулась от падающего тела и походя, уже примериваясь к следующему головорезу, с хрустом всадила топор в удивленную лохматую харю.

Почуяв опасность, разбойники, еще не меньше десятка, побросали добычу и стали медленно окружать даллу. Кочевница сунула кинжал в ножны, подобрала еще один топор и застыла, словно маленькая хищная птица, оглядывая врагов своими необычными ярко-зелеными глазами.

А в начале обоза все громче шумела схватка. Напоровшись на яростное сопротивление Берка, разбойники уже не тащили добро, они стягивались к голове, окружая орка плотным кольцом. И несмотря на то, что в мастерстве им было не сравниться с капитаном, они давили количеством, нападая все разом. Орк с гулом кружил свой длинный топор, не давая подобраться к телу и укорачивая слишком самонадеянных и чрезмерно отчаянных храбрецов, но бандиты продолжали наседать, не считаясь с потерями, ведь от добычи их отделял только этот незнамо откуда взявшийся воин. Обозная стража не в счет: сильно помятые и уже не в полном составе они вяло отбивались, зажатые между телегами. Вот кто-то из нападающих, улучив момент, резанул орка по бедру, за что немедленно поплатился и завалился под ноги остальным, но ободренные видом крови, разбойники насели плотнее.

Углядев, что далла тоже готовится сцепиться с мародерами, Берк оглушительно свистнул и гаркнул в наступившей тишине:

— Далла, сюда!

Не вдаваясь в размышления, Ксатра рванула к началу обоза. Она закружила топоры и ввинтилась в ошалевшую от такой наглости толпу; распорола чью-то лишайную, дохнувшую чесноком и перегаром рожу; поднырнула под неумелые, суетливые замахи. Разбойники, привыкшие грабить мягкотелых обозных сопровождающих, отпрянули, засуетились, мешая друг другу, и далла, воспользовавшись неразберихой, вынырнула из кольца и побежала к орку. А добравшись до толпы, окружившей Берка, врезалась ей в бок, поднырнула, отбила, распорола, увернулась.

Толпа взвыла и сжалась плотнее, но в этот момент совсем рядом она услышала отрывистое «к спине вставай!» и даже не увидела, а ощутила глубоко внутри опору — крепкую, надежную, которая не дрогнет и к которой так и тянуло прильнуть. И она, отложив размышления, приняла своего нежданного союзника — заклятого врага, с которым их связала ее ошибка.

А нападающие, понимая, что добыча перестает быть легкой, но и не желая отпускать то, что уже считали своим, стянулись к голове обоза, и, как собаки загоняют волка, всей сворой накинулись на орка с даллой. Они нападали разом со всех сторон, жалили и отскакивали под прикрытие товарищей. Ксатра с Берком неловко отражали выпады, пытаясь приладиться и местами скорее мешая друг к другу, чем помогая.

Ксатра никак не могла сосредоточиться на схватке: она все время чувствовала непонятное, сбивающее с толку притяжение, которое влекло ее к орку. И в ней боролись два противоречивых, но одинаково сильных желания: отринуть всё и раствориться в темно-зеленом, манящем сиянии или развернуться и сцепиться с ненавистным орком насмерть. И она, смятенная этой внутренней борьбой, пропускала бесхитростные, прямолинейные удары разбойников, а за спиной так же неловко сражался орк.

Толпа, почувствовав слабость, насела сильнее, удары стали злее, выпады рискованнее, а итогом все чаще становились мелкие и не очень ранения. Ксатра, взбешенная своей беспомощностью, на мгновение потеряла контроль, и необъяснимое притяжение взяло верх над ненавистью. Она успела только почувствовать, как сознание разделилось: одна половина по-прежнему видела нападающих, дорогу и разоренный обоз, а вторая оказалась в серых безмолвных равнинах, но почему-то рядом высился темный, густой лес. И Ксатра вдруг ощутила себя частью этой древесной массы; она раскинулась во всю ширь необъятного леса, и лес открылся ей навстречу, принимая в тенистое надежное нутро.

И мир внезапно снова стал единым. Они с Берком все еще стояли возле разоренного обоза, вокруг бесновались обнаглевшие от крови и близкой наживы разбойники; где-то под телегами забились остатки обозной стражи и перепуганные ямщики; повсюду валялись разбросанные и выпотрошенные припасы. Но внезапно пропала скованность в движениях, а между ней и орком словно протянулась незримая нить, связавшая сознание. И стоило орку задумать движение, как Ксатра уже знала, что будет следом и вплетала свой прием, поддерживая и усиливая маневр. А Берк, откликаясь на ее движения, поддерживал и прикрывал ее незащищенное доспехом тело. И вдвоем они бросились в схватку, двигаясь как единый организм: вооруженный, смертоносный, стремительный. Топоры кружились, уже более не мешая друг другу, а тела словно дополняли одно другое, действуя синхронно и в удивительной гармонии.

Ошеломленные неожиданно яростным отпором, нападающие дрогнули и распались на кучки. Кто-то дернул в лес, плюнув на несговорчивую добычу, кто-то пытался отбиваться, а далла и орк, не останавливаясь, добивали всех, кто был недостаточно расторопен.

Очень скоро дорога опустела и воевать стало не с кем. Взбудораженная боем, Ксатра замерла плечом к плечу с Берком. Внутри перекатывалось и горячило кровь чувство восторга и упоительной гармонии этого внезапного парного боя. Никогда раньше ей не доводилось сражаться бок о бок с кем-то настолько слаженно и непринужденно. Но стоило запалу немного ослабнуть, как она вдруг осознала произошедшее, а осознав, растерялась: как она могла открыть врагу свой разум? И какого демона это было так восхитительно?

Она невольно отступила и глянула на Берка. Орк как всегда невозмутимо смотрел на нее сверху вниз, и только в темных глазах, словно угли, тлела лукавая усмешка, как будто он доподлинно знал, о чем переживала далла.

Королевство Агрия — граф Айсенбер

Ксатра вспыхнула, щеки обожгло румянцем, и, если бы она могла испепелять взглядом, от орка не осталось бы даже золы. Но он только хмыкнул, пряча едва заметную улыбку, и отправился к обозникам, вылезавшим из-под телег.

Перепуганные мужики невнятно блеяли, но Берк не обратил на них внимания. Он прошелся вдоль телег в одну сторону, потом перелез и пошел обратно, выискивая что-то в разбросанных вещах. У одного из возов он наконец заметил то, что искал: из-под мешков торчали длинные худые ноги в приметных кожаных штанах, похожих на его собственные. Берк разобрал тюки и перевернул на спину бесчувственного Тамаша. Лицо лекаря было разбито, из свернутого набок носа натекла порядочная лужа. Орк нагнулся и прислушался к дыханию, а затем разгреб оставшиеся вещи и переложил лекаря в телегу. От чего Тамаш завозился и открыл глаза, но не успел он ничего понять, как орк крепко зажал его нос и уверенно дернул. Тамаш невольно вскрикнул, а Берк невозмутимо прокомментировал:

— Заживет, будешь еще краше.

Тамаш осторожно ощупал нос и одобрительно покивал.

Ксатра тем временем разыскала Эстер. Та сидела на земле и рассеянно поглаживала маленькую Имилию, которая плакала, сжавшись в комочек у нее на коленях. Левая половина лица северянки заплывала огромным кровоподтеком.

В это время к ним подошел Берк и протянул руку, чтобы помочь Эстер подняться, но вместо девушки подскочила Имилия. Она ловко подпрыгнула и как белочка повисла на шее орка, накрепко обхватив его ногами. Берк на мгновение растерялся и попытался снять малявку, но та только крепче вцепилась и тихонько заскулила. Берк невозмутимо пожал плечами, устроил девочку на левой руке, а правую снова протянул Эстер.

Северянку отвели в начало обоза, усадили в телегу, где уже сидел Тамаш, и дали воды. До самого вечера обозники приводили в порядок поклажу и растаскивали деревья. Берк, так и не сумевший отлепить от себя Имилию, молчаливо прохаживался с ней вдоль телег, и под его взглядом мужики работали вдвое усерднее. К ночи обоз все-таки тронулся в путь.

Следующие несколько дней подводы медленно тянулись по безлюдной холмистой местности.

Ксатра снова ехала на телеге и старалась лишний раз не смотреть в сторону Берка, чтобы ничем не выдать смутившие ее после схватки переживания. Маленькая Имилия большую часть времени тоже ехала в телеге, а на ночевках забиралась к орку под бок и, несмотря ни на какие просьбы, увещевания и даже угрозы, не соглашалась спать ни в каком в другом месте. Ни грозный вид, ни оружие, которое орк демонстративно чистил по вечерам, ни хмурые взгляды, которые вгоняли тертых обозных мужиков в невольный трепет, не могли отогнать малявку. Она сворачивалась в калачик под тяжелой рукой капитана лесных разведчиков и сладко сопела до утра. Поняв, что спорить бесполезно, Берк только страдальчески вздыхал, а когда думал, что никто не видит, подтыкал свой плащ, в который девочка укутывалась от ночной прохлады.

Вскоре безлюдные холмы закончились, и потянулись сельскохозяйственные угодья, уже убранные и приготовленные к зиме. А на тракте появились другие обозы, которые тоже двигались в направлении речного порта.

Сам же портовый город оказался грязным и шумным. Огромное количество тягловых животных, от лошадей и ослов до чудны̓х большегубых верблюдов, на которых погонщики из юго-восточных земель привозили ткани и душистые специи, наполняли улицы разноголосым ржанием, ревом, вонью и тоннами навоза. Стоя в огромных очередях, прежде чем погрузиться в длинные широкие плоскодонки, погонщики ругались и спорили, нередко заменяя аргументы отчаянным мордобоем, а мелкие воришки, пользуясь сумятицей, вовсю обчищали зазевавшихся караванщиков.

По приезду нанятый монахами подрядчик ушел договариваться, а по возращении велел пробираться к северному причалу, которым частично владел местный храм.

С причала по деревянным мосткам телеги перекатили на широкую баржу, а бо̓льшую часть лошадей с погонщиками отпустили. Остальные работники сноровисто расположились на палубе, кто на веслах, кто с шестами. Нескольких оставшихся лошадей длинными веревками впрягли с берега, чтобы помогали лодкам перебраться через отмели выше по течению. Шкипер громко свистнул, и баржа тронулась.

Вскоре река, которая возле города была достаточно полноводной и даже принимала небольшие морские суда, разлилась и сильно обмелела. В некоторых местах лошадям приходилось тащить лодку почти волоком, а иногда впрягались даже работники, но, когда мелководье закончилось, и река вернула глубину, в первом же городке всех лошадей с погонщиками отпустили, и работники взялись за весла.

Время от времени баржа делала остановки, подрядчик о чем-то договаривался со служителями храмов, часть товара сгружали под чутким надзором Тамаша, и лодка отправлялась выше по течению.

Чем дальше на север они продвигались, тем сильнее портилась погода. Ночами от воды тянуло стылым влажным холодом, а днем небо все реже показывалось из-за низких плотных облаков. А потом и вовсе зарядил противный мелкий дождик, который проникал под одежду и выстуживал тело, сколько ни кутайся. Не спасали даже орочьи плащи из жированной кожи: мелкая водяная морось просачивалась в малейшую щелочку, заставляя зябко ежится и жаться друг к другу в поисках тепла.

Даже Берк, хоть и не подававший виду, что испытывает неудобства, ни слова не сказал, когда к нему под плащ юркнула Имилия. Он только поплотнее закутался и сунул малявке яблоко из соседней телеги. Тамаш с Эстер расположились на той же повозке, хотя и чуть в стороне. Даже несмотря на холод никто, кроме Имилии, не решался фамильярничать с капитаном орков. Ксатра поначалу тоже сидела в стороне и тщетно пыталась сдержать озноб, но Эстер в какой-то момент по-свойски сгребла ее и, не слушая возражений, втиснула между собой и Тамашем. И только гребцам было жарко. Они распахивали стеганые, набитые шерстью телогрейки, пыхтели и отдувались, выгребая против течения.

Когда до Инверада оставалось несколько дней пути, Тамаш попросил высадить их в безымянном городишке, откуда на оставшиеся деньги оплатил девушкам и ребенку место на телеге одного из обозов, удачно направлявшегося в земли графа Айсенбера.

Через пару дней изморось превратилась в мелкую снежную крупу, а лужи по ночам стало затягивать ледком. Дорога петляла по безлюдной, лесистой местности, время от времени растекаясь широкими, вязкими лужами, и это замедляло и без того небыстрый ход маленьких крепконогих лошадок, тянувших тяжело груженые телеги. Обозники, утепленные и хорошо снаряженные для длительного холодного перехода, на ночь разрешали пассажирам устраиваться на телегах, и, если бы не это, легко одетые путешественники окончательно замерзли бы.

Каждый вечер Тамаш заваривал обжигающий напиток, от которого горели рот и нутро, но который помогал согреться от пробирающего до костей озноба. От напитка не отказывались и обозники, а в обмен делились наваристой кашей, щедро заправленной мясом, которое приносил Берк.

На одной из стоянок Эстер придвинулась к Тамашу и тихонько, чтобы не разбудить Имилию, сказала:

— Ты ведь понимаешь, что, если граф окажется не очень гостеприимен, мы скоро замерзнем?

— Да, — вздохнул лекарь, — я тоже об этом думаю. А еще я жалею, что согласился взять ребенка: это было безответственно.

— Но мы не могли ее оставить! — возмутилась Эстер. — Она же пропадет.

— Эстер, — серьезно ответил Тамаш, — девочка слишком мала. Если бы я каждый вечер не поддерживал ее своим даром, она давно бы уже слегла. И так еле держится.

— Но как? — растерялась Эстер. — Я ничего не замечала.

— Да, так это и задумано. Я же не могу использовать дар в открытую.

— И что мы будем делать?

— Не знаю, — покачал головой Тамаш. — Я только надеюсь, что Абель не ошибся… И что здесь нам наконец повезет, потому что пока мы в основном попадали в неприятности.

— Зато у нас появился еще один союзник. — Она смущенно улыбнулась, припомнив добрый взгляд и забавный русый вихор травника. — А это немало, учитывая отношение к таким, как мы.

— Ты слишком спешишь с выводами, — заметил Тамаш. — Но… будем верить в лучшее.

В следующие несколько дней густой хвойник перемежался широкими вырубками, а потом неожиданно кончился, и дорога выкатилась на широкую равнину, в центре которой, на покатом возвышении, раскинулось приземистое и строгое поместье графа. Колея, обсаженная липами, вытянулась ровнехонько к имению.

Следующий час телеги, как нарочно, ползли втрое медленнее: то колесо завязнет, то стропы ослабнут, то поклажа начнет сползать. Но наконец от аллеи ответвилась небольшая колея, и телеги свернули в сторону, заходя к поместью с тыла. Там среди хозяйственных построек, обнесенных изгородью, увитой облетающим диким виноградом, их встретили управляющий в строгом черном костюме при черном галстуке и экономка, которая уже издали оглядывала тюки, готовясь пересчитать добро и по полной содрать с подрядчика в случае порчи.

Заметив потрепанных, одетых не по погоде пассажиров, управляющий нахмурился. Но не успел он ничего предъявить, как Тамаш отделился от процессии и заговорил первым:

— Господин управляющий, — лекарь остановился на почтительном расстоянии и вынул конверт, — у меня имеется письмо от доверенного лица его сиятельства, мастера-травника Абеля. Мастер Абель просил сообщить, что дело не терпит отлагательств.

Управляющий сморщил тонкие губки, но печать рассмотрел внимательно и, убедившись, что оттиск подлинный, передал конверт мальчишке-лакею. Того как ветром сдуло. Управляющий снова вопросительно посмотрел на лекаря.

— Мастер Абель просил дождаться ответа, — спокойно ответил Тамаш.

Мужчина снова поджал губки, но промолчал.

Эстер, Ксатра и девочка остановились чуть в стороне. Берк стоял особняком и по его виду можно было подумать, что все эти переговоры его вовсе не касаются и он тут с кем-то другим. Экономка, не обращая внимания на чужаков, вовсю копалась в привезенных тюках и с нездоровым азартом торговалась за каждую мелочь.

Чуть ли не час спустя вернулся мальчишка. У Тамаша к тому времени основательно отмерзли ноги, но, не желая показывать это управляющему, он держался с достоинством, незаметно разминая окоченевшие в тонких сапогах пальцы. Эстер легонько притопывала, разгоняя кровь. Имилия уже давно грелась на руках у Берка, укутанная его плащом. Ксатра, нахохлившись, сидела прямо на земле, скрестив ноги.

Мальчик что-то шепнул управляющему, и тот удивленно обернулся, забыв даже держать лицо. Лакей с жаром закивал и что-то показал. Управляющий сморщился и с кислой миной велел Тамашу и остальным следовать за ним.

Миновав хозяйственные постройки, они дошли до самого поместья и через неприметную заднюю дверь попали на кухню и далее были сопровождены в небольшую, теплую гостиную.

Всем своим видом выражая недовольство, управляющий коршуном замер у входа и не сводил глаз с посетителей. Под его подозрительным взглядом гости не решились присесть и только неловко переминались, пытаясь унять болезненный зуд в начавших отогреваться ногах.

Через четверть часа дверь в гостиную распахнулась, и очередной мальчик-лакей объявил:

— Его сиятельство граф Айсенбер.

Тамаш сглотнул, в животе похолодело, сзади судорожно вздохнула Эстер, и в комнату вошел невысокий плотный мужчина с добродушным округлым лицом и такими же светлыми, как у Эстер, волосами. Он с любопытством оглядел присутствующих и задержал озадаченный взгляд на северянке. Девушка смутилась, вспомнив их недавнюю встречу на карнавале и свою с Вигмаром авантюру по продаже ценностей графу, но виду постаралась не подать.

А граф благодушно поблагодарил управляющего и, не обращая внимания на многозначительные покряхтывания и выразительные взгляды, которые тот бросал на посетителей, по-быстрому спровадил его и закрыл дверь.

— Приветствую, мастер Тамаш, — граф безошибочно обратился к лекарю. — Для меня большая честь принимать вас в своем имении.

Тамаш едва заметно выдохнул и учтиво кивнул, приветствуя графа.

— Благодарю вас за радушие, граф, — с достоинством ответил лекарь, — и приношу извинения за наш неподобающий вид.

— О, вам совершенно не за что извиняться, — взмахнул пухлой кистью граф. — Из письма моего дорогого мастера Абеля я понял, что вы находитесь в длительном странствии. Я не хочу утруждать вас беседой с дороги, поэтому, прошу, располагайтесь. Слуги проводят вас в комнаты и принесут все необходимое. А вечером я приглашаю вас отужинать.

— Мы очень вам признательны, дорогой граф, — учтиво кивнул Тамаш. — Надеюсь, наше присутствие вас не сильно обременит.

— Ни в коем случае, — отмахнулся граф. — Судя по тому, что написал мастер Абель, это я должен упрашивать вас остаться. Думаю, нас ждет весьма интересная беседа.

— Да, — улыбнулся Тамаш, — я ждал этой встречи, хотя, признаюсь, волновался.

— Совершенно напрасно! — горячо возразил граф. — Но все-все, не смею вас утруждать своей болтовней! Отдыхайте. Вы здесь — дорогие гости.

— Господин граф, могу я вас о чем-то попросить? — вежливо спросил Тамаш.

— Все, что вам нужно.

— Вы могли бы кому-то поручить позаботиться о девочке? — Он указал на Имилию, сидевшую на руках Берка. — Она сирота, и я обещал мастеру Абелю, что попрошу вас за нее.

— О чем разговор, — отмахнулся граф. — Сегодня пусть размещается с женской прислугой, а завтра экономка определит ей место.

Он дернул за шелковый шнурок, и под перезвон колокольчика в дверях возник услужливый лакей. Граф отдал распоряжения и тепло распрощался с гостями, велев им располагаться в гостиной, пока готовят комнаты.

Едва граф вышел, явилась недовольная экономка. При ближайшем рассмотрении это оказалась красивая, полнотелая женщина с застывшим в кислой гримасе лицом. Она обвела всех наметанным взглядом больших темно-карих глаз, сильнее поджала пухлые губки и сухо сообщила:

— Комнаты будут готовы через четверть часа. Я пришлю, чтобы вас проводили.

Затем оглядела Имилию и добавила:

— Девочка пойдет со мной.

Имилия вцепилась в Берка и упрямо затрясла лохматой головой.

— Мне некогда здесь играть, — недовольно фыркнула экономка. — Ее отмыть и одеть еще надо. До чего ребенка довели!

Имилия сильнее затрясла головой, но Берк что-то шепнул, и она захихикала и неуверенно спустилась, правда дальше идти отказалась. Пришлось орку отвести ее за руку. Не доходя пары шагов, он остановился и с явным интересом оглядел роскошные формы экономки, которые не могла скрыть даже темная, наглухо застегнутая униформа. В ответ женщина неожиданно порозовела и по-девичьи потупилась.

— Ты уж не обижай малявку, — обронил Берк, и в интонациях проскочила непривычная фривольность, почти обещание.

— Ой, ну что вы, — заулыбалась и захлопала глазами экономка, став куда милее без кислой мины на лице.

— Зайду проверить, — низким, на грани интимности, голосом пригрозил Берк.

Женщина зарумянилась и, что-то лопоча, быстро удалилась вместе с девочкой. А Эстер не удержалась и спросила:

— Что ты сказал Имилии?

— Что выпорю тетку, если будет обижать, — осклабился орк и внезапно добавил: — А тетка, видать, не против.

Эстер поперхнулась и торопливо ответила:

— Я не хочу об этом знать.

— Тогда не спрашивай, — хмыкнул орк.

Наконец пришли две тихие горничные и проводили всех в покои на верхнем этаже. Девушек разместили в смежных комнатах с двумя отельными помывочными, а Берка и Тамаша — в одной. Во всех спальнях уже были растоплены чугунные печурки, в уборных исходили паром полные бадьи чистой горячей воды, которую горничные успели натаскать с кухни, а на кроватях лежала сменная одежда — все, что нужно усталым и замерзшим путникам.

Через несколько часов в комнаты вновь постучали и пригласили спускаться к ужину. Эстер поправила прическу, еще раз оглядела свой наряд — темно-синее закрытое платье из тяжелого шелка, и позвала Ксатру. Далла, хмурая и недовольная, вошла через смежную дверь. Она проигнорировала платье и облачилась обратно в привычные кожаные штаны, хотя сверху накинула теплый жакетик из принесенного слугами комплекта. Волосы даллы были убраны в красивые объемные косы, отливавшие насыщенной темной медью. Ксатра исподлобья сверкнула зелеными с золотом глазами.

— Какие у тебя красивые глаза! — восхитилась Эстер.

Ксатра недоверчиво фыркнула:

— Только ты так думать.

— Неправда, — возразила Эстер. — Просто тебе, наверное, редко это говорили.

— Никогда, — буркнула Ксатра, потом подумала и поправилась: — Нет, давно. Дома.

— Вот видишь, — снова улыбнулась Эстер. — У меня тоже был дом, где меня любили. Никогда не забывай этого.

Ксатра вздохнула, и вдвоем они вышли в коридор, где их уже ждали Тамаш и Берк в сопровождении молоденького лакея. Эстер оглядела преобразившихся мужчин и отметила, что Тамашу удивительно шёл строгий черный. В нем худой, темноволосый и черноглазый лекарь смотрелся неожиданно торжественно и величаво. А вот Берк, переодетый в светлую рубаху с объемными рукавами и расшитый жилет, выглядел, наоборот, непривычно нарядно и изысканно, даже в своих неизменных дорожных штанах.

Лакей пригласил следовать за собой, и Эстер не удержалась и тихонько шепнула Ксатре:

— А капитан-то твой — щеголь, оказывается.

Ксатра рассерженно шикнула и, не понизив голоса, ответила:

— Это не мой. И он все слышать.

Эстер ойкнула и оглянулась: орк довольно, и ничуть не смущаясь, ухмылялся.

— У орки тонкий слух, — пояснила Ксатра.

— Что же ты раньше не сказала? — посетовала Эстер.

— Ты не спрашивать. И я не думать, что ты такая… — Она запнулась. — Сплетница!

Сзади захохотал Берк, и Эстер густо покраснела, но сочла за лучшее промолчать.

Лакей проводил их в обеденный зал и удалился. Другая пара лакеев и управляющий ожидали возле пустующего пока места графа. Управляющий со сдержанным любопытством разглядывал преобразившихся гостей и даже слегка смягчил недовольную гримасу, сделав вывод, что как минимум половина из приглашенных знакома с хорошими манерами. Дверь снова отворилась, и слуги вытянулись по струнке.

— Его сиятельство! — сообщил очередной или, может, тот же самый, мальчик, и в зал вошел граф.

Тамаш учтиво поклонился, далла с орком остались стоять, а Эстер присела в реверансе и замерла в ожидании. Граф всплеснул руками и поспешил к девушке.

— Ох, ну что же вы, моя дорогая! — Он заставил Эстер выпрямиться. — Ужасная неловкость. По рангу это я должен вам кланяться!

Эстер удивленно на него посмотрела.

— Перестаньте, моя милая, — махнул рукой граф. — Вы сейчас так похожи на мать — я словно на приеме у самой герцогини.

Он лукаво прищурился и добавил:

— Мне думается, мы с вами недавно встречались, не так ли?

Эстер снова смутилась, вспомнив, как под карнавальной маской развлекала графа беседой, пока Вигмар торговался с другим аристократом.

— Ладно, не берите в голову, — успокоил ее граф, — но мне было бы ужасно любопытно узнать эту историю.

Он хлопнул в пухлые ладоши и энергично воскликнул:

— Мои дорогие гости! Не смею морить вас голодом. Прошу, присаживайтесь.

— Граф, — перебил его Берк, — я поем на кухне.

— О, — расстроился граф, — простите, я не хотел вас обидеть.

— Это не обида, — спокойно ответил Берк. — Но вот это, — он обвел широким жестом стол, лакеев, серебряные приборы, — это не для меня.

— Конечно… — Граф растерянно захлопал глазами. — Сейчас кто-нибудь проводит.

Он кивнул управляющему, и тот подал знак мальчику, ожидавшему у дверей.

— Я тоже поесть без это, — подала голос Ксатра, и граф совсем растерялся.

— Прошу простить нас, граф, — поспешила вмешаться Эстер.

Она вдруг отчетливо осознала, как все это выглядит со стороны. Какими неотесанными выглядят далла и орк перед учтивым и добродушным графом. Как морщится длинное, сухое лицо управляющего при взгляде на них. И насколько чужды эти двое выхолощенной чистоте графских покоев. И ей до невозможности стало обидно. Не за себя, а за то, что этих двоих вдруг взялись равнять по неприемлемой, чуждой им мерке, вовсе без учета их положения и достижений.

— Наши спутники прибыли издалека и не знакомы с придворным этикетом, — продолжила Эстер, — но если вы выслушаете меня и сочтете возможным отойти от формальностей, то, я уверена, вам польстит принимать таких гостей.

Граф оглядел орка с даллой и сделал незаметный жест. В ответ управляющий быстро отослал слуг и вопросительно застыл. Граф кивнул, позволив ему остаться.

— Теперь можете говорить свободно, — разрешил граф.

— Благодарю, — ответила Эстер, — и рада представить вам капитана Берка — сына вождя лесных орков и Ксатру — наследницу древнего рода восточных даллов.

Граф удивленно округлил глаза.

— Ушам своим не верю… Я догадался, что вы не из этих краев, но такого даже предположить не мог. Воистину, дорогая, — обернулся он к Эстер, — я польщен и несказанно рад, но ни при каких условиях не могу позволить таким уважаемым гостям есть на кухне среди прислуги.

— А жаль, — хмыкнул Берк.

— Не переживайте, я не посмею обременять вас условностями. Ваша светлость, милая, — обратился он к Эстер, — если позволите, то я бы предложил отослать прислугу и отужинать в дружеской компании без церемоний и регламента.

— Бросьте, граф, я давно не «светлость», — грустно вздохнула Эстер, — а эти витиеватости только напоминают о том, чего я лишилась.

— Вы неправы, милая, — возразил граф. — Обстоятельства не в силах изменить ваше происхождение. Это попросту невозможно: вы та, кто вы есть. И если вы не против, то предлагаю садиться за стол. Готфрид, дорогой друг, — обратился он к управляющему, — распорядись, пусть приносят все разом.

Готфрид кивнул и удалился.

— Ох… — граф восторженно оглядел гостей. — Вы даже не представляете, как я заинтригован!

Сианг-Джи — беглецы

Вигмар и Ягори расположились на небольшой прогалине. Желтоватое осеннее солнце еще припекало, а лес, уходивший вниз по склону, уже начал пестреть ярким золотом, славя своей недолговечной пышной красотой окончание лета. Вигмар дремал. Ягори в мрачной задумчивости глядела вдаль, словно за ясным, безоблачным пейзажем ей виделось что-то совсем иное, тревожное и полное беспокойства.

— Вигмар? — Она толкнула брата в бок.

— Ягори, научись уже отдыхать, — недовольно пробубнил Вигмар.

— Потом отдохнешь, — отмахнулась она. — Ты не думаешь, что полиции императора может быть известно о дороге через перевал?

— Ягори, им тысячу лет не пользовались. Кто сейчас об этом помнит?

— Это же император, — возразила Ягори. — К тому же всем известно, чем мы занимаемся…

— Ой, прямо ему лично есть до этого дело, — перебил Вигмар.

— А может, и есть? Судя по всему, они последние двадцать лет разыскивали эту брошь. Была бы какая-то ерунда, давно бы уже забыли. Но я не об этом. — Ягори тряхнула отросшей челкой. — Я о том, что императорским архивариусам не составит труда разыскать старые карты с точным расположением перевала.

— А чего же раньше не разыскали? Мы давно этим занимаемся, да и не особо прячемся. Ты думаешь, почему мадам Фурен так ко мне благосклонна?

— Полагаю, ее благосклонность недешево обходится, — хмыкнула Ягори.

— Ошибаешься. Я ни гроша не плачу за теплый прием, который мне оказывают ее девочки. Зато к мадам, как мухи на медовуху, слетаются чиновники и прочие богачи, которым подавай чего-нибудь этакого — и в удовольствиях, и в товарах. А я тут как тут, предлагаю эксклюзивный товар. И всем выгодно.

— И так-таки ни гроша не платишь?

— Ну… девочкам я, конечно, не могу отказать.

Ягори скептически на него посмотрела, но промолчала.

— Эй, хватит! Я же не виноват, что ты такая ханжа. Между прочим, она и тебя приглашала. У нее не только девочки работают.

— Вигмар… я не ханжа. Я просто не хочу быть для кого-то работой.

— Это не так. Девочки любят, когда я прихожу.

— Да. И когда другие посетители приходят, они тоже любят.

— Эй, — одернул Вигмар, — мне приятно там проводить время. Что в этом плохого?

— Не сомневаюсь. А плохого в этом то, что распоследней собаке известно, что мы знаем дорогу через горы. И если раньше мы были просто мелкими нарушителями, на которых можно не обращать внимания, то теперь нанесли оскорбление самому императору. А у него хватит ресурсов, чтобы всю эту гору прочесать до последнего камня.

— И что ты предлагаешь?

— Я не знаю, — вдруг растеряла пыл Ягори. — Я просто боюсь. Силы несопоставимы.

— Ей, ты чего раскисла, сестренка? — Вигмар по-дружески пихнул ее в бок. — Где моя смелая малышка? Я тебя не узнаю̓.

— Не знаю, Вигмар, у меня как будто что-то внутри сломалось… Не могу объяснить. Иногда бывает такая слабость, что даже стоять сложно. А иногда приходит отчаяние, и я едва справляюсь. И еще тоска. Такая, что перехватывает горло. Я это не понимаю и не могу контролировать. Мне страшно.

— Это не похоже на мою сестру, — улыбнулся Вигмар, но Ягори улыбку не вернула.

— Знаю, что не похоже, — грустно вздохнула она, — и это меня пугает.

— Ладно, не грусти, что-нибудь придумаем. Но насчет дороги ты права — об этом стоит подумать.

Ближе к вечеру Вигмар прибрал стоянку, и дальше они двинулись в лес, соблюдая все тонкости науки орков-следопытов: не оставляя следов и совершенно бесшумно.

Темнеющий лес казался безлюдным. Тихие, тягучие сумерки уютно окутали склон, и в остывающем воздухе начало собираться дрожащее марево тумана. Казалось совершенно бессмысленным так тщательно соблюдать осторожность.

Когда ночь окончательно погрузила мир во тьму, а внимание начало притупляться, Вигмар вдруг заметил светлые сломы ветвей. Он насторожился и внимательно пригляделся к земле: едва заметные, в листве виднелись следы, затертые чей-то тщательной и умелой рукой. Вигмар проследил направление до старого поваленного дерева, и зоркий глаз уловил два темных силуэта, замерших среди корней. Он подал знак сестре, они незаметно отошли назад и, выбрав дерево покрепче, забрались в густую крону, чтобы переговорить, не рискуя быть замеченными. Убедившись, что с земли их не видно, беглецы перешли на язык жестов — еще одна хитрость, которой они научились, пока жили с орками.

— Большой риск, — ловко перебирая пальцами, сообщил Вигмар. — Следующие могут быть умнее.

— Идти все равно надо, — ответила ему Ягори.

— Согласен.

— Надо изучать землю. Не думаю, что полиция обучена прятать следы.

— Зришь в корень, сестренка, — улыбнулся Вигмар, — но все равно рискуем.

— Рискуем, — подтвердила Ягори, — но других вариантов не вижу.

— Вот это моя сестра. — Вигмар одобрительно похлопал ее по плечу.

В это время внизу проскользнули две бесшумные, одетые в черное тени, и только тонкий слух, приученный улавливать в разнородных лесных шепотках посторонние звуки, позволил беглецам распознать патруль.

— Так мы не доберемся до перевала, — жестами сообщила Ягори.

— Боюсь, как бы они перевал не обложили. Здесь мы еще можем проскочить, но не в узкой ложбине.

— И что будем делать?

— Есть одна идея, — Вигмар почесал нос, — но тебе не понравится.

Солнце висело еще высоко. Вигмар перетирал на плоском камне свежий хрупкий уголек и полученный порошок складывал на широкие зеленые листья, где уже лежали две другие кучки: белесая и ярко-желтая. Когда угля набралось достаточно, он оторвал от рубашки рукав и приспособил его наподобие мешочка. Перетертый порошок ссыпал внутрь, предварительно отмерив пропорции скрученным из листика конусом.

— Откуда ты знал, где раздобыть ингредиенты? — удивилась Ягори.

Они снова сидели на теплой прогалине. Вход на перевал остался севернее, и, не опасаясь нарваться на патруль, брат с сестрой спокойно расположились и даже позволили себе приготовить горячее мясо.

— Люди любят болтать, — улыбнулся Вигмар. — Производство пороха засекречено, но я умею слушать и знаю, на что обращать внимание.

Он осторожно завязал получившийся мешочек и положил за пазуху.

— Я уже давно подозревал, что где-то здесь должны быть склады. Просто никогда не думал, что мне может пригодиться эта информация.

— В каком смысле? — удивилась Ягори.

— Отметить у мадам Фурен удачную сделку — это почти как показатель хорошего тона. Купцы приходят к ней обмывать дела, и под умелыми руками тружениц мадам редко кто может удержаться, чтобы не прихвастнуть. Без подробностей, конечно, но, знаешь, словечко тут, словечко — там. И я понял, что из разных мест в эту область стекается все необходимое. Ну а дальше оставалось только разыскать сам склад.

— Почему было не взять готовый порох?

— Слишком хлопотно. Его ведь не на открытом воздухе хранят. А на склад с ингредиентами проникнуть куда проще. — Он погладил оттопырившуюся куртку. — Уверен, полиция императора надолго запомнит нашу импровизацию.

— Вигмар, — вздохнула Ягори, — до перевала еще добраться нужно.

— Доберемся, — уверенно отмахнулся Вигмар. — Что мы с тобой, по лесу не ходили? Меня даже Берк не сразу находит, а тут какие-то увальни императорские.

— Мне бы твою уверенность.

— Ладно, я буду самоуверен за двоих, — ухмыльнулся Вигмар, — пока ты разбираешься со своей тоской и отчаянием.

Ягори карикатурно закатила глаза, и Вигмар шуточно пихнул ее в бок.

— Стемнеет, и будем выдвигаться, — серьезно добавил он.

Незадолго до заката они зачистили все следы и во второй раз выдвинулись в сторону горного массива, где брал начало заброшенный Змеиный перевал. Чем ближе к перевалу они подходили, тем круче становился склон, и тем осторожнее приходилось двигаться. Неслышимые в чуткой ночной тишине и неразличимые среди зыбкого черно-серого мрака, они скользили сквозь негустой подлесок, выискивая едва заметные следы чужаков, которые были на удивление хорошо замаскированы. Несколько раз они натыкались на ночные патрули, замирали, сливаясь со мраком, и патрули проходили в нескольких шагах, не замечая добычу.

По мере продвижения засады и патрули встречались все чаще, и едва небо начало сереть, предвещая скорый рассвет, Вигмар и Ягори снова забрались на раскидистое дерево и устроились отдохнуть. В течение дня под деревом не единожды сновали патрульные отряды, но укрытые густой, еще не начавшей облетать листвой, брат с сестрой оставались для преследователей невидимыми.

— Их слишком много, — жестами сказала Ягори, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом.

— Значит, будем еще осторожнее, — непривычно серьезно ответил Вигмар. — Другой дороги все равно нет.

— Мне страшно.

— Хорошо. Пока страхом управляешь ты, он делает кровь горячее, а мысль острее. Только не дай ему победить.

— Не дам. — Ягори упрямо сверкнула черными глазами из-под челки.

— Умница, сестренка. — Вигмар поцеловал ее в макушку. — Все получится.

Они дождались, пока опустится темнота, и снова двинулись вверх по склону, петляя и меняя направление, обходя очевидные тропы и выбирая густые и наименее проходимые участки. Но патрули встречались все чаще, засады оказывались изощреннее, и они больше прятались, чем двигались вперед.

Ближе к рассвету снизу послышался собачий лай. Едва слышимый, но не похожий на обычную брехню деревенских псов, словно зверь коротко подал голос, сообщил весть и снова затих, готовый нести службу.

— Разыскные собаки? — пальцами показала Ягори.

— Похоже.

— Нужно торопиться, — заволновалась она.

— Согласен.

— Будем запутывать?

— Нет смысла, — покачал головой Вигмар. — Они знают, куда мы направляемся, и будут загонять, пока не ошибемся. Единственный шанс — добраться к перевалу как можно быстрее.

— Тогда пошли. — Она сжала плечо брата.

Вигмар пожал в ответ тонкую ладонь и, припав к земле, двинулся напрямую к перевалу. Ягори скользнула следом. Заметив засаду, они не стали увиливать: словно две бесшумные тени упали в укрытую кустарником низинку и, не дав разведчикам опомниться, короткими ударами, прикончили обоих. Ни один звук не нарушил мирное стрекотание теплого осеннего леса. Не задерживаясь, беглецы скользнули дальше.

Следующий патруль сняла Ягори: не сбавляя ход, выкинула ножи, и двое, успевшие только удивиться, упали без движения. Она подобрала оружие и юркнула вслед за братом. На следующую засаду они вышли случайно: обходя широкий, поросший мхом валун, Вигмар едва не наступил на укрытого агента. Но тот не напал, а потянулся выстрелить шутихой. Ягори взмахнула нагинатой; Вигмар всадил сквозь мох тяжелый нож, и кисть с зажатой шутихой откатилась в сторону, а парень, захлебываясь кровью, затих под нагретым боком валуна.

В это время далеко внизу завыли собаки, и оттуда сквозь листву с противным свистом, рассыпая цветные искры, взлетела шутиха.

— Нашли тела, — сказал Вигмар. — Кажется, пора показать все, что мы умеем.

Ягори побледнела, но упрямо сжала губы.

— Надеюсь, на скалах патрулей не будет. — Вигмар внимательно оглядел лес. — Надо прорваться, пока они растянуты по склону.

— Я готова.

— Умница. Вперед!

И они рванули. Нырнули в ложбинку, вихрем перескочили через засаду, услышали ругань и свист шутих, но растворились в подлеске раньше, чем агенты выхватили оружие. Еще один патруль так легко проскочить не удалось: трое мужчин были готовы и ждали их появления. Они встретили беглецов с оружием и попытались навязать бой. Вигмар на ходу выкинул два ножа; Ягори перескочила еще не осознавших собственную смерть солдат и добила третьего. Не останавливаясь, они метнулись дальше. Следующий отряд встретил их стрелами, целясь по ногам, но опоздал и сам полег, сметенный страшным серпом Вигмара.

Со всех сторон, ближе и дальше, слышались отрывистые команды, взлетали разноцветные шутихи, сообщая о чем-то тому, кто управлял этой живой сетью и затягивал ее все плотнее.

Очередной разведчик застал их врасплох. Он появился прямо из-под земли и располосовал Вигмару бок. Ягори распорола подонка, подхватила брата, и они побежали дальше. А на следующей полянке, за которой начинался крутой скалистый подъем, их уже встретил полноценный отряд из десяти, а то и больше, агентов. Гибкие, натренированные и хорошо вооруженные мужчины стояли полукругом, перегораживая единственный проход между скалистым выступом и непроходимым буреломом уходящего вниз обрыва.

Ягори отодвинулась в сторону, а Вигмар с силой раскрутил цепь с серпом. Солдаты императора ждали — их задача тянуть время. Подкрепление недалеко. Кто-то из них запустил сигнал, и снизу послышался лай и приглушенные расстоянием команды.

Вигмар пошел вперед. Солдаты ощетинились мечами и рассредоточились, готовясь окружить беглецов. Ягори не дала кругу замкнуться и отвлекла часть на себя. Агенты императора не торопились. Лай и голоса звучали все ближе. Вигмар сделал первый шаг. Он ловко крутанул серп и бросил его далеко вперед. Цепь скользнула в руке; лезвие снесло первую голову; Вигмар дернул грузило-противовес и метнул его за спину, возвращая серп. Тяжелый шипастый отвес размозжил еще одну неосторожную голову, и Вигмар дернул обратно, выплетая смертоносный танец.

Металл мелькал, оставляя кровавый веер. Нападающие рассы̓пались шире, чтобы не доставала длинна цепи, но Ягори поджимала их, отвлекая и вынуждая отбиваться от ее длинной нагинаты, чем пользовался Вигмар, снося зазевавшихся. А когда путь освободился, Вигмар и Ягори бросили схватку и снова побежали, надеясь оторваться в лабиринте неприметных скалистых тропок, которые никому, кроме них, не были известны.

Когда они почти скрылись за каменным выступом, на поляну выскочил коренастый, золотисто-коричневый четвероногий снаряд. Не останавливаясь, тяжелый широкогрудый пес налетел на Вигмара и сшиб его на землю. Клацнули здоровенные челюсти, хрустнули кости, Вигмар взвыл, а пес уперся крепкими лапами и затряс человека, словно тряпичную куклу. Ягори полоснула рыжий бок, зверь взвизгнул, но челюсти не разжал. Она отбросила нагинату и всадила в проклятую бестию длинный клинок. Пес захрипел, ливанула кровь, но челюсти не разжались. Тогда она загнала лезвие между зубами, рассекая сухожилия и кости. Пес пискнул и наконец издох.

Вигмар скинул тяжелую гадину и, поднявшись, пнул подальше. Левая рука повисла плетью. Ягори подобрала оружие. Недобитые остатки отряда опасно придвинулись. Из леса все громче звучал собачий лай.

— Давай, — сквозь боль прошипел Вигмар, — надо забраться повыше. Хотя бы от собак.

И они побежали вперед, не тратя времени на запутывание и обманные маневры: хорошо заметные на сером склоне их путь отмечали яркие капли, которые густо сочились из раздробленной руки и пропитавшегося красным бока Вигмара. Когда того начало шатать, Ягори поднырнула под здоровую руку и изо всех сил налегла, чтобы хоть немного ускориться.

Лай за спиной нарастал, каменное эхо дробило и усиливало резкие, кровожадные рявки, и когда уже казалось, что псы вот-вот упадут им на спины, мир неожиданно снова посерел — как в Бай-Чонге, когда они уходили из дома заговорщиков. Но сейчас это длилось лишь несколько мгновений, и краски снова вернулись. Хотя, может, это встревоженное сознание сыграло с ними такую шутку на блёклой каменной тропе. Но лай собак как будто бы отодвинулся и словно сбился со своего свирепого ритма, забрехал вразнобой.

Ягори покрепче обняла брата и, не обращая внимания на собачьи странности, тяжело побежала вперед. Вскоре тропа уперлась в сплошную стену, и Вигмар, разгоняя муть перед глазами, зашарил рукой по камню, а, обнаружив над головой серию неприметных выступов, скомандовал:

— Лезь! Становись на плечи, там будут еще выступы.

— А ты? — испугалась Ягори.

— Там между камнями веревка, скинешь мне.

Ягори ящеркой взлетела на уступ и принялась обыскивать каменные кучи.

— Вигмар! — Чуть не плача, она свесилась вниз. — Веревки нет!

— Знаю, — прижавшись спиной к камню и не глядя наверх, спокойно ответил Вигмар.

— Вигмар⁈

— Вдвоем нам не уйти.

Он сунул здоровую руку за пазуху и перекинул наверх небольшой сверточек — брошь и драгоценные камни.

— Нет! — Ягори швырнула сверток обратно.

— Не глупи. — Вигмар устало закинул ценности обратно. — Я слишком устал, чтобы с тобой спорить.

Он прижал бок, и рука густо окрасилась красным.

— Перекинь серп, я подниму тебя за цепь!

— Хватит! Я же почти вдвое тяжелее!

Ягори ловко извернулась и, на мгновение повиснув на руках, спрыгнула обратно.

— Дурочка, пожалуйста, уходи! — взмолился Вигмар.

— Нет, Вигмар. Этого не будет, — спокойно и без эмоций ответила Ягори. — Или ты мне помогаешь и лезешь наверх, или мы останемся тут вдвоем.

— Вот ведь упрямая бестия! Ладно, полезли.

Он отстегнул острый серп и закинул наверх. Снова подсадил сестру. Перекинул ей конец цепи, обмотал второй конец вокруг здоровой руки и приготовился. Ягори уперлась ногами в каменный выступ и, напрягая жилы, потянула. Перехватила цепь и снова подтащила. На третий раз в ногах что-то лопнуло и голову залило болью. Она зажмурилась, перехватила цепь.

Снова подтащила.

Перехватила.

В ушах шумело. Кто-то кричал — наверное, она сама.

Подтащила.

И вдруг цепь обвисла.

Она с трудом разлепила глаза, сквозь слезы и бордовую муть увидела, что Вигмар подтягивается через край, и провалилась в глухую темноту. Очнулась от того, что кто-то крепко ее сжимал и бормотал над ухом.

Она глубоко вздохнула. Вигмар облегченно всхлипнул, а щеку обожгла горячая влага.

— Не смей так больше делать! — Он крепко обнял сестру. — Никогда! Слышишь? Никогда так больше не делай.

Ягори закивала и уткнулась ему в грудь, размазывая слезы и кровь.

— Идти сможешь, дуреха?

— Не знаю, — гнусаво пробормотала она ему в куртку.

— Ну тогда самое время узнать.

Словно в подтверждение его слов, собачий лай снова стал приближаться.

Ягори с трудом встала на дрожащие ноги, Вигмар обнял ее за талию, и они побрели выше по тропе.

Мир то погружался в серое марево, то выныривал из него. Все слилось в неясный, мутный калейдоскоп: одинаковые серые камни, холодный пронизывающий ветер, собачий лай, раздробленный многочисленным эхо, и уже нельзя было разобрать, где они сами, а где преследователи. Но они упрямо шли, потеряв счет времени в тяжелом тревожном полузабытье, которое окутало сознание.

В какой-то момент силы закончились, и Ягори упала. Вигмар безразлично свалился рядом.

— Где мы? — не открывая глаз, спросила она.

— Не знаю. — Вигмар даже не попытался оглядеться. — Судя по холоду, где-то высоко.

— Надо отдохнуть.

— Надо, — кивнул Вигмар, — но если уснем — замерзнем.

— Тогда вставай и пошли. — Ягори поднялась на четвереньки и пихнула брата.

— Ягори… хватит уже. Оставь…

— Заткнись. И вставай.

— Ты невыносима. Даже помереть не дашь спокойно.

Он страдальчески вздохнул и поднялся на колени. Затем, помогая друг другу, они встали и снова побрели вверх. Преследователей слышно не было, и казалось, будто на многие лиги в горах остались только они одни. Вигмар с трудом переставлял ноги и все сильнее наваливался на сестру. Направление они давно потеряли и брели наугад, лишь примерно представляя, где должны выйти. Но когда на дороге показался кособокий каменный валун с отбитой макушкой, Вигмар радостно воскликнул:

— Я знаю, где мы! Тут заготовлена стоянка недалеко!

И он, преодолевая слабость и дурноту, уверенно повел сестру между камнями и, протиснувшись в узкую неприметную щель, вывел в укромную пещерку с запасом сухих дров. Ягори устроила брата в глубине, куда не задувал ветер, и сложила костерок. Когда дрова разгорелись и стало тепло, она заставила его расстегнуться и занялась осмотром: большой, но неопасный порез глубоко рассек кожу на ребрах и сильно кровил, отчего мешочек с порохом, который Вигмар держал за пазухой, весь вымазался липкой влагой.

Ягори скинула куртку и оторвала рукав от рубашки. Сложив его в несколько раз, она приложила ткань к ране и притянула своим же поясом. Затем разорвала рукав Вигмара и обнажила изуродованную руку: неестественно искривленное, опухшее и посиневшее предплечье было изорвано глубокими бороздами от собачьих клыков. Едва она прикоснулась к ране, Вигмар застонал, а когда боль отступила, приоткрыл глаза и глянул на свою руку.

— Выглядит неважно, да? — Он криво усмехнулся бескровными губами.

— Да, — хмуро подтвердила Ягори, — но не смертельно.

Из запаса дерева она выбрала палочки поровнее и притянула перебитую руку вторым своим рукавом. Затем устроилась поудобнее и уложила голову брата на колени.

— Странно, — через некоторое время проговорил Вигмар, — не пойму, как мы оказались так высоко. Мы бы и здоровые сюда так быстро не дошли.

— Не знаю, — тихо откликнулась Ягори, — но может, мы все-таки оторвались?

— На какое-то время — да. Здесь уже особо негде плутать, вопрос только в скорости. Рано или поздно нас нагонят.

— Ну скорость-то у нас отличная, раз мы так высоко забрались.

— Да, это какая-то странная штука, но у меня нет сил, чтобы об этом подумать.

— Согласна.

Вигмар поерзал, устраиваясь поудобнее, и с сожалением вздохнул:

— Эх… жалко поесть нечего.

Ягори устало усмехнулась:

— Я смотрю, тебе полегчало, раз про еду заговорил?

— Не то, чтобы прямо очень, но поесть бы не отказался.

— Жаль тебя расстраивать, у меня не осталось ни одного ножа. Так что я даже поохотится не смогу.

— То же самое, — вздохнул Вигмар и неожиданно спросил: — А где твоя нагината?

— Не знаю, — Ягори безразлично пожала плечами. — Я не помню, где обронила ее.

— Жалко, хорошее оружие, и вряд ли скоро удастся раздобыть другое. А ты хоть брошь-то подобрала там, на камне?

— Подобрала, — кивнула Ягори. — Ладно, давай отдыхать, нам нельзя тут долго засиживаться.

Она подкинула в костерок пару деревяшек и задремала.

Сон пришел быстро. Крепкий, приносящий облегчение телу. Она снова видела себя ребенком. Себя и Вигмара. Они гонялись друг за другом в золотом осеннем лесу и, хохоча, раскидывали желтые сухие листья. Вдруг чьи-то сильные руки подхватили ее, закружили и подкинули в ярко-синюю высь. Внутри все замерло от восторга и страха. Она взмыла в небеса, закричала от необъятного счастья и ухнула вниз — в надежные крепкие руки. Мир заискрился расплавленным золотом, преломился бликами в счастливых слезах. Она выскользнула из объятий и раскинулась на теплой земле, отдавая свое слепящее счастье в ее плодородные недра. И ощутила, как в ответ в невообразимой глубине воспылало гигантское сердце земли. Как оно проснулось от холодного сна и начало свой нескончаемый бег. Виата раскинула руки и воспарила душой. Вся ярость небесного света закипела в ее ладонях, и от любви эта ярость укротилась, переплавилась, стала послушной. Она стекла по тонким белоснежным пальцам и рассыпалась блестящими каплями озер; пролилась завитыми нитями рек; упала бездонными океанами и вздыбилась непреступными скалами. И Виата объяла мир небесами, укрыла его синевой от ярости первозданного Света. И в теплой лазури засияло золотом солнце.

Сианг-Джи — к перевалу

Ягори проснулась от холода. Дрова давно прогорели и хрупкими угольками раскатились по полу. От входа в пещерку лился неяркий серый свет, и хоть внутри царил полумрак, было заметно, как от дыхания идет пар. Ягори поерзала — на душе было неспокойно.

— Вигмар. — Она пихнула брата.

Тот покряхтел и отвернулся.

— Эй, — она снова пихнула брата, — некогда разлеживаться. Примерзнешь.

Он потер заспанное лицо и устало вздохнул.

Ягори помогла зафиксировать раненую руку, и они поспешили прочь. Снаружи было зябко. Резкими порывами доносило холодное дыхание ледяных вершин, и временами сыпало колючей снежной крупой. Склон был густо изрезан трещинами и утыкан острыми скалистыми гребнями. Казалось невозможным что-либо разобрать в этом нагромождении, но Вигмар уверенно поднырнул под крючковатый каменный палец и повел их по одному ему известной тропе.

Они протискивались в узкие щели, огибали острые глыбы, ныряли в распадки и снова куда-то карабкались. Когда тропка вывела на широкий каменный лоб, Ягори непроизвольно окинула взглядом склон и едва сдержалась: там, далеко внизу, пригибаясь, один за другим осторожно двигались четверо незнакомцев. Она одернула брата и припала к земле.

— Сколько же мы проспали? — шепотом спросил Вигмар, выглядывая за край.

— Долго. Угли совсем остыли. — Ягори глянула в сероватое, затянутое облаками небо. — Вроде был день, когда мы зашли в пещеру… или вечер?

— Точно не ночь. А раз угли остыли, значит, это было не сегодня.

— А эти? — Она кивнула за край. — Они что, всю ночь тогда шли?

— Не исключаю. Скорее всего это только разведчики, а остальные идут следом. Судя по тому, сколько их было внизу, полиция настроена серьезно.

Они отползли от края и с удвоенной осторожностью двинулись вверх. Через несколько часов, потревоженные напряжением, раны Вигмара снова открылись. Повязка на боку напиталась кровью и на пронизывающем ветру пристыла к коже липким комком. Сломанная рука ныла от холода и от того, что постоянно приходилось куда-то лезть. Весь день до самого вечера снизу не доносилось ни единого звука, но надеяться на то, что погоня оторвалась, не приходилось.

Когда-то очень давно макушка горы раскололась и распалась на два неравных пика, а середину завалило каменными обломками, которые за века срослись в неприступный каменный лабиринт. И теперь единственный относительно проходимый путь пролегал по дну этой впадины. Однако Вигмар с Ягори, хоть и продвигались медленнее, чем хотелось, рассчитывали выиграть время за счет хорошего знания местности: ведь им не приходилось петлять и выбираться из тупиков, которыми изобиловали окрестности.

Когда серый бесцветный день начал расползаться такими же бесцветными сумерками, беглецы вынуждены были остановиться.

— Хоть бы снег, что ли, где-нибудь завалялся, — облизывая пересохшие губы, устало выдохнул Вигмар.

— Не хочу тебя разочаровывать…

Поддерживать беседу сил не хватило. Полчаса спустя они снова тронулись в путь. День быстро угас, и темнота стала непроглядной: безлунное, укрытое облаками небо почти не давало света. Выбирать дорогу стало заметно сложнее. А к середине ночи они окончательно продрогли и остановились.

— Если ничего не сделать, мы замерзнем. — Ягори села под камень и сунула руки под мышки — помогло слабо.

— Кроме того, чтобы развести костер, я ничего предложить не могу. — Вигмар тоже заметно стучал зубами.

— Смешно. Ты давно последнее дерево видел? Здесь даже кустов не растет.

— Рад, что ты оценила шутку, — съязвил Вигмар, — но останавливаться нельзя. Без огня и нормальной одежды мы рискуем вместо отдыха отправиться на покой… вечный.

— У тебя никаких тайников не припасено тут?

— Нет. Здесь нечем пополнить запасы, и я стараюсь этот кусок проходить с одной ночевкой. Это вполне терпимо в нормальной одежде.

— И сколько же нам идти до перевала?

Вигмар помялся, прежде чем ответить.

— Я бы сказал — хорошо, если к завтрашнему вечеру доберемся.

— Будет здорово, если мы не околеем до этого времени.

— А для этого вставай и пошевеливайся. Тем более, вода есть только на перевале.

— Ты прав.

Они снова побрели вверх, спотыкаясь и поддерживая друг друга.

К усталости и усиливающейся жажде добавилось заметное головокружение. От высоты временами подступала тошнота. Все смешалось перед глазами. Тропа стала неразличимой, и Вигмар перестал полагаться на зрение и доверился чутью. Они брели, покачиваясь и оступаясь. По временам снизу доносило неразборчивые подвывания или подтявкивания, но как будто издалека, и сложно было понять, завывает ли это ветер или снова по следу пустили собак. Да и не хотелось. Сознание погрузилось в отстраненное безразличие. Холод перестал причинять страдания, а перетруженные замерзшие мышцы сделали тело деревянным и неуклюжим.

Подъем все набирал крутизну, вынуждая чуть не ползком карабкаться вверх. Иногда сознание проваливалось в расплывчатую серую муть. Оскальзываясь, падая, помогая друг другу, они лезли выше, и, когда начало казаться, что еще чуть-чуть и они кубарем скатятся обратно, подъем внезапно кончился и растекся между вершинами широким щербатым плато. Ягори упала без сил, но Вигмар не дал ей передохнуть и потащил дальше.

Вскоре плато кончилось, и внизу они услышали журчание воды. Но, дойдя до ручья, лишь ненадолго остановились, чтобы утолить жажду, и снова заспешили прочь — вниз, под укрытие неразличимых в темноте деревьев.

А внизу были неприятно удивлены тем, как сильно пострадала долина от землетрясения, которое им двоим несколько месяцев назад едва не стоило жизни. Битый щебень почти полностью завалил мягкую травянистую почву, переломанные деревья загромождали дорогу. Едва различимые в темноте кучи и провалы вынуждали петлять и карабкаться. А ближе к рассвету влажный и липкий туман выстудил остатки тепла, которое еще оставалось под одеждой.

— Вигмар, надо согреться, — стуча зубами, выдохнула Ягори.

— Да. Уже скоро. Надо добраться в пещеру. Там всегда тепло.

— Где каменный тролль?

— Да. Он перед сном зарывается в камни и греет их изнутри.

Ягори криво усмехнулась:

— Ни за что бы не подумала, что эти чудища могут оказаться полезными.

Шатаясь, они пошли дальше, пока долина не повернула влево, потесненная массивным каменным горбом с темным провалом вертикальной трещины. Вигмар направился прямиком в разлом и не остановился, даже когда темнота вокруг стала непроглядной. Он вел здоровой рукой по стене, и чем глубже они забирались, тем сильнее ощущался в воздухе сухой жар. А потом ход неожиданно раздал вширь и после нескольких неуверенных шагов в пустой и гулкой темноте закоченелые руки вдруг уперлись в теплые камни, и Вигмар наконец разрешил отдохнуть.

Ягори упала, как подкошенная. Она обняла нагретые валуны, и продрогшее тело начал бить запоздалый озноб, а когда дрожь прекратилась, навалилось опустошение и слабость. Вигмар заставил ее отвалиться от камней, чтобы не получить ожоги, и они свернулись прямо на полу и провалились в сон, такой глубокий, что больше напоминал беспамятство.

Через пару часов Ягори проснулась от неясного беспокойства, но шло оно не с стороны долины и не было связано с погоней. Наоборот, казалось, что именно она, Ягори, причина этого беспокойства. Неясное, сверлящее чувство скреблось за ребрами и как будто вживую припекало грудину. Ягори даже распахнула ворот и ощупала кожу, чтобы удостовериться, что не обожглась о камни. Но кожа была цела, не саднила и не болела, а за грудиной пекло все сильнее.

Она сбросила куртку и оттянула завязки. Воздуха не хватало. Внутри разлился жидкий огонь и начал пожирать легкие, расползаться по венам. В ушах загрохотало сердце, каждым ударом вгоняя в череп раскаленные гвозди. И словно эхо ему откликнулось другое сердце — тяжелое, мертвое, скованное сном. Ягори закричала. Казалось, она вот-вот вспыхнет, плоть расплавится, а кости распадутся в золу. И когда голова готова была лопнуть, вдруг все закончилось. Жар отступил, и тело обмякло. Но едва она это осознала, как мышцы свело судорогой и все тело пронзило холодом. Он взорвался тысячью игл, выжег нутро ледяным шквалом и… пропал. Так же внезапно, как пришел.

Ягори опала и потеряла сознание.

Очнулась она от того, что Вигмар похлопывал ее по щекам. Она тихо застонала и попробовала шевельнуться, проверяя, на месте ли тело.

— Хвала богам, — облегченно выдохнул Вигмар. — Что произошло?

— Не знаю.

Она повела плечами, и мышцы отозвались болью, но как-то иначе, непривычно, словно там, под кожей, все перемешалось в безвольную кашу. Она ощупала себя — ничего необычного, руки как руки. Только эхом по краю сознания пульсировало чье-то чужое сердце. А может, это боль стучала в ее голове.

— Ты в порядке? — спросил Вигмар.

— Если честно, нет.

Она попробовала сесть и зашипела от боли: все мышцы словно взаправду расплавились и встали на место в неправильном порядке. Она продышалась и все-таки села.

— Ты придумал, что будем делать дальше?

— В общих чертах — да, но надо разведать обстановку снаружи. Если хочешь, можешь остаться.

— Нет. Я лучше пойду. Не знаю, что это было, но мне страшно, что оно повторится.

— Да уж… Никогда не слышал, чтобы люди так кричали.

— Я не знала, что кричу. Прости. Может, лучше уйдем, пока нас не зажали здесь?

— О, за это как раз не переживай. Во-первых, нам в общем-то именно это и нужно. А во-вторых, здесь странная акустика: внутрь не доносится ничего снаружи, а там не слышно ничего из пещеры.

— Ладно, — вздохнула Ягори, — про первое ты мне расскажешь. А про второе сейчас не очень интересно.

— Пойдем. Позже поговорим.

Вигмар ощупью добрался до стены и двинулся в сторону выхода. Ягори держалась чуть позади, касаясь рукой плеча брата, чтобы не потеряться в темноте. Тело болело. Сначала идти было трудно: перед глазами полыхали зеленые пятна, ноги дрожали, а лоб покрылся испариной. Дышать тоже было трудно: каждый вдох опалял легкие, словно меха раздувая остывшие было угли. Но по мере того, как она шла, тело приноравливалось.

Они бесшумно подкрались к выходу и осторожно выглянули. Снаружи был день. При свете оказалось, что долина не так сильно искорежена, как им увиделось ночью. Многие деревья действительно были переломаны и даже выкорчеваны вместе с огромными кусками почвы, но многие уцелели, а открытые участки густо укрывала сочная трава. После короткой разведки выяснилось, что долина совершенно безлюдна, и не было никаких следов, которые могли бы подсказать, прошли преследователи дальше или еще не добрались до этого места, поэтому Вигмар справедливо рассудил, что миновать трещину и не заинтересоваться ищейки не могли, а раз никто их не потревожил, значит, погоня еще не дошла.

В долине было спокойно. Вигмар с Ягори спустились к деревьям и занялись сбором хвороста. На опушке уцелевшей рощицы им попалось невысокое дерево с густой кроной, увешанное яркими желтыми фруктами. При ближайшем рассмотрении это оказалась дикая айва, и Вигмар с Ягори побросали хворост и принялись обрывать твердые душистые плоды. Суховатая мякоть застревала в горле, а вяжущий сок сделал рот непослушным, но им было все равно. Они обгрызали твердые, похожие на яблоки плоды и жадно пережевывали неподатливую, крупитчатую мякоть. Когда губы окончательно перестали слушаться, а Ягори устала бороться с мучительной икотой, они опомнились и отправились искать воду. А после снова занялись хворостом.

Непуганые кролики выглядывали из своих укрытий и провожали черными блестящими глазками двуногих гостей. Вигмар подобрал камушек и метко запустил в самого любопытного. Зверек упал замертво, и его сородичи прыснули подальше от опасных пришельцев, а сианджиец забрал тушку и скомандовал возвращаться.

В пещере они разожгли огонь, и Ягори, проследив за уходящим вверх дымком, удивленно спросила:

— Здесь есть отдушины?

— Да, — кивнул Вигмар, — там выход на поверхность.

Не дожидаясь углей, он бросил кроличью тушку прямо в огонь.

— Сомнительный способ, — скептически хмыкнула Ягори.

— Не думаю, что у нас есть время на достойную трапезу.

— Я вообще не думаю, что это удачная идея — ждать погоню в закрытой пещере. А если нас здесь прижмут?

— Ну это как раз неплохо. Ты же видела, что за нами идет небольшая группа. Я уверен, основные силы следуют чуть позади, и сбросить их со следа нам тут просто негде — дорога только одна, по долине. А значит, надо как-то эту погоню остановить. Согласна?

— Согласна, — неохотно кивнула Ягори.

— Значит, нам надо этого дружка, — он кивнул на теплые камни позади сестры, — как-то выманить и натравить на полицию императора. И для этого нам как раз и нужны те парни, которые первыми сунутся в пещеру.

— Вигмар, я устала! Поясни нормально.

— Ну же! Что здесь непонятного? Если мы просто разбудим тролля, он на нас самих и кинется. А нам нужно, чтобы он за кем-то погнался, выбежал на улицу и принялся за людей императора.

— Ах вот оно что… — Ягори обернулась и задумчиво оглядела каменную кучу.

Вспомнилась легенда, которую когда-то давно она слышала от Вигмара и которую он сам вроде узнал от родителей. По этой легенде богиня усмирила силу Света и оживила каменное нутро земли, но сила ее была так велика, что воспылало не только земное сердце — она просочилась сквозь горные хребты и впиталась в холодные камни. И камни поднялись. Они слепились в подобия одушевленных созданий и расползлись по горным щелям, где, не тревожимые светом, дремлют годами в тишине и покое. Но лишь до тех пор, пока спокоен подземный огонь. Когда же он взъяряется и стискивает глубокие недра, могучая сила, что греет земное сердце, истекает и вновь поднимает камни. И тогда порождения, которых иные зовут каменными троллями, пробуждаются от своего сна и выползают из пещер. И горе тому, кто попадется у них на пути, ибо не ведают камни ни боли, ни сострадания. И лишь когда их пламя иссякает, они возвращаются в логова и снова застывают в каменном сне, пока не будут разбужены новым землетрясением.

Ягори глядела на причудливое нагромождение, под которым спал тролль, и где-то по краю сознания едва заметно билась исходящая от него пульсация: размеренное трепетание чужой разрушительной силы, погруженной в глубокий сон, — как будто под серой золой перекатываются жаром старые, но все еще горячие угли и ждут малого дуновения, чтобы вспыхнуть заново.

— Он ведь будет крушить все, что шевелится, — проговорила она. — Куда мы сами от него спрячемся?

— Видишь вон там выступ?

Вигмар указал на приметный уступ над плечом тролля, и Ягори кивнула.

— Отсюда не видно, — продолжил он, — но уступы идут до самого верха, а через отдушину можно выбраться на поверхность. Тролль кинется на первое, что увидит. А поскольку мы будем у него за спиной, то успеем подняться достаточно высоко.

— А если заметит?

— Не думаю. Они больше ориентируются по звукам и запахам. А этот кролик, — он кивнул на подгорающее мясо, — здорово затруднит работу. Плюс будет дымно от пороха. Поэтому скорее всего он поспешит на воздух. Ну а там уж не успокоится, пока не закончатся люди. Так что, если за нами отправили несколько отрядов, он их выследит. Можешь не сомневаться.

— Ты не боишься, что он потом за нас примется?

— Не думаю. Он пойдет туда, где будет больше раздражителей. А наш с тобой след к тому времени сам собой исчезнет.

— Надеюсь, что так все и будет.

— Да.

Вигмар достал мешочек с порохом, аккуратно развязал завязки и вытащил щепотку. Черные крупинки свободно раскатились по ладони. Он стряхнул их в костер и огонь плюнул яркими белыми вспышками.

— Вроде сухой, — хмыкнул он. — Предлагаю все подготовить и забраться повыше.

Они расчистили место и высыпали порох прямо под камнем, напоминающим голову, затем соорудили укрытие, чтобы направить ударную волну точно в тролля, после чего Вигмар рассыпал тонкую пороховую дорожку к теневой стороне груды и, выбрав из огня пару поленьев потолще, взобрался на камни и устроился рядом с сестрой в удобной теплой впадине, где жар был поменьше и откуда можно было незаметно наблюдать за входом.

— Надеюсь, долго ждать не придется. — Вигмар оглядел тлеющие сучья. — Не хотелось бы заново разводить огонь. Ты, кстати, не голодная?

Он насмешливо кивнул на чадящую тушку, и Ягори проглотила голодную слюну.

— Выглядит отвратительно, но я бы съела…

Они успели пригреться и даже слегка задремать, когда со стороны темного прохода бесшумно выскользнула четверка в черном. Костерок прогорел и почти не давал света. Агенты, держа оружие наготове, осторожно крались вперед. Вигмар раздул тлеющее полено и скользнул вниз, невидимый в сгустившейся темноте, и почти сразу, плюясь искрами, оттуда с шипением рванул ослепительный огонек. Пещеру заволокло вонючим дымом. Вигмар забрался в укрытие, и едва они успели перескочить на каменный выступ, как прогремел взрыв. Вспышкой резануло по глазам; понизу брызнуло камнями; тело тролля сотрясло от чудовищного удара, и пещера потонула во мраке.

Словно сквозь вату Вигмар с Ягори услышали отрывистые команды. Совсем рядом кто-то стонал. Вдалеке перекрикивались еще люди. И вдруг среди этих человеческих звуков послышалось скрежетание камней. Не грохот обвала и не звук, с которым падает единичная глыба, а пугающий, медленный каменный лязг. Словно приходят в движение гигантские жернова. Вигмар подпихнул Ягори, и она наощупь поползла вверх. Жар от камней усилился, и Ягори со страхом поняла, что чувствует внутри его отголоски. В груди снова начало припекать. Она стиснула зубы и полезла выше, а под ними медленно ворочался и скрежетал каменный тролль.

В проходе вспыхнули факелы, в тупичок повалили люди. Они вбегали, заголив оружие, готовые встретить опасных смутьянов, но застывали в растерянности, едва протиснувшись: вместо яростной схватки с серьезным, но привычным противником, посреди пещеры они видели нечто. Объятый густыми клубами дыма, тяжелый и неповоротливый с земли поднимался колосс — пугающий каменный исполин. Он вяло мотал искореженной головой, моргал подслеповатыми глазками и шарил по полу огромными ручищами.

Скрытые дымом, брат с сестрой ползли наверх, подальше от чудовища. Ягори тяжело дышала. Жар в груди пульсировал сильнее. Он наплывал одуряющими волнами, грозя загасить сознание. В какой-то момент она не выдержала и растворилась в огненном приливе. А затем осознала себя вновь, но не уставшей девчонкой, ее больше не было, а частью некой неведомой общности. Словно нить в исполинском узоре, она оказалась вплетенной в бесконечное пламенное полотно, где каждая прядь была чьей-то жизнью. И вместе с этим единением ощутила могучую силу, которая бурлила в узоре. Она текла по струнам и наполнялась от каждой из них, и чем шире простирался узор, тем больше возрастала его мощь, и тем ярче пылала каждая отдельная нить.

А внизу пульсировало другое пламя. Одинокое, оторванное, оно клокотало и взывало о помощи, но некому было его поддержать, как некому было наполнить его жизнью. Рукотворное содрогание вырвало его из забытья, но оно не поделилось с ним огнем материнских недр. И пламя, задыхаясь, светило все слабее.

«Ягори… быстрее, пока дым не рассеялся… тролль засыпает», — услышала она издалека и поняла, что пламя для чего-то не должно уснуть.

И она обратилась к той бесконечной сети, зачерпнула ее бурлящей силы и, когда ослепительный и нестерпимо прекрасный Свет затопил ее саму, выплеснула все без остатка в задушенный, угасающий огонек внизу. И вот тогда-то его пламя действительно вспыхнуло. Оно взметнулось разрушительным валом, надулось, разрослось и исторгло из себя ненасытную ярость.

И само мирозданье содрогнулось от этого рева.

Странное видение внезапно пропало. Она и Вигмар жались на крохотном выступе посреди отвесного обрыва, а внизу, окутанный дымом и едва подсвеченный разбросанными факелами, ревел каменный тролль, и от этого звука дрожали скалы. Людей в пещере уже не было. На полу, кроме факелов, валялось оружие и вещи, а из темного прохода доносились топот и панические выкрики.

Тролль замолк и прислушался. Брат с сестрой вжались в скалу и перестали дышать. А тролль проревел в темноту и неуклюже направился к выходу, подволакивая непропорциональное, уродливое тело на длинных руках. Темнота проглотила чудовищное создание, оставив только отдаляющийся шаркающий звук шагов. Вдруг из прохода донеслись приглушенные крики, рев и тяжелые удары. Затем крики стихли, и шаги возобновились, потихоньку отдаляясь.

И вскоре на пещеру опустилась тишина. А за ней и темнота — когда погас последний факел.

— Пора? — дрожащим шепотом спросила Ягори.

— Думаю, да, — таким же трясущимся голосом ответил ей Вигмар.

— Это было страшно.

— Не буду с тобой спорить. — Он судорожно отер вспотевший лоб. — Давай выбираться.

Они осторожно, наощупь поползли наверх. Вскоре потянуло сквозняком, и дышать стало заметно легче. А когда в потолке забрезжил серый свет, невольно остановились.

— Ты думаешь, можно выходить? — Ягори опасливо покосилась на отверстие.

— Эти бестии довольно проворны, хоть и выглядят неповоротливыми. Если он нашел себе занятие, то мог уйти уже очень далеко.

— А если не нашел?

— Тогда нас с тобой ждет весьма интересный опыт. Потому что, пока он не угомонится, он будет рыскать по окрестностям в поисках живого.

— Тогда будем надеяться, что он занят.

Они осторожно протиснулись в трещину и внимательно прислушались. Далеко что-то невнятно грохотало. Когда они вылези и огляделись, выяснилось, что грохочет со стороны двуглавой вершины. Решив, что это хороший знак, они поспешили вниз, в долину. А оттуда — дальше в сторону леса Орман-Кали̓к.

Тьма

Тьма была безраздельной.

Когда я появился в ее благодатных глубинах, то сначала ощутил звуки: воды, которая шелестела и перекатывалась совсем рядом, и ветра, который шептал ей что-то в ответ. Затем осознал запахи: теплый воздух отчетливо пах солью, она оседала на губах и оставляла во рту едва заметную горчинку. Затем пришло осязание. Я ощутил на лице прохладные брызги, а ноги лизнула кроткая волна: коснулась пальцев и отбежала с тихим журчанием, чтобы вернуться и вновь омыть мои ступни.

Я стоял в этой трепещущей темноте и внимал ее прекрасной гармонии. Но однажды мне захотелось узнать, куда устремляется ветер, после того как остудит мое лицо, и я отправился в путь.

Я чутко следовал за звуками, ловил изменения воздушных потоков, слушал шелест воды. Я всегда знал, куда мне направиться и где повернуть, сама темнота подсказывала направление, нужно было лишь внимательно к ней прислушиваться. А она оказалась огромна. Она простиралась во все стороны, и повсюду я встречал других созданий, которые молчаливо созерцали гармонию мрака. Но никто из них не захотел отправиться странствовать вслед за ветром так, как это сделал я. Они все были неподвижны: прислушивались, созерцали, восхищались и сдержанно терпели мое появление.

Я чувствовал их недовольство, слышал напряженное дыхание и понимал, что нарушаю их покой. Но никто меня не попрекнул. Я бродил по бесконечному царству безмолвия и надеялся, что тоже однажды найду место, где смогу навечно остаться и созерцать красоту.

Я бродил по мягким пескам, по шершавым прохладным пустошам, по теплым мелководьям и липким глиноземам. И везде я был лишним. Сколько бы ни обошел я мест, ни в одном не хотелось мне задержаться. Они все были наполнены своей особенной красотой, но я был там чужим. И я продолжал бродить, надеясь встретить однажды кого-то такого же чуждого этому молчаливому созерцанию, как и я.

Однажды, после того как я долго брел наугад, я вдруг увидел нечто. Там, вдали, среди привычного мрака что-то мерцало. Это меня озадачило, и я отправился посмотреть. А когда подобрался ближе, понял, что в темноте надо мной поднимается удивительный свод — высокий купол, украшенный мириадами искр. Я замер и неожиданно осознал, что раньше был незрячим.

Я долго разглядывал прекрасные искры и представлял, как однажды приведу сюда кого-то еще, чтобы вместе восхититься их дивной красотой. Но время шло. Возвращаться обратно и снова блуждать среди своих молчаливых соотчичей я не хотел, и потому решил узнать, что же там дальше — за линией, откуда появляются искры. И снова отправился в путь.

Я шел и шел, и с каждым шагом тьма редела. Она расступалась, выпуская из глубины предметы, а я учился воспринимать мир глазами. Я приглядывался и прислушивался к другим своим чувствам, и мало-помалу сообразил, что бреду по каменистой равнине: пустой и широкой, как сама бесконечность. И лишь большие каменные глыбы нарушали ее монотонность.

Равнина потихоньку светлела, а небесные искры бледнели. И я даже почти решил повернуть обратно, потому что не хотел бродить по пустынной местности, где бы их вовсе не было. Но потом я заметил, что дальний край небосвода изменился. Среди однообразных серых тонов я разглядел нечто иное: теплое, манящее, будоражащее. И, заинтригованный, все-таки двинулся дальше.

Вдруг невдалеке прошелестел необычный звук. Он был порывистым, резким и вовсе непохожим на привычный протяжный голос ветра, который свободно гулял среди камней. Звук прошуршал по острому гравию, скрытый за каменными глыбами, и исчез. Мне стало любопытно. Я обошел камни, надеясь увидеть что-то новое, но узрел все ту же равнину — серую и пустую. Разочарованный, я снова двинулся к горизонту, как вдруг сзади опять донесся этот странный звук.

Я замер.

Звук повторился, и с другой стороны ему ответил еще один — проскрипел по камням, мелькнуло расплавленным серебром чье-то гибкое тело, и тишина внезапно взорвалась звуками. Полетел гравий, уши придавило странным сухим треском. Из-за камней донеслись глухие удары, словно сталкивалось что-то большое. Неожиданно опрокинулась глыба, и я увидел сплетенные серебристые тела. Они боролись и расшвыривали из-под ног камни. Что-то больно стукнуло меня по лицу, и из ссадины потекла теплая вязкая жидкость. Я растерялся: никогда еще мне не встречались подобные создания — стремительные, злые, пугающие. И никогда не приходилось испытывать боль.

Создания бушевали. Я едва успевал их разглядеть. Один вдруг зацепил и сбил меня с ног, но, отвлекшись, был сам сбит противником. Тонкие острые конечности, которых, казалось, было слишком много для одного создания, взметнулись и воткнулись в бок моего обидчика, а он, извернувшись, отбросил напавшего, но не кинулся вслед, а неловко поднялся и уставился прямо на меня. Я успел разглядеть узкое серебристое тело; тонкие, будто сломанные костяными суставами ноги — их оказалось шесть; длинный шипастый хвост. Это все вспыхнуло перед глазами отдельными картинками, и не успел я сообразить, что же такое вижу, как тварь бросилась. Я все еще стоял на четвереньках, и она снова сшибла меня, отбросила и тут же навалилась. Оба плеча, живот и ногу пронзило ее острыми конечностями. Я закричал. Но тварь вдруг напряглась и резко отпрыгнула, а надо мной промелькнуло второе серебристое тело.

Они снова сцепились совсем рядом, но я не мог повернуть голову. Мои члены стали тяжелыми и непослушными, а боль почти лишила разума. И тогда я воззвал к праматери Тьме, что создала мои тело и душу. И Тьма откликнулась. Она окутала мои раны, и боль отступила. А когда Тьма отхлынула, я осознал, что и тело исцелилось.

В этот миг надо мной мелькнуло поджарое брюхо одной из тварей. Совсем рядом, чудом не задев голову, протопали смертоносные копья ног, и я, не рассуждая более, поднялся и припустил изо всех сил. А когда выдохся и решился остановиться, оказалось, что тьма стала совсем прозрачной, а небосвод полыхает горячей, насыщенной страстью.

Я застыл — настолько великолепно было это небо. Я даже решил было задержаться подольше. Но далеко сзади снова послышался тот стремительный, шуршащий звук, и я поспешно двинулся вперед — к пламенеющему горизонту.

Чем дальше я двигался, тем светлее становилось небо. Сначала оно отцвело и побледнело, заставив меня сожалеть, что нельзя было остаться там, под объятыми страстью небесами, но потом вдруг набрало цвет и из тусклого, едва припыленного, стало пронзительно чистым. Я осторожно оглянулся, опасаясь заметить тех страшных созданий. Но нет. Каменистая равнина была пуста, и лишь вдалеке, у самого горизонта, откуда я пришел, небосвод темнел.

На этот раз я не захотел задерживаться. Любопытство тянуло меня дальше. Но теперь, чем дальше я двигался, тем ярче становился свет, и тем бледнее казалось все вокруг. Окружавший меня ландшафт словно растворялся в этом всепоглощающем сиянии. Так же, как было в моем родном Мраке, с той только разницей, что Свет резал глаза, в то время как Тьма обнимала покоем.

И, когда я уже почти ослеп и был готов повернуть обратно, нечто удивительное привлекло мой взгляд. Я остановился, а когда пригляделся, то уже не мог больше двинуться: в бесконечной пустоте сияла она. Ее пылающие волосы трепетали обжигающе-белоснежным ореолом. Ее совершенное, алебастрово-белое тело застыло в неподвижном экстазе, и, казалось, еще немного, и она окончательно сольется с окружающим светом и навсегда в нем растворится. А вместе с ней исчезнет и моя душа, ибо я понял — это не место, что я искал так долго. Это она. Мне больше не хотелось никуда идти. Мне больше не нужен был горизонт, небеса, звезды или рассвет. Я мог остаться где угодно, только бы рядом была она.

Завороженный, я приблизился. Не отдавая себе отчета, коснулся мраморной кожи, уже едва различимой в белоснежной пустоте, и под пальцами опустилась тень, а поверхность снова стала видимой. Я провел ладонью, едва касаясь, и силуэт прояснился. И вдруг мне стало очевидно, что нужно сделать.

Я закрыл глаза и воззвал ко Тьме. И она снова откликнулась. Она простерла бархатные крылья, ее руки стали моими руками, и я объял собой исчезающий силуэт. В ответ моя возлюбленная засияла собственным светом в этой рукотворной Тьме. Я наполнился ее сиянием, а она укрылась во мне. И когда она распахнула сомкнутые негой ресницы, я навечно растворился в ее глазах.

Она глубоко вздохнула, изумленно оглядела свои руки, коснулась лица и беззаботно рассмеялась. А меня осы̓пало словно искрами этим счастливым смехом. И радость заполнила сердце оттого, что она больше не растворится в сиянии. Она оглядела меня ласково, взяла мое лицо в ладони и прошептала прямо в губы: «Я теперь живая… любимый».

И наши души соединились.

Не было больше меня.

Не было больше ее.

Были мы. С одной душой на двоих.

А потом я показал ей все те прекрасные места, которыми любовался сам, и мы дали им имена. Когда мы дошли до сумеречной равнины, где я встретил тех страшных созданий, я хотел было предостеречь ее, но моя любимая лишь рассмеялась: той, кто создан в первородном огне, не страшны никакие чудовища.

И вправду, когда мы бродили между глыб и любовались пунцовыми небесами, несколько созданий подкараулили нас, но моя любимая лишь на малое мгновение обратилась в свой истинный пылающий облик, и этого хватило, чтобы больше нас никто не тревожил. Хотя по временам ветер доносил издалека их беспокойное шуршание.

Когда над нами наконец выгнулся небесный свод, усыпанный звездами, я предложил остаться. Я не хотел больше бродить. Но любимая сказала, что все те места слишком прекрасны, чтобы никогда больше их не увидеть. И тогда мы решили, что можем сами создать место, которое вмещало бы все, что дорого нашим сердцам.

Мы долго думали, где бы разместить наш новый дом, и выходило так, что он может быть создан лишь в той каменистой равнине под пылающими небесами. Потому что чем дальше каждый из нас отходил от своего отчего дома, тем слабее становились его силы.

Я опасался, что нам помешают те создания, но любимая снова лишь рассмеялась: кто они? И кто мы? Мы есть сама Тьма и сам Свет; дети своих первородных стихий, наделенные их безграничными силами. Что нам какие-то злые голодные твари? Мы поднимемся в небеса и среди этих пламенеющих бликов воздвигнем себе дом, куда не добраться никаким ползучим созданиям.

И я доверился ей. Я наблюдал, как в невозможной, холодной и пустой высоте она воздвигла тело земли. Как одела его океанами, как зажгла в нем горячее сердце и взрастила дивные леса и цветущие равнины. Я глядел на нее и замирал от восторга и благоговейного страха — такая мощь пылала в ее хрупких алебастровых пальцах. А потом мы любили друг друга под пламенеющими небесами нашего собственного дома. А когда мы уснули, утомленные страстью, пожар в небесах угас, и наш дом окутало драгоценным черным бархатом. Потом легкой вуалью пронесся рассвет, и небеса окрасились пронзительной лазурью.

Я был счастлив. Я полюбил этот мир всей душой. Забыв о времени, мы бродили по его закоулкам. Любимая моя щедро рассыпа̓ла жемчужные зеркала озер, блестящие нити рек, зеленые долины и скалистые уступы.

А когда мы поняли, что мир совершенен, то захотели, чтобы кто-то еще разделил наше восхищение. И тогда я призвал животворную силу Тьмы и создал живых существ, которыми населил землю. Я наполнил океаны чешуйчатыми тварями: от самых малых до невообразимых гигантов. Населил леса. И создал существ, что покоряли бы небеса.

И теперь, когда мы бродили по нашему прекрасному дому, навстречу выходили его обитатели: кроткие олени с большими влажными глазами, грозные тигры, что ластились к рукам, словно коты; с высоты нам пели жаворонки, и гордым кличем приветствовали орлы. Время для нас остановилось. Мы просто были и просто любили: друг друга и этот мир; его бархатные ночи и лазоревые дни; бушующие шторма и ласковые прибои. Мы были этим миром. А он стал отражением нас.

Но прошли долгие столетия, а может тысячелетия, мы не знали, и мы поняли, что нам чего-то не хватает. Нам хотелось разделить этот мир не только с бессловесными созданиями, но с кем-то, кто смог бы оценить его по достоинству.

И тогда мы решили искать среди подобных себе. Возлюбленная моя отправилась в сияющее сердце первозданного Света, чтобы найти тех, кто захотел бы покинуть его обжигающее лоно и жить в нашем новом мире. И много таких же, как она, пылающих и неукротимых, пришли в наш дом вместе с ней. И как мою возлюбленною когда-то, я объял их огненные, бесплотные очертания и силой Мрака подарил им живые тела. С тех самых пор они остались в нашем рукотворном краю и стали называть себя даллами.

Сам же я, сколько ни искал среди своих соотчичей, не смог убедить хотя бы одного оставить благословенный темный край и сменить безмятежный покой на своенравную красоту подлинной жизни, что соединила в себе пылкость Света и умиротворение Тьмы.

И я вернулся ни с чем. Сердце мое грустило, когда я наблюдал за любимой. Когда смотрел, как наполняют наш мир ее соотчичи. Как становятся частью его. Как разрастается их община. Сам же я чувствовал себя чужим и невообразимо одиноким: все они были связаны праотеческим Светом — незримой, но осязаемой нитью, что составляла саму их суть, и где бы ни был каждый в отдельности, общность от этого не распадалась. А я был где-то за пределами, вовне. Хоть и оставался всегда рядом.

Нет, моя возлюбленная не покинула меня, не отдалилась и не стала бывать со мной реже, но я не мог изгнать из себя это зудящее, недостойное чувство. Я не придумал для него названия, потому что не догадывался, что мое сердце на такое способно. Но однажды не удержался и поделился беспокойством с любимой. Я боялся, что она не поймет — рассмеется или не примет всерьез, но она пожалела меня. И вся их большая община с безмерной теплотой и лаской отнеслась к моей грусти. Я был им благодарен, но продолжал грустить.

Мне не хватало таких же, как я, и я продолжал любоваться нашим миром в одиночестве. Пока однажды любимая не предложила создать существо, подобное бессловесным животным, но наделенное волей, подобно нашей.

Я был благодарен ей.

Я соткал из мрака созданий, во всем походивших на нас, вложил в них живую, чувствительную душу, а любимая зажгла их горячее сердце. И от союза Света и Тьмы в созданиях этих пробудилась твердая воля и ясный разум. За это мы полюбили их, как равных себе, и нарекли людьми.

Я лелеял их и воспитывал; лечил, когда они болели; утешал в минуты грусти и разделял с ними моменты радости. Я был среди них своим. Они были мной, а я был ими. Я чувствовал каждого. И каждая душа была мне открыта.

И я наслаждался этой упоительной общностью. И снова был безмятежен и счастлив.

Вскоре дети мои расселились по всей земле, научились возделывать плодородные почвы, приручили животных, а со временем воздвигли большие города и освоили земные недра. Я радовался их успехам и спешил поделиться всеми своими премудростями. Я учил их тому, что мы есть одна суть, единое целое, и что праматерь Тьма, подарившая им тело, наделила каждого своей животворной силой. И все, что подчиняется мне, может быть покорно и им. Они внимали этой мудрости и учились управляться с отмеренным им дыханием Тьмы. Учились старательно, рьяно. Порой даже истово. Силясь покорить все то, что было доступно мне.

Меня умилял этот пыл. И хоть отмерено им было несравнимо меньше, чем мне, я старался как можно полнее обучить их. Я был счастлив, что могу поделиться своими знаниями.

А люди становились все многочисленнее и все лучше осваивали мою науку. Они дали нам с возлюбленной имена — Виата и Аваим, хотя сами мы никогда ими не пользовались. Они стали возводить храмы, где чтили нас, хотя я никогда этого не хотел. И я, оставив истинный облик, бродил среди смертных, не ведая страха.

Пока однажды возлюбленная моя, что продолжала навещать праотеческий Свет и приводить новых соотчичей, не рассказала, что страшные твари внизу не оставляют попыток добраться до нашего дома. Желание их не могло быть исполнено, но они с неутомимым упорством пытались взобраться в звенящую пустоту небес.

Это известие взволновало меня. И хоть любимая снова рассмеялась над моими страхами, ибо верила в недосягаемость нашей обители, я не мог оставить мыслей о тех кровожадных созданиях, и о том, во что они могли бы превратить наш прекрасный и беззащитный край.

И тогда я предложил ей использовать наши силы и воздвигнуть из них нерушимую преграду, что навсегда отделила бы нас от опасности. Но она воспротивилась, ведь это означало бы, что и мы будем навечно заперты внутри и больше не сможем воззвать к своим праотеческим силам — Свету и Тьме. А ее вольному духу претило любое заточение. И я уступил.

Однако известия о жестоких созданиях внизу так взволновали меня, что я решил убедиться, что мои страхи беспочвенны. Я воззвал к праматери Тьме, чтобы она подарила мне крылья, и сбросил человеческую личину. Люди, что видели меня, пали ниц. А я, не замечая их, вздохнул полной грудью, Тьма наполнила меня, и я устремился к отчему дому. Но, приблизившись к знакомой мне серой равнине, осознал, что она изменилась. Она не была больше ни ровной, ни пустынной. Прямо подо мной горбилась тошнотворными складками пористая серая поверхность, изрытая дырами нор. И по всей ее ширине сновали серебристые твари на тонких коленчатых ножках. Заметив меня, они засуетились, задергали отвратительными усиками, и воздух наполнился гадостным, тревожным стрекотанием.

Я поглядел наверх: в пунцовых небесах, прямо над обиталищем тварей, вспухшим зловещим ульем, плыла голубоватая сфера — наш дом. И я ясно увидел, как день за днем, год за годом, все то время, что мы обустраивали свой дом, эти твари возводили свой. С неистовым упорством они лепили его выше и выше в надежде добраться до заветного голубого шара. И это упорство меня испугало.

Я вернулся и поделился с возлюбленной своими опасениями, но снова не был услышан. И я смирился, хотя на душе было неспокойно. Более не возвращаясь к этой теме, мы продолжили жить, как жили, пока однажды не случилось нечто невообразимое.

Моя любимая временами спускалась побродить по пустынной сумеречной равнине. Она говорила, что хоть наши рассветы и закаты прекрасны, но они не сравнятся с истинными небесами, на которых встречаются Свет и Тьма. Она выбирала места как можно дальше от омерзительного улья и гуляла там, никого не опасаясь. Но твари оказались умнее, чем мы о них думали. Они не только строили свое отвратительное жилище, но и наблюдали за нами.

В один из дней, когда моя любимая решила побродить под пунцовыми небесами, твари подкараулили ее и напали. Они набросились все разом. И ни пламя, в которое она обратилась, ни испепеляющий жар не могли их остановить. Они корчились, но оставались в живых — серебристые панцири, словно зеркала, отражали обратно всю ярость пламени. Покалеченные, местами раскаленные до красна, с пузырящейся жижей, которая сочилась между пластин, они продолжали ползти. Кто как: ноги, не защищенные серебром, обгорали до коротких пеньков, но твари ползи. Подтягивали себя. У кого не осталось пеньков, корчились, словно черви, но продолжали напирать. И в один момент задавили числом.

Самая первая тварь, что добралась до тела богини, лишь едва зацепила ее обугленными культяшками. Даже не поранила, просто пихнула, но пламя дрогнуло, и следующая тварь уже сшибла ее на землю. А после они навалились все разом. Они терзали ее алебастровое тело. Рвали белоснежную плоть. И жрали сияние, что подобно крови изливалось из ран. И у тех, кто успел отведать плоть богини, вновь отрастали конечности, а вспухшие кровавыми ожогами бока затягивались блестящей чешуей. Напрасно кричала прекрасная и самоуверенная дочь Света. Некому было услышать ее в этой дали.

Но твари, едва утолив первую жажду, затеяли свару. И любимая моя улизнула. Едва живая, израненная и растерянная она вернулась домой. Никогда не могла она предположить, что кто-то осмелится противостоять ее разрушительной силе. Но это случилось.

Я излечил ее тело. На прекрасной мраморной коже не осталось ни единой отметины, но дух ее оказался надломлен. Она вдруг утратила свою искристую лучезарность. Пропала задорная самоуверенность. Любознательность. Порывистость.

Она уединилась в степях среди своих соплеменников, но и они изменились с годами. Даллы разделились на три клана и часто ссорились между собой, отстаивая территории и право главенствовать. Людей они и вовсе не признавали, считая недостойными созданиями.

Любимая, устав от нескончаемой вражды, предложила даллам разделить плодородные земли и закрепить территории. Но земли оказались не так велики и не могли вместить всех. Тогда она предложила тем, кто согласится уйти за ней далеко в пустыни востока, обучиться ее премудростями. Она готова была открыть свои тайны, но при условии, что они навсегда откажутся от притязаний на тучные пастбища и заливные луга, и останутся отшельниками в скупых и суровых землях востока.

И даллы разделились.

Одна часть забрала себе предгорья и северные пастбища и стала называться детьми Луны, которые видели в тенях недоступное обычному глазу.

Другая поселилась вдоль полноводной Матери Степей и стала назваться детьми Земли, что были несокрушимы, как сама земная твердь.

А третьи ушли далеко в пустыни, где стали постигать науку первородного пламени. За это остальные прозвали их детьми Солнца.

Любимая моя почти перестала покидать свой суровый край. Племя ее было малочисленно, но сердца их оставались чисты. Долгое время я пребывал рядом с ней, поддерживал и окружал заботой, но сердце мое разрывалось: я грустил без своих чад. Мне хотелось вернуться к людям, чтобы продолжить их обучение. И, почувствовав эту грусть, любимая отпустила меня, но перед тем мы решили отречься от наших истинных сил и воздвигнуть преграду, чтобы защитить мир от тех страшных тварей внизу.

Мы отдали всех себя без остатка, чтобы сплести незримую пелену и навеки скрыть наше жилище от всех созданий извне. Любимая извлекла свое пылающее сердце и заключила его в белоснежный камень. А я исторг из груди материнскую Тьму и создал камень чернее непроглядного мрака. Мы оправили камни в серебро и создали клинок: драгоценную вещицу не больше ладони. И в этом клинке заключили нерушимую гармонию Света и Тьмы, что хранила мироздание.

Я хотел оставить его возлюбленной, но она настояла, что я должен владеть им, ведь мне предстояли долгие странствия среди людей, а клинок будет меня оберегать, потому что во мне больше не было сил матери Тьмы.

Мы тепло простились, и я отправился в путь.

Когда я вернулся к людям, то поразился, как многочисленны они стали. Неузнанный, я бродил среди них, пряча под одеждой отметины, покрывавшие кожу — единственный знак, который остался мне от благословенной Тьмы. Я странствовал по своим землям и удивлялся, как все изменилось — люди больше не были беспомощными детьми. Их не нужно было ничему обучать. Они воздвигли храмы и сами обучали последователей. Наука моя процветала. Люди постигли ее тайны и нашли ей собственное применение. Они научились смотреть истинным взором и обращаться ко Тьме внутри себя.

Я был рад.

Я решил, что дети мои возмужали, и я могу со спокойной душой уединиться в тихом уголке, подобно моей любимой, и навечно остаться там. Но прежде чем навсегда проститься с людскими землями, я решил поделиться своей радостью с любимой.

Я вернулся в пустыню и уговорил ее в последний раз прогуляться со мной среди людей. Ведь они были нашим общим чадом. Я с гордостью показывал их достижения, рассказывал, как многому они научились с момента своего появления. Делился, как горд я был за них.

Но чем дольше мы странствовали, тем сильнее мрачнела моя любимая. А когда я решился спросить о причине ее грусти, ответила, что дитя наше порочно, ибо сердце его жадно, а душа ненасытна. Она указала, что тем, кто не собирается воевать, не нужны крепости и войска; те, кто чист душой, не ищут восхваления и не разделяются на королей и прислугу; доброе сердце всякому радо подарить теплоту, а не только тому, кто платит тяжелой монетой. В них больше не было чистоты и невинности — одна гордыня и высокомерие.

Она хотела покинуть эти земли, опасаясь, что люди не примут нас — слабых и беззащитных.

Я не был согласен и не хотел видеть то, о чем она говорила. Чтобы доказать, что она не права, и что люди будут почитать нас любыми, я зашел в один из городских храмов и откинул плащ. И люди, увидев отметины, действительно пали ниц и стали петь восхваления. Смущенный, но обрадованный их искренностью, я поспешно вышел. На улице, однако, возлюбленная попеняла мне за беспечность. Но я лишь рассмеялся над ее страхами, как она когда-то умилялась моим тревогам.

Я твердо верил, что люди остались чисты душой, поэтому, когда на улице нас встретил парадный конвой и предложил пройти во дворец тогдашнего короля, я с радостью принял приглашение.

В нашу честь устроили торжественный ужин. Король был любезен и мил. Он окружил нас заботой, и незаметно для себя мы задержались на несколько дней. Вечерами король развлекал нас беседами, и я в своей наивности делился с ним, как с равным. А в один из дней не удержался и поведал о том, что мы с возлюбленной пожертвовали всем, что имели, ради их безопасности. И показал клинок.

После этого вечера мы покинули гостеприимный двор короля и отправились обратно в восточные пределы с тем, чтобы уже никогда не возвращаться. И хоть мнения наши не совпадали: я убедился, что мне больше нечего передать людям, а возлюбленная моя окончательно в них разочаровалась, — мы твердо знали, что на этом навсегда покинем человеческую обитель.

В степях нас встретили даллы. Дети Земли приняли нас, едва только мы покинули людское королевство, и сопровождали до самых границ детей Луны. И хоть они были учтивы и доброжелательны, я с удивлением ощутил в их сердцах зависть: они ревновали к ушедшим в пустыню детям Солнца и желали получить их умения.

Дети Луны, напротив, оказались открыты и искренни. Они неодобрительно отзывались о вздорных соседях, которых презрительно именовали степными волками за беспощадную ярость и жестокость в бою, и сетовали на непрекращающиеся распри, которые разжигали дети Земли.

Мы погостили немного на этих радушных землях и собирались уже отправиться дальше, когда со стороны великой реки Мата-Дану пришел большой караван. Его сопровождали даллы — дети Земли, а в составе были многочисленные людские повозки. Были там и пышные кареты знати, и простые телеги храмовых служителей. И это было удивительно, потому как дети Земли презирали людей, и ни за что не согласились бы пропустить караван, и тем паче его сопроводить.

Но, как бы там ни было, людской караван пришел на земли даллов и расположился в холмистых предгорьях. С удивлением я узнал среди приехавших того гостеприимного короля. Он снова был любезен и учтив. В те дни мы снова подолгу беседовали и проводили много времени вместе. От него я узнал, что люди, случайно прознав о нашем намерении навсегда скрыться в уединении, собрали процессию и поспешили нам вослед, чтобы убедить остаться. А дети Земли в надежде уговорить мою возлюбленную поделиться знаниями и с ними тоже до того, как она навсегда уединится, согласились провести караван через свои земли.

Чтобы доказать искренность своих намерений, король отправился со мной на стоянку храмовых служащих и предложил послушать их доводы.

Так я и сделал.

И я был впечатлен, как истинно они веруют. Как многому они научились, и как горячи их невинные сердца. Они умоляли меня не покидать их родной край, но я ответил, что мне больше нечего им передать, и показал клинок, заверив, что силы, заключенные в нем, продолжат их оберегать, даже если меня не станет. На этом мы простились, и я твердо вознамерился как можно скорее покинуть обитаемые земли, пока воля моя не дрогнула.

По дороге к нашей стоянке я сообщил о своем решении королю, и тот уговорил меня прогуляться под луной и в последний раз почтить его беседой. Я не мог отказать.

Мы долго бродили между холмами и рассуждали о возвышенных материях. Король расспрашивал меня о силах клинка и об опасностях, от которых он защищает, но я не хотел его пугать, и потому умолчал о живущих внизу тварях и подлинном мире Света и Тьмы.

Когда мы почти вернулись, король вдруг остановился и с непонятным мне любопытством спросил:

— А человеку этот клинок мог бы служить?

— Для чего? — улыбнулся я. — Он слишком мал, чтобы быть оружием, и слишком хрупок.

— А силы, что заключены в камнях? — настаивал король. — Вы же можете их подчинять?

— Пожалуй… но у меня нет причин прибегать к этим силам. А люди умеют все и без меня.

— И вы думаете, что человек тоже мог бы научиться обращаться с этими силами?

— Зачем учиться? — снова улыбнулся я. — Я всему вас уже обучил. Клинок — это просто источник, подобный тому, что есть в каждом из людей.

— Источник? — странным голосом переспросил король. — Как тот, что пользуют лекари в своих врачеваниях?

— Конечно, — я простодушно развел руками, — но лекарь берет лишь то, что отмерено ему от рождения, а в этом камне — сила праматери Тьмы. Этот источник будет неисчерпаем.

Услышав это, король окаменел. Лицо его исказилось и приняло незнакомые мне черты. В глазах промелькнула решимость, улыбка смялась в жесткую линию. Он весь как-то сжался и вдруг распрямился.

Сердце мое пронзила боль.

Настоящая.

Что-то горячее потекло на грудь.

Дышать стало невыносимо, а на глаза навалилась тысячелетняя тяжесть.

Не в силах что-либо сделать, я лишь недоуменно поглядел на своего любезного собеседника. На ставшее чужим и холодным лицо. На руки, обагренные моей кровью. На драгоценный клинок, зажатый в чужом кулаке. Я смотрел и не мог поверить, что это произошло на самом деле.

Где-то совсем рядом я услышал женский крик. Нет. Не просто женский. Кричала моя любимая. И в голосе ее смешались отчаяние, боль и ярость. Я упал. Прямо надо мной ночное небо налилось пламенем. Земля загудела от топота приближающихся ног. Я повернул голову. Кругом уже толпились люди, а среди них — моя любимая, объятая пламенем, и даллы, соединенные с ней огненной пуповиной. И чем больше даллов прибегало, тем больше нитей тянулось к моей сияющей возлюбленной, заставляя небеса полыхать ярче. Я залюбовался. А потом заметил, что сами даллы как будто бледнели. Таяли, как догорающий костерок.

Когда небо стало нестерпимо ярким, ударила первая зарница. Она прожгла землю и опалила предавшего меня короля. Но тот уцелел. Он крепче прижал мой клинок и бросился в людскую толпу. Зарницы сыпались ему вслед, не причиняя никакого вреда и испаряя оказавшихся рядом людей.

Пламя небесное набирало силу, и вот оно уже лилось сплошным потоком, выжигая все на своем пути. А я лишь смотрел, как безвинные корчились: служители, что пели восхваления в храмах, радетели, что исцеляли людские тела, простые работники, что с верой в сердце изо дня в день несли свою тяжкую ношу. Я видел, как умирали один за другим даллы, отдавшие небесной ярости весь свой огонь. Как растворялось в этом пламени само тело моей возлюбленной. Все вокруг меня умирало, сожженное горечью подлого предательства. Всё. Кроме самого предателя, убегавшего с нашим клинком.

Но вот пестрая даллья стрела ткнулась ему в лопатку, заставив споткнуться и выронить драгоценную ношу. Один из людей, я не видел уже кто, подхватил клинок и подбежал ко мне. Он истово молился и взывал к праотеческим силам. Он умолял заключенные в камнях силы исцелить мое тело. Но это было невозможно: эту силу нельзя применить к себе, а тот, кто молился возле меня, не был обучен прикасаться к источнику. Я забрал клинок и воззвал к любимой — я не хотел больше ничьих смертей. Но ослепленная местью она не слышала. Я мог лишь наблюдать, как она сжигает себя и забирает все, что было так дорого нам с ней.

Мое сердце не могло этого вынести. Я знал, что умираю, но не хотел, чтобы она отправилась за мной. Она мой Свет. Она моя душа. Я хотел, чтобы она оставалась живой. И уже теряя сознание, я сделал единственное, что еще мог: призвал силы клинка и направил на любимую. Я надеялся лишь встряхнуть ее. Слегка отвлечь. Остановить. Видит Темная Матерь, я воистину не понял, что сотворил. Клинок в моих руках полыхнул, предвечные силы окутали руки, и смертоносный луч протянулся от меня к ее алебастровой коже. Я закричал. Луч вонзился в ее тело, вспорол, прожег, отбросил так далеко, что я увидел лишь искру, а затем я ощутил, как содрогнулось само мироздание. И мне стало страшно. Липкий холодный пот покрыл умирающее тело. Грудь сдавило. Я еще кричал, и горло треснуло от этого крика. Но ничто, ничто не могло изменить того, что я только что сделал. Черное глухое отчаяние наползло удушливой тучей, и сознание, захлебываясь от безысходности, милостиво покинуло меня.

Последним, что я запомнил, была ослепительная вспышка и боль, разорвавшая руку, в которой я все еще держал клинок.

А затем пелена сомкнулась, и я утонул во мраке.

Но эта тьма не даровала мне покоя.

Королевство Агрия — неожиданные союзники

Тамаш сыто вздохнул и оглядел стол: по указанию графа слуги действительно принесли все блюда разом, включая десерты, и теперь, чтобы вернуть опустевшее блюдечко со сладкими бисквитными крошками, лекарю пришлось сначала освободить на столе место. Все приборы, посуда, напитки были наставлены вперемежку, но эта неразбериха удивительным образом растопила настороженность. Граф оказался легким и приятным собеседником, чуждым снобизма и какого-либо высокомерия. Он умело вел разговор, в равной степени уделяя внимание каждому и при этом каждому давая возможность насладиться ужином. К тому времени, как сытая нега незаметно овладела отвыкшими от обильной пищи гостями, граф в общих чертах представлял весь пройденный ими путь. И хотя он не позволял себе надоедать с расспросами, было очевидно — он жаждет узнать о мотивах этого путешествия.

Поэтому, когда вилки, ножи, ложки и ложечки перестали мелькать над тарелками, а гости устроились поудобнее, лениво пощипывая закуски, его сиятельство предложил переместиться в каминный зал с высокими обитыми кожей креслами и низенькими столиками, на которых по распоряжению предусмотрительного Готфрида уже стояли фрукты и резные графины с креплеными напитками.

— И все-таки это удивительно, мастер Тамаш, — граф покрутил выдувной бокал зеленоватого стекла, — как далеко вы зашли в своих поисках. Будет ли мне позволено спросить, отчего вы так усердно хотите разгадать тайну этого старинного свитка? Вам не приходило в голову, что это может оказаться пустышкой?

— Мой дорогой граф, — осторожно ответил лекарь, — у меня мало союзников на этом пути.

Он оглянулся на своих спутников: Эстер заинтересованно прислушивалась к беседе, Берк беззастенчиво придвинул кресло к огню и сидел боком к остальным, Ксатра устроилась на полу, скрестив ноги.

— А недоброжелателей слишком много, — продолжил Тамаш. — Не сочтите за дерзость, но могу ли я расспросить вас о чем-то первым?

— Эта история интригует меня все больше! Прошу вас. — Граф приглашающе кивнул.

— Отчего ваш род впал в немилость и был сослан на север?

— Да, — улыбнулся граф, — это правильный вопрос, но события начинаются чуть раньше.

Весть о божественном исходе, свидетелем которого стали слишком многие, быстро распространилась. Король, который дерзнул поднять руку на одного из творцов, выжил. И, не желая признавать свою вину, но и не в силах скрыть произошедшее, он озлобился и приказал записать в летописях известную и поныне историю, о том, что Аваим предал Виату и возжелал править единолично. Пресветлая сразилась с ним, и пламя ее гнева испепелило недостойного, а память о нем истинно верующие должны изжить из своих сердец.

Любого, кто выражал несогласие, король беспощадно устранял. Подкупом или страхом он выявлял всех несогласных и железной рукой топил в крови любое инакомыслие. Двухцветные храмы были упразднены, убранство перекроено, летописи скрупулезно вычищены.

Но, к несчастью короля, среди людей, ставших свидетелями его поступка, оказался молодой герцог Айсенбер: именно на его руках испустил последний вздох Аваим. Именно он последним прикасался к божественному клинку. И именно он потом записал и зарисовал свидетельства произошедших событий. Чудом выжив в божественном пламени, герцог использовал все свое влияние и положение, чтобы выступить против короля. Ему удалось объединить четыре герцогства, но вскоре они предали его, купленные королевским обещанием разделить богатые южные земли между теми, кто встанет на сторону короны. И герцог вынужден был бежать: после долгой осады его замок пал, а вся родня и соратники были казнены. Сам герцог и несколько приближенных скрылись в малонаселенных северных провинциях. А тайная библиотека, в которой род Айсенберов много столетий собирал знания Аваима, осталась в замке, замурованная в скрытом хранилище. И мудрость, которой веками делился с людьми Аваим, оказалась утеряна.

— Я уверен, — граф отхлебнул вина, — что за пятнадцать столетий, которые прошли с тех пор, никому не удалось обнаружить эту библиотеку. Иначе случилась бы новая смута.

— Не совсем так, — поправил его Тамаш.

— Неужто отыскали? За столько веков, я думал, они уже бросили обыскивать замок. — Граф задумался. — Странно, что я ничего об этом не знал.

— Ее и не находили. Точнее, люди короля не находили. А нашел я. — Тамаш скромно улыбнулся. — Давно, еще в юности.

— Невероятно! — Граф даже подался вперед. — И что же вы там обнаружили?

— К сожалению, почти ничего. Библиотека полностью утрачена.

— Что же толкнуло вас на поиски?

— Я нашел там только тот древний свиток и много лет ничего не делал с этим знанием. Скажите, граф, вы действительно считаете, что Тьма и Аваим не несут в себе зла?

— А вы знаете, почему отмеченных стали убивать? — вместо ответа спросил граф.

Тамаш покачал головой.

— Потому что люди верили в возрождение Аваима.

Повисло неловкое молчание.

— В общем, да… — подтвердил Тамаш. — Именно так нас и учат — Тьма жаждет возрождения и отмечает слабых духом.

— Нет, дорогой мастер Тамаш. Поначалу люди ждали совсем не этого. Аваим был любим в народе. Вот только борьба за власть — грязное дело, а стороны не чураются любого обмана. Кто-то из королевских конкурентов использовал человека, отмеченного божественными знаками, чтобы объединить народ и выступить против короны. Король же, в свою очередь, расправился не только со смутьянами, но и с любым символизмом, который мог нести в себе угрозу. Его преемники впоследствии продолжили традицию. А если несколько поколений вырастет с уверенностью, что Тьма коварна и опасна, то никакие доводы уже не убедят людей в обратном. Вот откуда на самом деле появилась ненависть к отмеченным, а время и человеческое невежество сделали все остальное.

— Это действительно очень интересно, но не дает ответа, кто же они такие на самом деле — отмеченные печатью Аваима.

— Мы можем только догадываться. Мой род многие столетия разыскивал людей с печатью Тьмы. Возможно, если бы удалось уберечь хоть одного, мы смогли бы понять чуть больше. Но суеверия быстро пускают корни, если хорошенько удобрить их страхом. Поэтому отмеченных всегда находил кто-то другой и распоряжался по заведенной традиции. И чем дальше, тем меньше оставалось у нас единомышленников — слишком уж сильно все боятся меток Тьмы.

— Тогда, я думаю, вы понимаете, чем вызвана моя осторожность.

— Вполне. Мы тоже вынуждены скрывать свои интересы. Поэтому, когда я получил письмо от мастера Абеля… а я был уже наслышан о том, что вы не рядовой представитель гильдии. Так вот, когда Абель сообщил, что вы ведете изыскания по некоторому деликатному вопросу и к тому же интересуетесь историей замка, во мне появилась надежда. Скажите, что именно побудило вас начать поиски?

Тамаш перехватил взволнованный взгляд Эстер и после короткого раздумья ответил:

— Я не могу вам рассказать о событии, с которого все началось, но есть веская причина, по которой этот вопрос мне не безразличен.

Он отставил бокал. Развернул левую ладонь тыльной стороной к себе и снял перчатку.

— Я думаю, ваши поиски увенчались успехом. — Лекарь развернул руку к свету.

— Пресвятая Матерь…

Граф завороженно уставился на покрытую узорами кисть. А Тамаш протянул руку ближе. Пухлые пальцы осторожно, едва касаясь, пробежали по исписанной черными символами коже.

— Давно они у вас?

— С рождения.

— И это как-то связано с вашими… способностями?

— Не думаю. — Тамаш пожал одним плечом. — Всерадетели встречались и раньше, но мне неизвестно, чтобы они были отмечены знаками. А наставники никогда не проявляли желания осмотреть мою кожу.

— Но… вы как-то ощущаете их на себе? — Граф с надеждой посмотрел на лекаря.

— Увы. Я до сих пор знаю все так же мало. Боюсь, вы будете разочарованы.

— Ни в коем случае. Вы даже не представляете, как сильно я взволнован. Ну… а то, что секрет не открывается в лоб… что ж, это неудивительно. Тайна, о которой забыли на полтора тысячелетия, не может поддаться легко. Как далеко они тянутся?

— На все тело.

— Потрясающе, — выдохнул граф. — Они должны что-то означать. Некоторые символы мне знакомы.

— Знакомы?

— Да. Мой предок. Он сумел вынести несколько книг — слишком мало, чтобы можно было их как-то использовать. Но на полях встречается много символов. Я уверен, что это особая письменность, но подобрать ключ не смог, только единичные значения — слишком их мало.

— О, у меня их много, — улыбнулся Тамаш, — но я тоже ничего не смог прочесть. Есть место, о нем рассказывала Ксатра. — Далла встрепенулась, услышав свое имя. — Это храм, далеко в пустыне. Там есть такие же знаки. Я прав, Ксатра?

— Прав, — буркнула далла.

— Но почему же вы не отправитесь туда? — удивился граф.

Ксатра нахмурилась, но после небольшой паузы все-таки ответила:

— Потому что пустыня опасна, а я не уметь отводить ее сила. И никого нет живой, чтобы меня учить.

— А тебе зачем живые? — неожиданно для всех вмешался Берк. — Там, куда ты меня затащила после болот, была вполне бодрая старуха.

— Это тебя не касаться, — гневно шикнула Ксатра.

— Разве? — Орк снисходительно обернулся. — Твоими стараниями теперь очень даже касается. Только тебя, похоже, все устраивает, раз ты столько времени ничего не делаешь.

Изящным, едва уловимым движением далла метнула кинжал, и только когда металл звякнул у орка в руке, остальные сообразили, что случилось.

— Глупо, — фыркнул Берк и крутанул нож между пальцами. — Потрать силы на что-нибудь полезное.

Он подкинул кинжал и небрежно послал обратно. С глухим дребезжанием тот воткнулся в половицу у ног даллы.

Ксатра зло сверкнула глазами, подобрала оружие и поднялась, намереваясь уйти.

— Я провожу, — встала Эстер.

Она взяла даллу под локоть и, извинившись перед графом, вышла из каминного зала.

— О чем говорил капитан? — спросила она, когда двери за ними закрылись.

— Ни о чем, — буркнула Ксатра.

— Это та далла, которую отпустили в обмен на тебя? — настаивала Эстер.

— Нет. Только мой род уметь отводить Ветры Пустыни.

— Тогда поясни, пожалуйста.

Ксатра недовольно выдернула локоть и остановилась, скрестив на груди руки.

— Я не хотеть об этом говорить.

— Ксатра… — Эстер вздохнула. — Я не совсем понимаю, о чем речь, но мне кажется, капитан подсказал какое-то решение.

— Я не принимать совет от врага.

— Мне думается, что капитан тебе не враг. Даже если ты испытываешь к нему неприязнь.

Ксатра недовольно фыркнула, но Эстер попыталась снова:

— Попробуй изменить свое отношение.

— Как⁈ — вспылила Ксатра. — Тебе понравится, если другой читать в твоей голове? Тот, кого ты ненавидеть?

Она нервно хмыкнула и прикрыла глаза ладонью.

— Прости, — Эстер погладила ее по плечу, — я не знаю, каково это, но мне кажется, что тебе все равно нужно это преодолеть, если хочешь что-то изменить.

— Как преодолеть стыд? — неожиданно серьезно спросила Ксатра, и Эстер не нашлась что ответить. — Я хотела победа… уважение от другие даллы, а получила что?

Так и не дождавшись ответа, далла направилась в свою комнату.

На следующий день Ксатра отказалась от совместного завтрака и отправилась перекусить в кухню. Тихие судомойки и дородная белотелая кухарка встретили ее с доброжелательным любопытством и от души накормили ароматными булочками. Горьковатый, черно-коричневый напиток, который повариха гордо налила в крошечную чашечку, не вызвал у кочевницы интереса, и, запив все кружкой свежего молока, она в задумчивости вышла в коридор.

Дел не было. Сидеть с людьми за пространными разговорами не хотелось, и она решила осмотреться. Из головы не шел вчерашний разговор. В словах орка было разумное зерно, и это особенно раздражало: почему она сама за столько времени не додумалась о самом простом решении? Ее желание отстраниться от произошедшего и отгородиться от сознания орка обернулось против нее же самой. И теперь нужно было как-то выйти из этого глупого положения.

От невеселых мыслей внутри ворочался тревожный узел. Хотелось снова заткнуть их подальше и сделать вид, что ничего не было. Но игнорировать ситуацию уже не получалось: как бы сильно это ни раздражало, но северянка права — рано или поздно ей все равно придется с этим разбираться, и чем дольше она откладывает, тем сильнее внутри нарастает раздражение.

Коридоры в подсобном крыле были узкие, а окон значительно меньше, чем в жилой части, от этого даже днем в углах царил полумрак. Ксатра так глубоко погрузилась в свои размышления, что едва не налетела на Берка. Он вывернул из неприметной подсобки — с самодовольной улыбкой, ворот распахнут, непринужденно-небрежный. Ксатра почувствовала резкий укол раздражения — мало того, что застал ее врасплох, так еще вид такой нахальный. Но в следующий момент из-за спины орка шмыгнула экономка — тоже растрепанная, порозовевшая, бестолково довольная, и Ксатра от удивления даже забыла про свое раздражение. Завидев даллу, экономка ойкнула и скрылась в полумраке коридора, а Ксатра очнулась и с новой силой ощутила, как закипает негодование, вот только непонятно было, на кого она злится больше: на орка за его развязный вид; на себя за невнимательность; на хихикающую экономку или на то, что орк и экономка, по всей вероятности, хорошо провели время — как такое вообще возможно⁈

А Берк, глядя на это, ехидно обронил:

— Чего растерялась, Огонек?

Услышав свое детское прозвище, Ксатра пришла в ярость. Да как он смел⁈ Гнев вспыхнул в сознании, и стена, которой она так тщательно от него отгораживалась, рассыпалась яркими искрами. В голове закружили непрошенные мысли орка — любопытство, недавнее удовольствие, веселье и легкая насмешка, незлобная, но оттого еще более обидная.

— Не смей называть это имя, — едва сдерживаясь, проговорила она. — Такой, как ты, не должен его знать.

— Но я знаю, и ты ничего с этим не сделаешь, Огонек.

В голове все разлетелось от яростной вспышки. Она кинулась хищной птицей, намереваясь вцепиться в нахальную рожу, но он легко разгадал ее задумку и ловко увернулся. Ксатра крутанулась и ткнула собранными пальцами в мягкую подмышечную впадину… Она думала, что ткнула, но орк снова увернулся, и рука скользнула по груди и запуталась в пышном вороте расстегнутой рубахи. Орк поймал ее за запястье и приложил спиной об стену. От удара вышибло дух, а он придавил ее широкой ладонью и застыл, насмешливо глядя сверху вниз.

Ксатра вскинула свободную руку, целясь в нос, но проклятый гад снова увернулся, да еще ухватил и вторую руку и прижал к стене. Она дернулась, не в силах пошевелиться, а орк навис над ней, ничего не предпринимая и все так же противно ухмыляясь. В голове промелькнула мысль о последнем, совершенно нелепом девчачьем приеме, но он ногой прижал ее колени и окончательно обездвижил.

— Я всегда буду на шаг впереди, Огонек.

Она дернулась.

— И ты сама виновата.

Ударила головой, но он небрежно отклонился.

— Вылезай из своей скорлупы и делай уже хоть что-нибудь. Мне до смерти надоело таскать тебя за собой.

Он придвинулся ближе. Ксатра попыталась вывернуться, но куда там… И вдруг его запах — едва уловимый лесной аромат — защекотал ноздри и совершенно не к месту отозвался внизу живота. Удивление вперемежку со злостью затопило сознание, но было поздно — в глазах орка отразилась насмешка и понимание.

— Ты у меня как на ладони, — низким, резонирующим по всему позвоночнику голосом проговорил он.

— Ненавижу тебя. — Злость наконец победила.

Он придвинулся вплотную.

— Это взаимно, — прошептал ей в ухо и смачно поцеловал в щеку, подражая ее же глупой выходке, с которой все началось. — На память тебе… Огонек.

Захват ослаб, и Ксатра рухнула на пол. Она глубоко вздохнула и с ненавистью уставилась в удаляющуюся спину. Внутри все дрожало от злости и пережитого унижения. А по краю сознания скользил запах теплого летнего леса и странное замечание — что значит, как на ладони? Как много он может уловить через защиту, которую ей удалось поставить? Ведь она же не ощущает его присутствия. Ничего другого тоже не ощущает, но главное, что его мысли к ней не пробиваются.

А может, соврал?

Ненависть, такая сильная, что почернело в глазах, заклокотала внутри. Захотелось броситься на удаляющийся силуэт и придушить его голыми руками. Словно подслушав ее мысли, он остановился и небрежно обернулся.

— Разберись со своим обрядом, и я обещаю, у тебя будет шанс меня убить.

И скрылся за поворотом. А Ксатра, тяжело дыша, глядела в пустой коридор: вот ведь угораздило соединить сознание с таким гадом.

Четверть часа спустя она закрылась в своей комнате. Остро хотелось поговорить с бабушкой — единственной, к кому она могла бы с этим обратиться. Но она медлила, ведь для этого пришлось бы рассказать, как она умудрилась попасть в такую ситуацию. А еще нужно было признать очевидное — орк — не она! — додумался, как ей действовать дальше. И от этого становилось совсем тошно. Но отрицать произошедшее и прятаться дальше становилось невозможным. Оставалось только действовать и найти способ избавиться от бестолкового обряда, которым она нелепо связала их жизни. А уж потом разобраться с этим самодовольным сукиным сыном.

Она глубоко вздохнула и расслабилась. Осторожно, словно открывая сундук с разъяренными пчелами, немного ослабила стену, которую выстроила между собой и орком. Ничего не произошло. Она отпустила сильнее. По краю сознания пробежал едва уловимый аромат леса, и она мысленно ощутила присутствие Берка. Не его мысли, а просто ощущение того, что он есть. И вопреки ожиданиям почувствовала облегчение: словно глотнула свежего воздуха после душного помещения. Она собралась с духом и открыла сознание.

Грудная клетка задышала свободнее. Напряжение, которое давило последние недели, внезапно пропало, а голова закружилась от нахлынувших запахов и звуков, словно до этого у нее была лишь половина органов чувств. Орк ощущался яснее, и от него исходила раздражающая волна самодовольства.

Она посидела, привыкая к ощущениям. Да, она многого лишила себя, когда заперлась от своего ненавистного хагас, но по-другому тогда она не могла. Разве это возможно, чтобы такой, как он, оказался ее второй половиной? Опорой, союзником, которого выбираешь раз и на всю жизнь. Эти узы крепче, чем любые обещания: ни смерть, ни расстояние не могут разорвать ритуал, который был скреплен кровью. Она вздохнула, собираясь с мыслями, и наконец коснулась сложенными ладонями лба, потом подбородка и в конце — груди и так и застыла, погруженная в транс.

Ксатра брела по серой степи — миру, где души даллов находят пристанище, — и оглядывалась в поисках знакомой фигуры. Но равнина оставалась пустой, только сзади торчал привычный остов погибшего дерева, как всегда, на неизменном расстоянии. Ксатра осматривала однообразный пейзаж, гадая, как бы ей подать знак бабушке, и почему в предыдущие разы та появлялась сама, когда оказывалась нужна.

Она брела, припоминая то немногое, чему успела научиться дома, до того, как оказалась в племени волков, и те обрывки знаний, которые приобрела уже после того, как покинула племя детей Солнца. У волков никто не учил ее, что нужно делать и как вести себя в безмолвных равнинах, потому что у нее не могло быть хагас. Зачем кому-то связывать жизнь с презренной заложницей, пусть и обещанной ардару в жены? Ее дело было родить наследника, и ее мнения никто не спрашивал.

Так что Ксатра шагала по безлюдной равнине, не особо надеясь на успех, когда из-за холма показалась другая фигура. И даже не сразу заметила, когда эта фигура оказалась совсем рядом.

— Сегодня ты выглядишь получше, Огонек, — тепло улыбнулась пожилая далла, оглядывая новый наряд Ксатры.

— Ох, бабушка… Наряд — это последняя из моих забот.

— А должно быть наоборот, — попеняла ей бабушка. — Я видела твоего хагас. Для такого можно и принарядиться.

— Что⁈ — Ксатра даже поперхнулась.

— Да брось. Что бы там между вами ни произошло, он — достойный выбор.

— Нет. Он не мой выбор. Я не хочу такого хагас.

— Дорогая, лучше научись, как использовать его преимущества. — Она подхватила Ксатру под руку. — Давай-ка пройдемся.

И они неспешно двинулись по сероватой степи. Ксатра долго молчала, но потом все же спросила:

— Как ты находишь меня?

Бабушка удивленно обернулась.

— Я просто знаю, что ты здесь.

— Ты будешь меня учить? Я больше не пленница и хочу быть истинной дочерью Солнца.

— Я буду рада, моя милая, но тебе все-таки придется примириться со своим хагас.

— Нет. Я пришла, чтобы ты мне рассказала, как отменить этот обряд.

— До чего же ты у меня упрямая. Узы крови — это не то, с чем ты можешь спорить. Все равно проиграешь.

— Нет. — Ксатра насупилась и скрестила руки.

— Ладно, — вздохнула бабушка, — но имей в виду: ты не сможешь подчинить первородное пламя, пока не достигнешь гармонии. — И с нажимом добавила: — И с хагас тоже.

— Ну и пусть. Даже в нашем роду не все им владели. Научи меня всему остальному. А там, может, я найду, как отделаться от хагас, и займемся пламенем.

— Не думаю, милая. — Лукавый взгляд блеснул в сеточке морщин.

— Да что это за обряд такой⁈ Хватит темнить! — вспылила Ксатра.

— Говорю же, тебе не понравится.

— И что? Думаешь, мне нравилось быть невестой ардара волков? Рассказывай уже. Нет такого обряда, который я не смогу пройти, чтобы отделаться от него!

Пожилая далла снова лукаво улыбнулась.

— Тогда слушай. Арун холбо — священные узы — связывают двоих бесчисленными нитями. И как бы сильно ты ни хотела избавиться от своего невольного избранника, ты не сможешь оборвать их все. Они будут появляться снова и снова и связывать вас сильнее. Когда два хагас живут в гармонии, и телесной, и духовной, эта связь укрепляется. А когда доверие достигает наивысшего уровня, все нити сливаются в единое полотно. Тогда и только тогда эту связь можно оборвать, но это подобно смерти, потом что к тому времени ваши души сплетаются так плотно, что одна без другой уже не может существовать.

Ксатра надолго задумалась. Она молча шагала, не замечая испытующего взгляда своей прародительницы.

— Что же мне теперь делать? — наконец спросила она. — И что значит… телесной?

Бабушка многозначительно на нее посмотрела… и, не дав разразиться возражениями, быстро сказала:

— Научись извлекать из этого выгоду. Судьба дала тебе хорошего хагас.

— Никогда, — отрезала Ксатра.

— Оно того стоит. Расскажи лучше, как тебе удалось провести ритуал и не заметить? Это не самое простое дело.

— Я сама не понимаю. — Ксатра прикинула, как бы так рассказать о своей бестолковой выходке. — Я случайно смешала кровь… в бою, а потом, уже много позже, выяснилось, что у меня осталось его кольцо, а он ушел с моим кинжалом.

— И хоть я думаю, что ты недоговариваешь, это все равно не похоже на случайность, дорогая. Возможно, во всем этом больше смысла, чем тебе сейчас кажется.

— Нет. — Ксатра упрямо вздернула подбородок. — И давай не будем больше об этом.

— Хорошо, — согласилась бабушка, — давай лучше заниматься. Хоть тут время и течет иначе, нам еще многое наверстывать.

Когда Ксатра открыла глаза, солнечный прямоугольник на стене почти не сдвинулся. Она пошевелила плечами, привыкая к телу после бесплотных равнин, с удовольствием потянулась и откинулась на мягкое покрывало.

Вдруг в дверь грубо загрохотали. Ксатра вздрогнула и с запозданием поняла, что эмоции орка отчего-то кипят негодованием. Она подождала в надежде, что нежданный посетитель передумает, но дверь снова сотрясли удары, и она с неохотой поднялась. В коридоре обнаружился Берк — взвинченный и недовольный.

— Чем, дери тебя, ты здесь занимаешься⁈

— Разбираюсь, как отделаться от твоя рожа!

— Тогда делай это так, чтобы у меня не двоилось в глазах!

Ксатра хитро прищурилась и зло прошипела:

— Терпи теперь, сам хотел!

Он без предупреждения вскинул руку, но пальцы сомкнулись на пустоте — Ксатра легко разгадала движение и уклонилась. Берк выругался и прыгнул вперед. Ксатра отскочила, атаковала сама, он увернулся. Под ноги попалась табуретка, и она пнула ее орку в колени, но деревяшка опоздала и влетела в пустую стену. В ответ он швырнул тазик для умывания, и жестяная миска тоже шмякнулась в стену, жалобно тренькнула и загрохотала по полу. Ксатра отпрыгнула на кровать, упала, запуталась в покрывалах, промедлила. Берк сгреб ее вместе с тканями и поднял, как котенка, но она пнула его под ребра и выскользнула из дурацких тряпок.

— Что здесь происходит⁈ — В комнату влетел запыхавшийся Готфрид.

Берк и Ксатра замерли на половине движения.

— Здесь вам не боевой ринг, прекратите!

Вспомнив, где находится, Ксатра с удивлением огляделась. Обычно невозмутимый управляющий тяжело дышал, словно только что пробежал немаленькое расстояние. Его худые щеки раскраснелись, редкие темные волосы растрепались, галстук съехал на бок. За ним, не решаясь войти, в дверях торчали любопытные мальчишки-лакеи, а чуть подальше маячили испуганные горничные, которым вроде и любопытно было, но подойти уже страшно.

— Я не хотеть, — неохотно бросила она.

— Если вам нужно место для занятий… тренировок, попросите! — возмутился Готфрид. — К чему устраивать побоище в доме?

— Мы закончили, — раздражительно заметил Берк и тихо добавил уже Ксатре: — Делай, что нужно. Надеюсь, я скоро от тебя избавлюсь.

Она сглотнула, но промолчала — пусть думает, что она занимается их разъединением.

Королевство Агрия — новые открытия

Тамаш отложил серебряную ложечку и с удовольствием вдохнул терпкий аромат кофе.

— Скажите, граф…

— Мартин, — перебил его граф, — зовите меня Мартин.

— Очень приятно, — улыбнулся Тамаш. — Тогда и вы зовите меня просто по имени.

— Благодарю. Простите, что перебил. Прошу.

— Мне любопытно, Мартин, как Айсенберам удалось получить титул и земли в северном герцогстве? Ведь, как я понимаю, вас изгнали весьма недружелюбным способом.

— О, все очень просто! Король солгал. Вместо того, чтобы разделить Южные земли между знатными фамилиями, которые содействовали нашему бесславному закату, он передал их своей же ближайшей родне. А дворянство не решилось выступить против, ведь на месте Айсенберов мог оказаться любой из них. В отместку и, полагаю, чтобы заглушить совесть, один из ван дер Хайдов — ваш, моя милая, предок, — он кивнул Эстер, которая тоже наслаждалась утренним кофе, — приютил молодого Айсенбера, дал земли и графский титул, но взамен потребовал никогда и ни при каких обстоятельствах не участвовать во всей этой истории. Так мы и стали теми, кого вы знаете сейчас.

Вдруг сверху послышался какой-то переполох, а вскоре в зале появился взволнованный Готфрид и что-то эмоционально зашептал графу. Выслушав управляющего, граф дал короткие указания и отпустил его.

— Ваши спутники, — смущенно обратился он к Тамашу, — весьма темпераментны. Я ни в коей мере не осуждаю и понимаю, что безделье для воинов тягостно, но, пожалуй, надо предусмотреть им какое-то занятие.

— Мартин, я благодарю за заботу, но мне неловко испытывать ваше гостеприимство. Мы скоро отправимся в путь.

— О! Не нужно беспокоиться! Мне приятна ваша компания. К тому же, вы и сами понимаете, что людей, с которыми можно обсудить наш общий интерес, не так уж много. Я буду рад, если вы задержитесь.

— Если для вас это и правда не в тягость, я тоже буду рад… Мы все, — улыбнулся Тамаш. — И я бы взглянул на книги, которые удалось вынести из за̓мковой библиотеки. Возможно, я смогу найти там что-то интересное, учитывая наш опыт.

— Конечно, я сам хотел предложить, — обрадовался граф. — Раз вы остаетесь, я распоряжусь насчет теплой одежды.

— Благодарю, но это излишне. Мне и так неловко.

— Дорогой Тамаш, — Мартин покачал головой, — мой род пятнадцать столетий разыскивал следы печати Аваима. Теплая одежда — это меньшее из того, что я могу сейчас сделать. Будь я покрепче, я бы даже напросился с вами, но я не хочу быть обузой. Мое дело — кабинеты и книги. Кстати!

Граф вдруг замер, осененный какой-то идеей.

— Могу я просить вас об одолжении? — Он взволнованно подался вперед.

— Безусловно. Сделаю, что в моих силах.

— О! Не волнуйтесь, ничего делать не надо. Я бы хотел попросить разрешения зарисовать ваши отметины.

— Разумная мысль, — согласился Тамаш. — У вас есть какие-то идеи насчет них?

— Ничего конкретного, но я думаю, что в знаках есть смысл. Хочу попытаться их расшифровать, а для этого нужно много времени и определенное терпение. Поэтому удобнее иметь копию на бумаге.

— Что ж, это действительно отличная идея, но рисовать придется много. — Тамаш улыбнулся. — У вас достаточно твердая рука?

— О, Готфрид с этим справится.

— Вы в нем уверены?

— Абсолютно. Он принадлежит к такому же древнему роду, как и я. Его предок бежал вместе с герцогом, и с тех самых пор они так же преданно ищут следы Аваима.

— А остальная прислуга? — уточнил Тамаш.

— Нет-нет, остальные не в курсе. Они привычны к моим причудам и неболтливы, но эти вещи я бы им не доверил.

— Граф, — вступила в разговор Эстер, — могу я тоже воспользоваться вашей библиотекой?

— О, безусловно, моя дорогая. Чувствуйте себя как дома. И тоже зовите меня Мартином.

— Благодарю вас, — улыбнулась Эстер и виновато добавила: — Я должна извиниться.

— За что? — удивился граф.

— Вы были правы, мы действительно с вами встречались не так давно.

— Значит, это все-таки были вы на балу, да?

Эстер смутилась. В памяти некстати всплыло приключение в замке. И еще более некстати вспомнился Вигмар: его взгляд под карнавальной маской и ее собственный восторг, от которого замирало сердце, когда сианджиец уверенно и легко кружил ее в танце.

— Да, — после паузы ответила она, — и мне неловко за себя и, в особенности, за своего спутника. Но мы были в отчаянном положении и нуждались в его помощи. Я только надеюсь, что ваша с ним сделка не была убыточной.

— О, вовсе нет! Не переживайте. Ваш спутник — весьма известная персона. И хоть мы не встречались лично, но я наслышан, что его товары всегда высшего качества. Другое дело, что этим летом было не лучшее время для торговли. Так что вы очень ловко сыграли на нашем соперничестве с Аделаром. Признаться, я разгадал интригу, только когда встретил вас уже здесь.

— А что вас связывает с этим надменным грифом?

Мартин искренне рассмеялся, и его приятное мягкое лицо стало совсем молодым.

— Вот уж и правда гриф, — отсмеявшись, ответил граф. — Он верит, что какой-то из его предков был женат на дальней родственнице королевской фамилии. Только вот незадача — тот род зачах в безвестности и не оставил ни титулов, ни земель. Так что толку от этого родства немного. Да и доказать теперь ничего уже не получится. Но дорогого Аделара это нисколько не смущает.

— Я еще раз прошу прощения, что мне пришлось этим воспользоваться.

— О, не стоит беспокойства. Я приобрел прелестную и совершенно бесполезную вещицу, но в этом и состоит преимущество обеспеченного положения. И я, признаться, не могу себе в этом отказать. Кстати…

Граф поднялся из-за стола и вызвал лакея. Дав указания, он отправил мальчика и обратился к Тамашу и Эстер.

— Я кажется, придумал, чем занять ваших спутников.

— Боюсь, они не очень восприимчивы к чужим предложениям. — Тамаш покачал головой.

— Думаю, им понравится. У меня слабость к хорошим скакунам, и для выездок здесь недалеко обустроена арена. Она достаточно просторная, усыпана песком и всегда содержится в чистоте. Это отличное место, чтобы ваши воины могли потренироваться и выпустить пар.

— Уговорить бы их еще…

— Предоставьте это мне, — уверенно парировал Мартин.

В этот момент дверь в залу отворилась и вошел Готфрид, снова безукоризненно опрятный.

Когда уговорились о времени, в которое будет удобно срисовывать копию отметин Тамаша, Мартин одному ему ведомыми аргументами зазвал Берка и Ксатру на поздний завтрак и виртуозно обаял обоих, так что они согласились пройтись по улице после еды.

Ксатра плелась за хозяином дома. Пухлый северянин оказался на редкость болтлив и умудрился так повернуть разговор, что она, очарованная его странным обаянием, проследовала на улицу, да еще в компании орка, и вскоре они оказались возле квадратного загона, присыпанного мелким желтоватым песком. Очнулась она, когда северянин неожиданно предложил:

— Арена в вашем полном распоряжении.

— Зачем? — удивилась Ксатра.

— Вы ведь воины. А воинам нужно место для физических упражнений и тренировок.

— Я не хотеть никакие упражнения.

— Конечно, — вдруг откликнулся орк, — ты же ничего не умеешь.

— Что⁈ — возмутилась Ксатра. — Это я тебя ранить и брать в плен!

— Ну да! Как же, — фыркнул он и незаметно подмигнул графу, — тебе просто повезло.

— Ты! — Ксатра покраснела, кулаки сжались сами собой.

— Ну давай, — усмехнулся Берк. — Что ты мне сделаешь?

Ксатра прыгнула внезапно. Вскинула руку. Резко, снизу, без замаха. Кулак взлетел вверх, и орк почти купился. Он выставил блок и начал ответное движение, но вдруг зачем-то перемахнул невысокий забор и мягко приземлился на песок. Ксатра, раздосадованная тем, что не удалось воплотить задуманный прием, перемахнула следом.

Она мягко спружинила и крадущимся шагом пошла вокруг орка. В голове толклись его эмоции. Яркие, нежеланные, сбивающие с толку. Они кружились и мешали, не давая как следует сосредоточиться. Она прыгнула и снова вскинула кулак. Орк снова ответил блоком и очевидным встречным приемом. В его мыслях промелькнули самоуверенность и веселье. А Ксатра плавно перетекла в удобную стойку и со всего маха засадила сапогом в открытую голень. Он зашипел и сшиб ее здоровенной оплеухой. Она прокатилась по песку, подобралась, швырнула горсть и змейкой метнулась следом. Прыгнула, оттолкнулась от его же колена, коротким ударом ужалила в шею и отскочила в сторону.

Орк выругался. В голове вспыхнуло его раздражение, и от этого стало приятно. Веселье пропало из его мыслей: теперь он был сосредоточен. Сама же она никак не могла обуздать волнение: все горячее закипала злость, радость от удачного маневра куражила и подбивала на новые уловки. Ксатра попыталась собраться, но осколки эмоций, своих и его, путались, мешали друг другу, и на фоне его сосредоточенности она окончательно растерялась, и азарт внезапно пропал.

— Дурацкая затея, — буркнула Ксатра и шагнула к забору.

— А я бы повторил, — хмыкнул орк. — Одно удовольствие смотреть, как ты валяешься в песке.

— Смотри, чтобы сам не валяться!

— Это ты, что ли, меня изваляешь? — хихикнул он, глядя сверху вниз. — Сомневаюсь. Но если так уверена, приходи с рассветом.

На это она ничего не ответила. Легко перескочила забор и гордо пошла к дому.

Берк проводил ее взглядом и обернулся к пухлому хозяину поместья.

— А это ты ловко придумал.

Граф глядел на него горящими глазами.

— Потрясающе, — зачарованно выдохнул он. — Жаль только, что вы так быстро разошлись. Никогда не видел у людей подобной скорости.

— Не стоит сравнивать, — фыркнул Берк.

— Да, простите. Вы ведь мне подыграли. Или я не прав?

Берк пожал плечами:

— У тебя тут скучно, а я не прочь размяться.

— А девушка? Мне показалось, она не рада.

— Сейчас остынет — передумает.

Берк отряхнул песок и плавным движением перемахнул забор.

Но к дому не пошел, а направился в сторону леса, темневшего невдалеке. Воздух приятно холодил лицо, а тело, разогретое короткой стычкой, просило нагрузки. Отойдя достаточно далеко, он убедился, что вокруг никого нет, и пустился бегом. А оказавшись на опушке, нырнул в редеющий предзимний лиственник.

Дышалось хорошо и свободно. Обоняние радовалось привычным запахам — земли и прелых листьев. Из оружия с собой был только маленький нож, с которым он не расставался даже ночью. Но голода не было, и Берк просто бежал, неслышно растворившись в прозрачной полутени облетающего леса.

Когда в мышцах разлилась приятная усталость, он выбрал место посуше и развел огонь. В голове вертелись эмоции даллы. Надо признаться, это невероятно раздражало. Пока эта заноза прикрывалась от него блоком, он почти ее не ощущал, лишь тусклые отголоски. Теперь же, хотел он того или нет, все эмоции, которые проживала далла, отражались и на нем. И с одной стороны он был доволен, что она наконец начала действовать, а с другой — теперь ему приходилось терпеть ее назойливое присутствие в своей голове.

Но, как истинный следопыт, все то время, пока она отрицала произошедшее, Берк внимательно изучал — ее саму и странную связь, которая соединила их разумы. А после сражения у обоза он все обдумывал, каким бы таким способом снова вывести ее из оцепенения, чтобы спровоцировать на новые действия. И вскоре заметил, что ее защита слабеет, когда далла злится, и тут уж он не мог отказать себе в удовольствии, чтобы не поддеть ее при любом удобном случае.

Благо девчонка оказалась такой вспыльчивой, что вывести ее из себя не составляло труда. На подначки и выпады она реагировала так, как он ожидал, — резко и опрометчиво, но эти вспышки только наводили беспорядок в голове и даже, наоборот, ухудшали восприятие. Поэтому, когда хозяин дома неожиданно завел разговор о совместных тренировках, Берк решил не упускать шанс.

Ближе к вечеру он вернулся в дом. Ухватил на кухне горячую птичью ногу, ущипнул повариху за пышную ляжку и отправился в комнату, где с удовольствием растянулся на мягкой кровати. Худосочный лекарь где-то пропадал, а далла сидела у себя. Берк обгрыз кость и метко запульнул в кадушку с цветком. Вдруг зрение его раздвоилось, и сквозь жилую комнату перед глазами поплыл призрачный серый пейзаж. Он стиснул зубы, но уже не удивился: если этот ее транс поможет разорвать обряд, то он готов потерпеть. В дополнение к миражу резко закружилась голова, а в тело впились сотни невидимых нитей.

Вдруг все прекратилось, и в дверь загрохотали.

— Открывай! — послышался голос даллы.

— Я знал, что пользуюсь успехом у женщин. Но не знал, что ты в их числе, — поддел ее Берк.

— Открывай, кретин.

Берк улыбнулся и неохотно встал. Далла за дверью кипела негодованием — вот уж и правда «огонек», вспыхивает, только дай повод.

— Ну? — хмыкнул он, приоткрыв дверь.

— Не «ну», — резко ответила Ксатра, — своя лошадь будешь «ну».

— Тебе что нужно? Я тебя не звал.

— Ты идти со мной в серая степь.

— И не надейся. Разбирайся в этом сама.

— Я говорить с бабушка. Она и твой дед быть знакомы.

— Ты ничего не путаешь?

— Нет. Моя бабушка хочет тебя видеть.

— Мне нет до этого дела.

Берк хотел захлопнуть дверь, но далла нахально подставила ногу.

— Лучше убери, не то закрою вместе с ногой.

— Нет. — Она решительно ухватилась за дверь. — Бабушка сказать, что, если ты приходить, она рассказать тебе важное о Серенли̓к.

Берк остолбенел. В ушах гулко ударило сердце. Он схватил даллу за одежду и с ненавистью прошипел:

— Никогда не произноси этого имени.

— Она знать, где ее душа. Она отводить.

Берк отпустил ее и с треском захлопнул дверь. В голове заклубились тяжелые мысли. Могла далла сказать правду? Он прошелся туда-сюда по комнатушке. Это казалось невероятным, но возможность, пусть и призрачная, увидеть ту, о которой он не смел даже вспоминать, оказалась слишком жирной наживкой.

Он распахнул дверь и снова уткнулся в даллу, которая терпеливо ждала в коридоре.

— Я тебе не завидую, если окажется, что это вранье.

— Не вранье, — фыркнула Ксатра. — Пошли.

Она зашла в свою комнату и плюхнулась на подушки, разбросанные по полу.

— Садись и дай руку.

Берк неохотно опустился рядом и протянул кулак. Далла закатила глаза. Развернула ладонью кверху и заставила разжать. Затем вынула из-за пояса кинжал, полоснула сначала свою ладонь, потом — его. Капнула кровью и, взяв его руку, поочередно прикоснулась к своему лбу, подбородку и груди.

Сначала ничего как будто бы не случилось. Но потом пространство внезапно рассыпалось, словно песок, и сознание ухнуло в серое небытие.

Они стояли посреди безликой серой степи. Ксатра поспешно отпустила его руку и едва удержалась, чтобы не вытереть ладонь об штаны. Кивком пригласила следовать за собой и пошла в произвольном направлении. За ними на некотором отдалении возвышался остов погибшего дерева, который Берк помнил по прошлому разу. Но выглядел пень иначе. Если в прошлый раз, после происшествия на болоте, он едва виднелся над землей и почти весь превратился в труху, то сейчас дерево хоть и было мертво, но торчало из земли крепким чурбачком, который еще не скоро начнет гнить.

Когда из-за холма появилась старая далла, он уже не удивился. Она плавным движением скользнула в их сторону и противоестественно быстро оказалась совсем рядом. С лукавым прищуром оглядела орка и сказала:

— Значит, я была права, и ты действительно тот, кто я думаю.

— Мне все равно, что ты думаешь, — ответил Берк. — Я пришел, чтобы ты отвела меня, куда обещала.

— Ты слишком нетерпелив. Для мертвых время течет иначе, нам некуда спешить.

— Я пока еще не мертв, поэтому уж будь добра. Откуда тебе известно то имя?

— От нее самой.

— Это невозможно. Она мертва.

— Для тебя — да, — кивнула далла. — Но это, — она обвела рукой бескрайний серый ландшафт, — мир душ.

В это время невдалеке проплыла ссутуленная тень. Притормозила, разглядывая пришельцев, и повернула в их сторону. Старая далла подобрала камушек и запульнула в фигуру. Та растерялась, сбилась с направления, покрутилась и пошла в другую сторону.

— Что это? — спросил Берк.

— Та тень? — переспросила старая далла, и орк кивнул.

— Это души неупокоенных — они чуют вас и ищут живой крови. Поодиночке они неопасны. К тому же они слепы, и их легко сбить со следа. Но если зазеваешься — выпьют все досуха, и сам станешь таким.

— Ясно. А для чего я тебе здесь понадобился и что вас связывает с той, чьим именем она меня сюда зазвала? — Он кивнул на Ксатру.

— Пойдемте, — кивнула далла. — Я объясню по дороге.

Они неспешно зашагали по равнине. Временами то ближе, то дальше мелькали темные фигуры. Они не обращали на идущих внимания, но иногда их силуэты замирали и принимались растерянно вертеться, тыкаться в разные стороны, и ничего не найдя, возвращались к своему бессмысленному шествию.

Степь менялась. Она наполнялась оттенками и на свету переливалась перламутровыми бликами, а тени дышали холодной насыщенной синевой. Небо тоже изменилось. Если вначале оно было похоже на привычный земной небосвод, то теперь над ними искрился высокий жемчужно-серый купол, на котором затейливыми сполохами перетекали все оттенки окружающего пейзажа.

Даллы молчали, и Берк тоже молча следовал за ними. Когда весь ландшафт засиял перламутром — от почти черного до ослепительного белого — старшая далла остановилась.

— Теперь можем спокойно поговорить, — сказала она. — Неупокоенные сюда не заходят.

— Тогда я тебя слушаю, — ответил Берк.

— Кузгун — твой дед, ведь так? — неожиданно спросила далла.

— Так.

— Тогда это многое объясняет.

— Тебе — возможно. Мне точно нет.

— Тебе должен объяснить он сам. Я слишком давно покинула мир живых и слишком многое успело там произойти. Скажу только, что он не просто так оставил Ксатру в живых и разрешил вам двоим уйти.

— Я не должен спрашивать у него разрешения.

— И тем не менее именно он в ответе за то, что Ксатре сохранили не только жизнь, но и свободу. Вы должны вернуться. Передашь ему, что получил весть от Улаан-Унег — Степной Лисицы.

— И почему я должен это сделать?

— Потому что, если ты этого не сделаешь, я никогда и ничего не скажу тебе о твоей Серенлик.

Берк стиснул зубы так, что зашумело в голове.

Далла молчала, и он неохотно спросил:

— Что тебе о ней известно?

— Ты отведешь Ксатру к своему деду?

— Я не могу. Он поручил мне дело.

— Думаю, я знаю, что это за дело, — улыбнулась пожилая далла. — Оно такое же, как то, что я поручила Ксатре. Вы бережете дитя шэнэ, верно?

Берк осторожно кивнул.

— Уверена, твой дед будет рад его возвращению. Им есть о чем поговорить. К тому же в лесу безопаснее, чем в землях людей.

— Допустим, — кивнул Берк. — Теперь расскажи о Серенлик.

— Я могу рассчитывать на твое слово?

— Сделаю, что смогу.

— Хорошо. Мне этого достаточно. А теперь слушай. Душа твоей Серенлик здесь, в этих равнинах. Я встретила ее очень давно, потерянной и почти обратившейся в неупокоенную. Я помогла ей и позаботилась, чтобы она не обратилась снова, но сознанием она в другом месте, и я не знаю, как она здесь оказалась, ведь орки не могут самостоятельно преодолеть врата. Тебе помогает Ксатра, а кто помог ей — неизвестно.

— Я могу ее увидеть?

— Можешь, — подтвердила далла, — но будет тяжело — ее разум поврежден.

— Откуда ты знаешь ее имя и почему решила, что она связана со мной?

— Ты сам все увидишь, — вздохнула далла. — Пойдем.

Они обогнули холм и вышли в узкую ложбинку. Серебристые травы переливались под неосязаемым ветром, и в середине этого живого, трепещущего озера стояла девушка. Оркина. Молодая. Высокая, как они все. Стройное гибкое тело искрилось в неверном свете перламутра, а под тонкой тканью свободного платья проступал резной узор мышц. Гордый профиль четкой линией выделялся на фоне переливчатого пейзажа. Но тут оркина обернулась, и Ксатра почувствовала, как внутренности похолодели, — на красивом, слегка угловатом лице блуждала пустая и совершенно бессмысленная улыбка. Оркина скользнула по ним взглядом, приметным движением погладила чуть выпирающий живот, отвернулась и двинулась вверх по холму.

Ксатра перевела взгляд на Берка. Даже в сером свете безмолвных равнин он выглядел неестественно бледным, и только глаза сияли черными провалами скорби.

— Ты можешь подойти, — мягко сказала ему пожилая далла, — но она не слышит нас.

Как завороженный Берк двинулся вслед за ускользающей фигурой.

— Кто она? — спросила Ксатра, когда орк достаточно отошел, чтобы не слышать их разговор.

— Я думаю, его возлюбленная, — ответила бабушка. — Она все время что-то бормочет и повторяет его имя. Когда я узнала, что ты провела арун холбоо с орком, я понадеялась, что он поможет мне разобраться, но не была уверена, что они знакомы, — ведь здесь непонятно, сколько времени прошло среди живых. Но когда ты сказала его имя, я подумала, что это не может быть совпадением.

— Что с ней случилось?

— Не знаю. Но, думаю, что-то плохое — на твоего хагас страшно смотреть.

Они оглянулись на Берка, который как раз догнал девушку. Он неловко замер возле гибкого силуэта и протянул руку. А она, не замечая, бессмысленно улыбнулась, погладила живот и проскользнула мимо. Вдруг остановилась, огляделась невидящим взглядом, и, что-то бормоча, двинулась дальше.

Берк на негнущихся ногах пошел следом. Когда оркина остановилась, он снова поднял руку и коснулся щеки. Так нежно, что даже на расстоянии защемило сердце. Но пустая улыбка не дрогнула на красивых губах, и бездумный взгляд скользнул мимо. А он вдруг упал на колени и обхватил гибкий девичий стан. Прижался. Зарылся лицом в складки платья и застыл, беззвучно вздрагивая. Девушка стояла, нелепо улыбаясь.

Ксатра не выдержала и отвернулась. Что бы она ни думала об орке, но по крайней мере она могла дать ему уединение, чтобы пережить горе.

Прошло немало времени, пока сзади послышались шаги. Ксатра осторожно оглянулась и похолодела — с таким пустым и потухшим лицом шел к ним Берк. Он весь осунулся и словно стал на десяток лет старше. Высокие скулы резко проступили на грубоватом, но правильном лице. Рот застыл скорбной кривой складкой. А в походке сквозила решимость того, кто уже почти стоит за невозвратной чертой.

— Как ей помочь? — бесцветным голосом спросил он, когда поравнялся с даллами.

— Я думаю, что ее тело не отпустили так, как положено, — ответила бабушка, — и оно отчего-то задержалось между миром живых и обителью мертвых.

— Я могу ей помочь? — снова повторил Берк.

— Да. Найди тело и предай огню. Тогда душа освободится, и я смогу проводить ее за черту.

— Я хочу уйти с ней.

— Ты не можешь, пока у тебя есть хагас.

— Так избавь меня от нее!!! — с надрывом прокричал Берк.

Бабушка строго посмотрела на Ксатру и недовольно покачала головой.

— Нам предстоит долгий разговор, — тяжело вздохнула она, — но я не хочу начинать его сейчас. Приходите оба, когда будете готовы.

Змеиный перевал — одинокое пламя

— Как думаешь, тролль угомонился? — Ягори поковыряла палочкой в небольшом бездымном костерке.

— Сомневаюсь, — откликнулся Вигмар сквозь дрему. — Что-то здорово его взбудоражило.

— А если он перелезет вершину и пойдет к людям?

— Это вряд ли. Там ручей, а они воду на дух не переносят. Скорее уж пойдет обратно по долине или полезет в горы.

— Откуда ты столько о них знаешь?

Вигмар неопределенно пожал плечами и скривился от боли.

— Вот ведь зубастая тварь, — прошипел он, баюкая здоровой рукой сломанное предплечье, а потом пояснил: — Землетрясения здесь не редкость, и тролли тоже, особенно выше в горах, где орки добывают серебро. От орков и знаю.

Ягори еще поворошила горячие угли и перевернула кроличью тушку, которую они добыли перед привалом. Одуряюще пахло запечённым мясом. Она проглотила голодную слюну и подсела к брату.

Перед тем, как заняться едой, она обработала его раны. От рубашек, которые она распустила на лоскуты, остались жалкие ошметки, но раны наконец перестали кровить. Порез на ребрах даже начал схватываться. Кожа запеклась чистой сухой корочкой, и если бы еще зашить, шрам будет почти незаметен. А вот раздробленная собачьими зубами кость вызывала опасения. Ягори как могла зафиксировала распухшую, посиневшую руку и пристроила лубок на перевязи из своего поясного ремня, но было совершенно непонятно, что станет с запястьем и кистью, когда кости срастутся. Да и что там с костями под этой опухолью, тоже было непонятно.

Она сняла кролика с огня, разделила поровну, и они с вожделением, забыв о приличиях, вгрызлись в горячее, истекающее пахучим соком мясо. А после еды навалилась сытая усталость. Веки потянуло вниз, тело налилось безвольной тяжестью, и измученное сознание уплыло в забытье. И как они с братом сидели рядышком, так и уснули, греясь теплом друг друга. Вяло мелькнула мысль, что надо бы покараулить на случай, если вернется тролль, но многодневное истощение всосало в себя остатки благоразумия, и мысль стыдливо нырнула в темный омут беспамятства.

Ягори проснулась внезапно. Сколько они проспали, она не знала. Когда они выбрались из пещеры, после того как пробудили тролля, был поздний день. Вечер и большую часть ночи пробирались по долине, а когда небо начало сереть, выбрали укромное местечко, где и устроились на отдых.

Она проморгалась спросонья и села. Стоял ясный морозный день. Солнце висело высоко и почти не грело, но на удивление ломоты в теле не чувствовалось. Она оглянулась на Вигмара — брат мирно спал и тоже не выглядел продрогшим. Ягори пошевелила остывшее кострище, и оно опало пустой золой. Это было странно. Она сама складывала дрова так, чтобы угли потом грели несколько часов. И хорошо помнила, что, когда они заснули, солнце вот-вот должно было показаться из-за вершин. Сейчас же оно висело на такой высоте, будто прошло не больше пары часов.

Ягори снова посмотрела на остывшее кострище — выглядело так, словно прошло не меньше суток. Но проспи они сутки на холодной земле, сейчас она бы с трудом могла разогнуться, если бы вообще проснулась.

Она встревоженно оглянулась на брата и даже пощупала его кожу на шее — все было в порядке, теплая. Вигмар пробубнил что-то невнятное и недовольно отмахнулся. Ягори подобрала ноги и уселась поудобнее. В животе требовательно пробурчало. И это тоже казалось странным, ведь они плотно поели перед сном. По всему выходило, что прошло не меньше суток.

— Эй, Вигмар, — позвала она брата.

— Если там не голодный тролль, то я не встану.

— Мы уже сутки проспали. Неплохо бы и встать. — Она пихнула его в здоровый бок.

— В таком холоде это невозможно.

— И тем не менее.

Вигмар неохотно покряхтел и сел, придерживая больную руку. Он оглядел кострище, прикинул высоту солнца, задумчиво почесал затылок и заерзал, устраиваясь поудобнее. Но вдруг недоуменно замер и опустил здоровую руку на землю, к чему-то прислушиваясь.

— Ого! Да она теплая, Ягори.

— Кто? — не поняла девушка.

— Земля, — пояснил Вигмар, — теплая, потрогай.

Он похлопал рукой, приглашая сестру проверить. Ягори неуверенно опустила ладони — и правда, как это она не заметила, когда проснулась? Она озадаченно уставилась на брата.

— Что это значит? Здесь внизу горячий источник?

— Нет. И никогда не было. Я совершенно точно помню, как мерз вчера.

Он задумчиво оглядел сестру.

— Мерз, пока мы не заснули… — Он снова задумался. — Странно… это ведь ты была теплая. Я грелся от тебя.

— Конечно, я теплая, — вспылила Ягори. — Была бы холодная, мы бы сейчас не разговаривали.

— Нет, ты не поняла. Ты была такая же теплая, как те камни в пещере тролля.

— Камни? — непонимающе переспросила Ягори.

— Да! Я несколько раз просыпался от боли в руке… ну, не совсем просыпался, просто помню, что все время прижимался к чему-то теплому и даже горячему. Я думаю, что это была ты. Больше некому.

— Не говори глупости. Я ничего такого не помню. Да не то что такого, я вообще ничего не помню. Закрыла глаза, открыла, а тут уже сутки пролетели.

— И как ты объяснишь, что мы не замерзли насмерть?

Он поежился под резким порывом, который цепкими холодными пальцами потревожил остатки одежды. И Ягори тоже поежилась. Без огня было холодно.

— Ладно, — она махнула рукой, — чего гадать. Пошли, пока светло.

— Согласен. Лучше убраться подальше, пока наш каменный дружок-тролль не заскучал.

Весь день долина оставалась спокойной. Холодный ветер, зажатый в узкой ложбине, порой почти сбивал с ног. И хоть доро̓гой никого не встречалось, кроме любопытных кроликов, время от времени попадались следы недавних разрушений: выкорчеванные или сломанные деревья со свежей листвой; темные влажные рытвины; осыпающиеся провалы в грудах щебенки, словно их недавно кто-то разгребал, да так и бросил на полпути.

— Тебе не кажется, что эти следы слишком свежие? — не выдержала через некоторое время Ягори.

— Да, — кивнул Вигмар, — такое впечатление, что тролль обогнал нас и ушел по долине.

— Может, не заметил?

— Может, конечно, — пожал плечами Вигмар. — Я не так часто с ними встречаюсь. Но эти твари на редкость чувствительные. Сомневаюсь, что он мог не учуять жаренное мясо. Да и мы после всех этих передряг не розами пахнем.

Ягори невесело хмыкнула, а Вигмар добавил:

— На всякий случай лучше быть осторожными.

— А что с погоней?

— Если бы там кто-то остался, за сутки они бы нас точно отыскали. Так что считаю этот вопрос закрытым.

К вечеру от холода начало сводить ноги, а пальцы потеряли чувствительность. Кроме того, Вигмар начал заметно подкашливать. Когда стало темнеть, они выбрали сухое укромное место под деревьями, где ветер продувал не так сильно, и соорудили на скорую руку костер. И пока готовился очередной раздобытый Вигмаром кролик, сели потеснее, чтобы хоть немного согреться.

— Вот бы ты опять стала такой теплой, — мечтательно вздохнул Вигмар.

— Почему ты думаешь, что это была я?

— Больше некому. И ты сама говорила, что в пещере с тобой что-то случилось. Просто я не успел расспросить. Расскажи.

Ягори вздохнула.

— Я не уверена. Это были какие-то видения. Точнее, сначала был жар. Ужасный. Мне никогда не было так больно. И так страшно. И ничего не было понятно. Но зато потом, когда оно прошло, я стала слышать тролля.

— В каком смысле?

— Я его чувствую. Внутри. Как будто вижу жар, который бушует в нем.

— Так это тролль с тобой такое сделал?

— Не думаю. Он слаб. И одинок. Только изредка, во время землетрясений, их будит пламя из сердца земли. И тогда… Не знаю, они как дети, которые потеряли мать. Бродят… бродят… А потом опять засыпают.

— Но ведь он проснулся от взрыва.

— Нет. Не от взрыва. Мы с тобой ошиблись. Тряска и шум не могут его поднять.

— Тогда как же он проснулся?

— Это я, — просто ответила Ягори. — Мне было его жаль. Не знаю почему, не спрашивай. Я видела, как взрыв разорвал его сон, видела, как он слаб, и, если бы я не одолжила ему огня, он бы снова залег спать.

— Звучит пугающе. Да и откуда у тебя взялся этот огонь, чтобы ему одолжить?

— От других — в видениях был еще кто-то. Они горели вместе со мной. Только им почему-то не было страшно. Как будто они и были само это пламя. Я одолжила у них немного и поделилась с троллем.

— Может, правы были люди императора, когда гонялись за нашей брошечкой? — задумчиво спросил Вигмар. — Может, она и правда обладает какими-то способностями?

— Вигмар, не говори ерунды. Она ведь долго была у нас, и ничего подобного не случалось.

— Наверное, нужны какие-то особенные условия.

— Сомневаюсь, что император повторил бы для себя наши с тобой особенные условия, — усмехнулась Ягори.

Вигмар рассмеялся, но тут же тяжело закашлялся.

— Может, ты все-таки погреешь нас ночью? — с надеждой спросил он, когда кашель отпустил.

— Если разберусь как, обязательно погрею, — уверила его Ягори.

Ночью, несмотря на усталость, решили дежурить. Чтобы дать сестре отдохнуть, Вигмар вызвался караулить первым. Он уселся спиной к стволу, а Ягори свернулась калачиком под боком. Угли на таком холоде почти не грели. И Вигмар с тоской вспоминал их летнее путешествие по этой самой долине: теплое ласковое солнце, спокойные ночевки, перебранки с сестрой. И ведь прошло всего несколько месяцев. Как безобидное недоразумение с карточным долгом могло перерасти в такую передрягу?

Он вздохнул и прикрыл сестру здоровой рукой, с сожалением отметив, что ее тело не собирается разогреваться. Чтобы не заснуть, он стал перебирать в памяти их с Ягори злоключения: от неожиданного нападения в Бай-Чонге в начале лета, которое стоило им целой команды опытных носильщиков и вынудило сбежать из города, до истории с тайной полицией императора, которая внезапно оказалась слишком заинтересованной в их маленьких делишках. Он горестно вздохнул, мысленно прощаясь с прибыльным почтовым предприятием: вряд ли кто-то теперь будет вести с ним дела. По крайней мере, по их сторону перевала. Да и по другую сторону он тоже не слишком любезно обошелся с некоторыми влиятельными засранцами. После всего произошедшего для таких, как они с сестрой, остается не много вариантов заработать на хлеб: гильдии наемников всегда рады тем, кто умеет обращаться с оружием.

Вдалеке в горах что-то глухо пророкотало. Вигмар прислушался, но звук больше не повторился, и он решил, что это мог быть простой обвал. А вскоре разбудил Ягори и, обновив костер, устроился спать.

Ягори похлопала себя по щекам, разгоняя дрему, и уселась, обхватив колени. Невыносимо клонило в сон. Холод совсем не чувствовался, зато по краю сознания снова пульсировало чужое горячее сердце. Его присутствие пугало. Ягори поежилась и оттолкнула от себя этот навязчивый ритм. Где-то далеко в горах пророкотал камнепад. Вигмар неудачно повернулся во сне и застонал от боли. Грохот повторился, и эхом донесло далекий рев.

У Ягори кольнуло под ложечкой.

В горах снова зарокотало. Как будто бы ближе, чем в прошлый раз. И в голове тяжело застучало чужое разгневанное сердце.

— Вигмар! — шепотом позвала она брата. — Просыпайся, Вигмар! Кажется, он возвращается!

Вигмар подхватился, осоловело моргая. И почти сразу снова послышался каменный рокот, действительно значительно ближе, чем в прошлый раз.

— Вот ведь нелегкая принесла…

— Что будем делать? — испуганно спросила Ягори.

— Я не знаю… Дай подумать. — Он растерянно потер лоб. — Всемогущие боги… здесь ни пещер, ни озера, ни реки. И несет от нас, как… Ладно. Давай от кострища уйдем.

Он тяжело поднялся, прижимая больную руку, и заспешил ближе к краю лощины. Ягори не отставала. За грудиной опять начало припекать. Она часто задышала. Споткнулась, упала. Рядом выругался Вигмар, и, вторя ему, из долины донесся яростный рев тролля. Сомнений не осталось.

Она поднялась. В голове мутилось, перед глазами плыло. В накатывающих волнах жара лишь смутно угадывалось присутствие брата.

Тролль заревел совсем близко.

Ягори застонала и рухнула на землю. Выгнулась в горячечной судороге. Закричала. И голос утонул в свирепом реве чудовища. Земля задрожала под его тяжелыми шагами.

Ягори последним отчаянным усилием попыталась встать и хотя бы укрыться среди камней, но вместо этого провалилась в небытие. Ее сознание отделилось от тела и потеряло над ним контроль. Она пугающе ясно увидела происходящее со стороны: себя, худую почти до костей, беспомощную, распростертую на голой земле. Бледную даже в сером свете луны. И Вигмара, который безуспешно пытался ее поднять. И вдруг она, лежащая там на холодной земле, открыла глаза, и в запавших глазницах вспыхнуло белое пламя.

Она поднялась неестественным плавным движением, простерла перед собой руки, и в тот же миг из-за поворота вылетел тролль. Он остановился на мгновение, принюхался и с безупречной точностью рванул в их сторону. Ягори с отстраненным спокойствием наблюдала, как уродливая, коротконогая, пузатая туша несется к ней самой, застывшей в непонятном, молитвенном экстазе, и Вигмару, который здоровой рукой уже держит меч — до смешного маленький на фоне наплывающей громадины тролля.

И вдруг, за мгновение до того, как тролль должен был их смести, все ее тело вспыхнуло белым огнем. Пламя взметнулось ослепительным вихрем, а тело откинулось назад и распахнуло руки навстречу небесам. Ягори увидела, как остановился тролль, как откатился Вигмар, охлопывая тлеющую одежду. Как ее собственное тело, выгнутое и застывшее в болезненном равновесии, обугливается в белом шквале.

Вдруг тролль открыл пасть и… завыл. Утробным, резонирующим, страшным воем. И от этого звука кровь в ее бесплотном теле остановилась. А когда он замолчал, тишина навалилась удушающим чувством одиночества. От тоски перехватило горло. И неведомое ей ранее, почти материнское чувство жалости сдавило грудную клетку.

Ее объятое пламенем тело распрямилось, огонь успокоился и перетек в ладони, и Ягори с удивлением поняла, что кожа осталась нетронутой.

Тролль неуклюже подковылял вплотную и навис над застывшей миниатюрной фигуркой. Потом вдруг заскулил и ткнулся в крохотные, объятые пламенем ладони. И Ягори потрясенно увидела, как она гладит эту огромную, размером с дорожный фургон, голову, и по ее щекам катятся слезы. Тролль прикрыл глаза и словно пес положил голову на землю. А она все гладила эту страшную голову и тихонько приговаривала, но язык и слова казались незнакомыми. Ягори смотрела на свои узкие ладони, на умиротворенную морду тролля и слышала, как ярость внутри него угасает. Как пламя, которое до этого клокотало и наполняло его существо злобой, истекает из огромной каменной туши и устремляется в ее, Ягори, тело, как вместо ненависти разливается благодарность и спокойствие.

Он застыл с закрытыми глазами, и Ягори ощутила исходящую от него любовь и тихую радость. Увидела, как уходит страх и одиночество, и остается чистое, простодушное счастье и облегчение от долгожданной встречи. И еще ликование от того, что снова стал частью… Чего?

Но вот он издал последний вздох, и туша стала камнем. А Ягори вдруг снова вернулась в свое тело и потеряла сознание.

Она лежала на земле и безразлично наблюдала за игрой маленьких оранжевых язычков пламени, которые суетливо облизывали сучья в собранном наспех костерке. За спиной возвышалась холодная громада застывшего в вечном покое тролля. Вигмар задумчиво жевал тонкую веточку и тоже отстраненно глядел в огонь.

Ночь медленно уходила. Невзрачный серый день наполнял долину холодным безликим светом. И откликаясь этому плоскому, лишенному цвета дню, в душе разливались опустошение и апатия. Хотелось навечно застыть в бездушном свете и обратиться в камень. И пусть бы ветра̓ точили ее неподвижное тело. Пусть бы поливали ледяные осенние ливни. Пусть одеялом ей будет тяжелый снежный покров. И она растворится однажды в могучем теле земли, которую создала своей незыблемой волей…

— Ягори! — Голос Вигмара вырвал ее из тягостных мыслей.

Она с трудом вынырнула из забытья и безразлично посмотрела на брата.

— Очнись, Ягори! Ты почти не дышала!

Она устало вздохнула, и по лицу покатились слезы. О ком? Она не знала. Усталость, такая огромная, что хотелось на самом деле перестать дышать, сдавила душу, лишая разума и воли.

— Ягори! Что произошло? Объясни же мне! Ты ни слова не произнесла.

Она прикрыла глаза и растворилась в глухой, беспросветной тоске. Как объяснить, если она сама не понимает? По кому она тоскует? И о ком проливает эти безудержные слезы? Неужели по обратившемуся в камень троллю? Она прислушалась к своим чувствам — нет. Тролль был ей безразличен. Откуда тогда взялась эта апатия? Пусть бы это все прекратилось.

Издалека снова долетел голос Вигмара. Она неохотно открыла глаза, и сквозь равнодушие кольнуло чувство вины: брат и правда волновался. Наверное, нужно ответить. Но как же не хочется…

Она вздохнула и все-таки села.

— Хвала богам. — Вигмар с тревогой заглянул ей в лицо.

— Я в порядке, — не глядя на него, пробормотала Ягори.

— А так и не скажешь. Есть хочешь?

— Я ничего не хочу, Вигмар. Только лечь и никогда больше не шевелиться.

— Что произошло?

Ягори не ответила.

Когда стало светлее, Вигмар затоптал огонь, и они в молчании не спеша направились по долине. Путь до лесов Орман-Калик был свободен.

Тамаш сидел на кушетке, обитой узорчатой тканью. Из одежды на нем был только шелковый халат с широкими рукавами и удобные домашние туфли. Напротив устроился Готфрид: с мольбертом и большой стопкой бумаги. На столике были аккуратно разложены наточенные графитовые стержни. А у двери неловко переминался граф.

— Я бы не хотел вас смущать, — сконфуженно проговорил Мартин, — но с моей стороны будет преступлением, если я не попрошу хотя бы одним глазком взглянуть на них.

Тамаш застенчиво улыбнулся и ответил:

— Меня не смущает отсутствие одежды — у лекарей иное отношение к телесности, а вот отметины… единственным человеком, который видел меня в таком виде, — он неопределенно указал на себя рукой, — был мой первый опекун. Старик лекарь. И он же очень доходчиво объяснил, что «это» надо держать в тайне. Поэтому демонстрация отметин беспокоит меня гораздо больше обнаженного тела. Но я не буду возражать, если вы хотите получше их разглядеть.

Тамаш ухватил широкий шелковый рукав и закинул ткань на плечо, полностью обнажив руку. Мартин, как завороженный приблизился и осторожно, словно свиток с древней рукописью взял лекаря за предплечье. По коже вились удивительной красоты символы такого глубокого черного цвета, что казалось, они поглощают свет. Они начинались от кисти и густо покрывали всю руку, уходя под ткань халата. Мартин поднял руку к глазам, поправил на носу пенсне и принялся водить пальцем по стройным завитушкам, бормоча под нос и совершенно забыв, что рука и человек рядом составляют одно целое. Сначала он касался осторожно, повторяя замысловатые узоры, но вскоре увлекся и принялся тереть, растягивать и даже скручивать кожу, выясняя ее свойства.

— А внутри? — не отрывая взгляд, спросил он. — Когда порежешься, внутри она тоже черная?

На это Тамаш разразился искренним смехом, чем ужасно смутил графа.

— Вопрос настоящего исследователя, — отсмеявшись, ответил он.

И Мартин окончательно стушевался.

— Я, наверное, пойду, не буду вам мешать.

— Бросьте, Мартин, берите бумагу и рисуйте вместе с Готфридом. Я знаю этот зуд искателя, с ним невозможно бороться. К тому же вдвоем вы быстрее управитесь и сможете приступить к расшифровке.

Тамаш закинул на плечо второй рукав, обнажив другую руку, которая так же, как и первая, была целиком покрыта черными символами, за исключением кисти. Мартин с благодарностью пожал ему руку и придвинул кофейный столик поближе к дивану. Готфрид поделился бумагой и стержнями. И вдвоем они принялись сосредоточенно копировать отметины. Когда один заканчивал какой-то участок, они менялись местами, чтобы проверить друг за другом.

Вскоре оба так увлеклись процессом, что совершенно позабыли о чопорных манерах. Они распустили галстуки, закатали рукава, а одежда и пальцы покрылись черными графитом. Но никому до этого не было дела. Один раз Готфрид вызвал мальчишку-лакея, чтобы тот принес закуски, и после небольшой паузы они продолжили. Когда на улице стемнело, Готфрид зажег свечи и задернул портьеры. А когда они закончили, и Тамаш облачился обратно в свою одежду, было уже далеко за полночь. На столике лежала приличная стопка изрисованных листков с пометками, в каком порядке собирать изображение.

— Спасибо вам, дорогой Тамаш! — искренне поблагодарил Мартин.

— Абсолютно не за что, — улыбнулся лекарь. — Я ничего особенного не сделал.

— О нет. Вы вернули смысл в мои изыскания, и я со спокойной душой и легким сердцем отпускаю вас в дальнейший путь, ведь теперь я тоже причастен и, смею надеяться, внесу достойный вклад.

— Кстати, об этом… у меня все еще нет никаких идей относительно дальнейшего маршрута.

— О! Вы можете оставаться столько, сколько необходимо. И в будущем знайте — в этом доме вам всегда рады.

— Благодарю. Вы очень добры, Мартин.

— Это все пустяки, — улыбнулся граф, — но не смею больше вас задерживать. Прошу. Нам всем не помешает отдохнуть.

Ксатра сидела на верхней перекладине изгороди, спиной к дорожке, и разглядывала аккуратный, словно причесанный, песок арены. Длинные рытвины, которые остались от уборки граблями, расчертили его мелкой полосочкой, и от этого, если долго смотреть в одну точку, в сером свете раннего утра в глазах начинало рябить.

Она уже с полчаса как пришла, не особо на что-то надеясь. После того, как они с орком накануне вернулись из серых степей, он только сказал: «Глаза б мои тебя не видели» — и ушел в их с лекарем общую комнату. И оттуда очень долго не доносилось ни единого звука. А вместо обычного ощущения присутствия в сознании была пугающая пустота. Словно он действительно умер.

Потом, глубоко в ночи, Ксатра услышала, как пришел лекарь, и удивительным образом с его появлением словно пробудился и орк, но вместо раздражения, которое ежедневно преследовало ее после снятия блока, почти физически ужалила его утрата и горе. И безразличие. И оттого, что она невольно прожила с ним все чувства прошедшего дня, неприязнь и злость, которые поддерживали ее все это время, куда-то пропали. Осталась растерянность.

И вот сегодня она пришла на эту арену в надежде хотя бы дракой вернуть уверенность и прежнее гнетущее, но привычное чувство ненависти. Потому что это было правильно. Надежно. И безопасно. Но орк все не шел. И Ксатра уже начала потихоньку ругать себя за глупость, как вдруг его ровное безэмоциональное сознание, которое она все это время ощущала, укололо яркой вспышкой узнавания и резкого раздражения, и одновременно с этим на дорожке послышалось шуршание приближающихся шагов.

Ксатра оглянулась — хмурый Берк как раз появился из-за поворота.

Он не глядя перескочил забор и безразлично бросил:

— Ну вставай, раз пришла.

Ксатра неохотно спрыгнула на песок и замерла. Берк ощущался спокойной, уверенной силой. Той самой стеной, что она почувствовала тогда, возле обоза. Ксатра прислушалась к себе: внутри нее тоже было спокойно. Злость не бурила и не подогревала раздражение. И это спокойствие словно открыло ей глаза: она ощутила движение, которое задумал орк, еще до того, как он начал его выполнять, и в ответ начала свое. И орк построился, усложнился. Закрутил обманный прием. И Ксатра вдруг втянулась в этот грациозный, опасный танец и заскользила с ним по арене.

Желание уязвить и унизить противника больше не довлело над ней, злость не застилала глаза. С удивлением Ксатра поняла, что получает удовольствие от поединка. Она влилась в поток неведомой силы, открылась ему и позволила себе забыть, кто был ее оппонентом.

Они кружили по арене, подстраиваясь друг под друга, атакуя, принимая, уворачиваясь. Ксатра забыла, для чего собиралась драться, забыла о ненависти, которую еще недавно собиралась вернуть. Она казалась себе волной — подвижной и легкой. Или ветерком, что несется над родными просторами и касается тонкими пальцами зеленых душистых трав. Или солнечным зайчиком на лесной поляне, которая так чарующе пахнет прелой землей и опавшими листьями.

Она ловко отбила атаку, поднырнула под замах и атаковала со спины. Сделала серию коротких ударов и отскочила. Но не успела приземлиться, как орк подсечкой отправил ее на песок. Ксатра откатилась, избежала двух сокрушительных пинков, поднялась коротким прыжком и кинула песком, целясь в глаза. Орк увернулся и снова атаковал.

Она вскользь приняла удар, отвела в сторону и добавила ускорения, вынуждая его следовать за инерцией своего же замаха. И Берк, потеряв равновесие, неловко пробежал несколько шагов, а Ксатра не удержалась и отвесила обидный пинок сзади.

Берк выровнялся и вдруг расхохотался, и Ксатра не удержалась от ответной улыбки, радуясь короткой передышке в изнуряющей ежедневной борьбе с самой собой и утомительными последствиями собственной глупости.

Отсмеявшись, он оглядел ее с некоторым уважением и небрежно заметил:

— А ты не такая неуклюжая, как я о тебе думал.

Ксатра нахмурилась. В груди кольнуло негодование — нашел тоже неуклюжую!

— Да не кипятись ты, — отмахнулся орк. — Учись эмоции контролировать. Сильно мешают.

— Мне ты мешать, — буркнула Ксатра, — а не эмоции.

— Ну так разберись с этим. — Берк безразлично пожал плечами.

Ксатра прикусила язык — когда-то надо будет сказать ему правду, что так просто с этим не разобраться. Восторг от поединка потихоньку утихал.

— Ладно, — Берк отряхнул песок с одежды, — погуляли и хватит. Возвращаемся в Орман-Калик.

От воспоминаний о селении орков она поежилась. Возвращаться не хотелось. Ее бы устроило вот так скитаться. В конце концов можно, наверное, и к орку привыкнуть.

— А что сказать людям?

— Скажи, как есть. — Берк пожал плечами. — Зачем придумывать?

— Как есть? — снова не поняла Ксатра.

— Да. Как есть. Что они торопливые болваны, которые сбежали из безопасного места, и мы теперь бьем ноги и таскаемся за ними, чтобы их никто не прибил доро̓гой.

Ксатра неопределенно хмыкнула и повернулась в сторону дома.

— Далла! — окликнул Берк, и она удивленно обернулась. — Завтра приходи еще.

Королевство Агрия — к воде

Холодная изморось висела в воздухе. Влага пропитала голые потемневшие ветви, прибила буроватую траву и сырыми неряшливыми потеками расчертила стволы осиротевших без зеленого покрова деревьев. Лес казался вымершим. Единственным звуком, который далеко разносился в стылом воздухе, были шаги четверых странников, тепло одетых и снаряженных для дальнего путешествия.

Эстер поправила удобный чехол с лютней, который надежно защищал инструмент от непогоды, и порадовалась, что отзывчивый граф так любезно предоставил им повозку, и бо̓льшую часть пути они проехали в комфорте и тепле. А когда дороги сузились и стали неудобны для фургона, они отпустили кучера и пошли пешком. До перехода в горах оставались считанные дни.

После того, как далла рассказала о новом плане, и Берк подтвердил правдивость ее слов, им оставалось только дождаться, когда Мартин подготовит все для зимнего путешествия. Без хорошего снаряжения он наотрез отказался их отпускать. Поэтому несколько дней ушло на подгонку теплой одежды, сбор провианта, дорожных принадлежностей и даже оружия для Ксатры (на что Берк дал уверенное согласие). Также, несмотря на горячие протесты Тамаша, граф выделил им приличную сумму на расходы. И только после того, как все было организовано с паталогической дотошностью, согласился распрощаться со своими гостями.

Дни до отъезда сама Эстер провела среди книг. Не пыльных фолиантов с полуистлевшими записями, а обычных, так любимых ею томиков с изящной словесностью. Она, забыв обо всем, окунулась в родную, тихую, благоустроенную роскошь: чтение, вежливые слуги, красивая одежда и мягкая, чистая постель доставляли ей давно забытое удовольствие. Словно и не было этих мучительных лет, когда ей приходилось выживать в грязных трущобах и выцарапывать кусок хлеба.

Мартин откровенно наслаждался ее обществом и ненавязчиво подчеркивал знатность ее происхождения — перед слугами, перед ней самой. В начале Эстер было неловко, но под учтивым напором графа она расслабилась и расцвела. Они подолгу разговаривали: наедине в библиотеке или втроем с Тамашем. Граф оказался превосходным собеседником — с тонким чувством юмора и язвительным, но необычайно метким остроумием. Он припомнил Эстер утомительную беседу об астрологических прогнозах, которую они вымученно вели на летнем карнавале. И Эстер с облегчением узнала, что ни к каким предсказателям он не обращается, а выдумал этот нелепый образ лишь для того, чтобы любопытные знатные особы поменьше докучали своим вниманием на светских раутах.

Вечерами, после ужина, Эстер развлекала мужчин игрой на лютне. После трапезы они усаживались в каминном зале, и Готфрид, который давно сменил настороженность на искреннюю симпатию, накрывал столики с напитками и с неизменной учтивостью прислуживал всем гостям.

На эти посиделки приходили даже Берк с Ксатрой, которые, к радости всех, пристрастились к утренним разминкам. Еще до рассвета они уходили на конную площадку и до самого завтрака упражнялись в единоборствах. На второй день Ксатра попросила раздобыть ей меч, и когда из караульной принесли небольшой клинок, тренировки продолжились с оружием.

На занятия, как на представление, собирались все постояльцы поместья, включая распоследнюю прислугу. Они толпились на некотором расстоянии от изгороди и не уходили, не взирая на раннее время и промозглую погоду. А посмотреть было на что: стремительные, нечеловечески ловкие движения даллы и орка напоминали смертоносный танец, в котором слились оружие и живое тело. И невозможно было оторвать глаз от летящего стального кружева. Казалось, стоит только моргнуть, и кто-то из противников обязательно окажется на песке с распоротым животом. Так и стояли, задержав дыхание на вдохе, и отмирали только, когда клинки опускались.

А далла и орк беззастенчиво наслаждались этим вниманием. Точнее, Ксатра поначалу смущалась, но под восторженными взглядами окружающих быстро оттаяла и даже приосанилась. А между ними с Берком появилась некоторая теплота. Еще не дружелюбие, нет, но проблески понимания, которые робко выглядывали, словно проталины после долгой морозной зимы.

Эстер бодро шагала, наслаждаясь осенней прохладой и тишиной опустевших дорог. По ее настоятельной просьбе ей вместо юбки тоже выдали теплые штаны и крепкие сапоги. Короткий тулупчик из мохнатой овчины уютной тяжестью лежал на плечах, а в пушистом вороте было приятно укрывать лицо от утренних заморозков. Она поправила нарядные варежки из крашенной пряжи и сладостно вдохнула полную грудь чистого, звенящего свежестью воздуха. Настроение было чудесное, и казалось, это может продолжаться вечность.

Она оглянулась — вся компания пребывала в благостном расположении духа, и от этого на душе становилось тепло. Как давно ей не было так спокойно!

Вдалеке между деревьями показалась одинокая фигура, едва видимая в тускнеющем вечернем свете. Эстер не придала этому значения — мало ли путешественников на дорогах? Но человек приближался, и все яснее становилось, что с ним что-то не так. Движения были судорожными и беспорядочными. Он то замирал, то медленно брел, то вдруг вздергивал руки, а вскоре стало слышно, что он при этом еще и бормочет.

Хорошее настроение как рукой сняло: только блажного им не хватало. Она хотела предложить обойти его лесом, чтобы, не дай боги, не привязался, но юродивый остановился, вгляделся в их сторону и с взволнованным лепетом устремился навстречу. Не сговариваясь, они свернули в сторону, чтобы избежать нежелательной встречи, но завидев маневр, незнакомец припустил бегом, на ходу подвывая и повизгивая, и очень быстро нагнал.

Эстер с отвращением приметила оборванную, грязную хламиду, которая служила ему одеждой, и отвернулась, не давая безумцу шанса зацепиться за кого-то взглядом и в душе надеясь, что, может, богиня пронесет его мимо. Но сумасшедшему оказался не нужен чей-то взгляд: он пристроился за ними и поплелся вдоль опушки, бормоча всякую нелепицу.

Эстер поравнялась с Тамашем и тихонько предложила:

— Может, убежать от него?

Но за лекаря ответил Берк:

— Может, я упокою его, и не надо будет никуда бежать?

— Я не могу… — неестественным голосом проговорил Тамаш.

— Что-то случилось? — встревожилась Эстер.

— Случилось, — ответил лекарь. — Это мой первый опекун.

— Как это? — опешила Эстер. — Тот человек вырастил тебя?

— Именно.

Она обернулась и оглядела сморщенное, почерневшее лицо, изуродованное старым ожогом, запавший беззубый рот, безумные глаза и свалявшиеся седые космы, которые грязными патлами висели ниже груди.

— Как это может быть? — недоверчиво спросила она.

— Он всегда был странным… но не до такой степени.

Сзади донеслось шепелявое повизгивание: «Я! Я! Пресветлая! Виноват! Отпустил Тьму! Это я! Я! Тьма среди нас. Спаси души! Светлая, спаси!»

— И что ты предлагаешь? — удивилась Эстер.

— Я не знаю, — растерянно проговорил Тамаш. — Ведь я ничего не помню о себе, а он никогда не рассказывал.

— Он же юродивый. Ты думаешь, он сейчас тебе что-нибудь расскажет? — Эстер скривилась.

— Поддерживаю, — хмыкнул Берк. — К тому же он привлекает ненужное внимание.

— Чье внимание? — не поняла Ксатра. — Тут никого. Лес.

— Зима близко, — пояснила Эстер. — Это леса гунгояров. Ты помнишь тварей, от которых мы отбивались летом?

— Уродливые собаки? — переспросила далла.

— Ну вроде того, — подтвердила Эстер. — Так вот летом они сытые, а стаи относительно небольшие. К зиме эти твари сбиваются в настоящие полчища: злобные и голодные.

— Оставьте этого в канава, — Ксатра кивнула за спину, — и дело конец. Там нет ни ум, ни память.

Сзади снова раздалось: «Это я! Я! Ребенок! Я! Я! Отпустил его! Я!»

Тамаш с Эстер недоуменно переглянулись.

— Давайте хотя бы попробуем? — умоляюще проговорил он.

— Я против, — ответил за всех Берк.

— Может, нам удастся что-то узнать? — не отступался Тамаш. — Пойми, другой возможности не будет. Я даже не знаю, откуда такой взялся и почему он, — кивок назад, — вопреки всем суевериям вырастил меня.

— Пустая трата времени, — ответил Берк, — но поступай, как считаешь нужным.

— Это не займет много времени, — обратился Тамаш ко всем.

Он повернулся к блажному и, прокашлявшись для уверенности, спросил:

— Куда держишь путь, божий странник?

Юродивый опешил и повернулся на голос. Бессмысленный взгляд метался из стороны в сторону и никак не мог остановиться на чем-то одном. Его голова спазмически подрагивала, придавая худой фигуре сходство с неведомой, растрепанной птицей.

— Это я! Я! Тьма среди нас! — вместо ответа выкрикнул блажной.

Тамаш смущенно оглянулся на спутников, но решил не отступаться.

— Божий странник, что тревожит тебя?

— Я! Я! Ребенок проклят! Мечен тьмой! Это я! Я! Светлая доверила! Надо охранить. Не выпустить. Я! Я! Пресветлая, это я! Я! Не сберег! Тьма среди нас!

— О какой тьме ты говоришь?

— Тьма! Проклятый ребенок! Он приведет Тьму! Это я! Я! Дитя на свободе! Светлая Мать, прости!

Безумный разволновался. Дребезжащий старческий голос далеко разносился в пустом лесу.

— Заканчивай. — Берк наклонился к Тамашу. — До беды доведет.

И тут взгляд блажного остановился на лице орка, и глаза внезапно прояснились. Он ахнул, оглянулся, словно только что осознал, где находится, заметил Ксатру, и по лицу пробежал ужас. Старик заломил руки, весь затрясся и слезливо запричитал: «Я подвел Светлую… Я проклят. Простите! Я не выполнил ваш наказ! Отпустил дитя! Я везде искал потом. Я все исходил. Я виноват! Это я пустил Тьму! Тьма насылает засухи! Тьма шлет болезни! Наши души падут и будут прокляты! И это все я!» Он упал на колени и зарыдал.

Тамаш неловко прокашлялся. Старик поднял голову и встретился с ним взглядом. В запавших, выцветших глазах промелькнуло узнавание, и вдруг лицо его снова стало безумным. Голова щелчком скосилась вбок, беззубые челюсти нервно заелозили из стороны в сторону, и по морщинистым губам потекла слюна.

— Это все я. Я!

Он подскочил, ловко юркнул вперед, кинулся на Тамаша, целя скрюченными пальцами в глаза, и истерично завизжал:

— Дитя! Доверила дитя! Не пустить Тьму!

Берк хлестнул рукой наотмашь, и тощего старика отнесло словно щепку и припечатало к дереву. Кожу на лице содрало об кору, но он, казалось, этого вовсе не заметил. С безумным огнем в глазах он снова завизжал: «Это я! Я! Не пустить Тьму!» — и снова кинулся на Тамаша. И вновь получил хлесткий удар от Берка и отлетел уже в другую сторону.

— Не избивай его! — воскликнул Тамаш. — Он безумен и не понимает, что происходит.

— На крики сбегутся хищники, — сурово отрезал Берк. — Или угомони его сам, или это сделаю я.

«Это я! Я!» — заверещал блажной, и в этот момент из чащи выскочил скрюченный собакоподобный силуэт, в два прыжка преодолел опушку, подпрыгнул и с хрустом вцепился в лицо юродивому. Тот захлебнулся визгом, нелепо вскинул костлявые руки и рухнул под серой лысоватой тушей. Зверюга выдрала кусок плоти, осклабилась кровавым ртом, заглотила, не жуя, и пронзительно завыла.

— Уходим, — с ледяным спокойствием проговорил Берк. — Не бежать, спиной не поворачиваться. Далла — тварь не трогать!

Они медленно, словно во сне, попятились обратно к дороге, прочь от пирующего над затихшим стариком гунгояра. А тот с отвратительным хрустом разрывал тело пудовыми челюстями и не обращал никакого внимания на другую добычу.

Когда страшная сцена скрылась за кустами, Берк со злостью рыкнул на Тамаша:

— Ну что? Поговорил?

— Я не думал… — растерялся Тамаш.

— Почему не убить тварь? — спросила Ксатра.

— Потому что все гунгояры связаны сознанием, — ответила ей Эстер. — Убьешь одного, соберутся все остальные.

Из-за кустов снова послышался вой, и ему издалека ответил другой.

— А так не соберутся? — скептически хмыкнула далла.

— Не сразу, — ответила северянка.

— Хватит болтовни, — оборвал их Берк. — Надо уходить, пока есть время. Желательно к воде — вплавь они за нами не пойдут.

Он приостановился и закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то, что доступно только ему одному. Остальные терпеливо ждали. Вой повторился, и Эстер тревожно оглянулась, но лес оставался обманчиво пустым. Она перевела взгляд на орка. Тот был спокоен и отстранен, и она подумала, что он, вероятно, прибегает к тем самым способностям следопытов, о которых говорил старый шаман орков и позднее еще рассказывал Вигмар. И словно в подтверждении ее мыслей, Берк открыл глаза, сориентировался по сторонам света и уверенно произнес:

— Вода недалеко. Шанс есть.

Он свернул с дороги и направился в лес. Эстер притянула чехол с лютней, чтобы не хлестал по спине, и поспешила следом. Тамаш и Ксатра тоже не заставили себя ждать. Однако далеко убежать не вышло: почти сразу из кустов выскочил серый силуэт и стрелой кинулся в их сторону. Берк взмахнул топором, гунгояр пролетел мимо, разбрызгивая красноватый горячий веер, и рухнул на рыхлую землю.

— Далла, оружие, — на бегу скомандовал Берк. — Замыкай.

Ксатра обнажила короткий клинок, с которым упражнялась на конной площадке, и пристроилась последней.

В лесу стремительно темнело. Берк прибавил шагу, и Эстер почувствовала, как подступает паника. Летом все происходило иначе: у них было время подготовиться, и кроме двоих сианджийцев нападение отражали еще четверо вооруженных гвардейцев. Сейчас же с ними были всего двое воинов — да, каждый из них стоил не одного и не двух королевских солдат, но их двое, а сколько соберется тварей, сложно представить. Если их окружат, а это непременно случится, даже такие стремительные клинки не успеют отбиться со всех сторон.

Берк сосредоточенно бежал. Справа утробно рыкнуло, мелькнул силуэт. Его встретил короткий отблеск стали, и туша с громким шуршанием укатилась в буроватые листья.

— Далеко вода? — окликнула Эстер.

— Не думай. Беги, — бросил Берк.

Эстер прикусила губу и поднажала. Голые ветки больно хлестали по лицу, мягкая, темная земля влажно пружинила, лысый, бесснежный лес казался совершенно непроглядным. Она сконцентрировалась на маячившей впереди спине орка и только надеялась, что они на всем ходу не влетят в дерево или канаву и не переломают ноги. Но орк двигался уверенно и легко обходил неожиданные препятствия.

Вскоре слева и справа между стволами появились размытые силуэты — неясные тени в глубоких потемках. Эстер продолжала бежать. В легких начало жечь, бок налился болью. Едва она подумала об отдыхе, как справа что-то рыкнуло, и темный разгоряченный сгусток метнулся к ее ногам, но, коротко взвизгнув, откатился в сторону. Эстер успела заметить только серебристый росчерк клинка.

Берк впереди замедлился, послышалось яростное рычание, полузадушенные хрипы, и бег возобновился.

Справа у ног снова клацнули челюсти и промахнулись, опоздав на мгновение. Тварь взвизгнула и прыгнула. Эстер обдало смрадом из раззявленной пасти. Совсем близко мелькнуло лезвие Ксатры, чиркнуло по коже, срезало прядь волос и вонзилось в черную вонючую глотку гунгояра. На лицо плеснуло горячей, дурно пахнущей жижей, и тварь рухнула под ноги.

Эстер едва не запнулась, но ее вовремя поддержал Тамаш. И почти сразу прыгнули еще две твари. Одну отбила Ксатра, со второй разобрался Берк. Но за этими прыгнули следующие, и снова с той же стороны, тесня беглецов влево и вынуждая изменить выбранное направление.

— Гонят в низину, — хрипло бросил орк.

— Может, на деревья? Или огонь? — спросил Тамаш.

— Не успеете: рядом две стаи, а эти загоняют.

Берк походя отбил еще одну тварь, но затем удача им изменила: сразу три зверя кинулись с разных сторон. Один вспрыгнул на плечи Эстер, однако в темноте вместо шеи вцепился в высокий ворот из толстой овчины и покатился вместе с девушкой по земле. Вскочил, уперся покрепче и заколотил добычей об землю, словно пытаясь вытрясти из одежды. Эстер едва не задохнулась, перед глазами все смешалось, рот забился землей и размякшими листьями. А потом вдруг тряска прекратилась, и что-то липкое потекло за шиворот.

Тамаш увидел, как Эстер и гунгояр покатились, но не успел испугаться, как другая тварь, не пытаясь укусить, бросилась в ноги ему самому и с размаху сшибла на землю, а следом за ней накинулись еще две, вцепились в тело, раздирая одежду и плоть. Он закричал. Боль загасила сознание, а затем внезапно отхлынула. Тамаш с холодной и будто бы отстраненной ясностью осознал свое тело. Увидел перемазанный кровью клинок Ксатры и хищное лезвие топора Берка, которое пронеслось над самым лицом и снесло голову второй твари. Рядом поднималась на четвереньки Эстер. Возле нее подергивалась еще одна тварь, уже разрубленная чьим-то ударом.

И вдруг Тамаш почувствовал, как сознание проваливается в пугающую бездну, и его засасывает властный водоворот чужой воли. Непроглядный осенний лес посветлел и из чернильно-черного стал матово-серым. А вокруг рассыпались множественные нити, каждая из которых отмечала живое создание. Он успел разглядеть яркие, словно драгоценные, нити Берка и Ксатры, которые переплелись немыслимым узором зеленого и медного цвета. Увидел витую черно-белую нить Эстер. А затем вдруг осознал, что все они, словно паутиной, опутаны тревожными темно-бордовыми нитями, которые тянулись во все стороны и принадлежали гунгоярам. И от их количества стало страшно.

Но затем пришло понимание, что нужно делать. Так же, как он проникал в сознание других животных — кобылы Ксатры и волка, он мог бы повлиять на волю гунгояров. Он зацепился разумом за одну из бордовых ниточек, вплелся в нее, открылся навстречу. В мозгу полыхнула одуряющая жажда крови. Могучая, многократно повторенная в бесчисленных зубастых обозленных сущностях. Ущербный интеллект тварей мог вместить только одну мысль, но мысль эта обладала такой чудовищной силой, что Тамаш почувствовал, как его засасывает в этот омут безумия. Рот наполнился слюной. Захотелось рычать.

Вдруг лицо обожгло физической болью и издалека донесся голос Берка:

— Вставай! Вода уже близко!

И голова дернулась от еще одной пощечины.

— Не дойдем, — хрипло вытолкнул Тамаш, преодолевая желание вцепиться зубами в нависшую над собой физиономию. — Отпусти… знаю, что делать… отвлеку.

И он снова растворился в бордовом мареве.

Гунгояров было много. Слишком много для него одного, чтобы можно было повлиять на их сознание, но чужая непреклонная воля поднялась из небытия и рванулась по тонкой темно-красной ниточке, что связывала воедино все кровожадное полчище. Эта воля заслонила собой все остальные чувства, и Тамаш безучастным зрителем нырнул в самую ее середину, увлекаемый дальше от прогалины, где их только что чуть не сожрали заживо.

А могущественная воля неслась все дальше, не пропуская ни одной омерзительной твари. Врывалась в убогое, неполноценное сознание, напитывалась злобой, уносилась к следующему и к следующему. И Тамаш, прикованный к этой силе, несся вместе с ней в кровавом, удушающем океане голода и жажды убийства. И, казалось, конца этому не будет. Отвратительные куцые умишки раззадоренных близкой добычей гунгояров слились в один напитанный яростью клубок. И ком этот рос, наливался, вспухал кровавым нарывом, готовым вот-вот прорваться и разъяренной зубастой волной смести их крошечную компанию без следа.

И когда нарыв все-таки прорвался, и свирепая масса захлебнулась кровожадным воем, неведомая колоссальная воля, частью которой стал Тамаш, рванулась вместе с ней. Выплеснулась в беспощадном желании рвать горячую плоть и повела за собой всю свору. И Тамаш, не выдержав повторенного в каждом мозгу кровавого ликования, растворился и слился с каждым из них. А чужая воля уводила это озверевшее сонмище все дальше от четверых путников. Она залила единое множество глаз кровавой пеленой, исказила безошибочный нюх и погнала их вперед. Дальше от лесной прогалины. И в этой тошнотворной, кровавой бездне указала целый ворох новых, травянисто-зеленых нитей. Притягательных, пахнущих мясом и лосиным по̓том. И стая взяла след, позабыла о прошлой добыче и рванула за свежей кровью.

Видение рассыпалось на осколки, и Тамаш застонал, вновь ощутив свое тело. Чужая воля угасла. И он потерял сознание.

Эстер попыталась приподнять лекаря. Но Берк оттеснил ее и прощупал жилку на шее.

— Живой, — коротко бросил он. — Рано расслабляться. Скоро набегут другие.

Он закинул Тамаша на плечо и снова припустил бегом. Эстер с трудом поднялась и шатаясь побежала следом. От мыслей о горячем, тошнотворном дыхании гунгояра на шее и собственной беспомощности, когда тварь колошматила ее об землю, грудь стиснуло железными пальцами страха.

Она бежала, ничего перед собой не видя. И только ровная спина Берка и безвольно болтающееся на ней тело Тамаша удерживали ее от того, чтобы не сорваться в темноту, не разбирая дороги.

Подтверждая слова капитана, вскоре снова послышался знакомый вой. И Эстер со всей ясностью поняла, что им не успеть. Как бы они ни торопились, к воде им не добраться. Сразу с обеих сторон появились отвратительные темные тени, а впереди — рукой подать, но слишком далеко — поблескивало широкое зеркало реки. В легких полыхало огнем, в боку колотился раскаленный штырь боли.

На плечи ей снова прыгнула тварь. Эстер пригнулась, и тварь слетела, с треском оторвав ворот. Берк рассек отлетевшую гадину и отмахнулся еще от двоих. Ксатра приняла нескольких сзади, отбилась, побежала следом.

Эстер чувствовала, вода приближается. В воздухе пахло тиной, ноги путались в полегших стеблях осоки, но все равно было слишком далеко. Твари наскакивали уже со всех сторон. Новенькие, добротные одежды пестрели дырами и кое-где кровавыми потеками.

Эстер бежала из последних сил, ноги вязли в мягком, напитанном влагой грунте. То и дело слева и справа мелькали чьи-то ощеренные морды, тусклым серебром вспыхивали стремительные клинки даллы или орка. Но вот один из клинков опоздал. Тварь распласталась в прыжке, и мощные челюсти сомкнулись на лодыжке Эстер. Вдвоем они отлетели и покатились по земле.

Кость треснула. В сознании ослепительно вспыхнула боль, и перед глазами поплыли зеленые круги. Эстер задохнулась, не в силах кричать, горло сдавило, в голове замутилось, а поганая тварь поудобнее перехватила ногу и вгрызлась сильнее.

Эстер закричала, боль утопила сознание, и в ответ в груди что-то лопнуло. Словно рухнула плотина, которая долгое время удерживала слишком большую массу, и сила, которую давно еще разглядел Тамаш и которая проявилась лишь однажды — летом, при нападении гунгояров, эта сила вдруг пробудилась. Ключицу, отмеченную знаками Тьмы, ошпарило болью. Дремавший так долго уголек взорвался испепеляющим шквалом. И чтобы не захлебнуться в его мощи, Эстер сделала единственное, что было в ее власти, — выпустила рвущуюся мощь и утонула в ослепительной вспышке.

Лес осветился, словно был ясный день. Тварь у ног загорелась. Берк и Ксатра бросились на землю. Эстер кричала. А земля вдруг начала оседать, оставляя нетронутым лишь маленький островок, на котором застыли четверо беглецов. Гунгояры скатывались в осыпающиеся провалы, отступали, рычали, некоторые пробовали бросаться на ускользающую добычу, не взирая на свет. Земля осаживалась все быстрее, и черная впадина устремилась к реке. А потом в провалы потекла вода, и гунгояры бросились прочь. В тот же миг сияние погасло, и Эстер наконец прекратила кричать.

Она измученно распласталась на крохотном островке. Кожа горела огнем, словно ее только что содрали заживо. Прикосновение одежды причиняло нестерпимую боль.

Едва не теряя сознание, она все-таки села и огляделась.

И испугалась, увидев причиненные разрушения: от реки, оказавшейся действительно близко, протянулся протуберанец земляного провала, по которому бурным потоком неслась темная масса воды, отрезая их от леса. Берк и Ксатра все еще сжимали оружие, но отбиваться было уже не от кого: все гунгояры остались на другой стороне и надрывали глотки нестройным разочарованным воем. А те, которые не успели выбраться из низины, барахтались в бурных грязевых потоках.

Берк убрал топор и поднял бесчувственного Тамаша, который лежал тут же, совсем рядом. И вдруг кусок почвы под ними, подточенный течением, рухнул, и вода с тихим всплеском накрыла обоих. Ксатра убрала меч и рывком подняла Эстер, закинула руку себе на плечо, и в этот момент остров окончательно снесло потоком, и они обе тоже ушли под воду.

Тело ошпарило холодом. Дыхание перехватило. Эстер отчаянно забарахталась, выгребая на поверхность, а когда вынырнула, с облегчением увидела рядом мокрую голову Ксатры.

— Гребите на ту сторону, — раздался из темноты голос Берка.

Эстер огляделась: над водой торчала его голова. Он греб как-то вкось, одной рукой, а рядом темнел непонятный силуэт. И она поняла, что орк придерживает тело Тамаша. Она собралась и сделала пару гребков. Сломанная нога отозвалась немедленной болью. Эстер вскрикнула, заглотила воды, закашлялась, сознание накрыл страх. Но Ксатра вовремя выдернула ее на поверхность.

— Гребите живее, — поторопил Берк, — или умрете от холода.

Эстер неловко, по-собачьи загребла вперед, стараясь не шевелить покалеченной ногой. Рядом неуверенно плыла Ксатра.

Медленно, слишком медленно, они выплыли на середину. Берк давно скрылся из виду. В душе разливалось холодное тупое отчаяние. Ноги начали деревенеть. В голове растекалась апатия. Рядом пыхтела Ксатра, то уходя под воду, то выплывая на поверхность. И интервалы между погружениями и всплытиями становились все длиннее. Эстер мечтала только о том, чтобы раствориться в притягательной, холодной тяжести, которая облепляла тело и лишала его воли. Противоположный берег казался совсем близким, но это было уже неважно. Боги с ним.

И вдруг неведомая сила дернула ее за шиворот, перевернула на спину, обхватила поперек тела, и она почувствовала, что голова лежит на чем-то твердом и равномерно вздымается над водой. В считанные мгновения эта сила доставила ее к берегу, вытянула на сушу, и чей-то темный силуэт нырнул обратно в воду. А вскоре рядом с ней плюхнулась Ксатра, тяжело отдуваясь и оплевываясь. И так же тяжело опустился Берк.

Эстер нашла в себе силы оглядеться — на расстоянии вытянутой руки лежал Тамаш.

— Снимайте одежду, — скомандовал Берк.

Сам он уже был в чем мать родила и энергично растирался руками. Эстер в странном отупении, не вполне осознавая, где она, отползла от воды и принялась отлеплять потяжелевшую одежду. С трудом стащила с больной ноги сапог, штаны, скинула лютню, тулуп, теплые поддёвы, и дрожа свернулась калачиком. Сознание снова охватила апатия. Кто-то позвал ее, отвечать не хотелось. Затем чьи-то руки перевернули ее на другой бок. Открывать глаза тоже не хотелось. Послышалась возня, и двух сторон ее что-то сдавило. Что-то большое и теплое привалилось к дрожащему телу, и стало спокойнее. Эстер расслышала, как рядом бьется чужое сильное сердце, как вздымается и опадает чья-то грудь, как пахнет теплым лесным ковром. Она уткнулась лицом в это тепло и уступила наплывающему сну.

Проснулась она от запаха съестного. Совсем рядом потрескивал костерок и вместе с душистым дымом распространял уютное тепло. Она открыла глаза. У костра сидел Берк в одних штанах, и судя по тому, что от одежды валил пар, сушил он их прямо на себе. Эстер смутно припомнила, как засыпала, взглянула на себя и со смущенным ахом прикрылась руками.

— Одежда сзади тебя, — не поворачивая головы, сказал Берк.

Она отвернулась и поспешно натянула влажные исподние штаны и просторную рубаху, которой кто-то прикрыл ее во время сна. Кожа болела — все тело покрывали красные борозды ожогов. Нога распухла и посинела. Эстер кое-как развернулась к костру и уселась поудобнее. Ксатра, одетая, как и она, в одно исподнее, сидела напротив. А Тамаш все еще был без сознания. Его тоже кто-то прикрыл рубахой.

— Он так и не приходил в себя? — спросила Эстер, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Нет, — ответила Ксатра, — но иногда бормотать.

Эстер подвинулась к Тамашу. Он лежал на боку, подогнув к груди ноги, и мелко подрагивал. Она погладила его по щеке и откинула волосы с лица. Лекарь был бледен. По всему телу, контрастируя со светлой кожей, вились удивительные черные символы. Они охватывали руки, ноги, корпус. Тонкие завитушки сплетались прихотливым узором и многократно повторялись, то расширяясь, то собираясь драгоценными бусинами. А под узорами наливались синевой огромные гематомы, оставшиеся от укусов гунгояров.

— А ведь правда интересно, отчего тот старик сохранил ему жизнь? — задумчиво произнесла Эстер. — Меня едва не утопили за крошечную закорючку, а тут…

Ответа не последовало. Они дождались, пока приготовится птица, и в молчании поели. Оказалось, что Ксатра и Берк умудрились сохранить все свое оружие. А вот лютня Эстер не пережила купания. Когда девушка открыла нарядный новенький чехол, которым снабдил ее граф, то из него вылилась целая лужа речной воды вместе с грязью и обрывками растений. Изящный музыкальный инструмент вывалился на мокрую землю — дерево напиталось водой и разбухло, треснувшие бока торчали острыми щепками, некоторые струны безвольно провисли. Эстер почувствовала, как сжалось сердце. Она нежно подобрала инструмент. Погладила угловатые борозды трещин. Попробовала подкрутить ослабшие колки. В глазах от чего-то все расплылось. Вдруг одна струна с жалобным треньком лопнула, и Эстер не выдержала. Горячие слезы брызнули из глаз. Она обняла округлое деревянное тело лютни и заплакала.

В какой-то момент к ней подсела Ксатра и обняла за плечи. Стало немного легче. Она судорожно всхлипнула и вытерла лицо.

— Ты сильная, — подбодрила ее далла, — сильнее многих.

— Не думаю, — грустно шмыгнула носом Эстер. — Такие, как ты, вот не плачут.

— Плачут, — серьезно ответила Ксатра, — все плачут.

На последних словах тихонько застонал Тамаш. Эстер встрепенулась и отложила испорченную лютню. Лекарь снова застонал и открыл глаза.

Узнав попутчиков, он облегченно выдохнул:

— Живые…

Эстер горячо закивала и снова вспомнила их летнюю встречу с гунгоярами. Как будто все повторялось заново. Тамаш сел и с изумлением осмотрел себя. А затем вопросительно глянул на Эстер.

— Мы все-таки добрались к воде, — пояснила она, а Ксатра протянула штаны.

Тамаш оделся и смерил взглядом распухшую лодыжку Эстер.

— Полагаю, не все прошло гладко?

— Ты можешь это вылечить? — вмешался Берк.

Тамаш задумался, прислушиваясь к внутренним ощущениям, и уверенно ответил:

— Да, это недолго.

В ответ Эстер задрала рукав и протянула покрытую ожогами руку:

— А это?

— Ого! — присвистнул Тамаш. — Что у вас стряслось?

— На это нет времени, — оборвал Берк. — Будем в безопасном месте, и все обсудите.

— Что значит в безопасном? — испугалась Эстер. — Мы ведь ушли от гунгояров.

— Надо дойти до подземного хода в горах, — пояснил Берк. — Звери могут быть и на этой стороне. А могут и те, — он махнул рукой за реку, — перебраться сюда, если найдут брод.

— А в пещере мы будем в безопасности?

— В пещере — да. Там ядовитые испарения, животные туда не пойдут.

— Хороша безопасность, — хмыкнула Эстер.

— Лучше, чем здесь, — пожал плечами Берк и обратился к Тамашу: — Лечи давай и пошли. Надо до темноты добраться к горам.

Тамаш бережно взял искалеченную ногу Эстер. Обратился к лекарскому дару и прощупал повреждения внутренним взором. Кость была сломана и раздроблена. Мышцы вокруг смялись и порвались. Он собрал пальцы в щепотку и осторожно подул. На поврежденную кожу просыпалась черная блестящая пудра, осела на синяки и разрывы и впиталась, не оставив следов. Тамаш провел рукой по ноге, прислушиваясь: мышцы выглядели лучше, но кость осталась без изменений. Он осторожно нажал и пальцем подпихнул один из осколков на место. Эстер вскрикнула и едва не потеряла сознание.

Тогда Тамаш взял ее лицо в ладони и прижал ко лбу большие пальцы. В ответ Эстер расслабилась и мгновенно заснула — ее вовремя подхватил Берк и бережно уложил на землю.

Тамаш снова взялся за ногу и закрыл глаза. Раздробленная кость предстала белоснежной мозаикой, рассыпанной в податливой мышечной массе. Он осторожно надавил пальцем, и один из осколков встал на место. Тамаш влил дар, скрепляя кость, и перешел к следующему обломку. Когда все части встали на свои места, он повторно пропустил сквозь ногу поток силы, накрепко сращивая собранную кость. А затем исцелил мышцы. Попробовал залечить странные, волнообразные ожоги, которые словно диковинный узор вились по рукам и ногам Эстер, но кожа отчего-то не поддалась. И Тамаш решил не терять время — ожоги были неглубокие. Да, болезненные, но без волдырей и открытых ран.

Он устало потер переносицу. Внутри было тревожно: беспокоила встреча со старым опекуном, его странные слова, пугающее единение со сворой гунгояров. Но оставалась надежда, что встреча со старым шаманом орков хоть как-то прояснит ситуацию.

Он снова взял голову Эстер в ладони, коснулся большими пальцами лба, и девушка глубоко вздохнула.

— Нога как новая, — улыбнулся ей Тамаш и добавил грустно: — А вот с ожогами не получилось.

Эстер ощупала свою ногу и благодарно обняла лекаря.

— Если никому из вас не нужна помощь, — обратился Тамаш к Берку и Ксатре, — то мы можем идти.

— Тогда пошли, — ответил Берк.

Эстер осторожно встала на ногу и потопала. Все было в порядке.

— Вещи оставьте, — скомандовал Берк. — Берите только обувь.

— Но мы замерзнем, — жалобно возразила Эстер.

— Вещи мокрые и тяжелые, — пояснил орк. — В дороге будут мешать. А сушить негде и некогда.

— Но как же…

Эстер жалостливо подобрала свою лютню и умоляюще посмотрела на Берка.

— Ее не починить, — неожиданно участливо ответил тот. — Оставь.

Она шмыгнула носом, обняла инструмент, отстранилась, протерла аккуратное клеймо с цветком ветреницы и бережно положила лютню на землю. В глазах снова стояли слезы.

Берк и Ксатра подобрали оружие, подождали, пока Тамаш и Эстер обуются, и все вместе двинулись на северо-восток. К совсем близким горным хребтам.

Свет

Последнее, что я запомнила перед тем, как небесный свод сомкнулся и навсегда отрезал меня от родного дома, было истекающее кровью тело моего возлюбленного и его пустой, остановившийся взгляд. Я силилась разглядеть в памяти хоть какую-то надежду на то, что он остался жив, но мои чувства кричали об обратном. И горе это заслонило собой всё остальное, осталась только горечь утраты и душевная боль, такая сильная, что останавливалось сердце.

На остатках тех сил, что отдали мои дорогие соотчичи, я спустилась на равнину и упала на окраине безобразного улья. Наши враги — омерзительные серебристые создания — конечно, не оставили это без внимания, и толпа их бросилась ко мне со всех сторон. А я была слишком слаба, чтобы отбиваться. Единственное, что мне оставалось — бежать.

И я побежала. Обратно к родному Свету.

Ноги, привыкшие к мягким душистым травам, покрылись ссадинами. Красивое нежное тело выбилось из сил и покрылось грязью. Волосы спутались. Но я не смела остановиться — я слишком хорошо знала, что случится, если твари меня догонят.

Я бежала, пока Свет не начал резать глаза. Пока тонкая кожа не покрылась ожогами, а в груди не начало полыхать. И тогда я остановилась, потому что иначе бы просто упала. Преследователей не было. Я почувствовала некоторое облегчение и шагом направилась к Свету, потому что не знала больше иного дома, кроме того, где была рождена. Однако вскоре поняла, что находиться в этой выбеленной пустоте для меня слишком мучительно: тело, лишенное праотеческой силы, стало слабыми и больше не могло выдержать ее мощь. И хоть родная стихия радовала душу, она же причиняла физические страдания. И тогда я поняла, что нет мне больше места среди созданий Света.

Так, за короткий миг я лишилась второго дома. Но эту потерю я пережила легче — душа моя уже обратилась в камень, просто этот неподъемный груз стал еще тяжелее.

Спасаясь от изнурительного жара, я побрела обратно, с каждым шагом страшась снова наткнуться на свирепых серебристых хищников. Но на пути мне никого не встретилось. И когда свет перестал ослеплять, я смогла разглядеть, как далеко впереди, на равнине, тошнотворным наростом торчит зловещий улей и словно искривленный, покалеченный палец указывает точно на плывущую над ним голубоватую сферу. При взгляде на нее в груди что-то сжалось — мой дом, место, где погиб мой возлюбленный, теперь навечно недоступно. Не имея силы Света, я больше не смогу подняться в звенящую пустоту небес. И даже если бы нашла способ, то внутрь мне все равно никогда не попасть — наши силы, заключенные в клинке, надежно охраняют мир от любых созданий извне, даже от нас самих.

Я никогда не смогу оплакать тело своего любимого.

В этот миг я вспомнила человека, который посягнул на клинок, и заново ощутила ярость. Ненавистные чудовища! Отвратительные создания, которые не иначе как по недоразумению внешне похожи на нас. Они ничем не лучше тех гадостных тварей, что населяют сумерки между мирами! Чем провинился перед ними мой возлюбленный? Их Отец. Создатель. Тот, кого они называли Аваимом. Чем они отплатили ему за доброту и любовь?

Как я ненавидела их! Это по их вине во мне теперь зияла кровавая рана там, где раньше билось его сердце.

Мне хотелось спалить все, что напоминало бы о произошедшем, и отомстить ненавистному детищу. И в то же самое время хотелось упасть под гнетом своего горя и оплакать того, кого я любила больше жизни. Но я не могла себе позволить даже этого — едва только я останавливалась, как начинало казаться, что на меня непременно набросятся и снова будут живую рвать на куски, как однажды, очень давно.

Не было больше места, где я могла бы уединиться. Поэтому я бесцельно брела по границе света, пока не оказалась настолько далеко, что кривой палец улья перестал быть виден. И вдруг я поняла, где смогу обрести покой. Ведь мой любимый столько рассказывал о неподвижных созданиях Тьмы, которые веками созерцают ее чуткую красоту никем не тревожимые. Я осознала, что тоже хочу раствориться в непроглядном Мраке и остаться навеки забытой в нем.

Я свернула прямо в серую каменную пустошь и направилась к темнеющему вдалеке небосводу. И даже если бы мне в тот момент встретился кто-то из тварей, я бы все равно не остановилась: лучше уж умереть под их ударами, чем вечность бродить в залитой светом пустоте. Но на мое счастье, никого на сумеречной равнине не встретилось, и вскоре небеса потемнели и наполнились звездами.

Я вспомнила, как давно, целую вечность назад, любимый предлагал остаться под этими небесами, и в груди стало больно. И с новой силой оглушила тишина, которая теперь была там, где всегда билось его сердце, — с того самого мгновения, как я впервые открыла глаза.

Я упала на землю и наконец дала волю своему горю. Оно полилось неудержимыми рыданиями. Соленые слезы смешивались с пылью и текли полноводными ручьями. Омывали искалеченную душу. Я лежала под этим прекрасным небосводом и жалела, что тогда, в далеком прошлом, не согласилась остаться здесь навсегда.

Для чего мне теперь красота рассветов? Для чего шум прибоя? Зачем они когда-то мне понадобились, если все, чего я по-настоящему хочу — это быть рядом ним? С моим любимым.

У меня не было ответов. Как не было и воли продолжать жить, но для меня не существовало легкого способа убить своё хрупкое тело — рожденное Светом и возлюбленное Тьмой, оно не нуждалось ни в пище, ни в отдыхе, и смерть я могла бы получить, только причинив себе тяжелые увечья. А на это у меня не было сил. Поэтому я предпочла сон, такой глубокий, словно это была смерть.

И долгие столетия сон этот ничего не тревожило. Я плыла между жизнью и смертью и не знала, сколько прошло времени. Да и не хотела. У меня не было сновидений. Не было желаний. Не было памяти, прошлого или будущего. Была только эта неизменная равнина с неподвижными звездами и мое тысячелетнее забвение.

Но однажды окружающую безмятежность всколыхнула тревога. Легким сквозняком она пронеслась над равниной, и кожа покрылась мурашками.

Я поежилась и попыталась снова погрузиться в сон, но тревога не отпускала. Я покрутилась на своем каменном ложе в надежде поймать ускользающую дрему, но только сделала хуже, и сон окончательно улетучился. А вместе с ним сгинуло и мое спокойствие. Стоило открыть глаза и осознать, где я нахожусь, как вспомнилось все до мельчайших подробностей, и горе снова окутало меня своим черным саваном.

Я лежала на земле в надежде, что, может быть, Тьма заберет меня обратно в непробудное забытье, но беспокойство не оставляло.

Я встала. Хотелось куда-то идти. Зачем? Для чего? Мне было непонятно, но оставаться на месте я уже не могла. И я снова побрела.

Сами собой ноги вынесли меня к сумеречной равнине, и я застыла пораженная произошедшими изменениями: посреди той пустоши, которую я так хорошо помнила, на месте улья возвышалось кошмарное строение. Слепленное из тошнотворных потеков какой-то субстанции, оно возносилось на немыслимую высоту. А подножие этой громадины размерами не уступало целому горному хребту.

Страх сковал меня. Как могли безмозглые твари возвести это чудовищное строение? Что гнало их в леденящую пустоту небесного свода?

Я проследила взглядом до самого верха и содрогнулась — эта кривая конструкция как пиявка прилеплялась к нижнему краю сферы. И вдруг стало понятно, откуда взялось беспокойство: мне показалось, что сфера будто живая взывает ко мне. Но потом неожиданно нахлынуло понимание, что это не сама сфера. Я с холодной ясностью ощутила биение второго сердца в зияющей пустоте своей души.

Сердца, которое я полагала мертвым.

И сейчас оно звало. Так слабо, что не проведи я сотни лет в тишине, едва ли заметила бы. Но оно было. И я с трудом удержалась от того, чтобы сразу не побежать, — на пути лежало непреодолимое препятствие: кишащая серебристыми тварями громада их тошнотворного улья. Но и в то же время это был единственный путь наверх.

Окрыленная надеждой я вернулась под звездное небо и стала размышлять. Однако размышляла недолго — иного пути наверх все равно не было. Поэтому я решила, что должна изучить своих врагов как можно подробнее, и, возможно, тогда найду способ взобраться наверх.

Я вернулась к самой границе Тьмы и стала наблюдать. Оказалось, твари эти различаются между собой: были там и проворные бегуны не больше собаки, и могучие гиганты, которые ворочали каменные глыбы. Те, что поменьше, были чем-то вроде разведчиков. Они неустанно шныряли по равнине и перебирали однообразные серые камни, а иногда забирали что-то с собой. Тяжеловесные великаны передвигались неспешно и обладали невероятной силой. Они перетаскивали с места на место огромные валуны. Для чего — я не поняла.

Но самыми опасными из всех были твари чуть крупнее лошади. Их броня была жесткой и покрытой шипами. Многочисленные ноги оканчивались острыми копьями. А хвосты сияли длинными лезвиями. Эти стражи, как я определила их для себя, неусыпно патрулировали территории. Они подгоняли огромных тихоходов. Щелкали страшными жвалами на мелких разведчиков. Временами даже не брезговали закусить кем-то из тех, кто не был достаточно расторопен. Или выясняли отношения между собой.

Я наблюдала за этой отвратительной суетой и не представляла, как бы я могла пройти сквозь нее, чтобы остаться живой. Но однажды мое внимание привлек странный отблеск у самого края владений тварей. Я уже знала, что так сияет их панцирь, но твари никогда не стояли на месте. А этот блеск был статичен. И я не могла отделаться от ощущения, что непременно должна к нему подобраться. Целую вечность я караулила, и когда наконец поблизости не было ни одной твари, помчалась к этому загадочному сиянию. Но, добежав, сначала едва не закричала от испуга, а потом уже от радости, ибо передо мной лежал сброшенный кем-то из тварей пустой панцирь. Я схватила легкую оболочку и стремглав побежала обратно во Тьму.

А когда вернулась под звездное небо, то уже знала, что буду делать.

Я оглядела находку. Это был панцирь одного из стражей, только поменьше размером. Иссеченный схватками; с отбитыми чешуями и сломанными шипами, но все еще узнаваемый. Я порадовалась, что мне не попался панцирь маленького разведчика или неповоротливого гиганта, ведь кроме других стражников, остальные старались держаться от этих шипастых патрулей подальше. Значит, единственные, кого мне нужно будет сторониться, — это стражи. Я устроила доспех на плечах и, не откладывая уже более неизбежное, отправилась обратно в сторону улья.

Когда я дошла до равнины, пришлось передвигаться в полусогнутом положении. Как я и рассчитывала, маленькие разведчики обходили меня стороной, а гигантам и вовсе не было никакого дела. Я прошла почти половину расстояния до улья, когда навстречу выбежал первый встреченный страж. Он резко затормозил и развернулся в мою сторону. Послышалось угрожающее шипение. Я совершенно не знала, что нужно делать, поэтому просто застыла и надеялась, что он на что-нибудь отвлечется. А он недвусмысленно поднял переднюю пару ног, защелкал жвалами и стал раскидывать остальными ногами камни. На мою удачу в этот момент из-за ближайшего камня выскочил мелкий разведчик и со всего маху влетел стражу под ноги. И тот, раззадоренный моим появлением, сорвался на дерзкого мальца. Он воткнул сразу две ноги в его хлипкое тело и с хрустом разодрал пополам, а затем принялся пожирать то, что осталось.

Я содрогнулась от отвращения, но поняла, что это мой единственный шанс, и побежала, так быстро, как только могла. У ближайшего нагромождения камней я сбросила панцирь, а сама успела юркнуть в узкую щель. Через секунду появился страж. Завидев мой пустой доспех, он принялся топтать и пинать его, расшвыривая острые камни. Я вжималась в покатые валуны, надеясь укрыться от этого каменного града. Но тщетно. Приютившее меня укрытие оказалось слишком мало̓. Снаряды все равно долетали и оставляли синяки и ссадины на нежной коже, а страж все гарцевал вокруг своего «врага». Он колол его острыми ногами, наскакивал, бил хвостом, и когда, наконец, это мучительное представление закончилось, и страж удовлетворился тем, что противник окончательно повержен, я чувствовала себя так, словно сама побывала в схватке. Страж несколько раз возбужденно откинул камни и устремился в неизвестном направлении.

Я выползла едва живая. Мой наряд выглядел не лучше: к старым бороздам добавились совсем свежие; крупные чешуи и пластины покрывали многочисленные трещины и сколы. Шипы и хвостовые лезвия, которые отличали стражей от других тварей, почти все обломались. И теперь этот панцирь походил на обычного разведчика, только крупнее. Я отряхнула осколки и снова нацепила его на себя. Выбирать было не из чего.

Чем ближе я подходила к подножию башни, тем больше тварей шныряло вокруг, но на удивление в этой суете никому не было до меня дела. Для стражей я словно стала невидимкой — достаточно было вовремя уворачиваться, когда они попадались на пути, а мелким я была безразлична. Так что я почти беспрепятственно добралась до гладкой, словно оплавившейся поверхности необъятного основания. Правда, у подножия оказалось, что забраться по наружной стороне смог бы разве что липкий слизень, настолько она была гладкой и блестящей. А твари пользовались многочисленными туннелями, которые рыхлыми чирьями покрывали тело строения.

Я пригляделась к узким черным норам и подумала, что, может быть, и неплохо, что тот первый страж обломал все шипы на панцире: лазы казались такими узкими, а панцири стражей были так растопырены разнообразными острыми выростами, что навряд ли бы я смогла пролезть внутрь. А потом я присмотрелась и поняла, что догадка верна, — из нор действительно выбегали и забегали только маленькие твари.

Я с омерзением представила, как буду двигаться по этим узким ходам и как буду расходиться там с другими разведчиками. По телу прошла невольная дрожь. Но тихий зов моего любимого властно гнал меня вперед. Не существовало препятствия, которое я бы не преодолела на пути к нему. И я собрала волю в кулак и нырнула в ближайший проход.

Я ожидала, что внутри будет влажно, грязно, зловонно, но ничего этого не оказалось. Тоннель был чист до стерильности. Мимо пронеслась серебристая тень, и я вжалась в стену. А едва она скрылась за поворотом, оттуда вылетела другая в противоположном направлении. Я застыла от страха, но им не было до меня дела, и я на ватных ногах двинулась вперед.

Сколько длилось это восхождение, я не знаю. В мире, где не сменяются день и ночь, время не имеет значения. Я просто шла. Тоннели заворачивались спиралями и временами выводили на наружную стену, но протоптанные бороздки надежно удерживали меня на поверхности. Чем выше я забиралась, тем круче становился подъем. Сначала я поползла. Потом стала карабкаться. Потом мне пришлось подтягиваться и лезть почти вертикально. Но я не останавливалась. Руки, колени и локти покрылись кровоточащими ссадинами. Твари проносились, едва не топча меня своими многочисленными ножками-копьями. Но в конце концов этот изнурительный подъем закончился, я выползла на небольшую площадку и прямо перед собой увидела чистый, голубоватый бок гигантской сферы. И ее восхитительное жемчужное сияние наполнило мое сердце нежностью.

Сфера была прекрасна и безупречна.

Я приблизилась и прижалась щекой. Кожей ощутила пульсацию наших с любимым сил, которые все еще хранили этот мир. И еще, оттуда, из-за преграды, отчетливо доносился его слабый зов, а в груди все увереннее стучало его сердце.

Я отошла от сферы и уселась спиной к тоннелю: когда я отправлялась наверх, то не была уверена, что дойду, а потому и не особо задумывалась, что буду делать, когда доберусь.

Но вот я сидела на самом верху и разглядывала величественный корпус нашего творения. Я, кстати, с грустью подметила, что сфера вовсе не так безупречна, как мне сначала увиделось. Чуть повыше от того места, где я сидела, бугрился шрам, как от разрыва или разреза, а остальная жемчужная плоскость пестрела язвами и неровностями. Я бесцельно разглядывала эти свидетельства обветшания и раз за разом возвращалась взглядом к безобразному рубцу, который, как я догадалась, остался после того, как силы клинка вспороли покров и исторгли меня вовне.

Вдруг из тоннеля за моей спиной вынырнул разведчик и устремился к сфере. Он ловко вскарабкался по мелким выбоинам, словно у него были цепкие лапки, а не острые палки вместо ног, и вгрызся жвалами в рубец. Он дергался, бил его ногами, упирался и тянул. А потом отцепился и спрыгнул вниз. Перед тем, как он скрылся в темноте лаза, я успела заметить жемчужный блеск у него во рту. Словно он унес с собой кусочек сферы.

Я еще раз пригляделась к выпуклому рубцу. Его ткань показалась мне ненадежной — изъеденная, размочаленная; сквозь ветхую оболочку просвечивалось переплетение нитей. Словно многие и многие челюсти уже очень долгое время пытались его растрепать. Я повернулась одним глазом, затем другим. И вдруг! Между нитями мелькнуло ослепительное голубое небо.

Проход!

Защита не сплошная — в ней есть проход! А значит, я могу попасть внутрь!

Я забыла об опасности, сбросила панцирь и полезла прямо по выгнутому, нависающему боку сферы. Сбитыми пальцами я цеплялась за изъязвленные выбоины, босыми ногами упиралась в их острые края, но мне было все равно. И, когда я оказалась перед своей целью, я увидела, что под изжеванной оболочкой действительно видны ослабевшие и местами провисшие нити. Я протиснула между ними руку и ощупала внутреннюю поверхность. Затем протиснула вторую и локтями расширила проход так, чтобы пролезла голова. Единственное, чего я боялась, что в тот момент меня застанет кто-то из тварей. Но удача была на моей стороне, я проскользнула между нитями и упала вовнутрь. Свалилась на горячий песок, покатилась, а когда круговерть остановилась, и я смогла открыть глаза, то увидела над собой родное, невыносимо прекрасное голубое небо.

Я лежала, и тихие слезы радости скатывались из глаз. Воздух был такой душистый, что хотелось им укутаться. Нежный ветерок холодил влажные дорожки на лице. А мягкий песок обволакивал измученное тело сухим теплом. Я была дома. Наверное, я должна была поблагодарить ненавистных серебристых тварей. Ведь не затей они свою исполинскую стройку, я ни за что не смогла бы добраться сюда. А возможно, и не услышала бы никогда зов любимого. Ведь он прорвался ко мне сквозь ослабленный тварями защитный кокон.

Но сколько же времени я отсутствовала? И что стало с моими дорогими однородцами?

Я поднялась и поглядела на солнце. Как не хватало мне его ласкового света! Я вспомнила, что пустыня была далеко на востоке, и потому сориентировалась по теням и направилась туда, где мне помнилось, жили даллы, что пообещали следовать моему учению.

Под солнцем было жарко, но оно не жгло и не причиняло телу страдания. А когда спустилась ночь, стало прохладно, и на небе рассыпались многочисленные звезды. Как они были похожи на те, что остались внизу, во мраке! Но эти звезды были живыми. Они крались по небосводу мягкой незримой поступью, и, если смотреть неотрывно, выглядели неподвижными, но стоило забыть о них ненадолго, и они оказывались совсем не там, где вам запомнились.

Когда я встретила первого далла, он был так удивлен и напуган, что едва не напал на меня. Однако нам удалось объясниться, и он, смущенный и озадаченный, повел меня в поселение. Признаться, я была озадачена не меньше его, ведь я ожидала совсем не такой встречи. Но когда мы дошли, выяснилось, что я отсутствовала полтора тысячелетия. За это время поколения даллов сменились слишком много раз, и память обо мне сохранилась только в легендах. Я и мой возлюбленный — мы больше не были для них живыми. Мы были Шэнэ Унсээн — Поцелованный Тьмой, и Гэлэр Унсээн — Поцелованная Светом.

Я рассказала, что Шэнэ Унсээн жив, и мне нужна помощь, чтобы найти его и наш клинок, но они не захотели рисковать ради забытой бессильной богини, и все, что мне предложили, — это оставаться в селении столько, сколько будет нужно. Разочарование невозможно было передать словами. Я уже готова была покинуть этот край обманутых надежд, но нашлась одна, которая поверила мне — Улаан-Унег, Степная Лисица — далла в расцвете жизненных сил. Она вызвалась сопровождать меня в поисках.

В пути она рассказала, что, по легенде, клинок раскололся на две части, и одна из этих частей хранится в святилище храма в пустыне. Когда мы дошли до этого храма, то я сразу узнала черное гладкое лезвие и хотела забрать его с собой. Но Улаан предостерегла — любой, кто посягнет на святыню, будет жестоко наказан. Кажется, они все еще не верили, что я та, кого они называют Поцелованной Светом.

Улаан рассказала, что вторая часть клинка досталась племени Детей Луны. И мы с ней отправились в путь. Я надеялась, что Дети Луны лучше помнят свое прошлое и примут меня более радушно. К тому же, частица Света, которую я возложила на клинок, должна была находиться как раз на второй части.

После того, как мы покинули земли Детей Солнца, я ожидала, что мы пойдем дальше в степи, но мы направились к лесу, которого я не помнила раньше. Далла рассказала, что, согласно легенде, после того как небеса низвергли потоки огня, земли Детей Луны оказались переполнены этой небесной яростью, и из нее поднялись непроходимые леса. Куда после этого ушло племя, она не знала.

В лесу нас встретили новые создания — высокие, сильные, и в то же время удивительно гармоничные. Они назвались лесными орками. Их смуглая кожа отливала благородной зеленью, от чего силуэты казались незаметными в густых тенях. А мягкая поступь и вовсе делала их невидимыми. Они отличались от всех созданий, что я когда-либо видела в этом мире, но и были мне странно знакомы, словно нас с ними что-то роднило.

Когда мы впервые встретились, нас приняли настороженно, и я бы даже сказала — враждебно. После недолгого объяснения и довольно унизительного ожидания под пристальным контролем караульных к нам пожаловали двое: молодой (и весьма неприятный) вождь и его опекун — зрелый и вдумчивый, но, увы, лишенный права голоса. Они сообщили, что не рады гостям на своих территориях. Однако, учитывая, что Улаан принадлежит к дальнему племени, которое много веков живет особняком, они не будут чинить нам препятствия, если мы захотим уйти.

Настолько «радушный» прием сложно было представить.

Я попыталась расспросить их хотя бы о чем-то, но молодой вождь был непреклонен, и нам ничего не оставалось, как покинуть эти негостеприимные леса и смириться с тем, что клинок утерян навсегда. Я решила, что не буду горевать: в конце концов, мне были без надобности силы, заключенные в нем. Я не хотела больше ничего создавать и мечтала только о том, чтобы найти любимого и навсегда покинуть обитаемые земли вместе с ним. И мы с Улаан отправились в путь, следуя за тихим зовом в моем сердце.

Сколько-то дней спустя, на самой окраине лесов, нас догнал тот второй орк. Он представился Кузгуном и сообщил, что его опекунство закончилось с женитьбой молодого вождя, а он за исполненный долг получил свободу. Мы порадовались за этого обходительного орка и собрались отправиться дальше, но он вызвался нас сопровождать и доро̓гой все расспрашивал о тех далеких событиях.

Оказалось, он — своего рода хранитель памяти и был бы рад больше узнать о том, что столько поколений передавалось из уст в уста. Так, за неспешной беседой, мы не заметили, как покинули леса и перебрались в земли людей. Кузгун рассказал, что много веков назад его племя разделилось и вторую часть клинка унесли за перевал. Но больше оттуда не было вестей, поэтому ему неизвестно, сохранился ли сам обломок и его соплеменники, ушедшие за горный хребет. И я окончательно простилась с мыслью о клинке.

В людских землях мы беспрепятственно странствовали по дорогам. Никому не было дела до троих причудливо одетых пеших путников. А я все глядела по сторонам и удивлялась, как сильно изменились люди. Как много их стало, и как самоуверенно они жили на своих землях. Памятуя о холодном приеме от своих самых верных последователей, я больше не пыталась кому-то открыться и сосредоточилась на внутреннем голосе, который вел меня к любимому.

Так мы и шли, сохраненные плотной вуалью человеческого безразличия.

Но отчего-то, стоило только мне приблизится к месту, откуда слышался зов любимого, как в страшных мучениях его сердце замолкало. А потом, спустя бесконечно долгие мгновения тишины, вновь оживало, но в совершенно ином месте. И мы все начинали сначала. И снова я внимала тихому голосу, и наощупь, как в детской забаве, где ловишь товарища с завязанными глазами, бродила по бесконечным дорогам, выслушивая, на которой из них голос станет громче. Но когда мне начинало казаться, что я почти у цели, он внезапно снова замолкал и ускользал от меня в последний момент.

А я все никак не могла понять, что же такое происходит. Отчего мой любимый избегает меня, ведь я же слышу: он жаждет найти меня так же сильно, как я его. И вот однажды, когда мы, опасаясь, что голос снова исчезнет, бежали к его источнику, нам удалось застать чудовищную картину. Через широкое полотно реки мы увидели группу людей. Молодой мужчина, оборванный, избитый, голый по пояс, со слезами умолял о чем-то троих своих товарищей. А те с отстраненной жестокостью вязали ему на шею увесистый камень. Мужчина вырывался и что-то кричал, и я слышала, как в унисон с этим криком мечется во мне голос любимого.

А потом разглядела, что руки того мужчины до самых плеч украшены черными знаками, которые носил мой возлюбленный. И я тоже закричала. Я призывала этих ненавистных людей отпустить своего создателя. Я бежала изо всех сил, но все равно слишком медленно. Я видела, как с моим приближением тело того, в ком бился заточенный дух возлюбленного, все гуще покрывается отметинами. Видела, как испугало это остальную троицу. А потом я увидела, как его связанного бросают с крутого берега в воду.

Сознание затопил страх. Даже не страх, нет, это было чудовищное, стихийное, животное отчаяние. Мне показалось, что это мое горло наполнила вода и мои легкие стиснуло спазмом. Все перед глазами почернело. Сердце колотилось, словно хотело проломить эту слабую грудь. Я, кажется, кричала. Бросилась в воду и наверняка утонула бы, если бы меня не выловил Кузгун. А потом потеряла сознание.

Когда я пришла в себя, то ощутила, что голос любимого опять взывает издалека. А еще с пугающей ясностью поняла, что означали эти исчезновения в предыдущие разы. И горячая ярость затопила сознание. Мне хотелось разорвать тех троих, уничтожить, не оставить ни единого клочка их поганой плоти. Но след их уже простыл, да и река не дала бы мне добраться до цели. А ярость искала выход, и на свое несчастье, неподалеку к водопою вышли пастухи.

Когда я очнулась, ни пастухов, ни стада уже не было. А мое тело, руки и волосы были густо покрыты тяжелой, липкой кровью. Я стояла почти у самой воды, и цвет ее был красным от разбросанных повсюду исковерканных тел — человеческих или животных, уже сложно было сказать.

Я омылась и безразлично покинула бойню. Людей все равно слишком много, чтобы придавать этому значение.

Почему они так поступали? Отчего предавали смерти благословлённых печатью Тьмы?

Ответов ни у кого из нас не было. И мы снова тронулись в путь.

Однако вскоре я остановилась в нерешительности. Ведь если я через ту слабую ниточку, что связывала нас, так болезненно прожила ужас человека, отданного мучительной смерти, то насколько остро это принимает сам мой возлюбленный? Сколько раз он уже пережил это, пока я искала его? И сколько всего смертей принял за эти полторы тысячи лет?

Я не знала, как быть. По всему выходило, что душа моего любимого заточена в человеческих телах, но отчего-то люди его не принимают. И если с моим приближением знаки Тьмы проявляются, то, выходит, чтобы оградить любимого от страданий, я должна, наоборот, держаться как можно дальше, чтобы он ничем себя не выдал. На это я была не согласна. Я хотела освободить его от телесного плена. А значит, должна найти способ заполучить в свои руки того, кто носил его дух.

Чего бы мне это ни стоило.

И мы снова отправились в путь. Я сбилась со счета, сколько раз мы не успели. Сколько раз я видела смерть любимого и сколько еще прожила его глазами. О, прародитель мой, Свет! Только тебе ведомо, как сильна была моя ненависть и скольких людей я в ярости предала смерти! Увы, это не могло облегчить поиски, но хотя бы облегчало душу.

Я ненавидела их. С каким удовольствием я вымещала на людях — случайных или нет — отчаяние и злость за очередной свой провал! Мне нравилось, когда проливалась их горячая кровь. Нравилось ломать податливые, слишком хрупкие тела. Я наслаждалась их муками, в отместку за то, что они предавали мукам моего любимого. Но сколько бы их не погибло, он все равно оставался недосягаемым.

И вот однажды судьба смилостивилась и одарила меня тем, чего я так страстно желала, — я нашла его — человека, осененного Тьмой. Живого.

Нашла и впала в отчаяние — в руках у меня был младенец. Маленький, беспомощный, с отвратительной розовой кожей, которую целиком покрывали изящные черные метки. А рядом, посреди леса, плакал и каялся старикашка.

Когда мы прибежали, он уже обвязал ребенка и истово молился… Неужели мне? Просил дать ему мужества, чтобы утопить дитя.

Мне были одинаково омерзительны оба: и орущее дитя, и этот никчемный старик, но я понимала, что другого шанса не будет, а значит, кто-то должен принять заботу о ребенке и убедиться, что тот невредимым доживет до физической зрелости. А потом, когда это маленькое, уязвимое тельце возмужает, я помогу любимому подчинить его. И мы наконец покинем этот убогий человеческий край.

Ах, если бы я еще смогла разыскать вторую половину клинка… Я позаботилась бы тогда, чтобы никого из людей не осталось в живых!

Но увы. Клинок был потерян.

Я отдала младенца кому-то из своих сопровождающих и за шиворот вздернула с колен старика. Он замолился усерднее, призывая Виату-благодетельницу. И я не смогла удержаться. Я зачерпнула пригоршню Света от своих товарищей и вспыхнула истинным пламенем. Все во мне возликовало. Убогая одежонка, которой я прикрывалась, чтобы не привлекать внимание, осы̓палась пеплом. Волосы высвободились и окутали тело пылающим покровом. Кожа засияла обжигающей белизной. Я встряхнула тщедушного старикашку и вопросила громовым голосом:

— Ты готов служить своей благодетельнице?

Тот залепетал, но мне было без разницы, даже если он не был готов. Старик, кажется, плакал. Волосы его и одежда обуглились. На лице чернел ожег — там, где его касалась моя рука.

— Ты, — я выдохнула жаром, и жидкие брови с ресницами свернулись вонючими черными катышками, — ты будешь беречь этого младенца. Беречь больше своей жизни. И если хоть капля его крови прольется на эту проклятую землю, я разыщу тебя и обреку на вечные муки.

Старик зарыдал в голос, и слезы испарялись прямо на лице. Кожа покрылась красными трещинами. Я поняла, что еще немного и он умрет, и тогда некому будет поручить ребенка. Я с отвращением отбросила старика.

— Ты будешь заботиться об этом ребенке. И будешь учить его своему мастерству. Ибо я слышу в тебе дар праматери Тьмы. А если ты посмеешь нарушить волю богини, на земли ваши падут страшные кары. И только ты будешь тому виной.

Он плакал и что-то бормотал, но мне было уже все равно. Мы оставили ребенка и впавшего в молебный экстаз старика и поспешили удалиться, пока одолженные мной силы не закончились.

Некоторое время после этого мы жили неподалеку, и далла с орком незаметно приглядывали за оставленными людьми. А когда они убедились, что старик честно выполняет мое поручение, мы оставили человеческие земли, и каждый вернулся в свои. Точнее, орк и далла вернулись к своим племенам, а я ушла далеко на восток, к храму в песках, и впала в сон возле обломка черного лезвия.

Леса Орман-Калик — надежды

Вигмар и Ягори устало сидели под раскидистым деревом. После встречи с троллем они без приключений дошли по перевалу до развилки, той самой, где еще летом Тамаш спас их от встречи с другим троллем, и свернули в каменное ответвление, откуда после недолгих петляний по горным расселинам вскоре вышли к лесам Орман-Калик.

Раненая рука Вигмара с каждым днем болела все сильнее. Красные воспаленные борозды, оставленные собачьими зубами, нарывали. Раздробленные кости ныли при каждом движении. А дорога давалась все труднее: от ходьбы сердце тяжело колотилось, на желтоватой коже выступала испарина, в голове мутилось. К тому же подсохший порез на ребрах снова открылся и стал сочиться прозрачной жидкостью. А еды и родников в скалистых трещинах почти не встречалось.

Когда они дошли до леса, Вигмар уже с трудом держался на ногах и, если бы не сестра, наверняка свалился бы где-то на крутых каменных откосах.

Он отер пот и устало сказал:

— Скорее бы нас патруль, что ли, заметил. Может, хоть покормят.

— Да, — согласилась Ягори, — с таким оружием на зверя не поохотишься.

Она оглядела их небогатый арсенал: пара мечей и серп Вигмара — это все, что удалось сохранить после стычки с людьми императора.

— Мне думается, нас не погладят по голове, — добавила она. — Мы не должны были приходить сюда с полицией на хвосте.

— На хвосте — это ты погорячилась. Даже если они решатся пойти следом, то сюда уж точно не доберутся. Скорее выйдут в степи, а там их ждет еще один горячий прием от даллов.

— Но все-таки вероятность есть, — покачала головой Ягори. — А вождь Седир еще летом дал понять, что наши дела его не заботят. Если бы Берк не отдал часть трофеев, вряд ли бы нам хватило денег покрыть твои долги.

— Ладно, не сгущай, — возразил Вигмар. — Седир, конечно, та еще заноза, но в этот раз мы ничего у него не будем выпрашивать.

— Я бы все-таки расспросила о наших родителях. Только не знаю, как и о чем.

— Не, — покачал головой Вигмар, — расспрашивать надо Кузгуна. Он хоть и вредный старикан, но если кто тут что и знает, так это он.

— Он даже если что-то знает, — хмыкнула Ягори, — такого тумана напустит, что в жизни не разберешься. Надеюсь, хотя бы с рукой тебе сможет помочь.

— Поможет, не волнуйся, — вымученно улыбнулся Вигмар. — По этой части ему нет равных. Кроме, пожалуй, того лекаря, но кто ж знает, где он теперь ходит.

Они еще немного посидели, и когда собрались двигаться дальше, из леса раздался знакомый свист птицы. Вигмар хитро̓ свистнул в ответ, и из-за деревьев вышел Доган — старший из отряда Берка.

— Эка потрепало тебя, братец, — вместо приветствия сказал орк.

— Девчонки любят заботиться об умирающих, — отшутился Вигмар, — а у меня тут есть парочка на примете. Вот и подготовился.

— Ты, конечно, шутник, но выглядишь и правда скверно. Что там у вас стряслось?

— Да так… прошлое шалит, — уклончиво ответил Вигмар. — Хотел вот с вашими потолковать. Сдается мне, Седир где-то не договаривает.

— Он сейчас не в том настроении, чтобы тебе что-то растолковывать, — с сомнением ответил Доган и пояснил: — Злой после ссоры с Кузгуном.

— Что за ссора? — удивилась Ягори.

— После вашего ухода, — пояснил орк, — когда выяснилось, что старик отослал капитана, да еще и с даллой, и никому ничего не сказал. Седир до сих пор с ним не разговаривает за то, что лишился лучшего воина. А старик темнит.

— Ну а мы тут при чем? — удивился Вигмар. — Я к этим двоим отношения не имею.

— А Седир не будет разбираться, имеешь или нет, — пожал плечами Доган. — Так что пошли, только сильно там не светись.

— Давай тогда к старику, — согласился сианджиец. — Он как раз на отшибе.

Доган свистнул, и из леса вышли остальные солдаты Берка, и все вместе не спеша направились вглубь леса, подстраиваясь под небыстрый шаг Вигмара. А на подходе к деревне, не заходя в поселение, свернули к бревенчатому дому под пожелтевшей к осени травяной крышей. Доган не успел постучать, как дверь распахнулась, и на пороге появился старый шаман орков — седой, согнутый годами, но все еще крепкий. Он оглядел помятых сианджийцев, махнул оркам, отпуская, и молча отступил, приглашая Вигмара и Ягори внутрь.

— Это кто же тебя так отделал? — поинтересовался он, закрывая дверь.

— Долгая история, — ответил Вигмар и неуверенно спросил: — Поможешь?

— Если смогу, — покачал головой орк. — Показывай.

Ягори помогла брату высвободить руку из самодельного лубка, и Кузгун осторожно взял изуродованное предплечье. Воспаленные, рваные раны глубоко расчертили опухшую плоть. Дурно пахнущая жидкость густо сочилась из темных влажных борозд, а кисть и пальцы безвольно висели, словно у криво сшитой тряпичной куклы.

— Очень плохо, — сухо прокомментировал орк. — Ты готов с ней проститься?

— Что? — поперхнулся Вигмар. — Я думал, ты меня вылечишь!

— Вигмар, ты ведь не дурак. Думаю, раны тоже не впервые видишь. Что бы ты сам сказал?

— Что тебе проще отрезать, чем со мной возиться, — зло бросил Вигмар. — Не твоя же!

— Нет, — вздохнул орк, — мне каждая рана как своя, но эта рука мертва, и она потянет тебя в могилу.

— Так сделай что-нибудь!

— Сделаю, что смогу, — устало согласился Кузгун. — Останетесь пока здесь. Не надо, чтобы вас в таком виде Седир застал.

— Ему наверняка уже доложили, — вставила Ягори.

— Не сомневаюсь, — подтвердил Кузгун, — но сюда он не пойдет. Пока, по крайней мере. Придёте в себя, сами отправляйтесь к нему объясняться.

Он заставил Вигмара раздеться и выбросил лохмотья, в которые превратилась его дорожная одежда. Выглянул за дверь, отдал мальчику-прислужнику распоряжение и, проходя мимо очага, разворошил угли и подбросил дров. В это время вернулся парнишка с полным ведром воды и еще один со стопкой свежей одежды и большой миской лепешек и холодного мяса. Старик поблагодарил мальчиков и выгнал за дверь.

Он поставил на огонь глубокую чашу с водой и нащипал листьев из висящих под потолком душистых травяных связок. Что-то отложил, а часть растер в порошок и залил подоспевшим кипятком. В оставшийся кипяток бросил отложенные листья, накрыл тарелочкой и занялся Вигмаром. Он уложил сианджийца на лавку и стал осторожно промывать гноящиеся раны. Вигмар глухо стонал, но не жаловался. Закончив, шаман наложил на руку остро пахнущую травяную кашицу и примотал чистыми тряпицами. Рану на ребрах, которая тоже выглядела воспаленной, он прикрыл вымоченной в остатках мази тканью. А затем заставил Вигмара выпить горький настой, после которого сианджийца быстро сморило сном.

— Расскажешь, что случилось? — спросил старик Ягори, приглашая к столу и разливая по кружкам ягодный компот, который нашелся в прохладном углу.

— Много всего, — вздохнула девушка. — И я не знаю, как в этом разобраться.

— Боюсь, здесь вам никто не станет помогать.

— А жаль. Мне кажется, ты знаешь больше, чем говоришь…

— Отдыхай, — ушел от ответа старый орк. — Это небыстрый разговор.

Он ласково накрыл широкой жесткой ладонью ее тонкое запястье, и Ягори тепло улыбнулась в ответ. Орк пригласительно указал на миску с едой и, сославшись на дела, ушел. Ягори без настроения съела мясо с лепешками и наконец сменила свою изорванную одежду на теплые штаны и подбитую стриженным мехом короткополую курточку. Она оглядела скромное убранство комнаты, укрыла брата тонким одеялом из крашенной шерсти, которое нашла в одном из плетеных кресел, и сама устроилась отдохнуть в этом же кресле.

Весь остаток дня и ночь в доме больше никто не показывался. Шаман не возвращался, и Ягори забралась на кресло с ногами и уютно свернулась под вторым одеялом. Вигмар спал тяжело: он неровно дышал, временами постанывал, лоб блестел от испарины, но дурманящий отвар крепко держал его в забытьи. Ягори несколько раз вставала, протирала ему лоб, и под утро он наконец задышал ровно и заснул глубоким спокойным сном. А с рассветом вернулся шаман в сопровождении пары мальчишек, которые принесли свежую воду и еду.

Первым делом орк потрогал лоб Вигмара и заглянул под повязки. Удовлетворившись осмотром, он растопил очаг и поставил разогревать воду. Ягори тихонько сидела в кресле. И к тому времени, как орк закончил готовить свежую кашицу и новую порцию отвара, проснулся и Вигмар. Он осторожно потянулся, поводил плечами и рискнул заглянуть под повязку. Рука болела ощутимо меньше.

— Я не зря на тебя надеялся, — улыбнулся он в спину орку.

— Рано делать выводы, — не оборачиваясь, ответил тот. — Даже если плоть заживет, там все кости перемешаны. Эта рука не будет прежней. Никогда.

— Что значит «если заживет»? — нахмурился Вигмар. — Я чувствую себя намного лучше. Конечно, заживет. И кости на место поставишь. Что тебе, в первый раз?

В ответ орк лишь покачал головой. Он проверил, чтобы травяная мазь достаточно остыла и присел на лавку к Вигмару.

— Пока ты пьешь этот отвар, будет казаться, что ты здоров и полон сил, — сказал он, промывая раны, — но это продлится недолго. Твои раны запущены, и я боюсь, что не смогу обратить процесс вспять. Скоро плоть начнет отмирать, и чем дольше ты тянешь, тем меньше я оставлю здоровой руки, когда ты наконец поймешь, что другого решения нет.

Он осторожно наложил свежую мазь, обмотал повязкой, обработал рану на боку и серьезно спросил:

— Ты же понимаешь, что, если оставить руку, ты скорее всего умрешь?

Вигмар выхватил опустевшую мисочку и со злостью запустил в стену. Плошка разлетелась и осыпала Ягори градом осколков. Брат этого даже не заметил.

— Хватит читать мне нотации! — прокричал он. — Ты не понимаешь, что эти руки и ноги единственное, что у меня осталось, чтобы прокормить себя?

— Тебе не хуже меня известно, что и без руки ты не пропадешь.

Вигмар вдруг схватил его за грудки здоровой рукой.

— Лечи давай, — зло процедил он, — а не уговаривай.

— Я тебя предупредил, — спокойно ответил орк. — Пока выпей отвар, а вечером вы оба пойдете к Седиру.

Он протянул Вигмару настой и, когда тот уснул, пригласил Ягори к столу.

— А ему не надо было поесть? — спросила она.

— Нет, — покачал головой Кузгун, — он для этого слишком слаб.

— Ты правда считаешь, что ничего нельзя сделать?

— Я совершенно в этом уверен, — вздохнул старый орк, — но твой брат привык быть у судьбы в любимчиках, поэтому не верит мне. И не хочет принять действительность.

— Он сказал правду, — грустно возразила Ягори. — После всего, что произошло, нам остается только пойти в наемники. А однорукому наемнику, сам понимаешь, много не заработать.

— Придется научиться жить скромнее, — пожал плечами старик. — К тому же, я думаю, что это не единственный выход. Он парень с головой. А ты и подавно. Найдете себе другое дело.

— Не думаю, что он с тобой согласится.

— А мне это, в общем, без разницы. Он сколько угодно может отрицать очевидное, только оно все равно случится.

Орк помолчал, а потом добавил:

— Ладно, отдыхай. Можешь сходить на горячий источник привести себя в порядок. До вечера вас никто не побеспокоит.

Он ласково погладил Ягори по щеке и вышел. А она прихватила кусок мыла, который нашелся возле умывального тазика, и оправилась к горячему лесному озеру.

На улице было морозно. Встреченные орки приветливо здоровались, однако никто не останавливался поболтать или расспросить, как дела. Это немного настораживало, но Ягори решила не обращать внимания.

Возле озера, укрытого плотным кольцом кустарника, висел густой туман, и было значительно теплее, чем в окружающем лесу. Она скинула одежду и с удовольствием искупалась. А на обратном пути даже перебросилась парой слов со знакомой оркиной. Та осторожно шепнула, оглядываясь по сторонам, что вечером их ждет неприятная беседа. Ягори поблагодарила за предупреждение и поспешила в хижину шамана.

Вигмар уже проснулся, а старик Кузгун перевязывал его раны и прилаживал руку в лубок, чтобы можно было идти к вождю. Оглядев разрумянившееся лицо и мокрые волосы сестры, Вигмар недовольно заметил:

— Везет тебе. Меня вот помыться не отпускают.

— Ничего, потерпишь, — хмыкнул Кузгун. — Не на свидание идешь.

— А вдруг? — прищурился Вигмар.

— Не о том думаешь, — осадил его старик. — Следи за языком у Седира. Он и без этого готов тебя выгнать прямо сейчас.

— Да чем я ему не угодил⁈

— Для этого разговора сейчас не место, — ушел от ответа орк. — Собирайся и идите.

Вигмар осторожно, чтобы не потревожить раны, надел куртку и свежие штаны, кое-как собрал волосы, и они вдвоем с Ягори вышли в ранние лесные сумерки.

Вигмар не чувствовал прежней усталости. Раны больше не болели, и даже сломанные кости не ныли. Но во всем теле разлилась странная невесомость. Словно он не шел по утоптанной земле, а пробирался сквозь плотную прозрачную воду. Все звуки и движения казались слегка заторможенными, на собственный голос в голове откликалось легкое эхо.

— Что за пойло он мне намешал? — борясь с дурнотой, проговорил Вигмар.

— Так плохо? — участливо поинтересовалась Ягори.

— Мутно… Я как будто у мадам Фурен перебрал с курениями.

— Говорить сможешь?

— Язык вроде ворочается. Ладно, надеюсь это ненадолго. Спать хочу, сил нет.

Они прошли селение насквозь и подошли к большому дому, выстроенному вокруг необъятного ствола лесного великана. Едва они только приблизились, как дверь отворилась и вышла высокая оркина — Шахи̓н Канади̓, дочь вождя. Одета она была почти так же, как Вигмар с Ягори, но ее курточка была богато расшита бусинами и цветными нитками.

— Заходите. Вас ждут, — пригласила она.

— Спасибо, Шахин, — кивнул Вигмар.

Внутри было натоплено и пахло свежей хвоей. Помещение протянулось в обе стороны, охватывая непомерной ширины древесный ствол, за изгибом призывно трепетали желтые отсветы. Шахин закрыла входную дверь и позвала пришедших к источнику света, скрытому за поворотом. Вигмар кивнул сестре, чтобы подбодрить, и направился вслед за оркиной.

Седир сидел в глубоком кресле у открытого очага, окруженный легким дымком курений. В руках он держал полую скорлупу большого ореха с приделанной сверху длинной тонкой трубкой, через которою, собственно, и тянул курения. Голубоватая дымка с травяным запахом и примесью чего-то тягуче-дурманящего обволакивала сознание. Вождь молча посмотрел на гостей и, не предложив сесть, сказал:

— Ты снова приходишь сюда решать свои проблемы.

— Мне кажется, я никогда не просил решать мои проблемы, — дерзко возразил Вигмар.

— Не забывай, с кем говоришь, — одернул вождь. — От кого вы убегали и какова вероятность, что они пойдут за вами?

— Я бы тоже хотел тебя расспросить кое о чем. Когда наши родители были живы, они рассказывали о проходе через горы и говорили, что за перевалом мы найдем соплеменников и безопасный дом.

— Какое это имеет к нам отношение? — недовольно осведомился Седир.

— Думаю, что прямое. За перевалом есть только эти сумасшедшие даллы и леса орков.

— Мне не интересно, что ты думаешь. Повторяю свой вопрос: от кого вы бежали и пойдут ли они за вами?

— Мы бежали от людей, которые разыскивали одну вещь. Наши родители берегли ее и поплатились за это жизнью. А теперь я хочу узнать, почему они отправляли нас за перевал и что мы должны были тут найти?

— Почему ты задаешь этот вопрос мне? Я не отправлял тебя за перевал. Расскажи подробнее о тех, кто шел за вами. Ты ведь сбросил хвост?

— Хвоста нет. Все мертвы, — подтвердил Вигмар. — И даже если кто-то отправится за нами, перевал выведет их в степи даллов.

— То есть ты хочешь сказать, что они знают, куда идти? — возмутился Седир.

Вигмар виновато потупился, но быстро взял себя в руки и с вызовом проговорил:

— Мы вдвоем отбились от целой армии и пришли сюда зализать раны. Не думаю, что тебя это сильно обременит. К тому же я никогда не просил ничего, а торговлю вел с теми, кто этого сам хотел. Чем тебя беспокоит мой приход?

Седир выдохнул большое облако сизого дыма и после паузы ответил:

— Тем, что ты приходишь только когда тебе что-то нужно. Столько лет тебя встречают здесь как своего, а ты пользуешься этим и принимаешь все как должное. Ты приходишь и уходишь, и я терплю такое отношение только потому, что оно приносит доход моим соплеменникам. Но ты, кажется, стал забываться и теперь приносишь сюда свои проблемы.

Он помолчал, сделал большую затяжку и добавил:

— А теперь по твоей милости мне нужно опасаться нежданных гостей с тыла, где никогда не ступала нога ни одного чужака.

— Тебе-то чего бояться? — хмыкнул Вигмар. — Сюда так просто с перевала не добраться. Да и вообще, в вашем лесу без ведома смотрящих никому не проскользнуть.

— Это тебя не касается. Ты притащил сюда свои проблемы, и они стали моими. А у меня и без тебя забот хватает. По-хорошему я должен бы тебя выгнать. А лучше — выпороть. Но ты мне надоел, и я не хочу этим заниматься. Поэтому оставайся, пока раны не заживут, и чтобы я больше никогда тебя здесь не видел.

Он сделал знак, что беседа окончена, и перестал обращать на посетителей внимание. Вигмар и Ягори в растерянности оглянулись на Шахин, и та виновато улыбнулась и глазами показала, что пора уходить.

На улице Ягори разочарованно проговорила:

— Я всегда знала, что мы здесь чужие, но почему-то не думала, что это будет так больно.

— Отращивай шкуру потолще, дорогая сестра, — горько заметил Вигмар. — Я уже давно понял, что мы нужны только сами себе.

— Я хочу уйти. Лучше бы я никогда сюда не возвращалась.

— Не торопись. Старик Кузгун нас не гонит. Да и остальные вроде дружелюбно настроены.

— И что? Против Седира все равно никто не пойдет. Ты знаешь, что он делает с теми, кто не согласен — сам мне про Берка рассказывал.

— Рассказывал, — вздохнул Вигмар. — Ладно, пойдем. Не могу, плохо мне от этого пойла.

Пока они дошли до хижины, Вигмар весь покрылся липкой испариной. Он медленно переставлял дрожащие ноги и тяжело опирался на сестру. В желудке стоял противный ком, перед глазами плыло. В доме Ягори помогла ему улечься на лавку и подала воды. В это время из-за шторки, отделявшей спальню, вышел Кузгун.

— Ну что? — спросил он обоих.

— Выгнал нас Седир, — фыркнул Вигмар, преодолевая дурноту, — но не сразу. Так что тебе еще надоем.

— И на том спасибо, — спокойно ответил шаман. — Значит, послушал меня. Иначе вы бы не сюда пошли, а на позорное место, и вместо отвара тебя бы сейчас кнутом угощали.

— Кстати, — встрепенулся Вигмар, — а что за дрянь ты мне завариваешь? Мне даже с похмелья так худо не бывает.

— Тебе худо не от травы, а потому что ты болен, — строго сказал орк. — Отвар действует недолго, радуйся, что хватило на визит к Седиру.

— Опять ты за свое, — зло прошипел Вигмар и вдруг перекинулся с лавки. Его шумно стошнило.

Жидкая лужица растеклась по чистому полу, и по комнате поплыл резкий запах. А Вигмара снова скрючило спазмом, но пустой желудок ничего не исторг. Следующий спазм закрутил нутро острой судорогой, и Вигмар едва не потерял сознание. Ягори вовремя подоспела и не дала ему свалиться.

Шаман кликнул парнишку снаружи и отдал распоряжение убраться. Пока паренек суетился, Ягори уложила Вигмара обратно на лавку и отерла пот. Его мелко трясло.

— Больше нельзя давать ему отвар, — констатировал старый орк, когда прислужник ушел.

— И что будет? — переспросила Ягори.

— Будет то, о чем я предупреждал вчера.

Ягори вдруг почувствовала, как задрожали губы, а в глазах стало влажно.

— И что, ничего нельзя сделать?

— Подожду до завтра. Но не дольше. Если не станет лучше, руку надо будет отнять.

— Не слушай его, Ягори! Я не разрешаю! — Вигмар умоляюще вцепился в сестру.

— Ты что, не понимаешь⁉ — вспылил старик. — Гниль от руки скоро пойдет по всему телу!

— И пусть! Я лучше сдохну, чем калекой сяду к ней на шею!

— Ты дурак, — в сердцах бросил старик. — Подумаешь, рука! Даже не правая! Здесь каждый пятый потерял что-то в битвах, и никто еще не сел к бабе на шею. Ты боишься, что девки вешаться перестанут, а не за сестру беспокоишься. Подбери сопли, а то совсем как люди станешь.

— А мы, по-твоему, кто? — обиженно спросил сианджиец.

— Да уж точно не люди. Неужели сам не догадался?

— О чем догадался?

— Ну раз не догадался, значит рано тебе. Спи.

Орк отвернулся и скрылся за занавеской.

Всю ночь Вигмара лихорадило. Рука горела и дергала, боль простреливала до самых мозгов. Он с трудом дышал, потел. Нестерпимая жажда сушила рот, при этом от воды, которую ему подавала Ягори, накатывали такие приступы рвоты, что казалось, вместе с выпитой жидкостью наружу вывалятся и все внутренности. Поэтому Ягори перестала подавать чашу, а на его настойчивые уговоры только смачивала губы влажной тканью. Вигмар жадно присасывался к пахнущей мылом тряпице, но это только раззадоривало пекло, в которое превратилось нутро. Вскоре все тело начало пылать, затем пошли судороги, сознание спуталось. Он мутно бредил, звал сестру, стонал. Потом тело мучительно скорчило, и он потерял сознание.

На взволнованный голос Ягори вышел Кузгун. Он раздел Вигмара и велел ей протирать тело влажной тряпкой, пока не спадет жар. Сам же снова скрылся за шторкой, а когда вышел, то Ягори едва сама не потеряла сознание, увидев в его руках блестящий нож и сияющую острыми зазубринами кривую пилу. Она побелела и выронила миску.

— Уходи, — сказал орк. — Я позову, когда можно будет вернуться.

Словно во сне Ягори встала и, ничего перед собой не видя, на мягких ногах выплыла из хижины. В голове шумело, воздуха не хватало. Она распахнула ворот, словно тот душил ее, и села прямо на землю в нескольких шагах от хижины.

Сколько прошло времени, она не знала. На улице была ночь, и она, не видя, смотрела в черную пустоту перед собой. Если кто-то и проходил мимо, она не заметила. Перед глазами стояло лицо брата — худое, пожелтевшее, искаженное мукой, а затем глубоким беспамятством, от которого оно казалось мертвым. Ей было страшно. Страшно остаться одной. Всегда, сколько она себя помнила, они были вдвоем. Всеми брошенные, намертво спаянные тяжкой долей, которая им выпала. И вдруг впереди разверзлась пугающая пропасть возможного одиночества, и разум оцепенел от ужаса.

На плечо легла тяжелая ладонь, и Ягори вынырнула из мучительного водоворота отчаяния. В лесу занимался рассвет. Она оглянулась и увидела Кузгуна. Тот выглядел усталым. Она словно во сне поднялась и, страшась о чем-то спросить, всмотрелась в орка, надеясь по лицу угадать, чего же ей ждать. А потом вдруг случайно разглядела на одежде мелкие пятна крови, и весь страх, неуверенность, усталость и безысходность разом хлынули из нее наружу. Она уткнулась старику в грудь и зарыдала, а тот мягко обнял ее и тихонько погладил по отросшим волосам.

— Пойдем, — ласково сказал он, когда Ягори затихла. — Все позади.

Она послушно кивнула и дала себя увести.

Внутри она с трудом заставила себя посмотреть на брата, старательно избегая взглядом забинтованный отросток, который лежал на одеяле там, где должна была быть рука. К глазам опять подступили слезы. Она подошла к брату и погладила по худой, словно пергаментной, щеке. Его волосы растрепались и в беспорядке разметались по подушке, глаза запали, бескровные губы потрескались, но дыхание было ровным, а кожа больше не пылала.

— Он еще некоторое время проспит, — сказал за спиной Кузгун, — но все уже позади.

Он мягко обнял ее за плечи и проводил за шторку. Там дал ей терпкий травяной чай и, когда Ягори поняла, что сознание уплывает в сон, уложил на постель и укрыл пушистым одеялом. Она почувствовала, что стало тепло, и благодарно провалилась в забытье.

Ближе к вечеру она проснулась, и, когда оглядела комнату, страх снова сдавил горло. Она с бьющимся сердцем встала с кровати и отодвинула шторку. Вигмар лежал на лавке и тихо спал. Отчего-то Ягори точно знала, что он просто спит. Она попыталась унять сердцебиение и подошла. Брат действительно спал. Выглядел он все еще ужасно, но что-то неуловимо изменилось: кожа не казалась сухой и ломкой, словно бумага, расслабленное сном лицо не пугало мертвецкой бледностью, хотя до румянца было далеко.

Вигмар вздохнул и открыл глаза. На осунувшемся лице они показались двумя огромными черными колодцами. Разглядев над собой взволнованную сестру, он испуганно скосил глаза к руке и застыл, уставившись на забинтованный обрубок. В глазах пронеслось удивление, недоверие, страх, обида, и вдруг все вытеснила злость. Лицо перекосило гримасой страдания, сухие губы скривились в горькую линию, и он с ненавистью посмотрел на сестру.

— Прости, Вигмар, — умоляюще прошептала она, — ты умирал.

— Не хочу тебя видеть. — Он прикрыл глаза здоровой рукой и отвернулся.

Ягори не сдержала слез и молча вышла за дверь.

Вигмар со страхом приоткрыл глаза и заставил себя посмотреть на то, что осталось от руки — его руки. На покрывале лежал короткий обрубок, который чуть не доходил до того места, где должен быть локоть. Странное онемение сковало сознание. Словно этот отросток не был частью него, а принадлежал кому-то другому, кто вот сейчас зайдет и заберет эту странную вещь. А его рука, его здоровая, ловкая и умелая рука просто укрыта одеялом. Вигмар отстраненно разглядывал чистые лоскуты, которыми был забинтован отрубок, и не решался пошевелиться — если эта культя, не дай боги, шевельнется по его воле, это навсегда разрушит волшебство, и его настоящая рука уже никогда не вернется.

В комнату зашел с улицы Кузгун.

— Ты зачем сестру обидел? — спросил он сварливо.

Вигмар промолчал и зло поджал губы.

— Ну злись, — разрешил старик. — Зато живой.

Он вытащил из теплого очага заваренное питье, отлил в чашку и передал сианджийцу. Но тот молча отвернулся.

— Пей, не то заставлю силой, — без угрозы сказал орк, но так, что стало ясно: он сделает именно то, что сказал.

И Вигмар, смерив его уничижительным взглядом, молча выпил горький настой. Вкус был другой. Желудок болезненно сжался, и на мгновение показалось, что жидкость рванет обратно, но потом спазм отпустил, и в желудке потеплело. Злость притупилась, и потянуло в сон. Он попытался сопротивляться, захотел подумать что-то обидное, но спасительное забытье властно утянуло его в свои мягкие объятья.

Когда он снова вынырнул в действительность, был день. Какой по счету, он не помнил. Над ним снова плыло лицо сестры. Он отстраненно заметил, что она осунулась и подурнела. Увидев, что брат не спит, Ягори попыталась что-то сказать, хотела прикоснуться к щеке, но одна мысль об этом причинила почти физическую боль. Предательница! Он шлепком отмахнулся и отвернулся. Услышал тихие всхлипы и стук входной двери. После чего снова стало тихо.

Затем пришел Кузун и заставил его выпить некрепкий бульон. От еды желудок сначала сжался, но потом расслабился, и по телу разлилось приятное тепло. Шевелиться по-прежнему было страшно.

— Завтра начнешь вставать, — категорично заявил орк.

Вигмар промолчал. Орк тоже больше ничего не добавил. Дал ему горький настой и ушел. Вигмар провалился в забытье.

В следующий раз он проснулся уже ночью. Комната освещалась толстой свечой. Ягори дремала в кресле напротив. Он впервые за долгое время внимательно оглядел сестру: маленькая, стройная от природы, сейчас она казалась нездорово худой. Тонкое, словно фарфоровое, лицо отливало желтизной. Скулы заострились. Внутри шевельнулась жалость, но он решительно прогнал невольное чувство и старательно углубился в свои обиды. Сладостная жалость к самому себе охотно встрепенулась и мгновенно разрослась, заслоняя все остальное. И Вигмар с упоением принялся мысленно оплакивать свои беды.

Некстати вспомнилась северянка, с которой они ходили на летний карнавал. Эстер — услужливо подсказала память. Он отчего-то со злостью вспомнил, как кружил ее в танце. Светлые локоны, запах духов. И свои руки на тонком девичьем стане.

Руки.

Обе свои руки.

Зачем он вспомнил эту непонятную, высокомерную аристократку? Почему сейчас?

И сам себе ответил — такая, как она, никогда не опустится до такого, как он, будь она хоть трижды беглянкой. Это было ясно с самого начала, но приятно было видеть, что его уверенность и опасные знакомства вызывают в ней интерес. Это льстило. То, как она смотрела на его оружие и ловкость, вызывало чувство удовлетворения. Хоть в чем-то он превосходил этих изнеженных, богатых лентяев, которым столько лет носил бесполезные, баснословно дорогие безделушки.

Больше нет.

Жалость к себе снова окутала его. Он с ненавистью вспомнил проницательные светло-голубые глаза и болезненно скривился. Будь она неладна! Она ведь даже не в его вкусе.

До утра он ворошил свои многочисленные обиды, старательно ковырял болезненное самолюбие и сладостно пестовал разросшуюся до неимоверных размеров собственную несчастность.

А утром появился Кузгун и, не слушая возражений, погнал его на улицу. Вигмар пытался притвориться больным, но старик чуть не силком выволок его за дверь и заставил пройтись до ближайшего дерева и обратно. Вигмар, как был с голым торсом, прошел туда и обратно и с облегчением снова растянулся на лавке. Сердце колотилось, дыхание с шумом вырывалось из легких, а ноги дрожали от слабости, но в голове как будто прояснилось, и тоска немного отступила. Кожа приятно горела от щипучих поцелуев утреннего морозца.

Старик налил ему бульон, и после еды Вигмар заснул спокойным сном. Когда он проснулся, все повторилось. Старик выволок его на улицу и заставил пройти чуть больше. И это продолжалось каждый день. С каждым разом он доходил чуть дальше. Ноги дрожали чуть меньше, а культя уже не казалась такой пугающей. Ягори бледной худой тенью наблюдала за ним со стороны, не решаясь снова подойти. И это одновременно вызывало жалость и злость. Он почему-то винил в произошедшем ее. Понимал, что не прав, но ничего не мог с этим поделать.

Вскоре, благодаря стараниям Кузгуна, он уже проходил расстояние до горячего озера и обратно. И когда старик дал добро, наконец отправился искупаться. Долго сидел в теплой, почти горячей воде и даже отважился размотать бинты, чтобы промыть ненавистную культю. Под тканью обнаружилась бордовая корка, которая местами уже начала отваливаться и открывать нежную розовую кожу. Рука, точнее то, что от нее осталось, все еще пугала и вызывала чувство острого сожаления, но эти мысли уже не душили безысходностью. Осознание произошедшего и невозможности вернуться к привычному и удобному образу жизни постепенно пускало корни.

Вигмар, как сумел, вымылся и оделся в свежую одежду. Мокрые волосы свисали ниже плеч — он никак не мог приспособиться собирать их одной рукой.

Он устало сел на лавочку — тело все еще было слабым, и после любого дела, даже самого незначительного, требовался отдых. Успокоив сердцебиение, он поднялся и направился к хижине. Но едва вышел из тумана, окутывавшего озеро, как чуть не наскочил на Берка.

От встречи с другом на мгновение даже забылись свои беды. Вигмар приветственно хлопнул его по плечу, и они крепко обнялись. Но Берк недоуменно отстранился и вопросительно приподнял пустой рукав. И Вигмар только в этот момент сообразил, что они не одни. Он огляделся, и под сердцем кольнуло: на него смотрели еще три пары глаз. Ярко-зеленые с золотым ободком — даллы. Черные сочувствующие — лекаря. И что хуже всего — светло-голубые. Те самые, проницательные голубые глаза, только теперь они были полны жалости, а не восхищения.

Будь она проклята!

Леса Орман-Калик — разговоры у огня

Эстер сначала не поняла, кто этот лохматый наглец, который осмелился с такой бесцеремонностью приветствовать неприступного капитана: даже по возвращении в леса Орман-Калик было заметно, что другие орки приветствуют его вроде бы тепло, а солдаты из группы — так даже радостно, но всегда с дистанцией. А тут вдруг кто-то панибратски хлопает по плечу, обнимается, и, что самое удивительное, Берк ему искренне рад: Эстер чуть ли не впервые видела на его лице такую открытую улыбку.

Но внезапно в этом взъерошенном худом силуэте она уловила нечто знакомое. Вгляделась в лицо и застыла ошеломленная: перед ней стоял тот самый сианджиец — дерзкий, циничный нахал, который одинаково метко бросался и словом, и сталью. Вот только сейчас он был совсем другим: усталым, исхудавшим, каким-то потерянным. Перед ней стоял человек, сломанный тяжелой болезнью.

Но дело было не только в физическом недуге. Его взгляд — уверенный и даже наглый, теперь неуловимо изменился. В движениях больше не сквозила развязность, а улыбка, обращенная к старому другу, поражала беззащитной искренностью, никак не соответствовашей тому Вигмару, с которым они танцевали на балу у ее отца.

А потом она увидела пустой рукав, и горло сдавило одновременно от жалости и недоумения. Казалось невозможным, чтобы этот удачливый проныра вдруг попал в такой переплет.

В этот момент Вигмар оглянулся, и их взгляды встретились. Она поразилась еще больше: оттуда, из глубины этих удивительных миндалевидных глаз на нее больше не смотрел бесстыдный авантюрист, в них было так много искренности.

Но вот он узнал ее. Улыбка, которая предназначалась давнему другу, мгновенно погасла, и взгляд обжег злостью и обидой. Эстер отшатнулась — таким разительным было изменение. Вигмар посмотрел на Тамаша и ядовито выдавил:

— Ты почти вовремя.

Он обиженно выдернул рукав из пальцев Берка и, ничего не добавив, неровной походкой, не имевшей ничего общего с его пружинистым легким шагом, направился в сторону селения.

— Что случилось? — потрясенно спросила Эстер у Берка.

В ответ тот лишь растерянно покачал головой и в молчании проводил их на окраину селения к тройке домиков, похожих на перевернутые скорлупки орехов. А потом ушел, не дав никаких распоряжений.

Эстер и Ксатра после недолгих раздумий выбрали самый большой дом.

Внутри оказалось прохладно. Тканевые занавеси, которыми летом закрывали вход, сейчас заменили на длинную мохнатую шкуру, но воздух все равно был холодный. Ощущалось, что домиками давно не пользовались. Эстер поворошила остывший очаг, и холодные угли раскатились в серых колечках золы. В это время снаружи позвал Тамаш. Она выглянула. Лекарь держал пару поленьев.

— Я не уверен, можно ли развести огонь, но нам надо согреться.

Они все еще были одеты в легкие исподние рубахи и брюки, в которых уходили от реки, — Берк погнал их с такой скоростью, что думать о холоде было некогда, а к вечеру они так устали, что сил на это уже не осталось. И все равно озверевшие гунгояры почти настигли их, и в спасительную пещеру они ввалились в глубоких сумерках, бегом и отбиваясь от самых дерзких хищников. Те поначалу тоже сунулись внутрь, но тонкое звериное обоняние уловило ядовитые пары, и звери, разочарованно воя, столпились у входа.

Под этот аккомпанемент Берк объяснил, что воздух в пещере ядовит, но не смертелен, поэтому достаточно делать редкие вдохи и избегать воды, включая ту, что течет по стенам, чтобы без потерь пройти под скалой.

А на другой стороне, когда они выбрались в Змеиный перевал, ровно в том месте, где впервые встретились с горным троллем, гонка продолжилась, с той только разницей, что теперь они убегали не от хищников, а спешили попасть в обитаемые леса, пока не замерзли насмерть в своих легких одеждах.

Поэтому сейчас горячий очаг и теплая постель казались слишком привлекательными, чтобы беспокоиться о неполученном разрешении. Тамаш занес поленья внутрь и развел огонь. Когда дерево уверенно разгорелось, все трое блаженно провалились в сон, благословляя узенькие невысокие топчанчики, которых оказалось ровно три. Берк же так и не появился — вероятно, его тоже где-то ждал натопленный очаг.

Наутро их никто не пришел будить, но требовательное бурчание в животе, который слишком долгое время обходился непозволительно скудным пропитанием, не дало как следует выспаться. И все трое проснулись примерно в одно время. Очаг уже остыл, хотя в помещении было по-прежнему тепло.

— Мы как-то нехорошо ушли в прошлый раз, — задумчиво проговорила Эстер, сидя кутаясь в одеяло. — Как нас теперь встретят?

Тамаш философски пожал плечами и собрался что-то ответить, но в этот момент шкура отдернулась, и в помещение вошел старый шаман.

— Ну что, нагулялись? — хмуро спросил он.

Эстер притихла и неуверенно покосилась на Тамаша. Лекарь застыл на полуслове и с виноватым видом глядел на знакомого орка. Повисло неловкое молчание.

— Я — нет, — категорично заявила Ксатра, и оцепенение разрушилось.

— Вполне тебя понимаю, — согласился орк и обратился к Тамашу: — Ну а вы? Нашли то, за чем гонялись?

— Нашли, — спокойно ответил лекарь, справившись с неловкостью, — и это в любом случае больше, чем мы бы узнали здесь.

— Ты так в этом уверен? — испытующе глянул на него орк.

— Когда мне говорят, что здесь нет ничего, что помогло бы в моих поисках, я понимаю это вполне однозначно.

— Я не говорил, что здесь ничего нет, я только сказал, что мы не сочиняем легенды, а ты понял все, как тебе было удобно.

— Что это значит? — растерялся Тамаш.

— Это значит, что не надо делать поспешных выводов. — Орк сделал долгую паузу, наслаждаясь замешательством, и добавил: — Я дам вам день, чтобы отдохнуть и прийти в себя.

— А потом? — неуверенно спросила Эстер.

— А потом нас ждет серьезный разговор. — Он коротко взглянул на Ксатру. — И тебя тоже, моя дорогая.

Ксатра скривилась, но промолчала. Орк вышел, не дожидаясь ответа.

Вскоре пара ребят помладше принесли лепешки и свежую одежду, а чуть погодя зашла Ягори, и Эстер при виде нее поразилась, как сильно они с братом сейчас отличались от той задиристой парочки, с которой они с Тамашем познакомились всего несколько месяцев назад.

Сианджийка сильно исхудала, ее кожа казалась тонкой и ломкой. Гладкие черные волосы заметно отросли и выглядели хрупкими и тусклыми. Она чем-то напоминала Ксатру, когда далла только появилась на их пути: те же узкие кости, высокие скулы, запавшие глаза и ощущение, словно тело состоит из тонкого хрусталя и вот-вот исчезнет совсем.

— Что с вами случилось? — не удержалась Эстер.

— Хорошего — ничего, — безразлично ответила Ягори и позвала за собой.

У озера она отстраненно распрощалась и ушла. А девушки и Тамаш разошлись по соседним купальням, специально устроенным отдельно для мужской и женской половины, и с наслаждением отмылись от речной грязи в горячей, чуть пахнущей серой воде. А когда вернулись в отведенный им домик, то обнаружили, что кто-то заботливо растопил очаг и принес свежеприготовленное мясо.

Под вечер вернулась Ягори и позвала за собой. Эстер снова поразилась странной хрупкости, которая сквозила во всем ее образе. А Ксатра, мгновение поколебавшись, прихватила меч.

Сианджийка повела их в сторону от селения. Когда огромные колонны хвойных великанов сменились широкими лиственными деревьями, они вышли на укромную поляну. В центре приятным теплом исходил каменный очаг, а вокруг были разложены большие деревянные колоды, обточенные в удобные скамьи. Там их уже ожидали: старый шаман, Берк и взъерошенный, недовольный Вигмар. Эстер задержала взгляд на заправленном в ремень рукаве и снова поразилась, словно надеялась, что в первый раз ей привиделось.

Увидев пришедших, Вигмар смерил всех недовольным взглядом и не удостоил приветствием. Орки же ограничились короткими кивками. А когда все расселись, шаман встал и рассыпал по периметру мелкий серебристый порошок. И так же, как было летом, над собравшимися разлился бледный голубой свет и опустился к земле тонким куполом.

— Итак, — сказал старый орк, — теперь, когда чужие уши нас не побеспокоят, я должен со всеми поговорить откровенно.

— Почему мы не сделали этого несколько месяцев назад? — деликатно спросил Тамаш.

— Потому что кто-то не умеет ждать, — укоризненно посмотрел на него орк.

— Что вы имеете в виду? — переспросил его Тамаш.

— То, что ваше появление для всех было неожиданностью. И мне надо было разобраться с некоторыми делами перед тем, как приступать к разговорам.

— Почему нельзя было прямо сказать об этом? — пряча растерянность за хмурой гримасой, спросил Тамаш.

— А ты все свои тайны рассказываешь незнакомцам? — Орк указал на руку лекаря, сейчас не прикрытую перчаткой.

Тамаш смутился.

— То-то, — прокомментировал старик и махнул рукой. — Ладно, теперь уже неважно. Хорошо, что вернулись в целости.

— Вашими заботами, — заметил Тамаш. — Я давно сообразил, что Берк неслучайно присоединился к нам, но так и не понял зачем. И раз уж мы говорим откровенно, объясните наконец, что все это значит.

— Хорошо, — согласился шаман. — Летом, когда вы улизнули, я счел за лучшее не пытаться вас вернуть — лишняя суета вызвала бы ненужные вопросы среди племени. Да и в целом вам действительно лучше было покинуть лес.

— Почему? — удивилась Эстер.

— Как тебе сказать… — Старый орк поскреб подбородок и задумчиво проговорил: — Наше племя не жалует чужаков, но эта история началась задолго до вашего рождения. Та, кого вы зовете Виатой, приходила сюда и так же, как и вы, просила помощи. А Седир, который в то время был очень молод, но уже обладал властью, отказал ей и запретил кому бы то ни было из племени вмешиваться в эти дела.

— Почему? — на этот раз вопрос задал Тамаш.

— Все просто — прими он забытую богиню, и пришлось бы рано или поздно заняться ее делами — а запросы богов, знаешь ли, не бывают скромными.

— Но при чем здесь мы?

— Богиня, как и вы, искала того, кого вы зовете Аваимом. И я отправился с ней вопреки воле вождя — он тогда был молод, и у меня еще была определенная свобода в толковании приказов. А когда летом здесь появилась ваша милая компания и снова завела разговоры о древних легендах и метках Тьмы, Седир припомнил мне ту вольность и запретил вмешиваться. Пока я придумывал, как договориться с вождем, вас спровадила его дочь. Что в общем-то оказалось неплохо, потому что избавило меня от необходимости ссориться с Седиром. Поэтому, когда все вскрылось, я отправил за вами Берка — оберегать в дороге, тем более что их с даллой ситуация тоже требует деликатности и не должна стать известна остальным. Останься они здесь, скрывать это было бы невозможно.

— Для чего тебе нас оберегать? — с сомнением спросил Тамаш.

— Ты разве сам не догадался еще? — Кузгун сделал паузу. — Берк рассказал мне, что ты узнал от человека, который приютил вас. Этого достаточно, чтобы сделать правильный вывод.

— Я не думаю, что понимаю, — покачал головой Тамаш.

— Понимаешь. — Шаман прищурился, и внимательные глаза цвета темной меди утонули в глубоких морщинах. — Но я скажу, если для тебя это так важно. Когда появились твои отметины?

— Они у меня с рождения, — непонимающе ответил Тамаш, и орк удовлетворенно кивнул.

— Когда Виата попросила помощи, я не смог отказать — слишком высок был соблазн находиться рядом с той, кто творила этот мир, пусть и лишенной сил. Те, кого она искала, всегда носили… печать Аваима, как ты называешь ее, — Кузгун кивнул на кисть лекаря, — но нам никак не удавалось поспеть до того, как их предавали смерти. И каждый раз поиски приходилось начинать заново. Это продолжалось очень долго, пока однажды мы не нашли тебя. Но ты был слишком мал, поэтому она поручила тебя заботам одного старика и приказала ему приглядывать, пока ты не возмужаешь. А старик струсил и избавился от тебя, как только смог, и сам сбежал. До того, как вы оказались здесь летом, я был уверен, что ты мертв. Так достаточно ясно?

— То есть… ты хочешь сказать…

— Да, — перебил его орк, — я именно это и хочу сказать: в твоем теле заточен дух Аваима.

Тамаш с недоверием покосился на свои отметины, перевел вопросительный взгляд на шамана и с сомнением спросил:

— Ты в этом уверен? У меня были похожие мысли, но это кажется невероятным.

— О, поверь, у меня нет причин сомневаться.

Вдруг их перебило недовольное покашливание, и Вигмар раздраженно встрял в разговор:

— Слушайте, я очень рад, что вам удалось так мило пообщаться, вот только мы здесь с какой целью? Мне безразличны его заботы, — взмах в сторону лекаря, — у меня своих целая телега, и мне, как ты сам сказал, помогать никто не собирается. Можно я пойду? Надоело слушать вашу болтовню.

— Не спеши, — улыбнулся Кузгун. — Зря я, что ли, за тебя просил перед Седиром? Ты все вопрошал, кто вы и что вы, и для чего родители отправляли вас за перевал. Если проявишь терпение, я, так уж и быть, тебе расскажу.

— Ну так и рассказал бы! — вспылил Вигмар.

— Ладно, не шуми, — махнул ему Кузгун, — сиди и слушай. Когда Ваита призвала на эти земли первозданное пламя, перед тем как исчезнуть, она расколола созданный ими с Аваимом клинок. И Дети Луны договорились с детьми Солнца, что мы должны беречь эти обломки и убедиться, что никогда они не попадут в недобрые руки. После чего Дети Солнца унесли свою часть в пустыню, а наше племя — дети Луны — разделилось. Одна половина поселилась на этих землях, еще до того, как они поросли лесами, а вторая, меньшая, ушла за перевал вместе со вторым осколком. Больше мы ни с восточными даллами, ни с теми, кто ушел за перевал, никогда не пересекались. И вдруг, спустя столетия, появились вы двое — совсем еще маленькие, но в вас так ярко горело наше родовое пламя, что невозможно было спутать ни с кем другим и уж тем более с людьми. И опять Седир запретил принимать вас — слишком уж сильно вы отличались от тех, кем стало наше племя. Да и, сказать по правде, вы внешне куда больше похожи на людей, чем мы или другие даллы. Вы были бы здесь чужими. Поэтому он хотел сразу отправить вас к людям, но я не позволил и уговорил подождать, пока вы не станете достаточно сильны, чтобы выживать самостоятельно.

— Погоди, — перебил его Вигмар, — то есть, орки — это и есть та самая родня, которую мы должны были найти за перевалом?

— Ну, — усмехнулся орк, — в общем да. Из того, что я от тебя знаю, могу сделать вывод, что та часть племени, которая в давние времена ушла за перевал, где-то осела и жила небольшой общиной, особо не выделялась среди людей. Пока не случилось что-то плохое.

Вигмар задумался и с сомнением проговорил:

— Плохое, конечно, случилось, но мы, как и ты, почти ничего не знаем об этом. А как можем мы быть в родстве с орками? В нас же нет ничего общего.

— Есть. И больше, чем ты думаешь, — покачал головой Кузгун. — Ты недавно спрашивал, кто же вы, если не люди. Так вот, и вы с Ягори, и мы, орки, и остальные даллы, мы все потомки созданий, которые пришли сюда на заре веков вместе с Виатой. Рожденные в первозданном Свете, мы все связаны его пламенем, но в отличие от богини, разделившей душу с созданием Тьмы, мы смертны. Мы живем и умираем, почти как люди. Время изменило наш внешний вид, но сути это не меняет — в каждом из нас горит то первозданное пламя.

Вигмар недоверчиво фыркнул и оглянулся на сестру. Но Ягори слушала без интереса, рассеянно глядя в огонь.

— А нам-то что с того? — нарочито вызывающе осведомился он. — Потомки Света или нет, выживаем мы вполне по-человечески. И больше пойти нам некуда, кроме как обратно к людям.

— А что все-таки произошло? — Кузгун предпочел не заметить обвинительного намека. — Отчего на вас ополчились те, кто долгие годы терпел ваши мелкие шалости?

— Ну… — замялся Вигмар, — они искали кое-что. Когда мы были маленькими, родители просили меня сохранить эту вещь. Тогда я не придал этому значения и продал ее, как появилась возможность. А потом она случайно попала ко мне опять, и я решил еще раз ее продать, но уже у себя, за перевалом. С этого все и началось.

— Она у тебя?

— У меня. — Ягори перевела на орка затуманенный взгляд и рассеянно вынула из-за пазухи небольшой сверточек.

Кузгун принял вещицу и осторожно развернул. На широкой ладони лежало серебряное украшение — брошь — с блестящим черным камнем в середине.

Эстер ахнула и протянула руку к драгоценности.

— Но это же моя брошь!

— Как оказалось, не только твоя, — шаман кивнул на Вигмара. — У нашего друга удивительные таланты в торговле.

— Ты что-то имеешь против? — огрызнулся Вигмар.

— Я — нет, — пожал плечами шаман, — а вот ты, кажется, именно из-за этого попал в неприятную историю.

— Будто тебе есть дело?

— Можешь не верить, но мне не все равно.

Вигмар на это только фыркнул, но ничего не ответил, а Кузгун продолжил:

— Из моего рассказа, я думаю, ты понял, что это непростая вещица. Есть предположения?

За всех высказалась Эстер:

— Но в легенде говорится о клинке, а это просто украшение. Как эта брошка может быть творением богов? Она даже не похожа на… часть клинка.

— Она была ею, — ответил орк и повертел вещицу, приглядываясь к завитушкам. — Думаю, это маскировка. Хотя меня во всей это истории беспокоит другое. — Он снова обратился к Вигмару: — Почему вы столько лет здесь прожили, а потом навещали, но я никогда не слышал о том, что вы хранили эту вещь?

— Ты не спрашивал, — хмыкнул Вигмар. — Берк вот знал.

Шаман удивленно оглянулся на капитана, и тот безразлично пожал плечами и кивком подтвердил слова друга, а Вигмар добавил:

— Я всегда чувствовал ложь — твою и Седира, поэтому не рассказывал о личном.

— И правильно делал, — согласился Кузгун.

Он еще повертел брошку, поковырял пальцем под застежкой, нажал что-то в глубине, и вдруг украшение с щелчком развалилось на две половины, и в руках у него оказалась пустая серебряная скорлупка и миниатюрная рукоять с обломком того самого гладкого черного камня. А на изящной крестовине зияло пустое округлое гнездо, словно от выпавшего камня. Кузгун оглядел рукоять и задумчиво спросил Вигмара:

— Ты когда-то разбирал его?

— Упаси боги. Я даже не знал, что это такое.

— Тогда куда же подевался камень? — сам себя спросил шаман.

— А что это был за камень? — поинтересовалась Эстер.

— Видишь ли, — ответил Кузгун, — чтобы защитить этот мир, Виата и Аваим отдали свои силы и заключили их в этом клинке: Аваим в черном камне, а Виата — в белом. Но белого камня нет.

— От черного тоже немного осталось, — хмыкнул Вигмар.

— На рукоятке — да. Он сам в другом месте.

— Где? — нахмурился Вигмар.

— Об этом позже.

— Послушайте, — вставила Эстер, — вы сказали, Виата где-то здесь, среди людей. Значит ли это, что она по-прежнему ищет Аваима? И если найдет, что будет делать? Да и где она вообще? Куда-то ведь она делась, после того как вы оставили Тамаша и того старика.

— Все непросто, — вздохнул старый орк.

В этот момент на поляне появилась Шахин и взволнованно помахала рукой. Кузгун кивнул ей и небрежно сыпанул порошком. Купол, укрывавший их во время беседы, опал. Оркина подошла и поспешно заговорила, обращаясь к Вигмару:

— Я пришла предупредить: разведчики привели из ущелья двоих пленных. Отец в бешенстве.

Ягори испуганно посмотрела на брата, а тот скривил губы и с горечью спросил:

— И что ты предлагаешь? Пусть уж делает, что хочет. Кому есть до этого дело?

— Мне, — твердо сказала Шахин. — Хоть мы и не были дружны, но ты мне как брат.

— Какая теперь разница? Ты же не пойдешь против отца, чтобы меня оправдать?

— Против не пойду. Но я могу убедить его в твоей полезности.

— Да чем я могу быть полезен⁈ — вспылил Вигмар. — Да еще и твоему отцу?

— Ну, для начала, — деловито проговорила оркина, — ты можешь перестать упиваться жалостью к самому себе и пойти разговорить пленных. Нашим надо знать, сколько их, и кто еще знает о проходе. А они лопочут что-то непонятное, как вы с сестрой между собой.

Вигмар неохотно встал и оглянулся на сестру.

— Она пусть остается, пошли, — отрезала Шахин. — Не стоит заставлять отца ждать.

Вигмар недовольно нахохлился и исподлобья окинул ее мрачным взглядом, но спорить не стал. А когда они скрылись, старик Кузгун отпустил и остальных, попросив задержаться только Берка и Ксатру.

На подходе к селению Эстер придержала Ягори и участливо спросила:

— Ты в порядке? Что все-таки с вами случилось?

Сианджийка устало вздохнула и грустно ответила:

— Ты же видишь, что не в порядке. Мы попали в беду, и я не уверена, что мы из нее выберемся.

— А мы можем помочь?

Ягори оглядела их с лекарем и горько усмехнулась.

— Вы даже себе помочь не в состоянии. Как вас ни встречу, вы оборванные и от кого-то убегаете.

— Может, и так, — необидчиво ответила Эстер, — но в тяжелое время поддержка может оказаться важнее денег. Мне больно видеть вас такими потерянными.

— Спасибо, конечно, но одной поддержкой не прокормишься. А нам с братом, в отличие от вас, остаться в лесу не позволено, так что мы в любом случае скоро расстанемся, и сомневаюсь, что когда-либо увидимся.

— Не стоит недооценивать судьбу, — улыбнулась Эстер. — Просто знай, что среди всех, кому вы безразличны, есть двое непутевых странников, которые будут на вашей стороне, что бы ни случилось.

— Ты слишком добра, — покачала головой Ягори. — Мы не такие милые, как тебе могло показаться.

— Уверена, что вы совсем не милые, — усмехнулась Эстер, — но я скажу твоими словами: я умею отличать мерзавцев, и вы точно не они.

На этих словах Ягори все-таки оттаяла: вспомнила, как сама точно так же без лишних объяснений приняла почти незнакомых ей тогда лекаря и северянку. Она порывисто обняла девушку, отстранилась, незаметно вытерла увлажнившиеся глаза и поспешно распрощалась.

— Что же все-таки произошло? — спросила Тамаша Эстер.

Но лекарь не ответил. Он глядел в спину удаляющейся сианджийке и никак не мог побороть странное ощущение: словно бы это была не знакомая ему девушка, а кто-то иной. И нечто внутри него властно тянулось к этой хрупкой фигуре.

Леса Орман-Калик — разоблачение

Когда орки и далла остались на поляне одни, Кузгун снова рассыпал мерцающий порошок и обратился уже к Берку и Ксатре.

— Теперь ваша очередь: рассказывайте.

Берк пожал плечами.

— Нечего рассказывать, ритуал в силе. — Он кивнул на Ксатру. — Она говорит, что чему-то обучается в своих равнинах, но толку особо нет. А ты сам? Что общего у тебя с ее родней?

Кузгун немного помялся.

— Я бы хотел воспользоваться приглашением и обсудить это вместе с… ее родней. — Он повернулся к Ксатре и по-дружески спросил: — Скажи, милая, ты же сможешь отвести нас обоих в свои безмолвные равнины?

— Я много чего смочь, — хмуро ответила Ксатра, — но не значит, что сделать.

Он незлобливо улыбнулся.

— Понимаю. Я бы тоже был обижен после нашей первой встречи, но я сохранил тебе жизнь и свободу, а с учетом того, какие между орками и даллами отношения, считай, что тебе очень повезло, хоть тебе и не по душе компания капитана.

— Твоя связь с моя бабушка, вот что мне не по душе.

Кузгун развел руками и искренне заверил:

— Поверь, в ней нет ничего предосудительного. Я могу и сам все рассказать, но мне бы хотелось с ней увидеться. Проведешь меня?

— Ты просить? И даже давать зелья?

— К счастью, ваши горячие головы остыли, поэтому можем говорить без зелий. И да, я тебя прошу — пожалуйста, отведи меня к Улаан.

— Кто бы мог подумать, — хмыкнула Ксатра и протянула руку. — Дай мне нож.

Это было не обязательно, она могла бы воспользоваться своим, но уж больно хотелось проверить границы их покладистости. К ее удивлению, оба орка спокойно отреагировали на эту просьбу. Дед протянул тяжелый изогнутый клинок, похожий на тот, которым пользовался Берк, и Ксатра, не удержавшись, ехидно заметила:

— Летом вы не быть такие сговорчивые.

— Летом и ты не была настроена говорить, — поддел ее Кузгун. — Все меняется. Ну так что? Отведешь?

— Да.

Ксатра спокойно взяла его за руку и с нарочито доброжелательной гримасой глубоко полоснула ладонь — глубже, чем было необходимо. Орк зашипел от неожиданности, а Ксатра мстительно улыбнулась и обернулась к Берку.

— Только попробуй, — мрачно заметил капитан и протянул ей открытую ладонь.

Она мгновение колебалась, борясь с соблазном сделать и ему побольнее, но все-таки сдержалась и оставила лишь небольшой надрез. Чиркнула себе по руке и смешала кровь. Прикрыла глаза, сосредоточилась, коснулась лба, подбородка, груди и глубоко выдохнула. Уши заложило, тело расплылось приятной легкостью, и сознание утянуло в привычную серую даль.

Когда она открыла глаза, они уже были в безмолвных равнинах. Оба орка стояли рядом. Берк без интереса оглядывал бесцветный горизонт, а Кузгун с любопытством рассматривал себя и их двоих.

— Как интересно, — протянул он, поворачивая перед лицом серую, лишенную цвета и абсолютно невредимую ладонь. — Значит, вот как выглядят ваши безмолвные равнины?

— Ты разве не был здесь? — удивилась Ксатра.

— Не довелось, — пожал плечами шаман. — И как вы находите друг друга?

— Бабушка сама меня находит, про других не знаю.

Она пошла вперед, и орки, чуть приотстав, тоже двинулись следом.

Ксатра хмуро шагала, не забывая, правда, поглядывать по сторонам, хотя и не особенно внимательно. Остов дерева привычно маячил неподалеку. Она отстраненно отметила, что ствол выглядел более живым: значительно крепче, а кое-где будто даже набухли свежие почки. Но не придала этому значения. Все ее мысли занимали орки: с одной стороны, она вроде бы понимала, что должна испытывать беспокойство оттого, что так легко и так часто оказывается в сокровенном мире своего народа в сопровождении врагов. Но с другой — почему именно врагов? Пусть воюют с племенем волков, она здесь при чем? Волчье племя ей чужое. К тому же присутствие здесь хагас разливало в душе умиротворение и покой. Невыносимо хотелось раствориться в этой безмятежности. Но гордость не позволяла.

Она так увлеклась своими мыслями, что пропустила момент, когда появилась бабушка. Из задумчивости ее вывел громкий заливистый свист старого орка. Ксатра подпрыгнула и зашарила по одежде в поисках оружия, но к ее удивлению, бабушка, которую она только что разглядела, так же заливисто свистнула в ответ, и они почти одновременно с Кузгуном искренне и громко рассмеялись.

Ксатра недоуменно оглянулась на Берка: тот казался таким же озадаченным.

А старшие тем временем подошли друг к другу и внезапно крепко обнялись. Кряжистый, широкоплечий старый орк и сухая, моложавая далла, ниже его на целую голову, выглядели чудно̓, но по всему было видно, что эти двое дружны: не было и следа неловкости или скованности, а была встреча давних добрых друзей, которые долго не виделись.

От неожиданности забыв, что собиралась сохранять гордое молчание, Ксатра по-домашнему спросила Берка:

— Ты знал?

— Даже не мог предположить, — так же по-свойски, без привычной резкости ответил тот.

И вдруг осознав промелькнувшую теплоту, они обменялись хмурыми взглядами и на всякий случай отступили подальше.

В это время подошли старшие, и бабушка, заинтересованно глянув Ксатре за спину, лукаво заметила:

— А дело, я смотрю, спорится.

Ксатра оглянулась, но не заметила ничего, кроме привычного древесного остова, и хмуро спросила:

— Может, расскажете?

— Она так похожа на тебя, — улыбнулся старой далле Кузгун, — такая же нетерпеливая и прямолинейная.

Улаан с любовью посмотрела на внучку и ответила:

— Я рада, что из всех возможных нитей судьба связала именно этих двоих.

— Они с тобой не согласятся, — широко ухмыльнулся Кузгун.

На это Ксатра демонстративно фыркнула, а Берк многозначительно скрестил на груди руки, но старшие в ответ только возмутительно развеселились.

Приобняв внучку, Улаан увлекла ее вперед.

— Пойдем, Огонек, пришло время поговорить.

— Не зови меня так при них, — хмуро буркнула Ксатра.

— Да, брось, эти двое нам точно не враги. Лучше расскажи, как у вас дела с хагас? Я вижу, вы делаете успехи.

— Откуда ты это видишь? — недоверчиво спросила Ксатра.

— Твой портал, — далла кивнула на дерево позади, — он всегда чутко реагирует на все, что происходит между вами.

— В каком смысле? — не поняла Ксатра.

— В таком, — пояснила далла, — чем крепче ваша связь — физическая и духовная, тем ярче расцветает портал. Ну и, соответственно, наоборот.

— А почему он именно такой? — спросил Кузгун. — Это дерево выглядит странно.

— Он для каждой пары выглядит по-своему, — пояснила Улаан, — но всегда напоминает место, которое их связало. У этих двоих явно что-то произошло вблизи дерева.

Ксатра вспомнила их первую встречу с Берком: будоражащее кровь ночное сражение и нелепый спектакль под старым вязом — разбитые губы, запах крови и ее соленый вкус во рту. Она будто вживую снова держала в горсти жесткие косички Берка, слышала его дыхание, а от воспоминания о злом поцелуе, в котором нечаянно смешалась их кровь, обдало стыдом, и предательские щеки налились жаром.

Она искоса глянула на Берка, но по его лицу ничего нельзя было прочесть.

— Не кори себя, — подбодрила ее бабушка. — Обряд никогда не бывает случайным и не свяжет тех, кто не предназначен друг другу. Просто дай ему шанс.

Ксатра снова глянула на Берка. Хотелось провалиться сквозь землю и как можно скорее закончить этот разговор. Было ужасно неловко вспоминать о своей глупости в его присутствии, а от мысли о том, что он узнает правду о разделяющем обряде, начинала скрестись совесть.

— Я не могу вот так об этом говорить. — Она постаралась свернуть разговор. — Давай в другой раз?

— Дорогая, бессмысленно с этим бороться. — Старая далла и не думала отступать. — Ты знаешь, что вас все равно будет тянуть друг к другу. Разумнее использовать преимущества.

— Ой, — Ксатра встрепенулась, придумав, чем отвлечь бабушку от опасной темы, — я все хотела спросить. А почему ты ничего не знала о том, что у нас случилось? Почему не общалась с дедом? Или другими? Они ведь должны были часто сюда наведываться.

— Ну что ж, раз ты спросила… Вы ведь уже знаете, что Виата долго путешествовала в поисках возлюбленного, а мы вдвоем с Кузгуном были ее сопровождающими. Но только история не закончилась, когда она нашла ребенка. Спасаясь от невыносимой тоски, она вернулась в наш храм глубоко в пустыне и уснула возле обломка черного лезвия. А спустя некоторое время вдруг появилась снова — израненная и ослабевшая. Оказалось, что ее укрытие обнаружили мелкие хищные твари, которых мы называли муукхайи.

— Я никогда о таких не слышала, — удивилась Ксатра.

— Ты вполне могла не знать. Их стали замечать далеко в пустыне уже после того, как Виата удалилась на покой возле храма. Они не доставляли особых хлопот, по крайней мере нам, но на нее почему-то напали и так сильно изранили, что наша медицина оказалась бессильна. Вскоре после этого ее тело умерло. Но боги не исчезают бесследно — ее дух в итоге нашел пристанище во мне. И, к сожалению, для меня это означало медленную смерть, потому что ее жизнь питалась моим пламенем… и моего хагас. Тогда-то мы с твоим дедом и решили, что должны прервать обряд, чтобы кто-то остался среди живых и передал молодым знания нашего рода.

Ксатра коротко глянула на Берка — вот уж отвлекла так отвлекла — но он вроде не обратил внимания.

А старая далла продолжила:

— Я носила в себе дух Виаты столько, сколько могла, а потом удалилась в горы, подальше от остальных, нашла пещеру каменного тролля и осталась там, чтобы она могла подпитываться его огнем после того, как мой погаснет. А потом я умерла и оказалась тут. — Она развела руками.

— Но почему ты не ушла за черту, как остальные? Почему остаешься среди заблудших?

— Потому что я и есть одна из заблудших, дорогая.

— Как это?

— Вот так, — пожала плечами далла. — Мое пламя угасло, и я больше не могу перейти черту, чтобы отправиться к Свету. Для всех я просто одна из теней. А ты, моя дорогая, видишь больше, потому от рождения одарена щедрее многих. Твоих сил хватает даже на то, чтобы провести гостей через портал.

— Я думала, мы все так умеем…

— Нет, — улыбнулась бабушка. — Никому другому такое не доступно.

Ксатра задумчиво проводила взглядом бесформенную серую тень, которая как раз выскользнула из-за травяного холма.

— Но почему ты разумная, а они нет? — спросила она.

— Я не знаю, — пожала плечами бабушка.

Серая фигура, плавно покачиваясь, спустилась по склону, замерла на мгновение, словно принюхиваясь, и так же плавно скрылась из вида. Ксатра перевела взгляд на бабушку — такую настоящую — и вспомнила, как те самые серые фигуры превращались в бесформенных спрутов и с тупой жадностью набрасывались на живых.

— Кстати, — вставил Кузгун, — извините, что перебиваю, но ты должна знать — мы нашли вторую часть клинка. Ее принесли из-за перевала двое из нашего племени… той, другой его части.

— Это, безусловно, тревожно, — глубокомысленно заметила далла. — Хорошо, что Виата далеко: уж она бы не упустила возможность отомстить людям… Да и, боги знают, кому еще.

— Кстати об этом… — проговорил Кузгун. — Та девушка, из-за перевала, с ней что-то происходит, и это похоже на то, что было с тобой. Боюсь, Виата нашла способ покинуть пещеру.

— Но раз вторая половина клинка у девушки, почему Виата этим не воспользовалась? — удивилась далла. — Зачем ей пламя одной из нас, когда в руках частица первозданного Света?

— А ее там нет, — развел руками орк. — Крестовина есть, а там, где должен быть камень, — пустое гнездо. И что случилось, никто не знает.

— Тогда мне жаль. Девчонке недолго осталось.

— С нами Шэнэ унсээн. Как думаешь, он смог бы помочь?

— Шэнэ Унсээн и Гэлэр Унсээн нашли друг друга? — удивилась старая далла.

— Кто это такие? — вставил Берк.

— Это те, кто создали наш мир, — пояснила старая далла. — Люди зовут их Аваим и Виата. Ну а в нашем случае это те, кто приютил их души. Так вы говорите, что они встретились?

— Можно и так сказать, — ответил шаман, — но оба несвободны: девчонка умирает, а дитя Шэнэ до этого дня понятия не имел, кто он такой.

— Странное чувство юмора у судьбы, ты согласен?

— Более чем, — подтвердил старый орк, — но мне бы хотелось помочь девочке. Им и так досталось. И судя по всему, они с братом последние из всего племени.

— И у тебя есть идеи?

— Наш дитя Шэне вполне ловко умеет обращаться с дарами Аваима. Я подумал, что он мог бы использовать их, чтобы поддерживать в девочке жизнь.

— Его надолго не хватит, — покачала головой далла, — а потом она все равно умрет. Если только он не воспользуется силами из черного камня. — Она повернулась к Ксарте. — Скажи, дорогая, а когда вы уходили на новые земли, вы забрали нашу святыню из храма?

— Не думаю, — грустно покачала головой Ксатра. — Когда мы с отцом уезжали в племя волков, он собирался вернуться и помогать тем, кто остался, — больным, старикам и детям. Но ардар решил иначе — он устроил отцу прилюдную казнь, а мне — прилюдное унижение, чтобы все осознали наше новое место. Больше я ничего ни о ком не слышала.

— Зря твой отец пошел к волкам, — вздохнула бабушка.

— Может, и зря, — возразила Ксатра. — Только разве у него был выбор?

— Не знаю, мне сложно судить. Значит, ты думаешь, что камень не забрали?

— Скорее всего, — подтвердила Ксатра. — Когда мы уезжали, племя было в таком состоянии, что спасение святыни — это последнее, на что они стали бы тратить силы.

— Тогда вы двое могли бы добраться до храма и принести камень. Не уверена, что это поможет, но попробовать стоит. Вы ведь не против?

На это Берк задумчиво проговорил:

— Пустыня смертельна, разве нет?

— Да, — ответила старая далла, — но только для тех, кто не умеет встречать ее ветры. Ксатра знает все, что необходимо, и сможет провести вас до храма.

— Тогда мне все равно, — пожал плечами Берк. — После этого, я надеюсь, мы сможем наконец разорвать ритуал?

— А она не сказала? — удивилась далла.

Ксатра съежилась, а Берк обжег ее негодующим взглядом:

— Что ты мне не сказала⁈

Но вместо нее ответила старшая далла:

— Что ритуал можно прервать, только когда между хагас наступает истинное единение.

Ксатра стояла на поляне в лесу и даже в тусклом свете углей было видно, что она красная до самых кончиков заостренных ушей. Бабушка подло отказалась продолжать разговор и быстро выдворила всех обратно, предоставив ей самой разбираться с взбешенным Берком. А он грозно нависал и тихим голосом, в котором клокотала неприкрытая ярость, требовал пояснений.

— Что значит «истинное единение», я тебя спрашиваю⁈

— То и значить! — защищалась Ксатра. — Ты что, слова не понимать?

— Нет уж, поясняй! Как мне от тебя наконец отделаться?

— Да никак!

— Меня такой ответ не устраивает, — рыкнул Берк. — А ну рассказывай, как она это сделала?

— Ты дурак? — не выдержала Ксатра. — Только когда два хагас составлять одно целое, можно оборвать нити арун холбоо!

— И как же они составляют одно целое? — угрожающе вкрадчиво спросил Берк, и Ксатра еще больше залилась румянцем.

— Никак.

— Рассказывай! Ты столько времени морочила мне голову, теперь объясняй.

— Нечего объяснять! — выпалила Ксатра. — Кровь соединять душа и тело. Тебе что, надо рассказать, как мужчина и женщина соединять тело⁈

— Что⁈

Она стояла густо бордовая оттого, что пришлось-таки озвучить то, чего ей всеми силами хотелось избежать. И было непонятно, чего хочется больше: прибить этого непробиваемого истукана или снова запустить пальцы в копну переплетенных бусинами косичек… Ксатра аж подпрыгнула от этой непрошенной мысли.

А Берк возмущенно сопел. От него волнами исходило негодование, перемешанное с досадой и гневом. Кулаки сжимались, и, казалось, он еле сдерживается, чтобы не ударить ее. Потом он резко выдохнул, повернулся к деду, который наблюдал за ссорой с едва заметной улыбкой, и категорично заявил:

— Я с ней никуда не пойду. Иначе убью доро̓гой.

— Кто-то должен пойти. И лучше бы это был ты — вдвоем у вас больше шансов добраться до цели и, главное, вернуться обратно.

— Тогда это будет последнее, о чем ты меня попросишь в отношении нее. Мне плевать на этот ритуал, и на то, какие он дает преимущества. Я не хочу больше никогда о ней слышать.

— Меня это устраивать, — буркнула Ксатра. — Противно видеть твоя рожа.

— О! — фыркнул Берк и повернулся к огню так, что стало хорошо видно щеку с длинным вертикальным шрамом. — Это ты меня таким красавчиком сделала. Любуйся! И расхлебывай свою дурость.

Ксатра насупилась, но промолчала, потому что и возразить, в сущности, было нечего. Всю эту бессмыслицу действительно устроила она и исключительно из-за собственной глупости.

— Ладно, обсудите подробности в дороге, — подытожил дед. — Идите, пока отец тебя не приставил к делу. Тем более что теперь понадобятся опытные разведчики, раз в горах поймали чужаков.

— Он тебе не спустит это с рук второй раз, — уже спокойнее ответил Берк.

— Это моя забота, — возразил дед, — идите.

— Сейчас? — удивилась Ксатра.

Берк смерил ее тяжелым взглядом и тоже спросил:

— Прямо отсюда?

— Да, — подтвердил Кузгун. — Весьма кстати, что вы при оружии. Боюсь, если ты покажешься в деревне, обратно тебя быстро не отпустят.

— Ладно, мне все равно. Чем раньше уйдем, тем быстрее отвяжусь от этой занозы.

— Вот и отлично. Далеко до вашего храма? — обратился старик уже к далле.

— Нет, — покачала головой Ксатра. — От болот три дня на юг, это если быстро.

Пустыня — нити Арун холбоо

Берк размеренно шагал через лес. Сухой лиственный ковер мягко стлался под ноги. Хвойные великаны давно остались позади, а в воздухе все сильнее пахло тяжелой болотной сыростью. Но он не собирался заходить в топи, а намеревался обогнуть их и выйти как раз к тому месту, где к лесам примыкала иссушенная пустыней степь.

Несносная далла не отставала. Ее присутствие раздражало, и в особенности досаждало то, что он сам расслабился за время путешествия с лекарем. Вечерние медитации, которые она практиковала на землях людей, поселили в нем надежду, что вот-вот можно будет провести обратный обряд. И это помогало примириться со своим нелепым положением и необходимостью совместного путешествия. Он даже придумал себе развлечение в виде боевых разминок, через которые сначала собирался побольше разузнать о тайных способностях даллов, но потом незаметно втянулся.

Далла оказалась на редкость искусным воином и раз за разом заставляла его все больше отдаваться процессу. Она умело пользовалась разницей в габаритах, была удивительно изобретательна и не лишена своеобразного воинского юмора, которого он не замечал раньше. Каждый их поединок оказывался непредсказуемым, и далеко не из каждого Берк выходил победителем. И к своему удивлению, через какое-то время он осознал, что ждет этих занятий и, более того, получает от них удовольствие.

Это открытие обескуражило, но он успокаивал себя тем, что виноват нелепый обряд, и как только далла разберется с процедурами, они наконец друг от друга освободятся. А теперь оказалось, что она все это время морочила ему голову, и чтобы разъединиться, им пришлось бы… нет, думать об этом было нелепо.

Он оглянулся на даллу. Ее легкая поступь и выносливость вызывали уважение, а способность раствориться в лесных тенях могла бы сравниться с умениями лучших следопытов.

Другие даллы, те, с кем им приходилось воевать, тоже были хороши̓, когда дело доходило до искусства прятаться, но эта вела себя так, словно чувствовала лес, как ощущал его сам Берк. Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение и объявил, что пора становиться на ночевку.

Выбрав подходящее место, он уселся проверить местность — прикрыл глаза, отпустил мысли, обострил восприятие и слился сознанием с лесным массивом. Внутренний взор раскинулся так широко, что захватило дух, а от размаха закружилась голова: с поразительной точностью и одновременно с высоты птичьего полета предстал живой узор, все его мельчайшие завитки, вплоть до крохотных деталей. Это обескуражило — никогда еще лес не открывался с такой поразительной ясностью и на такую ширину.

Берк вгляделся в переплетение живых нитей на самом краю видимой панорамы, и взгляд мгновенно приблизился, словно он сам оказался там. Нити приобрели очертания: травянисто-зеленые — лесных оленей; ярко-оранжевый огонек лисицы; бурый, словно подернутый дымкой — дремлющий медведь; и даже мыши, что копошились под землей, вились дымчато-серыми тончайшими волосками. Берк снова отдалил взгляд и бегло осмотрел все переплетения — погони нигде не было. Но он на всякий случай проверил свой собственный узор, который должен прикрывать их и отводить глаза смотрящим: на случай, если отец решит предпринять какие-то действия, чтобы наказать его за очередной самовольный уход.

После того, как проверил лес, Берк устроил огонь, поставил запекаться подстреленную птицу и откинулся к стволу, наблюдая за даллой из-под прикрытых ресниц. В оранжевом свете она выглядела старше, чем он привык ее воспринимать: гладкая кожа, тонкий нос с благородной горбинкой, раскосые ярко-зеленые глаза с необычным золотым ободком, красивые губы и высокие скулы. Это было лицо молодой и даже в чем-то привлекательной девушки, но точно не подростка.

Он подумал, что всему виной был, вероятно, ее невысокий рост. Оркины в его племени почти все были рослыми, уступая мужчинам только в комплекции, а далла макушкой едва доходила ему до плеча и отличалась изящным телосложением. После нелепой исповеди об «истинном единении» он стал ловить себя на том, что постоянно возвращался мыслями к этой несуразице и невольно оценивал свою нежеланную спутницу уже с совсем другой точки зрения. И самое странное, что несмотря на все внутренние протесты, находил ее весьма привлекательной.

Когда птица была готова, он разделил ее и после еды устроился спать, не заботясь о дежурствах.

На следующий день они шли, не останавливаясь, и к вечеру лес заметно поредел и обмельчал, уступив место крупному кустарнику. Чтобы не ночевать на открытом пространстве, Берк скомандовал остановку пораньше, а на утро, когда лес закончился, с трудом поборол внутреннее раздражение и передал командование далле.

Поначалу девчонка осторожничала, пряталась за холмами и внимательно оглядывала желто-оранжевые травяные просторы, но чем дальше на юг они забирались, тем суше становилась местность, и тем уверенней она двигалась вперед. Берк же молча шел позади, однако его не оставляло беспокойство — за весь день им не встретилось ни одного водоема или источника, а свои запасы к вечеру почти закончились.

Когда солнце опустилось к горизонту, далла стала что-то целенаправленно выискивать, и вскоре заметила между двумя холмами странный серебряный отблеск. А когда они приблизились, Берк встревожился еще больше — на кустах висел хищный серебряный иней.

Степная язва.

— Это опасно, — чуть ли не впервые с начала похода заговорил он.

— Нет, — спокойно ответила далла, — опасно для тех, кто не уметь с ним обращаться.

— И ты умеешь? — хмыкнул Берк.

— В моем роду это все уметь, даже дети.

— Что это? — не удержался он.

— Поцелуй пустыни. То, что убивать того ребенка летом.

— Но он выглядит иначе.

— Пустыня приносить ветры. Когда в них много солнечное пламя, оно оседать на растения, иногда животные. А когда пламени чуть-чуть, на коже оставаться ожоги. Как у того мальчика.

— И что ты будешь делать?

— Смотри. — Ксатра смерила его лукавым взглядом, и Берк отчего-то смутился.

Чтобы скрыть замешательство, он хмуро скрестил на груди руки и застыл в молчании. А Ксатра села на песок перед усыпанным серебром кустарником и протянула руку к веткам. Вдруг ближайший осколок задрожал и рассыпался серебряной пылью. Она подставила вторую ладонь, словно собирала воду, и сразу несколько острых шипов раскрошились, перетекли в ладони и оттуда взвились мерцающим серебряным облаком.

Берк опасливо отошел. А далла сидела, окруженная мерцанием, и мечтательно улыбалась, словно занималась каким-то приятным делом. Все больше осколков расщеплялись и вливались в этот хоровод, и когда блестящий вихрь почти укрыл ее от глаз, она вскинула руки, и пыль из белоснежной стала золотой и рассеялась по земле. И там, где песка коснулись золотые частицы, вдруг начала расти трава — сочная и душистая, будто они не были посреди пустыни, да еще поздней осенью. Ксатра снова протянула руки к облепленным инеем веткам и зачерпнула еще белой пыльцы и, когда та стала золотой, выплеснула под корни кустарника. И снова Берк поразился: повинуясь неведомой силе, земля слегка просела, и среди травы забил прозрачный источник.

Ксатра зачерпнула воды и с удовольствием ополоснула лицо, а затем обернулась и обезоруживающе улыбнулась:

— У меня нет лук. Найдешь нам птицу? Я пока сделать огонь.

Берк в замешательстве развернулся и углубился в песчаные барханы. Было неожиданно видеть даллу… такой. Он привык видеть в ней пленницу, строптивую девчонку, партнера по поединкам, но уж никак не степного оракула. Сразу вспомнились рассказы старика Кузгуна о разделении племен на следопытов, воинов и оракулов. Вот только, если воины всегда были на виду и не давали спокойной жизни, то оракулы, наоборот, многие столетия не показывались никому на глаза и казались скорее вымышленным народом. А тут его несносная пленная не просто объявляет себя дочерью Солнца, а делает нечто необъяснимое, наподобие того, как они летом излечили Сансара вдвоем с лекарем. Но только тогда Берк приписал эту заслугу скорее лекарю, чем ей. Уж больно невероятной казалась ее история, а он был слишком зол на тот момент. Здесь же пенять было не на кого, поэтому оставалось только признать, что далла и правда та, за кого себя выдает.

Он потер лицо руками. Все слишком запутывалось. Эта хрупкая, гордая девушка, оказалась куда сложнее, чем он полагал после ее безрассудного поступка под злополучным вязом. Но думать об этом не хотелось — неизвестно, куда могли бы завести такие мысли.

Вскоре ему попалась стайка спящих голенастых птиц, и, подстрелив одну, он вернулся обратно к кустарнику, где далла уже соорудила чудно̓й костер. Она сложила шалашиком тонкие ветки — те, на которых еще оставался серебристый иней, — и зажгла под ними пучки сухой травы. К его удивлению, эта конструкция вполне уверенно горела, при том, что давала минимум пламени, а тепла столько же, сколько хорошие древесные поленья. Он пригляделся повнимательнее — оказалось, что огонь питался не само̓й древесиной, а острыми кристаллами степной язвы — поцелуй пустыни, как назвала его далла.

Они срубили несколько чистых прутьев, разделали увесистую птицу и разместили мясо над огнем. И когда в воздухе разлился умопомрачительный аромат, Берк все-таки не удержался и спросил:

— Расскажи, как ты попала в племя волков?

— Что, передумал прибить меня доро̓гой? — ехидно поинтересовалась Ксатра.

— Еще нет, — хмыкнул Берк, — но я-то думал, что ты там добровольно, а из того, что я услышал в серых равнинах, выходит, что ты действительно пленница.

— Я уже говорить летом, я — заложница. Ты только что видел, что я сделать с поцелуй пустыни. И это так — забава по сравнению с тем, что делать старшие из нашего рода. Когда в мои земли случиться беда, нам стало некуда идти, и отец решил торговаться с ардар волков. Но тот затребовать меня себе в невесты, чтобы его… — она передернула плечами, — и мои… дети тоже так уметь. И я не иметь права возражать, потому что тогда мое племя, те, кто быть в живых, умрут под мечи его воинов.

Берк помолчал, глядя в огонь, и неожиданно сказал:

— Ты кажешься другой здесь, в пустыне.

— Я дома, — просто ответила Ксатра. — Я любить эти земли и очень скучать. Ну а ты? Почему больше не хочешь убивать меня?

— Похоже, твоя бабка все-таки права, — неохотно признался Берк. — Мои способности усиливаются. Такими возможностями не разбрасываются. — Он почесал вертикальный шрам на щеке и поспешно добавил: — Но это не значит, что мы с тобой станем подружками.

— Упаси боги от таких подружек, — улыбнулась Ксатра.

Берк улыбнулся в ответ и протянул ей прутик с толстой птичьей ногой. Под зажаристой корочкой сочно шкворчал маслянистый жирок, а запах был такой, что в животе немедленно громогласно заурчало.

Ксатра благодарно приняла мясо и с удовольствием вгрызлась в горячую сочную мякоть. По рукам и подбородку побежал сок. Берк тоже не стал отказывать себе в удовольствии. И когда они закончили, от птицы осталась только кучка гладких косточек, а животы наполнились блаженной сытой тяжестью. Преодолевая сонливость, он спросил:

— Здесь не надо караулить?

— Кому мы здесь нужный? — лениво проговорила Ксатра. — Вода нет на три дня назад. Никто, кроме нас, не уметь тут выживать.

Она с наслаждением растянулась на душистой траве и закинула руки за голову. Берк не удержался и сделал то же самое. Над ними выгнулось бархатисто-черное небо, усыпанное колючими зимними звездами. Казалось почти невероятным вот так запросто лежать и глазеть в никуда. Прошло слишком много времени с тех пор, когда он мог позволить себе быть настолько беспечным.

Он потянулся и широко зевнул.

— Тогда, если нас найдут, виновата будешь ты.

— Я им передать, — зевнула Ксатра.

Когда они проснулись, странный костер все еще горел, но количество инея заметно сократилось. А трава по краям поляны пожелтела и начала скручиваться в ломкие коричневые трубочки. Родник тоже обмелел. Его едва хватило, чтобы наполнить бурдюки в дорогу.

— Почему все сохнет? — удивился Берк.

— Это пустыня, — пожала плечами Ксатра. — Солнечное пламя давать траве силы и поднимать вода из-под земли, но я брать совсем мало, только чтобы хватить для нас. Сейчас все возвращается, как было.

На это Берк пожал плечами, и они снова двинулись в путь. Очень скоро бесплодная рыжая почва сменилась мягким ползучим песком, в котором вязли ноги. Перестали попадаться даже редкая жесткая трава и кривоватые колючие кустарники. Изредка из земли торчали изъеденные песком и ветрами застарелые пеньки, бывшие когда-то растениями. Иногда — выбеленные кости некрупных копытных и птиц. Солнце нестерпимо светило, при этом дул пронизывающий холодный ветер, а температура держалась ниже точки замерзания — капли влаги, которые оставались на горлышках бурдюков после коротких остановок, быстро замерзали в тонкую хрустящую корочку.

Еще с утра, когда они только вышли, Ксатра распорядилась раздобыть птицу, и теперь становилось понятно — зачем. В этом иссушенном, мертвом краю не водилось даже мелкой живности. Очень редко они замечали высоко в бесцветном небе силуэты хищных птиц, но для охоты они не годились. Поэтому Берк так и нес весь день птичью тушку притороченной к поясу.

Ближе к вечеру ветер усилился, и по земле поползла песчаная поземка. Ксатра занервничала и принялась что-то высматривать в пыльном горизонте.

— Что-то не так? — не выдержал Берк.

— Да, — коротко ответила далла, — надо укрытие. Ищи скалы.

— Здесь нет скал, — нахмурился Берк, — только песок. Чего ты опасаешься?

— Они есть. Под песок и торчат… — она похлопала себя по голове, — макушки. Ищи. С такой ветер приходить поцелуй пустыни.

Она указала на струящийся под ногами песок и добавила:

— Укрываться можно только за камни.

— Твоя бабка говорила, что ты все умеешь, — раздраженно заметил Берк. — Нам что, тут помереть, если камни не найдем?

— Она… приукрасить. — Ксатра смутилась. — Она не учить меня практика — это невозможно в безмолвные равнины.

— И что теперь⁈

— Ищи камни и не отвлекайся.

Берк фыркнул, но принялся так же, как и Ксатра, осматривать горизонт. Когда солнце скрылось, ветер усилился настолько, что песок уже не струился по земле, а пыльными клубами несся навстречу, мешая разглядеть хоть что-то. На ночевку не остановились, хотя с приходом темноты стало невозможно разобрать что-либо за густой пыльной завесой.

— Мы потеряемся, — отплевывая песок, крикнул Берк, но шипение ветра поглотило слова.

— Держись рядом! Надо найти камни!

Ксатра остановилась, оторвала лоскут от длинной шерстяной рубахи, которую носила под курткой и обмотала лицо. Подождала, пока Берк тоже обмотал лицо куском своей рубахи, и двинулась дальше. Берк рядом с ней, рука на плече. Песок забивался в глаза; под одежду; трепал волосы. Идти было почти невозможно, но Ксатра не останавливалась.

Вдруг в монотонном шипении ветра послышался отрывистый треск и невдалеке что-то сверкнуло, словно молния, только вдоль земли.

— Возьмись за пояс! — прокричала Ксатра. — Надо встречать ветры.

Он перехватил ее за пояс.

А далла широко развела руки и на чуть согнутых ногах, словно собиралась ловить шаловливого ребенка, пошла вперед. Справа за барханом снова протрещало и разлилось холодное зарево. Ксатра развернулась. В этот момент песок прошило разветвлённой белой молнией, и на склоне растеклось блестящее расплавленное пятнышко. Зарница вынырнула из песчаной гряды и разлилась по поверхности. Шипящие отростки устремились во все стороны. Ксатра присела, между руками вспыхнул золотой щит и одним концом вошел в землю прямо перед ломкой белоснежной змеей. Странная зарница обтекла золотую стену и устремилась в стороны. Вошла в песок за спиной, оставив несколько расплавленных потеков, и полыхнула за следующим барханом. Снова стало темно. Ксатра погасила золотой щит.

Они побрели дальше сквозь завывающий мрак. Переставляли ноги и тревожно ожидали угрожающего треска. Но зарницы больше не приходили. Только клубилась хищная, жалящая тьма. Время остановилось, и казалось, что их поглотили эти ревущие пески: все вокруг смешалось, сжалось до пятачка под ногами, а за пределами бесновалась жадная бездна.

Берк одной рукой крепко сжимал ремень Ксатры, другой локтем прикрывал глаза. А далла мучительно щурилась, пытаясь в темноте предугадать появление зарниц. Вдруг прямо перед ними из песка выскочила молния. Ксатра неловко вскинула щит, отсекла белое ответвление, оступилась, потеряла защиту. Молния извернулась, расщепилась, ударила с двух сторон. Ксатра раскинула руки, барьер снова вспыхнул и раздался вширь. Одна молния скользнула по поверхности и ушла в сторону, а вторая ткнулась в золото, разветвилась и снова устремилась Ксатре за спину. Далла неловко взмахнула руками, отбила щитом белый отросток. Песок под ногами поехал, и они с Берком покатились вниз с невидимого в темноте бархана.

Он обхватил ее, прижал. Тьма закружилась. Все в голове смешалось. Песок забился в глаза, повязки слетели, рот и нос залепило. Внезапно их протащило по твердой поверхности. Больно приложило боками; головой; и вдруг бросило вниз, смачно шмякнув о что-то жесткое и угловатое.

Из легких вышибло воздух, а перед глазами брызнули искры. Но Ксатра, не дав себе передышку, вывернулась из объятий Берка и ощупала поверхность: перед ними, под ними и немного сверху коротким козырьком нависал камень.

— Прижимайся спиной! — скомандовала она.

Берк молча повиновался. Ксатра пинком раскинула его ноги и плюхнулась впереди, плотнее придавив к камню. В тот же миг поднялся щит. Берк едва успел поджать колени. Тонкий золотой купол повис прямо перед ними, отрезав от бушующей темноты. И почти сразу в него ткнулась еще одна зарница. Скользнула и ушла в сторону.

Ксатра держала руки перед собой и не отпускала преграду. Берк чувствовал, как напряжена ее спина. Вспыхнула еще одна зарница, сбежала с козырька и, шипя, утекла в песок. От этого стремительного прикосновения, тело Ксатры болезненно напряглось, но руки не дрогнули. Она словно застыла, и сама обратилась в камень, под которым они нашли укрытие. А хрупкий мерцающий заслон надежно укрыл их от смертоносных ветров пустыни.

После этой зарницы она встретила следующую. И следующую. И следующую… принимая их все без единого звука. Только с каждым разом мышцы сводило все сильнее. А когда руки начали дрожать, Берк обхватил ее и подставил свои руки под локти. Она, казалось, не заметила — так и сидела, закусив губу и глядя в пространство, доступное только ей. По пыльным щекам пролегли мокрые дорожки.

Когда тьма из непроглядно-черной стала мутно-бордовой, возвещая начавшийся где-то в другом мире рассвет, Ксатра все еще держала золотой щит, сильно побледневший, но по-прежнему отражавший редкие зарницы. Ее собственное лицо словно бы тоже истончилось и стало похоже на маску, а изящные кисти рук стали походить на хрусталь.

И только когда ветер успокоился и стало видно ближайшие барханы, она наконец отпустила купол и уронила обессилевшие руки. Сведенная судорогой спина расслабилась, и она с болезненным стоном обмякла.

Берк подхватил ее, осторожно устроил у себя на груди, и сам откинулся к стене, с трудом распрямив затекшие ноги. Ксатра пробормотала что-то на своем наречии и мгновенно провалилась в сон. А Берк с каким-то новым чувством оглядел ее изможденное лицо — все встало на свои места. Перед ним больше не была заносчивая и глупая выскочка. За бравадой и колкостями он разглядел девушку — стойкую и отважную. Она не побоялась наступить на свою гордость, чтобы спасти жизни родных, а сегодня не сдалась и спасла их двоих.

Он почесал плечом щеку — ту, где теперь красовался след их первой встречи, и снова посмотрел на спящую даллу — злости больше не было; вместо нее пришло уважение и следом… желание. Не то, от которого разгорается тело, а то, с которым хочется подарить нежность. Повинуясь неожиданному порыву, он заправил за ухо кудрявую темно-медную прядь, обнял прильнувшую в забытьи даллу и прикрыл глаза, наслаждаясь теплом и непривычным уютом этой невольной близости.

Вскоре и его сморило в сон.

Ксатра медленно возвращалась в сознание. Напряжение прошедшей ночи вытянуло все силы. Она с трудом помнила, как закончилась песчаная буря. Единственное, что плыло в памяти, — это нескончаемые зарницы, которые словно притягивало к золотистому куполу. И боль в руках, которые она не могла расслабить ни на секунду. Бабушка говорила, что нельзя держать щит слишком долго — это изнуряет. Но разве у нее был выбор?

Нет. Без этого их бы давно испепелило. Поэтому она просто держала барьер и не отпустила его, даже когда руки начали гореть огнем, а в глазах потемнело. Она припомнила, что где-то в середине этой нескончаемой круговерти Берк подставил свои руки ей под локти. Кажется… Затем припомнила, что, когда буря закончилась, неведомая сила подхватила ее и уложила на что-то теплое и пахнущее лесом. Она медленно соединила в голове первое и второе и, с трудом разлепив глаза, уставилась на кожаную шнуровку прямо перед своим лицом. Пару раз моргнула, чтобы убедиться, что это именно та шнуровка, о которой она подумала, и неуверенно подняла взгляд.

Чуть сверху, на расстоянии меньше ладони, над ней был подбородок Берка. Так близко, что она разглядела морщинки около губ и розовый кончик того самого шрама на левой щеке. Нестерпимо захотелось коснуться этой гладкой смуглой кожи. Она сглотнула и перевела взгляд выше: глаза цвета темной меди смотрели на нее с добродушным лукавством.

Ксатра замерла. И вдруг с изумлением ощутила тяжесть его руки на талии… его тепло… дыхание… и это было слишком приятно, чтобы признаться даже самой себе. В голове застучало, а мысли все перепутались.

Берк беззлобно улыбнулся:

— Выспалась, песчаный оракул?

Ксатра была так близко, что заметила, как блеснули в этой улыбке ровные зубы и небольшие верхние клыки, но слов не разобрала.

— Есть будешь? — деловито спросил Берк.

Она кивнула.

— Встать можешь?

Она снова кивнула и не двинулась с места.

— А хочешь? — широко ухмыльнулся орк.

Ксатра вздрогнула и залилась румянцем; поспешно выбралась из уютного тепла его тела и отодвинулась на безопасное расстояние. Спине стало холодно. А сердце трепыхалось где-то около горла. Безумно хотелось снова завернуться в это тепло.

— Ну так что насчет еды? — осведомился Берк и потряс вчерашней птичьей тушкой. — Сделаешь нам огонь?

Она почесала засыпанную песком голову и с удивлением обнаружила, что мелкие пряди заправлены за ухо. Вопросительно взглянула на Берка, но тот сделал вид, что не заметил, и Ксатра подумала, что прямо сейчас были дела поважнее — позаботиться о еде и раздобыть воду. А заодно прогуляться и развеять сумбур в мыслях.

Она похлопала по штанам, в ответ взвилось пыльное облачко, покружило, потревоженное ее движением, и осело обратно на одежду. Ксатра махнула рукой и, стараясь не смотреть на Берка, проговорила:

— Пойду за топливо.

Когда она выбралась из небольшого каменного алькова, послужившего им ночным укрытием, оказалось, что стоит поздний день. А грот, где они укрылись, — это не больше, чем крохотный каменный лоб (высотой ей всего по грудь) с изъеденным ветрами углублением, из которого как раз выбирался Берк, непонятно как вообще там уместившийся. Орк выполз и с удовольствием потянулся. Ксатре даже показалось, что она услышала, как захрустели его суставы.

Она огляделась и побрела наугад, высматривая в песке ветки и старые кости, на которых мог осесть поцелуй пустыни. Однообразные барханы длинными желто-оранжевыми грядами расчертили бесконечный безжизненный пейзаж. Сероватое небо высоко подняло прозрачный купол, а белое солнце ослепительным шаром висело на полпути к горизонту.

Ксатра пнула песчаную верхушку, и ветер унес рыжеватое облачко. Из головы не шло их нечаянное объятье и желания, которые оно всколыхнуло. Она похлопала себя по щекам и пару раз глубоко вдохнула, чтобы разогнать непрошенные мысли. Помогло слабо.

Когда она вернулась, мясо уже было разделано. Она положила куски прямо на камень, соорудила из части принесенных палочек импровизированный очаг и неуловимым движением затеплила на серебристом инее низкое ровное пламя. А из оставшихся палок собрала поцелуй пустыни и так же, как накануне, возродила между дюнами небольшой источник. Они с Берком быстро наполнили бурдюки и успели ополоснуть лица и напиться, прежде чем вода ушла обратно в песок.

— Какие планы? — осведомился Берк, после того как они поели.

— Какие вчера, — пожала плечами Ксатра. — Мы еще не найти, за чем ходить.

— Надеюсь, такие приключения здесь не каждую ночь?

Он неопределенно махнул в сторону каменного укрытия.

— Нет. Не так часто.

— Тогда не будем терять время.

Они поднялись и снова пошли на юг. Когда солнце скрылось за горизонтом, Ксатра не стала останавливаться. Высокие звезды высеребрили поверхность укрупнившихся песчаных дюн, и этого было достаточно, чтобы продвигаться в нужном направлении. Вскоре им стали попадаться небольшие каменные нагромождения, которые по мере продвижения разрастались все выше. Через некоторое время песок сменился скалистым лабиринтом, и Ксатра скомандовала остановку, но, тревожимая неясным беспокойством, огонь разводить не стала, хотя лабиринт оставался спокойным. Она осмотрелась, и, не приметив ничего настораживающего, свернулась калачиком.

Было холодно. Зубы стучали так громко, что ей даже показалось, будто она слышит их эхо.

Внезапно она почувствовала, что Берк улегся позади, и на талию опустилась рука. Спине стало теплее, но зубы по-прежнему выплясывали свой безумный танец.

Вдруг он уткнулся ей в шею и тихонько выдохнул.

По телу пробежала совсем другая дрожь.

— Не делай так, — с трудом возразила Ксатра.

— Почему? — Он тронул губами кожу, и Ксатра сбилась с дыхания.

А он, едва касаясь, скользнул вдоль жилки и прошептал:

— Ты забываешь, — дыхание обожгло кожу, — я знаю, что в твоей голове…

Ксатра зажмурилась. В ушах зашумело. От его тепла и запаха мысли в голове заметались. Непреодолимо хотелось уступить и признать то, что уже давно подсказывало ей собственное тело. Но упрямство взяло верх:

— Потому что я не хочу.

Голос подвел. Она и сама поняла, что звучит неубедительно.

— Врешь, — прошептал Берк, зарываясь носом ей под воротник.

Ксатра охнула. Щеки запульсировали от прихлынувшей крови. Дыхание потяжелело.

А он прижался теснее. Тепло его прикосновений томной дрожью сбежало по позвоночнику и откликнулось внизу живота. Упрямство рассы̓палось, как горсть песка на ветру… Она шумно выдохнула и выгнулась назад, открывая шею навстречу поцелуям. Берк тягучим, медленным движением скользнул вдоль нежной кожи и нашел в темноте ее губы. Возражений не осталось. Она обернулась. Обхватила шею. Запустила пальцы в мелкие косички и, забыв обо всем, ответила на поцелуй.

Мир заполнил запах свежей листвы и восторг, с которым тело откликалось на желанную близость…

Вдруг ночь прорезал сухой отчетливый стук камешка, сорвавшегося откуда-то сверху. Он простучал по угловатым выступам лабиринта и укатился далеко по проходу.

Берк и Ксатра мгновенно оказались на ногах. Уже с оружием, но оба слегка растерянные и все еще мыслями в том процессе, который так неожиданно прервался. Сверху прошуршало. Осы̓пался песок. Что-то блеснуло в расщелине, и снова стихло.

Они встали спина к спине, внимательно осматривая верхушки окружавших их скал. Внезапно из расщелины метнулось серебристое многоногое тельце. Проскочило по проходу и скрылось за поворотом.

— Что за дрянь? — пробормотал Берк.

Ксатра пожала плечами и осторожно направилась в ту сторону, куда убежало создание. Она добралась до поворота и выглянула — никого. В сером предутреннем свете коридор, который образовывали каменистые нагромождения, казался абсолютно пустым. Она махнула рукой Берку, и они осторожно двинулись дальше, внимательно оглядывая скалистые верхушки.

Вдруг из боковой щели выскочило то самое существо, похожее на насекомое-переростка. Размером чуть меньше волка, гладкое, блестящее, с угловатыми тонкими ножками. Оно засуетилось, забежало в слепое ответвление, заметалось по стенам, источая густую дурно-пахнущую жидкость, которая капала на камни и оставляла грязные потеки.

Берк выхватил из-за спины нож и точным броском вогнал существу между пластинами. То коротко пискнуло и скатилось со стены вниз. Пару раз дернуло конечностями и затихло. Из раны лилось что-то черное и густое, а вонючая жижа, которой оно запачкало камни, все еще сочилась между пластинами. Берк вытащил нож и тщательно оттер его песком.

— Что это? — спросил он у Ксатры.

— Не знаю, — покачала головой далла. — Наверняка тот муукхай, о которых говорить бабушка. Я никогда такого не видеть.

— Старая далла говорила, что они напали на богиню в храме. Далеко до него отсюда?

— Должно быть близко. После этот лабиринт будет песчаное озеро, и там — храм.

Забытые связи

Ксатра и Берк стояли в тени нависающего камня и с недоумением разглядывали открывшуюся панораму: вместо песчаного озера, которое помнила Ксатра, перед ними возвышалась масса непонятных блестящих напластований. Они вываливались откуда-то сверху, прямо из небосвода, и застывшей, ноздреватой отрыжкой стекали к земле. А наверху, словно за мутным стеклом, в пустоту отходила похожая масса. И в том месте, где они соединялись, прямо по небу расплывался бордовый нарыв, как будто это образование проткнуло невидимый купол и вытекло в их мир из пустоты.

— Где, говоришь, твой храм? — негромко спросил Берк.

— Прямо там, — Ксатра указала на оплывшую гору. — Был…

По глянцевой поверхности сновали те самые серебристые создания. Они суетились, забегали в черные ноздри ходов и появлялись из ниоткуда.

— Они не кажутся опасными. — Берк внимательно наблюдал за бессмысленными и, казалось бы, хаотичными движениями муукхаев. — Может, пробраться внутрь?

Ксатра смерила его оценивающим взглядом и с сомнением покачала головой:

— Я — возможно, ты — нет.

Берк тоже оглядел сначала ее, потом прикинул размер отверстий и вынужденно согласился:

— Тогда я мог бы отвлекать их снаружи.

Вдруг внутри горы послышался низкий рокот. Вся колонна мелко завибрировала, и в тот же момент изо всех отверстий побежали муукхайи. Они хлынули многоногой суетливой волной, словно что-то внутри напугало их. А колонну продолжало трясти. По одной стороне пошли крупные трещины, и из них наружу падали целые куски, будто бы там изнутри перла какая-то новая сила. Осколками давило зазевавшихся тварей, но раздавленных поглощала лавина новых — тех, кто выбегал из обрушающихся коридоров.

Послышался тяжелый удар, и прямо возле поверхности одна из стен выгнулась наружу. Еще удар. Посыпались куски. Со следующим ударом осколки брызнули во все стороны, и из пролома показались огромные острые копья. Сквозь пыль ничего не удавалось рассмотреть, только эти пики, которые крошили стену и сокрушительными ударами били в землю. Потом пики воткнулись в песчаную почву до половины и будто бы потащили что-то за собой. Показалась еще одна пара пик. Она воткнулась в землю, первые передвинулись и воткнулись дальше. И снова потянули что-то из разрушающегося прохода. И вдруг показалась еще одна пара пик, все шесть одновременно пришли в движение и из дыры вылезло новое существо. Длинное гибкое тело, усаженное шипами, плотно сидело на шести коленчатых ногах, которые оканчивались теми самыми острыми пиками. Тварь встряхнулась и вытянулась из дыры целиком. Поджарое тело оканчивалось усыпанным лезвиями хвостом. Она подняла передние ноги, издала высокий писк, от которого заложило в ушах, и обрушилась на зазевавшегося муукхая. Быстро разодрала и сожрала останки. А из прохода уже показалась следующая. Она пролезла в дыру, поводила боками, расширяя пролом, и уступила место следующей.

Берк знаками приказал отходить, и они с Ксатрой медленно попятились. В это время со спины дунуло ветром. Твари насторожились. Повернулись в их сторону и защелкали тяжелыми жвалами. Снова дохнуло ветерком, и твари, припав на все ноги, угрожающе зашипели.

— Быстро! — скомандовал Берк.

Они рванули в лабиринт. Одна из тварей кинулась следом. Они свернули в боковое ответвление, и тварь пронеслась мимо. Быстро сообразила, развернулась по крутой дуге, выбив каменные брызги, и проскочила в ту же трещину. Стремительным серебром метнулась к беглецам и прямо по вертикальной стене обогнала и спрыгнула, перерезав путь. Берк кинул нож. Тварь махнула ногой, и металл с жалобным треньком отлетел в сторону. Тварь зашипела и нетерпеливо взрыла камни.

Вблизи чудовище казалось огромным. Оно возносилось на своих длинных суставчатых ногах, а тело, некрупное само по себе, выглядело массивным из-за длинных острых шипов. Тварь ударила передней парой ног. Ксатра и Берк отскочили. Тварь атаковала. Хлестнула хвостом, выбила камни, ослепив Ксатру, и бросилась всем весом. Берк с размаху всадил топор в серебристое брюхо… думал, что всадил. Топор отскочил от гладкой поверхности, отдачей вывернуло кисть, и лезвие едва не воткнулось ему самому в ногу.

Чудовище зашипело и со злостью забило хвостом о камни, поливая даллу градом осколков. Ксатра сжалась, глаза заволокло пылью. Тварь топталась прямо над ней, но так же, как и она, ослепленная пылью, била острыми ногами в пустоту. Вдруг Берк поднырнул ей под брюхо, сцапал Ксатру за шиворот, выволок в сторону и успел юркнуть за каменный выступ. Оттуда что есть сил они рванули по проходу, петляя и избегая прямых коридоров.

Внезапно за одним из поворотов Ксатра на всем ходу влетела во что-то мягкое. Столкнулась, сбила это что-то и вместе с ним покатилась по камням, больно обдирая лицо и руки, так и не выпустившие меча. Сообразив, где верх, где низ, она ловко извернулась и, не останавливая движение, вспрыгнула на ноги. Берк уже летел к непонятной кучке тряпья, занося топор. Ксатра нацелила меч. И вдруг фигура зашевелилась, и показался резной набалдашник деревянного посоха. Ксатра крикнула, бесстрашно нырнула под топор и отвела лезвие в сторону.

— Сдурела⁈ — рявкнул Берк.

— Я знаю, кто это! Не трогай!

Берк сграбастал тряпье, будто бы там внутри не было никого живого, и отволок в сторону, под укрытие камней.

— Объясняй!

Вместо ответа Ксатра присела и разгребла старые, истрепанные ветрами тряпки. Появилась сухая узловая рука, которая сжимала отполированный до блеска деревянный посох с набалдашником в форме головы птицы. А вслед за рукой показался лысый, обтянутый старческой кожей череп и, наконец, морщинистое, худое лицо старого далла. На хищном горбоносом лице сверкнули зеленые, не по возрасту яркие глаза со знакомым золотым ободом. Он вскинул свободную руку и сложил замысловатый жест, но Ксатра успела раньше:

— Дед, стой! — выкрикнула на своем и перехватила стариковскую кисть.

Старик уставился на «внучку». Но потом озадаченно вгляделся в знакомые повзрослевшие черты и, распознав, ахнул. Ксатра выдохнула с облегчением, а дед с неожиданным проворством шмыгнул вперед и сжал ее в объятьях.

— Ты что здесь делаешь, Огонек? — спросил он по-далльи.

— Потом, дед, надо уходить.

Словно подтверждая ее слова, из соседнего ответвления послышалось шипение и перестук шести тяжелых ног. Ксатра махнула рукой, но дед только покачал головой и задрал обтрепанную штанину: из-под лохмотьев торчала серая, сожжённая ветром пустыни кость голени, а ступни и вовсе не было.

— Это скоро меня прикончит, — покачал головой дед, — так что выбирайтесь, а я знаю, чем их отвлечь.

— Отвлеки и пошли вместе. Я знаю, кто это остановит. — Она кивнула на ногу.

Дед недоуменно вскинул глаза.

— Давай, дед, — поторопила его Ксатра. — Потом объясню, нет времени.

Старик посмотрел на нее, на Берка и, приняв решение, махнул сухонькой ладошкой:

— Ладно, выведу вас короткой дорогой, потом распрощаемся.

Он поднялся, тяжело опираясь на посох, и в этот момент перед ними выскочил шипастый монстр. Дед замысловато взмахнул свободной рукой, выдул через кулак золотую пыльцу, и пространство вдруг поблекло и посерело, а тварь растерянно закрутилась, словно внезапно перестала их видеть. Ксатра и Берк сжимали оружие, а дед преспокойно опирался на посох и с легкой улыбкой наблюдал за их замешательством.

— Что, у волков не учат таким фокусам? — по-далльи спросил он, и Ксатра отрицательно покачала головой. — Так я и думал. Ладно, пошли.

Он, как ни в чем не бывало, повернулся к чудовищу спиной и побрел прямо сквозь камни. Ксатра с Берком переглянулись и пошли следом.

Следующий час дед ковылял, произвольно меняя направления. Он то шел вдоль коридоров, по которым иногда проносились мелкие муукхайи, а пару раз они даже видели шипастых, то сворачивал и погружался прямо в тело камней. Изредка они выныривали в желтоватое пространство настоящих каменных ходов, но потом снова оказывались в сером безвременье. А потом неожиданно вынырнули из очередного камня, сделали пару поворотов и сами не заметили, как оказались посреди знакомого пустынного ландшафта — желто-коричневого и выстуженного морозным ветром.

— Ну… вы в безопасности. Пойду я, — пробормотал старик и поднял руку в замысловатом жесте.

Ксатра ухватила его за кисть и умоляюще проговорила:

— Дед, я правда знаю, кто тебе поможет. Пойдем?

— Милая, — вздохнул старик, — я десять лет назад не пошел к волкам. Не пойду и сейчас.

— Но мы не пойдем к волкам. Я больше не их заложница. — Она перешла на язык Агрия и обратилась уже к Берку: — Мы ведь можем отводить его в селение, чтобы лекарь осмотреть?

Орк с сомнением покачал головой:

— Мне не кажется это хорошей идеей.

— Вот видишь, — ответил дед на Агрия, но с сильным акцентом, — твой зеленый спутник тоже думает, что это плохая идея.

— Нет, хорошая! И он не зеленый! — возразила Ксатра.

— А какой? — с улыбкой спросил старик.

Ксатра оглянулась на Берка — смуглое лицо и руки явно отливали в темную благородную зелень.

— Да какая разница? — смутилась она. — Главное, что я знать человека…

— Человека⁈

— Нет. Не совсем. Это Шэнэ Унсээн. И… я отведу тебя к бабушке, — пустила в ход последний аргумент.

— Она жива? — мгновенно загорелся старик.

— Мы не можем отвести его в селение, — вставил Берк. — К тому же он не дойдет, а нам надо спешить. Я должен рассказать о том, что мы нашли.

— Он лучше про это рассказать! — не отступалась Ксатра. — Дед, ты же знаешь, что это за твари?

— Ну… мелкие — да.

— Вот видишь? — Ксатра обернулась к Берку.

— Но он все равно не может идти.

— Дед, как ты делать короткую дорогу? Ты можешь опять?

— Могу, — кивнул старик, — но, чтобы получилось, надо хорошо знать, куда иди, потому что часть пути я иду по безмолвным равнинам — вслепую.

Ксатра умоляюще обернулась к Берку.

— Нет, — отрицательно покачал головой тот. — Я не могу показать чужаку дорогу к поселению. Пусть доставит нас на север, где болота подступают к степям. А дальше будет Кузгун решать.

Вигмар, взлохмаченный и уставший, снова сидел в полутемной землянке, освещенной единственным факелом, куда его выдернули прямо из постели. Три дня назад сюда притащили двоих разведчиков, захваченных в ущелье. Их небольшой отряд покалечил и едва не разбил разведывательный отряд орков. Двое с тяжелыми арбалетами били прицельно: тяжелые металлические болты с легкостью пробивали доспех лесных воинов, но требовали времени для перезарядки. Поэтому двое других не давали оркам подняться из-за укрытий и осыпа̓ли более легкими, но оттого не менее опасными болтами из замысловатых скорострельных устройств.

И только когда орки хитростью подобрались к работающим как единый организм четверым стрелкам и навязали ближний бой, двоих все-таки удалось взять живыми. Их привели в деревню и заперли в крохотной, врытой в землю темнице, куда в течение следующих двух дней то и дело притаскивали Вигмара и заставляли задавать одни и те же вопросы. Пленники разговаривать не хотели, поэтому сначала дознаватели орков убеждали их силой, а когда это не сработало, накачали бедолаг особыми отварами старика Кузгуна, которые развязывали даже самые упрямые языки.

Оказалось, что император до того был взбешен дерзким побегом Вигмара и Ягори, что отправил на поиски большой, в несколько сотен, вооруженный до зубов отряд отборных воинов. И с ними же послали некоего знатного отпрыска.

В подтверждение этих слов разведчики орков принесли информацию, что иноземцы уже закрепились на развилке горного перевала. А в стычке с даллами, которые тоже оказались недовольны новым соседством, даллы откатились назад под градом тяжелых металлических болтов. В ущелье, ведущем к лесам орков, также было замечено несколько вооруженных групп, но по приказу вождя Седира в стычки больше не вступали, только наблюдали. И когда даллы накатили на несговорчивых новичков в следующий раз — уже куда более подготовленные и многочисленные, орки воспользовались неразберихой и выкрали высокопоставленного посланника императора.

И вот сегодня в коморке сидел новый пленник, увы, слишком хорошо знакомый Вигмару. И он, в отличие от тех двоих, не испытывал ни малейшей робости в присутствии Седира и его правой руки — здоровенного орка, изрезанного боевыми шрамами и с лицом, при взгляде на которое даже камни казались ласковыми. А Шахин его откровенно заинтересовала. Пленник высокомерно взирал на своих пленителей и кривил в ядовитой ухмылке красивые губы. Высокий, в богато расшитой курточке на белом меху, изнеженно худой, с капризным чувственным ртом и длинными блестящими волосами, которые сейчас торчали в разные стороны.

Вот его по-девичьи большие миндалевидные глаза встретились с Вигмаром, измученным и заметно осунувшимся, идеальные брови чуть нахмурились, и вдруг он надменно протянул по-сианджийски:

— О… Ну здравствуй, мой милый подхалим.

И сам себе рассмеялся.

Вигмар стиснул зубы, но промолчал.

— Что же ты молчишь? — с расслабленной, немного безумной улыбкой снова спросил пленник. — Или не рад меня видеть?

— Здесь не ты спрашиваешь. — Вигмар влепил ему пощечину.

Пленник дернулся, а потом заметил обрубок руки и промурлыкал:

— Ух ты… а мне нравится — на вечеринках будешь пользоваться еще большей популярностью. Может, даже переплюнешь мою обезьянку.

Вигмар от души двинул ему под дых, и вельможа закашлялся. Вигмар для уверенности двинул еще раз. Вельможа отплевался и насмешливо проговорил:

— Побереги руку. Другая подружка у тебя теперь вряд ли будет.

Вигмар со смаком дал ему в челюсть, и вельможу отнесло к противоположной стене. Он стек по бревнам и, будто не заметив, залился истерическим смехом.

— До чего же ты прост! Мой незатейливый, прямолинейный Вигмар!

Вигмар с чувством поддал ему сапогом. Пленник плюнул кровью.

— А твоя маленькая сестренка тоже такая горячая? — томно протянул он. — Ох, я бы объездил эту кобылку!

Вигмар зарычал, но на плечо легла рука Седира. Вождь покачал головой и дал знак своему помощнику. Тот сгреб пленного за дорогие одежды и с хрустом приложил лицом об стену. Брызнула кровь, красивые губы расквасились, изо рта полилась кровь, а вельможа снова залился истерическим смехом, а потом вдруг плюнул в орка, тут же прильнул к нему, слизал кровавую слюну и снова залился смехом. Орк с отвращением утер лицо и впечатал здоровый кулачище прямо в безумную физиономию. Пленный подвился смехом. Голова на изящной шее запрокинулась назад, и парень затих.

— Полегче там, — пробурчал Седир, — слишком ценная птичка.

Вдруг парень вдохнул, крупный кадык пару раз дернулся, и он снова загоготал. Орк всадил кулак в мягкий худой живот, и пленный со стоном согнулся, но не болезненным, а как будто бы сладострастным. Орк с Вигмаром переглянулись. Орк перехватил расшитую курточку поудобнее и коротко несколько раз подряд припечатал кулаком худые ребра. Парень протяжно застонал. Вигмар с отвращением заметил, что дорогие штаны из плотного шелка подозрительно оттопырились.

Внезапно его осенило.

— Стойте! — крикнул он на орочьем.

На мгновение повисла тишина, прерываемая только постанываниями вельможи, который так и висел в захвате орка.

— Вы оставляли его без присмотра? — обратился Вигмар к Седиру.

Тот вопросительно глянул на дружинника.

— Да, — ответил орк, — пленного обыскали и заперли, когда привели.

Вигмар осторожно приблизился и присмотрелся — парень болтался в полубеспамятстве и блаженно улыбался. Вигмар осторожно приподнял веко и разочарованно прицокнул: черные, расширенные во всю радужку зрачки зияли бездонными дырами — бессмысленными и пустыми. Вигмар оглядел углы комнаты, затем внимательно осмотрел самого пленника и снял с холеного пальца крупное кольцо с гладким плоским нефритом. Поковырял ногтем в замысловатых серебряных петельках, и камень со щелчком откинулся, открыв небольшой тайничок с горсткой розоватых гранул. Вигмар протянул находку Седиру и пояснил:

— С ним бесполезно разговаривать сейчас.

— Что это? — спросила Шахин.

— Их используют для особых… гм… развлечений. В общем, сейчас даже боль приносит ему удовольствие.

— Для чего он это сделал? — удивился Седир.

— Не знаю. Но он тот еще тип. Мог принять просто ради веселья. У него своеобразные пристрастия.

— Вы знакомы?

— Да, — с досадой ответил Вигмар. — Это сын одного влиятельного человека. Никчёмное создание, но через него… на его попойках, точнее, я сбывал товар богатеньким чиновничьим деткам. За вознаграждение, конечно.

— Это не интересно, — перебил Седир, — про отца расскажи.

— Большой человек. Один из советников императора. Сына считает позором семьи. Но поскольку других наследников нет, дорожит им и потакает. Полагаю, отец его отправил, чтобы у дознавателей императора не было возможности побеседовать о нашем знакомстве. Или чтобы самому выслужиться. Хотя, наверное, и то, и другое.

— Звучит неплохо. Значит, это хороший заложник. Только спесь бы с него сбить… уж больно противный.

— Да, — улыбнулся Вигмар, — ему не помешает.

— Рад, что ты со мной согласен, — кивнул Седир. — Вот и займешься этим.

— В каком смысле «займешься»?

— Тебе не понравится, но выбора у тебя нет.

Вигмар напрягся, а Седир продолжил:

— Болью ломать его мы не можем — он нужен целым, чтобы те сговорчивее были. Отварами заливать тоже: от долгого питья мозги отсыхают, а он нам, опять же, нужен в своем уме. Поэтому давить его будем унижением и… дерьмом.

— Каким дерьмом? — удивился Вигмар.

— Самым что ни на есть. Дадим ему позорное, тяжелое дело, которым он будет заниматься очень долго, очень трудно и очень неохотно. И вот когда он сломается и начнет выполнять его покорно и молча, мы поведем его на переговоры. А пока отправим что-нибудь ценное — перстенек, вот этот, например. — Он подкинул на руке кольцо, которое предварительно закрыл.

— В серебряных шахтах полно таких дел, — предложил Вигмар.

— Да, но шахты слишком далеко, чтобы отправлять туда ценную добычу. Он мне нужен здесь, под присмотром. А ты будешь следить, чтобы от работы не отлынивал.

— А что за работа? И почему мне не понравится?

— Завтра пойдешь с ним нужники чистить.

— В каком смысле⁈

— В самом прямом. Здесь у меня нет более утомительной и более унизительной работы для этого выскочки.

— И что я должен делать?

— Мне все равно. Хоть лупи, хоть песни пой, хоть сам туда ныряй. Только чтоб я видел, что отхожие места вычищены.

Вигмар вспыхнул от негодования, но Седир сурово добавил:

— Я на тебя зол — этих солдат отправили за вами двумя, потому что ты слишком дерзко и необдуманно ведешь дела. И теперь у меня в тылу висит толпа воинов, которые вот-вот полезут в наши леса. Я бы должен тебя за такое бросить в эту же темницу, предварительно хорошенько познакомив с кулаками Балыта, — он кивнул на помощника, — но тогда некому будет мне переводить, потому что сестра твоя пока не в состоянии. Если бы не это, ты бы давно уже валялся на этом полу.

Вигмар гневно поджал губы, и Седир категорично добавил:

— Если будешь халтурить или попробуешь сбежать — прикончу и сестру, и блондинку.

— Блондинку? — Вигмар сделал вид, что не понял.

— Не прикидывайся. Я еще летом заметил, как ты на нее смотришь.

Вигмар почувствовал, что в голове запульсировала ярость, но встретил предостерегающий взгляд Шахин и проглотил готовые сорваться слова.

— Вот и молодец, — удовлетворенно проговорил Седир и добавил, направляясь к дверям вместе с дочерью: — Еще дерьма не нюхал, а мозги уже появляются.

Балыт брезгливо бросил пленника и тоже направился к выходу. Седир бросил через плечо:

— Начинаешь завтра. — И обратился уже к помощнику: — Проследи, чтобы с пленного сняли хорошую одежду. И волосы обстригите: будем частями отправлять, чтоб с той стороны не наглели и не лезли куда не надо.

Дверь хлопнула, и Вигмар остался один. Вельможа в блаженном забытьи пускал слюни в углу. С отвращением плюнув, Вигмар тоже вышел.

На улице было темно. Двое караульных заперли за ним дверь, и он пошел по темной тропинке. Внутри все клокотало от ярости. Нестерпимо хотелось сорвать на ком-то злость. Вдруг из тени вынырнула женская фигура — Шахин.

— Ну что, сделала меня полезным⁈ — рявкнул он на орочьем.

— Не ори.

— Да, действительно! Вдруг услышат, что дочь вождя с туалетным надзирателем беседует.

— Дурак ты, — в сердцах бросил Шахин. — Он же тебе испытание дал.

— Рассказать тебе, где я такие испытания видал?

Шахин бессильно закатила глаза.

— Лесные духи, за что мне это? Ты что, не понимаешь, что отец тебя защитил? Он мог выдать вас с сестрой, и на этом все бы закончилось. Но отец влез в конфликт, подставил под чужое оружие своих воинов, и все ради того, чтобы сохранить ваши жизни. Конечно, он зол! Но у тебя есть возможность доказать, что ты чего-то стоишь. Пора выбирать — свой ты здесь или чужой. А если свой, то иди работай наравне с остальными. И наказание тоже принимай с достоинством.

Она круто развернулась и растворилась в тенях. Словно и не было этого разговора. Вигмар огляделся. Селение еще дремало, но рассвет был уже близко. Нужно было крепко подумать. Первое, что приходило на ум, это уйти. Бросить орков с их войнами и интригами; и этого изнеженного сианджийского лодыря; и сортиры, будь они неладны. Бросить это все к демонам, уйти в какой-нибудь город в Агрия, желательно потеплее, может, даже на море, закрутить там неприметные серые делишки, и чтобы никто к нему больше не лез.

Но потом он подумал, что Ягори и правда сильно сдала за последние дни, и только кузгуновы отвары худо-бедно, но помогали ей разгонять туман в голове. Потом подумал об Эстер: новая встреча выбила из колеи. Как бы он ни отмахивался, а девушка была ему симпатична, пусть и без планов на какие-то ответные чувства. И предстать перед ней в таком потрепанном и бессильном состоянии было унизительно. Поэтому при виде нее он каждый раз злился, но не настолько, чтобы можно было проигнорировать слова Седира. Тем более, что сомневаться в его намерениях не приходилось — уж что-что, а угрозы вождь орков исполнял неукоснительно и не отступился, даже когда собственный сын нарушил запреты.

Вигмар огляделся. Под ногами валялась старая шишка. Он со злостью пнул ее и пошел прочь. Видеться ни с кем не хотелось. Рассказывать новости — тем более. И тут весьма кстати припомнилось, что на окраине он видел три свободных домика. Там как раз и можно было бы спокойно отдохнуть в одиночестве и подумать обо всех своих несчастьях.

Погруженный в эти невеселые думы он побрел к окраине поселения. Подошел к одному из домиков и вдруг подпрыгнул, когда кто-то его тихонько окликнул.

Вигмар заозирался: темные куполообразные хижины стояли плотной группкой со столиком в центре, и за столом сидела высокая женская фигура. Он пригляделся — Эстер. Под ребрами кольнула досада: ну почему именно сейчас? Мало ему унижений от орков, так еще и эта аристократка со своими чрезмерно проницательными голубыми глазами.

— Чего тебе? — буркнул он недовольно.

— Не спится. Решила поздороваться, раз уж ты забрел. Просто вежливость, — растерянно ответила Эстер.

И Вигмар почувствовал себя еще хуже: теперь и эта уколола, что он невоспитанный простолюдин.

— Поздоровалась? — ответил он грубее, чем хотел.

— Да, — спокойно ответила Эстер.

— Тогда я спать.

— Здесь все дома холодные, кроме того, в котором спим мы.

— Можно подумать, тебе есть дело до моего комфорта, — передернул плечами Вигмар.

— Почему нет? У нас одна койка свободна. А тебе, судя по всему, нужен отдых, а не возня с очагом и дровами.

— Да что ж меня сегодня все поучают⁈ — Вигмар в досаде смахнул со стола какие-то плошки, и они с грохотом рассыпались по земле.

На звук выглянул Тамаш, но Эстер подала знак, что все в порядке, и лекарь скрылся за занавесью.

— Я не знаю, что у тебя случилось… — Она запнулась, зацепившись взглядом за пустой рукав. — Ну, кроме очевидного. Я просто хочу быть гостеприимной: нас слишком мало, а врагов у нас слишком много, чтобы ссориться еще между собой.

Вигмар тяжело выдохнул и уже спокойнее сказал:

— Ладно, извини. Плохой день… ночь.

— Тут где-то была травяная настойка. Будешь?

Вигмар мгновение колебался — не хотелось раскиснуть перед этой герцогиней, но усталость пересилила, и он присел за стол.

Эстер покопалась в корзине под столом и протянула ему круглую глиняную бутыль. Вигмар поднял с пола глубокую чашу с отколотым треугольничком, сдул осколки, плеснул из бутыли по самые края и махом осушил. Рот обожгло. Жар провалился вниз — горло, пищевод, желудок — бухнулся и, наконец, растекся по телу блаженным теплом. Напряжение немного отпустило. Он выдохнул.

— Легче? — спросила Эстер.

— Да, но это ненадолго.

— Тогда наслаждайся. В жизни слишком много дерьма.

— О… Ты даже не представляешь насколько… — саркастически ответил он и добавил: — Не думал, что ты умеешь ругаться.

— Вигмар, — улыбнулась Эстер, — мы не так сильно с тобой отличаемся.

— Сказала дочь герцога…

— Если ты на секунду об этом забудешь, то, может быть, заметишь во мне что-нибудь еще.

Жар от настойки разогрел щеки. От усталости, обиды и алкоголя внутри все размягчилось, и Вигмар неожиданно сказал:

— Давно заметил. Дурак я, что ли, по-твоему? Но так проще держать дистанцию: я аферист, игрок и шарлатан. Теперь еще калека. Что я могу кому-то предложить?

— Можешь, например, предложить мне выпить. Тут холодно.

Вигмар огляделся в поисках чашки и виновато развел руками:

— Извини. Я разбил все.

— Значит, свою отдавай, — пожала плечами Эстер.

Он подлил напитка и передал ей круглую плошку. Эстер отхлебнула и задумчиво сказала:

— Знаешь… а ты кажешься куда симпатичнее без этой своей бравады.

— Когда мы познакомились, у тебя не было столько уверенности.

— Зато у тебя было в избытке, — хихикнула Эстер.

Вигмар улыбнулся.

— И улыбка тебе идет, — добавила она.

— Обычно это я говорю такие пошлости девицам.

Они переглянулись и одновременно расхохотались. А отсмеявшись, Вигмар с удивлением понял, что напряжение последних недель внезапно рассеялось, как будто рассосался черный холодный комок между ребрами, который забирал его силы. И даже будущее почему-то перестало быть беспросветным, хотя радостей в нем вроде бы не намечалось.

— Что тебя беспокоит? — осторожно спросила Эстер.

— Вряд ли ты мне в этом поможешь, — устало покачал головой Вигмар.

— Можешь просто рассказать. Так проще самому разобраться.

Вигмар колебался — с одной стороны признаваться в своем положении было унизительно, но с другой — она все равно увидит и узнает о его «почетной» обязанности, а ему действительно надо понять, что делать с заданием вождя.

— Седир зол на меня и поручил дело, — неохотно проговорил он, — а я не знаю, как к нему подступиться. И отказаться уже не могу.

Он поглядел в светлые глаза Эстер и отчетливо представил, что могли бы сделать с ее утонченным лицом кулаки того же Балыта.

— Расскажешь? — Ее голос прервал видение.

— Если коротко, то мне нужно заставить высокородного засранца, которого притащили орки, чистить выгребные ямы.

Эстер недоуменно вскинула брови, и Вигмар совсем скис.

— Ну и какие у тебя по этому поводу мысли? — спросила она.

— А какие они могут быть? Как мне заставить его нырять в… — Он запнулся, вдруг подумав, что неловко ругаться перед девушкой. — В общем, я никак не могу его заставить. Раньше скрутил бы или побил, а сейчас даже подраться нормально не могу. И он это знает. А больше мне его убеждать нечем.

— Не все нужно решать дракой, — заметила Эстер. — Расскажи о нем.

— Особенно и нечего рассказывать. Испорченный, богатый, привык ко вседозволенности и излишествам. Прячется за властью отца.

— Мне такие хорошо знакомы. Драться с ними бесполезно. Он будет слушаться только того, от кого зависит. И то не сразу.

— И как он от меня будет зависеть?

— Ну… самое очевидное — это пища. Не знаешь, его кормили?

— Не знаю, — пожал плечами Вигмар. — Он под дурманом, еда — это последнее, о чем он сейчас будет думать.

— Хм… а после этого бывает похмелье или что-то такое?

— Да, — Вигмар недоуменно нахмурился, — головная боль. Сильная, аж нутро выворачивается.

— И чем ее лечат?

— Заваривают цветки жасмина. Холодные компрессы кладут на лоб, а в горячем виде пьют. Но вообще, помогает любой травяной отвар с успокаивающими свойствами.

— Ну вот, — улыбнулась Эстер, — сам же все знаешь. Подлови его в этом состоянии и помани отваром.

Вигмар одобрительно присвистнул:

— Второй раз ты меня удивляешь своей изворотливостью: сначала история на балу, теперь вот пытку придумала. Этому всех герцогинь обучают?

— Просто я, Вигмар, слишком слаба, чтобы решать вопросы силой. А выживать приходилось в самых разных условиях. Вот и научилась обходиться смекалкой.

— Не хотелось бы иметь тебя среди врагов, — прикрякнул Вигмар.

— Так не имей, — обезоруживающе улыбнулась Эстер.

И он отчего-то смутился: оказалось неожиданно легко и приятно поделиться своими тревогами, и они от этого внезапно потеряли над ним власть. А совесть, наоборот, противно заскреблась где-то в печенке. Он виновато подумал, что был неправ по отношению к сестре. Стало ее невыносимо жаль — последние пару дней она почти не приходила в сознание и часто звала его в бреду, а он в своей бессмысленной обиде даже не подошел просто проверить. В то время как Ягори почти не отходила, когда он сам лежал в горячке, и после, когда приходил в себя.

Он решительно встал и, не придумав, как выразить благодарность, протянул Эстер руку:

— Спасибо тебе.

Эстер улыбнулась и деликатно пожала протянутую ладонь.

— Ты уходишь? — спросила она.

— Хочу проведать сестру. Я за нее волнуюсь.

— Можно с тобой?

— Пойдем, — пожал плечами Вигмар.

— Ты не будешь против, если я позову Тамаша? Шаман запретил ему пользоваться даром в ее присутствии, но он все-таки лекарь, может, подскажет советом.

— Ну давай… я в этом не разбираюсь. Наверное, хуже не будет.

Из сердца песков

Эстер быстро заглянула в хижину, и втроем с Тамашем они направились к жилищу старого шамана. Рассвет уже начал потихоньку высветлять небо. Тени под деревьями поредели, и селение скидывало ночную дрему. С дальней стороны донесло запах свежей выпечки. А скоро побежали ребята помладше с горячими лепешками из толченых семян и орехов и кувшинами с дымящимся ароматным питьем. Они забегали к каждой группке домов, оставляли на открытом столе плошки с хлебом и кувшин и бежали дальше. А из домов, потягиваясь, выходили орки и садились за еду.

Когда до дома шамана оставалось совсем немного, с верхних ярусов лесных великанов, где располагались помосты дозорных, гулко прогудел рог, и в селении поднялась непривычная суета. Орки, не доев, бросали хлеб, поспешно набрасывали доспех и бежали к центру деревни.

— Что происходит? — испуганно спросила Эстер.

— Это сигнал тревоги, — взволнованно ответил Вигмар.

— Кто-то напал? — уточнил Тамаш.

— Наверное, — оглядываясь по сторонам, пробормотал Вигмар. — Это общий сбор, что-то серьезное — не простая стычка с даллами. Я ни разу его не слышал.

Навстречу им показался старик Кузгун — в доспехе и с боевым топором.

— Иди к сестре, — обратился он к Вигмару и указал на людей. — Отвечаешь за них. Отдых закончился.

— Что случилось, Кузгун? Кто напал? — не выдержал Вигмар.

— Не знаю пока. Иди туда и защищай людей.

И орк заспешил дальше, больше ничего не добавив. Вигмар бегом припустил к домику. Эстер с Тамашем, подстегнутые общим волнением, тоже побежали.

Когда они, запыхавшись, ввалились в небольшую, пропахшую травами хижину, Ягори сидела на лавке — той самой, где недавно лежал Вигмар. Эстер глянула на сианджийку и ахнула: неестественно худая, кожа почти белоснежная и словно стеклянная, под глазами глубокие темные тени. Девушка некрепко держалась за лавку и растерянно озиралась. Заметив в дверях брата, она болезненно улыбнулась. Вигмар порывисто шагнул и обнял ее за плечи. Ягори расплакалась и обняла брата в ответ. Он сел на лавку, обхватил ее единственной рукой, погладил по встрепанным отросшим волосам. Прижался щекой к макушке и прошептал:

— Прости меня. Я дурак.

Ягори только молча плакала.

Снаружи снова тревожно пропел рог. Вигмар поцеловал сестру. Поднялся. Нашел среди сваленных в углу вещей свой меч и обратился к Тамашу:

— Береги женщин. Я буду караулить снаружи.

На улице было тихо. И пустынно. Вигмар сел на крылечко, обнажил меч и положил на колени. Со стороны центра послышались выкрики, а вскоре и звуки битвы. Он сжал рукоять: одна рука у него еще осталась, и владеть он ей умеет. Шум схватки нарастал, но по-прежнему ничего не было видно. Вдруг из-за дома послышался частый перестук, и прямо перед ним выбежало чудовище.

Вигмар опешил. Никогда раньше ему не встречалось ничего подобного: высокое насекомоподобное создание было покрыто острыми шипами; передвигалось оно на шести длинных ногах, и каждая из этих ног впивалась в землю острым наконечником. Тварь заметила Вигмара и махнула шипастым хвостом. Вигмар отскочил. Крыльцо и часть двери разлетелись в щепки. Тварь развернулась и грохнула хвостом об землю. Там, где только что был Вигмар, осталась глубокая рытвина.

Он перекатился твари под брюхо и подсек ближайший сустав мечом. Чудовище зашипело. Ударили передние ноги. Вигмар увернулся. Тварь ударила снова: одной ногой, тут же другой, потом еще. Вигмар отмахнулся, меч отскочил впустую. Перед лицом воткнулась пика. Он откатился и вдруг уперся в стену. Грохнул удар. Другой. Тело внезапно разорвало болью, и Вигмар закричал. Бесполезный меч выпал из руки. Он обхватил торчащую из живота холодную, гладкую ногу чудовища и потерял сознание.

Тамаш сначала в растерянности застыл посреди комнаты. Было непонятно, как ему защищать двух женщин? Но казалось вполне очевидным, что, если Вигмар снаружи не преуспеет, он будет тем, кто отвечает за них. Тамаш оглядел помещение — на столе обнаружился длинный разделочный нож, и он решил, что это лучшее из того, с чем бы он мог управиться. Поудобнее перехватил оружие, примериваясь к непривычной роли, и оглянулся на девушек: обе сидели на лавке, и Эстер бережно обнимала хрупкие плечи Ягори.

Вдруг снаружи донесся шум, и внезапно нечто разнесло дверь, обдав его щепками.

Тамаш заметил металлический блеск. Услышал удары, лязг железа, и вдруг страшно закричал Вигмар. Лекарь выскочил в пролом и застыл: огромная непонятная тварь пригвоздила сианджийца к стене и уже почти впилась в беззащитное тело огромными жвалами.

Тамаш кинул бесполезный нож. Железка звякнула об панцирь и отлетела. Тварь бросила свою добычу и развернулась к лекарю. И вдруг Тамаш почувствовал, что его снова, как в лесу с гунгоярами, подхватила неизвестная могучая воля. Эта воля заполнила тело и вытеснила самого Тамаша в пустое, лишенное света пространство с одним-единственным крохотным окошком, через которое он с отстраненным любопытством увидел, как, подчинившись чужой воле, он прошагал по взрытой земле, встал и протянул к чудовищу руки.

Ладони мгновенно окутало темным мерцающим облаком, которое потянулось из серебряной твари. И чудовище застыло, словно ссыхаясь и теряя яркость. Вигмар не шевелился, только шире растекалась красная лужа. Тамаш вдруг ощутил, что сианджийцу остались последние мгновения. И нутро обожгло страхом — он не хотел потерять этого человека: да, грубого, невоспитанного и слишком непостоянного, но Тамаш считал его другом. Он должен был помочь Вигмару. Он еще мог ему помочь, нужно было только выбраться из этого странного места.

Тамаш изо всех сил потянулся мыслями к своему телу. В ответ пришло сопротивление другого сознания — сильнее и древнее его собственного. Чужая воля потекла по его призрачному телу, растворяя в себе. Сознания почти слились, и мысли парализовало открывшейся бездной глухого, беспросветного отчаяния, что несла в себе эта воля.

Тамаш понял, что еще мгновение и его сознание погаснет в наплывающем мраке. И он вцепился в оставшуюся от него искру. Чужая воля давила, но он не отпускал. Желтым прямоугольником виднелся кусочек улицы. Там, залитая теплым утренним солнцем, стояла Эстер. Рот ее был открыт, но крика слышно не было. Окрашенная алым земля растекалась липкими комьями. Неощутимый порыв ветра пронес сухой лист, и пыль взвихрилась в розоватых рассветных лучах. Вдруг он услышал запах — свежая взрытая земля. За запахом пришло осязание — холодно. Резкий осенний ветер распахнул накинутый в спешке плащ и пробежал по непокрытой голове.

Внезапно появилось покалывание в пальцах, и давление чужого сознания ослабло. Тамаш устремился вперед и снова оказался в своем теле. В пальцах бурлило облако чужой жизненной силы, и он, не раздумывая, направил всю ее без остатка в умирающее тело Вигмара. Перед глазами запрыгали зеленые пятна, уши заложило, тело обмяло, и Тамаш потерял сознание.

Берк и Ксатра стояли на окраине леса. Старый далл доставил их к краю болот, как и обещал. И теперь надо было решить, как связаться с Кузгуном, чтобы обсудить, что произошло и как поступить дальше. Берк собирался пройти полосу кустарника и оставить даллов у края настоящего леса, а оттуда уже одному направиться в деревню и переговорить со старым шаманом.

Когда они добрались до первых крупных деревьев, он присел, чтобы проверить лес и избежать по возможности своих же патрулей — не хотелось раньше времени посвящать кого-то в последние события.

Он привычно расслабил сознание, и лес откликнулся. Сразу пришло ощущение тревоги. Лесной узор был искривлен, местами порван и сочился тревогой и страхом. Берк отдалил взгляд и увидел, что то место, где располагается его деревня, испещрено странными острыми бусинами, которые словно крохотные лезвия вспарывали цветное переплетение лесных нитей. От их движений узор расползался, расходился мучительными дырами.

Берк вернулся в сознание. Надо было срочно попасть в деревню. Но как добраться? Пешком слишком долго. Он взглянул на старого далла и с отчаянием попросил:

— Отведи меня в деревню.

— Покажи дорогу, — спокойно ответил далл.

— Покажу, — решительно ответил Берк и оглянулся в поисках прутика, чтобы нарисовать карту.

— Что случилось? — спросила Ксатра.

— На деревню напали, но я не знаю кто. Может, те твари.

Он не нашел ничего подходящего на земле и оторвал ветку с ближайшего куста. Нарисовал карту и объяснил даллу, что именно их ждет на пути. Старик без лишних вопросов погрузил их в серое пространство и заковылял, следуя указаниям Берка и иногда задавая уточняющие вопросы. Пространство пролистывалось и сменялось с пугающей быстротой, и они сами не заметили, как вышли на центральную площадь посреди схватки.

Берк быстро оценил ситуацию. Сражающиеся разделились: тяжело вооруженные мужчины отбивались от тварей на земле, а легкие лучницы отстреливались с платформ и подвесных мостов, которые были протянуты между древесными гигантами. Несколько тварей валялись с проломленными панцирями, другие умело отбивались или нападали сами. Но в целом чувствовалось, что орки проигрывают: раненые и убитые лежали прямо на земле, а те, кто держался на ногах, отступали и изредка атаковали сами.

Берк перехватил боевой топор, примериваясь, какую тварь атаковать первой, но старый далл придержал его:

— Скажи, пусть бьют по суставам, потом — поглубже под брюхо, где крепятся ноги.

Берк коротко кивнул и, пригнувшись, бросился к ближайшей группе орков. Две твари прижали их к стволу большого дерева и били поочередно хвостами и ногами. Орки отбивались, делали выпады и даже местами успешные — было заметно, что кое-где шипы и лезвия на панцирях обломаны. Но твари давили и почти с каждым ударом, кто-то из орков выбывал — раненым или убитым.

Берк поднырнул одной из них под брюхо, подсек две ноги, крикнул что-то своим. Тварь зашипела и припала на одну сторону. Берк выкатился и побежал к следующей группе. Пробился, вместе с ними подсек и завалил тварь. Снес одним ударом длинную, трепыхающуюся ногу и всадил топор в круглую дыру в бронированном подбрюшье. Зацепил пластину изнутри, выдрал. Опять всадил топор. Разворотил сильнее. И следующим ударом засадил лезвие в мягкую плоть до середины рукояти. Тварь запищала, дрыгнула ногами и безвольно вытянулась.

А Берк уже бежал к окруженным у центрального строения отцу и Шахин. Краем глаза заметил, что с ним поравнялась Ксатра. Открылся навстречу ее сознанию и ощутил, что и она влилась в его движения. Они скользнули между ногами троих тварей, целясь в незащищенные суставы. Но твари поняли замысел и расступились, давя дерзких нападающих ногами. Берк краем глаза заметил распластанного Балыта, отца в рассечённом доспехе, но на ногах, и сестру, которая прижимала к телу правую руку, а в левой держала слишком тяжелый для нее топор Балыта. Ее собственное оружие с расщепленным древком валялось под ногами.

Берк увидел это все одним мгновением и, не останавливаясь, бросился к ближайшей твари. Сбоку атаковала вторая, и Ксатра подсечкой уронила его на землю. В тот же момент над ними пролетел шипастый хвост, и следом в землю воткнулись смертоносные ноги. Ксатра и Берк раскатились. Замысел родился в обеих головах одновременно. Он присел, пропуская над головой хвост, Ксатра увернулась, дернулась в сторону, уходя от ударов ног, подпрыгнула, оперлась о колено Берка, перескочила в сцепленные руки, прыгнула выше, подкинутая его движением, зацепилась рукой за толстый сустав, обхватила ногами и вогнала меч прямо в круглую лунку под брюхом твари, где плотно сидел шарик сустава, обернутый сухожилиями. Тварь издала мучительный писк и медленно завалилась.

Ксатра спрыгнула. В крови кипело возбуждение и радость. Она увидела, что вождь орков бьется со второй тварью рядом с Берком. А третья прижала к стене молодую оркину. Ксатра отпустила сознание Берка и бросилась на выручку девушке. Тварь щелкнула на нее жвалами, промахнулась на самую малость. Рукав треснул, и здоровый лоскут остался в страшной пасти чудовища. Ксатра наметилась нырнуть под брюхо. Опоздала увернуться от одной из шести ног. Получила удар плашмя. Отлетела к стене и скатилась вниз. Прокашлялась, поднялась… и вдруг ударом ее снова впечатало в стену, проломило гибкое плетение и внесло внутрь. Она заметила длинный хвост с обломанными лезвиями, вымазанный красным. Промелькнул Берк. Издалека послышались выкрики орков. Разодранный бок горел огнем. Перед глазами потемнело, и все стало тихо.

Ксатра тяжело вынырнула из мутного забытья: глаза закрыты; лежит на спине; левая сторона пульсирует тупой ноющей болью; верхняя половина тела сдавлена; одна рука свободна, вторая притянута к телу. Она вздохнула поглубже и ребра обожгло болью. Под закрытыми веками поползли зеленые пятна. Ксатра переждала приступ и осторожно открыла глаза.

Взгляд выхватил высокую стену, которая начиналась прямо у нее за головой и выше переходила в сводчатый потолок. Откуда-то доносились негромкие голоса.

Она повернула голову. Рядом на полу, как и она, лежал Вигмар. Лицо серое, губы потрескались, грудь едва вздымается, живот перевязан чистыми тряпицами, которые кое-где пропитались красным.

Ксатра глянула на себя — верхняя половина тела туго перебинтована, левая рука забрана в лубок и притянула к телу. Подняла голову и осмотрелась — на полу большого длинного строения плотными рядами лежали или сидели раненые. Много. В отдалении Тамаш беседовал со старым шаманом. Эстер сидела на коленях и поила из глиняной плошки перебинтованного орка, придерживая того под голову.

Ксатра откинула голову на подстилку. Мышцы непривычно дрожали.

Вдруг прямо над ней появилась та самая молодая оркина, дочь вождя, и за ее плечом — сам вождь. Ксатра постаралась придать себе достойный вид, но все тело болело, и, кажется, у нее не получилось.

— Я должна тебя поблагодарить, — проговорила оркина.

— За что? — удивилась Ксатра и не узнала собственного голоса, таким слабым он был.

— Ты вступила в бой наравне со всеми.

— Я проиграть.

— В этой схватке никто из нас не выиграл, — возразила оркина, — но ты и мой брат помогли остановить и отбросить нападающих.

— Где он?

— Жив, не волнуйся.

— А мой дед?

— О нем позаботился старик Кузгун. Без его подсказки нам было бы тяжелее. — Шахин обвела рукой большое помещение, заполненное ранеными, и продолжила: — Мне жаль, что я не могу дать тебе отдохнуть, но обстоятельства не ждут. Сможешь идти?

Ксатра попробовала сесть, и бок хлестнуло болью. Шахин сделала короткий знак, и другая молодая оркина, совсем еще подросток, вынырнула откуда-то сбоку и помогла ей подняться. Ксатра встала на нетвердые ноги, перед глазами плыло. Девочка поддержала ее и мягко направила. Шахин и вождь развернулись и пошли к выходу. Ксатра, тяжело опираясь на девочку, пошла за ними.

В проходе она встретилась взглядом с Эстер. Северянка устало ей улыбнулась и вернулась к перевязке уже другого орка.

На улице Ксатра сощурилась — был поздний день. Солнце косо раскинуло длинные желтоватые лучи. По взрытым, раскуроченным улицам оказались разбросаны бесполезные мелочи: цветные перышки, которыми оркины украшали бусины; осколки посуды; мятые пучки высушенных цветов, которые добавляли в горячее питье для аромата. Из разорванного, будто корзинка, домика торчали обломки топчана, которые все еще были укрыты одеялом из крашеной шерсти. Огромные колонны лесных великанов были изуродованы: там, куда могли дотянуться ноги муукхаев, кора была сбита, местами до голой светлой древесины, и из расщепленных ран сочилась густая смола. Налетел холодный порыв, и Ксатра поежилась. Из одежды на ней были только штаны и сапоги, верхнюю часть тела укрывали бинты. В этот момент кто-то накинул плащ. Она оглянулась, но заметила только качнувшийся полог, который закрывал вход в большое здание, откуда они только что вышли.

Шахин снова заговорила, и Ксатра вздрогнула.

— Берк рассказал об обряде, который вас связывает, — сказала оркина.

Ксатра почувствовала смущение — события закрутились так быстро, что у нее не было времени обдумать то, что случилось между ними в пустыне. И она не знала, как должна теперь вести себя.

— И что вы решить? — спросила она оркину.

— Мы не знаем, — покачала головой Шахин, — такого никогда не было. Но вчерашнее нападение унесло слишком много жизней, и оно, скорее всего, не последнее. — Она обернулась и внимательно посмотрела Ксатре в глаза. — Ты доказала делом, что достойна доверия, поэтому с сегодняшнего дня ты здесь больше не гостья и не пленница. Ты для нас своя.

— Я благодарю, — серьезно ответила Ксатра. — Это честь. Могу я спросить?

— Спрашивай, — кивнула Шахин.

— Куда мы идти?

— Накануне из степей пришли трое даллов. Безоружные. Их скоро должны привести в деревню. Я хочу, чтобы ты помогла нам поговорить.

Когда они вышли на окраину деревни, там их уже ждали четверо орков и трое даллов с плотно завязанными глазами. Вождь дал знак, и все вместе они зашли в ближайшую уцелевшую хижину.

Внутри даллам развязали глаза, и Ксатра с удивлением встретилась взглядом с Кэстрел — своей бывшей опекуншей, которую она в начале лета спасла из плена, обменяв на свою свободу. Кэстрел улыбнулась и сказала по-далльи:

— Вот и свиделись, дорогая.

Но поговорить им не дал вождь Седир.

— Спроси, для чего они пришли, — сказал он, и Ксатра перевела.

— Два дня назад, — начала Кэстрел, а Ксатра повторила ее слова для орков, — на нас напали неизвестные твари. Они разорили поселения, убили скот, покалечили воинов и потом утащили трупы.

— А нам что с того? — спросил вождь, и Ксатра снова перевела.

— Наша с вами вражда идет многие сотни лет, — ответила Кэстрел, — но в ней есть честь, а воины бьются с достоинством. И как бы отчаянно мы ни дрались, нашими целями никогда не было истребление друг друга. Эти же твари пришли, чтобы уничтожать. В них нет гордости или благородства. Если мы проиграем, мы исчезнем. Поэтому я от имени своего народа пришла просить перемирия. Мы не сможем биться, если в тылах не будет спокойно.

— Есть у тебя на это власть? — спросил Седир. — Я знаю вашего ардара, и ты — не он.

— Ардаром стал мой муж — Раука. Мы опекуны Ксатры, и она может подтвердить, что мы имеем на это право.

Седир обернулся. Ксатра кивнула, подтверждая ее слова.

— Что вы знаете об этих тварях? — спросил он.

— Ничего. Мы никогда ничего подобного не видели.

— Шесть ног, бронированный панцирь, острые шипы и лезвия? — спросил вождь.

— Да, — недоуменно ответила далла.

— У нас с вами общая беда. Твари были здесь вчера на рассвете. Как вам удалось отбиться?

— С трудом, — вздохнула далла. — Наши мечи не могут пробить их панцирь или ноги, но если подобраться под брюхо и вогнать лезвие между пластинами, то тварь погибает. Вот только, чтобы туда подобраться, их нужно свалить.

— И как вы с этим справились?

— Не очень хорошо. При некотором усилии можно подрубить суставы, но с нашим оружием это не так просто. Я считаю, что нам повезло на этот раз — твари отступили, когда мы перестали быть легкой добычей. И я уверена — это только начало, поэтому пришла сюда с вестью о перемирии.

— Что думает о твоем решении народ? Потому что воля ардара — это одно, но мне известно, что по вашим законам ардара могут заменить. Ты и твой муж тому доказательство.

— Наш народ хоть и воинственный, но они понимают, где вопрос выживания, а где спор о территориях.

— Ну что ж… — Седир внимательно оглядел пришедших даллов. — Как далеко ты готова зайти в своем желании сохранить племя?

— Я готова сделать то, что будет нужно. — Кэстрел гордо вскинула голову. — Ни моя гордость, ни моя жизнь не имеют значения, когда на кону целый народ.

— Понимаю… но ни твоя гордость, ни твоя жизнь мне не нужны, — протянул Седир. — Пусть послужат твоему народу. Я хочу предложить вам союз.

Кэстрел удивленно уставилась на Ксатру, которая перевела слова вождя, а потом посмотрела на самого Седира.

— Ты не ослышалась, — повторил орк. — Мы тоже поняли, что суставы — это слабое место, и мои воины обладают достаточной силой, чтобы перебить их и свалить тварь, но наше оружие не позволяет так же легко подобраться к важным органам, как это можно сделать тонким и длинным мечом. Будь у нас время, мы бы приспособились, но времени у нас, боюсь, нет. Я тоже считаю, что это было только разведкой. Поэтому предлагаю объединить наших воинов — силу орков и проворность даллов — и отложить внутренние споры до того, как наши земли снова станут безопасными. Если тебе нужно одобрение своего народа, мы отведем вас и подождем ответа.

— Не нужно — я могу говорить от своего народа. Для меня честь принять твое предложение, вождь орков.

На обратном пути Ксатру проводили в домик, где они остановились с Эстер и Тамашем, но северянки с лекарем не было — они помогали раненым и должны были вернуться ближе к ночи. Ксатра присела на свой топчан. Рядом на низеньком столике стояло блюдо с лепешками и остывшее питье. Она отщипнула кусочек. В этот момент полог откинулся и вошел Берк.

Сердце трепыхнулось, и к щекам прилила краска. Она растерялась. Что сказать?

А он подошел, взял за подбородок и поцеловал. Ксатра улыбнулась, и он присел рядом.

— Нам нужно поговорить, — серьезно сказал он.

— Я не хочу, — честно ответила Ксатра.

— Я тоже.

Он замолчал. Ксатра тоже не спешила. Было приятно просто сидеть рядом.

— Послушай, — сказал наконец Берк, — то, что произошло в пустыне… я бы хотел продолжить.

Ксатра почувствовала, что щеки вспыхнули жарче.

— Но это невозможно.

Внутри стало холодно и пусто. Откуда-то издалека донесся голос Берка:

— Ты помнишь ту оркину — дух, который мы видели в серых равнинах?

Ксатра кивнула, изо всех сил пытаясь сдержать непрошенные слезы.

— Ее зовут Серенли̓к. Это я виноват в том, что с ней случилось. — Он помолчал, глядя в дальнюю стену, словно видел там что-то недоступное остальным, а потом тихо пояснил: — По нашим законам младшие дети вождей не могут наследовать власть и не имеют права заводить семью — чтобы избежать кровных интриг. Мне не повезло родиться вторым. Мы — помощники, советники, воины… нам доверяют опеку над детьми вождя, если с ним самим что-то случается, но мы живем и умираем в одиночестве. И этот закон нерушим.

Он тяжело вздохнул и надолго замолчал. Ксатра думала, что продолжения не будет, но Берк заговорил снова:

— Это было не так много лет назад, хотя мне кажется, что целую вечность. Я был юн, и, когда между мной и Серенлик вспыхнули чувства, проявил слабость и поддался. Я знал, что если об этом узнают, то накажут обоих, но отчего-то был уверен, что нам удастся избежать последствий, и думал, что смогу уберечь ее.

Он снова сделал большую паузу.

— И даже когда все вскрылось, я был готов принять смерть за свою любовь, но из нас двоих отец оставил меня — чтобы я жил с сознанием того, к чему привела моя слабость. — Он снова помолчал. — Я не могу отрицать влечение, которое есть между мной и тобой, но я слишком хорошо знаю, что будет, если оно перерастет во что-то серьезное. Тем более, что после вчерашнего сражения наша связь стала очевидна, и я все рассказал. Думаю, именно это вдохновило отца предложить союз даллам.

Ксатра шмыгнула носом, и Берк осторожно обнял ее, стараясь не потревожить раненую руку. Она прижалась, вдыхая свежий аромат листвы и летнего леса.

— Это навсегда? — спросила она.

— Не знаю, — пожал плечами Берк. — Все стало очень странно. Я не уверен, можем ли мы загадывать про «навсегда».

— Это хороший ответ, — улыбнулась Ксатра.

Он поцеловал ее в волосы и проговорил:

— Не стоит грустить, впереди еще много дел — нам с тобой выпала честь примирить даллов с орками.

И собрался уходить, но Ксатра придержала.

— Стой. Пока мы не забыть, что было в пустыне, я должна кое-что сделать.

Он с интересом приподнял бровь, а Ксатра решительно запустила пальцы в темные волосы, сжала в кулаке россыпь тугих косичек и поцеловала щеку, украшенную длинным вертикальным рубцом.

— Прости меня, — тихо прошептала.

— Прощаю.

Эстер устало потерла глаза и накинула плащ. Раненые по большей части уже спали. Тамаш ждал возле полога. Когда она подошла, он откинул теплую шкуру, пропустил ее вперед и вышел следом.

На улице было холодно. Солнце давно зашло, и высоко между деревьями проглядывали звезды.

— Жаль, что ты не можешь лечить их своим даром, — сказала она, разглядывая прихотливое звездное крошево сквозь далекие пушистые кроны хвойных великанов.

— Мне тоже, — откликнулся Тамаш. — Я так привык, что дар всегда при мне. А теперь — стоит едва коснуться его, как меня… — Он запнулся.

— Подчиняет Аваим, — подсказала Эстер.

— Да, — вздохнул Тамаш. — Надо учиться назвать вещи своими именами. Просто мне до сих пор не верится.

— Почему это случилось сейчас? Ты же не ощущал его присутствия раньше. Что изменилось?

— Не совсем так, — покачал головой Тамаш. — Первые странности начались, когда мы с тобой только встретились. У меня тогда появились видения, но они больше походили на сны, и я не придал значения. А потом, когда мы отправились в путь… Знаешь, я ведь до этого не использовал дар так много: осторожничал и старался обходиться минимумом. А за последние месяцы произошло столько всего. — Он снова вздохнул и потер усталые глаза. — Думаю, я сам же и виноват в том, что Аваим пробудился.

— Может, это не плохо? — Эстер посмотрела ему в глаза. — Ведь мы хотели выяснить, откуда эти отметины. А теперь знаем доподлинно.

— Да, мои отметины, но не твои. — Тамаш сделал многозначительную паузу. — Хотя я и не так себе это представлял.

— Ну, — усмехнулась Эстер, — сложно было предположить, что мы обнаружим древнее божество, которое собирается завладеть твоим телом.

— Вообще… я ведь нашел не только это.

— А что? — удивилась Эстер.

— Помнишь, давно, когда ты еще притворялась Эрнальдом, я сказал, что моя история очень грустная?

Эстер кивнула.

— Теперь ты многое знаешь о моем прошлом, — продолжил Тамаш, — и, наверное, не сложно догадаться, что оно очень одинокое.

Эстер удивленно вскинула брови, и Тамаш пояснил:

— У меня никогда не было ни одного близкого человека. Ни друга, ни наставника, ни… женщины. Не было и быть не могло.

— Я никогда не думала об этом. Ты с такой легкостью умеешь расположить к себе людей, что мне казалось, тебя в каждой деревне ждут с распростертыми объятьями.

— Ждать-то они ждут, но не меня. А всерадетеля. И поэтому я продолжал год за годом ходить по трактам: так легче не замечать своего одиночества. В каждой деревне тебя встречают новые люди, и каждому нужно внимание, пускай на несколько дней, а может, и часов, но они помогают поддерживать ощущение нужности.

— И ты нигде не хотел завести друга?

— Конечно, хотел. Но ты сама знаешь, как сложно сближаться с людьми, имея за пазухой такие тайны. — Он показал кисть, украшенную черными метками. — И я в целом успел смириться. Не скажу, что стал счастливым, но научился довольствоваться простыми радостями. — Он помолчал. — Пока не встретил вас.

— Это плохо?

— Это хорошо, Эстер. Это лучшее, что случилось в моей жизни. И я бы без раздумий заново прошел все испытания и даже больше, потому у меня нет никого дороже вас.

Эстер вдруг порывисто обняла долговязого лекаря, и Тамаш неуверенно ответил на объятье.

— Мы обязательно найдем способ разъединить тебя и Аваима.

— Меня беспокоит не только это. — Тамаш вздохнул и Эстер встревоженно отстранилась.

А он оглядел разрушенную деревню и пояснил:

— Если Айсенберу удастся расшифровать записи, это даст нам необходимые подсказки. А вот по поводу тех тварей у меня очень плохие предчувствия: боюсь, это затронет не только орков и даллов, опасность грозит нам всем. А еще… меня тревожит то, что я почувствовал в Аваиме — как сильны его отчаяние и скорбь…

Конец второго тома.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.