Подпоручик Андрей Глинский вышел из дома Петра Толстого на крыльцо и глубоко вдохнул колючий морозный воздух. В комнате, где проходило собрание офицерского кружка, было накурено так, что он даже несколько раз закашлялся. Но это позволило сказаться ему больным и уйти с собрания пораньше. Всё равно ничего важного больше никто не скажет, так что он ничего не пропустит.

Как ни странно, но тот арест, когда господ офицеров повязали полицейские вместе с бандитами, повысил реноме Глинского. Ну а как же, его больше всех в допросную таскали, всё пытались что-то выспросить… Андрей честно отвечал приятелям, что нет, ничего у него про их кружок не спрашивают, а расспросы в основном драки той касаются, но ему не поверили. Толстой так прямо и заявил, что Глинский просто скромничает.

За время, проведённое на этих почти бесполезных собраниях, Андрею всё-таки удалось узнать главное — беспорядки, кои господа офицеры хотят учинить, нужны в том числе и для того, чтобы похитить оружие и кому-то передать. Именно поэтому в списке значился арсенал. Во время суеты всё можно было провернуть без особых проблем.

Кому предназначалось оружие, Глинскому пока выяснить не удалось. Но понятно, что готовилось что-то крупное, что-то вроде бунта Пугачёва. Но и под какими знамёнами заговорщики и бунтовщики будут выступать, пока не понятно было. Ну не счастливо спасшимся же Павлом Петровичем кого-нибудь выставят, в конце концов.

Макаров Александр Семёнович только что локти себе не кусал из-за невозможности всё узнать побыстрее. Но внедрённый агент у него был только один, и сам Макаров осторожничал, да и Андрею велел на рожон не лезть. Глинский и не лез, сам вперёд не рвался, мелкие поручения старших товарищей выполнял и тихой сапой полз к верхушке. Вон, уже и на заседания кружка для ограниченного круга начали потихоньку приглашать. Пока что только на те, где ничего важного не решалось, но Андрей понимал: к нему продолжают присматриваться, и очень скоро начнут понемногу привлекать к более серьёзным делам.

К крыльцу подкатил наёмный экипаж, и Глинский быстро направился к нему.

— Куды тебе, барин? — спросил возница, глядя на уже порядком замёрзшего офицера.

— На Васильевский, а там дальше скажу, — ответил Андрей и заскочил в карету.

— Ну, что скажешь, Андрюша? — сидящий на соседнем сиденье Макаров внимательно посмотрел на подпоручика. — Что-то новое удалось узнать?

— Немного, — Глинский задумчиво покосился в маленькое заледеневшее окно. За ним ничего не было видно, поэтому оставалось только гадать, что именно Андрей разглядывает. — Сегодня Пётр Николаевич Барятинский вскользь упомянул о своём раздражении, в кое он впадает, когда думает о том, какие черти привязали его величество Александра Павловича к Москве. Что весь план из-за этой задержки может полететь чертям под хвост.

— Что ещё князь говорил? — скрипнул зубами Макаров, едва сдержавшись, чтобы не начать площадной бранью высказываться.

— Что сына Сашеньку в открывающийся иезуитский колледж уже записал на обучение, когда тот в возраст войдёт, — бесстрастно добавил Глинский и повернулся к своему непосредственному начальнику. — Я не понимаю, Александр Семёнович, пример Палена и князя Волконского ничему никого не научил?

— Не знаю, Андрей, — Макаров покачал головой. — Князя Барятинского не было в списках тех заговорщиков. Знать бы ещё, они сами этот заговор пытаются состряпать или снова англичане идеи подают?

— А вот это пока и для меня загадка, — Глинский развёл руками. — По моим прикидкам, англичанам сейчас невыгодно ссориться с его величеством.

— Это если итогом этого заговора не видят на троне Константина Павловича, — Макаров потёр переносицу. — С его высочеством им будет куда легче договориться.

— Но нашим офицерам это зачем? — Глинский действительно не понимал, что движет членами этого офицерского кружка.

— Его величество всеми силами оттягивает вступление в войну с Наполеоном, — задумчиво проговорил Макаров. — И он уже открыто говорит о том, что не придёт на помощь союзникам, если те его позовут. А также пока не будет заключать новых военных договоров. Некоторые офицеры, в основном те, кто учился вот в таких иезуитских колледжах и за границей, видят в этом предательство союзников. Ну а некоторым просто хочется в бой, уж не знаю зачем. Но, ещё раз повторюсь, мы с тобой не знаем, сами они пришли к этому мнению или же им кто-то подсказал.

Экипаж резко затормозил. Так резко, что Глинский чуть на сиденье к Макарову не упал.

— Это что ещё за фокусы? — пробормотал начальник Службы безопасности, рывком открывая дверь кареты.

К счастью, они отъехали уже достаточно далеко, чтобы никто из офицерского кружка не увидел, как подпоручик Глинский в одном экипаже с ненавистным им Макаровым разъезжает.

— Срочное донесение от Щедрова, — донёсся до Глинского мужской голос, в котором явственно чувствовалась усталость. Сам Андрей предусмотрительно не высовывался, стараясь всё-таки лишний раз не показываться рядом с Александром Семёновичем.

— И что, до Петропавловской крепости донесение потерпеть не могло? — ответил раздражённо Макаров. — Как вы вообще узнали, что я еду в этой карете?

— Гвардеец Службы безопасности подсказал, — хмуро проговорил офицер, привёзший донесение. — И нет, это не может ждать ни минуты. Я и так долго добирался, в буран попал.

— Ладно, давайте, что там у вас? — и Макаров сел на своё сидение, разворачивая послание. Возница соскочил с козел и теперь стоял рядом с открытой дверью, старательно подсвечивая фонарём, чтобы Макаров смог прочитать доставленную бумагу.

Александр Семёнович быстро пробежался взглядом по листу, моргнул и принялся читать более вдумчиво. После чего преувеличенно аккуратно сложил письмо и посмотрел на Глинского.

— Что? — тихо спросил Андрей. — Что случилось?

— Покушение на его величество, — хрипло ответил Макаров, и перевёл взгляд на возницу. — Гони ко мне домой во всю прыть. Я выезжаю в Москву рано утром. Андрей, — он повернулся к Глинскому. — Это покушение может быть связано с деятельностью кружка. Постарайся аккуратно выяснить, известно ли что-нибудь господам офицерам. Я оставляю за себя Овчинникова Льва Петровича. Все вопросы теперь будешь решать с ним. Будь осторожен, Андрей. Не дай себя заподозрить.

— Не дам, — и Глинский выскочил из экипажа, поглубже натянув шляпу. Неподалёку стоял ещё один наёмный экипаж, на этот раз настоящий, и Андрей направился к нему. Внутри всё переворачивалось от злобы: как они посмели? Скоты! Но с другой стороны, он понимал, что от его положения в кружке зависит очень многое, особенно если покушение действительно связано с деятельностью этих господ.

Фрэнсис Нисбет, леди Нельсон, поднялась с дивана, чтобы встретить гостя. Их познакомил граф Воронцов на каком-то приёме, и с тех пор Павел Северюгин стал желанным гостем в её доме. Молодой, красивый, богатый и явно заинтересован в ней как в друге. Это было необычно. Фанни, как её ласково называли домашние, никак не могла привыкнуть, что кому-то могла быть интересна именно она, а не её прославленный муж.

— Павел, как я рада вас видеть, — она широко улыбалась, протягивая ему руки. Опытным путём они пришли к выводу, что Фрэнсис никогда не сможет произнести «Северюгин» правильно, поэтому остановились на имени.

— Моя дорогая леди Нельсон, — Павел подхватил её руки и поднёс к губам. — Я бесконечно счастлив снова побывать в вашем доме. Позвольте подарить вам небольшой, скромный подарок, — и он протянул ей обшитую бархатом коробку.

Фрэнсис открыла её и чуть не уронила. Прекрасное ожерелье из бриллиантов и сапфиров идеально подошло бы к её глазам, но был один нюанс. Совсем недавно по салонам прошёл слух, что её муж подарил не менее роскошное этой шлюхе Гамильтон. Резко захлопнув коробку, леди Нельсон протянула её Северюгину.

— Это очень дорогой подарок, Павел, я не могу его принять.

— Ну что вы, Фрэнсис, это такая мелочь за то удовольствие, которое я получаю, наслаждаясь нашими беседами. Или я вас чем-то обидел? — и он приложил руки к груди. При этом Павел выглядел таким несчастным, что леди Нельсон вздохнула и снова открыла коробку, глядя на ожерелье.

— Я была совсем молодой и жила у своего дяди, когда мне представили Горацию. Он красиво ухаживал и очень настойчиво добивался меня. Вы знаете, Павел, мой дядя был против этого брака, словно что-то уже тогда подозревал… — Она закусила губу, а затем решительно поставила коробку с ожерельем на каминную полку. — С меня хватит, Павел. Я больше не могу терпеть это унижение. И я благодарю вас.

— За что? Если за эту безделицу, — Северюгин махнул рукой в сторону ожерелья, — то не стоит. Это подарок от чистого сердца.

— Да, Павел, да, я знаю, — леди Нельсон слабо улыбнулась. — Я благодарю вас за то, что вы показали мне одну истину: я всё ещё женщина. И могу быть интересной и даже, возможно, желанной.

— Что вы задумали, Фрэнсис? — Павел нахмурился. — Нет-нет-нет, не делайте глупостей…

— Я буду требовать развода, Павел, — Фрэнсис замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла служанка, нёсшая большой поднос с чайными принадлежностями. Когда девушка вышла, леди Нельсон продолжила: — Я упаду в ноги его величеству и буду умолять его избавить меня от этого позора. Я всё понимаю, правда, у мужчин иногда случаются увлечения и интрижки, но связь Горацио с Гамильтон переходит все границы. Это если не брать во внимание тот факт, что лорд Гамильтон ещё жив. Я больше не могу терпеть эти взгляды — то злорадные, то сочувственные.

— Развод — это ещё больший скандал. Фрэнсис, подумайте о своей репутации, — ещё раз попытался образумить её Северюгин.

— У меня нет репутации, Павел, — леди Нельсон наливала чай, безмятежно улыбаясь. Она приняла решение, и теперь выглядела почти умиротворённой. — Они не оставили от неё ни одного клочка. И ещё один скандал совершенно точно мне не повредит. Хватит говорить о Горации, Павел. Давайте выпьем чаю и поболтаем о чём-нибудь более интересном.

Через два часа Павел Северюгин сел в карету, и слащавая улыбка медленно сползла с его лица. Уже спустя минуту Фрэнсис не узнала бы в молодом офицере с суровым, даже можно сказать, жёстким лицом утончённого дворянина, ставшего для неё чуть большим, чем просто хороший знакомый.

— Куда, ваша милость? — в карету заглянул возница, которого Павел привёз в Англию с собой.

— В дом графа Воронцова. А потом домой, Захарка. Мы едем домой, — и он улыбнулся краешками губ.

— Значит, всё, что нужно было сделать, вы сделали, Павел Владимирович? — возница улыбнулся.

— Да, сделал, — ответил Северюгин и откинулся на подушки, закрыв глаза. Он устал изображать из себя невесть кого, исподволь убеждая Фрэнсис начать бракоразводный процесс. Карета дёрнулась и покатилась, а Павел еле слышно пробормотал: — Это очень долго, муторно и скандально, Наполеон не даст соврать. А в случае Нельсона развод по инициативе жены из-за его связи с известной куртизанкой поставит крест на карьере прославленного адмирала. Откуда Александр Павлович это знал, когда меня посылали сюда оказать знаки внимания жене Нельсона? Ну что же, без адмирала Нельсона английский флот, конечно, не развалится, но кое-какой урон понесёт, это точно. Всё Ушакову поспокойнее в морях-океанах будет.

Я проснулся сам, из чего сделал вывод, что ещё нет семи часов. Потому что именно в семь, и ни минутой позже, в спальню входит Кириллов и начинает греметь тазами, раздвигать шторы и совершать много других шумных манипуляций, чтобы меня разбудить. Единственное послабление давалось больным, но у Сашки было лошадиное здоровье, поэтому мне посчастливилось эти послабления на себе не прочувствовать.

Рядом заворочалась Елизавета. Она подняла растрёпанную головку и посмотрела на меня с тревогой.

— Саша, ты не спишь? Что-то случилось? — тихо спросила она, прижимаясь ко мне и укладывая голову мне на грудь. Это становилось своего рода ритуалом. Лиза говорила, что слушает, как бьётся моё сердце, и я не препятствовал её исследованиям.

— Нет, ничего не случилось, просто выспался, — я улыбнулся и обнял её за плечи, притянув к себе ещё ближе. — Сегодня я еду на Лубянку. Этот мерзавец молчит, Щедрову не удалось пока ничего из него выбить. Может быть, оказавшись лицом к лицу со своей несостоявшейся жертвой, Марков станет более разговорчивым?

Когда я заговорил о Маркове, Лиза вздрогнула. Тема покушения была для неё болезненной. Она тогда очень сильно испугалась. Что характерно, испугалась она не за себя, а за меня. Я же, в свою очередь, переживал за неё и ребёнка. Ничего страшного вроде бы не произошло, во всяком случае, примчавшийся Мудров прямо в театре осмотрел императрицу и заявил, что ребёнок перенёс весь этот кошмар стоически и не попытался покинуть мать. Это была хорошая новость.

Но вот Елизавета перенесла покушение менее стойко. Она действительно испугалась, и в первую же ночь пришла ко мне в спальню.

— Я не могу уснуть, — сказала она, стоя перед моей кроватью. — Я должна убедиться, что ты жив, Саша.

— Не стой там, замёрзнешь, иди сюда, — и я откинул одеяло.

Нет, любовью мы не занимались, чтобы не усугублять итак непростое положение, но о раздельных спальнях речи уже не шло. Всё-таки Елизавета любила Сашку, только почему-то он этого то ли не замечал, то ли ему было всё равно. Но я-то не тот Александр, и меня сомнительные прелести Марии Антоновны не прельщают, особенно на фоне того, что она, похоже, так и не смогла выяснить, кто же является отцом её последнего ребёнка.

Кириллова всё ещё не было, Лиза задремала у меня на груди, а я принялся обдумывать сложившуюся ситуацию. Самое интересное заключалось в том, что я никак не мог определить, кому вообще выгодна моя смерть. Вроде бы у меня со всеми отношения более-менее ровные. Ну не из-за чая же англичане решили убрать неудобного монарха, на самом-то деле.

Итак, что мы имеем? Марков Семён Павлович, поручик Измайловского полка. Во время покушения был в отпуске. Сослуживцы ничего путного сказать про него не смогли, Марков был замкнут и особо ни с кем не приятельствовал. Вроде бы ни в каких кружках не состоял. Сам же поручик молчал, хотя к нему уже и физическое воздействие применили.

А может быть, я слишком заморачиваюсь? Может, нет здесь никакого заговора, и это обычный сумасшедший, решивший войти в историю как цареубийца? Ага, как же. И много ты, Саша, знаешь обычных сумасшедших покушавшихся на сильных мира сего просто из любви к искусству? И ты действительно думаешь, что Бут убил Линкольна сам по себе, и Освальд стрелял в Кеннеди просто потому что? Нет, Саша, их как минимум подпустили к жертвам, а это о многом говорит.

Но в каждом случае всё равно случаются исключения. Может быть, тебе повезло и Марков действительно просто псих? Тогда это будет очень плохой расклад на самом деле. Потому что сил и средств на расследование мы бросим очень много, и оттянем эти силы от чего-то действительно важного. Так, может, на это и был расчёт. А самое главное, на кого всё-таки было покушение? На меня, или на моего ещё нерождённого ребёнка? Потому что когда я слегка пришёл в себя, то сумел заметить, что пуля прошла между мной и Лизой. Марков промахнулся, и это факт, вот только в кого он на самом деле стрелял?

От всех этих вопросов заболела голова и заныл ещё не зарубцевавшийся до конца шрам на щеке, в том месте, где пуля чиркнула по коже.

Послышался звук открывающейся двери. Ну вот и Кириллов. Значит, уже семь часов. Я осторожно выбрался из постели, стараясь не потревожить Лизу.

— Стёпа, потише, не нужно тревожить её величество, — сказал я, направляясь за ширму, чтобы начать утренний туалет.

Елизавета проснулась, когда я уже застёгивал пуговицы на мундире. Как же я ненавижу этот мундир, кто бы знал!

— Саша, я уснула, — она принялась суетиться, чтобы выбраться из постели, но я жестом остановил её.

— Отдыхай. Я распоряжусь, чтобы тебе завтрак доставили сюда.

— Ты не хочешь, чтобы я завтракала со всеми вами? — Елизавета нахмурилась недоумённо посмотрев на меня.

— Нет, сегодня не хочу, — я покачал головой. — Мария Фёдоровна вчера вечером была не в духе, и сегодня не сможет не показать своё недовольство. Я не хочу, чтобы ты расстраивалась.

— И чем на этот раз недовольна её величество? — Лиза удобно устроилась на подушках и теперь смотрела на меня недовольным взглядом. Ну да, матушка терпеть не может своих невесток и не стесняется всячески это демонстрировать. — Тем, что пуля прошла мимо, и ты всё ещё жив и продолжаешь быть императором? — Она поджала губы и покачала головой, а затем посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло сожаление. — Прости, Саша. Я не хотела оскорблять твою мать.

— Хотела, — я невесело хмыкнул. Все мои попытки примирить Марию Фёдоровну с Елизаветой, Юлией, да и со мной, чего уж там, успехом не увенчались. Хорошо ещё Екатерину удалось вырвать из-под её влияния. А младшие дети ещё слишком малы, чтобы понимать, о чём идёт речь. — Я тебя не виню, не переживай. Это нормально, когда человек хочет ответить обидчику. Мужчинам в этом плане проще — перчаткой в морду и на дуэль. А женщинам приходится изощряться. Отдыхай, силы тебе ещё пригодятся.

Поцеловав Лизу, я вышел из спальни, направляясь в столовую.

— Где ваша жена, Александр? — вместо приветствия задала вопрос Мария Фёдоровна.

— Елизавете нездоровится, — ответил я, подавая знак, чтобы слуги начали подавать еду.

— Я уже беспокоюсь, сможет ли она выполнить свой долг и осчастливить всех нас рождением наследника, — выпалила вдовствующая императрица, с раздражением глядя на кашу. Надо же, она всё ещё не привыкла, что завтрак теперь напоминал завтрак, а не прелюдию к обильному обеду.

— Я бы не стал на вашем месте злословить, матушка, — холодно прервал я её, приступая к еде.

— Но, Александр, я выражаю искреннее сожаление и беспокойство…

— Бросьте, матушка, вы достаточно постарались в своё время и обеспечили трон наследниками даже с запасом, — уже не сдерживаясь, выпалил я.

— Конечно, я, в отличие от некоторых, — она бросила быстрый взгляд на жену Константина и снова посмотрела на меня, — прекрасно понимаю, в чём заключается долг женщины и императрицы.

— Хватит, — холодно прервал я её, чувствуя, что мне кусок в горло не лезет. — Я принял решение, матушка. Вам позволяется покинуть Москву и удалиться в Павловск. Сегодня я в последний раз пересмотрю ваш двор и закреплю окончательные списки.

— Вы сократили мой двор наполовину, Александр. Это уже даже неприлично, — Мария Фёдоровна принялась резать кусок сыра с таким остервенением, словно видела на его месте меня.

— И это я проявил уважение. Свой двор я хочу сократить на две трети, — парировал я. Юлия, как обычно, во время наших пикировок опустила голову, а Строганов постарался выглядеть как можно незаметнее. Только Екатерина с любопытством переводила взгляд с меня на мать и обратно.

— И это совершенно возмутительно, — ответила Мария Фёдоровна. — Над нами скоро все начнут смеяться.

— Я рад, что повышаю настроение совершенно незнакомых людей, матушка, но своего решения не изменю. Да, — я поднял руку, прерывая готовое сорваться очередное недовольство, — вы вправе расширить свой двор, но, матушка, за свой счёт. Если вы согласны платить придворным из собственного содержания, то я вам препятствовать в этом не буду.

— После того как вы урезали это самое содержание, блестящий ход, сын мой, — добавила Мария Фёдоровна, и наши взгляды скрестились. Она первая отвела глаза, а я поднялся, бросая салфетку на стол.

— Продолжайте завтракать. Паша, — Строганов быстро вскочил, но я остановил его. — Заканчивай завтрак и дождись меня в кабинете. Я сейчас ненадолго отлучусь и выслушаю твой доклад.

С этими словами я вышел из гостиной. Ко мне подбежал Миша Лебедев, мой четвёртый адъютант, и протянул шинель.

— Кони оседланы, ваше величество, можем выдвигаться, — сказал он, и мы направились к выходу из дворца, чтобы ехать на Лубянку.

Да, я прямо сегодня закончу со списками двора её величества вдовствующей императрицы, и пускай собирается и едет в Павловск. Надеюсь, после её отъезда напряжённость немного спадёт. А сильно интриговать ей не даст Макаров. Насколько мне известно, Александр Семёнович уже вовсю готовится к приезду Марии Фёдоровны в Павловск, и там его агентов сейчас как бы не больше, чем при моём дворе. В конце концов, служба у него такая — не дать постоянно возникающим заговорам закончиться ударом табакерки в висок.

Опустив руку, я нащупал в кармане табакерку. Поняв, что не смогу избавиться от этого навязчивого движения, уже и не пытался себя сдерживать. Пусть у императора Александра такой вот небольшой бзик имеется. Чем он хуже других? И с этими мыслями я вскочил в седло и принял поводья из рук конюха. Ну что же, послушаем, что мне Марков скажет. Должен же он мне хоть что-то сказать.

Андрей Яковлевич Италинский вошёл в комнаты в посольстве, отданные приехавшим в Константинополь Багратиону и Карамзину.

— Ну что, Роман Иванович, поздравляю, — с порога произнёс Италинский, глядя на молодого офицера, стоящего у окна и разглядывающего воды Босфора. — Михришах-султан согласилась принять вас, с позволения своего сына, султана Селима. Уж не знаю, зачем ей это понадобилось. Кстати, вы с Николаем Михайловичем будете первыми иностранцами, которым будет позволено пройти в шимширлик — самшитовый дворик, третьего двора Сераля, чтобы засвидетельствовать своё почтение валиде-султан. Почти в гареме побываете.

— Мы увидим валиде-султан? — спросил Багратион, почувствовав, что у него вспотели ладони.

— Нет, разумеется, — Италинский покачал головой. — Но вы её услышите. Михришах-султан весьма образованная женщина, поэтому вы сможете поговорить с ней по-французски. При встрече будет присутствовать старший евнух. Также шехзаде Махмуд выразил желание присутствовать при визите.

— Зачем? — Багратион потёр лоб. Он совсем не знал традиций Османского двора и не совсем понимал, какое дело принцу до его разговора с матерью султана. Тем более, что он понятия не имел, о чём с ней разговаривать.

— Роман Иванович, не задавайте мне вопросов, ответов на которые я не знаю, — покачал головой Италинский. — Что творится в головах у шехзаде одному богу известно. Они в основном очень скрытные. Но это понятно, Сераль ещё помнит традицию уничтожать всех претендентов на престол, если это не сын султана, конечно. Скажем так, хоть Махмуд ещё очень молод, но ему есть что терять. Однако я могу предположить, что шехзаде решил присутствовать из-за вас, Николай Михайлович, — сказал посол, поворачиваясь к Карамзину.

— Из-за меня? — Карамзин удивлённо посмотрел на него.

— Шехзаде Махмуд очень любознательный молодой человек, — Италинский улыбнулся. — Султан Селим предоставил ему определённую свободу, и Махмуд начал интересоваться реформами, которые проводит его, хм, дядя. В том числе шехзаде считает, что Османской империи необходимо развивать журналистику. Несмотря на молодость, а ему едва исполнилось семнадцать лет, Махмуд уже представляет себе, на что способно печатное слово.

— Андрей Яковлевич, когда мы встречаемся с валиде-султан? — спросил Багратион, перебивая рассуждения Италинского о журналистике.

— Через четыре дня, и поверьте, Роман Иванович, это очень быстро, — тут же ответил ему Италинский. — Прошло меньше недели после того, как мы передали дары валиде-султан. Учитывая, сколько времени с султаном Селимом проводит Себастьяни, я очень удивлён, что вам вообще ответили положительно.

— Почему-то его величество был уверен, что валиде-султан захочет посмотреть на князя, — задумчиво проговорил Карамзин. — Знать бы ещё, что нам всё это даст.

— Я вообще плохо понимаю смысл этой миссии, — покачал головой Багратион. — Через четыре дня всё так или иначе решится.

— Да, а пока я хотел бы пройтись по Константинополю. Хочу после возвращения написать несколько заметок, коль скоро нам посчастливилось здесь побывать, — сказал Карамзин и повернулся к Багратиону. — Роман Иванович, не составите мне компанию? А вы, Андрей Яковлевич?

— Пожалуй, я прогуляюсь с вами, Николай Михайлович, — кивнул Италинский. — Всё-таки я лучше вас знаю этот древний город. Покажу местные достопримечательности.

— Я тоже пройдусь, — принял решение Багратион. — Не могу сидеть в четырёх стенах, — признался он, проверяя своё оружие.

— Кошели берегите, — усмехнулся Италинский, направляясь к выходу из комнаты. — Оглянуться не успеете, как останетесь без денег.

— Я вообще пару монет с собой возьму, — тут же сказал Багратион. — Если местные воришки и вытащат их, то я в любом случае не останусь ни с чем.

— Всецело поддерживаю, — задумчиво произнёс Карамзин. Он выкладывал деньги, а по его лицу было заметно, что он где-то уже далеко от этой комнаты, погружённый в свои заметки, где первым абзацем напишет, что в Константинополе лучше не выходить на улицу с деньгами и без охраны.

Леонид Крюков сидел рядом с хорошенькой молодой женщиной, держал её за руку и ворковал что-то успокаивающее, в то время как Краснов обыскивал комнату, пытаясь найти здесь хоть что-то, что могло бы заинтересовать если не Александра Павловича, то хотя бы Макарова.

— Ну-ну, Луиза, успокойтесь, вы ни в чём не виноваты, — чуть громче проговорил Крюков, а Краснов вытащил из камина обрывок письма. Он перемазался в саже, но выглядел чрезвычайно довольным находкой. — Расскажите нам, что произошло?

— Меня похитил этот ужасный Шульмейстер и привёз сюда, в этот дом. Я сначала даже не знала, где именно нахожусь, но этот мерзкий шпион Наполеона обмолвился, что мы приехали в Бельфор. И что скоро к нам присоединится мой возлюбленный Антуан, — женщина всхлипнула. Краснов покосился на эту даму полусвета и снова уткнулся в найденное несгоревшее до конца письмо, а она тем временем продолжала: — Но первым сюда приехал маркиз де Коленкур.

— А это не тот маркиз де Коленкур, который вместе с Эдувилем поздравлял его величество Александра Павловича с коронацией? — задумчиво спросил Краснов, о чём-то напряжённо размышляя. — Он не показался мне скотиной, спокойно увозящей человека на убой, чья вина заключается лишь в том, что он Бурбон.

— И тем не менее, именно он арестовал Антуана, — всхлипнула женщина. Представилась она как Луиза Маре, но и Крюков, и Краснов подозревали, что это не настоящее имя прелестницы. Узнавать, как на самом деле её зовут, было лень, к тому же это знание ни на что не повлияло бы. — Они уехали и просто бросили меня здесь. Без денег и даже без смены одежды! О, что мне сейчас делать? — она заломила руки, а потом упала Лёньке на грудь и разразилась рыданиями.

— Я дам вам денег, Луиза, чтобы вы смогли приобрести что-нибудь из одежды и добраться до Бадена, — успокаивающе погладил её по спине Крюков, с тревогой наблюдая за Красновым. — Саша, что ты задумал? — спросил он по-русски у адъютанта императора, славящегося весьма специфической фантазией.

— Луиза, дорогая, вы нам очень помогли. А теперь я хотел бы остаться со своим другом наедине, — и Краснов протянул куртизанке кошель, в котором позвякивала довольно приличная сумма. Она схватила предложенные деньги и вышла из комнаты, постоянно оглядываясь на двух русских, которые вот так походя ей помогли в затруднительной ситуации.

— Так что ты задумал, Саша? — Крюков встал с дивана и сложил руки на груди.

Они неслись за герцогом Энгиенским со всей возможной скоростью, но всё равно опоздали. Когда Крюков, подняв свои связи с местным ворами, выяснил, что герцог рванул в этот дом, где сдавались меблированные комнаты, самого герцога здесь уже не было. Его арестовали и увезли в неизвестном направлении. Зато они нашли здесь Луизу, послужившую прекрасной приманкой, чтобы выманить герцога Энгиенского из Баденского герцогства.

— Лёня, ты умеешь подделывать почерк? — спросил Краснов, широко улыбнувшись.

— Тебе это зачем? — Крюков сжал губы, сложив руки на груди.

— Как я уже сказал, Коленкур на сволочь не похож. Он дворянин и понятие «честь» для него не простой звук. Судя по этому письму, Талейран заверил его, что герцога Энгиенского просто ждёт арест и вполне комфортабельное заключение в одном из его замков, — Краснов вертел в руке обрывок письма. — А что если попробовать его убедить в том, что Наполеон вместе с Талейраном и бог знает, с кем ещё, хочет практически руками маркиза убить герцога? Что мы потеряем, если рискнём?

— Ничего, — медленно ответил Крюков. — Тем более, основное мы выяснили — герцог Баденский не позволил свершиться аресту на своей земле. Даже если и знал о нём. Так, давай подумаем, что случится, если герцога Энгиенского казнят?

— Ничего хорошего на самом деле, — мрачно ответил Краснов. — Сам по себе Антуан бесполезен, ой, да ты же его видел, — махнул Саша рукой. — Но его величество обязан будет как-то отреагировать на эту смерть, и даже если не пошлёт армию на помощь союзникам, ни о каком союзе с Наполеоном в ближайшее время не сможет идти речь.

— Неужели Наполеон этого не понимает? — задумчиво проговорил Крюков.

— Может, и не понимает, он же не аристократ, и такие нюансы с молоком матери не впитывал. И тот же Талейран играет на его неосведомлённости, как на скрипке. А ведь Александр Павлович даже ещё земли в Новом Свете не купил, — Краснов задумался. — И хотя сам государь говорит, что ему всё равно, но если есть возможность сделать его жизнь немного легче, то почему бы не рискнуть?

— Чей почерк я должен подделать? — нехотя согласился Крюков.

— Талейрана, — и Краснов показал ему обгоревший клочок письма. — Здесь нет подписи, ну и не надо. Мы письмо тоже опалим, мол, нашли случайно и захотели предупредить маркиза о том, что его репутации среди старой аристократии придёт конец, если он выполнит приказ до конца. Я с ним немного знаком. Он сам со мной познакомился на коронации. Так что я вполне могу сказать, что делаю дружеский жест.

— Как мы объясним наше появление? — спросил Крюков, раскладывая на столе писчие принадлежности и начав изучать почерк Талейрана.

— Да никак, — Краснов пожал плечами, а потом неохотно добавил: — Я в опале, решил попутешествовать по Европе. Ты составляешь мне компанию. Сейчас получил послание, что его величество хочет меня видеть, и направились домой. Ну и по дороге встретили маркиза.

— Откуда у нас письмо? — деловито спросил Крюков, начиная выводить первые строчки поддельного письма.

— Да нашли в соседней комнате, — Краснов снова улыбнулся. — Здесь же маркиза этот Шульмейстер ждал, который Луизу умыкнул. А я в камин дрова подкинуть захотел и увидел. Да, вот такой я подлец, читаю чужие письма, но, что поделать, любопытство вперёд меня на свет появилось.

— А комнату мы случайно сняли, — пробормотал Лёня. — Шито всё, конечно, белыми нитками. Тот же Талейран нам не поверил бы, а вот с Коленкуром может, и сработает. Он же честный и благородный вояка, а не старый лис. Но, Саша, я тебя предупреждаю, если что-то пойдёт не так, то я скажу, что ты меня заставил. Буквально силой принудил. Сам будешь с его величеством объясняться и с Макаровым заодно.

— Как скажешь, — и Краснов ухмыльнулся и шагнул к нему, вытаскивая из ножен саблю. — Для достоверности, — сказал он и рассмеялся. Крюков же покачал головой и принялся жечь письмо, оставляя только информацию про убийство герцога Энгиенского, и надеясь, что они сейчас не совершают величайшую глупость.

Старший следователь Московской городской управы Крынкин Лев Фроймович сидел за своим столом и тупо смотрел в исписанный вдоль и поперёк лист. Это дело о поджоге дома молодой вдовы на первый взгляд выглядело очень простым, но когда Крынкин начал в нём разбираться, то понял, что зашёл в тупик.

Самый вероятный подозреваемый был во время поджога совершенно в другом месте, и тому было множество свидетелей. Крынкин проверил всё, что касалось Петра Васильева, потому что он вполне мог кому-то заплатить за поджог. Но нет, его осведомители в голос говорили, что такого заказа никому из «специалистов» не поступало. Слуг Васильева Крынкин тоже всех проверил, и снова ничего. Да и время поджога было выбрано странное. Уж если мстить мачехе за все мнимые и настоящие грехи, то поджигать дом нужно было в тот момент, когда она была внутри.

Какая-то мысль крутилась в Крынкина в голове, но он никак не мог ухватить её. Что-то было связано именно с тем, что Дарья Ивановна во время поджога была в Коломенском.

— Лев Фроймович, зайди к Николаю Петровичу, — в крохотный кабинет, полагающийся Крынкину как старшему следователю, заглянул один из сослуживцев и сразу же закрыл дверь. Крынкин даже не понял сразу, кто это был, но сразу же поднялся и одёрнул сюртук. Архаров редко вызывал его к себе, значит, что-то действительно срочное.

Крынкин зашёл к начальнику полиции в кабинет, и тот сразу же указал ему на стул для посетителей.

— Не стой, Лев Фроймович, не мозоль глаза, — проговорил Архаров, но по покрасневшему лицу Николая Петровича и по едва сдерживаемому рыку Крынкин понял, что начальство пребывает в ярости. — Я отзываю тебя от всех дел, пойдёшь к Щедрову. Он попросил у меня следователя посмышлёней, чтобы покушение на государя помог расследовать. Незамыленным глазом на всё посмотреть. Может, орлы Тайной канцелярии что-то упустили, — он назвал Службу Безопасности Тайной канцелярией по привычке, и от этого Крынкин заёрзал на своём стуле, потому что Архаров в таких вещах никогда не ошибался.

— Но я не могу, я ещё дело с поджогом дома Васильевой не завершил…

— Крынкин, я тебя сюда не посоветоваться позвал, а чтобы приказ до тебя донести! — всё-таки рявкнул Архаров. — Я говорил Щедрову, что это не наше дело, что мои люди не знают даже с какой стороны к нему подступиться, но тот наябедничал государю и тот посоветовал мне прислушаться к дружеской просьбе.

— Но почему я? — растерянно проговорил Крынкин.

— Потому что ты самый смышлёный, — Архаров выдохнул, и более спокойно продолжал: — Дело с поджогом никуда не денется. Дом уже сгорел, всё, больше здесь ничего не сделаешь. Да и к тому же, зачем кому-то понадобилось поджигать? Все же уже в курсе, что секретарь императора к этой молодой вдовушке захаживает. Ну неужто он оставил бы зазнобу свою на улице? Так что глупости это всё, никакой не поджог. Служанка — дурында свечу уронила, и сейчас боится признаться, — он махнул рукой, а Крынкин сидел, уставясь в одну точку. — Что с тобой, Лев Фроймович?

— Вот оно, — прошептал Крынкин. — То, что от меня ускользало. Дарью Васильеву Скворцов в любом случае забрал бы к себе вместе со слугами. На улице бы точно не оставил. Был конечно крохотный шанс, что он ей другое жильё найдёт, но это маловероятно. К себе он их потащил. А живёт Скворцов во дворце, подле императора!

— Что ты там такое бормочешь? — Архаров нахмурился и подался вперёд.

— Мне нужно срочно бежать, Николай Петрович, — Крынкин вскочил и бросился к двери, не дожидаясь, когда Архаров его отпустит. — Я клянусь, когда всё выясню, сразу же поеду к Щедрову, а пока мне нужно дознание со слугами Дарьи Васильевой провести.

— Что-то тебя на какие-то заговоры потянуло, Лев Фроймович, — покачал головой Архаров, глядя на закрывшуюся дверь. — А у нас всё как-то попроще будет. Ну, ничего, съезди в Коломенское. Попробуй через Зимина во дворец прорваться. А потом к Щедрову поезжай. Раз уж тебя заговоры потянуло раскрывать, то, может, действительно толк какой будет.

Когда мы подъехали к Лубянке, окончательно рассвело. Всё-таки зима на дворе и ночь длится куда дольше дня. Щедров встречал меня на крыльце. Он знал, что я сегодня приеду, собственно, поэтому и не собирался в Коломенское на доклад.

— Ну что, Клим Олегович, молчит? — спросил я, соскакивая с Марса.

— Молчит, — Щедров покачал головой. — Как воды в рот набрал, морда гнусная. Да, думаю, скоро Александр Семёнович прибудет. С ним-то шанс разговорить Маркова повыше будет.

— Возможно, нам сегодня удастся что-нибудь узнать, — ответил я ему, и мы вошли в здание, занимаемое Московским отделением Службы Безопасности.

— Кислицын! — крикнул Щедров, и перед нами сразу же вырос дюжий гвардеец. — Маркова в дознавательскую. Только не говори, кто приехал на него посмотреть.

— Слушаюсь, — гаркнул гвардеец и побежал куда-то в сторону. Наверное, где-то там находились казематы, где томились безвинные заключённые. Конечно, они были безвинные. Кого ещё эти отрыжки Тайной канцелярии и будущей гэбни могли сюда волочь?

Мы с Щедровым прошли в дознавательскую. Лебедев с Розиным и Бобров встали возле двери, а мы с Климом вошли внутрь.

— Зачем тебе, Клим Олегович, понадобился полицейский следователь? — спросил я, садясь на стул так, чтобы как можно дольше оставаться в тени.

— Как выяснилось, нам не хватает некоторых навыков, — мрачно заявил Щедров. — Может быть, мы не те вопросы задаём, не знаю. Марков же флигель у одной генеральской вдовы снимал, когда в Москву приехал. Но она ничего подозрительного не видела. И в гости к нему никто не приходил, и сам он вёл себя очень тихо, — Щедров махнул рукой. — Хочу полицейского к ней отправить, может быть, что-то удастся выяснить.

— Вообще-то, когда офицер, находящийся в отпуске, ведёт себя тихо, это уже подозрительно, — я скривился. — Вы флигель этот осматривали?

— Конечно, — Щедров удивлённо посмотрел на меня. — Такое ощущение у меня сложилось, что и не жил там Марков. Что даже ночевал где-то в другом месте. Я, если честно, не понимаю…

Дверь в дознавательскую распахнулась, и на пороге застыл Кислицын с перекошенным лицом.

— Там… там… — он замер на мгновение, собираясь с мыслями, а потом выпрямился. — Преставился Марков. Вены себе вскрыл. Камень из стены выломал и…

— Что? — я почувствовал, как перед глазами начинает мелькать красная пелена. — Что он сделал? И как часто у вас арестованные с собой кончают? Вы что же, совсем не смотрите, что у вас заключённые творят⁈ — заорал я на Щедрова. Клим, побледневший так, что это было даже в полутьме дознавательской видно, пытался как-то оправдываться, но я его не слушал. — Какого чёрта здесь происходит⁈ Сегодня вечером полный доклад о том, что произошло и почему, мать вашу!

Я стремительно вышел из дознавательской. Что это, случайность? Марков действительно оказался сумасшедшим? Или ему кто-то помог уйти, чтобы он так и не открыл рта? Но тогда получается, у Щедрова завелись крысы. Как же мне не хватает здесь не только ширинок, но и камер! Так, Саша, спокойно, никому не станет легче, если ты сейчас начнёшь срываться на всех подряд.

— Ваше величество, — на улице меня ждал Раевский. Он выглядел явно растерянным и не знал, с чего начать доклад. Но если он сюда, на Лубянку, прискакал, то дело действительно важное.

— Да, Коля, что ещё у нас плохого? — я ухватил поводья Марса, которого очень оперативно подвели ко мне.

— Офицеры Семёновцев прислали гонца к вам как к шефу полка… Они требуют убрать от них Аракчеева, — тихо закончил Раевский, а я почувствовал, как у меня дёрнулся глаз.

— Что они делают? Требуют? — я почти шептал, чувствуя, как от бешенства становится трудно дышать. Спокойно, Саша! Инфаркт в неполные двадцать пять не красит мужчину. — А господа офицеры не охренели ли часом?

— Сложно сказать, — пробормотал Раевский.

— Аракчеева ко мне, и передай офицерам Семёновского полка дружеский совет: если они ещё раз что-то решат «требовать», то в следующий раз они будут это делать на Аляске! Белым медведям будут объяснять, в чём те не правы. Совсем все оборзели! — я вскочил на коня. — В Коломенское. Коля, я жду Аракчеева немедленно!

— Вы же понимаете, ваше высочество, что дальше так продолжаться уже не может, — вкрадчивый голос донёсся до слуха Ермолова, когда он проходил мимо беседки в саду, укрытой со всех сторон разросшимся плющом.

— Я не понимаю, лорд Эйсмор, к чему вы клоните? — резкий, раздражённый голос Константина Павловича и вовсе заставил Алексея Петровича остановиться. Он искал Великого князя, но не думал, что тот отыщется в довольно странной компании.

— К тому, что его величество слишком много пытается решать в одиночку, без оглядки на давних союзников, ваше высочество, — голос англичанина сочился мёдом. — Это неправильно. Такие нагрузки могут повредить его величеству даже в столь молодом возрасте. Не приведи Господь, но чего только не случается на свете. Вы же слышали, что принц Уэльский арестован и находится под домашним арестом? Казалось бы, более преданного трону человека не сыскать, а вот как получилось…

— Вы что, намекаете мне на заговор? Вы хотите сместить Сашу и поставить вместо него меня? — Ермолову показалось, что Константин задохнулся от возмущения. — Вы в своём уме, лорд Эйсмор⁈

— Ну что вы, ваше высочество, я ни единым словом на это не намекал, — тут же сменил тон англичанин на возмущённый. — Я просто говорю, что в нашей непростой жизни случаются различные коллизии. Вы же понимаете, что король Георг должен обдумывать каждую мелочь, которая может произойти, и заручиться поддержкой лояльно относящихся к нему царственных собратьев.

— Лорд Эйсмор…

— Ваше высочество, так уж получилось, что именно вы являетесь наследником вашего брата. Мы все молимся, чтобы её величество счастливо разрешилась от бремени, но пока именно вы наследуете вашему брату, если что-то случится. И, разумеется, Англия хочет заручиться поддержкой наследника престола. Разве это плохо? И разумеется, я не призываю вас ни к каким заговорам, — твёрдо произнёс Эйсмор.

— Но мне показалось… — Константин замолчал, а потом добавил: — Да, наверное, мне просто показалось.

— Конечно, ваше высочество. Я же вам только что рассказал о том, что бедный принц Уэльский сидит взаперти, всеми покинутый узник, только за то, что его величество неправильно понял намерения сына помочь ему, — снова этот льстивый, заискивающий тон, от которого у Ермолова волосы на затылке дыбом встали, а руки сами собой сжались в кулаки. — Так я могу передать лорду Питту и его величеству о том, что вы полностью на нашей стороне и попробуете убедить своего брата не принимать скоропалительных решений?

— Подождите, Питту? А разве не Аддингтон является премьер-министром? — удивлённо спросил Константин.

— Очень скоро Аддингтон освободит должность, с которой совершенно точно не справляется, и тогда договор с Наполеоном будет пересмотрен, — Эйсмор улыбался, улыбка слышалась в голосе.

Дальше Ермолов слушать не стал, посчитав, что услышал достаточно. Он итак опустился до подслушивания чужих разговоров, но и пройти мимо, делая вид, что ничего не происходит, не мог.

Алексею Петровичу нужно было с кем-то посоветоваться, и он велел седлать коня. Тифлис не мог расквартировать почти тридцать тысяч казаков Платова, но Ермолов ждал их прихода и вместе с Кноррингом успел приготовить вполне приличный военный городок за пределами города. Вот туда-то Ермолов и направился, чтобы обсудить услышанное.

— Да, дела, — протянул Платов, пройдясь по небольшой комнате, служившей ему кабинетом. Он не оставил своих казаков, поселившись рядом в добротном доме, который был построен специально для офицеров. — И что делать думаешь, Алексей Петрович?

— Не знаю, Матвей Иванович, — Ермолов покачал головой. — Его высочество сюда отправили, если я правильно понял, именно для того, чтобы оградить от таких вот соблазнов. Кто же знал, что до него и в Тифлисе доберутся?

— И это только начало, Алексей Петрович. Мне не так давно дозорные донесли, что австрияки сюда прибыли, и пара немцев. Да два француза пожелали видами полюбоваться, — протянул Платов.

— А здесь, как нарочно, нет людей Макарова, — Ермолов следил за хозяином кабинета, наматывающим круги по комнате.

— Это потому, что официальный Манифест ещё не составлен и не озвучен, — ответил ему Платов. — Надо бы его величеству намекнуть, что нельзя дальше тянуть. Объявлять Тифлис частью Российской империи надобно и укрепляться начинать. Иначе мы получим здесь такую неразбериху, с которой справиться не сумеем.

— Я, пожалуй, доклад напишу. Всё равно давно собирался это сделать. Да с Давыдовым отошлю в Москву. Взвод казачков своих выделишь, чтобы мальчишку сопровождали? А то места здесь неспокойные, как бы не сгинул по дороге, — наконец принял решение Ермолов.

— О чём речь, конечно, выделю, — ответил Платов, не раздумывая. — Здесь и более опытный курьер может спасовать. Да и вообще нужно за правило взять не меньше взвода курьерам выделять в сопровождение, а то и дублировать сообщения. Места дикие, всякое может произойти.

— И то верно, — и Ермолов вышел из кабинета, направляясь к себе, чтобы спокойно написать донесение и дать поручение Денису. Да распоряжение попросить дать не забыть, а то хоть и вырвал он Константина Павловича из лап местных хлебосольных князей, но чёткого приказа, что же делать дальше, так и не получил.

А делать что-то было нужно и как можно скорее, иначе увязнет Россия на Кавказе по самую маковку, да так, что детям их тоже достанется разгребать последствия. А этого Ермолову совершенно не хотелось бы допустить, особенно учитывая всех этих иностранных гостей, которые на воды целебные сюда косяками переть начали.

— Юрий Александрович, мне срочно нужно увидеться с Ильёй Афанасьевичем, — Крынкин уже полчаса довольно безуспешно пытался прорваться к Скворцову.

После покушения охрану ужесточили, и сейчас, чтобы попасть в приёмную императора, нужно было через имперскую канцелярию оформить запрос. После запрос попадал Скворцову, и тот уже назначал время аудиенции или решал вопрос сам, в зависимости от содержания запроса.

— Лев Фроймович, я всё понимаю, но… — Бобров стоял на пути Крынкина как монумент и не пропускал следователя, сумевшего уже пройти до дверей в приёмную.

— Речь и идёт о возможной угрозе жизни государя или жизни августейшей семьи! — не выдержав, повысил голос Крынкин. — Как вы не понимаете, что я не из праздного любопытства пытаюсь к господину Скворцову пройти? Тем более что я видел его величество по дороге сюда и прекрасно знаю, что Александр Павлович отсутствует!

Пока он говорил, заместитель начальника дворцовой охраны хмурился, а потом решительно кивнул на дверь приёмной, возле которой стояли двое гвардейцев.

— Пойдёмте, Лев Фроймович. Вы же не будете возражать, если я буду присутствовать? — и Бобров первым вошёл в приёмную.

— А я-то всё думал, кто там шумит, уже даже выйти хотел, чтобы разобраться, — заявил Скворцов, действительно поднявшийся из-за стола. Вошедшие Бобров с Крынкиным застигли его на полпути к двери. — Что-то случилось? Или вы с новостями, Лев Фроймович? — спросил Илья у Крынкина, чувствуя, как в груди поднимается беспокойство.

— Я хотел бы поговорить с вашей протеже, — без предисловий начал следователь. — И с её слугами.

— Зачем? — Илья нахмурился. — Вы думаете, что кто-то из них что-то видел?

— Я думаю, что слуги госпожи Васильевой хорошо видели вас. А также узнали, кто вы такой, — ответил Крынкин, внимательно глядя на него.

— Это было несложно вычислить, учитывая, что мы с его величеством однажды приезжали к Дарье… — он замер, глядя на следователя расширившимися глазами. — Нет, этого быть не может. Дарья Ивановна не могла…

— Я не Васильеву подозреваю, — покачал головой Крынкин. — Но с ней я тоже хочу поговорить.

— Идёмте, — хмуро сказал Скворцов и вышел из приёмной.

Долго блуждая по коридорам дворца, в конце концов они подошли к весьма неприметной двери. Скворцов постучался, и ему тут же открыли. Дарья улыбнулась, увидев Илью, и тут же нахмурилась, разглядев у него за спиной следователя и Боброва.

— Что-то случилось? — спросила она, отступая в сторону и пропуская мужчин в комнату, которую ей выделили. Точнее, ей выделили целых две комнаты: маленькую гостиную и спальню. Вот в гостиную она и впустила незваных визитёров.

— Когда я расследовал подробности ограбления, — начал Крынкин, — то соседи сказали, что с чёрного хода иной раз какой-то офицер проходит. И я уже тогда начал себя спрашивать, а почему так? Дарья Ивановна вдова, зачем ей скрывать любовника, если бы тот у неё был, правда ведь?

— У меня нет любовников, — твёрдо ответила Даша, поджав губы, а её глаза гневно сверкнули. — Почему все, кому не лень, хотят приписать мне любовника? Теперь уже какого-то офицера придумали…

— Дарья Ивановна, я не хотел вас оскорбить, — Крынкин поднял руки вверх. — Тем более что у меня не складывалось время посещения вашего дома этим офицером. Ну, право слово, зачем пылкому возлюбленному приходить к женщине, когда её нет дома? А потом я вспомнил: ведь в вашем доме, кроме вас, ещё одна молодая женщина жила. Не могла ли Матрёна принимать у себя постороннего мужчину тайком от хозяйки?

— Что? — Дарья моргнула. — Но даже если это и так, как это связано с пожаром?

— Возможно, напрямую, — жёстко ответил следователь. — Я могу поговорить с Матрёной? Мне крайне важно узнать, кто этот офицер, и не мог ли он уговорить вашу служанку поджечь дом.

— Я не знаю, кому и зачем это могло понадобиться, но да, я даю своё согласие на дознание Матрёны. И я сама хочу присутствовать при вашем первом разговоре, — решительно проговорила Дарья.

— Распоряжусь доставить её сюда, — Илья поднялся со стула и пояснил в ответ на вопросительный взгляд Крынкина: — Слуг определили в людскую вместе с остальной челядью дворца.

Скворцов вышел, и его не было довольно долго, а когда он вернулся, то по его хмурому лицу стало понятно: что-то произошло.

— Матрёны нет в людской, — ответил он на невысказанный вопрос. — Её никто не видел со вчерашнего вечера. Взгляды мужчин переместились на побледневшую Дашу. Она моргнула, а затем пролепетала:

— Я не привыкла к помощи служанок и обслуживаю себя сама. Мне сегодня не нужна была Матрёна, и я её не звала. Господи, что происходит? Кто и во что меня пытается втравить? — она закрыла руками лицо, а Крынкин вздохнул, поднялся и направился к двери.

— Я сейчас на Лубянку. Поговорю с Щедровым. Может быть, он что-то мне посоветует, — сказал он, выходя из комнаты. Вслед за ним вышли Бобров и Илья, оставив Дарью одну. Им всем было о чём подумать.

Когда начинаются проблемы, они обычно приходят все скопом. Да ещё и приятелей с собой прихватывают. Вопрос, кто хочет меня убить, оставался открытым. На самом деле это мог быть кто угодно, начиная от правительств других государств, которых больше устроил бы на престоле гораздо более управляемый и предсказуемый Костя, и заканчивая каким-нибудь родичем того же Палена, потерявшим всё в одночасье и горящего жаждой мести.

Проходя к своему кабинету, я заставил себя на время забыть об этом странном покушении и не менее странном самоубийстве исполнителя. Не классический заговор, рождающийся в салонах и различных офицерских кружках, а что-то совершенно другое. В любом случае — это дело Службы Безопасности. В конце концов, она для того и создана, чтобы выяснять и стараться не допускать подобного в дальнейшем. Вот и посмотрим, как Макаров и его птенцы сработают.

Да и сам по себе назрел вопрос выделения в общей Службе Безопасности отдельного подразделения контрразведки, которое исключительно внешним воздействием будет заниматься. Потому что, если бы у нас хватало шпионов и просто сочувствующих нашей стране за большие деньги, естественно, то мы бы почти точно знали, свои так стараются от меня избавиться, или это королю Георгу что-то опять прибредилось. Хоть и не весна ещё, но кто этих сумасшедших разберёт.

В приёмной сидел мрачно-задумчивый Скворцов. Напротив него расположился Аракчеев. Когда я вошёл, они вскочили, но физиономии остались хмурыми. М-да, настроение, похоже, у всех было просто отличное.

— Алексей Андреевич, проходите, — я кивнул Аракчееву и вошёл в кабинет. Он последовал за мной. Расположившись за столом, я указал на кресло, стоящее напротив. — Присаживайтесь, Алексей Андреевич. — Он сел молча и прямо посмотрел на меня. — И что же, вы даже не спросите, зачем я вас вызвал?

— Я знаю, зачем, — глухо ответил Аракчеев. — Офицеры Семёновского полка написали донос, — он усмехнулся.

— Да, действительно, написали. И что же у вас с ними не срослось? — я пытался понять, что это за человек. Всё, что я знал про него, было слишком противоречиво. Да и знал я, если честно, не так уж и много.

— У них у всех сложности с дисциплиной, ваше величество. Почему-то семёновцы считают себя чуть ли не в привилегированном положении. Но это не так, ваше величество. Не должно быть так, — он замолчал, но взгляда от меня не отвёл.

И что я могу ему сказать? Да ничего. Все мои адъютанты вышли из этого прославленного полка. Все командиры моей охраны. А ведь в ту страшную ночь они действительно фактически ослушались приказов высшего руководства, демонстративно приняв мою сторону. Я был шефом этого полка, не командиром, вот в чём соль. И ведь тот же Зимин, получив приказ выстроить охрану царской семьи, не щадил своих гвардейцев, гоняя в хвост и в гриву, и не терпел неповиновения. И не факт, что, если бы не жёсткая дрессура, они смогли бы в своё время Костю притащить ко мне. Тот же Челищев, в то время служивший как раз в Семёновском полку, не сумел Великого Князя остановить.

— Что вы предлагаете, Алексей Андреевич? — спросил я, сложив руки домиком.

— Не знаю, — он покачал головой. — Меня называют самодуром, помешанным на муштре, но они не понимают причин. И, давайте говорить откровенно, государь, если бы я был помешан на муштре ради самой муштры, разве я бы возражал против создания конной артиллерии?

— Кстати, а почему вы возражаете? — спросил я его, не отрывая взгляда.

— Да потому что это ни к чему! — взорвался почти всегда спокойный Аракчеев. — Лучше лошадей для другого дела пустить.

— Нам нужна скорость и манёвренность, — напомнил я ему.

— Нужно усовершенствовать сами орудия, — немного помолчав, сказал Аракчеев. — Я бы начал с лафетов. Надо хотя бы попробовать систему Грибоваля. Винты, позволяющие стволу опускаться и подниматься, для точности огня приделать, сам лафет не деревянный сделать. Надо думать, пробовать. А не дрессировать коней. Это красиво выглядит на парадах, но в полевых условиях Павел Петрович не счёл конную артиллерию пригодной.

— Что ещё? В чём мы уступаем тем же французам? — мы впервые разговаривали настолько откровенно.

— Оружие. Я слышал, что Жан Поли на своей фабрике какую-то новую винтовку испытывает. Да и вообще у французов массовое производство оружия лучше развито, — Аракчеев вздохнул. — Спрингфилдский арсенал в Новом Свете тоже неплохие результаты показывает.

Я задумался. Вот что-что, а развитие оружия меня всегда мало волновало. Надо послать кого-то на эти фабрики в качестве учеников. Кстати, у меня где-то по Европе Краснов с Крюковым болтаются, непонятно чем занимаются. Вот пускай до этой фабрики французской скатаются. Промышленный шпионаж не в моё время придумали и даже не вчера. Может быть, удастся мастера какого переманить. Мы же реформу в армии проводим, вот и будем реформировать. Что касается всего остального…

— Вот что, Алексей Андреевич. С офицерами справляйтесь сами. Если вы не сможете этого сделать, то грош цена вашим реформам, сами понимаете, — сказал я внимательно наблюдающему за мной Аракчееву. — И ещё. Мы остаёмся в Москве на неопределённое время. Не только из-за беременности Елизаветы Алексеевны, но и из-за этого мерзкого покушения на меня. Пока Макаров с Щедровым не предоставят преступников суду, двор останется в Москве. Так что в мае, когда сойдёт снег и дороги более-менее просохнут, устроим небольшую военную игру. Вы против Барклая. Семёновцы против Преображенцев. Путём жребия определимся, кто будет защищать некую важную персону в, допустим условной крепости, а кто будет пытаться её захватить. После соберёмся и разберём ошибки, а также выясним, кто всё-таки лучше поработал с полками.

— Почему именно так? — Аракчеев нахмурился.

— Потому что так наглядно! Я не смогу на параде оценить боеспособность войск.

— Но, мы же не сможем применять настоящие заряды, — Аракчеев растерялся.

— Краску используйте, — я хмыкнул. — Так будет хорошо видно, кто условно ранен, а кто и вовсе «убит».

— Хорошо, — немного подумав, ответил Аракчеев. — А кто будет та важная персона?

— Как это кто? Я, конечно, — полюбовавшись вытянувшимся лицом генерала, я задал интересующий меня вопрос, который нужно было задать в первую очередь. — Что именно так не понравилось Семёновцам?

— Я пытался ввести распорядок дня для солдат и офицеров, — вздохнул Аракчеев. — Строго по времени: подъём, утренний туалет, завтрак, построение, отработка манёвров… Всё строго по регламенту и с закреплением в виде Устава.

— А что, разве всё не так? — вырвалось у меня, и я тут же прикусил язык, потому что он так на меня посмотрел.

— Павел Петрович пытался упорядочить этот бардак, но… — Аракчеев развёл руками.

— Понятно, — я откинулся на спинку кресла и провёл пальцем по губам. — Вот что, принесите мне проект этого Устава. Если я найду его приемлемым, то мы составим приказ. Пока это будет касаться исключительно Семёновского полка. Потом посмотрим. Летнее испытание всё расставит на свои места. Да, проект военных поселений, что вы о нём думаете?

— Я категорически против, — быстро ответил Аракчеев. — Но, если ваше величество прикажет, то я, безусловно, буду этот приказ исполнять.

— Пока не нужно, я тоже не вижу необходимости в военных поселениях. А вот в отдельных воинских частях, расположенных за пределами городов, но хорошо обустроенных, я вижу смысл. И смысл заключается в том, чтобы господа офицеры большую часть времени проводили со своими солдатами в этих частях, а не шлялись по салонам. Да и всё остальное будет легче делать в таких вот частях, — добавил я, а Аракчеев, что-то тщательно обдумывающий в этот момент, кивнул своим мыслям, словно соглашаясь с моими словами.

Воцарилась пауза, во время которой я думал о том, что насколько бы я далёк от армии ни был, но какой-то регламент должен же быть. Плюс учения. Как проходит взаимодействие войск, если они впервые на поле боя встречаются? А вот так и проходит, чаще всего — никак. Радует, что и у противника то же самое чаще всего происходит.

— Я могу идти, ваше величество? — тихо спросил Аракчеев.

— Идите, Алексей Андреевич, — я отпустил его и схватил перо, чтобы Краснову поручение набросать.

Дверь открылась, и вошёл Скворцов. Он был всё ещё мрачен, но ничего не говорил. Тут два варианта, или меня его проблемы не касались, или же пока нет результата, о котором можно доложить. Ладно, так или иначе, всё в итоге выяснится.

— Что у тебя? — спросил я, запечатывая письмо.

— Андре-Жак Гарнерен просит разрешение посетить Россию вместе с женой Жанной-Женевьевой Лабросс, чтобы подняться в воздух на воздушном шаре и спрыгнуть с парашютом, — торжественно произнёс Илья, а я непонимающе смотрел на него.

— О как, — я чуть было не спросил, кто это такие, но вовремя опомнился. И так эта история с покушением вывела меня из себя настолько, что я в последние дни за языком не слежу. — Ну, пускай приезжают, летают, прыгают, а мы на всё это посмотрим. Что-то ещё?

— Да. С ними хочет приехать маркиз д’Арланд. Вроде бы его приглашал Кутузов, намекнув, что ваше величество проявил заинтересованность в воздушных аппаратах… Он утверждает в письме, что во время своей позорной отставки изучал труды Мёнье… В общем, я не понял половины, но маркиз утверждает, что может попытаться сделать управляемый эллипсоид. Что-то там с двумя оболочками, между ними какой-то баллонет, винты для управления… Чтобы это всё ни значило, — закончил Скворцов.

Я же завис, глядя на него. Когда я утверждал, что почти всё уже изобретено, но почему-то не нашло применения, я не знал, что кто-то умудрился уже сделать прообраз дирижабля. Молчал я долго, потом опомнился и протянул письмо Илье.

— Вот это передать Краснову. И да, я с удовольствием посмотрю на этот эллипсоид. С большим удовольствием. А если он ещё и полетит и не сгорит в воздухе, то маркиз может рассчитывать на очень многое, вот это я гарантирую.

— Ну что, Павел Владимирович, уезжаете? — к Северюгину подошёл Воронцов, в чьём доме Павел и жил здесь в Лондоне.

— Да, Семён Романович, уезжаю, — Северюгин стоял в холле и смотрел, как слуги вытаскивают из дома очередной сундук. — Его величество в Москве задержался, как и многие другие, так что поеду я прямиком туда. Ну а дальше, куда служба занесёт. Может, ещё и свидимся.

— Ну, дай-то бог, — Воронцов внимательно посмотрел на Северюгина. — А скажите мне, Павел Владимирович, вы перед государем Александром Павловичем будете отчитываться?

— Нет, — Северюгин удивлённо посмотрел на Воронцова и покачал головой. — Я ни разу не был удостоен личной беседы. Доклад я буду делать Строганову Павлу Александровичу, который и является моим патроном.

— Странно, — Воронцов задумчиво посмотрел на него. — Задания ваши, Павел Владимирович, довольно далеки от дипломатических.

— Ну что вы, Семён Романович, — Павел улыбнулся. — Как раз я налаживаю самые что ни на есть дипломатические связи налаживаю. Знакомства с нужными людьми — дорогого стоят, уж вам ли не знать. А почему вы спросили про государя?

— Да, Катюшу мою фрейлинского шифра лишили, вот я и подумал, что, может быть, вы, Павел Владимирович, сможете похлопотать за неё, — Воронцов вздохнул. — Мне её величество Мария Фёдоровна отписала, что ничего не смогла сделать, его величество Александр Павлович был непреклонен.

— Нет, простите, Семён Романович, но… нет. Вам бы с этой просьбой к кому из адъютантов его величества обратиться. Или же самому поехать в Москву. Навестите детей, да с Александром Павловичем поговорите, — Северюгин даже посочувствовал графу, всё-таки фрейлинский шифр давал некоторые привилегии не только при Российском дворе, но и, как бы это странно ни звучало, при английском. Воронцов мечтал удачно выдать дочь за английского пэра, поэтому ему было необходимо, чтобы Екатерину продолжали принимать у английской знати.

— Возможно, я так и сделаю, — задумчиво проговорил Воронцов, и они замолчали, наблюдая, как вытаскивают из дома последний сундук Северюгина.

— Ну что же, Семён Романович… — Павел начал прощаться, но его перебил высокий офицер, вошедший в распахнутую дверь.

— Павел Владимирович, какое счастье, что я застал тебя, — он снял двууголку, и Воронцов с Северюгиным узнали в вошедшем Ивана Савельевича Гольдберга.

— Разве вы не должны быть в Париже, Иван Савельевич? — сразу же задал вопрос граф, поморщившись.

Воронцов недолюбливал Гольдберга. Он понятия не имел, чем занимается капитан, но явно ничем хорошим, потому что, по его сугубо личному мнению, люди Макарова не могут заниматься ничем достойным. Но Гольдберг не жил в его доме, всегда располагаясь на территории Российского посольства, к Воронцову обращался крайне редко, и только это мирило графа с его существованием.

— Я только что оттуда, — усмехнувшись, ответил Гольдберг. Он прекрасно знал об отношении к себе Воронцова и не спешил как-то улучшать ситуацию. — Семён Романович, у меня поручение для Павла Владимировича, и я, пожалуй, озвучу его в карете. Не смею вас смущать и задерживать, — он улыбнулся и учтиво поклонился, после чего надел шляпу и вышел на улицу.

Северюгин быстро попрощался с Воронцовым и направился к карете, в которой его уже ждал Гольдберг. На улице было пасмурно, шёл мелкий дождь со снегом, была слякоть, несмотря на то что стояла зима.

— Жуткая погода, — Павел сел в карету, ёжась при этом и рукой стряхивая капли со своего сюртука. — Никак не могу привыкнуть к этим бесконечным туманам. Может быть, если бы я жил в Петербурге, Лондон не казался бы мне таким серым.

— А я уже как-то привык, знаете ли, — отозвался Гольдберг, слегка откидываясь на подушку, когда карета качнулась, трогаясь с места, и неспешно поехала по лондонским улицам.

— Если я всё правильно понимаю, домой я не еду, — медленно проговорил Павел. — Вы едете со мной до Дувра?

— Нет, разумеется, — Гольдберг на мгновение прикрыл глаза. — Я попросил вашего кучера ехать медленно по направлению к Российскому посольству. Там выйду и уже, наконец, отдохну. Я ведь действительно боялся, что не успею, и ты уже умчишься. Как в воду глядел.

— Спрашивать тебя, Иван Савельевич, что ты здесь делаешь, бесполезно? — Северюгин смотрел на своего попутчика с мрачным любопытством.

— Разумеется, — Гольдберг открыл глаза. — Тебе предстоит ехать сейчас в Берлин. А потом уже оттуда можешь отправляться домой.

— И что я должен делать в Берлине? Я что-то пропустил, и его величество о чём-то договорился с Фридрихом Вильгельмом? — Павел невольно нахмурился. Он не любил Пруссию, к тому же плохо представлял себе, что ему нужно будет там делать. Вроде бы никаких важных дел у Российской империи в Берлине пока не было. Тем более Александр Павлович пока не назначил в Пруссию посла и не возобновил прерванные Павлом Петровичем отношения.

— Насколько я знаю, нет, — Гольдберг покачал головой. — Король Пруссии настаивает на встрече. Граф Строганов пока только обменивается письмами с канцелярией Фридриха Вильгельма, и точные сроки этой встречи неопределенны. Александр Павлович категорически отказывается куда-то ехать, пока её величество Елизавета Алексеевна не разрешится от бремени.

— А сам Фридрих Вильгельм ни за что не поедет в Россию, — задумчиво добавил Северюгин. — Он всё так же придерживается нейтралитета?

— Да, — Гольдберг снова прикрыл глаза. — На беднягу давят со всех сторон. И даже собственная жена, прелестная королева Луиза, желает втравить мужа в войну. Особенно сейчас, когда Наполеон объявил себя императором. Помяни моё слово, если сформируется очередная коалиция против Франции, его продавят.

— Здесь всё будет зависеть от того, что будет нужно Александру Павловичу, — ответил Северюгин. — Пока он не стремится примкнуть ни к одной партии. У меня складывается впечатление, что его величество затеял какую-то свою игру. И хотя мы с тобой принимаем в ней непосредственное участие, но конечный смысл от меня ускользает. Может быть, поэтому Строганов пока тянет? Уж Павлу Александровичу точно известно больше нас с тобой.

— Это точно, — Гольдберг выпрямился и протёр лицо руками. — Спать хочу, просто спасу нет. — Карета в этот момент ещё больше замедлилась и начала останавливаться, и капитан встрепенулся. — Ну да, бог с ним, с Фридрихом Вильгельмом. В твою задачу будет входить вовсе не появление при Прусском дворе. Но я не исключаю, что тебе всё же придётся пару раз побывать там, чтобы хорошо выполнить поручение.

— Что я должен делать? — хмуро спросил Павел.

— Познакомиться с Доротеей фон Бирон, в девичестве фон Меден, герцогиней Курляндской, — скучным голосом ответил Гольдберг.

— Опять? — Павел поморщился. — И к чему я на этот раз должен её склонить? Развод там уже никак не свершится, потому как Петр Бирон того, помер, если я не ошибаюсь.

— Ты должен стать, Павлуша, лучшим другом этой очень деятельной дамы, — Гольдберг насмешливо улыбнулся. — Очень близким и надёжным другом. Таким близким, что она без твоего одобрения перья на шляпку перестанет выбирать.

— Зачем? И почему я? — Павел протёр лицо. Формально он служил у Строганова, но его задания действительно, как заметил Воронцов, были не просто по дипломатической линии. Он подозревал, что задания эти Павел Строганов совместно с Макаровым придумывал после предварительных разговоров с императором.

— Ты женщинам дюже нравишься, — Гольдберг хохотнул. — И ведь не сказать, что по постелям шляешься. Как это тебе удаётся?

— Я могу хорошо слушать, — огрызнулся Северюгин. — Иногда нужно просто дать даме высказаться. Так зачем я с герцогиней должен близко сойтись?

— Не знаю, — Гольдберг пожал плечами. — Но могу предположить. Повторюсь, дама эта ведёт чрезвычайно активную и насыщенную жизнь. В её поместьях и салонах постоянно гостят видные люди. И некоторые из мужчин становятся ну очень близкими друзьями. Например, Талейран. Сменить нейтралитет Фридриха Вильгельма и перетянуть его на свою сторону не только противники Франции хотят, знаешь ли.

— Понятно, — протянул Павел, прикидывая, как он справится с заданием. Судя по всему, герцогиня привыкла к обществу весьма влиятельных и высокопоставленных людей. А он всего лишь двоюродный брат барона Северюгина. Образование он, конечно, получил блестящее, но хватит ли его эрудированности в этом нелёгком деле? — Ну что же, это будет весьма любопытный опыт.

Карета тем временем остановилась, и Гольдберг выпрыгнул на улицу под дождь, удерживая на голове двууголку. А к сидящему в задумчивости Павлу заглянул Захар, его доверенный слуга.

— Ну что, барин, домой всё-таки поедем? — спросил он, комкая в руках шапку.

— Нет, — Павел покачал головой. — Сначала в Берлин. Ну а потом, дай бог, и в Москву вернёмся, хоть ненадолго.

Щедров покосился на легко выскочившего из экипажа Крынкина. Сейчас, когда начали свою работу дворники, под пристальным наблюдением Ростопчина, ездить на экипажах даже зимой становилось нормально, а не муторно. Хоть сам Ростопчин и ворчал, говоря, что государь специально не уезжает, чтобы ещё раз подловить Московского губернатора на невыполнении его указов. Но ворчать-то он ворчал, а дело делал, и вроде бы такие мелочи уже сейчас делали жизнь более упорядоченной и приятной.

Щедров не спеша вышел из экипажа и одёрнул идеально сидевший на нём утеплённый сюртук. Подойдя к Крынкину, он оглядел его. Лев Фроймович выглядел почти таким же франтом, как и он сам, и это не вязалось с его службой следователя.

— Почему вы служите в полиции, Лев Фроймович? — спросил он прямо, стараясь не отстать от Крынкина. — Только не говорите, что в полиции вечная нехватка людей, и вас только туда взяли, никогда не поверю.

— Моя фамилия — Крынкин, Клим Олегович, — следователь говорил насмешливо, прекрасно зная, к чему клонит Щедров. — Мой дед по отцу был статским советником и потомственным дворянином. Мой отец тоже дослужился до статского советника, а моя мать носила в девичестве фамилию Игнатова. Так что нет, в полиции я служу не из-за нехватки людей. Николай Петрович не берёт к себе всех подряд, даже в таких условиях. Мне просто нравится проводить расследования, разгадывать загадки, кои подкидывают нам человеческие пороки.

— А… — начал Щедров, но Крынкин его перебил.

— А от имени ни я, ни мой отец отказываться не собирались, чтобы не лишиться весьма впечатляющего наследства, доставшегося нам в итоге от его матери, моей бабушки, — пожал он плечами. — Я могу поинтересоваться, вы-то зачем со мной поехали? Я же всего лишь хочу соседку Васильевой как следует опросить. Она дама пожилая, одинокая, часто сидит перед окном, может, что и поболе разглядела, чем мне в первый раз рассказала.

— Да на то, как вы работаете, Лев Фроймович, поглядеть захотелось, — Щедров широко улыбнулся. — Да попробовать сманить от Архарова. У нас, знаете ли, тоже дела иной раз дюже заковыристые попадаются. Вам должно понравиться.

— Что? — Крынкин остановился и посмотрел на начальника Московского отделения Службы Безопасности.

— Мне самому постучаться? — невинно уточнил Щедров и поднял трость, чтобы стукнуть в дверь, возле которой они и остановились.

Дверь отворилась сама. На пороге стояла горничная с простоватым лицом.

— Барыня узнала вас, Лев Фроймович, и просит зайти прямиком в гостиную. Чайку я сейчас приготовлю и притащу. Да с другом заходите, не стойте на пороге, дом не выстужайте, — проговорила девушка, отступая в сторону.

Крынкин с Щедровым переглянулись и прошли в гостиную, где их ждала женщина лет шестидесяти на вид, но старающаяся молодиться.

— Ах, Лев Фроймович, вы снова решили меня навестить? — и она протянула надушенную руку Крынкину. В её голосе прозвучали нотки жеманства. — Да ещё и друга с собой позвали, чтобы скрасить тоску бедной вдовы. Вы знаете, когда умер мой бедный муж, Василий Павлович, я совсем никуда не выхожу, это так тоскливо.

— Позвольте вам представить, Анастасия Ивановна, Щедров Клим Олегович, — Крынкин коротко улыбнулся, обозначил поцелуй на руке и вытолкнул вперёд Щедрова. — А мы ведь не просто так к вам заехали. Увы, дела никак не оставляют. Николай Петрович ногами топает, требует найти поджигателя, который чуть ли не половину Москвы сжечь вознамерился… — следователь быстро прикусил язык, чтобы не увлекаться.

— Да-да, этот ваш ужасный Архаров, — Анастасия Ивановна неодобрительно покачала головой. — Конечно, я помогу таким учтивым молодым людям. Что вы хотели узнать?

Они вышли из этого дома примерно через час. Оба пребывали в глубочайшей задумчивости. Когда уже разместились в экипаже, и Щедров приказал гнать на Лубянку, Крынкин осторожно заметил:

— Что же это получается, Клим Олегович, к Матрёне захаживал Марков? — он потёр подбородок и поморщился, наткнувшись на уже проклюнувшуюся щетину.

— Получается, что так, — Щедров покачал головой. — Нам нужно найти Матрёну, Лев Фроймович. Во что бы то ни стало. Или её саму, или её тело. Скоро Макаров Александр Семёнович прибудет, и я не хочу иметь бледный вид, рассказывая, что у нас вообще нет никаких зацепок.

Крынкин выглянул в окно и встрепенулся, увидев знакомую фигуру своего осведомителя.

— Остановите здесь, Клим Олегович, я кое-что уточнить хочу, — он выскочил из остановившегося экипажа, а Щедров смотрел, как он подходит к какому-то уличному оборванцу и что-то у него спрашивает.

— Если ты мне, Лев Фроймович, поможешь найти тех гнид, что покушение на его величество организовали, я костьми лягу, но сманю тебя у Архарова, и пускай Николай Петрович потом не обижается. Лучше за своими людьми смотреть надобно.

Стук, какой-то дикий грохот, а также приглушённые ругательства донеслись до моего кабинета. Я раздражённо отбросил очередное письмо от прусского короля, на котором никак не мог сосредоточиться, и вышел из кабинета в приёмную. Скворцов вскочил, нахмурившись.

— Илья, что там происходит? — процедил я сквозь зубы, указывая в сторону источника шума, который здесь слышался гораздо лучше.

— Её величество Мария Фёдоровна уезжает, — напомнил мне Скворцов очень тихо. — Разве вы не помните, ваше величество?

— Как я могу об этом забыть, если мне на протяжении последних дней об этом постоянно напоминали? Но почему так шумно? Неужели Мария Фёдоровна решила ещё и половину дворца демонтировать и увезти в Павловск? — спросил я, а Илья в ответ только развёл руками.

— Не могу знать, ваше величество, — добавил он, с тревогой поглядывая на дверь. В коридоре раздался грохот, и чьи-то женские голоса, срывающиеся периодически на крик.

— Так, а вот это уже точно ненормально. Потому что именно здесь Мария Фёдоровна совершенно точно не может ничего забирать. Если только её сопровождение девок дворовых не отлавливает, чтобы слугами заменить недостающую, на взгляд матушки, свиту, — пробормотал я и стремительно шагнул вперёд, открывая дверь из приёмной.

В направлении кабинета бежала, подняв юбки, девичья фигурка. Она с размаху налетела на меня, я с трудом успел её перехватить, потому что девушка грозила сбить меня с ног. Присмотревшись, я узнал в растрёпанной девице Екатерину.

— Саша, я не хочу никуда ехать, — заверещала сестра, когда поняла, к кому в руки попалась.

— Ты никуда и не едешь, — я невольно нахмурился, глядя на Екатерину, у которой начиналась в этот момент полноценная истерика. — Катя, ты немедленно скажешь мне, что происходит.

— Матушка требует, чтобы я и Анна сопровождали её. Но я не хочу в Павловск. И Аня тоже не хочет уезжать, — она сложила руки в молитвенном жесте. — Саша, скажи, чтобы мы остались.

Я почти минуту разглядывал сестру. Когда, интересно, она перешла на мою сторону? Вроде бы мы с ней постоянно находимся в состоянии конфронтации. Или же это всего лишь подростковое бунтарство, все её бесконечные попытки вывести из себя старшего брата и задеть его побольнее.

— Что с тобой, Катя? — наконец, спросил я напрямую. — Я, наоборот, ждал, что ты будешь настаивать на отъезде с матушкой.

— Саша! — её глаза наполнились слезами, и я только покачал головой.

В конце коридора показалась знакомая фигура Киселёва. Он затормозил, словно прикидывая, стоит подходить ко мне или лучше свернуть в соседний коридор, пока это можно сделать безболезненно для самолюбия. Я не дал этой мысли развиться в его голове и крикнул:

— Павел Дмитриевич, подойди сюда.

Он тут же ускорил шаг, подходя ближе.

— Ваше величество, — и Киселёв поклонился. — Ваше высочество.

— Что вы здесь делаете, Павел Дмитриевич? — спросил я, всё ещё прижимая к груди прижавшуюся ко мне и тихо всхлипывающую сестру.

— Меня её величество послала узнать, что происходит. Я так и не понял до конца, но в холле царит нечто странное, и поэтому решил уточнить у Ильи Афанасьевича, — быстро ответил Киселёв.

— Вот что, проводи её высочество до её комнат, а потом возвращайся к Елизавете Алексеевне и скажи, что её величество вдовствующая императрица решила вернуться в Павловск. И я не вижу причин препятствовать ей в этом желании, — я слегка отодвинул Екатерину и заставил её посмотреть на меня. — Я уже сказал матушке, что вы с Анной остаётесь здесь со мной. Не вижу причин, почему это моё решение должно внезапно измениться. Иди с Павлом Дмитриевичем, а я пойду напомню матушке, что пока в этом доме именно я принимаю подобные решения.

Она кивнула, всхлипнула в последний раз и решительно направилась к смущённому парню, кладя пальчики на его подставленную руку. Я же направился к холлу, чтобы дать возможность Марии Фёдоровне поскандалить напоследок.

Где-то посредине дороги между моим кабинетом и холлом я столкнулся со спешащими в мою сторону Строгановым и государственным казначеем, который вот-вот должен был стать первым министром финансов.

— Так, и что у нас снова плохого, Алексей Иванович? — спросил я у Васильева, не глядя пока на Строганова.

— Почему же сразу плохого, ваше величество? — спросил Васильев и слабо улыбнулся. — Князь Куракин прислал все положенные документы, говорящие о том, что сделка заключена и Французская Луизиана перешла во владение Российской империи. Общая сумма составила двадцать три миллиона франков. Деньги переданы в полном объёме, французские чиновники и французские войска, судя по донесению князя, начали покидать Луизиану. Часть из них переправляется в Канаду, часть возвращается на родину.

— Чтобы усилить армию, которая рано или поздно ринется на нас. Нужно же Наполеону получить компенсацию от потери такой огромной территории. Потому что не в деньгах счастье, — я жёстко усмехнулся. — Ну ничего, прорвёмся. Паша, — я повернулся к Строганову. — Можете со всеми теми купцами, которые вместе с тобой сильно помогли нам приобрести эти земли, готовиться их осваивать. Условия прежние: с вас школы и храмы. С меня освобождение от налогов на десять лет.

— Да, ваше величество. С вашего разрешения я с императорской канцелярией подготовлю соответствующие документы, — глаза Строганова блестели от предвкушения. М-да, сколько бы они породу ни улучшали, а купеческие корни никуда не делись. Но это, с другой стороны, хорошо, уж кто-кто, а Павел Строганов своей выгоды не упустит. Главное, нужно строго контролировать, чтобы его выгода совпадала с выгодой государства.

— Алексей Иванович, — я снова обратился к Васильеву. — Я понимаю, это не ваше дело, но помогите имперской канцелярии отобрать толковых чиновников, которые отправятся в эти новые земли. С Архаровым и Макаровым я отдельно поговорю, — и я поёжился, только представив вопли, которые поднимутся. Людей и так не хватает, а ещё кого-то нужно будет выделять для наведения и удержания порядка на новых землях, потому что его силой одних штыков не удержишь. А когда ещё из местных кадры пойдут?

Хорошо ещё попов наших сильно уговаривать не нужно будет. Хотят они или не хотят, это уже никого волновать не будет. Они там нужны, и Синод это прекрасно понимает.

Строганов с Васильевым синхронно поклонились, а я заметил, как ко мне подбежал Скворцов.

— Илья, готовь приказ о назначении Ушакова временным генерал-губернатором Луизианы и прилегающих к ней земель, — я ненадолго задумался, а потом продолжил. — Пусть готовится к тому, что караван пойдёт большой. К нему присоединятся купцы и все остальные назначенные на новое место службы господа, — Илья наклонил голову и умчался выполнять приказ, я же снова направился к холлу, отметив, что Строганов и Васильев свернули в другой коридор. Видимо, решив выйти через другой выход.

Что касается моего распоряжения. Как мне кажется, так даже лучше будет, на большую эскадру хрен кто нападёт. Даже по дурости не сунутся. Особенно сейчас, когда в Лондоне разгорается скандал с разводом адмирала Нельсона. А вот не надо было так откровенно унижать жену, Гораций. Потому что хоть я не приемлю дух этого времени, но это не значит, что не смогу этой вакханалией воспользоваться.

С этими мыслями я вошёл в холл и сразу же наткнулся на Марию Фёдоровну, раздающую последние указания. На улице перед дворцом и уже за его пределами растянулся сформированный поезд, и небольшая кучка оставшихся придворных занимала свои места в санях. Всё-таки зимой на большие расстояния лучше ездить в санях и возках. Благо почтовые станции часто расположены, есть где выйти и погреться.

— Я не ожидала, что вы настроите мою дочь против меня, Александр, — произнесла Мария Фёдоровна, прежде чем я открыл рот. — И будьте уверены, так же как она отказалась сегодня от меня, Екатерина откажется, в конце концов, и от вас. Вы не сможете даже выдать её замуж так, как сочтёте нужным. Помяните моё слово.

— Возможно, — медленно ответил я ей. — Но что-то мне подсказывает, матушка, что без вашей неустанной заботы и добрых советов мне удастся сделать это всё-таки лучше и безболезненней.

— Время покажет, — она поджала губы и направилась к выходу, на ходу натягивая перчатки.

Следом за ней пошла её статс-дама, и я не мог не заметить злорадной улыбки, промелькнувшей на лице Гагариной. Ну, милейшая Анна Петровна та ещё штучка. Надеюсь, им с Марией Фёдоровной не будет скучно в Павловске. Я поклонился остановившейся на пороге матери. Она наклонила голову и быстро вышла.

Мне на плечи легла шинель. Я покосился на Зимина. Он в который уже раз стащил шинель с себя, чтобы накинуть её мне на плечи, спасая от холода.

— Я выделил её величеству роту своих гвардейцев, — тихо проговорил он в ответ на мой вопросительный взгляд. — Челищев назначен командиром. Он организует безопасность её величества и вернётся сюда.

— Хорошо, — я скинул шинель и протянул её Зимину. — Спасибо, Василий Иванович, но я уже ухожу, а тебе она больше понадобится. Не дело будет, если ты заболеешь.

И, развернувшись, я быстро пошёл в кабинет. Нужно уже разобраться с прусским королём и его странным желанием непременно со мной встретиться.

Князь Роман Багратион вместе с Карамзиным прошли в сопровождении янычар до следующих ворот Топкапы, оказавшихся уже третьими по счёту. Их визит два раза откладывали, и Багратион, положа руку на сердце, устал от Константинополя и мечтал вернуться в Москву. Сегодня наконец Италинский сообщил, что весьма своеобразный аналог аудиенции наконец-то состоится.

Возле ворот их встречал главный евнух, сложивший руки на груди и смотревший на гостей неодобрительно.

— Вы одни из очень немногих иностранцев, которым позволили пройти через Баб-ус-Саадет, или Ворота Блаженства, — проговорил он по-французски. Багратион посмотрел на Карамзина, в этот момент старающегося не пропустить ни слова и не стесняющегося вертеть головой, чтобы всё осмотреть. — Михришах-султан и шехзаде Махмуд ждут вас.

Он первым вошёл на территорию, где располагался гарем, а сопровождающие иностранцев янычары остались возле ворот. Им путь дальше был закрыт.

Багратион молча шёл за евнухом, всё время думая о том, что же он скажет матери султана. Его даже не волновало, что они были первыми иностранцами, удостоенными такой чести. Роман плохо понимал, чего хочет добиться Александр этим визитом, и совсем не понимал, как можно добиться расположения женщины, если он её даже не увидит.

— Здесь действительно растут самшиты, — Багратион вздрогнул и посмотрел на Карамзина, бормотавшего себе под нос. Почувствовав взгляд князя, Николай Михайлович улыбнулся и кивнул на строение, расположенное неподалёку. — Судя по рассказам Италинского, вот это Кафес, тюрьма для шехзаде с особо комфортными условиями. Лично я считаю всё это очень странным. Не нужно тебе столько наследников и потенциальных наследников, сократи количество женщин вокруг себя, это же простейшая логика.

— Нам не понять их, а им не понять нас, — тихо ответил ему Багратион. — Не думаю, что нашего провожатого обрадовал бы настрой его величества, неодобрительно относящегося к неверности. И это учитывая, что жена у него всего одна.

Он замолчал, потому что они приблизились в это время к полностью закрытой беседке, в которой угадывался лишь силуэт находящейся там женщины. Евнух подошёл ближе, чуть отодвинул шёлковую занавеску, что-то сказал, и, услышав ответ, кивнул и отпустил занавеску, повернувшись к гостям.

— Михришах-султан приветствует вас и просит князя Багратиона рассказать, как происходит организация образования в Российской империи. Валиде-султан занимается улучшением образования в Османской империи, и ей хотелось бы сравнить методы и, возможно, что-то взять на вооружение, — произнёс он торжественно, покосившись на подошедшего к ним юношу.

Багратион задумался, проклиная себя в этот момент за то, что никогда особо не интересовался реформами, начатыми его величеством. Но об открытии школ, училищ, а также гимназий для девочек, идущих отдельным пунктом, он был наслышан от Петра, которому, кроме всего прочего, было поручено проследить, чтобы приказы его величества исполнялись, а также выявить возникшие проблемы и по возвращении доложить о них императору. Точнее, это было поручено его жене, но Пётр сомневался, что княгиня будет в состоянии всё исполнить как надо.

Валиде-султан слушала его молча. Лишь иногда занавеска немного отодвигалась, и она через евнуха просила кое-что уточнить.

Когда Багратион закончил говорить, заговорил шехзаде. Что поразило и Романа, и Николая Михайловича, он сначала спросил позволения у Михришах-султан и лишь потом начал выпытывать у Карамзина подробности того, как развивается журналистика в России.

Они пробыли в Шимширлыке около часа, и, когда Карамзин замолчал, Багратион решил, что это всё, такая странная аудиенция закончена. А она была на самом деле очень странной, потому что Роман не был уверен на все сто процентов, что разговаривал, если это можно было так назвать, именно с матерью султана, а не с какой-нибудь служанкой или вообще с самим султаном, решившим развлечься.

Молчание затягивалось, и, переглянувшись с Карамзиным, Багратион уже хотел попрощаться, как вдруг занавеска дрогнула. Евнух наклонился и вдруг отпрянул, а на его лице застыла едва сдерживаемая ярость. Но он молча поклонился и сделал шаг в сторону, а из беседки послышался красивый женский голос.

— Реваз, — князь вздрогнул, услышав своё грузинское имя, и рефлекторно сделал шаг к беседке. — Расскажи мне про горы Кавказа. Я их почти не помню, и мне было бы приятно услышать о них от сына грузинского народа.

Она говорила по-грузински. Очень медленно, словно вспоминала слова, начавшие стираться из её памяти, так долго она не слышала речь своей давно потерянной родины. Князь сначала растерялся, а потом начал рассказывать. Говорил он по-грузински, прекрасно понимая, что сидящей в беседке женщине очень важно, чтобы он говорил с ней именно на этом языке. Когда он закончил описывать то, что невозможно было описать словами, вновь воцарилось молчание. И лишь через минуту раздался голос валиде-султан. На этот раз она говорила по-французски, чтобы больше не было недопонимания с остальными присутствующими на этой странной встрече.

— Благодарю вас, князь Багратион, за то, что навестили меня. Передайте вашему императору, что мне пришёлся по душе его подарок, и я буду помнить о нём до конца моей жизни.

На этот раз её слова точно означали конец аудиенции, и Багратион с Карамзиным поспешили откланяться. Когда они вышли из третьих ворот и могли уже вздохнуть спокойно, Николай Михайлович задумчиво посмотрел на князя и тихо произнёс:

— Сдаётся мне, Роман Иванович, что валиде-султан вовсе не драгоценности, присланные его величеством Александром Павловичем, имела в виду, когда говорила про подарок.

— Не говорите глупостей, Николай Михайлович, — Багратион почувствовал, как его лицо заливает краска, и, наверное, впервые порадовался тому, что кожа у него довольно смуглая и этот румянец не слишком заметен.

— Ну что вы, Роман Иванович, какие же это глу…

Он резко замолчал, не договорив, потому что в этот момент дверь одного из зданий, мимо которого они шли, распахнулась, и оттуда вышел молодой человек. Это был офицер армии Наполеона, на что весьма красноречиво указывал его мундир. Увидев иностранцев, он широко улыбнулся и направился прямо к ним.

— Орас Франсуа Бастьен Себастьяни де Ла Порта к вашим услугам, господа, — он поклонился, насмешливо глядя на опешивших иностранцев.

— Князь Багратион, — опомнившись, ответил Роман.

— Николай Карамзин, — процедил Николай Михайлович, неприязненно глядя на француза.

— Вам позволили прогуляться по Топкапы? — спросил Себастьяни, довольно нагло разглядывая Багратиона. На Карамзина он вообще не смотрел, словно его здесь не было. — Или вы ожидаете аудиенции султана Селима? Можете не ждать, — он махнул рукой. — Вряд ли султан кого-то сегодня примет. Заседание дивана затянулось, и не известно, когда оно закончится. А ведь вопрос там только один — модернизация армии. Меня пригласили помочь, и я с радостью согласился.

— Я рад за вас, месье, — процедил Багратион. В голове лихорадочно метались мысли, и ни одна из них не была радостной. Похоже, Александр Павлович очень зря сделал ставку на него и это странное свидание. Вон, Наполеон не страдает излишним романтизмом, и его генерал уже вовсю «помогает» султану армию переделывать. — Прошу нас простить, но дела не ждут.

Они вышли из дворцового комплекса и направились в посольство, сообщить Италинскому, что они уезжают. А Багратион одновременно с этим думал, как именно он расскажет императору, что провалил миссию, не добившись у матери султана ни слова поддержки.

Сперанский отложил перо и потёр глаза. Время ещё только приближалось к обеду, а он уже начал уставать, скрупулёзно один за одним разбирая законы, приказы и указы, иной раз ужасаясь, насколько они противоречат друг другу. Например, закон о правовом статусе удельных крестьян, которые, согласно этому закону, частновладельческими не являлись. В то время как в поземельном отношении их приравняли к помещичьим. И вот как это понимать?

— А никак, — пробормотал Сперанский, откладывая оба уложения в отдельную стопку, в которую шли законы, подлежащие или полной переработке, или уничтожению, на усмотрение его величества. — Прав Александр Павлович, наши людишки, начиная с чиновников, выходят из этих противоречий очень просто — они вовсе не соблюдают никаких указов и законов и прекрасно с этим живут.

Он снова потёр глаза и взялся за перо. Да что с ним такое происходит? Никогда он не уставал от подобной работы. Да, масштаб сейчас совершенно иной, но ему радоваться нужно, что именно ему, Михаилу Сперанскому, поручили такое большое дело. Только почему-то не радуется, а накатывает усталость из-за такого количества вполне разумных указов, которые попросту не выполнялись. Сперанский вообще сомневался, что эти законы доходили до большинства чиновников, а не шли прямиком на растопку ещё на уровне секретарей губернаторов.

В дверь постучали, и Михаил встрепенулся, глядя на вошедшего слугу. В последнее время он предпочитал работать дома. Его присутствие в пустой приёмной императора не требовалось, а так он был рядом с дочерью и мог уделить ей немного больше времени. Да и с подобранным пареньком — Митькой, можно было чаще заниматься, готовя его к поступлению в лицей, что он и делал, когда от разнообразия всевозможных законов начинала болеть голова.

— Чего тебе, Архип? — спросил Сперанский, когда в кабинет заглянул слуга.

— Так там, барин, князь к тебе пришёл. Говорит, что дело у него к тебе, — пробасил Архип, а Сперанский удивлённо приподнял брови.

— Князь? Какой князь? О чём ты вообще говоришь? — переспросил он, прикидывая, кто из князей сейчас находится в Петербурге и почему не в Москве.

— Этот, как его, Барятинский, — выпалил Архип, не ошибившись в фамилии.

— Надо же, неужели вам Митька тайком учить чему-то стал, — пробормотал Михаил, глядя на слугу.

— Так звать князя, али сказать, что занят ты, барин, дюже? — спросил Архип, и Сперанский тряхнул головой, прогоняя оцепенение от долгой монотонной работы.

— Конечно, зови, негоже заставлять князя ждать. Да и мне не помешает перерыв сделать, — Михаил встал, потянулся, чтобы немного размять затёкшие мышцы, и остался стоять, не спуская напряжённого взгляда с двери. Что Барятинскому от него понадобилось?

Князь вошёл в кабинет и сразу же направился к столу, за которым расположился Сперанский. Они синхронно коротко поклонились друг другу и почти синхронно опустились на стулья. Михаил разглядывал лощёного офицера, тот же, в свою очередь, изучал его самого.

— Итак, Пётр Николаевич, чем обязан такому внезапному визиту? — наконец спросил Сперанский. Он не предлагал гостю чаю, справедливо считая, что деловой визит должен быть ограждён от светской болтовни.

— О том, что вы совершенно не хлебосольный хозяин, Михаил Михайлович, уже даже слухи не ходят, — Барятинский покачал головой. — Я всего лишь пришёл спросить вас, как секретаря его величества, когда Александр Павлович собирается вернуться в Петербург?

Сперанскому очень хотелось ответить: «Никогда». Но он сдержался, и с задумчивым видом посмотрел на заваленный бумагами стол, и на огромные стопки бумаг, лежащие прямо на полу, и только после этого снова поднял взгляд на князя, ответив:

— Я не знаю. Его величество не называл мне дату своего возвращения.

— Михаил Михайлович, — Барятинский чуть подался вперёд. — Вы же знаете, что на государя в Москве было совершено покушение.

— Конечно, Александр Семёнович Макаров сразу же поделился со мной этой ужасной новостью, как только получил сообщение. А потом в газетах писали, что поручик, посмевший совершить такое кощунство, осознал всю глубину своего грехопадения и удавился в камере на Лубянке, — быстро ответил Сперанский и прикусил язык. Что он несёт от избытка чувств? Интересно, а Барятинский заметит эту несуразицу: преступник, осознавший тяжесть содеянного, взял на душу ещё больший грех, лишив себя жизни. Как-то не вяжется одно с другим, ну никак не вяжется. Но, с другой стороны, он же не виноват, что именно так газетчики представили смерть Маркова.

— Да, это всё просто чудовищно, — Барятинский покачал головой. — И самое поганое, Михаил Михайлович, что этот несчастный поручик не позволил Макарову провести полное дознание, дабы выяснить, кто его надоумил взять в руки пистолет и выстрелить.

Сперанский вздрогнул и посмотрел на князя ещё внимательнее. К чему он всё это говорит? Макаров перед отъездом намекнул ему, что князь этот входит в один офицерский кружок, и чтобы Михаил был с ним осторожен. Да сколько этих офицерских кружков постоянно собирается? Господам офицерам, видимо, заняться нечем, раз в разные кружки постоянно собираются. С другой стороны, кружков действительно немеряно, а Александр Семёнович заинтересовался конкретно этим. Что в нём особенного?

Все эти мысли промелькнули в голове Сперанского с ужасающей скоростью. Барятинский даже и не сообразил, наверное, что его собеседник всё обдумал и пришёл к таким странным выводам.

— Я не вникаю в дела Макарова, — медленно ответил Михаил, контролируя каждое слово. — У меня своих забот хватает. Вот, законы перебираю, чтобы совсем уж старые сжечь к такой-то матери. Представляете, здесь ещё указ Михаила Фёдоровича о наказаниях за бесчестье имеется и не потерял своей силы. Согласно этому указу, нельзя запросто бить и обзывать всякими непотребными словами людей, без весомой для оного причины, — Сперанский вытащил древний свиток и сунул его почти под нос Барятинскому. — И ведь указ-то неплохой, и его вполне можно в свод судебных законов ввести, но ответь мне, как на духу, Пётр Николаевич, кто-то из нас его соблюдает?

— Михаил Михайлович, за что же его величество вас в такую жуткую опалу загнал? — Барятинский отодвинул свиток с указом и посмотрел на Сперанского не скрывая жалости.

— За взятки, — шёпотом ответил Сперанский, наклонившись к нему. — Вы же видите, я живу предельно скромно, а мне ещё дочь поднимать, да приданым обеспечить надобно.

— За вз… — Барятинский так растерялся, что даже не договорил того, что собирался сказать. — Господи, Михаил Михайлович, да как же вас угораздило-то?

— Слишком велико было искушение, слишком, — ответил Сперанский с совершенно несчастным видом. — Придворные так и норовили сунуть, чтобы я за них похлопотал перед его величеством, чтобы при своих придворных должностях остаться, разумеется.

— И его величество, когда узнал…

— Пришёл в ярость, естественно, — Михаил развёл руками. — Велел ехать сюда и на эти деньги открывать лицей в Царском селе. Да ещё и наказал, что если лицей не будет настолько хорошим, что он Великих Князей сможет отдать туда на обучение, мне придётся очень сильно страдать. Ну и вот, все эти указы и приказы разобрать велел.

В глазах Барятинского промелькнуло самое настоящее сочувствие, но было в его взгляде и кое-что ещё, чего Сперанский никак не мог понять, какая-то расчётливость, что ли.

— Мне очень жаль вас, Михаил Михайлович, — произнёс Барятинский, когда пауза начала затягиваться. — С вами чудовищно несправедливо поступили. И тем не менее, я от имени многих славных офицеров, хочу передать его величеству настоятельную просьбу вернуться в Петербург. В Москве небезопасно, вон какие страсти творятся. А здесь он всегда может рассчитывать на преданных людей, которые грудью встанут на защиту государя.

— Я обязательно передам ему эти слова. Возможно, вы правы, и, вернувшись в столицу, его величество окажется не только в безопасности, но и смягчится ко мне, вернув в приёмную, — Михаил слабо улыбнулся, а Барятинский практически сразу поднялся и начал прощаться. Как только князь вышел, Сперанский подвинул к себе чистый лист, заточил перо и действительно принялся писать письмо. Но писал он не Александру Павловичу, а Макарову, как можно подробно описывая сегодняшнюю встречу, которая показалась даже ему, неискушённому в заговорах человеку, излишне подозрительной.

Я смотрел на Макарова, прибывшего в Москву со всей возможной скоростью, и отмечал, что его лицо посерело от усталости и недосыпа. Никак не могу отделаться от мысли, что это покушение всё-таки совершил не сошедший с ума поручик. Что всё, от пожара в доме Васильевой до этого выстрела — результат тщательно продуманного заговора. Знать бы ещё, чего заговорщики пытаются всеми этими попытками добиться? Простое убийство императора? Это пошло и не произведёт должного эффекта. Вот, Павел Петрович ещё не до конца остыл в своей могиле, чтобы пытаться провернуть нечто подобное.

Так, ладно, пускай этим Макаров занимается. Я ни черта не оперативник и раскрывать преступления не умею. У меня своих проблем хватает.

— Александр Семёнович, вам нужно отдохнуть. Никому не станет лучше, если вы свалитесь от усталости, — сказал я, обращаясь к Макарову. — Ваши люди работают, буквально носом землю роют, а вот вам я настоятельно советую поспать.

— Да, я понимаю, ваше величество, — Макаров протёр воспалённые глаза. — Сейчас вернусь на Лубянку, очередные распоряжения Щедрову да присланному Архаровым Крынкину выдам и посплю.

— Вот это дело, — я повернулся к Строганову, разглядывающему в это время стену. Они сегодня вместе мне доклад делали исключительно из-за его Северюгина, приславшего первый доклад из Берлина. Так-то они докладывали отдельно, и Паше все эти странности с непонятным заговором были неинтересны.

— Северюгин докладывает, что герцогиня Курляндская приняла его благосклонно и уже позволила обращаться к ней «Доротея», — ответил Строганов.

— Я просто пребываю в замешательстве от твоего парня, Паша. Как ему удаётся вот так, походя, очаровывать женщин? — спросил я, глядя на него, не скрывая удивления.

— Талант, что тут ещё можно сказать, — философски ответил Строганов. — Доротея ждёт прибытия Талейрана, с которым состоит в очень дружеских отношениях. Северюгин спрашивает, ему нужно знакомиться с этим старым лисом или пока не стоит?

— Разумеется, не стоит, — я покачал головой. — Северюгин слишком молод и, несмотря на свои таланты, имеет очень мало опыта в подобных делах. Талейрану он не соперник, его раскусят на подлёте, поэтому пускай не рискует. Где мы ещё такого феномена найдём? А ещё лучше, пускай уезжает из Берлина до того, как приедет Талейран. Лучше всего, если он вернётся к Доротее, чтобы та смогла поделиться всеми новостями со своим лучшим другом.

— Я примерно так и думал, — Строганов склонил голову в знак согласия. — Князь Куракин прислал сообщение. Развод с Жозефиной идёт полным ходом, и Наполеон со своими советниками уже составляет список будущих невест… — Строганов запнулся, а потом прямо посмотрел на меня. — Он прекрасно осознаёт, что развод ему дадут только через несколько лет, и поэтому включил в предварительный список её высочество Екатерину Павловну. И она стоит под номером один.

Ну вот, Наполеон и сделал первый ход. Он дал увидеть Куракину этот злосчастный список, прекрасно зная, что князь передаст новость мне. Что ж, до окончания бракоразводного процесса и того момента, как посланные Наполеоном сваты не получат ответ, никаких действий против Российской империи Франция предпринимать не будет. Теперь у меня есть не гипотетическое время, а самое что ни на есть настоящее.

Северюгина к Жозефине заслать, что ли? Императрица — а она успела стать императрицей, как ни крути, так сильно нуждается в утешении. Или самому ей письмо написать с выражением поддержки и участия. Тайное, разумеется. А может, сделать ход конём и Северюгина с письмом к ней запустить? Это нужно обдумать.

Как нужно обдумать и будущее Екатерины. И это нужно делать вот прямо сейчас, немедленно. Катя ещё подросток. Мать далеко, и я могу через Лизу, Юлию и учителей сестры очень правильно настроить её на принятие любого моего решения. Нужно только определиться, что для нас будет выгоднее: сделать Катю императрицей Франции или послать Наполеона подальше и продолжать готовиться к войне?

— Ваше величество? — из задумчивости меня вывел голос Строганова.

— Я подумаю, Паша, как нам лучше поступить. Нужно тщательно взвесить все за и против.

— Но, ваше величество, вы же не рассматриваете на самом деле…

— Почему не рассматриваю? — я перебил его и подошёл к окну. — Очень даже рассматриваю. Но я буду думать, и когда приму решение, именно ты узнаешь о нём первым.

И Макаров, и Строганов сразу же поняли, что их доклад окончен и нужно выметаться из моего кабинета. Встав и поклонившись, они вышли, я же продолжал обдумывать сложившуюся ситуацию.

— Ваше величество, — я вздрогнул и обернулся. Надо же, так задумался, что не заметил, как в кабинет вошёл Илья. — Прибыл гонец из Твери. Назначенный вами управляющий, Макулин Пётр Кириллович, прислал доклад о работе мануфактуры.

— Вот как, — я с интересом смотрел, как Скворцов ставит на стол коробку… Так, стоп! Илья поставил на стол самую настоящую картонную коробку!

Быстро шагнув к столу, я открыл необычный подарок и вытащил из коробки письмо. Оно было вскрыто и проверено, но на эти нюансы я уже не обращал внимания, быстро открывая его, заметив, что у меня подрагивают руки.

Доклад был весьма позитивный. Кулибин со своими учениками всё-таки сумел сделать прокатную машину с огромными валами. А ещё много экспериментировал с бумагой, точнее, с сырьём. В общем, им удалось использовать древесину. Правда, от старых тряпок пока не отказываются, и теперь экспериментируют с качеством получаемой бумаги. А ещё наши изобретатели доэкспериментировались и сумели сделать тот самый картон, в коробке из которого курьер и привёз доклад.

— Замечательно, — я посмотрел на Скворцова. — По тысяче рублей каждому, кто принимал участие отпиши.

— А Макулину? — деловито уточнил Илья.

— Петру Кирилловичу большое человеческое спасибо за отлично проделанную работу, — я усмехнулся, глядя на удивление, скользнувшее по лицу Ильи. — Ему отпиши: если получится наладить менее затратное производство и выпускать достаточно бумаги разного качества, а также картона, чтобы хватало на нужды страны, титул барона считай у него в кармане. Жаль, что у него потомственное дворянство уже есть. Обошлись бы малой кровью.

— Это тоже писать? — невозмутимо спросил Скворцов.

— Илья… — он поднял на меня кристально честные глаза, в которых промелькнула смешинка, — иди работай. А мне нужно подумать.

Краснов выскочил из экипажа на бульваре Труа-Фрер и огляделся по сторонам. Он не видел в Париже ничего особенного и не мог заставить себя восхищаться им, как это делали многие из его соотечественников. Из кареты тем временем вышел Крюков.

— Где они могут быть? — задал Краснов вопрос бывшему марвихеру, раздражённо похлопывая рукой по бедру. — Мы проехали весь путь, который мог совершить Коленкур с герцогом Энгиенским, и даже заехали в парочку мест, куда они могли завернуть по дороге. Мы уже три дня торчим в Париже, сильно раздражаем князя Куракина, и до сих пор не получили никаких известий.

— Спокойно, Саша, — Лёня щелчком сбросил пылинку со своего безупречного сюртука. — Сейчас посетим эту мастерскую и поедем в обратном направлении. Где-нибудь встретим явно заблудившегося маркиза и его пленника.

— Зачем Александру Павловичу вообще понадобилось, чтобы мы заходили сюда? — Краснов снова оглядел улицу и поморщился.

Как ему сообщил Куракин, здесь, в кабаке, часто собирались люди творческого склада: художники, писатели, вольнодумцы. Оружейная мастерская в таком месте — это было немного странно, но в его жизни вообще стало очень много странностей, начиная с той ночи, когда он добровольно, нарушив приказ командира оставаться во дворе Михайловского замка несмотря ни на что, вызвался сопровождать Александра Павловича в Зимний. Они действительно не думали о наградах.

В ту ночь никто ни о чём не думал, все были растерянны и не знали, что сейчас делать. А у них тогда единственная мысль была в головах — увезти Александра Павловича из того проклятого замка, защитить любой ценой.

Никто из их десятка не прогадал тогда. Василий Зимин вон как взлетел. Да и могли ли они с Розиным и Лебедевым когда-нибудь представить себе, что станут адъютантами императора? Так что нет, никто из них не сожалел ни минуты. Но иногда поручения молодого императора были очень странными. Пойди туда-то и сделай… в общем, что-нибудь сделай, тебе на месте будет виднее. Вот и сейчас, зачем они идут в эту мастерскую, что им нужно здесь увидеть, а потом подробно доложить?

Пока Краснов размышлял над тем, как странно сложилась его жизнь после принятия самого главного решения, Крюков подошёл к двери мастерской и решительно открыл её.

— Идём, Саша, чем быстрее мы осмотримся, тем быстрее поедем на перехват нашего неуловимого маркиза, — заявил он, первым заходя в мастерскую.

Краснов поспешил за ним. Их встречал сам полковник Жан Самуэль Паули, хотя, как подозревал Саша, никакого отношения к этому званию он не имел.

— Господа, чем могу вам помочь? — раскланялся он с неожиданными посетителями.

— Леонид Крюков, — представился Лёня. По-французски он говорил немного хуже, чем по-немецки, но Саша в который раз подивился уровню образования марвихера. Не все дворяне могли так обучить своих детей. — Мы с моим другом бароном Красновым путешествуем по Европе. Барон не так давно был назначен адъютантом его величества императора Александра, и его величество отпустил его в эту поездку при условии, что он непременно посетит вашу мастерскую и присмотрит ему в качестве презента какое-нибудь интересное ружьё. Господин Паули, у вас ведь есть ружьё настолько интересное, что его будет незазорно подарить его величеству?

— Или его величество ввёл в заблуждение князь Куракин, когда расписывал ваш оружейный гений? — немного скучающе добавил Краснов.

— Конечно, у меня есть прекрасные ружья, — воскликнул оружейник, пытаясь вспомнить, кто такой князь Куракин, и почему он так много хорошего говорил про него русскому императору. Так ничего и не придумав, он поспешил куда-то вглубь мастерской, пригласив благородных посетителей следовать за ним. — Мы подберём превосходное ружьё, просто превосходное. Франсуа! Франсуа, мне нужно самое лучшее ружьё, какое только у нас есть!

Они вошли в просторное помещение, напоминающее одновременно кабинет и мастерскую. Из-за стола поднялся невысокий, худощавый господин, недоумённо глядящий на Паули.

— Что случилось, Жан? — кашлянув, спросил он, переводя взгляд с него на вошедших вслед за хозяином мастерской щёголей.

— Русский император услышал про нас и хочет получить ружьё, — быстро проговорил Паули, хватая Франсуа за руку и вытаскивая из-за стола. — Вот, господа, это мой лучший мастер Франсуа Прела. Он поможет мне выбрать оружие, достойное его величества.

— А чем вы занимаетесь, господин Прела? — спросил Крюков, подходя к столу, на котором были разложены несколько чертежей, и внимательно разглядывая их. Он поднимал довольно крупные листы по одному, довольно быстро, так, что Прела мог бы поклясться, господин не понимает и половины из того, что видит, и просто создаёт заинтересованность, чтобы не обидеть мастера.

— Пытаюсь создать патрон для драгун, чтобы они его целиком заряжали, — довольно скупо ответил Франсуа. — Когда ты несёшься на лошади перезаряжать ружьё очень неудобно.

— Да, это факт, — скучающе ответил Крюков, продолжая листать чертежи. — Но как будет в этом случае воспламеняться порох?

— О, я хочу использовать капсюль и гремучую ртуть, — Франсуа немного оживился, рассказывая о том, что пытается сделать. Многие не верили, что у него получится, но даже формальная заинтересованность этого русского господина грела душу.

— Тогда нужно будет полностью переделывать ружьё, — заметил Крюков, резко отпуская листы, которые легли обратно с негромким хлопком.

— Да, и я параллельно пытаюсь его сконструировать. Пока, конечно, только на бумаге, — ответил мастер.

— Конечно, — Крюков улыбнулся кончиками губ. — Если вы сумеете создать нечто подобное, то я с удовольствием приобрету ваше изобретение. А пока пойдёмте, выберем уже ружьё для его величества.

Немного позже, когда русские ушли, Франсуа сел за свой стол и потянулся за чертежом своего «унитарного» патрона, как он хотел назвать своё творение. Чертежа на месте не оказалось, и Прела начал перебирать листы, как это делал недавно господин Крюков.

— Чёрт, да где же он? — ругнулся он, начиная искать более интенсивно.

— Что потерял? — в кабинет, бывший для них ещё и мастерской, вошёл довольный Паули.

— Да пару чертежей не могу найти, — с досадой проговорил Прела. — Опять, поди, на пол упали, и этот увалень Огюст схватил, чтобы печь растопить! Когда ты уже на него повлияешь?

— Аккуратнее надо с чертежами быть, а то мы никакой бумаги не напасёмся. А на Огюста невозможно влиять, у него же разум ребёнка малолетнего, — Паули сел за свой стол и уставился в стену, улыбаясь при этом. — Но какая же удача — продать ружьё, предназначенное русскому императору! Теперь можно всем об этом говорить и даже к подписи добавить.

— Что же это мне снова всё чертить? — Прела смахнул оставшиеся листы на пол. Потом опомнился и принялся подбирать, укладывая один на другой.

— Вот поэтому слуги и подбирают то, что на полу валяется, — Паули посмотрел на него недовольно. — Ничего, ещё раз начертишь. Не впервой.

— Так там уже почти всё было готово. Пара незначительных доработок всего-то и осталось, — Франсуа положил на стол последний лист, поднялся, посмотрел на стол, покачал головой и направился к шкафу за новой бумагой, чтобы начать работу заново. Обидно, чёрт побери, но что поделать, сам виноват, в следующий раз аккуратнее будет себя вести.

Краснов запрыгнул в экипаж, где уже сидел Крюков, и открыл футляр, разглядывая лежащее на красном бархате ружьё.

— Если ты скажешь мне, зачем мы его купили… — начал он, но тут Крюков расстегнул сюртук и вытащил из-за пазухи какие-то листы.

— Во-первых, это красиво, и вполне может понравится его величеству, — сказал он, расправляя бумаги, чтобы сложить их более качественно. — А во-вторых, мы можем эти бумаги аккуратно сунуть за подкладку, чтобы никто любопытный нос не засунул.

— А-а-а… — протянул Краснов, пытаясь руками изобразить, как сильно он удивился, увидев в руках Крюкова чертежи, одновременно пытаясь представить себе, как тот сумел их утащить. — Как тебе это удалось? Ты же всё время был на виду?

— Саша, это было моей работой, — вздохнул Лёня. — И, кстати, вот конкретно это было не так уж и трудно. А ты думаешь, для чего Макарову понадобились марвихеры, кроме всего прочего?

— Так, мне всё это надо обдумать, — Краснов потёр лоб. — И завтра утром уезжаем. Что-то мне надоело любоваться видами Парижа.

Макаров смотрел на стоящих перед ним Щедрова и Крынкина и чувствовал, как у него начинает подрагивать веко.

— Клим Олегович, ещё раз озвучьте то, что только что сказали, — медленно проговорил он, не сводя со своего заместителя пристального взгляда.

— Мы не можем найти Матрёну, — ответил Щедров, не поднимая взгляда на Макарова. — Тела тоже не можем найти, но, по всему выходит, что нет её в живых. Осталось всего пару зацепок проверить, чтобы окончательно утвердиться в этом.

— Если Матрёны нет в живых, то это означает только одно: Марков действовал не самостоятельно, — Макаров сел за стол и провёл рукой по волосам. — И это была бы на самом деле хорошая новость, несмотря на всю её чудовищность. Нам было бы от чего оттолкнуться, потому что сейчас наша возня напоминает мне возню слепых котят у материнской титьки. Найдите мне её тело, Христом Богом прошу.

— Я сегодня разговаривал со своим осведомителем, — воспользовавшись паузой, сказал Крынкин. — Он сказал, что видел похожую женщину в… хм, в одном подпольном весёлом доме.

— О как, — в голосе Макарова прозвучало самое настоящее удивление. — Вот такого поворота я точно не ожидал. Она по своей воле туда попала?

— Понятия не имею, — Крынкин развёл руками. — Но, может быть, мы с Климом Олеговичем сначала проверим, а уж потом начнём усиленно труп искать?

— Почему эти обстоятельства только сейчас всплыли? — спросил Александр Семёнович, чувствуя, что если не выполнит обещание, данное Александру Павловичу, и не поспит, то свалится прямо сейчас под стол, и это будет совсем нехорошо.

— Потому что мой информатор до этого не заглядывал в этот дом, и, соответственно, не видел работающих там весёлых дамочек, — спокойно ответил Крынкин.

— Как хотите пойти? С облавой? — Макаров потёр переносицу, стараясь вернуть зрению резкость.

— Нет, — Крынкин бросил взгляд на Щедрова. — Два скучающих холостых мужчины решили немного скрасить свой досуг. Так будет проще, и девки, скорее всего, не поднимут панику и не разбегутся.

— Матрёна знает вас, Лев Фроймович, — в глазах Макарова промелькнуло сомнение. — Вы же её опрашивали, когда делом Васильевой занимались, — за то время, пока они топтались на месте, Александр Семёнович сумел ознакомиться со всеми нюансами этого дела.

— Ну и что? — Крынкин пожал плечами. — Я же её ни в чём не обвинял, наоборот, помочь пытался. Может быть, именно это её успокоит.

— А если она не по своей воле там оказалась, то вполне может Льва Фроймовича за спасителя принять, — вставил свои пять копеек Щедров, быстро просчитывающий в уме варианты.

— Ну хорошо, когда пойдёте? — Макаров снова потёр переносицу.

— Вечером, чтобы не вызывать подозрений. Кто ходит в весёлые дома в обед, да по утрам? — хмыкнул Щедров. — Да и девки ещё спят, поди.

— У меня возникают подозрения о твоей странной осведомлённости в этих вопросах, Клим, — Макаров отбросил политесы, глядя, как Щедров замялся.

— Как уже сказал Лев Фроймович, я молодой, холостой мужчина, и иногда нуждаюсь в подобном времяпрепровождении, — после небольшой паузы ответил Щедров.

— Жениться тебе надо, Клим, — покачал головой Макаров. — Чтобы подобный досуг дома проводить, почитай каждую ночь, если сил хватит.

— Ну почему же сразу жениться… — Щедров прикусил язык, увидев выразительный взгляд Макарова. — Конечно, Александр Семёнович. Как только мне приглянется какая-нибудь милая девушка, сразу же под венец.

— Врёшь, — с уверенностью сказал Макаров. — Ладно, идите, молодые и неженатые мужчины, готовьтесь посетить обитель разврата.

— Вам бы поспать, Александр Семёнович, — внезапно заявил Щедров.

— Вот уберётесь, и посплю, у меня как раз диван вон стоит, как раз для таких случаев, — ответил ему Макаров.

Щедров с Крынкиным снова переглянулись и, коротко поклонившись, вышли из кабинета. Макаров посмотрел на закрытую дверь, потом подошёл и запер её на ключ и только после этого стянул сюртук и лёг на диван, постаравшись выкинуть из головы посторонние мысли.

Поздним вечером к одному из домов на Сретенском бульваре подъехал элегантный экипаж. Из него вышли двое мужчин и не спеша направились ко входу в дом. Все окна первого этажа были залиты светом, в то время как на втором практически в каждом окне мелькали огоньки свечей. Когда один из мужчин постучал в дверь кулаком, до них донеслись музыка и громкий смех.

Дверь распахнулась, и звуки усилились, заставив одного из них слегка поморщиться. Открыл им здоровый мужик с огромными кулаками и маленькими, глубоко посаженными глазками на широком лице. Оглядев мужчин с головы до ног и оценив их платёжеспособность, мужик подвинулся, пропуская их внутрь.

Как только Щедров с Крынкиным вошли в большой общий зал, их сразу же окружили вызывающе одетые женщины. Это был «приличный» бордель для состоятельных клиентов, так что среди женщин попадались вполне даже ничего. Щедров улыбнулся одной рыженькой, лет двадцати на вид, в то время как Крынкин внимательно осматривался по сторонам.

— Господин Крынкин? — позади раздался неуверенный голос.

Он повернулся на голос вместе со Щедровым. Несколько минут смотрел на стоящую перед ним раскрашенную девицу, с трудом узнав в ней Матрёну.

— Какая неожиданная встреча, — протянул он. — А что, госпожа Васильева выгнала тебя?

— Нет, я сама ушла, — она покачала головой. — А вы здесь, чтобы развлечься?

— Да, вот с другом зашли… — Крынкин огляделся по сторонам, а потом схватил её за предплечье и оттащил к стене. — Ты можешь выходить из этого дома?

— Не знаю, не пробовала. Наверное, могу, я же сама пришла, — пискнула Матрёна.

— Несвятая наивность, — усмехнулся Крынкин, осматриваясь по сторонам, выискивая взглядом хозяйку.

— Я разберусь, — шепнул ему Щедров и шагнул к спешащей к ним женщине, широко улыбаясь и расставив руки, словно хотел заключить её в объятья. — Мадам, я в полном восхищении. Мы с другом хотим пригласить эту прелестницу к нам домой. Я предпочитаю собственные простыни, уж не взыщите, — сказал он ей.

— Я прекрасно знаю, кто вы, господин Щедров, — процедила женщина.

— О, мне считать себя польщённым? — Клим говорил, не переставая улыбаться. — Так что, мы можем её забрать?

— Она что-то… натворила? — справившись с собой, тихо спросила хозяйка.

— Да, — Щедров перестал улыбаться и жёстко схватил её за руку, притянув к себе. — Это могла бы быть облава, ты же понимаешь?

— Я так и знала, что от неё будут неприятности, — хозяйка покачала головой. — Забирайте её и уходите, вам не будут мешать. И вы можете мне обещать, что не тронете наш дом утех?

— Дома утех не входят в мою компетенцию, — ответил ей Щедров. Они говорили очень тихо, настолько, что даже стоявший рядом Крынкин не слышал, о чём идёт речь. — Вон там не секретарь итальянского посольства сидит?

— У нас много достойных клиентов, — женщина вскинула голову, и Щедров отметил, что она ещё довольно молодая, лет двадцати пяти, и очень привлекательная.

— Я зайду к тебе завтра утром, — принял решение Клим. — Возможно, мы сможем прийти к взаимовыгодному сотрудничеству. Пойдём, Лев. Мадам разрешила нам забрать девушку, чтобы она порадовала нас и, возможно, Александра Семёновича.

— Саша, завтра княгиня Вяземская устраивает бал. Последний перед Новым годом, — сказала Елизавета, когда мы ужинали с ней в моих комнатах.

— Ты хочешь его посетить? — спросил я, не без удовольствия разглядывая округлившееся тело жены.

— Мне бы хотелось этого, — она кивнула и отложила столовые приборы. — Очень скоро я не смогу никуда выезжать, чтобы не смущать своим видом присутствующих. Но пока это возможно… да, я бы хотела посетить бал. Пойми, Саша, я очень сильно этого боюсь после того, что произошло. Но прекрасно понимаю, что нельзя постоянно сидеть взаперти, это ни к чему хорошему не приведёт. Только я вряд ли буду танцевать.

— Ничего, это не страшно, — я улыбнулся. — Я тоже могу не танцевать.

— Один или два танца придётся, — Лиза вернула мне улыбку. — Иначе ты рискуешь оскорбить хозяйку вечера.

— И на внезапное недомогание списать всё не удастся, — я посмотрел на стол. Нет, не хочу больше. Отложив приборы, я тем не менее не спешил подниматься из-за стола, наслаждаясь такими редкими мгновениями покоя.

— Ты слишком молод и здоров, чтобы тебе поверили, — Лиза негромко рассмеялась.

— А ещё красив и чертовски обаятелен, — добавил я иронично.

— Многие считают, что ты подурнел. Слишком похудел, скулы стали сильно выделяться…

— Лиза, если копнуть мою родословную, то я практически стопроцентный немец. У меня должны скулы выпирать, с природой не поспоришь, — я с трудом сдержался, чтобы глаза не закатить. — И сейчас я выгляжу так, как должен выглядеть. И не собираюсь загонять себя в рамки моды. Если это кому-то не нравится, то это совершенно не моё дело.

— Я думаю, что ты скоро введёшь моду на простую суровую мужественность, — Лиза снова улыбнулась и положила пальчики на мою руку. — Всё-таки ты слишком долго считался законодателем моды, чтобы твой изменившийся образ проигнорировали.

— Посмотрим, — ответил я неопределённо. — Я предупрежу Зимина, что мы завтра едем к Вяземским.

— А я пока немного почитаю перед тем, как начать готовиться ко сну, — ответила Елизавета.

Я встал и подошёл к ней, наклонившись, поцеловал в шею. Она на мгновение закрыла глаза и слегка запрокинула голову, но практически сразу выпрямилась, а я вышел из комнаты и направился к своему кабинету. Насколько я знаю, Илья обычно задерживался, так что вполне можно было обнаружить его в приёмной и предупредить прямо сейчас, что мы завтра выезжаем. И он заодно Василию передаст.

В приёмной Скворцов сидел не один. Над его столом навис Мудров и что-то пытался доказать невозмутимому Илье.

— Да как вы не поймёте, Илья Афанасьевич, это важный вопрос, и мне его необходимо обсудить с государем, лучше всего завтра, — твёрдо, но настойчиво говорил Мудров.

— А я вам, Матвей Яковлевич, уже много раз повторял: вы имеете право входить к его величеству без доклада. И отдавать вам время, которое может пригодиться кому-то другому, я не намерен. Все дела, которые обсуждает государь, важные! — он поднял вверх палец.

— Это не связано с моей деятельностью как доктора августейшей семьи! — Мудров уже, кажется, терял терпение. — Поэтому мне нужно выделить время на обычных основаниях.

— Матвей Яковлевич, это ваша блажь и ваша придумка, — отмахнулся от него Илья. — Не морочьте мне голову.

— И что же такого важного вы мне хотите сообщить, но не хотите воспользоваться вашей привилегией? — я отошёл от двери, возле которой стоял не замечаемый ни Скворцовым, ни Мудровым. Илья тут же вскочил, как только увидел меня, а Мудров неловко поклонился.

— Мы разработали свод правил, направленных на снижение развития разных заболеваний в армии, ваше величество, — быстро проговорил Мудров.

— Да, я помню, весьма разумные и вполне выполняемые правила, — ответил я. — И в чём проблема?

— Проблема в том, что мы не можем внедрить их в войска, — всплеснул он руками. — Даже телесные наказания помогают мало, и я не знаю, как эту ситуацию переломить.

— Очень просто, — я повернулся к Илье. — Возьмёшь у Матвея Яковлевича этот свод правил и передашь его Аракчееву. Пускай учитывает их в своём уставе, — после чего я снова повернулся к Мудрову. — Вы не можете их внедрить, потому что нет системы. Солдаты, да и многие офицеры, просто не могут понять, что от них требуется, когда это делать и зачем. А вот когда мы будем внедрять Аракчеевский устав, то там всё будет регламентировано, и да, за несоблюдение будет положено наказание. Но вопросы «когда» отпадут сами собой. Останется вопрос «зачем». И вы дадите на них ответы во время лекции, проведённой в строго назначенное время и при полноценной явке личного состава. Если кто-то не поймёт, то это его проблемы, у него всё равно останется устав, который заставит его эти правила выполнять.

— Я не совсем понимаю… — Мудров немного растерялся, и я ему пояснил.

— Граф Аракчеев сейчас разрабатывает систему, которой обязаны будут подчиняться и солдаты, и офицеры, что уж там. Выглядеть это будет следующим образом: шесть часов утра — подъём. До половины седьмого — утренние физические упражнения, потом до семи — гигиенические процедуры. Затем до половины восьмого — завтрак, ну и так далее, вплоть до отбоя. Вот в этот распорядок граф и внесёт ваши правила, начиная, как я уже говорил, с утренних гигиенических процедур.

— Это… это так странно. Вы думаете, что все вот так просто согласятся жить по этому уставу? — тихо спросил Мудров.

— А вот в этом я никого спрашивать не буду. Это армия, а не очередной офицерский кружок. И дисциплина должна проявляться не только в выполнении приказов вышестоящих по званию, но и в выполнении вот таких правил. Это жёстко? Да. Это в какой-то момент ломает волю слабохарактерных? Да. Но это необходимо, Матвей Яковлевич. Только когда солдаты научатся действовать как единое целое, только тогда армия станет непобедимой. Всё остальное: вооружение, новые ружья, пушки, артиллерия — это безусловно важно, но уже вторично. Пока солдаты не научатся на марше кипятить воду и, прости Господи, в специально обустроенный нужник ходить да руки после этого мыть, никакие новейшие ружья ничего не исправят. А заставить их это сделать можно только вот так. Чтобы у них само собой всё получалось, чтобы они даже не задумывались, что делают, а просто делали и всё тут.

— А офицеры?

— А офицеры должны тщательно следить за тем, чтобы все пункты устава выполнялись. Даже ночью должны следить. И это, кстати, будет у них много времени занимать и сил. Они просто уже не в состоянии будут кружки устраивать. И вот за этим буду уже следить я, при посильной помощи генералов, — я закончил говорить, а Мудров ещё некоторое время молчал, обдумывая сказанное, затем кивнул.

— Я, кажется, понял, ваше величество. Завтра я передам всё необходимое Илье Афанасьевичу, — он поклонился и вышел, а Илья ему вслед пробурчал:

— Ну вот, и чего голову мне дурил? Чудной человек.

— Илья, мы завтра выезжаем с Елизаветой Алексеевной к Вяземским. Учитывай это в моём расписании, — я хмыкнул. — Вот ведь, император живёт по расписанию, а эти морды воротят. Ладно, прорвёмся. Зимина предупреди.

Скворцов кивнул, быстро что-то записывая, я же вышел из приёмной и поспешил в свои комнаты. Может быть, тоже что-нибудь перед сном почитаю.

Дверь в тёмную дознавательскую приоткрылась, и в неё вошёл невысокий, плотный человек, при виде которого Щедров быстро встал, склонив голову в приветствии.

— Идите, Клим Олегович, отдохните немного, — Макаров подошёл поближе, внимательно разглядывая сидящую на стуле заплаканную женщину, кутающуюся в поношенный платок. — А мы пока с Матрёной побеседуем. Вот не поверите, Клим Олегович, я так долго ждал, когда смогу же с ней поговорить, что даже слегка оробел.

— Не поверю, Александр Семёнович, — Щедров покачал головой. — Мне отдохнуть действительно надобно. Матрёна заставила нас со Львом Фроймовичем за ней погоняться.

С этими словами он вышел из дознавательской, оставив Макарова с Матрёной наедине. Александр Семёнович не спеша сел на освободившееся место за столом и принялся ещё пристальнее разглядывать Матрёну.

— Как ты познакомилась с Марковым? — спросил он так резко и таким холодным голосом, что Матрёна вздрогнула и даже всхлипывать перестала. До неё, похоже, начало доходить, что Щедров вовсе и не дознание с ней проводил, а всего лишь почву для Макарова готовил. — Отвечай!

— Я с подработки шла от молочника, когда Семён подскочил и сказал, что корзину поможет донести до дома, — быстро заговорила служанка. — Он был такой обходительный, такой… Семён со мной как с барышней себя вёл, — и она снова закрыла руками лицо и зарыдала.

— Это ты подожгла дом? — без тени жалости продолжал дознание Макаров.

— Я, — Матрёна всхлипнула. — Я рассказала Семёну, что на Дарью Ивановну прямо в этом доме напали, надругаться над голубкой нашей хотели, и он сказал, что раз секретарь государев ей покровительство оказывает, то не оставит он нас всех, на улицу не выгонит, во дворце поселит. А в доме, в этом проклятом, оставаться уже никак нельзя было, страшно. Дарья Ивановна как раз уехала к государыне, и тут кто-то камень бросил, а ведь мы только-только окно застеклили с прошлого раза. Дома никого, и Сева куда-то убёг, вот я и решилась, грех на душу взяла.

— Ну что я могу сказать, не обманул тебя Семён, действительно во дворце вас всех приютили. А что же он сам не захотел спасти тебя и Дарью Ивановну? К себе не предложил вас увести? — довольно мягко спросил Макаров, и это так сильно отличалось от того, как он только что говорил, что Матрёна втянула голову в плечи, не зная, как реагировать на подобные изменения.

— Куда же он нас смог увести? — пролепетала женщина. — Он же сам во флигеле у родственников жил.

— Во дворец просился? — спросил Макаров, беря нож и начиная затачивать перо.

— Просился, но нельзя никого без позволения проводить. Даже слуги все у дворцовой охраны наперечёт, — Матрёна снова всхлипнула. — Уж я и так и этак старалась. Семён так хотел посмотреть, как нас устроили. Не получилось у меня. Он так сильно на меня кричал, когда я ему сказала, что придётся у него во флигеле нам видеться. Семён на себя похож не был, он меня ударил, — и она инстинктивно приложила руку к щеке.

— Да, непохож Марков на сумасшедшего, слишком уж его действия правильные и выверенные, — негромко пробормотал Александр Семёнович, отложил ножик в сторону, обмакнул перо в чернила и принялся записывать то, что сейчас услышал, чтобы ни единого словечка не забыть. — Что было дальше?

— Он назвал меня дурой, кричал, что я всё придумываю, и на слуг никто никогда внимания не обращал, — Матрёна снова начала рыдать. — А ведь раньше говорил, что любит и жениться хочет, надо только с кое-какими делами разобраться.

— Я весьма неодобрительно отношусь к роману Николая Михайловича Карамзина, к его «Бедной Лизе», но не могу не отметить: он весьма тонко подметил, насколько девушки падки на такие вот речи, — Макаров покачал головой и впервые посмотрел на Матрёну сочувственно. — Зимин уже давно всех слуг проверяет пуще придворных. С того происшествия в Твери. Но Марков этого не знал. А почему он этого не знал? Почему Марков не знал про то, как после Твери Зимин вместе с дружком своим Бобровым лютовать начали, даже хотят специальные пропуски ввести, чтобы только по предъявлении оных посторонние могли войти в место проживания августейшей семьи?

— Я не знаю, он мне ничего такого не говорил, — Матрёна вытерла распухший нос платком, в который куталась. — Только когда ругался, у него вырвалось что-то про какого-то князя Барятинского. Что тот уже нервничает, и пора уезжать из Москвы.

— Что? — Макаров замер, как гончая, почуявшая добычу. — Пётр Николаевич Барятинский?

— Я не знаю, — Матрёна моргнула. — Семён не называл его по имени, просто выкрикнул «князь Барятинский», и всё.

Макаров быстро встал из-за стола и подошёл к двери. Когда он её распахнул, то перед ним сразу вытянулся гвардеец охраны.

— Я здесь закончил, уводи арестантку в камеру, — отдал он приказ почти на бегу и устремился в свой кабинет.

Только сегодня курьер доставил письмо от Сперанского. В нём Михаил Михайлович выражал обеспокоенность нездоровым интересом Петра Николаевича Барятинского к планам его величества, в частности, тем, когда его величество хочет вернуться в Петербург. Вытащив письмо, Александр Семёнович перечитал его и откинулся на спинку стула, задумавшись. По всему выходило, что заговорщики не надеялись на успех Маркова. Им нужно было создать панику, сделать так, чтобы Александр рванул в Петербург из ставшей такой опасной Москвы. И тот Александр, которого все они знали до убийства Павла Петровича, так и поступил бы. Он не посмотрел бы даже на беременность жены.

— У меня в Службе Безопасности есть крысы, — пробормотал Макаров, хватая перо. — Если исходить из моих предположений, то Марков не слишком беспокоился о своём аресте, потому что думал, что его вытащат в то время, пока я ещё не приехал. Его и вытащили, правда, не так, как он предполагал.

Расправив на столе перед собой лист, Макаров принялся писать Глинскому, чтобы тот постарался приблизиться к Барятинскому и Толстому как можно ближе. Потому что именно их Андрей выделил как главных. Второе письмо Александр Семёнович планировал написать Сперанскому. Нужно попросить Михаила Михайловича не слишком отталкивать от себя заговорщиков. Он натура увлекающаяся, и его придумка насчёт ссылки за взятки может сыграть весьма положительную роль.

Но главное, нужно предупредить и Андрея, и Михаила, чтобы они ничем не выдали себя. Эти господа скоры на расправу и даже своих не жалеют, а его величество ему не простит, если он, Макаров, потеряет своего офицера, а самое главное — Сперанского. Да он и сам себе этого не простит, чего уж там.

Запечатав письма, Макаров вызвал того самого курьера, который доставил ему письмо от Михаила.

— Это ответ Михаилу Михайловичу. Передайте ему оба письма, — сказал он, протягивая подтянутому поручику запечатанные письма.

— Здесь другой адресат, не господин Сперанский, — курьер недоумённо покрутил в руках письмо, адресованное Глинскому.

— Михаил Михайлович знает, что с ним делать, — произнёс Макаров с нажимом. Он попросил Сперанского в письме связаться с Глинским и передать ему письмо лично. На фоне визита к Михаилу Барятинского встреча с Андреем не вызовет особых подозрений.

Курьер поклонился, забрал письма и вышел, а Макаров ещё несколько минут рассматривал стену, сидя в кресле, а потом тряхнул головой и поднялся. Нужно идти к его величеству на доклад, и он понятия не имел, как будет обо всём, что только что узнал, докладывать.

— Что это такое, Паша? — я посмотрел на Строганова, сидящего напротив меня за столом в кабинете.

— Проект морской конвенции, — Строганов заёрзал на стуле. — Это только проект, ваше величество, он ни к чему стороны не обязывает.

— Англичане действительно уверены, что я подпишу вот это? — я швырнул бумаги с текстом так называемой конвенции на стол. — Паша, они что, совсем берега начали путать? Мне особенно пункты нравятся про осмотр судов англичанами. На каком основании кто-то в море, фактически в нейтральных водах, будет осматривать мои суда?

— Наверное, на основании силы, — Строганов пожал плечами. — Англичане сильны в морях, это всем известно.

— Верно, — я задумчиво посмотрел на бумаги. — А этот пункт про то, что Англия может начать морскую блокаду, если в порту нейтральной страны или недалеко от него будет обнаружено вражеское судно? Как тебе этот пункт?

— Они уже подтвердили, что настроены серьёзно, начав бомбить Копенгаген, — вздохнул Паша.

— Мне очень жаль Копенгаген, и я пошлю письмо с выражением моего полнейшего сочувствия королю Кристиану, но подписывать вот это я не буду, — и я подтолкнул эти издевательские конвенции Строганову. — Тебе их Фицгерберт притащил?

— Да, он, — Павел сложил бумаги в папку и посмотрел на меня.

— Фицгерберт просил аудиенцию вместе со Штадионом, и я решил их принять через, — я посмотрел на часы, — десять минут. Будешь присутствовать при нашем разговоре.

— Что нужно от вашего величества австрийцу? — Строганов нахмурился. — Почему он обратился к вам напрямую, минуя меня?

— Ты не спрашиваешь, что нужно англичанину, — я усмехнулся.

— С Фицгербертом всё и так понятно, — махнул рукой Строганов. — Он будет уверять ваше величество, что Англия пошутила, подписывая мир с Наполеоном, и сделала это, чтобы усыпить внимание корсиканца, чтобы и сама Англия, и её союзники могли сколотить коалицию и разбить общего врага.

— Они всегда так делают, — я встал из-за стола и подошёл к окну. Снег валил такой плотной стеной, что ничего не было видно, а в комнате пришлось зажечь свечи, несмотря на то, что было всего одиннадцать утра. — Покажи мне хоть один договор, который англичане не нарушили бы. У них есть чему поучиться, Паша, но дружить я предпочту на расстоянии: искренне с вами, держу за вас кулаки и тому подобное. И да, я думаю также, они оба пришли сюда, чтобы предложить очередную коалицию.

— И что вы им ответите, ваше величество? — Строганов выглядел весьма напряжённым. — Многие офицеры поддержали бы такую коалицию. Более того, уже пошли разговоры недовольных тем, что вы медлите.

— Я знаю, Паша, — ответил я, всё ещё оставаясь на месте и глядя в окно, пытаясь хоть что-то рассмотреть. — Мне сегодня Александр Семёнович о них в докладе сообщил. Эти недовольные офицеры скоро рискнут устроить бунт. Им очень хочется свергнуть корсиканское чудовище и покрыть своё имя славой. А вот спроси я их, а чем, собственно, их Наполеон не устраивает, что он сделал для России такого плохого, что прямо чудовищем стал, никто же не ответит. Будут мямлить что-нибудь про честь, но на вопрос не ответят.

— Так, может быть, им это действительно честь велит? — Строганов честно пытался разобраться. Ему проще, он хоть и граф, но прежде всего промышленник и бизнесмен, ему такими вещами, как «честь», нельзя обзаводиться, мигом в трубу вылетит. Но разобраться пытается, молодец.

— Да какая это честь, Паша, — я махнул рукой. — Много чести в заговоре и бунте?

Он не успел ответить из-за открывшейся двери. Вошедший Илья объявил:

— Граф Иоганн Филипп фон Штадион-Вартгаузен и Аллейн Фицгерберт, барон Сент-Хеленс, к вашему величеству.

Он посторонился, пропуская посланников Австрии и Великобритании в кабинет. Я развернулся в их сторону и натянул на лицо самую благожелательную улыбку.

— Господа, очень рад вас видеть, — сказал я, оставаясь стоять у окна, не делая даже попытки приблизиться.

Вошедшие господа переглянулись, раскланялись и остановились посредине кабинета, явно не зная, что делать. Между нами всё ещё продолжал сидеть Строганов, переводя напряжённый взгляд с меня на посланников и обратно. Только через минуту до Павла дошло, что он выглядит, мягко говоря, несуразно. Вскочив на ноги, он почтительно подошёл ко мне, соблюдая тем не менее дистанцию.

— О чём вы хотели сообщить мне? — спросил я, глядя преимущественно на англичанина. Фицгерберт под таким пристальным вниманием начал заметно нервничать, это было заметно, он явно не знал, куда девать руки, которые до этого ему ничуть не мешали.

— Ваше величество, в большой тайне создаётся новая коалиция против Наполеона, — отвечал мне, как ни странно, австриец. — И наши страны полагают, что вы примете участие в таком богоугодном деле, как избавление от французской угрозы.

— Я, разумеется, всем сердцем приветствую наши усилия и буду молиться за успех вашего предприятия, — совершенно искренне ответил я. — Но, к моему сожалению, в моей армии начались реформы. Это ужасно, просто ужасно несправедливо лишать наших прекрасных солдат и офицеров славы победителей над корсиканцем, но, увы, что я могу поделать? — и я развёл руками, показывая, как сильно сожалею.

— Не понимаю, ваше величество, вы отказываетесь вступить в коалицию? — спросил австриец и снова переглянулся с англичанином.

— Я же только что вам сказал, господа, что нет, — улыбка слетела с моего лица. — Я всем сердцем поддерживаю ваше начинание, но помочь с войсками никак не могу.

— Но…

— Господин фон Штадион, я вас более не задерживаю, — я махнул рукой в сторону двери и снова посмотрел на англичанина. — Господин Фицгерберт, а вас я попрошу задержаться.

— Ваше величество, но вы же не дослушали наши предложения… — начал австриец, но к нему тут же подошёл Строганов и начал подталкивать к двери, что-то при этом тихо говоря, наверное, успокаивал.

Пока Павел выпроваживал из кабинета австрийца, мы с англичанином внимательно рассматривали друг друга. Как только дверь снова закрылась, я подошёл к столу, взял лежащую на нём папку и протянул Фицгерберту.

— Это неприемлемые для нас условия, — сухо сказал я. От моего недавнего радушия не осталось и следа. — Или вы предлагаете что-то достойное, или же мы просто останемся при своих.

— Ваше величество, могу я узнать, что именно вас не устроило? — спросил молчавший до этого момента англичанин.

— Граф Строганов всё вам объяснит, у меня же нет времени, чтобы разжёвывать вам прописные истины. Лучше скажите мне, господин Фицгерберт, неужели король Георг решился создать новую коалицию вопреки заключённым с французами договорённостям? — я пристально смотрел на него, боковым зрением отмечая, как вытянулось лицо у Павла. Что, не ожидали от меня такой откровенности?

— Его величество болен, — спокойно ответил англичанин. — Уже очень скоро принц Уэльский станет регентом, а Аддингтон уйдёт в отставку. Полагаю, я ответил на ваш вопрос, ваше величество?

— Вполне, — я повернулся к Строганову. — Паша, проводи господина барона. Заодно поясни, что именно не устроило нас в предложенной им конвенции. Да, господин Фицгерберт, как только принц Уэльский станет регентом и сделает мне предложение уже от своего имени, я обещаю очень хорошо подумать над ним, прежде чем дам окончательный ответ.

— Я передам это его высочеству, — англичанин улыбнулся кончиками губ, поклонился, и они со Строгановым вышли из кабинета.

Я же снова подошёл к окну. Буран вроде бы начал стихать, во всяком случае стали видны силуэты деревьев за окном. Постояв и посмотрев на буйство стихии ещё некоторое время, я вернулся за стол и придвинул к себе бумагу. Обмакнув перо в чернила, вывел всего одно слово: «Пора», после чего посыпал песком, чтобы чернила быстрее высохли. Сложив письмо, запечатал его личной печатью и вышел из кабинета. В приёмной никого не было. Похоже, Строганов увёл посланников к себе, чтобы они мне глаза не мозолили. Скворцов вскочил при моём появлении.

— Ваше величество, — сказал он, а в его явственно читался вопрос.

— Отправь это Гольдбергу, — коротко приказал я, отдавая ему письмо.

— Мне нужно знать, что в нём? — Илья взял конверт, но не бросил на стол к другим бумагам, а продолжал держать в руках.

— Нет, — я покачал головой. — На сегодня все посетители?

— Все, — кивнул секретарь.

— Отлично, тогда я пойду готовиться к балу, — и я действительно вышел из приёмной, но отправился не к себе, а в комнаты Елизаветы, чтобы уточнить, мы едем к Вяземским, или же отменим визит из-за бурана.

К вечеру ветер утих, и с неба падали отдельные снежинки, создавая приятную, можно сказать, романтическую атмосферу. Так что решили этот последний перед Новым годом бал всё-таки посетить. Большой бал — это не посиделки в литературном салоне, и туда, конечно, можно заявиться, никого не предупреждая, но всё же нежелательно, и наш визит был оговорён заранее.

— Княгиня Вяземская хочет, чтобы ты открыл бал, Саша, — сказала Лиза, когда мы уже сидели в карете.

— И когда это стало известно? — я невольно нахмурился. Сашка отлично танцевал, я танцевать не умел, на коронации как-то без танцев обошлись, а больше никаких больших праздников с обязательными танцами у нас пока не было. И теперь мне приходилось полагаться исключительно на память тела, потому что учителя танцев я не пригласил, чтобы проверить, некогда было.

— Вчера, — Лиза приложила руку, затянутую в белоснежную перчатку, ко лбу. — Прости, что не сказала, я неважно себя чувствовала и забыла.

— Ничего страшного, — я внимательно посмотрел на неё. — Ты точно хочешь поехать? Может быть, вернёмся?

— Я действительно хочу поехать, — она отняла руку ото лба и улыбнулась. — Не беспокойся, мы с малышом себя отлично чувствуем. Он с утра вёл себя очень прилично, видимо, хотел дать маме повеселиться.

— Хорошо, повеселимся, — я подхватил её руку и поднёс к губам. Совершенно естественный жест, доставшийся мне от Сашки. Я делал это не задумываясь, всё-таки не зря считалось, что Александр тем ещё бабником был. Правда, я сейчас не слишком соответствовал принятым канонам красоты, но да ладно, главное, чтобы я этой женщине нравился. — Лиза, если почувствуешь себя нехорошо, то мы сразу же уедем, — предупредил я её, за что в ответ получил ещё одну улыбку. — Мне с княгиней Вяземской бал открывать?

— Да, как с хозяйкой вечера, — Лиза смотрела на меня сияющими глазами. Всё-таки моей императрице таких вот увеселений не хватает. Надо будет на Новый год что-то приличное организовать.

— Ну, хорошо, — я неохотно согласился. По крайней мере, княгиня Вяземская не вызывает у меня отвращения. Если она и наставляет мужу рога, то делает это весьма деликатно, не выставляя напоказ, как другие. — Я открою этот бал, а насчёт остальных танцев, посмотрим, что-то я не хочу танцевать, когда ты лишена такой возможности.

К Вяземским мы приехали почти вовремя. То есть опоздали, как и положено приличным монархам, но совсем ненамного. В большом холле московского дома Вяземских нас встречали князь и расстроенная княгиня.

— Ах, ваше величество, это так ужасно, — с порога заломила руки княгиня. — Сегодня просто чудовищный день. Я так боялась, что из-за этой бури к нам никто не приедет. Что вы предпочтёте остаться во дворце… Да ещё, вдобавок ко всему, я споткнулась о Мику и подвернула лодыжку. Эта проклятая собачонка лишила меня возможности открывать бал, да и вообще танцевать!

— Не волнуйся, дорогая, — князь похлопал её по руке. — Конечно, их величества всё понимают. Мы попросили Марию Антоновну Нарышкину открыть бал вместе с вами, ваше величество. Её величество в положении, а после неё, Мария Антоновна — самая очаровательная дама на сегодняшнем вечере.

Наверное, князь хотел сделать Лизе комплимент. Мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так. Ни в каких заговорах князь Вяземский замешан не был и отличался мягким характером и добрым нравом. Наверняка он не хотел ничего плохого, наверняка…

Лиза слегка побледнела, а её улыбка стремительно покидала прелестное личико.

— Конечно, его величество не откажется открыть бал с Марией Антоновной, раз так вышло с княгиней, — ровно, совершенно без эмоций проговорила она. Князь даже нахмурился, пытаясь понять, а что не так-то? — Полагаю, что уже пора?

Вечер был безнадёжно испорчен. Нарышкина сияла, Лиза бросала на неё злобные взгляды и, кажется, мечтала найти ружьё и пристрелить собачку Мику, да и Марию Антоновну заодно. Но хоть тело не подвело, Сашка действительно хорошо танцевал, и я, доверившись памяти тела, умудрился не оттоптать ноги партнёрше и двигался очень даже ловко.

— Вы вводите моду на суровую мужественность, — проворковала во время танца Нарышкина. — А эта небрежность в причёске… Это так и было задумано?

— Да, мой камердинер почти час пытался уложить волосы так, чтобы все думали, будто я попал в бурю, — ответил я ядовито. На самом деле, волосы растрепались, когда мы с Лизой из кареты выходили. Но останавливаться, чтобы их пригладить, я не стал и теперь понимал, что, похоже, зря.

— Полагаю, все мужчины очень скоро начнут коротко стричься, ваше величество, — снова проворковала Нарышкина.

— Скорее всего, учитывая, что указ об обязательных париках в армии я на днях отменил, — ответил я ей, мечтая, чтобы этот танец поскорее закончился.

Танец закончился, настроение не вернулось. Я не понимаю, как так получилось, но почти всё время я был окружён женщинами. Приходилось вступать в совершенно бессмысленные разговоры, а рявкнуть, чтобы меня оставили в покое, не позволяло понимание, что тем самым я выставлю себя на посмешище. Словно они все сговорились, чтобы держать меня весь вечер подальше от жены.

Домой ехали молча. Лиза всё время смотрела в окно и также молча удалилась в свои комнаты. Уже лёжа в постели, я ждал её почти час, пока не понял: моя жена сегодня ко мне не придёт.

— Ну уж нет, — пробормотал я, встал с кровати и накинул халат, направляясь в спальню жены. — Я не позволю тебе меня игнорировать.

Елизавета лежала на широкой кровати, сжавшись в комочек, и плакала. Я молча скинул халат и лёг, обняв её за округлившуюся талию и притянув к себе.

— Вот и настало моё время скрестись в спальню жены? — тихо спросил я её, касаясь губами уха.

— Саша… — она развернулась ко мне лицом, — ты не обязан.

— Обязан, — ответил я совершенно серьёзно. — Что с тобой?

— Не знаю. Я словно снова очутилась в том кошмаре, когда ты всё время был рядом со своими любовницами и не обращал на меня внимания, — она всхлипнула.

— В этот раз, по-моему, ты не обращала на меня внимания, — я невесело усмехнулся. Ну и репутацию мне Сашка подогнал. Никто, кстати, не удивился, что в этом цветнике застрял на весь вечер, даже моя собственная жена. — Лиза, посмотри на меня. Пока что я хочу, чтобы в моей постели спала только ты. Я не знаю, что будет дальше, не могу загадывать, но пока это так. Не пытайся больше от меня сбежать. Иначе я могу отыскать в себе очень нехорошую черту, такую, как ревность, и ни к чему хорошему это нас не приведёт.

— Саша, — Лиза снова всхлипнула и уткнулась мне в плечо. Я же осторожно гладил её по спине, пока она не уснула. Ничего, это мы тоже переживём, я очень на это надеюсь.

Краснов зашёл в таверну и огляделся по сторонам. Людей здесь было немного, и он сразу же увидел Коленкура, сидевшего за столом в самом углу. Перед маркизом на столе стояла кружка, но он не пил, а просто смотрел на неё, сжимая и разжимая кулаки. Дверь открылась, и к Краснову подошёл Крюков. Проследив за Сашиным взглядом, Лёня хмыкнул и первым направился к столу, за которым сидел Коленкур. Краснов, чуть замешкавшись, пошёл следом.

Маркиз метался по немецким герцогствам, словно его блохи загрызали. Саше с Лёней постоянно приходилось его догонять, и, надо сказать, напасть на его след было нелегко, особенно учитывая, что маркиз де Коленкур границу Франции так и не пересёк.

В Бадене они столкнулись с герцогом Энгиенским. Тот был бледен и рассказывал всем, кто хотел его слушать, как боялся за свою жизнь. А князь Вяземский, понизив голос, чтобы добавить интриги, сказал за ужином, что герцог публично попросил прощения у принцессы де Тарант. Что она была права, и только внутреннее благородство маркиза де Коленкура, арестовавшего его по приказу Наполеона, не позволило случиться самому страшному.

— Ну кому он мог угрожать? Нет, мне не понять глубины этой интриги, всё-таки я парень простой, и чтобы не прохлопать чего-то важного, нужно учиться, — Крюков тогда только глаза закатил и, вздохнув, отправился спасать Краснова от принцессы, не оставлявшей попыток соблазнить молодого офицера.

— Её высочество слишком настойчива, — пробормотал Краснов, когда Лёня оттащил его в сторонку, рассыпавшись при этом множеством извинений перед принцессой. — Это уже не кажется попыткой повлиять через меня на Александра Павловича.

— Ты ей нравишься, — пожал плечами Крюков. — К тому же никто не слышал о твоей любовнице, как и о любовнице Филиппа Розина. Это я знаю, что ты бегаешь к этой, как там её… — Крюков щёлкнул пальцами, действительно пытаясь вспомнить имя той дамы полусвета, с которой у Краснова в Москве была интрижка. — А для остальных вы просто образец скучной благочестивости. У многих дам на этом фоне появился охотничий азарт, ну как же, молодые, красавцы офицеры, состоят при императоре и прикидываются монахами — это непорядок. Не удивлюсь, если узнаю, что на вас делают ставки, жертвами чьих томных глаз вы в конце концов падёте.

— Его величеству не нравится, когда кто-то в его окружении ведёт беспутный образ жизни, — пробормотал Краснов. — Мне нетрудно не огорчать его, тем более что Софи меня полностью устраивает.

— Ну так что, едем домой, радовать твою Софи? — деловито спросил Леонид, глядя на герцога Энгиенского и морщась при этом. Герцог же в это время, запрокинув голову и приложив ко лбу руку, в очередной раз рассказывал чудовищные подробности своего похищения. — Мы с тобой молодцы, спасли Антуана, не позволили поставить его величество перед сложным выбором, и сделали это, совершенно не привлекая к себе внимания.

— А давай по дороге домой найдём Коленкура, — внезапно сказал Краснов. — Просто поговорим с ним, возможно, маркиз сможет нам рассказать нечто очень важное, что пригодится его величеству.

— Саша, ты авантюрист, — Крюков поднял вверх палец и покачал головой. — Хорошо, давай догоним твоего маркиза и спросим его, почему он отпустил герцога Энгиенского. Но, сдаётся мне, что это всего лишь блажь, основанная на странных предпосылках.

После Бадена они поехали в Швабию, затем в Брауншвейг, после чего направились в Баварию. Никакой системы в перемещениях маркиза не было. Словно он просто отпустил лошадь, куда она прибегала, там он и останавливался на ночлег. И вот наконец в Саксонии Коленкур немного задержался. А в Зёммерде им удалось его догнать.

Маркиз поднял взгляд от кружки и посмотрел на подошедших к его столу молодых людей.

— А, барон, странно вас здесь видеть, — произнёс Коленкур, обращаясь к Краснову. — Я не представлен вашему другу…

— Леонид Крюков, — Лёнька наклонил голову, обозначая поклон. — Вы позволите присоединиться к вам?

— Садитесь, — маркиз кивнул на скамью, напротив той, на которой он сидел. — Могу я поинтересоваться, что вы здесь делаете?

— Путешествуем, — ответил ему Краснов, делая знак, чтобы к ним подошла подавальщица. Когда девушка подскочила, он повернулся к ней. — У вас здесь кофе найдётся, милая?

— Кофе? — она удивлённо захлопала глазами, словно пытаясь понять, о чём он вообще говорит.

— Да, кофе, — всё ещё стоявший Крюков ухмыльнулся. — Это такой напиток, его варить нужно.

— Я знаю, что такое кофе, — вспыхнула девица. — Просто… Вы уверены, что хотите именно кофе?

— Разумеется, мы уверены, — улыбка медленно сползла с лица Краснова. — Так здесь его варят?

— Да, — девушка на секунду задумалась, а потом выпалила. — Что-нибудь ещё?

— Нет, только кофе, — бросил Краснов уже не глядя на неё, поворачиваясь к Коленкуру.

— Странный выбор, — протянул маркиз, наблюдая, как Крюков смахивает со скамьи крошки и садится с брезгливой миной на лице. — Прийти в кабак и заказать кофе. Вы большой оригинал, барон, — он выпрямился и смерил Сашу пристальным взглядом. — И что же вы натворили, если ваш император позволил вам «путешествовать»? Насколько мне известно, выехать из России за границу лицам дворянского происхождения сейчас довольно проблематично.

— Почему все, кого я встречаю по дороге, считают, что я что-то натворил? — спросил Краснов, раздражённо.

— Потому что, Саша, это очевидно, — негромко засмеялся Крюков. — Твои сомнительные шуточки вышли тебе боком, с этим необходимо только смириться. Но сейчас, господин де Коленкур, мы как раз едем домой. Его величество надеется, что целебные воды Бадена пошли барону Краснову на пользу, и он с новыми силами может приступить к своим обязанностям адъютанта его величества.

— Что же, поздравляю, — произнёс Коленкур довольно хмуро. — Император к вам благоволит, и это очень хорошо для вас.

— Насколько мне известно, ваш император тоже благоволит к вам, — ответил Краснов, наливая себе кофе из огромного кофейника, который притащила подавальщица. Видимо, девчонка решила сразу принести побольше напитка, чтобы странные посетители в нём захлебнулись.

— Да, настолько, что готов пожертвовать моим добрым именем, — Коленкур отодвинул кружку. — Надо же, даже пиво не хочу. Пожалуй, я тоже выпью кофе, вы позволите?

— Конечно, — Краснов подвинул ему кофейник и кружку. Служанка принесла три кружки, за столом же трое господ сидит. — Это, конечно, не моё дело, но почему вы так говорите об императоре Наполеоне?

— Бросьте, господин Краснов, — Коленкур махнул рукой. — Вы же из Бадена. Сюда приехали. Ваш друг упомянул воды, которыми вы лечились. Только не говорите мне, что ничего не знаете об аресте герцога Энгиенского.

— Только то, что его похитили и хотели вывезти во Францию, — ответил Краснов, делая глоток из своей кружки. Кофе был невкусный: пережжённый, да ещё и к тому же плохо сваренный. Саша поморщился, но всё равно сделал ещё один глоток. — Герцог Энгиенский очень… эмоциональный человек. И это всё, о чём он рассказывает.

— Кроме того, что у вас проснулась совесть и вы вернули его в Баден, — добавил Крюков. — Знаешь, что я заметил, Саша? Во время своих рассказов герцог ни разу не упомянул свою возлюбленную, вызволять которую он помчался, попав в ловушку. И это очень странно, не находите? Надеюсь, с девушкой всё в порядке? — и он посмотрел на Коленкура.

— Разумеется, с ней всё в порядке, — раздражённо ответил маркиз. — За кого вы меня вообще принимаете? Я получил письмо, — внезапно добавил он. — Какой-то доброжелатель, пожелавший остаться неизвестным, прислал мне обрывки письма Талейрана… Я даже не знаю, кому оно было адресовано, но в нём говорилось о суде и казни моего арестованного. — Он замолчал, а потом в два глотка выпил кофе и налил себе ещё. — Меня уверяли, что его всего лишь поместят в замок под домашний арест! Его величество лично меня уверил в этом!

— Но вы же не поверили какому-то неизвестному письму? — осторожно спросил Саша, делая совсем маленький глоток, стараясь не обращать внимания на отвратительный вкус напитка.

— Разумеется, нет, — Коленкур посмотрел прямо ему в глаза. — Но я отложил поездку и написал Талейрану, прямо спросив, что это за слухи. Получил ответ, где старый лис что-то невнятно объясняет про суд и что я не так всё понял, и что это всего лишь предположение. Сказать, что это не он писал, Талейран не мог, его почерк известен мне слишком хорошо, чтобы ошибиться. — Когда он произнёс последнюю фразу, Краснов бросил быстрый взгляд на Крюкова, который в этот момент разглядывал таверну, делая вид, что такие скучные разговоры его не интересуют.

— И вы поняли, что вас обманули, — Краснов прикинул, что осталось бы от репутации маркиза, если бы всем стало известно, что именно он привёз герцога Энгиенского на казнь. Да, не хотелось бы ему самому оказаться на его месте.

— До меня дошли слухи, — Коленкур тяжело вздохнул. — Его величество сказал, что если моему доброму имени придёт конец, то у меня не останется выбора, кроме как служить ему и Франции ещё более усердно. Я отвёз герцога Энгиенского обратно в Баден и оттуда же отправил прошение об отставке.

— И куда же вы теперь? — Краснов отодвинул кружку. Пить это пойло ему расхотелось окончательно.

— В Вену, — немного подумав, ответил Коленкур. — Дюмурье получил звание австрийского генерала, так что мне есть на что рассчитывать.

— Могу только пожелать вам удачи, — Краснов начал подниматься, но его остановил Крюков. Лёня расчётливо посмотрел на маркиза и очень вкрадчиво проговорил:

— А вы не хотели бы попутешествовать? Прежде чем ехать в Вену, вы могли бы побывать в Москве. Насколько мне известно, его величество Александр Павлович принял вас в ваш прошлый визит весьма благосклонно. Тем более что Австрия и Россия — давние союзники.

— Вы меня приглашаете? — Коленкур удивлённо посмотрел почему-то на Краснова.

— Да, почему бы и нет, — пробормотал Саша. — У нас прекрасный дом в Москве, так что, пока двор застрял в старой столице, вы можете пожить у меня, — повернувшись к Лёньке, он смерил его недовольным взглядом, но вслух не выразил своего недовольства.

— А вы знаете, я приму ваше приглашение. Когда вы собираетесь выдвигаться? — и маркиз решительно поднялся. К столу подбежала девушка, видя, что посетители собираются уходить. Коленкур бросил ей монету, расплачиваясь за всех, и она широко улыбнулась, делая книксен.

— Вообще-то, прямо сейчас, — сказал Краснов.

— Отлично. Тогда вы не будете возражать, если я составлю вам компанию? Но мне нужно забрать свой пистолет из мастерской. Я, собственно, поэтому здесь задержался, хотел починить оружие у мастера, который его сделал, — и маркиз направился к двери. Сейчас, когда у него появилась хоть какая-то цель его метаний, он начал чувствовать себя более уверенно.

Оружейная мастерская располагалась неподалёку от таверны, где они пили кофе под недоумёнными взглядами завсегдатаев. Крюков первым выскочил из экипажа, и когда открыл дверь, то прямо на него выскочил взъерошенный подросток. Парень был явно чем-то расстроен, его глаза блестели, а руки сжимались в кулаки.

— Иоганн, а ну, вернись, негодный мальчишка! — раздался ему вслед раздражённый мужской голос. — Займись работой, а не выдумывай какие-то неосуществимые вещи!

— Нет! — выкрикнул парень, а потом повернулся к нахмурившемуся Коленкуру. — Я лучше с господином маркизом уеду! Господин маркиз, вы предлагали взять меня с собой, чтобы я нашёл лучшую мастерскую для обучения, чем эта, — быстро заговорил мальчишка. — Ваше предложение в силе? Я в качестве оплаты буду следить за состоянием всего вашего оружия.

— Я… — Коленкур потёр лоб. Видимо, когда он это предлагал мальчишке, то пил в тот момент не только кофе. — Если барон Краснов не возражает, потому что мы сейчас отправимся в Россию.

— Нет, не возражаю, — Саша махнул рукой. — С условием, что ты и моё оружие приведёшь в порядок.

— Конечно, господин барон, — мальчишка закусил губу. — Мне нужно собрать вещи.

Крюков, державший его всё это время за плечи, опустил руки, давая парню пройти. Это была обычная ссора с мастером, и завтра они бы о ней уже и не вспомнили. Лёне даже интересно стало, к чему всех их может привести спонтанное решение слишком импульсивного мальчишки.

— Тебя зовут-то как? — спросил он, улыбаясь.

— Иоганн Дрейзе, ваша милость, — ответил парень и побрёл куда-то в сторону за вещами, начиная, похоже, понимать, что только что решил кардинально изменить свою жизнь.

— Ваше величество, но как же так? — Елизавета Александровна Пальменбах сложила руки в молитвенном жесте и протянула их в мою сторону. — Вы подумали о девушках, что с ними будет?

— Всё хорошо с ними будет, не волнуйтесь, Елизавета Александровна, — я на всякий случай отступил, встав таким образом, чтобы между нами оказался стул, на котором сидела, сжавшись, Дарья Васильева. Протеже Скворцова явно не понимала, что здесь творится, и как она оказалась втянута во всё это.

— Да что же с ними будет хорошего, если вы практически всю программу обучения меняете? — на глазах Пальменбах блеснули слёзы. — Когда вы говорили, что хотите видеть себя в окружении учёных дам, то я не думала, что вы имеете в виду это!

— Я вам повторяю, драгоценная моя Елизавета Александровна, — процедил я, устав слушать её истеричные крики, — двор сокращается, и такое количество фрейлин, которое выпускает Институт благородных девиц, не будет востребовано.

— Девочки это прекрасно знают, не все же после выпуска становились фрейлинами, — всплеснула руками Пальменбах. — Но они выходили из стен Института прекрасно образованными и могли составить блестящую партию любому умному мужчине!

— Вы и будете продолжать готовить этот цветник, но только в меньшем объёме, — захотелось стукнуть по столу кулаком, но я сдержался. — Что конкретно вас не устраивает? То, что на вашем попечении окажутся другие девушки, менее знатные?

— Я не понимаю, зачем это всё нужно, — Пальменбах закрыла руками лицо. — По вашему указанию я нашла учителей математики и естественных наук, чтобы девушки могли по желанию восполнить жажду знаний в этом направлении. Но разбивка воспитанниц на факультеты, что это вообще такое? Даже в университетах юноши слушают курсы на отдельных кафедрах…

— И это то, что я хочу исправить. Всесторонне образованные люди — это прекрасно, но не рационально, особенно в то время, когда в стране существует чудовищная нехватка просто образованных людей, — говоря это, я посмотрел на Васильеву, съёжившуюся под моим взглядом ещё больше. — Ваш институт, Елизавета Александровна, — прекрасный пример того, что можно готовить учащихся для чего-то одного, не распыляясь одновременно на юриспруденцию, медицину и философию. Потому что после такого обучения мы почему-то получаем на выходе очень мало юристов, медикусов, и даже философов.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, ваше величество, — жалобно пробормотала Пальменбах.

— Я говорю о том, любезная моя Елизавета Александровна, что вы каким-то невероятным образом умеете выпускать из своего Института именно фрейлин. Вот никого другого, а только фрейлин, которые уже сразу после выпуска могут совершенно спокойно приступить к своим обязанностям подле императрицы. Как вам это удаётся? — спросил я, стараясь не обращать внимания на ещё одного человека, присутствующего в этот момент в кабинете. Он, так же, как и Васильева, плохо понимал, зачем он здесь и что происходит, но старался держаться с достоинством.

— Так ведь в задачи нашего Института входит не просто дать девочкам самое лучшее образование, но и подготовить из них именно фрейлин, — пролепетала Пальменбах.

— Вот! — воскликнул я. — А в задачи университетов почему-то не входит подготовка специалистов конкретного назначения. У нас, да и не только у нас, исключительно военные школы выпускают, как это ни странно, военных, а не, допустим, камергеров. Сейчас Михаил Михайлович Сперанский готовится к открытию лицея, где будет готовить чиновников различной направленности. И поверьте, я прослежу, чтобы выпускники этого лицея стали именно чиновниками после окончания, потому что, видит бог, нам не хватает грамотных людей, которых именно этому учили. И предметы мальчики будут изучать именно те, которые им впоследствии пригодятся на службе. Будущему статс-секретарю вовсе не нужно уметь проложить курс по звёздам или командовать артиллерией. Но ему нужно будет правильно составить государственную бумагу по единому образцу.

— Но, ваше величество, вы же не хотите делать чиновников из наших девочек? — вот сейчас на лице начальницы Института благородных девиц застыл ужас.

— Нет, разумеется, меня не просто не поймут, а проклянут до пятого колена, если я об этом даже заикнусь, — я криво усмехнулся. — Но у вас откроется факультет, на котором девочек, в том числе неблагородного происхождения, будут готовить принять руководство над женскими школами и училищами. А это значит, что они обязаны будут не только разбираться в науках, но и уметь считать, сколько нужно парт, перьев и чернильниц, и сколько нужно заплатить уборщикам, чтобы это устроило всех. Вы виртуозно делаете из воспитанниц фрейлин, так что, думаю, сумеете так организовать учебный процесс, чтобы выпускать будущих начальниц.

— Я не… — вот сейчас Пальменбах попятилась, глядя на меня, как на сумасшедшего.

— Елизавета Александровна, я верю, что вы на это вполне способны. Не позволяйте мне усомниться в вас и начать искать на ваше место замену, — я добавил в голос немного угрозы.

Как же это тяжело, кто бы знал. Каждый раз как будто о бетонную стену головой бьюсь. Но вот такой я нетерпеливый, не хочу ждать ещё сто лет, пока эволюция учебных заведений дойдёт до такого простого на первый взгляд решения. Отвернувшись от Пальменбах, я посмотрел на Васильеву.

— Дарья Ивановна, вам поручается подобрать девушек или молодых женщин из ваших подопечных и составить первый курс для обучения на этом новом факультете в Институте благородных девиц. Назовём его, хм, управленческий, да именно так. После обсудите примерную программу обучения, согласуете её со Сперанским, а когда всё будет практически готово, отдадите мне для ознакомления, — сказал я, а Дарья подняла на меня затравленный взгляд, но потом решительно поднялась и встала передо мной, видимо, чтобы я на неё не так давил.

— Ваше величество, почему вы не прикажете заняться этим новым и непривычным делом учёным университетов, членам Академии наук, и… — начала она, но я её перебил.

— Потому что они будут категорически против. В понимании многих из них женщины не подходят для этой роли, и всё, что они предложат, будет не то, что нужно, — я прямо смотрел на неё, и в итоге Васильева опустила взгляд, явно чувствуя себя неловко. — К тому же я уже говорил, что мне нравится то, как Елизавета Александровна справляется с основной обязанностью. Лучше неё справляются только начальники военных школ, но я сомневаюсь, что назначить начальником Института благородных девиц какого-нибудь генерала будет хорошей идеей.

— Да, ваше величество, вы правы, — Пальменбах поджала губы. — Запускать этих солдафонов к моим птенчикам? Я не позволю!

— Запомните этот настрой, Елизавета Александровна, потому что вы, как никто другой, понимаете, что школами для женщин должны руководить женщины, чтобы избежать кривотолков и совсем уж непотребных сплетен, — я сложил руки за спиной, сцепив пальцы. — И я рад, что мы наконец-то пришли к взаимопониманию. Иван Иванович, — я резко повернулся к Мартынову, старающемуся слиться в этот момент со стеной, — теперь вы.

— Я честно не понимаю, ваше величество, — пробормотал несчастный мужчина. — Или вы приказали мне приехать с Елизаветой Александровной, потому что в Институте благородных девиц, где я имею честь служить учителем словесности, поползли какие-то слухи? — на его худом лице отразился самый настоящий ужас.

— Успокойтесь, Иван Иванович. Елизавета Александровна умеет сохранять кристально чистую репутацию как своих подопечных, так и служащих. Правда, была одна промашка, но негодяй уже наказан, — я коротко улыбнулся. Вообще-то, кастелян, арестованный Макаровым, сейчас сидя в Петропавловской крепости, обучал людей Александра Семёновича всем способам прятать казённые деньги. От некоторых схем у Макарова дым из ушей шёл, зато он сильно продвинулся в нелёгком деле ловли казнокрадов.

— Ваше величество, — дверь кабинета приоткрылась, и заглянул Скворцов. — Киселёв пришёл по поручению, сопроводить ваших посетительниц к её величеству.

— Отлично, — я посмотрел на Пальменбах и Васильеву. — Дамы, я вынужден лишить себя вашего очаровательного общества, но детали предстоящей работы вам стоит обсудить с её величеством Елизаветой Алексеевной. Всё-таки всё женское образование курирует именно она. Как и всё остальное, к слову, но мы её стараемся сейчас не слишком нагружать.

Женщины вышли, и я снова повернулся к Мартынову.

— Иван Иванович, мы с вами выяснили, что я вас ни в чём не обвиняю, тем более, мне действительно сложно себе представить, что же вы такое могли натворить, чтобы я лично решил вас наказать, — сказал я, а Мартынов почему-то побледнел ещё больше. Да что с ним не так? Почему он меня так боится? — Иван Иванович, успокойтесь, пожалуйста. Я ознакомился с вашим проектом Педагогического института, и, надо сказать, идея очень хорошая. Это именно то, о чём мы говорили с госпожой Пальменбах. Но вот прямо сейчас нам такой институт не нужен. Он нам понадобится в ближайшие годы, но не сейчас. Конкретно сейчас нам нужно организовать и открыть несколько реальных училищ, где будут готовить именно учителей для начальной школы. Где учащихся, кроме всего прочего, будут обучать, как нужно работать с детьми. Это очень важно, Иван Иванович, и вы, как никто другой, понимаете, насколько это важно, иначе не написали бы свой проект.

— Я думал об этом, ваше величество, — кашлянув, ответил Мартынов. — Но показалось, что проект училищ слишком затратный, ведь никакие благотворители и попечительские советы не смогут осуществлять их финансирование, это будет неправильно. И как мы сможем отправить служить выпускников этих училищ в деревни, да даже в губернские города? Мало кто согласится.

— Вот поэтому училища должны открыться по всей стране. Хотя бы по одному в тех же губернских городах. Что касается деревенских учителей, то есть у меня задумка. Каюсь, мне её подсказали, я не сам, к сожалению, додумался, что есть, то есть. Приюты, Иван Иванович. Сейчас мы просто кормим и поим детей, во что-то одеваем, и они целиком и полностью зависят от благотворителей. Но я планирую полностью перевести приюты на казённый кошт. В каждом будут созданы одинаковые условия, и детей будут учить. Не только грамоте, но и лекарскому делу, а девочек — повивальному. И каждый выпускник должен будет отработать своё содержание как раз в деревнях. Кто-то уедет, после того как отслужит положенный срок, кто-то останется, — я на секунду замолчал, а потом добавил. — Я хочу поручить это дело вам, Иван Иванович. А когда оно увенчается успехом, вы построите Педагогический институт.

— Я? — он так на меня уставился, что я даже заподозрил беспорядок в своей одежде. Оглядев себя и не найдя ничего криминального, я кивнул на дверь.

— Бумаги о вашем назначении с перечнем обязательств и присвоением вам звания статского советника заберёте у моего секретаря, после Нового года приступайте к работе.

Он понял, что аудиенция подошла к концу, и направился к двери, где столкнулся с озадаченным Скворцовым. Мартынов, поклонившись, вышел из кабинета, я же устало потёр глаза.

— На этот раз всё, Илья. Все дела до Нового года сделаны, да и это могло подождать, но Пальменбах прикатила быстрее, чем я думал, да и её величеству нужно чем-то занять, чтобы дурные мысли в голове не задерживались, — выпалил я, посмотрев на своего доверенного секретаря.

— Нет, ваше величество, боюсь, что не все дела завершились, — немного поколебавшись, ответил Скворцов. — В приёмной сидит Денис Давыдов, адъютант Ермолова. Он прибыл со срочным донесением с Кавказа, ваше величество, и что-то мне подсказывает, что его нужно принять незамедлительно.

Андрей Глинский вошёл в особняк, принадлежавший Петру Толстому. В холле его встречал доверенный слуга Толстого, принявший у поручика шинель и указавший на дверь в малую гостиную.

— Прошу сюда, Пётр Алексеевич ждёт вас, — он поклонился и хотел уже уйти, но Глинский задержал его, схватив за рукав.

— Он ждёт меня? А разве на сегодня не назначено собрание офицерского кружка? — Андрей нахмурился.

В записке, переданной ему сегодня утром, говорилось об очередном собрании, на которых он бывал регулярно. Правда, пока ему не удалось выяснить ничего существенного: большую часть времени господа офицеры обсуждали прелести новой звезды, мадемуазель Мадлен Руш, и совсем мало говорили о политике и о том, что большинство из них недовольно Александром Павловичем.

Недовольны офицеры были в основном нерешительностью его величества, его отказом вступить в очередную коалицию против корсиканского выскочки и выступить с победоносной войной на стороне союзников. При этом такие вещи, как начавшиеся реформы, их не слишком волновали. Глинский пытался намекнуть особо упёртым, что для победоносной войны нужно хотя бы артиллерию привести в божеский вид, чтобы она не уступала по всем статьям французской, но они как будто его не слышали. В конце концов, бросил попытки понять ход мыслей офицеров и просто наблюдал, делая доклады Овчинникову, которого Макаров оставил вместо себя в Петропавловской крепости.

— Так почему Пётр Алексеевич ждёт меня? — повторил вопрос Глинский, когда пауза начала затягиваться. — И я не слышу шума, неужели ещё никто не прибыл?

— Пётр Алексеевич говорил, что ждёт только вас, больше гостей не ожидается, — слуга, наконец, понял, что ему отвечать, поклонился и пошёл по коридору, куда-то унося шинель Глинского.

Андрей проводил его взглядом и направился к гостиной, гадая про себя, о чём с ним хочет поговорить Толстой. Конкретно этот Толстой был двоюродным братом графа Толстого, одним из… Семейство Толстых отличалось плодовитостью, и, похоже, уже сам граф путался в своих многочисленных родственниках, а то и не знал многих из них, по крайней мере, лично. Пётр Алексеевич был достаточно богат и не имел армейского чина. Тем более было странно, что Петербургский офицерский кружок чаще всего заседал именно у него дома.

Дверь в гостиную была приоткрыта, значит, его действительно ждали. Глинский ощутил сильное волнение, впервые с тех пор, как ему было приказано Макаровым заниматься этим офицерским кружком.

— Входите, Андрей Васильевич, входите, — раздался голос Толстого. — Нечего на пороге мяться, чай не девица невинная. Я уже думал, что вы приболели, или попросту не захотели приходить.

— Пётр Алексеевич, я никак не пойму, зачем вы меня пригласили, если никого, кроме меня, больше не ожидается, — Глинский вошёл в гостиную и остановился напротив вставшего с дивана хозяина.

— Разговор у меня к вам имеется, Андрей Васильевич, — Толстой махнул рукой, предлагая гостю проходить. — Вы присаживайтесь, Андрей Васильевич. Где больше хочется, туда и садитесь, мы же здесь почти по-родственному уже собираемся.

— Вы меня знаете, Пётр Алексеевич, я человек дела, — Глинский сел в кресло напротив Толстого. — Не будем ходить вокруг да около. О чём вы хотите со мной поговорить, да ещё и таким интересным способом? В записке, что мне передали, говорилось, что сегодня заседание кружка.

— Полноте, Андрей Васильевич, — махнул рукой Толстой. — Уж не вам ли было невыносимо скучно, когда полковник Телецкий хвастался намедни своими амурными победами? Лично меня это уже утомило. Много болтовни и никаких действий. Вот я и решил попутешествовать. После Нового года хочу съездить в Тифлис.

— В Тифлис? — Глинский почувствовал, как его глаза слегка расширились сами собой, он не прилагал к этому никакого усилия. — Зимой? Но зачем?

— Я никогда не был на Кавказе, — мечтательно произнёс Толстой. — Говорят, что многие, видя его, начинают им болеть и не хотят покидать этот дикий, но прекрасный край.

— Спорный вопрос на самом деле, — кашлянул Андрей. — Но позвольте всё же усомниться в вашей искренности.

— Опять же, прекрасные воды, а меня, если честно, совсем замучила изжога, — Толстой негромко рассмеялся. — На самом деле ускорить мою поездку попросил наш хороший друг — князь Барятинский. Он просит меня отвезти послание его высочеству Константину Павловичу, коль скоро я всё равно собираюсь посетить Тифлис.

— А меня вы пригласили… — Глинский выжидающе посмотрел на Толстого.

— Я хочу попросить вас сопровождать меня. Дороги на Кавказе небезопасны в любое время года, а сейчас, как вы справедливо заметили, зима, — Толстой пристально смотрел на поручика, ожидая ответа. — Вы смелый, благородный человек, с вами можно не опасаться небольших приключений, обязательно случающихся в таких поездках.

— Я не знал, что на Кавказе есть дороги, — неуклюже пошутил Глинский, лихорадочно соображая, что же делать.

— Так что вы мне ответите, Андрей Васильевич? — поторопил его Толстой.

— Не могу ответить вам прямо сейчас. Мне сначала нужно уладить все дела со службой, — решительно произнёс Глинский.

— Напишите прошение на имя Кутузова Михаила Илларионовича, а я подключу все свои связи и похлопочу за то, чтобы вам предоставили отпуск по состоянию здоровья. Целебные воды — это отличный повод взять отпуск, — заметил Толстой. — Тем более что вы не за границу будете проситься, а в Тифлис, который уже совершенно точно вошёл в состав нашей империи.

— Я напишу утром прошение, — сказал Глинский. — И утром же передам вам ответ. Но, Пётр Алексеевич, вы же понимаете, что мне нужно будет знать, из-за чего я рискну, возможно, даже жизнью. Мне воды не требуются, я изжогой не страдаю.

— Разумеется, Андрей Васильевич. Путь предстоит неблизкий, и мы многое расскажем друг другу. В том числе я расскажу вам о том небольшом поручении, что попросил меня выполнить князь Барятинский, — Толстой хлопнул по подушке дивана ладонью и воскликнул: — Ну что же, я жду ответа завтра утром, чтобы, в случае вашего отказа, попытаться уговорить кого-нибудь другого поехать со мной. Хотя в этом случае я буду ужасно разочарован, и, признаюсь вам честно, вряд ли найду кого-то более достойного.

— Постараюсь вас не разочаровать, — Глинский натянуто улыбнулся. Похоже, затевалось что-то по-настоящему серьёзное, но на этот раз заговорщики действовали умнее и не рассказывали о своих планах направо-налево.

— Хватит о делах, пойдёмте поужинаем, Андрей Васильевич. Я вас наконец-то познакомлю со своей очаровательной женой и дочерями, — и Толстой широко улыбнулся.

— Боюсь, не могу принять столь лестное приглашение, — Глинский поднялся. — Мне нужно как следует всё обдумать. Но, надеюсь, ваше приглашение останется в силе, и я им обязательно воспользуюсь, когда мы будем оговаривать все детали поездки.

— Я на это надеюсь, Андрей Васильевич, — Толстой тоже поднялся, чтобы проводить гостя до двери.

Выйдя на улицу, Глинский пересёк улицу, прошёл пару кварталов и вышел на набережную. Долго стоял и смотрел на виднеющуюся отсюда Петропавловскую крепость. Было уже поздно, и Овчинников наверняка ужинал дома. Но даже если Лев Петрович поехал ужинать в другое место, его нужно было найти и рассказать о сегодняшней встрече.

Глинский никак не мог заставить себя поверить, что Константин Павлович как-то замешан в заговоре. Он помнил, что было в прошлый раз, и Макаров Александр Семёнович дал ему ознакомиться с делом Палена и других заговорщиков. Его высочество произвёл тогда на него впечатление довольно нерешительного человека, неспособного самостоятельно возглавить заговор.

— Зато он может плыть по течению в направлении короны, — прошептал Глинский еле слышно. — Возможно, его активное участие и не потребуется, да и что он может сделать, оставаясь в Тифлисе? Но заговорщикам нужна его молчаливая поддержка. Уверенность, что он сядет на трон на их условиях, и будет царствовать, но не править, — Андрей обдумал эту мысль со всех сторон, и она показалась ему вполне разумной. — Да, это больше похоже на правду. Извозчик!

Глинский махнул рукой, и к нему подкатил экипаж. Это был обычный экипаж, не принадлежащий Службе Безопасности.

— Куда изволите, барин? — спросил бородатый извозчик, глядя на молодого офицера, спешащего, скорее всего, к любовнице. Ну, а куда он ещё может так бежать? Домой обычно чинно едут.

— На Фурштатскую, там я покажу, где остановиться, и нужно будет меня подождать, — скороговоркой проговорил Глинский, заскакивая в экипаж.

— Подожду, коли надобно, — добродушно ответил извозчик, только укрепившись в мысли, что поручик спешит к любовнице, пока муж где-то отсутствует.

Извозчик довёз его до дома Овчинникова быстро. Выскочив из экипажа, Глинский ещё раз наказал ему ждать и побежал бегом к входной двери. В холле его встретил сам заместитель Макарова. Он выскочил из кабинета, как только услышал знакомый голос, как был в широком домашнем халате. Овчинников не ждал гостей, и визит Глинского стал для него неожиданностью.

— Что-то случилось, Андрей? — спросил он, с тревогой глядя на поручика.

— Пётр Толстой едет в Тифлис с поручением к его высочеству Константину Павловичу от князя Барятинского, — выпалил Глинский. — И просит меня сопровождать его. Что за поручение обещает рассказать только по дороге.

— Только этого нам не хватало, — Овчинников резким движением затянул пояс на халате.

— Что мне делать? Ехать? — спросил Глинский, глядя на своего непосредственного начальника.

— Да, тут и думать не о чем, — Овчинников потёр виски. — Пиши прошение на имя Кутузова, чтобы Михаил Илларионович отпуск тебе предоставил. Барятинский наверняка будет проверять, так что не надо давать ему повод усомниться в тебе. Детали я с Михаилом Илларионовичем решу уже завтра на нашем утреннем совещании.

— Тогда я утром дам положительный ответ Толстому, — кивнул Глинский. — А ведь я уже думать начал, что этот офицерский кружок всего лишь сборище пустобрёхов, а оно вон как оказалось.

— Иди, Андрей, не дай бог, тебя здесь кто-нибудь заметит, — Овчинников дождался, когда Глинский выйдет, и сразу же поспешил в свой кабинет. Ему предстояло много работы, и начать нужно было с доклада Макарову Александру Семёновичу, чтобы утром ещё затемно отправить его с нарочным в Москву.

— Барин, там к вам этот князь опять пришёл, — в кабинет Сперанского заглянул слуга, оторвав тем самым Михаила Михайловича от составления устава будущего лицея.

— Какой князь? — Сперанский смотрел на слугу непонимающим взглядом. — Архип, какой князь, говори яснее.

— Так, знамо какой, Барятинский, — ответил Архип.

— Что ему ещё от меня понадобилось? — пробормотал Сперанский и махнул рукой. — Зови, пускай прямо сюда проходит.

Дверь закрылась, и Михаил неохотно отложил перо, поднявшись из-за стола, чтобы встретить незваного гостя. Барятинский вошёл в кабинет стремительно, заставив тем самым Сперанского поморщиться. Он не любил панибратства, и тем более не любил, когда гости начинали вести себя как дома. Но князь был не той фигурой, которой Михаил мог предъявить претензии. Хотя больше всего ему хотелось сказаться больным и вообще не пускать Барятинского на порог.

— Пётр Николаевич, какими судьбами? — Михаил поклонился, приветствуя Барятинского.

— Да вот, ехал мимо и решил зайти, поздороваться, узнать, как у вас дела, — улыбнулся Барятинский.

— Дел слишком много, боюсь, что не уложусь до Нового года даже с тем, что давно запланировано, — Сперанский указал князю на стул. — Присаживайтесь, Пётр Николаевич, мне, наверное, действительно пора немного прерваться.

— Вы слышали, что отдельным указом его величество запретил открывать иезуитский колледж здесь, в Петербурге? — Барятинский смотрел на Сперанского, не мигая. — А ведь всё уже почти было готово. И учителя приглашены, и даже списки первых учащихся уже составлены. И где прикажете нашим отрокам получать приличное образование?

— Так, в лицее, — вздохнул Михаил. — Не просто же так его величество поручил мне его открыть, да ещё и таким сделать, что Великим князьям не зазорно в нём учиться будет.

— В том-то и дело, дорогой мой Михаил Михайлович, — князь покачал головой. — Учителей достойных, где вы брать собираетесь? Ну не из своих же набирать, право слово.

— И что вы предлагаете? — Сперанскому с трудом удалось изобразить на лице заинтересованность. Он не был шпионом, и никогда не стремился им быть, поэтому подобные игры давались ему тяжело.

— Почему бы вам, Михаил Михайлович, не рассмотреть кандидатуры тех учителей, которые остались не у дел, из-за этого нелепого запрета? — вкрадчиво предложил Барятинский. — Нашим юношам необходимо получать лучшее образование. Особенно когда речь идёт о Великих князьях. Ну кому вы можете поручить воспитание и обучение? Старику Державину? Это даже не смешно.

— Конечно, Пётр Николаевич, я подумаю над вашим предложением, — ответил Сперанский, внимательно глядя на Барятинского.

— Подумайте, Михаил Михайлович, подумайте. А благодарные родители, уже записавшие своих детей в колледж, но вынужденные теперь искать достойную замену, не останутся в стороне и смогут достойно вас отблагодарить, — он улыбнулся, поднимаясь на ноги. — В конце концов, речь идёт о наших детях. Я пришлю список, Михаил Михайлович. И не стоит меня провожать, я прекрасно найду дорогу к выходу.

Он вышел, а Сперанский откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Зря он сказал князю в прошлый раз про взятки. Барятинский решил, что можно попробовать его купить, и сейчас Михаил не знал, что ему делать. Нет, он предполагал, что через него попробуют пропихнуть парочку выгодных неким лицам законов, но вот такого он точно не ожидал. А самое главное, ему даже посоветоваться было не с кем.

— Нужно написать письмо его величеству, — пробормотал Михаил, хватая перо и подвигая к себе лист бумаги. — Покаяться, обрисовать ситуацию и прямо спросить, что мне делать? Если повезёт, то меня ничего не лишат и с должности не снимут. В конце концов, Александр Павлович сам мне предложил когда-то не стесняться и начать брать взятки.

И Михаил начал быстро писать императору что-то среднее между исповедью и докладом, дав себе установку завтра передать это письмо Овчинникову, чтобы тот отправил его с нарочным Службы Безопасности. А дальше ему нужно будет тянуть время, пока не придёт ответ с новыми приказами.

Когда письмо было готово и уже запечатано, Михаил задумчиво посмотрел на то место, где совсем недавно сидел Барятинский. В одном князь был прав, у него не было даже пока предположений о том, кто возглавит новый лицей, не то что о штате учителей, наставников и других служащих.

— А что, если действительно у «старика Державина» спросить? — спросил он сам у себя негромко, чтобы собственным голосом нарушить царившую в кабинете тишину. — Не побьёт же он меня за спрос в самом-то деле?

Обдумав эту идею со всех сторон, Сперанский положил перед собой новый лист бумаги и принялся затачивать перо, чтобы написать письмо Гавриилу Романовичу.

Павел Северюгин, услышав встревоженные голоса, в одном из которых он узнал голос Доротеи Курляндской, сделал шаг в нишу, так удачно задрапированную тяжёлой портьерой.

— Моя дорогая Вильгельмина, вы поступили очень неосмотрительно, — Доротея остановилась недалеко от ниши, в которой стоял Северюгин. Разговаривала она, похоже, со старшей дочерью.

— Я не пойму, отчего вы больше беситесь, мама, от того, что у меня в итоге родился ребёнок, или от того, кто является отцом? — резко ответила Вильгельмина. — И я никогда не прощу вам, что вы заставили меня оставить Густаву.

— Я заботилась прежде всего о вас, неблагодарная девчонка! Если вы думаете, что я ревную к Армфельту, то нет, наши невинные шалости с Густавом — это дела минувших дней, — высказавшись, Доротея замолчала, а потом продолжила более мягко. — Ваша помолвка с Аркадием Суворовым сорвалась из-за вашей глупости, но, чтобы замять скандал, вам необходимо выйти замуж.

Воцарилось молчание, и Павел только тихо покачал головой. Когда ему говорили, что дочь Доротеи Курляндской спит с любовником матери, он поначалу сомневался. Но генерал Густав Армфельт? Да, кажется, Северюгин начал понимать Александра, сделавшегося внезапно поборником хотя бы зачатков нравственности и приличий. Даже интересно, а нынешний любовник Доротеи — Талейран — не достанется ли в итоге одной из её дочерей? Ну а что такого, преемственность поколений, как раз в духе времени.

— Генералиссимус Суворов умер, мама, — Вильгельмина успокоилась, и теперь её голос звучал ровно. — Не думаю, что сейчас разговоры об этом браке актуальны.

— Хорошо, я поговорю с Густавом. Раз уж он является виновником вашей потерянной репутации, то пускай поспособствует вашему браку. Надеюсь, у него хватит влияния подыскать вам подходящего мужа, — холодно проговорила Доротея.

Голоса отдалились, женщины продолжили идти по коридору, и Северюгин, подождав ещё немного, выбрался из ниши. Он продолжил свой путь к выходу, обдумывая услышанное, когда сзади раздался голос Доротеи.

— Павел, я вас ищу по всему дому, а вы, оказывается, собираетесь улизнуть, не попрощавшись, — герцогиня подошла к нему быстрым шагом, и Северюгину на мгновение показалось, что она заметила, как он беззастенчиво подслушивает разговоры, явно не предназначенные для чужих ушей.

— Я неважно себя почувствовал и решил не тревожить вас своими проблемами, — мягко улыбнувшись, Павел подхватил ручку герцогини и поднёс её к губам. — Вы, как обычно, устроили прекрасный вечер. Ваш салон здесь, в Берлине, достоин принимать императоров, и мне не хотелось бы своей постной физиономией портить приём.

— Вы просто обворожительны, — Доротея лукаво улыбнулась, слегка наклонив голову набок. — Но я хотя бы провожу вас к выходу, и даже не возражайте, — и она положила пальчики на его локоть.

— А вы очень добры, Доротея, — Северюгин снова пошёл в направлении холла, но на этот раз вместе с герцогиней. — Я буду скучать по вам и вашим приёмам.

— Ну почему вы так стремитесь уехать? — она легонько ударила его по руке. — Павел, вы вполне можете остаться, я буду рада, если вы останетесь.

— Увы, я получил приказ немедленно вернуться в Москву, — Северюгин изобразил жуткое разочарование. — Дворянам пока запрещено покидать Россию без особого позволения. Видимо, кто-то затаил зависть и указал его величеству на то, что я непозволительно долго, на их взгляд, отсутствую.

— Ох уж эта людская зависть, — Доротея покачала головой. — Она преследует меня всю мою жизнь.

— Вас что-то гнетёт? — Павел остановился возле двери, ожидая, когда слуга принесёт ему пальто. — Вы можете мне рассказать. Вы же знаете, Доротея, я не любитель сплетен и никому не расскажу о вашем затруднении.

— Я знаю, именно поэтому не хочу, чтобы вы уезжали, — герцогиня вздохнула, а затем наклонилась к Павлу ближе и прошептала. — Талейран в последнее время стал очень нервным и непредсказуемым. По-моему, он охладел к Наполеону, и это так ужасно. Да ещё и эти постоянные разговоры о регентстве в Англии. Питта снова прочат на место премьер-министра, а это может означать, что всем договорённостям придёт конец. И что это, снова война? Я просто места себе не нахожу в последнее время.

— Ну не стоит так переживать, Доротея, от этого может испортиться цвет лица, — в который раз улыбнулся Северюгин. — К тому же Питт ещё не назначен премьер-министром, а в жизни чего только не случается. Слышали же, какое несчастье с лордом Уитвортом произошло? Все мы под богом ходим.

В этот момент слуга наконец-то принёс ему пальто, и Павел поспешил раскланяться с хозяйкой салона. Доротея протянула ему руку, которую он поцеловал на прощанье.

— Вы так правильно сейчас выразились, я могу ваши слова использовать в письме, чтобы хоть как-то подбодрить моего дорогого Талейрана? — спросила она, жеманно улыбаясь.

— Конечно, — Северюгин поклонился. — Я вас обязательно навещу, как только сумею выбраться, — сказал он и вышел из дома. Впереди его ждала дорога домой, и он был просто счастлив, что Доротея Курляндская решила остаться в Берлине, и ему не придётся сопровождать её в Саган, что позволяло Павлу вернуться в Москву быстрее, чем он рассчитывал.

Я рассматривал жалобу Петра Никитича Демидова из калужских Демидовых на губернатора Калужской губернии Лопухина Дмитрия Ардалионовича. Рядом лежала общая жалоба крестьян на Демидова.

— Хороши, — протянул я, бросая обе жалобы перед Макаровым, сидевшим напротив меня. — Поясните мне, Александр Семёнович, что вам известно по этим жалобам?

— При отце Петра Никитича Демидова крестьяне бунт на их землях поднимали. И они примкнули к Пугачёву, когда тот к Калуге подходил, — ответил Макаров, глядя на жалобы с ненавистью. Ничего, потерпишь, тебе ещё долго в таких вот бумагах разбираться, пока до самого тупого помещика не дойдёт, что они тоже внезапно стали подсудны.

— Я уже говорил, что крестьяне на самом деле очень редко бунтуют? — спросил я, откидываясь на спинку стула, на котором сидел.

— Говорили, ваше величество, — ответил Макаров, не отводя взгляда от жалоб.

— А теперь представьте себе, Александр Семёнович, насколько этих крестьян допекло? — я указал на жалобу Демидова. — Это что? Раньше на Лопухина поступали подобные жалобы?

— Было дело, — Макаров не смотрел на меня. — Выпить любит Дмитрий Ардалионович, только впрок это никому ещё не шло. Я его поручил насчёт казнокрадства проверить, но там в основном взяточничество буйным цветом цветёт.

— Великолепно, — я потёр лоб. — Просто волшебно, вашу мать. А давайте, Александр Семёнович, я не буду заниматься разбором жалоб. Уж отрядите в Калужскую губернию человека, который всё это проверит и предоставит нам уже результаты расследования. И почему у вас ещё в каждой губернии нет нормального отделения?

— Людей не хватает, — вздохнул Макаров. — А с этим я разберусь, — и быстро забрал жалобы со стола, положив в свою папку.

— Уж разберитесь, сделайте милость. Надеюсь, скоро увидеть результаты, — я вытащил письмо Краснова, в котором Саша писал, что возвращается домой и тащит с собой Коленкура и какого-то оружейника. Оружейник мальчишка ещё, но вроде бы толковый, а вот что делать с Коленкуром, я пока не знаю. — Сейчас подойдёт Аракчеев, Александр Семёнович, вы приготовили мне списки, о которых я просил?

— Да, ваше величество, — и Макаров протянул мне список офицеров, состоящих в Петербургском офицерском кружке. — Зачем вы их провоцируете, ваше величество? Это слишком опасно!

— Это единственный способ собрать их в одном месте, и, если нам повезёт, взять всех вместе, — я вздохнул. — Вы когда-нибудь увлекались рыбной ловлей? Подобная тактика называется «ловлей на живца».

— Вот только мне не нравится, что в качестве живца вы собираетесь становиться лично, — недовольно пробурчал Макаров.

— Я считаю, что не все они такие уж злостные заговорщики. Просто многим очень скучно, вот и мучаются от безделья всяким. Ну ничего, Алексей Андреевич сумеет их занять так, что даже на салоны сил оставаться не будет, — сказал я, рассматривая список.

Как же их опять много. А самое главное, я так и не понял из докладов Макарова, что же этих свиней снова не устраивает! Сегодня я передам список Аракчееву, чтобы он всех этих офицеров вызвал из Петербурга сюда, для участия в запланированных учениях. Сразу после Нового года они начнут потихоньку здесь собираться. В Петербурге я оставляю только князя Барятинского. Зачем человека с места срывать, он старается, заговор плетёт, а мы ещё не знаем, его это личная инициатива, или же снова хорошие друзья из какого-нибудь посольства подсуетились.

— Хочу заявить, что я категорически против этой авантюры, — Макаров теперь смотрел на меня прокурорским взглядом. Что будем делать с Кавказом и заигрываниями англичан с его высочеством Константином Павловичем?

— Пока ничего, — я поморщился. Ещё и эта история с Костей. Интересно, есть ли связь между очередным заговором офицеров и этой наглой попыткой втянуть в него моего брата? — У нас слишком мало информации. А к Великим князьям всегда будут подходить с такими предложениями. Могу поспорить, что как только Коле исполнится шестнадцать, к нему сразу же первая ласточка прилетит.

— Я не хочу об этом даже думать, — Макаров провёл рукой по волосам. — Надеюсь, Елизавета Алексеевна разрешится от бремени сыном. На это все надеются и молятся за здоровье императрицы и наследника.

— И мы вам благодарны, — я улыбнулся. — Если у вас ничего больше нет, то можете быть свободны, — Макаров покачал головой и быстро встал, пока мне ещё каких-нибудь жалоб Скворцов не подкинул. Надо ему в помощь выделить специального человека, что ли. Чтобы исключительно жалобами занимался, сортируя их по степени адекватности.

Аракчеев придёт, спрошу, может быть, у него есть на примете человек, способный заниматься этим нужным и неблагодарным делом. Заодно спрошу, знаком ли он с Коленкуром и в каких вопросах генерал Наполеона может помочь нам с реформой армии. А Краснов молодец. Правда, его инициативность может выйти ему боком, так что как приедет, нужно будет провести с Сашей воспитательную беседу.

Дверь приоткрылась, и в кабинет проскользнула Екатерина. Я с удивлением посмотрел на сестру, даже не пытаясь догадываться, зачем она ко мне пришла.

— Илья сказал, что у тебя никого нет, и я могу войти, — Катя села на стул, с которого совсем недавно встал Макаров, и сложила руки на коленях. Этакая пай-девочка. Если бы уже не изучил её стервозную натуру, то, может быть, и поверил бы.

— У тебя что-то случилось, Катюша? — спросил я, внимательно глядя на неё.

— Нет, почему обязательно что-то должно случиться? — она подняла глаза на меня. — Я пришла просить тебя об одном маленьком одолжении.

— Вот как, — я прищурился. — И что же ты хочешь попросить?

— Я же хорошо себя вела в последнее время? — Екатерина заискивающе улыбнулась. — Саша, ты же был мною доволен? Шарлота Карловна сказала, что ты всеми нами доволен.

— Так, раз начались такие предисловия, значит, ты хочешь попросить что-то или слишком большое, или довольно противоречивое, — протянул я. — Говори прямо, не тяни.

— Ты позволишь мне присутствовать на Новогоднем балу? — и Екатерина сложила руки в молитвенном жесте. — Пожалуйста, Саша. Я буду себя и там хорошо вести, у тебя не будет повода меня стыдиться.

Я долго смотрел на сестру, обдумывая её просьбу. Она всё ещё была слишком молодой для подобных танцулек, и я не хотел проводить весь бал, следя за ней. Если только приставить к ней кого-нибудь достаточно надёжного, кто не воспользуется наивностью юной девочки… Кажется, Строганов что-то говорил о том, что его агент должен успеть прибыть в Москву как раз к балу. А он у него по женщинам разной степени шикарности специализируется, ему сомнительные прелести этого цыплёнка должны быть неинтересны. Да и к выполнениям заданий он относится весьма ответственно.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Но, Катя, я сам выберу тебе кавалера, который будет подле тебя весь вечер.

— А-а-а, — завизжала Екатерина и бросилась мне на шею. — Спасибо-спасибо-спасибо! Я сейчас же скажу Шарлотте Карловне, что ты мне позволил. Нужно же платье специально для бала и много чего ещё.

Она говорила так быстро, что я даже не успевал уловить и половины. Напоследок она чмокнула меня в щёку и выбежала из кабинета, пока я не передумал и не взял своё разрешение обратно.

— Аракчеев, Алексей Андреевич, — в кабинет заглянул Скворцов, и я кивнул, показывая, чтобы Илья пропускал его.

Ну что же, сейчас ещё одну бурю негодования пережить и можно идти к Елизавете. Я обещал ей, что мы поужинаем сегодня наедине, и был намерен выполнить обещание. А негодование будет, потому что мне нужно будет объяснить Аракчееву, зачем понадобилось отзывать конкретных офицеров в Москву. Ну ничего, Макарова сумел продавить, а там посложнее было. И я нацепил на лицо самую слащавую улыбку, на которую только был способен и встал, приветствуя входящего и настороженно посматривающего на меня Аракчеева.

Андрей Яковлевич Италинский отложил в сторону перо. Его с утра мучила головная боль, и он с раздражением потёр виски, пытаясь хоть немного разогнать её, чтобы собраться с мыслями и составить доклад Павлу Строганову. Новый глава иностранной экспедиции, доживающей последние дни, был весьма требователен и не терпел, когда отчёты от послов заставляли себя ждать.

Ветер с Босфора трепал занавески на окнах российской миссии, заставляя вздрагивать пламя свечей. Италинский приказал открыть окна, чтобы немного проветрить помещение. Может быть, ему всего лишь казалось, но головная боль становилась меньше, когда до него долетал пропитанный солёными брызгами ветерок.

Дверь распахнулась без стука, заставив российского посла вскочить на ноги. На пороге стоял Ильхом, старый слуга, служивший в Российском посольстве уже много лет. Послы сменяли друг друга, а он оставался и казался такой же неотъемлемой частью этого дома, как и виднеющийся из окна Босфор. Его обычно невозмутимое лицо было бледным, а на лбу блестели капельки пота. Он не кланялся, а стоял, вцепившись пальцами в косяк.

— Ваше пр-превосходительство! — Голос Ильхома, сорвавшись на высокий тон, оборвался.

Брови Италинского поползли вверх. Он никогда не видел старого слугу в таком взволнованном состоянии.

— Ильхом? Ради Бога, что случилось? У тебя такой вид, будто на нас напали и мы все через минуту умрём, — видя, что слуга явно пытается собраться с мыслями, Андрей Яковлевич поторопил его, пытаясь выяснить, что произошло.

— Эфендим… простите… я не знаю, как… — Ильхом задыхался, словно пробежал через весь город. Он сделал глотательное движение, пытаясь вернуть себе дар речи. — Карета под султанским балдахином… янычары… Здесь… прямо сейчас…

— Кто, Ильхом? Кто здесь? — В голосе Италинского прозвучало нетерпение, смешанное с тревогой.

Слуга выпалил, крепко сжимая и разжимая пальцы, словно молясь:

— Саадетлю Шехзаде Махмуд Хазретлери! Его Светлость… сам… он уже в холле.

Слова повисли в воздухе, и Италинский замер. Шехзаде Махмуд. Сын султана Абдул-Хамида, дяди нынешнего султана Селима? Здесь? Без предупреждения? Как ему вообще позволили выехать из Топкапы?

— Проводи в золотую гостиную… — почти машинально произнёс Италинский, поправляя сбившийся камзол. — Кофе… лучший кофе… лукум… Сейчас же!

— Б-башустуне, эфендим! — Ильхом поклонился так, что чуть не потерял феску, и выскочил из кабинета.

Андрей Яковлевич выдохнул и направился следом за слугой. Появление шехзаде в посольстве было настолько неожиданным и тревожным знаком, что даже головная боль куда-то мгновенно подевалась. Это было настолько невероятно…

— Ваше высочество, — Италинский вошёл в гостиную и сразу же склонился в глубочайшем поклоне. — Я счастлив приветствовать вас здесь, но не могу не спросить, султан Селим знает, что вы приехали меня навестить?

— Приветствую вас, Андрей-эфенди, — Махмуд ограничился кивком. Они расположились в креслах за столом, на котором слуги уже расставляли закрытые крышками блюда. — Чтобы развеять ваши опасения, сразу же отвечу: да, султан знает, что я здесь. Он дал согласие на нашу встречу.

— Это очень… очень… — Италинский никак не мог подобрать слова. — Чем обязан вашему визиту?

— Меня попросила навестить вас Михришах-султан, — спокойно ответил шехзаде. — Дело в том, что султан попросил валиде-султан помочь ему с образованием. Нас заинтересовали реформы, которые собирается проводить ваш император. Гость Михришах-султан, эм, Карамзин, рассказал по моей просьбе, что именно будет предприниматься.

— Ваш французский безупречен, ваше высочество, — не удержался Италинский, внимательно глядя на юное лицо, всё ещё не понимая цели этого странного визита.

— Ваш тоже, — Махмуд улыбнулся. — Султан Селим хочет, чтобы кто-то посетил императора Александра и своими глазами увидел, что именно делается и будет сделано для образования народа вашей великой страны.

— Я так понимаю, его выбор пал на вас? — Италинский натянуто улыбнулся, мечтая при этом всадить нож в глотку тому, кто надоумил Селима отправить шехзаде в Российскую империю. С одной стороны, Селиму вот конкретно этого наследника совсем не жалко, а с другой стороны, сложно даже представить, какой поднимется вой, если с мальчишкой что-нибудь случится.

— Да, на меня, — Махмуд задумался. — Я понимаю ваши опасения и обещаю, что буду делать всё, чтобы не подвергать свою жизнь слишком большому риску.

— Я напишу об этой радостной новости его величеству, — Италинский глотнул кофе, чтобы скрыть своё замешательство. — Когда ваше высочество планирует отправляться в путь?

— Не ранее мая, — ответил шехзаде. — Михришах-султан настаивает на том, чтобы эта поездка была организована по всем правилам.

— Полагаю, его величество организует достойную встречу вашему высочеству. Более того, подозреваю, что он пришлёт специальный отряд, чтобы обеспечить вашу безопасность, — быстро ответил Италинский, лихорадочно соображая, кто же им так подгадил. Пока что его подозрения останавливались исключительно на французах. Отношения с теми же англичанами у Селима были слегка натянуты, так что, да, скорее всего, это французы подсуетились.

— Я уже хочу увидеть вашу страну, — улыбнулся Махмуд. — И познакомиться с императором Александром.

— И сбежать хоть на время из Топкапы, — серьёзно произнёс Италинский, давая понять, что в курсе весьма странных взаимоотношений внутри правящего семейства.

— Да, не без этого, вы очень проницательны, — взгляд Махмуда стал очень острым. Он настолько не вязался с его молодым возрастом, что Андрей Яковлевич невольно вздрогнул. Всё-таки слухи были правы, и в роскоши и неге Топкапы идёт нешуточная борьба за выживание, частенько в прямом смысле этого слова. Так что этот, по сути, ещё мальчик уже давно повзрослел, поэтому не нужно его недооценивать.

— Давайте насладимся этим прекрасным ужином, ваше высочество. Уверяю вас, мои повара старались специально для вас, — и Италинский указал на стол.

— О, я рассчитывал на ужин, когда ехал сюда, — насмешливо ответил ему шехзаде. — Слава о вашем поваре дошла уже и до Сераля. Султан Селим сейчас пребывает в слегка расстроенных чувствах, а когда у него такое настроение, он ест много сладкого, а я не слишком люблю сладости.

— И что же так повлияло на настроение его султанского величества? — задавая этот вопрос, Италинский старался выглядеть максимально незаинтересованным.

— Вы же знаете, что проводится реформа армии, — Махмуд бросил быстрый взгляд на застывшего у двери в гостиную янычара. — Из-за этой реформы мы не можем ничем помочь нашим друзьям, разве только добрым советом. Конечно, султан расстроен тем, что попал в такое положение, но тут ничего нельзя сделать.

Рука Андрея Яковлевича слегка дрогнула, и он едва не пролил кофе на драгоценный шёлк скатерти. Вот это была очень ценная информация. Настолько ценная, что у него от осознания снова заболела голова.

Карамзин говорил, закатывая глаза, что валиде-султан назвала князя Багратиона Ревазом. Больше никто и ничем не показал, что та встреча принесла какие-то плоды. И вот теперь эти новости, и Италинский не был уверен, что Селим не попросил совета у матери, и она не посоветовала ему не встать на сторону императора Александра, вовсе нет, но чуть-чуть отойти в сторону, соблюдая самый настоящий нейтралитет. Выходит, Александр Павлович прекрасно знал, что делал, посылая Романа Ивановича Багратиона подарить какую-то безделушку матери султана Селима.

Впервые за этот вечер улыбнувшись совершенно искренне, Италинский открыл крышку, демонстрируя своему высокопоставленному гостю первое блюдо. Шехзаде кивнул, и у стола тут же появился слуга и принялся накладывать нечто воздушное и восхитительно пахнущее им на тарелки. Оставалось только дождаться окончания этого ужина, чтобы написать Строганову о плохом настроении султана, подняв тем самым настроение императора Александра.

Экипаж графа Воронцова резко остановился, дверь распахнулась, впустив внутрь холодный лондонский туман.

— А, это вы, — граф опустил руку с пистолетом, неприязненно глядя на капитана Гольдберга, который в этот момент заскочил в экипаж и уселся напротив Воронцова. — А ведь я вполне мог вас пристрелить. Времена нынче неспокойные, всякое может случиться.

— И не говорите, Семён Романович, — Гольдберг насмешливо улыбнулся. — Слух прошёл, что у вас есть для меня послание.

— Знать бы ещё, кто такие слухи распускает, — проворчал Воронцов и вытащил маленький конвертик, выпавший сегодня утром из объёмного послания, предназначавшегося ему. — Не поделитесь, Иван Савельевич, что в этом послании?

— Нет, — Гольдберг забрал конверт и посмотрел на Воронцова, пытаясь разглядеть выражение его лица в царящей темноте. — Вы просто неуловимы, Семён Романович. Где вы ужинали сегодня?

— У леди Нельсон, — поджав губы ответил граф. — Бедняжка нуждается в утешении. Этот чудовищный бракоразводный процесс обсуждает вся Великобритания, и, скорее всего, половина континента.

— Ну, нельзя сказать, что адмирал не виноват в том, что произошло, — пожал плечами Гольдберг.

— Это позор, — Воронцов покачал головой. — Я не знаю ни одного человека, который был бы на стороне Горация. Возможно, где-то в глубине души мужчины поддерживают его, но внешне не могут этого показать. Леди Гамильтон уже сравнивают с Далилой. Сомневаюсь, что для лорда Нельсона всё это хорошо закончится.

Он замолчал, и некоторое время они ехали молча. Наконец Гольдберг нарушил молчание.

— Говорят, короля Георга вот-вот признают недееспособным.

— Сегодня днём признали окончательно, — задумчиво ответил Воронцов. — Принц Уэльский в срочном порядке возвращается в Лондон. Его позиции хоть и пошатнулись во время ареста, но не до такой степени, чтобы назначить регентом кого-то другого.

— Значит, Аддингтона ещё до Нового года скинут с поста премьер-министра, — предположил капитан.

— Да, Новый год во главе правительства будет встречать Питт, это уже почти решено, — кивнул Воронцов. — И только Господь знает, куда развернёт Англию.

— В сторону войны с Наполеоном, что тут думать, — Гольдберг потёр переносицу. — Я был в Париже, там уже готовятся к подобному повороту событий. Вопрос заключается в том, кто присоединится.

— Австрия точно, — хмыкнул Воронцов. — Пруссия под большим вопросом, но Ганновер может склонить немцев в сторону союза. Меня больше волнует, что будет делать Александр Павлович?

— Придёт время, и мы об этом узнаем, не так ли? — Гольдберг развернулся и несколько раз стукнул в стену кареты, привлекая внимание кучера, заставляя его тем самым остановиться.

— Мой брат Александр прислал намедни письмо… — медленно проговорил Воронцов. — Он пишет, что его величество окружил себя какими-то выскочками, вмиг взлетевшими после кончины его величества Павла Петровича. Вначале ожидалось, что Александр Павлович призовёт к себе старых друзей, да что уж там, я сам ждал, что меня снова назначат послом здесь, в Лондоне. Но этого не случилось. И Саша получил позволение вернуться в загородное имение под Петербургом, потому что не видит смысла сидеть в Москве. Вы, Иван Савельевич, случайно, ничего не знаете о том, что происходит?

— А вы меня спрашиваете, Семён Романович, потому что я один из тех выскочек, внезапно взлетевших? — усмехнулся Гольдберг. Карета тем временем остановилась, но капитан не спешил выходить. Он на секунду задумался, а потом решил ответить. — Александр Семёнович Макаров мне говорил по этому поводу следующее. Когда скончался Павел Петрович, Александру Павловичу дурно стало. И он никого не смог дозваться. Представляете? Никто не пришёл к нему и даже не спросил, не нужно ли чего. Неудивительно, что те офицеры, кто оказался в тот момент рядом и сплочённо встали вокруг молодого императора, оказались в фаворе. Так ведь оно и происходит, не так ли? Сам Макаров ночью в Зимний примчался, чтобы выразить своё сочувствие, и тоже не прогадал. М-да, — он распахнул дверь и, перед тем как выбраться из экипажа, добавил: — А как поступит его величество в сложившейся ситуации, мы скоро узнаем, Семён Романович. Не переживайте, уж вы-то узнаете об этом первым, хотя бы по реакции того же регента.

— Тварь заносчивая, — прошептал Воронцов, когда за Гольдбергом закрылась дверь. — Вот что он здесь делает? Зачем его сюда послали? — ответов на эти вопросы у него не было, и он стукнул тростью в стену экипажа, чтобы ехать уже домой.

Капитан Гольдберг проводил экипаж Воронцова задумчивым взглядом, потом подошёл к ближайшему фонарю, вытащил переданное ему графом послание и открыл его. На листе было выведено только одно слово: «Пора». Аккуратно сложив письмо, Гольдберг улыбнулся. Ну вот и славно, а то он что-то уже начал уставать от здешних туманов. Ничего, скоро домой поедет, дай бог, до Масленицы его больше никуда не пошлют.

Сегодня Макаров решил прийти с докладом вечером. Он выглядел усталым и не слишком довольным. Я уже и не ждал его, отпустив Скворцова и готовясь к ужину с Елизаветой.

— Ваше величество, простите за опоздание, — поприветствовал меня Александр Семёнович, когда мы столкнулись с ним в приёмной. Было темно и тихо, а свечей явно недостаточно, чтобы разогнать царивший вокруг полумрак. — Я ждал Щедрова с докладом, поэтому немного задержался.

— Хм, — я весьма демонстративно посмотрел на часы, стоявшие в углу. Шёл уже восьмой час, так что задержался он весьма существенно. — У вас что-то срочное, Александр Семёнович? Что-то, что не могло подождать до утра?

— Да, можно и так сказать, ваше величество, — он потёр лоб, явно собираясь с мыслями. — Щедров наладил весьма тесные отношения с одной дамой полусвета, в чьём заведении собираются весьма интересные нам люди, ваше величество, — он замолчал, я же нетерпеливо поторопил его с ответом.

— Александр Семёнович, зачем вы мне это говорите? Хотите, чтобы я оценил это весьма сомнительное заведение? — спросил довольно резко и посмотрел на дверь, в этот момент отворившуюся.

В приёмную вошёл Раевский. Я предложил Николаю составить нам компанию на ужине, тем более, что он решил остаться сегодня во дворце из-за сына, который по просьбе моего брата Николая переехал «пожить» в детскую Великих Князей. Я считал Александра — этого немного замкнутого мальчика с острым совсем недетским умом — подходящей компанией для гиперактивного Коли, и разрешил эту небольшую авантюру.

Макаров продолжал молчать, задумчиво глядя на Раевского. Под этим пристальным взглядом Николай почувствовал себя неуютно, настолько, что выпалил:

— Ну что вы на меня так смотрите, Александр Семёнович? Вы нашли, что я замешан в каком-то заговоре, и сейчас пытаетесь донести это поделикатнее его величеству?

— Вас, Николай Николаевич, даже только что приехавший в Москву иностранец никогда не заподозрит в заговоре, — и Макаров покачал головой. — Увы, но никому из заговорщиков в голову не придёт предлагать вам что-то подобное.

— Вы говорите таким тоном, словно сожалеете об этом, — фыркнул Раевский.

— Именно сейчас да, я об этом сожалею, — и Макаров повернулся ко мне. — Ваше величество, Щедров предложил неплохой в общем-то план, чтобы выяснить: действует ли наш офицерский кружок самостоятельно, или кто-то из наших иностранных друзей им активно помогает думать в нужном направлении. Но Николай Николаевич не подходит, хоть убейте. Даже его появление в весёлом доме на Сретенском бульваре будет выглядеть настолько странно, что оттуда все разбегутся.

— Я повторяю свой вопрос, Александр Семёнович, — мне внезапно стало весело. — Вы хотите, чтобы я лично посетил это заведение? Вы считаете, что я туда впишусь гораздо лучше Коли?

— Эм, — Макаров задумался. Нет, этот гад реально задумался над моим вопросом! — Вы бы несомненно чувствовали себя более раскованно в подобном месте, ваше величество, чем Николай Николаевич, но боюсь, заговорщики не станут перед вами откровенничать, учитывая, что заговор готовится против вас.

— Логично, чёрт возьми, — воскликнул я.

— Тем не менее, ваше величество, я хочу попросить вас о небольшой помощи…

Он не договорил, потому что дверь распахнулась и в приёмную вбежал встревоженный Новиков. Заметив меня, воспитатель моих братьев кинулся навстречу, в отчаянии заламывая руки на бегу.

— Ваше величество… — он остановился, чтобы перевести дух, а потом быстро проговорил: — Его высочество Николай Павлович… Он пошёл вместе с Александром Раевским в библиотеку… Они сами вызвались, и я им позволил, чтобы поощрить к самостоятельности…

— Что случилось? — я почувствовал, что побледнел. — Что с мальчиками⁈

— Они пропали, ваше величество! — Новиков снова заломил руки. — Через полчаса после того, как мальчики вышли из детской, я отправился на поиски, но не смог их найти. Верхняя одежда, которую они надевали сегодня на прогулку, тоже исчезла. Я со слугами обыскал всё, мы даже все конюшни обыскали, всё сено перевернули. К поискам присоединился полковник Бобров… Один из слуг сказал, что видел мальчиков, и что они направлялись к воротам.

— Когда это было? Когда их видели возле ворот? — процедил я, чувствуя, как сердце в груди делает кульбит.

— Почти час назад, ваше величество, — совершенно несчастным голосом ответил Новиков.

— Чёрт побери, почему вы не сказали раньше, хотя бы мне? — заорал всегда сдержанный Раевский. Понять Николая было можно, у него сын пропал.

— Седлать Марса, — процедил я, бросаясь к выходу из приёмной. Нужно найти эту проклятую шинель, которой, как всегда, нет поблизости, когда она так сильно мне нужна.

Когда паника охватывает мозг, думать рационально не получается. Видя наше состояние, Зимин даже не подумал о том, чтобы остановить меня. Через десять минут отряд вылетел из ворот, и мы понеслись по заснеженной дороге, пытаясь в темноте различить две маленькие фигурки. Доехали до Москвы, никого не встретив по пути.

— Ваше величество, нужно вернуться, — ко мне подъехал Зимин. Я отрицательно помотал головой, но на этот раз Василий настаивал. — Никому не станет легче, если с вами что-то случится. Я прямо сейчас составлю план поисков вместе с Александром Семёновичем Макаровым. Он подключит своих людей, попросим Архарова присоединиться… Мы найдём их, ваше величество. Обязательно найдём. Но сейчас нам нужно вернуться.

Я повернулся к Раевскому. Николай сидел на коне очень прямо. Он был бледен, но был полностью согласен с Зиминым, что и подтвердил хриплым голосом, добавив:

— Я тоже буду искать, ваше величество. Но вам нужно вернуться.

Разворачивали лошадей, словно на каторгу шли. Марс чувствовал моё настроение, прял ушами, но слушался каждого движения беспрекословно. До Коломенского добрались, наверное, в два раза медленнее, чем долетели до Москвы. На обратной дороге гвардейцы под каждый придорожный куст заглянули, каждый подозрительный сугроб обследовали.

Во дворе я соскочил с коня и направился к крыльцу. На нём стояла укутанная в меха и перепуганная Елизавета. Она вопросительно смотрела на меня, но я только отрицательно покачал головой. Лиза вскрикнула и поднесла руку ко рту, и тут ко мне подбежала Екатерина.

— Саша, пойдём со мной, — сестра схватила меня за руку и куда-то потащила чрезвычайно настойчиво.

— Катя, мне сейчас… — я попытался высвободить руку как можно мягче, но хватка у Екатерины оказалась стальной.

— Пойдём, ты должен пойти за мной, — и она пошла быстрее, с настойчивостью носорога.

Я просто не мог думать ни о чём, поэтому шёл за ней, даже не пытаясь догадаться, куда она меня тащит. А тащила Екатерина меня в дальний каретный сарай. В каретные сараи вроде бы заглядывали, когда искали мальчиков на территории дворца, Новиков же сказал, что посмотрели везде.

— И не просите, ваше высочество, не могу я заложить вам карету, — раздался чей-то басовитый голос, как только Екатерина открыла дверь, и мы зашли внутрь. — Ну сколько уже можно одно и тоже повторять? Да и суета какая-то во дворе, ну, отпустите вы меня хотя бы проверить, что там происходит?

— Нам нужно поехать в Москву, как ты не понимаешь! — в голосе Николая звучали слёзы, но когда я его услышал, то испытал такое облегчение, что у меня голова закружилась.

— Его величество, Александр Павлович заругает, — стращал Колю невидимый мне пока мужик. — А то и вовсе выпороть велит прямо здесь, или на конюшне.

Я не стал ждать, пока Николай придумает новые аргументы, чтобы уломать мужика запрячь карету, и зашёл в тот закуток, откуда раздавались голоса. От двери их не было видно, скорее всего, во время поисков сюда просто заглянули, не проходя внутрь. Может быть, Коля и мужик в тот момент молчали, и их не услышали. Гадать можно было до бесконечности, факт оставался фактом: Николая здесь никто не нашёл, и мне пришлось совершить незапланированную прогулку до Москвы.

— Коля! — я вышел на свет. Стоявший рядом с Николаем Александр вздрогнул и попятился, мужик, на которого наседали мальчики, ойкнул и бухнулся на колени, а из-за моей спины высунулась Екатерина и заявила:

— Ну что, Николенька, сейчас тебя так накажут, неделю сидеть не сможешь.

— Катя, позови Николая Николаевича Раевского, — одёрнул я сестру, и она сразу же убежала, бросив на брата злорадный взгляд. Как она его нашла? По запаху, что ли, как та гончая.

— Вон, — бросил я мужику, даже не глядя на него, и тот вскочил и пулей бросился к выходу из сарая. Я же подошёл к брату. — Вы хотя бы представляете, как сильно нас напугали? Что это за выходка?

Николай молча смотрел на меня испуганными тёмными глазами, и мне захотелось встряхнуть его, чтобы он уже начал отвечать. С другой стороны, хотелось сгрести его в охапку и прижать к себе, чтобы удостовериться, что с ним ничего не случилось.

— Саша! — в сарай вбежал Раевский и бросился к сыну. Николай проводил его настороженным взглядом, потом шмыгнул носом и прошептал:

— Мы шли в библиотеку. За углом разговаривали какие-то офицеры. Они тихо разговаривали, и мы не хотели подслушивать, так само получилось. Один говорил, что ты слишком дворян начал ущемлять, что ты обещал, как при бабушке, но ничего такого не делаешь. И что это может плохо для тебя закончиться, даже хуже, чем для папы, — он всхлипнул, и по его щекам потекли слёзы. — Они ещё что-то говорили про Сретенский бульвар, и что можно там спокойно поговорить у какой-то мадам… Саша, почему они так говорили?

— И вы решили съездить на бульвар, чтобы всё разузнать? — я невольно представил себе детей, идущих в бордель, и почувствовал, что ещё немного, и у меня начнётся истерика. Опустившись на одно колено, чтобы быть с Колей примерно одного роста, я притянул его к себе и прижал содрогающееся от рыданий маленькое тело к груди. — Тише, всё будет хорошо. Я вас не оставлю, слышишь? Кто были эти офицеры?

— Мы их не знаем, — всхлипывая ответил Николай. — Они приехали из Петербурга не так давно. Они нас увидели, замолчали и быстро ушли. Саша, ты же не умрёшь?

— Нет, не умру, я всё сделаю, чтобы не умереть, — тихо шептал я брату, обхватившему меня за шею. — Но вы всё равно будете наказаны за то, что ушли никого не предупредив, практически сбежали. До Нового года даже не думайте выходить куда-то из детской. Даже завтракать будете с Мишей. А гулять — перед открытым окном.

Коля закивал и зарыдал ещё горше, а я сидел, прижимая его к себе и тихонько гладил по спине, мрачно размышляя.

Это я-то ущемляю права дворян? А они не охренели в конец? Я вам, падлы, устрою ущемление, вы у меня фальцетом петь будете, скоты. У вас в итоге только одно право останется — служить, и то это право нужно будет заработать. Я посмотрел на Раевского, прижимающего к себе сына и смотрящего на меня так, словно и правда кто-то умер.

— Найди Макарова, пусть он меня дождётся и скажет, как именно ему нужно помочь. Передай, чтобы не стеснялся в пожеланиях. Если надо будет, я усы прилеплю и сам в тот вертеп схожу, — тихо отдал я распоряжение, и поднялся на ноги, обращаясь уже к Николаю: — Коля, обхвати меня покрепче за шею, я тебя во дворец отнесу. И никогда больше вот так не сбегай. Лучше приходи ко мне, если снова что-то подобное услышишь.

Он только всхлипнул и кивнул, уткнувшись мне в шею и вцепившись так, что, пожалуй, оторвать его от меня будет проблематично. Поднявшись вместе с братом на ноги, я направился к выходу из сарая. Да, я хотел по-хорошему наших дворян в чувство привести, но не получилось, что ж, бывает, больше я такой ошибки не совершу. Но Макаров прав, нужно прежде всего выяснить, они сами так сильно ущемились или им кто-то умный подсказал.

Диего Висенте Мария де Каньяс стремительно вошёл в приёмную императора Александра и сразу же направился к столу секретаря. Скворцов сидел за столом с невозмутимым видом и затачивал перья. Сегодня был канун Нового Года и все дела были сделаны, поэтому никаких бумаг на столе не было видно. Собственно, они и оказались здесь с императором Александром, чтобы составить пару писем, и для ещё одного дела, не требующего практически никаких усилий со стороны Ильи.

— Господин Скворцов! Обратите на меня внимание! — де Каньяс навис над Ильей, опершись руками на крышку стола.

— Я на вас обратил внимание сразу же, как только вы вошли, — спокойно протянул Илья. Разговаривать с испанским послом приходилось на немецком языке, потому что де Каньяс не знал русского, а Илья ни слова не смог бы сказать по-испански. Зато немецкий оба знали достаточно, чтобы понимать друг друга.

— Тогда, может быть, вы уже отложите это проклятое перо и посмотрите на меня? — испанец поблагодарил в этот момент пресвятую деву за немецкий язык, на котором его возмущение передавалось особенно ярко.

— Что вы от меня хотите, господин де Каньяс? — Илья поднял глаза, но нож и перо из рук не выпустил. — К государю я вас не пущу, даже не надейтесь, а никакие другие вопросы я решать не уполномочен.

— Почему мне не прислали приглашение на новогодний бал, который состоится сегодня ночью? — посол ещё больше подался вперёд, да так, что Скворцов был вынужден отодвинуться вместе со стулом.

— Вы этот вопрос должны Павлу Александровичу Строганову задать. Это он иностранным послам приглашения рассылал, — невозмутимо ответил Скворцов и снова принялся затачивать перо.

— Я задавал! Он ответил, что на этот раз списки послов составлял его величество лично и далеко не все были в список включены, — испанец отстранился от Скворцова, выпрямившись. — И я взял на себя смелость выяснить, почему.

— Потому что так решил его величество, — Илья отложил перо и взял в руки следующее. — Но по секрету я вам могу сказать, что произошло, — он понизил голос и покосился на дверь кабинета. Де Каньяс тут же снова наклонился к нему обратившись в слух. — Его величеству донесли, что вы как-то обсуждали что-то с другими послами и не преминули пожаловаться на то, что при Александре при дворе стало почти невыносимо скучно. Хотя все как раз другого ожидали. И что новогодний бал многие из вас воспринимают почти как пытку.

— Я не, — испанец вытер платком внезапно вспотевший лоб, — это имел в виду. Как-то у вас здесь жарковато, не находите?

— Нет, не нахожу, — Скворцов пожал плечами. — Вы будете дальше слушать?

— Конечно, — встрепенулся де Каньяс. — Его величество сильно разозлился? И кто ему на нас донёс?

— У Александра Семёновича Макарова везде есть уши, — Илья не смог сдержать ухмылки. — Его величество был недоволен. И он сказал, что никто и никогда не обвинял его в измывательствах над другими людьми, потому он оградит господ послов от столь незавидной участи, как посещение большого императорского новогоднего бала. Собственно, поэтому вы в списки приглашённых иностранцев и не попали.

Он резко замолчал, потому что в этот момент в приёмную вошёл Розин и прошёл сразу к кабинету, удивлённо глядя при этом на испанца. Розин открыл дверь в кабинет, и тут до испанца и Скворцова донёсся крик императора Александра.

— Миша, ты чем думал, когда такое сотворил?

— Ваше величество, я же не знал подробностей… — во втором голосе испанец сразу же узнал голос ещё одного адъютанта императора, Михаила Лебедева.

— Как ты не мог знать подробностей, если нет такого салона в Москве, в котором не обсуждалось бы отлучение от двора Нарышкиной? Что теперь будут говорить, когда увидят её на балу? Что Мария Антоновна прощена? — голос Александра приблизился. — Филипп! Ты тоже вместе со своим дружком хлопотал, чтобы Нарышкиным прислали приглашение?

— Вы не приказывали, ваше величество, чтобы им ничего не посылали, а Мария Антоновна при мне попросила в салоне княгини Вяземской узнать, когда они получат заветный конверт. Миша же просто узнал у секретаря Имперской канцелярии, он не просил его посылать это чёртово приглашение, — попытался выгородить друга Розин.

— Так ты тоже при этом присутствовал? И что она вам пообещ…

Скворцов в этот момент захлопнул дверь, и голосов из кабинета больше не было слышно. Де Каньяс чуть не подался вперёд, чтобы перегородить бросившемуся к двери секретарю дорогу. Вовремя опомнился и теперь смотрел на Скворцова с любопытством. Он плохо знал русский, но даже его скудных данных было достаточно, чтобы понять: молодые адъютанты получали взбучку, потому что как-то оказались причастны к получению Марией Нарышкиной приглашения на бал.

Об этом приглашении знали уже все, потому что Мария Антоновна не могла скрыть восторга и рассказывала о том, какое платье наденет, абсолютно всем, кто хотел её слышать. Это могло означать, что угодно. Тем более, что она уже разрешилась от бремени, а вот императрица ещё нет. Александр же до смерти отца вовсе не скрывал своего увлечения этой красавицей.

И вот теперь выясняется такая пикантная подробность: император не знал, что Нарышкиной было отправлено приглашение, и теперь ему нужно было как-то оправдываться перед женой, если он хочет сохранить хорошие отношения, конечно. А если не хочет? О, такая информация всегда играла на руку тем, кто мог ею воспользоваться. Императрица сейчас так уязвима…

— Вы всё выяснили, что хотели, господин де Каньяс? — Скворцов сделал шаг вперёд, оттесняя посла от двери, к которой тот приблизился непозволительно близко.

— Да-да, господин Скворцов, — и испанец сделал шаг к выходу из приёмной, но тут дверь распахнулась, и в неё вылетел красный и растрёпанный Лебедев.

— И чтобы я тебя не видел в ближайшую неделю! — донёсся до скривившегося Скворцова и улыбнувшегося посла раздражённый голос императора, который продолжил говорить: — Филипп, не усугубляй, иначе отправишься вслед за приятелем! Скворцова ко мне.

— Слушаюсь, ваше величество, — и Филипп быстро вышел вслед за Лебедевым, кивнув Илье на дверь кабинета.

Секретарь поспешил к Александру Павловичу, а проштрафившиеся адъютанты остались в приёмной с испанским послом.

— Это несправедливо, — прошептал Лебедев, сжимая кулаки. — Как будто я сам лично писал это проклятое приглашение.

— Да ладно тебе, — Розин положил руку ему на плечо. — Тебя только на бал не пустили. Сашку Краснова вон, за границу за его шуточки отправили, он только сегодня вернулся.

— Он вернулся, Филипп, и его сейчас позовут на этот чёртов бал, я видел приглашение на столе его величества. Александр Павлович для этого Скворцова к себе позвал. Краснов там будет, а я — нет! Самое главное, я так и не смог понять, за что? — прошипел Лебедев и бросился из приёмной, чуть не сбив с ног де Каньяса, тут же поспешившего за ним.

Проводив приятеля внимательным взглядом, Розин развернулся и быстро вошёл в кабинет. Александр стоял возле окна и смотрел на улицу, а Скворцов в это время составлял, чертыхаясь, дополнительные приглашения.

— Ну что? — совершенно спокойно спросил Александр, не поворачиваясь к Филиппу лицом. На улице начинало уже темнеть, зимой всегда темнеет очень рано, и император прекрасно видел своего адъютанта, отразившегося в стекле окна.

— Побежал за Мишей, словно ему шенкеля дали, — ухмыльнулся Розин. — А почему всё-таки меня Александр Семёнович забраковал? Уж я бы сумел вызвать этих господ на откровенность.

— Потому что тебя знают, Филипп, — Александр повернулся к нему лицом. — Миша же для всех тёмная лошадка. По салонам он с вами практически никогда не шлялся, ведёт себя очень тихо и спокойно. От таких можно на самом деле много чего ожидать. Теперь всё будет зависеть от того, насколько хорошо Лебедев сможет изобразить обиду на меня. Посол не мог пройти мимо такого, просто не мог.

— И всё-таки я не понимаю, почему испанец? — Скворцов закончил писать приглашение и поставил печать, чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений в его подлинности.

— Потому что этого испанца в том весёлом доме видел Щедров. Может так произойти, что Мише и вовсе ничего не удастся узнать. Но игнорировать все факты в совокупности, включая подслушанный Николаем разговор, я просто не могу, — Александр подошёл к столу, взял приглашения и протянул Розину. — Отвези Краснову. Надеюсь, он и его гость не слишком утомились в дороге и найдут в себе силы отпраздновать с нами наступление Нового года.

— Я могу ему рассказать про Лебедева? А то Саша начнёт Мишу искать и может случиться конфуз, — проговорил Филипп, забирая конверты.

— Да, думаю, так будет даже лучше, — Александр чуть наклонил голову. — Одно приглашение Крюкову, если он сейчас у Краснова находится.

— Крюкову? — Филипп удивлённо моргнул. Он знал, что Краснов ездил в Баден с бывшим марвихером, но приглашать того на бал…

— Да, думаю, это будет довольно забавно, — Александр жёстко улыбнулся.

— Я в этом даже не сомневаюсь, — Розин покачал головой и вышел из кабинета.

Скворцов встал из-за стола, глядя на Александра.

— Ваше величество, что-то ещё нужно сделать? — осторожно спросил Илья. Настроение у императора было довольно сносным, и он надеялся, что за несколько часов, оставшихся до бала, никто не сумеет это настроение испортить.

— Северюгин так и не приехал? — спросил в который раз Александр, и Илья покачал головой.

— Нет, ваше величество. Судя по всему, половину Европы снегом засыпало. Как бы ему не пришлось Новый год на какой-нибудь почтовой станции встречать, — ответил Скворцов, гадая про себя, зачем его величеству так сильно нужен был Северюгин, если он о нём едва ли не ежедневно узнавал.

— Чёрт побери, — Александр стукнул кулаком о раскрытую ладонь. — Так, и что мне делать? — Он глубоко задумался, а потом поднял взгляд на Скворцова. — Найди Киселёва и пришли его сюда. А сам уже отправляйся готовиться. Да, Васильеву предупреди, чтобы она даже не думала о том, чтобы проигнорировать моё приглашение. Хоть сам её притащи, но она должна присутствовать на балу.

— Зачем? — Илья нахмурился. Даша ему вчера со слезами в голосе говорила, как сильно она не хочет туда идти, что ей нечего надеть, и что она очень сильно боится.

— Потому что на таких сборищах очень удобно решать многие вопросы, — ответил Александр. — Я не собираюсь помогать ей в выполнении поставленной перед ней задачи, но познакомить с нужными людьми вполне мне по силам. Моё присутствие придаст ей вес, а сам бал добавит непринуждённости.

— Я прослежу, чтобы она обязательно присутствовала, — быстро ответил Скворцов. — Я могу идти, ваше величество?

— Иди и постарайся прислать ко мне Киселёва как можно скорее, — ответил Александр, и Илья, поклонившись, вышел из приёмной.

Я снова подошёл к окну. Послать Лебедева в бордель не казалось мне хорошей идеей. С другой стороны, там будет Щедров и подстрахует, если что. Но это только при условии, что испанец сообразит обиженного на своего императора адъютанта провести время приятно в компании прелестных женщин за игрой. Слишком много было «если». Если пригласит, если в тот злополучный бордель, а не в посольство, к примеру.

Но Макаров прав, это самый безболезненный способ узнать хоть что-то. Надеюсь, Лебедев справится. Сомневаюсь, что ему грозит смертельная опасность, максимум, что может случиться — пропущенный бал. Но Миша отличался завидным спокойствием и не слишком любил балы, так что потеря для него на самом деле не велика.

И всё равно я почувствовал волнение. Так, спокойно, Саша, спокойно. Михаила подстрахуют, ничего с ним не случится!

Плохо только, что Северюгин не успел приехать. Ладно, надеюсь, Киселёв справится с Екатериной. С одной стороны, для неё будет лучше общаться с ровесником, а с другой, сестру такой расклад может не устроить. Она же себя совсем взрослой чувствует, а тут ей в качестве кавалера не блестящего мужчину предлагают, а мальчишку. Но я её выбором не интересовался, наоборот, обещал, что она пойдёт танцевать, только если будет соблюдать мои условия. Не понравится ей Павел — её проблемы, пойдёт вместо бальной залы в детскую.

Осталось только Киселёву сказать, что у него ответственное задание на сегодняшнюю ночь появилось — пасти Великую княжну Екатерину. Пресекать откровенные глупости, а если не получится, то вовремя доложить тому, кто в состоянии будет призвать Катю к порядку. Отличный подарок парню на Новый год. Надо будет придумать какую-нибудь компенсацию, что ли.

Мысли с Киселёва и Екатерины плавно перешли к Нарышкиной. Я как раз ломал голову насчёт того, какой же повод мне может дать неконфликтный Лебедев, чтобы я его выбросил из кабинета, как этот самый Лебедев пришёл с весьма озабоченным выражением на лице и начал рассказывать о Марии Антоновне, которая, похоже, готова пойти очень на многое, только чтобы вернуться ко двору.

Она действительно подошла к адъютанту, чтобы попросить об одолжении: всего-то узнать, не задерживается ли её приглашение. При этом присутствовал Розин, но Филиппа прекрасная Мария Антоновна игнорировала.

— Рожей, наверное, не вышел, — пробурчал тогда Розин, поглядывая на озабоченного этой просьбой друга.

Как бы то ни было, Лебедев прежде всего решил уточнить у меня, а что с Нарышкиными не так, вроде бы квартирмейстер двора не просто может присутствовать на балу, а обязан на нём присутствовать. Вроде же с Нарышкина никто его обязанности не снимал, несмотря на то, что жену отлучили от двора. На что ему ответил всё тот же Розин, что Миша отстал от жизни, витая в каких-то явно неблизких сферах, потому что двор к этому времени сократился уже на треть, и должность Нарышкина была упразднена. Ну не видел я в ней никакого смысла, хоть ты тресни.

Присутствовавший при нашем разговоре Макаров внимательно посмотрел на Лебедева и сказал, что это может быть отличным поводом. И не слишком большая провинность, чтобы впасть в серьёзную немилость, и достаточная для того, чтобы наказать нерадивого адъютанта, отправив того праздновать Новый год домой. Оставалось упросить Лизу не слишком волноваться, когда она увидит Марию Антоновну на балу.

Елизавета не обрадовалась, но она слишком сильно испугалась, когда мальчики сбежали, поэтому заявила, что всё понимает. Но это не заставит её быть с Нарышкиной приветливой и не выражать недовольства.

На том и порешили, и вот сегодня непосредственно перед этим чёртовым балом, с которым все как с ума посходили, я выгнал Лебедева с глаз долой практически в присутствии испанского посла, прискакавшего погреть уши.

В дверь постучали, и она приоткрылась.

— Ну, наконец-то, — тихо произнёс я, оборачиваясь и замирая на месте. В кабинет влетел не Киселёв, а взъерошенный Строганов. Волосы у него стояли дыбом, а мундир был перекошен. Присмотревшись, я увидел, что он застёгнут как попало, не на те пуговицы. Произошло явно что-то из ряда вон выходящее, и я невольно подумал, что не хочу знать, что же произошло.

— Ваше величество, — выпалил Строганов, останавливаясь и попытавшись пригладить волосы. Голос его звучал хрипло, словно он недавно на кого-то сильно орал. — Это просто… У меня слов нет… — оглядевшись, он бросился к столу, схватил стоявший на нём графин с водой и принялся жадно пить прямо из горла.

— Паша, успокойся и ответь внятно, что произошло? — захотелось подойти и тряхнуть его, чтобы он хоть немного очухался.

Строганов поставил на стол пустой графин и посмотрел на меня полубезумным взглядом.

— Ваша сестра, эрцгерцогиня австрийская Александра Павловна, едет в Москву. Практически без сопровождения. И она беременна! — Строганов вцепился в волосы и с силой дёрнул, потом вдохнул и выдохнул, а взгляд его стал более осмысленным. До меня же смысл сказанных им слов почему-то пока не доходил. — Северюгин встретил её где-то в Европе. Он вызвался сопровождать её высочество, собственно, поэтому задержался и не приехал вовремя. Это именно он послал гонца и обрисовал ситуацию. И да, я отозвал Разумовского.

— Прости, что? — я моргнул и помотал головой. — Что ты сказал? Как это так, моя беременная сестра едет в Москву в Новый год практически без сопровождения? Паша, я ничего не понимаю!

— Я сейчас всё объясню, — выдохнул Строганов, падая в кресло, не дожидаясь разрешения и прикрывая рукой глаза. Спустя минуту он выдохнул и посмотрел на меня. — Как вам прекрасно известно, Александре Павловне тяжело приходилось в Вене. Все эти бесконечные нападки императрицы Марии Терезы выходили уже за рамки всех принятых норм. К тому же многочисленная родня мужа её высочества эрцгерцога Иосифа стала очень активно настаивать на переходе Александры Павловны в католичество…

— Я всё это знаю, Паша, — раздражённо прервал я его. — Более того, я намеривался поставить на ближайших переговорах на первую строчку странное положение моей сестры. Что там произошло⁈

— Не перебивайте меня, пожалуйста, ваше величество, — тихо попросил Строганов. — Мне и так очень сложно собраться с мыслями. К тому же эта предыстория очень важна.

— Хорошо, я не буду тебя больше перебивать, но, Паша, постарайся не увлекаться, — сквозь зубы процедил я.

Он кивнул и продолжил свой доклад, периодически замолкая, видимо, чтобы цензурные слова подобрать. А произошло следующее.

Александра долго терпела нападки императрицы. Ей было всего восемнадцать лет, и она практически смирилась со своей участью, ведь даже её собственный отец, Павел Петрович, называл дочь невинной жертвой, принесённой собственной бабкой Екатериной для укрепления союзных договорённостей с Австрией. Так что Александра терпела, считая, что это нормально, ну, или почти нормально.

С Марией Терезой у неё не сложилось с самого появления Саши в Вене. Уже не знаю, что было тому виной, но императрица невзлюбила мою сестру по-взрослому. Ни одного дня не проходило без нападок на эрцгерцогиню. Давление, по слухам, было просто бешеным, и никто на сторону русской княжны не вставал. Даже её собственный муж не мог или не хотел оградить её от бесконечных унижений.

И вот Саша поняла, что беременна. Вынашивание ребёнка проходило чрезвычайно сложно. Разумовский писал Строганову, что она постоянно плачет и не верит, что переживёт роды. Русский посол как мог успокаивал эрцгерцогиню, а отношение к ней Марии Терезы лучше не становилось, да и приставленный к её высочеству акушер оставлял желать лучшего. В конце концов Саша смирилась и принялась готовиться к неизбежному.

И так продолжалось до тех пор, пока ей не пришло письмо от матери. И в этом письме Мария Фёдоровна вместо того, чтобы как-то поддержать дочь, вылила на несчастную все свои переживания. В основном она писала о том, что Александр, я то есть, совсем отбился от рук, отослал её с глаз долой, сократил её двор до смешного количества придворных. Мало того, писала матушка, что скоро ей, похоже, самой придётся стирать бельё и готовить себе пищу, так ещё и её недостойный сын приставил ей в качестве статс-дамы Аньку Гагарину, в девичестве Лопухину! А уж с любовницей покойного Павла дня не прошло, чтобы её величество не выясняла отношения.

Александра прочитала письмо и почти неделю ходила задумавшись, а потом возьми, да и дай отпор Марии Терезе. А всё потому, что если уж такой валенок, как её старший братик, сумел сбросить с себя материнскую «заботу» Марии Фёдоровны, то чем она, Александра Павловна, хуже? Правильно, ничем она не хуже. И началось.

Австрийский двор залихорадило так, что скотина Разумовский растерялся и не поставил нас вовремя в известность. В этом случае я хоть что-то смог бы сделать. Но я не знал, и Саша была там одна, да ещё и беременная… Этот козёл Иосиф не придумал ничего лучшего, чем сбежать в какое-то дальнее поместье, фактически бросив жену на растерзание озверевшей императрице.

Кульминация случилась на одном из балов. Саша почувствовала себя плохо и хотела уйти к себе, чтобы отдохнуть, но Мария Тереза вскользь её чем-то задела. Молчать Александра не стала, и короткая язвительная пикировка вылилась в такую отвратительную сцену, что присутствующие на этом балу до сих пор в шоке пребывают. Женщины припомнили друг другу абсолютно всё, от начала времён. Мария Тереза даже меня сумела приплести каким-то образом. Мол, что ещё ждать от сестры трусливого царя, который боится выполнить обещания и дать отпор Наполеону вместе со славной австрийской армией.

Александра, в свою очередь, заявила, что ни на минуту не останется больше в этой клоаке, что ей дурно только от зловонного дыхания местных злословцев и прочее… В итоге они договорились до того, что Мария Тереза с радостью поддержит прошение Александры о разводе, а та написала его прямо там, на балу, и швырнула императрице в лицо, заявив, что наконец-то кто-то позаботился о ней в полной мере.

Но, на мой взгляд, добавлять, что как только она разрешится от бремени, то сразу же рванёт в Париж, было всё-таки перебором. Тем более, что она поедет туда не просто любоваться видами, а с конкретной целью — соблазнить Наполеона и добиться, чтобы любовник от Австрии камня на камне не оставил, а Вену сравнял с землёй. Но это, конечно, в том случае, если старший братик, я, то бишь, откажусь доставить сестрёнке подобную радость.

После этого она вышла из бальной залы, где стояла гробовая тишина, дошла до своих апартаментов и приказала собирать вещи, потому что она возвращается в Москву, где застрял её брат.

Занавес.

— Распорядись выслать две роты семёновцев навстречу Александре, — после почти пятиминутного молчания приказал я Строганову, когда хоть немного осознал произошедшее. Масштаб проблемы я пока не мог заставить себя просчитывать. — Немедленно отправь курьера с приказом Северюгину: пусть делает что хочет, но её высочество должна дождаться сопровождения в относительной безопасности.

— Слушаюсь, ваше величество, — Строганов, гад такой, выдохнул с облегчением, начав получать понятные приказы.

— Найди Мудрова, пускай направит вместе с гвардейцами хорошего акушера к Александре Павловне, — добавил я. — И готовь послание Францу, в котором прямо спрашивай, не стесняясь в выражениях, а какого, собственно, хера⁈

— Слушаюсь, ваше величество, — Строганов вскочил на ноги. — Разрешите идти?

— Иди, — я махнул рукой, бездумно глядя перед собой.

Это какой-то… Я очень плохо влияю на окружающих, очень плохо. Елизавета вон зубки постоянно начала показывать, теперь сестра с цепи сорвалась, и что дальше? С другой стороны, надо во всём искать положительные стороны, не так ли. И что мы можем найти положительного в этой ситуации? Ну, например, сейчас мы точно не пойдём небо над Аустерлицем разглядывать, и в этом меня поймёт самый упёртый баран из офицерского состава.

В дверь постучали, и в кабинет очень осторожно заглянул Киселёв.

— Ваше величество, вы хотели меня видеть? — спросил он почему-то шёпотом.

— Да, Павел Дмитриевич, заходите, — я так улыбнулся, что мальчишка отшатнулся, но потом всё-таки вошёл в кабинет, прикрыв за собой дверь. — У меня к вам очень деликатное и сложное поручение. Вы должны будете на этом балу постоянно сопровождать Великую княжну Екатерину Павловну и следить, чтобы она не вляпалась в неприятности и не нарвалась на скандал. А теперь садитесь, обсудим детали.

Краснов вошёл в огромный бальный зал и огляделся по сторонам. Их величеств ещё не было, и все гости, предоставленные на время сами себе, разбрелись, образуя небольшие кружки и негромко переговариваясь. По всему залу стоял равномерный гул, усиливающийся за спиной у Краснова, как только он проходил мимо того или иного кружка. Он нашёл взглядом Филиппа Розина и поспешил к нему.

— Почему меня не оставляет ощущение, что все говорят исключительно обо мне? — спросил Краснов друга, останавливаясь рядом с ним.

— Потому что практически все говорят сегодня исключительно о тебе и о Мише. О том, что тебя простил и снова приблизил к себе его величество Александр Павлович, а вот Лебедев, наоборот, настолько умудрился огорчить императора, что тот посоветовал ему не посещать сегодня бал, отдохнуть и возвращаться уже после праздников с новыми силами, — ответил Филипп, привалившись спиной к колонне и лениво оглядывая собравшихся гостей.

— Я так и не понял, что произошло с Мишкой, — Краснов оперся на колонну плечом, встав таким образом, чтобы их переговоры не были слышны окружающим.

— Скажем так, произошло недопонимание, и если бы он не пытался оправдаться, то всё было бы в порядке, — протянул Филипп немного громче, чем говорил до этого. Краснов немного наклонился вперёд и увидел посла Франции Эдувиля, остановившегося неподалёку и весьма демонстративно не обращающего внимания на адъютантов императора. — Он по ошибке отправил приглашения на этот бал Марии Нарышкиной и её мужу.

— Ох, — Краснов прищурился. Филипп не успел рассказать все новости, когда примчался к нему домой с приглашениями на бал. Сообщив Саше, что тот обязан присутствовать, тем более что Лебедева не будет, а они с Раевским могут вдвоём не справиться, если что-то случится, Розин передал Коленкуру и Леониду Крюкову приглашения и ретировался, обещав, что всё расскажет на балу.

— Именно, что «ох», — Розин усмехнулся и отвесил поклон проходившей мимо красавице. В ней Краснов узнал ту самую Марию Нарышкину, о которой они только что говорили. Она милостиво улыбнулась Розину и стрельнула томным взглядом в Краснова, после чего поспешила к окликнувшей её даме. — Елизавета Алексеевна не будет в восторге, когда её увидит.

— Представляю себе, — Краснов только поморщился. — Миша ещё легко отделался.

— Это точно, — протянул Розин, и приятели замолчали, глядя, как постепенно гости начинают всё чаще поглядывать на закрытые двери, ожидая появления августейшей четы. Эдувиль всё ещё торчал рядом с ними, и Филипп не мог рассказать новости Краснову и даже не мог ни на что намекнуть, потому что откровенных дураков среди послов обычно не было.

Мимо них пробежала Великая княжна Екатерина Павловна. За ней шёл весьма сосредоточенный молодой человек, в котором Краснов узнал Павла Киселёва.

— Ах, Павел, — Екатерина остановилась и посмотрела на Киселёва, слегка нахмурившись. — Вы что же действительно будете меня опекать весь вечер?

— Приказ его величества был весьма однозначный, — хмуро ответил ей юноша. — Как и приказ доложить его величеству сразу же, как только ваше высочество попытаетесь избавиться от моего общества. Не думайте, что мне всё это нравится, ваше высочество, но я не собираюсь нарушать приказ его величества, и вам не позволю этого сделать.

— Тебе не кажется, что этот Киселёв слишком серьёзный? — тихо спросил Филипп, провожая парочку внимательным взглядом.

— Меня больше интересует, что же он такого натворил, что его Екатериной Павловной наказали, — хмыкнул Краснов. — Кстати, а Аракчеев сегодня здесь?

— Должен быть здесь, — Филипп начал осматривать зал вместе с Сашей в поисках Алексея Андреевича. — Да вон же он, у соседней колонны стоит с Барклаем.

— Пойду, поздороваюсь, — и Краснов решительно выпрямился и направился к графу, внимательно слушавшему своего собеседника.

— Ну а я, пожалуй, найду Скворцова и узнаю последние новости, — пробормотал Розин, увидев, что в зал входит Павел Строганов. Выглядел он, мягко говоря, возбуждённым, значит, в те несколько часов, во время которых Филипп не видел государя, что-то произошло, а Илья, как секретарь, должен был знать подробности.

Краснов же тем временем целенаправленно шёл к Аракчееву. Он был уже совсем близко, когда услышал знакомый голос, заставивший его остановиться.

— Саша, куда ты бежишь?

Краснов повернулся и посмотрел на подошедшего к нему Крюкова. Лёнька выглядел не слишком довольным и ему было явно не по себе. Всё-таки на подобном празднике он оказался впервые.

— Лёня, я сейчас с графом Аракчеевым переговорю насчёт тех странных ядер, которые мы в Лейпциге купили у английского моряка, — почти шёпотом сказал Краснов Крюкову. — И про те чертежи…

— Ладно, я тебя здесь подожду. Но, Саша, поторопись, я уже не могу Коленкура караулить. Он постоянно пытается куда-то завернуть. Сейчас я его возле несравненной Марии Антоновны оставил. Наш маркиз там долго проторчать может. Она, кажется, заинтересовалась, а когда Нарышкина кем-то заинтересовалась, от неё очень сложно уйти, — Лёнька криво усмехнулся.

— Его величеству это как-то удалось, — машинально ответил Краснов, а Крюков бросил на него несмешливый взгляд.

— Саша, его величество предложил Макарову руку мне отрезать и отпустить, а потом пригласил на этот бал. Многим князьям в этом было отказано, а я вот он, здесь стою и слежу, чтобы французский маркиз глупостей не наделал, — тихо проговорил он, и Краснов удивлённо на него посмотрел. — Не думаю, что его можно приравнивать ко всем остальным мужчинам. У его величества довольно странные взгляды, в том числе и на женщин. Но я вообще не понимаю, что Нарышкина здесь делает.

— Приглашение было уже отослано, когда его величество узнал, — Краснов ненадолго задумался, а потом тряхнул головой, стараясь пока не думать об этом, иначе сложно будет сосредоточиться на другом вопросе. — Лебедева здесь из-за этого нет, если ты заметил. Жди здесь, я сейчас подойду.

Лёнька чуть наклонил голову и повернулся в сторону Коленкура, не забывая при этом улыбаться и кланяться проходившим мимо него дамам. Краснов же подошёл к Аракчееву. Тот как раз стоял в этот момент в гордом одиночестве — Барклай только что отошёл от него, увидев Романа Багратиона и махнув ему рукой.

— Добрый вечер, Алексей Андреевич, — поздоровался Краснов и замолчал, не зная, с чего начать разговор.

— Александр Дмитриевич, — Аракчеев сдержанно поклонился. Ему не нравились адъютанты императора, он, как и многие другие, считал, что мальчишки как-то слишком уж стремительно возвысились, и это вызывало в нём глухое раздражение. — Вечер чудесный, дамы прелестны, а фейерверк грозит стать чем-то грандиозным. Граф Шереметьев, говорят, превзошёл сам себя.

— Граф Шереметьев? — Краснов удивлённо приподнял брови. Как же это плохо — не знать о событиях, произошедших при дворе, пока его не было.

— Его величество милостиво позволил графу организовать эту забаву. Александр Павлович позволил Шереметьеву жениться на его крепостной актрисе и даже сам присутствовал на свадьбе. Теперь никто не смеет не принять счастливую пару, и граф пребывает в абсолютном блаженстве, — Аракчеев только покачал головой. — Похоже, даже Макаров не может похвастаться большей преданностью его величеству, чем граф Шереметьев. Уже не знает, как угодить, — добавил он очень тихо, но Краснов его всё равно расслышал.

— Я слышал, как граф просил его величество об этой свадьбе, — немного подумав, медленно произнёс Саша. — Но подошёл я к вам, Алексей Андреевич, не для того, чтобы в светские пикантные сплетни погрузиться. С удовольствием их послушаю и обсужу все прелести Жемчуговой после того, как кое-что вам передам.

— И что же вы хотите мне передать? — Аракчеев посмотрел на прошедшую мимо княгиню Вяземскую и поёжился. — И кто вообще придумал эти платья? Это же такое искушение для мужчин.

— И не говорите, Алексей Андреевич, — кивнул Краснов, соглашаясь с последним высказыванием Аракчеева. — А передать я вам хочу, хм, ядро, сделанное одним англичанином. Вы же артиллерист, Алексей Андреевич, может быть, разберётесь, да умельцев каких подтянете и применять будете.

— Что за ядро такое хитрое? — Аракчеев нахмурился. Ему надоело получать взбучки от императора, но и мимо новинки пройти никак не мог, дюже любопытно ему стало на какое-то особое ядро посмотреть.

— Лейтенант Генри Шрапнель умудрился соединить бомбу с картечью, — быстро проговорил Краснов, оглядываясь по сторонам. — На Гибралтаре генерал-майор О’Хара разрешил провести эксперимент с этим снарядом на восьми дюймовой мортире. Как сказал тот англичанин, у которого мы купили ядро, результат был впечатляющий.

— Хм, — Аракчеев погладил гладковыбритый подбородок. — Я не слышал ни о каких экспериментах.О’Хара — этот упрямый ирландец — просто не мог не дать делу ход, если бы всё прошло хорошо. В чём подвох?

— Шрапнель не смог сделать так, чтобы заряд детонировал вовремя, а не когда ему захочется, чаще всего сразу же после того, как покинет ствол, — немного помолчав, ответил Краснов. — Генерал приказал Шрапнелю доработать снаряд, и только после этого он будет хлопотать о введении его в войска. Собственно, именно поэтому удалось украсть несколько ядер. В Лейпциге англичане планировали продать их французам. Собственно, нас за них и приняли. С нами был маркиз Коленкур, говорили мы по-французски, в общем, вот так и получилось, — и Краснов развёл руками и улыбнулся. — Я даже поторговался для вида. Ну а что мне негодный снаряд пытаются продать?

— Его величество в курсе? — задумчиво спросил Аракчеев.

— Пока нет, — Краснов покачал головой. — Я составил подробный доклад о своих похождениях по Европе, и завтра, дай бог, предоставлю его Александру Павловичу. Пока же решил с вами поговорить. А то, может, и ну его это новое изобретение.

— Сколько всего ядер вам удалось купить? — Аракчеев всё ещё выглядел предельно задумчивым.

— Двенадцать. Ровно столько, сколько этим «господам» удалось утащить, — ответил Краснов, что-то прикидывая в уме.

— Вот что, Александр Дмитриевич, принесите-ка мне завтра эти снаряды, — решительно заявил Аракчеев. — Попробуем одним выстрелить, ещё один распилим, посмотрим, что этот Шрапнель туда насовал, да с детонаторами пускай наши оружейники поколдуют.

— Насчёт оружейников, мы мальчишку-подмастерье захватили с собой. Вроде бы парень толковый, он, когда эти заряды рассматривал, что-то бормотал как раз насчёт взрывателя. Я его пришлю с посылкой, пускай рядом повертится, может, что путное подскажет, — серьёзно сказал Краснов.

— А давай, — махнул рукой Аракчеев. — Это всё-таки не дурость с конной артиллерией, может, действительно, что-то дельное выйдет.

— Его императорское величество, божьей милостью император Александр Павлович, — раздался голос распорядителя у двери. Александр сам попросил его при представлении не перечислять все титулы, потому что бал был почти домашним, а стоять за дверью и ждать полчаса не хотелось. Со скрипом, но распорядитель согласился, хотя в его голосе явственно слышалось не довольство. — Её императорское величество, божьей милостью императрица Елизавета Алексеевна.

Дверь в бальный зал распахнулась, воцарилась тишина, и взгляды всех гостей устремились на появившуюся императорскую чету. Елизавета сияла и выглядела очень мило, Александр был подтянут, короткие волосы в лёгком беспорядке, а мундир сидел безупречно на ставшей стройной фигуре.

— Вам не кажется, что его величество слишком сильно похудел? — прошептал озабоченно Аракчеев, глядя на молодого императора, выглядевшего сейчас ещё моложе. — Он не болен?

— Здоровее нас с вами, — ответил ему Краснов, не сводя взгляда с Александра. — Его величество ограничивает себя в еде и много времени уделяет физическим упражнениям.

— Саша, — к нему быстро подошёл Крюков. — Идём.

— Куда? — Краснов нахмурился, быстро раскланялся с Аракчеевым и устремился за Лёнькой, тянувшим его за рукав куда-то к французскому окну, через которое можно было выйти из зала и глотнуть свежего воздуха. Возле этого окна стояли слуги с тёплыми вещами, которые можно было набросить на плечи гостям, особенно дамам, чтобы они не обморозились. — Лёня, куда ты меня тащишь?

— Какой-то хлыщ из армейских, кажется, поручик, но я не рассмотрел, начал делать весьма откровенные предложения миловидной спутнице Ильи Скворцова. До скандала не дошло, но они вышли на улицу, и дамочка выскочила следом жутко обеспокоенная, — быстро на ходу говорил быстрый марвихер, от взгляда которого не укрылось ничего творившегося в этом зале.

— Это специально на Илью было рассчитано? — рука Краснова легла на рукоять сабли. Ему как адъютанту императора было позволено находиться с оружием в присутствии Александра.

— Похоже на то, — Лёнька поморщился. — И мне это совсем не нравится.

— Как будто мне понравилось, — процедил сквозь зубы Краснов, выбегая на мороз и пытаясь определить, где сейчас находится Скворцов и его обидчик.

Щедров Клим Олегович огляделся по сторонам и посмотрел на часы.

— Вы кого-то ждёте? — к нему подошла молодая миловидная женщина. Слишком откровенный наряд выдавал в ней даму полусвета, и это было её заведение, где сейчас стоял, прислонившись к косяку, начальник Московского отделения Службы Безопасности.

— Друг должен подойти, но почему-то задерживается, — сдержанно ответил Щедров. — Елена Прохоровна, вы сами будете следить за игрой наших иноземных гостей, решивших именно здесь встретить Новый год?

— Да, и я как раз направляюсь к столу, — Елена улыбнулась и прикоснулась к немного напряжённому предплечью Щедрова. Он, как обычно, был одет с безупречным вкусом и даже слегка щеголевато. У него были тонкие черты лица, и никто в здравом уме никогда не заподозрил бы в нём заместителя этого ужасного Макарова, если бы точно не знал об этом.

— Попробуйте немного задержать игру, — попросил её Щедров. — Скажите, что к господам хочет присоединиться слегка обиженный адъютант его величества Михаил Лебедев. Он сегодня был отстранён от своих обязанностей и решил за игрой скрасить своё разочарование.

— А откуда такой человек узнал о моём скромном заведении? — Елена нахмурилась, пристально глядя на Щедрова.

— Испанский посол де Каньяс очень уж вас ему расхваливал, — усмехнулся Клим. — Он как раз находился в приёмной его величества, когда Лебедев получал разнос.

— Де Каньяс сейчас уже сидит за столом, — задумчиво проговорила Елена. — Мне сказать, что господин Лебедев присоединится к ним со своим приятелем?

— Нет, — Щедров покачал головой. — К сожалению, многие эти господа прекрасно знают, кто я такой, и вряд ли у Михаила Сергеевича сможет завязаться с ними дружеская беседа, если я сяду рядом.

— Хорошо, но, Клим Олегович, долго ждать никто не будет… — она осеклась, когда в этот зал, где клиенты наслаждались не только объятьями её девушек, но и игрой в карты, вошёл высокий офицер. Он огляделся с мрачным видом и сделал шаг к ним.

— Михаил Сергеевич, моё почтение, — Щедров коротко поклонился, а потом обхватил хозяйку за талию и прижал её к себе. — Вот, так же, как и вы, решил немного отдохнуть в обществе прекрасной Елены.

— Клим Олегович, — Лебедев поприветствовал его и перевёл взгляд на хозяйку. — Вы позволите украсть у вас эту прелестницу?

— Вы меня просто без ножа режете, Михаил Сергеевич, — и Щедров легко подтолкнул Елену к нему. — Я подожду окончания игры и очень надеюсь, что никто из игроков не решит оставить меня на сегодняшнюю ночь в одиночестве.

Лебедев молча наклонил голову и галантно предложил Елене руку. Она положила пальчики на предплечье, и они направились к столу, за которым их появление было встречено сдержанными приветствиями. Когда де Каньяс на правах знакомого представлял Лебедева остальным послам, собравшимся за этим столом, женщина всё ещё размышляла о том, зачем её о чём-то просил Щедров, если они с этим лощёным адъютантом как будто едва знакомы? В конце концов, она постаралась выбросить эту странность из головы, погрузившись в игру.

Граф Воронцов влетел в дом и сразу же принялся снимать пальто. Из тени большого холла появилась знакомая фигура, заставившая его замереть, а затем поморщиться.

— Капитан, вы меня скоро до удара доведёте такими вот появлениями, — раздражённо бросил Воронцов, отдавая дворецкому пальто.

— Семён Романович, — Гольдберг говорил обманчиво мягко. — Почему вы вернулись так рано? Что-то случилось?

— Празднество отменилось, — вздохнул Воронцов. — Вы составите мне компанию? А то не хотелось бы праздновать наступление Нового года в одиночестве.

— Что случилось, Семён Романович? — повторил Гольдберг, не сводя с Воронцова тяжёлого взгляда.

— Питт умер, — граф задумчиво разглядывал стену. — Принц Уэльский, вернувшийся не так давно в Лондон, рвёт и мечет, а Аддингтон не может сдержать своего злорадства.

— Что? — Гольдберг моргнул. — Как умер? Как Питт мог умереть? Он же ещё не старый, да и весь его вид никогда не намекал на тяжёлые заболевания.

— Говорят, что его отравили, — доверительным шёпотом сообщил Воронцов близко наклоняясь к Гольдбергу. — Так что, Иван Савельевич, вы останетесь на ужин? И я даже спрашивать не буду, что же вы делали в моём доме, коль скоро знали, что я могу задержаться на этом несостоявшемся ужине до утра?

— Кто мог его отравить? — капитан сжал пальцами виски и тут же поднял голову глядя на Воронцова, но, как показалось графу, не видя его. — Французы, ну конечно. И что могло заставить их шевелиться? Вот что, Семён Романович, мне нужно срочно отлучиться приблизительно на час, после чего я вернусь и составлю вам компанию. Мне почему-то тоже очень не хочется сегодняшний вечер провести в одиночестве.

Гольдберг выбежал из дома графа Воронцова. Он пришёл сюда, чтобы дождаться Семёна Романовича и выяснить у него все интересующие его вопросы. Было практически всё готово к операции, оставалось только получить приглашение на какой-нибудь вечер, где будет присутствовать Питт. И вот, кто-то сделал эту работу за него.

С другой стороны, если это французы, то очень скоро принц Уэльский узнает об этом. Лучше его отношения с Наполеоном всё равно не станут, так что корсиканцу плевать на последствия. А вот то, что Александр остался вне подозрений — это очень хорошо. Осталось только всё проверить и написать доклад с печальной новостью.

Я нигде не видел Краснова. Коленкура заметил сразу, он любезничал с Нарышкиной в тот момент, когда мы вошли в зал, а вот мои адъютанты куда-то запропастились. Лиза проследила за моим взглядом и не смогла удержать улыбку, видя, как её предполагаемую соперницу обхаживает французский маркиз, и она относится к его ухаживаниям вполне благосклонно. Обведя взглядом весь зал, Елизавета тронула меня за руку и наклонилась, говоря вполголоса:

— Тебе не кажется, что Екатерине всё-таки рановато присутствовать на подобных праздниках?

— Пока она ведёт себя в рамках приличий, пускай остаётся, — я посмотрел в сторону рассерженной сестры, которой, похоже, никак не удавалось отвязаться от навязчивого внимания Киселёва. — А если она предпримет нечто подобное, её кавалер тут же мне доложит об этом.

— Почему ты думаешь, Саша, что Павел тебе что-то расскажет? — улыбнулась Елизавета.

— Потому что я ему приказал это сделать. Собственно, он на этот бал попал в качестве сопровождения Екатерины и её личного шпика.

— О, — только и сумела произнести Лиза и коснулась пальцами губ, практически сразу отняв от лица руку. — Это можно счесть очень бесчеловечным поступком с твоей стороны.

— А ты кого сейчас больше жалеешь, Катю или Павла? — насмешливо спросил я.

— Конечно же Павла. Екатерина не нуждается в моей жалости, — и Лиза негромко рассмеялась. — К тебе пробивается Эдувиль и выглядит при этом очень решительно. Пожалуй, тебе стоит уделить ему немного времени в честь Нового года. А я пока пойду поздороваюсь с княгиней Васильчиковой. Она ждёт ребёнка и нам будет о чём поговорить.

Она быстро отошла в сторону, а я увидел, что ко мне действительно пытается пробиться французский посол. К нему наперерез шагнул Бобров, крутившийся неподалёку, но я сделал ему знак, и Юра отступил, давая послу дорогу.

— Добрый вечер, господин Эдувиль, — поприветствовал я его, в ответ на поклон. — Как вам вечер?

— Он чудесен, ваше величество, — француз улыбнулся. — Я так счастлив оказаться в числе тех немногих счастливчиков, получивших вожделенное приглашение.

— Мы здесь всегда рады друзьям, — ответил я довольно вкрадчиво. — Вы ведь наши друзья, господин Эдувиль?

— Разумеется, ваше величество, — и он поднёс руки к груди. — Как раз о некоторых проявлениях дружбы я и хотел с вами поговорить. Его величеству императору Наполеону стало известно о том жутком скандале, произошедшем с её высочеством Александрой, вашей прелестной сестрой. Он был разгневан и пребывал в недоумении от того, как австрийцы могли поступить со столь нежной розой. Ему было действительно больно от того унижения, от тех оскорблений, которые необоснованно обрушились на её высочество…

— Покороче, господин Эдувиль, — перебил я его, говоря сквозь стиснутые зубы.

— Да-да, ваше величество, — Эдувиль улыбнулся. — Положение её высочества настолько возмутило его величество и настолько его испугало, что он послал две роты гвардейцев, чтобы они обеспечили надлежащую защиту её высочеству.

— Что? — я с трудом взял себя в руки, чтобы не выматериться в голос. — В этом не было необходимости, господин Эдувиль. Я сам способен защитить свою сестру.

— Конечно, ваше величество, в этом никто не сомневается. Но наши войска были ближе, и его величество не рискнул оставлять её высочество без защиты. Более того, он сам хотел выехать ей навстречу, чтобы оказать дружескую поддержку и познакомиться.

Ага, понятно, до него дошли вопли Сашки о том, что она лучше с ним спать будет, чем… всё вот это, в общем. Не знаю, может быть, это Наполеону даже в чём-то польстило. Париж ближе, чем Москва, к месту скандала, и Бонапарт сумел сориентироваться.

Ну а что, Александра скоро разведётся, она беременная, и когда родит, то все удостоверятся, что она способна произвести на свет наследника. При всём при этом Саша остаётся сестрой русского императора и очень сильно ненавидит австрийцев и немцев заодно. Он даже может действительно приехать познакомиться, ничем не рискуя. Срок беременности Александры исключает любые интрижки. Всего лишь дружеская поддержка, а как же.

Твою мать! Я о таком варианте событий совсем не подумал. Ну, Сашка, вернись только в целости и сохранности в Москву, я тебе такую головомойку устрою! Что же делать? Что мне, вашу мать, сейчас делать⁈

— К её высочеству выдвинулись гвардейцы, — сухо проинформировал я Эдувиля. — Они едут быстро, и очень скоро Александра окажется в окружении преданных ей людей. Но я благодарен его величеству Наполеону за оказанную помощь. Надеюсь, его славные воины дождутся семёновцев там, где я приказал их ждать?

— Конечно, ваше величество, — и Эдувиль низко поклонился. — Могу я передать ваши слова благодарности моему императору?

Дураков послами в нужные страны редко отправляют. Эдувиль смог из всех моих слов выловить главное — я назвал Наполеона императором. То есть я публично признал его притязания, и дело обстояло теперь за малым, оформить это признание на бумаге. И я не мог поступить иначе!

— Да, господин Эдувиль, вы можете передать мою благодарность его величеству, — ответил я, выдержав почти минутную паузу.

Посол снов расплылся в улыбке, раскланялся и поспешил удалиться. Когда он скрылся в толпе, ко мне подбежал обеспокоенный Розин.

— Ваше величество, в парке Краснов со Скворцовым… — он остановился, переводя дыхание. — Думаю, вам стоит вмешаться, — добавил он с очень серьёзной миной.

— Филипп… — начал я, но потом махнул рукой и двинулся к выходу из зала. Возле меня сразу же встали Розин и Бобров, а когда я подходил к французскому окну, на плечи легла тёплая шинель.

Крики, женские причитания и лязг железа я услышал, когда мы прошли по тропинке метров десять, а ещё через десять метров, завернув за угол под светом одиноко стоящего здесь фонаря, я увидел четырёх мужчин, обнаживших сабли. Пятый мужчина удерживал бьющуюся в истерике женщину, мягко уговаривая её не вмешиваться.

— Что здесь, вашу мать, происходит? — процедил я довольно тихо, но, как ни странно, дерущиеся меня услышали и замерли на месте. — Илья, с каких пор ты научился фехтовать? — спросил я у секретаря. Не дождавшись ответа, повернулся к Боброву. — Краснова, Скворцова, Васильеву и Крюкова -в мою гостиную. Если не дождутся, то будут страдать. Этих… — я махнул рукой в сторону противников моих парней, — Макарову. Нужно же мне сделать новогодний подарок Александру Семёновичу, а то, что это провокация — видно невооружённым взглядом. И, Юра, выясните с Зиминым, откуда у этих господ взялось оружие. Филипп, а мы с тобой возвращаемся в зал. У нас там праздник, и граф Шереметьев обещал потрясающий фейерверк ровно в полночь запустить.

— Ваше высочество, вам нехорошо? — к Александре подошёл Северюгин. В тёплых карих глазах этого высокого, красивого мужчины застыло такое искреннее переживание, что эрцгерцогиня едва не разрыдалась.

— Я так хочу попасть уже наконец домой, Павел Владимирович, — она приложила руку к животу и всё-таки позволила себе заплакать.

А кого ей было здесь стесняться? Кроме Северюгина, пары слуг и роты гвардейцев Наполеона, возле неё никого больше не было, и Александра могла позволить себе даже не надевать корсет, пытаясь скрыть беременность. Ребёнок вёл себя очень активно и доставлял ей немало неприятных ощущений. Одновременно с этим Александра чувствовала какое-то странное облегчение, ей словно дышать стало легче. Но юная эрцгерцогиня не понимала, с чем это связано: с тем, что она наконец-то нашла в себе смелость и постояла за себя, или с тем, что ей больше не нужно было оглядываться на одобрение австрийского двора даже в таком сугубо интимном деле, как вынашивание ребёнка.

— Мы не двинемся с места, пока я не получу ответа на своё донесение, — твёрдо ответил Северюгин. Потом опустился перед Александрой на одно колено и обхватил её холодную руку своими тёплыми ладонями. — Ваше высочество, я понимаю, что вы не рассчитывали застрять в праздник здесь, в Кракове, но это всё-таки лучше, чем если бы мы встречали Новый год в какой-нибудь придорожной таверне или на почтовой станции.

— Павел Владимирович, я всё прекрасно понимаю, — она смахнула слезинку, не пытаясь освободить свою руку. — Просто это всё так ужасно… Но какое счастье, что я вас встретила.

— Вы не должны были поступать так неосмотрительно, ваше высочество, — Северюгин внимательно смотрел на нежное личико. — Вам стоило отписать Александру Павловичу о такой несправедливости и дождаться его решения в Вене. Не думаю, что он оставил бы вас одну в подобной ситуации.

— Тот Саша, которого я помню, ограничился бы пространным письмом, — она вздохнула. — Но он изменился. Во всяком случае, так писала мама. Если честно, то я даже побаиваюсь этому новому Саше показываться на глаза. У него сейчас будет столько неприятностей из-за меня. Но и терпеть я тоже больше не могла.

— Не бойтесь, ваше высочество, его величество справится, — его прервал звук открывающейся двери.

Павел тут же вскочил на ноги и сделал два шага в сторону, на себя ему было плевать, но не хотелось давать повода для сплетен. До него итак дошли слухи, что эрцгерцогиня сбежала от мужа, чтобы встретиться с любовником. К счастью, свидетелей ссоры Александры с Марией-Терезой было предостаточно, так что нелепые слухи распространялись довольно вяло, но и этого хватало, чтобы опорочить имя сестры русского императора.

В небольшую гостиную вбежал высокий господин средних лет и с порога принялся раскланиваться перед Александрой.

— Ах, ваше высочество, как только я узнал о том жутком положении, в котором вы оказались, тотчас приказал закладывать карету, чтобы оказать вам всё моё участие, — пока он быстро говорил, Северюгин хмуро рассматривал знаменитого французского министра иностранных дел Талейрана.

Они остановились в небольшом поместье эрцгерцога Иосифа в Кракове, чтобы здесь дождаться решения императора Александра. И хотя никакой тайны о своём местонахождении эрцгерцогиня не делала, Павла всё равно неприятно удивила осведомлённость старого лиса.

— Не стоило ради меня совершать такое путешествие, господин Талейран, — Александра протянула ему руку, но вставать с диванчика, на котором так удобно устроилась, явно не собиралась.

— Ну что вы, ваше высочество, ради кого тогда вообще совершать путешествия и безрассудства, — Талейран улыбнулся, припадая к ручке губами. Александра при этом весьма натянуто улыбнулась. — Я пробуду здесь с вами столько, сколько потребуется. И никто не сможет заставить меня оставить вас, пока я не буду уверен в вашей безопасности.

— А как его величество Наполеон отреагировал на ваш внезапный отъезд? — тихо спросил Павел. — Он вообще в курсе, куда вы направились?

— Конечно, — Талейран окинул его презрительным высокомерным взглядом. — Его величество полностью разделяет мои стремления и сетует только на то, что не смог присоединиться ко мне.

— Ну, разумеется, — губы Павла тронула довольно неприятная улыбка. Он хотел подойти к министру, схватить его за грудки и прямо спросить, зачем он приехал сюда на самом деле. Для чего-то ему было нужно составить компанию Александре Павловне хотя бы ненадолго, и Северюгину нужно было точно знать, для чего.

— Ваше высочество, вы же позволите мне остаться в вашем доме? — Талейран ещё раз окинул Павла пристальным взглядом и сосредоточил внимание на эрцгерцогине. — Или же мне желательно покинуть вас и поселиться в гостинице поближе к вам, ваше высочество.

— Оставайтесь здесь, господин Талейран, — немного поколебавшись, ответила Александра, хотя ей очень в этот момент хотелось указать ему на дверь. — Я очень ценю ваше участие, хотя и не понимаю его.

— Чтобы скрасить ваше ожидание, я привёз с собой Карема. Думаю, его стряпня порадует ваше высочество, а чтобы удостовериться, что дитя, которое вы носите под сердцем, было в надёжных руках, его величество Наполеон попросил Боделока составить мне компанию, — и Талейран снова раскланялся.

— Передайте его величеству, что я очень ценю его помощь, — услышав про знаменитого акушера, Александра на этот раз искренне улыбнулась.

Ей было так страшно. Она больше всего боялась в самый ответственный момент остаться в окружении мужчин, понимающих в родах примерно столько же, сколько она сама в артиллерии. И вот теперь эрцгерцогиня выдохнула с облегчением второй раз за эту поездку. В первый раз она чуть не разрыдалась, когда к ней подошёл на какой-то почтовой станции хмурый Северюгин и прямо спросил, какого рожна она здесь делает, да ещё и без сопровождения.

Талейран вышел из комнаты, чтобы отдать некоторые распоряжения и привести акушера, чтобы познакомить его с Александрой. Северюгин долго смотрел ему вслед, а затем встрепенулся:

— Ваше высочество, мне нужно срочно составить донесение Строганову. Талейран обладает просто феноменальным чутьём, и если он примчался сюда, да ещё и прихватив с собой Боделока, то это может означать, что у французов появились какие-то планы на вас. А с учётом интересов самого министра иностранных дел, то эти планы могут быть многочисленны и противоположны, — и он коротко поклонился и вышел из комнаты, оставляя Александру обдумывать своё положение. Она не хотела больше быть всего лишь одной из многочисленных европейских принцесс, чьё мнение традиционно никого не волнует, так что ей было над чем подумать.

Краснов спустился в столовую на завтрак, обдумывая, что скажет государю. В ту ночь провинившихся Краснова, Скворцова и Васильеву всё-таки вернули обратно на праздник, чтобы они могли насладиться балом и великолепным фейерверком. Но праздники прошли, Макаров уже добыл кое-какую информацию у арестованных офицеров, и Александр Павлович велел ему явиться к полудню, чтобы провести уже воспитательную беседу.

— Ты очень бледен, Александр, — сообщил ему Коленкур, уже сидевший за столом и намазывающий масло на хлеб.

— Его величество решил, как именно меня будет наказывать, и сегодня озвучит своё решение, — ответил Краснов, садясь на своё место во главе стола.

— Ты любимчик императора, Александр, тебе не о чем волноваться, — пожал плечами Коленкур. — Максимум, что с тобой может произойти, тебя снова отправят лечить разыгравшуюся подагру. Меня вот, например, больше волнует, что его величество может сказать мне. От этой аудиенции будет зависеть моя дальнейшая жизнь и карьера. А бал мне понравился. Чудесный бал, много прелестных женщин, особенно Мария Нарышкина.

— Да, бал был чудесен, а Мария Антоновна блистала, да так, что даже Елизавета Алексеевна попеняла ей, попросив впредь быть немного скромнее, ведь она, в конце концов, не так давно разрешилась от бремени, — ответил ему Краснов, глядя в свою тарелку, чтобы просто хоть что-то ответить.

— Эм, Александр, — Коленкур замолчал, а потом решительно продолжил: — До меня дошли некоторые сплетни… Вообще-то до меня мало что дошло, так уж получилось, что при русском дворе не говорят по-французски. Это очень странно на самом деле.

— Почему? — Краснов удивлённо посмотрел на него. — Что странного в том, что при дворе русского императора говорят по-русски? Я, например, очень сомневаюсь, что при дворе его величества императора Наполеона все вокруг разговаривают по-русски.

— Ну это как бы… — Коленкур внезапно смешался под взглядом Краснова. Внезапно он понял, что получить должность у Александра будет значительно сложнее, чем при его отце, к примеру. Просто быть французским маркизом для этого явно будет недостаточно. — Неважно. Я хотел спросить о… — он снова сделал короткую паузу, прежде чем продолжить: — До меня всё-таки дошли сплетни. Госпожу Нарышкину в этих сплетнях связывают с его величеством, и мне хотелось бы знать, не перейду ли я дорогу такому сопернику.

— Нет, — совершенно спокойно ответил Краснов. — Более того, если вы действительно займёте на какое-то время эту ветреную прелестницу, то завоюете большую симпатию их величеств. Не могу есть, — и Саша отодвинул от себя пустую тарелку. — Просто кусок в горло не лезет. На какое время тебе назначено, Арман?

— На полчаса после полудня, — задумчиво протянул Коленкур, обдумывая ответ Краснова насчёт Нарышкиной.

— Вот как, значит, нас не долго будут пропесочивать, и это в какой-то степени радует, — он встал из-за стола. — Поехали. Пока доберёмся до Коломенского, пока Розин расскажет мне все свежие новости, как раз время подойдёт. Да и ты более-менее освоишься.

— Согреюсь, ты хочешь сказать, — хмыкнул Коленкур. — Да, я как раз ко времени аудиенции согреюсь и перестану напоминать себе огромный сугроб.

— Я в последний раз предлагаю надеть мою запасную шинель, — сказал Краснов. — Да, она не такая щеголеватая, как твой плащ, но зато тёплая.

— Ладно, — махнул рукой маркиз. — Давай свою шинель. Не хотелось бы мне воевать на этой земле зимой, — он покачал головой, выходя вместе с Красновым из столовой.

— Миша, просыпайся, — Лебедев поднял тяжёлую голову и посмотрел на стоящего перед его кроватью Щедрова. — Давай-давай, просыпайся.

— Побойся бога, Клим, я час назад вернулся, — простонал Лебедев и накрыл голову подушкой. — Ты даже не представляешь, насколько активны господа послы.

— Почему же, — усмехнулся Щедров, вытаскивая подушку из-под головы Михаила. — Я-то этих господ очень даже хорошо изучил. Но в этом моя служба заключается — знать всё про этих господ. А от тебя я хочу сейчас услышать все самые грязные подробности. Как вы справили день рождения де Каньяса. Посол Испании может быть таким затейником, м-м-м.

— Отлично справили, особенно учитывая тот факт, что его день рождения в мае, — Лебедев сел и интенсивно протёр лицо. — Хорошо, что я практически не пил. Сегодня меня Александр Павлович вроде бы «простил», не хотелось бы дышать на него перегаром.

— А почему этот званый вечер, плавно перетёкший в попойку, был назван днём рождения? — Щедров удивлённо посмотрел на Михаила. Вот о том, когда родился испанский посол, он не знал, и его, если честно, такие подробности мало интересовали.

— Диего сказал, что его, скорее всего, отзовут, а он хочет отпраздновать этот день в кругу друзей, ну, или как-то так. Он в тот момент уже с трудом вспоминал французский, русский забыл напрочь, а испанский… уже я не знаю, — Михаил встал и сделал несколько энергичных движений руками, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

— Как тебе удалось не напиться? — спросил Щедров, усаживаясь в кресло, и разглядывая перстень на руке.

— С трудом, — Лебедев зашёл за ширму и плеснул себе на лицо холодной воды из кувшина. — Приходилось пропускать тосты и врать с грустной мордой, что у меня колики. Мне сочувствовали, знаешь ли. Такие заботливые и тонкочувствующие люди…

За эти несколько дней, прошедших с Новогодней ночи, которую они провели в одном весёлом доме, Лебедев со Щедровым даже сдружились. Во всяком случае, Щедров мог вот так запросто зайти к Михаилу домой и не получить за это по морде, или даже вызов на дуэль. И Лебедев в свою очередь знал, что может вот так же прийти и начать будить начальника Московского отделения Службы безопасности уже у него дома.

— Да уж, вот такие они, и посочувствуют, и денежку подкинут, тебе, кстати, не предлагали? — Щедров оторвался от созерцания перстня и посмотрел на приятеля.

— Нет, я же у них много выиграл в ту ночь, так что они, видимо, решили, что с меня пока хватит, — Лебедев хохотнул. — Ладно, а если серьёзно. Если я правильно понял, к тому офицерскому кружку в Петербурге иностранные посольства практически не имеют отношения.

— Практически? — изогнул бровь Щедров.

— Да, потому что к поездке Толстого в Тифлис к Константину Павловичу они имеют самое прямое отношение, — Лебедев задумчиво провёл рукой по подбородку, наткнулся на щетину, поморщился и заорал: — Федька! Федька, твою мать! Тащи сюда бритвенные принадлежности, мне скоро у его величества нужно быть!

— Сию секунду, ваше благородие, — в комнату просунулась голова денщика, и тут же исчезла. Фёдор побежал выполнять поручение своего господина.

— Ты дом собираешься покупать или так и будешь по съёмным шататься? — Щедров поднялся и направился к двери.

Сведения, добытые Лебедевым, были очень важные. Всё-таки не зря они такую сцену с небольшой опалой провернули. Михаила сейчас ни за что не отпустят, особенно когда слух пройдёт, что Александр Павлович простил своего адъютанта. Климу нужно было посоветоваться с Макаровым, как вести себя дальше. Всё-таки Лебедев прежде всего офицер и не привык шпионить, потому мог наделать глупостей и навлечь на себя опасность, а его величество никогда им не простит, если с его адъютантами что-то случится.

— У меня небольшой дом в Петербурге есть, — Михаил ответил, когда Щедров уже открыл дверь. — Я не богат, чтобы в каждом городе по дому иметь. Вот если бы его величество окончательно уже определился, вернёмся мы в Петербург или нет, тогда я и принял бы решение.

В этот момент показался денщик, тащивший кувшин с кипятком, бритву, полотенце и другие принадлежности для бритья. Клим посторонился, пропуская его, кивнул Лебедеву на прощанье и быстро вышел, прикрыв за собой дверь. Да, встретиться с Макаровым нужно срочно. Да и Строганову передать, что, возможно, Испания в скором времени сменит посла. Это, наверное, что-то значило, но разбираться ещё и в этом Щедрову не хотелось. Во всяком случае, пока.

После завтрака мы решили прогуляться с Лизой по парку. Вскоре к нам присоединился Аракчеев, которого я пригласил составить нам компанию.

— Что вы скажете о Коленкуре, Алексей Андреевич? — спросил я его, когда Лиза отошла к своим фрейлинам, составлявшим ей на этой прогулке компанию.

— Коленкур — хороший командующий, ваше величество, — дипломатично ответил Аракчеев. — Очень честный и принципиальный.

— На самом деле это отвратительные качества, — я поморщился. — В его принципиальности я уже имел повод убедиться, когда он фактически спас герцога Энгиенского, поставив под удар свою карьеру и, возможно, даже жизнь.

— А вы бы на его месте разве так не поступили? — через секунду задал вопрос Аракчеев, и я удивлённо посмотрел на него.

— Я? Нет, разумеется. Я прагматик, Алексей Андреевич, и почти всегда буду поступать только так, как это выгодно мне, моей семье и моей стране. Как-то так получилось, что чаще всего эти понятия совмещаются, и мне не приходится договариваться со своей совестью, — я заложил руки за спину, глядя, как женщины затеяли какую-то игру, чтобы не слишком замёрзнуть.

— Вы хотите дать должность маркизу в нашей армии? — снова, немного помолчав, спросил Аракчеев. — Вы ведь всё для себя уже решили, ваше величество, зачем вам мои советы?

— А вы меня, кажется, очень неплохо изучили, и это немного пугает, — я остановился и посмотрел на него. — Что вы знаете о тактике Наполеона на поле боя?

— Кроме того, что он помешался на артиллерии? По-моему, у Наполеона нет определённой тактики, — ответил Аракчеев, и мы продолжили медленно идти по тропинке.

— Да не скажи, — я снова посмотрел на смеющихся женщин. — Если бы он всегда действовал чисто интуитивно, то не выиграл бы столько битв. Мне не нравится, что Коленкур честный и бескомпромиссный. Лучше бы он был продажной шкурой.

— Ваше величество, — в голосе Аракчеева прозвучало возмущение.

— Алексей Андреевич, давайте начистоту. Зачем нам принципиально честный французский генерал, если он не выдаст нам секретов французской армии? — мы снова остановились, и я пристально посмотрел на него. — Вот зачем мне тратить на него деньги, раздавая должности? Да ещё и ставя под удар собственную армию, потому что где гарантия, что этот слишком принципиальный генерал не перейдёт на сторону своих соотечественников, если мы всё-таки сцепимся с Наполеоном? Предать врага — это же вроде за предательство не считается, или я в чём-то неправ?

— Я не знаю, ваше величество, — Аракчеев слегка побледнел. — Вы так странно ставите вопросы. Принятие иностранцев — это обычное дело для любого государства.

— А я не хочу следовать этой традиции, — я стиснул зубы. — Почему-то я хочу получать результат от подобных назначений. Мы не богадельня, в конце концов, и не ночлежка, чтобы собирать всех обиженных и несчастных. Что касается артиллерии, Наполеон —артиллерист, это нормально, что он делает ставку на то, в чём хорошо разбирается. Кстати, это правда, что Наполеон никогда не вступает в бой в дождь? Вроде в грязи ядра вязнут, и это ему не нравится.

— Да, правда, — Аракчеев потёр руки. Похоже, он начал замерзать, но почему-то тёплые перчатки не надел.

— Постарайтесь ускориться в доведении до ума ядра Шрапнеля. Думаю, нам такая новинка очень может пригодиться, — отдал я распоряжение. Лиза с фрейлинами повернули к дворцу, и я тоже развернулся в ту же сторону. Аракчеев, заметив мой манёвр, облегчённо выдохнул и, нахмурившись, спросил:

— А откуда вы, ваше величество, узнали про это ядро?

— Краснов доложил, нужно же ему было чем-то меня умаслить, — я усмехнулся. — Вы его уже испытали?

— Да, ваше величество, и вы правы: необходимо доработать взрыватель, и тогда мы получим очень большое преимущество на поле боя, — Аракчеев наклонил голову. — Я хочу спросить, вы не оставили вашу идею принять участие в учениях?

— Нет, не изменил. И именно как неудачник, чей замок нападающие должны будут захватить, — ответил я довольно миролюбиво и хотел добавить, что своего мнения не изменю, но тут увидел, как к нам быстрым шагом направляется человек. Так, раз Зимин его пропустил, то он не представляет опасности, вот только у меня никаких встреч на сегодня запланировано не было.

— Ваше величество, выслушайте меня, умоляю, — он приблизился, заламывая руки, и я узнал в нём Державина.

— Что случилось, Гавриил Романович? Что привело вас в такие расстроенные чувства? — спросил я, разглядывая этого легендарного человека.

— Я очень далёк от моря, навигации и Морской школы, ваше величество, — выпалил Державин, пытаясь отдышаться. — Я так от них далёк, что для меня стало шоком, когда я узнал, что творится в этой самой Морской школе. Ваше величество, я безмерно уважаю Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова, но старик уже совсем не занимается школой!

— Что случилось? — твёрдо повторил я, пристально глядя ему в глаза.

— Я взял опекунство над мальчиками Лазаревыми. Они осиротели, а я был дружен с их отцом. Он хотел, чтобы мальчики проходили обучение в Морской школе, и я похлопотал, чтобы их туда приняли. Лучше бы не хлопотал, вот ей-богу, — и Державин замолчал, но молчал недолго, быстро продолжив говорить: — Кадетов недокармливают, они носят какие-то обноски, а это варварство, когда гардемарины набирают себе чуть ли не рабов из числа младших? Когда я спросил, куда смотрит Иван Логинович, то выяснил, что никуда он не смотрит, он в школе практически не появляется!

— Так, — я потёр лоб. — Так, я сегодня же распоряжусь, чтобы была назначена комиссия для расследования положения дел в школе. Гавриил Романович, вы возглавите её?

— С превеликим удовольствием, — Державин скупо улыбнулся.

— Вы знаете, откуда пошла традиция, когда старшие ученики берут себе прислужника из младших? — внезапно спросил я, чувствуя, что начинаю злиться. Я из кожи вон лезу, чтобы сделать наши учебные заведения если не лучшими, то хотя бы хорошими, а тут такое. Державин и Аракчеев покачали головами, а я ударил кулаком о ладонь. — Из Англии! Все их знаменитые колледжи… Я, конечно, понимаю: английские моряки считаются лучшими в мире, ещё бы карьеру себе бракоразводными процессами не ломали… Видит бог, у них есть чему поучиться. Но кто-нибудь мне объяснит, почему мы тянем отовсюду всё самое отвратительное? В наших школах есть хоть что-то своё? Хоть даже какая-нибудь дурость?

— Я выясню, ваше величество, — выдохнул Державин.

— Выясни, Гавриил Романович, я тебя очень прошу, — и, повернувшись к Аракчееву, приказал: — Идёмте, Алексей Андреевич. Сейчас я пар немного выпущу на Краснове и Скворцове, и мы с вами будем вместе с Коленкуром решать, нужен нам в армии этот французский генерал или мы как-нибудь без него обойдёмся.

Николай Челищев остановился в галерее и огляделся по сторонам. И куда запропастились эти мальчишки, вместе с которыми ему поручено сопровождать её высочество Великую княжну Екатерину Павловну в издательский дом Карамзина?

— Почему я? — пробормотал он, подходя к картине, украшавшей стену, и глядя на неё совершенно бездумным взглядом. — Почему именно я? Тот же Раевский больше подошёл бы для этой миссии. Так почему назначили в няньки этим детям меня?

Проходивший мимо него слуга, Прохор, намеревался тихонько проскользнуть, чтобы не приведи Господь, не вывести его благородие из задумчивой меланхолии. Челищев заметил его и резко повернулся, заставив немолодого уже мужчину в напудренном парике вздрогнуть. Слуга едва кувшин из рук не выронил, когда разглядел нахмуренные брови обернувшегося к нему капитана личной охраны императорской семьи.

— Николай Александрович, ваше благородие, что-то случилось? — как бы Прохор ни крепился, но на последнем слове его голос дрогнул, и он попятился, прижимая кувшин с водой к груди.

— Нет, то есть… — Челищев внимательно посмотрел на него. — А ты случайно не знаешь, где находится Чернышёв?

— Который Чернышёв? — Прохор облизал ставшие вдруг сухими губы. — Ежели ваше благородие графа Григория Ивановича имеет в виду, то давненько он здесь не показывался. Как его величество отказал ему в ходатайстве о снятии государственной опеки над капиталом, так и перестал сюда ездить. Должности у него при дворе не было, да и не просто сейчас должность получить, многие вот-вот своей лишатся…

— Откуда тебе известно, что его величество отказал графу в его ходатайстве? — Челищев прищурился. Александр не распространялся о принятых решениях, особенно если они касались не каких-то государственных дел, а частных лиц. А теперь оказывается, что слуги вовсю сплетничают, вот, хотя бы о графе Чернышёве.

— Так его сиятельство, как бумагу получил, открыл её прямо посерёд этого коридора, где вы, ваше благородие, сейчас стоять изволите, — Прохор почувствовал недовольство капитана и ещё крепче прижал к груди кувшин. — Так уж он кричал, да всё больше по-франкски, что у одной горничной чуть приступ нервенный не случился. А потом в эту дуру, которая прошмыгнуть мимо не сумела, и швырнул эту бумагу. При этом орал, что сам может прекрасно своими деньгами распоряжаться, и няньки ему не нужны.

— Куда бумагу отдали? — сухо спросил Челищев.

— Так известно куда, Илье Скворцову отнесли, всё честь по чести, — быстро ответил Прохор. — Так вы о графе спрашивали, ваше благородие?

— Нет, — капитан покачал головой. — О камер-юнкере Александре Чернышёве. Я его отправил другого камер-юнкера, Киселёва, отыскать, но Чернышёв пропал, и теперь мне приходится искать обоих.

— А-а-а, — протянул Прохор. — Вон там они оба, — и он махнул рукой на неприметную дверь за колонной. — Там комната для ночных слуг, чтобы они присесть ночью могли. Сейчас слуг в ней нет, а вот господа камер-юнкеры обосновались.

— Очень хорошо, — и Челищев сразу же направился к указанной комнате.

Прохор же поспешил дальше по своим делам, смахнув со лба выступивший пот. И вроде бы ничего такого страшного капитан не спросил, а всё равно боязно. Кто их этих охранников знает, вот привидится ему что-нибудь, как выхватит саблю, да как рубанёт. Нет уж, лучше от этих птенцов Зимина подальше держаться, всё целее будешь.

Челищев подошёл к комнате для ночных слуг и уже протянул было руку, чтобы взяться за ручку, но тут до него донеслись голоса. Приглядевшись, он увидел, что дверь закрыта неплотно, более того, эта дверь, похоже, плотно и не закрывалась, чтобы слуги могли услышать, если вдруг кому-то ночью понадобится их звать. Опустив руку, Челищев прислушался.

— Паша, ты мне так и не сказал, что ты здесь делаешь? — это был голос Чернышёва, которого Челищев отправил за Киселёвым, и теперь чуть ли не с собаками разыскивал по всему дворцу. — Или ты свиданье какой-нибудь белошвейке здесь назначил?

— Я прячусь, — ага, а вот и Киселёв нашёлся. И Челищев снова протянул руку к двери, но передумал, решив послушать, о чём же говорят камер-юнкеры.

— От кого? — голос Чернышёва зазвенел. — Паша, это уже не смешно. Я тебя полчаса уже уговариваю выйти отсюда. Для нас есть поручение его величества, так что прекрати ерундой страдать, скажи мне, от кого ты прячешься, и пойдём уже Николаю Александровичу сдаваться.

— От её высочества Екатерины Павловны, — выпалил Киселёв.

— Что? — после нескольких секунд напряжённого молчания спросил Чернышёв, а Челищев только закрыл глаза и покачал головой. Это будет незабываемое задание. Только вот этого ему в жизни и не хватало.

— Её высочество уверена, что я испортил ей Новогодний бал, и стремится сделать мою жизнь невыносимой, — пробормотал Киселёв. — Но, Саша, я всего лишь выполнял приказ его величества, следуя за ней и не выпуская из вида ни на минуту.

— Расскажи его величеству, — чуть помедлив, ответил ему Чернышёв. — Он сейчас на прогулке, так что, лучше это сделать именно сейчас. Потому что наше задание заключается в сопровождении её высочества к Карамзину.

— Зачем ей это понадобилось? — тихо спросил Киселёв. — Неужели её странные мысли о том, что можно выпускать журнал для детей, нашли понимание у его величества?

— Не знаю, — Челищев почти увидел, как Чернышёв развёл руками, хотя и стоял по ту сторону двери. — Может быть, ему надоело выяснять с её высочеством отношения, и он просто разрешил ей поиграть в такую вот новую игрушку. Его величество редко озвучивает, почему принимает то или иное решение, и уж тем более, не перед нами. Ну так что, пойдёшь в парк, скажешь, что не можешь выполнить его поручение?

— Нет, — спустя почти минуту раздумий выпалил Киселёв. — Раз его величество считает, что я смогу удержать её высочество от необдуманных поступков, то кто я такой, чтобы пытаться его разубедить. Ничего, пару часов насмешек и других унижений как-нибудь переживу, мы же едем к Карамзину не для того, чтобы у Николая Михайловича поселиться.

За дверью послышалась возня, и Челищев встрепенулся. Схватив ручку, он рванул дверь на себя, нос к носу столкнувшись с двумя камер-юнкерами. Ну что же, он успел это сделать до того, как его могли обвинить в подслушивании чужих разговоров. Не то чтобы Киселёв с Чернышёвым обсуждали что-то важное или секретное, но это было бы в любом случае не слишком приятно.

— Вот вы где, — протянул капитан, глядя на парней, которые догадались выглядеть виноватыми. Глаза опущены в пол, а Киселёв даже слегка покраснел. — И долго я должен был вас искать?

— Мы не прятались, — быстро ответил Чернышёв, а Киселёв покраснел ещё больше.

— Та-а-к, — Челищев прищурился. — Мне плевать, каким именно прелестницам вы здесь тайную встречу назначили. Идёмте, мы уже должны быть во дворе и ждать выхода её высочества… — у него за спиной раздался тихий вздох. Резко обернувшись, Челищев увидел Екатерину. Великая княжна была уже одета в шубку и стискивала в руках муфту из чёрно-бурой лисы. Её глаза сверкали, губы сжались в тонкую полоску, и она не отводила презрительного взгляда от камер-юнкеров. — Ваше высочество.

Капитан с запозданием поклонился, и юноши быстро последовали его примеру. Выпрямившись, Киселёв с Чернышёвым недоумённо переглянулись, не понимая, что же привело Екатерину в такую ярость.

— Надеюсь, вам хватит времени, чтобы добраться до своих лошадей, и вы не будете меня задерживать, — холодно ответила Екатерина и, развернувшись, быстро направилась к выходу из дворца.

— Я об этом буду жалеть всю жизнь, — процедил Челищев и побежал за ней. Киселёв последовал за своим временным командиром, а Чернышёв свернул в очередной коридор, чтобы забрать из их комнаты тёплую одежду.

Принц Уэльский сидел за столом и смотрел на стоящего перед ним человека. Роберт Дженкинсон, лорд Хауксбери, выдержал его взгляд стойко. Спокойное выражение его лица совершенно не изменилось под яростным взглядом регента. Стоявший чуть в стороне от лорда Хауксбери Уильям Кавендиш-Бентинк, 3-й герцог Портлендский, переводил взгляд с него на принца-регента, явно не понимая, что вообще здесь делает.

— Кто-нибудь может дать мне внятный ответ, как это произошло? — процедил Георг, прожигая взглядом министра внутренних дел. — Вам удалось выяснить, кто стоит за этим гнусным преступлением?

— Франция, — немного помолчав, ответил Дженкинсон. — Мы смогли связать помощника повара, подсыпавшего отраву премьер-министру, с одним из агентов Талейрана. К сожалению, мерзавец уже покинул страну, и мы не смогли его взять.

— Лорд Хауксбери, я вас очень прошу, найдите и покарайте эту тварь, — прошипел Георг.

— Талейрана? — брови Дженкинсона поползли вверх, и он всё-таки отвёл взгляд от яростно сверкающих глаз принца-регента. — Простите, ваше высочество, я всё понял и постараюсь выполнить вашу просьбу.

— Талейран сейчас безвылазно сидит в Польше подле сестры императора Александра, — Георг вскочил и прошёлся по периметру кабинета, изредка задерживаясь возле шкафов. — Почему мы узнали о демарше эрцгерцогини так поздно? Неужели мы не смогли бы утешить бедняжку, как это сейчас делает старый лис? — он резко развернулся, глядя на герцога Портлендского.

— Вы у меня спрашиваете, ваше высочество? — Уильям удивлённо посмотрел на Георга.

— А у кого мне спрашивать, если не у будущего премьер-министра? — принц раздосадовано захлопнул приоткрывшуюся дверь книжного шкафа.

Всё складывалось для Великобритании не слишком радужно. Во-первых, он сам стал регентом раньше, чем задумывалось, и отец с Аддингтоном ещё не успели настроить против себя вообще всех. Во-вторых, гибель Питта… Да ещё и этот идиот Нельсон не смог со своими женщинами определиться и увяз в бесконечных судилищах. Осталось только Уэлсли где-нибудь потерять, можно даже не в прямом смысле этого слова…

А ведь узнай он о Александре и её бегстве из Вены раньше, он сумел бы опередить Талейрана. Император Александр колеблется, не принимая пока ничью сторону, и его сестра может явиться той самой соломинкой, что сломает хребет верблюду. Как же всё не вовремя! Дверь шкафа снова приоткрылась, и Георг захлопнул её, уже не сдерживая злости.

— Вы так говорите, ваше высочество, словно моё назначение — это уже решённое дело, — осторожно ответил ему Бентинк.

— Давайте говорить на чистоту, лорд Бентинк, — Георг развернулся к нему на удивление легко. После того как он сильно похудел в тюрьме, то сумел оценить все преимущества более лёгкого тела и начал проявлять умеренность в еде, хотя его и раздражало, что все начали сравнивать его с Александром. — Я категорически против того, чтобы вы снова возглавили правительство и действовали вопреки всем моим начинаниям. Мне не нужны бесконечные стычки с оппозицией. Но, положа руку на сердце, а кто, как не вы? Аддингтон? Не смешите меня. У вас хотя бы есть опыт управления страной во время кризиса, ведь именно вы возглавляли правительство во время бунта американских колоний. А сейчас мы как раз стоим на границе с очередным кризисом, и я понятия не имею, как из него выбраться.

— Зачем вы меня пригласили к себе, ваше высочество? — прямо спросил Бентинк, и Георг поморщился. Уильям всегда был так раздражающе прямолинеен…

— Мы упустили шанс хоть как-то повлиять на императора Александра, — неохотно ответил принц-регент. — Он практически удалил от себя всех сочувствующих нам людей. У меня была ставка на графа Строганова, но он как был торгашом, так и остался, — Георг поморщился. — Новый министр иностранных дел Российской империи быстро просчитал свои личные выгоды и пока занял такую же наблюдательную позицию, как и его император. Скотина, — принц в сердцах стукнул кулаком по злополучной дверце. — Всё-таки вытравить плебейство из человека одним титулом невозможно, а Строгановы слишком долго были купцами, а не людьми благородного происхождения.

— Что вы предлагаете, ваше высочество? — осторожно спросил на этот раз лорд Хауксбери.

— Я предлагаю не ждать с моря погоды, — Георг гипнотизировал взглядом шкаф. Дверца, словно чувствуя его настроение, предпочла не открываться. — Если мы не можем договориться с императором Александром, то, возможно, сможем договориться с его братом Константином? Но нужно действовать быстро. У нас практически нет времени до рождения ребёнка у императорской четы.

— Определённые действия уже предпринимались, — напомнил ему Хауксбери. — Его высочество Константин сейчас находится в Тифлисе, и к нему проще подобраться без пристального внимания этого Макарова, — он выплюнул имя главы Службы Безопасности, которому, казалось, до всего было дело. — Как сообщил лорд Уикем, пока всё безрезультатно. Его высочество слишком осторожен.

— Значит, нужно сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться! — рявкнул Георг. — Я что ли должен вас всех учить, как нужно действовать в подобных ситуациях? Вдовствующая царица не в восторге от сложившейся ситуации, как и многие аристократы Кавказа. Попробуйте привлечь их. Пообещайте, ну, не знаю, что один из царевичей снова займёт трон предков, который выбил из-под их задниц этот безумный император Павел.

— Как бы странно это ни звучало, но в этот раз я абсолютно согласен с оценкой вашего высочества и полностью поддерживаю, — задумчиво проговорил Бентинк. — Если, я подчёркиваю, если, меня изберут премьер-министром, то вы свой пост министра внутренних дел сохраните, лорд Хауксбери.

В ответ и Георг, и сам Хауксбери сдержанно кивнули и вместе посмотрели на дверцу шкафа, выбравшую именно этот момент, чтобы приоткрыться.

— Ну что же, господа, начнём игру с теми картами, которые нам раздала эта стерва Судьба, — проговорил Георг, на этот раз очень аккуратно закрывая шкаф. — И да поможет нам бог.

Оба лорда, поклонившись, вышли из кабинета. Георг некоторое время смотрел им вслед, потом, словно опомнившись, подошёл к двери и резко распахнул её, столкнувшись со стоявшим почти на пороге слугой.

— Пригласите плотника и почините уже этот проклятый шкаф, или, клянусь, я возьму самый большой топор и разрублю его на мелкие части! — рявкнул принц-регент и захлопнул дверь перед носом опешившего слуги. — Чёрт знает что, никто ничего делать не хочет, — пробурчал Георг себе под нос и сел за стол, чтобы разобрать накопившиеся письма.

Сегодняшний день я решил посвятить своим самым младшим брату и сестре. Но это не означало, что остальные не крутились рядом, когда мы всей дружной толпой вывалились в парк. Я решил совершить небольшую конную прогулку по холодку и заодно прокатить Мишу и Аню, беря их по очереди в седло.

Визг стоял такой, что уши закладывало. Я не препятствовал детям выражать свой восторг, пускай визжат. Они ещё успеют показать себя как Великие князья и княжны. Николаю и его приятелю Саше Раевскому оседлали пони, и мальчики носились вокруг меня с выпученными глазами, выкрикивая нечто нечленораздельное. Их пора уже начинать учить ездить верхом, а то рослый Коля скоро не сможет на пони взобраться, чтобы ногами по земле не тормозить. Ну а зима и сугробы не дадут им сорваться вскачь, да и приземление, если мальчиков выбросит из седла, будет отнюдь не жёстким.

— Вам не кажется, ваше величество, что его высочество Николая Павловича ещё рановато сажать в седло? — осторожно спросил меня отставной драгун Щербаков, которому было поручено обучить Колю и Сашу верховой езде.

— В самый раз, — отрезал я, легко вскакивая в седло переступившего с ноги на ногу Марса. — Ну, кто первый? — спросил я у самых младших детей.

Аня, оттолкнув замешкавшегося Мишу, бросилась вперёд. Её поймал смеющийся Лебедев и, подхватив лёгкое детское тельце, протянул мне. У Миши затряслись губы, и в глазах промелькнули слёзы, но тут к нему подскочили с двух сторон баронесса Ливен и Новиков и принялись наперебой успокаивать мальчика, говоря, что настоящий мужчина должен уметь уступать женщине, и потом, тот, кто едет вторым, как правило, катается дольше первого, потому что за ним нет очереди из желающих, и брат не будет торопиться. Выслушав их, Миша важно кивнул, шмыгнув носом, но уже не пытался зареветь.

Усадив вертящуюся Аню перед собой и покрепче прижав её к груди, я тронул поводья, и Марс пошёл шагом, постепенно переходя на неспешную рысь. Аня замерла, вцепившись мне в руку, я же проехал мимо запряжённой кареты, увидев краем глаза, как на крыльцо выскочила взволнованная Катя, бросившаяся к своему экипажу, не разбирая дороги и ничего не видя перед собой. Ну что ещё у неё могло произойти? Ох уж этот пубертат девочки-подростка. Ну ничего, переживём, не такое переживали.

Мысли плавно переместились на Екатерину. На Новогоднем балу Киселёв, воспринявший мои указания буквально, ни на шаг не отставал от неё. Катя несколько раз попыталась улизнуть от своего надсмотрщика, но у неё ничего не получилось. И тогда она целенаправленно подошла к стоявшему в сторонке Карамзину, вокруг которого уже собралась стайка дам, жаждущих услышать все самые жуткие подробности о турецком гареме.

Как бы Катя ни пыталась показать себя совсем взрослой, подобные довольно пикантные темы были ей пока неинтересны. А вот присутствующий на переговорах османский принц очень даже её заинтересовал. Вот тогда она в шутку и сказала, что было бы здорово, если бы Николай Михайлович выпустил журнал специально для её сверстников, потому что читать журналы очень скучно… Она много чего говорила, а через неделю Карамзин напросился на аудиенцию.

— Как вам удалось так быстро добраться до Москвы, чтобы порадовать нас всех как раз на Новогоднем празднестве о таинственных Топкапы? — спросил я у него вместо приветствия.

— Погода нам благоволила, ваше величество, — Карамзин улыбнулся, видимо, вспоминая, как они с Багратионом неслись, чтобы успеть прямиком на бал. — Но я пришёл не обсуждать с вами Константинополь, ваше величество. Думаю, что Италинский предоставил более подробный отчёт. К тому же я не знаю, о чём князь Багратион разговаривал с валиде-султан — разговор вёлся на грузинском языке, который мне неизвестен.

— И о чём же вы тогда хотели со мной поговорить, да ещё так срочно? — я недоумённо приподнял бровь.

— Ваше величество, на балу её высочество Екатерина Павловна подала мне немного безумную, но не лишённую определённого интереса идею… — он на мгновение замолчал, а затем добавил: — Она вскользь упомянула, что ей было бы приятно и интересно читать журнал, созданный специально для отроков её возраста.

— Это на самом деле отличная идея, — прервал я его, подходя к окну. — Это просто замечательная идея. Лучше простыми словами объяснять сложные вещи нашим детям, чем ждать, пока они начитаются французских философов, на самом деле не понимая и трети написанного, воодушевятся странными лозунгами и побегут на баррикады.

— Почему вы думаете, что наши юноши не понимают…

— Потому что у них нет мозгов, — снова перебил я его. — И это совершенно нормально. Молодые люди до определённого возраста живут эмоциями, яркими красками, отсутствием оттенков и морали. Повторюсь, это нормально. Недаром юность считается самым ярким моментом всей нашей жизни. Но отсутствие способности к анализу часто толкает молодых людей на необдуманные поступки, а с помощью вашего журнала многих ошибок можно будет избежать.

— Моего журнала? — Карамзин уставился на меня.

— Конечно, вы же это предложили, вам и заниматься. А Екатерине я, пожалуй, предложу курировать этот проект. На ней же и на её сопровождении вы сможете испытывать статьи, которые пойдут в номер. Те, что найдут наибольший отклик в юношеских сердцах, нужно будет пускать в работу, — я отвернулся от него к окну. — Крылова обязательно пригласите поучаствовать. Его басни не лишены определённой морали и могут служить примером того, как нельзя делать, причём весьма наглядно. Ребусы обязательно вставьте. Пускай умы напрягают, их разгадывая. Принесите мне макет первого номера, может быть, я что-нибудь подскажу. Если первый номер окупится, на последующее производство я выделю достаточно приличную сумму и оформлю учреждение такого журнала отдельным указом.

— Ваше величество…

— Идите работать, Николай Михайлович. И да, я всё ещё жду от вас сентиментальный роман о безответной любви одного князя и прелестницы из Топкапы.

— Саша, смотри, снег падает! — звонкий голосок сестры вырвал меня из воспоминаний. По ходу нашего следования действительно с деревьев начал обваливаться снег, и это было очень красиво и завораживающе.

— Не замёрзла? — спросил я, немного наклоняясь к Ане.

— Нет, давай ещё один круг, ну, пожалуйста. А то потом Мишка как сядет, так его только розгами отсюда согнать удастся, — ответила сестра, задрав голову и глядя на меня совершенно обезоруживающим умоляющим взглядом.

— Ну, хорошо, ещё один круг. На этот раз побыстрее. Держись крепче! — и Аня весело взвизгнула и засмеялась, когда я послал Марса в галоп.

Уже подъезжая к остальным детям, чтобы ссадить Аню и забрать Михаила, я увидел стоящего неподалёку Макарова. Увидев меня, он подобрался и подошёл, негромко говоря при этом:

— Господа офицеры соизволили начать говорить, ваше величество. Мне удалось узнать, что оружие было принесено в парк заранее и… Я могу начать проверку всех дворцовых слуг? — спросил он, а я только поморщился. Да когда уже это всё закончится? Зимин из кожи лезет, чтобы подобное предотвратить, и всё равно находится гнида, способная всех обмануть.

— Начинай, Александр Семёнович, — ответил я холодно, забирая из рук Лебедева Мишу. — После прогулки доложишь всё более обстоятельно, — и, прижав к себе брата, я сразу послал коня рысью, на некоторое время попытавшись отвлечься от всех проблем.

Александра тяжело поднялась с дивана и прошлась по этой крохотной гостиной, приложив руки к животу. Как же она хотела попасть в Москву, вырваться из этой клетки, в которой, казалось, было тяжело дышать. Талейран, сидевший в соседнем кресле и все эти дни изображавший из себя самую преданную сиделку, вскочил и бросился к ней, чтобы поддержать, если вдруг эрцгерцогине сделается нехорошо.

— Что вы решили, ваше высочество? — тихо спросил он, стоя в двух шагах от Александры.

— Я в любом случае сильно рискую, — эрцгерцогиня подошла к окну, глядя на заснеженный двор. — Но если сразу два прославленных медика говорят, что если я решусь, то риск и для меня, и для моего дитя станет меньше, то как я могу отказаться?

Стоявший возле двери Северюгин напрягся и тихо вышел из гостиной, прикрыв за собой дверь. После чего выдохнул и бросился искать Загорского, приехавшего сюда по приказу императора Александра. После длительных совещаний, именно на него пал выбор сопровождать эрцгерцогиню в Москву. Ординарный профессор медико-хирургической Академии как раз приехал по делам в первопрестольную, и сам не ожидал, что направится из неё не обратно в Петербург, а сюда, в Краков.

— Пётр Андреевич, вот вы где, — Загорский нашёлся в небольшом кабинете, где расположился со своими коллегами, чтобы ещё раз обсудить все риски для эрцгерцогини. Когда Северюгин ворвался в кабинет, там сразу же стало тесно, да и места, чтобы присесть, больше не было, и Павел остался стоять, возвышаясь над поднявшими на него глаза медиками.

— Павел Владимирович, ну что вы так кричите? — Загорский смотрел на него устало, не уставая благодарить бога за то, что здесь, рядом с Александрой, оказались двое знаменитых акушера, потому что сам он понятия не имел, что бы делал. — Не видите, у нас консилиум собрался.

— Что вы намереваетесь сделать? — стиснув зубы, процедил обычно сдержанный Северюгин.

— Мы хотим вызвать роды у её высочества, — ответил Загорский, проведя рукой по лицу. — Господин Боделок наблюдает её высочество дольше нас с господином Дейчем и практически сразу пришёл к выводу, что плод лежит неправильно. Он пробовал повернуть ребёнка наружными методами, но ничего не выходит. Придётся делать поворот на ножку, но при этом её высочество должна находиться в родах, чтобы раскрытие шейки матки произошло в полном объёме…

— То, что вы мне сейчас пытаетесь объяснить, звучит для меня как бред подвыпившего гусара: также высокопарно, матерно и непонятно, — Павел смотрел на Загорского не мигая. — Лучше ответьте, это опасно?

— Да, — не стал запираться Пётр Андреевич. — Но куда опасней ждать, когда ребёнок достигнет своего максимального роста. Сейчас есть шанс спасти их обоих, в противном случае лично я не поручусь ни за что. Скажите, Павел Владимирович, вы сами будете отчитываться перед его величеством, если с его сестрой и её ребёнком что-то случится?

— Так, хорошо, — Павел отступил от Загорского, и тот выдохнул с облегчением. — Я могу как-то помочь?

— Вообще-то, да, можете, — Пётр Андреевич поднялся. — Нам нужно как можно больше винного спирта. Хочу показать коллегам наши нововведения, да и уменьшить риск заражения, насколько это вообще возможно. Так что найдите его нам столько, сколько сможете.

— Что-то ещё? — Северюгин покосился на акушеров. Он немного знал Боделока, видел его в Париже, а вот фон Дейч был ему незнаком, и потому вызывал определённые опасения.

Рота гвардейцев прибыла три дня назад вместе с Загорским. Дейч был в Кракове проездом, направляясь в Москву по приглашению, и задержался, когда узнал о положении её высочества. Как оказалось, Кристиана фон Дейча пригласили, чтобы он возглавил кафедру акушерства в одном из двух открываемых в Российской империи медицинских университетов. Один должен был открыться в Москве, второй в Казани, но это, как заявил Александр Павлович, только начало. Стране катастрофически не хватало медиков, поэтому как минимум медицинские академии планировались во всех губерниях.

Проблема заключалась в преподавателях. У Александра Павловича не было другого выбора, только приглашать пока профессоров медицины из-за границы. И у Загорского с фон Дейчем уже вышел конфликт на этой почве. Кристиан фон Дейч категорически отказывался давать свои лекции для перевода на русский язык, настаивая на преподавании классическим способом — на латыни. И только не слишком хорошее самочувствие Александры Павловны заставило этих двух упрямцев прервать их спор, но, как подозревал Северюгин, ненадолго.

— Мне нужно что-то ещё сделать или только притащить вам зачем-то спирт? — повторил Павел свой вопрос, не переставая хмуриться.

— Нет, больше ничего, — раздражённо ответил Боделок. По его лицу было хорошо видно, что самое лучшее, что может сделать Павел — это полностью избавить их от своего присутствия.

— О, мой бог! — прервал его Дейч. — Ну как же мы могли забыть? — и он хлопнул себя по лбу. — Мы так увлеклись проблемами её высочества, что совсем забыли о ребёнке.

— Что вы имеете в виду? — Северюгин резко развернулся в его сторону. Сейчас никто из его европейских знакомых не смог бы узнать в этом офицере, яростно смотрящем на акушера, того милого и обходительного господина, который так нравился дамам.

— Кормилица, — простонал Дейч. — Мы забыли о кормилице. Если вы сумеете за эти несколько часов найти подходящую женщину — это будет настоящим чудом!

Павел закрыл глаза и медленно сосчитал про себя до десяти. При этом он уговаривал себя не злиться и взять уже себя в руки, потому что их склоки точно ни к чему хорошему не приведут.

— Я постараюсь, но не могу ничего обещать, — наконец сказал Северюгин, выходя из кабинета.

Трое медиков переглянулись и тоже направились к выходу, чтобы уже приступить к процедуре, пока не стало совсем поздно.

Павел вернулся с бочонком спирта, когда у Александры уже начались схватки, и её уложили в постель.

— Её высочество хочет вас видеть, — тихо сказал ему Загорский, начиная обрабатывать спиртом руки и устрашающие на вид инструменты. Перехватив взгляд Павла, профессор покачал головой. — Не беспокойтесь, мы их применим, только если не будет другого выхода, но всё необходимое должно быть наготове.

В это время из спальни донёсся болезненный стон, и Северюгин на мгновение прикрыл глаза.

— Мне можно туда войти? — спросил он, и Загорский кивнул.

— Да, я уже сказал, что её высочество хочет вас видеть. Она не страдает ложной стыдливостью и прекрасно знает, что у дам её положения такое деликатное дело, как роды, часто становится публичным, чтобы избежать разных кривотолков, — Пётр Андреевич посторонился, пропуская молодого человека к двери.

Павел вошёл в спальню и сразу же подошёл к постели. Александра лежала, облачённая в белоснежную сорочку, и по её личику катились крупные капли пота, хотя в комнате совсем не было жарко. Пока он шёл через всю комнату, Александра не сводила пристального взгляда с его обеспокоенного лица, а когда Северюгин приблизился, протянула ему руку, которую он тут же подхватил.

— Побудьте со мной, прошу вас, — прошептала эрцгерцогиня. — Мне с вами не так страшно.

Павел беспомощно посмотрел на вошедшего Загорского, но тот только плечами пожал, направляясь к Боделоку, готовящемуся провести поворот, и протягивая ему спирт. Тогда Северюгин придвинул к кровати кресло и сел в него, снова беря Александру за руку. В его голове промелькнула мысль, что он что-то не успел сделать, но Павел отбросил её, когда Александра застонала, стискивая его ладонь. Что бы он ни забыл, это может подождать, сейчас же оставалось только молиться, чтобы всё прошло благополучно.

Сперанский подвинул к себе последние указы, и принялся быстро их просматривать и рассортировывать. Сидевший напротив него за столом Воронов поднялся и принялся ходить по кабинету, делая энергичные движения, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

— Что-нибудь дельное есть, Михаил Михайлович? — спросил он Сперанского, взявшего последнюю бумагу.

— Вы только послушайте это, Павел Алексеевич: 'Да в прошлом во сто четыредесять втором году, по указу блаженныя памяти великаго государя царя и великаго князя Михаила Феодоровича всеа Русии на Москве и в городех о табаке заказ учинен крепкой под смертною казнью, чтобы нигде русские люди и иноземцы всякия табаку у себя не держали и не пили, и табаком не торговали.

А кто русские люди и иноземцы табак учнут держати, или табаком учнут торговати и тех людей продавцов и купцов велено имати и присылати в Новую четверть, и за то тем людем чинити наказание болшое бес пощады, под смертною казнью, и дворы их и животы имая, продавати, а денги имати в государеву казну'.

Сперанский читал медленно, продираясь через старые слова, но от этого они звучали певуче, хотя некоторые выражения Воронов так и не понял. Зато понял суть этого указа, написанного ещё отцом Петра Великого Алексеем Михайловичем.

— Так ведь Пётр Алексеевич все указы отца своего, касаемые пития, отменил, — сказал он, нахмурившись.

— Да, отменил, — кивнул Сперанский. — И я ни одного запрещающего указа Алексея Михайловича не нашёл. Эти указы и приказы столько раз переписывались, что я даже для них отдельную папку завёл, но не в этом суть, Павел Алексеевич. Конкретно этот указ запрещает табак. Покупать, привозить, продавать… И про него или забыли, или вовсе не вспоминали, но никто его не отменял. Он всё ещё считается действительным, и любой суд обязан рассматривать его, включая рекомендованные пытки, дыбу и битьё батогами особо провинившихся. Так что можешь пользоваться, пока его не отменили, — и Сперанский не удержался и хохотнул.

— Вот уж не думал никогда, что татя какого потащу в управу за то, что он трубку набивает при мне, — Воронов покачал головой и снова сел за стол, выхватив из рук Сперанского старинный документ и начав его внимательно изучать. — Мне особенно про пытки нравится, — пробормотал он, хватая перо и начиная что-то записывать, словно действительно хотел для себя оставить лазейку на всякий случай.

— Господи, его величество прав был, когда приказал тебе разбором этих Авгиевых конюшен заняться. Это же уму не постижимо, — Сперанский закрыл лицо руками. — И как судьи во всём этом ориентируются? — он указал на огромные стопки бумаг, которые сейчас предстояло увезти в Москву, чтобы дать Александру ознакомиться.

Проще всего было с откровенно странными и абсолютно неактуальными, такими как этот указ о запрете табака. Их можно было просто аннулировать одним росчерком пера. А вот с другими было сложнее. Некоторые придётся отменить, потому что они никак не сочетаются со стремительно приближающимися реформами, но их нужно было практически сразу заменять новыми, чтобы не возникло путаницы. А вот новых приказов пока не было.

— Хочет Александр Павлович или нет, но придётся комитет создавать, — ответил Воронов, отодвигая от себя чернильницу. — А насчёт судей я тебе отвечу, Михаил Михайлович. Им по большому счёту плевать на весь этот ворох. Они руководствуются последними указами, даже если они противоречат принятым ранее, но не отменённым.

— Это неправильно, — Михаил вскочил и принялся мерить шагами небольшой кабинет Воронова в городской управе. — Так не должно быть.

— Вот поэтому его величество и велел нам навести здесь порядок. Но работа только начата, и я не представляю, когда мы её закончим. Ты поедешь в Москву? — спросил он, бросая указ о табаке в стопку к тем указам, которые нужно было отменять.

— Да, послезавтра выезжаю. Проект по созданию лицея у меня готов, я только пока не знаю, кто его возглавит и какой преподавательский состав будет нанят. С программой обучения тоже не всё ясно, поэтому нужно лично с его величеством проговорить эти моменты. Ну и заодно теперь уже ему задачку подкину, — и он указал на стопки. — Только те, что надо будет отменить нужно подготовь к отправке, остальные я с собой не потащу. Пускай Александр Павлович уже создает комитет, если сам не хочет погибнуть под этими завалами.

— Тебя что-то тревожит? — Воронов посмотрел на Сперанского, которого за это время, проведённое за разбором законов, начал называть своим другом.

— Да, — просто ответил Михаил и остановился возле стола. — Все эти заигрывания со мной князя Барятинского… Я не знаю, Паша, что ему от меня нужно. Какие-то намёки, разговоры о том, что в Москве нам нужно непременно увидеться… Он ни разу не сказал, зачем хочет встретиться уже в Москве, но половина офицеров из офицерского кружка уже отбыла в первопрестольную для провождения каких-то манёвров, если я правильно понял Кутузова Михаила Илларионовича. Сам Кутузов отбывает к Аракчееву, устроившему эти игрища с позволения его величества, через месяц. И сдаётся мне, Барятинскому очень нужно, чтобы я во время этих проклятых манёвров как раз подле Александра Павловича находился. Но, чёрт побери, я не понимаю, зачем? — вскричал Сперанский и снова забегал по кабинету.

— Не ломай голову, — посоветовал ему Воронов. — Просто расскажи обо всём Макарову. Это его дело, вот пускай и думает, что это такое господа офицеры задумали: просто глупость или очередной заговор зреет. И что им мирно не сидится?

— Слишком деятельные натуры, требующие действий. Только они сами, похоже, не совсем понимают, каких именно действий хотят, — с досадой в голосе ответил Сперанский. — Хотя, нет, понимают. Они хотят победоносную войну с целью свергнуть императора Наполеона. И вот тут его величество прав: спроси любого члена этого офицерского кружка, а чем именно их Наполеон не устраивает, ни один ответить внятно не сможет.

Они замолчали, думая каждый о своём. Воронова мало волновали все эти внешние дрязги, ему бы со своими доморощенными преступниками разобраться. Сперанский же пытался понять, как именно умудрился оказаться втянутым во все эти интриги и заговоры.

— Ладно, пойду я, — наконец сказал Михаил. — С дочкой побуду немного. Лиза, кстати, спрашивала, когда дядя Паша снова придёт к нам на ужин.

— Да хоть сегодня, — улыбнулся Павел. — Если позовёшь, то обязательно приду. Подарок только Лизоньке куплю…

— Не стоит, — перебил его Михаил. — А на ужин я тебя, конечно, приглашаю. Кто знает, когда ещё увидимся.

Он вышел из кабинета, а Павел потянулся за бечёвкой, чтобы начать готовить приказы к транспортировке, бормоча себе под нос:

— Не прав ты, Миша, детей надо иногда баловать, так что куплю я твоей Лизе куклу, пускай девчонка порадуется, да меня добрым словом когда вспомнит, — и он принялся перевязывать бумаги, чтобы их удобнее было перевозить.

Сегодня день выдался довольно тёплый, и я решил проехаться по Москве с Аракчеевым, чтобы обсудить предстоящие учения. Настроение у меня было отвратительное, и Аракчеев чувствовал это, стараясь лишний раз меня не драконить, поэтому почти всё время молчал.

Я же старался не думать о том, почему готов на стены кидаться. Просто сегодня утром я принял весьма непростое решение, и курьер поскакал к капитану Гольдбергу с приказом немедленно выдвигаться в Вену. Я не могу позволить какому-то австрийскому эрцгерцогу развестись с сестрой Российского императора. Просто не могу. И дело здесь вовсе не в потере лица, хотя это тоже играло не последнюю роль в подписании мною приговора мужу Александры.

Но приняв решение и отдав приказ, я чувствовал себя плохо, кажется даже на физическом уровне. Хотя с какой стороны не посмотри, а оставить Сашу вдовой будет гораздо проще и выгодней, чем чудовищный бракоразводный процесс, который может стоить мне и моей стране слишком дорого. Это не штамп в паспорте поставить, как в моё время, и даже там всё могло закончиться весьма плачевно. Сейчас же… Вон Англия Нельсона лишилась, и я сам спровоцировал его уход, поэтому не мог угодить в ту же ловушку.

Эрцгерцог был обречён с той самой минуты, когда позволил Александре уехать, предварительно ничего не сделав, чтобы защитить её от нападок своей семейки. Но почему так хреново на душе? Когда я отдавал подобный приказ о том же Питте, ничего похожего со мной не происходило. Может быть, дело в том, что ситуации несопоставимы? Не знаю, не могу ответить. При этом понимаю, что завтра уже всё пройдёт, и я буду ждать информацию от Голдберга, уже примерно понимая, как ею распорядиться.

Алексей Андреевич выглядел уставшим. Барклай не участвовал в подготовке к учениям. Он готовил для меня обширный доклад, проведя какие-то совсем незначительные изменения в вверенном ему полку, поглядывая на Аракчеева, не скрывая злорадства. Фактически, Алексей Андреевич был оставлен один на один с разработкой плана проведения учений, подготовкой, скепсисом со стороны Семёновского полка и полным неодобрением со стороны офицеров, в основном прибывших из Петербурга.

— Вы уже решили, где именно будете проводить показательный штурм? — спросил я Аракчеева, когда мы уже ехали по Москве, свернув к Немецкой слободе.

— Думаю, где-нибудь недалеко от Коломенского, — ответил он довольно нерешительно. — Предлагаю построить временный посёлок…

— Нет, — я покачал головой. — Подобные посёлки с полосами препятствий и специальными полигонами для стрельб мы начнём строить, но не как временные постройки, а как части выделенной под гарнизоны территории. Мне надоели эти непонятные мотания войск. Почему у нас только гвардия имеет нечто похожее на казармы?

— Вы у меня спрашиваете, ваше величество? — осторожно спросил Аракчеев.

— Так ведь именно вы, Алексей Андреевич, планируете армейскую реформу провести едва ли не в одиночку, или я в чём-то заблуждаюсь? — я покосился на него. — Так почему у нас так происходит?

— Дорого, — буркнул Аракчеев. — Семёновцы да Преображенцы вон, даже вместе с жёнами живут, потому что полки элитные, могут себе позволить отдельные слободы организовать. А остальным это не по карману.

— Как же меня бесит понятие «слобода», кто бы знал, — проговорил я вполголоса. — Нужно проводить земельную реформу и что-то решить с крепостным правом, а потом делать всеобщую воинскую повинность, ограничив срок службы каждого мужчины, допустим, пятью годами. За пять лет он отучится, и вернётся к своей сохе или на фабрику. А в случае войны проводить отдельный сбор этих обучившихся.

— Не понял, — Аракчеев помотал головой, а сопровождавшие меня сегодня Голубев и Розин подъехали поближе, чтобы слышать.

— А что здесь непонятного? — копившееся с утра раздражение стремилось найти выход, и я, как мог, сдерживался, чтобы не выплеснуть его на сопровождавших меня людей. — Формально срок службы будет составлять, допустим, двадцать пять лет. Но только пять лет из них солдат будет непосредственно служить, чтобы получить все необходимые навыки. Грамоту ту же плетьми вбить, ежели до этого почему-то не обучился. И через пять лет отправить домой. Однако в течение всех двадцати пяти лет все солдаты будут числиться за полками, в которых проходили обучение, и в случае войны каждого из них могут призвать обратно в полк.

— А могут и не призвать? — задумчиво спросил Аракчеев.

— А могут и не призвать, — подтвердил я. — Рекруты-то остаются, и добровольный набор тех, кто жизнь с армией хочет связать, никто пока отменять не будет. Таким образом, каждый полк будет состоять как бы из двух частей: постоянной — это те, кто сам пришёл служить, и постоянно меняющейся — как раз те, кто на обучении будет находиться.

— Дорого, — снова сказал Аракчеев, что-то прикидывая в уме.

— Не дороже, чем нам обходится сейчас всех содержать. А так солдаты будут знать, что служба — это не навсегда, и вполне могут семьями обзаводиться, — я задумался на секунду, потом продолжил: — Отсрочки можно давать, если много сыновей молодых в семье, чтобы не всех забирать в раз, а по очереди. Много чего можно сделать на самом деле в плане реформ, а не то, чем вы занимаетесь. Я даже не понимаю часто, что именно вы переделать предлагаете. Вот с артиллерией молодцы, хоть что-то уже начало вырисовываться, похожее на приличные войска.

— Если поочерёдно забирать, чтобы службу вот такую проходили, то пять лет — это много. Так самый младший состариться успеет, пока до него очередь дойдёт, — произнёс задумчиво Аракчеев.

— Так три года можно сделать, это непринципиально, — я едва глаза не закатил в ответ на его заявление. — Алексей Андреевич, вы главное начните уже действительно реформу готовить. Можете даже комитет создать, если душа требует. И уберите в конце концов расквартирование. Ну нечего солдатам и офицерам в одном доме со штатскими делать!

— Я подумаю, ваше величество, — и он умудрился, сидя на лошади, поклониться.

Я же смотрел на стоящую у въезда в Немецкую слободу карету, показавшуюся мне знакомой. Повернувшись к Боброву, махнул на неё рукой.

— Юра, вон там экипаж Ростопчина стоит?

— Да, ваше величество, это экипаж Фёдора Васильевича. А с другой стороны, вон там, — и он указал на карету, стоявшую напротив экипажа Московского градоначальника, — Архарова Николая Петровича.

Марс подо мной всхрапнул, и я потрепал его по шее, успокаивая. Ему не нравилось ходить шагом, он любил нестись вскачь так быстро, словно хотел обогнать ветер. Но по городу я ему не давал быстро бегать, и он частенько проявлял характер.

— Кто-нибудь знает, что они здесь делают? — задал я вопрос вполголоса, не надеясь, что мне на него ответят.

— Я знаю, — ко мне подъехал Розин. Покосившись на кареты, он вздохнул. — Мы с Красновым как раз в городской управе были, когда Николай Петрович с Фёдором Васильевичем договаривались встретиться здесь, чтобы побеседовать с главой общины господином Щольцем. У них возникли какие-то сложности с размещением полицейского участка в слободе…

— Стоп, — я поднял руку, останавливая сбивчивую речь Филиппа, одновременно натягивая поводья. Марс остановился и заржал, но мне было сейчас не до его недовольства. — Что значит, проблемы с размещением участка? С каких это пор распоряжения Московского генерал-губернатора оспариваются жителями Москвы?

— Ну так, с жителями слободы, и не только немецкой, такие вопросы постоянно обсуждаются, чтобы волнений избежать, — на этот раз ответил мне Аракчеев.

— Почему они всегда селятся рядом? — я потёр лоб. — Ну о какой ассимиляции с жителями страны, в которую они приехали, может идти речь, если все всегда живут диаспорами? Это нужно прекращать и немедленно.

— Так ведь указ вашей бабки Екатерины Великой о «черте оседлости» как раз призывает прибывших из других стран людей селиться рядом с соотечественниками, а евреям предписано вообще в определённых местах слободы устраивать, — почему-то очень тихо, прямо на грани слышимости, пояснил Лебедев.

— И двор кишит немцами, наверное, тоже из-за желания быть рядом с соотечественниками, — процедил я. — Архарова с Ростопчиным ко мне, живо! А вам, Алексей Андреевич, я поручаю провести учение с «захватом» Лефортовского дворца, благо он здесь неподалёку расположен. Жителей Немецкой слободы не предупреждать, посмотрим, как они в этой ситуации будут себя вести.

Я развернул Марса так быстро, что Бобров едва успел перестроить охрану, и понёсся в сторону Коломенского. От нашего отряда отделился Розин, отправившийся искать по моему приказу Архарова и Ростопчина. Настроение, и так бывшее отвратительным, упало ниже плинтуса. Больше всего мне хотелось разрушить всё до основания, и на пепелище попытаться сделать уже что-то новое. Но нельзя этого делать, нужно терпеть и постепенно тихой сапой гнуть свою линию. Зато я вполне смогу отыграться на господах офицерах, по своему скудоумию в очередной заговор ввязавшихся. Так что жди наступления мая, убери диаспоры и определись уже наконец окончательно, что делать с Кавказом.

Павел Северюгин стоял перед Загородским и не знал, что сказать в своё оправдание. Да, чёрт побери, он забыл про кормилицу, но у него есть оправдание: Павел не мог уйти от Александры, когда она умоляла его никуда не уходить и цеплялась за его руку.

Роды были сложные и длились так долго, что он потерял счёт времени, и вот сейчас оказывается, что малышку, и так родившуюся такой маленькой и хлипкой, нечем кормить.

— Хватит на меня орать, — тихо сказал Северюгин. — Я сейчас попробую найти кормилицу, хотя сомневаюсь, что мне удалось бы это сделать, даже, если бы я всё это время носился по Кракову. Вы же понимаете, что это не может быть просто женщина с улицы?

— Я всё это прекрасно понимаю, но и вы поймите, Павел Владимирович, ребёнок не может ждать, — Загородский ткнул его указательным пальцем в грудь. — К тому же именно вы настаиваете на почти немедленном отъезде…

— Если мы просидим здесь дольше двух недель, то может вообще никуда не уехать, — огрызнулся Павел. — Скоро наступит весна и дороги превратятся в непроходимое месиво.

— Две недели — это слишком мало, чтобы девочка как следует окрепла, — запротестовал Дейч, внимательно следивший за их разговором, который ради него и Боделока вёлся на французском языке. — Если с её высочеством за это время всё станет ясно, то её дитя…

— Мы не можем оставаться здесь дольше, — с нажимом сказал Северюгин, оборвав знаменитого акушера буквально на середине слова. — Я попробую найти кормилицу, а вы сделайте всё, чтобы их высочества были готовы через две недели выезжать.

Он хотел уже было выйти, но тут крик малышки, преследующий их в последние полчаса, стих. Мужчины напряглись, а потом бросились к комнатам эрцгерцогини, обгоняя друг друга. Боделок оказался у двери первым. Он столкнулся там со спешившим к комнате Талейраном, которого тоже испугало внезапное молчание. Рванув дверь на себя, Боделок ввалился в комнату и так и замер на пороге, не давая не только пройти остальным, но и загораживая собой всю видимость.

— Ваше высочество! — наконец воскликнул он, обращаясь к Александре. — Что вы делаете?

Александра прислушивалась к тому, о чём говорят в коридоре мужчины, но не могла разобрать ни слова. Её дочь родилась такой слабенькой, что верная Марфа уже полчаса плакала над малюткой не переставая, в промежутках между всхлипываниями причитая, что девочку нужно окрестить как можно скорее. Только где в Кракове найти православного священника-то?

Голоса за дверью стали громче, но юная эрцгерцогиня смогла только различить, что Северюгин не смог найти кормилицу, и его за это отчитывал Загородский. С другой стороны, а где Павел мог найти кормилицу? Он же всё это время с ней рядом сидел, стоически терпя, когда она вонзала ногти в его руку, когда боль становилась совсем невыносимой. Хоть Боделок, да и Дейч сказали, что всё прошло даже лучше, чем они думали, Александра им не верила. Она вообще не верила, что для неё что-то закончится хорошо.

Снова заплакала малышка. Она в последние минуты постоянно плакала, и даже Марфа никак не могла её успокоить.

— Что с ней? — тихо спросила Александра, приподнимаясь на локтях. Все врачи, опекавшие её, запретили пока подниматься, велев даже естественные нужды справлять в постели. Она была слишком слаба, чтобы спорить, да и не чувствовала в себе силы, чтобы подниматься.

— Так голодна её высочество, — вздохнула Марфа. — Долго мы кормилицу-то ждать будем? Может быть, коровье молочко дать?

— Нет, — Александра села на кровати, подложив себе под спину пару подушек. Её грудь болела, туго перевязанная бинтами, чтобы молоко перестало выделяться. Знатные дамы не кормят своих детей сами, вот только был ли у неё сейчас выбор? Решительно взяв со столика ножницы, Александра сняла бинты и провела рукой по нывшей груди. — Дай мне дочь, я сама её выкормлю.

— Что? — Марфа уставилась на неё так, словно призрака увидела. — Но как же так, ваше высочество, разве можно самой-то?

— Марфа, дай мне дочь, — тоном, не терпящим возражений, повторила Александра и нетерпеливо протянула руки. — Она хочет есть, а Боделок вскользь упомянул, что коровье молоко не слишком полезно таким маленьким детям. Я правда не поняла, что он имел в виду, но рисковать не буду.

— Но, ваше высочество, Александра Павловна, мы же не сможем остановить молоко, когда кормилица найдётся, — продолжала причитать Марфа. — Грудь разбухнет, и жар начнётся…

— Дай мне дочь, живо! — прикрикнула на служанку Александра.

Та протянула ей вопящий маленький свёрток, и эрцгерцогиня подивилась, насколько этот свёрток был лёгким. Её снова захлестнула паника, но девочка хотела есть, поэтому она отбросила посторонние мысли, поднеся дитя к груди. Она видела, как кормилицы кормят её младших братьев и сестёр, к счастью, у её матери было достаточно детей, чтобы Александра хоть немного представляла себе, что ей нужно делать.

Ребёнок обхватил губами сосок и затих, а комната погрузилась в такую непривычную тишину, что Марфа даже перекрестилась.

Но, как оказалось, наступившая тишина встревожила не только набожную служанку. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге застыл Боделок, с изумлением глядя на эрцгерцогиню.

— Ваше высочество, что вы делаете? — воскликнул акушер и сделал шаг в комнату, потому что его туда втолкнули.

Вслед за Боделоком в спальню Александры Павловны ввалился Северюгин, а после Загородский и Дейч. Последним зашёл Талейран, стараясь сохранять достоинство. Александра качнула головой, и её длинные волосы закрыли её обнажённую грудь и ребёнка от нескромных взглядов.

— Я кормлю свою дочь, — холодно ответила она. — И попрошу всех выйти из моей спальни, господа, вы нарушаете своим присутствием все существующие правила приличия.

— Ваше высочество, но это вы… — начал что-то говорить Талейран, но эрцгерцогиня одним взглядом предложила ему убраться.

— Павел Владимирович, задержитесь, — попросила Александра, когда все остальные вышли из комнаты. Дверь осталась открыта, и Александра не сомневалась, что их сейчас очень старательно подслушивают. Усмехнувшись, она заговорила по-русски. — Когда мы уезжаем?

— Наши прославленные доктора дали вам две недели, чтобы поправиться и выдержать дорогу, ваше высочество, — тихо ответил Северюгин, также по-русски, вслушиваясь в родную речь, и с удивлением услышав, что говорит Александра Павловна с лёгким акцентом. Ну что же, при дворе её брата ей придётся усовершенствовать свой русский. Сам император тоже, поговаривают, с акцентом говорил, но ничего, сейчас уже избавился от него, как и подобает Российскому императору.

— Я хочу выехать как можно скорее, — прервала его размышления Александра. — Я хочу побыстрее оказаться в местах, где можно крестить Анну.

— Вы решили назвать дочь Анной? — улыбнулся Северюгин, старательно отводя взгляд от эрцгерцогини.

— Да, мне почему-то так захотелось, и понравилась мысль, что я могу наконец-то сама принять важные для меня решения, например, дать имя дочери, не смотря на чужое мнение, — ответила она и протянула уснувшего ребёнка Марфе.

— Вам нужно молоко, оставшееся, из груди убрать, ваше высочество, чтобы не распухла она и не загноилась, — вздохнула служанка. — Я покажу, как это делается, — и она бросила недовольный взгляд на Северюгина.

Павел слегка покраснел, поклонился и вышел из спальни Александры Павловны, прикрыв дверь. В коридоре его встретил Талейран с кислой миной на лице.

— Что вам сказала её высочество? — спросил он довольно резко.

— Она хочет выезжать как можно быстрее, — ответил ровно Северюгин, глядя на всесильного министра. — Вы очень помогли её высочеству, и она ценит это, но, господин Талейран, вы можете отправляться обратно в Париж.

— С вашего позволения, я буду сопровождать её высочество до Москвы, — немного подумав, ответил Талейран. — Чтобы подставить ей дружеское плечо при такой потребности. Мне нужно вернуть Бодевика в Париж, и я не уверен, что его величество Александр не найдёт слов, чтобы уговорить его остаться. А его величество Наполеон мне этого никогда не простит.

— Конечно, я так и предположил, — Северюгин сладко улыбнулся, раскланялся со старым лисом и быстро направился в свою комнату. Необходимость искать кормилицу отпала сама собой, значит, нужно готовиться к отъезду. И прежде всего послать курьера с письмом Строганову. Нужно доложить, что Александра Павловна разрешилась от бремени и что приедут они в Москву не одни, а в очень интересной компании.

— Ну вот мы и в Тифлисе, — воскликнул Толстой, выглядывая в окно. — Посмотрите, Андрей Васильевич, какая живописная дикость!

Глинский метнул на него быстрый взгляд и принялся рассматривать места, мимо которых они проезжали. Он не мог понять, что чувствует, глядя на открывшиеся перед ним виды. Всё здесь было слишком чужеродным, слишком не похожим на Петербург.

Глядя на хаотическое нагромождение построек на склонах гор, Глинский прислушался к ощущениям, вызываемым у него открывшейся картиной. После стройных проспектов Петербурга этот беспорядок казался живописным, но слишком непривычным. Древняя крепость Нарикала возвышалась невдалеке, словно огромный каменный орёл, вцепившийся когтями в скалистый склон Сололакского хребта. Древние башни, почерневшие от времени, взирали на долину тысячелетними глазами, помня и персов, и арабов, и турок. Под их сенью теснились кварталы, спускавшиеся к реке террасами, образуя у подножья подобие огромного муравейника, где кипела непонятная жизнь.

Они въехали в Авлабар — армянский квартал, где над узкими улочками нависали резные балконы, а по узким улочкам сновало много людей в странных нарядах. Здесь пахло пряностями и свежеиспеченным лавашем, а золотые купола церкви Сурб Геворг сияли в лучах закатного солнца.

— Как непривычно, — поёжился Глинский.

— Ну, не переживайте, Андрей Васильевич, нам здесь не жить, а как вернёмся в Петербург, будет о чём рассказать в салонах. Дамы обожают рассказы о таких вот диковинных местах, — Толстой улыбнулся, глядя, не отрываясь, в окно. Он видел здесь не только экзотику с восточным колоритом, но и что-то ещё, о чём пока не сообщил своему спутнику.

Карета спустилась к Куре и въехала на кажущийся таким непрочным мост. Глинский от неожиданности вцепился в ручку, стараясь унять пустившееся вскачь сердце: ему на мгновение показалось, что мост сломался, и карета рухнула вниз, прямо в бурные воды горной реки.

— Надо бы мост здесь каменный заложить, — пробормотал Глинский, покачав головой. — Неужели Константин Павлович не видит, в каком катастрофическом положении находится этот так называемый мост?

— Константин Павлович славится своей непредсказуемостью и любовью к совершенно странным вещам, — задумчиво ответил Толстой. — Но мост действительно ужасен.

— Куда мы едем, Пётр Алексеевич? — спросил Глинский, снова поворачиваясь к окну.

— Сначала нанесём визит моему хорошему другу, лорду Уикему. Собственно, это он меня пригласил посетить этот удивительный город, — после секундного замешательства ответил Толстой и пристально посмотрел Глинскому в глаза. — Андрей Васильевич, что вы думаете о том, чтобы нанести вместе с нами визит её величеству Мариам Георгиевне?

— Разве это уместно? — Глинский нахмурился. — Я бы ещё понял, если бы мы направились прямиком к его высочеству Константину Павловичу, но бывшая царица? — он подчеркнул слово «бывшая», когда задавал вопрос.

— Разумеется, уместно, разве это плохо — нанести визит вежливости и выразить сочувствие женщине, хоть и бывшей, но царице? — Толстой снова улыбнулся. — Не вижу здесь ничего зазорного. Тем более что лорд Уикем запланировал этот визит ещё в то время, когда мы только подъехали к Дарьяльскому ущелью.

Глинский сдержанно кивнул, соглашаясь с доводами, и снова начал смотреть в окно. Вообще, на протяжении всего пути Андрей пытался сдерживаться, чтобы ничем себя не выдать, хотя чаще всего ему хотелось схватить Толстого за грудки и трясти до тех пор, пока тот не расскажет всё до последнего слова. Но работа на Службу Безопасности приучила его, прежде всего, к терпению, и он старался не подвести доверие, оказанное ему Макаровым.

То, что здесь, на Кавказе, замышляется крупный заговор с участием англичан, Глинский уже понял по дороге сюда, но детали Толстой не раскрывал. Андрей думал, что дело в Великом князе Константине, что его хотят привлечь в качестве лидера заговора против брата, пообещав корону. Собственно, так и Макаров думал, и Овчинников — заместитель Александра Семёновича, о чём и говорил Глинскому, давая тому последние наставления перед поездкой. Но дело оказалось гораздо сложнее и непредсказуемее, чем они предполагали, и теперь нужно было проявить максимум терпения, чтобы всё выяснить до конца, потому что Глинский уже сомневался в том, что Толстой тоже владеет всей информацией.

Узкие кривые улочки Кала — одного из старейших кварталов Тифлиса, по которым ехала карета, перетекли в довольно широкую дорогу, уходящую вверх к виднеющемуся царскому дворцу, над которым развевался флаг Российской империи. Не доезжая до дворца, карета свернула и остановилась перед роскошным домом, явно принадлежащим одному из князей.

— Полагаю, мы на месте, — Толстой выглянул в окно, после чего посмотрел на Глинского. — А вот и Чарльз встречает нас.

Дверь кареты открылась, и Глинский увидел встречающего их англичанина.

— Прошу, мой друг, — лорд Уикем широко улыбнулся и шагнул вперёд. — Наши планы слегка поменялись, — добавил он тихо, покосившись на вышедшего из кареты вслед за Толстым Глинского. — Сначала мы пообедаем, вы немного отдохнёте после долгой дороги, а потом мы посетим прежде всего прекрасный дворец «Сачино», чтобы засвидетельствовать своё почтение вдовствующей царице Дареджан. А уже после навестим царицу Мариам.

Глинский вздрогнул, услышав, что сказал Уикем. Прежде чем поехать сюда, Андрей подготовился, во всяком случае, он прекрасно знал, что эти две царицы ненавидят друг друга. Они не смогли найти общий язык даже на почве неприязни к Российской империи. Зачем англичанину встречаться с обеими? Чего они хотят добиться? Чтобы заполыхал Кавказ? Но какая в этом случае роль отводится Великому князю Константину? От этих вопросов у Глинского разболелась голова, но он посмотрел на Уикема и твёрдо ответил, когда тот спросил, поедет ли он с ними или предпочтёт отдыхать:

— Конечно, поеду. Ещё в Петербурге мне посоветовали посмотреть на прекрасные виды дворца «Сачино», и я не упущу возможности поздороваться с вдовствующей царицей.

Скворцов поднял взгляд на открывшуюся дверь и встал, приветствуя посетительницу.

— Дарья Ивановна, — обратился он немного удивлённо к подошедшей женщине, — вам назначено? Почему-то я пропустил ваше имя на аудиенцию к его величеству. — Он начал лихорадочно перебирать лежащие на столе бумаги, соображая, как мог так опростоволоситься. Дарья никогда не приходила в приёмную просто так, только в назначенное время, и Илья не мог представить себе, что сейчас что-то изменилось.

— Его величество не назначал мне аудиенцию, — покачала головой Дарья и положила руку на запястье Скворцова, призывая его прекратить возиться с бумагами и посмотреть на неё. — Я пришла, чтобы попрощаться с вами, Илья Афанасьевич.

— Что? — недоумение в его взгляде усилилось, когда он поднял глаза на Дарью. — Почему вы должны со мной прощаться?

Они практически не встречались наедине с того злосчастного Новогоднего бала, когда он дрался из-за неё на дуэли. Но виделись они достаточно часто, чтобы Илья понял для себя одну немаловажную вещь — эта женщина ему небезразлична. И вот теперь она пришла с ним проститься. По правде говоря, Скворцов видел этому только одно разумное объяснение, и он не преминул его озвучить:

— Вы выходите замуж, Дарья Ивановна?

— Что? — вот теперь пришла её пора удивляться. — Нет, с чего вы это взяли? Просто её величество презентовала мне дом в качестве награды за мои труды. Этот совершенно прелестный дом, и в последнее время я там пропадала, чтобы всё обустроить по своему вкусу. Нужно было ещё прислугу нанять вместо этой глупой мерзавки, — она сердито нахмурилась и покачала головой. Простить Марфу она так и не смогла, и даже ни разу не пришла навестить её, пока та сидела в тюрьме Службы Безопасности.

— Вот как, — Илья улыбнулся. — Я рад за вас. Так вы просто уезжаете из дворца, я правильно понял?

— Ну конечно, — Дарья всплеснула руками. — Хватит уже пользоваться гостеприимством их величеств, пора и честь знать.

— А у вас карета есть, чтобы сегодня куда-то ехать? — спросил Илья, и она снова нахмурилась, а потом медленно покачала головой. — Я так и думал. Если вы немного подождёте, то я вас увезу. Могу предложить вам кофе, или чай, — и он махнул на кресла для посетителей, между которыми стоял маленький столик. — Должен же я узнать, где вы живёте, чтобы начать надоедать вам визитами.

— Да, я с радостью приму вашу помощь, и, Илья Афанасьевич, уже довольно поздно, а если мы задержимся здесь ещё немного, то время к ужину подойдёт… — она замолчала, а потом решительно сжала кулачки и добавила: — Вы можете поужинать у меня. Моя новая кухарка обещала приготовить что-то очень вкусное.

Он не ответил, только довольно долго смотрел на неё, а потом медленно кивнул и направился к двери, чтобы отдать распоряжение о чае. А ещё он надеялся, что она попросит его отпустить карету и не морозить кучера понапрасну, потому что он сегодня в Коломенское не вернётся.

— Что вы скажете, Александр Семёнович? — обратился я к Макарову, после того, как они со Строгановым раскланялись и заняли свои места напротив меня. — Удалось что-нибудь выяснить у тех дураков, которые в парке хотели меня Скворцова лишить?

— Отпираются, сволочи, — поморщился Макаров. — Но я на них сильно не давлю, как вы и приказывали. Более того, сегодня утром их отпустили, и они явились в свой полк. Поговаривают, что явились как настоящие герои: грудь колесом, только что хвосты не распушили, петухи неощипанные. Всем сослуживцам сейчас рассказывают, что службу мою бояться нечего, что совсем беззубые мы, как те щенки.

— Ну, это же хорошо, зато именно эти господа перестанут вас воспринимать всерьёз и в итоге наделают много ошибок, — ответил ему внимательно слушавший Строганов. — Чего они хотели своей безобразной выходкой добиться, я так и не понял.

— Так его величество уже сказал, — Макаров посмотрел на него, не скрывая возмущения. — Хотели лишить Скворцова, чтобы Александр Павлович снова приблизил к себе Сперанского.

— А что не так со Сперанским? — удивлённо приподнял брови Строганов.

— Всё с ним в порядке, — сказал я, саркастически улыбаясь. — Но господа заговорщики уверены в том, что Михаил Михайлович находится сейчас в самой большой опале из существующих. И в Петербург отправлен с глаз долой не делом заниматься, а груши околачивать. Что-то ещё по этим господам имеется?

— Князь Барятинский прислал прошение на имя Аракчеева с просьбой почти всех прибывших офицеров определить в полк, командиром которого он назначен на предстоящих учениях, — ответил Макаров. — Алексей Андреевич пока в раздумьях, он-то не в курсе, что все офицеры из списка присутствуют в списке членов офицерского кружка, переданном мне Глинским.

— А вы откуда это знаете, Александр Семёнович? — снова задал вопрос Строганов, посмотрев на него с подозрением. Правильно, Паша, нечего расслабляться, лучше узнай, кто в твоём ведомстве стучит Макарову. Ни за что не поверю, что нет у тебя такого вот дятла.

— Так, Алексей Андреевич за советом подошёл к Ростопчину Фёдору Васильевичу, а рядом я как раз стоял, наслаждаясь чтением стихов княгиней Черкасской у неё в салоне. Вот он и начал с нами обоими советоваться. За что получил порицание от хозяйки, между прочим, — ответил Макаров, вытащив из своей папки лист. — Вот, кстати, этот список.

Я взял лист, пробежался по нему взглядом и отложил в сторону. Незачем именно сейчас голову забивать всеми этими именами. Вместо этого я встал и подошёл к окну. Наступающая весна уже начала чувствоваться, и на ярком солнце снег на крышах начал таять, образуя сосульки.

— Надо отдать распоряжение Ростопчину, чтобы обязал жителей сбить с высоких домов сосульки, а то упадёт одна такая кому-нибудь на голову и поминай как звали. Да штраф за неисполнение сразу ввести, — задумчиво проговорил я, глядя, как Николай с Сашей Раевским играют в снежки, а Новиков старается сделать их забаву не слишком травмаопасной. — И если у Фёдора Васильевича всё получится, то распространить в других городах. Дома в два этажа и выше очень редко принадлежат бедным людям, так что на штрафах можно не мелочиться.

— Интересная идея, — через небольшую паузу заметил Макаров. — Но что мне посоветовать Алексею Андреевичу?

— Да пускай уважит просьбу князя, так пекущегося о своих приятелях, — я снова повернулся к своим собеседникам. — И нам будет проще, не надо будет этих, хм, господ офицеров вылавливать по разным полкам. Паша, есть новости от Северюгина?

— Они с её высочеством застряли в Кракове. А ещё с ними находится постоянно Талейран, и Северюгин думает, что он захочет сопровождать её высочество до Москвы. Разумеется, для того чтобы составить дружескую компанию и убедиться, что у её высочества всё хорошо.

— Ну, разумеется, как же иначе, — я усмехнулся. — Что с Англией? Есть сведения, кого назначили премьер-министром?

— Да, я, собственно, с этого хотел начать сегодняшний доклад, но Александр Семёнович меня немного опередил, — ответил Строганов, напрочь проигнорировав тот факт, что я первый задал Макарову вопрос. — Возглавит правительство Уильям Кавендиш-Бентинк, 3-й герцог Портлендский. Тот самый, который уже возглавлял его во время войны с американскими колониями.

— Вот как, — я подошёл к столу и задумчиво покрутил список заговорщиков. — Принц-регент готовится к войне? Зачем ему в противном случае допускать до власти своего вечного противника?

— У меня пока нет необходимой информации. Я знаю только, что его высочество принц-регент отправил в Тифлис лорда Уикема с непонятной целью, — развёл руками Строганов.

— Цель-то как раз понятна, Константин, — я снова крутанул список. — Моя проблема заключается в том, что у меня слишком много братьев, то есть, меня легко можно заменить. Да и сёстры могут на роль императриц сгодиться. Подложить свинью лорду Уикему и отозвать Константина в Москву? — спросил я вслух, но не ждал ответа. Вряд ли Макаров со Строгановым могли что-то хорошее мне посоветовать. Эту мысль необходимо было всем нам тщательно обдумать и взвесить все за и против.

— Думаю, Глинский должен в скором времени прислать послание, — осторожно сказал Макаров. — По моим расчётам, они с Толстым уже должны были доехать до Тифлиса. Думаю, Андрей упомянет лорда Уикема и тогда уже на основании достоверной информации вы и примете решение, ваше величество.

— Я так и сделаю, — ответил я, оставляя в покое бумажку и садясь в кресло. Всё-таки англичане верны себе: времена меняются, а их методы и средства — нет.

— Лорд Хауксбери сохранил за собой пост министра внутренних дел, — добавил Строганов. — Он сумел установить связь между отравленным Питтом и неким Шульмейстером…

— А не этот ли Шульмейстер является агентом Наполеона, весьма ловко проворачивающий свои делишки по всей Европе? — встрепенулся Макаров.

— Являлся агентом, Александр Семёнович, — поправил его Строганов. — Его не так давно убили в Вене. Закололи грабители прямо посреди улицы, представляете?

— Какой кошмар, — протянул я. — И это в благополучной Вене на улицах творится такая дикость? Хорошо, что Александра приняла решение покинуть эту варварскую страну, — добавил я, не скрывая ерничества. Чем этот Шульмейстер был знаменит?

— В основном подкупами. У него получалось весьма виртуозно подкупать нужных Наполеону людей, включая высших офицеров в армиях противников корсиканца, — ответил Макаров с явным удовольствием. — Получается, что именно он сумел подкупить повара, отравившего Питта. Но так нелепо погибнуть, — он покачал головой. — Вот что значит судьба.

— А почему мы этим не занимаемся, Александр Семёнович? Я имею в виду подкуп нужных нам лиц? — спросил я, разглядывая Макарова. — Уже абсолютно все вокруг нас сумели доказать, что продаются все. Даже такие кажущиеся принципиальными люди, как Пален. Нужно будет выделить в вашем финансировании специальный фонд для неких милых подарков нашим будущим лучшим друзьям. И не говорите мне, что мы этого не делали, потому что у нас своего Шульмейстера нет. Ни за что не поверю, что земля русская оскудела на различные таланты, даже такие сомнительные. Кстати, зачем французы всё-таки отравили Питта? — спросил я на этот раз у Строганова.

— Англичане не хотели отдавать Мальту, Франции, хотя по договору обязаны были это сделать, — ответил Павел, практически не задумываясь.

— А вот сейчас герцог Портлендский им её отдаст, так что ли? — я скептически хмыкнул. — Нет, Паша, здесь что-то другое. Знать бы ещё что именно. Кстати, англичане как-то связаны с Барятинским, или это всё-таки два разных заговора?

— По всему выходит, что два, — Макаров захлопнул папку. — Наши придурки сами решились в заговорщиков поиграться.

— И я даже не знаю, хорошо это или плохо, — покачав головой, я поднялся из кресла. — Пожалуй, хватит на сегодня.

Макаров со Строгановым намёк поняли и быстро вымелись из кабинета. Я же ещё раз посмотрел на список. Идиоты! И что мне с ними делать? Ладно, дождёмся их действий, чтобы точно знать, что же они замышляют, а там уж суд вынесет решение. Но одно я знаю точно, больше никаких поблажек никому не будет. Хватит, поиграли в либерализм и будет.

С этими мыслями я вышел из кабинета. Обещал Лизе сегодняшний вечер провести с ней целиком и полностью, и намерен был сдержать своё обещание.

Карета въехала на большое подворье и остановилась. К ней подбежал молодой офицер, придерживающий на бегу саблю, и открыл дверь.

— Ваше высочество, добро пожаловать домой, — проговорил он скороговоркой, протягивая руку, чтобы помочь Александре выйти.

— Кто вы? — устало спросила Александра Павловна, принимая тем не менее его помощь.

— Филипп Розин, адъютант его величества Александра Павловича, к вашим услугам, ваше высочество, — представился офицер, бросив быстрый взгляд на карету, откуда выскочил Северюгин. Они были шапочно знакомы, поэтому обменялись приветственными кивками, решив, что пока этого достаточно.

Из кареты раздался плач ребёнка и причитания какой-то женщины. Северюгин тут же сунулся обратно, а когда выпрямился, то Розин заметил на его руках свёрток с младенцем.

— Всё в порядке, ваше высочество, я её понесу, — ответил Северюгин совершенно спокойным тоном в ответ на вопросительный взгляд Александры.

Он сделал шаг к входу во дворец, но тут массивные двери распахнулись, и на крыльцо вышел Александр. Император был не один. Его сопровождал ещё один офицер, в котором Александра узнала Николая Раевского, а также Павел Строганов. Строганов сбежал с крыльца и направился приветствовать вышедшего из второй кареты Талейрана, а император сделал шаг в направлении сестры и остановился, рассматривая эрцгерцогиню так, словно видел её впервые.

— Здравствуй, Саша, — наконец сказал он и раскрыл объятья.

Александра всхлипнула, бросилась к брату и, прижавшись к его груди, зарыдала. Она ни разу не плакала с того жуткого вечера в Вене, когда приняла решение уехать, просто запрещала себе поддаваться слабости, но сейчас уже не могла сдержаться. Александра цеплялась за жёсткую шинель, словно стоило ей расцепить сведённые судорогой пальцы, и он исчезнет, и она снова очнётся в полутёмной карете, каждое мгновение боясь за свою дочь и за себя.

— Ну-ну, будет тебе, — Александр легонько похлопал её по спине. — Иди уже, нечего на улице стоять. Хоть и март на дворе, а холодно. Отдыхайте, я позже к тебе загляну, — в этот момент из кареты выбралась Марфа. Она испуганно ойкнула, глядя на императора и неуклюже поклонилась. — Это кормилица?

— Нет, у меня… — Александра подняла на него покрасневшие глаза. — Это всё очень сложно, Саша. Господин Северюгин может меня сопровождать?

— Разумеется, но как только вы расположитесь в своих покоях, я жду Павла Владимировича на доклад, — Александр говорил, глядя на Северюгина поверх головы сестры.

Павел, внимательно слушавший его, наклонил голову, показывая, что понял, и первым шагнул к двери, чтобы зайти уже с ребёнком во дворец. Следом за ним посеменила Марфа, подчиняясь приказу своей госпожи. Александра зашла последней, опершись на руку подскочившего Розина, как только нашла в себе силы отцепиться от шинели брата.

Прежде чем дверь за ней закрылась, она услышала, как император обратился к подошедшему Талейрану.

— Господин Талейран, я рад приветствовать вас в Москве. Жаль, конечно, что наша встреча произошла при таких странных обстоятельствах… — больше эрцгерцогиня не расслышала, потому что дверь за ней закрылась, отрезая от звуков, оставшихся снаружи.

В холле её ждала кутавшаяся в шаль Елизавета в окружении трёх фрейлин, а когда Александра подошла к ней, императрица улыбнулась и протянула руки, чтобы обнять.

— Я так рада, что с вами и вашей дочерью всё в порядке, — сказала Елизавета, отпуская Александру. — Прошу меня извинить за этот порыв, но я в последнее время стала такой сентиментальной.

— Ничего, — Александра слабо улыбнулась. — Куда мне идти? Я так понимаю, нам не мою старую комнату выделили?

— Нет, разумеется. Идёмте, Саша, я вам всё покажу, — и Елизавета направилась впереди, довольно легко для своего положения, которое было уже невозможно скрыть.

Александре очень хотелось принять ванну и переодеться уже в домашнее платье. Дорога измучила её гораздо больше, чем она изначально предполагала. Она никак не могла забыть, как сильно боялась за дочь всё это время. Но сопровождающие её медики в один голос утверждали, что развитие ребёнка происходит на редкость благополучно, несмотря на довольно тяжёлое рождение.

Несмотря на это, Анну крестили в первой же попавшейся православной церкви. Поп впал в ступор, когда понял, кого именно ему нужно крестить, но потом собрался и провёл церемонию. Крёстным отцом стал Северюгин, а крёстной матерью — жена крестившего Анну попа. Больше просто было некому.

Но вот они приехали, и всё теперь будет хорошо. Во всяком случае, Александра на это очень сильно надеялась.

Долго наслаждаться ванной ей не позволил плач Анны, с которой осталась Елизавета со своими фрейлинами. Почему-то о няньках Александр не позаботился, наверняка думал, что она привезёт всех необходимых людей с собой. Ему, видимо, даже в голову не могло прийти, что она уехала из Вены действительно практически в чём была.

Анна заплакала, когда Александра уже облачилась в платье со шнуровкой на груди. Она купила его специально, чтобы можно было без проблем кормить ребёнка даже во время поездки. В карете всегда было тепло, Северюгин очень тщательно за этим следил, и Саша плохо представляла, как бы она справилась без Павла, тщательно гоня от себя совсем уж неуместные мысли.

— Она плачет, и я не знаю, что делать, — расстроенно произнесла Елизавета, когда Александра выбежала из-за перегородки, где принимала ванну.

— Анна голодна, — вздохнула Саша, поняв, что сейчас все узнают её пикантную тайну.

— Вы сами её кормите? — Елизавета с таким удивлением смотрела на золовку, что эрцгерцогиня слегка покраснела, а за её спиной начали шушукаться фрейлины.

— У меня не было выбора, — сквозь зубы процедила Саша, прикладывая дочь к груди. — Ваше величество, может быть, мы оставим официоз и будем общаться как раньше, как и принято между сёстрами? — и она посмотрела на Елизавету с вызовом, на что та только улыбнулась.

— Я с радостью буду это делать, Саша, — и она перевела затуманенный взгляд на ребёнка, смешно причмокивающего, неосознанно приложив руки к животу.

Дверь открылась совершенно бесшумно, и находящиеся в комнате женщины услышали, что кто-то вошёл, только когда посетитель заговорил:

— В этом есть что-то невероятно притягательное: мать, выкармливающая своё дитя — это самое волнующее, что может увидеть мужчина, — задумчиво проговорил Александр, подходя к Елизавете.

Эрцгерцогиня ойкнула и попыталась прикрыть грудь, но император остановил её, демонстративно прикрыв глаза ладонью.

— Саша, я… — пролепетала Александра, испуганно глядя на брата.

— Не нужно смотреть на меня глазами загнанной лани, Саша, — тихо сказал император. — В том, что ты сама кормишь свою дочь, нет ничего постыдного. Иначе пресвятую деву не изображали бы в таком качестве, и мы все на протяжении веков не восхищались бы этим образом. По-моему, ребёнку даже полезно, что его кормит мать, с которой он столько времени был неразрывно связан, а не какая-то посторонняя женщина. Из каждого правила, конечно, всегда есть исключение, но мне так кажется.

— Ты пришёл поговорить с Александрой, Саша? — тихо спросила Лиза, беря его за руку и отводя в сторону, чтобы он перестал смущать сестру.

— И это тоже, но больше всё-таки, чтобы предупредить. Я опоздаю на ужин, дела, — он развёл руками. — Начинай ужинать без меня, я присоединюсь позже.

— В таком случае я поужинаю здесь. Нам с Александрой тоже есть, что обсудить и посплетничать, — улыбнулась Елизавета.

— Не буду вам мешать. Дамы, — он учтиво поклонился и вышел из комнаты, а фрейлины начали шушукаться ещё интенсивнее, действуя Александре на нервы. Ну ничего, главное, что она дома и в безопасности. И теперь Саша действительно может её защитить.

Михаил Михайлович Сперанский вошёл в салон графини Щедриной и огляделся по сторонам. Он редко посещал подобные мероприятия и часто терялся, не зная, что нужно делать и как себя вести, чтобы не выставить себя на посмешище.

Михаил недавно прибыл в Москву, и теперь они с Александром Павловичем каждый день обсуждали будущую судебную реформу и открытие лицея. Император, кстати, одобрил его идею проводить экзамены среди чиновников на соответствие получаемым званиям и даже приказал написать соответствующее распоряжение. Так что днём Михаил был занят, а вот по вечерам внезапно осознал, что ему нечем себя занять.

Хоть он и продолжал числиться у Александра Павловича секретарём, но фактически от выполнения этих обязанностей был отстранён. И чем прикажете заниматься такой деятельной натуре, какой был Сперанский? Состав будущего комитета по судебной реформе был согласован, и уже на следующей неделе они приступят к заседаниям, а больше делать было пока нечего. И вот тогда-то Михаил начал принимать приглашения на вечера, устраиваемые скучающими аристократками. Что-то же многие в них находили, вот и Сперанский решил немного поэкспериментировать, если можно было так выразиться.

— Господин Сперанский, как чудесно вас здесь видеть, — к нему подошла графиня Щедрина и протянула руки.

— Вы чудесно выглядите, Татьяна Павловна, — он обозначил поцелуй на пальчиках и немного отступил назад, чтобы ещё раз окинуть пристальным взглядом явно польщённую женщину.

— В Москве стало просто невыносимо скучно, Михаил Михайлович, — пожаловалась ему графиня, надув губки. — Половина двора судорожно пытается доказать свою полезность, чтобы остаться при должностях, а вторая половина разъехалась в спешном порядке по поместьям, встречать ревизоров, — прощебетала она по-французски с явным удовольствием. Императора сегодня не ожидалось, его адъютантов тоже. Все они, по слухам, были заняты, поэтому вполне можно было позволить себе расслабиться и поговорить на том языке, на котором хотелось.

— Я только недавно прибыл из столицы и не знал, что сокращение двора уже началось, — Сперанский невольно нахмурился. В беседах с ним Александр Павлович не поднимал подобные темы, а спросить у кого-то ещё Михаил не догадался.

— Да, и постепенно набирает обороты. Удручающее зрелище, — покачала головой графиня, после чего наклонилась к нему и заговорщицки прошептала: — Сегодня все обсуждают единственную новость — это возвращение Александры Павловны. Говорят, что она сбежала от мужа с любовником, и что этот любовник — сам Талейран.

— Что? — Сперанский заморгал, пытаясь сообразить, как в головах у сплетников сегодняшний приезд её высочества мог сложиться в подобную картину.

— Да, а вы что, не знали? А ещё её сопровождает молодой Северюгин… Это правда, что они с Талейраном дрались на дуэли?

— Господи, откуда вы это взяли? — простонал Михаил. — Павел Северюгин выполнял приказ его величества сопровождать её высочество. А Талейран присоединился к ним уже в пути.

— Ой, Михаил Михайлович, ещё скажите, что её высочество не уподобилась крестьянке и не выкармливает сама своё дитя, — графиня брезгливо сморщила носик. — Какое плебейство… О, Николай Александрович, как я рада, что вы нашли время меня навестить, — и она бросилась к очередному гостю, а Сперанский прислонился спиной к стене и пробормотал:

— Об этом нужно обязательно сообщить его величеству, он умеет филигранно осаживать сплетников. Главное, чтобы эта грязь до её высочества не дошла.

— Михаил Михайлович, вот уж не думал, что смогу встретить вас вот так в салоне. Вы же давно снискали себе славу этакого затворника, — Сперанский повернулся к подошедшему к нему Барятинскому и натянуто улыбнулся.

— Неужели Алексей Андреевич отпустил офицеров, чтобы те могли немного отдохнуть в приятном обществе? — протянул Михаил, разглядывая Барятинского, выглядевшего более раздражённым, чем обычно.

— Граф Аракчеев совсем с ума сошёл с этими манёврами, — проворчал Барятинский. — Ну зачем это делать? Изображать войну на улице… А взятие дворца, стоящего в городской черте?

— Дайте подумать, — Сперанский нахмурился, а потом выпалил: — А не для того, чтобы уметь брать такие вот дворцы и воевать на узких улицах?

— Не говорите глупостей, Михаил Михайлович, — Барятинский поморщился. — Ну кто в наше время в здравом уме воюет в городе? Лучше скажите, это правда, что его величество хочет лично наблюдать за ходом манёвров прямо из Лефортовского дворца?

— Да, правда, — Михаил почувствовал, как внутри всё заледенело, когда князь задал этот вопрос. Но Макаров его предупреждал, что могут спросить, и что он должен на него ответить. — Он собирается с Розиным и Лебедевым наблюдать за ходом сражения из кабинета Петра Великого. Там из окна как раз всё прекрасно видно.

— А нам сказали, что он будет в спальне Петра Алексеевича победителей ждать, — задумчиво проговорил Барятинский.

— Я не знаю, кто и что вам говорил, Пётр Николаевич, но в бумагах Скворцова стоит кабинет, — развёл руками Сперанский.

— А вас, я погляжу, так и не простили до конца, — Барятинский позволил себе улыбнуться.

— Я сейчас здесь, разговариваю с вами, Пётр Николаевич, вместо того чтобы с расписанием его величества на следующий день разбираться, — Сперанскому очень хорошо удалось передать досаду. — Всех разговоров у нас с государем — это о лицее. Я так понимаю, Александр Павлович хочет такой вот своеобразный подарок её величеству сделать.

— Он ещё не утвердил список преподавателей? — князь прищурился.

— Его величество не будет его утверждать, зачем ему это может понадобиться? — Михаил даже удивился подобному предположению. — Нет, его величество должен утвердить начальника лицея, а вот уже на его плечи упадёт забота о преподавателях.

— Но вы же можете кого-то порекомендовать этому начальнику? — Барятинский не сводил со Сперанского напряжённого взгляда.

— Разумеется, — кивнул Михаил. — Этот лицей можно с уверенностью назвать моим детищем, так что да, я могу давать такие рекомендации.

— В таком случае, не могли бы вы рассмотреть некоторые кандидатуры, к которым я вам советую присмотреться? Это действительно хорошие преподаватели, зарекомендовавшие себя с весьма положительной стороны. Они сейчас служат в нескольких колледжах, но к концу года все их планируют закрыть, и не хотелось бы, чтобы настоящие мастера остались не у дел, — Барятинский скупо улыбнулся. — Я буду вам очень признателен, Михаил Михайлович.

— Хорошо, присылайте список, я посмотрю, что можно сделать, — довольно сухо ответил Сперанский, и князь понял, что давить на него больше не нужно, и отошёл, приветствуя какого-то знакомого, оставив Михаила обдумывать всё сказанное.

Надо же, не ожидал подобного от Александры. Она ведь совсем ещё девочка, ей девятнадцать только-только исполнилось, а какая сила духа! Саша или ворвётся в историю, или история в итоге похоронит её, третьего, к сожалению, не дано, не в этом случае.

Я оторвался от размышлений об Александре и повернулся к Макарову, читающему отчёт Северюгина, который тот притащил мне, когда явился с докладом. Он очень устал за то время, пока караулил Сашку, но всё же нашёл в себе силы на каждой остановке записывать то, что произошло с ними за день.

— Объясните мне, ваше величество, зачем этот очень талантливый молодой человек Строганову? — немного ворчливо произнёс Макаров, отложив последний лист. — Он у меня в ведомстве должен службу нести. Будьте уверены, такие таланты не останутся без награды.

— Северюгина со Строгановым потом поделите, Александр Семёнович, — я отошёл от окна, возле которого стоял, не мешая ему читать, и сел за стол. — Лучше скажите, что мне делать с Талейраном?

— Понятия не имею, ваше величество, — Макаров развёл руками. — Он сказал, зачем проделал такой длинный и непростой путь?

— Хочет организовать мою встречу с Наполеоном, — ответил я, глядя на лежавшие на столе бумаги. — Но я пока не готов к этой встрече, потому что не знаю, что могу сказать ему. А самое главное, я никак не могу понять, чья это инициатива. Куракин ничего подобного не докладывал, значит, публично Наполеон ни о какой встрече не говорил.

— А знает ли вообще Наполеон об этой задумке своего министра иностранных дел? — спросил Макаров, снова перечитывая выборочные куски из доклада Северюгина.

— Вопрос на самом деле очень интересный. Я поручил графу Строганову задать его Куракину, и пока мы ждём ответа от князя, Павел будет всячески развлекать Талейрана. До тех пор я не буду с ним встречаться, — ответил я задумчиво. — Что по нашим заговорщикам?

— Лебедев передал, что ни одно иностранное посольство не имеет отношения к князю Барятинскому. Это личная инициатива Петра Николаевича и его единомышленников. Они считают, что вы вопреки обещаниям попираете права дворян, — Макаров покачал головой.

— Я после такого их вообще всех прав лишу, — негромко произнёс я и резко поднялся, снова подходя к окну. — Значит, Георг всё-таки решил действовать на Кавказе. Остальные молчат?

— Пока заняли выжидательную позицию. Многим сейчас не до интриг, — Макаров отвечал тихо, взвешивая каждое слово. — Им хочется гарантий, хочется знать, что в случае войны русские штыки придут к ним на выручку. Собственно, это тоже входит в перечень претензий к вам господ офицеров, они считают, что вы слишком нерешительны и что давно пора корсиканцу дать укорот вместе с союзниками.

— Нисколько в этом не сомневался, — я потёр переносицу. — Мне нужно переговорить с Цициановым, пока он не отправился на Кавказ.

— Павел Дмитриевич отличается крутым нравом, — заметил Макаров. — Он считает, что на Кавказе понимают только силу.

— Он правильно считает, — я потёр шею под воротником. Надо уже точно что-то сделать с мундиром. Всё, решено, приглашу портного, будем думать, как сделать, и чтобы красиво, и чтобы удобно было. — Силу понимают не только на Кавказе, а вообще везде. Но пока князю Цицианову нужно будет слегка охладить пыл и начать долгие и нудные переговоры с правителями Кавказа насчёт присоединения к нам. Он грузинский князь и понимает их, именно поэтому эта миссия поручена именно ему. Также с помощью Ермолова и Платова Цицианов будет готовиться отразить натиск персов.

— Вы думаете, персы нападут на Тифлис? — Макаров удивлённо посмотрел на меня.

— Конечно, — я посмотрел на него с изумлением. — Это каким дебилом нужно быть, чтобы не попытаться воспользоваться шансом в условиях беспорядков и почти гражданской войны и не попробовать откусить кусок пожирнее? А англичане как раз добиваются беспорядков и почти гражданской войны. Не смотрите на меня так, Александр Семёнович, они почти всегда так делают.

— И мы что, ничего не предпримем, чтобы это остановить? — осторожно спросил Макаров.

— Нет, — я покачал головой. — Пускай развлекаются. В задачи Ермолова будет входить принятие беженцев, организация санитарных коридоров, чтобы никакую чуму в Тифлис никто не занёс, и блокирование Константина. Вот это главное. Георг, к сожалению, не дурак, и ставку сделал на Константина не просто так. Костя вспыльчивый, горячий. При поддержке Платова, Ермолова и Цицианова сумеет ли он подавить все эти восстания и призвать Кавказ к порядку, пусть и временному? Запросто.

— А потом он может въезжать в Петербург на белом коне. Наши офицеры, так жаждущие славы, его на руках на трон внесут, — пробормотал Макаров.

— Да, — я снова потёр шею. — Вы же сами видите расклад. Но мы в этом случае получим кровоточащую и не заживающую рану на Кавказе. А мне этого не нужно. Так что мы ничего не будем предпринимать. Пока не будем. Потом, конечно, протянем руку помощи тем, кто её попросит.

— Это очень необычная реакция, — ещё более осторожно произнёс Макаров. — Никто не ждёт ничего подобного.

— Ну ещё бы, — я жёстко усмехнулся. — А пока суть да дело, Цицианов привезёт в Петербург всех наследников правителей Кавказа, до каких сумеет добраться. Мы их обласкаем и осыплем всеми благами и почестями, даже не сомневайтесь. И с ними-то как раз начнём работать, когда придёт время. И да, англичане это тоже проделывают, но пока не в таком масштабе, — последнюю фразу я пробормотал почти про себя, и Макаров её не расслышал.

— Я, кажется, начинаю понимать, но, ваше величество, вы не думаете…

— Ваше величество! — дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился сильно взволнованный Скворцов.

— Что случилось? — я невольно нахмурился, прекрасно осознавая, что что-то точно произошло, иначе Илья никогда вот так бы не ворвался.

— Её величество почувствовала себя нехорошо во время ужина с её высочеством Александрой Павловной и вернулась в свои покои, но там ей стало хуже…

— Илья! — поторопил я Скворцова.

— Воды отошли, ваше величество, — проговорил Илья, прислонившись спиной к косяку. — С её величеством сейчас медики. К счастью, Мудров притащил сюда Боделока, чтобы тот осмотрел её величество…

— Чёрт, — я уже не слышал его, выскакивая из комнаты и несясь по коридору к нашим совместным покоям. — Слишком рано! Ещё слишком рано для родов, — проговорил я, обессиленно врываясь в будуар императрицы. Там меня перехватил Мудров.

— Ваше величество, вам нельзя туда, — он встал возле двери в спальню Лизы, расставив руки. — Роды преждевременные, но это не критично. С её величеством сейчас Боделок, и есть все шансы, что всё пройдёт благополучно. Тем более что это не первые роды Елизаветы Алексеевны.

— Уйдите с дороги, Матвей Яковлевич, — процедил я сквозь зубы.

— Нет, ваше величество. Вам придётся силу применить, чтобы оттащить меня от этой проклятой двери, — Мудров повысил голос и не двинулся с места. Невысокий, плотный, он смотрел на меня снизу вверх, но в его глазах горела решимость. — Вы должны успокоиться. Это просто счастье, что Александра Павловна решила вернуться и привезла с собой прославленного акушера. Так что давайте просто пройдём вон на тот диванчик и подождём. Можно даже помолиться, если вам от этого станет легче.

Мозгом я понимал, что нужно сделать так, как говорит Мудров, но некоторое время ещё стоял перед дверью, молча рассматривая его. Наконец я отмер и направился к пресловутому дивану. Сев на него, осмотрелся по сторонам. Здесь снова никого не было. Кроме меня, Мудрова и проскользнувших в будуар бледных Скворцова, Раевского и Краснова, никого больше не было.

— Где опять черти носят всех этих фрейлин? — процедил я сквозь зубы, оглядывая уютную комнату.

— Они почти все в салоне у графини Щедровой, — ответил Николай Раевский, проводя рукой по лицу. — Сегодня так много новостей и поводов для сплетен появилось.

— Да уж, поводов много, — я внимательно посмотрел на него. — Коля, проследи, пожалуйста, чтобы много языками не болтали. Пару салонов посети для профилактики. Саша, тебя это тоже касается, — я перевёл взгляд на Краснова, и тот сосредоточенно кивнул.

Закрыв глаза, я откинулся на спинку дивана и приготовился к длительному ожиданию. Правильно говорят, ждать и догонять — совершенно невыносимые вещи.

Но слишком надолго наше ожидание не затянулось. Уже через три часа дверь распахнулась, и до нас донёсся плач ребёнка.

— Ваше величество, у вас родился сын, — объявил по-французски вышедший из спальни человек. Скорее всего, это и есть знаменитый акушер. Но как он чётко среди столпившихся здесь мужиков опознал меня. Это достойно восхищения.

— Как они? — голос прозвучал хрипло из-за пересохшего горла.

— С её величеством всё в полном порядке, но его высочество слишком слаб, сами понимаете, — в голосе Боделока прозвучало сочувствие. — Я бы порекомендовал вам его крестить как можно быстрее.

— Да, я понимаю, — проведя рукой по лицу, словно смахивая морок, я поднялся. — Мне можно их увидеть?

— Конечно, ваше величество, — и француз поклонился.

Дверь в будуар распахнулась, на пороге возникла какая-то возня и раздался знакомый возмущённый голос.

— Да пропустите меня, солдафоны толстокожие! — в комнату ввалился слегка помятый Строганов. — Ваше величество, я явился, как только получил известие…

— Похоже, не только у Макарова здесь повсюду шпионы, — я невесело усмехнулся. — Ты проходи, Паша, не стой в дверях. Да, подумай, как можно крестины провести, не ставя никого в известность. Думаю, ты станешь неплохим крёстным моему сыну. В крёстные матери, ну, не знаю, графиню Ливен возьми.

Оставив Строганова стоять с выпученными глазами посреди будуара, я вошёл в комнату к Лизе, чтобы поддержать её и увидеть своего ребёнка.

Бах! Бах! Изобретение Шрапнеля взорвалось, посылая сотни маленьких снарядов в разные стороны. До меня донеслась ругань тех гвардейцев, кто попал под удар. На бывшей ещё с утра красивой, щеголеватой форме расползались красные пятна, особенно хорошо заметные на белых штанах.

— Поздравляю, Алексей Андреевич, вашим умельцам удалось стабилизировать бомбы, и результат впечатляет — да, впечатляет, — проговорил я, отводя от глаза трубу.

— Там практически ничего не пришлось делать. Шрапнель сам уже всё стабилизировал, оставались небольшие огрехи убрать, — ответил хмурый Аракчеев, что-то яростно записывая немецким карандашом на лежащем перед ним листе.

— Чем вы их начинили? — полюбопытствовал я, ещё раз полюбовавшись на красные пятна, расползающиеся в самых разных местах, показывающие, что конкретно эти гвардейцы условно ранены, а то и убиты.

— Небольшими шариками из бычьего пузыря, заполнили свекольным соком, — ответил Аракчеев. — Вы как-то играли с братьями в парке и использовали такие вот штуки, и я подумал…

— Это вы очень хорошо придумали, Алексей Андреевич, — я внимательно посмотрел на него. Надо же, он увидел мой очень примитивный аналог пейнтбола и взял на вооружение. А ведь мы тогда из рогатки шариками с акварелью пуляли. Но я так и знал, что его неуёмную энергию нужно всего-то в правильное русло направить. — Теперь вы видите, что данная форма не подходит для ведения боевых действий? Многие из тех, кого только что вывели из строя, вполне могли отбежать дальше или вовремя увернуться, будь на них надето что-нибудь более подходящее. Я не говорю уже о том, что всего лишь после часового боя они все похожи на свиней, вылезших из особо грязного хлева.

— Я это вижу, ваше величество, — сквозь зубы проговорил Аракчеев, снова что-то записывая.

— Кого, кстати, так хорошо проредили? — поинтересовался я. — Они до такой степени пыльные, что лично я не вижу полковых отличий. И да, сами гвардейцы понимают, по кому им следует стрелять? Или это такая воинская хитрость?

— Полк Барклая попал под удар, — не без злорадства сообщил Аракчеев.

— Я вообще не понимаю смысла этих манёвров, — раздосадованно проговорил стоящий неподалёку Барклай де Толли.

— И поэтому, Михаил Богданович, вы к ним не подготовились? — спросил я резче, чем хотел. — Потому что я не верю, что, приложи вы хоть немного усердия, то проиграли бы с таким разгромом. А то, что я вижу сейчас, иначе как разгром назвать нельзя!

Он побледнел, потом покраснел, а потом тихо ответил:

— Я не знал, что мой полк будет занимать оборону…

— Которую вести гораздо проще в пределах города, чем наступать, — я прищурился. — И Алексей Андреевич не знал, что будет брать Немецкую слободу. Вы сами вытащили короткую соломинку, так что это всего лишь случай. — Вообще-то соломинки обе были короткие, потому что мне было крайне важно, чтобы именно Семёновцы, находящиеся под временным началом Аракчеева, изображали захват территории, но Барклаю вовсе не нужно об этом знать. — Тем не менее, Алексей Андреевич сумел подготовиться как следует. Вон, даже новые бомбы свекольным соком начинил, и я не представляю, как ваши Преображенцы, коими вы командуете на этом учении, будут сейчас штаны отстирывать.

— Да, но…

— Михаил Богданович, такие манёвры, как назвали этот учебный бой, очень нужны на самом деле. Уже сейчас они позволили выявить очень много недостатков, которые необходимо в ближайшее время исправить, — я перевёл дух и продолжил: — Например, он показал, что даже прославленные полки очень мало что могут сделать в городских условиях. Ни защитить, ни взять любой город у вас не получится. Только капитулировать или ждать капитуляции. Это неприемлемо и нужно исправить.

— Как это можно исправить? — тихо спросил Барклай, почему-то с неприязнью глядя на Аракчеева.

— Понятия не имею, — я развёл руками. — Вы же генералы, которые в случае войны поведут нашу армию. И куда вы её поведёте? Прямиком в могилы? Думайте, снова организуйте учения, моделируйте ситуацию. Солдатиков сначала на карте расставьте, чтобы нагляднее было. Делайте что хотите, даже начните разговаривать уже друг с другом, но чтобы подобного безобразия я больше не наблюдал. Это понятно? Михаил Илларионович? — и я посмотрел на главнокомандующего. Кутузов, прибывший в Москву ради этих так называемых учений, в этот момент занимался очень серьёзным делом — он рассматривал ногти. Услышав, что я к нему обращаюсь, Михаил Илларионович встрепенулся и посмотрел на меня.

— Конечно, ваше величество, что же здесь непонятного, — ответил он, а во взгляде, брошенном на Барклая и Аракчеева, я не смог увидеть ничего хорошего для последних.

— Ну вот и отлично. Пойдем, Саша, — я встал и повернулся к Краснову. — Наши доблестные войска наконец-то «взяли» слободу, и теперь пойдут на дворец. Хотя в реальном сражении никакого высокопоставленного заложника они бы не обнаружили, но что поделать, договорённость дождаться их была озвучена с самого начала.

— Ваше величество, а это не опасно? — в который раз за этот день повторил Аракчеев.

— Надеюсь, что нет, — ответил я и повернулся на этот раз к Ростопчину. — Фёдор Васильевич. Когда они закончат, передай мои извинения жителям слободы за потрясение и озвучь заодно приказ, что такое понятие, как «слобода», упраздняется. Это теперь просто городские улицы и никаких внутренних законов, и распорядков на них я не потерплю. Что-то не нравится, я никого не держу, а король Пруссии будет счастлив, если его уехавшие подданные внезапно вернутся.

Мы вместе с Красновым отошли от столов, расставленных на небольшом пригорке, откуда очень хорошо просматривалась вся слобода. К нам сразу же подвели коней, а когда я вскочил в седло, меня окружили люди Зимина, не давая никому приблизиться слишком близко. В таком порядке мы и подъехали к Лефортовскому дворцу, где я весьма демонстративно, на глазах у многих наблюдающих за мной людей, вошёл внутрь, чтобы расположиться с комфортом в подготовленном для меня кабинете.

Эти три месяца прошли для меня как один миг. Практически всё свободное время занимало беспокойство за сына и Лизу, поэтому я ушёл в дела, позволив Сперанскому организовать комитет, приводящий законодательную базу в нормальный вид.

И первым указом было упразднение разногласий в законах в разных уголках Российской империи. Закон должен быть один! И его соблюдение этого указа возлагалось на генерал-губернаторов, а за неисполнение кара полагалась более чем суровая. В общем, если я снова услышу про какие-то непонятные Статуты и местечковый свод законов, то самое малое, что ждало генерал-губернатора той губернии, — быть назначенным начальником Чукотки. Пусть чукчам рассказывает про несправедливость этой жизни.

Ну и дальше я предложил не просто пересмотреть все законы по степени их адекватности, но и сразу разделить их на уголовные и гражданские, чтобы в дальнейшем не путаться и сразу же приступить к судебной реформе.

Лиза в категоричной форме заявила, что будет кормить сына сама, и закатила истерику, не подпустив к ребёнку кормилицу. Из её сбивчивой речи я понял только, что она боится за малыша, названного нами Дмитрием, а опыт Александры показал, что так будет лучше.

Не знаю, что повлияло больше всего, но малыш окреп, набрал вес и теперь ничем не отличался от любого трёхмесячного ребёнка. Я, правда, не так уж и много видел на своём веку младенцев, но, по-моему, всё пока шло нормально. И даже Мудров выдохнул с облегчением и сказал, что можно расслабиться: и мой сын, и дочь Александры пока вне опасности. Когда он это сказал, я приказал палить из пушек, как это было принято в день рождения наследника. Не сильно, так для порядка. Я даже лично один фитиль подпалил. Ну как-то же мне нужно было сбросить напряжение, не отпускавшее меня столько времени.

Накануне начала, наверное, первых учений, проводимых в подобном формате, Макаров попытался меня отговорить от участия в операции.

— Ваше величество, Глинский застрял в Тифлисе с Толстым, а больше никого в этот офицерский кружок внедрить не удалось, — начал он, разве что руки не заламывая. — Мы не знаем истинных намерений этих… заговорщиков! Хорошо хоть Андрей успел передать нам списки этих, в общем, заговорщиков. Князь Барятинский, как оказалось, способен на любую подлость! Вам не следует находиться в Лефортовском дворце. Умоляю, ваше величество, давайте оставим эту идею.

— И будем ждать, когда в меня снова начнут стрелять в театре? Или жечь дома подруг моих приближённых? — я нахмурился. — Нет, Александр Семёнович, я не хочу подвергать подобной опасности ни себя, ни моих близких. Да я до сих пор не уверен, что та выходка в театре не стала причиной столь раннего рождения Дмитрия.

— Я понимаю, ваше величество…

— А раз понимаете, Александр Семёнович, значит, оставим эту тему. Давайте лучше обговорим всё ещё раз.

— Ваше величество, две роты нападающих «прорвали» оборону дворца и теперь направляются в нашу сторону, — доложил вошедший в кабинет Лебедев. — Одну из них князь Барятинский возглавляет лично.

— Он дурак? — я удивлённо посмотрел на него, но в ответ Миша только плечами пожал. — Зачем так рисковать? Хотя, Пален тоже лично рискнул… Наверное, чтобы показать, какой он благородный. Вот только чести в предательстве немного.

— Что будем делать, ваше величество? — напряжённо спросил Лебедев.

— Подождём, что нам ещё остаётся…

Я не договорил, потому что немного дальше по коридору послышались крики, какая-то возня, а потом раздался выстрел, затем ещё один…

— Проверь, — глухо приказал я, и Лебедев сорвался со своего места на ходу вытаскивая пистолет.

Краснов встал перед столом, за которым я сидел, как и Михаил, вытащив пистолет. Чтобы хоть немного убить время, я попытался просматривать бумаги, подготовленные для меня Сперанским. Буквы расплывались перед глазами, и вскоре я оставил попытку вникнуть в суть написанного. Как же я ненавижу ждать, кто бы знал.

Дверь распахнулась, и в кабинет, принадлежавший когда-то Францу Яковлевичу Лефорту, вошёл Макаров.

— Все десять заговорщиков, проникших во дворец, задержаны. Сомнений нет, они шли именно в кабинет Петра, куда Михаил Михайлович и направил князя Барятинского, — Александр Семёнович провёл рукой по голове. — Я никак не могу понять, что ими всеми движет?

— Так пойдёмте и спросим, — я поднялся из-за стола и направился к двери. — Заодно поздравим господ офицеров с тем, что они первыми «взяли» дворец. Вот что значит правильный настрой. Кто стрелял, кстати?

— Поручик Свиридов, а второй раз Зимин, чтобы его успокоить. Ранил в руку, но не смертельно, — отрапортовал вбежавший в кабинет Лебедев.

— Ранения в руки редко бывают смертельными, — заметил я, заходя в кабинет Петра. — Князь, что же вы так неаккуратно решили выполнить неплохой в общем-то план? — сразу же спросил я у сидевшего на стуле Барятинского. Рядом с ним стояли двое гвардейцев, а один глаз князя заплыл и вокруг него уже наливался отменнейший фингал.

— У нас бы всё получилось, если бы не предатели в наших рядах, — глухо проговорил князь.

— Вы не сильно огорчитесь, если я скажу, что ни чёрта бы у вас не получилось? — спросил я, садясь напротив него. Теперь, чтобы смотреть мне в лицо, ему не нужно было задирать голову. — Да я сюда исключительно ради вас прибыл. Вы хотели Елизавету на трон посадить? Или всё-таки Дмитрия?

— Николая, — немного подумав, ответил Барятинский. — Но потом родился Дмитрий… Правда, с такими маленькими и слабыми детьми чего только не случается, — когда он это произнёс, я почувствовал, как у меня сжимаются кулаки. И как умудрился сдержаться и не поставить ему симметричный фингал под здоровым глазом? А Барятинский тем временем продолжал: — Вообще планировалось создать что-то похожее на Верховный Тайный Совет до совершеннолетия наследника. Никогда не думал, что вы, ваше величество, окажетесь не просто живучим, но ещё и таким удачливым.

— Сплюньте, а то сглазите, — произнёс я насмешливо. — И знаете, я не верю, что это была ваша личная инициатива. Я ещё не успел ничего такого сделать, чтобы дворянство внезапно ущемилось в правах. Что является истинной причиной?

— Вы слишком медлите! Вместо того, чтобы возглавить новый союз против этого корсиканского выскочки, вы признали его императором и фактически отказались от всех договорённостей! — вскричал он и попытался вскочить, но его довольно грубо усадили на место.

— Понятно, — протянул я. — Похоже, всё-таки Австрия решила подстраховаться таким вот незатейливым способом. А может быть, это всё-таки ваша личная инициатива. Ничего, вы Александру Семёновичу всё подробно расскажете, а он уж мне передаст. Офицеров только жаль, которых вы втянули во всё это. Хотя нет, не жаль: глупость должна быть наказана.

Я встал и направился к выходу. За дверью меня ждали Лебедев и Краснов, не входившие вместе со мной к главному заговорщику.

— Поезжайте к Строганову, пускай Талейрана притащит уже ко мне, хватит ему Строгановские миллионы разбазаривать зря, — тихо произнёс я, обращаясь к моим адъютантам. — Пожалуй, пришла пора встретиться с Наполеоном и послушать, что он хочет мне предложить.

Они недоумённо переглянулись, но не решились оспаривать мой приказ. Я же направился к выходу. Предстоит ещё очень много дел перед встречей с Талейраном, например, нужно будет подробно разобрать с Кутузовым, Аракчеевым и Барклаем сегодняшние учения. А потом я, пожалуй, пару дней отдохну и проведу их с семьёй, да и о возвращении в Петербург надо задуматься… Дел много, и надо все их успеть сделать, пока на меня какой-нибудь очередной кризис или заговор не свалился.

Кнорринг Карл Фёдорович метался по кабинету, постоянно поглядывая на часы. Прошло уже почти два часа, как он послал нарочного за Ермоловым, но Алексей Петрович всё никак не приезжал, зарывшись в дела с Платовым.

— Карл Фёдорович, к вам Ермолов Алексей Петрович прибыл. Примете? — в кабинет заглянул секретарь, и инспектор Кавказа вздрогнул, а затем выдохнул с заметным облегчением.

— Ну наконец-то, — Кнорринг остановился посреди кабинета и вытер внезапно вспотевший лоб, да так и остался стоять, сжимая в руке платок с вышитой в углу монограммой. — Ну что же ты стоишь, Павел? Немедленно пригласи Алексея Петровича пройти и подай нам кофе.

Не успела дверь за секретарём плотно закрыться, как её снова распахнули, и в кабинет стремительно вошёл Ермолов. Его лицо выражало крайнюю озабоченность, а складка между бровей делала молодого генерала старше.

— Что случилось? Зачем вы меня позвали, Карл Фёдорович, да ещё так срочно? — спросил Ермолов, останавливаясь рядом с Кноррингом и хмуро глядя на него.

— Толстой приехал, с каким-то поручиком. Вроде бы на воды, вот только какие воды могут находиться в покоях Великого князя Константина Павловича? А Толстой как приехал, так прямиком направился сначала к царице Дареджан, потом к царице Мариам, а затем к его высочеству засвидетельствовать своё почтение, и до сих пор оттуда не вышел, — Кнорринг посмотрел на Ермолова и скривился. — Ну что вы молчите, Алексей Петрович, скажите мне, о чём думаете?

— Вы не могли так переполошиться только из-за того, что кто-то приехал навестить его высочество и засвидетельствовал своё почтение высокородным дамам, — медленно ответил ему Ермолов. — Что-то ещё случилось?

— Вот, ознакомьтесь, — и Кнорринг протянул ему бумаги, привезённые утром курьером. — В связи с этим, приезд Толстого выглядит очень скверно, — и он отошёл к окну, глядя на пролетающие за стеклом снежинки, предоставив Ермолову спокойно прочитать присланные ему бумаги.

— Который Толстой-то приехал? — спросил Алексей Петрович, зашуршав бумагами.

— Пётр Алексеевич, — Кнорринг поморщился. — И даже не спрашивайте, кем он приходится графу Толстому, я всё равно вам не скажу. Сомневаюсь, что он сам сходу назовёт степень родства, без подглядывания в своё родовое древо. Очень плодовитая семейка, просто иногда оторопь берёт. А у кого-то наследник только родился, и мы все молимся, чтобы Великий князь Дмитрий выжил, — добавил он себе под нос, но Ермолов всё равно услышал его бормотание и хмыкнул. Это была больная тема всех верных Отечеству и короне людей, но что уж тут поделать. Тем более, поговаривают, что её величество Елизавета Алексеевна делает всё, чтобы цесаревич выжил, даже по совету приехавших в Россию акушеров и эрцгерцогини Александры Павловны сама своим молоком вскармливает дитя, чтобы уберечь от всякой напасти.

— Надо бы не забыть свечку забежать поставить, — пробормотал Ермолов и углубился в чтение. Когда он закончил, то аккуратно свернул бумаги и положил их на стол. — Почему его величество не хочет увезти отсюда эту ведьму? — тихо спросил он. — Неужели его величество не понимает, к чему это может привести?

— О, по-моему, он всё прекрасно понимает, — скривился Кнорринг. — Именно поэтому здесь находитесь вы, Алексей Петрович, и Платов со своими бешеными казаками. Более того, с последнего царя Картли-Кахетии Давида Багратиона и со всей его семьи здесь, в Тифлисе, снимается надзор. Они вольны сейчас делать, что их душе угодно…

— Твою мать, — выругался Ермолов, сел в кресло, потому что у него слегка закружилась голова. — Меня сменит Лазарев или Цицианов?

— Никто, — Кнорринг повернулся, и его улыбка всё больше напоминала оскал. — Более того, даже меня не снимают с должности инспектора. А царевичам и царице Мариям приказано не препятствовать в их передвижениях по Кавказу.

— То, что здесь может начаться… — Ермолов протёр внезапно вспотевший лоб. — Это же… Все царевичи перегрызутся, это как пить дать. Весь Кавказ поднимется. Горы раскалятся, а реки станут красными от крови…

— Да ты поэт, Алексей Петрович, — Кнорринг снова повернулся к окну. — Кто бы мог подумать. Нам приказано не вмешиваться. Наша задача — защитить Тифлис. Шефом назначается Великий князь Константин Павлович. Но у нас есть возможность не исполнять его приказы, а дожидаться уточнений от его величества.

— Чем будут заниматься Лазарев с Цициановым? В депеше чётко сказано, что они приедут в Тифлис вместе со своими войсками, но что будет дальше… — Ермолов посмотрел на Кнорринга. Вот такого он точно не ожидал. Когда император отправлял его усмирять Кавказ, он думал, что этот приказ не имеет другого толкования. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что Александр Павлович просто бросит Кавказ в горнило страшной гражданской войны, где все будут против всех. Получается, им придётся иметь дело с выжившими.

— У них какие-то свои приказы, — наконец, довольно неохотно ответил Кнорринг. — Лазарев отписался, чуть приоткрыл завесу, тем более что особого секрета в том, что он сказал, нет. Ты с Платовым будешь потихоньку расширять место, максимально лояльное Российской империи, вокруг Тифлиса. Очень постепенно занимая территорию. И готовиться принимать беженцев. Сюда приезжают врачи, приказано создавать кордоны, чтобы никто не притащил чуму или какую другую смертельную болезнь. Беженцев принимать только после полноценной присяги. И да, ты, наверное, не дочитал. Там написано, что нельзя силой принуждать царицу Мариам уезжать в Петербург, если только она сама не захочет. Тоже и к её старшим сыновьям относится. А вот девочкам уже местечко в Институте благородных девиц припасено. Да и младшим сыновьям, кои семнадцати годов не достигли, самое время начинать науку в Петербурге и Москве постигать.

— И это касается всех аристократов и просто влиятельных лиц Кавказа, — Ермолов в который раз уже потёр лоб. — Они будут оторваны от семей и помещены в разные учебные заведения.

— Это ещё что, — Кнорринг сел в соседнее кресло. В это время Павел как раз притащил кофе и разлил по чашкам, но ни Карл Фёдорович, ни Алексей Петрович даже не притронулись к ним. — Все диаспоры приравнялись одним указом к масонским ложам и объявлены вне закона. Его величество заявил, что закон на территории Российской империи един для всех, так что… вот так. С другой стороны, он же не запрещает соотечественникам встречаться. Только эти встречи не должны в итоге получить хоть какой-нибудь отдельный статус. Так что все привезённые на обучение дети будут постепенно ассимилироваться с русским высшим обществом. Они молоды, любознательны, им будет легче это принять.

— И на фоне всего этого к его высочеству Константину Павловичу зачастили иностранцы и прибыл Толстой, не слишком понятно, какой именно, — Ермолов схватил чашку и одним глотком выпил кофе. — Мне нужно подумать. С Платовым посоветоваться. Мы хотели начинать дорогу Грузинскую делать, чтобы было проще войска переправлять, ну а сейчас, похоже, придётся повременить.

— Подумай, Алексей Петрович, крепко подумай. Если что-то придумается, то не стесняйся, отпиши государю, пока к Москве вообще можно будет проехать, — Кнорринг неторопливо пил свой кофе. — А мне ещё с Мариам Георгиевной встретиться предстоит, чтобы узнать о её настроении и передать пожелание его величества видеть её младших сыновей и дочерей.

— Я тебе только удачи могу пожелать, Карл Фёдорович, — Ермолов поднялся. — Будь осторожен. Мариам та ещё ведьма и способна на любую подлость, помяни моё слово. И вообще, не проще ли к царице его высочеству обратиться?

— Хм, — Кнорринг задумался. — А ведь ты прав. Константин Павлович наверняка получил какие-то приказы от его величества. Вот я нижайше попрошу его поговорить с царицей, он всё-таки брат императора. Не думаю, что он откажет мне в такой маленькой просьбе.

— Я бы всё отдал, чтобы на это посмотреть, — хмыкнул Ермолов. — Они оба горячие, взрывные. Позаботься об охране, а то так и до беды недалеко.

— Позабочусь, — ответил ему Кнорринг. Ермолов вышел, и в кабинет проскользнул Павел. — Сообщи мне, когда гости его высочества покинут дворец, я хочу попросить у него аудиенцию.

Павел вышел, а Карл Фёдорович задумался. Кавказ ждут непростые дни. Если царевич Давид вроде бы смирился с тем, что потерял корону, то царица Мариам, вдова последнего грузинского царя Георгия XII, не смирится никогда. Лучше было бы вывезти её вместе со всеми детьми, тогда, возможно, удалось бы избежать междоусобицы. И то, война на Кавказе может даже в отсутствие этого напряжения длиться годами, десятилетиями. Но Александр решил усугубить. Ну что же, им остаётся только выполнять приказы, молиться, и в конце концов увидеть, чем это всё может закончиться.