Pelham Grenville Wodehouse

AUNTS AREN’T GENTLEMEN

Серия «Эксклюзивная классика»

Печатается с разрешения The Trustees of the P. G. Wodehouse Estate и литературных агентств Rogers, Coleridge & White Ltd. и Andrew Nurnberg.

© The Trustees of the Wodehouse Estate, 1974

© Перевод. А. Круглов, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Пятна у себя на груди я заметил, когда лежал в ванне и напевал, помнится, песенку тореадора из оперы «Кармен». Такие нежно-розовые, как первый румянец зари, и вид их меня встревожил. Особой мнительностью я не отличаюсь, но не ходить же пятнистым, словно пардус! Так однажды выразился Дживс, а пардус – он вроде тех собак иностранной породы, ну вы знаете, на букву Д.

– Дживс, – сказал я за завтраком, – у меня на груди какие-то пятна.

– Вот как, сэр?

– Розовые.

– В самом деле, сэр?

– Не нравятся они мне.

– Вполне понятная неприязнь, сэр. Могу я поинтересоваться, чешутся ли они?

– Вроде того.

– Я бы не рекомендовал расчесывать их, сэр.

– Не соглашусь с вами, Дживс! С пятнами необходимо придерживаться жесткой линии. Вспомните, что сказал поэт.

– Сэр?

– Поэт Огден Нэш. В своих стихах он призывает чесаться. Кстати, Дживс, кто такая Барбара Фритчи?

– Эта леди, сэр, стяжала себе известность в годы американской войны между Севером и Югом.

– Женщина с сильным характером, на мнение которой можно положиться?

– Насколько мне известно, да, сэр.

– Ну так вот что написал этот Нэш: «Барбара Фритчи врагов не стеснялась – если где чешется, смело чесалась». Впрочем, чесанием я не ограничусь, а отдам себя в руки опытного врача.

– Решение весьма благоразумное, сэр.

К сожалению, если не считать кори в ранние годы, я всегда был здоров и никаких врачей не знал, но вспомнил, что какого-то из них хвалил мой американский приятель Типтон Плимсол, когда мы обедали накануне по случаю его помолвки с Вероникой, единственной дочерью полковника и леди Гермионы Ведж из замка Бландингс в Шропшире. Оставалось позвонить Типтону и узнать фамилию и адрес. Он не сразу взял трубку и первым делом стал возмущаться, что его разбудили ни свет ни заря. Я дал ему выплеснуть из груди досаду, а затем перевел беседу на свою собственную грудь, и тогда Типтон проявил участие и охотно сообщил необходимые сведения, с которыми я вернулся к Дживсу.

– Я поговорил с мистером Плимсолом, Дживс, и все выяснил. Мне следует без промедления обратиться к эскулапу по имени Э. Джимпсон Мургатройд. Он не годится, если нужен весельчак, который ткнет пациенту в бок стетоскопом и расскажет анекдот об ирландцах по имени Пат и Майк, а потом о шотландцах по имени Мак и Сэнди, но для лечения пятен лучшего врача не найти, он их изучил вдоль и поперек и лечит с детских лет. С Типтоном недавно приключилась такая же беда, и Мургатройд поправил дело в два счета. Поэтому, Дживс, пока я привожу себя в достойный вид, беритесь за телефон и запишите меня на прием.

Едва я скинул свитер и фланелевые брюки, в которых завтракал, как Дживс сообщил, что Э. Джимпсон ждет меня к одиннадцати. Я поблагодарил и велел позвонить в гараж, чтобы машину подали в десять сорок пять.

– Чуть пораньше бы, сэр, если позволите, на дорогах пробки. Не лучше ли взять такси?

– Не лучше, и вот почему. После визита к врачу я думаю сгонять в Брайтон глотнуть морского воздуха. Едва ли пробки сегодня хуже, чем всегда.

– Боюсь, что хуже, сэр. На утро назначен марш протеста.

– Что, опять? Не слишком ли часто они маршируют?!

– Точно так, сэр. Часто – не то слово.

– Не знаете, против чего протестуют сегодня?

– Затрудняюсь сказать, сэр. Да против чего угодно. «Хоть какие будь напасти, виноваты вечно власти».

– Огден Нэш?

– Нет, сэр, поэт Геррик.

– Звучит довольно язвительно.

– Да, сэр.

– Интересно, чем его так допекли. Небось штрафанули на пять фунтов за то, что не прочистил дымоход у себя на крыше.

– Я не располагаю сведениями на этот счет, сэр.

Очень скоро я уже сидел за рулем своей старой доброй спортивной модели, спеша на свидание с Э. Джимпсоном Мургатройдом. Удивительная беспечность, когда только что обнаружил на груди пятна, но я вовсю наслаждался великолепным утром и готов был запеть от избытка чувств. Тут-то мой автомобиль догнал толпу демонстрантов и застрял. Я откинулся на спинку сиденья и стал благодушно наблюдать за процессией.

Против чего бы тут ни протестовали, оно сильно задевало публику за живое. К тому времени, когда я оказался в гуще толпы, многие уже сочли истошные вопли недостаточными и перешли к языку пустых бутылок и камней. Полицейским, которые присутствовали в изрядном количестве, это, похоже, не особенно нравилось. Вот уж кому в таких ситуациях паршивее всего! Кто угодно может взять бутылку и преспокойно запустить в тебя, но только попробуй швырнуть ее обратно, и назавтра же все газеты поднимут вой о зверствах полиции.

Однако терпение даже самого кроткого полицейского имеет предел, и мне уже казалось, – а я в таких делах разбираюсь, – что еще чуть-чуть, и глубины ада содрогнутся. Только бы никто не поцарапал мне машину.

Во главе колонны, к моему удивлению, шла моя знакомая Ванесса Кук, я даже когда-то делал ей предложение. Познакомились мы на вечеринке с коктейлями, и девушка была так ослепительно прекрасна, что едва успел я принести ей мартини и одну из этих маленьких сосисок на шпажках, как сказал себе: «Бертрам, не упускай!» Выждал приличный срок и предложил слияние капиталов, однако оказался не в ее вкусе, и дело не сладилось.

Само собой, тогда сердце Вустера было разбито, но теперь, окидывая взглядом прошлое, я понимаю, что мой ангел-хранитель был начеку и вырулил к лучшему. Ослепительная красота – это, конечно, хорошо, но свет на ней клином не сошелся. Какая семейная жизнь ждала бы меня с этой красоткой? Она бы с утра до вечера маршировала и протестовала, а мне пришлось бы идти рядом и бросать бутылки в полицейских! Страшно подумать, во что я мог бы влипнуть, будь хоть чуточку привлекательнее. Тот случай послужил мне уроком: никогда не терять веру в своего ангела-хранителя, поскольку эти ангелы-хранители вовсе не дураки.

Бок о бок с Ванессой Кук шагал с непокрытой головой рыжеволосый здоровяк, которого я тоже давно знал. С Орло Дж. Портером мы жили в Оксфорде на одной лестнице. Здоровались в подъезде, иногда одалживали друг у друга сахар, но дружбы особой не водили. Он был заметной фигурой в профсоюзе, где, по слухам, выступал с пламенными речами крайне левацкого толка, а я принадлежал к тем, кто просто живет в свое удовольствие.

Отдыхали мы тоже врозь, поскольку Орло обожал проводить время с биноклем, наблюдая за птицами, а меня такое занятие нисколько не увлекало. Не вижу в нем толку. Встречая птицу, я дружески машу ей рукой и желаю всего доброго, но подглядывать из кустов – нет уж, извините. Одним словом, в число моих приятелей Орло Портер не входил, хотя мы всегда ладили и до сих пор время от времени виделись.

В Оксфорде ему прочили блестящее политическое будущее, но пока еще оно не наступило. Он служил в Страховой компании Лондона и близлежащих графств, зарабатывая хлеб насущный тем, что уговаривал наивных бедолаг – и меня в том числе – выложить за страховку куда больше, чем они намеревались. Умение произносить пламенные левацкие речи очень полезно для страхового агента – помогает находить убедительные выражения и расширяет словарь. Вот и я однажды, как говорится, пал, словно колос под серпом его красноречия.

Меж тем швыряние бутылок достигло апогея, и я не на шутку опасался за полировку своей машины, но тут меня отвлекло неожиданное событие. Дверца распахнулась, и на сиденье рядом со мной плюхнулось, как выражаются в газетах, упитанное мужское тело. Признаюсь, я вздрогнул: мы, Вустеры, не привыкли к такого рода встряскам сразу после завтрака. Я был уже готов осведомиться, чему обязан честью этого визита, когда узнал в незваном госте Орло Портера. Голова колонны уже скрылась из моего поля зрения, и я мигом догадался, что на какие-то его слова или действия лондонская полиция уже никак не могла закрыть глаза, и ему ничего не осталось, как уносить ноги. Он походил на загнанную лань из церковного псалма, которая стремится к прохладным потокам.

С прохладными потоками в центре столицы дело обстояло туговато, но у меня нашлась иная возможность укрепить дух беглеца. Я кивнул ему на клубный шарф «Трутней», лежавший на сиденье, и протянул свою шляпу. Незамысловатый маскарад оказался успешным: искали человека с непокрытой головой, а на голове Орло со всей очевидностью красовалась шляпа, и полицейские прошли мимо. Правда, теперь без шляпы остался я, но с одного взгляда было ясно, что такой блестящий щеголь никак не может быть тем самым подозрительным субъектом. А через несколько минут рассеялась и толпа.

– Гони, Вустер! – рявкнул Орло. – Жми на газ, черт подери!

В голосе его слышалось раздражение. Он всегда был нервным, да и как не быть, если угораздило идти по жизни под именем Орло, да еще и торговать страховкой, вместо того чтобы зажигать в Палате Общин. Так что я не стал лезть в бутылку – кажется, в нее обычно лезешь, когда тобой командуют, – сделал поправку на его душевное состояние и нажал на газ. Орло сказал «уф-ф» и вытер пот со лба.

Я задумался, как себя вести. Он все еще отдувался, будто загнанная лань, но далеко не все в подобном состоянии готовы делиться с окружающими своими бедами. Иные предпочитают тактичное молчание. Я решил рискнуть:

– Неприятности? – спросил я.

– Угу.

– На маршах протеста всякое бывает. Что стряслось?

– Я полицейскому вломил.

Стало ясно, почему Орло немного взволнован. Вломить полицейскому, в принципе, можно, но увлекаться не стоит. Я продолжил интервью:

– Была особая причина или просто так взбрело в голову?

Орло издал легкий зубовный скрежет. По опыту общения с рыжими я знаю, что в минуты стресса у них всегда подскакивает кровяное давление. Достаточно вспомнить, как обошлась рыжеволосая Елизавета Первая с Марией Стюарт.

– Он хотел арестовать женщину, которую я люблю.

Тут его тоже можно было понять. В свое время я влюблялся во многих женщин, пусть и ненадолго, но сцапай какую-нибудь из них полиция у меня на глазах, я тоже не пронес бы мимо рта горькую чашу.

– За что?

– Она шла со мной впереди и кричала, что вполне нормально для девушки, у которой затронуты искренние чувства. Полицейский велел ей замолчать, а она ответила, что в свободной стране каждый имеет право кричать сколько угодно. Он возразил, что такое кричать нельзя. Она обозвала его казаком и ударила. Тогда он захотел ее схватить, и я ему вломил.

Я невольно ощутил укол жалости к побитому стражу порядка. Орло, как я уже сказал, был довольно упитан, да и Ванесса отличалась статью и могла врезать будь здоров. Пострадавший от них обоих мог с полным основанием рассчитывать на боевое отличие. Однако мои мысли тут же переключились на другое. Слова «она шла со мной впереди» заставили меня вздрогнуть. В сочетании с предыдущим «которую я люблю» они могли означать лишь одно.

– Боже мой! – произнес я. – Ты влюбился в Ванессу Кук?

– Да, в нее.

– Славная девушка, – кивнул я. Старая добрая лесть никогда не повредит. – А по красоте – вообще в первой десятке.

Мгновение спустя я уже жалел, что выразился так сильно. Мои слова подействовали на Орло самым прискорбным образом. Глаза его выкатились и сверкнули, будто он готовился разразиться пламенной левацкой речью.

– Вы знакомы? – прорычал он сдавленно, точно бульдог, подавившийся бараньей отбивной.

Я тут же призвал себя к осторожности, поскольку в душе у Орло явно зашевелилось, как выражается Дживс, «чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей»[1]. А когда в дело вступает упомянутое чудище, ждать можно чего угодно.

– Немного, – заверил я, – совсем чуть-чуть. Так, пересекались на вечеринке.

– И все?

– Все.

– Между вами не было, так сказать, в каком-то смысле, э-э… близости?

– Нет-нет. Просто шапочное знакомство, обычное «доброе утро – славная погода, не правда ли» при случайной встрече.

– Ничего больше?

– Не дай бог.

Похоже, я нашел нужные слова, потому что Орло мигом остыл, и его голос лишился бульдожьих интонаций.

– Ты назвал ее славной девушкой – точь-в-точь мое собственное мнение!

– Полагаю, ее мнение о тебе столь же высоко?

– Так и есть.

– Должно быть, вы помолвлены?

– Да.

– Слава богу.

– Только пожениться не можем – из-за ее отца.

– Возражает?

– Категорически.

– В нашу просвещенную эпоху согласие отца уже не требуется…

Лицо Орло исказила гримаса боли, и он затрясся, как электрический вентилятор. Мои слова явно угодили в самое уязвимое место.

– Требуется, если отец невесты – в то же время твой опекун, которому доверены твои деньги, а сам ты зарабатываешь недостаточно, чтобы содержать жену. Наследства от дядюшки Джо хватило бы на двадцать жен, но он был компаньоном Кука в каких-то крупных операциях с поставками и назначил его моим опекуном. Я не могу распоряжаться наследством, потому что Кук не желает отдавать деньги.

– Почему?

– Он не одобряет моих политических взглядов. Сказал, не намерен поддерживать проклятых коммунистов.

Должен признаться, тут я покосился на него с некоторой опаской. Никогда прежде не задумывался, что на самом деле Орло собой представляет, и теперь невольно поежился, потому что коммунистов я и сам жалую как-то не очень. Однако сейчас он, в некотором смысле, был у меня в гостях, и я лишь вежливо заметил, что все это, должно быть, неприятно, а он заявил: «Еще как неприятно!» – и добавил, что Кука спасают только его седины, иначе давно бы получил в глаз. Из чего я сделал вывод, что седые волосы – не такая уж неприятность.

– Мало того, что мои взгляды ему не нравятся, – продолжал Орло, – так он еще считает, что я и Ванессу сбил с толку. Узнал, что она ходит на марши протеста, и обвинил меня. Мол, ей самой такое бы в голову не пришло, и, если имя дочери попадет в газеты, он ее отправит в поместье и там запрет. У него в деревне большой дом и конюшня со скаковыми лошадьми – нажил на слезах вдов и сирот, эксплуататор!

Я мог бы возразить, что продавать задешево мясные консервы и картофельные чипсы еще не значит эксплуатировать, но, как уже сказано, Орло был моим гостем, и я промолчал. В голове мелькнуло, что Ванессе Кук с ее привычкой бить полицейских теперь уже недолго оставаться в Лондоне, но с Орло Портером я этой мыслью не поделился – зачем сыпать соль на раны?

– Ладно, хватит об этом, – закрыл он тему. – Высади меня тут где-нибудь, спасибо, что подвез.

– Не стоит благодарности.

– Куда едешь?

– К врачу на Харли-стрит, у меня на груди пятна какие-то высыпали.

Мое признание оказало неожиданный эффект. На лице Орло появилось алчное выражение торгаша. Влюбленный мгновенно уступил место усердному служащему Страховой компании Лондона и близлежащих графств.

– Пятна? – хищно прищурился он.

– Розовые, – уточнил я.

– Розовые пятна, – повторил он. – Знаешь, с этим не шутят. Тебе надо срочно застраховаться!

Я напомнил, что уже застраховался, но он покачал головой.

– То была страховка от несчастных случаев, а теперь ты должен застраховать свою жизнь… и на твое счастье, – провозгласил Орло, выхватывая из кармана стопку бумаг, точно фокусник – кролика из шляпы, – у меня нужный полис как раз с собой. Подписывай здесь, Вустер! – Он сунул мне авторучку.

Такова была сила его магнетизма, что я послушно оставил подпись в указанном месте.

– Ты поступил мудро, Вустер! – заявил он, подписываясь в свой черед. – Теперь, что бы ни сказал тебе врач, сколько бы тебе ни осталось жить на свете, можешь утешаться мыслью, что твоя вдова и детишки не умрут с голоду… Высади меня здесь.

Я высадил его и поехал на Харли-стрит.

Несмотря на марш протеста, я приехал чуть раньше назначенного часа и узнал, что медицинское светило еще занято с другим джентльменом.

Я сидел и рассеянно листал прошлогодний декабрьский номер «Иллюстрейтед Лондон Ньюс», когда дверь обиталища Э. Джимпсона Мургатройда открылась, и на пороге возник пожилой субъект с массивным лицом строителя империи, сильный загар которого свидетельствовал о привычке сидеть на солнце без зонтика. Завидев меня и приглядевшись, он сказал: «Привет!» – и представьте себе мои чувства, когда я узнал майора Планка, путешественника и фанатика регби, с которым последний раз виделся у него дома в Глостершире.

В тот раз он обвинил меня, будто я мошенническим путем хотел вытянуть у него пять фунтов, что, разумеется, не имело под собой никаких оснований. Я был чист, как свежевыпавший снег, если не чище, но дело тогда приняло довольно скверный оборот, и сейчас было похоже, что неприятностей не миновать.

Я замер, ожидая разоблачения и гадая о возможных последствиях, однако, к моему изумлению, майор Планк заговорил со мной в самом благодушном тоне, словно со старинным приятелем:

– Мы с вами уже встречались, у меня отличная память на лица! Вас зовут Аллен, кажется? А может, Алленби… или Александер, или как-то так, верно?

– Вустер, – уточнил я с неимоверным облегчением, поскольку ожидал ужасающей сцены.

Он прищелкнул языком.

– Надо же, а я готов был поклясться, что ваше имя начинается на «Ал». Это все малярия! Подхватил ее в Экваториальной Африке, и теперь у меня провалы в памяти… Так вы изменили имя? Вас преследуют тайные враги?

– У меня нет тайных врагов.

– Обычно по этой причине и меняют имя. Мне самому пришлось, когда я застрелил вождя племени мгомби. Само собой, в порядке самообороны, но вдовам и выжившим родственникам было все равно. Попадись я им в руки, зажарили бы живьем на медленном огне, а кому такое понравится? Но я обвел их вокруг пальца. Они охотились на Планка и не догадывались, что нужен им некто по имени Джордж Бернард Шоу! В тех краях соображают туго… Итак, Вустер, как вам жилось с последней нашей встречи? Припеваючи?

– Прекрасно, спасибо, только вот на груди высыпали какие-то пятна.

– Пятна? Нехорошо. Много их?

Я ответил, что не подсчитывал, но довольно много. Планк мрачно покачал головой.

– Вероятно, бубонная чума, а может быть, спру или шистосомоз. У одного моего носильщика-туземца тоже появились пятна на груди, так мы его похоронили еще до заката. Пришлось, знаете ли. Хилые они, эти туземцы, хоть по виду и не скажешь. Цепляют что попало – спру, бубонную чуму, шистосомоз, тропическую лихорадку, насморк и так далее… Что ж, Вустер, приятно было повидаться. Я бы пригласил вас отобедать, но спешу на поезд. Уезжаю в деревню.

Как вы понимаете, остался я после его ухода в некотором смятении. Бертрам Вустер, как известно, не робкого десятка, его не так просто напугать, но все эти разговоры о туземцах-носильщиках, которых приходилось хоронить еще до заката, немало меня обеспокоили, а первый взгляд на Э. Джимпсона Мургатройда ничуть не помог восстановить душевное равновесие. Типтон предупреждал, что я увижу старого брюзгу – старым брюзгой целитель и оказался. Вселенская печаль в глазах, борода как у древнего пророка, а общее сходство с лягушкой, которой, начиная с головастика, приходилось видеть лишь темную сторону жизни, вконец подорвало мой дух.

Однако при близком знакомстве часто выясняется, что внешность обманчива, и врач оказался не столь уж безнадежным пессимистом. Он поставил меня на весы, перетянул мне руку какой-то резинкой, измерил пульс, затем простучал меня с головы до пят, как бородатый дятел, и явно приободрился. Во всяком случае, слова полились из него, как имбирное пиво из бутылки.

– На мой взгляд, у вас нет оснований для беспокойства, – заверил он.

– Вы так думаете? – оживился я. – Значит, это не спру и не шистосомоз?

– Конечно нет. С чего вы взяли?

– Майор Планк предположил, он был у вас до меня.

– А вы не слушайте кого попало, особенно таких, как Планк. Мы вместе учились в школе, там его прозвали Придурок Планк. Нет, ваша сыпь нисколько не опасна, через день-другой она пройдет.

– Как вы меня успокоили! – заметил я, и он ответил, что рад был доставить удовольствие.

– Однако… – продолжил он, и моя joi de vivre[2] несколько увяла.

– Однако – что?

Теперь Мургатройд еще больше походил на пророка, который взялся бичевать грехи своего народа, – благодаря не только бороде, но и косматым бровям. Я забыл упомянуть его брови. Стало ясно, что хорошие новости закончились.

– Мистер Вустер, вы типичный представитель золотой молодежи столицы…

– О, благодарю вас! – улыбнулся я, приняв его слова за комплимент. Проявить ответную любезность всегда приятно.

– Как все молодые люди этого типа, – продолжил он, – вы пренебрегаете своим здоровьем. Слишком много пьете…

– Только в особых случаях! Вчера, к примеру, я помогал приятелю отметить счастливый конец, увенчавший юные грезы любви. Возможно, я слегка перебрал, но такое бывает редко. Меня даже прозвали Вустер – Один Мартини.

Мою мужественную прямоту он оставил без внимания и продолжил:

– Слишком много курите, поздно ложитесь спать, мало двигаетесь. В вашем возрасте следовало бы играть в регби за команду выпускников…

– Я учился не в Регби.

– А где?

– В Итоне.

– Ясно, – хмыкнул он, словно был не слишком высокого мнения об Итоне. – Так вот, вы всячески подрываете свое здоровье. В любую минуту может наступить полный коллапс!

– В любую? – с ужасом выдавил я.

– Вот именно! Если только…

– Да? – Я навострил уши.

– Если только вы не оставите свой нездоровый лондонский образ жизни. Поезжайте в деревню, дышите свежим воздухом, ложитесь спать пораньше и побольше двигайтесь. В противном случае я не ручаюсь за последствия!

Последняя фраза меня просто убила. Когда врач, пусть даже бородатый, не ручается за последствия, это серьезно. Впрочем, страха я не испытал, поскольку тут же прикинул, как последовать его совету без лишних мучений. Таков уж Бертрам Вустер – соображает на ходу.

– Возможно, мне будет полезно погостить у тетушки в Вустершире?

Мургатройд задумчиво почесал нос стетоскопом. Во время нашей встречи он то и дело этим занимался, очевидно, будучи сторонником Барбары Фритчи. Поэт Огден Нэш наверняка проникся бы к нему симпатией.

– Не вижу причин возражать, – ответил он наконец, – если там подходящие условия. Где именно в Вустершире проживает ваша тетушка?

– В окрестностях города под названием Маркет-Снодсбери.

– Воздух там чистый?

– Туда ходят целые поезда с желающими подышать.

– Вы будете вести там спокойный образ жизни?

– Почти летаргический.

– Не станете засиживаться по вечерам?

– Ни в коем случае. Ранний ужин, отдых с хорошей книгой или кроссвордом и мирный отход ко сну.

– В таком случае, поезжайте.

– Отлично! Сейчас же позвоню тетушке.

Я имел в виду мою славную и достойную тетю Далию – не путать с тетей Агатой, которая жует битое стекло и на полнолуние, как сильно подозревают, превращается в волка-оборотня. А тетушка Далия, добрейшая из всех, кто когда-либо гонял по полям лис, – что она обожала делать в молодые годы в рядах охотничьих обществ «Куорн» и «Питчли», – если когда в оборотня и превращалась, то наверняка в безобидного и веселого, с которым приятно иметь дело.

К счастью, врач дал мне зеленый свет, не вникая в подробности, поскольку более вдумчивый допрос показал бы, что у тети Далии служит французский повар, который не знает себе равных. Ясное дело, любой врач, узнав такое, тут же посадил бы пациента на диету.

– Ну что ж, – жизнерадостно заключил я, сияя улыбкой, – весьма благодарен за участие и советы! Чудесная погода, не правда ли? Всего вам самого-самого!

Озолотив эскулапа, я отправился звонить тетушке. Вместо обеда в Брайтоне мне предстояло напроситься к ней в гости, а это далеко не всегда легко. Если тетушку Далию беспокоят какие-нибудь семейные катаклизмы, она может запросто осведомиться, нет ли у меня собственного дома, а если есть, то какого черта я там не живу?

Дозвониться удалось, как всегда, не сразу, поскольку в такую глушь, как Маркет-Снодсбери, телефонистов отбирают исключительно из самых тупых в Вустершире.

– Салют, престарелая родственница! – начал я как можно вкрадчивее.

– И тебе салют, позорное пятно западной цивилизации! – ответила тетушка зычным голосом, каким некогда одергивала гончих собак, отвлекшихся от лисы на зайца. – Что у тебя на уме, если там вообще что-нибудь имеется? Говори, не тяни, я укладываю вещи!

Последние слова меня встревожили.

– Укладываете вещи? – переспросил я. – Собрались куда-то?

– Да, в Сомерсет, в гости к моим друзьям Бриско.

– Проклятье!

– С чего вдруг?

– Я как раз думал нагрянуть с визитом.

– Ну так обломись, юный Берти! Разве что соберешься с духом и составишь компанию Тому.

Я хмыкнул. Обожаю дядю Тома, но перспектива остаться с ним наедине – далеко не блестящая. Он коллекционирует старинное серебро и способен с горящими глазами заговорить кого угодно до полусмерти, в то время как у меня все эти подсвечники, лиственные узоры и романская окантовка, мягко говоря, энтузиазма не вызывают.

– Нет, – вздохнул я, – спасибо за любезное приглашение, но лучше уж я сниму где-нибудь коттедж.

Судя по ответной реплике, главного тетушка пока не уловила.

– В чем дело, Берти? Не понимаю. Зачем тебе приспичило уезжать? Ты что, скрываешься от полиции?

– Предписание врача.

– Да ну? Ты же всегда был крепким, как дюжина быков!

– До сегодняшнего утра. У меня на груди пятна.

– Что?

– Розовые.

– Проказа, не иначе.

– Врач так не считает. По его мнению, причина в том, что я как типичный представитель золотой молодежи поздно ложусь спать. Он велел срочно ехать в деревню на свежий воздух, так что коттедж мне необходим.

– Где жимолость оплетает дверь, а старушка-луна заглядывает в окно?

– Вроде того. Не подскажете, как разыскать этакое вот местечко?

– Я тебе его найду! У Джимми Бриско их на примете сколько угодно. Он живет в Мейден-Эгсфорде неподалеку от Бридмута-он-Си – это морской курорт, очень модный и как раз славится бодрящим воздухом. Там даже трупы спрыгивают с катафалков и пляшут вокруг майского шеста.

– Заманчиво.

– Когда что-нибудь подыщу, дам знать. Мейден-Эгсфорд тебе понравится. Джимми держит лошадей, а в Бридмуте скоро большие скачки, так что не только подышишь свежим воздухом, но и развлечешься. Лошадь из конюшни Джимми тоже участвует, и большинство разумных людей ставят на нее, хотя многие опасаются соперничества со стороны лошади мистера Кука… А теперь, бога ради, оставь меня в покое, мне некогда!

Пока что все тип-топ, сказал я себе, вешая трубку. Само собой, предпочтительнее было бы жить в доме у престарелой родственницы, где виртуоз Анатоль приводит в трепет желудки гостей, но мы, Вустеры, умеем переносить лишения. Жить в деревенском домике по соседству с тетушкой все же совсем другое дело, чем в таком же домике вдали от нее, без приятной болтовни, поучений и шуток.

Оставалось только сообщить новости Дживсу, что несколько смущало.

Мы с ним практически договорились посетить Нью-Йорк, и я знал, что Дживс предвкушает поездку с нетерпением. Трудно сказать, чем этот город так привлекал моего слугу, однако, что бы там ни было, теперь его ждало неминуемое разочарование.

– Дживс, – сказал я, вернувшись в ставку Вустера, – боюсь, у меня плохие новости.

– В самом деле, сэр? Весьма прискорбно. – Бровь его вздернулась на осьмушку дюйма, и стало ясно, как глубоко он взволнован, потому что редко поднимал ее выше, чем на одну шестнадцатую. Должно быть, решил, что целитель отвел мне три месяца жизни, а то и два. – Диагноз мистера Мургатройда неблагоприятен?

– Благоприятен, и даже весьма, – поспешил я развеять опасения. – Он сказал, что пятна как таковые… Правильно я выражаюсь?

– Абсолютно, сэр.

– Так вот, согласно его заключению, эти пятна как таковые не стоят выеденного яйца. Они, как писал Шекспир, «что легкий ветер мимо пронесутся»[3], и я могу не обращать на них внимания.

– Чрезвычайно отрадно, сэр.

– Да-да, в высшей… однако не спешите плясать на радостях, поскольку это не все. Плохие новости состоят вот в чем: мне предписано удалиться в деревню и вести там здоровый образ жизни. В противном случае мистер Мургатройд не ручается за последствия… Так что, боюсь, Нью-Йорк отменяется.

Удар был жесток, но Дживс встретил его с невозмутимостью индейца у столба пыток. Ни единый крик не сорвался с его губ, лишь спокойное: «В самом деле, сэр?» – и я поспешил указать на светлую сторону:

– Понимаю, вы разочарованы, однако, возможно, все к лучшему. В Нью-Йорке теперь грабят всех подряд, бандиты стреляют на улицах, а что хорошего, если вас ограбят или пристрелят? А в Мейден-Эгсфорде нам это не грозит!

– Где, простите?

– В Сомерсете. Тетушка Далия едет туда к друзьям погостить и обещала снять для меня коттедж. Это недалеко от Бридмута-он-Си. Вы бывали в Бридмуте?

– В детстве довольно часто, сэр, и хорошо знаю Мейден-Эгсфорд. Там живет моя тетка.

– А моя едет туда в гости – вот это совпадение! – обрадовался я.

Дела складывались лучше некуда. Для Дживса оказаться в деревенской глуши – все равно что удалиться в пустыню, и неожиданная перспектива увидеть любимую тетушку не могла не привести его в восторг. Теперь, когда с дурными новостями было покончено, я мог позволить себе переменить тему и подумал, что Дживса может заинтересовать моя встреча с Планком.

– Сегодня я испытал потрясение, Дживс.

– В самом деле, сэр?

– Помните майора Планка?

– Имя кажется мне смутно знакомым, сэр, но лишь смутно.

– Напрягите память, Дживс. Это тот самый путешественник, который утверждал, будто я пытаюсь выманить у него пять фунтов, и хотел вызвать полицию, но тут появились вы, представились инспектором Уидерспуном из Скотланд-Ярда и увели меня. Сказали, что я известный мошенник по кличке Альпийский Джо, потому что всегда ношу альпийскую шляпу, и вы давно идете по моему следу.

– Да, сэр, теперь припоминаю.

– Сегодня утром у врача я на него наткнулся. Он узнал меня в лицо, но вспомнить мог только, что мое имя начинается на «Ал».

– Неприятная ситуация, сэр.

– То-то и оно, у меня душа в пятки ушла. Слава богу, я его больше не увижу.

– Понимаю ваши чувства, сэр.

Вскоре позвонила тетушка Далия, сообщила, что коттедж для меня снят, и попросила дать знать, когда я приеду. Так началась история, которую мои биографы могут назвать «Кошмар в Мейден-Эгсфорде» или «Кошка, которая являлась ни с того ни с сего».

Через пару дней старый добрый двухместный автомобиль вез меня в Мейден-Эгсфорд. Дживс выехал раньше с багажом, чтобы приветствовать меня на месте, и я не сомневался, что увижу его бодрым и посвежевшим после долгожданной встречи с теткой.

Я тронулся в путь в приподнятом настроении, и даже близорукие лунатики, которых попадалось на дороге больше, чем хотелось бы, не уменьшили моей эйфории, как вроде бы это называется. Погодка выдалась лучше не придумаешь, солнце и синь небес – куда ни глянь, а вишенкой на торте оказалась стопроцентная правота Э. Джимпсона Мургатройда – розовые пятна исчезли без единого следа, и кожа у меня на груди вновь сияла чистейшим алебастром.

К часу вечернего коктейля я достиг цели своего путешествия и окинул взором сельскую обитель, где предстояло бросить якорь на неведомый срок.

Само собой, я догадывался, что между Мейден-Эгсфордом и Парижем с Монте-Карло должны наблюдаться, как принято говорить, определенные тонкие различия, и с первого взгляда убедился, что не ошибся. Из всех возможных развлечений эта деревушка предлагала разве что прогулку по главной улице с целью обозрения поилки для скота, сооруженной в честь юбилея коронации королевы Виктории, а затем прогулку обратно и взгляд на ту же самую поилку с другой стороны. Э. Джимпсон Мургатройд был бы совершенно удовлетворен. «О да, – будто слышал я голос целителя, – вот что необходимо типичному представителю золотой молодежи столицы!»

Свежесть воздуха, судя по первым вдохам, не обманывала ожиданий, и я уже предвкушал невероятный взлет бодрости и здоровья. Смущало только одно: похоже, в Мейден-Эгсфорде водились привидения. Выходя из машины, я воочию наблюдал призрак майора Планка, который появился из местной гостиницы «Гусь и кузнечик». Я вытаращил глаза, а призрак исчез за углом, оставив меня, сами понимаете, несколько обескураженным. Как уже ранее упоминалось, я не склонен впадать в панику по пустякам, но кому понравится, когда вокруг шляются всякие там призраки? В результате мое приподнятое настроение на время поникло.

Однако я тут же взял себя в руки. Мало ли что померещится! Допустим даже, что после нашей встречи майор внезапно сыграл в ящик и начал карьеру привидения, но с какой стати являться в Мейден-Эгсфорде, когда к его услугам вся Экваториальная Африка? Он получил бы гораздо больше удовольствия, наводя страх на туземцев, которых имел причины недолюбливать, взять хотя бы вдов и выживших родственников покойного вождя племени мгомби.

Ободрив себя этими рассуждениями, я переступил порог своего нового жилища. Первый же взгляд показал, что оно вполне годится для отдыха. Домик строили, должно быть, для художника или кого-то в этом роде, не забывая о современных удобствах вроде электричества и телефона. Одним словом, загородный коттедж, а не простой деревенский дом.

Дживс уже ждал меня с весьма уместной порцией подкрепляющего – правда, всего лишь имбирного эля, из уважения к Э. Дж. Мургатройду. Пригубив напиток, я решил рассказать о призраке, потому что, хоть и убедил себя, что он померещился, до конца уверен не был. Выглядел майор вполне телесным, но качественному привидению, на мой взгляд, так и положено.

– Странное дело, Дживс, – начал я. – Могу поклясться, что только что видел, как из паба в гостинице вышел майор Планк!

– Ничего удивительного, сэр. Майор Планк вполне мог прийти в деревню. Он гостит у мистера Кука в Эгсфорд-Корте.

Мои колени дрогнули.

– Хотите сказать, он сейчас здесь?

– Точно так, сэр.

Я был ошарашен. Когда Планк сказал, что уезжает в деревню, я само собой решил, что он возвращается к себе домой в Глостершир. С другой стороны, что мешает съездить в гости в Сомерсет, если живешь в Глостершире? Тетушка Далия, к примеру, живет в Вустершире, а гостит здесь, в Сомерсете. Нельзя смотреть на вещи только под одним углом.

Тем не менее я встревожился.

– Не нравится мне это, Дживс.

– В самом деле, сэр?

– А вдруг он все-таки вспомнит нашу последнюю встречу?

– Избежать новых не составит труда, сэр.

– Может, и так, но все же новость крайне неприятная. Жить по соседству с Планком хотелось бы меньше всего на свете. Думаю, после такого нервного потрясения позволительно заменить имбирный эль на сухой мартини.

– Как скажете, сэр.

– Мургатройду мы не сообщим.

– Разумеется, сэр.

Приняв убедительную дозу свежего воздуха и бросив пару общеукрепляющих взглядов на юбилейную поилку для скота, я улегся спать пораньше, как предписал Э. Джимпсон Мургатройд.

Эффект оказался поразительным. Говорите что угодно о бороде и унылой физиономии, будто только что с похорон близкого друга, но свое дело целитель знал. После десяти часов безмятежного сна я выскочил из постели, пронесся в ванную, оделся с песней на устах и устремился к завтраку, как двухлетнее дитя. С жадностью тигра в джунглях, который пожирает туземца, смел с тарелки яичницу с беконом, умял гренки с джемом до последней крошки и блаженно затянулся сигаретой, когда вдруг зазвонил телефон и в трубке загремел голос тетушки Далии.

– Салют, родоначальница! – произнес я так ласково и душевно, что слушать себя было одно удовольствие. – С добрым чудесным утром, престарелая родственница!

– Ага, явился уже.

– Собственной персоной.

– Стало быть, выжил. Пятна оказались не смертельны?

– Исчезли без следа, – заверил я, – будто унесенные ветром.

– Вот и славно, не хотелось бы представлять семейству Бриско пегого племянника. Сегодня ты приглашен к обеду.

– Чрезвычайно любезно с их стороны.

– У тебя есть чистый воротничок?

– Даже не один, и в придачу рубашки без единого пятнышка.

– Только не вздумай нацепить свой клубный галстук!

– Ни в коем случае, – пообещал я. В самом деле, галстук клуба «Трутней» имеет один изъян – слишком бросается в глаза. Слабонервным его видеть противопоказано, а пока неизвестно, как у миссис Бриско с душевным здоровьем. – В котором часу пирушка?

– В половине второго.

– Явлюсь при полном параде.

Приглашение свидетельствовало о похвальном духе добрососедства, и я поделился своим одобрением с Дживсом.

– Судя по всему, эти Бриско – славные ребята.

– Полагаю, сэр, чувство удовлетворения они вызывают повсеместно.

– Тетушка не сказала, где они живут…

– В Эгсфорд-Холле, сэр.

– Как туда добраться?

– По главной деревенской улице до шоссе, затем повернуть налево. Дом нельзя не заметить, он большой и окружен обширными угодьями. Мили полторы отсюда. Вы намереваетесь идти пешком, сэр?

– Пожалуй, да. Мургатройд был бы рад. А вы в мое отсутствие, как я понимаю, броситесь в объятия своей тетушки? Вы еще не виделись?

– Нет, сэр. Леди за стойкой в «Гусе и кузнечике», куда я заглянул вечером в день приезда, сообщила, что тетя отбыла на отдых в Ливерпуль.

В Ливерпуль, черт возьми! Порой кажется, что тетки всю жизнь проводят в развлечениях.

Я вышел из дома пораньше. Раз эти Бриско так жаждали моего общества, я готов был предоставить его в изобилии.

Дойдя до шоссе, где следовало повернуть налево, я решил все-таки еще раз уточнить. Дживс говорил уверенно, но еще одно мнение никогда не бывает лишним. И знаете что? Вы будете смеяться, но Дживс дал маху! Я обратился к встречному долгожителю – все обитатели Мейден-Эгсфорда казались полуторастолетними – без сомнения, благодаря чистоте воздуха, – и спросил, в какой стороне Эгсфорд-Корт, и прохожий показал направо! Что ж, несовершенен даже Дживс.

В одном, однако, он оказался прав. По его словам, большой дом располагался в полутора милях. Пройдя как раз мили полторы, я увидел впереди дом и парк в полном соответствии с описанием Дживса. За воротами парка начиналась длинная подъездная аллея, и я двинулся было по ней, но потом сообразил, что можно срезать путь к дому, который виднелся за деревьями к северо-северо-востоку. Подъездные аллеи нарочно делают извилистыми, чтобы поразить гостей. Господи помилуй, подумают они, да эта дорожка тянется на добрых три четверти мили, ну и богач тут живет! Напевал ли я по пути, не помню – скорее всего, насвистывал, – но, так или иначе, шагал быстро и едва поравнялся со строением, похожим на конюшню, как вдруг откуда ни возьмись появилась кошка.

Выглядела она довольно своеобразно: окраса в целом черного, но с белыми пятнами на боках и белым носом. Я поцокал языком и пощелкал пальцами, как обычно делаю, чтобы привлечь внимание, и кошка, задрав хвост, подошла и потерлась о мою ногу, дав ясно понять, что признала в Бертраме Вустере родственную душу и свойского парня.

Кошачья интуиция ее не подвела. Один из первых стишков, который я выучил в детстве, – не помню, кто автор, должно быть, Шекспир, – звучал так:

Я затвердил урок на всю жизнь. Спросите любую мою знакомую кошку о моих качествах в кошачьем смысле, и она скажет, что такому добряку можно довериться без всяких оговорок.

А те, кто знает меня близко, как Огастес тетушки Далии, еще и упомянут мои непревзойденные навыки чесания за ухом. Упомянутые навыки я тут же применил, и такой знак внимания явно пришелся кошке по душе. Ее довольное мурлыканье напоминало отдаленные раскаты грома. Установив таким образом добросердечные отношения, я перешел, так сказать, к следующему этапу, то есть поднял кошку на руки, чтобы пощекотать ей брюшко, как вдруг небо раскололось от зычного «Эй!».

Произнести «Эй» можно по-разному. В Америке это просто вежливое приветствие, оно часто заменяет «Доброе утро». Вот, к примеру, встречаются двое друзей. Один окликает: «Эй, Билл!» – и слышит в ответ: «Эй, Джордж!» Потом другой замечает: «Ну и жара!» – а первый говорит, мол, не столько жара, сколько духота, и каждый идет своей дорогой.

Но это «Эй!» было совсем иным. Не думаю, что дикари, с которыми имеет дело майор Планк, идут в бой с криком «Эй!», но если бы шли, то их грубый рев примерно так бы и звучал. У меня едва не лопнули барабанные перепонки. Обернувшись, я увидел краснолицего коротышку, который угрожающе помахивал охотничьим хлыстом, и это мне сразу не понравилось. Орудия подобного вида я невзлюбил с тех пор, как дядя в детстве застал меня за курением его сигары и с хлыстом в руке гнал добрую милю по пересеченной местности. Старые раны до сих пор ноют у меня в непогоду. Особого волнения я поначалу не испытал, поскольку решил, что передо мной полковник Бриско, который пригласил меня пообедать, и, хотя вид у него был такой, будто он охотно препарировал бы меня тупым ножом, ситуация исправится, едва я назову себя. Кто же станет в здравом уме с ходу избивать приглашенного к обеду гостя? Я поспешил представиться, удивляясь про себя его малому росту. Казалось бы, полковники должны быть покрупнее. Хотя, наверное, встречаются всякие, как картофелины, или, если на то пошло, девицы. Скажем, Ванесса Кук без сомнения отличалась крупными формами, в то время как прочие, отвергнувшие мои предложения руки и сердца, были куда миниатюрнее.

– Вустер Бертрам, – назвался я, ткнув пальцем себе в грудь.

Я ожидал, что низкие страсти тут же улягутся, сменившись любезной улыбкой и радостным возгласом «Как поживаете, дорогой друг, как поживаете?», но ничего подобного не произошло. Хозяин по-прежнему кипел, а лицо его просто-таки побагровело.

– Что это вы тут делаете с кошкой? – хрипло бросил он.

Я хранил спокойное достоинство. Тон его голоса был неприятен, но мало ли какой у кого тон, о вкусах не спорят.

– Приятно провожу время, не более того, – ответил я с учтивостью, которая так мне идет.

– Вы хотели с ней удрать!

– В каком смысле?

– Украсть ее!

Я выпрямился в полный рост, и не удивлюсь, если глаза мои сверкнули. В чем только меня не обвиняли, особенно тетя Агата, но в краже кошек – никогда! Фамильная честь Вустеров была глубоко задета. С моих уст рвались слова негодования, но я все же сумел сохранить, как говорится, status quo. В конце концов, я тут в гостях.

Призвав все свое миролюбие, я мягко возразил:

– Вы ошибаетесь, полковник. У меня и в мыслях такого не было.

– Было! Было! И не зовите меня полковником!

Беседа явно не задалась, но я не оставлял усилий:

– Славная погода, не правда ли?

– К чертям погоду!

– Какие виды на урожай?

– Пропади он пропадом!

– Как поживает моя тетушка?

– С какой стати мне знать, черт побери, как она поживает?

Странно, подумал я. Если у вас гостит чья-то тетка, то уж будьте готовы предоставить отчет, хотя бы краткий, о состоянии ее здоровья! Да все ли в порядке с черепушкой у этого старого злобного гнома? Во всяком случае, его реплики вызвали бы профессиональный интерес у любого психиатра.

Тем не менее я не сдался. Вустерам сдаваться не пристало. Зайдем с другого бока.

– Так любезно с вашей стороны пригласить меня отобедать…

Не стану утверждать, что у него пошла пена изо рта, но моя вежливость явно не достигла цели.

– Отобедать? Вас? Да будь я проклят, если…

Проклятие осталось незавершенным, поскольку из-за кулис донесся бодрый тенор, распевавший нечто зажигательное из какого-то экваториально-африканского мюзикла, и на сцену вступил майор Планк. Пелена спала с моих глаз. Появление майора означало, что никакие Бриско тут не живут. Усомнившись в правоте Дживса и повернув направо, а не налево, как он советовал, я очутился совсем у другого дома. На какой-то миг я готов был обвинить во всем встречного долгожителя, однако мы, Вустеры, выше всего ставим справедливость. Я припомнил, что спрашивал, как пройти к Эгсфорд-Корту, а если вы говорите «Корт», имея в виду «Холл», то недоразумение неизбежно.

– Боже мой, – пробормотал я, краснея от смущения, – так вы не полковник Бриско?

Он не снизошел до ответа, и в беседу вступил майор Планк.

– Привет, Вустер! – воскликнул он. – Кто бы мог подумать, что мы встретимся здесь? Я не знал, что вы знакомы с Куком.

– Вы что, знаете его? – выдавил багровый тип, явно потрясенный тем, что у меня могут быть приличные знакомства.

– Конечно знаю. Встречал у себя дома в Глостершире, только не помню, при каких обстоятельствах. Скоро вспомню, но пока могу только сказать, что он сменил имя. Прежде оно начиналось на «Ал», а теперь его зовут Вустер. Должно быть, настоящее имя было так отвратительно, что он не вытерпел. У нас в Обществе путешественников был такой Клоппинс, так он сменил фамилию на Уэстмакоут-Тревельян. Весьма разумно, я считаю. Впрочем, удачи бедняге это не принесло: едва привык ставить на долговых расписках «Гилберт Уэстмакоут-Тревельян», как его разорвал на клочки лев. Что ж, такова жизнь… Ну как, Вустер, что сказал врач? У вас бубонная чума?

Нет, не бубонная чума, ответил я, и он сказал, что рад слышать, ведь с бубонной чумой шутки плохи, спросите кого угодно.

– Вы остановились здесь? – спросил он.

– Нет, снял коттедж в деревне.

– Жаль, не то могли бы остановиться здесь, составить компанию Ванессе… Хотя бы пообедаете с нами?

Можно подумать, гостю пристало раздавать приглашения в дом хозяина! В любом авторитетном руководстве по этикету написано, что такого делать не следует.

– Сожалею, но сегодня я обедаю у Бриско в Эгсфорд-Холле.

Услышав это, Кук, который некоторое время молчал – возможно, сорвал голос, – торжествующе фыркнул и прохрипел:

– Я знал! Я знал! Его наняли Бриско!

– О чем вы, Кук? – озадаченно нахмурился Планк.

– Неважно, о чем! Я знаю, что говорю. Его нанял Бриско, чтобы похитить мою кошку!

– Зачем ему похищать вашу кошку?

– Известно зачем! Вы не хуже моего знаете, что Бриско ни перед чем не остановится. Только гляньте на этого типа, на его лицо! На лбу написано, что он жулик! Я застал его на месте преступления, с кошкой в руках. Держите его, Планк, я иду звонить в полицию!

С этими словами он скрылся.

Признаться, мне стало не по себе, потому что я уже представлял себе, как майор Планк задерживает преступников. Кажется, я уже упоминал, что во время нашей предыдущей встречи в Глостершире он хотел задержать меня с помощью зулусской дубинки с шипами, а теперь держал в руке солидную трость, которая мало чем уступала зулусской дубинке.

К счастью, Планк был настроен дружелюбно.

– Не обращайте внимания на Кука, Вустер. Он расстроен, у него неурядицы в семье. Потому и пригласил меня пожить здесь, надеется, я ему что-то присоветую. Дело в том, что он отпустил свою дочь в Лондон, изучать искусство – в школе Слейда или как-то в этом роде, – но Ванесса там связалась с дурной компанией, попала в полицию, и все такое прочее. Тогда Кук своей отцовской властью забрал ее домой, чтобы сидела тут, пока не поумнеет. Само собой, бедняжка страдает, но я ей сказал, пусть радуется, что она не в Экваториальной Африке, там недовольный отец запросто мог бы отрубить дочери голову и закопать труп в саду… Как жаль, что вы уходите, Вустер! Впрочем, наверное, сейчас это к лучшему. Не могу утверждать, что Кук вернется с ружьем, но как знать, как знать. На вашем месте я бы удалился.

Совет показался разумным, и я ему последовал.

Я зашагал назад к своему коттеджу, где оставил автомобиль. В общей сложности, вернувшись, одолел три мили и рассудил, что икроножным мышцам требуется передышка, а если Э. Джимпсон Мургатройд полагает иначе, пускай оставит свое мнение при себе.

Мне не терпелось воссоединиться с Дживсом и узнать его соображения об этом странном происшествии. Ничего столь необъяснимого я не мог припомнить с незапамятных времен.

Чем объяснить неожиданную враждебность Кука? Версия майора Планка о семейных неурядицах казалась неубедительной. Ну связалась Ванесса в Лондоне с дурной компанией, и что? Если ваша дочь неразборчива в знакомствах и колотит полицейских, совсем не обязательно обвинять первого встречного в том, что он ворует кошек. Одно с другим как-то не вяжется.

– Дживс, – начал я, добравшись до финишной ленточки и рухнув в кресло, – прошу вас, ответьте откровенно на вопросы, которые я задам. Вы давно меня знаете…

– Да, сэр.

– У вас имелись все возможности изучить мою натуру.

– Да, сэр.

– Как по-вашему, похож я на похитителя кошек?

– Нет, сэр.

Его уверенность немало меня обрадовала. Ни секунды колебаний, никакого уклончивого мычания, четкое и ясное «Нет, сэр».

– В точности это я и ожидал от вас услышать. Так сказал бы всякий в клубе «Трутней», да где угодно. Тем не менее мне только что предъявили обвинение в похищении кошки!

– Неужто, сэр?

– Обвинил некий краснолицый хам по фамилии Кук…

И я с места в карьер, как вроде бы принято выражаться, пустился рассказывать о недавнем приключении, лишь вскользь упомянув, как, выйдя на шоссе, усомнился в указаниях своего верного слуги. Дживс внимательно слушал, и я с изумлением заподозрил у него на лице слабое подобие улыбки – уголок рта чуточку дрогнул, будто потревоженный на миг каким-то летающим объектом вроде комара.

– Кажется, я могу объяснить, сэр…

Я не верил своим ушам, ощущая себя доктором Ватсоном, которому Шерлок Холмс толкует о ста сорока семи разновидностях табачного пепла и времени, за которое петрушка оседает на дно масленки.

– Поразительно, Дживс! – воскликнул я. – Профессор Мориарти не продержался бы против вас и минуты. Неужто и впрямь все части головоломки заняли свои места и сошлись воедино?

– Точно так, сэр.

– Вы все поняли?

– Да, сэр.

– Трудно поверить!

– Элементарно, сэр. Завсегдатаи «Гуся и кузнечика» – ценный источник информации.

– То есть, местные в курсе всего?

– Конечно, сэр.

– Что же они вам поведали?

– Похоже, между мистером Куком и полковником Бриско существует глубокий антагонизм.

– То есть, они друг друга не любят?

– Именно так, сэр.

– Должно быть, в деревнях это не редкость. Заняться нечем, только и думаешь, какое ничтожество твой сосед.

– Наверное, вы правы, сэр, но в данном случае есть и более серьезное основание для вражды, по крайней мере, со стороны мистера Кука. Полковник Бриско занимает пост председателя местного суда и в этом качестве недавно оштрафовал мистера Кука на солидную сумму за то, что тот не оформил разрешение на перенос свинарника.

Я понятливо кивнул. В самом деле, тут было чему возмущаться. Свиней я не держу, однако в ином случае тоже не потерпел бы, запрети мне какой-нибудь чинуша менять им обстановку и атмосферу. Можно подумать, мы живем в России!

– Кроме того…

– Как, еще не все?

– Нет, сэр. Кроме того, оба джентльмена содержат скаковых лошадей, и это служит дополнительным источником трений.

– Почему?

– Сэр?

– С какой стати? Коннозаводчики обычно дружат. Можно сказать, любят друг друга как братья.

– Крупные владельцы – да, сэр, но не те, чья деятельность ограничена скачками местного масштаба. Здесь соперничество приобретает более личный и острый характер. По мнению моих осведомителей из «Гуся и кузнечика», на предстоящих соревнованиях в Бридмуте-он-Си главная борьба разгорится между Симлой, лошадью Бриско, и Бататовым Хрустом мистера Кука. Прочие участники не заслуживают внимания. По мере приближения даты скачек трения между этими двумя джентльменами растут. Сейчас для них крайне важно, чтобы подготовке ничто не мешало. Тренировка лошадей требует неукоснительного внимания.

Последнего он мог бы и не говорить. Мне ли с моим опытом не знать, что успех на соревнованиях зависит от строгости режима тренировок. Помню, однажды у тети Далии в Вустершире на деревенском спортивном празднике я сделал крупную ставку на Марлин Купер, племянницу садовника, в забеге с яйцом в ложке в категории девочек до пятнадцати лет, но накануне спортсменка объелась незрелым крыжовником до колик в животе и не вышла на старт.

– Однако, Дживс, – не мог успокоиться я, – хотя это и очень познавательно, все же непонятно, почему Кук пришел в такую ярость из-за кошки. Видели бы вы, как подскочило его давление – взвилось, точно ракета! Будь на его месте министр иностранных дел, а на моем – таинственная незнакомка под вуалью, благоухающая экзотическими ароматами, которую застукали за похищением секретных морских карт, и то бы так не переживал.

– К счастью, сэр, я могу пролить свет на эту тайну. Один из завсегдатаев «Гуся и кузнечика», с которым я завел дружбу, служит у мистера Кука и предоставил мне необходимые сведения. Не так давно на конном дворе появилась бродячая кошка, и Бататовый Хруст внезапно преисполнился к ней симпатии. Насколько я знаю, такое нередко случается с породистыми лошадьми, хотя чаще их расположение вызывают коза или овца…

Я вытаращил глаза. В жизни не слыхал ничего подобного!

– Коза?

– Да, сэр.

– Или овца?

– Да, сэр.

– Вы имеете в виду любовь с первого взгляда?

– Можно сказать и так, сэр.

– Какие же ослы эти лошади, Дживс!

– Без сомнения, их интеллектуальный уровень оставляет желать лучшего, сэр.

– Впрочем, когда изо дня в день видишь только Кука и его конюхов, то и кошка покажется приятным разнообразием. Стало быть, животные прикипели друг к другу?

– Да, сэр. Теперь кошка ночует в лошадином стойле и встречает своего друга вечером после тренировок.

– Освоилась, значит?

– Совершенно, сэр.

– Да уж, просто идиллия. Странно, казалось бы, такой злыдень мигом вышвырнет бродячую кошку.

– Как поведал мой осведомитель, нечто подобное произошло, но последствия были плачевны. Бататовый Хруст приуныл и стал отказываться от еды. Но стоило кошке вернуться, как он вновь обрел живость и аппетит.

– Ну и ну!

– Да, сэр, я и сам удивился.

Я поднялся с кресла. Время шло, и семейство Бриско, должно быть, уже вовсю высматривало меня, прижав носы к окну в гостиной: «Где же наш дорогой Вустер? Куда он подевался?»

– Ну что ж, большое спасибо, Дживс! Как обычно, вы со своим, как там оно называется, пролили свет на то, что осталось бы для меня вечной головоломкой. Не будь вас, я бы целыми ночами мучился без сна, пытаясь понять, что за игры затевает Кук. Пожалуй, теперь я понимаю его лучше. Не отправлюсь, конечно, с этим чертовым психом в пеший поход и проголосую против, если он вдруг пожелает вступить в клуб «Трутней», но теперь хотя бы знаю его мотивы. Увидел меня с кошкой в руках, узнал, что я вожу дружбу с его заклятым соперником, и, само собой, заключил, что дело тут нечисто. Неудивительно, что завопил, словно грешник в аду, и схватился за хлыст. Спасибо, хоть не отвесил мне парочку горячих!

– Широта ваших взглядов заслуживает восхищения, сэр.

– Всегда надо ставить себя на место других и помнить… как там говорят французы?..

– Tout comprendre c’est tout pardonner[4].

– Благодарю вас, Дживс.

– Не стоит благодарности, сэр.

– А теперь вперед, в Эгсфорд-Холл!

Спросите обо мне в кругах, где я вращаюсь, и вас заверят, что Берти Вустер – душа общества и всегда рад новым лицам. По идее, к парадной двери Эгсфорд-Холла я должен был подкатить в наилучшем расположении духа. Увы, настроение меня подвело, и виноваты в этом были вовсе не новые лица. Полковник Бриско оказался радушным хозяином, миссис Бриско – радушной хозяйкой. Помимо тетушки Далии, присутствовали преподобный Амброз Бриско, брат полковника, и дочь последнего – Анжелика, премилая особа, в которую я наверняка бы влюбился, не будь так обеспокоен. Словом, общество подобралось самое что ни на есть приятное.

Однако беспокойство не отпускало меня, и тревожился я вовсе не из-за того, что поселился, как выяснилось, по соседству с Ванессой Кук. В Англии трудно найти место, где не оказалось бы девушки, успевшей когда-то отвергнуть мое предложение руки и сердца. Я сталкивался с ними в таких удаленных друг от друга местах, как Бьюд в графстве Корнуолл и Седберг в Йоркшире. Нет, беспокоили меня мысли о папаше Куке и его охотничьем хлысте. Кому приятно сознавать, что испортил отношения с подобным типом? Того и гляди слетит с катушек и набросится на Бертрама Вустера.

В итоге за пиршественным столом я не блистал. Обед был превосходен, а поданный в завершение портвейн заслуживал наивысшей оценки. Я налегал на него с энтузиазмом, который погрузил бы Э. Джимпсона Мургатройда в глубины отчаяния, но по части остроумной беседы провал был полный. Должно быть, еще в начале пирушки у хозяев возникло подозрение, что новый гость принадлежит к ордену молчальников-траппистов, хоть и отличается завидным аппетитом. Разумеется, это не ускользнуло от внимания тетушки Далии, что она дала понять с ошеломляющей ясностью, когда по окончании трапезы повела меня прогуляться по тому, что Дживс назвал обширными угодьями. Она отчитала меня, как обычно, не церемонясь с выбором слов. Сколько себя помню, тетушка всегда была моим лучшим другом, но и самым суровым критиком – если уж ругала любимого племянника, то от души.

Громовые раскаты ее речи наводили на мысли об армейском сержанте, наставляющем новобранцев:

– Что на тебя нашло, жалкая ты рептилия? Я говорю Джимми и Эльзе, что мой племянник, хоть и похож с виду на слабоумного палтуса, но погодите, пока заговорит, и вы животики надорвете. И что в результате? Где шутки, сарказм, острые реплики, забавные истории? Ничего, сэр, пустое место! Сидишь и тупо набиваешь желудок – только челюсти хрустят. Я ощущала себя импресарио дрессированных блох, у которого главная примадонна забыла текст на премьере!

Я сокрушенно потупился, сознавая справедливость упреков. В том, что, кажется, принято называть пиршеством разума и полетом духа, я принимал не больше участия, чем суровый немногословный воин с простуженным горлом.

– А как наливался портвейном! Точно верблюд, что добрел, наконец, до оазиса через жаркие пески. Можно подумать, Джимми поделился с тобой планами скорее опустошить свой винный погреб и устроить там игровую комнату. Если ты и в Лондоне так себя ведешь, то неудивительно, что весь пошел пятнами. Странно, как еще ноги таскаешь!

Ее правоту нельзя было не признать.

– Ты видел пьесу «Десять вечеров в баре»?

Не в силах больше вынести, я пролепетал в свое оправдание:

– Простите меня, престарелая родственница! Вы правы во всем, просто… сегодня я немного не в себе.

– Что ж, в этом есть и толика везения для остальных.

– Я, что называется, в расстроенных чувствах.

– Я бы назвала это распущенностью!

– Утром со мной приключилась странная история…

И я ничтоже сумняшеся – так вроде бы говорят? – поведал тетушке про кошку и Кука.

Рассказ был обстоятельным, и, когда речь зашла о гениальной проницательности Дживса, который пролил свет на необычайную роль кошки в общей схеме событий, тетушка выказала явный интерес.

– То есть, – перебила она, оживившись, – если бы ты удрал с той кошкой…

Тут мне пришлось несколько ее одернуть. Как ни старался я изложить все ясно и в точности, тетушка, судя по всему, кое-что поняла неверно.

– Я не собирался красть кошку, прародительница! Всего лишь хотел почесать ей брюшко, оказать любезность…

– Ну хорошо, а если бы кто-нибудь другой ее украл? – не унималась она. – Хочешь сказать, тогда с программой тренировок Бататового Хруста было бы покончено?

– Так полагает Дживс, а он получил сведения из надежного источника в «Гусе и кузнечике».

– Хм…

– В каком смысле «хм»?

– Ха!

– Что значит «ха»?

– Да нет, ничего.

Так уж и ничего? Когда тетушка Далия говорит «хм» и «ха», это кое-что да значит. Я ощутил смутные опасения. Однако уточнять было некогда, поскольку тут к нам присоединились преподобный Бриско с дочерью, а вскоре я откланялся и уехал.

Тем временем дневная жара заметно усилилась, и после сытного обеда и нескольких бокалов портвейна я чувствовал себя как питон по окончании полуденной трапезы. Меня клонило ко сну, и еще во время нашей беседы престарелая родственница дважды пообещала стукнуть по моей дурацкой башке зонтиком, которым прикрывалась от солнца, если я не перестану зевать ей в лицо.

Сонливость все больше овладевала мною, и к тому времени, как я выехал из ворот и помчался по шоссе, глаза уже слипались. Стало ясно, что если не остановиться и не вздремнуть, то вскоре я буду представлять угрозу для пешеходов и водителей. Менее всего мне хотелось предстать перед гостеприимным хозяином в его судейском качестве по обвинению в наезде на прохожего, да еще под воздействием его собственного портвейна – то есть портвейна полковника Бриско, а не прохожего. Вышло бы неловко для нас обоих, хоть и свидетельствовало бы в пользу его винных погребов.

Как обычно в здешних местах, шоссе пролегало среди лугов, где с коровами, где без коров, и бросить якорь у обочины в такой жаркий день означало зажариться до хрустящей корочки, какой покрылся бы майор Планк, доберись до него вдовы и выжившие родные покойного вождя племени мгомби. Хотелось отыскать тень, и по счастливой случайности мне встретился поворот на дорогу в сторону рощицы как раз подходящего вида. Заехав под кроны деревьев, я заглушил мотор, и уже вскоре сон, как говорится, накрыл меня своей целительной волной.

Вначале обошлось без сновидений, но потом начался кошмар. Мы с Э. Джимпсоном Мургатройдом ловили рыбу где-то в тропиках, и он вытянул акулу. Когда я разглядывал ее, она внезапно впилась мне в руку. Я вздрогнул и проснулся. Открыл глаза и понял, что кто-то и впрямь дергает меня за рукав, но вовсе не акула, а Орло Портер.

– Извините, сэр, что нарушаю ваш сон, – шептал Орло, – но я тут наблюдаю за птицами и слежу за бормотуном Кларксона вон в тех зарослях. Боюсь, как бы ваш храп не спугнул его, так что не могли бы вы приглушить издаваемые вами звуки? Бормотуны Кларксона крайне чувствительны к шуму, а вас слышно за целую милю… – и так далее в том же духе.

В обычных обстоятельствах я бы воскликнул: «О, привет!» – но от неожиданности потерял дар речи. Я и не подозревал, что Орло Портер способен на подобную вежливость, но, самое главное, никак не думал увидеть его здесь! Считал Мейден-Эгсфорд тихим уголком, где укроюсь от людей средь глубокого покоя от любимых вдалеке, как поется в церковном гимне, а оказалось, в этой деревушке встречаются все кому не лень. Сперва Планк, потом Ванесса Кук, а теперь еще и Орло Портер! Пожалуй, не удивлюсь, если следом из-за угла появится тетя Агата рука об руку с Э. Джимпсоном Мургатройдом.

Тем временем Орло, похоже, узнал меня, потому что отшатнулся, как туземец в Индии, едва не наступивший на скорпиона, и злобно прошипел:

– Вустер! Ах ты, гад ползучий! Проклятье, мне следовало этого ожидать!

Ясно было, что встреча его не обрадовала, поскольку ни в словах, ни в тоне не слышалось теплых чувств, но в остальном я не мог взять в толк, что он имеет в виду. Он застал меня врасплох.

– Чего ожидать? – растерянно выдавил я в надежде на пояснения.

– Того, что ты примчишься сюда за Ванессой с целью увести ее у меня!

Эти слова поражали своей нелепостью, и я не удержал смеха, но Орло потребовал, чтобы я перестал кудахтать, словно курица, чей супружеский союз благословило небо, – или, как он выразился, чертыхнувшись, которая снесла яйцо.

– Ни за кем я не примчался, – возразил я, пытаясь пролить масло на разбушевавшиеся волны. Подумал и решил не добавлять «старина», все равно бы не подействовало.

– Тогда зачем ты здесь, а? – Он возвысил голос до фортиссимо, и стало очевидно, что ему уже наплевать на бормотуна Кларксона, который в панике упорхнет прочь.

Я миролюбиво продолжал:

– Мое появление объясняется чрезвычайно просто. Помнишь, я говорил о пятнах у себя на груди?

– Не увиливай, отвечай прямо!

– Даже не думал. Врач посоветовал мне удалиться в деревню…

– Деревень и других сколько угодно!

– Да, но здесь гостит у друзей моя тетя Далия, и мне хотелось быть рядом и обмениваться впечатлениями. С ней ни на минуту не соскучишься, отличная собеседница.

Как я и предвидел, это его обескуражило. Воинственность пошла на убыль, и было заметно, что он спрашивает себя: «Неужто я был несправедлив к Бертраму?» Однако затем его взгляд снова потемнел.

– Все это довольно правдоподобно, но никак не объясняет, почему сегодня утром ты ошивался у Эгсфорд-Корта!

Невероятно! В раннем детстве я слышал от няни, что Он всегда рядом, следит за каждым моим шагом, и если я не доем шпинат, мне это припомнится на Страшном суде. Кто бы мог подумать, что имелся в виду Орло Портер?

– Откуда ты знаешь? – ошарашенно выдохнул я или, точнее, выдавил, а может, даже прохрипел.

– Наблюдал за домом в бинокль, – объяснил он, – чтобы хоть мельком увидеть любимую женщину.

У меня появилась возможность перевести разговор в менее опасное русло.

– Ах да, ты же наблюдаешь за птицами! Помню, увлекался этим еще в Оксфорде. Такое занятие не по мне… нет, я вовсе не против, – поспешил я добавить, – должно быть, оно так интересно и к тому же отвлекает… – я хотел сказать «от пивных», но решил воздержаться, – от городской суеты. Как ты это делаешь? – продолжал я. – Подкарауливаешь птицу в кустах, а потом достаешь бинокль и разглядываешь?..

Я хотел еще поинтересоваться, кто такой Кларксон и откуда у него взялся бормотун, но Орло прервал меня:

– А я скажу, почему ты сегодня утром околачивался у Эгсфорд-Корта. Хотел встретить Ванессу!

Я всячески отрицал, но он лишь покачал головой.

– Имей в виду, Вустер, если я снова узнаю, что ты пытался навязать Ванессе свое гнусное общество, то без колебаний выпущу тебе кишки!

Он двинулся было прочь, но задержался и добавил через плечо: «Голыми руками!» – а затем исчез в кустах – возможно, чтобы продолжить наблюдение за бормотуном Кларксона. Не знаю, но, на мой взгляд, любая разумная птица с чутким слухом удалилась бы прочь еще в начале нашей беседы.

Как легко догадаться, прощальные слова О. Портера дали мне солидную пищу для размышлений. Прохожих поблизости не случилось, но, повстречайся тогда со мной какой-нибудь путник, он бы заметил, что чело мое нахмурено, а взгляд слегка затуманен. Дело вполне обычное, когда сосредоточенно обдумываешь что-то и тебе оно не по душе. С таким выражением лица члены кабинета министров выслушивают неудобные вопросы парламентариев.

Разумеется, мне и раньше приходилось слышать от знакомых, что они намерены проникнуть ко мне внутрь и извлечь содержимое. Родерик Споуд, известный теперь как лорд Сидкап, нередко бросался подобными угрозами, находясь во власти иллюзии, будто я хочу увести у него Мадлен Бассет, даже не подозревая, что она сидит у меня в печенках и я готов пробежать целую милю в тесных ботинках, лишь бы не попасться ей на глаза.

Однако никогда еще я так остро не ощущал близость опасности. Споуд мог сколько угодно трепать языком – или правильнее будет «молоть»? – обещая размазать меня по лужайке и сплясать на останках в подбитых гвоздями башмаках, но я неизменно успокаивал себя тем, что брехливая собака не кусает. Иными словами, такой тип, как Споуд, должен думать о своем положении в обществе и не может идти на поводу у любой прихоти. Начни он размазывать людей по лужайкам, его ожидают неприятности. «Книга пэров» погрозит пальцем, «Книга поместного дворянства» вздернет брови, а там, чего доброго, и соседи отвернутся, так что останется только эмигрировать. Меж тем Орло Портера подобные опасения не сдерживают. Как коммунист, он, должно быть, на короткой ноге с важными шишками в Кремле, и чем больше буржуазии выпотрошит, тем довольнее они будут. «Товарищ Портер – наш человек, верной дорогой идет, – скажут они, прочитав в газетах о покойном Вустере. – Надо не упускать его из виду и продвигать выше».

Таким образом, исходя из ясно выраженных намерений Портера в отношении Ванессы Кук, самым благоразумным с моей стороны будет держаться от нее подальше. Вернувшись в коттедж, я изложил свои соображения Дживсу, и он вполне разделил мою точку зрения.

– Что бывает у обстоятельств, Дживс? – спросил я.

– Сэр?

– Ну, вы знаете. Часто говорят о чем-то таком у обстоятельств, которое куда-то приводит. Мучение, сечение…

– Возможно, сэр, вы ищете слово «стечение»?

– Оно самое, вертелось на языке… Стечение обстоятельств может возникать?

– Да, сэр.

– Так вот, у нас возникло стечение обстоятельств. Они следующие: еще в Лондоне я был немного знаком с некоей мисс Кук, которая теперь оказалась дочерью того самого Кука, чья лошадь столь высоко ценит известную нам кошку. Мисс Кук не поладила с полицией, и отец отозвал ее домой, чтобы не дать влипнуть в новые неприятности. Поэтому сейчас она живет в Эгсфорд-Корте. До сих пор сюжет понятен?

– Вполне, сэр.

– Далее, жених Ванессы по фамилии Портер последовал сюда за своей любимой, чтобы поддерживать ее и утешать. Это ясно?

– Да, сэр. Когда два юных сердца разлучены, такое случается нередко.

– Сегодня утром я случайно встретил мистера Портера, и мое присутствие в Мейден-Эгсфорде явилось для него неожиданностью.

– Легко представить, сэр.

– Он уверен, что я приехал сюда ради мисс Кук.

– Подобно Лохинвару[5], когда тот вернулся из западных стран.

Имя было мне незнакомо, но я не стал интересоваться подробностями. Дживс усваивал сюжет, и рассказчику не следовало отклоняться от темы.

– Мистер Портер сказал, что, если я не оставлю мисс Кук в покое, он выпустит мне кишки голыми руками.

– В самом деле, сэр?

– Вы ведь не знакомы с ним, Дживс?

– Нет, сэр.

– Зато вы знаете Споуда. Портер – это Споуд в квадрате! Вспыльчив, крайне обидчив, а мышцы его мускулистых рук крепче железа[6], как кто-то там выразился. Разгневать такого – хуже не придумаешь. Итак, ваши предложения?

– Я бы посоветовал избегать общества мисс Кук.

– Та же самая мысль пришла в голову и мне. Думаю, трудностей с этим не возникнет. Шансы, что папаша Кук попросит меня заглянуть на огонек, весьма эфемерны. Увижу ее, перейду на другую сторону улицы… Дживс, ответьте, пожалуйста, – прервал я свои рассуждения, услышав, как в прихожей звонит телефон. Должно быть, это тетя Далия… но если вдруг Портер, меня нет дома!

Дживс вышел и вскоре вернулся.

– Это была мисс Кук, сэр. Она звонила с почты и попросила уведомить вас, что сию минуту будет здесь.

Не сдержав крепкого выражения, я взглянул на него с упреком.

– А что меня нет дома, вы не догадались сказать?

– Леди не оставила мне такой возможности, сэр. Она изложила свое сообщение и повесила трубку, прежде чем я успел ответить.

Мой лоб снова избороздили морщины.

– Скверные дела, Дживс.

– Да, сэр.

– Заявиться прямиком ко мне домой! – возмутился я.

– Вы правы, сэр.

– А вдруг Орло Портер засел где-нибудь тут рядом со своим биноклем?

Не успел я развить тему, как зазвонил дверной колокольчик, и в следующий миг передо мной предстала Ванесса Кук. Дживс, об этом можно и не упоминать, улетучился, как фамильное привидение в первых лучах рассвета. При появлении посетителей он неизменно исчезает. Я даже не уловил, когда он испарился, едва ли заметила и Ванесса, но мы с ней остались одни.

Поднявшись на ноги и взглянув на нее, я ощутил тревогу, какую испытываешь, когда натыкаешься на что-нибудь раскаленное и гадаешь, когда оно взорвется. Мы не виделись больше года, если не считать марша протеста, когда я наблюдал только издали, перед тем как Ванессу забрала полиция, и, должен признаться, от перемены в ее облике стыла кровь в жилах. Она осталась той же красоткой, каких провожают свистом впечатлительные американские военнослужащие, но вместе с тем в ней появилось нечто жутковатое, какая-то властность, дерзость… ну, вы меня понимаете. Без сомнения, из-за жизни, которую она вела. Когда возглавляешь марши и избиваешь полицейских, это не проходит даром.

Жесткость – вот, наверное, самое подходящее слово. Ванесса всегда была, что называется, гордой красавицей, а теперь стала еще и жесткой. Губы плотно сжаты, подбородок выпячен – всем своим видом она давала понять, что не потерпит никакого легкомыслия. Она напомнила мне мою детскую учительницу танцев, хоть та и была уродиной, а Ванесса, как я уже отмечал, красоткой с обложки и переплюнула бы любую кинозвезду. Невольно подумалось, что лет через тридцать она станет вылитая тетка Агата, под взглядом которой, как всем известно, сильные мужчины цепенеют, словно кролики.

Ее приветственные слова нисколько не рассеяли мою тревогу. Глянув с таким презрением, будто я помещался где-то в самом низу ее шкалы ценностей, она произнесла:

– Я очень рассержена на тебя, Берти!

Мне это совсем не понравилось. Кому приятно вызвать неудовольствие девушки с таким боксерским ударом, как у Ванессы? Выразив вежливое сожаление, я осведомился, в чем перед ней виноват.

– Ты меня преследуешь!

Ничто так не поднимает дух, как возможность легко опровергнуть незаслуженное обвинение. Я весело рассмеялся, но ее реакция оказалась такой же, как у Орло Портера, с той лишь разницей, что вместо курицы с яйцом было избрано сравнение с гиеной, у которой в горле застряла кость. Я возразил, что понятия не имел, кого повстречаю в здешних краях, и на этот раз засмеялась Ванесса – металлическим смехом, чуждым и человеку, и зверю.

– Да ну, брось! – ответила она. – Хоть ты меня и бесишь, но, как ни странно, я не могу в некотором смысле не восхищаться тобой. Даже удивительно, что ты оказался способен на такое. Это отвратительно, но говорит о наличии характера. Пожалуй, если бы у нас что-то вышло, я смогла бы сделать из тебя человека.

Я содрогнулся от кончиков волос до каблуков, и моя благодарность к ней за то, что отвергла меня, еще усилилась. Знаю, что это значит – сделала бы из меня человека! Уже через десять минут после того, как епископ и его подручные покончат с формальностями, она начнет лепить и перекраивать мою душу, которая мне нравится такой, какая есть. Возможно, моя натура не годится для того, чтобы заставить орать толпы на улицах, но меня она устраивает, и я не желаю делать ее игрушкой в чьих-то руках!

– Увы, это невозможно, Берти. Я люблю Орло и не смогу полюбить никого другого.

– Вот и прекрасно, решать тебе одной. Хочу только, чтобы ты поняла: я и правда не знал, что ты здесь!

– Хочешь убедить меня, что это просто совпадение?

– Не совсем так. Скорее, я бы сказал, стечение обстоятельств. Врач прописал мне спокойную жизнь на лоне природы, и я выбрал Мейден-Эгсфорд, потому что здесь гостит у своих друзей моя тетушка, и мне приятнее жить где-нибудь поблизости. Тихая жизнь в деревне может стать слишком уж тихой, если никого вокруг не знаешь. Вот тетушка и помогла арендовать этот коттедж.

Вы, наверное, думаете, что мои слова все прояснили и жизнь стала прекрасной песней[7], как выразился не помню кто, но нет, лицо Ванессы осталось хмурым. Иным девицам ничем не угодишь.

– Выходит, я ошиблась, когда подумала, что ты способен на смелый шаг, – сказала она, и если ее губы не искривились в презрительной усмешке, то я не знаю, что такое презрительная усмешка. – Ты самый обычный мелкий буржуа! Орло таких не выносит.

– Типичный представитель золотой молодежи, как полагают знатоки.

– Ты за всю свою жизнь не совершил ничего стоящего!..

Тут я мог бы разбить ее в пух и прах, приведя в пример свою школьную награду за изучение Библии – роскошный том какого-то духовного писателя, не припомню уже имя, да еще и статью или, как говорим мы, авторы, эссе под названием «Что носит хорошо одетый мужчина», написанное моей рукой для журнала «Будуар светской дамы», который издавала тетушка Далия. Однако я промолчал, главным образом потому, что не смог вставить ни слова. Женщины говорят так чертовски быстро, что у мужчин не остается ни единого шанса.

– Однако речь идет не о твоей зря растраченной жизни. Вероятно, создавая тебя, Бог знал, что делал, а потому не станем продолжать тему. Думаю, ты хочешь услышать, что привело меня к тебе…

– Милости прошу в любое время, – улыбнулся я со свойственной мне учтивостью, но Ванесса оставила ее без внимания и продолжала:

– Друг моего отца майор Планк, который гостит у нас, упомянул сегодня за обедом, что утром заходил какой-то Вустер, и когда отец весь побагровел и подавился бараньей котлетой, я поняла, что это был ты. Такой породы молодых людей он терпеть не может.

– А молодые люди отвечают взаимностью?

– Неизменно. Отец мой всю жизнь был помесью вождя гуннов Аттилы с каймановой черепахой. Узнав, что ты в Мейден-Эгсфорде, я пришла попросить тебя об одной услуге.

– Все, что в моих силах.

– Сущий пустяк, на самом деле. Само собой, мы будем переписываться с Орло, но не хочется, чтобы его письма приходили к нам домой, потому что отец, помимо сходства с каймановой черепахой, отличается еще и низким коварством. Он без зазрения совести все перехватит и уничтожит. К завтраку он спускается раньше меня, что дает ему стратегическое преимущество. К тому времени, как я выйду к столу, сливки с моей корреспонденции уже осядут в кармане его брюк. Пускай Орло шлет письма на твой адрес, а я буду каждый день их забирать.

Ко мне в жизни не обращались со столь неприятной просьбой. При мысли, что Ванесса Кук будет ежедневно являться в мой дом, который не выпускает из виду разъяренный Орло Портер, у меня закипела кровь, и «глаза, как звезды, вырвались из орбит»[8] – так однажды, кажется, выразился Дживс. Но уже в следующий миг я испытал безграничное облегчение, осознав, что мои страхи беспочвенны, поскольку в переписке нет никакой нужды.

– Но ведь Орло здесь, – возразил я.

– Здесь? В Мейден-Эгсфорде?

– В самом что ни на есть Мейден-Эгсфорде.

– Ты шутишь, Берти!

– Нисколько. Реши я пошутить, ты бы покатилась со смеху. Говорю тебе, Орло здесь! Я встретил его сегодня после обеда в роще, где он наблюдал за бормотуном Кларксона. Кстати, ты, случайно, ничего не знаешь об этом Кларксоне? Мне интересно, кто он такой и откуда у него бормотун.

Мой вопрос остался без ответа, как частенько и бывает. Покажите мне любую женщину, и я скажу вам, кто пропустит мимо ушей мои слова.

Бросив на Ванессу внимательный взгляд, я отметил в ней перемену. Как уже упоминалось, ее лицо ожесточилось под влиянием привычки колотить на улицах полицейских, но сейчас оно совершенно оттаяло. Нежная улыбка озарила его, а глаза, хоть и не вылезли из орбит, стали не меньше мячей для гольфа. «Будь я проклята!» – вырвалось у нее, или что-то в этом роде.

– Значит, он приехал! Бросился за мной вдогонку! – Судя по всему, поступок Орло невероятно ее растрогал. Выходит, она вовсе не возражала, чтобы ее преследовали, – главное, кто преследователь. – Словно рыцарь в сверкающих доспехах на белом коне!

Здесь было бы уместно упомянуть того Дживсова приятеля, что прибыл из западных стран, и сказать, что Орло на него похож, но имя вылетело у меня из головы, и ход пришлось пропустить.

– Не понимаю, как Орло удалось приехать, он же на службе, – заметил я.

– У него ежегодный двухнедельный отпуск. Потому он и смог пойти на марш протеста. Мы с ним шли самыми первыми!

– Я в курсе, видел со стороны.

– До сих пор не знаю, чем тогда все для него закончилось. Он сбил с ног полицейского, а потом вдруг исчез…

– Для того, кто сбил с ног полицейского, все закончилось наилучшим образом. Орло прыгнул в мою машину, и я отвез его в безопасное место.

– А, ясно.

Признаться, я ожидал более сильных чувств. Не то чтобы жаждал благодарности за мелкие услуги, которые оказываешь то там, то здесь, но все же ради спасения Орло я помешал полицейским, находящимся при исполнении служебных обязанностей, так вроде бы гласит закон, и тем самым рисковал надолго угодить в кутузку, а потому хоть какие-то слова были бы нелишни. Однако мой укоризненный взгляд не произвел на Ванессу ни малейшего впечатления.

– Он остановился в «Гусе и кузнечике»? – продолжала она.

– Без понятия, – ответил я, и если в моем голосе прозвучала некая особая нотка, едва ли кто меня осудит. – Во время нашей встречи мы обсуждали главным образом мои внутренние органы.

– А что у тебя случилось с внутренними органами?

– Пока ничего, но Орло уверяет, скоро может случиться.

– Какая же отзывчивая у него натура!

– Да уж.

– Он тебе что-нибудь посоветовал?

– Ну, в общем, да.

– Как это на него похоже!

Она ненадолго умолкла, размышляя, видимо, о прочих неведомых мне достоинствах Орло, затем снова заговорила:

– Он наверняка в «Гусе и кузнечике», здесь это единственная приличная гостиница. Иди к нему и передай, что я жду его здесь завтра в три часа дня.

– Здесь?

– Ну да.

– То есть… в этом самом доме?

– А почему бы и нет?

– Я думал, вы захотите встретиться наедине…

– Ну конечно! А ты тем временем прогуляешься.

Я вновь мысленно возблагодарил своего ангела-хранителя, который постарался, чтобы эта гордая красотка не стала миссис Бертрам Вустер. Невозмутимая уверенность, что все кинутся исполнять ее прихоти, стоит лишь только свистнуть, задела меня до печенок. Гордость Вустера была столь глубоко уязвлена бесцеремонностью, с какой меня выставляли из собственного дома, что не будет преувеличением упомянуть кровь, закипевшую в жилах. Меня подмывало выдать что-нибудь язвительное вроде «Вот как?», но истинный preux chevalier[9] не должен попирать слабый пол железной пятой, как бы его ни провоцировали.

Поэтому я ответил: «Ладно» – и направился в «Гусь и кузнечик» с тайным посланием для Орло.

Я нашел его в баре за бокалом джина с содовой. Физиономия Орло, и без того отнюдь не подарок, еще меньше радовала глаз, искаженная мрачной гримасой. Его настроение явно пребывало на нуле, что случается сплошь и рядом, когда томящееся в разлуке сердце А оценивает шансы воссоединиться с томящимся в разлуке сердцем Б не выше восьми из ста. Конечно, он мог переживать и за какого-нибудь приятеля, которого расстреляли сегодня утром в Москве, а может, сам только что прикончил капиталиста и мучительно гадал, как избавиться от трупа. Тем не менее я был склонен приписать его уныние превратностям любви и даже ощутил укол жалости.

Судя по брошенному на меня взгляду, обмениваться рождественскими подарками нам с Орло никак не светило. Как же его много, поразился я, и все это настроено против Вустера! То же самое невольно приходило в голову при виде Споуда. Должно быть, моя персона просто обречена пробуждать низменные чувства в мужчинах габаритами шесть на восемь футов. Как-то раз мы обсуждали эту тему с Дживсом, и тот был удивлен не меньше.

Короче, мое приближение не явилось, так сказать, лучом света в душе Орло Портера, что бы ее на самом деле ни омрачало. Взор его оставался тусклым, словно у зрителя бесплатного дневного спектакля или у снулой рыбы на прилавке. Не воспрянул он духом, даже получив устное послание от Ванессы Кук, и долго молчал. Тишину нарушало лишь бульканье газировки у него в глотке.

Наконец он заговорил – голосом ожившего трупа из фильма ужасов, когда герой поднимает надгробную плиту в склепе под разрушенной часовней и не верит своим ушам:

– Не пойму я что-то.

– Да что тут непонятного? – удивился я, добавив «товарищ», ведь лишняя вежливость никогда не вредит. – Ты можешь рассчитывать на любое содействие в своих затруднениях. Я помогу со всей охотой!

Сердечное тепло моих слов могло бы растопить айсберг, но Орло будто вовсе их не слышал и продолжал сверлить меня взглядом тети Агаты.

– Странно… Если у вас, как ты уверял, только шапочное знакомство, то почему Ванесса конспиративно является к тебе домой? Наряду с твоим подозрительным появлением в Эгсфорд-Корте это наводит на нехорошие мысли.

Когда собеседник употребляет слова «конспиративный» и «подозрительный», сразу ясно, что ступаешь по тонкому льду. К великому облегчению, тут моя позиция была неуязвима, и я объяснился с обезоруживающей откровенностью, полагая внести полную ясность:

– Мое появление в Эгсфорд-Корте нисколько не подозрительно, я просто ошибся адресом, а мисс Кук явилась ко мне тайно, потому что отец не спускает с нее глаз – как иначе ей было связаться с тобой? Она не знала, что ты в Мейден-Эгсфорде, и боялась, что папаша перехватит твои письма, ему это раз плюнуть.

Казалось, подкопаться невозможно, но Орло не отводил испытующего взгляда.

– Все равно странно, что она выбрала доверенным лицом именно тебя – это предполагает близкие отношения!

– Да ну, какое там! Мне доверяются девушки, которых я едва знаю. Должно быть, видят во мне отца.

– Хорош папаша! Если девушка видит в тебе отца, стоит проверить, в своем ли она уме.

– Ну или брата. Они знают, что их секреты у доброго старого Берти всегда в полной сохранности.

– Не уверен я что-то в твоей доброте. А может, ты змей, который отнимает у нас любимых женщин?

– Неправда! – возмутился я, с удивлением узнав, чем на самом деле занимаются змеи.

– Сомнительно все это, – подытожил Орло и сменил наконец, к моему облегчению, тему: – Ты знаком со Споффортом?

Я ответил, что вряд ли.

– П. Б. Споффорт. Здоровяк такой, с подстриженными усиками.

– Нет, не знаком.

– В ближайшее время и не познакомишься. Он в больнице.

– Печально слышать. Как он туда попал?

– Я отправил. На ежегодном пикнике школы искусств Слейда он поцеловал женщину, которую я люблю. А ты, Вустер, целовал когда-нибудь женщину, которую я люблю?

– Что ты, не дай бог!

– Вот и остерегись… Долго она пробыла у тебя в коттедже?

– Да почти и не была! Впорхнула на миг и тут же выпорхнула. Только и успела назвать тебя рыцарем в сверкающих доспехах на белом коне и велела передать, что будет ждать завтра ровно в три у меня дома.

Похоже, Орло Портера это успокоило. Он еще хмурился, но уже не как Джек Потрошитель перед очередным убийством. Тем не менее нашел, к чему придраться.

– Не очень-то мне по душе встречаться у тебя дома, – проворчал он.

– Почему?

– Будешь путаться у нас под ногами.

– О, не беспокойся, товарищ! Я выйду прогуляться.

– Вот это другое дело! – просиял он. – Прогуляться будет в самый раз, разомнешься как следует, разгонишь кровь. Возвращаться не спеши. Тут, говорят, красивые места, есть что посмотреть.

На этой добросердечной ноте мы расстались. Орло направился к стойке за новой порцией джина с содовой, а я домой, чтобы сообщить Ванессе, что pourparlers[10] прошли успешно и завтра Орло прибудет к старту ровно в три.

– Как он выглядел? – с волнением спросила она.

Ответить было непросто, поскольку выглядел Орло как мелкий гангстер, страдающий от флюса, но я выдал несколько тактичных фраз, которые, как сказал бы Дживс, были встречены с чувством удовлетворения, и Ванесса улетучилась.

Сразу после ее ухода в комнате вновь материализовался Дживс. Вид у него был чуть смущенный.

– Наш разговор прервали, сэр…

– Да, Дживс, прервали, но я рад сообщить, что больше не нуждаюсь в вашем совете. Пока вы отсутствовали, ситуация прояснилась. Завтра состоится встреча – здесь, в этом коттедже, в три часа дня. Чтобы не мешать, я отправлюсь на прогулку.

– Весьма отрадно, сэр, – сказал Дживс, и я от души с ним согласился.

Без пяти три на следующий день я препоясал чресла и готовился испариться, когда явилась Ванесса Кук. Мое присутствие явно ее расстроило.

– Ты еще здесь? – спросила она, морщась, словно от меня дурно пахло.

Вопрос показался мне довольно бестактным даже для гордой красавицы, однако, полный решимости всегда оставаться preux[11], я миролюбиво ответил:

– Как раз ухожу.

– Ну так иди же! – фыркнула она, и я ушел.

Как и прежде, улица не предлагала пытливому взору ничего познавательного. Столетние старцы обменивались воспоминаниями об англо-бурской войне, бродячий пес с интересом изучал нечто, обнаруженное в сточной канаве, а в остальном – пустота. Я дошел до конца улицы, осмотрел юбилейную поилку для скота, затем перешел на другую сторону и двинулся обратно, думая о том, как доволен был бы Э. Дж. Мургатройд, наблюдай он меня сейчас. Мое внимание привлекло здание почты с магазинчиком при ней, и я вспомнил, как Дживс говорил, что там не только продаются марки, открытки с видами, носки, ботинки, рабочая одежда, розовые и желтые леденцы, бечевка, сигареты и канцелярские принадлежности, но имеется еще и небольшая библиотека.

Никакого чтения я в дорогу не прихватил, а меж тем не дело пренебрегать своим интеллектуальным развитием.

Как и все деревенские библиотеки, идти в ногу со временем эта не старалась, и я колебался в выборе между романами «По царскому велению» и «Тайна извозчика», когда дверь с улицы открылась и вошла Анжелика Бриско, миловидная барышня, с которой я познакомился на званом обеде в Эгсфорд-Холле. Дочь викария, если помните.

Увидев меня, она повела себя довольно странно. Приняла вдруг таинственный вид, словно нигилистка при встрече с нигилистом из романа «По царскому велению». Я еще не читал этого опуса, но предполагал, что он кишит нигилистами, которые то и дело встречаются и строят кровавые заговоры. Анжелика схватила меня за руку и, понизив голос до зловещего шепота, спросила:

– Ну как, он принес?

Я понятия не имел, о ком она и о чем. Мне приятно считать себя светским человеком, и я способен не хуже других перекинуться шуткой-другой с хорошенькой девушкой, но, признаюсь, на сей раз лишь таращил глаза в немом изумлении. Трудно представить, чтобы дочь викария состояла в тайном обществе, но как иначе объяснить ее слова? Они звучали как секретный пароль, понятный лишь тем, кто на хорошем счету у Черной Семерки и заплатил все партийные взносы.

– Э-э? – выдавил я, обретя наконец, пусть и не вполне, дар речи.

Как ни странно, такой ответ Анжелику устроил. Она тут же отбросила повадки нигилистки из романа «По царскому велению» и вновь стала милой девушкой, которая, по всей вероятности, играет на органе в церкви своего отца.

– Понимаю, еще не принес, – вздохнула она. – Ну конечно, такое дело требует времени.

– Какое дело?

– Не могу объяснить, папа идет.

В магазинчик забрел преподобный Бриско с целью, как выяснилось, купить полфунта розовых и полфунта желтых леденцов для самых достойных мальчиков из церковного хора. Его появление прервало откровения миловидной барышни, и дальнейшая беседа касалась лишь погоды, состояния церковной крыши и как-чудесно-выглядит-ваша-тетя-так-приятно-было-снова-повидаться. Обменявшись несколькими общими фразами, я оставил собеседников и возобновил прогулку. Не так-то просто определить, сколько времени потребуется двум воссоединенным сердцам, чтобы связать воедино оборванные нити. Для пущей уверенности я отвел на свидание Орло и Ванессы около полутора часов и, вернувшись, обнаружил, что не ошибся в расчетах. Влюбленных уже и след простыл.

Меж тем странный вопрос, заданный Анжеликой Бриско, не выходил у меня из головы. «Ну как, он принес?» Чем больше я размышлял, тем загадочнее казалась эта шифрованная фраза. Кто такой «он»? Что принес? Пришлось обратиться к Дживсу, чтобы узнать его соображения.

– Дживс, – начал я, – допустим, вы заходите на почту и берете там в библиотеке книгу «По царскому велению». Внезапно появляется дочка викария и, не сказав даже «Привет!», спрашивает: «Ну как, он принес?» Как вы истолкуете ее слова?

Дживс задумался, прикладывая так и сяк свой быстрый разум, как он сам однажды выразился.

– «Ну как, он принес?», сэр?

– Вот-вот.

– Я бы пришел к заключению, сэр, что юная леди с нетерпением ожидает знакомого мужского пола, который должен принести некий неизвестный предмет.

– В точности так я и подумал. А что представляет собой этот неизвестный предмет, мы, вероятно, узнаем в свое время.

– Несомненно, сэр.

– Так что наберемся терпения и подождем, пока все не выяснится.

– Да, сэр.

– Стало быть, отложим эту тему… Скажите, Дживс, успешно ли прошло свидание мисс Кук и мистера Портера?

– Да, сэр, леди и джентльмен провели время в беседе.

– Тихой и душевной?

– Нет, сэр, они беседовали на повышенных тонах.

– Странно. Мне казалось, влюбленные обычно шепчутся.

– Только не в разгар ссоры, сэр.

– Господи помилуй! Они ссорились?

– И весьма бурно, сэр, их было слышно даже на кухне, где я изучал томик Спинозы, который вы столь любезно подарили мне на Рождество. Дверь была приоткрыта…

– Значит, вы стали свидетелем их ссоры?

– С начала и до конца, сэр.

– Рассказывайте, Дживс!

– Охотно, сэр. Прежде всего, я понял, что мистер Кук как опекун распоряжается наследством, оставленным мистеру Портеру покойным дядей, деловым партнером мистера Кука.

– Это мне известно, Портер говорил.

– Пока мистер Кук не откажется от опекунства, мистер Портер не может позволить себе жениться. Насколько я понял, его нынешняя работа вознаграждается не слишком щедро.

– Он продает страховые полисы. Я не говорил, что застраховался у него от несчастных случаев?

– Не припомню, сэр.

– А потом застраховал еще и жизнь, и оба раза на суммы, превосходящие самые алчные мечты. Орло меня уболтал… Впрочем, не стану перебивать, продолжайте, Дживс.

– Да, сэр. Мисс Кук уговаривала мистера Портера потребовать встречи с ее отцом.

– Чтобы заставить раскошелиться?

– Точно так, сэр. «Не будь тряпкой, – говорила она, – покажи характер. Посмотри ему в глаза и ударь кулаком по столу».

– Так прямо и сказала?

– Да, сэр.

– Что же ответил Портер?

– Джентльмен пожелал быть признанным невменяемым и отправиться в ближайший дом для умалишенных – или, как он выразился, в психушку, – как только начнет стучать кулаком по столу в присутствии мистера Кука.

– Странно…

– Сэр?

– Никогда не думал, что Портер способен проявить такое… м-м… как это?

– Возможно, вы имели в виду малодушие, сэр?

– Да, наверное. Кажется, начинается на «мало»… Мне показалось это странным, потому что рыцари в сверкающих доспехах вроде как не должны ничего бояться.

– Видимо, они делают исключение для мистера Кука, сэр. Насколько я понял из вашего рассказа о посещении Эгсфорд-Корта, этот джентльмен отличается довольно свирепым нравом.

– Вы поняли верно, Дживс. Слыхали когда-нибудь о капитане Блае с брига «Баунти»?

– Да, сэр. Читал в книге.

– Я смотрел кино. А о Джеке Потрошителе?

– Да, сэр.

– Сложите их вместе и кто получится? Кук! Все дело в хлысте. Можно смело встретить лицом к лицу человека злобного, как гремучая змея с несварением желудка, и всего лишь несдержанного на язык, но вложите ему в руку охотничий хлыст, и вас ждут неприятности. Я чудом ушел из Эгсфорд-Корта, сохранив в целости седалище своих брюк… Однако продолжайте, Дживс. Что случилось потом?

– Разрешите, я приведу в порядок свои мысли, сэр?

– Безусловно. Располагайте ими как хотите.

– Благодарю вас, сэр. Хочется достичь большей ясности изложения.

Приведение в порядок мыслей заняло у Дживса от двадцати до тридцати секунд. По истечении указанного срока он представил детальный отчет о перепалке Ванессы Кук с О. Дж. Портером, которая, судя по всему, не уступала любому раунду сражения между Джином Танни и Джеком Демпси в Чикаго[12].

– Сразу же после отказа мистера Портера идти к мистеру Куку и стучать кулаком по столу мисс Кук завела разговор о кошке.

– Какой еще кошке?

– Той самой, что вы встретили в Эгсфорд-Корте, у которой завязалась столь крепкая дружба с Бататовым Хрустом, лошадью мистера Кука. Мисс Кук уговаривала мистера Портера похитить кошку.

– Святые угодники!

– Увы, сэр. От века особь женская опаснее мужской[13].

До чего же метко сказано, подумал я.

– Ваши слова, Дживс?

– Нет, сэр. Цитата.

– Что ж, продолжайте… – Сколько же всего ценного наговорил когда-то Шекспир! «От века особь женская опаснее мужской» – чтобы понять глубину этих слов, достаточно вспомнить мою тетю Агату и ее супруга. – Я понял, Дживс: завладев кошкой, Орло Портер сможет торговаться с Куком в споре за капитал под опекой.

– Совершенно верно, сэр. Rem acu tetigisti[14].

– Должно быть, как раз сейчас он обчищает старого капитана Блая в Эгсфорд-Корте.

– Нет, сэр. Мистер Портер наотрез отказался выполнить просьбу мисс Кук. «Ни за что на свете!» – заявил он.

– Хм, сдается мне, О. Дж. Портер не слишком склонен к сотрудничеству.

– Похоже на то, сэр.

– Вроде той самой Валаамовой ослицы, – заметил я, имея в виду библейского персонажа из экзаменационной работы, за которую получил школьную награду. – Если помните, она тоже наотрез отказалась подыгрывать.

– Точно так, сэр.

– Представляю, как взбесилась Ванесса!

– Да, сэр, ответные замечания леди выражали недовольство. Она назвала мистера Портера заячьей душонкой и заявила, что не желает больше с ним разговаривать, а также принимать от него письма, телеграммы и почтовых голубей.

– Смахивает на окончательный разрыв.

– Да, сэр.

Я вздохнул, не то чтобы глубоко, а так, слегка.

Чувствительную душу всегда печалит, если юная любовь разбивается о житейские скалы. Лично я не представлял себе, как можно хотеть замуж за Орло Портера, а от мысли жениться на Ванессе Кук содрогался от макушки до пяток, но друг другу эти двое безусловно подходили, и было искренне жаль, что сказанные в сердцах слова преградили им путь к алтарю. Вместе с тем в пользу их разрыва можно было заметить, что он послужит Ванессе хорошим уроком, ведь наконец-то ей попался тот, кто в ответ на «Иди» не скажет: «Уже иду». Я поделился своим соображением с Дживсом, и он согласился, что оно имеет право на существование.

– Может, перестанет строить из себя эту… Клеопатру, – усмехнулся я.

– Очень верно подмечено, сэр.

Я охотно продолжил бы беседу, но видел, что Дживсу не терпится вернуться к своему Спинозе. Наверное, я оторвал его от чтения на том месте, где Спиноза вот-вот разгадает тайну обезглавленного трупа на полу библиотеки.

– Отлично, Дживс, – сказал я. – На этом пока все.

– Благодарю вас, сэр.

– Если вам придет в голову объяснение загадочных слов «Ну как, он принес?», оповестите меня докладной запиской.

Я шутил, но никакого веселья не ощущал. Таинственная фраза Анжелики Бриско лишила меня душевного равновесия. Она внушала смутные опасения, что за моей спиной творятся темные дела, которые добра не сулят. В прошлом я столько натерпелся от проделок девиц в возрасте Анжелики – одна Стиффи Бинг чего стоит! – что стал осторожным и подозрительным, как лиса, которую годами травят члены охотничьего клуба «Питчли». Своей конспиративностью, как выражается Орло, А. Бриско задала мне настоящую головоломку. Такое хорошо в книге, когда свернешься калачиком на диване с последним романом Агаты Кристи в руках, но в обычной жизни доставляет одну лишь головную боль.

У меня и впрямь уже стучало в висках от бесплодных размышлений, когда дверь открылась и вошла Ванесса Кук.

Ее лицо еще хранило следы недавней стычки: щеки пылали, глаза горели, а зубы не оставляли сомнений, что ими совсем недавно усиленно скрежетали. Все говорило о том, что эмоциональная натура барышни основательно взбаламучена прошедшей бурей.

– Берти! – воскликнула она.

– Да-да? – отозвался я.

– Берти, я стану твоей женой!

Казалось бы, я должен был ответить что-нибудь вроде «Боже мой!» или «Кем, кем ты станешь?», но остался sotto voce[15] и превратился в немое изваяние, лишь вытаращился, как те, не помню кто, о которых упоминал Дживс, что застыли в безумной догадке на вершине Дарьена[16].

Слишком уж сильным оказалось потрясение. В свое время Ванесса так категорично отвергла мое предложение, что, казалось, с этой стороны ничего больше не угрожает и мы даже друзьями не останемся. Она не исключала, что скорее умрет в канаве, чем станет моей женой… и вдруг на тебе! После такого невольно спросишь, в безопасности ли хоть кто-нибудь из нас? Немудрено, что я, как говорится, проглотил язык.

Ванесса же, напротив, разговорилась. Сделанное признание явно облегчило ей душу и оказало благотворный эффект: глаза больше не сверкали, зубы разжались. Не то чтобы даже теперь я без опаски встретил бы ее в темном переулке, но изменения к лучшему бросались в глаза.

– Свадьба у нас будет самая скромная, – щебетала она, – всего пара-тройка моих лондонских знакомых. А может, и еще меньше. Все зависит от отца, у него к тебе отношение примерно как у полицейских к Врагу Общества Номер Один на их ежегодном балу. Не знаю, что ты натворил, но я в жизни не видела его таким пунцовым, как вчера за обедом, когда заговорили о тебе… Если он не смягчится, нам придется бежать и венчаться тайком. Ну и ладно, пускай меня назовут опрометчивой, но я готова рискнуть! Правда, я мало тебя знаю, но человек, при одном упоминании которого у отца застревает кусок в горле, не может быть совсем уж плох…

Обнаружив, наконец, свой язык, я вновь обрел дар речи, как, думаю, и те застывшие на вершине Дарьена:

– Ничего не понимаю! – выдавил я.

– В смысле?

– Я думал, ты выходишь за Орло Портера…

Она с шипением втянула в себя воздух – такой звук, должно быть, издает слон, вытягивая ногу из трясины в чаще бирманского тикового леса. Произнесенное имя явно задело обнаженный нерв.

– Ты так думал? Напрасно! Как можно, имея хотя бы крупицу здравого смысла, выйти замуж за того, кто отказывается выполнить пустячную просьбу из страха перед отцом невесты? Если Орло Портер свалится с лестницы и сломает себе шею, я только порадуюсь. Да я с наслаждением прочитаю его некролог в «Таймс»! Выйти за него замуж? Что за чушь! Нет, меня вполне устраиваешь ты, Берти… Кстати, это имя мне совсем не нравится, лучше буду звать тебя Гарольд. Да, ты мне подходишь, хотя и недостатков у тебя хватает. Как-нибудь на досуге я укажу тебе на них… К примеру, – продолжила Ванесса, не дожидаясь досуга, – ты слишком много куришь! Когда поженимся, придется бросить. Курение – всего лишь дурная привычка! Толстой говорил, что такое же точно удовольствие получаешь, когда просто крутишь пальцами…

Мне очень хотелось возразить, что этот Толстой, которого я не имею чести знать, просто спятил, но я подавил свой порыв. Мало ли, вдруг это ее лучший друг, и никакой критики в его адрес, даже справедливой, она не потерпит. Известно, что грозит тем, чьи замечания пришлись Ванессе не по вкусу, например полицейским.

– А еще этот твой дурацкий смех… надо от него избавляться! Разве мало простой улыбки, если смешно? Лорд Честерфилд пишет, что в зрелом возрасте никто ни разу не слышал его смеха. Тебе не доводилось читать «Письма лорда Честерфилда к сыну»?

Ну еще бы доводилось! Бертраму Вустеру не пристало заглядывать в чужие письма. Служи я на почте, не читал бы даже почтовых открыток.

– Я составлю тебе список необходимой литературы.

Похоже, она готовилась перечислять авторов, но тут в дверь ворвалась Анжелика Бриско.

– Ну как, он принес? – выпалила она, но тут же ойкнула, заметив Ванессу, и скрылась, как лягушка в тине.

Ванесса проводила ее снисходительным взглядом.

– Эксцентричная девица…

Я охотно согласился, что «чудны дела и таинственны пути» – это про Анжелику. Вскоре Ванесса удалилась, а я рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Жест мой был абсолютно искренним, ведь я только что обручился с девушкой, которая решила заставить меня бросить курить. Тут от входа донесся звук, который ни с чем нельзя было спутать: тетушка Далия споткнулась о дверной коврик.

В следующий миг сестра моего покойного отца с разгону влетела в комнату, прошлась в пируэте, утверждаясь на ногах, чертыхнулась и жадно спросила:

– Ну как, он принес?

Я не то чтобы вспыльчив, особенно в отношениях со слабым полом, но когда его представительницы, будто сговорившись, набрасываются, черт возьми, с одним и тем же вопросом, это начинает действовать на нервы. Смерив тетушку Далию взглядом, каким племяннику, вообще-то, смотреть не пристало, я заметил с ноткой раздражения:

– Если бы некоторые дамы не строили из себя персонажей романа «По царскому велению», мир определенно стал бы лучше. Что такое он принес?

– Кошку, разумеется, недогадливый ты наш, – ответила она с той непосредственностью, что снискала ей популярность у любителей лисьей охоты в «Куорне» и «Питчли», – кошку Кука! Я ее похищаю… точнее, мой агент. Он должен принести ее сюда.

Я вновь лишился дара речи. Если что-то и может парализовать голосовые связки племянника, так это открытие, что разница между добром и злом видится любимой тетушке весьма смутно. Многолетний горький опыт должен был научить меня, что ее не остановит ничто на земле и на небе, но тем не менее я был… – какое бы подобрать слово… да, вот оно – я был ошарашен.

Любая женщина, которой есть что рассказать, первым делом постарается ошарашить слушателей, и неудивительно, что тетушка Далия воспользовалась моим молчанием. Понимая необходимость хоть как-то оправдать свою затею, она выступила с настоящей речью, не сказать чтобы слишком подробной, но весьма пространной. Стартовала с места в карьер и понеслась вскачь:

– Для начала объясню для тупых – таких, как ты, к примеру, – в какую историю я вляпалась, когда приехала к Бриско. Еще когда Джимми звал меня в Эгсфорд-Холл, он на все лады превозносил свою Симлу и ее шансы на очередных скачках. Твердил, что дело верное, мол, поставить на нее – все равно что найти кошелек на улице. Ну и вот… я, бедная слабая женщина, позволила себя уболтать и поставила на выигрыш все, что имела, вплоть до нижнего белья.

Только после приезда, послушав других, я узнала, что дело не такое уж верное, а совсем даже наоборот. Бататовый Хруст, которого выставит на скачки Кук, нисколько не уступает Симле в резвости и выносливости, и победа повиснет на волоске, если только – заметь, Берти! – один из фаворитов не провалит тренировки. Вдруг являешься ты с информацией, что Бататовый Хруст не сможет готовиться к скачкам, если его настрой перестанет подогревать какая-то кошка. И тут на меня снизошло озарение! «Устами младенца глаголет истина[17], – сказала я себе. – Устами младенца, черт побери!»

Мне хотелось вставить пожелание, чтобы тетушка воздержалась от подобных сравнений, но нечего было и пытаться. Если моя престарелая родственница завладевает разговором, то надолго.

– Я говорила, – продолжала она, – что поставила на Симлу все, что имела. Скажу точнее: значительно больше, чем имела. В случае проигрыша я не смогу расплатиться и буду вынуждена обратиться к твоему дяде Тому, а у него, как тебе известно, в таких случаях бывает несварение желудка. Можешь вообразить, что со мной творилось! Если бы не Анжелика Бриско, все кончилось бы нервным срывом. Временами только усилием своей железной воли я удерживалась, чтобы не лезть на стену и не выть, как банши на болоте. Напряжение было просто чудовищное!..

Я еще сидел ошарашенный, но все же сумел переспросить: «Анжелика Бриско?» – не в силах понять, при чем тут она. Тетушка продолжала:

– Только не говори, что не помнишь ее. Вообще, странно, почему ты до сих пор не сделал ей предложение, обычно тебе хватает на это пяти минут знакомства, если девица не совсем уродина. Наверное, помутилось в глазах от того портвейна, что ты в себя залил. Анжелика – дочь преподобного Бриско. После твоего ухода мы долго беседовали, и выяснилось, что она тоже много поставила на Симлу и теперь не представляет, как вывернется, если проиграет. Я рассказала про кошку, и Анжелика охотно поддержала мою идею с похищением, а главное, решила проблему, которая меня мучила, а именно, как это сделать. Такое ведь не каждому по плечу, мне – уж точно. Тут нужен кто-то вроде краснокожих индейцев, о которых я в детстве читала у Фенимора Купера. Чтобы ни одна веточка под ногой не хрустнула, а у меня совсем не то телосложение…

Что правда, то правда. Возможно, в юности престарелая родственница обладала эльфийским изяществом, но с годами приобрела некоторую солидность, и теперь, на закате дней, веточка у нее под ногой «хрустнет» так, будто взорвался газопровод.

– Так вот, Анжелика нашла выход. Что за девушка! Всего-навсего дочь священника, а даст фору любому политику. Не колебалась ни секунды. Просияла, глаза сверкнули, и выдала: «Это дело для Билли Грэма![18]»

Я посмотрел с удивлением. Имя было знакомо, но я никогда не связывал его с профессионализмом в деле перемещения кошек, особенно чужих, из точки А в точку Б. Полагаю даже, что мистер Грэм по роду своих занятий весьма косо взглянул бы на такой вид деятельности.

Однако тетушка в ответ на мое недоумение тут же объяснила, где я попал впросак:

– Его настоящее имя Герберт Грэм, но все называют его Билли.

– Почему?

– Деревенский юмор, тут он на каждом шагу. Здешний Билли Грэм – король местных браконьеров, и у него как раз ничего под ногой не хрустнет. Все лесники на мили вокруг много лет пытаются поймать его с поличным, но шансов никаких. По оценкам, семьдесят шесть и восемь десятых процента всего пива, проданного в «Гусе и кузнечике», выпито измученными лесниками, заливающими горе после того, как Билли обвел их вокруг пальца. Так говорит Анжелика, которая с ним дружит. Он узнал о нашем беспокойстве и выразил готовность немедленно взяться за дело, тем более что в Эгсфорд-Корте служит судомойкой его племянница Марлин. Если его заметят, никаких подозрений не возникнет, он всегда может сказать, что зашел ее проведать. Воистину, все складывается так, будто нам помогает само Провидение!

Ужас не покидал меня. Особенно потрясало намерение тетушки воспользоваться услугами бандита, который теперь сможет до конца жизни ее шантажировать! Что же касается Анжелики Бриско, то оставалось только дивиться, до чего докатились дочери священников.

Я попробовал воззвать к разуму:

– Нельзя же так, прародительница! Это все равно что подпортить лошадь перед забегом.

Если вы думаете, что после моих слов ее щеки заалели от стыда, то плохо знаете теток.

– Да ну, порча лошади – самый обычный прием в скаковом бизнесе, – парировала она. – Никто не упустит случая, если сможет пробраться в конюшню.

Вустеры не привыкли сдаваться, и я предпринял новую попытку:

– А как же чистота, так сказать, скаковой дорожки?

– Мне больше нравится, когда не все чисто. Так интереснее.

– Что сказали бы на это в «Куорне» или «Питчли»?

– Прислали бы телеграмму с пожеланиями удачи! Ты не понимаешь, что такое деревенские скачки – это тебе не Эпсом с Аскотом. Всякие маленькие хитрости тут в порядке вещей и всегда ожидаемы. Пару лет назад лошадь Джимми по кличке Пуна выступала в Бридмуте, и накануне забега человек Кука заманил жокея в «Гусь и кузнечик» и накачал спиртным. На следующий день тот вышел на старт с таким похмельем, что оставалось только сесть и заплакать. Он пришел пятым, разрыдался и уснул прямо в седле. Конечно, Джимми догадался, чьих это рук дело, но ни слова не сказал. Ничего личного, никаких претензий. С Куком они поругались уже потом, когда Джимми оштрафовал его за перенос свинарника без разрешения.

Я привел еще один тонкий аргумент:

– А если этого вашего дружка поймают? Он тут же расколется, и ваша репутация в Мейден-Эгсфорде будет испорчена навеки.

– Никогда не поймают, он местный неуловимый герой-разбойник. А мою репутацию в Мейден-Эгсфорде ничто уже не сможет очернить. Я тут всеобщая любимица с тех пор, как в прошлом году исполнила на деревенском празднике песенку «Все красотки любят моряка». Публика с ума сходила, меня три раза вызывали! Столько пришлось кланяться, что в спину вступило…

– Избавьте меня от рассказов о ваших выходках, – холодно процедил я.

– Я была в матросском костюме…

– Ну пожалуйста! – простонал я в отвращении.

– Видел бы ты, какие отзывы напечатал тогда «Бридмутский Аргус», который объединяет «Сомерсетский фермер» и «Вестник Южного края»! Ладно, некогда мне сидеть тут целый день и слушать твою болтовню. Эльза пригласила к чаю каких-то зануд и приглашает составить компанию. Не давай скучать кошке, когда ее принесут. Должно быть, вкусы у нее богемные и она предпочитает виски, но попробуй предложить молока.

С этими словами она удалилась со сцены за кулисы, довольная собой, как ни одна тетка на свете.

Вошел Дживс. Его руки отягощал груз.

– Кошка у нас, сэр, – объявил он.

Я поднял на него окончательно потухший взор.

– Стало быть, он уже принес?

– Да, сэр. Только что.

– К задней двери?

– Да, сэр. Весьма тактично с его стороны.

– Он еще здесь?

– Нет, сэр. Направился в «Гусь и кузнечик».

Я сразу взял быка за рога. Ходить вокруг да около времени не было. Мне нужен был совет, и притом немедленно.

– Полагаю, Дживс, появление кошки по этому адресу позволило вам, как говорят, сложить два и два и понять, что на большой дороге творятся черные дела?

– Да, сэр. Я имел возможность слышать миссис Трэверс. Голос у этой леди весьма звучный.

– Очень верно отмечено. Думаю, когда она охотилась в юности, ее слышали даже в окрестных графствах.

– Готов поверить, сэр.

– Что ж, если вам все известно, нет нужды объяснять ситуацию. Теперь, Дживс, нам следует подумать о дальнейших шагах.

– Сэр?

– Вы знаете, что я имею в виду. Нельзя же просто сидеть… как это говорится?..

– Сложа руки, сэр?

– Вот именно. Не сидеть же сложа руки, надо остановить эту авантюру. На карту поставлена фамильная честь Вустеров!

– Вам не в чем упрекнуть себя, сэр. Кошку похитили не вы.

– Это сделал член моей семьи! Могут, кстати, посадить тетю Далию в тюрьму, если докажут ее виновность?

– Затрудняюсь ответить, сэр, тут требуется консультация компетентного юриста. Однако неприятный скандал, думаю, неизбежен.

– Хотите сказать, ее имя станет притчей во языцех?

– Скорее всего, сэр.

– С бедственными последствиями для пищеварения дяди Тома! Скверно, Дживс. Этого нельзя допустить. Вы же в курсе, он даже омаров едва переносит… Кошку необходимо вернуть Куку!

– Весьма благоразумное решение, сэр.

– Возьметесь это сделать?

– Нет, сэр.

– Это вполне отвечало бы феодальному духу.

– Без сомнения, сэр.

– В средние века вассал с радостью исполнил бы такое поручение.

– Вполне вероятно, сэр.

– Потребуется всего минут десять, можете взять машину.

– Боюсь, я вынужден заявить nolle prosequi[19], сэр.

– Тогда я должен найти другой путь. Оставьте меня, Дживс. Мне надо подумать.

– Слушаюсь, сэр. Не окажется ли кстати бокал виски с содовой?

– Rem acu tetigisti, – одобрил я выбор.

Оставшись один, я направил на решение проблемы всю мощь Вустеровского интеллекта, но тщетно. Несмотря на все усилия, я не мог придумать, как вернуть кошку на исходные позиции, избежав при этом встречи с папашей Куком и его охотничьим хлыстом. Услышать свист хлыста вокруг своих ног никак не хотелось. Вустеры не знают страха, но от некоторых предметов стараются держаться подальше. Я все еще сидел, предавшись размышлениям, когда снаружи раздался бодрый клич, и кровь застыла у меня в жилах – в комнату ворвался майор Планк.

Едва ли стоит объяснять, почему кровь застыла у меня в жилах. Щекотливость ситуации была бы очевидна даже слепому. С кошкой, можно сказать, бок о бок и с Планком лицом к лицу я оказался в положении криминального элемента, который едва успел припрятать в своих пожитках украденный рубин махараджи и тут узрел в дверях инспектора Скотланд-Ярда. Притом еще в худшем положении, поскольку рубины, в отличие от кошек, не издают звуков. Во время нашего краткого знакомства эта кошка показалась мне молчуньей и только мурлыкала, но кто знает, не замяукает ли она в незнакомой обстановке, затосковав по своему другу, Бататовому Хрусту? Одно-единственное «мяу», и я в беде.

Как-то раз тетя Агата заставила меня сводить ее жуткого сыночка, юного Тоса, в театр «Олд Вик» на «Макбета». Тос все проспал, а я пьесу в целом одобрил и сейчас вспомнил из-за той сцены, где на званый обед к Макбету вламывается окровавленный призрак некоего Банко, которого он недавно прикончил. Макбет принял это близко к сердцу, и мои теперешние чувства при виде Планка были примерно такими же. Я вытаращился на него, как вытаращился бы сам Планк, обнаружив перед сном в складках своей пижамы скорпиона, тарантула или кто там еще водится в Африке.

Майор пребывал в необычайном оживлении.

– Я решил зайти и сообщить, что ко мне возвращается память! – с улыбкой объявил он. – Очень скоро я вспомню нашу первую встречу во всех подробностях. Пока в голове еще туман, но свет уже потихоньку пробивается. После малярии это обычное дело.

Новость меня нисколько не обрадовала. Как уже упоминалось, та первая встреча была чревата для меня неприятностями, и я предпочел бы, как говорится, предоставить прошлому хоронить своих мертвецов. Достаточно сказать, что завершилась она предложением Планка огреть меня по голове зулусской дубинкой, и станет ясно, что общение не проходило в атмосфере полной сердечности.

– Помню только, – продолжал Планк, – что вы живо интересовались регби, а это главное увлечение моей жизни, и я рассказывал, что наша местная команда в отличной форме и подает большие надежды. Благодаря невероятной удаче у меня появился новый викарий по фамилии Пинкер, бывший игрок международного класса. Четыре года играл за Оксфорд и выступал за кубок Англии не помню уже, сколько раз. Он опора всей команды и к тому же читает отличные проповеди.

Я был просто в восторге, узнав, что мой старый приятель Пинкер-Свинкер проявляет себя с лучшей стороны, и мог бы вполне насладиться беседой, не нависай над нами зловещая кошачья тень. Как все землепроходцы, майор был отличным рассказчиком и поведал немало нового о мухе цеце и о том, как вести себя с разъяренным носорогом. Посреди самой увлекательной истории, на том месте, где Планк решил заночевать у туземцев, которые казались дружески настроенными, он вдруг умолк и наклонил голову, прислушиваясь.

– Что это? – спросил он.

Я тоже слышал, но и бровью не повел.

– О чем вы?

– Кошка мяукнула.

Я равнодушно усмехнулся.

– Это мяукает мой слуга Дживс.

– Да ну?

– Он так развлекается иногда.

– Должно быть, срывает аплодисменты в пивной перед закрытием, когда все уже под мухой. У меня был туземный носильщик, который умел подражать брачному зову самца пумы.

– Неужели?

– Так искусно, что вводил в заблуждение самок. Они толпились вокруг лагеря и страшно злились, когда понимали, что это всего-навсего туземец. Тот самый, о котором я рассказывал, это его пришлось похоронить до заката. Кстати, как ваши пятна на груди?

– И следов не осталось.

– Это не всегда хороший признак. Если ушли внутрь и попали в кровь…

– Мургатройд уверял, что они исчезнут навсегда.

– Что ж, ему виднее.

– Я доверяю ему всецело.

– Я тоже, несмотря на бороду. – Планк помолчал, а затем вдруг рассмеялся. – Удивительно, как летит время!

– Да, в самом деле, – согласился я.

– Старина Джимпи Мургатройд! Не поверишь, глядя на него сегодня, но когда-то он был лучшим третьим нападающим в школе Хейлибери. Быстрый, как молния, и никогда не подводил с обратной передачей. В игре с Бедфордом он дважды брал три очка, один раз с подачи двадцать пятого, а в игре с Тонбриджем забил мяч.

Я спросил: «В самом деле?» – хоть и не понимал, о чем речь, и он ответил: «Чистая правда!» Думаю, мы еще долго обсуждали бы школьные годы Э. Джимпсона Мургатройда, но тут кошка снова вышла в эфир, и майор сменил тему:

– Слушайте, я готов поклясться, что это кошка! Ваш слуга мяукает очень похоже, просто не отличить.

– У него хороший навык.

– Я бы сказал, талант! Такие артисты на дороге не валяются. Мне больше не удалось отыскать носильщика, который бы говорил с пумами. Уханье совы, к примеру, кто угодно изобразит прилично, но разве можно сравнивать? Ваше счастье, что здесь нет Кука.

– При чем тут Кук?

– Он бы решил, что это его кошка, и перевернул бы вверх дном весь дом! Никогда бы не поверил, что это ваш слуга упражняется в искусстве звукоподражания. Видите ли, у Кука пропала очень ценная кошка, и он убежден, что ее украли конкуренты, собирается даже обратиться в Скотланд-Ярд… Однако мне пора, я заглянул только, чтобы поделиться с вами замечательной новостью: ко мне возвращается память! Скоро я вспомню, почему мне казалось, что ваше имя начинается на «Ал». Может быть, это прозвище?

– Не думаю.

– Скажем, сокращение от Алка-Зельтцер[20] или чего-нибудь в том же роде? Ладно, к чему гадать – память вернется, непременно вернется!

С чего он взял, будто мое имя начинается на «Ал», я понятия не имел, но не стал углубляться в такие мелочи и, едва Планк удалился, тут же вызвал на переговоры Дживса.

Он явился, рассыпаясь в извинениях. Переживал, судя по всему, что подвел молодого хозяина.

– Боюсь, вы сочтете, что я не справился, сэр, однако полностью заглушить голос кошки оказалось выше моих сил. Надеюсь, он не донесся до слуха вашего гостя?

– Еще как донесся, Дживс, а гостем был не кто иной, как майор Планк, от которого вы так находчиво спасли меня в Тотли-ин-Уолд. Майор очень дружен с папашей Куком, и я должен признаться, что при его появлении содрогнулся, как Макбет, когда тот сел обедать и вдруг явился призрак, если вы понимаете, о чем я.

– Хорошо помню эту сцену, сэр. «Трясешь кровавыми кудрями ты напрасно…»[21]

– Макбета трудно осуждать… Короче, Планк слышал мяуканье.

– Прошу меня простить, сэр.

– Вы не виноваты, Дживс. Кошки есть кошки. Сперва я растерялся, как Макбет, но затем взял себя в руки. Я сказал Планку, что вы увлечены звукоподражанием и в данный момент упражняетесь в своем искусстве.

– Весьма тонкий ход, сэр.

– Да, мне тоже показалось, что придумано недурно.

– Ваше объяснение удовлетворило джентльмена?

– Вроде бы… но как быть с папашей Куком?

– Сэр?

– Боюсь, велика вероятность, что Кук не столь доверчив и явится с обыском. Говоря «вероятность», я имею в виду «неизбежность». Посудите сами. Кук застает меня в Эгсфорд-Корте с кошкой на руках и решает, что я хочу ее похитить. Затем он узнает, что я обедаю в Эгсфорд-Холле. «Ага! – говорит он себе. – Это проходимец из банды Бриско, я поймал его с поличным!» Думаете, когда Планк вернется и расскажет про мяуканье в моем доме, Кук поверит в версию звукоподражания? Сомневаюсь, Дживс. Ровно через десять секунд он окажется у наших дверей и вдобавок притащит с собой всю местную полицию!

Моя безжалостная логика возымела действие, о чем свидетельствовал чуть заметно дернувшийся нос собеседника. Ничто на свете не могло заставить Дживса чертыхнуться, но сейчас проклятие явно лишь чудом не сорвалось у него с языка. Его ответ на мои obiter dicta[22] был кратким и по существу:

– Необходимо действовать, сэр!

– Причем не откладывая в долгий ящик, – согласился я. – Вы по-прежнему отказываетесь самостоятельно вернуть кошку в status quo?

– Да, сэр.

– Сэм Уэллер помчался бы пулей, попроси его мистер Пиквик…

– В мои обязанности не входит возвращение кошек, сэр. Однако, если позволите, я могу высказать предложение.

– Говорите, Дживс!

– Почему бы не поручить это самому Грэму?

– Ну конечно! Мне и в голову не пришло!

– У него солидная репутация браконьера, а здесь как раз требуется опытный браконьер.

– Понимаю, о чем вы. Его навыки позволяют перемещаться бесшумно, так что и веточка под ногой не хрустнет, а это – главное условие для успешного возвращения кошки.

– Точно так, сэр. С вашего позволения, я отправлюсь в «Гусь и кузнечик» и сообщу Грэму, что вы хотите его видеть.

– Ступайте, Дживс! – ответил я и уже через несколько минут оказался наедине с Гербертом (Билли) Грэмом.

Окинув его взглядом, я поразился, как респектабельно он выглядит. Мне всегда казалось, что браконьеры грубы и неотесаны, заимствуют обноски у вороньих пугал и бреются не каждую неделю. Герберт Грэм, напротив, был идеально выбрит и одет в опрятный, ладно скроенный костюм из твида. Голубые глаза смотрели открыто, волосы украшала благородная седина. Мне доводилось видеть членов кабинета министров куда неряшливей. Грэм вполне мог петь в церковном хоре у преподобного Бриско, и, как я впоследствии узнал, он и правда пел в хоре, обладая приятным тенором, подходящим и для гимнов, и для воскресной литургии, где упоминается «окаянный грешник».

Изящным телосложением он напоминал знаменитого танцора Фреда Астера, а в его движениях ощущались гибкость и проворство, столь необходимые для избранной профессии. Глядя на Грэма, легко было представить, как он бесшумно устремляется в чащу с парой зайцев подмышкой, легко оставляя позади обозленных лесничих. Моя почтенная родственница сравнила его с неуловимым героем-разбойником, и первый же взгляд убеждал в заслуженности столь лестного отзыва. Я оценил мудрость Дживса, предложившего эту кандидатуру для задуманной мною деликатной миссии. Когда речь идет о возвращении украденных кошек на место их законного обитания, требуется настоящий специалист. Без сомнения, Герберт Грэм преуспеет там, где потерпели бы фиаско Ллойд Джордж и Уинстон Черчилль.

– Добрый день, сэр! – заговорил он. – Вы желали меня видеть?

Я сразу взял быка за рога. Какой смысл мяться и, так сказать, мямлить?

– Речь идет о той кошке.

– Я доставил ее согласно инструкциям.

– А теперь я хочу, чтобы вы доставили ее обратно.

Он явно опешил.

– Обратно, сэр?

– Туда, где вы ее взяли.

– Не вполне понимаю, сэр.

– Сейчас объясню…

Я постарался обрисовать ситуацию с исчерпывающей ясностью и объяснил, что для Вустера немыслимо одобрить проступок, в сущности, равносильный – кажется, так принято говорить – порче лошади перед скачками, а потому вышеуказанная кошка должна быть со всей возможной сноровкой возвращена владельцу. Грэм слушал внимательно, но затем покачал головой.

– Исключено, сэр.

– Исключено? Почему? Вы же ее выкрали…

– Да, сэр.

– Значит, можете вернуть назад.

– Нет, сэр. Вы опускаете некоторые существенные детали.

– Какие именно?

– Кража, на которую вы ссылаетесь, носила характер личного одолжения мисс Бриско, которую я знал еще ребенком, прелестной крошкой…

Я подумал было растрогать его, заявив, что тоже был прелестным крошкой, но это утверждение не соответствовало бы действительности, как нередко заявляла тетя Агата, и поэтому промолчал. Едва ли, конечно, ему выпадет шанс повстречаться с моей тетей Агатой и обсудить эту тему, но лучше не рисковать.

– Скажу больше… – продолжал Грэм, и меня вновь, как и с первых минут, поразила чистота его выговора. Он явно получил хорошее образование, хотя сомневаюсь, что учился в Оксфорде. – Скажу больше, я сам поставил пять фунтов на Бататового Хруста у хозяина «Гуся и кузнечика».

«Ага!» – воскликнул я про себя, и сейчас объясню свое «Ага!». Дело в том, что пелена спала с моих глаз и все стало ясно. Все эти бредни о личном одолжении прелестным крошкам – не более чем пустая болтовня. Им двигали одни лишь корыстные мотивы. Когда Анжелика Бриско обратилась к Грэму, он с сожалением объявил в ответ nolle prosequi на том основании, что поставил пять фунтов на Бататового Хруста и заинтересован в его победе. Тогда она спросила, похитит ли он кошку за десять фунтов, что даст неплохую прибыль, и он согласился. Анжелика взяла деньги у тети Далии, и сделка состоялась. Мне не раз приходило в голову, что из меня получился бы хороший детектив. Я умею рассуждать и делать выводы.

Теперь оставалось лишь перевести разговор на деловую основу, договориться об условиях. Само собой, такой хитрец берет только наличными, но я, к счастью, захватил с собой пачку банкнот, чтобы делать ставки на скачках в Бридмуте, так что никаких затруднений не предвиделось.

– Сколько вы хотите? – спросил я напрямую.

– Сэр?

– За то, чтобы произвести декотизацию моего жилища и вернуть в строй этого представителя семейства кошачьих.

Честные голубые глаза браконьера затуманились – как всегда, должно быть, при деловых переговорах, а не пении в церковном хоре. В клубе «Трутней» мне рассказывали, что похожее происходило с глазами Уфи Проссера, нашего клубного миллионера, когда кто-нибудь пробовал стрельнуть у него мелочь, чтобы перебиться до следующей среды.

– Сколько я хочу, сэр?

– Да, назовите сумму, я не собираюсь торговаться.

Он задумчиво поджал губы.

– Боюсь, – ответил он, разжав их наконец, – что при всем желании не смогу сильно уступить в цене. К тому времени кошки наверняка уже хватятся, поднимется шум и гам, и в усадьбе мистера Кука будут держать, как говорится, ухо востро. Я окажусь в положении шпиона, который переходит линию фронта с секретным донесением, когда все только его и ищут. Думаю, это обойдется вам фунтов в двадцать…

У меня отлегло от сердца. Я ожидал услышать значительно большую сумму. Похоже, Грэм понял, что продешевил, и тут же добавил:

– Точнее, в тридцать.

– Тридцать?!

– Тридцать, сэр.

– Тогда давайте торговаться.

Я предложил двадцать пять, что смотрелось интереснее, чем тридцать, но он лишь сокрушенно покачал седой головой, и мы продолжили торг. Получалось у него лучше, чем у меня, и в итоге мы сошлись на тридцати пяти.

Видимо, это был не лучший мой день для торга.

Когда я получил школьную награду за знание Библии, один из вопросов, помнится, звучал так: «Что вы знаете о глухом аспиде?» Я хорошо помнил Священное Писание и ответил правильно, что аспид заткнул уши, дабы не слышать заклинателя, как бы искусно тот его ни заклинал. Торгуясь с Гербертом Грэмом, я испытал на себе, что заклинатель тогда чувствовал. Обменяйся мы с ним впечатлениями, наверняка согласились бы: чем меньше на свете аспидов, тем лучше для нас обоих.

Никто не мог бы заклинать искуснее, чем я, когда старался убедить Герберта Грэма снизить цену, и никто не заткнул бы себе уши крепче, чем этот аспид в человеческом облике. Он не просто не пошел навстречу, а не сдвинулся ни на дюйм. Тридцать пять фунтов – уму непостижимо! Вот что бывает, когда деваться некуда, а у оппонента на руках все карты.

Торг – дело чрезвычайно утомительное. Когда Грэм наконец двинулся с кошкой в обратный путь, Бертрам Вустер ощутил упадок сил. Уселся, пробежал глазами первые страницы романа «По царскому велению» и едва успел пожалеть, что не выбрал «Тайну извозчика», когда услышал телефон.

Как я и боялся, звонила тетушка Далия.

Конечно, совсем избежать объяснения с престарелой родственницей представлялось невозможным, но хотелось немного его оттянуть. Мое нынешнее ослабленное состояние не позволяло справляться с тетками. Едва ли останешься на пике спортивной формы, если только что обручился с девушкой, от которой душа уходит в пятки, заплатил кровопийце тридцать пять фунтов и в придачу два пенса библиотеке за скучную книжку. Родоначальница, напротив, была игрива и беззаботна, не подозревая, что получит удар в челюсть, который потрясет ее до самых интимных предметов туалета.

– Привет, олух! – бросила она. – Что новенького на Риальто?

– Что? Где? – не понял я. – О чем вы?

– О кошке. Он уже принес?

– Да.

– Лелеешь ее на груди?

Я понял, что отступать некуда. Как ни страшно было раскрывать убийственную правду, ничего другого не оставалось. Я набрал полную грудь воздуха. Слегка утешало лишь то, что тетушка Далия находится на другом конце провода в полутора милях. От тетки рядом с тобой можно ждать чего угодно. За гораздо более невинную шалость эта самая тетка влепила мне в детстве звонкую оплеуху.

– Нет, – выдавил я. – Ее здесь больше нет.

– Нет? Как это нет?

– Билли Грэм отнес ее обратно.

– Куда???

– В Эгсфорд-Корт. Я ему велел.

– Велел?

– Да. Видите ли…

На этом мое участие в диалоге прервалось. Как я и предвидел, тетушка вскипела моментально:

– О боги! Святые угодники! Черт бы тебя побрал со всеми потрохами! Тебе приносят кошку, и ты выставляешь ее за порог, хотя знаешь, как она мне дорога. Ах ты, предатель несчастный, бросил родную тетку в трудную минуту! В могилу свести хочешь с моими сединами, и это после всего, что я для тебя сделала, жалкий неблагодарный червь! Забыл, как подавился соской, когда лежал в пеленках, – похожий, кстати, на недоваренное яйцо пашот, – и задохнулся бы, не подоспей я вовремя?! Не советую тебе это повторять – в другой раз пальцем не шевельну! А помнишь, как болел корью, и я, не жалея своего драгоценного времени, играла с тобой в блошки целыми часами, да еще и поддавалась?..

Тут я мог поспорить, потому что одерживал победы исключительно благодаря своему искусству. Последнее время я в блошки не играл, но в детстве считался довольно сильным игроком. Тем не менее встревать в непрерывный поток тетушкиного красноречия мне не хотелось.

– А помнишь, как я посылала тебе в школу еду за бешеные деньги, потому что ты уверял, будто умираешь с голоду? А когда учился в Оксфорде…

– Довольно, прародительница! – воскликнул я, глубоко тронутый ее воспоминаниями о своей юности. – Вы разбиваете мне сердце.

– Нет у тебя никакого сердца! Иначе ты не выгнал бы на мороз несчастную беззащитную кошку. Я просила всего лишь приютить ее на несколько дней в свободной комнате и тем самым укрепить мое финансовое положение, но ты не захотел оказать мне эту ничтожную услугу, которая ничего бы тебе не стоила, разве что шиллинг-другой на молоко и рыбу! Куда, скажите, подевался мой старый добрый племянник, для которого желания тетки – закон? Похоже, теперь таких не бывает…

Тут природа взяла, наконец, свое. Тетушка умолкла, чтобы перевести дух, и я смог вставить слово.

– Дорогая прародительница! Вы находитесь в плену… э-э… ну как его?

– Что как?

– В плену этих самых, на языке вертятся… на «за»… Ах да, в плену заблуждений! Так выражается Дживс… К упомянутой кошке я отношусь совсем иначе, чем вы думаете. Я не одобрял вашего намерения ее похитить, поскольку считал, что подобный поступок замарает семейную честь Вустеров, но все же готов был, хоть и неохотно, предоставить ей стол и кров, если бы не Планк!

– Планк?

– Майор Планк, путешественник.

– При чем тут он?

– При всем. Вы же слышали о майоре Планке…

– Нет, не слышала.

– Ну, он из тех, кто навьючивает всякое разное на туземных носильщиков и отправляется на край света. Вроде того типа, что встретил в Африке еще кого-то и окликнул его, приподняв шляпу, мол, доктор такой-то, я полагаю?[23] Вот и Планк занимается, вернее, занимался тем же.

В трубке раздалось фырканье, от которого едва не воспламенился провод.

– Берти, – выговорила кровная родственница, приняв на борт достаточный запас воздуха, – меня сдерживает только то, что я нахожусь на другом конце телефонной линии, но будь ты в пределах досягаемости, закатила бы тебе оплеуху, которую запомнишь надолго. Объясни простыми словами, о чем ты пытаешься толковать?

– Я толкую о майоре Планке и пытаюсь объяснить, что он, хоть и путешественник, теперь не путешествует, а гостит у Кука в Эгсфорд-Корте.

– Ну и что?

– Так в этом и дело! Как только Билли Грэм принес кошку, ко мне тут же заявился Планк! Дживс был на кухне, готовил тонизирующее. Кошка мяукнула, и Планк, естественно, услышал. Сами понимаете, к чему все шло! Планк возвращается к Куку и говорит, что слышал, как у Вустера дома мяукала кошка. Кук, который и без того подозревал меня после той злополучной встречи, врывается ко мне, как волк в овчарню, полки его сверкают багрецом и златом. Вообще-то, я сказал Планку, что это Дживс упражняется в звукоподражании, и Планк поверил, потому что путешественники – простофили и верят всему, что слышат, но прокатит ли это с Куком? Нечего и думать! Оставалось только одно: велеть Билли Грэму отнести кошку обратно.

Возможно, какой-нибудь именитый адвокат изложил бы дело яснее, но ненамного. Наступило молчание. Судя по всему, тетушка размышляла, прикидывая так и эдак. Наконец она произнесла:

– Понимаю.

– Вот и славненько.

– Ты не такой уж непрошибаемый ханжа, как я подумала.

– Ну и прекрасно.

– Извини, что я так на тебя напустилась.

– Ничего страшного, прародительница. Tout comprendre c’est tout pardonner.

– Тебе и впрямь ничего больше не оставалось. Только не жди от меня дифирамбов! Весь план моей кампании рухнул.

– Ну не знаю. Может, все еще образуется. Симла может и сама прийти первой…

– Да, но рисковать уж очень неохота. Так что утешать меня бесполезно, я в полном унынии.

– Я тоже…

– С тобой-то что стряслось?

– Я обручился с девушкой, от одного вида которой дрожат коленки.

– Что, опять? Кто же это на сей раз?

– Ванесса Кук.

– Родня старому Куку?

– Дочь.

– Как же так вышло?

– Год назад я сделал ей предложение, получил отказ, а теперь она вдруг врывается и заявляет, что передумала. Как гром среди ясного неба!

– Ну и послал бы ее ко всем чертям!

– Я не мог.

– Почему?

– Это не по-рыцарски.

– Вот еще!

– Ну да, не по-рыцарски. Рыцарь всегда безупречен, и я к этому стремлюсь.

– Если хочешь быть безупречным, готовься к неприятностям. Впрочем, я не стала бы сильно волноваться – как-нибудь да выкрутишься. Ты же говорил, что веришь в свою звезду. Если выстроить всех девиц, с которыми ты был помолвлен, их ряд протянется от Пиккадилли до Гайд-Парк-Корнер! Я не поверю, что ты женился, пока не увижу своими глазами, как епископ и его помощники утирают пот со лба и облегченно вздыхают: «Уф, наконец-то этот повеса попался!».

С этими ободряющими словами тетушка повесила трубку.

Если вы думаете, что я вернулся к роману «По царскому велению» с легким сердцем, то заблуждаетесь. Я успешно выяснил отношения с престарелой родственницей и сумел погасить ее гнев, который в противном случае мог надолго отлучить меня от шедевров французского повара Анатоля, столь благодатных для желудочного сока, однако на сердце у меня было нелегко. Я не мог не сострадать прародительнице, пережившей крушение своих планов и надежд, к чему я, хоть и сам был игрушкой в руках судьбы, невольно ощущал себя причастным. Я изложил это Дживсу, когда он явился с необходимыми ингредиентами для предобеденного коктейля.

– У меня тяжко на душе, Дживс, – признался я, выразив удовлетворение его трудами.

– В самом деле, сэр? Отчего?

– Я только что перенес болезненную сцену с тетей Далией. Правда, слово «сцена» не вполне подходит, мы говорили по телефону… Грэм благополучно отбыл?

– Да, сэр.

– В компании с кошкой?

– Да, сэр.

– Так я тетушке и сказал, и новость она восприняла весьма эмоционально. Вам никогда не приходилось охотиться в клубах «Куорн» или «Питчли», Дживс? Такой опыт сказывается на лексиконе, придает ему особую выразительность. Моя пожилая родственница даже не делала паузы для выбора слов, они вылетали, как из пулемета. Хорошо еще, что мы беседовали не лицом к лицу, иначе страшно подумать, чем бы все могло закончиться.

– Мне кажется, сэр, если изложить миссис Трэверс факты, имеющие отношение к майору Планку…

– Я так и сделал, когда сумел вставить хоть слово, и мое объяснение подействовало на нее как… как что, Дживс?

– Как бальзам в Галааде[24], сэр?

– Вот-вот. Я хотел сказать, как манна в пустыне, но бальзам в Галааде даже лучше. Тетя Далия успокоилась и признала, что у меня не оставалось иного выхода, как только вернуть кошку.

– Весьма отрадно слышать, сэр.

– Да, это дело можно считать улаженным, однако имеется другое обстоятельство, которое меня угнетает. Я помолвлен и должен жениться.

Как обычно, услыхав о моей помолвке, верный слуга не выказал никаких чувств, приняв вид чучела, набитого искусным таксидермистом, будто ничто за пределами основных обязанностей его не касалось.

– Вот как, сэр?

Как правило, этим он и ограничивается, и свои затруднения я с ним не обсуждаю. Подобное было бы неуместно, – если я правильно выбрал слово, – и Дживс тоже так считает, а поскольку мы так считаем оба, то переходим на другие темы.

Однако теперешний случай был особый. Мне еще не доводилось обручаться с девицей, намеренной запретить мне курение и коктейли, а потому я рассудил, что тема достойна обсуждения. Когда нависла беда, обратиться за помощью к высшему разуму, если он имеется под рукой, просто необходимо, как бы это ни было неуместно.

Вот почему после дежурной реплики Дживса: «Примите мои поздравления, сэр!» – я решительно отбросил формальности:

– Нет, Дживс, не приму ни в коем случае. Я теперь как лягушка под бороной. Плохи мои дела, Дживс.

– Прискорбно слышать, сэр.

– Будет еще прискорбней, когда вы узнаете, что случилось. Вам приходилось наблюдать, как орда кровожадных дикарей с завываниями штурмует форт, где у защитников остался последний ящик патронов, запасы воды на исходе, а подмоги на горизонте не видно?

– Не припоминаю, сэр.

– Так вот, мое положение примерно такое же с той лишь разницей, что те осажденные еще неплохо устроились по сравнению со мной. Я могу им позавидовать!

– Вы вселяете в меня тревогу, сэр.

– Еще бы! Погодите, пока узнаете подробности. Начну с того, что глубоко ценю и уважаю мисс Кук, с которой помолвлен, однако в некоторых вопросах мы с ней… как это говорится?..

– Не находите общий язык, сэр?

– Вот именно. К сожалению, эти вопросы составляют для меня… ну этот, как его?..

– Полагаю, сэр, вы имеете в виду краеугольный камень?

– Благодарю вас, Дживс! Она не одобряет многое, что составляет краеугольный камень моего образа жизни. Брак с ней неизбежно означает, что я должен буду от этого многого отказаться, поскольку у нее железная воля, и она без труда заставит супруга прыгать через обруч и ходить на задних лапках. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Да, сэр. Образ весьма яркий.

– К примеру, коктейли – по ее словам, они вредят печени… Насколько же в наши дни упали нравы! В эпоху королевы Виктории барышня и помыслить не могла, чтобы произнести слово «печень» в присутствии мужчины.

– Очень верно замечено, сэр! Tempora mutantur et nos mutamur in illis[25].

– Однако худшее еще впереди…

– Вы повергаете меня в ужас, сэр!

– На худой конец я мог бы перебиться и без коктейлей. Это обрекло бы меня на муки, но Вустеры привыкли к лишениям… Она требует, чтобы я бросил курить!

– То был удар из всех ударов злейший.

– Только вообразите, Дживс! Бросить курить!

– Да, сэр. Как вы можете заметить, я содрогаюсь.

– Дело в том, что она находится под влиянием одного своего приятеля по фамилии Толстой. Я с этим Толстым не знаком, но идеи у него, судя по всему, самые экстравагантные. Вы не поверите, Дживс, он утверждает, что курить нет необходимости, поскольку точно такое же удовольствие получаешь, когда просто крутишь пальцами! Вот же осел! Вообразите парадный обед – из тех, куда приглашают «при регалиях». Произнесен тост за здоровье короля, настоящие мужчины уже облизываются при мысли о сигарах, и тут распорядитель объявляет: «Джентльмены, можно крутить пальцами!» Представляете, какое наступит за столом уныние, какое разочарование?! Да кто такой этот Толстой? Вы слышали о нем, Дживс?

– Да, сэр. Это был знаменитый русский писатель.

– Русский, вот как. Писатель? «По царскому велению» не он, случайно, написал?

– Полагаю, нет, сэр.

– Может, под псевдонимом?.. Вы сказали «был». Его больше нет с нами?

– Нет, сэр. Он уже скончался.

– Ну и прекрасно. Крутить пальцами! Бред сивой кобылы. Я бы рассмеялся, но Ванесса запрещает, потому что другой ее приятель, некто Честерфилд, никогда не смеялся. Что ж, ей не стоит беспокоиться. Судя по всему, скоро мне будет совсем не до смеха, ведь я еще не назвал главного препятствия этому браку. Не спешите думать, что я говорю о будущем тесте, который входит в комплект. Согласен, что этого уже достаточно, чтобы видеть будущее в мрачном свете, но мысли мои прежде всего занимает Орло Портер.

– О да, сэр.

Я сурово нахмурился.

– Дживс, если вам нечего сказать, кроме как «О да», лучше не говорите ничего.

– Слушаюсь, сэр.

– Так вот, Орло Портер. Мы уже обсуждали его вспыльчивый нрав, стальные мышцы и бешеную ревность. Одного лишь подозрения, будто я навязываю мисс Кук свое, как он выразился, гнусное общество, ему хватило, чтобы пригрозить выпустить мне кишки голыми руками. Что же меня ждет, когда Орло узнает, что мы помолвлены?

– Думаю, сэр, поскольку леди столь недвусмысленно его отвергла, едва ли он станет винить вас…

– За то, что я занял свободное место? Как бы не так! Он решит, что это я уговорил ее дать ему отставку, и ничто его не разубедит. В его глазах я – ползучий гад, притаившийся в траве, от которого понятно, чего можно ожидать. Нет, нам с вами потребуется невероятная изобретательность, чтобы вырвать у Орло клыки, в противном случае я не дам и ломаного гроша за свои внутренности!

Я хотел спросить, осталась ли еще у Дживса дубинка, или кистень, изъятый не так давно у Бонзо, сына тети Далии. Тот приобрел оружие с целью опробовать на своем однокласснике, к которому питал неприязнь, но нам оно показалось лишним. Такое средство обороны наверняка помогло бы мне разрядить обстановку. Вооруженный, я мог бы противостоять О. Портеру без трепета. Однако не успел я заговорить, как в прихожей тренькнул телефон.

– Пожалуйста, ответьте, Дживс, – махнул я рукой. – Скажите, что я вышел прогуляться согласно рекомендациям своего лечащего врача. Должно быть, звонит тетушка Далия. Наша последняя беседа привела ее в душевное равновесие, но трудно сказать, сколько такое душевное равновесие длится.

– Слушаюсь, сэр.

– Вы же знаете, каковы женщины, Дживс.

– Да, сэр.

– Особенно тетки.

– Да, сэр. Моя, к примеру…

– Расскажите мне о ней позже.

– Когда вам будет угодно, сэр.

Как-то раз Дживс сказал о моем приятеле Китекате Поттер-Пирбрайте, который поставил на темную лошадку, и она на голову опередила соперников, но была дисквалифицирована из-за нарушения правил жокеем, что «меланхолия знаки свои на него положила»[26]. Теперь, когда я сидел, подводя итог ударам судьбы и осознавая, в какой компот угодил, то же самое можно было сказать обо мне. В сравнении с прочими несчастьями новый телефонный разговор с прародительницей не представлялся веской причиной для меланхолии, но все же сулил лишнее беспокойство. Тетушкин звонок мог означать лишь то, что миролюбия ей надолго не хватило и она придумала, как бы еще съязвить о моем несоответствии идеалу племянника в ее представлении. Я не был готов выслушивать вновь уничтожающую критику, особенно произносимую голосом, закаленным годами охотничьих кличей, которые обращают нервы слушателя в желе.

– Что она сказала? – спросил я, когда Дживс вернулся.

– Звонил мистер Портер, сэр.

Какое же счастье, что я поручил Дживсу подойти к телефону!

– Ну и что он сказал? – осведомился я, хотя уже догадывался.

– Сожалею, сэр, но я не в состоянии воспроизвести нашу беседу дословно. Поначалу речь джентльмена казалась бессвязной. Видимо, он решил, что это трубку сняли вы, и эмоции помешали ясности изложения. Узнав, кто говорит, мистер Портер снизил скорость словоизлияния, и мне удалось его понять. Он просил передать вам несколько посланий.

– Посланий?

– Да, сэр, они касаются того, что он предполагает сделать с вами при личной встрече. Его высказывания по большей части носили грубый хирургический характер, и ряд обозначенных намерений крайне трудно осуществить на практике. К примеру, он угрожал оторвать вам голову, а потом заставить вас ее проглотить.

– Он так сказал?

– Так точно, сэр, помимо прочего в том же духе. Однако вам не стоит беспокоиться, сэр.

Я не смог даже иронически усмехнуться в ответ – вот до чего довели меня, как выразился кто-то, пращи и стрелы яростного рока[27]. Не в силах выдавить даже «Серьезно?» или «Да что вы говорите!», я просто закрыл лицо руками, а Дживс продолжал:

– Перед тем как я вышел из комнаты, сэр, вы говорили о необходимости вырвать мистеру Портеру клыки, по вашему удачному выражению. С огромным удовольствием сообщаю, что мне удалось это осуществить.

Решив, что ослышался, я попросил Дживса повторить эти поразительные слова. Он повторил, и я застыл в ошеломлении. Казалось бы, я давно уже должен был привыкнуть к тому, как он, точно фокусник, одним движением руки достает из шляпы кроликов и в один миг решает проблемы, над которыми напрасно бились самые блестящие умы, но для меня это всегда неожиданность, от которой перехватывает дыхание, а глаза вылезают из орбит.

Теперь я понимал, что кроется за его непринужденным уверенным тоном.

– Вы вспомнили про дубинку? – предположил я.

– Сэр?

– Она при вас?

– Не вполне понял вас, сэр.

– Я думал, вы хотите сказать, что сохранили дубинку, которую отняли у сына тети Далии, Бонзо, и теперь передадите ее мне, чтобы во всеоружии встретить нападение Портера.

– О, нет, сэр. Орудие, о котором вы говорите, находится среди моих вещей в нашей лондонской квартире.

– Тогда каким же образом вы вырвали клыки Портеру?

– Я напомнил мистеру Портеру, сэр, что вы приобрели у него страховой полис от несчастного случая, и обратил его внимание на то, что работодатели неизбежно останутся недовольны, если лишатся из-за него крупной денежной суммы. Мне не составило труда убедить джентльмена, что любые агрессивные действия будут ошибкой с его стороны.

Я вновь изумленно застыл. Его находчивость и изобретательность ошеломляли.

– Дживс! – наконец произнес я. – Ваши находчивость и изобретательность ошеломляют. Портер повержен.

– Да, сэр.

– Или, по-вашему, лучше сказать «сражен»?

– Мне кажется, «повержен» гораздо выразительнее.

– Какие там клыки! Дантисту придется вставить ему всю челюсть.

– Да, сэр, однако не следует забывать, что ликвидация угрозы со стороны мистера Портера – это лишь полдела. Не знаю, смею ли я затронуть деликатную тему…

– Затрагивайте, Дживс.

– Как я понял отчасти из ваших слов, отчасти по их тону, когда речь шла о планах мисс Кук относительно вашего будущего, мысль о женитьбе не слишком радует вас, и мне пришло в голову, что многих неприятностей можно избежать, если упомянутая леди и мистер Портер помирятся.

– Безусловно, однако…

– Вы хотите сказать, сэр, что их размолвка слишком серьезна?

– А разве не так?

– Полагаю, нет.

– Ваше детальное описание ссоры создало у меня впечатление, что они разошлись, как в море корабли. Одна только «заячья душонка» чего стоит.

– Вы обозначили самую суть проблемы, сэр. Мисс Кук назвала так мистера Портера вследствие его отказа обратиться к ее отцу и потребовать свои деньги, которые тот хранит как опекун.

– По вашим словам, он ответил, что не сунется к ее папаше ни за что на свете.

– Ваше обручение с девушкой, которую он любит, изменило ситуацию, сэр. Чтобы вернуть себе расположение мисс Кук, джентльмен решится встретить опасность, которой прежде избегал.

Логику я понял, но не мог согласиться с Дживсом. Орло будет избегать и впредь, полагал я.

– Более того, сэр, если вы пойдете к мистеру Портеру и объясните, что попытка может увенчаться успехом, если для разговора с мистером Куком выбрать время сразу после обеда, то уверяю вас, он согласится рискнуть. Джентльмен, ублаготворенный хорошим обедом, всегда благосклоннее к просьбам, чем тот, кто еще только ожидает пищи, а как раз в таком положении и находился мистер Кук, когда мистер Портер, насколько я понимаю, обратился к нему в прошлый раз.

Я ощутимо вздрогнул. Слова Дживса меня электризовали.

– Дживс, – улыбнулся я, – в этом что-то есть.

– Полагаю, что так, сэр.

– Я немедленно отправлюсь к Портеру! Должно быть, он сидит в «Гусе и кузнечике» и топит свое горе в джине с содовой… Да, и позвольте мне еще раз сказать, Дживс, что вам нет равных! Вы меня просто осчастливили. Могу ли я что-либо сделать для вас в знак признательности?

– Да, сэр.

– Я готов, даже до половины моего царства[28]. Говорите!

– Я буду крайне признателен, сэр, если вы позволите мне переночевать у моей тетки.

– Поедете в Ливерпуль? Далековато…

– Нет, сэр. Моя тетка вернулась сегодня утром и теперь находится у себя дома в деревне.

– Тогда отправляйтесь к ней, Дживс, и да возрадуются небеса вашему воссоединению!

– Большое спасибо, сэр! Если понадобятся мои услуги, я буду по адресу: Балморал, Мейфкинг-роуд, миссис П. Б. Пиготт.

– Как, ее фамилия не Дживс?

– Нет, сэр.

Он испарился, но тут же опять возник и сообщил, что на кухне дожидается мистер Грэм, который хотел бы переговорить. Таковы были превратности и треволнения жизни в Мейден-Эгсфорде, что я не сразу осознал, о ком речь. Впрочем, память тут же обрела свои законные права, и у меня появилось ответное желание увидеть мистера Грэма. Вера в его умение возвращать кошек была столь велика, что я не мог и в мыслях допустить неудачу, но тем не менее жаждал узнать подробности.

– На кухне, говорите?

– Да, сэр.

– Тащите его сюда, Дживс! Вот кому я охотно дам аудиенцию.

И вот пробил час – без чего-то шесть, – и на сцену выступил Билли Грэм.

Как и в прошлый раз, меня поразила крайняя респектабельность его внешнего вида. Казалось, в его присутствии ни один кролик или фазан не испытает и тени волнения, а представить его столпом церковного хора во время пения гимнов было легче легкого. Его мягкое «Добрый вечер, сэр!» прозвучало музыкой в моих ушах.

– Добрый вечер! – ответил я. – Ну как, вы справились с поручением? Кошка на прежнем месте?

Его глаза помрачнели, словно я затронул тайную печаль.

– Да и нет, сэр.

– Что значит «да и нет»?

– На первый вопрос ответ утвердительный, сэр. Да, я выполнил задачу. Но, к сожалению, кошка находится не на прежнем месте.

– Не понимаю.

– Она здесь, сэр, у вас на кухне. Я отнес ее в Эгсфорд-Корт согласно контракту, отпустил возле конюшни и направился домой, довольный, что честно заработал столь щедро выплаченные вами деньги. Представьте мое изумление и ужас, когда по прибытии в деревню я обнаружил, что кошка последовала за мной. Это чрезвычайно привязчивое животное, и мы успели проникнуться взаимной симпатией. Желаете ли вы, чтобы я отнес ее назад? Конечно, я не считаю возможным требовать полную плату, но, скажем, десять фунтов?

Что я об этом подумал? Отвечу кратко: прочитал мерзавца, как открытую книгу. Глядя на простодушное открытое лицо, многие считают меня дурачком, но жуликов я распознаю с ходу и не усомнился, что передо мною один из них.

Выпрямиться во весь рост и обличить его мне помешало лишь осознание, что мерзавец загнал меня в угол. Если я откажусь платить, он побежит к папаше Куку и за солидный куш поведает, как прародительница наняла его похитить животное, и тогда ее имя будет запятнано, что бы она там ни говорила о своей популярности в Мейден-Эгсфорде после исполнения в матросском костюме песенки «Все красотки любят моряка». Я даже не был уверен, что ей не грозит тюрьма. Как бы это подкосило пищеварение дяди Тома!

Короче, я выложил десятку. Без удовольствия, но выложил, и Грэм отправился восвояси.

Когда он ушел, я остался сидеть, терзаемый тяжкими мыслями, и только было решил пойти проведать Орло, как явилась Ванесса Кук.

Следом за Ванессой в комнату ввалился рыжий пес с большими стоячими ушами и размером с небольшого слоненка. Я был не прочь подружиться, но он, с наслаждением обнюхав мои штанины, внезапно заметил что-то интересное на улице и удалился. Ванесса меж тем перелистывала роман «По царскому велению». Услыхав ее фырканье, я понял, что сейчас последует суровый отзыв. У нее была врожденная склонность к литературной критике.

– Что за ерунда! – поморщилась она. – Пора бы тебе приступить к более серьезному чтению. Необязательно сразу браться за Тургенева и Достоевского, – очевидно, это были знакомые ей по Лондону русские эмигранты, которые пописывали между делом, – но есть много книг полегче и в то же время познавательных. Одну я как раз принесла… – Я с содроганием заметил у нее в руках тощий томик в мягком переплете из красной кожи с золотым тиснением. У читателя с моим опытом мягкие кожаные переплеты красного цвета неизменно вызывают зловещее чувство. – Это собрание сказочных эссе «Прозаические мечтания рифмоплета». Автор – блестящий молодой поэт Реджинальд Спрокетт, которому прочат большое будущее. Все хвалят его стиль, но обрати внимание и на глубину мысли в этих маленьких шедеврах. Вот, возьми, а мне пора идти. Я заглянула только, чтобы оставить книгу.

Удар был сокрушительным, но я встретил его доблестно. Мой быстрый ум тут же сообразил, как извлечь из испытания пользу. Мерзкая книжонка могла бы стать отличным рождественским подарком для тети Агаты, которой всегда трудно подобрать что-нибудь подходящее. Удачная мысль согревала душу, но Ванесса продолжала:

– Смотри, не потеряй, тут автограф Реджинальда!

Глянув на титульный лист, я и в самом деле обнаружил подпись, которую тетя Агата явно оценила бы, но жалкий бумагомаратель подписью не ограничился, добавив: «Ванессе, прекраснейшей из прекрасных, от преданного обожателя». Таким образом, план мой рухнул, и я снова приуныл. Чутье подсказывало, что вскоре меня ждет экзамен по этому литературному опусу, и провал грозит самыми тяжкими последствиями.

Собравшись уходить, она, разумеется, проторчала еще добрых полчаса, разбирая прочие изъяны моего духовного облика, которые припомнила, пока мы не виделись. Как же силен дух миссионерства в женщинах, если Ванесса всерьез вознамерилась связать свою жизнь с такой сомнительной личностью, как Б. Вустер!

«Возьми его и брось во тьму кромешную, где плач и скрежет зубовный![29] – следовало бы воскликнуть ее друзьям. – Такого не исправишь, он безнадежен».

На сей раз она посвятила обличительную речь моему членству в клубе «Трутней». Ванесса их не одобряла и не оставила сомнений, что после медового месяца я переступлю порог клуба только через ее труп.

Короче, в конечном итоге Бертрам Вустер, подписав себе приговор в ризнице после брачной церемонии, оказался бы некурящим, непьющим (к чему явно шло дело) и бывшим членом клуба «Трутней», то есть бледной тенью самого себя. Ничего удивительного, что, слушая Ванессу, я хватал ртом воздух, словно тот самый туземный носильщик, которого пришлось похоронить до заката.

Меня сковал смертный ужас, и пока я сидел скованный, Ванесса наконец двинулась к выходу, собравшись и впрямь уходить. Открыла дверь сама, поскольку Бертрам, почти уже бледная тень самого себя, был не в состоянии помочь, но вдруг отпрянула, со сдавленным возгласом.

– Отец! – выдавила она. – Идет по дорожке к дому.

– К дому? – переспросил я с недоумением, боясь представить, зачем папаша Кук пожаловал с визитом. Не в таких уж мы с ним добрых отношениях.

– Остановился завязать шнурок, – выговорила она столь же сдавленно, и в дальнейшем диалоге участия не принимала. И не сказав больше ни слова, бросилась на кухню, будто лиса, которую преследуют одновременно «Куорн» и «Питчли», и захлопнула за собой дверь.

Я понимал чувства Ванессы. Она знала, какую неприязнь к последнему из Вустеров питает ее родитель – столь сильную, что при одном упоминании моего имени за обедом багровеет и давится куском. А значит, уж точно не обрадуется, встретив под крышей моего дома родную дочь. Когда Орло Портер узнал, что Ванесса конспиративно, по его выражению, посещает меня, ему пришли в голову нехорошие мысли. Страшно подумать, что придет в голову папаше Куку.

Хотя мои намерения и чище первого снега, никакие доводы не убедят Кука, что я не современный Каса… как его?.. не Касабьянка, тот стоял на горящей палубе[30]… Ах да, Казанова! Я знал, что вспомню. Разъяренный папаша способен устроить Ванессе что угодно. Пускай она и гордая красотка, но даже такая подумает дважды, прежде чем обмануть ожидания родителя калибра Кука. Возможно, он не станет лупцевать ее тростью, как в старые добрые времена, но запросто лишит карманных денег и отправит жить к бабке куда-нибудь в Танбридж-Уэллс – присматривать за семью кошками, а по воскресеньям зевать на церковных службах. Стоит ли удивляться, что у Ванессы перехватило дыхание, когда она увидела, как он завязывает шнурок перед крыльцом «Уютного уголка», – я забыл сказать, что так называлась моя резиденция. Как выяснилось впоследствии, дом строили для художницы-акварелистки, кузины миссис Бриско.

А раз дыхание перехватило у Ванессы, что уж говорить о моем. Я ждал гостя с некоторой дрожью – честно говоря, довольно-таки сильной, – и опасения мои нисколько не уменьшились, когда в руках у него я заметил охотничий хлыст.

При первой встрече Кук не внушил мне особой симпатии, и я сомневался, что теперь вдруг воспылаю добрыми чувствами. Надо отдать ему должное, он не стал тратить время впустую и выступил сжато и по сути, без скучных предварительных формальностей. Поневоле привыкнешь, когда ворочаешь крупными делами.

– Что ж, мистер Вустер, – как я понимаю, таково ваше нынешнее имя, – думаю, вам интересно будет узнать, что вчера вечером к майору Планку вернулась память, и он мне все о вас рассказал.

Удар был жесток и ничуть не легче оттого, что ожидаем. Как ни странно, я не особо злился на Кука, поскольку вину за эту неловкую ситуацию возлагал исключительно на Планка. Скитаясь в Африке по колено во всевозможных ядовитых гадах и среди несчетных пум-людоедов, он запросто мог бы сгинуть, оплакиваемый обществом, но чудом выжил и теперь отравляет жизнь безобидному представителю золотой молодежи столицы, который хотел всего-навсего удалиться от света и поправить свое слабое здоровье.

Кук продолжал, с каждым словом все больше наливаясь злобой:

– Вы известный мошенник, сообщники называют вас Альпийский Джо. В последний раз вы пытались продать майору Планку ценную статуэтку, которую похитили у сэра Уоткина Бассета из Тотли-Тауэрс. К счастью, инспектор Уидерспун из Скотланд-Ярда выследил вас, и гнусный замысел сорвался. Поскольку вы на свободе, то, должно быть, отсидели положенный срок, и теперь вас нанял полковник Бриско, чтобы украсть мою кошку. Имеете ли вы что-нибудь возразить?

– Имею, – ответил я.

– Нет, не имеете!

– Я могу все объяснить…

– Нет, не можете! – отрезал он.

И я вдруг понял, черт возьми, что на самом деле не могу! Пришлось бы сперва долго описывать характер сэра Уоткина Бассета, столь же подробно говорить о моем дяде Томе и Стефании (Стиффи) Бинг, ныне миссис Пинкер, и, наконец, рассказывать о Дживсе. Понадобилось бы часа два с четвертью при условии, что Кук слушал бы внимательно и не перебивал, что, разумеется, исключалось.

Ситуация складывалась, что называется, тупиковая, и начинало казаться, что наилучший выход – покинуть общество Кука, обратиться в бегство и не останавливаться до северной оконечности Шотландии, когда мои размышления прервал звук, похожий на взрыв газового котла. Я увидел, что Кук держит в руках книжицу, которую тупая ослица Ванесса не догадалась захватить с собой, удаляясь со сцены.

– Эта книга! – взвыл он.

Я напряг все свои мыслительные способности.

– А, да, – кивнул я, – последнее сочинение Реджи Спрокетта. Слежу за его творчеством, знаете ли. Блестящий молодой поэт, которому прочат большое будущее. Это, если вам интересно, собрание сказочных эссе. Они великолепны! В этих маленьких шедеврах замечателен не только стиль, но и глубина мысли…

Мой голос замер. Я уже собирался горячо посоветовать приобрести книжку, но Кук был явно не в настроении. Вытаращив глаза, он уставился на титульный лист с дарственной надписью, и стало ясно, что мои слова останутся, так сказать, пустым звуком.

Он взмахнул охотничьим хлыстом.

– Здесь была моя дочь!

– Да, заглядывала.

– Ах вот как!

Я почувствовал, что это сокращенная форма обещания избить до полусмерти, но Кук, очевидно, усомнившись, что его поняли правильно, тут же употребил и развернутую версию. Спроси меня кто-нибудь, что предпочтительнее – когда выпускают кишки голыми руками или избивают до полусмерти хлыстом, – я бы затруднился с ответом. Разумеется, лучше, если и то и другое достается кому-нибудь другому, но все же я, наверное, высказался бы в пользу последнего, при условии, что происходит оно в тесном помещении, где осуществить это непросто. Размеры гостиной в «Уютном уголке» не позволяли замахнуться от души, и Кук был вынужден действовать вполсилы, так что увернуться с моим проворством не составляло труда.

Увертывался я, не прилагая особых физических усилий, но покривлю душой перед своими читателями, если скажу, что получал от этого удовольствие. Гордость неизбежно страдает, когда скачешь, точно барашек на весеннем лугу, по воле полоумного старого коротышки, которого невозможно урезонить. В своем невменяемом состоянии Кук явно не мог воспринять никаких резонов, будь они даже поданы на тарелочке с гарниром из кресс-салата. Меж тем проявить себя во всей красе мне не позволяли как раз эти особенности противника. Их сочетание в папаше Куке – преклонный возраст и малый рост – мешали мне проявить свою доблесть. Будь на его месте идиот мелкий, но молодой, или напротив, пожилой идиот приличных размеров, я бы, пожалуй, и, даже наверняка, дал ему в глаз, но нельзя же поднять руку на тупого недомерка, который доживает шестой десяток! Семейная честь Вустеров не допускала такого и в мыслях.

Меня уже тянуло прибегнуть к образу действий, который пришел в голову первоначально, а именно, обратиться в бегство к северным пределам Шотландии. Частенько, читая про то, как кого-то там отхлестали на пороге клуба, я недоумевал, почему жертва не скрылась внутри, ведь если на другом конце хлыста не член клуба, то мимо швейцара он никак не пройдет. Загвоздка была в том, что бегство в Шотландию требовало вначале повернуться к старикашке спиной, а это могло иметь роковые последствия.

Поэтому мы продолжали наш ритмический танец, пока мой ангел-хранитель, до тех пор пребывавший в бездействии, не решил наконец вмешаться.

Как и во всяком коттедже под названием «Уютный уголок», у стены стояли напольные часы, и ангел подстроил так, что Кук налетел на них и обрушился на пол. Пока он поднимался на ноги, я успел проявить истинно вустеровскую предприимчивость.

Как уже упоминалось, предыдущая хозяйка «Уютного уголка» по большей части самовыражалась в жанре акварели, но однажды, похоже, изменила себе. Над камином висела большая картина маслом, где какой-то тип в треуголке и бриджах для верховой езды беседовал с девицей в шляпке и чем-то кисейном. Едва мой взгляд упал на эту картину, в памяти всплыл Гасси Финк-Ноттл и старинный портрет в доме у тетушки Далии в Вустершире.

Гасси тогда – остановите меня, если прежде уже это слышали, – убегал от Споуда, ныне лорда Сидкапа, который, если мне не изменяет память, намеревался свернуть ему шею. В поисках укрытия Гасси ворвался ко мне в комнату и, когда Споуд уже почти добрался до его шеи, сорвал со стены картину и ударил ею преследователя. Голова прошла сквозь полотно, и портрет одного из предков дяди Тома оказался у Споуда на шее наподобие елизаветинского плоеного воротника. Споуд опешил, и я успел сдернуть с кровати простыню и закутать его, полностью выведя, так сказать, из обращения.

Теперь я повторил ту же самую процедуру, воспользовавшись картиной, а затем скатертью со стола, после чего направился в «Гусь и кузнечик» поговорить с Орло Портером.

Любой непосвященный, вероятно, ужаснулся бы тому, сколь безрассудно я подставляю свои внутренности на растерзание Портеру, и решил бы, что я искушаю судьбу и в самом скором времени пожалею об этом. Однако, вооруженный знанием, что Орло П. лишен грозных клыков и обращен в ничтожество, я ожидал предстоящей беседы в самом лучезарном настроении и шагал чуть ли не с песней на устах.

Как я и предсказывал, он сидел в баре «Гуся и кузнечика» и топил горе в джине с содовой. При моем появлении он поставил бокал и выпучил на меня глаза, как привередливый клиент в ресторане, обнаруживший в салате гусеницу.

– А, это ты, – процедил он.

Мне пришлось согласиться. В самом деле, я – это я, какой смысл отрицать очевидное. Убедившись, что выпучил глаза на того, кого надо, Орло угрюмо осведомился:

– Чего тебе?

– Поговорить хочу.

– Позлорадствовать?

– Вовсе нет, Портер, – улыбнулся я. – Когда ты услышишь, что я скажу, то запрыгаешь, как высокие холмы[31], хотя мне не доводилось видеть, чтобы холмы прыгали, ни высокие, ни низкие. Что бы ты сказал, Портер, если бы узнал, что все мелкие беды, которые так тебя угнетают, исчезнут прежде, чем закатится солнце?

– Оно уже закатилось.

– Правда? Я и не заметил.

– Время к ужину, так что, будь любезен, убирайся ко всем чертям!

– Сначала я выскажусь.

– Еще не все сказал?

– Нет, далеко не все. Давай спокойно и беспристрастно рассмотрим ситуацию, в которой мы с тобой оказались. Ванесса Кук решила, что выйдет за меня, и теперь ты, конечно, считаешь меня подколодным змеем. Позволь, однако, заверить, что какое бы то ни было сходство между змеем и мною чисто случайно! Мог ли я в ответ объявить Ванессе nolle prosequi? Разумеется, нет. Я не возражал, хотя и чувствовал, что веду себя как подлец.

– Ты и есть подлец!

– Ошибаешься, Портер! Я человек добропорядочный, а такой ни за что не женится на девушке, которая влюблена в другого. Он от нее откажется!

Когда до Орло дошел смысл сказанного, он поперхнулся джином.

– Ты что, готов отказаться от нее ради меня?

– Безусловно!

– Как это благородно, Вустер! Прости, что назвал тебя подлецом.

– Ничего страшного, ошибиться может всякий.

– Ты поступаешь, как Сирано де Бержерак.

– Честь важнее всего.

Орло весь расплылся в улыбке – или почти весь, – но внезапно меланхолия вновь положила на него свои знаки. Он застонал, словно обнаружил на дне пивной кружки дохлую мышь.

– Твоя жертва бесполезна, Вустер! Ванесса никогда за меня не выйдет.

– Еще как выйдет!

– Тебя не было, когда она разорвала помолвку…

– Зато был мой представитель. Точнее, подслушивал за дверью.

– Тогда ты должен в общих чертах представлять себе…

– Он дал мне полный отчет.

– И после этого ты утверждаешь, что она еще любит меня?

– Сто процентов! Любовь не может угаснуть из-за пустячной размолвки.

– Пустячная размолвка, как же! Ванесса назвала меня заячьей душонкой! Скользкой, пугливой тварью! Интересно, где она нахваталась таких слов? И все из-за того, что я отказался идти к старикашке Куку и требовать свои деньги. Я ведь ходил уже и просил очень вежливо, а теперь она хочет, чтобы я пошел снова и стукнул кулаком по столу, и вообще показал характер.

– Придется, Орло. Ничего не поделаешь, придется. Чем закончилась прошлая беседа с Куком?

– Он отказал наотрез.

– Сильно наотрез?

– Категорически. Если я заявлюсь опять, все повторится.

Этого я и ждал! Как раз гадал, с чего начать разговор. Я одарил его тонкой улыбкой, и он спросил, чему я ухмыляюсь.

– Не повторится, если правильно выбрать время, – возразил я. – В котором часу ты пытался к нему подкатиться в тот раз?

– Около пяти.

– Так я и думал! Неудивительно, что получил пинок под зад. В пять часов дня настроение опускается до плинтуса. Обед давным-давно закончился, до коктейлей еще далеко, и идти навстречу ближнему нет никакого желания. Пускай Кук и крепкий орешек, но сытная пища смягчает даже самые жестокие сердца. Поговори, когда он наестся до отвала, и ты удивишься. Ребята из «Трутней» рассказывали, что после хорошего ужина удавалось подкатиться даже к Уфи Проссеру.

– Кто такой Уфи Проссер?

– Первый богач у нас в клубе, следит за своим кошельком соколиным взором. Судя по всему, и Кук такой же. Так что держи хвост пистолетом, Орло! Жми, будь дерзок, смел, кровав, не знай препон! – припомнил я слова из пьесы «Макбет», о которой упоминал выше.

Он был потрясен, да и кто остался бы равнодушным? Лицо его просияло, словно кто-то щелкнул выключателем.

– Вустер, ты прав! Ты указал мне путь, направил на прямую стезю. Спасибо тебе, Вустер, старина!

– Не стоит благодарности, дружище.

– Странное дело, ты на вид простофиля, у которого соображения, как у дохлого кролика…

– Спасибо тебе, Портер, старина!

– Не стоит благодарности, Вустер, дружище… Меж тем столь поразительное знание психологии!

– Хочешь сказать, во мне есть скрытые глубины?

– Конечно есть, Вустер, старая кляча.

Минуту спустя он уже угощал меня джином с содовой, словно закадычного друга, чье потрошение голыми руками ни разу не рассматривалось.

Возвращаясь в «Уютный уголок» минут через двадцать после нашего, не побоюсь сказать, братского пира, я испытывал редкое в наши дни ощущение, что Бог на небесах и в мире все в порядке, как кто-то там выразился. Произведя подсчет ниспосланных свыше благ, я нашел общий итог вполне удовлетворительным. На Портеровском фронте затишье, Билли Грэм занят возвращением кошки ее ближним в Эгсфорд-Корт, Орло с Ванессой скоро обручатся вновь. Правда, моя репутация в глазах папаши Кука ниже некуда, и мне не ждать от него подарка на Рождество, но это лишь небольшая ложка дегтя в бочке меда. Или соринка в глазу? Вечно путаю.

Короче, все было в лучшем виде, и счастливый Вустер, услышав телефонный звонок, снял трубку, можно сказать, с песней на устах.

Звонила престарелая родственница, и даже глухой понял бы по голосу, что с ней творится неладное. Поначалу в трубке слышались лишь судорожные вздохи и всхлипы, словно поблизости боролся за жизнь тонущий пловец.

– Привет! – произнес я. – Что с вами?

На протяжении этого повествования я не раз имел случай упомянуть горький отрывистый смешок, но смех прародительницы в ответ на мой вопрос превзошел горечью и отрывистостью все остальные.

– Что со мной?! – прогремела она. – Ты еще спрашиваешь! Я с ума схожу. Кошку уже вернули?

– Билли Грэм держит все под контролем.

– Хочешь сказать, еще даже не начал?

– Он отнес кошку и вернулся, но, к несчастью, она последовала за ним. Во всяком случае, так он говорит. Как бы там ни было, он вернулся сюда в сопровождении кошки, а потом унес обратно. Вероятно, сейчас уже выпускает животное в родных пенатах… А что вы так волнуетесь?

– Я скажу тебе, почему волнуюсь! Если немедленно – или даже еще скорее – не вернуть кошку на место, мне грозит неминуемая катастрофа, а Тому – самый тяжкий приступ несварения с тех пор, как он съел в клубе целого омара. А виновата я одна!

– Виноваты, говорите?

– Да. А что?

– Хотел убедиться, что не ослышался.

Я так привык, что во всех бедах винят меня, что слова тети Далии тронули меня до глубины души. Нечасто найдется тетушка, готовая взять вину на себя, имея в распоряжении племянника, на которого можно все свалить. Согласно всеобщему мнению, племянники на то и нужны. Дрогнувшим голосом я задал следующий вопрос:

– А что, собственно, стряслось?

Тетки как класс обычно слушать не умеют. Так и тетушка Далия на вопрос не ответила, а ударилась в лекцию о положении дел в родной стране.

– Я скажу тебе, что неладно в современной Англии, Берти! Слишком много развелось людей с высокими принципами, угрызениями совести и прочей чепухой. Шаг в сторону, и они тут же вцепятся вам в загривок, потому что вы, видите ли, нарушили их чертову мораль! Казалось бы, такой человек, как Джимми Бриско, должен мыслить широко, ан нет – надул щеки, словно архиепископ Кентерберийский. Если ты скажешь, что во всем виноват его братец-викарий, я не соглашусь. Брата можно извинить, у него профессия такая, обязан щепетильничать – но Джимми! Можно подумать, я лису застрелила в нарушение охотничьих правил… Я же не ради себя старалась, мною двигала одна доброта, я же видела, как викарий переживает за свой церковный орган. Черт побери, святой Франциск Ассизский сделал бы то же самое на моем месте, и все бы кричали, как он велик и как жаль, что таких мало, а Джимми, напротив, принялся…

Мне стало ясно, что, если этот словесный поток не остановить твердой рукой, он будет извергаться бесконечно.

– Извините, прародительница, что не совсем понимаю, – перебил я, – но вы как будто бредите. Ваши слова напоминают, по известному выражению, треск тернового хвороста под котлом[32]. О чем, черт возьми, вы толкуете?

– Ты что, не слушал?

– Слушал, но к сути дела не подобрался и на милю с четвертью.

– О боже, я и забыла, что ты понимаешь только односложные слова… Если говорить простым языком, доступным даже тебе, случилось вот что. Мы болтали с викарием, и он посетовал, как тяжко его гнетет судьба церковного органа, который уже на последнем издыхании, а за ремонт платить нечем. Джимми недавно уже прилично отстегнул на починку церковной крыши, и если вновь к нему подкатить, поднимет крик. И что, черт побери, делать?

Ты знаешь свою тетку, Берти. Сердце у меня сразу тает, как воск, я всегда готова делать добро. Вот и сказала викарию, что, если он хочет без особых хлопот срубить деньжат, пусть на скачках поставит все до последнего гроша на лошадь Джимми по кличке Симла. Ну и рассказала о кошке, чтобы не сомневался.

– Но…

– Заткнись и слушай! Не можешь помолчать хоть секунду? Знаю, ты хочешь сказать, что отослал кошку назад, но тогда я об этом еще понятия не имела… Вот и выложила все спокойненько, желая только его осчастливить. Конечно, следовало бы знать, что священнику положено быть щепетильным, но тогда в голову не пришло. Короче, он пошел к Джимми и все разболтал, и Джимми взбеленился. Долго вопил, как он изумлен и потрясен, и потребовал вернуть кошку назад. Да ладно, пусть бы напустился на меня и тем ограничился, так нет же, пригрозил, что снимет Симлу со скачек, если кошку не возвратят Куку в течение часа! Да-да, так и сказал. А тогда прощай все денежки, что я поставила.

– Но…

– Ну да, ну да, ты говорил, что отошлешь кошку, но я не была до конца уверена. А вдруг ты сообразишь, от какого выгодного дела отказываешься, и передумаешь?

Я понимал, что имеется в виду. Любой племянник, алчущий злата и лишенный честного спортивного духа Вустеров, передумал бы наверняка. Неудивительно, что тетушка разволновалась. Я был рад ее успокоить.

– Все в полном порядке, родоначальница, – заверил я. – Билли Грэм благополучно отправился в Кукленд и, скорее всего, уже добрался до места.

– В комплекте с кошкой?

– В полном.

– Значит, можно не беспокоиться?

– Во всяком случае, Симла на старт выйдет.

– С моей души свалился груз, но как же досадно, что я поставила не на верняк.

– Будете знать, как портить лошадь перед скачками.

– Да уж.

Беседа продолжалась еще какое-то время, поскольку тетки, завладев телефонной трубкой, легко с ней не расстаются, но, в конце концов, мы распрощались. Я взял сборник эссе и стал перелистывать. Содержимое его оказалось еще менее пригодным для человеческого употребления, чем можно было ожидать. Чтобы сдержать подступившую тошноту, я отвернулся и увидел, как из кухни входит в комнату Герберт Грэм.

От неожиданности – а ведь он уже должен был находиться в Эгсфорд-Корте! – я прикусил язык, но даже не почувствовал боли.

– Святые угодники! – возопил я, если уместно так выразиться.

– Сэр?

– Вы что, еще не ушли? Могли бы давно сходить и вернуться!

– Совершенно верно, сэр, но кое-что помешало мне отправиться в путь немедля, как я предполагал.

– Что же именно? Слишком долго считали деньги в банке?

Сказано было с раздражением, но, в общем, справедливо. Однако мой сарказм не произвел впечатления.

– Нет, сэр, – ответил Грэм, – я держу деньги в банке Бридмута-он-Си, он сегодня уже закрылся. Происшествие, о котором идет речь, случилось здесь, в этой самой комнате. Я зашел на кухню, чтобы забрать корзинку с кошкой, как вдруг услышал странные звуки из комнаты. А поскольку вас не было дома, решил войти и проверить, не забрался ли в дом грабитель. На полу я увидел человека, закутанного в скатерть, развернул ее и обнаружил мистера Кука с картиной вокруг шеи, который сыпал проклятиями…

Он выжидательно умолк, но я решил не вводить его в курс дела. С такими, как Грэм, лучше не откровенничать.

– Закутанного в скатерть? – переспросил я небрежно. – Думаю, субъекты вроде Кука всегда рано или поздно оказываются закутанными.

– Это зрелище произвело на меня глубокое впечатление.

– Ну еще бы! От подобного зрелища кто угодно вздрогнет… но вы быстро оправились, не так ли?

– Нет, сэр, не оправился, и объясню почему. Главным образом из-за выражений, которые использовал мистер Кук. Как я уже сказал, изъяснялся он крайне несдержанно, и с моей стороны было бы безумием идти в Эгсфорд-Корт с риском повстречать его в столь опасном расположении духа. Я человек женатый, должен думать о семье. Так что, если вы хотите вернуть кошку на прежнее место обитания, вам придется поискать другого исполнителя или сбегать в Корт самому.

Пока я молча таращился на него, стоя на ковре в гостиной в Мейден-Эгсфорде, графство Сомерсет, словно те, не помню кто, на вершине Дарьена, он развернулся и удалился.

Я все еще смотрел туда, где только что был Грэм, и клял себя за то, что отпустил Дживса попусту убивать время в обществе теток, хотя мне в любой момент мог понадобиться его совет и моральная поддержка, когда вдруг осознал, что звонит телефон.

Как я и ожидал, звонила сестра моего покойного отца Далия. Она уже успела поговорить с Билли Грэмом и узнать дурные новости. Она крепко прошлась в его адрес, обозвав двурушником, который отказался выполнить свою священную обязанность.

– Он плел что-то несусветное, мол, обнаружил Кука у тебя дома с картиной вокруг шеи, завернутого в скатерть, и боится теперь с ним связываться. Бред, да и только!

– Да нет, истинная правда.

– Ты хочешь сказать, что Куку и впрямь надели картину на голову, а потом обмотали скатертью?

– Да.

– Как же так вышло?

– Мы слегка повздорили, ну и…

Тетушка раздраженно фыркнула.

– То есть трусливое бегство Грэма на твоей совести?!

– В какой-то степени, – признался я. – Позвольте мне вкратце описать, что произошло…

Выслушав меня, тетушка заговорила уже спокойнее:

– Мне следовало бы знать, что малейшей возможностью провалить деликатные переговоры ты непременно воспользуешься. Ну, раз по твоей милости Грэм так нас подвел, придется тебе занять его место.

Этого я и ожидал. Грэм и сам, если помните, выдвинул такое предложение. Всякие поползновения подобного рода следовало пресечь в корне!

– О нет! – воскликнул я.

– Ты сказал «нет»?

– Да, тысячу раз нет!

– Струсил?

– Да, и не стыжусь признаться.

– Да ты ни в чем не стыдишься признаться! Где твоя гордость? Забыл о своих славных предках? В эпоху Крестовых походов был Вустер, который в одиночку выиграл бы битву при Яффе, не свались он с лошади.

– Наверное, но…

– А тот, что воевал в Пиренеях? Сам Веллингтон не раз говорил, что у него не было лучшего разведчика!

– Вполне возможно. Тем не менее…

– Неужто тебе не хочется стать достойным тех выдающихся рыцарей?

– Нет, если для этого потребуется снова общаться с Куком.

– Что ж, не хочешь – не надо. Бедолага Том, какие страдания его ждут! Кстати, о Томе, сегодня утром я получила от него письмо. Там полно восторгов по поводу восхитительного обеда, который накануне вечером подал Анатоль. Сплошные дифирамбы! Дам тебе почитать. Похоже, наш Анатоль уже на высшей степени совершенства, которой редко достигают французские повара. Том приписал в постскриптуме: «Какое удовольствие получил бы дорогой Берти от такого обеда!»

От моей проницательности не ускользнула угроза, скрытая в словах тетушки. Она перешла от кнута к прянику или, скорее, наоборот, и вежливо давала понять, что в случае неповиновения применит санкции и отлучит меня от кулинарных шедевров Анатоля.

Я принял судьбоносное решение.

– Ни слова больше, моя старая кровь и плоть! Я сам доставлю кошку в Эгсфорд-Корт. Если Кук выскочит из кустов и разорвет меня на сотню клочков, что с того? Всего-навсего лишняя могила среди холмов… Что вы сказали?

– Ты мой герой! – повторила престарелая родственница.

Да, я дрогнул, будучи загнанным в угол, но заслуживал скорее сочувствия, чем осуждения. В подобных обстоятельствах у любого в душе проснется жалкая дрожащая тварь. Помню, как я набирался смелости отказать тете Агате, которая требовала приютить на школьные каникулы ее отпрыска Тоса и сводить его в Британский музей, Национальную галерею, да еще и в театр «Олд Вик» на пьесу какого-то Чехова. Я поделился с Дживсом своим беспокойством при мысли о грядущем, но он уверил, что это вполне нормально.

– Меж выполненьем замыслов ужасных и первым побужденьем промежуток похож на морок иль на страшный сон, – заметил он. – Наш разум и все члены тела спорят, собравшись на совет, и человек похож на маленькое государство, где вспыхнуло междоусобье[33].

Сам бы я выразился куда яснее, но понял, что он имел в виду. В такие минуты холодеют ноги, и тут уж ничего не поделаешь.

Запрятав поглубже свою дрожь, я отправился с кошкой в Эгсфорд-Корт. Жизнь, полная ударов судьбы, превратила лицо Бертрама Вустера в непроницаемую маску, и никто не заподозрил бы, что я отнюдь не безмятежен, как устрица. На самом деле окаменевшее лицо скрывало тревогу. Более того, не было бы ошибкой сказать, что я дергался, как та самая кошка, окажись она на раскаленной крыше.

Рассказывая об опасных приключениях, я никогда не знаю, двигаться вперед по сюжету не сворачивая или время от времени вставлять то, что именуется атмосферой. Одним нравится первое, другим второе. Для последних сообщу, прежде чем перейти к сути, что вечер был чудесный: веял легкий ветерок, мигали звезды, зелень благоухала, и все такое прочее.

Когда я достиг владений Кука, уже стемнело, что меня вполне устраивало, поскольку дело предстояло темное.

Проехав полпути по подъездной аллее, я заглушил мотор и зашагал напрямик через заросли. Лучшие друзья подсказали бы, что я напрашиваюсь на неприятности, и были бы совершенно правы. Густой сумрак, ухабы и кошка на руках, никак не желавшая сидеть спокойно, практически гарантировали падение.

Упал я уже на подступах к конюшне. Ступил в лужу, поскользнулся, упустил кошку в ночную тьму и шлепнулся лицом вниз прямо в жидкую грязь, которая копилась там долгие годы и содержала всякие неприятные примеси. Поднимаясь на ноги, я думал, как же хорошо, что не надо показываться на людях, поскольку утратил в результате процентов восемьдесят светского лоска. К машине возвращался уже не представитель золотой молодежи, а какой-то отброс общества, добывший одежду у попавшегося под руку огородного пугала и спавший в ней неизвестно сколько.

Я сказал «возвращался», но не прошел и пары шагов, как в меня ткнулось что-то массивное, и рядом обнаружился огромный пес – судя по ушам, тот самый, с которым мы обменивались любезностями в «Уютном уголке».

Почуяв во мне еще при первом знакомстве родственную душу, он на радостях поднял шум до небес.

Я полушепотом убеждал его хранить тактичное молчание, поскольку вокруг могли бродить клевреты папаши Кука и мое присутствие было бы трудно объяснить, но пес не внял увещеваниям. В «Уютном уголке» аромат Вустера показался ему чем-то вроде духов «Шанель», и теперь он будто пытался заверить меня, что никогда не бросит друга, даже если запах того слегка ухудшился. Главное – душа, утверждал, казалось, его заливистый лай.

Само собой, комплимент я оценил, но был далек от своей обычной приветливости, опасаясь самого худшего. Я понимал, что такой шум нельзя не услышать, если только сторожа Кука не набраны исключительно из глухих аспидов, и оказался прав. Где-то за сценой раздался окрик: «Эй!» – и стало ясно, что Бертрам, как уже не раз бывало, влип в неприятности.

Я бросил на собаку укоризненный взгляд, да что толку при таком освещении. Невольно вспомнилась история, которую мне читали в детстве, как чей-то пес Даймонд изгрыз рукопись книги. Мораль сводилась к тому, каким славным малым был хозяин, потому что сказал только: «Ах, Даймонд, Даймонд, если бы ты знал, что наделал!»[34] Историю я упоминаю, поскольку сам проявил такую же сдержанность. «Говорил же я тебе не лаять, олух ты этакий!» – было моим единственным комментарием, и тут к нам подоспел тот, кто кричал «Эй!».

Он сразу произвел на меня неблагоприятное впечатление, напомнив сержанта, который дважды в неделю муштровал нас в школе, где я получил награду за знание Библии, о чем уже не раз упоминал. Голос его походил на грохот телеги по гравию, груженной жестянками, и точно так же звучал голос крикнувшего «Эй!». Не иначе, родственник.

Было уже темно, но я все же разглядел в руках у этого порождения ночи некий предмет, который мне тоже не понравился, – а именно, огромное ружье, нацеленное мне в грудь. Таких особей лучше умиротворять не кулаками, а ласковой речью, что я и попытался сделать, хотя зубы у меня стучали.

– Добрый вечер, – улыбнулся я, – не подскажете, как пройти в деревню Мейден-Эгсфорд? – и только собрался пояснить, что заблудился, гуляя по окрестностям, как он, не слушая меня, заорал: «Энри!» – по-видимому, обращаясь к коллеге по имени Генри. «Чо?» – отозвался другой голос, который вполне мог принадлежать родному сыну того самого сержанта.

– А ну, подь сюда!

– Куда?

– Сюда. Ты мне нужен.

– Я ужинаю.

– Кончай жевать и топай сюда! Я конокрада словил.

Аргумент был выбран верно. Очевидно, Генри относился к тем, для кого долг превыше всего. Оставив яичницу с беконом, или что он там поглощал, коллега поспешил на зов и через мгновение уже стоял рядом с нами.

Пес к тому времени исчез. По-видимому, у него был широкий круг интересов, которые требовали внимания. Обнюхав мои брюки и поставив лапы мне на грудь, он решил поискать другие сферы деятельности.

Генри принес фонарь и осветил меня.

– Фу! – поморщился он. – Этот, что ли, конокрад?

– Угу.

– Скользкий тип… А зачуханный какой!

– Угу.

– От него прет, как от помойки.

– Угу.

– Типа как в той песенке «Не все фиалки».

– Лаванда.

– Я всегда думал, фиалки.

– Нет, лаванда.

– Ладно, будь по-твоему. Делать-то что с ним?

– Отведем к мистеру Куку.

Ясное дело, перспектива новой встречи с папашей Куком в подобной ситуации, особенно после того, что между нами произошло, не привела меня в восторг, однако, похоже, избежать ее было не в моей власти, так как Генри ухватил меня за ворот и потащил вперед, а его напарник подтолкнул в спину ружьем.

На крыльце дома нас обругал дворецкий, которого в час отдыха оторвали от любимой трубки и вдобавок, как он выразился, сунули под нос вонючего бродягу из сточной канавы. Я не знал еще, куда вляпался, но становилось совершенно очевидно, что легко не отделаюсь. Реакция окружающих на мое общество не позволяла в этом усомниться.

Дворецкий был категоричен. Нет, они не могут видеть мистера Кука. Неужто они воображают, что мистер Кук ходит в противогазе? Так или иначе, добавил он, благоухай даже этот тип, как свежескошенное сено, мистера Кука нельзя сейчас беспокоить, у него посетитель. Заприте конокрада в каком-нибудь стойле, чего проще, велел дворецкий, и мои конвоиры так и поступили.

Если кто-то из моих читателей не прочь провести время под замком в конюшне, я от души не советую – удовольствие маленькое. Душно, темно, и негде сидеть, кроме как на полу. Зловещий писк и шорохи наводят на мысль, что крысы нагуливают аппетит, прежде чем обглодать пленника до костей. После того как мой эскорт удалился, я стал расхаживать из угла в угол, размышляя о том, как бы избавиться от угнетающей обстановки, хуже которой не мог припомнить за всю свою жизнь. В голову пришло только изловить крысу и выдрессировать ее, чтобы прогрызла в двери дыру, однако на это требовалось время, а мне не терпелось добраться до дома и лечь в постель.

Взвешивая все за и против идеи с крысой, я нащупал в темноте дверь и рассеяно повернул ручку – просто так, от нечего делать, не рассчитывая на результат, – и будь я проклят, если дверь не отворилась!

Сперва я решил, что мой ангел-хранитель, пребывавший до настоящей минуты в летаргическом сне, глотнул тонизирующего и обрел силы, но по здравом размышлении я догадался, что произошло на самом деле. Между моими конвоирами возникло непонимание из-за ошибки в планировании. Каждый полагал, что ключ в замке повернул другой, а в результате дверь осталась незапертой. Это лишний раз доказывает, что нельзя ничего предпринимать, не обменявшись мнениями за круглым столом в атмосфере полной сердечности. Трудно представить, кто из двоих станет отчаяннее рвать на себе волосы, когда обнаружится, что своего Бертрама они упустили.

Теперь я был свободен как ветер, однако мне надлежало, – если я правильно выбрал слово, – соблюдать величайшую осторожность. Нелепо было бы вновь наткнуться на Генри с коллегой и оказаться в прежнем узилище, или как там это называется. Душа жаждала полной и окончательной свободы. Возможно, если познакомиться поближе, они не так уж плохи, но определенно не моего поля ягода.

Их сфера влияния, без сомнения, ограничивалась конюшней и окрестностями, поэтому безопаснее всего было бы вернуться тем путем, каким я пришел, но очень уж не хотелось угодить в ту же самую грязь. Оставалось лишь брести наугад в надежде выбраться на подъездную аллею, по которой дойти до того места, где меня ждал автомобиль. Так я и поступил. Обогнул дом и двинулся через лужайку. Неожиданно впереди что-то блеснуло, и, не успев остановиться, я с размаху плюхнулся в плавательный бассейн.

На поверхность я всплыл со смешанными чувствами. С удивлением, поскольку не ожидал, что у такого субъекта, как Кук, есть бассейн. Также и с досадой: я не привык купаться в одежде, – хотя как-то раз в «Трутнях» взялся на спор с Таппи Глоссопом пересечь зал с бассейном, хватаясь за кольца под потолком, и уже протянул руку, чтобы уцепиться за последнее кольцо, но Таппи, как оказалось, поднял его выше, и я в вечернем костюме бултыхнулся в воду.

Однако все прочие чувства меркли по сравнению с удовольствием. По своей воле я не стал бы сейчас заниматься водным спортом, но, очутившись в бассейне, воспользовался им в полной мере. Наконец-то я мог избавиться от исходившего от меня букета ароматов. Чтобы воссоединиться с людским стадом, не вызывая отвращения у себе подобных, я нуждался в хорошей стирке.

Поэтому я не спешил покидать бассейн и лежал в воде, как водяная лилия или, лучше сказать, как дохлая рыба, но вскоре в ночи послышался знакомый лай, и стало ясно, что мой мохнатый друг встретил еще одну родственную душу.

Я настороженно замер. Неужто Генри с вооруженным напарником вновь идут по следу? Вдруг они обменялись сведениями насчет двери и ключа, бросились в конюшню и обнаружили там мое бросающееся в глаза отсутствие? Я окончательно принял облик дохлой рыбы и затаил дыхание. Послышался приближающийся топот, а спустя мгновение вблизи меня в воду плюхнулось человеческое тело.

По первой же реплике стало ясно, что в воду оно бросилось ненамеренно. Услышав вопль «Помогите!», я без труда узнал голос Орло Портера.

– Помогите! – повторил он.

– Привет, Портер! – отозвался я. – Кажется, ты сказал «Помогите»?

– Да.

– Ты что, не умеешь плавать?

– Нет.

– Тогда… – Я хотел спросить: «Тогда зачем полез купаться?» – но удержался, поскольку это было бы нетактично. – Тогда, должно быть, тебе требуется рука помощи.

Он ответил утвердительно, и я протянул ему руку. Затем отбуксировал его на мелкую сторону бассейна, где он почувствовал себя более непринужденно. Выплюнув пинты две воды, Орло поблагодарил меня слегка прерывающимся голосом, и я ответил, что не стоит благодарности.

– Вот уж кого не ожидал сейчас встретить, – выразил я удивление. – Что ты тут делаешь, Портер?

– Зови меня Орло.

– Что ты тут делаешь, Орло? Наблюдаешь за совами?

– Я пришел потолковать с этим чертовым Куком, Вустер.

– Зови меня Берти.

– Я пришел потолковать с этим чертовым Куком, Берти. Помнишь свой совет подкатить к этому отродью невенчанных родителей после того, как он насытится? Чем больше я думал, тем разумнее мне это казалось. У тебя и вправду потрясающее чутье, Берти. Люди для тебя как открытая книга!

– О, благодарю! Тут главное – изучить психологию индивидуума.

– К несчастью, о Куке нельзя судить по обычным правилам. Знаешь почему, Берти?

– Нет, Орло. Почему?

– Потому что он чудовище, его поведение непредсказуемо! Когда имеешь дело с чудовищем, всякая стратегия бесполезна.

– Похоже, все прошло не совсем так, как было задумано?

– Ты даже не представляешь, до какой степени прав, Берти. Полный провал! Проси я денег у Скруджа и Скупого Гаспара[35] вместе взятых, и тогда все было бы не так безнадежно.

– Давай, выкладывай.

– Если у тебя есть свободная минутка, Берти.

– Сколько угодно, Орло.

– Никуда не торопишься?

– Нет, мне здесь нравится.

– Мне тоже. Правда, приятная прохлада? Итак, я пришел и сказал дворецкому, что хочу видеть мистера Кука по важному делу, и он отвел меня в библиотеку, где Кук курил толстую сигару. Я сразу понял, что выбрал время правильно. Сигара явно была послеобеденной, и притом он попивал бренди. Без сомнения, наелся под завязку. Улавливаешь, Берти?

– Да, Орло.

– Там был еще один тип. Насколько я понял, путешественник по Африке.

– Майор Планк.

– Его присутствие было некстати, он непременно желал описать в подробностях ритуалы плодородия у туземцев Бонго на берегу Конго, настолько непристойные, что просто нет слов. Потом он наконец ушел, и тогда я завел речь о делах… но ничего хорошего не вышло. Кук заявил, что не даст ни пенни.

Тут я задал вопрос, который давно уже меня интересовал. Не то чтобы я так уж беспокоился о финансовом положении Орло, но некоторые разъяснения все же требовались:

– На каких условиях Кук удерживает твои деньги? Не навсегда же они у него?

– Пока мне не исполнится тридцать.

– А сколько тебе сейчас?

– Двадцать семь.

– То есть, через каких-нибудь три года…

Тут я на миг увидел перед собой прежнего Орло Портера, который жаждал выпустить мне кишки голыми руками. Не скажу, что у него появилась пена на губах, но он явно был близок к этому.

– Да не желаю я ждать целых три года, черт побери! Знаешь, сколько мне платит страховая компания? Жалкие гроши! Концы с концами едва свожу. А я люблю красивые вещи, мне нужен размах!

– Квартира в Мейфэре[36]?

– Да.

– Шампанское каждый день?

– Вот именно!

– «Роллс-Ройсы»?

– А как же.

– Ну и, само собой, угнетенным пролетариям что-нибудь подкинуть? То, что самому не нужно…

– Мне нужно все!

Я просто не знал, что сказать. Ни разу еще не обсуждал такое с коммунистом и был крайне удивлен, что он, оказывается, не так уж горячо и сочувствует угнетенному пролетариату. Хотелось даже посоветовать высказываться осторожнее, чтобы не пронюхали в Кремле, но решил не лезть не в свое дело и сменил тему:

– Кстати, Орло, а как ты здесь оказался?

– Ты что, не слушал?! Пришел потолковать с Куком.

– В смысле, как вышло, что ты свалился в бассейн?

– Я не знал, что тут бассейн.

– Мне показалось, ты бежал со всех ног. Почему вдруг такая спешка?

– На меня напала собака, и я от нее убегал.

– Здоровый такой пес со стоячими ушами?

– Да. Ты его знаешь?

– Мы знакомы. Только он вовсе не собирался на тебя нападать.

– Он на меня прыгнул!

– Чисто дружеский жест, он на всех прыгает. Проявляет так свое расположение.

Орло с облегчением вздохнул. Он вздохнул бы еще глубже, но поскользнулся и исчез под водой. Я пошарил в воде и вытащил его на поверхность. Он поблагодарил.

– Рад помочь, – откликнулся я.

– Берти, ты снял тяжесть с моей души! Я и не надеялся добраться до гостиницы невредимым.

– Могу подвезти.

– Спасибо, не надо. Теперь, когда ты раскрыл мне глаза на чистоту намерений этого пса, я, пожалуй, пойду пешком, не то еще простужусь. Кстати, Берти, объясни мне кое-что. Ты-то как здесь оказался?

– Да так, бродил по окрестностям.

– Я удивился, что ты плаваешь в бассейне.

– Ничего странного, Орло, просто захотелось освежиться, только и всего.

– Ясно. Ну, спокойной ночи, Берти!

– Спокойной ночи, Орло!

– Я могу полагаться на твою информацию относительно этого пса?

– Вполне, Орло. «Прекрасна жизнь его, и все стихии соединились в нем как надо», – припомнил я изречение Дживса.

Когда я вскоре вылез из бассейна и направился туда, где оставил автомобиль, с меня потоками лилась вода, но сердце в груди радостно пело. Ему следовало бы еще и обливаться кровью из жалости к Орло, который так нескоро обзаведется жизненными благами, о которых мечтает, но счастье от расставания с кошкой почти не оставляло места сочувствию к бедам ближних. Каюсь, я печалился об Орло не больше, чем он об угнетенном пролетариате.

На фронте Кука воцарилось спокойствие. Генри с приятелем не подавали признаков жизни. Пес, пообщавшись с Орло, где-то свернулся, наверное, в клубок и заснул сладким сном.

Я ехал по дороге. Песня в моем сердце достигла фортиссимо, когда я вылез из машины у дверей «Уютного уголка»… и тут же с хрипом оборвалась. Что-то мягкое и пушистое потерлось о мою ногу. Я опустил взгляд и различил в темноте знакомую кошачью фигуру.

Спал я, что называется, рывками – или урывками? уточню у Дживса, – ворочался и извивался, точно балетный танцор, что и неудивительно, поскольку находился, по выражению того же Дживса, «под гнетом роковой судьбы»[37], и это был не обычный гнет, из-под которого выскальзывают с помощью какой-нибудь незамысловатой уловки вроде кругосветного круиза, пока все не уляжется.

Разумеется, выход оставался: откреститься от кошачьих интриг и не иметь больше ничего общего с проклятым животным. Но что тогда? Полковник Бриско не выставит Симлу на скачки, любимая тетушка проиграется в пух и прах, а покрывать дефицит придется дяде Тому, чьи желудочные соки в ответ забастуют неизвестно на какой срок. Из вечера в вечер он будет отодвигать тарелку нетронутой, и Анатоль, вспыльчивый, как все гении, не стерпит оскорбления и подаст в отставку. Короче говоря, повсюду горе, тоска и разорение.

Нечего и говорить, что рыцарская натура Вустеров не могла позволить свершиться подобному. Какой угодно ценой, невзирая на любые опасности, кошку необходимо было доставить туда, откуда она отыщет путь в свою штаб-квартиру. Но кто взял бы на себя эту миссию? Билли Грэм дал ясно понять, что никакие золотые горы не подвигнут его вновь испытать ужасы зловещего Эгсфорд-Корта. Дживс взял официальный самоотвод. А тетя Далия, к сожалению, не обладала достаточной квалификацией ввиду неспособности передвигаться так, чтобы веточка под ногой не хрустнула.

Таким образом, оставался только Бертрам, причем без единого шанса заявить nolle prosequi, поскольку в таком случае терял всякую надежду наслаждаться в обозримом будущем благословенной кухней Анатоля. Поэтому никого не должно удивить мрачное расположение духа, в котором я перешел улицу и направился в «Гусь и кузнечик», чтобы позавтракать. Как правило, я завтракаю несколько позже половины седьмого, но сегодня бодрствовал с четырех утра и был уже не в силах терпеть муки голода.

Я нисколько не сомневался, что завтракать буду в одиночестве, и порядком удивился, заметив за столиком Орло, уплетавшего яичницу с беконом. С какой стати он выполз на белый свет в такую рань? Понятное дело, о нормальном режиме сна у наблюдателей за птицами говорить не приходится, но даже бормотун Кларксона мог бы назначить встречу где-нибудь ближе к обеду.

– Привет, Берти! – оглянулся Орло. – Рад тебя видеть.

– Ты рановато поднялся, Орло.

– Да, чуть раньше обычного. Не хочу заставлять Ванессу ждать.

– Ты пригласил ее позавтракать?

– Нет, она завтракает без меня. Мы назначили встречу на половину восьмого. Конечно, Ванесса может и опоздать, если не сразу найдет ключ от гаража.

– А зачем ей ключ от гаража?

– Чтобы вывести «бентли».

– Зачем ей «бентли»?

– Дорогой мой Берти, нужно же нам на чем-то бежать!

– В каком смысле? – не понял я.

– Надо было раньше тебе сказать… Мы решили бежать, чтобы обвенчаться! Денек сегодня выдался прекрасный, как раз подходит. А вот и твоя яичница. Ешь, тебе понравится, в «Гусе и кузнечике» знают в ней толк! Не иначе, здешние куры живут в свое удовольствие.

Яичница и впрямь оказалась превосходна, но ел я без аппетита. Поразительная новость не давала уделить пище заслуженное внимание.

– Значит, вы с Ванессой решили бежать?

– Это единственный разумный выход… Что, не ожидал?

– У меня просто челюсть отвисла.

– А что такого удивительного?

– Вы вроде как поругались…

В ответ Орло разразился хохотом гиены. Он был сам не свой от счастья, что вполне естественно, поскольку Ванесса, как выразился кто-то, была древом, на котором зрел плод его жизни[38].

Поневоле задумаешься о том, как разительно могут отличаться вкусы. Я уже говорил, что ослепительная красота Ванессы на миг увлекла меня, но теперь от перспективы связать с ней судьбу я леденел в ужасе. Между тем Орло всей душой к этому стремился. Точно так же мой дядя Том ходит кругами, готовый выложить любую цену за яйцевидную серебряную шоколадницу времен королевы Анны, в то время как я постеснялся бы показаться в обществе с этой уродливой штуковиной. Чудеса, да и только!

Орло все хохотал.

– Ты отстал от жизни, Берти! Все ссоры уже в прошлом. Какое-то время наши с Ванессой отношения были и впрямь натянуты, и даже звучали резкие слова, но вчера вечером мы совершенно помирились.

– Ты вчера ее встретил?

– Да. Вскоре после того, как расстался с тобой. Она прогуливалась, перед тем как лечь и оросить слезами подушку.

– С чего бы вдруг?

– Думала, что выходит замуж за тебя.

– А, понимаю. Лучше смерть, чем постылый брак?

– Вот-вот.

– Сожалею, что доставил ей огорчение.

– Ничего страшного, она мигом утешилась, когда узнала, что я побывал у Кука, потребовал свои деньги и даже стукнул кулаком по столу. Горько раскаялась в том, что назвала меня заячьей душонкой, и сравнила с героями греческих мифов, причем не в их пользу. Короче говоря, бросилась мне в объятия.

– И тут же промокла до нитки?

– Само собой, но нисколько не расстроилась, ведь ее обуревали чувства!

– Ну да, ну да.

– Тогда-то мы и решили бежать. Ты, конечно, спросишь, на какие средства мы собираемся жить, но с моим жалованьем и ее скромным наследством от тетки как-нибудь протянем. Мы договорились, что Ванесса позавтракает, пойдет в гараж и заберет «бентли», а другие машины выведет из строя. Куку останется только «форд» садовника.

– Не догонит, – кивнул я.

– Да где ему! В своем роде «форд» – неплохая машинка, но для погони за дочерьми по сельской местности не годится. Нипочем не догонит.

– А что он может сделать, если и догонит?

– Ты забываешь про его охотничий хлыст…

– Да, верно.

Не знаю, как Орло стал бы развивать эту тему, но тут на улице музыкально пропел автомобильный клаксон.

– А вот и Ванесса! – воскликнул Орло и кинулся к двери.

Я тоже вышел, но через заднюю дверь, избежав встречи с Ванессой, и вернулся в «Уютный уголок». Уселся и раскрыл роман «По царскому велению» в надежде выяснить, что же такое повелел царь. Наверное, сослать в Сибирь всех, чьи фамилии оканчиваются на «ский». Но тут в комнату поспешно вошел Орло.

В руках он держал конверт.

– А, ты здесь, Берти! Я на минутку, Ванесса ждет в машине.

– Так пускай тоже зайдет.

– Она не хочет. Говорит, для тебя это было бы слишком болезненно.

– Что именно?

– Встреча с ней, дурачок! Тебе будет больно смотреть на нее, раз она принадлежит другому.

– А, понятно.

– Зачем причинять тебе лишние мучения?

– Ну да, ну да.

– Я не стал бы тебя беспокоить, но должен отдать тебе этот конверт. Там мое письмо Куку вместо того, что Ванесса написала вчера вечером.

– Написала ему?

– Да.

– Пришпилила записку к подушечке для булавок?

– Хотела, но где-то обронила и не стала бегать искать. Вот я и подумал, что лучше сам черкну пару слов. Когда увозишь чью-то дочь, простая вежливость требует поставить отца в известность. К тому же я лучше умею излагать факты, девушки часто увлекаются ненужными подробностями и красотами стиля. Университетское образование избавляет от таких недостатков. Тот, кто печатается в «Нью Стейтсмен», изъясняется сжато и по делу.

– Я не знал, что ты пишешь для «Нью Стейтсмен».

– Время от времени шлю письма редактору, плюс еще участвую в еженедельных конкурсах.

– Увлекательное, должно быть, занятие.

– Весьма.

– Я и сам немного пишу. Когда моя тетя Далия издавала журнал «Будуар светской дамы», я сочинил для него статью «Что носит хорошо одетый мужчина».

– В самом деле? Когда увидимся, расскажешь. Сейчас не могу задерживаться, Ванесса ждет… Уже торопит, – добавил он, когда автомобильный клаксон вновь нарушил утреннюю тишину. – Вот, держи письмо!

– Хочешь, чтобы я передал его Куку?

– А ты как думаешь? Чтобы повесил в рамочке на стену?

С этими словами он умчался, точно нимфа, потревоженная во время купания, а я вновь принялся за роман «По царскому велению». Читая, я с горечью думал о том, что окружающим пора бы перестать видеть во мне безотказного мальчика на побегушках, на которого можно свалить любое неприятное дело. Едва что-нибудь случается и требуются срочные меры, все тут же кричат: «Пускай возьмется Вустер!»

Я уже упоминал, как тетя Агата повадилась то и дело навязывать мне своего омерзительного сыночка Тоса. Тетя Далия омрачила мою жизнь своей кошачьей интригой. А теперь еще и у Орло Портера хватает наглости отправлять меня к Куку с посланием, хотя всякому понятно, что сунуться к нему в его нынешнем настроении – все равно что вместе с Седрахом, Мисахом и Авденаго, о которых я читал в школе, когда получил награду за знание Библии, войти в раскаленную печь! «Что же теперь делать?» – спрашивал я себя.

Кто-нибудь попроще стал бы на моем месте в тупик, но в том-то и дело, что мы, Вустеры, не так просты. Через каких-нибудь три четверти часа меня осенило: достаточно написать на конверте имя и адрес Кука, наклеить марку и отправить по почте. Приняв мудрое решение, я вновь углубился в книгу.

Однако сегодня все будто сговорились оторвать меня от чтения романа «По царскому велению». Не успел я одолеть и одного абзаца, как дверь распахнулась, и стало ясно, что личного общения с Куком мне не избежать. Он возник на пороге, словно король демонов в пантомиме.

Рядом с ним стоял майор Планк.

Я всегда гордился умением принимать гостей, располагая их к себе светскими улыбками и легким остроумием, однако вынужден признать, что при виде этих двоих не смог использовать свои таланты ни на йоту. Максимум, что получилось в качестве шутки, был хриплый возглас, похожий на лай пекинеса с острым воспалением гортани. Завязать разговор пришлось майору Планку:

– Нам повезло, Кук. Они еще не успели удрать. В ином случае, – рассудил он, – этого прохвоста тут не было бы, так ведь?

– Вы правы, – согласился Кук и обратился ко мне: – Где моя дочь, мерзавец?

– Где она, проходимец? – подхватил Планк.

Тут на меня вдруг снизошло глубочайшее спокойствие. Из пекинеса с больным горлом я превратился в одного из тех героев исторических романов, которые щелчком стряхивают пылинку с безупречных кружевных манжет, а потом задают жару отрицательным персонажам. Мой быстрый разум мгновенно сообразил, что представители противной стороны все перепутали, и я обрел шанс посадить их в такую калошу, в какой никто из противной стороны ни разу еще не сидел.

– Для начала, уважаемые господа Планк и Кук, – произнес я сухо, – потрудитесь ответить на два вопроса: почему вы занимаете место в моем доме, которое настоятельно требуется мне самому, и что это за цирк по поводу каких-то дочерей?

– Пытается выкрутиться, как я и предупреждал, – заметил Планк. – Он напоминает одного типа, которого я знал в Восточной Африке, тот в любой переделке брал одной наглостью. Поймай вы его за руку в вашей коробке с сигарами, он сказал бы, что просто их поправляет. Звали его Аберкромби-Смит, и, в конце концов, он попал на завтрак крокодилу в Нижней Замбези. Однако неопровержимые улики заставляли сдаться даже Аберкромби-Смита. Предъявите этому негодяю неопровержимые улики, Кук!

– И предъявлю! – объявил Кук и достал из кармана конверт. – Вот письмо от моей дочери с подписью «Ванесса».

– Важнейшая деталь! – вставил Планк.

– Я вам его зачитаю: «Дорогой отец, я уезжаю с человеком, которого люблю!»

– Посмотрим теперь, как он выкрутится! – злорадно усмехнулся Планк.

– Да! – подхватил Кук. – Что вы на это скажете?

– Отвечу лишь следующее, – парировал я. Орло ошибался, утверждая, что девушки пишут письма витиевато. Ничего более ясного и лаконичного, чем эта записка, мне в жизни не попадалось. Наверное, Ванесса тоже пишет для «Нью Стейтсмен». – Вы пребываете в плену… этих, как их…

– Слышите? – воскликнул Планк. – Я же говорил, что он станет выкручиваться!

– Эта записка не имеет отношения ко мне!

– То есть вы отрицаете, что вы и есть тот, кого любит моя дочь?

– Отрицаю!

– И это при том, что она то и дело посещала ваш мерзкий дом и, должно быть, в эту самую минуту прячется под кроватью в соседней комнате! – снова встрял Планк, хотя его никто не спрашивал. У этих африканских путешественников нет ни малейшего понятия о такте и сдержанности.

– Да будет вам известно, – продолжал я, – что тот, кого вы ищете, – это Орло Портер! Они полюбили друг друга, когда Ванесса жила в Лондоне, и с тех пор их любовь распускалась – или правильно будет «расцветала»? – пока они не почувствовали, что больше не могут жить в разлуке. Тогда Ванесса угнала вашу машину, и они вместе отправились на ней регистрировать брак.

Однако слов моих оказалось мало. Кук обвинил меня во лжи, и Планк охотно с ним согласился, добавив, что я все больше напоминаю ему Аберкромби-Смита, который, без сомнения, надолго отправился бы за решетку, не возьми дело в свои руки крокодил.

Следует отметить, что в ходе этих препирательств лицо Кука приобретало все более насыщенный цвет. Теперь оно напоминало ярко-фиолетовый клубный галстук «Трутней». Одно время обсуждалось предложение сделать его малиновым в белую крапинку, но сторонники этой идеи остались в меньшинстве.

– Вы имеете наглость предполагать, что мне хватит глупости поверить, будто моя дочь влюблена в Орло Портера?! – прогремел Кук. – Как будто хоть одна девушка в здравом уме могла бы полюбить Орло Портера!

– Просто смешно! – поддакнул Планк.

– Ванесса отвергла бы его с отвращением!

– С презрением!

– Даже вообразить не могу, что она нашла в вас!

– Я тоже, – подхватил Планк. – У него борода, как у викторианского писателя. Омерзительное зрелище!

Я и правда не побрился с утра, но это уже было слишком. К критике я отношусь терпимо, но грубые оскорбления сносить не намерен.

– Тьфу! – сплюнул я в негодовании. Я редко прибегаю к этому приему, а меж тем Ниро Вульф[39] использует его частенько и притом весьма успешно, и в данной ситуации он показался мне уместным. – Довольно пререканий. Прочтите-ка вот это! – Я протянул Куку письмо от Орло.

Должен сказать, что эта, по выражению Планка, неопровержимая улика оказала на Кука желаемое воздействие. Челюсть у него отвалилась, дыхание прервалось, а лицо смялось, точно лист копировальной бумаги.

– Боже милостивый! – выдавил он хрипло.

– Что такое? – встревожился Планк. – В чем дело?

– Это от Портера. Он пишет, что Ванесса бежала с ним!

– Может быть, подделка?

– Нет, почерк определенно Портера… – Кук поперхнулся. – Мистер Вустер…

– Не обращайтесь к нему, как к добропорядочному члену общества! – не сдавался Планк. – Это отъявленный преступник, который однажды чуть было не нагрел меня на пять фунтов. Он известен полиции как Альпийский Джо. Так его и зовите. Вустер – всего лишь псевдоним.

Но Кук не слушал, и его нельзя было за это упрекнуть.

– Мистер Вустер, я должен перед вами извиниться…

Я решил смягчить правосудие милосердием. К чему сокрушать беднягу железной пятой? Да, он вел себя крайне оскорбительно, но тому, кто всего за пару дней лишился дочери и кошки, можно простить многое.

– Забудем об этом, милейший, – сказал я. – Всем нам свойственно ошибаться, и я от души вас прощаю. Если это маленькое недоразумение научит вас тщательнее проверять факты, то время было потрачено не зря.

Я умолк, опасаясь, что перебрал со снисходительным тоном, как вдруг услышал тихое «мяу», и в комнату вошла кошка. Еще ни одна кошка на свете не выбирала столь неподходящее время пообщаться с гостями. Я молча смотрел на нее в безумной догадке, как те парни на вершине Дарьена. Сжав в ладонях голову, чтобы та не обзавелась голубиными крыльями и не вознеслась к потолку, я спрашивал себя, что же теперь будет.

Ответ не заставил себя ждать.

– Ха! – воскликнул Кук, схватил животное в охапку и прижал к груди. Интерес к бегству дочери он явно утратил.

– Я же говорил, что кошку наверняка похитил Альпийский Джо! – победно объявил Планк. – Затем-то он тогда и рыскал возле конюшни – искал удобный случай.

– Ждал своего часа.

– И ему нечего сказать в свое оправдание!

Планк был прав: я не мог выдавить ни слова. Оправдывать себя означало выставить на всеобщее осуждение престарелую родственницу, да и не поверил бы никто, что кошку я собирался вернуть. Можно было сказать, приди в голову такое выражение, что я запутался в тенетах рока, а в подобных случаях всякие слова бесполезны. Спросите в королевских тюрьмах Дартмур или Пентонвилл, там подтвердят. Оставалось лишь надеяться, что Кук на радостях смягчится и отпустит меня с миром.

Но не тут-то было.

– Я буду настаивать на показательном приговоре, – заявил он.

– А пока, – предложил Планк со своей назойливой угодливостью, – не огреть ли мне его по голове тростью? Лучше бы, конечно, зулусской дубинкой с шипами, но я оставил ее дома.

– Я бы попросил вас вызвать полицию.

– А вы что будете делать?

– Отнесу кошку Бататовому Хрусту.

– А если вор тем временем удерет?

– Вы правы.

– Когда в деревне Бонго на реке Конго ловят вора, его связывают и сажают в муравейник, а сами идут за уолла-уолла, как там именуют судью. Если уолла-уолла уехал отдыхать на уик-энд, а преступник не любит муравьев, то приходится ему несладко, но в каждой жизни, как сказал поэт, случаются дожди[40], и надо было думать, прежде чем воровать. Муравьев тут у нас маловато, но можно привязать его к дивану. Надо только вытянуть пару шнуров из шторы.

– Отлично, давайте так и сделаем!

– Хорошо бы еще сунуть ему кляп в рот, чтобы не позвал на помощь.

– Мой дорогой Планк, вы так предусмотрительны!

Я обожаю приключенческие романы и всегда задаюсь вопросом, что чувствует герой, когда злодей ближе к середине повествования связывает его по рукам и ногам. Теперь я мог составить некоторое представление на сей счет, правда, лишь приблизительное, поскольку героев обычно привязывают к бочке с порохом и горящей свечой на ней, что, несомненно, добавляет остроты ощущений.

Я был избавлен от этого дополнительного, так сказать, развлечения, но все равно настроение было не то чтобы приподнятое. Особенно бесил кляп, в качестве которого Планк использовал свой кисет, и аромат африканского путешественника удовольствия нисколько не доставлял. У меня свалилась гора с плеч, когда послышались шаги, и стало ясно, что Дживс наконец вернулся с кутежа у миссис П. Б. Пиготт из Балморала на Мейфкинг-Роуд.

– Доброе утро, сэр!

Увидев хозяина привязанным к дивану шнурами от шторы, он не выказал ни капли удивления, как, думаю, и в том случае, если бы обнаружил, что меня, подобно ныне покойному Аберкромби-Смиту, сожрал крокодил, хотя в последнем случае у него, быть может, и вырвался бы вздох сожаления.

Вынув кляп, он освободил меня от пут, справедливо полагая, что без них я почувствую себя комфортнее.

– Вы уже позавтракали, сэр? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– Тогда, быть может, кофе, сэр?

– Прекрасная мысль, Дживс! И покрепче, – попросил я в надежде, что кофе отобьет вкус табака во рту. – А я поведаю вам историю, от которой вы подпрыгнете, будто уселись на потревоженного дикобраза!

Разумеется, я ошибался. Сомневаюсь, что Дживс хоть сколько-нибудь ощутимо приподнимет бровь, даже если, войдя в буфетную, обнаружит в раковине одного из редких представителей фауны, упомянутых в Апокалипсисе.

Вернувшись с дымящимся кофейником, он внимательно слушал мою скорбную повесть, ничем не давая понять, что считает ее достойной первых полос новостей. Лишь когда я рассказал о примирении Орло с Ванессой, освободившем меня от почетных обязательств перед последней, на его невозмутимом лице мелькнул слабый проблеск интереса. Казалось, он настолько оживился, что готов был принести мне сдержанные поздравления, но в этот момент в комнату ворвался майор Планк.

Он был один. Я мог бы сразу ему сказать, что в это время суток связаться с полицейскими силами Мейден-Эгсфорда невозможно. В их составе один-единственный полицейский, который по утрам патрулирует свой участок на велосипеде.

Увидев Дживса, Планк пришел в изумление.

– Инспектор Уидерспун! – воскликнул он. – Поразительная у вас хватка в Скотланд-Ярде! Должно быть, целыми неделями шли по следу Альпийского Джо, как горностай за кроликом, а ему и невдомек, что за каждым его шагом следит недреманное око инспектора Уидерспуна. Что ж, вы избрали самый удачный момент для ареста, поскольку теперь, в дополнение к своим прочим преступлениям, этот тип еще и украл ценную кошку, принадлежащую моему другу Куку. Мы взяли его с поличным, насколько это возможно, когда речь идет о краже кошки. Однако странно, что вы отвязали его от дивана. Мне всегда казалось, что полиция требует сохранять место преступления нетронутым.

Признаюсь, я, что называется, не находил слов, зато у Дживса их, к счастью, нашлось достаточно.

– Не понимаю вас, – произнес он ледяным тоном. Планк, должно быть, пожалел, что не надел шерстяного белья. – Будьте любезны объяснить, почему вы называете меня инспектором Уидерспуном? Я вовсе не инспектор Уидерспун.

Планк укоризненно поцокал языком.

– Да нет же, вы точно Уидерспун! Я вас отлично помню. Попробуйте еще сказать, что не арестовывали этого человека в моем доме в Глостершире, когда он пытался обманным путем вытянуть у меня пять фунтов!

Дживс не носит безупречных кружевных манжет, а то бы непременно смахнул с них пылинку. Однако голос его стал еще более ледяным.

– Вы ошибаетесь во всех отношениях, – отрезал он. – Мистер Вустер состоятельный человек, и весьма маловероятно, что он пытался получить от вас какие-то жалкие пять фунтов. Я могу это утверждать авторитетно, так как являюсь поверенным мистера Вустера и ежегодно заполняю его налоговую декларацию.

– Вот так-то, Планк, – кивнул я. – Любому мыслящему человеку ясно, что у вас галлюцинации, возможно, как следствие солнечного удара, который вы перенесли, отравляя существование туземцам Экваториальной Африки. На вашем месте я бы поспешил вернуться к доктору Э. Дж. Мургатройду за необходимым лекарством, пока болезнь не зашла слишком далеко. Вы будете глупо выглядеть, если она распространится по всему организму и нам придется закопать вас еще до заката.

Планк был явно потрясен. Он не мог побледнеть под загаром, поскольку загар у него был такой сильный, что не побледнеешь. Я не уверен, что выразился достаточно четко… Короче говоря, побледнеть он мог, но под загаром это незаметно. Однако он стал очень задумчив, и я знал, о чем он думал: как теперь объясняться с Куком, которого из-за него оштрафуют за нанесение побоев, оскорбление действием и все такое прочее.

Африканские путешественники соображают быстро. Ему хватило пяти секунд, чтобы принять решение не объясняться с Куком вообще, и он исчез из комнаты, устремившись, должно быть, в направлении Бонго на реке Конго, куда рука правосудия не дотянется. Думаю, такой скорости он не развивал с тех пор, как остался ночевать у дружелюбных с виду туземцев, которые потом бросились на него с копьями.

Расставшись с майором Планком, я первым делом выразил заслуженную благодарность Дживсу за содействие, и мы заговорили более непринужденно.

– Приятно провели время вчера вечером, Дживс?

– В высшей степени приятно, сэр, благодарю вас.

– Как поживает ваша тетушка?

– Я застал ее немного расстроенной…

– Из-за чего?

– У нее пропала кошка, сэр. Уезжая отдыхать, тетя оставила животное на попечение своей приятельницы, но кошка сбежала.

Я ахнул, осененный внезапной догадкой. Такие уж мы, Вустеры. Нас то и дело осеняют внезапные догадки.

– Дживс! Неужели… Вы думаете, та самая?..

– Точно так, сэр. Тетя описала животное в мельчайших подробностях, и у меня не осталось сомнений, что ее кошка в настоящее время находится на территории Эгсфорд-Корта.

От радости я пустился в пляс. Все хорошо, что хорошо кончается.

– Теперь Кук в наших руках!

– Похоже, что так, сэр.

– Пойдем к нему и скажем, что он может держать кошку до конца скачек, разумеется, за скромное вознаграждение вашей тете. Ленд-лиз, так это называется?

– Да, сэр.

– Плюс еще один пункт конвенции… Конвенции, правильно?

– Да, сэр.

– Пункт, согласно которому он отдает Орло Портеру его деньги. Надо бы помочь приятелю. Кук не откажется, потому что ему нужна кошка, а если попытается заявить nolle prosequi, мы сунем ему под нос судебный иск о нападении и оскорблении действием. Так, Дживс?

– Бесспорно, сэр.

– И вот еще что, Дживс… Последнее время меня не покидает мысль, что безумный темп и коловращение жизни в Мейден-Эгсфорде едва ли отвечает тому, что имел в виду доктор Э. Джимпсон Мургатройд, когда рекомендовал мне отдохнуть в деревенской глуши. Хотелось бы перебраться в какое-нибудь мирное и тихое место, к примеру в Нью-Йорк. Если меня там и ограбят, что такого? Ничего страшного, надо только привыкнуть. Вы согласны, Дживс?

– Вполне, сэр.

– И согласны оставить с носом папашу Кука?

– Да, сэр.

– Тогда вперед, Дживс! Мой автомобиль ждет у дверей. Следующая остановка – Эгсфорд-Корт!

Однажды утром, где-то через неделю после прибытия в Нью-Йорк, я сел завтракать, веселясь в юности своей[41], если не ошибся с цитатой, и обнаружил возле тарелки письмо с английской маркой. Не узнав почерка, я отодвинул его в сторону, намереваясь сперва основательно подкрепиться. Явсегда так поступаю с письмами, полученными за завтраком, потому что если они не радуют, то читать их на голодный желудок означает начать день неправильно. А в наши смутные времена приятного пишут мало.

Через полчаса, как следует заправившись и ощутив прилив сил, я вскрыл конверт и сразу понял, отчего почерк казался незнакомым. Письмо было от дяди Тома, а он мне не писал с моих школьных лет, когда, надо отдать ему должное, неизменно вкладывал в конверт почтовый перевод на пять-десять шиллингов.

На этот раз, засучив рукава, он сочинил следующее:

«Дорогой Берти!

Ты, конечно, удивишься письму от меня. Пишу я по просьбе твоей тети, которая пострадала в результате несчастного случая и теперь носит руку на перевязи. Неприятность случилась в последние дни тетиного визита в Сомерсет к ее друзьям по фамилии Бриско. Если я правильно понял, на той вечеринке отмечали победу лошади полковника Бриско на больших скачках, и пробка от шампанского так сильно ударила твою тетю в нос, что она потеряла равновесие, упала и повредила запястье».

Следующие три страницы были посвящены погоде, налогам, которые дядюшка Том не одобряет, и последним приобретениям для его коллекции старинного серебра. В конце стоял постскриптум:

«P. S. Твоя тетя просила передать тебе эту вырезку из газеты».

Никакой вырезки я не обнаружил и решил было, что дядюшка забыл вложить ее в конверт, но тут увидел на полу клочок газеты.

Это была заметка из того самого «Бридмутского Аргуса», что объединяет «Сомерсетский фермер» и «Вестник Южного края» и чей театральный критик дал моей прародительнице восторженный отзыв, когда она в матросском костюме исполнила песню «Все красотки любят моряка» на деревенском концерте в Мейден-Эгсфорде.

В заметке сообщалось:

Тут я прервал чтение, поскольку письмо и заметка содержали богатую пищу для размышлений.

Само собой, представив себе трагическую сцену с пробкой от шампанского, я всей душой сочувствовал тетушке Далии. Мне и самому однажды довелось пережить подобное во время пирушки в «Трутнях», и я могу засвидетельствовать, что в такой ситуации требуется призвать на помощь всю свою стойкость. Утешало, однако, то, что тетушка сорвала солидный куш и избежала ужасной необходимости приставать к дяде Тому для спасения семейного бюджета.

В целом, интерес к этой стороне дела я потерял, но все же хотелось проникнуть в тайну происшествия на скачках. Судя по всему, Бататовый Хруст папаши Кука пришел первым, но был дисквалифицирован. Из-за какого, интересно, нарушения?

Я стал читать дальше.

Сожаление? Только не от меня. На мой взгляд, гнусный старикашка получил наконец по заслугам. Будет теперь знать, как год за годом портить настроение всей округе! Рано или поздно, а поплатишься. Как там сказал кто-то о мельницах богов?[42] Медленно, но верно, да.

Закурив после завтрака сигарету, я настроился на философский лад. Когда Дживс пришел убрать со стола, я рассказал ему новости:

– Симла взяла приз на скачках, Дживс.

– В самом деле, сэр? Отрадно слышать.

– А тетушка Далия получила по носу пробкой от шампанского.

– Сэр?

– Когда у Бриско отмечали победу.

– А, понимаю, сэр. Болезненный опыт, но удовлетворение от финансовых приобретений, несомненно, позволит миссис Трэверс перенести его с мужеством. Тон ее послания был жизнерадостным?

– Письмо написал дядя Том. Вот что еще он вложил в конверт.

Я протянул Дживсу газетную вырезку, и содержание заметки явно его заинтересовало. Он приподнял бровь по крайней мере на одну шестнадцатую дюйма.

– Драматичный поворот, Дживс, не так ли?

– Чрезвычайно, сэр. Но я не уверен, что вполне согласен с вердиктом судей.

– Вот как?

– Я бы скорее квалифицировал этот эпизод как стихийное бедствие.

– Слава богу, не вы принимали решение. Страшно подумать, что натворила бы тетя Далия, сложись все иначе. Воображаю, как она подкладывает ежей в постель майору Уэлшу и выливает из окна ведро воды на адмирала Шарпа и сэра Эверарда Бута, за что получает две недели тюрьмы без права замены штрафом. Я бы через два дня свалился с нервным истощением. Впрочем, нервного истощения в Мейден-Эгсфорде и без того трудно избежать, – продолжал я, все больше ударяясь в философию. – Вы когда-нибудь размышляете о жизни, Дживс?

– Случается, сэр, на досуге.

– И что вы о ней думаете? Местами жизнь – странная штука, не правда ли?

– Можно и так сказать, сэр.

– Когда что-то кажется чем-то, а на деле оказывается совсем не тем. Ну, вы понимаете.

– Не вполне, сэр.

– Возьмите простой пример. На первый взгляд Мейден-Эгсфорд имел все признаки тихой гавани, согласны?

– Да, сэр.

– Мир и покой, мечта, да и только – домики, увитые жимолостью, розовощекие пейзане… Внезапно маски сорваны – и тихая гавань оборачивается кромешным адом! В поисках мира и покоя пришлось ехать в Нью-Йорк, и только тут мы получили их в полной мере. Здешняя жизнь размеренна и безмятежна. Тишь да гладь, ничего не случается. Разве нас ограбили?

– Нет, сэр.

– В нас стреляли бандиты на улице?

– Нет, сэр.

– Вот именно, что нет! Нас ничто не тревожит. И я скажу вам почему. Здесь нет теток! В частности, до Вустершира, где обитает миссис Далия Трэверс из Бринкли-Мэнор в Маркет-Снодсбери, отсюда три тысячи миль. Поймите меня правильно, Дживс, я люблю свою старую плоть и кровь, и даже почитаю. Никто не скажет, что с ней скучно. Однако ее моральные принципы оставляют желать лучшего, она не может отличить то, что по правилам, от того, что не по правилам! Не спрашивает себя, как посмотрела бы на это Эмили Пост[43], а берет и делает, как в том случае с кошкой. Знаете, Дживс, в чем беда теток как таковых?

– Нет, сэр.

– Они не джентльмены! – глубокомысленно произнес я.

Уильям Шекспир. Отелло. Акт III, сцена 3. – Перевод М. Лозинского.

Радость жизни (фр.).

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь. Акт IV, сцена 3. – Перевод М. Зенкевича.

Понять – значит простить (фр.).

Лохинвар – герой известной баллады Вальтера Скотта, входящей в его поэму «Мармион» (1808 г.).

Из стихотворения Г. Лонгфелло «Деревенский кузнец».

Из стихотворения «Прощание» английского поэта Чарльза Кингсли (1819–1875).

Уильям Шекспир. Гамлет. Акт I, сцена 5. – Перевод М. Лозинского.

Благородный рыцарь (фр.).

Переговоры (фр.).

Безупречный (фр.).

Бой за титул чемпиона мира в 1927 г.

Р. Киплинг. Стихотворение «Женская особь».

Ты коснулся сути дела (лат.).

Тихо, вполголоса (итал.). Неправильно использованный музыкальный термин.

Имеется в виду сонет Дж. Китса «Впервые прочитав Гомера в переводе Чапмена», в котором говорится о том, как завоеватель Мексики Кортес и его солдаты впервые увидели Тихий океан.

Библия. Псалтырь. Псалом 8:3.

Грэм Билли (1918–2018) – пользующийся мировой известностью американский проповедник и миссионер.

Отказ от продолжения дела (юр. лат.).

Патентованное средство от изжоги, тошноты и похмельного синдрома.

Уильям Шекспир. Макбет. Акт III, сцена 4. – Перевод Ю. Корнеева.

Замечания (лат.).

Имеется в виду популярный исторический анекдот про то, как путешественник по Африке Г. М. Стэнли, разыскав пропавшего коллегу Д. Ливингстона, приподнял шляпу и приветствовал его словами: «Доктор Ливингстон, я полагаю?».

Библия. Книга пророка Иеремии, 8:22: «Разве нет бальзама в Галааде? Разве нет там врача?»

Времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.).

Строка из стихотворения Т. Грея (1716–1771) «Сельское кладбище». – Перевод В. Жуковского.

Уильям Шекспир. Монолог Гамлета. – Перевод В. Набокова.

Библия. Евангелие от Марка 6:22–23.

Библия. Евангелие от Матфея, 22:13.

Фелисия Хеманс. Касабьянка.

«Горы прыгали, как овны, и холмы, как агнцы». Библия. Псалтырь. Псалом 113:4.

Библия. Книга Екклесиаста, 7:6: «Потому что смех глупых то же, что треск тернового хвороста под котлом».

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь. Акт II, сцена 1. – Перевод М. Зенкевича.

Считается, что с такими словами по сходному поводу обратился к своей собаке Ньютон.

Скупой Гаспар – персонаж комической оперы Р. Планкетта «Корневильские колокола».

Мейфэр – фешенебельный лондонский район.

Строка из стихотворения английского поэта У. Э. Хенли (1849–1903) «Invictus».

Строка из комедии У. Гилберта «Обручен».

Ниро Вульф – главный герой многотомной серии детективных романов американского писателя Р. Стаута.

Строка из стихотворения Г. Лонгфелло «Дождливый день».

Библия. Книга Екклесиаста, 11:9.

Фраза, приписываемая разным авторам, начиная с Еврипида: «Мельницы Божьи мелют медленно, но тонко».

Эмили Пост (1872–1960) – американская писательница, автор руководства по хорошим манерам.