Арина.

Осень, третье воскресенье сентября, утро.

Приседаю на постели, хватаясь за виски и понимаю, что ненавижу воскресенья. Странный вывод, но всё из-за непрекращающегося переезда! Ощущение, что этот день станет худшим в моей жизни, никак не покидает.

Вот уже целый час мне не дают выспаться в выходной перед второй учебной в году неделей. Вообще-то, это мой первый год в институте, и я всё ещё волнуюсь. За дверью снова слышится раздражающий топот ног. За окном что-то разбивается. А сентябрь выдался слишком жарким в этом году в Москве и Подмосковье, чтобы я позволила себе закрыть на ночь окно. Спать под кондиционером не люблю. Потом всегда болит горло.

– Осторожнее! – слышится обеспокоенный вскрик Нины со двора. – Эта ваза с аукциона. Вы будете возмещать мне её стоимость?!

– За что мне всё это? – бурчу я в одеяло, которым накрываю голову и уши.

Не помогает. Я не жаловалась бы, происходи вся эта вакханалия в дни, когда я в МГИМО, на парах, как обычно. Но к чему такая спешка в выходной?

Нина снова ругается на рабочих. Она, в принципе женщина яркая и громкая. Не громкая, как торговка на рынке, а скорее харизматичная. Она ещё в девяностых свой первый бизнес держала, поэтому и голос поставлен и стержень имеется. Нина Коршунова – моя, можно сказать, мачеха. Они с отцом ещё не женаты, но всё скоропостижно идёт к этому.

Я не против. Рада за папу. Если ему она по душе, значит, мне тоже. С мамочкой они развелись давно, мне только двенадцать стукнуло. Разошлись полюбовно, что большая редкость в наше время. До сих пор общаются, созваниваются на праздники. Мама уже как пять лет счастливо живёт в браке, в Италии с Джино. Ему сорок восемь, но итальянские мужчины определённо знают секрет вечной молодости, потому что отчиму хоть сейчас на обложку журнала.

И я четыре года жила в Неаполе с мамой и Джино. Училась в школе, по выходным помогала отчиму с его старинной семейной пиццерии, перешедшей к мужчине по наследству от отца. А отцу от деда. А деду от прадеда. Там богатая история имеется, которой их семья безумно гордится.

Год назад вернулась в Россию, чтобы поступить в одиннадцатый класс и подготовиться к ЕГЭ и ДВИ в родной стране, а не приезжать потом и сдавать как иностранка. А всё потому, что с детства мечтала поступить в МГИМО. Только туда и никуда больше, хоть отец и был за МГУ, а мама вообще пыталась отправить учиться в Швейцарию.

Весной папа встретил Нину. И как-то быстро всё закрутилось, что уже в июле она переехала к нам. Сначала я относилась к ней настороженно. Вдруг охотница за деньгами, окрутившая отца? С другими женщинами за столькие годы у него дальше совместных уикендов не заходило. Всё же Аркадий Аркадьевич Романов достаточно известный бизнесмен, и падких на его кошелёк было много.

– Привет, Бусинка! – подхватываю на руки свою собаку породы Кавалер кинг-чарльз-спаниель, которая, радостно виляя хвостом, запрыгивает с лежанки на кровать. – Напугали тебя, да? Моя хорошая девочка!

Чешу за пушистым рыжим ушком. Бусинка так жалобно заглядывает мне в глаза, что приходится ещё раз мысленно проклясть рабочих, которые испугали эту кроху. Ей всего два года, она достаточно маленького размера для своей породы и очень пуглива, как и все небольшие собачки. Я её привезла с собой из Италии. Мать Джино хозяйка папы Бусёны.

– Арин? Ты уже встала? – будущая мачеха заглядывает в мою спальню. Улыбается. Значит, я опять дверь забыла закрыть. – Надеюсь, выспалась?

Шутит, что ли? Выспишься тут, когда шумят с утра пораньше. Но вслух ничего не произношу, киваю. Не люблю капризничать и жаловаться.

– На завтрак спустишься? Папа уехал, но я дома, – предлагает она. – Я там блинчиков напекла. Сделаю тебе сок свежевыжатый, любишь же?

Я не хочу, но и отказывать неприлично. Обижать её не хочется. Первый раз вдвоём завтракать будем. У нас есть домработница, но Нине нравится заправлять на кухне. Честно говоря, готовить она совсем не умеет. Но мы с папой стойко терпим все кулинарные эксперименты женщины.

– Минут через десять спущусь, – обещаю я, и она выходит из комнаты.

Иду в ванную комнату, умываюсь. Принимаю быстрый освежающий душ. Прохладные струи ласкают тело, приятно охлаждая горячую после сна кожу. Кажется, как будто вода стремится смыть с меня всё утреннее недовольство, и я вовсе не против.

Заматываюсь голубым полотенцем и расчёсываю мокрые тёмно-русые волосы длиной по плечи. Собираюсь спуститься и первым делом покормить свою Бусёну, но меня отвлекает звук пришедшей смс-ки: «Арюш, меня до вечера не будет. Составишь Нине компанию? А то она в последние дни грустит, думает ты её сторонишься».

«Конечно, папуль», – коротко отвечаю я.

– Вот так вот, Бусинка, – обращаюсь к собаке, которая внимательно меня слушает, наклонив голову вбок. – Нина сдвигает в сердце моего папы нас на второе место.

Животинка ничего не отвечает, только грустно вздыхает и ложится в лежанку, кладя голову на лапки.

За окном разносится громкий звук мотора. Либо опять грузчики, либо один из этих невоспитанных соседских парней-мажоров, которые разъезжают то на мотоциклах, то на спортивных машинах, врубая музыку на полную. Ненавижу таких выпендрёжников.

Телефон снова пиликает. Пишут девчонки-одногруппницы в нашем маленьком чате в «Телеграм» на три человека. Мельком пробегаюсь глазами по сообщениям, замечая их воодушевление. Пару, что ли, отменили первую у Филимонова? Чего так радуются? Вчитаться внимательнее не получается, потому что дверь в мою спальню снова раскрывается. Да с такой силой, как будто с другой стороны её выбили с ноги.

– Ты кто такой?! – взвизгиваю я, тут же хватаясь за полотенце и прижимая его крепче к телу.

Незнакомый парень, слегка склонив голову вбок, изучающим взглядом проходится по моему замершему как камень телу. Несколько чёрных, как воронье крыло, прядей волос красиво падают ему на лоб, а я поражённо пялюсь на незнакомца. Вздрагиваю, а по телу проходится мелкая неприятная дрожь. Встречаюсь со взглядом тёмных холодных глаз, которые насмешливо взирают на меня. Сверху вниз, как хищник, который уже выбрал жертву. Белая футболка обтягивает рельефные мышцы рук и груди. На его красивых губах играет лёгкая, самодовольная улыбка. В руках у парня дорожная сумка.

Он слишком идеальный. У него улыбка, словно отредактированная в фотошопе, мышцы накачены похлеще любого спортсмена, а глаза настолько глубокие, что впору утонуть. Я не чувствую себя ущербной на его фоне, к счастью, с самооценкой порядок. Но растёт насущный вопрос: что он тут забыл?

– Вот, значит, какая у меня сестрица, – нагло хмыкает незнакомец.

– Ты пьяный? Дом перепутал? Я сейчас позову охрану! – испуганно тараторю я.

– А ты забавная. Так боишься. Девственница?

Совсем полоумный? Мне хочется взвыть от досады, потому что этот ненормальный делает опасный шаг вперёд, сокращая несколько жалких сантиметров между нами.

– Т-ты что делаешь?! Не подходи ко мне… Ты не посмеешь тронуть меня!

Меня ноги не держат. Отступаю назад, врезаясь в край стола, поджимая задрожавшие от страха губы. Стараюсь сохранить присущее мне благоразумие, но в голове начинаю судорожно искать способ сбежать и попросить о помощи.

– Откуда такая уверенность?

На его губах всё ещё играет улыбка, противоречащая холодному, угрожающему тону.

– Я позову охрану! – снова предупреждающе вскрикиваю я.

Где же Нина, когда так нужна? И как этот парень вообще пробрался в дом через охрану на входе?

– Да расслабься ты, ненормальная. Я Марк. Сын Нины.

– Сын? У Нины есть сын?

– Надо же, мамаша даже не удосужилась рассказать обо мне, – хмыкает Марк. – Вот, приехал посмотреть, на кого мать променяла моего отца, – чеканит парень. В его голосе появляется столько презрения, что я нервно передёргиваю плечами. – А встретил свою сестрицу. Признаться, я поражён. Слышал, что у нового маминого мужика есть дочь от первого брака, но представлял себе прыщавую пятнадцатилетнюю девчонку, заплетающую волосы в косички.

Его голос такой глубокий, проникающий внутрь. Хочется слушать и слушать. Даже дыхание задерживаю на мгновение. А потом встряхиваю головой, прогоняя наваждение.

– Разочарован? – зачем-то спрашиваю я.

– Напротив. Так даже лучше. Мы можем неплохо развлечься с тобой разок или другой, – подмигивает нахал. – Может быть, здесь даже не будет так скучно, м?

Болван. Противный, наглый, самоуверенный, красивый, странный и нереально приятно пахнущий. Он меня бесит. Не представляю, как стерпеть его, если он останется тут даже на неделю.

– Ч-что?! Ты что несёшь? – опять замираю не в силах пошевелиться. А Коршунов делает ещё шаг в мою сторону. Чувствую себя маленьким зверьком, загнанным в угол. Но всё ещё пытаюсь гордо глядеть в самодовольное лицо парня. – Душевнобольной! Убирайся из моей комнаты! И держись от меня на расстоянии!

– И как далеко мне нужно от тебя держаться, Воробушек? – снисходительно улыбается Марк.

Ещё один шаг, медленно, но уверенно сокращающий расстояние между нами. Приближается, изучая моё лицо своими карими глазами. Улыбается чуть криво, уголком рта, вопросительно вскидывая брови:

– Так?

Сын Нины резко дёргается вперёд, сталкиваясь кончиком своего идеально прямого носа с моим. Могу поклясться, что чувствую разряд электричества, прошедший по телу коротким импульсом. Дыхание спирает, а меня ведёт. Пытаюсь сказать хоть что-то в знак протеста, но Марк действует на меня гипнотически и слова никак не хотят складываться во что-то приличное. Он же насмешливо интересуется:

– Или так?

Коршунов изгибает бровь другой, как будто задумавшись. Недвусмысленно усмехается, приближаясь настолько, что наши губы находятся теперь в паре сантиметров друг от друга.

– Или даже так? На каком конкретно расстоянии?

Придя в себя после временного помутнения, я дёргаюсь и вжимаюсь в стол ещё сильнее. Сын Нины же заливисто смеётся. Из-за чего мурашки снова бегут по коже от этого звонкого смеха.

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь выяснить, на каком расстоянии мне от тебя держаться, – с деланной любезностью поясняет Коршунов, ехидно вскидывая брови. – Разве это не очевидно?

– Пошёл вон! Проваливай!

Всё ещё пытаюсь держать лицо. Получается из рук вон плохо. Потому что глаза Марка блестят ещё ярче, а у меня земля уходит из-под ног, а в венах будто бы кровь стынет льдом, стоит только этому парню снова приподнять края губ в дьявольской ухмылке. И я уже не могу выдерживать эту пытку. Потому что он самый настоящий псих. А в его почти чёрных глазах плещется сама тьма: беспощадная, хищная.

– Точно девственница, – хохочет Марк. – Будет весело.

Вдруг он придаёт себе грустный вид и наигранно тоскливо произносит:

– Ладно, на сегодня мы закончим. Но обязательно продолжим завтра.

Вдобавок Коршунов пожимает плечами, хмыкает и идёт по направлению к двери. А я наконец-то понимаю, что могу выдохнуть. Когда широкая спина скрывается в коридоре, оседаю на край стола, всё ещё цепкой хваткой держась за полотенце.

Почти реально даже становится забить на то, насколько сын Нины придурок – какое-то клише из сериалов для подростков, серьёзно. Почти, пока я не слышу ругань с первого этажа.

Марк.

Москва, сразу после высадки из самолёта, встречает разборками на дороге. Классика. Всё, как и принято в родной России – кто кого обогнал, кто подрезал, у кого тачка круче. Хмыкаю, вдавливая педаль газа до упора, выворачиваю руль, до побелевших костяшек вцепляясь в него пальцами.

Я первый. Всегда и во всём.

Проигравший не хочет мириться с этим. Он гордый дагестанец, по номерам видно. У него новёхонький «Гелик брабус» и разгон четыре секунды со светофора. А у меня жёлтый «Додж челленджер», тоже новый и разгоняется чуть больше, чем за две секунды.

Подрезаю его неожиданно, соперник только успевает на тормоза нажать на очередном красном светофоре. Слышится визг шин по асфальту, а я отрываюсь вперёд. Смеюсь. Я всегда счастлив, когда поощряю свою адреналиновую зависимость. Даже когда гонки заканчиваются не на такой удачной ноте, а я уезжаю с разбитой губой и синяком на скуле.

Я отвык от России. Теперь мне не нравится здесь. Люди другие, непонятные, серьёзные слишком. Правила общения уже непривычные. Жирная еда с майонезом, от которой через раз изжога. И вообще, всё не так. Хоть и прошло всего несколько лет.

Но полнейший игнор правил на дорогах, вот что мне нравится в России, из которой мать с отцом увезли меня в штаты в шестнадцать лет. Ха! Всё ради того, чтоб сыночек поступил в один из лучших университетов мира, перестал гонять по ночам с друзьями и шляться по вечеринкам. А что в итоге? Штаты меня не исправили, скорее наоборот. А мать в начале этой весны ночью собрала свои вещи и сбежала в Россию, не удосужившись объясниться. Только наняла доверенного, чтобы развестись с отцом. Отсудила целое состояние, а я всё ждал, что она просто уехала на время и вернётся. Наивный идиот. Ждал, пока не узнал, что сбежала она к новому мужику.

Идея с приездом сюда мне тоже ни черта не нравится. Но я обязан увидеть своими глазами, на кого мать нас променяла. Увидеть мужика и девчонку, которые ей стали дороже родного сына.

На въезде в коттеджный посёлок меня встречает большой фонтан странной формы. «Додж» резко тормозит у охранного пункта «Миллениум парка». Конечно же, это Новая рига. Даже не удивлён. Сборище коттеджных посёлков для престарелых богачей и их деток, которые считают уже слишком вульгарным жить где-то в Барвихе, в домах с золотыми унитазами, куда так стремились все они, когда я был ребёнком. Тут обитают нудные, душные, чопорные снобы, смотрящие свысока на всех, кто не вписывается в их каноны. И их дети, которые впитали в себя высокомерие с молоком матери. Самый крохотный домик в таком вот посёлке стоит от двухсот миллионов, и всё же это и рядом не стоит с Хэмптонс. Уверен, на те деньги, что мать отобрала у папы, могла бы поиметь дом и поприличнее.

Охранники тут же выбегают из округлой панорамной «будки» под большим стеклянным навесом, чтобы расспросить кто я и куда направляюсь. Называю фамилию, от которой тут же передёргивает: Романов. Ставлю сотку баксов, что новый мужик мамы, мнит себя аристократом с царскими корнями.

Жму на газ, снова срываясь с места. Лечу по главной дороге, полосы которой разделены стриженными в виде прямоугольников деревьями, до поворота на нужный мне квартал. Навигатор сообщает, что я уже на месте, поэтому резко бью по тормозам, возле ворот. И выбираюсь из машины.

Поднимаю голову, осматривая современный, вполне красивый трёхэтажный дом: брови чуть сдвинуты на переносице, правая приподнята, твёрдый взгляд с лёгким прищуром, от которого обычно пищат девки и передёргивает парней. Оценивающим взглядом прохожусь по лысому амбалу в деловом костюме, который что-то гневно разъясняет грузчику. Просчитываю, сколько времени потребуется, чтобы он уяснил, кто теперь тут главный. То ли водитель, то ли личный охранник Романова, но теперь ему придётся иметь дело со мной. Он не сноб, как жильцы тут. Скорее, позёр, за что ему и платят. Усмехаюсь мужику, грубо сообщая, кем я, собственно, прихожусь новоявленной хозяйке этого дома.

Забавное начало дня.

Становится ещё веселей, когда в поисках матери я поднимаюсь на второй этаж, и услышав шум в одной из комнат, врываюсь в неё без спроса. Застываю, уставившись на незнакомку с влажными тёмно-русыми волосами, на которой одно лишь полотенчико, еле-еле закрывающее попку, но открывающее вид на великолепные стройные ножки.

Девчонка так пугается, как будто я и правда маньяк, ворвавшийся в её комнату с целью изнасиловать. Больно надо! Но, право, я поражён. Когда отец разузнавал о новом мужике матери, говорил, что у того есть дочь. Я представлял её младше. И в разы страшнее. А она оказывается очень даже ничего. Утончённо-женственная. Беззащитная тонкая шея, выпирающие ключицы, капелька воды, стекающая в выемку меж грудей, скрытых полотенцем, взгляд голубых глаз, такой невинный из-под длиннющих лихо загнутых ресниц. Делаю шаг вперёд ещё больше пугая сводную. Забавная, угрожает мне охраной. Жадно вдыхаю воздух, а ноздри забивает что-то лёгкое, фруктово-цветочное, что щекочет в носу. Злится мило, ерепенится, когда подхожу ещё ближе, как маленький Воробушек. Да, именно так.

Оказывается, она даже не знает о моём существовании. Злость начинает клокотать внутри. Бурлит и вскипает, заставляя кулаки, готовые в любой момент встретиться со стеной, с силой сжаться. Вот как, мам? Решила вычеркнуть нас навсегда из своей жизни? Они твоя новая семья?

Отыгрываюсь на девчонке без зазрения совести. Годы сделали своё дело, а предательство матери окончательно вылепило из меня бесчувственного, уничтожив в душе всё святое. А может быть, и не было там ничего. Всегда играл с чужими сердцами, это легко. А с телами ещё проще. Сводная отлично подходит на роль той, кем можно поиграть. Вся такая правильная, защищает своё личное пространство, но кого волнует её мнение?

Напоминаю себе оголодавшее бешеное животное, готовое броситься на свою необходимую жертву. Подхожу так близко, что наши губы почти соприкасаются. Мне нравится подобная «охота». Погоня, выслеживание, поимка. Загнать её в угол, оказывается, слишком просто. Так я думаю, пока не вижу на лице сводной только страх, отвращение и презрение, вместо ожидаемого желания. Обычно, девки реагируют именно так, когда я оказываюсь рядом. Зато моя реакция на неё непомерно раздражает. Хочется вставить ей до жути. До «прямо-здесь-и-прямо-сейчас». Член в джинсах болезненно напрягается, как бы намекая, что пора действовать. И я готов, плевать мне на рамки и на то, что я здесь нежеланный гость. Но слух различает голос матери с первого этажа и желание как рукой снимает.

Сначала я должен разобраться с ней. А после, мы ещё поиграем с тобой, Воробушек. Обязательно. Так просто ты от меня теперь не отделаешься.

Разворачиваюсь, более не одаривая её и взглядом и спускаюсь вниз.

Марк.

– Сынок?

Сталкиваюсь с удивлённой мамой на лестнице. Она недовольно поджимает губы. Точно злится, что заявился без предупреждения. Конечно, нежеланный гость испортит картину их идеальной семьи.

А она изменилась за эти почти полгода. Платье светлое, воздушное, c цветочным орнаментом. Чёрные волосы собраны в аккуратную причёску. Как будто это даже не моя мать, которая всегда выглядела как строгая бизнес-леди и предпочитала чёрное. Эта женщина кажется совсем чужой.

– Даже не сделаешь вид, что рада меня видеть? – иронизирую я. – Совсем не соскучилась по сыну?

– Конечно, я рада, Марк, – растерянно говорит она. – Поговорим в кабинете, ладно?

Смотрит опасливо наверх, видимо, не хочет тревожить сводную. Надо же, сама доброта к чужой девчонке. Идём на первый этаж, через кухню и гостиную, по коридору до самой дальней комнаты. Кабинет, кажется, и правда мамин, но опять совсем не в её стиле. Снова светлые тона, много живых цветов в горшках. Не припомню, чтобы мать их когда-либо выращивала. Да кем она, чёрт её дери, притворяется в этой семейке?

Пока мама приседает на диван, а не за стол, видать, чтобы создать видимость доверительного разговора, я бесцеремонно усаживаюсь на край стола. Вытаскиваю из заднего кармана джинсов слегка помятую пачку сигарет. Самые дорогие. Если травить организм, то качественно. Достаю одну из трех оставшихся, провоцируя мать снова недовольно хмурится, наигранно неспешно провожу сигаретой под носом. Зажимаю между зубов фильтр, чиркаю пальцем по ярко-оранжевой зажигалке и прикуриваю, жадно втягивая едкий дым, тяжёлый вкус которого кажется гораздо более приятным по сравнению с атмосферой в доме Романова.

– Снова куришь? – с подчёркнутым недовольством в голосе говорит мама, откидываясь на спинку бежевого кожаного дивана. – Можно хотя бы не в помещении и не в моём присутствии?

– Уже выгоняешь из своего нового идеального гнёздышка? – складываю руки на груди, хмыкая. – Могу уйти прямо сейчас.

– Не неси чушь! Ты же знаешь, как я ненавижу запах табака.

– Знаю.

Знаю, потому что и отец курит, но мне всё равно. Смирится. Когда-то она и нас с папой любила, а к матерям бросивших своих детей испытывала ненависть. А потом вычеркнула нас из своей жизни, хоть и обещала всегда быть рядом со мной, а ему клялась в верности.

Ещё один урок: не стоит верить чьим-либо обещаниям. Это всего лишь слова, за которыми чаще всего стоит обман. Даже самый близкий человек может предать в угоду своим эгоистичным желаниям. Качаю головой, отгоняя навязчивые мысли. Не стоит стольких размышлений та, кто предпочла заменить свою семью чужой, в то время как родной сын и муж изнывали от тоски по ней. Я ведь так любил маму. Только она сдерживала меня от всего пагубного. Ради неё я бросал гонки, переставал ходить на вечеринки и начинал браться за голову, учиться. Хотел стать тем человеком, которого желала видеть во мне мама.

«Это в прошлом. Теперь могу жить как хочу, не оглядываясь на её силы, вложенные в меня», – убеждаю себя в тысячный раз, зарекаясь ковырять открытую рану, что до сих пор кровоточит.

В мои раздумья навязчивым звуком врывается окружающий мир. Мама постукивает тёмно-бежевого цвета короткими наманикюренными ноготками по мягкому подлокотнику дивана, привлекая моё внимание. При этом, мать всматривается в моё лицо внимательно, как будто пытается понять, что я задумал.

– Почему не позвонил? Мы бы встретили тебя.

– Одолжил тачку у Давы.

Она кивает. Знает, что Давид Назарян мой лучший друг с песочницы. Мне девятнадцать, ему пока восемнадцать, мы почти ровесники и всегда были отличной командой. Наши отцы сотрудничали, когда мы жили в России. Совсем мелкими начали играть в «Варкрафт», позже начали гонять смотреть на стритрейсинг, а потом и участвовали в своих первых гонках. Дава всегда был своим парнем. Лучше любого другого разбирался во всевозможных линейках стильных кроссовок. Умел выжать из любой ситуации максимум. Всегда знал, где закрытая вечеринка и лучшие девки. Мне нравилось зависать с ним. Даже уехав в штаты, мы не прекратили общение.

– А не позвонил, потому что хотел сделать сюрприз. Тебе не понравилось? Или ты против?

Делаю глубокую затяжку, плавно выпуская белёсый дым изо рта. Тут же доносится полный негодования звук собственного имени, слетевший с губ матери, в сторону которой повеял дым, заполняя удушающим облаком пространство и намертво въедаясь в её одежду.

– Разве я могу быть против, сынок? – интонация мамы меняется, становясь обеспокоенной. – Но я совсем не понимаю, что случилось. Как же твоя учёба в университете? Академ взял?

– Нет, – выдерживаю театральную паузу, всё ещё нагло ухмыляясь и заставляя маму нервничать. Равнодушно разглядываю кончик тлеющей сигареты. – Перевёлся в институт, где учится Давид. Я сюда надолго.

Такого она точно не ожидает. Вижу, как тёмные брови матери взлетают вверх, а во взгляде карих глаз читается то ли облегчение, то ли наоборот, паника. Сложно понять, что она чувствует на самом деле, всегда так было. Но догадаться, о чём мама думает, нетрудно: знает, что я приехал не просто так.

– И ради чего ты пустил всё под откос? Опять не понравился преподаватель? Или не поладил с девушкой? А может, снова очень скучные, по твоему мнению, сокурсники? Плевать, какие у тебя проблемы. Мы с отцом годами впахивали, ради твоего престижного образования. Будь добр, оценить наши старания! Надоело, что мой сын ведёт себя, как плебей!

Мама склоняет голову чуть вбок, не прекращая зрительный контакт. Мне, признать, не по себе. Наконец-то она снова похожа на себя. Как никто другой умеет ставить на место, даже если не произносит и слова.

– Если скажу, что потянуло к корням, на родину, поверишь?

– Шутить удумал? – интересуется мама, после чего встаёт, подходит к столу, опираясь на его край руками напротив меня, и чуть склоняется к моему лицу. – Девятнадцать лет, а ума так и не прибавилось!

Протягиваю руку к рамке, стоящей на столе ко мне изнанкой. Беру её и переворачиваю к себе лицевой. На фото мать, Романов и сводная. Сидят в ресторане на веранде среди цветущих лоз. Аркадий, что б ему пусто было, обнимает мою маму одной рукой, а свою дочь другой. Все так счастливо улыбаются, аж тошно. Других рамок тут нет. Не сдерживаюсь, мрачно ухмыляясь. Конечно, зачем ей фото сына, от которого она отказалась? Швыряю рамку обратно на стол. Стекло на ней тут же разбивается на мелкие осколки. Прижимаю окурок к прозрачному маленькому блюдцу, в котором лежат разноцветные декоративные камушки. Сминаю остатки сигареты, и только после этого поднимаю взгляд на мать.

Мой голос звучит громче, более требовательно, когда бросаю в ответ неумолимое:

– О моём будущем стоило заботиться до того, как ты уехала.

– Как я сразу не поняла… Он что-то сделал с тобой? – мама подступает ближе, хватая меня за плечи, а в голосе, поднявшемся на несколько октав, слышится тревога. – Поэтому приехал так спешно?

– Он?

– Твой отец! Расскажи мне, не скрывай!

– Издеваешься?

Хмурюсь, с возмущением глядя на мать. Уже было собираюсь высказать всё, что так давно и назойливо вертится на языке, но меня прерывает звук отпирающейся двери, и неуверенные, тихие шаги. Оборачиваюсь, чтобы на секунду столкнуться взглядом со сводной, которая молча топчется на месте, кусая губу и не сводя с меня глаз.

– Что-то случилось? – заботливо спрашивает мать.

– Там… В общем, ещё доставка приехала. Требуют твою подпись, – мямлит дочь Романова.

– Ах, конечно, Ариночка. Уже бегу!

Ариночка, значит. Даже имя какое-то до бесячего подходящее этой пай-девочке. Она всё ещё неуверенно жмётся на месте, как будто хочет что-то добавить, но меня стесняется. Ладно уж, сжалюсь над ней в первый и последний раз. Избавлю на сегодня от своего общества.

– Полагаю, на сегодня мы закончили, – отталкиваюсь от стола и встаю на ноги. Бросаю на маму быстрый взгляд. – Мне нужно вернуть тачку Даве и присмотреть себе новую. Так что на счастливый семейный ужин не жди.

Последним, что я вижу, когда вылетаю прочь из кабинета, задев сводную плечом, со всей дури захлопывая за собой дверь, это ошарашенное лицо девчонки. И Арина Романова ещё пожалеет о том, что влезла в нашу с матерью ссору и стала свидетелем моей уязвимости.

Арина.

Утро понедельника. Мой путь в институт лежит через «Вегас Кунцево» и «Старс кофе». Не самая лучшая кофейня, но в разы приличнее, чем кофе в наших кафешках. После Италии в принципе сложно найти приличный кофе в Москве. Ставлю латте «Лимонный курд» в подстаканник, переключаю плейлист и ещё минут двадцать стою в пробке на МКАДе, до съезда на Мичуринский проспект.

И вот, наконец-то въезжаю на институтскую парковку. Нахожу местечко между красным спортивным «Порше» и чёрным «Бентли континенталь». Хорошо, что владелицы «Порше» и след простыл. Не испытываю симпатии к этой одногруппнице. Быстро подкрашиваю губы гигиеничкой, поправляю волосы и, забрав кофе и сумочку, выбираюсь из своего «Лексуса РХ». Машина – совместный подарок родителей на восемнадцатилетие. Папа настоял на такой большой машине, опираясь на то, что она безопаснее. Поэтому отец выбрал и модель, и комплектацию. Я же выбрала визуальную составляющую: кузов в цвете светло-бежевый металлик и салон цвета слоновой кости.

На улице всё ещё очень тепло, но уже с завтрашнего дня обещают дожди, поэтому стоит насладиться тёплым осенним солнышком. Я не могу назвать МГИМО архитектурно красивым решением, даже новый корпус. Да и главный вход выглядит не так помпезно, как у того же МГУ. Зато на заднем дворе имеются красивые маленькие аллеечки с милыми лавочками, где в хорошую погоду приятно посидеть во время «окна».

– Арин! – слышится со спины звонкий девичий голосок. – Ты чего застыла как памятник? Я тебя уже пять минут зову!

Поворачиваюсь, улыбаясь подруге. С Таней Зарницкой мы учились в одиннадцатом классе. Сразу подружились и поступить удалось вместе. Песочного цвета глаза девушки внимательно осматривают меня с ног до головы, хитро прищуриваясь.

– Ты точно моя родственная душа, – смеётся Танька. – Мы даже в одной цветовой гамме оделись!

А правда. На ней стильная бежевая юбка с высокой талией. Настолько короткая, что страшно представить, если подует ветер. Белый топ с внушительным декольте и бежевый пиджак. На ногах кремовые аккуратные туфельки. А на мне белое платье-блуза длиной до середины бедра с объёмными рукавами, поверх блузы бежевая короткая вязаная жилетка. На ногах короткие белые ботильоны с острым носом.

– Нужно срочно записать историю! Подписчики тебя любят. Зря не открываешь свою страницу, – тараторит Зарницкая, тут же доставая телефон.

Печально вздыхаю: подруга-блогер, иногда та ещё беда на голову. Таня перекидывает свой длинный блондинистый хвост на левое плечо и пару минут выбирает наиболее удачный ракурс съёмки. Затем включает запись и радостно приветствует свою аудиторию, желая им хорошего дня. Мне остаётся только молча помахать в камеру. Она почти завершает запись, как вдруг резко вскрикивает, хватая меня за рукав и дёргает в сторону. С губ подруги тут же слетает отборная брань, летящая в спину какому-то двинутому парню на чёрном спортивном мотоцикле. Но он, конечно же, её не слышит, на огромной скорости скрываясь за поворотом.

– Собака сутулая, что б тебя! – всё ещё кричит Танька в пустоту.

– Таких я ненавижу даже больше, чем идиотов на спортивных машинах, – фыркаю я, соглашаясь с подругой.

– Блин! – она смотрит на часы. – Время! Мы так опоздаем на лекцию по политической теории!

– Филимонов нас прикончит. Он же ненавидит опоздунов. Бежим скорее!

– Если бы не пары, точно нашла бы его на парковке и проколола колесо! – уже на бегу продолжает ругаться подруга.

Несусь за ней по улице, а потом и по корпусу, пытаясь не расплескать на себя кофе. И мы успеваем. Преподавателя в аудитории ещё нет, да и пара не началась. Зато наша староста Люся на месте. А возле её парты, как всегда вертится Лика Скавронская.

– Видела, как эта жирная ботаничка с самого утра поглощала бутерброды на лавке, – злобно чеканит Анжелика своей подруге Руслане Олейник, склоняясь над Люсей. – Эй! Ясенева, тебе худеть не пора? И как такое отребье только берут в наш универ?

– Ох! Достали эти нищие, – наигранно печально произносит Руслана, чуть ли за сердце не хватаясь. – Видела этих ущербных деревенщин, которые блоги ведут о МГИМО? Позор, да и только! Они портят репутацию нашего института! Моя младшая даже поступать сюда не хочет из-за них!

Как говорится, доброе утречко. На самом деле, сейчас очень модно у первокурсниц, живущих в общежитии, снимать студенческие влоги и короткие видео об учёбе в МГИМО. Особенно на факультете зарубежного регионоведения, там больше всего бюджетных мест. И я в отличие от многих наших однокурсниц совсем не осуждаю это рвение. Эти девочки много учились и трудились, чтобы попасть сюда. Проходной балл у нас слишком высокий, даже для платных мест. А для бюджета вообще конские условия. Даже мы с Таней, выходцы из обеспеченных семей, много учились и сдавали экзамены на общих условиях. Но всегда есть те, кто попадают по связям или за взятки, а не за свои труды.

Девчонки приезжие, простые стипендиатки из общаги в корне отличаются от приезжих девчонок учащихся за плату и снимающих дорогие студии на Арбате или Патриках. У последних гонора хоть отбавляй, но даже они никогда не сравнятся с москвичками. Такими, как Лика Скавронская, она же владелица спортивного «Порше», мнящая себя представительницей дворянского рода. У неё даже семейное древо есть, которым она не забывает тыкать всем в лицо.

Люся же, наша третья подруга, с которой мы познакомились первого сентября, достойна своего места больше многих тут находящихся. Она победитель многих олимпиад, а главное – заключительного этапа Всероссийской олимпиады школьников. Учится по стипендии, уже ведёт активную учебную деятельность и стала любимчиком многих преподавателей. Ясенева очень умная. И я уверена, что её ждёт блестящее будущее. Вот только нашим самопровозглашённым «королевнам» она мозолит глаза.

– Ой! – Таня проходит мимо Лики, задевая ту плечом. – Прости, Анжелка. Совсем тебя не заметила. Не надоело доставать других? Может, сходишь, перепроверишь свою родословную. А то я что-то сомневаться начала, что представитель дворянского рода может изъясняться как дворовая крестьянка.

– Зарницкая! Ты офигела? Решила заделаться защитницей обездоленных? – ревёт Анжелика. – Иди, куда шла!

– Анжелка, ты слишком нервная. Это вредно для кожи, – продолжает издеваться подруга, зная, насколько одногруппница бесится из-за такого варианта её имени. Залезает в свою сумку, доставая блистер с таблетками. – Вот, попей пустырник. Авось легче станет.

Не сдерживаюсь, хихикая в кулак. Танька за словом в карман не полезет.

– О, Романова, – замечает меня Лика. – Я так в тебе разочарована! Коренная москвичка с царской фамилией, должна была держаться меня, а общаться не со всякими отбросами с бюджета!

Первого сентября, когда собралась наша группа факультета Международных отношений после всех основных мероприятий, услышав мою фамилию, Лика сразу предложила дружбу, игнорируя Таню. Настолько эта девушка помешана на каких-то мнимых статусах. Если честно, понятия не имею, связана ли наша семья с теми самым Романовыми, ведь людей с такой же фамилией тьма-тьмущая. Единственное, что я знаю – мы, правда, коренные москвичи, но в пяти поколениях по обоим линиям. Дальше истории моего прапрадеда по маме и прапрабабушке по папе ничего не известно. А отец, как и мать не пожелали заниматься семейным древом. Для меня же разницы нет. Хоть в десяти поколениях, хоть приезжие. Главное, чтобы человек был хороший. А Скавронская явно таким человеком не была, поэтому дружить с ней я не стала.

– С, как ты выразилась, отбросами с бюджета, как минимум есть о чём поговорить, Лик, – спокойно произношу я, замечая, как девушка ещё больше краснеет от злости.

Я неконфликтная. Не люблю ввязываться в подобные ссоры, и всё же постоять за себя в силах. Собираюсь уже пройти мимо них с Русланой и сесть рядом с Люсей, как Скавронская резко меняется в лице и медоточивым тоном чуть ли не пропевает:

– Давидик! – расплывается Лика в улыбке. – Мы тебя заждались! Сядешь с нами?

Давид Назарян – тоже учится в нашей группе. Его отец владелец сети продуктовых магазинов по всему СНГ.

Неосознанно поворачиваюсь в его сторону. Парень стоит возле входа в аудиторию, приветственно склоняя голову на восклицание Анжелики. Он переводит взгляд на меня, чуть отодвигается в сторону, уступая место тому, кого я меньше всего ожидаю тут увидеть.

И вот, этот и так плохо начавшийся день, тут же становится в миллиард раз хуже, ведь рядом с Давидом находится Марк. Сын Нины и сам дьявол воплоти.

Арина.

– Офигеть, какой новенький классный! – восторженно шепчет Таня, хватая меня под локоть. – Он и на фото ходячий секс, но в жизни ещё лучше!

– Н-новенький? – лепечу я.

– Общий чат курса ты не читаешь, но мы с Люськой вчера всё утро о нём писали в наш!

Так вот чем так были взбудоражены девочки. Чёртов Марк перевёлся именно в наш институт. А это значит, что он будет портить мою жизнь не только дома, но и на парах! Я-то по наивности считала, что он приехал погостить, и не более. Неужели решил остаться насовсем? Где ж я так согрешила?!

Не уверена, за что жизнь посылает мне испытание в виде этого наглеца. Единственное, в чём я уверена на все сто процентов, так в том, что Коршунов выглядит как боженька в своей чёрной кожаной куртке и серой футболке. Перевожу взгляд на его руки, которые держат чёрный мотоциклетный шлем. Так это был он!

– Пойдём, познакомимся, – просит Зарницкая, сощурившись глядя на Лику, которая уже на всех порах несётся в сторону Марка, стуча высоченными шпильками по полу.

На ней тоже чрезмерно короткая юбка. Теперь становится понятно, почему все девчонки сегодня вырядились, как на парад.

– Ты ослепла? Это же тот самый придурок на мотоцикле, который нас чуть не убил! – негромко возражаю я.

Но он слышит. Обходит Анжелику так, как будто она пустое место. Идёт в нашу сторону, останавливаясь напротив. Складывает руки на груди, вперив надменный взгляд в меня.

– Сестрёнка, разве так приветствуют старшего брата? – ухмыляется Марк. – Как некрасиво. Папочка тебя совсем не воспитывал. Но ничего, мы это исправим.

Ручка Люси падает, стукаясь о парту. А у меня ощущение, что землетрясение случилось и земля ушла из-под ног. Таня ошарашенно прикрывает рот рукой, а по аудитории проносится недовольный шёпот одногруппниц.

– Ты мне не брат! Я тебя даже не знаю! – негодую в ответ я. – А про воспитание, кто бы говорил! Судя по твоему поведению, с волками в лесу рос!

– Воробушек, тебе не кажется, что стало душно?

Этот ненормальный даже позволяет себе задрать футболку и помахать ей, как будто ему действительно душно, демонстрируя всей группе свой идеальный пресс.

– Сходи провертись, раз так жарко. Главное, людей не поубивай, когда снова решишь «эффектно» появиться в институте.

Мои слова выходят до жути детскими, но мне всё равно. Марк же снова издевательски усмехается.

– Прекрати быть настолько душной, Романова. И может быть, я прокачу тебя на байке, который так запал тебе в сердце.

– Ты меня не так понял!

– Единственное недопонимание между нами – это ты.

И я замираю на месте, долго не находясь, что ответить. В глубине души проскальзывает обида. Потому что я совсем не понимаю, чем заслужила к себе подобное отношение. Кто-то из группы уже откровенно хихикает за моей спиной.

Наконец-то в аудиторию входит преподаватель. Никогда так не радовалась появлению Филимонова. Учитель громогласно требует, чтобы все мигом расселись по местам, и Марк наконец-то отступает от меня, чтобы сесть с Давидом где-то на заднем ряду.

– Лучшая политика – это игнорировать болванов. Представлять, что их не существует и продолжать жить дальше, правда? – вздыхаю, удручённо качая головой, шёпотом обращаясь к Тане и Люсе, когда занимаю своё место рядом с девочками на первой парте.

– Кто он тебе? Откуда знакомы? Почему утверждает, что он твой брат? – требовательным шёпотом интересуется Зарницкая.

– Сын Нины.

– Нины, которая с твоим папой? У неё есть сын?!

– Сама узнала только вчера…

– Так, значит, новенький в чём-то прав. Он тебе почти брат. Точнее, некровный брат, а значит, сводный, – задумчиво тянет Ясенева, вертя свою ручку между пухлых пальцев.

Сводный брат. Совсем не подумала об этом. Когда отец возьмёт в жёны Нину, Марк на самом деле станет моим родственником. Какая несправедливость!

– Зарницкая, Романова и Ясенева, всё обсудили?! Или желаете продолжить в кабинете декана? – гневно выкрикивает Филимонов, замечая, как мы перешёптываемся.

– Георгий Эрнестович, прошу нас простить! Такого больше не повторится! – тут же оправдывается Люся перед преподавателем.

Филимонов у нас настоящий зверь. Не терпит оплошностей на своих лекциях. Даже своих любимчиков готов сослать в деканат из-за малейшего нарушения правил. Но как учитель он очень хорош. По крайней мере, так говорят студенты со старших курсов.

Всю пару я стараюсь не замечать взгляд, сверлящий мою спину, возбуждённое поведение Таньки, под партой, пишущей в общий чат, что-то о Марке, и косые взгляды Лики с Русланой в свою сторону. Оказывается, Коршунов теперь местная знаменитость. Мажор, который перевёлся в МГИМО из престижного американского ВУЗА. Кто-то считает его патриотом, другие просто радуются тому, что список красавчиков института пополнился новичком. А я, вместо того, чтобы записывать материалы лекции, думаю только о том, какие Марк на самом деле преследует цели.

И вот, когда пара заканчивается, я пулей вылетаю в коридор, даже не дожидаясь подруг. И дело не только в сводном, с которым я боюсь столкнуться. Мне нужно увидеть Толю – моего парня, который обещал на короткой перемене встретиться со мной.

С ним мы познакомились во время моей подготовки к ДВИ. Анатолий Титов тогда закончил второй курс, сейчас на третьем. Он учится на факультете международных экономических отношений, который проходит на английском языке. Это самый дорогой курс в МГИМО, по стоимости приличной однушки где-нибудь в Химках. Ещё он завидная партия для многих. А также живёт с родителями в одном коттеджном посёлке со мной. Но даже этот факт не помогает нам видеться чаще. Он весь в учёбе. У Титова даже обед между второй и третьей парой, а у меня между третьей и четвёртой.

Сразу завидев высокого красивого русоволосого парня, направляюсь к нему, оценив его образ: брендовая голубая рубашка, заправленная в тёмно-синие брюки. Ему идёт. Как будто уже руководитель крупной фирмы.

– А вот и похитительница моего сердца! – Толя обнимает и целует меня в щёку. Протягивает стаканчик с манговым смузи. – А это чтобы зарядить твой организм энергией до обеда, солнышко.

– Спасибо! Ты у меня такой заботливый, – нежно улыбаюсь я в ответ, забирая стаканчик.

– Пустяки, Арин. Всё ради твоей улыбки.

Настроение сразу поднимается. Всё-таки у меня идеальный парень. Умный, воспитанный, обходительный, всегда делает приятные вещи. Не то что некоторые!

Какие-то девчонки, пробегающие мимо, бросают в нашу сторону завистливые взгляды и, хихикая, продолжают свой путь по коридору.

– Ты сегодня снова занят?

– Занят. Но ради тебя освобожусь. Прогуляемся вечером по посёлку? У меня для тебя сюрприз.

– Конечно, Толь.

– Тогда до вечера, моя прекрасная леди.

Он нежно проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Аккуратно берёт прядку волос, заправляя мне её за ухо. Хватает за руку, целуя пальцы, и отпускает. Как только Титов разворачивается и идёт в сторону своих друзей, которые его ждут, меня тут же подхватывают под руки подруги и уводят в другую сторону.

– Завидую-ю, – протягивает Танька, вгоняя меня в краску. – Толя у тебя такой крутой! Прям как из романтического фильма!

– Без обид, но он как будто переигрывает. Не доверяй ему слишком сильно, – еле слышно произносит Люся, потупив взгляд в пол.

– Да что ты понимаешь! У тебя даже парня никогда не было, – возмущается Таня. – Аринке свезло, отхватила старшекурсника.

– Тоже хочешь? – смеётся Люся.

– Нет. Я уже нашла свой идеал! – мечтательно говорит Зарницкая, резко останавливаясь и с мольбой глядя на меня. – Сведи меня с Коршуном?

– Что? С кем? – ошарашенно и, кажется, слишком громко спрашиваю я.

– Так все называют Марка. Пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Он же почти твой родственник. Разве не супер будет, если твоя лучшая подруга станет его девушкой, м?

– Если ты не заметила, Тань, мы не испытываем друг к другу симпатии.

– Ничего, вам всё равно придётся общаться. Ну хотя ради меня! Мы же родственные души с тобой!

– Шутишь? Не ты ли хотела ему колесо пробить?

– Это было давно. Я уже всё забыла. Уверена, он не хотел нас обидеть.

Хочется сказать, что определённо точно хотел. Я знаю Коршунова всего второй день, но уверена в этом. Такой уж отвратительный у него характер и огромное желание доставать меня.

– И вообще, как можно злиться на такого красавчика? – продолжает тараторить Танька. – Вы его вообще видели? Аполлон, сошедший с обложки журнала, не меньше!

– Тебе на испанский не пора? – интересуется Люся, по лицу которой видно, что ей уже надоел этот разговор.

– Точно… Надеюсь, Марк тоже выбрал испанский первым языком. Английский-то он хорошо должен знать… Ну всё, я побежала!

И я надеюсь, что углублённый английский ему ни к чему. Учил же он его в Америке в конце концов. Да и Давид ходит на другой язык. На первом курсе мы изучаем по два обязательных языка. Третий язык идёт за дополнительную плату. Я для себя выбрала основным английский, как и Люся. А вторым, конечно, испанский, потому что его грамматика во многом схожа с итальянским, который я знаю на среднем уровне. С третьим языком решила повременить. На втором курсе можно выбрать ещё из пятидесяти четырёх языков. И я пока в раздумьях между китайским и немецким.

В аудитории, в которой проходит английский уже почти все ученики сидят по местам. И даже учительница на месте. Садимся с Ясеневой на первую парту. Раскладываем все принадлежности. Я люблю, когда на столе всё красиво и аккуратно. А ещё всякие симпатичные мелочи. Ноутбук сейчас не понадобится, поэтому достаю красивую кожаную пастельно-розовую тетрадь, с забавными чёрными и белыми нарисованными котиками. Заказывала такие в специализированном шоуруме. У неё даже форзацы цветные, бежевые с белыми цветочками. У меня для каждой тетрадки свои стикеры есть. А ещё безумно милый комплект ручек. Сегодня выбираю жёлтую в белый горошек. У Люси с этим попроще: классическая зелёная тетрадь на кольцах, чёрная гелевая ручка, маркеры. Зато подчерк, которому любой позавидует.

Чувствую прожигающий взгляд сбоку. Оборачиваюсь на соседнюю первую парту и замечаю Лику, сверлящую меня недовольным взглядом. И что на этот раз? Эта яркая блондинка с каре, сощуривает зелёные глаза, недовольно надувает пухлые губки и отворачивается. Оттягивает кофточку, чтобы её декольте стало ещё больше. Прикладывает ко рту ручку со стразами «Сваровски», нервно покусывая её. Смотрит в сторону входа в аудиторию и томно вздыхает. Догадываюсь, кого она ждёт.

И он как по щелчку пальцев появляется. Вальяжной походкой заходит в класс. Удивляюсь, что гадкий тип позволяет себе наглость сесть рядом со мной, на пустующее место. Неужели хочет быть поближе к преподавательнице? Сомневаюсь, что Коршунов до первой сессии дотянет. Хорошо будет, если отчислится и уедет обратно.

Не хочу затевать конфликт на виду у одногруппников, и двигаю свой стул поближе к Люсе.

«Просто нужно пережить эту пару и игнорировать сводного», – думаю я, пока сын Нины небрежно не отодвигает мои учебные принадлежности в сторону.

– Да что ты себе позволяешь? – возмущаюсь я.

– Раздражают все эти детские штучки. Вроде взрослая, Воробушек, а как будто только из детского сада, – надменно отвечает Марк.

– Так отсядь куда-нибудь подальше. Вон, за соседней партой тебе будут рады!

– Уже ревнуешь, А-ри-ша? – противно растягивает Коршунов моё имя.

– Внимание, восьмая группа! – требовательный голос Аллы Леонидовны разносится по помещению. – Записываем тему семинара, а дальше проверка знаний.

Сводный, как я узнаю, после первой проверки, учится очень даже неплохо. Как минимум по английскому. На паре не строит из себя того самого самоуверенного болвана, каким он предстаёт передо мной обычно. И это сбивает с толку. Неужели он нормальный и только со мной такой? Или же, наоборот, при учителях строит себя того, кем не является?

В середине семинара, Анна Леонидовна просит Люсю сходить в библиотеку, за какими-то дополнительными материалами. Как только мы с Марком остаёмся за партой вдвоём, его ладонь вдруг оказывается на моём колене. Вздрагиваю и поворачиваюсь к нему. Коршунов нагло хмыкает в ответ.

– Не смей больше так прикасаться ко мне! – зло шиплю я, скидывая его руку и отодвигая стул ещё дальше.

– Как так? – его чёрные брови взлетают вверх, а на лице крайняя степень недоумения.

Каков наглец! Совсем из ума выжил?

– Не ври, что тебе не нравится, Воробушек.

Марк снова придвигается, кладёт руку мне на колено, почти невесомо ведёт пальцами вверх, по гладкой коже ноги, до края платья-блузы. Оглаживает ногу возле края, но не позволяет себе забраться дальше. Я призываю на помощь всё своё терпение, хватаю его за руку и гневно шепчу:

– Прекрати! Если ты считаешь, что я позволю так с собой обращаться, то…

Но договорить мне, как обычно не дают. Молчанова, услышав наш спор, обращает всё своё внимание на нас двоих:

– Романова и Коршунов, так не терпится получить дисциплинарное взыскание?

Теперь на нас обращены все взгляды одногруппников. Сводный нагло улыбается, а я краснею, виновато опуская голову в тетрадь. Понимая, что адекватного ответа она не дождётся, Алла Леонидовна продолжает урок, напоследок бросив на нас предупреждающий взгляд. Она зарекомендовала себя среди студентов, как лояльный преподаватель.

– Значит, только строишь из себя правильную, Романова. А на самом деле есть в тебе строптивость. Не зря так покраснела и сопротивлялась, м? – наклонившись к моему уху, почти касаясь мочки, шепчет Марк. – Ничего, ты ко мне привыкнешь. И придётся делать всё, что я скажу. Иначе, все узнают позорный секрет твоего папаши.

Застываю, вцепляясь пальцами в стол. Судорожно анализирую сказанное Коршуновым. Должно быть, я ослышалась. Не сдерживаюсь и снова поворачиваюсь к нему. И это моя ошибка. Марк очень близко, и я ощущаю умопомрачительный аромат его духов. Красивое лицо с притягивающими, как магнит губами, скрывающими ухмылку и глубокий взгляд карих глаз, которые должны быть тёплыми, но кажутся ледяными. И внешне я могу храбриться сколько угодно, но сама с собой обязана быть честной и прекрасно ощущаю, как под рёбрами протяжно скребётся страх.

– Что за ересь ты несёшь? – слегка охрипшим голосом переспрашиваю я.

– Так и быть, я расскажу тебе правду, Воробушек. Если ты пообещаешь, выполнять все мои желания, как дома, так и вне его. Откажешься, и ваша семейка опозорится. А ты и носу высунуть не сможешь из дома.

– Я…

– Даю тебе время до завтра подумать. Иначе, про твоего отца узнают все. Поняла меня?

Марк.

С утра перед учёбой сигареты всегда скуриваются быстрее установленной нормы. С досадой делаю последнюю затяжку, кидаю окурок под ноги и вдавливаю кроссовком в асфальт. Любовно провожу ладонью по сиденью своего новёхонького байка. Отец перевёл мне достаточно денег перед поездкой, чтобы хватило и на него, и на тачку. Но я решил, пока погода позволяет, вспомнить прошлое. Тем более, я бросил гонки на мотоциклах год назад ради матери, а значит, точно взбешу её этим.

Подавляю в себе желание закурить ещё одну. И так опаздываю, а в первый день в институте нужно произвести хорошее впечатление. Я всегда и во всём считался лучшим. Не стоит изменять своим принципам.

Задумчиво провожу языком по зубам, засовывая руки в карманы джинсов, пожимая плечами. Пора. Иду в сторону главного входа. М-да. И почему отец Давы так хотел, чтобы сын поступил сюда? Здание МГИМО выглядит как что-то из прошлого века. Если б не мать с её новой семейкой и моя жажда мести, в жизни бы не бросил свой американский универ с красивым кампусом, современными аудиториями и сексуальными черлидершами, которые были от меня без ума. Особенно их капитанша. Блондинки не совсем мой типаж, но её фигурка просто отпад. А какая растяжка!

Успеваю рассказать другу только о том, как чуть не сбил двух тупых кукол, которые, ничего не замечая вокруг, строили мины в камеру. Назарян смеётся, сообщая, что тут таких много и обещает провести экскурс не только по корпусам, но и по девкам.

Зря торопился. Преподаватель сам где-то ошивается, а некоторые студенты уже задумываются испробовать правило пятнадцати минут и сбежать в кафе. Выдавливаю из себя наигранную дружелюбную улыбку, оглядывая новоиспечённых одногруппников. Все они теперь мои соперники в учёбе. Здесь нет варианта «побеждает дружба». Здесь, нужно соревноваться по максимуму и есть одно железное правило: всё или ничего. И каждый студент понимает это.

Они все разные. Сразу же взгляд цепляет каноничную блондинку, уверен, тупую как пробка, с кашей вместо мозгов, которая, виляя попкой в коротенькой юбке, подбегает ко мне. Ножки у неё ничего. Да и грудь тоже сочная. Есть пару верзил, скорее всего, спортсмены. Остальные либо детки богатых родителей, которые не так выделяются, или же те, кто хотят быть похожи на них, обвешиваясь брендами. Замечаю какую-то пухлую зубрилу на первой парте, выглядящую совсем неприметно. Насчитываю подобных серых мышек аж три.

Такие шаблонные ребята есть в каждом универе, их не избежать. Тихони хуже всего. Никогда не знаешь, что в их голове.

И вот, мой взгляд падает на неё, и на короткий миг я застываю в удивлении. Какого фига сводная тут забыла?! Это шутка какая-то или насмешка судьбы? Тем не менее, в судьбу я не верю.

Блондинка в короткой юбке протягивает руку и щебечет что-то о том, как рада со мной познакомиться, вызывая смех Давы. Но сейчас не до неё. Всё внимание занимает Романова. А после её фразы, что именно их с подругой я чуть не сбил и слова «придурок» в свой адрес, терпеть я больше не в силах. О, Воробушек, ты поплатишься за это. Глупая, ещё не знаешь того, что вчера узнал отец Давы для моего папы. Я и так зол из-за этого. А ты здесь и станешь отличным объектом для начала моей мести. Ведь Романов души не чает в своей дочке. Если будет несчастна она, то будет страдать и он.

Подруга сводной изъявляет желание со мной познакомиться. Она ничего. Симпатичная. Не будь я так занят, обязательно бы провёл с ней ночку-две. Обхожу чрезмерно активную блондинку и иду к Арине, пугая ту один лишь своим появлением. Девчонка чуть ли не дрожит.

Она мне не нравится. Эта мелкая воплощение всего, что меня бесит. Выглядит такой невинной. Слишком худая, даже грудь небольшая. Правда, ножки хороши в этой короткой блузочке. Сводная слишком вежливая, слишком весёлая. Её улыбка слишком широкая, а большие голубые глаза слишком наивные. Её желание подружиться с моей мамой слишком навязчивое, как показалось в кабинете вчера. Всё в ней с этим бесячим «слишком».

Заявляю при всей группе, кем мы друг другу приходимся. Теперь Романовой не избежать повышенного внимания от девок, которые положат на меня глаз.

Преподаватель как раз приходит на двенадцатой минуте семинара, извиняясь за опоздание и требуя сесть на места, чем спасает Воробушка от меня. План свалить многих учеников угасает на глазах.

Спокойно прохожу за лучшим другом на заднюю парту. Внимательно слушаю урок. Ничего интересного не происходит, кроме замечания препода в адрес сводной и её подруг. Радует, что в России нет той системы, как в Америке, когда новенький должен выйти при всём классе и рассказать о себе. Учитель просто отметил меня, не одарив каким-либо вниманием.

Я легко смог поступить сюда. И дело не во взятках и связях. Хотя и так можно было, у отца связей тут до сих пор много. Ректор с большим удовольствием принял меня по видеособеседованию, чтобы хвастаться перед коллегами, что в их институт сбежал после недели учёбы студент престижного американского вуза. Да и успеваемость у меня на высоте.

Как только пара заканчивается, сводная выбегает со своими подругами первая. Нас же с Давидом задерживает та самая блондинка, что подошла знакомиться первой и её подруга. Не запоминаю их имён. Это ни к чему. Блондинка, целенаправленно слишком активно сосёт «Чупа-чупс», вряд ли сосредоточившись на распознавании количества вкусов в леденце. Скорее, она считает себя сверх сексуальной, перекатывая леденец от одной щеки к другой. Позади них собирается ещё около десяти девушек, желающих поприветствовать новенького. Резко и грубо отвечаю, что у нас дела, и тороплю Даву выйти в коридор. Сейчас не до них. Может быть, позже.

– Арина действительно дочь любовника твоей мамы? – спрашивает друг, запуская руку в свои волосы и взъерошивая короткие кудри.

– Всё так.

– Может… Не будешь вплетать её в свою игру?

– С чего такая забота? – с подозрением выгибаю бровь.

– Нет, просто…

– Положил глаз на мою сводную? – властно прерываю друга. – Даже не думай. Она моя игрушка. И никто не смеет покушаться на моё. Ты ведь помнишь, что бывает с теми, кто ослушивается этого правила, м?

– Я не совсем то имел в виду, Коршун, – отшучивается Давид. – Не знаю, как в вашей Америке, но у нас в универе девки делятся на четыре категории, – продолжает он с деловым видом. – Четвёрки – обычные серые мыши из провинций, годами сидевшие за учебниками и побеждающие на олимпиадах, чтобы поступить на бюджет. Ютятся в обшарпанной общаге, выживают на стипендию, питаются столовскими слипшимися макаронами или уценкой из «Пятёрочки» и мечтают о высоких чувствах. На таких клюют только пацаны их уровня, или те, кому уж совсем экзотики захотелось.

Знаем и таких. В нашем универе они тоже были. Ничего интересного. Слишком заняты учёбой и мечтами о светлом будущем, чтобы уделить время внешнему виду и личной жизни.

– Тройки – те же мыши из провинций, которые голодными глазами смотрят на «Гуччи» своих одногруппниц и мечтают запрыгнуть на мало-мальски обеспеченный член, – воодушевлённо продолжает вещать Дава.

Тоже не мой уровень. Такие за сумочку могут сделать неплохой минет и не более.

– Двойки – притворяются теми, кем не являются. Или просто не дотягивают. Все родительские деньги спускают на съём квартирки поприличнее и шмоток подороже. Ездят на метро, но врут, что с водителем. Рассказывают небылицы про многомиллионные компании своих папочек. Но тут есть немало приличных вариантов на одну-две ночки. За пропуск на закрытую пати готовы на всё, лишь бы вписаться. А некоторые даже хорошо адаптируются ради бабла и учатся быть, как говорится, на уровне. Но это не наш с тобой вариант, братан.

Киваю, соглашаясь. От жизни нужно брать только лучшее. Остальное пусть забирают лузеры.

– Нашему статусу подойдут только единички. Элита среди тёлок, – лицо лучшего друга озаряется хитрой улыбкой. – Те самые дочки пап с многомиллионным состоянием, водителем и дорогими шмотками. И Арина яркий пример единички. Ещё и такая вся правильная. Давно бы к ней подкатил, если б не один минус – её парень. Пафосный депутатский сынок, отличник, любимчик ректора и многих девок.

– У Романовой есть парень?

– Чему ты удивляешь, братан? Она же красотка.

Недоумеваю от того, что эта притворяющаяся паинькой девчонка уже давно кого-то охомутала. Небось и ножки свои перед ним давно раздвинула. Как я так ошибся. Вела ведь себя как типичная девственница.

– Да вот же он, – кривится от отвращения Назарян, махнув рукой в сторону сводной, которая чуть ли не светится, вешаясь на какого-то прилизанного парнишку. – Считается тут красавчиком. Просто взгляни на него.

– Я не ценитель мужской красоты, – спокойно отвечаю я. – Раз тебе так нравится, дрочи в одиночестве и без подробностей, лады?

Не нравится он мне с первого взгляда. И не потому, что он парень Романовой. Я б с таким не дружил. Слащаво-наигранный, как сладкая вата, от которой потом ломит зубы. Смазливый до чёртиков, губы пухлые как у девчонки и весь такой лощёный и ухоженный. Одна идеально выглаженная рубашка чего стоит. Он высокий, почти как я. Видно, что относится к местной элите, потому что держит себя самоуверенно и величаво. Из того типа парней, у которых волосок к волоску и в будущем даже пробор. Из тех, кто подаёт себя как граф, и на любое нецензурное слово морщится и выдаёт что-то по типу: «Ох, друг, прекрати так грязно ругаться, это же некультурно», во время ужина рассуждая о мировых фондовых рынках. Интересно, как много дурочек представляют себе его светлый лик одинокими ночами? Не знаю и знать не хочу. И Арина ему улыбается нежно. Не имеет на это права, учитывая, что её отец замыслил за счёт моей матери!

Её парень совсем не тот, кто сможет противостоять мне, когда самые отчаянные правила вступят в игру, в конце которой он останется ни с чем и станет никем. Если, конечно, осмелится не отступить и встать на моём пути.

Что-то жгучее и тёмное, не поддающее описанию, заполняет меня с головы до ног. Этот парень покушается на мою собственность. Стоит слишком близко и смотрит на неё так откровенно. Касается кончиками пальцев её щеки! Сталкивается со мной глазами, и в них какое-то странное понимание. А на лице гадливая, заносчивая улыбочка. Хочется плюнуть ему в рожу здесь и сейчас. Чувство злости разгоняет кровь по венам, дурманит разум и не позволяет мыслить ясно. Очистить голову от этой смеси злости и негодования кажется непосильной задачей. Но я справлюсь. Принимаю равнодушный вид и отправляюсь на пару по английскому.

Задерживаюсь в коридоре из-за очередной стайки девчонок, которым здесь и сейчас приспичило со мной познакомиться. Дава бы сказал, что они тройки. Одна рыженькая, пухлогубая, с пышными кудрями. Визуально кажется ангелочком, но ведёт себя противоположно первому впечатлению. Тут же пытается дотронуться и мне приходится отстранить её ручку с яркими фиолетовыми ноготками. Вторая строит из себя скромницу, но больше мне по вкусу. Брюнетка, в которой слабо читаются азиатские корни. Обе щебечут что-то про некую вечеринку. Обещаю подумать и удаляюсь, не оставив своего номера, который они просят.

Поспеваю до начала пары и, заметив рядом со сводной свободное место, тут же сажусь к ней. Как же раздражает! У Романовой даже тетрадки и ручки, как из детского сада. Она несёт какую-то чушь про соседнюю парту и блондинку. Ха! Ревнует? Бесится из-за одного моего предположения. Небольшая перепалка и выдаю свой главный козырь – я знаю про её отца то, чего не знает она. Даю Арине один день на раздумья. Уже понимаю, что она согласится на мои условия, чтобы узнать грязную тайну. Сводная боготворит папашу, не понимая, какая та мерзкая сволочь! Дочь Аркадия лишь первое начальное звено в моей мести.

И если она не согласится делать, что скажу, сильно пожалеет о своём выборе.

Арина.

В институтском ресторане шумно.

Во время обеденного перерыва, множество столов тут занято. Даже несмотря на то, что «Монте кристо» самый дорогой ресторан в МГИМО. Это и правда подобие ресторана, а не типичная столовая. Здесь стильно, много отдельных зон, отделанных зеленью и светлым деревом. И всё же, подача еды, как бы дорого не стоило блюдо, отличается от настоящего ресторана. Но еда тут и правда более-менее сносная.

Часть студентов сидят группами, ковыряются в своих тарелках, переговариваются между собой или молча пережёвывают еду, уставившись в планшеты и ноутбуки. Часть толпится у линии раздачи, как и мы с подругами.

– В «Городе» котлета с гречкой мне обошлись бы в сто тридцать рублей, плюс суп гороховый за девяносто. А с утра отличный омлет за пятьдесят! Вкусно и дёшево. И мне очень нравятся красные стулья и красные светильники над высокими столиками у окна. А тут за стоимость одного блюда можно неделю питаться! – сетует Люся на то, что мы затащили её в менее бюджетное заведение.

– Ну-ну, ещё в «Трёшку» нас позови, – с сарказмом выдаёт Таня. – Мы же угощаем. Расслабься и наслаждайся.

В МГИМО много мест, где можно перекусить или полноценно пообедать. Есть кафе «Буфет», излюбленное место многих студентов, где почти никогда нет места, потому что это маленькая кофейня.

Кафе «Город», который очень по духу Люсе и многим стипендиатам. Там дешёвое меню, цены и блюда как в типичной столовой, по типу отбивной с макаронами.

Есть столовая «МП», в новом корпусе. Идти туда слишком долго, если ты не на юридическом. Но очень вкусные смузи и лимонады, ради которых можно потратить своё «окно». Люся обожает там овощной суп, просто потому, что тот стоит около пятидесяти рублей. Она, иногда, даже слишком экономная.

А ещё есть «Трёшка». Самая большая столовая, где третий этаж выделен только для преподавателей, второй – та же самая столовая для студентов, а первый – фастфуд. Есть и простенькие бургеры, и пицца, и воки, и суши, и разнообразные блинчики.

Есть «Коста». Кофейня, отдалённо напоминающая «Шоколадницу». Почему-то излюбленное многими преподавателями и студентами, кто хочет перекусить салатом или тостом по-быстрому.

Также, несколько крошечных островков на разных этажах с кофе, чаем и всякими снеками.

И, конечно, «Монте кристо», там, где обычно питаемся мы с Таней.

Меня не смущает шум в помещении. Не смущают даже взгляды и повышенное внимание к своей персоне: когда в институте появляется новенький, называющий при всех себя твоим братом – к подобному стоит привыкнуть. Смущает только разговор, ведущийся между подругами:

– Спасибо, мне ничего не нужно, – отнекивается Люся.

– А я говорю: попробуй пасту с сёмгой. И хватит уже стесняться! – настаивает Таня.

– Почти восемьсот рублей за какие-то макароны? Нет, увольте. И не настаивай, пожалуйста, так я чувствую себя ещё хуже… Давайте, просто встретимся после обеда? Мне здесь некомфортно.

– Я ж как лучше хочу!

– Ах! Сегодня что, день благотворительности? – возникшая за нами в очереди Анжелика пищит своим противным тонким голоском. – Ой, точно! Романова и Ясенева кидают подачки своей нищей подружке. Как благородно!

Руслана тут же мерзко хихикает, соглашаясь с Ликой. Неужели этим двоим больше заняться нечем? Люся уже порывается сбежать, но я крепко хватаю её за локоть.

– Не уходи. Останься, даже если им назло, – шепчу одногруппнице на ухо и добавляю уже громче, чтобы слышали все: – Никто не имеет права указывать где, и кому обедать.

– Именно, – поддерживает Танька, гордо задирая подбородок и хватая Люсю под второй локоть. – А если каким-то смазливым выдрам что-то не нравится, то дверь там!

– Я сейчас же позвоню мамочке, чтобы она с водителем прислала нам морепродуктов! Больше никогда не приду сюда, вдруг заражусь бедностью? – оскорблённо надув губы, сообщает Олейник.

Она и Скавронская одновременно разворачиваются и, громко обсуждая, что-то по типу: «челядь совсем офигела, места своего не знает», несутся к выходу. Может ли этот долгий день стать ещё хуже?

Подруги забирают свой заказ и идут занимать столик. А я ещё несколько минут дожидаюсь цезарь с курицей. Когда подхожу к девочкам, замечаю, как Зарницкая что-то увлечённо показывает в своём телефоне Ясеневой. Из глаз Тани чуть ли не сердечки вылетают, так любовно она смотрит в экран.

– И что там такого интересного? – спрашиваю, садясь за стол.

– Самоубийцы на мотоциклах, – успокоившаяся Люся откусывает большой кусок чизбургера и, пережёвывая, добавляет: – Хорошо нам знакомые.

– Не самоубийцы, а красавчики, – вступает в диалог Таня, заканчивая просмотр видео и убирая телефон. – И не просто знакомые, а сам Коршун! Дава загрузил на свой канал вчерашние гонки, где участвовал Марк. Я тебе скинула, посмотри. Там тако-о-ое! Просто восторг!

Не заинтересованно пожимаю плечами. Что я, сводного, что ли, не видела? Лучше бы не видела. Желательно вообще никогда!

Погружаюсь в свои мысли, опустив взгляд в тарелку и ковыряясь в ней вилкой. Думаю о том, что говорил Марк на паре. Нет же, глупости какие! Это просто его шуточки или желание выбить меня из колеи. Что он может знать о папе, чего не знаю я? Вздор, да и только. Мой отец справедливый и честный. Никогда не обманывал партнёров, всегда помогает сотрудникам в тяжёлой ситуации. Благотворительностью занимается не для вида, отправляя деньги в фонды, а физически курирует несколько детских домов. Так что пусть выдумывает, что хочет. Не поверю!

Поднимаю глаза и тут же натыкаюсь на объект своих дум. Опять он! Марк расслабленной походкой идёт по помещению. Большой палец правой руки зацеплен за карман модных джинсов. Пальцы левой руки крутят дорогой телефон последней модели. На губах, как и всегда, лёгкая ухмылка. Она как часть него, приклеилась и не стереть. Сын Нины замечает моё любопытство, свысока осматривает студентов, окидывает меня ленивым взглядом и идёт к нашему столику. Нет, умоляю, только не сюда! Потому что я в панике! Как будто сводный застаёт меня за чем-то непристойным. Будто я правда подглядывала за ним, пока он делал что-то из того, из-за чего моё сердце начало отбивать чечётку.

Мысленно приказываю взять себя в руки и с достоинством выдержать его тяжёлый взгляд. Пытаюсь снова держать лицо и выглядеть беззаботно. Не получается. И Марк прекрасно это видит. Какое же гадство!

– Привет, сестрёнка. Какая приятная встреча.

Наглец хватает стул у соседнего стола, разворачивает его задом наперёд и вальяжно садится, складывая руки на спинке. Наклоняется ко мне, обхватывая губами трубочку от моего лимонада, делая медленный глоток.

Завороженно слежу за этим жестом. И хочется стукнуть себя по лбу. Что за дурында бестолковая? Зачем смотрю на него? Заметив мой взгляд, Коршунов испускает самодовольный смешок.

– Если эта встреча и приятная, то явно не для всех, – морщусь я, брезгливо отодвигая от себя бокал с уже испорченным лимонадом, чем вызываю очередную ухмылку сводного.

– Не рада мне, Воробушек? – иронично приподнимая правую бровь, интересуется Марк, проводя пальцами по густым тёмным волосам.

Каждая встреча с ним, каждый разговор, вызывает напряжение. Заставляет волоски на теле встать дыбом, а кровь в венах вскипеть. И я не знаю причины этому. Никогда не испытывала ненависти к людям, но, кажется, сводный станет моим первым.

– А должна быть? Укрась это место своим отсутствием, пожалуйста.

– Арина так шутит, – Танька придвигается поближе к Марку так, что их плечи почти соприкасаются, и, наклонившись, заглядывает в глаза, мило улыбаясь. – Да, Ариш?

– Угу, – недовольно бурчу я.

– Заметил. Романова у нас сама доброта, – кажется, что Коршунов искренне улыбается Зарницкой.

Вау, он умеет улыбаться? Кто б сказал, ни поверила бы!

– Я Таня, а это Люся, – представляется подруга, заставляя Ясеневу смущаться. Люська у нас с мужским полом общаться совсем не умеет. – Так рада, что ты перевёлся к нам! И как тебе в МГИМО? Наверное, все достали вниманием, а? Ты у нас теперь звезда! – продолжает весело щебетать девушка. – Если хочешь, я проведу тебе тут экскурсию?

Коршунов не отвечает. Смотрит на часы в телефоне, снова бросает на меня надменный взгляд и выдаёт:

– У тебя остаётся всё меньше времени, Романова. И я сейчас не про пару, которая скоро начнётся.

После этих слов Марк встаёт со стула, разворачивается и покидает нашу компанию.

– Вот же душевнобольной! – не выдерживаю я, стукая ладонью о стол.

– О чём он вообще? – ошарашенно спрашивает Таня. Люся лишь с осуждением качает головой, провожая фигуру сводного.

– Ничего важного. Просто достаёт меня от скуки. Не обращай внимания, – вру подругам. Терпеть не могу обманывать, но правду им знать не стоит. – Лучше поспешим в аудиторию?

Девчонки, спасибо им за это, не достают расспросами, пока мы спешим на пару. Лекция оказывается скучной, как и последующая.

Я не люблю тратить много времени на размышления о малознакомых людях. Это мне не свойственно, потому что до последних дней, единственными людьми, о которых я много думала, были отец, мама и Толя. Обычно, если возникает какая-то выбивающая из колеи ситуация, я решаю: могу я что-то с этим сделать или нет. Если да, то делаю. Если же нет, то отпускаю и спокойно живу дальше. Не размышляю неделями о том, что было бы, поступи или скажи я иначе. Просто потому, что это ничего не изменит. Поступила, сказала, сделала – прошедшее время. Как говорится: чего не воротить, про то лучше забыть.

Но сейчас, сидя на последней паре и бездумно выводя на листе тетради какие-то кривые цветочки и веточки, я негодую оттого, что уже битый час думаю о сводном и его словах. Думаю, о том, вёл бы он себя так со мной, будь я более смелой дать ему отпор. Будь я как Таня. Оскорби он её, подруга бы нашла, что сказать в ответ так, что Марк и подойти к ней больше бы не рискнул. Но я не она. Я слишком мягкая. Часто теряюсь, если происходит выбивающая из равновесия ситуация. Во многом предпочитаю стерпеть и смолчать.

«Придётся делать всё, что я скажу. Иначе, все узнают позорный секрет твоего папаши».

Буравлю задумчивым взглядом лист бумаги со своими каракулями, пропуская мимо ушей всё, о чём усердно распинается преподаватель. Хмурюсь, вырываю лист из тетради и сжимаю бумагу в кулаке.

И это всё, что я могу. Отыграться на невинном листке. Конечно, я могла бы рассказать всё папе, но не привыкла жаловаться. И портить их отношения с Ниной из-за поведения её полоумного сынка, не хочу.

Как только нас отпускают с пары, прошу девчонок уйти побыстрее, чтобы не сталкиваться с Коршуновым снова. Дома проще. Если он решит заявиться, то там отец и его мать. Должны же быть у Марка какие-то рамки приличия и совесть, в конце концов.

На улице всё так же светит и пригревает солнышко. Светит так ярко, что приходится зажмуриться. На парковке полно студентов, которые радуются, что учёба закончилась и можно отправиться домой. Танькин водитель ещё не приехал. Люся собирается прогуляться до метро, пока хорошая погода. Сама подруга из Казани, но в Москве у неё живёт двоюродная тётка, которая согласилась приютить племянницу на время учёбы, чтобы той не пришлось жить в общежитии.

Мы уже прощаемся около моего «Лексуса», когда за спиной слышатся восторженные охи девчонок из параллельной группы и рёв мотоциклетного мотора. Марк останавливается возле нас, глушит байк и поднимает тёмное стекло на шлеме. Какой же он понторез! Кроме шлема и перчаток, никакой экипировки. Убьётся же! Как бы то ни было, это не моя проблема.

– Ты едешь со мной, Воробушек. Сейчас, – в повелительном тоне обращается ко мне сводный.

Создаётся впечатление, что Коршунов испытывает меня на прочность. А точнее, мои нервы.

– Спасибо, но у меня есть своя машина и я предпочитаю добираться домой безопасным способом.

– Какая же скучная у меня сестрёнка, – цокает языком Марк. – А ты? Такая же скучная? – обращается он к Тане. Подруга тут же отрицательно мотает головой, лучезарно улыбаясь ему. – Тогда запрыгивай, прокатимся.

Решительность, с которой Зарницкая в своей короткой юбке садится позади сводного, пугает. Она надевает второй шлем, обхватывает его талию руками, прижимается грудью к широкой спине, и прикрывает глаза. Несколько секунд замершего дыхания и мотоцикл под Коршуновым оглушающе ревёт, чтобы всего через долю секунды сорваться с места, оставляя после себя чёрные полосы на асфальте, дым и запах жжёной резины.

Мне остаётся только смотреть им вслед, гадая, что на этот раз задумал Марк.

Арина.

Досушиваю волосы феном и выбираю, что одеть. Кручусь перед зеркалом, осматривая свой образ. Светлые джинсы с высокой талией, кремовый свитер с высоким горлом, заправленный в них. Пояс в цвет свитера. Защёлкиваю в ушах маленькие гвоздики в форме цветочков с розовыми камнями. Снова кручусь. Вроде бы хорошо. Долгожданная встреча с Толей заставляет немного нервничать в предвкушении.

Жуткий стук под потолком вынуждает вздрогнуть. Чуть не роняю флакон своих любимых духов. Сверху опять что-то падает, и желание проклясть этот день становится всё сильнее.

Рабочие по приказу Нины весь день обустраивают комнату Марку. Даже полы меняли с утра, потому что он захотел тёмные! Господин возжелал жить именно на третьем этаже и из двух гостевых выбрал именно ту, что над моей спальней. Да, она большая, а вторая в разы меньше. Но он и так дома не появляется! К чему сводному лишние метры?

От размышлений меня отвлекает звонок телефона. Танька. Наконец-то!

– Ты в порядке? – вопрошаю взволнованно.

– Нет… Совсем нет… – шепчет подруга.

– Он обидел тебя? Оскорбил? Распустил руки?!

– Дурында! Марк же не маньяк какой-то, – тут бы я поспорила. А Таня вдохновлённо продолжает: – Я не в порядке, потому что счастлива! – хихикает Зарницкая. – Он такой… Такой классный, ты не представляешь! И если б распустил руки, я была бы не прочь. Но мы просто прокатились в сторону центра, взяли по кофе и поболтали. Потом он уехал, а я осталась ждать водителя.

– Этот гад бросил тебя одну?

– Не бросил, а уехал по делам.

– Ага, знаю я его дела. Изводить людей и портить им жизнь.

– Ты слишком предвзята, Арин, – укоризненно цокает языком одногруппница. – Тебе стоит узнать Коршуна получше, потому что ты единственная, кому он не нравится. А вы скоро станете семьёй. Даже Марк расспрашивал о тебе. Уверена, он хочет поладить!

– Расспрашивал? – сощуриваюсь я с подозрением. – И что ему было нужно?

– Ничего особенного. Просто поинтересовался про вашу семью, про отца, тебя, маму. Про Толика спрашивал.

– Только не говори, что ты ему всё выложила.

– Рассказала. А что такого? Коршун хотел узнать семью, в которую входит его мать получше. Волнуется. Ты-то дружелюбия не проявляешь, – снова осуждающий тон. – А могла бы! Я тебя, подруга, не понимаю. Ты со всеми добрая, кроме Марка.

– Потому что ты не знаешь его! Твой обожаемый Марк – самовлюблённый хам с самым отвратительным характером на свете!

– Ты тоже не знаешь его, – подруга на мгновение замолкает, как будто задумавшись, а когда снова начинает говорить, в её голосе так и читаются хитрые смешинки: – Может, ты ревнуешь?

От её заявления меня бросает в жар, а потом прошибает холодный пот.

– Кого? Его? С ума сошла?

– Нет же, меня, конечно, – смеётся Танька. – Торжественно обещаю, что когда мы начнём встречаться, я не забуду про тебя, моя родственная душа!

– Просто будь с ним осторожнее, – сдаюсь я. Если Зарницкая что-то вбила себе в голову, переубеждать бессмысленно. – Обещаешь?

– Ладно-ладно! Тогда до завтра?

– До завтра.

Отключаю вызов. Подруга тут же присылает мне смайлик с сердечком. Захожу в диалог с ней в мессенджере и натыкаюсь взглядом на видео, присланное в обед. Палец зависает прямо над ним, и я несколько секунд не решаюсь нажать на кнопку воспроизведения. И всё-таки нажимаю. Врага нужно знать в лицо.

Видео загружается не сразу, пару раз подтормаживая. Оно длится целых десять минут, и все эти десять минут на ускорении, кто-то сзади, скорее всего, тоже на мотоцикле, снимает, как Коршунов на бешеной скорости соревнуется с каким-то парнем. Лавируют между машин на МКАДе, игнорируя все мыслимые и не мыслимые правила дорожного движения. В точку финиша, где уже собрана толпа парней и полуголых вульгарных девиц, сводный приезжает первым.

Ну хоть тут в экипировке. Это всё, конечно, зрелищно, но такая дурь! Одно неверное движение и можно соскребать мозги с асфальта. Теперь становится ясно, почему он вчера не явился ночевать, когда Нина так ждала его.

Выключаю видео, убираю телефон в карман джинсов и выхожу из спальни. Время спуститься на ужин. В столовой настоящая суета. Нина расставляет тарелки на столе. Насчитываю приборы на четыре персоны.

– Ариночка, хорошо, что ты спустилась! Принесёшь с кухни лимонад? А то домработница вышла за свежим багетом, а я совсем закрутилась.

– Твой сын придёт на ужин?

– Да.

Видно, как она нервничает. Я бы тоже на её месте нервничала. Никогда не знаешь, какой финт сводный может выкинуть.

Прохожу на кухню, достаю из холодильника красивый хрустальный кувшин, в котором плавают дольки лимонов. Несу его обратно. Замираю, в проходе, когда вижу, что Марк уже тут как тут. Восседает во главе стола с надменным видом. Смотрит на меня исподлобья, протягивая свой бокал.

– Романова, я дал тебе время до завтра, но ты уже решилась мне прислуживать? Похвально, – хмыкает Коршунов. – Чего застыла? Лимонад налить не собираешься?

Да он издевается! В голове тут же рисуется картинка, как я подхожу к нему, поднимаю кувшин над головой и выливаю лимонад прямо сводному на голову. Как по лицу Марка стекает жидкость и кусочки лимона. Непроизвольно на губах появляется мстительная улыбка. Вот бы я была такой смелой, чтобы сделать это на самом деле! Но нет. Я просто молчу, а положение спасают отец и Нина, зашедшие в столовую.

– Сынок, знакомься, это Аркадий, – представляет женщина папу.

– Рад с тобой, наконец-то познакомиться, – любезничает с ним отец.

Не уверена, что отец на самом деле рад, если Нина честно рассказала ему, каков её сыночек. И всё равно папа хочет найти с Марком общий язык. Всё-таки они с его матерью уже дату свадьбы обсуждают, а значит, Коршунов в его жизни навсегда. Это я могу сбежать к маме после института. Но сводному гостеприимство отца нужно как пятая спица в колеснице. Он даже не пытается проявить дружелюбие в ответ, только молча протягивает руку для приветственного рукопожатия.

Папа садится во главе стола, с другой стороны. Сажусь и я, а Нина начинает хлопотать возле нас, наливая лимонад.

– И как тебе в Москве, Марк? Твоя мама весь день старалась, обустроила спальню, – вкрадчиво пытается завести беседу отец.

– Прекрасно, – как-то слишком наигранно радуется сводный. – А то у Давы скучно и неуютно. Ни вздрочнуть, ни девку привести.

Поперхнувшись лимонадом от его слов, я закашливаюсь и стукаю себя по груди кулаком. Лицо Нины краснеет, и она закрывает его руками. Только отец остаётся невозмутим. Марк же как ни в чём не бывало, с удовольствием делает жадный глоток напитка, картинно причмокнув губами.

– Не паясничай! Где твои манеры? – придя в себя, отчитывает сына старшая Коршунова.

– А то что? Снова отберёшь у меня кредитку или запрёшь в комнате, как в былые времена? Банально. Придумай что-то поинтереснее, мам. Еды у нас не предвидится? – недовольно спрашивает сводный, морщась.

– Домработница сейчас принесёт. Хочешь что-то определённое? – снова пытается сгладить атмосферу папа. Первый раз вижу его настолько терпеливым.

– Ну-с, клубничку со сливками? – тут же откликается Марк, расплываясь в ослепительной улыбке. – И побольше сексапильных девчонок, – с насмешкой глядит на меня. – Можно и торт со стриптизёршей внутри.

– Прекрати ёрничать сейчас же! – не выдерживает Нина. – Мы можем провести ужин спокойно?

– С юмором в этой семье туго, понимаю, – кивает Коршунов, принимая невинный вид. – Окей. Я постараюсь.

И это его «я постараюсь» звучит как будто угроза. Интуиция подсказывает мне, что представление только начинается.

Домработница наконец-то появляется в поле зрения и ставит две салатницы. Одну с нарезанными огурцами и помидорами, со сметаной и зелёным луком, вторую – с чем-то похожим на винегрет. Затем спешит разложить по тарелкам ужин. Сразу заметно, что готовила Нина сама.

– Всем приятного аппетита! – миндальничает Коршунова, хлопнув в ладони.

Разрезаю один из биточков на тарелке, подмечая, что внутри сыр. Выглядело бы аппетитно, если бы не почерневшие корочки с одной стороны. А пюре вполне неплохое, не будь таким пересоленным. Зато спаржа выглядит хорошо. Её и накалываю на вилку.

– Спасибо, всё очень вкусно, – вежливо улыбаюсь я.

– Сестрёнка совсем не умеет врать. Что за дрянь, как из дешёвой столовки на трассе, готовит обслуга в этом доме? – с отвращением произносит Марк, брезгливо отодвигая от себя тарелку к краю стола.

– Это я приготовила… – огорчённо отвечает мать сыну. – Ты же любил биточки у бабушки в детстве, сынок.

– Сама, значит? – ярость плещется на дне карих глаз. Сводный действительно в бешенстве, и причина его такого поведения явно не в подгоревшей еде. – Ты никогда не готовила! Никогда за все мои девятнадцать лет. А теперь стала прислугой для чужого мужика и ребёнка?

Пугаюсь не на шутку. Перевожу взгляд на папу. Когда его лицо приобретает стальное выражение, а на челюстях заходятся желваки, я вжимаюсь в стул, мысленно готовясь к худшему. Отец открывает рот, чтобы что-то сказать, но Марк опережает его, небрежным движением ладони скидывая тарелку с края стола. Она рассыпается на осколки, а еда разлетается в разные стороны, пачкая ковёр.

– Что ты творишь, мальчишка? – вспыхивает папа, ударяя кулаком по столу. – Я не позволю так вести себя в моём доме! Сейчас же извинись перед матерью!

– Твой дом? Очень спорное заявление, – лицо Коршунова скривляется гримасой враждебной надменности. Нина ахает, а я совсем перестаю понимать, что происходит. – И не смей указывать мне, Ар-ка-дий. Ты для меня никто.

– Марк, давай поговорим наедине? – просит Нина.

– Нет, у меня дела. Хватит на сегодня и этого ужина, – отодвигая стул и поднимаясь на ноги, отрезает сводный. – А ты давай, мам, продолжай быть хорошей женой и мачехой. Приберись тут.

Сказав это, он резко разворачивается и вылетает из гостиной. Слышу, как громко хлопает входная дверь.

– Простите, я пойду… – тараторю я, поднимаясь из-за стола.

Сбегаю в сторону лестницы, потому что не знаю, как себя вести в подобной ситуации. Слышу всхлип Нины, и её тихие слова:

– Ты прости его, Аркаш. Он просто ребёнок. Недолюбленный ребёнок, – останавливаюсь на третьей ступеньке. Подслушивать старших некрасиво, но я зачем-то остаюсь. – В этом есть и моя вина. Я постараюсь всё исправить.

– Думаешь, он знает? – спрашивает папа.

– Нет! Быть такого не может. Марк не знает ни про отца, ни про наши с тобой дела. Если он узнает…

Не могу дослушать дальше, потому что домработница спешит по коридору и мне приходится на цыпочках подняться на второй этаж и спрятаться за стенкой. Когда она уходит на достаточное расстояние, чтобы я осталась незамеченной, юркаю в свою спальню и тихо прикрываю дверь.

Сердце стучит бешено. Прикладываю руку к груди и пытаюсь отдышаться.

О чём, чёрт их дери, они говорили? И правда ли Марк настолько сумасшедший, чтобы заявлять напрямую отцу, что он теперь главный в доме? Или же сводный знает то, о чём не осведомлена только я?

Марк.

Ужин начинается недурно. Смущаю сводную, заставляю маму краснеть от стыда, а недоотчима-Аркашу беситься. Пока не приносят воняющую гарью еду. Как только узнаю, что готовила сама мать, зудящее чувство внутри достигает своего апогея.

Лицемерка! Папа во всём был прав! Женщина, которая всегда призирала домохозяек, считая их несостоявшимися в жизни. Женщина, которая нанимала личных поваров. Женщина, которая сделала бы всё, чтобы уволили повара из ресторана, принеси ей пюре с комочками. Вот кто такая Коршунова Нина. Мать, которая родному сыну даже бутерброда не сделала. А теперь, ради какой-то чужой семейки Романовых, она стоит у плиты и кашеварит. От этого чокнуться можно. И я не выдерживаю.

Сваливаю из удушающего своей лживой атмосферой дома. Ухожу на улицу. Мне нужно перекурить, успокоить себя никотином, отвлечься. Потому что желание крушить и ломать не проходит.

Во дворе стоит моя новёхонькая «Ламборгини Авентадор» в тёмно-сером матовом цвете кузова. У тачки чёрно-красный салон. Этот спортивный суперкар я забрал сегодня из салона. А байк должны подогнать завтра. До ужина сегодняшняя покупка меня радовала. Теперь нет.

До ужина меня даже радовала глупая блондинка, подруга Романовой, которая как на духу выложила нужную информацию про новую семейку мамы. Всего одна улыбка, стаканчик кофе и намёк, что я проведу её на закрытую пати, и безмозглая девчонка выдала мне кучу секретов. Не удосужился запомнить её имя, но номерок записал как «Блонди длинные ноги».

Иду по улице посёлка совсем бездумно, сворачивая на какую-то аллею. Уже достаю сигарету из пачки и подношу к губам, как вижу сводную. Арина спешит куда-то по соседней дорожке, ничего не замечая вокруг. Мир замирает. Будто кто-то, управляющий мирозданием, решил сделать этот момент ещё более пафосным и врубил слоу-мо. Медленно плывущие по тёмному чистому небу звёзды зависают в одном положении, ветки деревьев, качающиеся на лёгком ветру, застывают, а звуки приглушаются. Всё сужается до одной движущейся точки – Романовой.

Это всё, конечно же, бред в моей голове. В реальности не происходит ничего такого, кроме того, что я зацикливаю своё внимание на ней. Зря вышла. Зря показалась на глаза. Потому что сейчас мне необходим кто-то, на ком можно сорваться. А сводная бесит, от самых корней до кончиков пальцев. Идеальная, домашняя, правильная девочка, готовая нахваливать несъедобное из-за правил приличия. Такая же омерзительная и фальшивая, как и её папаша.

Натягиваю на голову капюшон своей излюбленной чёрной толстовки. Засовываю руки в карманы и иду за ней, держась на довольно приличном расстоянии. Так и добираемся до озера посреди посёлка.

А там, на берегу, в бежевом лонгсливе с v-образным вырезом и белых брюках, таких узеньких, что яйца должно жать, если они у него, конечно, есть, опираясь задницей на спинку лавочки, уже ждёт парень Романовой. Как там его? С именами у меня проблемы.

Сводная буквально подпрыгивает на месте от радости. Машет ему рукой и бросается в объятия. Прячусь за широким стволом дерева, чтобы меня не заметили. Прикуриваю. Терпеть не могу созерцать такие слащавые парочки. Докурив в несколько затяжек, сужаю глаза, подаваясь вперёд и, наблюдаю за ними. Парнишка что-то говорит, девчонка смеётся, прикрывая рот ладошкой и всё время поправляет свои волосы. Прислушиваюсь:

– Королева моей жизни, не печалься, я же с тобой! – от его воодушевлённых речей уже тошно.

– Как же, Толь. Он ужасен! Испортил нам ужин! Папу разозлил! Пытается Таню на свою сторону переманить!

Видать, обо мне разговор.

– Хочешь, поговорю с Таней? Объясню, что с такими отбросами общаться не стоит?

А вот за отброса можно и по слащавой морде получить. Хочется плюнуть ему в рожу. Без шуток. Даже если бы он ничего про меня не сказал, одного взгляда это чучело достаточно, чтобы руки сжались в кулаки, а мне пришлось начать прикладывать усилия к тому, чтобы остаться и ещё немного послушать, а не развязать сразу драку.

– Нет… Не нужно. Она не послушает…

– Радость моя, тогда не будем о грустном? – пацан приобнимает сводную за талию, притягивая к себе вплотную. – Помнишь, у меня для тебя сюрприз?

– И что за сюрприз? – кокетничает Романова, водя пальчиками по его плечам.

– Ты всегда переживаешь, что мы мало видимся. В следующие выходные моих родителей не будет дома. Приглашаю тебя на свидание с ночёвкой. Два дня и только мы вдвоём, – при этих словах на губах парня Воробушка расцветает гаденькая улыбочка.

– Вдвоём? Ночью? – сводная отодвигается от него и заметно нервничает. – Мне кажется, слишком рано… Да и папа будет против.

Вот те на! Всё-таки девственница? Иначе не избегала бы близости со своим пацаном. Её подружка намекала на это, но я не поверил. Становится интереснее.

– Арин, мы встречаемся уже четыре месяца! Ты постоянно меня динамишь! – парниша резко меняется в настроении. – Я тоже не железный! Неужели ты меня не хочешь?

– Я пока не готова, пойми, мне нужно время…

– И сколько мне ещё ждать? – напирает он, снова притягивая сводную к себе. – Я хочу, чтобы ты стала только моей! Разве нам плохо вместе? Ты меня совсем не любишь?

Прижимает Роману к себе, пытаясь поцеловать и рукой внаглую забраться под край джинсов. Она пытается отпираться, но как-то неуверенно. А я взбешён до предела! Срываюсь с места и подлетаю к ним. Это моя игрушка. Теперь только мне позволено к ней прикасаться. Пацан должен уяснить своё место.

– Даю три секунды, чтобы ты отошёл от моей сестры, – зло чеканю я. Замечая испуганный и ошеломлённый взгляд Романовой, улыбаюсь исподлобья. – Раз, два…

Закатив глаза, пацан всё-таки отпускает сводную и удостаивает меня красноречивым ответом:

– С чего бы мне отходить от своей девушки? Убирайся, тебе здесь не рады.

– Разве кто-то спрашивал твоё мнение? – хмыкаю. – Знакомиться с тобой не собирался. И всё же мы встретились. Хочешь и дальше ныть о том, как тебе не даёт собственная девушка? – склонив голову к плечу, издевательски произношу я. – Или попытаться вымолить у бедняжки секс, давя на жалость? Иначе не вижу причин так нервничать из-за моего появления.

– Марк, прекрати сейчас же! Оставь меня в покое! – настойчиво просит Романова, но по голосу сразу ясно: сильно нервничает.

– А то что, Воробушек? Разве старший брат не должен защищать свою младшую сестру от всяких отбросов? – картинно выделяю последнее слово.

Подступаю ещё на шаг и притягиваю Арину к себе, крепко обнимая.

– Что ты творишь? Отпусти меня сейчас же! Слышишь? – срывается на крик она.

– Я могу делать с тобой всё, что захочу. И ты это отлично знаешь, – улыбаюсь я, вглядываясь в растерянные голубые глаза. – Или хочешь, чтобы папочка узнал, чем его любимая дочка занимается, когда сбегает из дома, м?

Провожу ладонью по шее девушки, поднимаясь к скулам и щеке, очерчивая каждую линию.

Прилетает молниеносно в скулу от её парня. Успеваю немного отклониться, поэтому задевает не сильно. Отпихнув сводную, ударяю в ответ с кулака прямо в его лицо. Отшатнувшись, пацан сплёвывает кровь на землю. Романова тяжело дышит. Пару секунд всматриваюсь в её побелевшее от паники лицо. Ничего, переживёт.

– Знаешь, кто мой отец?! Да мы засудим тебя! Поедешь на нары! – белугой ревёт парнишка.

Осторожно касается разбитой губы. Кровь течёт сильно, пачкая пальцы. А на морде сплошной ужас от переживаний за свою внешность.

– Нет перспективы страшнее, чем получить по роже, а, красавчик?

Хватаю его за грудки, вжимаю в ствол дерева и со спокойной улыбкой, тихо, так чтобы только он услышал, чеканю каждое слово:

– Ещё хоть раз сунешься своими ручонками ко мне или к ней, то я превращу твоё существование в ад. Знаю про грязные делишки твоего папаши. Не смей трогать то, что тебе не принадлежит. Уяснил? Второго шанса не будет. И я не шучу.

Отпускаю пацана, хватаю Арину за руку и тащу прочь, в сторону дома. Она, кажется, совсем головой поехала от увиденного. Даже не сопротивляется и смиренно тащится следом. Только возле основной дороги, за пару шагов до дома приходит в себя.

– М-марк… – девчонке с трудом даются слова, а голос дрожит. – Т-ты его ударил… губу разбил… Нельзя Толю там бросать…

Тяжело вздыхаю, останавливаясь и переводя взгляд на сводную.

– Ударил. Но, к сожалению, это не угрожает его жизни. Так что не волнуйся, не помрёт.

– Ему нужна медицинская помощь!

Точно пришла в себя. Уже и обратно побежать порывается.

– Ты идёшь домой, и это не обсуждается, – стальным тоном заявляю я, крепче хватая Воробушка за руку и тяну через дорогу. – Совсем глупая, да? Этот слащавый придурок, мог взять тебя силой. И уверен, что именно это он и планировал сделать.

– Нет! Он не такой! Толя любит меня! – отпирается Романова, но уже поздно, мы у ворот дома.

– И как можно быть такой наивной идиоткой? – хохочу я.

Завожу сводную за забор и только там выпускаю её руку. Теперь не сбежит. Охранники уже нас приметили. А время слишком позднее для такой тихони, папочка не одобрит.

– Слушай, братишка. Как насчёт того, чтобы перестать мне грубить? – устало выдаёт она, опираясь спиной о забор.

Поджав губы, тоскливо смотрит на ночное небо, перед тем как опустить глаза назад и вонзиться в меня внимательным взглядом.

– Как насчёт того, чтобы занять свой рот моим членом и заткнуться?

Прикуриваю сигарету, снова подходя к Арине и глядя на онемевшую от моих слов девушку. Она не находится, что сказать и тупо молчит.

– Так-то лучше, – выдыхаю дым ей в лицо, из-за чего сводная морщится. – Просто хотел напомнить, что времени у тебя всё меньше и меньше. Тик-так, Романова, тик-так.

– Ты, кажется, говорил у тебя дела и куда-то собирался? – неслабый намёк, чтобы я отвалил.

– Мои дела не твоя забота. Много будешь знать, плохо будешь спать, Воробушек.

– Единственное, что я хочу знать, это когда ты избавишь меня от своего общества, Марк.

– Ауч! А ты становишься всё смелее. Ещё утром боялась и в глаза мне посмотреть. Но так даже интереснее.

– Будь добрее, Марк. Тогда люди к тебе потянутся, и ты перестанешь срывать свою злобу на окружающих почём зря, – занудным тоном изрекает сводная.

– Думаешь? Тогда какого фига ты всё ещё стоишь здесь со мной, а не сбежала прятаться в спальне, испугавшись моей злобы ко всем окружающим? – парирую, выкидывая окурок, наклоняясь к ней, блокируя пути к отступлению руками по обе стороны, произнося прямо в приоткрытые губы.

Она продолжает стоять на месте, не шевелясь, затаив дыхание. Вблизи красивая. Правда, красивая. Даже несмотря на то, как сводная бесит, я не могу это отрицать. А ещё от неё снова приятно пахнет: то ли чем-то фруктовым, то ли цветочным, то ли сразу и тем и другим.

– Господи, я ненавижу тебя! – выкрикивает Романова.

– О! Ты впервые назвала меня по имени?

– Божье наказание! Ты невыносим, Коршунов! У тебя с головой беда! – упирается мне ладошками в грудь и толкает. – Держись от меня подальше!

Позволяю сводной сбежать. Отпускаю и не иду за ней. Складываю руки на груди, довольно улыбаясь, и провожаю её спину взглядом. Завтра мы продолжим нашу игру, а пока пусть отдохнёт.

Да, с головой у меня определённо беда. Точнее и не скажешь.

Арина.

Вторник, с раннего утра на улице идёт дождь. Заливает слезами-каплями Московские улицы и дворы, всё ещё цветущие клумбы, ливнёвки и человеческие души. Заполняет серостью и унынием. Наверное, есть те, кто любят дождливые дни, но я точно не вхожу в их число. В такие дни хочется залезть под тёплое одеялко, обнять Бусёну и почитать книгу. Но учёбе всё равно, дождь ли на улице, снег или конец света. Пары никто не отменял.

Сидя в коридоре на подоконнике, я неодобрительно гляжу через плечо Таньки, которая демонстрирует нам новое видео на канале Давы с Марком и его новенькой спортивной машиной. Подруга восхищается смелостью сводного, что наворачивает круги по парковке торгового центра. Зарницкая просвещает меня, что очередное идиотское увлечение Коршунова называется «дрифтом». Дурость чистой воды! Дальше идёт нарезка в другой локации, там Марк в миллиметрах подрезает другие машины в тоннеле на огромной скорости.

Подруга от видео приходит в полнейший восторг. Не удивлюсь, если лишнюю сотку просмотров накрутила Давиду именно она. Ещё и репост в свой блог сделала. Да и без Тани ролик утром распространили в чате курса.

Скучающе покачиваю ногами в бежевых сапогах-трубах. Что и кому сводный хочет доказать своими гонками? Всю жизнь так будет играться? О будущем совсем не думает?

– Скажи, классно Коршун всех нагнул? – восхищённо спрашивает одногруппница. – И это ещё цветочки! Слышала, как Скавронская шептала Олейник, что Дава обмолвился про гонки в выходные. А после них закрытая вечеринка! Вот бы попасть!

– И в чём проблема? – пытаюсь придать голосу хоть немного заинтересованную интонацию.

– Никто не знает, где будут гонки! Адрес присылают за полчаса до начала. Я бы попросила Марка, но не хочу быть навязчивой… Ариш, ты же моя самая лучшая подруга, да?

– Конечно.

– Ты такая добрая, красивая и, естественно, желаешь мне счастья, верно?

Начинаю понимать, куда она клонит. Ну уж нетушки. Подругу я люблю, но на поклон к сводному не пойду.

– Ну, Ариночка, ну, пожалуйста! – выпрашивает Танька.

– Нет. Проси что хочешь, кроме этого.

– Это потому, что ты нажаловалась Титову на Коршуна и они подрались?

– Н-нет… С чего ты вообще взяла?

Руки начинают дрожать от воспоминаний о вчерашнем вечере, и я прячу их за спину.

– Хотя бы с того, что у твоего Толи лицо разбито. Вдобавок, ссадины на кулаках Марка не заметил разве что слепой. Уже весь чат обсуждает это!

– Понятия не имею, о чём ты. После того, как твой дорогой Марк испортил наш семейный ужин, я его не видела. Наверняка напился где-то и влез в неприятности, – вру я.

Чувствую себя на допросе. Хватаюсь за стаканчик с кофе, поднося его к лицу. Аромат зёрен сразу же заполняет пространство, и я отхлёбываю глоток.

– Тогда что с Толей?

– Не знаю. Мы должны встретиться после третьей пары, – пытаюсь уйти от темы я.

– Ну-ну, – недоверчиво тянет подружка. – Большинство в чате считают, что причиной их ссоры являешься ты, Арин. Якобы они тебя не поделили. Я, конечно, в это не верю. Ты же не такая, правда?

– Просто блеск! – начинаю злиться. – При чём тут я? Даже если они что-то между собой не поделили, я не несу ответственность за двух взрослых людей!

Зарницкая окидывает меня нечитаемым взглядом. Уставляется в окно, что-то обдумывая. Капли дождя отстукивают дробь по стеклу, а я считаю оставшиеся минуты до начала пары.

Лекция по истории международных отношений и внешней политики России проходит спокойно. На удивление, за весь день Марк ни разу даже не смотрит на меня. Не верится, чтобы он так просто отстал и переключился на что-то другое. Как бы то ни было, сейчас мне не до сводного с его закидонами. Вместо обеда, я спешу по коридору, точно зная, что у Толи «окно». На самом деле мы не договаривались встретиться. Он даже не ответил вчера на мои звонки и сообщения. И я чувствую себя слишком виноватой перед ним. Мало того, что Коршунов устроил с ним драку, я в очередной раз сама оттолкнула Титова от себя отказом в близости. Просто это будет мой первый раз, и я до сих пор переживаю, чувствуя неуверенность… Но он заслуживает лучшего! Нужно обязательно извиниться и всё объяснить!

Замечаю спину своего парня около выхода на лестницу. Не успеваю за ним, почти теряя в потоке студентов. Пытаюсь протиснуться вперёд сквозь толпу спускающихся и только на первом этаже окликаю по имени. Толя оборачивается, смотрит мне за спину, хмурится и спешит уйти. Тут же кто-то сзади вцепляется в мою руку и дёргает на себя.

– Кажется, ещё одно твоё свидание сорвалось, – насмешливо говорит Коршунов.

Его глаза выдают то, как сводный наслаждается ситуацией. Поджимаю губы от злости, начиная понимать, из-за чего Толя сбежал как ошпаренный.

– Что ты сказал ему вчера?! – сквозь зубы шиплю я, пока Марк со скучающим видом рассматривает часы на своей руке.

– Правду, конечно же, – пожимая плечами, отвечает Коршунов. – Сказал, что ты теперь принадлежишь мне.

– Урод! Козёл! Полоумный!

Не выдерживаю, бросаясь к Марку, начиная бить кулаками по его груди. Как он додумался такое сказать? Как посмел решать, что имеет право выбирать, с кем мне встречаться? Зачем портит мою жизнь?! За что?!

Студенты вокруг останавливаются, с интересом наблюдая нашу перепалку. Скоро пойдут сплетни, как тихоня Романова набросилась на их обожаемого Коршуна. Он же всем, чёрт их дери, нравится! Все в институте считают его классным парнем. Девчонки вешаются, ребята хотят попасть в свиту. И никто, совершенно никто, кроме меня, не замечает, какие холодные его карие глаза, что должны казаться тёплыми. Всем плевать, что циничная жестокая усмешка не сходит с его губ и Марк смотрит на них, как на мусор.

Никто не желает видеть, насколько он опасен.

– Отпусти, – требую я, ощутив, как руки парня обхватывают меня за талию.

Коршунов даже бровью не ведёт. Кончики его губ изгибаются в хищной ухмылке, а в глазах поблёскивает безумный огонёк.

– Воробушек, тебе не кажется, что здесь слишком людно? – его шёпот обволакивает ушную раковину, а сильные руки держат намертво, не давая и малейшей возможности вырваться. – Мне нравится наша маленькая игра. Ты пытаешься от меня убежать, а я каждый раз ловлю тебя. Похоже на прелюдию, м?

– Отпусти сейчас же, ненормальный! – голос сиплый, почти отчаянный, почти умоляющий.

Но Марк игнорирует мои крики. Приподнимает над землёй, перекидывает через своё плечо, как будто я и правда безвольная игрушка, и несёт в сторону пустого кабинета, повелевая остальным «нам не мешать». Я вырываюсь, стучу ладонями по его спине, но никто не спешит спасать меня. Люди, да что с вами не так? Этот самовлюблённый павлин меня сейчас где-нибудь изнасилует! Помогите!

В кабинете он всё-таки ставит меня на ноги. Напирает, заставляя отступить к стене. Выставляю руки вперёд, пытаясь обозначить границы, но всё напрасно. Не помню, чтобы мне ещё когда-либо было так страшно. Нет, не страшно. Жутко!

Говорят, чтобы привыкнуть к каким-то изменениям, нужен двадцать один день. Например, чтобы бросить курить или отказаться от сладкого. Якобы за эти дни организм адаптируется, и мозг воспринимает новую привычку как должное. Всего двадцать один день, и уже не через силу ходишь на пилатес. Знаю, проходила. Двадцать один день, и начинаешь пить воду с лимоном вместо газировки. Двадцать один день и привыкаешь к утренней прогулке с собакой в любую погоду.

Это работает с привычками. Да. Но я без понятия, сколько должно пройти дней, чтобы привыкнуть к Коршунову. Месяцы? Годы? Одно могу сказать точно: самому Марку привыкать не пришлось. Со дня его приезда, сводный чувствует себя настолько комфортно, как будто всегда был в наших жизнях. Он как акула, которую посадили в аквариум, а ей неожиданно понравилось, и она решила, что не стоит возвращаться в море.

В целях сохранения собственных нервных клеток, я вчера поклялась себе не обращать на него больше внимание. Но как можно сохранить свои нервы, когда он так просто загоняет в ловушку?

– Не приближайся ко мне! Я предупреждаю… – пятясь назад, тихим голосом молю я.

– Иначе что? Папочке пожалуешься? – всё ещё надвигаясь на меня, многозначительно спрашивает Марк. – Тебе тоже нравится эта игра, Романова? Продолжаешь делать вид, что пытаешься убежать от меня. Так и быть, пока не наскучит, я сделаю вид, что не могу тебя догнать.

– Мне не нравятся твои игры! Найди кого-то другого для этого! – пытаюсь казаться уверенной, а на самом деле стараюсь утихомирить сердце, громкий стук которого в тишине кабинета грозится выдать меня с потрохами.

– Ты плохо врёшь, Воробушек. Такой правильной девочке, как ты, нравится эта охота. Она будоражит твой разум, разжигает желание. Это заводит. То, чего ты никогда не испытывала со своим слащавым придурком. Поэтому ты ему так и не отдалась, а?

– Мне плевать, что тебя заводит, душевнобольной извращенец! Просто… не подходи ко мне!

Он только смеётся на это высказывание. А моя спина сталкивается с шершавой стеной. Всё, бежать больше некуда. Коршунов блокирует пути отступления руками по обе стороны от моей головы. Снова, как и вчера. Тело Марка внезапно прижимается ко мне. Он выше на полторы головы, сильнее, и мне ни за что с ним не справиться. Коршунов настолько близко, что я чувствую запах его дорогих духов и частое дыхание у шеи, от которого мурашки по коже. Тело предаёт меня, как и разум, который предательски рисует реалистичную картину, на которой наглый сводный властно притягивает меня к себе за талию, развязно целует губы, спускается ниже…

Я не понимаю, почему собственный мозг подкидывает такие фантазии с ненавистным Марком, который срывает с меня одежду и толкает на кровать, нависая сверху. Так не должно быть! Это неправильно! Я же терпеть его не могу!

– Хочешь, докажу, что ты ошибаешься?

Ощущаю холодные пальцы на своём лице. Коршунов нежно скользит ими по моей щеке, и я замираю на месте. Стараюсь даже не дышать. Мне бы остановить его, но любопытство сильнее.

– Чувствуешь? – шепчет Марк, а голос его хриплый, обволакивающий, с безумной ноткой.

Он продолжает оглаживать лицо. Его пальцы останавливаются на губах, очерчивая их контур.

– Что ты дел…

– Просто беру своё, – нахально хмыкает сводный.

И это отрезвляет. Разум наконец-то вспоминает, кто передо мной. Отшатываюсь, снова толкаю руками в грудь.

– Успокойся, Воробушек. Я не трону тебя. Пока что.

– Тогда отпусти!

– Обязательно отпущу, как только ты пообещаешь исполнять мои желания. Тик-так, Романова. Я предупреждал. Время вышло.

– Неужели у тебя нет других целей в жизни, кроме как мучить меня? – вздыхаю я.

– Неужели ты правда не хочешь узнать, что скрывает твой отец? – вопросом на вопрос отвечает Марк.

Хочу. Я думала об этом всю ночь, после услышанного между папой и Ниной разговора. Но идти на поводу Коршунова не должна! Иначе ни в жизнь с ним не расплачусь.

– Мне не интересны твои выдумки, – уклончиво произношу я, отводя взгляд в сторону.

– И снова ложь, – подмигивает, чуть отодвигаясь от меня и засовывая руки в карманы джинсов. – Как думаешь, что случится, если перед скорой свадьбой, которая уже вовсю планируется, все партнёры и акционеры твоего отца, а также друзья и родственники узнают, что он банкрот? И что женится ради денег?

Гляжу на него, как будто ослышалась. В голове крутится сотня уточняющих: от «ты пьян?», до «давно у психиатра был?». Я проглатываю их вместе с комом вставшем в горле. Сводный наблюдает за моей реакцией, вопросительно выгибая брови. А в глазах искрится смех. Ему весело!

– Ты врёшь! Зачем ты это делаешь? Если обижен на маму, то поговори с ней! Не отравляй жизнь мне и папе! – не выдержав, кричу во весь голос, надрывая связки на последнем клочке воздуха.

– Жаль тебя. Считаешь папу Аркашу святым человеком. А он использует мою мать, чтобы закрыть свои долги, не потерять фирму и ваш милый домик, – цедит сквозь зубы Марк, продолжая прожигать меня взглядом. – А знаешь, что ещё интереснее? Ты, наверное, думаешь они познакомились недавно? Но нет. Они знакомы давно. И твой папаша спланировал всё, чтобы моя мать отсудила у отца фигову кучу денег, и сбежала к нему. Всё ещё считаешь его святошей?

В голове тяжело и мутно. Тук-тук-тук-тук. Это капли дождя барабанят по окнам. Весь мир вдруг ощущается каким-то нереальным. Как будто окунули на дно ванны, придавили чем-то тяжёлым и приходится смотреть через толщу воды. Мне не хочется смотреть. И слушать тоже.

– Н-нет. Нет, нет, нет! Замолчи! Это всё неправда! – качаю головой я, закрывая уши руками.

– Маленький наивный Воробушек. Думаешь, я настолько глуп, чтобы говорить о подобных вещах без доказательств? – грубо прилетает в ответ. – А теперь вернёмся к нашему маленькому уговору. Не согласишься на моё предложение, все вокруг узнают про аферу Аркадия Романова.

– Ты ведь не серьёзно, Марк? Ты же не сделаешь этого?

– И что же меня остановит, позволь узнать? – прищуривается сводный.

– Как бы то ни было, твоя мама и мой папа любят друг друга. Они счастливы. Ты не захочешь портить ей жизнь!

– Поспорим? – жестоко ухмыляется он. – Но можешь повлиять на моё решение, Романова. С тобой тоже весело играть. Возможно, я даже отвлекусь от своих планов, м?

– Мстительный садист! Люди не игрушки! И я не стану тебе потакать!

– Ещё как станешь.

– Нет!

– Уверен, завтра ты скажешь: «да». Вот увидишь.

Снова подмигивает мне напоследок и выходит за дверь, вставляя в уши наушники. Я же сползаю по стенке на пол. Сердце бьётся, как бешеное. Отдаёт в ушах. Желание одно – испариться, уехать подальше. Всё, сил больше нет. Сели батарейки.

Реальность оказывается слишком жестокой.

Арина.

Марк и правда делает мою жизнь кошмаром. Во вторник после учёбы, я нахожу свои любимые свитера, блузки и даже, что б его, бельё, сожжёнными в камине! Сводный только ухмыляется, заявляя, что мне пора сменить стиль.

В среду, в моей курсовой, на которую я потратила тридцать три часа в общей сложности, чтобы попытаться получить на будущей сессии автомат по истории России, за минуту, как сдать преподавателю, я нахожу нарисованные члены. Коршунов отлично знает анатомию, зараза эдакая!

В четверг, вся группа знает, что у меня месячные, и якобы поэтому я опаздываю на пару. А в столовой на меня «случайно» опрокидываются пару подносов с едой.

Каждый божий день становится адом. В чате курса появляются разные сплетни. Самая омерзительная – о том, что мы с Толей расстались, потому что я изменила ему. С кем, не уточняется. Титов продолжает меня игнорировать и избегать, подтверждая слухи о расставании. Вторая намекает на то, что моей семье очень нужны деньги, поэтому я так сильно «держусь» за отношения с Толей. Третья – о том, что я нимфоманка и мечтаю о групповом сексе. В личные сообщения сразу сыплются разнообразной степени извращённости предложения от совершенно незнакомых мне парней.

Таня ведёт себя странно, как будто немного отстраняется и в пятницу обедает с другими девочками из группы. Поддерживает меня только Люся.

В пятницу, после пар, несколько машин разных студентов, целенаправленно разгоняются передо мной, идущей по парковке и окатывая грязной водой из луж. Я твержу себе, что и с этим справлюсь, вытирая влажными салфетками пятна с одежды, еле сдерживаясь, чтобы не разреветься от обиды.

Вечером всё происходящее окончательно меня добивает. Я держалась, сколько могла, но эмоции дают сбой. Не хочу, чтобы кто-то слышал, как я плачу, особенно он. Скрываюсь в ванной комнате, снимая одежду, вставая под душ и врубая воду. Немалых усилий стоит сдержать зарождающуюся истерику. Но слезам волю даю.

Почему всё это происходит со мной? Чем заслужила? А главное – как сводный смог так быстро сломить меня, заставляя пожелать просить его прекратить?

Как выброшенная на берег рыба открываю рот, пытаясь ухватить и протолкнуть в лёгкие чуть-чуть воздуха. Потому что кажется, что я задыхаюсь.

От ненависти и безысходности ведь задыхаются?

Прижимаюсь к мокрой плитке, улавливая за дверью шаги. Я же заперла дверь? Даже если нет, кому в голову может прийти зайти в мою ванную комнату. У отца и Нины своя. У Коршунова на третьем этаже тоже. Я уверена в этом, пока дверь в ванную не раскрывается, пропуская в помещение высокий силуэт, вынуждая меня испуганно уставиться на внезапного «гостя». Только не это!

Плаксивость как рукой снимает. Хватаюсь за полотенце, чтобы успеть прикрыть нагое тело. Молюсь, чтобы он ничего разглядеть не успел. Благо, стекло кабинки не совсем прозрачное.

– Привет, Воробушек, – ухмыляется Марк, подходя.

Нервно сглатываю и обвожу взглядом Коршунова, который беззастенчиво пялится на меня. Затем скидывает свою футболку.

– Совсем из ума выжил? Уйди отсюда немедленно! – ору что есть мочи.

Собираюсь выйти из кабинки, но меня останавливает рука сводного, опёршаяся о стекло душевой, преграждая мне путь.

– А если не хочу?

– Я буду кричать!

– Какая жалость, – тянет Коршунов, не отрывая от меня взгляда. – Боюсь, никто не услышит. Мать и твой отец укатили в ресторан, а домработница уже уехала.

В ужасе смотрю, как он приближается. Короткий Шаг. Ещё один. Ближе. Ближе.

Ближе.

Загоняя меня своим телом обратно к стене. Кладёт вторую руку на стену с другой стороны от меня. Я ощущаю его аромат: терпкий, пряный, мужской. Господи, боже! Второй раз он настолько близко, когда на мне нет ничего, кроме полотенца. Полотенца, которое тут же намокает, потому что, воду-то я не выключила. И сводный, единственный парень в моей жизни, кто в принципе видел меня почти в неглиже. Это пугает.

– Думаю, настало время нам познакомиться поближе. Что скажешь?

Карие глаза медленно проходятся по видимым частям моего тела, и я невольно ловлю себя на совершенно идиотской мысли, что мне нравится то, как он меня рассматривает. Смущаюсь из-за того, что снова оказываюсь пойманной. А ещё от тёмной, влекущей глубины глаз напротив. Я такую чёрную бездну ещё никогда не видела. И как будто только что шагнула в неё. Марк, голый по пояс, с намокшими волосами, небрежно спадающими на лоб. Невольно изучаю его шею, сильную грудь, живот с хорошо очерченными кубиками пресса, и косые мышцы внизу, на которых держится резинка домашних шорт. Позволяю себе эти несколько секунд и рывком возвращаю взгляд к его лицу.

Сводный хищно облизывает губы.

От этого его действия пробивает дрожь по позвоночнику. Упираюсь рукой Коршунову в плечо, пытаясь не позволить приблизиться к себе ещё ближе. Хотя куда уж ближе? Я и так позволила ему слишком многое. Подпустила так близко, как никогда никого не подпускала. В следующий момент я немею, ощущая на своей шее пальцы Коршунова, что так нежно скользят по коже.

– Перестань! Не трогай меня! Я тебе запрещаю! – сжимаюсь в комок.

– А я не спрашивал разрешения.

Марк убирает мою руку со своего плеча. Кладёт ладонь на шею и мягко тянет к себе. Зарывается пальцами в мои мокрые волосы, а его тёплое дыхание согревает кожу возле уха:

– Страх. Вот что ты сейчас испытываешь. Но то, чего ты боишься, произойдёт в любом случае, запомни это. Давай, докажи, что ты меня не хочешь. Покажи зубы. Или сдайся, – шепчет мне в губы, прокрадываясь рукой под край полотенца и оглаживая нежную кожу бедра. – Третьего не дано, Романова.

У меня уже нет никаких сил противостоять ему. И всё же находится что-то внутри, что разгорается пламенем. Нет! Не сдамся так просто! Собираюсь с духом и со всей дури отталкиваю сводного от себя, с визгом выскакивая из душевой кабины. Наплевав на одежду, бегу в сторону своей спальни, чтобы поскорее там запереться. Вдогонку слышится раскатистый смех Коршунова и его выкрик:

– Не убедительно, Воробушек!

Марк.

Вид полуголой сводной в душе никак не выходит из головы. Мокрое короткое полотенчико, влажные волосы, пухлые подрагивающие губы, сексуальные и нежные изгибы тела. Как в ней боролись два чувства: страх и желание. Мне снесло крышу от этой картины. Даже позабыл, что заявился к ней в ванную, просто чтобы надавить и заставить слушаться меня.

Член давит на ткань трусов, на ткань шорт, и я не могу этого не замечать. Спешу к себе, чтобы переодеться. Стоит прокатиться, освежить голову и развлечься с какой-нибудь из списка контактов. Байк снова отменяется из-за дождя, поэтому экипировка остаётся в комнате.

Внизу встречаюсь с недоотчимом-Аркашей. Тот пытается проявить наигранное дружелюбие. Салютую ему в ответ, советуя предохраняться, чтобы матушка не залетела в таком возрасте.

А мать уже поджидает меня у выхода. Недовольно постукивает ногой, раздражая. Знаю этот её взгляд: мама мной недовольна, как обычно.

– Сынок, откуда столько негатива? Почему ведёшь себя так? Он же хочет найти с тобой общий язык!

– Не притворяйся, что не знаешь причину.

– Послушай, Марк. Может быть, я куплю тебе квартиру? Дома ты всё равно не ночуешь почти, я понимаю. Возраст такой, хочется с девочками погулять, развлечься. Будет куда их привести, – как-то слишком заискивающе предлагает она.

– А что, я не могу сюда привести своих девок? – издевательски интересуюсь я. – Ты же сказала, что твой дом – мой дом. Или передумала?

– Я не это имела в виду, родной. Но тут Арина, и девочке точно не нужно наблюдать все твои выходки. В последние дни она сама не своя, и Аркадий сильно переживает.

Ах, Арина, значит? Пытается избавить свою милую падчерицу от дурного влияния блудного сына? Злости и ненависти во мне и правда много. И слышать подобное от матери даже больно. Как будто не было девятнадцати лет, когда она делала вид, что любит меня. Нина Коршунова вновь не на моей стороне. Как в прошлом, так и сейчас.

– Хочешь купить? Или избавиться от меня? Так сильно мешаю, м?

– Конечно, нет! Я рада твоему приезду. И съезжать не прошу. Пусть будет квартира для твоих нужд. Место, куда сможешь привести девушку или друзей. Хочешь, завтра съездим вместе, выберем? Проведём время вместе.

Мама смотрит с такой жалостью и печалью, что хочется накричать. Наорать за то, что снова поступает так со мной, пытается выкинуть из жизни, как ненужный мусор. За то, что сбежала и бросила меня, когда я нуждался в её поддержке.

– Как лицемерно, мам. Ни единому слову не верю.

– Прошу, сынок, прекрати воспринимать всё в штыки. Мы не враги с тобой, а семья. И насчёт квартиры подумай.

– Поверь, ты узнаешь мой ответ очень скоро. А теперь мне пора.

Иду к «Ламбе». Сажусь, завожу движок. Тормоза срывает.

Сейчас есть только руль под руками и привыкшие к этому пальцы. Мозг отключается. Временно он мне не нужен. Потому что в голове миллион и одна мысль, а ещё маленькие взрывы от злости. И, конечно, искры, от новой дозы адреналина. Мне нравится, как вода на мокрой дороге вылетает из-под колёс. Даю ещё больше газу. Какой-то наивный идиот на «БМВ», которого я обогнал, решает, что нужно «поставить меня на место». Вырывается вперёд, когда дорога расходится на две полосы.

Догнать. Сейчас же. Нужно ещё быстрее.

У него шансов нет. «Ламба» быстрее в разы, даже если бы за рулём был не я, а моя бабушка.

Так и доезжаю до места встречи с Давой под «Живописным мостом» в Хорошёво-Мнёвниках. До переезда в Америку, часто собирались тут перед гонками. Тачки, кальяны, девки, все дела. Теперь тут почти никого не бывает. Но место всё ещё годное. Даже задумываюсь, над предложением мамы. Может, тут квартиру купить, с видом на Москву-реку?

– Знаешь, мне жалко Арину, – говорит вдруг друг, выдыхая сладко пахнущий химическим арбузом дым от одноразки. – Не стоит ли всё прекратить?

– Она забавная, – хмыкаю я, наблюдая за нахмурившимся лицом Назаряна. – Не думал, что с ней будет так весело. Словно дикий зверёк, который отказывается от протянутой лапы. Это завлекает. Как говорится: держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Например, в своей постели.

– Романова ведь не виновата в твоих проблемах с матерью, Марк…

– Хочешь заделаться в её защитники? Не советую.

– Нет, я не собираюсь тебе мешать, брат. Но ты пытаешься втянуть девчонку в то, что ей не по силам.

– Это не твоё дело. На первый раз прощаю. Но уясни, Дав, трогать её могу только я.

Друг тут же переводит тему, разглагольствуя о предстоящих гонках. Он в восторге. С моего появления, на его канале прибавилось много подписчиков. Слушаю вполуха. Сам социальные сети не веду и за такой популярность не гонюсь. Внимания и без этого хватает.

Договариваемся о завтрашнем дне, прощаемся. Пора дать матери мой ответ.

Достаю телефон и листаю список контактов. До переезда в Америку, у меня был такой же. С кучей девок. Но возвращаться к прошлому смысла нет. Сейчас и номер другой и телефон, а контакты нехило пополнились номерами за учебную неделю. Вспомнить бы кто есть кто. Я, конечно, записывал только тех, кто подходит для жаркой ночки. «Блони длинные ноги» – точно подружка Романовой. У меня на неё другие планы. «Блонди большая грудь» – скорее всего, та недалёкая одногруппница. Для неё тоже будет дело. В списке ещё около двенадцати «Блонди». Не хочу. На рыжих сегодня тоже не тянет. Выбираю «Брюнетка зачётная попка». Жму на вызов.

– Привет, крошка, не занята? – с ходу начинаю я.

– Коршун? Вау! Правда, ты? Не думала, что позвонишь! Были планы, но для тебя освобожусь, – у пигалицы писклявый голос, но зад точно классный, иначе не записал бы так.

– У тебя есть полчаса. Такси оплачу. Встретимся?

Пусть приезжает к дому. Ещё не хватало каких-то одноразовых забирать и подвозить.

– Какая-то вечеринка, да? – радостно вопрошает «Брюнетка». – Куда пойдём? Что мне одеть?

– Бельё посексуальнее. Предпочитаю красный. А пойдём в мою постель. Или не хочешь? Второй раз предлагать не стану, – знаю, как этот шёпот влияет на девушек, потому никогда не стесняюсь применять его.

– Конечно, хочу! С тобой хоть на край света! – миндальничает она, пытаясь звучать сексуально.

– Кинь адрес. И смотри, не разочаруй меня.

Отключаюсь. Становится даже любопытно, кто сегодня вытащил свой счастливый билетик.

По дороге домой снова вспоминаю Воробушка в душе. Представляю, как хватаю её под бёдра, прижимаю к стене и глубоко засаживаю. У сводной никого ещё не было, так даже интереснее. Редко встретишь привлекательную девственницу в таком возрасте. Но просто взять её – скучно. Охота, она самая. Романова должна сдаться мне, покориться. Умолять отыметь её. Иначе неинтересно. Мне нравится видеть в девушках непокорность, сопротивление, которые я впоследствии сломаю и растопчу.

Дома тихо. Все уже спят. Скидываю на пол кожанку и футболку. Нахожу в баре коллекционный виски недоотчима, кидаю лёд в бокал, наливаю. Разве может быть что-то приятнее? Делаю несколько быстрых глотков и вспоминаю, что собирался ещё до того, как ушёл из дома, подкинуть сводной свой козырь. Быстро поднимаюсь к себе, хватаю чёрную папку и просовываю ей под дверь. Спускаюсь обратно и разваливаюсь на диване, листая новости в телефоне.

Девчонка приезжает быстро. Сонный охранник звонит и сообщает. Требую пропустить.

Заходит в дом. Она ничего. Короткое облегающее чёрное платье, едва скрывающее прелести девушки и оголяющее плечи и стройные ножки. Ноги смотрятся ещё более сексуальней и длинней, благодаря высоким каблукам. Волосы чёрные, почти до поясницы. В руках пальто. Глаза карие, в них радость и предвкушение.

Подзываю девчонку, не вставая с дивана. Предлагаю налить себе виски. Она повинуется, молодец, покладистая. Крошка приземляется мне на колени, сжимая бокал с алкоголем. Опускаю руку на её бедро, слегка сжимая. Попка и правда сносная.

– Коршун, а я тебе больше всех понравилась, а? Поэтому позвонил? – спрашивает, поправляя платье, которое уже задралось от её ёрзанья на моей ширинке.

– Позвонил, потому что знал, что ты мне точно не откажешь.

Подмигиваю, легонько шлёпая довольную девку по попке, которая совсем не смущается от моих слов. Кажется, она даже радуется, слыша подобное в свой адрес. Глупая, что сказать.

– А ты возьмёшь меня на гонки завтра?

– С чего вдруг, мне брать тебя на свои гонки? – усмехаюсь нагло.

– Все мои подруги мечтают поехать с тобой на гонки, вот я и подумала…

– Думать не твоя забота, крошка. Но если будешь хорошо себя вести, то подумаю.

Чувствую, как она начинает снова ёрзать после моих слов. Значит, уже готовенькая. Молча встаю, заставляя и её подняться, и тяну за руку к лестнице. «Зачётная попка» совсем не сопротивляется, когда тащу её на третий этаж в свою спальню.

Заставляю повернуться спиной и встать к стене. Расстёгиваю ширинку джинсов, задираю платье, обнаруживая под ним пошлые прозрачные красные стринги. Молодец, подготовилась. Стягиваю трусы, отвожу в сторону её кружевную тряпку, натягиваю на себя резинку и вхожу без всяких прелюдий. Несколько умелых движений и наслаждаюсь её стонами.

– Громче, – требую я.

Весь дом должен слышать её. Иначе бессмысленно. Можно было бы сделать всё и на первом этаже, но подразнить Воробушка лишний раз дорогого стоит. Её комната ведь прям под моей. А слышимость тут так себе.

«Брюнетка» целиком и полностью в моей власти. Только это и нужно. Зачем вообще нужны отношения, где можно иметь только одну девушку, когда каждая вторая готова выполнять все мои прихоти по первому зову? Получая свою разрядку, отпихиваю пигалицу от себя, натягивая трусы со штанами и застёгивая ширинку. Это было неплохо, как минимум она не бревно. Но скучно.

Иду к окну, открываю, чуть высовываюсь и закуриваю сигарету.

– М-м-м… Коршун, мне было так хорошо… Тебе тоже? – «Зачётная попка» подходит сзади и прижимается к моей спине. Ничего не отвечаю. – Повторим или ляжем спать? – предлагает она.

– Дура, что ли? С чего вдруг мне оставлять тебя спать в моей постели?

Я б тебя и в дом к себе не привёл, если б не мать. А в спальню тем более. Уж слишком ценю обычно свои хоромы, чтобы пускать туда однодневок.

– Ты же сказал, что я тебе понравилась! – капризничает она, пальчиками забираясь мне под майку и игриво проводя коготками. – Хочу тебя. Давай повторим? – сладкий шёпот на ухо теперь вызывает только отвращение.

Начинает выводить из себя. Всегда ненавидел навязчивых кукол. Уже хочу послать куда подальше и прямым текстом сказать, чтобы выметалась, как различаю движение снизу на балконе второго этажа. Опускаю взгляд и замечаю Романову, кутающуюся в халатик и пытающуюся слиться со стеной. А вот это уже интересно.

– А знаешь, я передумал, крошка. Второй раунд, – громко и чётко произношу я, сталкиваясь глазами с Воробушком.

Сводная понимает, что её заметили и кидает мне в ответ недовольный взгляд. Подмигиваю ей, выкидываю окурок и, развернувшись лицом к «Брюнетке», стаскиваю с той платье и толкаю к окну.

– О-о-о, тебе нравится так? Какой ты ненасытный, Марк! Возьми же меня скорее!

Снова накатывают воспоминания об Арине в душевой. Ствол тут же твердеет. Опять натягиваю защиту, хватаю девку за волосы, оттягивая голову назад, чтобы не заметила сводную и грубо вхожу. Смотрю вызывающе на Романову внизу. Она в шоке. Застывает столбом и продолжает на меня пялится. Её лицо уж точно не светится счастьем. Скорее, на нём можно прочитать ошеломление, отвращение и едва скрытую печаль. Или мне просто кажется. «Зачётная попка» начинает громко стонать и извиваться в моих руках. Вот так, детка. А ты смотри, Воробушек. Смотри и запоминай. Есть в этом что-то совершенно ненормальное, жёстко иметь однодневку, не сводя глаз со своей сводной. Глаза в глаза. Не моргая.

Моя гостья снова протяжно стонет. А Романова наконец-то отмирает, краснеет, как спелый помидор и сбегает обратно в свою спальню, громко хлопая балконной дверью.

Разрядка ко мне и к девчонке приходит быстро. Делаю пару мощных толчков и кончаю с хриплым рыком. Физическое удовольствие я получаю. А моральное – нет. Гостья начинает раздражать ещё больше.

– На сегодня закончили. А теперь убирайся. Такси оплачу, – бросаю ей строго, застёгивая ширинку.

– Я же только пришла… – обиженно и тяжело дыша, отвечает девчонка.

– Не ясно выразился? Тебе пора домой. Выход сама найдёшь, – рычу я, пугая её не на шутку.

– Ты же… Позвонишь мне завтра? – совсем робко интересуется «Брюнетка».

– Забудь об этом, крошка, – хмыкаю, окидывая её равнодушным взглядом и, подняв платье с пола, швыряю ей в руки. – Хотя признаю, для секса ты сгодишься. Может и позвоню.

– Я буду ждать!

Натягивает платье, пытаясь скрыть обиду, и выходит из комнаты. Выжидаю минут десять, убеждаясь, что гостья покинула ворота дома. Угрызений совести не чувствую. И хорошего парня из себя строить не собираюсь. Девчонка знала, зачем пришла, намерений от неё не скрывал.

Спускаюсь на кухню, не включая свет, наливаю себе воды. Нужно промочить горло. В помещение, неловко переминаясь с ноги на ногу, заявляется сводная, стараясь не смотреть мне в глаза. Ну-ну. Знаю, что стоны звучавшие из моей спальни меньше пятнадцати минут назад её переполошили. Но Романова уже взрослая девочка. Как-нибудь переживёт.

– Понравилось зрелище, Воробушек? – подкалываю её я.

– Что мне нужно сделать, чтобы это всё прекратилось? И чтобы вот это, – чуть ли не всхлипывает, тряся в руках чёрную папку. – Не всплыло.

– Ты знаешь ответ, Романова.

– Хорошо. Я сдаюсь.

– Я же говорил, что ты проиграешь.

Арина.

Просыпаюсь от странных громких звуков, доносящихся сверху. Тянусь к телефону, жмурюсь от яркого света дисплея и смотрю на время. Пол первого ночи! Хмурюсь, когда из комнаты Марка долетает что-то похожее на стон умирающего в муках мамонта. Он там что, жертвоприношением занимается при луне?

Раздражаюсь, потому что и так заснула поздно. Обычно ложусь около одиннадцати. И встаю рано. Такой у меня режим.

В конце концов, выхожу из состояния полусна, и после очередного недвусмысленного стона до меня доходит, что происходит наверху. Невероятно! Сводный совсем обнаглел? Решил из нашего дома бордель устроить? Стремительно покидаю постель, нацепив тёплый махровый халат и надев тапочки. Выхожу на балкон в надежде успокоиться, выдохнуть и пару минут переждать в тишине ночного двора. Не будут же они заниматься этим вечно?

Снаружи зябко. После дождя балконные перекладины покрыты мелкими капельками воды. Прохладный ветер приносит с собой запах сырости и свежести. Деревья шелестят на его лёгком ветру.

Треклятый Коршунов! Он везде. Дома, в институте, в чате. Поселился сверху и даже не стесняется зайти в мою ванную комнату! От него нет спасения. Я было подумала поговорить о нём с Ниной, но вовремя осознала, что Марк и её не послушает. Мать для него не авторитет и власти над сыном не имеет. Но есть тут что-то более глубокое, чем просто плохие отношения. Я видела это в его глазах. Крупицу человечности и капельку боли на совместном ужине.

Окно сверху распахивается. Чиркает зажигалка. Юркаю к стене, чтобы Коршунов не заметил меня. Но он, конечно же, замечает. Посылаю ему мысленные проклятия. Ликую, как только лицо Марка исчезает из оконной рамы, скрываясь в своей комнате. Но радоваться рано, а вселенная явно не на моей стороне. Щёки тут же вспыхивают, потому что в оконном проёме появляется девушка в полупрозрачном бюстгальтере, и, конечно же, Коршунов. Смутно знакомая, кажется, со второго курса, его любовница требует взять её поскорее.

Я не хочу смотреть на это! Не хочу! Но мои ноги как будто прирастают к месту, и я не в силах сдвинуться. Кажется, у меня ступор. А сводный дразнит меня, издевается. Смотрит развязно не отрываясь. В глазах похоть, на губах наглая ухмылка. Рукой Марк жадно проводит по шее любовницы, обхватывает её грудь и прижимает ещё ближе к себе жёстко и требовательно.

Жмурюсь, ощущая, как по коже бегут мурашки, а внутри, под рёбрами, бьёт что-то болезненное и колючее, дыхание перехватывает. Что я вообще творю? Зачем сюда вышла, подняла взгляд? Хватит думать о том, что они сейчас делают. Что чувствует эта не самого «тяжёлого» поведения девица, будучи с ним так близка. Почему его приглушённые стоны, бас, кажутся мне такими будоражащими.

Нащупываю ручку балконной двери и пулей влетаю в свою спальню. Запираю балкон, спешу запереть дверь в комнату. Не знаю зачем. Сейчас Марку точно не до меня, но я должна отвлечься на что-то. Рядом с дверью, на полу, замечаю странную папку. Точно не моя. На ней наклеен стикер с подписью: «Последний шанс, Романова. Иначе завтра это выйдет в одном интересном журнале. Пожалуешься папочке, будет хуже».

Крохотная надежда на то, что сводный переключился на ту, что у него в спальне, и оставит в покое меня, тут же сгорает. Сажусь прямо на пол и вчитываюсь в распечатанную статью про долги отца. Отдаёт жёлтой прессой. Тут есть всё. И про «обман» партнёров, и фиктивный брак ради денег. Папа выставляется чуть ли не дьяволом во плоти! А я прекрасно понимаю, как люди любят смаковать подобную гниль, приписывая к ней всё новые и новые выдуманные подробности.

Всё. Хватит с меня. Я должна это прекратить. Отвлечь сводного и попытаться докопаться до правды. Не верю, что смогу повлиять на него. Но вдруг смогу что-то изменить?

Выхожу из спальни, спускаюсь на кухню. Оголённый торс Марка заставляет снова смутиться. Отвожу взгляд, чтобы не смотреть на него в упор, но кое-что успеваю заметить. Как он подносит к губам стакан с водой, делая глоток, а капелька воды, оставшаяся на губах, спускается по подбородку, шее, накачанной груди и животу, делая его тело ещё более соблазнительным.

– Понравилось зрелище, Воробушек? – сводный нарочито издевательски и наигранно тянет слова, выдавая избитые фразы.

– Что мне нужно сделать, чтобы это всё прекратилось? И чтобы вот это не всплыло, – показываю ему папку.

– Ты знаешь ответ, Романова.

– Хорошо, – последние слова застревают в горле комом нерешительности. – Я сдаюсь.

Коршунов вальяжно облокачивается о столешницу. И, конечно, начинает лыбиться. Его интонации просто исходят самодовольством:

– Я же говорил, что ты проиграешь.

– Ты же… Не потребуешь чего-то пошлого? – мямлю я и тихо ненавижу себя за это.

– О, думаешь, я тебя стану насиловать? Нет, Воробушек. Ты влюбишься в меня и сама захочешь отдаться.

– Не дождёшься! – фыркаю себе под нос. – Что со статьёй?

– Забуду о ней, если будешь хорошо себя вести.

– Ладно… Ты… – сильно кусаю нижнюю губу, замолкая, и на выдохе заканчиваю: – Закончишь все эти издевательства? Оставишь нас с Толей в покое?

– Конечно, закончу, – снисходительно отвечает парень, отталкиваясь от столешницы и притягивая меня к себе за ворот халата. Раскрывает его, стаскивая, и халат тут же падает на пол. Марк забирается под пижамную маечку, проводя холодными пальцами вдоль позвоночника. – А насчёт твоего бывшего…

– Толя не мой бывший! – перебиваю я.

– Разве? – его низкий голос над ухом вызывает странную дрожь в теле. – Так и быть, завтра я покажу тебе его истинное лицо. И тогда, советую объяснить своему бывшему доходчиво, что подходить к тебе больше не стоит. Иначе, это снова придётся сделать мне.

– Что будет завтра?

– Тебе понравится, Воробушек. Поедешь со мной на гонки, а потом на вечеринку.

– Я сделаю это, – нервно сглотнув, отвечаю ему тихо.

– Покорность тебе к лицу.

Марк убирает руку с моей спины, касается лица и большим пальцем проводит по моей нижней губе. Отворачиваю голову в сторону, не желая чувствовать его прикосновений.

– Теперь беги, выспись. И не забудь отпроситься у папочки на всю ночь.

Приподняв саркастично брови, он отступает в сторону, давая мне дорогу. Хватаю халат и несусь прочь, к себе.

Я точно обо всём этом пожалею. Нет, уже жалею. Но дороги назад нет.

Арина.

Третья суббота сентября, утро. Разлепляю глаза из-за звонка телефона, который будит меня. На часах уже одиннадцать дня! Как я могла столько проспать?

На дисплее высвечивается звонок от Тани. Уже пятый пропущенный. Ответить не успеваю, но перезваниваю. Осадок от её поведения в институте всё ещё есть, но нужно узнать, что понадобилось подруге.

– Ариночка, доброе утро! – медоточивым тоном приветствует меня Зарницкая. – А я знала, что ты не такая и все сплетни – бред сивой кобылы!

– Ты о чём вообще?

– Как же, про те ужасные лживые сплетни в институте! Не на секунду в тебе не сомневалась, подруга. Честно!

Ага, поэтому держала со мной дистанцию? Хочется съязвить, но я, как всегда, сначала теряюсь и слишком долго пытаюсь придумать ответ. Подруга, не дожидаясь моей реакции, продолжает тараторить в трубку:

– Ты что, не видела, как Коршун тебя защитил? Скорее посмотри в общий чат!

Захожу в мессенджер и листаю сообщения. Нахожу ночное, от Марка: «Ещё хоть раз кто-то что-то скажет или сделает в сторону моей сестры, будет иметь дело лично со мной».

– Господи, да тут же ещё куча сообщений с извинениями! – удивлённо произношу я.

Извиняются те, кто «случайно» уронили на меня подносы с едой, те, кто окатили из луж. Даже те, кто был «первоисточником» клеветы. Хотя я прекрасно знаю, кто дал им отмашку.

– А я говорила! Какой же Марк офигенный! – восхищённо щебечет Танька, пока я встаю с постели и иду в ванную, чтобы умыть лицо. – Учится с нами без году неделю, а уже поставил всех на место. Настоящий лидер! Не удивительно, что его слушаются.

– Худший представитель парнокопытных он, а не лидер! – злобствую я, чуть не роняя зубную пасту с щёткой.

– Ого! Ты точно встала не с той ноги. Иначе не понимаю, как можно так агрессивно говорить о том, кто относится к тебе как к родной сестре и защищает!

К родной сестре? Смех, да и только.

– Тань, ты чего-то хотела? – спрашиваю я, не желая больше обсуждать сводного.

– Вообще-то да… Может, встретимся, сходим по магазинам, кофе попьём?

Задумываюсь. Суббота у меня всегда день свободный. А по воскресеньям занимаюсь. Раньше старалась проводить субботу с Толей, но теперь…

– Хорошо. Через три часа устроит?

– Договорились!

Погода сегодня более-менее терпимая. Дождя нет, из-за туч периодически показываются лучи солнца. Жаль, листья ещё желтеть не начали. Но уже скоро прогнозируют золотую осень.

Залезаю в шкаф и снова мысленно проклинаю Марка за сожжённые вещи. Хорошо, не всё испортил, но многие любимые жалко. Выбираю светлые джинсы, голубую рубашку и достаю из чехла осеннее кремовое пальто. Волосы собираю ободком назад. Чуть подкрашиваюсь тушью.

Спускаюсь вниз, никого не застаю, кроме домработницы. Прошу её приготовить мне ананасовый сок и тосты с авокадо, яйцом и помидорками. Завтракаю в тишине. Затем выгуливаю Бусинку, которая нарадоваться не может времени на улице. Собачка у меня капризуля, в дождь и снегопад из дома носу не высунет, даже в тех красивых комбинезонах, дождевиках и ботиночках, что я ей покупаю. Ради неё делаем небольшой кружок по ближайшему парку «Ручьёв». На мой вкус, самом красивом парке в коттеджном посёлке. Тут и искусственные, неширокие каналы, тянущиеся вдоль домов, и маленькие озёрца. Окна моей спальни тоже выходят на такой канал, как и окна сводного. А спальня отца и Нины выходит на передний двор, где после переезда мамы Марка к нам, появился красивый сад, и обновился ландшафтный дизайн. Любуюсь своей собакой, которая познаёт мир через нос. Радостно виляет хвостиком, встречая соседского пуделя. Настроение сразу поднимается в разы. Собаки – существа удивительные. Так заряжают энергией и любовью к этому миру. После прогулки возвращаю Бусинку домой, мою ей лапки – другим она не даётся. И выдвигаюсь в путь.

С Таней встречаемся в «Авиапарке» на Ходынском поле. Пока ходим по магазинам, она почти не задаёт вопросов, что радует. Разговариваем на нейтральные темы. Покупаю новые блузки и свитера. А потом подруга тащит меня в магазин с бельём.

– Пора обновить арсенал! – весело восклицает она. – И тебе не помешает, Романова.

– Зачем?

– Для примирения с Толиком! Вот, смотри, – Зарницкая снимает с вешалки чёрное кружевное бельё, больше похожее на две тряпочки. – Ой, да не красней ты так! Не в трусах же с сердечками ты его соблазнять будешь?

– Я не собиралась его соблазнять…

– Это рано или поздно случится. Тебе придётся попрощаться со своей девственностью, Ариш, – хихикает подруга. – И лучше это делать в красивом белье. Может, красное? Я точно возьму красное!

– Ты же любишь белое…

– А Коршун любит красное. Ну… Так говорят… – щёки Тани наливаются краской.

– Ничего мне больше не говори! – вспыхиваю я. – Это отвратительно!

Подружка ещё сильнее разражается звонким, почти детским смехом. Отмахиваюсь от неё, оставляя выбирать бельё в одиночестве. Прохожусь по рядам, не находя для себя ничего. Пока не вижу светло-розовый, красивый нежный комплект. Обычно, я ношу что-то попроще. Но этот цепляет глаз. Может быть, Танька права? Если сводный говорил про вечеринку и намекал, что там будет Титов, значит мы можем помириться. Устраивать свой первый раз непонятно где я не собираюсь, но мне хочется, чтобы Толя увидел меня красивой и немного… Новой? Другой?

Покупаю его и два телесных простых комплекта. Зарницкая тоже расплачивается на кассе, и, взяв по стаканчику с кофе и круассану, мы идём прогуляться по парку на Ходынке. Всё это время, Таня только и делает, что болтает о сегодняшних гонках и предстоящей вечеринке.

– Мне очень нужно туда попасть! Иначе Коршуна охомутает другая, – продолжает свою песню подруга. Становится ясно, зачем она меня вообще позвала. – Особенно на гонки! Это важно! Ариш, ты же можешь его попросить об этом. Сама не идёшь – ладно. Дело твоё. А могла бы ради меня!

Не сообщаю ей о договорённости с Марком. Надо бы сказать, но мне страшно. Боюсь, что подруга этого не поймёт, начнутся вопросы и подозрения. Говорю ей, что попробую застать Коршунова дома и узнать адрес. Только тогда она отстаёт от меня. Но надувается и выглядит обиженной.

На том и прощаемся. Еду домой. Ужинаю с отцом и Ниной. Потом отпрашиваюсь у папы на ночь. Впервые в жизни лгу ему, что иду на ночёвку к Люсе, чтобы позаниматься! Даже ради Титова я никогда не врала! Отец в недоумении, знаком с подругой и знает, где та живёт. Говорит, что у нас будет удобнее. Приходится отвечать, что у Ясеневой жутко строгая тётка, что является правдой. Когда после первого сентября Танька предложила устроить у меня ночёвку в честь начала учёбы, тётя Люси отпустила ту только тогда, когда поговорила со мной. Считала, что «богатенькие детки» точно затащат племянницу на вечеринку с наркотиками и развратят. Ну а я всегда производила благоприятное впечатление на родителей и родственников подруг. Мама Тани только со мной отпускала её на гульки в школе. Закрадывается странная мысль: может быть, поэтому она подружилась со мной? У нас ведь не так много общего…

Да нет, глупости! Отмахиваюсь от этих дурных мыслей. Мы прошли вместе одиннадцатый класс, выпускной, поступление. Зарницкая никогда не давала поводов сомневаться в ней до недавних дней. И всему виной Марк! Появился в наших жизнях, как ураган, всё испортил!

Сводного дома всё ещё нет. Я буквально молюсь, чтобы он забыл обо мне. Иду в ванную, в надежде расслабиться. Набираю воду, кидаю розовую с золотыми сердечками бомбочку в воду, и помещение тут же наполняется обещанным запахом малины, лимона, абрикоса и чёрной смородины. Окунаюсь в воду, наслаждаясь приятным теплом. Какой-то странный мандраж от предстоящего вечера не на шутку пугает меня. Отчего меня вдруг начинает завораживать возможность поехать на гонки? Я никогда не стремилась к подобным увлечениям. Почему хочется увидеть Коршунова в его «естественной среде обитания»? Списываю это на научный интерес, успокаивая себе. Я же должна узнать его ближе, разгадать тайну отношений с мамой, верно? Только поэтому так взволнованна. Других причин нет. Правда же?

Когда вылезаю из ванны, закутавшись в халат, и захожу в свою спальню, нахожу там три пакета с вещами. И записку от Коршунова: «Я же говорил, что пора сменить стиль. Надень. И это не обсуждается».

То, что находится в пакетах, приводит в настоящий шок. Во что я, чёрт его дери, ввязалась?!

Арина.

Платье стретчевое, красное. По своему виду больше напоминающее топик, если б тот был до середины бедра. Видела похожие на других девчонках, но я такое не ношу! Чёрные облегающие замшевые ботильоны на высоком каблуке. Обычно я ношу максимум семь сантиметров, чаще пять. А тут целых двенадцать! И чёрная кожаная куртка. Красивая, сказать нечего. Но снова совсем не моё. У меня кожанки-то никогда не было. Сводный точно знал, как надо мной поиздеваться! А в завершение, в последнем пакете, красное бельё. Гадство! Оно не такое, как выбрала Танька. Более скромное, даже на удивление приличное.

Сушу волосы, раздумываю над бельём. Не полезет же Марк проверять? Была не была. Нужно же делать вид, что я его слушаюсь.

Надеваю. Смотрюсь в зеркало. Мне нравится, только трусики почти полностью из кружева, просвечивают, где надо и не надо. Но я ведь собралась выйти из зоны комфорта, так? Значит, стоит переступить через привычное. Ради самой себя, разумеется.

Натягиваю всё остальное, вместе с колготками. Рисую на глазах тонкие стрелки. Смотрю на красную матовую помаду, которая стоит на столике с выпускного. Раз уже решилась на такой образ, почему бы не попробовать? Хотела ведь предстать перед Толей обновлённой.

Ещё пару секунд кручусь перед зеркалом и накидываю сверху своё пальто, завязывая на горле шарфик. Папа не должен увидеть меня в таком виде.

Коршунов уже ждёт у лестницы. На часах половина девятого вечера. Замечая моё пальто и шарф хмыкает, но ничего не говорит. Нина и отец, сидящие в гостиной, замечают нас, спустившихся вместе.

– Подвезу сестрёнку. Со мной же безопаснее, чем на такси, – равнодушно пожимает плечами сводный, на вопрос отца, куда мы вместе собрались.

– У тебя же своя машина есть? – неуверенно спрашивает Нина. – А с тобой мы ещё не договорили! – кидает сыну, на что тот лишь отмахивается.

– Я колесо пробила днём у дома… – опять вру я. – А запасного нет…

– Арюш, что ж не сказала? – удивляется папа. – Завтра с утра всё поменяют! Давай, я тебя отвезу, дочур.

Папа явно не хочет, чтобы я ехала с Коршуновым. Приходится подойти и шепнуть ему на ухо, что меня сильно попросила Танька, которая влюблена и очень сильно хочет увидеть сводного. Очередная ложь, но деваться некуда.

– Хорошо, – соглашается он наконец-то. – Марк, довези мою дочку до подруги в целости и сохранности!

– Конечно, – ухмыляется сводный. – И довезу и заберу, если попросит.

Отец почему-то верит ему, успокаивается. Зато Нина смотрит с прищуром. Явно знает, что её сынок так просто ничего не делает.

На улице сыро. Снова дождь. Марк открывает пассажирскую дверь своей машины, предлагая мне сесть. Стараюсь не выдавать восторг от того, как двери в его «Ламборджини» открываются вверх. И внутри салона красиво. Пахнет свежей кожей, немного табаком. Сажусь на сиденье, стаскивая с себя пальто и шарф, откидывая их назад. Мест тут всего на двоих. Одно водительское, второе пассажирское.

Пока Коршунов заводит движок и включает подогрев, провожу указательным пальцем по успевшему запотеть стеклу, рисуя сердечко. Глупо, но я всегда так делаю. Под взглядом Марка, стираю его ладонью и уставляюсь в окно, в надежде разглядеть хоть что-нибудь снаружи. Но сейчас даже знакомый двор и дорога от дома обретает мутный, тёмный цвет. Снаружи заунывно завывает ветер, беспорядочно гоняя ветви кустов и деревьев.

Коршунов жмёт на газ, и машина выдвигается в путь. Мимо проносятся безликие серые люди под зонтами, ступают по лужам. А я разглядываю собственную ладонь, думая о том, что сводный точно никогда не протянет мне руку дружбы. Даже если я сделаю первый шаг, он оттолкнёт, чтобы больше не смела соваться в личное пространство одиночки. И всё же попытаться стоит. Ради счастья папы.

Выезжаем из посёлка на основную дорогу. Вдалеке звучит серена скорой помощи, и виднеются мигалки. Скорая слишком громкая. И Коршунов включает музыку, которая мне совсем не нравится.

Добираемся до места очень быстро. Даже дождь обгоняем. Сводный ездит так небрежно, совершенно плюёт на все правила. Мы где-то недалеко от МКАДа. Узкая дорога в окружении густых крон деревьев, неподалёку какая-то заброшенная стройка. Ни камер, ни фонарей, ни жилых домов. Качающие биты из огромных светящихся колонок, встроенных в несколько багажников машин, бьют по ушам. Полуодетые девушки в донельзя коротких шортиках и юбочках, жмутся к парням, которые самоуверенно облокачиваются на свои крутые авто, осматривая конкурентов. Атмосфера разбавляется рычанием моторов и громкими возгласами.

– Это вообще легально? – ошарашенно спрашиваю я у Марка, когда выбираюсь из его машины.

– Легален в России только дрэг-рейсинг. Круговой на автодроме, или заезд по прямой. Там есть правила. А мы, Воробушек, приехали на стрит-рейсинг. Тут правил нет. И да, это нелегально. Но нас не поймают, – подмигивает сводный.

Божье наказание! Куда он меня втягивает? Я же никогда не нарушала закон!

– Ого! Ты ли это, Арина Романова? – неожиданно раздаётся совсем рядом приятный, звонкий, знакомый голос. Поворачиваюсь, узнавая Давида. – Прекрасно выглядишь. Просто улёт!

Марк закатывает глаза, переводя их на сложившего руки на груди Назаряна, который своим острым взглядом прожигает меня, как-то оценивающе проводя по всему телу. Тушусь, вспоминая, во что я одета. Выдавливая из себя приветственную улыбку, тянусь к молнии, чтобы застегнуть куртку.

– Участвуешь сегодня? – равнодушно интересуется у друга Коршунов.

– Сегодня я в роли наблюдателя. Заезд лидеров вот-вот начнётся. Так что готовься. А я буду ждать тебя тут, на финише, – Давид кидает очередной взгляд на меня. – Можешь подождать со мной. Тёплый салон и прямую трансляцию гарантирую.

– Она поедет со мной.

– Что? Нет! Я не поеду! – возмущённо возражаю я.

– Дружище, ты же не собираешься…

– Собираюсь, – обрывает своего друга Коршунов.

– Чёрт, – Давид запускает руку в волосы и ерошит их. – Тогда ровной дороги, безумец. И смотри, не проиграй!

Назарян разворачивается и идёт к своей машине. Я же дёргаю сводного за рукав, пытаясь протестовать. Но он меня как будто не слышит. Идёт обратно к «Ламборджини», возле которой припарковалась ещё одна спортивная машина, ярко-оранжевого цвета. Красивая. Спешу за ним. Лучше уж быть рядом с Марком, чем в окружении незнакомцев. Худшее из зол, так сказать.

– У мажора от силы семьсот восемьдесят лошадей под капотом. Тачка для понтов. Даже не попытался усилить её. Он меня не сделает, – заявляет парень блондин, видимо, водитель оранжевой машины, вздёргивая подбородок.

– Правда, считаешь, что его «Ламба» не сделает твою «Супру»? – спрашивает собеседник блондина.

– Братан, я настоящий и единственный король Московских улиц уже год! А он только приехал. Никто! На моей адской кошке чиповка и тысяча триста лошадок! – самоуверенно продолжает парень, шлёпая по попке рыжую девушку, одетую в оранжевый коротенький топик, чёрную кожаную юбку, больше напоминающую пояс своей длиной и сверкающий пайетками чёрный бомбер.

– Поставишь её на кон? – сухо бросает ему Коршунов.

– А ты готов проиграть свою «Ламбу»?

– Я не проигрываю, – беспристрастно кидает сводный, разворачиваясь, чтобы уйти. Добавляет через плечо: – Трусам на гонках не место.

От его слов лицо у парня вытягивается в возмущении, а глаза округляются. Он злобно стискивает зубы, пытается схватить Марка за локоть, но тот ловко вырывает руку.

– Ты вообще знаешь, кто я такой?!

– Маленькая трусливая истеричка, любящая внимание? – развернувшись, предполагает с кривой ухмылкой Коршунов, чуть наклоняясь, чтобы быть на одном уровне с его лицом. – Считаешь, что способен надрать мне зад?

– Ещё как! Поставь свою девчонку. А я поставлю свою.

Парень указывает на рыжую девушку. Она тут же мило улыбается сводному, накручивая на палец длинную кудряшку.

– Не вопрос. Только не плачь потом, когда будешь глотать пыль из-под моих колёс.

Хватает меня за руку и ведёт к «Ламборджини».

– Марк, ты сума сошёл?! Я не вещь! Не смей играть на меня! И я с тобой не поеду! – негодую, выдёргивая свою руку.

– Не парься, Воробушек. Я тебя ни за что не проиграю. Мы не на заезд на четыреста два метра собрались. Тут важнее умение и реакция, чем скорость и мощность. Садись в машину.

– Я всё равно не поеду с тобой! – снова вскрикиваю, а ему хоть бы хны.

Открывает дверь, приглашая меня сесть. Встаю в позу, складывая руки на груди. Я же не самоубийца какая-то! Коршунов подходит ближе, притягивая меня за куртку. Дотрагивается до молнии и ведёт её вниз, расстёгивая кожанку.

– Так гораздо лучше, Романова, – удовлетворительно ухмыляется он.

Снова так близко ко мне. Какое-то время мы молча смотрим друг на друга, и я не нахожу нужных слов. Наверное, сейчас они ни к чему. А потом Марк делает шаг назад и протягивает мне руку:

– Не упрямься. Поехали. Ты нужна мне.

«Нужна мне».

Что бы это ни значило, мне стоит держаться подальше. Стоит. Но я без раздумий хватаюсь за предложенную руку, сама делая шаг вперёд к нему. Потому что вижу что-то новое и незнакомое в глазах Коршунова. Искренность?

Впервые я замечаю это в нём. Я знаю, что сводный всегда глубоко затягивается своими сигаретами и никогда не докуривает их до конца. Знаю, что он не пьёт минералку. Что презирает простую домашнюю пищу. Что терпеть не может мою Бусинку, называя «подобием псины» и «недоделанной собакой». Что ему не нравится в России. Что он боготворит отца и обижен на мать. Что постоянно насмешливо прищуривается, кривит свои губы в самодовольную ухмылку, которая жутко бесит. В такие моменты его лицо меняется, а взгляд ощущается покалыванием меж лопаток. От этого его взгляда хочется отряхнуться, а потом долго отмываться под горячей водой в душе. И этот взгляд всё равно остаётся на мне. С самой первой встречи въедается под кожу, как зараза. Но его лицо совсем другое, когда он смотрит так, как сейчас. Живое. Настоящее.

Я не понимаю, почему обращаю внимание на его повадки. Мы знакомы неделю, а я уже умудрилась запомнить все эти мелочи. Это выводит из равновесия, раздражает. И обычно я запрещаю себе обдумывать его поведение и не даю мыслям в голове сформироваться во что-то связное. Но, думается, всё равно. Само по себе. А после этого вечера, уверена, стану думать ещё больше.

– Боишься? – прерывает Марк молчание.

– Да.

Начинает накрапывать. Ещё один мой шаг, и я останавливаюсь за пару вдохов до него. На то самое интимное расстояние, где стираются личные границы. Расстояние, на котором нос забивается запахом его разгорячённого тела и духов. Ароматом, выжигающим все остальные: запахи сырости на улицы и выхлопов из машин.

– Со мной ты всегда в безопасности. Я научу тебя не бояться.

И я почему-то снова верю ему.

Марк.

Улицу снова щедро поливает дождём. Добрался наконец-то до нас. Как будто мужик с неба, поливая водицей своих никчёмных созданий, забыл выключить шланг и свалил куда-нибудь тусить на Мальдивы. Веселитесь, ребятки. Не утоните, главное.

Недовольно смотрю на струи дождя, заливающие дорогу. А потом вверх, на небо, где нет ни одного шанса, что скоро это всё закончится.

Чёртов сезон дождей мешает гонкам.

– Три!

Мать точно вынесет мне весь мозг, что втягиваю её любимую падчерицу в свои дела. С утра и так снова наседала на тему квартиры. Ночная девка постаралась на славу.

Перевожу взгляд на Романову. У сводной идиотская привычка кусать губы. Она делает это на автомате, когда нервничает. Это не похоже на флирт, скорее на попытку успокоить нервы. Кто-то грызёт ногти, теребит волосы, дрыгает ногой, рвёт чеки на мелкие кусочки, чиркает зажигалкой. А она из тех, кто прихватывает зубами кожу на своих пухлых губах, изредка оставляя после этого маленькие трещинки на нежной коже.

Самое мерзкое, что у меня вдруг появляется абсурдное желание спросить: «Ты в порядке?»

Фиговое желание. Его не должно быть. Оно такое же отвратительное, как порыв протянуть ей руку, чтобы Арина перестала трястись и села в машину. Не знаю, чем руководствовался в тот миг.

Ей страшно, я вижу это, чувствую. Но мне нравится, что она рядом.

– Два!

Нажимаю кнопку перевёртышей, и номерные знаки переворачиваются обратной стороной, являя миру левые номера, которые помогут избежать штрафов. Попадусь – могу на год лишиться прав. Но пачка наличных легко решает такие проблемы. Что в России, что в Америке. Кидаю взгляд на чересчур напряжённого соперника, готовясь вдарить по газу. Пацан правильно делает, что нервничает. «Супра» у него новая, мощная. Тюнинг вызывающий, видно, что любит погонять. Но мне он не соперник.

– Один!

Стискиваю пальцы на грубой коже руля, устремляя взгляд перед собой и сосредотачиваясь на происходящем. Шоу начинается.

Клетчатый чёрно-белый флаг в руках ослепительно улыбающейся, несмотря на дождь, грид-гёрл, одетой в блестящие зелёные мини-шортики и такой же топик, на секунду застывает в воздухе, заставляя толпу затаить дыхание. Затем резко опускается вниз, означая начало заезда.

Грид-гёрл всегда радуют глаз. Обязаны улыбаться и быть полуголыми в любую погоду, кроме зимы, конечно.

Зрители взрываются криком, подбадривая нас. Моя «Ламба» и «Тойта» соперника тут же срываются с места, пересекая стартовую черту и уносясь прочь от ликующей толпы в глубину светящегося города. Выжимаю по максимуму, пока дорогая вне города и пуста. Вырываюсь вперёд, оставляя позади заносчивого парнишку.

Скорость.

Тот, кто вплотную столкнулся с этим явлением, кто жил этим и дышал, тот знает, что пути назад уже нет. Это наркотик. Скорость – это разновидность экстаза и стиль жизни.

Все действия выполняю на автомате. Слишком привык к такой езде, что чувствую себя с машиной единим целым. Сто сорок, сто шестьдесят километров в час. Резкий поворот с выездом на городскую дорогу, и я не сбавляю темпа, хвастаясь своими навыками входить в повороты на большой скорости. Пацану на «Супре», на повороте приходится напрячься, чтобы выйти из него.

– Марк, умоляю, помедленнее! – визжит сводная, отвлекая меня.

Яркий свет фар отражается в зеркале заднего вида. «Тойота» противника стремительно набирает скорость, сокращая дистанцию между нами. Дорога пока почти пуста, но впереди тащится грузовик. Сжав крепче руль, перестраиваюсь на другую полосу, не давая пацану и шанса на обгон. Но он обходит по обочине. Сокращает разрыв. И вот, мы уже наравне несёмся по шоссе.

Держа руль одной рукой, машу ладонью блондину, сильнее надавливая на газ. Сто восемьдесят, двести, двести двадцать. Приподняв в самодовольной ухмылке уголки губ, чувствую, как сама фортуна дышит мне в спину. Заезжаем в тоннель. Тут ему меня точно не сделать. Город – самый сложный участок дороги. Тут нужно маневрировать «шашками» в потоке, оценивать не только собственный тормозной путь, но и реакцию других участников движения, которые зачастую начинают шарахаться при виде спортивного авто на большой скорости. Не все водители готовы к встрече с нелегальными гонщиками.

Сзади виднеются два байка. Парни снимают наш заезд. Точно Дава постарался. Делает себе новый контент. Кидаю быстрый взгляд на Романову. Та сидит, вцепившись одной рукой в подлокотник, другой в ремень безопасности. Не переживай, Воробушек. Мы ни за что не проиграем.

Лавирую между машин, снова оказываясь на шоссе. Всего чуть-чуть до места, где нужно развернуться обратно. «Супра» опять пытается нагнать меня справа. А впереди еле движется серебристый «КИА». Давая ещё больше газу, пересекаю двойную сплошную, идя на обгон. Рискованный шаг, но я уверен в себе.

– Господи, Марк! Мы же разобьёмся! – снова испуганно вскрикивает Арина.

Возвращаюсь в свою полосу. Протягиваю одну руку к сводной, хватая её ледяную, немного влажную, трясущуюся ладонь.

– Веришь мне?

– Я… – осторожно сжимает мою руку в ответ. – Хочу верить…

«Хочу верить».

Забираю свою руку, задержавшись всего на миг. Хватаюсь за руль, резко выворачивая его. Захожу боком в поворот. Тяжело, слишком скользкая дорога. Сцепление никакое. Но я уверен в своей реакции, в том, что манёвр безопасен, потому что на встречке никого. Гоню обратно к месту финиша. От вплеснувшегося в кровь адреналина, сердце дико стучит в груди, отдавая гулом в ушах. Или это из-за её «хочу верить»? Два слова, которых я почти никогда не слышал даже от семьи. Два слова, и оба попадают по слабым местам в броне.

– Манёвренность в уличных гонках превыше всего. Это не просто погонять между машин или пожечь резину в дрифте. Гонки – стиль жизни. Тут важно уметь находить быстрый способ преодоления препятствий, будь то соперник, дышащий в спину, яма на дороге или резко тормозящая тачка впереди. Нужно быть всегда собранным и знать свою машину, доверять самому себе. Тогда и пассажир будет в безопасности. Улавливаешь? – пытаюсь отвлечь Романову разговором, чтобы перестала бояться, пока жму на педаль газа ещё сильнее, чтобы точно прийти первым.

– А что насчёт доверия другим людям? – робко интересуется сводная.

Хмыкаю, уверенно вихляя между нескольких такси. Москва никогда не спит, чтоб её. «Тойота» пока отстаёт, как и ожидалось.

– В мире нет ничего постоянного. Даже тело может предать. Другие люди и подавно.

– Тебя послушать, так никому нельзя верить. Вокруг сплошные предатели. Знаешь, тяжело жить, когда не видишь ни в ком хорошего и ожидаешь только плохого. Психологи отличные ребята, может, подумаешь об этом?

– Психологи мне уже не помогут, Воробушек. Почему ты поехала со мной?

– Потому что ты попросил, – негромко отвечает она.

Удерживая маску невозмутимости, прищуриваюсь, пытаясь сдержать улыбку.

– Да. Попросил поверить. И ты поверила. Не пожалеешь?

– Не знаю.

Странная истина: «поверить» и «доверять» – совсем не одно и то же. Но это уже что-то. Раньше не было и этого.

Пятьсот, четыреста, триста, двести метров до конца. Преодолеваю их, задерживая дыхание. «Супра» почти догоняет. Отстаёт всего на пол корпуса. Сто метров, пятьдесят.

Финиш.

Визг тормозов, крики болельщиков. Дрифт полумесяцем возле «Тойоты», как танец победителя. Толпа уже собирается вокруг нас. Не спешу вылезать из тачки. Смотрю на сводную. В её глазах горит нечто такое знакомое, родное. Адреналиновая страсть, азарт, триумф выигравшего.

Она как будто пьяна. А я словно в капкане. Меня коротит. Тело, дыхание, которое невольно задерживается при взгляде в голубые глаза. Мне всё равно, что зрители ждут. Что их много. Другие люди меня никогда не интересовали. Их вокруг сотни. Тысячи. Что такое тысячи, когда на планете их вообще несколько миллиардов? С чего я должен думать о них? Я думаю только об одной из них, глупой наивной девчонке, которая так легко мне доверилась на свою голову. К которой хочется протянуть руку и потрогать, чтобы кожа к коже и разрядом по кончикам пальцев. Которую хочется взять прямо тут, разодрать это платьице, что купил сам, и иметь на глазах у всех. Чтобы знали, кому она принадлежит.

Хорошо, что Романова не знает, какие мысли вызывает во мне.

– Может, к чёрту их всех? Хочешь, свалим отсюда? – спрашиваю.

– К чёрту, – вдруг соглашается она.

Арина.

Марк выглядит обдолбанным. Как те парни из параллельного класса на выпускном, с которыми я старалась вообще не пересекаться: взгляд мутный и расфокусированный, странная улыбка на губах.

Коршунов сейчас именно такой. Только его кайф в другом. Он зависим от риска и адреналина.

Впервые меня не напрягает, как молниеносно сокращается расстояние между нами. Он придвигается максимально близко, наклоняется так, что я снова чётко ощущаю запах его парфюма.

Приятный, манящий.

Не могу отвести взгляд. Что-то от состояния сводного передаётся и мне. Ликование, восторг, эйфория. Неужели мы правда победили? Это всё происходит в реальности? Кажется, что меня всё ещё трясёт. И стой я на ватных ногах, уже повалилась бы на землю. А ещё кажется, что я сейчас задохнусь. Удары сердца гоняют кровь чересчур быстро. У меня кружится голова и бросает в жар. Как будто горю изнутри.

Красная лампочка так и мигает в голове, а голос разума истошно верещит: «Не подпускай его к себе, он опасен». Марк и раньше-то особой скованностью не отличался, а теперь выглядит ещё более самодовольным и раскрепощённым. Волосы небрежно растрёпаны, кожанки на нём сейчас нет, а под белой футболкой слишком явно читаются мышцы, он сглатывает жадно, заставляя меня задержать взгляд на его красивом кадыке и выступающей пульсирующей венке сбоку.

Это даже смешно – что делает со мной близость парня, которого я на дух не переношу. И вдруг, хочется позволить себе большего. Например, провести пальцами по верхней губе, где виднеется крошечный шрамик, который едва можно разглядеть даже при свете дня. Или уткнуться носом в шею, вдохнуть его аромат. Дыхание всё ещё не восстанавливается и сдвинуться с места не получается. Могу только следить, как Коршунов наклоняется ещё ближе.

Его губы, слегка влажные, чуть-чуть приоткрываются. Ближе. И Коршунов придвигает лицо, почти не оставляя пространства между нами, останавливаясь на последних паре миллиметрах от того, чтобы губы коснулись губ. Замираю в ожидании.

А затем горячий шёпот обжигает щёку:

– Может, к чёрту их всех? Хочешь, свалим отсюда? – спрашивает сводный.

– К чёрту, – тут же соглашаюсь я, как будто под гипнозом.

Машина срывается с места, не на шутку пугая толпу, пытающуюся обступить нас. Сын Нины за рулём выглядит так уверенно и на удивление гармонично. Его ноги небрежно раздвинуты, ткань чёрных джинсов сильно натянута, а руль Коршунов держит одной рукой. Выпендрёжник! Я же молча рассматриваю его красивые длинные пальцы и проглядывающие бороздки вен на тыльной стороне ладони.

Дождь льёт всё сильнее. Смотрю на капли, стучащие по лобовому стеклу, и понемногу прихожу в себя. Что это со мной? Неужели правда хотела, чтобы он поцеловал меня? Тупица! Чувствую себя так, как будто изменила Толе. И неважно, что ничего не было. Пусть постыдные мысли и крутились в голове всего ничего, но это ужасно!

Одёргиваю себя, вспоминая о плане. Уставляюсь на работающие дворники и спрашиваю:

– Зачем тебе всё это?

– Зачем мне что? – уточняет сводный.

– Да всё. Зачем шантажируешь, провоцируешь, лезешь в мою жизнь, просишь пойти с тобой? Ты пугаешь меня! Не знаю, чего ожидать!

Зачем смотришь так пристально? Зачем прикасаешься? Зачем пытаешься сделать так, чтобы я привыкла к тебе, думала, хотела поверить, что в тебе есть что-то нормальное?

Марк сверлит мой профиль задумчивым взглядом.

– Может, хочу подружиться с тобой, Воробушек?

Это не ответ! Так не заводят друзей, чёрт его дери! Хочется схватить Коршунова за ворот футболки и потребовать нормальных объяснений. Мне нужен ответ, потому что я уже ничего не понимаю. Что за игру ты ведёшь? Какое место в твоём плане занимаю я? Почему ведёшь себя так, как будто я тебе не чужая?

Столько бесконечных «почему» и «зачем».

Приказываю себе успокоиться. Может быть, я всё придумала и додумала лишнего? А сводный просто развлекается от скуки, издеваясь надо мной? Как-никак, людям свойственно придавать значение бессмысленным вещам и искать в них скрытый смысл, когда на самом деле всё гораздо проще.

– В иной раз, люди бывают одиноки, Романова, – совершенно несвойственным для него, спокойным и тихим тоном отвечает Коршунов. – И иногда, когда находят своё лекарство от одиночества, хватаются за него, не желая отпускать.

– Не слышала, чтобы такие лекарства продавались в аптеках.

– Моё и не продаётся, Воробушек.

Марк крепче сжимает руль, добавляя скорости. Эйфория от гонок уже схлынула, снова становится страшно. Прошу, пусть не говорит что-то, что заставит меня перестать его ненавидеть! Не нужно. Пускай не делает этого.

– Я потребовал, чтобы ты поехала со мной, потому что хотел, чтобы ты была рядом. Увидела меня, настоящего. Захотел показать тебе совсем другую жизнь, которой ты не знала. И тебе понравилось то, что я могу тебе дать. Помнишь, я говорил, что ты влюбишься в меня? Я уже это вижу. И ты чувствуешь.

Подогрев сиденья работает идеально, но, несмотря на это, меня как будто примораживает к нему.

Секунда молчания, две, три. Тишину разбавляет только урчание мотора и шум от дождя. Внутренний голос издевательски посмеивается: «Хотела ответа? Полегчало? Что теперь будешь делать с этим?»

– Останови машину! – требую, потому что уже накатывает что-то похожее на истерику.

– На мосту остановка запрещена, Романова. Ты же такая правильная, неужели хочешь нарушить ПДД? – хмыкает Марк.

– Останови! – вскрикиваю я.

Сжав челюсти так, что заходятся желваки, Коршунов резко выкручивает руль, съезжая на выделенную для общественного транспорта полосу. Открываю дверь дрожащей рукой, вылезая из «Ламборджини», как только колёса замедляют своё движение. Крупные и холодные капли дождя тут же обрушиваются на голову. Мочат волосы, летят в лицо, подталкиваемые ветром. Слышу, как с громким хлопком закрывается водительская дверь.

– Арина, – он почти никогда не зовёт меня по имени, но сейчас всё равно.

– Нет! Оставь меня тут и езжай на свою вечеринку!

Подхожу к краю моста, хватаюсь за перильное ограждение, вбирая в себя сырой воздух.

– Романова, вернись в машину, – снова этот приказательный тон.

– Я же сказала: оставь меня в покое! – поворачиваюсь и кричу я зло, так как никогда, наверное, не кричала. – Зачем ты вообще появился? Зачем всё портишь? Зачем манипулируешь?

Сводный останавливается за пару шагов до меня. Зачёсывает успевшие намокнуть чёрные волосы назад, открывая лоб. Ну зачем он такой красивый? Даже слишком. Карие глаза прожигают насквозь, белая футболка тоже намокла и просвечивает, заставляя покрыться краской. Его руки в карманах, а на запястьях слегка выпирают вены, отчего у меня пересыхает во рту.

– Тебя так пугают собственные чувства, Воробушек? – спрашивает так, как будто говорит о погоде.

А мне правда страшно. От осознания, что возможно, он прав. От осознания, что мне и правда понравилось быть рядом с ним. От осознания, каков Коршунов настоящий. Дикий, сумасшедший, непредсказуемый. И это почему-то так волнующе. Сама себя начинаю ненавидеть за такие умозаключения. Грудь рывками поднимается и опускается. Хочется дать себе пощёчину, чтобы мир перевернулся и встал на место.

Мимо проносятся несколько машин и автобус, чуть не обрызгавший нас из лужи. А дождь льёт и льёт, как будто хочет затопить все Московские улицы. Стекает с волос и ресниц.

Вернуться бы во вчерашний день. Сказать себе, предупредить, чтобы не велась на его уловки. Нужно бежать, срочно. Потому что уже слишком рискованно. Бежать. Иначе, точно поверю ему.

Но я всё ещё стою на месте, завороженно наблюдая, как Марк сверлит меня взглядом. В голове какой-то необъяснимый туман. Внутри всё полыхает огнём.

Что же это такое? Почему от него так ведёт? Ненормально ведь! Совершенно!

Не успеваю обдумать ничего, потому что в следующую секунду, сводный придавливает меня собой к ограждению, горячими губами врезаясь в мои. Ему крышу срывает. Настолько, что он плюёт на все правила приличий и наш семейный статус и просто целует меня! Хочу доказать себе, что он для меня ничего не значит и чувств никаких не зародилось. Отвечаю сразу же, бросаясь в омут с головой. Ныряю глубоко, зная, что могу и не вынырнуть. Мысли о последствиях отходят на задний план. Сейчас важны только оголённые нервные окончания, которые стремятся к нему. Закрываю глаза, цепляясь за его волосы, жадно отвечая на поцелуй. Коршунов как будто одержим и голоден. Такой, будто бы желал этого давно. Вкус его губ – вкус сигарет. И несмотря на то, что я всегда презирала курильщиков, сейчас мне это нравится. Мне вкусно. Хочется ещё ближе и глубже.

Он как будто читает мои мысли. Скользит языком внутрь, распробывает.

Всё ещё хочу думать, что чувств нет. Это просто ненормальный порыв. Но если их нет, почему тогда я хватаюсь за его плечи и не хочу отпускать? Зачем пропускаю пальцы сквозь мокрые волосы и притягиваю к себе?

Коршунов яростно сминает мои губы в диком поцелуе. Влажно и развязно. Так сильно, что мне практически больно. Кусает нижнюю губу, как дикий зверь. Как будто хочет насладиться моментом сполна. Скорее всего, это самое правильное, взять от этого поцелуя всё, что можно, потому что такое никогда не должно повториться. И я позволяю Марку делать всё, что ему вздумается.

Несмотря на вечернюю прохладу, градус вокруг нас стремительно повышается. Настолько, что мне становится жарко. Контраст между жаром тела сводного и холодным воздухом, вызывает волну возбуждения во всём теле. Совсем новые и незнакомые для меня чувства. Не потому, что я никогда не возбуждалась, а потому, что не желала так сильно.

Поцелуй прерывается так же неожиданно, как и начался. Марк чуть отодвигает лицо, но всё ещё продолжает прижимать меня к перильному ограждению, хотя можно было бы уже отпустить. А мне можно бы уже убрать руки с его плеч, перестав поглаживать их всё ещё дрожащими пальцами.

Но я стою как дура и рассматриваю сына Нины. Кажется, слишком долго. Рассматриваю прямой нос и припухшие влажные губы, точёные скулы, красивые до одурения. А ещё волосы. Мокрые, тёмные, они обычно лежат настолько идеально небрежно, что я не понимаю, как ему это удаётся.

Зачем я всё это подмечаю? Забыла, что ли, какой он мерзкий тип? Совсем мозги растеряла, да, Арина?!

Просто прекращай на него пялиться. Отвернись.

Но это кажется непосильной задачей.

Коршунов аккуратно стирает капли дождя с моего лица большим пальцем, не разрывая зрительного контакта.

– Жалеешь об этом? – вдруг спрашивает он, всё ещё оглаживая кожу лица.

– Не знаю. Но обязательно пожалею, – тихо признаюсь я, отводя взгляд и всматриваясь в то, как на ближайшей луже расходится кругами рябь от дождя.

– В принципе, это уже не столь важно. Не пытайся больше сбежать от меня. Никогда. Всё равно найду тебя, Воробушек. Даже на краю света, – хрипло шепчет Марк, продолжая согревать меня теплом своего тела. – Ты моя, слышишь? Только моя, – так нагло и по-собственнически, что у меня мурашки по всему телу. То ли от страха, то ли от чего-то ещё.

– Я не пыталась сбежать! И я не твоя. Я своя собственная! – осмеливаюсь вернуть взгляд к лицу сводного, который только усмехается моим словам.

– Я буду повторять тебе это каждый день, Романова. И не только повторять, а доказывать. Твоё тело и так хочет меня. А я уже в твоей голове. Почти приручил тебя. И скоро ты сдашься мне полностью, без остатка, – снова эта властная улыбочка, которая всегда пугает меня.

– Душевнобольной! Психологи тебе правда не помогут. Тебе нужен психиатр!

– Давай оставим оскорбления на потом? Просто помолчи и постой так ещё минутку.

Если прислушаться к разуму, у меня есть всего два варианта. Первый: оттолкнуть, поймать такси и уехать домой. А потом избегать Коршунова, как и планировала раньше. Не позволять больше прикасаться, трогать, находиться рядом. Узнать его план и сделать что-нибудь с этим, не сближаясь. Не позволять даже что-то похожее на нормальный разговор. Не допустить, чтобы он залез в душу.

Второй: сделать всё то же самое, взять академ и уехать к мамочке в Италию, пока он не улетит в свою Америку. Когда-то же сводному надоест изводить свою мать? Наскучит, и он вернётся домой, к привычной жизни. К отцу, которого так обожает. А если не будет меня, над которой можно издеваться и помыкать, что-то подсказывает, что Марку быстрее наскучит «возвращение на родину».

У меня всего два разумных варианта.

Но сейчас, стоя под проливным осенним дождём, я выбираю третий. Сглатываю ком в горле.

И остаюсь в его объятиях.

Марк.

Студенты – категория людей, готовых по любому поводу закатить сумасшедшую вечеринку.

Если уж обычные простые ребята умудряются набиваться в двушку в спальном районе и тусить до упада, то что говорить о тех, кто может позволить отдать под разгром родительский пентхаус в триста с лишним квадратов, в престижном Пресненском районе с видом на Москву-Сити.

«Дизайнерский дом Элевен» – так пафосно именуется место жительства Давы и его семьи. И друг совсем не прочь закатить очередную закрытую пати, пока отец выгуливает мать по бутикам в Дубае.

Студенты готовы веселиться всю ночь напролёт. Есть в этом что-то драйвовое, бунтарское, смешанное в один большой алкогольный коктейль.

Переступаю порог квартиры друга, крепко держа за руку сводную, которая мнётся где-то сзади. В нос сразу ударяет запах спиртного, обилия чужих духов и одежды пропитанной сексом. Приглашённый диджей – профессионал своего дела. Точно знает, как заставить пол вибрировать от битов, не жалея соседей, заставляя сердце бешено стучать в такт.

Скопище из танцующих людей, разлетающийся во все стороны золотой конфетти, брызги шампанского: всё это смешивается друг с другом, трётся о влажные тела, собираясь сладковатым дымом от кальянов, вейпов и сигарет под потолком. В самом центре гостиной, округлая белоснежная барная стойка – гордость матери Назаряна, куда забрались пять девушек в откровенных нарядах, пытаясь выставить свои танцевальные умения в наиболее выгодном свете. Стрелка часов чуть перевалила за полночь, веселье только начинается, но в укромных местах уже спрятались первые жертвы похоти.

Эта вечеринка не для всех. Только для «избранного круга». И почему Романова ни разу на них не была, остаётся под вопросом. Стеснительность? Её пресловутая правильность? Негоже ведь домашней девочке так отрываться. А вот почему её блондинка-подруга, уже увидевшая нас, на них не была, я прекрасно понимаю. Девчонка совсем не та, кем хочет казаться. Она где-то между двойкой и единичкой. Скорее ближе к двойке. У отца небольшой бизнес. Квартира в хорошем районе, но не в престижном. Да и водитель ездит на устаревшей «Бентли». Я узнал про неё всё. Потому что информация часто ценнее денег. И у меня закрадываются смутные сомнения, что блондинка не просто так завела дружбу с Ариной, а ради выгоды. Но уже пожалела сто раз, потому что от сводной фиг добьёшься того, чего она хочет.

Дава тут же приветствует меня, как победителя гонки. Толпа поднимает свои бокалы. Романова ещё больше нервничает и прячется за моей спиной.

– Привет, малыш! – рыжая девчонка, которую я вроде как выиграл, подскакивает ко мне, протягивая бокал с тёмным напитком.

– Не беру алкоголь из чужих рук, – отказываюсь от стакана.

– Почему не забрал свой приз сразу на финише, пупсик? Я так тебя ждала! – дует ярко намалёванные губки она.

– Может, потому, что такой потасканный приз мне не нужен? – хмыкаю. – Потеряйся.

Свободной рукой оттесняю её в сторону и веду Романову к бару. Она как заторможенная. После того как сели обратно в машину на мосту, и до сих пор, сводная не проронила ни слова. Не думал, что поцелуй так подействует на неё.

Прошу у бармена чистый виски. Такой, как научил пить отец. Воробушек тут же отпускает мою ладонь и пугливо прячет свои руки за спину. Отходит в сторону. Что ещё за дела?

Поворачиваюсь, а её макушка почти теряется в толпе у стены. Разъярённая подружка-блондинка, что-то гневно шепчет сводной в лицо и тащит её в соседний зал. Становится интересно. Подкрадываюсь незаметно, прячась за перегородкой. Вслушиваюсь.

– Вот так вот ты дома сидишь, подружка?! Вот как не собираешься ни на какие гонки?! Не знала, что ты обманщица, Арин! Говорила, что ненавидишь Коршуна, а сама вырядилась и побежала с ним на заезд!

– Тань, я…

– Ты же знала, что для меня это важно! Особенно гонки! – продолжает наезжать блондинка. – Дура я! Думала, меня ревнуешь, когда просила с ним не общаться. А оказывается, его ревновала, а?! Сама охомутать решила?

Какой занимательный диалог. Ухмыляюсь. Выхожу из-за перегородки, снова беря Воробушка за руку, сверля её подругу взглядом.

– Не смей оправдываться, Романова, – скучающим голосом произношу я. – А тебя касаться не должно, куда моя сестра ходит. И тем более, кого я беру с собой на заезд.

– Марк, ты всё не так понял… – отнекивается девчонка. Тон сразу снижается на несколько октав, становясь мягким. Глазами хлопает, позу меняет на более невинную. – Просто переживаю за подругу, она к такому не привыкла. Гонки, вечеринки с парнями. Арине такое не нравится. Да, Ариш?

– Я, кажется, увидела тут нашего бывшего одноклассника, – лепечет сводная, снова выдёргивая руку. – Пойду поздороваюсь. А вы тут… разговаривайте.

И сбегает, в прямом смысле этого слова. Позволяю ей эту вольность. Дава проследит. А если нет, то ему же хуже.

– Пойдём покурим.

Не предлагаю ей, просто кидаю небрежно. До выхода на террасу пять шагов. Блондинка довольно стучит каблуками по полу, нагоняя меня. Ливня уже нет. Но мелкий дождик продолжает накрапывать, зернистыми каплями увлажняя волосы, которые только успели высохнуть. Подруга сводной жмурится, бесполезно пытаясь стряхнуть с брендовой сумочки скапливающуюся воду. Подвешивает её на плечо и выжидающе смотрит на меня.

На террасе на удивление пусто. Как будто все испугались губительной для сигаретного фильтра влаги и горьковатого привкуса, пропитанного сентябрьскими осадками. А я ненавижу курить в помещении. Вкус не тот, да и запах.

Выуживаю из пачки две сигареты, одну протягивая девчонке. Та, не колеблясь, берёт, неумело зажимая её между средним и указательным. Подкуриваю, демонстративно затягиваясь. Подношу к лицу блондинки зажигалку. Она вставляет сигарету между ярко-алых губ, позволяя поджечь. Пытается выглядеть сексуально, выпячивает одну ножку в сторону, спину выпрямляет, расправляя плечи, чтобы грудь в нескромном вырезе казалась побольше. Всё бы ничего, но её попытки соблазнения проваливаются из-за кашля, вырывающегося из горла.

– С первой сигаретой всегда так. Зачем идти курить, если не куришь? – убирая пачку и зажигалку в карман, насмешливо спрашиваю я, наблюдая за попытками девчонки не давиться дымом.

– Всё равно собиралась начать рано или поздно. Решила, что это будет сегодня, – томно произносит блондинка.

– В курсе, что курить – плохо?

– Сказал парень с сигаретой во рту, – хихикает она, подступая ближе. – Коршун… Ты же дал мне адрес гонок, организовал проход на вечеринку… Я думала…

– Дай угадаю: думала, что я покатаю тебя сначала на «Ламбе», а потом на своём члене?

– Я… ну…

– Просто хотела со мной на заезд? И так, чтобы все видели, м?

Блондинка покрывается пунцовой краской. Опускает взгляд в пол, начиная теребить свои длинные волосы.

– А Арина знает, что значит, если ты сажаешь её с собой на заезд? – еле слышно, как-то обиженно спрашивает.

Не знает, конечно. Откуда Романовой знать? Негласное правило: если с тобой едет девчонка, то ты всем заявляешь, что она твоя. Некоторые играют на них, без шуток. Другие хвастаются или считают, что девка талисман удачи. Но никто из тусовки гонщиков больше не может покуситься на твоё, пока ты сам её не проиграл или не заменил на новую.

Незаметно достаю телефон, держу его в руке и включаю запись видео. Всё, что я сейчас делаю – провокация. Уверен, девка не выдержит и проболтается о своих мотивах дружбы со сводной. Зачем я это делаю? Да чёрт его знает.

– Напомни, как тебя там? – интересуюсь, вскидывая бровь. Надо, что ли, её имя запомнить.

– Таня. Таня Зарницкая.

– Так вот, Таня Зарницкая, помнишь, о чём я тебя просил, когда сделал одолжение, позвав сюда?

– Пригласить на вечеринку Толю, и сказать, что Арина хочет с ним помириться, – неуверенно отвечает она. – Почему ты так её защищаешь и заботишься? Из-за свадьбы ваших родителей?

– Потому что я так хочу.

– Но Арина никогда этого не оценит, понимаешь? Да и тебе скучно с ней будет, – Зарницкая возмущённо взмахивает руками, хлопая себя по бокам. – Она же никакая. Ой, в смысле, не любит внимание и всё такое… Аринка ничего не ценит! Что отец, что мать с отчимом любые капризы готовы исполнять. Просто бери и используй. Любые рестораны, вечеринки, клубы. Но ей же этого не надо! Она дома любит сидеть и со своей собакой гулять по паркам. Аркадий Аркадьевич предлагал нам после поступления оплатить путёвки на Ибицу. Так она не пожелала оставлять папочку с переездом твоей мамы! И вместо тусовок на яхтах, выбрала всё лето заниматься учёбой!

– Хотела получить удобную подружку, но ошиблась, да? – криво ухмыляюсь, щёлкая пальцами.

– Ага… – на автомате кивает блондинка. – То есть нет!

Ну-ну. По-настоящему жалкое зрелище.

– Я не совсем это имела в виду, Коршун, ты не подумай! Я Аринку люблю. Мы же лучшие подруги! Но она бывает такой занудной! Говорила мне с тобой не общаться, потому что ты ужасен, а сама? Всегда отказывалась от нормальных шмоток, а сегодня пришла с тобой, я её не сразу узнала. А ещё она говорила, что твои гонки – глупость!

– И зачем мне эта информация?

– Просто… Ты так стараешься для неё. Но Арине это чуждо. Да, вы станете родственниками, но зачем тратить на неё столько сил?

– Понимаю, – наигранно прижимаю руку к груди. – Хочешь предупредить. Похвальная забота.

– Конечно, ты же мне нравишься… – Зарницкая растягивает губы в ласковой улыбке. – Аринка не лучшая компания тебе. Рядом должна быть девушка, разделяющая твои интересы, готовая на безумство и веселье…

– Например, ты?

Притягиваю девку за талию, делая вид, что собираюсь поцеловать. Шепчу на ухо:

– Что можешь мне дать? Предашь снова мою сестру? Помню, ты с радостью смаковала и распространяла о ней сплетни, когда я попросил.

– Всё, что захочешь, Коршун! Ради тебя, я сделаю что угодно, – говорит она тихим и таким соблазнительным голосом. Я ощущаю её тёплое дыхание у себя на щеке.

– Прекрасно. Ты и так мне должна за эту вечеринку. И должок я спрошу, когда придёт время, – отталкиваю Зарницкую от себя. – Пока свободна. И позови мне сюда ту грудастую блонди из нашей группы. Как там её?

– Л-лика…

Видя её шоковое состояние, пользуюсь моментом и поднимаю её лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза:

– Не ясно выражаюсь? И да, больше никогда не смей так разговаривать с Романовой. Иначе окажешься в моём личном чёрном списке. А теперь беги. Время не резиновое.

Девчонка прикрывает рот рукой, видать, стараясь не разреветься в голос и держать себя в руках и убегает в сторону гостиной.

Вырубаю запись видео и закуриваю ещё одну. Жду. Мать бы сказала, что я веду себя как полнейший урод. Может быть и так. Но разве мои проблемы, что девки сами позволяют такое к себе отношение? Даже больше: посылаешь, оскорбляешь, а они всё равно липнут. Этой подруге сводной научиться бы уважать себя в первую очередь. Тогда, может, и я б относился по-другому.

– Ох, приветик, Марк! – вторая жертва моего плана появляется в поле зрения, виляя бёдрами. – Довёл нашу Таньку до слёз? Отшил её, да? Конечно, не твоего поля ягодка!

Эта блондинка совсем другая. Глуповатая, жадная до сплетен. Даже не знаю, с чем сравнить, потому что конструкция черенка от швабры сложнее. Поиметь её тоже ничего не стоит. Но почему-то не хочется.

– Окажешь услугу? – перехожу сразу к делу.

– И что ты хочешь, красавчик? Меня?

А вот с самомнением у неё полный порядок.

– Не сегодня, крошка. Ходят слухи, что ты мечтаешь о сумке от одной американской дизайнерши?

Дава выудил для меня эту информацию, если быть точнее. Потому что в сумках я не понимаю ровным счётом ничего.

– От Венди? Господи, да! Их всего двадцать штук в мире и в России нет ни у кого! – глаза блондинки азартно загораются. С шопоголиками, помешанными на эксклюзивах, всё проще. – Но их же достать невозможно! Все зарезервированы уже! Я предлагала двойную цену, но мне, блин, отказали, представляешь?

– Видимо, ты не в курсе, что тётка без ума от моего отца. Вечно пытается склеить его на благотворительных мероприятиях. И по старой дружбе, сошьёт двадцать первую для меня. А я подарю тебе. Хочешь?

– Коршун! Ты супер! Тупая потаскуха папули умрёт от зависти! Чего хочешь взамен? – облизывается, при этом тянется руками к самому сокровенному, пошло улыбаясь.

Кажется, девка уже готова на приличный глубокий минет. Не сегодня, крошка. Может, в другой раз.

– Через пятнадцать минут, соблазни парня Романовой в спальне Давы. Знаешь, где она находится?

– Знаю. Но, почему он? – блондинка недоумённо отходит на шаг.

– А тебе не нравится слащавый депутатский сыночек? Или думаешь, что он не захочет тебя? – приближаюсь к ней, нагло ухмыляясь и оценивающе оглядывая с ног до головы.

– Ты меня вообще видел, красавчик?! – она проводит руками по талии от груди до бёдер, демонстрируя себя. – Да весь универ мечтает обо мне! Никто не откажется от такого тела.

– Вот и проверим. Соблазнишь – сумка твоя.

– Договорились, – подмигнув, разворачивается на каблуках и, ещё сильнее виляя бёдрами, чем прежде, удаляется исполнять обещание.

И вот, миссия почти выполнена. Выкидываю окурок, с минуту любуясь видом затуманенных башен Москвы-Сити и возвращаюсь в гостиную. Воробушка нигде не видно. Зато Давид тут как тут. Несёт какую-то чушь:

– Чего отшил рыжулю? Не боись, она из своих. Чистая. Пользовать можно, – подмигивает мне друг.

– Сам и пользуй этот мусор. Где Романова?

– Пару минут назад болтала с нашим старым другом, – слишком спокойно и расслабленно отвечает Дава.

– Совсем страх потерял? С каким, к чёрту, другом?

– Что ты так нервничаешь? – неуверенный упрёк, и сразу же вскинутые в знак перемирия руки, когда я, оскалившись впериваю в парня озлобленный взгляд. – Дан Гордеев. Помнишь такого?

Помню. Моя самая главная помеха в прошлой жизни. Умудрялся прийти ровно вместе со мной к финишу на байке.

– Где?

Дава машет рукой куда-то в сторону диванов. Срываюсь с места и несусь туда. Распихиваю толпу, пока не добираюсь до места и не застаю сводную с Даном. Арина сидит на белоснежном кожаном диване, аккуратно положив подушку на колени. Гордеев смеётся, показывая ей что-то в своём телефоне. Помеха из прошлой жизни поднимает глаза, сталкиваясь с моими. С гадкой улыбкой разваливается на диване. Как будто король этого вечера. А может, считает себя королём всего мира. Сажусь напротив, копируя его позу. Раньше мне нравилось сбивать с головы Дана невидимую корону.

– Коршунов, – приветствует он меня.

– Гордеев, – киваю в ответ.

Тот прищуривается и тянет руку к плечу Романовой. Совсем страх потерял?

– Руку убрал, – приказываю я.

– А если не уберу?

– Рискни и узнаешь. Отсел от неё немедленно. Это моя игрушка, – грозно произношу.

– Остынь, Коршун. Я не претендую, – Гордеев всё ещё спокоен, как и всегда. Специально выводит меня, как и раньше.

– В таком случае, найди себе другую собеседницу, – требую я.

Наконец-то Дан понимает, что я серьёзен, встаёт с дивана. Умница. Помнит, каким я могу быть, если трогают моё. Понимаюсь, хватаю его за грудки и шиплю в ухо:

– Никогда больше не смей к ней прикасаться. Понял меня?

– А ты всё никак не повзрослеешь. Совсем не изменился, Коршунов, – лыбится он. – Лучше покажи мне свои амбиции на треке, если не растерял способности.

– Назови время и место.

– В следующую субботу. Там же, где и раньше. Буду ждать!

Дан салютует мне ладонью и, засунув руки в карманы, удаляется. Сажусь на его место, к Арине. Благодарностей не ожидаю, но и такого оскорблённого взгляда тоже.

– Ты знаешь, что ведёшь себя отвратительно, Марк? Он же просто показывал мне ваши старые фотки! – поджимает обиженно губы сводная.

– А ты знаешь, что нельзя доверять каждому встречному? – мгновенно разозлившись, сквозь зубы произношу, всё ещё рассматривая её покрасневшее от волнения и неловкости лицо.

– Снова расскажешь о том, что вокруг сплошные предатели?

– Не веришь, сестрёнка? На вот, – вставляю Романовой беспроводной наушник в ухо. – Полюбуйся на это увлекательное кино.

И врубаю видео, что записал с её подругой. Арина смотрит его от и до. Молчит. Откидывает с колен подушку. Заметно, что это простое движение даётся ей нелегко. Как будто сводной даже дышать больно: от каждого глубокого вздоха, из-за которого грудная клетка поднимается сильнее, чем обычно, на её лице появляется мучительное выражение.

– Больно, правда? Когда тебя используют и врут в глаза? Но лучше узнать сейчас, чем через многие годы дружбы.

Романова рывком поворачивает ко мне голову.

– Зачем ты так со мной? – шмыгает носом. – Зачем всё это устроил?

– Я? Нет, Воробушек. Это не я. Это те, кому ты безоговорочно доверяешь, – и, не давая опомниться, без перехода добавляю:

– Идём. Я же обещал, что покажу истинное лицо твоего парня.

Арина.

То, что я вижу сквозь щель незапертой двери, к которой меня привёл Коршунов, заставляет дрожать руки, а слёзы тут же заполняют глаза. Я до сих пор ошеломлена тем, что за моей спиной творила Таня, но это… Просто не могу поверить в увиденное. Не хочу в это верить!

Это же розыгрыш, правда? Сейчас сводный скажет, что так пошутил, и всё постановка!

Но это не шутки. Ужасно омерзительно собственными глазами видеть то, как парень, клявшийся в любви, с удовольствием имеет Анжелику. Противно, что человек, которого я всего неделю назад целовала, позволяла к себе прикасаться, открывала душу, спокойно отказался от меня и сразу же заменил другой. И тошно от того, что он пришёл сюда под предлогом помириться со мной!

Прикрываю рот ладонью, не сдерживая новый поток слёз. Скавронская так громко стонет, а Толя прижимается к ней сзади, бешено вдалбливаясь в тело одногруппницы. Какой же он гнусный лжец!

Когда мне было грустно в детстве, мамочка всегда повторяла: «Таким глазам цвета чистого неба, позволять плакать настоящее преступление». Но Титову, оказывается, всё равно, какие у меня там глаза или ранимая душа. Ему оказывается важна упругая попа, большая грудь и секс, на который я никак не соглашалась.

Сколько у него было за месяцы отношений таких Анжелик? А может, он с ней давно? Кем я была для него? Просто удобной симпатичной девчонкой из подходящей по статусу семьи, которая понравилась его родителям? Поэтому он проводил со мной так мало времени? В свет выйти не стыдно, а острые потребности не утоляла?

Я чувствую себя такой слабачкой. Зайти бы в эту комнату. Швырнуть в них что-нибудь тяжёлое. Послать на три известных, и красиво уйти с высокоподнятой головой, постукивая каблуками по дорогому мраморному полу пентхауса Давида. Но я могу только стоять и трястись от беззвучных слёз. И чувствовать отвращение не только к этим двоим, но и к себе. За то, что такая доверчивая. За то, что велась на все его красивые слова и привлекательную обёртку, развернув которую, познала, чем зловонно благоухает его нутро.

– Увези меня отсюда, – поворачиваюсь и шепчу Марку.

Сводный не задаёт вопросов и впервые не пытается умничать. Просто берёт меня за руку и уводит на первый этаж, где я успеваю захватить с собой первую попавшуюся закупоренную бутылку алкоголя. Лифт, парковка. Его «Ламборджини». Мне всё равно куда, только бы подальше от этого дома.

Коршунов даже не гонит. В его понимании, конечно. Едет стабильно сто двадцать. Дороги наконец-то почти пустые, и мы быстро доезжаем до съезда на МКАД. Вытираю с лица небрежно слёзы рукавом куртки. Хлюпаю носом. Хоть тушь водостойкая, не размазывается. Откупориваю крышку стащенной с вечеринки бутылки. Делаю глоток. И сразу морщусь, закашливаюсь, потому что свербит в горле. Горько!

– Только не говори, что никогда не пила коньяк, – хмыкает Марк. Выхватывает из рук бутылку и рассматривает этикетку. – Хороший выбор. Дорогой.

– Не пила.

Я вообще крепкий алкоголь впервые пробую. Да и пила всего-то раза три в жизни розовое вино. Пару бокалов, не больше.

– Отдай, – требую я, пытаясь выхватить бутылку из рук сводного.

– Не хочу, чтобы ты напилась раньше времени.

– Тебе-то какое дело? Хочу и пью! – фыркаю я, всё-таки забирая бутылку и делая ещё глоток.

Коршунов хмыкает себе под нос. Выруливает на дорогу в сторону дома, открывает окно, достаёт сигарету и с наслаждением прикуривает. Скашиваюсь на сигарету в его руке.

– Будешь? – хитро сужает глаза.

– Зачем мне?

– Послевкусие сигарет вкусное. И послевкусие коньяка тоже. Если смешать, то во рту тоже будет вкусно. Хочешь попробовать?

Вопрос звучит слишком провокационно. И до меня не сразу доходит, что сводный и правда спрашивает о сигаретах. Наверное, у меня слишком говорящее выражение лица, потому что Марк снова заходится смехом.

– Нет, – единственное, что нахожусь ответить.

– Правильно. Нет. Я бы и не дал тебе травить себя, Воробушек. Ни к чему это.

– Зачем тогда спрашивал?

– Чтобы отвлечь, – пожимает плечами он.

А ведь и правда отвлёк. На какое-то время я перестала думать о Титове и его предательстве. Ещё глоток, и ещё один. В районе желудка становится совсем тепло, а ноги кажутся слегка ватными. Неужели мне так мало надо?

– Тебя тоже так предавали, Марк? – зачем-то спрашиваю я, завидев знакомые ворота на въезде в наш коттеджный посёлок.

– Мне делали больнее.

Снова ухмылка. Только теперь какая-то другая. С болью, с горечью. И снова молчит. Видно, что оголять душу сводный передо мной не собирается. Почему-то колет обида.

Мне хочется узнать его ближе. Настоящего. Я, правда, начинаю верить, что он может быть другим.

Машина останавливается возле ворот дома. Охранник не спит и тут же пропускает нас во двор. Выбираюсь сама, не забыв накинуть оставленное в ней ранее пальто и шарф. Прячу под пальто бутылку. Охранник оглядывает меня с подозрительным видом. Точно папе доложит о моём состоянии!

– Ты заснул и не заметил, когда мы приехали домой. А камеры до утра барахлили, – говорит Марк охраннику, протягивая купюры.

– Не положено! Аркадий Аркадьевич приказал проследить!

– Тебе нравится эта работа? Хорошо платят? – тот кивает. – А платит тебе сейчас моя мать. И если не хочешь работы лишиться, то будешь делать, как я сказал. Ясно?

– Я вас не видел… – удручённо отвечает охранник, беря деньги и сразу пряча их в карман.

Сводный разворачивается и идёт к тому же месту, где мы ругались после их драки с Толей. Облокачивается о забор. Подхожу к нему. Делать этого точно не стоит, но мне пока не хочется идти в спальню и оставаться наедине с собственным горем.

Достаю из-под пальто коньяк, и Коршунов сразу отбирает у меня бутылку. Наблюдаю за тем, как он подносит её к губам, а его кадык движется вслед за жидкостью. Капельки остаются на нижней губе Марка, уголок нахально изгибается. Ловлю себя на том, что постыдно засмотрелась. А про мысли лучше и вообще не вспоминать. Алкоголь влияет на меня ужасным образом! Но это не мешает принять из его рук бутылку и тоже отпить несколько крупных глотков. Сейчас мне кажется это единственным способом заглушить боль.

– Твоя подруга завистливая и продажная дрянь. И променяла бы тебя на меня или кого другого по щелчку пальцев, – он притягивает меня к себе за шею, как искусный пианист, проходясь подушечками пальцев за ухом. – А тот пацан, просто остолоп с ай-кью равным температуре на станции «Восток» в Антарктиде, – спускает руку на талию, обвивая её, а другой стирая скатывающуюся по подбородку солёную слезинку. – Если будешь проявлять слабость и реветь из-за таких никчёмных, то тобой не прекратят пользоваться. Они не стоят и твоего ноготка, Воробушек. От предателей нужно избавляться, – притягивает за затылок и целует в лоб.

Я как будто и не дышу больше. Слежу за сводным как зачарованная. Воздух между нами сгущается, как перед грозой. Так происходит каждый раз, когда мы задерживаем взгляды друг на друге дольше, чем положено будущим родственникам. Когда он касается меня, как сейчас.

У меня был парень в Италии. Ничего серьёзного, детские чувства. Дальше первого робкого поцелуя и держаний за ручку не зашло. А ещё был Титов. Но, целуясь с ним, я никогда не испытывала даже половины того, что ощутила во время поцелуя с Марком. Пора бы уже это признать.

Подаюсь навстречу. Неконтролируемое действие. И настоящее безумие. А ещё безумнее то, что я сама готова схватить его за косуху и притянуть к себе. Это дико, неправильно, запретно. Знаю! Но во мне бушует сумасшедшее желание снова ощутить его губы на своих. Убедиться, что он реальный. И в голове только это желание, всё остальное куда-то улетучивается.

– После гонки, когда я поцеловал тебя, – хрипло спрашивает Коршунов, внимательно наблюдая за сменой эмоций на моём лице. – Ты тоже этого хотела?

Я молчу и отвожу взгляд. Признаюсь – дам ему козырь в руки. Промолчу – всё равно будет издеваться и ещё чаще станет припоминать мне этот вечер.

– Смотри мне в глаза и отвечай, Арина, – тихо, властно.

– Да.

– И сейчас?

– Да…

– Посмотри на себя, Воробушек, – мурлычет сводный мне на ухо, оглаживая под пальто попку, – Такая покорная и податливая. Такая, как и должна быть, – целует за ухом, заставляя табун мурашек промчаться по телу. – Сбежала со мной, позабыв о своём идиотском парне.

– Я о нём не забыла.

Забудешь о таком предателе! И он мне больше не парень. И ещё много «и», но слова не даются.

– Забудешь, – шепчет Марк, проводя языком по шее. – Я заставлю тебя забыть. Прямо сейчас.

Его большой палец прикасается к уголку моих губ, слегка надавливает, приоткрывая рот. Коршунов наклоняется, и…

Громкий хлопок входной двери заставляет нас обоих вздрогнуть от неожиданности. Твою налево! Кажется, нас только что застукали!

Арина.

– Арина… – от того, как Марк произносит моё имя, по телу пробегают мурашки, а приятная тяга внизу живота становится мощнее. – Я ведь говорил тебе, Арина, что приручу. Твоё тело жаждет меня, и разум тоже.

– Чего ты хочешь от меня?

– Важнее, чего хочешь ты, Арина. Признай, что меня.

Сводный улыбается, его глаза горят желанием и восхищением. Я вижу, знаю, что он тоже хочет меня. И прекращаю сопротивление. Потому что я понимаю, что он во всём прав. Я хочу его. До безумия. И плевать на всё.

Больше не сдерживаю стоны, так давно рвущиеся наружу, когда руки Коршунова пробираются под платье и расстёгивают бюстгальтер. Он резко накрывает мои губы своими, заставляя почувствовать его острый на слова язык. Я забываю о том, как мы оказались в моей спальне, как вообще пришли к тому, что происходит сейчас. Забываю, что, если папа и Нина услышат или что-то заподозрят, нам обоим конец.

Мои пальцы цепляются за футболку сводного, стягивая её через голову. Прижимаюсь к нему ещё сильнее. Тянусь к ремню на джинсах. Марк мягко перехватывает мои руки, кладя их на свои плечи. И вот, наконец-то я слышу, как ремень с глухим ударом приземляется на пол. За ним летят брюки, а потом и моё платье. Кончиками пальцев, Коршунов скользит по моему животу, цепляя резинку трусиков. Господи, ещё секунда, и…

Я просыпаюсь.

Резко сев в постели, скидываю плед и обнаруживаю, что заснула, листая фотографии в телефоне. Если быть точнее, удаляя все фото с Толей и Таней. А ещё смутно вспоминаю, что отец чуть не застал нас во дворе с Марком, когда вышел поговорить с кем-то по телефону. Мы успели спрятаться за беседкой, а как только папа ушёл в дом, я зачем-то предложила сводному подняться ко мне на балкон по лестнице, ведущей на крышу. Там же и юркнула к себе в спальню, заперев обе двери, оставив разозлённого Коршунова, забираться по той же самой лестнице, уже в свою спальню на третьем этаже.

А потом накатило. Я просматривала фотографии, снова плача от обиды, запивая это всё коньяком. Вот и заснула прямо в платье и с макияжем.

Смотрю на время – проспала всего двадцать минут.

Но что это было? Дыхание у меня сбитое, тело горит и помнит касания, которых не было. Мне никогда не снилось эротических снов! Всего лишь сон. И я точно не хочу своего сводного! Не хочу! Слушать его хрипловатый низкий голос, чувствовать его губы на своих, руки на теле. Нет, не хочу!

Не стоило пить. Тем более столько!

Понимаю это, как только встаю с постели. Всё туманно, голова кружится. Приятная истома по телу, а жар никак не спадает. Щёки горят так, как будто обгорели на солнцепёке.

Нужно срочно остудить пыл. Включаю лампочку у кровати и иду к балкону, открывая дверь. Холодный поток воздуха тут же бьёт по телу. Прижимаю ладони к всё ещё горячим щекам. Смущение и стыд, который я испытываю из-за собственного сна, сменяется лёгкой злостью и раздражённостью. Ветер всё ещё приятно охлаждает кожу, но это не помогает. Воспоминания о поцелуе с Марком, его словах, прикосновениях, жестах от которых кожа покрывается мурашками, никуда не деваются. Впрочем, как и чувство опьянения.

Невольно вспоминаю, как он вжимал на мосту моё тело своим, а я обхватывала его крепкие плечи руками, чувствуя твёрдость мышц.

Нет! Нельзя думать об этом!

Покачнувшись, возвращаюсь к постели. Сейчас бы в душ, да косметику смыть. Но я слишком пьяна, чтобы плестись в ванную комнату. Вот сейчас полежу минуточку и пойду.

Прикрываю глаза, а разум-предатель снова подкидывает мне мысли о Коршунове. Я буквально кожей ощущаю его прикосновения, как будто он сейчас лежит рядом, пробегается пальцами по ключицам, спускается через ложбинку между грудей, спускаясь вниз по животу. Представляю, как скользит губами по шее, а пальцы сводного дотрагиваются до промежности, лаская через ткань трусиков.

Сглатываю ком, образовавшийся в горле, вздрагиваю от нахлынувшего желания, которое лёгкой, но настойчивой волной разливается по телу, укалывая как острое лезвие. Я хочу его. Своего сводного брата. Но ведь это вздор! Безумие! Это неправильно, грязно… И так сильно влечёт.

Пытаюсь заставить себя думать о чём-то другом. Сравнительная история философских идей и общая методология науки, да! То, что нужно! Ныряю под прохладное одеяло и вспоминаю тему последнего семинара. Шёпотом повторяю:

– Гносеология, или учение о познании – это раздел философии, изучающий возможности познания мира человеком, структуру познавательной деятельности, формы знания в его отношении к действительности, критерии истинности и достоверности знания.

Познание. Мой нетрезвый разум и тело хочет именно этого. Ворочаясь на простынях, я понимаю, что уснуть не удастся и встать с постели я не в состоянии. А томное тянущее чувство в самом чувствительном месте никак не угасает. Рука сама собой опускается вниз, задирая край платья и пробираясь под кружево трусиков. Я трогала себя там всего несколько раз в жизни, но никогда ещё не хотела этого так сильно. Касаюсь пальцами влажных складочек и нежного клитора. С губ срывается тихий непроизвольный стон. Сладкое чувство внизу живота формируется в пульсирующий комок в одной точке наслаждения. Закрываю глаза, отдаваясь фантазиям и восхитительным ощущениям.

Внезапно прямо над моим ухом раздаётся ехидный мужской голос:

– И после этого ты будешь говорить, что не развратная девочка, Воробушек?

Распахиваю глаза и, сталкиваюсь с насмешливым взглядом сводного, который сидит на корточках у моей постели, так, что наши лица почти на одном уровне. Это что, снова сон? Или очередная игра воображения?

«Уйди из моей головы, уйди из моей головы…» – как мантру повторяю в мыслях.

– Обо мне думала? – хмыкает Коршунов.

Наконец-то до меня доходит, что всё реально, и Марк каким-то образом пробрался в мою спальню. Надо было закрыть балконную дверь! Вскрикиваю и натягиваю одеяло под подбородок.

– Ч-что ты здесь делаешь?! – осипшим голосом восклицаю я, желая только одного: провалиться под землю, потому что такого позора я точно не переживу. – Как проник в мою спальню?

– Вылез в окно покурить, смотрю сестрица не спит, – он, совершенно не стесняясь, садится на кровать, явно не собираясь уходить, и нагло улыбается, многозначительно подняв бровь. – Стало интересно, чем ты тут занимаешься. Вот и спустился по лестнице на твой милый балкончик.

– Посмотрел? А теперь уходи!

– После того как ты так сладко стонала, представляя меня?

Меня раздражает его спокойствие. Тон сводного звучит так буднично и обыденно, что лишь лёгкая хрипотца выдаёт всю опасность моего положения. Вздрагиваю. Он снова играет со мной!

– Никого я не представляла! Выметайся из моей комнаты, извращенец!

– Ха! Научись лучше врать, А-ри-ша.

Не давая опомниться, Коршунов стремительно стаскивает с меня одеяло, открывая себе вид на моё задранное снизу платье со сползшими сверху лямками. Хищно ухмыляется, рывком нависая сверху и подминая меня под себя. Впивается в губы требовательным, страстным поцелуем.

Цепенею на пару секунд. Правильно ли это: вот так просто, второй раз за сутки поцеловать будущего родственника, пусть и не родного? Ответить ему, блуждая руками по спине, с каждой секундой желая всё большего? Конечно, нет! Аморально, неправильно, запретно. Бог нас точно накажет. А если не он, то родители. Но чертовски трудно остановиться, когда зашла так далеко.

– Не надо, Марк. Перестань…

Мысли хаотично разбегаются в мозгу, который отчаянно ищет выход из сложившейся ситуации. Сводный одновременно и пугает меня своим напором, и притягивает. Неуверенно кладу руки ему на грудь и медленно отталкиваю.

– Я просто целую тебя. Разве не этого ты хотела? Так противен тебе?

– Нет… Не противен, – перебиваю и уже сама тянусь немного навстречу.

– Боишься? – вдруг несвойственно для себя, как-то мягко, спрашивает Коршунов.

Склоняю голову набок и скольжу по нему изучающе, будто вижу впервые. Угол освещения меняется, и кажется, что тёмные радужки затапливают зрачки сводного. Чёрные-чёрные омуты, в которых и утонуть не страшно. И спасения от них не хочется. Взгляд падает на его губы. Коршунов облизывается. Этот его жест выглядит грешным, полным порока, а меня как будто током прошибает, и остатки разума покидают окончательно. Больше не чувствуя от меня сопротивления, Марк просовывает руку мне за спину, буквально впечатывая себе в грудь. Другой рукой грубо хватает за попку. Наверное, синяк останется. Сплетает наши языки в пламенном порыве, заставляя тихо простонать в его губы. Запускаю пальцы в тёмные волосы, притягивая к себе ближе.

Горячие губы спускаются на мою шею, затем по ключицам к груди, оставляя влажные следы от поцелуев, вынуждая дышать чаще и почти неосознанно выгибаться навстречу, чувствуя его твёрдость через ткань одежды, разделяющую нас. Мои пальцы судорожно, не с первой попытки, стягивают с него футболку. Прямо как во сне. И я приникаю к его идеальному прессу, скользя ладонями по разгорячённой коже. Сводный зубами стаскивает сначала лямку моего платья, затем и лифчика, оголяя грудь. И тут же приникает губами к напряжённому соску. Кусает, зализывает, а по моему телу снова проходится сладкая дрожь, побуждая чуть ли не хныкать от вожделения.

– Тише, – шёпотом произносит Коршунов над моим ухом. – Если ты не забыла, то мы в доме не одни. И мы жульничаем.

– И тебе это нравится…

С ухмылкой, словно издеваясь, он медленно оттягивает мокрую ткань моих трусиков, дотрагиваясь до влажной плоти, раздвигая половые губки, размазывая влагу, дразняще-медленно проводя по клитору. Я горю под его пальцами. И пульс ускоряется неимоверно.

– Как и тебе, Романова.

Не могу ничего ответить. Потому что кажется, что всё происходит не со мной. Так хорошо просто не бывает. Боги, ведь никто ещё не трогал меня там! Каждое прикосновение к возбуждённому бугорку, заставляет кровь вскипать, будоража все клеточки тела. Я буду настоящей врушкой, если скажу, что никого и никогда так не хотела, как Марка. И в своей жизни ещё не испытывала подобных ярких ощущений.

– Такая мокрая, и вся готовая для меня. Так не терпится, а? – с ликованием в голосе, спрашивает сводный. – Говорил же, что сама будешь умолять взять тебя.

– Марк… – тихий шёпот, а в нём мольба.

Он победно улыбается и медленным, мучительно медленным жестом обводит пульсирующий клитор круговыми движениями. Рваные вздохи вырываются из груди. Сама того не замечая, подмахиваю бёдрами навстречу его умелым пальцам.

– Бесстыжий маленький Воробушек, так сильно хочешь кончить для меня? – соблазнительный шёпот сводного распаляет всё сильнее.

Я громко всхлипываю и шёпотом повторяю его имя, умоляя, чтобы не смел останавливаться. Мне хочется подольше чувствовать близость Коршунова, потому что страшно разрушить такой интимный момент между нами. Кто знает, когда в следующий раз Марк откажется от своего шантажа и будет вот таким, как сейчас. Может быть, на этом эпизоде и закончится наша история. Кто знает. Но сейчас я всецело отдаюсь наслаждению, а думать… Думать буду завтра.

Разрядка настолько близко, что контролировать её я почти не могу. Двигаясь круговыми движениями, сводный всё больше подводит меня к пику. Сжимаю бёдрами его руку, закрывая веки. Хочу чувствовать ещё больше, ещё ближе. Ещё движение по взбухшей плоти, подрагивающей в ответ, и мои ноги начинают трястись. Я схожу с ума от этих до жути пошлых хлюпающих звуков меж моих ног, от стучащего пульса в ушах, от его умелых рук и обильно стекающей смазки во впадинке между ягодиц. Готова продать душу Марку за эти великолепные ощущения.

И вот, по телу разливается приятное тепло, пульсация внизу живота усиливается, мышцы живота напрягаются, я утыкаюсь лицом сводному в плечо и с глухим стоном прогибаюсь в спине. Мой мир разлетается на тысячи осколков, а каждая клеточка тела расслабляется.

Обмякаю в руках Коршунова. Он даёт мне пару минут, чтобы отдышаться, и я распахиваю глаза. Первое, что вижу, как Марк улыбается. Как будто Чеширский кот: самодовольно, хитро. Даже скрыть не пытается, как сильно его потешил этот эпизод.

Сводный отпускает меня на простыни. Тянется рукой к своим домашним шортам.

Осознание приходит в этот же миг. Марк явно не испытывает ко мне романтической симпатии. Он просто хочет получить то, чего добивался. А я, глупая, как потерявшийся в кромешной тьме мотылёк, бросаюсь на свет лампы. Он заставляет меня верить, что не опасен. Привязывает к себе тугими узлами. За него, конечно, можно схватиться, доверившись. Попытаться найти за оболочкой что-то хорошее. Но стоит ли сдаться окончательно?

– Чего ты боишься, Романова? – шепчет в губы, наклоняясь и оглаживая лицо. – Я могу быть нежным, если попросишь. Тебе было хорошо, но я сделаю ещё лучше.

Арина.

«Чего ты боишься, Романова?»

Отстраняюсь, снова натягивая одеяло на своё тело.

Тебя.

Меня пугаешь ты. И всё то, что формируется во мне с твоим появлением. То, что продолжает появляться и всегда отзывается на любое твоё действие, слово, прикосновение.

И это не нормально, совсем. Это стоит прекращать, даже если хочется продолжить. Потому что я боюсь, что, если поддамся сейчас и позволю ему стать моим первым, больше Марк даже не заговорит со мной, получив своё. Мне нужно время разобраться во всём происходящем.

– Нет… Нет! Я не готова! Не сегодня и не так…

У сводного каменеет лицо. Повисшая тишина длится как будто целую вечность. А после к заледеневшему взгляду добавляется такой же подмороженный тон:

– А говорила, что поверила мне, что хочешь довериться. Обманула? – он приподнимает один уголок губ. Скалится. – Боишься, не ври. И на гонки поехала только из-за своего папаши! Весь вечер поддавалась мне, чтобы отвлечь от планов, м?

– Господи, Марк! Так вот что ты подумал? Тебе правда нужно лечиться! Я отказываю в сексе, потому что ещё не готова к нему! Мы с тобой даже не проводили время вместе… Не гуляли. Не разговаривали. А ты уже что-то выдумал в своей голове!

Просто скажи мне сейчас, что я не ошиблась, в который раз доверившись не тому человеку. Что не ошиблась, пытаясь довериться тебе!

Но он молчит. Совсем не умеет разговаривать нормально. Без угроз, без запугивания. Коршунову недостаточно иметь только часть власти, он желает абсолютный контроль. Привык брать всё, что захочет, не умеет получать отказы. Неужели моё глупенькое сердечко может что-то чувствовать к такому человеку?

Стараюсь взять себя в руки и перестать трястись, как осиновый лист, когда Марк произносит:

– Нет, Воробушек. Ты врёшь. Или мне, или же сама себе. Всё равно окажешься в моей постели. Не сегодня, так завтра.

– Дай мне время.

– Зачем?

– Подумать, конечно! Узнать тебя лучше, как минимум!

– Оттягиваешь неизбежное? Хорошо, я подожду, – приблизившись ко мне, хватает в свои объятия. – Неделя. Ровно одна неделя и ты сама попросишь взять тебя, – рычит, сжимая рукой подбородок и оставляя грубый поцелуй на губах. – Послушание – залог твоего счастья, Романова. Но раз так желаешь поиграть в любовь, так и быть, я поддамся. Проигрывает тот, кто первый влюбится. И проиграешь именно ты, А-ри-ша, – толкая меня обратно на кровать, бросает Марк и удаляется из комнаты.

В голове начинает стучать тупой болью. Тут и погода, я становлюсь всё более метеозависимой. И недосып, ведь я так поздно не ложусь. И произошедшее со мной: за последние дни всего было слишком много. И, кажется, то, что называется похмельем.

Массируя виски пальцами, откидываюсь на подушку, удобно устраивая голову. Собиралась в душ, умыться. Помню. Позволяю закрыть себе глаза всего на несколько секунд. А когда открываю их, сонно щурясь, по окну бьют тяжёлые крупные капли дождя. Балконная дверь закрыта, в спальню тоже. Снизу раздаются голоса, на часах полдень. А я укрыта тёплым одеялом.

На тумбочке бутылка воды и записка от папы: «Проснёшься, зайди ко мне, есть разговор».

Сажусь на кровати, ощущая тошноту и лёгкое головокружение. Делаю жадный глоток из бутылки. Что же я ночью натворила? Как же стыдно!

У каждого человека есть несколько вариантов справиться с тем, к чему оказываешься не готов. У меня всего один: делать вид, что ничего не произошло.

Я не позволяла сводному целовать себя на мосту. Не напивалась. Не позволяла ему касаться меня в самых интимных местах, получая от этого удовольствие и требуя не останавливаться. Он ничего не говорил про неделю, а я ничего не слышала.

Отличный вариант! Идеальный! Дело за малым – перестать прокручивать в голове случившееся.

Но я не могу. Думаю. И думаю. И думаю.

Всё ещё сидя в постели и закрыв лицо ладонями, вслушиваюсь в удары собственного сердца, а перед мысленным взором стоит Марк. Как он не сводит с меня взгляда своих карих глаз, повторяя, что я принадлежу ему. А его взгляд настолько говорящий, что иногда хочется поддаться.

Твою налево! Что бы это ни было, с этим абсолютно точно нужно заканчивать. Ещё немного, и всё, крыша поедет, не догнать.

Убираю руки от лица. Чувствую себя отвратительно, а выгляжу и того хуже. Понимаю это, когда добираюсь до ванной. Как не пытаюсь смыть последствия ночи вместе с косметикой, под глазами всё равно остаются тёмные круги. Хотя бы душ помогает немного прийти в себя.

Натягиваю на себя вязаный домашний брючный костюм и спускаюсь в гостиную. Там меня встречает Бусинка, радостно виляя хвостом и просясь на ручки.

– Ты ж моя сладкая. Всю ночь тут спала? Бедная! – сюсюкаюсь я с собачкой. – Больше я тебя одну не оставлю, обещаю!

Моя Бусёна обычно спит со мной на кровати или на лежанке в спальне. А в гостиной у неё есть домик. Животинка всегда ждёт меня там, когда я отсутствую. Вчера я просто забыла о ней. И теперь совестно. Несу её на кухню, открыв холодильник, отрываю кусочек моцареллы и даю ей. Всё, кажется, прощена. Потому что Бусинка душу продаст за сыр.

Завтрак давно закончился, домработницу звать не хочу, но перекусить надо. В том же холодильнике нахожу бутылочку со смузи, вероятно, оставшуюся от завтрака, и выпиваю. Затем иду в кабинет к отцу.

– Заходи, Арюш, – приглашает папа, когда я стучусь в дверь. – Выспалась?

Вопрос с подвохом, и хмурость на его лице, дают мне понимание, что разговор будет точно не самый приятный.

– Спасибо, папуль. Всё хорошо, – как можно непринуждённей отвечаю.

– Расскажи, дочка, почему вернулась домой от подруги в ночи?

– Пап… мы поругались с Таней, и…

– Не ври мне! – точно злится, ещё и ладонью по столу ударяет. – Я заходил к тебе утром! Думал уже просить вместо завтрака таблетку от похмелья подать! Где ты была на самом деле ночью, дочка? Почему обманула? Ты же никогда так не делала!

– Папуль, – нервно сглотнув и дрожа, произношу я. – Говорю же, поругались с Таней. Она… Поступила со мной плохо. И я расстроилась. Выпила немного… прости.

Решаю ничего не рассказывать про Титова. А то отец ещё пойдёт с ним разбираться.

– Ты точно не обманываешь меня, дочка? – отрицательно мотаю головой, стараясь выглядеть убедительно. – Хочешь поговорить о своей подруге?

– Н-нет… Это женское… Я с мамой поговорю, ладно?

– Ладно.

– Могу идти? Мне заниматься нужно и Бусинку выгулять, если дождь закончится.

– Постой, Арюш. Ответь мне честно, Марк обижает тебя?

Старательно скрытое беспокойство всё равно различается. Да, пап. Обижает. И защищает одновременно. Это всё настолько сложно, что я слов подобрать не могу. Рассказать тебе точно не решусь.

И мамочка уже спрашивала об этом несколько раз в телефонных разговорах. Она волнуется ещё сильнее, потому что далеко от меня и сводного лично не видела. Приходится успокаивать и снова врать, что мы почти не общаемся. Как же мне её сейчас не хватает!

– Нет, пап. Я, конечно, до сих пор удивлена, что у Нины есть сын. Но я в норме, правда.

– И всё-таки, не сближайся с ним, Арин. Держись подальше. Вы слишком разные, и я не хочу, чтобы он плохо влиял на тебя. А так и будет. Марк чересчур проблемный мальчик. Его злоба на мир однажды погубит его. Нина всё спускает сыну с рук. Разбаловала! Был бы он моим ребёнком, отправил бы в армию уму-разуму учиться! – снова злится. – Но не волнуйся, они с Ниной поехали смотреть квартиру, так что скоро он, надеюсь, съедет. А мы будем жить, как раньше. Спокойно.

– Я уже не маленькая, пап. Как-то разберусь, – обиженно произношу я.

Мне неприятно слышать от родного человека такие замечания, как будто я глупая и сама не понимаю, с кем общаться, а с кем нет. С другой стороны, Коршунов явно дал мне вчера понять, что и правда не понимаю. Плохое я видела только в нём, но не в тех, в ком стоило.

– Я не указываю тебе, с кем общаться, дочка, – как будто поняв мои мысли, отвечает отец. – Пока нет. Сейчас просто предостерегаю и хочу уберечь тебя.

Снова киваю. И когда отец отпускает меня, кажется, слишком быстро выхожу из его кабинета. Только бы он не понял, о чём я на самом деле думаю.

Вот как значит, в свою квартиру. Даже не знаю, радоваться мне или расстраиваться. Зачем сводному тогда нужна эта неделя, которую он мне дал? Последний шанс поиздеваться, или что-то другое?

Мне с переменным успехом удавалось держаться всё это время, а теперь я не знаю, что делать, настолько запуталась. Мне хочется привычную жизнь, в которой не было этой наглой усмешки и моих слишком сильно искусанных губ, не было риска и обжигающего чувства внутри.

Не было сводного брата.

А ещё мне хочется эту неделю, чтобы узнать его лучше. Только у Коршунова упрямства на сто непрошибаемых болванов. Он не реагирует на обычные манеры, которые работают, когда люди общаются. Марк и общаться-то не умеет. И тем более не захочет пускать меня в свою жизнь. Даже если устроить контрнаступление на его броню, станет сопротивляться из всех сил. А если попытаться показать ему нормальную жизнь, то выставит руки, упрётся рогами, как баран, и не сдвинется с места.

Не стоит туда лезть. Или всё же стоит?

Марк.

Понедельник, утро. Осенний ненастный ветер сжигает полсигареты, лишая возможности опоздать на первую пару на дополнительных пять минут. Обычно именно за это время учителя успевают сделать перекличку и попросить записать тему. А иногда просто собирают информацию у нашей мыши-старосты. Некоторые преподаватели слишком надеются на старост, которые, в свою очередь, слишком тормозят с утра пораньше в понедельник, когда на небе серое полотно, давящее на виски и затуманивающее сознание.

Уже иду к входу в МГИМО, как раздаётся звонок телефона. Отец.

– Значит, мать купила тебе квартиру? – без приветствий и сантиментов начинает он.

Папа не терпит лишних нежностей и разговоров не по теме. Даже сотрудники его корпорации – выдрессированные питомцы. Так и в мою систему с детства вошло понятие «хозяин-питомец». С людьми почти так же просто, как с собаками. Учишь приносить тапочки, поощрительно называя «другом». Простая демонстрация власти и контроля над другим существом. Отец всегда говорил, что большинству людей необходимо, чтобы ими командовали. Так они приспосабливаются. Если им вдруг перестать приказывать, а дать власть, такие люди просто потеряются, не зная, что делать дальше. И этот подход всегда работает. Приручаешь, поощряешь и берёшь контроль, ломая. Затем остаётся только дёргать поводок.

– Купила. Вчера.

– Где?

– Кутузовская.

– Всего-то? – смешок, так похожий на мой. – Нина могла бы и получше задабривать сына, которого бросила. Раскошелиться на «Сити» хотя бы, не думаешь?

– Не хочу жить в клетке, где даже окна не открываются, – морщусь.

Правда, она предлагала. Я сам не захотел. А район Поклонной горы, какой-то родной с детства, что ли. Когда мы ещё жили в Москве, выбирались туда погулять семьёй. А я катался на роликах, совсем мелкий. Теперь кажется, что это воспоминание из чужой жизни, не моей.

– Уже придумал, как вернуть мать домой, сын?

– Я работаю над этим, пап.

– Работаешь, говоришь? Поэтому развлекаешься с милой дочуркой выродка, который отобрал у тебя мать? Я тебя за этим в Россию послал?

Отец говорит спокойно, не повышая голос, но его коробит, я прекрасно чувствую это.

– Приставил людей следить за мной?

– Потому что тебе ничего нельзя доверить, Марк! Бездарь.

– Сам знаешь, что, если сломать её, сломается и Романов. И их отношения с мамой развалятся. Ты меня этому научил.

Мы не в первый раз расходимся во мнениях. Обычно, всё заканчивается тем, что я уступаю. У отца аура такая, подавляющая. И взгляд стальной. Люди с таким взглядом ни перед чем не останавливаются, не брезгая переступать через всех. Никто не выдерживает, предпочитая склонить голову и спасовать, лишь бы не накликать на себя его гнев. Но впервые я не собираюсь уступать. Мой план сработает. Уже скоро. Я сам во всём разберусь. Сам!

– Ничего больше не делай, я всё решу.

– Нет, пап. Я это начал, я и закончу.

– Неужто мой сын спорит? А ты повзрослел, Марк. Даю последний шанс. Будь благодарен за доверие. И не разочаруй меня, – говорит он и бросает трубку.

И это не просьба. Когда привыкают приказывать, просить уже не умеют.

– Твою ж… – бранюсь я, ударяя кулаком по каменной стене здания института, сдирая костяшки.

На пару идти уже нет никакого смысла, поэтому я просто слоняюсь по территории с кофе и сигаретой. Очередной выброшенный окурок тонет и затухает в разводах лужи. Указания отца мешаются с уличной грязью, утягивая на дно и наш недавний разговор.

Прогуливаю и вторую пару вместе с Давой, зависая в тачке. На третью решаю явиться. Потому что мне нужна сводная, сейчас. Только рядом с ней мне по странному спокойно и как будто тепло.

Нахожу её в коридоре с блондинкой Зарницкой и пухлой старостой.

– Ну Ариш, ну прости меня! Дура я, перебрала, вот и наехала на тебя. Я не хотела, честно! Поговори же со мной! – упрашивает девчонка.

– Я не хочу с тобой разговаривать, Тань. Может, позже, но не сейчас, – отрезает Романова.

– Вот так вот ты ценишь нашу дружбу?! Со всеми хорошая, но только не со мной? Тогда пошла ты, Арина! И без тебя справлюсь!

– Она не ясно сказала, что не хочет с тобой разговаривать? – подхожу и бросаю мрачный взгляд на Зарницкую. – Кыш отсюда, пока я добрый.

Мой взгляд тоже мало кто выдерживает. Слишком тяжёлый. И с каждым годом всё хуже. Девчонка быстро ретируется, а сводная тут же жмётся к старосте.

– Сядешь со мной на паре, сестрёнка?

– Ты сейчас правда спрашиваешь, а не указываешь? – искренне удивляется она.

– Сядешь или нет?

– Н-нет, я сижу с Люсей, – хватает старосту под локоть и пытается свинтить. – Идём же, опоздаем!

И утаскивает свою подругу в аудиторию. Забавно видеть в её глазах такую решимость. Решила меня избегать? Серьёзно? После того, как сама чуть не раздвинула передо мной ножки? Ладно, играть, так играть до конца.

Захожу в кабинет, мажу равнодушным взглядом по местам слева на первой парте – сводная неизменно сидит на своём месте, будто приросла к стулу и пустила в пол корни. Выгоняю двух пацанов с мест прямо за ней. Какие-то одногруппницы пытаются подсесть ко мне. Посылаю подальше. Не до них.

На семинаре по культуре работы с данными скучно до ужаса. И возрастная училка с нудным монотонным голосом не делает мой день лучше. Арина старательно записывает что-то в свою тетрадь. Какая прилежная ученица! Начинаю её доставать: то ручкой ткну в спину, то за волосы дёрну. Ну и пусть, как маленький. Романова слишком смешно бесится, морща свой носик и поджимая губы. А когда швыряю в неё записку со словами: «Помнишь, как стонала подо мной?», сводная поворачивается, вспыхивая, а её лицо заливается краской. Одними губами шепчет: «Отстань!»

Но я, естественно, не слушаю. Кидаю ещё несколько записок с пошлым содержанием. Как раз и пара заканчивается.

– Марк, что б тебя, Коршунов! – вскакивая с места, шипит она. – Чего ты от меня хочешь?

– Я? Нет, Воробушек. Это ты хотела общаться со мной, разговаривать, что там ещё… – прикладываю палец к подбородку, постукивая и делая вид, что задумался. – Ах да! Гу-лять. Так пошли?

– Прямо сейчас? У нас же четвёртая пара!

– Или сейчас, или никогда. Идём? – протягиваю ей руку.

Сводная опасливо озирается по сторонам. Некоторые девчонки из группы всё ещё не покинули аудиторию и с интересом наблюдают за нами. Замечаю, что взгляд Романовой наполняется болью и обидой, когда сталкивается с глазами Зарницкой. Та, сложив руки на груди и опёршись о стену, пристально глядит на Арину.

– Забей на них всех. А на неё тем более. Пошли со мной, Воробушек. Ты мне нужна сейчас.

– Я… Ладно.

– Ты не пожалеешь, – произношу ей на ухо, беря за руку и выводя из кабинета.

Все пялятся на нас, без исключения. Знаю, как сводная боится новых слухов, но они не посмеют. Или узнают, какой я в гневе. Видать от страха, она сжимает мою руку сильнее. И, чёрт, мне почему-то нравится ощущение её маленькой ладошки в моей.

Приходится отбросить эти мысли. Я обязан следовать плану. Сворачивать нельзя.

Арина.

После недавнего проливного дождя заметно распогоживается. Редкие солнечные лучики пытаются пробиться из-за туч. Такие тёплые, намекающие на приближающееся бабье лето. Ветер неназойливо раздувает волосы, обдувая ласковым потоком южного циклона.

Дым от шин резко остановившейся возле меня «Ламборджини» Марка, ударяют по лёгким, заполняя. Всё равно вдыхаю глубоко и часто, пытаясь в последние секунды перед тем, как сесть к нему, вдоволь насытиться кислородом без примеси его испытующего взгляда.

Со сводным всё ещё неловко рядом. Особенно, после случившегося между нами. От него до сих пор исходит аура презрения и тянет шлейфом табачного дыма. Может ли он быть другим, или я как дурочка, напридумывала себе образ, ничего не имеющий с реальностью? Ведь он даже как будто старше в разы всех наших ровесников. Сильнее морально так точно. Со своим пережитым, заставившим повзрослеть раньше времени прошлым и туманным будущим. С другой стороны, иногда он ведёт себя как второклассник. Интересно, было ли у него вообще нормальное детство?

– Моя машина… – робко произношу я, когда сажусь к Коршунову в салон.

– Заберёшь завтра, – предрекая мой логичный вопрос, добавляет: – В институт поедешь со мной.

Ничего хорошего это не знаменует. Я видела, как на нас смотрят. И представляю, что думают. Так и вижу заголовки в чате курса: «Будущие сводный брат и сестра, сбежали с пар держась за руки». Гадство! Ненавижу быть в центре внимания. А из-за Марка я всё время там. И всё равно пошла с ним. Потому что: «Ты нужна мне сейчас». И скрытая, почти неразличимая, тоска в карих глазах.

– Куда мы едем?

– В торговый центр.

– Зачем?

– Хочу, чтобы ты помогла мне выбрать всякую фигню для дома, в которой я ни черта не смыслю, – хмыкает сводный.

– Почему я, а не Нина? – правда становится интересно.

Переезжай сама в собственную квартиру, точно попросила бы маму помочь.

– У матери отвратный вкус. Теперь особенно. Все эти платья в цветочек, вазочки и клумбы, горелые котлеты и пюре с комками. Она такой никогда не была, – хмурится Марк. – У тебя, Воробушек, тоже вкус так себе. Но мы это исправим, – бросает на меня пристальный взгляд. – Не удивлена? Уже в курсе моей новой квартиры, м?

Дрожь в пальцах заметно усиливается с полившими из уст Коршунова откровенностями. Пусть всего крошечная капелька, но я узнаю про Нину нечто новое. Впитываю и буду внимательно впитывать в себя каждое его слово на этой неделе, чтобы потом проанализировать информацию.

– Папа сказал…

– Вот как, – кивает каким-то своим мыслям. – Небось ждёт не дождётся момента, когда я свалю.

– Неправда! Папа хочет найти с тобой общий язык, Марк, – как легко даётся ложь, даже самой страшно. Но отчасти это правда, он хотел в первые дни. – Если бы ты сделал шаг им навстречу…

– Брось этот фарс, Романова. Говорил же, врать ты не умеешь, – очередной надменный смешок. – А ты?

– Что «я»?

– Тоже ждёшь, когда я съеду?

– Не знаю, – признаюсь я. – С тобой иногда так легко, но чаще слишком сложно.

– Когда просто, то скучно, Воробушек, – смеётся Коршунов, заруливая на подземную парковку ТРЦ «Океания».

Выбирается из машины, и как всегда, открывает мне дверь, подавая руку.

– Вау! Магазин для простых смертных? – хихикаю я, понимая, что путь мы держим в «Хофф Хоум Кутузовский».

– Что сказать, дизайнерскую мебель мы вчера заказали с мамой Давы. Её вкусу я доверяю. А брендовые полотенца и вантузы мне не нужны, Романова.

И вот, мы идём вдоль рядов на которых красуются то вазы, то кашпо, то полотенца с халатами. Как странно идти со сводным вдвоём по магазину. Показывать ему какие-то плетёные салфетки для обеденного стола, на которые Коршунов только фыркает и закатывает глаза.

– Тебе точно нужен этот дозатор для мыла! – объявляю я, хватая предмет с полки. – И не отнекивайся! Сам сказал, что квартира в серых тонах. А он как будто из камня сделан. Тут и мыльница со стаканчиком есть. Красиво же, ну? Скажи?

И так уговаривать приходится с каждым аксессуаром. Ей-богу, как будто не сам меня о помощи попросил, а я лично уговорила о презентации в магазине для дома. В итоге набираем целую огромную телегу. Я в восторге от выбранных мной банок для специй и круп. Смотрятся очень стильно. Уламываю Марка на полку для них. А какие симпатичные я нахожу кухонные полотенчики! В трёх сочетающихся холодных оттенках: «Графит», «Изумруд» и «Панг». К ним такие же прихватки. Интересно, будет вспоминать обо мне, когда начнёт всем этим пользоваться?

– Нет, мы не станем брать тут посуду, – видать, уже жалея о том, что позвал меня, скучающе отвергает предложение купить кружки с милыми надписями. – Тем более такую дешёвую и девчачью, – презрительно кидает.

– Ой, всё. Сдаюсь! – ставлю кружки на полку и поднимаю вверх руки. – Могу показать тебе один интернет-магазин. Там посуда как в хороших ресторанах. Тебе понравится, думаю.

На том и соглашаемся. В крошечный багажник его машины всё это не влезет. Поэтому Коршунов оформляет на покупки доставку. Затем мы снова куда-то едем.

– Думала, мы домой?

– Нет. Я голоден.

– Но…

– Без «но», Романова. Сама хотела общения. Если не передумала и не решила заняться чем-то более приятным. Тогда можно и домой, – плутоватая усмешка на миг растягивает его губы.

– Обедать, так обедать, – с ходу отвечаю я, вызывая хрипловатый смешок сводного.

Скривив скорбную мину, Марк встаёт на светофоре. Пытаюсь разговорить его, спрашивая о новой квартире. Сводный как обычно немногословен, отвечает только «да», «нет» или вообще отмалчивается. Так и добираемся до башен Москвы сити. Оставив «Ламборджини», поднимаемся на шестьдесят второй этаж башни Федерация.

Я тут бывала, правда, в другой башне и другом ресторане. Всё из-за Таньки, которой нужно было снять там видео для своего блога. А так я небольшой любитель высотных ресторанов. Такие нравятся Нине. Отцу – рестораны на природе и возле водоёмов. Я же люблю что-то небольшое, уютное, расположенное на старых улицах центра.

И всё же мы приходим в «Сиксти». Марк сам выбирает столик, естественно, возле окна. Даже не удосуживается поздороваться с хостес и официантом. Ноль манер!

– Стейк шатобриан и картофельное пюре. Уха из мурманского лосося и палтуса, тартар из говядины и кремом из осетра, – не заглядывая в меню, повелительно произносит сводный.

Я же беру паузу на изучение меню, в итоге заказываю суп из лесных грибов и цезарь с лангустинами. Да-да. Если в меню есть цезарь, мне всё равно на остальные изысканные блюда. Всегда выберу его. И клубничную Павлову. К сладкому я ох как неравнодушна.

– Часто тут бываешь? – нерешительно снова пытаюсь завести разговор я.

– А ты сама подумай, Воробушек. Если у вас дома готовят отвратительную еду, должен же я где-то питаться.

– Наша домработница хорошо готовит. Просто ты слишком придирчивый, Марк, – фыркаю в ответ.

– Эта старуха даже не знает, как сделать стейк тунца! Бедная рыба зря пожертвовала жизнью, потому что в итоге просто сдохла у неё на сковородке.

– Невыносимый!

Коршунов в ответ снова хмыкает и тянется к кувшину, чтобы налить лимонад. Пододвигает мне полный стакан. У меня чуть телефон из рук не падает, пока прослеживаю движение напитка в мою сторону.

– Ты подозрительно заботливый сегодня, – с сарказмом цокаю языком. – Просто душка.

И почему-то вдруг ощущаю облегчение. Марк сейчас выглядит расслабленным, нет больше отсутствующего и угрюмого выражения лица. Он не дерзит и не хамит. Ведёт себя абсолютно нормально. А как только нам приносят супы, сводный даже предлагает мне попробовать его уху. С удивлением наблюдаю, как он зачерпывает целую вилку пюре и с удовольствием отправляет себе в рот.

– В жизни бы не подумала, что ты любишь… – неопределённо кручу своей вилкой в воздухе. – Ну, знаешь, пюре? Такую простую и домашнюю еду. Особенно после того, как ты повёл себя с Ниной.

Изображая задумчивость, он откидывается на стуле, с насмешливым видом прищуриваясь:

– А что я, по-твоему, ем? Котят и щенят, которых расчленяю в тёмном подвале, с белым трюфелем и белужьей икрой, м?

– Нет. Но, знаешь… Ты всегда такой придирчивый, эгоистичный, хмурый… Что я бы не удивилась.

Как только моя шутка до него доходит, Марк начинает смеяться. Растягивает губы в обычную открытую улыбку, без налёта ехидства и самодовольства. Искреннюю и…

Красивую.

– Просто это пюре – нормальное. Не пересоленное. Без комочков. Чувствуешь разницу? – подмигивает, делая глоток лимонада.

– Дело ведь не только в комочках, да? – едва слышно, почти что одними губами, произношу я.

Коршунов внимательно на меня смотрит, морщась. И, вероятно, что-то для себя решает. В его глазах явно читается предупреждение: «Не лезь не в своё дело».

Отстань, не трогай. Держись подальше от этих тем.

«Если бы я могла», – хочется ответить на этот взгляд.

И всё-таки он немного хмурится и предсказуемо говорит:

– Я не собираюсь разговаривать на эту тему.

– Ладно, хорошо. Тогда давай поговорим на другую.

– Какой в этом во всём смысл, Романова?

– Потому что люди общаются! Мы сидим за одним столом, проводим время вместе. Почему бы не узнать друг друга получше? Вот, тебе нравятся фильмы или сериалы, например?

– И что тебе даст это знание, Воробушек? – вопросительно приподнимает бровь.

Рассеянно смаргиваю, подпирая лицо рукой.

– Божье наказание! Неужели так сложно ответить?

– «Бойцовский клуб», «Ходячие мертвецы», «Брат», «Ночной дозор». Достаточно? – раздражённо отмахивается сводный.

– Вот видишь, нетрудно же! – победно хлопаю в ладоши. – Ради приличия, можешь спросить что-то у меня.

– Романова, всё, что я хотел узнать о тебе, уже узнал, – вяло отмахнувшись, Коршунов отворачивается к окну, глядя на великолепный вид раскинувшейся внизу Москвы. – И самое главное, я знаю, что ты хочешь меня. Так к чему нам тратить время на разговоры?

Я даже жевать перестаю. Марк произносит это с таким скучающим видом, как будто это само собой разумеющееся.

– У нас договор, – напоминаю я. – И завтра обещают хорошую погоду, так что мы идём в парк. Ответ «нет» не принимается. А теперь, отвези меня домой. Нужно позаниматься.

Рассмеявшись, сводный требует счёт и расплачивается. Ведёт меня к лифту. Двери открываются, и он тут же заталкивает меня внутрь, припечатывая к стене кабины своим телом.

– А знаешь, мне нравится, когда в тебе просыпается такая смелость и непокорность, – улыбаясь, говорит Коршунов. Гладит по волосам.

Лифт тормозит на сорок пятом, спасая меня от очередного неловкого момента близости со сводным. Искренне благодарю троих девушек, вошедших в кабину. Марк отстраняется, вставая рядом. Шепчет на ухо:

– Только не перегибай. Я жду незабываемое шоу. Удиви меня в очередной раз, А-ри-ша.

Арина.

Мягкая, приятная музыка, наполняет небольшую кофейню на Воробьёвых горах, рождая чувство гармонии с внутренним миром и дымящимся стаканчиком с латте «Пряная тыква», который я забираю со стойки баристы. Для меня это настоящая идиллия – взять осенний напиток, когда на улице зелёный наряд на деревьях уже почти сменился на разноцветный: красный, жёлтый, оранжевый. И пойти гулять, особенно если погода вновь тёплая, а солнышко снова пригревает, как сегодня.

К сожалению, моя внутренняя медитация длится недолго и прекращается под недовольным взглядом Марка, который забирает свой цитрусовый раф.

Сегодня у нас было всего две пары и после них мне удалось затащить Коршунова на Воробьёвы. Люблю тут бывать только осенью. Спуститься именно после моста, где метро, на Андреевскую набережную и медленно прогуливаться в сторону Нескучного сада. Часто и Бусинку с собой беру. Ей нравится гулять в новых местах.

– Был уверен, что мы поедем куда-то в Музеон, – изрекает сводный, открывая для меня дверь кофейни и выпуская на улицу.

– Не люблю Музеон и Парк Горького. Там красиво, но слишком людно. А тут часто тихо. Как минимум тише, чем со стороны канатной дороги, – улыбаюсь я, двигаясь в сторону Москвы-реки. – А зимой я бы тебя повезла в Сокольники. Весной – в Коломенское. Когда зацветают яблони. А летом… Летом везде здорово. Даже просто гулять на рассвете по центру или провожать закат у нашего озера.

– Все эти прогулки. Всё ещё не понимаю в них смысла. У тебя за воротами дома тоже парк. Какая разница, где бесцельно бродить? Скукота.

– Идём, – сама хватаю его за ладонь и веду к реке. – Посмотри, какая красота вокруг! – выпускаю руку Марка и обвожу своей вокруг, останавливаясь на разноцветных деревьях.

Он не сопротивляется, даже когда я тащу его вдоль по набережной. Но всё ещё хмур и восторгов от прогулки не выражает. Пытаюсь разговорить:

– Пока жила в Италии, отвыкла от кофе в стаканчиках. Редко, где можно найти навынос. Итальянцы любят даже крошечную чашку эспрессо выпивать красиво, стоя у барной стойки, с уважением к напитку. И конечно, поболтать с барменом и соседями. Особенно в небольших городках, – улыбаюсь приятным воспоминаниям о кофейнях, где всегда слышна итальянская речь. – Они могут пить кофе целый день, представляешь! Я обожала эти моменты. А тебе что нравилось в Америке?

– Гонки и вечеринки.

Снова немногословен. Откроется ли он мне вообще?

Мимо проезжает парочка на электронном самокате. Вдали пушистый шпиц облаивает крупную хаски. Сзади нас, в коляске, хнычет младенец и мамочка сразу спешит его взять на ручки. А Коршунов лишь сильнее хмурится. Не выдерживаю, резко останавливаясь и поворачиваясь к нему:

– Прошу тебя! Просто расслабься. Сделай глоток кофе и закрой глаза. Глубоко вдохни и отпусти всё, что тебя раздражает. Мы, конечно, не в лесопарке, к сожалению, где можно послушать звуки леса. Туда бы ты со мной точно отказался ехать. Но и тут природа волшебна!

На удивление, сводный делает так, как я говорю. Зачёсывает назад свои растрепавшиеся от быстрого шага волосы назад, смахивая со лба. Отпивает чуть-чуть кофе. Берёт меня за руку, впервые переплетая наши пальцы, и закрывает глаза, подставляя лицо солнцу. А я стою, боясь пошевелиться, ощущая тепло его ладони и желая продлить этот контакт как можно дольше.

– Ладно, это не так плохо, как я думал.

– Я же говорила!

Глаза Коршунова всё ещё закрыты, и, поддавшись порыву, я позволяю себе вольность. Подступаю ещё на шаг, утыкаюсь носом в ключицу, теснее прижимаясь к его телу. Марк же приобнимает меня, поправляя воротник на лёгком пальтишке, и молча о чём-то думает. Он последние дни часто такой, слишком задумчив, весь в себе.

– О чём ты думаешь? – поднимаю голову и заглядываю ему в глаза.

Сводный переводит отрешённый взгляд на меня и смотрит так, как будто хочет сказать что-то важное, но тут же передумывает, только сильнее прижимая меня к себе за плечи.

– Да так. Не заморачивайся, Воробушек. Это неважно.

Ухмыляется и его задумчивое настроение сменяется на более привычное – наглое и самодовольное. Вижу это по глазам. Я уже знаю. Научилась его понимать. Но внутри всё равно гложет. О чём Марк так усердно раздумывал, с серьёзным видом? Зачем поглаживал меня по спине, как будто я для него что-то хрупкое и ценное?

От того непривычного парня и следа не остаётся, он снова ехидничает:

– Нет, всё-таки твои прогулки с разговорами – это скучно. Через пять дней я покажу тебе, как можно провести время гораздо интереснее, Романова. Тебе понравится.

Всё прекрасное настроение, как рукой снимает. Опять всё портит!

– Надеюсь, ты осознала, что я настроен серьёзно? – гладит моё лицо, убирая за ухо выбившуюся из хвостика прядь. – Я дал тебе это время, чтобы ты поняла: меня не изменить. И дал время, чтобы ты привыкла ко мне. Вот только многого от меня не жди, Воробушек. С терпением у меня беда.

– А я верю, что ты просто носишь маску, Марк. Верю, понял?

– Как глупо.

– И пусть.

– Разочаруешься ведь, – на этих словах он отпускает меня, отстраняясь. – На сегодня прогулка окончена. Если хочешь, поехали со мной на гоночную тренировку. Если нет, то беги, пока отпускаю.

– Какой же ты… – раздражённо выпаливаю я, не в силах подобрать слов.

– Красивый? Сексуальный? Великолепный? – хмыкает Коршунов.

– Болван! – выкрикиваю я.

Тут же срываюсь с места и бегу со всех ног к парковке. Хорошо, сюда мы приехали на двух машинах.

– Я не достучусь до него, да? Бог ты мой, во что я ввязалась? – прислонившись лбом к рулю и медленно съехав по креслу вниз, произношу я, пытаясь переварить всю ситуацию.

Дорога до дома проходит спокойно. Даже когда в пробке стою, стараюсь не думать. Но всё равно думаю о том, что у меня пять дней. Всего пять, чтобы показать Марку, что бывает по-другому. Не так, как он привык.

Чувствую себя глупой дурочкой из подросткового романа, которая считает, что может «изменить» парня. Нет, изменить и правда нельзя. А вот попытаться вылечить – возможно. Только нужно найти другой подход.

Дома беру Бусинку и, несмотря на разгулявшийся к вечеру прохладный ветер, надеваю на неё свитерок и веду на аллею. Гулять собачка в такую погоду совсем не желает. Быстро делает свои дела, убираю за ней, и она сама тащит меня со всей силы домой.

– Арина, постой! – слышу знакомый голос Титова, не успевая всего двухсот метров до дома дойти.

Вздрагиваю, обхватывая себя руками и крепче сжимая поводок. Не останавливаюсь. Упорно иду к пешеходному переходу, борясь с потоками ветра. Нет, что ему нужно?! В институте я избегала наших встреч, и Марк вечно крутился рядом. На смс-ки не отвечала. Да и сам изменщик не сильно активно пытался вымолить прощения. Но сегодня почему-то решил явиться. А я одна на улице, становится не по себе, ускоряюсь. Почти дохожу до спасительного забора дома.

– Да стой же ты! – орёт Толя мне вслед, догоняя несколькими широкими шагами.

Цепкой хваткой впивается в моё предплечье, разворачивая к себе. Пальцы вонзаются в ткань пальто. Даже через неё больно.

– Не смей трогать меня! Убери свои поганые руки! – шиплю я, пока не желая привлекать лишнего внимания.

В камеру нас не видно, но если закричу, охрана у ворот услышит. Не знаю, почему вдруг ощущаю такое сильное чувство опасности рядом с бывшим, но мне действительно страшно. Этот парень, сверлящий меня тяжёлым взглядом, совсем не тот Титов, которого я знала раньше. Даже Бусинка напрягается, немного оскаливаясь и встаёт в оборонительную стойку.

– Поганые? Ты же хотела помириться! Зачем убегаешь от меня, прекрасная леди?

– А теперь не хочу. Отпусти, мне нужно домой.

– Торопишься к своему Коршуну? – буквально выплёвывает Титов, сжимая руку ещё крепче и на его лице читается какое-то странное удовольствие от того, как я морщусь от боли.

– А если к нему спешу? То, что? – задираю подбородок, смотря с вызовом.

– Ариночка… послушай меня…

Не даю ему и слова вставить, не понимая, откуда во мне вся эта смелость:

– Нет, это ты меня послушай! Когда про меня ходили грязные слухи, где ты был?! Почему не защитил?! Испугался, что пострадает твоя драгоценная репутация?

– Твой чокнутый Коршунов мне угрожал!

– Даже если и так, – говорю я, нахмурив брови. – Ты, как мой парень, не должен был оставлять меня без поддержки. Но я и это проглотила. Списала на обиду из-за той драки. Готовилась, ехала на вечеринку, чтобы с тобой помириться. А пока я морально настраивалась на разговор, ты спокойно имел Скавронскую без зазрения совести!

– Ты… Знаешь?

– Я не знаю, чёрт тебя дери, я видела своими глазами!

– Это была подстава! Я всё объясню, только выслушай! Она сама пришла, и…

– Ой, правда? Хочешь сказать, Анжелика тебе угрожала, а потом изнасиловала против воли, Титов? Совсем меня за дуру держишь? Даже если она сама на тебя накинулась, ты мог бы не спать с ней!

– Я был готов положить целый мир к твоим ногам. Любить тебя, – бывший приближается ко мне, всё ещё крепка держа, а я с трудом сдерживаю истерический смех.

Ещё месяц назад я бы с ума сошла от счастья, услышав такую до жути пафосную фразу от своего парня. Я так мечтала об идеальных с ним отношениях, а всё оказалось пустышкой.

– Сама виновата. Вечно отвергала меня и говорила, что ещё не готова. Да, я переспал с ней. И не только с ней, – вдруг меняясь в лице, довольно произносит Толя. – И что с того? Откажешься от меня? Сможешь забыть? Правда считаешь, что можешь так легко уйти от меня?

– Я уже отказалась от тебя. Ты мне противен, но я зря избегала разговора. И теперь ставлю окончательную точку в этих отношениях. Так что будь добр, отпусти, пока я не позвала охрану.

– Когда это ты успела стать такой смелой, Арина? Рассчитываешь, что этот отброс защитит тебя?

– Может быть, – киваю. – Ты ведь до смерти его боишься, правда?

– Как ты можешь быть на его стороне, а не на моей? Почему он? Почему ты доверяешь этому уроду?! Он никогда не полюбит тебя, как я!

– Тебе не понять, – мне всё же удаётся вырвать руку из стальной хватки.

– Он уничтожит тебя. Если не сердце разобьёт, то умрёшь от разочарования!

– Знаешь, почему я на его стороне, а не на твоей? – интересуюсь я, облизывая пересохшие губы. – Он хотя бы говорит всё как есть. Даже если это слышать неприятно. Ты же только пользовался мной, пытаясь заставить быть такой, какой хочешь видеть ты. И строил из себя приличного человека. А потом предал, разбив меня, – говорю еле слышно. Ветер треплет выбившуюся прядку, она больно ударяет по лицу и лезет в глаза, мешая сосредоточиться на Титове. Но я всё равно чувствую себя хорошо, наконец-то высказав всё. – Мне до сих пор больно, но это пройдёт.

– У тебя есть чувства ко мне, Арина. Ты любишь меня! Давай всё забудем и начнём сначала?

Я начинаю громко смеяться, тем самым заставляя сморщиться Толю. Выгляжу, как умом поехавшая. Ну и пусть.

– Нет больше никаких чувств. Я. К тебе. Ничего. Не чувствую.

И каждое слово точно в цель, в самое яблочко.

– А к нему?

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Но это тебя не должно касаться.

– Думаешь, твой отец так это оставит? – губы Титова растягиваются в подобии усмешки.

Он тянется к моему лицу, чтобы заправить прядь за ухо, но я тут же отшатываюсь, отступая на два шага назад.

– Уходи, – требую я.

– Мы ещё не договорили!

– Арина Аркадьевна, у вас всё в порядке? – вышедший за ворота покурить охранник, подлетает к нам.

– Да, спасибо. Мой знакомый уже уходит, – сверля взглядом бывшего, намекаю так, чтобы он наконец-то понял.

– Знай, я так просто это не оставлю! И тебя ему не отдам! – выкрикивает Толя напоследок.

Сжимает зубы до боли, резко разворачивается и спешно удаляется по улице, в сторону поворота к его кварталу.

Я смогла дать отпор. И это приятное ощущение. Спасибо, Марк, что научил.

Марк.

Последняя пятница сентября, вечер.

Стою в пробке, наблюдая великолепный осенний закат на горизонте. Сегодня здорово потренировался на треке. Байк у меня отменный, и погода завтра не должна подвести, так что Дан может не рассчитывать на победу. Байк, правда, пришлось загнать к знакомому в сервис, чтобы проверил всё перед гонкой. На всякий. Утром его пригонят.

Как же задолбала пробка, что б её! Мало того, что рабы пятидневки тащатся домой, так ещё и какие-то идиоты умудрились столкнуться друг с другом. Закуриваю, открыв окно.

Задумываюсь о сводной. Забавно наблюдать, как она пытается залезть мне в душу, и то ли «вылечить», то ли «исправить». Один фиг, ничего у неё не получится.

Мы с ней слишком разные, абсолютные противоположности. Как плюс и минус на магните. Как день и ночь. Романова ещё не испорчена этой жизнью, а я уже давно. Она глупо верит в чистую и искреннюю любовь, я же привык считать это глупостью. Мы могли бы противостоять друг другу долго, но она уже проиграла мне, потому что влюбилась.

Во вторник, сводная затащила меня гулять на Воробьёвы. Болтала беззаботно о кофе, радовалась всякой ерунде. Смех у неё красивый, мелодичный. Можно слушать вечно. И я удивительным образом ненадолго заразился её настроением. Она задела внутри меня что-то, ещё дёргающееся в приступах предсмертной агонии, хотя давным-давно должное подохнуть. И то парадоксальное желание взять Арину за руку, поправить ткань на пальто. Специально закончил эту прогулку так рано, потому что я не должен думать о ней. У меня другие цели.

В среду, сводная, упрямо не слушая моих протестов, заставила отправиться на завтрак в какую-то крошечную кафешку в центре, и мы целый час выбирали тарелки в мой дом. Ей зачем-то очень понадобилось знать, какие книги я люблю читать, какое мне нравится время года, цвет, блюдо. Она задавала тысячу и один вопрос, и зачем-то рассказывала о себе, хоть я и не спрашивал.

В четверг вечером, мы отправились в планетарий. И там, стоя на крыше, в темноте под звёздами, я понял, что не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, мог видеть её такой: расслабленной, счастливой. Я знаю её вкус и запах, то как она робко умеет касаться, и какая у неё горячая кожа, когда Романова обнажена. Как срывается её дыхание от одного моего поцелуя и каким взглядом она смотрит, когда желает. И не хочу, чтобы это знал кто-то другой. Точно так же, как не желаю этих мыслей о ней. Но уже поздно, они прочно селятся в голове.

И Романова у меня уже есть.

Каждый вечер, когда знает, что я должен вернуться домой, выходит под предлогом прогулки с собакой. Но я уверен, что она ждёт меня. И смотрит с таким видом, как будто я ушёл и могу больше не вернуться. А когда замечает меня, её лицо мгновенно расслабляется. В глазах появляется что-то нежное, мягкое. От этого не по себе. Обычно, меня никто не ждёт.

И от затапливающего чувства внутри тоже некомфортно.

Я потратил слишком много времени. Отец прав. Нужно было делать так, как говорил он. Но я сто раз брал в руки ту папку с компроматом. Сто раз изучал её содержимое. И сто раз откладывал в ящик.

К чёрту это всё! То, что Воробушек задевает, всё равно сгорит в пламени ненависти к её отцу и моей матери. И мои чувства, которые я только вчера понял, не спасут. Им нельзя поддаваться. На них смертельное табу. Это губительно. Есть вещи, которые нельзя изменить, как бы сильно ни хотелось.

Я уже получил её. Как бы сводная это не отрицала. И не думаю о том, что будет, когда я этого лишусь. Потому что точно знаю, что будет дальше. Так или иначе, всё закончится. Рано или поздно любая история подходит к финишу. Это неизбежно. У всего есть финал.

Всё. Стоп.

Уговариваю себя, что я идиот. И никаких чувств нет. Просто мой член слишком яро на девчонку реагирует. Как же хочется схватить её за волосы, поставив на колени, оттягивая и причиняя приятную боль. Как хочется вставить ей глубоко, иметь до приглушённых хрипов и стонов. Мять, кусать, шлёпать аккуратную грудь, округлые бёдра и упругую попку. Чтобы нежная кожа Романовой горела в тех участках, где касались мои губы и пальцы. Секса уже неделю не было. Но я жду. Потому что сразу после гонки она не сможет мне отказать. А дальше… Будет то, что должно быть. И точка.

У порога меня встречает мать. Настроение и так ни к чёрту, а тут она нарисовалась. И явно не с добрыми намерениями. Надеюсь, мама разглядит мою мрачную рожу и передумает полоскать мозг. Или просто поздоровается, что вряд ли. Но всё же это лучше, чем сейчас, в состоянии надвигающейся неконтролируемой агрессии, когда хочется любого встречного приложить лицом об асфальт, пытаться меня жизни учить с наигранным видом полнейшей заинтересованности.

– Сынок, можно тебя на минуту?

– Что на этот раз? – огрызаюсь я.

Ну зачем опять лезет ко мне? Не хватило поездки за покупкой квартиры, когда я ясно дал понять, что разговора по душам не выйдет, приехав и уехав с ней на раздельных машинах. Поздно уже. Разговаривать надо было до того, как меня бросила без объяснений.

– Прошу, давай поговорим нормально. Хоть раз!

– Выкладывай. Я спешу.

– Хотела узнать, не нужна ли тебе помощь с квартирой. Или ещё чем-нибудь? – медленно и осторожно спрашивает мама, опускаясь на ступеньку, словно на мину времён второй мировой войны.

– Так не терпится, чтобы я съехал? – вскипаю я, поворачиваясь к ней всем корпусом. – Недели не прошло с покупки, но ты меня выставляешь?

– Нет, Марк. Мы же покупали её, чтобы у тебя было своё пространство! Я не гоню тебя из дома!

– Вау, – выдыхаю многозначительно. – А выглядит по-другому.

– Ничего такого. Просто выходные на носу, и мне бы не хотелось повторения той ночи, когда ты переполошил в доме всех, приведя девушку.

– О, не переживай, мам. У меня совсем другие планы на эти выходные, – голосом, полным злорадства, произношу я.

– Они же не связаны с Ариной? – на секунду в голосе матери слышатся настороженные нотки, но они быстро исчезают, меняясь на холодный тон. – Ты не посмеешь обидеть эту девочку! Не втягивай её в свою жизнь. Я не хочу, чтобы Арина пострадала из-за тебя.

– Какая похвальная забота!

Сердце затихает, а потом разбивается о рёбра. Снова я плохой. Проблемный сын, никому не нужный. Почти больно это слышать. Почти выбивает воздух из лёгких. Стискиваю челюсти и пальцы в кулаках. Смотрю на мать с вызовом.

– Аркадий сильно переживает за дочь. Прошу тебя, Марк, оставь её в покое. Пока не сделал больно и себе, и ей.

– Надо же. Хоть у кого-то в этом доме развит родительский инстинкт. Может, скажешь пару слов в защиту родного сына, когда в следующий раз будешь ублажать недоотчима-Аркашу в постели?!

– Упрямый мальчишка! Весь в отца! Я же о тебе забочусь в первую очередь! Хочу, чтобы ты избавился от своей злости и вернулся к нормальной жизни!

– А-а-а, это так называется? – криво усмехаюсь, дёргая бровью, плохо скрывая, что меня задел этот разговор. – Может ещё скажешь, что на квартире настояла не для того, чтобы избавиться от неудобного препятствия в виде сына? Или, что не бросила меня в Америке? Ты просто свинтила без объяснений и забыла обо мне! Радовалась тут жизни с новой семейкой, пока мы с отцом гадали, чем провинились, раз ты так с нами поступила! Поэтому не смей приплетать папу, после того, как вышвырнула его из своей жизни! Защищаешь чужую дочь, а на собственного ребёнка плевать! – констатирую я, выплёвывая слова в лицо. – Нормальной жизни у меня уже не будет. Ты, мама, её уничтожила!

– Сынок, я же не…

– Хватит! – обрываю на полуслове, не считая нужным слушать новые отмазки.

Разворачиваюсь и быстрым шагом вылетаю за забор, чуть не сшибая испуганную сводную, смотрящую на меня полными сожаления глазами. На руках у неё мелкая шавка, которую она зовёт собакой. А сама вся дрожит.

– Поехали со мной, – прошу её.

– Но, Марк, как же… – и в голосе взволнованность. Снова перебиваю:

– Поехали. Сам я уже не вывожу.

Арина.

– Арина… – шепчет тихий властный голос. – Мой Воробушек… – звук разносится повсюду.

Слышу этот голос, который манит, завораживает и пугает? Но возбуждает.

– Что ты хочешь от меня? Что? Скажи! – кричу я в ответ.

– А чего хочешь ты, Арина?

– Я-я… Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое!

– Правда? – в вопросе чётко слышится насмешка. – Тогда почему, тебя так волнуют эти сны? Почему постоянно думаешь обо мне и не можешь отпустить эти мысли?

Он прав. Как же я хочу почувствовать его в себе. И постоянно отталкиваю очевидное. Чистое безумие, эйфория и экстаз. Только он даст мне это. Быстрые движения, резкие, ловкие. Чтобы с губ слетали громкие, сладкие и желанные стоны. И срывалось одно-единственное имя: Марк.

– Я же говорил тебе, что ты хочешь меня. Так прекрати сопротивляться, Арина. Иди ко мне. Отдайся… – всё тише и тише шепчет голос, пока я не просыпаюсь.

Вскакиваю на постели, чувствуя волны жара по телу. Надо же, умудрилась задремать после полдника за учебным пособием на планшете. И мне снова приснился Коршунов! Уже которую ночь мучают эти сны. А после них вся кожа горит огнём, а низ живота пылает и тянет.

Что б его!

Не могу понять, почему это происходит. Неужели не только тело жаждет сводного, но и разум? Иначе вовсе не ясно, почему до сих пор он приходит во снах. И вроде хочу прогнать Марка из своей головы, но одновременно желаю, чтобы он остался там навсегда. Ни с кем и никогда такого не испытывала.

Надо остыть. И срочно отвлечься. Поэтому быстро переодеваюсь из домашнего в вязаное платье-свитер цвета «Каньон Роуз». Под него обычные прозрачные колготки. Можно было бы надеть джинсы и толстовку, как обычно, на прогулку с собакой, но почему-то хочется быть красивой, если приедет Коршунов. Завершаю образ чёрными сапогами на массивной подошве и чёрным тренчем. Расчёсываю волосы, мажусь гигиеничкой, надеваю на бусинку ветровку – к вечеру опять похолодало. И выхожу из дома.

Делаем с животинкой круг по ближайшей аллее, не доходя даже до озера, потому что встречаем соседку с Сиба-ину, с которой у моей малышки ярая вражда.

И вот, возвращаюсь с Бусинкой домой. Уже у ворот слышится какая-то ругань. Замираю как вкопанная.

– Упрямый мальчишка! Весь в отца! – эмоционально жестикулируя руками, выкрикивает Нина. – Я же о тебе забочусь в первую очередь! Хочу, чтобы ты избавился от своей злости и вернулся к нормальной жизни!

Тут же прячусь за забор, хватая собачку на руки. Почему-то, кажется, что, если они меня заметят, будет плохо. Их ссора слишком личная, чтобы кто-то стал свидетелем. Даже охранник прячется в будке, делая вид, что смотрит в другую сторону.

– А-а-а, это так называется? Может, ещё скажешь, что на квартире настояла не для того, чтобы избавиться от неудобного препятствия в виде сына? Или, что не бросила меня в Америке? Ты просто свинтила без объяснений и забыла обо мне!

Вот же… Марк. Неужели правда? Неужели мать его бросила?

Высовываю голову из-за забора. Взгляд нервно скачет то по Нине, то по сводному. Его лица не вижу, но по голосу слышу, как он зол. Прячусь обратно, прижимаясь спиной к холодному камню забора. Сама не понимаю, почему вдруг так разволновалась.

– Радовалась тут жизни с новой семейкой, пока мы с отцом гадали, чем провинились, раз ты так с нами поступила! Поэтому не смей приплетать папу, после того, как вышвырнула его из своей жизни! Защищаешь чужую дочь, а на собственного ребёнка плевать!

Так вот почему он так ненавидел меня и отца. Вот почему так обращался с матерью. Вот зачем собрал ту папку, которую показал мне! Всё становится на свои места. Он не бесчувственный и жестокий. Он просто предан самым близким человеком. И это пожирает Коршунова изнутри.

– Нормальной жизни у меня уже не будет. Ты, мама, её уничтожила!

Морщусь, словно это мне больно, а не ему. А ведь мне и правда больно… Больно осознавать, насколько он одинок.

– Сынок, я же не…

– Хватит!

Слышатся шаги Коршунова. Нужно бы скрыться, пока не заметил меня. Но ноги, как обычно в подобной ситуации, когда я растеряна, будто прирастают к брусчатке. Сводный чуть не налетает на меня, спеша к своей машине. Останавливается в сантиметрах. Я ошарашена состоянием Коршунова и смотреть на него без слёз крайне сложно. Да и видеть Марка такого потерянного и разбитого слишком непривычно.

– Поехали со мной.

– Но, Марк, как же…

Хочу сказать: «Как же собака». И как я вообще объясню своё отсутствие папе. А ещё, я не уверена в своих силах. Боюсь, что сломаюсь, пытаясь забрать его боль. Но также готова отдать свою обнажённую душу в раскрытых ладонях, лишь бы ему, глазами молящему о помощи, тому, кто словами никогда не попросит, стало легче. Сводный не даёт договорить:

– Поехали. Сам я уже не вывожу.

Шумно вздыхаю, как будто долго чему-то сопротивлялась, и наконец-то поняла, что это бесполезно. По факту, так и есть. То, что я чувствую к Коршунову, сильнее того, что кажется разумным. Можно сколько угодно считать, что у тебя отлично получается сопротивляться сумасшедшему притяжению, а в одну минуту вдруг осознать, что всё время делала шаги навстречу, а не от.

– Куда? – только и в силах выговорить я, сажая Бусинку на руки и пристёгивая ремень.

– Ко мне, – каким-то образом, чувствуя моё волнение, Марк добавляет: – Не бойся, Воробушек. Не стану тебя трогать. Просто побудь рядом сегодня.

– Т-ты в порядке? – спрашиваю, замечая его странное выражение лица.

– Да, – сжимает руль сводный, стискивая зубы.

Больше ничего не спрашиваю, замечая в тёмных глазах отражение злости вперемешку с горестной печалью. Лучше не лезть в душу тому, у кого там огромный лабиринт из припрятанных скелетов. Как минимум сейчас.

По пути заезжаем в зоомагазин, чтобы я купила собаке ужин. До жилого комплекса «Матч поинт», в котором разместилась новая квартира Коршунова, доезжаем слишком быстро. Странно, но я уже начинаю привыкать к его опасному ритму вождения. Дома новые, красивые, а двор хоть и маленький, что нормально для не спального района, но ухоженный. Тут большого и не нужно, потому что напротив, огромная зелёная аллея, разделяющая ЖК и Кутузовский проспект. А с двадцать четвёртого этажа открывается просто потрясающий вид прямо на монумент Победы и одноимённый музей на Поклонной горе. Ах, какая красота! Вдалеке светятся фонтаны и огни Парка победы. А если выйти на балкон, немного высунуться из окна и посмотреть влево, будут видны башни Москвы-сити.

И сама квартира красивая. Так идеально вписывающаяся в образ Марка. Большая кухня, совмещённая с гостиной, сделанная под натуральное дерево, смешанное с тёмно-серым камнем. Особенно выделяется большой кухонный остров, полностью из камня, с другой стороны которого три обеденных места. И зачем сводному, который только и делает, что растрачивает семейный бюджет в ресторанах, такая большая кухня? У окна угловой диван. А подоконники широкие, тёмные. Думается, что на них спокойно можно разложить подушки и читать книги по вечерам с чашечкой чая. Есть ещё три двери. Одна точно в спальню. Вторая – не знаю. Заглядывать в обе комнаты неприлично. Поэтому довольствуюсь рассмотрением ванной, в которую иду, чтобы помыть руки и сполоснуть Бусинке лапки.

Тут овальная, отдельно стоящая белая раковина, и красивая, наискосок расположенная большая ванна, огороженная от душевой чёрной стеклянной перегородкой. На самом деле выглядит стильно, но не особо практично. Вода после душа будет везде. По мне, душевые, огороженные со всех сторон, гораздо более жизнеспособны. Но, дань современной моде в дизайне квартир, что поделать.

И вот, закончив с мытьём, робко захожу на балкон, где курит Марк, и встаю рядом. В руках у него бутылка с алкоголем. Коршунов делает крупный глоток и как будто не замечает меня.

– Эй? – тихо зову сводного я. – Значит, здесь ты собираешься жить?

На балконе включён свет. В потолке целых пять лампочек. И рассмотреть его лицо не представляется сложным. Сейчас, глаза сводного кажутся ещё темнее, чем обычно. Скулы острее. А изгиб губ я могу нарисовать по памяти, хоть и не сильна в рисовании.

– Здесь я собираюсь пытаться жить, – отвечает Марк, приподнимая подбородок. – Как считаешь, получится?

Спрашивает без вызова, без насмешки. Как будто своеобразная прелюдия к нормальному разговору. И мне кажется, что сказать он хочет совсем другое, но передумывает. В балконном окне за его силуэтом почти ночь, и небо, идущее сплошной чёрной полосой, ещё пока неспящий город.

– Получится, если захочешь. Как ты чувствуешь себя? – запинаюсь, как будто говорю не то, что надо.

– Нормально.

Нормально. Эдакий условный знак: мне скверно, но тебе не захочется всё это знать, а я не собираюсь рассказывать об этом. Это «нормально» означает, что не стоит больше ни о чём спрашивать. Как волшебное заклинание, чтобы человека оставили в покое.

Но я не хочу оставлять его в покое.

– А если честно?

Марк издаёт звук, очень похожий на ироничное фырканье. Только иронии в нём примерно ноль целых ноль десятых. Он всё ещё стоит, привалившись к открытому на балконе окну, затягиваясь и выдыхая едкий дым в вечерний воздух. Я же сажусь прямо на пол, на ворсистый ковёр, обнимая себя за колени руками.

– Много ты слышала? – сводный сдерживает голос, хотя чувствуется, что собирался громче и эмоциональней. – Собираешься жалеть меня, после того, как я угрожал тебе? Прекрати быть такой добренькой, Романова!

Замечательно.

Замечательно, потому что Коршунов наконец-то показывает свои истинные эмоции. И, кажется, это движение с мёртвой точки. Что-то похожее на то, что он готов раскрыться. Хоть и сложно, но нам обоим необходимо.

– Почти ничего… Только ваши последние слова…

В ответ он кивает. Отходит от окна, достаёт с полки плед, накидывая мне на плечи, и садится рядом. Прикладывается к бутылке. Бусинка сразу же залезает к нему на колени. Не сдерживаю смешок, когда вижу, как собачка ластится к сводному, просовывая голову под руку и явно намекая на ласку.

– Меня бесит это животное, знаешь же. Чего ей надо? – раздражённо выдаёт Коршунов.

– А ей ты нравишься. Просто погладь.

Беру за руку и кладу на пушистую спинку.

– Вот так, – провожу своей рукой вместе с Марком по шёрстке. Бусинка тут же выгибается, подставляясь под нежность. – Видишь? Это приятно. Учёные доказали, что, когда гладишь собаку, снижается уровень стресса и повышается гормон счастья.

– Бред, – устало отнекивается сводный, но водить рукой по спинке животинки продолжает. – Я бы предложил тебе выпить, Романова, но знаю, что ты почти не пьёшь. Да и пить уже нечего.

Он тихо хмыкает себе под нос, без какого-либо выражения на лице, когда я с недовольством гляжу на бутылку, прозрачная жидкость в которой стремительно уменьшается. Даже сейчас Коршунов в своём репертуаре, слишком упрямый, чтобы показывать, как ему тяжело.

– Может, не стоит жить прошлым? Если всё отпустить и двигаться дальше… – робко начинаю я, но договорить боюсь. Закусываю губу.

Он пытается выглядеть спокойно, но без толку. Нарастающей злостью сына Нины можно подзарядить какую-нибудь скромную атомную станцию.

– Отпустить? – рычит Марк, пугая собаку, которая тут же из-за громкого голоса мчится прочь с балкона. Наклоняет ко мне лицо. – Дальше двигаться? Серьёзно? Мать бросила меня! – огрызается: – Ты ничего не знаешь! Так что не лезь!

– Это не твоя вина, что она так поступила, – собрав смелость в кулак, твёрдо произношу я.

Кладу руку на плечо сводному, крепко сжимая.

– Не твоя, – повторяю настойчиво. – Так бывает. Взрослые творят глупости, а страдаем мы. Даже близкие часто уходят без причин. А ты продолжаешь жить дальше.

– Только у неё были причины. Твой папаша, – глухо отзывается он. – И жить дальше – не мой случай.

Затягивается молчание. Но я не пытаюсь прервать тишину. Удивительно, но впервые рядом с ним она не давит на уши. Впервые мозг судорожно не подбирает слова, чтобы заполнить ими повисшие паузы. Не накручиваю себя дурацкими мыслями, что со мной может быть скучно, дискомфортно, нет общих тем. В этот вечер мне комфортно с Марком и в тишине. Наверное, это своеобразная форма доверия.

Полуночная прохлада постепенно даёт о себе знать. Ноги в лёгких колготках мёрзнут. И руки. Но двигаться с места никто из нас не желает, потому что такой миг спокойствия может больше не наступить. Кутаю в плед и Коршунова. А он смотрит куда-то вдаль, где на чёрном небе можно разглядеть убывающую луну, выглядывающую из-за дымки облаков.

– Ты ведь никогда не откажешься от мести и не изменишься, да? – внезапно вырывается у меня то, что крутится в голове.

И вот, наш момент тишины разрушен.

Марк.

– Не откажешься от мести, даже если о моих чувствах услышишь, – второй вопрос сводной, звучит как утверждение.

Зачем спрашивать, если сама всё осознаёт? Романова хоть немного, да научилась меня понимать за время, проведённое вместе. Прекрасно знает, что я не из тех, кому крышу от влюблённости сносит. И что из-за чувств я точно не откажусь от планов, начав изображать пай-мальчика и бегать с ней на свиданки с букетами роз.

– Я не стану меняться ради кого-то, Воробушек.

– Даже если вдруг скажу, что ты мне нравишься?

Усмехаюсь, продолжая сверлить взглядом ночное небо. Когда перестанет быть такой наивной, а? Ей же лучше, если сейчас я буду чуть более жёстким, чем стоит. Она даже во мне что-то хорошее видит! Уму непостижимо! Всё равно вместе нам не быть. Пусть хоть знает, с кем связалась.

– Думаешь, мне есть дело до твоих чувств, Романова? Я разве про них спрашивал? Мы с тобой даже не друзья и точно ими не будем, – бросаю на сводную почти безразличный взгляд, удивляясь тому, как холодно звучит голос.

– Зачем ты врёшь мне, Марк?

И спрашивает это на полном серьёзе. А ещё кажется, что кто-то специально убавил громкость вокруг нас, чтобы я мог расслышать учащённое биение сердца Арины.

Вру, конечно. Сам говорил ей, что влюбится. А она, сама того не замечая, почти сразу поведала мне о своих чувствах, упростив тем самым задачу и раскрыв все карты ещё до того, как эта игра стала для меня чем-то серьёзным.

– Ладно, не хочешь, не отвечай, – одаривает меня недовольным взглядом, поднимаясь с пола. – Сегодня, я сделаю вид, что верю в то, что тебе на всё наплевать, – подаёт мне руку. – Поздно уже, а ты напился. Пора бы и спать лечь.

Запоздало кивая ей в ответ, за руку не беру, но поднимаясь следом.

– Гостевой тут нет. А на диване совсем не удобно, – зачем-то говорю я, заходя в спальню.

Надоедливое подобие псины по пятам следует за нами. И в глаза так заискивающе заглядывает. Точно хочет оприходовать мою новую постель.

– Ладно, – совершенно спокойно отвечает Романова.

Выгибаю бровь, усмехаясь. Захлопываю дверь перед носом настырного животного. Но не тут-то было. Собака, оказывается умнее, чем я ожидал. Тут же жалобно завывает и скребёт в дверь.

– Ты просто ужасен, Марк! Ей же страшно одной в незнакомом месте! – сводная сразу же отчитывает меня, открывая дверь и беря собаку на руки. Чуть ли не зацеловывает её, причитая: – Да, моя маленькая? Да, хорошая? Бусинка хочет спать с мамочкой, да?

– Никаких Бусинок в моей кровати.

– Где сплю я, там и она.

Упрямства Романовой не занимать, когда дело касается её недоделанной собаки. Она даже успела ей новые красивые бульонницы выделить под корм и воду. Псина тут уже чувствует себя хозяйкой, что б её. Но сил спорить никаких нет. И правда, не стоило столько пить.

Скидываю с себя футболку и стаскиваю джинсы. Сводная тут же краснеет и отворачивается. Просит у меня одежду. А я ещё не успел всё перевезти. Нахожу достаточно крупную размером футболку и кидаю ей. Пока Арина переодевается в ванной, ложусь в постель. Обнаглевшая псина запрыгивает ко мне и укладывается на подушке.

Романова возвращается в спальню и, перед тем как лечь, из подушек выкладывает между нами «ограждение». Я бы даже поиздевался над ней, но настроение ни к чёрту. Пытаюсь заснуть, но сводная слишком долго вертится и елозит. Как только она успокаивается, и я наконец-то могу заснуть.

Утро для меня начинается непривычно рано. На часах всего лишь одиннадцать утра. Просыпаюсь, от того, что Арина прижимается ко мне всем телом, положив ладонь на живот. «Ограждение» из подушек валяется на полу. Она так смешно морщится во сне. Это одновременно и приятно и раздражает. Никого ещё не подпускал так близко к себе во сне. Осторожно выбираюсь из её объятий, накрываю одеялом под подозрительным взглядом псины и аккуратно прокрадываюсь до своих вещей. Натягиваю вчерашние джинсы и футболку, затем иду к двери тихо, чтобы сводная вдруг не проснулась. Но спит она так крепко, что вряд ли я её разбужу.

Оставляю на кухонном островке вторые ключи, и записку, что скоро вернусь, и чтобы выгуляла своё животное. Не хватало ещё, чтобы собака мне полы попортила. Уверен, Романова сбежит домой, сразу после пробуждения. И всё равно обязана поехать со мной на гонку, так что бежать бессмысленно. Потому что я хочу её. Как проклятый. И каждый раз до этого, ей удавалось непостижимым образом выскользнуть из моих рук. Но только не сегодня. Не получится. Этой ночью я возьму своё. И никто не посмеет мешать.

Спускаюсь на парковку, завожу «Ламбу», звоню в сервис и называю адрес квартиры, чтобы байк привезли сюда. Еду позавтракать, затем прикупить новую экипировку. В дом матери ехать за своей совсем нет желания. Заодно захожу и в магазин женской одежды, прикупить вещи сводной. Не впервой уже, размеры знаю. А потом за бельишком. Всё-таки в её первый раз стоит быть красивой. Смазливая рыжая консультантша с пышной грудью зазывно улыбается и предлагает продемонстрировать бельё на себе. Будь это в другой день, я бы, может, и не отказался. Явно хочет меня. Но на сегодня меня ждёт кое-что послаще. Снова выбираю красное, как обычно. Заезжаю ещё в продуктовый, а потом домой.

Захожу в квартиру и правда удивляюсь, что Арина ещё тут. Сидит на диване со своим подобием собаки в обнимку, хрустит чипсами из дыни и смотрит что-то по телевизору.

– Был уверен, что ты уже сбежала, – усмехаюсь я, ставя пакеты на пол.

– Я даже телефон включить боюсь. Папа точно убьёт меня! Поэтому решила пока отсидеться, – смущённо выдаёт она.

– Включи, Воробушек. И ничего не бойся. Если что, сам поговорю с ним.

– Где ты вообще был?

– Купил кое-что для тебя, – протягиваю пакеты. – Ты, наверняка, захочешь сходить в душ и переодеться. Могу сходить в душ с тобой, м?

– Сама схожу в душ! – выкрикивает Романова. – И вещи могла бы забрать из дома!

– Могла бы. Только думаю, что у тебя вряд ли найдётся то, что подходит для скорости в триста километров в час на байке. Плюс у меня не было экипа для двойки.

– Таню ты катал без него…

– Ревнуешь?

– Вот ещё!

Арина фыркает, забирает пакеты и сбегает в сторону ванной комнаты. Смотрю на часы: уже половина пятого. На ужин время есть. Разбираю продукты, расставляя нужные ингредиенты на столешнице. Обмазываю стейки мраморной говядины морской солью и свежим перцем крупного помола. Обнаглевшее животное сидит рядом, ожидая, что у меня упадёт что-то из еды. Ещё и морду строит такую, как будто вечность не ела. Успеваю нарезать перец для овощей на гриле, пока сводная не выходит из душа. Волосы мокрые, на ней вчерашний длинный свитер, но уже без колгот.

Нависает надо мной, наблюдая, как ловко я орудую ножом.

– Помочь?

Бросаю на неё быстрый взгляд:

– Есть лишние пальцы?

– Считаешь, я настолько безнадёжна?

– Да.

– Твои слова ранят меня в самое сердце, – Воробушек наигранно прижимает руку к груди. – Я помогала в пиццерии Джино несколько лет! Мои Маргарита и паста аль форно самые лучшие!

– Джино – твой отчим?

– Ага. Он бы тебе понравился. И мамочка. Люди в Италии совсем другие. Меньше заморочек, больше радости находят во всяких мелочах. Я так и не научилась этому за четыре года.

Киваю, продолжая стучать ножом. Сводная придвигается ещё ближе. Вытягивает шею. По ней течёт капелька воды с мокрых волос. Смотрю на её шею, и вспоминаю, как это – касаться неё. Мысль быстрая. Проносится резко в голове. И пусть это были недолгие прикосновения, но они были. И я помню, как нежна её кожа, если провести по ней пальцами. Помню, как она покрывается мурашками, и у девчонки учащается дыхание.

– Баклажан тонко нарезать сможешь? – спрашиваю насмешливо.

– Конечно.

– Тогда порежь. И грибы.

Оставляю её на кухне, сам быстро иду в душ. Решаю подразнить Романову, не надевая футболку. Она всё ещё режет овощи, и разговаривает с кем-то по телефону. Поначалу не придаю этому значения, доставая чеснок, чтобы раздавить его ножом.

– Хорошо, что папа уехал и не знает, что я дома не ночевала… – облегчённо выдыхает сводная. – А что за срочное дело? Ясно. Да, бусинка тоже со мной. Нет! – тут же вскрикивает она, а я понимаю, что говорит с моей матерью. – Просто так получилось! Случайно… – оправдывается Арина, пока я подхожу к ней со спины и сзади обнимаю за бёдра, притягивая к себе. – Н-нет… Честно! Он совсем не пил, сразу лёг спать… – неубедительно врёт девчонка, краснея и пытаясь меня отпихнуть. – Он… не обижал меня и хорошо себя вёл!

Всё ещё неубедительно тараторит она в трубку, краснея сильнее из-за того, что мои руки скользят по её бёдрам вниз, а я целую её в шею, прикусывая нежную кожу. Прощается с мамой, отклоняя вызов, и направляет своё внимание на меня.

– Вот твои овощи! Дальше сам готовь, – вырывается из моих рук и спешит подхватить свою собаку, как будто та сможет её от меня защитить.

– Правда назвала меня «хорошим мальчиком»? – смеюсь я, наливая оливковое масло в обычную и сковороду-гриль. – Глупо думать, что мать тебе поверила. Чего она хотела?

– Мне кажется, Нина переживает… Расспрашивала про тебя и меня. Я ей сказала, что уехала с утра и осталась у Люси заниматься.

Переживает она, как же! Сводная всё ещё слишком сильно хочет видеть в людях хорошее и не замечать остального.

Выкладываю стейки на сковороду, а на гриль овощи. Переворачиваю мясо через каждые тридцать секунд, чтобы достигнуть нужной прожарки. Кидаю чеснок и тимьян, растапливаю сливочное масло. И вот, остаётся всего пару минут, за которые я поливаю стейки ароматным маслом. Готово.

– Пахнет обалденно! – хлопает в ладоши Арина, когда ставлю перед ней тарелку с ужином. – И вкусно! – отрезая кусочек мяса и кладя себе в рот, восклицает она.

– Я много чего умею, Воробушек. И сегодня ночью ты убедишься в этом.

Арина.

Тишина, окутывая со всех сторон, поглощает меня, пока я, не спеша, надеваю купленную Марком для езды одежду. Натягиваю полностью облегающую чёрную, приятную на ощупь водолазку. Сверху чёрные кожаные брюки, больше похожие на лосины. Сразу же набрасываю на плечи чёрную с красным мотоциклетную куртку, а пальцы на автомате тянутся к застёжке, резко тянут её вверх. Волосы высохли и причёсаны. Бросаю короткий взгляд на своё отражение и вздыхаю.

Становится чуть менее страшно.

Подступаю к двери, открывая её. Сводный уже ждёт меня в коридоре. Выглядит, как самый настоящий профессиональный гонщик в своём чёрно-красном костюме. В руках два шлема, один из которых Коршунов протягивает мне. Остаётся только обуться и спуститься к парковке. За Бусинку я спокойна, воды и еды ей оставила. И даже место уютное организовала.

Невесомым касанием Марк проводит по своему железному коню, точно ощущая холод металла, который ему нравится. Он выглядит так, как будто в эту минуту весь окружающий мир заключается в этом.

Сводный обещал ехать до трека медленно, чтобы я привыкла. И мы, правда, едем медленно, в его понимании, конечно. Рёв двигателя заглушается воем обезумевшего ветра, который задувает даже под массивный шлем, хлеща по коже ледяными пощёчинами, насыщая адреналином. Я раньше никогда не каталась на мотоциклах, даже в их сторону смотреть боялась. И не зря. Головой двигать не получается, тело окоченело и как будто к сидению примёрзло. Я мёртвой хваткой вцепляюсь в куртку Коршунова, прижимаясь всем туловищем. Сначала было неловко, но, когда он сильнее вдарил по газам, меня почти впечатало в его широкую спину.

Страшно, очень страшно. А потом, с каждым новым километром в час, страх притупляется. Голову кружит от новых ощущений, а из горла вырывается восторженный крик.

И вот, мы врываемся на трек. Оглядываю шумную толпу, которая с фанатизмом обступает новоприбывших, то есть нас. Несколько парней, заставляют людей отступить назад в целях безопасности. Кто-то уже снимает участников, кто-то ведёт стримы, другие пытаются гадать, кто же выиграет. Чёрный железный конь приятно рычит под нами и нетерпеливо ожидая команды хозяина. Но ещё не время. Марк заглушает двигатель, поднимает защитное стекло шлема, чтобы весело и с долей сарказма сказать:

– Эй, Воробушек, пожелаешь мне удачи? Или, быть может, поцелуй для победы?

– Поцелуй тебе не поможет, Коршун, – раздаётся рядом надменный голос уже знакомого мне Дана Гордеева. – Готовься проиграть мне.

– Не будь так уверен в том, что никогда не произойдёт, – бросает сводный раздражённым тоном. – И это тебе стоит быть готовым, Гордеев. К тому, что ты никогда не станешь первым.

Он равнодушно улыбается ему, давая понять, что у соперника нет шансов. Глаза Дана, напротив, моментально сужаются, наполняясь раздражением, и рука парня тут же медленно поднимается, чтобы неприличным жестом указать, куда бы Марк мог пойти. С чувством выполненного долга, Коршунов усмехается, провожая уходящего противника взглядом, и устремляет глаза на подошедшего к нам незнакомца. Тот хлопает его по плечу.

– Вернулся, значит. Рад видеть.

– Как обстоят дела со ставками?

– Просто отлично! Последнее время так всегда, когда Гордей на трассе. Но и тебя многие не забыли, Коршун. Удачи!

По всей видимости, местный букмекер, уходит восвояси. До начала гонки объявлено восемь минут. У сводного целых восемь конкурентов. Становится волнительно. Надеюсь, он знает, что делает. Марк быстро рассказывает мне правила, которых тут много и которые я, конечно, не запоминаю, а потом идёт к мотоциклу и докатывает его до линии старта. И почему они с этим Даном не дружат? Вон, оба самодовольны, как павлины. Ещё и костюмы похожи, только у соперника чёрно-синий.

До старта остаются секунды. Голоса зрителей сливаются в шум, который я стараюсь игнорировать, с замиранием сердца кидая взгляд на сводного. А потом на саму трассу, которая уходит вдаль. Что же скрывается за её поворотами для гонщиков? Вкус победы или жестокий проигрыш того, кто первым с неё слетит?

Три, два, один. Чёрно-белый клетчатый флаг расфуфыренной девицы на шпильках взмывает ввысь. Концентрируюсь только на Коршунове. Мотор его мотоцикла яростно ревёт. Заднее колесо становится на дыбы. Скорость набирается мгновенно и мне остаётся только следить за ним по одному из экранов, на котором транслируется видео с квадрокоптера.

Жутко страшно, когда на поворотах гонщики почти ложатся на землю, заходя в них. Как же это опасно! На первом кругу, во время поворота, с жёлтого мотоцикла падает и пролетает несколько метров по трассе один из участников. Марк идёт третьим.

На втором кругу, выбывают сразу двое: парень на белом мотоцикле и на чёрно-зелёном. Сводный идёт первым.

На третьем кругу, Дан обгоняет Коршунова.

На четвёртом кругу, в поворот не заходит девушка на оранжево-фиолетовом мотоцикле. Становится жаль. Она тут единственная девушка-участница. Такая смелая! Даже восхищаюсь ей. Никогда бы так не смогла.

Пятый, а потом последний, шестой круг, и их всего четверо.

Сводный и Дан идут ноздря в ноздрю. Резкий поворот, бешеная скорость. Низкий наклон набок. Последние метры ровной полосы до финиша.

– Давай, Марк, – шепчу себе под нос. – Я в тебя верю!

И спустя пару секунд, с оглушительным рёвом полностью чёрный и чёрный с синими дисками шин мотоциклы пересекают финишную черту, а буквально следом из колонок звучит громкое: «Ничья!»

Гонщики, пришедшие вторым и третьим, стукаются кулаками, поздравляя друг друга с финишем. Коршунов же и Гордеев устраивают очередной спор. Полностью потеряв инстинкт самосохранения, подбегаю к ним.

– Мы должны решить это здесь и сейчас, Коршун, – требовательно выкрикивает Дан. – Признаю, ты неплох на треке. Но ничья меня не устраивает!

– Как и меня, – хмыкает сводный. – На треке мы это не решим. Уличные?

– Самоуверенно. Ты не был в Москве несколько лет. Я сделаю тебя за пару минут.

– Не дождёшься, Гордей. Говорил же, ты не сможешь сделать меня. На что хочешь сыграть? Только не говори, что снова на девок, – заслоняя меня свой спиной, резко произносит Марк.

– Твоя девчонка, конечно, ничего, – Дан кидает на меня быстрый взгляд. – Но такие милашки не в моём вкусе. Хочу твой драгоценный байк. И даже поставлю на кон свой.

– Идёт.

– Едем с двойками. Чтобы без всяких выкрутасов.

– Нет, – резко отрезает Марк.

– Нет? – хохочет Гордеев. – Боишься опозориться перед своей?

Даже меня он уже начинает раздражать. Наглый, самоуверенный тип. Кто вообще такого вытерпит? И тут же одёргиваю себя. Он же почти зеркальное отражение Коршунова.

– Я поеду с тобой… – неуверенно шепчу сводному на ухо.

– Уверена? – спрашивает таким тоном, в котором как будто даже забота слышится.

Да нет, быть не может. Его заботит только он сам.

– Д-да, – прикусив губу, отвечаю я.

Гордеев чему-то ухмыляется с таким видом, будто уже одержал победу. И идёт договариваться с кем-то, как поясняет Марк, чтобы гонку даже на улицах могли отследить. Я помню по прошлым, что правил там нет. И уже жалею, что согласилась. Но пути назад нет. Отказаться сейчас, значит подставить сводного и обеспечить себе его насмешки ещё на сто лет вперёд. За язык же никто не тянул. Сама предложила.

Уже знакомый букмекер объявляет новые ставки. Как замечаю, обоим соперникам глубоко наплевать на возможные суммы выигрыша. Коршунов как-то сказал, что часть участников в гонках делают это ради больших денег. Но это явно не их с Гордеевым случай. В этих двоих играет только азарт и жажда соперничества.

У мотоцикла медлю, нерешительно переступая с ноги на ногу.

– Ну же, Воробушек, решайся, – говорит Марк, предлагая свою раскрытую ладонь. – Докажи, что ты смелая девочка.

Делая глубокий вдох, нервно сглатывая и набираясь решимости, всё же протягиваю руку и чувствую, как пальцы сводного сильнее сжимают мою кисть. Застёгиваю протянутый им шлем, под пристальным наблюдением. Дожидаюсь, когда Коршунов усядется, и забираюсь на сидение сзади него, обхватывая дрожащими руками. Рычит мотор, из-за чего сердце начинает биться чаще.

Сзади Гордеева тоже девушка. Та самая, что участвовала в гонке. Ей точно бояться нечего.

– В этот раз будет быстрее. Не отпускай, – приказывает Марк, прежде чем выжать сцепление.

Обхватываю его крепко-крепко, когда мы срываемся с места. Ветер снова хлещет по шлему, а тёмное полотно дороги пугающе быстро летит под колёсами. Скорость такая, что всё окружающее превращается в размытую картинку.

Бог ты мой, это настоящее безумие! Хочется просить его не гнать так сильно, но знаю, что не послушает. Даже не вижу, где там соперник. Может, впереди, а может быть, давно позади нас. Сводный разгоняется ещё сильнее, выезжая на оживлённую дорогу. Виляет то вправо, то влево, наклоняя мотоцикл на поворотах. Мне жутко. Кажется, что вес наших тел слишком большой для такого стиля езды. Что ещё минута, и мы либо завалимся набок, либо врежемся в чью-то машину.

Высокая скорость – мой страшный кошмар, пустивший корни ещё в детстве. Каждое неудачное падение с велосипеда, скутера троюродного старшего брата, пугающие американские горки, на которых он меня подстрекал кататься, да даже с первых «взрослых» роликов с горы… Все эти воспоминания сплетаются воедино, всплывая перед глазами, побуждая сильно зажмуриться и схватить Коршунова ещё сильнее, как будто это может помочь, если мы свалимся на такой скорости на асфальт. В машине я подобного сильного страха не испытывала, но мотоцикл – совсем другое дело.

От каждого последующего деления на спидометре, движущегося вправо, хочется закричать. Очередной крутой поворот, и мы едва уходим от агрессивно сигналящего такси. Одна секунда и сантиметры правее, от нас осталось бы только мокрое место. Я пыталась, правда. Но больше не могу, внутренности от страха скручивает в тугой узел. Кричу, зажмурившись:

– Остановись! Ты убьёшь нас!

Он не слушает. То ли не слышит, то ли игнорирует. Выкручивает ручку газа, добавляя ещё скорости. Вскрикиваю, стискивая сильнее тело Марка руками и бёдрами, чувствуя, как горят от напряжения мышцы. Из глаз бесконтрольно льются слёзы, эмоции на пределе.

– Остановись! Мне страшно!

– Не могу, – огрызается сводный. – Держись крепче, за нами хвост.

Борясь с дрожью, пытаюсь обернуться. Безрезультатно. Улавливаю в отражении бокового зеркала следующий за нами незнакомый мотоцикл. Это точно не Гордеев! И он прямо за нами! Равняется, выставляя ногу в сторону и пытаясь толкнуть ей наш транспорт.

«Мы умрём! Мы, определённо точно умрём», – навязчивой мыслью стучит в голове, сбивая дыхание, давая возможность слезам застилать глаза.

Коршунов мастерски уходит от преследователя, сворачивает с шоссе, уходя на более узкую городскую улицу, подрезая машину за машиной. А тот, второй, не отстаёт. Мотоцикл Марка резво дёргается вперёд, сворачивая на правую полосу, вытесняя оттуда крошечный «Матиз» и снова добавляет скорости, гранича с последними пугающими делениями на спидометре.

Тяжело дыша, смотрю в зеркала заднего вида, вглядываясь в оставшиеся позади машины, пытаясь понять, где неадекватный преследователь. Псих! Что ему нужно от нас? Неужели именно так и выигрывают на этих гонках, устраняя конкурентов?!

В глубине души проскальзывает чувство стыда перед людьми, которые бросаются врассыпную на пешеходном переходе, кидаясь нам вслед оскорблениями и ругательствами за такое беспардонное вождение. А ещё чувство страха, что неизвестный догонит, поймает нас.

И вот, я замечаю очертания уже знакомой улицы и жилого комплекса сводного. Неужели мы спасены? Неужели этот кошмар закончится?

– Твою налево, – сквозь зубы рычит Коршунов.

В этот раз даже пытаться оборачиваться не нужно. Преследователь уже поравнялся с нами. В отражении его начищенного до блеска шлема невозможно разглядеть, кто за ним скрывается. Но по плечам видно, что это мужчина: крупный, широкоплечий, массивный. Он выглядит так жутко, что хочется орать и звать на помощь. Что я, собственно говоря, и делаю.

А потом меня накрывает темнота.

Арина.

– Романова? Романова! Ты меня слышишь?

Взволнованный хриплый голос звучит откуда-то извне, как будто я под водой. Разбавляется посторонними шумами, похожими на рёв двигателей вдали, голоса людей, шелест листьев.

– Арина!

Наконец-то понимаю, что голос принадлежит Марку. Распахиваю глаза, часто моргая, прилагая к этому неимоверные усилия. Сводный снял с меня шлем, чтобы тот не мешал поступлению кислорода, и зовёт, потряхивая за плечи.

– Мы оторвались? – мой голос тоже звучит сипло и неуверенно.

Откашливаюсь, дерёт горло. Оглядываюсь, понимая, что мы, правда, на наземной парковке у дома Коршунова.

– Если можно так сказать, – отмахивается Марк, как будто ничего страшного не случилось. – Не знал, что ты такая пугливая. Даже в обморок свалилась. Как себя чувствуешь?

Его ладони оказываются на моих щеках. Приятно.

– Я-я… Тоже не знала, что умею падать в обморок… Прости, из-за моего страха тебе пришлось проиграть свой мотоцикл…

– Серьёзно, Воробушек? Ты сейчас об этом думаешь? – хмыкает сводный. – Да плевать мне на байк! И ты тут вообще ни при чём.

Коршунов ловко стаскивает меня с мотоцикла, который уже стоит на подножке. Опираюсь на него, жадно хватая ртом воздух. Кажется, во время поездки во мне всё ещё бурлил адреналин, и я не понимала до конца всей опасности происходящего. А сейчас осознание нахлынуло и не справившись с эмоциями, я чувствую, как меня всю трясёт, а слёзы градом катятся по щекам.

– Что это вообще было? З-зачем кому-то преследовать нас? Неужели твой соперник побеждает именно таким способом?

– Это не Гордеев, – уверенно отвечает Марк. – Какой бы он ни был заносчивый, никогда не свяжется с подобными выродками.

– Господи… – шепчу я. – Мне было так страшно… Я думала, мы умрём… – шепчу, как в бреду.

Мои руки крепко сжимают его кожанку на предплечьях, ища поддержки. Ноги не держат, становясь ватными. Сводный бросает на меня странный взгляд, и прижимает к своей груди, гладя по волосам.

– Всё хорошо, Воробушек. Я здесь, рядом. Ничего не бойся, – приподнимает моё лицо, шепча прямо в губы, переходя ласковыми поцелуями к носу, щеке, лбу, макушке. – Просто забудь. Страшное уже позади.

– Я… Не могу так, прости, Марк. Не могу! Не вписываюсь в твою опасную жизнь, а ты не вписываешься в мою спокойную. Наверное, папа был прав, и нам не стоит сближаться больше.

– Нет, – резкий мазок губами по губам. – Ошибаешься. И я докажу тебе, что мы идеально вписываемся в жизни друг друга. Ты моя, Арина. Уже приняла это, как ни крути.

– Просто давай закончим это сейчас! – требую я, полным решимости тоном.

Коршунов всё ещё слишком близко. Нависает надо мной, искушает. Цепляет прядь моих волос, пропуская между пальцев. Но я отталкиваю его руку, не позволяя дотронуться до лица.

– И не подумаю, – криво усмехается он, звуча не менее решительно, чем я. – Но мне нравится, когда ты такая строптивая. Настоящая ты. Прекрасна в своей решимости.

Мне бы выбраться из этих объятий, приложить больше усилий и оттолкнуть. Будущий сводный родственник – это тот самый вызов, который бросает мне жизнь. Он – воплощение всего, чего я боюсь. Воплощение всего скрытого во мне. Воплощение соблазна: тёмного, опасного, сильнейшего из тех, которое существует в мире. Моя попытка дёрнуться, приводит к тому, что Марк ещё сильнее притягивает меня к себе, прижимая к груди.

Моё кратковременное непокорное настроение в ту же секунду сменяется, когда я приглядываюсь к парню напротив. Сканирую его всего, приходя в ужас. Свежие ссадины на руках, где проступают напряжённые вены, нижняя губа набухшая и покрасневшая, с ранкой. И засохшая крупная капля крови, размазанная по подбородку. Раны явно свежие! Даже корочки ещё не образовались!

– Что это такое?! – гневно вскрикиваю я. Но он молчит. – Я спрашиваю, что с твоими руками и губой, чёрт возьми?!

– Руки ударил, губу прокусил. Случайно, – ухмыляется сводный.

– Врёшь! Говоришь, оторвались от хвоста?! Ты дрался!

– И что?

– Кто это был? Почему ты с ним дрался? Зачем нас преследовали?

– Слишком много вопросов.

– И ты не собираешься ответить ни на один из них?

– Нет.

– Ладно, – соглашаюсь я, понимая, что спорить сейчас бесполезно. – Идём домой. Это нужно обработать.

– Оставь. Само заживёт, – в который раз отмахивается Коршунов, когда мы заходим в квартиру.

Скидывает с себя куртку и обувь.

– Даже не думай! – упрямлюсь я, подталкивая его к ванной комнате и быстро глажу Бусинку, встречающую нас.

Марк нехотя заходит в ванную, присаживаясь на бортик. Не слушая его ворчание, лезу на полку, ища аптечку. Чудо, что нахожу её там. Наливаю на ватку перекись водорода, бережно касаясь ей кожи на губах сводного, невесомо стирая кровь. Под недовольное шипение Коршунова, выплёскиваю содержимое бутылочки на раны на руках. Даже сейчас он выглядит слишком самодовольно. Я же хлопочу перед ним, как будто это не просто ссадины от драки, а настоящее пулевое ранение, а за окном двадцатые годы прошлого столетия. Кровь останавливается, ранки подсыхают. От пластыря или зелёнки он яро отказывается. Гордо осматриваю свою работу, довольная собой.

– Ты красива, Воробушек, – вдруг тихо говорит Марк. – Все мои слова в твой адрес – это такая гниль, знаешь ли. Мне нравится, что ты такая смелая. Нравится, что ты отчасти наивна. Нравится, как ты смотришь на меня с ненавистью и желанием. Это всегда казалось забавным. Но сегодня я хочу, чтобы мы забыли обо всех разногласиях. Хочу, чтобы ты забыла, какая ты правильная, и какой я моральный урод. Сейчас я желаю взять тебя, и не ври, что не хочешь того же самого. Пришла пора сдаться окончательно.

Я так и зависаю напротив него. Накрывает стремительно. Окутывает его ароматом. Глупо сопротивляться. Всё равно проиграю своему глупому сердцу и разуму.

Сглатываю. Удержаться, чтобы не прильнуть к губам Коршунова – непосильная задача.

И я больше не хочу сопротивляться. Сил для этого не осталось. И желания. Когда началась эта болезнь? Сама не знаю, знаю только одно: она неизлечима.

Я сдаюсь сводному.

Он окидывает меня горящими глазами. Они блестят, мечут молнии, убивают меня и спасают одновременно. Но главное, что больше не пышут льдом, как раньше, когда Марк подавлял свои эмоции. Пара шагов, движение, и я в его руках. Притягивает меня к себе за шею.

– Больше не нужно воспринимать меня как препятствие, тогда не придётся искать способ избавиться от меня. Всё это время я приручал тебя к себе так отчаянно, что не заметил, как приручился сам. Чувствуешь?

Чувствую. Коршунов давно приманил меня к себе. Заставил привыкнуть. Влюбиться. Проиграть. Стал моей запретной необходимостью.

Приручил окончательно.

Наши губы сталкиваются, вжимаются друг в друга, призывно открываются. Сводный буквально имеет мой рот своим языком, глотая сдавленные стоны. Так сладко и горячо. Как будто плавит все внутренности.

– Марк…

Последняя попытка взять ситуацию под контроль. Не слушает. Требовательно продолжает терзать мои губы, прикусывает, оставляя на них следы. И я не отступаю, запуская руку в волосы, тяну на себя. Его вкус, дыхание, руки, весь он то, что мне нужно, чтобы жить.

– Это просто секс, Воробушек. Хватит бояться. Сначала будет больно, но тебе понравится. Обещаю.

Решаюсь и дёргаю за край его футболки. Сводный довольно ухмыляется мне в губы.

– Мне нравится, продолжай. Раздень меня, Романова, – шепчет, настойчиво прижимаясь губами к моей шее.

Всасывает и оттягивает кожу на моём горле, оставляя свои метки. Выгибаюсь в настойчивых руках, прижимаясь грудью и животом, теряя голову. Снова тяну его футболку вверх. Коршунов поднимает руки, позволяя себя раздевать.

Затаиваю дыхание, оценивая великолепное тело. С неприкрытым восхищением и крупицей стеснения, тяну руку к ключицам, очерчивая. Прохожусь по сильной груди, по рельефному прессу. Кровь приливает к низу живота, рождая восхитительное чувство вожделения. Шумит в ушах. Коршунов касается моей груди через ткань одежды, сжимая в руке. Что же он делает со мной…

Подхватывая за попку, Марк поднимает меня на руки, заставляя обвить его тело ногами, и не разрывая страстный поцелуй, несёт в спальню.

И вот, мы на кровати. Приятно ощущать его вес на себе, когда он накрывает моё тело своим. Сводный, не церемонясь, быстро стаскивает с меня водолазку. Приподнимаюсь в бёдрах, чтобы он мог стащить с меня брюки. Избавляется от своих. Чуть отстраняется, чтобы с наслаждением осмотреть меня в том самом белье, что сам купил и которое я всё-таки решилась надеть. Красное, почти прозрачное. Настолько пошлое для меня, что в другой раз я бы не осмелилась. Ни для кого другого. Только для него.

– Тебе идёт, Воробушек, – пошло шепчет Коршунов. – Ты великолепна.

Щёки загораются. Точно краснею. А он снова прижимает меня к простыням. Как же великолепно чувствовать его голой кожей без преград. Требовательно спускаясь цепочкой жгучих поцелуев от моей шеи к груди, снимая бюстгальтер, Марк глубоко всасывает каждый из затвердевших сосков, оттягивая их зубами. Выгибаюсь в ответ на ласки, как кошка. Каждый участок тела желает его прикосновений. Стуки моего сердца смешиваются с его сердцебиением. А губы сводного скользят всё ниже по животу.

Пальцами он подцепляет край трусиков, поднимая на меня глаза, как будто спрашивая разрешения. Я закусываю губу, слегка кивая. Стягивая с меня кружевную ткань, Коршунов швыряет их на пол, наклоняясь и дразняще проводя языком рядом, совсем близко, но не там, где я жду и нуждаюсь. Дышу часто, возбуждённо, изнемогая от желания почувствовать его язык на самом сокровенном месте.

– Марк… – нетерпеливо подаюсь вперёд.

– Просто расслабься и посильнее раздвинь для меня ножки, сладкий Воробушек. Попроси, и я сделаю это.

Мне слишком стыдно, чтобы просить о таком вслух. Поэтому упорно молчу.

– Ну же, Арина, попроси. Это просто.

– Пожалуйста, коснись меня…

Даже продолжать фразу нет смысла. Он прекрасно понимает, о чём я. Триумфально улыбаясь, сводный наклоняется и медленно, мучительно медленно приникает к истекающей влагой плоти, подрагивающей в ответ, пока я радуюсь, что этот коварный подлец наконец-то решил сжалиться надо мной.

Язык скользит между нежных складочек, собирая с них всю влагу. Затем Коршунов неторопливо вводит в меня один палец, аккуратно поглаживая изнутри. Впиваюсь короткими ноготками в кожу его головы, притягивая ближе к своей промежности. А он мягко посасывает каждую половую губу по очереди и втягивает клитор в рот. Вскрикиваю от новых, великолепных ощущений, откидываясь на подушку и сжимая в руке простыню. Эмоции поглощают меня, сдерживаемые стоны и крики вырываются наружу. Мысль, что нам нельзя делать то, что мы делаем, сводит с ума. И я окончательно теряю голову.

Раздвигая пальцами возбуждённую плоть, он вылизывает меня так глубоко, как только возможно. Бог ты мой! Да я же кончу только от этих ласк! Неосознанно подмахиваю бёдрами навстречу его горячему рту, мечтая о большем.

– Тише, тише, моя вкусная девочка. Ещё не время. Просто лежи смирно и получай удовольствие.

Понимая, что я почти на грани, Марк отстраняется, поднимаясь обратно к моему лицу и удобнее устраиваясь между моих ног.

– Но, Марк…

– Никаких споров, Арина. Помнишь уговор? Ты выполняешь всё, что я тебе прикажу.

– Хам самодовольный… – почти неслышно шепчу я.

Впиваюсь в его припухшие губы, пробуя себя на вкус. Его зубы жадно прихватывают мою нижнюю губу, оттягивают на себя, всасывают. Снова и снова. Издаю что-то похожее на хныканье, когда сводный отрывается резко от меня.

Застываю, вглядываясь в красивое лицо. Лунный свет из окна ласкает его кожу. Коршунов убирает упавшие на лоб волосы, и тянется к прикроватной тумбочке, доставая с полки презерватив. Смотрит как сам дьявол, разрывая зубами блестящий пакетик.

Под моим любопытным и нетерпеливым взглядом, высвобождает сочащийся смазкой ствол. Он такой громадный… Я даже слегка теряюсь. А Марк тем часом, проводит членом между моих половых губок, трётся о твёрдый бугорок, размазывая смазку. Проходится вокруг дырочки, заставляя дрожать. Ещё никогда не чувствовала себя такой уязвимой, открытой, жаждущей. Ждущей продолжения, затаив дыхание.

Бог ты мой, я на полном серьёзе собираюсь лишиться с ним девственности! С тем, кто только и умеет грубо приказывать и желает во всём доминировать. И каким-то краешком сознания, которое ещё не охватило полностью возбуждение, я не могу понять, почему мне так нравятся его приказы и хочется подчиняться.

– Готовься, Воробушек, сейчас будет больно, – не церемонясь, предупреждает меня сводный.

И тут же резко входит весь, погружаясь на полную длину. Вскрикиваю от пронзившей боли. С силой прикусываю губу. Судорожно впиваюсь ногтями в его плечи, оставляя на коже красные полумесяцы. Внизу живота горит, как будто туда засунули раскалённую булаву с шипами, не меньше. Но терплю. Не будет же боль длиться вечно.

– Потрясающе мокрая для меня, – удовлетворённо рычит Коршунов мне в губы. – Узкая. Горячая. И принадлежишь только мне.

Он сплетает наши пальцы, целуя меня. Медленно входит и выходит, а затем делает несколько более резких движений, разрабатывая мои стеночки. Как только перестаю так сильно сжимать его твёрдость мышцами и немного расслабляюсь, отпуская из тела напряжение, Марк ускоряется. Я, честно говоря, и не ожидала от него какой-то нежности. Знала, что церемониться он не будет. Потому была морально готова к происходящему. Может быть, так даже лучше. Как сразу вырвать зуб мудрости, вместо того, чтобы долго на это решаться и терпеть боль.

Крепче прижимаю его к себе, обнимаю ногами за поясницу, впускаю ещё глубже, так что его пах вжимается в мою промежность. Кажется, как будто я чувствую не только каждый его толчок и латекс презерватива, а даже каждую венку на стволе. Боль постепенно уходит, напоминая о себе только небольшим жжением. Удовольствие от соединения со сводным многократно сильнее. Он проводит пальцем по клитору. Тот сразу же сжимается в пульсирующий комок чистого желания.

Окунаюсь в поток чувств между нами. Шлепки тел, бьющихся друг от друга. Тихие стоны. Звуки поцелуев. Всё это заполняет новенькую спальню Коршунова. Толки становятся ещё резче, порывистее. Обоюдная страсть берёт над нами верх. Выгибаюсь под ним, дыхание окончательно сбивается. Моя грудь ритмично покачивается в такт его движениям.

Прикрываю глаза, ощущая, как мои стеночки начинают слегка сокращаться. Я уже близко. Он, кажется, тоже.

– Открой глаза, Арина. Ты должна смотреть на меня, когда кончишь, – командует Марк.

Немного неловко. Но приказ выполняю. И тут же утопаю в его почерневших радужках. Эти глаза становятся центром моей вселенной, рождая нечто большее. Стоны становятся слаще, крики громче. А страсть перерастает в животную, ощущения становятся острее. Больше нет «он» или «я». Только «мы». И наслаждение, в котором мы забываемся, утопая друг в друге.

Последнее, что я чувствую: как крышу сносит и мир взрывается вокруг меня. Выгибаюсь, заходясь в оглушающем крике. Выстанываю его имя на пике разрядки. Сводный не останавливается, ещё несколько толчков и он заканчивает вместе со мной, сдавливаемый внутри тугими горячими стенками, изливаясь в презерватив.

Пытаясь восстановить сбившееся дыхание, Коршунов скатывается с меня и тут же притягивает к себе, накрывая одеялом. Жутко хочется спать, но я прижимаюсь к его груди как можно сильнее, боясь, что Марк просто уйдёт. Оставит меня. Он ведь получил, что хотел. Игра закончилась. Я проиграла, сводный вышел победителем.

Страшно осознавать, что я правда влюбилась. В эти хитрые бездонные карие глаза, высокомерно вздёрнутый подбородок, хмурые брови, руки, которые сейчас сжимают меня. В его улыбку, которую он вообще редко кому дарит. Даже все его недостатки и пагубные привычки мне нравятся.

– На сегодня с тебя хватит, – хрипло и довольно прерывает тишину Коршунов. – Отдохни, а с утра мы продолжим.

Бросает на меня взгляд и отстраняется. Сначала не понимаю почему, а потом чувствую, как по щекам текут непрошенные слёзы. Совсем от переизбытка эмоций с ума сошла…

– Почему ты плачешь, Воробушек? Уже жалеешь?

– Н-нет… Дело не в этом.

– Что тогда?

– Неважно.

Ну не скажу же ему, как боюсь, что это всё сон. Как боюсь заснуть, а когда открою глаза, его больше не будет.

– Скажи, Арина. То, что ты прячешь в глубине своей души. Знаешь же, не люблю, когда ты умалчиваешь.

Стесняясь смотреть Марку в глаза, прячу лицо на его тёплой груди и шепчу:

– Ты. Я влюбилась в тебя.

– Знаю, – просто отвечает он и больше ничего не говорит.

Арина.

Последний понедельник сентября. Бабье лето совсем разгулялось. Солнце приятно пригревает через окно в одном из кабинетов МГИМО. Сижу, дожидаясь начала пары. И нервничаю жутко, потому что Марк тоже куда-то запропастился.

Вчера, рано с утра, ему кто-то позвонил, и он срочно сорвался с места, так и не удосужившись мне что-либо объяснить. Добиралась домой я сама. Ждала его хотя бы к вечеру. Считала логичным, что после произошедшего он заявится. Но Коршунов, видимо, предпочёл остаться у себя. Даже на смс-ки не ответил. Ух, устрою я ему, пусть только появится!

Вдруг вспоминается вчерашний разговор с мамой и её слова: «Дочур, папа волнуется, что вы можете общаться. Я тоже, потому что больше него понимаю. Чувствую, что не просто общаетесь. Знаю, у тебя возраст такой, чтобы влюбиться. Но этот мальчик не кажется мне подходящим. Знавала я таких в студенческие годы. Не нужны им отношения и нежные чувства. Другим интересуются, плотским. Одно на уме. О себе только думают. Пропадают, а появляются только тогда, когда им нужно. Или, чего хуже – наивных молодых девочек у них много. Разве готова ты к такому, Арюш? Боюсь, что он тебе сердце разобьёт, а ты все глаза выплачешь. Отстранись, пока не поздно. Пока влюблённость в любовь не переросла».

«Отстранись, пока не поздно». Поздно, мама. Поздно. Я ему доверилась настолько, что самое ценное отдала.

«Нет!» – успокаиваю себя. – «Мамочка просто переживает. Это нормально. Предостеречь хочет. Может быть, опыт плохой был по молодости, о котором она не рассказывала. Не верю я, что Марк так поступит».

– А теперь обещанная рубрика: что в сумке у моей любимой подружки и дочери миллионера! – громко выкрикивает Таня на всю аудиторию, стоя у парты Лики.

Ловит мой озадаченный взгляд, фыркает и продолжает тараторить в камеру, пока Скавронская с видом, как будто снисходительно делает одолжение, вываливает всё из своей сумочки. Дурь какая. Люся того же мнения. Только глаза закатывает и возвращается снова к своим конспектам.

– Вау! Это же духи «Серж Лютенс»! – восклицает Зарницкая, наставляя камеру на флакончик. – На минуточку, цена им около сорока пяти тысяч!

– Ничего сверхъестественного. Даже не эксклюзив, – улыбается Анжелика, томно глядя в камеру. – Папуля обещал привезти мне духи, выпущенные в честь королевы Елизаветы! Королеве только королевские духи.

– Вот такие у меня подруги из МГИМО! – хвастается Таня перед подписчиками. – Жду тысячу реакций, если хотите, чтобы завтра я сняла обзор на сумку моей второй подруги, Русланы!

– Не ожидала от неё… – не выдерживает Люська. – Так низко.

– Я, собственно говоря, тоже, – откликаюсь еле слышно.

Бывшая подруга даже садится рядом со Скавронской и Олейник. Вот тебе и двухлетняя дружба, которую разрушил один-единственный парень своим появлением. С другой стороны, я чувствую себя сильно виноватой. У неё ведь у первой возникли чувства к Марку…

И вот, стоит мне только подумать о сводном, как он наконец-то появляется в кабинете. Преподаватель сильно задерживается, и я жду, что Коршунов сядет ко мне. Но он почему-то направляется к Анжелике. Протягивает ей пакет, хмыкая. Лика тут же заглядывает в пакет, её глаза округляются, а на лице растягивается счастливая улыбка:

– Красавчик, ты лучший! Неужели это правда та самая сумка?! – одногруппница вскакивает с места, порываясь наброситься на Марка с объятиями. Тот сразу же выставляет руку вперёд, отстраняя обнаглевшую девушку.

– Обычного «спасибо» достаточно, – холодно отрезает сводный.

Я замираю, с непониманием глядя на сцену, развернувшуюся на моих глазах. Кидаю взгляд на такую же шокированную Зарницкую. Зато Руслана, кажется, понимает в чём дело, начиная противно хихикать.

– Ох, ну как же, я ведь тоже сделала тебе одолжение, Коршун, – мерзко улыбается Анжелика и, поворачиваясь, смотрит прямо на меня. – Соблазнить Титова было проще пареной репы. Бедняжку так долго динамили, что он не выдержал и набросился на меня через секунду. Мне понравилось наше пари. Одно не даёт покоя, зачем тебе было это нужно? Чтобы затащить нашу девственную Аринку в постель?

С задних парт раздаются унизительные смешки и шепотки. Даже прислушиваться не хочется, какие гадости говорят одногруппники. Только Ясенева смотрит на меня с сочувствием, сжимая руку и посылая лучи поддержки.

– Не лезь не в своё дело. И остальных это тоже касается, – зло бросает Марк, разворачиваясь и покидая аудиторию.

Да что, чёрт его дери, происходит?! Резко поднимаюсь, больно стукаясь икрой о стул. Чувствую, как рвутся капроновые колготки, но сейчас не до них. Мне бы проигнорировать это, остаться ждать учителя. Но я бегу за сводным. Мне жизненно необходимо убедиться, что это какая-то злая шутка, а не то, о чём я думаю.

Нагоняю его на парковке. Коршунов стоит возле своей машины. Спокойно курит, сидя на капоте. Увидев меня, безразлично кивает.

– Что происходит, Марк? – с ходу задаю вопрос. – Т-ты ведь не делал этого? Не просил Анжелику соблазнить Толю, чтобы я это увидела? Она же врёт, да? Не лишил меня одновременно и подруги, и парня, чтобы остался один ты?! Чтобы затащить в постель?

На одну пугающую секунду кажется, что сводный ничего не ответит. Что промолчит, заведёт мотор своей «Ламборджини» и просто уедет. Или, чего хуже, рассмеётся в лицо со словами: «Что, глупая девчонка, думала, и я в тебя влюбился?»

Это по-настоящему страшная секунда.

Но Коршунов не делает ни того, ни другого. Болезненно морщит лоб, будто о чём-то крепко задумывается. Кивает мыслям в своей голове:

– Так и планировалось, – соглашается.

Моя влюблённость, поцелуи, секс. Это тоже планировалось? Или просто вышло из-под контроля?

Что я вообще должна думать?

За всю свою спокойную жизнь, мне не приходилось расхлёбывать столько, сколько свалилось на меня с приездом сына Нины. Но это не самое ужасное.

Хуже всего то, что я, видимо, окончательно свихнулась, потому что мысленно молю: «Скажи, что это всё шутка. Что ты не имеешь к этому отношения. И я поверю тебе, как дура».

Вот только глупости всё это. Ситуация выглядит донельзя плохо. С другой стороны, вся наша ненормальная история с самого начала выглядела фигово, а теперь и подавно.

– Собирался вообще об этом рассказать?

– Нет.

Интуиция подсказывает, что отвечает честно. Ах, конечно, кто я такая, чтобы рассказывать мне об этом? Всего лишь его развлечение, так, что ли?!

«Мы с тобой даже не друзья и точно ими не будем». Говорил? Говорил! Предупреждал! И я согласилась. Потому что с друзьями не целуются. Не задыхаются в общем оргазме. Друзей не хотят, не влюбляются в них!

– Зачем ты так со мной?

– А что не так, Воробушек?

– Ты ведь не такой! – моя рука тянется к его щеке, чтобы коснуться. Но Марк отстраняется.

– Прости, Романова, но я гораздо хуже, чем ты думаешь. Говорил же: не пытайся меня изменить, – ухмыляется, выдыхая струйку дыма мне в лицо. – Разве я виноват, что твой бывший на любую девку запрыгнуть готов? Или что подруга рада тебя променять на первого попавшегося парня, м? Я просто был милосерден и снял твои розовые очки. Признаю, мы немного поразвлеклись с тобой, но на этом закончим.

– Ты! Да как ты мог?! Зачем? Кто просил лезть в мою жизнь? Я ненавижу тебя! – не выдержав, ядовито выплёвываю я, дрожа от злости и обиды. – Ненавижу!

– Тебе не кажется, Арина, что мы уже это проходили? – почти интимно шепчет сводный, наклоняясь к моему уху. – А как же: «Я влюбилась в тебя»?

Ударяет по больному. Открываю рот, собираясь подробно и красноречиво высказать ему, куда он может засунуть эти слова. Но передумываю. Игнорировать – вот лучшее решение. Как и собиралась изначально. Потому что наши ссоры как игра со спичками: или вспыхнет пламя, или деревяшка сломается. У сломанных и сожжённых нет победителей. А огонь больно обжигает.

Ненавижу его и то, как Коршунов на меня влияет. А ещё ненавижу то, что готова залепить ему пощёчину, но всё равно вслушиваюсь в его голос, ища там скрытый обман и борясь с желанием придушить себя за слабохарактерность. Раньше я не понимала, как можно ненавидеть и желать одновременно. Теперь я знаю даже как можно быть влюблённой и при этом испытывать ненависть к одному и тому же человеку. Как? Ну как я могла так вляпаться?

– Арин! – слышу голос Люси из-за спины.

– Ариша, ты как? – на удивление и голос Тани.

Девочки встают со мной плечом к плечу, кидая на Марка убийственные взгляды. Он снова криво ухмыляется, салютуя нам рукой, и садится в свою машину, заводя двигатель и резко давая по газам.

– Вот урод моральный! – сочувственно гладит меня по спине Ясенева. – Просто забудь! Завтра и вся группа забудет, переключатся на новые сплетни.

– Вот именно! И как такой придурок мог мне нравиться? – причитает Зарницкая. – Ещё и нас с тобой рассорил! Ты ведь говорила мне держаться подальше… Не послушала. Ариночка, прости меня!

Не в состоянии отвечать. Кусаю губы, только сейчас замечая чёрные тучи на небе, вздрагивая от раскатистого грома. Надо же, осенняя гроза. Такая редкость. Начинает накрапывать. Поднимаю голову к небу, чувствуя, как слёзы смешиваются с дождевыми каплями. Боль обретает вкус соли. Уставляюсь со злобой, мысленно спрашивая небеса: «За что так со мной? Почему я?», ответом служит просвечивающаяся сквозь тучи кривая молния.

Ноги подкашиваются, голова кружится. Девочки подхватывают меня под руки. Я ощущаю их поддержку, но всё равно кажется, что я наедине с самой собой. И от себя и своих мыслей невозможно убежать даже при большом желании. Одногруппницы куда-то меня ведут. Уже всё равно.

– Надо отвезти её домой… Опасно за руль в таком состоянии… Вызови своего водителя, Тань, вместе поедем.

– Сейчас вызову. И позвоню её папе, пусть знает, кого в свой дом пустил!

– Не лезь в их семейные дела, Арина сама разберётся.

– Ага, Люська, ты сама наивность, как же, разберётся она! Посмотри, Арина не в себе! Пусть Аркадий Аркадьевич разбирается с этим козлиной! Да что б за него геи дрались! Сволочь!

Я слышу голоса девочек. Слышу, о чём они говорят, но как будто не понимаю смысла этих фраз. Влаги слишком много, маленькие капельки дождя забиваются в нос, уши, глаза. Подъезжает машина. Водитель открывает дверь. Пытаюсь сама сделать неловкие шаги и спотыкаюсь. В ногах такая слабость, что не удаётся удержать равновесие, как будто я снова маленькая и делаю свои первые в жизни шаги. Останавливаюсь, всё больше намокая под дождём. Облизываю губы, удивляясь сладкому привкусу дождевой воды, хотя она всегда казалась мне горькой и мутной. Так и осталась бы стоять, не подтолкни меня кто-то мягко за спину.

Девочки садятся сзади, по бокам от меня. Люся крепко сжимает меня за руку, позволяя положить голову ей на плечо.

– Всё будет хорошо, Ариш. Рано или поздно, – успокаивающе говорит подруга.

– Спасибо, – хриплю отвечаю ей и без сил прикрываю щиплющие от раздражения глаза, чувствуя, как по щекам продолжают течь слёзы обиды.

Мама была во всём права. Как и папа. Нужно было их послушать. Во что я поверила? Ну где я, а где Марк? Небо и земля. Две параллельные, которые ни в коем случае не должны были пересечься. А мы не только пересеклись, а нарушили все возможные правила.

Для меня это трагедия, для него точно нет. И мне придётся жить с этим дальше.

Где-то. С кем-то.

Параллельно ему.

Пытаюсь успокоить себя, что разбитое сердце не смертельно. Титов уже предавал меня, пережила же как-то. Но Толя не сводный. От сегодняшнего предательства мне в миллиард раз больнее. И всё равно не смертельно. Люди от такого не умирают. От болезней, от старости, от рук маньяков и от пьяных водителей. От собственной глупости и неоправданного риска, в конце концов. Но не от расставаний, лжи, предательств.

А задаваться вопросом: «Что я сделала не так?» и «Почему всё к этому привело?» – бессмысленного. Потому что всегда остаётся одно – конечный результат.

Но я знаю, что буду. Корить себя, винить, копаться. Это ядом уже проникло в мои вены и течёт вместе с кровью. Селится внутри, оставаясь там навсегда.

Марк.

С вымокших под ледяным душем волос, капает на белую керамику раковины. Мелкие капли скатываются, скапливаясь у водостока. Мои пальцы крепко сжимают края раковины, на запястьях напряжённо вздуты вены. Вновь разбитые, ещё не успевшие зажить, костяшки сочатся кровью. Открылись субботние раны и появились новые. Страшно становится посмотреть в зеркало, на собственное отражение. Заглянуть в пустоту глаз, в которых догорают головёшки чувств.

Но я заставляю себя посмотреть. Чтобы помнить и никогда не забывать.

Один день назад.

– Я же сказал, что сам всё решу, – отрезал я.

– Ты…

Отец замолкнул на полуслове. Звук его голоса словно кто-то отрубил ножом, отсекая лишнее. Он поднял голову, оторвавшись от ноутбука. У него даже выгнулась бровь. Совсем немного. Но я заметил. И в груди вспыхнула крохотная порция ликования: он не ожидал, что я снова буду спорить.

О прилёте папы я узнал прямо с утра, когда тот своим звонком вытащил меня из постели и объятий сводной после бессонной ночи. А раз уж он приехал, значит, точно замышляет что-то грандиозное. И больше не полагается на меня.

– Не забывай, зачем ты сюда прибыл, Марк! Может быть, передумал? Пожалел девчонку? Влюбился? – последнее слово звучит так, как будто это смертельный грех, караемый смертной казнью. – Или мать какой чуши наплела, а ты и уши развесил? Она-то может!

– Ты же знаешь, что я не больше никогда не поверю матери! Но каждое мною принятое решение ты отклоняешь. Не было ни одного одобрения с твоей стороны. Никогда!

– Потому что ты бездарь! Полагаешься только на обиды и эмоции!

– А ты контролируешь каждый мой шаг. Не уважаешь право самому решить проблему с мамой!

– Ты не справляешься, смирись. Зря я тратил время, доверившись тебе. Ты слишком мало унаследовал от меня. Весь в свою никчёмную мать!

– Я сказал, что всё решу, не вмешивайся, папа.

Смотря на окаменевшее лицо напротив, до меня дошло, что я впервые разговаривал с ним на равных. Потому что уверен в том, что говорил. Мне наплевать на чувства матери, которая цинично бросила меня. Так же, как и на чувства старшего Романова, который сам настроен против и только ждёт, как от меня избавиться. Но если вмешается отец, будет в сто крат хуже всем, чем если я исполню свой план и использую сводную. Я не должен сомневаться. Так или иначе всё бы закончилось. Она всё равно узнает рано или поздно и не простит. Проще оборвать на корню.

И страха перед папой больше нет. Отобрать важное он у меня не сможет. Потому что у меня больше нет ничего, что для меня важно, кроме мести. Придя сюда, я уже отказался от этого. Наорать? Наказать? Применить физическую силу? Проходили уже. У меня перед ним есть одно большое преимущество: терять больше нечего. А когда нечего терять, и нет смысла бояться.

И отец это прекрасно понял. Поэтому в его глазах такое странное выражение. Смесь небольшого удивления и что-то, что я распознать пока не могу. Может быть, нечто похожее на осознание, что я вырос и поводок из пальцев папы ускользает.

– Хорошо. Даю тебе два дня. Или пеняй на себя, сын, – изрёк он свой вердикт.

Наши дни.

Воспоминание рассеивается, как только я нахожу в себе силы отвернуться от собственного отражения. Оно мне отвратительно сейчас. Потому что из зеркала смотрит не уверенный и самодовольный Коршун, такой привычный, а испуганный маленький мальчик с избитым и израненным сердцем навыворот.

Уже перестаю понимать: притворялся ли я всё время таким бездушным или был по-настоящему? Остаётся только продолжать свою игру, не имея впереди и намёка на финиш.

Я сделал то, что был должен. То, что изначально планировал. Принёс эту чёртову сумку блондинке. А дальше даже стараться не пришлось, девка выложила всё как на духу. И Зарницкая не подвела. Как только в смс-ке потребовал от неё вернуть должок, сразу же доложила всё матери и недоотчиму-Аркаше. Иначе не было бы столько пропущенных от мамы всего через два часа после того, как я уехал из института домой.

Неясно одно: почему в душе теперь такая жуткая пустота? Как будто лишился чего-то важного.

Подумаешь? Ещё один человек исчезнет из моей жизни. Отец и так никогда не был тем самым отцом, который и мяч погонять на футбольной площадке и научить водить. Мать бросила даже не задумываясь. Бабушка, которую я так любил в детстве, даже не интересовалась моим взрослением. Обоим дедушкам было не до меня. За столько раз можно было бы привыкнуть, что люди просто уходят или ты отказываешься от них сам.

Надо было привыкнуть.

А не впускать эту наивную девчонку в старые шрамы. Хоть она и сама сделала всё, чтобы в них залезть. Другим я такого не позволял.

«Остынь», – приказываю себе. – «Не жалей. Нет никаких чувств, это всё обман. Иллюзия. Всё из-за того, что она так легко мне доверилась. Из-за того, как дрожало её тело, какие звуки срывались с её губ, когда она мне отдавалась. Ну и что, что кажется, как будто она сожгла меня и после неё я не оклемаюсь. Как будто без неё меня больше нет. Во мне и так была всегда пустота. Даже если не останется ничего, что поделать. Такова расплата».

Нет чувств. Я их выдумал. Это вымысел, умелые игры разума. Подделка. А сегодня мы снова стали друг другу никем, как и должно было быть, если б не моя месть.

Всё логично. Всё правильно.

Очередной пропущенный от мамы. Сколько можно звонить?! Оставьте меня все в покое! Злюсь, снова ударяю кулаком по стене, а кафельная плитка окрашивается алыми кляксами. Бросаю ещё один взгляд полный ненависти на своё отражение и иду прочь из ванной. Мне надо отвлечься.

Приезжаю на байке в бар, в котором любят тусоваться ребята, участвующие в трековых заездах. Он не какой-то особенный. Совсем не пафосный. Только для своих. Сейчас всего семь вечера, понедельник, будний день, народу почти нет. Но я знаю, что Дан придёт за своим трофеем.

Дава тоже со мной. Пытается расспрашивать про то, что случилось между мной и Ариной. Отмахиваюсь, не желая снова это мусолить.

– Да ты, часом, не влюбился ли, дружище? – поддразнивает Назарян, пытаясь вывести хоть на какие-то эмоции.

– Не пори чушь! – рявкаю я, с яростью ставя опустошённый бокал на стойку, привлекая недовольство бармена.

– Зачем отрицаешь очевидное? – продолжает доставать меня лучший друг. – А я ведь говорил тебе, чтобы не ввязывал Романову в свои планы. Теперь и ты страдаешь, и она.

– Знаешь, куда бы ты мог пойти со своими нравоучениями?

– Догадываюсь. Но это тебе не поможет. Я знаю тебя всю свою жизнь, Марк. Ты упёртый заносчивый придурок, и, если чего-то захочешь, сможешь всё. Прекращай оглядываться на мать и отца. Пусть сами разбираются в своих отношениях. А тебе ещё не поздно всё исправить с ней.

Прежняя злость и клокочущая ненависть отступают, отползают, словно клубок ядовитых змей. Почему-то слова Давида действуют успокаивающе.

– Я…

Хочется сказать, что не знаю, как и нужно ли вообще. Вся моя игра, все планы, сейчас кажутся чем-то глупым. К чему нужна была эта злость? Почему я был настолько одержим своей местью, что банально не додумался откровенно поговорить не только с отцом, а с матерью тоже? Ни разу не выслушал её. Слишком гордый, да. Она меня бросила и это факт. Обида всё ещё неимоверно сильна. Но кто-то помудрее меня, сказал бы, что всегда нужно выслушать обе стороны. А потом делать выводы.

– Коршун. Давид, – кивками приветствует нас Гордеев, садясь рядом со мной за барную стойку. – Как ты умудрился так нелепо проиграть и тупо слиться с гонки? Я ожидал большего.

– Что, такая победа для тебя скучна, Гордей? – хмыкаю я, опрокидывая в себя очередной стакан с виски.

Впервые искренне рад видеть своего извечного соперника. Может быть, перепалка с ним отвлечёт от ненужных мыслей.

– Разве для тебя нет?

Киваю, признавая его правоту. Исчезни так Дан с гонки, мне бы тоже было не интересно.

– Уверен, это ты Марка подставил! – влезает Назарян. – Позорно пользоваться такими грязными методами.

– Ты что несёшь?! – бесится Гордеев. – Какие, к чертям, грязные методы?

– Будешь и дальше святошу строить? Ещё скажи, что не ты подкупил какого-то бандюгана, чтобы он преследовал Марка и угрожал ему! – не сдаётся друг.

– Тебя кто-то преследовал и угрожал? – Дан удивлённо выгибает бровь.

– Остынь, Дав. Я ему верю. Тот выродок не меня преследовал, а скорее Романову. Пришлось приложить кулаки к его мерзкой роже. Но он всё равно не выдал свои цели, – успокаиваю я Назаряна.

– Вот те на! – хмыкает Гордеев. – Поклонник твоей девчонки?

– Её поклонник – слащавый сынок грязного на руку депутатишки. Такой, который даже к байку подойти побоится, а то укладка растреплется.

Почему-то становится смешно, как только представляю её бывшего в подобной ситуации. И как Романова вообще могла встречаться с таким?!

Дальше, как будто и нет борьбы между мной и Гордеем, совместно прикидываем всевозможные варианты, кому и зачем понадобилось садиться мне на хвост. Постепенно тема смещается на гонки, участников заездов, их мотоциклы.

Мы с Даном пьём уже по шестому стакану виски. Даву снесло на пятом. Яркая красная неоновая подсветка на баре, признать честно, сильно дезориентирует. И дико раздражает. Сбивает с мыслей, воспроизводя всё новые и новые воспоминания про Арину.

– Ну так что? Эй, Коршун? – хлопает меня по плечу Гордеев. Кажется, он уже не первый раз задаёт один и тот же вопрос.

– Повтори?

– Говорю, что хочу узнать, почему ты хмур, как никогда, и что стало с той твоей девчонкой.

– Зачем тебе это?

– Потому что сейчас ты очень похож на меня в прошлом. Когда я совершил ошибку, о которой до сих пор жалею.

Дан что-то ещё бубнит себе под нос, но я не могу разобрать его слов.

– И что за ошибка?

Спрашиваю, потому что и правда интересно. Таким понурым своего соперника я ещё никогда не видел.

– Девушка, конечно же, – криво ухмыляется он, смотря на меня пьяным, потерянным взглядом.

– Что пошло не так? Почему вы не вместе?

– Я был как ты. Глуп, спесив и молод. Настолько, чтобы упустить лучший шанс в своей жизни, – хмыкаю. Старше меня всего на пару лет, а говорит так пафосно, как будто столетний старик. – Не верил в любовь. Был с ней всегда холоден, надменен. Совершал кучу ошибок, обижал. Теперь она счастлива с другим. А меня удостоила лишь полным ненависти ледяным взглядом, когда видел в последний раз.

Понимающе киваю. Я тоже упустил лучший шанс в своей жизни. Забавно.

– Поэтому ты бросил свой универ?

– И об этом знаешь, Коршун?

– Слухи ходили, – расплывчато отвечаю я.

Странно сидеть и делиться чувствами с вроде как врагом. Мы никогда не ладили. Только соперничали. Но почему-то кажется, что, если Дан открылся и я должен. Поэтому вываливаю ему без подробностей про сводную.

– Ещё не поздно всё исправить. Моя гордость и глупость отняла слишком много времени. А ты ещё можешь. Если не дурак, – отмахивается Гордеев.

– Понятия не имею как.

Правда не знаю. Ровно до того момента, как через несколько секунд мне приходит на телефон сообщение от Арины: «Помоги».

И я тут же срываюсь с места.

Арина.

Весь вечер дома творилась сплошная вакханалия. Как только мы приехали с Люсей и Таней из института, отец, которому уже сообщила Зарницкая, ждал нас дома. Никогда не видела папу в такой ярости. Знала бы что будет, попыталась это предотвратить. Но днём я была не в состоянии здраво мыслить.

Наверное, скандал в нашем доме слышали все соседи. Отец винил во всём Нину. Орал, что именно она не смогла приструнить сына. Старшая Коршунова же стояла, опустив голову, принимая свою вину, не перебивая и не противореча. Пока папа не перешёл границу, оскорбляя её ребёнка. Тогда я увидела в Нине настоящую мать, которую не видела в ней ранее. Разразилась новая ссора. Каков бы ни был Марк, мать не могла позволить даже любимому мужчине так отзываться о сыне.

А я только и могла, что чувствовать себя виноватой. Если бы не поддалась… Если бы чувств не возникло… Если бы погубила их на корню… Пыталась вставить хоть слово, разрядить обстановку, но от меня просто отмахнулись.

Подруги вовремя утащили меня во двор, чтобы дать взрослым время на выяснение отношений. Я же, проплакав несколько минут навзрыд, на эмоциях обвинила во всём Таню. Кто просил лезть? Зачем всё рассказала? Мы бы сами разобрались со сводным, не вмешивая в ситуацию родителей! Наверное, подруга хотела, как лучше. Уберечь меня, предупредив папу. А в итоге, их осведомлённость привела к тому, что на закате, обиженная Нина собирала свои вещи, а отец никак этому не препятствовал.

И вот, сейчас я сижу в своей комнате, боясь и носу высунуть. Страшно, ведь папа точно захочет со мной поговорить. Взрослые же не глупые, поняли, что между нами с Марком нечто гораздо большее, чем то, что он подговорил Анжелику соблазнить моего бывшего парня. Да и Зарницкая не раз прозрачно намекнула на это под осуждающим взглядом Ясеневой. А разочарованный взгляд отца и вовсе больно стерпеть. Расстроила папу, сама виновата. Не этого он ждал от своей прилежной послушной дочки.

Терзаясь этими мыслями, вперемешку с переживаниями о предательстве Коршунова, я решаюсь включить телефон. Как только мне приходит множество уведомлений о пропущенных и непрочитанных смс-ок, надежда теплится, что это сводный. Что он одумался.

Но, увы, от него ничего нет. И на что я надеялась? Зато много сообщений от Люси и Тани, которые волнуются. Звонки от мамы и отчима с которыми мне сейчас неловко разговаривать. А ещё много сообщений и звонков от Титова. Последняя смс-ка: «Я у нашего озера. Буду ждать хоть всю ночь, пока не придёшь. Есть что рассказать о твоём Коршуне».

Идти почему-то боязно, после нашей последней встречи. Но любопытство меня пересиливает. Ругая себя за безрассудство, спускаюсь по той самой лестнице, ведущей на крышу, по которой не так давно поднимались на мой балкон с Марком, чтобы нас не застукал папа. Даже не переодеваюсь. Как была в домашнем бежевом брючном костюме, так и остаюсь. Только ветровку накинула.

Крадусь, как будто воришка к воротам. Но охранник на посту и следит. Приходится сделать то, чего я никогда в жизни не делала. Перелезть через забор на заднем дворе, там, где у камер мёртвая зона. Отец убьёт, если узнает, что после скандала я посмела выйти из дома. Поэтому нужно сделать всё, чтобы он не узнал.

Затем спешу по тёмной аллее.

И вот, наконец-то вижу знакомый силуэт у озера. Некогда такой родной и близкий. Тот, по кому я раньше скучала и ждала встреч. Тот, кого любила разглядывать, пока он не видел, запоминая каждый миллиметр красивого лица.

Хоть и тревожно, но я успокаиваю себя: посёлок закрытый, полностью охраняемый. Тут камера на каждом столбе. Охрана круглосуточная. Если что, придут на помощь. Да и не будет Титов мне вредить. Какой ему смысл?

– Толь… – неуверенно подхожу всё ближе, привлекая его внимание. – Чего ты хотел…

Но не успеваю продолжить фразу, как бывший парень яростно вдавливает меня в широкий ствол дерева, прожигая взглядом.

– Так вот, ты какая, Арина! – выплёвывает он с презрением. – Как только посмела?! Я тебя своей девушкой называл! Ждал, что ты одумаешься!

Титов ударяет кулаком по древесине чуть выше моей головы, из-за чего я жмурюсь, дрожа всем телом. Впервые вижу его настолько злым. Толя ведь таким не был, пока Коршунов не появился. Мог повысить голос на почве ревности, но потом всегда жалел и просил прощения. Или был, просто я видела только оболочку, не заглядывая глубже?

– В чём ты меня обвиняешь?! – выкрикиваю я, а сама озираюсь в поисках камер. – Не позволю общаться со мной в подобном тоне! Ты позвал поговорить. Так говори же! Или я ухожу!

Вдруг понимаю, что Титов всегда выбирал это место, где даже камеры нас не видят. Если сделать пять шагов влево – увидят. И около шести вправо – увидят. А ещё всего десяток прямо, если приблизиться вплотную к бывшему и слегка подтолкнуть его к лавочке.

– Обвиняю, в том, что ты потаскуха, Ариночка! Отдалась ему, даже не раздумывая, да?! А меня за нос водила и динамила столько месяцев!

– Толь, успокойся! – пытаюсь привести бывшего в чувства, и играть в его игру, пока не подловлю момент отступления. Утыкаюсь ладонями в крепкую, вздымающуюся от злобы грудь.

– Успокоиться?! Это Коршунов с тобой сделал? – рычит он, указывая на открывшийся из-под высокого ворота кусок шеи.

– Толя, послушай…

– Издеваешься?! Что мне надо слушать?! – снова вжимает меня в ствол дерева, опять ударяя по древесине рядом с моим лицом. Зажмуриваюсь, тихо плача от страха. – Не смей отрицать то, что я вижу собственными глазами! Это засос! Мне ты такого не позволяла!

– Я не собираюсь оправдываться, – дрожащим голосом тихо-тихо произношу я, одновременно с этим нащупывая в кармане брюк телефон. – Нас больше ничего не связывает, пойми уже это!

– В глаза мне смотри! И не смей отрицать! Я всё знаю! И как на гонки с ним каталась, и как после них к нему домой пошла! Говорил тебе, что пострадаешь, если будешь с ним якшаться! Но тебя ничего не напугало, только ноги перед ним от радости раздвинула! – рычит Титов, хватая меня за руку и тряся.

Так вот в чём дело. Это он нанял кого-то следить за нами! Даже не побоялся заплатить бандиту, чтобы тот навредил мне и Марку, скинув с мотоцикла на скорости! Думал, я испугаюсь и перестану со сводным общаться. Но сейчас я не в состоянии ещё и это выяснять. Слишком страшно от происходящего.

– Толь… Прекрати… Отпусти… т-ты делаешь мне больно, – всхлипывая, умоляю я.

– Тебе больно?! А мне, по-твоему, не больно видеть вот это?! – продолжает орать бывший, сжимая мои запястья ещё сильнее. Глаза его уже почернели от злости.

Я должна успокоить Титова. Обязана – так кричит чувство самосохранения в голове. Для моего же блага. Отвлечь и сразу же сбежать.

– П-прости меня, – заплаканными глазами заглядываю в его. – Я всё объясню, только отпусти, пожалуйста?

Актриса из меня так себе, но это работает. Удовлетворённо ухмыляясь, Толя разжимает пальцы, чуть отходя назад. Незаметно достаю телефон, крепко его сжимая в ладони.

– Ты во всём прав. Я сильно виновата перед тобой…

Пока говорю, стараюсь удерживать взгляд бывшего, но на секунду отвлекаюсь, чтобы краем глаза разглядеть экран, ткнуть на иконку мессенджера и пролистать до «папочки».

«Помоги» – всё, что успеваю написать, хотя большего и не нужно, чтобы понять, что я в беде.

Но Титов замечает. Тут же приближается, хватая меня за руку и вырывая телефон, читая написанное. Гримаса злости искажает лицо бывшего. Он бросает мой телефон об ствол дерева, разбивая его. Немедля настигает меня, пытающуюся бежать в сторону камер.

Толя на грани. Резко хватает меня за подбородок, выкрикивая в лицо:

– Играть со мной удумала? Совсем страх потеряла, Арина?! А может, твоей семье и правда денег не хватает, поэтому легла под Коршунова? Так я заплачу больше! Сколько ты стоишь, Ариночка, а?!

– Я никогда не стану твоей! – последняя попытка выбраться из хватки. Выкрикиваю эти слова, со всей силы отталкивая его.

Мне выдаётся шанс и я, хватая с земли телефон, который на удивление жив, хоть и экран весь разбит, со всех ног бегу в сторону камер, поближе к дороге и дому. Бывший настигает меня слишком быстро. Ещё чуть-чуть и я бы оказалась в зоне видимости!

– Ты всегда была моя. Моя, слышишь? И сейчас ты об этом вспомнишь! – разворачивает к себе. – Раз деньги тебе не нужны, я возьму причитающееся мне бесплатно.

На губах у Титова жуткая злая ухмылка. Мне действительно страшно, потому что я не узнаю этого парня. Он грубо берёт меня под бёдра, сжимая их и пытаясь меня поднять, но я продолжаю вырываться. Так сильно сопротивляюсь, что даже больно ударяюсь головой об очередной ствол дерева, к которому бывший пытается меня прижать. Зачем он это делает? Почему так поступает?

– Титов! Приди в себя! Остановись сейчас же!

– Да ладно тебе, Аришка. Перестань ломаться, как сдобный пряник… Ты ведь тоже этого хочешь, правда? – шепчет он мне на ухо, продолжая бесстыдно лапать. – С этим отбросом переспала, только чтобы мне отомстить, да?

– Нет, не хочу! Мы расстались! Расстались! Не смей трогать меня!

– Говори, что хочешь. Ты меня не остановишь, – рычит бывший, блуждая руками по моему телу, пока не останавливается на груди, сжимая её. – Защитник твой тебя кинул. Ты ему не нужна. Зря надеешься, что спасёт. Зато я всегда рядом. Сейчас научу тебя уважать меня. И этот урок ты усвоишь надолго.

Омерзительные слова, ещё более унизительные действия. Не позволю так с собой поступить! Бью его кулаками, царапаю лицо, стараясь выбраться из цепких лап. Но Титов сильнее, а мои силы почти на исходе.

– Тебе хорошо, радость моя? Нравится? Лучше, чем с ним?

Толя спускается пальцами к моим брюкам, пытаясь забраться за край резинки. Прижимается так, чтобы я почувствовала его возбуждение, которым он трётся о моё бедро. Тошно, мерзко, хуже даже не придумаешь.

– Нет, прекрати! Помогите! – ору я, что есть мочи, в надежде, что так поздно на улице всё же кто-то есть и услышит, придёт на помощь.

– В твоих же интересах заткнуться и получить удовольствие со мной… Иначе приятно не будет! – хватая меня за горло, шипит бывший сквозь зубы.

– Нет… Нет!

Зажмуриваюсь, снова толкая его раз за разом. Сквозь собственный крик я слышу грохот. Что-то разбивается рядом. Кажется, бутылка. Титов тут же отпускает меня, беря с земли палку, что валялась рядом. Оборачиваюсь, замечая Марка. Его руки сжаты в кулаки, а лицо выражает всю злость и ярость, на которую он только способен.

В голове тысяча вопросов: откуда он здесь? Неужели промахнулась и ему написала, а не папе? Зачем вообще пришёл на помощь, если я ему так безразлична? Как бы то ни было, сейчас не до обид и я до безумия рада видеть сводного. Он сейчас для меня наименее опасен.

– Быстро домой, Романова, – командует Марк, продолжая прожигать взглядом бывшего.

– Умоляю тебя, давай уйдём вместе!

– Я сказал: быстро домой! – выкрикивает Коршунов громче, и звучит это устрашающе, так как теперь взгляд направлен на меня.

Кажется, сводный воспринимает мою просьбу совсем иначе, чем я пыталась до него донести. Просто не хочется, чтобы он марал руки о Толю. А Марк, видимо, счёл, что я всё ещё пытаюсь бывшего защитить.

Делаю вид, что ухожу. Но не могу вот так просто побежать домой, хоть и хочется. Страшно, что Коршунов в таком состоянии натворит. И сам пострадать может! Как бы он ни поступил со мной ранее, я, дурочка, всё ещё за него переживаю. Даже в таком состоянии.

Стоит мне только отбежать подальше и спрятаться за деревом, как Коршунов без лишних слов набрасывается на Титова. Бывший, конечно, ожидая таких действий от противника, пытается защищаться палкой, но одолеть разъярённого Марка не так-то просто. Он, не жалея сил, наносит удар за ударом. А Толя, как будто одержимый, продолжает улыбаться окровавленными губами.

– Не такой ты и крутой, Коршун, – смеётся бывший, вытирая кровь, которая теперь сочится и из его носа. – Видишь, Арина всё ещё моя. Защищает! Почти отдалась мне. Ты нам помешал, убирайся!

У меня складывается стойкое ощущение, что Титов не просто съехал с катушек, а ему, правда, пора лечиться. Не может человек со здравым рассудком, вести себя так!

– Знаешь, сегодня ты не сдохнешь, только потому, что я не хочу сидеть из-за такого выродка, как ты.

Сводный толкает Толю на землю, ставя ему ногу на грудь и придавливая. Бывший пытается подняться, но издаёт болезненный крик, заваливаясь обратно. Марк присаживается на корточки, хватая Титова за волосы и приподняв его голову, чеканит:

– Как некрасиво использовать силу против слабой беззащитной девушки. Особенно, если эта девушка моя. Если ещё хоть раз увижу тебя рядом с ней, то поверь, живым не уйдёшь. И ничто меня не остановит. Даже Романова.

Откидывает его голову, поднимаясь на ноги и вытирая свои руки о джинсы, как будто от какой-то грязи. Бросает небрежно двум подбежавшим мужчинам. Без понятия кто они, но выглядят грозно:

– Вы знаете, что делать. Не перестарайтесь.

А теперь пора и правда бежать. Иначе, увидь Марк, что я пряталась в темноте, точно не поздоровится. Я на достаточном расстоянии, чтобы убежать незаметно. До дороги всего ничего. А перебежав через неё до дома рукой подать.

И вот, когда я ступаю на заветный пешеходный переход, а до дома всего ничего… Поравнявшись со мной, резко останавливается чёрный внедорожник. Жуткого вида мужик, быстро выпрыгнув из машины, тут же хватает меня, заворачивая руки назад и запихивает на заднее сиденье.

Дверь захлопывается и ставится на блок. Я пытаюсь кричать, бить по стеклу, но без толку. Замечаю лишь крошечный силуэт сводного, который выбежал на дорогу. А машина похитителей всё сильнее удаляется, продолжая движение по известному только им маршруту.

Марк.

Несколько минут назад, я думал, что хуже, чем разглядывать заплаканное лицо сводной и проклинать себя за то, что не был рядом и позволил другому сделать ей больно, ничего быть не может. Радовался, что разобрался с её обидчиком и уже представлял, как обниму, поцелую, прижму к груди и успокою. А потом попытаюсь сделать всё, чтобы Арина простила меня.

Но реальность оказалась куда страшнее. Её увезли, и я понятия не имел кто, куда и с какой целью.

Амбалы отца Дана, который сразу же после сообщения Романовой позвонил и попросил о помощи своего папу отставного генерал-полковника, когда мой отец просто проигнорировал звонки, уже скрутили Титова, чтобы отвезти его в отделение полиции, где работали их люди.

– Твоих рук дело, двинутый выродок? – вернувшись к ним, хватаю пацана за грудки. – Куда увезли Арину?

– Папашу своего спроси! – заходится ненормальным смехом депутатский сынок.

Дальнейшее я осознаю плохо. Концентрируюсь на одном единственном-чувстве, которое стучит в висках, расползается по венам и выходит из горла рычащими звуками. Ярость полностью затапливает меня.

Отец! Как он мог опуститься до подобных грязных методов?! На дворе давно не девяностые, чтобы похищать людей и шантажировать мать дочерью её мужика! Я всегда поддерживал его, чтобы папа не делал. Даже вопросов не задавал. Слушался беспрекословно. Но это переходит все границы!

Отец Гордеева снова приходит на помощь. Кто бы мог подумать. Его люди отслеживают местоположение телефона сводной. Прыгаю на байк, выжимая максимальную скорость. Двадцать три километра в сторону области пролетают как один, настолько быстро я гоню. Страшно становится от того, что я готов сделать с собственным отцом за то, что так ужасающе повёл себя с Романовой. А если его люди что-то с ней сделали? Руки холодеют от этих мыслей. Ответят мне даже за крошечную царапинку! Никому это с рук не сойдёт!

Романова стоит прямо на обочине узкой плохо освещённой дороги. Вокруг сплошная лесополоса. Спрыгиваю с байка, ставя подножку. Замираю на секунду, потому что не могу отвести от неё взгляд. Такой беспомощной и беззащитной никогда её не видел. Сидит на корточках, обняв себя руками, и дрожит, глотая слёзы.

Хочется обнять сводную, успокоить. Это я во всём виноват! Чёртов идиот, не должен был слушать отца и вообще приезжать сюда. Не заслуживаю даже касаться неё, но подхожу и тоже сажусь на корточки, приподнимая рукой лицо. Аккуратно и нежно целую в лоб, стараясь рассмотреть в темноте, нет ли на девушке повреждений.

– Прости меня. Прости… – шепчу ей в губы, переходя крошечными поцелуями к носу, щеке, глазам.

Романова тут же приникает к моему телу, сжимая кожанку в кулачках, ища поддержки. Поднимаю её с корточек, прижимая к своей груди и гладя по голове.

– Марк… Мне так страшно… Очень страшно… – шепчет как в бреду. – Только не уходи никуда…

– Всё хорошо, Воробушек. Я здесь. Я рядом. Ничего не бойся. Больше тебе никто и никогда не навредит.

Внутри меня разливается необычайное тепло, которое не приходилось чувствовать раньше. Оно такое непонятное и новое, но до одури приятное. Арина продолжает шептать моё имя, как будто во всём этом кошмаре только и делала, что ждала меня. Неужто я небезразличен ей, даже после всего, что натворил? Осознание этого, заставляет меня хотеть быть постоянно рядом ещё сильнее. Но имею ли я на это право?

– М-марк… Твоя мама…

– Что «мама»?

– Они увезли меня, чтобы шантажировать Нину… Чтобы она приехала на встречу с ним… А потом бросили тут… Твой отец… Он… Ты…

– Да плевать мне на них! – рявкаю, кажется, слишком громко, заставляя сводную прийти в себя и слегка отстраниться. – Я был таким идиотом, когда позволил папе меня использовать. Понял это слишком поздно. Пусть теперь разбираются сами, взрослые люди. С меня хватит!

– Марк…

– Выслушай. Я правда не хотел, чтобы отец узнал о моём истинном отношении к тебе, Арина. Сделал всё, чтобы доказать ему, что выполню свой план. Не желал привлекать к тебе ненужное внимание, но всё равно привлёк.

Романова чуть-чуть прищуривается, наклоняя голову набок. Пытается распознать вру я ей или нет. Понимаю. Из-за меня у сводной теперь проблемы с доверием. Но другой правды нет, пускай и эта звучит не шибко убедительно.

– Что ещё за «ненужное внимание»?

– Как ты успела заметить, мой отец не самый приятный в мире человек. Любит ломать тех, в ком видит угрозу или цель. Если считает необходимым, то подминает под себя любого. Таков его «талант», которым он гордится, – усмехаюсь натянуто. – Уверен, отец давно всё понял насчёт меня и тебя. Перестраховался, если мать откажется от встречи с ним, шантажировать меня твоим похищением, чтобы я просил её. А она бы мне не отказала, зная свою вину. Он привык получать желаемое любыми способами. И мне передалось от него это нездоровое стремление получать то, что хочется. Я это отчётливее всего понял, когда встретил тебя.

Обрываю сам себя, делая передышку. Я много чего понял, когда встретил её, но сейчас не об этом. Сводная никак не комментирует мои высказывания, только брови сильнее сдвигает на переносице, отворачиваясь в сторону и сосредоточенно сверля одну точку. Продолжаю:

– Я так им восхищался, всегда слушал только его. И только сегодня понял, что больше не хочу. Меня вдруг испугала перспектива быть на него похожим. Испугало, что если буду и дальше только отца слушать, то он окончательно прогнёт меня под себя. И я потеряю самого себя. Стану им.

Последний страх, глубоко во мне спрятанный, выходит наружу.

Не знаю, что ещё говорить. И так много сказал. Поделился тем, чем ни с кем бы раньше не поделился. Каждым озвученным словом, вскрыл то, что было глубоко замуровано. Раньше я даже не задумывался о подобном. Или же не хотел думать и выстраивать цепочку «причины-следствия». А теперь выстроил и… Обалдел.

– Ты не он, Марк, – шепчет Арина, вдруг хватая меня за руку. – Не он. И не станешь им, если не хочешь.

Когда она настолько близко, сложно сконцентрироваться на чём-то ещё. Я думал, что уже никогда не почувствую на себе тепло взгляда Романовой, тепло её пальцев, дыхания. Ощущение, что если сводная сейчас уберёт руку, то я упаду. Развалюсь и разрушусь.

– Всё ещё веришь в меня? Это я должен тебя успокаивать, а не наоборот, Воробушек, – хочется отругать её за глупость. – Не имею права спрашивать у тебя это, но… Злишься? Ненавидишь?

– Злюсь. И ненавижу.

Произносит, но руку не убирает. Наоборот, ближе наклоняется, снова придвигаясь. Сама, кажется, не понимает, что творит. Или, напротив, понимает и очень хорошо.

– Я бы хотела стереть себе память и забыть тебя, Марк.

– Но?

– Но… Не могу. Слишком отчётливо помню каждую из твоих идиотских ухмылок, – шепчет Арина почти неразличимо. – Каждый твой взгляд и прикосновение. Вкус сигарет на губах. Даже твой запах.

Подаётся вперёд, вставая на носочки, задевая мой подбородок и касаясь горячим дыханием кожи, шепчет:

– Я помню каждую минуту, что мы провели вместе.

Да, безумие заразно. И оно у нас общее.

– Я всё ещё чувствую. Из-за тебя. К тебе.

Кажется, что пульс останавливается. Похоже на маленькую смерть, вот что я чувствую к этой девчонке.

– Забери меня отсюда, – просит, отстраняясь.

– Хорошо. Отвезу тебя домой.

– Нет… Нет. Отвези к себе…

– Ты сейчас на эмоциях, Воробушек. Ещё не отошла от шока. Пожалеешь потом.

– Не пожалею, – уверенно заявляет Романова, хватая меня за руку и тянет к байку. – Едем?

– Едем.

Второй раз просить меня не надо.

Арина.

Ночные улицы проносятся мимо быстро. Парковка, жилой комплекс, лифт, двадцать четвёртый этаж. Два оборота ключа, и мы в квартире. Отцу уже отправлено сообщение, чтобы не волновался. Он ведь не знает ни о чём. Теперь думает, что я у Тани. Наверное, ему сейчас не до меня, и он переживает за Нину. Это к лучшему. Мне сейчас необходимо отвлечься и сбросить негативные эмоции и стресс, которые получила из-за Титова и похищения.

Сейчас нет обиды на Марка, нет злости. Он как островок безопасности, который я отпускать не хочу, цепляясь пальцами за куртку.

Со мной что-то странное происходит. С нами обоими.

Между нами несколько свербящих сантиметров и обжигающе-пламенное напряжение. Мои руки соскальзывают с его куртки, забираясь под неё и обхватывая сводного за талию. Опять кусаю губы. Может быть, он прав, и я попросилась с ним под воздействием эмоций. А может быть, просто не могу и минуты стерпеть вдали от него.

– Что же ты делаешь со мной? – произношу на грани слышимости. – Я такая идиотка! Даже зная, что ты играешь, всё равно хочу сейчас быть рядом…

– Ты разделила мою жизнь на «до» и «после», Воробушек. Нет больше никакой игры, слышишь?

И я слышу. Его голос. Как в голове рокотом отдают тяжёлые удары собственного сердца. А ещё прерывистое дыхание. Моё и его.

Марк оглаживает мою скулу.

Я уже знаю, чего хочу, знаю, что сейчас случится. И что я не сделаю ничего, чтобы предотвратить это.

Пропускаю момент, когда в поле зрения остаются только его губы и глаза. Карие, глубокие, которые так прочно поселились в моих снах. Пропускаю, когда ладонь сводного соскальзывает с моего лица, перемещаясь на ключицы. Пропускаю, когда моя ветровка падает на пол, а за ней и кофта. Пропускаю, как мои пальцы стаскивают кожанку Марка, и осторожно забираются под футболку. Пропускаю, когда под ткань белого бюстгальтера проныривает прохладная, но обжигающая ладонь. Пропускаю, как Коршунов делает смелый шаг вперёд, а я позволяю прижать себя к стене так, что холод бетона холодит мою спину.

Пропускаю, когда сознание полностью отключается.

Одним резким движением, сводный притягивает меня к себе, а я врезаюсь всем телом в его крепкий торс. Почти падаю на него. Но Марк удерживает. Накрывает затылок рукой, а губы – губами. Целует медленно, развязно. Со вкусом. Даже не пытается больше скрывать, что получает не меньше наслаждения, чем я. Это пьянит. Растекается по венам, как самый крепкий алкоголь, сладкий кайф. Позвоночник прошибает жгучим прутом возбуждения.

Коршунов вытаскивает левую грудь из чашечки так, что она оказывается поверх лифчика, а сосок немедленно твердеет от прохладного воздуха и желания. Проделывает то же самое с правой. Крупные ладони ложатся поверх моих грудей, сжимая. А большие пальцы поглаживают соски, дразня и задевая. Тихо ахаю от накатившего вожделения, когда сводный наконец-то наклоняется, беря одну горошинку в рот и интенсивно посасывая.

Изгибаюсь, отрывая спину от холодной стены. Марк, чувствуя, что моё желание растёт, зажимает сосок между зубами, прикусывая. Вспышка болезненного удовольствия тут же пронзает моё тело, бросая в дрожь.

Чуть толкаю сводного от себя, чтобы снять с себя штаны. Он проходится оценивающим взглядом по моему почти обнажённому телу, удовлетворённо хмыкая. Кусаю губы, понимая, что больше не стесняюсь представать перед ним такой. Кивком намекаю, чтобы избавился от своей футболки. Коршунов понимает всё без лишних слов.

Мне сейчас не нужны нежности. Только долгожданная разрядка, которая заставит забыть весь страх и ужас, которые я испытала ранее.

Сводный чувствует это. Не медлит. Расстёгивает ширинку, приспуская джинсы с трусами. Сразу же надевает защиту. Он тоже хочет оказаться внутри меня как можно быстрее. Отодвигает ткань трусиков в сторону, закидывает мою правую ногу себе на бедро, другой рукой размазывая по возбуждённому члену смазку. Раздвигает мои половые губки, и врывается внутрь лона, впечатывая меня в стену, выбивая воздух из лёгких. Всего пару секунд, чтобы я привыкла, и приподнимая меня под попку, Марк начинает нещадно иметь меня, заставляя стонать во всё горло. Его движения такие частые, мощные.

В такой позе, его ствол задевает внутри чувствительную точку, и это кружит голову. Ожидание кульминации, не менее приятное, чем сам оргазм. Мне вдруг хочется отложить его как можно подольше, чтобы продолжать чувствовать, как член Коршунова растягивает меня изнутри, как соски трутся о его горячую кожу, как чувственный язык проходится по моей шее, почти доводя до экстаза.

Хочется, чтобы это длилось вечно и не заканчивалось. Оставаться на острие неописуемого удовольствия, в объятиях парня, противоречивые чувства к которому мне сложно передать словами.

Но толчки сводного слишком быстрые, и становятся только яростнее. Вижу, что больше он не сможет сдерживаться. Капелька пота красиво стекает с его лба, тяжёлое дыхание вырывается из груди, а каждый мускул в теле напряжён.

И я позволяю себе перейти грань. Громкий крик срывается с губ, тело содрогается, а накатившее удовольствие сжимает стенки и напрягает нервы, когда я получаю сногсшибательную разрядку. Марк всё ещё двигается внутри моего влагалища, распространяя волны удовольствия, что доходят до кончиков пальцев ног. Только когда мой оргазм утихает, я наконец-то чувствую, что кончает и он. Сжимает бёдра так сильно, впечатывая своим жаром в холод стены. Резко выходит, в последний раз врываясь с рычанием, эхом, отразившимся от стен вокруг.

Когда Коршунов ставит меня на ноги, припадаю к стене. Я обессилена. Прикрываю глаза, пытаясь отдышаться. Марк же, наоборот, бодр как никогда. Одевается и идёт на балкон, закуривая сигарету.

Натягиваю свои вещи и следую за ним. Переступаю порог, и тут же слышу его полный ужаса вскрик:

– Нет! Мама, нет!

Марк.

– Что-то случилось? – обеспокоенный взгляд сводной сразу перемещается на меня.

Я отрешённо оборачиваюсь на неё, перехватывая испуганный взгляд Арины и молча протягиваю ей свой телефон, на котором вновь запускается видео, которое я почти досмотрел до конца.

На экране мать сидит в машине, вся в слезах. За рулём, хоть его и не видно, но я знаю, что это отец. Приказал своим прихвостням похитить сводную, а сам поехал шантажировать мать. Нет в нём ничего человеческого! Машина двигается быстро, дорога не освещена. Мама снимает так, чтобы отец этого не заметил.

– Идиотка. Считала, сбежишь от меня, и я тебя не достану?! – рычит папа.

– Что ты наплёл сыну, что он меня стал так сильно ненавидеть?

– Ты, глупая баба, думала, напишешь ему трогательное письмецо и мой сын пожелает тебе счастья, ополчившись против своего отца?!

– Т-ты нашёл его?

– От меня ничего не спрячешь. Нашёл ещё до того, как Марк увидел. Трусливая идиотка, побоялась с ним поговорить, сбежала, когда я отвлёкся. Заслужила всё, что пожинаешь теперь!

– Да, глупая и трусливая! После всех лет, что ты заставлял меня быть такой, какой ты хочешь, издевался, запирал и избивал я не видела другого выхода! А потом… Потом я хотела поговорить с ним, но не решилась. Думала, он читал! А оказывается, ты запудрил Марку мозги своей ненавистью настолько, что он дальше неё ничего не видит! Что ты ему наговорил?!

Запирал, издевался, избивал. Выпрямляюсь, как натянутая струна, пытаясь подавить рвущуюся на волю ярость, таящуюся в желании рвать и метать всё на своём пути. Заставляю себя снова смотреть и слушать дальше:

– Правду. Что ты лживая дрянь, променявшая нас на прогоревшего мужика, которого ты содержишь.

– Это неправда! – в голосе мамы столько боли и отчаяния. – Аркадий спас меня, помог из страны выбраться! Если бы я не сбежала, в один день ты бы забил меня до смерти!

– Думаешь, сейчас не смогу?! – слышится совершенно ненормальный смех отца. Такой, который я никогда от него не слышал. – Никто не смеет бросать меня. Последний раз спрашиваю: вернёшься домой, ко мне?!

– Нет!

– Значит, мы умрём вместе, Нина.

Видео останавливается. Ярость, которая готова уничтожить священным огнём каждого на моём пути, смешивается со страхом. Тело пробивает ледяной дрожью, в горле мгновенно пересыхает. Мне до невозможности жутко. Острое и гнетущее чувство собственной беспомощности, как будто огромный паук оплетает сознание.

– Если он не сдох сам, я убью его своими руками! – воплю я, и ударяю кулаком в стену, сдирая кожу.

А потом ударяю ещё раз и, выдержав паузу, ещё и ещё.

– Успокойся! Я сейчас позвоню папе! Даже не знаешь, куда ехать! Сейчас натворишь бед, в таком-то состоянии! – молит Романова, останавливая меня и пытаясь удерживать за руку. – Ты… Прошу, подожди минуту, ладно?

Дрожащими пальцами набирает недоотчима. Прислоняюсь с другой стороны к её телефону, чтобы слушать. Романов отвечает только через пять гудков. Сообщает, что уже в больнице. Мой отец специально съехал с дороги, прямиком в дерево. Хотел убить их обоих. Мать чудом осталась жива, отделавшись лёгким сотрясением и переломом руки. Весь удар пришёлся на водителя. Отец скончался на месте, не приходя в себя.

– В какой вы больнице? Я приеду. И Марк приедет, – осипшим голосом интересуется сводная.

– Нет. И ему скажи, – отрезает Романов. – Сейчас с ней врачи, закончат дополнительный осмотр на всякий, и вколют снотворное. А ещё полицейские крутятся рядом, пытаясь опросить. Утром приедете. Адрес пришлю.

– Я… Ладно.

И сбрасывает вызов.

– Какого чёрта, Воробушек? – угрожающе рявкаю я. – Твой папаша, и даже ты, не имеете права решать, увидеть мне собственную мать сейчас или завтра!

– Тебе нужно прийти в себя! А Нина всё равно будет крепко спать под присмотром лучших врачей.

Умоляюще смотрит на моё каменное и непоколебимое лицо. Уверен, мой взгляд сейчас её до ужаса пугает. И всё равно эта девчонка смело встаёт в дверном проёме балкона, расставляя в стороны руки, чтобы не пускать меня.

– Я не люблю повторять одно и то же дважды, Арина. И не хочу ссориться с тобой. Выпусти, – подойдя вплотную к ней, прожигаю взглядом.

– Сейчас мы ничем не поможем! Прошу тебя, успокойся!

Только по прошествии пятнадцати минут, Романовой удаётся убедить и успокоить меня. Забираю из мини-холодильника бутылку с виски, и сажусь на пол балкона так же, как четыре дня назад, когда сводная впервые осталась тут на ночь. Делаю жадный глоток.

– Это странно, что я ничего не чувствую из-за смерти отца?

– Может быть, ты ещё просто не осознал это, – присаживаясь рядом и кладя голову мне на плечо, отвечает Воробушек.

– Он оказался ещё хуже, чем я представлял. А я слепо верил ему!

– Это не твоя вина…

– Я всё ещё зол на мать. Что бы там ни было, она меня бросила. Даже если пыталась всё рассказать в письме. Но узнав правду, я чувствую себя отвратительно, – понуро произношу я, отрывая взгляд от зажигалки, которую крутил между пальцев.

– Вам нужно пережить это вместе и поговорить. Всё наладится, – как можно мягче, тыкает меня в плечо своим предплечьем Романова. – Веришь мне?

– Верю. Ты и правда моё единственное лекарство от одиночества, Воробушек.

Я давно перестал верить чужим обещаниям. Не ждал чудес и не верил в истории со счастливым концом. Но сейчас… Я готов поверить ей.

Делаю ещё несколько глотков, скуриваю две сигареты. Теперь уже мне нужно забыться. Сводная понимает всё без слов, когда я несу её на руках в спальню, терзая губы жадными поцелуями. А после очередного страстного раунда, мы падаем на простыни, даже не удосуживаясь одеться. Разговариваем до победного. Обо всём и ни о чём сразу. Пока не смаривает сонливость.

«Засыпаешь?» – шёпот раздаётся над самым ухом, горячая ладонь ложится на щеку.

Не раскрывая глаз, согласно киваю. Чувствую, как рука Арины ложится мне на живот, а сама она прижимается всем телом. Хватаюсь за этот момент, как за единственное нормальное в моей жизни, как за спасение. Обнимаю её за талию, пальцами свободной руки гладя по волосам. Получаю нежный невесомый поцелуй в подбородок.

Последнее, что чувствую перед тем, как провалиться в сон – как меня переполняют эмоции. От раскаяния за испытываемые чувства, на которые я не имею права, до счастья от первой влюблённости. Искренней и реальной.

Арина.

– Это уму непостижимо! – в сотый раз восклицает разъярённый папа. – Как у вас двоих хватило наглости на всё это?! Ладно этот, ничего хорошего от него не ждал, – накручивая уже пятый круг по гостиной, указывает пальцем на сводного он. – Но ты, дочка! Чем думала? После того, как он обидел тебя!

– Этот, если что, тоже тут. Заканчивай театр, Романов, и переходи к той части, где грозишься наказаниями.

Я с сомнением оборачиваюсь на Марка, задерживая взгляд на его лице, ища хоть немного раскаяния за такой тон общения со старшим, но нахожу только спесь, сквозящую отовсюду: глаза презрительно прищурены, верхняя губа брезгливо приподнята. Вот же! Только накаляет атмосферу своим поведением!

Мы сидим в гостиной квартиры Коршунова, и если я вся сжата в комок на одном конце дивана, не осмеливаюсь поднять взгляд на папу, то сводный вяло вставляет комментарии в речи отца, ещё больше раздражая его.

Когда папа не дозвонился до меня и Тани, потому что мой телефон сел, он звонил и Марку. Но и его телефон был выключен. Поэтому, не зная где искать свою дочь, он приехал за Коршуновым, чтобы отвезти его к Нине, которая сама его об этом попросила. И даже ключи запасные дала. Переживала, что сын натворил ночью дел и в беду попал. Тут-то он и застал нас в постели, когда открыл ключом дверь. А всё почему? Потому что Марк так и не вызвал ремонтника, чтобы установил дверные звонки! А потом… От шока и ужаса, что нас застукали, я помню только то, как папа поставил таймер, давая нам три минуты и не секундой больше, чтобы одеться и прийти в гостиную.

– Молчи, мальчишка! – игнорируя сына Нины, вновь вскрикивает отец. – Дочка, ты хоть осознаёшь, что наделала? Представляешь, что будет с твоей мамой, если она узнает? Она мне тебя доверила!

Я ещё сильнее вжимаюсь в спинку дивана.

– На самом деле, не понимаю, чего ты так бесишься? – насмешливо спрашивает Коршунов. – Были бы мы настоящей роднёй, вот тут были бы проблемы.

– Я сказал замолчать! Несносный ребёнок! Нину довёл, моей дочери мозги запудрил! – папа снова переводит взгляд на меня. – Арина, ему же плевать на тебя, понимаешь?

– Но и ты не безгрешен, Аркадий Романов. Использовал мою мать ради денег, – не успокаивается Марк.

– Не использовал. Мы знакомы ещё с девяностых. Можно сказать, дружили раньше. Она просто помогла мне в трудный момент. Не безвозмездно, разумеется. Сколько должен по расписке – столько и верну, когда всё наладится. А потом, мы полюбили друг друга. Разве это грешно?

– Значит, и мне можно любить твою дочь?

– Нет. Этого я никогда не позволю! – рявкает папа, стукая ладонью по обеденному столу. – Ты вёл себя отвратительно с самого приезда, но в этот раз перешёл все рамки дозволенного, которые вообще существуют! Любить? Не смеши меня! – папа откровенно смеётся над словами сводного. – Невозможно полюбить человека за полтора месяца. Запомни это, когда подцепишь очередную девушку.

– Это не тебе решать!

– Мне. Я чуть не потерял Нину вчера ночью. Поэтому наша свадьба пройдёт в эти же выходные. А ты, мальчишка, только попробуй всё испортить! Твоя мама и так настрадалась.

Ахаю, потому что они не планировали так быстро! Через месяц, может чуть меньше. Неужели папа решил всё ускорить? Что-то странное колет в районе груди. Осознание, что мы с Марком действительно станем семьёй и больше не сможем быть вместе, мёртвым грузом падает на меня.

– Вставай. Едем домой, Арина, – требует отец.

– Но, пап…

– Домой, я сказал!

Не осмеливаюсь даже пытаться спорить. Кидаю на Марка извиняющийся взгляд. Папа тут же хватает меня под локоть и почти выволакивает из квартиры сводного, подгоняя даже тогда, когда я обуваюсь.

– Как давно? – спрашивает старший Романов, когда мы садимся в его машину.

– Что «как давно»? – нервно кусая губы, переспрашиваю я.

– Как давно это началось? Сразу? Или сначала твоя лютая неприязнь к Марку была простым спектаклем для отца-идиота?

– Я не хочу об этом говорить.

Зачем пытает меня? Холодная атмосфера между мной и папой и так угнетает. Он никогда ещё не был так разочарован во мне.

– А я хочу. Отвечай.

– Не знаю! Сначала я правда его ненавидела, а потом… Просто случилось и всё!

– Ранее, я говорил тебе, что не буду указывать, с кем общаться, а с кем нет. Считал взрослой и разумной. А оказалось, мне придётся оберегать свою дочь от неразумных действий! Я предупрежу один раз: ещё хоть раз увижу намёк на подобные отношения между вами, возьмёшь академ и поедешь обратно к маме, – подрагивающей от раздражения рукой, крепче сжимает руль отец. – К сожалению, Марку я не указ, Нина с ним сама разберётся. Но в институт теперь только с водителем. После пар сразу домой! Все посиделки с подружками только у нас.

– Собираешься запереть меня в золотой клетке? – я окидываю его хмурым взглядом и обиженно поджимаю губы.

– Да. Пока не поймёшь, что все эти чувства, которые ты выдумала – напускное. Мальчишка промыл тебе мозги и воспользовался. Не хочу видеть, как ты будешь страдать и плакать после того, как он найдёт себе новую жертву.

Вот и поговорили. Так и доезжаем до дома. А после папа приказывает охране меня никуда не выпускать, сам же едет в больницу.

Поднимаюсь в свою спальню, беру Бусинку и ложусь с ней на кровать. Утыкаюсь в пушистую шёрстку, глотая слёзы. И в чём папа не прав? Да, есть влюблённость. Но это не любовь. Даже если бы нам позволено было быть вместе, долго бы продержались эти отношения? Мы разные. Слишком. И вся страсть держалась только на его мести, играх и том, что нам нельзя. Сошлись бы мы так же, будучи просто незнакомыми ранее первокурсниками? Очень сомневаюсь.

В состоянии таких эмоциональных качелей провожу ещё три дня, пока не наступает первая суббота октября и день назначенной свадьбы. Столько же я не видела Марка. Сама ходила на пары, а он нет.

И вот, в момент, когда во время выездной регистрации в красивом зале ресторана в яхт-клубе, отец надевает на палец Нины кольцо, я нервно поправляю нежное розовое платье и сталкиваюсь с теперь уже официально сводным братом взглядами. Красивый. Ему нереально идёт смокинг. Только лицо бледное. Как бы ни храбрился и не отрицал, тяжело переживает утрату отца. Коршунов приветствует меня кивком. А когда гости начинают поднимать бокалы, собираясь вокруг брачующихся, поздравляя их, он улучает момент, чтобы подойти ко мне незаметно.

– Поговорим?

– И так всё ясно, – дрожащим голосом шепчу я. – Отец никогда не позволит нам общаться чаще, чем на семейных праздниках под его пристальным присмотром.

– Воробушек, я влюблён в тебя, – уверенно отвечает Марк. – Мне даже кажется, что я люблю тебя.

Выдавливаю из себя измученную улыбку. Нахожу его руку и слегка сжимаю. Кажется, такой простой жест, но сейчас он ощущается гораздо интимнее, чем тот же секс.

– И я влюблена в тебя. Вот только это ничего не меняет. Посмотри, они счастливы, – кивком головы указываю на папу и Нину. – А мы виноваты перед родителями. И любить друг друга в такой ситуации неправильно.

– Знаю. Я задолжал своей матери спокойную жизнь. И я, и отец задолжали. Но мы с тобой…

Прижимаю палец к его губам, не позволяя договорить. После этого, оглянувшись по сторонам и убедившись, что на нас никто не обращает внимания, под звук радостных воплей гостей, быстро прижимаюсь губами к его и оставляю лёгкий поцелуй. Прикасаюсь нежно к щеке, и перед тем, как уйти общаться с родственниками, произношу:

– Этого не должно повториться.

Полтора года спустя.

Арина.

Но это повторяется. И не раз.

Наши отношения возобновляются через три месяца после свадьбы отца и Нины, когда мачеха уговаривает папу устроить семейный Новый год и забыть прошлое. Отец всё ещё не переваривал своего пасынка, но Коршунов, на удивление, вёл себя чересчур прилично.

До этого мы с Марком почти не общались. Да, виделись на парах. Да, я часто бросала на него взгляды и ловила на себе его. Да, постоянно о нём думала. Но прекрасно понимала, что ему сейчас не до меня.

Сводный налаживал отношения с мамой. Они навёрстывали упущенное за многие годы. От Нины я узнала, что она всегда мечтала и готовить и цветы сажать, и о многом другом, что в начале осени приводило Коршунова в бешенство. Вот только бывший покойный муж ей это запрещал, желая видеть при себе холодную светскую львицу. Теперь она чувствовала свободу. Становилась мягче и нежнее с каждым днём.

А ещё они вступали в наследование бизнеса отца Марка. От Давида слышала, что сводный даже гонки забросил, настолько много дел нужно было решить и перевести бизнес в Россию полностью. И всё равно, он даже незаметно делал многое для меня. Например, с помощью своего бывшего соперника Дана Гордеева и его отца, на Титова завели уголовное дело за нападение на меня. Не займись этим сводный с помощью своих связей, вряд ли кто-то бы решился завести дело на сына депутата. А с помощью медийного Давида, имеющего большое количество подписчиков, Коршунов сделал так, что в МГИМО все узнали о том, каков Толя на самом деле. Там уже и нашлись какие-то активисты, работающие против его отца, которые подхватили тему и развили её до того, что старшего Титова попросили с поста за коррупцию. Позже я узнала, что бывший отчислился и переехал с отцом в другой город.

Марк заботился обо мне тайно, незаметно. Если кто-то пытался задеть, пресекал. Если преподаватель на первой сессии пытался несправедливо занизить оценку, разбирался с этим. И много других мелочей, о которых я даже не догадывалась сначала.

И вот, когда мы встретились в новогоднюю ночь, я ещё чётче осознала, что наши чувства не угасли. Что это и правда любовь, которую не смогли сломать ни разлука, ни запрет отца. Но в ту ночь я ещё не была уверена, что всё взаимно. И что его чувства тоже не уменьшились.

– Всё ещё кусаешь губы, когда нервничаешь, Воробушек? – спросил тогда Коршунов, после салюта, когда нам посчастливилось ненадолго остаться наедине.

Мой мозг сразу же зацепился за эти слова, придал им смысл: он помнит. Помнит о моих привычках. Даже спустя несколько месяцев, которые мы провели порознь.

Меня окатило всеми желаниями разом. Оказалось, что так трудно держать себя в руках, когда он снова рядом, и к нему нестерпимо хочется прикоснуться. Погладить по лицу, положить руки на шею, рвануть на себя.

Вместо меня это сделал сводный.

– Я как будто мёртв без тебя, веришь? Ужасно скучал, – выдохнул он мне в губы, перед тем, как поцеловать.

С того момента всё началось заново. Мы не могли быть вдали друг от друга долгое время, но и афишировать чувства не имели права. Коршунов сделал всё, чтобы я снова смогла ему доверять и верить. Наша любовь прошла это испытание. Но отношения зашли в тупик. Мы не могли видеться часто из-за родителей, поэтому я иногда рисковала и сбегала. Иногда нас прикрывала Люся, которая сильно сочувствовала моей ситуации. Каждый раз мы с Марком договаривались, что это последняя ночь, проведённая вместе. Но это снова повторялось. Как и ночные звонки. Как и бесчисленное количество смс.

«Я больше никому не позволю навредить тебе, Воробушек».

«Не могу держаться подальше, Арина».

«Я сплю с твоей футболкой, Марк. Глупо, да?».

Я была уверена, что мы никогда не сможем быть вместе официально. Что придётся скрываться всегда. Но знала, что часы, проведённые вместе стоили этого. Потому что только друг с другом мы были счастливы.

Так и прошли почти полтора года. Первые сессии, первый и даже часть второго курса остались позади. Многое изменилось. С Таней мы стали чужими. Как только она узнала, что мы со сводным разорвали связь, тут же возобновила свои попытки набиться ему в девушки. Я не устраивала сцен и ссор. Просто прекратила общение, как и Люся. А Зарницкая в итоге довела своим поведением до того, что в группе стала почти изгоем. Даже Лика и Руслана не хотели иметь с ней никаких дел.

Ближе к этим новогодним праздникам, Коршунов ошарашил меня тем, что признался Нине во всём. Честно рассказал, что любит меня. На удивление, мачеха не стала препятствовать нашим встречам, а с новогодней ночью даже помогла. Отпросила меня у папы, чтобы я под предлогом праздников у Ясеневой в родном городе, смогла побыть несколько дней у сводного на квартире.

И вот, сейчас, стоя в ставшей нашим тайным гнёздышком квартире, в которую когда-то выбирала всякие мелочи по типу баночек для специй, а позже под недовольным взглядом Марка притащила туда ещё больше хлама, мы, обнимаясь, смотрим салют на Поклонной Горе.

– Однажды, твой папа примет нас, – поглаживая мою спину, говорит Коршунов. – Мама уже обрабатывает его. Сама знаешь, как Аркадий её слушается. Ставлю, что к лету он сдастся.

Тихий смешок срывается с моих губ. Кто бы мог подумать, что презрительный и озлобленный парень, так быстро перепрыгнет пропасть в отношения с матерью, став одной командой. И что Нина будет первая, кто встанет на нашу сторону.

– Моя мама тоже давно догадалась, но предпочитает ждать, когда я сама сознаюсь, – киваю я. – Завтра поговорю с ней. Она захочет с тобой познакомиться официально. И Джино тоже. Он за нашу пару больше всех болеет. Даже со своим дедом поспорил, что мы поженимся.

– Значит, на летних каникулах летим в Неаполь? – хмыкает сводный. – Хочу познакомиться со своими будущими итальянскими родственниками.

– А как же твой сезон летних гонок? Летом ни одну не пропустил! – обиженно надуваюсь я. – После каждой тебе десятки девчонок писали!

– Не ревнуй, Арина. Тот сезон был почти прощальным. Следующее лето я хочу провести, путешествуя по миру с тобой. А потом практика, предпоследний и последний год, диплом и взрослая жизнь. Тем более, сама знаешь, что мне никто не нужен. Я тебя с первого взгляда и до последнего вздоха, Воробушек.

– А я тебя.

Марк быстро ловит мои пальцы своими, нежно сжимая. И сердце заходится от этой щемящей нежности.

– Взрослая жизнь… – задумчиво произношу я. – И какие у тебя планы на неё?

– Не у меня, а у нас. Ну, для начала можно завести собаку нормального размера в комплект к твоей комнатной, – получая тычок от меня в бок локтем, Марк тут же корчит обиженную мину, от которой мне становится смешно. – Эй! Я пожалуюсь твоей маме, что ты избиваешь её будущего зятя!

– Зятя?

– Конечно. Мы обязательно поженимся. Потому что я тебя больше никогда не отпущу. Если будешь всё так же бояться осуждения общества и семьи, уедем жить, куда захочешь. А когда я встану во главе компании, заведём детишек. Троих или четверых.

– Кто сказал, что я собираюсь тебе столько детей рожать? – хихикаю я.

– Заведём столько, сколько сама захочешь, Воробушек. Главное, что мы с тобой вместе.

– Навсегда, – шепчу одними губами, утыкаясь носом ему в шею.

Нет одной-единственной причины, почему моё сердце до сих пор выбирает его. Сформулировать не получится. Или я начну перечислять всё подряд, или не определюсь что именно выбрать. Ведь дело не в чём-то конкретном: характере, привычках, запахе, внешности. Дело в цельном. Во всём и сразу. В том, чтобы принимать партнёра любым, находить компромиссы и работать над отношениями. Если можно сразу же выбрать одно, значит, это временно. И однажды это временное, на что было сделан акцент: внешность, запах, привычки, характер – может измениться. Тогда и действие временного может закончиться.

Этим и отличается настоящее – оно постоянно. Как и мы с ним.

Я стала его лекарством от одиночества и больше никогда не позволю Марку быть одному. И больше не боюсь, что он уйдёт, как боялась раньше. Потому что он доказал, что нет. Потому что я точно знаю. Полтора года мы вместе. А впереди у нас целая жизнь с огромным счастьем.

Конец.

_______________________________

Спасибо за выбор моей книги. Буду рада вашим отзывам!

Если вам интересно моё творчество, и будущие новинки, прошу подписаться на профиль автора на сайте «»: https://www. /author/sasha-nayt/

Приглашаю ознакомиться с другими моими книгами:

«В постели парня сестры»:

Переехав на время к старшей сестре, я и подумать не могла, что её парнем окажется себялюбивый сноб, наглейшей души человек – Тимур Дёмин. Тот, кто последние два месяца вызывал только одну ненависть, которая затмевала все остальные чувства. Я играла с ним как с огнём, не боясь обжечься. А заигравшись мы оба совершили преступление, заслуживающее самого строгого наказания. И нам до безумия нравилось это: сводить друг друга с ума, каждый раз оказываясь на грани. И останавливаться никто не желал, потому что это игра для нас двоих. Дикая, греховная, неправильная, понятная только мне и ему. Осталось только привыкнуть к тайне, которую мы теперь обязаны скрывать от моей сестры.

#Запретная любовь #От ненависти до любви #Измена #Девственница #Властный герой #Сильная героиня #Разница в возрасте #Очень эмоционально #Страсть

https://www. /book/sasha-nayt/v-posteli-parnya-sestry-69581767/