Проблема с героями заключалась в том, что они были уверены: мир должен воздать им почести, перед тем как отправить на смерть. Последнее пожелание. Слава после смерти. Вся чушь в таком же роде. Этот герой ничем не отличался. Прикованный наручниками к ржавой водопроводной трубе, запястья в крови, смотрящий на Линь Тхи Ву сквозь пелену пота, страха и сохранившейся вопреки всему надежды. Черные глаза, щуплые плечи, худое лицо.

– Передай весточку моей матери, – стиснув зубы, процедил он. – Расскажи ей о том, что произошло.

Эти слова на английском языке поступили Линь через переводчик прямо на сетчатку глаза. Она и так поняла, что сказал герой, но по привычке прочитала перевод, прежде чем кивнуть.

Дядя Бао сообщил ей местонахождение конспиративного дома, попросил соблюдать осторожность, действовать только в том случае, если цель будет одна, в противном случае уходить. Сделать только то, за что им платят. Что полностью соответствовало мыслям самой Линь.

Герой пришел один; Линь с ним разобралась. Как обычно, действуя значительно жестче, чем было необходимо.

За тридцать минут до этого Линь ждала в пластиковом кресле в самом темном углу помещения, с конической шляпой из бамбука на голове, край опущен на глаза. Непрерывно курила, чтобы помочь совладать с дрожью в руках. Цель опаздывала, поэтому тряска усиливалась. Линь выбивала ногой по земле нервное стаккато; свободная рука возбужденно теребила выцветшую голубую ткань брюк. Импульсный пистолет лежал на коленях. Взяв его, Линь проверила заряд и положила обратно. Снова взяла и снова положила обратно. Потертая сталь с голубоватым отливом, полустертое клеймо компании «Бао-сталь» на задней части ствольной коробки.

У Линь оставалось всего три сигареты, когда в замке наконец загромыхал ключ. Она вскочила на ноги, и пистолет с громким стуком упал на пол. Линь наклонилась, чтобы его подобрать, и снова уронила, когда дверь отворилась и полоса света разорвала полумрак. В дверном проеме показался силуэт. Линь, опустившись на одно колено, наконец схватила оружие.

– Кто здесь? – спросил голос. Теперь Линь видела уже более отчетливо. По крайней мере, достаточно отчетливо для того, чтобы убедиться, что это тот, кто ей нужен: молодой парень двадцати двух лет, курьер и разведчик Вьетминя[2] в окрестностях озера Хоанкьем.

Сделав шаг вперед, парень прищурился, всматриваясь в полумрак и нащупывая что-то на поясе. Линь нажала на спусковой крючок, комната озарилась яркой вспышкой голубоватого света, парень широко раскрыл глаза от изумления.

Однако Линь выстрелила навскидку, не целясь; голубая электрическая дуга попала парню в плечо, затем отразилась от стены у него за спиной, сорвав с крючка черно-белый портрет Хо Ши Мина[3]. Вскрикнув от боли, парень развернулся, у него подогнулись ноги. Его оружие – нож с кривым лезвием – упало на пол. Он ухватился за дверной косяк, стремясь подтянуться к двери и покинуть комнату.

– Твою мать! – выругалась Линь, снова нажимая на спусковой крючок. Оружие ответило глухим щелчком. После чего повторило еще несколько раз: «щелк, щелк, щелк». Линь снова выругалась, уже не думая о том, что могут услышать соседи. Дрожь в руках прошла, перед глазами прояснилось, по организму разлилась волна адреналина, вызванная неминуемым провалом.

Вскочив на ноги, Линь сделала четыре шага вперед и крутанула бедрами, нанеся ногой удар парню в висок. Его голова дернулась вбок и ударилась о косяк, и он рухнул на пол.

Подхватив парня под мышки, Линь проволокла его по гладким плиткам пола. Тяжело дыша, она приковала парня к водопроводной трубе и заклеила рот пластырем, и в этот момент судороги начались снова. Шатаясь, Линь добрела до дивана, плюхнулась на него задом, промахнулась, соскользнула со скругленного подлокотника и, ударившись задницей об пол, налетела виском на столик. Тем не менее она достала из кармана флакон и поднесла его к глазам, рассматривая в тусклом свете.

С ее губ сорвался вздох. Вязкая желтая жидкость светилась так, словно сама испускала свет. Не имея чем запить, Линь выдвинула пипетку. Ее руки успокоились, поскольку химические вещества у нее в организме начали изменяться в предвкушении, уже ведя себя так, как будто препарат оказывает свое действие.

Три капли на язык. Горький, терпкий привкус кошачьей мочи, после чего…

Блаженство.

Сияние капель расползлось от языка к глазным яблокам, к мочкам ушей, к кончикам пальцев. И Линь тоже засветилась, как светился флакон. Полная умиротворенность, совсем как флакон, радушный прием, совсем как флакон, часть бесконечного настоящего, связанного посредством жизненно важных светящихся нитей со всеми остальными жизненно важными светящимися существами в этой паутине, растянутой в пространстве, они связаны, связаны все, все нужны, все необходимы, все известны, все желанны…

Линь очнулась. Во рту пересохло. Губы покалывало – побочный эффект препарата; она провела по ним большим пальцем, словно вытирая это ощущение. Кряхтя, Линь поднялась на ноги. Левая рука – сплошные иголки и булавки в том месте, где она на ней лежала. Выведенные на сетчатку глаз часы показывали 18:16.

Она провела в отключке двадцать минут. Парень по-прежнему был здесь; напряжение стиснуло ей грудь. Запястья окровавлены; должно быть, парень очнулся раньше ее и предпринял последнюю отчаянную попытку бежать.

– Да, вы ей передадите? – снова спросил парень.

Линь молча кивнула. Даже одно это движение далось ей с трудом, отяжеленное ложью. Не будет никакого доверительного общения, не будет встречи за столом на кухне, когда Линь накроет ладонью руку какой-то пожилой женщины, бормоча слова сочувствия. Такие контакты можно будет проследить к Линь. А Линь – ну, у нее не было особого желания быть похищенной бойцами Вьетминя, чтобы ее истязали перед объективом кинокамеры, убили, а затем кадры всего этого передали по открытой волне как пример того, какая судьба ждет предателей.

– Обещаете? – спросил парень.

Линь поджала губы, недовольная его требованием, но все-таки ответила по-вьетнамски:

– Chį hüa. – Незачем заводить парня до прибытия начальства.

– Она живет в Чанкаме. Зеленый дом, третий этаж, – продолжал парень. – Вы знаете этот район?

Линь кивнула. На тридцати шести улицах. Разумеется, она его знала.

– Скажете ей, что я умер как патриот, за нашу родину.

Закурив сигарету, Линь откинулась на спинку дивана. Действие препарата расслабило ее члены, вернуло сосредоточенность. Теперь парень обращался уже не к ней. Он разговаривал с собой, слова формировали героические образы у него в сознании. Эпилог повествования о своей жизни. Линь выпустила облачко дыма. Парню лет двадцать, чуть больше, чуть меньше. Повествование очень короткое.

Дым собрался лужицей под потолком. Грязно-белая облупившаяся краска, вентилятора нет. Узкое оконце, вечерние сумерки, в комнате быстро темнело. Из окна вид на двор, заросший сорняками, узкий прямоугольник между нагроможденными друг на друга жилыми домами, четыре, пять, шесть этажей, в зависимости от того, на какой риск был готов пойти землевладелец. Бывали случаи, когда построенные кое-как квартиры наверху теряли крышу, обстановку, даже жильцов, если ветер был слишком сильный.

Этот дом был прочным. Просто старым, вход в него прятался в одном из переулков Старого Квартала. Запутанные лабиринты коридоров, без каких-либо указателей, скользкий бетон, зеленые пучки, торчащие из трещин, из водостоков.

Линь курила до тех пор, пока в дверь не постучали. Она поднялась на ноги, гибкая, проворная, в руке нож. Удобная черная рукоятка, длинное черное лезвие, два одинаковых ножа на обеих щиколотках, высококачественное оружие китайского спецназа, какими-то неведомыми путями попавшее на уличный базар в Ханое.

– Да? – спросила по-вьетнамски Линь.

Дверь со скрипом неуверенно приоткрылась, втягивая за собой человека. Это был уличный мальчишка, работающий на Линь, грязное лицо, выпученные глаза. Он был слишком беден, чтобы иметь булавку памяти, в комнате было темно, а край бамбуковой шляпы закрывал ему половину лица. И тем не менее Линь схватила мальчишку за волосы и мягко опустила ему голову так, чтобы он смотрел в пол.

– Они здесь, – пробормотал мальчишка.

Убрав лезвие в ножны, Линь достала из кармана пачку юаней. Все утверждали, что это мир без наличных денег. Вопреки многочисленным свидетельствам обратного. Начать с того, граждане не хотели записывать на свой счет проституток, какими бы ни были гарантии анонимности. Черный рынок признавал только наличные.

Линь вручила мальчишке банкноту. Тот жадно ее схватил, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Линь развернула его и выставила за дверь. В последнее время из-за постановки помех нейросвязь в Старом Квартале постоянно пропадала, поэтому Линь пришлось перейти на аналоговые линии и найти уличный коммутатор. Впрочем, так оно и к лучшему: проследить ее будет труднее.

Закрыв за мальчишкой дверь, Линь подошла к молодому герою, проверила наручники, сверкнувшие в лучах заходящего солнца, крепко стягивающие красные от крови запястья. Нужно будет добавить в счет за работу их стоимость.

Парень поднял на нее взгляд. Теперь им полностью завладел страх, прогнав последние остатки праведного гнева.

– Что со мной будет?

Тебя будут истязать. Виртуально, физически, до тех пор, пока ты не перестанешь чувствовать разницу. На протяжении нескольких недель. Тебя сделают предателем. Ты предашь всех, кого любил. Предашь все, что любил. Всех, с кем вместе сражался. Тебя заставят признаться во всех нападениях, в которых ты участвовал и о которых только слышал. А потом тебе всадят пулю. И закопают в джунглях в безымянной могиле.

– Не знаю, – сказала Линь.

Парень молча кивнул. Собирая остатки мужества.

Линь поймала себя на том, что внимательно разглядывает его. Тонкая рубашка, пропотевшая насквозь, угасающее мужество. Абсолютно одинокий. Линь облизнула губы, собираясь что-нибудь сказать, но передумала, услышав громкие шаги тяжелых ботинок на лестнице.

Быстро покинув комнату, Линь Тхи Ву разминулась с мужчинами, потупив взгляд, пряча лицо под краем шляпы. Не желая быть увиденной, но в первую очередь не желая увидеть их и твердую решимость у них в глазах.

Спустившись по лестнице, Линь подобрала бамбуковый шест, повесила на концы корзины с бананами, личи и мангостанами, всем тем, что смогла найти утром на рынке. После чего вышла в погруженный в темноту переулок, в горячий, влажный ночной воздух.

Свободные брюки, традиционная рубаха, коническая шляпа: если не присматриваться, ее можно было принять за молодую разносчицу. А разносчицы не заслуживают того, чтобы к ним присматривались. Линь направилась туда, где были свет и шум. На улицах лихорадочный сумбур, словно за плотным потоком девяти миллионов глиммер-мопедов и одного миллиона машин можно было забыть окружающий мир. Забыть войну. Как только Линь ступила на тротуар, ее ударила жизненная энергия города, ярость оккупации, поражения; этот воинственный, несгибаемый город теперь был сломлен. Теперь ярость выплескивалась в белый шум, накинутый подобно покрывалу на мысли и воспоминания.

В первую очередь на воспоминания. Забыть прошлое, забыть даже настоящее, скрыть его за звуком и движением, за спором по поводу цены товара, за потасовкой из-за мопедов, поставленных слишком близко друг к другу, за поножовщиной из-за исхода футбольного матча.

Целый город, пульсирующий страхом и отрицанием, пот, текущий по его лицу, в удушливом зное, забивающем горло и затуманивающем рассудок.

Удерживая на плечах бамбуковый шест с корзинами, Линь шла, не замечая всего этого. Призрак, неотъемлемая часть города. Обремененная тяжестью ноши, она обходила скользкие зловонные лужицы, в какофонии клаксонов и голосов уличных торговцев.

Сгибаясь под грузом корзин с фруктами, Линь пробиралась в смердящее сердце тридцати шести улиц.

Линь поднялась по узкой кривой лестнице. Затхлый воздух, сырость на камне. Возраст сто лет – сто лет ноги в обуви с мягкой подошвой ходили по этим ступеням вверх и вниз, полируя, проминая их. «Кап-кап-кап» человеческого бытия, точащее камень, делающее его гладким и безразличным.

На четвертом этаже Линь постучала кулаком в стальную дверь. Отступив назад, она задрала голову вверх, позволяя нанокамерам под потолком – и обслуживающим их людям – изучить свое лицо. Одновременно датчики в двери получили пароль доступа от вживленного в ушную раковину импланта. Как только человеческий и технологический компоненты системы безопасности были удовлетворены, дверь со скрипом отворилась.

Линь шагнула в комнату, наполненную табачным дымом, смехом и кислым мужским запахом. Пожалуй, здесь собралась половина людей Бао – человек тридцать сидели на пластиковых стульях высотой по колено, пили, ели, играли в карты и в кости.

Они встретили Линь приветственными криками: «chúc sức khỏe!» Здоровья тебе! отправляя в себя рисовую водку и свежее пиво, раскрасневшиеся, шумные, веселые. Часами непрерывно курящие самокрутки из купленного на черном рынке дешевого табака, день за днем в ожидании очередного задания. Никотин тонкой желтой пленкой покрывал белые занавески, темнел пятнами на потолке. Цементный пол, который каждый день вечером за кормежку подметала сгорбленная древняя старуха, теперь был усыпан шелухой от арахиса и заляпан пролитым пивом.

За ближайшим к двери столом сидели тощий садист Тран по прозвищу Змеиная Голова и Бычья Шея Буи, склонившись над партией в командирские шахматы[4]. Подняв взгляд, Бычья Шея толкнул Змеиную Голову в плечо, указывая подбородком на Линь.

Бычья Шея, таксист из Сайгона в третьем поколении, теперь был одним из ведущих боевиков группы. Линь никак не могла понять, как к нему относиться. Формально в иерархии группы она занимала более высокое положение, однако ни сам Буи, ни кто-либо другой никак этого не показывал.

Вздохнув, Линь опустила шест с корзинами с фруктами на пол.

Тран ухмыльнулся, Бычья Шея разразился хохотом.

– Ба-ба-ба! – указал он стаканчиком на одежду Линь. – Эй! Молчаливая! Приготовь-ка мне phô!

– Младшая сестра! – подхватил боевик за соседним столом. – Отправляешься на работу в поле?

И еще один:

– Младшая сестра, а мне пончиков, твою мать!

– Đụ má! – посмотрев на перевод их замечаний на сетчатке глаза, ответила Линь.

Мужчины расхохотались. Линь никак не удавалось добиться правильного произношения, даже в словах, которые она употребляла постоянно, вроде «ублюдок». Боевики неизменно находили это умопомрачительно смешным. Красные глаза, блестящая от пота кожа, выбитые зубы. Уродливые, жестокие, грубые, необразованные, преданные, крепкие. Лучше многих. Лучшие, каких только можно найти в этом городе.

Пройдя сквозь дым и оскорбления, Линь толкнула грубую деревянную дверь в противоположном конце помещения. Дверь закрылась за ней, и Линь оперлась на нее. Одна в своем крошечном кабинете, погруженном в полумрак, она закрыла глаза, всего на несколько мгновений. Вздохнув, Линь сорвала с головы шляпу, зашвырнула ее в угол и протиснулась за письменный стол. Не садясь за него, она выдвинула верхний ящик и достала бутылку саке с зеленой этикеткой и белую керамическую кружку. Наполнила кружку, выпила залпом, наполнила снова, снова достала светящуюся пипетку, воспользовалась ею.

Держа кружку в руке, Линь повернулась к окну. Теперь по всему городу зажглись огни, откуда-то издалека доносился треск выстрелов, позади раздавался громкий смех боевиков. Внизу сияла фиолетовым неоном вывеска бара. Линь отпила глоток саке и приняла каплю «ледяной семерки».

Полоска света – приоткрылась вторая дверь ее кабинета.

– Как ты, младшая сестра? – произнес голос по-вьетнамски, тихий, но отнюдь не мягкий.

– Чудесно, дядя, – по-английски ответила Линь.

– «Чудесно», – повторил он, используя английское слово, после чего стал ждать.

Линь снова вздохнула.

– Не надо больше таких заданий.

– Почему? – В голосе прозвучало любопытство.

Линь обернулась.

Бао Нгуен стоял в дверях. Пышные седые волосы, черные усы, внимательные глаза, от которых никогда ничего не укроется. Линь начала было что-то говорить, но затем передумала.

– Захвати бутылку, – сказал Бао и скрылся из вида.

Закрыв дверь, Линь потянулась за саке, но тут дала о себе знать пульсирующая боль в висках.

Боль никуда не уходила, притаившись под туманом лекарств и отупляющим чувством вины. Прикоснувшись к виску, Линь отдернула руку; кончики пальцев были в крови. Она подошла к холодильному устройству – маленькой черной коробке на полу у стены, – достала поднос со льдом и высыпала на пол несколько кубиков. Порывшись на полке, Линь нашла нижнюю рубашку, завернула в нее лед и приложила к виску.

Держа в другой руке кружку с саке, она прошла в соседнюю комнату.

Бао сидел за письменным столом, столешница из фальшдерева потерта и поцарапана, сбоку гибкий экран, прямо перед ним початая бутылка бренди и блюдце с семечками. Одет он был просто. Поношенный пиджак, рубашка с мятым воротничком. Как обычно, ничего такого, что указывало бы на его статус наиболее влиятельного гангстера в Ханое.

Сев напротив Бао, Линь под его пристальным взглядом налила себе в кружку. У Бао была привычка долго разглядывать своего собеседника, прежде чем заговорить. Линь не могла сказать, то ли он обдумывает свои слова, то ли пытается рассмотреть что-то в своем собеседнике. Временами ее тревожил еще один момент, связанный с окружающими Бао слухами: действительно ли его интересовало то, что ему говорили, или же его мысли витали где-то в другом месте, в джунглях.

Отняв рубашку со льдом от виска, Линь зажгла сигарету, закрыла крышку стальной зажигалки и положила ее перед собой на стол. Держа в одной руке лед, в другой кружку с саке и сигарету, она приготовилась слушать.

Криво усмехнувшись, Бао поднял свой маленький красный стаканчик.

– За твое здоровье! – сказал он.

– Chúc sức khỏe, – ответила Линь, и они выпили.

Бао всегда казался спокойным, сдержанным, лишь изредка позволяя себе сухо пошутить. За все те пять лет, что Линь его знала, она лишь однажды видела его в ярости. Хотя тот раз… Ну да ладно.

– Ты сделала дело, – сказал Бао. Это был не вопрос.

– Да.

– Только это и имеет значение.

Ничего не ответив на это, Линь глубоко затянулась сигаретой.

– Линь, сколько тебе лет? – спросил Бао.

Линь вопросительно подняла брови.

– Это имеет какое-то значение?

– Да, – подтвердил Бао, ожидая ответа.

– Двадцать четыре года.

– Гм. Дух твой гораздо старше. Но все равно ты сохраняешь наивность молодости.

– Мать вашу, дядя, я гангстер с девятнадцати лет! У вас.

– Да. Однако в молодости еще можно во что-то верить.

Линь залпом осушила кружку. Наполнив ее снова, она сказала:

– Это все, дядя, что у вас есть: «не будь наивной»? «Ты молодая и не знаешь, о чем говоришь»?

Какое-то мгновение Бао пристально разглядывал ее.

– Ну… да. Со всеми остальными это работает. – Он усмехнулся. – Они почтительно кивают, после чего наливают себе мое бренди.

– Ха! Пейте сами свое долбаное бренди. – Сияние от «ледяной семерки» расползалось по всему организму. Одна капля, как раз достаточно, чтобы тело расслабилось, рассудок сосредоточился, сознание переключилось на нейтральный режим. Бао был единственным помимо ее родных, с кем Линь чувствовала себя уютно, разговаривая по-английски. Возвратившись во Вьетнам почти девять лет назад, она понимала практически все, что говорили ей по-вьетнамски, но все-таки находила полезным перепроверять незнакомые слова на сетчатке глаза, убеждаясь в том, что правильно поняла их смысл.

У нее были свои сильные стороны. Две, по крайней мере. Но способности к языкам в это число не входили. Линь терпеть не могла смех, звучащий всякий раз, когда она ошибалась с интонацией; стесняясь употреблять новые слова, она умолкала. Стремящаяся к совершенству, остро реагирующая на свои ошибки, гордая: порочная троица, когда речь заходила об изучении языка. Поэтому Линь говорила мало. Переходя с английского на вьетнамский, стесняясь использовать оба языка, стесняясь своего непонятного положения.

Своей неразговорчивостью Линь заслужила в банде прозвище Молчаливая. Вначале ее называли Мышкой, но после того, как она сломала колено Весельчаку Трану и ткнула его лицом в сковороду с жарящимися соевыми бобами, ребята… ну, они рассудили, что Мышка не очень ей подходит. Весельчак назвал ее Заморской собакой. Пожалуй, это была последняя членораздельная фраза, которую он произнес. Губы расплавились, нос оказался где-то сбоку – жуткое, невнятно бормочущее зрелище, на которое страшно было смотреть.

Бао сделал вид, будто ничего не заметил: Линь дралась именно так, как он ее научил. Выписавшись из больницы, Весельчак не захотел оставаться в Ханое. Собрал свои вещички и уехал. По слухам, чтобы участвовать в подпольных боях без правил в Дананге.

Линь дралась с ним молча. Выслушала оскорбление, после чего расправилась с обидчиком. Ничего особенного ей для этого не потребовалось: нужно просто быть умнее, крепче и злее всех остальных присутствующих.

Раздавив семечку ногтями, Бао отправил ее в рот, выбросив лузгу. По-прежнему внимательно смотря на Линь.

– Это война, – наконец сказал он.

– Да, – ответила Линь, откидываясь на спинку кресла. Кресла у Бао были удобные. Сшитая вручную обивка, мягкие подлокотники. Линь запрокинула голову назад так, что затылок лег на спинку, а лицо оказалось обращено к потолку. По нему стекала полосками влага, отчего белая краска вздувалась, пузырилась. В кабинете было прохладно. Какой смысл быть боссом, если к этому не прилагается кондиционер.

Линь курила, по-прежнему прижимая к виску лед, и смотрела на то, как по потолку течет вода. Слушала хруст ломающихся в пальцах Бао семечек; стук игральных костей и кружек с пивом на столах в соседнем помещении убаюкал ее, вернув к тому первому разу.

Девятнадцать лет, пьяная, потерявшаяся. Языка не знает, слишком перепуганная, чтобы спросить, где она, на такси денег нет. Все до последнего доллары потрачены на свежее пиво. Пустой желудок, сожалеющий о том, что она не купила немного жареных соевых бобов. Вареного арахиса. Хоть чего-нибудь.

Мощеный переулок, со всех сторон стены, Старый Квартал. Посетители биа-хой, которую она только что покинула, проводили ее взглядами, угрюмую, с красными глазами. Жара, хуже, чем обычно, невыносимая, несмотря на поздний час, духота. Нервы у всех на взводе, последствия устроенной китайцами на прошлой неделе облавы. Призматическая граната, брошенная в дорогой ресторан, популярный среди китайских военных: два убитых офицера, два убитых официанта, десяток раненых. Не самое громкое нападение, вот только одним из убитых офицеров был генерал. Поэтому прошли облавы и аресты, появились трупы молодых мужчин и молодых женщин, которых подвергли страшным пыткам, а затем вывесили на всеобщее обозрение. Всюду осведомители, всюду Вьетминь, никому нельзя верить, ни с кем нельзя говорить откровенно.

Пошатываясь, она двинулась по переулку. Этот район назывался «Тридцать шесть улиц». Возможно, когда-то улиц действительно было тридцать шесть, до того, как был построен Старый Квартал. Тридцать шесть улиц для тридцати шести гильдий ремесленников, существовавших здесь семьсот лет назад: ткачей, изготовлявших шелковые ткани, ювелиров, работавших с серебром, столяров, работавших с деревом и бамбуком, лекарей, готовивших целебные отвары из трав, портных, шивших самую разную одежду.

Что бы ни находилось здесь в прошлом, сейчас это были мириады улочек, переулков, проходных дворов и погруженных в вечный полумрак тупиков, упирающихся в глухие кирпичные стены. Указатели сорваны, чтобы сбить с толку китайцев. Линь заблудилась в этом лабиринте, не зная, как вернуться домой, обратно в ту тесную, пропитанную страхом квартирку, где она жила вместе с Кайли и Фыонг. Она направилась к выходу из переулка, не обращая внимания на проносящиеся мимо стада глиммер-мопедов; оказавшись на улице, она как-нибудь сориентируется. Будет ковылять до тех пор, пока не окажется в каком-нибудь знакомом месте.

– Младшая сестра, куда ты идешь? – В тени мужчины, трое, рядом со своими видавшими виды мопедами. Двое играли во вьетнамские шахматы, третий наблюдал за ними; сейчас все трое смотрели на Линь.

Не обращая на них внимания, та прошла мимо, опустив голову.

– Младшая сестра, присоединяйся к нам, выпей чего-нибудь, – окликнул ее один из мужчин.

Линь оглянулась. Говоривший был с обнаженным торсом, а его приятели закатали рубашки, открывая животы. Тот, что без рубашки, был обрит наголо; в руке он держал бутылку дешевого ржаного виски.

Упали редкие капли дождя, крупные, оставляя пятна размером с ладонь. Плюх – шаг – плюх – шаг – плюх.

Линь ускорила шаг, стремясь оказаться подальше от липкого внимания троицы. Поскользнувшись в лужице, она едва удержала равновесие, тотчас же поскользнулась снова и растянулась на земле.

Мужчины рассмеялись. Линь поморщилась. Смущенная, она постаралась побыстрее встать и опять поскользнулась.

У нее перед лицом появилась рука.

– Давай помогу!

Отстранив протянутую руку, Линь с трудом поднялась на ноги. Только теперь до нее дошло, как же здесь темно – наверное, отключили свет. В оставшейся метрах в тридцати позади биа-хой уже забыли про нее. В нескольких шагах справа перед своим домом сидела старуха. Сморщенная, седые волосы с прямым пробором, смуглая уроженка гор, сидящая на шестидюймовом бамбуковом стульчике, моющая посуду в большом пластмассовом тазу. Она не смотрела на Линь. На этих улицах происходило много такого, что люди предпочитали не видеть.

Линь остро прочувствовала то, в каком она виде. Плечи голые, вся ее одежда – черная безрукавка, джинсы в обтяжку, на ногах резиновые вьетнамки. От жары и жирных капель дождя ткань рубахи прилипла к телу. Бритоголовый мужчина – примерно одного роста с Линь – окинул ее взглядом с ног до головы, задержавшись на груди.

– Оставьте меня в покое! – сказала Линь. По-английски.

Лицо мужчины стало твердым.

– Что ты сказала?

Линь лишь стиснула губы.

– Что ты сказала? – повторил мужчина. – Ты вьетнамка?

То, что было дальше, произошло быстро.

Линь попыталась протиснуться мимо него…

…он ударил ее в живот зажатой в кулаке бутылкой виски…

…она согнулась пополам, и ее вырвало прямо ему на ноги. На босые ноги в пластиковых шлепанцах.

Застонав, Линь схватилась за живот, чувствуя во рту привкус рвоты. Отпрянув назад, мужчина обозвал ее шлюхой.

– Эй! Оставьте ее в покое! – крикнул кто-то. Старуха на пороге своего дома, все-таки решившая увидеть.

– Поешь дерьма, стерва! – бросил ей мужчина.

– Маленький член!

– Ты черная, словно собачье дерьмо!

Пауза, затем гневно:

– Я позову своего сына!

Мужчина без рубашки выхватил из-за пояса нож, лезвие маленькое и зазубренное, и показал его старухе.

– Убирайся к себе домой!

Старуха ничего не сказала.

Мужчина снова махнул ножом.

– Я перережу тебе глотку!

Старуха встала.

– У тебя член как этот нож! Я позову своего сына! – С этими словами она забежала в дом, оставив посуду на асфальте.

Мужчина снова обратил все свое внимание на Линь.

– Жирные губы. Такими хорошо сосать член!

– Аппетитная девчонка! – добавил один из его приятелей.

Другой приятель, безразличный к происходящему, по-прежнему смотрел на доску, обдумывая следующий ход.

Урок, который Линь усвоила еще в юности: если собираешься действовать, отдавайся этому полностью. Никаких полумер.

Она изо всех сил ударила мужчине с голым торсом пястью в нос. Хрустнули кости, мужчина отшатнулся назад, выпавшая из руки бутылка разбилась вдребезги.

Голова Линь резко дернулась вбок. Белая вспышка боли, и она полетела вниз, ободрав ладони о мокрый асфальт.

Бритый наголо снова обозвал ее шлюхой, лягнув ногой в живот. Выпучив глаза, Линь судорожно вскрикнула, катаясь в луже. К первому мужчине присоединился второй. Оглушивший Линь ударом кулака. Линь перекатилась на спину, включился инстинкт, она согнула ноги, готовая резко их выбросить, когда кто-либо из мужчин подойдет слишком близко.

Страх прояснил ее сознание: теперь она видела и слышала своих врагов, чувствовала их запах, следила за тем, как они движутся, обходя ее с двух сторон.

Страх прояснил ее сознание, показав их черные намерения.

Страх, первобытный, животный.

Линь вонзила пятку в яйца тому, который приблизился первым; тот застонал, хватаясь за промежность, и попятился назад. Вместо него показалось изрытое оспой лицо, Линь нанесла удар ногой, мужчина сорвал с нее вьетнамку, стараясь ухватить за ногу, Линь лягнула его снова. Рассмеявшись, мужчина отступил назад. У него кровь на верхней губе и подбородке, нос сломан. И тем не менее он улыбнулся. Сверкнув зубами, наслаждаясь собой. Он шагнул к Линь, и у него в руке сверкнуло лезвие ножа. Линь сдвинулась назад, по-прежнему лежа на спине, но ее голова наткнулась на каменный водосток. Мужчины расположились у ее ног. Вожак с изрытым оспой лицом, с ножом и разбитым носом, его приятель, зажимающий себе пах, третий мужчина по-прежнему оставался поглощен игрой, по-прежнему обдумывал свой следующий ход.

– Лучше бы ты согласилась выпить с нами, – сказал тот, что с обнаженным торсом.

– Вряд ли, поскольку мне пришлось бы понюхать зловоние сточной канавы, исходящее из твоего рта.

– Мы научим тебя вести себя так, как подобает вьетнамке!

– Похоже, я это уже поняла.

Мужчины надвинулись на нее, Линь снова нанесла удар ногой, опять попав второму нападающему в промежность. Тот рухнул навзничь, Линь помимо воли улыбнулась. Трудно побороть чувство удовлетворения от точного попадания пяткой по яйцам, дважды.

Улыбка продержалась у Линь на лице добрых полсекунды. До тех пор, пока тот, что с обнаженным торсом, не всадил в нее свою ногу. Линь вскрикнула, а мужчина уже склонился к ней, с горящими глазами, зажимая ей рот.

Его пальцы вонзились ей в подбородок.

– Ты здесь чужая!

Один его палец случайно приблизился ко рту Линь, та его укусила, чувствуя, как у нее внутри вскипает что-то ликующее и неистовое. Настал черед мужчины вскрикнуть, громко, пронзительно; он попытался выдернуть палец, но Линь лишь укусила сильнее, и ей в рот брызнула кровь. Что-то ударило ей в лицо, но она только крепче стиснула челюсти; мужчина снова ударил ее в лицо, она ударилась затылком об асфальт, и…

…свет ослепил ее. Линь закашлялась, выплевывая кровь и кончик пальца. Освобожденная от веса тела мужчины, она откатилась в сторону и подняла руку, защищаясь от яркого сияния фар мопедов, озарившего переулок.

Силуэты, три.

– Маленький член! – Голос старухи, где-то за головой Линь. – Мой сын здесь!

Трое новоприбывших двинулись по переулку; те двое, что напали на Линь, медленно попятились назад. Свет с противоположной стороны, еще мопеды. Еще люди. Линь поднялась на четвереньки, встала на ноги, выпрямилась во весь рост.

Свет озарил того, кто, вне всякого сомнения, являлся предводителем новоприбывших. Густые седые волосы, свисающая изо рта сигарета, проницательный взгляд, спокойный, немигающий. За ним по пятам следовал смуглый мужчина с выпученными в ярости глазами.

– Дядя Бао, – залепетал тот, у которого лицо было изрыто оспой. – Я не… я не знал… не знал, что вы…

– Пчелиный Улей Хунг, – сказал седовласый, – я тебя знаю. Ты тратишь заработок своей жены на виски и ставки на бокс.

– Приношу свои извинения, дядя…

– Ты мне задолжал десять миллионов триста тысяч донгов. Срок возврата истек три дня назад.

Пчелиный Улей Хунг молча потупился.

– Теперь ты уже должен мне пятнадцать миллионов.

Пчелиный Улей поднял было взгляд, но ничего не сказал.

– Заплатишь тетушке Бе, – продолжал Бао, указывая на старуху, – за нанесенное ей оскорбление.

Пчелиный Улей последовательно скривил губы в две разных фигуры, после чего кивнул и снова потупился.

– А сейчас, – сказал Бао, очень кстати выпуская облачко дыма, – убирайтесь к такой-то матери!

Парочка, напавшая на Линь, не заставила упрашивать себя дважды. Пчелиному Улью Хунгу пришлось изрядно повозиться, заводя свой скутер окровавленной рукой, но наконец это ему все же удалось. Игрок в шахматы, вздохнув, помог своему бледному приятелю, все еще зажимающему пах, сесть сзади на его мопед, и они скрылись следом.

Бао подошел к Линь. Та не двинулась с места, стиснув кулаки.

Он смерил ее взглядом с головы до ног. Один глаз у Линь заплыл. Адреналин схлынул, и у нее затряслись ноги.

Бао выждал несколько мгновений дольше необходимого, затем наконец сказал:

– Ты сестра Фыонг. Та, которая плохая.

– Откуда вы… – начала было Линь и осеклась. Было в этом человеке что-то такое, от чего в его присутствии умолкали досужие разговоры. Как сказал бы какой-нибудь австралиец – фильтр, отсеивающий ерунду. На самом деле что-то даже еще более сильное, что просто подавляло всю ерунду в зародыше. Его глаза, эти глаза – они были очень выразительные. И они не сулили никакого компромисса.

Какое-то время Бао и Линь стояли молча; он думал и наконец решил, что хочет заговорить снова.

– Первым делом, – сказал Бао, – нужно научить тебя драться.

Губы у нее пересохли. Она расправила плечи. Что-то прилипло ей к щеке. Ее рука нащупала семечку, еще несколько лежали у нее на коленях.

– Мать вашу, Бао, что это такое?

Бао зажимал между пальцами еще одну черную семечку, готовый «выстрелить».

– Почти все мои люди делают вид, будто все мои слова имеют вес закона и мудрость столетий.

Пробурчав себе под нос что-то невнятное, Линь уселась прямо.

– Ты просто заснула.

Линь рассеянно похлопала по карманам в поисках сигарет.

– Прошу прощения, дядя.

– Нет, ты нисколько не раскаиваешься.

Найдя курево, Линь заколебалась и в конце концов положила пачку на колени.

– Раскаиваюсь, Бао, честное слово, – вздохнула она. – Просто… просто мне не нравится работать на этих долбаных китаезов.

Бао внутренне напрягся. Дым ленивой струйкой поднимался над его сигаретой.

– Это никому не нравится, – наконец сказал он. – За эту работу я взялся… – Бао выпустил облачко белого дыма, – …из практических соображений.

Линь ждала, что он объяснится, но вместо этого получила:

– Уходи отсюда, приведи себя в порядок. У меня для тебя есть новая работа.

Линь вопросительно подняла брови.

– В гостинице «Метрополь», сегодня вечером.

Закурив, Линь глубоко затянулась, наслаждаясь сигаретой.

– Младшая сестра, ты хочешь отдохнуть от своей обычной работы. В каком-то смысле это можно будет считать отдыхом.

– Да?

– Человек с Запада, очень состоятельный. Считает нас частными детективами.

– И кто его так надоумил? – язвительно усмехнулась Линь.

– Москит Ха работает там в баре. Он помогает клиентам получать доступ к тому, чего нельзя добиться законным путем.

– Кому сейчас это нужно?

– Необходимо соблюдать внешние приличия, даже во время войны.

– Богатые приезжают сюда только из-за войны. Они могут делать все, что захотят.

– Богатые везде могут делать то, что захотят. Однако соблюдать внешние приличия нужно всегда. И такие люди, как Москит, помогают иностранцам играть в эти игры. – Бао сделал глубокую затяжку, и у него в глазах сверкнули веселые искорки. – Итак, этот человек – англичанин или какой-то другой европеец. Расспрашивал про частных детективов. Москит сказал, что с этим не будет никаких проблем, у нас во Вьетнаме есть частные детективы. Очень хорошие и очень дешево. Никаких проблем. Этот иностранец говорит, что ему необходимо решить один «очень деликатный» вопрос и для этого ему нужен лучший человек. Москит сначала выяснил значение слова «деликатный», после чего он говорит этому человеку: никаких проблем, мы пришлем нашего лучшего человека. Самого лучшего. Только и делает, что решает деликатные вопросы.

– Частный сыщик, твою мать? – усмехнулась Линь.

– Быть может, ему нравятся старые фильмы.

– По-моему, я не видела ни одного старого фильма.

– А я видел, – сказал Бао. Он посмотрел на Линь, и у той мелькнула мысль, что он ждет, чтобы она что-то сказала. Но затем Бао добавил: – Это не сильно отличается от того, чем ты уже занимаешься. Рабочие контакты, слежка, осведомители. Розыск тех, кто не хочет, чтобы их нашли.

– Как скажете.

– Пьешь много, как и полагается частному детективу. – Бао мельком перевел взгляд на ссадину у Линь на виске. – Дерешься.

– Я упала.

– Накачалась, заснула в кабинете у босса. Храпела.

– Я не храплю.

– Одинокая. Храпит, как пьяная кошка. Близких отношений ни с кем нет.

– Я постоянно с кем-нибудь перепихиваюсь.

Помолчав, Бао снова затянулся.

– Родственников нет. Стабильности нет.

Болезненное жало проникло даже сквозь пелену дурмана, вызванного лекарствами.

– Не начинайте, Бао!

Бао молча наблюдал за ней.

Линь курила, подумывая еще об одной капле «ледяной семерки».

– Твоя сестра снова попала в выпуски новостей.

Допив бренди, Линь разгладила выражение лица. Она поднялась на ноги, сжимая бутылку.

– Задание, – напомнил Бао. – Гостиница «Метрополь», половина восьмого вечера.

– Почему именно я?

– Я тебе уже говорил.

– Почему еще?

– Тебе уютнее с ними.

– Неправда! – поджала губы Линь.

– Возможно. Но ты их лучше понимаешь. Они тебе доверяют.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ты говоришь по-английски. – Линь полагала, Бао собирается добавить что-нибудь к этому, однако вместо этого он сказал: – Ты хотела работу другого рода. Вот тебе задание. Ты за него возьмешься.

Наклонившись, Линь подобрала рубашку с завернутым в нее льдом. Холодная, из нее капала вода.

– Да, дядя, – вздохнула она.

– И еще одно, младшая сестра.

Линь обернулась.

– Да?

– Этот иностранец.

– Да?

– Позаботься о том, чтобы забрать все его деньги.

Линь задержалась у двери своей квартиры, чтобы послушать, как поет Барри. Она криво усмехнулась. Трели оборвались, как только Линь прикоснулась большим пальцем к замку.

Желтая певчая канарейка Барри висел вниз головой в своей бамбуковой клетке у раскрытого окна, глядя во внутренний двор. У многих других жильцов была такая же привычка: их певчие птицы, синие, черные и красные, пели друг другу в замкнутом пространстве, ограниченном со всех четырех сторон высокими стенами многоквартирных зданий. Внизу пышная зелень, вверху облупившийся бетон, воздух в промежутке заполнен мелодичными трелями.

Продавец, у которого Линь купила Барри, утверждал, что птичка из плоти и крови. Генетически модифицированный вид, устойчивый к птичьему гриппу, двадцать лет назад погубившему три процента населения Ханоя и всех птиц в городе. На самом же деле это, скорее всего, был переоборудованный дрон, с загруженным в него искусственным интеллектом с крайне ограниченными возможностями и записанными аудиофайлами трелей. Но Линь не собиралась потрошить Барри, чтобы это выяснить.

– Твою мать, ты когда-нибудь споешь для меня? – спросила она у птички.

Барри выкрутил шею, глядя на нее, как это делают птицы, и ничего не ответил. Достав лоток, Линь насыпала в него свежих семечек.

– Барри, ты отдаешь себе отчет в том, что это сделка? – выразительным тоном спросила она. – Кормежка за песню. Как это делают твои друзья по соседству.

Барри выкрутил шею в другую сторону, но по-прежнему ничего не сказал, выжидая.

Вздохнув, Линь вставила лоток в клетку. Запрыгнув на жердочку, Барри принялся клевать семечки. Снимая с себя наряд мальчишки-сорванца, Линь рассеянно обвела взглядом свое маленькое темное жилище. Подобрав с пола другие вещи, она переоделась, в последнюю очередь надев пиджак. Линь ощупала внутренний карман, убеждаясь в наличии сигарет и книги.

– Ладно, Барри, – вздохнула она. – Я должна выполнить это долбаное задание.

Барри начал петь, как только за ней захлопнулась дверь.

Ее третье посещение «Метрополя». И в третий раз Линь чувствовала под ложечкой гнев. Вызванный желтым золотом, сверкающим хрусталем, официантами в белых смокингах, разносящими коктейли стоимостью в тысячу юаней. Вызванный завсегдатаями в вечерних нарядах, запивающими шампанским дорогие блюда с черного рынка так, как будто это было что-то само собой разумеющееся.

Как будто нехватка продуктов, город, погребальные костры, на которых сжигали трупы, существовали где-то на другой планете.

Линь стояла в фойе, разглядывая проходящих мимо гостей. Не обращающих на нее внимания. Не обращающих на нее абсолютно никакого внимания. Как и просил Бао, Линь надела свои лучшие вещи: джинсы, блестящая темно-синяя куртка; короткие волосы зачесаны назад. Из своей квартиры она выходила, чувствуя себя разодетой в пух и прах.

Однако рядом со сшитыми на заказ костюмами и шелковыми ципао[5] ее лучший наряд казался лохмотьями нищего бродяги. Если ей повезет, его зачтут за постматериалистический крестьянский шик.

Похоже, этого не происходило, судя по взглядам, которыми ее удостаивали. По большей части презрительными, как будто она была каким-то отвратительным грызуном.

Мимо прошли две молодые китаянки, хихикая, прикрывая рукой лицо. Одна была в костюме Мао, с подведенными золотом глазами, вторая вела на усыпанном сверкающими бриллиантами поводке обритую наголо кошку.

Да. Определенно, это была другая планета.

К Линь приблизился вьетнамец в черном костюме с иголочки, с серебряным бейджиком с именем и слишком прямой спиной.

– Мисс Ву, из «Расследования Нгуен»? – спросил он, окидывая взглядом ее наряд.

Линь молча кивнула.

– Следуйте за мной, – сказал портье, разворачиваясь на каблуках своих лакированных штиблет.

Когда они подошли к лифту, он добавил:

– Герберт Молейсон – важный клиент.

Линь ничего не сказала. Они вошли в кабину, и портье нажал кнопку предпоследнего этажа.

– Нам известно, на кого ты работаешь. Ничего такого нам в «Метрополе» не нужно.

Пискнув, двери кабины открылись, но Линь так ничего и не сказала. Портье поджал губы.

– За «Метрополем» стоят китайские военные. По сравнению с ними ваша банда…

– Тсс! – приложив палец ему к губам, шепнула Линь. Лицо портье залила краска. Линь вышла из лифта.

Когда Линь вошла в номер, Герберт Молейсон стоял у бара. Серые в полоску брюки, такой же пиджак, наглаженная белая сорочка, ноги скрещены. Седые вьющиеся волосы, высокий лоб, маленькая квадратная бородка, свисающая с подбородка, галстук-бабочка, толстый, рыхлый, пятьдесят пять лет. Стакан с выпивкой, зажатый кончиками пухлых белых пальцев. Пустые светящиеся глаза старых, наследственных денег.

Остановившись в нескольких метрах от него, Линь окинула взглядом номер: повсюду темное дерево ценных пород, кофейный столик у кожаного дивана, бар, раздвижные двери, ведущие в спальню. Белый ковер с густым ворсом, золотые занавески, запах цветов и ароматных масел; на стенах картины в красных рамках – старинная китайская пагода, золотой карп, кружащий в пруду, кувшинки. Сквозь не полностью раздвинутую дверь в спальне были видны край кровати, застеленной белоснежным бельем, и бра под зеленым абажуром.

– Мисс Ву, я так понимаю, – произнес Герберт Молейсон с сильным английским акцентом.

Линь бросила на него взгляд, красноречиво говорящий: «Да, несомненно».

– Герберт Молейсон, – по-английски сухо улыбнулся он. – Рад с вами познакомиться.

Убедившись в том, что Линь по-прежнему не собирается ничего говорить, Молейсон, нисколько не смутившись, спросил:

– Юная дама желает что-нибудь выпить?

– «Юёндай».

Молейсон театрально наморщил лоб.

– Гм… – Он посмотрел на бар. – Знаете, я не уверен, что здесь есть саке. Ужасно печально! Хотите, я попрошу человека принести бутылку?

– Бурбон, – указала подбородком Линь.

– Разумеется. – Налив ей щедрую порцию, Молейсон снова наполнил свой стакан из другой бутылки. Граппа.

Слегка хромая, он приблизился к Линь и протянул ей наполовину полный хрустальный стакан.

– Я давно пришел к выводу, – сказал Герберт, поднимая свой стакан, – что начало любого знакомства заключается по большей части в том, чтобы делать вид, будто ты слушаешь, и стараться не пердеть. Обыкновенно дальше все только катится под откос. Надеюсь, моя дорогая, что наши отношения будут более продуктивными. Ваше здоровье!

Непроизвольно одарив его мимолетной улыбкой «это еще что за тип», Линь отпила большой глоток. Подойдя к дивану, она устроилась на нем, достав из кармана пачку сигарет «Двойное счастье».

– Итак, спасибо за то, что пришли, – сказал Герберт, усаживаясь напротив.

Закурив, Линь глубоко затянулась.

– Не сомневаюсь, вы ужасно заняты.

Она допила бурбон.

– Я так понимаю, вы занимаетесь частным сыском.

– Удобный диван, – заметила Линь, сползая так, что ее затылок оказался на мягкой коже.

Герберт откашлялся.

– Ну да. Это очень приличное заведение, с давней историей. Во время войны со Штатами, больше ста лет назад, оно пережило американские бомбардировки. Здесь останавливались самые разные журналисты, активисты, знаменитости, они распевали песни и трахались как кролики. – Тряхнув кудрями, он добавил: – Война – великолепный афродизиак.

– Бурбон у вас хороший. Так что я могу сидеть здесь весь день, ожидая, когда вы наконец перейдете к делу.

– Ха! Ладно. Начнем с того, что ваш английский просто замечательный. Тут ваш человек в баре сказал правду.

Линь повела плечами, устраиваясь поудобнее.

– Однако поведение у вас скорее местное.

Вопросительно подняв брови, Линь затянулась.

– Сожалею о том, милая леди, что приходится уточнять, но… э… по-моему, курить в номере нельзя.

– Если захотите, вы можете трахнуть здесь козу.

– Гм. И почему же?

– Возможно, война – это действительно афродизиак, но для туризма это полная задница.

– Ах да, конечно.

– Но вы и так это знали.

– Вот как?

– Вы здесь уже останавливались.

– Останавливался? – озадаченно спросил Герберт.

– Да.

– А. Что ж, в таком случае позвольте присоединиться к вам. – Он достал из кармана пиджака серебряный портсигар. Открыл крышку, вытащил белую самокрутку, захлопнул крышку. Закурил, затянулся, выпустил дым. Терпкий, резкий.

– Да. Конечно, – сказал Герберт, обращаясь не столько к Линь, сколько к себе самому. Закрыв глаза, он сделал еще одну затяжку, глубокую. Когда Герберт снова открыл глаза, они налились кровью.

– Что ж, это отвратительное дело. Просто отвратительное. Мой старый друг, если точнее, это еще с Итона, приехал сюда в Ханой. Бедолага. – Герберт покачал головой, тряхнув при этом кудрями. – Получил предложение о совместном предприятии, очень заманчивое, очень выгодное. Как вам хорошо известно, война – это время больших возможностей.

Линь сохраняла лицо непроницаемым. Она научилась делать это мастерски. Как-то, довольно давно, ей сказали, что после пятнадцати лет в Австралии выражение ее лица «стало западным». Сперва Линь не понимала, что это означает, но затем встретила японку, выросшую в Соединенных Штатах. Она делала все то, что, должно быть, делала сама Линь – хмурилась, широко раскрывала глаза, морщила нос, улыбалась, и смотрелось это нелепо. С этого момента Линь стала упорно работать над тем, чтобы ничего не показывать на своем лице, сохраняя его абсолютно бесстрастным. И не то чтобы она стремилась копировать выражения лица вьетнамцев, которые, разумеется, также менялись, пусть и более тонко. Линь стыдилась принять какую-либо одну культуру, поэтому она постаралась растоптать обе. Чтобы не выдавать никаких чувств. Помогала «ледяная семерка». Притуплявшая чувства, дававшая полную отрешенность.

Хотя жирный англичанин ничего этого не замечал. Он просто хотел говорить, широко раскрывая рот, наполняя воздух звуками собственного голоса. Для некоторых жителей Западного мира молчание означает подчинение. Они стремятся доминировать за счет громкого голоса, за счет безапелляционных заявлений. Даже несмотря на то, что в настоящий момент все эти люди лишь выли на ветер и никто в мире их больше не слушал.

Опустив плечи, Герберт Молейсон на мгновение поднял взгляд на потолок.

– Итак, на чем я остановился? Ах да, соблазнительная сделка. Одним словом, Раймонд Чан – программист. Проработал несколько лет в Кремниевой долине, затем получил предложение из Чжунгуаньчуня[6]. Находясь там, он в свободное время разработал игру под названием «Добрая ссора»[7]. Вы о ней что-нибудь слышали?

Раскрыв ладонь, Линь подняла плечо: разумеется, она слышала об этой игре.

Линь практически ничего не знала об играх от первого лица и вообще о сервисах вывода изображения непосредственно на сетчатку глаза. И не понимала их привлекательности. Как человек может каждую минуту своего бодрствования ходить и что-нибудь делать, когда на сетчатку его глаз, куда-то на периферию, выводятся стрелялки, концерты, разговоры, футбольные матчи или рулетка? Постоянный отвлекающий фактор, надоедливо жужжащий на задворках сознания, не дающий покоя.

Как правило, Линь сохраняла свое зрение чистым. Лишь изредка, затуманив рассудок спиртным, она отправлялась бродить по бесконечным белым песчаным пляжам Австралии. Австралийцы не ценят то, какие уникальные вещи у них есть. Уединиться на этих вечных песках, безмолвных, если не считать шума прибоя и криков чаек, вдали от окружающего мира, в полной умиротворенности.

Программа хранилась в закрученном в виде улитки импланте, вживленном за левым ухом Линь. Эта программа не выводила никаких видеопотоков – в ремесле Линь этим не грешил практически никто. Даже если бы у нее возникло такое желание и даже если бы где-нибудь в Старом Квартале можно было найти доступную связь для обеспечения видеопотока, круглосуточное подключение к открытому каналу было весьма нежелательно. Рано или поздно кто-нибудь решит разузнать, что к чему – государственные органы, мегакорпорация, организованная преступность, – и выяснит, чем ты занимаешься, с кем встречаешься, что говоришь. В зоне боевых действий компрометация каналов связи происходит сплошь и рядом. Гангстеры, по крайней мере серьезные гангстеры, выжигают в своем импланте узел подключения к открытой сети, заменяя его подключением к локальной сети, защищенной, которая используется только для связи членов банды между собой и больше ни для чего.

И все же, несмотря на все это, Линь слышала про «Добрую ссору». В эту игру играли все; в прошлом году о ней упомянули все до единой новостные ленты. Во Вьетнаме каждый человек смотрел на выведенную на сетчатку картинку. У себя дома, за столиком в биа-хой, на заднем сиденье мопеда – все играли в «Добрую ссору». Игра велась от лица американского солдата времен войны во Вьетнаме. Вся его жизнь – прибытие на военно-транспортном самолете, тесное боевое братство на базе, участие в патрулях и вылазках и, в конце концов, неминуемая смерть от руки вьетминьца или бойца армии Северного Вьетнама. Неотвратимая. Неизбежная.

Линь не видела особого смысла в игре, в которой невозможно одержать победу, особенно для игрока-вьетнамца в роли американского солдата, для которого все до одного боевые задания заканчивались жуткой кровавой смертью. То пытки в плену у вьетминьцев, то оторванные конечности, то многочасовые мучения, пронзительные крики, волочащиеся по земле вырванные кишки и полчища москитов. Эта игра, подобно многим играм от первого лица, вводила мозг в заблуждение, заставляя тело поверить в то, что все это действительно происходит с ним, в зависимости от окружающей обстановки.

А окружающая обстановка, судя по всему, воспроизводилась в «Доброй ссоре» очень достоверно. Некоторое время назад в большом количестве появлялась информация о побочных эффектах, от которых страдали заядлые игроки. Ночные кошмары, депрессия, вспышки насилия. Действительность и виртуальный мир сплетались воедино.

В конце концов программу запретили, хотя на черном рынке по-прежнему можно было найти пиратскую версию. Одно время ими торговал Бао, до тех пор, пока один из его боевиков не уговорил поиграть его самого. Шесть часов спустя Бао с пепельно-серым лицом открыл глаза и приказал боевику удалить все копии. Запретил всем членам «Биньсыена»[8] играть в игру, запретил продавать ее на тридцати шести улицах. Причем сказал он это так, что все поняли: решение окончательное; оно и было окончательным, и больше никто о «Доброй ссоре» даже не упоминал.

– Я никак не мог взять в толк, почему игра пользовалась такой популярностью, – сказал Молейсон синхронно с линией мысли Линь. – Поразительно, но это было так. Мы заработали на ней очень неплохие деньги. Хотя, полагаю, в конечном счете для Раймонда и Германа все обернулось не слишком удачно.

– Для Германа?

– Германа Гебба. Второго программиста, участвовавшего в проекте.

– У меня во рту пересохло, – сказала Линь, отрываясь от дивана. Герберт недовольно скривил рот, на что она не обратила ни малейшего внимания. Подойдя к бару, Линь повернулась к Молейсону спиной и добавила в бурбон капельку «ледяной семерки». Вернувшись с бутылкой, она села на свое прежнее место.

– Итак, Раймонда нет в живых, а Герман пропал, – сказала Линь.

– Гм… – пробормотал Герберт. – Не помню, чтобы я говорил… откуда вам это известно?

Отпив еще глоток, Линь откинулась на спинку дивана. Закурив, она заговорила с сигаретой во рту:

– Вы говорили о своем друге Раймонде в прошедшем времени. Вы сказали Москиту Ха, что вам нужна помощь, чтобы найти одного человека.

– Поразительная проницательность.

– Долбаный Шерлок Холмс.

Герберт поджал губы, затем смочил их граппой.

– Чем они занимались? – спросила Линь.

– В основном программированием.

– Деньги давали вы.

Герберт молча кивнул.

– Занимались они этим хорошо, – добавила Линь. Это был не вопрос.

– Ну… – сказал Герберт, крутя напиток в стакане, – я здесь не для того, чтобы обсуждать эти не имеющие отношения к делу аспекты. Но вы правы: оглушительный успех. «Добрая ссора» превзошла все наши ожидания. Полагаю, популярность игры была обусловлена тем, что в кои-то веки вьетнамцы получили возможность одержать победу хоть где-нибудь. Заставить захватчиков страдать, долго и мучительно. Переместиться из пластикового кресла рядом со зловонной сточной канавой в оккупированном городе туда, где они побеждают. Раймонд загипнотизировал игроков фантазиями о том, что они убивают не американцев, а китайцев. Герман пошел еще дальше и подправил программу так, что кое-кто из американских солдат стал похож на китайцев. Полагаю, в определенном смысле это очень захватывает.

– Нет, – возразила Линь. – Нисколько. Ну, по крайней мере, в определенной степени.

Герберт ждал. Увидев, что она не собирается продолжать, он задрал подбородок чуть выше и сказал:

– Неужели, дорогая моя? Что ж… – Подавшись вперед, Герберт произнес тоном одновременно самоуничижительным и самоуверенным: – Юная леди, не молчите загадочно, просветите непонятливого старика.

– Нигилизм.

– Гм. – Герберт поджал губы. – Что за слово. Откуда оно?

Линь затянулась, посматривая одним глазом на англичанина.

– Это вьетнамская штука. Вы не поймете.

Герберт рассмеялся, вполне искренне, тряся кудрями.

– Юная леди, я из страны, которая когда-то повелевала всем миром, над которой никогда не заходило солнце. И эта же самая страна, моя дорогая Англия, теперь деспотический островок у берегов Европы. Унылое однообразие, дождь и полицейские дубинки, каждый божий день. Я прекрасно понимаю, что такое нигилизм.

– В таком случае мне ничего не нужно объяснять.

Герберт склонил голову, признавая справедливость ее слов, и закурил вторую самокрутку. Снова зажав ее между указательным и средним пальцами. Его покрасневшие еще больше глаза стали похожи на закат.

– Как, – спросила Линь, – умер Раймонд Чан?

Допив остатки граппы, Герберт Молейсон поколебался мгновение, затем сказал:

– Его избили. Превратили в кровавое месиво. После чего прикончили выстрелом в живот. Труп обнаружил я. Я… – Он глубоко затянулся самокруткой. У него поникли плечи. – Я почувствовал что-то неладное. Просто почувствовал, когда Раймонд не выходил на связь несколько дней. Я отправился в гостиницу, в которой он остановился.

– Я так понимаю, в полиции заявили, что это была попытка ограбления, но что-то пошло не так.

– Да.

– И, полагаю, полицию вызвали сотрудники гостиницы?

У Герберта затряслись руки. Он еще раз затянулся самокруткой.

– Наверное. Да. Да, теперь, оглядываясь назад, я припоминаю, что рассказал о случившемся, и они позвонили в полицию.

– Странно, что труп не обнаружила уборщица.

– Раймонд остановился не в «Метрополе», дорогая. Ничего похожего.

– Почему?

– Долгая история. Раймонд Чан был очень талантливым человеком. Но, увы, от природы он был босяком. Разумеется, свое пребывание в Ханое Раймонд начал с лучшего – он поселился в «Ориентале». Однако затем он постепенно перебирался во все менее респектабельные заведения.

– Смею предположить, полиция поймала преступника, так? Какого-нибудь мелкого уличного шпану, который во всем сознался. Вам сказали, что его казнят.

– У вас очень хорошо получается играть в догадки.

– Это же Ханой, – пожала плечами Линь.

Герберт аккуратно положил окурок самокрутки на край стола из дорогого дерева.

– Ваше предположение верно. Но я ничему этому не верю. Не могу сказать, мисс Ву, почему. Не знаю, откуда у меня такая уверенность. Однако я абсолютно убежден в том, черт побери, что тот жалкий заморыш, которого мне показали, тут ни при чем. Я абсолютно убежден в том, что это как-то связано с «Доброй ссорой». Будьте добры, плесните мне немного бурбона.

Подавшись вперед, он протянул свой стакан. Линь налила бурбон ему, затем себе.

– Хорошо, – сказала она. – С Раймондом Чаном мы разобрались. Теперь Герман.

– Да. – Герберт откашлялся. – Герман Гебб. Выдающийся программист, которого мы привлекли к проекту несколько недель назад. У Германа возникли кое-какие неприятности дома. Связался с плохой компанией – сами знаете, как такое бывает. – Он посмотрел на Линь, и у него сверкнули глаза. – Можно сказать, что им овладела охота к перемене мест. Наш дорогой Раймонд не справлялся с объемом работ, а Герман окончил тот же университет, но только на два года позже.

– Почему вы не пригласили какой-нибудь местный талант?

– Вопрос, который я задавал себе. Странно. Наши инвесторы настояли на том, чтобы пригласить кого-нибудь из Англии. Так или иначе, ядро нашего проекта увеличилось до трех человек. – Герберт вздохнул. – И теперь, получается, я единственный, кто остается на свободе. Почему – я не знаю, мисс Ву. Раймонд Чан был убит, сознательно, целенаправленно. Что касается Герберта Гебба – что ж, я опасаюсь худшего. Я боюсь, что и его также убили. Он просто бесследно исчез, как сквозь землю провалился. Я объявил солидное вознаграждение, дал деньги всем, кому нужно, в полиции. Ничего. Ни одного словечка. Ни одной ниточки. – Он заглянул в глубины бурбона своим красным глазом.

Он алкоголик. Герберт алкоголик, такой же, как и сама Линь. Дело вовсе не в том, что просто у него сегодня выдался плохой день. Больной. Граппа – это лишь аперитив. Линь прониклась уверенностью, что, если хорошенько поискать, в номере можно будет найти лекарства, отпускаемые только по рецепту, а может быть, «ледяную семерку» или даже «ледяную девятку». Она никак не могла понять, почему мягкие мужчины, ведущие мягкую жизнь, становятся зависимыми, хотя, возможно, дело объяснялось как раз этим. Человек не создан для легкой жизни. Это несовместимо с его природой. Если невзгоды не обрушиваются на него извне, он находит способ, как породить их у себя внутри.

– У вас есть досье, которое вы могли бы прислать мне? – спросила Линь. – Фотографии, записи разговоров и все такое?

Оторвавшись от созерцания дна стакана, Герберт моргнул несколько раз.

– Ах да. Да, разумеется. Даты, когда Раймонд и Герман прибыли в страну, места их размещения и информация по всем тратам.

– Похоже, вы изрядно поработали.

– Да.

– Мне также нужны визуальные образы.

– Не сомневаюсь, можно будет подобрать полную галерею.

– Твою мать! – Линь пригубила бурбон с «ледяной семеркой».

– В чем дело?

– Полагаю, вы вряд ли передадите файл своих воспоминаний за этот период?

– Ну… – Герберт отпил глоток бурбона, обдумывая эту просьбу. Он произнес вслух «нет» через несколько мгновений после того, как Линь это почувствовала, затем добавил: – Разумеется, из соображений коммерческой тайны. Я не могу разбрасываться направо и налево потоком памяти, в которой хранится информация обо всех моих деловых переговорах.

– Это позволило бы сберечь много времени.

– Ну же, дорогая! – Герберт усмехнулся. – Вы знаете хотя бы одного человека, добровольно передавшего свою память за несколько недель, а то и месяцев? Вы сами пошли бы на такое?

Линь откинулась на спинку дивана.

– Нет, не пошли бы, – продолжал Герберт. – Я загрузил два самых дорогих помощника экзопамяти, какие только можно достать, и процедил через них весь свой поток воспоминаний. Экзопомощники не нашли ничего подозрительного – никаких улик. – Поджав губы, он снова усмехнулся. – К тому же… мне бы не хотелось, чтобы вы узнали, где я спрятал всех этих мертвых проституток. – Убедившись в том, что Линь никак на это не отреагировала, Герберт вздохнул и допил бурбон.

Прикоснувшись кончиком пальца к холодной стали улиточного импланта за ухом, Линь прошептала команду, отправляя ему запрос.

– Вот мой код, – сказала она. – На открытой волне меня нет. Это номер локальной сети. Обеспечивает прямой доступ ко мне.

Герберт изобразил ртом маленькую букву «о».

– Ого, гангстерская сеть! Слышал о такой. Знаете, я… – Он осекся, увидев выражение лица Линь. – Ладно, хорошо. – Его взгляд сместился влево вдаль – он рассматривал что-то на сетчатке глаз.

Улитка-глиф тихо пискнула у Линь в ухе – этот звук услышала она одна. Она открыла файл. Файл показал мужчину, предположительно Раймонда Чана, сидящего за письменным столом, перед ним – светящиеся зеленым гибкие экраны. Китайская наследственность, тощий, растрепанные черные волосы, дорогая голубая рубашка, мятая и в пятнах; поглощенный работой, на столе бутылка дорогого виски, рядом с рукой стакан.

В глубине помещения, в тени, стояла вторая фигура. Крупный мужчина, спортивный костюм, очки с желтыми стеклами, разобрать черты лица невозможно.

– Сзади это Герман? – спросила Линь. – Его почти не видно. Это лучшее, что у вас есть?

– По-видимому, да. Это довольно странно, но я встречался с ним всего один раз, обыкновенно мы не общались с ним лицом к лицу, только через си-образы.

– То есть он не был другом.

– А? Нет. Мы с ним почти не были знакомы; как я уже говорил, мы просто учились в одном университете.

– Встречались всего один раз. Однако поссорились.

Герберт покрутил бурбон в стакане, разглядывая ее.

– А вы гораздо проницательнее, чем кажетесь на вид. Вы сейчас запустили на сетчатке какую-то программу, анализирующую нюансы выражения лица, какой-то дедуктивный нелинейный алгоритм?

– Нет, – ответила Линь и стала ждать.

– Да, поссорились, – наконец невозмутимо подтвердил Герберт, держа самокрутку в паре дюймов ото рта. – Полагаю, из-за того же, из-за чего случаются все разногласия.

– Из-за денег.

Он перевел взгляд с дымящегося кончика самокрутки на Линь.

– Да, вы действительно гораздо умнее, чем выглядите.

– А как я выгляжу, Герберт?

– Вы выглядите как вспыльчивая раздраженная молодая женщина.

– Вот как?

– Но при этом весьма привлекательная, в этих джинсах и гангстерской куртке. Не сомневаюсь, у себя в биа-хой вы первая красавица.

Линь стиснула кулаки, затем медленно их разжала.

– Берт, вы проводите в Ханое много времени?

– Ну, трудно сказать. Да, пожалуй…

– В таком случае вы уже должны знать, что лучше не злить вспыльчивую раздраженную вьетнамку.

– Гм. Да. Вьетнамку с выраженным австралийским акцентом. Наверное, в этом все дело.

Линь усмирила свое лицо – абсолютное спокойствие, затем грудь, руки. Она решила, что лучше допить бурбон, чем сломать Герберту Молейсону нос.

– Из-за денег, – повторила Линь так, словно тех слов, которые он только что выпустил в воздух, никогда не существовало.

Герберт разгладил пиджак.

– Герман считал свою долю прибыли недостаточной. И постоянно засыпал меня сообщениями по этому поводу.

Линь подождала пространной речи. Ее не последовало.

– И это всё?

– А что еще можно сказать?

– Всё.

– Например?

– Герман хотел от вас больше денег – отлично, это я поняла. Но вы не собирались его устранять. Определенно, вы не стали бы нанимать человека найти его, если вы его устранили. Итак: были ли у него враги? Он переспал не с той женщиной? Перешел кому-то дорогу?

– Да.

– Да? И кому же?

Герберт сделал подготовительный вдох носом.

– Герман был человек грубый, можно так сказать, у него был вкус к грубым компаниям. Я слышал, он познакомился в клубе с одной женщиной, но я не видел ни эту женщину, ни этот клуб. Впрочем, мне достоверно известно, что он тратил на нее большие деньги, однако это не мешало ей искать себе новых клиентов. Насколько я понимаю, у Германа возникли разногласия с одним из ее ухажеров, прозвучали выстрелы. Герман был ранен, легко, но из положительного тут то, что его вожделение было надежно излечено.

– Понятно. Кто вам об этом рассказал?

– О. – Герберт задумчиво сдвинул брови. – Знаете, я не могу точно вспомнить. Возможно, Раймонд.

– Итак, у Раймонда были проблемы с азартными играми, у Германа были проблемы с женщинами. – Откинувшись назад, Линь устремила взгляд поверх головы Герберта. – Гм.

– Да, – подтвердил тот. – Совершенно верно.

– Я не могу понять один момент.

– Всего один?

– Почему вы так решительно настроены найти Германа? Насчет Раймонда все понятно, но с Германом вы практически незнакомы.

– Наверное, мне кажется, что все это связано между собой. И если мы найдем Германа, это выведет на убийцу Раймонда. Я просто не могу… не могу избавиться от этого предчувствия, точно так же, как не могу принять, что смерть Раймонда явилась случайностью.

Выпустив к потолку струю дыма, Линь кивнула, соглашаясь со своими собственными мыслями.

– Ладно. Пока что этого хватит.

Герберт молча склонил голову.

– И еще одно.

– Оплата, – понимающе улыбнулся он.

– Оплата.

– Разумеется.

Линь удвоила цифру, предложенную Бао.

– В юанях. Двенадцать тысяч в день. Плюс расходы.

– Вполне разумно, – согласился Герберт. Даже не моргнув глазом. Нисколько не удивленный.

Бросив окурок в пустой стакан, Линь встала, готовая уходить.

– И еще одно, – сказал Герберт.

Она вопросительно подняла брови.

– Вы бы не могли доставить мне в номер козу?

Помимо воли Линь улыбнулась.

– Белую, пушистую, вымытую с шампунем. Разумеется, самку. Как говорится, находясь в Риме, веди себя так, как ведут себя римляне. – Герберт произнес это с совершенно серьезным лицом, щеки розовые, глаза красные. Линь не увидела ни тени веселья, ни тени насмешки.

Ее улыбка погасла.

– Не вздумайте шутить со мной, Герберт!

– Ни в коем случае, – сказал он, и лицо его стало еще более серьезным. – Что же касается двух тысяч фунтов в день, мисс Ву, и вы также не вздумайте со мной шутить.

Линь находилась в двух кварталах от ханойских Башен, когда на улицу выбежал взъерошенный сумасшедший с огромным тесаком для разделки мясных туш. Первой его жертвой стал тощий старый тип, кативший велосипед. Изумленный, он застыл неподвижно, и тесак рассек ему лоб. И только после того, как старик повалился назад, на свой велик, улица откликнулась на происходящее. Пронзительно закричала женщина, прижимая к себе своего ребенка, группа подростков попятилась прочь, глиммер-мопед вильнул в сторону и врезался в другой мопед, ехавшее следом за ними такси резко затормозило, визжа тормозами.

Восемь часов вечера, ночь только начиналась. Вдоль одной стороны улицы тянулись витрины, на тротуарах велосипеды рядом с владельцами магазинов и жителями домов, готовящими ужин на газовых плитках. Вдоль другой стороны глухая кирпичная стена, за которой массивное административное здание. Пораженное мощным снарядом, начиненным «сверхновой», оно превратилось в почерневший остов, к которому местные приближаться боялись, опасаясь разгуливающих внутри призраков.

Линь поспешила отойти подальше. Лучше не связываться. Ее толкали руки и плечи – человек десять вывалились из тесного бара. Поток транспорта быстро сдал назад, загудели клаксоны, водители высовывали головы из окон своих машин. Впереди – мопеды, спешащие куда подальше прочь от человека с тесаком, сзади – ни о чем не ведающие водители, продолжающие напирать.

Сумасшедший разорвал на себе рубашку, брызнув во все стороны пластмассовыми пуговицами, и стал размахивать ею над головой. С глазами черными, как ночное небо, он заорал:

– Сюда! Сюда! Я здесь!

К нему приблизились двое охранников в дешевых синих мундирах, концы импульсных дубинок затрещали голубыми искрами. По мнению Линь, умирать за такое скудное жалованье не имело смысла. Возможно, охранникам просто было скучно. Линь оставила попытки протиснуться сквозь толпу, рассудив, что дело становится интересным.

Охранники подошли ближе, однако человек с тесаком не замечал ничего вокруг, его тощее тело оделось пленкой пота, глаза вылезли из орбит. Тот охранник, что помоложе, начал обходить сумасшедшего сбоку, а второй ткнул импульсной дубинкой его в поясницу, и псих исполнил джигу, выронив рубашку и выгнув дугой спину.

Но он не упал. Взревев, он прыгнул вперед, рубанув тесаком молодого охранника. Парню удалось принять лезвие рукой, импульсная дубинка вывалилась, дешевое форменное кепи слетело с головы, когда он отпрянул назад. Развернувшись, охранник нырнул в толпу.

Разрастающаяся аудитория, оказавшись между желанием посмотреть зрелище и неминуемой опасностью, снова попятилась, кто-то поскользнулся и упал. Сверкая безумными глазами, псих надвигался вперед, подталкиваемый шоковой дубинкой второго охранника. Линь оказалась прямо у него на пути, за спиной плотная стена людей, в бедро впился бампер такси.

Повсюду вокруг нее паника, толкающиеся люди, топчущие упавших, опрокидывающие мопеды, оставляющие вмятины на капотах и крыльях машин. Сумасшедший погрузил тесак в спину человека, распростертого на капоте такси, прямо перед Линь.

Та вздохнула.

И нанесла удар ногой, сумасшедшему сбоку в колено. Псих издал булькающий звук, пошатнулся, рука непроизвольно метнулась к ушибленной ноге, после чего его внимание вернулось к тому, чтобы выдернуть тесак из спины человека, лежащего на такси, – тот закричал, стараясь увернуться. Безумец высвободил лезвие, тряхнув нимбом своих всклокоченных волос, напрягая сухожилия плеч.

Шагнув вперед, Линь ударила его ногой по другому колену, на этот раз сильнее. Снова забулькав, безумец развернулся к ней, обрушив окровавленный тесак. Линь непроизвольно вскинула руку, что-то вонзилось в нее – боль от пчелиного жала. Она отступила на три шага назад, сумасшедший последовал за ней, бессвязно бормоча, однако ноги подкосились под ним, и он растянулся плашмя на мостовой.

Сделав три шага вперед, Линь ударила его ногой в лицо. Нос сломан, глаза остекленели, безумство прошло, вернулись остатки рассудка. Линь нанесла еще один удар, под твердым носком ее ботинка громко хрустнула челюсть. Сумасшедший затих. Кровь нарисовала узоры на асфальте вокруг его головы. Тощий мужчина, бедняк, нездорово желтушная кожа, не видевшая солнечного света. Линь смотрела на него, чувствуя, как окружающий мир застыл в тишине, наступающей после всех ее поединков. Губы у нее дрожали – последствие «ледяной семерки», – и она провела по ним большим пальцем.

Так она стояла, опустив голову, пока ее органы чувств не выбрались из узкого тоннеля рукопашной схватки. Паника вокруг постепенно улеглась, сменившись приглушенным гулом голосов, шипением кипящего масла и шумом проезжающего мимо мопеда.

– Одним полоумным придурком меньше! – крикнул кто-то, и жизнь в Ханое вернулась в свое обычное русло.

Запоздало спохватившись, пожилой охранник подбежал к сумасшедшему и ткнул ему в затылок импульсной дубинкой. Распростертый человек судорожно дернулся, но не очнулся.

– Отличная работа, – сказала по-вьетнамски Линь.

Не уловив в ее словах сарказма, охранник кивнул.

Сделав глубокий вдох и выдох, Линь нашла свободное место на краю бетонного водосточного желоба. Достав из кармана пачку «Двойного счастья», она вытряхнула сигарету. У нее тряслись руки. Никотин частично расслабил натянутые нервы. Двое мужчин с осоловевшими от пива глазами подошли к ней и выразили восхищение ее точными ударами по колену. Линь молча кивнула, не желая вступать в разговор. Мертвого старика-велосипедиста и полумертвого типа в дешевом костюме перетащили на тротуар другие охранники в синей форме, внезапно в большом количестве появившиеся словно из ниоткуда. Привыкшие к безделью, заполненному лишь патрулированием пустынных улиц да дежурством у полуразрушенных зданий, они, наверное, впервые за несколько недель столкнулись с настоящей работой.

Линь курила. Где-то неподалеку плакал ребенок. Двое пострадавших от ножевых ран – незначительное происшествие, не заслуживающее упоминания. Не идущее ни в какое сравнение с глухим грохотом взрыва гранаты, с частым треском пулеметных очередей китайских солдат, преследующих вьетминьцев. Не идущее ни в какое сравнение с трупами с выколотыми глазами и отрезанными языками, не идущее ни в какое сравнение со стремительно растущим количеством сирот, с полчищами черных крыс, заполонивших весь город подобно знакам препинания трагедии.

Поток транспорта усилился, волнами накатывались обрывки голосов. Дети с криками бегали взад и вперед по тротуару. Неподалеку электрик взобрался на бамбуковую лестницу, разбираясь с проводами, частью многих тысяч километров толстых черных электрических кабелей, нередко состоящих из тридцати и более отдельных жил, сплетенных вместе, законных и незаконных, вьющихся по деревьям и столбам подобно каким-то зловредным тварям, стремящимся задушить всех своих соперников.

Воздух наполняли запахи пива, острого соуса, сточных канав и перца. Мимо проезжали глиммер-мопеды, оснащенные портативными акустическими системами, из которых неслись призывы доносить на инакомыслящих, ценить процветание и стабильность, принесенные Китаем, соблюдать правила дорожного движения и не использовать без необходимости автомобильные и мопедные клаксоны. Все то, на что обыкновенно никто не обращал внимания.

Старый Квартал не менялся десятилетиями. Даже дольше. Вокруг него Ханой разрастался, эволюционировал, возрождался. Этот процесс замедлился, остановился на какое-то время, в первые несколько лет после вторжения, но потом, когда Ханой был взят, хлынули китайские деньги – награда за безмолвно-покорную новую власть на Севере, в новой китайской провинции Цзяочжи[9].

Итак, город восстановился после затопления, вызванного тем, что китайцы разбомбили плотины, сдерживавшие разливы реки, после пожаров, превративших военные здания в обугленные остовы, после воронок, оставленных беспилотниками на месте инакомыслящих. Город разрастался вширь, по мере того как к нему присоединялись пригороды трущоб и деревень, разрастался ввысь, по мере того как желтые башенные краны возводили высоченные жилые дома, объединял пространство, возводились новые мосты через реку Хонгха. Про него говорили: «Ханой, столица демилитаризованной зоны, простирающейся на юг до самой семнадцатой параллели».

Новое руководство Вьетнама признало культурное и научное превосходство большого северного брата и согласилось на гармоничное существование в рамках установленного мирового порядка. Марионеточный президент Нгуен Ван Хыонг отправился в Пекин, чтобы поблагодарить Китай как великую державу, которая спасла мир от изменения климата, закрыв все до одной теплоэлектростанции, работавшие на угле, и законсервировав все угольные шахты, за что ее населению пришлось заплатить очень высокую цену. Китай – страну, принесшую стабильность в глобальную систему после крушения экономик Западных стран. Но в первую очередь для того, чтобы заверить Пекин в том, что миролюбивая страна на юге признаёт свое привилегированное историческое положение в китайских владениях. На протяжении девятисот лет Цзяочжи оставалась самой южной провинцией Китая, до тех пор, пока не взбунтовались вьетнамцы. И вот теперь она вернулась в родное лоно, поскольку ей самой судьбой уготовлено быть частью Срединного царства[10].

Китайские новостные каналы транслировали эту речь снова и снова. Транслировали до тех пор, пока президент Ван Хыонг не перестал появляться на людях, то ли от страха, то ли от стыда, никто не мог сказать точно. И не только речь президента. Не всегда. Время от времени выступали обычные люди, повторявшие слова Ван Хыонга. Но только тут все получалось по-другому. Эти люди казались искренними, никто их не принуждал. Матери с печальными глазами говорили о своих сыновьях и дочерях, которые воевали в джунглях, отдавая свою жизнь ни за что. Мирное сосуществование гораздо лучше войны, в которой невозможно одержать победу. Вьетнам будет независимым, Вьетнам является независимым, просто в составе большого государства. Север радуется тому, что покорился; это принесло процветание. Казалось, они действительно верили в то, что говорили. То ли стирание памяти, то ли искреннее убеждение – Линь не могла точно определить. Впрочем, это практически одно и то же.

За пределами тридцати шести улиц Ханой преобразился. Надземная транспортная система, сверкающие машины, кварталы пассивных многоквартирных жилых зданий[11], люди в шикарных костюмах, заключающие шикарные сделки, оборудованные кондиционерами торговые центры с бутиками «Дольче и Габбана», «Фуцзянь ориджинал» и «Ицинь Инь»[12], с выставочными залами «Теслы» и китайскими заведениями быстрого питания, предлагающими органический кофе.

Тридцать шесть улиц оставались районом, в котором время искривилось. После многих лет кровопролития, разрушений и упрямства, граничившего с нигилизмом, китайцы предпочли политику сдерживания, основанную на шатком перемирии. Китайские патрули останавливались, дойдя до границы лабиринта; если они двигались дальше, это требовало значительных сил, и случалось такое крайне редко.

Внутри тридцати шести улиц дроны наблюдения – крохотные кузены беспилотников, бросающих бомбы с высоты несколько тысяч футов, – беспощадно сбивались, устройства глушения радиоэлектронных сигналов были повсюду. Линь никак не могла взять в толк, как такое сходило с рук: глушилки можно было легко отследить, а наказанием за их использование был гулаг в джунглях.

Поэтому китайцы использовали человеческий материал. Такой как Бао Нгуен и его банда «Биньсыен».

По руке Линь текла струйка крови. Порез неглубокий, длиной пару дюймов. Отличный предлог для того, чтобы развернуться и отправиться домой. Прошло уже несколько недель с тех пор, когда она в последний раз присутствовала на воскресном обеде, ее никто не ждет. Пот собрался лужицей у нее в гортани, щекочущий.

Прикоснувшись рукой к куртке, Линь нащупала контуры книги во внутреннем кармане. Убеждаясь в том, что она не выпала. Да, книга на месте. Подарок Бао, сделанный целую жизнь назад. Потрепанное сокровище в мягком переплете, «Невзгоды войны»[13], Линь снова и снова перечитывала ее, бережно обернув в обложку из блестящего гладкого паутиножелеза, защищающую книгу от непогоды. А также защищающую сердце самой Линь от пули, от ножа.

Выдохнув густое облачко табачного дыма, Линь уронила руку и поднялась на ноги. Выбросив окурок, она побрела к своему старому дому.

– Матерь Божья, блин, не могу поверить своим глазам! – воскликнула Фыонг Лэшли, когда Линь вошла в дверь. Поднятые брови, сигарета вертикально зажата между указательным и средним пальцами. – Ты заблудилась?

– Заткнись, – равнодушно бросила Линь.

Стоящая на пороге кухни Кайли Лэшли, похоже, обрадовалась при виде ее, но быстро постаралась скрыть свою радость. Теребя фартук, не зная, как себя вести, не зная, что сказать Линь.

Улыбнувшись, Фыонг просияла. Линь поймала себя на том, что копирует ее. Решительно подойдя к ней, Фыонг стиснула ее в крепких объятиях. На мгновение закрыв глаза, Линь прижалась щекой к щеке сестры. Ее тревога улетучилась. Актерская маска, за долгие годы ставшая такой удобной и естественной, что Линь забывала о ней, в присутствии сестры неизменно с нее спадала.

Отстранив Линь от себя, Фыонг разыграла целое представление, разглядывая ее с ног до головы.

– Дай-ка на тебя посмотреть. Непричесанная, глаза красные, вспотевшая. Пахнешь табаком и рыбным соусом. О, и еще с тебя капает кровь на ковер. Сестричка, ты не меняешься!

Линь опустила взгляд на пол. Порез медленно пролил большую красную слезинку.

– Ой, мне казалось, она остановилась.

– Мам, где аптечка первой помощи? – спросила Фыонг.

– В ванной, моя прелесть. Ой, Линь, что ты с собой сделала?

Линь скрестила руки на груди.

– Все в порядке.

– Мам, у нас нет наноспрея? – донесся из ванной голос Фыонг.

– О, дорогая, это я не дам.

– Так! Крайне неловко! Ты что, таким способом просишь прибавки денег?

– Нет-нет! – покраснела Кайли. – Буду рада помочь.

Фыонг загромыхала в ванной. Кайли и Линь ждали ее возвращения, не привыкшие к тому, чтобы находиться вдвоем, вместе. Когда сестра вернулась, Линь внутренне вздохнула с облегчением, позволяя ей залепить порез широким пластырем.

– По дороге сюда ты собирала долги? – спросила Фыонг, держа сигарету вертикально.

– Заткнись!

– Да я ничего не имею против, сестричка, – пожала одним плечом Фыонг. – До тех пор, пока ты делаешь пожертвования. – Выразительно подняв брови, она протянула руку.

Линь покачала головой. Фыонг. Ее сестра-близнец, внешне полная копия, однако у них не было ничего общего. Линь представляла собой образ «до», Фыонг – «после». Фыонг носила стильную одежду и пользовалась дорогой косметикой, подчеркивая свои нехарактерно широкие бедра и полные губы, – сегодня это были джинсы из модного бутика, бледно-розовая помада и тени в тон ей, – в то время как Линь всеми силами старалась скрыть эти внешние атрибуты. Здоровые пышные волосы Фыонг сияли, подстриженные в соответствии с текущими веяниями до средней длины, в то время как короткие волосы Линь оставались неухоженными. Казалось, все то, что делала Фыонг, давалось ей без каких-либо усилий. То, как она общалась с людьми, как одевалась. То, как она заводила друзей и завоевывала расположение незнакомых людей. То, как она выучила язык и обычаи, а затем начисто забывала об этом, когда ей было так удобнее.

Фыонг была личность громкая: жадная на расспросы, готовая быть очарованной своим собеседником, кем бы он ни был. В отличие от сестры, она никогда не стремилась сдерживать свои чувства, подстроить их под текущий контекст. Фыонг смеялась всем своим телом – руками, грудью, лицом, радостно сгибая спину.

Однако обратно во Вьетнам ее приняли полностью, безоговорочно. Вначале работа в неправительственной организации, которая занималась поддержкой вдов жертв войны, выделяла небольшие ссуды местным бизнесменам, помогая им расплачиваться с долгами, предлагала здоровые завтраки детям бедняков. Фыонг занялась сбором пожертвований от состоятельных местных жителей, а затем и от китайских государственных органов. За этот последний грех любого обычного человека обвинили бы в предательстве, и к нему как-нибудь ночью запросто могли бы нагрянуть суровые разгневанные люди, жаждущие возмездия. Но только не Фыонг. Все ее любили, и, по слухам, Вьетминь объявил ее саму и ее благотворительность неприкосновенными.

Неотразимая, независимая, вызывающая всеобщую любовь. Долбаная Фыонг.

Не обращая внимания на протянутую руку сестры, Линь прошла на кухню.

– В этом доме есть что выпить?

– Я не знала, что ты придешь, – смущенно пробормотала Кайли. – Есть только пиво.

– Мам, не извиняйся! – одернула ее Фыонг.

– Пиво сойдет, – сказала Линь.

Кайли сделала было движение в сторону холодильника, но Линь сказала: «Я сама возьму», гораздо резче, чем требовалось. Остановившись, Кайли виновато пробормотала что-то себе под нос, а Линь внутренне вскипела, негодуя на себя саму и на слабость своей матери. Достав из холодильника золотистую банку пива, она отпила большой глоток, гася свою злость.

– Ты пьешь как шахтер, – язвительно заметила Фыонг.

– Мне нужно поссать, – ответила Линь.

Она прошла по короткому коридору в туалет. Квартира Кайли Лэшли была скромная: спальня с двуспальной кроватью и видом на бассейн внизу и другую башню напротив, гостиная с большим старым гибким экраном, кухонный уголок с хромированной отделкой, совмещенный санузел. Деревянные полы, поцарапанные и протертые, выцветшие зеленые занавески, свежесрезанные желтые цветы в вазе, которые, скорее всего, Кайли поставила туда сама.

Угрюмый консьерж на входе, медленные лифты, в вестибюле неестественно зеленые пластиковые растения, покрытые пылью. Потускневшая роскошь. Когда-то здесь жили состоятельные европейцы, но это осталось в далеком прошлом.

Письменный стол, втиснутый в угол гостиной, был завален фотографиями Кайли, Линь и Фыонг, сделанными еще тогда, когда сестры были детьми. Две маленькие вьетнамки и белая женщина на бескрайнем пляже, бирюзовая вода, все трое щурятся на ярком солнце. Тогда они были счастливы, не зная ничего другого. Во время одного из своих предыдущих посещений Линь бегло взглянула на фотографии. И зареклась больше этого не делать.

Линь посмотрела на себя в зеркало в ванной. Ссадина на виске от последнего задания, глаза красные благодаря четырем бурбонам в «Метрополе», в волосах над ухом одинокая полоска лапши. Линь не могла вспомнить, когда в последний раз ела лапшу.

– Господи, Линь!.. – пробормотала она, обращаясь к самой себе. Криво усмехнувшись, Линь поставила банку пива на раковину и достала из волос еду. Добавив в пиво каплю «ледяной семерки», она поднесла флакон к лицу и встряхнула его: в нем оставалось всего пара капель светящейся жидкости. Убрав флакон обратно в карман джинсов, Линь отхлебнула еще один солидный глоток пива и смяла пустую банку.

Она закрыла глаза, чувствуя распространение сияния, которое прикоснулось к окончаниям ее тревог, к началам ее ненависти. Выйдя из ванной, Линь достала из холодильника еще одну банку пива и устроилась на диване. Кайли возилась на кухне. Посмотрев на сестру, Фыонг подняла брови и сказала:

– Господи, как быстро ты успокоилась и расслабилась!

Не обращая на нее внимания, Линь позволила себе посмотреть на Кайли.

Черные вьющиеся волосы, в свои пятьдесят еще сохранила фигуру. На лице отголоски веснушек, смущенная улыбка, всегда готовая появиться на лице. Глаза проницательные, но не желающие видеть слишком много. Кайли была в джинсах и простой блузке. Одно время она повадилась носить вьетнамскую одежду, но отказалась от этого после того, как Линь несколько лет назад с издевкой высказалась по этому поводу.

Линь вытряхнула из пачки сигарету. Ее напитком было саке, но, черт побери, сигарета с пивом – это тоже неплохо.

– Кайли, что ты там готовишь? – спросила Линь.

– О, ну ты же знаешь. Сегодня воскресенье. Жаркое. Фыонг оно нравится.

– Нравится? – вмешалась Фыонг. – Мам, да твое жаркое – это просто бомба! Если ты пригласишь на это жаркое какого-нибудь мужчину, через неделю он заявится с обручальным кольцом.

– О, Фыонг! – залившись краской, улыбнулась Кайли. – Я слишком стара для этого.

– Твое тело так не думает. Выглядишь ты просто замечательно, мама.

– Фыонг!

– Это правда.

– Все еще стараешься готовить по-вьетнамски? – спросила Линь.

– О, иногда. – Кайли остановилась, перестав нарезать мясо. – У меня это никогда не получалось.

– Мам, не говори неправду, – возразила Фыонг. – Твой фо-бо[14] – это просто объедение!

– Ты слишком добра ко мне, – улыбнулась Кайли.

– Помнишь, как ты впервые попробовала приготовить его, еще на старом месте?

– Линь! – вздохнула Фыонг.

– В доме неделю воняло грязными носками.

– Мам, не слушай ее, – сказала Фыонг. – Она та еще стерва.

– О, она права. Это была просто катастрофа. – Кайли по-прежнему оставалась красной, но теперь больше уже не улыбалась.

– Это случилось тогда, когда приехал сосед, тот, который тебе нравился, Туан, правильно? Он настоял на том, чтобы съесть всю кастрюлю, несмотря на вонь. И сразу же после ужина извинился и вышел, вид у него был такой, будто его вот-вот вырвет. Больше я его никогда не видела.

– Он ушел, – натянутым тоном произнесла Фыонг, – потому что ты издевалась над мамой, и ему стало стыдно.

– А я убеждена, что всему виной был фо-бо.

Кайли уже какое-то время комкала в руках кухонное полотенце.

– Прошу прощения, я на минутку, – сказала она и с гордо поднятой головой покинула кухню.

Фыонг проводила мать взглядом, сочувствующим и грустным. Но когда она повернулась к сестре, от этих чувств у нее на лице ничего не осталось.

– Ты ради этого сюда заявилась?

Линь молча курила.

– Линь, это серьезный вопрос: ты заявилась сюда только ради того, чтобы сделать больно своей матери? Разве тебе не хватает того, что ты уже сделала? Ты занимаешься этим на протяжении всей своей жизни, блин!

– Она мне не мать.

– Какая же ты неблагодарная стерва! – с отвращением выдохнула Фыонг.

Линь пригубила пиво. Тревога, рассеянная «ледяной семеркой», возвращалась, завязываясь тугим узлом прямо под сердцем. Ей нужно было принять еще одну каплю, чтобы сохранить отрешенность.

– Зачем ты сюда пришла, Линь?

Вздохнув, Линь выпустила облачко дыма.

– Сама не знаю.

– Ты не знаешь. Что ж, Кайли очень обрадовалась твоему приходу. Она постоянно спрашивает о тебе.

Взгляд Линь оставался прикован к потолку.

– И посмотри, что это ей дало.

– Тут ты права. Она сейчас у себя в комнате, сгорает со стыда.

– Она постоянно делает что-то невпопад, стараясь стать частью чуждой ей культуры. Смотреть на это стыдно.

Загасив окурок в пепельнице, Фыонг подбоченилась.

– По крайней мере, она интересуется. По крайней мере, ей не все равно. Я рада, что мама не похожа на изнеженную иностранку. Такую, что боится задавать вопросы, считая это проявлением слабости. Приходя в ужас от мысли показаться несведущей в чем-либо. Мне нравится любопытство. Я просто обожаю мамины попытки «делать что-то невпопад». Наша мать – скромная женщина с мозолистыми руками. Я горжусь ею.

– Ты превращаешь ее незнание в добродетель.

– И это ты судишь ее? Ты, не окончившая даже среднюю школу, твою мать? Слушай сюда! – Фыонг гневно ткнула в сестру пальцем. – Мама живет здесь, в нашей стране, где сейчас идет война. В огромном мегаполисе, являющемся полной противоположностью маленькому городку в глуши. Этот долбаный Ханой, Линь! Ей страшно. Одной в этой квартире. Одна дочь не желает даже говорить с ней. Наша мать храбрая. Для того чтобы жить в этом мире, требуется мужество!

– Она раба привычки, Фыонг. Как и все мы.

Фыонг облизнула нижнюю губу.

– Ты ни хрена не знаешь, блин! Мы сами выбираем себе привычки, сестричка. И в числе привычек нашей матери две дочери, которых она безоговорочно любит.

Линь молчала.

– Ты забываешь о том, что мама сделала. Забываешь о том, откуда мы приехали…

– Хватит! – прошипела Линь. – Я знаю, откуда я приехала.

Фыонг зажгла новую сигарету. Она невесело рассмеялась, уставившись на ее тлеющий оранжевый кончик.

– Да. Мама вытащила нас из этой адской дыры. Ты знаешь, что сталось с остальными детьми, жившими там? Какую жизнь они сейчас влачат? Блин!

– Она забрала нас из жалости. Из заносчивой жалости. Тоже мне спасительница.

– Твою мать, Линь, как ты можешь так думать? Заносчивость? Мама боролась всю свою жизнь. Никогда ни о чем не просила, никогда ничего не получала, черт побери. Тут нет ничего сложного. Нет никаких тайных умыслов: мама просто хороший человек. В мире есть такие люди. Возможно, ты об этом забыла, учитывая то, где ты живешь.

– То, где я живу, помогает мне мыслить ясно.

– Ха! С саке и «ледяной семеркой» в качестве постоянных неотъемлемых компонентов твоей крови! Да ты ни разу не была трезвой с того самого дня, как ушла из дома!

– Ну, сестричка, не всем дано найти себе такого мужа.

– Это не имеет никакого отношения к тому, где я! – поджала губы Фыонг.

– Молодой офицер китайской армии. Со связями в партии. Ну да. Конечно. Абсолютно никакого, твою мать!

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что при всех разговорах о том, что к Вьетнаму нужно относиться с уважением, ты вышла замуж за захватчика.

Фыонг скрестила руки на груди.

– Ты критикуешь мой патриотизм? – тихим голосом спросила она. – Про «Биньсыен» можно сказать многое, сестричка, но патриотизмом там точно даже не пахнет.

Линь стиснула зубы. Ее спокойствие, обусловленное лекарством, лопнуло, словно проколотый воздушный шарик.

– Итак, – продолжала Фыонг, снова тыча в сестру сигаретой, – когда наша мать вернется к нам, ты будешь пить ее пиво, есть ее блюда и ты скажешь ей, как замечательно…

– Мы ей не дочери. Мы просто маленькие фарфоровые куколки, которые принесла домой бездетная белая женщина, чтобы играть с ними.

Шокированное молчание, дрожащая сигарета, широко раскрытые глаза, затем Фыонг решительно подошла к сестре и отвесила ей затрещину.

Поднеся руку к горящей щеке, Линь изумленно раскрыла рот.

– Неблагодарная стерва! – воскликнула Фыонг. – Убирайся на хрен из этого дома!

Стиснув кулаки, Линь поднялась на ноги, выставив подбородок, сверкая глазами.

– Что ты собираешься сделать, Линь? – неумолимо продолжала Фыонг. – Избить меня, словно конченого алкоголика, не способного возвращать долги? Давай, смелее! – Подражая сестре, она приняла такую же стойку. – Давай! Забей последний гвоздь в гроб своего сердца!

Линь сглотнула готовые сорваться слова, хрустнув суставами пальцев.

И ушла.

Линь проснулась с раскалывающейся от похмелья головой. Испустив стон, она положила на лицо тыльную сторону ладони. Отчасти чтобы облегчить головную боль, отчасти чтобы прикрыться от яркого света. Так Линь пролежала несколько минут, оценивая то, насколько сухо у нее во рту, как сильно болят глаза и насколько сильно ей хочется помочиться. В конце концов она сделала над собой усилие и потащилась в туалет. Там она обнаружила на себе великое множество самых разных синяков и ссадин, поймав себя на том, что понятия не имеет, откуда они у нее. Разбитые костяшки пальцев, здоровенная ссадина на бедре, длинная красная царапина на щеке, волдыри на больших пальцах обеих ног.

Волдыри. Линь вздохнула. Если она танцевала, похоже, она действительно была в полной отключке. Если кто-либо из ребят «Биньсыена» видел ее, она не узнает, чем все это закончится.

В кулере на самом дне булькало не больше стакана воды; Линь залпом выпила половину, но горло по-прежнему осталось высушенным, словно пергамент. Она мысленно выругала себя за то, что не заказала новую бутыль. Шаркая ногами, Линь дотащилась до клетки, в которой сидел Барри, забрала его воду и заменила ее остатками своей. Желтая канарейка дождалась, когда она закроет маленькую проволочную дверцу, после чего подскочила к лоточку со свежим питьем и ткнула в него клювом. Линь мутным взглядом наблюдала за птичкой. Барри упорно не обращал на нее никакого внимания.

Гибкий экран на кофейном столике медленно запульсировал зеленым светом. Линь ткнула в него большим пальцем, и появилось сообщение: «Не хотела тебя будить. Похоже, ты нуждалась в отдыхе».

Линь совсем не помнила, чтобы Нань приходила. Да и записка очень на нее не похожа. Во-первых, тем, что Нань вообще ее оставила; во-вторых, тем, что в ней сквозила чуть ли не забота.

Десять бесконечно долгих минут Линь потратила на то, чтобы отыскать сигареты. Пачка оказалась засунута в ботинок. Ну конечно, где еще она могла быть! Линь легла на спину на тонкий коврик, рядом со своими стоптанными ботинками, и выпустила дым в потолок, стараясь вспомнить то, что произошло вчера вечером, после того как она покинула квартиру Кайли.

Запаслась «ледяной семеркой» у Дрожащего Малыша, это точно. Поспорила с таксистом относительно того, какой дорогой тот ее повез, – на приборной панели его машины наклейки с золотым Буддой, бутылкой коньяка, гоночной машиной. Бурбон в баре «Бродячая собака», за столиком одна, уставившись на улицу. Несколько кружек пива в биа-хой на углу, точно нельзя сказать, какой улицы, в обществе Сайгона Тханя и Бычьей Шеи Буи. Затем затянутые табачным дымом бары, филиппинская рок-группа, исполняющая старые хиты, язык в стакане – последний глоток выпивки, мигающий стробоскоп, «Плоть на плоти»[15].

Нет. С Бычьей Шеей и Тханем она встречалась на прошлой неделе. Они отправились на кулачные бои, поставили по-крупному против тяжеловеса, связанного с «Биньсыеном», и спустили выигрыш на австралийское красное вино и блюда французской кухни в «Ла-Радиан».

Линь могла в любой момент вызвать все это на сетчатку глаза. Блин, она могла приказать искусственному интеллекту запустить программу анализа экзопамяти, которая отобрала бы самые яркие моменты вчерашнего вечера.

Но что-то удерживало ее от этого. Что-то такое, что она не хотела видеть. Впрочем, это не имело значения. Все эти ночи слились друг с другом, превратившись в одно размытое пятно. Те же самые лица, та же самая выпивка, те же самые бары, те же самые разговоры. Жизнь гангстера, которую Линь выбрала для себя, сама не зная почему. Она просто кивнула, когда Бао сказал, что научит ее драться, а через год она уже в предрассветный час ломала коленные чашечки на берегу озера Хоанкьем, думая только о следующей дозе «ледяной семерки», после которой можно будет забраться в теплую постель.

Из всех этих ночей кристально чистыми оставались в памяти только драки. Их Линь помнила. Победы, мгновения, когда в глазах ее противников гасла надежда. Эти бесконечно долгие мгновения, когда она стояла над ними, они лежали, поверженные, сломленные, а она оставалась живой и здоровой. В этих победах заключался окончательный довод. Больше никаких споров, никаких возражений. Лишь линия истины, прямая, непрерывающаяся. Только в эти мгновения Линь ощущала себя цельной – физически, эмоционально. Отточенной до совершенства, как ее и учили: «воля и действие», единое целое.

Что касается поражений – Линь также их помнила. Больше того, ночью проигрывала их на сетчатке, снова и снова. Анализируя, ругая себя, стараясь сделать так, чтобы впредь это никогда не повторялось. Отключаясь от окружающего, закрывая глаза и снова возвращаясь к каждому поражению. Снова и снова испивая боль, во сне и наяву. Если поражение было слишком болезненным, Линь приходилось менять исход схватки, чтобы она могла снова заснуть. Как это было с Толстяком Данем, который поймал ее в биа-хой после двадцати кружек пива и измочалил раздвижной дубинкой. Два дня спустя Линь выследила его и била лицом о решетку водостока, обрушивая на затылок каблук своего ботинка, до тех пор, пока у него не сломалась челюсть. В тот момент имела значение только ее истина. Лишь после этого она почувствовала себя цельной и несломленной.

Лишь после этого она смогла спать.

Линь докурила сигарету, лежа на полу. Комната нагревалась по мере того, как день разгорался; в полосках солнечного света плясали пылинки. Какое-то время Линь смотрела на скопившееся под потолком облачко дыма.

Когда таймер на сетчатке показал половину двенадцатого дня, в дверь постучали.

– Кто там? – спросила Линь по-вьетнамски, лихорадочно вспоминая, куда положила импульсный пистолет.

– Брат Москит. С вашим заказом.

Искусственный интеллект проверил сигнатуру голоса и выдал на сетчатку зеленую надпись: «Полное соответствие». Линь потянулась, поднялась на ноги, поморщившись, и открыла входную дверь.

У нее раздулись ноздри. Еда.

И не просто еда, а бань-ми[16] с искусственно выращенной ветчиной плюс два яйца вкрутую, шесть картофельных оладий, круассан, вода для кулера, два стакана кофе нау-да[17], две пачки «Двойного счастья» и очищенный ананас.

Брат Москит протянул поднос. Дерганый, он никогда не смотрел никому в глаза, особенно Линь. Худющий, низкорослый, судя по всему, недоедал в детстве. Родился не в то время, лет пятнадцать-шестнадцать назад, в голод, вызванный началом боевых действий с Китаем. Один глаз полуприкрыт – давнишняя травма, о которой Москит никому не рассказывал. Привязанный к Линь, тихий, хорошо владеющий ножом. Подхватив стоявшую у него в ногах бутыль с водой, парень, с красным лицом, напрягая мышцы спины, быстро шагнул в комнату и поставил ее в кулер.

Линь не помнила, чтобы заказывала все это, – вероятно, это случилось часов в пять утра, – но она жадно облизнулась, перекладывая еду на кофейный столик.

Всю, кроме ананаса.

– Это еще что, твою мать? – сказала она, протягивая его Москиту.

– Сегодня утром вы прислали сообщение, старшая сестра. Вы попросили ананас.

Линь пробурчала что-то невнятное. Она терпеть не могла фрукты. Подозвав парня, Линь вручила ему ананас, отделила от пачки банкнот пару купюр и вложила их ему в руку. Улыбнувшись, Москит кивнул и подошел к клетке Барри. Просунул мизинец между бамбуковыми прутьями. Подскочив, канарейка ткнула клювом в квадратный сантиметр плоти.

Линь сверкнула глазами, затем кашлянула, наконец, выругалась. Только тут до Брата Москита дошло, что ему нужно проваливать. Он поспешно ушел.

Линь села на диван. Полив горячим соусом бань-ми, картофельные оладьи и яйца вкрутую, она уничтожила их. Запив все это большим стаканом воды, она прошептала:

– Да, твою мать!..

Отрыгнув, Линь вытерла рот и откинулась на спинку дивана, держа в руке стакан с ледяным вьетнамским кофе. Полуденное солнце жгло сквозь жалюзи, раскрашивая комнату черными и красными полосами. Линь дополнила кофе сигаретой, наслаждаясь промежутком между одним делом и следующим, между величием завтрака после алкогольного похмелья и жалким остатком дня, между мягкими очертаниями грез наяву и суровой реальностью улицы.

Во всем квартале Линь единственная жила в квартире одна: целых две комнаты в ее полном распоряжении. В моду возвращалось неоконфуцианство, провозглашавшее грехом независимую жизнь молодежи. Остальные жители дома перешептывались насчет Линь, осуждали ее за то, что она не живет со своими родителями, с мужем; они наблюдали за тем, как приходят и уходят доставщики еды, сгибаясь под тяжестью пива, саке и заказанной среди ночи лапши; проходя мимо ее квартиры, они вдыхали ароматы приготовленных ею блюд, в те редкие моменты, когда она заглядывала на кухню; вылупив глаза, они смотрели на то, как к ней приходит любовник, а затем судачили и об этом.

Соседи не знали, как относиться к ней, как воспринимать ее причуды. Линь была вроде бы здешней, но вроде бы и иностранкой. Чужаком, тем не менее обосновавшимся в самом подбрюшье города. Они сходились только в том, что ей нельзя доверять, этой молодой гангстерше, которая живет сама по себе на третьем этаже. Господи, тут они были абсолютно правы.

Взяв с кофейного столика свою драгоценную книгу «Невзгоды войны», Линь разыскала нужное место.

«Кажется, моя жизнь мало отличается от жизни сампана, который тащат вверх по течению в прошлое. Будущее солгало нам, давным-давно. Нет никакой новой жизни, никакой новой эпохи, нет никакой надежды на прекрасное будущее, которая сейчас вела бы меня вперед: как раз наоборот. Надежда осталась в прекрасном довоенном прошлом.

Трагедия военных лет наделила меня душевной силой, позволяющей мне бежать от бесконечного настоящего. Маленький…»

Тихо пискнул си-глиф, привлекая внимание Линь. На сетчатке появилось сообщение – от нее самой: «Полдень. Пора приниматься за работу, твою мать».

Во время самого первого поединка сихан сломал ей обе ноги. Вторую – когда она уже лежала на полу, судорожно дыша, подняв руку, показывая, что сдается.

Когда они дрались в восьмой раз, сихан разбил ей челюсть ударом колена. Линь резко вернулась в сознание, когда он заломил ей за спину руку и с хрустом сломал запястье. В течение трех дней ее кормили жидкой кашицей, через трубочку, просунутую в отверстие в прозрачном гипсе, закрывающем нижнюю половину лица.

Линь потребовались две таблетки аспирина, остатки кофе и рюмка саке, чтобы вылечить голову. Ну, чтобы немного прибрать стук в висках. По какой-то причине – а причина заключалась в отвращении к себе, обычном следствии похмелья, – она воздержалась от «ледяной семерки». В прошлом случалось, что Линь на несколько дней впадала в эту сияющую нирвану, а новый проступок Бао сейчас ей вряд ли бы простил.

Линь выдала запрос экзопамяти вывести фотографии Раймонда Чана и Германа Гебба.

Раймонд Чан за компьютерным столом, уставившийся на выстроившиеся в ряд гибкие экраны. Дорогая голубая сорочка, мятая и заляпанная; на столе бутылка дорогого виски, под рукой стакан. Желтушная кожа, глаза горят творческой лихорадкой – или психотическим дурманом.

– Увеличить этот участок стола, я хочу увидеть, на что он смотрит.

– Да, мисс Ву, – размеренным, как метроном, полностью лишенным эмоций голосом ответил искусственный интеллект.

Изображение крупным планом сосредоточилось на грязных ногтях и кончиках пальцев, испачканных чем-то багровым. Зеленоватые отсветы от гибких экранов. На одном толпились символы и идеограммы, на другом выстроились цифры, показавшиеся Линь смутно знакомыми.

– Это дерьмо на экране – что это такое? Шифр?

Пауза, затем:

– Алгоритм ставок на игорных площадках. Скачки в Гонконге, тайский бокс в Чиангмае, прогноз погоды в провинции Сычуань.

Ха! Линь затянулась сигаретой. Белые облачка табачного дыма плавали над кофейным столиком, светясь в полосках солнечного света. Да, тот еще козел. Исход лошадиных бегов и боксерских поединков еще можно подстроить, это так. Но подстроить долбаную погоду не в силах никто.

Вторая фигура стояла на дальнем плане: крупный белый мужчина, спортивный костюм, солнцезащитные очки. Герман Гебб в тени, в глубине комнаты, разобрать черты лица невозможно. Ярко-оранжевое пятно – во рту у него сигарета.

В самой комнате не было ничего особенного. Довольно опрятная, чистые белые стены, кондей, на стене стандартная картина с девушкой в бамбуковой шляпе на рисовом поле. Но дешевая. Белая мебель из фальшдерева, тесная, какая-то полинявшая. Образчик гостиничного номера, выцветшего от редкого использования.

– Я хочу рассмотреть этого человека, того, который сзади. Ты можешь обеспечить больше подробностей?

– Только не с текущей программой, мисс Ву.

– Почему?

– Изображение отфильтровано, мои протоколы дешифрования не способны преодолеть защиту.

– Отфильтровано?

– Совершенно верно.

– То есть содержимое памяти не выдает нужное изображение?

– Да, мисс Ву.

– Твою мать!

– Мисс Ву, не понял?

– Заткнись! Я думаю.

Линь курила и думала.

– На каком конце фильтр?

– Мисс Ву, не понял?

– Фильтр у наблюдателя или его установил этот Герман?

Пауза, затем:

– Я не могу это определить, мисс Ву.

– Блин, от тебя нет никакого толку!

– Изредка такое случается.

Кряхтя, Линь поднялась на ноги, забрала на кухне бутылку саке и кружку и вернулась на диван.

– Мисс Ву!

– В чем дело? – спросила Линь, держа в руке керамическую кружку.

– Я могу предложить несколько дешифровальных приложений «Бао-сталь» или даже алгоритмы полного преобразования экзопамяти; возможно, это удовлетворит ваши текущие потребности.

– Слушай сюда, козел!

– Да, мисс Ву?

– Если ты еще раз вздумаешь втюхнуть мне какую-нибудь бесполезную ерунду, я сотру на хрен твою программу и куплю в «Китай-алгоритме» что-нибудь менее болтливое!

– Впредь такого больше никогда не случится.

– И еще.

– Да?

– Отныне твое имя «Гребаный умник».

– Замечательно.

– Гребаный умник!

– Да, мисс Ву?

– Перешли этот снимок Синему Штырю Фаму, пусть попробует снять фильтр.

– Хорошо, мисс Ву.

– И еще одно.

– Да?

– Отправь сообщение боссу, зашифрованное. Скажи ему, что мне нужен пистолет.

Гостиница «Белый цветок» на Хангбуом представляла собой ночлежку. Два года назад на первом этаже устроили караоке-бар, а все остальные комнаты сдавались за почасовую оплату.

Линь заплатила молодому портье с мертвым взглядом пятьсот юаней, чтобы тот проводил ее в номер, где был убит Раймонд Чан. Портье удивленно посмотрел на нее, когда она обратилась к нему по-английски, однако деньги купили его почтительное обхождение. Он проводил Линь на третий этаж, в 304-й номер.

Они вошли в номер, и парень остался в дверях, возможно, в ожидании новых чаевых, возможно, просто от скуки.

– Ты знаешь, на кого я работаю?

Парень молча пожал щуплыми плечами, показывая: «да».

– Будешь мне мешать, я тебе ноги вырву.

Парень сглотнул комок в горле.

– Ты меня понял? – спросила Линь по-вьетнамски.

– Понял, – ответил портье.

Он собрался уходить, однако Линь знаком показала ему, чтобы он остался.

Она принялась расхаживать по номеру. Сопоставив выведенное на сетчатку изображение, Линь заняла то место, где стоял Герберт, когда сделал снимок. Совпадение оказалось практически идеальным.

– С тех пор этот номер использовался?

Взгляд парня расфокусировался, словно он искал ответ на сетчатке. Снова посмотрев на Линь, он сказал:

– Нет.

– Почему?

Пожатие плечами.

– Война.

Линь искала повсюду. Под кроватью, в ящиках комода, на столе. В шкафах, сдернув постельное белье с матраса, сняв крышку со старомодного кондиционера. Она вышла на маленький балкон, где ее ударил душный зной. Ржавое железное ограждение, скользкое от дождя, голое. Сразу за кончиками пальцев Линь сплошным потоком лил дождь, оглушительный, с грохотом обрушивающийся на крышу и на камень. С крыши срывались струйки воды.

Закрыв за собой дверь, Линь рукавом отерла с лица брызги дождя. Приложив палец к холодной стали импланта за ухом, она беззвучно произнесла: «Гребаный умник, дай мне расклад ДНК».

– Хорошо, мисс Ву.

Поле зрения затянулось бледно-голубой пленкой. Линь медленно повернулась. Красные неоновые огни на сетчатке выхватили следы, оставленные ею самой: несколько мест, где упали ее волоски или где она прикоснулась к какой-то поверхности ладонью, – и больше ничего.

Вытряхнув из мягкой пачки сигарету, Линь перевела взгляд на портье, который буквально кишел ДНК. Парень засуетился, когда она закурила, а она сделала глубокую затяжку, наблюдая за ним. Поджав губы, парень уставился на пол, постукивая ногой. Белая сорочка с грязным воротничком, стоптанные ботинки, на указательном пальце правой руки ноготь длиной чуть ли не в дюйм.

Как-то давно Линь спросила у женщины, прибиравшей в квартире «Биньсыена», почему некоторые мужчины отращивают один длинный ноготь – по большей части таксисты, но иногда также клерки и охранники.

– Потому что они ленивые и им больше нечем заняться, – ответила старуха. – Никогда не выходи замуж за мужчину с длинными ногтями!

Линь уже почти докурила сигарету, когда портье сказал:

– Старшая сестра, мне нужно вернуться к…

– Лекарствам?

Он перестал разглядывать свою руку.

– Ты хочешь лекарства? – спросила Линь по-вьетнамски.

Молча облизав губы, парень поднял взгляд, снова потупился.

Отделив от пачки три банкноты, Линь зажала их двумя пальцами.

– Кто, твою мать, убрал в номере?

Взгляд парня судорожно заметался по сторонам.

– Убрал?

Линь наклонила деньги в одну сторону.

– Полторы тысячи юаней. – Затем в другую. – Сломанные руки.

– Люди.

– Из полиции?

– Нет.

Сев в кресло за стол, Линь бросила на него деньги, продолжая курить.

Парень снова облизнул губы.

– Вьетнамцы.

Облачко дыма.

– Кто?

– Я не знаю, старшая сестра. Два вьетнамца и один белый. Я их не знаю.

– Выводи на сетчатку.

Парень почесал руку.

– Они отобрали у меня булавку памяти.

Выдохнув остатки дыма, Линь загасила окурок о крышку стола.

– Опиши их.

– Не могу вспомнить.

– Старые, молодые, богатые, бедные?

– Я не могу…

Обливаясь потом, парень дергался, стучал ногой, то и дело возвращаясь взглядом к лежащим на столе деньгам. В настоящее время приличная естественная память стала большой редкостью, особенно среди зависимых.

– О, белый мужчина был огромным. Огромным.

Линь поднялась на ноги.

– Булавку заменил?

Парень молча покачал головой.

– Дай посмотрю.

При приближении Линь парень повернул голову вбок, показывая спрятанный за ухом гладкий стальной нейроимплант, си-глиф. Как и все подобные устройства, имплант имел разъем управления и отверстие для булавки памяти. Глубиной и диаметром отверстие примерно соответствовало булавке. К разъему управления обыкновенно подсоединялась экзомама – искусственный интеллект, помогающий распределять память, подключаться к свободному каналу, связываться с другими подобными устройствами и все такое. В отверстие вставлялась булавка памяти, которая через нанопередатчики подключалась к зрительному нерву и внутреннему уху, что обеспечивало идеальную резервную память.

Ну, формально резервную память: для большинства людей устройство стало основным механизмом для запоминания всего увиденного и услышанного. В голове портье булавка памяти отсутствовала, отверстие было пустым.

Кивнув, Линь вышла из номера. Она услышала, как у нее за спиной парень поспешно схватил со стола банкноты.

Во время восемнадцатого поединка сихан ударил ей в висок рукояткой своего меча катаны. После чего отрезал ей мизинец. Мизинец он положил в маленькое устройство для стаза на полу додзё[18]. Он не разрешил ей присоединить палец обратно до тех пор, пока она не освоила все приемы с катаной, разработанные им специально для нее. На это у нее ушло три недели, она как раз успела к их двадцатому поединку.

«Семнадцать ковбоев» были самым шумным, самым живым и самым непредсказуемым баром в Старом Квартале. Два этажа, над ними мезонин, все обито темным фальшдеревом. Сцена, подсвеченная снизу через голубые стеклянные плитки, филиппинская рок-группа, готовая исполнить любую песню, вьетнамскую или западную, какую только закажут. По периметру сцены красный и синий неон, барабанщик сбоку в клетке из пластигласа.

Бар обслуживали одни женщины. Все знойные, стройные, ботильоны на шестидюймовых каблуках, живот открыт. В ковбойских шляпах с нашитым спереди фетровым лицом ковбоя. Чернокожего ковбоя, желтые глаза которого, казалось, преследуют человека повсюду.

Бар находился прямо перед сценой, похожий на сплющенную подкову, повернутую боком. Стены были покрыты недостоверными в культурном плане изображениями американских индейцев. У дверей с каменным лицом стоял, скрестив руки на груди, здоровенный индеец; на ограждениях по периметру мезонина было закреплено еще несколько таких же суровых индейцев. На стенах висели ковбойские шляпы, пол был маринован пролитыми крепкими напитками и пивом. Это было место для опустившихся, для пьяных, для одиноких, для буйных. «Семнадцать ковбоев» представляли собой клетку из фальшдерева, наполненную хриплой рок-музыкой, бурбоном, шустрыми девицами и табачным дымом.

Во всем проклятом городе у Линь это было самым любимым местом.

Она устроилась в кабинке позади бара, наблюдая за представлением. Официантки знали ее; обслуживая ее, они флиртовали. Линь следила за тем, чтобы никого не обделить чаевыми. Официантки смеялись, практиковались в разговорном английском, брали деньги и говорили, что Нань придет позже.

В трех кабинках от нее группа ребят из «Биньсыена» с громкими криками «chúc sức khỏe!» усадила официанток к себе на колени. Когда Линь подошла к ним, они притихли и жестами пригласили ее присоединиться к ним. Не обращая на них внимания, Линь устроилась в отдельной кабинке. Дистанция – всегда нужно соблюдать дистанцию.

Поэтому Линь откинулась назад и стала ждать. Потягивая саке, слегка морщась от боли в руке. Эта таинственная драка накануне ночью. Куря, наслаждаясь жжением табачного дыма в легких. Пока рок-группа завывала на сцене, Линь расправилась с бутылкой бурбона. Прячась в полумраке и дыму, она улыбнулась, погружаясь в музыку.

Два часа спустя к столику, покачивая бедрами, приблизилась Нань. Высокая, стройная, молочно-белая талия открыта для созерцания со стороны как вьетнамских гангстеров, так и белых стариков с остекленевшими взглядами. Маленькие упругие груди, сексуальная, непристойная. Длинные волосы, точеные плечи, на губах всегда помада, но никогда не красная. Перед посетителями бара Нань разыгрывала из себя дурочку, хотя дурочкой она не была. Она была проституткой, как и все те, кто хотел выжить в военное лихолетье, не умирая с голода и не убивая.

Нань приблизилась к Линь вплотную. Сегодня помада у нее была синяя. Линь обхватила рукой ее за талию. Плоть мягкая, податливая.

– Возьми еще одну бутылку и присоединяйся ко мне.

– Я рада, что тебе лучше, – прошептала Нань.

Линь вопросительно подняла брови.

– О, знаешь… Вчера ночью…

– Со мной все в порядке, – раздельно произнесла по-вьетнамски Линь.

Нань пожала плечами, мгновенно забыв сентиментальный порыв.

– Бутылку я принесу. Что-нибудь еще?

– Сигареты, орешки, эту задницу.

Нань улыбнулась. Широко, искренне. Господи, какая же она красивая!

– Саке и задница сейчас будут, Молчаливая.

Когда бутылка опустела на треть и группа устроила небольшой перерыв, Линь сказала:

– Мне нужно найти одного человека.

– Меня недостаточно?

Линь окинула ее взглядом.

– Ты удовлетворишь практически любой вкус.

Широко раскрытые глаза, деланое разочарование.

– Практически?

– Да я все жду, когда у тебя из пиписьки потечет «ледяная семерка».

Нань на мгновение перевела взгляд, чтобы прочитать перевод на сетчатке, затем со смехом хлопнула Линь по руке.

– Ну как ты можешь говорить такое?

Линь постучала пальцем по импланту.

– Отправляю тебе фотографию. Перешли ее здешним девочкам. Спроси, знает ли кто-либо этого парня. Та, кто сможет что-нибудь рассказать про него, получит щедрые чаевые.

– Если он бывал в «Семнадцати ковбоях», я должна его знать.

– Мне нужно закинуть сеть шире. Все здешние девочки работают в двух-трех разных заведениях.

Пожав плечами, Нань расфокусировала взгляд, рассылая фотографию девочкам.

Откликнулись двое, предложив наугад случайных белых мужчин. Линь сверкнула на них взглядом, красноречиво говорящим: «Не вешайте мне лапшу на уши!», и оставила их без чаевых.

– Линь, она предоставила тебе доступ к каналу, – подалась к ней Нань.

– Что?

Нань поднесла палец к импланту за ухом.

– Одна из девочек, она сбросила его мне.

– Которая?

Нань смущенно заморгала.

– Она хочет сохранить все в тайне.

Разумно. Кому нужна репутация шлюхи, которая целуется, а затем всем об этом рассказывает?

Линь протянула пустой стакан. Нань наполнила его, старательно изображая покорность. Откинувшись назад, Линь закрыла глаза.

– Скинь мне этот клип.

Погруженный в полумрак клуб, мигающая цветомузыка, полированная хромированная стойка бара. Девушки-вьетнамки в морских костюмах, в блестящих золотом топах, в обтягивающих костюмах в стиле Мао, в розовых мини-юбках. Красная губная помада. Мужчины-китайцы, молодые, свободные от службы военные, кожа хорошая – вероятно, офицеры; мужчины-вьетнамцы с зализанными волосами в шелковых рубашках, три верхние пуговицы расстегнуты. Заведение дорогое, расположенное где-то за пределами Старого Квартала.

Женщина проходит мимо танцующих, пьющих и игроков, с остекленевшим взглядом прильнувших к выведенному на сетчатку азартному каналу. Она задерживает взгляд на пожилом белом мужчине, сидящем в одиночестве в дальнем конце зала над танцевальной площадкой. Он сидит на высоком табурете за маленьким круглым столиком, между средним и безымянным пальцами «косячок», и наблюдает за залом.

Женщина подходит к нему и трогает его за плечо. Голос веселый, флиртующий:

– Привет!

Герберт Молейсон поднимает на нее налитые кровью глаза и сухо усмехается.

– О, привет, молодая леди!

– Я могу вам что-нибудь предложить?

– Гм, замечательный вопрос, – говорит Герберт. Выпуская дым носом, он мысленно составляет ответ. – Дорогая, я искренне хочу заняться грязным сексом с одной из девочек в баре, и ты бы идеально подошла для этой цели. Но для этого мне придется потратить полгода на ужины в ресторанах и дорогие подарки, все это время выслушивая нескончаемые рассказы про покупки в каком-нибудь убогом местном магазине. А это, скажу честно, слишком большой срок, чтобы потратить его на содомию. Посему ответ на твой вопрос: я хочу курить свою самокрутку и наблюдать за тем, как резвятся эти милые молодые существа. Предпочтительно, чтобы ты прижималась ко мне, наливая мне бурбон, а потом помассировала мне плечи, когда я скажу, что устал. Итак, дорогая, как тебя зовут?

Женщина отвечает ему, но звук приглушен. Судя по всему, передавая запись Нань, она вырезала свое имя.

– О, замечательное имя, – говорит Герберт. – Итак, ты можешь делать все это, имя снова приглушено, не сомневаясь в том, что я тебя очень щедро отблагодарю.

Какое-то время женщина молчит, затем сжимает ему плечо.

– Вы такой большой! – Предположительно, у нее есть заготовленный набор ответов на нудную предсказуемую болтовню своих клиентов. Речь Герберта вышла за пределы этих рамок, поэтому ей просто пришлось перейти ко второму шагу.

– Точно, – отвечает Герберт, осматривая ее с головы до ног, прежде чем снова обратить взгляд на толпу. – Последствия злоупотребления солеными закусками, в особенности после того, как я выпустил дым в воздух. В сочетании с несклонностью выходить на улицу – вуаля! – Он разводит руки в стороны.

Шаг третий.

– И красивый!

– Дорогая, – грустно усмехается Герберт, – это не про меня. Тут гораздо лучше подошел бы эпитет «выдающийся». Честное слово, за свои деньги я жду более высококлассного вранья. А теперь, имя опять приглушено, покажи-ка то, на что способна, иначе я буду вынужден пригласить на прослушивание какую-нибудь другую девицу.

Женщина медленно моргает несколько раз. Затем склоняется ближе, проводит рукой по серебристому пиджаку.

Выдающийся и богатый.

Герберт поводит бровями.

– Уже лучше. Вот видишь, все легко, если постараться.

Щедрый.

– Возможно.

– И… – Женщина склоняется к самому его уху и добавляет по-английски: – Мне нравится в задницу.

После этих слов Герберт громогласно смеется, тряся кудрями.

– У тебя получится замечательно, у тебя получится просто замечательно! А теперь принеси какой-нибудь жутко дорогой граппы и два стакана.

– Стоп! – Линь откинулась назад.

Нань внимательно смотрела на нее.

Линь закурила.

– Ничего! – в перерывах между затяжками сказала она.

Нань дождалась окончания песни, потягивая саке, улыбаясь группе молодых вьетнамских бизнесменов, прошедших мимо кабинки. Скрытая в полумраке, Линь кивала в такт музыке, зажмуриваясь, когда вокалист-филиппинец вколачивал высокие ноты. Голод терзал ее желудок; она ничего не ела с самого утра. «Семнадцать ковбоев» не славились своей кухней. Когда песня закончилась, Линь приветствовала музыкантов, подняв стакан с саке, после чего залпом осушила его.

Нань оглянулась; ее длинные ресницы оказались подсвечены сзади огнями сцены.

Получилось прекрасно, как всегда.

Когда Линь вернулась домой, там ее уже ждали.

По дороге обратно она не успела поесть. Саке, бурбон и пиво болтались у нее в пустом желудке, рот по вкусу напоминал пепельницу. Нань усадила ее в такси. В ее обычное такси; водитель работал курьером на «Биньсыен» и при необходимости возил Линь. Нань хотела по дороге остановиться и поесть лапши, но Линь пробурчала:

– Нет!

У нее в квартире была припрятана «ледяная семерка»; это успокоит желудок и поможет ей уснуть. Ее рассудок, стиснутый опьянением в одну точку, сосредоточился только на сияющем золотистом флаконе.

Пошатываясь, Линь прошла по скользкому переулку, Нань как могла поддерживала ее. У лестницы Линь выразительно подняла палец и остановилась; ее вырвало. Нань потерла ей спину. Вверх по лестнице, опираясь на девушку из бара. Перед глазами все расплывалось; повозившись с ключами, Линь наконец отперла дверь. Уловила крадущиеся шаги и прошептала команду, опоздав всего на полсекунды; подбородок у нее хрустнул, голова дернулась назад.

Нань вскрикнула, вспыхнул ослепительный свет, Линь очутилась на полу, поднимая руку, чтобы защититься от него.

На сетчатке замигало сообщение от ИИ:

«Возможно, сотрясение мозга. Порез во рту. Выпейте стакан воды, примите противовоспалительное. Пусть вас отвезут в медицинскую клинику на Трангтхи для полного обследования. Мне отправить заранее детали ваших травм?»

Боевые программы Линь были выше среднего уровня. Их на протяжении некоторого времени загружал ей Бао, по мере того как она поднималась в иерархии «Биньсыена». Выброс адреналина, инъекция коагулоцитов[19], действенных в течение шести месяцев, укрепление костных тканей. Выброс адреналина на основе боевой системы «Тип 14», стоящей на вооружении китайской армии. Копия с ограниченным набором функций, но все-таки она делала Линь быстрее практически всех в Старом Квартале.

Однако то, что она напилась в стельку, сказывалось на рефлексах неблаготворно. Да и полученный удар никак не повысил быстроту реакции.

Линь сплюнула на пол кровь и половину зуба. Нетвердо поднялась на четвереньки.

Нань билась и вырывалась в объятиях громилы-вьетнамца в черной трикотажной рубашке. Громила ухмылялся, демонстрируя зубы с исходящим от них металлическим блеском. Второй мужчина, также вьетнамец, короткие черные волосы, черная футболка с белой эмблемой пива «Цинтао». Во рту сигарета, руки стиснуты в кулаки. Он показался Линь смутно знакомым. Оба были в низко надвинутых на лица черных бейсболках.

Однако внимание Линь привлекли не они.

Его привлек третий. Белый мужчина, шесть футов шесть дюймов роста. Кремовая фетровая шляпа. Сплошные мышцы, руки голые, блестящие от пота. Армейский бронежилет, черный, с металлическим отливом. На спине висит дадао, рукоятка которого в фут длиной виднеется за плечом, отделанная сложными завитками светло-коричневого и темно-бурого цветов. На шее тонкая металлическая цепочка, подсоединенная к изящной серебряной трубке. Граната, начиненная «сверхновой», несущая белую раскаленную смерть. Вместо украшения.

Мужчина снял шляпу, спокойный, движения точные, четкие, и бросил ее на кофейный столик. Похоже, под всей этой одеждой у него гудел высококачественный экзоскелет.

Бритая наголо голова, массивный подбородок, посреди гортани плоский серебристый кружок – по каким-то неведомым Линь причинам он носил голосовой модулятор. Когда мужчина посмотрел на нее, взгляд его бледно-голубых глаз стал заботливым, даже мягким.

Заботливый великан с закрепленным за спиной мечом размером с Линь. У нее в сердце свернулся кольцами страх.

Боевая система накачивала Линь эндорфинами и адреналином. Боль в подбородке отступала, зрение прояснялось. Но все-таки чувства ее оставались шероховатыми, зазубренными. Руки по-прежнему тряслись.

– Порежьте ее, вскройте, самую малость, – сказал белый мужчина. – Порежьте ее, пусть закричит.

Огнестрельного оружия у них не было. У того, что в футболке с эмблемой пива, на поясе висел нож; тот, что со сверкающими зубами, был вооружен импульсным пистолетом и тусклой стальной телескопической дубинкой.

«Футболка с пивом» приблизился к Линь, держа в руке нож. Та исподлобья наблюдала за ним остекленевшим взглядом. Взяв ее за подбородок, громила поднял ей голову, при этом его промежность оказалась прямо у нее перед лицом. Он усмехнулся.

Линь ударила его по яйцам.

Полукрик-полустон в глубине глотки – громила согнулся пополам, сигарета выпала у него изо рта. Одновременно с этим Линь поднялась, вонзая колено ему в лицо. Его голова дернулась назад, а Линь двинулась на второго громилу, который, оттолкнув Нань, судорожно схватился за дубинку.

Линь нанесла удар, высоко выбросив ногу в прыжке; запрокинув голову назад, громила отшатнулся, налетая спиной на стену. Согнувшись, Линь молниеносно ударила его кулаками в живот, раз-два, и резко подняла локоть. Промахнулась и попала ему в лоб, по всей руке разлилась боль.

С залитым кровью лицом, громила выдернул из-за пояса импульсный пистолет.

Отбив пистолет в сторону, Линь прямыми пальцами ткнула громилу в горло. На этот раз точно в цель. Громила хрипло ахнул, а Линь стремительным движением подобрала пистолет с пола и развернулась к белому великану, едва удержавшись при этом на ногах. Легкое головокружение, адреналин, обжигающий пустой желудок.

Мужчина схватил Нань рукой за горло. Одной здоровенной рукой, полностью стиснув его. Подбородок Нань задран вверх, глаза полны безумного страха.

– Хруст, хруст, – сказал великан. Акцент американский. – Хруст, хруст, шея ломается.

– Глупый ублюдок, – тяжело дыша, выдавила Линь, – ты только что развязал войну с «Биньсыеном»!

– Брось пистолет, юная леди, или я сломаю ей шею.

– Слушай, долбаная ванильная горилла, она не имеет к этому никакого отношения.

– Хруст, хруст. Хруст, хруст.

Линь отступила на шаг назад, чтобы видеть двух других налетчиков. Оба все еще лежали на полу, один стонал, другой был без сознания. Позади нее стояла кухонная скамья, впереди простирались десять футов твердого пола, затем кофейный столик, Нань, белый великан, диван, низкие шкафчики под окном.

– Твою мать, кто ты такой? – Пистолет дрогнул у нее в руке.

Выражение лица великана нисколько не изменилось: лишь необъяснимая озабоченность.

– Никаких вопросов, девочка, только ответ, просто слушай. Последнее предупреждение, девочка. – Он стиснул руку, и у Нань побагровело лицо. – Сейчас я переломлю эту косточку.

Линь поджала губы. Пистолет с грохотом упал на пол.

Великан кивнул. Лицо Нань из багрового стало просто красным.

– Этот жирный англичанин, ответ ему не нужен. Ответ ему очень не понравится. Разъясни ему это.

Линь сделала еще шаг назад. Она не совсем понимала, чего от нее хотят.

– Так, хорошо. Ты сделал свое предупреждение.

– Нет. Пока что еще не сделал. О нет. – Великан отшвырнул Нань в сторону, словно бумажный стаканчик. Налетев на стену, та застыла, растянувшись на полу, а он двинулся на Линь.

Линь подняла руки перед собой, готовая к схватке. Приподнялась на пятках. Постаралась успокоить дыхание, замедлить ход времени, внимательно следя за шеей и верхней частью торса великана, заботясь о том, чтобы увидеть надвигающиеся удары.

Удары последовали.

Прямой, прямой, справа, прямой, хук слева.

Быстро. Боксер.

Линь поймала ритм, отклоняясь в сторону, пригибаясь, двигаясь головой, телом, ногами. Кулаки великана находили пустой воздух. Всего один удар сбил бы Линь с ног. Всего один удар сокрушил бы ее.

Сменив стойку, великан нанес удар ногой: Линь поймала удар, перевела его в обратное сальто, ухватилась руками за край скамьи и опустилась на ноги с противоположной стороны.

Значит, любитель кикбоксинга.

Великан усмехнулся, не собираясь прибегать к здоровенному китайскому мечу, закрепленному на спине.

Не отрывая взгляда от противника, Линь опустила руки к двум длинным кинжалам на обеих лодыжках. И совершила молниеносное движение: один кинжал устремился вперед и ударил великану в грудь, а она последовала за ним, перепрыгнув через скамью, зажимая второй кинжал в руке.

Попавший в бронежилет кинжал отскочил, не причинив вреда, но Линь уже полоснула острым лезвием вправо, влево. Великан попятился, отступив на два шага, на три шага; на рассеченном левом предплечье выступила кровь. Линь перешла в ритм «удар ногой – взмах кинжалом – удар ногой», целясь в шею, в колени. Слишком большой, слишком сильный; единственная надежда его завалить – слабые места. Великан отбивал удары ногами, ускользал от выпадов кинжалом.

Линь сделала обманное движение, направив кинжал ему в горло, и он развернулся, вскинул руку, встречая острое лезвие мягкими тканями ладони. Не теряя ни мгновения, великан ударил вверх второй рукой, попав Линь по запястью. Кинжал вылетел у нее из руки, и она, ахнув, отступила на два шага назад.

Они застыли друг напротив друга – мгновение спокойствия. В комнате тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием обоих противников и негромкими причитаниями Нань. Бритая голова белого великана сияла от пота. Боксерская стойка – взгляд метнулся к левому кулаку, к капающей с него крови.

Линь воспользовалась возможностью. Вложила все силы: короткий разбег, высокий прыжок, в полете удар ногой, нацеленный великану в лицо; тот развернулся, стальная рука стиснула Линь щиколотку, швыряя ее в стену за спиной. Сжавшись в комок, Линь врезалась в стену, чувствуя, как у нее из легких вылетел весь воздух, и, увлекая за собой шкафы со всем своим содержимым, рухнула на пол. Трясущиеся руки, тщетные попытки подняться, и вдруг она оказалась в воздухе, болтаясь в вытянутой руке великана, жесткими пальцами схватившего воротник ее джинсовой куртки.

Взгляд абсолютно спокойный; склонив голову набок, великан с силой швырнул Линь в потолок. С хрустом посыпалась штукатурка, из груди Линь вырвался непроизвольный крик. И опять, и опять: кричать она перестала только после третьего удара об потолок, руки безвольно обмякли, перед глазами все расплылось.

Великан уронил ее на пол – бесформенная куча спутанных конечностей. Где-то кто-то тихо плакал.

Сверля Линь взглядом своих добрых глаз, великан схватил ее за шиворот и поднял вертикально. Крупные капли пота, сорвавшись у него со лба, упали ей на лицо. Другая его рука, сжатая в кулак, угрожающе поднялась над ней. Однако великан разжал руку и просто отвесил Линь затрещину.

Та ахнула, у нее в голове разрослась острая боль.

Великан отвесил ей еще одну затрещину, и еще одну, и в конце концов Линь сбилась со счета. Голова кружится, окружающий мир кружится, боль свела на нет весь боевой опыт, какой у нее еще оставался, под аккомпанемент медицинских предупреждений, мигающих на сетчатке, Линь провалилась во мрак. У нее в ушах усилился шум, рев океана, белый шум бессознательного состояния.

Сильные пальцы осторожно переместили ее, усадили вертикально. Откашлявшись водой, Линь раскрыла один глаз. Только один открылся.

Белый великан сидел перед ней на корточках, в руке чашка с водой. Глаза у него были мягкие, заботливые.

Комната наполнилась голосом, металлическим, исходящим не от него, а от блестящего модулятора у него в горле. Великан шевелил губами, однако голос принадлежал кому-то другому.

– Пора уже, – произнес он по-китайски. – А я думал, Молчаливая, что ты окажешься покрепче. А теперь смотри внимательно!

Поднявшись на ноги, великан подошел к Нань. Та попыталась было сопротивляться, но он ударил ее наотмашь по лицу, и она смирилась. Распрямив ей ногу, великан отвел ее в сторону и достал свой дадао. Лезвие зазвенело, покидая ножны, издав одну высокую ноту, повисшую в воздухе.

Приставив острие меча к лодыжке Нань, великан посмотрел на Линь.

– Вот предупреждение тебе, – произнес голос.

– Нет! – прохрипела Линь.

Великан опустил меч.

Нань закричала, и крик ее не прекращался.

Нанесенные наставником увечья всегда были точными. Сломанные кости, рассеченные мягкие ткани – да, но ни разу проткнутого или разорванного внутреннего органа: заменять слишком дорого, восстанавливать слишком долго. Но тем не менее он причинял Линь самые разные мучения. В ходе двадцать первого поединка он пригвоздил ей к земле обе ноги кинжалами с длинными лезвиями. Она кричала до тех пор, пока не потеряла сознание.

Одержав победу, мастер-японец неизменно вопросительно смотрел на Бао. Тот говорил: «Еще», и мастер снова причинял ей боль. Потом долгие дни восстановления: прозрачный гипс, нанопрепараты, изредка хирургическая операция, а когда этого уже перестало хватать, «ледяная семерка», скрытно принесенная Братом Москитом вместе с едой. «Просто чтобы помочь вам держаться», – смущенно улыбался он, вкладывая флакон ей в ладонь. И он был прав. Это помогало ей держаться. И даже больше. Замечательный новый препарат. Болеутоляющее, устраняющее боль всех типов: физическую, эмоциональную и духовную.

Затем долгие часы тренировок, силовых упражнений и бега. Долгие дни учебы, правильная диета, правильная стойка, а еще как дышать, как узнать своего врага, как стать тверже, «попробуй, отними у меня этот камень» и прочая подобная чушь.

– Это не какая-то конкретная школа единоборств, – ответил сихан, когда она спросила у него, что именно они изучают. Сихан знал их все благодаря загрузке памяти и десятилетиям, потраченным на то, чтобы только учиться самому и учить других, и больше ни на что. Избыточные моменты его жизни были затерты и заполнены копиями новых текстов, новых воспоминаний о занятиях.

Такие люди, как он, были достаточно хорошо известны. Одержимые, по своей воле или по принуждению, целиком отдавшие себя. Путешествующие по миру в качестве наставников. Каждый прожитый день посвящен единоборствам. Поединок как философия, как образ жизни, как суть, как смысл существования.

И они сражались.

Бао наблюдал.

Линь терпела поражение.

Бао говорил: «Еще».

Сихан продолжал.

Когда Линь дохромала до Бао, тот давал взятку дородному китайскому лейтенанту по имени Чжу. Линь застыла на пороге, но Бао показал ей знаком войти и закрыть за собой дверь.

Другой офис Бао, как раз за пределами тридцати шести улиц. Небольшой кабинет в задней части «Пьяного ангела» на Трангтьен. Множество посетителей, в том числе китайские военные: еще один офицер, который не смог устоять перед соблазном. Помещение чистое и опрятное, на втором этаже с видом на оживленные улицы Ханоя. На стенах – стандартные картины с рисовыми полями и молодыми женщинами в бамбуковых шляпах, на большом гибком экране – круглосуточный китайский новостной канал. На письменном столе – еще один развернутый гибкий экран, аккуратно разложенные сбоку световые карандаши.

Для несведущего человека – бухгалтерская контора.

Линь прошла к шкафу сбоку и открыла дверцу. Мужчины тем временем говорили о том о сем. Точнее, говорил лейтенант Чжу. Он всегда говорил, всегда искал взглядом конверт, выпивку или сигареты, затем продолжал говорить, получая все это. Возбужденно, постоянно отпуская пошлые шутки, с искрящимися глазами. В настоящий момент они с Бао пили рисовый виски, а на столе рядом с бутылкой лежал конверт из плотной бумаги.

Налив себе саке, Линь выпила залпом, налила еще одну чашку и удалилась вместе с ней в угол. Там она медленно опустилась в кресло.

Нанопрепараты ускорили восстановление. Трещина в нижней челюсти, пара сломанных ребер, сотрясение мозга, ссадины и порезы: прогулка в парке. Но вот Нань… Линь стиснула зубы, стараясь сосредоточиться на чем-нибудь другом.

Чжу продолжал говорить по-китайски:

– Но лучшая точка – это «Голубая лампа». Свежесрезанные овощи, искусственно выращенная говядина, на вкус совсем как настоящая – даже лучше, гораздо лучше. Официантки – о, горячие штучки, я влюблен, товарищ. Как только закончится война, я переберусь туда.

Бао довольно правдоподобно изображал внимание.

– Если война закончится, вам придется работать, чтобы зарабатывать на жизнь, – заметил по-вьетнамски он.

Чжу рассмеялся – краснолицый, жизнерадостный, беспечный.

– Верно, верно, но еще несколько лет такого – и мне больше никогда не нужно будет работать. – Сказав это, он взял конверт из плотной бумаги.

Бао старательно сохранял свое лицо непроницаемым.

Продолжая улыбаться, Чжу встал и допил виски.

– Кстати, о работе – я должен продолжить обход. Здесь столько банд, товарищ, – жуть. И у всех какие-то дурацкие названия: дракон такой, лезвие сякое, тринадцать пальцев, ноги из ножей, меч из пальцев на ногах, пылающий член дракона – никак не могу запомнить их.

– Что ж, господин лейтенант, все они должны относиться с почтением к самому главному гангстеру.

Чжу хлопнул конвертом по ладони другой руки.

– Оккупация, товарищ, – величайший рэкет в истории!

– Вы должны этим гордиться, – сказала по-вьетнамски Линь, с трудом шевеля распухшими губами.

Чжу обернулся, искренне изумленный тем, что она подала свой голос. Помолчав, он истово закивал, соглашаясь с нею.

– Да, младшая сестра, да – как же замечательно разбогатеть!

Повернувшись к Бао, он кивнул на прощание и направился к двери, мурлыча себе под нос.

Бао встал, выказывая такую почтительность, какую не выражал никому в Старом Квартале.

Когда Чжу уже переступал порог, веселье у него на лице исчезло. Причем он постарался сделать так, чтобы Линь это увидела. Жесткое, суровое лицо, пристальный взгляд, обращенный на нее. После чего лейтенант вышел.

Дверь за ним закрылась. Бао молча смотрел на то, как Линь села.

– Как ты? – затянувшись сигаретой, спросил он.

– Чудесно.

– Я слышал о том, что к тебе приходили гости.

– Было бы лучше, если бы в следующий раз вы услышали об этом чуток пораньше.

Бао пристально смотрел на нее до тех пор, пока она не опустила взгляд.

– Кто это был? – спросил он.

– Это вы мне скажите, дядя.

Выдвинув ящик стола, Бао убрал бутылку виски и достал пакетик с семечками.

– Большой белый мужчина, двое других вьетнамцы. – Насыпав семечки в черную керамическую вазочку, он убрал пакетик обратно в стол. – Западника недавно видели в городе. Как и остальных двоих, но только не в Старом Квартале. – Поставив рядом с первой вазочкой другую такую же, он достал початую бутылку бренди и маленький стаканчик из красного стекла. – Белого великана видели садящимся в сверкающий бронированный лимузин у границы Старого Квартала, через двадцать минут после того, как он покинул твою квартиру.

Раскрыв семечку, Бао отправил ее в рот, а шелуху выбросил в пустую вазочку.

– Это все, что мне известно.

– В таком случае вам известно больше, чем мне.

– Мы бы знали больше, если бы ты прислала мне их фото.

Линь вздохнула, вспоминая Нань, которая лежала на больничной койке, отвернувшись от нее. Не желая с ней говорить.

– Внутренний канал снова отказал.

– Что было нужно этим людям?

– Чтобы я прекратила расследование.

– Вот как. – Бао отправил в рот еще одну семечку. Линь ожидала, что он добавит еще что-то, но он лишь сказал: – Младшая сестра, выведи мне изображение с сетчатки.

Линь сделала так, как было сказано, поморщившись от боли, когда ей пришлось поднять локоть.

– Бао… – начала было она.

Тот остановил ее, подняв руку с зажатой между указательным и средним пальцами незажженной сигаретой.

– Мы позаботимся об этой женщине, Нань.

– Ее нога…

Бао зажег сигарету, выпустил облачко дыма, глядя на Линь.

– Она получит новую.

– Что-нибудь хорошее. Например, «Кавасаки».

От кончика сигареты поднялась струйка дыма.

– Что-нибудь хорошее, – согласился Бао.

– На подгонку потребуется несколько месяцев, даже если взять лучшую модель, – продолжала Линь. – И все равно это будет хуже, чем своя. – Когда она произносила последние слова, ее голос наполнился горечью.

Бао смотрел на нее дольше, чем было необходимо.

– Я это знаю.

– Я хочу, чтобы эти ублюдки дорого заплатили.

– Как аукнется, так и откликнется.

Выражение лица Бао не изменилось, однако Линь ему поверила.

На сетчатке у нее появилось предупреждение от медицинской системы, ИИ написал: «Мисс Ву, вам необходимо отдохнуть, постельный режим». Проигнорировав его, Линь переслала изображения Бао. Тот достал из ящика стола красный тубус, сплетенный из тонкого бамбука, и вытряхнул из него гибкий экран.

Доковыляв до шкафчика, Линь налила себе еще саке; когда она вернулась, над гибким экраном уже парило изображение, цветное, трехмерное, медленно вращаясь. Двое громил-вьетнамцев, напавших на нее.

Бросив взгляд на строку символов, бегущих внизу экрана, Бао сказал:

– Кролик Фам и Три Облака Тхинь. Боевики среднего пошиба из «Зеленого дракона».

– Из «Зеленого дракона»? После всего того, что вы сделали… – Она оставила фразу недосказанной.

Ничего не ответив, Бао полностью сосредоточил свое внимание на гибком экране. Появилось изображение белого великана: внизу снова побежала информация.

– Что это за файлы?

– Полицейские досье из Шанхая и…

– И?

– Макао.

Судя по всему, для Бао в этом был какой-то смысл, но Линь не стала уточнять.

– Пассаик Пауэлл, – продолжал Бао. – Американец из Пассаика, в протекторате Нью-Джерси. Пять лет назад нанят в качестве дешевых мускулов шанхайской бандой «Путь спокойствия и чистоты». Поднялся в иерархии от рядового боевика до главы всех боевиков. Год назад в качестве награды получил экзоскелет «Бао-сталь». В начале своей карьеры отсидел небольшой срок за хулиганство и порчу общественного имущества. С тех пор подозревался в нескольких преступлениях: убийствах, пытках, вымогательствах и торговле фруктами без лицензии. Все обвинения были сняты. – Он помолчал. – Год назад его также нанял… нанял Синдикат Макао.

– Ясно.

Бао молча отпил бренди.

– Вы произнесли «Синдикат Макао» таким тоном, будто кто-то только что нагадил на ваши семечки.

– Хорошее сравнение.

– Неприятности?

– Да.

– Этот Пассаик…

– Да?

– У него голосовой модулятор.

Бао молча затянулся.

– Через него говорил кто-то другой.

Подняв бровь, Бао подлил себе бренди.

– Кто-то вышестоящий, подключившийся к каналу Пассаика.

При мысли о том, что у нее в голове находится кто-то посторонний, видящий все то, на что смотрит она, использующий ее речевой аппарат, чтобы говорить, Линь поморщилась.

– Это отвратительно.

– Марионетка в руках своего хозяина. Такое бывает и в менее навороченных в техническом плане бандах.

– Вот как? – вопросительно подняла брови Линь.

– Мы в «Биньсыене» стремимся разнообразить кадровые вопросы. Мы даже берем австралийцев.

Бао сказал это в шутку, и все-таки Линь внутренне поморщилась. Сознавая, что он принял ее, понимая, что она поднялась на вторую строчку в иерархии банды, опередив более зрелых и опытных мужчин. Сознавая, что стала одной из них. Однако все эти откровения оставались поверхностным трением; в глубине души Линь по-прежнему испытывала отвращение по поводу этой шутки. Она вытряхнула из пачки новую сигарету, злясь на себя. Боль вернулась, повсюду. Ноющая спина, все еще распухшее лицо. Ноги, израненные ударами по великану с костями из наноуглерода и титановых сплавов.

Бао не нравилось то, что она принимает «ледяную семерку». По крайней мере, в его присутствии. Линь курила, размышляя о том мгновении, ждать которое оставалось всего несколько минут, когда она выйдет на улицу, найдет бар и угостится двумя каплями из лежащего в кармане флакона. В предвкушении этого она провела большим пальцем по губам.

– Итак, что мы имеем, – сказала Линь. – «Зеленому дракону» был преподан очень суровый урок, твою мать. Однако болваны возвращаются, желая продолжения.

Бао уставился в точку где-то у нее над плечом.

– Ровно год назад. Воспоминания быстро тускнеют.

– Да, конечно. Но они могли бы просто извлечь их из своего канала.

– Это работает совсем не так, младшая сестра.

– Да?

– Да. Только не в нашем мире. Здесь воспоминания являются недостатком. Лучше начисто стереть то, что произошло с их предводителем, из сознания всех тех, кто был тому свидетелем. Лучше просто дать страху угаснуть со временем, чтобы «Зеленый дракон» смог заключить с нами сделку, стать нашим партнером, предать нас – как будет для них выгоднее. Без каких-либо предубеждений в виде воспоминаний.

Дым от их сигарет поднимался вверх, медленно кружась в потоках воздуха от кондиционера.

– Но нужно же знать своего врага, – помолчав, заметила Линь.

– Только не тем, кто напал на тебя. Только не рядовым боевикам. Они везде одинаковые. Китайские захватчики возвращаются с поля боя отсюда к себе домой, сломленные. Восстановить их тела довольно просто, а вот с рассудком придется поработать значительно тоньше. Лучшие Вычеркиватели в Китае возятся с этими солдатами, с восхода и до заката, день за днем. Стирая воспоминания, удаляя все самое страшное, что им довелось повидать. И совершить. И вот, наконец, они снова готовы – готовы вернуться в центральный Вьетнам. К генно-испорченным полям, к адской жаре, в которой плавятся легкие, к удушливой влажности, которая не отпускает ни днем ни ночью, делая кожу такой, как у прокаженных. Вернуться к погребальным кострам, пылающим вдоль всей бесконечно длинной бурой линии горизонта. К голодным детям с запавшими глазами и выпирающими костями. В страну, населенную призраками разгневанных мертвецов. Пустить их по кругу ужасов, не обремененных прошлым, больше не несущих на себе тяжести сожалений, страхов и собственной слабости. А затем, после того как прошлое вернется, снова отправить их на переработку.

– Мою память вы никогда не затирали, – напомнила Линь.

– Я никогда никому не затирал память, если только это не требовалось для обеспечения алиби. – Бао сделал глубокую затяжку. – Я не китаец, Линь. Я не из «Зеленого дракона». Я возглавляю живых людей, а не рисунки Эшера[20] или Джонни-мнемоников[21]. Мои люди хранят дар ужаса.

Линь ничего не поняла. Она уже была готова попросить разъяснений, но Бао сменил направление их разговора.

– То, что я сделал с Нам Камом, позволило нам выиграть время, чтобы разобраться с «Зеленым драконом». Но эти люди вечно ищут слабые места или, как в данном случае, вступают в союз с силой. Теперь у них это есть – железобетонная поддержка Синдиката Макао. Они нанесут удар. Сильный удар. Скоро на этих тридцати шести улицах разгорится война.

– Даже если я заброшу это дело?

– Это был бы наихудший вариант. Если мы прогнемся перед ними после того, как они избили всего одного человека, они непременно обрушатся на нас.

Линь мысленно вернулась к Нань. Не одного. Она стиснула зубы. Нань не в счет; о ней никто даже не думал. Подумаешь – безногая шлюха.

– Итак? – вместе с облачком дыма выдохнула Линь.

– Итак, ты не можешь прийти на тридцать шесть улиц и нагадить мне на стол.

– То есть?

– То есть раскрой это дело. А я разберусь с «Зеленым драконом» и белой марионеткой.

Снова выдвинув ящик письменного стола, Бао достал что-то размером с ладонь, завернутое в упаковочный материал. Когда он положил этот предмет на стол, тот издал глухой стук.

Подавшись вперед, Линь развернула упаковку. Тускло блеснула оружейная сталь. Линь извлекла тяжелый револьвер. «Тип 62», с укороченным стволом – китайцы по-прежнему продолжали банально нумеровать свои изделия, вместо того чтобы давать им названия.

– Вчера он бы мне не помешал.

– Ты попросила оружие за день до этого. Как ты узнала?

– Предчувствие.

Бао молча ждал.

– Предчувствие относительно этого англичанина. Герберта Молейсона. Он знает больше, чем говорит мне. В этом деле что-то не так.

– Это очевидно, – согласился Бао.

– Да, в общем… Он ведет себя так, словно незнаком с Ханоем. Но затем вчера я просмотрела записанное на сетчатке видео, он здесь, в ночном клубе, ведет себя как завсегдатай. Он хочет, чтобы я раскрыла это дело, но выдает мне лишь половину информации.

Бао курил и слушал.

– Твою мать, каким боком здесь замешан Синдикат Макао? – спросила Линь. – Этот аспект я не понимаю. Герберт Молейсон связан только с этой дурацкой компьютерной игрой.

Бао вынул сигарету изо рта.

– Какой игрой?

– Той, которую вы терпеть не можете.

– Какой игрой?

Линь оторвала взгляд от кружки с саке в руке, удивленная прозвучавшим в его голосе гневом.

– «Доброй ссорой». – Она помолчала, затем: – Бао? Дядя?

Бао откинулся на спинку кресла, устремив взгляд в никуда.

– Дядя?

– Отныне тебя будут сопровождать Бычья Шея Буи и Брат Москит.

– Твою мать, мне не нужны телохранители! – подняла бровь Линь.

– Хочешь и дальше заниматься этим делом? Значит, телохранители.

Его взгляд в самое последнее мгновение остановил Линь, уже готовую дать язвительный ответ. У нее ныла спина. Ей нужно принять последнюю дозу нанопрепаратов и провести остаток дня в постели. Дать еще несколько часов костям на то, чтобы срастись, а мышечным тканям – чтобы зажить.

– Что не так с этой игрой, дядя? – наконец спросила Линь.

– Это не просто игра.

– Ну хорошо. Тогда что это?

Бао перестал размышлять, или таращиться в пустоту, или вспоминать, или заниматься тем, чем, твою мать, он занимался, и наконец снова обратил свое внимание на Линь. Загасив окурок, он выпустил дым носом.

– Я дам тебе копию. Сыграй в эту игру, Линь.

– Зачем?

– Потому что ответ в ней.

– Дядя, почему вы не хотите мне сказать? – Линь спросила мягко. Она устала, у нее болело все тело. Этот вопрос получился у нее как вздох.

Бао потер лоб тремя пальцами. Когда он наконец заговорил, то сказал лишь:

– Сыграй в эту игру, младшая сестра. Установи лимит – не больше двух часов, с полным погружением. Сыграй в игру, разберись со своими ранами, а затем мы с тобой поговорим.

– Долбаные ублюдки! – пробормотал Бычья Шея Буи, окинув взглядом царящий у Линь в квартире разгром. Вмятина на потолке, в том месте, где в него воткнулась спина Линь, шкафы разломаны и опрокинуты, битое стекло, на одной стене засохшие подтеки фонтана артериальной крови, на полу лужица ее же. Следы ее на двери, оставленные тогда, когда Линь, сама на грани потери сознания, выволокла Нань из квартиры и потащила вниз по лестнице, во весь голос призывая на помощь.

Линь бессильно рухнула на диван, потревожив тонкий слой осыпавшейся штукатурки, покрывавший его. Пыль осела на место, прилипая к влажной от пота коже рук и лица. Единственным нетронутым предметом оставалась клетка Барри. Канарейка не обращала на беспорядок никакого внимания, предпочитая вместо этого смотреть в окно на улицу.

Брат Москит и Бычья Шея неловко застыли посреди комнаты. Бычья Шея ждал распоряжений, Москит всеми силами старался не смотреть на Линь.

– Убирайтесь на хрен! – бросила та.

– Один из нас будет за дверью, очаровательная, – сказал Бычья Шея. – Дернешь по каналу, если возникнут какие-либо проблемы.

Линь потерла пальцами глаза. Москит и Бычья Шея направились к двери.

– Подождите! – остановила их Линь, тыча пальцем. – Саке!

Схватив со стола на кухне бутылку, Брат Москит поднял опрокинутый кофейный столик и поставил бутылку на него.

– А теперь проваливайте!

Брат Москит почтительно кивнул, Бычья Шея смерил ее суровым взглядом. Они вышли.

Как только за ними закрылась дверь, Линь достала флакон с «ледяной семеркой».

Барри внимательно наблюдал за ней. Склонив голову набок, вперившись своим маленьким черным птичьим глазом ей в лицо.

– В чем дело? – резко спросила Линь.

Барри продолжал молча смотреть на нее.

Отвернувшись от него, Линь отправила прямиком себе в рот три капли, запив их саке.

Она провалилась в золотистое забытье, в такое плотное сияние, что ей не снилось ничего. Ничего, кроме жесткого лица с мягкими заботливыми глазами, смотрящего на нее, пока она спала.

У Линь было такое ощущение, будто стук продолжался уже какое-то время, прежде чем разбудил ее. Открыв один глаз, она прищурилась, защищаясь от яркого света. Впервые обратила внимание на то, что входную дверь заменили. Теперь больше не дерьмовое фальшдерево, а темно-синяя чистосталь.

– Какого хрена, блин? – прохрипела Линь.

– Это Брат Москит. – Похоже, это действительно был его голос, виноватый, смущенный.

«Гребаный умник», – беззвучно произнесла Линь.

«Да, мисс Ву», – ответил ИИ.

«Это он?»

«Анализатор голоса подтверждает».

«В таком случае впусти его, твою мать!»

Писк, лязг отпирающегося тяжелого засова, и Москит вошел в квартиру, блин, с подносом с едой в руках. Косой глаз был опущен на пол, здоровый смотрел на поднос.

– Я спала! – раздраженно промолвила Линь.

– Простите, старшая сестра. Вы попросили принести вам завтрак в полдень.

Часы на сетчатке показывали 12:02.

Приподнявшись на диване, Линь потянула спину, шею. Теперь боль ослабла. Губы покалывало; Линь провела по ним большим пальцем и посмотрела, что принес Москит.

Бань-ми с искусственно выращенной ветчиной. Два кофе нау-да, несколько картофельных оладий под горячим соусом, воздушный круассан, большой стакан апельсинового сока, пачка «Двойного счастья». Линь поймала себя на том, что чувство голода возвращается.

– Это ведь ваш любимый завтрак, правильно?

Линь молча махнула рукой, выставляя Москита вон. Уголки его губ разочарованно дернулись, и он вышел, с грохотом захлопнув за собой массивную дверь.

Линь жадно набросилась на бань-ми; в один момент ей даже пришлось постучать себя кулаком по груди, чтобы протолкнуть еду в желудок. Затем оладьи, так же быстро. Удовлетворенно рыгнув, Линь откинулась на спинку дивана, захватив с собой кофе и круассан. Полуденное солнце, пробивающееся сквозь жалюзи, расчертило комнату черными и серыми полосами.

Обмакнув круассан в кофе, Линь откусила кусок.

На сетчатке на периферии поля зрения замигала зеленая точка. От Фыонг. Вздохнув, Линь открыла сообщение.

«Это было просто ужасно! Дальше нам так нельзя. Я очень по тебе скучаю, стервочка ты моя. Свяжись со мной».

Линь трижды перечитала сообщение, прежде чем его удалить.

Растянувшись на диване, она закурила, стараясь не обращать внимания на гложущее чувство в груди. Стараясь запихивать обратно воспоминания, норовящие протиснуться на передний план сознания. О белом песчаном пляже, смехе и нескончаемом единении.

– Твою мать! – пробормотала Линь, выпуская облачко дыма. Порывшись в кармане джинсовой куртки, она нащупала пальцами булавку, которую ей дал Бао, надежно закрепленную в ампуле из прозрачной стеклостали.

Линь посмотрела сквозь ампулу на свет. Лучи солнца, пробиваясь через низко нависшие тучи, тускло сверкнули у нее на руке, преломляясь в стеклостали.

– Твою мать! – пробормотала еще раз Линь и, вскрыв ампулу, вставила булавку.

Линь оказалась там. В войне с Америкой.

Черное сердце джунглей, пышущих зеленью, бескрайних. Поверх наложены слова «Добрая ссора», красными округлыми буквами.

«1968 год, разгар американо-вьетнамской войны. Мужественные солдаты Северного Вьетнама и стойкие вьетконговцы[22] противостояли империалистической агрессии со стороны Соединенных Штатов.

А вот американские солдаты были оболваненными глупцами. По большей части несчастные призывники, оказавшиеся на войне, которую они не понимали, вынужденные умирать за бесчестное дело. По приказу продажного американского режима эти солдаты шли прямиком на смерть. А противостояли им суровые, бесстрашные вьетнамские воины, готовые на все, чтобы их уничтожить.

Простой американский солдат не ведал о мимолетной сущности своей цивилизации. Всего лишь одно мгновение по сравнению с величием истории Юго-Восточной Азии, на протяжении сменяющих друг друга тысячелетий бывшей центром научного и духовного прогресса. Говорят, что те, кто не знает собственной истории, подобны дереву без корней, ручью без источника. И вот эти чужеземные солдаты – лишенные корней, потерянные в этой незнакомой, враждебной стране – шли навстречу своей смерти».

За этими словами – черно-белые кадры воздушной съемки. Пылающие деревни, залитые напалмом; резкая смена кадра: вертолет над залитым водой рисовым полем; резкая смена кадра: американские солдаты несут своего раненого товарища к ждущему вертолету; резкая смена кадра: разведывательный патруль в джунглях, солдаты, покрытые потом, тащат…

– Пропустить вступление, – сказала Линь.

«Добро пожаловать, Бао Нгуен! – ответил экран. – Обычные установки?»

– Да.

«Лимит времени?»

– А. – Линь пожала плечами. – Не надо.

Слова и образы поблекли, медленно сменившись человеком, смотрящимся в зеркало. Кинематографический переход: размытое изображение стало четким.

Мужчина, смотрящий на Линь. Европейское лицо, загорелый, с легким намеком на Юго-Восточную Азию в разрезе глаз. Некрасивый, длинный нос, женственные губы. Но в целом лицо сильное, решительное. Все, за исключением глаз. В них затравленный взгляд. Белки вокруг радужной оболочки словно светились ужасом от того, что этим глазам довелось повидать. Линь сразу это прочувствовала. Она также узнала имя, звание и биографию этого человека. В игре была задействована какая-то подпрограмма вставки воспоминаний. Такие подпрограммы, даже несмотря на то, что они обеспечивали лишь простые поверхностные воспоминания, были давным-давно запрещены.

– Сержант Дункан!

Я – то есть Линь – то есть Дункан обернулся.

– Да… – В углу экрана высветились звание и фамилия второго действующего лица. – Лейтенант Маззи.

Лейтенанту Маззи, слишком молодому, не удавалось полностью скрыть в своем взгляде страх. Высокий, ладно скроенный. Подбородок слишком маленький, лоб слишком высокий. Приказания лейтенант Маззи отдавал как-то неуверенно, словно готовый к тому, что их не будут выполнять.

– Новый приказ, – сказал Маззи. – Патрулирование, через тридцать минут. Собирай людей. Встречаемся у Восточных ворот.

– Слушаюсь, сэр!

Я накинул на плечи рюкзак и винтовку, надел каску и вышел из полумрака своей квадратной палатки под ослепительное солнце. Прищурившись, я поднял руку, защищаясь от яркого света, обрушившегося на меня с безоблачного голубого неба. Долго оно безоблачным не останется. Влажность будет нарастать и нарастать до тех пор, пока станет невозможно дышать, после чего ближе к вечеру начнется дождь. С грозой. Не похожий на все то, что бывает дома в Штатах: настоящий потоп, срывающийся с мясистых зеленых листьев струями воды. Видимость близка к нулю, в ушах ничего, кроме шума дождя.

Когда дождь закончится, вернется жара, такая же страшная. Никакой прохлады, никакой передышки. Лишь кап-кап-кап с длинных зеленых листьев, и кваканье лягушек, и невыносимый зной. Неумолимый жуткий зной. Подтачивающий боевой дух и рассудок.

Я направился к штабному домику. Вдоль стен груды бурой земли, крыша прикрыта мешками с песком, внутри прочный деревянный каркас, из обстановки по большей части опять мешки с песком. Почти все мое отделение уже здесь, в душном полумраке. Солдаты курили, пили пиво, играли в настольный теннис или наблюдали за игрой, в одном углу – партия в покер, в другом – в маджонг[23]. Из серебристого радиоприемника доносилось среди треска статического электричества: «…не я, это не я, я никакой не сенатор…»

– Так, гориллы. – Программа предложила в нижней части экрана разные варианты ответа, отсортированные по их агрессивности. Линь решила выбрать самую агрессивную. – Хватит теребить свои яйца, педерасты. Мы выступаем.

Солдаты заворчали, спешно допивая пиво и выбрасывая окурки.

– Куда мы пойдем? – спросил один солдат. Рядовой Вашингтон, сообщила мне программа. Тощий негр с выступающими скулами.

– В салон красоты, слизняк, делать маникюр. Чем еще можно заниматься в зоне боевых действий на передовой?

Кое-кто из моих солдат усмехнулся; по лицу Вашингтона пробежала гневная тень, но он начал собирать свое снаряжение.

– Так, стоять на месте! Ты что это, мистер[24], вздумал на меня косо смотреть?

– Никак нет, господин сержант! – вытянулся в струнку Вашингтон.

Остальные продолжали молча собираться. Я подошел к Вашингтону, припарковав свой нос в дюйме от его лица.

– Я тебя не услышал, рядовой!

– Никак нет, господин сержант! – повторил Вашингтон громче, распрямив плечи, глядя прямо перед собой.

– Тебе нужно куда-то в другое место, рядовой?

– Никак нет, господин сержант!

– Снова пососать за сортиром чей-то член?

Остальные старались отвернуться, не улыбаться, вообще никак не реагировать на происходящее, чтобы я не взялся и за них.

– Никак нет, господин сержант!

– Рядовой, для чего ты в этой армии?

– Чтобы защитить мир от безбожного коммунизма, господин сержант! – помолчав, ответил Вашингтон.

Я отвесил ему затрещину. Во влажном полумраке домика звук прозвучал громко. Вашингтон медленно снова повернул лицо ко мне, выпучив глаза.

– Не лги мне, слизняк! – раздраженно произнес я. – Коммунизм тебя интересовал бы только в том случае, если бы у него имелся жирный член, который ты мог бы взять в рот. Для чего ты в армии, рядовой?

– Чтобы служить своей родине, господин сержант!

Я снова отвесил ему затрещину. Вашингтон отшатнулся было назад, затем опять выпрямился, стиснув зубы, гневно сверкнув глазами.

– Соврешь мне еще раз, педераст, – заорал я, – и до конца своего срока ты проторчишь в секрете на первой линии! – Оскалившись, я вплотную приблизил свое лицо к лицу Вашингтона. – Для чего ты в армии?

Сглотнув комок в горле, Вашингтон собрался с духом.

– Меня призвали, – глядя мне в лицо, сказал он.

– Тут ты совершенно прав, черт возьми! И чего ты хочешь больше всего на свете?

– Вернуться домой, – виноватым голосом ответил Вашингтон.

– И тут ты совершенно прав. Впервые из твоего рта вышло что-то помимо лжи и чужого члена. А как ты собираешься вернуться домой, рядовой?

Пауза, взгляд по-прежнему мне в лицо.

– Выполняя приказ, господин сержант!

– ДА, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ИМЕННО ТАК! А теперь рядовой Вашингтон…

– Да, сэр!

– Ты пойдешь первым.

– Так точно, сэр!

Мы шли под сгущающимися тучами, с лиц градом катил пот. На север через рисовое поле, пустынное, если не считать одной старухи, которая выпрямилась, провожая нас взглядом. Направляясь на задание, такое, что, когда лейтенант мне его объяснил, мне захотелось набить кому-нибудь морду.

Первым двигался Вашингтон, дуло его «М-16» наполовину опущено, походка семенящая. Передо мной шел Джимми Чень, внимательно озираясь по сторонам. Его срок уже подошел к концу; у него не было ни малейшего желания получить пулю сейчас. Джеб Грин в трех метрах позади, вполголоса напевая блюз – безукоризненно чисто.

Люди растянулись в длинную цепочку, всего девять человек, вместе с лейтенантом – десять, вместе с южновьетнамским переводчиком – одиннадцать. Лейтенант шел через два человека впереди, ни хрена не зная, что делает. Как можно ближе к радисту – коренастому уроженцу Техаса по прозвищу Пятикратный Фредди, – чтобы можно было закричать, вызывая поддержку с воздуха, в то самое мгновение, когда из сплошных зарослей прогремит первый выстрел.

Переводчик переместился в голову колонны, чтобы переговорить с лейтенантом. Низкорослый морпех из армии Южного Вьетнама, с бегающими глазками, откликающийся на имя Бинь Фам. Жители деревни, расположенной рядом с нашей базой, его не любили и гневно сверкали на него глазами, когда он обращался к ним. Бинь Фам частенько о чем-то подолгу спорил с местными крестьянами, а когда лейтенант спрашивал у него, о чем они говорят, переводчик кратко отвечал: «вьетконговцев они не видели», или «они рады нашему присутствию здесь», или еще какую-нибудь подобную чушь.

Но вот теперь Фам, нагнав лейтенанта, что-то сказал ему, и лейтенант направил отделение к крохотной деревушке, расположенной за деревней. Над ней висел дым от костров, на которых готовилась еда, позади сплошной зеленой стеной застыли джунгли. Я отношусь к боевому патрулированию довольно спокойно, насколько спокойно можно относиться к бесцельному блужданию в зоне боевых действий. Этот район к северу от артиллерийской базы считался генералами «усмиренным». Это определение означало то, что все молодые мужчины, способные сражаться, ушли отсюда, покинув полузаброшенные притихшие деревни, в которых оставались лишь голодные полуслепые старики да маленькие дети.

Мы продолжали продвигаться вперед. Воздух застыл неподвижно – не двигалось ничего, кроме москитов, надоедливо жужжащих над ухом, да солдат, тяжело шагающих между блестящими на солнце рисовыми полями, залитыми водой. Я чувствовал, как по лбу струйкой стекает пот, – и Линь помимо воли поразилась тому, насколько достоверно воспроизводились в игре ощущения. Ей было по-настоящему трудно дышать. Удушливый зной, пот, застилающий глаза, постоянные хлопки по москитам. Все краски, все тактильные ощущения – рассудок был полностью обманут.

Отделение приближалось к деревушке. Пение Джеба Грина сопровождало нас звуковой дорожкой:

Странно – здесь собралась толпа, на полосе голого краснозема на околице. Мы с Вашингтоном растолкали людей, очищая дорогу лейтенанту. Крестьяне стояли вокруг пруда метров двадцать в поперечнике. Пруд был совершенно круглый – вероятно, воронка от бомбы.

– Вот он, – сказал Фам.

Обернувшись ко мне, лейтенант кивнул.

– Так, членососы, – сказал я своим людям, – оружие зарядить и поставить на боевой взвод.

Солдаты недоуменно передернули затворы.

– А теперь, джентльмены, мы займемся усмирением этого пруда.

Солдаты переглянулись, и капрал Чень сказал:

– Господин сержант!

– Я что, выразился неясно, слизень?

– Э… – Сглотнув комок в горле, Чень обвел взглядом остальных солдат, посмотрел на пруд, затем снова на меня.

Я выпятил грудь вперед.

– Этот пруд представляет собой стратегическую цель, которую нужно усмирить по приказу законного правительства Южного Вьетнама. Что здесь непонятно, капрал?

– Я не… – начал было Чень и осекся. Умно. Правильного ответа на это не было.

Я стиснул челюсти.

– Долбаные ублюдки!

Винтовка на плече, руки за спиной, я встал на краю пруда лицом к своим людям.

– В этом пруду обитает волшебная рыба, мягкотелые мужеложцы. В этих краях всем хорошо известно, что немой сын плотника исцелился, выпив воды отсюда, – чудо. Бесплодная женщина зачала двойню, выпив этой воды. – Произнося слово «воды», я каждый раз тыкал пальцем в пруд за спиной. – Другое чудо. Солдат, ослепленный взрывом, вымыл здесь лицо, и к нему вернулось зрение. Еще одно ДОЛБАНОЕ ЧУДО.

Солдаты недоуменно заморгали, глядя на меня. У них хватило ума не задавать вопросов. Крестьяне не расходились, человек сорок-пятьдесят собрались в нескольких метрах поодаль, угрюмо наблюдая за нами.

– А теперь скажи-ка мне кое-что, рядовой Янг. Что в моем рассказе не так?

Берни Янг, дородный калифорниец, большую часть времени проводил в одиночестве, лежа на своей койке, разглядывая фотографию семьи.

– Э… – Янг был не робкого десятка, и все-таки ему потребовалось какое-то время, чтобы набраться мужества и сказать: – Это просто какой-то бред, господин сержант.

– Ты СОВЕРШЕННО ПРАВ, это полный бред, твою мать! А почему, рядовой?

Янг помолчал, соображая, затем сказал:

– Потому что только один Иисус творит чудеса.

– Да ты просто гений, рядовой, черт тебя побери! – подойдя к нему вплотную, крикнул я ему в лицо. – В этом отделении ты самая смышленая горилла. Я представляю тебя к производству в капралы, Янг. Такие, как ты, должны вести людей за собой, а не прятаться на своей койке, твою мать!

Я обвел взглядом своих людей.

– Чудеса бывают, но только те, которые совершает наш Бог и Спаситель Иисус Христос. Все остальное – это предрассудки сатанистов, содомитов и проклятых католиков. И уж определенно чудеса не творит какая-то волшебная рыбина в этом гребаном Вьетнаме.

Мои люди увядали под зноем и градом оскорблений.

– Правильно?

– Так точно, господин сержант!

Я снова принял прежнюю позу, руки за спиной, перед прудом.

– Итак, законное правительство Южного Вьетнама, опасаясь вспышки этих проклятых предрассудков, приказало эту рыбину схватить или убить. Солдаты армии Республики Вьетнам попытались взорвать пруд динамитом – безрезультатно. Солдаты армии Республики Вьетнам попытались выловить рыбину сетью, однако вражеская рыбина вырвалась на свободу. Поэтому вьетнамское правительство решило обратиться к профессионалам. Оно решило поручить лучшим воинам на нашей зеленой Земле разобраться с этим бичом предрассудков. – Я обвел взглядом стоящих передо мной людей. – У кого-либо из вас есть с этим проблемы?

– Никак нет, господин сержант.

– Слизняки-членососы, я задал вам вопрос. У вас есть с этим проблемы?

– Никак нет, господин сержант!

– Замечательно. А теперь очистите место от гражданских.

Солдаты двинулись на толпу, тыча прикладами в ребра, выкрикивая оскорбления. Крестьяне, в этой части страны обыкновенно послушные, повиновались неохотно. Одна старуха даже вздумала спорить с солдатами, но кто-то из ребят дал ей пинка под задницу.

От толпы крестьян отделился буддийский монах в желтом одеянии, подошедший к лейтенанту и нашему советнику Фаму. Монах только улыбнулся, когда Фам попытался его остановить, и лейтенант Маззи сказал:

– Пропусти его.

Монах, обритая наголо голова, лоб в жизнерадостных складках, кисти рук скрыты в противоположных рукавах рясы, слегка поклонился и что-то произнес по-вьетнамски.

– Фам? – спросил Маззи.

– Это не вьетнам язык, – ответил Фам, и в его голосе прозвучало презрение. – Это китай язык. Я не говорить.

Снова поклонившись, буддист заговорил на правильном английском с легким акцентом:

– Я сказал: да снизойдет на всех вас благословение Будды! Рыба, которую вы ищете, – я ее видел.

– Неужели? – сказал лейтенант, изображая интерес. У меня возникло предчувствие, что для монаха все это кончится плохо.

Монах, пребывая в блаженном неведении, продолжал:

– У этой рыбы черная спина, брюхо у нее желтое. Это индокитайский карп, и имя его – Замечательный повелитель – Бессмертный рыба-бодхисатва – Царь-дракон.

– Понятно, – сказал Маззи. – Не сомневаюсь.

– Рыба обладает способностью материализоваться и дематериализоваться. Вот почему все попытки ее уничтожить ни к чему не привели.

– Поразительно! – сказал Маззи.

Монах указал взглядом на горизонт.

– Я путешествую по этой разоренной войной земле, призывая всех уважать традиции и духовный мир. Если вы убьете эту рыбу, на вас и ваших людей падет проклятие.

– Так, значит, эта рыбина творит чудеса? – спросил Маззи.

– Я этого не говорил.

– Однако ты говоришь, что мы должны уважать предрассудки.

– Не предрассудки, а только Вселенную.

– Вселенную. – Маззи посмотрел на пруд. – Воронка от бомбы, заполненная грязной затхлой водой.

– Однако она меняет жизни, – сказал монах, продолжая безмятежно улыбаться. – Таково чудо Вселенной. Маленькое, ничем не примечательное место, однако оно дает надежду этой изувеченной земле. Мы должны уважать традицию чудотворчества. Мы должны уважать дух этого места. Без этого человек становится подобен дереву без корней, реке без источника.

– Этот китаец говорит, – повернулся к Фаму Маззи, – что ты не уважаешь свои собственные традиции.

Ничего не сказав, Фам лишь злобно ухмыльнулся, кладя руку на рукоятку своего «кольта» 45-го калибра.

– Убери этого ненормального бродягу, – сказал Маззи. – Причинив ему максимальный вред.

Монах раскрыл было рот, собираясь ответить, но Фам ударил его рукояткой пистолета. Монах отшатнулся назад, хватаясь руками за что-то такое, что никто не смог разглядеть, печать Каина на лбу.

Монах упал. Фам приставил ему к виску дуло пистолета. Большим пальцем щелкнул предохранителем.

– Стой! – вмешался я.

Фам раздраженно поднял взгляд.

– Сэр, – обратился я к Маззи, – если убить монаха перед целой деревней, это едва ли улучшит отношение местных жителей к нам. Быть может, это даже породит проблемы, с которыми мы столкнулись несколько месяцев назад.

Глаза Маззи были в тени от надвинутой на лоб каски. Вокруг жужжали насекомые.

– Какая же долбаная жара, – ответил он. – Давай усмирим этот проклятый пруд и покончим с этим.

Я подал знак своим людям.

– Ты слышал, ублюдок, что сказал лейтенант, – обратился я к Фаму. – Дай этому оранжевому пустозвону спокойно вздремнуть.

Фам сделал так, как было ему сказано. Но медленно, бросив на меня взгляд, который мне совершенно не понравился.

Я отдал приказ.

Ребята со смехом открыли огонь. Их винтовки изрыгнули металл. Вода подпрыгнула навстречу пулям. Присоединился Фам, разрядив свой «кольт», и даже лейтенант выстрелил несколько раз. Какое-то безумие охватило отделение, насквозь вспотевшее в этой выводящей из себя жаре. Все это время крестьяне бесстрастно наблюдали за происходящим. Я курил, смотря, как мои ребята подавляют пруд.

Начался ливень, добавив свой рев к реву оружия. Небеса разверзлись, но дождь не охладил ярость, не охладил вызванное жарой безумие, слепую злобу на эту безжалостную чуждую землю.

Кто-то из ребят крикнул: «Поддадим огонька», – и бросил в пруд гранату. Солдаты распластались на земле, а пруд откликнулся гулким взрывом-всплеском, и нас обдало также и этой водой.

– Прекратить огонь, слизняки! – заорал я, приближаясь к пруду, так, чтобы ребята меня увидели. – Прекратить огонь!

Я присел на корточки на берегу пруда, теперь скользкого от грязи. Дождь утих до частого стука. Ребята столпились вокруг, глядя на пруд. Они казались вымотанными – жарой, утробным возбуждением ревущего металла. Вымотанными чем-то еще, возможно, безумием только что выполненного приказа. Быть может, чем-то другим.

Что-то странное произошло со светом. Как будто все краски вокруг стали ярче, даже несмотря на то, что солнце не пробивалось сквозь тучи. Почему-то все стало резче, отчетливее: каждая полоска грязи на наших лицах, каждая складка на нашей форме, капли дождя, падающие на поверхность пруда, запах буйной растительности, голоса сверчков, москитов и лягушек, отдаленный ропот крестьян. Все мои чувства озарились ясностью, которую я уже давно не испытывал.

– Смотрите! – вдруг воскликнул кто-то.

Я посмотрел – и увидел. Желтое брюхо длинной рыбины, обращенное к небу. Метра два в длину, плавающей в пруду. Никто ничего не говорил. Ни люди, ни насекомые, ни земля. Они также умолкли. Первобытный ужас опустился на всех нас, стоящих на берегу пруда. На лицах смешанный с грязью пот.

Оглянувшись, я увидел, что крестьяне исчезли. Монах также исчез. Пустынное место, словно здесь никто не живет уже много лет.

Я раскрыл рот, чтобы приказать отделению уходить. Но не смог произнести ни звука.

– Это самая сладкая киска во всем Сайгоне, – сказал Пятикратный Фредди. – Черт побери, эта дамочка приезжает как пулемет.

– Что? – спросил Вашингтон. – Это как – как пулемет?

– Я не понимаю, что это означает, – искренне признался Янг.

– Она что, строчит соками из влагалища? – насмешливо спросил Грин.

– Она кричала «тра-та-та», когда кончала? – спросил Вашингтон. – Потому что я не думаю, братишка, что это был настоящий оргазм.

Три солдата, лица, озаренные луной, сидели и слушали протяжный техасский говор Фредди, подробно расписывающего свои похождения в сайгонских борделях. Они обменивались между собой усмешками, значения которых Фредди не понимал.

– Бли-ин, – сказал Фредди, – я имел в виду то…

– Так, слизняки, – тихим голосом вмешался я. – Прекращайте обсуждать жалкий прыщик Фредди. Когда этот дятел вернется домой, его член станет самым настоящим научным курьезом. Все будут гадать, как нечто такое крохотное смогло перенести столько различных заболеваний. Во всех газетах будут писать про этого мужика со сгнившим членом, восхищаясь тем, что он по-прежнему способен засовывать свой крошечный больной орган повсюду, куда только сможет: в проституток, в католиков, в щели между досками забора.

Ребята рассмеялись.

– Однако сейчас вы заткнетесь на хрен и займетесь охраной лагеря. Не сомневаюсь – наш взвод будет спать крепче, зная, что его покой оберегаете вы. Все понятно, братва?

– Так точно, господин сержант! – ответили солдаты и отправились в караул.

Прислонившись спиной к дереву, я закурил, наблюдая за остальными бойцами отделения, которые тихо храпели или отбивались от москитов. Затем я съел консервированные сосиски с фасолью, прямо из банки. Я так проголодался после сегодняшней вылазки, что даже не разобрал вкуса еды. Впрочем, никакого вкуса у нее и не было.

После того как мы одержали победу над прудом, было тихо, очень тихо. Деревня рядом с нами была брошена своими жителями и оставалась пустынной. В других окрестных деревнях нам больше ничего не продавали – ни еду, ни женщин, ни рисовую водку. Говорили, что все закончилось, и провожали нас с каменными лицами. Вернулся обычный патруль, доложил, что ничего не видел. Совсем ничего. Джунгли, в которых нет ни людей, ни животных.

Поэтому нам было приказано совершить длительную вылазку, занять холм, расположенный в пятнадцати милях от базы, и организовать на вершине передовой пост, чтобы можно было загнать вьетконговцев глубже в джунгли. Наш лейтенант даже заявил, что операция на пруду сломила противнику моральный дух, предложив почаще устраивать операции по уничтожению символов отсталых предрассудков местных жителей. Я слышал, как он распространялся об этом в офицерской столовой, когда пришел туда, чтобы передать командиру донесение. Остальные офицеры смотрели на него так, словно он знал, о чем говорил, твою мать, отчаянно пытаясь найти хоть какую-нибудь стратегию, которая поможет одержать победу в этой войне, какой бы бредовой она ни казалась.

Что касается меня, я пил пиво, курил дешевые сигареты и думал о белых песчаных пляжах, оставшихся дома. Сестра и мать бегут вдоль кромки прибоя, смеясь и забыв обо всем на свете, словно окружающий мир абсолютно ничего не значил и правда абсолютно ничего не значила. Я же, сержант Дуглас Дункан, лежу на койке в своей крошечной палатке, слушая военное радио. Только этим я и занимался, твою мать.

Линь пробовала мастурбировать, один раз, чисто из любопытства. Сначала было довольно классно, потом гадко, а после всего этого она испытывала отвращение к самой себе. Но это был единственный раз, когда она отошла от своего персонажа.

Я не стремился побрататься со своими людьми, не играл в покер с другими сержантами. Не отправлялся в отпуск в Сайгон, чтобы потрахаться с проститутками, как Пятикратный Фредди, или напиться, как Вашингтон, или заняться и тем и другим, как остальные ребята. Я не мог стать им другом. Я не мог стать другом этим людям, потому что у них уже были друзья, и больше им не требовалось. А вот чего у них не было, так это порядка среди этого хаоса, видения какой-то цели в этом безумии. Если я буду держать расстояние, они не станут задавать мне вопросы и не увидят меня слабым. Со стороны казалось, будто я сделан из стали. Когда они погибнут или покинут взвод, горечь расставания рассосется гораздо быстрее. В конце концов я вообще перестану что-либо чувствовать. Расстояние – это ключ; расстояние нужно держать всегда.

Эта командировка действовала на меня непонятным образом. Раздражала меня. Я начал курить самокрутки. В лагере много, на задании совсем чуть-чуть, только чтобы успокоить нервы. Теперь я не так сильно вздрагивал от резкого звука, не так сильно отвешивал без причины затрещину новобранцу; это помогало, самую малость, прогнать лихорадочные сновидения, от которых я просыпался среди ночи, задыхаясь.

Шаги, приближающиеся. Схватив винтовку, я приставил приклад к плечу.

Мой палец напрягся, когда я увидел азиатское лицо, расслабился, когда я разглядел американскую форму.

Чень опустился на корточки передо мной.

– Сержант, тут рядом деревня, я видел двух человек, с оружием, они что-то несли.

– Всего двое?

– Так точно.

Сняв каску, я внутренней стороной локтя отер пот.

– Хорошо, зови Янга, Фредди и Вашингтона. Я разбужу лейтенанта и доложу ему. Скажешь Вашингтону и Фредди, чтобы оставались здесь и смотрели в оба. А ты проводишь нас с Янгом в деревню.

– Так точно, господин сержант, – шепотом ответил Чень.

Мы последовали за ним через джунгли. Несмотря на то что мы находились в густых зарослях, лунного света было достаточно, чтобы видеть, куда поставить ногу. Мокрые от пота, даже невзирая на середину ночи, нервы на взводе. При каждом вздохе джунглей, при каждом шорохе листка мы дергались в ту и в другую сторону, воображая выскакивающего из засады вьетконговца с примкнутым штыком, с криком вонзающего его нам во внутренности.

Это были долгие, очень долгие пять минут до опорного пункта на высоте над деревней. Наша позиция находилась гораздо ближе, чем хотелось бы мне; с нее открывался вид на деревушку из шести хижин, спрятавшуюся в сплошной листве. Там горели факелы, освещая все, что происходило на площадке посреди деревни. Незабываемое зрелище.

Двое крестьян положили на землю мертвого орангутанга, руки раскинуты в стороны, голова свесилась набок, глаза выпучены, рот приоткрыт.

Остальные жители деревни собрались, чтобы посмотреть. Наверное, человек тридцать. Судя по всему, вся деревня.

Разрешение изображения изменилось, и все стало чуть ярче, словно освещенное изнутри. До меня долетели приглушенные голоса крестьян, отчетливые, как и шорох ножа, вспарывающего шкуру животного. Застывший рядом со мной Чень шумно втянул носом воздух; у меня зачесался нос от повисшей на кончике капельки пота. Все чувства обострились до предела.

О господи! Я смотрел, как они свежуют этого орангутанга, и каждая мельчайшая деталь запечатлевалась в моих нервных окончаниях. О господи! Когда крестьяне содрали с животного шкуру, оно стало похоже на толстую женщину с покрытой язвами кожей. И глаза этой женщины принялись безумно вращаться в своих орбитах. В конце концов остановившись на нас.

Янг закричал.

Ченя вырвало.

Выпучив глаза, я попятился назад, винтовка выскользнула у меня из пальцев.

Крестьяне подняли головы и увидели нас. Двое охотников схватили ружья.

– Бежим! – крикнул я, ныряя обратно в джунгли. Я успел сделать лишь пару шагов, как ночь огласилась ревом выстрелов, темноту разорвали оранжевые вспышки, со всех сторон засвистели пули, и я свернул с тропы в кромешный мрак и побежал, спотыкаясь, а стрельба не утихала, ветки хлестали меня по лицу, я подвернул ногу, не удержал равновесия и, выставив перед собой руки, упал лицом вниз на раскисшую почву с торчащими из нее корнями.

Я перевернулся на бок, задыхаясь в удушливой, лишенной кислорода темноте. Надо мной появилась чья-то тень, направившая винтовку мне в лицо. Подняв руки, я отвернулся в сторону.

– Вставайте, господин сержант! – Ко мне протянулась рука, голос прозвучал напряженно. – Они идут сюда!

Как только мой мозг зарегистрировал то, на каком языке были сказаны эти слова, меня захлестнуло облегчение. Шумно выдохнув, я схватился за протянутую руку. Чень – его срок подошел к концу, и вот он оказался в такой переделке – помог мне подняться на ноги. Не говоря больше ни слова, мы двинулись вместе. Я ковылял на подвернутой ноге, но не отставал от него. По-прежнему рядом с нами свистели пули, оранжевые вспышки пламени озаряли маленькие просветы в листве, но все это оставалось все дальше позади.

Не могу сказать точно, как долго мы шли так. Накачанные адреналином, с ужасом представляя себе, как мы натыкаемся на тридцать вьетконговцев, безликих, горят одни только глаза, тела укутаны черным. Но мы также боялись остановиться, поскольку нас по-прежнему преследовали, каждый отголосок каждого сломанного прутика говорил нам: да, они там, они совсем рядом!

Решение за нас обоих принял Чень: освещенный лунным светом, он пошатнулся и упал. Я опустился на четвереньки рядом с ним, озираясь по сторонам, ища врагов. Я ничего не видел, но это не имело никакого значения.

Чень застонал. Опустив на него взгляд, я впервые обратил внимание на то, что он зажимает руками бок. Его рубашка стала липкой.

– Блин! – шепотом выругался я и, оттащив Ченя глубже в заросли, прислонил его голову к стволу толстого дерева. От боли Чень закрыл глаза и заскрежетал зубами.

– Так, дай-ка мне посмотреть, – сказал я, раздвигая его руки. Слабого лунного света, просачивающегося сквозь листву, хватило, чтобы разглядеть страшную рану. Скинув с плеч ранец, я нашел в нем пакетик с марлей, накрыл рану белым квадратом и положил его сверху рукой Ченя.

– Прижимай крепко.

Поморщившись, он сделал так, как было сказано.

Я дал ему свою фляжку, и Чень жадно отпил несколько глотков. Я последовал его примеру, опустошив фляжку. Откинувшись на ствол соседнего дерева, я потратил пару минут на то, чтобы привести в норму дыхание, чтобы вернуть страх обратно в клетку, в которой тот обитал, прямо под сердцем.

Вдалеке продолжалась стрельба. Больше никаких оранжевых вспышек. Лишь слабый лунный свет и тяжелое дыхание Ченя.

– Меня тошнит от этой войны, – сказал Чень.

– Точно. – Я вздохнул.

– Я просто хочу быть со своей семьей. С женой и девочками. – От боли Чень стиснул зубы, блеснувшие в лунном свете жемчужной белизной. – Они такие очаровательные. Два и четыре года. Баожай, старшая, – она души не чает в своей младшей сестре. Читает ей… – Он поморщился. – …рассказы из комиксов, даже несмотря на то, что сама не умеет читать. Просто придумывает сюжеты.

При этом воспоминании Чень рассмеялся, но смех резко оборвался, сменившись сипящими попытками втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.

Я достал из кармана смятую пачку «Двойного счастья», вставил сигарету Ченю в губы и зажег ее. Он поднял окровавленные пальцы, чтобы вынуть сигарету изо рта и выпустить облачко дыма. Я зажег вторую сигарету себе.

– Это лишь наши генералы, – продолжал Чень, – и их генералы, только они хотят войны. Больше от нее никому не будет никакого толка. Ни вьетнамцам здесь, ни американцам дома. Абсолютно никакого. Нам нужно просто бросить оружие и вернуться к своей жизни.

На это у меня не было ответа.

– Мы никогда не одержим победу, – затянувшись еще раз, сказал Чень. – Для вьетнамцев люди – расходный материал. В своих самоубийственных атаках вьетконговцы бегут босиком по минным полям. У них даже нет жизни, которую можно было бы потерять.

Закашляв, он согнулся пополам. Я осторожно помог ему откинуться на дерево.

– Если Юг когда-нибудь победит, они станут просто рабами, – сказал Чень. В лунном свете блеснули его глаза, как и кровь у него на животе. – Этот деспотический режим заботится о своем народе еще меньше американцев. Я бы хотел, чтобы война прекратилась немедленно. – Он снова закашлял. – Мир. Стабильность. А если генералам так этого хочется, пусть дерутся друг с другом на ножах. Но они на это не пойдут. У них нет никакого интереса в этой игре. Сыновья генералов, богатых бизнесменов – все они сбежали в Париж. Знаешь, как называют авиарейсы во Францию?

– «Ноев ковчег», – ответил я.

Чень горько усмехнулся, и у него на губах появилась кровь.

– Но не каждой твари по паре. Только твари одного вида. Продажные. Богатые. Они одни.

Чень умолк, и я подумал было, что он высказал все, что хотел. Однако он поморщился и заговорил снова, но не со мной, а где-то в другом месте, которое я не видел.

– Пока я подыхаю здесь. А мои девочки ждут.

Он поднял взгляд на узкий серп луны, пробивающийся сквозь кроны деревьев. Его дыхание стало затрудненным. Я выкурил еще три сигареты, ожидая, когда Чень умрет.

Когда он умер, я закрыл ему глаза, забрал его «М-16» и направился обратно туда, где звучали выстрелы.

Руками и коленями я раздвигал заросли. Повсюду вокруг вьетконговцы. Я их не видел, но они были так близко, что я слышал, как они перезаряжают свое оружие. Вблизи стрельба затихла. Вдалеке выстрелы по-прежнему раздавались, разносясь отголосками по горячим, застывшим джунглям.

Колючки обдирали мне кожу, пот обжигал раны. Одежда и лицо покрылись грязью, ранца давно нет, брошен, когда мне стало тяжело его нести. Из него я забрал только компас. Он, «М-16» Ченя у меня в руках, нож на ремне и каска на голове – только это снаряжение у меня и оставалось.

Откуда-то спереди донеслись голоса. Распластавшись на земле, я медленно пополз вперед, на звуки. Голоса говорили не по-английски. Я отодвинул в сторону длинный разрезанный лист…

…и меня вытащили вперед, схватив за шиворот. Чья-то рука зажала мне рот, нож к горлу, в темноте блестящие белки глаз. Я попробовал было вырываться, нож крепче вжался мне в горло, и голос тихо произнес:

– Тсс!

Я перестал вырываться. Рука, зажимавшая мне рот, отпустила его.

Я обернулся. Маззи, Фам и Вашингтон прятались под длинными листьями старого папоротника. Оторвавшись от меня, Вашингтон поднял руку и острием ножа указал, куда смотреть. Я сглотнул комок в горле, стараясь унять сердце, бешено колотящееся в грудной клетке, и посмотрел туда, куда он показывал. Сразу за зарослями виднелась поляна, освещенная лунным светом. Небо также стало чуть светлее. Приближался рассвет.

Это была та самая поляна, на которой мы разбили лагерь. Многие солдаты оставались там, где они спали. Изрешеченные пулями. Бесконечно уставшие, они проваливались в сон, не догадываясь о том, что он станет для них последним. Думая лишь о мозоли на пятке, о своей койке на базе или о холодном пиве в уютной прохладе кондиционера в баре в Сайгоне.

Но никак не о черной бездне. Не о том, что их трупы окажутся в гробах, накрытых звездно-полосатыми флагами.

Янг, толковый коренастый калифорниец, остался в живых. Единственный. На коленях. Лицо в крови. В глазах безразличная отрешенность.

Со всех сторон его обступили вьетконговцы. Человек десять, в своих черных пижамах, с «калашниковыми» в руках, нижняя половина лица закрыта полосой черной ткани, как у бандитов. Одни только блестящие глаза. Один из повстанцев обращался к Янгу на смеси вьетнамского и ломаного английского.

Он спрашивал у него, где остальные солдаты отделения. Янг молчал. Приставив дуло автомата ему ко лбу, вьетконговец крикнул:

– Сколько?

Янг продолжал молча смотреть в пустоту.

Рядом со мной зашуршали ветки, Фам выбрался на поляну, подняв руки, показывая, что он сдается, быстро тараторя по-вьетнамски. От неожиданности вьетконговцы вскинули свои автоматы. Фам рухнул на колени, с поднятыми руками, лихорадочно что-то говоря.

Три вещи произошли одна за другой.

Подняв на Фама взгляд, Янг сказал:

– Ублюдок!

Полуобернувшись, наш переводчик указал на заросли, в которых прятались мы.

Я вскинул «М-16» и всадил ему в спину три пули. Фам дернулся, поднялся на ноги, шагнул вперед и растянулся ничком.

Вьетконговцы вскинули «калашниковы» и открыли шквальный огонь, я обвел их из своей «М-16», но винтовку заклинило после первого же выстрела, и я распластался, прижимаясь к земле, а пули выбивали щепки из деревьев у меня над головой. Повернув голову, я увидел лейтенанта, который кричал, свернувшись в зародышевый комок.

– Господин лейтенант! – крикнул я, но сам не услышал свой голос в грохоте выстрелов.

Я подполз к нему и схватил его за штаны, стремясь привлечь его внимание. Глаза у Маззи вращались, как у обезумевшей лошади. Пули жевали землю, бросая комочки мне в лицо. Выругавшись, я отполз прочь, с полным земли ртом, в ушах грохот стрельбы.

Я полз, затем брел, спотыкаясь, затем покатился по мокрому склону. Не могу сказать, как долго я тащился прочь, обдирая грудь о корни, каска потерялась, не знаю когда. Задев подвернутой ногой о камень, я вскрикнул и тяжело повалился вперед.

Тяжело дыша, я даже не попытался подняться. В этот момент мне было все равно – пусть даже в затылок уткнулось дуло автомата. Я даже был бы рад этому.

В какой-то момент до меня дошло, что мои руки погружены в воду.

Я медленно поднялся на четвереньки. Я находился на краю заросшего тростником болота. Прямо напротив, на противоположном краю, где-то в миле или дальше, в густых зарослях мелькнули оранжевые вспышки, и над черной водой раскатился долгий бешеный рев. Темноту расчертили трассирующие пули, и джунгли напротив превратились в оживленный город, горящий яркими огнями. В небе повисли медленно опускающиеся осветительные ракеты, озаряющие землю своим дрожащим призрачным светом.

Где-то на противоположной стороне болота вело бой подразделение американской армии. Мои люди. Мои братья. Умирая в грязи, среди москитов.

Синеватый предрассветный мрак перешел в багрянец настоящего рассвета. Вода дрожала от грохота артиллерии. Я поискал компас – пропал. Нащупав сигареты, я облегченно вздохнул. В пачке три штуки, смятых. Вставив одну в рот, я пошарил в поисках зажигалки. Не найдя ее, с нарастающим раздражением вывернул карманы.

– Твою мать! – Я выдернул сигарету изо рта. – Твою мать!

Я промок насквозь от пота и грязи, а во рту тем не менее было сухо. Страх медленно прошел, сменившись жаждой. Зачерпнув воду пригоршней, я выпил ее – точнее, попытался выпить, но закашлял, подавившись солоноватой жидкостью. Со второй попытки мне удалось отправить в себя больше, но ненамного: желудок стиснуло в спазмах. Посмотрев влево и вправо, я не увидел концов болота, той точки, где оно бы изгибалось, направляясь туда, где вдалеке продолжалась стрельба. Я вздохнул.

Со стоном я поднялся на ноги, вытер пот и грязь из глаз и побрел в воду. Высокий тростник скрывал меня по грудь. То и дело мои ботинки соскальзывали с раздавленных стеблей, и я проваливался в грязную воду по пояс.

Не знаю, сколько времени потребовалось мне, чтобы пересечь болото. Казалось, вечность. Целая вечность. Казалось, все мои воспоминания ограничивались тем, что я бреду по грязной жиже через тростник. Все мое прошлое свелось к чавкающему звуку ботинка, выдернутого из топкой почвы, чтобы сделать еще один шаг, – к беззвучному плачу, к нескончаемому жужжанию полчищ москитов.

Жара заметно искажала образы всего вокруг. Бесконечные ряды тростника, качающегося на ветру. Пожирающие меня насекомые. Первое время я еще отрывал пиявок от рук, но вскоре сдался. Не осталось сил даже на это. Лишь узконаправленный взгляд, всего на метр вперед, в ту точку, куда я сделаю следующий шаг. Затем следующий. Затем еще один.

Когда-нибудь потом, в очень отдаленном будущем, плеск прекратится и мои ноги нащупают что-то твердое. Это была моя мечта. Это была мечта, не оставлявшая меня; она заканчивалась тем, что я ложусь и долго сплю и никто мне не мешает.

Я очнулся на твердой почве, в кромешной темноте. Вокруг трещали сверчки. Ни звука шагов. Ни оранжевых вспышек выстрелов. Ни артиллерии. Одни только призраки.

Я застонал, ко мне вернулись ощущения собственного тела. Ноющая боль в ногах, пульсирующая боль в голове, растрескавшиеся губы слиплись. Я попытался провести по ним языком, но распухший язык застрял во рту.

Вода. Мне необходимо найти воду, пригодную для питья. И направиться на юг. Направиться на юг и не останавливаться. Не останавливаться до самого Сайгона, не останавливаться и там. Отсюда прямиком домой, к своим родным.

Я окинул себя оценивающим взглядом. Растянутые связки в голеностопе, порванные штаны, пиявки, несколько десятков царапин. Маловато. Для того чтобы получить «Пурпурное сердце»[25] и покинуть эту забытую богом землю, нужно что-то побольше.

Вернуться домой. На белый песчаный пляж. К сестре, которая меня любит, понимает. В место, не тронутое мертвой рукой войны, мертвой рукой, остановившей любое движение вперед, как страны, так и человеческого сердца.

Следя за тем, чтобы солнце всходило слева от меня, я хромал через заросли, почерневшие от пожара, все еще кое-где дымящиеся. Ни тел, ни ветра, лишь тонкие щупальца дыма, лениво поднимающиеся над обугленными стволами деревьев. Прошло несколько минут, прежде чем я сообразил, что мне это нравится. Найдя подходящий камень, я сел на него, достал из пачки предпоследнюю сигарету и приложил кончик к тлеющим углям. Полтонны напалма, сброшенного на пустой лес. По крайней мере, я извлек из этого хоть какую-то пользу.

Я курил, прижигая присосавшихся к ногам пиявок кончиком сигареты. Мысль о доме придала мне второе дыхание.

Докурив, я двинулся дальше на юг. Углубляясь в ночь. Спал я в выгоревшем лесу.

Точнее, пытался спать. Только я заснул, как меня разбудил чей-то плач, я резко встрепенулся, хватаясь за нож. Уже начинало рассветать, стало достаточно светло, чтобы разглядеть неподалеку заросли бамбука, проливающего красный цвет, словно кровоточащего. Я шел на протяжении почти всей ночи, и мне отчаянно хотелось спать. Но здесь, в этой разоренной глуши, ветер разносил слабое всхлипывание и шепот. Я тряхнул головой, испугавшись за свой рассудок, однако плач настойчиво продолжался.

Я двинулся навстречу рассвету.

Утром я нашел реку. Я упал в нее лицом, жадно поглощая воду, захлебываясь ею. Река текла более или менее на юг, поэтому я пошел вдоль нее. Я перешел на то, чтобы спать днем, в самую сильную жару, а идти ночью. Покрывшись пеплом и грязью, я сам превратился в призрака. И вот так дни и ночи.

В конце концов, через сколько точно дней, я сказать не могу, я наткнулся на район, испещренный воронками. Большие и маленькие, вырванные с корнем деревья, груды земли. Здесь царила неестественная тишина, ни одно животное не подавало своего голоса. Мне показалось, что вдалеке я увидел мост. Это показалось мне странным, ибо река к этому моменту уменьшилась до ручейка, хотя вдоль него по обе стороны тянулись широкие полосы грязи. Умирая от голода, я поспешил вперед, в надежде на то, что рядом с мостом находится город или хотя бы деревня. Что-нибудь такое, где найдется еда.

Мост действительно был. Однако опоры с обеих сторон исчезли. Я никак не смог понять, каким образом мост просто висит в воздухе. Я присмотрелся, стараясь не обращать внимания на ползающих по моим ногам многоножек. Мне потребовалось какое-то время, но наконец я различил под мостом тени. Неподвижные тени. Трупы, трупы людей, нагроможденные друг на друга, подсунутые под мост, удерживающие его в воздухе. Где-то в нескольких милях позади американцы взорвали плотину.

Мухи были повсюду – повсюду. Полчища больших черных мух. Я попятился, слабо размахивая руками, а они устремились за мной. Очень большие, эти мухи, размером с десятицентовую монету. Я пятился, и одна залетела мне в рот. Принялась жужжать и ползать по языку, стараясь пробраться дальше в глотку. Я упал на колени, сотрясаясь в рвотных позывах; весь мой организм стремился исторгнуть муху из себя.

Но изо рта вытекла лишь тоненькая струйка желчи, повисшая на нижней губе.

Поднявшись на ноги, я побрел дальше. Как долго это продолжалось, сказать не могу. До тех пор, пока не прекратилось сводящее с ума жужжание. До тех пор, пока я не отключился.

Утром на следующий день я наткнулся на деревню, окруженную рисовыми полями. От нее остались дымящиеся развалины, но это не имело значения. Для меня деревня показалась цветущим оазисом. Там обязательно должно быть что-нибудь съестное, припрятанное, пусть хотя бы жалкие крохи. Там обязательно должна быть еда.

Подходя к деревне, я ощутил странное чувство. Как будто я входил в сожженный городок из вестерна. Ветерок, подувший наконец, впервые за много дней, нес мне в лицо струйки дыма. Я буквально ждал, что вот-вот появится шериф в черной шляпе. «Ровно в полдень»[26].

Слабая музыка, на пороге слышимости. Я покрутился по сторонам, стараясь найти источник. Музыка не померещилась – да, она звучала, но почему-то у меня в голове. Не музыка к фильму, не Эннио Морриконе[27], а неспешная струнная классика.

Мне было все равно. По мере того как я переходил от хижины к хижине, музыка становилась все отчетливее. Я топал ногой по земляному полу, стараясь найти пустоты. Рылся в золе, ища спрятанный в очаге рис, разбивал пустые глиняные кувшины. Две хижины, три, полный отчаяния, рубаха взмокла от пота. Руки у меня тряслись.

В четвертой я нашел Вашингтона. Лежащего на земле.

Я стоял в дверях, не в силах поверить своим глазам. Рядовой Вашингтон лежал на земле, его грудь плавно поднималась и опускалась. Он спал. Лицо его стало похоже на череп, обтянутый кожей, но он был жив. На груди у него стояла глиняная миска, наполовину полная риса, и манго.

Рот у меня тотчас же наполнился слюной. Упав на четвереньки, словно собака, я подполз к Вашингтону, протянул руку…

…и пальцы Вашингтона стиснули мне запястье. Словно сталь. В полумраке хижины блеснули белки его глаз.

Я попытался высвободить свою руку, но тщетно. Вашингтон медленно уселся, осторожно переместив еду себе на колени.

– Поесть! – прохрипел я.

– Нет.

– Что? Вашингтон, это же я!

Выражение его лица не изменилось. Просто череп, с пристально смотрящими глазами.

– Нет, сержант.

– Я умираю от голода!

Не отрывая от меня немигающего взгляда, Вашингтон взял щепотку риса и отправил ее себе в рот.

– Нет! – взмолился я.

Вашингтон съел еще одну щепотку.

Выхватив нож, я полоснул его по внутренней стороне запястья.

Вашингтон не понял, что я сделал. Я также этого не понял. Брызнувшая из раны артериальная кровь хлынула ему на колени, в миску с рисом. Он потянулся за новой щепоткой, увидел, что рис стал красным.

Черные зрачки снова уставились на меня.

– Ублюдок!

Вашингтон выбросил вперед ногу, и я почувствовал, как хрустнули кости носа. Затем я оказался на спине, уставившись на соломенную крышу. Вашингтон застыл надо мной, я слабо поднял руки. Он что есть силы наступил мне на живот. Воздух покинул мои легкие, а вместе с ним, казалось, и меня покинули остатки сил. Вашингтон топнул мне по лицу. Еще одна сломанная кость. Я отключился.

Когда я очнулся, Вашингтон был мертв.

Лежал ничком рядом со мной, лицо в двух шагах от моего лица, белки глаз по-прежнему сверлили меня насквозь. Кровь была у него на лице, на одежде, собралась лужицей на бамбуковой циновке. Умер от потери крови, на земляном полу в безымянной деревне, в стране, о которой он ничего не слышал до тех пор, пока Америка не решила, что она существует.

Я попытался подняться. В этом я преуспел только с третьей попытки. Я нашел опрокинутую набок миску с рисом. Дрожащими пальцами я взял щепотку пропитанного кровью риса и отправил ее в рот. И тотчас же вскрикнул от боли. Нижняя челюсть не двигалась. Сломанная. Распухшая.

Я рассмеялся, и смех мой получился похожим на крик раненого животного. Я заработал «Пурпурное сердце». И еду. Чувство голода пересилило боль. Давясь, я съел рис, затем пальцами разорвал манго и застонал от наслаждения, когда сочная мякоть оказалась у меня во рту.

Музыка началась снова, в то самое мгновение, когда я услышал «вертушку». Мои пальцы прекратили свою лихорадочную пляску по плоду. Шатаясь, я вышел на свет, разинув рот, косточка манго вывалилась у меня из руки.

Дубадубадубадуба.

Над рисовыми полями в небе появился зеленый ангел.

– Я здесь! – прохрипел я. Волоча ноги по земле, я двинулся к нему.

Дубадубадубадуба.

Все еще в полумиле от меня. Он мог меня не заметить. Он должен был меня заметить. Липкими от манго руками я сорвал с себя рубаху и замахал ею над головой.

– Я здесь! – крикнул я, обретая силу голоса. – Я ЗДЕСЬ!

Дубадубадубадуба.

Вертолет полетел ко мне. Ветер усилился, пригибая стебли риса. Я выбежал из деревни на приподнятую дорожку, проходящую между затопленными полями. Поколебавшись немного, вертолет повернулся ко мне боком с открытой дверью. Я различил голову в шлеме с опущенным забралом, смотрящую на меня.

Мое лицо расплылось в широкой улыбке. Я снова замахал рубахой над головой, опьяненный облегчением, недоеданием, с плещущимся в мозгу безумием.

Медленно описав круг, зеленый ангел завис над деревней. Над пустой площадкой посредине, идеальным местом для приземления.

Я успел сделать один шаг обратно к деревне, когда реактивная граната ударила в хвост зеленому ангелу. Вертолет закружился на месте, от застывшего хвостового винта повалил дым.

– Нет… – прошептал я, чувствуя, как у меня в ушах нарастает музыка. – Нет! – снова. Я упал на колени, а вертолет, описав еще одну обезумевшую петлю, рухнул боком на рисовое поле.

Громкий удар-всплеск сопровождался грохотом лопастей несущего винта, которые, отломившись, разлетелись в разные стороны над мутной водой. Кабина вспыхнула, из нее повалил густой черный дым. Никто не пытался выбраться.

Раскрыв ладони, я уронил их на бедра и пробормотал в последний раз:

– Нет…

Музыка прекратилась.

Где-то вдалеке пронзительно запела какая-то птица.

Я нащупывал последнюю сигарету, когда из воды вокруг меня поднялись призраки. Вьетконговцы, мокрые, с черными платками, закрывающими нижнюю половину лица. Все они смотрели на меня черными бездонными глазами гремучей змеи.

Они издали боевой клич.

У меня затрепетало сердце. Вскочив на ноги, я бросился бежать…

…и напоролся на штык. Вонзившийся мне в живот по самую рукоятку, закрепленный на дуле «калашникова». Я не видел того, кто держал автомат. Только его руки с побелевшими костяшками пальцев, сжимающие оружие. Выдернув штык из своего тела, я закричал, увидев хлынувшую кровь, и повалился навзничь в воду.

Приподнялся, жадно глотнув воздух, но что-то ударило меня в плечо, и я снова оказался под водой. Я принялся лихорадочно молотить руками – не знаю, откуда только взялись силы, – и поднялся на четвереньки, опять глотая воздух. Что-то ударило меня в спину, отбросив на шаг вперед.

Опустив взгляд, я с удивлением увидел острие ножа, торчащее из груди у плеча. Приоткрыв рот, я изумленно смотрел на то, как алая кровь расплывается по рубахе.

Я потрогал острие пальцем, не в силах поверить в то, что это происходит на самом деле. Раздался новый удар в спину, затем еще один. И еще.

Музыка зазвучала снова. Теперь уже никакой ошибки: это не галлюцинация, она мощно нарастала у меня в ушах.

Силы оставили меня, руки провалились в воду.

Но тело не последовало за ними. Меня удерживали вонзенные в спину лезвия – даже не могу сказать, сколько их было. Я с тоской посмотрел на воду внизу. Она нежно плескалась у моих коленей, сверкая в лучах солнца. Нежно, в отличие от всего остального в этой войне. Нежно, в отличие от последнего штыка, который вонзился мне в горло, положив конец моей жалкой истории.

Под заключительные ноты адажио для струнных Барбера[28], звучащего над рисовыми полями, наступил мрак.

Ее трясли – кто-то ее тряс. Судорожно вздохнув, Линь дернулась, отбиваясь от чужих рук. Она услышала голос.

Над ней склонился Брат Москит, у него за спиной стоял Бычья Шея.

– Все хорошо, старшая сестра, – снова и снова повторял Брат Москит. – Все хорошо.

Линь провела рукой по телу, по шее, по своим ранам. Ничего. По-прежнему на диване у себя в квартире. Насквозь мокрая от пота, черная рубашка прилипла к коже. Сделав усилие, Линь уселась.

Бычья Шея Буи протянул ей стакан воды. Линь жадно осушила его залпом, стараясь отдышаться.

– Как долго я играла?

– Вы вообще не останавливались? – озабоченно спросил Брат Москит.

– Не останавливалась?

– Вы начали еще вчера.

– Господи!..

– «Добрая ссора» хуже самого плохого бухла, – проворчал Бычья Шея. – Нужно было установить лимит времени.

Линь заморгала, прогоняя остаточный образ окровавленных рук, вьетконговцев с мертвыми глазами, вонзающих штыки ей в спину. Она откашлялась.

– Саке.

Брат Москит поспешно налил ей стакан.

– «Ледяная семерка» есть? – спросил Бычья Шея.

Линь рассеянно кивнула; мысли ее по-прежнему находились где-то в другом месте.

– Прими капельку.

Линь пошарила вокруг, работая руками на автопилоте. Нашла флакон, вытащила пипетку, одна капля в саке. Она выпила.

Сияние фармпрепарата отодвинуло на задний план черный страх в подсознании. Линь бросила взгляд на Бычью Шею Буи.

– Ты играл?

Бычья Шея был в своем обычном наряде: брюках армейского образца из плотной ткани и черной рубашке. От жары его толстенная шея стала красной. Он покачал головой, словно разговаривая сам с собой.

– Один раз. Увидел пузырек с надписью «яд» и все равно выпил.

– За каким хреном? – Линь поежилась. – Ты же уже побывал на войне.

– Точно.

– Так за каким же хреном возвращаться? – гневно бросила Линь.

Бычья Шея ничего не ответил, пятясь от ее гнева. Брат Москит засуетился, предлагая Линь выпить воды.

Откинувшись назад, та провела ладонью по волосам. Слипшимся от засохшего пота.

– Твою мать!

– Я так слышал, последняя версия – это окончательный вариант, – сказал Брат Москит, протягивая ей воду. – Все протоколы безопасности удалены.

– За каким хреном люди по доброй воле отправляются в этот кошмар?

Бычья Шея указал на сияющий золотистый флакон с «ледяной семеркой» у нее в руке.

– По той же самой причине.

– От этого, – Линь подняла флакон, – мне становится хорошо.

– Как и от ужасов.

– Это еще каким образом, твою мать?

– Организм жаждет их, младшая сестра. Это ощущение не сравнится ни с чем другим. Так что жизнь без ужасов становится невыносимой.

Шумно вздохнув, Линь выпила залпом еще стаканчик саке. Она не совсем понимала, что имел в виду Бычья Шея, но где-то в глубине души видела смутные контуры. Такое поймет ветеран боевых действий или уличная проститутка. Сирота и мелкий жулик – ну, она, быть может, сможет разглядеть малую толику правды.

После саке и лекарств натянутые нервы гудели не так сильно; новые химические созвездия успокаивали: «не волнуйся, это всего лишь игра, расслабься». Они говорили это мышцам Линь, кончикам ее пальцев, ее сознанию.

– Барри проголодался, – пробурчала она Брату Москиту.

Кивнув, тот поспешил сменить в клетке лоток с семечками.

Барри возбужденно запрыгал по бамбуковому насесту, наблюдая за тем, как работает жилистый вьетнамец.

Вернувшись на место, Линь нащупала сигареты.

– Чем это воняет? – помолчав, спросила она, застыв с пачкой в руке.

Бычья шея проворчал что-то себе под нос, с усмешкой указывая взглядом на ее колени.

Брат Москит залился краской.

Опустив взгляд, Линь увидела, что обоссалась.

– Твою мать! – тихо выругалась она. Вскинув подбородок, она посмотрела на своих телохранителей. – Ну, это просто моча. Каждый вечер в клубе три-четыре парня покрыты мочой и блевотиной.

– Это когда вечер выдался хорошим, – издал смешок Бычья Шея.

Брат Москит старательно отводил взгляд.

– Мне нужно принять душ, твою мать. – Линь встала. – Брат Москит, вернешься через тридцать минут с обедом.

– А потом? – спросил Бычья Шея.

– А потом мы пойдем поговорить с толстым англичанином.

Бычья Шея Буи молча кивнул. Они с Братом Москитом ушли.

Дождавшись, когда за ними захлопнется дверь, Линь сделала три нетвердых шага и в отчаянии схватилась за спинку кухонной скамьи – ноги не держали ее. Одной капли «ледяной семерки» оказалось недостаточно. Линь постояла так, пока не пришла в себя, после чего подчеркнуто медленно направилась в ванную. Сняла рубаху; задача стянуть джинсы оказалась непосильной. Обжигающая вода, окна запотели. Линь уселась на полу в душе, обхватив колени. Уставившись в пустоту, а в рассудке непрошено всплывали воспоминания – три-четыре секунды отчетливых запахов и картин. Человек в черном, топчущий ей лицо, освежеванный орангутанг, похожий на старуху, мост, держащийся на трупах, дохлая рыбина, всплывшая кверху брюхом.

По спине Линь струилась вода. Закрыв глаза, она вжалась лицом в промокшие джинсы. Линь не заметила, когда горячая вода закончилась.

Линь настояла на том, чтобы отправиться в «Метрополь» пешком. Ей требовался свежий воздух. Требовалось снова ощутить реальность, столкнуть эту реальность с той, другой, пытающейся обозначить для себя место у нее в памяти. Требовалось почувствовать мышцы своих ног, твердое дорожное покрытие под подошвами, кипучую энергию Старого Квартала, бурлящую вокруг.

Ничего этого ребятам Линь не сказала. Просто:

– Мы идем пешком.

Это помогло. Когда Линь вышла на улицу, ревущий Ханой обрушился на нее. Миллион водителей мопедов гудели клаксонами, уличные торговцы упрашивали попробовать вот это, предлагали починить или почистить то или се, легкий ветерок разносил ароматы аппетитных блюд, в глаза бросались яркие краски фруктов, шелковой одежды и вывесок. Линь упивалась всем этим.

Вероятно, именно поэтому она и обратила внимания на типа, преследовавшего их. Его блеснувшие металлом зубы. Сначала сразу же у дома Линь, второй раз, когда она с ребятами сидела на низкой пластиковой скамейке на тротуаре, под навесом, наслаждаясь кофе со льдом и сигаретами. Тип сделал вид, будто его очень заинтересовали латунные китайские зажигалки армейского образца, предлагаемые уличным торговцем. Линь произвела сопоставление образов на сетчатке на предмет совпадений. Имплант тихо доложил ей в ухо: «С вероятностью девяносто семь процентов это один и тот же человек».

Линь подалась вперед.

– У меня за спиной.

– Ты имеешь в виду того, который притворяется, будто выбирает зажигалку? – уточнил Бычья Шея.

– Он за нами следит.

Бычья Шея уставился на кончик своей сигареты.

– Точно.

– Три Облака Тхинь. Он приходил ко мне.

– Именно этим объясняются ссадины у него на лице?

Линь выпустила облачко дыма, Бычья Шея как бы невзначай отер пот со лба, Брат Москит не отрывал своих глаз, косого и нормального, от кофе, не решаясь оглядеться по сторонам.

– Беспокоиться следует не о Трех Облаках, – сказал Бычья Шея.

Линь молча курила, ожидая продолжения.

– Женщина на красном глиммер-мопеде. С опущенным забралом. В сотне метров дальше по улице.

– Поразительная наблюдательность, – заметила Линь, – для человека, который с трудом может повернуть голову.

Бычья Шея потер свою шею.

– Признак мужественности.

– Я думал, это про размер ноги, – вставил Брат Москит.

Линь внимательно изучила обувь своих спутников.

– Бычья Шея, а у Брата Москита нога побольше, чем у тебя.

Брат Москит покраснел, Бычья Шея рассмеялся.

Он постучал себя пальцем по голове.

– Я запустил программу наблюдения – «Континентал систем». Это она мне все говорит.

Линь взглянула на отражение Трех Облаков в витрине кафе. Тот продолжал внимательно разглядывать зажигалки, разложенные на деревянном лотке. Дальше по улице женщина на мопеде выжидающе смотрела в зеркало заднего вида.

– Так что будем делать? – спросил Брат Москит.

– Идем на Диньлиет, – ответила Линь. – Там и поговорим.

Бычья Шея кивнул. Брат Москит беспокойно заерзал. Бросив на столик слишком много юаней, Линь встала. Официантка поблагодарила их, и они ушли.

Они быстро двинулись в сторону улицы Диньлиет, увеличив расстояние, отделявшее их от преследователей. Улицу можно было считать чистой, если не считать единственной проблемы в виде двух толстых европейцев. Самых настоящих, едящих фо-бо на тротуаре. Оба в рубашках пастельных тонов, у одного – аккуратно расчесанные блестящие волосы, второй – с по-бычьи тупыми глазами и подбородком.

– Уходите! – сказала им по-английски Линь.

Тот, что с аккуратной прической, удивленно окинул ее взглядом с ног до головы. По тупым глазам второго нельзя было определить, понял ли он, что ему сказали.

– Прошу прощения, – сказал тот, что с аккуратной прической, – но мы не хотим уходить.

Он произнес это с каким-то акцентом, немецким или голландским. У Линь на кончике языка повис эпитет: «слизняк». Старое слово; слышала она его только в видеоигре. Линь прикусила язык, прежде чем слово успело сорваться с него; пылающая красная злость сменилась недоумением.

К ней подошел Бычья Шея, похлопывая по ладони обрезком железной трубы.

Рот главного европейца скривился в выражении, которое можно было принять за страх.

– Идем, – сказал он своему спутнику, а когда тот замешкался, добавил кратко: – Быстро!

Они встали и ушли, стараясь изобразить столько достоинства, сколько могли изобразить два откормленных туриста, приехавших поглазеть на войну, в городе, полном тощих побежденных.

Бычья Шея молча проводил их взглядом.

– Все занимаем свои места, – сказала Линь.

Они затаились в тени. В дверном проеме, у входа в переулок, за штабелями ящиков перед магазином. Бычья Шея отправил запрос, убеждаясь в том, что на улице остались только члены банды, родственники членов банды и люди, принадлежащие им с потрохами.

В глубине улицы послышался тихий гул глиммер-мопеда, отбросившего солнечные блики, даже несмотря на низко нависшие тучи. Трех Облаков Тхиня нигде не было видно. Мопед замедлил скорость, водитель крутила головой направо и налево, проезжая мимо уличных торговцев и пешеходов.

И въехала прямиком в обрезок трубы, которым с размаха ударил Бычья Шея.

Забрало разлетелось вдребезги, и женщина откинулась назад, сваливаясь с мопеда. Линь подскочила к ней, в тот самый момент, как она упала на землю, и поставила ногу ей на живот, со всей силой. Женщина глухо вскрикнула, тщетно стараясь защититься обмякшими руками. Выхватив импульсный пистолет, Линь выстрелила ей в лицо. Полный заряд, в упор – обыкновенно этого оказывалось достаточно для того, чтобы закоротить улиточный имплант и лишить жертву возможности подать сигнал о помощи.

Пять секунд, не больше, от удара обрезком трубы до электрической дуги, вырубившей предохранитель у женщины в голове.

Тем временем мопед скользил прямо, до тех пор, пока его не догнал мальчишка-рассыльный, работающий на «Биньсыен», который запрыгнул на него. Переднее колесо завиляло из стороны в сторону, выправилось, и мопед как ни в чем не бывало поехал дальше, словно в мире все было в полном порядке. Бычья шея взвалил женщину на плечо. Линь окинула взглядом улицу.

– Разыщи Три Облака, – бросила она растерянно застывшему Брату Москиту. – Проследи за ним. Выясни, куда он пойдет.

Кивнув, Брат Москит побежал к началу улицы.

Линь поднялась следом за Бычьей Шеей по ступеням. Наверх, в темноту. Улица быстро вернулась к своей обычной жизни. Торговцы жаловались на еду, на то, что соседская дочь до сих пор не замужем, на отсутствие покупателей. Ничем не примечательный день, такой же, как и многие другие, если им вздумается оглянуться назад. День, в который ничего не произошло. Потому что действительно ничего не произошло.

Водитель мопеда была в джинсах, высоких кожаных ботинках на шнуровке и тонкой зеленой куртке, шею ее дважды обматывал шарф. Бычья Шея снял с ее головы шлем. На щеке кровоточащая ссадина. Овальное лицо, идеальная светлая кожа. Широкий рот, чуть приоткрытый. Бордовый «ирокез», слегка примятый шлемом, но все равно торчащий вверх.

Линь окинула взглядом лежащую без сознания женщину. Знойная. Чертовски знойная. Не обычная гангстерская потаскуха – совсем нет.

Бычья шея выплеснул женщине на голову ведро воды. Та закашляла, дернула ногами, уселась прямо.

Они находились в голом бетонном помещении на втором этаже многоквартирного жилого здания. Тонкий матрас на полу, протертые до дыр занавески. У двери небольшой древний алтарь, на нем никаких подношений. Женщина огляделась вокруг. Что-то в том, как она это сделала, напомнило Линь кошку.

– Ты из банды «Зеленый дракон», младшая сестра, – сказал Бычья Шея. Это был не вопрос. Бычья Шея произнес эти слова добродушно, как взрослый, отчитывающий любимого, но непослушного ребенка.

Женщина покачала головой: «нет». Мимоходом, по-прежнему добродушный дядюшка, Бычья Шея отвесил ей затрещину. Женщина вскрикнула от боли и удивления.

– Мне нравятся твои волосы, – сказала Линь.

Молодая женщина потрогала щеку, переводя взгляд с Бычьей Шеи на Линь и обратно.

Линь протянула ей пачку курева.

Женщина, не моргая от страха, молча покачала головой.

Линь закурила сама, а Бычья Шея повторил:

– Ты из банды «Зеленый дракон», младшая сестра.

Девушка кивнула: «да».

Линь кашлянула.

– Ты в банде недавно. Наверное, не больше года. Не думаю, что до того ты была проституткой – у тебя слишком гладкая кожа. – Линь взяла девушку за подбородок, подняла ей голову, повернула ее вбок. Провела пальцем ей по ладони. Ладонь оказалась шероховатой. – Но здесь кожа довольно грубая; скорее всего, ты была официанткой, работала в хорошем ресторане. Туда приходили люди из «Зеленого дракона», сорили деньгами, разыгрывали этот чудесный спектакль о гангстерской жизни. Один из них положил на тебя глаз. Взял тебя в любовницы, но затем сообразил, что ты толковая и можешь послужить банде. Смазливая девушка может проникнуть туда, куда другим дорога закрыта. Правильно?

Девушка сглотнула комок в горле. Прошептала:

– Да.

Красивые глаза. Мягкие черты лица. Протянув руку, Линь провела пальцем ей по подбородку.

– Как тебя зовут?

– Лай.

– Твои хозяева сделали хороший выбор, Лай. Но все равно они полные придурки – послали тебя в Старый Квартал. Ты не была готова к этому.

Лай молчала.

– Твоя булавка памяти закорочена, – продолжала Линь, указывая на девушку сигаретой. – Никто не сможет ее воспроизвести, увидеть, что ты говорила с нами. Поэтому, когда вернешься назад, скажешь, что попала в засаду, какой-то тип сбросил тебя с мопеда. Но ты убежала, покинула Старый Квартал пешком. Мы пригласим сюда человека, он прибудет через пятнадцать минут и восстановит поток памяти, чтобы казалось, будто он возобновился сразу же после падения. Мы даже пригласим ребят, которые погонятся за тобой, размахивая палками, так что случайные свидетели смогут подтвердить твой поток.

Линь уселась на стуле напротив Лай. Бычья Шея встал, нашел для себя место у стены, вне поля зрения девушки.

– Проблема в том, – снова заговорила Линь, – что, если мы станем тебя пытать, твои хозяева поймут, что ты заговорила. Все эти следы от ожогов – сигареты, горячее масло. Недостающие пальцы на руках и ногах, а в зависимости от того, как долго ты будешь упорствовать, возможно, еще и глаз. Для «Зеленого дракона» ты не настолько ценна, чтобы ставить тебе искусственные пальцы или глаза или выращивать новые участки кожи. Ты хорошенькая, Лай, но… – Подавшись вперед, Линь оперлась локтями о колени. – Но в мире полно хорошеньких девушек. Даже если в банде есть человек, запавший на тебя, достаточно влиятельный, чтобы пойти на такие расходы, как ты думаешь, сделает ли он это, зная, что ты заговорила?

Девушка молча слушала, широко раскрыв глаза, читая перевод на сетчатке. Кожа блестела от влаги, из пореза на щеке стекала струйка крови. Абсолютно беззащитная, уязвимая, слишком испуганная, чтобы скрывать свою уязвимость.

– Да, – подытожила Линь, медленно выпуская облачко дыма. – Тебя убьют. Если будут милосердны. В противном случае ты станешь шлюхой, обслуживающей «Зеленого дракона», удовлетворяющей свиней, которым захотелось перепихнуться как-нибудь по-особенному. Пьяные групповухи, все подкалывают друг друга, по очереди развлекаясь с тобой. В пятницу после работы, все ребята в дорогих костюмах, с зализанными волосами: «Давайте отправимся в Старый Квартал и трахнем ту чувиху с изуродованным лицом!» Отличное времяпрепровождение для друзей.

Линь потянулась – спина у нее все еще ныла после той встречи с белым великаном.

– Итак, – сказала она, уже видя ответ у девушки на лице, – ты будешь говорить?

Глаза Лай наполнились слезами.

– Я все расскажу.

Лай говорила долго. Все сказанное ей показалось Линь правдой, и Бычья Шея сказал, что программа, которую он запустил в голове, также не обнаружила признаков лжи.

Итого: Лай должна была следить за Линь. Если Линь снова встретилась бы с Гербертом, она должна была немедленно доложить об этом. Если бы Линь пустилась в пьяный загул, Лай должна была познакомиться с ней.

Услышав это, Линь усмехнулась.

– Жаль, что ты накосячила со слежкой. Мы могли бы классно развлечься.

При этих словах Лай стало неуютно, и Линь поняла, что девушки ей не нравятся. Но Лай продолжала говорить: она должна была записать в поток памяти все ее слова и передать запись банде. Ей дали «ледяную семерку», чтобы угостить Молчаливую, заверив, что, когда та накачается, у нее развяжется язык. Лай не знала, на кого работает ее босс, Большой Круг. Она видела большого белого типа, но не знает, как его зовут. Она видела, как Большой Круг садился в бронированный лимузин, подъехавший к клубу банды, «Плохие спят хорошо», расположенному в районе Хайба-Трунг. Тот белый тип стоял рядом с лимузином, держа дверь. Лай не знала, кто такой Герберт Молейсон, а о Раймонде Чане она вообще никогда не слышала.

На лестнице шаги. Линь вытащила из-за пояса за спиной револьвер.

Стук в дверь, следом за этим: «Это я», и Гребаный умник подтвердил, что это голос Брата Москита.

Линь направилась к двери, а Бычья Шея занял ее место на стуле напротив Лай. Брат Москит запыхался, на груди его рубашки темнела длинная буква V, оставленная потом.

– Я не смог его найти.

– Ты его потерял?

– Извините, старшая сестра.

– Блин!

Линь задумалась, оглянувшись на Лай.

– Слушай, – негромким голосом обратилась она к Брату Москиту, – возьми вот это… – Достав из-за пояса импульсный пистолет, она протянула его парню. Возьми с собой посыльного и отправляйся в больницу, присматривать за Нань.

– За Нань? – спросил Брат Москит.

– Не строй из своей косоглазой рожи печального выражения. Живо отправляйся в больницу, твою мать! С Бао я разберусь.

Уставившись себе под ноги, Брат Москит пробормотал что-то похожее на готовность повиноваться.

Вернувшись к Лай, Линь присела перед ней на корточки и прижалась губами ей к уху.

– А теперь, лапочка моя, мы пригласим техника и разгладим твою линию времени. А до тех пор мы обговорим историю, которая будет вплетена в твою память, которую ты расскажешь Большому Кругу. Позаботимся о том, чтобы ты изложила ее правильно. – Она раскрыла ладонь и поднесла ее прямо к окровавленной щеке девушки. – Я так поняла, у тебя есть «ледяная семерка».

Отыскав флакон в кармане своей куртки, Лай осторожно вложила его в ладонь Линь, от страха не смея посмотреть ей в лицо.

– Хорошая девочка. – Линь убрала флакон в карман. – Ну а теперь ты готова учить свою историю?

Техник Синий Штырь Фам восстановил Лай поток памяти, даже не глядя на нее, вместо этого уставившись на переносные экраны, расставленные в ряд на полу. Современная прическа, концы волос выкрашены в красный цвет, мертвенно-бледная кожа, серебряные серьги в ушах, черная футболка, на указательном пальце ноготь в дюйм длиной.

Закончив работу, Фам кивнул Линь. Бычья Шея вывел Лай из комнаты. В дверях девушка оглянулась, глаза у нее были красные и пустые. Взгляд человека, только что очнувшегося от нокаута, первые слова которого неизменно бывают: «Где я?»

– Помни старого босса, Нам Кама, – напомнила Линь. – Поделись воспоминаниями.

Напоследок Лай выдали полную неотредактированную версию того, как Бао Нгуен поступил с предыдущим главой «Зеленого дракона». И того, что затем произошло с его трупом. Врагу нужно внушать страх.

– Назовешь кодовое слово, когда она окажется на улице, – сказал техник Бычьей Шее. – Дернешь за веревочку, приведешь куклу в движение.

Если Лай и поняла что-либо из сказанного, у нее на лице это никак не отразилось. Кивнув, Бычья Шея вывел девушку из комнаты.

Когда дверь за ними закрылась, техник сказал:

– Я не смог расколоть то отфильтрованное изображение, которое вы мне прислали, старшая сестра.

– Почему?

Техник сосредоточился на том, чтобы сворачивать экраны и убирать их в черные тубусы.

– Использован военный шифр. Мне не удалось даже заглянуть за него. Я увидел только зашифрованные данные.

Линь обдумала его слова.

– Какой именно военный?

– Единственный, достойный упоминания.

– Почему?

– Почему китайский военный шифр? – уточнил техник.

Линь молча кивнула.

– Очень хороший вопрос. С какой стати у английского туриста на сетчатке установлен профессиональный военный фильтр?

– Точно, – согласилась Линь.

– Там еще много всего.

– То есть?

– Много фильтрования.

Линь раздраженно подбоченилась.

– Да положи ты это на хрен, ублюдок!

Техник застыл со скрученным гибким экраном в руках, вопросительно глядя на нее.

– Что?

Линь набросилась на Синего Штыря Фама так молниеносно, что он не успел и глазом моргнуть. Просто оказался распростертым навзничь, ее ботинок придавил его горло к полу.

– После Бао я в «Биньсыене» второй человек!

С налившимся кровью лицом, держась рукой за ногу Линь, техник сдавленно прохрипел что-то невнятное. Линь ослабила давление, и он произнес:

– Извините, старшая сестра.

– Объясни.

Фаму потребовалось какое-то время, чтобы подняться с пола и отдышаться.

– Ну… – Он кашлянул, приводя свой голос в рабочее состояние. – Ну, это не какая-то мелочь вроде цвета кожи. Или прически. Это… это что-то гораздо более сложное. Только это я и смог определить. Качество шифрования и объем фильтра.

– То есть воспоминания Герберта о Германе Геббе подверглись значительным правкам?

– Да.

– Это очень важный момент.

– Да, старшая сестра.

– Что-нибудь еще?

– Э…

– Твою мать!

– Я как раз собирался вам рассказать, – поспешно произнес техник, примирительно поднимая руки. – Ребята поспрашивали, а я покопался в потоке и в свободном канале – нет никаких свидетельств того, что этот Герберт Гебб вообще останавливался в Старом Квартале.

– Что?

– Или покупал еду, выпивку, делал массаж, просто проходил по одной из улиц. Это призрак, старшая сестра.

Линь шумно выдохнула.

– Это еще что такое, твою мать? – Она провела рукой по волосам, глядя туда, где только что сидела Лай. – Твою мать, что происходит?

После неуютного молчания Синий Штырь Фам снова начал аккуратно собирать свое оборудование.

– Ты когда-нибудь играл в «Добрую ссору»? – вдруг спросила Линь.

Техник застыл от неожиданности.

– Нет.

– Почему?

– Не хочу оказаться в психушке.

Линь жестом показала, чтобы он продолжал.

Фам пожал плечами.

– От знающих людей я слышал, что у игры серьезные проблемы. Она нарушает протоколы безопасности, возможно, даже сеет во сне ложные воспоминания, заражает вирусами си-глифы. Ничего хорошего.

– И?

– Ну, «Добрую ссору» сняли с продаж, компания «Небесные развлечения» заявила, что в программе были выявлены кое-какие недочеты, которые нужно устранить. Затем повсюду стали появляться пиратские версии, как случается всегда, когда популярную игру убирают из потока. Послушайте, подхватить такое дерьмо, как вирусы памяти или что-нибудь похлеще, – это самое обычное дело. Я знавал нескольких игроманов, которые оказались у Вычеркивателей после того, как рискнули связаться с черным рынком.

– А что, если вирусы присутствовали с самого начала, в официально выложенной версии?

Похоже, это предположение удивило Фама.

– По-моему, это плохая бизнес-модель.

– Это можно было скрыть?

– Да, конечно. Но какой в этом смысл?

Вытряхнув из пачки сигарету, Линь закурила и выпустила дым над волосами Фама с красными кончиками.

– То есть эти вирусы – они весьма продвинутые?

– Написаны по последнему слову, – пожал плечами техник.

Линь махнула сигаретой, предлагая ему продолжать.

– Старшая сестра. – Фам устроился поудобнее на низком черном табурете. – Вирусы памяти, протоколы реальности – это далеко не самое сложное. Всем крупным компаниям прекрасно известно, как это делается, и все эти вещи являются более или менее вариантами одной и той же формулы. Продвижение замедлилось, когда китайское правительство объявило подобную деятельность противозаконной и начало отправлять ведущих программистов в лагеря. Посмотрите – скорее всего, китайские военные сами занимаются продвинутыми разработками в какой-нибудь секретной лаборатории, доводя до совершенства то, что можно будет вывалить на гражданское население, не опасаясь разоблачения. На форумах обсуждается множество таких теорий. Но и это не самое сложное. Самым сложным было создать что-либо достаточно правдоподобное, чтобы в это поверили. Все детали должны быть отточены до совершенства. И даже еще лучше. Мы называем это «гиперреальным».

Лучшая реальность исходит прямиком от тех, босс, кто сам прошел через это. Так что в данном случае нужно взять самые мощные воспоминания бывших солдат и запрограммировать их в повествование. Китайские власти постоянно удаляют у своих солдат огромные куски подобных воспоминаний, так что хорошего материала у них предостаточно. Но даже в этом случае, даже если у тебя есть самая что ни на есть чистейшая правда, чертовски трудно сделать так, чтобы она казалась достоверной. Правильно все изложить – это искусство.

Когда Синий Штырь Фам только пришел сюда, чтобы заняться Лай, у него во взгляде было остекленевшее безразличие. Это выражение давно уже исчезло. Теперь техник возбужденно раздувал ноздри, слова в спешке беспорядочно наталкивались друг на друга.

– То, что делает все это противозаконным, – вирус, который заражает поток памяти, а затем и настоящую память, – это лишь некий программный код, добавленный к повествованию, – продолжал Фам. – Он прячется внутри истории, которую рассказывают. Вроде троянского коня из того мифа: огромный деревянный конь, а внутри воины с мечами. – Он рассеянно махнул рукой. – На самом деле тупая история, как и все остальные: охваченные кровожадной яростью, воины вылезают наружу и набрасываются на врагов. Скучно. Старшая сестра, самое интересное тут – конь. Это единственное, что запоминается из всего мифа, из всей истории. Вот почему «Добрая ссора» такая идеальная. Даже если человек принадлежит к «красной аристократии», даже если у него есть все фильтры потока и очистители памяти, такая мощная история преодолеет все преграды.

Линь обдумала эти слова, расправляясь с сигаретой.

– Искусство. Хорошо. Но «Добрая ссора»… я не уверена, что искусство – это долбаная волшебная рыбина, пораженные язвой обезьяны, кровоточащий бамбук. Это… в это невозможно поверить.

– Да, да, старшая сестра! Вот что делает игру такой хорошей! Ее создатель даже не думал про социалистический реализм. Как я уже говорил, хорошие программисты создают гиперреальность. Сюрреалистические заскоки рассудка – это и есть реальность поля боя. Ты видишь какое-то дерьмо, последовательности событий, словно из кошмарного сна, то в замедленном виде, то в ускоренном, сердце бешено колотится в висках: самоистязание, призраки, преклонение перед оружием, все это хрустально-прозрачное, но в то же время напоминает бессвязный лихорадочный бред.

– Ты воевал, – промолвила Линь таким тоном, словно не верила в это.

– О нет! – покачал головой техник, словно это предположение было полной глупостью. – Я просто смотрел свидетельства солдат, «черные каналы» рассказов тех, кто лично находился в оккупированных деревнях, и тому подобное. Другие похожие вещи. Знаете, для вдохновения.

– Для вдохновения?

– В моем искусстве.

– В твоем искусстве.

Фам молча кивнул.

– Ты говоришь о том, чтобы запрограммировать гребаную игру. Последовательность действий.

Техник покраснел, увидев выражение ее лица.

– Это моя работа, старшая сестра.

– Убирайся на хрен с моих глаз, червяк! – произнесла Линь с такой злостью, что Фам, не сказав больше ни слова, поспешно распихал оставшееся оборудование по сумкам, обливаясь потом. Пробормотав извинение, он выскочил за дверь. Линь молчала.

Она забыла о нем, не успела еще закрыться дверь. Линь сидела, уставившись на стену перед собой. Перед ее мысленным взором в затхлом деревенском пруду плавала кверху брюхом дохлая рыбина.

Это был их двадцать пятый поединок. Она не собиралась терпеть поражение.

Сихану могло быть тридцать пять лет, а могло и пятьдесят пять. Линь не могла сказать. Ровные черты лица, короткие темные волосы, изящные усики, не высокий, но и не маленький, сверхъестественно собранный, кроме тех случаев, когда он принимался за саке. На додзё сихан оставался невозмутимым, когда давал Линь указания, когда наблюдал за тем, как она их выполняет, когда вонзал кулак ей в живот, когда топал ногой ей по запястью, ломая его. Его лицо оживало только тогда, всего на одно мгновение, когда он наносил завершающий удар.

Маленький зал, татами из шестнадцати матов. Сидя по-турецки, они поставили глиняные чашки с саке на низкий столик между ними. Сихан первым поднялся на ноги и вышел из зала. Линь последовала за ним.

Большой зал, девяносто матов. Белый пол, через каждые шесть футов маты разделены коричневыми деревянными поперечинами. Потолок высокий, на уровне второго этажа, грубые грязно-белые колонны из пластобетона, на уровне второго этажа вставки из светлого и темного дерева. Стойки с оружием. Мечи, кинжалы, палки, веревки, копья, луки со стрелами – все разновидности тупого и острого холодного оружия. На первом этаже черно-белая фотография опустошенного ландшафта: уцелела только полукруглая арка, и больше ничего. Внизу одно-единственное слово: «Хиросима».

В промежутках между раундами окровавленные маты заменялись на новые. Брат Москит как-то упомянул об этом, когда кормил Линь в клинике, примыкающей к додзё. Испачканные белые маты выбрасывались и сжигались, заменяясь новыми. С тех пор она после каждого поединка спрашивала, сколько матов сжигается, и Брат Москит называл ей цифру. Линь оценивала проведенный поединок по количеству сожженных матов: два мата – плохо, четыре – что-то среднее. Как-то раз она дала сихану бой в двенадцать матов. Вся кровь принадлежала ей, и все-таки ей удалось распороть ему рукав куртки во всю длину. Линь с удовольствием представила себе злость наставника, вызванную тем, что ему испортили форму для карате. Ей пришлось для этого напрячь воображение: сихан никак не раскрывал свои мысли.

Они неизменно дрались по ночам. Додзё закрыт и заперт, свет приглушен. Днем сихан вел занятия – индивидуальные для китайских офицеров, групповые для спецназовцев; казалось, этот человек никогда не спит, твою мать. Линь выделили небольшую комнату напротив додзё, спрятанную на третьем этаже. Ее личная палата, в которой она приходила в себя. Чистая, но потертый пол и царапины на хромированных поверхностях говорили о том, что Линь не первая жила здесь.

Столько денег, потраченных на ее обучение. А когда Линь получала серьезные увечья, ни о какой работе не могло быть и речи. И, соответственно, ни о каком заработке для банды. Наоборот, за нее платили самому востребованному учителю искусства рукопашного боя в Ханое.

Когда она спросила у Бао, зачем это делается, тот сказал:

– Нам нужно, чтобы ты понимала, что к чему.

Причем сказал он это так, что Линь не стала уточнять, поскольку продолжение было очевидно.

Двадцать пятый поединок должен был быть без оружия.

Они с наставником стояли друг напротив друга, разделенные двенадцатью шагами.

Бао оставался с краю, в тени.

Линь глубоко дышала. Глядя в точку между подбородком и основанием шеи. Дышала. Стараясь найти что-либо в глазах сихана. И дышала, наблюдая за…

…сихан молниеносно набросился на нее.

Она отскочила назад, шагнула в сторону, увертываясь от ударов, парируя их, если не оставалось ничего другого.

Кружась, отступая; наставник не отставал, неумолимо надвигаясь на нее, времени нанести ответный удар не было, не хватало скорости…

Сихан нанес удар в голову, Линь не успела увернуться, ее тело выгнулось назад, однако она использовала это для того, чтобы сделать обратное сальто…

…сихан последовал за ней, хрустнули ребра, из легких выдавило весь воздух, она вскинула руки вверх, налетая спиной на стену.

Ноги выбиты из-под нее, она тяжело рухнула на маты, задыхаясь. Вскинула руку, ожидая удара пяткой в лицо. Его не последовало. Через десять секунд Линь уже смогла дышать снова. Она перекатилась на бок, а наставник вернулся в середину додзё и ждал ее.

Значит, схватка будет беспощадной.

Сплюнув на белый мат сгусток крови, Линь медленно поднялась на ноги.

От Бао она видела только его сигарету. Оранжевый кончик сигареты в углу.

Второй раунд Линь начала с удара ногой, который сихан отбил так, что разбил ей в кровь голень.

В третьем он раскроил ей щеку под глазом прямым ударом кулаком, получившимся чуть смазанным.

В четвертом сихан выбил Линь колено ударом ногой, получившимся идеальным.

– Еще, – сказал Бао.

Линь кое-как допрыгала до середины зала, стиснув зубы, чтобы не заплакать от боли и унижения.

В последнем раунде сихан выбил ей второе колено. Отползая на четвереньках, судорожно дыша, Линь услышала, как Бао сказал:

– Еще.

Наставник ударил ее пяткой по спине, затем по затылку. Она отключилась.

Линь не знала, как долго пробыла без сознания. Часто моргая, она оторвала голову от мата; оттуда на нее смотрел окровавленный отпечаток собственного лица. Одноглазая красная маска, застывшая.

Линь огляделась по сторонам; перед глазами у нее все расплывалось, на сетчатке тревожно мигало предупреждение медицинской системы. Попробовав пошевелить ногой, она вскрикнула от пронзительной боли и отказалась от этой попытки.

Сихана в зале уже не было. Молча подойдя к ней, Бао опустился рядом на корточки. Дождавшись, когда Линь сосредоточит на нем осмысленный взгляд, он сказал:

– Воля и действие.

– Я убью этого ублюдка! – пробормотала Линь.

– Хорошо, – усмехнулся Бао.

Войдя в «Метрополь», они поднялись на лифте, окруженные клеткой сверкающей позолоты и зеркалами. Только Бычья Шея и Линь.

Линь вздохнула, наблюдая за цифрами на дисплее над дверью, отсчитывающими этажи.

– Молчаливая, мне никогда не приходилось слышать, чтобы ты связывала вместе больше четырех слов, – сказал Бычья Шея. – Но вот ты говорила с этой девчонкой до тех пор, пока она не сломалась.

Линь пропустила его слова мимо ушей.

– Я всегда считал, что ты молчишь, потому что тупая, – продолжал Бычья Шея, однако блеск в его глазах показал, что ничего такого он не думал. – Но, похоже, это не так. Быть может, тебе следует почаще открывать свой рот.

Линь сдержалась, не выдав ответ, напрашивавшийся сам собой, сосредоточенно следя за цифрами.

Бычья Шея пожал плечам:

– Что касается другой проблемы – отправь ее в Сайгон.

– Кого?

– Нань.

Наконец Линь повернулась к нему.

– Это не так-то просто.

– Но осуществимо.

Двери кабины открылись. Шагнув на красную плюшевую ковровую дорожку, Линь убедилась в том, что поблизости никого нет, и повернулась к Бычьей Шее.

– Насколько это сложно? – спросила она по-вьетнамски.

– Это лишь вопрос денег, младшая сестра.

– И только?

– В оккупированном Вьетнаме мы самая крутая банда. И если уж мы не знаем, как перемещать людей, этого не знает никто.

– Бао никогда об этом не говорил.

Бычья Шея буркнул что-то невнятное. Что означало: «разумеется».

– Говорят, он служил в Доблестной Двадцать седьмой. И ты был вместе с ним, в сражении при Кхесане.

Лицо Бычьей Шеи стало каменным.

– Я видела выпуски новостей, – продолжала Линь. – Горы трупов, защитники использовали их в качестве брустверов. Боевые вертолеты китайцев спускались с неба, извергая пламя и дым, словно падшие ангелы. – Она тихо присвистнула. – О, быть свидетелем такой красоты!

Отступив в сторону, Бычья Шея вскинул подбородок.

Только тут Линь обратила внимание на него. Обратила внимание на себя. Она смахнула с лица волосы.

– Не будем об этом, – сказала Линь. – Твою мать, не будем об этом. Эта долбаная игра… она замкнула что-то у меня в голове, и изо рта льется какая-то чушь.

– У меня семья в Сайгоне, – сказал Бычья Шея, пораженный ее кровожадностью. – Две дочери, примерно одних лет с Нань. Если она захочет, можно будет остановиться у них.

Линь достала пачку сигарет и угостила Бычью Шею. Дав прикурить ему, она закурила сама и сказала:

– Спасибо.

– Не говори это с такой болью, младшая сестра, – проворчал Бычья Шея. – И пожалуйста.

Линь молча поджала губы.

– Если хочешь, можно будет также переправить туда и твоих родных.

– Они тут ни при чем, – сделала лицо бесстрастным Линь.

– Как и Нань.

– Никто не знает, что у меня есть родственники.

В глазах Бычьей Шеи вспыхнул огонь.

– Вот-вот начнется война с «Зеленым драконом». А воевать лучше необремененным.

Не обращая на него внимания, Линь кивнула на дверь в конце коридора:

– Пошли потолкуем с этим ублюдком-англичанином.

Белая дверь распахнулась после третьего звонка. Линь и Бычья Шея с опаской вошли в номер. Герберт Молейсон находился в том же самом положении, что и в предыдущий раз, застыв перед баром. Те же самые серые в полоску брюки, такой же жилет, наглаженная белая сорочка, та же самая нога, закинутая на ногу. Тонкие белые пальцы держали стакан с выпивкой, между пальцами той же руки торчала самокрутка, испуская ленивую струйку дыма.

Линь сделала несколько шагов вперед. Бычья Шея остался на месте, восхищаясь роскошью. Мебель из дорогих пород дерева, густой белый ковер, золотистые занавески, запах цветов и полировки.

– Насколько я понимаю, вы мисс Ву, – с выразительным английским акцентом произнес Молейсон.

Линь бросила на него взгляд, красноречиво говорящий: «Да, очевидно».

Молейсон перевел взгляд на Бычью Шею.

– Ну а вы…

– Коллега по работе, – ответил Бычья Шея.

– Герберт Молейсон, – как ни в чем не бывало представился Герберт, по-английски сухо улыбнувшись. – Рад с вами познакомиться.

Линь подняла брови.

– Не хотите выпить, юная леди?

– Саке у вас здесь нет, – сказала Линь.

– О. – Герберт оглянулся на бар. – Да, действительно нет, хотя…

Он наморщил лоб, уставившись на точку в двух метрах перед своими ногами, словно там находилась его память. Молейсон начал было говорить, умолк. Линь ждала. В конце концов он выдавил:

– О, я чертовски смущен, мисс Ву. Все это мы уже прошли в прошлый раз, не так ли? Память в последнее время отвратительная – я совсем не спал. Буквально глаз не сомкнул.

– Принесите нам бутылку вашего лучшего бурбона и упаковку холодного пива, Герберт, – сказала Линь. – Разговор будет долгим.

Они с Гербертом сели за стол друг напротив друга. Линь залпом выпила пиво и удовлетворенно рыгнула.

У Герберта весело заискрились глаза, словно он приготовился сострить, однако Линь бросила на него такой взгляд, что слова остались у него во рту. Вместо этого он плеснул себе граппы, а Линь от души налила себе «Ван-Винкль». Пригубив бурбон, она удивленно округлила глаза.

– Да уж, – согласился Герберт. – Пожалуй, это единственное, что американцы еще не разучились делать.

Бычья Шея с бутылкой темного пива встал у бара, так, чтобы оставаться вне поля зрения Молейсона.

Вечерело, после сильного дождя небо прояснилось. Последние солнечные лучи под острым углом пробивались сквозь щели в занавесках. Табачный дым, выдохнутый Линь, тотчас же приобрел объем, столкнувшись с потоком света.

– Вы работаете с китайцами? – спросила Линь.

Герберт выждал какое-то мгновение, прежде чем улыбнуться, но когда он это сделал, улыбка его получилась вполне убедительной.

– Какой замечательный гамбит. – Увидев, что Линь больше ничего не добавила, Герберт сказал: – Ну, нет, больше не работаю.

– Но работали?

– Естественно. Я хочу сказать, «Добрая ссора» принадлежала «Небесным развлечениям». Компания купила права у нас с Раймондом Чаном, разумеется оставив нас в качестве консультантов.

– Разумеется.

– По-моему, мы это уже обсуждали. И вам известно, что игровая компания, которая приобрела права, в конечном счете принадлежит «Китай-алко», так?

– Да.

– Тогда почему вы спросили?

– Я просто хочу понять, Берт, что тебе известно.

– Понятно, – сказал Герберт, наморщив лоб так, что стало очевидно: он абсолютно ничего не понял.

– Я начинаю гадать, зависит ли от тебя то, о чем ты умалчиваешь.

– Вот как, – тряхнул кудрями он. – Пожалуйста, продолжайте.

Линь отпила еще один глоток мягкого бурбона.

– Когда мы встретились в первый раз, я решила, что ты мне лжешь. Насчет того, как долго ты находишься во Вьетнаме, что тебе известно о твоих пропавших друзьях, о видеоигре. Я тогда подумала, сможешь ли ты отыскать свою задницу обеими руками. Однако теперь у меня больше нет такой уверенности.

Герберт сделал глубокую затяжку самокруткой; глаза у него налились кровью. В кои-то веки он заткнулся, в кои-то веки стал слушать.

– Я думаю, если мы прокрутим поток твоей памяти, там будет множество отсутствующих или нестыкующихся кусков.

– И как вы пришли к такому заключению, мисс Ву?

– Доводилось видеть такое, в нашем ремесле. Люди не знают, какой сегодня день. Не знают, что они делали накануне, сегодня утром, пять минут назад, твою мать. Где были, с кем встречались, кто их друзья, кто враги. По самым разным причинам: они затерли то, что хотели спрятать от полиции, причем, возможно, такое происходило слишком часто; они поработали не на тех ребят, которые говорили, что внесут им в память только такие-то и такие-то изменения, однако на самом деле подправили гораздо больше; иногда те, у кого слишком много денег, – высококлассные проститутки, высокопоставленные чиновники-коллаборационисты – привыкают стирать неприятности повседневной жизни, нелицеприятные подробности, и это становится для них своеобразным стимулом. – Линь обмочила губы в бурбоне. – Но все дело в том, что эти мелочи являются нитями паутины человеческой жизни. И лучше не вырывать их слишком много, дружище. Иначе вся штуковина развалится.

Герберт улыбнулся. Линь не нашла в его улыбке особого уважения.

– Замечательная метафора. Но я не сотрудничаю с китайскими оккупационными властями. Я не пытаюсь редактировать фрагменты своей жизни.

– Если сделать все правильно, человек ничего не будет знать.

– Ха! – Герберт признал правоту ее слов, чуть склонив голову. – Что ж, у меня такое впечатление, что это лишь предварительное вступление. Ведите же меня по извилистой тропе своего расследования, мисс Ву!

– Зачем у тебя на потоке памяти установлен фильтр?

– Прошу прощения?

– Ты меня услышал.

– Я не…

– Не надо вешать мне лапшу на уши!

Герберт недоуменно заморгал.

– Блин! – Линь смерила его взглядом. – Ты даже не знаешь, что у тебя на потоке памяти фильтр? Причем, возможно, он работает и в реальном времени. Как я для тебя выгляжу?

Он ответил без колебаний:

– Дерзкая молодая женщина с крутыми бедрами, которые она не может спрятать, и пылающей яростью в глазах, которую она не может погасить, сколько ни старается.

У него за спиной Бычья Шея пожал плечами, выражая свое согласие.

Ли прищурилась.

– Ты очень хорошо играешь свою роль. – Подавшись вперед, она загасила окурок в деревянной пепельнице в форме листа лотоса. – Изображение Германа Гебба, которое ты мне прислал, было отфильтровано.

– О!

– Так что выглядит он не так.

– А!

– Итак, ты платишь мне за то, чтобы я нашла какую-то долбаную галлюцинацию.

– Понятно. – Герберт отпил граппу. – Понятно. Я так понимаю, кто-то пытался взломать фильтр?

Линь молча кивнула.

– Безуспешно, хотя выяснилось, что фильтр имеет китайское происхождение.

– Ты не узнал меня, когда я сейчас вошла в номер. Не знал, что у тебя есть фильтр. Твою мать, откуда тебе все это известно?

Герберт медленно закинул ногу за ногу, словно человек, старающийся этим движением не потянуть мышцы.

– Ну, такая у меня работа.

– Я полагала, ты инвестор.

– Дилетант – это слово подошло бы лучше. Но я действительно знал Раймонда Чана всю свою жизнь, потому что мы с ним вместе изучали программирование. Вообще-то, мисс Ву, я довольно силен в этом деле. Просто так получилось, что Раймонд гораздо лучше меня.

Линь закурила новую сигарету. Обдумывая услышанное. Было в треугольнике Герберт – Герман – Раймонд нечто такое, что она не понимала. Что-то очень серьезное.

– У Раймонда Чана были проблемы с азартными играми.

На лице у Герберта появилась боль.

– Тяга к безрассудству.

– У него были долги.

– Вне всякого сомнения. Он вращался в сомнительном обществе, в полусвете: занимался всем тем, что можно ожидать там, в полумраке. Долги, несомненно, составляли неотъемлемую часть его жизни.

Линь налила себе еще бурбона.

– Тут все гораздо хуже, старина, особенно если учесть, что Раймонд задолжал «Зеленому дракону».

– Гм, – задумчиво промолвил Герберт. – Я не знаю точно, кому Раймонд был должен, но это название – вы сказали, «Зеленый дракон»? – определенно мне знакомо.

– Этот человек, на которого повесили убийство Раймонда, у него не было никаких связей с «Зеленым драконом», а?

– Драгоценнейший Раймонд… – пробормотал Герберт. Какое-то мгновение он смотрел в пол, затем поднял взгляд на Линь. – Знаете, когда я говорил с полицией, вполне возможно, название этой банды упоминалось.

– Я проверю протоколы, – сказала Линь. – Но вот что можно сказать: вся эта долбаная страна является «полусветом», приятель. Свет сюда практически не проникает.

– Понятно.

– Так что не скупись на подробности.

– Не буду.

– Опять же, особого выбора у тебя нет. – Линь провела ногтем большого пальца по нижней губе. Неудержимое влечение получить очередную дозу начинало воздействовать на ее внутренности, на ее мысли. – Вот как я все понимаю: тебе известно местонахождение Германа Гебба. Я также полагаю, что ты знаешь, кто убил твоего друга Раймонда Чана. Все тайны вашей маленькой троицы тут, у тебя в голове, ждут, когда их раскроют. Вся проблема того, что я топчу мостовую, стучу в двери, задаю вопросы, заключается в том, что это привлекает внимание. Если я буду и дальше заниматься этим, все кончится тем, что меня прикончат, а ты платишь мне недостаточно много для этого. Гораздо более простой путь находится прямо здесь, в этом гостиничном номере.

Герберт снова затянулся самокруткой. Задумчиво разглядывая потолок. Сквозь двойные стекла окон слабо проникал шум улицы.

– Определенные моменты в ваших словах присутствуют, мисс Ву, – наконец сказал Герберт. – Есть тут только одно но: если действительно кто-то имеющий связи с китайской армией получил доступ к моему потоку памяти, я очень сомневаюсь в том, что, если туда затем запустить вьетнамских гангстеров, это исправит ситуацию. – Он отпил граппу. – Да, отвечаю на ваш немой вопрос, выразившийся в поднятии бровей: разумеется, мне известно, что вы из банды «Биньсыен». Строить из себя дурака – не всегда значит быть дураком.

Бычья Шея ничем не проявлял себя, сидя у бара у Герберта за спиной. Линь не сомневалась, что, если возникнет необходимость, ей не нужно будет ему говорить, что делать. Он просто начнет действовать.

Она снова обратила свое внимание на Герберта.

– Вы подумываете над тем, чтобы угрожать мне, – сказал тот.

– Я действительно думала над этим.

– И?

– И… – Достав из верхнего кармана пачку «Двойного счастья», Линь вытряхнула новую сигарету и закурила. Она дождалась, когда дым обожжет легкие, угасит ее второе влечение. – Мне это показалось несколько нелогичным.

– Совершенно верно.

– Деньги. Ты хочешь сделать все жестко, а такой подход требует больше денег.

Герберт обдумал ее слова.

– Я всегда могу отказаться от ваших услуг, мисс Ву.

– Не совсем. Теперь уже слишком поздно.

– Вот как?

– Мы опоздали на поезд.

– И когда же это случилось?

Когда огромная белая кукла, говорящая чужим голосом, отрезала ногу женщине.

– Когда ко мне домой нагрянули люди, сказавшие мне отказаться от дела. Плохие люди. Имеющие связи.

– О!

– Да. О!

– Уверяю вас, мисс Ву, я ошеломлен.

– Что-то мне не очень верится.

– Почему вы не даете ознакомиться с данными, которые собрал ваш человек?

– Может, мы и гангстеры, Герберт, но наш техник лучший в Ханое.

– О. Похоже, талантов у вас тут пруд пруди, – игриво произнес Герберт, все еще пытаясь играть свою роль.

Линь молча курила и ждала.

– В любом случае, – ничуть не смутившись, снова заговорил он, – позвольте мне взглянуть на эту информацию. Я настаиваю. Сфера криптографии и фильтрования – это, если хотите, мое хобби. Дайте мне несколько часов, и я снова с вами свяжусь, договорились?

Линь бросила взгляд на Бычью Шею. Тот пожал плечами: «Пускай».

Загасив окурок, Линь прикоснулась пальцем к холодной стали улиточного импланта, отправляя Герберту файлы. В этот момент у нее в памяти что-то сверкнуло, вроде бы совершенно не связанные между собой нити, вдруг сплетенные вместе воображением.

– Ты мне сказал, что Герман Гебб в Великобритании работал на каких-то плохих ребят. И его приезд во Вьетнам был попыткой оставить все неприятности позади, начать все сначала. Может ли быть, что он привез эти неприятности с собой? Может ли быть, что он помогал твоему приятелю Раймонду предаваться своим грехам?

Герберт Молейсон успел снова наполнить свой стакан и поднести его ко рту, когда Линь задала этот вопрос. Он застыл. Пальцы у него побелели от напряжения, хруст, удивленное восклицание, и Герберт уставился на свою окровавленную руку.

– Я… – У него задрожали губы. Он стиснул кулак, между пальцами сочилась кровь. Ему на лицо легла черная тень.

Бычья Шея уселся на табурете прямо. Линь поставила свой стакан на стол; настроение в комнате внезапно резко изменилось.

– Не понимаю, о чем это вы. – Герберт не смотрел на Линь. Вообще ни на что не смотрел.

– Да, точно, – вопросительно подняла бровь Линь.

Из горла Герберта вырвался утробный рев.

– Довольно, твою мать!..

Бычья Шея поднялся с табурета. Линь опустила ноги на пол, готовая встать.

Однако Герберт лишь судорожно вздохнул и разжал руку. Кровь капала на густой ковер.

– О. Да. Да, думаю, вы правы, мисс Ву. – Он поднял на нее взгляд, и гнев схлынул с его лица, ставшего просто усталым. Глаза налились кровью. – Что-то происходило в моем потоке памяти, это точно. Что-то нехорошее. Я выполню полную диагностику памяти. И отправлю вам все выявленные аномалии.

Линь молча курила.

– Герман Гебб был просто знакомым. Конкретные детали его прошлого мне просто недоступны. Но Раймонд – он был близким другом. Я считаю… наверное, неловко выражаться такими штампами, но его гибель не должна остаться нераскрытой, оставленной без внимания правосудия. Узнайте, кто это сделал, мисс Ву.

Встав, Линь посмотрела на Бычью Шею. Тот был готов уходить. На столике перед баром стояли две пустые бутылки из-под пива.

Линь повернулась к Герберту. Тот изучал порез на ладони.

– Тебе угрожает опасность.

Герберт на мгновение поднял на нее взгляд.

– О!

– Я оставлю здесь Бычью Шею, он позаботится о том, чтобы тебя не пристрелили и не забили до смерти.

– Служба безопасности здесь, в «Метрополе», на высоте.

– Она принадлежит китайским военным, как практически и любой другой прибыльный бизнес в оккупированном Вьетнаме. А ты задеваешь их интересы.

– О. Может, мне вообще не следует оставаться здесь?

– Нет. Не отправляй по открытому каналу ничего компрометирующего. Ничего не говори полиции, администрации гостиницы и себе самому, когда моешься в душе. Никому ни слова об этом разговоре. Больше того, прямо сейчас сотри его из своего потока памяти. Просто оставайся здесь, заказывай еду в номер, а Бычья Шея будет учить тебя вьетнамским шахматам.

Оглянувшись через плечо, Герберт медленно кивнул, снова повернувшись к Линь.

– Да. Понимаю.

– Сегодня ночью, в три часа, – сказала Линь Бычьей Шее, – мы разыграем перед гостиницей представление, отвлекающее внимание. Ты переведешь его в другое место.

Бычья Шея молча кивнул.

– Ну а вы куда? – спросил Герберт.

– Раскрывать твое долбаное дело, – сказала Линь.

Линь поднялась по узкой лестнице с неровными ступеньками. Терпкий запах в воздухе, сырость на камне. Возраст сто лет – сто лет ног в обуви с мягкой подошвой, снующих вверх и вниз, стирая ступеньки, делая в них впадины. Пять лет тем же самым занимались ноги самой Линь.

Она остановилась в одном лестничном пролете от клуба и достала из кармана сияющий золотом флакон. Всего одна капля – только это позволила себе Линь. Чтобы успокоиться, унять дрожь. Собраться с мыслями. Конечно, этого было недостаточно, однако она ограничилась одной каплей.

Успокоившаяся, с разливающимся по телу жизненным тонусом. За спиной с лязгом захлопнулась синяя стальная дверь. В вытянутом помещении было практически пусто. Три новичка-молокососа играли в карты. На низком столике два пистолета, прислоненный к стене «калашников», рядом молодая женщина, наблюдающая за игрой.

Четвертым человеком в зале был Змеиная Голова Тран, сидящий на невысоком табурете в полумраке в углу справа. Тощий южанин кивнул вошедшей Линь, у него в руке сверкнул длинный кинжал. Тран выбрал хорошее место. Линь заметила его не сразу – по крайней мере, не в ту первую долю секунды, которая потребуется человеку, ворвавшемуся сюда.

Пройдя по полу, усыпанному шелухой от арахиса, Линь постучала в дверь и вошла в кабинет Бао.

На столе перед Бао, как всегда, стояли наполовину пустая бутылка бренди, маленький стаканчик из красного стекла и блюдце с семечками. Компактный автомат с массивной ствольной коробкой защитного цвета – прежде Линь его не видела. Обычная куртка из простой материи сменилась рубашкой с длинным рукавом в обтяжку и блестящим черным жилетом. Эту одежду Линь прежде также не видела.

Сидя неподвижно, Бао смотрел за тем, как она вошла, шторы задернуты, над головой одинокая голая лампочка. Свет падал на его пышные волнистые седые волосы, глаза оставались в тени, дым сигареты собирался в лужицу у него над головой. Что-то вроде светловолосого дьявола, источающего серу.

Линь указала головой на оставшуюся позади комнату:

– Тихо.

– Все люди мобилизованы. Поле сражения намечено.

– Понятно, – сказала Линь, изучая взглядом жилет. Сев, она похлопала себя по карманам в поисках сигарет.

Бао подождал, пока она закурит и добавит свой дым к тому, который уже висел в воздухе.

– Брат Москит в больнице, – сказал он.

– О… Да.

– Не отвечает на мои запросы.

Линь внутренне поежилась.

– Я знаю, что это твоя вина. Ты единственная, ради кого он мог ослушаться меня.

Линь смахнула назад волосы со лба.

– Ее могут использовать против меня. Я мыслю стратегически.

– Стратегически. – Бао раздавил пальцами семечку. – Стратегически, – повторил он, словно обращаясь к семечке. Отправив ее в рот, он посмотрел на Линь, видны одни только глазные яблоки, радужные оболочки в тени.

Линь неуютно заерзала.

– Однако ради нее ты забираешь людей с улицы. Хороших людей.

– Ну, потому что… – начала было Линь, но быстро сообразила, что здесь не место для подобных заявлений. Она не сможет назвать никаких оправданий, поскольку речь идет о человеке, который не является членом семьи и не станет им.

Как всегда, Бао был на шаг впереди.

– Я бы побеспокоился о своих настоящих родственниках, младшая сестра.

Линь порадовалась тому, что приняла «ледяную семерку». Достаточная подушка для того, чтобы помочь ей обуздать свой характер. Она постаралась сделать свое лицо непроницаемым.

– Вы сами занимались сменой моей личности. Любые попытки проверить мое прошлое покажут только то, что я – Линь Тхи Ву. Я редко вижусь со своими родственниками, и происходит это только на тридцати шести улицах. За мной никогда не следили.

– Твоя сестра-близнец много общается по открытой волне.

Линь сделала глубокую затяжку.

– В настоящий момент все идет к тому, что рано или поздно кто-нибудь задастся вопросом: почему Фыонг Лэшли внешне является полной копией Линь Тхи Ву?

– Позвольте мне самой беспокоиться насчет своих родственников.

Бао пристально смотрел ей в лицо до тех пор, пока она не отвела взгляд.

– Я поиграла в «Добрую ссору», – сказала Линь.

Бао откинулся на спинку кресла, держа в руке красный стаканчик с бренди. Перемена позы вывела его лицо из тени.

– И?

– Там все совершенно неправильно.

Бао жестом предложил ей продолжать.

– В моем отделении многие внешне были похожи на китайцев. Все они плохо отзывались о Юге. Во время американской войны китайцы ведь не воевали с Америкой, так?

– Нет. Соединенные Штаты были империей, объединившей людей самых разных национальностей, так что какие-то этнические китайцы могли воевать в рядах американской армии. Но далеко не в таких количествах, как это следует из игры.

– Вьетнамские бойцы, они…

– Да?

– Они были похожи на автоматы. Неумолимые, бессердечные.

Бао внимательно слушал.

– Совсем непохоже на «Невзгоды войны». – Линь похлопала по карману джинсовой куртки, в котором лежала книга.

Бао молча ждал.

– Этот парень в романе – его… Его уничтожило то, что ему пришлось пережить. Алкоголизм, бессонница, склонность к насилию. Классический синдром посттравматического расстройства. А в игре вьетнамцы… они даже не были людьми.

Бао кивнул.

– Так утверждала американская пропаганда во время войны во Вьетнаме, больше ста лет назад. Сегодня ту же самую пропаганду использует Китай. На поверхности эта догма вроде бы противоречит логике агрессора: в конце концов, изображать противника неудержимой машиной смерти – не лучший способ вдохновить захватчиков. – Он затянулся, и у него зажглись глаза. – Но это только на поверхности. Глубинные причины очевидны. Подобная пропаганда представляет противника бесчеловечным. Во всех войнах каждая противоборствующая сторона стремится представить бесчеловечным своего противника. И тогда допустимым становится все: бомбардировки мирных городов, массовые захоронения, любые зверства. И «Добрая ссора» дерзко добивается этой цели. Она представляет нам бесчеловечным наш собственный народ. Сотни тысяч вьетнамцев, даже больше, пристрастились к игре, насаждающей убеждение в том, что наши люди ничего не чувствуют, а страдать могут только наши противники. Наши бойцы безликие и беспощадные, противник в страхе и растерянности. – Бао аккуратно поставил стаканчик на стол. – А теперь скажи мне: зачем?

– Для того, чтобы мы сочувствовали захватчикам.

– Да. И?

– Чтобы жители оккупированного Севера воспринимали Южный Вьетнам как нечто порочное, безнравственное и задавались вопросом, а не лучше ли быть Цзяочжи, самой южной китайской провинцией. Приходили к выводу, что сопротивление бесполезно – и, может быть, черт возьми, не так уж и плохо пойти на мирную сделку. Гармоничный регион, экономическое процветание и прочая чушь.

– Да. «Добрая ссора» – это элемент психологической войны, младшая сестра.

– Дядя, почему вы просто не сказали мне это? – вздохнула Линь. – Эти кошмары, эти образы – они неотступно преследуют меня. Та женщина в деревне, ее… ее освежевали. Твою мать! – Закрыв глаза, она затянулась сигаретой, затем, выпустив дым к потолку, сказала: – Но дело в том, что эта сцена украдена из «Невзгод войны». Я знаю, что это ложь – воспоминание не просто ложное, а взятое из художественного произведения. Неужели создатели игры не думали о том, что на это обратят внимание?

– Когда ты в последний раз встречала человека, прочитавшего хотя бы одну книгу?

Линь потерла рукой лоб.

– Но этот орангутанг, эта старуха, кто бы это ни был, я до сих пор… Мне до сих пор это кажется реальностью. Мне кажется… Трудно объяснить. Это гораздо сильнее других моих воспоминаний. Гораздо реальнее.

После долгого молчания Бао сказал:

– Такова официальная причина запрета «Доброй ссоры». Программа зашла слишком далеко в интеграции своей памяти с настоящими воспоминаниями. Это является нарушением самых разных правил.

– Официальная причина?

– Ну, обыкновенно китайские военные не обращают внимания ни на какие правила. Это забота гражданских. Я не знаю, почему игру зарубили, но подозрения у меня вот какие: это был ограниченный тест, вышедший из-под контроля. Оружие психологической войны, внедренное в программу, иногда работало, однако в других случаях игроки получали такую травму, что совершали акты насилия. В отношении своих родственников, друзей, незнакомых людей и даже солдат китайской армии. Хаос, Линь. Добиться общественной гармонии очень трудно, когда население ведет себя так непредсказуемо. Положение дел усугубил черный рынок, заразивший игру вирусами, что многократно усилило ее негативное воздействие на игроков.

Линь задумалась.

– У вас в памяти по-прежнему остаются игровые реалии?

– Да.

– Почему?

– Потому что я не знал. – Затянувшись, Бао медленно выпустил дым. – Я был там, в джунглях, воевал, в реальной жизни. Поэтому я не знал, где реальность, а где «Добрая ссора». Воспоминания из игры проникают в прошлое, в реальную линию времени, и находят, где им поселиться и расцвести. Для решения этой проблемы я обращался к Вычеркивателю. Он сказал, что фрагменты игры укоренились в не связанных между собой пучках нервных клеток.

– А почему бы просто не стереть все?

– Я же сказал, что не мог определить точно, что из игры, а что настоящее.

Линь помолчала.

– Нет. Я имела в виду также и настоящие воспоминания. Почему бы не стереть и их? Учитывая то, что вы рассказали про…

Глаза Бао стали гладкими, как окатыши со дна реки, и такими твердыми, что она умолкла на полуслове.

– Я не автомат, – сказал он. – Я не стоический беспощадный вьетконговец из китайской видеоигры. Я человек. Я принимаю с раскрытыми объятиями всю свою боль. Эта боль сотворила меня. Разрушила, сломала меня, разорвала на части. Я восстановил все эти части и стал тем человеком, каким я являюсь сейчас. Я с готовностью принимаю это, живу этим, переживаю это снова и снова.

Линь допила бурбон. Чувствуя себя неуютно. Для нее Бао был стоическим и беспощадным. Она подпитывалась от него силами. Он казался ей таким необремененным.

– На мой взгляд, Герберт не знал, что делает эта игра.

Бао молча слушал.

– Я также не думаю, что Раймонд Чан знал это.

– Значит, остается только третий, – сказал Бао. – Тот, с похожим именем.

– Герман.

– Да. Я так и не понимаю его роль.

Линь провела рукой по волосам.

– Да. И на то есть причина.

Бао ждал.

– Герман Гебб не существует, – сказала Линь.

Открыв ящик стола, Бао достал еще один красный стаканчик и початую бутылку саке. Хорошего. Налив саке во второй стаканчик, он аккуратно пододвинул его Линь.

– Объясни, следователь, – откинувшись на спинку кресла, сказал Бао.

Линь сосредоточила взгляд на стаканчике.

– Герман Гебб существует только в голове у Герберта.

Бао молча ждал.

Закурив, Линь добавила дым своей сигареты к дыму Бао, кружащемуся над ними.

– Во-первых, никто не видел Германа в Старом Квартале. Абсолютно никто. Он не запечатлелся в потоке памяти кого-либо из нашей банды, в кадрах видеонаблюдения системы безопасности, наших осведомителей, наших беспилотников – нигде. Такое просто невозможно. Нет. Белый человек не мог на протяжении нескольких недель оставаться незамеченным в нашем районе. – Она махнула сигаретой. – Во-вторых, со стороны Герберта был установлен фильтр. Странно. И тут налицо не просто то, что Герман использовал нелегальный фильтр, для того чтобы искажать свой образ в потоке памяти другого человека. Нет. Этот фильтр на Германа был только у Герберта, и больше ни у кого. А это какая-то бессмыслица. – Линь подняла бровь. – Если только не предположить, что это был не просто фильтр. Что образ, который видел Герберт, был искусственно сгенерирован на все сто процентов. Абсолютно ложная личность. Кто-то – китайские военные, «Зеленый дракон», «Китай-алко», долбаный Будда, не знаю, – хотел, чтобы Герберт видел этого несуществующего человека.

– Зачем?

– Не знаю, твою мать! Не знаю… – Внезапно Линь осеклась, снова уставившись на свой стаканчик с саке. Встав, она взяла его и осушила залпом. – Если только… – Подойдя к окну с пустым стаканчиком и сигаретой в руке, она приоткрыла занавески и выглянула на улицу, не замечая проливной дождь. Не замечая неоновое сияние вывески джин-бара напротив, не замечая прохожих, спешащих укрыться от ливня.

Обернувшись, Линь посмотрела Бао в лицо.

– Если только Герман и Герберт – это не один и тот же человек.

Густые седые брови Бао вопросительно изогнулись.

– Опять же, зачем?

Медленно вернувшись на свое место, Линь провела дном стаканчика по столу.

– Зачем? – повторила она. – Полной уверенности у меня нет, дядя, однако я это чувствую. Я знаю, что Герберту изрядно потерли память. В его прошлом зияют большие дыры. Он стоит на краю пропасти Альцгеймера, готовый вот-вот свалиться туда. И есть еще вот что. Личность Германа, в которой не просматривается никакого смысла. Он подмял под себя Раймонда Чана, гения, имеющего большие проблемы, лудомана. В этом смысл есть. Со стороны Раймонда все выглядит достаточно правдоподобно. Но Герман – зачем вообще его нанимать? В «Небесных развлечениях» лучшие специалисты в своем ремесле. Когда я задала этот же самый вопрос Герберту, он не смог ответить ничего вразумительного.

Бао молча смотрел на нее.

– Да, да, знаю – зачем? – продолжала Линь. – Предположим, кто-то вживил в Герберта вторую личность – какова вероятность этого? – Она указала на Бао зажатым в руке стаканчиком. – Если только этим людям не потребовалось временное тело для того, чтобы осуществить написание запрещенных программных кодов. Запрятать в них вирусы, всякое дерьмо, которое сплавляет воедино настоящие и ложные воспоминания, процедуры, позволяющие обходить все протоколы реальности, а затем затирать их. Причем не привлекая к этому посторонних. Использовать человека, досконально знающего игру. – Откинувшись назад, Линь поставила пустой стаканчик на стол. – То, что пытались провернуть с помощью «Доброй ссоры», – это самое настоящее военное преступление. Я хочу сказать, эти подонки пытались оттрахать сознание целого народа, настроив его против своей родины. Даже Китаю это не должно сойти с рук – это противоречит всем мнемоническим законам этой долбаной… – У нее в памяти непрошено возник образ мертвого Вашингтона, невидящими глазами уставившегося в потолок хижины. Вместе с облегчением, которое она испытала, отправив в рот пропитанный кровью рис.

Линь тряхнула головой, словно это движение могло прогнать жуткие воспоминания.

– Эти долбаные ублюдки…

Шагнув вперед, она вдруг поймала себя на том, что у нее загорелись щеки, сначала от гнева, затем от стыда, вызванного проявлением своего гнева перед Бао.

– Налей себе еще выпить, младшая сестра, – сказал тот, внимательно наблюдая за ней.

Линь сделала так, как было сказано.

– Если твои слова – правда, то Герберт является недостающим элементом мозаики, – продолжал Бао. – Я играл в эту игру, и я знаю, на что способны китайцы на поле боя. Но даже я считал, что «Добрая ссора» стала такой действенной только после того, как ее испортили на черном рынке. Я не рассматривал версию о том, что побочные эффекты игры и были смыслом ее создания – в рамках какого-то засекреченного проекта. – Он покурил. – Я и сейчас не уверен в этом.

– Дядя, – подалась вперед Линь, – вся критически важная информация заключена в кастрюле, закрытой крышкой. Те, кто стоит за всем этим, убили Раймонда Чана, пристрастившегося ко всем мыслимым порокам и потому ставшего слабым звеном. Они сотворили, затем уничтожили Германа Гебба. Никто из сотрудников «Небесных развлечений» и пальцем не прикоснулся к противозаконным функциям программы, за исключением какого-нибудь неприкасаемого из «красной аристократии», заправляющего всей этой схемой. Таким образом, информации некуда выйти. Герберт Молейсон возвращается в Англию – создатель, продюсер и публичное лицо «Доброй ссоры». Никто не заподозрит англичанина в участии в тайной схеме, направленной на то, чтобы подорвать боевой дух вьетнамцев посредством превращенного в оружие мнемонического вируса, спрятанного в компьютерной игре про американскую войну. В том числе и сам этот англичанин! Подобное предположение слишком фантастичное!

– Да, – согласился Бао. – Однако в детективных сериалах обязательно есть обличительные улики.

– Ну да, есть.

– В данном случае все улики находятся в рассудке мистера Молейсона.

– Да, но только он нас туда не пускает.

Бао улыбнулся, однако в его улыбке не было веселья.

– Все не так плохо, младшая сестра.

– Вот как?

– О, мы вырвем эти сведения у него из черепа.

Линь поймала себя на том, что это заявление ее встревожило, и удивилась своей реакции.

– Где он?

– В «Метрополе». Я оставила с ним Бычью Шею. Собиралась устроить что-нибудь после полуночи. Бросить гранату в полицейскую машину – что-нибудь в таком духе. И, воспользовавшись суматохой, вывести Молейсона из гостиницы.

Бао закрыл глаза. Линь курила.

– Я отправил туда двадцать человек, – открыв глаза, сказал Бао. – Они будут там, на улице, обеспечивать то, что он благополучно покинет гостиницу. Вы с Братом Москитом продолжаете заниматься этим делом. – Он медленно выпустил облачко дыма, и у него сверкнули глаза. – Что же касается всех остальных: враг объявил войну. Однако мы не будем действовать поспешно. Нет, мы мудро выберем поле сражения, и кровавый язык своего ответа.

– Воля и действие, – сказала Линь.

У Бао зажглись глаза.

– Воля и действие.

Это был их сорок второй поединок. Оружие – вакизаси, короткий японский меч длиной шестьдесят сантиметров.

Они стояли в двадцати шагах друг от друга на татами. Линь держала меч над головой, острие направлено на сихана, вторая рука вытянута ладонью наружу, указательный палец поднят. Поза сихана являлась зеркальным отражением ее стойки. Бао находился где-то сзади, вне поле ее зрения.

Наставник молча, не издав боевой клич и даже не вздохнув, бросился вперед, сверкнув сталью своего клинка; Линь отступила в сторону, зазвенели встретившиеся в воздухе лезвия. И снова в двадцати шагах друг от друга.

Не теряя ни мгновения, сихан бросился вперед, и клинки снова пропели свой металлический крик. Ми-бемоль повис в воздухе, медленно затухая.

Наставник буквально пролетел над матами, Линь отразила выпад, тотчас же нанеся удар ногой с разворотом, однако нога ее со свистом рассекла пустоту, сихан уже находился в восьми шагах. Издав боевой клич, Линь перевела свое движение в выпад вперед; сихан сделал шаг вбок, легко отразив ее удар.

Но все-таки…

Она заставила его отбивать ее удар. Легкая усмешка тронула уголки глаз Линь.

Сихан тотчас же наказал ее за тщеславие.

Наставник молниеносно ринулся вперед, Линь замешкалась, отступила на шаг назад, а он сделал обманное движение, нанес удар, снова сделал обманное движение и оказался позади нее. Опустив взгляд, Линь с удивлением увидела на предплечье кровь – абсолютно ровный разрез, от запястья до локтя. Она даже не почувствовала этот удар.

Раненая рука бессильно повисла, а сихан налетел снова, запел его клинок, раздался женский крик, Линь запоздало развернулась и, не устояв, упала на колено.

Сделав усилие, она снова поднялась на ноги.

Наставник совершил еще три прохода – мелькание стали, кровь, Линь снова упала на колени и на этот раз уже не смогла подняться, ее вакизаси превратился в трость, глубоко воткнувшуюся в татами.

Дыхание тяжелое, повсюду вокруг брызги крови, алые на белом.

Подойдя к ней, сихан занес меч у нее над головой. Медленно. Не спеша. Упиваясь происходящим. Линь была уверена в том, что произойдет именно это.

Он оглянулся на Бао; Линь также была уверена в том, что так он и поступит.

Она стиснула зубы. Бао начал говорить: «Еще», но прежде чем вторая половина слова успела слететь с уст пожилого вьетнамца, Линь резко выпрямилась и вонзила свое лезвие прямо в босую ногу наставника.

Тот ахнул – единственное свидетельство того, что ему только что пригвоздили ногу к полу, – и точным быстрым ударом полоснул Линь мечом по руке.

Глубоко. Возможно, рассекая кость. Линь выдохнула полные легкие боли, прижала руку к груди и опустилась на татами.

Сверкнув глазами, наставник занес меч над головой.

– Достаточно.

Меч задрожал у него в руке. Сихан заморгал, словно он забыл о том, что в зале находился кто-то еще.

– Достаточно!

Опустив меч, сихан поклонился и стал ждать. Бао Нгуен вышел из тени. Остановился перед Линь, глядя на нее. Его наблюдательные глаза, наблюдательные как всегда, отметили обильно приправленное болью торжество у нее на лице.

Линь слабо улыбнулась сквозь пелену боли.

– Поединок на двадцати матах.

Окинув взглядом зал, Бао достал сигарету изо рта и выпустил густое облачко дыма.

– Наконец.

– Воля и действие… – прошептала измученная Линь.

– Воля и действие, – повторил Бао. Повернувшись к сихану, он сказал: – Достаточно.

Наставник колебался лишь мгновение, так, что заметить это мог только тот, кто дрался с ним в дважды двадцати поединках. И все-таки он колебался, переводя взгляд с Линь на Бао, прежде чем почтительно поклонился и вытащил меч Линь из своей ступни.

Линь рассмеялась, провожая взглядом, как сихан, хромая, покидает зал. Рассмеялась, испытывая головокружение от потери крови, и потеряла сознание.

Из туалета доносилось громкое пение Герберта Молейсона:

– Ты слышишь эту песнь разгневанных людей? Рабом не будет тот, кто в бой идет смелей!

Линь ждала на диване, куря и глядя в окно на панораму Ханоя. Сумерки. Оранжевое сияние над крышами ветхих домов. Толстые провода, протянутые между зданиями, черные линии на фоне заходящего солнца. Вдалеке рекламные плакаты, ярко светящиеся огромные голограммы. Гул клаксонов поднимался вверх и проникал в окна третьего этажа; зажигались огни, приветствуя наступающую темноту. Время, когда в городе начинается настоящая деловая жизнь.

Наконец дверь туалета распахнулась. Увидев в номере Линь, Герберт застыл на пороге, выпучив глаза.

– О, мисс Ву, я ужасно сожалею. Я не подозревал, что здесь кто-то есть. – Он похлопал себя по внушительному брюшку. – Я люблю петь после особенно хорошей работы кишечника.

Ничего не сказав, Линь выпустила струйку дыма. Словно слушать, как человек, посрав, поет мелодию из дешевого мюзикла, являлось неотъемлемой частью ее работы.

– Я могу вам что-нибудь предложить? – потер руки Герберт. – Здесь условия, прямо-таки скажем, деревенские, но, надеюсь, какие-нибудь напитки и еда найдутся.

Две комнаты, приличная кровать, кондиционер, старый удобный диван. Здание в глубине длинного узкого переулка, вдалеке от квартала баров и ресторанов. Гораздо лучше квартиры Линь.

– Пива, – сказала Линь. Она никогда не питала особой любви к этому напитку, однако в последнее время пристрастилась к нему.

Герберт выразительно поднял вверх палец.

– Сию минуту!

Поставив перед Линь золотистую банку пива, он аккуратно опустился на противоположный конец дивана, под прямым углом к ней. Налив себе бокал красного вина, Герберт закурил самокрутку и удовлетворенно откинулся назад.

– О, воистину деревенское обаяние!

Звук донесся из экрана, шлепок дерева по коже, торжествующий рев толпы, пение, аплодисменты.

– О, крикет! Замечательно. Похоже, это сборная Англии. С кем мы играем – это Пакистан?

Линь неспешно потягивала пиво, держа холодную банку в той же руке, что и сигарету.

– В толпе женщины, и можно рассмотреть их лица, – указала она на экран. – Нет, это определенно не Пакистан. Похоже на Шри-Ланку.

– О, замечательно! Как наши дела?

– Наши? Лично я болею за Шри-Ланку.

– Вот как? – Герберт пересел так, чтобы смотреть на Линь. – Это еще почему?

– Потому что в задницу Англию – вот почему.

Герберт рассмеялся, тряся кудрями.

– Ну конечно. Иногда я забываю, что вы австралийка.

Линь досмотрела игру, наслаждаясь пивом и сигаретой. Высокий игрок, бегущий к линии подачи, с растрепанными светлыми волосами и раскрасневшимся лицом, забрасывающий мяч в поле. Гипнотизирующее зрелище. Иногда, в редкие свободные дни, Линь включала крикет фоном, лежа на диване и борясь с похмельем. Приторные голоса комментаторов, разъясняющих сложные технические детали, выкладывающих статистику, рассказывающих историю игры, насчитывающей пятьсот лет. Почему-то Линь находила утешение в истории. В этой дурацкой игре под открытым небом, пережившей войны, голод и повседневные ужасы обезумевшего мира. От этого вся жестокость безжалостных улиц Ханоя почему-то казалась незначительной. Несущественной. Все это пройдет, а игра останется.

Вздохнув, Линь голосовой командой прибрала звук.

– Как вам удалось так точно передать американскую войну?

Герберт заерзал, снова усаживаясь так, чтобы смотреть на нее.

– Ну, – без всякого смущения сказал он, – я все украл.

– Я заметила. Но все же?

– Наверное, у меня есть определенный дар рассказчика. Но на самом деле мастерски собрал повествование воедино Раймонд. Ну а Герман – он создал множество бытовых мелочей.

Линь оставила эти слова без внимания. У нее и так уже были для Герберта неприятные новости; незачем усугублять их откровением о том, что его приятель – личность воображаемая.

Увидев, что Линь ждет продолжения, Герберт шумно вздохнул и поставил бокал на столик.

– Слушайте внимательно. Позвольте рассказать вам одну историю, милая дама. Правдивую историю. – Он провел ладонью по маленькой квадратной бородке, болтающейся под подбородком. – Мой добрый друг Тони Монк жил в Папуа – Новой Гвинее. Он был советником тамошнего казначейства – разумеется, это было до шестилетней войны и восстановления порядка при китайской администрации. Так или иначе, у Тони выскочила лихорадка на губах. Можно сказать, обильная. Его жена Люси опешила и, нетрудно догадаться, захотела узнать, где он подцепил эту заразу. Бедняга Тони, миниатюрный, мягкоголосый, вежливый, – в общем, он ничего не мог понять. Перепробовал разные мази, но лихорадка оказалась очень стойкой.

Взяв бокал, Герберт смочил в вине губы, готовясь к заключительной части своего повествования.

– Однажды Тони вернулся к себе в квартиру в жилом комплексе рано. У него заболел живот после того, как он отведал несвежий салат в яхт-клубе, и он захотел немного полежать. В общем, в тот момент, когда Тони открывает входную дверь, его сражает очередной приступ. Одним словом, беда. Тони бежит в ванную, но застывает на пороге. Потрясенный зрелищем того, как его «фрау Мария» – этим выражением они с женой называли горничную – стоит там, задрав юбку, без трусиков, одна нога на раковине. И это еще не все. – Герберт подался вперед, и глаза у него весело заискрились. – Она брила свое интимное место бритвой Тони.

– Что? – нахмурилась Линь. – Чудовищно!

– Совершенно верно. И, очевидно, после этого бритву она не мыла. Таким образом, когда Тони брился по утрам, он заражал себе лицо герпесом или чем там еще, чем кишело влагалище этой молодой женщины. Тони сразу же выставил фрау Марию за дверь и добился того, чтобы эту дамочку, скандально пренебрегающую элементарными нормами гигиены, впредь и близко не подпускали к жилому комплексу. Он был вне себя от бешенства. Когда Тони рассказал о случившемся своей жене, та была потрясена, ибо молодая горничная ей нравилась, хотя, разумеется, она поняла, чем объяснялись бедствия ее мужа.

Отпив пива, Линь взглянула на счет в крикете.

– Классная история, Берт.

– Да уж, – согласился Герберт. Он похлопал себя по карманам в поисках самокрутки и нашел ее. Герберт закурил, изображая полное безразличие, однако что-то в его поведении убедило Линь, что он чего-то ждет.

Она повернулась к экрану, однако крикет ее больше не интересовал.

– О, – сказала она.

– Гм?

– Это неправда.

– Боже праведный, ну разумеется! – Герберт поежился от одной этой мысли. – Я хочу сказать, у меня действительно был друг по имени Тони, живший в Папуа – Новой Гвинее. И у него действительно однажды выскочила жуткая лихорадка на губах. Однако проблемы Тони были вызваны не антисанитарной фрау Марией. Его проблемы были вызваны страстью к оральному сексу. Старина Тони носился по всему городу, погружая лицо во все промежности, какие ему только удавалось найти. Обходительный Тони Монк, любитель орального секса. – Он покачал головой, осуждая своего знакомого. – И по сей день я единственный знаю правду, а его жена по-прежнему верит в рассказанную им сказку, – продолжал Герберт, повернувшись к Линь. – Через две недели, мисс Ву, когда вы вспомните мой рассказ, у вас в голове возникнет единственный образ: аборигенка Папуа – Новой Гвинеи, задравшая ногу на белую фаянсовую раковину, с бритвой в руке. Вот почему у меня так хорошо получается то, чем я занимаюсь: мощный образ помогает сбывать самую бессовестную ложь.

– Вот как, – сказала Линь. – Хитрый ублюдок!

Герберт признательно склонил голову.

Допив пиво, Линь смяла банку и поставила ее на кофейный столик.

– Ты покидаешь Ханой.

– Неужели?

– Ты стал слабым звеном. Сначала Сайгон, затем третья страна.

– И что это мне даст?

– Ты не умрешь.

Налитые кровью глаза Герберта остекленели, уставившись в пустоту. Он обдумал слова Линь.

– Так. Ну а вам?

– У тебя есть кое-что такое, что нужно нам. Мы выполняем свою часть сделки.

– Я так полагаю, редкое качество в преступной среде.

– А также среди аристократов, финансовых магнатов, президентов и долбаных генералов. Но мы лучше, чем эти низменные отребья.

Герберт усмехнулся.

– Возможно, вы правы. – Он откинулся на спинку дивана, созерцая клубы дыма, извивающиеся под потолком. – Однако тут, естественно, напрашивается вопрос.

Линь молча курила, ожидая продолжения.

– Какой именно сделки?

– Той, – сказала Линь, – в которой мы забираем из твоего потока памяти то, что нам нужно. О компании «Китай-алко», «Зеленом драконе» и всем том, что нам понадобится. Мы забираем это и отправляем тебя в путь.

Взгляд Герберта как-то сам собой снова вернулся к Линь.

– Обыкновенно сделка требует согласия обеих сторон, мисс Ву.

– Ты втянул нас в свои проблемы. Из-за тебя пострадали люди. Началась война между бандами. Ты в долгу.

– А если я откажусь?

– Это мы уже прошли, Берт.

– Какие у меня гарантии…

– Никаких, – перебила его Линь. Подавшись вперед, она засунула окурок в банку из-под пива. – Сейчас сюда придет Змеиная Голова Тран, присматривать за тобой. А также наш техник, чтобы вытащить из твоего потока памяти то, что нам нужно. Я спускаюсь вниз, чтобы связаться с ними.

Она встала. Герберт начал было что-то возражать.

– Заткнись! Мы могли бы убить тебя, извлечь булавку памяти и взять то, что нам нужно. Продать твои органы на черном рынке, волосы и кости – ремесленникам на Хангнон. А перед тем мы могли бы пытать тебя, заставить перевести нам все свое состояние.

Герберт сглотнул комок в горле.

– Другие хотели поступить именно так. Но я сказала: «Нет! Он наш клиент. И мне нравится его бурбон. Дадим ему шанс исправиться».

Раздался стук в дверь.

– Это они. Ты готов совершить доброе дело?

Герберт поспешно кивнул, в кои-то веки не найдя подходящего слова.

Линь Тхи Ву развернулась и вышла.

Толкнув дверь, Линь покинула удушливый ночной воздух и бесконечные арии клаксонов мопедов и оказалась в прохладе «Тадиото». Маленький местный бар. Крошечные деревянные столики, сдвинутые вплотную, официанты в белом, вечно ошибающиеся с заказами, лучший виски на тридцати шести улицах. Линь усадили за столик на одного в глубине зала, лицом к стойке, так, чтобы была видна входная дверь.

Табачный дым, пьяные голоса, звон стекла, одни вьетнамцы, за исключением столика с четырьмя индусами, со смехом поедающими оливки.

– Phở, – сказала по-вьетнамски официанту Линь. – Виски. Пиво. Пепельницу.

Тот недоуменно заморгал, то ли расслышав заказ, то ли не расслышав, и, неспешно вернувшись к стойке, завел разговор со стоящей за ней девушкой. Атмосфера расслабленности, улыбающиеся лица – все это благодаря взаимопониманию с «Биньсыеном». Благодаря какой-то сделке между Бао и владельцем бара, в подробности которой не была посвящена даже Линь.

Кстати, о смехе и болтовне – они заметно утихли. Подняв взгляд, Линь увидела пожилого мужчину, ухоженная седая бородка, очки с толстыми стеклами в черной оправе, белая сорочка с расстегнутым воротником, шелковый шарф горчичного цвета, один раз обмотанный вокруг шеи. Хозяин, Куи. Он обвел взглядом посетителей, кивая знакомым.

Несколько недель назад Куи подсаживался к Линь. Пил вместе с ней хороший виски. Он просто хотел поговорить о мире вокруг Вьетнама. О Лондоне, где когда-то жил. Еще Куи очень хотел, чтобы Линь рассказала про Австралию. В какой-то момент он сказал, глядя на нее глазами, остекленевшими от односолодового виски:

– Есть две разновидности изгнанников, Линь. Те, кто упорно верит в иллюзии новой страны, и те, кто одержим тем, что осталось позади.

Линь хотела было сказать, что она не принадлежит ни к тем ни к другим, но заколебалась, неуверенная в том, где правда. Затем подходящий момент прошел, и она полностью сосредоточилась на выпивке.

И вот теперь старик сидел на высоком стуле из светлого дерева у окна, выходящего на улицу, лицом к посетителям. Откашлявшись, он заговорил на безукоризненном английском. С закрытыми глазами его можно было принять за ведущего Би-би-си, рассуждающего об искусстве.

– У меня есть одно старое стихотворение, которое я хотел бы вам прочитать. – Куи усмехнулся. – Видите ли, я старый человек и посему склонен верить в то, что в прошлом все было лучше, и отказываться присматриваться к настоящему, чтобы не убедиться в своей неправоте. Стихотворение называется «Символы любви».

Он отвел взгляд от собравшихся в баре и начал, тихо и отчетливо:

В зале не было никакого движения, если не считать дыма, лениво струящегося от множества сигарет. Тишина продолжалась еще несколько мгновений, до тех пор, пока кто-то не захлопал, и остальные присоединились к нему. Впрочем, если задуматься, не то стихотворение, чтобы прийти в восторг. Поэтому аплодисменты быстро затихли, и вернулась тишина. За столиками не знали, как возобновить разговор, не могли вспомнить, о чем шла речь.

Мягко улыбнувшись, поэт Куи встал со стула. Кивнув Линь, он беззвучно показал губами: «Рад тебя видеть». Та кивнула в ответ. Пожилой поэт покинул зал, медленно, размеренно, через дверь за стойкой.

Линь только приступила к фо-бо – который ей пришлось ждать так долго, что у нее хватило времени пропустить два круга виски и пива, – и успела жадно хлебнуть первую ложку восхитительного бульона, когда на сетчатке замигало тревожное сообщение.

«Змеиная Голова Тран».

И только. Имя, сияющими красными буквами. Ни разъяснений, ни какой-либо информации. Тран ранен, тяжело. Улиточный имплант автоматически разослал сигнал о помощи всем людям «Биньсыена», находящимся поблизости. Печально взглянув на фо-бо, Линь напоследок еще раз вдохнула аппетитный аромат, вздохнула и бросила глиняную ложку в бамбуковую миску.

Обслуживающий персонал бара даже не заметил, как она выскочила на улицу.

Стремительно и четко по коридору. Пистолет выхвачен, горизонтально, обе руки стиснули рукоятку. Остановившись перед конспиративной квартирой, Линь старательно сделала вдох-выдох, прислушиваясь. Никаких звуков, ничего, за исключением плачущего ребенка этажом ниже. На этом этаже располагались четыре квартиры. Конспиративная и еще три, в которых жили боевики «Биньсыена» мелкого пошиба, которых, судя по всему, не было дома.

Дверь из толстой пластистали была чуть приоткрыта.

Вдохнуть – выдохнуть.

Распахнув ногой дверь, Линь вошла, низко пригнувшись, водя пистолетом из стороны в сторону.

Ей в нос ударил резкий запах крови, внутренностей и страха. Поморщившись, Линь прикрыла лицо ладонью, пистолет в твердой руке, взгляд обегает по кругу главное помещение.

Разгром. Гибкий экран разбит вдребезги, диван перевернут, одно окно, выходящее на улицу, покрылось паутиной трещин. Брызги крови, подобные абстрактному рисунку, на полу, стенах, окнах, потолке. Оборудование Синего Штыря Фама разбито, разбросано по всей комнате. Как и сам Фам.

Его голову аккуратно положили набок на кухонной скамье, лицом к гостиной. С торчащим куском спинного мозга. Тела Линь не увидела. Раскрытые глаза Фама блестели, все еще выражая удивление.

Змеиная Голова Тран лежал ничком посреди комнаты. Крепко спал в луже крови. Линь осторожно приблизилась к нему, избегая крови и обломков оборудования, молча. Снова прислушалась. Боевая система повысила восприимчивость органов чувств: освещение улучшилось, словно перед глазами поместили желтую пленку, отчего все стало чуть ярче; мягкие шаги ботинок по тонкому ковру стали слышны – негромко, но отчетливо.

Линь осмотрела остальную квартиру, наперед зная, что она пуста, что помещение стало мертвым.

Вернувшись в гостиную, Линь шумно выдохнула и присела на корточки рядом со Змеиной Головой Траном, держа пистолет на бедре. Она осторожно перевернула Трана. Его глаза были закрыты – страшно распухшие от жутких побоев. Одна рука была согнута не в ту сторону, из локтевого сустава торчала кость. Над поясом большая окровавленная дыра, внутри серый блеск внутренностей.

Стиснув зубы, Линь смотрела на останки худого парня.

Размышляя о том, каким был его конец, представляя себе последние окровавленные мгновения его жизни. Она смахнула волосы с лица. Основную силу удара приняло на себя оборудование Синего Штыря Фама. Из двух черных ящиков, которыми он всегда пользовался, были выворочены внутренности. Возможно, каких-то частей недоставало – сказать точно Линь не могла. Нейроразъемы, которыми Фам работал с Лай, той женщиной из «Зеленого дракона», были подсоединены к черным ящикам, однако соединительные штыри были вырваны.

Мысленно связавшись с ИИ, Линь отправила сообщение Бао.

«Конспиративная квартира на Диньльет разгромлена. Змеиная Голова Тран и Синий Штырь Фам забиты до смерти. Герберт Молейсон исчез».

Бао ответил практически сразу же: «Новая эскалация».

«Да».

«Тут что-то не так. Молейсона нашли слишком быстро».

«Да. Я…»

«Что?»

«Бао, я не знаю, куда это приведет».

«Есть только один путь».

«Я имею в виду расследование. Нам была нужна память Герберта. Судя по всему, Синий Штырь успел приступить к работе».

«Я кого-нибудь пришлю».

«Пусть захватит ведро с тряпкой».

«О?»

Линь извлекла из экзопамяти образ комнаты, какой она увидела ее, когда только вошла, и отправила его Бао.

Через несколько секунд тот ответил: «Как аукнется, так и откликнется».

Линь кивнула, в первую очередь себе самой, не отрывая глаз от Змеиной Головы Трана, пытаясь разобраться в этой истории с «Китай-алко», «Зеленым драконом», «Доброй ссорой» и Гербертом Молейсоном.

«Мы гангстеры», – безмолвно отправила сообщение она.

«Совершенно верно, следователь».

«Нам не нужны доказательства, чтобы начать действовать».

«Правильно».

«Люди из «Зеленого дракона» и Синдиката Макао заявились ко мне домой. Сказали, чтобы я прекратила общаться с Гербертом».

«Да».

«Следовательно, мы знаем, что эти ублюдки работают заодно, стараясь прикрыть что-то связанное с «Доброй ссорой», компьютерной игрой».

«Продолжай».

«Игру создала «Китай-алко». Возможно, все это идет от верхушки китайского правительства. Возможно, это самостоятельный отдел, работающий с подразделением психологической войны».

«Последний момент слишком неопределенный, даже для гангстеров».

Линь кивнула, даже несмотря на то, что Бао не мог ее видеть. «Ну хорошо, возвращаемся назад. Эти люди не хотят, чтобы мы говорили с Гербертом. Мы говорим с Гербертом. Они врываются в конспиративную квартиру в тот момент, когда мы занимаемся считыванием инвазивной экзопамяти, убивают находящихся здесь людей и забирают Герберта. Несмотря на это, они должны предположить, что к настоящему моменту нам известны их тайны, которые были куда-то переправлены и сохранены на внешнем устройстве. Они не могут позволить себе ни тени сомнения».

Пауза, затем ответ от Бао: «Да».

«В таком случае давайте откажемся от расследования. Клиент, плативший нам деньги, похищен. Начинается война. Я не знаю, куда идти дальше, но, быть может, это не имеет значения. Давайте просто замочим нескольких ублюдков из «Зеленого дракона».

Более длинная пауза, и затем: «Нет».

Линь поджала губы. «Нет?»

«Игра очень важна».

«Хрена с два она важна!»

«Игра очень важна. Найди Герберта».

«Я…»

«Это приказ».

Линь вскипела. Перевернув опрокинутый стул, она села и закурила. С лестницы донеслись звуки шагов и голоса. Наконец прибыло подкрепление.

«То же самое, что и прежде, младшая сестра. Раскрой это дело».

«Никакого дела нет, дядя».

«Возвращайся домой. Подожди. Мы извлечем из потока системы безопасности, из оборудования Синего Штыря что-нибудь такое, что покажет, куда двигаться дальше. Работа следователя требует терпения».

«Да, хорошо, но я солдат, а не следователь».

«Если ты солдат, ты должна выполнять приказы».

«Ха!»

Линь курила, притупляя свое обоняние, чтобы не чувствовать стоящего в квартире смрада. Глядела в окно на улицу, чтобы не видеть кровавое месиво внутри. Город был затянут дождем. Линь встала, когда к двери подошли двое. Увидев Линь, они опустили оружие и выпучили глаза при виде открывшейся им картины.

«Хорошо, дядя».

«Забудь об отмщении. Не покидай тридцать шесть улиц».

Линь поколебалась. «Ладно».

«Ты недоумеваешь, почему мы не начали действия против своих врагов».

Линь ничего не сказала.

«Мы готовимся к схватке с «Зеленым драконом». Когда мы нанесем удар, это будут не какие-то половинчатые меры. Мы нанесем удар и покончим с врагом раз и навсегда».

Открыв дверь своей квартиры, Линь Тхи Ву застала там сестру. Фыонг и Бычья Шея Буи смеялись и пили пиво. Пиво Линь. Фыонг на ее любимом уютном диване, закинув ногу на ногу, наклонилась к сидящему напротив на стуле Бычьей Шее, а тот также наклонился к ней – ни дать ни взять старые друзья, делящиеся последними новостями.

– Какого хрена ты здесь делаешь? – взорвалась Линь.

Фыонг и Бычья Шея оглянулись на нее. Никакого раскаяния у них на лицах – лишь неприкрытое недовольство тем, что им помешали. Порывшись в кармане, Бычья Шея вытащил пухлую пачку юаней и протянул ее Фыонг.

– Возьмите это, старшая сестра. Для вдов.

Линь поджала губы, недовольная тем, что ее близняшка удостоилась «старшей сестры», в то время как ее саму Бычья Шея по-прежнему упорно называл «младшей».

– Я пришла сюда не ради работы, Бычья Шея, – подняв руки, на безукоризненном вьетнамском ответила Фыонг.

Он не убирал деньги.

– Моя жена погибла во время второго сражения за Ханой. – Его лицо смягчилось. – Мои девочки живут в Сайгоне с бабушкой и дедушкой.

Ничего не ответив, Фыонг накрыла обеими руками протянутую руку Бычьей Шеи. Изящно и естественно. Фыонг, которая все делает идеально, в том числе сочувствует тайной скорби закоренелого гангстера.

– О, старший брат! – Фыонг взяла Бычью Шею за руки. – Давайте поужинаем вместе.

– Хорошо, – кивнул Бычья Шея.

Линь ничего не знала про его жену, хотя была знакома с ним уже пять лет. Насколько ей было известно, Фыонг видела его впервые в жизни.

Бычья Шея Буи встал и вышел, закрыв за собой синюю стальную дверь. Уходя, он ничего не сказал Линь, даже не посмотрел на нее. Его мысли были где-то в другом месте.

Линь стояла в своей собственной квартире, тем не менее стесняясь того, что пришла не вовремя. Фыонг посмотрела на нее, подняв брови, сигарета вертикально. Линь стало не по себе. Взяв банку пива, керамическую кружку и бутылку саке, она села туда, где сидел Бычья Шея. Голод глодал ей желудок, мысли возвращались к миске фо-бо в «Тадиото». Открыв банку, она глотнула пива.

– Мне нравится, что ты сделала со своей квартирой, – сказала Фыонг, обводя взглядом комнату. Линь аккуратно составила книги, валявшиеся разбросанными на полу, но в остальном комната оставалась такой, какой стала после визита Пассаика Пауэлла: вмятина на потолке, разбитые полки, даже не подметен мусор.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Линь, не столько разгневанно, сколько устало.

– Пришла в гости к своей сестре.

– Ты не должна сюда приходить.

– Не вини Бычью Шею. Разумно предположить, что одна сестра радушно встретит другую, пришедшую к ней в гости.

Залпом выпив саке, Линь снова наполнила кружку.

– Я не про это. Я хочу сказать, здесь не безопасно.

Фыонг обвела взглядом царящий в комнате разгром.

– Могу в это поверить.

Барри наблюдал за сестрами из своей клетки, склонив голову набок, переводя один глаз с одной на другую.

– Кажется, в детстве у нас была такая же? – кивнула на птичку Фыонг.

Линь провела рукой по волосам.

– На тридцати шести улицах становится тревожно. Кто-нибудь может обратить внимание на разгуливающую здесь мою сестру-близнеца.

– Об этом знают только Бао и Бычья Шея. Не парься, крошка, никто не примет нас за близняшек.

Допив очередную кружку саке, Линь окинула взглядом свою сестру. Фыонг была в юбке и жакете в деловом европейском стиле. Юбка по колено, жакет с длинным рукавом, оба темно-красные. Под жакетом черная рубашка. Замечательно скроенная и подогнанная по фигуре одежда. Длинные волосы уложены в прическу, солнцезащитные очки задраны на макушку. Временами Линь забывала о том, что обычным людям приходится каждый день наряжаться для работы.

Напротив нее Линь, в выцветших джинсах, черной рубашке и высоких черных ботинках на шнуровке, которые она не удосужилась снять, войдя в квартиру. По спине струился пот, кончики пальцев начинали дрожать, то ли от отсутствия очередной дозы, то ли от картин кровавой бойни, сказать точно Линь не могла.

– Тут ты права. – Закурив, она выпустила в долгом выдохе облачко дыма.

– Кто-то сломал твои игрушки, – указала подбородком на кофейный столик Фыонг. Там лежали кинжалы Линь, оба с отломанными лезвиями. Заслуга белого великана, навестившего ее. – Сестричка, все будет в порядке? – спросила Фыонг, наконец отбросив легкомысленный тон. – Я начинаю тревожиться.

– Я сама разберусь с этим.

Фыонг приготовила было язвительное замечание, но передумала. Ее лицо смягчилось.

– Тебе нужно повидаться с мамой.

– Я не собираюсь извиняться.

– Господи, Линь, ты ее совершенно не знаешь! Ей не нужны твои извинения.

– Это потому, что она слабая.

Фыонг сверкнула глазами, но снова передумала.

– Нет. Ты не выведешь меня из себя. – Она затянулась. – Мы слишком стары для этого. Для всех этих обид, таких древних, что мы уже не можем вспомнить их причину. Ты слишком долго держишь в себе эту боль, сестренка, и она становится чем-то привычным. По-своему даже утешает. Ты хоть помнишь, из-за чего разозлилась?

Линь сглотнула комок в горле. Все это было здесь. Но она не хотела на это смотреть. На эту боль.

– Тебе необязательно быть одной, – сказала Фыонг, и у нее дрогнул голос.

Линь не смогла взглянуть на сестру.

– Я не одна.

– Одна, – возразила Фыонг, и у нее в глазах блеснули слезы. После чего беспорядочным потоком полились слова, словно она уже давно их обдумывала: – Ты совсем одна. Ты чураешься всех и вся. Отказываешься от любых отношений. – Фыонг подалась вперед. – Мы с тобой должны общаться, Линь. Наши друзья, место, где мы живем, – все это становится частицей нас, а мы становимся частицей этого. Без всего этого твой мир сжимается, крошка. Мой мир сжался. Наше с тобой детство так переплелось, что я не могу отделить твое от своего. Я не могу представить себя без тебя. Просто не могу. Мы забирались друг к другу в кровать в приюте, а потом в Австралии, когда у нас появился дом. Прижимались, обнимали друг друга, так крепко, как будто от этого зависела жизнь, твою мать. – У нее дрогнул голос. – Твою мать, Линь! Вот что это такое: это часть тебя, которую ты не можешь отделить от другого человека, поскольку не знаешь, где заканчиваешься ты и начинается он.

У Линь сдавило горло, поэтому она ничего не ответила. Молчание затягивалось.

– У тебя есть семья, – наконец с мольбой произнесла Фыонг.

Только теперь Линь ответила:

– Я там, где мое место.

Посмотрев на закрытую дверь, Линь подумала было о том, чтобы позвать рассыльного и попросить принести ужин. Мысленно отметив, как все было бы вкуснее у Кайли. Как просто было бы перебраться к ним. Одна неделя похожа на другую. И в то же время как сложно. Фыонг – ее зеркальное отражение. Сестра разобралась со своим прошлым, став частью жизни всех тех, кто ее окружал, неотъемлемой частью, поэтому бросить ее теперь было просто невозможно.

В итоге Линь уселась посреди царящего у нее в квартире разгрома и закурила.

– Гребаный умник!

– Да? – бесстрастным голосом ответил имплант.

– Погаси свет.

В комнате стало темно. Единственный свет проникал в окна, слабое неоновое сияние; луна спряталась за черными тучами. Достав из кармана флакон с «ледяной семеркой», Линь подержала его в руке. Золотистая жидкость, светящаяся сама по себе, внутренним светом. Линь возилась большим пальцем с пробкой, когда на сетчатке появилось сообщение:

«Синий Штырь Фам. Обновление между сеансами. Бао извещен».

Линь запрокинула голову, пытаясь понять, как она могла получить сообщение от человека, которого нет в живых.

– Ох… – пробормотала она наконец. Переходя в автоматический режим.

Вздохнув, Линь запустила сообщение.

Картина от первого лица:

Бар, современный фасад, сталь, голубой неон. Кивает угрюмый охранник, темнота, пульсирующий стробоскоп, оглушительная музыка.

Линь приглушила звук.

Вверх по лестнице, тускло освещенной голубым светом, еще в одну дверь, медленная музыка, дальше на третий этаж. Еще один охранник в прихожей, открывается массивная стальная дверь, за ней просторное помещение. В середине господствующее место занимает восьмиугольник, такой, на каком состязаются участники боев без правил, высочайшего качества – на таких проводятся только самые престижные поединки. Деревянное основание из сияющего темного дерева, черная стальная проволока ограждения, белые кожаные подушки в углах, и стойки, украшенные яркими логотипами «Бао-стали». Брызги крови на белом полу, застеленном брезентом, сведены к минимуму.

Бой ведут двое мужчин-вьетнамцев, один приземистый, другой высокий. Они шумно выдыхают носом, нанося удары кулаками и руками и перемещаясь по площадке.

Линь оценила их в первые же мгновения, когда бойцы появились в поле зрения. Оценила и отмахнулась от них. Слишком грузные, слишком медлительные, мышцы громоздкие, не уравновешенные ни силой, ни приходящим с возрастом опытом, ни просто долбаным дорогим экзоскелетом.

С трех сторон вокруг ринга трибуны для зрителей, едва различимые в потоке света от восьмиугольника. Вдоль четвертой стороны длинная стойка бара, подсвеченная сзади голубым светом, блистающая бутылками со всевозможной выпивкой – идеальное сочетание джина, виски, бренди и бурбона.

Линь подумала о том, что нужно снова налить себе выпить.

В зале тишина, нарушаемая лишь тяжелыми шлепками кожаных перчаток по телу и тяжелым ритмом музыки, отдаленной, доносящейся через пол, – бум-бум-бум-бум.

– Эй, милашка!

Взгляд поворачивается на голос, мелькают живописные образы гангстеров. Первый ряд трибун, справа от входа.

Пассаик Пауэлл, в полумраке резко выделяется белая фетровая шляпа, здоровенная ручища обнимает стакан с выпивкой. Что бы это ни было, он заказал тройную порцию. К американцу прижимается женщина, минимально одетая вьетнамка, он не обращает на нее никакого внимания. Обратив все свое внимание на поединок.

Еще двое мужчин, в сияющих костюмах, вцепившиеся в них женщины не оставлены без внимания. Эти мужчины улыбаются и лапают женщин, те хохочут так, словно так весело им не было никогда в жизни. И получается у них замечательно – изображать это. На маленьких столиках, встроенных в трибуны рядом с ними, весь гангстерский набор – дорожки белого порошка, бутылки пива, хрустальный графин, наполовину пустой, приглушенный свет преломляется в искрящемся буром напитке.

Все это промелькивает быстро, вскоре взгляд останавливается на жирном вьетнамце. Красное лицо, приплюснутый нос, в тусклом свете блеск золотых зубов.

– Привет, Большой Круг! – говорит Лай.

О, так, значит, ее дружком был босс «Зеленого дракона».

– Иди сюда.

Она делает, как ей сказано, садится рядом, прижимается к нему, играется с незастегнутой пуговицей на воротнике его белой рубашки. Пальцы у нее дрожат.

– Как дела?

– Замечательно, – говорит Лай.

Линь поморщилась. Голос Лай дрогнул, выдавая ее беспокойство.

Похоже, Большой Круг ничего не замечает и утыкается своим сопящим рылом Лай в шею.

– Умница! Эта австралийская стерва заглотила приманку?

– Возникли кое-какие проблемы, но я с ними справилась.

Сопение прекращается.

– Какие такие проблемы?

– Какая-то шпана сбросила меня с мопеда и угнала его. Мне удалось уйти.

Уродливое лицо Большого Круга возвращается в центр поля зрения Лай, он протягивает к ней руку. Она вздрагивает. Большой Круг предположительно берет ее за подбородок.

– Ты ранена, – говорит он.

– Пустяки, – отвечает Лай.

Линь стиснула зубы. Голос Лай снова дрогнул, и даже такой толстокожий боров, как Большой Круг, должен был заметить, что тут что-то не так.

– Что произошло? – спрашивает он. И голос, шелково-елейный, подхватывает: – Да, что произошло на самом деле?

Взгляд снова перемещается. Лай смотрит прямо на двух человек, играющих в какую-то настольную игру – черные и белые камни расставлены на доске, покрытой сеткой пересекающихся линий. Линь не заметила этих игроков, когда Лай вошла в зал. В укромной нише справа от стойки бара, пол приподнят на полметра, место для одного столика, над доской лампа под синим абажуром. Стройная женщина – нет, стройный мужчина, напудренное лицо, красная губная помада, смотрящий прямо на Лай. Черные слаксы, белая шелковая рубашка со стоячим воротничком. Напротив него, не глядя на Лай, сидит мужчина в сером мятом костюме, который на размер ему велик. Скорее всего, кореец, на лбу пот, сосредоточен на игре, старается не смотреть на девочек, на Лай, на поединок – ни на что.

У стройного мужчины блестят губы. Каким-то образом ему удается смотреть на Лай, но в то же время не смотреть. Во взгляде даль, мысли его частично где-то в другом месте, гораздо более важном.

– Я же тебе сказала, – говорит Лай, теряя остатки самообладания. От вида стройного мужчины ее голос становится хриплым.

Тот встает и подходит. Кто-то – предположительно, Большой Круг – шепчет Лай на ухо:

– Что случилось, сучка?

У Лай нет времени ответить. Стройный мужчина уже здесь, взгляд его далеких сияющих глаз останавливается на ней.

– Ничего. Я до смерти перепугалась. Мне пришлось бежать через весь Старый Квартал, следя за тем, чтобы не нарваться на людей Бао. Я поспешила прямиком сюда. Я просто перепугалась.

Ей удается взять себя в руки, и ее голос звучит более правдоподобно.

Линь сглотнула комок в горле.

– Безмозглая сучка! – бормочет Большой Круг.

– Извини, малыш. – Теперь Лай смотрит ему прямо в круглое лицо. Кладет ладонь ему на щеку.

– Она говорит правду, я в этом уверен, – говорит стройный мужчина у нее за спиной по-китайски.

Лай оборачивается к нему, и в ее словах сквозит облегчение:

– Благодарю вас, мистер Лонг!

Его ярко-алые губы поджаты, рассудок фокусируется на Лай.

– К сожалению, в нашем деле нужно следовать изящному требованию в целом грубой и примитивной игры покер.

– Какому?

– Доверяй всем, но снимай колоду.

Лай оглядывается на Большого Круга. Там сочувствия нет. Больше того, и в его глаза закрадывается страх.

– Прекратить! – кричит он.

Поединок останавливается. Все смотрят на то, что происходит здесь.

Рука мистера Лонга ныряет в рукав рубашки и медленно достает блестящую булавку, зажатую между большим и указательным пальцами.

– Что это? – со страхом спрашивает Лай.

– О, одна мелочь, над которой я давно работал. Проверяет пробелы в потоке памяти. Анализирует время и ищет нестыковки.

Лай смотрит на Большого Круга.

– Милый, я говорю правду!

Звук затрещины, внезапный и резкий, взгляд вращается и меркнет. Когда Лай приходит в себя, у нее перед глазами крупным планом рисунок половиц из фальшдерева.

Вне поля зрения кто-то кричит:

– …лживая стерва! Это всем понятно!

Лай приподнимается на полу. Лонг и Большой Круг стоят над ней. Лицо Большого Круга, искаженное в ярости, стало еще уродливее. Мистер Лонг смотрит на Лай так, словно это какая-то диковинка, которую он собирается поместить под микроскоп.

– Большой Круг, будь добр, посади ее на ринг, пока я изучу ее поток, – говорит Лонг.

– Отличная мысль, – отвечает краснолицый босс. – Пауэлл!

– Нет-нет, для меня это слишком тяжело, – где-то вне поля зрения характерным голосом нараспев отвечает Пауэлл. – С этим можешь справиться только ты, большой босс.

– Делай, как тебе говорят!

– Заткнись, мелюзга, паяц! Не забывай, кому ты принадлежишь с потрохами. Заткнись!

Лицо Большого Круга становится свекольно-красным, и он делает то, что в подобной ситуации сделало бы большинство мужчин: бьет распростертую на полу женщину ногой. Он выбрасывает ногу вперед, и раздается звук, который невозможно ни с чем спутать, звук ботинка, ударяющего мягкие ткани, похожий на резкий влажный шлепок. Лай кричит, затем начинает тихо плакать. Взгляд обращен в пол, по которому ее волокут.

– Помогите! – шепчет она.

Линь прикусила губу.

Мистер Лонг проверяет поток ее памяти. Неизвестно, какое устройство он разработал, однако действует оно очень хорошо. Оно практически мгновенно обнаруживает аномалии, выделяя промежуток времени сразу же вслед за тем, как Лай сбросили с мопеда. Стандартная мнемоническая техника, стоящая за всем тем, что Лай видела до того. Через минуту, не больше, Лонг зловеще шипит:

– Кто-то подключен к ее потоку.

Лай в этот момент смотрит на Большого Круга.

– Бао, это ты? Старина, тебе нравится смотреть? Я устрою для тебя представление. Покажу кое-что необыкновенное. Эй, вы двое! – обращается он к двум здоровенным бойцам на ринге. И объясняет им, что нужно сделать с Лай. Та кричит, услышав его слова, ее взгляд наполняется отчаянием.

Линь заставила себя досмотреть до конца.

– Гребаный умник!

– Да, мисс Ву?

– Я сейчас приму четыре капли «ледяной семерки».

– Замечательно.

– Я хочу, чтобы последний час или около того стал размытым. Убери у меня из головы то дерьмо, какое я только что просмотрела.

– Великолепная мысль, мисс Ву. Хотя «ледяная семерка» тут не считается эффективным средством. Я бы порекомендовал для полной блокировки формирования естественной памяти «неотебан».

– О нет! Я хочу запомнить это в достаточной степени.

– Достаточной для чего, мисс Ву?

– Для того, чтобы знать, какого подонка мне нужно будет прикончить.

– Разумеется.

– Но я хочу стереть поток памяти, в котором я смотрю сообщение Синего Штыря. Остановишь его, когда я погашу свет.

– Будет сделано.

Выдохнув, Линь потерла лоб тыльной стороной ладони. И достала сияющий золотистый флакон.

Из усугубленного лекарствами сна Линь вывел писк ее нейроимпланта. Насилием ворвавшийся в ее сон, разрывая в клочья щупальца глубокого умиротворения. На сетчатке замигала одинокая красная точка.

Личный канал. Доступ к нему имели только четыре члена банды. Линь просмотрела сообщение.

«Нань».

Маленькими, зелеными буквами.

И рядом время:

«00:31».

– Боже милосердный! – простонала Линь. Оторвавшись от дивана, она кое-как пересекла погруженную в темноту комнату, освещенную лишь неоновым сиянием города, налила стакан воды и жадно его выпила.

Линь открыла сообщение:

«Я буду на стоянке номер семь у Бахданга. Я уезжаю в Сайгон. Я прощаю тебя, моя сексуальная. Приди ко мне, и я прощусь с тобой так, что ты это запомнишь».

Линь натянула куртку, убедилась в том, что револьвер заряжен, и сунула его в карман. Потянувшись, она вдруг поняла, что ничего не ела со вчерашнего завтрака. Впрочем, желудок напомнил об этом бурчанием, негодуя оттого, что про него забыли.

Открыв входную дверь, Линь выглянула в коридор. Брат Москит сидел там на деревянном стуле, читая по гибкому экрану, его лицо озарено мягкими зеленоватыми отсветами.

Он вздрогнул от неожиданности.

– О, старшая сестра…

– Где Бычья Шея?

– Спит.

Выйдя из квартиры, Линь закрыла за собой дверь.

– Я немного прогуляюсь.

Брат Москит встал.

– Хорошо.

– Одна.

Один его глаз уставился Линь под ноги, другой, полуприкрытый, в какую-то точку на полу.

– Я должен пойти с вами, старшая сестра.

– Нет.

– Приказ Бао.

Мысленно выругавшись, Линь провела рукой по волосам.

Развернувшись, она двинулась по коридору, бросив через плечо:

– Пошли!

Линь ехала на глиммер-мопеде Брата Москита. Тот кое-как устроился за ней.

В конце Старого Квартала их ждал китайский блокпост. Суровые солдаты проверили по сетчатке обоих. Линь нисколько не беспокоилась. Их документы, разрешающие перемещаться по Ханою, были в полном порядке – об этом позаботился толстый офицер Чжу, приятель Бао. Тем не менее солдаты на блокпосту тянули время, показывая, кто здесь главный. Взвод из двадцати человек, рассыпанных за мешками с песком, – уличные декорации войны. Бронежилеты, каски, автоматическое оружие, видеокамеры на теле, связанные с наблюдательными дронами над головой. Часовым стоял на блокпосту бронетранспортер, держа под прицелом башенного крупнокалиберного пулемета всех приближающихся. Пуля из такого пулемета проделает входное отверстие размером с кулак, а на выходе вырвет клок размером с баскетбольный мяч.

После того как Линь и Брат Москит преодолели блокпост, мир вокруг преобразился. Дороги стали шире, заполненные уже не мопедами, а машинами. Глиммер-карами, машинами на водородном топливе, электромобилями «Тесла-Синопек», сверкающими, изящными, новыми. За пределами Старого Квартала весь транспорт строго соблюдал правила дорожного движения. Останавливался на красный свет, включал поворотники при перестроении, не сигналил клаксонами – всей этой ерунды на тридцати шести улицах не было и в помине. Комендантский час был отменен еще в прошлом году, однако для того, чтобы заведению получить разрешение работать после полуночи, нужно было дать солидную взятку, поэтому улицы были освещены лишь наполовину.

Линь соблюдала правила, не превышала скорость и не привлекала к себе внимания, просто ехала спокойно, наслаждаясь ночным воздухом, освежающим лицо. Брат Москит крепко держал ее за пояс.

По обеим сторонам высились небоскребы, сияя россыпями все еще горящих огней. Свежие и чистые, прямые линии сверкающих стекла и стали. Чистый воздух, ни смрада продовольственных ларьков, ни выхлопов биодизеля, ни переполненных сточных труб. Они проехали под приподнятым автобусом, широко расставившим на шоссе свои длинные ноги, словно летучая лисица, шестнадцать колес в колеях по обеим сторонам проезжей части, периодически останавливающимся, чтобы посадить и высадить пассажиров на высокие платформы, в то время как под ним сплошным потоком продолжал двигаться остальной транспорт.

На крышах многих зданий горела неоновая реклама продукции государственных предприятий. Линь бросилась в глаза одна голограмма: яркие краски и движение, румяная девица в красном платье высотой с трехэтажный дом, черные волосы забраны в хвостики, подбородок лежит на сплетенных руках. Она беззвучно шевелила губами, произнося слова, которые появлялись внизу огромными буквами: «Китайская мечта – моя мечта».

Линь и Брат Москит ехали по этому новому миру молча. Чистый воздух, порядок и сияющий прогресс. Гармония, послушание и спины, согнутые под тяжким бременем оккупации.

Встреча была назначена на берегу реки Хонгха, за одним из старых мостов, превращенным бомбами в груды битого бетона и обломки арматуры, давно покрывшейся ржавчиной. Линь предположила, что Нань прибудет на место на потайной джонке. Низкие борта, узкая, невидимая в темноте, лодка доставит ее по реке. Возможно.

Линь и ее спутник остановились на стоянке, представляющей собой просто голый пустырь, тускло освещенный двумя фонарями на солнечных батареях. На стоянке две машины, без света, в тишине. Линь резко затормозила посреди стоянки, подняв облачко пыли. Поставив мопед, она сняла шлем. Пыль осела. В тишине были слышны резкие крики гекконов, приглушенный шум транспорта вдалеке. Линь повесила шлем на руль. Брат Москит слез с мопеда, она не стала слезать.

– Далеко не отходи, – сказала Линь.

– Вы что-то увидели, старшая сестра?

– Нет. – Она ничего не увидела. Ничего не почувствовала. Просто стойкий скрежет мании преследования в шестеренках ее сознания. Линь положила руку на карман куртки; тяжесть револьвера ее успокоила.

Потянулись минуты. Линь курила, Брат Москит чертил на земле узоры мыском ботинка. Пустой желудок Линь недовольно урчал, она ощущала легкое головокружение.

Линь выругалась вслух.

– В чем дело, старшая сестра?

– Есть хочу.

Брат Москит замялся.

– Я… я знаю одно заведение недалеко от озера Хоанкьем. Хороший рамен. Открывается после полуночи.

– Отведешь меня туда потом. Я угощу тебя ужином.

– Да, – ответил Брат Москит, и Линь уловила в его ответе улыбку.

Шепот шагов, Линь резко обернулась, и вот уже Нань была там. На границе тусклого света. Высокая, стройная, длинные волосы забраны назад. Синие джинсы, кожаная куртка в обтяжку.

Она улыбнулась, но это продолжалось недолго. Нань не улыбнулась в ответ. У нее на лице было другое выражение. Нань приблизилась, бережно наступая на одну ногу. Остановилась шагах в пятнадцати от Линь. Той пришлось напрячь слух, когда ее подруга сказала:

– Я должна уехать из города, Молчаливая.

Линь стиснула губы.

– Да. – Она провела рукой по волосам, смахивая их со лба. – Жаль.

– Мой город, моя работа, вот это. – Нань сердито указала на свою ногу.

– Да.

– Я не смогу работать в хороших барах. Мне повезет, если смогу устроиться дешевой шлюхой.

– Я могу дать тебе деньги.

– Мне они не нужны.

– Малыш, – сказала Линь, – я никак не предполагала…

Сократив разделявшее их расстояние, Нань подалась вперед, и у Линь перехватило дыхание. Легкое прикосновение щеки к щеке, запах лаванды и джина. Линь закрыла глаза, чувствуя ухом дыхание подруги.

– Мне уже заплатили.

Линь нахмурилась. В глазах Нань сверкнула горесть, она бросила на Линь взгляд, которым удостаивала лишь самых глупых и вульгарных посетителей бара, когда те отворачивали от нее свои самодовольно ухмыляющиеся лица. Презрение за то, что их так легко подчинить своей воле, при этом получив взамен так мало. И вот сейчас этот же самый взгляд Нань буквально бросила в лицо своей подруге, откровенный, неприкрытый.

Развернувшись, она быстро удалилась прочь, прихрамывая, и в этот же самый момент в темноте послышались другие шаги, тяжелые. Несмотря на всю свою подготовку и отточенное чутье, мозг Линь отказывался работать, она сидела на мопеде, тупо уставившись в спину своей подруги. В гордо распрямленную в презрении спину своей подруги, уходящей прочь. Навсегда.

Линь сидела так до тех пор, пока инстинкт не поднялся откуда-то глубоко из-под земли в ее руки, в ее ноги. Дав газу, она резко развернула мопед, подняв облако пыли. Шлем слетел с руля. Линь протянула руку Брату Москиту, и тот запрыгнул на заднее сиденье и обхватил ее за пояс, а она на полной скорости пустила мопед к выезду со стоянки. И слишком поздно увидела, как наперерез им рванула машина с погашенными фарами.

Линь резко затормозила, но переднее колесо мопеда все-таки воткнулось в переднее крыло машины. Вылетев из седла, Линь по инерции сделала кувырок вперед через капот, задев его плечом, и опустилась на ноги, в руке револьвер.

Она сделала три выстрела – бах, бах, бах, и в правом переднем стекле появились три отверстия, брызнувшие в салон битым стеклом. Позади машины какое-то движение, от темноты у реки отделились тени, превратившиеся в людей, бегущих к стоянке.

Позади стон. Обернувшись, Линь увидела, как Брат Москит с трудом поднимается на ноги, на лбу кровоточащая ссадина.

– Ложись! – крикнула она, бросаясь к нему, ударяя его в плечо в тот самый момент, как это слово сорвалось с ее уст, увлекая вместе с собой на землю, и тут ночь разорвала автоматная очередь.

Они поползли, распластавшись на земле, спеша укрыться в темноте, подгоняемые страхом, инстинктом самосохранения. Над головой продолжали свистеть пули. Приподнявшись на колено, Линь прижалась плечом к толстому дереву и трижды выстрелила в живые тени. Одна из них упала, но вместо следующего выстрела револьвер лишь глухо щелкнул.

Выругавшись, Линь снова упала на землю и откатилась в сторону, за дерево, вперед к узкому бетонному желобу, слой воды в дюйм глубиной промочил ей колени и локти. Брат Москит уже находился там, в темноте были видны только его блестящие глаза.

– Оружие есть? – выдохнула Линь.

Другой блеск под стать его глазам, протянутый ей; она его схватила, ощутив в руке уютную тяжесть холодной твердой стали. Ее боевой взор наконец наверстал упущенное, подстроился под недостаточное освещение, и окружающий мир стал светлее, но потерял краски, превратился в монохромный, лишившись цветов. Машина стояла в тридцати метрах, безмолвная и неподвижная, глиммер-мопед валялся на земле там же, где и упал. Позади стоянка, справа и слева тени, впереди кустарник вдоль берега реки, высокая неухоженная трава. Грунтовая дорога справа вела к шоссе, до которого было метров пятьдесят.

За машиной пригнувшиеся люди с автоматическим оружием. В темноте с обеих сторон движение – там еще гангстеры, их слишком много.

Линь собралась с духом.

Сняла пистолет с предохранителя. «Кольт» 45-го калибра. Классическая модель, вороненая сталь.

– Пошли! – шепнула она, хватая Брата Москита за руку. Низко пригибаясь, они побежали назад к шоссе.

И тотчас же снова загремели выстрелы, в воздухе свистят пули, их преследуют вьетконговцы. Они везде, неумолимые, беспощадные.

Я падаю на землю и перекатываюсь, находя укрытие за обнажившимися корнями большого дерева. Повсюду в темноте снуют фигуры в черном. Их слишком много, и пути к спасению нет. Нет спасения от этой нескончаемой жестокой войны, от этой жары, от этого изощренного истязания души.

Я дышу. Иногда вьетконговцы берут пленных. В конце концов, это самая ценная валюта, чтобы торговаться с американцами. Всего за одного солдата можно купить свободу двадцати товарищам, гниющим в южновьетнамской тюрьме. Сглотнув комок в горле, я медленно поднимаю руки вверх.

Ко мне подходит человек – тощий косоглазый вьетконговец. Инстинктивно я хватаю его за шиворот, втыкаю ему в горло дуло пистолета. Его здоровый глаз изумленно раскрывается, он поворачивает ко мне свое лицо.

– Нет, старшая сестра, это я!

Мой указательный палец напрягается на спусковом крючке. Что-то не так, что-то давит на мои мысли и…

Линь заскрежетала зубами, где-то в глубине горла застрял яростный крик. Игра, эта дурацкая игра! В глазах Брата Москита был страх. Протянув руку, он помог Линь подняться с земли. Та продолжала тянуть его, заставляя двигаться. Добежав до склона, Линь ускорила шаг, земля под ногами была изгрызена пулями. Судорожно дыша, она оглянулась и увидела лицо, озаренное оранжевыми вспышками выстрелов. Боевик с жестким лицом стрелял им вдогонку, пока они поднимались к шоссе. Внезапно повсюду яркий свет, Линь вздрогнула, боевому взору потребовалось какое-то время, чтобы освоиться. Их с Братом Москитом захлестнул свет фар промчавшейся мимо машины.

Они пересекли шестиполосное шоссе – вторая машина с трудом увернулась от них, сердито гудя клаксоном, – и скатились в кювет с противоположной стороны, позади стоящего на обочине электромобиля старой модели. Прислонившись к нему, Линь зажала пистолет в обеих руках и выстрелила в первое лицо, показавшееся над дорожной насыпью с противоположной стороны шоссе.

БУБУМ!

Голова резко дернулась, обрамленная нимбом розового тумана; Линь мрачно усмехнулась.

Ее снова осветили фары – фары машины, которая поднялась по грунтовой дороге и пересекла поперек все шесть полос шоссе, прямо на Линь. Другой машине пришлось резко затормозить, визжа покрышками, чтобы избежать столкновения. Схватив Брата Москита за руку, Линь потащила его к ближайшему зданию. Тот двигался вяло, и ей пришлось прикрикнуть на него, стреляя из пистолета в приближающуюся машину.

Две пули разбили лобовое стекло, но машина продолжила двигаться вперед, налетев на другую, оказавшуюся на пути к Линь, сбросив ее с дороги. Линь дотащила своего товарища до двери под мигающей зеленой неоновой вывеской, и они ввалились в тускло освещенное фойе.

Из-за черной стойки призраком поднялась женщина, светящаяся изнутри, – голограмма, с укором поднявшая палец…

…но в этот момент машина преследователей врезалась в стеклянный фасад с раздирающим слух грохотом. Линь и Брат Москит перекатились через стол на вымощенный плиткой пол.

Линь поднялась на колено, пистолет наготове, стараясь отдышаться. После оглушительного грохота наступила тишина, нарушаемая лишь звоном осколков, падающих на пол, и отдаленным буханьем музыки и визгливыми завываниями вокала.

Линь поняла, что они оказались в караоке-баре. Наверху несколько этажей с небольшими залами, кресла, обтянутые синтетической кожей, пьяные китайские военные и вьетнамские бизнесмены, фальшиво распевающие друг перед другом старые мелодии: на какое-то мгновение каждый из них становится ведущим вокалистом, звездой в истории своей жизни.

Лестница, ведущая наверх, находилась прямо позади. С потолка свисали голограммы красных китайских фонариков. Красные линии иллюзии наполняли фойе приглушенным светом, отражаясь в зеркалах вдоль стен.

Образ женщины за стойкой застыл, скрестив руки на груди, голова преобразилась в мигающие синим шрифтом надписи на китайском и вьетнамском языках: «ПОЛИЦИЯ УЖЕ ЕДЕТ СЮДА».

Линь потащила Брата Москита к лестнице, но теперь он стал еще более вялым. И постоянно заваливался назад.

– Идем, твою мать, идем же!..

И тут она увидела. Весь бок рубашки, пропитанный кровью. Брат Москит посмотрел на нее, и у него блеснули глаза.

– Уходи, старшая сестра, – прошептал он. – Уходи!

На все это ушли секунды. Осмотреться по сторонам, увидеть кровь. Услышав, как хлопнули двери машины, Линь обернулась, испуская боевой рев, и выпустила три пули в того боевика, который выскочил из машины через ближайшую к ней дверь, а остальной магазин разрядила через лобовое стекло в водителя, возившегося с ремнем безопасности.

Из задней двери с противоположной стороны выбрался третий гангстер, и Линь снова издала боевой клич, молниеносно двигаясь, подпитанная боевыми химикатами, впрыснутыми в организм: адреналином и кортизолом. Она сделала сальто вперед, полные триста шестьдесят градусов, лишь коснувшись рукой капота, и приземлилась на ноги с противоположной стороны. Там стоял, пригнувшись, мужчина в черной кожаной куртке; он поднял пистолет, но Линь ударила его ногой в лицо, его голова дернулась назад, удар отозвался по ее костям до самого бедра, но боевик упал навзничь и застыл.

Линь распахнула переднюю дверь – в машине никого, кроме водителя, голова запрокинута назад, пустые глаза уставились невидящим взглядом в потолок.

– Беги, кролик, дерись, кролик, убивай, кролик, беги!

Линь стремительно обернулась, и позади нее стоял он. Белый великан. Перешагнувший через разбитое стекло фасада. Из-за плеча видна рукоятка меча длиной в целый фут, тускло сияющий в приглушенном освещении бронежилет, сосредоточенный взгляд устремлен на Линь. Великан двинулся вперед, сокрушая осколки в пыль своими тяжелыми ботинками.

Линь навела ему на голову пистолет и нажала на спусковой крючок. Раздался лишь сухой щелчок.

Она выругалась.

– Я тебя сломаю, сломаю пополам, разломаю на части, у кролика косточки хрупкие, – весело произнес Пассаик Пауэлл.

Линь собралась с духом.

Тесное фойе представляло собой не лучшее место для схватки. Справа машина, слева стойка – между ними пространство шириной с растопыренные руки. Пауэлл стоял в трех метрах впереди. За спиной лестница и валяющийся на ступеньках Брат Москит, окровавленный, дыхание судорожное. Медленно наклонившись, Линь подобрала лежащую в ногах тонкую стальную трубу. Оторванную от чего-то при столкновении, два фута длиной, отломанный конец зазубрен. Держать в руке довольно удобно.

– От твоих стишков тошнит, – сказала Линь.

– Косточки кролика сломаны, я ими чищу зубы. Хруст-хруст, щелк-щелк.

– Не в склад и не в лад, твою мать.

Пауэлл сверкнул взглядом: они сошлись.

Линь удивила своего противника, двигаясь быстрее и четче, чем в предыдущий раз. Великан ударил ногой. Увернувшись, Линь обрушила ему на ногу стальную трубу, молниеносно развернулась, выбросила ногу назад, ударяя его в пах, развернулась снова, труба вертикально, ему в голову.

По-прежнему быстро, слишком быстро Пауэлл отдернул голову назад, но все-таки зазубренный конец трубы полоснул его по щеке, разрывая кожу. Линь продолжала двигаться, буквально летая, стараясь полностью использовать все то небольшое преимущество, какое у нее было. Она снова нанесла удар кулаком с разворота, великан его парировал предплечьем, и Линь, скользящим шагом отступив назад, ощутила всю силу удара, разлившуюся по ее собственной руке.

Другой на его месте валялся бы на земле. Сломанная рука, яйца разбиты в лепешку.

Но Пассаик Пауэлл просто покрутил шеей влево и вправо и поднял кулаки. По его щеке струилась кровь, на правом предплечье вздулся багровый рубец.

Они сошлись снова.

На этот раз оборона – великан нанес прямой удар – еще прямой – справа – прямой – ногой – ногой с разворота. В момент последнего его удара Линь шагнула вперед и что есть силы огрела его по колену трубой; он сдавленно вскрикнул – впервые она услышала от него какую-то реакцию. Развернувшись, она нанесла удар ему в лицо.

Линь вскрикнула от боли, когда ее кулак встретился с его предплечьем; труба с грохотом упала на землю. Она снова развернулась, Пауэлл сократил дистанцию и выбросил вперед кулак, который просвистел мимо ее щеки и разбил вдребезги окно машины. Линь ударила его ногой в пах, отгоняя от себя, стремясь получить хоть какое-то свободное пространство, однако с таким же успехом она могла бы лягнуть мешок с песком. Великан тоже ответил ударом ноги. Линь подпрыгнула в воздух, почувствовав, как что-то сломалось под ней, но, приземлившись, поймала грудью обратный удар наотмашь, который отшвырнул ее боком на машину.

Линь сползла на гладкие твердые плиты пола, пытаясь отдышаться.

Судорожно глотая воздух, стараясь сфокусировать взгляд на том, что вокруг.

Стойка разбита, сквозь черную краску видно расщепленное светлое дерево. Красный фонарь у Пауэлла над головой, заливающий его лицо демоническим неоновым сиянием. Однако в выражении лица великана не было ничего демонического. Нет. Он смотрел на Линь так, как смотрел бы родитель на ребенка, ободравшего себе колени.

У него зашевелились губы, но голос прозвучал чужой, говорящий по-китайски:

– Тебя предупреждали.

Голосовой модулятор, блестящий в горле Пауэлла.

Линь лежала на спине, что-то острое вонзалось через ее куртку, впиваясь в поясницу.

– Ваш народ выброшен на обочину истории. Вы просто не понимаете свое место. – Затем: – Пауэлл, убей ее!

Великан поднял ногу, черная подошва нацелилась прямо на лицо Линь, готовая оставить на ней свой отпечаток.

Но тут лицо Пауэллу закрыли чьи-то руки, пальцы вжались ему в глазницы. Глаза Брата Москита, едва видные над плечом великана. Косой глаз и здоровый глаз, оба сияют, костяшки пальцев побелели. Пауэлл крякнул от боли, занесенная нога, задрожав, опустилась, чтобы получить дополнительную опору, встать устойчивее.

Изогнувшись, Линь вытащила трубу из-под спины.

Пауэлл, с плотно зажатыми глазами, старался нащупать руки, вонзившиеся ему в лицо.

Схватив трубу обеими руками, Линь обрушила ее сверху на ступню великана.

Пассаик Пауэлл взревел – от этого крика менее стойкий воин, чем Линь, застыл бы в шоке. Великан изо всех сил сдернул с себя Брата Москита, швырнув его через машину, и этим же движением выхватил из-за спины дадао. Сверкнуло лезвие, минимум шесть футов длиной, изогнутое, расширяющееся к концу, конец шириной чуть ли не в голову Линь.

Откатившись под машину, Линь покатилась дальше, дальше, под лязг и скрежет ударов металла по металлу. Оказавшись с противоположной стороны машины, она поднялась на колено, и в это мгновение машина прогнулась посредине. У Линь не хватило хладнокровия, и она застыла на секунду, изумленно взирая на то, как машину буквально разорвало пополам вторым ударом, во все стороны брызнули оранжевые искры, а Пауэлл отбросил заднюю часть, опрокинув ее, одной рукой, ища Линь, а когда он ее нашел, у него в глазах вспыхнула безумная языческая ненависть.

Подпрыгнув вверх, Линь вскинула руки, все химические соединения в ее организме на полном взводе, естественные и созданные искусственно, и ухватилась за балюстраду лестницы над головой, в тот самый момент, когда лезвие меча рассекло по дуге пространство, которое она только что покинула. Подтянувшись, Линь забросила ноги на ступеньки, выпрямилась и побежала-побежала, вверх по лестнице. Металл искривился и лопнул у нее под ногами, вся лестница сместилась в сторону, Линь налетела плечом на стену, но продолжала бежать. Лестница содрогалась от могучих ударов великана, пытавшегося перерубить толстые стальные опоры.

Страх и стыд сдавливали Линь грудь и виски; бежала, бежала и бежала, оставив обезумевшего великана и человека, спасшего ее, в разрушенном фойе караоке-бара далеко внизу.

Ее подобрали в трех кварталах от караоке-бара.

Сидя на заднем сиденье глиммер-машины, Линь ощупала свои ребра и поморщилась от боли. Рядом с ней сидел Бао Нгуен, на коленях компактный пистолет-пулемет, спереди двое вооруженных боевиков, крутящих головами из стороны в сторону, машина в автоматическом режиме. Следом мчалась вторая машина, впереди неслись два мопеда.

– Брат Москит погиб, – сказал Бао.

Линь закрыла глаза, спасаясь от огней города.

– Его смерть на твоей совести, Молчаливая.

Линь по-прежнему держала глаза закрытыми. Ее рука переместилась со сломанных ребер к смятой мягкой пачке сигарет во внутреннем кармане. Отправив одну сигарету в рот, Линь поискала зажигалку, но не смогла найти.

– Я говорю тебе не покидать Старый Квартал, ты его покидаешь. Я говорю тебе забыть шлюху из «Семнадцати ковбоев». Однако ты ее помнишь, крепко помнишь.

В голосе Бао не было гнева, отчего становилось только еще хуже.

– Как умер Брат Москит?

Линь поморщилась, заново увидев эту сцену, прокрученную ее мысленным взором на сетчатке глаз. Последний взгляд вниз на тело Брата Москита, великан рубит машину своим долбаным мечом, а она сама в ужасе спасается бегством. Брат Москит, косой глаз провожает ее взглядом, здоровый уставился в потолок. Грудь его смотрит в противоположную сторону. Шея невозможно выкручена: ранен пулей, сломан, выброшен.

– Доблестно, – ответила Линь.

Краткий щелчок, металл по металлу, и она открыла глаза. Бао протягивал ей квадратную стальную зажигалку; Линь окунула кончик сигареты в голубоватое пламя, глубоко затянулась, наполняя дымом легкие. Она радушно встретила облачко черного ядовитого дегтя, жаждая наказания.

– Нужно забрать его тело, – сказал Бао. Больше не глядя на нее, отвернувшись к окну. Быть может, и обращаясь не к ней.

– Мы не сможем его забрать, – сказала Линь. Оставив остальное невысказанным. То, что великан и его подручные заберут тело Брата Москита ради булавки памяти, вырвут у него из головы улиточный имплант и отдадут его Синдикату Макао. То, что «Зеленый дракон», скорее всего, заберет его внутренние органы и продаст их. Что выпотрошенное тело, выброшенное в каком-нибудь безымянном переулке, ночью с жадностью подберут и продадут на перерабатывающий завод, чтобы его превратили в мульчу, расфасовали в мешки и продали как удобрение.

– Смерть вдали от дома, на улице – плохая смерть. Нам нужно вернуть останки Брата Москита. В противном случае его дух останется жить в том караоке-баре. Снова и снова умирая той страшной смертью.

Линь с трудом подняла на него взгляд, не зная, говорит ли он всерьез. Бао тоже закурил.

– Я попрошу вернуть его останки, – сказал он, смахивая с нижней губы соринку табака. – Я попрошу вернуть его останки, чтобы мы передали их его матери в Винькуанг, где Брат Москит обретет покой рядом со своими предками.

Линь не знала, что у Брата Москита есть мать. Она вообще ничего не знала об этом парне, кроме того, что он приносил ей еду. Приносил все, о чем она просила, спешил выполнить любое ее желание. Задерживал на ней взгляд своего здорового глаза, когда ему казалось, что она на него не смотрит. Боготворил ее, Линь это знала, знала в глубине души, и погиб ради нее. Она не удивилась его жертве. Удивилась только своей собственной злости на этот счет. Как будто преданность Брата Москита была его слабостью. Потому что его преданность была слабостью. Расстояние. Всегда нужно соблюдать расстояние.

– Он… – начала было Линь, но, умолкнув, глубоко затянулась. Ее рот собрался выразить чувства, которые она не хотела выражать.

Бао повернулся к ней.

– Он спас мне жизнь.

– Тебе нужно искупить свою вину за гибель Брата Москита, Линь, – сказал Бао. И в его словах не было обвинения, не было гнева. Простая констатация факта.

– Как?

– Ты убьешь того, кто убил Брата Москита.

Линь молча кивнула, Бао отвернулся. Она кивнула, не выражая своего согласия. А просто чтобы он перестал на нее смотреть. Линь откинулась назад, в гул двигателя, чувствуя тупую боль в груди. Задвигая поглубже чувства, на которые ей не хотелось смотреть, с горящими щеками, со сдавленным горлом.

«Ледяная семерка», чтобы загладить все это, чтобы сохранить чувства на безопасном расстоянии. Чтобы скользнуть по своей памяти как по замерзшему озеру, искаженные образы остались в глубине, неузнаваемые. «Ледяная семерка», чтобы вернуться в вечное настоящее, где единственными заботами будут тонус мышц и настрой рассудка. Ни истории, ни родины, ни семьи, ни кровного долга.

Линь провела большим пальцем по нижней губе. За окном скользил городской пейзаж, невидимый.

Они шли по штаб-квартире «Биньсыена». Находящиеся внутри люди вставали при их появлении. Вставали перед Бао, сверкая глазами на Линь. Никаких грубостей, никаких пьяных игр. На низких столиках стояли бутылки хорошего рисового виски, в воздухе висел плотный табачный дым. Лица, непроницаемые в гневе, закрытые перед Линь, как они закрывались перед посторонними.

Когда Линь и Бао наконец оказались у него в кабинете, с сигаретами и выпивкой, она сказала:

– Они винят меня.

Бао задержал на ней свой взгляд дольше необходимого.

– Брата Москита все любили.

Казалось, он также закрылся перед ней. Достав из ящика стола плетеную бамбуковую корзину, Бао развернул гибкий экран. Подал беззвучную команду.

На гибком экране, моргнув, ожило трехмерное изображение. Улица в Старом Квартале, вечер. По тротуару шел белый мужчина, плотного телосложения, в костюме и бейсболке. Линь прищурилась. Герберт Молейсон, прихрамывающий, сгорбленный, взгляд под ноги, бейсболка никак не вяжется с костюмом. Но определенно он.

– Где это было снято? Когда?

– Вчера. На улице рядом с конспиративной квартирой. Смотри дальше.

Линь прильнула к экрану. Герберт Молейсон вышел из кадра, а город продолжал свою неистовую пляску, абсолютно безразличный. Так продолжалось секунд тридцать, и Линь уже готова была спросить, куда делся Герберт, но тут увидела на записи себя, бегущую в противоположном направлении, пересекающую улицу. Вот она остановила мопед. И сразу же дальше в полумрак переулка, в глубине которого стертые бетонные ступени, ведущие в конспиративную квартиру.

Моргнув напоследок, движущаяся картинка прекратила свое существование, освободив пространство между Линь и Бао.

– Вы можете вернуться в начало? – спросила она.

– Больше никто не выходит. Никто не заходит.

– В таком случае как? – вопросительно подняла брови Линь.

– Возможно, этот англичанин – не совсем то, чем кажется.

Линь помолчала, стараясь понять смысл его слов, затем покачала головой.

– Да. Нет. Этот человек не смог бы подорвать себя, даже если бы ему дали гранату и подробную инструкцию, не говоря уж о том, чтобы оторвать кому-то голову и оставить ее на скамье на кухне.

Отпив глоток бренди, Бао издал в глубине горла какой-то невнятный звук.

– Тот великан, с которым я сражалась сегодня, Пассаик Пауэлл. Он смог бы это сделать.

Бао молча ждал.

– Быть может, Герберт сбежал, пока нападавшие занимались Синим Штырем и Змеиной Головой. А они ушли через окно.

– Возможно.

– Да. – Линь выдохнула облачко дыма. – Но что-то непохоже.

– Непохоже.

– Одно не вяжется с другим. – Линь задумалась. – А что, если…

– Что, если? – повторил Бао.

– Что, если в Герберта загрузили навыки боевых единоборств, в его другую личность. В Германа.

– Нет, – без колебаний ответил Бао.

– Нет?

– Воля и действие, Линь. Физическая способность к насилию не равносильна способности его осуществить. Дилетант-европеец без какого-либо криминального прошлого не начинает вдруг вырывать людям из тела позвоночник, какому бы редактированию ни подверглась его память и какие бы нежелательные личные качества в него ни загрузили. Все это не может изменить то, кто мы по своей сути, не может в одночасье превратить домохозяйку в жестокого убийцу. Если бы это было так, Китай просто смог бы создать армию хладнокровных безжалостных убийц и отправить их сюда, выполнять свою жестокую бесконечную работу. Если бы это было так, китайцы смогли бы просто согнать всех мирных жителей – вьетнамцев и превратить их, одного за другим, в бесконечно преданных сторонников Пекина. Нет. Насилие, которое мы видели в конспиративной квартире, было совершено человеком, посвятившим себя искусству насилия. В сердце истинного убийцы живет зов крови. Герберт Молейсон тут ни при чем.

Бао был прав. Он сказал истинную правду. Веки Линь стали тяжелыми, мысли начали путаться.

Над сигаретой Бао поднималась струйка дыма.

– Уже поздно, – сказал он.

Часы на сетчатке глаз Линь показывали 3:10. Она вдруг вспомнила, как же хочет есть. Затем вспомнила, что собиралась перекусить вместе с Братом Москитом. Линь перестала думать о еде.

– Выглядишь ты неважно, Молчаливая.

– Спасибо.

– Я видел такой взгляд в других местах. Все эти люди вскоре исчезали в джунглях.

– Я не собираюсь никуда уходить, твою мать.

– В других случаях они умирали. Накладывали на себя руки.

Линь неуютно провела рукой по волосам. Загораясь этой идеей.

– Мне просто нужно выспаться, Бао.

– С этим придется немного подождать.

Перед каждым поединком наставник распивал вместе с Линь бутылочку саке. Она не могла утверждать, что это традиционная церемония воина. Быть может, сихан просто любил саке. Свои действия он никогда не объяснял.

Сидя по-турецки, за низеньким столиком из настоящего дерева. Полированного, гладкого. Плоский сервировочный поднос из бамбука, квадратный. Две традиционные глиняные чашки очоко и такой же кувшин токкури. Держа его обеими руками, наставник наливал саке Линь; держа кувшин обеими руками, она наливала саке ему. Его чашка была украшена изображением дракона, ее чашка – карпа.

Обыкновенно наставник хранил молчание. Удовлетворенно закрыв глаза, наслаждаясь напитком, отпивая его маленькими глотками, наблюдая за тем, как Линь наполняет его чашку. Только в эти моменты он улыбался, пусть и едва заметно. Вне татами он почти производил впечатление человечности. Простой японец средних лет, любящий спокойно выпить. Никакой не социопат, заставляющий Линь лупить ногами толстый бамбуковый ствол до тех пор, пока она не разбивала в кровь голени.

Иногда наставник говорил.

Это было распитие саке перед сорок пятым поединком. На этот раз наставник говорил. Как предположила Линь, пребывая в приподнятом настроении после того, как два раза подряд безжалостно избил ее. В тех двух схватках после того, как Линь пригвоздила ему ногу к полу, сихан не знал пощады. Для сорок третьего поединка он выбрал алебарды. Громоздкое, тяжелое, неудобное оружие. Меньше всего подходящее для стиля Линь. Не прошло и двадцати секунд от начала схватки, как наставник оглушил ее тупой стороной тяжелого лезвия.

С криком очнувшись, Линь обнаружила, что у нее сломана коленная чашечка.

Для сорок четвертого поединка наставник вручил Линь бейсбольную биту, а сам вооружился гвоздодером. «Оружие улицы», – объяснил он, после чего быстро сломал ей обе руки.

Линь Тхи Ву устала проигрывать. Она стала быстрой, загрузила программу, делающую ее еще быстрее, однако ей не суждено было никогда стать такой быстрой, как сихан. И он всегда будет быстрее ее. Линь долго размышляла над этим после поединка с гвоздодером. И пришла к заключению: для того чтобы победить, ей нужно воспользоваться тем единственным, в чем она лучше.

Поэтому Линь взяла токкури обеими руками. Наставник рассказывал про оружие, развешанное на стене маленькой комнаты. Сверкающий самурайский меч. Копье, с красным бунчуком под наконечником, древко сломано пополам. Двуручный западноевропейский меч, лезвие в пятнах ржавчины. И «калашников», с приставленным длинным тонким штыком, приклад поцарапан и помят.

Еще в самом начале наставник объяснил Линь, что это оружие из четырех великих сражений, в которых он участвовал. Линь спросила тогда, не благороднее ли избегать войн. Не потому, что сама верила в это, а потому, что это было похоже на какую-то дурацкую древнюю мудрость, которую она слышала в кино.

Вместо ответа наставник ударил ее бамбуковой палкой и приказал не говорить глупостей.

Он сказал, что его сотворили эти четыре схватки. Выковали его. Величие может быть только в войне. В жизни имеют настоящий смысл только те мгновения, когда душа обнажена, а такое бывает только на поле боя.

Наставник рассказывал об оружии, потому что об этом его попросила Линь. Историю самурайского меча она уже слышала, поэтому сейчас она попросила рассказать про копье.

– Две битвы Сломанного копья, – сказал наставник, оглядываясь на стену с оружием. Все его сражения имели высокопарные наименования. Самурайский меч был «Шедевром Досаку». Двуручный меч напоминал о «Встрече на восточной границе, в сумерках». Автомат – о «Шестнадцати воинах под Дангху».

В тот момент, когда наставник поднял взгляд на копье, Линь нанесла свой удар. Таблетка «ледяной тройки», зажатая между безымянным пальцем и мизинцем левой руки, отправилась в очоко с саке, мгновенно растворившись.

Вот так.

Линь нужно разыграть свою сильную карту. Она научилась этому в рабочем районе, в котором выросла, имея дело с сильными, жестокими подростками, для которых насилие являлось частью их космологии, средством оценить и измерить мир. Тем, что выплескивалось на них, и тем, что выплескивали они сами до тех пор, пока их не ломали. Линь усвоила это на твердых скользких камнях тридцати шести улиц. Противостоя головорезам, отчаявшимся и искалеченным войной, которые уже успели потерять все.

Линь знала, что ей нужно делать.

Она должна была стать полной стервой.

Линь разбудило приоритетное сообщение, пришедшее через три часа, в 6:13 утра, если верить внутренним часам. Она лежала на диване, так и не сняв ботинки; сквозь щели жалюзи пробивался оранжевый рассвет. Линь уставилась в потолок.

Вырванная из сновидений, крепких сновидений про залитый солнцем белоснежный песок. Постепенно тускнеющих, с ощущениями горячего песка между пальцами ног, горящей от солнечных лучей кожи, музыки морских волн, накатывающихся на бескрайнюю полосу белого песка.

Линь успокоилась лишь тогда, когда эти образы отступили за пределы ее мысленного взора. Спокойствие в эти немногие минуты, ранним утром, в анонимности амнезии. В эти редкие мгновения человек может забыть, кто он такой и какие проблемы у него накопились. Умиротворенность, до того, как нахлынет окружающий мир. До того, как ботинки опустятся на пол – утешение полного неведения о себе самом.

Ботинки Линь опустились на пол.

Она вспомнила Лай. Вспомнила Брата Москита. И открыла сообщение.

Бао: «Англичанина засекли. Квартира с обслуживанием на Транфу. Забери его. Отведи в клуб. Получи ответы».

Встав, Линь обнаружила, что от голода и усталости у нее кружится голова. Поискав вокруг флакон с «ледяной семеркой», она его нашла и поднесла к свету. Пуст. Несмотря на это, Линь все равно открыла флакон и перевернула его на язык: слабая горечь препарата, но и только. Никакого прилива жизненных сил. На столе оставалось полчашки воды; Линь смочила пересохшие губы. При этом она краем глаза увидела свое отражение в зеркале. Багровые мешки под глазами, лицо осунулось. Кожа бледная, нездорово бледная. Без куртки плечи какие-то узкие. Маленькая больная девочка. Натянув куртку, Линь провела рукой по волосам, цепляясь пальцами за спутанные клочья. Встав перед зеркалом в полный рост, она проследила за тем, как налила и выпила три стаканчика саке – все, что оставалось в бутылке.

– Брат Москит погиб.

В зеркале было видно, как у нее за спиной прыгает в клетке Барри.

– Знаю, ты пел для него.

Развернувшись на насесте, канарейка уставилась в окно, на дождь.

Линь поднесла трясущуюся руку к губам, к подбородку, к сердцу.

– Твою мать!..

Другая рука выпустила пустую бутылку, упавшую на пол.

Линь доехала на своем обычном такси. Бычья Шея Буи ждал ее перед входом в здание, укрываясь от утренней мороси под брезентовым навесом. Он ничего не сказал, даже не кивнул, его лицо осталось безразличным, когда Линь вышла из такси и остановилась рядом с ним. Вместе с Бычьей Шеей были еще два гангстера, парень и девушка, жесткие молодые лица, смутно знакомые; имен их Линь не знала. Вероятно, бывшие курьеры, которых теперь, когда все началось, Бао привлек к делу.

– Он один? – спросила у Бычьей Шеи Линь.

– Нет. С ним девушка.

– Одна из наших?

– Можно сказать и так.

Линь окинула взглядом улицу. Тишина и спокойствие, в этот ранний час, до того, как ее заполнит нахлынувшее море людей. Утренний воздух был наполнен сыростью, проезжая часть оставалась скользкой после ночного дождя. Мимо проехала женщина на мопеде, из орущего динамика послышался прогноз погоды, затем известия о продвижении китайских войск в Джамму и Кашмире в Индии и под Куангнгаем в центральном Вьетнаме.

Линь знаком показала молодым гангстерам ждать в фойе, отделанном черной и белой плиткой. Затем вместе с Бычьей Шеей осторожно поднялись на второй этаж – пистолет 45-го калибра Брата Москита в руке, свежий магазин, еще один магазин в кармане. У Бычьей Шеи был обрез двустволки, очень полезное оружие, если на них внезапно нападет слон.

Они бесшумно прошли по коридору. Ну, бесшумно двигалась Линь; Бычья Шея шаркал ногами и тяжело пыхтел. Линь в отчаянии скрежетала зубами. Они остановились перед дверью; Линь подняла палец, призывая Бычью Шею к тишине, чтобы можно было прислушаться.

Она смогла различить только один звук. И для этого вовсе не требовались усовершенствованные органы слуха.

– Он что, храпит? – спросил Бычья Шея.

Кивнув, Линь ударила ногой в дверь. Ворвалась в квартиру, припав на одно колено, отмечая территорию внутри своим пистолетом. Современная мебель, кожзаменитель кремового цвета, сверкающая чистосталью кухня, деревянный стол, единственная дверь, ведущая в соседнюю комнату. На одной стене огромный экран, на другой – большая картина маслом, работы старого мастера, европейские женщины в старинной одежде, одна или обе груди обнажены, над головами порхают пухлые голые ангелочки.

Храп продолжался.

Линь указала подбородком на дверь в спальню; Бычья Шея направил на нее обрез.

Линь осмотрела расставленные на столе на кухне предметы. Стаканы из желтоватого стекла, пачка сигарет, маленький прозрачный флакон с надписью «клозапин», серебристый баллончик высококачественного профилактического средства, пухлая пачка юаней и два маленьких двуствольных пистолета с отделанными слоновой костью рукоятками. Удивленно подняв брови, Линь по очереди взяла пистолеты, прочувствовав их вес, открыла их оба, убеждаясь в том, что они заряжены, понюхала, проверяя, не стреляли ли из них недавно. Удовлетворившись, она сунула пистолеты в карман куртки.

Осторожно приблизившись к двери, Линь повернула ручку и мягко распахнула дверь. Бычья Шея вскинул обрез к плечу.

На стуле рядом с кроватью сидела женщина и, глядя на себя в зеркало, расчесывала свои длинные розовые волосы. Обнаженная по пояс, гладкая кремовая кожа, известная под прозвищем Так Делает Весь Город. Проститутка, работает на тридцати шести улицах, только с состоятельными клиентами, под покровительством «Биньсыена». Единственной платой, которая требовалась с нее за это, была информация о своих клиентах, подробная, когда ее об этом просили.

На кровати на спине лежал Герберт Молейсон, руки раскинуты в стороны, рот широко раскрыт. Крепко спящий. Он был в помятом костюме, несколько маловатом. На одной ноге носок, вторая босая.

Так Делает Весь Город посмотрела на отражение Линь в зеркале и улыбнулась. Линь, голодная, измученная, на взводе, тем не менее почувствовала от этого взгляда приятный зуд. Однако не показала этого, молча кивнув на дверь, показывая молодой шлюхе, что можно уходить. Так Делает Весь Город обиженно надула губы, недовольная тем, что ее отвергли, и нарочито неспешно еще раз провела расческой по волосам, встала, так же неспешно собрала свою одежду и соблазнительно потянула руки и спину, натягивая обтягивающую черную блузку на маленькие упругие груди. При этом глядя Линь в лицо и невинно улыбаясь.

Проходя мимо Линь, Так Делает Весь Город прикоснулась к ее плечу, вызвав пронзительный электрический разряд возбуждения. Оказавшись у Линь за спиной, шлюха не направилась прямиком к двери, а задержалась, чтобы забрать со стола на кухне пачку твердой валюты.

Входная дверь захлопнулась. Герберт продолжал храпеть. Бычья Шея стоял в дверях спальни, обрез на плече, и наблюдал за тем, как Линь села на кровать рядом с англичанином. Вблизи от него пахло табаком и кислым перегаром крепкого спиртного.

Линь хлопнула Герберта по щеке стволом пистолета. Тот дернулся, пробормотал что-то невнятное и вдруг резко проснулся, уставившись на незваных гостей.

– Просыпайся, просыпайся, – произнесла нараспев Линь, – на прогулку собирайся!

– Кто ты такой, твою мать? – спросила Линь.

Герберт сидел за столом напротив нее, в ее кабинете в здании клуба. С отсутствующим взглядом, до сих пор еще не вполне понимающий, где он находится и что с ним произошло.

– Что? – слабым голосом произнес он.

Смерив его взглядом, Линь бросила на стол перед ним свою пачку сигарет. Герберт таращился на них долгих десять секунд, соображая, что это за предмет лежит перед ним, прежде чем наконец кивнул и вытащил из пачки тонкую белую сигарету. Линь показала ему жестом наклониться, он послушно сделал это; она дала ему прикурить.

С наслаждением затянувшись, Герберт закрыл глаза. Выпустил носом долгую струйку белого дыма.

– Как я уже говорила, – сказала Линь, добавляя к его дыму свой собственный, – какую игру ты ведешь, твою мать, Берт?

В его глазах по-прежнему оставался блеск недоумения.

– Берт?

– Ты. Герберт Молейсон. Дилетант. Темная личность, сношающаяся с козами. – Линь указала на него кончиком сигареты. – Как ты оказался в обществе высококлассной шлюхи не в том районе города, в чужом мятом костюме… – Она хлопнула ладонью по лежащим на столе пистолетам. – С оружием из игорного зала на Диком Западе?

Герберт посмотрел на пистолеты так, словно это была дохлая рыба, которую Линь попросила его выпотрошить.

– Я не… – Он осекся.

Сжался, оглушенный, вцепившись в свою сигарету так, как тонущая крыса цепляется за ветку. Глядя на него, легко можно было совершить эту ошибку.

– Есть хочешь? – вздохнула Линь.

– Мм… – Герберт сглотнул комок в горле. – Вообще-то… Да. Я немного проголодался.

Линь вдруг мысленно отметила то, что его акцента вот уже несколько минут нет и в помине. Нужно будет отмотать память назад и просмотреть это еще раз на сетчатке.

– А я просто умираю от голода, твою мать, – сказала Линь, беззвучно отправляя заказ посыльному за дверью.

Они курили и ждали, Герберт глядел в пустоту, забытая сигарета тлела у него в руке. Закрыв глаза, Линь проверила поток памяти, заново просматривая поведение и речь Герберта начиная с самого утра.

Стук в дверь, и посыльный принес кофе, два бань-ми с искусственной говядиной и две миски с дымящимся фо-бо.

Линь ела с наслаждением, ее желудок приплясывал от радости, принимая еду. Герберт набросился на еду так, словно был голоден не меньше ее, на время забыв о том, что он не от мира сего.

– Ну хорошо, – сказала Линь, похлопав себя по груди, чтобы помочь пище провалиться дальше. Она шумно отхлебнула глоток кофе. – На чем мы остановились?

– Насколько я помню, – сказал Герберт, – вы интересовались моими действиями.

– Точно, – подтвердила Линь. – У меня есть на этот счет теория.

– Уважьте меня.

– Итак, первое. Где ты был прошлым вечером, Берт?

– Ну… – Герберт склонил голову набок. – А! Знаете, это очень хороший вопрос. – Он снова посмотрел на Линь. – Должен признаться, сегодня утром я в ужасном состоянии. Похоже, вчера я занимался чем-то крайне неблаговидным, поскольку я абсолютно ничего не могу вспомнить.

– Вытащи свой поток памяти.

Что-то произошло с его лицом. Какое-то мерцание, которое Линь не смогла определить. Затем Герберт улыбнулся и сказал:

– Ха! Ну конечно. Минуточку. – Откинувшись назад, он закрыл глаза.

Достав из кармана пистолет, Линь положила его на колени и большим пальцем передвинула рычажок предохранителя. Бесшумно, без спешки.

Она отпила глоток кофе. Герберт открыл глаза, у него на лице что-то дрогнуло.

– Странное дело, черт побери. Этот фрагмент отсутствует. – Он втянул воздух сквозь зубы. – Полагаю, я вел себя просто отвратительно. И у меня хватило пьяного предвидения стереть все в памяти, чтобы мне не в чем было раскаиваться потом. – Он улыбнулся. Линь ему не поверила.

– С меня хватит, – сказала Линь. Равнодушно. Кофе – в левой руке, правая – на пистолете, лежащем на коленях. – Какое твое последнее воспоминание?

У него на лице снова что-то дрогнуло.

– Это не имеет к делу никакого отношения.

– Имеет, – сказала Линь. – Так что выкладывай.

Герберт посмотрел на нее налитыми кровью слезящимися глазами.

– Не надо мне было с вами связываться.

– Ха! – усмехнулась Линь без смеха. – Давай-ка посмотрим. Незаработанное состояние, унаследованное от дряхлой европейской аристократии. Вложил деньги в сделку с гангстерами, работающими на китайских военных, чтобы совершить военное преступление по отношению к народу оккупированной страны. – Она сделала лицо непроницаемым. – Мы лучшие из всех, кого ты только знаешь, ублюдок!

Рассеянно улыбнувшись, Герберт посмотрел на свои руки.

– Гм. Совершенно верно. – Он вздохнул. – Совершенно верно. Последнее, что я помню, мисс Ву, – это то, как один ваш вежливый коллега ударяет меня кулаком в живот, после чего прижимает головой к плиткам пола, а второй тем временем вставляет мне в череп нейроразъем. – Герберт снова посмотрел на Линь и развел руками. – Далее ничего, до сегодняшнего утра. Пустота на том месте, где должна была быть моя жизнь. Я не могу это понять, не могу объяснить. Но так обстоит дело.

– В покере есть одна поговорка.

– Просветите меня.

– Доверяй всем, но снимай колоду.

– Больше вы ко мне в голову не проникнете, мисс Ву.

– Это обязательно случится, старина. По-хорошему или по-плохому – зависит от тебя.

– Послушайте…

Он осекся, увидев, как Линь подняла с коленей пистолет.

– Итак, Берт, по-хорошему или по-плохому?

– О. – Герберт рассеянно провел рукой по волосам, глядя куда-то вдаль. – С вами никогда не случалось такого, мисс Ву, что вы вдруг оборачивались и начинали гадать, как вы оказались на этой развилке жизненного пути?

Линь ответила не сразу.

– Случалось.

Дым сгущался под потолком. За окном слышались отдаленные отголоски перестрелки. В остальном в комнате тишина; Линь смотрела на англичанина, а тот, в свою очередь, смотрел на парад плохих решений, составляющий всю его жизнь.

– Все решения, все события, ведущие в данный конкретный момент, – продолжал Герберт. – Я понятия не имею, мисс Ву, как очутился здесь. Для меня в этом нет абсолютно никакого смысла. История моей жизни не имеет линии, не имеет пути. Есть обширные пространства, где ты притворяешься, будто был кем-то, но это неправда, на самом деле никого не было. Вы понимаете, что я хочу сказать? – Тут он посмотрел на Линь, словно действительно хотел получить от нее ответ, словно она обладала истиной.

Линь дала ему правдивый ответ:

– Да. – Затем: – Я тебе верю.

– Прошу прощения?

– Когда ты говоришь, что твой поток памяти чист.

– Тон вашего голоса не приносит мне утешения.

– О нет, мы взломаем твое сознание, чему бы я ни верила.

– А.

– Но я уже почти раскрыла твое дело.

– О. – Намек на улыбку. – Эта старая глупость. Которая начинает казаться чем-то второстепенным, вы не находите?

– Да. Итак… Выпить?

– Времени еще семь часов утра, мисс Ву. Даже у такого никчемного человека, как я, есть свои границы.

– Я читала одну статью про то, чтобы начинать день с выпивки. Там говорилось, что «Кровавая Мэри» по-прежнему остается классическим, уважаемым способом начать новый день.

– А. Ну, возможно, так оно и есть.

Линь достала из ящика стола бутылку.

– У меня есть бурбон.

Герберт улыбнулся.

Она налила обоим по стаканчику. Они не притронулись к ним, глядя на янтарную жидкость, светящуюся в лучах утреннего солнца. Линь положила свой пистолет рядом со стаканчиком.

– Итак, Герберт, дело вот в чем: ты не тот, кем себя считаешь.

– Вот как?

– Да. Ты Герман Гебб.

– О. Правда? Пожалуйста, продолжайте, – сказал Герберт, и в его глазах появился саркастический блеск.

– Вот что произошло: ты разрабатываешь вместе с Раймондом Чаном прототип игры «Добрая ссора». «Небесные развлечения» без ума от этой концепции. Компания просит вас отправиться в Ханой, чтобы лучше прочувствовать атмосферу страны, чтобы сделать игру более достоверной.

– Да-а, – растянул свой ответ Герберт. – Это истинная правда.

– Однако в компании уже замыслили другое. Мысль эту подбросили китайские военные, возможно, еще несколько лет назад: использовать видеоигру в качестве оружия. Итак, известно об этом не всем. Не всем в «Небесных развлечениях», не всем в отделе психологической борьбы. Знает все только горстка людей, тут и там, стремящаяся привлечь к себе внимание, продвинуться по службе, получить награды и хорошую работу от «красной аристократии». Как обычно. Вас с Раймондом отправили сюда, потому что здесь вас можно полностью контролировать, контролировать все потоки информации – мощные защитные фильтры, отслеживающие все, что входит и выходит по открытому каналу, а Старый Квартал – это фильтр внутри фильтра, круглосуточные помехи и сбои. Вас отправили сюда, потому что Ханой в настоящий момент по части международных соглашений представляет собой зону свободного огня: здесь ничего не отслеживается и возможно все.

– Гм. Верно.

– Да, но… следующая часть мне также не совсем понятна. В этой мозаике недостает какого-то важного элемента. Заказчики решили оставить все в доме: сохранить всю информацию в мешке. Быть может, у вас с Раймондом имелся какой-то собственный контент, например зашифрованный с помощью ДНК, извлечь который было очень трудно.

– Вообще-то, имелся.

– К тому же им нужен был кто-нибудь менее порядочный. Полагаю, что тебя, мягкотелого дилетанта, и Раймонда, алкоголика и азартного игрока, в контрповстанческом управлении китайской армии посчитали слишком высокоморальными.

Герберт впервые отвел взгляд.

– Я… Возможно, были разговоры, в самом начале, относительно того, чтобы повысить реальность ощущений. Точно сказать не могу.

– Ты сам мне говорил, что запустил экзопомощников, предложив им пройтись по потоку твоей памяти. Ты сказал, что программы не нашли ничего, указывающего на Раймонда. – Герберт кивнул, и Линь продолжала: – Но ты ни слова не упомянул о том, что там пропали большие фрагменты.

– Никаких пропавших фрагментов не было.

– Гм. – Линь глубоко затянулась, возбуждая нейроны. – Хорошо, тогда как насчет вот этого? Мы в «Биньсыене» оказываем одну услугу. Услугу алиби. Этим занимаются многие банды. Ничего необычного. Ты обращаешься к нам, мы стряпаем экзопамять, которая пройдет проверку полиции.

– Смею предположить, мисс Ву, я бы заметил попытки подправить мою память.

– Нет, приятель. Нет. Я имею в виду работу высочайшего качества. Чтобы человек сам не помнил свои действия. Тут главное – начать действовать быстро. Сразу же после. Мы даем человеку неотебейн. Он стирает последний час. Амнезия. Предыдущие двадцать четыре часа – сильно искажены. Как во сне. А для того чтобы создать достоверную линию времени, мы берем реальные воспоминания, откуда-нибудь из предшествующих лет, и аккуратно заносим их в экзопамять.

Итак, позволь задать тебе вот какой вопрос. Когда ты возвращаешься и проверяешь время – у тебя есть заведенный ежедневный распорядок? Проснуться, позавтракать в номере, выкурить самокрутку, за обедом обсудить с Раймондом программу, пройтись по одним и тем же местам, обед переходит в ужин, становится весело, дальше ночной клуб, щедрые чаевые девочкам в баре, которые беззастенчиво флиртуют, но дело никогда не доходит до крайностей, и, наконец, рухнуть в постель в «Метрополе», не помня, как вернулся домой. Стереть и на следующий день повторить снова.

Вместо того чтобы огрызнуться, Герберт промолчал, задумчиво растирая губы.

– Да, что-то в таком духе. Видишь, Берт, тут есть одна теория. Знаешь, говорят, когда веселишься по полной, время летит? Это чушь собачья. Время летит, когда скука смертная. Если человеку кажется, будто он прожил долгую полноценную жизнь, это потому, что он, оглядываясь назад, вспоминает массу впечатлений. Волнующие, свежие, неповторимые, богатые воспоминания наполняют жизнь. С другой стороны, тот, кто торчит на работе в конторе, не может отличить один день от другого, этот год от предыдущего. В памяти все сливается. Так что на самом деле время летит, когда человеку скучно, когда он изо дня в день занимается одним и тем же дерьмом.

Итак, когда нужно подделать воспоминания, так, чтобы поверил даже мечтатель, нужно найти самый обыкновенный день и заполнить им память. Чуток подправить тут и там – повторять как под копирку нельзя, – но состряпать что-нибудь такое, что сольется с другими воспоминаниями, настоящими и воображаемыми.

– Но я не принимаю лекарства для амнезии.

– Чушь собачья! Когда мы встретились во второй раз, ты решил, что это наша первая встреча. В долгосрочном плане один из симптомов приема неотебейна и подчистки памяти – ползучий Альцгеймер. «Метрополь» наполовину принадлежит китайским военным, ты любишь пить граппу, содержимое твоего бара регулярно пополняют. Полагаю, дальше ты сам соединишь все эти точки.

Герберт залпом выпил бурбон; стаканчик исполнил короткую дробь, когда он попытался поставить его на стол.

– Дружище, – сказала Линь. – А я еще только начала.

Открылась вторая дверь ее кабинета; дядя Бао бесшумно проскользнул внутрь. Он уселся в углу, вне поля зрения Герберта, в тени, так, что видны были только кончик его сигареты и блеск глаз.

– Продолжайте, – сказал Бао, словно он слышал весь предыдущий разговор. Впрочем, может быть, и слышал – дверь в его комнату была тонкой.

Линь подлила Герберту бурбон.

– Итак, Герман Гебб начинает работать на заказчиков в полную силу, отныне твоя фальшивая линия памяти заполнена введенными в нее ощущениями. Ты сбит с толку – Герман сбит с толку, – однако платят щедро. Германа оторвали от какой-то нудной кабинетной рутины, которую для него выдумали, он наслаждается новой работой в экзотической стране. К тому же в моральном плане он гораздо гибче тебя. Герман доведет работу до конца, после чего исчезнет.

– Хорошо, мисс Ву, я вижу, к чему вы клоните, – сказал Герберт. – Но сейчас речь идет уже не об алиби, речь идет о раздвоении моей личности. Вы говорите, что Герман сидел там, считая себя другим человеком, с совершенно другой личной историей. Но это какая-то бессмыслица!

– В том-то все и дело. Личная история одна и та же. В конце концов, у вас абсолютно одинаковая внешность. Воспитание и обучение Германа списали с тебя, минус связь с Раймондом Чаном. Только лишь другое имя… а несколько лет назад начинается новая линия времени для Германа – унылые офисные будни. Полагаю, также были добавлены кое-какие бурные впечатления – для обеспечения необходимой моральной гибкости. Но по большей части различия между вами были сведены к минимуму. И вот наконец эта выдуманная личность становится реальной. Теперь этот человек как Герман работает во Вьетнаме над «Доброй ссорой». И уже ты, Герберт, становишься выдумкой: придуманная линия времени англичанина, который отрывается по полной во Вьетнаме. Ты не был собой, Берт, на протяжении нескольких недель, а то и месяцев. Твоя жизнь была вымыслом, записанным в память. Что касается Германа: никому нет никакого дела до того, что он сбит с толку, что он не сразу откликается на свое имя, что у него есть какие-то предчувствия о другой прожитой жизни. Он ведь шизофреник, правильно? Не совсем раздвоение личности, но это означает неспособность понять, где реальность, это означает звучащие в голове голоса, спутанные мысли, галлюцинации.

По мере того как Линь говорила, Герберту становилось все более неуютно: сначала он загасил сигарету, затем потер руки и, наконец, закурил снова, глубоко затянувшись. Бао сидел в углу, неподвижный, безучастный.

– Вот это нашли в твоих вещах в гостинице. – Линь достала из кармана прозрачный пузырек с маленькими белыми таблетками. – Клозапин. Сильный нейролептический препарат. Странное совпадение, что и ты, и Герман страдаете шизофренией.

– Но у меня нет никакой шизофрении.

– Разумеется, нет, – донесся из угла голос Бао. – У тебя сильное повреждение головного мозга, вызванное частыми обширными стираниями памяти, что, в частности, проявляется симптомами, схожими с шизофренией. Проблема вот в чем: на самом деле это не клозапин.

Линь удивленно посмотрела на него, как и Герберт.

– Лечение синдрома посттравматического расстройства достаточно простое. Всякий раз, когда у бывшего солдата возникают воспоминания из прошлого и он выныривает из кошмарного сна со свежими образами войны в сознании, он принимает препарат, который называется дзета-блокатором. Воспоминания, образованные в данный конкретный момент, рассасываются. Выглядит все изящно: всякий раз, когда человек вспоминает что-то о войне, возбуждаются нейропути, содержащие это воспоминание. И дзета-блокатор запрещает использовать эти нейропути впредь.

– Похоже, вы многое знаете об этом препарате, – сказал Герберт, стараясь этими словами успокоить свои нервы.

Но Бао продолжал, словно ничего не услышал:

– Происходит вот что: врач говорит Герману принимать по одной таблетке, как только у него возникнут «чужие» воспоминания, как только он растеряется и забудет, кто он такой. Если это дзета-блокатор, всплывающие воспоминания стираются. Далее Герман полагается на свою экзопамять, которая должна рассказать ему правду о его прошлом, однако правда эта состряпана китайцами. Все просто.

– Все просто, – повторил Герберт так, как будто ничего простого на самом деле не было.

– И нельзя сказать, что речь идет о чем-то неслыханном, – добавила Линь. – Некоторые люди по каким бы то ни было причинам хотят изменить свою жизнь. Если денег у них достаточно, они делают пластические операции и подправляют свою память, после чего начинают новую жизнь.

– Но те воспоминания, которые стирал Герман, – это же мои воспоминания, мое прошлое!

– Совершенно верно. А ты в последнее время не терялся в мыслях, Герберт? У тебя не случалось провалов в памяти? Друзья, оставшиеся дома, не спрашивали, почему ты подолгу пропадаешь?

Англичанин провел рукой по волосам. Теперь они были частично гладко зализаны, частично болтались обмякшими кудрями.

– Я тут еще кое о чем подумала.

– Дело подходит к тому, мисс Ву, что у меня, наверное, больше нет желания выслушивать новые откровения.

– А придется. Через секундочку. Но сначала: скажи, ты совершенствовался? В физическом смысле?

– Ну да, – подтвердил Герберт. – Разумеется. У меня есть импланты. Плечи, бедра, колени – что неудивительно для человека моего возраста.

– Китайские?

– Дорогая моя, какой смысл быть богатым, если ты не позволяешь себе все самое лучшее? Разумеется, китайские. И еще: перед тем как отправиться в Ханой, я также пропаял свою грудную клетку, а еще очистил нанопрепаратами внутренние органы, сбросив несколько лет со своего организма, чтобы быть крепким и здоровым, направляясь в зону боевых действий.

– Значит, ты сильный. Возможно, достаточно сильный, чтобы оторвать человеку голову от тела.

– Ну, я… даже не знаю.

Линь и Бао молчали. Ерзая на стуле, Герберт жадно курил до тех пор, пока сигарета не догорела до фильтра.

Наконец Линь сказала:

– Выпей еще, Берт.

Герберт не стал спорить, а с обреченным видом залпом выпил бурбон. Закашлялся, ставя стакан на стол.

– Сейчас я отправлю тебе одну картинку. Двое наших товарищей, застрелены и забиты до смерти. Обоим выстрелили в живот из пистолета вот такого типа. – Взяв один двуствольный пистолет, Линь направила его на Герберта. – Ты был там один, ты единственный зашел и вышел. Квартира на третьем этаже, глупо думать, что кто-то вскарабкался снаружи по стене, порвал Змеиную Голову и Синего Штыря в клочья, после чего таким же образом спустился вниз. Причем, проделав все это, тебя и пальцем не тронул. Эти люди заявились ко мне домой, отрубили ногу моей подруге; затем они заманили нас в засаду; они даже не пытаются скрыть, кто они такие. Действуют в открытую, нагло. Нападение на конспиративную квартиру в духе долбаных ниндзя? Нет. Нет, Герберт, единственный разумный ответ – это сделал ты. Сделал это, и ничего не помнишь. Эти люди вселили в твое сознание психопата.

Линь зажгла новую сигарету.

– А вот присутствующий здесь Бао с этим не согласен. Он не верит в то, что такой мягкотелый зоофил, любитель козлов, как ты, может просто так взять и оторвать человеку голову. Ну а я начинаю думать иначе. Пока что я еще не определила, как и что, но, сам знаешь, бритва Оккама[30] и все такое. Дело в том, Берт, что я женщина азартная, и я ставлю на то, что твое второе я, Герман, гораздо опаснее, чем нас пытались убедить. Раймонд Чан был убит выстрелом в живот из похожего оружия. Я ставлю на то, что это был вот этот пистолет и убил Раймонда ты.

– Нет! – воскликнул Герберт. Резко, сверкнув налитыми кровью глазами. – Раймонд был моим лучшим другом!

– Да, – произнесла Линь уже мягче. – Да. Этот момент не совсем сходится. Зачем создавать вторую личность, чтобы убить Раймонда, когда это можно было бы значительно проще сделать собственными руками? На этих тридцати шести улицах может произойти все что угодно; какой-то иностранец перестарался с выпивкой, его находят мертвым – здесь никто и глазом не моргнет из-за такого.

– Совершенно верно, – согласился Герберт, хватаясь за эту спасительную мысль. – Совершенно верно!

– Однако когда мы изучим пули, извлеченные из наших ребят, думаю, они совпадут с этим пистолетом. – Линь положила пистолет на ладонь, так, что лучи утреннего солнца упали на рукоятку из слоновой кости, на блестящую сталь стволов. Самое яркое пятно в комнате, центр притяжения. – Итак, кто-то проделал с тобой такое, Герберт, хотя я еще не знаю зачем. И вот теперь те же самые люди долбают нас.

В Герберте что-то изменилось. Пробежавшая по сознанию рябь, изменившееся выражение лица. Он снова провел рукой по волосам, снова прилизав их, выпрямился на стуле, и внезапно Линь увидела, какие же у него широкие плечи. Голос его прозвучал хрипло, грубо:

– Да? И что теперь?

– Ты убил двух наших людей, – просто сказал Бао.

За этим заявлением последовала тишина. Линь накрыла рукой пистолет 45-го калибра, лежащий на столе.

– Вы меня убьете? – спросил Герберт. Не с мольбой, не со страхом. Обреченно, словно вентилируя мысль, пришедшую ему еще тогда, когда его сегодня утром запихнули в машину.

Линь, не зная ответа, ждала, что скажет Бао.

– Нет, – наконец ответил тот. – Если это действительно так, ты соломенная собака, изготовленная богами памяти. Нет.

Герберт облегченно выдохнул, однако в его плечах сохранилось напряжение.

– Но… – Бао помолчал, глядя ему в спину. Герберт, в свою очередь, смотрел на Линь, словно ее лицо могло сообщить ему, что скажет дальше Бао. – Ты заплатишь. Компенсацию родственникам обоих наших товарищей и компенсацию нам. Мы найдем истину, выясним очертания всего этого. И не с помощью техников. Мы пригласим Вычеркивателя, лучшего из лучших. Он вытянет из тебя все твои линии времени и повесит их на стену, чтобы я смог на них взглянуть. И тогда я назову цену.

Герберта Молейсона оставили скованным в кабинете Линь, под присмотром Усатого Фама, угрюмого гангстера, любителя арахиса, который не скажет англичанину ни слова. Когда Бао объяснил ему, как играть роль молчаливого жестокого охранника, Фам с улыбкой кивнул. Гангстеры любят ролевые игры.

Кстати, раз уж об этом зашла речь, оковы очень цивилизованные. Защелкнуты лишь щиколотки, кандалами из титано-наноуглеродного сплава, цепь пропущена через кольцо из того же материала, вмурованное в пол. Достаточно для того, чтобы Герберт никуда не делся, пусть и с китайскими эндоимплантами.

Они поехали на черном бронированном лимузине с водородным двигателем на самую окраину тридцати шести улиц, к дальнему концу озера Хоанкьем. Одна машина впереди, еще одна сзади. Все люди вооружены до зубов. Бао вручил Линь бронежилет из паутиностали. Сбросив куртку и наплечную кобуру с пистолетом 45-го калибра, Линь натянула тонкий жилет поверх рубашки. Внешне бронежилет напоминал плотный шелк и весил примерно столько же, но был гораздо жестче. Линь ткнула пальцем в серебристую кнопку на кромке – бронежилет подстроился под ее тело.

Когда она спросила у Бао, куда они направляются, тот ответил:

– Делать справедливый обмен.

Бао и двое его боевиков впереди не обращали на Линь никакого внимания. Машины ехали мимо озера, посреди которого находился крошечный островок с башенкой – небольшое разрушающееся сооружение из бетона, возведенное среди пышного зеленого тростника, которым заросла середина. С озером была связана легенда про меч – потому что всем нравится хорошая легенда про меч. Эта легенда чем-то напоминала легенду о Леди Озера из цикла о короле Артуре, но только в данном случае дамой была гигантская золотистая черепаха, а Артуром был император Ле Лой[31], и это он дал волшебный меч черепахе, а не наоборот. Император отдал меч, потому что закончил воевать с китайской империей Мин и меч стал ему не нужен.

Немного поторопился этот Ле Лой.

Машины свернули в узкий переулок, оставив оживленное движение позади. Переулок привел во внутренний двор посреди заброшенного административного здания. Точнее, разбомбленного административного здания. Белый камень вокруг пустых оконных проемов почернел, став похожим на подведенные тушью глаза шлюхи. Три машины «Биньсыена» остановились в одном конце стоянки; в двадцати метрах от них стояли еще две черные машины, такие же, обычное транспортное средство гангстеров. Вокруг этих машин расположились гангстеры. Черные рубашки, солнцезащитные очки, оружие и татуированные драконы напоказ.

Линь не придала особого значения этим зловещим украшениям. В первую очередь она обратила внимание на длинный восьмиоконный глиммерзин. Глядя на него, она вспомнила, что про такой говорила Лай – именно в него сел белый великан после того, как нанес свой первый визит Линь. Она сглотнула комок в горле, спеша прогнать непрошеное воспоминание, мелькнувшее в си-глифе; у нее застрял комок в горле. Мужчина с мертвым взглядом по имени Лонг. Дрожащий от ужаса голос Лай. Линь медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы.

Словно в ответ на ее мысли задняя дверь глиммерзина распахнулась, и из него выбрался Пассаик Пауэлл. Под ботинками тринадцатого размера[32] захрустел гравий, сверкнула рукоятка меча за спиной, на затылке фетровая шляпа кремового цвета. Оставив дверь машины открытой, великан отступил в сторону.

Линь и Бао также вышли из машины. Знойный влажный воздух, над головой низкие тучи, грозящие пролиться дождем. У Бао за плечо был перекинут его компактный автомат. Они стояли бок о бок, глядя на Пауэлла. Тот выполнил свой обычный трюк циркового клоуна – серийного убийцы, любезно улыбнувшись Линь. Если в лимузине находился кто-то еще, они остались внутри.

Бао подал знак Бычьей Шее Буи, стоящему рядом с другой машиной. Кивнув, тот открыл багажник. Наклонился и достал оттуда труп. Линь вопросительно подняла брови. Убитого она не узнала, но, судя по татуировкам, он был из «Зеленого дракона». У него было перерезано горло. Шею и грудь покрывала бурая спекшаяся кровь. Убитый был в одних трусах, также запачканных старой кровью. Затем Бычья Шея вытащил из багажника еще два трупа, приблизительно в таком же состоянии, как и первый. Он свалил их один на другой, грубо, раскинув руки и ноги в разные стороны, и с кажущейся легкостью потащил их к Пауэллу. Бросив трупы на середине пути, Бычья Шея выпрямился и стал ждать.

Ему навстречу направилась женщина из «Черного дракона» в черной футболке с накладными плечами, с железным ящиком в руках, шириной два фута и глубиной фут. Она бросила ящик на землю, рядом с трупами, и металлический лязг эхом отразился от стен. Бычья Шея и женщина что-то сказали друг другу, начали спорить. Наконец женщина, поморщившись, открыла ящик и удалилась обратно.

Опустившись на корточки рядом с ящиком, Бычья Шея достал из кармана что-то похожее на серебристую ручку и воткнул ее в то, что лежало внутри ящика.

– Что происходит? – шепотом спросила Линь.

– Анализ ДНК, – объяснил Бао.

«Так, – мысленно отметила Линь. – Это останки Брата Москита».

Бычья Шея Буи поднял взгляд на Бао и едва заметно кивнул.

– Это он, – сказал Бао.

– Что дальше? – спросила Линь.

Бао указал на открытую дверь лимузина напротив.

– Как ты бы сказала, Молчаливая, дальше мы идем говорить с этим ублюдком.

Пассаик Пауэлл захлопнул за собой дверь машины. В прохладном полумраке салона их лишь четверо, двое и двое, друг напротив друга. По крайней мере четверо тех, кто шел в счет. Там был Большой Круг, сверкающий в темноте золотыми зубами, на откидном месте с одной стороны, в руке стакан с выпивкой, звякнули кубики льда, когда он отпил глоток. Держался Большой Круг отрешенно, отключенный от окружающей действительности, словно он понятия не имел, кто эти люди, находящиеся вместе с ним в машине. Большой Круг понимал, что он тут лишний. Просто нужно было соблюсти формальности. Только и всего.

Когда Линь узнала босса «Зеленого дракона», у нее в сознании всплыли неуютные воспоминания. Но она задвинула их обратно, подавила, успокоила мысли, а Большой Круг оставался безмолвным сторонним наблюдателем. Те четверо, кто действительно имел значение, внимательно следили друг за другом. Великан-американец, пригнувшийся, чтобы не утыкаться головой в крышу, огромные ручищи на коленях, на шее цепочка с гранатой, начиненной «сверхновой», аккуратно лежащей на бронежилете. Участливый взгляд обращен на Линь.

Рядом с ним сидел мужчина с коротко остриженными волосами, военная выправка, старомодный темно-коричневый пиджак на трех пуговицах, с широкими лацканами. Глаза у него были черные, бездонные, обе руки лежали на стальном набалдашнике трости. Его молодая нежная кожа резко контрастировала со шрамами. Шрамы выглядели так, будто его кожу пожирала какая-то инфекция: сердито-багровые, расползающиеся от воротника вверх по шее, пара дюймов из-под манжеты пиджака на левой руке. Шрамы эти пошевелились, когда Линь посмотрела на них, – легкая рябь, что-то движущееся под кожей, – и ей к горлу подкатило отвращение. От мужчины исходил странный запах, терпкий, с которым не смог справиться аромат лосьона после бритья. От коктейля запахов, сгустившегося в воздухе, Линь сдавило горло.

Достав из кармана мягкую пачку, она вытряхнула сигарету.

– Нет-нет, маленький кролик, – сказал Пауэлл, – только не это, только не здесь.

– Эй, – сказала Линь, – да это же кроманьонец доктора Сьюза![33]

Пассаик недовольно заерзал.

Линь смерила великана взглядом.

– Как нога, долбаный козел?

– Моя нога, киска, раздавит твой череп, очень скоро, хруст-хруст.

– Должно быть, прикольно работать на китайского ублюдка, похожего на ледяную шлюху, умирающую от редкой формы багрового сифилиса.

Пассаик снова подался вперед, сгибая руки, сжимая кулаки. Гниющий мужчина впереди поднял руку.

– Пусть соломенные собаки тявкают, – произнес он по-китайски. – У побежденных остались только одни слова. Вот эту предала ее любимая женщина, и она стала виновницей гибели другого боевика. Ни здравого смысла, ни рассудительности – одна неудача за другой. – Мужчина посмотрел на Бао. – Идеальный выбор второго человека в иерархии «Биньсыена».

Расслабившись, великан откинулся назад. Разгладив свое лицо, Линь закурила, с облегчением позволяя едкому табачному дыму приглушить ее обоняние. Свое лицо бесстрастным она сделала также для того, чтобы скрыть свою догадку: это был тот, кто говорил через модулятор в горле Пауэлла. Кто приказал искалечить Нань и убить ее, Линь.

Все это время Бао молчал, наблюдая, выжидая. Говоря, гниющий мужчина держал руки на набалдашнике трости, при ближайшем рассмотрении имеющем вид змеиной головы, тускло сияющем в полумраке.

– Я полковник Пен, – ровным скрипучим голосом продолжал он. – Представитель Синдиката Макао здесь, в южной провинции Цзяочжи. Всё это вы уже должны знать. – Не снимая рук с набалдашника, он вытянул указательный палец. – Ты Бао Нгуен. Настоящее имя Бао Данг, служил в Двадцать седьмой разведывательной бригаде. Подполковник, командир бригады. Ты дезертировал после сражения при Кхесане, один из тех семерых, кому удалось остаться в живых. Три года ты прожил в горах, зверь среди других зверей. По оценкам нашей разведки, за это время ты убил свыше пятидесяти человек, в том числе по крайней мере десять своих сограждан, которых ты объявил предателями. Многих из своих жертв ты съел.

Линь метнула взгляд на Бао. Его лицо оставалось непроницаемым. Единственным его ответом стало то, что он также вытряхнул из пачки сигарету и зажег ее.

– Но в то же время эти дикари недовольны Срединным царством, несущим им цивилизацию, – добавил полковник Пен, рассуждая сам с собой.

У Большого Круга в стакане звякнул лед. Бао молча ждал.

– Я не видел окончания нашей великой победы под Кхесанем. Но я увижу нашу маленькую победу здесь, на тридцати шести улицах. Мы развеем «Биньсыен» по ветру. Мы заберем голову английской марионетки, которую вы спрятали.

– Когда ты умрешь? – бесстрастным тоном спросил Бао.

Рука полковника на набалдашнике трости напряглась.

– Самое большее – пять лет, – продолжал Бао, – прежде чем твоя плоть отвалится от костей. Оставив один скелет, белый и чистый. Я веду переговоры с мертвецом.

– Однако ты не можешь одержать победу даже над мертвецом. Однако ты потерпишь поражение на этих переговорах, как ты проиграл это сражение, как ты проиграл всю войну.

– Война продолжается уже двадцать лет, полковник. Каждый год ваши генералы утверждают, что она скоро закончится. Однако каждый год вы загружаете поезда цинковыми гробами, накрытыми китайскими флагами, и отправляете их домой.

Сверкнув своими черными бездонными глазами, полковник посмотрел на Бао.

– Ты говоришь о другой войне. Странно, что ты наполняешь свой рот словами патриота. На самом деле ты бандит, который расправляется со своими патриотическими согражданами ради вожделенного клочка недвижимости в оккупированном городе.

Бао молчал.

– Однако все это осталось в прошлом, – снова заговорил полковник. Он мельком взглянул на Линь. – Тебе пришел конец благодаря этой шлюхе, ослушавшейся приказа. Теперь мы будем обсуждать условия капитуляции «Биньсыена».

– Мы никогда не сдадимся, твою мать! – бросила Линь.

Полковник Пен усмехнулся, как и Пауэлл. Первый – фальшиво, второй – печально.

– Условия следующие, – продолжал Пен. – «Биньсыен» покидает тридцать шесть улиц и передает всю свою деятельность «Зеленому дракону». Мне вы отдаете англичанина, а также называете имена всех вьетминевских собак на вашей территории. Вы выдаете их по одному местному военному командованию. И все. Вы выдаете мне всех бунтовщиков, всех тех, кто сочувствовал и помогал нашим врагам. Все имена, все семьи. Все это вы передаете мне, немедленно.

Линь снова посмотрела на Бао. Его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым; он сидел, откинувшись на подголовник, окруженный сгущающимся облачком дыма. Бао даже не ответил на взгляд Линь.

– Согласен.

– Что? – стиснула кулаки Линь.

– Но, – продолжал Бао, – нам потребуется месяц на то, чтобы свернуть свою деятельность. В течение этого времени вы не будете трогать моих людей и их семьи.

– У вас есть сорок восемь часов.

Бао посмотрел на тлеющий кончик своей сигареты.

– За такой короткий промежуток времени я не смогу выполнить все, что ты хочешь. Не смогу узнать имена всех повстанцев. Также не смогу свернуть свою деятельность и расплатиться с членами «Биньсыена», так чтобы они получили возможность покинуть Ханой и забрать с собой своих родственников.

– Мне нет до этого никакого дела.

Бао неторопливо затянулся и выпустил дым, наблюдая за Пеном.

– Вот что я смогу сделать за сорок восемь часов. Я смогу набить угнанный бронетранспортер гексогеном с добавлением Си-6. Я смогу протаранить этим бронетранспортером дорогу на подземную стоянку «Метрополя», под западную часть гостиницы, где размещаются высокопоставленные китайские военные. В настоящий момент там живут два генерала и шесть полковников. Взрыв снесет все крыло гостиницы. – Он помолчал, глядя полковнику в лицо. – А может быть, это будет «Хилтон», или «Интерконтинентал», или «Жемчужина». Одно из тех мест, которые облюбовали вы, паразиты. – Бао выпустил дым носом, не отрывая взгляда от Пена. – У нас во Вьетнаме есть поговорка: «Худой мир лучше доброй ссоры». В войне с нами ты одержишь победу, полковник. Вне всякого сомнения. Но мы заставим тебя дорого заплатить за нее. Очень дорого. Я предлагаю тебе альтернативу: все то, что ты хочешь, но только тебе придется подождать чуть дольше, чем ты рассчитывал. Я предлагаю тебе худой мир. Однако тебе этого недостаточно. Нет. Ты по-прежнему хочешь войны. Только скажи слово, Пен, и твое желание будет выполнено.

В черных глазах Пена наконец-то мелькнуло какое-то чувство; он начал было говорить, однако Бао остановил его.

– И последнее, что я смогу дать тебе в ближайшие сорок восемь часов, – это вот что: запись на сетчатку этой встречи, переданная китайскому командованию. Пусть оно узнает, что ключевая фигура в его преступных начинаниях здесь, в Северном Вьетнаме, ставит свое самолюбие выше гармонии в оккупированном городе.

Костяшки пальцев Пена на стальной змеиной голове побелели.

– У тебя есть одна неделя.

– Вы отдали ему Старый Квартал! – Линь была в ярости и даже не пыталась это скрывать. Лицом к Бао, на заднем сиденье машины, застрявшей в пробке на полпути вдоль Хоанкьема. Передние сиденья развернули назад; машина возвращалась к зданию клуба в автоматическом режиме. Вместе с Бао и Линь оставался только один Бычья Шея Буи, по-прежнему в бронежилете из паутиностали, на коленях «калашников».

– Не отдал, а одолжил, – поправил Бао.

– Отдали! Отдали все, что он хотел!

– Это война, Молчаливая. Я отвечаю за своих бойцов. Я не стану жертвовать ими ради своих чувств.

– Какой смысл иметь бойцов, если единственное ваше действие – капитуляция?

Бао сидел лицом к Бычьей Шее. Между ними что-то промелькнуло, но Линь не смогла это разобрать.

– Ведя войну с превосходящим противником, нельзя безрассудно идти в атаку, – произнес Бао, словно повторяя прописную истину. – Мы заключили перемирие, и это лучшее, на что может рассчитывать более слабая сторона. Нам нужно перейти к естественным действиям, то есть к отступлению. Мы отступим, накопим силы так, чтобы снова заключить перемирие. Как только мы заключим новое перемирие, мы опять начнем копить силы, и так до тех пор, пока мы не сможем перейти в наступление.

– Кто это сказал? Сунь-цзы?[34]

– Че Гевара[35].

– Ну, мы не ведем войну, Бао. Мы просто сражаемся за уязвимую клиентскую базу, причем наши потенциальные клиенты отчаянно нуждаются в деньгах; мы сражаемся за крохотную долю прибыли от ставок на поединки, от торговли лекарствами и шлюхами. Если у нас не будет всего этого, мы просто перестанем быть бандой.

Бао ничего не сказал; мысли его уже были где-то в другом месте, забытая сигарета тлела в руке. На сиденье напротив стоял железный ящик с останками Брата Москита. Оплаченными трупами трех боевиков «Зеленого дракона». Линь бросила на ящик усталый взгляд. Сквозь пуленепробиваемое стекло доносились клаксоны мопедов. По крыше ударили крупные капли дождя, предвестники надвигающейся бури. Белый шум, наполнивший салон машины по мере усиления дождя. Линь перевела взгляд на озеро Хоанкьем, поднимающее волны навстречу дождю. Играя на его струях как на струнах.

– Перемирие продержится неделю? – наконец вздохнула Линь.

– Это единственный вопрос, имеющий значение, – сказал Бао, также смотрящий на дождь. – Нет. Скорее всего, нет. На все про все потребуется только один день – расплатиться с людьми, освободить Старый Квартал. Я хотел выторговать лишь один день.

– Мне нужно идти. – Линь распахнула дверь, в салон ворвались звуки окружающего мира, вместе с запахом дождя.

Бао подался вперед, словно намереваясь присоединиться к ней.

– Сейчас не время убегать прочь, словно ребенок, которому не разрешили сделать по-своему, – сказал он.

– Дело не в этом! – отрезала Линь. Затем, уже спокойнее: – Мне нужно повидаться с родными. Я так понимаю, мне придется покинуть Ханой вместе с тобой?

Бао молча кивнул.

– Я и так собиралась увидеться с ними сегодня. Моя… моя сестра захочет со мной встретиться. Заодно можно будет и попрощаться. – Линь оглянулась на Бычью Шею. – Я пойду одна.

– Хорошо, – согласился Бао. Он выразительно посмотрел на Бычью Шею, откинувшегося на спинку сиденья. – Мы оставим машину перед домом. Потом сразу же возвращайся в клуб. Никаких выкрутасов. Никаких попыток отмщения.

– Господи, – печально усмехнулась Линь, – ну разве я когда-нибудь совершала подобные глупости?

– Так, так, так! – Фыонг стояла, скрестив руки на груди, подняв брови. – Смотрите-ка, кто к нам явился! Видок у тебя тот еще!

Войдя в дверь, Линь приняла от матери полотенце, молча поблагодарив ее кивком. Вытерла волосы, шею. Похоже, Фыонг была довольна собой; Кайли только изобразила радость: глаза зажглись, но руки нервно тряслись.

– Там льет как из ведра, – сказала Линь для того, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Гм! – оглядела ее с ног до головы сестра. – Дай-ка мне свою куртку. – Линь повиновалась, Фыонг осмотрела ее грудь. – Красивые сиськи.

– Господи, Фыонг! – Улыбнувшись помимо воли, Линь схватила свою промокшую насквозь куртку обеими руками, выжимая из нее воду.

– Так, дорогая, – сказала Кайли, – давай я принесу тебе сухую рубашку.

Линь начала было возражать, однако мать уже торопливо покинула комнату, жаждая заняться хоть каким-нибудь делом, чтобы не нужно было думать о том, о чем бы поговорить.

Линь скрестила руки на груди.

– В чем дело?

Фыонг зеркально повторила движение сестры-близнеца.

– Просто улыбаюсь, глядя на свою сестру.

– Не надо! И без того тяжело.

– Да я просто улыбаюсь!

– Нет, неправда.

– Знаешь, – сказала Фыонг, расплетая руки, – для бандитки ты уж очень чувствительная, твою мать!

Линь положила полотенце на плечи, зажав его с обоих концов.

– Я тоже рада тебя видеть. – Скинув ботинки, она прошла на кухню. – Пива здесь случайно нет?

Фыонг прошла следом за ней.

– Нет. Но попробуй вот это. – Открыв дверь буфета, она достала бутылку саке с зеленой с белым этикеткой. Линь жадно выхватила бутылку у нее из руки.

– О да, твою мать! Ты меня правда любишь.

– Я ее не покупала, дура! Ее купила мама.

Кайли вернулась в комнату как раз на последней фразе. Она покраснела, а Линь на мгновение закрыла глаза, раздраженная своими инстинктами. Подавив их, она сказала:

– Замечательное саке, Кайли.

Достав из буфета стакан, она налила себе щедрую дозу. Взяла у пожилой женщины свежую белую футболку, стянула с себя черную рубашку и надела вместо нее футболку. Мягкое и уютное прикосновение хлопчатобумажной ткани к коже. Из спрятанных где-то на кухне колонок звучала музыка. Старинная баллада, напоминание об Австралии.

– Пахнет чем-то вкусным, – заметила Линь.

– Настоящий жареный ягненок, – ответила Фыонг.

– Матерь Божья!

– Ну, – сказала Кайли, – случай у нас особый.

– А где моя выпивка, сучка? – спросила Фыонг, глядя на стакан у Линь в руке.

Та передала ей этот и взяла себе в буфете второй.

– Особый случай? – повторила Линь, следя за тем, чтобы налить себе саке больше, чем было в том стакане, который она отдала Фыонг; сестра внимательно следила за ней.

Кайли вопросительно подняла брови.

– Если ты забыла, я отвешу тебе затрещину, честное слово, – сказала Фыонг.

– Забыла о чем? – спросила Линь. Ловя себя на том, что уголки губ начинают изгибаться в улыбке.

Пробурчав что-то невнятное, Фыонг повернулась к матери и спросила ее насчет обеда. Кухня была тесная, все трое стояли так, что могли дотянуться друг до друга рукой. Потягивая саке, Линь слушала, как Фыонг заговорила с Кайли о цене на ягнятину, а та упорно стояла на том, что цена вполне терпимая, на что Фыонг подняла вертикально брови, заявив, что знает, как трудно получить одноразовое разрешение на покупку мяса. И так далее, затем они перешли на другие темы, нити разговора уже начались в другой части их жизни, там, где не было Линь. Естественные и открытые отношения между двумя женщинами, их слова – ритуал взаимного выражения чувств.

На заднем плане продолжала играть музыка, и Линь налила себе еще саке, радуясь нахождению в пространстве, где слова не содержат угроз, требований и пьяной ругани. А вместо этого наполнены теплом и чувствами, словно дружеское прикосновение.

– Пока ты еще не напилась, – сказала Фыонг, со звоном ставя стакан на скамью. Выйдя из кухни, она вернулась с длинной шкатулкой из полированного дерева и вручила ее Линь.

– С днем рождения, стерва!

Шкатулка оказалась тяжелой.

– Ты вспомнила!

– Просто открывай, задница.

Линь поставила шкатулку на скамью рядом со стаканом с саке. Подняла маленькие медные защелки и открыла крышку.

Линь шумно выдохнула. Никакого сарказма. Ни грамма.

Она достала оружие, одной рукой и другой. Лезвия двенадцать дюймов длиной, немного изогнутые, заточены с одной стороны, канал для стока крови. Рукоятки обтянуты выделанной черной кожей, эфес сияет хромом. Сверкающее острие, нанозаточка, само лезвие из наностального сплава.

– Господи, они просто великолепные!

Фыонг и мать рассмеялись.

– В чем дело?

– Какая же ты, блин, чокнутая, Линь! – сказала сестра.

Линь была в восторге от подарка и не стала обижаться. Достав из шкатулки ножны, она закрепила два танто на обоих бедрах. Распрямив плечи, повернулась к женщинам, руки на рукоятках.

– Как я выгляжу?

– Тебе идет.

– Замечательно, милая!

– Ну? – спросила у Линь Фыонг.

– Что ну?

– Я знаю, сучка, что ты тоже не забыла. Где мой подарок?

Пожав плечами, Линь вернулась в прихожую и выудила это из большого кармана куртки. Развернула обертку из паутиностали. На выцветшей обложке длинная проселочная дорога, вдоль нее поднимаются языки пламени. Вдалеке женщина в традиционном сарафане ао-дай и конической бамбуковой шляпе на голове, с ведром. «Невзгоды войны», полустертыми белыми буквами.

– О, не надо! – сказала Фыонг. – Ты же с ней никогда не расстаешься.

– Знаю, – ответила Линь.

Кривая усмешка Фыонг погасла.

– О!

Линь прикоснулась пальцами к обложке.

– Никто не говорит о войне, – сказала она. Помолчала, поджав губы.

– Продолжай! – подтолкнула ее Фыонг.

Продолжая поглаживать обложку, Линь сказала:

– Война – это все. ДНК нашей страны пронизана насилием. Эта глубоко укоренившаяся память, какая-то долбаная петля тянет страну назад, в себя, поколение за поколением. – Она посмотрела на сестру. – Знаю, у меня не получается найти свое место. И не только потому, что я стерва. Просто я… просто я не понимаю этого. Абсолютно не понимаю. Я не понимаю эту страну. – Она мельком взглянула на Кайли. – Австралию я также не понимала. Впервые я поняла что-то о Вьетнаме, прочитав эту книгу. Она старая, но, знаешь, в ней правда. – Линь протянула книгу Фыонг.

Сестра взяла книгу, задержав в своих руках ее и руки Линь.

– Линь, – сказала она, и у нее увлажнились глаза. – На самом деле это по большей части потому, что ты стерва.

Рассмеявшись помимо воли, Линь хлопнула сестру по рукам.

– Ой, да пошла ты!

– Но мне это нравится, крошка! – тепло улыбнулась Фыонг. – Спасибо!

– Твою мать, как же вкусно! – пробормотала Линь, прежде чем отправить в рот очередной кусок жареной ягнятины.

– Спасибо, милая, – ответила Кайли.

– Она права, – подтвердила Фыонг. – Как будто у меня во рту самый настоящий ангел!

Линь рассмеялась.

– Фыонг! – нахмурилась Кайли. – Но вы правы, действительно получилось неплохо, черт возьми.

Они сидели за маленьким обеденным столом из фальшдерева. Тарелки с жарким и овощами, высокие стаканы с пивом и дорогое австралийский виски, который Кайли приберегала ради особого случая. Линь пила уже третий стакан. Сначала виски проходил в желудок гладко, затем ожог, пятнадцать секунд спустя.

Рыгнув, Линь хлопнула себя по груди кулаком.

– Если честно, я никак не пойму, почему ты до сих пор не вышла замуж, – сказала Фыонг.

– Заткнись!

– Что такого стряслось? – продолжала Фыонг.

– Ты о чем?

– С чего это вдруг ты ведешь себя как представитель человеческой расы? – Фыонг улыбалась, однако за этими словами крылось что-то серьезное. – Ну, почти.

Кайли быстро посмотрела на свою дочь и тотчас же перевела взгляд обратно на свои руки.

Линь покрутила по столу стакан с виски. Вспоминая Брата Москита, выкрученную как у тряпичной куклы шею, уставившийся невидящим взором косой глаз. Вспоминая Нань, шлюху, чужого, незнакомого человека, одарившего ее поцелуем Иуды. Вспоминая бескрайний белоснежный пляж, в другой реальности, и сильные руки, несущие ее.

– Да так, ничего.

– Ничего? – вопросительно подняла брови Фыонг.

– Мне придется уехать, – вздохнула Линь.

Доверительная атмосфера, царившая за столом, улетучилась.

– Уехать – это что, сесть в тюрьму? – спросила Фыонг.

– Ха! – невесело усмехнулась Линь. – Это уехать из Ханоя.

– Надолго, Линь? – спросила Кайли, и в ее голосе прозвучала боль.

– Не знаю. Не смотри на меня так, Фыонг, я правда не знаю. – Линь вздохнула. – Это небезопасно, для моих близких. Возможно, так будет несколько лет.

Кайли всплеснула руками, как поступала всегда в подобные моменты. Фыонг откинулась назад, скрестила руки на груди, неодобрительно нахмурилась.

– Так будет лучше для вас обеих, – добавила Линь.

– Тут дело не в нас, – возразила Фыонг.

– Нет, в вас! – Линь разгладила свое лицо. Задвинула вглубь чувство, пытающееся подняться на поверхность. – Вам прекрасно известно, с какими людьми я общаюсь. Этот анклав, который они соорудили здесь… так не могло продолжаться вечно.

Фыонг и Кайли молча ждали.

– Мне придется уехать, – повторила Линь. – Я пришла сюда, чтобы сказать вам это. Чтобы…

Фыонг подалась вперед, сверкнув взглядом.

– О, я очень хочу услышать это!

Линь допила виски. Голос ее прозвучал сдавленно от жжения в горле:

– Чтобы все уладить.

– Вот как? – изобразила удивление Фыонг. – Неужели? И что именно, позволь спросить?

– Заткнись, Фыонг!

Кайли накрыла руку Линь своей. Та сделала над собой усилие, чтобы не отдернуть руку.

– Просто постарайся вернуться поскорее, хорошо?

Линь глубоко вздохнула, чувствуя тяжесть, сдавившую грудь, которая присутствовала с самого утра. Давя прямо на сердце.

Она встала.

– Мне нужно поссать.

Линь посмотрела на себя в зеркало. Под глазами мешки, во взгляде стеклянный блеск, руки дрожат. Полностью застиранная в двадцать пять лет. Линь с горечью улыбнулась своему отражению. Какая-то малая толика ее души не хотела никуда уходить.

Поставив руки на белую фаянсовую раковину, Линь наклонила голову. Не малая толика – основная ее часть. К боли можно пристраститься, как ей сказал один заядлый игрок. Тощий, кожа сморщенная, покрытая шрамами, – ветеран. Но образованный, в прошлом офицер, возможно, а сейчас должник «Биньсыена». «Боль – это все равно что водка, – сказал он. – Психологическая, физическая, она использует одни и те же пути, чтобы проникнуть в головной мозг. Если боль не проходит в течение какого-то времени, изменяется химический состав организма. Он привыкает к боли, которая становится для него естественным состоянием. Боль разливается по всему телу, выполняя роль щита, с помощью которого человек отгораживается от окружающего мира».

Таким образом он пытался объяснить Линь, что не сможет расплатиться. Что после того, как он расплатится, он снова все спустит, и Молчаливой придется вернуться, похлопывая себя по ладони стальным прутом.

– Водка для слабаков, – ответила Линь и выбила ему коленную чашечку. Когда она разобралась с ним, он кричал и плакал, лежа в сточной канаве, и улыбался ей. Отвернувшись от него, Линь ушла прочь, чувствуя себя неуютно, ощущая спиной его взгляд.

Линь Тхи Ву снова посмотрела на себя в зеркало. Протянула руку, чтобы прикоснуться к своему отражению, но тут раздался стук во входную дверь. Ей потребовалось какое-то мгновение, чтобы этот звук зарегистрировался у нее в сознании. Этого будет достаточно.

Резко развернувшись, Линь распахнула настежь дверь в ванную. В это самое мгновение на сетчатке появилось имя – «Бао Нгуен», пульсирующее красными буквами. Два шага в глубь коридора, руки на рукоятках тинто, и тут в поле ее зрения пролетел цилиндр.

Вид от двери в гостиную.

Фыонг, с книгой, подарком Линь, в руках, медленно поворачивается в сторону прихожей.

Кувыркаясь в воздухе, стальной цилиндр падает к ногам сестры Линь, сверкнув в редких лучах солнца, пробившегося сквозь тучи. Граната, начиненная «сверхновой».

Фыонг, расплывчатый силуэт на фоне солнца, поднимает руку, словно собираясь сдаться в плен…

…и вспыхивает свет, обжигающий, белее и жарче солнца. Линь вскинула руку, зажмурилась, но свет проник сквозь веки, просочился сквозь кожу ей в кости, просочился в ее пронзительный крик.

Это был их сорок пятый поединок.

До того сихан рассказал Линь о «Двух битвах Сломанного копья». Сидя по-турецки за низким столиком, напротив нее, кружка с саке крепко зажата в руке. Линь не отрывала взгляда от кружки, мысленно призывая наставника выпить саке до дна.

– Это случилось пятнадцать лет назад, – начал наставник. – Китайские санкции стали болезненными, и многие страны из страха отвернулись от Японии. Но страна по-прежнему оставалась мирной, и японский народ был единым. Мы с женой жили над моим додзё, в хорошей чистой квартире. Детей у нас не было, это я помню.

С виду моя школа была очень похожа на ту, что у нас здесь. У меня было много учеников, я пользовался заслуженным уважением в обществе. Я был полностью доволен своей жизнью, всецело посвященной моей семье и карате. Однако продолжалось так недолго, потому что такое никогда не может долго продолжаться. Меня навестили представители якудзы, из клана Ямагуци-гуми, прямо во время занятий. Их было четверо. Они говорили грубо, и они даже не разулись. Мои ученики очень рассердились. Я сказал им не вмешиваться, сдержать гнев, в то время как у меня внутри вскипала ярость. Больше всего меня возмутила невоспитанность этих людей, этих якудза. Моя реакция на этот визит явилась первой моей ошибкой, и в итоге все вылилось в две битвы.

Наставник говорил ровным голосом, взгляд его оставался равнодушным. Такой взгляд не выдает сильные эмоции по какому-либо поводу, поскольку никаких сильных эмоций больше не осталось.

– Я сказал своим ученикам сдержать гнев, но сам я свой гнев не сдержал. Я был гордым. Якудза сказали, что я должен буду обучать их людей бесплатно. Они сказали, что весь город находится под их защитой, у властей больше не осталось никаких ресурсов. Полиция, пожарная часть, распределительное бюро – все эти органы коррумпированы, везде катастрофически не хватает людей.

Сихан остановился, чтобы выпить саке. Поставил кружку на столик; Линь снова ее наполнила. Сосредоточившись на том, чтобы унять дрожь в руках, боясь, что наставник с помощью какого-нибудь сверхъестественного волшебства обнаружит стимулятор. Однако он не смотрел на нее, он находился где-то далеко, мысленно наблюдая за своим рассказом. Снова взяв кружку, наставник поднял ее в воздух, как и прежде.

– Я не стал слушать этих людей. Я просто схватил копье с красной кисточкой и уставился на их обутые в ботинки ноги, стоящие на татами. Эти люди не выказывали почтения, не выказывали уважения, причем все это происходило на глазах у моих учеников. Позднее я узнал, что тот, который говорил за всех, был одним из приближенных самого главы клана. У него была большая квадратная голова и огромный живот, следствие высокомерия и бесчисленного количества мисок с рисом. Не выпуская изо рта сигарету, он ткнул пальцем мне в лицо.

Вот его палец был направлен мне в лицо, а в следующее мгновение я уже резко заломил его туда, куда он никогда не должен был быть направлен. После чего я уложил трех его спутников. Копье было учебное, с тупым концом. Я использовал его, чтобы сломать им руки, ребра и колени. Главарь поклялся, что убьет меня. Пообещал сжечь дотла мой додзё, убить всех моих учеников и всех моих родственников. Я разбил ему рот рукояткой копья, после чего попросил своих учеников вышвырнуть всех четверых в переулок.

Наставник обратил взор на Линь.

– Это была моя вторая ошибка. Как мне следовало поступить?

– Убить всех, – ответила Линь. – Вытащить у них булавки памяти. Запихнуть их в машину, на которой они приехали в ваш додзё. Где-нибудь в уединенном месте сбросить машину в океан. И утверждать, что никого не было, когда придут новые якудза. Скорее всего, это бы их не обмануло. Но все равно так лучше, чем ограничиваться полумерами.

Молча кивнув, наставник залпом выпил саке. Линь налила снова, держа кувшин обеими руками.

Он продолжал:

– Они вернулись в ту же ночь, разумеется, нагрянули ко мне домой. Подручный с десятком боевиков, все с пистолетами. Они выбили входную дверь. Топча ногами детские игрушки, они сбили с ног мою жену и схватили ее, кричащую, за волосы.

Наставник произнес все это бесстрастно. Словно пересказывая сюжет фильма, который смотрел много лет назад.

– Я в тот момент молился перед своей камиданой[37]. Услышав шум, я выскочил в прихожую. В руках у меня был самурайский меч. От него было мало толку против десятка боевиков с пистолетами. Что хуже, с ними был их Главарь. Имени его я не вспомню; помню только то, что шея и спина у него были крепкими. Мне потребовалось три удара, чтобы отделить ему голову от туловища.

На этот раз в моем сердце был страх. Это слабость, с которой сталкивается каждый воин, когда враг нападает на его дом и его родных. Враг может воспользоваться этой слабостью, чтобы лишить воина его боевого мастерства, чтобы затуманить его сознание, отняв способность принимать решения. Главарь держал в руках копье, мое учебное копье. Он рассказал, что собирается сделать с моей женой, чудовищные вещи, прямо у меня на глазах, заставив меня смотреть на все это. Слушая его, жена перестала вырываться; лицо ее было измазано слезами. Ее охватил такой ужас, что она даже не могла сопротивляться.

Она была совсем молодая. Моложе меня. И все-таки это было то, что называют союзом по любви. Я не помню ее имени, не помню, как мы познакомились. Я знаю только то, что проявил непростительный эгоизм, приняв такое счастье.

– Как… почему вы не помните, как ее зовут? – спросила потрясенная Линь.

Наставник снова перевел взгляд на нее.

– Я не помню свою жену, потому что все стер. Сентиментальность, горечь утраты, сожаление – этим чувствам нет места в рассудке воина. Память – это цепи, приковывающие человека к вечному прошлому. Память – это изъян, который останавливает руку воина в тот момент, когда нужно нанести смертельный удар.

– Но вы помните ее смерть – и вашу любовь.

– Естественно. Бой – это семя, бой – это вселенная. Начало и конец. Я пересматривал эту битву, снова и снова, учась по ней. Для того чтобы смотреть и понимать, мне необходимо разобрать свои слабости на интеллектуальном уровне. Для того чтобы победить.

Разумеется, месть была необходима. Не в качестве эмоционального отклика, каковой ее считают некоторые. Скорее для признания своего места во Вселенной в качестве воина. Отмщение помогает выковать из себя идеальное оружие. Месть помогает сосредоточиться.

Этот баланс очень тонкий. Излишний вес на одной чаше весов становится обузой. Вместо того чтобы думать о боевом искусстве, воин начинает думать о другой жизни – в качестве мужа, отца или друга. Лечить память – это уже совершенно другое искусство, которым занимаются Вычеркиватели. Тот, который подправил мне память, предупредил о необходимости сохранить достаточно воспоминаний о той любви, которая была у нас с женой, чтобы больше никогда не повторить эту ошибку.

Наставник поставил свой токкури на столик, громко стукнула керамика. У него в глазах появился неестественный блеск. Этот препарат, «ледяная тройка», не пользовался особой популярностью. Найти его на улице практически невозможно. Единственное его действие – усиление эффекта выпитого спиртного. Многие полагали, что есть более приятные способы насладиться опьянением, чем содрогаться в рвотных позывах, а затем начисто потерять несколько часов жизни.

Наставник заговорил снова, речь его начинала заплетаться, слова натыкались друг на друга:

– Моя любовь стала причиной смерти жены. Очень эгоистично. – Вздохнув, он вернулся в настоящее. – В конце концов я принял правильное решение. Я атаковал без колебаний. Мне удалось сразить троих, прежде чем остальные опомнились. Третий, в предсмертной судороге согнув лежавший на спусковом крючке палец, полил комнату пулеметной очередью. Он распрощался с жизнью еще до того, как его тело упало на пол.

Упали другие боевики, сраженные пулями мертвеца, а я подскочил к Главарю, чтобы нанести смертельный удар. И тут он показал, как стал Главарем. Опомнившись от потрясения, вызванного моим внезапным нападением, он парировал мой удар, сломав копье пополам. После чего использовал оба обломка в качестве оружия, нанеся ответный удар. Было видно, что Главарь получил классическую подготовку; его движения были красивыми и изящными. Мы находились близко друг к другу и перемещались очень быстро, поэтому остальные боевики не могли стрелять. Однако они выхватили мечи и старались полоснуть меня, если в ходе поединка я оказывался в пределах досягаемости.

Так меня ударили дважды в спину. Еще один удар нанес мне Главарь, выбив передние зубы. Он также был ранен, длинная резаная рана на плече, поэтому поединок несколько замедлился, мы старались отдышаться, стоя лицом друг к другу, оценивали расстояния, анализировали удары и блоки. И тут я увидел, что мою жену сразила шальная пуля, попавшая в голову. Мне показалось, что ее невидящий взгляд обращен на меня.

Я обвел взглядом своих врагов. По-прежнему оставался Главарь, по-прежнему оставались еще пятеро боевиков, медленно надвигающихся на меня. В это мгновение я принял еще одно правильное решение. То, которое обеспечило мне победу. Развернувшись, я выпрыгнул в окно второго этажа. А потом бежал, бежал, бежал.

Линь отпила саке.

– Но… вы сказали, что отделили Главарю голову от туловища.

– Да. Два года спустя, после того как полностью подготовился. Это стало последним, что я сделал перед тем, как покинуть Японию. К тому времени правка памяти убрала все нежелательные эмоции, очистила мое сознание от большинства произошедших событий. Однако я позаботился о том, чтобы предупредить Вычеркивателя сохранить воспоминание о мести. Я должен был понести наказание за неспособность ясно мыслить, что привело к неспособности действовать на поле битвы. В жизни имеет смысл только одно: побеждать всех своих противников. – Сихан перевел на Линь остекленевший взгляд; язык его заплетался все сильнее. – И иногда битва может стать последней. Это очень важный урок. А остаться в живых… остаться в живых – на самом деле это не поражение. Раз ты жив, твой противник совершил ошибку. Главное – победить всех врагов.

Линь молчала. Глядя в бездонную пропасть убеждений наставника. Ей было не о чем говорить.

Сихан нетвердо встал. Это его удивило, он посмотрел на свои ноги. После чего сказал:

– А теперь мы идем сражаться.

Бао Нгуен проводил взглядом, как Линь Тхи Ву скрылась в пелене дождя, спина согнута под весом непогоды, под весом той тяжести, которую она всегда носила в своем сознании.

– Вам следовало сказать ей правду, дядя, – сказал сидящий напротив Бычья Шея Буи, глядя на своего бывшего командира. – Она это заслужила.

Бао посмотрел на струйку дыма, поднимающуюся над его сигаретой.

– В этой стране никто не получает то, что заслужил.

Бычья Шея, положив свои здоровенные ручищи на лежащий на коленях «калашников», покачал головой.

– Мы отправляем ее в джунгли. Пора.

Затор рассосался, и машина двинулась вперед. Бао смотрел в окно на машины и человеческие существа, движущиеся под дождем в свете неоновых огней. Он ни за что бы не променял бетонные джунгли на скалистые горы, на густую враждебную зелень долин, на проклятый марсианский ландшафт равнин. Здесь есть пища. Много ли нужно – всего миска риса да семечки. С этим как-нибудь справится его рассудок и тело, после страшного ужаса недоеданий и принимаемых от отчаяния лекарств. Бычья Шея придерживался противоположного мнения. После того как они вернулись, он ел все, не в силах насытиться, словно голод снова ждал за углом. Он предавался безудержному обжорству, относясь к каждой трапезе как к последнему блюду, которым кормят человека перед тем, как вести на расстрел.

Бао бросил взгляд на железный ящик, лежащий на сиденье рядом с его бывшим сержантом. Бычья Шея также никогда не говорил о призраках. Он ничего не сказал о том, как они сидели там и наблюдали. Вспоминая, вспоминая.

Машина плавно остановилась перед зданием клуба.

– Передай останки курьеру, – сказал Бао. – Пусть доставит их матери Брата Москита. Пошли ей также деньги.

Бычья Шея кивнул.

– Приготовления? – спросил Бао.

– Мы будем готовы, – ответил Бычья Шея, хлопая ладонью по прикладу автомата. – Совсем как в былые времена.

– Былые времена не были для нас успешными, сержант.

– Да, – согласился Бычья Шея. – На мой взгляд, всему виной дерьмовое руководство.

Бао окинул взглядом своего сержанта. Его могучие грудь и шею. Толстые пальцы, нежно держащие оружие. Он мысленно отметил, как Бычья Шея улыбнулся, вспоминая своего бывшего полковника.

– Ты проводил слишком много времени с этой австралийкой, сержант.

– Ну, – улыбка Бычьей Шеи погасла, – наверное, дядя, на то все и было рассчитано.

Бао Нгуен шел по главному коридору своей штаб-квартиры. Пол был чисто подметен. Два боевика играли во вьетнамские шахматы, другие четверо играли в кости. Тишину нарушал лишь стук игральных костей.

Все взгляды выжидающе обратились на Бао. Ничего не сказав, он прикоснулся пальцем к улиточному импланту и беззвучно произнес пароль, а затем последовательность команд. На сетчатке появились слова, которые должны были увидеть все члены «Биньсыена»: «Разойтись по сборным пунктам ячеек. Приготовить оружие и наличные деньги. Ждать приказа».

Открыв дверь, Бао прошел в кабинет Линь. При его появлении Герберт Молейсон поднял взгляд, его бледное лицо было покрыто тонкой пленкой пота.

– А, мистер Нгуен. – Зазвенев кандалами на ногах, он поднялся с места.

Бао ничего не сказал. Он подошел к столу, на котором лежали пистолеты Герберта, и убрал их себе в карман. После чего направил дуло автомата «Тип-17» на англичанина. Держа оружие в одной руке, другой Бао достал из кармана ключи и бросил их Герберту.

– Только ту цепь, что к полу, – сказал он. – Ноги оставь скованными.

Герберт начал было возражать, но, оценив взглядом автомат и человека, держащего его, вздохнул и сделал так, как было сказано. Бао молча указал на дверь. Доковыляв до нее, Герберт покинул комнату. Поймав на себе взгляд Бао, трое боевиков взяли свое оружие. Бао застыл на полпути, увидев образы, непрошено появившиеся на сетчатке.

Изображение нанокамеры в нижнем углу сетчатки, показывающее пространство перед выцветшей синей стальной дверью в здание клуба. Двое мужчин, не опознанных системой, прикрепили что-то к двери и поспешно отбежали в сторону.

Обернувшись, Бао заорал: «Ложись!», и в это мгновение стальную дверь взрывом швырнуло внутрь. Ослепленный, силой ударной волны сбитый с ног, Бао на какую-то секунду почувствовал себя висящим в воздухе, ослепленный яркой вспышкой и ощущением полета, но это мгновение прошло, он полетел все быстрее и быстрее, свет стал все ярче и ярче, и наконец он налетел головой на что-то твердое.

– Просыпайся, принцесса!

Застонав, Бао ахнул, почувствовав, как что-то хлопнуло его по лицу, что-то твердое и острое. У него задрожали веки, глаза открылись, вернулись зрение и обоняние. Дым, крики, звуки выстрелов и склонившееся над ним лицо Герберта, перепачканное кровью, превратившееся в красную маску. Оскалившееся, искаженное до неузнаваемости.

– Вот так лучше. Итак, дорогой, ты у нас хитрый ублюдок, – произнес Герберт не своим голосом. – Не сомневаюсь, ты предусмотрел еще один выход из этой задницы.

Бао владел английским вполне прилично – следствие постоянных разговоров с глазу на глаз с Линь. Достаточно хорошо, чтобы заметить, что акцент Герберта смягчился, растеряв высокопарные нотки.

Англичанин поднял Бао так, словно он был из соломы, железной хваткой стиснув ему руки, и поставил его на ноги, прислонив спиной к стене. После чего порылся у него в карманах.

Бао снова застонал, пытаясь остановить его, однако Герберт отвесил ему затрещину. Жгучая боль от удара вернула сознание Бао обратно в комнату. Из-под закрытой двери в кабинет Линь просачивался дым. Стена и дверь покрылись татуировкой пулевых отверстий, из которых также струился дым. В соседнем помещении затараторил пистолет-пулемет, после чего рявкнула двустволка: БАБАХ, БАБАХ!

– Тепловая сигнатура, – отдал команду импланту Бао, поворачиваясь лицом к стене. Появились контуры, перемещающиеся красно-багрово-оранжевые силуэты. Потребовалось совсем немного времени, чтобы разобраться, кто есть кто и куда они смотрят. Двое оставшихся в живых боевиков «Биньсыена», расположившись прямо за дверью кабинета Бао, вели огонь с колена, в то время как в противоположном конце зала копошились продолжающие прибывать силуэты, двадцать – двадцать пять, не меньше.

Бао подобрал лежащий между ног автомат. Герберт отскочил в сторону, а Бао большим пальцем переставил переводчик огня на полностью автоматический и полил соседнее помещение прямо через стену. Короткими прицельными очередями. Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.

Силуэты упали, тотчас же сменившись новыми, движущиеся багрово-красно-оранжевые очертания конечностей и туловищ, двадцатиглавое чудовище-гангстер, палящее из всего своего оружия.

Не дожидаясь ответа, Бао распластался на полу. Ответ последовал незамедлительно – грохот ружья и стрекот автоматов. Из стены в кабинет брызнула выбитая штукатурка, разлетелись вдребезги стекла, завыли пули, ударяясь в металл. Стиснув зубы, Бао по-пластунски прополз к двери в свой кабинет и распахнул ее, толкнув прикладом своего «Тип-17». Снаружи крики и дым, разгорающаяся огненная буря, совсем рядом тяжелое дыхание, и вот уже Герберт был здесь, подбородок прижат к полу, в руке двуствольный пистолет, на лице пот и кровь.

– Играем мою мелодию, твою мать! – Лицо англичанина растянулось в безумной усмешке, обнажившей сверкнувшие зубы.

Бао перевернулся на спину, ногами в сторону зала, и выстрелил. Теперь уже не короткая очередь, а полный магазин, наполнив помещение боевым кличем, родившимся у него в глотке, в висках стучит горячая кровь, разливаясь по всему его естеству и выплескиваясь из дула автомата, испепеляющая ярость, перенесенная в ревущую оружейную сталь…

…но вот автомат лишь сухо щелкнул, и вместе с пылью от штукатурки опустилась тишина.

– Вот истинный дух! – взревел Герберт.

Прижимая палец к улиточному импланту, грудь часто вздымается и опускается, Бао прошептал слова команды. Раздался металлический скрежет, и шкаф сдвинулся в сторону. Бао уже подполз к нему и схватился за край стального люка, когда дверь в его кабинет вылетела, выбитая внутрь. Автомат застыл под неудобным углом на полу; Бао успел только оглянуться через плечо на гангстера с блестящим от пота лицом, направившего многозарядное ружье ему в голову…

БАБАХ!

…череп гангстера превратился в брызги крови и мозгового вещества, а Герберт уже боролся со вторым боевиком, попытавшимся ворваться в кабинет. Англичанин оглушил его ударом рукояткой пистолета по макушке, вывалившийся из рук боевика «Узи» с грохотом упал на пол. Лицо залито кровью, голова трясется из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы: Герберт воспользовался телом боевика, чтобы захлопнуть дверь в кабинет.

Он отступил назад, а боевик – облаченный в бронежилет из паутиностали, с покрытыми густой татуировкой плечами, – подчиняясь какой-то прихоти нервной системы, остался стоять на ногах, раскачиваясь из стороны в сторону. Подняв свой пистолет, Герберт выстрелил ему в живот, и оглушительный грохот выстрела в замкнутом пространстве снова привел Бао в движение. Просунув ноги в люк, он опустился по грудь, и в этот момент кабинет взорвался, битый кирпич ударил в стены и завалил письменный стол, голова второго боевика исчезла, превратившись в облачко розового тумана.

Спрыгнув, Бао перекатился вбок и поднялся на ноги. Он находился в полумраке узкого кирпичного прохода, идущего вдоль задней стены здания; проход был построен именно для этой цели. В верхней части небольшие вентиляционные отверстия размером не больше фута пропускали косые лучи света, озаряя кружащуюся в воздухе пыль от штукатурки, принесенную сюда Бао.

Англичанин, теперь уже не Герберт, теперь превратившийся в ворчащего, ругающегося убийцу, спрыгнул вниз и откатился в сторону. Опираясь рукой о стену, как и Бао, он дал своей оптике мгновение на то, чтобы освоиться в полумраке, повысить степень светочувствительности, разглядеть окружающую обстановку. Опустив взгляд, англичанин вытянул свою правую руку, изборожденную следом от пули – не очень глубоким, но кровоточащим.

– Твою мать, мне нравится этот гребаный город! – сказал он, сверкнув в темноте глазами.

Бао прошептал команду, и шкаф над головой со скрежетом вернулся на свое место. Развернувшись, он побежал по проходу. Выругавшись, толстяк-англичанин неуклюже последовал за ним.

Пассаик Пауэлл вошел в затянутую дымом квартиру. Два человека впереди, два остались сзади в коридоре, еще двое внизу на лестнице. На сетчатке мигал зеленый огонек, в правом нижнем углу. Полковник был подключен к его потоку. Пауэлл сглотнул комок отвращения – мурашки по коже от сознания того, что внутри него кто-то другой, – и обвел взглядом последствия того, что было сделано.

На полу воронка, все еще светящаяся, края идеально гладкие, сквозное отверстие в квартиру внизу. Бурая окалина, отваливающаяся. На занавесках на окне напротив плясали язычки пламени. Все вокруг почернело, обуглилось, из выбитых окон вытекали струйки дыма. Отвратительный смрад серы и горелой плоти. От жара боевики, пришедшие вместе с Пауэллом, поморщились и прикрыли лица руками.

Здание исполняло один и тот же отрывок старой популярной песни, снова и снова, в бесконечном цикле. Неразборчивые слова, затем: «…лети словно птица сквозь…» – и дальше снова неразборчиво.

Запоздало под потолком ожили форсунки системы пожаротушения, заполнив помещение плотным туманом. Хрустя ботинками по обугленным предметам, Пауэлл подошел к трупам, вода стучала по полям его шляпы, срывалась каплями с кончика носа. Один из боевиков склонился над трупами, обгоревшие останки, руки вскинуты в тщетной попытке защититься, пальцы, носы, уши полностью сожжены. Он по очереди ткнул в них серебристым карандашом анализатора ДНК. Тощий, татуировки с символами банды, щегольская походка уроженца гетто: Пауэлл вдруг подумал, какой получится звук, если он сломает ему лодыжки – хруст, хруст. И тогда уже больше никакой щегольской походки – о нет, только ковылять, прихрамывая.

– Тест ДНК подтвержден. Девяносто девять целых, запятая, девяносто девять. Это та самая стерва.

– Помолчи, щенок! – поднял палец Пауэлл. – Пал воин лучше тебя, гораздо лучше, так что помолчи, помолчи!

Проглотив свой готовый сорваться ответ, гангстер отошел от обугленных останков.

– Прочь отсюда, щенки, топ-топ-топ за дверь!

Боевики молча удалились.

Пауэлл опустился на корточки перед телом Линь Тхи Ву.

– Маленький кролик, надо было бежать, теперь твои косточки превратились в пепел. Кап-кап – мир плачет, кап-кап. Прощай, маленький кролик!

Нагнувшись, он запечатлел долгий чувственный поцелуй на лбу мертвой воительницы. Его губы покрылись жгучим пеплом, еще не остывшим.

Пауэлл прошептал туда, где когда-то было ухо Линь:

– Вот твой стишок, кролик.

Откинувшись назад и положив руки на колени, Пауэлл заметил среди пепла что-то блеснувшее. Он вытащил из-под тела этот предмет, с которого черной струйкой потекла вода. Сняв корочку из паутиностали, Пауэлл увидел книгу. Снова надев на книгу корочку, чтобы защитить ее от воды, он нежно провел по ней рукой.

– Что ты делаешь? – спросил по-китайски недовольный голос. Металлический, из голосового модулятора. Пальцы Пауэлла скорчились от боли, электрическим разрядом разлившейся от горла, как бывало всегда, когда полковник говорил через него. – Хозяину-англичанину и Бао удалось бежать; отправляйся в Старый Квартал и разберись с этим!

Поднявшись на ноги, Пауэлл убрал книгу в большой карман своего бронежилета. Когда он покидал развалины, песня прекратилась, и единственным звуком оставался шелест воды, падающей на трупы.

Фыонг и Линь быстро шли по раскаленному белому песку, Линь ругалась, Фыонг смеялась. Наконец они нашли место в тени, раскидистые зеленые деревья, нависающие над узкой песчаной дорожкой на краю пляжа.

– Нам нужно было захватить сандалии, – заметила Линь.

– В этой стране все очень-очень-очень горячее, – ответила Фыонг. – Особенно парни.

– Мама могла бы нас предупредить! – закатила глаза Линь.

– А она нас предупредила. Просто ты дулась на нее, смотрела свои дурацкие фильмы и ничего не слышала в наушниках.

– Они вовсе не дурацкие!

– Кияй! – воскликнула Фыонг, изображая боевую стойку карате.

Линь хлопнула ладонью ее по плечу. Обе улыбнулись, обе посмотрели на пляж. Он простирался, покуда хватало глаз, чистейший белый песок, голубой океан, прибой, накатывающийся на берег. Над головой ни облачка, солнце низко над горизонтом, но жаркое, все еще жаркое. Сестры хлопали на себе мошек, обливаясь потом.

Вдалеке черная точка. Мама с зонтиком от солнца, корзиной с продуктами, огромными полотенцами и электронной книгой. «Не уходите слишком далеко», – сказала она, устраиваясь с книгой. Сестры обещали ей это и сразу же убежали слишком далеко, с криками бегая по тонкому слою воды толщиной в дюйм, набегающему на берег после того, как разбивалась очередная волна прибоя, стараясь затолкать друг друга на глубину, визжа, когда им в волосы попадал комок мокрого песка. Не успели они опомниться, как мама превратилась в черную точку в горячем мареве.

– Надо было прийти сюда раньше, – пожаловалась Фыонг.

– Да ну, задница полная.

– Ты что! Тут классно!

– Здесь все пялятся на нас.

Фыонг провела руками по бокам.

– Это потому, что я сексуальная. – Как и Линь, она была в слитном купальнике. У нее бордовый, у Линь синий. В отличие от Линь, у Фыонг уже начинала формироваться грудь; половое созревание, как и все остальное, давалось ей быстрее и легче. Поджав губы, Линь отвернулась, уставившись на океан. Она впервые увидела его только накануне. Маме наконец удалось накопить деньги на дорогу на поезде и недельное проживание на побережье. О том, чтобы поехать на море в школьные каникулы, не было и речи, но сестры торжественно заверили маму в том, что смогут пропустить неделю занятий.

Когда Линь впервые увидела океан, у нее защемило сердце от его бескрайности, от его безразличия. Ту же самую боль в груди она ощутила и сейчас.

Послышались приближающиеся голоса и грубый смех. От этого у Линь также сдавило грудь. Показались неспешно идущие мальчишки, с пляжными полотенцами; увидев сестер, они притихли. Первый мальчишка, худой, долговязый, загорелый, классический австралиец, кивнул сестрам. Точнее, кивнул Фыонг. Ровные белоснежные зубы, выбеленные солнцем волосы, веснушки. С ним еще двое, один, похоже, младший брат первого, другой – плотный, темноволосый, сердито скривленный рот, сразу же сверкнул глазами на Линь и Фыонг.

– Блин, самое настоящее китайское нашествие! – пробормотал он.

– Мы вьетнамки! – гневно ответила Линь.

– Вообще-то, мы австралийки, – поправила Фыонг.

Оттолкнув плечом долговязого, коренастый шагнул вперед и остановился перед Фыонг.

– Похожа ты на китаянку.

– По-моему, говорят они как австралийки, – сказал долговязый. – Идем, Саймон, скоро станет слишком жарко.

Коренастый сердито сбросил с плеча руку долговязого.

– Мой отец был волонтером в Тайбее, – сказал он. – Долбаные китайцы его убили.

– Саймон! – сочувственно-предостерегающим тоном произнес долговязый, похоже уже слышавший эту историю.

– Заткнись, Роб! – Саймон ткнул пальцем в Фыонг. – Вероятно, это шпионки, вроде тех, кого схватили в Сиднее.

– Мне двенадцать лет, – удивленно подняла брови Фыонг.

– Неважно!

– Юные китайские шпионки, двенадцатилетние, – насмешливо произнесла Фыонг. Подбоченившись, она покачала бедрами в духе Мэрилин Монро. – Нагло вторгаются на австралийский пляж, совращают невинных юных австралийцев, свергают законное правительство.

Дальше все произошло стремительно. Роб, долговязый, рассмеялся, как и его младший брат. Фыонг улыбнулась им, широко, искренне. Взбешенный Саймон толкнул Фыонг, та не удержалась на ногах и плюхнулась на задницу.

А Линь, все это время молчавшая, стиснув кулаки, наконец взорвалась и устремилась на Саймона. Не имея понятия, что будет делать дальше; но, к счастью, она споткнулась в глубоком песке и повалилась вперед, попав макушкой Саймону в лицо. Отвратительный хруст; переплетенные тела на песке, Фыонг и Роб пытаются их разнять.

Саймон, зажимая разбитый в кровь нос, попытался добраться до Линь. Роб швырнул его на песок.

– Хватит! Они нам не враги, дружище! Ты полагаешь, твой старик одобрил бы то, что ты дерешься с девчонками?

Саймон поднял на него взгляд; в его горящих яростью глазах блеснули слезы. Однако он остался лежать на песке.

Роб повернулся к Фыонг:

– Извините.

Взяв его протянутую руку, Фыонг поднялась с земли.

– Все в порядке, – улыбнувшись, сказала она. – Спасибо!

Линь поднялась на ноги. Она стояла в стороне, никто не обращал на нее внимания.

– Без отца нелегко, – сказал Роб.

– Правда, я все понимаю. – Фыонг склонила голову набок, и улыбка у нее на лице погасла. – Все в порядке.

Роб помог своему приятелю встать. Тот бросил на Линь злобный взгляд, но безропотно позволил долговязому мальчишке увести его прочь.

Они вышли на песок, и щемящая боль, сдавившая Линь грудь, начала отступать.

Но тут Роб обернулся и предложил:

– Не хотите присоединиться к нам?

И Фыонг, прежде чем Линь успела ответить, воскликнула:

– Замечательно! – устремляясь к ним.

Тупая пульсирующая боль, ватные мысли. Застонав, Линь Тхи Ву попыталась осмотреться, где она, однако слипшиеся веки не размыкались. Наконец после изрядных усилий один глаз все-таки открылся.

Первым, что она увидела, был склонившийся над ней Бао Нгуен, со свисающей изо рта сигаретой.

Дальше произошло что-то совершенно странное. Бао улыбнулся. Выпрямившись, загасил курево в пепельнице.

– Позовите медсестру, – тихо произнес он, обращаясь к кому-то рядом, после чего снова склонился к Линь, собираясь прикоснуться ей ко лбу, но в последний момент смущенно отдернул руку.

– Младшая сестра, – сказал Бао по-английски, – ты меня слышишь?

Линь предположила, что это сон. Пересохшие губы, ей пришлось отодрать верхнюю от нижней, чтобы заговорить.

– Я не глухая, твою мать, – сказала она. Точнее, попыталась сказать, но с уст ее слетело лишь хриплое «юмать».

Бао покачал головой, определенно обрадованный ее реакцией. Склонившись ближе, он стал нечетким, словно нарушилась резкость.

Линь огляделась по сторонам, зрение у нее постепенно прояснялось. Белые стены, пищащее оборудование, окон нет, стерильные стальные поверхности. Вода на столике рядом с кроватью. Линь потянулась за ней, внезапно поймав себя на том, как же пересохло у нее в горле. От этого усилия у нее закружилась голова, и она закрыла глаза, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Лежа на кровати, Линь не могла даже поднять руку. Она могла лишь двигать глазами. Она перевела взгляд так, чтобы увидеть свою руку, лежащую на белой простыне, заключенную в прозрачный гипс. Кожа под ним была лихорадочно-красной.

– Воды… – прохрипела Линь. Силы уже покидали ее, комната вокруг начинала кружиться.

– Держи, – сказал Бао. Он поднес ей стакан, осторожно приподнял ее голову над подушкой.

Прежде чем Линь выпила, у нее в сознании промелькнул образ.

– Фыонг? – спросила она.

Бао, размытый, не в фокусе, ничего не сказал, а только наклонил чашку, давая Линь попить. Та попыталась сделать большой жадный глоток, он ее остановил.

– Не торопись!

Поперхнувшись водой, Линь закашляла, пронзительная боль разорвала ей грудь, и все вокруг превратилось в мельтешение красок, мельтешение звуков, мельтешение шуршащих по коже простыней, всеобщее мельтешение и, наконец, в полный мрак.

Они устроились в тесном гостиничном номере, наслаждаясь царящей внутри прохладой. Фыонг и Линь плюхнулись на одну из двуспальных кроватей. Сняв шляпу, Кайли положила ее на стол у двери и облегченно вздохнула.

– Девочки, вас не было долго. Хорошо повеселились?

Фыонг и Линь лежали лицом друг к другу, зеркально повторяя позы. Линь хмурилась, Фыонг улыбалась, ее мысли были где-то далеко.

– Девочки! – повторила Кайли.

– Фыонг целовалась с парнем, – сказала Линь.

– Линь! – воскликнула сестра, теперь уже также хмурясь.

Кайли подбоченилась.

– Фыонг?

Посмотрев на нее, сестры разом уселись, обхватив руками колени. Кайли также была в совместном купальнике. Округлые бедра, красивое тело.

– Он высокий и красивый, – сказала Фыонг.

– И? – вопросительно подняла брови Кайли.

– Его зовут Роб. На вкус он был как океан.

– Гм… – пробормотала Кайли, и взгляд у нее стал рассеянным. – Похоже на мечту.

– Он показал мне, как кататься на гребне волны. У него сильные руки.

Кайли вздохнула.

– Быть может, мне также следует завести кавалера.

Линь все больше кривила лицо.

– Ты не сердишься?

Похоже, Кайли была озадачена ее вопросом.

– Милые девочки, вы становитесь женщинами. Я хочу, чтобы вы знакомились с хорошими парнями.

– Ты понравилась брату Роба, – сказала Фыонг. – Ты могла бы поцеловаться с ним.

– Он грубый. Все мальчишки грубые.

– Нет, не все, – возразила Кайли. – Только большинство. Когда-нибудь ты встретишь хорошего парня.

– Заткнись! – Лицо Линь стало пунцовым, губы сжались в тонкую линию.

Кайли наблюдала за сестрами, чуть склонив голову набок.

– Гм. Ну да ладно. В любом случае держитесь подальше от мерзавцев, выбирайте тех, кто на вкус похож на океан. – Она подмигнула Фыонг, и та хихикнула. – Ну а теперь, – сказала Кайли, – я хочу есть. Как насчет того, чтобы пообедать горячими чипсами?

Фыонг проворно вскочила с кровати.

– Да! Можно я пойду с тобой?

– Ну конечно. Линь, а ты как?

Плюхнувшись обратно на кровать, Линь Лэшли уставилась в потолок и пробурчала что-то невнятное.

– Ладно, – нисколько не смутившись, сказала Кайли. – Если хочешь, посмотри кино. Мы скоро вернемся.

Линь ничего не сказала, по-прежнему глядя в потолок. Взяв свои полотенца, Кайли и Фыонг ушли.

В тот вечер близнецы вырубились рано. Утомленные солнцем и впечатлениями. Линь снился сон, однако ее рассудок, как обычно, продолжал работать словно часы: тик-так, тик-так. И в этом полусознании кто-то стремился утащить ее в огромный бездонный океан. Она пыталась кричать, но у нее не получалось, давление на грудь нарастало по мере того, как ее увлекали все глубже, глубже и глубже. Линь открыла глаза, в горле еще на три-четыре секунды задержался страх, но затем до нее дошло, что это лишь рука сестры, откинутая в сторону, обнимающая ее.

– Все хорошо, милая? – с тревогой посмотрела на нее Кайли. Лицо, озаренное отсветом от электронной книги, мягкое, словно сон. Линь ничего не сказала.

Отложив книгу, Кайли на цыпочках приблизилась к ней. Склонилась над кроватью.

– Ты всхлипывала. Приснился страшный сон? – Сильные пальцы Кайли нежно скользнули Линь по щеке. – Милая!

Линь повернула голову, подчиняясь этому мягкому прикосновению. Посмотрела Кайли в лицо, и недовольство прошло. Тугой комок мыслей, сгустившийся у нее в сознании, рассосался.

– Да… – шепотом призналась Линь.

– Что тебе приснилось?

– Мне приснилось, будто я тону.

– О! Ты здесь впервые. – Кайли провела рукой ей по волосам. – Океан бывает страшным.

– Да. Нет. Мне такое уже снилось. Постоянно снится.

– О! – Кайли молчала, погруженная в раздумья, положив ладонь дочери на голову. – Милая, мне очень хочется спать. Не хочешь лечь вместе со мной?

– Хочу.

Кайли взяла дочь на руки, стараясь не разбудить Фыонг, легко подняла ее своими сильными руками. Линь, еще не полностью покинувшая мир снов, на время забыла о том, кого старалась изображать, и уткнулась лицом матери в грудь.

Кайли запела колыбельную, которую всегда пела Линь, когда та, еще совсем маленькая, появилась у нее в семье. Голос у нее был чистый и мягкий. Колыбельная, старая рок-баллада «Объятые пламенем деревья» про маленький городок, который не меняется со временем.

Кайли принялась медленно расхаживать взад и вперед по номеру, распевая про городок и потерянную любовь. Линь прижалась к ней еще крепче.

Повзрослев, Линь поняла, что на самом деле песня не про любовь. Совсем не про любовь. «Объятые пламенем деревья» были про невозможностью вернуться назад. Про то, что с человеком происходят такие сильные перемены, что уже никто не может его узнать. Даже он сам.

Однако в настоящий момент Линь не было до этого никакого дела. Ее волновали лишь всплывшие воспоминания о теплом теле, о доверии, о чувстве родственной близости.

Наконец Кайли положила ее на кровать и накрыла одеялом по грудь. Она допела колыбельную до конца, и Линь плавно качалась на волнах ее голоса и любви, которой он был проникнут.

К тому времени как баллада закончилась, веки у нее отяжелели. Какое же чувство уюта принесли эта песня, эта женщина! Зловещие голоса, что-то настойчиво нашептывающие в сознании Линь, притихли.

– Это твоя родина, милая, – прошептала ей мать. – Она всегда останется твоей родиной. – Она накрыла ладонью сердце Линь. – Я никогда тебя не покину, что бы ни произошло. У тебя всегда будет мать – всегда. Я никогда тебя не брошу, не так, как… Я никогда тебя не брошу.

– Обещаешь?

– Обещаю!

Когда Линь снова открыла глаза, Бао по-прежнему был рядом. Закинув ногу на ногу так, что щиколотка лежала на колене, глядя на гибкий экран в руках. Над сигаретой у него в руке поднималась струйка дыма. Его обыкновенно пышные волнистые волосы были растрепаны, примяты, под глазами темнели мешки.

– Фыонг мертва.

Бао посмотрел на Линь. Усталым остекленевшим глазам потребовалось какое-то мгновение, чтобы сосредоточиться на ней и на ее вопросе.

– Да.

– И Кайли.

– Да.

Линь Тхи Ву уставилась в потолок. Белая краска пузырилась от сырости. Полная тишина, если не считать негромкого попискивания медицинского оборудования. Потрескивание сигареты Бао при затяжке. Линь чувствовала себя невесомой, словно воздух. В каком-то смысле освобожденной от собственного тела.

– Помните, мы обсуждали Х-37?

– Да.

– Он мне нужен.

Бао заколебался. Линь задумалась над тем, какие доводы может привести. К каким угрозам и мольбам может прибегнуть, чтобы получить желаемое. Но Бао наконец ответил:

– Да.

И это прозвучало как уступка.

– И также я хочу обратиться к Вычеркивателю. Я хочу очистить свой рассудок от этого дерьма.

Хирург оказался вьетнамцем. Молодой, поджарый, взгляд немигающий. Он равнодушным тоном рассказал Линь обо всех возможных последствиях операции.

– Проникающий экзоскелет «Чанъэ Х-37» так и не был принят на вооружение из-за его побочных эффектов. Он вызывает повышенную нагрузку на суставы, даже если все суставы заменены протезами. Следствием этого является сильнейший артрит, особенно при частом использовании. Также Х-37 повышает риск инфаркта. Закупорка кровеносных сосудов, сердечный приступ, некоторые виды онкологических заболеваний – вероятность всего этого также повышается. Преодолеть эти побочные последствия можно с помощью правильно подобранных лекарственных препаратов или выборочной трансплантации. В денежном выражении стоимость смягчения побочных эффектов крайне высока. Однако не все эти проблемы являются главной причиной того, почему Х-37 так и не получил широкого распространения в военной сфере. Главная причина, устранить которую невозможно, – это преждевременное старение.

На столике из нержавеющей стали рядом лежал Х-37. Внешне ничего особенного. Маленький шар размером с мячик для настольного тенниса, металлический, цвета начищенной до блеска меди. Ощетинившийся мириадами нитей, длиной три фута и не толще волоса, переливающихся в лучах света всеми красками радуги.

Хирург указал на систему отрывистым кивком.

– В ждущем режиме ваша быстрота реакции будет значительно улучшена, грубая двигательная координация точно настроена и доведена до совершенства. Устройство будет работать непрерывно; режим ожидания отнимет от ожидаемой продолжительности жизни не больше пяти лет.

– Почему? – спросил Бао.

– Резкое ускорение обмена веществ, – объяснил врач. – Плохо для сердца.

– А в боевом режиме? – спросила Линь.

– В полном боевом режиме за каждую минуту вам придется заплатить примерно один месяц своей жизни.

Бао покачал головой, рассуждая сам с собой.

Хирург посмотрел на Линь, ожидая ее реакции, и та сказала:

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Я вкратце обрисовал все основные последствия.

– Да, понятно. Что ж, в таком случае давайте начнем.

Молодой хирург посмотрел на нее. По-настоящему посмотрел, впервые.

– Бао говорит, вы делаете это ради Вьетминя.

Линь едва не спросила вслух: «Он что, знает?» Но глаза врача зажглись таким огнем, какой ей так часто приходилось видеть у местных после того, как те изрядно выпили, а разговор заходил об оккупации.

– Ну да, – пожала плечами она.

– Вы австралийка?

– Я никто.

– Вы герой, раз идете на такую жертву.

– Я просто хочу убить одного ублюдка, которого обязательно нужно убить.

Хирург улыбнулся, однако в его улыбке не было веселья.

– И вы его убьете.

Комплекс находился под землей. Бао сказал, что они по-прежнему в Ханое, за пределами Старого Квартала, но уточнять не стал. А Линь не стала расспрашивать, потому что ей было все равно. После процедуры к ней вернулась острота зрения. Ее перевели из зала с хрéновой тучей мониторов в другую, где мониторов было чуточку меньше, и кроме них два растения в горшках. Для того чтобы ускорить процесс восстановления, ей сделали несколько уколов, чтобы укрепить организм перед предстоящей операцией, ввели нанопрепараты, которые обычно берегли для высокопоставленных китайских военных.

Травмы были очень серьезными. Ожоги не меньше пятидесяти процентов тела. Она лишилась одного глаза. Из зеркала на нее смотрела незнакомая женщина. Красная кожа, вся в волдырях, покрытая блестящей мазью, и это еще было самое лучшее. Худшим был прозрачный гипс, под которым росла новая кожа. Правая рука до самого плеча, половина головы, словно у Призрака Оперы[39], но маска прозрачная, позволяющая видеть скрытые под ней ужасы.

Трансплантацию глаза Линь сделали первым делом. Высшего качества, мастер с золотыми руками на каком-то заводе протезов в Китае. Новый глаз не был сделан специально для нее; радужная оболочка красная. Красный глаз, черный глаз, смотрящие из зеркала, замененные органы замененного человека. Сломанный нос был восстановлен; Линь попросила, чтобы его форму изменили, объяснив, что теперь, после того как Линь Тхи Ву умерла, ей нужно новое лицо. Врач оставил на переносице глубокую вмятину. Вроде бы мелочь, но это, плюс полностью лысая голова, плюс зловещий цвет глаз, который Линь решила оставить, сделали ее внешне другой женщиной.

Никакого алкоголя, никаких лекарств – строго предупредил врач-вьетнамец. Лишь обезболивающие препараты, которые он прописал. На столике рядом бутылка саке и пипетка с «ледяной семеркой». Линь выдавила в бутылку четыре капли, затем отпила большой глоток. При этом наблюдая за собой. Сияние разлилось по всему ее телу, притупляя боль в конечностях, коленях, плечах. Особенно в грудине. Именно туда был вживлен имплант, похожие на щупальца осьминога волокна, запрограммированные разрастись по всему телу, подключаясь к нервной системе. Артроскопическая хирургия, операция выполнена машиной со стальными конечностями, врач лишь стоял рядом и наблюдал.

– Вы ничего не почувствуете, – заверил он и нажал кнопку. Не успела Линь трижды моргнуть, как отключилась под действием анестезии.

Линь почувствовала все. Когда она проснулась, зуд, который нельзя почесать, твою мать, где-то глубоко внутри, словно в костях, словно Х-37 обосновался у нее в организме. Острое жжение, каждые несколько минут. Напомнившее ей то, как ее на пляже искусали за ноги синие мошки, когда она была еще маленькой; тогда она плакала, рыдала от обжигающей боли до тех пор, пока Кайли не положила ее в горячую ванну.

Из зеркала на Линь смотрел красный глаз. Дорогущий. Твою мать, Бао потратил на нее целое состояние. Сихан, система, восстановление. Никто другой не мог даже надеяться на то, чтобы получить все это. Это какая-то бессмыслица; Линь смыла стыд еще одним глотком из бутылки.

Из зеркала на нее смотрели черный глаз и красный глаз. Стараясь сплавить этого двойника в отражении с женщиной во плоти и крови, стоящей здесь. Два незнакомых человека.

Линь отпила еще глоток. От выпивки никакого шума в голове, сияние «ледяной семерки» уже начинало тускнеть. Линь раздраженно отставила бутылку.

Обрывки воспоминаний о нападении. Линь не пересматривала эту запись в потоке памяти. Но осколки проникли глубже, заставляя вспомнить то, что ей хотелось бы запрятать поглубже.

…Фыонг, купающаяся в ореоле света, на губах зарождающийся крик, проникнутый ужасом…

…она сама тащится в ванную, падает в полную ванну…

…уцелевший глаз широко раскрыт, безотчетный ужас при виде того, как предплечье отделяется и падает на белый фаянс…

…о господи, когда с орангутанга содрали шкуру, освежеванная туша стала похожа на щуплого человека с покрытой язвами кожей, а здоровый глаз Брата Москита бешено вращался в глазнице…

…мрак, сознание угасает и возвращается, на сетчатке пульсируют тревожные предупреждения от медицинской системы, непрерывный поток медицинской информации, проследить за которым Линь не может, голоса, голоса людей, находящихся в квартире. Все частицы Линь сосредоточены на боли, на чувстве того, будто ее сжигают живьем, – и ей приходится прилагать все силы, чтобы не закричать, вместо этого вцепиться зубами в здоровую руку, жалобно всхлипывая, во рту кровь; если в ней и были какие-то слезы, все они бесследно испарились при взрыве. Она пытается включить воду, тычет вслепую в панель управления, разбивая кнопки. В отчаянии еще глубже впивается зубами в руку, но тут из душа льется вода, ее одежда промокает, блаженная прохлада на лице, на руках…

Дверь в комнату открылась, и вошел Бао.

– Готова? – спросил он, глядя на бутылку на столе.

Взяв лежащую рядом с бутылкой бамбуковую шляпу, Линь осторожно водрузила ее на голову. Шляпа прикрыла гипс, красные шрамы от ожогов, оставив только нижнюю половину лица. Затем Линь надела крестьянскую рубашку с длинными рукавами. Бедная женщина, затерявшаяся в толпе: безликая.

– Готова.

– Ты уверена? – тихо спросил Бао.

– Бао…

– Знаю. – Он кивнул, мысленно рассуждая сам с собой. – Я все знаю.

Открыв перед Линь дверь, он вышел из комнаты вслед за ней.

После полуночи Бао Нгуен повез их на кладбище на старом водородном автомобиле. Помятом, автоматическое управление не работает – такой не привлечет к себе внимания. Вероятно, предосторожность излишняя. Никто не догадался о связи Линь с Фыонг: ни гангстеры из «Зеленого дракона», с одной стороны, ни скорбящие из «Биньсыена» – с другой. Давным-давно Бао щедро заплатил за то, чтобы все данные на сестер в иммиграционной базе были стерты. Задача нетрудная, учитывая то, что не было недостатка во вьетнамских чиновниках среднего пошиба, желающих достать хорошие сигареты, шелковое платье для своей жены или просто деньги на покрытие игорных долгов. И все же в оккупированной стране мания преследования – верный союзник. Поэтому Бао вел этот раздолбанный драндулет аккуратно, медленно, по грунтовым дорогам, через рисовые поля на окраине города.

Бао посмотрел на сидящую рядом с ним молодую женщину. Ее лицо, полускрытое конической шляпой, было непроницаемым. Оно снова спряталось за шрамами от взрыва, за обожженной, покрытой волдырями кожей. Многочисленные маски, старые, которые она носила столько времени, притворяясь так долго, что она в конце концов превратилась в ту, за кого себя выдавала. Перепуганная молодая женщина, теперь играющая роль бесстрашного гангстера.

Бао плавно остановил машину, под покрышками захрустела земля. Других машин поблизости нет, огни только вдалеке, какие-то убогие крестьянские домишки, раскиданные вдоль края поля. Открыв дверь, Бао выбрался из машины; Линь последовала его примеру. Тишина удушливой ночи нарушалась лишь пронзительными криками гекконов и игрой ветра над рисовыми полями.

Они остановились у узкой дорожки, петляющей к кладбищу. Похоже, Линь колебалась.

– Когда состоялись похороны? – спросила она по-английски.

– Уже три недели назад.

– Вы были на них, – сказала Линь. Это был не вопрос.

– Да.

– Я хочу посмотреть.

– Младшая сестра, я не…

– Я хочу, – сдавленным голосом произнесла Линь. – Хочу посмотреть похороны своей сестры и Кайли.

Бао поднес палец к улиточному импланту.

– Я сейчас перешлю. Со своего ракурса.

Они увидели два мира. День, полный двойник ночи, то же самое место, но совершенно другое. Вниз по течению реки времени, в прошлое, место, которого больше никогда не будет снова, наложенное на вечное настоящее. Призраки двигались в темноте, при свете дня. Бао закрыл глаза. Яркий дневной свет пробился сквозь сомкнутые веки. Чистое голубое небо, ни дуновения ветерка. Прошло уже много месяцев с тех пор, когда он в последний раз видел такое безоблачное небо. Удушливая жара, раскаленное белое солнце.

Улиточный имплант направил Бао в середину погребальной процессии, туда, где он шел среди скорбящих три недели назад.

Народу собралось много. Все принимают Бао за одного из тех, кто потерял жену во время войны и сейчас хочет проститься с Фыонг, вместе со многими другими. Бао, безобидный старик, где-то в середине процессии. Вокруг такие же мужчины и женщины, несущие свой возраст на поникших плечах, на покрытых морщинами лицах – возраст, усугубленный потерей жены, мужа, ребенка.

Скорбящие в белых траурных одеждах, на головах конические бамбуковые шляпы. Они идут молча по насыпной дорожке между зарослей выбеленного жарой тростника. Над головами трепещут погребальные флаги; процессия приближается, укутанная облаком кружащейся красной пыли. Могильщики несут на спинах два алтаря, один – с фотографией Фыонг, другой – Кайли. Бао еще не приходилось бывать на совместных похоронах, но он слышал, как скорбящие перешептывались, что на этом настоял муж-китаец.

Бао находит взглядом Синь Хуаня, мужа Фыонг. Он впереди, в белом костюме, с непокрытой головой. Когда-то этот мужчина обладал импозантной внешностью: властный подбородок, широкие плечи. Теперь Бао ничего этого не видит. Лишь душа, не имеющая понятия о том, где она находится, лицо, раскрасневшееся от жары и горечи утраты. Согласно обычаю Хуань пятится задом впереди процессии. Одинокий и потерянный в своей изоляции.

Следом за ним идет монах, во главе толпы, облаченный в оранжевую рясу. Рядом с ними мужчины и женщины, которые не могут быть родственниками, поскольку у Фыонг в здешних краях никого не было. Также нет белых лиц, нет никого, кто пришел проводить в последний путь Кайли. Здесь нет никого, кто мог бы связаться с ее близкими, нет никого, кто бы их знал. Глупая несчастная женщина, умершая в этой чужой стране, в войне, к которой не имела никакого отношения.

Далее алтари, затем два беззвучно катящихся черных катафалка. За ними длинная вереница других скорбящих, извивающаяся по полям, ноги шаркают по земле, белые видения, дрожащие в раскаленном мареве.

Идущие впереди две женщины пробегают мимо Хуаня и начинают с завываниями кататься на земле. Белые одежды перепачканы красной пылью. По толпе пробегает волна всхлипываний, волна скорби.

– Что они делают? – спросила Линь. Едва слышно.

Бао вздрагивает. Слова, произнесенные тенью, идущей рядом с ним, тенью из будущего, возвращающейся в прошлое, чтобы стать свидетелем.

– Они открывают дорогу смерти, чтобы души умерших не заблудились. – Он шепчет эти слова, какая-то частица его сознания все еще в прошлом, переживает о том, что призраки вокруг услышат его и сочтут сумасшедшим.

Процессия подходит к могилам и собирается вокруг них. Бао находит место, откуда ему видно все, из-за спин группы женщин. Хуань стоит напротив, не смотря на ямы в земле, грудь у него заметно поднимается и опускается от напряжения, он усиленно старается заглянуть за горизонт. В какой-то другой мир, где нет двух тел, которые опускают на веревках в сырую землю, прямо у его ног. При виде горя, сразившего этого человека, Бао испытывает обрывок какого-то чувства, один палец прижат к груди. Он моргает и старается думать о Кхешани, о горах трупов, похожих на рыбу, выброшенную на берег при отравлении воды, наваленных друг на друга. Бледная кожа, блестящая от дождя, и…

Бао снова моргает. Давление на грудь спадает. Он смотрит на стоящего перед ним китайского офицера с мертвым взглядом.

Монах выступает вперед, и его голос, хоть и негромкий, отчетливо разносится в тишине:

Монах отходит назад, одной ногой придерживая оранжевую рясу над землей. Красные лакированные гробы опускают в землю. Внезапно движение, рядом с могилами, и рядом с Хуанем появляются два китайских офицера, которых Бао до этого не видел, и берут его за руки. У Хуаня дрожат веки, он качается, его лицо становится мертвенно-бледным. Но он ничего не говорит, не проливает слез, и офицеры уводят его.

Остальные скорбящие медленно следуют за ними.

Призрак Линь остается. Она перешагивает через могилу на противоположную сторону, туда, где в том, другом мире стоял Хуань. Сняв с головы бамбуковую шляпу, Линь роняет ее на землю. Медленно опускается на колени, и Бао открывает глаза…

Прошлое моргнуло, пропадая, словно высохшие слезы, и он остался наедине с девушкой. Полная луна позволила ему разглядеть ее лицо, сияние шрамов от ожога, сияние чего-то еще у нее в глазах, какое-то мгновение смотревших на горизонт, как Хуань.

Затем она застыла, переведя взгляд на могилы. Бао ничего не говорил. Кричали ящерицы. Бао ждал, от ночной жары у него на лбу выступили бисеринки пота. Он облизнул губы, собираясь сказать ей, что пора уже уходить, когда…

…из груди девушки вырвалось громкое всхлипывание. Рот у нее приоткрылся, словно она хотела что-то сказать, однако единственным языком, доступным ей, было горе. На глаза у нее навернулись слезы, и Бао, никогда не видевший, как она плачет, снова почувствовал, как ему сдавило сердце.

– Фыонг… – Голос, сорвавшийся с ее уст, не принадлежал ей. Он был сломан, пропитан болью.

С нарастающей в груди тяжестью, Бао сглотнул комок в горле, шагнув к девушке. Он остановился, а та наклонилась вперед, вцепившись руками в землю. Хватая ее пригоршнями.

– Мама… – тихо прошептала Линь, склоняясь к земле, прижимаясь к ней лицом. Она заплакала, волны скорби накатывались, выливаясь через дрожь в спине, через приглушенные землей стоны. Задыхаясь от боли, и ее стон, ее долгое ааааааааааа, проникло в кости, оставляя боль, не проходящую на протяжении многих дней.

– Мамочка…

Бао прикрыл рот тыльной стороной ладони. Линь снова поднялась на колени, ее лицо – маска из красной земли, на которой уже начинали оставлять свои следы стекающие слезы. Она подняла взгляд к небу.

– Мамочка!

Бао Нгуен вцепился зубами себе в руку, чувствуя, как бесшумно разбивается его сердце при виде Линь Тхи Ву, глотающей слезы, красную землю и скорбь.

Три года спустя раздался стук в дверь. Двое мужчин в дешевых костюмах, обливающихся потом на солнце, говоривших с мертвыми глазами. Официальные в том, как они держали свои дата-экраны, властные в том, как они прошли в дом. Чиновники худшего типа: сотрудники иммиграционного центра. На улице осталась полицейская машина с работающим двигателем.

Кайли спросила, не хотят ли они кофе или чай, они поблагодарили и сказали, что не хотят, и уселись за столом на кухне, не дожидаясь приглашения.

Кайли села с ними, теребя фартук. Фыонг тоже села, скрестив руки на груди, не отрывая взгляда от незваных гостей. Линь стояла в дверях, наблюдая, никем не замеченная.

Несколько мгновений молчания, пока пришедшие подбирали нужные слова, а Кайли ждала, когда эти слова будут произнесены. За окном шумели машины, в соседней комнате заливался трелями волнистый попугайчик.

– Сказать такое непросто, – наконец начал один. Тот, что постарше, по-видимому, главный, на плечах перхоть.

Кайли молча ждала, стиснув губы, слишком напуганная, чтобы заговорить, тем самым спровоцировав следующие слова.

Однако чиновник их все-таки произнес.

– На заявление о предоставлении статуса беженца, – остановившись, он бросил взгляд на экран, – Линь Лэшли и Фыонг Лэшли получен отказ.

Казалось, его ответ нисколько не удивил Кайли. Хотя какие-то мрачные предчувствия сбылись.

– Я подам апелляцию, – гордо вскинула подбородок Кайли.

– Вы уже использовали все возможности подать апелляцию. – Чиновник снова посмотрел на экран. – Это была последняя, отклоненная верховным трибуналом по делам беженцев. – После чего он поднял взгляд на Кайли. – Прошло уже двенадцать лет.

– Я в курсе, – стиснув зубы, пробормотала та.

– И за это время вы не предоставили от просителей никаких документов. Не было даже свидетельств о рождении.

– Девочки-сироты из приюта.

– Мы очень сожалеем.

– Правда?

– Прошу прощения?

Кайли скрестила руки на груди.

– Вы сожалеете?

– Ну, это дело не в нашей власти.

– Я задала вам вопрос, дружище. Вы действительно сожалеете?

Тот, что помоложе, неуютно заерзал на стуле. С лица того, что постарше, спала маска усталого безразличия. Он впервые сосредоточил взгляд на Кайли.

– Ваши подопечные выросли здесь, имея полный доступ к здравоохранению и образованию. Вы обобрали государство так, как это мало кому удается.

Кайли отвесила ему пощечину. Влажный хлопок ладони по коже, громкий в тишине помещения. Вскочив с места, перегнувшись через стол, с размаха. Линь широко раскрыла глаза от изумления, ей еще не приходилось видеть, чтобы Кайли поднимала руку на кого бы то ни было, не приходилось слышать, чтобы она повышала голос, если не считать тех случаев, когда она болела за сборную Австралии по крикету.

Какое-то мгновение казалось, что Кайли потрясена не меньше чиновника, схватившегося рукой за щеку.

– Подопечные? Это мои дочери! – Обойдя стол, Кайли отвесила еще одну пощечину. – Ты посмел заявиться сюда… – ШЛЕП! – Ко мне в дом… – ШЛЕП! – В мой дом! – Она кричала это чиновнику в лицо, снова и снова нанося удары, а второй чиновник тщетно пытался схватить ее за руки. Что-то глубоко у нее внутри вырвалось на свободу. Разъяренная душа, бьющаяся в стены физической оболочки. Фыонг набросилась на свою мать, с раскрасневшимся лицом, мокрыми глазами, обнимая-удерживая ее, точнее пытаясь это сделать. Входная дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвались двое полицейских, властные голоса, привыкшие усмирять толпу, кричащие «УСПОКОЙТЕСЬ!» и «ОТОЙДИТЕ НАЗАД!».

Наконец Фыонг удалось оттащить мать от чиновника, и та прислонилась спиной к мойке, судорожно дыша, пытаясь совладать с собой.

– Вон из моего дома! – крикнула она, багровая от гнева. – Убирайтесь вон из моего дома, грязные животные!

Один полицейский, седые усы, невзрачный, сжалился над ней.

– Так, достаточно, – сказал он, кладя руку на грудь чиновнику. – Вы донесли до нее решение, как и требовалось. Благодарю вас, сэр. – Полицейский указал на дверь.

Чиновник, по-прежнему прижимая руку к щеке, нижняя губа разбита, в крови, негодующе воскликнул:

– Она проявила в отношении меня насилие!

– Да, сэр.

– Арестуйте ее!

– Ситуация сложная, сэр. Вам нужно покинуть этот дом, чтобы мы смогли все обсудить.

– Я…

– Сэр! – сказал полицейский, и в его голос вернулись интонации усмирения толпы.

Чиновник иммиграционной службы отнял руку от лица и вскинул голову.

– Я этого просто так не оставлю!

– Да, сэр. А сейчас… – Полицейский снова указал на дверь.

Сверкнув взглядом на Кайли, чиновник покинул дом, его молодой напарник поспешил следом за ним.

Полицейские переглянулись; тот, что помоложе, молча кивнул и последовал за чиновниками.

Седоусый полицейский посмотрел Кайли в лицо.

– Я сержант Даннинг, миссис Лэшли.

Кайли пыталась взять себя в руки. Обнимая Фыонг, прижимая ее щеку к своей груди. Линь, по-прежнему не замеченная никем, следила за тем, как Кайли смотрит на полицейского. Нижняя губа дрожит. Она смотрела на полицейского так, как утопающий смотрит на появившуюся на горизонте лодку.

Полицейский облизнул губы, шевеля усами вверх и вниз. Размышляя, положив руку на ремень.

– У вас будет две недели. Они положены вам по закону. Я поговорю с агентом иммиграционной службы. Насчет обвинений можете не беспокоиться. – Он вздохнул. – Но вам нужно с этим смириться. Ради ваших дочерей.

– Я не могу… – начала было Кайли, но голос у нее дрогнул, и она умолкла.

Сняв фуражку, полицейский взял ее под мышку. Так легче понять его возраст – морщины на лице, седина в волосах.

– Мы занимаемся этим каждый день. Теперь это закон. – Он откашлялся, смущенно переступая с ноги на ногу. – В прошлом месяце депортировали моего зятя. Это… – Полицейский снова вздохнул, облизнулся, шевеля усами. Сотня вещей осталась невысказанной; вместо этого он сказал: – Никаких исключений нет, миссис Лэшли. – Водрузив фуражку обратно на голову, полицейский кивнул Фыонг и вышел.

Входная дверь захлопнулась.

Усевшись на мойку, Кайли заплакала, сломленная, плечи трясутся. Фыонг обняла ее, заверяя в том, что все в порядке. Линь наблюдала за ними, стоя в дверях. Она еще никогда не видела свою мать в слезах.

Кайли подняла на Линь взгляд, глаза затуманены влагой, наконец заметив ее присутствие. Фыонг тоже плакала, как и ее мать. Линь попятилась, так, что их скрыл дверной косяк. Развернулась и выбежала в дверь черного входа, чтобы не слышать их страх. Она бежала под палящим солнцем, до тех пор, пока ее сознание не заполнилось стуком ее ног по раскаленному асфальту и учащенным дыханием.

Теперь Линь Тхи Ву скользила. Все движения плавные, четкие, точные. Тело занимает свое место в пространстве, конечности оказываются там, где нужно, еще до того, как это регистрируется в сознании. И это она еще не включила систему на полную – только установила регулировку на десятке, но, когда начала двигаться, уже почувствовала себя гибкой, сильной, ничем не стесненной: пантерой, хищником, воином, божеством.

Линь скользила по первому залу бара «Самурай», на втором этаже многоэтажного жилого комплекса в районе Йенхоа. Девять миллионов человек на девяти квадратных километрах, небо задушено небоскребами, место с самой высокой на земле плотностью населения. Для того чтобы спрятаться, лучше не придумаешь. В дверях встречает голография. Женщина с европейской внешностью, бордовая мини-юбка, внушительный бюст, радушно болтает и заигрывает по-вьетнамски. Внутри полумрак, места хватит человек для тридцати, на стене картина, изображающая городской пейзаж с плотной застройкой, трехмерные голографические надписи оранжевыми, синими и красными буквами. Табачный дым, ритмичный пульс кей-попа[40] из колонок и красный неоновый круг под потолком, наполняющий пространство приглушенным светом. За стойкой бара женщина, четкие брови, кивнула Линь, когда та вошла в зал.

У стойки человек десять, мужчины и женщины, три группы. Открытые плечи, пиво, приглушенные голоса, карты; все из «Биньсыена». Две группы такие, одну не отличить от другой; третья – даже не группа, один-единственный мужчина, помятый белый костюм, волосы зализаны назад, во рту толстая сигара, смотрит крикет на гибком экране в дальнем углу. Герберт – точнее, англичанин, в прошлом известный как Герберт, – затянулся сигарой, бросил на вошедшую Линь взгляд сквозь желтоватые стекла очков и тотчас же снова обратил все свое внимание на крикет.

Линь заколебалась, подумала было о том, чтобы заговорить с ним, затем решила сперва разобраться с главной проблемой. Она направилась к лестнице за барной стойкой.

Офис наверху был оснащен лишь самым необходимым: письменный стол и стулья из коричневого фальшдерева, вдоль наружной стены выстроились мешки с песком, до уровня окна. Запах табака. Бычья Шея Буи в дальнем углу, с бутылкой пива. У его ног устройство охлаждения, рядом навалены магазины с патронами и гранаты. Бао за письменным столом, початая бутылка бренди, пелена табачного дыма, глаза зажглись при виде Линь, закрывшей за собой дверь.

Ничего не сказав, Линь села и достала сигареты.

– Я время от времени поглядывал на твою птичку, – сказал Бычья Шея. – У Барри все замечательно.

Линь помолчала, не торопясь закурить.

– Очень признательна, Бычья Шея.

Боевик кивнул.

– Ты говорила, что хочешь кое-что подправить в своей памяти, – сказал Бао.

Присутствие Бычьей Шеи, прямо за спиной, заставило Линь заколебаться. Закурив, она затянулась.

– Я здесь именно для этого?

– Все должно быть на месте. – Подождав, Бао нетерпеливо спросил: – Итак?

– Я хочу быть… быть ничем не обремененной, когда буду сражаться.

Бао ждал.

– Больше никаких стимуляторов – ни выпивки, ни лекарств. Это слабость.

Бао молча кивнул.

– Эта игра, «Добрая ссора», она у меня в голове. Я хочу ее удалить.

– Естественно.

– Меня уже тошнит от пива.

– Владельцы не упустили возможность перенести производство в пивоварни, принадлежащие китайцам. – Покачав головой, Бао отпил глоток бренди, окидывая взглядом Линь. – Замечательно, мы сможем это устроить. На нас работает великолепный Вычеркиватель. Лучший из лучших. Процедура займет несколько часов, и все то, что ты хочешь изменить, будет изменено. – Он махнул сигаретой. – Мы можем подождать, когда будет выполнена эта процедура, когда у тебя заживут раны. Неплохо будет на какое-то время заставить «Зеленый дракон» поверить в то, что банда одержала победу, и убедить полковника Пена в том, что все те, кто не пожелал покориться, мертвы или вынуждены были бежать. Эта тишина станет нашим союзником. Однако долго тянуть нельзя. Наши запасы иссякнут, люди потеряют веру, те, кому нечем заняться, разбегутся. И в какой-то момент мы перестанем быть бандой и превратимся в жалких пьянчуг, которые затаили обиду и рассказывают друг другу сказки про то, как они отомстят. Постепенно воспоминания бледнеют – мы забудем, как с нами обошлись, забудем, кто мы такие.

– Это еще не все, – сказала Линь. – Я хочу, чтобы… чтобы из меня выбросили все ненужное.

Бао застыл, глядя на нее искрящимися глазами.

– Мой наставник, – продолжала Линь. – Он удалил фрагменты своей жизни, определенные болезненные впечатления, чтобы полностью сосредоточиться на своем искусстве. На деле всей своей жизни.

– Определенные болезненные впечатления, – повторил Бао, катая языком туманность формулировки.

Линь собралась с духом.

– Семья. Друзья. Посторонний материал.

– Твой наставник, – сказал Бао, – был сумасшедшим.

– Он был величайшим бойцом из всех, кого я знала.

– Был, – кратко повторил Бао. Вздохнув, он хрустнул семечком, очищая его, после чего отправил в рот. Линь почувствовала, что он встревожен. Его взгляд, оторвавшись от семечек, быстро скользнул по Линь. – Ты не машина, Молчаливая. Человеческое существо нельзя просто взять и очистить от всего ненужного.

– Вздор! – возразила она. – С китайскими солдатами такое происходит каждый день.

– Нет, того, чего ты просишь, не делают даже с ними. То, о чем ты говоришь, – это работа мясника, а среди тех, кто на меня работает, мясников нет. Те, кто может выполнить подобную работу, похожи на создателей «Доброй ссоры». Безумные ученые, творящие чудовищ.

После похорон Линь замечала в Бао тревогу, мягкость. И ей это не нравилось.

– Чудовища, – повторила она, презрительно поднимая брови. – Чудовища. – Она указала подбородком на окно. Густой лес небоскребов. Вдалеке дым погребальных костров. – Чудовища торжествуют победу, если ты еще не заметил. Какого хрена мы тут вообще делаем, если не прогоняем этих людей прочь?

– Только не таким образом, – только и сказал Бао.

Линь начала было что-то отвечать, однако он поднял руку, и его взгляд стал твердым.

– Довольно. Разговор окончен. У тебя есть Х-37. Ты самая совершенная воин-убийца в городе.

Линь загасила сигарету.

– Этого недостаточно.

Подойдя к стойке, Линь потребовала бутылку саке и получила ее. У нее в голове появилась смутная мысль, и она скользнула туда, где сидел Герман Гебб, продолжающий смотреть крикет.

– Зачем ты здесь? – спросила Линь.

Отвечая, Герман даже не посмотрел на нее.

– Убирайся на хрен! Ты меня не интересуешь.

Линь стиснула зубы. Он принял ее за шлюху.

– Герберт! Герман! Это Линь.

Герман мельком взглянул на нее, затем присмотрелся внимательнее.

– О, это ты… – проворчал он. – Твоя голова – это что-то из фильма ужасов, блин.

– Спасибо.

– А теперь заткнись, – снова повернувшись к экрану, сказал Герман. – У «Лидса» третья подача.

– Ты теперь в банде?

– Твой босс говорит, что я перед ним в долгу. – Герман пожал плечами. – Вот я и пытаюсь расплатиться. Впрочем, уехать я все равно не могу. Этот другой тип – Герберт, – его паспорт аннулировали. Его разыскивает полиция. Ни один корабль не выйдет в море со мной на борту. Поэтому, – махнул сигарой на экран он, – теперь только крикет и выпивка. До тех пор, пока большой начальник не назовет свою цену или не распродаст мои органы на черном рынке. – Говоря это, Герман не смотрел на Линь. Если он хотел показать, что ему все это по хрену, получилось у него весьма убедительно.

– Тот другой тип. Он когда-нибудь собирается возвращаться?

Герман смерил ее взглядом, глаза налиты кровью, как всегда, но теперь еще и подернуты пеленой ненависти. Как и у многих, кого Линь встречала на улицах, жесткие и горящие, видящие в каждом встречном человеке добычу.

– Его больше нет, – сказал Герман.

Линь посмотрела на него, оценивая эту напускную беззаботность видавшего виды крутого парня.

– Но это же все ненастоящее.

– Настоящее, – невесело усмехнулся Герман. – Дорогая, ничего настоящего нет, твою мать. И уж тебе-то это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.

Линь ничего не сказала.

Какое-то время они молча смотрели крикет. Настроив имплант, Линь слушала голос комментатора, погружаясь в него. Допив саке, она налила себе еще, выкурила вторую сигарету. Не в силах сосредоточиться на игре. Постоянно глядя на счет и тотчас же его забывая. Мысленно выругавшись, Линь отключила звук.

– Герберт! Герман!

Он даже не посмотрел на нее.

– Заткнись! Смотри крикет!

– Слушай, козел, хочешь получить пропуск от Бао?

Чуть повернувшись, Герман перевел на нее взгляд. Приложил палец к импланту, судя по всему, также отключая комментатора. И стал ждать.

Увидев, что Линь молчит, он сказал:

– Платой будет необходимость смотреть на твою долбаную расплавленную голову, твою мать.

Линь стиснула зубы. Голова у нее не расплавилась. Помогла выращенная кожа. Просто она была новая, розовая на черепе и на части правой половины лица, не совпадающая по цвету со старой. Врачи сказали, что потребуется несколько месяцев на то, чтобы цвет стал одинаковым.

– И это говорит жирный ублюдок-англичанин!

– А как ты купила свой пропуск у босса? – спросил Герман.

– Что?

– Ну, по твоей вине из-за какой-то шлюхи убили человека. Вот ребята тут говорят об этом, говорят, что это был хороший парень. Итак: ты расплачиваешься за свой долг этими пухлыми губами?

Молниеносное движение – и лезвие покинуло ножны, приставленное к горлу Германа.

– Я тебя убью!

Тот даже не шелохнулся, у него на это не было времени. Одна рука на столе, пальцы обвили стаканчик с граппой, другая лежит с сигарой на бедре.

Шевельнулись только его глаза.

– Что ж, не ограничивайся одной лишь болтовней, твою мать. – Герман поднял подбородок, полностью открывая горло.

Выдохнув, Линь села на место, лезвие сначала просто направлено на Германа, затем убрано в ножны, быстро, бесшумно.

– Тот человек, – сказала она, – тот, который сделал это с тобой, – Лонг?

Герман затянулся сигарой.

– Да?

– Знаешь, где он?

Ничего не сказав, он лишь сверкнул глазами.

– У меня есть для тебя предложение, дружок. Это поможет тебе расквитаться с «Биньсыеном».

– Что ж, – сказал Герман, устраиваясь поудобнее, – только не ограничивайся половиной истории.

Она должна была опьянеть. Две бутылки саке, третья уже наполовину, попутно шесть или семь капель «ледяной семерки». Но зуд в теле, полет сознания получились мимолетными, амнезия забвения так и оставалась недостижимой. Все воспоминания целые, нетронутые, стремительно несутся, повторяются.

Долбаный Х-37 работал идеально. Один из многочисленных побочных плюсов – гребаная печень перерабатывала все. Алкоголь – яд, лекарства – яд, однако Линь Тхи Ву была надежно защищена от яда.

Молниеносный образ, запечатленный в памяти, повторялся снова и снова – Фыонг оборачивается, раскрывает рот, словно собираясь что-то сказать, рука поднимается, как бы для защиты, застывшее мгновение перед ослепительной вспышкой, – это воспоминание не притуплялось, не бледнело.

Линь швырнула бутылку через всю комнату, белое стекло разбилось об окно напротив.

Рассудок ее не был защищен от яда. Пока что не был.

Линь находилась в просторном номере, в двух этажах над «Самураем». Вероятно, это был люкс, она не зажигала свет и не могла это посмотреть. Просто сидела на диване, глядя в окно на раскинувшийся внизу город. Теперь вниз по стеклу стекала тонкая пленка саке, искажая картину и миры между светящимися прямыми линиями небоскребов. Неоновые вывески баров, голографические рекламные плакаты корпораций, сияющие маяки, ведущие к богатству, восхитительному и блистательному.

Линь вздохнула, разбирая в памяти свой разговор с Германом. Переговорив с ней, тот сразу же покинул бар; больше от него не было никаких вестей.

На сетчатке замигало сообщение от Бао.

– Открой сообщение, – сказала Линь вслух.

«В другом месте, на той стороне улицы. Ты должна это услышать».

Линь провела рукой по голове. Волосы отрастали, колючие, теперь уже полдюйма длиной. Вздохнув, она взяла куртку.

– Твою мать, что он здесь делает?

Линь застыла в дверях дорогого номера люкс, в котором находились Бао и китайский военный. Лейтенант Чжу, толстенький, улыбающийся любитель поболтать ни о чем и продажный мздоимец. Он находился здесь, по соседству с новой штаб-квартирой банды, глубоко погрузившись в диван, расставив ноги, демонстрируя промежность своих брюк цвета хаки.

Бао выпустил вверх облачко дыма. Лейтенант Чжу залпом допил выпивку, у него загорелись глаза. В другой руке у него сигарета. Никакого конверта из плотной бумаги – по крайней мере, Линь его не увидела.

– У нашего друга есть кое-какая информация, – сказал Бао. – Ценная информация.

Линь подплыла к ним, мысленно перебирая все те способы, какими она может всадить лезвие в жирное тело китайца. Взяв деревянный табурет, она уселась в двух метрах от обоих. Достала мягкую пачку сигарет, закурила и глубоко затянулась. Никотин по-прежнему ударил, хоть и слабо, обжег легкие, заставил ее хоть что-то почувствовать.

– Чжу, вы как? – спросил Бао.

– Да, – согласился тот, ставя на стол свой пустой стаканчик. Бао снова наполнил его, а офицер-китаец продолжал по-китайски: – Через два дня состоится состязание. Состязание по военным навыкам, в башне «Лотте».

Линь ждала, прислушиваясь, не загромыхают ли за дверью тяжелые армейские ботинки, не завоют ли за окном беспилотники, не раздастся ли дуба-дуба-дуба-дуба несущего винта вертолета.

– Chúc sức khỏe! – широко улыбаясь, провозгласил тост Чжу, после чего залпом выпил рисовый виски. Непоколебимая жизнерадостность этого человека начинала действовать на нервы.

– В главных соревнованиях участвует один человек, – продолжал китайский офицер. – Я так понимаю, вы довольно неплохо его знаете. Пассаик Пауэлл.

Линь курила, теперь уже слушая внимательно.

– В числе почетных гостей будет полковник Пен. К нему присоединятся многие его знакомые из китайской армии, кто, подобно ему, с удовольствием делает крупные ставки на исход поединков.

– Линь, – спросил Бао, – есть какие-либо мысли?

Линь выпустила дым в сторону Чжу.

– Вот что я думаю. Я думаю, это ловушка. Этот китайский змей ведет меня, вас и всех ваших людей к стенке. Пожалуй, мне следует вспороть ему брюхо, как свинье, и бросить там, пусть проведет последние минуты своей жизни, пытаясь запихнуть кишки обратно в живот. Вот что я думаю.

Бао ничего не сказал, ничего не показал. Он просто молча смотрел на Чжу.

Тот улыбнулся; его эмоции никак не были связаны со словами Линь.

– Да, понимаю. В конце концов, я один из захватчиков. Как и мои близкие, должен добавить. Мой сын служит в Нанкине, в подразделении специального назначения – его называют «Летающим драконом». Моя жена работает в бюро культурного регулирования, в военном отделении. – Он положил руки на колени. – Вам известно, Линь, как начался этот конфликт? С тех пор прошло столько времени, многие уже и не помнят.

– Это что, урок истории, блин? – спросила Линь.

– Началось все с убийства здешнего президента, которого многие в вашей стране считали марионеткой Пекина. Затем, после этого убийства, мы ввели торговые санкции. Третьим этапом стала наша провокация в Тонкинском заливе, когда мы потопили несколько рыболовецких шхун, заявив, что они вторглись в наши территориальные воды – разумеется, отчаянно нуждаясь в рыбе, учитывая плачевное состояние вьетнамской экономики.

– Твою мать, это урок истории.

– И, наконец, начались массовые протесты на улицах вьетнамских городов, в ходе которых сожгли имущество многих китайских бизнесменов. Поэтому наши власти вынуждены были принять тяжелые, но, как они заявили, необходимые шаги по вторжению, чтобы наказать нашего непочтительного младшего брата на юге. Мало кто помнит это сейчас, поскольку за последние двадцать лет все было перевернуто с ног на голову. Но это правда, более или менее.

Линь курила, безразличная, однако Бао, похоже, ждал от нее ответа.

– Ну хорошо, – наконец вздохнула она. – Итак, были честолюбие, и алчность, и чувство обиды каких-то богатых ублюдков. Одно и то же, блин, снова и снова.

– Нет. Разумеется, нет. – Чжу задумчиво хлопнул миниатюрной рукой по солидному брюшку. – Видите ли, юная дама, исторические события никогда нельзя свести к чему-то простому. Вот произошло одно, это повлекло за собой другое, потом третье. Тут свою роль сыграли и наша агрессивная внешняя политика, и недальновидная позиция как Пекина, так и Ханоя, и те, кто стоял за штурвалом тех шхун в Тонкинском заливе. Взаимные обиды, конфликт соседей. Китай, великая страна, спасшая мир от изменения климата, столкнулся с непочтительным отношением своего младшего брата Вьетнама. Во всем были виноваты… – он помолчал, сверкнув глазами на Линь, – богатые ублюдки, их самомнение и алчность.

Я сейчас нахожусь здесь, милая дама, в этой комнате, по многим причинам. Совсем как вы, я не знаю почему. И, полагаю, если вы проследите цепочку событий, приведших вас сюда, в это место, где вы рассуждаете об убийстве полковника китайской армии во время соревнований по боевым искусствам, вы не сможете объяснить мне свой путь. Свой путь я не понимаю. Видите, мой единственный сын, о котором я говорил… он погиб, в Донгхой. Восемь лет назад. Он погиб из-за линии на карте, составленной больше тысячи двухсот лет назад, подписанной как Цзяочжи, и генерала, решившего преодолеть эту линию. Быть может, мой сын оцепенел от страха, когда началось сражение. А может быть, он бросился на врагов, спасая своих боевых товарищей. Быть может, ему в спину выстрелил свой, по ошибке приняв его за врага. А может быть, он погиб совсем по другой причине. Я не могу проследить причинно-следственный путь. Больше нет истины, на которую я могу положиться, которая не была бы сфабрикована. Но я знаю, что мой сын погиб здесь, в чужой стране. Вдали от родины. Он погиб в стране, которая с незапамятных времен сопротивлялась всем великим империям и одержала победу над ними. Я знаю, что мой сын погиб, не дожив до двадцати лет, на войне, цели которой не может объяснить ни один даже самый умный государственный деятель, причины которой не позволено знать даже самому стойкому патриоту. Мой замечательный сын…

Умолкнув, Чжу оторвал от Линь свои блестящие от влаги глаза. Он посмотрел на следующий стаканчик виски, налитый ему Бао, однако не притронулся к нему.

– Я не хочу, чтобы мы одержали в этой войне победу, и не хочу, чтобы мы потерпели в ней поражение. Я просто хочу, чтобы она закончилась. Я продажный чиновник, которому ни до чего нет дела, который ни во что не верит. Число таких, как я, растет с каждым днем. Но есть и другие, те, кто стремится заставить нас затянуть эту войну до бесконечности, любыми средствами, какие только потребуются, любой ценой. Полковник Пен как раз один из таких истинно верующих. Он фанатик.

Положив руки на колени, Чжу посмотрел Линь в глаза, и та ему поверила.

– Вот почему его необходимо остановить, – снова заговорил он. – Такие, как он, позволят этой войне бушевать девятьсот лет. Они отправят на смерть пятьдесят миллионов наших сыновей. Не моргнув глазом.

Линь мельком взглянула на Бао, после чего снова повернулась к Чжу.

– Хорошо, – сказала она. – Расскажите про это состязание.

Линь освободила от мебели большую комнату своего номера люкс. Просторное помещение, эквивалент зала на двадцать матов. Она выполнила упражнения карате, затем тхэквондо и, наконец, кендо, чего не делала уже несколько месяцев. Разрабатывая свои новые мышцы, свое новое тело, так, чтобы чувствовать каждый удар кулаком, каждый удар ногой, каждый поворот, каждый прыжок.

Ее тело прекрасно понимало, что оно делает. Совершенное, гибкое, отзывчивое. Теперь тормозил рассудок, не готовый принять новую скорость и точность. Тренируясь, Линь чувствовала себя так, будто наблюдает со стороны за какой-то другой гибкой молодой женщиной, плавно и стремительно наносящей удары, контрудары, блоки.

Из транса ее вывел стук в дверь, громкий, настойчивый, – бам-бам-бам.

Остановившись, Линь, тяжело дыша, скользнула к столу на кухне, где оставила два своих кинжала танто. На сетчатке сфокусировалось изображение: очертания двух человек за дверью.

– Да?

– Эй, Призрак Оперы, впускай!

– Анализ голоса показал полное совпадение, – прошептал «Гребаный умник». – Герберт Молейсон.

– А кто второй?

– Точно сказать не могу. Зрительная картинка из-за пределов этого помещения не поступает. Инфракрасное изображение позволяет предположить, что второй человек без сознания.

– Открывай дверь, – сказала Линь, отступая в дальний угол. Готовая прийти в движение, прыгнуть, нанести удар.

Дверь распахнулась. Тяжело дыша, в комнату вошел Герман и швырнул на пол тело. Он обливался потом, мокрые волосы прилипли ко лбу. На плече пиджака брызги крови, бурой, засохшей.

Герман обвел комнату взглядом, ища Линь и найдя ее.

– Так, – сказал он, указывая на распростертого на полу бесчувственного мужчину. – Долг выплачен, твою мать!

Мужчина зашевелился, застонал, перекатился на спину. Китаец. В белой шелковой рубашке с воротником-стойкой, подчеркивающей хрупкое телосложение. Ткань и нижняя губа в подтеках крови. На лице белый крем-пудра, как у гейши, кожа идеальная, без изъянов. Затуманенный взгляд скользнул по комнате и остановился на Линь. Усевшись на полу, мужчина оправил рубашку и прикоснулся пальцами к губам. Смахнул с них кровь, высунул кончик языка, пробуя ее на вкус.

Проделал он все это не спеша. Совершенно невозмутимо. Какой-то громила-англичанин избил его, вытащил из той дыры, где он скрывался, приволок в голую комнату, где на него с любопытством уставилась мокрая от пота вьетнамка. А он оставался совершенно невозмутимым.

В дороге его черные волосы растрепались; он пригладил их ладонью и, сделав усилие, поднялся на ноги. Посмотрел на Линь.

– Чем я могу вам помочь?

Та не могла определить его возраст. Мужчине могло быть двадцать пять лет, однако Линь почувствовала, что ему скорее под пятьдесят. Глаза у него были черные, сияющие, лишенные любопытства.

– Думаю, если мы разобьем тебе коленные чашечки, – сказала Линь, – это сотрет с твоего лица тупое коровье выражение.

Мужчина склонил голову набок.

– Этот акцент… Была другая женщина, с точно таким же.

– Рано или поздно ты сам до этого дойдешь.

Взяв с кухонного стола белое полотенце, Линь вытерла с лица пот и закинула полотенце через плечо. Она подплыла к худому мужчине. Вблизи она разглядела, что на губах у него не только кровь, но и помада.

– Твой цвет красный, – сказала Линь. – И, мальчик мой, я позабочусь о том, чтобы сегодня этого цвета у тебя было в избытке, твою мать!

Мужчина поклонился, выражая свою признательность, без тени сарказма. Без тени чего бы то ни было во взгляде.

– Мы квиты, дорогая? – спросил Герман.

– Даже близко не квиты.

Он оскалился.

– Мы договорились: я отдаю тебе эту тощую стерву, ты выключаешь у меня в голове эту долбаную бомбу.

– Он дает мне то, что мне нужно, – вот о чем мы договаривались.

– Твою мать!..

– Нанозаряд в улиточном импланте, я так понимаю? – спросил мистер Лонг. – Чтобы снова обрести послушание?

– Заткнись, козел! – прошипел сквозь стиснутые зубы Герман.

– Ты хочешь выбраться отсюда, Герман? – вопросительно подняла брови Линь. – В таком случае помоги вытащить из этого члена то, что мне нужно. Это как раз по твоей части.

Герман выставил вперед подбородок.

– Ты Линь Тхи Ву, – в наступившей тишине заговорил Лонг. – Ты изменила свое лицо, ты переделала свое тело, но ты та самая женщина, которую нанял Герберт Молейсон, ты та букашка, которую полковник решил раздавить кувалдой. Твоя смерть подтверждена анализом ДНК, проведенным человеком, неспособным лгать. Однако вот ты стоишь передо мной, живая и невредимая.

– Очень умно, для раскрашенного трупа, – сказала Линь. – Ну, или точнее, полуумно. Ты по-прежнему так и не догадался, как это я стою здесь. – Она указала на него подбородком. – А ты мистер Лонг. Вычеркиватель. Художник, работающий с памятью. Единственный, способный сотворить внутри «Доброй ссоры» подпрограмму, трахающую сознание, единственный игрок на сцене, кто мог бы вывернуть наизнанку рассудок Герберта Молейсона. – Она перевела взгляд на Германа. – Ты хочешь сделать ноги отсюда, приятель? Тогда давай раскроем это гребаное дело, раз и навсегда.

– Да, – подтвердил Лонг. – Это я разделил личность Герберта Молейсона на две части. Полковник Пен хотел усилить психологическое воздействие «Доброй ссоры», Герберт Молейсон и его напарник Раймонд Чан заартачились. Превращение игры в оружие выходило за рамки их морального кодекса, каким бы расплывчатым он ни был.

– Тряпки! – проворчал Герман.

– Вот именно, – согласился Лонг.

Они передвинули три стула в середину голого пола из фальшдерева. Линь сидела напротив мистера Лонга. Герман сидел позади него, в очках с желтыми стеклами, куря сигару. Несмотря ни на что, Лонгу удавалось сохранять полное спокойствие. Воспринимая происходящее как досужий разговор ни о чем в ожидании маникюра.

С одной стороны были окна, выходящие на город. Мимо текли океаны людей, проходивших в узкое пространство между неоновыми вывесками и фонарными столбами. Башни из стекла и бетона, освещенные окна, в каждом своя собственная вселенная. Люди живут своей жизнью, бок о бок, однако далеко друг от друга. В поле зрения Линь была голографическая рекламная вывеска с кружащейся девушкой в красном платье, с улыбкой произносящей слова, появляющиеся внизу крупными буквами: «Китайская мечта – моя мечта».

– И, сотворив Германа, – сказала Линь, – ты также сотворил человека, которого можно стереть. Никаких утечек информации, а если дело дойдет до жалобы со стороны АСЕАН или Индии, можно все отрицать.

– Отчасти правда, хотя, вероятно, это наименее важный элемент. – Лонг шумно втянул воздух, словно ему была неприятна сама мысль разъяснять запутанные многоходовки бандитов. – Вторая часть следующая: мне требовался аватар. Герман Молейсон был одаренный рассказчик, Раймонд Чан, как никто другой, мог разработать механику игры. Но мне нужен был человек, в котором я смог бы соединить знания в области программирования, каковыми я не обладаю, с мнемоническими преобразованиями, посеять которые в сознание способен только я. И этим человеком стал Герман Гебб. Критически важный третий элемент, сделавший «Добрую ссору» действительно выдающейся.

– Хорошо, – сказала Линь. – Но что насчет вот этого типа? – Она указала на сидящего у Лонга за спиной Германа. – Я понимаю, зачем вам был нужен человек, способный решить все задачи по части программирования. Но с какой стати превращать его в убийцу?

– Он завершает цикл, возвращаясь в исходную точку. Создателя «Доброй ссоры» убивает создатель «Доброй ссоры», и создатель «Доброй ссоры» возвращается в Англию, ни о чем не догадываясь.

– Хитро придумано, – сказала Линь. – Но мне кажется, что это еще далеко не все.

Лонг молча ждал, подняв четко прорисованные брови.

– Это красивая история. Изящная. Как твой грим и одежда. Однако у меня такое чувство, Лонг, будто под всем этим бьется крошечное черное сердце. У меня такое чувство, будто за всеми коварными хитростями военного времени и преступлениями порочной логики скрывается какая-то злобная задница. Понимаешь, мне кажется, что я смогла бы найти более простое решение проблемы Раймонда Чана и сделала бы это в промежутке между двумя вдохами. Например, заплатить какому-нибудь дегенерату, чтобы тот убил Чана. А затем, когда с Чаном будет покончено, сделать передоз, и с ним тоже будет покончено. Вот где изящество, приятель. А не в той закрученной партии, которую решил разыграть ты.

Сигара Германа, двигавшаяся у него во рту по мере того, как он ее жевал, застыла неподвижно. Внимательно выслушав слова Линь, он стал ждать ответа.

На лице Лонга даже никакой ряби от эмоций.

– Конечно, отчасти вы правы, – ответил он. – Мне было любопытно, и я действительно получил определенное профессиональное удовольствие от разделения Герберта и создания из него совершено новой личности, а затем от изучения того, как далеко я могу отодвинуть эту вторую личность от оригинала. Но, пожалуйста, не думайте, что решения величайшей важности могут зависеть от моих прихотей. То, чем я занимался, – это был чистой воды эксперимент. На протяжении последних нескольких лет различные Вычеркиватели пробовали изменять сознание отдельных людей: воспоминания стирались или подправлялись, мотивация корректировалась, одни личностные качества притуплялись, другие, наоборот, заострялись, что-то вообще создавалось с нуля. Подобные процедуры сложные, однако достаточно опытный Вычеркиватель способен их осуществить. Но то, что сделал я – разделил личность, отдалил копию от первоисточника, после чего вернул ее к исходному виду, – это было что-то революционное. – Блеск у Лонга в глазах выдал, что наконец он испытывает какие-то чувства. – И мой опыт оказался успешным. Разумеется, возникли кое-какие непредвиденные осложнения. Но в целом эксперимент прошел удачно. И теперь я могу перейти к следующему этапу.

– Непредвиденные осложнения? – повторила Линь. Не отрывая взгляда от Лонга, она вытряхнула из мягкой пачки новую сигарету. – Вроде того, что второе «я» Герберта решило, что ему так больше нравится, и подмяло под себя личность-оригинал. – Закурив, Линь выпустила в Лонга облачко дыма. – После чего начало охоту на своего творца, избило его и притащило сюда?

Мистер Лонг нетерпеливо дернул рукой, словно отмахиваясь от чего-то тривиального.

– Мелкие недочеты можно исправить. То, что я сделал с Гербертом, преследовало сразу две цели, и результат получился впечатляющим. Я здорово рисковал, но результат оправдал этот риск. – Остановившись, он посмотрел на Линь, посмотрел по-настоящему, и спросил: – Мисс Ву, вы когда-нибудь играли в го?

– У меня нет времени на всякие долбаные игры.

– Не играли, мисс Ву? А в кости? В покер?

– Просто говори, блин, что там у тебя, – недовольно проворчала Линь.

Кивнув, Лонг продолжал, нисколько не смутившись:

– В го, как и в других тактических играх, самым эффективным является оборона и нападение одним ходом: создать угрозу позиции противника, в то же время усилив свою собственную. Создание Германа Гебба было равносильно сразу нескольким дерзким, решительным шагам. Напасть на вьетнамцев, при этом защищая источник нападения.

– Господи, и тебе потребовались какие-то аналогии, чтобы высказать это?

– Созданный исключительно аморальным, – невозмутимым тоном продолжал Лонг, – Герман Гебб вскоре проникся неприязнью к Герберту Молейсону, решив, что тот присваивает слишком большую долю прибыли. – Он позволил себе улыбнуться, уголки его ярко-красных губ дернулись. – Должен признаться, я этим горжусь. Разделение настолько идеальное, что даже сам объект ни о чем не подозревает. Далее я подбросил Герману мысль, что Раймонд, погрязший в долгах перед «Зеленым драконом», собирается его продать.

– За что?

– Он убил кое-кого во владениях банды.

– Правда? И кого же?

– О! – Снова едва заметный взмах рукой. – Пустяки. Проститутку. Собственность банды. Но если это отбросить, эксперимент удался превосходно.

– Превосходно, – повторила Линь. – Да ты психопат, твою мать!

Лонг не обратил на ее слова никакого внимания. Герман стиснул кулаки, хрустнув суставами.

– Но как? – спросила Линь. – Как тебе удалось загнать его так далеко?

– Тюремный срок, – небрежно произнес Лонг. – Три года психологической травмы, повседневных издевательств, с которыми столкнется мягкотелый человек, оказавшийся в суровой среде.

Почувствовав, как Герман зашевелился, Линь подняла руку.

– Не сейчас!

– Ты должен быть мне благодарен, – сказал Лонг, обращаясь к Герману. – Я освободил тебя от твоего изнеженного, будничного состояния. Освободил от уз естественной памяти. Теперь ты сильный, Герман Гебб. Теперь твоя жизнь наполнена действием. И для этого потребовалось лишь ввести тебе кое-какие неприятные воспоминания.

Стул заскрипел, упал, и Герман Гебб вскочил на ноги, в горле свирепый рев, однако Линь его опередила. Она положила левую ладонь ему на грудь, указательный палец правой поднят, словно в попытке загипнотизировать.

– Если хочешь очистить свою голову от этой дряни и выбраться отсюда живым, подожди, еще не время.

Герман перевел взгляд с Линь на ее палец, затем ей в глаза. Больше никакого движения, но Линь почувствовала, что мгновение прошло. Напряжение стало спадать.

Линь вернулась на свое место, Герман остался стоять.

– Ничего оригинального тут нет, – сказала Линь, обращаясь к Лонгу. – Кто угодно может загрузить эти впечатления в какого-нибудь бедолагу. Если бы это было так просто, все занимались бы этим.

– Я не кто угодно! – прошипел Лонг. – Чего ты упорно не желаешь замечать.

– Точно, – пробормотал Герман, по-прежнему продолжая стоять. – Ты чудовище, загрузившее мне в голову три года побоев и изнасилований!

Лонг не обратил на него ни малейшего внимания. Линь поняла, что он хочет говорить, хочет получить шанс вновь насладиться своими черными свершениями. По всей видимости, в обычной обстановке ему не позволялось сказать ни слова, черт побери. Однако теперь Лонг выложил все.

– Герман Гебб воплотил в программе все необходимые протоколы, затем убил Раймонда Чана, после чего все вернулось в исходное состояние: к Герберту. В следующий раз потребуется решить лишь одну мелочь: подправить оригинал так, чтобы у него не возникало желания раскрыть преступление, которое он же сам и совершил. Я недооценил привязанность Герберта к Чану.

– Ты всегда будешь совершать эту ошибку, – сказала Линь.

– Это еще почему?

– Ты социопат. Ты не испытываешь никаких чувств к кому бы то ни было. Вот почему ты так спокоен в настоящий момент, сознавая, что я с радостью насадила бы твою голову на шест, а присутствующий здесь Герман обошелся бы с тобой еще хуже.

– Вы ошибочно интерпретируете логику данной ситуации, мисс Ву. В игре го нужно быть готовым признавать свои потери, незамедлительно. Ни один камень нельзя потратить на борьбу за группу, если спасти ее уже нельзя. У меня множество различных вариантов. Самый бросающийся в глаза – стать предметом торга для вашей банды, вы сможете выручить внушительную сумму. Я мог бы работать на вашу банду, и я готов на это; единственное мое условие – иметь возможность продолжать свою собственную работу. Разумеется, вы можете меня убить. Можете сбросить с доски мои камни. Однако идет гораздо более крупная игра, и ваш вожак Бао Нгуен славится своим умением видеть общую картину. Маловероятно, что он из личной неприязни откажется от такого ценного ресурса. Так что мне по-прежнему доступны самые разные партии.

Линь курила, наблюдая за ним. Растоптав ногой окурок сигары, Герман отправился за чем-то на кухню, предположительно за выпивкой.

– Бао не знает, что ты здесь, дружок. Но даже если бы и знал, я сильно сомневаюсь, что он руководствовался бы логикой, имея дело с гребаным военным преступником.

Лонг вопросительно поднял одну четко очерченную бровь.

– С военным преступником.

– «Добрая ссора».

– О, вот какой ярлык вы повесили на эту игру? «Добрая ссора» – это эксперимент, прорыв, гораздо более значительный, чем то, что я сделал с Гербертом Молейсоном. Цель игры – восстановить общественный порядок и моральные ценности в эпоху растущей политической и социальной анархии. – Лонг провел рукой по коленям, расправляя ткань брюк. – Эта война является трагической пустой тратой ресурсов. С обеих сторон люди погибают миллионами. Экономическая разруха для целого региона. Непоправимый ущерб экологии, уничтожение сельскохозяйственных угодий, которые могли бы кормить Китай. То же самое с морями. Бури в психологической атмосфере: по всей земле люди задаются вопросом о характере китайского правления, ставя под сомнение мандат свыше. И мы должны найти, как успокоить этот бушующий океан. «Добрая ссора» – это путь к благородной цели. – Он посмотрел на Линь, сверкнув своими пустыми глазами. – Странно, что вы воспользовались такой тактикой нападения. Вы не производите впечатление человека, слишком уж твердо придерживающегося этических норм.

– И ты изнасиловал «Добрую ссору» так же, как изнасиловал Герберта.

Мистер Лонг позволил себе улыбнуться. Однако в его глазах не было ни тени улыбки – лишь жесткий блеск презрения.

– Вы совсем ничего не понимаете. Ваш рассудок зациклился на мелочах. Разумеется, программа не добилась своей цели. Пока что не добилась. Но вот что я вам скажу, мисс Ву: если я разрешу загадку «Доброй ссоры» – а я ее непременно разрешу, – я разрешу загадку того, как править миром. Только подумайте: я попытался убедить население оккупированной страны в том, что оккупация явилась чем-то естественным, исторически неизбежным и даже желательным. И мне это почти удалось! Это гораздо серьезнее, чем какая-то локальная война на этой узкой полоске взбунтовавшейся земли, которую вы называете Вьетнамом!

– Надо бы прикончить этого ублюдка. – Герман остановился за спиной у мистера Лонга, в руке стакан с выпивкой. – Он фанатик.

Линь наконец дошла до того, чтобы закурить новую сигарету. Откинувшись на спинку стула, она глубоко затянулась. Герман прав. Прав на все сто. Лонг фанатик, и он никогда не остановится, неумолимо двигаясь к своей бредовой мечте. Проблема заключалась в том, что сначала этот фанатик должен был сделать кое-что для Линь.

– Я не могу осуществить стирание памяти сегодня – если вечером вы собираетесь участвовать в схватке, – сказал Лонг.

– Это еще почему, твою мать? – спросила Линь.

– После стирания неизбежно наступает рассеянность и туман в рассудке, особенно при таких значительных объемах, о которых идет речь. – Лонг поднял палец, останавливая новые возражения. – Но я могу составить карту воспоминаний, которые необходимо стереть, и запрограммирую тетрабулавку, чтобы осуществить это позднее. Вычеркиватель вам не потребуется.

В кабинете они с Лонгом были вдвоем. «Кандел-Ю» внешне напоминал удобное откинутое кресло, какое можно увидеть в кабинете зубного врача, а зеленое неоновое сияние над подголовником было позаимствовано из научно-фантастического фильма. Ко всему этому был подсоединен гибкий экран, и еще здесь был стул на колесиках, на котором сидел Лонг.

Подпольная лаборатория, которой «Биньсыен» пользовался для мнемонических услуг – создания алиби, стирания воспоминаний и тому подобного.

– Итак? – подняв брови, кивнула на кресло Линь.

– Вам известно, как это работает?

– Более или менее.

– Но вам приходилось стирать естественную память?

– Нет, я только видела, как это проделывали с другими.

– Любопытно. – Линь поймала себя на том, что не может оторвать взгляд от красных губ Лонга, шевелящихся при разговоре. – Кажется, я никогда не встречал человека, преступника или военного, кому не приходилось вычеркнуть из памяти какую-либо информацию.

– Ну, что ж, сейчас с лихвой я компенсирую все то, что пропустила.

– Ну, можно и так сказать, – равнодушно согласился Лонг. – Процедура весьма прямолинейная. Накопленные воспоминания регистрируются на карте памяти. – Он указал мимолетным взглядом на экран перед собой. – Такое простое действие, как обращение к воспоминанию, покажет, какие именно синапсы относятся к соответствующей памяти. Я предложу вам вспомнить определенные события, эти события будут отмечены на карте памяти, синапс за синапсом, а затем растворены. Будет лучше, если воспоминание сотрется конкретно в этот момент, но, если только вы не заснете, стирание в любом случае не окажется полностью эффективным.

– Почему?

– Потому что воспоминания не являются стабильными, и пути, какими к ним может добраться рассудок, постоянно обновляются. Каждый раз, когда вы вспоминаете какое-либо событие из прошлого, оно дополняется ощущениями из вашей жизни за промежуток от него до настоящего времени, и тем самым создается новый синапсический путь. В данном уравнении сон имеет решающее значение, поскольку он означает тот период, когда мы консолидируем свои воспоминания, когда наш мозг расставляет приоритеты и разбирается в том, что мы видели на протяжении дня и как это связано с тем, что было раньше, что, в свою очередь, помогает определить, как это влияет на нашу самооценку. Ни одно воспоминание не является независимым; каждое из них строится на всех тех воспоминаниях, которые были накоплены на протяжении предыдущей жизни.

И я, мисс Ву, сделаю вот что: я разорву эту цепочку. Связывающую вас со своим прошлым, с тем, что является вам в кошмарных сновидениях, что заставляет вас задаваться вопросами и сомневаться. Я проделывал такое неоднократно, с такими воинами, как вы, – и это единственно правильный путь. Он позволяет рассудку сосредоточиться, убирает все лишнее и ненужное. Вы хотите удалить свою семью и страну, в которой выросли, правильно?

Линь молча кивнула, поймав себя на том, что какая-то ее частица не желает озвучивать это вновь.

– Это довольно большой объем. Но случаи такого масштабного стирания известны. Я не смогу полностью удалить Австралию. Двенадцать лет – это слишком большой срок. Однако я смогу свести все к двум-трем коротким поездкам, не больше, в жаркую безлюдную страну, кишащую мухами, расположенную на краю земли, за Азией, и населенную бедными белыми отбросами. Так что у вас не будет абсолютно никакого желания туда вернуться. – Лонг прищурился. – У вас какие-то возражения?

– Нет, – поспешно ответила Линь. – Никаких.

Блеснув губами, Лонг шепнул что-то, обращаясь к экрану. По зеленому фону побежал поток идеограмм. Снова повернувшись к Линь, он сказал:

– С семьей также возникнут определенные трудности. Полностью стереть близких родственников очень сложно.

– Да, – сказала Линь. – Кстати, об этом: я хочу помнить, как они умерли, чтобы иметь возможность отомстить за это.

– О, – сказал Лонг. – Замечательно. Голое, объективное понимание необходимости отмщения, без каких-либо связанных с этим чувств. Да, я смогу подправить ваши воспоминания в таком ключе. Вам будет часто являться картина их смерти.

– А все остальное?

– Нежелательные воспоминания потускнеют. Однако потребуется загрузить вам альтернативные воспоминания – другое детство, интенсивное обучение боевым навыкам, – чтобы линия времени казалась вам связной во всех смыслах. И хотя вы будете отдавать себе отчет в том, что ваша память подверглась значительной правке, настанет момент, через несколько месяцев или несколько лет, когда вы уже не сможете определить, где реальность, а где то, что было запрограммировано. И вам будет сниться новая реальность. Как это очень быстро уяснил Герман, нет разницы между реальностью и вымыслом, поскольку и то и другое в равной степени способно формировать вашу личность.

Линь провела большим пальцем по нижней губе, глядя на кресло.

– На самом деле все это далеко не так драматично, мисс Ву, как пытается убедить общество.

– Если ты совершишь какую-нибудь хрень с моей памятью, – сказала Линь, по-прежнему не отрывая взгляда от кресла, – если у меня в голове появится что-нибудь такое, чего там не должно быть, если ножницы в твоей руке случайно дрогнут и отрежут что-нибудь не то… В общем, случайно, умышленно – неважно; я на несколько недель загружу тебе в сознание «Добрую ссору», и ты в конце концов превратишься в беспомощный кричащий овощ. – Она перевела взгляд на Лонга, однако тот не доставил ей удовлетворения, не выказав никакой реакции. – Полагаю, Бао будет рад проверить твою работу, найти в ней какую-нибудь ошибку или недочет.

Ни тени реакции в мертвых глазах.

– Речь идет лишь о простой задаче составления карты памяти, мисс Ву. Проверить будет очень легко. И я могу обещать вам лишь идеальный результат. Четкое и связное обоснование всей вашей ненависти. А теперь, пожалуйста, ложитесь в кресло.

Линь послушно легла в кресло. Лонг установил сияющий неоновый нимб у нее над головой – не прикасаясь, но так, что она смогла ощутить на лбу исходящее от него тепло.

– А теперь, – сказал Лонг, – подумайте о своей матери.

– Так, ты имеешь в виду, о том времени, когда я росла в…

– Мисс Ву, пожалуйста, молчите! У меня нет абсолютно никакого желания слушать историю вашей жизни. Это не имеет ни малейшего отношения к процедуре. Данный этап составления карты памяти весьма изящный: вы вызываете какое-то воспоминание, активность ваших синапсов регистрируется, и раскрывается соответствующий процесс в бескрайней вселенной вашего рассудка, который в других обстоятельствах оставался бы непостижимым. Итак, подумайте о своей матери.

Собравшись с духом, Линь закрыла глаза.

После короткой паузы Лонг сказал:

– Хорошо. А теперь подумайте о своей сестре.

…

– Хорошо. Попробуйте восстановить первое воспоминание о своей матери.

…

– Первое воспоминание о своей сестре.

…

– Вспомните вашу самую страшную ссору с сестрой.

Линь сглотнула комок в горле. Мистер Лонг стоял позади нее и не мог видеть ее лицо. Его голос был подобен метроному.

– Пожалуйста, мисс Ву, самая страшная ссора с сестрой. Гм… Хорошо.

…

– Самые светлые ваши воспоминания о сестре.

…

– Тот случай, когда мать заставила вас расплакаться.

…

– Тот случай, когда вы видели мать в слезах.

…

– Ваше первое воспоминание об Австралии.

…

– Ваше последнее воспоминание об Австралии.

…

– День рождения вашей матери.

…

– Последний подарок, который вы подарили матери.

…

– Первый на вашей памяти подарок вам от матери.

…

– Любимое блюдо, которое готовила ваша мать.

…

– То, чем вы любили заниматься в Австралии.

…

– То, за чем вы любили в Австралии наблюдать.

…

– А теперь вспомните: вы еще совсем маленькая и мать укладывает вас спать.

У Линь по щеке скатилась непрошеная слезинка.

– Хорошо. То, как мать вас рассмешила.

…

– Передохните немного, мисс Ву. Нам работать еще несколько часов… Хорошо. А теперь – чем вас всегда могла рассмешить сестра.

Линь стояла на перекрестке вместе с Так Делает Весь Город. Длинные розовые волосы элитной проститутки были заплетены в косы. Губная помада в тон волосам, короткие шорты, выставляющие напоказ гладкую кремовую кожу, голубой латексный топ в обтяжку, поверх всего этого длинный дождевик из прозрачного пластика, защищающий от дождя. Линь ловила себя на том, что помимо воли оглядывается на свою спутницу.

Так Делает Весь Город томно улыбнулась, поймав на себе ее взгляд. Поджав губы, Линь отвернулась. Надела солнцезащитные очки с зеркальными стеклами, испытав внутреннее облегчение от возможности спрятать свой красный глаз. Она стеснялась своих обтягивающих брюк из кожзаменителя. Черная кожаная безрукавка в тон, спереди длинная стальная молния сверху донизу. Одета как стереотип из порноканала. На голове коническая бамбуковая шляпа красного цвета, защищающая лицо от дождя и любопытных взглядов.

– Прекрати краснеть, – сказала Так Делает Весь Город. – Вид у тебя потрясный!

– Я вовсе не краснею, – прошипела Линь.

Но она взяла себя в руки, успокоилась, разгладила лицо. Тело откликнулось незамедлительно, судя по следующим словам Так Делает Весь Город:

– Вот так лучше. Из тебя получилась бы классная шлюха!

Линь ничего не сказала, разглядывая проезжающие мимо машины, разрезающие дождь; на проезжей части в лужах отражение разноцветных неоновых вывесок баров и магазинов. Линь ощущала себя полной сил, на взводе; Х-37 придавал ей что-то вроде естественного тонуса, сверхчувствительности, как это делала «ледяная семерка». Однако, в отличие от «семерки», он не притуплял ее сознание, не помогал ей беззаботно скользить по поверхности всего происходящего; это была другая проблема, требующая другого решения.

– Меня так и подмывает отказаться от денег, – сказала Так Делает Весь Город. – И вместо этого провести вечер вместе с тобой.

– Заткнись! – бросила Линь. – И следи за дорогой!

Так Делает Весь Город в ответ надулась и занялась тем, за что ей платили. Прогоняя взмахом руки машины, которые притормаживали перед ними. Высматривая главный приз на дороге, примыкающей к тридцати шести улицам, излюбленному месту кобелей, подыскивающих себе уличную киску.

Линь увидела его первой и, прикоснувшись большим пальцем к импланту, подала беззвучную команду.

Через десять секунд такси налетело сзади на мопед, отправив водителя на мостовую. Авария в замедленном темпе, как и большинство в этой части города, когда вмятины и ссадины вторичны по отношению к зрелищу того, как участники происшествия кричат друг на друга, ругаются, призывают очевидцев стать свидетелями. Сейчас произошло все то же самое, и ехавший следом глиммерзин был вынужден остановиться.

Солнечные батареи, покрывающие машину, засияли, отражая весь спектр огней города. Похожий на вознаграждение в конце радуги. О, и какое это было вознаграждение!

Так Делает Весь Город вальяжно прошла мимо Линь, хватая ее за руку; та помимо воли ощутила от этого прикосновения электрический разряд, разлившийся по всему телу. Увлекая Линь за собой, неспешно вышагивая, она приблизилась к лимузину; Линь попыталась повторить ее движения, покачивать бедрами, и ее тело откликнулось просто идеально – пантера, подкрадывающаяся к добыче.

Тонированное стекло плавно опустилось вниз, и из салона донесся голос, хриплый, слабый:

– Ты отсосешь мне и успеешь закончить до того, как дорога освободится.

– Ну, – подбоченившись, мило улыбнулась Так Делает Весь Город, – только потому, что ты так мило попросил. Три тысячи.

Открылась задняя дверь.

– Подожди, – сказала Так Делает Весь Город. – Мы работаем вдвоем.

– Платить за двоих я не буду.

– В эту цену входит все.

Ворчание, которое Так Делает Весь Город приняла за согласие, улыбка жарче летней ночи в Ханое. Она скользнула в лимузин, Линь последовала за ней.

Как только она оказалась в машине, запах ударил ей в нос – гнилостный смрад разлагающегося трупа, приглаженный ароматом лосьона после бритья. Проглотив комок отвращения, Линь забралась в машину, держа голову опущенной, лицо скрыто шляпой и темными очками. Полковник выглядел так же, как и прежде: коротко остриженные волосы, армейская выправка, старомодный темно-коричневый сюртук на трех пуговицах с широким воротничком. Бездонные черные глаза, обе руки на рукоятке трости в виде змеиной головы. Кожа была такая молодая, что резко контрастировала с ужасными ранами. Сердитый багрянец на шее, левая рука дергается, под кожей что-то движется.

На откидном сиденье напротив – двое мужчин, темные очки, черные костюмы. Лимузин беспилотный, внутри – два телохранителя, Пен и женщины. У телохранителей пистолеты в застегнутых кобурах под пиджаками. Даже не на коленях. Долбаные дилетанты!

Так Делает Весь Город, прижавшись к Пену, указала на крышу лимузина.

– Ты можешь отключить систему безопасности?

Говоря, она уже расстегивала полковнику ширинку, умело, запуская руку внутрь. Зловоние только усилилось, и Линь отвела взгляд, сосредоточив внимание на двух мужчинах напротив. Устроившись по другую сторону от Пена, она придвинулась к нему, разыгрывая свою роль.

– Зачем? – проворчал полковник Пен.

– Ну, потому что проституция противозаконна, большой мальчик. Известны случаи, когда твои товарищи использовали каналы систем безопасности для охоты за моими сестрами и братьями. Но… – Ее рука, по-прежнему у него в брюках, начала двигаться быстрее. – Я знаю, что со мной ты так не поступишь.

Один из телохранителей, сидящих напротив, начал было предостерегающим тоном:

– Товарищ полковник…

Не слушая его, полковник Пен откашлялся:

– Автономный режим, система безопасности – отключить.

Маленькая красная лампочка под потолком погасла.

И этого было достаточно. Линь молнией вскочила с места, правый кулак в горло первому телохранителю, разворот, локоть в горло второму. Оба удара идеальные, точно в кадык. Линь закончила, усевшись между телохранителями, сердце вскачь. Полковник Пен и Так Делает Весь Город уставились на нее выпученными глазами, затем проститутка спохватилась и вонзила полковнику в шею иглу. У нее в ладони шприц-тюбик с неогаммахолином. Тело Пена застыло, парализованное; сам он оставался полностью в сознании.

Один телохранитель свалился вниз, глухой стук падения тела на пол, предсмертные судороги, и с ним было кончено. Второй сполз с сиденья на колени, зажимая горло обеими руками, изо рта мерзкие звериные звуки. Сместившись вбок, Линь ударила его ногой в висок. Телохранитель молча рухнул. Линь пришла в движение, втыкая в разъем управления своего улиточного импланта штекер с блестящей оптоволоконной нитью, на втором конце другой штекер. Нацелив серебристый штекер, словно крошечный пистолет, она подала беззвучную команду, и вырвавшийся электрический разряд ударил Пену прямо в его гладкий стальной имплант. Две-три секунды – и управляющая булавка вылезла из гнезда. Схватив большим и указательным пальцами, Линь выдернула ее, вставив вместо нее свою.

Все это – убить двух телохранителей, отключить замок на управляющей булавке полковника, вставить вместо нее свою марионетку – Линь проделала за то время, пока Так Делает Весь Город только вытаскивала из шеи Пена иглу шприц-тюбика.

Линь устроилась на сиденье напротив полковника и элитной проститутки. Сердце у нее по-прежнему кричало, однако рассудок, напротив, успокоился. Холодный, острый как бриллиант, любое едва заметное движение, любой звук в замкнутом пространстве салона – она мгновенно это чувствовала. Два человека на полу, сердца остановились, мертвые, у полковника шок перешел в паралич, глаза горят страхом.

Так Делает Весь Город, чуть приоткрыв рот, залилась краской, бросив взгляд на Линь.

– Ты была подобна молнии, – сказала она.

Прижав палец к улиточному импланту, Линь сказала:

– Синхронизация.

Так Делает Весь Город уютно откинулась назад.

Не обращая на нее внимания, Линь прочитала появившийся на сетчатке доклад, быстро проплывающие перед глазами сверху вниз данные.

– Отправить сигнал тревоги он не успел. – Посмотрев на Так Делает Весь Город, она поднесла палец к импланту и сказала: – Лимузин, остановиться, открыть заднюю дверь, – и при этом полковник также шевелил губами и произносил своим голосом эти же самые слова, но по-китайски.

Открылось окно, мальчишка-курьер на мопеде протянул Линь маленький зеленый рюкзачок и, крутанув ручку газа, рванул в дождь. Расстегнув молнию, Линь достала свои танто и закрепила их на поясе. Расстегнув нелепую кожаную куртку, она стряхнула ее с плеч. Так Делает Весь Город скользнула взглядом по ее телу. Полковник даже не моргнул. Он ничего не видел. Только широко раскрытые от ужаса глаза, взгляд, устремленный вдаль, застывшее в напряжении тело.

Линь натянула бронежилет из паутиностали, тонкой, похожей на полужесткий шелк, обтягивающей тело, а поверх него черную рубашку.

– Тебе нужно шевелиться, – сказала она. – Мое подключение к этому ублюдку долго не продержится. Того, что ты ему вколола, вроде бы должно хватить на пару часов, но, может быть, получится меньше. Так что тебе нужно поспешить к месту встречи.

Так Делает Весь Город облизнула губы, беря себя в руки.

– Так-так-так. – Она двинулась к двери, но остановилась и оглянулась на Линь. – Когда все это кончится, сладкие губы, тебя будет ждать в Сайгоне свободная комната. – Проститутка улыбнулась. – Ну, может быть, не совсем свободная.

Линь задумалась над этими словами. Не больше двух секунд, но действительно задумалась. Убедившись в том, что она молчит, Так Делает Весь Город просто пожала плечами, на ее губы вернулась томная улыбка, и она шагнула под дождь. И пошла прочь, покачивая бедрами, устроив для Линь последнее представление, и скрылась во влажной ночи.

Вздохнув, Линь поднесла палец к импланту и сказала:

– Закрыть дверь. Отвезти меня к башне «Лотте», – однако слова эти прозвучали изо рта Пена, поэтому машина пришла в движение.

Линь достала из рюкзачка, который ей передали, пару голубых медицинских перчаток, натянула их и выудила последний предмет. Похожий на кусок пластилина, маслянистый, со встроенным маленьким полупрозрачным монитором. Взрывчатка Си-6 с ядром из гексогена. Завтрак чемпионов.

– Бомба номер пять, – сказала вслух Линь.

Слова на английском пробежали по полоске пластилина слева направо:

«Да, мисс Ву».

– После того как я покину машину, она должна будет доехать до кладбища посреди поля мертвого тростника. Туда ехать полтора часа.

«Да, мисс Ву».

– Когда вы приедете туда, в радиусе поражения при взрыве никого из гражданских не будет. Я хочу, чтобы ты взорвал этот долбаный лимузин.

«Рванет классно, мисс Ву, рванет просто классно!»

Сделав над собой неимоверное усилие, полковник Пен крутанул глазными яблоками так, что его взгляд остановился на Линь, по-прежнему немигающий, по-прежнему проникнутый ужасом.

Улыбнувшись, та продолжала:

– Итак, идем дальше. Если в какой-либо момент покажется, что Пен собирается выбраться из машины или кто-то пытается его спасти, просто взрывай ублюдка на хрен, и неважно, кто окажется рядом.

«С удовольствием, мисс Ву!»

Приложив взрывчатку к потолку, Линь прилепила ее вниз экраном, мигающим красным.

Откинувшись на мягкую кожу сиденья, Линь Тхи Ву запрокинула голову на сплетенные руки.

– Итак, полковник, – сказала она, – в самую последнюю минуту в повестке дня произошли изменения.

Линь выбралась из лимузина, с облегчением вдыхая чистый, пропитанный дождем воздух, наполняя им свои легкие. Проводив взглядом отъехавшую машину, она сплюнула ей вслед, избавляя рот от привкуса гнили.

Не нужно было быть гением, чтобы увидеть, что в башне «Лотте» происходит что-то значительное. По дороге сюда пришлось проехать через блокпост, охраняемый тремя бронетранспортерами с крупнокалиберными пулеметами в башне, взвод солдат под дождем наблюдает за транспортным потоком. Подняв взгляд на небо, Линь увидела среди черных туч блеск беспилотников, десятками кружащихся в воздухе.

У входа в башню стоял еще один поджарый бронетранспортер. Ржаво-бурая с черным броня – керамит и несколько слоев наносплавов, башня медленно вращается из стороны в сторону. Линь прошла мимо, скучающие солдаты проводили ее взглядом, равнодушно отметив кинжалы у нее на поясе.

Сама башня представляла собой шестьдесят семь этажей, сверкающих стеклом и голубой сталью. Не самый высокий, но определенно один из самых старых небоскребов, построенный корейцами тогда, когда подобные сооружения еще считались надежными. У подножия – посольства ведущих мировых держав, излюбленное место встречи высокопоставленных военных и мягкотелых дипломатов, раболепствующих перед ними.

Войдя в раздвижные двустворчатые двери, Линь прошла по красной ковровой дорожке под аркой обнюхивателя: голубой неон скрывал прячущуюся внутри высококлассную технику. Устройство выявляло следы взрывчатых веществ, детонаторов, капсюлей в патронах – все то, что могло стрелять или взрываться. Линь выпустила долгий выдох, стараясь дышать медленно и размеренно, чтобы выпустить нарастающее в груди внутреннее напряжение. Она подошла к стойке безопасности перед сверкающими лифтами.

Солдат-китаянка, женщина с суровым лицом в белом берете и красном мундире, какого Линь никогда прежде не видела, внимательно следила за ее приближением. У входа еще с десяток солдат в таком же облачении. Распространение в Китае неоконфуцианства привело к тому, что с передовых позиций во Вьетнаме убрали всех женщин. Однако их по-прежнему можно было увидеть здесь, в качестве сотрудников специальных и вспомогательных служб.

Кем бы ни были эти военные в красном, вели себя они как профессионалы. Настороженные, постоянно крутят головой из стороны в сторону, первоклассные бронежилеты и оружие. Не могло быть и речи о том, чтобы Линь выбралась отсюда, когда все будет закончено. Только не этими лифтами, только не мимо бронетранспортеров и целого взвода солдат. И неважно, как молниеносно будет двигаться она: крупнокалиберные пулеметы оснащены устройствами автоматического выбора цели, а соревноваться в скорости с пулей она все равно не сможет.

Линь заколебалась – всего лишь один нетвердый шаг.

– Стоять! – рявкнула женщина в красном, кладя руку на кобуру с пистолетом. – У вас есть оружие.

Остальные охранники как бы мимоходом взяли оружие на изготовку.

Линь медленно подняла руки.

– Я участвую в состязании, – сказала она по-вьетнамски.

– Снимите очки, куртку, шляпу, оружие.

Линь послушно сделала так, как было сказано. Женщина осмотрела ее с ног до головы, затем перевела взгляд в сторону, проверяя что-то на сетчатке.

– Красноглазая Фу?

– Да.

Женщина протянула тонкую зеленую матовую карточку.

– Приложите большой палец.

Линь приложила к карточке палец. Карточку можно было ошибочно принять за простой кусок пластика, однако она пискнула, через несколько секунд зажглась мягким зеленым светом, и по ней побежали иероглифы. Прочитав их, женщина подняла взгляд на Линь, затем снова уставилась на карточку. Стремясь помучить Линь.

Однако та уже все увидела. Ее пропустили.

– Вы опаздываете.

– Заторы на дорогах.

– Вы в другой весовой категории.

– Я вьетнамка. Нам не привыкать сражаться с более тяжелыми соперниками.

Женщина поджала губы, и Линь прошла мимо охранников в красном. Все взгляды были обращены на нее. Она остановилась перед гладкими стальными дверями лифта. Из них на нее взглянуло ее отражение. Стройная молодая женщина, на обоих бедрах кинжалы, один глаз черный, один красный, пристально смотрят.

Лифт поднялся только до шестьдесят четвертого этажа. Для того чтобы попасть на крышу, нужно было пройти еще одну проверку. На первом уровне на первом этаже тридцать лифтов, на втором уровне – всего один. Идеальное место для проверки. Нет, отсюда она точно не выберется.

Последние два этажа, вдох и выдох, вдох и выдох, медленно. Успокаивая пульс, глаза закрыты. Тело тихо гудело, как и должно было быть. Но не рассудок. Рассудок кричал, широко раскрыв рот, как это было на протяжении последних нескольких дней, как это будет на протяжении следующих нескольких минут.

Линь провела большим пальцем по губам.

Двери открылись.

Рев толпы поглотил Красноглазую Фу.

Проблема с тем, чтобы взорвать роскошную гостиницу во Вьетнаме, рассуждал Бао, заключается в том, что все этого ждут. И в отношении «Хиатт-Аман» на берегу озера Тайхо это было верно вдвойне. Самая дорогая и самая эксклюзивная, доступная только для «красной аристократии», сливок армии, заезжих кинозвезд из «Хэндяня»[41] да исполнителей кей-попа.

Обнюхиватели, действующие на расстоянии двухсот метров, были способны обнаружить взрывчатку размером не больше спичечной головки. Система противовоздушной обороны засекала любые ракеты и реактивные снаряды в радиусе десять километров, сбивая девяносто девять из ста. Противовзрывные стены, как в крепости. В небе наблюдательные беспилотники «Оверуотч», внутри и снаружи охранники в красных мундирах. Все жилые здания, рестораны и прочие постройки на полкилометра в округе были выкуплены, и сейчас они или были заселены китайскими военными, или пустовали.

Бао Нгуен и Бычья Шея Буи наблюдали с помощью переоборудованного беспилотника, который завис над водами Тайхо вне зоны действия обнюхивателей, направив свой телеобъектив на входные двери гостиницы.

– Тут много материала, – заметил Бычья Шея. Сержант сидел рядом с Бао Нгуеном, над сигаретой вьющийся дымок, лицо озарено зеленоватым отсветом экрана.

– Весь наш материал, – ответил Бао.

– Да.

– Мы долго скрывали наши силы, – продолжал Бао.

Бычья Шея пробормотал что-то невнятное.

– Если мы не воспользуемся ими сейчас, мы уже никогда ими не воспользуемся.

– По-моему, Сунь-цзы такого не говорил, – ответил сержант. – Как и Че Гевара.

Ничего не сказав, Бао мельком взглянул на часы на сетчатке: «22:29». Плечи напряжены от возбуждения, он вздохнул, сосредоточившись на ощущении приклада автомата в руках.

Вокруг в темноте проходили люди, обозначенные оранжевыми точками огоньков сигарет. Тяжелые армейские ботинки топтали грубый пол из пластибетона, щелкали затворы автоматов, громкое так-так. В остальном тишина, все ждали. Много армейских ветеранов, остальные пролили кровь на тридцати шести улицах, – никаких иллюзий, ни у кого, насчет того, что будет дальше и какую цену придется заплатить.

«22:30».

Бао поднес палец к холодной стали нейроимпланта.

– Начинаем!

Первая волна электромагнитных импульсов началась в полукилометре, на границе зоны наблюдения беспилотников «Оверуотч».

Капитан Сунь Фей аккуратно поставил чашку с чаем на край стола.

– Этого не может быть!..

Капитан стоял за спиной шестерых подчиненных, сидящих в центре управления, устроенного в номере люкс на тридцать четвертом этаже «Хиатт-Амана». Они расположились вокруг голографического передатчика диаметром два метра. В центре план гостиницы, во всех красках, сверху медленно кружащиеся зеленые точки, обозначающие местонахождение беспилотников, на земле красные точки – солдаты, синие – бронетранспортеры. В настоящий момент в гостинице находились три генерала, включая главу управления по воссоединению Цзяочжи генерала Чао, вернувшегося на кратковременный отдых с семнадцатой параллели[42].

Поэтому на топографическом дисплее множество красных, зеленых и синих точек, гораздо больше необходимого. Работа Сунь Фея считалась одной из наиболее простых, шестизвездочная жизнь главы службы безопасности объекта, нападать на который никто в здравом уме не решится, а если у кого и возникнет такое бредовое желание, то у него не хватит ни сил, ни средств. В офицерском клубе над ним подтрунивали: безопасная и уютная служба, что-то неслыханное на этой войне. Подтрунивали добродушно, учитывая обстоятельства.

Передвигаясь по комнате, Сунь Фей поморщился, все еще не привыкнув к протезу вместо ноги, все еще не привыкнув к тому, что он понятия не имел, как ее потерял. Он стоял у открытого люка штурмового вертолета, низко летящего над предрассветными джунглями, ветер в волосах, гулкое тум-тум-тум реактивных снарядов, вылетающих из-под брюха летательного аппарата. Пытаясь обрести спокойную сдержанность, пришедшую после трех лет участия в боевых действиях, но вместо этого думая о своей жене, о новорожденном ребенке, совершенно чужом для него человеке. Сунь Фей опустил взгляд на джунгли, и тут ослепительная вспышка…

Очнулся он через неделю, с новой ногой, новой селезенкой, все воспоминания о том бое начисто стерты, на груди медаль «За доблестную службу» второй степени.

Один из операторов, молодой рядовой, которому, судя по внешнему виду, еще нужно было учиться в школе, встревоженно доложил:

– Товарищ капитан, обнюхиватели что-то заметили!

– Дай-ка посмотреть, – спокойным тоном произнес Сунь Фей.

– Си-6, быстро приближается, – сказал оператор, а визуальный дисплей, расположенный над голографическим излучателем, показал белый грузовик, лавирующий в потоке машин.

На самом краю топографической карты ожила желтая точка. Фей выглянул в окно, выходящее на берег озера Тайхо, который облюбовали экспаты. Далее дорога по насыпи через старый ров, ведущая мимо «Хиатт-Амана». Грузовик появился с этой стороны.

– Он приближается к блокпосту! – Молодой оператор поднял взгляд на Фея. – Обнюхиватели также определяют присутствие гексогена!

Стиснув зубы, капитан Фей прикоснулся пальцем к улиточному импланту.

– Сообщение лейтенанту Ли Чжану: гостиница подверглась нападению. Немедленно переведите генерала в бункер!

Прошло несколько секунд, прежде чем голос у него в ухе произнес:

– Неужели?

Похоже, лейтенант, знакомый Фея из офицерского клуба, не придал этим словам никакого значения.

– Машина, груженная гексогеном пополам с Си-6! – возбужденно продолжал Фей. – Приближается. Возможно, не одна!

– Ладно, понял, капитан. – Судя по голосу, лейтенант Ли Чжан продолжал колебаться. Вероятно, его больше беспокоила перспектива будить генерала Чао, который всегда ложился спать рано, чем грузовик, наполненный взрывчаткой.

На экране было видно, как белый грузовик доехал до блокпоста в километре от гостиницы – мешки с песком и охрана, двадцать солдат и два вспомогательных беспилотника. Петляя, машина проехала между мешками. Китайские солдаты замахали руками, пытаясь ее остановить, далее последовали оранжевые вспышки выстрелов из стрелкового оружия, затем, наконец, ослепительная белизна, после чего дисплей на несколько секунд стал совершенно черным.

Окна, выходящие на место взрыва, озарились, и Фей непроизвольно поднял руку, прикрывая глаза. Затем с задержкой накатился оглушительный рев, от которого загремели стоящие на столе керамические кружки.

Дисплей снова заработал, показывая почерневшую воронку, опрокинутый на бок бронетранспортер, искореженный и дымящийся, и разбросанные во все стороны мешки с песком. В окна напротив Сунь Фей увидел полыхающее вдалеке пламя – яркую точку на темном фоне, поскольку все фонари вокруг погасли, поваленные на землю взрывной волной.

На дисплее появились многочисленные зеленые точки – беспилотники, стремительно снижающиеся. Вьетминьцы одновременно применили столько беспилотников, захваченных и перепрограммированных, сколько еще никогда не приходилось видеть Фею. У него в груди возникла нарастающая тяжесть.

– Ждите продолжения, – пробормотал он.

– Вот еще одна машина! – доложил молодой оператор.

Мусоровоз. Несущийся на полной скорости по той же самой дороге. Движение замерло, многие легковые машины уже были брошены. Местные жители знакомы с тем, как себя вести в экстренных случаях. Впрочем, не здесь. Не в этом месте. Похоже, мусоровоз был оснащен стальными листами, наваренными перед лобовым стеклом, перед моторным отделением. Скорее всего, управлялся он дистанционно, однако это было необязательно.

– Все пушки готовы? – спросил Сунь Фей.

– Так точно, товарищ капитан, – доложил второй оператор.

– Взять этот мусоровоз на прицел!

На крыше гостиницы были установлены четыре автоматических пушки «Тип-9»: управление от ИИ с подтверждением от человека, снаряды из обедненного урана, темп стрельбы пять тысяч выстрелов в минуту, дальность полтора километра. За одно мгновение эти пушки могли прожевать бронетранспортер и выплюнуть объедки.

На экране появились следы трассирующих снарядов, устремившихся к машине, вспарывая дорожное полотно, землю вокруг, затем мусоровоз – лобовое стекло, оторванный бампер, дым, огонь, БАБААААХ!

От второго взрыва снова содрогнулись стекла в окнах; кружка, свалившись со стола, разлетелась, упав на пол из фальшдерева. Экран над головой погас. Сунь Фей поймал себя на том, что вцепился в спинку кресла перед собой. Расправив мундир, он указал на экран над дисплеем.

– Восстановить, срочно!

Один оператор, закрыв глаза, уже работал руками, ориентируясь по сетчатке, словно дирижер, управляющий невидимым оркестром.

– Уже работаю, товарищ капитан!

Схватив со стола бинокль, Сунь Фей поспешил к окнам от пола до потолка. Мусоровоз проехал лишь на сотню метров дальше первого грузовика. При втором взрыве жертв не было, ни китайских солдат, ни гражданских, – лишь уничтоженный отрезок дороги, превращенный в груду битого асфальта и земли.

Однако пустота у Фея в груди оставалась. Капитан перевел взгляд дальше по дороге и наконец увидел.

– О боже!.. – пробормотал он.

Бронетранспортер китайского производства с крупнокалиберным пулеметом в башне мчался по той же дороге. Бинокль показал, что его скорость – шестьдесят восемь километров в час.

– Автоматические пушки готовы к стрельбе? – натянуто спросил Сунь Фей.

В ответ полная тишина.

– Они готовы к стрельбе?

– Товарищ капитан, мы находились в зоне действия мощного электромагнитного импульса. ИИ не отвечает.

Развернувшись, Сунь Фей ткнул пальцем в молодого оператора.

– Используйте ручное наведение на цель! Остановите эту машину! – Он поднес палец к импланту. – Сообщение на блокпост номер четыре: приближается бронетранспортер. Китайский, «Тип-117». Его захватили вьетминьцы, повторяю, приближающийся бронетранспортер захватили террористы-вьетминьцы. Перехватить его до того, как он достигнет гостиницы! Конец связи. – Капитан перевел дух. – Сообщение службе безопасности Ханоя. Гостиница «Хиатт-Аман» подверглась массированному нападению. Срочно пришлите подкрепление!

Позади замигали яркие краски. Сунь Фей обернулся: голографический дисплей снова заработал. На экране наверху бронетранспортер сбавил скорость, объезжая место второго взрыва; на дисплее внизу почти все зеленые точки исчезли. Две красные точки, такие же бронетранспортеры, что и приближающийся, отдалялись от гостиницы, навстречу желтой точке.

На дисплее сверху защитная стена позади бронетранспортера разлетелась на куски, в воздухе повисла густая пыль. Бронетранспортер дернулся вперед и скрылся из вида.

Сунь Фей подошел к солдату, управляющему автоматической пушкой. У того на лбу выступил пот, глаза были крепко зажмурены. На экране были видны трассирующие снаряды, разлетающиеся во все стороны. Фей положил солдату руку на плечо.

– Выдохни, рядовой!

Стрельба на какое-то время прекратилась. Когда она возобновилась, снаряды уже полетели в цель, на башне брызнул осколками стекла разбитый прожектор, квадратный кусок брони провалился внутрь, однако затем прицел снова сбился. Фей чувствовал напряжение солдата.

– Дыши спокойно!

И снова в воздух полетели куски кирпича, комья земли, осколки асфальта, взрыв на гусенице, траки разорвались, гусеница сползла с опорных катков. Проехав по ней, бронетранспортер резко вильнул с дороги и врезался в витрины магазинов под насыпью, покинув поле наблюдения видеокамер.

Фей решил, что с бронетранспортером покончено, однако включилась инфракрасная камера, снова поймав его в поле зрения: разгромленная витрина кафе, опрокинутые столики и стулья, бронетранспортер развернулся к насыпи и поднялся по ней обратно на дорогу, разбрызгивая в стороны комья земли. Оказавшись наверху, он сбросил с насыпи брошенную машину, раздавил мопед.

– До него четыреста метров! – доложил кто-то из солдат.

Бронетранспортер озарился светом фар приближающейся машины – еще один бронетранспортер, уже свой, пытающий протаранить террориста, однако тот продолжал крутиться, стараясь вернуть управление…

Столкновение – оранжевые искры от встречи стали со сталью, но затем бронетранспортеры снова разъехались, удар лишь по касательной, и неприятельская машина продолжила путь к гостинице.

– Триста метров!

Стрельба из автоматической пушки возобновилась, и либо наводчик наконец взял себя в руки, либо снова заработала система автоматического наведения.

Корма бронетранспортера вспыхнула, повалил густой черный дым. Теперь уже даже сквозь оконное стекло было слышно глухое ворчание двигателя.

– Двести метров!

Второй бронетранспортер с китайскими солдатами остановился поперек дороги, намереваясь перехватить движущуюся по безумной дуге вражескую машину. Все находящиеся в центре управления прочувствовали удар через подошвы своих ботинок.

Один солдат, обернувшись, начал было:

– Полагаю…

Взрывная волна сбила капитана Сунь Фея с ног. Он непроизвольно вскинул руку, защищая глаза от резкого света.

Сунь Фей закашлял, в ушах звон. Медленно поднялся на четвереньки, затем на ноги. При этом с него свалился тонкий слой белой пыли. Остальные солдаты также поднимались с пола: пуленепробиваемое стекло напротив пересекала одинокая огромная трещина, сверху донизу. Дисплей – голографический план и визуальный экран над ним – умер.

Отыскав бинокль, Сунь Фей поспешил обратно к окнам, чтобы осмотреть повреждения. У него за спиной о чем-то переговаривались солдаты, вполголоса, с облегчением. Оглядевшись по сторонам, капитан увидел огромную воронку, окруженную искореженным металлом. Прикинув, он решил, что последний взрыв оказался по крайней мере вдвое мощнее двух предыдущих.

Однако тяжесть в груди не проходила. Удушливая тошнота, прямо под сердцем. Сунь Фей провел тыльной стороной ладони по губам и снова поднес бинокль к глазам.

– О господи!.. – Бинокль упал на пол.

Капитан прижал палец к импланту.

– Сообщение лейтенанту Ли Чжану: генерал в бункере?

– Так точно, товарищ капитан.

– Враг приближается. Заприте двери!

Долгая пауза.

– Двери заперты, товарищ капитан. Прощайте!

– Сообщение Мей Лиен.

На сетчатке замигала зеленая точка, указывая на то, что запрос сделан. За спиной заговорили солдаты, громко, вероятно обращаясь к капитану; он не слушал. Кто-то поднял с пола бинокль, встал рядом, тяжело дыша. Ахнул, выругался. Последним, что услышал Сунь Фей, был топот его ног: он выбежал из кабинета и захлопнул за собой дверь.

Капитан Сунь Фей не обратил на это внимания.

Поджарый китайский танк «Тип-199», башня в форме приплюснутого наконечника стрелы. Ржаво-бурая с черным броня. Пушки в башне не было; Сунь Фей предположил, что танк угнали из ремонтной мастерской, еще во время войны. Быстроходный, прочный, танк стремительно приближался к «Хиатт-Аману» со скоростью сто километров в час.

Замигала зеленая точка. Закрыв глаза, Сунь Фей стиснул зубы.

Последние его солдаты, поколебавшись лишь какое-то мгновение, выбежали следом за остальными, и Сунь Фей остался один.

На сетчатке появилась женщина, молодая, кожа цвета черного нефрита, волосы забраны в высокий пучок, лицо без косметики. Женщина казалась радостной. На лице широкая улыбка.

– Сунь! – Улыбка поблекла. – В чем дело? Что…

– Айя с тобой?

– Нет. Нет, сегодня она у няни. Ты же это знаешь, Сунь!

– Я тебя люблю, Мей Лиен.

– Сунь!.. – Лоб жены пересекла тревожная складка. Прямо между глаз. Если Сунь был в чем-то виноват, если Мей Лиен о чем-то подумала, но не хотела об этом говорить, он обо всем догадывался, по этой маленькой складке на ее идеально гладкой коже.

– Сунь, – спросила Мей Лиен, – ты плачешь?

– Где… где Айя? Мне нужно… нужно…

– Сунь, я же тебе сказала. Дорогой, что случилось?

– Я мог бы… я должен был…

Сквозь сомкнутые веки расцвел ослепительный белый свет. Испепеляющий жар поглотил Сунь Фея.

В 22:34 наконец началось движение. На сетчатке появилось тревожное предупреждение, отправленное разведчиком наверху.

Полковник Бао Нгуен встал, зарядил и поставил на боевой взвод свой компактный пистолет-пулемет «Тип-17». Он забрал его у убитого китайского сапера-спецназовца десять лет назад. Сержант Бычья Шея Буи взял свой «калашников»; остальные нетерпеливо переступали с ноги на ногу, ожидая приказаний.

Бао подал беззвучную команду: «Ждите моего сигнала!» – и прошел к двери. Он кивнул боевику у входа, тот ткнул пальцем в замок, отпирая его. Темноту разрезала полоса флуоресцентного света с пляшущими в ней пылинками. За дверью находился зал небольшого кафе. Хозяева кафе – давнишние помощники «Биньсыена», тихие, надежные, а само заведение находилось прямо напротив бара под названием «Плохие спят хорошо». Бар выполнял функцию штаб-квартиры «Зеленого дракона». Постоянный поток клиентов, но допускались только члены банды, местные полицейские, купленные с потрохами, а в последнее время изредка также и китайские военные.

За низким пластиковым столиком сидели трое, рубашки засучены, открывая ночному воздуху их животы; поперхнувшись пивом, они выпучили глаза от изумления и ужаса, когда из глубины зала появился Бао Нгуен. Эти трое были боевиками «Зеленого дракона», которым было поручено наблюдать за улицей перед баром.

– Как аукнется… – сказал Бао, нажимая на спусковой крючок.

Тра-та-та, тра-та-та.

Взорвались осколками разбитые стаканы с пивом, от пластикового стола отлетели выбитые пулями куски, боевики умерли.

Мгновение, всего лишь секунда-другая тишины, после чего начался рев.

Три крупнокалиберных пулемета, принесенных в здание по частям и собранных тремя этажами выше, открыли огонь. Из помещения в глубине и жилых квартир по обе стороны от него в зал мимо полковника Нгуена хлынули боевики, вооруженные до зубов, под крестьянской одеждой бронежилеты.

«Плохие спят хорошо» представлял собой современный двухуровневый бар: балкон, стекло, хромированная сталь, сияющая голубая неоновая вывеска. Перед входом вереница дорогих машин: «Тесла европас», глиммер-мопеды «Синопек», седаны «Вулин». Витрина из пуленепробиваемого стекла, стены армированы паутиносталью. Это не имело значения. Крупнокалиберные пулеметы наверху были из тех, что обыкновенно устанавливаются в башнях бронетранспортеров; они были похищены из арсенала в Хойане. Их пули пробивали стекло, вырывали куски из стен; тех, кто находился на балконе, разрывало пополам, конечности разлетались в разные стороны, изуродованные люди умирали еще до того, как падали на пол.

Бао двигался вместе со своими людьми, ведя огонь на ходу. Здесь уже было не меньше сорока боевиков с улицы, Бычья Шея кричал на них, призывая идти вперед, указывая огневые позиции, хватая за шиворот споткнувшихся и поднимая их на ноги.

Огненный шквал уничтожил фасад бара, разбитая вывеска брызгала искрами, звенел по металлу рикошет: у Бао в ушах громыхали непрерывные «тра-та-та» и «ба-бах». Двустворчатые двери заведения наглухо захлопнулись – сработала система безопасности; из мостовой вдоль всего тротуара выскочили сверкающие стальные защитные столбы высотой шесть футов, предназначенные для того, чтобы остановить идущую на таран машину; от пеших боевиков совершенно бесполезные.

Бао в непрерывном движении – остановка означает смерть – пересек полосу асфальта, отдавая беззвучную команду.

Наверху тотчас же откликнулись крупнокалиберные пулеметы, обрушивая всю свою мощь на входные двери. Бао прочувствовал всем своим телом удары тяжелых пуль. Массивные двери прогнулись внутрь, из пробитых отверстий повалил дым, двери прогнулись еще больше, левая створка лопнула пополам. Не прекращая стрелять, Бао прислонился к защитному столбу, используя его в качестве укрытия; Бычья Шея выкрикивал команды. Один боевик, подбежав к дверям, бросил внутрь гранату; двигавшаяся по дуге рука находилась в верхней точке, когда его сразила пуля, он выполнил сальто и упал перед дверями, однако дело уже было сделано, из бара повалил густой дым, а в пролом, открыв шквальный огонь, устремились еще двое.

Взревев во весь голос, Бычья Шея Буи с разбега ударил плечом в поврежденную створку двери, выбивая ее внутрь; боевики последовали за ним, под черной крестьянской одеждой спрятаны бронежилеты из паутиностали, конические бамбуковые шляпы с подкладкой из тонкой брони, никаких иллюзий, твою мать, ни у кого, вперед, следом за Бычьей Шеей, полковник Бао Нгуен присоединился к ним.

У Бао зажглись глаза, когда его боевики заполонили заведение, дорогая обстановка объята пламенем или испещрена пулевыми отверстиями, повсюду распростертые тела, ползущие, кричащие, боевики бегут вверх по лестнице следом за своим командиром. Полковник Бао, пылающий взор, зубы стиснуты, увидел поднимающегося с пола человека, главу «Зеленого дракона» Большого Круга, рот разинут, блеск золотых зубов, руки подняты, вся правая половина залита кровью, но Бао Нгуен пристрелил его. Без колебаний.

Пылающий взор, ствол автомата ходит из стороны в сторону, сверху спорадический огонь, вокруг его люди, в глазах у них уже разгорается огонь мрачного удовлетворения.

Опустив автомат, Бао Нгуен выдохнул. Огонь в груди постепенно начинал затихать.

– Так и откликнется.

Линь Тхи Ву стояла на арене. Просторная площадка, двадцать на двадцать метров, яркие белые прожектора, слепящие. Гладкое и твердое фальшдерево, мысленно отметила она, никакого специального покрытия, смягчающего удар при падении. Вокруг ринга стеклянное ограждение высотой по грудь. Его также никто не потрудился заменить. Вероятно, в надежде на то, что какой-нибудь борец его разобьет и полетит вниз, ветер будет трепать ему волосы на протяжении шестидесяти семи этажей, а зрители наверху с восторженным ревом поспешат делать новые ставки.

Увы, тут полное разочарование: ограждение до сих пор оставалось целым и невредимым.

Моросил мелкий дождь, от жары воздух стал густым и плотным. Пот смешивался с водой, стекая по спине Линь, по обнаженным плечам. Здесь, на такой большой высоте грубый ветер трепал ее короткие волосы, с замогильным воем налетая на стекло и бетон небоскреба, взметнувшегося высоко над мегаполисом, который раскинулся во все стороны вокруг до самого горизонта. Тридцать миллионов человеческих душ. Настолько высоко, что над его макушкой собралось маленькое облачко. Вдалеке у горизонта виднелись черные грозовые тучи, искрящиеся молниями.

Позади находилась специально возведенная трибуна, укрытая от дождя светящимся материалом, не пропускающим воду. На больших гибких экранах, установленных по обе стороны от трибуны, прокручивались в трехмерном изображении лучшие моменты предыдущего поединка. Замедленный повтор: проломленный череп, брызги крови, торжественно вскинутый кулак.

Подходя к скользким от крови ступеням, Линь мазнула взглядом по трибуне. Там собралось человек сто зрителей, которые кричали, подбадривая борцов, и пили дорогой виски, пиво или светящиеся коктейли, сидя в полумраке, резко контрастирующем с ярким белым светом на ринге. И все-таки Линь разглядела много военных в форме, по большей части китайских, но также двух-трех вьетнамцев. Плюс стандартный набор богачей в сшитых на заказ костюмах и платьях из настоящего шелка. Несколько молодых девушек и юношей под ручку с кем-то в годах, с высоким положением, смеющихся или выглядящих соблазнительно, в зависимости от текущей обстановки.

Линь поджала губы. «Что ж, – подумала она, – с этим ничего нельзя поделать».

При ее появлении зрители начали перешептываться, кто-то даже рассмеялся. Однако Линь теперь была далека от всего этого, далека от себя самой – она находилась где-то у себя за спиной, справа, наблюдая за собой со стороны.

Арена, толпа, ветер на такой большой высоте, все это, впитанное с одного взгляда и учтенное в плане на предстоящий поединок, отступило на задний план. Значение теперь имело только то, что стояло прямо перед ней.

Пассаик Пауэлл, бронежилет обтянул его могучую грудь, за спиной огромный дадао. Плечи и бицепсы мокрые от дождя, дыхание медленное, выжидающее. Черные армейские брюки с большими карманами, на ткани собираются бисеринки дождя, скатываясь вниз. Босой, как и Линь – ее заставили разуться при входе.

Пауэллу потребовалось какое-то время, чтобы очнуться от своих мыслей и опустить взгляд на своего противника. И тотчас же он прищурился и склонил голову набок.

Похоже, великан собирался что-то сказать, но тут ведущий проревел по-китайски:

– Сегодня большая награда для всех вас! Полковник Пен, заслуженный герой кампании по воссоединению Цзяочжи, бывший командующий силами специального назначения «Южного клинка», бывший комиссар программы культурного возрождения, в настоящий момент вице-президент компании «Небесные развлечения».

Жидкие аплодисменты.

– Для главного состязания полковник Пен любезно выделил сразу двух бойцов из своей «конюшни». Первый участник вам хорошо известен. Свирепый воин из бывших Соединенных Штатов Америки. Художник сломанных конечностей, знаток искалеченных позвоночников, мастер залитой кровью арены. Он остается непобежденным после четырнадцати схваток. Восемь смертельных исходов, шесть нокаутов. Неустрашимый варвар Пассаик Пауэлл!

В ответ раздались бурные восторженные аплодисменты, однако Пауэлл никак на них не отреагировал. Продолжая смотреть на Линь своими мягкими, озабоченными, любопытными глазами.

– Второго участника вы не знаете, поскольку полковник Пен предпочел оставить эту молодую женщину окутанной тайной. – Ропот в толпе. – Мы знаем, что это молодая вьетнамка, сражающаяся с двумя танто в руках. Это японское оружие. – Презрительные крики, свист. – Нам известно, что для нее это первый поединок. И нам известно ее имя: Красноглазая Фу!

По большей части презрительные крики, кое-где жидкие аплодисменты. Голос ведущего и отклики на него казались чем-то далеким, словно поединок показывали на экране в соседнем зале, – шум на заднем плане.

«Динь-динь-динь», – прозвонил громкоговоритель, и большой дисплей у Пауэлла за спиной ожил, моргая красными неоновыми цифрами: 3:00, моргание, 2:59, моргание, 2:58.

Пассаик Пауэлл не тронулся с места.

– Маленький кролик, взобравшийся высоко, кто ты такой, маленький кролик, маленькая девочка?

Медленно достав кинжалы, Линь приняла боевую стойку, одна рука горизонтально, другая поднята вверх и чуть согнута, острия обоих кинжалов направлены на Пауэлла.

Великан по-прежнему не двигался.

– Не кролик, а феникс? Нет-нет, кап-кап, дождь на твоем пепле, кап-кап, я видел слезы, знаю, почему они были пролиты.

Линь пришла в движение. Пауэлл наконец также начал отвечать, двигаясь быстрее, чем кто-либо из всех тех, кого видела Линь. Ему даже удалось поднять руку к лицу, когда она молниеносно пронеслась мимо него.

Остановилась в противоположном конце арены, повернулась к нему лицом. Пауэлл запоздало пошатнулся; ревущая толпа притихла, увидев струйку крови, стекающую по его плечу. Граната с зарядом сверхновой у него на шее блеснула, раскачиваясь в ярком свете.

Линь видела все это, видела в замедленном темпе, чувствуя, как в груди поднимается презрение: как же все это просто! А в груди также поднялся жар, и вместе с ним на сетчатке зажглось красное сияние. В правом нижнем углу появилась надпись мелким шрифтом: «Х-37 активирован. Активность сердца: оранжевая».

А рядом контуры ее тела, зеленые – никаких повреждений.

Пауэлл сделал один шаг, на экране бежали секунды, однако у Линь было такое ощущение, будто прошло уже пять минут.

Она снова молнией мелькнула по арене, пока Пауэлл потянулся за своим дадао, на этот раз проворчав что-то невнятное, глубокие раны до самой кости, в верхней части грудной клетки, под рукой, лезвие кинжала слегка дрогнуло, наткнувшись на экзоскелет. Остановившись, Линь снова развернулась, на этот раз приняв боевую стойку. Толпа притихла. Единственным звуком был шум ветра, словно воющего от боли, которую испытывал белый великан. Завывание стали, стук дождя по арене, по навесу над трибуной.

Наконец Пауэлл также принял боевую стойку, схватив свой могучий меч двумя руками, мокрое от дождя лезвие сияет в свете прожекторов.

Линь снова устремилась вперед, и Пауэл сделал практически все возможное: идеально точно рассчитал момент удара, рассек пространство вокруг себя широкой дугой, которая должна была бы разрубить Линь пополам, на уровне пупка, если бы та не сделала сальто. Словно в изящном танце, она нанесла удар кинжалом, коснулась ногами пола и снова сделала сальто, теперь уже обратное, плавно удаляясь по скользкой поверхности. Пауэлл утробно взревел. По лбу у него текла кровь. Аккуратная кровавая рана вдоль скальпа.

Таймер продолжал отсчет: 2:27… 2:26…

Часы на сетчатке глаз Линь показывали «22:28».

Слишком быстро. Необходимо действовать медленнее.

Сам того не ведая, Пауэлл пришел на помощь.

Он заревел – впервые у него из глотки вырвался по-настоящему громкий звук – и с размаха опустил тяжелый дадао вниз, разбив половицы по обе стороны от себя, после чего попятился к краю ринга. Влево и вправо, свирепые взмахи лезвием, которое к концу расширялось чуть ли не до целого фута. Разбивая в щепки доски: Линь не двинулась с места, не мешая ему. В качестве заключительного штриха великан одним ударом разбил вдребезги две секции стеклянного ограждения, засыпав арену дождем осколков. Закончив, Пауэлл повернулся к Линь, тяжело дыша, его губы изогнулись в мягкой усмешке, красная кровавая линия в дюйм шириной через все лицо – от лба через нос к подбородку.

Пол арены в радиусе двух метров был разбит, обломки фальшдерева торчали под разными углами; ноги широко расставлены на участке целого пола. За спиной манящий ветер, зовущая сила притяжения.

«22:29».

Таймер продолжал отсчет: 1:42… 1:41…

У Линь за спиной усиливался нетерпеливый ропот толпы.

У нее в груди разлился жар, обжигающий, и датчик сообщил: «Активность сердца: красная». В зеленом контуре ее тела на месте груди замигала красная точка. В боевом режиме Х-37 мог действовать непрерывно примерно одну минуту, после чего автоматически отключался, и включить его снова можно было только через час. Причем дело тут было не столько в преждевременном старении: от таких нагрузок сердце в груди могло разорваться.

Поэтому Линь легкой, танцующей походкой устремилась вперед, между острыми щепками фальшдерева, совершая обманные движения. Пауэлл взмахнул своим громадным лезвием, Линь легко увернулась. Последние две драгоценные секунды она использовала для того, чтобы нанести Пауэллу глубокие раны в плечи, предплечья, кисти рук, поэтому, когда она закончила, вид у него стал такой, будто на нем красные перчатки по локоть длиной.

«22:30», и прогремел первый взрыв. Громкий звук отвлек внимание зрителей на трибуне, вдалеке поднялся столб дыма, на противоположном берегу озера. Толпа дружно ахнула, и даже Линь бросила взгляд за спину Пауэлла, чтобы посмотреть, что сделали ее товарищи.

Далее одновременно произошли две вещи. Во-первых, Х-37 вернул возможности тела Линь от сверхчеловеческих к нормальным.

Во-вторых, великан набросился на нее, и она успела лишь сделать обратное сальто через лезвие его меча и тотчас же еще одно обратное сальто, уходя от второго удара, Пауэлл выбросил ногу вперед и вверх, попав пятящейся Линь в плечо, отчего та пошатнулась.

Линь сдвинулась вбок, подпрыгнула, опять чуть сдвинулась вбок, держась на безопасном расстоянии от двадцати фунтов стали, которыми великан размахивал с такой легкостью, будто это была бамбуковая палка.

Кровотечение у него остановилось. Шесть ударов, до самой кости: на его месте большинство лежали бы сейчас на полу, нуждаясь в переливании крови, или вообще расстались бы с жизнью. Линь в душу заползло отчаяние. Возможно, великан немного побледнел, однако в остальном оставался полностью сосредоточенным.

«22:32».

0:45… 0:44…

Сердце у Линь в груди громко кричало.

– Котенька-котик, это ты, быстрая, слишком быстрая, надо сделать тебе больно, маленький кролик!

Линь кружила влево и вправо, Пауэлл отступал назад по разбитым доскам пола, и вот его нога оказалась в каких-то дюймах от края.

0:37… 0:36…

– Иди ко мне, маленький кролик…

Второй взрыв озарил сзади силуэт великана, заставив его замолчать на хрен, черный контур на фоне вспыхнувшего на мгновение рассвета на противоположном берегу озера, извергающего к небу клубы дыма. Башня «Лотте» содрогнулась, толпа снова ахнула, но теперь к этому добавилось уже что-то другое, тревожный ропот, шарканье ног. Несколько дронов, висевших над головой, устремились в сторону взрывов, своей металлической шкурой отражая резкий свет прожекторов.

А Линь почувствовала усталость, ее члены отяжелели. Отвернувшись в сторону, она исторгла из себя рвоту, после чего снова приняла боевую стойку. Судя по всему, системе после работы требовалась какая-то передышка. Губы горят от рвотной массы, накатывающее головокружение.

– Осторожнее с огнем, маленький феникс, треск-треск, о, как пожирает пламя. Осторожнее, берегись, я сейчас проткну тебя насквозь своим плевком!

С этими словами Пауэлл поднял руки, широко раздвинув ноги, стойка твердая, и Линь подумала: «Твою мать!..» Еще один взрыв – и начнется паника, и возможность будет упущена. Она вытерла дождь с лица, вытерла слюну с губ и бросилась вперед.

Линь устала, но она представляла собой идеальный инструмент воли. Она превратилась в волю и действие. В бумагу и карандаш.

Обманное движение вверх – Пауэлл нанес удар – Линь упала на пол, ногами вперед, скользя по мокрому полу, длинная расщепленная доска зацепила ей бедро, но момент инерции и сила воли пронесли ее точно под ноги великану.

И дальше, над бездной, четыре фута в пустоту, скольжение прекратилось, когда оба лезвия вошли в точку между бедром и пахом; Линь развернулась, момент инерции беспорядочно разметал ее ноги в воздухе, однако Пауэлл, великан с экзоскелетом из титанового сплава, минимум триста килограммов веса, остался незыблем, словно гранитное изваяние.

Неподвижный, кряхтящий, стоящий на самом краю, ноги по-прежнему раздвинуты, он по-прежнему не сдвинулся ни на дюйм; оставив один кинжал у себя в паху, Линь воспользовалась вторым, чтобы раскачаться, взмыть вверх, снова развернуться в воздухе и идеально приземлиться, кинжал приставлен Пауэллу к горлу. Единое долгое гладкое движение, похожее на искусство, одно движение плавно перетекает в другое, словно четко предопределенное хореографом.

Дадао Пауэлла с грохотом упал на пол. У него задрожали руки, наконец обессиленно упав вниз. Уставившись в пустоту, он пробормотал:

– Твое имя никто не вспомнит! – зловеще прошептала Линь. Налетевший порыв ветра покачнул великана. – В этой стране тела падают как капли дождя. Как капли воды в реке бесконечной войны. Это тебе… – клинок вонзился глубже, – …за мою сестру!

Вторая ее рука метнулась к груди великана, прикоснулась к тому, что там было. Линь повернулась к толпе: все смотрели на нее молча, разинув рты. Пауэлл повалился на колени.

Линь зажала в руке гранату у него на шее. Дернув ее, когда он упал. Граната оторвалась от цепочки. Линь швырнула ее на трибуну в тот самый момент, как колокол возвестил конец раунда – ДИН-ДИН-ДИН! Сверкнув в свете прожекторов, тонкая металлическая трубка, словно в замедленном действии, описала дугу и упала посреди толпы. Снова развернувшись, Линь прижалась спиной к спине Пассаика Пауэлла. Мертвый титан стал ее щитом, ее спасителем.

Линь уткнулась лицом в изгиб локтя, защищаясь от ослепительной вспышки; у нее из легких высосало весь воздух; крики зрителей, запоздало осознавших, в чем дело, затихли. Они с мертвым великаном упали вместе, на бок, спина к спине.

Жар рассеялся. Линь отняла руку от лица. Она почувствовала, как легкие великана сделали еще один вдох, еще два вдоха, еще три вдоха; четвертый они уже не смогли найти. Линь схватила Пауэлла за плечо, собираясь перевернуть, но тут увидела у него на спине на поясе карман. Там лежало что-то твердое, что впивалось ей в спину, когда она прижималась к великану. Сунув руку в карман, Линь достала книгу. Свою книгу, защищенную обложкой из паутиностали. «Невзгоды войны». Линь перевернула книгу, обложка отразила языки пламени, танцующие в двадцати метрах.

Книга в руках, прикосновение пальцев к прохладной бумаге, Линь поймала себя на том, что не хочет смотреть на устроенный ею разгром. Она шумно вздохнула.

Середина трибуны превратилась в горнило, оранжевое, раскаленное, обрушающееся само в себя. В крыше под ней яркая сияющая дыра, стойки трибуны вокруг места взрыва покорежены от огня, обугленные куски мяса, дымящиеся на своих местах, а также на некотором отдалении. Останки зрителей, успевших сделать несколько агонизирующих шагов до того, как их поглотило пламя.

Красноглазая Фу, опираясь рукой на плечо того, что когда-то было Пассаиком Пауэллом, тяжело поднялась на ноги. И подала беззвучную команду: «Отход».

Через несколько мгновений спустившийся по спирали беспилотник приземлился посреди арены. Тот, который остался, в то время как все остальные откликнулись на попытку покушения на главу южной войны. Теперь от слова «беспилотник» для описания подобного устройства было мало толку. Оно могло относиться к охотнику-убийце с размахом крыльев десять футов, парящему так высоко, что его невозможно разглядеть невооруженным глазом; также оно могло означать механическую муху, жужжащую на уровне колена и передающую оператору все увиденное.

В данном случае это был беспилотник «Оверуотч». Метр в диаметре, абсолютно круглый. «Всевидящее око» высоко в небе, инфракрасное, ультрафиолетовое, телескопическое – какое угодно. Внизу закреплен крупнокалиберный пулемет, дальность стрельбы до двух километров. Сторожевой пес, любимец элиты.

– Блин, как вам удалось раздобыть такой? – в свое время спросила Линь у Бао.

Подумав немного, тот ответил:

– Поговорим об этом после.

Шагнув на гладкую выпуклую поверхность беспилотника, Линь опустилась на корточки.

Повсюду вокруг полыхало пламя, пожиравшее края арены; из светящегося оранжевого отверстия в крыше повалил дым – загорелось что-то на верхнем этаже башни. Линь обвела взглядом все это, красный глаз, черный глаз, знаки ярости и скорби. Опустошенная этими двумя чувствами, восторженное возбуждение отмщения разлилось по всему телу, до самых конечностей, поселилось в горле, в ее словах, в восклицаниях, отмечающих удар и контрудар. Однако сердце ее оставалось пустым, глаза ничего не чувствовали.

Линь оперлась ладонями на холодную сталь беспилотника.

– Уходим!

Беспилотник плавно поднялся в воздух, оставив жар внизу. Слабая морось щекотала Линь затылок. Беспилотник набрал скорость, все быстрее и быстрее, сырой ветер омыл Линь лицо, огни города остались под ней. Все дальше и дальше внизу, детали размылись, неясные огоньки, проносящиеся в темноте.

В полупрозрачной ампуле из стеклостали в кармане на бедре тетрабулавка. «Ластик» мистера Лонга: достаточно вставить булавку в разъем, и все то, что всплыло на поверхность, что Линь было так страшно видеть, исчезнет навсегда. И больше никаких кошмарных сновидений.

Закрыв глаза, Линь ощупала свое идеальное тело, подстраиваясь под плавное покачивание беспилотника, закладывающего виражи в воздухе. Распустившееся впереди яркое сияние заставило ее снова открыть глаза – картина высокого здания гостиницы на противоположном берегу озера, рушащегося, объятого свирепым пламенем.

Беспилотник тряхнула ударная волна, и Линь рассмеялась.

Линь вошла в кабинет над баром «Самурай». Там были Бао Нгуен и Бычья Шея Буи, с полными стаканами. Бар внизу был пуст, стулья стояли на столах, лампы не горели, единственным источником света был голографический пейзаж города на стене.

Бао Нгуен сидел за письменным столом и курил. Похлопав Линь по спине, Бычья Шея Буи вложил ей в руку стакан виски.

– Эти ублюдки, – сказал он, – им пришлось пожинать то, что они посеяли!

– Да, – согласилась Линь, отпивая глоток. Виски оказался безвкусным, незабористым.

– От «Хиатт-Амана» остались одни развалины, «Зеленый дракон» рассеян, создатели «Доброй ссоры», как военные, так и гражданские, превратились в пепел, а главный человек синдиката Макао в Ханое теперь – это облачко пыли и костей у въезда на кладбище.

– Генерал Чао?

Бао сделал такое движение бровями, будто пожал плечами.

– Уцелел, как и следовало ожидать.

– Это было бы хорошим бонусом, – донесся сзади голос Бычьей Шеи. – Сучий сын!

– Герберт-Герман. Два в одном. Вы оставите его в живых?

Бао не спеша затянулся и выдохнул облачко дыма.

– Во время нашей атаки он деактивировал булавку со взрывчаткой в своем импланте. Судя по всему, ему помог Лонг. Они оба бежали.

– Твою мать!

– Вы оставили Германа вдвоем с Лонгом? – спросил Бычья Шея.

– Ну да. Нужно было бы заложить бомбу и Лонгу в голову.

– Да, – согласился Бао. – Я недооценил Вычеркивателя. Но это мелочь по сравнению с нашей победой.

– Мы завалили несколько сотен, старшая сестра, – добавил Бычья Шея.

У Линь в груди что-то шевельнулось, когда он сказал «старшая сестра». Она поспешно растоптала это чувство.

– Нам приходилось отступать, Теперь мы снова вернулись в исходную точку, как нас и учил Че Гевара. Молчаливая, нам нужно будет поговорить о твоей роли в войне.

– Эта женщина мертва, дядя.

– Можно и так сказать. Но тогда кто эта женщина, которая сейчас занимает ее место?

– Я то, чем вы меня сделали.

– Ага. – Бао задумчиво посмотрел на нее сквозь дым, поднимающийся от кончика его сигареты. – Позволь задать тебе один вопрос: те годы обучения под руководством наставника-японца, как ты думаешь, к чему я тебя готовил?

Линь устала. Вот о чем она сейчас думала. А не о каких-то тайнах, вокруг которых сейчас плясал Бао. Х-37 забрал у нее все, она это чувствовала – отступление этих кратких мгновений совершенства. Также Линь чувствовала в кармане тяжесть тетрабулавки и таящиеся в ней мрачные обещания.

– Долгие годы обучения под началом великолепного воина. Это делалось не для того, чтобы научить тебя выбивать долги, нет, и не для того, чтобы продемонстрировать все способы сломать коленный сустав.

– Я догадывалась, что речь идет о чем-то более серьезном. О том, чтобы стать сильной и крепкой и возглавить банду через многие годы. – У Линь ныли члены, она погрузилась глубже в кресло. – Чтобы возглавить новый концерн. В Хойане или Хыее. Вот что я думала.

– Я готовил тебя стать моим преемником. Готовил к тому, чтобы победить в войне, одержать победу в которой невозможно.

– Пусть будет так.

– Чтобы ты возглавила сопротивление Вьетминь в Ханое.

Бао произнес это без тени улыбки. Бычья Шея молчал.

– Что?

– Я не гангстер. И это не банда. Я полковник вьетнамской армии. Я никуда из нее не уходил. По возвращении из Кхесаня мне было приказано тайно проникнуть в Ханой и возглавить сопротивление Вьетминь. Я взял себе другое имя, как и сержант Бычья Шея, мы отобрали десятерых солдат, которые сражались вместе с нами, и переправили их в Старый Квартал. Мы взяли себе название «Биньсыен», в честь банды, сформированной из военных в ту эпоху, когда наша многострадальная страна была под властью французских захватчиков. «Биньсыен» действовал безжалостно, его политические цели всегда оставались туманными. Все выглядело весьма убедительно. – Бао выпустил облачко дыма, не отрывая от Линь своих бездонных непроницаемых глаз. – Я полковник, и это моя война. Это всегда будет моя война. Это также и твоя война, Линь Тхи Ву. Сегодня я произведу тебя в капитаны. Ты будешь сражаться здесь, до самого конца, и твой прах будет похоронен здесь, как и прах твоей сестры. Это твоя родина.

Он произнес все это абсолютно бесстрастно; Бычья Шея по-прежнему молча стоял у Линь за спиной. Та потянулась за сигаретами, вытряхнула одну из пачки, закурила.

– Но, – сказала она, выпуская в паузу облачко дыма, – как же те повстанцы, на которых мы охотились по заказу китайцев?

– Дезертиры, мелкие преступники, коллаборационисты. Иногда мы отдавали в руки китайцев тех, кто играл по обе стороны от забора. В другой раз по нашему заказу Вычеркиватель загружал ложные воспоминания об участии в повстанческом движении, которые потом находил следователь. Еще мы брали тех, кто работал на одно крыло военных, и скармливали другому крылу. Масштабы китайских оккупационных сил настолько велики, что нередко одна часть не имеет абсолютно никаких контактов с другой. Уясни это, младшая сестра: мы никогда не предавали верных вьетнамцев. Мы не отдали китайцам ни одного истинного патриота.

У Линь в голове постепенно прояснялось. Она возвращалась из последнего сражения сюда, в этот кабинет, в настоящее.

– Вот почему вы считаете, что будет заключено мирное соглашение. Повстанцы поддерживали порядок на тридцати шести улицах, а когда их устранили, все пошло вверх тормашками. – Бао кивнул, а Линь продолжала: – Однако Пен вас узнал. Теперь китайцы должны понимать, кто вы такой. Они сотрут вас в порошок.

– Нет, – коротко возразил Бао.

Загасив окурок, он не торопясь закурил новую сигарету. Облачко плотного дыма распустилось под лампами. Бао полуприкрыл глаза.

– Полковник Пен меня узнал, потому что сражался со мной. Ты сама подумай, Линь: ему было бы разумнее обратиться к главе «Биньсыена», чтобы тот помог устранить Герберта Молейсона и Раймонда Чана, так? Зачем ему искать поддержки у «Зеленого дракона», когда «Биньсыен» вроде бы и так уже сотрудничает с китайцами? Полагаю, Пен навел обо мне справки перед тем, как делать свое предложение, и быстро выяснил, что я тот самый, с кем он воевал много лет назад. Раз он знал, кто я такой и через что прошел, он должен был понимать, что я никогда не стану сотрудничать с оккупантами. – Наконец у него зажглись глаза, однако он тотчас же снова их закрыл и глубоко затянулся. – А может быть, все было проще: Пен жаждал отмщения. Это мои люди нанесли ему те страшные раны. Мы уничтожили арсенал ракет с помощью нановирусных боеголовок, прямо посреди базы, которой он командовал. Так что, возможно, это была просто месть. – Бао стряхнул пепел в бронзовую пепельницу. – В любом случае Пен ни с кем не поделился этим, даже со своим боссом в Макао. Так что тут были только он и его неуемное честолюбие. Пен хотел повысить свой статус в криминальном мире за счет «Доброй ссоры»; он также хотел оградить военачальников от неудобной правды, чтобы не было никаких последствий. Умышленных или неумышленных. И вот теперь китайские военные пожелают искоренить Вьетминь, совершивший эту дерзкую атаку, разбившую показной глянец оккупационного режима.

– Им потребуются коллаборационисты из числа местных, которые выдадут подозреваемых, – сказала Линь.

Бычья Шея встал было, чтобы заново наполнить ей стакан, однако она отмахнулась от бутылки. Бычья Шея был удивлен.

– Я не вьетнамка, – продолжала Линь. – Я не могу вести за собой. Я не командир.

– Да, – согласился Бао. – С другой стороны, китайцам будет очень нелегко заподозрить женщину, которая даже не считает себя вьетнамкой. Которая отказывается говорить по-вьетнамски, хотя свободно владеет языком.

– Свободно? – поджала губы Линь.

– Ну, почти. – Бао оглянулся на Бычью Шею. – В любом случае произношение лучше, чем у южан.

Бычья Шея поднял бровь.

– Но всякий раз, когда я пытаюсь что-либо сказать по-вьетнамски, надо мной смеются, – возразила Линь.

– Над тобой смеются, – сказал Бао, – потому что при этом ты всякий раз смущенно морщишься и краснеешь. И это еще не все. Ты пугаешь наших людей, старшая сестра, вечно молчаливая и с каменным лицом. Одно неверное слово – и ты превратишь обидчику лицо в кровавое месиво. Люди смеются, чтобы скрыть свой страх.

– Но я не вьетнамка. Я никто!

– Ты воин, – сказал Бао. – Ты оружие. Тебе не хватает навыков общения с людьми… – Тут Бычья Шея пробурчал что-то невнятное, однако Бао продолжал, не обращая на него внимания: – И вот для чего нужен сержант Бычья Шея – чтобы передавать твои приказания, поддерживать боевой дух, чтобы объяснять тебе, что происходит в головах твоих подчиненных.

У Линь в груди что-то шевелилось, набухало. Признательность, гордость, даже чувство общности. С этим стариком и его негромкой одержимой ненавистью. С Бычьей Шеей, преданным помощником, другом, готовым пожертвовать собой.

Она провела пальцем по нижней губе.

– Неделю назад я бы приняла ваше предложение. Возможно, оно даже сделало бы меня счастливой. На какое-то время. Однако теперь у меня другие планы.

Табачный дым сгустился вокруг седых волос Бао.

– И какие же?

– Взять булавку, которая у меня в кармане, вставить ее в улиточный имплант. Стереть начисто все эти бесполезные чувства. Отправиться в Макао и сжечь на хрен весь этот долбаный город.

У нее за спиной издал отрывистый смешок Бычья Шея.

– Это не жизнь, младшая сестра, – сказал Бао.

Линь указала взглядом на кабинет, на выпивку на столе.

– А это жизнь?

– Да, – подтвердил Бао, и у него зажглись глаза. – Да!

– Я то, к чему готовил меня мой наставник. Я его ученица.

– Наставник был сумасшедшим, – сказал Бао. – Он даже не помнил свое имя.

– Он был величайшим воином из всех, кого я знала.

– Однако ты его победила.

– Победила ли?

Бао, во время этого обмена фразами подавшийся вперед, снова уютно откинулся на спинку кресла. Он сделал глубокий вдох, задумчиво разглядывая кончик сигареты, молодую женщину, сидящую перед ним.

– У Вьетнама всегда были проблемы с памятью, – наконец заговорил он. – Целью «Доброй ссоры» было воспользоваться этим, чтобы извратить память, а затем извратить ее еще сильнее. Китайцы хотят, чтобы мы стали народом, настолько настроенным против себя, настолько лживым, чтобы мы сами больше ни во что не верили. По сути дела, они хотят, чтобы мы стали народом без памяти. – Его сигарета начала потрескивать при глубокой затяжке. – Но это не относится к делу. Главное – это история. После окончания того, что называется Второй мировой войной, Организация Объединенных Наций спросила у Хо Ши Мина, под чьей властью, по его мнению, должен находиться Северный Вьетнам, – Франции или Китая. Тот не задумываясь ответил: Франции. Позднее, когда один из его приближенных спросил, почему он принял решение так легко, Хо Ши Мин ответил: «Лучше какое-то время нюхать французское дерьмо, чем до конца жизни жрать китайский навоз».

– О, вот как? Потому что французы были слабы?

– Потому, Линь, что китайцы оккупировали эти земли на протяжении девятисот лет. Вьетнам стал северной провинцией под названием Цзяочжи. Французы, американцы – они ушли в одно мгновение. Вьетнам – единственная колония, которую когда-либо потерял Китай. Тибет, Монголия, затем Гонконг и, наконец, Тайвань были возвращены. Понимаешь, Линь, Китай – единственная цивилизация, о которой следует беспокоиться. Единственная серьезная империя, выдержавшая испытание временем. Рим продержался тысячу четыреста лет. Государство кхмеров – шестьсот. Британцы – четыреста. Америка от силы сто. Китай был империей еще до рождения их Христа. Китай останется империей до его второго пришествия.

Но не здесь, не во Вьетнаме. Мы – единственное исключение в истории. Однако наше бунтарство дорого нам обошлось. Невообразимо дорого. Людям нелегко принять ужасы всех тех войн. Наша история грозит поглотить нас своими мрачными тайнами. Это погребенный гигант, которого мы не смеем разбудить. Поэтому мы стараемся забыть. Мы стараемся забыть войну с Америкой, которая закончилась уже так давно, точно так же, как стараемся забыть войну с Китаем, которая здесь, сейчас, в самом разгаре. В драмах повторяются штампы про стойких, доблестных вьетнамских бойцов, сражающихся с подлым агрессором, тогда как книги, такие как «Невзгоды войны», описывающие истинные ужасы конфликта, никто не читает. Чудовищность того, что было сделано с нашим народом, – массовое убийство в промышленных масштабах, использование технологий, выкручивающих наизнанку тела людей, их рассудок, саму природу, – скрывается, отрицается, стирается, забывается.

Так что с одной стороны мы имеем Вьетнам, признанного эксперта по части сокрытия ран и подавления чувств, а с другой стороны – Китай, захватчика, искусного мастера амнезии. В угоду нынешним политикам переписаны целые полосы нашей истории. Забываются нежелательные эпизоды нашей истории, заново вспоминаются исторические прецеденты, которых на самом деле не было. Две страны в симбиозе, забывают и вспоминают неотъемлемую идентичность друг друга.

В кабинете наступила тишина. Нарушаемая лишь потрескиванием огонька сигарет да обрывками шума улицы, доносящегося откуда-то издалека. Бао указал на окна.

– Многие центральные улицы наших городов названы в честь героев, сражавшихся с китайскими захватчиками: Хайбачынг, сестер, возглавивших восстание две тысячи лет назад; Нго Кюйена, освободившего страну от китайской оккупации тысячу лет назад; Чан Хынг Дао, победившего монголов; Ле Лоя, разгромившего империю Мин; и Нгуена Хюэ, освободившего страну от гнета империи Цин. Однако сейчас уже никто не помнит, что означают все эти имена. Официально этих героев забыли.

Итак, мы скрываем раны прошедших столетий, точно так же, как мы скрываем раны сегодняшних дней. Однако в каждом доме почитается дух наших предков. На самом деле прошлое не подавлено полностью. Забвение происходит механическим путем и естественным путем. Можно стереть и подправить исторические архивы. Можно также стереть и подправить поток памяти, приведя его в соответствие с той историей, которую пытается навязать нам Китай. Однако невозможно обойтись без самого дерзкого, самого решительного действия. Мы должны сами захотеть забыть. Чтобы подобно лунатикам бродить в вечном настоящем, не имея прошлого, у которого можно учиться, не имея мечты о настоящем, к которой можно стремиться. И только тогда наш народ будет полностью покорен. Без памяти наше сопротивление лишится сил, Линь. Мы теряем то, что досталось нам от нашего прошлого. – Он ткнул в сторону Линь зажатой в пальцах сигаретой. – И вот это ты хочешь сделать с собой.

– Да, – без колебаний подтвердила Линь.

– Да?

– Я не народ, дядя. Я не идея. Я оружие. Для того чтобы быть идеальным оружием, мне нужно лишь победить себя саму. Но я по-прежнему буду видеть сны. Мне будет сниться смерть моей сестры и Кайли каждую ночь; а каждый день я посвящу отмщению.

– Это не жизнь. Это сплошное мучение. Ты превратишься в призрака, потерянного, блуждающего.

Линь молчала; Бао ждал, глаза у него горели. Линь допила виски. Бао по-прежнему ждал, а Бычья Шея у нее за спиной хранил несвойственное ему молчание.

– Мой наставник знал, ведь так? То, что ты вьетминец.

Бао ответил не сразу, удивленный этой сменой темы. Мельком взглянув на Бычью Шею, он снова посмотрел на Линь.

– Он подозревал.

– Вот почему.

– Да. Именно поэтому.

Линь стиснула кулаки, вспоминая.

Перед сорок пятым поединком наставник споткнулся, выходя на маты. Он буркнул что-то себе под нос, равнодушное выражение лица сменилось недоумением, остекленевший от лекарств взгляд. Наставник провел ладонью по черным жестким усикам, задумчиво глядя на татами.

И снова Линь сдавило грудь в предчувствии того, что он догадается, обрушится на нее с обвинениями. Бао, сидевший в ожидании в углу, убрал гибкий экран и встал; стали видны его горящие глаза и оранжевый кончик сигареты. Как он откликнется на обвинения? Выгонит Линь из своей банды?

Однако сихан лишь поднял на Линь взгляд и сказал:

– Танто.

Та молча кивнула, с трудом скрывая свое двойное облегчение. Танто – это по своей сути длинные кинжалы. Парное японское оружие, стремительное, с изогнутым лезвием, – неудивительно, что Линь любила его больше всего. Она сняла кинжалы со стены – красные кожаные рукоятки, идеально сбалансированные, лезвия, заточенные с помощью нанотехнологий. Заняла место на матах, наставник встал напротив, сжимая танто в обеих руках.

Они поклонились друг другу.

Линь направила один кинжал на наставника, другой подняла над головой. Вскинув подбородок, тот направил на нее оба танто и бросился вперед.

И споткнулся, на какое-то мгновение потеряв равновесие, слишком большой поступательный импульс, а Линь отступила в сторону, нанесла удар сбоку и развернулась. Наставник также развернулся, неловко скрестив руки, прижимая руку к груди, кровь просачивается сквозь пальцы, по рукоятке кинжала.

Линь обрушилась на него, он отбил оба ее удара, нанес яростный контрудар, Линь легко увернулась, он стремительно развернулся, окрашивая татами каплями своей крови. Сглотнув чувство вины, Линь снова бросилась вперед, обманный выпад вверх, удар снизу, оба кинжала глубоко погрузились мастеру в тело, он закряхтел. Но не упал. Просто повернулся к Линь лицом, подволакивая одну ногу, на белой куртке алым цветком распустилось пятно крови.

Наставник посмотрел Линь в глаза, каким-то образом по-прежнему сохраняя сверхъестественное спокойствие, лицо непроницаемое.

– Ты ни за что не смогла бы одержать надо мной верх, – сказал он. – Мне следовало бы предвидеть твой финт.

Линь открыла было рот, собираясь что-то ответить, возразить – она сама не могла точно сказать. Однако Линь успела лишь чуть приоткрыть рот, как наставник стремительно набросился на нее, сверкая сталью, и она отступила назад, зазвенели лезвия, включилась мышечная память, позволяя ставить блоки и наносить удары.

А когда все закончилось, наставник лежал на татами, зажимая обеими руками живот, стараясь удержать вываливающиеся внутренности. Он закрыл глаза, снова открыл, стремясь успокоить дыхание, взгляд устремлен в потолок над головой.

Линь запоздало поморщилась, жгучая боль в щеке, она поднесла к ней руку. Скула, рассеченная острым лезвием.

Бао вышел из тени, в одной руке сигарета, другая засунута в карман брюк. Сделав глубокую затяжку, он опустил взгляд на распростертого на матах наставника и медленно выпустил облачко дыма. У Линь бешено колотилось сердце, она старалась отдышаться. В остальном в зале царила полная тишина. Наставник не стонал, не делал судорожных вдохов. Просто лежал, словно отдыхал после обеда, глядя на облака.

– Нужно отвезти его в медицинский центр, – наконец нарушила молчание Линь.

– Насилие – это язык улицы, младшая сестра. И ты являешься орудием этого насилия. Ты кисть, и ты каллиграф. Конечно, для того чтобы стать каллиграфом, достойным этого высокого имени, требуются долгие годы занятий под руководством опытного наставника. Тут дело не только в линиях и точках; необходимо понимать историю, понимать текущий момент, понимать значение того, что ты пишешь. Теперь ты развила нужную мышечную память, и ты знаешь, как это использовать. Я научу тебя остальному. Я научу тебя истории и смыслу тридцати шести улиц.

Опустив взгляд на наставника, Линь открыла было рот, однако Бао продолжал, невозмутимый, сосредоточенный:

– Насилие – это искусство, Линь. И в отличие от каракулей на листе бумаги, насилие – это единственное искусство, которым стоит овладеть. Узнать, как человека согнуть, как его сломать. Узнать, сколько крови нужно пустить врагу, чтобы он начал вести себя так, как этого хочешь ты. Насилие в качестве переговоров, насилие в качестве предложения и ответного предложения, насилие в качестве языка, универсального и полного.

Это искусство, которое существует только в действии. Узнать, что никогда не нужно уклоняться от насилия, никогда не нужно колебаться. Узнать, что в этом мире каждое мгновение требует или насильственного действия, или угрозы совершить такое действие. Ты должна быть одновременно и мастером, и орудием у него в руках, и волей, и действием.

Говорят, что власть вытекает из дула оружия. И это правда. Но только в том случае, если тот, кто держит это оружие, готов нажать на спусковой крючок. Оружие и воля, воля и действие. Насилие – это единственное искусство, которым стоит овладеть, Линь Тхи Ву, потому что власть – это единственное абстрактное понятие, которым стоит обладать. А все остальное вытекает уже из этого. Цивилизация, культура, государство – абсолютно все.

Линь перевела взгляд с продолжающего говорить Бао на своего наставника, лежащего на полу. Если тот и слушал Бао, то не подавал никаких признаков этого.

Окутанный пеленой табачного дыма, Бао сказал:

– Еще!

Линь поджала губы. Лужица крови под наставником расползалась. И так ему уже придется провести в медицинском центре не меньше недели, а то и больше. Стиснув зубы, Линь развернула кинжал рукояткой вниз и с криком «кияй!» нанесла удар. Рукоятка проломила наставнику нос. Сперва Линь показалось, будто она его оглушила. Однако наставник снова открыл глаза, налитые кровью, и посмотрел ей в лицо.

– Еще! – сказал Бао Нгуен.

Посмотрев на него, Линь указала кинжалом на распростертого наставника.

– Он уже готов.

– Еще!

Бао не отрывал от нее пристального взгляда, и наконец Линь почувствовала, как у нее по спине крадется понимание того, чего он хочет.

– Он уже готов, – тихо повторила она.

– Еще!

Линь снова посмотрела на воина-японца. Их взгляды встретились, на губах сихана кровь, затем его взгляд опять скользнул на потолок и остался там. Наставник ждал.

Снова перевернув кинжал, Линь опустилась на корточки рядом с ним. Ее нога промокла в лужице набежавшей крови.

– Воля и действие! – прошептала Линь, погружая кинжал наставнику в сердце.

– Я уезжаю, дядя, – сказала Линь. – В Макао, и я хочу, чтобы вы достали мне визу.

Бао ничего не сказал, и тогда заговорил Бычья Шея:

– Линь, даже мы не сможем переправить тебя туда сейчас. Послушай, ты победила, старшая сестра. Ты перерезала горло этим собакам. Послушай, – виноватым голосом повторил он. Линь повернулась к нему, наконец удостоила его этим. Положив свои здоровенные ручищи на колени, Бычья Шея взволнованно подался вперед. – Эти улицы – твой дом. Эти ублюдки… то, что они сделали с твоей матерью и Фыонг… они делают это каждый день. С вьетнамскими женщинами, детьми, стариками. Они сделали это с моей женой. Если месть – это единственное, что теперь движет тобой, прислушайся к их мольбам.

– Нет! – сдавленным тоном произнесла Линь.

Бычья Шея собирался сказать еще что-то, но она снова повернулась к Бао.

– Вы сделали меня такой, какая я есть, и теперь я это принимаю.

У Бао зажглись глаза.

– Ты говоришь о том, чтобы уничтожить себя. Нет! Я только хотел подготовить тебя, младшая сестра, к тем ужасам, с которыми ты столкнешься.

– И вы добились желаемого. Вы хотели, чтобы я привыкла к боли. Своей собственной и чужой. Вы хотели, чтобы я перестала смотреть на собственное тело как на нечто священное, потому что тот, кто больше не верит в святость человеческого тела, способен сделать с чужим телом все что угодно. Вы хотели сделать из меня ветерана, Бао? Пытались научить меня понимать все ваши ужасы? Возможно, а может быть, нет. Может быть, вы даже сами не сознавали этого.

Я была сиротой, дядя. Моя собственная мать бросила меня, и никто мне не объяснил почему. Такое делает человека никчемным. Я даже не заслужила объяснений. И вот теперь я осиротела во второй раз. Быть сиротой очень больно, вы даже представить себе не можете, как это больно. Всю свою жизнь я пыталась бежать от этой боли. Но мне делали больно так часто, что я больше ничего не чувствую. Мне нет никакого дела до собственного сердца, а вы позаботились о том, чтобы мне не было никакого дела до собственного тела.

Бао начал было что-то говорить, однако Линь его остановила.

– Нет! Это не критика, Бао. Напротив, я благодарю вас за это: я освободилась от всей своей боли. Ну, почти освободилась. Мой наставник показал мне дорогу.

– Линь… – дрогнувшим голосом промолвил Бао.

Линь сглотнула комок в горле. Впервые старик выказывал при ней какое-либо настоящее чувство, помимо ненависти.

– Моя сестра и Кайли не обретут покоя. Их тени будут разгуливать по этим улицам.

– Ты отомстила за них.

– Это Пен отдал тебе приказ?

– Да. Ты это знаешь.

– Нет, я имела в виду приказ разработать «Добрую ссору» и опробовать игру на вьетнамцах.

– Линь…

– Все это гораздо серьезнее, чем Пен, чем Лонг, чем мы.

– Ты для меня как родная дочь… – У Бао на глаза навернулись слезы. – Твое место здесь, в своей семье. Мы тебя любим!

Линь снова почувствовала, как ей сдавило горло. Она встала. Встала, чтобы положить конец сомнениям, чтобы подавить нарастающие чувства. Она кашлянула.

– Да. Ну… Возможно, я видела в вас своего отца, Бао. Точно я сказать не могу. Понимаете, у меня никогда не было того, с кем вас сравнить. Был когда-то один человек, который к этому приблизился. Однако я вонзила ему в сердце кинжал и смотрела, как он умирает.

Может быть, я хотела, чтобы это место стало мне домом. Однако дома я также никогда не знала. Год за годом я не могла понять, хочет меня моя родина или же она хочет, чтобы я убралась восвояси. Но я знаю, что такое любовь. – У Линь дрогнул голос. Выдохнув, она начала снова, уже спокойным тоном: – Я люблю свою сестру и свою… – Она заставила себя дышать. – Я любила Фыонг, но ее больше нет в живых. И все, что осталось для меня в этом мире, – это побеждать в каждом поединке. Имеет значение только следующий поединок и тот, который будет за ним, снова и снова. И так до тех пор, пока я не убью всех до одного тех ублюдков, которые отняли лучшую частицу меня.

Линь хотела сказать еще что-то, выложить все, но почувствовала нарастающую тяжесть в груди и, развернувшись, вышла из кабинета.

Больше она их не видела. Лица печальные, ошеломленные, исчезающие в дыму и полумраке.

Лезвия мелькнули у Линь в руках, одно поднято над головой, готовое устремиться в цель. В ее кресле сидел мужчина, лицом к двери, лицо в тени. Органы чувств Линь откликнулись автоматически, изучая все вокруг, вслушиваясь в шаги за спиной, в звуки дыхания в соседней комнате.

Ничего этого не было; больше здесь не было никого. Глаза Линь быстро освоились в полумраке, и она поняла, что знает этого мужчину, сидящего в ее кресле, у нее в квартире, пьющего ее саке.

Опустив кинжалы, Линь толкнула дверь ногой.

– Здравствуй, Синь Хуань, – холодно произнесла она.

Муж Фыонг, лицо и плечи поникшие, в руке бутылка саке. Он был в военной форме, мятой, воротничок грязный. Его внушительный подбородок торчал под углом, превращающим его в пародию на силу, изувеченную горем.

– Линь? – неуверенно произнес Синь Хуань.

– Линь больше нет, – ответила она.

Он долго молча смотрел на нее.

– Да. Нет. Ты изменила себе лицо. Но это ты.

Убрав кинжалы в ножны на поясе, Линь задумчиво провела рукой по коротким волосам. Синь Хуань смотрел на то, как она выдохнула, взяла на кухне две керамические чашки, поставила их на кофейный столик перед ним и наполнила обе до краев. Казалось, он удивился, когда Линь забрала у него бутылку, словно не смог вспомнить, как та оказалась у него в руке. В ней почти ничего не осталось.

Устроившись напротив капитана китайской армии, Линь подняла свою чашку, подождала, когда Синь Хуань, опомнившись, поднял свою и осушил ее, после чего выпила сама.

– Я по-прежнему вижу в тебе ее. По-прежнему вижу ее… – У него увлажнились глаза.

– Во мне нет ничего от Фыонг, – тихо промолвила Линь.

Синь Хуань ничего не ответил на это; его мысли находились где-то в другом месте, не там, где тело.

– Вот зачем ты пришел, – сказала Линь. – Ты захотел снова увидеть мою сестру.

Синь Хуань посмотрел на нее, оторвав взгляд от какой-то черной точки во вселенной своей скорби. Он кивнул, глаза все еще влажные, губы поджаты.

Закрыв глаза, Линь шумно выдохнула. Это уже чересчур – смотреть на этого сломленного человека. Никакого желания видеть тот же самый бездонный мрак, который видел он. Легкое прикосновение к тетрабулавке в кармане напомнило Линь о ее присутствии.

– Ты можешь кое-что сделать, – сказала она. – Для Фыонг.

Синь Хуань склонил к ней голову.

– Да?

Линь вспомнила свой последний разговор с Бао.

– Ты можешь помочь мне перебраться в Макао.

– Что такого в Макао?

– Месть.

Синь Хуань моргнул пару раз, не отрывая взгляда от Линь, и выпрямился в кресле.

– Месть, – повторил он.

– Месть тем, кто повинен в смерти Фыонг. Тем, кто на самом верху. След привел меня в Макао.

– О, – сказал Синь Хуань. У него на лице почти ничего не изменилось, руки по-прежнему на подлокотниках.

Какое-то время Линь и ее гость сидели молча; здание не молчало. Оно не молчало никогда. Звуки шагов и разговоров доносились сквозь стены, из коридора, из других квартир. Грохот труб, стук дождя в окно, смех. Здание живое и дышащее, движущееся вместе с находящимися в нем людьми, втиснутыми сюда, объединенными общими трапезами, общими склоками, общими трагедиями, общей жизнью. Сплетничающими, завидующими чужим успехам, сочувствующими чужим потерям. Все вместе, за исключением одной женщины на третьем этаже, которая ни с кем никогда не разговаривает, которая скрывает свое лицо, покидая здание посреди ночи подобно бледному привидению.

Синь Хуань вывел Линь из транса, вышел из транса сам, нащупав что-то в нагрудном кармане кителя. Он достал прямоугольник твердого полупрозрачного пластика.

– Твои приятели-гангстеры никогда не смогут вытащить тебя из страны законным путем, – сказал он. – Для этого требуется тот, кто обладает настоящей властью.

– Да? И кто же?

– Тот, кто обладает властью.

Линь устало усмехнулась. Уже за полночь. Далеко за полночь. Сна нет, нет до сих пор.

– Под каким именем ты собираешься путешествовать?

– Это не имеет значения, – пожала плечами Линь.

– Не имеет. И все-таки какое-то имя тебе необходимо.

– В таком случае Линь Фу.

Синь Хуань перевел взгляд с нее на тонкий прямоугольник между большим и указательным пальцами. Он что-то шепнул в него, прижимаясь к нему губами; пластик мягко засиял в ответ.

– Ближе, – сказал Синь Хуань, обращаясь к Линь. – Подойди ближе.

Линь поднялась с кресла, все конечности ноют, и подошла к нему. Протянув ей прямоугольник, Синь Хуань сказал:

– Подержи его перед глазом в течение пяти секунд. Не моргай.

Линь сделала так, как было сказано, и пластик радостно пикнул.

Синь Хуань протянул руку, и она вернула прямоугольник ему.

– Твоя виза готова, Линь Фу.

Линь колебалась.

– Все готово, – продолжал Синь Хуань. – Можешь спокойно отправляться в Макао. Так отправляйся же туда, плети свою кровавую магию!

– Хорошо, – ответила она.

Синь Хуань поднялся с кресла. Высокий, почти на целую голову выше Линь. Он заглянул ей в глаза, пристально, пытливо. Линь почувствовала, как у нее внутри что-то шевельнулось, хотя и не смогла определить, что это было. Возможно, Синь Хуань также что-то почувствовал, однако это не имело значения. Он не смог бы найти то, что искал. Он никогда не сможет это найти.

Рослый офицер переключил свое внимание на что-то другое. Прошел мимо Линь, скользнув ей по плечу тканью своего кителя, и покинул ее жизнь, не сказав больше ни слова.

«…Я сижу, оглушенный, потрясенный варварским возбуждением оттого, что переживаю рукопашную схватку, когда противники действуют штыками и прикладами. Сердце у меня бешено колотится, когда я смотрю в полумрак в глубине комнаты, где появляются солдаты-призраки с зияющими ранами.

Моя жизнь мало отличается от сампана, который тянут вверх по течению, в прошлое. Будущее солгало нам, давным-давно в прошлом. Нет никакой новой жизни, никакой новой эпохи, как нет надежды на прекрасное будущее, которая влекла бы меня вперед сейчас: как раз наоборот. Надежда сосредоточена в прекрасном довоенном прошлом.

Трагедия военных лет придала моей душе силы, позволяющие мне бежать от бесконечного настоящего. Остатки веры и сохранившаяся воля к жизни порождены не иллюзиями, а силой моих воспоминаний…»

Закрыв книгу, Линь положила ее на кофейный столик. Она достала булавку из тонкой стеклянной трубки – волшебство, которое даст ей одно только бесконечное настоящее, отточит ее способность вспоминать так, что останется только одна-единственная мотивация. Булавка блеснула у нее на ладони, в косом свете нового рассвета, проникающего в окна. Больше не запертая в прошлом с бескрайним белым пляжем, с нежными руками, обнимающими ее, когда она плачет, не в силах заснуть, прижимающими ее в яростной, бездонной любви. С ласковым женским голосом, поющим «Объятые пламенем деревья», а рядом спит сестра, крепко и умиротворенно. Больше не запертая в иллюзии принадлежности к семье, взывающей из прошлого.

Линь Фу вставила булавку в разъем в улиточном импланте.

Она встала, захватив маленький рюкзачок. Экспресс-лайнер, отплывающий из бухты Халонг сразу после обеда, каюта третьего класса. Линь пришлось выехать на первом утреннем поезде, чтобы добраться до побережья вовремя. Она очень устала, но ничего, можно будет выспаться на корабле. Заснуть и проснуться, родиться заново.

Щелкнув задвижкой, Линь открыла дверцу клетки Барри.

– Ты свободен.

Канарейка покосилась на открытую дверцу, но не двинулась с насеста.

– Барри, ты не споешь мне напоследок? Другой такой возможности больше не будет.

Повернув голову, птица долго разглядывала Линь своим черным глазом.

– Не беспокойся, я этого не запомню. Начисто забуду тебя.

Барри расправил перья на горле. Линь нетерпеливо подалась вперед.

Однако Барри лишь скакнул в противоположный угол клетки и уставился в окно. Маленький желтый часовой, наблюдающий за тем, как проходит день.

Линь открыла входную дверь, оставив в квартире книгу и все остальное, скопившееся за долгие годы. Вниз по лестнице на улицу, в плотный влажный воздух, облепивший ее.

Линь в последний раз шла по тридцати шести улицам.

Ее окликали первые проститутки, вышедшие на охоту с утра пораньше. Мимо проносились машины, людской поток обтекал ее. Дети с криками носились по тротуару. Утренний воздух был наполнен запахами рыбного соуса, сточных канав и жареного перца, а также громкими звуками клаксонов мопедов. Проезжали велосипеды с установленными портативными динамиками, из которых неслись оглушительные призывы доносить на диссидентов, не парковаться на тротуарах и не использовать клаксоны.

Над головой тянулись толстые черные кабели, сплетенные вместе десятками, законные и незаконные, обмотанные вокруг столбов и деревьев подобно каким-то враждебным пришлым живым особям. Линь прошла мимо сморщенной старухи пяти футов роста с бамбуковым шестом на плечах, с корзинами фруктов, спорящей с другой женщиной по поводу цены. Мимо семейств, готовящих завтрак на тротуаре, кастрюли стоят на работающих от солнечной энергии плитках.

Город давил на все органы чувств, шум был подобен второй коже. По этим улицам, мимо разваливающихся буддийских храмов, втиснутых между магазинчиками, мимо кафе с их сильным ароматом кофе со сладким сгущенным молоком.

Вечный город, древний, но в то же время не имеющий возраста, отказывающийся меняться, в то время как мир вокруг становится ярче, светлее и выше, сотворенный и взращенный заклинаниями неоновых богов. Но только не тридцать шесть улиц, только не это место, застрявшее во временной яме, сварливое, не желающее меняться, не желающее подчиняться, не желающее становиться ничем, кроме того, чем оно было всегда.

Линь остановилась. Впереди женщина, идущая к ней, на нее, мимо нее. Женщина с искренней, широкой улыбкой на лице, взирающая на город, обменивающаяся шутками с уличными торговцами. Джинсы, кожаная куртка, широкие бедра, живая. Фыонг, ее сестра, прошла мимо, едва не задев рукой, не сказав ей ни слова, даже не заметив ее. Линь обернулась, посмотрела назад.

Ее двойник растворился в воздухе, в толпе, в городе.

Почувствовав тяжесть в груди, Линь развернулась обратно туда, откуда пришла. Назад по тридцати шести улицам. В сердце Ханоя, бешено колотящееся, гордое и дикое. Эти тридцать шесть улиц переживут ее, переживут оккупацию, переживут эту жестокую, бурную пору.

Тяжесть в груди не проходила. Тяжесть и боль. Это не имело значения.

Скоро она заснет. Во сне она покинет эту землю и населяющих ее призраков. Ей будет сниться жуткое будущее; во сне она будет думать о том, как бы оно поскорее прошло. Больше не связанная иллюзиями прошлого, больше не часть этих вечных улиц.

Линь Фу направилась в бесконечное, величественное будущее. Оставив позади счастье. Оставив позади печаль.