В поздних этиологических легендах происхождение домового связывают с падшими ангелами, ставшими духами-хранителями локусов, или утаенными детьми Евы. Все, кого Адам с Евой постеснялись показать Богу, стали «силой темной: лесовыми по лесам, водяными по водам, домовыми по домам…» [83. С. 87]. Однако в архаических верованиях домовые духи или божества связаны с культом предков, поскольку домовой ведет свой генезис от первого хозяина дома – это родовой дух, оберегающий потомков. Если при закладке дома не была принесена строительная жертва, то первый вошедший в новый дом вскоре умрет, после чего его душа станет мифологическим хозяином-покровителем [121. С. 124], именно поэтому в новый дом первыми пускают кошку или петуха[2].

Вместе с тем домовой – тень нынешнего хозяина, сверхъестественный двойник, показывающийся в его облике. «Он такой маленький мужичок, на хозяина похож» [59. С. 13] – каковы хозяин или хозяйка, таков и домовой. «А бывает, домовой обращается и в людей, и в зверей. Раз девушка одна рассказывала: поговорила она дома с отцом, выходит, а он во дворе стоит. Девушка в дом – отец спит. А знать, тот, во дворе который, домовой был» [163. С. 19]. Не случайно гибель духа-двойника означает смерть хозяина или кого-либо из домочадцев, а само столкновение с ним – верное предвестье кончины.

Вера в домового духа-покровителя является общеславянской. У южных славян он предстает в зооморфном, змеином облике – это домовая змея: змия-стопанка (болг.), змиjа-чуваркуча (серб.), у западных славян, из-за близости европейской традиции, это малый народец, подпольные карлики-краснолюдки [50. С. 154]. У восточных славян домовой дух бывает зооморфным – это ласка, заплетающая лошадям косички: «Само-то ведь дед-домовой, это ласка, зверек такой. Ушки черненьки. Она скотину нову не любит, завьет гриву-то <…> Это-то домовейко и был, ласка-то» [162. С. 45], а также домовой уж, жировая змея, или любой другой гад: «Домовой хозяин есть. Он бывает и крысой большой, и гадом» [162. С. 45]. При этом зооморфные образы домового могут быть обособленными, восприниматься как самостоятельные персонажи, или, напротив, наслаиваться на антропоморфный образ[3].

Помимо змеи и ласки, в обликах домового проявляются черты коня, петуха и других животных, связанных со строительной жертвой. Так, в быличке домовой давит человека, обернувшись теленком [166. С. 3–4]. Еще одно популярное воплощение домовых духов, в том числе овинника и банника, – черная кошка или собака. «Смотрю: кот на двери черный! Глазишши такие, светлые! Шипел-шипел – раз! – на меня. И задавил, лапами-то за горло» [165. С. 67]. Или: «Вот с этого подполья (вот как теперь с места не сойти) подпольницу высвистнуло – и из подполья вылезло и вот плывет по земь ко мне, волосы черные и долгие, вот такие черные и долгие, и плывет, вот такие когти, ко мне, вот так плывет – во, из подполья-то. Будто бы как собака така, с темными глазами, так ко мне плывет» [121. С. 159].

Наиболее устойчивым в русской традиции является мужской антропоморфный облик домового: его стереотипный образ, вышедший за пределы традиционной культуры и популярный в медиа – «маленький дедушка, и борода длинная-длинная, по полу аж волочится» [161. С. 80]; «низенький, толстой, борода вот эка» [165. С. 63], однако в фольклоре домовой может изображаться в самых фантастических и гротескных обличиях. «Видит, кто-то вышел мохнатый – и такой верзила! Зыбку качает с ребенком. И хохочет, и хохочет! Лицо белое-белое, а сам весь чернущий» [165. С. 61].

Вместе с тем домовой хозяин невидим и свое присутствие обозначает звуком. «А то было с печки соскочит неизвестно что: с печки на шесток, с шестка на пол и копытцами защелкает, а ничего не видишь» [166. С. 4]. Показывается он и в облике неявственного призрака – и тогда говорят, что домовой постенью ходит, т. е. это некое кошмарное видение, по ряду косвенных признаков ассоциирующееся с давящим человека домовым.

Нередко его облик приобретает демонические черты, напоминающие об иномирной, нечистой природе домового – это шерсть, рога, длинные когти, страшная физиономия, холодное тело черта. «И вот как ночь, так мне страшилище казалось. Вот даже не описать. Длинные волосы, лицо какое-то страшное, страшное обязательно. Вот типа обезьяньего что-то такое. Похоже на обезьяну, но не обезьяна. Прямо видно, что бородой обросло, как борода. <…> Заденешь, как сталкивать-то станешь – холодное-холодное» [59. С. 13]. В одном из мифологических рассказов также дается подробное описание монструозного, давящего мужика домового: мохнатого, когтистого, с красными, как огонь, глазами и двумя рядами черных зубов [215. С. 143].

Множественные наименования домового указывают на его статус предка, главы дома, и тогда он хозяин, батаман, дедушко, суседко; места обитания: дворовой, подпольник, клетник, хлевный, запечник – или функции: гнетко, лизун, навной [136. С. 101–103]. Может показаться, что это имена разных домовых духов, выполняющих какую-либо специфическую задачу, но по сути это раздробление единого образа домового.

Домовой не ограничен в передвижении и возникает в самых разных уголках крестьянского подворья, но центральный локус, связанный с домовыми духами, духами очага, – печь и припечное пространство, голбец, поскольку культ предков перекрещивается с культом огня [203. С. 223], и «хозяин огня» является в том числе мифологическим предком-покровителем. Если заглянуть в голбец, можно увидеть домового. «Раньше-то вот подвалы, голбцы зовут, голбцы. И вот двери-то были в голбец-то вот за печью. Ходили. Она [бабушка] легонечко наклонилася: суседиха там зыбочку качает, говорит: “А-а! А-а!” Синенький огонек горит, как свецка…» [59. С. 14].

Также домовой не прочь поселиться в красном углу, либо, напротив, в темных, тараканьих углах: на чердаке, в подполе, откуда по ночам доносятся странные звуки, вой, топот и шуршание, а то и вылезает страшный подпольник, ведь «батаман в подполье живет, не в доме» [59. С. 18]. Домовой не терпит, когда кто-то ложится на его место или поперек «тропы домового» в доме – так, в облике страшного черного кота он душит мужика, который улегся прямо на тропе [165. С. 67]. За пределами избы домового, вобравшего в себя все производные образы духов хозяйственных построек, можно встретить в хлеву, где он ухаживает за животными или мучает их. И, конечно, ничто не помешает домовому прописаться в квартире: современные рассказы о сверхъестественном описывают проявление невидимой беспокойной «сущности». «В городских квартирах он тоже водится. Жили где-то студенты (я вот не помню точно). К ним повадился батаман. Они и перестукивались с ним. Вот сидят они, говорят: “Чисто денег нет. Хлеба не на что купить”. Он откуда-то свистнул и притащил деньги им» [59. С. 14–15][4].

Как и вся нечистая сила, домовой показывается по ночам, в сумерках – в любой части двора. То за печью завозится, заухает, то в яслях зашуршит… Увидеть духа во плоти гораздо проще на святочной и пасхальной неделе, нежели в иные дни. «Раньше их было много. <…> Как церкви разрушили, так они и исчезли. Ночью надо смотреть было суседку. В страшные вечера казались» [59. С. 18].

Не стоит обижать домового, ведь из всей нечисти он один ближе к людям, чем к Сатане, его демоническая натура сглаживается. «Домовушка должен быть тот же шишига, то ись дьявол, по крайности прежде был шишигой, а теперь, видится, обрусел» [195. С. 246]. Тем не менее в разных традициях домовой может в той или иной степени проявлять как патронажные, так и «полтергейстные» функции [136. С. 120]. Региональные описания домового разнятся: на Русском Севере особое распространение получает образ домового-хозяина, без которого «дом не стоит» (что не исключает его негативных проявлений), в то время как ближе к южнорусским областям – образ беспокойного, проказливого духа, с чьим пребыванием в доме вынуждены мириться. Примечательно, что в локальных восточнославянских традициях (например, в Полесье) злокозненный домовой сближается с чертом, ходячим мертвецом [47. С. 146].

В ипостаси покровителя домовой следит за домом, обеспечивает его благосостояние. Так, чтобы завести дружбу с ним, рекомендуют, как и в случае с запродажей души лешему, самому встретиться с хозяином. Для этого сохраняют свечу и красное яйцо с пасхальной заутрени, а затем ночью, до петухов, идут в хлев, где произносят слова: «Дядя дворовый, приходи ко мне, не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал, приходи таким, каков я, – я тебе христовское яичко дам!» [88. С. 158]. Предполагается, что домовой явится к заклинающему под видом его двойника, и уж тогда с ним можно будет договориться.

У хозяина, который дружен с домовым, во всем угождает ему и угощает, все спорится: скотина ухожена и накормлена, в доме ладно, богатство не переводится[5]. До сих пор живы реликты подношений домовому в виде молока с печеньем, которые ставят в угол в надежде, что кто-то их отведает, но в традиционной культуре к кормлению предка относились серьезно. «Пищу специально оставляли непокрытой на печи, чтобы ее могли есть домовые или покойники» [163. С. 21]. На Ефрема Сирина (7 февраля), «домовые именины», домового ритуально кормили, чтобы он берег скот [287. С. 147].

Но можно ли обуздать вредоносного домового?

В некоторых случаях домовой воспринимается как нечистая сила, беспокойный дух, лишившийся связи с родом и оттого опасный. По этой причине нельзя оставлять домового в старом доме, его обязательно приглашают с собой в новый: «Домовой, домовой, поедем со мной!» [59. С. 14]. Перевозят хозяина в горшке, лапте, валенке или в чем придется – смешно-то смешно, еще скажут, что хозяйка «чортей в корете по улицы возит» [112. С. 83], но покинутый домовой, горюющий на пепелище очага, к которому он привязан, – существо страшное и одинокое. Главное случайно не стравить двух домовых, своего и чужого, оставленного прежними хозяевами.

С другой стороны, в севернорусских областях возникает понимание домового не как хозяина рода, а как хозяина постройки [136. С. 112]. Если люди селятся в чужой дом, не попросившись у домового, он начнет их изводить: скидывать ночью с кровати, мучить скотину, греметь и пугать. Счастья в доме не будет – он скоро сгорит. «Как вечер, бывает, ходит наверху. Никого нет. Все стучит в переднем углу и кашляет. Год не прошло – дом сгорел. Гореть начал с переднего угла. Весь совсем сгорел. Потом новый дом на том месте построили – опять все не по ладу: стучало все, скотина дохла, куры не неслись, молоко портилось – все плохо» [59. С. 16]. Недовольный домовой выживает новых хозяев из дома, подобно полтергейсту-кикиморе. «У ней в доме, как полночь, все гремит во дворе, на повети, так и дрогнешь!» [166. С. 5]. В таком случае остается лишь попроситься у домового, поднести хлеб-соль и надеяться, что он примет жильцов.

Свой хозяин водится в каждом доме, даже в нежилой избе, «есть и отшельники-домовики: они поселяются в пустых фатерах, в которых проезжие и прохожие останавливаются на роздых» [190. С. 198], и потому ночевать, не спросившись у него, нельзя. Другое дело, что существо, обитающее в нежилом доме, куда ближе к злому духу или нечистому мертвецу, нежели к домовому хозяину.

Этот мотив повторяется и в рассказах о лесной избушке, где на постой просятся у лешего.

Известно, что домовой не только следит за хозяйством и ухаживает за животными, но и мучает скотину, которая ему не по нраву – мастью не вышла, ведь каждый домовой питает пристрастие к определенной масти: вороной – если он сам вороной, пегой – если сам пегий. «Если он лошадку любит, он ее расчешет, размажет, не любит – все от нее заберет и гоняет по хлеву» [59. С. 15]. «Разве это лошадь, это кляча» [195. С. 249] – отзывается недовольный домовой о новой лошади; про таких животных говорят, что они пришлись «не ко двору». «А у меня серых овец не любила [ласка], дак все гоняла овец до ноци, не любила <…> Заберется на спину и гоняет» [162. С. 45]. Домовой всю ночь гоняет нелюбимую скотину, причем загнать ее он может до смерти, не дает есть, щиплет, щекочет – так, что наутро та в мыле и вся дрожит, – обмазывает грязью, губит приплод, выщипывает шерсть, как кикимора: «Спина вся обглодана, шерсти нету у овец» [32. С. 110]. Вредить подобным образом может и чужой домовой, по злобе напущенный колдунами.

Чтобы домовой не мучил скот, в хлеву нужно держать козла, которого он боится. «Она [ласка] козлиного духу не любит. Козла надо, вонючего козла» [161. С. 105]. Отмечается, что склонен гонять животных именно зооморфный домовой в виде ласки: «Вобще-то дедушко добрый, это, говорят-де, зверек такой есть – ласка, вот он обижает» [161. С. 79]. Действительно, есть локальная тенденция к разграничению ипостасей домового-доможила – духа-покровителя, живущего в доме, и дворового, который ухаживает за скотом в хлеву или, напротив, мучает его [103. С. 325]. Однако чаще всего номинации домовой и дворовой являются синонимичными, относящимися к одному персонажу, и лишь в некоторых областях происходит их четкое различение [136. С. 101].

Ночами домовой изводит и животных, и хозяев. «Спать боюсь. Только глаза закрою, так Тихон Трифонов из погребца выходит и целоваться лезет, с бородой такой» [31. С. 100]. Он пугает, расцарапывает лицо в кровь [163. С. 26] и сильно, до синяков, щиплется: «Руки все в пятнах синих. Так если нигде не ударялась – так что? Домовой кусат» [163. С. 24], причем щипки и укусы либо ничем не мотивированы, либо служат наказанием за неправильное поведение или предупреждением о грядущих бедах: «Домовой давить будет, если двойной такой синяк, скажут, домовой укусил – это перед покойником» [162. С. 40].

Помните серию картин И. Г. Фюссли «Ночной кошмар», где отвратительного вида демон-инкуб восседает на груди спящей, удушая ее и наводя чудовищные видения?.. В европейской традиции популярны представления о марах, давящих людей во сне; у западных и южных славян подобным промышляет демон змора [127. С. 343], а у восточных славян – домовой, это его персонажеобразующая функция. И действительно, по ночам домовой наваливается на человека, душит и «гнетет» его во сне, оправдывая прозвище – гнётушка: «Это гнётушка гнетет» [162. С. 41]. Некоторые информанты пытаются логически объяснить свои кошмары: «Меня тоже давливал. Давливал. Но это прилив крови» [166. С. 7], но мы-то знаем, что это не сонный паралич, а домовой. На кота тоже не следует грешить: «Меня всю ночь давил домовой. Лежу я на спине, подходит ко мне котик. Я говорю: “Котик, котик!” – и глажу его. А он говорит: “Я не котик, я домовик!” – да как придавит меня!» [138. С. 282].

Почуяв, что домовой давит, нужно спросить: «К добру или к худу?» Иногда он молчит, иногда отвечает: «К добру, – дак хорошо, а к лиху, – дак плохо» [161. С. 92], но последующие радостные или горестные события всегда связываются с его ночными предвестьями-удушениями. «Давит – это предвещанье. Сыну было у меня четырнадцать лет, в школе учился. Сына я в больницу отправила: чесотка у него была. Я на печку легла. Вдруг ко мне старик лезет. А от мамы я знала: “К худу ли, к добру ли?” Я спросила, а он: “К худу. Шестнадцать лет будет и умрет”. Два года прошло, и Шуру задавило у дома трактором» [59. С. 18]. Отогнать домового-душителя, как и любого черта, можно крепкой матерной бранью, ведь ничего иного спросонья в голову и не придет.

Получается, в русской традиции прогностическая и «полтергейстная» функции домового сосуществуют [136. С. 129]. Уже упоминалось, что перед смертью хозяина домовой показывается в зримом облике, а также начинает стенать, выть и плакать по ночам, сближаясь в этом контексте с божеством судьбы. «А еще быват, домовой на жердоцке плаце, вое. Это не к добру ведь. У меня плакал, дак братьев двух убили» [162. С. 44]. Ревут домовые и перед всеобщим бедствием – пожаром.

Определенное значение имеет прикосновение домового: если он касается человека голой, холодной рукой – это дурной знак, но если мохнатой, теплой лапой – это к добру [121. С. 179], тот же смысл считывается и при гадании на Святках, где домовой дух-оракул, приоткрывая судьбу гадальщиц, должен погладить их по заду[6]. Также среди физических проявлений симпатии домового можно назвать плетение кос, их домовой «нализывает» или заплетает не только любимой скотине, но и хозяину с хозяйкой, если он к ним благосклонен. «У меня мама была. У нее косу вила суседиха. <…> Засуслит – не можно никак расчесать. Остригать не велели: говорят, голова заболит» [59. С. 17]. В славянском фольклоре заплетать волосы человеку или животному могут самые разные мифологические персонажи, но генетически мотив заплетания волос связан с мотивами прядения ниток и тканья, что в большей степени характерно для домовых духов-покровителей [71. С. 224].

Отдельная группа сюжетов связана с взаимоотношениями домового и человека. Домой, как леший и водяной, падок до прекрасного пола – тем более что утаскивать возлюбленную в лес или подводный дворец ему не нужно, она всегда под боком, – и даже является женщинам в облике умершего мужа, присваивая функцию мифологического любовника. «Мужа убило, я по нем плакала. Он как будто приходил ко мне. Дворовой аль кто» [162. С. 25]. В одной бывальщине домовой дух, подобно огненному змею, до смерти замучил старую деву, которая решилась-таки выйти замуж и избавилась от заплетенных им косичек – проявления нежичьей любви. «На другое утро надо было венчаться – пришли к невесте, а она лежит мертвая и вся черная: дворовушко ее и задавил» [153. С. 41]. Ту же «неумолимую любовь» выказывают и домовые духи женского пола [273 С. 136] – домовихи, дочери домового, но сведения эти довольно редки, в схожих рассказах упоминается «гуменникова дочка», которую парень, покрестив, берет в жены [164. С. 298].

Как самый близкий к человеку нечистый, домовой уносит недобрым словом помянутых, нежеланных детей и тайно воспитывает их вместо горе-родителей: тогда говорят, что ребенок «похищен царем домовым» [83. С. 94]. «Мать свою дочь прокляла. Подполянник и затащил ее к себе в подполье» [274. С. 326]. Если мать, родив неподъемную двойню, в сердцах скажет: «Хоть бы одну-то подпольник взял» [235. С. 68] – он утащит девку в подполье, где она, проклятая матерью, незримо проживет бок о бок с семьей, пока ее не выдадут замуж в подполье чужое.

Домовой не всегда терзает одиноких женщин. Как и всякая порядочная нечистая сила, он, воспринимая форму человеческих взаимоотношений, может состоять в браке и иметь детей. Женский домовой дух, домаха, доможириха, суседиха, встречается в мифологических рассказах в качестве самостоятельного персонажа[7]. Подобно кикиморе, с которой она порой отождествляется, доможириха связана с прядением, по ночам ее застают у кросен, за прялкой. «Есть, говорят, суседиха-то. На пряснице она прядет. Было раз у меня. Я прясницу не перекрестясь поставила, она села и прядет, а веретешко так выговаривает: жар-р, жар-р. Страшна́я она» [31. С. 103–104].

Показывается она и с детьми – недаром в упоминавшейся выше быличке домовиху застают за укачиванием ребенка. «Мама покойная рассказывала, пятнадцать годов ей было, спала она дома, лежала на полу с матерью и отцом, выйти захотела, а ночь лунная была, и увидела: женщина вся в голубом, волосы черные, коса длинная и прядет. Около ее мальчик сидит, черненький и стриженый, лет четырех так. Она шелохнулась, и в голбец все исчезло» [31. С. 93–94]. Это те самые изредка упоминаемые «дети домового», плачущие невидимки. «Иногда в различных частях жилья слышится – и слышится всегда только одному лицу – плач ребенка: это плачет дитя домового; в этом случае можно покрыть платком то место, откуда слышится плач, <…> и «домовичка», мать, не находя скрытого ребенка, отвечает на задаваемые ей вопросы, лишь бы только открыли ребенка; спрашивать в этом случае можно все, что угодно» [267. С. 154].

Домовиха, как и положено домовым духам, обнаруживает себя плачем, предвещая беду, смерть хозяина дома. «Как в дому несчастье будё, так доможириха под полом плачё. Уж ходи не ходи, уж роби не роби, уж спи не спи, а все слышать будешь. Вот как у меня хозяин-то помереть должон, все я слышала, будто плачет кто, так жалобно. Знамо доможириха цю́ла» [232. С. 210].

А где домовиха, там и кикимора…

Кикимора, шишимора – сложный, объемный образ, встречающийся преимущественно в русских и белорусских верованиях. Отделить кикимору от образа домового, особенно в его женской ипостаси, довольно трудно, поскольку функционально они схожи. Кикимора понимается как домовиха, злая женушка домового: «Еще говорят, что есть кикимора – жена домового» [161. С. 125], однако часто рассматривается как самостоятельный персонаж: «В каждом доме есть свой домовой и своя кикимора» [215. С. 144]. Но если с присутствием домового мирятся и считаются, то с кикиморой дело обстоит сложнее, по большей части дух она вредоносный и проказливый. Основные реализации образа кикиморы – женский домовой дух, связанный с прядением, и агрессивный полтергейст, выживающий людей из дома.

Но если в традиционном фольклоре кикимора – сугубо домовой дух, то как быть с кикиморой болотной, постоянным персонажем советских фильмов, мультфильмов и сказочных повестей? Действительно, в позднейшей фольклорной традиции, в т. ч. сформированной под влиянием медиа, появляются представления о лесной, водяной, болотной кикиморе. Не стоит упускать из виду, что кикимора — частое наименование для других демонических существ [128. С. 494], вследствие чего происходит смешение с образом полудницы, русалки, лесной бабы, лихорадки, духа болезни[8].

Так, например, в некоторых областях лексема кикимора используется для описания водяных духов: «Кикимора болотная в болоте есть, она людей пугат, воет» [149. С. 112], или лесных, полевых: «В летнее время особая кикимора сторожит гороховища. Она ходит по ним, держа в руках каленую добела железную сковороду огромных размеров. Кого поймает на чужом поле, того и изжарит» [153. С. 58]. Обитают они и в бане: «В бане видели чертей, банных анчуток, кикиморами что прозываются» [234. С. 231]. Что поделать, традиция размывается, да и образ кикиморы сам по себе всегда был очень сложен и расплывчат, и все же следует помнить об истоках. «А может, это и не русалка была? А кто ж тогда? Может, кикимора какая? А-а-а! Не разберешь – нечисть, в общем, какая ни есть» [32. С. 121].

С ходу озадачивает ее странное имя. В слове кикимора присутствует корень *mоr- (смерть), хорошо знакомый славянам и европейцам, встречается он и в имени мары, давящего людей во сне призрака, нечистого духа. «Древнейшее его [домового] имя марб, родственно древневерхненем. mara, англ. nightmare – «кошмар», франц. cauchemar. Отсюда русские кикимора, маруха, как нередко называли злых домовых» [95. С. 413]. Есть версия, что имя кикиморы связано со словом кикать, т. е. кричать по-птичьи, что соотносится с предположением о символической связи кикиморы с птицами, в особенности с курицами [121. С. 176][9], или пристрастием к кике — «рогатому» женскому головному убору и элементу ее образа. Показывается кикимора как «маленькая бабенка в шамшуре [кике]» [153 С. 56], но может обходиться и без нее: «Оделась она по-бабьему в сарафан, только на голове кики не было, а волосы были распущены» [153 С. 55].

Еще одно словечко качица, характеризующее схожего с кикиморой персонажа, зафиксировано в памятнике XIV в. «Златая цепь», в «Слове святого Василия о посте» «пакостная качица» упоминается наряду с «бесом-хороможителем».[10] Она же возникает и в заговоре от злокозненных духов, мучающих скотину. «Он [Михаил Архангел] хочет бить и потребить эту катицу и полунощницу и беспокоюцу, чтобы пар Божий лошадушку эта катица полунощница и беспокоица не бывала и ноцевала и больше не беспокоила никогда» [287. С. 215]. И впрямь, кикимора неоднократно была за этим замечена!

В видимом облике кикимора предстает как девушка, простоволосая баба, или как тоненькая, будто соломинка, малютка – сухонькая старушонка, нагая или покрытая перьями, шерстью. Она уродливая, малорослая, горбатая, хромая, вся во рванье, что является чертой хтонического, иномирного существа [121. С. 467], или же «грязная, вся в саже, в грязи»: не случайно местные номинации кикимора, мара используются по отношению к неопрятным, плохо одетым женщинам [243. С. 51]. Выдают природу кикиморы козлиные рога, которые она кажет из-за печки и пугает детушек [215. С. 143]. Не чужды ей и зооморфные, и орнитоморфные облики: даже кошкой, которую она боится и не любит, оборачивается кикимора [32. С. 126]. Живет она за печью, как домовой, в голбцах и подызбицах [153. С. 54], по скотным дворам и пустым чердакам [164. С. 301], а ночью вылезает проказничать. Водится она и в заброшенном доме, в локальных традициях обитающий в нежилых избах персонаж, отчасти сближаемый с кикиморой, носит имя пустодомка [287. С. 438].

Любимое занятие кикиморы-рукодельницы – ткать, шить, прясть. «Как завидела, что все в избе полегли спать и храпят, она подошла к любимому месту – к воронцу <…>, сняла с него прялку и села на лавку прясть. И слышно, как свистит у ней в руках веретено на всю избу и как крутятся нитки и свертывается с прялки куделя» [153. С. 55]. При этом она сохраняет невидимость: «Заходит [бабка] в хату-то, а прялка крутится – прядет и прядет, и нитка идет. А никого нет, не сидит никто. Как, вроде, само. Прям страх!» [32. С. 125]. Вот только пряжу она рвет, мусолит, спутывает, из-за нее девушки остерегались оставлять прялку или веретено не благословясь, не то Мара «куделю-то и перепортит» [243. С. 51].

Подобная страсть – неспроста. Прядут практически все женские демонические персонажи: кикимора, домовиха, русалка, персонификации дней недели[11], а в Полесье – ходячие покойники [176. С. 348]. Вероятно, здесь мы сталкиваемся с реликтами перешедшего в нижнюю мифологию образа Мокоши – славянского божества, также связанного с женской работой, особенно с сакрализованным прядением. На севере России, в новгородских говорах, нечистого духа женского пола, домовиху, называют мокуша, мокошб [65. С. 395]. Ко всему этому многообразию примыкает схожий образ страшной «мары запечельной» – это еще одна реализация женского домового духа. «Мара волосатая… сидит в дому за печкой. Как всю пряжу не выпрядешь, Мара за ночь все спутат. Ребятам раньше говорили: “Мара с запечка как выйдет и заберет”» [162. С. 67].

Появление невидимки-кикиморы во плоти, как и в случае с домовым, трактуется как предвестье смерти: «Когда привидится она с прялкой на передней лавке, быть в той избе покойнику» [153. С. 55]. Мотив судьбоносного рукоделия характерен для домовых духов, поскольку магический процесс прядения символически связан с рождением и смертью, нитью человеческой жизни [120. С. 17], а потому дух-предок, родовой покровитель, по сути ткет «на роду написанную» судьбу.

Колобродит кикимора круглогодично, но в некоторых верованиях она описывается именно как сезонный демон, активный в святочный период – тогда же она и прядет. Традиционное занятие кикиморы находит отражение в святочном ряжении: «Старухи на святках являлись на беседу наряженными шишиморами – одевались в шоболки, т. е. в рваную одежду, и с длинной заостренной палкой садились на полати, свесив ноги с бруса, и в такой позе пряли» [162. С. 156]. С кикиморой связаны представления о шуликунах или шушканах, которых она с диким воем и шумом порождает на Святки [128. С. 583]: «Шуликены в святочное время выезжают из проруби на конях в санях. Страшны, востроголовы, изо рта огонь, в руках каленый крюк, им загребают детей, кто в это время на улице» [162. С. 63]. По облику и поведению шуликуны близки к южнославянским караконджулам и греческим каликандзарам — святочным злым духам [226. С. 466]. Чтобы избежать огорчений, нужно было закончить прядение до Святок, иначе нерадивой пряхе «кикимора в кужель насцит» [33. С. 19], а шуликун «насерит в куделю» [18. С. 584].

Изредка отмечается, что кикимора заботится о скотине, холит, кормит ее [164. С. 301], но чаще – мучает и щиплет кур, выдергивает им перья (вероятно, из-за своей архаической связи с домашней птицей), гоняет скот, зверски выстригает шерсть у овец – недаром она представляется «с ножницами в руках» [Там же]. Чтобы кикимора не щипала кур, в курятнике вешают «куриного бога», камень с дырой посередине – кикимора одноглазого [131. С. 39], а чтобы не безобразничала в доме – обрызгивают дом святой водой и крестят все углы и предметы, в том числе и любимую кикиморину прялку, омывают посуду настойкой папоротника [287. С. 224]. На Герасима Грачевника (17 марта) кикимора необъяснимым образом смирнеет, и ее можно изгнать из дома, для этого случая и заговор есть: «Ах, ты гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее, а не то задерут тебя калеными прутьями, сожгут огнем-полымем и черной смолой зальют» [151. С. 161].

Но так ли легко избавиться от нее?..

Образ кикиморы восходит не только к духам рода и божествам судьбы. Согласно народным представлениям, кикиморами становятся заложные покойники — дети, умершие некрещеными [176. С. 225], или проклятые при рождении, похищенные нечистой силой. Кикиморы – это «женщины, унесенные в младенчестве чертями и посаженные на несколько лет колдунами кому-нибудь в дом» [279. С. 218], особенно охотно они селятся в домах, построенных на костях, и нежилых постройках. Так, в одной из бывальщин появляется кабацкая кикимора, сдружившаяся с целовальником[12] и помогающая ему вести дела в кабаке. Здесь это проклятый в материнской утробе человек, который на поверку оказывается красавцем-мужчиной и на прощание является целовальнику в истинном облике:

Этот вариант отсылает нас к вопросу о неопределенности пола кикиморы [153. С. 56] – как видно, кикимор тоже бывает, поскольку «сажают» и духов мужеского пола [279. С. 219]. При этом кикиморе, если она понимается как унесенный нечистой силой, проклятый человек, можно вернуть человеческий облик: для этого нужно накинуть на нее крест или крестообразно состричь волосы. Впрочем, как и все похищенные-обмененные, она навсегда сохранит свою полудемоническую природу, выраженную в каком-либо дефекте [138. С. 263].

Всем нам милее образ вредной неприкаянной домовихи, путающей пряжу, будто котенок, но кикимора может представать в ином амплуа. Кикимора всегда обнаруживает себя шумом, даже в ипостаси домашнего духа она стучит, воет и громко прядет, однако в ипостаси полтергейста, шумного духа, обитающего в «нехорошем» доме или наведенного колдунами, она распоясывается не на шутку. В позднесоветском и современном фольклоре подобный феномен известен под именем барабашка. Все новое – хорошо забытое старое, и нарративы, связанные с домовым и кикиморой, переносятся на этот образ [80. С. 138]. Злобная кикимора воет, свистит, шипит, бьет посуду, швыряется кирпичами с печки и луковицами из подполья, тем самым выживая людей из дома [138. С. 261].

Проказит кикимора похлеще, чем в «Паранормальном явлении». По дому летают вещи: «Вот когда сядут ести за стол – и вдруг валенки, лапти, сапоги – все летит на стол с печки. Сушить вот кладут обувь. Летит все на стол. Иной раз даже в суп прилетит, в чашку. А вот никто не видел и не знает. Всё, говорят, в доме кикимора» [59. С. 21], все гремит и скрежещет – хоть святых вон выноси. «И вот, как спать они лягут, в этом доме-то ночью такой тарарам подымается, будто ведра друг об дружку стукаются, переворачиваются. Гром, шум ужасный стоит, что спать невозможно» [165. С. 86].

Такая кикимора поселяется в доме из-за порчи. Напустить ее могут лихие люди, колдуны – в одном рассказе появляется «приколдованная» к мужику кикимора, объединяющая в себе черты других женских мифологических персонажей. «Пришла кикимора приколдована к одному мужику. Мужик в избе, она-то под окошко. [А где она живет, кикимора?] В воде <…> Молодая, волосы длинные. Отец-то заиграл в гармонь, а она и заплясала. Ее-то не видно, но слышно, что пляшет. Подали вино, и вино она выпила. Спрашивают: “Ты отколь приехала?” “Меня Палашка привезла на хвосту у лошади”. Так мужика-то этого вот как ломало: он приколдован к ней» [59. С. 21].

Напускают кикимору и обиженные хозяином плотники или печники – люди, знающиеся с нечистой силой, близкие к колдунам, которым все проклятые и нечистые покойники подвластны [97. С. 54]. Так, например, известно дело о напускании колдуном кикиморы:

Отомстить можно по-всякому – подкинуть в тайный уголок яйцо и выжить хозяев непонятной вонью, сложить печку так, чтобы в ней беспрестанно выло и ухало – но подселить кикимору изящнее. Если сунуть под матицу свиной щетины, в доме наверняка заведутся черти [153. С. 156], а уж если заговоренную куколку кинуть за печку – то сама кикимора. В доме сразу становится страшно, нечисто, начинает «чудить» и «пугать».

В быличке напущенная кикимора показывалась в облике зайца, быка, собаки, поросенка и даже страшного старика: «Сперва пришел старик, мохнатый, а рук-то нету вот так. Мохнатый стоит» [165. С. 85], избавиться от нее удалось, только когда была найдена спрятанная куколка-ерничинка. При этом кикимора не просто пакостит, но и доводит до смерти. Скорее всего, здесь соединяются представления о порче, накладываемой через куколку человека, и лекане, т. е. предметном вместилище злого духа. «Меня кукла раз в голову тут ударила, может, я из-за этого хвораю… Он умер. Они <…> столб-то выкопали, а там кукла» [165. С. 95–96]. Когда куколку жгли, она в огне «вилась, прискакивала» [Там же].

В другом рассказе кикимора сбегает от невменяемого хозяина, не вытерпев грубого обращения – стало быть, и нечисть можно перенечистить.

Популярны сказки-бывальщины на сюжет СУС 1161 «Вожак медведей и черт», где от кикиморы, овинника, черта и других безобразящих в доме духов избавляются с помощью оставленного на ночь медведя-плясуна. Медведь, принятый нечистью за кошку, всячески ломает кикимору – и та спасается бегством. Устрашенная кикимора возвращается спустя время и интересуется, жива ли еще «кошка», на что ей отвечают: «Кошка жива и котят принесла!» После этого она клятвенно обещает в доме не показываться [164. С. 300–301].

Так-то – и проказят неспокойные духи не только в избе.

Всюду должен быть свой покровитель. Оттого в народном сознании и возникают духи хозяйственных построек, появляясь в результате дробления синтетического образа домового – амбарник, овинник, гуменник, рижница, – но зачастую опасные, недружелюбные. Чем дальше от дома, тем страшнее черт! Представления о банной и овинной нечисти распространены преимущественно в русских верованиях и не характерны для других славянских традиций [40. С. 137].

Хозяйственные постройки, пусть и находились в пространстве села, близко к человеку, слыли нечистыми местами. В нынешние времена в деревнях их почти не осталось, но раньше повсюду стояли «чудовища с разинутой черной пастью» [153 С. 49]: мрачные, громоздкие овины и гумна – помещения для обмолота и сушки снопов, в центре которых располагалась огромная печь без трубы. В одиноко стоящем овине по ночам собиралась чертова кодла: черти, русалки и мертвецы, и потому спать там, не попросившись на постой у овинника, было страсть как опасно.

На Святки нечистая сила подстерегала гадальщиц возле амбара и овина, куда те ходили «слушать». Бежала за ними свиньей, угрожая задавить, катилась самоходной огненной печью: «За людьми-то железны печки бегали <…> Бежала печка за девкима» [31. С. 151] – или коровьим задом: «Ворожили, говорят, девки, очерчивались, молитву читали, да не поспели убраться. Один только от коровы зад из-под овина выскочил да за ними. Они забежали в дом. Женщина одна квашонку творила, сунула ее в порог – тут это и рассыпалось» [59. С. 94].

По мере размытия мифологической традиции вера в гуменника, охраняющего гумно, почти совсем исчезла [112. С. 84], но некоторые сведения о нем сохранились. «В овине овинник живет, зайдешь туда, он тебя в каменку запихает» [162. С. 157]. Страшный овинник, подовинник или гуменник живет в самой яме под сушилом, показывается он в виде зверя, огромного черного кота или пса с горящими глазами, или «ровно человек, но с рогами и шерстнатый» [287. С. 372], в его облике есть что-то огненное: «Он с гумна на гумно перебегал. Черный, лохматый, мохнатый. Как повернет башку – как огнем» [162. С. 67]. Нередки случаи, когда овинник принимает вид хозяина овина, пусть даже и покойного – и тогда «овинянник покойником из пазухи овина кажется» [164. С. 293]. Существует и женская ипостась овинного духа – рижная баба, ригачница. «Рижная баба сидит, волосы длинные. Вот сосед пошел однажды, да не вовремя. Там рижница рожать собралась. У ней муж есть. Он говорит: “Я закрыл дверь и ухожу. А второй раз прихожу, а рижник говорит, ты хорошо сделал, что мою жену не тронул, и я тебе ничего не сделаю”» [162. С. 66].

Как и огонь, овинник представал непостоянной, двойственной стихией. Бытовало мнение, что овинник – добрый дух [217. С. 373], помогающий сушить снопы и следить за огнем, но чаще он изображался опасным, мстительным демоном, жестоко наказывающим за неподобающее поведение. Из страха перед овинником крестьяне опасались ходить в овин поодиночке, тем более в неурочное время.

Разгневанный овинник мстит людям за оскорбление, поджигая овин. «В овинах живут овинники, которые имеют вид старика. Однажды крестьянин деревни Острова пошел сушить овин, видит – у теплины сидит овинник и печет картофель! Мужик сотворил молитву и ожигом (палкой, которой шевелят огонь в теплине) хватил нечистого наотмашь. Овинник побежал и с угрозою произнес: “Я тебе припомню!” На другой день овин и сгорел» [164. С. 292].

Между тем в жутком образе пиромана-овинника проглядывает его изначальная связь с духами рода. На материале вятских быличек видно, что овинник принимает облик огненного змея или «огненного снопа» и в таком виде посещает женщин, тем самым отождествляясь с фигурой змея. Вероятно, это связано с архаическими общеславянскими представлениями о змеином духе – покровителе родового огнища [19. С. 226], этим легко объяснить огненную, змеиную природу овинника. Поэтому его задабривают, устраивают подношение на осенние «овинные именины», связанные с началом и завершением работ в овине – Феклу Заревницу (24 сентября), Воздвиженье (27 сентября), Покров (14 октября) [287. С. 373].

В ипостаси защитника он укрывает от нечистой силы молящего о помощи человека. Подобные сюжеты связывают как с овинником, так и с банными духами, спасающими «постояльца» от чертей и мертвецов. «Сошлась раз бесёда. А тут как раз старуха перед этим помри. И стали холостые дразнить одного парня: явится к нему старуха. А он всё смеялся. Вышел он с бесёды, старуха и пристань к нему. Так он бежит от нея, а она за ним. Взмолился он тут овиняннику. Так он, батюшка, вышел, да со старухой до самых петухов дрался, а парня сберег» [274. С. 327]. В другом рассказе гуменник защищает забежавшего к нему мужика от жуткого упыря-еретика со «стальными зубами» [164. С. 297].

От овинника и банного духа можно отделаться, потянуть время до первых петухов, подробно пересказывая глубоко мифологичную, утомительно долгую процедуру подготовки льна к прядению и его последующих трансформаций – это популярный в фольклоре мотив «житие растений». «Вот сначала [лен] пашут, да пашут, да пашут, боронят да боронят. Потом его сеют, да сеют, да сеют. Потом он всходит, да всходит, да всходит…» [162. С. 61] Умной падчерице в сказке-бывальщине удается избавиться от овинника, пока он бегал то за одной, то за другой свадебной штучкой, но нерасторопную мачехину дочку он «у’пролубь засадиу у’верх ногами» [224. С. 544].

С нежитью, обитающей в нежилых постройках, связан интересный мотив наказания праздно шатающихся смельчаков, причем расправа над ними сопровождается речевыми формулами «Луку гну в дугу» [162. С. 59], «Толку я Луку на мелку муку» [161. С. 126] и проч. «Запохвастал Кузька в овин сходить. Пошел в овин, да нечистая сила: “Кузьку мну, Кузьку тру, Кузьку в три раза загну, Кузьку в короб складу”. Задавила нечистая сила – овинник» [166. С. 11]. На Русском Севере зафиксированы отрывочные представления о хозяине амбаров – амбарнике [287. С. 14]: в них он тем же манером губит забравшегося ночью в амбар шутника. «А утром открыли анбар, а тамотки того мужика скрутило. Отдельно ножки, руцки, головка, все как девки слышали» [162. С. 66].

Если в овинах и амбарах творятся такие ужасы, то как же спасаться в ночной бане?..

Русская баня служила местом избавления от нечистоты телесной и духовной, ей приписывали чудодейственные, лечебные свойства, к тому же она являлась неотъемлемой частью родильной, свадебной и похоронной обрядности [121. С. 30]. Оттого-то в ней, связанной с культом предков, и обретались покойники и духи… В ночной бане можно не только увидеть черта, но и научиться колдовству, прыгнув в пасть огненного зверя, и погадать на жениха. Да, большинство страшных гаданий связаны с баней – пограничным локусом, где осуществляется связь с иным миром: полночью, в зеркале, отчаянным гадальщицам показывается нечистый в облике суженого. Залюбуешься на жениха, не успеешь зачураться – черт выйдет из зеркала и задушит.

Как и в нежилой избе, в бане легко нарваться на чертей и мертвецов, парящих в ночи свои косточки[14]. «У моего двоюродного брата в бане черти мылись <…> Он из клуба шел, услышал, что гремит в бане что-то, заглянул, а там такие волосатые с хвостами» [31. С. 116]. Оттого-то ночью туда и носа совать не стоит – нечисть растерзает.

На Святки, в дни страшные и нечистые, в бане веселится еще более кровожадная публика, всевозможные святочные демоны. В рассказе из Калужской губернии упоминаются святочницы, которые «колупают» сунувшихся в баню девок. «Вырвались девки кое-как из бани, побежали, а святочницы за ними, рвут куски мяса, то у одной, то у другой…» [214. С. 123] – но от них удалось избавиться, рассыпав на пути нечисти бусы.

И все же постоянный обитатель бани – еще страшней.

Банный хозяин, нечистый дух банник, баенный, встречается в русской и белорусской традициях. Банный черт – злющая нежить, и, в самом деле, по злобе своей он куда ближе к черту, чем к духу места. Иногда происходит отождествление домового и банника, поскольку баня воспроизводит устройство дома, и в ней мы сталкиваемся с отдельной реализацией образа домашнего духа, предка-родоначальника, включенного в семейную обрядность, – правда, сниженной. «Да, там уж домовой хозяйничает в бане-то, это уж после двенадцати часов ночи» [161. С. 88]. В некоторых областях парятся дома, в просторной печи, но и там не скрыться от козней банника: «Раз женщина в деревне Иванкине вечером залезла в печку попариться, а в избе никого не было. Банный пришел и так крепко приколотил заслонки, что потом еле отодрали. Женщину выволокли из печки чуть живую» [218. С. 291].

Выглядит банник как страшный старик [225. С. 87], «мужчина черный, лохматый» [164. С. 275] – он нагой, либо мохнатый, с длинными когтями, в грязи и прилипших листьях от веников. У него «голова большая, борода зеленая» [165. С. 84], «сам он весь из шерсти, лица, рук, ног нет» [31. С. 116]. Для банных духов характерны зооморфные облики, самый частый – кошка, но при этом чудовищный банник, у которого вместо рук и ног «лапы с ужасными когтями», в быличке представляется то «огромною лягушицей», то собакой [164. С. 277]. Подобно домовому, банник обитает за печкой – каменкой, или под полком.

Основной пласт рассказов посвящен тому, как в бане пугает. «Один мужик пошел с бабой в баню. Вдруг кто-то застукотал на вышки. Они спугались и пошли на вышку благословясь, а там никого нет. Они спустились и опять стали мытце. Вдруг закричало нерусским голосом: “Уходите скорея, а то заем!” Мужик да баба побежали домой голы» [287. С. 30]. Сердитый банник страшно хрипит, воет из-под каменки, швыряется камнями, плещется кипятком, напускает угар, запаривает до полусмерти тех, кто нарушает главный запрет – не ходить в баню после захода солнца, в полночь или после третьего пара, когда черти моются. Нечистый придушит, а скажут – запарился. «Банник зол, истязует и замучивает до смерти, особенно по ночам на праздники и в Святки» [164. С. 274]. Из уважения к хозяину в бане старались не шуметь и лишний раз не гневить его: «В бане с бабы, которая бранила и посылала своих детей к черту, байнушко сорвал кожу с ног до головы» [87. С. 194].

Немудрено, что с банником и обдерихой связаны самые мрачные сюжеты: про содранную кожу, запиханный под печку освежеванный труп и чаны, полные крови. «Пришли – вот ён в этом жолобу втиснутый ляжить. Целый жолоб крови. И няживой» [164. С. 279]. Вот уж в самом деле кровавая баня… Бывает, пойдет человек в баню, парится-парится, а когда придут ломать дверь, то обнаружится, что мясо уж лежит в каменке, а кожа на каменке [59. С. 23], или от нарушителя остается только «шкура» на печи, которую повесил сушиться банник [165. С. 81–82].

Причем в чувстве юмора ему не откажешь, свежует банник жертв с шутками-прибаутками.

Чтобы хоть как-то умилостивить банника и избежать скорбной участи, при входе и на выходе из бани ему кланялись и благодарили за баньку, оставляли воды на донышке, веник и кусок мыла, а также закапывали или резали у входа в баню черную курицу [287. С. 36] – идеальное подношение любому нечистому.

Банник, как и все домашние духи, участвует в девичьих гаданиях. Когтистой лапой ударит по заду – к худу, погладит шерстяной ладонью – к добру. Но у него непременно нужно попроситься, нельзя гадать без разрешения банного хозяина: «Дедушка-банничок, можно у тя погадать?» [59. С. 22] – спрашивают девицы, входя в баню. В одной бывальщине он наказывает незадачливую гадальщицу и вместо золотых колечек пребольно насаживает ей на пальцы кольца железные – рукой не пошевелить [216. С. 130]. Так-то нечисть по пустякам беспокоить!

Помимо прочего, есть любопытное представление, что банник, как и положено всем чертям, владеет нечистыми сокровищами: неразменным рублем, который можно обменять на черного кота, и даже шапкой-невидимкой. «В Тройчине Кадниковского уезда есть поверье, что если кто желает быть невидимым, тот должен во время Христовой заутрени прийти в баню и найти там банника, который в это время обыкновенно спит, снять с него шапку и бежать с ней как можно скорее в церковь. Если успеешь добежать до церкви прежде, чем банник проснется, то будешь обладать шапкой-невидимкой, иначе же банник догонит и убьет» [217. С. 353].

Женский банный дух, обдериха, банница, встречается в севернорусской традиции. По имени нетрудно догадаться об основном обдерихином занятии – в кровь исцарапывать моющихся в бане людей, сдирать с них кожу: «Пришли люди к бане, зашли в нее и увидели на полу вместо людей две человеческие кожи лежат. Значит, мать с дочерью чем-то обидели баенку, и она с них шкуру-то и сняла» [161. С. 113].

В соседних традициях, граничащих с русской на Севере, имеются схожие представления о банных духах – это, например, банник пывсянса или банная бабушка гурэнька у коми-зырян, с которой также связаны мотивы людоедства, сдирания кожи и похищения детей. «В бане сидит банная бабушка, она всей баней руководит. Сама она страшная, вся черная и лохматая. Сидит в углу, в бане, глаза красные, как угли горят. Нельзя в баню ночью ходить, насмерть загрызет» [68. С. 36].

Из родильной крови и грязи возникает обдериха. Заводится она в бане после того, как там родится ребенок, причем обдерих может быть несколько: «Сколько вымыто, как родились, столько и обдерих» [162. С. 38]. Вероятно, это объясняется тем, что в образах банника и обдерихи сохраняются отголоски образа мифологического покровителя, связанного с родами и родовспоможением.

Обдериха на диво страшна – у нее и «зубы-то длинны, глаза-то широки» [162. С. 58], «во лбу один глаз» [84. С. 36], кое-где даже проглядывает сходство с обликом водяницы: «На полке баба сидит, зеленоватая такая вся, и волосья чешет, длинные да зеленые» [161. С. 109]. Отмечается ее иномирная растрепанность, волосатость: «Черная женщина с растрепанными волосами пугает в черной бане» [161. С. 113], «сидит девка волосата», «космата баба» и проч. [166. С. 12]. Чаще она является людям в зверином обличье: «Обдерихи волосаты, только в бане покажутся собакой или кошкой» [166. С. 14]. Черная кошка, как вы могли заметить, излюбленный облик домашней нежити. И впрямь, чем как не кошачьими когтями драть кожу?.. В этом они с овинником солидарны.

Обдериха жестоко наказывает тех, кто пришел в баню в неурочный час и не попросил разрешения у банной хозяйки.

Особенно она не любит тех, кто похваляется бесстрашием и нарочно идет мыться в третий пар, с нечистой силой. «У нас жонка одна шустрая говорит: “Пойду одна в байну на третью смену, когда обдерихи моюца”. И пошла. И час нету, и другой нету. А пошли за ею, а она под пол в шилья загнана, а кожа на каменке виснет. Обдериха ободрала» [112. С. 84]. То же происходит и с мужиком, который решил «с обдерихами драться», утром пришли, а «он мертвехонек: к полку его приковали, так еле отодрали» [166. С. 24].

Опасны банные духи и для роженицы. Роды и сорокодневная изоляция женщины проходили в бане: роженице – существу нечистому, находящемуся в лиминальном состоянии [108. С. 461] – следовало удалиться в нежилое пространство, где она, невероятно уязвимая, могла стать добычей нечисти. Стоит только оставить «сырую бабу» одну, как к ней тут же полезут черти. «Пока молодая вождяхалась, баба решила хлеб поставить. Садит она хлеба, глядит в окно: в баню востроносые шапки заходят, ноги волосатые. Около молодухи вертятся, все к ней ладятся. Бабка когда пришла, дверь отворила – и пропало все» [31. С. 130–131]. В одной быличке женщине удается спастись от одноглазой банницы, сложив ноги крест-накрест [84. С. 36], но обыкновенно оставленных без присмотра роженицу и ребенка обдериха губит: «Пришла она [мать] рожать в баню с баушкой. Родила двойню. Баушка утром и говорит: “Посиди, я домой схожу, пошлю к тебе девчошку или мужа”. Сидит она, заходят две женщины, одна с веником и тазом, другая просто так. Одна другой говорит: “Давай ребятишек унесем!” Другая говорит: “Запарим!” Спорят и спорят, и нет между ними согласия. Пришла в это время девчошка ее, они и исчезли» [122. С. 41]. А еще чаще – похищает и подменивает дитя! «В бане нельзя одних оставлять маленького ребенка или беременную женщину. Их сменяют духи» [161. С. 107].

Сюжеты о подмене детей характерны в основном для западной и восточнославянской традиций. Похитив человеческое дитя, нечистая сила оставляет вместо него подменыша, обменыша – собственного неказистого чертенка или предмет, принимающий облик живого ребенка. Проще всего подменить новорожденного, некрещеного, а потому банная нечисть, присутствующая при родах, часто фигурирует в рассказах об обмене. Подкинутый чертенок очень уродлив, у него тонкие, кривые руки и ноги, непомерно большая голова, «как череп у рыбы длинный» [121. С. 54], он невероятно прожорлив, но не растет и годами лежит в люльке. «Кричит днем-ночью, перестала расти, ноги как палки, а голова большущая, все кричит есть и в зыбке валяется. Стало ей шестнадцать лет, а она ничего не выросла и все лежит в зыбке» [240. С. 76].

Чтобы разоблачить обменыша, его бросают на пол или рубят топором. С него тут же слетают наведенные чары – страшный двойник обращается голиком или чурочкой[15]. Так, в одной бывальщине солдат сообщил родителям, что они «в зыбке черта качают», а затем «взял топор да как саданет по ребенку, смотрят, а там горелое полено» [Там же].

Если за женихом нужно идти на кладбище, то за невестой, проклятой и обмененной, в баню. Там она, воспитанная обдерихой, и подкарауливает суженого, который должен накинуть на нее крест и жениться – это популярный сюжет «Невеста из бани».

Несмотря на свирепый нрав, обдериха, подобно овиннику, прячет от нечистой силы и мертвецов гостя, который попросился переночевать в бане – ведь она как-никак родовой дух, и гостеприимство ей не чуждо.

Другой пример – страшная бывальщина «Девки и кости», где девица насилу спасается от кавалеров с кладбища, поскольку выясняется, что «зубы у их железны, а в сапогах кости», и бежит в баню. «Кости догоняют, съесть хотят. Забежала она в байню, заплакала, замолилася: “Обдериха-матушка, спрячь меня”. Обдериха ее и спрятала, камышкум прикрыла, паром запарила. Кости в байню вбежали, ан нет ничего. Тут петух запел, они и рассыпались» [232. С. 277][16].

Не нужно бояться попасть из огня да в полымя. Если ночью к вам привяжутся мертвецы, вы знаете, куда бежать. Но если даже пространство дома заселено наводящими ужас духами, то что ждет одинокого путника за околицей села?..

В заговорах, растворяя границы человеческого, из обжитого пространства мы выходим в иномирный локус – чистое поле. Недаром в артхаусных ужасах нас так страшит гладкое золотое полотно – в зарослях кукурузы или пшеницы уж наверняка сокрылось что-то ночное, дикое.

Огненный полевик, он же полевой, межевой, житный дед, – персонифицированный пекельный жар полудня, хозяин поля. Образ его, как и многих демонических персонажей, весьма неточен, обрывочен и почти позабыт. Должно быть, здесь сыграла роль его вторичность. Чем дальше на север, тем чаще поле смыкается с лесом, а полевик отождествляется с лешим. Если лешему, ростом с травинку, дозволено в нем появляться – пасти скот, озоровать во ржи, – то чем он тогда не полевик?.. Справедливо мнение, что выжженное поле, бывшее некогда лесом, продолжало находиться во власти лешего, покуда в нем не завелся собственный полевой дух, но последний вскоре растворился в мифологической традиции, слившись с лешим [121. С. 249].

Оттого рассказы о живущем в лесу полевом могут показаться нелогичными, но это лишь доказывает его тесную с лешим связь. «Дедушко-полевушко живет в лесу, песни поет <…> Дедушко-полевушко всяким может показаться: и молоденьким, и старым, даже знакомым человеком. Этот-от женщину в лесу водил» [162. С. 64]. Живет он не один: ему, как и лешему, полагается хозяйка, «в лесу есть полевой и есть красавица хозяйка полевая» [162. С. 64].

В основном образ полевика сближается с образом лешего-пастуха, берегущего скотину, но требующего плату за свои услуги. «Полевой хозяин есть, он скотину берегет. Бобер Иваныч, пастух, лошадей пас, его вчастую видел. Полевой хозяин один в поле, и на кажном поле есть хозяин. Напугать напугает, да не трогает» [162. С. 64]. Выпуская в поле скотину, стоит попросить защиты у лесового-полевого: «Полевой батюшко, полевая матушка, с полевым малым детушком, примите скотинушку, напоите, накормите» [162. С. 64]. За относ полевой охотно возвращает пропавшую скотину, но он же ее и удерживает: о заплутавшей корове говорят, что ее «не пускают полевой и полевая» [162. С. 78]. Полевой может завести, погубить корову. «Как напустят полевого, колдуньё, на животную – и стрясется. И стеряется. Ломает как медведь… <…> В Демянках-та корова была завалена в луже. <…> От это полевой ее и сломал…» [260. С. 270].

В другом рассказе дедко полевой напоминает хлопающего в ладоши лешего и в то же время овинника, который по ночам бродит в поле вокруг овина. «Однажды вечером мы топили подовин. Вдруг ветер подул, дедко полевой в ладоши захлопал громко, громко. Я за печкой на соломе спала, кричу маме: “Кто там хлопает?” Подбежала к маме, смотрю, а мама стоит и крестится…» [162. С. 64].

Показывается полевой мужиком или старым дедом. «А был он, как мужчина, только такой седой» [162. С. 64]. Как и леший, он принимает облик вихря, – «вихорь в летние дни часто гуляет по пожням» [196. С. 146], – к тому же и того и другого видят одетыми в белое. «Пропали коровы – я и пошла их искать. Вдруг витёр такой хватил с поля! Господи, думаю, что это? Как оглянулась на поле, и вижу: стоит кто-то, весь в белом, да так и дует, да свищет. Я испугалась и про коров забыла, убежала скорей домой. Алена говорит: “Коли в белом видела, значит, полевой это”» [153. С. 67]. Полевики «похожи на лешего и покрыты лохматой шерстью» [164. С. 227], иногда полевого описывают как длинноногого, быстрого как вихрь мужика, тело у него черное, как земля, и волосы – трава [Там же], борода у него из колосьев [196. С. 146]. Его облик соотносится с типичным описанием черта: «На голове у него рожки, глаза навыкате, хвост» [162. С. 155], шерсть – огненная. Не такую ли огненность мы наблюдали у овинника?.. Тем более что по ночам полевик катится по полю огненным шаром, бросается под ноги коню – пугает. Перемещается он так скоро, что чудится в ночном поле промелькнувшей искрой, а потому ночью в полях видны блуждающие огоньки – это бегают друг за другом полевики [164. С. 224].

Занят полевик почтенными нежичьими делами: оберегает урожай, из густой травы наблюдает за работающими в поле, при случае «на межах проказит» [77. С. 390]. Некоторым преувеличением кажется его «сатанинское желание вредить человеку», но полевик действительно может выступать в качестве злого духа [196. С. 146]. Он наводит ужас своим свистом и хохотом, может закружить и заблудить в поле, наслать удар или напустить лихорадку, переехать спящего на меже человека.

Появляющиеся в полях заломы – с недобрым умыслом скрученные, сломанные колосья – приписывают не только злокозненным ведьмам, но и полевику. «Их путает кто-то, видно, хозяин полевой» [162. С. 83].

В русской традиции домовые и полевые духи возникают в общеевропейском сюжете ATU 113 «Король кошек умер»[17], связанном с мотивом смерти или изгнания «старшего» мифологического персонажа [5].

Вероятно, дело в том, что способствующий плодородию домашний дух присваивает себе «функции растворившегося в традиции, особенно в севернорусской, полевого духа» [121. С. 201], и по сути полевой здесь – еще одна ипостась духа домашнего. Оттого-то «домовой лешему ворог, а полевой знается и с домовым и с лешим» [77. С. 390].

Но не он один блуждает в полуденном поле.

Полдень, как и полночь – неблагое, нечистое время, скорее безвременье [254. С. 65]. В народной традиции очень сильны представления о «нечистых часах», «злой минуте», «страшных днях», когда границы миров истончаются. Это, например, Святки, когда по земле разгуливает нечисть, – опасный, переходный временной промежуток. Полдень не менее страшен. Еще в античности возникает образ уснувшего в аркадийских лесах Пана, который, если разбудить его в полдень, насылает на виновника невыносимый панический ужас среди солнца и зелени – его-то мы и чувствуем, застав полдень в лесу или поле.

Полудница выступает и как персонификация этого страшного времени (хотя, вопреки названию, появляется и в сумерках, и ночью), и как полевой дух, оберегающий жито и наказывающий за неподобающее поведение в поле. Быть может, во втором случае мы имеем дело с женской реализацией образа полевика, полевого духа [196. С. 147]. Представления о солярных женских духах широко распространены в Европе, полудница хорошо знакома всем западным славянам.

В восточнославянской традиции образ полудницы в основном известен русским, на северо-западе и в Сибири, и то довольно расплывчат: она приближается к бегающим во ржи русалкам – очевидно, из-за связи с вегетацией злаков, – и прочим неявственным демонам, персонификациям «нечистого» времени: ночнице, полуночнице[18]. Вспомним прекрасное представление о кикиморе или сковороднице, которая с огромной сковородкой в руках поджидает неслухов в гороховом поле, чтобы их изжарить… «Верят, что во ржи, овсе и других хлебах живет сковородница, которая по времени похищает детей и, изжарив их на сковороде, с которой никогда не расстается, съедает» [164. С. 229]. Страшная росомаха – тот же полевой ужас: «Еще росомахи были – людей ест. Колька в поле был, боронил. Она идет к ним. Он лошадь распряг, вскочил и сломя голову еле ускакал. Она уж терзать хотела…» [166. С. 27].

В соседних традициях также возникает образ полевой хозяйки, тесно связанный с образом полудницы – это плачущая по ночам пакся ава у мордвы и полозни́ча, вуншорика у коми-пермяков и коми-зырян, с ней связан тот же набор мотивов, в том числе расправы над людьми. «Говорили, на каленую сковороду посадит и поджарит» [66. С. 47].

Среди местных наименований полудницы можно встретить такие как жареница, кудельница, удельница, сковородница, ржаная задериха, ржица: «Полудница есть та же Ржица. Ржицею называется потому, что живет во ржи; а полудницею – ходит во ржи в полдень» [87. С. 188]. Образ блуждающей во ржи полудницы отсылает нас к общему образу женского духа, входящего «в широкий круг персонажей солярного цикла, сохраняющих свою древнейшую функцию обеспечения плодородия, связанных с деторождением, урожаем и с полдневным жаром» [Цит. по: 287. С. 500], поскольку, являясь персонажем, обитающим в пределах не только пространственной, но и временной межи, она распространяет свое влияние и на удел человеческий [287. С. 416]. Можно сказать, что полудница больше темпоральный персонаж, но упоминание ее в связи с конкретным локусом поля столь же справедливо. Полудницу видят на межах: «Полудница во ржи, покажи рубежи, куда хошь побежи» [85. С. 17], но полем она не ограничивается – и спокойно выходит в деревню, отыскивая тех, кто не поспешил укрыться от зноя. «Они [полудницы] в полдень выходили, все старались закрыть двери, ставни в полдень. Они детей уносили» [162. С. 65].

Внешний облик полудницы подразумевает ту же дихотомию, что и облик русалки. В некоторых северо-западных и центральных областях она появляется как прекрасная девушка, одетая во все белое: «Вижу: такая идет по полю снаряженная, на голове у нее, грит, такой венец, а платье сзади волокется метра полтора, белое на ней» [32. С. 32], однако цветом иного мира в ее случае может быть и красный, стайка полудниц показывается как «девки в красных сарафанах» [161. С. 74]. На Русском Севере и в Сибири полудница описывается как жуткая, черная, лохматая женщина или старуха: «Девки таки черны, долговолосы, лицо черно, одеты немножко, в руках что-то было» [162. С. 65], в единичных вариантах она предстает невероятным глазастым чудовищем, как древнегреческий Аргус: «Она вся в глазах, чуешь, эта полуденица. Боялися. А все глаза везде: на голове кругом глаза. Она во ржи сидит» [161. С. 74], копной сена со множеством глаз [141. С. 154]. Отмечается ее высокий рост: «Сама большая, как ржаной суслон» [31. С. 30].

В арсенале у полудницы есть зловещие пыточные атрибуты: железный крюк, серп и коса – голову с плеч, сковорода – укрыть от солнца урожай или, напротив, прижечь его (а то и поджарить заплутавших детей), и даже загадочные «резиновые клещики», отсылающие, вероятно, к мотиву изымания плода [162. С. 155]. «Кудельницей робят сполохали. Все говорили, что во ржи есть кудельница, не ходите, ребята, в рожь. Подьте в рожь, там кудельница захватит резиновыми клещиками» [162. С. 65].

Если в баню нельзя ходить в полночь, то в поле – в полдень. Полудница наказывает тех, кто работает в полдень или ложится отдыхать на меже. В лучшем случае она насылает солнечный удар, «берет за голову и начинает вертеть, пока не натрудит шею до жгучей боли» [153. С. 68], пугает и гоняется за человеком по меже. В худшем – душит, щекотит: «Жали. Было это страдой. Время-то: солнце уж склонится вот эк уж, с поля уходи – полудницы. Полудницы тут угонят, защекотят, порешат человека. И вот, говорят, одна женка на Пудьюгах у нас жала. Жала да поглядела – никого нету. “Дай еще снопа нажну: рано”. Снопа не дожала, прилетела полудница, ее и схватила щекотить. И вот она насмерть. Вот хоть тебя или меня до тех пор, пока до смерти не дощекотит. А вниз повались – отступится» [166. С. 27], ломает руки и ноги [72. С. 75], засекает косой или серпом: «Она как человек, с косой ходила и всех, кто стоит, косила. Того, кто на землю упадет, она не тронет, нет, а кто стоит, того насмерть закосит, засекет» [162. С. 65–66].

Полудница заманивает, уводит детей в высокую рожь, где они теряются, как в лесу. «Девочка пошла-пошла и заблудилась. Это, говорит, ее полудница увела» [161. С. 74]. До недавнего времени полудницей вполне успешно пугали лазающих в огород детей, как и ягой бабой, чьи ужасающие свойства переносятся на нее [85. С. 71]. Стоило только обрядиться в плащ, лохматую шапку и злобно поковылять в огородной дымке, чтобы ребенок получил травму. У-у, полудница съест! Убегающих в поле детей тоже пугают полудницей. «По ржам, по хлебу ходила полудница-то. Тожо пугали: “Ага, полудница-то, она полудница! Как схватит!”» [31. С. 29]. По сути, в поздней традиции изначальный облик полудницы блекнет: в сибирских поверьях она и вовсе становится детским пугалом, «всклокоченной старухой в лохмотьях с клюкой» [78. С. 258], обитающей в лесу, поле и огороде.

Избавление от козней полудницы заключается в уже знакомой нам по бывальщине про овинника и обдериху «повести льна» – лучшем средстве защиты от нечистой силы, применительно к полуднице такой мотив чаще встречается в западной традиции. Принято считать, что долгий, пространный процесс описания «жизненного пути» какого-либо растения, его роста, обработки, производства одежды, спасает от нечисти благодаря магии «спресованного времени» [254. С. 75], он же используется в заговорах, в календарных обрядовых песнях. Поэтому лучше подождать, пока полуденный жар схлынет, чтобы не дрожать, высматривая на краю поля черную, костлявую бабу с серпом…

И ступить под мрачную лесную сень.

Лес – дикий, темный, царапающий небо – представлялся по-настоящему чужим, нечеловеческим пространством, местом встречи с нечистой силой. Пойдешь по грибы, по ягоды – и окажешься во мховой тишине, где не слышно петушиного пения, только голые ели сплелись над головой, а вокруг – ведьмины круги мухоморов.

Недаром В. О. Ключевский отмечал, что русский человек никогда не любил леса, «безотчетная робость овладевала им, когда он вступал под его сумрачную сень; сонная, дремучая тишина леса пугала его». По В. Я. Проппу же лес – простор для всякого рода инициаций, вход в царство мертвых, где вас раздерут по кусочкам, испекут в печи и соберут заново.

Леший-хозяин, владыка леса, явление сугубо восточнославянское. На западе и юге славянского мира ситуация меняется. В лесу бродят самые разные персонажи – у западных славян это borowiec и błąd (пол.), ведущие генезис от заложных покойников, и разные лесные бабы; у южных – шумска майка (серб.), горска майка (болг.), вилы-самодивы, дикие лесные люди, мертвецы и вампиры [207. С. 35–36], но схожего с лешим образа нет. У нас же леший-хозяин получает особый статус в севернорусской традиции – в глухих северных лесах лешие на каждом шагу, и многообразие связанных с ними нарративов поражает.

В фольклоре русскоустьинцев[19] имеется схожий с лешим персонаж – сендушный (от сендуха – тундра), дух-хозяин тундры.

У лешего много имен, все не перечислишь. В его номинациях отражается и место обитания – лесовой, лесной (рус.); и статус «хозяина» – лесной царь (рус.), квартальный (костром.) или господин Шишкин (карел.); его «нечистость» – ёлс [черт] (костром.), дикенький (нижегород.). Подчеркиваются его свойства, внешний вид, звуковые характеристики – и тогда он вольный, волосатик, гаркун (сев. рус.) и проч. [132. С. 104–105].

Согласно этиологическим легендам книжного происхождения, леший пал с небес, как и все восставшие против Бога ангелы – кто куда упал, тот там и остался. По другой версии – это неумытое Евино дитя, спрятанное в лесу [57. С. 208]. По третьей – человек, которого «отец и мать прокляли по лесам ходить» [158. С. 21], или заложный покойник. Этим обусловлены рассказы, где человека водит по лесу умерший знакомый. «Конюх ходил по лесу, и вдруг ему старик показался, свой, деревенский, но который уже помер, и сказал: “Пойдем”. И стал водить по лесу. Долго водил, всю одежду оборвал, а кормил ягодами. А потом старик пропал, а конюх в деревне очутился. Поворожили, видно, его родные» [212. С. 399].

В лесу лешего можно встретить в любое время, все-таки это его вотчина, но чаще всего, как и вся нечистая сила, он появляется в полдень, полночь, страшные закатные и предрассветные часы, ясные месячные ночи. «Вот иду ночью, темно. А на болоте мужик ходит» [Там же]. Рассказывают о нехороших местах, где часто «млится» и водит леший. «Леший живет в лесах, в чащобе – у него там свои места. В этих местах человеку лучше не бывать: млить начинает» [163. С. 74]. Бродит он и по лесным болотам, в некоторых областях наряду с лешим упоминается и смежный образ «болотного хозяина» – еще одной модификации лесного духа: «Кто такой болотник? Да это ж брат лешего! Они рядом живут – болота ж в лесу. Но он намного злее лешего; угрюмый. Он в прибрежнике сидит, в елани да за кочками прячется…» [32. С. 100]. На Воздвиженье (27 сентября) в лес не ходят, опасаясь змей и беснующихся перед зимней спячкой леших. Есть мнение, что леший проваливается сквозь землю на Ерофеев день (17 октября) и просыпается лишь по весне, когда оживает лес, однако в той же степени распространены представления, что леший обретается в лесу и поздней осенью, и зимой [287. С. 291].

Есть кого бояться в зимнем лесу…

Пытаться обрисовать облик лешего – все равно что описывать неописуемых лавкрафтовских чудовищ. И даже не потому, что леший насквозь хтоничен и воплощает первобытный хаос, стихию природы, но лишь оттого, что от области к области, от традиции к традиции он будет представляться совершенно по-разному. Это нормально, «у нежити своего обличия нет, она ходит в личинах» [77. С. 389], и в народной культуре, наряду с множественными описаниями, будет существовать представление о неопределенности облика нечистой силы. «И в образе солдата встретится, в образе человека, человека с копытами, священника, в образе ребенка может встретиться…» [162. С. 52]. Но мы все-таки попробуем представить типичного лешего.

Излюбленный его облик – старый дед:

Часто прикидывается он знакомым, вдруг встретившимся в чащобе, – вот только на ногах у него не валенки, а «копыта конские» [59. С. 26]. «Зашел в лес, где-то брякает колокол, сел дед на пенек и решил закурить трубочку. Из лесу выходит сосед Ксенофонт: “Ну что, Егорыч, посидим, покурим”. Сел, ногу на ногу, и дед увидел у него раздвоенные бычьи копыта…» [31. С. 57].

Один из самых частых признаков лесного хозяина – исполинский рост. Здесь леший выступает как бы персонификацией самого леса [121. С. 253]. Представьте живую корабельную сосну, бредущую в чаще, – это и есть леший, на сей раз показавшийся вровень с деревьями. «Один мужик не верил, что леший есть. <…> А леший-то ему и показался. Огромный, говорит, мужик, раза в три-четыре больше меня, захохотал и деревья стал вырывать с корнем» [212. С. 399]. В одной из быличек призванный колдуном гигант-леший кладет руку на вершину лиственницы, на которой позже и повис колдун-похвальбушка [273. С. 143], а в другой стоит над рекой и обозревает свои угодья – этакое чудище, «одна нога на берегу, другая на другом» [162. С. 32]. Оттого-то мужик, плывущий по лесной реке, удивляется открывшемуся снизу дивному виду и восклицает: «На эти бы нишша, да красные штанишша» [233. С. 72], обрадованный комплиментом леший хохочет, хлопая в ладоши, и нагоняет мужику богатый улов. Правда, рост все же величина непостоянная и меняется в зависимости от места его проявления в этом мире: леший то вырастает выше леса стоячего, то становится вровень с самой малой травинкой. «Полем ехал – ницё, а в лес заехал – ёму мерещится, будто человек с им рядом идет: то ростом с ель, то как травиночка» [59. С. 33].

В рассказах подробно описывается нечеловеческая, страшная физиономия лешего. Лицо у него «белое как береста, большие, тусклые, свинцового цвета глаза» [273. С. 140], и брови не сверху, а внизу под глазами [163. С. 73]. Упоминается, что кровь лешего темная, а не светлая, как у людей: он синеобразен [190. С. 191]. При помощи рогов, копыт и когтей подчеркивается его инакость – вот он, русский Пан, полулюд-полукозел! Леший «некрасивый, черный, с рогами, когтями и хвостом; ростом выше лесин» [87. С. 188], от лесных людей у него – мшистые, зеленые волосы и глаза, а от черта – крылья и хвост [115. С. 20], остроголовость и мохнатость [77. С. 390]. Иной раз красоты его человеку не вынести, одна баба как взглянула на лешего, «так тут же и умерла, и не взвизгнула» [164. С. 81]. Кто знает, каким он ей показался…

Для лешего, как и для прочих сверхъестественных существ, характерна архаическая нагота, недаром же ему намекают на красные штаны! «Волосы [у лешего] распущенные, и шерстка, и хвост собачий, и одежды нету» [165. С. 19]. Но вместе с тем щеголь-леший появляется в белой, красной, зеленой одежде – цветах иного мира. Одет он не как честные христиане: левая пола кафтана запахнута на правую, левый лапоть – на правой ноге, правый – на левой. Подпоясан леший красным кушаком, «идет весь черный, красным кушаком опоясан» [162. С. 30] – это его основная примета, выдающая в случайном попутчике лешего, хотя распоясанность как признак нечистой силы для него также характерна. Далее мы неоднократно убедимся, что нечисть часто предпочитает странный, неуместный в безлюдной глуши профессиональный наряд: черную шинель, у которой пуговицы «блестят-блестят, как чертов глаз!» [144. С. 197], или вообще форму проводника поезда [212. С. 399]. Так что в быличках любой странно одетый незнакомец, встретившийся на лесной тропе, практически всегда идентифицируется как леший или сродный с ним мифологический персонаж [285. С. 173].

Перекидывается леший деревом: корягой, пнем, старой сосной, обросшей мхом не с той стороны. От этого, быть может, и подавляющая древоподобность лешего в массовой культуре, прижившийся фэнтезийный образ древесного пастыря. Указания на это есть, в одной быличке вышедший из чащи леший «весь еловый, и руки, и борода» [162. С. 48]. Ходит он диким зверем, медведем или волком – так, в образе белого демонического волка он пасет волчьи стада [121. С. 255], нечистой птицей – сорокой-вороной, или даже заплутавшим в лесу теленком или поросенком, которого так и хочется поймать…

Еще один его облик – вихрь, гнущий вековые ели. «Он выше домов, а за ним ветер по деревне идет» [162. С. 47]. Вихрем проносится леший по селу и уносит проклятого ребенка, чтобы тот, неприкаянная душа, отныне невидимо следовал за ним. Считается, что поваленные бурей деревья – следы буйства лешего. Встречаются рассказы, где мужик кидает в вихрь нож – зная, что в нем нечисть кружится! – и после раненый леший приходит к нему с просьбой вытащить нож: сам он этого сделать не может. «На сенокосе были. Ветер подул. Сели обедать – всю еду ветер выдул, а мужик нож в вихрь бросил: “На тебе, леший!” В ногу угодил. Нет ножа. Искали-искали – не нашли. А он, леший, пришел как мужиком: “На, вытащи нож из ноги”. Стал креститься и с молитвами вытащил» [59. С. 37].

Чтобы увидеть-таки невидимого, вихрем летящего лешего, советуют наклониться и смотреть между ног. «Шла женщина домой через лес, и в месте, где, говорят, леший водится, ветер задул. Она любопытная была, слышала от стариков, что если между ног посмотреть, то лешего увидишь. Она так и сделала и увидела, но ничего не помнит, так как тот ее перебросил через голову, и она еле домой дошла» [59. С. 36].

Незримый леший, слившийся с чащобной темнотой, обнаруживает себя лишь звуком, но его присутствие чуют собаки, особенно собаки-двоеглазки, с белыми пятнами над глазами – второй парой глаз они видят нечистую силу [273. С. 143]. Леший громко хохочет, хлопает в ладоши, передразнивает эхо, воет и орет на разные голоса, заунывно поет – и дикая лешачиная песня тянется над лесом. «И вот там лешего слышали – не видел никто, а только слышали – кричал он, выл, ухал» [163. С. 70]. Потому-то в лесу и нельзя шуметь, свистеть – леший тотчас откликнется жутким свистом, ведь он сам любитель посвистеть, попеть соловьем [165. С. 27].

Исчезая, разоблаченный леший страшно хохочет. «Тут все захохотало, загремело, по всему лесу да раздалось» [162. С. 48]. Демонический хохот – отличительная черта нечистой силы, смехом завершается пребывание духа в мире людей, потому как в ином мире не смеются [121. С. 304]. Спору нет, никому не пожелаешь услышать в ночном лесу рев и хохот вздумавшего подшутить лешего, но увидеть его – еще страшнее.

Весьма противоречива, как и его облик, натура лешего. В народном сознании он – неумолимая, имморальная сила природы – в равной степени предстает то добрым, то злым. Иногда он строгий, но справедливый лесной дух, оберегающий лес и наказывающий человека лишь за неподобающее, неуважительное к нему отношение – так, мужикам, ворующим лес, он переставляет колеса на телеге [164. С. 107]. От него зависит удача охотника-промысловика и пастуха, выгоняющего коров на опушку леса, ведь он покровитель не только лесного, но и домашнего зверя: вероятно, в образе лешего-пастуха сохранились представления о скотьем боге Велесе [121. С. 280]. Леший водит стада лесных зверей: «Видит вокруг огня целое стадо волков, а над ними – лесной хозяин» [164. С. 108], распоряжается ими по своему усмотрению – посылает навстречу «знающему» охотнику или даже проигрывает другим лешим [164. С. 107]. Властвует он и над другими духами: в фольклоре встречаются упоминания об иерархии леших – у них есть лесной царь, атаман, которому подчиняются «меньшие» лесовые и прочая лесная мелочь. В бывальщине «ихний наибольший» защищает охотника, которому докучает меньшой лесовик [233. С. 196].

Подобно домовому и водяному, леший выступает воплощением судьбы: к нему обращаются, чтобы узнать будущее. В одном рассказе леший выходит из лесу зимой, на Святки, хотя в это время он обычно не появляется, и отвечает на вопросы мужика. «Леший говорит – будет или нет, так до трех раз. За третьим разом леший захохочет и, сказавши: “Ах, дурак, все одно слово помнит!” – уйдет в лес» [85. С. 52].

Ничто человеческое ему не чуждо: леший любит выпить в кабаке и поиграть в карты [234. С. 227], но вообще «леший по природе зол» [273. С. 139] и нет для него большего удовольствия, чем поиздеваться, покуражиться над человеком или даже завести в чащу и погубить. «Сам-то леший людей не убивает, а вот подстроить, чтобы человек в тване [болоте] утоп или чтоб его деревом придавило, так на это он горазд» [32. С. 90].

Леший «обходит» человека, заставляет его плутать по лесу, скрадывает дорогу, заводит в глухомань и трясину. Плутание-пугание в лесах и на болотах описывается безличными глагольными формами: водит, блудит, пугает, млится и т. д. Эти явления могут приписываться персонажам с низкой степенью субъектности, воплощенным лишь в звуке, действии и часто не имеющим конкретного, явного облика, либо же складываться в отдельный собирательный образ – например, блуд: термин, применимый ко всем сбивающим человека с дороги существам. В этом случае не совсем корректно обвинять во всем лешего, и без него есть любители завести в болото одинокого путника: в тех же сюжетах о заманивании фигурируют черти, заложные покойники, блуждающие огни.

Леший «шутит», усаживаясь в телегу или на лошадь – да так, что она не в силах сдвинуться с места: «Дядя Иван рассказывал, что леший к нему на лошадь сел, а лошадь не идет. Дядя поматюгал его, он и исчез» [163. С. 81]. Или заводит в чащу, оборачиваясь знакомым или путником, предлагающим довести до дома. Идешь: темно, ели шумят, а знакомец-то как нехорошо скалится…

Лешему ничего не стоит «отвести глаза» – человек будет пробираться по бурелому, ползти по болоту, идти рядом с провалом, но ему покажется, что с лукавым товарищем он идет по ровной дороге или сидит в теплой избе. Стоит невзначай помянуть имя божье и перекреститься – все пропадет, он окажется по пояс в болоте, на краю обрыва или на верхушке дерева, а вместо рюмки водки в руках будет еловая шишка – как ни вспомнить «В гостях у соседа» Короля и Шута. «Прадед невестки сидит дома. Выпивает. Пришел к нему мужик, приглашает к себе в гости. Пошли они. Дом у него двухэтажный, вина разные. Стал мужик угощать деда, дед возьми да и перекрестись – а в руках у него вместо кружки с вином шишка стала!» [166. С. 41]. Здесь же можно привести сюжеты о старике, которого леший зовет на крестины лешачонка. Новоявленный кум спокойно сидит в гостях и наблюдает за крестильной суетой, но едва он произносит «Господи!», как обнаруживает себя в одиночестве на вершине утеса [165. С. 44].

«Шутит» леший и над собирающими грибы-ягоды, с ягодных мест уводит туда, где голоса человечьего не слышно, и заставляет часами бродить вокруг одного и того же пня. Если вы поняли, что заблудились и без лешего здесь не обошлось, необходимо вывернуть наизнанку одежду, переобуть обувь с одной ноги на другую, тем самым символически уподобляясь обитателю другого мира, и дорога, скрытая лешим, тотчас появится. «Не могу домой дороги найти. Потом села, разоблаклася, косу расплела, крест сняла, рубаху сняла, на леву сторону вывернула, перевернула раз, опять на право перевернула. Рубаху надела, юбку надела, крест надела. Молитву сотворила. Теперь, думаю, пойду. Неужто еще куда приведет. Попадешь так на нечистый след и станет водить» [212. С. 400]. Самоотождествление с нечистой силой еще никогда не подводило – тут пригодится любимая поговорка лешего, иногда слышная в чащобе: «Смекнула я тогда, что это леший меня водит, и тогда-то вспомнила, что мама мне говорила. Перевернула куртку и платок на левую сторону, сапоги переобула с ноги на ногу и проговаривала: “Шел, нашел и потерял”. Тут из леса и вышла» [161. С. 58]. Тогда упустивший добычу леший захохочет: «Ха-ха-ха! Знали, что делать!» [212. С. 398].

Ну и зачем лешие заводят в чащу? Покуражиться, потешиться – понятно, но случается, что они щекочут людей до смерти: «Дедушка-щекотун высо-о-кой по лесу идет, а встретишь – защекочет до смерти» [163. С. 73]. Есть отрывочные и редкие упоминания, что лешие, как и положено лесным чудовищам, промышляют людоедством. «Щекоча человека, они начинают его грызть за бока и загрызают совсем. Другие уверяют, что они едят людей, и потому работа между ними распределяется за добыванием человеческого мяса» [115. С. 21–22]. В одной бывальщине черные страшные лешие ловят девицу, чтобы съесть ее: «Да разболокают [раздевают] девушку, хотят ее кипятить, да ись» [112. С. 85–86][20]. Примечательно, что в специфической гуцульской традиции возникает еще один лесной хищник: чугайстер, лисов дид — благосклонный к человеку дух, поедающий опасных мавок. «Вин ловет, пэчэ та йист» [133. С. 259]. А это уже каннибализм!..

Но даже вне людоедских нарративов опасность потеряться и пропасть велика. В одном рассказе нуарный леший проникает в девичьи сны и грозится не сдержаться, увести в чащу.

Сведения о том, что нужно делать при встрече с лешим и как уберечься от него, разнятся. С одной стороны, леший, если мы все-таки почитаем его за черта, обязан бояться божьего слова и креста – от лесной нечисти помогает молитва: «Ой, манило, манило! Ой, мы ехали с похорон. Мы сноху хороняли в Притыке. Поехали с похорон – за нами маниха гналася. <…> Вот мама у нас начала молитву читать свою какую-то. По лошаде хлестала крестом: как будто крестила лошадь. И вдруг отстала от нас» [59. С. 37]. С другой стороны, если леший отличен от черта, молиться бесполезно: «Они (черти) боятся Бога-то, а лешой ет не боитца» [36. С. 11], лучше как следует обматерить его и выстрелить медной пуговицей: «Свинец вольного не берет, а медь взяла» [162. С. 51]. Как бы то ни было, убить его можно. В одной сказке-бывальщине солдат выспрашивает лешего о его погибели и тот, простодушный, как на духу выдает ему тайну: «Если попадетца под ноги игла – как ступим на иглу, так и помрем» [36. С. 51–53] – неудивительно, что солдат тут же воспользовался этим и избавился от лешего, повадившегося ходить в дом.

Кстати, о лесных домах! На Русском Севере были распространены охотничьи, промысловые домики в глуши, где мог остановиться любой желающий – такие места считались пристанищем нечистой силы. «В лесную избушку пришел парень. Устал, лег на лавку и видит – женщина в красном платке извивается, лезет в дымник, волосы распущены…» [166. С. 36]. Того, кто без разрешения останется на постой в избушке, которую облюбовал леший, он будет всю ночь мучить и пугать. Как стемнеет, начнет стучать в окна-двери и выть, ходить вокруг дома, а то и ввалится внутрь – огромная, бледная тень… «Просятся. А если не попросишься, даже выживает, пугает: дверь открывается, дымник отваливается, камник падает, о стены трутся едомяхи» [166. С. 34]. Если охотник не испугался «силы лесной» и ведет себя неучтиво, леший может выволочь его за ноги или пригрозит задавить: «Прежде чем идти в лесную избу ночевать, надо спросить разрешения у хозяина, хоть бы мысленно. Один мужик остался ночевать в лесной избушке, охотником был, да принес с собой транзисторный приемник. “Слушай, Солозерский леший, я тебе музыку принес”. И лег спать. А ночью леший стал его мучить: “Уноси радио или задушу тебя здесь”. Так и пришлось ему в середине ночи идти искать другую избу» [212. С. 407].

Леший наказывает за любое посягательство на свои владения, мстит за срубленное лешачье дерево: «Дядя Андрей срубил жилье лесного (вековую елку), и не рад был; над ним долго гилился леший и провожал его до деревни, а на другой год овин сжег у него» [87. С. 194]. Особенно он не терпит, когда кто-то переходит его след – о пропавших и заплутавших в чаще говорят, что они перешли след лешего. «А ее вольний водил. Она на дедушкин след ступила. Водил за левую руку, так положено. До чего доводил – оборвалась вся…» [162. С. 35]. Еще хуже – лечь спать или развести огонь на лесной тропе. «А в лесу есть тропы чертовы. Мой зять рассказывал. Он охотник был. Ночевали в лесу с товарищем. Надо ночевать. Расклали огонь. Да. И около полуночи ветер страшный задул. Так страшно задул, что лес чуть ли не к земле пригибает. И ихний огонь как схватил, как выше лесу выбросил головешки. И сказал мне товарищ: “Неладно мы расклали огонь: на чертовой тропе”. Расклали в другом месте. Ночевали – и все в порядке» [59. С. 34]. Тропу леший прокладывает где угодно, бывает, что по неведению и дом строят на его тропе, тогда уж в доме «млится», там заводится нечисть [59. С. 35].

Еще один связанный с тропой популярный сюжет – лешая свадьба. В ночи, в вихре, женятся леший с лешухой, и горе тем, кто окажется на пути свадебного поезда чертей: «Легли, значит, спать на этом на новом месте. Вот только легли – кто поет! Поет “малинушка-калинушка…”, песню. То по-соловьиному свистит <…> Ну а потом ближе и ближе, все ближе. Старики давай отходить от дороги-то. Потом – раз! – пронеслась тройка вороных. Просвистело, аж ветер продул» [165. С. 27–28]. В основном свадьба выдает себя распеванием песен в ночной чаще, крещеному человеку петь в лесу и в голову не придет: «Пошла я в лес за реку, вдруг слышу, кто-то песни поет, красивы таки песни, про Дунай. Все захохотало, зашумело, и нет никого. Это свадьба у чертей и лешачих…» [162. С. 47].

Все мы помним завораживающую романтическую балладу Гете, где больному ребенку чудится, как его увлекает прельщенный детской красотой лесной дух «в темной короне», «с хвостом». В западноевропейской традиции детей заманивают в свое царство феи и эльфы, ведь Erlkonig, окрещенный В. А. Жуковским как «лесной царь», на самом деле король эльфов. Но у восточных славян похищением девиц и детей среди прочих занимается леший, тоже царь лесной. В мифологическом смысле похищение «эквивалентно смерти» [121. С. 292] – это временное или постоянное пребывание в ином мире, неминуемая смена статуса, и все зависит от того, удастся ли отмолить унесенную красавицу или она навек останется хозяйкой лесного дома.

Уносит леший детей, кого родители в сердцах послали к нему. «Лешакаться», посылать к черту – хуже мата, ведь леший не дремлет и, подгадав злую минуту, тотчас явится за посуленным. «Отец пахал, приехал домой обедать, дети зашумели. А он им: “Унеси тя леший!” Из-под окна дедушко-от лесной и увел сына» [31. С. 74]. Случаются и курьезы, как в сказочном сюжете, где раздосадованный поп шлет к лешему урожай репы, и тот приходит-таки за ним [225. С. 543–544], или когда черти и леший дерутся за право обладать обруганной коровой. «Они делили корову, которую утром баба проганивала в поле и говорила: “Лешой бы тебя унес, – говорит, – черти бы порвали!” Лешой говорит: “Мне сулена корова”. А черти говорят: “Нам”, – и подняли драчу» [36. С. 11]. И все же истории, которые рассказывают о проклятых и утащенных нечистой силой, печальны и тревожны.

Помимо детей леший с удовольствием крадет молодых женщин [25. С. 49]. Нечисть он нежная, любвеобильная, и со страстями своими совладать не в силах, если девица ему приглянулась – непременно утащит. «Один леший влюбился в бабу, и от любви так измаялся, что не мог делать ничего, и женился на ней» [87. С. 194]. Редко, поскольку эта функция для лешего не первостепенна, он предстает в облике мифологического любовника, навещающего женщину, т. е. здесь происходит смешение с образом огненного змея.

Примечателен рассказ, где лесной хозяин в зверином обличье «помечает» понравившуюся девушку, тем самым символически присваивая себе и уводя в иной мир: после встречи с ним она повредилась в уме и сгинула.

Рассказывают, как леший приехал сватать посуленную ему девушку и увез с собой в лес. Позднее та ночью, на единую минуту, приходит попрощаться с родителями, оставляет нательный крест и говорит, что житье у нее хорошее, только молиться нельзя [287. С. 288]. В некоторых вариантах охотник отыскивает унесенную лешим девушку в норе, где она сидит «вся ободранная» [234. С. 227], или в лесной избушке, где та горюет над трупом подстреленного лешего [180. С. 86], и выводит на свет божий, не забывая жениться на проклятой девице. Так, в одной сказке-бывальщине леший, в благодарность за услугу, сам отдает мужику в жены украденную во младенчестве поповну, которую он хранил при себе двадцать лет [233. С. 227]. Но чаще леший утаскивает невесту себе, в быличках отмечается, что «жонка у лешего была русска, тоже уведена, уташшона» [225. С. 505]. «В деревне мать прокляла дочку: “Леший тя унеси”. И дочка ушла и ушла. И жила с вольним. Она много годов жила. Каждый год рожала чертей. Говорит, рожу, сразу и убегут. Везде он ее водил, где только ни водил» [162. С. 32–33]. Ничего не поделаешь, в довесок к жене приходится утаскивать и бабку-повитуху: принимать роды, нянчить лешачонка. Жалостливая жена, уже пообвыкшаяся со своей печальной долей, учит томящуюся в неволе бабку, как вернуться домой – и обычно леший, наградив сполна, возвращает ее «на Русь»[21].

На гостей в доме лешего действует общее правило для всех попавших в иной мир. Утащенным в мрачные глубины подземного царства, курганы фей или лесную чащу нельзя вкушать то, что предлагает хозяин. Так, похищенная жена лешего учит мальчика: «Он когда придет, будет чоствовать тебя едой, а ты не ешь» [225. С. 578] – и леший уносит пленника, не отведавшего нечистой еды, назад. При этом сам он похваляется, что крадет пищу из оставленных без благословения посудин.

Унесенных, заблудившихся в лесу леший не обижает – водит за руку, угощает сладостями и вином, укладывает спать в своем доме. «Кормят их там, угощают, калачи, как стружки, вином их поят. Как конфеты да сахар перекрестят – кал от лосей оказывается. <…> Вот ведь чем кормят! Придет вся исцарапана. Приходит домой дак долго болеет. А спят-то там, на мягкой постели, а перекрестишься – дак коренья. Спать-то там, говорят, мягко-мягко, а проснешься – коренья…» [166. С. 36]. Вместе с лешим посуленные ему дети ходят по ярмаркам и свадьбам, где, незримые для людей, едят неблагословленную, «гостевую» пищу. Вернувшийся парень рассказывал, как они с лесовым по свадьбам кормились: «Где-де свадьба, пьют, мы с дядей-то пойдем, оне матюкаются все, мы-де всю хорошую пищу-то съедим. А им наплюем, они плевотину-то нашу едят» [31. С. 85].

Украденная людская еда – полбеды, но если же вы все-таки отведали гостинцев лешего, велик шанс, что вы наелись шишек и мха вместо хлеба, а то и чего похуже, ведь всякое вещество, перенесенное из «того» мира в «этот», оборачивается своей полной противоположностью [121. С. 316]. «На Ложкиной горе есть сосна, так принесло туда какую-то девушку… Ее сняли, так она как дура была, испугалася. Говорит: “Я не голодная”. – “А чем тебя кормили?” – “А шаньгами, говорит, кормили”. А у нее полный подол ***** конских» [89. С. 84]. То же самое происходит и с одеждой: пленники лешего возвращаются «ободранными», нагими, ведь раздетость – один из основных признаков лиминальных людей, оказавшихся между мирами, это отсутствие всякого статуса.

Вернуть уведенного можно разными способами: либо отмолить его самостоятельно, либо обратиться к знающему человеку. В первом случае в ход идут различные заклинания: «Леший, леший, какую взял, такую и нам приставь» [31. С. 78]. Есть мнения, что проклятые, покуда их «леший носит», пребывают в постоянном кружении, и леший-вихрь уносит их далеко-далеко от места, где похитил, потому-то людей обнаруживают вдали от дома. «Старую деву леший таскал три дня. Притащил обратно домой – у нее вся одежда изодрана, бок левый ободран и рука вытянута. Она говорила, что летала с каким-то человеком» [163. С. 80]. Впрочем, если упорно вызванивать и отмаливать похищенных, леший начинает жаловаться, что они «прокисли», и срывать на них злость, покуда не бросит, измученных и издавленных, в лесу или у дома. «Три старичка молились за нее Богу-то. Разгаркали ее, в больницу повезли. Она как окаменела вся. Нес ее, говорит, над огнем: “Брошу”. А она держалась рукой-то. Потом над водой: “Брошу”. Потом над лесом: “Брошу”. А потом под крышу-то и воткнул. Вот у ней та рука-то и онемела, какой держалась-то» [59. С. 31].

Чтобы зазря не раздражать лешего и получить обратно проклятого в лучшем виде, магический специалист говорит с ним на «его языке» и требует вернуть похищенное.

Побывавшие в ином мире возвращаются оттуда в новом качестве, как инициированные, прошедшие некую трансформацию. Не в силах вынести страшного потрясения, они умирают: «Стала мать ходить к колдунам. Наколдовали. Так он ее пнул, и она сколько катилась от него катком. Выкатилась в поле. Домой пришла. Но скоро померла» [162. С. 33] – или напрочь забывают людскую речь, не носят одежду. Утащенный лешим мальчик был «покрыт кожей, толстой как кора, от одежды остался только ворот» [189. С. 8], а девушка вся покрылась мхом, клочки одежды к телу приросли [83. С. 81]. Если похищенные лешим и не сходят с ума от перенесенного, то все равно заново учатся человеческим обычаям или открывают в себе способности к колдовству. «У нас, бывало, парня носил он, лесной бутто, долго, и он ворожить научился» [25. С. 53].

Наконец нежить не только крадет, но и баюкает детей, оставленных в поле без присмотра. Услышав детский плач, леший выходит из лесу и качает позабытое дитя в люльке, припевая нечто издевательское в духе: «Бай-бай, дитятко! Бай-бай, милое! Матушко забыло, а батюшка оставил!» [224. С. 278], или даже угрожает: «Ха-ха! Матка забыла, а татка не взял, а я возьму!» [161. С. 63]. Находчивая женщина просит отдать ребенка и ласково называет лешего «куманьком», чем он остается доволен и исчезает, прихлопывая в ладоши: «Ха-ха, ха-ха, ха-ха, ха! Шел, да шел, да кумушку нашел» [224. С. 279].

Морали здесь не будет, но подобные рассказы об унесенных нечистой силой – чудесный пример того, как важно соблюдать культуру общения.

Нет ничего странного в том, что зависящие от воли лешего охотники и пастухи-колдуны спешат подружиться с ним. Лешему запродают душу в обмен на охотничью удачу: теперь заговоренное ружье никогда не бьет мимо цели, леший пригоняет к охотнику стаи лесного зверя, успевай только бить, заводит в чащобу недругов и всячески угождает призвавшему его [273. С. 137]. Для этого в чаще делается относ, подношение-жертва: красное пасхальное яйцо, хлеб-соль или бутылка водки, оставляют их в страшных местах, где леший точно отыщет гостинец – на росстани или в лесу, на вывернутом бурей дереве. Хрестоматийный заговор, призывающий многоликого лешего, таков: «Дядя леший, покажись, не серым волком, не черным вороном, не елью жаровою: покажись таким, каков я!» [Там же].

Если леший заинтересовался подношением, он придет и заключит сделку [22]. Теперь, согласно договору, он ходит в услужении у знающего, но за свои услуги требует полной тайности – как в бывальщине, где леший расправляется с колдуном, который вызвал его, чтобы покрасоваться перед товарищами. Это подтверждает и лично знакомый с лешим рассказчик:

Особые отношения связывают лешего с пастухами. Мы уже упоминали категорию людей, чья профессия обязывает их знаться с чертом, к ним относится и пастух, обладающий неким «знатьем». В основе пастушьей магии лежат отпуски и обходы – специальные магические практики, призванные укрепить власть пастуха над стадом и наладить его отношения с нечистым [121. С. 284]. Отпуска делились на «божественные», когда пастух обращался к высшим силам, святым и угодникам, и «лесные» – когда заключался договор напрямую с лешим [172. С. 48].

Первый выгон скота осуществлялся на Егория (6 мая) или Николу Вешнего (22 мая), пастух трижды обходил стадо, сопровождая действо заговором или молитвой, призванной уберечь скотину «от зверя лютого, от медведя лукавого». Если же пастух вознамерился обратиться за помощью к лесному хозяину, он выгонял скотину и шел в лес, где оставлял подношение и говорил: «Царь лесовой, всем зверьям батька, явись сюда!» [194. С. 40], после чего обговаривал условия отпуска и сколько коров леший заберет себе. Взяв отпуск, пастух обязывался соблюдать указанные в нем договоренности – не есть определенной пищи, не спать с женщиной и т. д., – и за это леший пас ему скот. «Отпуск – это книжечка, что можно делать. В отпуске указывали запрет: нельзя рыбу ловить, нельзя бриться. Отпуск давали старики. Пастух пас коров с отпуском. Тринадцать рыб заудил, а на следующий день тринадцать коров задрал медведь» [212. С. 403].

Все прекрасно знают, кто у пастуха в помощниках ходит! «Леший в лесу живет, это дьявол лесной. Пастухи-то, они знаются с лешим. Леший-то пасет коров-то. Пастух у нас есть, дак он с лешим знался» [31. С. 61]. Получается, сам пастух будто и не пасет, пьет чай и прохлаждается, покуда вместо него за стадом приглядывает «вражья сила»: леший, лешачиха, мелкие бесы. Так, в одном рассказе леший сам назначает в услужение пастуху «кривого вражонка» [189. С. 7]. «Пастух в рог рыкнет, и помощник коров ему заворотит. Черти пригнали коров, евонны помощники. Пастухи, кто и с чертом ворожат, кто и с богом, кто как сумеет» [162. С. 49]. За нарушение уговора леший мог жестоко отомстить: задрать, покалечить скот и даже убить пастуха, захлыстать дубиной до смерти [172. С. 191]. «Пошли искать, его разорвало, и все на чистом месте по кости, руки, ноги, все отдельно <…> Значит, не уважил» [171. С. 45]. Водить такие знакомства опасно и богопротивно, но кто тогда убережет стадо от дикого зверя?..

Ничего не бывает просто так, и за труды лешему полагается жертва – посуленную ему корову не уберечь, ее непременно задерет медведь. Однако именно к нему обращаются с просьбой вывести из леса потерявшуюся скотину, которую леший, как зловредный дух, заводит и удерживает, как бы скрывает в параллельном мире: «Говорят, что коров и коней уводят лешие» [161. С. 60]. К лешему обращаются напрямую через заговор: «Леший-черт, подай мою животину, ежели взял, не отдашь, судом засужу, в тюрьму посажу» [250]. В севернорусской и в соседней коми-традиции принято бросать кабалу, камбалу на перекрестке или в лесу – не рыбу, а кусок бересты или бумаги, на которой пишут прошение лешему, разные мистические каракули, должные узаконить обращение, и тогда, вняв просьбе знающего или осведомленного профана, леший возвращает-таки уведенную корову.

Вот такой он – повседневный опыт общения с нечистой силой.

Если есть лешие, есть и лешачихи. Как-никак «с лешачихами покойник стройно пляшет кекуок…»[23]. В лесу водится невероятное количество женских мифологических персонажей – и лесовые бабы, и русалки-водяницы: по большей части, их атрибутация будет зависеть от информанта. Лешачихи, лесавихи, лешухи, боровухи – женские лесные демоны, дамы весьма страстные, и они не преминут очаровать, завести человека в лес (и залюбить до смерти). Представления о них особенно распространены в севернорусской традиции, в ней образ лешачихи близок к образу водяницы – в рассказе она сидит у лесного болота, свесив волосы: «Смотрит: лешачиха на кочке сидит, волосы до пят в болото свесила. Увидала его, руки к нему потянула. А он и встал, как столб, стал креститься <…> А та захохотала и бултых в воду» [161. С. 34]. В южнорусских сюжетах также смешиваются образы лесовихи и русалки, которая в благодарность за то, что баба укрыла ее голых детей, дарит ей трубку полотна – если не раскатывать ее, она вовек не кончится [83. С. 89].

Внешне лешачихи могут быть очень похожи на обычных женщин. Чтобы точно распознать, кто перед тобой, нужно накинуть на «подозреваемую» крест – лешачиха станет пятиться и убегать. «У нас мама покойная ходила. Смотрит, а вокруг стога бегает лешачиха, а за ней-то мужики с крестом. А как крест-то накинули, думали – баба, а она – пень» [31. С. 54–55]. Важно, что лешачихи не всегда воспринимаются как «жены леших» и действуют вполне самостоятельно, но у них много общего. «Лешачиха коров доит. У лешего тоже лешачиха есть, баба-то. Нарядная такая, в красной юбке, в красной кофте лешачиха-то ходит, кажну корову шшупат» [31. С. 64–65]. Подобно лешему, они выдают себя звуком – смеются, поют песни: «Дед-покойник один раз ночевал в лесу. Вышел из избушки – идут женщины и поют свадебную в лесу ночью. Он послушал – волосы зашевелились – и ушел в избушку. А потом посмотрел – и следу нету, а снег белый» [166. С. 31].

Они показываются как женщины в сарафане – причем преобладающий в их наряде красный цвет безошибочно указывает на нечистую природу. «А лешачиха красива, волосы долги. Один мужик видел. Стоит, сама высока, волосы длинны, в красном сарафане» [162. С. 53]. Встреченные в чаще девушки в туфлях на каблуках также определяются как лешачихи: «Девки песни поют: платья у них длинные, туфли на высоких каблуках, и с кочки на кочку перешагивают и поют громко и тонким голосом» [166. С. 31]. Подчеркивается их огромный рост: «На ней печатный сарафан, пестрадиновы нарукавники, платок на голов; ростом же она с лесом вровень» [85. С. 51]. От крещеных женщин лешачихи отличаются тем, что у них нет бровей [166. С. 45]. Возможно, их русалочья двойственность находит отражение в представлениях о разных женских духах: «Красивой-то боровуха выглядит, а лешачиха некрасивая, волосы растрепанные» [162. С. 53], но при этом отмечается их тождественность: «Бороух звали лешачихами» [161. С. 76].

Боровуха-лесовуха пугает в лесу, манит: «Да, лешачиха манит. Она у нас женщину водила…» [161. С. 57], сводит с ума и напускает болезни: так, в одной быличке отмечается, что икоту к человеку «лешачихи привязали» [162. С. 95]. Но в основном сюжеты рассказов о них сосредоточены на том, как лесовуха, приняв облик жены или возлюбленной, по которой скучает мужчина в лесной сторожке, приходит к нему, но любовь эта губительна и опасна – по сути, в этом контексте она приобретает черты мифологического любовника. «В лесу леший и боровухи-те. Вот дедушка, он испугался тех боровух и чокнулся потом. Она и обнимать начнет, как муж и жена. Говорят, как сотворишь блуд с боровухой, дак и с ума сойдешь» [162. С. 52]. Иногда лесовухи могут даже защекотать затосковавшего, как русалки: «Говорят, что мужики поедут за сеном, задумаются об женах ли, об девках ли, а бороухи сядут на сани и могут замучить до смерти (защекотать)» [161. С. 75].

Так или иначе, следует забеспокоиться, повстречав супругу на лесной тропе – вряд ли это человек, скорее возжелавшая человечьего тепла нежить. «У нас старик один охотник жил в Нюхче. По ворге [болотистая местность, лощина, заросшая кустарником, мелколесьем] раз пошел и встретил свою жонку. Они давно не виделись и сотворили, что надь. А это боровуха была, вот и помер он, и как помер-то на кровати, дак между досками оказался» [162. С. 53].

В другом рассказе бдительный охотник смог-таки распознать в пришедшей к нему возлюбленной лешачиху и избавиться от нее – и от ее мщения.

Вместе с тем лесовуха награждает возлюбленного охотничьей удачей и покровительствует ему, как волшебная жена из сказки [89. С. 74]. Тут не угадаешь, но на всякий случай лучше блюсти целомудрие.

Не все ли равно, к лесным или водяным попасться в лапы? Так что не стоит пугаться, выходя из темного леса к озеру, залитому лунным светом, пусть оттуда уже слышны плеск воды и хлопанье ладошами по воде…

Во многих культурах вода понималась как граница между «тем» и этим светом, как загробный мир, обиталище нечистой силы и мертвецов. Под черной гладью таятся ужасы и диковины: туда уходят проклятые церкви, от вражеской стрелы хоронятся целые города – в ясный день можно различить очертания крестов и услышать звон с колоколен провалившегося града Китежа… Долгое морское путешествие – непременно путь на тот свет, выход в пространство, где обитают чужаки-колдуны, люди с песьими головами, морские змеи и прочие неведомые чудовища.

Вместе с тем нам известно о почитании воды – у славян в том числе: у воды гадают, приносят жертвы, обращаются к ней с мольбой и клянутся. Через обряд «пускания по воде» осуществлялась связь с иным миром, по воде пускали не только венки, но жертву духам места и умершим предкам, отправляли на покой ветхие сакральные предметы [3. С. 354].

В этом и заключается дуальность воды: с одной стороны, она присутствует в защитных магических ритуалах, сакрализуется – так, воду для лечения больного брали у водяных духов, за здоровьем обращались к «царю водяному и царице водяной» [121. С. 367], но с другой – считается опасной и нечистой. Злые водяные духи, обитающие в глубинах рек и морей, – ее темная сторона. Если вы до сих пор не задумывались, почему черти водятся в омуте, ответ прост: вода – такое же чужое, иномирное пространство, как и лесное царство мертвых.

Водяной выступает и как олицетворение стихии воды – недаром в плеске волн слышатся его жалобы… – и как грозный водяной хозяин, повелитель вод и рыб, управляющий, помимо своего болота, еще тучами, дождем и всею водой[25]. И, наконец, он известен как злокозненный черт – прямо-таки Сатана, господин подводного Ада. В сложном образе водяного находят отражение «все стадии формирования представлений о водяном хозяине» [287. С. 98], т. е. от одухотворенной водной стихии и зооморфного божества, пребывающего в ней, наблюдается постепенный переход к антропоморфному водяному. Но в поздней традиции, особенно на Русском Севере, водяной – злющий-презлющий черт, вредоносная нечистая сила. Если с лешим еще можно договориться, то с водяным – очень сложно, ведь он непредсказуем, как море в бурю. «Леший пошутит – домой не пустит; водяной пошутит – утопит» [77. С. 337].

В восточнославянской традиции водяной – дух места и пастырь нечистых мертвецов, которому подчиняются все утопленники и проклятые. А сам-то он кто?.. В связи с лешим мы уже упоминали этиологические легенды о падших ангелах: так вот водяной, сообразно своему названию, упал в воду и прижился там. Нередко сам водяной предстает бывшим утопленником, т. к. «граница между духами-хозяевами и покойниками в мифологической прозе довольно зыбка» [121. С. 375]. У западных славян водяной – тот же утопленник, обитающий в воде заложный покойник: оттого-то он по злобе своей и топит других. У южных славян общий образ хозяина воды не развит, фиксируются лишь индивидуальные зооморфные ипостаси духов места [238. С. 92]. Хранителями источников предстают женские демонические существа – вилы, самодивы.

Еще одна сложность заключается в том, что в некоторых русских региональных поверьях происходит смешение образов водяных, русалок, чертей и проклятых людей – под водой живут проклятые, шуты и шутовки.

Имена водяного в основном связаны с местом его обитания: водяной дедушка, водяник, водник. Встречается указание на его нечистую, дьявольскую природу – и тогда он чертышко, водяной черт, водяной лембой[26]. В среднерусской традиции водяного также называют навной (от слова навь – мертвец), что подчеркивает его связь, как водяного духа, с культом мертвых [121. С. 329].

Как ни странно, водяной с удовольствием показывается людям: «Лешего никто не видал, а водяника видали» [64. С. 58] – пугает, демонстрируя свой гротескный облик. «Водяной такой же черный и мохнатый, как и леший» [87. С. 165], «весь в шерсти и с длинными когтями» [161. С. 66], у него лягушачьи лапы: «Ну, и ноги, гыт, не видно, а руки-то, как у лягушки – четыре пальца. В воде сидит» [165. С. 49]. Представляются водяные духами «в человеческом образе с длинными пальцами на ногах, с лапами вместо рук, с двумя, изрядной длины, рогами на голове, с хвостом назади, и с глазами, горящими подобно раскаленным угольям» [153. С. 78]; они «черные, глаза у них красные, большие, в человеческую ладонь, нос величиной с рыбацкий сапог» [Там же]. При этом водяной, в своей женской ипостаси, оборачивается бабой, чешущей волосы, но может прикинуться зверем или рыбой [25. С. 54].

Считается, что внешность антропоморфного водяного, раз уж он отождествляется с самой стихией воды, зависит от фаз луны [121. С. 332]: луна молодеет – и водяной молодеет, щеголяет с зеленой бородой; луна стареет – и водяной стареет, и борода-то у него теперь седая, белая. Обычно водяной зеленый, покрытый тиной, синий, как покойник, или черный – опять-таки в цветах иного мира. «У него борода, <…> как трава-то растет, тина-то сама. Вот с этой тины борода длинная. Волосы большие, тоже с этой тины. Тело такое, переливается, как рыбья чешуя, но это не чешуя» [165. С. 49], или: «Появился из воды кто-то – косматый, черный – и давай из воды выскакивать. Унырнет – снова вынырнет, унырнет – снова выскочит. Сам волосатый, волосья длинны, черны и по самую з… Руками хлопает по воде и выскакивает» [165. С. 50]. Водяной оборачивается рыбой – исполинской щукой, сомом, чертовым конем, в его облике часто есть что-то рыбье. Рыб, ассоциирующихся с водяным, старались не есть – возможно, это связано с культом зооморфного водяного [121. С. 329]. Перекидывается он и в какое-то чудо-юдо, крылатую рыбу: «Цветом бывает синий или, как налим, цветной, это летом около Петрова дня, когда жаркие лучи. У него есть два уса только. Он похож на рыбу с хвостом. Снизу у него два крыла» [162 С. 54]. Не совпадение ли это образа рыбы и водяной птицы?..

Так, в бывальщине водяной-лебедь шипит на голове утопленника:

Живет водяной в «чертовых домовищах» [87. С. 165], проклятых вирах-омутах, где днем и ночью воду крутит, или в тишине лесных озер, в прекрасном подводном дворце из хрусталя и самоцветов, еще в морях и озерах у него «построены города из богатых палат» [190. С. 193]. Любит водяной и запруды, и водяные мельницы. Там, где домовище водяного, непременно будут тонуть люди.

С водяным связан запрет на купание в неурочные часы: полночь, поскольку после полуночи «водяной зажил», полдень, на закате, а также в определенные дни: «Не велели купаться на Петров день: чертушка схватит, на яму утащит, голову, как рыбе, скрутит» [161. С. 66]. Особую опасность представляют летние календарные праздники [121. С. 338], на Ивана Купалу (7 июля) водяной именинник, а потому купаться опасно – в честь праздника утопит. По-видимому, ему не нравится замещение языческого омовения христианским крещением. Также он появляется на Ивановскую и Ильинскую недели, и после Ильина дня (2 августа) купаться уже нельзя, «потому что тогда играет водяной и жаждет всяческой жертвы» [87. С. 165]: «Утонул священник на Ильинской неделе. Бабы говорили, что его водяной утащил, так как его вытащили из воды без креста» [25. С. 54].

Отмечается сезонность пребывания нечистой силы в воде: летом водяной и русалки выходят из воды и возвращаются лишь на зиму. Зимой водяной спит на дне, а по весне, когда начинается ледоход, просыпается от зимней спячки – голодный и злой. Угощать водяного нужно на Никиту Водопола (3 апреля): «Вот апрель, так надо ему подарки нести, бросать в реку, чтоб не трогал никого этим летом» [162 С. 35], ему бросают гуся без головы, чтобы домовой не хватился [77. С. 356]. Рыбаки улещают водяного и топят лошадь [77. С. 344] или, как вменяемое замещение, лошадиный череп.

Представление о необходимости жертвы воде и водяному хозяину выражается в вере, что так или иначе «вода свое возьмет». Если человеку на роду написано утонуть, он утонет, а потому в мифологических рассказах водяной выступает как воплощение фатума. Он показывается перед тем, как кто-то утонет, и кричит нечто наподобие: «Судьба есть, а головы нет!» [121. С. 368], или же само его явление считывается как предвестие скорой смерти: «Выпрыгнуло что-то огромное, все в тине обвешано. Это, наверно, ему смерть показалась. Через год он и помер – потонул» [161. С. 65], грядущих страшных событий: «Черт есть. Есть. А появляется перед войной» [119. С. 222]. В этом случае человек, как бы ни пытался избежать своей участи, все равно погибнет от воды – даже если, предупрежденный, не пойдет купаться: «Мужики рассказали об этом парню, и он не пошел купаться, а только попросил облить его водой. Мужики его обкатили, и он здесь же сразу и умер» [162. С. 36].

Тонущему боятся помогать, якобы он уже посулен водяному, и последний страшно разгневается, если у него отнять жертву – может даже утащить спасающего [121. С. 361–362]. В рассказах водяной сидит на голове жертвы, давая понять, что отпускать ее не намерен, и тогда испуганный ныряльщик возвращается со словами: «Лежит парень на дне, а на нем кто-то черный с хвостом сидит» [161. С. 68]. Однако бывают случаи, что тот, кому тонуть не полагается, невредимым возвращается от водяного.

Водяной обожает пугать на воде – раскачивать лодку и засовывать в нее мохнатые лапы или даже прикидываться покойником, в гробу плывущим по реке. «Сидели, сидели, вдруг слышат: кто-то веслами плещет; глянули на воду: плывет обрубок не обрубок, а словно гроб, легонько на воде покачивается. Плывет все ближе… Глядят: в самом деле гроб, и крышка заместо паруса. Встает из гроба в саване мертвец, да прямо на них и правит. Они уж ползком, на карачках до стоянки-то доползли, взглянули на реку: крышка над мертвецом захлопнулась, а гроб в воду пошел» [234. С. 230]. Также лунными ночами водяной громко хлопает ладошами по воде, хохочет и свистит, орет выпью, из озорства рушит плотины и ломает мельничные колеса [153. С. 87].

Но больше всего он любит топить – это основное занятие водяного. «Недаром я вас всех так… Топить, топить люблю!» – говорит в фильме «Марья-искусница» Водокрут XIII, и с этим нельзя не согласиться: домовой тешится, леший заводит, а водяной топит [77. С. 390]. Зная об этом, злющим водяным чертом пугают бегающих к воде детей: «Не ходи купаться, а то чертышко утянет» [161. С. 29]. В народе существует вера, что сам человек никогда не утонет, его непременно утаскивает водяной. Изуродованный, синий труп утопленника – тоже дело его рук. Якобы тело человеческое он подменяет уродливым, разбухшим «обменом», а его самого оставляет себе [273. С. 144]. «Водяной сперва утягивает человека в воду, потом заверчивает до смерти. Иногда же всовывает в хворост, в верши, под камень, сдирает кожу, свертывает голову <…> В конце же всего, натешившись, водяной выбрасывает мертвого» [87. С. 165]. Синяки, раны и прочие увечья – знак того, что над телом куражился черт. В быличках у вытащенных из воды «вся грудь в синих пятнах была, кабыть, лапы чьи отпечатались» [161. С. 68], «на ногах у него синяки во всю ладонь» [32. С. 101]; бывает, что водяной сворачивает человеку голову – «живой еще, а голова отвернута, не держится: водяной отвернул» [166. С. 28].

Чтобы все-таки отыскать и похоронить тело утонувшего, нужно попросить водяного. «В реке водяной живет. Однажды искали утонувшего парня, но найти не могли. Бросили березовое полено, сказали: “Черт, черт! Черт, возьми полено, отдай тело”. После таких слов в том месте, где упало полено, было найдено тело» [162. С. 34].

В некоторых случаях водяные духи топят или иным способом наказывают человека за несоблюдение правил «водяного этикета», а вовсе не из своей недоброй прихоти. Водяной утаскивает тех, кто шумит, ругается, поминает черта у воды или купается без креста. В быличке он топит непочтительную девку: «Мы сидели кушали, а она ступила нам прямо ногой в чашку» [119. С. 217], а русалки насылают болезнь на рыбака и запрещают лечить его заговоренной водой, поскольку он с досады плюнул в озеро и тем самым оскорбил их: «Не направляй воду, он на наш свадебный стол плюнул!» [119. С. 248].

Водяной занят не только утоплением людей. Ему приписывают обладание подводным хозяйством, «чертовыми» лошадями и коровами [273. С. 144]. Это довольно популярный мотив, связанный с водяными духами, которые пасут под луной своих чудесных тучных коров красной масти – или, напротив, гладких и черных. Вероятно, здесь мы сталкиваемся с реликтами архаического образа водяного духа, ныне выражающегося лишь в его зооморфных атрибутах – коровах [118. С. 41]. Как и у лешего, у водяного есть свои «нечеловечьи» стада – рыб, жаб и прочих тварей: так, он спрашивает у мужика, хорошо ли его стадо раков [267. С. 161]. Не брезгует водяной и земным скотом, его он утаскивает под воду: «Корова или лошадь переходит реку, может выскочить из воды, вспрыгнуть на спину и утащить на дно» [161. С. 65].

«Дружит» водяной с пчеловодами, рыбаками и мельниками. Обычно пасека находится у реки, в его владениях, и желающий иметь урожай колдун-пчеловод должен «заговорить» мед у воды, а также принести жертву своему благодетелю – первый отделившийся рой [287. С. 103]. Ищут покровительства водяного и мельники, все-таки водяная мельница – устройство хрупкое: нужно строить плотину, следить за мельничным колесом… Без запродажи души водяному ничего не выйдет. «Одному мельнику сильно везло: он водяному на срок душу продал, и все ему с той поры удавалось» [234. С. 227]. Вообще в представлении профанов мельник – какой-то страшный маньяк: якобы, преданный водяному, он обязан платить ему кровавую дань, подкарауливая пьяных прохожих и сталкивая их в воду в надежде, что тогда водяной не тронет мельницу и плотину. «Мельник перво дело сулит голову, чтобы мельница лучше работала, – человечью. Мельник старается, как-нибудь старается, чтобы была водяному человечья голова, чтобы человек под колесо попал и утонул» [273. С. 54]. Со всякой новой мельницы водяной берет подать, иначе работать она не будет [77. С. 389].

Не менее страшны немногочисленные, к счастью, свидетельства о человеческих жертвах в обмен на рыбацкий улов.

– здесь, правда, орудует русалка, но мы-то понимаем, что они с водяным одного поля ягоды[27]. Рыболовы также обещают водяному душу, а договор будто бы подписывают кровью на коже утопленника [215. С. 148]. Немудрено, что удача промысловиков зависит от настроения водяного. Обделенный жертвой, он рвет и путает сети, обрывает крючки рыболовам [Там же], словом, жалеет рыбу – безмолвное свое стадо.

Еще одним радикальным методом является поимка водяного[28] – может повезти, и тогда в благодарность за избавление он нагонит в сети рыбы [119. С. 254]. Причем диалог с пойманным водяным глубоко содержателен:

– На гору тебя?

– Не-не.

– В воду?

– Да-да.

Отсюда все истории про пойманное сетью водяное дитя, плачущее в избе и веселящееся, стоит опустить его в воду: того, кто отпустил его «к отцу», оно щедро награждает [273. С. 145]. В другой бывальщине мужики ловят в реке, где видели нечистую силу, огромную щуку – и за ней является водяница.

Примечательны рассказы о пленении водяного, где любознательный народ предстает едва ли не инквизицией, мучающей нежить в подвалах Ватикана. «Крестьяне окружили водяного, взяли его, посадили в мешок и крепко-накрепко завязали. Привезли домой и стали производить над ним опыты. Как только подносили к нему крест или икону или начинали его кропить святой водой, он начинал реветь, мучиться и просить мужиков, чтобы они этого с ним не делали…» [215. С. 147]. К счастью, однажды ночью узника освободил другой водяной, и севернорусский эксперимент над Тварью из Черной лагуны завершился.

Из вышеприведенного фрагмента следует, что управа на водяного есть, и христианские святыни имеют над ним, как над нечистой силой, некоторую власть. Он боится креста и святой воды: если освятить озеро или вылить туда бочку со святой водой, он с позором сбежит [215. С. 148]. В одной бывальщине мстительный водяной благодарит попа, спалившего подводное царство его недруга.

Не ладит водяной и с лешим. В быличках тот или другой просят помощи у людей, обещая в случае победы покровительствовать им. «У нас за рекой щель есть. Водяной да боровой задрались, стали на помощь мужика просить. Водяной говорит: “Помогите мне перебороть, так я вас на воде топить не буду”. Говорят, мужики стали даже из ружьев стрелять и борового перебороли – и под нашей деревней теперь никто не тонет. Выше и ниже тонут, а под нашей не тонут» [166. С. 28].

Но что делать тем, кто все-таки стал жертвой водяного?..

Допустим, водяной утащил человека – и тела его, хоть бы и изуродованного, так и не нашли. А все потому, что водяной закабаляет утопленников, которые сами становятся злокозненными водяными духами и топят людей. Мужчины – слугами водяного, женщины – водяницами, его женами [115. С. 26–27]. Несмотря на то что под водой жизнь не хуже нашей – водяные ссорятся друг с другом, дерутся с лешими, женятся, заводят детей, – водяной все же утаскивает себе земных жен, и те томятся на дне среди утопленниц.

В одном рассказе похищенная жена, тоскуя по прежнему житью, по родителям, солнцу и колокольному звону, умоляет водяного отпустить ее на землю. Тот раз за разом отказывается, но однажды она убегает самовольно и возвращается к отцу и матери. Однако не все так прекрасно – и отвергнутый водяной берет свое: «Вечером одного дня возвращалась она от священника по берегу в деревню; выпрянувший из воды водяной схватил ее, и через два дня мужики стояли около безобразного трупа, выкинутого волнами на берег, и разговаривали про чудесное возвращение и про скорую смерть утонувшей, а река шумела и волновалась в берегах: это водяной тосковал и плакал о невозвратной потере своей подруги» [273. С. 144–145]. Закономерно, что на этот раз девушка погибла навсегда, «вторичное похищение означало для нее уже небытие» [121. С. 364].

Лучше и не мечтать о янтарных замках, ведь водяной утаскивает неосторожных девиц, позарившихся на роскошь его подводных владений.

Иногда и топить никого не надо, скажут родители в недобрый час: «На те воденник!» [119. С. 229] – и девочка попадает в водяной терем, где растет, ожидая своего жениха-спасителя, а то и становится женой водяного, если мать от отчаяния посулит ее ему [287. С. 98]: «Мать дочку прокляла. И бес подивашил ее и утащил в прорубь» [163. С. 203]. Пусть тот ревностно стережет посуленных ему и утопленных, но некоторым удается вырваться из его плена. В бывальщине смелая жена сошла в подводное царство вслед за похищенным супругом, живущим в неволе у водяного, как Орфей за Эвридикой. И, хоть больно он водяному черту полюбился, тот отпустил его с женой, ибо та для чертей «не годилась» [225. С. 428]. Прекрасных пленниц водяного, проклятых родителями, тоже можно вывести «на Русь», если честь по чести жениться на них – это популярный сюжет о невесте из озера.

Не удовольствовавшись утопленницами и проклятыми, водяные, равно как огненные змеи, мертвецы и черти, ходят к женщинам и обольщают их. «Чего-чего ни делали сродники и заговаривали ее, и ведунов к ней водили, – ничто не берет: сначала как будто полегчает, а немножечко погодя, смотришь, к ней опять лезут из воды незваные гости» [190. С. 194]. Что поделать? Если девица не идет к воде, из воды идут к ней. Подобный сюжет мы встречаем в памятнике древнерусской литературы XVII века «Повесть о бесноватой жене Соломонии» [236. С. 292–294]. Одержимая злыми духами Соломония рожает нечистых детенышей от бесов, которые типизируются рассказчиком как «окояннии демони воднии». В конце концов они утаскивают ее с собой под воду, где стращают и принуждают покориться Сатане. Проклятая во младенчестве и унесенная бесами девица Ярославка учит ее: «Аще ты, Соломоние, не хощеши жити зде, и ты у них ни яждь, ни пей и ничто им отвещай. И они тебя помучат да и отпустят» [22. С. 400].

В водяном царстве – тот же принцип, что и в лесном доме. Раз уж вам повезло быть утащенными, есть и пить ничего нельзя. Пример тому – бывальщина про мужика-колдуна, который после долгих уговоров берет-таки жену на посиделки водяных, но строго-настрого запрещает угощаться там. И действительно, после пирушки ей говорят: «Ты на что у нас ела-пила? Живи у нас. А то, дак дай крови из твоей руки, и будешь наша» [161. С. 70]. Наверх ее отпускают, лишь удостоверившись, что она ничего не ела, не пила, а то бы навек осталась жить под водой. Больше она, перепуганная до смерти, в гости к водяным не просилась. В другом рассказе радушный водяной кормит сластями-пряниками своего пленника, но когда дома его начинает отчитывать поп, из парня исходит вся съеденная скверна: «Только начал отчитывать, приподнялся угол у дома, и полетела у парня вся нечисть изо рта» [234. С. 228]. Это-то ладно, а вот если бы он поцеловал коленку водяного – остался бы у него навсегда.

Помимо этого, в славянской и европейской традиции с водяным связан тревожный сюжет о детоубийстве, отраженный в поэзии эпохи романтизма. В балладе «Лилофея» из сборника «Волшебный рог мальчика» фон Арнима и Брентано Лилофею, дочь короля, водяной муж принуждает вернуться в подводный дворец, обещая в противном случае разорвать пополам нечетного седьмого сына, то же и в балладе Карела Эрбена «Водяной» – там свою угрозу водяной исполняет. В быличках то же самое: водяной или водяница в бессильной злобе разрывают пополам прижитого с человеком младенца: дескать, одна половина человеческая, пусть достается предателю-смертному, но другая – водяная, всецело демону принадлежит. Так, к страдающей от одиночества вдове под видом покойного мужа во снах приходит водяной. От него она рожает ребенка и, поняв, кто его отец, решает скорее крестить новорожденного. Дальше все как в хорроре – ночью дверь отворилась, лампада погасла… «Когда они зажгли огонь, то увидали, что у младенца нет всего лица и левой половины тела с рукой и ногой. Оказывается, что он у крещеного младенца мог взять только свою часть – половину, а если бы младенец был не крещен, он унес бы его целиком» [64. С. 58]. Подобный сюжет мы видим в локальной поморской традиции, где в качестве демонического мужа выступает злой северный дух Ванька Нордкапский, утащивший на дно красавицу-поморку [164. С. 208].

От несчастной любви страдает и водяница, причем на ее месте может оказаться любая демоническая женщина, чертовка или лешачиха, но переживания безмолвной русалки куда трагичнее. «Рассказывали, служил один какой-то во флоте, а она [русалка] выходила, песни пела. И так она ему понравилась, что влюбился. А любовь у ей настоящая. И ребенка нажили. А что моряку делать, как ее с собой привезти, ведь она не умеет говорить, и ребенок не умеет говорить. И переслали его на другой корабль. Она приходит, смотрит, где он. А ей показывают: уехал. Тосковала горазд. А потом разорвала ребенка и бросилась в воду» [162. С. 56].

Да уж, если и выбирать нечистого в мужья, то точно не водяного. С ним света белого не увидишь. Ему хорошо: топит, пугает – и в ус не дует. А иной раз так хочется поводить хороводы под луной, покачаться на березах… За этим – к русалкам.

Насквозь эротический, обольстительный облик женского водяного духа, известный с античности, расцветает в литературе романтизма. Тут и «Ундина» де ла Мотт-Фуке, где нежное водяное дитя бескорыстно и чисто полюбило человека, и «Русалка» А. С. Пушкина, где обманутая возлюбленным девица бросилась в воду и «в глубине Днепра-реки очнулась русалкою холодной и могучей…». Позднее появляется образ девы-соблазнительницы – русалка мертва и прекрасна, ее любовь вампирична. Тот, кто прельстился ее нечеловеческой красотой, погиб. Это и бесплотная, бескровная красавица-болотница с гусиными лапами у П. И. Мельникова-Печерского, которая, «обвив беднягу белоснежными прозрачными руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины…». Она, тоскующая по теплу человеческому, зовет юношу к себе: «Если можешь, пойми. Если хочешь, возьми. Ты один мне понравился между людьми. До тебя я была холодна и бледна. Я – с глубокого, тихого, темного дна…»[29] Что же, быть утащенным влюбленными нимфами, подобно аргонавту Гиласу – самая яркая мужская фантазия. Не осуждаем. Но, избалованные романтической беллетристикой, наядами да ундинами, мы совсем позабыли о том, что фольклорная русалка-покойница не так уж и хороша… А зачастую совсем не хороша.

В локальных традициях происходит смешение образа русалки как заложной покойницы и водяницы как духа места [121. С. 330]. Так, на Русском Севере распространены представления о водянице. Русалка – очень сложный собирательный образ, под которым понимается все многообразие женских демонических существ: лешачих, водяниц, полудниц и др. Помимо упомянутых выше, встречаются и местные северные названия для такого существа – например, росомаха, которая водится и во ржи, и в воде: «Все одное, что росомаха, что русалка» [162. С. 36]. В севернорусских верованиях недружелюбная русалка-водяница может отождествляться с удельницей, чье влияние распространяется на родовой процесс, судьбу роженицы и ребенка. Заметим, что подобные «страшные богини», изначально связанные с водой и плодородием, характерны для архаических мифологических воззрений [287. С. 463]. В соседней мордовской традиции возникает схожая с водяницей ведява, которая «душит рожениц, поедает детей» [Там же], ей приносят жертвы во время родов для благополучного исхода, а о вредящих матерям и младенцам ближневосточных демоницах «Сисиниевой легенды» мы еще поговорим в связи с лихорадками.

Собой водяница нехороша, она «имеет большие отвислые груди и длинные волосы, из воды выходит нагою в полночь, садится на камень и расчесывает свои волосы большим гребнем» [87. С. 165], но и какого-то невероятного уродства здесь нет, все ее черты соответствуют типичному облику женского сверхъестественного существа во многих культурах: это лохматость, длинные волосы, гипертрофированные половые признаки. Иногда русалка приобретает тюркское имя албасты – лобаста: «Глядь, ан за ериком-то [протоком] девка – знать лобаста – нагишом, чешит голову, а волосы-то длинные-предлинные, а тело-то лохматое-прелохматое, – да как захохочет, да в ладоши ударит, – они и пушше тово испужались: как бы не защикотала» [97. С. 177]. В поздней традиции, под влиянием книжности, на Севере появляются представления о «красивых» русалках. «Пошла она стирать на реку и глядит, сидит на камне девушка, красивая, да голая, волосы черные, длинные. Она их чешет» [162. С. 35]. Так или иначе, но основным маркером русалки-водяницы в мифологических рассказах остаются длинные распущенные волосы.

Часто упоминается элемент пророчества, который связывают с водяными и русалками: «Русалку-то видывали, говорят <…> Обязательно на камне посреди реки, и волосы чешет, да приговаривает: “Год года хуже” – сама себе толковала. “А этот год всех хуже”. Вот так приговаривает» [Там же]. Само появление русалки, как и любого другого нечистого духа, предвещает беду: «Русалки были тож. Разны виды показывали: и женщиной, и мужчиной, и скотиной. Как привидится. Увидят их и болеют» [162. С. 34]. Также русалка, как и положено злому водяному духу, топит неосторожных: «Шишихи, русалки, хватают за ноги и топят. Бабки свиклу сажали, а женщина в воду зашла. Ее кто-то тянет, а потом на ногах следы от пальцев» [162. С. 35].

В самом частом сюжете о встрече с водяницей она сидит у воды и расчесывает длинные волосы, и чешет она их не просто так. Расчесывание волос – чистое колдовство, употребляющееся в магических практиках: это и обретение власти над стихиями, и даже творение мира, поскольку символически расчесывание уподобляется прядению «нити судьбы», что хорошо соотносится с образом водяного духа как воплощения фатума. Когда русалка чешет волосы, осмысляемые как волны и струи воды, с них льется вода и затопляет все вокруг[30].

В мифологических рассказах случайный прохожий пугает расчесывающую волосы водяницу и подбирает ее нечистый гребешок, – важнейший магический атрибут! – после чего та начинает ходить к вору и просит вернуть гребень. Если не вернуть гребень, кинув его в воду – обиженная нечисть замучает[31].

Ишь, повадились нечисть обкрадывать!..

В другом варианте русалка, расчесывающая волосы чудесным золотым гребнем, пеняет незаметно подкравшемуся мальчику: «Ты хоть бы скашлял!» – и прыгает в воду [59. С. 24].

Таким образом, круг сюжетов, сопутствующих образу водяницы, позволяет предположить, что на Русском Севере она по большей части предстает как женская модификация образа водяного.

Собственно, это и есть русалки. Некоторые полагают, что название произошло от древнеримского праздника «розалии», посвященного поминовению усопших и воспринятого южными и восточными славянами как «русалии». Получается, русалки – существа, почитаемые в Русальную неделю: «На души умерших, которых чествовали во время русалий, перешло название праздника, и они стали русалками» [7. С. 303], а сами «русальные игры суть игры в честь мертвых…» [248. С. 37]. Однако, это предположение считается устаревшим: восточнославянская русальная обрядность, позаимствовав у южных славян лишь название обряда, в большей степени соотносится с земледельческим календарем, плодородием и вегетацией [99. С. 220], т. е. русалки почитаются не столько как души умерших, сколько как духи природы.

Само наименование русалка в большей степени книжное, и в крестьянской среде долгое время было малоупотребительным. «Сидит на берегу девка гола и чешет волосы <…> По-деревенски, воденик, а по-ученому, русалка» [118. С. 209]. Женских демонических персонажей, которых мы определяем как русалок, называли попросту водяница, шутиха, шутовка, чертовка [97. С. 144]. Образы, подобные восточнославянской русалке, частотны в славянском фольклоре: это безобразные богинки, мамуны у западных славян и прекрасные вилы, самодивы – у южных [238. С. 80].

И все же откуда берутся русалки? Исследователь Д. К. Зеленин относит русалку к категории заложных покойников, не почитаемых благих предков, а нечистых мертвецов, поскольку происходят они от умерших неестественной смертью женщин и некрещеных детей. Справедливости ради практически все сверхъестественные существа связаны с культом мертвых и ведут генезис от заложных покойников, поэтому особого противоречия здесь нет. И в северной, и в южной традиции есть представления о том, что русалками становятся дети, умершие некрещеными, или утонувшие, утопившиеся девушки [153. С. 88], но на Севере мы еще сталкиваемся с пониманием русалки как духа воды [161. С. 27]. Между тем сам Зеленин не дает однозначного ответа касательно природы русалок: «Определить, кем они [русалки] были раньше, до того как их стали связывать с образом заложных покойников, невозможно» [95. С. 418–419].

Итак, русалками оборачиваются:

1. Проклятые родителями, похищенные нечистой силой. «Проклинаться через ребенка нельзя, а то умрет, русалкой будет» [162. С. 34]. «Говорят: русалки, мол, это – утопленницы. А почему утопленницы? А я вот слышала: не утопленницы они, а проклятые. Это девки, которые распутные: их родители прокляли – вот они русалками и стали» [32. С. 117].

2. Умершие до свадьбы девушки. «У нас иногда говорят, что это девушки, умершие перед самой свадьбой. Они вот и томятся всю жизнь, и людям жить мешают» [162. С. 35].

3. Утопленницы и удавленницы, погибшие или покончившие с собой. «Видно, нет ей спокою: она ведь неотпетая и без покаяния кончилась. Утопла она великом постом» [229. С. 232].

В главе о заложных покойниках мы обсудим, почему «нехорошо» умершие люди становятся нечистой силой – теми же русалками. Представление же о русалке как о проклятом человеке, уведенном нечистой силой, выражается в вере, «что если на русалку надеть крест, то она человеком сделается» [94. С. 102]. Русалку можно поймать и увести в дом, где она будет жить целый год, питаясь лишь паром от еды, покуда вновь не наступит Русальная неделя, и она не убежит в лес к своим.

Похожий печальный сюжет возникает в рассказе Ореста Сомова «Русалка», где убитая горем мать пытается удержать на земле свою погибшую дочь-русалку.

В украинской демонологической традиции к русалкам близки мавки, нявки – души некрещеных детей, тоскующие и просящие крещения. На их происхождение прямо указывает то, что русалки-мавки бегают во ржи и поют загадочные песни: «Бух, бух, соломенный дух, мене мати породила, некрещену положила» [244. С. 7]. Впрочем, некрещеные дети могут еще войти в Царствие Небесное, стоит лишь доброму человеку, заслышав жалобный плач, покрестить неприкаянную душу [Там же]. Близки к этому русские представления о рыдающих в лесу русалочьих детях: «Я ехала через лес со своим отцом. Проезжая мимо одной большой ели, мы услышали жалкий стон, точно маленькие дети рыдали. Отец шепнул мне на ухо: “Это русалочьи дети плачут!” Мы прикрыли место около елки платочком, и плач стих» [164. С. 213].

Описание женских демонических существ всегда представляет собой большую сложность, поскольку даже в пределах одной традиции данные могут существенно отличаться. Например, в Полесье, где смешиваются русская, украинская и белорусская традиции, фиксируются представления и об уродливых, и о красивых русалках, не говоря уже о прочих ее обликах [41. С. 149]. Тут и «русалки з жалезными цыцками, паймають и застрыкочуть… голые, касматые» [Там же], и «молодые девушки с длинными волосами, голые, красивые» [41. С. 150]. Действительно, сверхъестественное существо маркируется нечеловеческой внешностью, необыкновенной красотой или непостижимым уродством. Так и с западно- и южнорусской русалкой. И, если мы решили, что севернорусская водяница преимущественно нехороша собой, то с русалкой все сложнее – даже в южнорусской зоне, вопреки сложившемуся стереотипу, будут встречаться упоминания «страшных» русалок [41. С. 151–152]. Показания разнятся! Но традиционно русалки либо ожидаемо прекрасны – не без влияния книжных представлений: «Тело у них белое как снег; лицо светлое, как восходящая луна…» [96. С. 156], «красивы станом и лицом, с распущенными длинными зелеными волосами и одежды не имеют» [97. С. 159], либо довольно непривлекательны: «голые, растрепанные», «они обнажены, лица синие, бледные, волосы распущены», «нагие женщины с большими грудями» [194. С. 72–73] и проч.

Еще С. В. Максимов отмечал, что, в отличие от прекрасных шаловливых русалок в западнославянской и украинской традициях, русские русалки, обитающие в темных лесах, злы и мстительны, они «растрепы и нечесы: бледнолицые, с зелеными глазами и такими же волосами, всегда голые и всегда готовые завлекать к себе только для того, чтобы без всякой особой вины защекотать до смерти и потопить» [153. С. 85]. Русская лесная русалка – это уже не прозрачная нежная утопленница, при луне горюющая на берегу Днепра. Но и ничего беспримерно ужасного в ее облике нет, она «совсем как женщина, только в лице краски нет да руки тощие и холодные; космы больно длинные, титины большущие» [94. С. 101].

Самое главное – у русалки, и у северной, и у южной, нет рыбьего хвоста. Она обыкновенная утопленница с ногами, а вовсе не европейская морская дева, и цеплять устриц на хвост ей ни к чему. Русалки нагие, им даже нечем слезы утереть, хотя иногда они, как приличные покойницы, облачаются в белые одежды, сорочки без пояса и даже сарафаны [97. С. 185]. «Девочки-подружки, дайте мне сорочку!» [245. С. 90] – поется в русальных песнях, и действительно существует обычай одевать русалок. «Чтобы русалки добрыми были, у нас раньше на Русальной неделе им одежду относили. Так, какую ни есть: кофту, может, юбку иль платок. Которые не жалко. Ношеные, конечно. А они рады! Отнесут им в лесок иль к речке и на ветках оставят. А на другой день глянешь – пропало. Значит, русалки прибрали» [32. С. 120]. Довольно редки упоминания о зооморфном облике русалки: вот она плывет по реке лебедью, а потом «выйдет на песок, взмахнет да ударит крыльями и превратится в красавицу бабу и развалится на песке, как мертвая» [234. С. 387], но упоминания ее «птичности» все же есть: «Конанульки были, невидимки какие-то. Один раз в хомутах уловили. <…> И на птицу, и на человека похожа…» [106. С. 41], «она птица» [63. С. 39].

Русалки проявляют себя звуком – это наиболее «говорливые» мифологические персонажи, хотя в отдельных областях встречаются представления об их иномирной немоте. Бегая по лесам, они поют дикие русальные песни, гугукают, хохочут, курлычат, зазывая к себе на качели: «Рели, рели!» или «Гу́тыньки! Гутыньки́!» [83. С. 92–93]. В соседних восточнославянских традициях ситуация еще интереснее. Белорусская русалка, почуяв в лесу неосторожного юношу, перебирает мужские имена, зовет жертву по имени – авось откликнется, и тогда ему конец [97. С. 199]. А в украинском фольклоре есть сведения о русалочьих «песнях-нравоучениях», содержащих формулы запретов, например:

Всего этого делать нельзя, «бо станеш русалкою», т. е. в данном случае русалка ведет себя как порядочный умерший предок и предупреждает о последствиях неправильного поведения. Примечательно, что только русалкам – и никаким другим демонам – свойственны подобные наставления.

Как мы уже выяснили, южная русалка – сезонный демон. Из воды русалки выходят на Зеленые Святки, Русальную неделю – это неделя перед Троицей, время поминовения усопших – и, по разным сведениям, либо исчезают на Троицу, либо проказят на земле до Иванова или Петрова дня. А то и вовсе остаются на лето! Обращают внимание на то, что русалка по природе своей двойственна: она не только водяной, но и лесной дух [267. С. 162]. Попросту говоря, русалка не привязана к одному локусу, народное сознание помещает ее и в воду, и в лес, и в поле. Так, русалки живут в жите: «Во время цветения хлеба русалки гуляют во ржи» [115. С. 25], блуждают в лесу, плещутся у берега. Логично замечание, что русалка, как и все заложные покойники, пребывает на месте своей смерти или захоронения – в воде, в лесу или на границе поля, если она, «нехорошо» умершая, похоронена там [97. С. 176].

Освободившись из царства мертвых, русалки предпочитают проводить время в невинных и не очень забавах: «Занятия русалок состоят в купании, в качаниях на ветвях дерев, в играх в летнюю ясную ночь на берегах, в плясках и пении» [1. С. 378]. Упоминалось, что женские демонические существа занимаются женской работой – вот и русалки стирают белье у реки, прядут оставленную без благословения пряжу [94. С. 102], похищают разложенные холсты [153. С. 87], видимо, тщась прикрыть свою наготу.

Но излюбленное занятие русалок – раскачиваться на свисающих ветвях берез и плакучих ив. Раскачиваются они не только для развлечения – это особая продуцирующая магия, способствующая росту, вегетации. По сути русалка предстает как «материальное, конкретное образное воплощение силы плодородия» [287. С. 456], в ее движении эта сила реализуется: «Русалки, по-видимому, как девы плодоносной природы, главным образом жизненной влаги, покровительствуют растительности и посевам; качание – один из весьма распространенных приемов земледельческих заклинаний» [110. С. 8]. Оттого там, где резвятся русалки, цветет жито. Но, бродя по полям, русалки не только оберегают жито, но и ломают его [97. С. 194].

И, разумеется, русалки подстерегают жертв. Их беспричинная враждебность к людям объясняется именно нечистой русалочьей природой, все-таки они вредоносные заложные покойницы [97. С. 216].

1. Русалки пугают людей: «На Троицкой неделе ходят русалки с распущенными длинными волосами, в белых рубашках, и пугают людей; кого пугали, с теми случалась лихорадка» [97. С. 195].

2. Топят: «Иногда схватывают купающихся и утаскивают их в свое логовище, где замучивают их до смерти» [244. С. 12]; «русалки заманивают одиноких путников по ночам в воду, сводят с ума мужчин» [163. С. 99].

3. Щекочут насмерть: «А другого мужика из деревни насмерть защекотала колотовка. Он с другом на рыбалке сидел вечером. Друг отошел к кустам. Вдруг смех слышит с речки. Оборачивается, а колотовка друга щекочет, он растерялся, а колотовка мужика так и защекотала до смерти» [163. С. 101]. Или: «Сказывали: в соседнем селе перед самой войной русалка парня защекотала. А он перед тем все ерахорился: нет, мол, никаких русалок, сказки это. Ну и случилось! Пошел он на Русальную неделю в лес и не вернулся. А через неделю его мертвым нашли. Так, лицо и губы у парня были перекошены, как от смеха. Вот скажите: с чего бы ему в лесу смеяться? Это его точно русалка защекотала» [32. С. 118].

Лесные и водяные духи обожают щекотать людей, но если для севернорусских поверий характерен облик щекочущего лешего, то для южнорусских – русалки. Так, для сравнения, в белорусской традиции они казычат: «Не идзи у жыто, бо русаука заказычя!» [289. С. 76], а в украинской – лоскочат: «Кто в сухой четверток, или в среду, или в понедельник после Зеленой недели работает, на того они нападают въяве или во сне и мучат, именно лоскочат (щекочут), щиплют, кусают, водят в житах, болотах, и заставляют с собою танцевать…» [12. С. 327]. От этого и их имена – казытка (бел.), лоскотуха (укр.), как русское – щекотиха.

Очертившись кругом, отмахавшись рубелем, либо сказав, сколько зубьев в бороне, можно спастись от русальего щекотания [115. С. 25][32]. Не лишним будет обезопасить себя двумя крестами, этому знающий человек учит парня: «Надень два креста: один на грудь, другой на спину. Русалки оттого нападают сзади, а не спереди, что боятся креста на груди…» [56. С. 294]. Однако и эта мера ненадежная: «Но вдруг крест, висевший на спине, спал с него. Русалки схватили его сзади под мышки и начали щекотать. Он хохотал до тех пор, пока не упал замертво» [Там же]. К счастью, русалки вернули его, полумертвого, домой, так что ночные похождения окончились благополучно. Помимо юношей, русалки могут заманивать детей, чтобы защекотать их [115. С. 25].

Замечено, что русалки боятся полыни[33]. В украинском фольклоре русалка кричит своей жертве: «Полынь или петрушка?» Если ответить «полынь», рассерженная русалка исчезнет с воплем: «Цур тоби, пек тоби! Згынь!» [265. С. 159], но если ответить «петрушка», та вскрикнет: «Ты моя душка!», кинется на шею и начнет щекотать, покуда не защекочет до смерти. Есть и более неприличный вариант. «Шо твоя мати варила?» – спрашивает русалка, встретив человека в поле. «Хрен да полынь, плюнь да покинь» [41. С. 163], – следует отвечать ей, и тогда оскорбленная русалка удаляется. Если же ничего не ответить, она защекочет. В этом случае диалог с демоном имеет ритуализированный, отчасти игровой характер, а «хрен да полынь» – речевая апотропеическая формула, используемая для защиты от русалки, равно как и предметный апотропей – полынь.

В вариантах широко известных у восточных славян песен (колядных, весенних, свадебных, балладных, лирических), объединенных мотивом загадывания загадок, русалка щекочет девицу, которая не может ответить на «мифологические» русалочьи загадки: «Ой що росте да без кореня? Ой що бежит да без повода? Ой що росте без всякого цвету? Камень росте без кореня, вода бежит без повода, папорот цвете без всякаго цвету! Девчинка загадочки не вгадала, русалочка ее залоскотала» [244. С. 8].

Как видно из этих примеров, от козней русалки одинаково страдают все восточные славяне, но украинская традиция предполагает большую вариативность ее речевого поведения.

Когда русалка вусмерть надоела и всех перещекотала, ее нужно выпроводить или, что более радикально, похоронить. Обряд похорон (проводов) русалки относится к весенне-летнему обрядовому циклу. После родительской субботы, ознаменованной поминовением душ предков, наступает время заложных, нечистых покойников. В отдельных регионах это либо Семицкая неделя, до Троицы, либо Русальная неделя – после Троицы, когда на землю выходят умершие не своей смертью, некрещеные дети, русалки и бродят среди живых… Поминаются они и в Семик – четверг на Троицкой неделе, это т. н. пасха русалок [110. С. 11]. Завершая свое пребывание на земле, русалки вновь уходят на тот свет, что в некоторых южнорусских регионах сопровождается обрядом «проводов русалки» [4. С. 503].

Выделяется несколько типов обряда. Во-первых, «непочтительное» изгнание русалок, когда их, незримо присутствующих, изгоняют из села дикими криками и шумом, происходит «хлопанье плетями, маханье помелами, звон в косы, крики: догоняй! гони русалок!» [97. С. 289–290] – впрочем, это универсальный способ отгона любой нечистой силы. В образе русалки появляются ряженые: девушка в венке, с распущенными волосами и в белой рубахе, скачет верхом на кочерге или помеле, изображая русалку, и ее толпой дружно гонят до леса [110. С. 11]. Русалка представляется и в виде чучела-куклы, которое безжалостно разрывают на части или сжигают. Наконец, в проводах участвует соломенный конь – зооморфный образ водяного духа [110. С. 12], символ плодородия.

Похоже, что обряд «похорон русалки» являет собой «пародию на христианское погребение» [110. С. 11] и потому призван своеобразно упокоить души заложных покойников. В Рязанской области записан такой вариант обряда:

Как неупокоенные, неприкаянные мертвецы, русалки нуждаются в достойных похоронах, при этом к похоронам-поминкам присовокупляются в том числе элементы купальской обрядности, растительного и земледельческого культов [97. С. 292], а потому цель русальских обрядов в общей сложности могла сводиться к «похоронам отжившего свой срок духа растительности, ритуальному убиению божества плодородия, очищению, изгнанию нечисти» [287. С. 458].

Засилье морских русалок в массовой культуре окончательно увело нас от идеи притаившихся на деревьях покойниц. Немудрено, что герой повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» недоумевал, каким это образом «русалка на ветвях сидит»: «Я ничего не имею против русалок, но не представляю себе, как они могут лазить по деревьям… хотя, с другой стороны, чешуя?..» Ликуйте, любители морских дев: в русском фольклоре есть-таки хвостатые русалки! Упоминания о них фиксируются преимущественно в северо-западных областях. Их образ часто встречается в деревянном зодчестве, изображения помещаются на наличниках и кровельных украшениях [94. С. 102]. Правда, пришли такие русалки из библейско-книжной традиции. Источником этих представлений является «Сказание о переходе Чермного моря» (список XVII в.), где прямо говорится об их происхождении: «В Чермнем мори есть рыбы, что были люди фараоновы, а у рыб главы человеческие, а тулова у них нет, токмо едина глава, а зубы и нос человечьи, а где уши, тут перье, а где потылица, тут хвост» [205. С. 49–50].

Это фараоны, фараонки – водяной народ, обращенный Богом за грехи в полурыб-полулюдей. Их видят выскакивающими из воды и кричащими: «Фараон, фараон!» [162. С. 36] или «Царь Фараон на воде потонул!» [96. С. 858]. Согласно апокрифической легенде, в основе которой лежит библейский сюжет о переходе евреев, преследуемых войсками фараона, через Красное (Чермное) море, воды расступились перед Моисеем и израильтянами, но сомкнулись над головами египтян – от потонувших фараоновых войск и произошли фараоны. «В водах живут утопшие фараоны. Когда евреи переходили через море, море по Божьему указу раздалось, и они слабые, но прошли. А за ним сзади гнались фараоны, да не умели догнать – море сошлось, и они утопли. Вот теперь они и плавают по морям и рекам. Мы не раз в нашей речонке их видели. Плавают такие маленькие человечки» [162. С. 36].

В смоленском варианте одноглазым фараонам-цыганам приписывают людоедство – очевидно, из-за дурного нрава в бытность людьми.

Фараоны иногда отождествляются с русалками: «Некоторые говоря[т], что русалки – это утопленники… А тольки это не так. Русалки – это фараоново отродье <…> Но только яны не остались в одном море, а расселились повсюду, потому русалки умеют и по суше ходить» [264. С. 76], и в целом их описание совпадает с типичным обликом морской девы (или морского мужа): «В Чермном море и поныне еще плавает фараоново войско, причем женщины как есть настоящие: с волосами и с титьками, только плеск [хвост] у них рыбий – ноги срослись; а мужики все даже с бородами» [94. С. 102].

Такими они, по грехам своим, обречены быть до второго пришествия, пока Господь не решит их судьбу. «Русалка – черт. Она в воде живет, а дети фараона живут в море. Придет время, то опять людьми будут. До конца света такими будут» [162. С. 36]. Ожидая освобождения, фараоны задают мореплавателям животрепещущий вопрос о конце света.

Книжные представления о морских девах и проклятых египтянах постепенно переносятся на образ русалки-водяницы – вероятно, тем самым подчеркивается и окончательно утверждается ее связь с водой. «Сверху – девица с косами, низ – рыбий» [163. С. 92] или «Поднялась на камень русалка <…> А у нее волосы черные-черные, а хвост, как у рыбы» [119. С. 203]. В быличке русалки с хвостами преспокойно плывут на пароме: «Присмотрелись мы и видим женщин во всем белом. А волосы длинные они гребнями чешут, а сами то песни запоют, а то вдруг как засмеются! Стали ближе-то подплывать: вместо ног-то у них хвосты рыбьи. Они ими по воде шлепают, а вокруг брызги серебряные летят…» [165. С. 51]. Описывается даже поимка хвостатых русалок-криптидов: «Ну ее потом Сафонов убил, эту русалку. Из воды вытащил и показывал. У нее голова и руки, тело-то человечье, а ниже – хвост рыбий. Черный такой, в чешуе» [Там же]. Да и тех сейчас не встретишь – все повывелись, «рыбу-ту глушат химикатами», вот они и отравились [163. С. 96]. Но, кажется, мы стали забывать о русалках с ногами…

А ведь именно они – прекрасные покойницы, а не девы-рыбы – так близки к обитателям кладбищ. «После заката солнца можно иногда заметить на кладбище огонь. Это значит, что русалки вышли для своих забав…» [154. С. 197]. Стало быть, пора отворить скрипучую калитку, перекреститься – и войти в обитель мертвецов, упырей и всех тех, кто по смерти живет в иссохших гробах и склепах.

Так уж вышло, что смерть – неотъемлемая часть жизни человека. Всем интересно знать, что ждет нас после: забвение, райские сады или прозябание в преисподней? Чем на том свете заняты усопшие?.. А потому во всех мировых традициях важное место отводилось культу мертвых. Под культом мертвых мы понимаем «комплекс мифологических представлений о посмертном существовании душ умерших» [134. С. 227], подразумевающий участие живых в их загробной жизни: с одной стороны – в попытке умилостивить мертвецов и снискать их благосклонность, с другой – защититься от них. К сфере культа мертвых относится погребальная обрядность, в т. ч. поминальные ритуалы и охранительные действия, призванные уберечь живых от губительного влияния умерших.

Дело в том, что в народном сознании усопшие разделялись на две категории. К первой принадлежали родители или деды – покойники, изжившие свой век, умершие «правильной» смертью и благоволящие оставшимся на земле родственникам. Ко второй – заложные покойники: нечистые, умершие «неправильной» смертью, а потому опасные для живых. С заложными покойниками все связи стремились любыми способами разорвать, в то время как связь с родителями сохраняли в надежде на их посмертное покровительство.

Дорогих покойников поминали в особые дни, предназначенные для поминовения – на Радуницу, в Родительскую и Дмитровскую субботу[35], – угощали дома или на кладбище, приглашая к общей трапезе: реликты этого обычая в виде конфет на могилах мы можем наблюдать и сейчас. «Грели» на Рождество, возжигая поминальные костры, якобы о ту пору они, озябшие, восстают из хладных могил и приходят погреться [153. С. 181]. Поздравляли с Пасхой: «Христос воскресе, покойнички!» [153. С. 341]. Правда, была опасность, что они таки ответят – представьте, как звучит нестройный хор голосов из-под земли… Словом, делали все для того, чтобы обозленный невниманием покойник не перешел в разряд нечистых. И поныне существует огромный пласт предписаний и поверий, связанных с проводами покойника. Мы перечислим лишь некоторые, напрямую относящиеся к вере в возвращение мертвецов.

Над покойником до погребения бдели, караулили душу, поскольку телом непогребенного могла завладеть нечистая сила. Не возбранялось играть и шутить при гробе – главное, не проворонить черта. Следили, как бы через мертвеца не перепрыгнула кошка или иной зверь – иначе он будет ходить [227. С. 49]: это общеславянское представление, но особенно развито оно у южных славян и связано с образом вампира. В доме, где лежал покойник, занавешивали зеркала, чтобы он сам – или вездесущий черт – не отразился в них.

При выносе тела тщательно закрывали двери и окна, самого умершего выносили ногами вперед, а на пути гроба разбрасывали еловые ветви, не то к покойнику пристанут каяшки – нежить [163. С. 146]. Гроб могли везти до кладбища окольным путем, чтобы мертвец забыл дорогу домой и уже не вернулся. А чтобы лихой человек, колдун или самоубийца, по смерти не превратился в кровососущего мертвеца, в гробу его клали лицом вниз, протыкали тело осиновым колом или отрезали голову [140. С. 123–124].

В доме, где был покойник, убирались, мыли пол. «После покойника пол моют только в одну сторону, ко дверям. Приговаривали: “Нету хозяйки, нету хозяйки”. Чтоб не пришла. К ноци уж топор и ножик можно класть под подушку, к порогу ли…» [162. С. 20]. В нехожих местах выливали нечистую воду после обмывания: считалось, что ей можно испортить, сжить со свету человека или скотину [163. С. 146].

И все-таки, игнорируя предосторожности, покойники ходят. «Прежде, когда попы не умели заклинать покойников, – покойники часто домой приходили» [164. С. 600]. Сразу подчеркнем, что не все являющиеся покойники априори злые и нечистые. Порой живые, нарушая похоронный обряд или волю усопшего, сами вынуждают их появиться [89. С. 90]. При этом не менее важно поведение самого покойника: если он возникает в пространстве сна, т. е. пользуется приемлемым каналом связи, живые стремятся исполнить его желание, поминают или передают на тот свет нужную вещь. Но если покойник агрессивно проявляет себя через «хождение», живые поспешат избавиться от него, любыми способами прервать опасную связь [176. С. 93]. «Иногда покойники приходят к живым родственникам. Тогда нужно отмаливать грехи покойника, подавать сладости, сходить на кладбище» [163. С. 197].

Являясь во сне, усопшие предостерегают – возвещают своим приходом смерть. «Это они не поминок просят, а предостерегают. Мне, например, перед смертью мужа мама приснилась» [161. С. 177], помогают советом живым родственникам, как в страшном рассказе о партбилете в гробу:

Недавно умершие не сразу переходят в иной мир и пребывают на земле до сорокового дня – в это время они могут показываться близким. «Сестра моя умерла, два дня до сорокового дня оставалось. Иду я часов десять домой, а у нас большой тополь растет, гляжу, а она на том тополе, как была одета, когда хоронили, волосы роспущены, руки расставлены, и летела. На сороковой день покойники должны прилететь, вот она и летела» [162. С. 13]. Навек прощаясь, они каким-либо образом обозначают свое присутствие: стучат в окна, ходят по дому, трогают родных. «На сороковой день в те часы, в которые он умер, по полу грохот стоит, звоном душенька прощается» [163. С. 149], т. е. физические проявления души в этом мире вполне реальны. А вот приходить после сороковин и досаждать живым – занятие сомнительное… Это значит, что у покойника остались незавершенные дела на земле.

Но даже такие невинные проявления потустороннего пугают, от мертвецов старались избавиться, откреститься, чтобы они не блазнились и не пугали, даже если при жизни были безмерно любимы. Во все времена живые испытывали ужас перед смертью и неизвестностью, ведь само понятие «страшного» заключается в противопоставлении мира живых и мира мертвых, а любое соприкосновение с последним воспринимается как мистический опыт. Рассмотрим же подробнее мертвецов, по ночам восстающих из могил…

Впрочем, загробная участь не всегда так печальна, и посмертное существование мало чем отличается от прижизненного. Человек, перешедший в мир иной, все так же нуждается в жилище – только теперь это гроб; еде – пусть питаться он может лишь паром; одежде, оружии и, само собой, в любовных отношениях: оттого в древности вместе со знатным мертвецом хоронили его жен, рабов, скот и имущество [118. С. 240].

У каждого человека есть своя доля – некий удел, причитающийся ему как при жизни, так и по смерти. Долю покойника обеспечивает правильный погребальный обряд: в нее входит гроб-домовина, скотина, пища, одежда и «кровная связь» с родными, заменяющая их прямое умерщвление [227. С. 45]. Но «неправильный» покойник своей доли лишен, его мучает неудовлетворенность. Он не получил доли при жизни и по смерти, а потому требует ее восполнения уже после кончины, досаждая живым [48. С. 217]. И потому справедливо говорят о ходячих мертвецах: «А почему покойники ходют? – А зависть кака-то у них» [162 С. 13].

Для описания беспокойных мертвецов в труде «Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки» Д. К. Зеленин ввел термин заложный покойник. Это уникальное понятие, взятое им из вятского диалекта: в других диалектах для обозначения нечистого покойника оно не используется [140. С. 119]. Происхождение термина связывается со способом захоронения: тело не закапывали в землю, а закладывали ветками и камнями. Некоторые предполагают, что «заложный» также означает «взятый на время» [227. С. 39], что указывает на временное пребывание покойника на земле, покуда его срок не выйдет. Для персонажей, относимых к заложным покойникам, нет единой терминологии, от места к месту она будет различаться: мертвяк (рус.), удавленник (рус.), опырь (укр.) и т. д.

С христианской точки зрения проклятыми считаются лишь самоубийцы, поскольку они добровольно отказываются от дарованной Богом жизни и сразу попадают в распоряжение чертей, подбивших их на грех. Такие покойники лишены поминовения, поминать их строго запрещено – и хоронят их отдельно от всех, за церковной оградой. Однако в народном сознании все, чья смерть не укладывалась в дозволенные рамки, переходили в разряд заложных покойников. Зеленин классифицирует их следующим образом [97. С. 42]:

1. Доживающие свой век. Люди, умершие раньше положенного срока и до времени «настоящей» смерти вынужденные бродить по земле[36].

2. Непринятые землей. Великие грешники или проклятые собственными родителями дети: смерть их не берет, земля не принимает.

3. Преданные черту. Колдуны и ведьмы, чьей душой завладела нечистая сила: по смерти их душа не расстается с телом, побуждая покойника подниматься из гроба и вредить людям.

Чаще всего покойники, если они обретают видимость для своих хождений, появляются в антропоморфном облике, как выглядели при жизни. Некоторые ходят в смертном одеянии – в саване или в одежде, в которой были погребены; другие, особенно если явились смущать, – так, как всегда одевались. Бывает, что они показываются птицами и зверями, поскольку во многих культурах сильны представления о зооморфном воплощении души, пугают «то кошкой, то собакой» [163. С. 159]. В нечистых местах и на могилах души усопших зажигаются «свечками», блуждающими огоньками. Стоит отметить, что в славянском фольклоре нет общепринятого понятия призрака, привидения, как в европейской традиции. Призрак – лишь форма, которую принимают различные мифологические персонажи, в том числе покойники, это облик души [142. С. 263].

Водятся «нехорошие» мертвецы не там, где прочие. «Нечистость» требовала захоронения на месте их смерти, в лесу или у воды, на перекрестке, а позднее – отдельно от всех, за церковной оградой, в скудельницах или, как их называли, убогих домах, божедомках. Место, где похоронили «неправильного» покойника, считалось страшным, проклятым. «Баба одна утонула, в поле ее закопали. Дак, говорят, по ночам видели ее, пахала она каждую ночь. Дак вырыли эту бабу и закопали на горке и осиновый кол вбили, чтоб не ходила» [162. С. 67]. Мимо оврага, на дне которого погребли опойцу, или дерева висельника даже днем старались не ходить, там непременно будет пугать. «Ручей тут есь, кто-то там убит был, так все мерещится, что ходит кто-то» [162. С. 72] или «Катина гора есть, там девушка задавивши, все казалось, все чудилось там» [162. С. 17].

Несмотря на всю свою сакральность, церковь ночью – такое же нечистое место, как овраг или болото. Так как она находится на пересечении миров, в ней могут водиться мертвецы и черти, то-то упыри-вурдалаки в «Вие» бесновались в ночной церкви, навеки завязнув в дверях и окнах… Мертвая поповна показывается в церковных развалинах и преследует женщину.

По ночам в церкви служба у мертвых, а наверху, на колокольне, сидит нечистый колокольный мертвец, колокольный ман в красном колпаке – персонаж севернорусского фольклора. У водяницы крадут гребень, у покойника – саван или плат, а у него – колпак. Увы, такие истории ничем хорошим не заканчиваются, вспомнить хотя бы «Сапоги мертвеца»…[37] В одной бывальщине раззадоренная девица-полудурочка поднимается ночью на колокольню и сдергивает с мана красный колпак. Ман приходит за ним и воет под окном, требуя вернуть похищенное.

Столкнуться с опасными мертвецами можно где угодно, не только в церкви или на кладбище. Видели их в полуночной бане, где они парят кости; в поле, где они блуждают страшным полднем, или в лесу, где они раскачиваются на ветвях и воют в оврагах… Неистраченная «жизненная сила» заложных покойников переходит в область смерти [227. С. 40], вынуждая их выходить из могилы и творить безобразия человеку на погибель. Занятия у них самые разные – тут уж кто к чему склонен. Чем же промышляют покойники за гробом?

Заложные, не найдя себе упокоения, ходят по свету и пугают людей. Закопанная на городище удавленница преследует плывущего в лодке мужчину: «И вот ее закопали тут, эту удавленницу. А ехал Ваня Большебородый в лодке. Едет по реке один, боится. И эта удавленница за им побежала по берегу. Раз он боится, она ему показалась. А он, говорит, еле доехал, лодку надернул – и в гору. Тогда удавленница отстала» [31. С. 241], а удавленник по ночам является к тому, кто вытащил его из петли: «Мужик мой его сымал, удушенного-то. Вот как ночь, он к ему и зачал ходить, в окошко прямо наяву так и лезет, так и лезет, все до самых сорочин мучил ходил… Кто ведь не своей смертью умрет, ведь шибко кажется людям, и вот особливо тому, кто их снимает или из воды достает…» [122. С. 86].

В страшных глухих местах, где пения петушиного не слышно, заложные стерегут клады. Просто так взять их нельзя, не каждому они даются – клады либо закляты «на сто голов молодецких», либо к ним приставлена нечистая сила. Хранителями клада становятся неупокоенные разбойники – Стенька Разин, Кудеяр, – а также рядовые черти и покойники. Искать клад – гиблое дело, пропадешь и сам будешь сторожить его.

Блуждая тут и там, покойники жестоко подшучивают над живыми знакомыми, заводят их в чащу и топь. Тут вспоминается уже известный по лешему сюжет. «Наш тятя идет раз, глядит: навстречу ему товарищи его. Они уж давно померли. “Вы куда это?” “В Ад, Кузьма Митрич. Давай выпьем”. – “Давай”. Взял он стакан, да перекрестился. Все исчезло, а сам сидит у омута, а ноги-то в воде. Вот хорошо, что перекрестился, а то бы в омут нечистая затащила» [163. С. 153].

Не зря нечистые спешат в Ад, ведь именно туда попадают грешники, а особенно – самоубийцы. Люди, наложившие на себя руки, служат чертям в аду, поскольку самоубийца – «черту баран», черти возят на нем воду, да и сами «мертвецы на утопленниках катаются» [163. С. 181]. «Кто из жизни сам ушел – утопился там иль повесился, – так тому на том свете хуже всего. На них черти ездят: по праздникам катаются, а в будни воду возят. А уж зверствуют-то – прямо страх сказать! И стегают их, и гонят то кнутами, а то батогами <…> Так, им прощенья до самого Светопреставленья не будет. А всё потому, что самоубийство – это самый тяжелый грех» [32. С. 312]. Множество рассказов посвящено тому, как мужик с ужасом узнает в чертовых лошадях знакомых самоубийц. Черт-возница объясняет ему, что «в корню дудочник-утопленник, а на пристяжке прялочник-удавленник» [102. С. 85]. Так и кузнец, засидевшийся в кузнице до ночи, поневоле подковывает удавленникам руки и ноги. «Поднял он подкову, смотрит – не копыто, а человеческая рука. Двенадцать пробило, все исчезло» [163. С. 181] или «Тот привел, а ноги-то у коней человечьи. Это, видно, черт и приехал на утопленниках» [162. С. 17].

Гневящие Бога самоубийцы и страдающие от ужасной жажды опойцы наводят засуху, потому-то в заговоре «божии тучи мимо проходят, на еретника за семь поприщ дождя не изводят» [97. С. 117]. «Вот засуха бывает. А знаете почему? Это оттого, что кто-то самоубийцу на кладбище похоронил. А его там никак нельзя хоронить, ему там не место. В старину всех самоубийц за кладбищем хоронили, в сторонке ото всех. Господь не позволяет хоронить их вместе: не по Божескому это закону – самому из жизни уходить. Теперь вот отступают: со всеми хоронят. А неправильно это – грех [32. С. 331–332]. Чтобы нечестивец не напускал засухи, его вырывают из могилы и бросают в воду – самое естественное обиталище заложного, водный «иной мир» – или «отливают», льют на могилу воду. «Мужики пришли, колом в могилу-то, кол вбили. Туды прям до гроба достало, этот кол, и вот они в эту дыру лили сорок ведер. Только вылили, <…> оне не дошли до дому, такой ливень был, страху Божьего. Вот это, значит, правда: отлили они удавленника, и дождик…» [163. С. 189].

Да, «нынче уж и слуху нет, чтобы покойники домой приходили» [229. С. 234], лежат, заклятые, в гробах… И все-таки в былые времена ходили, выли в чаще, плакали по оврагам.

Итак, кому же спокойно в гробу не лежится?.. Популярно представление, что под видом покойника приходит не он сам, а нечистая сила, черт-искуситель – не зря у мертвых мужей вдруг возникают хвосты и копыта. «Человеку мертвому не прийти, это только черт, он людей соблазняет, принимает облик человека» [162. С. 15] или «Если об умершем много тосковать, то он к тебе ходить начнет. Только не покойник это ходит, а враг, сатана» [163. С. 156]. Иногда ходячие мертвецы фактически отождествляются с чертом, универсальной единицей нечисти: «Мэртва людына – то сатана» [176. С. 323]. С этим, в частности, связаны сложности с разграничением образов покойника, змея и черта в рассказах о любовной связи с женщинами.

Помимо прочих, в славянской традиции ходячими покойниками становятся умершие в «опасное» время: на Тодоровой неделе, на Русальной неделе [208. С. 141], нарушившие те или иные ритуальные и моральные нормы. Также здесь силен компонент судьбы, злого рока, «вампиром становится тот, кто был зачат в злую минуту» [143. C. 244][38]. Важно, что в поздней традиции представление о своей и не своей смерти видоизменяется [227. С. 46], из-за чего возникает некое противоречие: та или иная смерть может пониматься в разных областях и как праведная, и как нечистая. Например, смерть от молнии, в родах, во младенчестве, от руки лихого человека и т. д.

Удавленник – самый нечистый из покойников [256. С. 377], поскольку, согласно народной легенде, христопродавец Иуда со стыда повесился на осине, которая с тех пор считается проклятым деревом. На осине «сам черт был задавивши», потому в могилу самоубийцы и забивают осиновый кол [162. С. 16]. Нечистые мертвецы, наложившие на себя руки, живут вне милости Божьей. Бог не принимает их – и оттого они бродят по земле в ожидании, когда их судьба решится, хотя в Царствие Небесное им уже не войти. Удавленники часто показываются на месте смерти, пугают в «доме повешенных». «А в доме-то старик удушился, старуха удавилась. Два сына осталось, тоже удушились. Одна жена осталась со свекровкой, но и свекровка потом удушилась» [165. С. 278].

Где самоубийцы, там и опойцы, до смерти упившиеся пьяницы. «Пьяница где обопьется, там ему и могила» [91. С. 329]. Умерев, они тотчас попадают во власть чертей, склонявших их к винопитию. Стоит только подумать про такого покойника, как он тут как тут… «Умер от вина Ефим пастух <…> Подумал [он] про Ефима. И вдруг подул ветер, сильно, сильно. И сзади нагнал он [Ефим]» [98. С. 77].

Проклятых родителями по смерти не принимает земля, и они страдают в гробу, уповая на родительское прощение. При этом за их грешными матерями, поскольку проклинать – страшный грех, – тоже не приходит смерть. В сказке-бывальщине мертвец-костяк спасает промысловика от плотоядного покойника и заклинает вымолить у проклявшей его матери прощения.

Тела колдунов-упырей, самоубийц и проклятых пребывают в земле нетленными. Их нечистую плоть «земля не берет», трупы не гниют и остаются до срока нетронутыми [94. С. 86]. Казалось бы, нетление – черта святости: тела святых не разлагаются и благоухают, но здесь это верный признак нечистоты. Земля так гневается на мертвецов, что не принимает их в свое лоно, исторгает гроб. Недаром в заговоре возникает подобный образ: «Вижу: лежит гроб поверх земли. Земля того гроба не принимает…» [97. С. 117] – и в гробу том мертвец-опивец. Не упокаивает нечистых и вода: тела убийц Андрея Боголюбского плавают по озеру в заросших мхом коробах и «не тлея стонают от лютого мучения» [Цит. по: 97. C. 46]. По ночам проклятые восстают из могил, воют и пугают: «Вдруг вой слышим, точно десять голосов мертвеца вопют <…> А они до двенадцати повопили и перестали, то проклятые люди выли» [163. С. 208], или блуждают по свету: «Была проклятая дева. Тут ее у дороги схоронили. По ночам она из могилы выходила. А кто увидит ее, из того сразу дух вон» [Там же].

Великие грешники, оставшиеся без покаяния, до того противны Богу, что не заслуживают смерти. Их терзают ужасные чудовища, они претерпевают несказанные муки и не могут умереть, поскольку им, злодеям и кровопийцам, нет прощения. Колдуна-еретика Стеньку Разина[39] смерть не берет, земля не принимает.

Мотив пытки летающими змеями связывается и с легендарным разбойничьим атаманом Кудеяром – мучиться он будет до тех пор, пока кто-то не осмелится добыть хранимый им нечистый клад, только тогда земля примет его [102. С. 75].

К заложным покойникам относятся и бедные, нежные души: дети, умершие некрещеными. «По деревьям царапаются и хватаются за сучья некрещеные дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам и в широкой крапиве»[40]. Насчет их судьбы у народа, пусть и жалеющего несчастных, есть жестокое убеждение, что души некрещеных детей живут в темном месте между Адом и Раем. «Вот если младенец родился, его не успели крестить и он умер, он будет у Бога, но в темном месте, свету не будет видеть. Их отпевают, но мать должна за его молиться и может вымолить ему свет. Только мать, больше никто» [162. С. 16]. Некрещеный ребенок на том свете будет слепым [102. С. 93], пребывающим во тьме, ибо он не познал божьего света. Но еще печальнее, если он попадает в руки нечисти. Приспанные, нечаянно задавленные во время сна дети отдаются дьяволу [Там же], но, если мать не убоится дьявольских видений и прочих ужасов, она может вымолить ребенка и спасти его душу. Ночью в церкви ее будут мучить черти, дразнить ребенком, искушать и стращать. Если она поддастся – и дитя погубит, и сама пропадет: черти разорвут ее. Но если она три ночи подряд выдержит искус, дьявол бросит ей под ноги мертвого, но выстраданного и вымоленного ребенка [153. С. 21].

«Нечистость» мертвых детей заключается в том, что они не изжили отведенного им срока на земле – и потому продолжают жить за гробом: всевозможные редко упоминаемые персонажи – игоши, «уродцы без рук без ног» [76. С. 51], ичетики, голосящие у воды, – суть умершие без крещения, погубленные матерями дети, равно как кикиморы, шуликуны, лешие, русалки-мавки и прочие демоны. «Говорили, родит женщина ребенка да бросит вот где-нибудь, не захоронит, например, ребенок тайный умер или неживой еще родился, на кладбище не несут, вот из них таки и делаются» [122. С. 97]. Таки – это нечистые духи, змеи. Действительно, в славянской традиции многие персонажи генетически восходят к умершим некрещеными детям. Те же, до определенного срока, в облике ночных птиц кружат над могилками и заунывно рыдают, мечтая о крещении. Если покрестить их, накинув крест: «Если ты пан, будь Иван. А если панна, то Анна» [138. С. 256] – что абсурдно с точки зрения христианства, так как мертвых крестить невозможно – они упокоятся. Если же нет – окончательно перейдут в разряд нечистой силы.

Проклятое и убитое матерью дитя живет невидимо до времени, когда ему предстоит умереть, скитаясь по свету и питаясь неблагословленной пищей. Таких проклятых, по поверьям, убивает молнией: погубленный матерью юноша рассказывает, что от Бога ему была назначена смерть в семнадцать лет – и теперь только, в грозу, наконец придет ему смерть [164. С. 318]. Как видно, между умершими и пропавшими без вести, проклятыми и унесенными нечистой силой ставится знак равенства. И те и другие принадлежат к иному мифологическому пространству, лишь косвенно обозначая свое присутствие в этом мире. При этом проклятые, переживающие временную смерть, еще могут вернуться в мир живых, – если найдется тот, кто спасет их душу, – тогда как покойникам остается лишь уповать на божью милость.

Не могут упокоиться и безвинно убитые, замученные. «Блазнится» и «чудится» в местах, где пролилась кровь, по ночам там слышатся стоны и крики. «Есть за деревней овраг, он очень глубокий, если мимо него в двенадцать ночи пойти, то можно крики услышать. Говорят, что давным-давно там человека убили» [163. С. 185]. В нехороших местах появляются призраки, за окном болтаются человечьи ноги, а по саду разъезжает призрачная тройка. Объяснение всем странностям простое: «Вот здесь, – говорит, – где сосна-то стоит в конце школы, у третьего класса, тут, на этой сосне, вешали людей и расстреливали. Это кровь ходит! Верно, мы потом копали – человека выкапывали, скелет человечий… Вот че… Кровь ходит!» [165. С. 280].

Убитые часто показываются на месте своей ужасной смерти. В одном рассказе зверски убитую семью хоронят в братской могиле, и те начинают ходить – пугать соседей. «Я глаза-то подняла: старуха стоит возле окна и вот так руками-то по стеклу водит, как вроде просится в избу. Другая девчонка взглянула – и той тоже примерещилось: эта старуха стоит, вся избитая и руками по стеклу водит синими» [165. С. 278]. Жертвы мучают своих убийц, являясь к ним и сводя с ума: «А еще старушку тут у нас убили, думали, что у нее деньги, а у ней и не было ничего. Убили, а кровь-то их не отпускает, все им кажется, что эта старушка за ними ходит, замучила их…» [163. С. 184], также измученные души развлекаются тем, что пугают людей: «Пугала, пугала. Водила многих. На крестиках на етих. Там убили вот женщину» [163. С. 187], водят в лесах: «Я один раз заблудилась. <…> Тут вроде леса-то маленькие, заблудиться негде. А шайтан-то, ага. Все там заблуждаются. Может, на этом месте человека убили ли бросили, вот тут ведь гражданска война была. Там есть, шайтан-то, незахороненные люди» [122. С. 85].

Наконец, по смерти бродят обернувшиеся упырями колдуны. О них мы поговорим отдельно, но важно понимать, что смерть колдунов никогда не бывает естественной, а потому, даже если колдун или ведьма умерли в глубокой старости, они так или иначе относятся не к родителям, а заложным покойникам [97. С. 40].

В позднейших воззрениях к не то чтобы проклятым и нечистым, но все-таки «неправильным» покойникам причисляются так называемые непритомники, которые продолжают ходить после смерти, несмотря на своевременное и законное погребение [227. С. 48].

Это те, кого поднимает из гроба тоска живых – мертвые родственники, супруги или возлюбленные, разбуженные горькими слезами и потерявшие покой. «Покойники могут являться. <…> Как будешь жалеть, плакать, то покажутся. Их матят: “Не ходи ко мне, чего ты ходишь!” Если женка или матка все жалеют, то они ходют. Женщина плачет о муже, он и явится <…> Они хотят ведь с собой увести, им ведь жалко, что остались, тоже ведь хочется» [162. С. 13].

Те, кто мучается от незавершенного на земле дела. Мертвый муж будет и по смерти блюсти хозяйство, а мертвая мать – баюкать, пестовать живое дитя. Но ухаживания ее опасны, после явлений мертвой матери ребенок заболевает и погибает. «Померла у одного мужика жена. Двое ребят осталось. И вот она ночью придет, берет девчонок, наливает воды и купает. И так каждую ночь. Аж замыла детей, они такие худенькие стали…» [165. С. 269–270]. Может показаться, что ходят покойники из лучших побуждений, однако эти посещения нарушают законы мироздания, и плоды их трудов мнимы и нереальны. Если покойная мать помогает дочери стирать белье, после ее ухода в корыте оказывается навоз, а белье остается грязным [163. С. 154], а если мертвый муж чинит забор, то это лишь видимость – по утру он все так же разломан.

Те, чьи условия погребения были нарушены. Случается, что родные не исполнили последнюю волю умершего, забыли что-то положить в гроб или помянуть его – и тогда он приходит. Мертвый муж говорит жене, что ему холодно лежать в земле: «Соломки бы мне, Натальюшка, соломки, жмет-от, могила-то, жмет, давит. И холодно. Холодно. Холодно…» [30. С. 211]. Она молится за него, справляет поминки, батюшка освящает дом, но покойник продолжает ходить и жаловаться. Навещать жену он перестает лишь после того, как она закапывает на его могиле забытые тапки. Такие покойники могут сниться: одной женщине во сне явился мальчик и попросил передать его матери, чтобы та справила по нему поминки, ведь ему на том свете «кушать хочется» [162. С. 18]. Зачастую причиной явления покойника становится некое загробное пожелание. Мертвая девушка жалуется, что «положили ее в гроб в туфлях на высоком каблуке, а она на том свете все ноги обломала» [163. С. 147], и матери приходится посылать удобные туфли с другим покойником, а усопшая сестра сетует на тяжелый могильный крест: «Что ты, Нина, мне крест-то тяжелый какой поставила?» [163. С. 148], его заменяют на деревянный – и она прекращает ходить.

Обширный пласт быличек о духе-любовнике, навещающем женщин – покойнике, змее и черте, – мы приведем в следующей главе, поскольку образ змея для этого сюжета является основополагающим. Но, говоря о ходячих покойниках, нельзя не упомянуть мертвых мужей и женихов, поднятых слезами из гроба. Выше отмечалось, что главная причина, побуждающая их ходить, – это тоска. В традиционной культуре долгий неестественный плач по покойнику осуждался, табуировался, т. к. являлся нарушением ритуального поведения, что, в свою очередь, притягивало нечистую силу и мертвецов. По сути, табуированный плач вытесняет собой «архаичный мотив сексуального голода», который испытывает покойник, и потому запрет на тоску по усопшему выступал основным средством, пресекающим всякие взаимоотношения между миром живых и миром мертвых [227. С. 48][41]. «По мужу я порато вопела [сильно плакала]. Когда меня скрозь гроб волочили, так я не дала себя протащить, хребтом задерживаю, пусть ходит, думаю. А потом, как прикладываться стала, я его в голые губы поцеловала… холодные. “Пусть, – думаю, – ходит, пусть ходит”. А потом как ходить-то стал, так и не полюбилось…» [225. С. 444].

Ходят женихи-мертвецы еще и потому, что не изжили свой срок, были лишены доли. Чтобы обезопасить себя от потенциального ходячего мертвеца, для умерших молодых людей устраивали «свадьбу на похоронах», иначе неженатые и незамужние рисковали стать заложными покойниками и русалками. Обряды перехода, свадьба и похороны, обладают структурным родством, повторяют композицию друг друга, т. е. посмертное венчание имело тот же архаический смысл «наделения долей» усопшего, что и ритуальное захоронение живой супруги. Правильное, последовательное перемещение в локус смерти должно было уберечь покойника от превращения в заложного, обеспечив его новым статусом, поскольку «неженатых не принимают на том свете» [48. С. 219]. Во время святочных забав обиженным покойникам также отдавали их долю, с этим связан мотив «брака с предком», встречающийся в эротических святочных играх [48. С. 221]. Девушек заставляли целовать ряженого покойника, умруна в рот, набитый брюквенными зубами, причем в этот момент он мог быть ритуально обнажен, после чего «покойник» вскакивал и ловил участниц игры.

Как бы то ни было, тоска по мертвецам и впрямь привлекает кровожадную нечистую силу – если девушка плачет по возлюбленному, он ночью показывается ей чертом [59. С. 66], а к неутешным вдовам черти приходят под видом мужей. В таких назидательных сюжетах спасается лишь самая бдительная – та, которая вовремя разглядела, что у покойников «глаза медны, зубы железны» [232. С. 103–104].

Да уж, это не явление Протесилая к Лаодамии… Восстают из мертвых не только законные мужья, но и женихи. Романтический сюжет о мертвом женихе, что под покровом ночи является к тоскующей невесте и уносит с собой в могилу, обрел большую популярность в связи с литературной балладой Г. А. Бюргера «Ленора» (1773), переведенной и переложенной В. А. Жуковским. Мертвый жених появляется и в балладе Карела Эрбена «Свадебные рубашки» (1843) из сборника «Букет», где невесте уже удается выскользнуть из могильных объятий. У восточных славян сюжет СУС 365 «Жених-мертвец» представлен преимущественно в сказках и несказочной прозе, в то время как на Балканах наиболее распространен его поэтический вариант, где в ночи за девушкой приезжает связанный клятвой мертвый брат – это, например, болгарская баллада о Лазаре и Петкане.

В балладах Бюргера и Жуковского неизменно возникает морализаторский подтекст: рыдая по возлюбленному, девушка не столько нарушает табу на плач, сколько гневит Бога и искушает судьбу, и потому давно гниющий в земле мертвец восстает из гроба по попущению божьему, увлекая ее в дикий ночной полет. Их сопровождают черти и призраки, всякая «сволочь летучая», и жених то и дело вопрошает невесту: «Светит месяц, дол сребрится; мертвый с девицею мчится; путь их к келье гробовой. Страшно ль, девица, со мной?» Важно, что поэтическая формула «Месяц светит, мертвый едет. Милая моя, боишься ли меня?» сохраняется в большинстве рассказов и сказок этого типа, т. к. «размыкает границы миров» и обличает нечистую природу жениха, и девушка, даже если уже догадалась, кто ее суженый, должна отвечать: «Нет, не боюсь». Покойник привозит ее на кладбище, где открывается чудовищная истина: «Дом твой – гроб, жених – мертвец!» – и та падает замертво.

И в фольклоре, и в литературе жениха-мертвеца пробуждают горькие девичьи слезы – и он является к живой невесте. К несчастью, не как в европейских балладах, где мертвый рыцарь, и по смерти благородный, утешает свою возлюбленную и призывает не скорбеть по нему, ведь когда она смеется, его гроб полон роз, когда плачет – полнится кровью [246. С. 63]. Восточнославянский мертвец тоже просит не плакать по нему, ибо «тяжелые слезы» капают ему в гроб и причиняют мучения, но в рассматриваемом сюжете он предпочитает действовать радикально.

Итак, «полночный час уже пробил, выходят тени из могил…»[42]. Погибший на чужбине жених восстает из гроба, глухой ночью стучится в окно и зовет невесту венчаться. Та, обрадованная, садится рядом с любимым, будто и не замечая, как страшно он бледен, мрачен и то и дело затягивает песню про месяц… Но иная очень скоро понимает, что под ними не конь – ветер, за оградой не село – могильные кресты, а жених ее – мертвец. «Конь бежит, земля дрожит, огненным глазом по дороге светит. Месяц по небу ходит. Он ю целует, обнимает, а сам такой страшной, и губы холодные. Она и сдогодалась, што ето покойник. А виду не подает…» [232. С. 101]. В вариантах мертвец иначе намекает на свою нечистость: «Идут на луну-то, а он говорит: “У тебя тень, а у меня нет”. Она поняла, что это неживой человек» [165. С. 275].

Наконец жених привозит обомлевшую невесту на кладбище, где предлагает ей лечь с ним в гроб и навек упокоиться на брачном ложе. Находчивая девушка велит ему полезать в могилу и начнет подавать приданое по бусинке, по ленточке, а там уж пропоют петухи и покойник рухнет навзничь. Но и тогда он может увлечь невесту за собой…

Если ей удалось перехитрить мертвеца и спрятаться в часовенке или одинокой избушке на краю села, пока он возится с приданым, то ужасы только начинаются, ибо там лежит еще один мертвец! Или даже не один, а два – страшные еретники. И тут уж либо покойники договариваются вдвоем съесть бедную девушку, либо покойник, лежащий в избе, до первых петухов дерется с мертвым женихом за право обладать ей. «А уж мертвец в избу влез. Тут соскоцил покойник, што на столи лежал, и давай они грызться. Грызлись, грызлись, жоних Катин одолевает. Пал покойник на пол. А тот к Кати подбирается. А тут вдруг петун запел. Тут и етот на пол пал. Черный весь сделался. Катя через него перескочила и домой побежала. Созвала народ, этих покойников отчитали и похоронили» [232. С. 101]. Какая-никакая мораль присутствует в вариантах, где девушка спасается и не сходит с ума после встречи с некогда любимым мертвецом: натерпевшись страху, она перестает по нему плакать, и более он не приходит.

В севернорусском рассказе жениху-еретику с «железными зубами, хрустальными глазами» забивают кол в спину, как упырю, – и он перестает ходить. «Свет стал, заря, он пал в могилу навзничь тут и кончилса. Родители у ей схватились, погнались; пригони ли, а она у могилы. Они его тутока вынели из могилы и платье выбрали, осиновый кол заткнули, повалили внич, в испод брюхом» [225. С 102].

Черти и покойники-упыри приходят, если уставшая от одиночества девушка в сердцах скажет: «Ах, хоть бы нечистый со мной пошел!» Стоит отметить, что сюжет об упыреподобных женихах, поедающих трупы в церквях, в основном распространен в Европе, однако встречается и в русской традиции[43]. Самый известный вариант – сказка «Упырь» на сюжет СУС 363 «Жених-вампир» из сборника А. Н. Афанасьева, где девушка случайно разоблачает загадочного жениха, проследив за ним. «Влезла, глянула – а названый жених стоит у гроба да упокойника ест; в церкви тогда ночевало мертвое тело» [180. С. 70]. В вариантах упырь изводит невесту, прознавшую про его пристрастия, покуда не пожирает ее – или покуда она с ним не расправляется.

Встречаются и менее кровавые лирические сюжеты, где к горюющей девушке приходит умерший жених, но никто, кроме нее, его не видит. Он незримо сопровождает ее на танцах и зовет за себя замуж. Девушка собирается, готовит приданое и идет ночью венчаться с мертвецом. «Она пришла в его фатерку [здесь: жилье], а он лежит покоен в савану, свечка горит, образ, она тут и сробела. Тут и самой смерть пришла» [225. С. 576]. Поутру ее находят мертвой на могиле возлюбленного, и «платье по крестам розлиплено» [Там же]. Можно лишь понадеяться, что разлученные смертью влюбленные соединились в ином мире.

Завершить галерею нечистых покойников должен вампир — мертвец, по ночам встающий из могилы, чтобы пить кровь людей и скота, причем это именно «телесное воплощение мертвеца», противопоставленное неявным призракам. И тут нам впервые не повезло, ведь в русской традиции образ вампира развит слабо и ближе к Северу практически исчезает. По мнению Д. К. Зеленина, представления о вампире пришли из Европы и получили распространение только в украинской и белорусской традициях, а в русской он неизвестен [95. С. 420]. Восточные славяне знают о вампирах, но вера в них распространена не так сильно, как у южных славян и их балканских соседей – у них это чуть ли не главный фольклорный персонаж. О, не дай бог, проходя ночью под мостом, вы услышите нежные звуки кавала… Недаром Проспер Мериме, рассуждая о вампиризме в своей знаменитой мистификации «Гузла», отмечает, что «в Иллирии, в Польше, в Венгрии, в Турции и в некоторых частях Германии вам бросили бы упрек в безверии и безнравственности, если бы вы стали публично отрицать существование вампиров».

Несмотря на региональные различия, некоторые общие сведения о кровососущем мертвеце совпадают. Как и все нечистые покойники, вампир нетленен. Днем он лежит недвижно, а по ночам встает из гроба и навещает тех, кого знал при жизни, – он не уходит далеко, поскольку к утру должен вернуться в могилу. Фольклорный вампир, вопреки медиастереотипам, не бледный прекрасный хищник – он красный и раздувшийся от выпитой крови, как клоп. Вампир «ложится на грудь своей жертвы, прижимается губами к ее сердцу и пьет горячую кровь», причем «язык у него острый, как жало змеи» [Там же]. После его посещений человек худеет, слабеет и умирает. Помимо прочего, вампиры устраивают эпидемии, насылают мор, потому-то приход Носферату – классического балканского вампира – и возвещают чумные крысы.

Но можно ли говорить о вампире, упыре в русской демонологии? Вопрос спорный, тем более термин малоупотребительный, изредка встречающийся в южнорусской традиции. Представления о том, что после смерти нечистый покойник приобретает демонические свойства, являются общеславянскими, однако «степень этой демоничности» и конкретные формы ее проявления варьируются по регионам, и у восточных славян они выражены слабее [176. С. 12]. Вампиризм как явление присущ самым разным локальным персонажам: так, у западных и южных славян черты вампира заимствуют женские сверхъестественные существа, обладающие двойственной природой – стрига, змора, вештица. Сойдемся на том, что по функционалу к западно- и южнославянскому вампиру максимально приближен ходячий покойник.

И все же у русских есть покойники, промышляющие людоедством и кровопийством. Помните, в кого превращаются мертвые колдуны?.. Это зловещие еретики, еретники – те самые мертвецы-людоеды из страшных сказок и бывальщин. «Вставший мертвец – еретик, спешит к бывшим родным: прогрызенною дверью он врывается в избу и прежде всего бросается к зыбке, если она есть в избе. Высосав кровь младенца, он за тем же обращается к прочим живым в доме. Первый крик петуха повергает его окровавленного на землю. Тогда в сердце его вбивают осиновый кол» [273. С. 146].

Термин распространен на Русском Севере, в Поволжье, Сибири и относится как к «живому» колдуну, так и к «мертвому», ходящему упырем. «Один и тот же человек, кудесник, знахарь и порчельник, называется в жизни колдуном, а по смерти, если бы он заходил по ночам и стал бы есть людей – что бывало на веках, – еретиком» [87. С. 187]. Во втором значении этот образ близок к общеславянскому пониманию вампира, на что намекает севернорусский заговор от порчи на свадьбе:

Уже упоминалось, что ведьмы и колдуны, попав во власть нечистой силы, не могут найти покоя и по смерти «бродят упырями». Так, в смоленском рассказе мертвый колдун-кровопийца по ночам обходит дворы и ищет тех, кто не закрестил ворота, не распоясался и не перекрестился перед сном: свою жертву он режет, как барана, сцеживает кровь и выпивает ее. Обличает нечистого его невольный спутник, которого он берет с собой на дело [83. С. 113–115].

Особенно рискуют колдуны, не передавшие свое искусство и чертей-помощников другому человеку, «злокозненного воржеца» не принимает земля, и в известные дни и часы он восстает из могилы и пожирает всех, кто ему попадется. «Есть-когда воржец [колдун] перед смертью сдаст свое художество другому-кому желающему, то тело его лежит в земле спокойно и гниет; а есть-когда не сдает, то тело его не гниет и в тело его вселяется Дьявол и является людям и стращает» [91. С. 346].

Зная о таком свойстве колдуна, в его нечистую могилу стремились вбить осиновый кол или рассыпать вокруг нее мака и конопли [32. С. 200–201], поскольку само понятие «множественности» чего-либо понималось как препятствие на пути нечистой силы, которая непременно бросится пересчитывать семена и просчитает до зари. Колдуну, гнавшемуся в ночи за мужиком, «в зад осиновый кол заколотили, пятки подрезали да щетиной присыпали, чтобы после смерти зря не шатался, да добрых людей не пугал» [234. С. 238], не лишним будет подрезать жилы и похоронить вниз лицом – сбить мертвеца с толку. «Этих волшебников все ничью хоронят: куда лицом схоронишь, туда под землей и пойдет: кверху лицом наверх выйдет, а ничью дак в преисподнюю прям» [23. С. 394]. Ну а если превентивные меры не помогли и покойник все же превратился в ужасного упыря?..

Красочное описание метаморфоз, происходящих с мертвыми колдунами, приводит А. Н. Соболев.

Что есть, то есть: колдун-еретик страшен. В бывальщинах подробно описываются его длинные когти, медные глазищи, жуткие железные зубы, которыми он, пытаясь добраться до жертвы, изгрызает дерево или дверь, а бегает он с закоченевшими, крестообразно сложенными руками [287. С. 172]. Зафиксирован рассказ, где ночью страшный еретник встает из гроба, «руки на груди, оторвать не могот», и тщится сожрать сторожа, который сидит на печке и отбивается от него клюкой, покуда тот грызет печь зубами. В итоге сторож колет шилом заранее припасенного петуха, он поет – и еретик обмирает [59. С. 58].

Ночные похождения покойника объясняются вмешательством черта, якобы тот поднимает подвластного ему покойника из могилы, а то и сам ходит вместо него. С этим связано представление, что по смерти из гроба вылезает не сам колдун, а черт в его коже. Оттого в сказках и бывальщинах черти стремятся сожрать мясо колдуна и поскорее завладеть его шкурой, чтобы творить злые дела. «Сидит его хозяин и горько плачет. Открывается подпольная западня, и выходят оттудова дьяволы. И содрали с него кожу, а мясо съели. Потом один дьявол влез в его кожу и остался там» [36. С. 203]. Во время ночного бдения над покойным можно увидеть явившихся за кожей чертей и обличить их, как в этом рассказе:

Если нечистая сила, подгадав время, вселится в мертвое тело, получится страшный плотоядный мертвец – он лишь прикидывается человеком, а сам втайне пожирает скот и людей. Подобные персонажи в севернорусской традиции зовутся ерестунами, хлоптунами, клохтунами или шоптунами. Бывает, что ерестуны «обвертываются», принимают чужой облик, чтобы подобраться к своей или чужой семье. «Живет ерестун, кажется, как надо быть хорошему крестьянину, а смотришь, из семейства и из деревни станут пропадать люди один за другим: это их ерестун поедает. Чтоб извести обвороченного колдуна, надо взять плетку от коня нелегченого и ударить ерестуна наиспашку [наотмашь]. Тогда он с ног долой, и до могилы в нем души нет. А чтоб он опять не ожил в гробу, так надо ему вбить осиновый кол в спину промеж самых плеч» [190. С. 190]. Этот сюжет популярен и в южнославянской традиции, где обернувшийся вампиром покойник возвращается домой и продолжает жить как живой человек [176. С. 357].

Сразу вспоминается рассказ о хлоптуне, который смеется на похоронах и тем самым неизбежно обличает себя.

Ходят по смерти и колдуны, чьи условия погребения не были соблюдены. Отец-еретик, приходящий по смерти трапезничать домой, грозится съесть сына, не исполнившего волю покойного: «Я умер. Меня не могли увезти в село, потому что лошади не могут меня везти; а надо бы привязать петуха и собаку, они увезут. А хоронить меня надо: стоит береза у нас в поле; ее выкопать, и там будет дыра сквозь землю; туда меня и бросить… Ну а теперь давай я тебя, сынок, буду есть» [36. С. 204]. Как только его тело погребают соответствующим образом, еретик перестает восставать из могилы и пожирать людей.

Часто уличенные в колдовстве люди заранее знают о своей кончине и стремятся предупредить превращение в кровожадного мертвеца. «Смотри ты, жена, только я умру, того же часу подрежь мне подколенные жилы!» – говорит умирающий колдун жене, но та жалеет его и жилы не подрезает. Ночью колдун оживает и лезет на печку, чтобы сожрать семью [23. С. 393]. В другом варианте жена тоже нарушает мужнины предписания, вызывая к жизни еретика.

В вариантах мертвеца заклинает идущий мимо святой странник – Николай-угодник, – и тот обмирает.

К счастью, сейчас их и не сыщешь, «еретики не стали ходить, когда Господь заклел» [164. С. 620], на нежить и покойников-кровопийц всегда найдется управа. Но что делать, если их приходы так губительно-желанны, что святая вода, молитвы и колдовские травы, способные изгнать демонов, не в силах погасить огонь сердечный? И уж не легче ли быть загрызенной мертвецом, чем изнывать от постылых ухаживаний инакого существа…

В современной культуре запретными чувствами никого не удивить. Девичьей любви жаждут вампиры и оборотни, ангелы и демоны – и прочая, и прочая. И в этом вновь повинны поэты-романтики со своей вечной любовью к инакому существу. Связь эта невозможная, трагическая: возлюбленная демона – или возлюбленный, если страстью воспылала хладная водяная дева, – неизбежно умирает, восхваляя тем самым идеальную романтическую любовь, бессмертную и неземную. Княжна Тамара гибнет в объятиях падшего ангела, не в силах вынести его нечеловеческого сокрушительного чувства, и будто бы беспричинно сохнет, увядает жертва влюбленного вампира. Байронические герои, все эти страдающие злодеи и чудовища, возросшие из демонов и упырей, губят очарованных ими девиц, ведь зло любить не способно… «Твоя любовь меня страшит и ужас мне внушает. Твой облик душу леденит, а взор испепеляет»[45]. Подобные безобразия – всего лишь отголоски мифологических представлений о связи с существом иного мира: порочным, но таким притягательным! Одним словом, если девушке нравятся плохие парни – в ней говорит архетипическая женская тоска по змеям и чертям.

Такая любовь не всегда порицалась. В большинстве культур связь с божествами и духами расценивалась как благо, ведь плодом ее являлись герои-полубоги, что видно на примере древнегреческих мифов, и люди, обладающие сверхъестественными способностями родителя. Южные славяне верили, что от летающего змея рождаются змеевитые люди, богатыри-юнаки, способные, как и их отец, биться с чудовищными злыми змеями. Другое дело, когда человек вступал в отношения с вредоносным демоном, нечистой силой… Вспомнить хотя бы средневековое помешательство европейцев на суккубах и инкубах, обольщающих христиан из необузданной своей похоти. Чаще всего женщин, поскольку те, как сосуды зла, с бульшим удовольствием допускали до себя дьявола. Сношения с демонами-соблазнителями изображались как мучительные и опасные, их итогом становилась смерть обольщаемого или рождение монструозных детей [219. С. 145], хотя есть и исключения – добрый волшебник Мерлин, согласно одной из версий, был зачат злым духом, овладевшим его матерью. О связях с чертями-дьяволами знала и православная церковь, разве что не занималась ловлей обвиненных в этом. Так, о блудном демоне Летавце пишет архимандрит Иннокентий Гизель в труде «Мир с Богом человеку»: «Зде же получитися может и смещение телесное с дьяволом, сие есть с Летавцем, который блуд есть наитяжший» [286. С. 167].

Для описания демонических существ, чья основная функция заключается в романтических связях с человеком, используется термин мифологический любовник. В главах, посвященных духам места, неоднократно упоминалось, что к женщинам заходит самая разная нечисть, поэтому в нарративах о демоне-любовнике могут появляться и домовые, и лешие, и водяные. «А то вот отец у нас умер, и домовой-то озоровал. В образе отца приходил, с улицы отцовым голосом кричал, мать звал: “Выходи, я конфет принес!” Выбежали, а там – дерьмо. А то еще мать за волосы хватал и таскал: косы у нее длинные были. Убить ведь мог домовой-то. От него каким-то синеньким цветочком защищались: по стенам вешали» [163. С. 19]. Экие дамские угодники! Кое-кто даже крадет себе невест и утаскивает в лесные и подводные терема, хотя функция любовника для духов места не является приоритетной [143. С. 227]. Сами духи-любовники тесно связаны с миром мертвых, а потому их генезис возводят к заложным покойникам [143. С. 231], проклятым людям.

Еще В. Я. Пропп отмечал, что на более поздних этапах культурного развития на смену архаической смерти-пожирательнице – чудовищу, «проглатывающему» свою жертву, – приходит смерть-похитительница, и на первый план выдвигается эротический момент. Теперь смерть воспринимается как брак с инаким существом, божеством или демоном, которое, полюбив человека, похищает его и уносит в мир духов [202. С. 251], именно по этой причине любовная связь с демоном в фольклоре становится метафорой смерти.

«Синкретизм каннибалистических и эротических устремлений демона» – общефольклорная черта [181. С. 33], в сказочном повествовании изначальная цель вредителя, пожирание, в некоторых случаях прямо замещается целью эротической. «Схватил змей царевну и потащил ее к себе в берлогу, а есть ее не стал: красавица собой была, так за жену себе взял» [180. С. 148]. Так что страстное влечение и стремление овладеть предметом любви произрастают из каннибальских вожделений: помните об этом, принимая руку и сердце вампира.

В славянской традиции выделяют три основных типа мифологических любовников [48. С. 208]:

1. Покойник или вампир, навещающий живую возлюбленную.

2. Черт в облике покойного, выдающий себя хвостом и копытами.

3. Огненный змей.

Сложность состоит в том, что и покойник, и черт, и змей в сюжетах о соблазнении женщин предстают как разновидности «единого мифологического инварианта» [176. С. 278]. В пространстве несказочной прозы образы демонов-любовников постоянно смешиваются, дополняют и взаимозаменяют друг друга.

Казалось бы, перед нами три разных персонажа, но фактически они объединяются в одно целое. «К им, говорят, что ночью змей ходит, летучий, конечно. Он прилетит, а она его ждет, думает, что это муж померший, а это черт, конечно» [162. С. 24]. Загадочная ситуация: кто же ходит-то в конце концов?.. Да какой-то «Сатано́ крылатый» [176. С. 323]. Предположительно, в позднейшем фольклоре змей предстает как ипостась покойника или черта: это лишь наиболее функциональная форма, в которой нечисть посещает женщину. Покойный муж «оборачивается» змеем [163. С. 162], «нечистая сила огненным змеем летит» [163. С. 163].

Есть все основания считать образ огненного змея первичным, сочетающим в себе ключевые черты всех демонических любовников, поскольку представления о змее-совратителе у славян очень древние [95. С. 417]. Змей – один из самых архаичных, сложных и неоднозначных образов в мировой, и в частности славянской, культуре, он существенно старше и сложнее всеобъемлющего образа черта [287. С. 191], поэтому, не вдаваясь в подробности, скажем, что змей, являясь хтоническим существом, связан как с природными стихиями, так и с подземным миром мертвых. Как противник Громовника, он таится в корнях мирового древа, как крылатый божественный змей – парит в небесах. Его облик имеют всевозможные мифические персонажи, покойники и черти, домовые духи и духи-обогатители, а у южных славян – атмосферные демоны, повелевающие погодой и оберегающие урожай, и их ужасные змеи-противницы[46]. К тому же мощная эротическая символика змея, существа двойственного, обладающего мужской и женской природой, практически обязывает его возглавлять ряды сверхъестественных соблазнителей. Библейская история об искушении Евы пришлась весьма к месту, присовокупив к его образу новые дьявольские коннотации.

С падкими до демонов женщинами понятно, но как быть с мужчинами, почему их не терзают змеи? К сожалению, свидетельств о явлении суккубических существ сравнительно меньше: нет у восточных славян ни лисиц-оборотней, ни мелюзин… Но не стоит забывать о водяницах, лешухах, чертовках и прочих демоницах, «прикачивающихся» от тоски. Интересен сюжет, где нечисть под видом возлюбленной приходит к страдающему от безответной любви юноше. Тот худеет, бледнеет и чуть ли не сходит с ума, ведь ночью красавица нежна к нему, а днем гонит прочь. Его мать идет к ворожее, которая говорит ей, что «это он в грезу влюбился, в нечистую силу», и учит, как от нее избавиться. В ночи греза является и, не в силах подступиться к юноше, с проклятиями исчезает. Как и все отвергнутые демонические женщины, она убивает прижитого с ним ребенка. «Выбегли, а там робенок лежит раздернут, да весь кровавленный. Это она его об угол и раздернула» [232. С. 86].

Встречаются и более специфические персонажи – чарующие литавицы, поветрули в карпатской традиции [143. С. 230]. Функционально близки к ним южнославянские самодивы, юды, змеицы, изводящие молодых овчаров. «Меня полюбила змеица», – жалуются они матерям, и те научают их, как избавиться от влюбленной нечисти. Да, нежные юноши точно так же сохнут и чахнут от любви иномирных красавиц…

При этом огненный змей-обольститель может явиться к тоскующему мужу под видом покойной жены, что лишний раз утверждает двойственность его природы. К мужчине, решившему податься в странники[47], змей стал прилетать в облике молодой жены, по которой тот сильно тосковал. Продолжалось это долго, он стал пасмурный, задумчивый, исхудал, а «жена» все прилетала… Но однажды один из странников заметил, как над лесом летит огненный змей, искры сыплются. Догадались тогда, что это к «некрещеному» нечистый летает, выпытали у него правду и объяснили, что не жена к нему приходила, а нечистый дух. После этого мужчина бросил странничество и ушел в мир [164. С. 352].

И все же такие случаи редки. Значит ли это, что мужчины более стойкие?.. На этот счет интересно скабрезное замечание проклятого, занимающегося соблазнением девиц, из новеллистических рассказов Железнова: «К мужчине трудно прикачнуться <…> Редкий, редкий мужчина, рази из тысячи один, предается тоске по жене иль-бо по любовнице; а без этого и прикачнуться нельзя» [91. С. 294], а потому бедные шутовки бродят не у дел.

Такой он – огненный змей. Его образ встречается не только в фольклоре, но и в древнерусской литературе. Это пресловутый «неприазненный летящий змий» из «Повести о Петре и Февронии», которого дьявол посылает к княгине на блуд. Тот, прехитрейший, соблазняет ее, принимая облик князя Павла или являясь в безобразном естестве своем, и княгиня, чтобы избавиться от змеевых домогательств, должна дознаться, как его убить. Все как в сказках, где утащенная царевна улещает змея и выспрашивает, есть ли на свете богатырь, которого он боится. Так и здесь: змей как на духу говорит любовнице, что смерть его придет от Петрова плеча, от Агрикова меча. Меч добывает Петр, брат князя, убивает змея, но его ядовитая кровь – во многих культурах змеиная, драконья кровь ядовита – обжигает Петра, как кислота, и тот покрывается язвами и струпами… Как видно, без змея повесть о великой любви не родилась бы. Подобный сюжет мы видим в сербской эпической песне «Царица Милица и змей с Ястребаца», где царицу Милицу, терзаемую змеем, спасает богатырь Змей Огненный Волк, от змея же и рожденный.

Наряду с этим вспоминается несчастная бесноватая Соломония, которой в первую брачную ночь овладел нечистый. Бесы являются ей в разных ликах: и как «пламя огненное и синее», – вот он, огненный змей! – и как зверообразный, мохнатый и когтистый демон, «оскверняющий ее блудом», и как прекрасные юноши [22. С. 399]. Это популярный фольклорный мотив: змей точно пролетал где-то рядом. Пребывая в постоянном насилии, Соломония беременеет и рожает бесенышей-змеенышей, что, как мы вскоре убедимся, тоже находит отражение в фольклоре.

Для начала следует определиться со змеиным обликом. Почему змей непременно огненный? В. И. Даль считает, что «поверья об огненных змеях, почитаемых злыми духами мужеска пола, основаны, вероятно, на явлении метеоров, сопровождаемых огнем и треском» [76. С. 29]. По А. Н. Афанасьеву, демонический грозовой змей уподобляется туче, извергающей молнии [10. С. 509–510]. И действительно, в образе летающего змея проглядывают архаические представления о вихре, молниях и падучих звездах, он даже отождествляется с падающей, летучей звездой: «А вот бывает, что звезда летат <…> Прилетат звезда не просто так. К себе хочет забрать, убить» [163. С. 165]. Соответственно, кометы – это те же змеи и покойники. «Все вот показывают по телевизору звезды такие с хвостами, над землей пролетают. А это и есть летающие покойники» [163. С. 164]. Не зря считается, что увидеть падучую звезду – к худу, ведь «падение звезд происходит от огненных змеев» [164. С. 346].

У змея, как и у блуждающих звезд, нет постоянного пристанища. Прочие падшие ангелы нашли себе место в дому, воде и лесах, только те, что не долетели до земли, остались летать змеями по воздуху [115. С. 55], вот и скитаются без конца, смущая девиц. В то же время змей летает из леса [155. С. 20], а покойник в змеином облике является со стороны кладбища и над ним же «рассыпается» [163. С. 164], оттого-то над могилами реют огненные шары, мерцают блуждающие огоньки…

В региональных наименованиях огненного змея подчеркивается его змеиность, и тогда он просто змей, юж; связь с огненной стихией – рассыпучий, способность к полету – летун, налёт, лётучий: «Мужья, прилетавшие к женам из могил, назывались летунами» [163. С. 170]; и, конечно, его главная функция – любовные отношения с женщинами: змей-любак, любостай, волокита, маньяк — от «манить», а не то, что можно подумать. Так же как и ко всякой нечистой силе, к нему применяются общие номинации нечистый, нехороший.

Исходя из сказанного, нетрудно догадаться, как он выглядит. Казалось бы, все просто: «У огненного змея голова шаром, спина корытом и длинный-предлинный хвост – иногда до пяти сажен» [153. С. 183], но в ночном небе он видится всем по-разному. Летящий по воздуху змей и впрямь похож на звезду с хвостом, и тогда делается акцент на его огненности и змеевидности: «Летит змея огненная, над трубой рассыпется…» [163. С. 162], или: «Летит, как змея. И у него хвост. Если женщина увидит хвост, то он должен улететь. Женщина не должна узнать дьявола» [155. С. 19]. Он красный, крылатый: «Сам-то как самовар круглый, красный, блестит и с крылышками» [163. С. 195].

Змей появляется «с хвостом и мохнатой башкой» [163. С. 162], как сноп искр: «Огненный сноп летит» [163. С. 163]; хвостатый шар, чуть ли не шаровая молния: «Шар огненный с длинным черным хвостом» [163. С. 169], «голова огненная, а внизу – хвост» [163. С. 165]; как «огненное коромысло»: «Искры-то как летят у него из роту! А он, как коромысло, летит, выгибается» [165. С. 98]; что-то веникоподобное: «Налет – нечистая сила в роде огненной метлы…» [94. С. 110], «как огненный виник нехороший летит» [25. С. 46]. Огненный змей рассыпается искрами над домом, где недавно умер человек, или домом своей возлюбленной. Увидев его, нужно закричать: «Аминь, рассыпься!» [223. С. 709] или «Тпру!». Тогда змея можно расспросить о чем угодно, но не забыв отпустить, иначе он замучает, замает [234. С. 236].

Визионерские наблюдения за летящим по небу змеем могут быть обособлены от рассказов о посещении женщин, на первый план помещается личное впечатление от увиденного. В одной быличке подробно описывается облик огненного «чудовища», напугавшего рассказчицу, – змеем летает нечистый покойник-самоубийца.

Прилетая к избраннице, огненный змей стремится принять человеческое обличье. «Прилетит к ее избе, рассыпется искрами около двора, снимет с себя крылья, заткнет их под крышу и пойдет в избу с бабой потешаться» [115. С. 55]. Обольщая замужних или вдов, он превращается в умершего или отлучившегося мужа, а если девица одинокая – в прекрасного юношу. Для чужих он обыкновенно невидим, услаждаться красотой суженого может только его возлюбленная.

Но змеиные, нечеловеческие черты во внешности сохраняются, по ним и можно признать демона-любовника. У него красные глаза [163. С. 169], холодные руки, он весь косматый [163. С. 170]. Нечисть неизбежно выдают коровьи или лошадиные копыта вместо ног, когтистые лапы: «А молодуха уронила ножик, специально. Стала подымать и видит ноги мохнатые…» [162. С. 25] или «Она уронила [ножницы], смотрит, а на ногах-то когти» [163. С. 174]. Еще одна примета ночного гостя – длиннющий чертов хвост: «А стал вставать, глядит, а у его хвост видать» [162. С. 25] или «А хвост-от длинный у него был, и вот тогда Катька все возьмет да этим хвостом-ту обвивалась: “У папки какой, – гыт, – хвост длинный!” А мать-то не видит!» [163. С. 161]. Потому-то он пятится, не показывает спину: «Боится зад-то показать, хвост-то увидят» [163. С. 172].

Сзади у змея не только хвост, но и чудная спина «гребнем» или, напротив, «корытом», то бишь впалая, отсутствующая: «Спина у него корытом, а вместо ног – копыта в четыре пальца толщиной» [163. С. 184] – это частый признак нечистой силы, ведь у чертей нет спины. «И они говорят, бесенки-то, только мне спину не задевай. А будто у бесей спины нет, там кости или кишки ли уж вовсе» [122. С. 96], потому муж-черт предупреждает жену, чтобы та не обнимала его, у него де «спина болит» [59. С. 47]. Также у него «ребра вдоль» [163. С. 176], не как у человека, странная голова: «Она его по голове гладить, а голова его буграми, неровная. А он сказал, что ранили так его» [30. С. 333]. Внешность любви не преграда, но на этом месте следует задуматься: а были ли у мужа копыта? О бесконечный ужас узнавания…

И все-таки зачем змей прилетает?[48] В прошлой главе говорилось, что мифологический любовник овладевает нарушительницами ритуального поведения, рыдающими по покойнику, ведь неестественно долгий плач и тоска как магнитом притягивают нечистую силу. Заплачет, заголосит баба на могиле, будет умолять, «чтобы змеем летал» – и он прилетит. Вот почему возбранялось тосковать даже по супругу, находящемуся в отлучке [143. С. 233]. Дело в том, что отсутствующий муж понимается как существо лиминальное, он считай умер, а потому нечистый не заставляет себя долго ждать: «Уехал у одной муж в командировку, а черт тут как тут. Прилетит к жене, бисером рассыпается, подарочки там всякие. Так не отвяжешься от него, заразы, – ухаживает, пристает…» [32. С. 50]. И действительно, наглый змей может отвадить и живого мужа, представая в облике его двойника – если тот, к примеру, отдан в рекруты.

Получается, «летучие прикачиваются от думы и горя» [96. С. 784]. «Кто думает, плачет, просит: “Поглядеть бы на тебя”, – появляются мертвые» [163. С. 155]. Однако змей летает не только к вдовицам и тоскующим без мужей женщинам, но и к незамужним девицам, страдающим от любви. «Нечистая сила и сейчас ходит. Рассказывают, тут кака-то эта как палка така летит, огонь сыплется. Девка, говорят, шибко влюбилась, а парень не любил ее. Она страдат, страдат и заболеет. Нечиста сила приходит в его облике…» [122. С. 87]. Особенно прельщают его те, кто потерял невинность до брака: есть поверье, что над домом такой девушки рассыпается искрами «маньяк», падучая звезда [223. С. 709]. Пристает он и к подобравшим на дороге ленту или бусы, которыми перекинулся змей-оборотень, – это характерно для украинских вариантов: «Шла одна девушка через лес и нашла на дороге красную ленту. <…> С того дня стал летать к той девке огненный змей по ночам из лесу» [105. С. 59]. Также змея из злобы наводят колдуны – и тогда это особый вид порчи [59. С. 56]. Явления змея не всегда носят эротический характер. Встречаются тексты, где к безутешной дочери огненным змеем летает мертвая мать – она запрещает рассказывать людям о своих ночных посещениях, но дочь проговаривается, и мать убивает ее [234. С. 231], или, напротив, дочь навещает мать: «У одной женщины дочь умерла. Ну, она, конечно, тосковала по ней. И соседи как-то увидели огненную метелку, летела с таким хвостом, и к ней…» [122. С. 95].

Допустим, подчинение-овладевание произошло. Теперь, привязавшись к жертве, змей будет навещать ее по ночам, влетая в избу через трубу. Прилетает он не с пустыми руками, но угощения его, как и в гостях у лешего, лучше не есть. «Гостинцы носит – пряники, конфетки, орехи, а наутро-то – овечьи говна да блины коровьи» [163. С. 168]. Практичный летун блюдет хозяйство, иной раз «змей нарядится в тулуп и двор подметает» [155. С. 19], приносит нуждающейся супруге деньги, но на деле они оказываются листьями, а гостинцы – опять-таки червяками и кизяками [163. С. 173]. Во многих вариантах целый сундук добра, натасканного змеем, превращается в лопухи и черепки. Бойтесь змеев, дары приносящих!

Нечистый строго-настрого запрещает женщине рассказывать о своих ночных хождениях: «Змей под страхом смерти запретил ей это» [198. С. 158]. Если муж живой, но отсутствующий, змей оправдывается тем, что он «из тюрьмы сбежал» [122. С. 87] или без разрешения отлучается по ночам со службы, чтобы увидеться с ней. Двоякая ситуация! С одной стороны, молчать нельзя, иначе женщина зачахнет: «Як жонка ничого не говорит людям, она висохне чисто да умирае» [178. С. 445]. Узнав, что о нем рассказали родным и соседям, змей «не станет ходить» [122. С. 88]. С другой стороны, он разобидится и убьет любовницу: «Может он тебя убить или удавить. И скажет: “Никому не говори, что я хожу”. А если ты скажешь – придет ночью, тебя убьет» [163. С. 193]. И как прикажете поступить?

Несчастную, к которой летает нечистая сила, очень легко узнать. Она худеет, бледнеет, становится замкнутой и нелюдимой[49]. Немудрено, ведь змей «сушит», замучивает свою возлюбленную до смерти, высасывает у нее кровь: «Так он за три мисяца з ее ўсю кровь выпиў» [176. С. 325], «вот он убивает даже, он вот убил мати и кровью питается ее» [155. С. 20]. Змеиная любовь в прямом и переносном значении предстает «вариантом вампиризма» [143. С. 238], поскольку образы змея и вампира находятся в тесном соприкосновении. Своей страшной любовью змей доводит жертву до самоубийства. Есть мнение, что «все случаи женских самоубийств приписываются змею» [153 С. 184], причем это общеславянское представление: в болгарском рассказе «сельская девушка повесилась, оставив предсмертную записку о том, что причина ее поступка в том, что ее любит змей и от этого невозможно избавиться» [261. С. 275]. Не зря у южных славян мотив «змеева свадьба» выступает метафорой смерти – нетерпящий соперников змей похищает девушку в день свадьбы и уносит в свои пещеры.

В любом случае, если женщина привечает демона и никоим образом не избавляется от него, она обречена – нечистый убьет ее. В одном рассказе он даже «вселяется» в жертву, что намекает на своеобразный случай одержимости.

Иногда обиженный змей мстит изощренно: «И когда она чай пила, убил ее мертвой кошкой» [163. С. 173], но в основном все заканчивается просто и очень печально – он душит, топит жертву. «Пошла раз во двор обирать яйца, да что-то долго нейдет. Смотрят, она под мостом скорчилась вся, посинела и не дышит. Так задушил ее шут. Сама виновата, что привадила» [224. С. 73]. Приваживать и правда не стоило…

Связь змея с женщиной может привести к беременности[50]. Но только в том случае, если нечистая сила изначально не понимается как бесплодная. Европейских ученых-демонологов этот вопрос крайне занимал: в итоге большинство сошлись на том, что инкубы, утаивая семя после соития в виде суккуба, могут оплодотворить женщину [219. С. 145–146]. В фольклорной традиции такие тонкости не рассматриваются, и если змей не подсуетился, то от беременности остается лишь видимость: она длится неестественно долго и оканчивается ничем – живот оказывается пустым, женщина рожает песок, головешку или вовсе «не родимши помирает» [213. С. 227].

Если же дети и рождаются, то своим нечеловеческим, бесовским обликом напоминают родителя. «В селе Никольском у бабы от змея сын родился, черный, с копытами и глаза без век, навыкате. Мужики думали, думали, да и убили его, а после в землю закопали» [234. С. 237], или: «У тети Маши Кузиной хозяин помер, она больно плакала, он к ней летал, она от него, говорит, родила. <…> С хвостиком, все вот как чертенок» [163. С. 169]. Прижитые с вампирами и змеями дети студенистые, холодные, «уроды в виде совы или летучей мыши» [214. С. 396], «с двумя головами, четырьмя ногами и руками» [194. С. 131], «черненькие, легонькие, с коротеньким хвостиком и маленькими рожками» [153. С. 185]. Исчезают они почти сразу же после рождения, «как родился, так и ушел под пол» [Там же], очень может быть, что их уносит нечистая сила, которая таким образом плодится [91. С. 292]. Обычно нечистый не спешит воспитывать змеенка, но бывают исключения: так, он убивает не уследившую за его детищем женщину. «К одной женщине ходил муж, и она от него забеременела. Беременна она была тринадцать месяцев и родила черного мальчика с хвостом. Упал он у нее на пол, она хотела взять его, а он пополз, пополз и скрылся из глаз. Потом пришел муж, да как закричит: “Ведь я велел тебе ребенка беречь! А ты так и уберегла!” И задавил» [164. С. 615].

Куда ни глянь, сплошные ужасы и абьюз. Нет, такие отношения нам не нужны, с лешим как-то поспокойнее. Но как исхитриться и сказать змею о расставании так, чтобы он ненароком не убил?

Лучше всего действовать еще на этапе обнаружения копыт. Умная женщина сразу поймет, кто перед ней, усомнится – и обратится за советом к бабке или в церковь.

Змей страшно разозлится, будет пугать неверную возлюбленную, если она приняла чужую помощь, но в конце концов отстанет: «“Зачем ты сказала старой чертовке, что я хожу к тебе: первым с вами сделаюсь”. Тут стали представляться ей невозможные ужасы: то дом трещит, как будто разрушается, то огненный клуб повиснет. Все это продолжалось до петухов, сряду три ночи; наконец прекратилось…» [258. С. 216].

Если женщина уже в его власти и слушать ничего не хочет, за нее отдуваются родственники или соседи, видевшие змея. При условии, что он показался во плоти. С тех пор ее не оставляют одну, с ней спят дети, родня и подруги. Иногда змею решительно все равно, и он домогается любимой, даже если в избе толпа народу, но обычно посторонних он не жалует. Особенно ему не нравятся дети, из-за них, невинных душ, к женщине не подступиться: «Требовал, чтобы она убрала челядку [детей] от себя» [163. С. 163]. Есть опасность, что обозленный змей спалит дом, если его связь обнаружится [95. С. 417], но бездействие хуже всего.

В одном рассказе неравнодушный цыган похищает крылья, оставленные змеем под крышей. В обмен на крылья змей пообещал, что больше к бабе летать не будет [115. С. 55] – и сдержал обещание. Знающие бабки отчитывают, отмаливают несчастную, не давая змею и подступиться, так что всем миром женщину можно отбить.

От мертвецов и змеев, как и от любой нежити, помогает крепкая матерная брань: «Уйди от окошка, вражья сила! – и матом его» [163. С. 196] – и разные хулиганские приговоры: «А [ко] мне не приходил мой мужик после смерти. Я как че где застукает, так говорила: «У-у-у, поганое корыто полно ***** намыто, **** доставай, свои забирай». Это ведь не покойник приходил, а бес кажется человеку…» [122. С. 88]. В серьезных случаях на помощь приходят ладан и молитвы, специальные заговоры и травы-апотропеи. Заговор от огненного змея с уже знакомым мотивом обольщения царицы встречается в сборнике Л. Н. Майкова. В порог втыкают траву мордвинник и читают такие слова:

Иногда рекомендуется провести ночь с другим мужчиной: «У Веры мужик умер и к ей ходил. А ее бабы научили. Вот будто бы надо сгульнуть, ********* надо с другим мужиком, тогда бес отстанет. Тогда Вера пришла к одному, заревела и в ту же ночь с им ночевала. Она уж не рада была, бес ее одолел» [122. С. 95]. Сербы также советуют согрешить с цыганом или цыганкой, «духовно замараться», и тогда змей или змеица перестанут летать [192. С. 53].

Массовая культура приучила нас к вампирам, боящимся чеснока и вербены, но у змеев тоже есть слабые места. От них вешают над дверью пучок чертогона, рисуют кресты [163. С. 172], втыкают над дверями ножницы, а по углам – рябину [163. С. 175], вешают петушиную голову [259. С. 476]. «Раз, помню, отец мертвый к маме пришел, она травы-то понатыкала в двери, крестики поставила. Он пришел и из-за двери ей: “Догадалась ведь, травы натыкала, я же буду скучать, все равно буду ходить”» [31. С. 255]. Подойдут также плакун, от которого «бес плачет», полынь, девятисил, можжевельник, ладан, богородская трава, осина, льняное семя или трехгодичный мак, которыми нужно обсыпать дом, и многие другие растения, обладающие отгонными свойствами[51]. «Тот прийдет мертвый, а в доме плакун-трава, так он ударится в святой угол так сильно, что, думают, изба развалится, да и уйдет» [163. С. 195].

У южных славян изгнание змея травами – один из самых популярных сюжетов мифологических песен. Девица жалуется змею, что ее сестры домогается «злой турчин», а яловой корове не дают покоя быки: не знает ли он, змей, какой-нибудь отворотной травы?.. Змей, прекрасно понимая, что избавиться хотят от него, все равно рассказывает возлюбленной о «раздельных» травах, и она тотчас разлучается с ним. Подобные сюжеты есть и в русской традиции, где змей открывает свойства отгонных трав и советует мыть страдающую от «шашней домового» корову настоем дедовника, которого боится вся нечистая сила [164. С. 350]. Разговорив змея, женщина окропляет дом, втыкает в стены траву – и нечистый улетает восвояси. «Она поняла, что что-то тут не так, и рассказала ему, что к подруге ходит нечистый, спросила, как его отвадить. Он ответил, что есть такая трава, что нужно нарвать ее и принести домой. Он показал ей эту траву, но рвать не стал. Она нарвала этой травы и натыкала в стены. Он прилетел, начал тыкаться об стены, а влететь не может. И тут поднялась буря, что даже крышу с дома сняло…» [163. С. 194].

Народная мысль, причем не только славянская, перепробовав все способы изгнания нечисти, дошла, прошу прощения за откровенность, до уринотерапии. Чтобы мертвый муж не летал, женщине рекомендуют обливаться мочой [163. С. 190–191]. И он таки летать перестает! Можно подумать, что живой человек из плоти и крови так не поступил бы… Но брезгливость нечистой силы совсем иного рода, а потому в мифологических рассказах на сюжеты «Конопля и вши» и «Сборы на свадьбу брата и сестры» [114] ночных гостей отваживают еще более интересными способами. Змей, конечно, не настолько нежный, чтобы испытывать отвращение при виде нечистот, поедания вшей или инцеста, – пугает его чудо.

По мнению С. М. Толстой, в подобных быличках-предписаниях, описывающих способы защиты от нечистой силы, проявляется модель противоборства «двух чудес»: одно чудо – противоестественное, спровоцированное плачем по покойнику хождение змея, черта или мертвеца – нейтрализуется инцестом, «чудом» еще большим [253. С. 323]. Само явление чуда растворяет границы между миром человеческим и потусторонним, обличает природу демонического существа, а потому выступает мощным охранительным средством.

Перво-наперво девушке советуют отпугнуть кавалера поеданием «вшей».

И правда, услышав столь прямолинейный ответ, разоблаченный змей тотчас улетает и не возвращается. Позднее появляется логическое объяснение его антипатии: дескать, это ему «не по нутру» [153. С. 184], «они эти слова не любят» [163. С. 192], или ему вовсе приписывают естественное человеческое отвращение, но оскорбляет змея именно однозначное отнесение его к иному миру и нестандартное поведение возлюбленной, которая беседует с ним на «его языке» и сама символически уподобляется демону.

В рассказах на сюжет «Сборы на свадьбу брата и сестры» вновь реализуется подобная формула невозможного[52]. Мифического любовника, навещающего женщину, нужно убедить в алогичности, абсурдности его устремлений, а потому женщина, по совету знающих людей, совершает некое действие, противоречащее здравому смыслу, нарушающее обычный порядок вещей: она либо сама «выходит замуж» за брата, либо собирается на свадьбу брата и сестры, кума и кумы.

С тем же намерением догадливая вдова дерзко отвечает нечистому, пришедшему под видом покойного мужа: «Венчай поп, а разлучай гроб», давая понять, что раскусила его. Змей с досады бьет ее по руке и улетает [163. С. 196]. То-то, «как мертвому из земли не вставать…». Не должно некрещеной кости к крещеной ходить, а сатане – к христианской душе. В вариантах, чтобы вывести змея на ритуальный диалог, знающие бабки советуют мыться в избе, доить лошадей и делать прочие странные вещи [163. С. 192]. Таким образом, нарушая порядок мироздания, мы закрываем лакуну предыдущего нарушения, из-за которого змей появился, и наконец избавляемся от него. Тогда, страшно захохотав и крикнув: «Ладно, что догадалась! А то бы тебя сегодня не было! Ты бы задавлена была» [165. С. 96–97], змей улетит навсегда. Как мы помним, «а, догадалась!» – универсальное прощание нечистой силы, обозначающее конец ее пребывания в «этом» мире.

Но не все так гладко. Перед тем как исчезнуть, взбешенный змей избивает женщину. «От этих ее слов он пришел в страшную ярость: схватил ее за косы и начал бить, потом вышел на двор, ударился об землю, отчего из него посыпались огненные искры, и исчез» [216. С. 318]. Он и «за щеку может ударить, и щека синяя будет», и выдрать волосы [155. С. 19–20]. И даже если женщине удается избавиться от него, от пережитого ужаса она погибает. «И в эту ночь сильный ветер поднялся, но только вокруг этого дому, со свистом, чуть крышу не сорвало, и хохот: “Что, догадались?” А женщина-то на третий день и померла» [161. С. 175].

Вот и развеялся любовный туман, гостинцы обернулись кизяками, а змей оставил жертву в покое…

В восточнославянской традиции образ летающего змея, в зависимости от набора функций, соотносится с двумя разными типами персонажей – это мифологический любовник и дух-обогатитель [178. С. 434]. Обозрев змея-любовника, пару слов нужно сказать и о «денежном змее». Такой демон находится в услужении у своего хозяина, обычно колдуна или ведьмы, поселяется в его доме, исполняет приказы, носит краденые деньги и пищу, оставленную без благословения. Персонажи-накопители генетически восходят к образу домашнего духа, каковым в европейском ареале зачастую является змея, но утрачивают с ним связь и понимаются уже как злые духи, помощники колдунов [162. С. 89], по сути, это «отрицательная ипостась домового» [287. С. 194]. Очевидную связь с образом домового подчеркивает и тот факт, что выведенный змей поселяется за печкой – в локусе, связываемом с домашними духами.

Змеи-помощники – интернациональное явление, представления о них широко распространены в Европе, а в соседних неславянских традициях схожим обликом и функциями обладают выведенные из яйца змеевидные демоны айтварас у литовцев и куйгорож у мокшан. Разнообразные номинации духа-обогатителя, помимо общих для нечистой силы – плахой, нячистик [178. С. 443], преимущественно указывают на его змеиность – змей (рус.), цмок (бел.), а также на способность носить, приумножать богатство – змей-носак (рус.), змея-деньгоносица (рус.), спорник, спорыш (бел.) и т. д.

В главе, посвященной колдунам, более подробно рассматриваются мелкие бесы-прислужники, кололозы, коловертыши, которых колдун, вступая на путь зла, «выводит» и берет в свое распоряжение, чтобы те поддерживали колдовское изобилие, принося чужое добро своему хозяину. Денежный змей, как правило, обладает такой же искусственной природой, он «из ящерицы выращен» [166. С. 47] – в русской традиции особенно распространены сюжеты о выпаривании змея из яйца, снесенного старым петухом: «Парили это яйцо, выпаривали, и из этого яйца и выпаривался змей» [237. С. 21].

Во время выпаривания змея от колдуна требуется ритуальная нечистота: он перестает мыться, не меняет одежды и полностью отрешается от христианской обрядности [121. С. 126], имитируя принадлежность к иному миру – и спустя время из яйца вылупляется змееныш. «Змей выводится из петушиного яйца. Несет его петух пяти годов. Яйцо это как голубиное. Его [кладут в паху], надвязывают, шесть недель носят, не ходят ни в храм, ни в баню – тогда змей выходит из яйца. Его взращивают и кормят до выроста молоком, соблюдают, чтоб никто не видал, – воспитывают лет до семи. Тогда он начинает летать и носить, что прикажут: носить хлеб, молоко, деньги, водку…» [83. С. 96]. Отмечается, что иногда можно заполучить и готового помощника, ведь хозяину нельзя держать при себе змея более трех лет, а потому по истечении срока службы его следует убить или передать другому [164. С. 348].

В этом контексте змей отождествляется с чертом: желающий владеть им не только собственноручно «высиживает» его, но и заключает с ним сделку, продает душу в обмен на богатство. Потому-то считается, что летает змей к людям, знающимся с нечистым. «Огненный сноп летит, и жару от него нет, а в каком доме хитрый человек, ворожея какая, над тем домом и рассыпется искрами» [163. С. 168], или: «Летучий змей, так разговор есть. Вроде летучий змей или уж. Как-то у нас в соседней деревне в Кошевой при обмолоте видели. Они видели, как огненный змей прилетел, вроде уж. По старине, слышал, здесь, в этой деревне, жила старуха, занималась колдовством. Дескать, у ней есть этот змей, и он носит ей добро» [162. С. 29].

Дух-обогатитель принимает вид огненного змея, причем в региональных традициях на него может накладываться образ сказочного многоголового змея или мифической крылатой змеи. Также змей-оборотень показывается в облике домашних животных, птиц и иных существ: к примеру, по крыше дома колдуньи ходит «огненный цыпленок» [272]. Краденые молоко, хлеб или деньги змей носит по воздуху, и тогда его цветовые характеристики зависят от добра, которое ему удалось утащить: если несет золото – весь светится, сияет, а если черен – значит, зерно несет [178. С. 451]. Многие видят, как он мчится по ночному небу, разбрасывая искры – и тогда говорят, что это «парб лйтит» [164. С. 346], носит хозяевам золото.

Затем змей проникает в дом, залетая в трубу, и разбрасывает добычу по посудинам. Если помешать ему, змей не выполнит поручения и осердится – расплещет молоко по полу. «Так, рассказывается, что работник одной женщины, которая ведьмовала, заметил как-то, что хозяйка ставит в нежилой хате пустые крынки; наутро все крынки оказались полными молока. Он смекнул, в чем дело, и в другой раз, когда ведьма поставила там же пустые крынки, закрестил их знамением креста. Змей не мог налить этих крынок принесенным молоком и разлил его по полу избы» [267 С. 173].

В русских верованиях образы змееподобного мифологического любовника и духа-обогатителя нередко совпадают, и в таком случае денежный змей сожительствует с женщиной, которой носит добро [178. С. 435], в брянском варианте ведьма даже приживает сына от змея-добытчика.

Памятуя о змее-любовнике, дарящем избраннице кизяки и листья под видом гостинцев, следует внимательнее приглядываться к украденному «добру». Кто знает, что он наносит от большой любви?.. «Змеи были в наших местах. Все говорили, что уж какой-то летает. Летит, да все как волокно красное, как огонь красный и есть. У кого он залюбит, то наносит, а у кого не залюбит, все вынесет» [162. С. 29].

Тот же сюжет о любовной связи со змеем-обогатителем встречается и у забайкальских казаков, здесь предлагается сыграть на опережение и швырнуть бедного сонного змея в огонь – или он погубит ведьму.

Как и постылого любовника, денежного змея нужно отвадить и истребить, покуда он не добрался до хозяина. Редко кому удается «перерезать змею жилу»: когда подойдет срок отдавать душу, чаще одолевает нечистый и сжигает колдуна адским своим пламенем [164. С. 347]. В лучшем случае змей поджигает гумно, тем самым уничтожая приобретенное неправедным путем обилие. «А вовремя надо было убить его, этого змея-то. Не все тебе получать – надо было его убить вовремя. А не сделал – гумно сгорело» [237. С. 21].

Судьба колдунов и ведьм, связавшихся с нечистой силой, предсказуемо страшна – при смертном часе служившие им черти-змеи жестоко расправляются с бывшими хозяевами.

Вот так, чертями начали, чертями и кончили. В самом деле – покойник, змей, лесной черт, водяной черт, банный черт… Есть ли разница? Все одно: черт, нечистая сила. Не следует к ночи поминать анчуток беспятых, а то тут же нарисуются с рогами и копытами, застучатся в двери и окна. И все-таки кто такой черт сам по себе, где проходят границы чертячьего образа?..

В основе русской и европейской культур лежит христианское миропонимание, христианская эстетика. Если есть Бог, являющий собой добро и свет, есть и тот, кто противится Его воле – абсолютное зло, тьма, дьявол. Но что мы знаем о дьяволе? Это, безусловно, насквозь поэтический образ: в «Потерянном рае» Мильтона Сатана, «надменный Архивраг», – возвышенный, страдающий бунтовщик, восставший против Господа. Образ Сатаны как персонифицированного зла позднее появляется у романтиков: это воплощение бесплодной гордыни, но в то же время свободного духа, благородного бунта. Дьявол тоскует по небесам, жаждет любви – и в принципе весьма человечен, напоминая нам, что зло таится в каждом. Однако фольклор насчет нечистых духов не обольщается. В нем, воспринявшем элементы христианства, складывается вера в черта.

Черт – основной славянский и европейский мифологический персонаж, но подобные чертям духи, схожие с ними по облику и функциям, встречаются во многих мировых культурах. Образ черта предельно сложен, поскольку объединяет в себе как христианские книжные представления о дьяволе, противостоящем Богу, так и архаическую веру в злых духов, населяющих пространство: в связи с противоречивыми фольклорными тенденциями он одновременно претерпевает и мифологизацию, и демифологизацию. Народная демонология понимает черта двояко: как нечистую силу вообще, оттого в восточнославянской традиции возникают лесовые-водяные черти, и как самостоятельного персонажа с индивидуальным набором признаков [17. С. 519]. В разных фольклорных жанрах образ черта, его происхождение и занятия описаны неодинаково, поскольку комплекс представлений о нем очень велик.

Бес, дьявол – персонажи христианской демонологии, постепенно проникшие в народную культуру, хотя на деле понятие «врага» старше христианства. Образы языческих божеств трансформируются, наделяются негативными чертами и понимаются новой религией как безобразные злые демоны, живущие «в безднах», когда как истинный Бог обитает на небесах. Об этом свидетельствует отрывок из «Повести временных лет», где волхв рассказывает о своих страшных богах из бездны, которые «образом черни, крилаты, хвостъ имуще» [20. С. 218].

Наименование «дьявол» употребляется по отношению к «высшему духу зла» [219. С. 110], главному над всеми нечистыми духами, но в русской фольклорной традиции лексемы черт, бес и дьявол синонимичны и взаимозаменяемы, четкая иерархия не всегда прослеживается: «дьяволами» и «сотонами» могут называться «рядовые» черти. В то же время – это самостоятельные образы, обладающие индивидуальными злодейскими функциями. По М. Д. Чулкову, «черт смущает, бес подстрекает, Дьявол нудит [принуждает], а Сатана знамения творит для колебания крепко в вере пребывающих» [279. С. 317], т. е. здесь происходит некоторое разграничение образов «дьявола» и «Сатаны», хотя все эти имена относятся к «начальнику ада» и первейшему людскому соблазнителю. При этом нельзя забывать о разделении образов библейского дьявола, вечного противника Бога, фигуры эпической, встречающейся лишь в этиологических легендах, и «бытового черта» из мифологических рассказов, который постоянно находится рядом с человеком, за левым плечом, не упуская возможности навредить – это совершенно разные персонажи [194. С. 120], так что «черт чертом, а диавол сам по себе» [190. С. 186].

Итак, дьявол (Сатана, в бытность ангелом – Люцифер) – восставший ангел, сброшенный с небес вместе со своим нечистым войском; религиозно-мифологический персонаж, олицетворение зла. При этом следует понимать, что в христианстве дьявол не равен Богу: даже будучи «князем мира сего», он так или иначе подчинен божьей воле. По природе своей дьявол противостоит Богу: он ненавидит все сущее, постоянно бродит вокруг, «аки рыкающий лев», подстрекает людей к греху и лжи, тем самым обрекая их души на адские муки. Дьявол завидует человеку, любимому божьему чаду, это т. н. «зависть дьявола» [219. С. 118], а потому всеми силами стремится погубить. Религиозное сознание помещает дьявола в ужасную бездну ада, полноправным властелином (и пленником) которого он и является. Фольклорный Сатан Сатанович, «старший черт», сидит в аду, прикованный цепью, которую он «грызет целый год и догрызает до ниточки». Но всякий раз, когда на Пасху поют «Христос воскресе», цепь вновь спаивается, накидывается на Сатану [175. С. 56].

Интересный взгляд на взаимодействие человека с Богом и дьяволом складывается в рамках народной религии, подразумевающей синкретизм христианских и языческих мировоззренческих элементов. Так-то, Богу молись, а черта не гневи. Как уже отмечалось, дьявол, согласно христианской идее, создан Богом, а потому вынужден подчиняться ему – «обезьяна Бога» неумышленно творится им, возникает из плевка, тени Господа [57. С. 361]. В этиологических легендах, сформированных, вероятно, под влиянием богомильских апокрифов[53], Сатана выступает демиургом наравне с Богом. Здесь он полноправное злое первоначало, подчеркивающее дуальность тварного мира. В таких текстах мы встречаем архаические мотивы, встречающиеся в мифологии разных народов: здесь и двое противостоящих друг другу демиургов, и птица-творец, и создание земли из горсти ила со дна… Так, Господь, паря над бездной древнего океана, видит в ней симпатичную утицу-Сатанаила, поначалу признающего божью власть и согласного на совместное творение.

В других вариантах Господь и Сатана изначально плавают по волнам вдвоем в облике гоголей, вместе творят землю и высекают из камня светлые-темные воинства. Здесь же объясняется и происхождение нечистой силы.

Как темный демиург, Сатана извращает божественный замысел и творит зло. Утаивая от Господа поднятую со дна землю, он прячет ее за щекой – плюется, когда она начинает прорастать, и тем самым плодит дурные, нечистые места – болота и овраги, а также морщит ровную землю, создавая горы и ущелья. Дождавшись сотворения человека, Сатана оскверняет божью работу: оплевывает, обмазывает грязью, протыкает тело и напихивает внутрь всякие мерзости – так возникают болезни. Пытаясь, подобно Богу, сотворить человека, он творит лишь похожего на себя козла [264. С. 140]. Он «вдыхает» в человека зло, лепит его злую половину [175. С. 223], выдумывает ядовитых змей, диких зверей, а под конец, на вечную человеческую погибель – алкоголь, табак… И женщину – «нечистое создание», соприродное дьяволу существо, обладающее, как считалось, склонностью к греху и в целом проявляющее демонические свойства. Популярны мизогинные сюжеты, где женщина делается не из ребра Адама, а из чертового хвоста [175. С. 228]; святой переставляет черту и бабе головы, оттого у женщин под платком рожки [83. С. 288–289], черт варит Бабу-ягу из двенадцати самых злых баб [57. С. 26] и проч. В более поздних текстах дьявол-черт даже сотворяет «сатанинскую» машину [164. С. 441], ведь по народному представлению все новое, особенно бритье бород и ношение европейского платья – от лукавого. Неудивительно, что новаторов считали явленным Антихристом[54].

И все же архангел Михаил свергает с неба сатанинское воинство, а самого Сатану он «сковал цепями, отвел в Ад, приковал к стене Ада» [287. С. 406]. Говоря о духах места, мы часто упоминали этиологический сюжет, поясняющий происхождение нечисти, «отпадшей силы». Есть мнение, что лешими, водяными, домовыми стали упавшие в соответствующие локусы ангелы, а чертями – те, кто не нашел себе места [57. С. 363]. В христианстве «падшими» называются ангелы, которые восстали против Бога и последовали за Сатаной: «Каждая падучая звезда – это отверженный ангел, обращенный в дьявола и падающий с неба на землю» [101. С. 119]. Так что черти, как бывшие ангелы, знают серафимские песни и иногда способны на раскаяние… Известны сюжеты, где нашкодивший чертенок прячется в церкви, умоляет Господа спасти его от беды и обещает больше никогда не озорничать. Так «стал черт ангелом, и возрадовались на небе и на земле» [234. С. 251]. В другом рассказе заклявший черта человек заставляет его, по старой памяти, петь ангельские песни [164. С. 443–444].

Но в большинстве своем черти, низверженные с небес, обитают в огненной бездне Ада. Они целиком покорны злу, а потому главной их целью остается богоборчество и искушение людей. Считается, что у аггелов, как и у ангелов, есть своя иерархия, но подобные воззрения свойственны скорее для западной средневековой традиции, пытающейся устроить «беззаконное» царство демонов по подобию ангельских чинов. В русской фольклорной и рукописной традициях это не получило развития, представления об устройстве Ада, дьяволе и чертях довольно расплывчаты, но некоторые сведения о «специализации» демонов и статусных отличиях все же присутствуют. К примеру, в миру бесы-соблазнители склоняют, в зависимости от полученной в аду специальности, на блуд или пьянство, а посмертными мытарствами заведуют разномастные демоны. В «Мытарствах блаженной Феодоры», оказавших сильное влияние на фольклор, адские духи предстают в виде эфиопов, а бесы-мытники – в разных чудовищных обликах, зависящих от проходимого душой небесного испытания. Любопытно, что и в иконографии существуют свои визуальные маркеры, позволяющие отличить адских князей и Сатану от рядовых чертей – в основном по бороде и изображению в анфас [8. С. 42–43].

Если с Сатаной все относительно понятно, то что делать с чертями и бесами?

Понятия бес и черт в восточнославянском фольклоре являются синонимичными и взаимозаменяемыми, различий между ними практически нет: черти и бесы встречаются в одних и тех же сюжетах, обладают схожим обликом и функциями. Но следует уточнить, что термин бес свойственен преимущественно для древнерусской книжной традиции и связан с описаниями языческих божеств, житиями святых, искушаемых бесами, сюжетами об одержимости и чудесах изгнания бесов из человека. Собственно, бес – это то, что по-гречески именовалось демон, т. е. злой дух, вселяющийся в человеческое тело и вызывающий болезни. Согласно Библии, изгнанные Иисусом из гергесинских бесноватых духи – демоны, бесы – по его велению вселились в стадо свиней.

Беса легко узнать на иконе, обычно в его облике преобладают зооморфные черты, если он сразу не предстает в облике дракона или змея. Собой он черен; крылат, как летучая мышь, когтист и хвостат, у него остроконечная голова, вздыбленные волосы «шишом». От этого и одно из диалектных наименований-эвфемизмов черта – шиш, шишко.

Христианский бес смущает человека, отвлекает от молитв, внушает нечестивые помыслы. Что уж там, бес попутал. Бесов мы вспоминаем, говоря о полуденном бесе, метафорическом воплощении греха лености, уныния, или бесе блудном. Еще чаще говорят: «Да что в тебя, окаянного, бес вселился?» А ведь это самое частое бесовское занятие – вворачиваться, вселяться в человека, делая его бесноватым. В этом плане он сближается с персонифицированной психической болезнью – икотой или лихорадкой.

И все же в фольклоре разница между «чертом» и «бесом» практически неощутима. Лексема черт становится «общим названием для нечистой силы», включает отдельные, более узкие образы [194. С. 119]. Отмечается, что в локальных традициях границы персонажных типов размываются, и вся совокупность «нечисти» предстает как «множество однотипных по своим характеристикам духов, объединенных под общим названием черти, бесы» [45. С. 43]. Так, наименования леший, водяной, домовой представляются более поздними конкретизациями слова бес – они появляются около XVII в.

Вычленить сюжеты, где действует именно черт, бывает сложно даже в силу того, что информанты предпочитают черта по имени не называть [163. С. 108]. Если черт однозначно атрибутируется в рассказе, его можно отличить от прочих персонажей низшей мифологии, очертить круг сюжетов, специфических для него одного, и назвать основные функции – это успех.

Само наименование черт довольно позднее, в русском языке оно появляется где-то с XV века и постепенно, в период XVI–XVII веков, заменяет слово бес, которое после принятия христианства относилось ко всем злым духам дохристианского происхождения, понимающимся как антиподы Бога. Происхождение имени – тоже загадка. Праславянское čьrtъ рассматривается как причастие на – to «проклятый», оно родственно лит. kyrët «злиться», kerëti «сглазить, околдовывать» и т. д. В то же время для черта существует невероятное количество эвфемистических номинаций. Как-никак, это одно из самых табуируемых слов. Черт – черный, нечистый, нехороший, некошный, лукавый, проклятый, окаянный, не наш, тот, сам, шиш и проч. [17. С. 519]. К ночи не поминай чертей, а то они, беспятые, тут же появятся! «Шишки-то и есть черти. Кто хочет покультурней сказать, тот “шишок” говорит, а мы, грешные, все “черт” говорим» [162. С. 46].

В отличие от некоторых персонажей несказочной прозы, черт существует не только в ее рамках: в легендах он – дух-искуситель; падший ангел, свергнутый с небес, или сам Сатана; в сказаниях о том свете, «хождениях по мукам» – жуткий пекельник, терзающий души в аду; в топонимических преданиях – демиург, влияющий на земной ландшафт, дух-хозяин; в мифологических рассказах – злокозненный демон, причиняющий человеку вред; в поверьях – дух, спасающийся от грозы и вселяющийся в зверя или человека; в сказках и анекдотах – юмористический персонаж-дурачок, которого легко облапошить [46. С. 67]. Но нас в первую очередь будут волновать страшные былички о встречах с чертями в мифологических рассказах.

Говорят, не так страшен черт, как его малюют, а на деле – страшен до чертиков, это такая «ужаснеющая образина, индо с души тянет». Лишь увидев его портрет, можно умереть от ужаса. Так, в одном рассказе жестокий барин поручает крепостному художнику написать черта в натуральном виде. Бедный художник, не зная, как чертов образ писать, взмолился Богу – и тот велел ему идти ночью в баню.

Внешний облик черта знаком большинству, однако он – мерзкий, звероподобный – возникает позже, сформировавшись под влиянием книжной традиции и церковной иконографии [46. С. 68]: изначально стереотипным обликом черта-беса являлся женоподобный юноша со вздыбленными волосами. В христианской традиции черти, раз уж они, измазанные в адской саже, черны ликом, нередко изображаются чужестранцами – эфиопами, муринами. Черту трудно скрыть свою истинную природу, хотя он охотно принимает облик человека: выдают его рога, хвост и копыта. Так что если в келью к монаху явится его брат во Христе и у того вдруг выпадет хвост – что же, бывает… Как ни парадоксально, нечистый вполне может принять облик ангела или даже самого Спасителя [194. С. 131], а потому стоит делить надвое все соблазнительные видения: кто знает, не черт ли приходил? Сомневаетесь – просите сотворить молитву. Гость не может? До свидания, тьфу-тьфу, свят-свят.

Во время падения с Сатаной и его войском произошли страшные трансформации: они почернели, у них отпали крылья, но зато отросли рога, когти и хвосты [57. С. 364] – и прекрасная ангельская внешность была навеки потеряна. Одна из самых частых характеристик черта – хромота, поскольку, упав с небес, он переломал копытца. Также у него могут быть гусиные лапы, потому он и анчутка беспятый. Есть мнение, что Сатана, по злобе великой, постоянно мучает своих подчиненных, «колотит, хвосты обрывает, на сковородах жарит, бросает о стены ада» [287. С. 407], вот почему они ходят увечные, хромые да кургузые.

Черт – безобразный, т. е. не имеющий облика злой дух, способный при этом перевоплощаться в кого и во что угодно, только вид голубя, Святого Духа, он принять не может [25. С. 46]. Иногда черти невидимы и обнаруживают себя лишь страшным хохотом, визгом и шумом – хоть святых выноси. Но если они вздумают показаться человеку, то могут предстать в звероподобном облике, напоминающем античного сатира: «Черти с хвостом, глаза красны» [260. С. 289]. Видевшие черта во плоти рассказывают, что он «страшный был, лохматый, рога большие, и глаза светились, как у кошки» [163. С. 109]. Ночью в окно смотрит чудовище «с красными глазами, волосатое, с рогами, с поросячьим носом» [163. С. 109–110], в котором информант узнает нечистого.

При этом, обладая столь запоминающейся внешностью, черт боится козла, созданного по образу его и подобию. «Бог человека по своему образу и подобию создал, и чорт тоже захотел сделать: написал и вдунул свой дух. Выскочил козел рогатый – чорт его испугался и попятился от козла. С тех пор он и боится его» [234. С. 251]. Казалось бы, роскошный козел – эдакий черный Филипп, ведьмовской обольститель – но черту он не по нутру. Парадокс! И все же в физиономии черта часто есть что-то от козла: «Морда-то страшная, как у козла, черная. Щеки-то – во, надутые. Рога – торчат. А глаза-то так и блестят» [163. С. 109].

Сливаясь с толпой, «черти ходят по деревне в людском обличии» [163. С. 121], выдавая себя лишь копытами и рогами, которые они тщатся скрыть под шапкой. При всем этом черт странно, не по-христиански одет, так что мем «теперь вы одеты как черт» весьма справедлив. Черту свойственна некая причудливость облика, потому-то едущий на велосипеде барин определяется испуганной старушкой как черт «на двух колесах» [287. С. 534]. Также у черта, как у всякой нечисти, нет тени, поэтому его легко узнать даже в человечьей личине. «Черта никто не видел. Говорят, что черт с рогам, делается человеком. Так у человека постень [тень] есть, а у черта нету. Ну сейчас-то постень не видно, а вот от месяца-то постень и есть» [162. С. 44].

Черт показывается в облике животных: зайца, теленка, ягненка, лошади [163. С. 110] – кого угодно. Так, у проклятого дуба, куда по ночам слетаются нечистые, бродит черт в виде лошади [163. С. 110], а бесята скачут зайцами [59. С. 41], ведь заяц – частый образ черта. Помните, как в «Бежином луге» И. С. Тургенева жутко оскалился подобранный на могиле утопленника барашек? «Стал он его этак по шерсти гладить, – говорит: “Бяша, бяша!” А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: “Бяша, бяша…”» Это все проделки чертей и покойников!

Самих чертей видимо-невидимо. Имя им – легион, не зря в фольклоре для чертей характерна множественность, бесчисленность и, как следствие, непрерывное перемещение. По улице они «ходят стадами», вся масса чертей передвигается бегом, вереницей – сюда же относятся и дьявольские хороводы, и толпы нечисти, обретающиеся в нежилом доме. Вспомним, что стайками перемещаются и всевозможные календарные демоны – русалки, выходящие на землю в Русальную неделю, или шуликуны, хулиганящие на Святки и имеющие с чертями определенное сходство. «Чуликины-то, появляются за пять ден до Рождества. Шум стоит, чиликуны понаехали. Головы востры, **** пестры. Да скажут, на коже-то, на коже чиликуны-те едут. У них глаза светят, зубы светят, они в ступе летают и шапки у них остры, долги-те шапки у них…» [162. С. 62].

Неисчислимые черти бесстрашно плодятся, есть у них и чертовки, и маленькие чертенята. Однако существует мнение, что нечистая сила множится за счет обмененных детей. В законный брак черти не вступают, венчать-то их некому, а потому они справляют свадьбу в вихре. Вихрь – нечистое, дьявольское дело: в нем пляшет, буйствует празднующая нечисть. Если бросить в вихрь нож, он окрасится кровью.

И метель, когда ни зги не видно, тоже устраивают черти! «Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?»

Черт не привязан ко времени и может появиться когда угодно, но «нечистое время» – ночь, полночь, полдень, определенные календарные периоды, – в его законном распоряжении. Пуще всего он любит смущать на Святки и перед пасхальной утреней [115. С. 58], свирепствует перед великими праздниками, когда вся нечистая сила наваждает мир людей. Черта часто видят ночью: «Одна женщина шла, торопилась ночью. Отца хоронить надо было. Машин-то тогда не было еще. Видит: огонь там на дороге и столько скачет чертей. Рога такие (показывает), хвосты длинные, огонь чуть не до неба» [161. С. 130]. С другой стороны, есть представления о сезонности появления чертей.

У черта нет постоянного локуса, поскольку он, недремлющее зло, обитает всюду, но особую страсть питает к страшным, нехожим местам, где человеку нет ходу: заброшенным домам, ночным перекресткам, лесной чаще. «На перекрестках черти собираются и играют в бабки или бьются на кулачках, любят тоже собираться на колокольнях, а в жаркую пору дня забираются под густые нависшие ветви больших елей, где темно и прохладно; в городах собираются на чердаках и часто поднимают беготню и драку, и если войдут с огнем, то они обращаются в кошек и разбегаются» [101. С. 120–121]. Живут черти в воде, в омутах да болотах, прозываемых «чертовыми окнами». Не зря говорится: «Было бы болото, а черти будут». Чертей видят выходящими из воды, подводного иного мира – обиталища нечистой силы и проклятых, посуленных черту людей. «Выходят черти: и парни, и девки из этого озера с рогами, с косами, с гармошкой…» [163. С. 109]. Есть у них пристанище и на земле, в Вологодской губернии близ Кокшеньги «невидимо стоит воздушный дворец его темнейшества господина дьявола» [194. С. 138], где живут черти-бесы, проклятые и похищенные, и возле тех мест их постоянно встречают.

Благодаря массовой культуре все знают, что черти обитают в аду. Шуршат себе, шевелят дрова под котлами, усердно колют грешников баграми и вилами, а в свободное время пьют водку и играют в карты. Занятия чертей хорошо изображены в «Божественной комедии» Данте, где на каждом кругу кары для грешников и чертячьи обязанности разнятся. Проработанное описание православного ада представлено, например, в знаменитом апокрифе «Хождение Богородицы по мукам» – там и змеи, терзающие грешников, и огненные озера, и железные древа, а черти как-то не упоминаются… Впрочем, черти православные от католических отличаются не сильно, и для каждого найдется занятие как в аду, так и на этом свете.

И чем же они, окаянные и вездесущие, промышляют?

И впрямь, с чертями шутки плохи, а потому следует обозначить круг сюжетов, связанных с чертями как персонажами испытавшей влияние христианства народной демонологии, вредоносными духами, врагами-искусителями, толкающими человека на грех, и как общими представителями нечистой силы. В этом случае черти будут задействованы в ряде уже знакомых нам сквозных мотивов.

Если ангел божий стоит за правым плечом человека, то черт – за левым. Коварные черти подслушивают сказанные в сердцах слова и не преминут явиться, чтобы соблазнить и погубить человека.

Таким же образом сманивают одинокую девицу, от отчаяния готовую хоть за черта пойти: «Когда к венцу-то подошли, ей венец-то подают в руки-то, она крест-то положила – и никого не стало, а перед ней – петля!..» [165. С. 112]. В подобных сюжетах особенно интересна параллель со свадьбой-самоубийством, ведь все может окончиться не столь благополучно, и черти возьмут свое. К примеру, на свадьбе чертей случайный гость встречает невесту-удавленницу с «кривой шеей», но о ее смерти узнает, лишь вернувшись со свадьбы в деревню [89. С. 87].

Склонять к самоубийству – специфическая функция черта. Он, погубитель рода людского, только и мечтает подбить человека на самый страшный грех, ведь самоубийца попадает в лапы к черту и вечно служит ему в аду. С этим связаны сюжеты, как черт подсовывает несчастному петлю. Перед тем как решиться на черное дело, человек видит довольно скалящихся чертей, ему снятся страшные сны. «Снится сон: приходит черт, и с веревкой. Он говорит: “Давись!”» [260. С. 293]. Недаром у самоубийцы все спорится: черт любезно подсунет ему веревку, накинет петлю и выбьет из-под ног табуретку. «Если человек станет думать, чтобы задавиться, то задавится обязательно. Один мужчина захотел, пошел в лес, но ниче с собой не взял, шел днем, никого кругом не было. Вдруг навстречу высоченный мужчина. Подошел и говорит: “Знаю, зачем пришел. Вот тебе веревка”. Мужчина попятился, молитвы читает, перекрестился. Так и спасся» [31. С. 187–188].

Как враги христовой веры, черти смущают людей в церкви, вселяются в них и сводят с ума. «А еще женщина говорила. Пришла в церковь. Люди шли как люди, а в церкви стоят – и хрюкают, и кукарекают, и ржут. А внизу черти шныряют. Если ноги раздвинешь, они к бабам под юбку лезут во время молитвы и хрюкают, хрюкают» [59. С. 41]. Влиянию черта приписывают одержимость: считается, что в кликушах и бесноватых сидит нечистая сила, которая беспрестанно мучает их, пророчествует и кричит чужими голосами. Черт может «прыгнуть в рот», если при зевке не перекреститься, проникает внутрь с неблагословленной пищей и незакрещенной водой, подселяется с порчей, нападает на тех, кто вышел из дома без молитвы. Внутри тела нечисть пребывает в виде глистов, змей, лягушек – когда больных отчитывают, те выхаркивают гадов, которых тут же нужно кинуть в печь и сжечь [163. 135].

Мелкие чертенята подбивают на грех, заставляют улыбнуться в храме. Про одного честного, христолюбивого мужика рассказывали, что он – колдун, потому что в церковь не ходит. Что делать, однажды собрался он – и пошел, да только не как все: шел мужик по воде, как посуху. Пришел в церковь, стоит, Богу молится. Вдруг видит: маленький чертенок тащит воловью кожу, кряхтит. Ну, мужик и усмехнулся… Кончилась обедня, разошлись все по домам, а мужик-то теперь по колено в воде идет – согрешил, значит, усмехнулся в церкви. Больше он туда и не ходил [Пересказ по: 102. С. 71–72]. Воловью кожу черти «куют» из плевка во храме, а затем, на Святки, похищают плюнувшего в церкви мужика и волокут его на этой коже к проруби, чтобы утопить [215. С. 140]. Не греши в церкви, не тешь чертей!

Черти мучают людей не только по смерти, но и при жизни, если подпустить их к себе. Грешный странник в бывальщине рассказывает бабам про ужасы, им претерпеваемые: «Не бранитеся, матушки, не злитеся, бисы не призывайте. Я девять месяцев мучился. Черти-то, бисы-то мине и говорят: “Ты раб наш”. Велели крест снять, да, как спать лягу, так душить начинают, в окно лезут, зубы кажут, когти и дом точно горит, все трешшыт, трешшыт…» [233. С. 297]. Страшно истязают черти-бесы поддавшихся им, одержимых или продавших душу дьяволу.

Черт выступает «дарителем благ» и предлагает помощь отчаявшемуся человеку – разумеется, в обмен на душу. В мировой культуре весьма популярен сюжет о договоре с нечистым. Яркий пример – европейские легенды о докторе Фаусте, заключившем сделку с Мефистофелем, и его польском коллеге – пане Твардовском. В русской книжной традиции подобный сюжет встречается в «Повести о Савве Грудцыне» (XVII век), где привороженный, страдающий от преступной любви к замужней женщине юноша Савва невольно призывает черта, обещая «послужить диаволу», если тот поможет ему овладеть любимой. Черт тут же появляется в облике щеголеватого молодца, соблазняет Савву видениями великолепного царства Сатаны и заключает дьявольский договор, заставляя того отречься от Христа. По недомыслию своему Савва не опознает в названом брате дьявола и слепо соглашается на запродажу души. Далее черт, как классический волшебный помощник в сказке, исполняет все желания Саввы, пусть и преследуя корыстные цели, участвует с ним в Смоленской войне, но в конце приключений, уже в зверообразном виде, является за его душой, терзает после исповеди: «По исповеди же оной нападе на Савву дух нечисты и начат немилостиво мучити, ово о стену бияше, ово о мост с одра его метая на пол, ово храплением и пеною давляше и всякими различными томлении мучаше его» [22. С. 56]. Лишь чудеса веры вырывают Савву из когтей черта.

В этой повести наглядно отображены фольклорные представления о дьявольском договоре, который подписывается кровью. «С дьяволом можно заключить договор. Договор этот может дать красоту, богатство, но безусловно требуется подписать его своею кровью. Чтобы избавиться от выполнения такого договора, надо отстоять в церкви три ночи, не оглядываясь назад и не смотря по сторонам» [101. С. 120]. В качестве бумаги у чертей кожа утопленника: «Пишут они на той бумаге договоры тех, что продают чертям свои души, и подписывают своей кровью, выпущенной из надреза на правом мизинце» [153. С. 15–16]. Обычно на такое страшное дело идут колдуны, «с чертом знающиеся», желающие получить нечистого в услужение, а профану следует быть осторожным: баловаться с черной магией чревато! «Был у нас мужик, все книгу читал про черную магию. И захотелось ему поговорить с ими. Так его черти потащили скрозь потолок, до того дочитался. Так под ним до утра воскресную молитву читали, чтоб не утащили» [162. С. 46].

Черти, состоящие в услужении у знающих, постоянно требуют работы, угрожая в противном случае задавить колдуна-неумеху. В вариантах они досаждают и простым людям – отделаться от них можно, лишь дав невыполнимое либо муторное задание: носить воду решетом, считать листья на осине, маковые зерна и т. д.

Черти постоянно пребывают рядом с колдунами, помогают им в колдовстве и прочих черных делах – с выгодой для себя. Так, в одном рассказе черти заставляют ведьму оклеветать невиновного, надеясь заполучить душу самоубийцы: «У одной колдуньи черти жили под полом в избе, и через них она все знала и делала. Однажды к ней приехал старик спросить, где ему отыскать деньги, которые у него на днях из избы пропали. Колдунья выпроводила его из своей избы вон, открыла подполье и говорит:

– Эй, вы, что сказать мне старику-то?

Черти научают ее, что сказать:

– Деньги у старика съел теленок, а ты скажи ему, что унесла их такая-то баба. От горя и стыда она удавится и будет наша.

Колдунья так и сказала старику, как ее научили черти, но, к счастью, старик весь разговор колдуньи с чертями слышал, так как стоял около стены дома, и, приехавши домой, зарезал теленка и нашел у него в животе съеденные деньги» [115. С. 56].

Завершая разговор о дьявольском договоре и услугах черта, вспомним популярный сюжет, где нечистая сила учит человека искусному владению каким-либо музыкальным инструментом. Сразу вспоминается легенда о Паганини, которую сам он не опровергал, – якобы виртуозной игре на скрипке его обучил сам дьявол. Действительно, в странах Европы игре обучают самые разные мифологические персонажи. В русской традиции уроки игры на гармони дает черт – несмотря на то что в сказках на сюжет СУС 1159 как раз таки глупого черта учат играть на скрипке и защемляют ему пальцы. Если прийти ночью в баню, черт явится туда в человечьем обличье и научит играть на чем угодно, взяв своеобразную плату. «Так за одну ночь и научился на гармони играть. Стал мужик спрашивать:

– Как мне тебя отблагодарить?

Парень ему отвечает:

– А ты вытолкни меня из бани.

Мужик дал ему коленом под зад. И сломал… ногу-то» [161. С. 135].

Теперь ясно, почему черти питают страсть к музыке и не упускают возможность заманить к себе на чертово сборище или прямо в Ад музыканта. Один из знаковых сюжетов так и называется – это СУС 677** «Скрипач в Аду». Играя на гармони или скрипке на веселом гулянии, парень случайно протирает глаза и видит, что он вовсе не в богатом дворце, а на том свете, а честная компания, пляшущая под его игру, с рогами и копытами. Так происходит и с обиженным гармонистом, которого перестали звать на вечерки.

Страшные черти с «коневьими» ногами и железными зубами часто заглядывают на вечерки, где, наплясавшись, губят доверчивых девиц. «Вечерку делали черти. На Крещенье было это. Сделали вечерку, и черти омрачили девок. Девки с имя пляшут. А девчоночка за печкой сидела. Ее не омрачили, не увидали ее. Она взревела:

– Няня! Няня! Иди сюды!

Та подошла. Она:

– У них же конски копыты, а в роте огонь! У парней-то!

Девки-то выскочили, побежали. До бани добежали. Забежали и сидят, за скобу держатся. Перекрестили баню с нижнего бревна до верхнего. Ну и потом петухи запели. Когда петухи запели, то оказалось: где была вечерка, стало озеро» [165. С. 98]. В бывальщине, прикинувшись красивым парнем, черт пытается овладеть девушкой: он приносит ей сорок веретен и приказывает напрясть. Смышленая девушка наматывает нить «крестком», и явившийся черт говорит ей: «Нет уж, догадалася! Я б тебя прибрал…» [164. С. 289].

Контактируя с миром людей, черт берет работников. Это популярный мотив службы в ином мире, «на том свете». Работающий на черта парень встречает знакомых покойников, тоже находящихся в услужении у черта, или возвращается домой на коне-удавленнике.

Сам черт не прочь поработать на человека, но в уплату своих услуг он требует душу или, пользуясь правом неожиданности, – «то, чего дома не знаешь», и забирает обещанных детей с собой [115. С. 57].

В пятой главе мы выяснили, что черт любит женщин и, пользуясь отсутствием мужа, не упускает возможности приударить за ними и «летает змеем», но иногда нечистый воздыхатель поселяется на чердаке или в подполе. «А вот у моей матери есть сестра, так вот, было ей восемнадцать лет, так вот, завелся у них в доме черт. Это правда было. Вот он влюбился в нее. Он стал за ней ухаживать, ну, преследовать ее. Целую неделю. Ну, деда-то в то время дома-то не было. Дед приехал, позвал охотников, и стали они в подпол палить. А жили они у деда неделю и всё в подпол стреляли. Черти-то выстрелов боятся, они далеко уходят» [162. С. 44]. Мало того, «черт может пристать (к женщине), и дети могут быть» [25. С. 46]. Родить черта можно и в наказание: так, баба рожает чертенка из-за богохульства ее супруга. «У них, говорят, это было в Романово-Борисоглебском уезде. Бросил мужик иконы в печку, все сгорели, одна только осталась.

– Вот, – говорит баба, – чудо-то!

А в брюхе у ней отвечает (брюхатая она была):

– Нет, через три дня так будет чудо!

Через три дня и родила баба черта – как есть черт: мохнатый, с хвостом и рогами. Баба померла от страха, а черт как родился, так и сейчас убежал под печку – черт свое место знает. Достали его оттуда и отправили в музей» [164. С. 441].

Черти утаскивают не только женщин, но и детей, проклятых неосторожным словом. Такие сюжеты мы подробно разбирали, говоря о томящихся в лесном или водяном доме. Тут уж не важно, к кому посылать: к черту ли, к лешему – все одно нечистый явится и заберет посуленное. «Женщина одна укладывала ребенка. Он кричит и кричит. Она его качала в зыбке, а он все плачет и плачет. Она вышла из терпения: “Черт бы тебя взял!” Он и замолчал. Она глянула, а в зыбке головешка лежит» [164. С. 548]. Украденных черти таскают с собой, кормят оставленной без благословения едой, либо же – по доброте душевной – сватают проклятых за людей. В одном рассказе вор, идущий на кражу, встречает черта, который пришел за посланным к нему ребенком. Отлучившись, чтобы подбросить в люльку обмен, черт оставляет ребенка вору и строго-настрого запрещает говорить тому «будь здоров». Однако вор говорит чихнувшему ребенку: «Здравствуй, ангельская душа!» – и черт, весь изругавшись, уходит ни с чем [102. С. 93–94].

Черти стремятся уволочь некрещеное, проклятое дитя, а на его месте оставить безобразного чертенка или чурочку. Ребенка, обмененного нечистью, предлагается вернуть общеевропейским способом, то бишь пригрозив убить подменыша – тотчас появится чертовка и заберет свое нечистое детище, подбросив обратно человечье. «Ну, когда крадет черт ребенка-то, так свово чертенка подкладывает. Вот если ребенок под кроватью, надо поднять его и сказать: “Сейчас брошу!” Ну кака мать захочет, чтобы единого ребенка убили, и если подменила она ребенка, так обратно поменяет» [162. С. 23]. Недовольная таким жестоким обращением чертовка пеняет приемным родителям: «Ты моего ребенка недокармливала, недопаивала, да еще и бить вздумала! Вот твой – забирай. А это мой» [165. С. 111].

Черт, как изобретатель винопития и завсегдатай кружала, любит шутить над пьяницами. Те почти что опойцы – а значит, по смерти попадут ему в лапы. «Черти часто заводят, на камень садят, как на печку, и замерзнет. Пьяных с дороги заводили. Уложит спать на холодное место, чтоб окочурились. Вот мужик был, так водку любил. Вот был пьяненькой, так черт его вел, вел, да к речке и привел, и говорит: “Ложись, мол, вот печь”. Наутро мужик проснувши, а лежит на каменье» [162. С. 43]. Недаром пьяным, до чертиков допившимся, они мерещатся! Уж очень черт уважает пьянство и самогоноварение, особенно в святые праздники: «Бабка рассказывала, видела она черта. В Троицу это было. Шла она с кладбища, а мужики самогонку варили в доме. А он большой, черный, с рогам, на крыше сидел за трубой и нюхал все» [162. С. 44].

Подобно лешему, черт водит людей. Оттого и говорят, что «черт водит»: «Как-то вышла на огород, смотрю, а он в огороде то туды, то сюды бегает. Это шишки бегают. Оны, черти, шишки, людей заводят, пугают» [162. С. 47]. Черт отводит глаза, заманивает в чащобу, на вершину дерева, в болото, прорубь. «Парень один пошел в гости. Напился. Пошел домой. Идет, идет, а ему навстречу – никого. Вдруг подъехала к нему черная телега. “Садись, довезем”, – говорят. Едет он долго, а потом вдруг замечает, что на козе сидит. А огни деревни далеко-далеко. Сошел он с козы и пошел пешком. Пока добрался до деревни – поседел» [163. С. 131]. Так-то, стоит только сказать: «Господи Иисусе!» – и все пропадет, окажешься по пояс в воде или рядом с полыньей. А тех, кто по пьяни не догадался, черти так и заводят, топят в болоте…

Один раз в год, на Ивана Купалу, в глухую полночь, расцветает волшебный цветок папоротника, который «как золото, горит ярким пламенем» [163. С. 291]. Тому, кто успеет его сорвать, откроются все земные клады, он станет невидимым и будет обладать чудесной силой. Заполучить этот цветок ох как непросто: черти, неусыпно стерегущие папоротников цвет, стращают человека, отводят глаза… Бесы-сторожа вытаскивают явившегося за папоротником храбреца из защитного круга кочергой, ставят тычки-подножки, всеми силами не дают сорвать цветок [31. С. 196]. С другой стороны, сами они нечистыми лапами его сорвать не могут, а потому ждут, когда цветок добудет крещеный человек – и, напугав до смерти, отнимают. Так, в рассказе Н. В. Гоголя «Вечер накануне Ивана Купала» страшный Басаврюк, дьявол в человечьем обличье, ищет того, кто мог бы сорвать для него цветок папоротника.

Редкому счастливчику удается случайно обрести цветок папоротника – то-то удивится он, когда перед ним раскроется земля, станут ясными голоса птиц и зверей… Но счастье это недолгое, черт непременно прознает про цветок. «Один прохожий шел, цвет папоротника ему прилип на лапти. Черт ему и говорит: “Давай сменяем сапоги на лапти”. Он ить и сменил. Дальше пошел и видит: на ногах-то вместо сапогов береста» [31. С. 195]. И даже если папоротников цвет удастся донести до дома, черт примет облик знакомого, хоть бы и жены, и похитит его.

Черти сторожат нечистые клады. Рассказывают, что в горе, рядом с одной деревней, открылся клад. Когда крестьяне пришли за ним, какая-то неведомая сила не давала им подойти, отбрасывала назад:

Как и прочие духи, домовые и лесные, черти нередкие гости в сюжетах о страшном гадании. Черт в образе суженого вылезает из зеркала, чтобы задушить нерасторопную гадальщицу, выдергивает полкосы, если девица решилась гадать по гребню, гонится за гадающими девушками в страшных личинах или утаскивает тех, кто не очертил кругом воловью кожу. «А один раз девки очертились, сели на шкуру, а хвост-то за чертой остался. Черти-то за хвост и потащили их, едва в реку не утянули» [162. С. 100]. И как не вспомнить жуткую святочную историю про вылезающего из подполья черта…

К счастью, на черта всегда есть управа: согласно демонологическим поверьям, Господь побивает его молнией. Вероятно, здесь мы видим отголосок «основного мифа» о Громовержце и хтоническом змее[55]. Побивает черта сам Господь Бог или, чаще, мчащийся по небу на огненной колеснице Илья-Пророк, поэтому в грозу черт мечется по земле, надеясь спастись от громовой стрелы, и вселяется в дерево, животных, человека. В спышке молнии можно увидеть бесприютного черта, он покажется в окне [165. С. 104], а на месте, где молния его настигла, находят «чертовы пальцы» – ископаемые останки моллюсков белемнитов. «Вот гроза-то была, так это Илья-Пророк сердится на черта, он в его-то молнию и пускает, чтоб черта найти. Нельзя на улице быть, черт может войти, а Илья-Пророк молнией его и убьет. В дерево, в дом может прятаться. Вот двери и окна в доме надо зааминить, чтобы черт не вошел. И зеркало завесить надо, а то черт в нем объявится» [162. С. 43]. В грозу выкидывают из дома черных кошек, в которых может войти черт, и сами стараются не выходить, чтобы не погибнуть – ведь Бог, поражая черта, заодно поразит и человека. С этим связаны легенды о споре черта с Богом. Бог говорит, что убьет черта молнией, а черт отвечает, что спрячется в дерево или зверя. Бог говорит, что дерево и зверя молнией побьет. Тогда черт грозится, что спрячется в человека, а Бог отвечает, что он и человека не пожалеет, молнией поразит, но зато человек «свят станет», с него не будет спросу на Страшном суде [175. С. 52].

Черти вечно борются с монахами-пустынниками – у нечистых сил нет смотреть на святое житье-бытье, а потому они стремятся сбить благочестивых отшельников с пути истинного, мстят и всячески одолевают. Святые, в свою очередь, пользуются властью над нечистью и заклинают бесов, чтобы те помогали отстраивать Киево-Печерскую лавру, как в рассказе о Феодоре Печерском, или сторожили у пустынника репу. Часты сюжеты о запечатанном в сосуде под перекрещенной печатью черте или путешествии на нем. Вакула летал на черте «в Петербурх, к царице», а Иоанн Новгородский летал на бесе, которого ловко закрестил в умывальнике, в Иерусалим. Сюжеты о подобных случаях возникают в легендах [179. С. 75].

Однажды таким же манером попался, как кур в ощип, чертенок Потанька.

В юмористических рассказах и сказках черту завсегда приходится несладко. Иногда он, по-дьявольски справедливый, выступает защитником слабых и обездоленных: гоняет алчных попов, награждает бедняков кладом… Однако в основном над глуповатым чертом издеваются хитрецы, оставляя его в дураках. Так, в сюжете СУС 1166* «Черт стоит на часах вместо солдата» черт вызывается, в обмен на душу, прослужить за солдата год, но у него не получается носить крест-накрест форменные ремни, за что его каждый божий день порют нещадно, и в итоге черт сбегает, позабыв о душе [234. С. 249]. В сюжете СУС 1045 «Угроза морщить озеро веревкой», которым вдохновлялся А. С. Пушкин, смекалистый батрак Шабарша приходит к озеру и пугает чертей: дескать, сейчас будет он «воду морщить да вас, чертей, корчить»[56] – и те, делать нечего, откупаются от него златом-серебром.

Подчас черт не в силах сладить со своим лучшим творением, что видно на примере сюжета СУС 1164 «Злая жена в яме». Устав от выходок злой жены, мужик спихивает ее в глубокую яму. Спустя время он, устыдившись, решает вытащить ее, но вместо жены вытаскивает чертенка. Оказывается, провалившись в Ад, она заела всех чертей поедом: «Взял [мужик] бечеву длинную, пустил в ямищу и вытащил оттуда чертенка; испугавшись, хочет чертенка в яму опустить. Закричал тот матом, замолился и говорит: “Крестьянин, не обрати назад, пусти на свет! Пришла злая жена, всех нас приела, прикусала, прищипала – тошно нам! Я тебе добро сделаю!”» [180. С. 164–165]. Чтобы отвязаться от черта, мужик пугает его женой, вырвавшейся на свободу, – и тот сигает в адскую бездну, обратно в объятия бабы.

И пусть шутливый финал главы вас не смущает. Смех смехом, но с чертом лучше не связываться. Денно и нощно бдит он, душ губитель, смущает и подстрекает, так и норовит уволочь человека в Ад. Но как быть с теми, кто с чертом, так сказать, на дружеской ноге? С теми, у кого черти в подполе сидят, стадо сторожат и бегают на побегушках до поры до времени, пока кожу с хозяина не сдерут?.. О-о, знающие и прочие люди-нелюди порой пострашнее чертей бывают!

Во всех традиционных культурах существуют представления о магических специалистах, владеющих недоступным профану сверхзнанием. Они заклинают небесные светила, обращают вспять реки и подчиняют своей воле демонов, предсказывают будущее, путешествуют в иных мирах и пробуждают мертвых. Подвластны магу ночь и день, и даже ход планет… Мудрый старец Вяйнямейнен, заклинатель и певец, творит мир словом: когда он поет, озера выходят из берегов, дрожат горы. Схож с ним и валлийский бард-чародей Талиесин, постигший в слове истинную суть вещей. Ведь зная волшебное поэтическое слово, имя вещи, колдун всецело властен над ней.

Итак, колдун – тот, кто «знает слова» и тем самым влияет на мироздание, изменяя его под свои нужды. В наименованиях ведьма, знахарь, знаток делается акцент на владении ими сакральным знанием, или же персонифицируется способ практического применения этого знания посредством вербальной магии, колдовского умения [121. С. 400]: колдун, шептун, порчельник. Для них свойственна множественность наименований, табуирование имени колдуна служит указанием на его двойственную природу: демоническую и человеческую. Помимо обладания сверхъестественным знанием, в номинациях «знающих людей» отмечается их связь с миром духов, силами зла (чертознай, чертятник), противопоставленность Богу (еретик), способность портить людей, насылать килу и икоту (икотник, килятник). Употребляется и немифологическая номинация: дед, бабка, дядька, тетка и т. д.

Вероятно, те, кто обладает нечеловеческим знанием и умением, не совсем люди?.. Действительно, если мы представим шкалу, на одном конце которой поместим демонов, а на другом – людей, то в той или иной удаленности от центра этой шкалы будут находиться люди, обладающие демоническими свойствами. В русском фольклоре сверхъестественной сущностью обладают колдуны, ведьмы и оборотни, таких персонажей характеризует пограничное положение между миром демонов и миром людей или же принадлежность к обоим мирам сразу [53. С. 113]. Сюда же могут причисляться и одержимые демонами кликуши.

В западно- и южнославянской традициях встречаются представления о людях с «демонической» душой, которая покидает тело во время сна и бродит по свету, творит злые дела. В западноукраинском и польском фольклоре они называются двоедушниками, к ним относятся вампир, змора, волколак, босорка [124. С. 29] – можно сказать, что они ближе к демонам, чем к людям. У южных славян также существует вера в людей и зверей, чья душа исходит из тела во время сна, – это близкие к двоедушникам вештицы, а также здухачи, ведогони: их души в обличье зверей и птиц, покинув тело хозяина, сражаются друг с другом или с вредоносными атмосферными демонами. Если душа погибнет в схватке, погибнет и человек [238. С. 196–197]. В русской традиции такого разнообразия нет – хватает и людей, оборачивающихся волками наяву.

С колдунами и ведьмами тоже непросто, подобные персонажи могут иметь разный демонологический статус. Так, в ведьме в той или иной мере сочетаются человеческое и демоническое начало, причем «степень демоничности» будет варьироваться в зависимости от славянского ареала, но именно наличием нечеловеческого начала ведьмы и отличаются от людей, обладающих какими-либо необычными способностями [51. С. 297]. При этом отмечается, что восточнославянская ведьма ближе к людям, когда как балканославянская вештица – к демонам [53. С. 113]. Скорее всего, ведьмой мы назовем женщину, «которая знается с нечистой силой, обладает сверхъестественными свойствами и использует их во вредоносных по отношению к людям целях» [42. С. 58], и все же ведьма – условный термин, объединяющий в себе множество мифологических персонажей: это и восточнославянские ведьмы-колдуньи, и западнославянские ведьмы-двоедушники, давящие спящих, и южнославянские ведьмы-вампиры, пьющие кровь младенцев.

Что касается колдунов, то у западных и южных славян этот образ развит слабо, поскольку занятия магией соотносятся преимущественно с женскими демоническими персонажами или с магическими специалистами, пастухами и охотниками [130. С. 528]. У восточных славян образы колдуна и ведьмы различаются регионально. Образ ведьмы – как обособленного женского мифологического персонажа – в основном характерен для юга России, Украины и Беларуси. На Русском Севере, где представления о ведьме не так развиты, большинство ее функций приписывают колдуну [Там же]. Условимся, что термины ведьма и колдун в рамках нашего краткого обзора мы будем считать смежными.

Дополнительные сложности возникают при разграничении образов колдуна, ведьмы и знахаря и рода их занятий. Некоторые исследователи не различают этих персонажей, а некоторые, напротив, строго дифференцируют, объясняя свое решение различиями в функционале зловредных ведьм-колдунов и добрых знахарей [121. С. 381–382]. В фольклорной традиции нет четкого деления на темных и светлых, подобное разграничение во многом искусственно, и номинации играют второстепенную роль. Один и тот же колдун делает как «на добро», так и «на зло», может испортить, а может и наладить: «Он людей лечил и людей портил» [31. С. 59]. Вероятно, в этом случае функции мифологических персонажей не будут привязаны к конкретному имени [121. С. 384], и разведение или, напротив, слияние образов будет зависеть от локальной традиции.

Впрочем, желая однозначно определить принадлежность знакомой бабки к какой-либо из сторон, информант заверяет, что она исключительно «на добро делала», или что какой-нибудь дед был такой страшный колдун, что «слыл портуном – только портил, лечить не мог» [276. С. 109]. Подобные представления встречаются в более поздней традиции, это естественное тяготение к дуализму. «Добрые знахари Божьим именем помогают людям, а злые знахари чрез [дьявола] чародействуют» [83. С. 84].

Знахарское ремесло столь же греховно – несмотря на то что знахарь от Бога не отрекается. Как и прочие ремесла, оно, в отличие от врожденного знания колдунов, всегда передается, будущий знахарь учится у своего наставника. Нередко знахарь-врачеватель выступает как «персонификация одной из функций колдуна» [121. С. 383], то бишь знания добрых и злых трав. Если же мы все-таки выделяем знахаря из числа ему подобных персонажей, то отмечаем, что сам по себе он, пусть и обладает неким сакральным знанием, по большей части использует его во благо, т. к. «ходит во страхе Божьем» – лечит травами и заговорами, ищет пропавшую скотину, отводит градоносные тучи, – в то время как колдун тесно контактирует с нечистой силой, и потому на воображаемой оси «демонизма» знахарь будет максимально приближен к людям.

Но как же те, кто с чертом дружбу водит?

Представления о волхвах, пророчащих смерть князьям, и жрецах языческих богов со временем трансформировались до неузнаваемости. По идее, волхвы познавали божественную мудрость и призывали себе на помощь стихийных духов, но с приходом христианства их деятельность получила резко негативную окраску, поскольку все волхование и прорицание – от дьявола. Преследование колдунов и ведьм приобрело ужасающие формы в Европе XV–XVII веках, где обвиняемых в еретичестве и колдовстве массово казнили.

В России также существовала юридическая ответственность за «духовные преступления», и уличенных в колдовстве допрашивали и пытали, о чем свидетельствуют многочисленные показания подозреваемых. Тех, чья вина была доказана, в лучшем случае ссылали, а в худшем – приговаривали к смерти. Встречался и самосуд – так, во время всенародных бедствий и моровых поветрий жгли «вещих жонок» [241. С. 237–238]. Подобные практики существовали вплоть до XVIII–XIX веков. Но в целом ситуация не была столь напряженной, как в Европе, и церковь ограничивалась длительной, иногда пожизненной епитимьей для покаявшихся ведьм.

С. И. Смирнов писал, что древнерусские женщины, в противовес богобоязненным мужчинам, являлись усердными ревнительницами язычества и, соответственно, хранительницами тайного знания – волшебницами [241. С. 223]. Близость женщины к дьяволу ни у кого не вызывала сомнений: у колдовства – женское лицо. Бабы-идоломолицы, бабы богомерзкие чары чаровали, наузы навязывали, варили любовные коренья, чинили «бесовское волхование» – т. е. преуспевали в том, что принадлежит к области практической магии.

Однако описание колдовства как культурного и социального феномена не входит в нашу задачу, и колдунов с ведьмами мы будем рассматривать исключительно как мифологических персонажей.

Согласно общеславянскому представлению, обучиться колдовству может любой человек, вступивший в связь с нечистым. В южнославянском ареале существовало поверье, что вампирами и ведьмами становятся рожденные в злую минуту, при роковом стечении обстоятельств или в результате нарушения табу. Подобное убеждение встречается и в русской традиции: в некоторых областях колдунов делили на ученых, по собственной воле выучившихся злу, и рожёных. Колдуном становится ребенок, рожденный вне брака в третьем поколении, если «девка родит девку, эта вторая принесет третью, и родившийся от третьей мальчик сделается на возрасте колдуном, а девочка ведьмой» [153. С. 96]. Также колдунами рискуют стать дети, родившиеся «в сорочке» или «двоезубыми», с двумя рядами зубов [150. С. 26].

Но не всем так «повезло» – и колдовству приходится учиться. Популярны рассказы о неофитах, желающих перенять умения местного колдуна. Тот, как проводник между мирами, наказывает ученику прийти в полночь в баню или овин, где его будет поджидать либо сам дьявол, либо его зооморфный заместитель: лягушка, свинья, собака, бык с «огнем во рту».

Если ученик пришел становиться на путь зла, учитель подскажет, что нужно непременно совершить ритуальное богохульство, поскольку черная магия не существует вне христианских представлений [239. С. 129]. Тот же обряд посвящения в колдуны или призывания демонов подразумевал поругание святынь и отречение от Бога: необходимо было снять крест, попрать ногами икону, выстрелить в лик или нательный крест, отречься от Бога, отца-матери и полностью отдать себя в руки злых сил, а затем – бесстрашно полезать прямо в огненную пасть страшного зверя, явившегося в полночь за душой новоявленного колдуна. «Пошел я в баню, а там, осподи, собака какая! Пасть-то открыла, ахит. Он мне и говорит: “Кинься собаке в ахит”» [162. С. 58]. На этом примере хорошо видна архаическая суть проглатывания неофита мифическим животным, первобытный тотемизм, поскольку поглощение выступает как инициация и рождение в новом качестве знающего. Там же колдун обретает чертей-помощников: «Сатана-то ему сказал через зубы влезть, тот влез и работников получил» [163. С. 218]. Любопытно, что неопытному колдуну в бане также будут корзиться, мерещиться всякие страшные вещи: то с шипением на него поползет змея, то курица повезет полыхающий воз [59. С. 70–71]. Обычно на этом месте он не выдерживает и убегает, а смог бы высидеть – получил бы волшебную вещицу, косточку-невидимку.

Позднее, в связи с понятием чернокнижие, возникает представление о дьявольских магических книгах, по которым можно выучиться колдовству. Это частый атрибут колдуна: «У няво така книжка была, чернокнижник, значит» [163. С. 217], в книге той «буквы чернушшы» [16. С. 51]. В одном рассказе парень берет у колдуна «черную книгу», но отказывается от своей затеи, после того как ему начинают мерещиться всевозможные ужасы.

Да, чтение запретных книг до добра не доводит – непременно привяжутся черти.

Наделяют колдовской силой и чудесными предметами не только колдуны, желающие передать свое знание, но и духи места: заговоренное ружье, бьющее без промаха, охотникам выдает леший, а снасти, всегда полные рыбой, рыбакам дарит водяной. Но в большинстве случаев передача колдовского знания неофиту осуществляется от опытного колдуна: происходить это может публично, на ведьмовском шабаше, но чаще в интимной обстановке – у смертного одра. Как добровольно, так и обманным путем.

Владение тайным знанием приписывается инородцам, ведь все чужаки – априори колдуны. Финны, лопари-саамы, татары и цыгане – все они предстают «знающими», хотя для кого-то и русские – колдуны. Колдунами издавна слывут люди определенных профессий, требовавших контакта с нечистой силой: плотники, печники, мельники, кузнецы, пастухи, коновалы, охотники, рыбаки, странники и проч. Вспомните рассказы, где обиженные плотники подселяют в дом кикимору, вместо пастухов стадо пасет леший, а мельники ходят в гости к водяному. «Есть, конечно, женщины – и знали. Пастух была женщина, Александра, она давно уж умерла. Так она пасла коров: она их утром выгонит, а вечером она за ними не ходила. Она как придет на горушку, на реку, прочитает – и их леший выгонял, и коровы все домой идут. Она знала – и нехорошее, конечно, знала» [272].

Возможно ли наверняка узнать колдуна в толпе, будь он природный или ученый?.. Иной раз и не догадаешься, что соседка или мать – ведьма, покуда не увидишь ее нагой и простоволосой верхом на помеле. Есть мнение, что наиболее склонны к колдовству и сглазу люди с «черной кровью», смуглые, с темными волосами и глазами [150. С. 27]. Колдуна узнают по тяжелому взгляду исподлобья, он «пустоглазый» [150. С. 27], в его глазах нет отражения или оно перевернуто. «Их ведь распознать можно: мы у них в глазах вниз головой видимся» [59. С. 47].

Представления о внешности колдунов весьма противоречивы. Колдунами и ведьмами считаются люди, обладающие некой умственной («с мухой в носу») или физической неполноценностью: они хромые, горбатые, кривые, т. к. телесные уродства призваны подчеркнуть их сверхъестественную природу. У природных ведьм и ведьмаков есть хвостик [115. С. 35], и чем ближе ведьма к полюсу демонов, тем больше приобретает нечеловеческих черт, вплоть до рогов и куриных лап. Вместе с тем характерно и обратное: колдовством занимаются молодые, здоровые люди, не истратившие колдовской силы, ведь как только колдун стареет, слепнет и теряет зубы, он утрачивает и способность к колдовству, хотя, опять же, «колдунами под старость становятся, когда им срок приходит творить» [162. С. 80].

Есть целые предписания, посвященные тому, как распознать ведьму или колдуна в церкви, куда они приходят на Пасху. Например, если взять с собой рябиновую палочку, на пасхальной заутрене все колдуны будут стоять спиной к иконостасу, а если принести первое яйцо молодой курицы – можно увидеть рога у колдунов на голове [153. С. 97]. Пришедшего в гости колдуна фигурально запирают и тем самым удостоверяются в его нечистости, для этого необходимо заткнуть пальцем дыру от сучка в лавке со словами: «Сук заткну, еретника запру» [130. С. 533] – или воткнуть где-нибудь в доме нож. «Если колдунья придет в дом, так в притолку воткни ножик. Вот она, говорит, будет около тебя метить: “Щас пойду, щас пойду”, – и все будет стоять, все будет стоять. До тех пор, пока ножик не вытащишь, она не уйдет из дому» [63. С. 39]. Если вы хотите навредить колдуну, ударьте его по тени или воткните иголку в след, поскольку тень и след являются символическим заместителем человека – колдун сразу обличит себя. Чтобы воспротивиться влиянию колдуна, его нужно покалечить: выбить зуб или глаз, «вышибить кровь», и изувеченный магический специалист потеряет колдовскую силу. «Мне глазу не жалко, а слова-то не пристанут, не обворотиться мне больше» [25. С. 60].

Столкнуться с колдуном или ведьмой можно в родной деревне, кто не знает ведьминого дома, мимо которого и днем страшно ходить?.. Но в мифологических рассказах часто упоминаются определенные локусы, где ведьмы время от времени собираются на свои нечестивые сборища. «Что ты так зла, аль давно на медведских дубах не была?» [77. С. 390] – говорят сварливой женщине, намекая на ее ведьмовскую природу. Все слышали про Лысую гору и шабаши «ведьм киевских», но в любой области обязательно найдется проклятое место, куда они слетаются по ночам. Это может быть гора, лес, перекресток или одинокое старое дерево. «Вяз там есть, ближе туда, к лесу. Вроде на него все колдуны слетаются. В двенадцать часов ночи» [111. С. 58].

Вероятно, это отголоски воспоминаний о языческих капищах и устраиваемых на них праздниках. «Типичные шабаши ведьм появляются только после введения христианства, когда старые боги сливаются с дьяволом, ищущим себе поклонников, и языческие празднества с их обрядами преследуются церковью как служение дьяволу. Смешение обоих элементов мы находим на шабаше» [283. С. 83]. В европейском фольклоре распространен сюжет о невольном посещении шабаша чужаком, как в плутовском романе Гриммельсгаузена «Симплициссимус», где главный герой, случайно оседлав скамью, прилетает на ведьмовское сборище. У восточных славян батрак, нанявшийся в услужение к ведьмам, постоялец или ведьмин муж подсматривают, как ведьма натирается особой летательной мазью и вылетает в трубу. Затем они обмазываются сами и следуют за ней. «Солдат, немного думая, стал с лавки, подошел к полочке и помазал себе нос. Вдруг, и сам не знаёт почему, обернулся сорокой и выскочил в трубу и полетел» [36. С. 68].

И правда, на шабаш ведьмы летают верхом на помеле, кочерге, а также обращают незадачливых мужчин в своих ездовых лошадей. Одно дело, если ведьма оседлала несчастного и, подгоняя его пинками, сама полетела на нем, но незаконное вторжение тут же пресекают, а чужака изгоняют – повезет, если не разорвут в клочья.

На шабаше появляются занимательные персонажи – не привычный князь мира сего в обличье черного козла, которого ведьмы подобострастно целуют под хвост, но местячковый дьявол. Например, семиголовый змей-медведь: «Во там дужа много видьмакоў, сядит там на креслах бальшей семиглавый змей…» [83. С. 133]. Есть отрывочные сведения, что Сатана выбирает среди ведьм королеву шабаша и разделяет с ней власть – но в основном в украинском фольклоре: «Ланцюжиха согласилась танцевать с сатаною один раз в месяц на гульбище, и он сделал ее ведьмой» [103. С. 443]. Восточнославянские рассказы о том, что происходит на шабашах, не идут в сравнение с европейскими, но кое-какие общие моменты можно установить. Так, на шабаше, под адскую музыку, до изнеможения пляшут ведьмы с чертями, и гульбище непременно оканчивается плотским соитием – а как иначе!

В европейской культуре ведьмы активизируются ближе к Вальпургиевой ночи (1 мая), тогда же проходит и их главный шабаш. В славянском народном календаре также есть даты, когда колдуны и ведьмы особенно активны – обычно в преддверии великих христианских праздников. Это Страстная неделя перед Пасхой, особенно Чистый четверг, «ето ихний день, колдунский, заповедный» [162. С. 54]. «Говорят, на Чистый четверг на клюке бабы здят, колдуют. Ездили, портили двора, молоко отнимут. От этого осиновым колышком подпирали, и ничего она сделать не сможет. В Чистый четверг никто не ходили, ничего не давали ворожбее себе за пазуху» [162. С. 56]. Собираются ведьмы на Ивана Купалу – страшный колдовской день: «А еще по Иванов день ведьмы собирались на горе или на дубе» [59. С. 86]. В темную купальскую ночь ведьмы занимаются своими излюбленными делами: летают на шабаш, отбирают молоко у коров, делают заломы на полях. Всю ночь ведьм тщательно выслеживают: считалось, что они будут поневоле выходить к купальским кострам, их будет страшно жечь и корежить [51. С. 299]. У восточных славян известны ритуальные изгнания ведьм на Купалу, однако следует уточнить, что символически изгонялись не конкретные ведьмы, а ведьма как мифологический персонаж.

Раз уж мы заговорили о ведьминых кознях, то стоит подробно описать виды злокозненных действий, свойственных ведьме и колдуну. Согласно народным верованиям, они отбирают урожай и молоко у коров, насылают порчу на людей и скотину, вызывают стихийные бедствия, оборотнями пугают людей, а по смерти, становясь упырями, восстают из могилы и пьют у спящих кровь [41. С. 231].

Колдуны бывают разные – и не все делают на зло. К знающим обращались за лечением: они вправляли кости, заговаривали кровь, лечили пупочную грыжу, ячмень, сводили последствия чужой порчи – насаженные килы, икоту. Если колдуна удавалось умаслить, или если он, по общему заверению, преимущественно делал «на добро», то тогда к нему обращались, чтобы найти пропавшую скотину, человека, предмет. «Специальные люди кресты кидают, если скотину не в час выпустишь или сругаешься. Скотину не в добрый час выпустили, корова пропала на три дня. Муж ездил к значихе. Она кидала кресты – ворожила. На следующий день пастух нашел в болоте корову. Она лежала упавши. А не нашли бы, дак она бы и умерла» [260. С. 330].

В главе о лешем упоминалось, что на Русском Севере колдуны кидают камбалу – письменное послание лесному хозяину. «Вот, например, скотинка не придет, дак вот тоже шоптала. Надо ить… угольком, в общем, на бересте, на березовой коре почертить и тоже… чего-то надо и говорить, что вот “леший, леший, отпусти”, и надо идти стать на кресты [перекресток] и на этих крестах и бросить эту шоптанье» [11. С. 26], но некоторые из них попросту «видят», как в зеркале, где скотина или потерянный предмет могут находиться. Случается, что зловредные колдуны их попросту «скрывают»: «Тебе кажеце, шчо это валежина, а это скотина, она ходит тут, а ты ее не видишь» [161. С. 141] – и тогда другой знающий мог помочь, «открыть» корову.

Но обыкновенно, понукаемые чертями, колдуны творят зло. «Колдуны в деревне живут: корову травили, картошку сожгли <…> И молоко отымают, а своих коров доют…» [260. С. 329–330]. Колдуны и ведьмы похищают обилие: отнимают молоко у коров, пережинают рожь. Если у коровы пропадает молоко, она доится кровью и хиреет – без ведьмы не обошлось. И в европейской, и в славянской традиции есть представления о магической краже молока, у южных славян ведьмы «доят» луну, отождествляемую с коровой, и в это время она пропадает с неба [15. С. 146]. Также они присваивают чужое молоко иным способом, втыкая нож в соху или косяк двери, из-под которого тотчас начинает течь молоко. «Одна колдунья у нас молоко у коров отбирала. Приметит корову, воткнет ножик в дверной косяк, и из-под ножа молоко течет. А у коровы молоко пропадает» [163. С. 236]. Похищая молоко, ведьмы читают особый приговор: «Что куме, то и мне». Тот, кто случайно проследит за ведьмой и повторит за ней магическую формулу, обнаружит, что его дом заливает молоком [49. С. 349].

На Иванов и Петров день ведьмы-закликухи «закликают» коров, называя их по имени или масти, чтобы отнять молоко. «Пошла [ведьма] в край дяревни, села на вороты, волоса распустила, в одной рубашке – и кричить: “Пястрёх! Бурёх! Чарнох! Малетка! Бялёха!” Всех коров собираить. И в коровах отбираить молоко» [260. С. 338]. Это входит в число самых тяжких ведьминых грехов, как и заламывание заломов[58]. «[Сестра] умерла, поехали ее коронить, пошли прощаться. Дьякон исповедует и кричит: “Кайтесь!” И стоит черная женщина, она крицыт: “Простите! Тучи разгоняла, людей портила, у коров молоко отымала”. Молоко отымать – непрощенный грех» [163. С. 240].

Если в ржаном поле появляются странные дорожки, будто «кошечка прошла» или кто-то ножницами выстриг колоски, – это дело рук ведьмы. Глухой купальской ночью, на клюках и сковородниках, по-покойницки одетые, ездят по полю ведьмы и колдуны – пережинают рожь. «Говорили, что чертяшники ездят на клюке по полю, обжинают поле, чтобы хлеб у них был» [163. С. 242]. Состригут-то они немного, но весь урожай с поля утечет к ним – нечистая сила зерна натащит.

Помимо прочего, колдуны делают в полях залом — это пучок сломанных, скрученных колосьев, вид вредоносной магии. С его помощью колдуны отнимают урожай, портят скот и людей [52. С. 262]. Обнаруженный в поле залом ни в коем случае нельзя трогать, иначе можно навлечь на себя беду и смерть. «И скотину травят, и людей. Колдуны были, выходили на поле, где яровые, ржаное поле, делали заломы, на кажном ржаном колене ржину заламывали. Хто увидит его, ну, залом, так борону на него кидали и огнем зажигали. Так вот кто сделал, прибежит туда. Заломы лучше не трогать. Если ты не заметишь, сожнешь, то тебя заломит, ноги, руки перекорежит. Как только смахнешь, так худо, ломить будет сильно» [162. С. 53]. Сами срезать залом боялись и поручали это знахарю, который его отшептывал и сжигал, или священнику.

Столь же значимым, как и похищение изобилия, является похищение детей из материнской утробы – некогда соотносимое, вероятно, с богинями судьбы и родов, но позднее ставшее прерогативой ведьм и прочих вредящим детям и роженицам демонов. Ведьмы-вещицы, прилетая в обличье сорок, вынимают плод и кладут в утробу краюху хлеба, головешку, льдинку, голик. «У одного мужика жена в положении была. Раз пришел у ей муж выпивши, и спать все легли. Вдруг заходят две старушки, одна другой говорит: “Давай ребенка достанем, краюху хлеба положим”. Другая: “Головенку засунем”. Мужик-то проснулся, соскочил, давай всех будить. Одну-то бабу он узнал – она ходила детей принимать» [31. С. 307–308]. Также в одной быличке мужик подслушивает разговор жены и тещи, собирающихся на дело: «Доченька, мы с тобой давно-о не ели мяска свеженького!» [165. С. 152], ведь, вытащив ребенка из материнского чрева, «вещицы иногда съедают его тут же, на печном шестке» [287. С. 84]. Вынимают вещицы и телят: «Говорят, из коров телят вытаскивали, головешку засавывали. Вот корова отелится, а там головенка, а теленка нету» [122. С. 64].

Велика роль ведьм-колдунов и в свадебной обрядности: имея символическую власть над течением человеческой жизни и родом, они могли как благоприятствовать жениху и невесте, так и вредить. Чтобы обезопасить себя от колдовского влияния, на свадьбу приглашали своего колдуна. Он имел собственный свадебный чин, хотя часто был дружкой, и в его обязанности входило отражать нападки злонамеренного колдуна. Множество рассказов посвящено тому, как «свой» колдун, по закону жанра оказывающийся сильнее противника, разделывается со злодеем. Так, например, дружка, «хороший колдун», оборотил колдунью, которая собиралась испортить свадьбу, медведицей – и расколдовал лишь после обещания больше никого не портить [59. С. 76]. Впрочем, некоторые колдуны до того вредные, что не позовешь их – испортят, а позовешь – тоже испортят. Приглашать сразу двоих, чтобы угодить всем, чревато: колдуны непременно поссорятся и начнут меряться колдовской силой: один вынет у противника все зубы изо рта, а тот подвесит его за ноги под потолком [162. С. 55].

Если чужому колдуну не противостоять, он запросто испортит свадьбу. Он скрадывает дорогу у молодых, в его силах остановить несущийся свадебный поезд – и лошади не смогут сдвинуться с места, пока колдун не велит. «Дак тут не было, а в Верховье была одна бабушка <…> Свадьба ехала, она говорит: “Хочите свадьбу посмотреть?” “Хотим”, – говорят. Она вышла, рукой махнула, конь остановился – не могли с места больше тронуть, дуга вылетела, и конь стоит. Она говорит: “Насмотрелись? Ну так поезжайте!”» [272]. Также колдуны заклинают коней, подкладывая в повозку гороховый стручок или приговаривая особые слова. «Племянник мой жанился: только сели на коней – кони все в дыбы! Поязда стоить! Колдун жил недалек от нас. “Бог с крястом, а черт с пястом, – говорить, – черт побеждаить!”, пришлось другому колдуну отчитывать» [260. С. 340].

Развлекаются колдуны тем, что морочат людей, отводят глаза. «А бывает, приедет жених за невестой и полу нет или как вода: напустят – нельзя ступить. У одних жених с невестой сидели за столом уже и напустили воду, и там как рыбы плавают. Невеста поймала эту рыбу, а потом вода исчезла – оказалось, невеста жениха за *** держит» [59. С. 76].

Колдун портит гостей и молодых прямо на свадебном пиру – да так, что они начинают скакать и реветь нечеловечьим голосом, становятся «как дурачки». «А люди ползали по снегу на кокорячках [четвереньках], ровно волки, и выли. Он ушел домой, а они так и остались» [16. С. 51]. В одном рассказе вместо невесты случайно испортили сидящую рядом с ней гостью – ведь бывает, что порча попадает не на того, кому предназначалась.

Половое бессилие жениха – тоже от колдовства. Для этого бросают петушиную голову с иглой под порог, т. к. у петуха-то гребень «не стоит» [59. С. 80].

Колдун наводит остуду, ссорит молодых, и тогда им будет казаться, что любимый или любимая – змея, волк или медведь. «Здесь вот тоже женщина замуж вышла и ее в медведицу превратили. Она как спать ляжет, кажется мужику медведицей. Это ей тетка сделала. Тетка ее не полюбила…» [59. С. 76]. Все это лишь доказывает, что во власти колдуна как разжечь, так и угасить любовное чувство. Приворот или остуда, подобно всякому вмешательству в чужую судьбу, – темное, страшное дело, но колдуны запросто могут внушить человеку страсть. «Все делают, снимают тоску и накладывают тоску. Если парня нужно приворожить, бабка наговорит и тебе даст, ты напоишь» [59. С. 77]. В былине «Добрыня и Маринка» ведьма Маринка вынимает след Добрыни и сушит в печи, чтобы горело, сохло его ретивое сердце – по ней, по Маринке. В «темных» заговорах обращаются к кодле бесов и самому Сатане, чтобы он иссушил, приворожил к заклинающему непокорную душу. «Бес Салчак, не куй белаго железа, а прикуй доброго молодца кожею, телом, сердцем…» [151. С. 16].

Привороты не проходят бесследно, насильно привороженный человек сохнет, чернеет и умирает от тоски. В одной быличке колдовство пребывает внутри привороженного парня в виде гадов, и только страннику удается исцелить его [165. С. 150]. Помимо заговоров есть и любовные настои – к примеру, бульон из покойницких костей: «Она ходила на кладбище, разрывала могилы. Брала кости покойников, мелко их рубила, варила и этим поила девочек» [163. С. 247].

Чего только стоит история о пирогах из могильной земли в духе постхорроров… По совету колдуна мать собирает землю с семи могил, печет пироги и угощает зятя с дочкой. Поутру обнаруживается, что сошедший с ума зять сожрал собственную жену.

Колдуны и без подручных средств могут приворожить человека к себе, «обаять» его, и необязательно варить зелье из костей, жаб и прочей гадости. «А один колдун овдовел, стал девку молодую сватать, а она никак за него не шла. Пришел он к ей, достал платок из кармана, отер им лоб свой и тем же платком ей лицо вытер. “Как платок этот сохнет, так и ты по мне сохни”. И пошла за него» [162. С. 52]. Но не всегда объект любви колдуна и ведьмы – человек… «Это к ведьме ее любовник пришел. Наверное, черт пришел в человеческом облике» [30. С. 117].

Оправдывая звание порчельников, колдуны могут испортить людей, то бишь наслать порчу, изурочить, сглазить – своевольно или против воли! – напустить икоту, посадить «килы ломучие, килы деручие», надеть хомуты. И такой страшной силы бывает порча, что человек погибает, ведь «можно и умереть от сглаза» [162. С 83]. «Один колдун испортил сестру мою в шестнадцать годов. Мимо только прошел и сказал: “Какая ты, Граша, красивая”. Нехорошо с ней стало, как сумасшедшая стала, с ума сошла. На сарай залетела и вокруг столба летат. Завели ее в комнату, вкруг кровати летат, как бешеная. Снохе брюхо чуть не прокусила <…> А когда умерла, тот самый человек (колдун) пришел и в окошко глядится» [31. С. 257–258]. Хватает одного недоброго взгляда, недаром говорят, что колдуны «глазливы», у них «глаз чертовский» [165. С. 137].

Если сглазом не пронять, колдуны заговаривают питье и еду: кто отведает заговоренной пищи, заболеет или умрет. Делают подклады, закапывают всякую дрянь под порог дома или во дворе – и человек сохнет, умирает. «А потом в доме, где они жили, нашли в поленнице то ли клок шерсти с ногтями, то ли чё… Чё-то было сделано, нашли, что подбрасывают. <…> Клоки шерсти, ногти там стригут, какие-то куклы делают» [272]. В одной быличке девушка, выкопавшая в огороде заговоренный лошадиный хвост, сходит с ума, дерется, поет петухом – и ее везут отчитывать в монастырь [260. С. 343].

Считается, что после снятия порчи мучимый чертями колдун будет приходить и просить дать ему что-либо, но делать этого нельзя. Так, в одном рассказе мальчик случайно поднял бумажку, на которую был наведен сглаз, после чего заболела его мать.

Что касается болезней, напущенных колдунами, то они бывают как внешними, так и внутренними. Нервное расстройство, называемое икотой – то же кликушество. Посаженная колдуном икота – самостоятельный мифологический персонаж, к ней мы еще вернемся в главе о демонах болезней. Насаживают и килу – это общее название для разного рода воспалений, в основном килой зовутся грыжа, опухоль и фурункулы, которые колдун напускает на человека или животное. Звучит нестрашно, но порча серьезная: килами облепит – пойдешь во сыру могилу. «А говорят вот, векшицы есть. Людей они портят. Килы, говорят, садят на руки. Как кому посадят, те к знахарке идут. Она им пошепчет что-то над рукой-то, и потом прорывает килу, срам оттуда идет. Потом все проходит» [122. С. 75]. Случается, что килу пускают «насмерть», тогда от нее никак не избавиться, и человек вскоре умирает. Колдуны, если «черти заставляют» их вредить, не дают покоя, пускают килу нецеленаправленно: на заре или поздно вечером, по ветру – кто на пути попадется, на того кила и сядет. Иногда колдунов даже оправдывают, дескать, килятничает он ненарочно, у него само вылетает [163. С. 214][59].

Портят не только людей, но и животных, от зависти или по злобной своей природе. Если заболевает и умирает корова – ее испортила завидущая ведьма. «А ведь наведут порчу, напустят каку болезнь. Смотришь: овца подыхат, корова подыхат…» [163. С. 233]. Так, в одном хозяйстве постоянно мрет скотина, потому что на дворе недоброжелатель зарыл с трех покойников волосы [163. С. 239–240]. Неудачливый колдун-новичок нечаянно портит собственных животных в угоду чертям – потому что «не может» не портить. «Только на плохое все тянет: корову свою задел – у нее кила выросла, зоб-от. Корову испортил – еще птицка на плеце стала. Собаку свою испортил. Ну, думаю, мужик-то этот скотина, бесей мне напустил, бесям меня науцил. Хожу, терпеть не могу, все кого-то испортить хоцу. А не могу цужих-то испортить, только своих испорцу, и птицка [бес] прибудет» [162. С. 58].

Чтобы узнать, кто из колдунов навел порчу, на больного надевают хомут и водят по дворам: у дома колдуна он начнет выкрикивать, что именно этот колдун его испортил. К несчастью, самостоятельно избавиться от порчи практически невозможно, придется идти на поклон к другому колдуну. «От колдуна защититься – искать другого колдуна, чтоб отговаривал» [163. С. 233]. Но если снимающий порчу слабее того, кто навел, ничего не выйдет. «Она потом-то ходила к одной бабушке, та добро здорово знала. Она говорит: “Сделай что-нибудь!” Та перед печкой что-то говорит, а пот с нее ручьем. Говорит: “Не могу ничего сделать, то, что сделано, сильнее”» [272].

Неужели колдуны совершают столько злодейств единолично? Нет, тут дело нечисто. Стало быть, у них в подвале черти сидят, или они вызывают «бесей», чтобы те помогали им творить дьявольские козни. «Иногда ее видели одну ночью, а за ней маленькие собачата бегут – чертенята» [163. С. 257]. Служат колдунам мелкие демоны, соотносимые с фамильярами в европейской традиции: коловертыши, кутузики, кулеши, крогоруши. Так, в тамбовских верованиях коловертыш – зооморфный помощник ведьмы с огромным зобом, куда он прячет украденное ведьмой добро, молоко и масло, после чего изрыгает их в приготовленные посудины. Выводят его хитроумным способом: ведьма берет «место» из-под ощенившейся собаки, шепчет над ним и перетаскивает в избу, где кладет в задний угол, под печку – и через неделю из собачьего «места» получается коловертыш [27. С. 88–89]. Параллели с денежным змеем, вылупившимся из петушиного яйца, очевидны.

Но в большинстве случаев помощники колдуна негативно осмысляются как черти и бесы. «Отец рассказывал. У его деда была бутылка, и он говорил, что в ней двенадцать чертей. Он говорил знакомым: “Ставьте четверть самогона, а я вам чертей покажу”. И действительно, черти на столе плясали» [59. С. 71]. Такие маленькие бесы скрытно живут дома у колдуна в облике птичек, «цыплят нарядных» [163. С. 215], с которыми играют дети, мышей или даже неодушевленных предметов – лоскутков, цветных стеклышек. «А еще у одного тракториста были в гостях две девочки маленькие. В голбце нашли они банку со стеклышками, а стеклышки такие красивые, разноцветные. Они стали просто перебирать. Не знали же, что это биси. Тракторист-то в Пянтеге был, а прибежал домой быстрее быстрого. Почувствовал, что его трогают» [31. С. 300].

Своих чертей колдун холит, лелеет и ритуально угощает, поскольку без них он в прямом смысле нежизнеспособен – черти в банке являются как бы сосредоточением души их владельца, воплощением его колдовской силы.

Черти верно служат хозяину, ведут хозяйство, выполняют его поручения, но бывает, что они надоедают колдуну, вновь и вновь требуя работы, и тогда он придумывает для них невыполнимые античеловеческие занятия: таскать воду решетом, вить веревку из песка, считать листья в лесу и звезды на небе. «Им работы-то надо давать. Одна семя льнянно на двор выбросит: “Подберите все!” Или пеньки в лесу считать, или веревки из песка вьют. Не дать работы, они шалят. Бывало, ночью пол выбран, все раскубырят, утром все как есть» [162. С. 57]. Если работы не дать, они изведут колдуна – будут таскать по воздуху, забьют в щели: «А Мухуня-то, тот знался с бесами. Они его раз поймали и в воздух подняли и носят. А другой кто-то шел, увидел: “Бог на помощь!” Он и упал. Бесы у него все работу просили: он им семя рассеет и велит собирать» [59. С. 72], а то и убьют – внезапную смерть колдуна приписывают недовольным чертям: «Наверно, работу не дал, дак утопили» [167. С. 23].

Перед смертью колдуны стараются запрятать чертей в любой привлекательный предмет и подкинуть первому встречному. Подбирая на перекрестке посошок или пояс, прохожий обрекает себя на маету с чертями. «Чтоб их сдать, в поле хорошую вещь вынесут и скажут: “Стерегите”. Если кто возьмет, ее [ведьмы] маленькие к нему перейдут» [162. С. 57].

Едва ли не самые страшные сюжеты мифологических рассказов посвящены кончине колдуна или ведьмы. Смерть их люта, умирают они тяжело, мучительно – Бог смерти не дает. «Тетка была колдуньей и хотела передать свое колдовство детям, но они не хотели, потому что она очень тяжело умирала: вся сгнила, даже кости, а она все жила. Когда матицу подняли, тогда умерла» [59. С. 71], или: «Вредил, окаянный, да вот помирать стал. А как помирал – гнил, зелеными пятнами пошел да вонял так, что его в баню заперли» [163. С. 258].

Колдуны мучаются, терзаемые чертями, которые при жизни служили им, а уж по смерти пришли за положенной им колдовской кожей и грешной душой. «Один колдун дох девятеры сутки, так маяла его нечистая сила, что кидала с коника в красный угол, подбрасывала чуть не до потолка и била о пол» [240. С. 75] – в этом варианте чертей опять же отвлекают от пыток при помощи рассыпанного льняного семени. «Вот у нас мама рассказывала, она в Аниковской жила, одна женщина больно знала. Если знала, надо передать другому. Она, видно, не передала. Так она вот лежала, а у нее все черти под окошком ходили стукались» [272]. Говорят, что колдун не сможет умереть и будет страдать в агонии, покуда не передаст свое знание. Умирающий колдун умоляет родных «взять» у него силу. «Страшный лежал, волосы седые растрепанные, все орет: “Нате! Возьмите!” – тошно было»[61].

Из этого следует правило: ничего нельзя брать из рук умирающего колдуна. Его, нечестивца, смерть не берет, черти мучают – и он не сможет умереть, покуда не найдет себе замену. Тут сгодится любая хитрость. «Вот колдунья-то помирала, свое уменье должна передать была. А люди-то все ушли. Вот женщина мимо шла, та пить попросила, она и дала. Попила колдунья, отдала чашку-то ей, а вместе с ней и колдовство-то. Женщина колдовать-то не хочет, да ее заставляют» [163. С. 218]. Невольные колдуны, не желая вредить людям, «колдуют на лес», посылают чертей лес грызть [163. С. 262]. Дети или несведущие люди, которые приняли у колдуна дар, очень скоро погибают, поскольку не умеют совладать с ним, и черти их замучивают. «А как умирать-то стала колдунья, а колдовство-то ей некому передать. А черти-то ее не пускают, мучают. <…> А тут пришла бестолковая старушка Устинья, колдунья ей сапоги-то и отдала, а с ними и колдовство передала, тут и умерла спокойно. А колдовать-то ведь тоже учиться надо, Устинья же ничего не понимает, черти-то ее и замучили, ходила, волосы себе рвала, глаза выковыряла» [163. С. 261].

В другом рассказе колдунья запрещает ночующей в доме дочери слезать с печи, поскольку «черти на печи не трогают» [59. С. 73]. «Да рассказывали, дочка у нее осталась. В общем так она тяжело умирала, а потом она дочке и сказала: “Залезь на печку, ночью не смей уходить и никого не приводи, лезь на печку и не сходи с печки, читай молитвы”. А потом дочь говорит, что всю ночь грызли! Раньше были приступочки [залезать на печь], так всю ночь эти приступочки грызли деревянные…» [272].

Долго, долго умирают колдуны. Казалось бы, затих, окоченел, обмыли его – глядь, а он опять под лавкой хрипит и корчится. А то и встает!

Дабы облегчить агонию колдуна, ему режут пяты крестом [59. С. 74], отворяют настежь окна и двери, прорубают дыру в потолке, снимают крышу, конек или матицу, как бы открывая путь душе. Но и после того, как колдун наконец умер, ужасы не заканчиваются. В полночь нечистый мертвец начинает шевелиться, привставать в гробу, покуда его не закапывают, проткнув тело осиновым колом [240. С. 75]. А если попытаться сжечь мертвую ведьму, из ее тела полезут гады, которых нужно изловить и кинуть обратно в костер: «Из нея поползли жабы, черепахи, змеи, лягушки, мыши и тому подобныя гадины…» [287. С. 61]. Даже если колдуна удастся похоронить, на его могиле будет падать крест: «Похоронили его, а крест упал. Нельзя их с крестом хоронить, если они такие» [Личный архив].

После смерти злой колдун становится упырем-еретиком – и встает из гроба, чтобы мучить людей. В сказке-бывальщине влюбленный парень подсматривает за девкой-колдуньей, как та снимает с себя голову, моет и чешет волосы… Колдунья мстит ему за любопытство и, вынуждая по смерти читать над ней псалтырь, встает из гроба и пытается погубить [55. С. 100]. Поэтому лучше заранее озаботиться и забить кол колдуну в могилу, чтобы черти поднять не успели, иначе он будет ходить.

А где упыри, там и оборотни.

Говоря о колдунах, стоит сказать и об оборотнях. Склонностью к оборотничеству обладают все демонологические персонажи, их облик непостоянен и изменчив – ведь нежить «ходит в личинах». Однако здесь хочется заострить внимание именно на оборотничестве человека. Как-никак сами ведьмы и колдуны охотно оборачиваются зверями и, по злобству своему, делают людей подневольными оборотнями. Изобретательный колдун превращает своих противников в мышь и свеклу, и мышь-оборотень загрызает свеклу-оборотня: «Вот эту женщину, старушку, люди считали какой-то колдуньей. Я сам был у нее в дому. Она обернет человека – одного в свеклу, понимаете, а другого – в мышь. Мышь приходит – и свеклу грызет…» [144. С. 234].

Представления о способности человека обращаться в зверя восходят к древним тотемистическим верованиям, связи с мифологическим животным-предком, одновременно имеющим и зооморфную, и антропоморфную ипостаси, и возможности «заимствовать» его облик. Тематика превращений характерна для волшебных сказок, былин и других фольклорных жанров. Былинный князь-колдун Волх Всеславьевич, рожденный от змея, превращался в волка, тура и щуку, обольстительная колдунья Авдотья Лиховидовна, жена богатыря Михайло Потыка, оборачивалась лебедем. Этим же промышляют колдуны и в суеверных рассказах, где оборотничество, сама его вероятность – подтвержденный факт, даже если это «предание старины глубокой». «Раньше медведями ходили да волком бегали здесь, еретики-те. У нас папа даже видал. Вот это знали дак. Волком оборачивались, обертывались. И медведем ходили. Было раньше это, верили» [162. С. 89].

В европейской традиции самыми популярными являются образы оборотней-волков и оборотней-медведей, что, безусловно, подтверждает важность этих тотемов. В частности, способность превращаться в медведя связана со способностью превращаться в волка [121. С. 645]. Волк – хтоническое, нечистое животное – соотносится с огромным количеством представлений и поверий, это семантически насыщенный образ. У южных славян образы вампира и оборотня пересекаются, вампир вбирает в себя основные «волчьи» функции [73. С. 418], а у восточных славян вера в страшных волколаков, волков-оборотней, характерна по большей части для украинской и белорусской традиций, но также встречается и в русской – в связи с сюжетами об оборотничестве. При этом оборотень – необязательно волк, колдуны оборачиваются кем угодно, даже рыбой. Так, купец-оборотень, в облике налима разведывающий рыбные места, попадается на удочку и чудом спасается благодаря жене рыбака. Снова став человеком, он щедро одаривает ее [287. С. 371].

Как и вся некрестная сила, оборотни перекидываются и показываются людям в нечистое, опасное время: полдень, полночь, «час волка», темные часы – на утренней и вечерней зоре. А уж на Святки, Пасху или Ивана Купалу сам черт велел бегать по лесам в волчьей шкуре! Застать оборотня за превращением можно в местах на границе мира людей и мира духов: за околицей, на росстани, в бане, в лесу, у воды и т. д. В массовой культуре существует убеждение, что на превращение оборотня влияет луна. Якобы тот против своей воли в полнолуние оборачивается волком и, обезумев, терзает людей и скот. Рациональное зерно в этом есть: в некоторых славянских ареалах появление оборотней приурочено к фазам луны. Неоднократно упоминалось, что луна связана с появлением и активизацией демонологических персонажей [15. С. 146], она пробуждает покойников, в лунном свете греется леший, резвятся черти и русалки – и воет заклятый оборотень.

Сам процесс превращения происходит по нескольким моделям. Существуют единичные свидетельства того, что оборотень «может укусить, и тогда, укусив другого, он снова делается человеком, а укушенный делается оборотнем» [214. С. 400], но в целом мотив превращения в оборотня через укус в русской традиции не распространен.

Итак, колдуны-зелейники и ведьмы натираются волшебными мазями из ядовитых трав, тирлича и белены, чтобы обратиться в зверя, или обращают в зверей других людей – плеснув им в глаза особый настой [121. С. 637] или напоив зельем. Один колдун сварил зелье, надеясь испортить свадьбу, но его случайно выпили дети колдуна и стали волчатами. Тогда он попросил соседей не стрелять в лесу волчат, а встретив их – постучать палкой об мялку: если это оборотни, они вновь превратятся в людей [83. С. 138].

Помимо этого оборотни сбрасывают, меняют кожу. В одном рассказе ведьма снимает с себя человечью кожу, прячет ее под корытом, а сама надевает свиную шкуру: «Она в свиной шкуре ходит, а свою оставляет» [122. С. 69] – узнав об этом, сын ведьмы протыкает шкуру спицей, чтобы она не ходила свиньей. И, наконец, колдун может перекинуться через пень, утыканный двенадцатью ножами, через коромысло, батожок [162. С. 88] и прочие предметы, тем самым пересекая границу человеческого мира, чтобы воплотиться в новом зверином качестве. В одну сторону перекинется – станет волком или медведем, обратно перекинется – станет человеком. Но горе оборотню, если кто-то, подсмотрев за ним, вытащит из заклятого пня хоть один нож! Обратно он превратиться не сможет, так и будет бегать зверем, покуда колдовскую вещицу не вернут на место.

Если профан, застав колдуна за превращением, сам попробует оборотиться, то стать человеком без посторонней помощи уже не сумеет.

В быличке женщина видит в избе собаку, которая качает зыбку, и ей объясняют, что это – обращенный человек. «А это не собака, это моя родительница. Все собакой оборачивалась – людей пугала. Вот как-то обернулась. А хотела опять в человека обратиться, – ей надо было через двенадцать ножей обернуться, – один нож-то и убрали. Вот так и осталась собакой» [163. С. 257]. Не вернется назад и оборотень, чью одежду сожгли, лишив его связи с миром людей. «У папы на глазах человек в медведя оборотился. В воды вошел человек, а вылез медведем, в лес ушел и сказал одежды его не жгать. А они сожгали, он и остался медведем. Он пояс только не снял. Пошел в стадо, коров задрал, какие люди ему неприятность сделали. Его убили, а на нем ремень» [162. С. 89].

Таким образом, есть оборотни добровольные, перекидывающиеся по собственному желанию и, следовательно, обладающие неким мистическим знанием, и оборотни невольные — ставшие жертвой колдуна или нечистой силы. В рассказах старуха-колдунья, уличенная мужем в поедании трупов, превращает его в лошадь [59. С. 76], а другая ведьма прячет на печи любовника, обернув его котом [122. С. 69]. Обычно заколдовывают на определенный срок – например, семь лет – или покуда не будет исполнен зарок. «Колдунья заколдует – и он оборотень. У водяного тож приворочено бывает. Больше в медведя оборачивает, особенно парней, девчонки – в птичек. Зла-то он [оборотень] не делает, и срок у его тож свой есть. Обратно будет, когда кто его сможет полюбить в таком виде. Он весь срок таким пугалом будет бегать» [162. С. 88–89]. К несчастью, превращение чудовища, «зверя лесного чуда морского», в прекрасного юношу – по большей части сказочный сюжет, но в мифологической прозе тоже встречаются сюжеты о чудесном спасении невольного оборотня.

Случается, что мстительный колдун оборачивает всю свадьбу лютыми зверями, волками или медведями. «Ну, вот поедут венчаться, а обратно нет никого, все в волков превратятся и спрыгнут с повозки. А то такие бабки были. Вот едет поезд, а она какой-то клубок под лошадей бросит, все люди соскакивали и волками в лес убегут <…> Говорят, что убьют волка, а там платье подо низом шелковое» [162. С. 88]. И, действительно, охотники, застрелив волка или медведя, находят под шкурой парня с гармонью или бабу в сарафане, по отдельным приметам узнают пропавших жениха и невесту. «Медведя убили, шкуру сняли – точно женщина: груди и руки, точно женщина. А бабушка говорит: был-де колдун, его на свадьбу не пригласили, так он свадьбу всю в медведей обернул, они тут же все разбежалися» [31. С. 314]. Но это поправимо: «Если колдуна не позовут на свадьбу, он всю свадьбу волками сделает. Одного колдуна, свекровка рассказывала, не позвали. Он всю свадьбу волками сделал, да они в окошко повыскакивали и все ходят вокруг деревни. Так его, колдуна этого, звал, он опять направил. Они выскочили, жених да невеста, опять людьми стали» [59. С. 75].

Зверьми становятся проклятые родителями – так, в рассказе родители проклинают сына-пьяницу, и он превращается в пса: «Сын проклятый заскулел, стремглав бросился из избы, залаял под окном, да и убежал в песьей шкуре в лес» [164. С. 425]. В волка, и иногда вполне заслуженно, превращают отвергнутые любовницы и тещи-колдуньи. В одном новеллистическом рассказе мужик безобразно ведет себя, пьянствует и бьет в пьяном виде жену, совсем позабыв о том, что теща – колдунья. Устав от его выходок, она подносит ему заговоренную чарку, он выпивает – и превращается в волка. «Зять взглянул на руки, а оне не руки, а волчьи лапы. Он взглянул сам на себя, и весь-то он не человек, а волк, от головы до пяток волк!» [90. С. 283]. В новом обличье он кое-как прибивается к волкам, учится охотиться, есть сырое мясо и даже становится вожаком стаи. Прожив три года в волчьей шкуре, он решает отомстить теще, но лишь обрекает свою стаю на страшную смерть. Теща расколдовывает зятя и грозится, что превратит в волка навсегда, если он еще хоть раз тронет ее дочь. Тот клянется… и давай бог ноги, подальше от дома. Лучше уж бродяжничать, чем лютым волком по лесам бегать.

Некоторые утверждают, что отличить волка-оборотня от обычного невозможно, но есть сведения, что у оборотня вывернутые вперед колени, как у человека, а также человеческое отражение: «Когда оборотень подходил напиться к воде, там отражался не волк, а человеческий образ» [61. С. 214]. Невольные оборотни смотрят на людей жалобно, будто умоляя о помощи, из глаз у них текут слезы [163. С. 257], заколдованный только с виду кажется волком, а думает и чувствует как человек [83. С. 139]. Такой оборотень не забывает о своей истинной природе: держится подальше от других волков, иначе те почуют в нем человека и разорвут, не ест сырого мяса, звериной пищи – и либо ходит голодным, либо похищает хлеб и жарит мясо на угольях. Он постоянно стремится к людскому жилью, ходит вокруг деревни, воет у дома. Обращенная волком мать прибегает из леса, сбрасывает шкуру, как Арысь-поле, и кормит ребенка: «Она эту шкуру-ту снимала, волчью-ту с себя. Уйти-то, видно, уж нельзя было ей. Шкуру-ту снимет, прибежит. Ребенка насосит де и опять убежит туда, к волкам» [122. С. 60].

Чтобы помочь оборотню, ставшему таким по материнскому проклятию, на него накидывают кафтан, человечью одежду – и он принимает прежний облик [232. С. 290]. Снять заклятие помогает благословленная пища. «Сидел мужчина, обедал и пришел к нему волк: ись хочет. Мужчина наторнул хлеб с маслом и дает на ножике. Волк тоже ись хочет: цоп хлеб с маслом и с ножиком! И побяжал! А раньше на хлебе и на масле ставили крест христиане (и к етому добавлена черная магия). И волк стал человеком. Он был обернут волком. Съел хлеб, а хлеб был крященый. И с няго снялося!» [260. С. 329], после оборотень, оказавшийся купцом, благодарит своего спасителя. Превращенным в волков жениху и невесте женщина дает хлеба и масла с крестом [Там же]. И все же, если человека и получится расколдовать, то он, побывавший между двумя мирами, так и так «повредится»: на нем останутся невыводимые клочки шерсти; одинокий и нелюдимый, он с трудом вспомнит человечью речь и уже никогда не станет прежним.

Для оборотней характерна множественность, непостоянность метаморфоз, как в сказке, где преследуемый колдуном ученик превращается в самые разные предметы: искусная ведьма «то собакой обертится, то волком, то вороной керкает» [122. С. 61]. «Гляжу, лятит ворона, черная-пречерная, да как упане об землю, да как побегла кошкою. <…> Гляжу, она чесь больше стала. А она у бабу обратилася да и побегла у лес» [30. С. 30]. Темными ночами колдуны-оборотни бродят по селу, пугая прохожих и не упуская случая заесть скотину неприятеля или еще как-либо навредить человеку. В своих ночных вылазках они «наряжаются» нечистыми птицами – сорокой или вороном, становятся свиньей, черной кошкой, собакой, лошадью или коровой. «Оборотни ходили раньше да пугали. Ходили свиньями, собаками, лошадьми. Бежит, бывало, и прыгает на тебя» [163. С. 256]. И впрямь, ведьмы-свиньи преследуют людей, хохочут, прыгают на плечи [30. С. 19], нападают и кусают за ноги [165. С. 156].

Встречаются и неодушевленные предметы: копна сена, колеса, решета и клубки, сами собой катящиеся по дороге. Если огреть такой клубок палкой – брызнет кровь. «Колдунья может птицей, свиньей, корчагой [глиняный или чугунный горшок] оборачиваться. Идут парни вечером, видят – огненная корчага катится, искры от нее летят, по улице катится…» [59. С. 74]. Если же ведьма превращается в колесо – его надевают на кол, а наутро оказывается, что «вместо колеса на колу сидела голая мертвая женщина» [30. С. 36].

Наказание озорующего оборотня – популярный фольклорный сюжет. Помните, как в «Майской ночи» Н. В. Гоголя панночка отрубает лапу страшной черной кошке с железными когтями, а наутро оказывается, что она изувечила мачеху-ведьму?.. То же происходит и в быличках, где колдуны бегают по деревне свиньями.

По-хорошему пойманный колдун, испугавшись расправы, заговорит человеческим голосом и пообещает больше так не шутить [163. С. 256], но бывает и по-плохому… Колдунью, принявшую вид осинового чурбачка, обтесывают топором и выкидывают в окошко, после чего находят всю ободранную, окровавленную попадью [165. С. 250], обернувшуюся лошадью ведьму ловят и подковывают [59. С. 74], а белому волку, воющему около дома, отрубают лапу – и калечат пасынка.

Такие они, чертяшницы и чертятники: не приструнишь, так чего только не нашлют, чего по ветру не напустят – и икоту, черную немочь, и лихорадку-трясовицу: белое тело неволить, кости глодать. Коли не знаешь бесовского имени – вовек от них не избавишься. Так сколько же у них имен?..

Отголоском древнего анимизма в славянской культуре предстает персонификация человеческих состояний: смерти, судьбы, болезней. Так, в южнославянской традиции, равно как и в соседних балканских, получили развитие представления о демонах судьбы. На Балканах новорожденного ребенка наделяли той или иной судьбой такие женские мифологические персонажи, как орисницы, судженицы, наречницы, которые, подобно феям в некоторых вариантах сюжета ATU 410 «Спящая красавица», одаряют ребенка благами, предсказывают его судьбу, но последнее слово всегда остается за старшей. Подобные образы, вероятно, прототипически восходят к межкультурным представлениям о трех богинях судьбы, ткущих нить человеческой жизни, – мойрах, парках, норнах.

В традиции восточнославянской, где схожие образы не зафиксированы, функции демонов судьбы приписывались Богу, Доле или ангелам, а прорицание разгадывала повитуха или случайно оказавшийся в доме странник [109. С. 261][62]. Некоторые признаки демонов судьбы обнаруживаются в образе севернорусских «другодольных удельниц» [13. С. 88], черных, косматых, с длинными распущенными волосами, появляющихся на росстанях, что неспроста, поскольку росстань (перекресток) и дорога вообще осмыслялись как локусы встречи с «судьбой». В мифологических рассказах удельница, чей образ в значительной степени сливается с другими персонажами – полудницей, вещицей и т. д., – представляется как злой дух, насылающий болезни, вредящий матери и младенцу, которого она может вынуть из материнской утробы, изуродовать и подменить. Да-да, это все тот же сюжет о ведьмах-вещицах. Предположительно, изначально подобные персонажи соответствовали рожаницам, покровительствовавшим матерям, младенцам и ведающим человеческой судьбой, на что указывает семантика имени – доля, удел. То бишь женский персонаж, назначающий человеку его удел, «долю как предназначение», и есть удельница [121. С. 460–461].

В русской традиции сюжеты о персонифицированной судьбе, решающей участь новорожденного, не сохранились, но сюжеты мифологических рассказов о видениях и предвестиях будущей судьбы в некотором виде присутствуют. Часто носителями этого знания оказываются странники, знающие люди.

В другом рассказе таинственный пришлый дед также велит женщине пойти в баню, чтобы увидеть судьбу новорожденных.

Человеку не избежать того, что написано у него на роду, – зловещий фатум властвует над всем. Страшные видения часто предрекают преждевременную смерть. За младенцем приходит «покойница» – призрачная фигура в белом платке и платье – и просит женщину отдать ей сына. Та отказывается, но покойница предрекает, что через восемнадцать лет он сам к ней придет. Пророчество исполняется – юноша погибает в восемнадцать лет [Там же].

Жизнь коротка, а смерть неизбежна – не важно, благосклонна или нет была к тебе судьба. Кого же встретит человек у гробовой доски?

«Утру человек во беседе здрав и весел сидел, со вечеру человек то во гробе лежит…» Несмотря на то что смерть – самое естественное состояние человека, в то же время оно самое таинственное и неизведанное, и потому процесс умирания предельно мифологизирован. Особенно интересна персонификация смерти, ведь в традиционной культуре смерть часто предстает живым мифическим существом [168. С. 12]. В авраамических религиях эту скорбную роль исполняют божьи посланники – ангелы смерти, такие как ангел Азраил. В мировых культурах божества, олицетворяющие смерть, обитают в подземном мире, являясь на землю за душами усопших – как древнегреческий Танатос, страшный брат Гипноса-сна. Образы, в которых предстает смерть, разнятся: это и внушающий ужас апокалиптический всадник – «и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть», – это и загадочный человек в черном, играющий с рыцарем в шахматы посреди царства чумы. Известный в европейской и русской традиции образ «черного человека», являющегося к творцу перед трагической гибелью, также отсылает к ангелу смерти. «Скорая», «наглая», внезапная смерть, в противовес тихой и естественной, представлялась кровожадным демоном, неустанно подстерегающим своих жертв.

Однако в народной демонологии смерть – бесстрастная сущность, наделенная собственной волей, – встает то на светлую, то на темную сторону. В соответствии с христианской картиной мира, за душой являются ангелы или демоны, смерть как отдельный персонаж не рассматривается. С неба нисходят «агенты смерти» – милостивые ангелы, освобождающие праведную душу от телесных уз, или же ангелы грозные, немилостивые, а иной раз и «пекельники с зелезным крючьем», жестоко извлекающие душеньку грешную. Само появление духов зла в момент отхода души наводит на мысль, что и смерть может состоять на службе у дьявола[63]. Так, по легенде, Бог изгоняет согрешившую с дьяволом смерть из Рая и на ее место ставит «правильную» смерть [175. С. 245–246], т. е. здесь будто бы возникает представление о множественности смертей, «божественной» и «дьявольской».

Отождествление смерти с нечистой силой, злыми духами повсеместно встречается в фольклоре [168. С. 15], она приравнивается к изымающему душу дьяволу, перед которым и отчитывается, хотя посылается Богом. «Смерть живет у дверей ада. Ее посылает Бог из ада умертвить человека. Она ходит каждый день к Богу и спрашивает, какого роста умерщвлять людей. Потом возвращается к темному царю и сказывает, сколько умертвила людей» [287. С. 481]. С другой стороны, она также держит отчет перед Богом, сообщая, кого поморила, а кого еще морить нужно [164. С. 585].

Откуда взялась смерть? В христианстве смерть – прямое следствие грехопадения, сделавшего возможным разлучение души и тела, а персонификация смерти – это метафора греховности людей и напоминание об их неотвратимом конце [43. С. 2], эдакий vanitas. Изгнанные из Рая первые люди стали смертными, породив смерть своим великим прегрешением. Встречаются единичные варианты русской легенды, согласно которой Адам проклял свою прельщенную дьяволом дочь и решил заморить ее голодом. Она, бедная, так исхудала, что от нее одни кости остались, но дьявол, умудрившийся прижить с ней множество дочерей-смертей, не дал ей умереть – до поры, пока она сама всех не переморит, так что смерть исчезнет только тогда, когда на земле не останется ни одного человека [175. С. 245].

Как мы уже убедились, в фольклоре образы смерти преимущественно женские, хотя в древнерусской иконографической традиции смерть практически всегда имела мужской облик [43. 3]. Связывают это с тем, что само слово «смерть» женского рода, и потому смерть представляется женщиной, но не бледной и печальной красавицей, а «отвратительной захудалой старухой в белом саване с косой и граблями» [245. С. 37] – это если не брать в расчет относительно бесполый облик смерти как оскалившего зубы человеческого скелета. И все-таки смерть не всегда была так страшна! По легенде, некогда она была красавицей, но хитрый мужик Арид обманом заманил ее в гроб, заколотил и закопал. Люди перестали помирать, начали маяться. Иссохшую, исхудавшую смерть чудом откопали, после чего она начала косить всех без разбору [6. С. 54–55].

Смерть – типичный женский мифологический персонаж [255. С. 63][64], но в отдельных верованиях может возникнуть и мужской облик: «[В каком виде появлялась Смерть?] Как человек. Если женщина [при смерти], то женщиной представится. Если мужчина – то мужчиной. В белой одежде…» [177. С. 558]. Всевозможные слабо идентифицируемые персонажи, привидения, предвестия войны и мора, являющиеся «в белом», также известные как «белые бабы», часто отождествляются со смертью. «Смертоцька – видение все белое, как копна. Выше головы – лента белая. Показывается на крестах (перекрестках дорог)» [93. С. 39].

В контексте мифологических рассказов о встрече с неясной белой фигурой, «поблазнившейся» человеку, невозможно четко определить, идет ли речь о персонифицированной болезни или смерти [177. С. 543], т. к. образ высокой белой женщины, похожей на покойника в саване, характерен для олицетворений смерти, болезни, судьбы, дней недели и прочих специфических женских демонов. «Брат, он щас уже покойный, один раз в углу видит – стоит женщина в белом. Меня, говорит, зовет рукой: “Иди, говорит, сюда, иди!”» [193. С. 169]. Образ смерти переплетается с образами эпидемических болезней: так, во время опахивания от морового поветрия участницы обряда видели смерть, «приходящую к рубежу в виде гнусной бабы» [287. С. 479]. Связать это можно с тем, что в русской традиции сохранились рудименты образа некоего синкретического персонажа, воплощавшего собой триаду «болезнь – смерть – судьба» [121. С. 509].

Не случайно в народной культуре смерть маркируется белым цветом, несмотря на не менее прочную ассоциацию с черным цветом, которая популярна в культуре современной – в этом случае происходит метонимический перенос, цвет «мрака» отождествляется со смертью. В то время как «незримый», переходный белый цвет обладает символикой иного мира, в белых одеждах щеголяют покойники и нечистая сила – и, соответственно, смерть, «белая баба», фигура одного с ними ряда. «У нас мама померла. Мама-то лежит, а за кровать не пройдешь. А я лежу, не сплю. Вижу – долга-долга в белом вошла. Высока така, тонка, за кровать зашла. Я говорю: “Это, мама, смерть. Это, мама, смерть”. А она говорит: “Да”. Здесь и померла мама» [166. С. 61]. В более поздних рассказах смерть уже появляется в черном: «Спускается образ женщины высокой, как дым, фата черная, платье черное, но она прозрачная, как дым» [59. С.105].

Представляется смерть в виде зверя или птицы, человека или невероятного страшилища, соединяющего в своем облике человеческие и звериные черты, и, наконец, иссохшего человеческого скелета [245. С. 32] – образа, нам всем хорошо знакомого. Важно, что изображение смерти как разложившегося мертвеца или безмясого скелета, вооруженного разнородными орудиями убийства, развивается под влиянием средневековой иконографической традиции и церковной книжности, т. е. считается относительно новым и редким. «Они [крестьяне] говорят и верят, что смерть пред кончиною человека, назначенной судьбою, является в виде человеческого скелета, а иногда и сказывает, что пришла похитить такого-то. Верованию в это способствуют картины, где смерть показывается бестелесною и с косою, наподобие литовки (русской косы)» [87. С. 166].

В причитаниях – специфическом жанре обрядового фольклора – частотны как антропоморфные образы смерти, когда она предстает в обличье жены, девицы, бурлака или нищего, калики перехожего, так и орнитоморфные, когда смерть залетает в хоромы нечистой, зловещей птицей – «сорокой поскакучей», «вороницей полетучей» [201. С. 212], «черным вороном» и, как ни странно, «сизым голубком» [201. С. 167]. В фольклорной традиции птицы обладают тесной связью с иным миром, улетают на зиму в «ирей», выступают образом человеческой души, поэтому отождествление смерти с птицей выглядит логично. Птицей оборачивается она и в загадках, где вновь утверждается равенство всего живого пред лицом смерти, с одинаковым удовольствием пожирающей царя и нищего, человека и зверя:

Звериные образы смерти не всегда устрашающи – обычно это животные белой масти, появляющиеся возле дома того, кому предстоит умереть, т. е. предвестники скорой кончины. «Смерть и собакой, и коровой, и женщиной покажется, чем хочешь. Рядом с нами женщина жила. И к ней коровой смерть пришла. Сами видели. По дороге человек ехал. А Смерть встала посреди дороги как корова. И он не мог проехать. Идет корова перед машиной. И как только корова дошла до дома той женщины, так она сразу умерла» [138. С. 436]. В другом рассказе смерть приходит в облике прелестных белых котиков.

Образ смерти-чудовища, имеющей зверообразный, либо же териоморфный облик, весьма архаичен – так, например, он встречается в ранних редакциях памятника древнерусской литературы XVI в. «Прение живота со смертью» [249. С. 165], где встретивший смерть человек в ужасе вопрошает: «Кто еси, лютый зверю? Страшный образ твой человечь есть и страшен велми» [107. С. 464]. Жуткая наружность смерти, по народному представлению, должна сочетаться с ее безжалостностью и неумолимостью. Невероятным чудовищем изображается Смерть, явившаяся по душу грозного воина, в духовном стихе об Анике-воине:

В «Житии Василия Нового», включающем посмертные мытарства праведницы Феодоры, также появляется описание зловещего облика Смерти. Она приходит к Феодоре «как лев рыкая, образом зело страшна, подобия аки бы человеческаго, но тела отнюдь не имуща, от единых точию костей человеческих составлена» [222. С. 167], нагруженная топорами, пилами и косами. В народном пересказе хождений Феодоры Смерть все так же немилостива: «Чижолая смерть была, жестокая. Сперва смерть пришла с косой, с пилой…» [38. С. 54], в финале мучений она пилой отпиливает руки и ноги, а затем сносит голову острой косой.

Да, Смерть является не с одной лишь косой. «Смерть имеет вид костлявой бабы с косой и мешком за плечами, а в мешке – все инструменты разные: ножи, пилы, щипцы» [164. С. 585]. В упомянутом «Прении живота со смертью» подробно описывается набор пыточных инструментов для изъятия души из тела, которые Смерть повсеместно таскает с собой: «И внезапу же прииде к нему смерть, образ имея страшен, а обличие имея человеческо – грозно же видети ея и ужасно зрети ея; и оружия носяше с собою много на человека учинены: мечи, ножи, пилы, рожны [рогатины], серпы, сечива [топоры], косы, бритвы, уды [сети], теслы [топоры] и иная многа незнаемая, иже кознодействует различно на разрушение человека» [107. С. 464]. Иногда отмечается, что коса предназначена для легкой кончины, а пила или тупой серп – для трудной: «Як Смерть идёть из серпом, тот человек трудно умирае, она ж рэжэ серпом. А котора идёть из косой, тая быстро умирае» [177. С. 585], потому-то великому грешнику Анике смерть немилостиво подпиливает «в руцах и в нозях становныя жилы» [34. С. 123].

В мифологической прозе смерть менее монструозна и скорее туманна, расплывчата и неопределенна, что возвращает к вопросу о таинстве смерти. Важное место в рассказах отводится именно предвестиям смерти, ее неявному присутствию еще пока что в жизни человека. Так, перед смертью кажется, манит: «Меня манило перед смертью старика» [59. С. 102]. До сих пор распространено поверье, что если во дворе воет собака, зловеще каркает ворон или в дом залетает птица – это знаки скорой кончины. Странные стуки и звуки также возвещают приход смерти: в бане будущему покойнику слышится стук, «будто гроб заколачивают» [59. С. 103], или сама смерть стучится в окно: «Человек болеет, ждет, дожидается, дожидается – и приходит Смерть… Отец у нас совсем плохой был, лежал тихо на постели. Вдруг по окну кто постучит. Я вышла, смотрю – никого нету. Отец говорит: “Это за мной пришла Смерть”» [177. С. 587]. Бывает, что свою смерть в толпе собравшихся проститься видит только умирающий, больше никто из гостей и домочадцев не замечает ее. Грешный колдун, предчувствуя смерть за три дня до нее, волнуется, томится и ищет того, кто примет его силу и даст упокоиться с миром. В страшных гаданиях возникают видения смерти: в зеркале гадающему является, как его несут в гробу, и вскоре он умирает [59. С. 96].

Традиционно явление смерти под видом старика или старухи, покойника, предка – не только наяву, но и в пророческом сне.

Смерть приходит к человеку в облике его знакомого, родственника – к примеру, в одной быличке старуха перед смертью видит свою знакомую [38. С. 22] – или даже двойника человека. Вспомним, что двойником хозяина показывается домовой, и вообще явление во плоти домашней нечисти служит вестником похорон[65]; доможириха – женский дух, связанный с прядением, – также вещует смерть, т. е. нечистая сила, как олицетворение фатума, служит предвестьем кончины. Недаром мотив двойничества столь пугающий! «Маленькой я была. Сидим в избе: братья, сестры, мать с отцом. И послала меня мать на мост за маслом. Выхожу, смотрю – отец мой стоит, а знаю ведь, что он дома. Поблазнило, значит. А на третий день отец-то и умер» [193. С. 169].

Но можно ли предвидеть страшный смертный час и обмануть смерть? Вряд ли, и с этим пониманием связаны сюжеты о предсказанной неминуемой смерти, которую нельзя предупредить или отсрочить – например, сюжет СУС 934А «Смерть в колодце».

Фантастическая возможность избавления от смерти издавна занимает народный ум. В рассказах и сказках, где она предстает как художественный образ, а не как мифологический персонаж, глуповатую Смерть, равно как и черта, обводят вокруг пальца. Один хитрый мужик ловит Смерть за волосы и выволакивает ее из дома, после чего выздоравливает, а другой – строит себе кровать на винтах, что Смерть не смогла встать в головах и забрать его, однако позже ей все равно удается подкараулить беспечного мужика [38. С. 23]. У солдата получилось перехитрить Смерть и заточить ее в орехе или торбе, после чего люди перестают умирать, и на земле воцаряется сущее безобразие. Так или иначе, все эти отсрочки не вечны. Люди смертны, и иногда внезапно смертны, о чем напоминает сюжет СУС 332 «Смерть кума», где смерть идет в кумовья к бедняку, обучает его лекарскому искусству, но не соглашается по старой дружбе продлить ему жизнь, когда приходит срок, и тушит свечу жизни человеческой.

Где лютая смерть, там и хворь. И справедливости ради с болезнями ситуация столь же неоднозначная. В фольклоре эпидемические болезни понимались и как Божья кара за грехи людские, и как Господне попущение. Согласно некоторым верованиям, болезни живут между небом и землей в железном доме с медными дверями и двенадцатью замками, на которые наложены Божьи печати, а ключи хранятся у дьявола. Когда Господь гневается на человека, то посылает ангела напустить на него какую-нибудь хворь. Ангел прилетает к дому, где живут болезни, и снимает печати, дьявол же отпирает дверь и отпускает одну из болезней. Та, по указанию ангела, поражает человека, коему назначено заболеть ей, и идет к Богу на ответ, после чего ангел вновь сопровождает ее в железный дом, запирает двери и накладывает печати [197. С. 16–17]. В то же время болезни могут находиться в ведомости дьявола, «отца всех болезней», живут при нем в аду и оттого во всем слушаются его [197. С. 17].

Помимо вмешательства высших сил, болезни объяснялись губительным влиянием злых духов, случаи повальных эпидемий всегда мифологизировались. В распространении заразы обвиняли бесов, духов болезней, заложных покойников – недаром вампир, губящий своих жертв, предстает олицетворением мора, чумы. Так, предположительно, знаменитое нашествие навий на Полоцк, упоминаемое в «Повести временных лет», являет собой свидетельство некоего морового поветрия.

Как мы помним, все болезни человеческие сотворил Сатана, обмазав человека нечистотами или истыкав его палкой, из-за чего пришлось вывернуть божье творение наизнанку и оставить всю сатанинскую пакость внутри. Иногда Сатана, дабы подольстить Богу, уверяет его, что без болезней человек позабыл бы своего творца, но теперь, когда его как следует прихватит, будет поминать Господа – и, вероятно, черта [264. С. 230–231]. Сам же нечистый только и ждет возможности проскользнуть в незакрещенную посуду или открытый в зевке рот. В одном рассказе блудный бес, весь во гное, в ответ на упреки сообщает, что омоется от гноя в непокрытых, оставленных без благословения посудинах, и оттого пойдут у людей «болезни тяжки – и кашлеве, и трясовицы, и иныя скорби» [Цит. по: 169. С. 44]. В связи с этим советуют закрывать и закрещивать на ночь посудины, не то дьявол из них напьется и «насцит» [25. С. 46].

Но не всегда в бедах людских замешан бес, хотя отмечаются сходства в номинации болезней и чертей, нечистых духов: например, чемор (дьявол) и чемер (спазмы в животе, пояснице) [169. С. 45]. В восточнославянской традиции не меньшей популярностью обладают поверья о духах болезней: лихорадках, чуме, холере, оспе, т. е. болезни и смерть причиняют непосредственно духи или демоны, олицетворяющие конкретный недуг. Болезни воспринимаются как пособницы, помощницы смерти [168. С. 11], и потому показываются в самых мрачных и безобразных образах.

Несмотря на то что практически все болезни понимаются как более или менее одушевленные существа, степень их персонификации в фольклоре неодинакова. В качестве самостоятельных мифологических персонажей предстают заразные болезни, вызывающие эпидемии, – холера, чума и оспа, а также нервные, психические заболевания – например, икота [177. С. 525]. Помимо этого, персонифицируются детские болезни, ночной плач и бессонница – это ночница, ночная плакса, терзающий детей женский мифологический персонаж. «Ночницы-те, кто ночью приходят, ребенку спать не дают, оттого ребенок плачет, не спит по ночам. Говорили, ночницы к нему пристали. От уроков [сглаза] это бывает» [162. С. 43].

Во всех славянских традициях духи болезней, равно как духи судьбы или сама смерть, чаще всего являются в женской ипостаси. Населению Воронежской губернии «холера кажется старухой, лихорадки представляются девушками, чума и оспа – молодыми женщинами» [80. С. 7], а во время эпидемии брюшного тифа в Вологодской губернии болезнь ходила по селам в облике монахини [186. С. 682].

Общий облик для болезней или смерти – тощая старуха или женщина огромного роста, одетая в белые или черные одежды. «Видали, как в избу ночью входит женщина в белой одежде и, проходя по хате, вдруг исчезала, или останавливалась и задерживала на ком-нибудь взгляд – тогда этот человек заболевал» [80. С. 7]. У восточных и западных славян «моровые девицы» представляются красивыми паннами с распущенными волосами, но вместо ног у них – копыта. Так, Моровая дева скитается по миру, запрыгнув человеку на плечи или разъезжая на собственной чумной повозке[66], в руке она держит красный платок, и там, где она взмахнет им, все вымирает [170. С. 85].

Существуют общие для всех славян мотивы, связанные с персонифицированными болезнями. Болезнь обходит село, стучась в окна и окликая своих жертв по имени – тот, кто откликнется на зов, заболевает. С этим соотносится известное поверье не откликаться, когда тебя зовут в ночной тиши – это зовет нечистая сила. В некоторых рассказах таинственная незнакомка просит человека подвезти ее до села или переправить через реку, ведь сама болезнь не может этого сделать. Вскоре в селе начинается эпидемия, гибнет весь скот, а тот, кто оказал болезни услугу, остается невредим [177. С. 525].

Наконец, болезнь может принудить человека, чтобы он всюду носил ее на плечах. Это представление встречается у восточных славян, близких к западной традиции. Согласно русинскому рассказу, чума запрыгнула на плечи к одному крестьянину и заставила носить ее по городам и селам. Там, где она махала своим платком, все умирали, только он оставался здоров. Приблизившись к родному селению, где жили его жена и дети, он решил пожертвовать собой и утопить чуму в реке. Он бросился в реку и потонул, в то время как чума осталась невредимой и улетела в лес [282. С. 65–66].

Основное занятие болезни – переходить из деревни в деревню, всюду вызывая мор. Во время повальной болезни в одной деревне около колодцев видели девку, которая приходила на заре, доставала из колодцев воду, шептала над ней, а после выливала обратно. И поймать ее не удавалось – всякий раз девка таинственным образом исчезала [197. С. 19]. Что же рассказывают о конкретных заболеваниях: чуме, оспе, холере и прочих напастях?..

Страшная чума у русских является в уже знакомом облике белой девы, во время ее царствования «деревни пустуют, петухи не поют, собаки не лают» [282. С. 65][67]. По представлениям терских казаков, чуму разносит по миру бессмертная блудница [57. С. 43]. В одном рассказе мужик увидел чуму в белой одежде, с распущенными волосами, которая взбиралась по лестнице на забор, спасаясь от собак, которых она боится. Он подбежал и стряхнул ее с лестницы, чума упала и с угрозами исчезла [282. С. 65]. То же происходит и в другом случае, вот только свидетель явления чумы расплачивается за свою неучтивость:

Оспа представляется в виде безобразной женщины «с воловьими пузырями вместо глаз». На языке у нее яд: если она оближет человека своим ядовитым языком, тот сейчас же заболеет оспой [197. С. 19]. В Сибири оспа также считается злым духом: она бродит по свету и питается мертвыми телами. У русских есть поверья, что оспа «пятнает» человека своим клювом [58. С. 42]. В Олонецкой губернии оспу величали «баженой гостьюшкой Оспой Ивановной», а корь – «царевной Васильевной»; обращение с оспой было самое ласковое, ее старались не гневать, просили прощения, если чем-то обидели: «Оспа Ивановна, прости нас грешных, если мы виноваты перед тобой», стремились залучить к себе гости больного, чтобы скорее заразиться «боговой оспицей» [280. С. 215]. Пусть смертность от оспы и была огромной, в некоторых случаях ей стремились переболеть («покупка оспицы») и любым способом избегали дьявольской, грешной прививки, поскольку в Царствие Небесном каждая оспинка обернется жемчужиной.

Есть сведения, что в Томской губернии сибирскую язву представляют в облике высокого, мохнатого человека с копытами. Он обитает в горах и выходит оттуда, заслышав проклятия: «Язви те!» или «Пятнай те!» [58. С. 42].

В фольклоре грумантских промысловиков возникает страшная цинга-старуха, сопровождаемая красавицами-сестрами, которые, подобно другим женским демонам, обольщают мужчин, приняв облик их возлюбленной. Образы цинги и ее сестер схожи с традиционными образами лихорадок, саму цингу называют «старшей дочерью царя Ирода» [Цит. по: 54. С. 401]. Сюжеты о приходе цинги присутствуют в севернорусских рассказах:

Часто в человеческом или животном облике появляется холера. Представляется она старой бабой со злобным, перекошенным лицом [58. С. 42], ходит от села к селу «страшной старухой» [186. С. 683]. Передвигается она, дабы остаться незамеченной, в сумерках или ночью. Во время эпидемии холеры в некоторых местах видели женщину, летящую по воздуху, которая сыпала ядовитые семена в колодцы, реки, источники и огороды [197. С. 19]. Не зря считается, что болезни переносятся ветром, связаны с воздушной стихией, от этого и наименование – моровое поветрие.

Также болезнь «подвозят» неравнодушные граждане. «Рассказывают, что однажды крестьянин, отправляясь на базар в город, подвез с собою двух сестер холер; они сидели на возу, держа на коленях узелки с костями; одна из них направлялась морить людей в Харьков, а другая – в Курск» [170. С. 88]. От холеры, равно как и от прочих моровых поветрий, спасаются опахиванием, считая, что болезни не перейти через черту. И бывало так, когда «что-то белое подъезжало к селу, но, доехав до черты, повернуло назад» [Там же]. Эпидемия холеры порождала множество удивительных историй.

Например, во время эпидемии 1892 года в Калужской губернии поговаривали, что холер-то ходит не одна, а целых пять – три бабы и два мужика, и что одну даже удалось убить. Вышло это так.

И действительно, ходили слухи, что холеру разносят «присланные из-за границы» люди, подсыпая в колодцы яд [186. С. 682–683].

Но что делать, если болезнь не удается так ловко изничтожить? Большинство способов избавления были откровенно эмпирическими, поскольку адекватного лечения эпидемических заболеваний в народной среде не существовало – снадобьями и заговорами чуму не остановить. В основном осуществлялись разного рода магические и обрядовые практики: это опахивание села, жертвоприношение скота, зажигание «живого» огня – обряда, имеющего «семантику очищения» [139. С. 298], и молебны. При этом считалось, что раз болезнь живое существо, то ее можно не только изгнать и умертвить, но и обмануть. В Вологодской губернии, во время эпидемий, больные прятались от нее и писали на косяках двери и окнах, что никого нет дома [186. С. 681] – в надежде, что она походит-поищет и наконец отступит. Но надолго ли?..

Коровий падеж, за которым следуют разруха и голод, не менее страшен. Зовется эта болезнь Коровьей смертью, Товарячьей смертью. По мнению русского народа, чума рогатого скота предстает в облике безобразной старухи с чудовищными руками-граблями, коими она загребает коровушек [58. С. 44]. Более поздний ее образ, сформированный, вероятно, под влиянием книжных представлений о человеческой смерти – иссохший скелет животного, коровы или лошади. Для Коровьей смерти, как и для ряда прочих мифологических персонажей, характерен облик черного животного: она оборачивается черной собакой и, разгуливая между стадами, заражает скот [170. С. 88]. В соседних восточнославянских традициях образ пади более развит, в Полесье скотья болезнь описывается как «красивая пани ў шляпе», однако ноги у нее коровьи [177. С. 525]. Добавляются сюжеты о том, как перевезенная через реку Коровья смерть морит весь скот в селе, но милует скотину перевозчика.

По селу она проходит чаще осенью или ближе к весне, на Агафью Коровницу (18 февраля), когда коровы начинают телиться. Рассказывают, что Коровья смерть, подобно болезням человечьим, не приходит в село сама – ее привозят. В одном рассказе она обманом набивается в попутчицы.

В 1884 году в Тобольской губернии случился падеж скота, и вот что корреспондент сообщил о суеверных страхах крестьян, заподозривших здесь влияние злого духа. «От народа послышалось, что “коровья смерть явилась”, и вот недавно кто-то слышал, что она (смерть-та) в лесу – на поскотине диким голосом кричала» [252. С. 307], там же успели обвинить и некую Варьку, которая колдовством извела стадо. Было решено послать за знахаркой, умеющей изгонять Коровью смерть и лечить животных. Прибывшая знахарка велела людям опахивать деревню, и с точки зрения фольклорной традиции была совершенно права, поскольку главным средством защиты от Коровьей смерти и других моровых поветрий служит окказиональный обряд опахивания, характерный для средне- и южнорусских территорий. Несмотря на кажущуюся архаичность, обряд бытовал еще в конце XIX – первой трети XX века.

«Опахивают смерть» исключительно женщины и девушки, причем к участию в обряде допускались только невинные девушки, старухи, солдатки и вдовы, изредка – беременные женщины, поскольку «чистота» участниц ритуала служила залогом чистоты опахиваемой местности [92. С. 75]. Выходят они ночью – в одних рубахах, с распущенными волосами, – впрягают в соху девиц и проводят борозду вокруг села, которую не может переступить болезнь. «Смерть, ты Коровья смерть! Выходи ты из нашего села, из закутья, из двора! Мы тебя сожжем огнем, кочергой загребем…» [92. С. 78]. На южнорусской территории зафиксирован обряд засевания проложенной борозды песком, сопровождаемый песней: «Когда песок взойдет, тогда смерть к нам и придет!» [92. С. 77]. В случае, если опахивание носит предупредительный характер, его стараются провести в строжайшей тайне и полном молчании, дабы не привлечь внимание болезни, но если обряд направлен на изгнание проникшей в село Коровьей смерти, шествие производит ужасный шум: женщины стучат в сковороды и печные заслонки, вопят и визжат, стремясь прогнать болезнь за пределы села и замкнуть границы защитного круга.

Если во время опахивания толпе попадется животное, кошка или собака, его живым разрывают на части, а припозднившегося прохожего жестоко избивают: считается, что в этом облике пытается улизнуть из деревни Коровья смерть. Здесь соединяются представления о духе болезни и злокозненном колдуне, который напускает мор и вредит людям в облике животного, недаром рассказывают, как ведьма, «умерщвляющая людей смертоносною язвою, в виде необыкновенной собаки или страшной женщины, выскочила из-за огородов и убежала от села прочь» [156. С. 86].

Вообще методы избавления от заразы видятся довольно жестокими и нередко связаны с ритуальным умерщвлением животных. Так, «крестьяне свечеру загоняют весь деревенский скот на один двор, запирают ворота и караулят до утра, а с рассветом начинают разбирать коров; если бы при этом оказалась лишняя, неизвестно кому принадлежащая корова, то ее принимают за Коровью смерть, взваливают на поленницу и сожигают живьем» [Цит. по: 92. С. 80]. Перед опахиванием сжигают черного петуха, вместе с падалью зарывают кошек и собак, выступающих персонификацией Коровьей смерти, а больных животных погребают живьем – в надежде, что это убережет от мора. Из относительно безопасного – распространенный в русской традиции обряд вытирания чистого «живого огня», т. е. добытого путем трения. Через костер, разведенный живым огнем, прогоняли коров, окуривали их травами и ладаном, чтобы уберечь от болезни [139. С. 297–298].

Между тем корреспондент из Тобольской губернии отметил, что услуги знахарки и опахивание не помогли, падеж усилился, и из пятисот коров осталось в живых лишь пятнадцать. В назидание безнравственным крестьянам, творящим языческие обряды!

Вновь вернемся к людским недугам и поговорим о болезнях, возникновение которых связывают с гибелью Иоанна Крестителя. Так, он проклинает встретившихся ему на пути семьдесят семь нечестивых дочерей царя Ирода, и они превращаются в сестер-лихорадок [57. С. 43]. В народной традиции расплывчатым термином «лихорадка» именуется целый ряд заболеваний, сопровождаемых ознобом и жаром.

Наименования лихорадок весьма многообразны и отсылают в основном к ее функциям – мучениям, которые она причиняет человеку. Лихорадка «трясет» больного, и потому она трясовица, трясуха, «гнетет» – гнетуха, гнетея, знобит – знобуха, знобея, ледея, бросает в жар – огневица, огнея; если же человек, захворав, желтеет или бледнеет – желтуха, бледнуха. Также ее имена указывают на время, когда она появляется, – веснянка, подосенница; лихорадка подстерегает человека в самых разных местах и предметах – а потому бывает и подтынница, и веретенница, и ветрянка, навеваемая ветром. Демоническую природу подчеркивают имена ворогуша, ведуница, вещица, но при этом лихорадку стремятся задобрить ласковым обращением, называют теткой, кумой, маткой, величают по имени-отчеству [80. С. 3–4]. Как мы убедимся позднее, знание имен лихорадки играет решающую роль в исцелении.

Лихорадка, как и прочие болезни, предстает в женском обличье. «Крестьяне верят и ныне, что болезни, особенно лихорадки, являются женщинами во время сна» [87. С. 166]. Да, лихорадка не одна, их великое множество, иначе «как бы она, окаянная, успевала сушить, знобить и мучить разом сотню людей?» [204. С. 530]. Иногда лихорадок представляют соблазнительными красавицами, очаровывающими человека, такие представления характерны для соседних восточнославянских традиций: у украинцев лихорадка оборачивается прекрасной девицей, которая вселяется в человека в облике «воздуха», а у белорусов романтичная лихорадка целует спящего человека, обрекая его на мучения [80. С. 15].

Для русских верований наиболее характерен облик двенадцати отвратительных крылатых демониц, причем старшая из них в аду прикована цепями к железному стулу – в руке она держит косу, ведь старшая лихорадка – самая опасная, «нутряная, давящая сердце», часто отождествляется со смертью. И уж если она разорвет цепи и вселится в человека, ему не жить. Вообще все лихорадки – создания отвратительной наружности, уродливые бабы или старухи [197. С. 18], «старые, безобразные, злые женщины с котомками за плечами, как странницы [87. С. 202]. Когда они вселяются в человека, то приветливы, целуются, когда покидают – ругаются, бранятся, рассказывают, что им не по нраву и почему они уходят [Там же].

Происхождение лихорадки ведут либо от самого Сатаны, и тогда они дьяволовы дочери, обитающие в аду и проклятые Богом, либо от грешного царя Ирода – это его дочери, наказанные за смерть Иоанна Крестителя[68]. Реже лихорадку называют дочерью первого убийцы Каина, дескать, потому-то она и трясется, как он [197. С. 18], или связывают с другими проклятыми апокрифическими девами.

Приводят такую легенду, объясняющую происхождение лихорадок от дочерей Ирода.

Таким образом, назначение лихорадок – не только самим мучиться, трястись в ознобе да метаться в жару, но и мучить грешников. И действительно, в рукописных молитвах демоны-лихорадки привязываются к «греховным» людям и выступают своеобразным орудием возмездия. «Мы пришли мучить род человеческий: кто нас перепьет, к тому мы и привьемся и помаемся – помучим его, – и кто заутреню просыпает, Богу не молится, праздники не чтет, и вставая пьет и ест рано: то наш угодник» [Цит. по: 28. С. 76]. К тому же здесь мы видим подробную цветовую характеристику лихорадок, совпадающую с различными лихорадочными состояниями.

По другой версии, когда дочери Ирода пришли на могилу Иоанна Крестителя, земля вдруг провалилась и поглотила их. С тех пор Иродовы дочери обитают в аду и служат Сатане, который посылает их на землю мучить людей [197. С. 17–18]. Все прочее время лихорадки сидят в аду на цепи и весной срываются, выходят на землю, или же, напротив, изгоняются из ада зимними морозами и ищут в теплых избах пристанища, и тогда необходимо омывать притолоку дверей, чтобы избавиться от них [80. С. 9]. Живут лихорадки в диких местах: в окиан-море, пропастях, лесах – и все время стремятся подобраться к человеку [204. С. 534].

Старухи-лихорадки по ночам стучат в окна клюкой, и тот, кто встанет на их стук, заболеет; или же они летают по воздуху, отыскивая себе жертву, окликают ее по имени – и, если человек откликнулся, вселяются в него [197. С. 18]. Лихорадка овладевает человеком, целуя его или войдя в него малой соринкой, мухой или белым мотыльком, бабочкой-ворогушей, садящейся на губы спящего человека. Считается, что лихорадку можно наспать: «Лихорадка от того, что спят при заходе солнца. Мать говорила: “Не спите, мои дочки, а то тетка поймает”. Это же малярию так звали – тетка» [Пересказ по: 177. С. 538].

Известны рассказы о том, как человек подслушивает разговор лихорадок и, узнав их коварные планы, расправляется с болезнью. Говорят, что лихорадок-веснух – двенадцать сестриц. Один мужик пахал землю, а около него стояли три сестры и толковали между собой, как бы войти в него. Одна говорит: «Это просто: как мужик-то приедет домой и начнет молоко хлебать, так я тогда соринкой войду в него и буду трепать!» Мужик слышит, ничего не говорит. А как приехал домой, насторожился. Глядь, а у него грязинка в молоке! Он ее взял, вынул, положил в платок да в чело [наружное отверстие русской печи] печки и замазал. И вот она несколько недель там просидела, а как стали печь поправлять, она и выскочила. Встретилась с сестрами-лихорадками и рассказала, дескать, меня там так высушили, что уж хватит мне по людям ходить! [Пересказ по: 162. С. 43]. То же происходит и с нутряной лихорадкой в другом рассказе, где она грозится мухой упасть купцу в кашу и задавить его, но мужик предупреждает купца, лихорадку подвешивают в мешочке над дымником, и с того дня она зарекается ходить в город [80. С. 9].

До конца XVII века в русской иконописи было распространено изображение двенадцати лихорадок-трясовиц в виде растрепанных женщин, часто обнаженных, имеющих крылья летучей мыши – как известно, это отличительная черта демонов – которых поражает копьем архистратиг Михаил [80. С. 14]. Причем, в зависимости от приписываемых им в легендах и заговорах свойств и функций, иконописные лихорадки различались по цветам и могли быть красными, синими, зелеными, желтыми и т. д. [28. С. 78–79]. Считалось, что подобные иконы оберегают от болезней, а потому они часто писались на заказ.

Теперь несколько удалимся от сферы народной демонологии и изобразительного искусства и обратимся к заговорам, поскольку помимо области народных верований персонифицированные болезни, особенно лихорадки, существуют в области лечебных заговоров [177. С. 524]. Важную роль в восточнославянской фольклорной и рукописной традиции занимает «Сисиниева легенда» – это группа сюжетов о сакральном персонаже, противостоящем женскому демону, который причиняет вред роженицам и младенцам [231][69]. Примечательно, что у восточных славян лечебные заговоры от лихорадки сложились именно в результате фольклоризации Сисиниевой легенды [2. С. 534][70]. Для рукописных молитв и сформировавшихся под их влиянием устных заговоров наиболее характерна сюжетная схема, где некий сакральный персонаж (их может быть несколько) встречает на своем пути семь, двенадцать или семьдесят семь безобразных лихорадок-трясовиц, называющих себя дочерьми царя Ирода и идущих в мир трясти, мучить людей. Святые избивают, изгоняют их, лихорадки просят пощады и обещают не заходить в тот дом, где поминают имена этих святых [2. С. 548].

В устной традиции обычно не встречается перечень имен лихорадок, это черта списков Сисиниевой молитвы [2. С. 555], но в тексте молитвы, прежде чем получить проклятие и исчезнуть, лихорадки подробнейшим образом поясняют свои имена. Например: «Мне есть имя – Трясея [здесь и далее курсив мой. – К. П.]. Не может тот человек согретися в печи», или: «Мне есть имя Ломея. Ломит у человека кости и главу, и спину, аки сильная буря сырое дерево». Гледея призвана олицетворять бредовые состояния, когда «многие беси к тому человеку приступаются и с ума его сбрасывают, и спать не дают». Завершает перечень двенадцати лихорадок самая страшная, смертоносная сестра – Невея, та самая, что усекла главу Иоанна Предтечи [151. С. 45–48]. В этом контексте происходит окончательная «демонизация образа лихорадок» [2. С. 556], однозначно определяется их дьявольская природа.

Лечение лихорадки являет собой замечательный пример народной медицины. Так, например, в Курской губернии для излечения от нее предлагают окуривать больного оленьим рогом, гнездышком ремеза, щучьими жабрами, «украденным самым большим раком» [156. С. 90], дают проглотить с водкой нечетное число вшей, поят дегтем с молоком, детской мочой, без предупреждения обливают холодной водой, вешают на шею зашитую в тряпку живность, лягушку или паука в скорлупе, и проч. [Там же]. Также считается, что раз лихорадки – женщины, пусть и своеобразные, то они принуждены бояться всяких отвратительных вещей. Вот их и стращают, как могут, лягушками, мышами и пауками. Нет числа мучениям больного, его «стебают крыжовником», подбрасывают под одежду зажженную паклю, пугая криком: «Ай, пожар!», и незаметно привязывают «сушеную свиневью морду» [162. С. 43].

И все-таки лихорадка – не самое ужасное из того, что может «мухой» проникнуть внутрь человека.

Злокозненные демоны терзают не только тело, но и душу. Феномен одержимости нечистым духом хорошо знаком как католической, так и православной традиции. Другое дело, что профессиональный церковный экзорцизм – изгнание демона из человека – получил особое развитие на Западе.

В главе о чертях-бесах упоминалось, что те, напущенные злыми людьми или вселившиеся по собственной воле, мучают свою жертву – в одном страдальце может сидеть не один, а целое полчище чертей.

Вселяются в человека злые духи, в христианском понимании – бесы, хотя номинации мифологических персонажей, обладающих этой функцией, и понимание их природы могут отличаться. Бес, дух утопленника, «икотка» – засесть во чреве может кто угодно. Говоря о категории духов, вселяющихся в людей, отмечают их общую призрачность-бестелесность или ипостась гада, хтонического животного[71]; «соотнесенность с предками или заложными покойниками», чьи души вселяются в человека, чтобы скоротать свой век на земле, и «связь со стихией ветра», поскольку болезни насылаются по воздуху [41. С. 301].

Наиболее распространенной формой одержимости в России была нервная болезнь кликушество. Некоторые различают кликушество, беснование и икоту [58. С. 52], хотя в целом это разные наименования одного и того же явления. От прочих видов одержимости кликушество отличается лишь тем, что во время припадка больные «выкликают» имя человека, который их испортил. «Матрешка, Матрешка, это ты меня испортила, собака ты этакая, это ты, потаскуха, мне беса посадила!» [197. С. 381]. Бесноватые же чаще кричат «от третьего лица» – от имени сидящего в них беса.

Кликушество считалось преимущественно женской болезнью, случаи одержимости мужчин были редки – для таких «крикунов» существовал даже локальный термин миряк (волог.). Оказии с кликушеством далеко не единичные, иногда они принимали характер эпидемии. «Не я одна испорчена, и другие закричат!» [197. С. 382] – предупреждает кликуша, тем самым навлекая на других женщин ужас и распространяя истерические настроения. Так, по крайней мере, виделась дореволюционным врачам причина массового помешательства. Вместе с тем кликушество могло служить орудием мести, когда женщина, затаив на кого-то обиду, изображала припадок с целью обвинить неприятеля в колдовстве. Тем же объясняли и эпидемии: дурной пример заразителен, и внушаемые «сомнамбулы» могли искренне подхватывать притворное кликушество. Потому-то икотные поветрия, когда «у каждой жонки» насажена икота, – довольно серьезные вещи, доказательством чего служат всевозможные рапорты и судебные дела, подробно описывающие случаи заболевания. Что же все-таки происходит с несчастной кликушей?.. Попробуем отстраниться от рациональных объяснений и углубиться в область народных верований.

Известно, что злой дух внутри человека не выносит христианской атрибутики и всячески выказывает свое недовольство. Одним из самых главных признаков кликушества является «боязнь святостей». Большинство припадков у кликуш случается во время церковных служб, когда они вдруг начинают визжать на разные голоса, браниться, богохульствовать, плевать на иконы и бросаться с кулаками на священника. При этом святое причастие, если его вдруг удается получить, может как облегчить состояние одержимой, после чего бес на какое-то время «замолчит», либо вызвать еще большие муки. Так, например, одержимая бесом описывает свое состояние в церкви: «Больше всего не любит он попов, икон, ладану, св<ятой> воды, но еще томнее [тоскливее, хуже] ему, как запоют в церкви “херувимскую песню” или когда я собираюсь причащаться. В это время дух начнет во мне томноваться и ходить: то в голову вступит, то в руки, то в ноги, то к сердцу подвернется, вроде комка, то к горлу подкатится и совсем заполонит мне дыхание…» [197. С. 375]. Бес заставляет женщину реветь голосами животных, биться об пол, рвать на себе волосы – наказывая за то, что она пришла в церковь: «Вот же тебе, вот, не ходи сюда, не мучь меня!» [197. С. 376].

Встречается любопытное предположение, согласно которому духи, вселяющиеся в людей, имеют отношение к заложным покойникам – это еще одна их форма пребывания на земле. Утопленники и удавленники ни за что не упустят возможности повеселиться в чужом теле: «Я Сазон-утопленник и хочу погулять в тебе, а кто меня всадил в тебя, – не скажу!» [Цит. по: 41. С. 299]. Не потому ли «икота» или «бес» стремятся обозначить себя как личность?.. Оттого и возникают всевозможные «Селифоны Иванычи», резвящиеся внутри одержимой: в основном духи носят мужские имена, женские крайне редки [275. С. 21]. Дух, заставляющий женщину плясать перед церковью, заявлял о себе так: «Спи, спи, Пелагея, – обращалась она к себе самой, – а я, добрый молодец, Ермолай Иванович, погуляю, вот, погуляю!» [197. С. 376]; еще один – отзывался вместо кликуши: «Какая я Марфуша? Я Евстигней, а не Марфуша» [197. С. 381]. В другом рассказе, когда засевшего в одержимой духа начинают расспрашивать, кто он и кто его насадил, тот, напуганный крестом, признается, что зовут его Кузьма, а насадила его ныне покойная матушка. Тут же бабы соображают, что в женщине сидит не черт, ибо ему к крещеному человеку не подступиться, а «душа заливщика [утопленника] или удавленника» [197. С. 377], т. е. здесь опять-таки замешан заложный покойник.

Кликуша ясновидит и пророчествует – понятное дело, что не сама: говорит сидящий в ней нечистый, отсюда же представления, что «икота вроде бы все знает» [166. С. 58]. Когда больная засыпает, дух покидает ее тело и рыщет, узнавая обо всем, что на свете делается[72]. «Известно, утопленнику говорит черт, а утопленник нам» [197. С. 385]. Люди ходят на поклон к кликуше и ее бесу, обращаются к нему ласково или уважительно, по имени-отчеству, – в надежде, что он ответит на животрепещущие вопросы. «Смотрим, народ к ней [кликуше] подходит, кладет ей в коленки булки и кричит: погадай, Михайла Иваныч! Начинает она сначала ржать по-лошадиному, по-собачьи брехать, а как, этта, откричит, глаза у ней сделаются все одно, как огонь, и начинает она угадывать, кому што будет. Рассказывает, кто испорчен, кому привороты сделали, кому насмешка делается» [197. С. 384], или: «Одна Маланья у нас была. К ней ходили ворожить. Заикается она. А дьявол в ней говорит. Коня я тогда жо потеряла. Пришла к ней. А из ее голос тоненький говорит: “Найдешь, найдешь”. И точно, в другой деревне нашла. Вот как бывает» [122. С. 79].

Для излечения кликуши принимались особые меры. В запущенных случаях обращались в церковь, к священнику, который брался отчитывать больную и изгонять беса, обращаясь к подходящим случаю молитвам – зачастую из требника Петра Могилы[73]. Ходили и к колдуну, поскольку считалось, что беса подселяет колдун – следовательно, лишь другой магический специалист может изгнать его. В этом случае на кликушу надевали хомут и водили по дворам, ожидая, что рано или поздно она выкрикнет имя испортившего ее колдуна. Если ничего не помогало, несчастную секли кнутами, приговаривая: «Хлещу-хлещу, беса выхлещу!» [129. С. 511], купали в ледяной воде, окуривали ладаном, покуда измученный бес не начинал корчиться и слезно не обещал «выйти» из больной.

В контексте кликушества стоит упомянуть и об икоте. По сути, это локальная разновидность одержимости: представления об икоте распространены преимущественно на Русском Севере, в Архангельской и Пермской областях. Схожий феномен присутствует у коми-зырян – это шева, чей образ и функции очень близки к севернорусской икоте. Икота – все та же нервная болезнь, состояние, выражающееся в припадках, во время которых больной против воли «выкликает», то бишь «икотная форма кликушества» [197. С. 378]. «Это болесь така да <…> Она может слова говорить, у одной женщины говорила: “Пей, пей чай, пей”» [161. С. 172]. Также икота – самостоятельный мифологический персонаж, злой дух, вселяющийся в человека и причиняющий ему страдания, причем мифологизируется как сам дух болезни, так и его носитель – кликуша.

А почему икота? Все же больные икотой не прямо-таки ика́ют, хотя тяжелая, мучительная икота может служить предвестием болезни, скорее и́кают (от и́кать – кричать, звать). Термин икотницы, икотные относится как к женщинам, больным икотой, так и к икотникам и икотницам – колдунам, способным ее навести.

Не зря считается, что напущение икоты – дело рук нечистой силы или колдунов. Икоту, как мелких бесенят, любовно выращивает колдун, икотин батюшка. Его икоты «на страшной неделе заводятся в ушатах» [166. С. 57], после чего он выпускает их на волю, всюду «сажает» и посылает по ветру своих детищ [275. С. 21]. Потому-то они и цепляются, спрыгивают с ворот на жертву и овладевают ей. Икота может быть именной, напущенной на определенное имя: «Икота на ту же букву заходит, на како имя. Если ты Александра, а ты Анисья, может прийти» [162. С. 61]. Вызнать у словоохотливой икоты, кто ее посадил, немудрено – волей-неволей она укажет на колдуна, «батюшку» или «матушку». «Чтобы узнать, кто икоту посадил, напоят блевотными травами, а как попросит пить, скажут: “Кто у тебя батюшка?” А икота скажет кто, так вот и вынудят, и узнают, кто у икоты батюшка, либо матенка, кто насадил то есть» [162. С. 61].

Если человек ведет праведный образ жизни, крестится-молится и блюдет себя, то икота к нему не пристанет, зато она с удовольствием вселится в беспрестанно бранящегося нечестивца или просто любителя крепкого словца, стоит ему «лешакнуться» в неурочное время, – и, засев в нем, начинает материться сама. «Икота – болезнь така. Болеет, болеет человек, а потом заговорит. У кого говорит, у кого матюгается. Икотницы напускают. Говорят, кака-то муха, вроде муха в рот залетела. Сначала-то запозевают, запозевают, потом заревут, заматюкаются. Говорят, икота ревет» [Там же].

Икота, подобно бесам и лихорадкам, прыгает в незакрещенную посудину, залетает в рот мухой или соринкой и поселяется в жертве. Ведет она себя как полноценная личность: вопит, капризничает, требует вина или сладостей, обладает собственными вкусами и пристрастиями. «Она [икотница] рассказывает: когда чего захочу, вина ли, изюму ли или там чего, то сейчас покупаю; наемся и отпустит (икота), и хорошо, а как не потешу (икоту), не куплю, то все волосы оборву у себя и руки сломаю, и пролежу больная…» [86. С. 88]. Больных специально дразнят, чтобы позабавиться: зная, например, что икота не терпит табаку, нарочно начинают курить в присутствии больной и вызывают припадок. «Вот здесь женщина недалеко живет. С ней, если в разговоре рыбу помянешь, она икать начинает» [122. С. 79].

Еще хуже, когда в женщине сидит две икоты: одна трезвенница, вина не пьет, только сласти ест, а другая, как назло, охотница до вина!.. Можно только представить, как они переругиваются и треплют хозяйку. Недовольная икота непременно терзает своего носителя, «че ей не понравится, дак она ведь человека замучит» [161. С. 167], «грызьмя грызет», ходит и бьется в теле – и даже буквально и символически «подъедает». «Икота ребенка в брюхе съедает, вот те Христос съедает, довольно ребят заедают. Одна жонка ее не нравила, не тешила, чего захочет, значит, не покупала; так она у ребенка уши да затылок, да пальцы у рук съела» [85. С. 88]. Часто икота грозится перейти на другого человека: «К Степану перейду!» – кричит она, наводя панику, или угрожает хозяйке: «Я бы тебя задушила, только жалко: ребенок маленький» [59. С. 106].

Самое интересное начинается в момент исцеления или смерти… Мы знаем, что бес или демон болезни обретается внутри человека в различных зооморфных образах – обычно это животные из категории гадов: змеи, жабы, мыши и насекомые. «Как стала матушка кончаться, <…>, раздуло в животе у ней, незнамо как, глаза выкатились, стали большие, большие. Поднялась рвота – черная, пречерная, и выблевала она червяка черного, лохматого, с четверть длины и в палец толщины. Не успели мы опомниться, а он уполз под печку, и матушка кончилась. Это бес-то, который сидел в ней и мучил, и вышел червяком» [197. С. 30]. В другом примере одержимый мужчина выблевал «мышь как есть, в шерсти» [197. С. 31], после чего исцелился.

Икота может выкатиться изо рта шаньгой, которую знающие люди заворачивают в полотенце и закапывают [161. С. 171], или иным предметом, пытаясь незаметно выскочить и улизнуть. Потому советуют тщательно следить за умирающей икотницей и в случае чего изловить икотку.

Еще страшнее, когда в результате лечения больная икотой рожает какую-нибудь мерзопакостную тварь, которую нужно тут же положить в туесок и сжечь. Икота-пошибка будет страшно реветь в печи, но если ее не сжечь, она непременно вселится в другого человека [187. С. 12]. В пермских быличках порча, выходящая из женщины, предстает в виде ребенка или комка с глазами. «Родила одна порчу. Я слышала, видели люди: комок с глазами. Глаза то открываются, то закрываются. В туесок ее сразу надо и в печь. Иначе не избавиться от нее» [122. С. 76].

Иногда икоте удается выскользнуть из мертвого тела незамеченной, и тогда она садится высматривать себе новую жертву. Рассказывают, что икота три года под крыльцом у женщины сидела и ждала, покуда та излешакается да исчертается. И однажды она помянула-таки черта – икота тотчас в нее и вселилась, вывести ее удалось лишь «болотной травой» [166. С. 58]. Случаются и курьезы:

То-то, и у нечисти есть чувства!

…Таковы кондовые русские демоны – как есть, без прикрас. Не стоит думать, что это глубокая архаика, в богом забытых деревнях еще живы рассказы о кликушах, ведьмах и чертях. Да и в современной фольклорной – или «постфольклорной» – традиции в том или ином виде возникают знакомые образы. Вместо лешего по дремучим лесам бродит снежный человек, неуловимый реликтовый гоминид; с камней в воду прыгают не русалки-водяницы, а амфибии-криптиды, и людей похищает не разномастная нечистая сила, привлеченная недобрым словом, а инопланетяне. Где же в наше время повстречать нечисть, старую и новую?

Сначала поговорим о том, как развивается и видоизменяется мифологическая традиция во второй половине XX – начале XXI века. Благодаря процессам глобализации и массмедиа фольклор стремительно распространяется, многие локальные сюжеты и образы становятся общекультурными. Сейчас мы находимся в ситуации постфольклора[74], когда тексты, все еще строящиеся по привычным фольклорным схемам, фольклором в традиционном понимании (коллективная система ценностей и способов коммуникации) уже не являются. Это касается его письменных форм – альбомов и песенников, а также интернет-фольклора. К счастью, интересующие нас суеверные мемораты – явление довольно устойчивое, равно как и слухи, сплетни – жанры современного городского фольклора.

С началом индустриализации фольклор перетекает из деревни в город: его пространство, столь несхожее с прежними деревенскими локусами, мифологизируется, возникает «городской миф». В отечественной фольклористике нет специального термина для городской несказочной прозы, поэтому используется заимствованный термин городская легенда (urban legend) – это очень разнородные, с трудом типизируемые рассказы, близкие к быличкам, слухам и толкам, детским страшным историям, анекдотам [268. С. 18], т. е. это может быть как «страшное», так и «смешное» повествование. Но чаще всего страшное!.. Собственные легенды есть практически в каждом крупном городе. Так, к примеру, распространены московские городские легенды о золотой статуе вождя, спрятанной под главным зданием МГУ (или вечной мерзлоте под ним же), тайных ветках метрополитена, загадочном Голосовом овраге, призраках, появляющихся в тех или иных местах Москвы. Санкт-Петербург – мистический город, на костях построенный, породивший знаменитый «петербургский миф», – известен своими домами с призраками и оживающим Медным всадником [206].

Мифологическая городская проза затрагивает конкретные события, объекты, персонажей, но в основном она ориентирована именно на локусы и объекты городской среды, на первый план выходят не столько рассказы о демонологических существах и явлениях, как в классической быличке, сколько о мифологизированных местах [210. С. 552]. И действительно, С. Ю. Неклюдов отмечает, что поздняя демонологическая традиция в большинстве своем имеет локальную приуроченность. В классических быличках описываются «проклятые места», где блазнится и пугает, показываются мифологические персонажи – черти и покойники, – то же происходит в новых быличках, где к тем или иным объектам приписываются духи-хозяева – призраки людей, умерших неестественной смертью [184. С. 4]. Быличка ли это? Или нечто иное, построенное по той же модели?

Городские легенды связаны с рефлексией страха, осознанием небезопасности, скрытой враждебности пространства, в котором обитает человек. В них возникают общекультурные образы устрашения, характерные в том числе для детской прозы. Это все те же «страшные» нарративы о вредителях-инородцах и опасных, почти что демонических вещах, посредством которых творится зло. С городом все ясно – к нему мы еще вернемся при разговоре о детской мифологической прозе, исполненной урбанистического ужаса. Но как быть с деревней, неужели в ней фольклор не законсервировался в неизменном виде?

Рассказы о лешем и колдунах пока что никуда не делись. Живы еще информанты, помнящие рассказы своих принадлежащих к традиционной культуре бабушек, но куда больший интерес представляют былички, связанные с каким-либо «современным» персонажем. Актуальная демонология противопоставляется неактуальной, и образы традиционных мифологических персонажей неизбежно трансформируются. Из заложной покойницы, выходящей на землю в дни поминовения усопших, русалка превращается в загадочное водяное существо с хвостом, которое можно выследить и убить, а вместо норовящих вмешаться в жизнь крестьянской семьи домовых в квартирах возникает перестукивающийся с жильцами барабашка, чьей паранормальной активностью некогда заинтересовалась передача «Очевидное – невероятное».

Кажется, что все это попытка логически объяснить некогда внушающие трепет явления и вещи, однако скептицизм свободно сосуществует рядом с эзотерикой, криптозоологией и прочими псевдонаучными соблазнами. Современная мифология, не желая отрекаться от образов минувшего, придает им иную форму. Так, традиционные мифологические нарративы, рассмотренные нами в предыдущих главах, сохраняются в рассказах о встречах с НЛО и криптидами, но появляется стремление сопоставить их с «предшественниками», как-то актуализировать архаические представления. Да, нарративы практически не меняются, меняется лишь предмет изображения, ведь в массовом сознании воспроизводятся все те же мифологические архетипы.

В XV–XVII веках бушевала ведьмовская истерия, в XVIII веке – вампирская, так что одержимость НЛО, возникшая в XX веке, – это новый виток интереса к сверхъестественному, который никуда не исчез, разве что страх перед неведомым приобрел космические масштабы. То же касается и странных существ, будто вышедших из средневекового бестиария: если век назад, найдя во дворе обескровленных кур, мы бы грешили на лис или вампиров, то теперь – на неизвестные науке виды, скрытно обитающие рядом с нами…

Итак, в этой главе мы, в качестве основных примеров, рассмотрим рассказы о снежном человеке и НЛО, с разной степенью успешности включенных в современную «взрослую» мифологическую традицию.

Земля полна тайн. В джунглях Амазонии ползают гигантские анаконды, в темных озерах по всему миру водятся неизвестно как сохранившиеся плезиозавры… Популярность Несси – чудовища из озера Лох-Несс в Шотландии – не дает покоя отечественным искателям криптидов, поэтому их регулярно «отыскивают» в различных водоемах страны. Так, упоминается «бросненское чудовище», «чаненское чудовище», водяной из Ведлозера, черт из озера Лабынкыр и другие. Всевозможные чупакабры – зооморфные вампиры – распространяются по всему свету, покидая свой традиционный ареал обитания в Пуэрто-Рико. Несть числа криптидам – легендарным существам, чье существование якобы подтверждается свидетельствами очевидцев, но не доказано наукой. И все же самыми распространенными являются рассказы о живущем в глухих лесах или в горах снежном человеке. Обитает он и на территории России: лесов у нас предостаточно, в каком-нибудь йети – так мы его для краткости будем называть – и отыщется.

В некоторых областях США и Канады подобное существо известно под именем бигфут (сасквоч), в Гималаях – йети; на Кавказе – алмаст… Согласно современным представлениям, снежный человек либо существо неземной природы, время от времени приходящее из «иных миров» (и без пришельцев здесь не обошлось), либо чудом сохранившаяся до наших дней побочная ветвь рода Homo: неандерталец, реликтовый гоминид или палеантроп. Этой же теории придерживались и в СССР, где к проблеме изучения феномена подошли со всей возможной серьезностью, и потому в 1958 году состоялась знаменитая экспедиция по поискам снежного человека в высокогорьях Памира[75], инициированная профессором Б. Ф. Поршневым. Никаких доказательств его существования экспедиция не нашла, но, по крайней мере, обнаружила древнюю стоянку неандертальцев. В настоящее время проблемой снежного человека занимается псевдонаучное общество криптозоологов, но нас, так как мы находимся в рамках фольклорного исследования, он будет интересовать исключительно как мифологический персонаж.

Образ дикого человека получил особое распространение в европейской мифологии: лохматый, вооруженный дубиной дикий человек часто встречается в средневековом изобразительном искусстве, зодчестве, геральдике. Главная особенность этого персонажа в том, что мифологической традицией он осмысляется как «создание из плоти и крови, отличающееся от духов всех разновидностей, но в полной мере не относящееся ни к животным, ни к людям» [182. С. 72]. Представления о таинственном диком человеке широко распространены у народов СССР. У якутов и эвенков это чучунб, знаком он и русскоустьинцам. «Чучуна <…> – дикие существа, появляются летом, свистят, пугают людей. Убивают таких диких около моря. Обороняются они луком. Рассказывают, один чучуна украл ребенка, а другой выкрал девушку и жил с ней полтора года» [75. С. 61]. У юкагиров, тунгусов – бродячий чукча, сендушный чукча. Он, как и чучуна, весь покрыт шерстью, быстро бегает, свистит, похищает женщин и еду. Так, в одном юкагирском рассказе ночью он ломится в чум в поисках еды, хозяйка бьет его топориком, а наутро находит убитого ей «длинного человечищу» в одежде из нерпичьей шкуры, и все-то у него как у обычного человека, только глаза вдоль лица [270. С. 453–455], как и у ненецкого тунгу. Бродячего чукчу описывают как существо «очень высокого роста, сутулого, будто покрытого шерстью» [270. С. 521], у лесных юкагиров «убегающий чукча» бросает в урасу [летнее жилище] камни, громко свистит в ночи, крадет всю юколу [вяленое мясо рыбы или северного оленя] [Там же].

У сибирских коми и хантов «лесной человек» – куль (хант.), также воспринимается как реальное существо, а не мифологический персонаж, что сближает классические нарративы о встрече с лесным демоном с рассказами о снежном человеке. Есть предположение, что это сильно трансформированный образ коми-лешего [116. С. 16]. В быличке подробно описывается внешность дикого человека, реакция животных на «представителя иного мира» и даже некое материальное подтверждение – следы на снегу (самый частый объект подделок).

В других рассказах этой же местности опять возникают высокие, нагие, покрытые «медвежьей шерстью» люди, выходящие из леса [116. С. 174]. При этом в заметке от 1897 года описывается темная история, случившаяся в Тюменской области и связанная с якобы убийством мохнатого когтистого чудовища, у которого «один глаз на лбу, а другой на щеке». Все признаки дикого человека! Ценный экспонат тотчас попросили доставить в область, но предполагаемые охотники на «куля» стали мяться, путаться в показаниях, а потом и вовсе заявили, что им это приснилось. И вновь заполучить йети живым или мертвым не удалось [152. С. 7–13].

Вероятно, представления о скрытно обитающих рядом с человеком «диких людях» и «малом народце» являются следствием мифологизации автохтонного населения, ушедшего под землю или затаившегося в лесах с приходом «настоящих» людей. Сюда же можно отнести севернорусские нарративы о чуди белоглазой[76] или ненские рассказы о сихиртя.

В случае со снежным человеком заимствованная из медиа номинация накладывается на уже существующий мифологический субстрат. Можно сказать, что создается новая традиция: устойчивая или нет – другой разговор. К примеру, в современных записях, сделанных на Сибирском Севере, образ снежного человека смешивается с образом «лесной нечисти», отличаемой от лешего как духа места, но в некоторых вариантах определяется как реальное существо, в отличие от «сказочных» лешаков. «Снежный человек – это тот же, что леший. Есть лесной остров, Пугор называется. Там снежные люди водятся. Они людей крутят…» [69. С. 321].

Большинство признаков и функций снежного человека в зафиксированных рассказах встречаются и в классических быличках о лешем: у него «вывернутые» ноги, он невидим или не отбрасывает тени, отводит глаза, подменяет детей, пугает людей, спасаются от него молитвой. Распространено представление о паническом ужасе, который «телепатически» наводит снежный человек. Это, собственно, тот самый необъяснимый страх из быличек, возникающий при встрече с нечистой силой.

В связи с развитием визуальной культуры на первый план выходит именно внешность персонажа, тогда как в мифологическом рассказе его облик может и не упоминаться. Изображающие снежного человека в его «натуральном виде» подделки, такие как снятый в 1967 году фильм Паттерсона – Гимлина (Patterson-Gimlin film), этому весьма способствуют. В популяризированном массовой культурой облике йети, несомненно, присутствуют черты, свойственные мифологическим персонажам. Он обладает типично иномирной внешностью, для него характерна избыточная лохматость, горящие глаза и когти. «Снежного человека видели. Здоровый, тело все в шерсти, похож на обезьяну. Лицо страшное, глаза маленькие и красные, как угольки горят» [69. С. 318–319]. «Тело его было покрыто серой шерстью, передвигался он на двух ногах» [185. С. 20]. «Вроде человек, только росту метра два с половиной. Раздет, волосат, лицо страшное. Поняли сразу оба, что перед ними лесовик» [185. С. 22]. Все эти приметы позволяют наблюдателям в той ли иной мере определить нечеловеческую природу существа и при этом отличить его от диких животных. «Зверя, бабка, такого еще не видывал. Не медведь, не лось, не росомаха. Страшный, весь лохматый и большой. Шел так, что болото кулькало и зыбилось» [191. С. 39].

Одним из главных признаков снежного человека, помимо специфической внешности, называют его пронзительный свист [185. С. 21]. Как мы помним из глав, посвященных традиционному фольклору, свист – важная поведенческая черта нечистой силы, свойственный ей звуковой стереотип. Так, например, страшно свистит в чаще леший. Именно поэтому у криптозоологов возникает большой соблазн отождествить лешего и других демонологических персонажей, обитающих в лесу, со снежным человеком – и сделать вывод, что в этих мифологических образах сохранились представления о контакте с «обезьяноподобными существами» [14]. Здесь же припоминают обезьяний облик демонологических персонажей, на обезьяну с когтями похожа обдериха, тех же «уродливых» русалок в полесских записях описывали как зверей, обезьян: «От, русалка – плахая зьвер, паганая ето вабще. На зьвера русалка пахожа. Русалки – ето абезьяны» [41. С. 372].

Мало того, снежный человек и ведет себя как нечистая сила! На Кольском полуострове, в Мурманской области, снежный человек по прозвищу Афоня показывался детям. Ночью кидал в окно камушки, залезал на крышу и ходил по ней – словом, вел себя как порядочный леший. Рассказы о том, как снежный человек «пугает» в лесном доме, также встречаются, это типичный для быличек мотив «водяной/лесной черт выгоняет рыбака/охотника из избушки, бегая по крыше» [191. С. 29].

В Архангельской области фиксировались рассказы, в которых снежный человек – и не один, а с детенышем! – как-то пробрался в воинскую часть и до смерти напугал служивших там солдат из Узбекистана, которые тут же опознали в пришельце «своего» дикого человека – алмаста.

Чем не явление черта во плоти?

Но все это единичные свидетельства. Случай со снежным человеком в Архангельской области, когда, лишенный медийной подпитки, новый персонаж низшей мифологии, не успев закрепиться в традиции, прекратил свое существование – довольно показателен. Йети по-прежнему время от времени «встречают» в самых разных уголках страны: якобы видели его на Урале, в Челябинской области. В сети активно публикуются подборки визионерских рассказов о йети, обсуждаются они и на форумах, где от рассказа о встрече с «нечистой силой» требуют фото- и видеоподтверждения, но охваченные ужасом очевидцы их не предоставляют. Можно даже выделить сюжетные группы таких рассказов: от безобидных встреч со снежным человеком – до целенаправленной охоты на него или, напротив, преследования им человека, нападения и похищения [242]. Тем не менее все эти всплески интереса носят стихийный характер, и персонажные функции, приписываемые снежному человеку, по-прежнему остаются закрепленными за демонологическими персонажами традиционного фольклора.

Если кажется, что чудеса земные иссякли, следует обратить взор к небу – там неизведанного довольно. По этой причине не менее популярны «визионерские слухи» и рассказы о наблюдении неопознанных летающих объектов – НЛО, и даже «контактах» с представителями неземной цивилизации, т. н. энлонавтами. Для подобных нарративов характерен обширный мотивный ряд, встречаемый нами в традиционных мифологических рассказах, поэтому логично охарактеризовать рассказы о встречах с НЛО как современные былички, мемораты [220. С. 146].

Вспомним не столь распространенный, но все же фиксируемый тип рассказов о «небесных знамениях». Например, в памятнике русской литературы XVII века «Летописец небесных знамений» описываются и изображаются всевозможные метеорологические явления – такие как змеи-кометы и проч. В европейских источниках есть сведения о возникающих в небе крестах – правда, видения эти обычно несут добрые вести… Все это воспринималось как предзнаменование каких-либо страшных или, напротив, великих событий: так, «небо раскрывается» перед войной и другими потрясениями, в нем появляются странные объекты:

Чем не зависающие в небе огненные шары НЛО?..

Но все-таки мчащиеся по небу «огненные» шарообразные корабли пришельцев навевают воспоминания о летающем змее. «Змей, он прилетает как огненный шар с хвостом…» [155. С. 20]. Былички, ему посвященные, мы подробно разбирали в пятой главе. А уж как охарактеризует явление сам визионер – вопрос, ведь летящий «огненным коромыслом» змей, да еще и рассыпающийся по пути искрами, имеет определенное сходство с таинственными небесными объектами: «Это такая яркая звезда, шар. Мы видели вдвоем. По дуге спускается к земле, снопы искр, он развернулся на девяносто градусов, стал удаляться, а внутри яркое пятно, ярко-желтое» [221]. Здесь все зависит от того, в каком русле будет развиваться беседа: один мистически настроенный информант вспомнит об огненных змеях, другой – об НЛО.

Помимо змеев и огненных шаров существуют и более конкретные описания инопланетных кораблей, особенно в том случае, если информант хорошо представляет, с чем он имеет дело. Несмотря на то что летательные аппараты неземной цивилизации могут быть любых форм и видов, массовым стереотипом становится именно летающая тарелка, ее-то и упоминают информанты: «Я лично видела тарелку, она вот над моим колодцем висела: видимо, воду брали <…> Огромная-огромная тарелка, вот знаешь, цвет у нее как серебрянка, вот типа белесо-серебристый, и лучи от нее падали прямо в колодезь» [231]. Или: «Три штуки висело над березой… [Какие три штуки?] Тарелки! <…> [А как они выглядели?] Простые тарелки, только светящиеся. [А каким светом?] Неоновый такой… <…> Круглые, там висели вот так вот…» [Личный архив]. Также информанты говорят об «ужасе», который охватил их при виде тарелки:

Рассказы о встрече с энлонавтами, пилотами НЛО, повторяют сюжетную структуру нарративов о встрече с нечистой силой. Здесь, как и в случае со снежным человеком, важное место занимает описание внешности пришельцев. В основном это существа гуманоидные, антропоморфные. Иногда описание энлонавтов поражает своей литературностью – в этом случае они выглядят в точности так, как их изображают в кино:

Разнится и рост пришельцев, по всему миру встречаются сведения как об исполинах, так и крошечных человечках – все это напоминает былички о лешем, который может быть «выше леса стоячего» или же появляется вровень с травой [220. С. 149]. Еще один признак иномирных существ – нечеловеческая, странная внешность – тоже присутствует, энлонавты описываются как «покрытые волосами человекоподобные существа с рожками на голове и большими клыками или с зелеными лицами, красной кожей, с круглыми, как у рыбы, глазами» [220. С. 149]. В другой сравнительно недавней отечественной записи неземное существо имеет темную кожу, вытянутую как «стожок сена» голову, а его спутник – серую «жабью кожу» [29]. Почти что классический иконописный бес! Неудивительно, что в церковной литературе «видения НЛО» приравниваются к старинным дьявольским искушениям. Дескать, все течет, все изменяется, и нечистая сила, стремясь ввести людей в соблазн, лишь принимает соответствующий времени облик. В чертей-то нынче мало кто верит, а вот в братьев по разуму… Даже К. Г. Юнг в своем эссе «Один современный миф. О небесных знамениях» рассматривает феномен НЛО сквозь призму психоанализа и приходит к выводу, что архаические «небесные знамения», явления ангелов и духов по существу своему сходны с видениями НЛО и предстают все тем же проявлением коллективного бессознательного [288].

Еще один традиционный мотив о похищении человека нечистой силой также сполна реализуется в рассказах об НЛО. Это «контакт третьей степени», когда человек прямо взаимодействует с пришельцами, причем визионеры могут как страшиться похищения, так и быть заинтересованными в нем. С одной стороны, мы видим классическое «леший людей носит», а с другой – мифологически-религиозные видения иного мира, посещение рая и ада.

Не следует забывать и о мотиве любовной связи со сверхъестественными существами, ведь на роль мифологических любовников энлонавты прекрасно подходят. По всему свету фиксируются многочисленные свидетельства о свиданиях с пришельцами и даже рождении детей, если посещают земную женщину, однако дети все равно рождаются в «иных мирах» [81. С. 151], так что посмотреть на необыкновенного ребенка не получается. Со ссылкой на фильм 1989 года «НЛО: необъявленный визит» приводят тот же сюжет: к женщине из Подмосковья ночью явился осиянный ярким светом пришелец, почти ничего из его облика она не запомнила, лишь большие круглые глаза и четырехпалые конечности [81. С. 151]. Сравнение с рассказами о летающем змее, навещающем свою жертву, здесь уместно. Для человека традиционной культуры огненный шар с хвостом, рассыпающийся над избой, и ночное явление нечеловеческого существа будет связано с образом змеевидного демона-любовника, а для человека современного – с видениями инопланетных кораблей и контактами третьей степени. И то и то довольно романтично, но где кровожадный муж-мертвец, летающий с кладбища, а где инопланетный возлюбленный, избравший тебя среди миллионов других…

Иногда пришельцы оказываются ближе, чем мы думаем, и пресловутые инопланетные «дети» обнаруживают себя. В конце девяностых – начале двухтысячных большую популярность получила история Кыштымского карлика Алешеньки, прочно вошедшая в современную уральскую мифологическую прозу [67. С. 188]. Случилось это так: в 1996 году пенсионерка Т. В. Просвирнина нашла неизвестное науке существо. По разным версиям, подобрала она его то ли в лесу, то ли, привлеченная телепатическим «зовом», – в грозу на кладбище. Найденыша она назвала Алешенькой, считала своим «сыночком», в меру сил ухаживала за ним, кормила сладостями. Существо видели заходившие к пенсионерке родственники и соседи, но особого значения находке не придали. Когда Тамару Просвирнину в период обострения положили в психбольницу, Алешенька остался дома один и, предположительно, умер с голоду. Тельце нашел родственник Просвирниной и сделал из него мумию, после чего началась целая эпопея с определением природы Алешеньки и обстоятельств его нахождения.

Еще раз подчеркнем, что нас интересует не сам прецедент, а лишь пласт фольклорных нарративов, сформировавшихся вокруг этого персонажа. Мотивы, встречающиеся в них, характерны для традиционных быличек. Так, хорошо известны рассказы о столкновении с мифологическими персонажами и их «пленении»: мужики ловят сетью водяного, приводят домой пойманную русалку – то же произошло и с бедным пришельцем. Необычная внешность Алешеньки – шлемообразная вытянутая голова, серая кожа, отсутствие жизненно важных органов, – тоже довольно-таки мифологична. Упоминается, что Алешенька не умел «разговаривать по-человечески» [67. С. 189] и издавал только отдельные звуки, напоминающие свист, что опять же свойственно сверхъестественным существам. Сам концепт «ненастоящего», уродливого, демонического «ребенка» отсылает к быличкам о подменышах: Алешенькой никого не подменяли, но его как будто бы «подбросили»… В быличках распространен мотив губительной встречи с нечистой силой, после которой человек заболевает или умирает. Были зафиксированы рассказы, поясняющие, что все, кто своими глазами видел живого Алешеньку, вскоре загадочным образом погибли, в том числе и нашедшая его Тамара Просвирнина – ее сбила машина. Таким образом, сенсационная находка, взволновавшая умы самых разных специалистов, очень быстро «фольклоризировалась» благодаря многочисленным слухам и толкам вокруг таинственного Алешеньки.

И действительно, рассказы об НЛО и встречах с пришельцами – типичные былички, по-прежнему связанные с народными представлениями. Это лишь подтверждает, что, несмотря на неизбежные сюжетные трансформации и распад прежней мифологической традиции, быличка практически полностью сохраняет свою форму, меняются лишь персонажи, и «на место устаревших чертей и леших с их телегами и тарантасами пришли энлонавты с их летающими тарелками» [220. С. 152].

До этого момента мы говорили о «взрослой» мифологической традиции, ведь претендующие на достоверность былички о встречах с нечистой силой, НЛО или криптидами рассказывают преимущественно взрослые. Но как быть с детьми и существующим обособленно детским фольклором?[77] В литературе и воспоминаниях XIX – начала XX века описывается рассказывание детьми и подростками страшных историй. Самый популярный пример – «Бежин луг» И. С. Тургенева, где мальчики, пасущие лошадей в ночном, пугают друг друга у костра подслушанными у взрослых байками про домовых, русалок, покойников, лешего и водяного. Логично, что дети воспроизводят «взрослые» былички – это все те же рассказы о мертвецах, чертях и ведьмах, бытующие в крестьянской и отчасти городской среде, поскольку в традиционном обществе дети были включены в культуру взрослых [257. С. 15]. При этом дети затрудняются объяснить действия мифологических персонажей, не осознавая в полной мере сюжет былички [284. С. 53], их влечет «страшный текст».

«Санька натянула на себя, на братиков бараний тулуп и под тулупом опять начала шептать про разные страсти: про тех, не будь помянуты, кто по ночам шуршит в подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, вот напужалась… У порога – сор, а на сору – веник… Я гляжу с печки, – с нами крестная сила! Из-под веника – лохматый, с кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись под тулупом маленькие»[78].

Только во второй половине XX века исследователи обращают внимание на специфический жанр детского фольклора – страшилки, обладающий типологическим сходством с волшебной сказкой, у которой он заимствует однотипную художественную структуру, и быличкой. Однако традиционные сказочные и мифологические мотивы в нем тесно переплетаются с бытовыми и социально-культурными элементами современного города, поэтому корректно будет отнести страшилки к городским жанрам детского фольклора [70. С. 99], хотя в целом рассказы деревенских и городских детей имеют схожие функции. Разница лишь в том, что «потаенная» культура детей городских будет обособлена от культуры взрослых, а культура деревенских детей – по-прежнему включена в общинную культуру [174. С. 41].

Страшилки имеют особую прагматику, то есть подразумевают некую коммуникативную задачу, определенные отношения между рассказчиком и слушателем. Если рассказывание быличек, помимо цели вызвать эмоции, преследует еще и познавательную, и обучающую цели [135. С. 27–28] – это уже знакомые нам поверья-предписания: «не свисти в лесу», «не ходи ночью в баню», «не купайся в полдень», – то в страшилке на первый план выходит эмоциональная цель, переживание страха, ее главное назначение – испугать. Не менее важна вера в происходящее, ведь традиционные былички транслируют представления о мифологических персонажах, чье существование обыкновенно не ставится под сомнение, равно как и в страшилках ужасные кровавые события являются результатом действий сверхъестественных сил, предметов, вещей [148. С. 87], т. е. установка на достоверность так или иначе присутствует, пусть в истинность рассказываемого верят в основном только-только приобщающиеся к страшилкам неофиты. Соответственно, термин «страшилка» применяется как к рассказам, где переживание страха несет эстетическую функцию, так и к детским устным рассказам, имеющим установку на достоверность.

Исследователями отмечается несвойственный для традиционной культуры фатализм персонажей страшилок: неизвестно откуда взявшееся демоническое существо начинает преследовать ребенка, но тот никак не реагирует на предупреждения, не спешит спастись от ужасной участи [135. С. 29], нет никаких средств, способных предотвратить зло [278. С. 15]. Само появление мифологического персонажа воспринимается как онтологическая данность, поскольку в основе страшилки лежит «растворенность демонического в окружающем мире» [135. С. 31]. Четкие границы человеческого и демонического миров, которые в традиционной мифологии растворяются в определенные дни и часы, в страшилке отсутствуют: демоническое постоянно вторгается в мир ребенка. С другой стороны, мы видим здесь типичную сказочную формулу: герой-ребенок нарушает запрет, данный ему родителями (слушает проклятую пластинку, покупает вещь, которую ему покупать запретили), тем самым провоцируя появление демона, так что воспитательная цель в каком-то виде появляется.

Образ персонажа в страшилке строится по той же модели, что и в быличке, т. е. обладает характерным набором функций и признаков. Причем мифологическая функция будет преобладать над именем – так, функция «душить ребенка» может относиться к самым разным «страшилочным» персонажам: руке, перчатке, глазам [135. С. 25]. Важно лишь то, что функции мифологических персонажей в страшилке очень ограничены и сводятся к банальному устрашению или членовредительству (поеданию, убийству), помимо этого персонажи себя практически никак не проявляют – это порождает свойственную страшилкам сюжетную однотипность, предсказуемость развязки. Таким образом, исследователи подтверждают, что детская мифологическая система, равно как и взрослая, имеет ряд постоянных функций, закрепленных за конкретными мифологическими персонажами [135. С. 25].

Детская мифологическая система – это микросистема, поскольку ее носителями является лишь часть общества [135. С. 24] – во-первых, вбирает в себя мотивы и образы «взрослой» мифологии, пусть и в несколько видоизмененном, редуцированном виде. Во-вторых, для нее характерно мифотворчество, выражающееся в персонификации предметов и явлений, т. е. дети создают собственную низшую мифологию, «позднюю демонологическую традицию» [148. С. 96]. Утратив связь с традиционным фольклором, детская мифология формируется по большей части под влиянием взрослого городского фольклора: слухов, толков, городских легенд[79]. Заметно и литературное влияние: сюжеты русской и европейской романтической литературы («готический роман») и «литературы ужасов» дают материал для страшилок. Весьма распространены вольные пересказы «Венеры Илльской» Проспера Мериме, где ожившая статуя убивает мужчину, надевшего ей на палец обручальное кольцо [24. С. 368]. Любопытна страшилка «Красная свинка», вдохновленная, вероятно, рассказом о дьявольской красной свитке из «Сорочинской ярмарки» Н. В. Гоголя [Там же]. Позднее за основу берутся фильмы ужасов и мультфильмы.

К жанрам и прочим формам выражения страшного детского повествовательного фольклора относятся страшилки, пугалки, а также особый жанр – антистрашилки. О магических практиках, вызываниях духов и рассказах о вызываниях, мы поговорим отдельно. В пугалках, структурно схожих со страшилками, формообразующей становится финальная фраза, которая предусматривает некую акциональность, что усиливает эффект устрашения: слушателя неожиданно хватают или громко вскрикивают, заставляя вздрогнуть. Самый распространенный пример пугалки, должно быть, знаком каждому. «В черном, черном лесу стоит черный, черный дом. В черном, черном доме стоит черный, черный стол. На черном, черном столе стоит черный, черный гроб. В черном, черном гробу лежит черный, черный человек. Отдай мое сердце!» [271], или: «У одной старушки умер муж. Ночью он входит, а у него светлые глаза и борода белая, белая… Хвать тебя за нос!» [271]. В записях встречаются уточнения, что «с этими словами слушателя надо схватить за плечо или за шею». Рассказывание пугалок в основном имеет характер розыгрыша, поскольку за испугом тотчас следует смех. «Пугательный» элемент может произвольно включаться в страшилку – например, в рассказе о пожирающем мертвецов упыре:

– Бабуля, ты что здесь делаешь?

– КРОВЬ ПЬЮ!!! [24. С. 362].

Антистрашилку рассматривают как пародию на страшилку, однако пародирование предполагает возникновение новой художественной концепции, нового текста, в то время как антистрашилка практически слово в слово повторяет исходный текст страшилки или пугалки, изменчив лишь финал, вызывающий смех [148. С. 98]. По форме и функциям это напоминает антибылички – рассказы, пародирующие типичную структуру былички[80]. В случае антистрашилки «коллективное переживание страха соседствует с коллективным смехом» [277. С. 198], комическое переосмысление некогда пугавшей истории помогает ребенку утвердиться в новом мироощущении. В антистрашилках возникают персонажи детских книг и мультфильмов – заведомо забавные и безобидные: Карлсон, Чебурашка, Винни-Пух – и даже герои бородатых анекдотов про Чапаева и Петьку. «На темной-темной планете, в темном-темном городе, на темной-темной улице, в темной-темной квартире сидят Василий Иванович и Петька. Василий Иванович говорит: “Петька, хватит резину коптить”» [263. С. 15]. Или, наконец, все сводится к поддразниваниям и обзываниям: «В черной-черной комнате стоит черный-черный стол. На черном-черном столе стоит черный-черный гроб. В черном-черном гробу лежит красный-красный рак. А кто слушал, тот дурак!» [24. С. 375].

С развитием интернета классические страшные истории и персонажи теряют свою актуальность, выглядят смешными и наивными. Еще в 1990-х, когда к страшилкам появился интерес собирателей и вышли такие книги, как «Жуткий детский фольклор» А. А. Усачева и Э. Н. Успенского, традиция начала консервироваться. Рассказывание страшных историй становится структурообразующим элементом в новейшей детской литературе ужасов – это, например, повесть Эдуарда Веркина «Не читайте черную тетрадь» (2008), где отдыхающие в лагере мальчики уже пресыщены «традиционными» страшилками и к их рассказыванию относятся иронически, а потому чтение жуткого дневника становится для них откровением.

В современном медиа нишу страшилок занимает крипипаста – жанр интернет-фольклора, который в свою очередь выступает в роли новой детской мифологии, обладает мифотворческой функцией [159. С. 92]. Крипипаста получила развитие в англоязычных странах, но во второй половине 2000-х распространилась в России, т. е. здесь можно говорить о прямом заимствовании и перенесении в другую культурную среду некоторых знаковых образов. Персонажи крипипасты – Джефф-убийца, Рейк, Слендермен и другие – становятся персонажами страшных рассказов и вызываний русскоговорящих детей и подростков. Так что ситуация, когда дети-информанты уверяют собирателя, что видели в ближайшем лесу Слендермена или пробовали вызывать его, – абсолютно нормальна.

Помимо прочего жанр крипипасты включает в себя истории о «файлах смерти», проклятых играх и сайтах, выпусках телешоу, «утерянных» из-за своего отвратительного, сводящего с ума содержания, и прочих взаимодействиях сверхъестественного мира с человеческим при помощи современных технологий. В конце 1990-х этот мотив окончательно закрепляется в медиа в связи с выходом фильма «Звонок», где просмотр проклятой кассеты вызывает с того света мстительного призрака. С тех пор демоны и духи в подавляющем большинстве своем собирают кровавую жатву через интернет и мобильные приложения. Вероятно, это все те же, пусть и несколько модернизированные, таинственные сообщения по радио и телевизору, предупреждающие о передвижениях гроба на колесиках, летающей простыни и прочих демонов: «Девочка, девочка, выключи телевизор. Черная перчатка нашла твою улицу, ищет твой дом» [147. С. 74].

Во все времена дети тяготеют к страшному и отвратительному, психологией это объясняется как безопасный опыт переживания таинства смерти, ее преодоления, поэтому их так интересуют страшилки и садистские стишки про «маленького мальчика» и других умирающих ужасной смертью персонажей[81]. Исполненные нелепостей и мерзостей жанры страшного детского фольклора «пародийны и даже кощунственны по отношению к миру взрослых» [257. С. 15].

Сойдемся на том, что детские страшные истории о сверхъестественных, демонических силах, вторгающихся в человеческий мир, вызывают чувство страха, необходимого для адекватного развития личности, и помимо эстетической и воспитательной функций в них возникает функция психологическая.

Но вернемся к сверхъестественным существам, встречающимся в детской мифологической прозе. Их можно условно разделить на две большие группы. К первой относятся различные неодушевленные предметы, движимые некой злой волей и существующие отдельно от «целого» части человеческого тела; ко второй – персонажи, заимствованные из общей мифологической традиции.

Сперва поговорим о «дьявольских вещах», т. к. в пространстве страшилки «вещи становятся символами, демонами зла» [148. С. 89]. Это характерно и для взрослых городских легенд, транслирующих представления об опасных вещах, производимых врагами и погубителями: отравленной или сделанной из человеческого мяса пище, жвачке или конфете с лезвием, зараженной одежде и косметике [9]. В традиционной культуре предмет выступает заместителем, «эманацией мифологического существа» [174. С. 35], то же происходит и в страшилке, где ужасный предмет одушевляется – черные шторы и белая простыня являются визуальным образом злых сил. «Все закройте свои окна и форточки, по городу летает белая простыня! Она всех закутывает в свои объятья и сжимается, душит» [24. С. 351]. Проследить генезис тех или иных образов сложно: персонажи-демоны, порожденные детским разумом, соотносятся с универсальными архетипами.

Знаменитый гроб на колесиках стал своеобразным символом страшилок[82].

Подчас зло в принципе лишено вещности – ужасное красное пятно, проступающее на стене, полу или потолке, предстает как «абсолют абстрактного демонизма» [135. С. 32], через него зло проникает в мир ребенка.

Предметы-демоны и прочие опасные персонажи маркированы определенным цветом, поскольку из-за особенностей психики дети воспринимают мир через цвет. Лидируют основные демонические цвета – красный и черный, цвета «смерти и крови», но встречаются и другие цветовые характеристики. Девочку убивает большой белый бант, по стенке бегут зеленые глаза, у страшного кавалера синие зубы, а шторы-душители могут быть весьма жизнерадостно-желтыми, так что главный признак – любого рода инаковость, выраженная в цвете.

С. М. Лойтер отмечает, что в гротескном, сюрреалистическом мире страшилок преобладают характерные для мифического сознания «спонтанные превращения», причудливые трансформации демонических персонажей – так, за предметом скрывается субъект: «А ночью красное пятно опять прилетело и хотело мальчика задушить. А милиционеры схватили его, поймали. А это была тетенька. Ее потом посадили в тюрьму» [147. С. 76]. Нередки в страшилках мгновенные «пространственные перемещения» – недаром гроб на колесиках, летающая простыня и иные демоны столь стремительно овладевают жертвой: «Раз, спят они, слышат – по радио объявляют: “Внимание! Внимание! К вашему дому приближается скелет”» [24. С. 357], игнорирование разнородности явлений и вещей и проч. [148. С. 96].

Наиболее ярким представителем группы сверхъестественных существ, представляющих собой «часть целого» [148. С. 90], но действующих при этом самостоятельно, является ужасная красная рука, успевшая даже засветиться в сцене кошмара Геши из фильма «Бриллиантовая рука», где она стремится задушить его. В страшилках красная рука вылезает ночью из стены [147. С. 71], черная рука рыщет по городу в поисках девочки [147. С. 70] – и все с одной лишь целью: задушить несчастного ребенка. Того же желают бегающие по стенке глаза покойной матери:

В качестве персонажей-демонов выступают предметы одежды и перевоплощения: перчатки, парик, плащ, платок, лента, туфли. Для них, равно как и для предметов мебели, характерна оппозиция новый-старый: зло приходит в мир вместе с покупкой новой вещи. Мы знаем, что в традиционной культуре одежда имеет магическую функцию, становится заместителем человека, потому-то в культуре художественной возникает самостоятельно действующая демоническая одежда. Чего только стоят проклятые красные башмачки у Андерсена… В страшилках плотоядные черные гольфы или колготки пожирают ноги: «Когда они пришли, то девочка сразу стала снимать колготки, а там вместо ног… одни кости оказались» [251], аналогично действуют черное платье или черная лента, душащие хозяйку. Купленные девочкой красные перчатки обрекают ее на загробные мучения [266. С. 53], а красные туфли высасывают из «носителей» кровь [147. С. 94]. В один ряд с одеждой можно поместить цветы и украшения, которые, по мнению М. П. Чередниковой, в контексте страшилок приобретают «хтонический смысл, так как они связаны с запретами умерших предков» [277. С. 24], сравним: «У девочки умерла мама. Когда она умирала, то просила девочку не покупать черные розы…» [251], или: «У одной девочки умерла мама. Когда она умирала, говорила ей: “Не надевай на меня красное платье”. А девочка забыла и надела…» [251] и т. д.

Другую категорию демонологических персонажей составляют зловещие оживающие предметы: картина, статуя, кукла. Так, оживающий по ночам портрет последовательно душит домочадцев, поскольку в портрете «был призрак» [24. С. 349]. То же происходит и в лагерной страшилке о статуе барабанщицы, которая, подобно упомянутой ранее Венере Илльской, сходит с пьедестала и рыщет в поисках жертвы.

В современной массовой культуре известен «эффект зловещей долины», когда неживой объект, робот или кукла, имеет преувеличенное сходство с человеком и ведет себя по-человечески, что в свою очередь вызывает у наблюдателя чувство страха, дискомфорта. Это все тот же архетипический ужас перед ожившей мертвой материей, популярный в литературе романтизма, – пример: «пылающая жизнью» девушка-кукла Олимпия из новеллы Э. Т. А. Гофмана «Песочный человек», которую герой не может отличить от настоящей и влюбляется в нее. Схожий образ – чудовищная кукла-вампир, служащая вместилищем злого духа.

И если картины, статуи и старинные куклы – предметы иных исторических реалий – ужасны сами по себе как нечто мертвое, отжившее, то относительно современные предметы – телевизор, радио, музыкальный проигрыватель, компьютер, робот – также имеют склонность к произвольному «оживанию». Из черного приемника, страшно шипящего по ночам, выползает «черная женщина с красным длинным зубом» и убивает всех, кто заходит в комнату [24. С. 350], а по городу разгуливает робот-убийца [251]. Самые обычные предметы интерьера, такие как шторы, пианино или диван, тоже таят в себе зло.

Красное пианино высасывает у играющей на нем девочки кровь для старухи-вампира [251], под диваном оказывается огромная мясорубка, куда проваливаются все садящиеся на него [251], а черные шторы душат своих жертв по ночам.

Ко второй большой группе демонологических персонажей, фигурирующих в детских страшных историях, относятся заимствованные из взрослых мифологических рассказов и сказок персонажи традиционного фольклора: ожившие мертвецы, вампиры, привидения, черти, ведьмы и оборотни. Некоторые исследователи выделяют именно детские былички – мифологические нарративы, пересказанные детьми. Ранее мы говорили о сходствах и различиях былички и страшилки, касающиеся прагматики этих жанров. И если в быличке, делающей упор на достоверность происходящего, мы бы обратили внимание на причины явления нечистой силы или сам факт встречи с ведьмой и ее основные вредоносные функции (выдаивание чужого молока, оборотничество), то в детских страшных рассказах про колдунью-оборотня, чертей и встающих из могилы мертвецов превалирует «бессмысленная жестокость» страшилки, акцентируется внимание на кровавых подробностях: персонажные функции ограничены устрашением и убийством, избираются лишь «страшные» сюжеты.

В страшилках коварная ведьма, вредя под прикрытием, показывается «в милицейской форме и с миллиционерским лицом» [174. С. 39]. Ведьма же перекручивает в мясорубке людей и делает из них котлеты [147. С. 88], черная ведьма появляется в доме после покупки черных занавесок [147. С. 109–110] и проч. Но, несмотря на размытие образа ведьмы в страшных рассказах, для них характерно воспроизведение традиционного сюжета о ведьме-оборотне, пугающей людей:

Фабулат вполне узнаваем даже под страшилочной гротескностью.

В качестве сверхъестественных персонажей-вредителей (той же ведьмы, желающей погубить собственного ребенка) могут выступать родители, что неудивительно, ведь и взрослые мифологические рассказы описывают взаимоотношения с перешедшими в разряд нечистой силы или изначально демоническими родственниками, мертвецами и оборотнями-колдунами. Обычно в подобных сюжетах пытаются проследить связь с психологическим отделением ребенка от родителя, чаще всего матери, поэтому родители в страшилках либо становятся жертвой нарушенного запрета (девочка делает/не делает х – мать появляется без рук, без ног, от нее остается одна голова), либо сами наделяются демоническими чертами [135. С. 33]. Мать-людоедка – древнейший архетип, одновременно порождающее и поглощающее начало, и в мифологическом сознании ребенка образ матери столь же амбивалентен, поскольку мать и заботится о нем, и наказывает его [277. С. 181].

Образы родителей-чертей, вампиров и оборотней характерны для страшилок, построенных по типу былички [277. С. 182]. «У одной девочки была семья. У бабушки ее на теле зубы были. У мамы были вместо ног копыта. А у папы были длинные зубы» [147. С. 97]. По сюжету страшные родители до поры до времени скрывают от ребенка свой истинный облик – носят длинные юбки, не улыбаются – но, когда их разоблачают, спешат расправиться с ненужными свидетелями или дают волю демоническому «я». «Ночью она выглянула на улицу и увидела, что мать топчет копытами бабушку, а отец ест ее» [147. С. 96]. В других рассказах девочка следит за матерью-ведьмой, которая печет красное печенье из детской крови [251] или поедает в подвале детей – дочь-разоблачительницу она тоже съедает [147. С. 113].

Не забыли ли вы про нечистых ухажеров, привязывающихся к девушке? В страшилке они по-светски знакомятся с жертвой на танцах.

Нам хорошо знакомы сюжеты, где мертвые родители, жены, мужья, женихи – или черти, принявшие их облик, – приходят к тоскующим по ним живым людям, и распознать нечистого можно лишь по хвосту, рогам или копытам. Это излюбленный детьми мотив, очень часто встречающийся в страшилках-быличках. Он возникает и в страшилке, в которой черт приходит к мальчику под видом умершего отца: «На следующий год мальчик опять поминает отца, сварил те же пельмени, поставил две тарелки, достал две вилки. Сидит, ждет отца. Звонок в дверь, входит отец, садится кушать, опять роняет вилку. Мальчик говорит отцу:

– Папа, сиди, я сам подниму вилку.

Мальчик нагибается, видит, у отца вместо ног копыта. Он спрашивает отца:

– Папа, ты что, черт?

– ДА!!!!!!» [251].

Распространены страшилки о неспокойных мертвецах: мертвая девушка ходит на свидание с живым парнем [271], а мертвая мать восстает из могилы, чтобы покормить ребенка.

Сюжет о муже-упыре или жене-гуле, пожирающих мертвецов, также реализуется в страшилке о вампире – встреченном, как и полагается, на дороге, где обычно обретаются демонические существа. «Бабушка попросила водителя отвезти ее на кладбище. Побыла там немного, а потом они поехали еще на одно кладбище. А потом еще на одно. И водитель захотел посмотреть, что она делает на кладбище. Он пошел за ней, а бабушка раскапывала могилы. Она оказалась вампиром и пила кровь» [147. С. 113].

Некоторые персонажи-пугала возникают в предназначенных для детей, но создаваемых взрослыми нарративах, пересекающихся с городскими легендами. Дети охотно прислушиваются к рассказам взрослых, и потому в детских «былях» также появляются персонажи-похитители – опасные незнакомцы, встреча с которыми грозит неминуемой гибелью [277. С. 176]. В этом повинны различные этнокультурные стереотипы и формулы устрашения, реализующиеся в образах похищающих детей инородцев или «врагов». Важно, что подобные рассказы транслируются самими детьми.

Тема похищения особенно распространена в городском фольклоре, чего стоит образ черной «Волги», на которой разъезжают всевозможные демонические существа и их приспешники, увозя детей для самых ужасных целей. В одной страшилке милиционер, преследуя «Волгу», находит логово преступников: «Залез он в этот гараж и заметил во всех углах скелеты детей, бочки с мясом, бутылки с кровью» [271], а в некоторых вариантах похитители даже не скрывают своих намерений: «Вдруг видят: подъезжает черная “Волга” с буквами “ССД” (смерть советским детям)» [271].

«Страшилочные» котлеты из человеческого мяса, которые по наивности покупает девочка, после чего котлеты делают из нее самой, консервы из украденных детей, пирожки с пальцами и красное печенье на детской крови – явления того же порядка, встречающиеся и во взрослых городских легендах.

Итак, все страшилки рассказаны, и не по одному кругу, чем займемся теперь?..

Осталось обсудить персонажей детских магических практик, «вызываний», а также мистических игр, предполагающих контакт с иным миром, и прочих невинных детских развлечений. Как говорится, дети в подвале играли в гестапо… До недавнего времени были весьма распространены «страшные игры», о которых помнят респонденты и активно делятся своими впечатлениями под соответствующими постами. Одна из таких игр – «Легче перышка», известная также под названием «Панночка помэрла», «Король умер» и т. д. Левитируемый – он же панночка, король, мать чертей – ложится на горизонтальную поверхность. Остальные участники, не менее трех-четырех человек, подводят один или два пальца на каждой руке под тело левитируемого, произносят «слова» и пытаются поднять его как можно выше над поверхностью. Слова эти примерно такого плана:

На слове «черти» общим усилием мертвая панночка взмывала к потолку… [209. С. 246].

Жуть берет! Недаром чудовищные детские игры, напоминающие вызывания дьявола, так распространены в массовой культуре.

В область детского фольклора переносятся и традиционные гадания, которые соседствуют с вызываниями – формой игровой деятельности. Некоторые исследователи разделяют способы вызывания, т. е. подробную инструкцию по призыву того или иного демонического существа, и рассказы о вызываниях – непосредственный «вызывательный» опыт информанта, сравнимый с суеверным меморатом. М. П. Чередникова пишет, что в старшем возрасте на смену страшилкам, где мир демонический стихийно вторгается в мир человеческий, приходят вызывания, где уже возникает идея упорядоченного контакта с иным миром, который может контролироваться детьми, и поведение вызываемых персонажей будет зависеть от корректного или некорректного с ними обращения [277. С. 66].

Самый популярный персонаж «вызываний», упомянутый нами в связи со страшилками, – Пиковая дама. Очевидна связь персонажа с картой, дамой пик, а потому для вызываний используется именно эта карта. Также прослеживается влияние «Пиковой дамы» А. С. Пушкина (зафиксированные детские пересказы повести это подтверждают) – культурный миф, сложившийся вокруг мистической игры в карты, и тема рока заняли свое место в детском фольклоре. Есть поверья, что карточная пиковая дама может убить, так что лучше вытащить ее из колоды и стереть в порошок, «иначе ночью она выпьет твою кровь» [257. С. 49][84]. В вариантах эта связь может утрачиваться, к тому же встречаются и страшные дамы другой масти – это Бубновая дама, Трефовая дама.

Отмечается, что в зависимости от специфики того или иного жанра детского фольклора образ Пиковой дамы получает разные реализации. Из вызываний образ проник в страшилки, где она действует по законам жанра, смешиваясь с другими персонажами – мучителями-душителями, особенно часто она отождествляется с Черной рукой [257. С. 24]:

По ночам Пиковая дама выходит из красного пианино: когда пианино вскрывают, внутри находят убитых дамой людей и карту – даму пик. Карту разрывают, капает кровь, слышится стон, убитые оживают [147. С. 104]. В некоторых случаях персонаж демонстрирует самостоятельность, и за именем все-таки закрепляется определенная группа мотивов [257. С. 16]. Страшный персонаж, связанный с гаданием при помощи зеркала, – явление интернациональное: в английской традиции хорошо известна Кровавая Мэри, призрак или тень ведьмы, которую вызывают в надежде, что она предскажет будущее [79]. Опасения и способы защиты от нее – те же, что и в случае с Пиковой дамой.

В классических вариантах Пиковую даму вызывают при помощи зеркала, которое выступает как медиатор, соединяющий два мира: в современной культуре сохраняются представления о «демоничности» зеркал: в них проявляются или бывают заточены злые духи. Из быличек о гадании в бане мы знаем, что гадание с зеркалом – самое опасное, незадачливую гадальщицу, высматривающую в зеркальном лабиринте суженого-ряженого, может влегкую погубить нечистая сила, если та не успеет зачураться. Гадают теперь, конечно, не в бане – дома, в лагере, школе или больнице, но обязательно в темной комнате, коридоре или туалете.

Способы вызывания схожи, разнятся в основном предметы, используемые для него, и последовательность действий. Самый частый атрибут – дама пик: ее ставят перед зеркалом, а на самом зеркале помадой или мылом рисуют лесенку, по которой должна спускаться Пиковая дама. Затем перед зеркалом помещают зажженную свечу и повторяют заклинание-призыв: «Пиковая дама, покажись!», ожидая, что она вот-вот спустится по нарисованной лестнице. Подразумевается, что от длительного напряженного всматривания возникают зрительные галлюцинации – и появление пятен, отблеск от свечи воспринимается как непосредственное явление демона.

Но зачем детям вызывать таких опасных персонажей?.. В некоторых инструкциях по вызову сообщается, что Пиковая дама может отвечать на вопросы, предсказывать будущее, исполнять желания, подобно традиционным демоническим персонажам. При этом Пиковая дама бывает как «злой», так и «доброй». В вариантах зловещая дама является к девочке во сне и приказывает, чтобы та расчесала ей волосы, обещая исполнить желание в случае успеха и задушить при неудаче – по закону жанра девочка погибает [257. С. 42]. Но в большинстве своем вызывания совершаются «для интереса», это бесхитростное детское желание убедиться в существовании иного мира, взаимодействовать с ним, пусть даже с риском для жизни [277. С. 73].

Главный страх – что Пиковая дама вдруг «проявится» и выйдет из зеркала. Иногда красивая дама появляется в своем «карточном наряде» – так, как изображена на карте: у нее зеленые глаза, черные распущенные косы, темное платье, нитка бус [257. С. 38], либо же у нее «длинные черные волосы, черные глаза, и она вся состоит из пиков» [257. С. 49]. В вариантах из зеркала вытягивается черная рука с длинными ногтями, «с дециметр ногти были» [257. С. 41]; пятно, которое превращается в голову с белыми волосами и страшным лицом [257. С. 42], или «большущий, черный глаз» Пиковой дамы – он даже может задушить! [257. С. 39]. В таком случае ее, как и черта, нужно «зааминить», крикнув: «Пиковая дама, сгинь!» [Там же] или «Нечистая, уберись!» [Там же]. Не возбраняется как следует обматерить даму, памятуя о том, что нечистая сила боится мата. Если замешкаться, не включить свет и не стереть с зеркала лесенку, разрывая тем самым связь с иным миром, Пиковая дама задушит, ударит по щеке, оставив след, или оттаскает за волосы.

С не меньшим энтузиазмом вызывают такого страшного персонажа, как черт.

Пиковой дамой и чертями вызывания не ограничиваются, начинающим спиритуалистам не всегда хочется подвергать свою жизнь опасности и ждать, пока их задушит или съест выползшая из зеркала нечистая сила. Подростки постарше, а иногда и взрослые, проводят целые спиритические сеансы, вызывая духи умерших известных людей: Пушкина, Гоголя, Есенина, Ленина, Сталина и др. Пушкина вызывали еще в военное время – это довольно старая практика. Примечательно, что даже такой уважаемый дух в отдельных случаях воспринимается как злая сила – практически святочный демон, загадывающий опасные загадки:

Дети помладше (и слабее духом) подкармливают и задабривают гномиков, домовых и русалочек. Сами дети также ждут потусторонних угощений. Жвачный или Шоколадный короли одаривают детей соответствующими их именам сладостями: так, вызванного Жвачного короля ловят и разламывают пополам, в надежде на то, что жвачки начнут сыпаться с потолка [24. С. 389]. Ради забавы вызывают Матного гномика, Бабку-матку и других сквернословящих персонажей – вероятно, это попытка прикоснуться к «запретному взрослому миру мата» и пополнить свой словарный запас. Спотыкаясь о заранее натянутые нитки, персонажи должны извергать восьмиэтажные маты [24. С. 391].

Искания современных детей и подростков не удовлетворят беззубые вызывания Матерного гномика или Пушкина, они стремятся к актуальной мифологии. Вызывают персонажей из фильмов ужасов – современных, по большей части, – героев аниме, персонажей крипипасты. В публикациях пишут о традиции вызываний на YouTube, которые – если мы рассматриваем честно импровизированные, а не постановочные ролики – очень хорошо помогают проследить традицию, ознакомиться с настоящей записью ритуала [159]. Выделяют две формы обращений к вызываемым существам: устную («Пиковая дама, приди!») и графическую, когда для вызова используются листки с изображением существа или относящимися к нему фразами [160. С. 94] – так, к примеру, вызывают Слендермена. Те же формы мы наблюдаем и при вызове Пиковой дамы, где устный «призыв» соединяется с графическим (рисование лестницы). Все это подтверждает, что в детских вызываниях важное место занимает магия рисования [277. С. 70]: при помощи нарисованной лестницы соединяются миры человеческий и ирреальный, а изображение демона, даже схематическое, способно призвать его в наш мир.

На самом деле вызывания демонических персонажей, фэнтезийных убийц-маньяков или нечеловеческих существ, с целью загадать «злое желание» или «натравить» их на кого-либо – классическое явление[85]. До персонажей крипипасты вызывали Фредди Крюгера – маньяка из франшизы «Кошмар на улице Вязов»:

Как видно, традиция вызываний сохраняется, несмотря на то что место стареньких и нестрашных Пиковой дамы и чертей занимают более «актуальные» персонажи. И кто знает, кем будут пугать друг друга и кого вызывать грядущие поколения? Или, быть может, к тому времени фольклор в том виде, в каком он есть сейчас, окончательно изживет себя и мы столкнемся с его новыми, удивительными формами?.. Поживем – увидим.

Нет дома без домового. И ужом, и лаской, и человеком показывается домовой. Он блюдет хозяйство, приглядывает за домом и скотиной, если та пришлась «ко двору». Но домашний дух не всегда благостен: зловредный домовой гоняет скот, шумит, воет и даже давит человека во сне! Проснешься, а на груди кто-то страшный, мохнатый, глаза горят… Если давит из озорства, в ипостаси беспокойного духа, его следует хорошенько обматерить, и он отстанет. Однако нередко домовой давит, предвещая беду. Тут-то и нужно спросить его: «К добру или к худу?» Что скажет, то и сбудется.

Ух и зашипело, ух и зашуршало! В темной избе завозилась кикимора – проказливый домовой дух, крохотная безобразная женщинка или старушка в кике. Сердито блестит глазами, кажет из-за печи рожки… Смотрит: оставили девки пряжу без благословения, вот сейчас замуслит, порвет, напутает! Наигравшись с прялкой, загремит посудой, на пол покидает, вылезет во двор – курам перья повыщипывает. Никакого с ней сладу, теперь только дом святой водой кропить и заговор читать: «Ах ты гой еси, кикимора домовая, выходи из горюнина дома скорее!»

Ночью в баню не ходи, в третьем пару обдерихи моются! Кожу сдерут, тело под каменку запихают. Слышишь, плещется банная хозяйка? То нагой бабой с длинными волосами покажется, а то черной кошкой с острыми когтями зашипит под полком.… Не любит она тех, кто в неурочное время идет баню, у нее не спросившись – как есть обдерет, одну кожу оставит. За роженицей в бане глаз да глаз: отвернешься, а обдериха ребенка подменит – подложит чурочку или веник. Строга обдериха, но справедлива: если попроситься у нее на постой – она не тронет гостя и не выдаст его чертям и мертвецам, бредущим с погоста.

Палит солнце, мертвая тишина. То ли голову напекло, то ли она плывет в знойном мареве… Полевой кошмар, полуденный жар – страшная полудница. Бредет по меже высокая дева в белых одеяниях, а где-то – страшная старуха в черном… В руках у нее – коса, серп или сковорода. Не жни в полдень – полудница косой голову скосит, серпом засечет! Детей пугают полудницей, сидящей во ржи, – заблудитесь в поле, полудница утащит, на сковородке изжарит. И никак не спастись от нее, не уберечься – только переждать, покуда полуденный час пройдет, и она растает как дым, или, завидев ее, упасть ничком на землю – авось пройдет, не тронет.

В сумеречном лесу, во мхах и болотах, ходит лесной хозяин – то выше леса стоячего, то ниже самой малой травинки. Обернуться может кем угодно – хоть знакомым, даром что на ногах бычьи копыта, хоть стариком, под месяцем ковыряющим лапоть. Любит леший пошутить над человеком: заблудить, скрасть дорогу, завести в трясину. Догадаешься, со страху перекрестишься – и лес задрожит от лешачиного хохота и свиста. Ночь, ветер воет, над головой вершины сомкнулись… Что делать? Лучше всего сесть на пень, вывернуть одежду наизнанку и переобуть обувь с одной ноги на другую – глядишь и выберешься из чащобы, откроет тропу леший.

Лунными ночами у берега водяной озорует: как вынырнет, как захлопает по воде лягушачьими лапами! Из себя он черный, заросший волосами и тиной, – коряга корягой, только глаза светятся. Говорят, у водяников на дне дворец хрустальный, стада водяные… Да, в проклятых вирах-омутах живет черт водяной с невестами-утопленницами, воду крутит. После заката у воды не ходи – утащит: нет для него большего счастья, чем утопить, замучить человека. От судьбы не убежать, если на роду написано утонуть – непременно утонешь, к водяному попадешь. Будешь, как он, за ноги хватать тех, кто в недобрый час купаться полез.

Ах, песни русалочьи, пляски под луной… Кто она, дух природы или заложная покойница? Бледная чаровница, что блуждает по цветущему житу и качается на ветвях берез, или лохматая страшная баба, чешущая у воды длинные волосы?.. И то и другое! Русалка многолика, ее образ непостоянен. Одно важно: рыбьего хвоста у нее нет – появляется он в позднейших верованиях. Так что бойтесь нежных утопленниц! Им раздолье на Русальной неделе – поймают, утянут на дно, защекочут. Спасает от них полынь, трава горькая – русалки ее страсть как не любят, сразу разбегутся.

Разбуженный горькими слезами невесты, мертвый жених встает из гроба и является за ней, чтобы увлечь в свое царство без печали, без боли. Месяц светит, мертвый едет – и в лунном свете видно, как страшен и бледен возлюбленный… Опомнится девица, а поздно: мертвец уж привез ее на кладбище и велит полезать в могилу. Остается лишь протянуть время до петухов, подавая приданое по жемчужинке. Вот-вот рассветет – и обомрет покойник. А то, не дай Боже, побежишь – схоронишься в часовенке, а он будет ходить вокруг, по стенам царапаться… Так-то по мертвому плакать!

Кровожадным упырем становится нечистый покойник – мертвый колдун, которого по смерти земля не принимает. По ночам, в самый глухой час, чудовищный мертвец о железных зубах выходит из могилы и бродит по свету, пугая людей, забирается в дома и пьет у спящих кровь. Чтобы избавиться от упыря, нужно проткнуть осиновым колом его «чрево поганое, сердце окаянное», и тогда уж он угомонится, не будет ходить. В сказках-бывальщинах мертвецы-еретики, чьим телом овладела нечистая сила, лишь прикидываются живыми людьми, а сами пожирают людей и скот, покуда их не распознают и не убьют.

Если над домом одинокой девицы или вдовы рассыпалась падучая звезда – это верный знак, что к ней летает огненный змей: нечистая сила, обольщающая женщин. Змей принимает облик неприступного возлюбленного или умершего мужа, по которому женщина тоскует, и вступает с ней в любовную связь. На мужа-то он похож, с ходу не отличить, вот только выдают нечистого копыта, хвост и «спина корытом». Змеиная любовь опасна: он замучивает жертву, от его вампирских ласк она сохнет и умирает. Благо от него есть спасение…

Отвадить ночного гостя просто. Нужно сесть на пороге, расчесывать волосы и грызть конопляное семя. Прилетит змей и спросит:

– Что ты ешь?

– Вшей.

– А разве можно вшей есть?

– А разве может мертвый к живой ходить?

«А-а, догадалась!» – захохочет разоблаченный змей и исчезнет.

Было бы болото, а черти будут. Где их только нет! В чаще лесной, в доме пустом, в церкви ночной – везде нечистые толкутся. Пляшут под луной, черные и косматые, рогами трясут, скалятся – слов нет, как страшны. Прикинется черт человеком, а только копыта с хвостом все равно из-под платья торчат… Всюду бродит черт: измышляет, как бы христианскую душу погубить. Хорошо еще, что можно от него отмолиться-откреститься, имени божьего черт не выносит.

Много дел у черта: смущать человека, чтоб тот от Бога отпал и к черту попал, подбивать на самоубийство – самый тяжкий грех, терзать и мучить грешников в аду… А еще – служить колдуну, в надежде заполучить его душу по смерти. У колдунов и ведьм, раз уж они вступили на путь зла, непременно сидят черти в подполье. Иной раз и не хочется людям вредить, а черти нудят, покою не дают. Пристают к хозяину: дай работу, дай работу! Что поделать? Не дашь – так будут мучить, по воздуху таскать, а дашь – так в сию же секунду все исполнят, опять работу потребуют. Тогда посылают их звезды на небе считать, из песка веревку вить, воду решетом таскать – авось отстанут ненадолго.

Всякий знает, кто в селе ведьма. А как не узнать? Уж сколько иголок в след натыкали, сколько ножей под стол… Точно ведьма. Старая, злющая, взгляд темный. Зыркнет – сразу сглазит. Видали, как молоко крала, как коров портила, хомуты и килы насаживала, как в одной рубахе на кочерге летала. Мимо ведьминого дома боязно ходить… Заглянешь, а она с чертями шепчется. Не позвали на свадьбу, побоялись, так она сама пришла – всех на свадьбе волками обернула, волки в окошко повыскакивали. Сыщи теперь того, кто расколдует!

В чаще воет оборотень, льет волчьи слезы. Нашел недруг заклятый пень о двенадцати ножах да один и вынул – не обратиться теперь в человека, так и придется в звериной шкуре бегать, если нож на место не воткнут. Да и оборотень оборотню рознь. Есть невольные – те, кого колдун заклял волком выть, этим только чужой милости ждать. А есть те, кто по своей воле обращается: катятся по селу колесом, в ночи шныряют черной кошкой или свиньей – пугают людей, на плечи прыгают. Это колдуны куролесят! Поймаешь оборотня, пригрозишь уши отрезать – и он взмолится о пощаде, пообещает больше не шутить.

Худой год! Не ждали не гадали, а грянул скотий мор. Заявилась в село Коровья смерть – старуха с когтями-граблями, загребать коровушек. Не сама пришла, на телеге мужик довез. У околицы хватился, а нет ее… Только черная собака промелькнула. Видали, как к стаду прибилась, среди коров ходила. Поднялись ночью бабы, воют, шумят, в сковороды бьют. Сгинь, сгинь, черная немочь! Запрягли девку в соху, опахивают село – не сбежит падь, не переступит черту. Поймают – на части разорвут. Не ходи из дома в ночь, когда Коровью смерть гонят.

Петухи не поют, собаки не воют, дома заколочены. Веет мертвый ветер. Всюду – мор, в колодцах не вода – яд. Вечереет. Идет по селу девка – простоволоса, высока, белым-бела, как смерть. Ах, вчера приди! Встанет, подглядит в окно, подслушает – есть ли дома кто?.. Руку просунет, платком помашет. Дохнет. И станет так тихо, так мертво… А она идет дальше по миру, покуда дозволено ей людей морить. Теперь – царство Смерти.

В темном лесу, где некогда видели лешего, теперь находят следы снежного человека. А над селом, рассыпая искры, летит не огненный змей, а таинственный болид… Летающая тарелка! Соседка ночью в окошко глядела – увидала, как садится. Свят-свят, чего только не померещится. Раньше поспокойней было: к чертям-то уж попривыкли за столько лет, а вот к инопланетянам…

После отбоя по лагерю бродят призраки и утопленники, из кранов течет кровь, оживают статуи… Слышишь тяжелые шаги? Это барабанщица ищет своего горниста! Попадешься – убьет. А в темноте под одеялом, со включенным фонариком, еще жутче – кто на что горазд. Тут и упыри, пожирающие трупы на кладбищах, и мамы-черти с копытами, пекущие печенье из детской крови, и зловещие скелеты, и гробы на колесиках, и красные руки, и черные шторы, и пятна на стене… И как теперь уснуть? Так и ждешь, что вот-вот из-под кровати высунется лапа – утащит, задушит. А завтра в столовой подадут странные котлеты…

Дело было вечером, делать было нечего. Почему бы не вызвать Пиковую даму? В лагере рассказывали, как вызывать: пришла, говорят, бледная, когти черные – девочке лицо оцарапала… Помадой на зеркале рисуешь лесенку, ставишь карту – даму пик, конечно! – свечу и три раза говоришь: «Пиковая дама, приди!» Ветерок повеял, пламя колеблется… Ай, вот она, вот! По лесенке спускается – белое пятно. Сейчас выйдет из зеркала, придушит! Чур-чур, нечистая! Свет – включить, зеркало – протереть, не то явится во сне, замучает. В другой раз лучше матного гномика вызвать – не так страшно.