«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
1.0 — создание файла — mefysto, 2026 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
© «Книги «Искателя»
ОПАСНАЯ ЛЮБОВЬ
ДВОЙНОЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ
АЗАИЛ И ЭСМЕРАЛЬДА
ПРЕСТУПНЫЕ ХРОНИКИ
ЖЕНЩИНЫ-ПИРАТКИ
Когда я задумываюсь, с чего бы начать рабочий день… Глупо задумываться, если перед тобой лежит план на всю неделю. Вернее, так: когда я решаю, что в этом разлинованном еженедельнике подлежит немедленному исполнению, вмешивается телефон. Он-то знает, поэтому трубку я взял лениво:
— Да.
— Сергей Георгиевич, допрашиваете? — спросил прокурор.
— Пока нет.
— Тогда отвлекитесь минут на пятнадцать.
С удовольствием, потому что не на происшествие ехать — пятнадцатиминутных происшествий не бывает. Небось, газетчица?
— Слушаю, Юрий Александрович.
— Сейчас к тебе зайдет гражданка Лианова. У нее пропала взрослая дочь…
— В милицию, — почти перебил я, пытаясь уклониться от стороннего поручения.
— Уже месяц ищут. Мать ходит по инстанциям. Даже уполномоченного по правам человека посетила. Мне звонили из администрации района, просят ускорить и так далее. Сергей Георгиевич, объясните ей и успокойте.
— Но почему я? — вырвалось у меня с ненужной запальчивостью.
— Умеете убеждать, солидность, седина…
— Да, и в очках. Но что ей сказать?
— Брошены все силы милиции. Персонально подключают капитана Палладьева.
Хотелось возразить, что капитан Палладьев еще слишком молод, что не дело заниматься нам розыском, что у меня своих дел полно… Но капитан работал в уголовном розыске уже пять лет, прокурор обязан надзирать за милицией, а своих дел у меня будет всегда под завязку. И тон у Юрия Александровича состоял как бы из двух слоев. Верхнего, полупросительного, поскольку розыск граждан в обязанности следователя не входит; и начальственного, ибо все-таки прокурор района.
— Хорошо, Юрий Александрович.
Я ждал появления разъяренной тети в возрасте. Но в кабинет скромненько вошла молодая женщина: никак не могу привыкнуть, что у таких женщин взрослые дети. Ей и сорока нет.
— Может быть, вы поможете, — вздохнула она.
Мне захотелось вздохнуть ей в ответ. Чем может помочь следователь прокуратуры, в сущности кабинетный работник? Она рассказала о своем деле, простом, словно вычитанном из газет: двадцатилетняя дочь пошла в булочную и не вернулась. И месяц ни слуху ни духу.
— Какая у вас семья?
— Я да Марина. Муж умер десять лет назад. Живем вдвоем в отдельной квартире. Родственников нет.
Заученными ответами Лианова опережала мои вопросы. Видимо, ей задавали их неоднократно. Среди них был главный:
— Вера Григорьевна, вам звонили?
— Кто?
— Например, тот, кто ее похитил.
— Зачем он будет звонить?
— Ради выкупа.
— Какой выкуп? Работаю бухгалтером в цветочной фирме. С меня нечего взять кроме цветов.
— Розы очень дорогие, — не согласился я, что нечего взять.
По лицу женщины, у которой пропала дочь, трудно что-либо понять. Кругловатое, пожалуй, упитанное, не знаю за счет чего, но казалось осунувшимся. Или женщина задумалась?
— Вспомнила, звонили… Через три дня, после ее исчезновения. Сказали, чтобы я зря не искала, Марина жива и здорова. И все, бросили трубку.
— Голос знакомым не показался?
— Не поймешь какой. Не мужской и не женский. Словно утка крякнула.
Уже информация: похититель крякает. Если выкупа не просят, то нужно что-то иное. Например, услуги. Но какие услуги от рядового бухгалтера?
— Вера Григорьевна, расскажите о дочке.
— Тихая домашняя девочка. На дискотеки и в ночные клубы не ходила. Работала в аптеке, летом в садоводстве, телевизор. Марина готовилась в медицинский институт.
— А друзья?
— Дружили со школы втроем: она, Тоня Мамадышкина и Артур Терский.
— Расскажите о них.
Я глянул на часы — осталось двадцать свободных минут. Потом ко мне придут фигуранты по делу о взятке. Взяткодатель, который дал взятку; взяткополучатель, который взятку получил; и придет сама взятка — красавица с подиума.
— Ну, Антошка — как ракета. Все знает, везде бывает. Она в этой тройке была вроде ведущей. Работы меняет чуть ли не ежемесячно…
— Спрашивали ее о дочке?
— Конечно. Переживает, даже всплакнула, но где Марина и что с ней — ума не приложит.
Я записал адрес этой Антонины со смешной фамилией Мамадышкина. Зачем? Ведь искать не пойду хотя бы потому, что этим займется капитан Палладьев.
— Ну а парень?
— Артур Терский, высокий красивый. По теперешним временам золото, а не молодой человек. Ни сигарет, ни алкоголя. И трудолюбив, как вентилятор.
— Чем занимается?
— Копит доллары, чтобы завести собственную туристическую фирму. А пока снимает клипы о маршрутах. Их показывают клиентам перед выбором туров. Фирма за это катает его по странам.
В ее голосе проступила нескрываемая теплота. Если матери нравится, то дочери тем более…
— Вера Григорьевна, у него с Мариной любовь?
— Она прямо не признавалась, но со стороны-то видно.
— Что видно?
— Липли они друг к другу.
— После ее исчезновения вы говорили с этим Артуром?
— Нет, он с группой туристов в Таиланде.
Нервным жестом она поправила белый шарфик, опоясывающий шею. Пожалуй, ее лицо не осунулось, а обескровилось до слишком яркой белизны, как и шарф. Месяц переживала за дочку… Я мучаю разговорами, в сущности, бесплодными. Уже не разговорами, а молчанием, тоже бесплодным. И женщина не утерпела:
— Вы что-нибудь скажете?
— Скажу. Ваша дочь жива и здорова и звонок вам был скорее всего по ее наводке.
Она смотрела недоверчиво. Мне не хотелось объяснять, как я догадался, потому что догадки следователя зовутся версиями. Частенько эти версии проверяются в суде.
— Марина хорошенькая, — вздохнула мать.
— И что?
— В таких влюбляются, убивают…
Иногда человек меня злит. Наверняка она не знает ни одного убийства из-за любви. А если и знает, то случаи по пьянке, из-за денег или ревности, которая не есть любовь. И я отрезал:
— Из-за любви не убивают.
— Как же… в романах, в кино…
— Там наплетут.
— В прошлом году в нашем районе убили хозяйку салона красоты…
— Я расследовал, — пришлось мне признаться.
— Газеты писали, что из-за любви…
— Не из-за любви, а ради шубки из цельной голубой норки.
По-моему, ушла она слегка умиротворенная, поскольку я с полчаса доказывал свою версию — дочь жива. Но исходил я не только из того, что ради любви не убивают. Телефонный звонок, крякучий голос… Значит, звонивший изменил свой голос, боясь быть узнанным. Но было и главное: мать сказала, что Марина и Артур липли друг к другу. И не прилипли? Не укатила ли она с ним в Таиланд, тем более что туда проложены специальные секс-туры?..
Пропавшими гражданами занимаются розыскники, поэтому капитан заартачился: его дело ловить уголовников, а не девиц отыскивать. Но сослаться можно было только на загруженность, что Палладьев и сделал. Довод оказался настолько избитым, что майор Леденцов на него даже не обратил внимания.
— А маньяк-террорист? — прибегнул Палладьев к последней уловке.
— Игорь, не остри.
В парадных домов района кто-то лепил на стены листки с двумя словами «Аллах Акбар»; майор считал, что это озорство школьников.
— У розыскников что-то есть? — спросил капитан уже покладисто.
— Начни с Рябинина, поговори. Он считает, что девица махнула в Таиланд.
— Далековато, — вздохнул капитан.
Леденцов понимал, что вздох относится не к расстоянию, а к новому делу, которое оперативнику надо теперь вклинить в толщу дел старых. Чтобы подбодрить, майор усмехнулся в свои желтые усики:
— Игорь, пошлем тебя в командировку.
— Куда?
— В Таиланд, в порядке сексуального шопинга…
Из разговора с Рябининым капитан понял, что Таиланд даже не версия, а так, пунктирный намек, который еще надо дочерчивать до ясной линии.
Но сотрудник турфирмы «Эол» Артур Иосифович Терский туда улетел. Пока стоило заняться подругой, Антониной Петровной Мамадышкиной. Какой же она национальности?
Ее адрес дала мать пропавшей. И дала фотографию всей троицы: Марины, Антонины и Артура. Они только что окончили школу и сидели обнявшись. Марина выглядела красавицей — таких и похищают.
Проще всего было пойти к этой Антонине и затеять разговор — дружески-легкий, переходящий в психологи-чески-тяжелый. По здравому смыслу, она должна что-то знать или хотя бы догадываться. Но матери пропавшей ничего не сказала. Идти к ней с пустыми руками, то есть без всякой информации, бесполезно. Спецтехнику на этот пустяковый случай не дадут. Оставалась старая испытанная «спецтехника» — наружное наблюдение. Куда ходит, с кем встречается… Телефон бы прослушать: вряд ли к ней приедет курьер с Таиланда. Мамадышкина не тайка ли?
Палладьев выкроил утро, подкатил на своем «жигуленке» к ее дому и укрылся за торчащим у поребрика автобусом. Разумеется, в восемь утра она не вышла. Не вышла ни в девять, ни в десять. Куда ей выходить, если она не работает? Капитан ругнул себя: надо было ей позвонить и убедиться, что она дома. Еще не поздно. Он вытащил мобильник…
Антонина Мамадышкина вышла из парадного.
Стройная и высокая, не меньше метра восьмидесяти. Сапожки крупноразмерные.
Шаг скорый и размашистый. Она вышла на проспект и встала рядком с автобусной очередью. Но стояла как-то неопределенно, словно маршрута не выбирала или ждала иного транспорта. Иной транспорт был… Палладьев знал, что мгновенное решение есть решение необдуманное и он может лишь засветиться…
Капитан завел двигатель и выкатился на проспект. Возле очереди он притормозил, открыл дверцу и спросил людей:
— Работаю в режиме такси. Кто желает?
Очередь не ответила. Лишь Антонина спросила издали:
— В пригород доставишь?
— Куда конкретно?
— Широ коносовка.
— Ну, это уже город. Садитесь.
Капитан вышел и открыл даме дверцу. Она села, не спрашивая о цене. С пробками час езды. Чем дольше, тем лучше: Палладьев не был уверен, что выйдет полезный информационный разговор. В крайнем случае, он извинится, предъявит удостоверение и опросит ее в открытую.
Проехав квартал, Палладьев спросил:
— Музыку включить?
— Нет.
— Не душно?
— Нет.
— Трясет?
— Нет.
Капитан чуть было не усмехнулся: ее и с предъявленным удостоверением не разговоришь. Скорыми взглядами он хотел выловить ее взгляд, но в профиль это не получалось. Она сидела прямо, сложив руки на коленях и не сняв с плеча сумку, из которой торчали цветочки.
— Чего еле ползешь? — заговорила она сама.
— Машина старая.
— По автомобилю судят о личности.
— А не по одежке? — вспомнил капитан пословицу.
— В секонд-хенде дешевого тряпья навалом.
— Ну а если у личности нет автомобиля?
— Тогда нет и личности.
Капитан повеселел. Разговор сразу пошел наваристый, в смысле получения информации. Эта Антонина зубаста, что выгоднее, чем молчаливая нюня.
— Пардон, но похоже, что у тебя машины нет никакой.
— Женщине машина не нужна — ее должен возить мужчина.
— Пардон вторично, но твой мужчина тебя не везет.
— А разве ты не мужчина?
— Но ведь не твой? — искренне удивился оперативник.
— Все вы такие: сразу в кусты, — засмеялась она оригинальным смехом, в котором слышался легкий посвист.
Она что, женщина без комплексов? Или прикольная — почему бы не познакомиться со случайным попутчиком? Ему оставалось лишь поддержать этот свободный разговор.
— Почему же в кусты… Как тебя звать?
— Допустим, Антонина.
— А я, допустим, Игорь, — не стал он таиться по пустяку.
— Ну, а дальше?
— Что дальше?
— Краткую биографию.
— Зачем она тебе? — удивился капитан, теряя инициативу.
— Ты же ко мне клеишься?
— Я тебя везу, — буркнул он.
Во мраке салона ее гладкие волосы блестели, будто покрытые черным лаком. Голова к макушке заметно сужалась и походила на гигантскую луковицу. Антонина вдруг хихикнула:
— А ко мне не приклеиться.
— Почему же? — спросил капитан с долей раздражения, что на оперативной работе глупо.
— Ищу мужчину, у которого есть недвижимость в Испании.
— У меня вот движимость, и бегает не в Испании, а в России.
Они уже въехали в Широконосовку, которая четких границ не имела — место бывшей деревни. В центре шестнадцатиэтажки, а по краям, среди деревьев, нагловато краснели новенькие кирпичные коттеджи. Пал-ладьев притушил скорость, ожидая команды. Она сказала почти задумчиво:
— Вообще-то машина штука удобная.
— Если не ломается, — согласился он.
— Мне вот надо в Выборг, а на электричке неудобно.
Капитан понял, что их хрупкий контакт может лопнуть, если она попросит везти ее в Выборг. Он откажется: другие дела есть, майор ждет, бензин кончается.
— А что в Выборге?
— Сходить в замок на турнир. В зале горит камин, рыцари в доспехах пьют водку, но в забралах…
— Только не сегодня. Мы приехали?
— Да.
Она вышла из машины. Капитан тоже выскочил, coобразив, что с нею уходит сплетенная им ниточка. Оборвется — и вся эта поездка станет пустой. Он попробовал ухватить ее, ниточку:
— Антонина, на чем же поедешь обратно?
Она засмеялась неприятно, с чуть заметным посвистом, словно кого-то подманивала. Капитан хотел рассмотреть ее глаза, но не удавалось — она слишком мелко и часто моргала. Соринки?
— Говоришь, Игорь?
— Точно.
— Игорь, а ты не мент?
Он поежился якобы от возмущения, но поежился от недоумения. Где же он прокололся? Шло все так гладко… Не слишком ли прямо он ломился? Поскольку уже ежился, то теперь капитан поморщился:
— Антонина, тебя утрясло?
— А почему ты решил, что я должна возвращаться?
— Кошелки с продуктами нет, в сумке цветочки… Значит, не домой, а в гости, — скоротечно выдумал Палладьев.
— Глаз у тебя наметанный…
— Работаю охранником. Сутки дежурю, трое дома.
— Сколько с меня?
Она распахнула сумку, из которой поникли цветы. Мысль капитана завертелась флюгером: сейчас она расплатится и уйдет. Источник информации… Возможно, что никакой она не источник. Но Палладьев приучил себя начатое доделывать.
— Антонина, ты про Выборг говорила… Можно договориться.
— Лучше отвези мне чемодан и две сумки с тряпками.
— Когда, откуда и куда? — воспрял капитан.
— Давай в субботу. Часикам к десяти подъезжай к той остановке, где сегодня меня взял. Так сколько с меня?
— В субботу и расплатишься.
Есть люди, которым не спится, если на ночь не посмотрят телесериал. Я не усну, если перед сном не почитаю. Эдак часика полтора какую-нибудь газету, толстенную, как месячная подшивка. Сплетни, выдаваемые за новости, никому не нужные, кроме бездельников. Утром спроси меня, о чем читал, — не расскажу'. Не потому, что не помню, а потому, что прочитанное при солнце исчезает, как лунный свет с наступлением дня.
И не высыпаюсь. Поэтому утром дома выпиваю чашку кофе, а в своем кабинете вторую, лишь переступив порог.
С утра мой порог переступил и Леденцов. Я насторожился. В такую рань майор без дела не заглядывал. Спросил я провокационно:
— Боря, кофейку?
— После трупа.
— Какого трупа?
— Свежего.
— У тебя в машине, что ли?
— Нет, рядышком, в парке.
Дальше спрашивать бессмысленно — происшествие. Свеженький труп, не свеженький… Надо ехать. Нищему собраться — только подпоясаться. Хочу сказать, что мне собраться — только взять следственный портфель. У входа в прокуратуру ждала полностью укомплектованная машина: судмедэксперт, криминалист, оперативник. Мы с майором ее доукомплектовали.
В трех кварталах от прокуратуры был парк районного масштаба. Значительную его часть занимал водоем. Купаться в нем запрещалось, но кто теперь следует запретам?
— Почему сам поехал? — спросил я майора, имея в виду, что он все-таки начальник оперативно-розыскной части уголовного розыска.
— Мой отдел зовется убойным.
— А тут убийство?
— Сейчас глянем…
Оттеснив толпу, мы подошли к воде. На месте происшествия много трудностей, и прежде всего боишься что-то упустить. Какой-нибудь след: отпечаток, окурок, мазок, спичку… Здесь, похоже, упускать было нечего.
Труп мужчины в плавках лежал на берегу, почти касаясь пятками кромки воды. Я начал составлять протокол осмотра. Поза тела, кожные покровы, зрачки, трупное окоченение… Никаких видимых телесных повреждений — это для следователя главное. Мне и писать нечего: не фиксировать же многочисленные фантики да картонные стаканчики от мороженого, которыми усыпан пляж. Зато я тщательнейшим образом расписал плавки: материал, цвет и качество синих полосок.
— Дора Мироновна, ваше мнение? — спросил я судмедэксперта.
— Захлебнулся. Видите, белая пена из носа и рта? Первый признак. Ну, и бледность кожных покровов, рот широко открыт… Акт вскрытия через неделю.
Торопиться она не станет, потому что не убийство. Да и мне это вскрытие не к спеху, поскольку сперва надо установить, кто утонул.
Майор подвел парня из толпы:
— Вот он видел.
— Что видел?
— Как этот мужик лез в воду, — сообщил парень.
— Ну и как?
— Шатался во все стороны.
— Он был пьян? — обратился я к судмедэксперту.
Она нагнулась и долго нюхала, почти касаясь носом губ покойника.
— Алкогольный запах отсутствует.
— Дора Мироновна, ну у вас и работка, — заметил Леденцов так, словно его работа была чище.
— Майор, Авиценна рекомендовал врачам пробовать на вкус мочу больных.
— Никогда бы не стал работать у этого Авиценны, — буркнул майор.
— До купания его видел? — спросил я парня.
— Авиценну? — удивился тот вопросу.
— Утопшего.
— Вот тут он сидел с девушкой, они что-то ели.
— Где же девушка?
— Смылась.
— Запомнил ее?
— Нет, спиной ко мне сидела.
— Во что одета?
— Ну, во что, в одном купальнике.
— Блондинка, брюнетка?
— Мокрая она.
Я записал его адрес и подозвал понятых. Осмотр закончен. Труп в прозекторскую сопроводит участковый. Но во мне зрел вопрос, в конце концов он созрел. Я спросил у словоохотливого парня:
— А где же его одежда?
— Не знаю.
Мы осмотрели весь пляж и порасспрашивали отдыхающих — одежды никто не видел. Впрочем, и на утопшего с его девушкой внимания не обращали. Уже в машине Леденцов решил:
— Она унесла одежду.
— Зачем, Боря?
— Грабанула.
— Думаешь, он пришел на пляж с большими деньгами?
— Не обязательно деньги. Костюм, часы… Какая-нибудь проститутка. Сергей, а у тебя какая версия?
Никакой. Но сидевший за рулем майор, как всегда спешивший, задним колесом наподдал поребрик. Машину тряхнуло. И в моей голове сложилась мгновенная идея:
— Боря, она могла взять одежду, чтобы мы не установили личность утопшего.
Старослужащие опера говорили, что у Леденцова в молодости глаза были с золотистым блеском, голова вздыбленно-рыжая, а усики белесые. Палладьев смотрел на майора, удивляясь, как время играет красками. Теперь глаза были без всякого блеска, голова — цвета лежалой соломы, усики казались прокуренными у некурящего человека.
Капитан не сомневался, что майорский голос остался прежним: зычно-ироничным. Им он и задал вопрос краткий и емкий:
— Ну?
— Товарищ майор, освободите меня от этого задания…
— Почему же?
— Ребята завтра берут Фимку — банкира, которого я разрабатывал…
— А ты что завтра делаешь?
— Везу в пригород чемоданы Антонины Мамадышкиной.
От энергичного выдоха майора его усики вздыбились, как живые.
Палладьев ждал крепкого словца и приказа немедленно присоединиться к опергруппе. Но майор спросил:
— Телесериалы смотришь?
— Иногда.
— Что там делают опера?
— Занимаются делом, Борис Тимофеевич: корчуют криминальные структуры.
— Тогда, Игорь, к тебе вопрос… Где чаще всего убивают людей?
— При разборках, грабежах, разбоях…
— Это по телесериалу, а в натуре?
— Ну, везде…
— Большинство убийств совершается на кухне.
Палладьев знал это, но понимал киношников. Им нужны драки, погони, взрывы автомобилей… В кухнях не развернешься. Да и операм в кухне маловато пространства.
К чему майор ведет?
— Игорь, чаще всего мы работаем без спецназа, в полумраке. Но убийц-то мы берем. Вези чемоданы, капитан.
— Свезу, товарищ майор, но потом откроюсь и допрошу. Чего зря время тратить?
— Тактику выбирай сам…
Легко сказать. Капитан подкатил к остановке. Мамадышкина уже ждала. Палладьев отметил, что ее высокая фигура сложена крепко и пропорционально. Впрочем, ее заметность делала куртка хищной расцветки: красные и черные какие-то зубастые полоски, похожие на пилы.
— А где чемоданы? — удивился капитан.
— Думала, ты меня продинамишь.
— Слово дал.
— Чемоданы в квартире. Пока собрала, так устала, что сил нет. Игорь, давай выпьем кофейку.
— Где?
— Кафешка за углом.
В дневное рабочее время кафешка пустовала. Видимо, Антонина здесь угощалась частенько. Она прошла в дальний сумрачный угол, как бы отгороженный от зала выступом стены. Официантов тут не было. Антонина повесила куртку на стул, положила сумку и вернулась к стойке. Капитан дернулся, чтобы самому взять кофе, но она пресекла:
— Успокойся, я угощаю.
Против кофе оперативник ничего не имел, потому что большую часть ночи не спал — ловил с ребятами в подвалах наркоманов. Пока она ходила, он принял решение… Бесспорно, Антонина обладала информацией о пропавшей, скорее всего, сама не подозревая об этом. И не нужны никакие оперативные штучки и разные слежки — достаточно ее разговорить и войти в доверие. Чемоданы отвезет, коли обещал.
Антонина принесла четыре чашки и вазочку с печеньем:
— Чтобы больше не ходить.
— Антонина, ты работаешь?
— Сократили, а три года сидела бухгалтером в фирме «Икра».
— «Икра»?
— То есть фирма «Икар».
— А теперь?
— Отдыхаю.
Палладьев смаковал кофе не потому, что тот был ароматен, а потому, что вливал в организм горячую бодрость. Антонина мгновенно и деловито высосала первую чашку.
У него чуть было не сорвался профессиональный вопрос относительно того, на что же она живет.
— Тоня, без работы жизнь-то сказочная?
— Сказочная, но случаются анекдоты.
— Наверное, любовные?
— Как без них.
— Ищешь господина с недвижимостью в Испании?
— Нашла, даже не миллионера, а мультимиллионера. Он и удостоверение предъявил.
— Удостоверение мультимиллионера?
— Мультипликатора.
Они посмеялись. Капитану пора было переходить к пропавшей подруге. Но его удивлял кофе: он не бодрил, а как бы наоборот. Видимо, согрел и заволок дремой.
— Антонина, где проводишь свободное время? В дискотеках, клубах?..
— Я предпочитаю жизнь тихую.
— Тихую — это какую?
— В лес хожу.
— Зачем?
— За грибами.
Вторую чашку капитан глотнул поскорее, Антонина моргала трепетно и на него внимания не обращала. Давя стягивающую дремоту, он разглядел ее лицо: оно было бы красивым, не будь с двух сторон носа глубоких складок — казалось, что нос вот-вот сложится гармошкой.
— Тоня, я век в лесу не был…
— Поехали в воскресенье.
— Приглашение принято с благодарностью. Во сколько?
— Часиков в восемь подъезжай сюда.
Палладьев увидел в фарфоровом стакане салфетки. Бумажные, много. Он вынул, свернул вдвое, положил на стол и лег на них головой…
…Капитан сел. Ему показалось, что в уши ему дунули. Антонина смотрела на него не мигая. Куда же делся ее тик? Палладьев ладонями отер щеки и спросил:
— Я уснул?
— Минут двадцать храпел.
— Ночью работал…
— Игорь, тогда чемоданы повезем завтра.
Они вышли на улицу. У машины вяловато распрощались. Антонина спросила заботливо:
— За баранкой-то не заснешь?..
Он поехал. Сознание, освеженное кратким сном в кафе, работало. Да он по трое суток не ложился и все соображал на привычном оперативном автомате.
Кофе…
Палладьев остановил машину и проверил карманы. Деньги целы, оружие не брал, удостоверение на месте… Только стоит оно торчком, и целлофан надорван чьей-то торопливой рукой.
Капитан усмехнулся: не зря он заменил свое удостоверение на документ, выданный охраннику нефтебазы.
Утром позвонил майор и поинтересовался, что мне нужно от уголовного розыска. Этакая деликатность, которая объяснялась нашими дружескими отношениями.
— Боря, нужно идентифицировать пляжный труп.
— Работаем, но мужик-то был голый.
— Тогда доставьте мне сегодня того парня, который видел утонувшего. Повесткой долго…
На одно уголовное дело у меня стало больше. С Леденцовым хотелось перекинуться парой слов на отстраненные темы, но утро у него горячее — к нему стекается информация о ночных происшествиях. На меня же по утрам частенько нападает тоскливая усталость. На свеженького, отдохнувшего… Причину я знал: самая интересная работа приедается.
Двадцать с лишком лет допросы, очные ставки, выезды на происшествия…
Дни, проведенные в камерах следственного изолятора… Дикие преступления, хамская молодежь, глупые начальники…
Нет, следственную работу я любил, но хотелось дела выбирать.
Те, которые нравятся, — необычные и оригинальные. Например, связанные с мистикой.
Но такие возможны, если ты хозяин какого-нибудь частного сыскного агентства…
Почему я с утопленником заспешил? Ведь не криминал, а несчастный случай. Тут вся работа сводилась к опознанию личности, да глянуть бы акт вскрытия. Бывало, скончавшимся от гриппа имел на спине пулевое ранение.
Минут через сорок парень с пляжа был у меня. Он объявил с порога:
— Я же вам все рассказал…
— А добавить?
— Что добавить?
— То, что еще вспомнил.
— Ничего не вспомнил.
— Например, цвет ее волос.
— Говорил уже, шляпа на ней развесистая. Ни волос не видно, ни лица.
— А какого она роста?
— Так не вставала.
К его памяти, зашоренной ежедневным пивом, лобовой подход не годился. А я не вспыхивал, потому что допрос пустяковый.
— Миша, детективы любишь?
— Люблю триллеры.
— Детективы же интереснее, в них загадка. А в триллерах бьют по морде да стреляют.
— Зато живенько.
Он ничего не видел, потому что на пляже не дрались и не стреляли. Росло — или уже выросло? — сериальное поколение. Выпивать, бить ногами, носиться на автомобилях и заниматься сексом учились у телевизора. На этого парня я не разозлился, но по спине пробежало раздражение.
— Миша, сыщик из тебя бы не вышел.
— Потому что я за ними не следил?
— Потому что окружающий мир тебе неинтересен.
— Что в них интересного: мужик клеит девку.
— Как ты узнал, что он ее клеит? — спросил я, не зная точного смысла выражения «клеит».
— Что же еще: она девчонка, а он мужик.
— Она купалась?
— Не, загорала.
— Одежду его видел?
— Лежала кучкой.
— И что в этой кучке?
— Только подтяжки заметил, синие.
— Миша у тебя острый глаз.
Улыбнулся он довольно. Затем нахмурил лоб, явно пробуя вспомнить что-то еще. Я ждал. Надо было помочь:
— Миша, а куда эта одежда делась?
— Не видел. Когда я вылез из озера, его уже тащили на берег.
— А где была девушка?
— Я ее больше не видел.
— А слышал?
— Что слышал?
— Ее крик, призыв на помощь, плач… Утонул же ее знакомый.
— Ничего не слышал.
Я не допрашивал, а тащил глубоко забитые проржавевшие гвозди. Нудно и неинтересно. И, в сущности, ни единой зацепки. У меня остался один вопрос:
— Миша, куда же делась его одежда?
— Наверное, она унесла.
— А украсть не могли?
— Некому, там дети в песочке играли.
— Все, Миша, подпиши протокол.
Но он решил, что не все. Вспомнив, даже засмеялся:
— Они кушали.
— Что кушали?
— Толстых коротких червей.
— В смысле?..
— В смысле, липких.
Ага, вот и зацепка для задания уголовному розыску: отыскать в городе девицу, которая ест толстых, коротких и липких червей.
О своем приключении Палладьев майору не доложил. Стыдуха. Что за опер, которого так просто свалить двумя чашками кофе? Но как объяснить начальнику, что на встречах с этой Мамадышкиной он не включал сыскные способности, потому что они как бы не требовались — криминалом и не пахло. Требовалось лишь расспросить о вкусах и привычках исчезнувшей подружки.
Теперь ситуация изменилась. Весь следующий день капитан плавал в каком-то умственном напряжении: что бы ни делал, память выхватывала сон на столе. Ему даже чудился запах выпитого кофе.
Наверняка Антонина что-то подсыпала. Зачем? Глянуть его карманы. Зачем? Проверить документы. Зачем? Убедиться, что он не мент. Зачем? Чтобы доверять. А что доверять? Теперь уже не знает, а почему она боится милиции? Это имеет отношение к пропавшей подруге или к тем чемоданам, которые она хотела отвезти в пригород? Что там, в пригороде?
Капитан понял, что ленивое изучение Антонины кончилось и начинается оперативная работа…
Он подъехал к остановке. Антонина уже стояла, но без всяких чемоданов и без эмоций. Кивнула, как старому полузабытому знакомому.
— Игорь, вылезай, тут рядом.
Ее квартира, на окна которой он глаза просмотрел. Теперь вошел в нее свободно, на правах хорошего приятеля. Капитан оценил предосторожность Антонины: привела домой, лишь убедившись, что он не из милиции. Опять-таки странно: ей же надо радоваться, что подругу ищут.
Двухкомнатная квартира произвела на капитана впечатление, только он не мог понять — какое. То ли пыльной, то ли давно не убираемой… Антонина хозяйкой здесь не смотрелась. И только на кухне, увидев отключенный холодильник, он догадался: квартира была нежилой.
Он нагрузился, как вьючное животное: две сумки и чемодан. Машина двинулась, капитану хотелось спросить, не переезжает ли она. Но для расспросов еще рановато. Ей было в самый раз:
— Игорь, вчера отошел?
— Дома взбодрился рюмашкой.
— Что значит быть холостым…
— А какая связь?
— Жена бы рюмашку не допустила.
Тема для разговора подворачивалась информационная. Главное, преждевременно не соскользнуть на пропавшую подругу.
— Антонина, а ты замужем была?
— Осчастливилась.
— Не повезло, что ли?
— У муженька было очень сильное биополе.
— В чем же оно выражалось?
— В хамстве да в пьянстве. Прокормить себя не мог, а пропить выходило. Когда-то был специалистом…
— Профессионализм не пропьешь…
Капитан опасался, что привезет сумки, выгрузит и она распрощается. Поэтому тянул время: ехал медленно, говорил тягуче. И вспомнил их давешний разговор о мужьях:
— Антонина, значит, теперь ты ждешь мужчину с недвижимостью в Испании?
— Теперь я хочу быть иной.
— Умной, деловой, образованной? — предположил капитан, показывая тоном, что он шутит.
— Если баба одна, то мутота ей на хрена.
— Не врубился…
— Я хочу быть конкурентоспособной.
— Ага, — согласился Палладьев, не выясняя, в какой области и с кем намерена она конкурировать.
На затворницу Антонина не походила. Капитан счел возникший у него вопрос уместным:
— Тоня, а мужчины?
— Одного на пару ночей.
И черная луковка ее головы повернулась к нему. Черные ресницы трепетали на черных глазах. В груди капитана тоже что-то неприятное трепетнулось. Без сомнения, один мужик на пару ночей — это он. В оперативных целях капитану приходилось выступать в роли любовника. Но не так откровенно и не с такими женщинами. Не с Мамадышкиными. И Палладьев так газанул, что машина влетела в эту самую Широконосовку.
Капитан полагал, что свое завуалированное предложение она забыла. Но Антонина требовательно сопела с почти неуловимым посвистом, потому что нос был зажат щеками. Капитан нашел промежуточное решение:
— Антонина, за грибами-то идем?
— Как и договорились.
— А куда?
— К Плескачеву озеру.
— Там болота, — вспомнил он, как на берегах этого озера брали банду Тольки Нуля, то есть Анатолия Нулевича.
— Год сухой, а там сыро, грибы есть.
Антонина показала на коттедж, сложенный из красного и белого кирпича в виде тортика. Капитан подъехал и выгрузился у металлической витиеватой ограды. Улыбнувшись, Антонина каким-то намекающим тоном воркнула:
— До воскресенья, до грибов.
Видимо, замена временно удалась: вместо мужчины на пару ночей она получила мужчину на грибной сезон. Но в коттедж не приглашала и вещи поволокла сама.
В одном удовольствии я старался себе не отказывать — идти пешком от дома до прокуратуры. Утром, в любую погоду, по еще не задымленному проспекту, по родному городу… Или старею я, или город меняется необузданно.
Иностранные названия, непонятные выражения, заковыристая реклама, непереводимые слова и прочие слоганы. Вместо доброго и теплого слова «Баня» красовалось «Коммерческая сауна». Затерялись гастрономы, пельменные, пышечные… Зато пошли фитнесы, бутики, холлы… Мебельный салон, где продавалась эротическая спальня. Ресторан «Тропиканка», где подавали индейку под банановым соусом. Фитобар для детей, чтобы ребенок знал, куда надо идти, когда подрастет, — в бар, но уже не в фито-. Впрочем, через квартал стриптиз-бар…
Да мой ли это город?
У прокуратуры стояла черная приземистая машина. Казалось, что она присела и готова к прыжку. Рядом выжидательно замер майор Леденцов — ждать он мог только меня. Я попробовал опередить:
— Боря, у меня три очные ставки.
— Сергей, недалеко, в парке.
— Времени нет, можешь понять?
— Всего на полчасика.
— Труп? — глупо спросил я, потому что ни один труп за полчаса не осмотришь.
— Лучше, — заверил он, садясь за руль.
— Лучше трупа могут быть только два трупа, — шутка-нул я.
Все-таки сходил в свой кабинет и взял дежурный портфель, без которого следователь, что опер без оружия. До парка мы долетели за десять минут. Оставив машину у входа, Леденцов молча шел аллеями и дорожками в дальний угол парка. Нужное место я определил сам: там стояли милиционер, эксперт и еще двое. Как же не труп?
Майор подвел меня к ограде. Между ней и сеткой теннисного корта пролегла узкая полоса кустов, подстриженных и словно плотно утрамбованных. Леденцов их развернул…
На земле лежал огромный белесый пузырь. Я поправил очки и всмотрелся — полиэтиленовый мешок. Сквозь мутную пленку проступала одежда, ботинки, ремень…
По рыжеватым усикам майора бегала выжидательная улыбка. Догадаюсь ли я? Чтобы его потешить, я изобразил глупейшее недоумение. Но моей гримасе майор не поверил:
— Хочешь сказать, не догадался, что здесь?
— А что здесь?
— Отсеченная голова.
— Тогда зови понятых.
Я составил короткий протокол, привязав находку к месту: парк, ограда, кусты, сетка корта… У меня был лишь один вопрос к Леденцову:
— Кто нашел?
— Собака.
Мы поехали в прокуратуру, захватив и понятых. Предстояло детально осмотреть содержимое пакета. Женщина-понятая вдруг заартачилась:
— Не буду смотреть!
— В чем дело? — удивился я.
— Человечья голова…
— Да я пошутил, — засмеялся майор.
— А что же в кульке?
— Одежда мужика, который утонул в пруду.
Мой кабинет стал походить на ларек секонд-хенда. Стол и стулья заняла мужская одежда: майка, рубашка, брюки, куртка и босоножки. Майор удивился:
— Он ходил без носков?
— Все китайское, — удивился я другому.
Мы изучили карманы, подкладки, материал, швы и шовчики. Костюм джинсовый, рубашка хлопчатобумажная, босоножки из натуральной кожи… Ни документов, на часов, ни расчески — ничего индивидуального, кроме трупа, до сих пор еще не вскрытого.
Впрочем, штришок был — мусор в кармане брюк. Точнее, несколько белых мелких цветков на стебле, собранных в сухую метелочку. Я уложил их в конверт. Эксперт сфотографировал каждую шмотку, а я сел фиксировать этот развал в протоколе. Без труда описал цвет материи и форму пуговиц, пока не добрался до лейблов. Как выразить иероглифы, похожие на отпечатки птичьих лапок?
Отпустив понятых, я сказал майору:
— Боря, ты ведь на колесах… Подкинь меня до университета.
— Хочешь прочесть иероглифы?
— Забыл тебе сказать… В парке он с девицей ел червяков.
— Каких червяков?
— Толстых и скользких.
— Это хорошо.
— Что хорошего?
— Носит иероглифы, ест червей… Японский шпион. Отдавай дело в ФСБ.
Когда приехали, майора я удивил, потому что пошел на биологический факультет. Декан меня выслушал и представил бабусе, которая оказалась доктором биологических наук. Я достал конверт и показал сушеные цветочки. Стекла моих очков толстые, ее очков еще толще и с зеленоватым оттенком, словно их изготовили из пивной бутылки. Из ящика стола она извлекла лупу, которая была толще наших с ней очков, вместе сложенных. Но изучала цветки не больше минуты:
— Подмаренник герцинский.
— Кто? — не понял я.
— Многолетнее растение семейства мареновых.
— Где он растет?
— По-моему только в одном месте, в Хибинских горах…
Леденцов ждал в машине насупленно. Его взгляд потянул из меня ответ и вытянул-таки:
— Боря, слишком много экзотики: голый труп, одежда в кустах, скользкие черви… А теперь еще Хибины. А?
В девять часов воскресного утра автомобиль Палладьева уже стоял возле коряво-бурого коттеджа. Сам капитан сидел в машине, придавленный мыслями…
На кой хрен нужен этот культпоход? Только познакомились — и в лес? Впрочем, катались в машине, были в кафе… Пора и за грибами. Если же Антонина вынашивала сексуальные планы, то проще было бы сюда, в коттеджик.
Ни операм, ни майору Палладьев про грибы не сказал: ребята обхохочут, майор обматерит. Но как интуицию переложить на слова? Капитан был убежден, что слежку за Антониной бросать нельзя. И хитрая интуиция ни при чем, когда налицо факты. Например, усыпила его в кафе, опасаясь, что он подослан. Если бы узнал майор, то велел бы ее немедленно задержать…
Споткнувшись на этой обидной для опера мысли, капитан решил: сходит за грибами, и все. И тут же споткнулся еще раз: а что за коттедж и что за сумки?
Антонина вышла из дома, позевывая. Она походила на монашку: черные резиновые сапоги, темный плащ и круглая дымчатая шапочка. В руке корзинка, прикрытая серым полиэтиленом. Высокая, порывистая, пожалуй, выглядела не монашкой, а настоятельницей монастыря. Она кивнула ему деловито. Запустил двигатель и выехал на загородную магистраль, запруженную уже с утра. И капитан предположил:
— Наверное, в лесу народу больше, чем грибов.
— Теперь в лесу народу больше, чем деревьев. Чего все прут за грибами?
— Тоня, на земле более шести миллиардов человек и все есть хотят. Если каждому по грибочку…
— Надеюсь, сегодня шесть миллиардов в лес не придут.
Ехали на хорошей скорости, потому что все машины шли в одном направлении, к лесам, озерам, дачам. До озера километров семьдесят. Палладьев прикинул, что при теперешних ценах на бензин каждый грибок влетит ему в копеечку. Если он только найдет эти грибки.
— Игорь, тут направо.
Он свернул с шоссе и поехал медленно. Не тропинка и не дорога — дорожка, усыпанная рыжевато-кофейными хвоинками. Они лежали не вдоль их пути, а поперек, как бревнышки на мосту. Похоже, это бывшая просека, рассекавшая сосняк до самого горизонта.
— Игорь, корзину не взял?
— Полиэтиленовый мешок.
Капитан смотрел на лес, в котором почти не бывал. Его удивило обилие красок. Березы с осинами — это палитры. Все краски на них, кроме синего. Обычно хвалят весну, но, пожалуй, у осени красок не меньше. Увидев двух старушек с полными корзинами, Палладьев заметил:
— Грибов, наверное, уже не осталось.
— Те, которые я собираю, всегда есть.
— Какие же?
— Синюхи, горькухи, солюхи…
Капитану казалось, что засолкой грибов занимаются бабушки или семейные женщины. Молодые же сидят у экранов или пьют пиво. Впрочем, на экологию тоже мода. Солить грибы — это экология?
Дорога раздвоилась. Антонина махнула рукой:
— Любая ведет к озеру.
Краски красками, а все-таки осень. Какое-то дерево стоит голым, вроде огромной метлы, а рядом на мху рассыпаны опавшие узкие желтые листочки, как дольки апельсина. Грунт пошел скользкий, травянистый. Дорога выклинивалась.
— Загони машину в ельничек, — велела Антонина.
— Не украдут?
— Мы будем рядом.
Они вышли и двинулись березняком. Лес посветлел. Ноги тонули в суховатом мху. Палладьев шагал за Антониной след в след, жалея, что не взял сапоги.
— Стой! Гриб прошла, — крикнул капитан.
Да какой — подберезовик. Тускло-шоколадная шляпка даже на взгляд тугая; пузатая, и в то же время стройная ножка, как бедро у спортсменки…
— Рви в свой мешок, — крикнула Антонина.
— Ты и сыроежки пропускаешь…
— Для засолки не годятся.
Палладьев думал не о засолке. Не окажется ли его лесная прогулка никчемной? Подышит, пройдется… Затеять бы душевный разговор, но Антонина даже шла поодаль.
Капитан подумал, что кто-то просыпал меж кочек желтые сливы. Да нет, грибки. Подошедшая Антонина поморщилась:
— Лисички, не беру, очень мелкие.
— А вот эти? — показал капитан на влажную полированную шляпку.
— Не беру, маслята грязные.
Грязью, видимо, считала землю или прилипшие хвоинки. Если она их не берет, то зачем брать ему? Но когда Антонина прошла мимо сосны, под которой стоял крупный гриб с душой нараспашку…
— Тоня, ты же белый прозевала!
— Другой попадется.
Капитан, разумеется, срезал его, пронзенный глупой догадкой — ей не нужны грибы. А что нужно?
— До озера осталось два километра, — сообщила она.
Что на озере? Зарубежная подводная лодка? Хижина на берегу, в которой прячется сбежавшая девушка? Энергия его подкинула так, что одной ногой он провалился в какую-то нору, прикрытую мхом. И эта жаркая энергия остыла, словно залитая водой: как и зачем девица станет жить среди болот?
Они пошли дальше. Но Палладьев стал вкопанно — под березой вспыхнуло пламя. В форме гриба. Ярко-красная огромная шляпка в белых пупырышках.
— Мухомор, — брезгливо подсказала Антонина.
— Почему белый гриб считают красавцем, а мухомор нет?
— А ты глянь на него. Оперетта!
Лес стал меняться: меньше деревьев и больше лохматых кочек. Палладьев мысленно рассуждал: если доверительного разговора сегодня не выйдет, то надо попасть в ее коттедж. Под любым предлогом. Аппендицит схватил, язва разыгралась, эпилепсия крючит…
Капитан интуитивно сжался от мистической силы, которую вызвали его желания. Из-за ели прыгнуло темное согбенное существо с палкой в лапах. В тот же миг от пронзительной боли в ногах он упал на колени. Капитан знал, что если он через секунду не встанет, то следующий удар, заключительный и окончательный, будет по голове. Но этой секунды у него нет…
— Что творишь, падла нечесаная! — крикнула Антонина, подбегая.
Падла нечесаная оглянулась. Теперь у капитана появилось несколько секунд. Он встал, уперся дрожащими ногами в землю… Тратить время и силы на выбивание из рук напавшего палки он не стал: схватил его за грудь правой рукой и шарахнул о дерево с таким расчетом, чтобы голова коснулась ствола. Она коснулась. Парень осел на землю медленно и удивленно. Палладьев оглянулся. Сквозь мелколесье продирались еще двое.
— Бежим! — приказала Антонина.
Ковыляя, Палладьев едва за ней поспевал. Выручила машина, которая стояла недалеко. Да и погоня сзади сухими ветками не хрустела; видимо, тс двое поднимали третьего.
Реванув двигателем, капитан сперва выехал на дорогу проселочную, а затем рванул по бетонке.
— Больно? — спросила Антонина.
— Терпимо, удар пришелся не по костям.
— Шкуры беспредельные, — злобно буркнула она.
— Что за ребята?
— Лесные бомжи.
— И чем живут?
— Рыбку ловят, грибников шмонают…
— Да что взять у грибника?
— Им все сгодится.
Антонина смотрела в его лицо вроде бы изучающее. По крайней мере, перестала трепетно моргать. Она спасла его от драки. С двумя еще куда ни шло, но третий… В лесу, без пистолета…
Капитан тоже глянул на девицу, словно захотел высмотреть что-то необыкновенное. Он слишком мало ее знал, чтобы, к примеру, судить о модуляциях голоса. Когда Антонина крикнула бомжу что-то насчет падлы нечесаной, то голос ее непривычно дрогнул или сменился тембр. Капитану могло это показаться. Лес, тишина, глухое эхо… Но ведь падла второй раз не ударила…
В кармане Палладьева щелкнуло негромко, но внушительно. Леденцов запрещал оперативникам отключать мобильники.
— Слушаю, Борис Тимофеевич, — глуховато произнес капитан.
— Ты где?
— В лесу.
— Что там делаешь?
— Само собой, грибы ищу.
— Не знал, что ты грибник. Игорь, несись в контору…
— Борис Тимофеевич, клапана в моей машине отрегулировал?
— Какие клапана? — спросил майор, поразмышляв.
— Я просил, стучат.
— Пива в лес много набрал?
— Понял, сменщик заболел.
— Игорь, жду тебя через час.
— А что произошло? — вырвалось у капитана.
— Из Таиланда вернулся друг пропавшей девчонки…
Капитан газанул и обратился к своей спутнице:
— Слыхала, вызывают на базу. Мой сменщик заболел. Антонина, отвезу тебя в коттедж. Возьми-ка номер моего мобильника…
Иногда я завидую оперативникам: бегают по городу, разминаются. Следователь же прокуратуры сидит в своем кабинете как приклеенный. От трупа до трупа или до какого-нибудь происшествия вроде пожара или взрыва.
Какой глупый закон требует расследовать все уголовные дела одновременно? Да никакой — этого требует прокурор. Но ведь работать по всем восьми разнообразным делам крайне нерационально. Я тревожился, потому что совсем не занимался делом об исчезновении Марины Лиановой. И пока никакой информации. Ни писем, ни звонков, ни требования выкупа… А почему обязательно должны требовать выкуп? Разве уводили в полон только ради выкупа? Заставят трудиться. Женщина вообще является выгодным товаром, поскольку представляет собой сексуальный объект.
Я вспомнил, что мною не допрошена гражданка Мамадышкина, подруга этой пропавшей…
В дверь постучали вежливо, но настойчиво. В таких случаях не отзываюсь: все равно войдут…
И вошел — испанец, высокий и статный. Куртка темной блестящей кожи и той же кожи широкополая шляпа. Из-под нее вырывался на спину пушистый веер черных волос. Высокие сапоги и мощные цокающие каблуки. Человек из вестерна.
— Терский, — как-то широковещательно представился он.
— Ага, — согласился я.
— Меня направила милиция.
— Садитесь, и ваш паспорт.
— Только что прилетел из Таиланда.
— Один? — перешел я прямо к делу.
— А с кем было нужно?
— Ну, хотя бы с Мариной Лиановой.
Он улыбнулся вопросительно, а я молчал отрицательно. Его перемолчал я. Он вздохнул:
— Маринина мама рассказала… Но почему решили, что ее дочь улетела со мной?
— Вы же дружили…
— Знаете, ехать в Таиланд со своей женщиной — то же самое, что идти в баню с ведром воды.
— Э, в смысле?..
— Сексуальность витает в воздухе. Крохотные миниатюрные тайки… Отдыхающие говорят так: здесь можно делать все, что мама запрещала. Я видел отель, где все ходят голые и никаких мужей-жен: все общее…
— Занимательный отель.
— По-моему, туда съезжаются не отдыхать, а трахаться. Про гибель Содома и Гоморры знаете? Я считаю, цунами, которое накрыло побережье, — это расплата за грехи…
Меня удивило, что он переживает за моральный облик Таиланда и ничего не спрашивает о пропавшей Марине. Тогда спросил я:
— Артур, а исчезновение подруги не трогает?
— Нет.
— Почему же?
— Еще не встречался с Антониной Мамадышкиной. Она должна что-то знать.
— А почему не встречался?
— Ее нет дома.
Я верил ему, потому что на открытом лице ни намека на фальшь. Только удивляла его уверенность, что с Мариной ничего не случилось. Уповал на Антонину.
— Артур, когда Марину видел в последний раз?
— В аэропорту провожала меня.
— Переписывались, перезванивались?
— Я улетел на слишком малый срок.
В молодости над сочинением вопросов не задумывался: вылетали прямо-таки готовенькими. Сейчас замешкался. Надо спросить об их отношениях: слова о любви и дружбе не шли с языка, как молодежью не жалуемые. Интим, бойфренд, сожительство…
— Вы с нею… того? — нашел я выражение посовременнее.
— Нет, не трахались.
— Чего ж так?
— У меня к Марине серьезное отношение. Хочется все сделать не по-современному, а в классическом стиле. Благословление родителей, венчание, розы, первая брачная ночь…
— Неплохо, — одобрил я. — Расскажи о Марине.
— Вам для чего?
— Чтобы скорее ее найти.
Он, видимо, не уловил связи ее образа с розыском. Прямой связи и не было: мне захотелось побольше узнать о девушке, которая удостоена романтической любви.
— Ну, Марина любит читать…
— Дамские романы?
— Презирает их. От Марины пахнет цветущим тропическим лесом.
— Наверное, подаренными вами духами, — предположил я, не представляя запаха тропического леса.
— Никогда духи не дарю.
— Почему?
— Худой тон. Во Франции это считается намеком на интимные отношения.
— Не знал…
— Марина очень любит кошек.
А почему он не снял шляпу? Не лысый, не плешивый… Или у него парик? Я сижу лицом к двери и спиной к окну. Терский сидит спиной к двери и лицом к окну. Ага, его лицо отражается в стекле, и он любуется своим четким испанским фейсом. В шляпе.
— Артур, у тебя есть версии ее исчезновения?
— Никаких.
— Могла она увлечься парнем и последовать за ним?
— Нет, — рубанул он мгновенно.
— Потому что любит тебя?
— Не только.
— Тогда почему же?
Он, отвечавший без запинки, перестал любоваться собой в стекле и молчал. Разве я задал трудный вопрос? Ответил он вопросом тоже для меня трудным:
— Господин следователь, Марина не эротична.
— Это, значит, как?
— Вы не знаете, что такое эротика?
— Нет, — признался я, поскольку мне легче было понять, что такое любовь; но чтобы он не подумал обо мне уж совсем худо, добавил: — Наверное, эротика есть среднее меж любовью и порнухой.
Артур снисходительно улыбнулся тонкими сухими губами:
— Эротика — это, в сущности, фантазия. Человек настолько эротичен, насколько возбудима его фантазия. Одному надо увидеть женщину обнаженной, другому хватит мочки ее уха.
— А секс?
— Это заключительная вспышка.
— Запишу, — пообещал я.
— Что запишете?
— Про мочку уха.
— В протокол?
— Нет, себе на память.
Я глянул на его тонкие сухие губы. Нет, не улыбались. И тогда мне пришла еще одна мысль для записи на память: глупость загадочна.
— Артур, вы дружили втроем… Что скажете об Антонине Мамадышкиной?
— Ее фамилия говорит о ней.
— Да, смешная. А как она относилась к Марине?
— Подруги.
— А к тебе?
— Я всем женщинам нравлюсь.
— Ну да. Но мне кажется, что за Марину ты не переживаешь.
— А я намерен не переживать, а найти ее.
У капитана выдался пустяшный день, когда бегаешь по городу как бездомный.
Леденцов заставил проверить каждый шаг Артура Терского: когда полетел в Таиланд, с кем, сколько там пробыл и когда вернулся…
Затем Палладьев занялся коттеджем. Покатался вокруг да около и установил, что дом вроде бы не имеет адреса. Участковый невразумительно сообщил, что в коттедже никто не прописан и даже вроде бы никто не живет. Пришлось ехать в регистрационную палату Министерства юстиции, где выяснилось, что строительство коттеджа закончено, но он еще не принят и в кадастр не занесен. Что же в нем делала Мамадышкина?
Во второй половине дня капитан взялся за дактилоскопию. Отпечатками пальцев Антонины он запасся после сна в кафе. Теперь пробил их на компьютере без всякой пользы: не привлекалась, не числилась, не задерживалась. Палладьев знал девиц не только не судимых, но даже не имевших приводов в милицию. И ангельского вида. Но они были опаснее рецидивисток.
В его голове сидела картина похода за грибами. Он не мог понять смысла нападения. Шпана топчется в городе и по лесам не гуляет, на пьяных шашлычников они не походили, грабить его бессмысленно…
В сознании капитана остался след от мысли, которая в лесу лишь коснулась и отлетела, — о перепаде тембра голоса Антонины. Что это значило? Она должна была испугаться, а она вроде бы удивилась. Впрочем, чего ей пугаться — не ее ударили.
На убойном отделе висели два свежих «глухаря» — два колото-резаных трупа. Не считая утонувшего мужика и находки в парке. Поэтому капитан не сомневался, что начальник прервет его розыск в свободном полете и пришпилит к конкретному «глухарю».
После этой мысли не прошло и десяти минут, как майор позвал к себе и спросил с угрюмым смешком:
— Грибов нажарил?
— Мало их в лесу.
— И мухоморов нет?
Палладьев доложил подробно. Смешок на лице майора разгладился, оставив угрюмость. Его почему-то не заинтересовали существенные факты: нападение, внешность ребят, голос Антонины… Он больше удивился тому, что она не брала грибов.
— Игорь, почему?
— Скорее всего, вела в местечко получше.
Вздохнув, майор ситуацию обобщил:
— Итак, пропавшая в Таиланд не летала. Ее парень вне подозрений. Значит, надо искать. Что мыслишь?
— Видимо, какой-то информацией обладает Антонина Мамадышкина…
— А если ее задержать?
— Рановато, товарищ майор. У нас на нее ничего нет.
И она Рябининым не допрошена.
— Игорь, обыскать коттедж.
— Дом не принят, хозяин неизвестен…
— Прочесать лес, а?
— Это в жилу, — согласился капитан.
— В жилу? А с кем? Силами нашего отдела? Да на тот лес нужно не менее роты солдат.
— Товарищ майор, а если протралить озеро…
— Зачем?
— Одна из версий, что похищенная убита и тело брошено в озеро. Не зря напавшие меня к нему не допустили.
— Протралить, говоришь… Чем? Тральщик привезти с Балтики?
— На лодках.
— На каких и где лодки? Озеро раскинулось на квадратные километры.
Майор задумался. Палладьев знал, что он ни катера не достанет, ни людей не даст. Время бы дал. Майор дал его тут же:
— Пару дней. Поработай с рыбаками, грибниками и проникни в этот коттедж.
Тема была исчерпана. Капитану хотелось уйти, но Леденцов не терял сосредоточенности. Капитан ждал, во что она выльется. И она таки вылилась:
— Да, следователь Рябинин просит отправить тебя в командировку.
— Куда?
— В Хибины.
— Это в Китае? — пошутил он.
— Не в Китае, а утопленника-то не опознали. В Хибинах растет этот… Подмаренник герцинский. Нашли в кармане семена. Надо там глянуть пропавших лиц…
Капитан хотел возразить, что можно запросить Хибинское УВД. Но в его куртке надрывался мобильник. Маленький, а крикливый. Капитан его не отключал: прерывать разговор с начальником не годилось, но и звонить могли по делу.
— Послушай, — велел майор.
Палладьев женского голоса не узнавал, пока она не крикнула:
— Да, Антонина!
— A-а… Что случилось?
— Игорь, мне пришла повестка, вызывают в прокуратуру к следователю. Идти?
— А почему не ходить?
— Неприятно.
— Надо, а то силой приведут.
Капитан уже хотел отключиться, когда Антонина изменила голос до жалобного:
— Игорь, вечером приди.
— Зачем?
— Очень надо…
Палладьев изложил разговор майору. Тот хихикнул:
— Да ты у нее свой человек. Иди. Только все-таки возьми табельное оружие.
Молодые коллеги лишь усмехаются, когда говорю им, что они не допрашивают, а спрашивают. Спрашивать — работать, допрашивать — проявлять искусство. Проникнуть в душу человека я всегда пробую через его работу либо какое-то увлечение. Жизненный опыт мне это позволяет: до следователя поработал и поездил. С женщинами сложнее, поскольку своим делом они увлекаются редко.
— Работаете? — спросил я Мамадышкину.
— Нет.
— Но работали?
— Повертелась на фабрике, в торговле, в больнице…
— Часто меняли?
— На одном месте долго не могу.
— На что же существуете?
— На частные подряды. Квартиры мою, с детьми сижу, гуляю с псами…
Все девушки красивы за счет молодости. Но оценить Мамадышкину я не мог. Все на месте, хороший рост, правильные черты лица, длинные волосы… Не было чего-то такого, что необходимо в лице женщины, как цветок на подоконнике. Чего-то женственного. Мягких губ, что ли?
— Не замужем?
— Чего все интересуются?..
— Ну, я подолгу службы. А вообще-то брак свидетельствует о каком-то социальном положении.
— Наивно для вашего возраста.
— Это почему же?
Когда было время, я не упускал случая поговорить на отвлеченную тему. Да и не была тема отвлеченной, поскольку мотив исчезновения Марины скорее всего связан с любовью. Не с ограблением же?
— Историю вам рассказать?
— Давайте, — согласился я, потому что допрос есть откровенный разговор.
— Моя одинокая подружка Зойка гуляла в женатой компании. Какая-то бабенка начала при людях шпынять своего мужа. Зойка возьми и заступись. Бабенка взъярилась. Мол, бери его за бутылку водки, если такая жалостливая…
Мамадышкина умолкла, спохватившись, что она не в гости пришла, а к следователю прокуратуры. Заглядывающие в кабинет мои коллеги частенько полагали, что я беседую с приятелем. В кино и книгах допрос идет под стук по столу.
— Что дальше? — выказал я любопытство.
— Ну, вышел натуральный прикол. Зойка достала из сумки бутылку водки — и на стол. Вечеруха кончилась, собираются домой. Этот муж Зойку под руку и пошел, бросив жене на прощанье: «Ты меня продала за бутылку водки». И живут с Зойкой до сих пор, вступив в законный брак. Мне такой не нужен.
— А какой нужен?
— Надо пережить тоску, боль, муки…
— Вы имеете в виду любовь?
— Не знаю, что имею в виду… Но сперва экстрим, а брак потом.
Пожалуй, я согласен, что любовь есть экстрим. Серьезная девица, о сексе не спросишь. В темной куртке, черные волосы с лаковым отливом, мрачновато-блесткий взгляд. Она вспомнила:
— Про Зойку я не кончила. Этот муж приревновал ее шампуром.
— Не понял…
— Проткнул насквозь за городом на шашлыках. Но важные органы не повредил.
— И продолжают жить?
— А чего?
— Разве так любят?..
— Это тоже любовь.
Она моргала с пулеметной скоростью. То ли моргание, то ли ее взгляды на любовь отбили у меня охоту беседовать о чувствах. Впрочем, что я выламываюсь? Миллионы живут, не употребляя слова любовь и даже не зная, что это такое. Обходятся сексом. Мамадышкина верно изрекла: «Это тоже любовь».
— Расскажите о Марине, — перешел я к делу.
— Мы дружили втроем…
— Дружили втроем или любовь была на троих?
— Я делиться не привыкла.
— Значит, Артур ее любил?
— Она девица ухоженная.
И хотя я считал, что слово «ухоженная» больше идет к лошади, уточнять не стал.
— Мамадышкина, а как Артур относился к вам?
— Дружили втроем…
— Он видел в вас женщину?
— С женщиной он уже определился.
Антонина перестала моргать — вообще. В ее взгляде, упертом в мою переносицу, почудился острый металл. Что-то вроде шампура, которым проткнули ее подругу. Но, заметив мое внимание, взгляд Мамадышкина скрыла своим трепетным морганием.
— Следователь, от Артура у всех девок коленки слабели.
— А у вас?
— Глупости спрашиваете. Мы втроем дружили с детства.
Их треугольник наверняка был крепок по той простой причине, что Артур и Марина любили друг друга. Третий помешать не мог. Я внимательно оглядел третьего. Заостренная маковка, чернявая… Похожа на редьку.
— Мамадышкина, что же случилось с Мариной?
— Не знаю.
Я вздохнул. Час отсидел, выискивая подступы к информации. И ничего. Правда, у информации есть свойство исчезать и как бы утрамбовываться в сознании, а всплывать тогда, когда ей вздумается.
— Антонина, по-моему, вы даже не беспокоитесь.
— Что мне беспокоиться?
— Исчезла подруга, похищена…
— Скоро вернется.
— То есть?
— Маринка как-то буркнула, что все ей претит. И есть мужик, который зовет в горы.
Информация всплыла, не успев потонуть. Я смотрел на Мамадышкину, пока она не пресекла мой взгляд грубым вопросом:
— Что не так?
— Какой мужик, когда, в какие горы?..
— Ничего не знаю.
— Почему же молчали до сих пор?
— Не хотела, чтобы дошло до ее матери, Вера Григорьевна нервная.
— Антонина, выходит, что подруга сбежала с мужиком?
— Не знаю, что выходит, и знать не хочу.
Умолчала, оберегая нервную мать. Побег с мужиком позорнее, чем быть похищенной. Но я тоже нервный и сидеть уже не мог…
Какой мужик? Который утонул в пруду. Какие горы? Хибины.
Капитан ехал и не сомневался, зачем позван Антониной: круглое катить, плоское тащить… Что-нибудь с ее чемоданами и сумками. Он заметил за собой мысленный заскок: постоянное возращение к истории в кафе. И не понимал ее смысла. Усыпить, чтобы убедиться, что он не подослан? Несовпадение способа с целью: почему девчонка боится милиции?
Ответ только один: что-то с коттеджем. Дом еще не принят, хозяин пока не установлен. Скорее всего, построен на ворованные стройматериалы. При чем здесь Антонина и тем более при чем пропавшая подруга?..
К коттеджу Палладьев прикатил уже в осенней темноте. Антонина ждала его у входа. Он спросил торопливо:
— Что-то случилось?
— Так бы не позвала…
— И что же?
— Пройди в дом.
Она впервые впустила его в дом. Холл или вестибюль… И запах стройки доказывал, что она еще не закончена — запах мокрого цемента, свежих досок и битума. Наверх вела просторная каменная лестница. Хозяйка повела его в сторону:
— Пойдем на кухню, она на первом этаже.
Прямо за лестницей. Таких просторных кухонь капитан не видел — если только в американских фильмах. Одна половина, деловая, для варки-жарки, была выложена кафелем; вторую, для еды-питья, затянули деревянными панелями. И здесь не пахло ни цементом, ни краской.
— Игорь, есть хочешь?
— Нет, спасибо.
— Кофейку выпьешь, — решила она.
— Как в прошлый раз, — не удержался он.
Антонина не поняла его намека или была слишком рассеянна. Кофе оказался не порошковым, а сваренным. Капитан выпил одну чашку и не отказался от второй. Не пригласила же она, чтобы усыпить?
— Антонина, этот коттедж чей?
— Одного хозяина, который и не бывает.
— А ты здесь кто?
— Комендант.
— Комендант чего? — удивился опер, полагавший, что коменданты бывают только в общественных зданиях.
— Проще говоря, сторожиха.
Антонина кофе не пила, посматривала на него рассеянно. И одета была небрежно — в сером халате, который постоянно распахивался, обнажая что-то белое, нижнее.
— Тоня, здесь и живешь?
— Ночую.
— Не одиноко?
— Он веселит, — Антонина кивнула на край стола, где стоял телевизор.
— Новостями о взрывах, пожарах да убийствах он скорее напугает.
— А я смотрю комедии.
По ее лицу видно, что эти комедии ее не веселят. Осенними темными ночами сидеть в пустом огромном доме одинокой девушке… И телевизор не поможет.
— Антонина, а где спишь?
— Здесь, на раскладушке.
— Значит, кофе тебе в постель не подают?
— Подают.
— Ты спишь на раскладушке…
— В нее и подают.
— Кто?
— Сама себе.
Опер вспомнил, что Антонина сегодня была у следователя Рябинина. И хотел расспросить, но увидел, что она ведет беседу на каком-то автомате. Не слушает, но вслушивается. Во что? В шорохи и трески нового дома? Пока не кончится его усадка, он будет вздыхать, как бык в загоне.
— Антонина, а зачем меня пригласила?
— Ночью со мной посидеть.
— Посидеть… В каком смысле?
— Нет, не в сексуальном.
— А в каком же?
— Тише!
Она подняла руку. Капитан прислушался. Ветер за окнами, шелест ближних кустов, легонько стукнул лист плохо закрепленного шифера, кофейник урчит…
— Ну? — требовательно спросила она.
— Ничего не слышу.
— Каждую ночь шаги…
— Где?
— Вокруг дома.
— Тоня, глюки. Чьи шаги?
— Я расскажу…
— Тогда давай еще кофе.
Капитан удивился времени — уже за полночь. Придется сидеть, коли шаги. Вот в морге, где ему приходилось и кофе пить, и даже ночевать, — никаких шагов.
— Тоня, может, кошка?
— В доме нет кошки.
— А наверху не завелась ли?
— Верх отгорожен.
Антонина казалась смелой и нахальной девушкой, и вдруг удивила капитана мистикой. Он спросил:
— А ты что хотела мне рассказать?
— На месте этого дома стояла деревенская изба. Она сгорела вместе с прежним хозяином.
— И что?
— От хозяина ничего не осталось.
— Сгорел…
— Кости-то не горят. Ни скелета не нашли, ни черепа. Пропал.
— Ну и что? — уже раздраженно спросил капитан.
— Вот он и ходит.
Глянули бы опера, чем он занимается. Глюка ловит. Два часа ночи. Встать и уйти, пожелав спокойного сна. Но он видел, что Антонина не уснет, а будет сидеть и прислушиваться к шагам сгоревшего хозяина избы. Какие шаги, если оба кухонных окна затянуты глухими шторами?
Капитан не задремал, но что-то ему показалось. Он глянул на Антонину: вроде бы не моргает и не дышит — лишь белеет невыразительным лицом. Едва заметным кивком она показала на ближайшее окно…
И тогда капитан уловил хруст песка под тяжелыми шагами.
Он встал, стараясь не шуметь, и поманил Антонину за собой — открыть ему дверь. Пришлось виртуозными пассами глушить звон ключей. Отомкнув замки, капитан плечом вышиб дверь и в три прыжка оказался под окном…
Сильный удар ногой в плечо отбросил. Но тот, кто ударил, не побежал; тот кто ударил, был сильным и знал каратэ. Но, видимо, он не знал, что в настоящем каратэ важна не сила, а концентрация психической энергии. Капитан сконцентрировал ее, а уж какой прием применил, он не понял.
Капитан повалил напавшего на кучу гравия и заломил ему руку. Затем достал мобильник…
Днями сижу истуканисто за столом. Сдерживая утомленную мускулатуру и зажимая нервную систему. А ночью они свободны, поэтому просыпаюсь часа в четыре и лежу до пяти-шести. Вновь засыпаю с трудом, и в восемь не с кровати встаю, а словно выползаю из стиральной машины.
О чем думаю в это бессонное время? Перебираю ушедший день, как черепки ушедшего времени. Например, допрос Мамадышкиной. Институт семьи разваливался на глазах… Старые семьи распались, новые не складывались, парни желали оставаться бойфрендами… Бросали стариков и новорожденных… Как это хорошая девушка Марина бросила мать и сбежала с мужиком?
Не уснул до восьми. Встал, побрился, выпил кофе и пешком дошел до прокуратуры. Мне всегда казалось, что в моем кабинете еще остались споры, крики, возмущения с прошлого дня; и они всю ночь живут в воздухе, ослабевая к моему приходу.
Ровно в девять я отомкнул сейф. И вроде бы по его команде открылась дверь и впустила Леденцова. По утрам он обычно занимался разбором ночных материалов, поэтому я предположил:
— Неужели труп?
— Да, живой.
— Где?
— Перед тобой, ночь не спал.
— Тогда здесь два трупа.
— А третий труп меня ждет в РОВД — Палладьев.
— Он дежурил?
— Да нет. Ждет меня с какой-то информацией.
Он не спал, я не спал… И пока еще день не раскочегарился, можно хватить по кофейку. Я его делаю мгновенно: кипяток, порошок и сахар, Впрочем, майор выпивал еще мгновеннее. Я чашку, он две.
— Боря, что новенького на фронте борьбы с преступностью?
Он поморщился: не то от наивного вопроса, не то от борьбы с преступностью, не то кофе обжегся.
— Сергей, на прошлой неделе убили студента-африканца. Милицию поставили на уши, телевидение захлебывалось от возмущения.
— Боря, как же иначе? — удивился я словам майора.
— А в эту же ночь в городе убили троих наших! По ящику лишь скупая информация.
— Убийцу студента нашли?
— Еще бы, у меня всех оперов забрали.
— Боря, он гость, иностранец, — вяло заметил я.
От злости лицо майора порыжело, как и голова. Пришлось его успокоить третьей чашкой кофе. Леденцов не равнодушен, как бензин вспыхивает. Чем мне и нравится. По-моему, равнодушный человек смахивает на корову, изредка мычащую. Дальше разговор не пошел, потому что с криминала он скатывался на политику, а тут уже и я — бензин.
— Сергей, ты дневник-то ведешь?
— Понимаешь, придет умная мысль, запишу, а потом вдруг увижу ее в книге. То ли я украл, то ли у меня.
— И бросил?
— Теперь только криминальные сюжеты да загадочные истории.
Майор допил кофе и от третьей чашки заметно побурел. На этом фоне слабо-рыжие усики посветлели. Он улыбнулся сдержанно, потому что для широкой улыбки усики были слишком узки. Я ждал слов — беспричинно майор не улыбался.
— Сергей, тогда история для твоего дневника…
— Криминальная или загадочная?
— Смешная. Палладьев ходил с Мамадышкиной в лес за грибами.
— В оперативных целях?
— В них. Представь, она не взяла ни одного гриба.
— Не нашла?
— Не брала. Ни подберезовиков, ни белых, ни синюх…
— Зачем же ходила?
— А у озера на них напали двое. Капитана огрели дубьем. Пришлось бежать. Мамадышкина этих ребят не знает. Вот и вся история.
Надо бы расспросить и подумать. Но я давно знал коварное свойство информации: она может, как выброшенная в коридор мебель, загородить путь. То, что я знал, меня распирало и не давало возможности мыслить.
— Боря, все эти грибы теперь не имеют значения.
— Почему же?
— Мамадышкина на допросе призналась, что Марина сбежала с мужчиной.
— Что же она до сих пор молчала?
— Хранила чужую тайну.
На лице майора смешались два чувства: недоумение и недоверие. Видимо, на моем лице эти чувства уже отбродили, оставив единственное, вопросительное: что делать дальше?
Звонил телефон, который всегда знал, что делать дальше. Я взял трубку. Раздраженно-торопливый женский голос спросил:
— Рябинин, мое заключение тебя не интересует?
— Дора Мироновна, немедленно шлю курьера, — спохватился я.
— Если бы не знал причин смерти, давно бы прекратил…
— Верно, Дора Мироновна. А появилось что-то новенькое?
— Нет. Ни повреждений, ни алкоголя. Захлебнулся мужик.
Я понимал ее обиду. Вскрывала труп, торопилась… К ней очереди следователей, а я даже не звоню. Эту пожилую женщину я уважаю за то, что она занимается адским трудом — наверное, только в аду кромсают человеческие тела. Или там нет тела, а кромсают души грешников?
— Дора Мироновна, как трезвый здоровый мужчина способен захлебнуться в водоеме, где купаются дети?
— И в лужах тонут.
— Пьяные, а он трезв. Может, сердце?
— Нет, сердце в норме.
— А если что-нибудь съел?
— В каком смысле?
— Ну, объелся…
Усики капитана были слишком жидки, чтобы начать топорщиться, поэтому они просто шевельнулись, словно майор на них дунул. Он злился, поскольку с экспертом я вел чепуховый разговор.
— Сергей Георгиевич, вы любите пошучивать.
— Дора Мироновна, на пляже он с девицей ел червяков.
— Каких червяков?
— Обычных, млекопитающих. Точнее, мокрых, скользких…
— Сергей Георгиевич, перед смертью он ел не червяков, а грибы.
— Какие грибы?
— Не знаю. В вашем постановлении вопроса о содержимом желудка не было.
Дора Мироновна трубку положила звонко, как меня припечатала. Взглядом меня припечатал и майор. Помолчав, он припечатал, вспомнив мою фразу, и словесно:
— Ты же сказал, что грибы не имеют значения?
Я сказал… Где-то написано, что сознание зевающего человека на какую-то незаметную секунду отключается. Когда я задумываюсь, то, видимо, отключаюсь на весьма заметную минуту.
Если третий десяток лет копаешься в людской психологии; если людей перед тобой проходит больше, чем перед кассиршей магазина; если повторяются образы и ситуации… то начинаешь искать закономерность. Хоть какую-то. Например, совпадениям абсолютного значения не придаю, но какое-то придаю.
Я расследую два уголовных дела: утопленник и похищение девушки. Они не пересекаются и ничем не связаны.
Кроме грибов.
— Боря, Палладьев с Мамадышкиной ходили за грибами на Плескачево озеро?
— А ты откуда знаешь?
В РУВД Палладьев отвел задержанного в кабинет оперативников, развязал, посадил на стул, добавил свету и рассмотрел…
Мужик в возрасте. Плотный и даже кряжистый. Глаза немного раскосые и сдавлены мясистыми веками. Не выбрит. Голова и затылок обросли бурыми кудряшками, и за счет этого да согбенной посадки было в нем что-то медвежье. Цвет лица тоже медвежий, если только у медведя есть цвет кожи.
— Ваши документы? — потребовал капитан.
— Нету.
— Кто вы?
— Тебе какое дело?
— Гражданин, вы пьяны?
— Ты подносил?
— Похоже, вы не осознаете, где находитесь…
Хамили, грубили и оказывали сопротивление частенько. Алкаши, бомжи, шпана… Но этот мужик на них не походил. Наркоман? Речь четкая, взгляд чистый.
— Гражданин, я оперуполномоченный уголовного розыска, — запоздало представился капитан.
— А я уполномоченный президента республики.
— Мужик, да я тебя сейчас в «обезьянник» посажу, — развеселился капитан.
— В клетку, что ли?
— В железную.
— С обезьянами?
— Да, с нетрезвыми.
— Не имеешь права.
— Мужик, да откуда ты свалился?
— С Хибин.
Это слово ударило капитана сильнее, чем нога задержанного. С Хибин… Куда начальство намеревалось отправить его в командировку. Хибины не только сами приехали, но и долбанули капитана ногой в плечо.
— И что в Хибинах делаешь?
— То, что делают там здоровые мужики.
— Оленей пасут? — неудачно спросил капитан, не знавший севера.
— Вкалывают на рудниках.
— Добывают золото?
— Апатит и нефелин.
Шахтер он, а не медведь. Куртка из какого-то синтетического крепкого материала — скорее, штормовка с капюшоном. Полусапожки легкие и прочные — в них заправлены брюки. Кулаки лежат на коленях спокойно — такими они бывают у людей сильных.
Проверка по местной картотеке ничего не даст, если он с Хибин. Почему же молчит? Капитан вспомнил, как однажды задержали парня, хотевшего залезть в квартиру. Документов нет, компьютер не пробивает, а вор чуть ли не ежечасно выдвигает новые версии. То он зарубежный турист без паспорта, то память ему отшибло, то прилетел из космоса… И капитан проверял все версии, кроме полета в космос. Оказался журналистом, ставившим эксперимент. Кстати, в квартиру лез в свою собственную.
Три ночи. Палладьев спросил устало, показывая, что терпенье иссякло:
— Ну, шахтер, будешь туфту гнать или расскажешь, кто и зачем приехал?
— Буду гнать, ее.
Капитан велел дежурному отыскать двух трезвых понятых, что ночью сделать непросто. В «обезьяннике» пьяные да безадресные бомжи. Дежурный привел двух таксистов. Капитан подступил к задержанному.
— Руки!
— Чего…
— Я обязан обыскать вас, о чем составлю протокол.
Задержанный подчинился удивленно, видимо, все еще не понимая, что он в милиции. Ни паспорта, ни иных документов не оказалось. Деньги, железнодорожный билет, какие-то расписки, квитанции, связка ключей… И плотный конверт, из которого Палладьев извлек и показал понятым фотографию — Антонина Мамадышкина и Марина Лианова прижались друг к другу висками.
Они бы углубились в тему Плескачева озера и следователь высказал бы свою догадку, а майор изложил бы свои доводы, но помешал мобильник Леденцова бравурной мелодией. Прямо-таки чеканил шаг, уводящий из кабинета. Майор послушал. Что-либо прочесть по его лицу не мог даже Рябинин, но вот плоские губы Леденцова дрогнули, как гладкая вода, в которую где-то далеко бросили камень.
— Что? — не утерпел Рябинин.
— Рассуждает, а Палладьев его взял.
— Выследил?
— В «обезьяннике» уже сидит. Сюда его везти?
— Сами в РУВД поедем…
По дороге Рябинин думал, что киношные боевики складываются из притертых кубиков: стрелки, киллеры, разборки и трупы. А ведь уголовное дело смахивает на водный поток, который разбегается на десятки ручьев. По ним приходится ходить, пока не упрешься в очередной тупик и не перекинешься на следующий ручей. На что они перекидываются сейчас?..
В кабинете оперативников кроме Палладьева сидел плотный туго-вихрастый мужик. Видимо, задержанный. Следователь и майор представились, чему тот неожиданно удивился. Поморгав мясистыми веками, свое удивление выразил словесно:
— Правда, того… прокуратура?
— Он принимает нас за мафию, — объяснил Палладьев.
— Это же здание РУВД, — удивился майор.
— В газетах пишут, мафия всюду проникла, — буркнул задержанный.
Рябинин не поленился и предъявил ему удостоверение. Задержанный обиженно кивнул на Палладьева:
— Этот лось чуть меня не придушил.
— Подумал, что ты гравий воруешь.
— Кто вы и что вы? — потребовал Рябинин.
— Моя фамилия Напрасников. Ребята, вы мне и нужны! Паспорт у меня в гостинице. А я приехал с Кольского в поисках дружка, Афанасия Сомова. Вот и кантуюсь.
— Подробнее, — велел Рябинин.
Напрасников поежился, отчего куртка на загривке слилась с колтунистым затылком, а раскосый взгляд придал его фигуре еще большее сходство с медведем.
— Афанасий более двадцати лет отмантулил на апатитовых шахтах. Заработал деньжат и подался сюда. Начал дом строить. Уже завершил, осталось зарегистрировать. Да вот уехал и пропал.
Он по очереди и пытливо оглядел присутствующих, пробуя вычитать ответ. Притушенные взгляды оперативников ничего не сказали уже хотя бы потому, что только сейчас проступила зримая версия.
— Давно Сомов уехал? — спросил майор.
— Больше месяца.
— Занимался дома делами?
— Не только.
— А чем еще?
Напрасников пошевелил локтями и плечами, словно по его спине что-то бежало. Когда же оно пробежало, он выразился нецензурно, добавив, чтобы все поняли:
— Афоня-то вертанутый.
— То есть? — выразил Рябинин общее непонимание.
— У него башка ломом подпоясана.
— Переведи-ка, братец…
— Он женился!
— В своих Апатитах?
— Здесь, за этот месяц.
Оперативники дружно помолчали, потому что все их версии начали сыпаться. По крайней мере, утонувший жениться вроде бы не мог. Значит, не он.
— На ком женился? — Палладьев не удержался от резонного вопроса.
— Да вон на той, — кивнул он на капитана.
Палладьев достал изъятую фотографию и протянул Рябинину. Они с капитаном разглядывали долго и как бы непонятливо.
— На какой женился? — спросил Рябинин.
— На симпатичной, на правой.
— Откуда вы знаете?
— Фотку-то в письмо вложил. Ну, и поделился, что жена ему в дочки годится. Как принято у артистов. Писал, что с этой женой куда-нибудь на время смоются отдохнуть…
— Где письмо?
— Выбросил, а фотку оставил.
— Что он еще писал?
— Я и говорю: башка ломом подпоясана. Про теплые воды, про ангельские грибочки…
Палладьев смотрел на майора, ожидая его комментарий; Леденцов поглядывал на Рябинина, дожидаясь первых слов следователя. Рябининские же мысли сталкивались и отскакивали, как шары в лототроне… Выходило, Мама-дышкина была права, что Марина сбежала с мужиком. Выходило, что в парке утонул не Сомов… А как же хибинская флора в его кармане? Ангельские грибочки. Выходит, их собирала Мамадышкина для Марины? Для Сомова?
Рябинин обратился к Напрасникову:
— Сейчас вы с капитаном съездите в гостиницу за паспортом, а потом глянете на своего приятеля.
— Гляну… Зачем?
— Он или не он. Называется опознание.
— Что же, я Афанасия не узнаю без всякого опознания?
— Придется съездить в морг.
Казалось, его мясистые веки отяжелели так, что были готовы закрыться. Он потоптался уж совсем по-медвежьи и спросил обиженным голосом:
— Зачем же… в морг?
— Может быть, и напрасно, — успокоил его Рябинин…
Знает ли Маринина родительница, что дочка вышла замуж? Да и вышла ли? За кого — за утопленника? А где жених?
— Сергей, ангельские грибочки — это?
— Содержащие псилоцин и псилоцибин. Наркотики растительного происхождения.
— Выходит, Мамадышкина с Палладьевым ходила за ними для Марины. Только я не понял, кто и зачем на них напал?
— Сергей, наркотики же! Побережье захватила наркомафия. Грибки растут ведь только на Плескачевом озере. Милиция борется.
Рябинину не давала покоя одна мысль… В желудке Сомова были эти грибки. Нормальный человек есть их не станет. Но где там нормальность, если наркота? Такая и женитьба…
Палладьев со свидетелем вернулись. На лице Напрас-никова были изумление и страх:
— Афанасия… утопили…
— Так, посидите у дежурного. А мы берем Артура — и в коттедж.
Несколько коттеджей стояли вразброд. Каждый претендовал на какую-то архитектурную особинку, но поскольку все были из красного ничем не отделанного кирпича, то казались на одно какое-то краснорожее лицо.
Мамадышкина переминалась у входа.
— Мы к вам в гости, — сообщил ей Палладьев.
— А я не звала.
— Не в гости, а с обыском, — поставил все на свое место Рябинин и тут же поправился: — Вернее, с осмотром нежилого строения.
— А зачем Артур? — Ему Мамадышкина удивилась больше, чем оперативным работникам.
— Он ищет невесту, — веско объяснил Рябинин, приглядываясь к Антониной реакции, которой, однако, не последовало. Черная, высокая, несгибаемо-прямая девушка казалась длиннющей головешкой, которая того и гляди задымит.
Они начали осмотр. Мебель, два телевизора, неясные картины, множество ковров… Стены одной большой комнаты обиты ими, и голоса здесь тухли, словно их задувал ветер. Пахло травами, почему-то в этом дворце неуместно, как духами в казарме.
Поверхностный осмотр ничего не дал. Майор задержался в ковровой глуховатой комнате. Где же здесь окно? И что за узкий прогал, ничем не прикрытый: забран на китайский манер лакированными узкими дощечками. Подошедший капитан встал перед ними, как в музее перед картиной. Дощечки отозвались легким колыханием, потому что висели на шнурках. Заинтересовался и Рябинин. Дощечки вновь слабо колыхнулись, но не воздухом, который нагнал следователь. Казалось, что с той стороны дует кто-то большой и сильный.
— Сквозняк, — заметил Рябинин.
— Значит, там помещение, — решил капитан и оттолкнул занавесь.
Там была дверь из крепких потемневших досок — дуло из-под нее. Палладьев дернул за ручку сильно, но дверь даже не крякнула. Ничего не оставалось, как уставиться на Мамадышкину.
Она изучала пол и, похоже, намеревалась носком сапожка кокетливо отковырять паркетину.
— Ну? — потребовал у нее майор.
— Хозяин закрыл, — независимо объяснила Антонина.
— А там что?
— Не знаю.
— Китайские вазы, — предположил Рябинин.
— Она там сушит грибы, — не согласился капитан.
Мамадышкина улыбнулась сморщенно. Палладьев подумал, что эта улыбка похожа на подгнивший подберезовик, который уже не в силах держать осклизлую шляпку.
— Придется ломать, — вздохнул капитан, показывая на дверное полотно, которое не имело никакой скважины для ключа.
Но дверь вздохнула…
Сперва оттуда крепче запахло травами, как от свежего сена. Затем дверь подалась на всю ширину. В проеме…
Ни один из оперативников не мог в эту минуту сообразить, да и в последующую не мог, кого они видят…
Что-то крайне несовременное, киношное, фантастическое… Женская фигура в белой, вернее, белесой полупрозрачной синтетической накидке, просвеченной лучами солнца, падающего ей на спину из широкого окна. На голове тяжело лежал венок из каких-то садовых цветов. Она подняла обе руки, словно захотела взлететь или благословить незваных гостей…
И Рябинин, который считал, что в деле разобрался, сложив, как ясные числа, утонувшего, похищенную, Мамадышкину, коттедж, женитьбу… Похоже, что не сложилось.
Это новобрачная? Она ждет утонувшего Сомова?
— Кто вы? — глупо спросил Рябинин, хотя все видели кто.
— Я не знаю, — тихо ответила она.
— Это Марина Лианова, — еще тише сказал Артур Терский безо всякой уверенности.
— А откуда ты знаешь? — пошловато хихикнула Лианова, что не вязалось с ее романтическим обликом.
— Марина… это же я, Артур Терский…
— Ты же улетел?
— Но я вернулся.
— А где же крылья?
— Какие крылья?
— На которых летал.
Она опустила руки и вольно ими помахала, как крыльями. Артур молчал, не зная, что ответить. Лианова его укорила:
— Ты меня обманываешь.
— В чем?
— Крылья у тебя за спиной.
Ошарашенный парень оглянулся и пожал плечами:
— Марина, что ты говоришь?..
— Артур, я сделаю тебе бокал сексуального коктейля.
От приятной мысли по ее лицу мелкой рябью пробежала улыбка: диагонально — от глаза до края рта. И от этой улыбки, похожей на неживую гримасу, всем стало не по себе. Рябинин взялся за ручку двери:
— Марина, мы глянем на этот сексуальный напиток.
— А я заходить в комнату запрещаю, — резко бросила Мамадышкина.
— Это почему же? — удивился майор.
— Я отвечаю за имущество.
— Да мы же милиция, — сообщил Леденцов.
Они вошли. Небольшая комната была оклеена серой плотной бумагой. Откуда же запах сухих трав? От Марины, которая смотрела на вошедших и счастливо улыбалась. Ни мебели, ни признаков кухни… Лишь раскинут колченогий низкий диванчик, прикрытый аляповатым пледом. У окна, забранного металлической сеткой, вытянулся длинный стол, похожий на прилавок. Глянув на него мельком, Рябинин сказал майору:
— Вызывай экспертов и давай понятых.
Пожалуй, не стол, а стеллаж в химлаборатории. Электроплитка, бутыль с водой, баночки, кастрюли… Рябинин открыл одну: в темной жиже плавали кривые грибные шляпки, как лысенькие головки младенцев. Во второй кастрюле скрючились грибные ножки, похожие на живые толстые пружины.
— Название этой дряни не выговорить, — заметил майор.
— В народе зовется «навозная лысина», — вспомнил Рябинин.
До сих пор Артур бессмысленно и безмолвно смотрел на свою невесту, ничего не понимая. Но вдруг очнулся, прыгнул к ней, обхватил за плечи:
— Мариночка, почему ты здесь сидишь? Зачем ела эти поганки? А?
Она улыбнулась снисходительно, как ребенку-несмышленышу:
— Артур, ты знаешь танец игривого мухомора?
— Нет.
— Давай научу. Мужчины, и вы примыкайте.
— Борис, вызывай «скорую», — вполголоса сказал Рябинин.
Марина сделала какое-то па, но пошатнулась и чуть было не рухнула на руки Палладьева. И тогда прозвучал скрипучий, но громкий и режущий голос Мамадышки-ной:
— Ребята, кончай базар! И попрошу освободить помещение.
— Девка, ты грибов объелась? — фыркнул в усики майор, как заправский морж.
— Гражданка Мамадышкина, в помещении проводится обыск, — растолковал следователь.
— Где ордер?
— Он не нужен, потому что здание временно бесхозное, нигде не числится, хозяина не имеет… Ордер предъявлять некому.
— Мне!
— Мамадышкина, вы всего лишь сторож…
— Ошибаетесь, следователь. Я хозяйка!
— В смысле, исполняете обязанность хозяйки…
— Нет, я собственница, и коттедж мой.
Рябинин пожал плечами: ему надоело удивляться правовой безграмотности людей. Капитан сдержанно фыркнул, майор несдержанно рыкнул. Рябинина удивил не смысл ее заявления, а самоуверенно-нагловатый тон. Похоже, грибами она кормила не только Марину, но и сама ела.
— Мамадышкина, собственник, гражданин Сомов, погиб, и коттедж будет принадлежать наследникам.
— Значит, мне, — рассмеялась Антонина.
— Мамадышкина, не гони порожняк, — осадил ее майор.
— Наследники — это родственники или супруга, — уточнил Рябинин.
— Я супруга!
— Кого? — не понял капитан, а вообще-то и никто не понял.
— Я жена Сомова.
— На озере поженились? — начал злиться майор.
— Нет, в ЗАГСе.
Палладьев хохотнул, но так слабо, что поперхнулся. Этот хохоток почему-то неприятно кольнул Рябинина. Нет, не хохоток, а манипуляции Антонины. Из рукава, как фокусник, она извлекла документ и сперва махнула перед глазами милиционеров, а затем сунула под нос Рябинину. «Свидетельство о браке». Там удостоверялось, что гражданка Мамадышкина вступила в брак с гражданином Сомовым.
Значит, приятель Сомова перепутал девиц?
— Не может быть, — тихо изумился майор.
— Это почему же? — уже крикливо изумилась Мамадышкина.
— Фальшивка, — заключил Палладьев.
— А ты проверь, — посоветовала Антонина.
— Не фальшивое, — заступился за нее Рябинин, — все проще… Она обольстила богатого провинциала, женила на себе и стала наследницей.
— Так поступают тысячи баб, — усмехнулась Мамадышкина.
— Но не убивают.
— А чем я убила: пулей, ножом, сковородкой?
— Наркотическими грибами.
— От них не умирают.
— Но можно одуреть, утратить координацию и утонуть. Его, в сущности, утопила.
— Насильно есть не заставляла. Вон Марине они даже нравятся…
Марина с Артуром стояли в стороне и, казалось, не имели к этой истории никакого отношения. Но они входили в составленное Рябининым уравнение. И вдруг выпали из него, как ненужные величины. Так не должно быть. Или он допустил ошибку?
В этой грибоварочной комнате — вернее в камере — пахло не сухими травами, а дезодорантом, который, видимо, отбивал дух поганок. Похоже, его крепость и мысли отбивала. Сейчас тут бушевали взгляды, как незримые клинки.
Майор с капитаном смотрели на Рябинина, ожидая следственного озарения. Марина смотрела на всех сразу, вернее, сквозь всех. Артур смотрел на Марину не менее безумным, чем она, взглядом.
Но в перекрестии взглядов горели два: неотрывно и проникающе друг в друга. Рябинин в Мамадышкину и Мамадышкина в Артура.
Маленькие немигающие глазки Антонины стали глазищами, да так и остались немигающими. Следователь пытался в них что-то разглядеть. Вернее, не разглядеть — он уже разглядел, — а понять. Там смешались злость и нежность. Злость в ее положении понятна, а нежность?
Она же смотрит на Артура…
Рябинин вздохнул. Книги, статьи, лекции, диссертации о причинах преступности… Но разве эти причины поймешь без психологии? Как же он, следователь прокуратуры, в годах, забыл, что для большинства женщин любовь выше материального? Любовь красивого парня дороже кирпичного коттеджа.
— Артур, у тебя с Антониной был роман? — провокационно и вроде бы не вовремя спросил Рябинин.
— Давно… Не серьезный…
— Как не серьезный? — вздыбилась Мамадышкина. — Жениться хотел.
— Что же помешало? — уже не удивился Рябинин.
— Жилплощади не было, — зло усмехнулась Антонина.
— Теперь жилплощадь у вас есть.
— Не говорите ерунды! Я люблю Марину…
Мамадышкина черным мраком взвилась на ровном месте и прыгнула к Марине. Та отпрянула. Но Антонина схватила ее за плечи и начала трясти с такой силой, будто хотела, чтобы отскочила голова и покатилась по полу.
— Артур! Смотри, какую дуру ты полюбил! В глазах одни глюки. Глянь в них — там сполохи безумия. Мелет всякую дурь. Про твою любовь она давно забыла. Артурчик, зачем она тебе, милый?
Капитан отцепил ее руки и отстранил. Тягучая и непонятная тишина, казалось, запечатала всем рты. Или ждали, что скажет следователь?
Рябинин молчал, как бы умещая это событие в свое сознание. За долгую практику он впервые столкнулся с таким оригинальным преступным мотивом…
Обкормив соперницу галлюциногенными поганками, представила ее жениху как выжившую из ума.
— Собирайся, милая, — не дожидаясь рябининских слов, сказал майор.
— Куда?
— Она спрашивает? — изумился Палладьев.
— Гражданка Мамадышкина, — очнулся следователь, — вы задержаны за убийство одного человека и причинение вреда здоровью другому.
Слова Рябинина как-то встряхнули ее, словно налетевший шквал. Захотелось скрутить Антонину в непомерную грибную черную ножку. От усталости ли, от страха ли или желания быть понятой она навалилась на следователя с выкриком:
— Я люблю Артура!
— Нет, это не любовь.
— Следователь, может, я ошиблась… Но любовь всегда права. Это все знают.
— Я не знаю.
— Послушайте песни. Любовь всегда права!
— Мамадышкина, всегда прав ребенок, обиженный, больной, голодный…
— Но я люблю Артура!
— Нет, это не любовь, — повторился Рябинин.
— А я докажу, — внятно прошептала Антонина.
Она сделала шаг назад, изогнулась невероятной дугой и схватила со стеллажа граненый стакан с прозрачной жидкостью. Видимо, Рябинина и капитана шарахнула единая догадка их криминального опыта, когда из-за ревности плескали сопернице кислотой в лицо. Они дружно подскочили к Марине и загородили ее…
Антонина лишь улыбнулась неожиданно покорной улыбкой и поднесла стакан к своим губам. Тогда они бросились к ней, чтобы выбить его из рук, но не успели — она выпила его залпом и бросила пустой стакан под ноги.
Выжидательная тишина остановила их. Чего ждет человек, когда не знает, как поступить? Но тишину нарушили слова Антонины, которые были тише этой тишины:
— Артур… вот моя любовь…
Она начала оседать на пол. Палладьев успел подхватить ее под руки. Майор хотел вызвать «скорую», но вспомнил, что она уже вызвана. Он расстегнул Антонине ворот, но ее дыхание уходило в тишину. По неподвижному взгляду майор понял, что она уже ничего не видит.
Артур кинулся к ней:
— Тоня, я верю!
— Нет пульса, — остановил его майор и спросил у Рябинина: — Сергей, так это не любовь?
— Не знаю… — признался следователь.
Драконы — существа чрезвычайно опасные, коварные и свирепые. Выходя на бой с драконом, следует тщательно подготовиться.
Тени, отбрасываемые факелами, метались по стенам, порой приобретая причудливые очертания. Они то растягивались в полосы тьмы, то собирались в клубки, сражаясь с неверным светом. Высоко под сводом зала тьма царила безраздельно — свет чадящих факелов не мог проникнуть туда.
Тьма таила угрозу.
Клочья тьмы стягивались вместе, сплетались, увеличиваясь в размерах, приобретая все более четкие очертания… свет не мог ее рассеять и понемногу отступал…
Огоньки… во тьме засветились две крохотные красные точки… вот они чуть приблизились… это же глаза! Черный дракон нашел убежище под темными сводами! Уже можно было различить уродливую вытянутую голову на тонкой гибкой шее, а вон и могучие крылья… Дракон все ближе и ближе…
Меч!., проклятье, где же меч?!.
— ОЧНИСЬ, ПАРЕНЬ!
Ригьяд вздрогнул от хриплого окрика, неожиданно раздавшегося над самым ухом.
— Ты что, спишь, что ли? Ну так ступай в постель! — продолжал орать ему в ухо седовласый краснолицый здоровяк, сидевший подле юноши. От него несло выпитым. Рука соседа крепко сжимала плечо Ригьяда.
— Нет, — пробормотал Ригъяд, неприязненно глядя на него, — нет, я не сплю, Хемдинг.
— Тогда прекрати считать ворон и передай мне кувшин, парень!
Юноша торопливо выполнил просьбу соседа по столу, Получив вино, Хемдинг тут же забыл о юноше. «Проклятие, почему «граф Гавихудский» до сих пор не наследственный титул? — подумал Ригьяд со злостью. — Посмел бы тогда кто-нибудь так обращаться к графскому сыну!»
Мысли его приняли иное направление. «Проклятая тварь сведет меня с ума… я уже начал грезить наяву, как горец, насосавшийся настойки из мухоморов!» — Ригьяд тряхнул головой и вновь посмотрел вверх, на своды зала. Разумеется, дракона с горящими красными глазами там не было. В тенях никто не скрывался.
Пир был в самом разгаре. Только что слуги внесли главные блюда — жареных кабанов. Охоту на кабанов, призванных стать украшением застолья, граф Гавихудский специально организовал для гостей вскоре после прибытия первых трех отрядов.
Однако гости больше налегали на питье, чем на еду. Бочки пива и кувшины вина опустошались с неимоверной скоростью. Застолье началось сразу после захода солнца, то есть менее трех часов назад, но многие из сидевших в зале уже основательно поднабрались. Повторялась обычная история. Завтра все они будут дрыхнуть до полудня, потом до вечера начнут приходить в себя, а затем… Ригьяд надеялся, что сегодняшнее застолье окажется последним перед охотой.
Юноша с видимым отвращением смотрел на двух мужчин, которые, дружно обнявшись, глухими голосами тянули какую-то тоскливую песню, на другого гостя — тот уже крепко спал, уронив голову на руки. «А мог бы упасть рожей в тарелку, как вчера! — подумал Ригьяд, медленно закипая. — Неужели вот это и есть первые воины королевства? Первые пьяницы все они, но уж никак не рыцари!»
Куда бы он ни посмотрел, везде его глазам представали раскрасневшиеся физиономии пирующих, которые громко спорили друг с другом, рассказывали скабрезные истории, вспоминали прошлые свои подвиги, отчаянно привирая при этом, и — непрерывно пили. Находившиеся в углу зала на специальном помосте музыканты исполняли веселые застольные песни, и время от времени кто-то из гостей пускался в пляс. Сделав два-три неверных шага, воин обычно шлепался обратно на лавку, но кое-кто умудрялся рухнуть прямо на пол, после чего решал более не подниматься.
Ригьяд взглянул в сторону дальнего конца длинного стола в центре зала, за которым расположился его отец Торгад, граф Гавихуда. Граф о чем-то спорил с сидевшими поблизости мужчинами, не забывая прихлебывать из огромного серебряного кубка. «Похоже, отец уже пьян, — мелькнуло в голове юноши. — Стало быть, мы и завтра не сможем выйти!» При этой мысли ярость охватила его. Ригьяд вскочил на ноги и решительно направился к Торгаду.
— Отец! — обратился он к графу, остановившись подле его кресла.
Торгад отставил кубок и недоуменно воззрился на сына.
— Тебе чего? — спросил он сиплым голосом.
— Когда мы наконец выступим?
— Ну-у… — протянул граф, почесывая бороду. — Вот как соберутся все, так и выступим.
Ригьяд огляделся. Главный зал графского замка, вмещающий в себя более ста пирующих, был переполнен. Длинные столы пришлось поставить очень близко друг к другу, так что едва оставалось место для проходов.
— Неужели у нас недостаточно воинов?! — воскликнул юноша с возмущением. — Кто тебе еще нужен? Да разве это подвиг — идти на одного-единственного дракона во главе целой армии!
— Зато тогда мы его точно убьем, — заявил гость, сидевший по правую руку от Торгада. Обычно это место принадлежало Ригьяду, но на последних пирах отец велел ему сидеть за другим столом, приблизив к себе знакомых вояк, которых не видел несколько лет. — Зверя завалим, а сами — уцелеем! Меня это устраивает.
— А меня — нет! — крикнул Ригьяд. — Отец, король не будет награждать тебя просто за уничтожение дракона! Если бы мы с тобой вдвоем вышли на него сразу, как егеря нашли, где он прячется, то…
— А ну-ка, утихни! — рявкнул в ответ граф. — Ты-то что понимаешь? Ты ходил когда-нибудь на дракона?! Это тебе не за волками по лесу бегать! Я жду еще десяток старых товарищей, без которых не сдвинусь с места!
— Но ведь чудовище разоряет наши деревни!
— Не наши, — возразил Торгад, — а королевские. Дракон их уже месяц разоряет. Два дня ничего не изменят.
— Но, отец…
— Послушай, Торгад! — перебил Ригьяда еще один из сидевших поблизости воинов. — Плохо ты сына воспитал! Посмел бы мой щенок говорить со мной в таком тоне…
— Брось, Гирн, — граф махнул рукой. — Парнишка перебрал сегодня, вот и нервничает. Вспомни себя в семнадцать лет — хватало ли тебе терпения?
Гирн пробурчал что-то себе под нос и отвернулся. Граф снова обратился к красному от гнева Ригъяду.
— А тебе я советую умерить пыл! — негромко, но твердо сказал Торгад. — Ты же еще совсем сопляк. Ты ничего не видел за свою короткую жизнь. Думаешь, если один раз поучаствовал в стычке с горцами, значит, стал воином? Это не так!
— Отец! Но если мы и дальше будем напиваться, дракон может покинуть наш край!
— Вот и хорошо, — пьяно улыбнулся еще один из друзей графа. — Тогда все устроится само собой, а мы просто здорово развлечемся за счет нашего дружка Торгада!
Граф откинул голову и расхохотался:
— Уж не думаешь ли ты, старый пьянчуга, что я позволю тебе пожирать мои запасы в течение недель, а потом спокойно отпущу восвояси? Нет уж, Гримулд, ты воздашь мне за щедрое гостеприимство, уж я придумаю, как именно!
— Отец, выслушай меня! — вновь привлек внимание графа Ригьяд. — Мы должны выступить как можно скорее! Сворачивай эти… эти пиры! Ведь все необходимое снаряжение давно приготовлено, мы же можем выступить хоть завтра! Нужен только твой приказ!
— Да куда ж ты так торопишься, парень? — спросил Гримулд, нахмурившись. — Не иначе, к Владыке Черных равнин захотелось попасть до срока?
Ригьяд не обратил внимания на приятеля Торгада.
— Отец, если дракон ускользнет от нас, то король прикажет кому-нибудь другому покончить с ним! И не нам достанется вся слава! Ведь если мы убьем тварь, ты сможешь потребовать себе титул и земли…
— Не пори чепухи, — досадливо отмахнулся граф. — Титул и земли очень давно достаются далеко не самым достойным. Король отличает не тех, кто ему служит, а тех, кто умеет лучше интриговать при дворе! Не собираюсь я рисковать своей головой непонятно для чего! Как все соберутся, так и пойдем.
— Но ведь это твоя обязанность, как здешнего графа, — защищать местных крестьян! — в отчаянии произнес Ригьяд. — А ты до сих пор ничего не сделал, только сидишь и пьешь уже вторую неделю…
Торгад хватил кулаком по столу, да так, что подскочила вся посуда. Мрачный Гирн с проклятиями вцепился в заплясавший кубок.
— А ну, заткнись! — заорал граф. Его лицо побагровело, глаза едва не вылезли из орбит. — Щенок! Ты еще поучать меня вздумал! Да стоит мне приказать — и тебя выпорют на конюшне, как последнего холопа! Как ты смеешь осуждать меня!
Гримулд положил руку на плечо графа.
— Спокойнее, старый друг, спокойнее, — произнес он.
Торгад стряхнул руку воина со своего плеча и продолжил, наставив палец на сына:
— Ты начинаешь надоедать мне! Слишком много воли я дал тебе, ты и зазнался совершенно! Но хватит, больше так продолжаться не будет. Я еще крепко подумаю, брать тебя с собой или оставить дома, предварительно заперев в комнате. Пожалуй, так и сделаю! Посидишь деньков десять на воде и хлебе, глядишь, поумнеешь! Все, убирайся отсюда! Видеть тебя не хочу!
Ригьяд выслушал тираду отца, то бледнея, то краснея, однако так и не проронив ни слова. Он молча поклонился и быстро вышел из зала.
Граф мрачно смотрел вслед сыну, сжимая кулаки. Видно было, что он не на шутку разгневался на Ригьяда.
Гримулд поспешно налил полный кубок вина и протянул Торгаду.
— Вот, выпей, дружище.
Торгад перевел на него помутневший взгляд, затем взял кубок и медленными глотками выпил вино до дна.
— Ну? Ты успокоился? — спросил Гримулд.
— Нет! — рявкнул граф. — Каков наглец, а?
Гримулд пожал плечами.
— Налей еще, — попросил Торгад, протягивая кубок. — Ладно, пес с ним, с Ригьядом… Так что ты рассказывал?..
Драконы обычно селятся в подземельях, в глубоких пещерах, реже — в захваченных замках.
На следующий день Торгад пробудился, когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Граф попытался сесть, но тут же с проклятиями снова опустился на ложе — в голове словно застучали тысячи молоточков.
«Похоже, я вчера опять перебрал, — подумал Торгад. — Это никуда не годится». Голова графа Гавихудского вдвое увеличилась в размерах, потяжелела и вдобавок гудела как пчелиный улей. По крайне мере, именно так он себя чувствовал. Во рту стоял отвратительный привкус, все тело болело.
— Не-ет, хватит пить, — простонал Торгад, сжимая руками голову. — Ох, проклятие Восьми богов и трех тысяч демонов, я даже одежду не снял!
Действительно, граф валялся на ложе, не сняв ни шоссы, ни дуплет. Только сапоги каким-то образом умудрился стянуть, и они одиноко лежали на полу в трех локтях от постамента, на котором возвышалось ложе Торгада.
Медленно, ругаясь на чем свет стоит, граф все же сумел приподняться на постели и оглядеться. В комнате он был совершенно один, что натолкнуло его на невеселые размышления о возрасте, берущем свое (еще лет пять назад после попойки Торгад обязательно находил утром в своей постели очередную подружку). От грустных мыслей его отвлек кувшин на столике подле ложа.
Граф поспешно схватил кувшин и тут же поплатился за это — молоточки в голове загрохотали с утроенной скоростью. Торгад скривился и упал на ложе, но кувшин не выпустил и даже сумел не разлить его содержимого.
Дождавшись, пока головная боль несколько утихнет, он вновь сел и поднес к губам кувшин. Вопреки ожиданию, там оказалась всего лишь вода, но и этот простейший напиток показался Торгаду восхитительно прохладным и вкусным. Когда он допивал последние капли, в дверь опочивальни постучали.
— Кого там несет в такую рань? — хрипло проревел граф.
— Господин, это я, Фенри! — отозвались из-за двери. Торгад признал голос старого слуги, который выполнял в его замке работу управляющего.
— Что тебе надо от меня, старый хрыч? Да входи же скорее, не хочу глотку надрывать!
Дверь открылась, и в опочивальню вошел Фенри. Сделав три шага, он остановился, отвесил легкий поклон и пожелал своему господину доброго утра. Граф что-то пробурчал в ответ, осторожно пододвигаясь к краю ложа — он хотел попробовать спустить ноги с постели.
— Господин, как вы себя чувствуете? — спросил Фенри.
В ответ Торгад разразился потоком проклятий. Слуга выслушал их с непроницаемым лицом. Дождавшись, когда граф выдохнется (это произошло совсем не скоро, Торгад знал много самых разнообразных ругательств на Всеобщем, хеймгардском, да еще и на языке горцев), Фенри произнес:
— Господин, у меня важные вести. Боюсь, они вам не понравятся.
— Что опять случилось? — буркнул граф, осторожно нащупывая ногами ступеньку.
— Даже не знаю, как вам об этом сообщить… с чего начать…
— Прекрати юлить, Фенри! Немедленно выкладывай, что стряслось! — рявкнул Торгад.
— Хорошо, — слуга вздохнул. — Ригьяд, ваш сын исчез…
— Чего-о?! Как это — исчез?! — Граф выпрямился во весь рост, но тут же, застонав, хлопнулся обратно на ложе. Затем обхватил голову руками и заревел: — Ну что ты стоишь?! Быстро тащи пиво, не то я сейчас сдохну!
Фенри умчался выполнять поручение. Несмотря на возраст, он вернулся достаточно быстро с бочонком пива. Граф выпил залпом не менее трети содержимого бочонка и только после этого сумел встать и спуститься с постамента на пол.
— А ну-ка, повтори, что ты там начал нести? Куда подевался Ригьяд?
— Не ведаю. Знаю только, что в замке его нет.
— Как это — нет?!
— Утром Хильди, как обычно, пришла прибраться в опочивальне молодого господина, — начал рассказ слуга. — На ее стук никто не ответил. Поначалу она решила, что Ригьяд еще не проснулся, хотя был не самый ранний час, а пир он… покинул первым. Хильди пришла попозже, но господин так и не отозвался. Она стучала и стучала, несколько раз даже ударила по двери ногой, но тщетно. Тогда она позвала меня. После долгих сомнений я все же осмелился приоткрыть дверь.
— И что?
— Опочивальня оказалась пуста, а постель — даже не смята! — торжественным голосом заявил Фенри. — Ригьяд исчез!
Торгад тряхнул головой, осмысливая услышанное.
— Погоди, он не мог так просто исчезнуть! Вы искали его?
— Разумеется! — ответил слуга. — Мы осмотрели все покои, в которых мог находиться молодой господин, — его нигде нет.
— Может, к бабе какой в постель забрался? — спросил граф.
Фенри отрицательно покачал головой. Торгад подошел к окну и распахнул ставни. Прохладный воздух взбодрил его, граф начинал приходить в себя.
— А ну-ка, обыщите замок еще раз! Куда Ригьяд мог исчезнуть? Наверно, он просто спит где-то, вот и все. Да, и пусть мне принесут что-нибудь поесть, — приказал он.
Приказания графа были выполнены. Фенри сам принес ему завтрак, а еще некоторое время спустя явился доложить, что найти Ригьяда так и не смогли.
— Вот несчастье! Да куда ж он делся? — задумчиво произнес граф. — Куда Ригьяд мог уйти из замка?
Фенри пожал плечами.
— Тут вот еще что… — начал он.
Торгад вопросительно посмотрел на него.
— Его оруженосец Гике тоже пропал. В конюшне не хватает двух лошадей.
Граф некоторое время молча смотрел на слугу, потом спросил:
— Кто-нибудь догадался поговорить с привратником?
— Н-нет, кажется…
— Идем живее!
Торгад вскочил и на подгибающихся ногах поспешил вон из опочивальни. Когда он выходил из донжона, дрожь в коленках почти прошла, а подходя к воротам замка, граф почувствовал себя немного лучше. Но до идеального состояния ему было еще далеко.
— Эй, бездельники! — рявкнул он, входя в помещение караульных. — Кто ночью дежурил?
Кримгун, старшина воинов, поднялся при виде графа, отвесил ему поклон, пожелал доброго дня и только затем назвал четверых воинов, которым выпало посменно охранять ворота ночью.
— Тащи их сюда, быстро!
Старшина кивнул и выскочил из комнаты. Некоторое время спустя Кримгун вернулся в сопровождении четырех заспанных воинов.
— Так, — произнес граф при виде их. — Ну-ка, голубчики, скажите, не выходил ли кто ночью из замка?
Воины переглянулись. Наконец один из них ответил:
— Выходили. Приказа, чтоб не выпускать, не было.
— Не было, — подтвердил Торгад. — А кто выходил?
— Ну как же. Ригьяд, сынок ваш. И Гике, прислужник его, с ним, оба верхами, с сумками, вооруженные до зубов, да еще двух ослов прихватили, навьюченных, — ответил тот же воин. — Я им дверь-то и открыл, и спросил еще, ну, вроде как в шутку — на войну, что ли, собрались? Так вроде мир с горцами. А Ригъяд ничего не ответил, только поблагодарил меня, и уехали они.
— Что-то случилось? — спросил Кримгун, глядя на побледневшего графа.
Торгад махнул рукой и вышел из помещения караульных. Во внутреннем дворе его ждал Фенри.
— Уехал он ночью. С Гиксом, — сказал граф в ответ на вопросительный взгляд старого слуги.
— Уехал? Но куда, господин?
— Откуда мне знать?! — рявкнул Торгад. — Уехал — и все!
Граф направился в донжон, Фенри поспешил за ним следом.
— Вы вчера повздорили с ним, помните? — осторожно спросил он.
— Помню, — глухо буркнул Торгад. — Он был просто невыносим, и я поставил его на место!
— Может, потому он и уехал?
— Может, потому. Возраст у него самый подходящий для всякого рода безрассудных поступков. Но куда его понесло?..
Неожиданно Торгад замер на месте. Медленно повернулся к слуге, и Фенри вздрогнул, увидев, как побледнел граф.
— Нет, только не это… — прошептал Торгад. — Проклятье, неужели… неужели он все-таки решил поохотиться на дракона в одиночку?!
— Не может быть! — возразил Фенри.
— Может! — твердо сказал Торгад. — Подобная глупость — вполне в его духе! Зачем я только научил его читать? Он же грезил рассказами о подвигах благородных рыцарей, а в этих байках рыцари всегда убивают драконов в одиночку!
— Но зачем…
— Славы ему захотелось, вот зачем! — крикнул граф, распаляясь все больше. — Мы же на этом и разругались вчера! Ригъяд был недоволен; по его мнению, я слишком затянул с началом охоты! Этот сопляк посмел упрекать меня, как тебе это понравится?!
Фенри попытался вставить слово, но Торгад уже бросился к конюшням.
На счастье графа, в конюшне оказалась пара оседланных лошадей. Торгад подбежал к ближайшему коню, вскочил в седло… после чего зашатался и едва не рухнул на землю. Удержаться ему удалось, только скрючившись в три погибели. Граф мертвой хваткой вцепился в луку седла.
Конюхи, видя состояние господина, окружили лошадь, взволнованно галдя.
— Господин! Что с вами, господин?!
Торгад не отвечал — у него не было сил на разговоры. Внезапная слабость поразила графа, и он старался лишь не вывалиться из седла. Это удавалось ему с немалым трудом.
Наконец в конюшню вбежал Фенри. Увидев бледного как мел графа и растерянных конюхов, слуга понял, что происходит, подошел к Торгаду и убедил его слезть с коня. Граф всем телом навалился на Фенри, но тот выстоял под его весом. Один из конюхов подхватил Торгада с другой стороны.
— В донжон! — скомандовал Фенри.
Вдвоем с конюхом они довольно быстро дотащили графа до опочивальни и уложили на постель. Услав конюха, Фенри принес графу кувшин холодной воды.
— Да уж, — хрипло произнес граф, отхлебнув из кувшина. — Возраст берет свое. Когда-то после такой пирушки я наутро шел в бой как ни в чем не бывало, а теперь…
Слуга кивнул.
— Вам следует быть поосторожнее, господин. Я позову Кримсли, — сказал Фенри.
Граф издал какой-то булькающий звук. Слуга принял его за выражение согласия и вышел из опочивальни.
Торгад допил воду и откинулся на подушки, тяжело дыша. Некоторое время спустя Фенри вернулся в сопровождении молодого человека в долгополой темно-зеленой тунике с широкими длинными рукавами, традиционной верхней одежде целителей. Целитель нес сумку, слуга — еще один кувшин.
— Так-так! — весело произнес Кримсли при виде графа. — На что жалуемся?
Граф что-то пробурчал.
— Понятно! — жизнерадостно продолжил Кримсли и принялся шарить в сумке. — Пить меньше надо, дорогой господин граф, меньше надо пить. Ну ничего, ничего, сейчас я быстренько…
Целитель извлек какой-то глиняный флакончик, вылил немного его содержимого в кувшин с водой, простер над ним обе ладони и прошептал заклинание. Руки Кримсли засветились зеленоватым светом, который постепенно перешел на содержимое кувшина.
Дождавшись, когда сияние померкнет, целитель наполнил кубок из кувшина и с улыбкой протянул его графу.
— Выпейте это, прошу вас. Редкая гадость на вкус, но все сразу как рукой снимет. Пейте до дна.
Торгад осторожно отхлебнул из куба, и лицо его перекосилось. Граф сумел пересилить себя и быстро допил все лекарство. Через несколько мгновений он почувствовал, как отступает головная боль и сила возвращается в члены.
Граф поблагодарил Кримсли и позволил ему уйти. Целитель отвесил легкий поклон и отправился по своим делам.
— Слушай меня! — сказал Торгад, обращаясь к Фенри. — Немедленно растолкай всех вояк, приехавших для участия в охоте на дракона, да скажи им, пусть поскорее явятся в пиршественный зал! Постой! Сначала позови старшину егерей.
Фенри кивнул и вышел из опочивальни. Торгад понемногу приходил в себя, и, когда вошел старшина егерей, граф уже сидел на постели. Чувствовал он себя почти нормально.
— Калли! — приветствовал граф вошедшего.
— Господин, — егерь поклонился.
— Калли, немедленно седлай самую резвую лошадь и скачи к этим богами проклятым пещерам! Мой сынок решил одолеть дракона в одиночку! Догони его!
Егерь помолчал некоторое время, что-то обдумывая, затем спросил:
— Когда Ригьяд покинул замок?
— Ночью, во время пира!
— Его не догнать. Он наверняка уже схватился с драконом, и даже если мы поедем немедленно…
— Ты уверен?!
Калли пожал плечами.
— Ладно, тогда собирай свою команду. Я вывожу охотников, выступим сегодня! Сейчас!
Егерь поклонился и быстрым шагом покинул опочивальню. В дверях он столкнулся с Фенри.
— Граф, я сделал, что вы велели, — доложил слуга. — Ваши гости собираются в зале.
— Хорошо. Кажется, мне уже лучше, Фенри. Помоги мне сойти в зал.
Слуга подошел к Торгаду, пытавшемуся встать на ноги, и поддержал его. Граф тяжело оперся на плечо Фенри, и они осторожно побрели в пиршественный зал.
У дверей зала граф выпрямился, отстранил слугу и пошел сам. В зале собрались почти все гости, они недоуменно переговаривались между собой. Наконец Гримулд увидел Торгада.
— Эй, граф! Что случилось?
Торгад поднял руку и потребовал тишины.
— Мы выступаем сегодня. Собирайтесь побыстрее. Я никого не жду и выезжаю, как только буду готов.
— Да что за спешка?! — спросил мрачный Гирн.
— Мой сын пошел убивать дракона сам, — ответил Торгад, ни на кого не глядя.
Собравшиеся в зале начали перешептываться.
— Я выступаю сейчас же, — продолжил граф. — Надеюсь, вы все присоединитесь ко мне.
Победить дракона в одиночку очень трудно, но возможно. Я знаком с теми, кому это удавалось.
Логово дракона егеря графа нашли в скалах на севере, примерно в дне пути верхом от графского замка. Опытным охотникам пришлось потратить немало времени и усилий, чтобы обнаружить, где прячется тварь, разоряющая окрестные деревни. Дракон, месяц назад начавший беспокоить гавихудских крестьян, обосновался в одной из многочисленных пещер, которыми славился Тигельвернский хребет. Поговаривали, что некоторые из пещер построены цвергами в незапамятные времена. Куда подевались строители, легенды умалчивали.
Всадник с трудом мог туда добраться, но все-таки мог, — а ведь драконы, умеющие летать, иногда выбирали для логова места, совершенно недоступные для ходящих по земле созданий. Впрочем, иногда они селились в разрушенных ими же замках, куда добраться было намного легче, чем в горы.
Торгад гнал свой отряд вперед с максимальной скоростью, будто все еще надеясь догнать Ригьяда, хотя и понимал, что это невозможно. По пути ему не попадалось никаких следов, оставленных сыном и его спутником, и граф даже подумал было, что Ригьяд поехал совсем не на бой с драконом. Однако когда охотники почти добрались до логова твари, на поляне они увидели двух стреноженных лошадей и двух ослов, мирно щипавших траву. Торгад сразу признал в них животных из своих конюшен. Все-таки Ригьяд отправился убивать дракона…
С поляны, на которой они наткнулись на лошадей и ослов Ригьяда, до логова дракона было рукой подать, и граф, по совету егерей, распорядился готовиться к бою с чудовищем. Калли собрал вокруг себя всех охотников и начал подробно объяснять, где устроился дракон.
Вход в пещеру, выбранную драконом для своего логова, находился в долине неправильной формы, окруженной кольцом скал. На дальнем конце долины возвышалась гора, в которой и была пещера чудовища. Егеря нашли в скалах несколько узких расселин, по одной из которых можно было незаметно подобраться к пещере почти вплотную. Торгад разделил охотников на несколько отрядов, одному из которых поручили привлечь внимание дракона, чтобы другие тем временем могли изготовить аркбаллисты к стрельбе.
Охотники, которым предстояло отвлекать дракона на себя, облачились в мокрые стеганые куртки поверх легких кольчуг и вооружились длинными толстыми копьями. Нескольким из них пришлось тащить огромные щиты, также покрытые плотными мокрыми коврами. При помощи влаги загонщики надеялись уберечься от пламени дракона. В этот отряд вошли и воины с тяжелыми арбалетами, более мощными, чем боевыми. Впрочем, болт, выпущенный даже из такого арбалета, вряд ли сможет причинить дракону серьезный вред. Разве что если руку стрелка направит Воитель Гурд и болт попадет чудовищу в глаз.
Каждый отряд вел один из егерей, хорошо изучивших эти места. Торгад пошел с группой охотников, которым предстояло выйти в долину у самого входа в драконье логово. Сопровождавшие его воины несли большие щиты, троим доверили нести аркбаллисту. Протащить громоздкое орудие по узкой расселине оказалось непросто, вдобавок егерь-проводник все время требовал вести себя потише, чтобы не услышал дракон.
Впрочем, когда Торгад выглянул из расселины, он сразу понял, что все предосторожности были излишни. Дракон находился не в пещере, он лежал на животе в двадцати шагах от входа. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться — чудовище мертво.
Убитая тварь оказалась меньше, чем описывали графу крестьяне, которым выпало несчастье наблюдать воочию налеты дракона на деревни. От кончика вытянутой морды до грозного жала на конце хвоста было примерно четыре туаза, а никак не двадцать, как говорили очевидцы. Ужас, внушаемый людям летающим огнедышащим драконом, был его самым главным оружием, но, как видно, на этот раз чудовище столкнулось с бесстрашным противником.
На темно-красной шкуре дракона было множество ран, некоторые из которых вполне могли оказаться смертельными. Одна из лап со страшными когтями держалась на одном лоскутке покрытой чешуей кожи, в сочленении левого крыла торчал обломок толстой рогатины, на боках и шее дракона чей-то острый меч оставил глубокие раны, в морде торчали три арбалетных болта. Жало на хвосте оказалось сломано. Еще одно копье до середины древка вошло в широкую грудь чудовища. Глаза дракона были закрыты, из приоткрытой пасти натекла лужа черной крови, уже запекшейся.
К Торгаду, разглядывавшему дракона, подошел мрачный Гирн и тронул его за плечо.
— Чего тебе?
— Взгляни сюда…
В десяти-двенадцати шагах от дракона на земле лицом вниз лежал человек. Его бригантина была изодрана в клочья, все тело, по-видимому, представляло собой одну сплошную рану, но он по-прежнему сжимал в руке меч. Рядом валялся большой щит, расколотый на две неравные части. Голову мертвеца покрывал шлем с кольчужной бармицей, не позволявший разглядеть его волосы. Торгад медленно, как во сне, направился к нему. Никто из воинов не посмел помешать графу.
Граф наклонился и осторожно взял лежащего за плечо. Выдохнул и резким движением перевернул его на спину, вгляделся в лицо мертвеца…
— Это… это Гикс!.. — громко сказал он, ни к кому не обращаясь.
— Так, — сказал Гирн, подходя к нему поближе. — Бедняга сражался отчаянно, но ему все же не повезло. А где же Ригьяд?
— Не знаю… надо обыскать всю долину. Может, он ранен и лежит где-то здесь, — ответил Торгад.
— Погоди, дружище, не торопись, — вмешался Гримулд. — Давай попробуем порассуждать. Гике мертв, но и дракон тоже мертв. Если Ригьяда нет под этой тушей, значит, он, скорее всего, уцелел в схватке.
— Да, да, — согласился Торгад. — Немедленно поднимите эту падаль!
Охотники бросились выполнять приказ графа. Поднять дракона им не удалось, они сумели лишь передвинуть его, но этого оказалось достаточно. Совершенно понятно было, что чудовище лежит на земле, а не на графском сыне.
— Ну вот, — продолжил Гримулд, — стало быть, Ригьяд жив.
— Но куда он подевался? — спросил Гирн.
— Неужели непонятно?
— Нет.
— Ну, поставь себя на его место. Вот — убитый тобой дракон. А вот — вход в его логово.
— Ты хочешь сказать, что он пошел туда? — спросил Торгад, поворачиваясь к входу в пещеру дракона.
— По-моему, это совершенно очевидно, — Гримулд пожал плечами. — Победитель дракона всегда первым делом бежит в сокровищницу чудовища. Собственно, многие идут сражаться с этими тварями единственно ради драконьего золота.
— Сколько там может быть золота? Ведь он недавно прилетел в эти края?
— Да, но, может быть, дракон прилетел не с пустыми лапами. Такое бывает, причем бывает нередко. Кто знает, почему он перебрался сюда?
— Хватит болтать! — оборвал его Торгад. — Живо идем в пещеру. Может…
Что именно хотел сказать граф, осталось неизвестным. Именно в этот момент раздался страшный рев, и из пещеры прямо на застывших у мертвого чудовища охотников выскочил… дракон. Самый настоящий дракон, точная копия того, что лежал бездыханным на земле, только немного поменьше — в этом создании было никак не больше трех туазов.
Дракон взревел еще раз и выпустил огненную струю в сторону охотников. Торгад едва успел броситься на землю. Оглушительно хлопнули кожистые крылья, и дракон, совершив длинный скачок, набросился на егерей Калли.
Егеря рассыпались в стороны. Дракон выпустил еще одну струю пламени, и несколько человек покатились по земле, стараясь потушить затлевшую одежду. Чудовище ударило хвостом охотника, оказавшегося позади него. Тот едва успел подставить щит, сила удара оказалась такова, что его сбило с ног.
— Аркбаллисты! Скорее! — крикнул Торгад.
Граф подбежал к одному из воинов, сжимавших в руках тяжелый арбалет, выхватил у него оружие и прицелился. Тяжелый болт угодил дракону в бок и исторгнул вой из глотки твари.
Дракон развернулся в сторону обидчика и кинулся на него, изрыгая огонь. Граф отскочил в сторону, и пламя попало в стоявшего позади Гирна. Тот отчаянно закричал от нестерпимой боли, незащищенные участки кожи воина мгновенно покрылись волдырями. Вытянутая пасть потянулась к Торгаду, и граф едва успел ударить дракона мечом. Вновь раздался обиженный вой, и на морде чудовища появилась яркая алая полоса.
— Так его, Торгад! — крикнул Гримулд, возившийся с аркбаллистой. — Я сейчас, держись!..
Торгад держался. Удар лапой пришелся в подставленный щит, и граф даже сумел устоять на ногах, хотя и был вынужден отступить на один шаг, но тут же вновь перешел в наступление и рубанул мечом по передней лапе. Дракон едва успел отдернуть ее.
Однако граф, все время следя за когтями и клыками дракона, забыл о хвосте чудовища. Неожиданный резкий удар пришелся точно в грудь, и Торгад, отлетев на несколько шагов, покатился по земле. Толстая стеганая куртка и бригантина остановили ядовитое жало, но граф не сразу смог нормально вздохнуть и временно вышел из боя.
Гримулд наконец зарядил аркбаллисту и попытался прицелиться. Дракон, метавшийся по долине в поисках очередного противника, представлял не самую удобную мишень. Наконец чудовище на мгновение замерло, и старый воин выстрелил. Но в тот же момент тварь дернулась в сторону, и тяжелый дротик лишь оцарапал шкуру дракона. Гримулд выругался и принялся перезаряжать аркбаллисту. Двое воинов с большими щитами, обитыми влажными шкурами, прикрывали его.
Две другие группы охотников с аркбаллистами также изготовили орудия к стрельбе и пытались прицелиться. Воины с арбалетами привлекали внимание дракона к себе, обстреливая его из-под прикрытия тяжелых щитов, которые держали копейщики. Дракон то приближался к ним, то отступал. Струи пламени оказались бессильны перед влажными шкурами, которые даже не затлели, а длина копий не позволяла чудовищу приблизиться и пустить в ход страшные когти.
— Так-так! — пробормотал Гримулд, вновь наводя аркбаллисту. — Если дракон не догадается взлететь и напасть на них сверху, мы его одолеем…
Дракон, словно услышав его, отскочил от стены щитов, ощетинившейся копьями, и расправил крылья, собираясь взлететь. Гримулд поспешно дернул за рукоять, высвобождая тетиву, и тяжелый дротик прорвал кожу одного из широких крыльев. Тварь издала жалобный вой и заметалась по долине. Из дыры в крыле, пробитой дротиком, обильно потекла кровь.
Два других дротика, выпущенные из аркбаллист, не попали в него, но дракон, похоже, решил, что ему не победить в этой схватке. Издав очередной рев, чудовище бросилось в пещеру, сбив охотника, случайно оказавшегося у него на пути, и скрылось в логове.
— Скорее, надо добить его! — закричал Торгад, уже пришедший в себя. — Берите факелы — и в пещеру!
Вход в логово дракона позволял войти четырем воинам-щитоносцам. Граф построил своих людей в колонну; за тремя рядами охотников со щитами и копьями следовал Гримулд со своими подручными, тащившими аркбаллисту.
Охотники медленно подошли к пещере. Оттуда не доносилось ни звука. Выждав некоторое время, граф велел идти дальше. Первые воины вошли в логово дракона и вновь остановились, привыкая к сумраку, затем осторожно продвинулись далее.
Проход постепенно расширялся, пока наконец не вывел Торгада и его людей в просторную пещеру — факелы не могли осветить ее всю. Охотники замерли, пытаясь определить на слух, не нападает ли на них дракон. Но в пещере царила тишина.
Охотники начали обыскивать пещеру. Никаких сокровищ там не оказалось, зато хватало костей, разбросанных по полу, в основном коров и овец, но были и человеческие черепа. Наконец старшина егерей Калли в самом дальнем конце пещеры нашел вход в еще один туннель. По всей вероятности, сообщил он, дракон скрылся именно туда. Новый проход был более узким и высоким, чем тот, что вел наружу из пещеры. Большому дракону, которого они обнаружили мертвым, наверняка не слишком легко удавалось протиснуться здесь. Места в ширину для двух воинов оказалось более чем достаточно, но протащить аркбаллисту неразобранной представлялось довольно сложной задачей.
— Ну что ж, придется разобрать ее, — заметил Торгад. — Займитесь этим. Соберем, когда доберемся до следующего зала.
— Если у нас будет время, — возразил Гримулд. — Дракон не станет милостиво ждать, пока мы будем собирать аркбаллисту, чтобы пристрелить его.
— А справимся ли мы без нее? — спросил Калли.
— Думаю, да, — ответил Гримулд. — Строй щитоносцев и копейщиков сможет прикончить его.
— Ну что ж, — сказал Торгад, — тогда оставим аркбаллисту здесь. Стрелки, у всех арбалеты заряжены?
Выслушав положительные ответы, граф кивнул и приказал охотникам построиться в колонну по два, а затем — входить в туннель.
Но когда воины приблизились к входу, из туннеля донесся странный гул. Схотники тут же остановились, прислушиваясь; шум быстро стих.
— Что это? — произнес, нахмурившись, Торгад.
— Дракон? — предположил Гримулд.
Неожиданно гул послышался снова, на сей раз громче. Воины невольно попятились, и в этот момент пол и стены пещеры затряслись, с потолка начал сыпаться песок.
— Бежим! — крикнул Гримулд.
Охотники поспешно бросились к проходу, который вел наружу. Пещера меж тем сотрясалась все сильнее и сильнее. Выскочив из логова дракона, воины не остановились, пока не отбежали от горы на почтительное расстояние.
Некоторое время Торгад присматривался к окружавшим долину скалам. На первый взгляд, ничего не произошло — ни обвалов, ни новых трещин не прибавилось.
— Надо бы узнать, что там стряслось, — нерешительно сказал Калли.
— Хорошая мысль, — одобрил граф. — Сможешь? Тогда возьми факел.
Старший егерь молча кивнул и направился к пещере. Калли шел не напрямик, а крадучись пробирался вдоль скал. Впрочем, двигался он быстро. Вскоре егерь достиг входа в пещеру, некоторое время постоял снаружи, прислушиваясь и приглядываясь, после чего проскользнул внутрь.
Ждали его не очень долго. Наконец егерь вышел из пещеры и направился к ожидавшим его воинам. На этот раз он шел через долину быстрым шагом, не скрываясь.
— Ну? Что там? — нетерпеливо спросил его Торгад.
— Дальний туннель полностью завален камнями. Там даже мышь не пролезет, — ответил Калли, потушив факел.
Охотники некоторое время молчали, глядя на егеря, потом заговорили все сразу, но граф быстро взял верх над остальными:
— Надо поискать другие входы!
— Мои люди займутся этим, но только после того, как отдохнут, — ответил Калли. — А вы отправьте кого-нибудь за припасами; неизвестно, сколько времени нам потребуется.
Торгад согласился и приказал четверым воинам отправиться в замок, проводить раненых и доставить все необходимое для устройства лагеря. Троим другим он приказал похоронить Гирна и еще троих охотников, убитых драконом.
— Но куда же все-таки подевался Ригъяд? — задумчиво произнес Гримулд, глядя в сторону логова дракона.
Граф, услышавший его слова, сжал челюсти и ничего не ответил.
Драконы воспринимают мир совсем не так, как люди, цверги или даже эльфы. Они чувствуют запахи и видят цвета там, где мы не видим и не чувствуем ничего.
Он распластался по полу, тяжело дыша. «Получилось! Получилось!» — стучало у него в голове. Между сокровищем и
Он лежал так довольно долго, надеясь хоть немного восстановить силы. Отдышавшись, медленно встал и, пошатываясь, подошел к сокровищам. Золотые кубки, блюда, цепи, статуэтки, монеты и просто слитки благородного металла, громоздясь друг на друга, образовывали целую гору высотой в девять футов, испускавшую невыразимо прекрасное, чистое сияние. Ему захотелось забраться на самый верх и лежать там, но сил все еще было мало, он даже не смог приподняться. Тогда он просто крепко прижался к ней и обнял ее, насколько хватило крыльев.
«Мое! Мое! Никому не отдам!» — думал дракон.
Ради того чтобы завладеть сокровищами, ему пришлось выдержать очень тяжелый бой. Предыдущий владелец золота оказался могучим противником, никак не желавшим поделиться накопленным с пришельцем. Но все-таки победа досталась ему, а старый хозяин пещеры был повержен. Победив врага, он вошел в логово и проник сюда, в сокровищницу. Золото привело его в восхищение, и он очень долго рассматривал его, трогал те или иные предметы, нюхал и облизывал их.
Потом он вдруг испытал неясное чувство тревоги, никак не желавшее покидать его. Дракон бросился обратно наружу, и, как выяснилось, весьма вовремя.
Однако
Но тщетно. Прошло не так уж и много времени, и дракон услышал, что
В нем начал закипать гнев. Как! Какая-то мелкота хочет отнять золото, принадлежащее ему по праву?! Ярость придала дракону сил, и он сумел вскочить, и собрался было ринуться в переднюю пещеру, наброситься на
Выход быстро был найден. Обломки скал и валуны, разбросанные по полу, натолкнули его на мысль. Он сумел устроить обвал, и проход, ведущий в переднюю пещеру, оказался надежно завален, хотя на это и потребовались последние его силы. Выполнив задуманное, дракон долго валялся на каменном неровном полу, ни о чем не думая, пребывая на грани потери сознания.
Но теперь все уже позади.
Так дракон пролежал достаточно долго. Наконец опять какое-то странное чувство заставило его оторвать голову от золота. Он осмотрелся, настороженно прислушиваясь и принюхиваясь. Нет, все было в порядке, никто не угрожал сокровищу, да и беспокойство на сей раз было иным. Но странное ощущение не покидало его. Он нехотя оторвался от золота и осмотрелся более внимательно.
Из пещеры, где лежало золото, было два выхода в противоположных стенах. Надо проверить, не прячется ли там кто, подумалось ему, и он направился к ближайшему, восточному, туннелю.
Наклонный туннель, в который вошел дракон, плавно уходил вниз. Там никого не было, и он медленно отправился вперед. Вскоре туннель вывел его в еще одну пещеру, где он сразу почувствовал сильный холод. В дальнем углу лежала гора льда, а на льду — туши животных, которые туда натаскал бывший владелец логова.
Только увидев мясо, дракон понял, что чувство, терзающее его, — всего лишь голод. Он с жадностью набросился на тушу коровы и быстро съел значительную ее часть. Насытившись, дракон почувствовал жажду, но воды в этой пещере не оказалось, и он продолжил свои исследования.
Дракон прошел через еще один туннель, который вывел его в огромную залу с небольшим подземным озером. Вода озера была очень холодной и необыкновенно вкусной. По крайней мере, ему так показалось. Утолив жажду, он почувствовал себя совершенно отдохнувшим и бодрым, воспоминания о битвах, которые ему пришлось выдержать совсем недавно, словно отступили и сделались какими-то туманными и расплывчатыми, только боль в поврежденном крыле не давала окончательно забыть о сражении. Отныне им двигало исключительно любопытство.
Принюхавшись, дракон уловил какие-то слабые незнакомые запахи. Поначалу ему показалось, что так пахли
Он прогулялся вдоль озера и нашел в стенах пещеры несколько входов в туннели, большие и поменьше. Были такие, куда он мог бы легко пролезть, но в иные дракон едва мог просунуть голову. Запахи доносились и из туннелей, сильнее всего пахло в самом большом из них. Он хотел было отправиться туда, но потом передумал. А вдруг там живет кто-то пострашнее
С озера послышался слабый всплеск. Ага, сообразил он, тут, похоже, и рыба есть! Так и оказалось: в озере обитали рыбы, странные слепые создания, многие и многие века прожившие в полной темноте. Он хотел попробовать поймать одну, но потом, приглядевшись, понял — даже самая большая из рыб будет ему на один зуб. Он вздохнул и отправился обратно, в пещеру со льдом и запасами еды.
Войдя в это холодное место, дракон пересчитал туши, лежавшие на леднике: восемь коров и одиннадцать овец. На какое-то время хватит, подумал он, а потом видно будет. Вероятно, придется поохотиться; ничего страшного, в этих пещерах, судя по запахам, есть жизнь, и немало. А где жизнь, там и еда. Успокоившись насчет пищи, он медленно отправился в сокровищницу, предвкушая свидание с прекрасным золотом.
Войдя в главную пещеру, как он называл ее про себя, дракон некоторое время просто стоял у входа, очарованный открывшимся ему видом. Медленно подойдя к сокровищам, он начал внимательно рассматривать каждый драгоценный предмет. Кубки, кувшины, слитки, статуэтки, блюда, цепочки, монеты — все из чистого золота, некоторые усыпаны самоцветными камнями; сокровища сверкали и переливались всеми цветами радуги. От невыразимого счастья у него перехватило дух.
Дракон долгое время просто стоял, любуясь своими сокровищами. Затем потихоньку начал обходить вокруг горы драгоценных предметов, подолгу задерживаясь после каждого шага, внимательно рассматривая наиболее причудливые кувшины или кубки, украшенные особенно яркими и крупными самоцветами.
Сокровища он обошел несколько раз, то в одну сторону, то в другую. Отрывать глаза от этой красоты просто не хотелось, да он и не смог бы, как ему казалось. Наконец он решил забраться на самый верх. Осторожно ставя лапы, дракон потихоньку влез на гору сокровищ и улегся наверху, чувствуя себя абсолютно счастливым. Все мысли исчезли из головы, лишь радостное чувство переполняло все его естество.
Пролежав так довольно долгое время, он постепенно пришел в себя; чувство бурного счастья ослабло, осталась лишь спокойная радость. Ему надоело валяться просто так, и дракон решил посмотреть, какие сокровища сложены под ним, в глубине золотой горки. Осторожно брал он драгоценности, рассматривал их и откладывал в сторону, добираясь до следующих. Подняв очередное гигантское золотое блюдо, дракон зажмурился от неожиданно плеснувшего ему в глаза ярчайшего света. Медленно-медленно он вновь приоткрыл глаза и увидел ЭТО.
Большой округлый предмет спокойно лежал, окруженный золотом, и переливался всеми мыслимыми и немыслимыми цветами. Дрожащее сияние то становилось невыносимо ярким, то несколько слабело, но все равно оставалось красивейшим зрелищем из всех, которые ему доводилось когда-либо видеть. Он сразу понял — вот это и есть Главное Сокровище, по сравнению с которым все остальные кубки и блюда, монеты и слитки — всего лишь хлам, недостойный внимания.
Дракон протянул было лапу, чтобы прикоснуться к Главному Сокровищу, но тут же испуганно отдернул ее. «А вдруг я его поцарапаю? Или испачкаю?» — мелькнула у него в голове страшная мысль. И он просто лег рядом, любуясь сиянием, исходящим от драгоценности. Потом дракон почувствовал еще и легкий аромат, который испускало Главное Сокровище. Золото тоже издавало приятные запахи, но по сравнению с этим благовонием они казались грубыми и только раздражали обоняние.
«И это тоже мое! — счастливо думал дракон, то глядя на Главное Сокровище, то зажмуриваясь, чтобы лучше ощутить тонкий аромат драгоценности. — Как оно прекрасно!»
В конце концов дракон сумел заставить себя вновь накрыть Главное Сокровище блюдом и завалить кубками с кувшинами. Он решил, что будет лишь изредка разгребать верх золотой горы, чтобы снова полюбоваться им. «Достаточно знать, что оно принадлежит мне и никому не отнять его у меня», — решил он про себя и осторожно слез с горы.
Оставался неисследованным второй, западный, туннель, и он осторожно вошел в него. Ход оказался более длинным и узким, чем тот, что вел в пещеру с запасами еды и дальше, к озеру. Он осторожно шел, прислушиваясь и принюхиваясь после каждого шага, но так и не заметил ничего подозрительного. И ход завершился в большом зале, из которого брали начало несколько меньших туннелей.
Он несколько раз обошел весь зал вдоль и поперек, но ничего интересного не обнаружил. При виде него где-то под потолком запищали какие-то создания, он даже было подумал взлететь, чтобы посмотреть на них, но боль в крыле заставила его отказаться от этого желания. Пусть себе пищат.
Слабые запахи присутствовали и здесь, свидетельствуя, что в подземельях жизнь буквально кипела. Не так, как на поверхности, конечно, но все же и в этой тьме обитали какие-то существа, и, похоже, их было относительно много. «Надо будет обязательно добраться до них, убедиться, что они не представляют опасности сокровищу», — подумал дракон.
Вспомнив о сокровище, он тут же почувствовал настоятельную потребность вернуться к нему. Исследовательский зуд, побуждавший его совершить обход новых владений, совершенно пропал, и дракон устремился обратно к завоеванному золоту.
Вернувшись в сокровищницу, он опять долго любовался своим золотом, то приближаясь к нему, то отходя подальше, чтобы одним взглядом охватить все сразу. Наконец непреодолимая усталость навалилась на него. Дракон осторожно забрался на гору драгоценностей, улегся поудобнее, закрыл глаза и моментально уснул.
Драконы появляются на свет из яиц. Новорожденный дракон способен питаться сам, но все же желательно, чтобы рядом была взрослая особь, готовая прийти на помощь.
Сколько времени он проспал, осталось для него неизвестным, да дракон и не слишком желал это знать. Открыв глаза, он поднял голову и осмотрелся, принюхиваясь и прислушиваясь. Все было в порядке, и дракон спокойно спустился на пол и с наслаждением потянулся. Есть пока не хотелось, но вот жажду после хорошего сна он испытывал, а потому отправился к озеру.
У водоема никого не было, хотя запах указывал на то, что кто-то недавно там побывал. Утолив жажду из озера, дракон некоторое время раздумывал, не последовать ли за запахом, но потом решил, что это может подождать еще немного, и вернулся обратно.
Войдя в сокровищницу, он вдруг почувствовал, что что-то не так. Быстро обежав пещеру, он убедился, что никто сюда не входил, кроме него самого, конечно. Тем не менее он тщательно осмотрел драгоценности, но, насколько ему показалось, все они оставались на месте, ничего не пропало. Тогда дракон поспешно влез наверх и вновь откопал Главное Сокровище.
Выглядело оно несколько иначе, чем накануне. Когда он увидел его впервые, Сокровище испускало сияние, переливалось всевозможными (и невозможными) цветами, да так, что глазам иной раз становилось больно. Сейчас же оно светилось одним ровным розовым цветом.
Он потянулся было, чтобы прикоснуться к нему, но вновь не решился и ограничился лишь тем, что тщательно обнюхал сокровище с близкого расстояния. Приятный аромат, так понравившийся ему, казалось, несколько усилился. Дракон недоуменно покачал головой и осторожно закрыл Главное Сокровище блюдом, но другими предметами заваливать его не стал и соскользнул на пол. Его вновь потянуло в сон.
Однако стоило ему прикрыть глаза, как какой-то слабый звук донесся до его слуха. Он резко поднял голову и огляделся. Ничего и никого. Дракон встал и подошел к одному, а затем и к второму туннелю. Никаких запахов, никаких шорохов оттуда не доносилось. Несколько успокоившись, он вновь приблизился к сокровищам, и тут непонятный звук послышался снова. Сомнений не было — звук доносился из горы драгоценностей.
Он отшвырнул блюдо и замер в ужасе — Главное Сокровище на глазах меняло цвет. Сияние, от него исходившее, постепенно темнело, превращаясь из розового в алое, медленно, словно наливаясь кровью, становилось просто красным и, наконец, багровым. Слабый треск послышался снова, несколько сильнее, чем прежде. Сияние начало меркнуть, и постепенно Главное Сокровище стало совершенно черным.
Некоторое время ничего не происходило, лишь аромат все усиливался, пока не стал совершенно одуряющим. Ошарашенный изменениями, происходящими с Главным Сокровищем, дракон оставался на месте.
Неожиданно треск раздался с новой силой, и на черной поверхности Главного Сокровища появилась тоненькая белая полоска. Потрескивая, она начала удлиняться, одновременно медленно расширяясь, и вдруг в глаза ему' брызнул яркий белый свет. От неожиданности он зажмурился, а когда вновь осмелился открыть глаза, таких сияющих полосок было уже несколько. Не в силах более смотреть на происходящее, дракон соскочил на пол и в панике заметался по пещере. Но проклятый треск, которым сопровождалась, как ему стало вдруг ясно, гибель Главного Сокровища, преследовал его и тут, и он бросился вон из пещеры.
Дракон остановился, только оказавшись на берегу озера. Сделал несколько глотков ледяной воды и отдышался, постепенно приходя в себя. Дикий ужас, охвативший все его естество, отступал, он понемногу успокаивался. Наконец достаточно овладел собой.
«Я должен вернуться, должен, — твердил дракон про себя. — Вдруг ничего страшного все-таки не произошло? Вдруг Сокровище не погибло, а лишь стало еще прекраснее?»
Уговаривая себя таким образом, он сумел набраться достаточно храбрости и вернуться в сокровищницу. На входе он вновь лишился присутствия духа и некоторое время простоял на месте, не в силах заставить себя сделать хотя бы один шаг. Спустя некоторое время, он все же подошел к золоту, осторожно поднялся наверх и замер, пораженный увиденным.
Главного Сокровища больше не было, от него остались лишь тонкие, совершенно почерневшие обломки. А на этих обломках лежал, свернувшись в клубок, кто-то живой и тихонько сопел. Маленькое существо зашевелилось, словно почувствовав его взгляд, и начало медленно вставать.
В нем начал закипать гнев. Как эта ничтожная тварь могла оказаться здесь?! Наверняка это она погубила Главное Сокровище! И он уже разинул было пасть, чтобы зарычать на крохотное создание, схватить его за шкирку и вышвырнуть вон, но в этот момент оно открыло глаза и взглянуло прямо на него.
Его гнев моментально испарился. Глаза малыша были просто огромными — по сравнению с его же головой, разумеется, — и переливались точно так же, как и погибшее Главное Сокровище. Они меняли цвет всякий раз после того, как маленькое создание моргало.
Дракон растерянно захлопнул пасть, осторожно приблизил голову к малышу (тот не отстранился) и принюхался. От маленького существа исходил точно такой же аромат, как и от Главного Сокровища. «Так вот оно что! — подумал он. — Сокровище не исчезло, оно просто превратилось в него!»
«Ты кто такой?» — осторожно спросил дракон.
«Иккергренстурффин», — ответил малыш.
Он расхохотался.
«Ну нет! Это имя раза в три длиннее, чем ты сам! Пока я буду звать тебя Икка, если ты не возражаешь».
«Хорошо, Старший».
«Старший? Ладно… пусть будет так».
Некоторое время оба молчали. Потом он спросил у малыша, не хочет ли тот есть. Икка ответил утвердительно, и он предложил ему спуститься. Однако это было легче сказать, чем сделать. Малыш еще с трудом стоял и пока не мог даже развернуть крылья, чтобы помочь себе. В итоге Икка попросту кубарем скатился с груды золота, и дракон едва успел поймать малыша у самого каменного пола.
«Осторожнее!»
Икка шмыгнул носом и ничего не ответил.
«Ладно, пойдем». — Дракон пошел к выходу, поминутно оглядываясь.
Пошатываясь, малыш медленно побрел за ним. Поначалу он ступал неуверенно, останавливаясь после каждого шага, чтобы восстановить равновесие. Постепенно остановки делались все короче, и, когда они добрались до пещеры с ледником, Икка ступал уже почти нормально, хотя лапки его все еще подгибались.
«Вот, — показал дракон на мясо. — Ешь».
Икка недоуменно посмотрел на него, потом на туши овец и коров, потом опять на него. Дракон понял, что малышу необходимо показать пример, аккуратно отхватил зубами кусок мяса и проглотил его.
«Теперь ты».
Но Икка не сумел оторвать себе даже маленького кусочка и очень расстроился.
«Ладно, давай я помогу тебе. Открой рот. — И дракон сам отщипнул немного мяса, после чего вложил его в раскрытую пасть малыша. — Глотай!».
Икка проглотил, едва не поперхнувшись при этом.
«Вкусно?»
«Да! Еще!»
Он засмеялся и продолжил кормить малыша, пока тот не сказал, что сыт. Животик Икки надулся и принял красивую округлую форму. Затем дракон повел его к озеру, где Икка тут же чуть не свалился в воду; ему удалось поймать малыша в последний момент. Он помог Икке напиться, осторожно придерживая его одной лапой, чтобы малыш не кувыркнулся в воду еще раз.
Напившись, Икка отошел от озера, бросил на Старшего довольный взгляд, после чего улегся прямо на берегу озера и прикрыл глаза.
«Эй! Тут спать нельзя! Пойдем назад!» — позвал дракон, но малыш уже крепко заснул и ничего не желал слышать. Он некоторое время потоптался вокруг, после чего тяжело вздохнул, осторожно поднял Икку и отнес в пещеру.
Положив малыша на пол возле золота, дракон быстро вскарабкался наверх, стараясь вести себя как можно тише. Тонкие хрупкие обломки, оставшиеся оттого, что он недавно почитал Главным своим сокровищем, полетели на пол. Он тщательно разгреб драгоценности и устроил для малыша уютную ямку, затем спустился вниз, аккуратно взял Икку и положил его в это ложе. Малыш, так и не проснувшийся полностью, повозился немножко, устраиваясь поудобнее, и сладко засопел.
Он лег рядом и долгое время просто смотрел на спящего Икку. Какое-то непонятное чувство просыпалось в нем, когда он вот так молча глядел на этого беспомощного малыша. Дракон внимательно рассматривал его мягкую чешую красноватого оттенка, тонкий длинный хвостик, неокрепшие крылья, сложенные на спине, и Икка с каждым мгновением казался ему все прекраснее. «Да, Главное Сокровище никуда не пропало», — вдруг подумалось ему. Несколько смущенный этими мыслями, он соскользнул на пол и пошел есть.
Перекусив, дракон отправился к озеру. Однако, еще не выйдя из туннеля в пещеру с водоемом, он почувствовал, что там кто-то есть. Дракон прижался к стене прохода и осторожно выглянул.
Один из прочих обитателей подземелья явился к озеру утолить жажду. Неизвестное создание показалось ему довольно крупным, примерно вполовину его собственной длины. Могучий корпус, покрытый светло-серой шерстью, поддерживали четыре мощные лапы, огромная голова прочно сидела на широкой шее. Короткий хвост торчал вверх, слегка подрагивая.
Он понял, что у создания нет глаз, как и у рыб, обитавших в озере. Длинная серая шерсть полностью закрывала морду. Видимо, создание ориентировалось исключительно при помощи слуха и обоняния — длинные широкие уши заметно дрожали, прислушиваясь к слабым звукам подземелья, черный нос существа постоянно шевелился.
Дракон шагнул вперед, как ему казалось, бесшумно, но создание все равно услышало его и мгновенно насторожилось. Отступив от воды, неизвестный сосед поднял голову и угрожающе зарычал, показав великолепные клыки. Дракон был уверен, что легко одолеет это существо, но вступать сейчас в бой ему совершенно не хотелось. Другое дело, если бы оно покушалось на его сокровища. Дракон ушел обратно в туннель, подождал, пока создание, успокоившись, не вернется к воде, напьется и уйдет, после чего отправился пить сам.
Подходя к сокровищнице, он вдруг услышал, что оттуда доносятся какие-то непонятные звуки. Дракон помчался вперед и быстро вбежал в пещеру. Непонятые звуки, как выяснилось, издавал Икка — он уже проснулся и теперь хныкал, пытаясь выкарабкаться из ложа.
«Погоди, я помогу тебе», — сказал дракон и вытащил малыша из ямки, слишком глубокой, а затем, осторожно поддерживая его, помог спуститься вниз.
Оказавшись на полу, Икка сделал несколько шагов, принюхиваясь и прислушиваясь, затем развернулся, подбежал к нему, прижался к его локтю (дальше не достал) и произнес:
«Не уходи больше. Мне страшно одному».
«Хорошо. Не бойся. Я всегда буду рядом», — неожиданно для самого себя ответил дракон.
Драконы не разговаривают, как разумные существа. Вместо этого они передают друг другу мысли и образы.
Отныне Икка стал центром его жизни. Дракон кормил его, поил, играл с ним, учил его карабкаться по неровным стенам пещер и, расправив крылья, планировать на пол, прыгать и уклоняться от нападений — в общем, всему, что знал сам. Золото же, напротив, занимало его все меньше, и хотя он по-прежнему с удовольствием перебирал драгоценные предметы и лучше всего засыпал на груде сокровищ, необходимости постоянно быть возле них, как прежде, не испытывал. Малыш также не выказывал пока особого интереса к сокровищам, считая их не более чем удобным ложем.
Икка быстро становился сильнее. Хотя в размерах дракончик почти не менялся. Оставаясь все таким же маленьким, он заметно окреп. Уже на четвертый их поход за едой, Икка сам сумел оторвать кусок мяса от туши. От раза к разу малышу требовалось больше пищи, и дракон уже начал подумывать о том, где начинать охоту. Впрочем, на несколько трапез еды еще вполне хватало, а оставлять Икку надолго ему совершенно не хотелось. Малыш тоже боялся оставаться в одиночестве.
Во время игр они нередко забирались довольно далеко от пещеры, служившей им домом. Обитатели подземелий, издалека заслышав их приближение, старались спрятаться и не попадаться им на глаза, поэтому соседей они видели редко. Впрочем, оба понимали, что очень отличаются от других подземных жителей и не стремились заводить среди них новых друзей.
Во время одной из прогулок они забрели в огромную пещеру, находившуюся достаточно далеко от сокровищницы в западном направлении. Им не удалось разглядеть противоположную стену гигантского подземного зала, как они ни старались. В этой пещере было очень сыро, в середине журчал небольшой ручей, по берегам которого росли грибы — от крохотных, не больше коготка Икки, до колоссальных, под шляпками которых малыш мог поместиться целиком. Грибы слабо светились.
В этой пещере они обнаружили еще одну породу подземных жителей. Крупные создания, немногим уступавшие размерами слепому хищнику, встреченному им на водопое, но, в отличие от него, лишенные шерсти и хвоста, медленно бродили среди грибных плантаций, неторопливо предаваясь трапезе. Их там было около двадцати, взрослых и детенышей, и дракон с радостью подумал, что проблема пищи для него и Икки решилась сама собой.
Далеко не все вылазки в дальние уголки подземелий заканчивались благополучно. Неоднократно ему приходилось спасать малыша, упорно искавшего приключений — и находившего их с завидным постоянством, причем иногда Икка мог и погибнуть, например, когда решил самостоятельно научиться плавать или когда попытался слететь из-под потолка пещеры, но полностью развернуть крылья так и не смог.
Первый раз он по-настоящему испугался за Икку, когда тот наткнулся на огромную змею. Вместо того чтобы убежать, малыш попытался взлететь и напасть на нее сверху. Летал он все еще плохо и едва не попал к змее на ужин в качестве главного блюда. Старший, как дракон сам уже начал себя называть, успел прийти на помощь и оторвать змее голову.
Всякий раз после подобных приключений дракон отчитывал Икку и даже грозил, что запретит ему гулять за пределами сокровищницы, но долго сердиться на малыша, глядящего на него широко распахнутыми глазами, не получалось. Икка послушно обещал вести себя хорошо и некоторое время даже держал данное слово. Потом все начиналось сначала.
Однажды дракон и Икка отправились гулять по западному туннелю. Они порезвились в большой пещере, напугав живших под потолком писклявых летунов — Икка обожал их пугать, — и пошли дальше. Очередной узкий проход вывел их в еще одну пещеру, где также имелось озеро, но совсем маленькое. В нем не было рыбы, но зато из него брал начало ручей, убегавший куда-то на север.
И у этой пещеры был хозяин — покрытое чешуей существо не очень крупных размеров, ходившее на задних лапах и опиравшееся при передвижении на толстый хвост. Морда его напоминала физиономию Икки, однако глаза были маленькими и бесцветными. Крыльев у создания не было. При виде нежданных гостей житель отбежал к дальней стене, не выказывая особого страха — скорее, разумную осторожность.
Некоторое время все трое молча взирали друг на друга. Наконец хозяин пещеры несмело шагнул вперед и забавно склонил голову набок, желая получше рассмотреть пришельцев.
«Добро пожаловать! — в конце концов приветствовал он их. — Яргирух, к вашим услугам. Можно просто Ярри. Чувствуйте себя как дома».
«Спасибо, — осторожно ответил дракон, не слишком доверяя незнакомцу, несмотря на его чрезвычайно приветливый вид. — Простите за непрошеное вторжение. Мы не хотели вас беспокоить».
«Ну что вы, никакого беспокойства! Для меня это большая честь. Гости бывают у меня очень редко. Если честно, не бывают вовсе. Я и не знал, что в этих краях могут быть интересные жители. Сам-то я поселился здесь совсем недавно».
Хозяин пещеры прямо-таки излучал дружелюбие; казалось, ему очень хочется понравиться странным гостям, без приглашения забравшимся в его жилище.
Как дракон ни принюхивался, никаких подозрительных запахов не уловил. С тех пор как он стал владельцем сокровищ, самым страшным казалось столкнуться с
«Может быть, вы испытываете жажду? Прошу вас, не стесняйтесь», — указал Ярри на озеро.
Прежде чем дракон успел ответить, Икка подошел к воде и начал пить.
«Спасибо», — поблагодарил он хозяина.
«Не стоит благодарности».
«Мы, пожалуй, пойдем», — все-таки заявил дракон, косясь на Икку.
«Так скоро? — Ярри страшно расстроился. — Прошу вас, останьтесь, мне здесь совсем одиноко».
«Нет, нам действительно пора».
«Жаль, очень жаль. Непременно приходите еще!»
«Спасибо. Но и вы могли бы приходить к нам», — предложил он и тут же пожалел об этом, но было уже поздно.
«О! Благодарю! Я непременно воспользуюсь вашим великодушным предложением! А где же вы изволите проживать?»
Дракон, не совсем хорошо понимая, зачем он это делает, подробно рассказал новому знакомому, как найти их пещеру, еще раз попрощался и вышел, подталкивая замешкавшегося Икку перед собой. На обратном пути малыш помалкивал и, только когда они уже подошли к сокровищнице, неожиданно поведал: «Ярри хороший. Он мне понравился. Давай с ним играть?»
«Хороший? Он и вправду тебе понравился?»
«Да. Он славный. Не такой, как ты, конечно, но тоже хороший. Мы будем с ним играть?»
Центром жизни дракона является его сокровищница. Драконы приходят в ярость, когда кто-то пытается посягнуть на их золото.
Итак, отныне у них появился новый товарищ по играм. Ярри, воспользовавшись радушным приглашением, приходил в гости довольно часто. Видимо, ему и в самом деле было очень скучно в своей пещере. Ярри охотно бегал наперегонки с Иккой, пытался карабкаться по стенам (что у него получалось намного хуже, чем у малыша) и с удовольствием играл в прятки. Поначалу дракон не доверял ему и пристально следил за каждым шагом нового приятеля. Однако тот совершенно не выказывал интереса к сокровищам, а главное, не делал в отношении Ик-ки ничего предосудительного. Постепенно дракон успокоился, хотя оставаться в присутствии чужака полностью спокойным он так и не мог.
Ярри многое знал о жизни в пещерах и охотно делился своими знаниями. Он поведал им, как называются толстые (и вкусные) пожиратели грибов, что за пискуны живут под потолком большого зала и кем был тот здоровяк, которого дракон встретил на берегу озера. Ярри рассказал также, что предыдущий владелец сокровища прогнал из пещеры коротышек-цвергов, которые, по всей вероятности, что-то у него украли. Дракон одобрительно кивнул, так как сам ненавидел воров. Одно дело — честно, в открытом бою с сильным противником завоевать сокровища, и совсем другое — украсть их. Хуже воровства может быть только предательский обман, считал он.
Изредка драконы наносили Ярри ответные визиты. В этом случае он обычно предлагал пройтись по дальним залам и туннелям, поискать что-нибудь интересное. И нередко в таких прогулках им удавалось сделать какое-нибудь открытие. Однажды они забрели достаточно далеко и нашли несколько пещер, связанных между собой прямыми проходами. По мнению Ярри, эти пещеры кто-то создал и в течение долгого времени жил в них. Когда-то там был выход на поверхность, но сейчас он оказался прочно завален. Видимо, именно поэтому неведомые жители ушли оттуда. Может, это и были те самые цверги, но сейчас этого уже не узнаешь, сообщил он.
Зачастую подобные прогулки по подземельям длились весьма и весьма долго. Уйдя бродить по дальним пещерам, драконы возвращались в сокровищницу, только когда голод становился совсем уж невыносим, а никакой добычи не попадалось. Иногда, правда, Старшего охватывало беспокойство при мысли об оставленных без присмотра драгоценностях, доставшихся ему с таким трудом, и тогда он уговаривал Икку вернуться. Малыш, со своей стороны, никакого чрезмерного интереса к золоту не проявлял, хотя и любил поваляться на сокровищах после сытного обеда.
Однажды драконы отлучились особенно надолго. Втроем с Ярри драконы исследовали огромный зал, расположенный далеко от их пещеры, с необычно теплым озером посередине, многочисленными грибами и весьма странными обитателями. Старший неоднократно порывался вернуться, но друзья снова и снова уговаривали его задержаться еще немножко. В конце концов он не выдержал и попросту приказал Икке идти с ним домой.
«Я чувствую, что что-то случилось», — заявил он в ответ на недоуменные вопросы.
Обратный путь они проделали едва ли не на крыльях. Старший несся все быстрее и быстрее, изредка останавливаясь, чтобы дождаться малыша.
Дракон ворвался в сокровищницу и замер у входа, пристально осматриваясь. Нет, внутри никого не было, и он собрался уже испустить вздох облегчения, когда неожиданно ему в нос ударил неизвестный запах, тяжелый, на редкость неприятный.
Поначалу он с ужасом подумал, что сбылся его самый страшный кошмар — пещеру обнаружили
Однако, принюхавшись как следует, дракон пришел к выводу, что
Запах казался ему смутно знакомым. Дракон понял, что незваный гость вошел через восточный вход и долго крутился по пещере, время от времени подходя слишком близко… к сокровищам!
«Ты чуешь?» — спросил он Икку.
«Да, — отозвался дракончик, принюхиваясь. — Какой-то противный запах… здесь явно кто-то побывал».
«Похоже, у нас побывали воры!» — При одной мысли об этом Старший начал закипать.
«Воры? Что им было нужно?»
«Как это — что?! Сокровища! Мои сокровища!»
Дракон ринулся к драгоценностям. Так и есть — в груде сокровищ кто-то тщательно покопался, основательно переворошив ее. Старший издал трубный рев, Икка от неожиданности присел.
«Проклятые воры!!! Я доберусь до них!!!»
«Что-то пропало?»
«Не знаю точно… наверняка что-то украли!»
Дракончик подошел к выходу, смешно поводя головой.
«Я чувствую след, — сообщил он. — Идем, может, успеем их догнать?»
Старший не обратил на него внимания. Он переворачивал драгоценности, пытаясь сообразить, что именно унес подлый вор. Дракон рычал от еле сдерживаемой ярости, из ноздрей его начал клубиться дымок. Икка некоторое время молча наблюдал за ним, потом отвернулся, вышел из пещеры и отправился вслед за зловонием, оставленным незнакомцем. Противный запах оказался довольно стойким, и дракончик без труда определил путь предполагаемого вора.
Отсутствие малыша Старший заметил не сразу. Копаясь в сокровищах, он постепенно приходил к выводу, что ничего не пропало. Дракон понемногу успокаивался и наконец слез с горы драгоценностей. «Наверно, это был просто какой-то любопытный зверь», — решил он. Только тут Старший обратил внимание, что Икка куда-то исчез.
Впрочем, запах малыша, гораздо более приятный по сравнению с вонью, оставленной неизвестным гостем, указал ему направление поиска, и дракон поспешил в туннель. Едва прошла тревога за сокровища, как он начал беспокоиться за оставшегося без присмотра Икку. Старший бежал по туннелю, поругиваясь про себя. «Куда его понесло? Стоило мне отвлечься на мгновенье, как он уже куда-то пропал!» — с неудовольствием думал он.
Выскочив в пещеру с озером, он замер в ужасе. У самой воды обнаружился Икка, а на него наступал огромный зверь, которого — или подобного ему — он уже видел в этом месте. Покрытое серой шерстью чудовище во много раз превосходило маленького дракончика размерами, но Икка явно не собирался отступать. Он угрожающе рычал, припадал к земле, отскакивал, снова бросался вперед. Его могучий враг, тем не менее, медленно продвигался вперед, оттесняя дракончика поближе к воде.
Старший издал яростный рев, и неизвестный зверь сразу насторожился. Он оставил Икку, повернув безглазую голову в сторону новой опасности. В этот момент дракончик решил, что настало подходящее время для нападения, и ринулся в атаку. Прыгнув вперед и вверх, он взмахнул крыльями и обрушился сверху прямо на голову своего огромного противника.
Зверь издал непонятный звук и отчаянно завертел головой, пытаясь стряхнуть дракончика. Икка держался крепко, вцепившись когтями в большие уши слепого хищника, и пытался вонзить зубы ему в горло. Однако это оказалось нелегкой задачей, так как зверь весь был покрыт жесткой длинной шерстью, преодолеть которую маленькому дракончику было явно не под силу. Икка попытался ударить его жалом, но никакого видимого воздействия на противника его яд не оказал. Вероятно, доза оказалась слишком слаба, чтобы свалить гиганта, который лишь вдвое уступал размерами взрослому дракону.
Старший попытался вступить в бой. Сжечь проклятого зверя своим пламенем он не мог, опасаясь задеть Икку. По этой же причине дракон никак не мог выбрать удобный момент и ударить врага хвостом или вцепиться в него когтями.
«Уйди! Оставь его мне!» — велел он Икке, но дракончик, казалось, не слышал.
Неожиданно зверь рухнул навзничь, перевернулся на спину и что было силы приложился затылком к каменному полу. Точнее, вся тяжесть удара досталась Икке, утвердившемуся на голове чудовища.
Дракончик, не издав ни звука, распростерся на полу. Зверь проворно вскочил на все четыре лапы и уже собрался схватить маленького, но докучливого противника зубами, когда Старший, издав страшный рев, от которого затряслась вся пещера, набросился на него подобно урагану.
Зверь попытался отбиваться, но дракон, совершенно обезумевший от ярости, даже не старался избегнуть ударов его кривых когтей. Не обращая внимания на раны, которые лапы зверя оставили на его шкуре, он обхватил его, повалил наземь, а затем могучие челюсти дракона сомкнулись на шее серого чудовища.
Чудовище продолжало бороться. Его сильные лапы с мощными когтями терзали бока дракона, оно старалось вырваться из хватки Старшего, однако все усилия были тщетны — дракон лишь сильнее и сильнее сжимал пасть. Наконец, почувствовав приближение смерти, чудовище издало дикий вой, постепенно переходящий в хрип. Движения зверя становились все судорожнее; вскоре могучие лапы бессильно упали, все его тело содрогнулось в последний раз и зверь затих.
Дракон некоторое время продолжал держать врага за горло. Ярость по-прежнему застилала его взор, он не совсем ясно представлял, где находится и что происходит вокруг. Вот зверь, которого необходимо было сокрушить, и он сделал это. Поняв, что чудовище мертво, дракон медленно разжал челюсти и отошел от поверженного врага. В пасти стоял отвратительный привкус, и Старший понял, что именно этот зверь и оказался незваным гостем, перевернувшим его сокровища и оставившим свой противный запах по всей пещере.
Тут его взор остановился на Икке, лежавшем на том же месте, где враг ударил его о камень. Старший бросился к нему вне себя от страха.
Дракончик был еще жив, но оставался без сознания. Икка тяжело дышал, воздух с хрипением выходил из его груди. Сердце билось неровно. Старший с ужасом заметил тонкую струйку крови, вытекавшую из слегка приоткрытой пасти дракончика.
Дракон заметался по пещере. Он совершенно не представлял себе, что делать дальше. Старший попытался плеснуть на Икку водой, но никакого эффекта это не оказало: маленький дракончик все так же лежал, не шевелясь и не приходя в себя. Наконец Старший остановился над телом малыша и завыл от отчаяния.
Драконы не могут считаться разумными в той же степени, что люди, эльфы, цверги и даже орки. Тем не менее эти создания способны мыслить, чувствовать и переживать.
Он долго сидел над Иккой, который так и не приходил в сознание, и качался из стороны в сторону, не помня себя от горя. Таким его и нашел Ярри, собравшийся в очередной раз навестить своих приятелей.
«Что случилось?!»
Дракон далеко не сразу заметил его присутствие. Ярри пришлось несколько раз повторить вопрос, прежде чем тот наконец обратил внимание на пришельца.
«А, это ты…»
«Что случилось?» — опять спросил Ярри.
Дракон медленно, с трудом подбирая слова, рассказал ему. С каждым словом Старший будто заново переживал этот кошмар и все яснее осознавал ужас происшедшего. К концу рассказа, не занявшего много времени, он уже трясся от горя и ярости, однако мстить было уже некому — мертвое чудовище валялось в двух шагах от него. Оставалось придумать, как помочь малышу.
«Ему… ему очень плохо?» — спросил Ярри.
Старший ответил не сразу.
«Думаю, он умирает, — наконец отозвался он и сам испугался этих страшных слов. — Что же мне делать?! Ты можешь помочь?!»
«Боюсь, что нет, — ответил Ярри. — Я не умею исцелять драконов».
«Но он… я не хочу, чтобы он умер вот так! Нужно что-то делать!!!»
Ярри покачал головой. Дракон зарычал от бессильной ярости, из пасти его полыхнул огонь, длинный хвост хлестнул по каменному полу, поднимая пыль. Гость на всякий случай попятился. Но вспышка ярости миновала, и Старшего вдруг охватила апатия. Он лег рядом с Иккой и прикрыл глаза.
«Послушай…» — вдруг сказал Ярри.
«Что?» — отозвался дракон, не открывая глаз.
«Ну… в общем… я, пожалуй, знаю кое-кого… он может спасти Икку…»
«Правда? — Старший моментально поднялся. — Ну так веди к нему скорее!»
«Для этого придется выйти на поверхность», — предупредил Ярри.
«Пусть так! Поспешим!»
Он осторожно поднял Икку и отправился вслед за Ярри. Тот привел дракона в свою любимую пещеру, а оттуда — в туннель, в который, насколько припомнил дракон, они еще никогда не заходили. По дну туннеля бежал небольшой ручеек, бравший начало в озере в пещере Ярри. Идти им пришлось довольно долго, дракон даже начал немного уставать. Туннель то сужался так, что он со своей драгоценной ношей едва мог протиснуться вперед, то становился шире, то поворачивал под самыми неожиданными углами, то поднимался, то спускался. Дракон давно потерял чувство направления и покорно следовал за проводником. Все его мысли были поглощены Иккой. Малыш по-прежнему не приходил в себя.
«Только бы успеть!» — стучало у него в голове.
Наконец шедший впереди Ярри остановился. Туннель привел их в небольшую пещеру, из которой шел только один выход. Но выход был слишком узок для дракона, Старший понял это с первого взгляда. Даже Ярри с трудом мог пролезть через него, а уж Старший едва бы просунул голову.
«Нам надо туда», — сказал Ярри, указывая на проход.
«Я же не пролезу!!!»
«Но нам надо туда! Тот, о ком я говорил тебе, может помочь только там!»
«Проклятье! А другой выход на поверхность есть?!»
«Может, и есть, — ответил Ярри. — Но мне ничего об этом не известно. Пока мы будем его искать, может случиться непоправимое».
Ярри указал на Икку. Малыш тяжело дышал, он так ни разу не пришел в себя. Дракон осторожно положил Икку на пол.
«Неужели это конец?» — Отчаяние охватило его.
«Я могу попробовать вынести его. А ты подождешь нас здесь…» — предложил Ярри.
«Нет! Никто не может прикасаться к нему, кроме меня!» — Дракон угрожающе вскинул голову, из ноздрей повалил дым.
«Тогда я не знаю, что делать». — Ярри уселся на свой хвост.
В голове дракона вихрем проносились самые разные мысли. Он проклинал себя за неосторожность, за то, что не успел, что не оказался рядом с малышом, когда это было нужно. Почему он не пришел на помощь вовремя? Сокровища., да… ему же показалось, будто пропали какие-то из его сокровищ, и он остался в пещере, чтобы все их пересчитать. Да будь они прокляты, эти сокровища, вдруг подумал он с дикой злобой на себя, это из-за них произошло несчастье!
«Я бы отдал все свое золото, лишь бы спасти Икку!» — неожиданно для себя произнес дракон.
«Что ты говоришь?» — спросил Ярри, поднимая голову.
«Все мои сокровища! Зачем они, если в самый нужный момент от них нет никакого толку? Я отдам их все, только бы спасти его!» — в отчаянии произнес дракон, не помнивший себя от горя.
Ярри грустно покачал головой.
«Твоим золотом никак не расширить этот проход!»
«Мне не нужно это проклятое золото! Мне нужно только, чтобы Икка жил! — в третий раз яростно повторил дракон. — Я ненавижу сокровища!»
Вдруг ему показалось, что у него темнеет в глазах. Он помотал головой, но досадное чувство не проходило. Дракон попытался шагнуть, но неожиданно ослабшие лапы отказывались служить, крылья распахнуть также не удалось.
«Что с тобой? Тебе плохо?» — спросил Ярри, заметивший его состояние.
Ответить на этот вопрос он не смог. Из пасти дракона вырвался лишь слабый стон. Ярри бросился к нему, но сделать ничего не сумел. Напрягая последние силы, дракон все-таки смог сделать один шаг вперед, но тут его лапы подкосились и он упал на каменный пол пещеры, подле Икки. «Нет… нет… я должен спасти Икку… нет…»
Маленький дракончик, бессильно распростершийся рядом, — последнее, что видел его гаснущий взор…
В заключение необходимо признать, что о драконах известно ничтожно мало. Мой труд стал первым в своем роде, но и он далек от совершенства.
Он постепенно приходил в себя. Сначала вернулся слух, и какие-то непонятные звуки неожиданно ворвались в его сознание. Впрочем, они были достаточно тихими и не раздражали его. Затем появилось другое чувство. Он вдруг понял, что лежит на очень твердой и очень холодной поверхности, к тому же неровной. Он открыл глаза. Вокруг была кромешная тьма.
— Ригьяд! — послышался чей-то голос. — Ты слышишь меня?
«Ригьяд? Звучит знакомо… ах да, это же мое имя. Да, меня зовут Ригьяд, а мой отец — граф Торгад… Проклятье, ничего не понимаю. Где я? Что со мной?»
— Слышу, — ответил он уже вслух.
Вспыхнул свет. Неяркий, но его было достаточно, чтобы Ригьяд увидел стоявшего перед ним высокого чернобородого мужчину в традиционном наряде мага. Свет исходил от круглого навершия посоха, на который он опирался. А находились они в какой-то пещере, заметил юноша.
— Мое имя Торфинн, сын Калликса, я друг твоего отца, — представился маг. — Может, он рассказывал обо мне?
— Торфинн, сын Калликса? Нет, не помню… — Почему-то речь давалась Ригьяду с немалым трудом.
«Да что со мной такое? Похмелье? Вроде не очень похоже? Почему так темно?., и холодно… Где же это я?» — Мысли юноши разбегались.
— Но отца-то ты помнишь? Он послал меня за тобой… — продолжал тем временем Торфинн.
— Конечно, помню!
— А еще что помнишь?
— Ничего… Где мы?
— В подгорном царстве, — улыбнулся маг.
— Где?! Как я сюда попал?
— Пока это неважно. Ты можешь встать? Давай-ка я тебе помогу… — Торфинн приставил посох к стене пещеры и подошел к Ригьяду. Сильные руки подхватили юношу, и он кое-как сумел подняться и встать, цепляясь за мага. Лишаться этой опоры ему не хотелось.
— Что со мной? И где это я? Почему… почему я голый? — Только тут Ригьяд заметил, что на нем нет никакой одежды.
— Все вопросы потом, — отозвался маг, поддерживая его. — Идем, надо выбираться из этих подземелий.
Неуверенно перебирая ногами, Ригьяд с помощью Торфинна сумел подойти к выходу из пещеры. Светящийся посох мага указывал им путь. Идти пришлось не очень долго. Туннель постепенно поднимался, несколько раз пришлось поворачивать, но вскоре они оказались в просторной пещере, залитой солнечным светом. Здесь было еще холоднее, чем в подземельях, и Ригьяд застучал зубами. Торфинн снял свой плащ и набросил на него, затем подошел к сложенным под стеной вещам, достал сапоги, штаны, рубаху и толстый кафтан.
— Надень-ка вот это.
Ригьяд не заставил просить себя дважды. Одевшись в поднесенный магом костюм, он снова завернулся в плащ.
— Ты голоден?
— Думаю, да, — отозвался Ригьяд.
— К сожалению, могу предложить только вяленое мясо, — сказал маг, роясь в заплечном мешке, также лежавшем у стены. — Более вкусная еда ждет тебя дома, а путь до него не очень близкий. Перекуси, и отправимся.
— Ничего, я не привередлив, — пробормотал Ригьяд, вцепившись в предложенное угощение. Проглотил, почти не жуя, несколько кусков и только тогда смог уделять какое-то внимание окружающему миру. Ригьяд огляделся по сторонам. Его взору предстала огромная пещера с очень широким входом. Из нее начинался узкий туннель, точнее щель в скале, уводившая в глубь подгорного царства, из которого его вывел маг. Блуждающий взор Ригьяда остановился на чем-то, лежавшем у противоположной стены.
— Что это там?
— А ты не узнаешь? — Маг странно посмотрел на юношу.
— Нет, отсюда мне не очень хорошо видно.
Ригьяд смог разглядеть лишь какой-то продолговатый предмет, закутанный в одеяло.
— Подойди поближе, — предложил Торфинн.
Юноша поднялся и медленно приблизился к непонятному предмету, неожиданно вызвавшему его любопытство. Ригьяд наклонился и откинул одеяло. Его взору предстал… маленький дракон. Совсем небольшой, около полутора ярдов в длину. Покрытый красноватой чешуей дракончик, казалось, крепко спал. И тут словно распахнулись врата памяти, и образы из недавнего прошлого хлынули потоком.
Пир в отцовском замке… ссора с графом… спонтанное решение и ночное бегство в сопровождении верного Гикса… бой с драконом в долине… Гике мертв, но и дракон повержен… Ригьяд идет в пещеру… сокровище!
Как происходило превращение, Ригьяд не мог вспомнить точно. Просто он любовался золотом, перебирал сокровища дракона и вдруг понял, что стоит на четырех лапах, что у него есть хвост и крылья, а сам он стал гораздо крупнее. Но подобные пустяки не могли отвлечь его внимание от только что обретенных сокровищ…
Затем еще одно сражение… О ужас, он едва не убил отца!.. Правда, тогда Торгад представлялся ему не родителем, но вором… Обвал, заваливший вход в его сокровищницу… Рождение маленького Икки… Игры и прогулки в подземельях… Последняя схватка с неведомым зверем на берегу озера, ранение дракончика… Собственная ярость от бессилия… И вот, похоже, обратное превращение в человека.
Воспоминания вихрем пронеслись в голове юноши. На мгновение ему почудилось, что пещера начинает медленно кружиться, и он тяжело оперся о стену, чтобы не упасть. Торфинн вновь пришел ему на помощь.
— Что случилось? — спросил маг, поддерживая Ригьяда.
— Я вспомнил… неужели это было на самом деле?.. Я был… был драконом?!
Торфинн серьезно кивнул в ответ.
— Но как?!
— Давай-ка присядем, и я расскажу тебе, — предложил маг.
— Погоди… Икка… дракончик… он жив?
— Да, он просто крепко спит. Ему пришлось нелегко, но я успел исцелить его. С ним все будет в порядке.
После этого Ригьяд наконец позволил усадить себя на расстеленное одеяло. Маг расположился рядом, извлек из поясной сумочки трубку, набил ее табаком, раскурил и медленно заговорил:
— Видишь ли, Ригьяд, твое решение отравиться на бой с драконом в одиночку было более чем безумным. Тебе просто повезло, что ты сумел одолеть такого опасного противника и остался при этом в живых. Однако драконы опасны и после смерти и нередко очень коварно мстят победителю. Уж не знаю, придется ли тебе когда-нибудь в будущем сражаться с этими созданиями, но на всякий случай запомни — никогда не выходи на бой с драконом, если тебя не сопровождает сильный маг.
— Почему? Ведь на драконов невозможно наложить чары…
— Верно, невозможно, и в бою маг не будет тебе помощником. Однако затем его искусство окажется необходимым — для того, чтобы развеять проклятье дракона.
— Никогда о нем не слышал. Я прочел очень много книг о драконах…
— Настоящих, подробных исследований о драконах попросту нет, — пояснил Торфинн. — Все, что ты читал, — не более чем домыслы и догадки, иногда верные, иногда нет. Но неужели в этих книгах не писалось о том, как опасны сокровища дракона для простого воина?
— Да, но как-то туманно.
— Ну что ж, неудивительно. Насколько мы можем судить сегодня, — продолжал маг, — сокровище дракона всегда проклято. Проклятие проявляется по-разному в разных случаях. Например, если дракона одолели несколько воинов и потом они все вместе постарались завладеть кладом, то их охватывает безумие, и победители начинают убивать друг друга. Если же воин был один, то он…
— …сам становится драконом!
— Верно. Благодаря тебе теперь мы знаем это достоверно, — улыбнулся Торфинн. — В прошлом ходили слухи о подобных происшествиях, но ни разу не было случая, чтобы дракон снова стал человеком.
Ригьяд только потряс головой, осмысливая услышанное. Собственная затея с нападением на дракона в одиночку представилась ему несусветной глупостью.
— Твой отец, — сказал Торфинн, — несколько лучше понимал, как следует организовывать охоту на дракона, и пригласил меня, чтобы после того, как дракон будет повержен, я снял проклятие с клада. Я сразу согласился, но кое-какие дела не позволили мне прибыть вовремя. Собственно, это меня он и ждал, чем вызвал твой гнев.
Юноша тяжело вздохнул. События той ночи казались ему невероятно далекими.
— Когда я прибыл в замок, граф только что вернулся с охоты. Он был вне себя от горя и рассказал мне, что произошло. Тогда я предположил, что второй дракон, напавший на охотников, — это был ты. Торгад, отказывавшийся поверить в твою смерть, начал умолять меня помочь и расколдовать тебя. Я согласился после долгих колебаний, так как никто и никогда не делал подобного ранее. Я проник в подземелья и нашел тебя, только для этого мне пришлось принять облик змеечеловека. Этот народ живет далеко на юге и, насколько известно современным мудрецам, является единственным, кому удается ладить с драконами.
— Вы можете принять любой облик?
— Нет, не любой. Но кое-что могу. Все-таки я изучаю магию более двадцати пяти лет, — усмехнулся Торфинн, затягиваясь трубкой. — Я бы мог также создать иллюзию, но побоялся; мне казалось, что драконье зрение способно будет проникнуть сквозь любой фантом.
— То есть этот тип Ярри… это были вы?
— Ну да. Я подобрался к тебе максимально близко и лихорадочно искал способ сделать тебя человеком.
— И как же вам это удалось? — заинтересованно спросил Ригьяд.
Маг медленно покачал головой.
— Я тут ни при чем. Неприятно признавать свои ошибки и неудачи, но я так и не сумел ничего придумать.
— Но что же… как же…
— Есть у меня догадка. Как помнишь, твой маленький приятель пострадал в бою, и ты очень переживал. Тогда я рискнул помочь. Все мои магические инструменты находились здесь, и я решил принести сюда дракончика и вылечить его. Это было великолепно — вылечить дракона! Ну вот. Когда ты не смог протиснуться в очередной туннель, то начал говорить о своих сокровищах, о том, что они не нужны тебе…
— Да, я помню это.
— Мне кажется, — сказал Торфинн, — что именно сокровища и превращают человека в дракона. Власть золота над разумом становится безгранична, существо помышляет лишь об этих драгоценностях и о том, как уберечь их от воров. Тогда и происходит превращение. В таком случае понятно, что для обратного превращения необходимо сознательно отвергнуть эти сокровища, а сделать это ой как не просто. Думаю, если бы я начал тебя уговаривать, ты бы просто разорвал меня на куски. Так что если бы не твоя привязанность к этому малышу, не знаю, стал ли бы ты человеком.
Ригьяд вновь посмотрел в сторону спящего дракончика. «Спасибо тебе, Икка», — подумал он.
— Что же нам с ним делать? Я не могу оставить его здесь, он еще мал! А я слишком многим обязан ему… — сказал Ригяъд уже вслух.
— Придется взять его с собой и ухаживать за ним. Это посложнее, чем следить за лошадьми, но, думаю, ты справишься. А если он захочет уйти, когда подрастет, то отправим его к горцам. Эти племена поклоняются драконам, и он сможет жить там в полной безопасности, — предложил Торфинн.
— Так и поступим, — произнес Ригъяд. — А теперь можно отправляться домой, я уже достаточно окреп.
— Пойдем, — согласился Торфинн. — Кстати, Ригьяд, у меня будут к тебе вопросы. Много вопросов. Я хочу знать все о том, каково это — быть драконом.
Он встал, подождал, пока Торфинн соберет все свои вещи, забрал у него один из заплечных мешков, пристроил его за спину, затем подхватил спящего дракончика на руки и осторожно вышел из пещеры.
Пещера открывалась на пологий склон не слишком высокой горы. Ригьяд с удивлением обнаружил, что наступила зима. Ослепительно белый снег покрывал гору и сбросившие листву деревья ниже в долине. Заходящее солнце красило алым вершины холмов. Он с удовольствием вдохнул свежий холодный воздух, поудобнее перехватил свою драгоценную ношу и зашагал вслед за магом, спускавшимся в долину.
Девушку звали Зайчук, Эсмеральда Викторовна. Родилась и прожила первые восемнадцать лет она в государстве Украина, из них семнадцать — в городе Бахмач, ничем, кроме завода химического машиностроения и молококонсервного комбината, среди других городков востока страны не выделявшемся. Хотя заводской восток Украины мало этим смутишь. Вот, правда, Тэффи в дни революционной смуты начала двадцатых написала о нем несколько строк, да и то неоднозначных, в свойственной ей иронической манере:
«— Слышали последние новости? Говорят, Бахмач взят!
— Кем?
— Неизвестно.
— А у кого?
— Тоже неизвестно. Ужас!»
Действительно ужас, ведь более об этом городе так никто ничего и не написал. Безвестность Бахмача была просто пугающей. Поневоле всякому бахмачцу по прочтении Тэффи можно было впасть в уныние.
Впрочем, к Эсмеральде это уныние образованного класса города не относилось. Достигнув совершеннолетия, она решила поискать счастья в стороне далекой. И выбор ее пал, как это и полагалось в среде восточно-украинских жителей, на Москву. Мечта о столице прежде советского государства, а ныне государства российского как о прекрасной сказке всячески культивировалась среди горожан; неудивительно, что зародилась она и у Эсмеральды уже с первых прочитанных строк Пушкина и Лермонтова: «Москва, как много в этом звуке…» и «Москва! Люблю тебя как сын…»; нет, даже раньше, с песен, которые ей пела бабушка в качестве колыбельных, к примеру: «Москва — Пекин, Москва — Пекин, идут, идут, идут народы…»
Эсмеральда вообще слыла девушкой начитанной. Основу этой начитанности заложила мама, работавшая в абонементе: книги, списанные ею из фондов, составили костяк библиотеки семьи Зайчуков. Именно по ним — по Тургеневу и Островскому, Бунину и Куприну — Эсмеральда изучала русский язык, зачитываясь классиками, и, открывая очередной том, с некоторым придыханием глядела на литеру М, размещенную перед названием издательства.
Ко всему этому Зайчук была просто красавицей. С первого же класса школы подле нее можно было видеть того или иного однокашника, провожавшего домой объект воздыхания и согнувшегося под тяжестью двух набитых под завязку учебниками портфелей и двух мешков со «сменкой», пыхтящего и едва поспевающего за воздушной походкой Эсмеральды. Девчушка изредка оборачивалась и одаривала незабываемой улыбкой своего кавалера, отчего тот переставал пыхтеть и некоторое время шел с ней почти в ногу. Иной раз кавалер удостаивался быть приглашенным в гости — делать вместе домашнее задание. Училась она всегда хорошо, без троек, а потому считалась ученицей прилежной, с задатками.
Именно благодаря означенным задаткам она не пошла по простому пути — «в Москву, в Москву», — вдоволь насмотревшись, как выпускницы ее школы вместе с мамами и бабушками загружаются в пассажирский поезд с сумками и баулами, до отказа заполненными семечками, салом, мясом, дешевой водкой и всем прочим, чему обычно так радуются москвичи, сметая сей товар на рынке у Киевского вокзала. В столицу она вознамеривалась попасть иначе. Прилежность сослужила Эсмеральде службу, когда она поехала в Чернигов, где поступила учиться на юриста и прекрасно сдала первую сессию в тамошнем университете. Чем обратила на себя особое внимание не столько преподавателей, сколько сокурсниц, ядовито заметивших, что ей следует не на юрфаке, а на подиуме задом вертеть.
Довод был разумен, и Эсмеральда незамедлительно воспользовалась им. И отправилась на очень кстати проходивший в Чернигове конкурс красоты. В процессе проведения коего была неоднократно провожаема до общежития — сперва одним членом жюри, потом другим, затем председателем; что говорить, звание «Мисс Чернигов» она обрела с подавляющим преимуществом перед остальными конкурсантками. А из призов — цельнометаллическую позолоченную корону со стеклярусом в вечное пользование и набор мягкой мебели местной фабрики, который, правда, никто не захотел довезти до общежития. (Впрочем, куда бы она дела этот набор — диван, два кресла и четыре стула — в комнате, которую делила еще с тремя сокурсницами?) Но самое главное, она получила путевку на всеукраинские смотрины.
Вот тут Эсмеральде не повезло с самого начала. На конкурс «Мисс Украина» она опоздала — все члены жюри, даже самые малоизвестные и непримечательные, были разобраны прочими конкурсантками задолго до ее приезда, а председателя делили и вовсе две конкурирующие группировки красавиц. Так что пробиваться пришлось одной своей красотой и задатками. И в итоге ей досталось лишь место третьей вице-мисс, а также корзина косметики от Диора производства местной фабрики, чек на круглую сумму в десять тысяч гривен и трехдневный тур в Москву с оплатой стоимости проезда в плацкартном вагоне за счет одного из спонсоров — московской турфирмы. Эсмеральде оставалось лишь вздохнуть да немножко позавидовать победительнице, получившей в подарок такой же плацкарт, но только до Парижа, плюс к этому семиметровый «Запорожец» класса люкс с баром, телевизором, джакузи и съемными многофункциональными подушками безопасности в цветочек производства местной фабрики, при лобовом столкновении наполнявшими салон запахом одеколона «Ландыш серебристый».
Впрочем, Эсмеральде и тут нашлось чем отличиться от конкуренток. Она попала на страницы журнала «Огни большого города» в качестве модели, в стиле ню рекламирующей сотовый телефон местной фабрики (им она и прикрывалась, ведь журнал не считался эротическим — скорее, семейного чтения); съемки прошли прямо в раздевалке. А через несколько дней ей выдали гонорар. Правда, одними экземплярами этого еженедельного журнала — вручили целую пачку, — чему она, отправляясь в первопрестольную, только обрадовалась. Особенно тому, как может показать себя со всех сторон уже непосредственно в Третьем Риме…
Это длинное предисловие я написал, дабы рассказать неподготовленному читателю, о какой девушке пойдет речь и какого рода испытания выпадут ей в столице нашей родины. Впрочем, об испытаниях позднее; сообщу лишь, что они начались сразу по прибытии на Киевский вокзал.
Все же еще одно отступление я сделаю. Московская турфирма подсунула Эсмеральде билеты на поезд «Житомир — Москва», вероятно, предполагая, что чем больший путь проделывает состав, тем быстрее идет. Распространенное заблуждение! Сей поезд, в чем не раз убеждался сам автор этих строк, плелся настолько медленно, что пропускал вперед себя множество других пассажирских, товарных и прочих поездов, а иной раз и электрички, если те слишком спешили по расписанию. К тому же он умудрился отстать даже от такого графика.
Словом, только когда Эсмеральда окончательно потеряла веру в достижение своей цели в мыслимые сроки и подумала, что путешествует уже по Транссибу, на горизонте мучительно неспешно стал вырисовываться вокзал.
Где ее встречали. Эсмеральду это нисколько не удивило, она была уверена, что человек в строгом черном костюме с крохотной розой на полутораметровом стебельке, стоявший на перроне с табличкой «Эсмеральда Зайчук», — не кто иной, как представитель спонсора, той самой турфирмы, высматривавший ее среди приезжих, дабы сопровождать в путешествии по российской столице.
Она немного ошиблась, хотя человек в черном не стал ее разубеждать. Впрочем, он и человеком-то не был — перед ней предстал не кто иной, как Азаил, бывший ангел, изгнанный с небес, а нынче демон по контракту. Когда я поинтересовался непосредственно у изгнанника о переходе на противоположную сторону, он лишь пожал плечами и заметил, что суть его занятия от перемены мест не меняется: Азаил по-прежнему, как и в дни службы в небесной канцелярии, а именно палате мер и весов, выискивает в людях недостатки и достоинства. И предоставляет право пройти испытание, прежде чем принять окончательное решение. Вот только выбранные души ждет иная судьба.
— Да и там меня принимать-то не хотели, — разоткровенничался Азаил, за разговором потягивая светлое пиво из банки. — У них тоже все места заняты, и даже очередь образовалась из жаждущих получить выгодную вакансию. Так и приняли на работу по контракту. Прием душ поштучно, с отчетом о каждой сделке и предоставлением сметы на следующую. Все та же сплошная бюрократия. Вот народ и не верит ни в райские кущи, ни в адово пекло. Верить хочется во что-то сказочное, а раз и у них и у нас все одинаково…
Заметив это, въедливый Азаил, высушил банку и потянулся за следующей, перейдя теперь к беседе непосредственно об Эсмеральде Зайчук. Как я ни старался выманить у него хоть какие подробности выбора этой девушки из массы прочих, прибывающих в Москву на смотрины, он старательно уклонялся от ответов.
Как бы то ни было, но в назначенный час он вышел на перрон Киевского вокзала с розой полутораметровой длины и табличкой с именем девушки, дабы уроженка Бахмача никак не могла пройти мимо. Разумеется, конфуза не произошло. Очарованный сам, как признался мне в беседе за той самой, второй, баночкой пива, он незамедлительно вскружил голову путешественнице: взяв под руку, доверительным полушепотом, от которого так млеют представительницы прекрасного пола, обещал громадьё планов и возможностей и заверил: ее изящные туфельки 38 размера всего через несколько дней будут попирать столицу. Эсмеральда верила и не верила ему. Не верила лишь до той поры, пока он не вывел ее из толчеи вокзала к набережной. А потом…
К слову, он провел ее как раз подле знаменитого памятника «Похищение Европы», расположенного посреди площади этой самой Европы, бывшей Киевского вокзала. Знаменит монумент был не только именем скульптора или числом столиц первого, второго и третьего мира, отвергнувших сие изваяние. Но более образом быка — зодчий изобразил громовержца в виде хитроумного переплетения многометровых труб, происходящих примерно из одной точки и окруженных гранитными волнами светло-коричневого цвета (дань скульптора борьбе за экологию). Знающие люди поговаривали, что ежели подойти к этому памятнику под определенном углом, то среди нагромождения металлоконструкций может обнаружиться силуэт нимфы, похищаемой быком. К несчастью, скульптор никак не отметил то место, и городская правительственная делегация, принимавшая творение в дар, долго нарезала круги вокруг да около, пытаясь отыскать точку. Злые языки поговаривают, что не нашла и до сих пор, хотя неоднократно приезжала в разное время суток и впоследствии.
У Азаила проблем подобного рода не возникло — он проводил Эсмеральду в точности до нужного места, показал действительно прелестный силуэт нимфы, сделав при этом массу комплиментов гостье. Зайчук растаяла окончательно и безропотно позволила усадить себя в серебристый «Бентли», невесть где и как добытый Азаилом, и провезти по Москве до самой гостиницы «Украина», расположенной, правда, в десяти минутах неспешной ходьбы от площади. А затем демон по контракту провел ее в апартаменты люкс, выходившие на набережную Тараса Шевченко, откуда открывался дивный вид на Дом правительства, знаменитый уже тем, что его, с перерывом всего в два года, сперва защищали, а потом пытались захватить обратно одни и те же люди.
Азаил, сославшись на позднее время, галантно откланялся; Эсмеральда же восторгалась обстановкой и, не веря своему счастью, сладко жмурилась часов до двенадцати — после чего усталость взяла свое и восторги пришлось отложить до утра.
Хорошенько выспавшись, девушка поразмыслила над вчерашней встречей и пришла к выводу, что восторги принимающего вызваны неспроста. А значит, от нее потребуется нечто особенное, раз уж льстивый красавец уверял, что и через три дня ее не вытолкают из номера и не посадят в плацкарт, возвративший бы Эсмеральду в исходное состояние во всех смыслах.
И именно в это время в номер поскребся Азаил — точно учуяв неладное шевеление ее мыслей. И вошел, безупречно одетый, пахнущий дорогущими духами «Ив Сен-Лоран», с новой розой, на этот раз бордовой, как шато «Мутон Ротшильд» урожая восемьдесят шестого года. Это сравнение, к слову, вместе с бутылочкой вина, бывший ангел позаимствовал у меня, ибо в алкоголе разбирался пока еще весьма слабо.
Азаил поздравил гостью с прекрасным утром, а также с тем, что ее фотосессия, попавшая в руки демона по контракту, пришлась по душе директору одного из московских модельных агентств, а по совместительству еще и владельцу известного журнала «Виктор». Вечером предыдущего дня Азаил встречался с ним за бутылочкой означенного выше шато и уговорил того (а заодно и бутылку) встретиться с девушкой на предмет съемок для журнала. Директор, человек, в общем, хороший, но душевно мятущийся, такими вещами сам не занимался, но едва Азаил извлек журнал, развернул нужную страницу перед собеседником и наполнил по новой бокалы, в нем произошло что-то непредвиденное, и глава агентства немедленно согласился на завтра на восемь вечера.
Конечно, это был план. И не простой, а в некотором роде коварный. Ибо, как вы можете догадаться, Азаил просто так ничего не делал. Но я не буду торопить события, а предоставлю читающим самим постепенно проникать в тайную суть хитроумного замысла.
Эсмеральда встретилась с директором в ночном клубе «Метелица», что на Новом Арбате, в четверти часа езды или ходьбы от гостиницы — все равно, ведь на улице одни пробки. Азаил перед встречей придирчиво осматривал свою подопечную; впрочем, он напрасно волновался: Эсмеральда уже хорошо знала, как подать себя. На встречу она надела единственное имевшееся у нее шикарное платье, в котором дефилировала на подиуме в Киеве и которое организаторы позабыли у конкурсантки отобрать, надушилась духами «Опиум» и небрежно обвила шею атласным платком, купленными демоном по контракту на рынке в ЦСКА.
В таком виде на директора она произвела и вовсе неизгладимое впечатление: по ее прибытии он незамедлительно вскочил, любезно усадил Эсмеральду за стул, налил бокальчик мартини и щелчком пальцев вызвал официанта. Голова у него шла кругом, и это было заметно и самой гостье.
А Эсмеральда только улыбалась загадочно, как ей подсказал Азаил, и все больше молчала, порой отвечая невпопад, порой сама задавая вопросы, от которых часам к десяти директор совсем потерял закружившуюся в вихрях звучавшего со сцены вальса голову. Он проводил Эсмеральду до «Бентли» и попросил прибыть завтра в 12–00 по указанному им адресу, и если после съемок она не будет против небольшой экскурсии по Москве в его сопровождении, тет-а-тет, так сказать, он охотно предложит ей свои услуги. «Только не забудьте, я буду вас ждать непременно», — добавил он в захлопывающуюся дверь и в полупоклоне проводил взглядом медленно уползающий автомобиль.
И это при живой-то жене, с которой прожил, пусть не в мире и согласии, десять лет.
А возвратившись домой, директор долго бродил по комнатам роскошного пентхауза, вздыхал, капал валерьянку, морщился, снова бродил, отвечал невпопад на дотошные вопросы своей половины, но выбросить из головы образ Эсмеральды не смог. Ему постелили в спальне для гостей, ибо ревнивая супруга сразу заподозрила неладное и устроила молчаливый скандал, но и к подобной демонстрации директор отнесся стоически. И потихоньку грезил Эсмеральдой. Наконец под утро, в очередной раз оторвав голову от подушки, преследуемый все тем же навязчивым образом прекрасной незнакомки, он пробормотал заветную фразу: «Я душу дьяволу продам за ночь с тобой», услышанную недавно в каком-то мюзикле. Далее ему показалось, что он заснул и видит сон. Ибо едва он произнес заветные слова, как рядом с постелью из ниоткуда материализовался Азаил и протянул директору лист контракта, стерилизованную булавку и позолоченную перьевую ручку фирмы «Аврора» самого директора, коллекционное издание, сопровождаемое компакт-диском с записями лучших арий Верди. Директор без звука уколол палец и подписал оба экземпляра, все еще не в силах поверить в происходящее. А когда поднял глаза от бумаги — один экземпляр Азаил, как и положено, оставил, — то заметил отсутствие своего делового партнера. И в ту же секунду на самом деле провалился в глубокий сон.
Азаил же материализовался в номере люкс гостиницы «Украина», где, преподнеся очередную, на сей раз алую, розу, изложил свои соображения разбуженной его прибытием Эсмеральде. Выслушав его соображения, с грехом пополам она согласилась, понимая, что это только начало долгого пути. Чем немало вдохновила демона по контракту, — он пулей покинул ее номер, даже позабыв открыть на выходе дверь.
Эта его радость позволила девушке иначе посмотреть на свою дальнейшую судьбу. Размышляя над извечным для многих прибывших покорять столицу красавиц вопросом: когда закончится «постельный сезон» и начнется триумфальное шествие, — она подошла к окну и долго любовалась видом на Дом правительства, а также на площадь Свободной России, находящуюся подле сего здания и надежно огороженную от внешнего мира многометровым забором с колючкой и охраной по периметру. Налюбовавшись вдоволь, принялась готовиться к предстоящей сессии.
Тем временем проснулся директор агентства, выброшенный из постели телефонным звонком, напоминанием о встрече с деловыми партнерами, а также снова замаячившим перед внутренним взором образом незабвенной Эсмеральды. Едва позавтракав, он уехал на подписание контракта. Последнее напомнило ему о странном сне, в котором он тоже вроде бы подписывал некий контракт; все время переговоров этот жутковатый контракт не выходил из директорской головы. Улучив минутку, он бросился домой, изрядно напугав своим несанкционированным явлением жену, рванулся к тумбочке, перетряс ее сверху донизу и умчался обратно. По пути назад он едва не столкнулся у дверей собственной квартиры с приятным молодым человеком, стоявшим с букетом роз. Интересно заметить, что в это самое время Аза-ил стоял с единственной розой, но точно такого же нежно-розового цвета у дверей номера Эсмеральды. Но девушке его дар пришелся не по вкусу; по мне, так ей надоели эти разноцветные розы еще после третьей попытки. И меня тоже можно понять — покупал это великолепие Азаил из моей заначки. Объясняя это тем, что демонические деньги, щедро выдаваемые ему адовой бухгалтерией, никак не возможно потратить на соседнем Дорогомиловском рынке. Искушенные торговцы за версту чуют их недолгое существование на земле нашей грешной — всего неделю, после которой хрустящие купюры превращаются в углекислый газ, — и связываться с таким клиентом, как бы он ни одевался и ни пах, не хотят. В лучшем случае разберутся сами, в худшем — а бывали и такие — позовут подмогу. И тогда полетят перья из бывшего ангела — только собирай.
Преподнеся очередную розу, Азаил отвез Эсмеральду на Покровку, где находилась студия, и остался ждать. В это же самое время туда прибыл и снедаемый страстями директор и подглядывал за происходящим на площадке. В ходе съемок выяснилось: белье, столь тщательно подобранное девушкой, не понадобится. Это немного расстроило Эсмеральду, но не всерьез. Так что часа полтора съемок она позировала под жаркими взорами, повинуясь хриплым командам оператора, с трудом удерживающего камеру в трясущихся руках. Материала было отснято номеров на сорок, не меньше, все имевшиеся под рукой карты памяти оказались заполонены одной лишь Эсмеральдой, ради ее изображений стерли имевшийся на жестком диске архив красавиц отечественной эстрады, подготовленный к верстке, ну да это теперь мало кого волновало.
Гонорар ей выплатили, едва Эсмеральда вышла из артистической уборной. Пока же она там находилась, оператор, техники, осветители и все прочие, находившиеся на площадке, торопливо копировали себе на диски только что полученные изображения, нервически вздрагивая и оглядываясь при каждом шорохе. Выбравшийся из-за декораций немного пыльный господин директор взялся проводить до машины г-жу Зайчук. Где и был остановлен взглядом сидевшего за рулем Азаила. Мгновенное узнавание, и директор трясущимися руками вынул из внутреннего кармана пиджака подписанный кровью контракт и вчитался в видные только ему одному строки. Да, речь шла только об одной встрече, всего одной, обещавшей подписанту «сладостную негу и неземную страсть» (конец цитаты); директор поднял голову и отер ладонью холодный пот с лица, но машина уже скрылась за поворотом.
Вечером за ним заехал Азаил. Когда директор сел в «Бентли», чувство у него было такое, будто машина мчит его куда-то за город, а в багажнике лежит здоровенный нож для заклания.
Этим ножом директор маялся всю дорогу. Пустая мысль скрылась, как и все остальные мысли, едва перед ним почтительно открылась дверь люкса и директор узрел покрытую снегом простыни Эсмеральду.
Дальнейшее — молчанье…
Когда же директор очнулся, наступило утро. Эсмеральда куда-то исчезла со снежных простыней, а взамен подле кровати появился до тошноты вежливый Азаил и любезно выпроводил директора. В коридоре он произнес одно слово: «Пора».
Директор, не успевший прийти в себя после ночных грез, заметался было, но его опередили: Азаил просто вложил руку в грудь директора и вынул, отделив от ладони нечто полупрозрачное весом в двадцать один грамм. Скатал в рулончик, положил в специальный тубус, который незамедлительно убрал во внутренний карман. После чего вежливо откланялся, по обыкновению растворившись в воздухе. А обездушенный директор, внезапно ощутив внутри себя непостижимую пустоту, долго щупал обеими руками грудь через расстегнутую рубашку, затем догадался достать контракт. Но поздно — перед ним был чистый лист бумаги формата А4; буквы испарились, и только подпись кровью оставалась еще несколько минут, пока тоже не скрылась с глаз, оставив подписанта наедине с угрызениями и мытарствами.
Домой он приехал совершенно разбитый. Ему ничего объяснять жене не пришлось, один вид говорил, что все это время он, как предупредил вчера, взаправду проводил на затянувшемся до позднего утра совещании, а трясущиеся руки мужа, коими он накапывал себе новую порцию валерьянки, навели ее на мысль о постигшем переговорный процесс фиаско.
Дальнейшая судьба обездушенного директора, насколько мне известно, весьма печальна и показательна для всех нас. Потеряв жизненный стержень, он покатился по наклонной, все выше и выше: связался с депутатами Госдумы, через них выкупил по дешевке контроль над сетью залов игровых автоматов по всей стране и контракт на поставку черной икры в Европу на сорок лет вперед, разбогател еще страшнее, чем раньше, и вскорости отправился в Англию завершать карьеру в качестве владельца какой-нибудь футбольной команды — «Манчестера» там или «Ливерпуля», — для его исстрадавшегося сердца это уже не имело значения.
Азаил же сдал душу в душехранилище, отписался по инстанциям о сдаче, получил в адовой бухгалтерии комиссионные и давно обещанные подъемные. И в тот же день вернулся на землю, сперва ко мне — расплатиться по долгам, затем к Эсмеральде с новой розой, на этот раз чайной, и очередными уверениями в невиданном успехе. В самом деле, машина, запущенная Азаилом, покатилась как по маслу: через декаду вышел в свет номер «Виктора» с фотосессией Эсмеральды и допечатывался четырежды, каждый раз все большим тиражом.
А директор, еще не связавшийся с депутатами, все это время провел как на иголках. Вконец измаявшись, он попытался найти хоть какое-то успокоение в церкви св. Троицы, что рядом с его домом. Но — о ужас! — войти туда он никак не мог, сколь ни старался. Ровно какая стена встала на пути. Покрутившись вокруг церквушки еще недолгое время, он бежал прочь, к авто, и оттуда, немного поколесив по Москве, постояв в знакомых пробках и успокоившись, позвонил своему хорошему знакомому, епископу Тамбовскому, за советом и немедленно договорился о встрече.
Епископ тем временем пребывал на нижнем ярусе знаменитого на всю Москву «сундука», то есть восстановленного по новейшим технологиям и из самых современных материалов храма Христа Спасителя. Находился он в мастерской при автостоянке, именовавшейся «У Христа за пазухой», где его «народной машине», как называл ее сам епископ, «Ауди А6», меняли обивку сидений и освежитель воздуха.
Не без опаски подъехал директор к автостоянке, где у него давно был абонемент. Но то ли тот факт, что вход в храм был небесплатным, то ли то, что владела божьим домом частная контора, сыграло положительную роль — директор въехал в пределы храма, не ощутив никакого сопротивления.
Встретившись с епископом, он поспешил изложить тому все тревоги. И просил для убедительности принести крест или иконку. Епископ послал сперва за новомодными крестами из нитрида титана, что развешаны в самом храме, а когда это не возымело действия, а директор продолжал упорствовать на своем, — в магазин на Пречистенке, где торговали божественной утварью, с настоятельным требованием к послушнику отыскать иконку ручной работы, желательно антикварную.
После эксперимента, в котором все попытки приблизить икону к лицу директора не возымели ровно никакого действия — будто намагниченная, она скрипела досками, крошилась левкасом, но не желала входить в биополе обездушенного человека, — епископ побледнел, отбросил полушутливый тон. Немедленно пообещал свою помощь, поддержку здешнего священника, отслуживающего в храме элитные заутрени и вечерни, и всей братии, до которой сможет дозвониться в ближайшие часы. На несколько минут оставив мобильный телефон в покое, епископ вспомнил о самом важном — попросил директора дать ему номер с изображением «сатанинского порождения» для более качественного представления о новом облике врага человеческого. Директор без слов передал ему лежавший в бардачке экземпляр и с некоторым успокоением на месте души попрощался.
Епископ же прошел в апартаменты, дабы полюбопытствовать. Раскрыл страницу — и только глас мобильного телефона, выводившего «Шуточку» Баха, напомнил ему о времени и месте.
«Действительно, сатанинское порождение», — пробормотал епископ, включил связь и, так и не оторвавшись ни на секунду от журнала, проговорил минут десять с патриархом. Затем он еще поработал немного над бумагами прихода, привезенными с собой, но не очень охотно, и довольно быстро отправился на покой в Даниловский монастырь, начисто позабыв об обещании, данном директору. Журнал вместе с ним оказался в сей обители.
Наутро епископ поднялся весь разбитый, с твердым решением встретиться инкогнито с девицей, дабы узнать, каким методом действовать против козней врага рода человеческого. Он позвонил директору, но тот уже укатил на встречу — вот на сей раз с депутатами. Тихонько чертыхнувшись и перекрестивши в испуге рот, епископ спустился во двор, бормоча молитвы, назначенные себе в качестве епитимьи за малое прегрешение. И не заметил, как натолкнулся на серебристый «Бентли», припаркованный у самых ворот в обитель. Дожидавшийся у машины Азаил заметил злосчастный журнал в руке, кажется, ни на минуту так и не покинувший епископа, немедленно обо всем догадался и предложил посильную помощь.
Узнав, что имеет дело с бывшим ангелом на побегушках, переметнувшимся на сторону врага, епископ даже рассмеялся в предвкушении скорого накрытия медным тазом всего сатанинского гнезда им лично и охотно дал себя увезти в «Украину», в ресторане которой, его уже ждала Эсмеральда. Азаил усадил епископа, предложил каждому по карте вин и исчез.
Эсмеральда приветливо улыбнулась, епископ нервно сглотнул комок, подступивший к горлу, открыл рот и… замер. Улыбка приезжей красавицы не только выбила из головы все заготовленные фразы, но и самым диковинным образом подействовала на него. Разглядывая Эсмеральду, он теперь никак не мог заметить в ней и следа нечистой силы, хотя выявлять ее среди своих прихожан был великий мастер. Когда же он заговорил, то с удивлением заметил, что речь его пошла совсем о другом: он советовал своей собеседнице выбрать цинандали и, вместо сомелье, ручался за неповторимый вкус вина.
Эсмеральда слушала его и, как и прежде, улыбалась, кивала в нужных местах головой, взмахивала длинными густыми ресницами, поводила плечами и доверчиво наклонялась вперед, чтобы дать короткий ответ. Епископ был вынужден сильно превысить норму выпиваемого алкоголя — до полбутылки за один прием, да еще утром. И только затем распрощался с Эсмеральдой и на ватных ногах покинул ресторан, чувствуя, как вместе с оставляемой девушкой из него выходит жизненная сила. Он помедлил в дверях, еще раз обернулся, попробовал улыбнуться в ответ, но тшетно: лицо превратилось в маску.
Вернувшись, он попытался запретить себе встречаться с Эсмеральдой, напомнив о судьбе обездушенного директора, и обратился к хорошо знакомому архиерею с просьбой о вспомоществовании. Весь следующий день он провел в молитвах, перебирании четок и чтении труда Боэция «Утешение философией». Не помогло: на другой день он был в «Украине» и говорил о каких-то пустяках, вглядываясь в милое лицо и вслушиваясь в бархатистый голос. И более всего боялся, что Эсмеральде прискучит его пресная болтовня, она выйдет из-за стола и уйдет, а он…
Это было ужасно, это было кощунственно. Сама мысль об этом тиранила его сущность. Но после недели томления, после визитов в ресторан через день — каждый последующий он проводил то за Фомой Аквинским, то за Тертуллианом, то за Аврелием Августином — сломленный одним видом чужеземки дух епископа, прежде ждавший легкой победы над врагом, ныне сдался ему окончательно. Он возжелал улыбчивую обольстительницу, чей образ непрестанно терроризировал его, являясь перед внутренним взором даже во время прочтения св. Франциска Ассизского, и, возжелав, произнес ту самую роковую фразу, с коей начал свой гибельный путь директор. И почувствовал раньше, чем увидел, явившегося на зов Азаила, протягивающего стерильную булавку, перо и два экземпляра контракта.
«Торквемада по мне плачет», — пробормотал епископ. Подписав, он разрыдался, как ребенок, на плече Азаила. Демон по контракту утешал его, как умел, накапал валерьянки, однако действие это возымело обратное — едва почувствовав знакомый запах, епископ вспомнил директора и возопил из последних сил: «Убирайся вон!» Что последний сделал тут же, ведь ему тоже было нелегко находиться в обители, покровительствуемой святым Семейством, от которого совсем недавно был отлучен.
В номер Эсмеральды Азаил вбежал вприпрыжку и с нескрываемым восторгом стал расписывать предстоящую встречу, одна мысль о которой ввергла г-жу Зайчук в транс. Провести ночь с влиятельным владельцем глянцевого журнала — это еще куда бы ни шло, но с лицом духовным, да еще в сане епископа, переводя на военный язык, в чине генерал-майора. Тем более по линии съемок ей стали поступать очень заманчивые предложения, от которых Азаил небрежно отмахивался, намекая на увеличение предлагаемой суммы гонорара. С не меньшим удивлением смотрела она, как демон по контракту подмахивает все приходящие счета, даже не озабочиваясь количеством нулей, проставленных перед запятой, и лишь улыбаясь той же таинственной улыбкой, которой сам и научил Эсмеральду. Особенно когда она вопрошала демона по контракту о способах погашения долга, улыбка Азаила была особенно таинственна и чарующа — и этим заставляла Эсмеральду умолкать.
А тут еще священник!
— В принципе не пойму, какой смысл для моей карьеры, кроме греховного, может быть в епископе? Или ты хочешь скандала? — недоумевала хозяйка люкса, нервно выхватывая из рук Азаила очередную розу, белую, и бросая оную в вазу, к остальным. К удивлению демона, она попала.
— Не поймешь, пока не поживешь здесь с мое, — ответил он, отводя взгляд от цветов. — Это ведь Третий Рим, а не твоя Тмутаракань. Для успешного карьерного роста в любом деле непременно требуется покровительство духовного лица, и чем это лицо…
— Толще, — язвительно заметила Эсмеральда, вспоминая епископа.
— Чем значительней, тем лучше. Как в плане светском, ведь нынче без присутствия духовного лица ни одно дело не начинается, так и поминая о горних материях. Подобное покровительство, через моления залученного в твои тенета епископа, выводит нас на помощь того или иного святого. В данном случае, покровителя карьерного роста.
— Назови хотя бы одного такого.
— Симеон Столпник, вознесшийся над толпою и со столпа своего долгие годы раздававший благословения, — не задержался с ответом Азаил. В райской жизни он одно время работал в архиве, а потому знал всякого святого покровителя назубок. Крыть Эсмеральде было нечем.
— Но зачем же обязательно доводить дело с епископом до такой крайности? Да и святой вряд ли услышит падшего епископа.
Азаил даже головой покачал над ее неосведомленностью.
— Их дело. Нам главное, под покровительство епископа попасть. А что до крайности — так куда же вы, сударыня, денетесь без
Эсмеральда вновь вынуждена была сдаться безукоризненной логике демона, ответившего речью на все невысказанные вопросы. И это обстоятельство преизрядно ее смутило. Как многое в своем покровителе смущало и прежде. Вообще же, госпожа Зайчук, хотя уже и не представляла дальнейшего обустройства судьбы без Аза-ила, стала его побаиваться. А больше всего пугала сама подспудно видимая сложность игры, в которую вступил с сильными мира сего Азаил и к которой она никак не могла подступиться со своей мерой, — но лишь с той, что предлагал ей хитрый демон. Она понимала, что знает далеко не все об этой игре и что сама играет в ней какую-то роль — не совсем ту, о коей рассказывал Азаил. Но какова истинная роль Эсмеральды — в этом ей только предстояло разобраться.
И разобраться она решила уже после визита епископа. Благо Азаил помчался доставлять его в люкс «Украины». Когда к Даниловскому монастырю подъехал серебристый «Бентли», епископ покорно поднялся и вышел из трапезной — было время ужина, — оставив братию недоумевать по поводу столь позднего визита, по пути бросив загадочную фразу: «Теперь только в сундуке мне и служить».
Утром, после отдачи души, епископ вознамерился уйти в скит, где в тишине и покое смог бы дожить остаток жизни. И хотя этот благонравный поступок и не изменит сложившейся загробной судьбы оного, но хоть просветит других: епископ вознамерился в уединении написать автобиографию и хоть таким образом подать пример. С этого он и начал свой визит к патриарху — с автобиографии, а что касается скита и прочих причуд… патриарх прервал его разом и высказался столь однозначно, что епископу невольно захотелось вытянуться во фрунт и пойти выполнять задание.
В итоге оное епископ даже перевыполнил. Через год его книга «Деяния г наущения» стала лидером продаж, Первый канал собрался ставить по ней дорогостоящий боевик. А сам епископ, получив за заслуги внеочередной сан архиепископа, прочно засел в Москве. В отеле «Мариотт», где он отныне обретался.
Тем временем число желающих попасть под влияние Эсмеральды только нарастало. Так что для претворения своего коварного плана Азаил даже приобрел портативный душемер, этакий барометр-анероид, чья стрелка отклонялась в темную или светлую сторону на несколько процентных единиц в зависимости от суммы совершенных человеком благих или злых дел за период существования. Не шибко точный прибор, спиртовой душемер куда точнее, да вот только с ними на складе всегда была напряженка — некоторые грешники под видом гастарбайтеров из соседних кругов ада прорывались к ящикам с душемерами, а когда заведующий черт спохватывался — было уже поздно.
Так что Азаилу досталось то, что осталось. Он даже проверил свое приобретение на мне. Стрелка не сдвинулась с нуля и лишь подрагивала.
— Атеист ты, что ли, — нервно произнес новый обладатель душемера, пристально вглядываясь в показания. — Нет, просто повезло.
— Значит, не твой клиент, — ответил я, выдохнув с облегчением.
— Да, не мой, — вынужден был признать Азаил, кажется, с некоторой неохотой. — А, к слову, атеистами и агностиками всякими у нас чистилище занимается. Там и распределяют. Вот только куда, не скажу, ни там, ни там я их не видел, — заметил демон по контракту, тыкнув поочередно в небо и землю пальцем, и тут же исчез, чтобы заняться поисками нужного человека.
А таковых после выхода журнала и спецприложения к нему с новыми фото Эсмеральды оказалось немало. Азаил тщательно подбирал клиентов, раздавал авансы и обещания, старался никого не оставить в стороне и использовал душемер направо и налево.
Теперь и Эсмеральда почувствовала себя в кои-то веки нужной. Она вовсю вращалась в кругу именитых персон, обладавших и властью, и толстыми кошельками, и уже никоим образом не возражала, что один из них оставался в ее люксе до утра, и не удивлялась тому, что наутро он раз и навсегда исчезал из ее жизни. Просто не успевала. Ее оценили, ей предлагали выгоднейшие контракты, ее с ног до головы засыпали предложениями — и Эсмеральда, послушная слову хитроумного Азаила, уже ощущала, как ее туфельки начинают неумолимо опускаться на первопрестольную, дабы ее попирать — до самого момента попирания оставалось всего чуть-чуть. И она уже выглядывала в этой среде своего принца, который умчит ее на белом «Ламборгини» со скоростью под двести в сказку на Рублевском шоссе.
А то, что ее репутация в свете складывалась, как бы это сказать… не очень из той сказки, пока не смущало ее. Ведь она только ищет своего принца, а как иначе найдешь его в толчее писаных красавцев, одевающихся, обувающихся, пахнущих и пребывающих в интерьерах от Армани, в самом центре Третьего Рима? Вот когда она сыщет того, единственного, она, конечно, будет ему верна до гроба. А пока…
Пока за прошедшие после епископа четыре недели через ее люкс прошли еще пятеро подписантов, чьи души отправились прямиком в адское душехранилище. Эсмеральда, пристально приглядывающаяся ко всякому входящему, пока еще не узрела того, единственного. И большие надежды возлагала на следующего в очереди — с ним Азаил как раз вел переговоры. Сам же Азаил, после № 7 заскочив ко мне пропустить по бутылочке пива, сообщил доверительно, что беседовал с самим демоном первой категории, и тот удостоил собеседника дружеского похлопывания по плечу, слов «молодец, старайся дальше» и обещания подписать почетную грамоту.
Вот с этим восьмым в очереди на Эсмеральду вышел занятный казус. Сама Зайчук познакомилась с ним на пять дней раньше Азаила, во время одной из вечеринок. И не без последствий: они встретились раз, другой, третий, и после этого будущий № 8 стал сниться ей с удивительной регулярностью. Более того, при случае найдя его фото в одном из журналов — в репортаже об открытии какого-то ночного клуба, — она вырезала снимок, отчекрыжив от красавца приклонившуюся к нему, яко рябинка к дубу, какую-то блондинку. И после этого, ложась спать, орошала слезами фотографию, вскорости сделав ее совершенно непригодной к подобному употреблению.
Да, Эсмеральда влюбилась без памяти. Как это может только случиться с хорошенькими девушками восемнадцати лет от роду — и только первый раз в жизни. Встречаясь с ним втайне от Азаила, она молча вздыхала, опускала глаза, отвечала невпопад, словом, вела себя именно так, как рекомендовал ей некогда демон по контракту и как она вела себя прежде — но теперь совершенно бессознательно. А вот красавец оказался крепким орешком — на переговорах с Азаилом он проявил недюжинную стойкость и, только поторговавшись от души, согласился подписать контракт, дополнительно включив в него пункт о лишних встречах в течение последующей недели, буде на то согласие самой красавицы.
Азаил был несколько шокирован подобным торгашеством, но под влиянием душемера, указующего абсолютный ноль, даже в самый разгар ожесточенных споров, согласился на отступление от традиции. И молодой человек подписал контракт, эффектно накапав крови в вечное перо и украсив бумагу замысловатым вензелем.
Азаил удалился в полной растерянности — впервые за всю свою практику. По дороге он несколько раз прикладывал душемер к попадающимся ему по дороге смертным и всякий раз убеждался в работоспособности последнего. А уж агностика от человека религиозного даже такой древний прибор мог отличить — в чистую и нечистую силу сей писаный красавец от Армани верил, по утверждению прибора, безоговорочно, стрелка поднималась над нулем на добрые полсантиметра, демонстрируя оную уверенность молодого человека. Но только на том месте, где у смертного находится душа, у демона по контракту все равно кошки скребли.
В таком состоянии он прибыл к Эсмеральде, постучавшись, не позабыв о розе, но запамятовав про запертую дверь. Впрочем, не один он забыл об этом, сама Эсмеральда, находясь в сильном душевном волнении после новой тайной встречи с красавцем, не находила себе места. А когда Азаил рассказал о предстоящем свидании, и вовсе заметалась по комнате, пытаясь одновременно привести и себя, и ее, и свои мысли в порядок. Сам же Азаил был больше занят душемером; уворачиваясь от проносившейся мимо него Эсмеральды, он все бурчал, поражаясь, как такому выжиге, бабнику и деляге удается держать соотношение грехов и добродетелей на нуле. И лишь восторженные восклицания, кои не могла сдержать девушка, натолкнули его на мысль, что и здесь что-то не так.
Вопросив, он увидел враз запунцовевшее лицо подопечной. И услышал, что она действительно очень рада приходу молодого человека.
— Я смотрю, — мрачно изрек демон по контракту, — ты в него успела втрескаться по уши. Только учти, девочка, по всем моим прикидкам, ты будешь ему интересна от силы неделю. И то — как нечто из ряда вон выходящее.
Эсмеральда вспыхнула еще сильнее.
— Неправда! — И немного тише: — Мы еще посмотрим.
— Интересно, кто это «мы»? — фыркнул Азаил, но ответа не удостоился. Зайчук проскочила мимо него и рванулась в ванную. Через минуту сквозь плеск воды он услышал, как Эсмеральда напевает пошлейшую любовную песенку, только что попавшую в эфир. Напевает с усердием, достойным куда лучшего применения.
И только вернувшись из ванной и немного придя в себя, спросила:
— Скажи, а о чем вы с ним договорились?
— Он возьмет тебя на подпевку в свой новый клип. По сценарию, будет приставать, лапать и все такое, — грубо сказал Азаил. — Одним словом, как сегодня ночью.
— Так он мог бы сказать мне, и я с радостью…
— По счастью, он предпочел обговорить все детали с твоим покровителем. Но если хочешь, сама ему все объясни.
— И объясню! И может быть, даже…
— Мой совет — не загадывай дальше недели.
Эсмеральда фыркнула и, вздернув нос, стала дожидаться ухода Азаила, а когда тот покинул апартаменты — назначенного свидания.
Незабвенный позволил себе опоздать на час, прибыть не совсем трезвым и в несвежем костюме — прямо со съемок. Через пять минут он откинулся на спину и захрапел, мешая запах сигарет и коньяка с лавандовым ароматом, наполнявшим прежде спальню.
Эсмеральда была потрясена, но не подала виду. Утром, дождавшись пробуждения красавца — тот пришел в себя около полудня, — она провела с ним самостоятельные переговоры. Незабвенный, в поисках пива после вчерашнего, обещал подумать, зайти как-нибудь и обсудить это еще раз, после чего отвалил, стащив одну из последних азаиловых роз.
— Ну? — спросил Азаил, появляясь за спиной переодевающейся девушки. Та вздрогнула и обернулась. — Как прошла встреча?
— Где ты был? В соседней комнате, да? Очень мило.
— Я так понял, переговоры в постели продолжатся еще не один раз.
Она смутилась, но держалась стойко.
— Он… понимаешь, он еще не нашел во мне того, что искал. Правда. И потом… за свою жизнь он столько раз обжигался, бедненький…
Азаил только головой покачал.
А через пять дней Эсмеральда была вынуждена признать его правоту. Клип сняли, успех песни, при всем отсутствии хоть каких-то вокальных и артистических дарований незабвенного, был обеспечен появлением в кадре демонической красавицы. Повстречавшись в течение последующей недели еще несколько раз с Эсмеральдой, незабвенный напрочь потерял к ней интерес, переключившись на другую девицу из подтанцовки. Благо они менялись на каждом концерте.
Увидев новую девицу незабвенного, Эсмеральда пришла в номер, завернулась в халат и зарыдала в голос. Азаил, прибывший как всегда вовремя, долго утешал отвергнутую любовь, напоминал о своих предупреждениях, успокаивал, гладил по головке и предлагал выпить успокоительные капли — странно, но кому бы ни предлагал их Азаил, успеха это никогда не имело. Когда же Эсмеральда перестала хлюпать носом, он отправился на встречу с красавцем, вполне довольный собой.
Правда, настроение его резко переменилось, едва он повстречался с молодым человеком и потребовал обещанное. Красавец хмыкнул, отпихнул девицу из подтанцовки и, распахнув халат, предложил поискать. Азаил так и сделал и, пока незабвенный курил сигару и попивал ликер, шарил минут пять тщательно, но тщетно.
Наконец молодой человек не выдержал и расхохотался.
— Извини, начальник, ошибочка вышла. Нечего тебе во мне выискивать. Не было у меня души и нет. Такой облом.
Азаила передернуло от этих слов. И он потребовал объясниться.
— Я же говорю, не было у меня души с рождения. Такой вот забавный дефект конструкции. Зато очень удобный. Сколько вашего брата ко мне переходило — и не сосчитать. И ведь каждый давал чего-то, непременно давал в тщетной надежде. А то, думаешь, я так бы влез в дамки? Пробей по своим каналам, начальник, небось меня уже в черный список внесли, а ты, молодой, зеленый, не знал, вот и обломался. Или коллеги подставили.
— А контракт? — непослушным языком пробормотал Азаил.
— А что контракт? Разрывай, пожалуйста. Интересно только, как я тебе компенсирую неполучение. Ведь и пункта такого нет. И не ты первый на меня телегу катить пытался.
Непослушными руками Азаил вынул душемер и приложил к груди молодого человека. Интересно, что девица из подтанцовки, только сейчас сообразила, с чем имеет дело, и, схватив в охапку одежду, сумочку и компакт-диск с клипом, выскочила из апартаментов.
— Ну-ну, сверяй с образцом, — комментировал, активно веселясь, молодой человек, — убеждайся в неправоте. То-то тебе от начальства будет.
Осознав все последствия своей ошибки, Азаил готов был сквозь землю провалиться. Хорошо, вовремя вспомнил, что там его не ждут с распростертыми объятиями, а потому покинул квартиру певуна обычным путем, сел в «Бентли» и рванул по встречной, презирая все мыслимые правила дорожного движения. Ему надо было хоть немного прийти в себя, вот он и гнал дорогую машину, на которую не смели обращать внимание постовые, подрезал, выскакивал на тротуар и прорывался на красный. И лишь когда бензин в прожорливом авто подходил к концу, завернул к гостинице.
Там его ждал новый удар. За то время, пока Азаил отсутствовал, а это никак не более двух часов, Эсмеральда не только окончательно пришла в себя после пережитого, но и подготовила своему покровителю форменную взбучку, едва его вытянувшееся с горя лицо появилось в проеме номера.
— А почему дверь не забыл открыть? — спросила она демона по контракту, вкладывая в голос всю скопившуюся язву. Тот молча и совершенно без сил плюхнулся на диван. — То все некогда было, а теперь, по лицу видно, уже сил нет. И тебя голубок этот обмишурил?
— Отстань. Скотина он бездушная, а не человек, — вяло отмахнулся Азаил, но унять Эсмеральду ему не удалось, напротив.
— Так, значит, все-таки об этом меж вами речь-то шла, да? А я как компенсация за проданную душу, да? Вот только милок облажал тебя по полной — видно, кто-то раньше успел ухватить душонку, да не предупредил такого находчивого, такого въедливого. Такого прохвоста решил одурачить.
Азаил вяло кивнул и тут же спохватился. И немедленно соскочил с дивана, изумленно уставившись на Эсмеральду. То, что его подопечная узнала о махинациях демона по контракту, проводимых под прикрытием ее красоты, было для него как слежавшийся снег с крыши на голову.
— Что, не ожидал, любезный, что твоя дурочка все так быстро просечет? Думал, еще годика два дикарка из Бахмача будет в рот смотреть да послушно в постельку всех принимать? А вот фигушки тебе, красавчик!
Азаил вздрогнул, испугавшись, не читает ли Эсмеральда его мысли, впрочем, спохватился поздновато. Его подопечная, конечно, не обладая таким редким даром, просто решила отыграться за все свои печали последнего дня на подвернувшемся под горячую руку демоне.
— Я давно поняла, что ты за птица. — Явная неправда, но Азаилу от этого было не легче. — А потому перевернула с ног на голову всю Москву, по всем справочникам тебя искала. По всем открывшимся мне знакомствам прощупывала. По Интернету, по базе данных ГАИ, ФСБ, ФАПСИ, налоговой… Да, пришлось раскошелиться на пиратские диски всех ведомств, которые народ считают, — а ты думал, что я себе духи да косметику покупаю. Ну что же, по цене — один флакон «Шанель № 5» как одна служба и есть. Зато один молодой человек мне очень помог, как раз шестой в общей очереди ко мне, тот самый известный программист, бывший взломщик банковских кодов, теперь работает на управление «К». Он один признался, что продал душу за возможность встретиться со мной. Сама не пойму, почему я ему тогда не дала возможности… — Эсмеральда всхлипнула, но минутка расслабленности окончилась куда быстрее, чем того желал бы Азаил. — Он показал контракт — да и как я могла бы не поверить ему? Я ведь сейчас только поняла, что он за человек… — Новый всхлип. — А ты… Я посчитала бы все это дурацкой шуткой, если бы не множество странностей, сопровождавших наше сотрудничество. Если бы ты не появлялся нежданно и не исчезал, когда другой бы ни за что не смог бы уйти. Если бы не эта странная любовь к разнообразным розам, которые никак не вянут, сколько недель ни прошло. Если бы не вечная твоя отутюженность и отглаженность — до тошноты. Если бы ты не… Да я сразу почувствовала, что ты не мужик!
Азаил вздрогнул всем телом. Эсмеральда усмехнулась.
— Вот именно. Другой бы на твоем месте полез доказывать… хотя уже поздно. Ты ведь всего лишь бывший ангел, нынче, стыдно сказать, демон, работающий по контракту.
— Я исполнял и исполняю одну и ту же работу, — сквозь зубы буркнул Азаил. — Благодаря мне в рай идут только достойные, выдержавшие проверку…
— …мной, — Эсмеральда горько рассмеялась. — Забавно, прежде ты пугал адовым пеклом, теперь туда таким калачом заманиваешь — прямо отбоя нет.
— Человеку должно бежать соблазнов, — пробормотал Азаил, пунцовея.
— Ой ли? Тогда стоит вспомнить, что без соблазна не было бы и рода людского. Ты книжку-то такую читал, Бытие называется?
— Там две версии приведены: правильная и неправильная. Вам, конечно, больше нравится та, по которой Адама и Еву выгоняют за грехи из рая. Это оправдывает в ваших глазах все собственные прегрешения и подвигает на новые.
— Безгрешных людей не бывает, — не отставала в теологическом диспуте Зайчук. — Даже сам Господь был объят грехом отчаяния в Гефсиманском саду.
— Но Он тоже… — и замолчал, не в силах произнести имя бывшего покровителя всуе.
— Язык не поворачивается, — злорадно заметила Эсмеральда. — Ладно, у меня повернется. Тот программист, по твоей милости лишившийся души, по моей просьбе докопался до сути. Он зашел на сайт Сатаны, сумел сломать коды закрытых страниц и вытащил оттуда список всех служащих с фото и личным досье. Ты был в числе последних в списке. Оттуда я узнала и твое подлинное имя, и количество сданных в хранилище душ, и почетную грамоту, подписанную неким Саббатаем.
— Значит, он все-таки подписал, — пискнул Азаил. И замолчал, уклоняясь от пролетевшей мимо тяжелой хрустальной пепельницы.
— Теперь я поняла, зачем тебе провинциальная дурочка с неизвлеченной душой.
— Тебе эту процедуру я и не предложу. — Внезапно Азаила охватило бешенство: — Да, наивная дурочка, не нужна тебе эта процедура. Ты сама попадешь туда, где я сейчас подрабатываю. Это раньше в ад чуть не силком затягивали, любого, кто захотел в собственной крови бумагу испачкать, а теперь там понимают — и так придут, никуда не денутся. И контракт предлагают только идущим вверх.
И он вынул из кармана душемер и приложил к груди Эсмеральды. Подобного странного приборчика девушка прежде не видела, но интуитивно поняла суть показаний его шкалы, проградуированных слева, на черном, от минус ста до нуля, и справа, на белом, до плюс ста процентов. Она взяла душемер в руки. На обратной стороне была написана на универсальном языке, который некоторые ученые именуют «вавилонским» в честь знаменитого столпотворения, следующая фраза: «Душемер носимый, модель ДН-2У, многократного пользования. Внимание! При работе строго следовать прилагаемой инструкции. Во избежание порчи прибора в лагеря строгого режима и монастыри ни под каким предлогом не вносить!»
Стрелка отлепилась от нуля и поползла влево. Когда она перешагнула отметку в 10 %, Эсмеральда в ужасе отбросила от себя душемер.
С минуту, а то и больше, в люксе стояла полная тишина. Затем Эсмеральда произнесла глухо: «Я ухожу», голосом, пробравшим демона по контракту с головы до пят. Новая пауза, Азаил медленно спросил:
— Куда? К новому покровителю?
— Да.
— И кто же тот счастливец, могу я поинтересоваться? Эсмеральда бросила чемодан на постель и спешно стала набрасывать туда платья и туфли. Затем косметику и белье. А вот журналы из кармашков чемодана вылетели.
— Я ухожу в монастырь, — отчеканила она.
Стрелка душемера содрогнулась вместе с владельцем прибора. Собрав два чемодана и сумку, девушка бросила ключи от номера раздавленному Азаилу. И с грохотом захлопнула за собой дверь, буквально сотрясши здание постройки середины прошлого века.
Уже через минуту в люкс заглянула администраторша.
— Госпожа Зайчук выехала. Ваша подруга предупредила нас, что оплата счетов будет произведена вами. Распишитесь, пожалуйста. Деньги можете сразу передать мне.
Последняя фраза добила демона по контракту. Азаил рухнул на кровать без сознания. Гоголевская пауза продлилась минут пять, после чего прибыла милиция. И, как нетрудно догадаться, оплату счетов в итоге пришлось передоверить мне. Все сорок две тысячи сто двадцать рублей — плата за наем и ресторан в течение последних, таких неудачных суток.
— Она действительно ушла в монастырь, — мрачно сообщил демон по контракту при новой встрече со мной. — В Даниловский.
— Как? — воскликнул я. — Ведь он же мужской.
— Это резиденция патриарха, — напомнил Азаил. — Во всех газетах пишут, как она рванула в обитель и как ее тут же взяли на должность секретаря по связям с общественностью. Можешь себе представить, какое влияние теперь будет у церкви на массы, раз уж такая поп-дива, — он ошибся в слове, но, по сути, не сильно, — теперь работает по связям с общественностью. Общественность ею и так связана. Вон журналы «Виктор», «Хастлер» и «Максим», скооперировавшись, выпустили прощальную фотосессию Эсмеральды. И снимки с нового места… Да, и душемер она у меня ухватила. Если Эсмеральда всерьез решила взяться за свое будущее и пойти по стезе добродетели, и ее, и моему бывшему начальству работать станет еще труднее.
— Постой, почему бывшему? Как у тебя прошла последняя встреча?
Он хмыкнул:
— Как прошла… Можешь себе представить. Начальник долго орал, стучал копытами, тыкал вилами, порвал грамоту…
— Нельзя ли потише, — шикнула на нас администраторша «Украины», снова сбившись при пересчете мелких купюр и монет — последних было куда больше. Маленькая месть банка клиенту, закрывшему у них счет, была немедленно переадресована администрации «Украины».
— В итоге я остался без места.
Я поднял голову.
— Вот те раз. И куда же ты теперь?
— Не знаю, — сокрушенно покачав головой, ответил он, — вот теперь действительно не знаю. Ведь у меня ни работы, ни крыши над головой.
Он уныло оглядел дежурку сорок седьмого отделения милиции, куда был препровожден еще вчера до отдачи долга гостинице. Обшарпанные стены наводили на весьма печальные размышления о бытие человеческом. Да и потустороннем тоже.
— И еще долг на мне висит.
Я безнадежно пожал плечами, но он заартачился:
— Нет, я обязан. Дело чести. Вот только… не сразу конечно, по частям, да и… Слушай, а может быть, ты натурой возьмешь? — неожиданно воскликнул Азаил.
В дежурке воцарилась мертвая тишина. Все посмотрели на пришибленного судьбой, потерявшего лоск, пропахшего дурными запахами КПЗ, небритого Азаила.
— Я другое имел в виду. В качестве консультанта — ты же все равно прозябаешь сейчас. Ну, сам посуди, кому нужен невролог из районной клиники, может, специалист и хороший, но мало берущий? А все люди ходят либо к психоаналитику из преуспевающего центра, либо, и гораздо охотнее, к шарлатану, именующему себя магом высшей категории.
— И ты мне предлагаешь стать этим самым шарлатаном?
— Ну а я-то на что? — воскликнул Азаил, довольный пришедшей на ум идеей. — Все же оба потусторонних мира за плечами — это не шутки. Это надо как-то использовать — мои знания, мои связи, мой опыт, наконец. Будешь единственным, кто действительно способен распознать действия любых потусторонних сил — и, возможно, что-то противопоставить им. Того же меня, например.
— Мне кажется, ты приносишь несчастья. Уж извини, но…
Он усмехнулся озорно.
— Знаешь, если меня в третий раз уволят, я вспомню вашу пословицу. Ведь Бог троицу любит, так, а?
Я махнул рукой и случайно задел администраторшу. Деньги выпали из пригоршни и раскатились по всей дежурке.
— Да что же мне, до вечера здесь ваши копейки считать? — не выдержала она. — Пятый раз сбиваете, сколько ж можно, наконец! Товарищ милиционер, разберитесь с ними.
Нас вывели в коридор под присмотр дежурного, нудно бурчавшего над моим ухом о штрафе за простой на работе. Я вздохнул, порылся в кармане и нашел этот штраф из последних свободных денег. А затем, помедлив еще немного, протянул Азаилу руку.
— Уговорил. Согласен. До следующего привода в милицию.
— Не беспокойся, следующего не будет.
Я снова махнул рукой — на этот раз дежурный, пересчитывавший штраф, успел увернуться.
Участие в морском разбое женщин документально подтверждено лишь с первой трети XIV века, но надо полагать, что фактически это участие насчитывает не одну тысячу лет. Женщины-пиратки, безусловно, были и во времена Цезаря, и во времена викингов, однако у исследователей вопроса нет на этот счет никаких письменных свидетельств. Так что когда речь заходит о «пиратах в юбках», мы вынуждены начинать разговор лишь с 1335 года, поскольку именно эта дата является отправной в деятельности женщины-пиратки, чье имя засвидетельствовано в анналах истории.
За два года до Столетней войны (1337–1450) в политической жизни Франции сложилась, можно сказать, парадоксальная ситуация: тогдашний английский король, Эдуард III, не довольствуясь одной короной, заявлял о своем праве и на французский престол. Будь он свободным, претензии Эдуарда можно было бы еще как-то понять, но во Франции имелся свой король, Филипп VI Валуа, и притязания Англии, таким образам, ничем не оправдывались.
Но у Эдуарда III имелась собственная точка зрения на проблему. По линии своей матери, Изабеллы, он был внуком французского короля Филиппа IV Красивого, тогда как Филипп приходился «железному королю» всего лишь племянником. Это обстоятельство и подогревало желание Эдуарда III сесть на французский престол. Филипп VI — узурпатор, заявлял он.
Король Англии был не прав. Он царствовал по законам своей страны, тогда как во Франции существовали собственные законы о престолонаследии, среди которых основным был закон, относившийся еще к VI веку, к временам франкского короля Хлодвига. По этому закону, женщины во Франции не могли наследовать королевскую власть, и, стало быть, Эдуард III, чья мать подпадала под действие древнего закона, никак не мог стать французским королем.
Мы не случайно так подробно остановились на вопросе о престолонаследии, ибо имевшиеся в нем спорные моменты станут причиной так называемой Столетней войны между Англией и Францией. А она, эта война, подожжет порох вражды между членами семейства, стоявшими по разные стороны военного пожара, что, в свою очередь, заставит знатную французскую женщину, мать двоих детей, стать пираткой и проявить на сем поприще такую жестокость, которая закрепит за ней на все времена прозвище «кровожадной львицы».
Итак, в 1335 году знатная француженка Жанна де Бельвиль вышла замуж за бретонского дворянина Оливье де Клиссона. Замужество оказалось удачным, у Жанны родились два сына, но вскоре началась война, а с ней — раздоры внутри Франции, в которые оказался вовлеченным муж Жанны. Дело в том, что как раз в это время в одном из высокопоставленных французских семейств началась тяжба между братом и сестрой из-за герцогства Бретань, отягощенная к тому же тем, что брат держал сторону Эдуарда Английского, а сестра — Филиппа Французского.
К несчастью для нашей героини, ее муж входил в партию брата, что и определило его судьбу. В одной из стычек кавалер де Клиссон попадает в плен к сторонникам Филиппа VI, и те, выполняя приказ короля, отрубают ему голову.
Потеря горячо любимого мужа приводит Жанну в отчаянье, но вскоре его сменяет всепоглощающая жажда мести. Захваченная этим чувством, Жанна призывает к себе сыновей (старшему всего четырнадцать лет) и, как некогда Гамилькар, заставивший десятилетнего Ганнибала поклясться в вечной вражде к Риму, берет с них клятву отомстить за отца.
Семена ненависти и вражды посеяны, и пора переходить к делу. Но во Франции, где за каждым шагом Жанны следят люди короля, невозможно сделать даже малое движение без риска угодить на плаху. Надо найти какой-то выход, и Жанна находит его. Выбрав удобный момент, она с сыновьями перебирается на контрабандистском судне в Англию. Там есть соратники. Жанна останавливается у них и начинает ежедневно посещать Сент-Джеймсский дворец, добиваясь приема у Эдуарда III.
Ее наконец заметили и проводили к королю. На вопрос, какой милости она ищет, Жанна отвечает, что ей нужно несколько кораблей, чтобы она могла начать боевые действия против Франции.
— Кровь моего мужа должна быть отмщена!
Эдуард III приказал выделить француженке три корабля. Жанна окрестила их «флотом возмездия в Ла-Манше», набрала в портовых кабаках команды из людей, которым нечего было терять в жизни, и вышла в море.
Эпопея «возмездия» продолжалась несколько лет. Пролив Ла-Манш стал зоной настоящего бедствия для французов — их судам и кораблям не было в нем никакого прохода. Жанна уничтожала всё и вся — команды захваченных кораблей поголовно истреблялись, а сами корабли и захваченные на них богатства отправлялись в Англию.
Авторитет Жанны среди пиратов был беспрекословен и достигался не положением, которое она занимала, а ее абсолютной неустрашимостью.
Все абордажные схватки Жанна возглавляла сама и дралась в них без всякой пощады. «Пленных не брать!» — таков был ее девиз. И плохо приходилось тому, кто почему-либо проявлял милосердие к противнику — с виновниками Жанна расправлялась не церемонясь. Говорить же о врагах и вовсе не приходится — пленным предводительница пиратов рубила головы собственноручно.
Режим террора, установленный Жанной в Ла-Манше, не на шутку обеспокоил французское правительство. Парламент принял решение лишить ее французского гражданства и описать имущество; король Филипп VI пошел дальше — отдал приказ захватить Жанну живой или мертвой.
Во все стороны разосланы патрульные корабли, французский флот буквально прочесывает окрестные воды. Несколько раз пираты замечены в море и преследуются, но Жанна уходит от погони. Однако французским морякам отдан слишком строгий приказ, чтобы делать дело спустя рукава, и в один из дней правительственные корабли настигают пиратскую флотилию. Жанна окружена, шансов вырваться нет, и пираты, решив как можно дороже продать свои жизни, начинают последнее сражение.
И вот тут-то Жанна полностью раскрыла свою суть: пока верные ей соратники отражали атаки королевских солдат, она, что называется, под шумок приказала спустить на воду шлюпку и погрузилась в нее вместе с сыновьями. Гребцы налегли на весла. За грохотом и дымом абордажных схваток никто не заметил побега, и шлюпка устремилась подальше от места сражения.
Нисколько не задумываясь об участи тех, кто, продолжая сражаться, остался на кораблях, Жанна велела взять курс в сторону Англии, и шлюпка в течение недели, ориентируясь по солнцу и звездам, упорно продвигалась к берегам Альбиона. Но цель так и не приближалась: сильные течения, которыми изобилует Ла-Манш, относили шлюпку назад, в открытое море.
Туманный пролив — не лучшее место для путешествий в открытой посудине, какой была шлюпка. Беглецов сутками терзал холод, к которому вскоре добавились голод и жажда — покидая корабль, впопыхах не захватили ни продовольствия, ни воды.
У людей началось медленное угасание сил. Наступала апатия, а вслед за ней — смерть. Первым умер младший сын Жанны. Обезумевшая от горя женщина не хотела верить в случившееся и никому не отдавала тело сына, надеясь, что он просто в обмороке и вот-вот придет в себя. Ее с трудом уговорили похоронить умершего, и первый труп был спущен за борт.
Вскоре умер один из матросов, за ним другой, третий. А шлюпку продолжало носить по волнам, и надежд на спасение не оставалось.
И все же удача не изменила Жанне — в один из дней погибающие увидели землю. Это оказалась Франция, Бретань, где жили приверженцы Жана де Монфора, того человека, за поддержку которого когда-то поплатился головой Оливье де Клиссон, муж Жанны.
Люди де Монфора спасли пиратку и ее оставшихся в живых спутников, дали им приют и укрыли от преследования властей. Оправившись от потрясения, Жанна покончила с ремеслом пиратки и снова вышла замуж. И это все, что известно о житии и делах Жанны де Бельвиль.
Во многих местах Земли испокон существовало так называемое прибрежное пиратство, когда жители поселений, расположенных на берегах морей и заливов, подкарауливали проходящие мимо суда, нападали на них и грабили пассажиров и поклажу. Способы нападений при этом были самые разнообразные, начиная от внезапного захвата кораблей на стоянке или во время их захода в порт и кончая заманиванием с помощью ложных огней на мели и рифы, где корабли и грабились.
Такие приемы известны со времен Древнего Египта: этим же способом на протяжении веков промышляли и жители ирландского побережья. В начале XVI века наибольшую известность среди них приобрел некто Оуэн О'Мейл, предводитель одного из ирландских кланов, «специализацией» которого было прибрежное пиратство. Имея в своем распоряжении множество легких баркасов, люди О'Мейла, заметив торговый корабль, тотчас пускались за ним в погоню, окружали его и брали на абордаж.
Но подошло время, и Оуэн О'Мейл умер. Помянув умершего, члены клана провозгласили своим предводителем младшего брата О'Мейла Адульфа. Он устраивал всех, и только один человек в клане был против его кандидатуры — родная сестра Грейс. По законам клана, осложнения такого рода разрешались путем поединка между претендентами, и, поскольку Грейс была женщиной, все были уверены, что она не доведет дело до единоборства, отказавшись от своих претензий на верховенство в клане.
Эти ожидания не оправдались. Грейс была сделана из другого, чем остальные женщины ее рода, теста. Она не только вызвала брата на поединок, но и убила его, став, таким образом, главой клана.
Освоившись с новым положением, Грейс энергично взялась за дело. Посчитав, что ее фамильное занятие вступило в фазу застоя, она реанимировала его вливанием свежей крови, обязав заниматься пиратством всю молодежь клана. А чтобы воодушевить ее, Грейс отныне стала предводительствовать в захватах и грабежах, превосходя в смелости и ярости подчиненных ей мужчин. Нередко неистовство Грейс, которое овладевало ею в момент схватки, вызывало у защищающихся повальную панику и решало исход дела. Этим своим качеством она напоминала скандинавских берсерков — так называли во времена викингов воинов, впадавших в бою в сомнамбулическое состояние, когда они не чувствовали боли ран.
Грейс стала главой клана в двадцать три года (считается, что она родилась в 1530 году), то есть находилась в том возрасте, когда женщине полагается иметь мужа и детей. Претендентов на ее руку было немало, но старейшины клана посоветовали Грейс обратить внимание на Донелла Икотлина, возглавлявшего клан О'Флагерти. Были проведены смотрины, закончившиеся удачно — Грейс одобрила выбор старейшин. Ей импонировал будущий муж — отчаянный пират и кондотьер, обладавший к тому же немалым богатством, награбленным им самим и его предками.
Свадьба состоялась, но семейное счастье длилось недолго: в 1553 году Доннел Икотлин погиб во время очередного нападения на купеческие корабли. По его завещанию, главенство кланом О'Флагерти и все его состояние переходило к Грейс, которая, таким образом, стала едва ли не самым могущественным человеком не только побережья — всей Ирландии. И это тотчас унюхали авантюристы всех мастей, которые стали стекаться в родовой замок Грейс со всех концов — из Англии, Шотландии, Уэльса — в надежде быть зачисленными в армию и флот рыжеволосой валькирии и поживиться за счет грабежей.
И надо сказать, что эти надежды были небеспочвенны. Численность армии Грейс нам неизвестна, зато можно сказать о количестве кораблей в ее флоте — около тридцати. И это были уже не баркасы, на которых промышляли предки Грейс, а галеры — суда, вполне соответствующие уровню того времени. Пренебрегать таким флотом не могла даже могущественная правительница тогдашней Англии королева Елизавета Т.
Само собой разумеется, что, располагая такими мощными силами, Грейс постаралась использовать их с наибольшей для себя выгодой. Она обложила все ирландское побережье самой настоящей данью, которая выплачивалась с такой исправностью, с какой не поступали налоги в государственную казну, ибо за малейшее промедление люди Грейс безжалостно расправлялись с должниками.
После смерти мужа Грейс оставалась свободной, и многие мужчины добивались ее руки, но второго мужа она выбрала сама, хотя старейшины клана делали попытки устроить брак, исходя из своих интересов.
Грейс отмела их предложения и сделала своим мужем Ричарда Берка, под главенством которого находились береговые пираты Южной Ирландии. Берк был человеком умным и волевым, и все надеялись, что он приберет к рукам Грейс, но вышло наоборот. Едва кончился медовый месяц, как люди Грейс захватили все поместья Берка, а сама она расторгла брачный договор.
Еще более усилясь за счет такого вероломства, Грейс развернула в ирландских водах настоящую охоту за купеческими судами. Дело дошло до того, что морская торговля перестала приносить прибыли, и правительство прибегло к решительным мерам против пиратки. Несколько столкновений с кораблями королевского флота показали Грейс, что она слишком возомнила о себе, что хозяином, а вернее, хозяйкой страны является все же английская королева.
Это побудило Грейс подчиниться, и она решила отправиться в Лондон, чтобы встретиться с Елизаветой.
Встреча произошла в 1576 году и, по описаниям очевидцев, отличалась от всех других встреч подобного рода. Елизавета I приняла Грейс сидя на троне и одетая, как если б она принимала чрезвычайного посла какой-либо страны. Пиратка же заявилась на прием в простой одежде и морских сапогах и вела себя столь эксцентрично, что вызвала сначала изумление, а затем и веселый смех королевы. Ее приближенные, собравшиеся в тот день в Сент-Джеймсском дворце, бросали на Грейс испепеляющие взгляды, но пиратка, игнорируя их, вела себя так, словно находилась на палубе своего корабля, а не во дворце, — нюхала табак, чихала и плевала на пол.
Елизавета, намеревавшаяся строго предупредить Грейс за ее бесчинства на море, подкупленная непосредственностью пиратки, изменила свое решение и вместо выговора наградила Грейс правом безвозмездного пользования обширными землями в Ирландии.
Поступая так, Елизавета, конечно, надеялась, что ее доброта подействует на строптивую пиратку лучше всяких угроз. Поначалу так и было, но вскоре Грейс, позабыв о милости королевы, принялась за старое, то есть за грабеж всех судов подряд, включая и правительственные. Елизавета некоторое время терпела эти выходки, но когда пиратка захватила два королевских судна, груженных золотом, ее терпение кончилось, и Грейс была объявлена вне закона. Против нее назначили карательную экспедицию, командовать которой поручили Ричарду Берку, тому самому «Железному Ричарду», который некоторое время числился мужем Грейс и чьи земли и замки она так вероломно захватила.
Иногда в литературе о пиратах утверждается, что тактика, согласно которой пират ловит пирата, зародилась лишь в XVII веке, и при этом приводят в пример Генри Моргана, который, став вице-губернатором Ямайки, жестоко расправился с бывшими своими товарищами. Как видим, такое утверждение ошибочно: прием «свой ловит своего» применялся уже в XVI столетии. И применялся не зря — отставные пираты, перешедшие на государственную службу, хорошо знали привычки и тактику боя бывших соратников и потому, действуя против них, быстро добивались успехов.
Так произошло и в случае с Ричардом Берком. Он сам когда-то был пиратом, знал пиратские повадки, а главное — всю систему укреплений во владениях Грейс. Пользуясь этим, Берк стал одерживать одну победу за другой и в один из дней настиг флагманский корабль Грейс. Соотношение сил было не в пользу пиратки, и она, спасая от бессмысленной гибели своих людей (вспомним аналогичный случай с Жанной де Бельвиль!), решила сдаться на милость победителей.
Грейс отправили в тюрьму, и началось следствие, но у самой богатой женщины Ирландии хватало денег на то, чтобы затянуть следствие. Оно тянулось полтора года, но конца ему не предвиделось. А вскоре Грейс удалось подкупить тюремную стражу и бежать. Разбой в ирландских водах вспыхнул с новой силой.
А между тем на дворе стоял уже 1579 год, и бесчинства Грейс продолжались, таким образом, целую четверть века. С этим надо было кончать, а потому в марте названного года против Грейс выступила правительственная эскадра, возглавляемая капитаном королевского флота Вильямом Мартином, который получил приказ захватить предводительницу пиратов во что бы то ни стало.
Но капитан Мартин напрасно гонялся за пиратами. Зная все убежища на побережье, они укрывались в них, когда положение осложнялось до крайности. Но Мартин в конце концов подкараулил пиратскую флотилию и навязал ей бой.
Моряки королевы имели перевес в силах, однако загнанные в угол пираты дрались с таким ожесточением, что Мартин был вынужден отступить, потеряв при этом два корабля и почти половину своих людей.
Когда об этом стало известно Елизавете I, она пришла в ярость. Капитан Мартин едва избежал эшафота, а за поимку Грейс была назначена небывалая награда. Деньги, как известно, на всех этапах человеческой истории часто имели бóльшую силу, чем оружие и военная доблесть. Перед ними открывались ворота неприступных крепостей, во имя денег люди шли на любые преступления и предательства.
Не стал исключением и случай с Грейс. Имелось немало людей, которых она обидела или обошла вниманием и которые искали повода, чтобы расквитаться с ней. Среди этих людей был и некий командир галеры, входившей в состав флотилии Грейс, коего она в свое время разжаловала за какую-то провинность. Именно этот человек, польстившись на награду, выдал правительственным сыскникам местонахождение Грейс, и она была схвачена. На этот раз власти не затягивали дело, суд был скорым, и Грейс приговорили к смертной казни через повешение.
Не желая идти на виселицу, пиратка обратилась к королеве с просьбой о помиловании. Это обращение вряд ли нашло бы отклик в душе Елизаветы (когда речь шла о врагах, она была беспощадна), но хитроумная Грейс знала, чем заинтересовать ее, и пообещала королеве не только все свои богатства, но и помощь в деле замирения с Ирландией, в которой в ту пору обострились антианглийские настроения.
Предложение было заманчивым, и Елизавета приняла его. Правда, с одним условием: выпустив на свободу Грейс, она оставила у себя заложниками двух ее детей (чьи это были дети — Доннела Икотлина или Ричарда Берка, — историкам неизвестно, однако есть предположения, что ни того и ни другого, а некоего испанца, которого Грейс взяла в плен и который впоследствии делил с ней не только боевые тяготы, но и постель).
Выполняя данное королеве обещание, Грейс силой своего авторитета заставила прекратить сопротивление властям как подчиненных ей пиратов, так и мятежников внутри страны. Елизавета I оценила эту помощь и в 1533 году пригласила бывшую пиратку в Лондон. На этот раз Грейс вела себя скромно и сдержанно, чем совершенно подкупила королеву, которая предложила ей поступить на службу в королевский военный флот. А кроме того, вернула Грейс ее детей и часть отобранных в свое время денег.
Год смерти пиратки неизвестен, мы знаем лишь то, что она умерла в своем родовом замке.
Середина августа 1719 года. Караван испанских галеонов, везущий в метрополию колониальное золото, подходит к Наветренному проливу, разделяющему острова Кубу и Эспаньолу (современный Гаити).
Погода благоприятствует плаванию, мощные пушки галеонов и многочисленность экипажей гарантируют безопасность каравана, поэтому никто из капитанов не обеспокоился, когда в морской дымке показался парус неизвестного корабля.
Тяжело нагруженные галеоны шли с малой скоростью, и неизвестный корабль быстро приближался к каравану. Через несколько часов он подошел на расстояние пушечного выстрела, и тогда с концевого галеона, значительно отставшего от основной эскадры, определили его тип. Это была бригантина, и на галеоне сразу поняли: их догоняют пираты.
Но и тогда это не вызвало никакого страха у капитана. Бригантина! Дюжина ее пушчонок — ничто в сравнении с шестьюдесятью четырьмя орудиями, что установлены на галеоне. Они разнесут эту паршивую посудину на мелкие кусочки!
А между тем пиратский корабль, догнав галеон, пристроился в его кильватерной струе и оказался вне досягаемости огня испанских пушек. Еще несколько минут — и нос бригантины почти что уперся в корму галеона. И тотчас на его палубу полетели абордажные «кошки». Десятки сильных рук подтянули бригантину вплотную к галеону, и пираты пошли на приступ.
Через минуту на палубе испанского корабля кипела беспощадная схватка, в центре которой, размахивая короткой абордажной саблей, орудовала рыжеволосая женщина, одетая в ярко-красную ситцевую рубашку и широкие полотняные штаны.
Дадим слово участнику того боя:
«Их натиск был так стремителен, что мы не успели даже перезарядить мушкеты. Завязалась рукопашная схватка. Вскоре наши матросы во главе с первым помощником капитана были вынуждены отступить на корму. Тогда эта дьяволица схватила пушечное ядро, подожгла фитиль и бросила смертоносный снаряд в середину тесно стоявших людей. Оглушительный взрыв разорвал многих на куски. Те, кто остался жив, сдались. Всех нас согнали на нос. Их предводительница показала концом окровавленной сабли на молодого лейтенанта, храбро сражавшегося с пиратами, и, смеясь, сказала: «Никому из вас пощады не будет. Но тебе хочу предоставить выбор. Я возьму тебя на ночь в свою каюту. Если я останусь довольна, то отпущу тебя. Если нет, отрублю голову. Решай». Я не знаю, чем кончилось дело, потому что не стал ждать, пока пираты расправятся с нами, и прыгнул за борт. Два дня я провел в море, держась за деревянный обломок. А когда уже приготовился отдать Богу душу, меня подобрало случайно оказавшееся там судно».
Рыжеволосой «дьяволицей», которая руководила абордажной схваткой, была Анна Бонни, двадцатидевятилетняя уроженка Ирландии.
Известный немецкий историк пиратства, вице-адмирал Хайнц Нойкирхен, называет годом рождения Анны год 1690-й, а местом рождения — небольшой город Корк в Ирландии. Ее отец был преуспевающим адвокатом и несчастливым в браке человеком. Он хотел иметь детей, но их не было. И тогда адвокат завел любовную связь со своей служанкой, которая и родила ему дочь, названную Анной.
Это одна версия. По другой — Анна родилась не в 1690 году, а на десять лет позже, в марте 1700-го. И ее отец, адвокат Уильям Кормэк, не совершал никакого адюльтера. Просто его жена умерла, и он женился вторично на своей служанке. Как бы там ни было, в обеих версиях именно служанка считается матерью Анны.
Когда дочери исполнилось пять лет, Уильям Кормэк уехал в Америку и поселился в Южной Каролине, обзаведясь там обширной плантацией. Ее центром был богатый особняк, построенный в староанглийском стиле. Там, в окружении слуг и служанок, и прошло детство Анны.
Новоиспеченный плантатор был нежным, любящим отцом и все силы отдавал воспитанию дочери, которая, однако, все больше и больше огорчала его. При красивой внешности и видимой благовоспитанности у Анны проявился совершенно невыносимый характер. Необузданность в желаниях и вспыльчивость, которая при всяком противоречии переходила в бешенство, делали юную Анну настоящей фурией. Рано или поздно это должно было кончиться криминалом, что и случилось: как-то не поладив с кухаркой, Анна ударила ее кухонным ножом и едва не убила (по другой версии — убила).
Анне грозил суд, и только влияние и авторитет отца спасли положение. Но какие-то меры по отношению к дочери надо было предпринимать, поскольку открылась и другая сторона Анниной натуры — ее не знавший предела любовный темперамент. Уже в шестнадцать лет она растоптала все нормы морали и приличия и стала чуть ли не ежедневно менять любовников. А ими по капризу Анны мог стать любой — и плантатор, и контрабандист, и завсегдатай портовой таверны.
Уильям Кормэк был в полном отчаянии от «номеров», которые выкидывала его дочь, и лихорадочно искал выхода из положения. Наконец ему показалось, что выход найден: Анну надо немедля выдать замуж! В руках у мужа дочь быстро забудет о своих недостойных причудах.
Наивный мистер Кормэк! Пока он, одержимый идеей исправления дочери, подыскивал ей стоящего жениха, Анна взяла нить событий в свои руки. В один из дней она представила отцу красивого, атлетически сложенного молодого человека по имени Джеймс Бонни. Обрадованный адвокат, подумавший, что дочь встала на путь исправления, поинтересовался родом занятий знакомого Анны. Он рассчитывал, что молодой человек окажется из хорошего общества, но выяснилось, что Джеймс — простой матрос. Это расстроило мистера Кормэка, но в совершеннейшее негодование его привело признание дочери в том, что она уже обвенчана с Джеймсом.
Польский писатель и журналист Яцек Маховский в своей «Истории морского пиратства» говорит, что после такого признания вконец оскорбленный адвокат отказался признать брак Анны и выставил молодоженов из своего дома.
Вряд ли дело обстояло именно так. Уильям Кормэк слишком любил свою единственную дочь, чтобы поступить с ней так жестоко. Ведь, выгоняя ее из дома, он тем самым предопределял ее судьбу, которая в тех обстоятельствах никак не могла оказаться счастливой. Так что едва ли Кормэк отказал дочери и зятю в поддержке.
Но почему тогда Анна и Джеймс очутились в скором времени на Багамах? Ответим: вины адвоката в этом нет. Просто Анну давно тяготила атмосфера родного дома, где все требовали от нее соблюдения всевозможных правил, так противных ее своеобразной натуре. Выход из этого положения Анна видела лишь в одном — в уходе из дома. Этого жаждала ее авантюрная природа, и она в конце концов решилась на разрыв с прежней жизнью.
Взявшись искать счастья на стороне, молодожены отправились на остров Нью-Провиденс, расположенный в цепи Багамских островов. Выбор, конечно же, был неслучаен. Нью-Провиденс с давних времен являлся прибежищем пиратов всех мастей, и Джеймс с Анной рассчитывали пополнить их ряды.
Правда, дело осложняло одно обстоятельство: незадолго до прибытия Анны и Джеймса в Нассау (главный город Нью-Провиденса) была объявлена правительственная амнистия, по которой всем пиратам, добровольно отошедшим от своих преступных дел, обещалось полное прощение и предоставлялась возможность заниматься полезной деятельностью. Многие «рыцари удачи» воспользовались случаем и осели в разных местах Карибского бассейна, в том числе и на Нью-Провиденсе, где все они находились под рукой Вудса Роджерса, бывшего пиратского «авторитета».
Однако не всем пиратам пришлась по вкусу оседлая жизнь, в которой средства к существованию нужно было зарабатывать собственным трудом. Привыкшие к беззаконию, к большим и быстрым деньгам, эти люди дожидались момента, чтобы возвратиться к старому промыслу. Нужен был человек, который увлек бы их за собой. И такой человек нашелся. Им стал некто Джон Рэккам, прозванный Ситцевым Джеком из-за своего пристрастия к одежде из хлопчатобумажной ткани.
Рэккам тоже был пиратом и тоже принял условия амнистии, но теперь тяготился новой жизнью и исподволь искал людей, готовых вновь уйти в море и заняться грабежами.
С ним-то и свела судьба Анну и Джеймса.
Встреча оказалась роковой. Ситцевый Джек, едва увидев Анну, воспылал к ней любовными чувствами и поклялся во что бы то ни стало завладеть красавицей. И завладел. Как — тут тоже имеются свои версии. Одни источники утверждают, что Рэккам попросту купил Анну у Джеймса, другие — что Анна сама ушла к Ситцевому Джеку, поскольку к тому времени разочаровалась в муже как в мужчине. Добавляют и такую подробность: будто при последнем объяснении, когда Анна решила дать Джеймсу отставку, она присовокупила к своему устному заявлению и аргумент покрепче — ударила мужа по голове увесистым чайником.
Кто знает, как все было в действительности? Доподлинно известно лишь одно: после описанного инцидента Джеймс Бонни навсегда исчез из жизни Анны, хотя она до конца своих дней носила его фамилию.
Итак, Ситцевый Джек добился того', чего хотел, и теперь оставалось одно — найти сообщников, обзавестись подходящим судном и уйти в океан. Но здесь имелась одна закавыка: Анна ни за что не соглашалась остаться на берегу, а во все времена женщины на пиратские корабли не допускались. Очень редко, но все же случалось, что они оказывались в числе того или иного экипажа, но в таких случаях расправа была короткой — и женщину, и любовника выбрасывали за борт.
Рэккам прекрасно знал все пиратские законы и все-таки решил пойти на риск. Он предложил Анне переодеться в мужскую одежду и выдавать себя за мужчину — только в таком случае они могли плавать на одном корабле. Анна без колебаний приняла предложение своего нового дружка.
Легко разрешилась и другая проблема — подыскание сообщников в предстоящих делах. В Нассау, как и в других портовых городах того времени, не было недостатка в людях, которые готовы были пойти хоть в ад, лишь бы им хорошо за это заплатили. Пока что у Ситцевого Джека не было наличности, но он щедро раздавал обещания озолотить своих подельников в недалеком будущем, как только они обзаведутся своим кораблем и выйдут в море.
Активность Рэккама дала свои результаты. В короткий срок к нему примкнули два десятка бывших пиратов, согласившихся в недалеком прошлом на амнистию, но теперь недовольных порядками, которые установил в Нассау Вудс Роджерс.
А вскоре решилось и дело с кораблем.
Его отыскал все тот же неутомимый Ситцевый Джек, хотя слово «отыскал» не совсем точно описывает ситуацию. Отыскивать корабль не требовалось, он стоял на якорной стоянке неподалеку от Нассау и принадлежал бывшему пирату, а ныне ловцу омаров. Это был шлюп, водоизмещением около сорока тонн, прочный, с хорошими мореходными качествами, и задача Ситцевого Джека и его компании заключалась лишь в том, чтобы похитить приглянувшийся корабль у его законного хозяина. В таких случаях прежде всего необходимы разведка и сбор сведений, которые могли бы подтолкнуть злоумышленников к разработке плана похищения.
И тут главную роль сыграла Анна. Переодетая, как уже сказано, в мужскую одежду, она под видом матроса, желающего устроиться на какой-нибудь корабль, несколько раз побывала на шлюпе и выяснила все, что необходимо было знать Ситцевому Джеку, — численность команды, время смены вахт, наиболее удобные подходы к якорной стоянке.
Обсудив полученные сведения, Ситцевый Джек погрузил в одну из ночей десяток сообщников в шлюпку и отправился «на дело». На шлюпе не ждали нападения, вся команда спала на берегу, доверив охрану корабля двум вахтенным. А они, считая выпавшее на их долю дежурство простой формальностью, несли вахту спустя рукава, убивая время за игрой в кости. Увлеченные ею, они не замечали ничего вокруг и были безо всякого сопротивления захвачены пиратами. Воодушевляемые Ситцевым Джеком, они быстро выбрали якорь и подняли паруса.
Пока все шло хорошо, но опасность могла поджидать у выхода из гавани, где его охранял специальный форт, а потому все были настороже. И когда с одного из бастионов раздался окрик часовых, желавших знать, кто и зачем плавает под самым их носом, Ситцевый Джек, готовый к такому повороту событий, ответил, что они рыбаки и у них оборвался якорный канат. И теперь течение тащит их в море, но они надеются приткнуться к берегу и дождаться там утра.
На этом инцидент был исчерпан, и шлюп без помех вышел в море. Там добавили парусов и, опасаясь погони, устремились подальше от Нассау.
С общего согласия захваченный шлюп окрестили «Драконом», а театром своих действий решили сделать район Багамских и Антильских островов, где плавало много торговых судов, которые и должны были стать объектами нападений.
Первые же разбои показали, что, кроме Ситцевого Джека, на «Драконе» есть еще один человек, к которому прислушивается команда, — молодой матрос по имени Андреас. Никто не знал, в каких морях и под командой каких капитанов он проходил практику, но вскоре все признали его первенство в умении владеть любым пиратским оружием, в абсолютном бесстрашии и беспощадности в бою. Андреас первым спрыгивал на палубу вражеских кораблей, и под его неистовым натиском отступали самые опытные воины.
Не станем интриговать читателя — этим молодым головорезом была Анна. Обладая врожденными талантами, она в кратчайший срок постигла все премудрости пиратской профессии, научилась метко стрелять и виртуозно обращаться с любым холодным оружием. Ей по плечу была даже тяжелая алебарда, драться которой умели лишь самые сильные бойцы. Впрочем, Анна и была таким бойцом — высокая, хорошо развитая физически.
О ее неистовом темпераменте уже говорилось, и читатель без труда представит себе Анну в бою. Но ее тяжелый характер постоянно проявлялся и в повседневной жизни. Она постоянно искала ссор и стычек, утверждая свое первенство чуть ли не ежедневными дуэлями и кровавыми разборками, так что все на «Драконе» старались обходить стороной «матроса Андреаса».
Но не только на этом держался авторитет Анны. Неожиданно выяснилось, что у нее очень неплохо работает голова, и Ситцевый Джек стал внимательнейшим образом прислушиваться к советам Анны. Кстати, именно она была инициатором нападения на испанский галеон, о чем рассказывалось в начале этого очерка.
Разбой, которому подвергались торговые суда на морских путях, контролируемых Ситцевым Джеком и его командой, не мог не вызвать противодействия со стороны испанских колониальных властей. Под угрозу разграбления попадали суда Золотого и Серебряного флотов, возившие драгоценные металлы из Вест-Индии в Севилью, а этого Испания допустить не могла. За «Драконом» началась охота. На всех торговых путях испанцы выставили патрульные корабли, блокировали входы и выходы морских баз и прибрежных городов. Рэккаму пришлось пустить в дело всю свою изворотливость, чтобы уходить от погонь и засад. А тут еще всплыло пренеприятнейшее обстоятельство: выяснилось, что Анна беременна.
До поры до времени это успешно скрывалось, но наступил момент, когда команда «Дракона» могла уже заметить нечто неладное во внешнем облике «матроса Андреаса». Требовалось принять срочные меры, и Ситцевый Джек нашел выход из положения. Он привел шлюп в одну из глухих бухт, где стоял дом его тайного поставщика продовольствия, и там высадил «матроса Андреаса» под предлогом его нездоровья.
Но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Как ни маскировал Рэккам свои действия, видимо, кто-то из команды заподозрил, что тут что-то нечисто, и среди матросов пошли нехорошие разговоры. Может быть, экипаж докопался бы до истины, но Ситцевый Джек увел «Дракон» в море и разговоры сами собой заглохли.
Рэккам плавал без Анны почти полгода. Потом она, родив ребенка, который остался в доме сообщника Ситцевого Джека, вернулась на корабль. Команда встретила ее сдержанно. Подозрения, которые, казалось, рассеялись, вспыхнули с новой силой, и особо горячие поклонники старинных пиратских законов требовали удаления «матроса Андреаса» (хотя уже все понимали, кто есть кто) с корабля. И все же до бунта дело не дошло. А вскоре произошел случай, после которого даже самые рьяные недоброжелатели Анны сменили гнев на милость и признали правомочность ее пребывания на борту.
Началось с того, что на «Драконе» кончились продукты и вода. Чтобы пополнить их, Рэккам зашел в одну из бухт, расположенную на побережье Кубы. Не успели пираты встать на якорь, как в бухту вошел еще один корабль — испанский. Его капитан уже давно подозревал Рэккама в пиратстве, а потому решил проверить, так ли это. «Испанец» был кораблем военным, прекрасно вооруженным и оснащенным, поэтому у Рэккама, попробуй он сопротивляться, никаких шансов на успех не было.
А тем временем испанский капитан поставил свой корабль посреди фарватера, перегородив тем самым выход из бухты. «Дракон» оказался в западне, но испанцы не спешили с его досмотром, отложив дело до утра. Но глаз с «Дракона» не спускали, следя за каждым шагом пиратов. Ожидалось, что они, поняв, в каком положении оказались, предпримут решительные действия и тем самым окончательно разоблачат себя. Но проходил час за часом, а испанские наблюдатели не замечали на борту «Дракона» никаких признаков беспокойства. Никто не суетился там, не пытался спустить шлюпку, чтобы добраться до берега.
Но это спокойствие было обманчивым, показным. Испанцы не подозревали, что в эти же минуты на нижней палубе пиратского корабля происходили жаркие дебаты по выработке плана спасения из ловушки, в которую угодил «Дракон». Его положение большинству пиратов представлялось безнадежным, а это развязало языки, и в адрес Рэккама и Анны посыпались упреки и угрозы. И никто не мог сказать, чем бы все кончилось, если бы Анна не попросила слова и не предложила план по спасению.
Он был до предела дерзок и сводился к следующему. Анна обратила внимание пиратов на то, что в бухте, кроме «Дракона» и «испанца», стоит английское судно. «Если его захватить, — сказала Анна, — то мы обманем испанцев и спокойно уйдем из бухты. Тех, кто согласится на такой риск, я возглавлю лично».
Долго уговаривать никого не пришлось. Люди, собравшиеся на «Драконе», были далеко не трусливого десятка, а потому план Анны был принят. Дождавшись ночи, группа захвата во главе с Анной и Рэккамом спустила шлюпки и бесшумно погребла к английскому судну. Там никакого нападения не ожидали и на вахте стояли всего два человека. Сняв их, пираты спустились внутрь судна, где спал остальной экипаж. Его взяли под стражу, приказав под угрозой расправы не поднимать никакой тревоги. Затем часть пиратов вернулась на «Дракон» и, погрузив в шлюпки ценности, оружие, боеприпасы и остававшихся на борту товарищей, доставила груз и людей на английское судно.
Утром «англичанин» снялся с якоря и, подгоняемый свежим бризом, пошел к выходу из бухты. Караулившие пиратов испанцы никакой подмены не заметили, и Рэккам вышел в море. А спустя несколько часов пленные англичане были высажены на глухом берегу. Операция, таким образом, прошла блестяще. Пираты ушли из смертельной ловушки, не потеряв ни одного человека, и радость омрачало лишь одно: «Дракон» остался у испанцев в качестве приза. Отныне Рэккаму и компании предстояло плавать на корабле, захваченном у англичан. Неизвестно, какой это был корабль, но, скорее всего, он был или бригантиной, или бригом, а может, и шлюпом, как потерянный «Дракон». В память о нем пираты назвали «Драконом» и свой новый корабль.
После случившегося восхищение Анной было столь велико, что экипаж нового «Дракона» постановил: отныне она может быть той, кем есть в действительности, то есть женщиной, а также — законной женой Ситцевого Джека.
Дальнейшие события развернулись самым неожиданным образом. Плавая у берегов Северной Америки, Рэккам захватил очередное английское судно, приписанное к Нассау и являвшееся капером (то есть кораблем, имевшем официальное свидетельство на морской разбой — Б. В.) Вудса Роджерса, фактического губернатора Багамских островов.
От команды капера пираты узнали, что объявлена очередная амнистия, и часть из них, в том числе Рэккам и Анна (что удивительно!), решили принять ее и возвратиться в Нассау. Поскольку большая часть команды «Дракона» не пожелала заняться мирным трудом, Анна и Ситцевый Джек перешли на капер. И тут произошло непредвиденное: перед самым отплытием на Багамы команда капера решила стать пиратами, то есть вольными грабителями (имеющееся у них каперское свидетельство обязывало их делиться добычей с теми, кто это свидетельство выдал. Став просто пиратами, они всю «выручку» оставляли себе — Б. В.). А своим вожаком они выбрали Рэккама.
Противоречить в таких случаях было бесполезно, и Ситцевый Джек вступил в должность. Поскольку из двух имевшихся кораблей лучшим был «Дракон», все отказавшиеся от амнистии перешли на него, а остальные отплыли на капере в Нассау. И тут завязался еще один конфликтный узел.
Дело в том, что среди тех, кто перешел с капера на «Дракон», внимание Анны сразу привлек молодой матрос по имени Мак. Он был хорошо сложен, красив, а наша героиня, как известно, питала слабость к мужчинам такого сорта. Вдобавок оказалось, что Мак наилучшим образом ведет себя в деле и отлично владеет оружием, и это вызвало очередной прилив симпатии к нему со стороны Анны. Она всегда была склонна к решительным поступкам, а новая страсть буквально ослепила ее — до такой степени, что запахло разрывом отношений между Анной и Рэккамом.
Сам Ситцевый Джек тоже заметил взгляды, которые Анна бросала на молодого матроса, и однажды, подкараулив жену, когда она пылко признавалась Маку в своей любви, он вытащил нож, намереваясь покончить и с Анной, и с соперником. Однако ему не удалось выполнить задуманное: опережая Рэккама, Мак вдруг кинулся к нему, буквально захлебываясь словами. Из этого бурного потока объяснений изумленные муж и жена уяснили главное: Мак — никакой не Мак, а Мэри Рид, женщина!
Те сведения, которыми располагают исследователи сегодня, позволяют со всей ответственностью сказать, что биография нашей новой героини оказалась намного круче, чем у Анны, и вкратце выглядит так.
Мэри была зачата во грехе. Пока муж ее матери, моряк, находился в плавании, его не слишком благочестивая супруга вступила в связь с другим мужчиной. Последствия этого вскоре стали видны невооруженным глазом, и, чтобы скрыть свой позор от свекрови, мать Мэри уехала в глухую деревню, где и родила. Но Мэри не была единственным ребенком в семье, у нее был брат, на год старше ее, которого очень любила свекровь. И вот на семейство вдруг сваливаются все несчастья: в море погибает муж матери, а затем умирает брат Мэри. Эта смерть наводит мать на мысль совершить своего рода подмену — выдать Мэри за ее умершего брата, благо свекровь живет далеко и ни о чем не знает.
Мэри обряжают в одежду мальчика и начинают воспитывать так, будто она вовсе не девочка. Свекровь время от времени справляется о внуке, хочет его видеть, но мать Мэри под всякими предлогами оттягивает встречу, а когда она наконец происходит, старая свекровь, уже плохо помнившая малолетнего внука, признает за него Мэри, которой сменили не только одежду, но и имя — теперь она звалась Мак.
До тринадцати лет Мэри (будем называть ее старым именем) получала от бабушки денежное содержание, но когда та умерла, мать пристроила Мэри в услужение в богатую английскую семью. Однако она там не прижилась, чему немало способствовала выявившаяся у нее страсть к приключениям. Отдавшись ей, Мэри уходит от англичан, а затем и от матери. Тропа приключений привела ее на военный корабль, куда она завербовалась юнгой.
Служба на кораблях того времени была сущей каторгой, но не это тревожило Мэри. Больше всего она боялась быть разоблаченной, а потому во время стоянки корабля в одном из голландских портов Мэри дезертирует и поступает на службу в голландскую же армию — сначала в пехоту, а потом переходит в кавалерию и становится драгуном. Принимает участие в войне 1700–1714 годов, проявляя при этом смелость и мужество.
Но природа в конце концов берет верх — Мэри влюбляется в однополчанина и открывается ему. Драгун изумлен, но изумление длится недолго. Он отвечает Мэри взаимностью и вскоре предлагает ей руку и сердце. Роман стал настоящей сенсацией не только в родном полку Мэри, но и во всей армии. На свадьбе присутствовали почти все высшие офицеры, которые в качестве подарка преподнесли молодоженам солидную сумму денег. Она им вполне пригодилась, когда Мэри и ее муж решили уйти из армии и заняться мирным трудом, — на них была куплена таверна «Под тремя подковами».
Как часто бывает, семейное счастье длилось недолго — муж Мэри заболел и умер. Оставшись одна, Мэри некоторое время продолжала вести дело, но с заключением в 1713 году Утрехтского мира количество постояльцев и посетителей таверны резко упало, и она стала убыточной. У Мэри оставался один выход — снова облачаться в мужскую одежду и наниматься в армию. И она нанялась, правда, во флот, на голландский торговый корабль, которому предстоял вояж в далекую Вест-Индию.
Рейс почти что заканчивался, когда у Бермудских островов голландцев атаковали и захватили в плен английские пираты. Корабль в качестве приза отвели в Нассау, а команде предложили стать «джентльменами удачи». Большинство согласилось, и среди них — Мэри, матрос Мак. Выполняя подписанный договор, она приняла участие в нескольких пиратских операциях, но в момент стоянки корабля на Нью-Провиденсе там объявили о королевской амнистии, й почти все пираты приняли ее.
Мэри в их число не входила, но никакой корабль не может плавать, когда из всей команды на нем остается несколько человек. Так Мэри снова оказалась на берегу. Некоторое время она жила на деньги, полученные в качестве пиратской доли, но вскоре они кончились, и опять во весь рост встал вопрос: как жить дальше?
Но безденежье было лишь одной из причин, заставившей Мэри вновь искать счастья в море. Туда ее тянула не умирающая в душе страсть к вольной пиратской жизни, к опасностям и риску, и она строила планы возвращения к этой жизни. И судьба пошла ей навстречу. Багамский губернатор Вудс Роджерс как раз в это время набирал экипаж для каперского корабля, которому предстояло действовать на коммуникациях у берегов Северной Америки, и Мэри тотчас предложила свою кандидатуру.
Дальнейшее читатель уже знает: капер прибыл в назначенный район, но там был захвачен «Драконом». Тогда и произошла встреча Анны Бонни и Мэри Рид.
Итак, две женщины на пиратском корабле — это не укладывалось ни в какие правила, и можно было ожидать взрыва недовольства, однако этого не случилось. Мэри настолько жестко поставила себя, что никто и не попытался предъявить ей какие-либо претензии. Тем более что вскоре произошло событие, окончательно отбившее у всех желание злословить по адресу Мэри.
После одного из боев в числе пленных оказался молодой матрос, который вызвал у Мэри любовь с первого взгляда. Она уговорила Рэккама пощадить пленника и, выражаясь современным языком, взяла над ним шефство. И все бы ничего, но как-то раз подшефный поссорился с одним из пиратов. Выяснить отношения можно было лишь при помощи поединка. Но, по пиратским законам, они не разрешались на борту, поэтому Рэккам привел «Дракон» в одну из тайных бухт, где и должна была состояться дуэль.
Соперники сошли на берег, и тут Мэри постигло жесточайшее разочарование: ее избранник, вместо того чтобы драться, попробовал кончить дело миром и стал склонять к этому своего противника. Тот колебался и, наверное, согласился бы на мир, но вмешалась Мэри. Трусость, которую, по ее мнению, проявил ее возлюбленный, привела пиратку в бешенство, и она упреками и оскорблениями довела дело до новой дуэли — на этот раз между нею и несчастным матросом.
Кончилось все самым печальным образом: Мэри хладнокровно убила возлюбленного, показав пиратам, что не остановится ни перед чем, если кто-либо затронет ее честь и право жить так, как ей хочется.
А вскоре произошел случай, показавший, что Мэри обладает не только твердой рукой, но и большим умом и хитростью.
Как-то, когда Ситцевый Джек захватил очередной испанский корабль, Мэри предложила раздеть пленников и сложить одежду в каптерку. Пираты не могли взять в толк, для чего это нужно, но Мэри сказала, что одежда когда-нибудь пригодится. Совету вняли, а спустя некоторое время одежда и в самом деле понадобилась. «Дракону» потребовалась вода, и корабль зашел на остров Сент-Китс. Вот тут-то Мэри и посоветовала Ситцевому Джеку переодеть команду в испанские наряды.
— Зачем? — поинтересовался капитан «Дракона».
— Затем, что в эту бухту заходит немало «купцов». Когда они увидят «испанца», они наверняка захотят узнать у него последние новости о пиратах и станут для нас легкой добычей. Так что вели людям переодеться и не забудь поднять испанский флаг.
Посоветовавшись с Анной, Рэккам решил сделать так, как этого хотела Мэри. Команда переоделась и стала ждать «гостей». Они заявились на третий день — в бухту вошел испанский «купец». Его капитан, увидев стоявший на якоре корабль под родным флагом, решил расположиться неподалеку от него, чтобы наутро посетить соотечественников (дело происходило на закате дня).
Но визит так и не состоялся. Ночью, когда испанцы крепко спали, пираты сели в шлюпки, бесшумно подошли к «купцу» и захватили его. Призом за дерзкую операцию стал груз, находившийся в трюмах «купца».
А осенью 1720 года на долю Ситцевого Джека выпала еще большая удача: после короткого, но ожесточенного абордажного боя «Дракону» сдался один из самых крупных торговых кораблей Испании. Очистив его трюмы, пираты взорвали корабль, а вместе с ним и общественное мнение Испании. Узнав о случившемся, Мадрид немедленно направил протест английским властям — как в метрополию, так и в английские колонии в Вест-Индии.
Лондон, как всегда в таких случаях, переложил ответственность на своих губернаторов заморских владений, а те стали под разными предлогами уклоняться от акций возмездия. Так, ямайский губернатор заявил, что военный флот, находящийся в гавани Кингстона и подчиненный ему, не может выступать против пиратов, поскольку назначение военного флота — вести войну, а не участвовать в предприятиях, которые должны выполнять специальные силы.
Конечно, все понимали, что это отговорка, но дело так и не двигалось с места — до тех пор, пока англичан не вынудил к этому сам Ситцевый Джек. Во второй декаде октября он со своим кораблем появился у западного побережья Ямайки и принялся за разбои. В короткое время были захвачены шхуна, шлюп и несколько рыболовных судов и ограблены прибрежные плантации. Понесенный ущерб заставил колониальную администрацию пойти на решительные действия, и главную роль здесь сыграли ямайские купцы.
Поскольку недавно был заключен мир с Испанией, их торговые операции с недавним противником набирали размах и приносили большие барыши. Пиратские нападения расстраивали с трудом налаженную торговлю, а потому купцы вошли в пай и собрали значительную сумму для того, чтобы найти и уничтожить «Дракон». Был куплен и оснащен корабль, командиром которого назначили капитана Барнета. Когда-то он сам пиратствовал в этих водах, но потом, воспользовавшись амнистией, поступил на королевскую службу.
Первое, что сделал Барнет, — послал специально снаряженный шлюп в море для разведки местонахождения «Дракона», а сам тем временем занялся комплектацией экипажа.
Вскоре шлюп-разведчик вернулся в Кингстон с известием: «Дракон» обнаружен в одной из укромных бухт у мыса Негрил-Пойнт. Барнет стал готовиться к решительному бою.
На «Драконе» же тем временем происходили брожения. Разделив добычу, захваченную на испанском «купце», Ситцевый Джек предложил продолжить поиск и захват «купцов», но большинство пиратов, оказавшихся владельцами изрядных сумм, заявили, что расторгают договор и возвращаются к мирной жизни. Уговоры ни к чему не привели, большая часть команды сошла на берег, и у Рэккама, кроме Анны и Мэри, осталось всего двадцать человек.
Ничего не зная о том, что их тайная база известна властям в Кингстоне, эти двадцать решили вознаградить себя за долгие месяцы аскетизма и воздержания. Поскольку на «испанце» было захвачено большое количество вина и рома, все дни на «Драконе» представляли собой одну нескончаемую и беспробудную пьянку. О дисциплине не было и речи, вахты не неслись, часовые не выставлялись. Потеряв всякое представление о реальности, пираты сами лезли в петлю. Самое же прискорбное заключалось в том, что и Ситцевый Джек, забыв о долге капитана и командира, пьянствовал вместе со всеми. Этой беспечностью и воспользовался Барнет.
Трезвыми на корабле оставались лишь Анна и Мэри. Когда корабль Барнета появился у входа в бухту, именно Анна и Мэри подняли тревогу. Пьяные пираты попытались поднять паруса, но не смогли сделать этого. Тогда Рэккам обрубил якорный канат и на одном кливере попробовал выбраться из бухты. Но уже начался прилив, и «Дракона» тащило назад. А корабль Барнета, пользуясь именно приливом, вошел в бухту и навалился бортом на «Дракон». Абордажная команда ринулась на его палубу, ожидая жесточайшего сопротивления. Увы — его оказали нападавшим лишь две женщины. Став спина к спине, Анна и Мэри яростно орудовали саблями и стреляли из пистолетов, но, как известно, сила ломит солому. Женщин оттеснили на корму и старались взять живыми — так приказал Барнет. Но пиратки никого к себе не подпускали. Тогда англичане накрыли их парусиной и тем прекратили сопротивление. Спустя час вся команда «Дракона», избитая и связанная, оказалась в трюме.
Не мешкая, Барнет перегнал «Дракон» в Кингстон, а его пленную команду передал в распоряжение колониальных властей, которые начали судебный процесс. Расследование длилось недолго, и уже 16 ноября 1720 года в городе Сантьяго-де-ла-Вега, на Ямайке, был оглашен приговор. Почти всех пиратов, включая и обеих женщин, приговорили к смертной казни через повешение. Но в последнем слове Анна и Мэри заявили, что их нельзя казнить, поскольку они беременны. Пришлось обращаться к врачам, и те подтвердили правдивость заявления. Поэтому в отношении женщин было вынесено частное решение, предусматривающее дополнительный разбор дела.
За два дня до казни Рэккам попросил охрану тюрьмы разрешить ему свидание с Анной. Последняя воля заключенного, как известно, священна, и просьба Ситцевого Джека была удовлетворена — Анну привели в его камеру. Видимо, пират надеялся услышать от жены слова сочувствия и ободрения, которые поддержали бы его перед уходом в иной мир, но его ожидания не оправдались. Анна, которая не могла простить Рэккаму его беспомощность в день последнего боя, бросила в лицо приговоренного жестокие слова:
— Если б ты сражался как мужчина, то не было бы необходимости умирать как собака!
Больше не было сказано ни слова, и Рэккама и остальных осужденных повесили в тот же день в Порт-Ройяле. Тела соратников Рэккама погребли, а его самого оставили висеть до тех пор, пока тело не превратилось в скелет.
Что же касается Анны и Мэри, то судейские чиновники, собрав дополнительные сведения об их жизни и преступной деятельности, пришли к выводу, что обе они, играя свои роли, выступали не как непотребные женщины (что давало право на смягчение приговора), но как настоящие разбойники, а потому снисхождения не заслуживают. Так что первоначальный приговор остался в силе. Но поскольку английские законы запрещали казнить беременных, экзекуцию на время отложили.
И все же, по милости судьбы, подруги так и не взошли на эшафот, умерев естественной смертью.
Первой — весной 1721 года — умерла Мэри. От послеродовой горячки. Анна прожила еще около года. Историки считают, что она, по-видимому, обратилась за помощью к отцу-адвокату, и тот добился затягивания казни. Может быть, со временем Анну удалось бы спасти, но она заболела желтой лихорадкой и скончалась в тюремной камере…
В 1963 году этой женщине было сорок три, следовательно, она родилась в двадцатом. Но нам ничего не известно о ее жизни, по крайней мере, до конца тридцатых, когда она была еще не замужем, носила имя Шан и подвизалась в роли танцовщицы в одном из третьеразрядных кабачков Гонконга (по другой версии, Шан танцевала в одном из ночных клубов Кантона. Этого мнения придерживался английский журналист Джон Лаффин, работавший в начале 60-х годов в Китае и потративший немало усилий на розыск сведений о мадам Вонг).
В ее крохотной уборной висело зеркало и стоял туалетный столик, заставленный баночками и пузырьками с притираниями, лаком для ногтей и прочей косметикой, которой пользуются все люди искусства, независимо от меры их таланта.
Посетители кабачка, как и все посетители зрелищ, требовали, чтобы Шан была всегда красивой, и она приходила в кабачок задолго до представления, чтобы без спешки привести себя в надлежащий вид — нарумянить щеки, подкрасить губы, подвести глаза. И лишь после этого выходила на сцену и в свете разноцветных фонарей и в клубах табачного дыма танцевала до утра. И так — каждый день.
И вдруг положение резко изменилось. Однажды за кулисы пришел шикарно одетый господин средних лет и заявил Шан, что она ему нравится и он хочет на ней жениться. Что зовут его Вонг Кунгкит и что он служит у самого генералиссимуса Чан Кайши.
Скромная танцовщица заштатного кабачка была так поражена манерами и костюмом господина Вонг Кунг-кита, что тут же согласилась на его предложение, даже не подозревая, с кем связывает свою дальнейшую жизнь.
А биография мужа Шан заслуживает того, чтобы поговорить о ней подробней.
Свою карьеру Вонг Кунгкит начал с деяний уголовных. Торговал детьми, женщинами, наркотиками. Имел тесную связь с так называемым «Братством нищих» — тайной гангстерской организацией, у которой повсюду были свои глаза и уши. «Братья» похищали детей богатых родителей и требовали за них выкуп, но это было не главное их зло. Гораздо страшнее выглядело другое занятие — когда «братья», по примеру средневековых компрачикосов, уродовали краденых детей, чтобы потом зарабатывать на них деньги.
То, что Вонг Кунгкит, будучи самым настоящим гангстером, одновременно состоял на службе у Чан Кайши, не должно никого смущать. В своей деятельности генералиссимус опирался на темные силы Шанхая, Гонконга, Тяньцзиня и других китайских городов, и компрадоры были его постоянными соучастниками в политических и торговых делах.
К 1940 году, когда Вонг Кунгкит решил уйти с государственной службы, у него уже был солидный капитал, дававший возможность начать любое дело. Но гангстер-чиновник мечтал округлить капитал, а давно известно, что наибольший доход приносят три вида деятельности — война, торговля и пиратство. Недаром еще Гете говорил об этом в «Фаусте»:
Господин Вонг Кунгкит выбрал пиратство и через некоторое время стал грозой торговцев на реке Янцзы, в устье которой расположен Шанхай, где пересекались интересы всех преступных кланов тогдашнего Китая и где можно было сбыть любое количество награбленного и «отмыть» какие угодно деньги.
Начав с Янцзы, Вонг Кунгкит вскоре вышел в Южно-Китайское море, где грабил торговые и пассажирские суда независимо от того, под флагом какого государства они плавали.
Но в 1946 году Вонг Кунгкит погиб. История его смерти содержит немало загадок, но, вероятнее всего, в ней повинны конкуренты пирата. Сначала они через подставных лиц сообщили Вонг Кунгкиту, что у него есть возможность перехватить на подходе к Гонконгу три джонки, нагруженные ценными контрабандными товарами. Но когда пираты, следуя «наводке», напали на джонки, их встретил кинжальный огонь пулеметов. Это была самая настоящая засада, а джонки играли роль приманки.
Бросив на произвол судьбы своих сообщников, Вонг Кунгкит добрался на моторной лодке до берега, но и тут его, оказывается, ждали. Схваченный, он оказался в тюрьме в Макао, но пробыл там недолго — некто с воли помог пирату бежать. Но, как выяснилось, побег был всего-навсего очередной ловушкой: как только Вонг Кунгкит оказался за тюремной стеной, его тут же расстреляли неизвестные люди.
В результате этой акции двадцатишестилетняя вдова пирата стала владелицей состояния в десять миллионов фунтов стерлингов, что по тем временам считалось суммой более чем внушительной.
Смерть Вонг Кунгкита вызвала ажиотаж в преступном мире. И в первую очередь среди ближайшего окружения погибшего. Всех волновал один и тот же вопрос: кто теперь встанет во главе преступной корпорации, которую так долго и так любовно пестовал бывший чанкайшистский чиновник? Ведь право быть ее руководителем механически давало право распоряжаться и ее гигантскими денежными средствами.
Этот вопрос, повторяем, живо обсуждался в преступных кругах, назывались кандидатуры на роль преемника Вонг Кунгкита, но ни разу кандидатура его вдовы. Никто не брал ее в расчет, полагая, что никакая женщина не в состоянии управлять таким сложным наследством, какое оставил Вонг Кунгкит.
Как показали дальнейшие события, предсказатели жестоко просчитались. Когда в конце концов два ближайших помощника Вонг Кунгкита пришли к вдове, чтобы та чисто формально (поскольку все уже было решено этими двумя) одобрила бы названную ими кандидатуру на пост руководителя корпорации, мадам Вонг — отныне станем называть ее так — спокойно выслушала помощников своего погибшего мужа.
Дело происходило в будуаре мадам, где она, сидя перед трюмо, занималась вечерним туалетом. Пришедшие, рассевшись в небрежных позах, говорили о том, что «фирме» больше нельзя оставаться без хозяина, что за дело должна взяться твердая мужская рука и они готовы взвалить на себя тяжелую ношу руководства, пусть только мадам укажет, кого из них двоих она предпочитает.
— К сожалению, вас двое, — ответила мадам, не отрываясь от туалета, — а фирме нужен один глава…
После этих слов мадам круто повернулась, и ошеломленные соискатели чинов и выгод увидели, что в каждой руке она держит по револьверу. Небольшие, очень изящные (их изготовил по заказу в спецмастерской, украсил перламутром и подарил жене вдень рождения покойный Вонг Кунгкит), они напоминали игрушки, а не смертоносное оружие. Однако грянувшие выстрелы разрушили эту иллюзию. Спрятав револьверы в ящик туалетного столика, мадам вызвала охрану и приказала убрать трупы.
Так состоялась «коронация» мадам Вонг, ибо после этого случая охотников говорить с нею о власти в корпорации не отыскалось.
Встав на место мужа, мадам Вонг произвела ревизию доставшегося ей хозяйства. Выяснилось, что ее флот составляет сто пятьдесят джонок, новейших торпедных катеров и канонерок. Те, кто думает, что джонки — это плохо, ошибаются. Современные джонки не имеют ничего общего с теми парусными судами, которые издревле плавали в южных морях. От них осталось лишь название, на самом же деле нынешние пиратские джонки представляют собой быстроходные корабли, оснащенные сильными двигателями, самым современным радио- и навигационным оборудованием и хорошо вооружены. Сплошь и рядом они имеют неказистый вид, но это делается намеренно, чтобы вводить в заблуждение как экипажи торговых судов, так и береговую охрану.
Состав флота показался мадам Вонг недостаточным, и она решила приобрести в Европе подводную лодку, но сделка по каким-то причинам не состоялась. Пришлось пока обходиться тем, что было под рукой.
Первой крупной операцией, проведенной под руководством мадам Вонг, стало ограбление в 1947 году голландского парохода «Ван Хойц». Он шел из Кантона в Шаньтоу, когда темной ночью его атаковали семь джонок мадам Вонг. Пароход был взят на абордаж и ограблен дочиста.
Как утверждала впоследствии полиция, «улов» пиратов составил 400 тысяч фунтов стерлингов.
В 1951 году на весь Дальний Восток прогремел случай с английским пароходом «Мэллори» водоизмещением в пять тысяч тонн. Когда пароход проходил Тайваньский пролив, у него прямо по курсу оказалась неизвестно откуда взявшаяся джонка. Чтобы не наскочить на нее, «Мэллори» сбавил ход до малого, чем тотчас воспользовались люди на джонке. Они пришвартовались к английскому пароходу и молниеносно высадили на него вооруженную группу в составе двадцати пяти человек. Угрожая команде американскими автоматами, налетчики заперли ее в одной из кают, а сами принялись перегружать на джонку все ценное, что находилось на борту «Мэллори». Работа продолжалась несколько часов, после чего джонка скрылась.
Но грабеж в открытом море был не единственным способом пополнения кассы мадам Вонг. Она не гнушалась и рэкетом, о чем красноречиво свидетельствует следующий факт.
В августе 1951 года в одну из контор британского пароходства, расположенную в Гонконге, поступило письмо такого содержания: «Ваш фрахтер, который отплывает 25 августа, будет атакован. Если Вы отложите отправление, это Вас не спасет. Можете обеспечить безопасность судна, заплатив 20 тысяч гонконгских долларов».
Проанализировав ситуацию, пароходство пришло к выводу, что запрашиваемую вымогателями сумму надо заплатить, иначе будет хуже. Кто были эти вымогатели, англичане прекрасно знали, но у них не было никого, кто мог бы защитить их от рэкетиров, — английские военные корабли были заняты в то время на войне в Корее, а гонконгская полиция уже давно выбивалась из сил, гоняясь за пиратами мадам Вонг.
О том, как опасно игнорировать «просьбы» мадам Вонг выплатить ей те или иные суммы, говорит случай с пароходной компанией «Куангси». От мадам Вонг ей поступил «счет» на ежегодную выплату в 150 тысяч долларов. Компания отказалась платить, и это вызвало печальные последствия — на ее судах начали взрываться мины замедленного действия, а те суда, которые обнаруживали взрывчатку еще в порту, затем бесследно исчезали в море. Убытки компании во много раз превысили «квоту», установленную мадам Вонг, так что во избежание возможных потерь пришлось платить назначенную сумму.
Но грабеж пассажирских пароходов — это еще куда ни шло. Ни в какие рамки не укладывались факты, когда во время корейской войны у американцев стали исчезать транспорты со стратегическими грузами, которые конвоировались военными кораблями. Чтобы положить этому конец, американцы создали специальную группу агентов военной разведки. Но ей не удалось напасть на след пиратов. Хуже того — молодчики мадам Вонг дошли до такого нахальства, что украли у разведчиков патрульное судно, которое потом так и не нашлось. Есть сведения, что в те годы мадам Вонг существенно расширила свои связи, побывав в Макао, Сингапуре и даже в Токио. Там она встречалась с нужными ей людьми, а в редкие минуты отдыха играла в азартные игры, которые являлись ее единственным увлечением. Разумеется, после пиратского «бизнеса».
Здесь приведены лишь несколько примеров того, какими способами добывала деньги пиратская корпорация мадам Вонг. А таких случаев было великое множество, и они приносили ощутимый урон экономике Китая. Полиция многих городов пыталась выйти на след мадам Вонг, но она была неуловима. Более того — в картотеке полиции не было даже портрета мадам, что чрезвычайно затрудняло ее розыск.
И вот, чтобы восполнить пробел, полиция таких стран Юго-Восточной Азии, как Тайвань, Филиппины, Таиланд, Япония, предлагала в 1964 году 10 тысяч фунтов стерлингов тому, кто предоставит фотографию преступницы. А тот, кому удалось бы захватить мадам Вонг, мог назначать собственную цену за ее голову, и власти вышеперечисленных стран обязывались уплатить ее.
Понятно, что находились желающие получить награду. Чем это заканчивалось, видно из таких примеров.
Однажды (спустя месяц после объявления о вознаграждении) в полицию города Макао поступил конверт с надписью: «Это Вас заинтересует, потому что касается мадам Вонг». Конверт вскрыли и обнаружили там фотографии двух мужчин, убитых и жестоко изуродованных. В записке, которая прилагалась к фотографиям, говорилось, что эти люди наказаны за то, что пытались тайно сфотографировать мадам Вонг.
Второй случай не менее жесток и произошел с одним из членов банды мадам, который предложил передать японской полиции кое-какую информацию о своей «хозяйке». Переговоры с этим человеком велись тайно, без свидетелей, и японцы надеялись, что наконец-то нападут на след «дамы-невидимки». Осведомителю была назначена встреча, и он прибыл в обговоренный пункт, но в каком виде! У него были отрублены руки и вырезан язык…
Но чем же объясняется неуловимость мадам Вонг и ее поистине дьявольская осведомленность обо всем, что планировалось против нее?
Все дело в том, как считают многие криминалисты, что в основу организации мадам Вонг положены вековые традиции и принципы китайских тайных союзов и обществ, корни которых уходят в средневековье и дальше. Эти союзы особенно широко были распространены в южных районах Китая и носили экзотические названия — «Белая, Голубая и Красная кувшинки», «Большие и Малые ножи», «Два дракона», «Белый лотос», «Три палочки ладана» и, наконец, знаменитая «Триада».
Сейчас по телевидению часто показывают боевики из жизни монахов Шаолиня, и мы восхищаемся теми приемами боевых искусств, которые монахи применяли при защите своих монастырей и своей жизни. Непосвященным кажется, что того, что они видят на экране, в реальной жизни не происходило, что все те немыслимые трюки, которые выполняют на экране киногерои, — всего-навсего трюки, разученные специально для кино. Сомневающиеся заблуждаются. Как правило, монахи Шаолиня действительно были непревзойденными мастерами боевых искусств, которые постигали в тайных союзах, обществах и сектах, где эти искусства зародились как орудие защиты народных масс от тирании китайских феодалов.
Однако со временем союзы и общества превратились в тщательно законспирированные террористические организации мистического или полумистического характера. Их члены давали клятву ни при каких обстоятельствах не раскрывать секретов своей организации, например тайных знаков-паролей, а также занимались специальными физическими упражнениями для развития тела и закаливания духа.
Другой чертой, характеризующей жизнь людей в тайных обществах, была их вера в переселение душ и во второе рождение. Поэтому нередки были случаи, когда члены общества перед смертью договаривались о специальных паролях, по которым можно будет узнать друг друга во второй жизни.
Прием в члены таких обществ сопровождался сложными обрядами и ритуалами, имевшими магический характер, что делало их похожими на древние китайские ордалии, то есть на процесс, когда выяснялись правота или виновность и когда этот процесс сопровождался разного рода испытаниями, доставлявшими участвовавшим в нем физические страдания (вспомним, например, так называемый «божий суд», когда испытуемых подвергали воздействию огнем, водой и т. д.).
Подобные обряды особенно практиковались членами тайного общества «Триада», которое и до сих пор существует в государствах Юго-Восточной Азии. Общество прежде всего отличается жестокой субординацией и дисциплиной, культом вождей, считающихся непогрешимыми, а потому требующих безоговорочного подчинения.
Такая структура позволила «Триаде» быстро подмять под себя все другие организации подобного толка и взять под контроль многие стороны жизни китайского общества. Став, по сути, криминальной, «Триада» установила связи со всеми преступными организациями в стране, а затем и подчинила их себе. Так, под ее бдительным надзором оказались азартные игры, торговля наркотиками и «живым товаром», контрабанда и, наконец, пиратство. Проникнув во все ткани общественного организма, «Триада» разъедает его, как раковая опухоль, и, по мнению многих специалистов, ее тайную деятельность невозможно ни контролировать, ни уничтожить. «Триада» бессмертна!
Мы не случайно так подробно остановились на характеристике тайных китайских обществ: как считают исследователи, их опыт, особенно опыт «Триады» по внедрению в общественную жизнь и конспирации своей деятельности, взяла на вооружение мадам Вонг. Более того — поговаривают, что она не столько «королева пиратов», сколько один из руководителей могущественной «Триады»! Впрочем, возможно, мадам «работает по совместительству». Слово «работает» употреблено здесь в настоящем времени не случайно: слухи о кончине мадам Вонг до сих пор не поступали, что говорит о многом. Скрыть смерть такой «знаменитости» просто невозможно. Случись она, информационные агентства раструбили бы об этом на весь мир. Но пока что «в Багдаде все спокойно», а потому не исключено, что наша героиня здравствует и поныне, а ее руки по-прежнему твердо держат штурвал пиратского дредноута. Все может быть, поскольку мадам Вонг «всего-навсего» восемьдесят четыре!
Справедливости ради отметим, что прямых доказательств того, что мадам Вонг служит сразу двум господам — своей корпорации и «Триаде», — нет. Но то, что она использовала опыт последней в деле внутреннего устройства своей организации, — бесспорно. Выше говорилось о главном принципе тайных обществ — безусловном подчинении их рядовых членов вождям. Именно по этому принципу устроена «империя» мадам Вонг. Английская полиция утверждает, что китаянка имеет в своем распоряжении не менее трех тысяч боевиков, связанных железной дисциплиной и готовых на все во имя интересов своей корпорации. Португальские же криминалисты пошли дальше, увеличив число «дружинников» мадам Вонг до восьми тысяч. А ведь кроме боевиков есть еще и информаторы, которыми являются не только китайцы и другие выходцы из Азии, но и многочисленные европейцы.
В 60-70-х годах прошлого века размах преступной деятельности мадам Вонг достиг такого уровня, что ею занялся Интерпол. При этом обнаружилась такая мощная сеть преступных организаций, разбросанных буквально по всему миру и подчиненных мадам, что полицейские чиновники схватились за голову. Агенты китаянки по доставке наркотиков и золота, а также по торговле «белыми рабами» были выявлены, например, в Амстердаме и Нью-Йорке, в городах Среднего Востока и Латинской Америки.
Стали «копать» глубже и установили, что мадам Вонг владеет большим количеством недвижимости в виде десятков ресторанов и публичных домов в Гонконге, Сингапуре и Макао. Особенно обеспокоил Интерпол «бизнес» мадам Вонг по торговле девушками для увеселительных заведений. Оказалось, агенты Вонг вербовали в большинстве стран Западной Европы и в Америке красивых девушек, предлагая им высокооплачиваемую работу секретарей, гидов, стюардесс. Девушки соглашались, но очень скоро выяснялось: «высокооплачиваемая» работа — блеф. Вместо офисов они попадали в портовые притоны и так называемые чайные домики, откуда уже не было возврата в нормальную жизнь.
И все же основную долю своих дивидендов мадам Вонг получала от операций с золотом и драгоценностями. Корабли ее флотилии, разбросанные на пространстве от Персидского залива до Шанхая, грузились контрабандным «золотым металлом» и доставляли его в пункты сбыта. За это пираты имели от 5 до 10 процентов чистой прибыли. А поскольку через руки мадам Вонг за год проходило на миллиард долларов драгоценного металла, то на ее долю после сделки оставалось 50-100 миллионов долларов. Правда, приходилось делиться с посредниками, но и тогда китаянка не оставалась без барыша, откладывая в «кубышку» 20–25 миллионов.
Новое направление в деятельности корпорации принесло и новые заботы. Если раньше клиентами мадам Вонг были откровенные уголовники, то теперь ими стали банкиры, антиквары, ювелиры. Конечно, все они были не в ладу с законом, но есть большая разница между мошенником с улицы и мошенником из привилегированного круга. Первого может арестовать любой полицейский, со вторым раскланиваются генеральные прокуроры и верховные судьи.
Словом, мадам Вонг требовалось приобрести солидность и респектабельность, чтобы завоевать доверие у своих новых клиентов. И она это с успехом проделала, еще раз показав всем, что пойдет на все ради своих интересов. С этой целью мадам стала оказывать кое-какие услуги английской полиции Гонконга и даже приняла участие в ликвидации мелких пиратских банд. Кроме того, она стала просто-напросто наводить полицию на своих конкурентов по золотому промыслу, из-за чего многие из них разорились. Зато сама мадам снискала репутацию чуть ли не борца с преступностью, а вдобавок получала, если верить полицейским чиновникам, десять процентов от суммы конфискованного у тех, на кого она наводила.
Говорят, что в 70-х годах прошлого века мадам Вонг, выступающую в образе богатой дамы из высшего света, время от времени встречали не только за игорными столами в казино, но и на всевозможных раутах у банкиров и бизнесменов. Об этом писал в 1976 году итальянский журналист Альберто Салани. Правда, доказать, что это была именно мадам Вонг, невозможно, поскольку она всегда выступала под вымышленным именем. Подтверждение тому — случай, который произошел с вице-президентом Филиппин Мануэлем Пелаесом.
В июне 1962 года вице-президент устраивал прием в своем загородном доме, расположенном неподалеку от Манилы. Гостей было около двух сотен, и среди них — мадам Сенкаку, поразившая всех тем, что, играя в рулетку, делала умопомрачительные ставки. Посмотреть на игру собралась целая толпа любопытных, в том числе и сам господин Пелаес. После игры он сказал своей гостье: «Вы так спокойно играете и делаете такие ставки, как могла бы играть сама мадам Вонг, если верить слухам о ней…» — «А я и есть мадам Вонг, — ответила гостья. — Сенкаку — мой псевдоним». Приняв это за шутку, присутствующие при разговоре вежливо рассмеялись. Но спустя неделю Пелаес получил письмо из Макао, состоявшее из одной лишь фразы: «Благодарю Вас за приятно проведенный вечер. Вонг-Сенкаку».
Мы расстаемся с мадам Вонг. Наши судьбы решаются на небесах, и будем надеяться, что каждый будет взвешен и определен по его заслугам. Печально, если при взвешивании окажется, что кто-то из нас будет найден слишком легким…
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Художник
Иван ЦЫГАНКОВ
Верстка
Вячеслав КОЗЫРЕВ
Адрес редакции
127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 1607
Телефон редакции (495) 685-47-06
office@iskatel.net
info@iskatel.net
redactor@iskatel. net
art@iskatel.net
design @iskatel.net
iskatel@orc.ru;
Сайт www.iskatel.net
Телефоны для размещения рекламы
(495) 685-47-06, (495) 685-39-27
Служба распространения
(495) 685-59-01, (495) 685-66-87
mir_iskatel@mtu.ru
isk_skld@orc.ru
Учредитель журнала
ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»
Издатель
ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
ISSN 0130-66-34
Свидетельство Комитета Российской Федерации
по печати о регистрации журнала
№ 015090 от 18 июля 1996 г.
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в других странах
Подписано в печать 09. 03. 2006. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 9 000 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 63 383. Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Молодая гвардия» 127994, г. Москва, Сущевская ул., д 21.
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2026