«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
1.0 — создание файла — mefysto, 2026 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
© «Книги «Искателя»
КИРИ-КУКУ
ОХОТНИКИ
ПОЦЕЛУЙ СМЕРТИ
ЛОКОН ШАРЛОТТЫ КОРДЕ
Всеволод Васильевич Слепаков, немолодой, но вполне дееспособный человек, всерьез подумывал просидеть за служебным столом оставшуюся жизнь. Однако тут его и вызвали в кадры.
Старшим кадровиком был давний знакомый Слепакова с забавной фамилией Балетный.
— Вот чего… Всеволод Васильич, — вкрадчиво, как уличный дистрибьютор, произнес кадровик. — Надо бы тебе отправиться на заслуженный отдых.
— Почему?! — огорчился и возмутился Слепаков. — Мне еще лет восемь до…
— Ну и что же, что до… — прервал его Взлетный. — Такая произросла ситуация. Нет, ты не совсем уйдешь. Мы тебя оставим внештатным инструктором. И не без материальной поддержки. Чего ты надулся, как клизма?
— Я к директору пойду…
— Он в курсе. Хотя директора теперь нет, а есть совет директоров. И вообще, чего ты на меня обижаешься? При чем тут я? — скучливо простонал кадровик. — Не шебуршись, Всеволод Васильич. Уладим.
— Что значит «уладим»? А пенсия?
— А пенсию получишь сейчас, как будто ты майор по выслуге лет. «Радуйся, приятель! Забыл, что после светлых дней гроза бывает?..» — Балетный слыл любителем оперы и, заканчивая разговор, пропел скрипучим козлетоном что-то германновское из «Пиковой дамы».
Слепаков превратился в пенсионера по выслуге лет, а раз в месяц заезжал на прежнее место работы инструктировать то, в чем он и сам ничегошеньки не кумекал. Денежки за это все-таки капали (мизерные, конечно), пенсия шелестела еле терпимая, и жена Слепакова, Зинаида Гавриловна, второй год вместо музучилища работавшая в Салоне аргентинских танцев, сказала:
— Наплюй, Сева, дыши воздухом. Воздух у нас экспортного качества. Недаром на месте Троице-Лыковского церковного комплекса французы хотели казино отгрохать. Не выгорело у них. Батюшки отбились.
Зинаида Гавриловна, несмотря на несколько ленивую, словно бы купеческую полноту, на самом деле отличалась активным характером. А уж хозяйка была великолепная: все в однокомнатной их квартирке блестело и сверкало. То же самое торжествовало в приготовлении вкуснейших (хотя и экономных) кушаний. Слепаков к жене относился снисходительно, а в некотором отношении с особым пристрастием. Попросту, любил пенсионер по выслуге лет свою моложавую миловидную жену.
Иногда, по выходным (график их был скользящий), Зинаида Гавриловна уезжала с ночевкой куда-то под Барыбино к двоюродной сестре. Всеволод Васильевич с нею никогда не ездил. Он одиноко гулял вдоль Москвы-реки и водохранилища, опасливо сторонился пробегавших по прогулочным маршрутам бультерьеров и кавказских овчарок, а на их беспечных хозяев бросал взгляды, полные откровенной злости.
«Раньше всякий алкаш с утра делом занимался. Бутылки собирал, контейнеры мусорные обыскивал, — думал раздраженно Слепаков. — А теперь, ишь ты! Рожа перекошена, руки дрожмя дрожат, в горле ни росинки, а он собачку выгуливает. Ничего не поделаешь: и у бомжей, и у собак права человека. Даже убийцам… дали кое-какие права».
Тут что-то крайне неприятное, словно внезапный укол в предсердие, ощутил Слепаков. Стало ему нехорошо, и показалось, что из темного угла мелькнули чьи-то глаза, закатившиеся под лоб и безжизненные…
По отношению к такому современному занятию, как обыскивание контейнеров, у Слепакова в голове отпечаталось свое четкое и нерушимое мнение. Сплетни, будто профессора, доктора наук и бывшие руководители номерных заводов роют от нищеты в мусоре, он твердо считал ложью. Дело в том, что ближайший сосед Слепакова по лестничной площадке Евгений Куприянович Званцов являлся именно профессором и доктором наук, специалистом в какой-то прикладной области физики. И целый десяток лет, промелькнувший после выступления народного лидера с танка, сосед Слепакова никогда не приближался к мусорным контейнерам. Он постоянно работал в научных центрах Японии, Австрии, скандинавских стран и прилетал к жене и сыну лишь на недельный срок по поводу празднования Нового года.
Зеленые купюры с физиономией американского президента профессор высылал семье аккуратно. Вследствие чего жена Званцова, Фелия Сергеевна, оставила должность в своем угасающем НИИ. Она полюбила проводить время с бывшими школьными подругами, просматривая (при употреблении джина с тоником) видеокассеты довольно сомнительного содержания.
Все эти красочные детали Слепаков узнал от своей супруги, перед которой исповедовалась профессорша Званцова.
Живущих в двух других квартирах на его этаже Слепаков не знал, да и знать не хотел. Одна квартира (тоже однокомнатная) числилась за какой-то пожилой теткой, проживавшей в Томилино у дочери, но площадь свою почему-то не сдававшей. Вторая квартира, наоборот, — сдавалась постоянно меняющимся, почти невидимым съемщикам, которые тишайшим образом исчезали из дома в предрассветной мгле, а ночевать слетались поздно и беззвучно, как летучие мыши. Чем они занимались — может быть, печатали сотенными доллары? Неизвестно.
После выхода на преждевременную пенсию Всеволод Васильевич часто чувствовал опустошение и болезненную тоску. Навязанная ему праздность, вместо привычных, добросовестно исполняемых обязанностей, будто погружала его в состояние душевной дремоты, в какое-то пустоцветное прозябание.
Итак, отставной сотрудник спецпредприятия Слепаков предпочитал теперь гулять летом вдоль речного бетонного обрамления, глядя на противоположный берег с его массой алюминиево-блестящей, вскипавшей под ветром ивовой листвы, на старые сосны Серебряного Бора, на цветные паруса одноместных яхточек, на утку с желтенькими утятами, на крикливых красавиц-чаек, на стремительно скользящую по водной поверхности, словно плавная стрела, академическую восьмерку, равномерно взмахивающую веслами под матерный аккомпанемент сопровождающего на моторке тренера, на дельтапланы с парашютиком и винтовым устройством, жужжащие над водохранилищем, на всю эту прелесть лесистых зеленых склонов, неба, солнца и облаков — и временно успокаивался, если не наваливалась чрезмерная жара или не возникали молодежные компании с их гортанными воплями, пивными бутылками и дикарской музыкой.
Утром, спустившись на первый этаж, Слепаков обычно здоровался с дежурной по подъезду (консьержкой) пенсионного возраста Тоней. Опухшая и оплывшая, будто после длительного запоя, Тоня тискала у себя на груди черного желтоглазого кота. Кот отчаянно и безуспешно вырывался, жалобно мяукал и противно бурчал.
— Ах ты, красавец мой, любименький мой, сыночек! — темпераментно восклицала консьержка, продолжая тисканье. — Чем ты недоволен? Нажрался рыбы с блинами, паразит, да теперь и царапаешься? К кошкам, к невестам своим рвешься? Я те задам, бабник! Я те задам, паскудник! Всё убежать хочет, — с весело-оживленным лицом сообщала Тоня солидному Слепакову, проявляя профессиональную приветливость, хотя на зарплату ей Всеволод Васильевич денег не давал из принципа. А на вывешиваемый Тоней лист «неплательщиков» не обращал внимания.
— Тоже мне, дежурная… — саркастически фыркая, говорил наш бескомпромиссный герой жене. — То с котярой блохастым возится, то с бабками на скамейке языком чешет. То ее часа по два вообще нету. Обедает, видите ли, со своим хрычом… А по ночам вместо нее в кабинке какой-то черномордец дежурит.
— Черноморец? — не поняла Зинаида Гавриловна.
— Не черноморец, а незаконный мигрант. Может, душман или моджахед. Вот взорвет нас тут в один прекрасный день…
— В ночь, — поправила жена.
— Ну, в ночь, тебе от этого легче? — сердился бывший сотрудник спецпредприятия. — Будут потом твои фрагменты тела собирать, тогда узнаешь…
— Избави Господи и помилуй! — замахала на мужа вальяжной ручкой Зинаида Гавриловна, склонная к молитвенным восклицаниям, заходившая иногда в церковь Успения Божьей Матери поставить свечечку и кротко повздыхать.
Как-то Слепаков спросил у консьержки Тони про ночного дежурного азиатского происхождения.
— Да-к они тута везде дворниками работают, — объяснила всезнающая Тоня Слепакову. — А энтот спит себе ночью в дежурке, не просыпается.
— Ну да, польза большая. Узбек он, что ли?
— Тажди… кистанец, — сморщила в напряжении лоб консьержка Тоня. — Как кинотеатр у нас в Строгине называется «Таждикистан», так и его, значит, зовут. Тута теперь у нас по магазинам армяны, на рынках азебар-жаны…
— А таджики дворниками? И ничего? Честно трудятся?
— Плохого не скажешь, укуратные.
Слепаков плюнул себе под ноги (это проявление недовольства стало его привычкой) и зашагал по своим делам.
Кроме Званцовых и консьержки Тони, проживавшей этажом выше, Слепаков замечал еще одного жильца в своем подъезде. Этот тип бегал трусцой в любую погоду и независимо от времени года в полинявшей футболке, тренировочных брюках и вязаной лыжной шапочке. Бегал, разумеется, в оздоровительных целях. Изредка сталкиваясь с Всеволодом Васильевичем, пропотевший в жару, вымокший под дождем или задубелый от мороза, спортсмен-любитель вежливо произносил «добрый день», на что Слепаков отвечал осторожным «здрасьте». Он вообще недолюбливал всяких эксцентричных граждан, и к тому же не нравилась ему кривая ухмылочка, которой сопровождалось приветствие бегуна.
Жил бегун прямо под ними, тоже в однокомнатной квартире и совершенно один. Ни жены, ни приходящей дамы (он был примерно одного возраста с Всеволодом Васильевичем), ни каких-либо сторонних посетителей не наблюдалось.
«Фотография довольно противная», — констатировал в уме придирчивый Слепаков, считавший себя мужчиной видным и интересным. Иногда слышалось, как сосед внизу гулко чихал, пользовался душем и туалетом, но особенно привлекало супругов Слепаковых некое примечательное явление. Примерно между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, когда Слепаковы укладывались спать, снизу, из находившейся под ними квартиры, доносился звонкий металлический звук. Длился звук не более нескольких секунд и передавался явно по трубе центрального отопления. Особого недовольства он не вызывал (хотя Всеволод Васильевич успевал поворчать: «опять брякает чем-то, черт бы его взял»), но было все-таки любопытно.
Разъяснил это явление год назад прилетавший на новогодний роздых профессор Званцов.
Случайное упоминание Всеволода Васильевича о нижнем соседе вызвало у научного гастролера ехидный смех:
— Охранник он из нашего бывшего КБ. Забыл фамилию. На пенсии по выслуге лет, вроде тебя. Он для поддержания здоровья и продолжительности жизни сил не щадит. Устойчивый психоз приобрел. Бегает, ест овес с кефиром, фарш мясной трескает в сыром виде. А бряцанье по ночам… Это он подсоединяется к отопительной системе.
— Для чего? — удивился Слепаков.
— Не вникаешь… Заземляется! Человеческое тело со знаком плюс, а Земля-матушка со знаком минус. Вот и получается: плюс на минус — полезно для выживания. А если плюс без минуса…
— То что?
— То сто лет не протянешь ни в коем случае. А так гарантия.
Остроумный доктор наук похлопал Слепакова дружески по спине. Затем предложил выпить французского коньяку, благо имел возможность его употреблять, а через два дня взмыл на «Боинге» куда-то, в Бельгию, что ли.
Слепаков, погогатывая, рассказал о заземляющемся бегуне супруге. Зинаида Гавриловна всплеснула руками и расширила и так большие, красивые глаза. Жизнь их текла относительно спокойно, изредка усложняясь из-за реформаторских нововведений, дефолтов, терактов, инфляции, скачков цен на картошку и колбасу и бесконечных сообщений по телеэкрану о кровавых преступлениях криминального мира, с которым безуспешно боролась милиция.
Всеволод Васильевич теперь еженедельно покупал популярную оппозиционную газету и прочитывал ее от корки до корки, одобрительно мыча.
И вот произошел случай, давший автору повод окончательно решиться на продолжение этой правдивейшей повести. Началось все с того дня, в который Слепаков отправился на почту получать свою преждевременную пенсию. Получил, подошел к киоску «Роспечать». Достав всю пачечку купюр разного достоинства, выбрал наиболее мятую десятку. Убрал остальные деньги во внутренний карман летней куртки и приобрел газету. Предвкушая умственное и эмоциональное раздражение, Слепаков торопливо зашагал к дому. Ему показалось при этом… показалось ли? Он и впоследствии не вполне мог дать себе в этом отчет.
Ведь столько шатается крутых бритоголовых парняг и наоборот — волосатиков, заплетающих свои бабьи патлы в косицы или делающих из них на затылке шиньон; алкоголиков с синими, багровыми, раздолбанными харями; каких-то подозрительных бородатых мужиков, что-то вынюхивающих и высматривающих кругом; молодых и средневозрастных клерков, в короткорукавных батничках или изнывающих в костюмах и галстуках; православных старушек, торгующих пучками редиски и укропа; нищих (женщин с детьми из Средней Азии, называющихся цыгане-люди) и российских цыган и цыганок, уверенно поблескивающих золотыми зубами и перстнями, продающих почти в открытую наркодозы; полуголодных и полупьяных подростков, всегда готовых на любую свару и драку. Полно было молодых и немолодых женщин и очевидных пенсионерок в джинсах, брюках, шортах, трусах, обтягивающих до абсолютного беспредела ягодицы и прочие неудобоназываемые места углублений и промежностей, причем без учета не только возраста, но даже веса и телосложения. И с обнаженными почти до лобка животами. «Голопупые дуры» — называл их про себя Слепаков.
Однако ему нравилась (парадоксально его отношению к новейшей морали) откровенность некоторых юных девиц, накидывающих на себя из-за жары полупрозрачную маечку, а особенно отчетливо видимый треугольник прикрывающих только беленьким лоскутком шириной не более пяти сантиметров. Да кого только не водилось, не крутилось, не гомонило, не шаркало в центре живописного северо-западного района Москвы!
И вот среди этой суматошной картины всяческой сверхделовитости Всеволоду Васильевичу показалось, что кто-то очень пристально на него посмотрел. Ну с какой стати будет кто бы то ни было пристально смотреть на мрачноватого пожилого мужчину, покупающего в киоске газету?
Впрочем, хватит лирических отступлений, поскольку наш почтенный герой уже приближался к дому. Причем более коротким путем — через дворы и тесным проулочком между домами, стоявшими друг к другу настороженно и горделиво — углом. В этом-то узком и безлюдном проходе Слепаков услышал позади себя странное сипение. Он удивился и повернул в сторону сипения голову.
Шага за три от него находился парень лет двадцати пяти, коренастый, смуглый, в оранжевом жилете коммунально-дорожного работника.
— Что? — спросил Слепаков, недоумевая.
— Деньги… — сипло сказал парень в оранжевом жилете, глядя на него колючими глазками.
— Какие деньги?
— Деньги… — повторил коренастый налетчик и указал на карман его куртки.
— Ах, ты… — начал было Слепаков с наигранным негодованием, однако чувствуя, как внезапный страх сжимает сердце и охватывает весь его организм.
— Деньги давай! — в третий раз, перебив его возмущенный возглас, гнусно просипел бандит. В правой руке его что-то узко блеснуло. «Всё… Зарежет…» — обречено возникла страшная мысль в голове Слепакова. Консультант спецпредприятия хотел крикнуть «милиция!», но голос пропал — остался только тусклый бессильный стон. А затем произошло то, чего ни сам Всеволод Васильевич, ни нападавший грабитель никак не ожидали.
Всей массой тела (подбиравшейся к центнеру), в исступлении страстного инстинкта самосохранения, Слепаков ринулся на оранжевый жилет, стараясь перехватить руку с ножом. Парень не успел увернуться из-под рухнувшего на него Слепакова. Почти рыдая от напряжения, Слепаков выкручивал смертоносную бандитскую кисть, не заботясь больше ни о чем. Грабитель хрипел, колотил по земле пятками, судорожно бился под тяжестью Слепакова… И внезапно затих.
Еще через минуту, со свистом дыша, Слепаков с трудом встал на колени. Постоял коленопреклоненно, опираясь на тело неподвижного бандита. Наконец, хрустя левым коленом, поднялся. Утер пот с лица, стал приходить в себя. Внутри него все мелко тряслось, ноги подгибались.
Нападавший лежал на спине. Голова его свешивалась за металлическую оградку, окружавшую газон с чахлым кустиком недавно высаженной сирени. «Ух, как я его…» — подумал растерянно Слепаков, прижимая ладонь к левой стороне груди. Там сердце угрюмо бухало и спирало. Посмотрел внимательно на лежавшего. А где нож? Ножа не было. Осмотрел место битвы. Ножа не было нигде.
Слепаков наклонился к лежавшему. Глаза закачены, рот приоткрыт, шея неестественно скособочена.
Слепаков толкнул парня в плечо, тот не шевельнулся. С краю рта красновато вытекла мутная струйка. «Черт бы его… Надо вызвать «скорую»…» Слепаков умело взял запястье лежавшего, прислушался.
«Кири-куку! Царствуй, лежа на боку!» — весело прозвучало внутри Слепакова. Он отпрянул. Голова у Всеволода Васильевича закружилась, в глазах запрыгали точечные блики. «Труп!» — опять крикнуло где-то внутри Слепакова. «Я убил человека… Но он бандит, грабитель, пенсию хотел отнять… И нож… Был ведь нож! А теперь ножа нет. Как доказать, что умерший хотел ограбить?» Конец всему. Всеволода Васильевича Слепакова, порядочного, законопослушного, дисциплинированного пенсионера по выслуге лет арестуют и осудят за убийство. Бежать следовало немедленно и без рассуждений, пока кто-нибудь не появился.
Слепаков торопливо оглядел себя. Ничего не порвано, не испачкано. Отряхивая колени и куртку, он бросился прочь от страшного закутка.
«Скорее, скорее… Никто не видел… Этот гад, наверно, мигрант без регистрации…» — думал лихорадочно Всеволод Васильевич. Никто не встретился при выходе из квартала на улицу, хотя… Словно тень какая-то щуплая, изломисто падая на стену дома, мгновенно проскользнула и пропала за углом.
«Ничего, ничего… Не найдут… И, в конце концов, я защищал свою жизнь, свою личную собственность… Не найдут… Наконец, я мужчина… Я ликвидировал нападавшего врага… Сами виноваты: напустили полную Москву… Грабят, убивают, взрывают…» — все это, будто в бреду, бормотал, терзаясь, перепуганный до сердечного приступа Всеволод Васильевич.
Но с течением времени он успокоился (конечно, относительно успокоился), и тут… «Газета! О, будь проклята паника, растерянность, глупость! Он оставил рядом с трупом газету, которую полчаса назад купил в киоске «Роспечать»! Теперь, вне всякого сомнения, его найдут. Слепаков жалко застонал и — мало ли куда бы его понесло отчаянье? Но спасительное оцепенение тяжелой хламидой пало на его понурые плечи, притупило остроту мыслей.
Он побрел к трамвайной остановке, сел на тридцатый номер, поехал в сторону Щукинского рынка и дальше — вплоть до станции метрополитена, названной в честь революционера-террориста.
«Разумеется, возвращаться к месту свершившейся катастрофы глупо. Там уже появились люди, эксперты… И его бездарно, уникально по раззявости, оставленная газета… Отпечатки пальцев — во-первых, а во-вторых, запросто установят, кто покупал эту не так часто покупаемую по сравнению с «МК» ила «Вечеркой» оппозиционную газету. И его наверняка узнают продавцы: он же их постоянный еженедельный клиент», — анализировал свое положение Слепаков.
«Начинается дождь… И это прекрасно, просто великолепно! Сильнее бы, сильнее… Обильней… Газета размокнет, превратится в линялые лохмотья, разорвется — и отпечатки пальцев будут устранены… Хоть бы дождь усилился, хлынул до приезда оперативной группы…»
Словно принимая во внимание безмолвные мольбы Слепакова, небо насупилось, издали загрохотала клубящаяся тьма, с невероятной быстротой распространяясь по всему щукинско-строгинскому региону. Следом за белым зигзагом молнии хлестко шарахнуло. Саданул по темно-зеленой листве, рванул провода трамвайных линий, замордовал рекламные стенды могучий порыв ветра, и сплошной стеклянной пенящейся стеной обвалился ливень. «Ура! — опять прокричал внутри Всеволода Васильевича тот же веселый голос. — Отмоемся! Все будет в ажуре! Кири-куку!»
«Вот вам. Не докопаетесь, природа за меня. Я не виноват, не виноват!» И, сидя у открытого трамвайного окна, безудержно промокая и прикрывшись ладонью от чьего-либо некстати брошенного взгляда, Слепаков под раскаты июльской грозы заплакал.
Возвращался он на метропоезде с нарочитыми пересадками, приехал домой часа через три с половиной.
— Боже мой! — вскричала жена при виде мокрого до нитки Всеволода Васильевича. — Под самую грозу попал, бедный ты мой! Где же тебя носило, сердечный ты мой?
— Да ладно тебе, Зина… Закликала. Еще рано, — буркнул Слепаков, переодеваясь в сухое. — Ездил тут на распродажу электродеталей, посмотреть кое-чего хотел.
Слепаков вел себя с наигранным равнодушием, с внешними признаками обыкновенной усталости, вяло поел.
— Может, водочки выпьешь? — теплым родным голосом шепнула жена и понимающе нежно улыбнулась.
— Нет, не надо водки, — воспротивился Слепаков, что не очень-то было на него похоже. Ибо в воображении мелькнула селедочница с жирными малосольными ломтиками и фиолетовыми кольцами лука, толстодонная запотевшая стопка, наполненная до золотого ободка… — Чаю горячего. Пойди, пойди вскипяти.
Он медленно выпил чашку чая. Улучив момент, тайно проглотил две таблетки феназепама и пошел спать. Лег и лежал с похоронным выражением лица. Тело постепенно начало теплеть, расслабляться. Последними подконтрольными мыслями были: «Что я сделал! И откуда это: «кири-куку, царствуй на боку»? С чего это вдруг прицепилось? Пословица, что ли, какая-то?» Так и не сделав окончательного вывода, Всеволод Васильевич провалился в неуютный, тягостный сон.
Последующие дни невольный преступник все-таки суеверно ждал для себя неприятностей — и дождался.
Часов в одиннадцать утра прозвучал особенно яркий и требовательный телефонный звонок. «Меня. Они», — внутренне поджимаясь и готовясь к борьбе за свободу, определил Слепаков. Снял трубку, нахмурясь и стиснув челюсти. Приятный мужской голос спросил бодро:
— Слепаков Всеволод Васильевич?
— Да, это я, — с натужным достоинством заслуженного пожилого человека подтвердил Слепаков.
— Вас беспокоит старший оперуполномоченный по уголовных делам, капитан Маслаченко.
— Слушаю, — после якобы недоуменной паузы произнес Всеволод Васильевич.
— Я хотел бы задать вам несколько вопросов.
— Мне? Вопросы? — старательно удивился Слепаков. — По какому поводу?
— Не могли бы вы подойти к четырнадцати часам в Управление… Повестка необязательна. Знаете где?
— Да, конечно.
— Второй этаж. Комната одиннадцать. — Трубка цок-нула, замолчала, пошли гудки.
Возле Управления МВД тесно, вдоль и поперек, стояли запыленные многочисленные «Жигули», несколько старых и пара новеньких иномарок — очевидно, автомобили сотрудников милиции. Навстречу вышли трое молодых и один пожилой, одетые просто, в гражданское. Самый какой-то разудалый, развязный, коротко стриженный, рассказывал что-то смешное с матерком, остальные смеялись. Пожилой хрипел: «Да ну вас на хрен, хлопцы, мне бы поспать… С бодуна башка чугунная…» Потом выбежал еще один в спортивном костюме, быстро хлопнул дверцей «Ауди» и умчался в мгновение ока. Втиснувшись в «жигуленка», не спеша, поехали четверо. «Кого-то брать», — с сосущей сердце тоской подумал Слепаков.
За стеклянной перегородкой пропускного пункта сидел у телефона офицер в милицейском кителе и разговаривал с вооруженным коротким автоматом, толстым и усатым бойцом восточного типа, в камуфляже. Проверили паспорт, сказали «второй этаж, идите». Постучав и войдя в одиннадцатую комнату с заранее подготовленным официальным видом, Слепаков увидел сначала молодую женщину, плохо причесанную блондинку с унылым носом, работавшую на компьютере, а затем, за другим столом, — симпатичного, тоже светловолосого крепыша лет тридцати, в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами. Он перебирал какие-то папки.
— Слепаков? Возьмите стул, пожалуйста.
Слепаков взял стул у стены, присел напротив симпатичного с подвернутыми рукавами.
— Капитан Маслаченко? — спросил в свою очередь Слепаков. — По какому по…
— Вы работаете? — перебил его оперуполномоченный. — Внештатный консультант? На пенсии по выслуге лет? Так. Карточку москвича имеете? Ага, хорошо. И паспорт с вами? Прекрасно. Дело в том, — Маслаченко глянул краем глаза в слепаковские документы, — Всеволод Васильевич… что вблизи от вашего дома во вторник, двенадцатого июля, обнаружили тело убитого гражданина республики Молдова… — опять справился в каком-то листе, — Джордже… в общем, Георгий Ботяну, восемьдесят первого года рождения, работавший по обслуживанию оптового рынка… Вот такие у нас события. Регистрация у него просрочена. Вы никогда не встречались с этим Ботяну, Всеволод Васильевич?
— Ни-ког-да, — отчетливо произнес Слепаков, раздельно выговаривая слоги и тем подчеркивая абсолютную невозможность его знакомства с погибшим гражданином Молдовы.
— А вы не выходили из дома двенадцатого июля в середине дня? Приблизительно от одиннадцати до двух часов.
— Да, был на улице, в магазине. Подходил к газетному киоску. («Эх, зачем сказал про киоск! Сейчас спросит про газету… какую газету покупал, тогда — всё…») Потом ездил на электропродажу… то есть распродажу всяких деталей… Попал под дождь… Приехал домой…
— Замечательно. — Опер что-то писал, слушая Слепакова. — Значит, мимо угла дома номер восемь и номер…
— Простите, господин следователь, — насыщенным металлическими обертонами, как бы едва сдерживаемым голосом заговорил внештатный консультант, — в чем вы меня хотите обвинить? Я никогда не встречал никакого… Коржа из Молдовы. Тем более не понимаю, какое отношение я могу иметь к его уб… к его смерти.
— Никто вас ни в чем не собирается обвинять.
— Значит, я могу идти?
— Конечно. Вы свободны идти куда хотите, раз вы никогда не встречались с убитым Ботяну.
Слепаков хотел встать, но внезапно ему ударило в голову: почему его вызвали? Почему вопросы задают именно ему, а не нескольким сотням жильцов, обитающих в соседних домах? А может быть, многих вызывали, как и его? А если нет? В чем тогда смысл его допроса? Что про него пронюхали?
— Вы, конечно, свободны, Всеволод Васильевич, — продолжил столь же приветливым тоном оперуполномоченный. — Я верю, что вы не знали и никогда не сталкивались с этим парнем. Но вот гражданин Хлупин утверждает, будто бы видел вас близко от места нахождения убитого и именно в то время, после одиннадцати часов.
— Я не знаю, кто такой Хлупин.
— Вы не знаете Хлупина? Соседа, живущего под вами, занимающего квартиру под вашей квартирой?
Слепакову, наверно, судьба устроила в этот день грандиозное испытание на выдержку, сообразительность, увертливость и способность переносить самые неожиданные, грозящие ему новости. «Ясно, старший лейтенант точно знает, что бандюгу из Молдовы гробанул я. Этот бегающий столько лет придурок меня заметил, проскользнув в тот день мимо. Но ведь нужно доказать, что он видел именно меня, а не кого-нибудь еще, черт бы его, гада, уволок…» — думал торопливо, но как-то очень холодно и сосредоточенно Слепаков.
— Я не знаю никого, кроме соседа, живущего рядом с моей квартирой — Званцова. Знаю также его жену и сына. Слышал, что нашу дежурную по подъезду зовут Тоня. Антонина Кулькова. Больше никого в доме не знаю ни по имени, ни по фамилии.
— Допустим. Но гражданин Хлупин, утверждающий, будто видел вас близко от места…
— А почему поганец из нижней квартиры Хлупин сам оказался там, где прирезали Джорджа с просроченной регистрацией? Может, он и есть главное действующее лицо и специально наводит напраслину на честных людей? Вам такое не приходило на ум?
Симпатичный Маслаченко засмеялся и закивал светловолосой головой:
— Вполне подходящая версия. Сам убил, потом побежал и сделал заявление на совершенно неповинного человека. Такое в нашей практике тоже бывает. Но — редко.
Слепакова уже трудно было сдержать в его внезапном вдохновении при множестве возникающих в голове версий. Соображение его усиленно работало.
— Кто видел Хлупина в том месте, в тот день и час? Где его свидетель? Нету? — распалившись, гневно и грозно вопросил Слепаков. — Тогда пошел ваш Хлупин, знаете куда?
— Догадываюсь, — остановил Слепакова капитан. — Поэтому я бы попросил вас не волноваться. Разговор между нами, Всеволод Васильевич, имеет, так сказать, чисто ознакомительный характер. Убитый… Как его? Ботяну Джордже. По полученным из общих источников сведениям, был замечен в противоправных действиях с прошлого года; но не собрались улики. Атак: воровство, попытка ограбления…
— Вот именно ограбление. Свои же, наверно, и прирезали, чего-то не поделили.
— Почему вы говорите все время «прирезали»? — поднял брови оперуполномоченный. — У Ботяну обнаружен перелом шейного позвонка об ограду газона.
— Значит, ножа не нашли? — с очень наивными глазами заинтересовался пенсионер Слепаков.
— Да ничего не нашли, — сказал капитан Маслаченко, откровенно позевывая. — Так, ерунду: обрывки газет в луже… Но, думаю, из-за того, что погибший не является гражданином Российской Федерации, состоял и раньше на учете как правонарушитель… И вообще не поймешь, кто он по месту работы и проживания… Я считаю, этот «висяк»… я хотел сказать — нераскрытое убийство — не будет влиять на план выявления преступлений. Вы свободны, гражданин Слепаков, с вас сняты малейшие подозрения. Собственно, и подозрений не имелось. Было только сообщение Хлупина. И тем более у него есть мотивы испытывать к вам неприязнь. (Белобрысая за компьютером хитро улыбнулась, как показалось Слепакову.)
— Неприязнь? — непритворно удивился Всеволод Васильевич. — С чего бы это? Между нами не возникало никаких ссор.
— Я не хотел бы обсуждать сейчас этот вопрос, — твердо заявил капитан Маслаченко. — Потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации. Галя, перестань хихикать. Занимайся своими компьютерными сверками. До свидания, гражданин Слепаков. Я позвоню на КПП.
Слепаков вышел из милиции словно бы приободренный, но одновременно в состоянии некоторой удрученности. Что-то у следователей на него осталось. Почему улыбалась белобрысая? Чего это Маслаченко с подвернутыми рукавами надел на себя маску неподкупного и строгого правосудия, перешел на сугубо официальный язык и не пожелал обсуждать мотивы, якобы побудившие жильца из нижней квартиры «оговорить»… словом, донести на Всеволода Васильевича? Загадка. Что такое «не хотел бы обсуждать сейчас… потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации…»? И зачем цыкнул на девку? И какая такая «благоприятная ситуация»?
Слепаков поднялся к супермаркету «Северная Европа», купил в пестрой уличной палатке банку пива «Клинское». На ходу (редкий для него поступок) выдернул колечко и большими гулкими глотками опорожнил банку. Затем швырнул ее, не глядя, на усердно постриженный газон, чего раньше бы себе не позволил. Больше того, аккуратный пенсионер по выслуге лет всегда осуждал и даже ругал вслух балбесов, разбрасывающих по Москве свои бесчисленные, выпитые на ходу банки, бутылки и пластмассовые баллоны. И вот он сам уподобился этим бескультурным мерзавцам.
Он вышел на бульвар, добрел до скамейки, сел в позе расслабленной усталости, так сказать, в позе «извозчика», по терминологии психотерапевтов. И вспомнил. Он вспомнил, почему Хлупин, бегающий для оздоровления своего тощего тела и при встрече так фальшиво произносивший обязательное «добрый день», почему он его, Слепакова, мог ненавидеть и стремился ему отомстить.
В начале жизни Слепакова с женой в однокомнатной квартирке на двенадцатом этаже они чувствовали себя удовлетворенными, почти счастливыми. Цивилизация новейших времен со своими палатками, оптовыми рынками, дорогими магазинами, рекламными щитами и потоками автомобилей еще только начинала захватывать этот зеленый, не слишком перенаселенный район, сохранявший местами идиллические деревенские виды. И все в организации быта скромной семьи Слепаковых выходило не так уж плохо, если бы не одно обстоятельство. Сосед из нижней квартиры держал собаку — старого пятнистого бассета, похожего на гипертрофированную таксу с флегматичной огромной мордой, болтающимися тряпочными ушами и вязкой слюной, вожжами свисавшей до земли. Вообще, эта порода, какая-то нелепая «мутантная», как модно было бы выразиться в подобном случае, Слепакову не нравилась. Среди всеобщей истерии «собачьего бума» эта искусственная проблема (теория и практика проживания собак и человеческого населения в современном мегаполисе) не очень его трогала. Начхать бы ему хотелось на всякие «бойцовые» и «редкие» экземпляры хвостатых горожан. Однако унылый старый бассет имел одну пренеприятнейшую особенность.
Если хозяин (как мы выяснили недавно, отставной прапорщик Хлупин) оставлял бассета одного — ходил ли в магазин, совершал ли свой непременный пробег трусцой или покидал питомца по другому поводу, — тот начинал трубно, тоскливо и нескончаемо выть. Когда Слепаковы находились дома, вытье бассета им, конечно, сильно досаждало. Особенно выходил из себя Всеволод Васильевич.
— Есть же нормальные собаки: ушел хозяин, они молчат себе, тихонько ждут своего кормильца. Ну, придет — полают немного от радости, чтоб им околеть. Если лезет чужой, тут, ясное дело, ревут во всю глотку, это понятно. Но когда ни с того ни с сего вой стоит целый день, как в тамбовской степи, простите. Самому озвереть можно. Сказал я об этом в вежливой форме владельцу пса, а он мне нести начал про нервную систему у этой породы, еще какую-то галиматью несусветную. Ей-богу, житья нет, нужно куда-то за помощью обращаться, — с несвойственным ему многословием прояснял проблему Слепаков, рассказывая сослуживцам.
Обращаться за помощью, как это обычно бывает с русскими людьми, Слепаков не стал. Поленился или подумал, что местный чинуша да задерганный милиционер его не поймут, не станут даже слушать о такой чепухе. Он высказывался не раз по означенному вопросу и при Званцовых (которые были с ним согласны), и при других жильцах, чьих фамилий он не знал. Если треклятый бассет очень донимал своим волчьим воем, особенно вечером (бывало такое), Слепаков хватал старую лыжную палку, которая почему-то находилась у них в единственном числе, и молотил ею в пол до остервенения. Иногда помогало, вой временно прекращался.
Длилась эта вялая вражда из-за пса-неврастеника около года, причем хозяин иногда как бы совестился, забирал ушастого сожителя почаще с собой. И все-таки проблема раздражала. Как вдруг Слепаковы начали замечать некую окольную приятность жизни. Первые дни не осознали: что же произошло? Все впопыхах, на работе, в житейской суете… и только спустя примерно неделю их осенило. Пес внизу перестал выть. Какая-то светлая прохлада появилась даже в голосе самих жертв бассетовского насилия. И тут выяснилось (Званцова сказала Зинаиде Гавриловне), что пес попросту наконец-то издох.
Пополз слух — и по дому, и в окрестных дворах, — будто ненавидящий собак Слепаков отравил мирного пятнистого вислоухого старичка. Распространял этот слух якобы сам хозяин почившего бассета. Многие, восприняв злокозненную сплетню, негодовали. Об этом сообщила Слепакову дежурная по подъезду Тоня (Антонина Игнатьевна), еще не стяжавшая за свои достоинства титула «консьержка».
— Ну, дурь хренова, как же я мог отравить, если видел собаку раз в квартал вместе с хозяином. Через пол разве что, но я такого не умею. И вообще этот бегун с одиннадцатого этажа — придурок, я вам официально заявляю, — сказал Слепаков рассерженно; а вскоре он обо всем этом собачьем инциденте позабыл, ибо как раз начинало шататься его служебное положение, повлекшее за собой (как мы знаем) выход на пенсию по выслуге лет.
И вот теперь, сидя на скамейке оживленного бульвара после посещения старшего оперуполномоченного Маслаченко, Всеволод Васильевич убедился: именно живущий под ним отставной охранник Хлупин мстит ему за своего пса. Это Хлупин сообщил в милицию, что видел его неподалеку от места, где нашли потом труп бандита Ботяну. «Интересное кино получается, — подумал Слепаков, незаметно озираясь (у него стала появляться эта новая привычка взамен плевка под ноги). — Дьяволово совпадение: надо же было Хлупину оказаться поблизости, когда на меня напали, чтобы отнять пенсию. А не Хлупин ли и навел молдаванина? Вполне реальная идея, исходя из мотивов этого мстительного гада».
Вот какие знаменательные, блестящие мысли стали вызревать в голове потерпевшего, но мужественно отстоявшего свою жизнь и свое денежное довольствие Слепакова. Сначала он хотел было вернуться в Управление милиции, к капитану Маслаченко, но передумал.
Летняя жизнь текла мимо Слепакова. Палило рубино-во-золотое солнце, тускло-горячая тень от деревьев даже не колыхалась. Напротив, на чугунной оградке газона, сидела и курила молодая женщина в обтягивающих кремовых штанишках. Смотрела мимо него невидящим, долгим и, кажется, недобрым взглядом.
Солнце пронизывало и курящую, и других женщин и девушек, проходивших мимо, почти обнажая их под легкими тканями и обтягивающими шортиками. Шли парни с обязательными бутылками пива, сосущие сигареты, жующие гумми, играющие в крутых, подражающие внешним обликом, виденным в телесериалах, голливудским убийцам. И никто из них не догадывался, что на скамейке сидит в усталой позе пожилой седоватый дядечка в поношенной куртке, ничем не выделяющийся, но всего несколько дней назад убивший в рукопашной схватке молодого, сильного и ловкого человека.
Что-то неуютно ворочавшееся в груди тяготило Слепакова. Что-то менялось в его неторопливом, основательном способе мышления. Он внутренне страдал, но не видел выхода.
Слепаков встал, быстро спустился к реке. Там, среди прекрасных, широколиственно зеленеющих лип, кленов и вязов, среди серебристых и лакированных кущ старых ив, на изумрудной траве, правда, изрядно замусоренной и измятой, пришло к нему некоторое обманчивое успокоение. Он проследовал на мысок, где у песчаного бережка играли дети под присмотром снисходительных или требовательных мам. Одна чудовищно ожиревшая бабушка, вывалив поверх полосатых трусов огромное чрево с двумя мешками жидких плавящихся грудей в бюстгалтере-гамаке, тряся испещренными склеротической лиловой мозаикой сосудов, желеобразными лядвиями, упорно и монотонно кричала низким голосом, напоминающим звуки крупного земноводного:
— Элла, не ходи в воду… Иди, съешь банан… Сколько можно тебе говорить, Элла… Иди, съешь…
Но грациозная рыженькая девочка лет десяти с разбегу бросалась в воду и во взрыве искрящихся, радужных брызг визжала:
— Не хочу банан! Хочу плавать! Не хочу банан!
«Неужели такая задорная хорошенькая внучка, — невольно мелькнуло среди невеселых мыслей Слепакова, — когда-нибудь превратится в уродливую, фантастически ожиревшую и… если не глупую и пошлую, то, скажем, необаятельную бабушку?»
Рядом загорелые мускулистые хулиганы, не стесняясь материться и гоготать дикими голосами, играли в карты. Время от времени они вскакивали все разом и с режущими слух воплями мчались к реке, демонстрируя удаль, кривые ноги и прыщавые спины с замысловатой татуировкой. Где-то поодаль мудрые молчальники упрямо удили рыбу. Бегали без поводков разношерстные собаки различной величины и потенциальной опасности для оголенных и разомлевших обывателей. Изредка происходили внезапные собачьи схватки со свирепым хрипением, истошным визгом и трагическим рыданием. Тогда являлись краснорожие, крепко выпившие хозяева и, растаскивая хвостатых бойцов, взлаивали друг на друга.
Слепаков разделся, недовольно посмотрел на свое когда-то неплохо натренированное, а теперь слегка обрюзгшее, бледноватое тело. Вошел в воду, больно напорол ногу об острый камень, бросился в глубину. Вынырнул, проплыл метров двадцать и перевернулся на спину. Солнце, приуставшая к середине дня синева, легкая, почти невесомая на взгляд облачность. Вдали, над зелеными полосками-ограничениями блестящей воды, поднимались серые или белесые коробки старых кварталов и новые многоцветные башни, похожие на гигантские игрушечные пряники, высоко вонзавшиеся в пространство перегретых небес.
Плывя на спине, Слепаков говорил себе: нет, я не прежний Всеволод Васильевич Слепаков, добросовестный, малопьющий, некурящий и хотя немного ворчливый и занудный, может быть, упрямый, но никому не желавший, тем более не делавший зла человек. Теперь должно собрать волю и мужество, чтобы наказать негодяя, который без причины (если я не знаю настоящей причины), но сознательно лгал по поводу околевшей собаки… Который натравил на меня вора, грабителя. Ведь Ботяну мог бы не только отнять мою пенсию. Он мог ударить меня, искалечить, не исключено — убить. Хлупин наверняка предполагал, что я буду сопротивляться. Всякое, всякое могло бы произойти. Не плыл бы я сейчас в прохладной речной воде, а гнил бы на кладбище… водил бы под землей компанию с симпатичным бархатным кротом. А моя Зина цветочки бы мне на могилку носила, плакала… Или не очень-то плакала бы моя симпатичная фигуристая жена, а подыскивала мне подходящего заместителя.
И стала расти ненависть в сердце Слепакова, уже не подчиняясь никаким добродетельным доводам и увещеваниям. Она проявлялась в его бледности, как бы не поддающейся летнему загару, в его сжатых губах и угловато обозначившейся нижней челюсти.
Неровные, ущербные сны мучили Всеволода Васильевича по ночам. То являлось жестокое лицо с тонким хищным носом, с глубокими морщинами между бровями и к низу от крыльев носа, к углам язвительного синегубого рта. И такое тяжелое, нестерпимо мрачное состояние душило Слепакова, что впору было молиться и открещиваться от этого страшного лица. Но не знал Всеволод Васильевич облегчающих слов молитвы «не убоишася от страха ночнаго». И возникал кто-то из телевизионных «древних» кино-китайцев. Метя по полу широкими рукавами одежд, скакал он, будто игрушка на пружинах, рубил нещадно экзотическим — узким у рукояти, широким к концу — мечом. Кого рубил — непонятно, однако кровь брызгала и лилась потоками, а узкие глаза китайца смотрели безжалостно, яростным, красноватым от пролитой крови взглядом… Всеволод Васильевич не догадывался, кто этот китаец, буйствующий в его снах, зачем-он размахивает старинным мечом. Однако чувство ненависти и мщения вполне соответствовало его теперешним настроениям. Иногда в болезненных видениях вставал Джордже Ботяну со свернутой шеей, и мутная струйка лилась из его мертвого рта.
Лето заканчивалось, повестку из милиции не присылали. Слепаков пришел к выводу, что каких-либо серьезных улик для обвинения его по делу Ботяну у капитана Маслаченко нет. С женой вызов в следственное управление Слепаков не обсуждал. Простодушная Зинаида Гавриловна, занятая домашним хозяйством, работой в материально выгодном Салоне аргентинских танцев, так же как ездками к бедной, требующей поддержки сестре, не догадывалась о проблемах, терзающих ее немногословного и (как она втайне считала) недалекого мужа.
Запоздалая осень подступила хмуро, трава на строгинских бульварах и у реки утром отдавала мерзлой голубизной, деревья пожелтели, дожди сыпали регулярно. Автомобили всяких марок (особенно иностранных) мчались, взрывая лужи брызгами до серых небес и обдавая грязью прохожих. Убрались от реки и от всех перекрестков летние кафе и пивные павильоны. Дорожные милиционеры в камуфляже, в салатного цвета жилетах, пузастые, с прокаленными загривками, стояли у края мокрого асфальта проезжей части и смотрели опытным взглядом, выбирая плательщика-нарушителя. Медленно, неуклюжей ватной куклой, приближались к автожертве с соскучившимся лицом.
Всеволод Васильевич Слепаков заметно осунулся, глаза стали белесоватые, подозрительные. Он переоделся в старый серый плащ (более новый, светлый, несмотря на настояния Зинаиды Гавриловны, носить отказался) и черную всенародную кепочку старого образца с пуговкой на макушке. Ездил на старое свое предприятие инструктировать непонятную дребедень, но все-таки ездил, подрабатывал.
Остальные дни ходил по улицам, около рынка, у речного бетонного обрамления, и думал, будто чего-то или кого-то ждал.
И вот мужчина, не намного моложе Слепакова, жухлый, обшарпанный, в таком же, как у него, невзрачном, только более затрепанном плащишке, нос сизый блестит, под хитрыми гляделками мешки и рожа двухнедельной небритости. Алконавт бесспорный.
— Слепаков, пенсионер по выслуге лет? — спросил незнакомец давно пропитым голосом.
— Чего надо? — ответил Всеволод Васильевич вопросом на вопрос крайне нелюбезным тоном и воззрился неприязненно, готовясь к отпору.
— Мне с вами, многоуважаемый, побеседовать бы хотелось.
— Я с всякими… посторонними не общаюсь. Времени нет. Вон свидетели Иеговы по скверу шатаются, к людям внаглую пристают. С ними и побеседуй. Они тебе всё о жизни объяснят и брошюрку красочную подарят.
— Слепаков, я хочу тебе ценную информацию сообщить. По поводу случайно помершего молдаванина Ботяну и по поводу твоего соседа с нижнего этажа.
— А мне всю информацию старший оперуполномоченный Маслаченко предоставил. Мне за дополнительную платить нечем. Средств не хватает.
Слепаков побагровел, хотя последние полтора месяца ему был свойствен тускловато-бледный цвет лица. Прихлынула какая-то необычная для него ярость. Он хотел уйти, демонстративно не замечая незнакомца. Однако остался. Больно уж вид у незнакомца был гнусный, а повадка самоуверенная. «На бутылку у меня с собой есть?» — на всякий случай прикинул Всеволод Васильевич.
— Ну так как?
— Ладно, — сказал своевременно поостывший Слепаков.
— На самую дешевую найдется? — ухмыльнулся незнакомец, показывая голые десны и одну металлическую коронку.
— Найдется. Но предоплаты не делаю.
— Тогда начнем. Сявку и гадюку Жорку Ботяну ты оформил на тот свет, Всеволод Васильич, случайно, не спорю. Так получилось, как говорят на зоне бывалые люди. Тебе за это ничего не грозит, ты прав. Я вообще не из-за того к тебе обратился. Продолжаем нашу информацию. Жорку на тебя навел тоже гад не из последних, бывший охранник, стукач и паскуда Генка Хлупин. Ты про это знаешь?
— Догадывался. И милиция, по-моему, тоже имеет сходное мнение. Я с Хлупиным еще разберусь. Время жду подходящее.
Слепаков скрипнул челюстями (зубы у него почти все были еще свои) и показал зачем-то собеседнику жилистый кулак.
— Одобряю, — подхватил с явным поощрением во всем своем испитом облике незнакомец. — Я всегда за справедливость. Ну вот, теперь главное. То, про что ты не догадываешься. Ты только спокойно, не свирепствуй. Ты, понятно, мужик своенравный, гордый, тебе обидно будет. Поэтому ты на меня собак не спускай. Мне велено объявить самую суть, а подробности тебе в другом месте откроют. Идет?
— Хорошо. — Слепаков брезгливо отсчитал деньги.
— Надо бы еще десяточку. Так сказать, на лакировку пивком. Преогромное спасибо, самый раз. Эх, такому человеку настроение портить… А ничего не поделаешь, уговор дороже денег.
— Слушаю, — холодно произнес Слепаков, ожидая какой-нибудь мелкой пакостной подробности.
Небритый осведомитель дрожащими руками убрал мятые десятки.
— Так вот, Всеволод Васильич. Хлупин не только навел на тебя молдаванина, а потом настучал в милицию. Он еще твою… Как бы выразиться полегче… Хлупин с твоей супругой любовную связь имеет. Это точно и сомнению не подлежит.
Слепаков не поверил своим ушам. Он побелел, растопырил пальцы, словно хотел закогтить информатора, как хищник жертву.
— Ах ты, поганая сво…
— Всё, всё! Дальше я умолкаю. Подробности у Кульковой.
— У какой Кульковой! — взвился Слепаков, словно потеряв разум и совершая почти прыжок барса на пятящегося незнакомца.
Незнакомец ловко увернулся и отбежал шагов на пять в сторону.
— У вашей дежурной по подъезду, Антонины Игнатьевны. Всех благ, желаю удачи. — И человек исчез, будто его и не было.
Слепаков вспомнил, что у висломордой, хитрой, с нарочито деревенским говорком консьержки Тони фамилия Кулькова.
Не веря, конечно, ни единому паскудному слову, очерняющему Зинаиду Гавриловну, он все-таки направился к своему подъезду погруженный в тяжелые предчувствия. Там, черт бы ее, проклятую, взял, должна по роду своих обязанностей находиться Тоня. Слепаков шел медленно, как будто ноги у него налились свинцом или сделались из какого-нибудь мореного дуба. Едва сдерживаясь, приблизился к консьержке.
Она совершенно безмятежно сидела со своим черным котом на скамейке прямо напротив подъезда. Наблюдала за входящими и выходящими с дегенератской прилежностью, для пущей важности голову поворачивала вслед каждому, лицемерка. Кот, высвободившийся на этот раз из старушечьих объятий, сидел рядом и довольно нагло рассматривал приближавшегося мужчину.
— Здрасьте, Всеволод Васильич, — с некоторым ласковым подпевом сказала Тоня.
Слепаков подошел и расширенными от невысказанной ярости глазами смотрел на консьержку и кота. Тоня и кот с нескрываемым интересом таращились на Слепакова.
— Хмыря ко мне подсылала? — спросил он севшим в хрипоту голосом.
— Какого хмыря, Всеволод Васильич?
— Вонючего. По поводу Зины.
— А, Гришку-то… Да, намекнула ему, потому как сама приступить к вам стеснялась.
— Я вот сейчас не постесняюсь, возьму тебя за глотку и тресну башкой об столб. Тебе кто давал право похабные сплетни про мою жену распространять, а?
Тоня схватила снова своего черного кота, отчего он противно вякнул. Мутные консьержкины зрачки стали пронзительными.
— Давно уж хотела я вас в известность поставить о вашей жене-музыканьщице. Но жалела. Ах, думаю, такой из себя человек солидный и на тебе… Обманывают и такого.
— Ты не финти, Кулькова. Если врешь, я тебя оттаскаю, как мешок с… помоями. И в суд на тебя подам.
— Ну, насчет суда-то вы, Всеволод Васильич, не очень грозите. У вас перед милицией у самого рыло-то в пуху. И дело ваше у следователя еще не кончилося. А пойдем-те-ка лучше ко мне. Я вам кой-чего покажу. Я выше вас на этаж проживаю, на тринадцатом. Старик мой гдей-то в шашки на скверах играет, дурак слеподырый, так что вы не бойтеся.
— Я ничего и никого не боюсь, — заявил Слепаков, почему-то впадая в уныние и начиная заранее верить позорной сплетне. — Мне терять нечего.
— Уж это точно, — подтвердила дежурная по подъезду.
Квартира Кульковой (двухкомнатная) находилась с другого края лестничной площадки, в отличие от Слепаковых и (под ними) Хлупина. Тоня открыла дверь, впустила Слепакова. Кот залез к ней на плечо и уселся поудобней, будто тоже готовился к обещанному зрелищу.
— Пройдите-ка, Всеволод Васильич, гляньте-ка… — Хозяйка пригласила пенсионера по выслуге лет на кухню. («Мебелишка дрянная, и вообще грязнота везде какая-то: закопчено или будто салом измазано — и потолок, и стены, и пол… Деревенская бабка, а иконок ни одной нет, хотя сейчас все — от профессоров до бизнесменов и депутатов — иконостасы у себя понавешали…» — размышлял Слепаков, готовясь к изобличению своей Зины и сдерживая волнение.) Подошли к окну. Тоня указала Слепакову вниз, наискось.
— Видите комнату Хлупина? Вон она. Занавесок на окошке нету, сбоку тряпье серое висит. Видите?
— Ну, вижу. Полкомнаты вижу, дальше потемки.
— А нам все и не надо.
— Говори, что знаешь.
— Дело-то было когда? Месяца, небось, два назад, а может, побольше… Месяца, наверно, три, ага. Решила я спуститься не на лифте, значит, а по лестнице. Мало ли? Кошка чужая пролезла, гадит, вонь разводит. Пацанье водку пьет не на своей территории, есть такие… От сво-во подъезду в наш норовят. По стенкам хулюганють слова всякие, рисунки и на иностранном тоже. Может, бомж-ханыга ухитрился проскочить. Ну, спускаюсь тихонько — и слышу на одиннадцатом этаже голоса. Он грит: «Заходи, никого нет». А она: «Вдруг заметят?» А он: «Никто не узнает никогда. Заходи, Зин, я соскучился». И дверь-то: щёлк! Я, конечно, хлупинский голос сразу узнала. А потом и про вашу жену догадалася. Взбегаю к себе и, понятно, на кухню. Глянула вниз, к Хлупину: как на ладони. Стоят голубки, жмутся. Потом она отошла, потом снова явилась уже раздетая, а он в трусах. Ну, и пошли туды, в угол. От меня всего, конечно, не различишь. А всего и не надо — так ясно. Долго я стояла, аж ноги сомлели. Минут через сорок только и разошлись.
Слепаков слушал с мертвым лицом, губы у него побелели.
— Нашла, — прохрипел он, кашляя, чтобы восстановить способность произносить слова, но относя рассуждение к Зине и ее хахалю. — Ни кожи, ни рожи… Маленький, худущий, драный какой-то… Разве такое бывает?
— Не скажи, Всеволод Васильич, — неожиданно переходя на «ты» и очень доверительным тоном возразила, вернее, разъяснила консьержка. — Бабы нынешние капризны, чего им надо — сами не знают. Одной — чтоб высокий был, антиресный, видный, другой — чтоб богатый только. А третьей, главное, секс подавай. Такие вот, вроде Хлупина, шпунявые, костлявые и невидные, да зато, видать, в корень растут…
Слепакову стало стыдно, оскорбительно, гнусно. И стыдно не за себя, а за Зинаиду Гавриловну, миловидную, добродушную, культурную, опрятную, ухоженную. Такую милую, надежную, верную (в чем раньше не сомневался) свою жену.
— Если узнаю, что ты наврала, Кулькова, — твердым голосом отчеканил Слепаков, — уничтожу. В прямом смысле, так и знай.
Он засмеялся резким, нездоровым смехом. И сам как-то хищно заиграл всем телом, разминая суставы.
— А я тебе театр создам, — не пугаясь нисколько и глядя дерзко, сказала Тоня. — Гляди: дом напротив, третий подъезд. Там моя подруга живет. Днем ее не бывает. Возьму ключи у нее заранее, отдам тебе. Бинокли-то какой-нибудь нету? Есть? Пойдешь сам смотреть.
— Когда? — Слепаков страдал, как животное, которое нарочно травят, над которым издеваются. Что-то леденящее, непонятное самому себе просыпалось в нем. Дальше они (наш герой и консьержка) договаривались коротко, по-деловому.
— Скажешь жене, что пошел на работу, в свою… инс-пек…
— Инструктировать.
— Сообщишь мене. Я дам ключи от квартиры напротив. Биноклю не забудь, потом впечатления расскажешь. — Она засмеялась, не скрывая злобного торжества. — А то, ишь, понимают о себе: инструкторы, музыканты-оркестранты. На самом-то деле глянешь: та же шваль.
Расстроенный Слепаков ухватил все-таки исстрадавшимся слухом изменение в речевом строе консьержки Антонины Игнатьевны Кульковой. Будто заговорил кто-то другой — уверенный и надменный. Он тоже постарался изобразить спокойствие — и для нее, и для себя тоже. «Да что случилось? Тоже мне, трагедия! Не я первый, не я последний, ха-ха!»
Слепаков сказал:
— До встречи, Кулькова. Жди.
Выйдя на улицу, немедленно решил повидать жену. Он знал: у нее сегодня Салон. Сел на трамвай, проехал с четверть часа и еще полквартала прошлепал по мокрому скользкому тротуару. Вошел в просторный, выложенный по стенам смальтой, подъезд. Там сразу охранник — в элегантной форме с золотым аксельбантом, молодой, гладко зализанный на прямой пробор брюнет, фигура боксера-средневеса.
— Пропуск, — с презрением взглянув на потертый плащ и кепку пожилого гражданина, произнес он.
— У меня, видите ли, супруга тут у вас работает. В оркестре играет, — заискивающе промямлил чужим тенорком обычно басистый Слепаков. — Зинаида Гавриловна Слепакова, на аккордеоне. Вот мое удостоверение — карточка москвича. Пожалуйста. Мне нужно ей передать кое-что.
Охранник посмотрел недоверчиво на глянцевую карточку с указанием владельца, адресом и маленькой омерзительной фотографией, на которой благообразный Всеволод Васильевич выглядел каким-то спившимся мопсом с кровоподтеком под левым глазом.
— Не похож, — дернул щекой охранник, — на карточке волосы темные. А на вас другие. И что там за пятно?
— Родимое. Вывел у косметолога. А волосы поседели недавно от переживаний.
Слепаков иронизировал, конечно, смеялся с горечью сам над собой. Но красивый охранник серьезно покачал головой, достал мобильный телефон, сильными красивыми пальцами набрал номер.
— Ануш Артуровна? Пигачов. Тут какой-то старикан просит пустить в зал. У него жена, говорит, в оркестре. На аккордеоне. Что? Да, Слепаков. Документы в порядке. Идите, Слепаков, только тихо. У нас репетиция.
— Очень вам благодарен, господин охраняющий.
Слепаков поднялся по застланной ковром лестнице. В навершии ее стоял еще один страж: огромный, широколицый, как «толстяк» из пивной телерекламы, в шикарной черной тройке, с белоснежной грудью и синей бабочкой под тройным подбородком. Кивнул Всеволоду Васильевичу направо, тоже прошипел «тихо». Слепаков сделал испуганные глаза и на цыпочках пошел туда, откуда доносился стук, шарканье и усиленная до предельных децибелов, бешено-темпераментная музыка.
В большом круглом зале с зеркалами вместо стен чеканились бальные аргентинские движения. И женщины, и мужчины были поджарые, с гордыми шеями и будто накрашенными, исступленными глазами. То он (кавалер) ее крутанет и почти повалит навзничь, слегка поддержав под спину, то она (дама) от него с отвращением оттолкнется и лицо такое сделает: провалился бы ты, змей ползучий, поглубже в пекло или издох, будто пес подворотный, сил моих нет на тебя, урода, глядеть… А он, грудь колесом, лезет на нее без удержу напролом: не уйдешь, мол, никуда, крокодилица, все равно я тебя хоть застреленную, хоть отравленную, но… употреблю. Таковы, примерно, были непосредственные впечатления Слепакова при виде репетиции аргентинских танцев, интерпретированных для престижного Салона.
Между танцующими ходила тощенькая, в чем душа, старушенция. Вела себя очень шустро и властно, мерцая оранжевыми расклешенными брюками и блузкой навыпуск — черной, с золотыми диагоналями. В руках своих костлявых держала старушенция микрофон и орала в него громоподобно:
— Право!.. Лево!.. Вместе, вместе!.. Саша, о дилетант! Разве не чувствуешь, что отстаешь? Ида, клуша, тяни носок и сразу назад… Ложись под него, ложись! Вы что, медузы несчастные, ночную репетицию заработать хотите? Вот так, вот так! Лучше, уже лучше, болваны! — Еще она выкрикивала какие-то иностранные слова, но все мужчины и женщины в балетных тренировочных трико, по-видимому, прекрасно ее понимали и старались — аж кровь из носа.
Впрочем, все эти диковинные упражнения доходили до сознания Слепакова словно сквозь липкий желтоватый туман. Тем более и запах тут стоял — будто в конном манеже. Слепаков высмотрел узенькую эстрадку поодаль. На ней, усиленный микрофонами, яростно дербалызгал оркестр, состоявший из гитариста с голубовато-удушенным лицом вынутого из петли, скрипача, маленького и круглого, как колобок, со стояче-спиральными рыжими волосами, свирепого мускулистого ударника в одной фиолетовой безрукавке, машущего, скачущего и лупящего в свои барабаны; узнал наш бедный Всеволод Васильевич жмущуюся к стороночке, распаренную, встрепанную свою пышечку, симпатичную Зину, у которой вспотели от непосильной работы на аккордеоне не только лицо и подмышки, но даже словно бы и глаза, большие красивые ее, серые глаза.
Сняв кепку и держа ее в опущенной руке, Слепаков глядел мимо репетирующих «аргентинцев», мимо гитариста, скрипача и дьявольски энергичного ударника только на аккордеонистку и, совершенно оглушенный музыкой, воплями старушенции, чувствовал себя так, как будто присутствовал на гражданской панихиде. Прощался со всей прожитой вместе с Зиной жизнью. А Зинаида Гавриловна его не заметила: он стоял в полумраке у дверей.
Прощался мысленно Всеволод Васильевич минут десять, потом незаметно вышел из зала, равнодушно проследовал мимо экстравагантных стражей Салона (лет шесть назад в этом помещении был детский танцевальный ансамбль «Зорька») и отправился пешком домой, не обращая внимания на дождь, северо-западный ветер, даже на брызги, летевшие из-под бешено вращающихся колес иномарок.
Дома мрачно смотрел в телевизионный экран, где опять, в миллионный раз, кого-то догоняли, в кого-то стреляли, кому-то били кулаками и ногами по окровавленному лицу. К десяти пришла выжатая как лимон Зинаида Гавриловна со своим выдохшимся аккордеоном. Приняла душ, надела пушистый, в голубизну, халатик. Причесалась, сказала усталым голосом:
— Чаю попьем? Я блинчики с творогом по дороге купила. Ты чего, Сева, какой-то…
— Да сердце что-то, пройдет. Я завтра иду инструктировать.
— Ты же должен в четверг.
— Звонили, черт бы их… Срочное.
Зинаида Гавриловна говорила таким обычным, милым и приветливым голоском, что у Слепакова больно защелкало в висках от горя. «Не может она быть такой жуткой, распутной тварью! Не может! Может или не может? А если приступить к ней с расспросами? А если она покается, объяснит, разрыдается? Нет!» Его прямолинейный, дисциплинированный характер не позволял ему изменить задуманное. Он решил действовать так, как договорился с консьержкой.
Слепаков снова надел плащ и кепку, лицо его в зеркале прихожей казалось зеленоватым, замученным, сильно похудевшим.
— Ты куда, Сева? — спросила обеспокоенно жена.
— Пройдусь, подышу перед сном. Голова болит. Ты — помнишь? — советовала мне дышать. Скоро приду, ты ложись, не жди.
Он вызвал лифт, проехал вверх до конца и спустился пешком по лестнице. Чувствовал себя мерзавцем и секретным агентом одновременно. На тринадцатом этаже позвонил Кульковой. Она открыла веселая — видимо, оторвалась от какой-нибудь телевизионной «Смехопанорамы». Кот выбежал с поднятым трубой хвостом. Издевательски смотрел на Слепакова желтыми глазами.
— Ну? — ощерилась Тоня.
— Завтра. — Слепакову подумалось, что это все же какой-то розыгрыш, затянувшаяся дурацкая… нет, не дурацкая, а хамская, подлая шутка. И все-таки он внутренне дрожал от некой досадной, упрямой смелости. Он решил.
— Ага, сейчас ключи дам. — Консьержка принесла ключи от квартиры в доме напротив. — И про биноклю не забудьте, Всеволод Васильич. Значит, завтра в час дня. Ключики мне вернете, ладно? Только вы уж без шума, без ругани. Посмотрели и — с концами. А дальше ваше дело.
— Все будет нормально, — сказал Слепаков, еле ворочая языком, будто он у него распух и увеличился вдвое.
Когда он вернулся домой, Зинаида Гавриловна уже посапывала на своем диване (они спали порознь). Раздевшись, Слепаков взял под язык валидол. Немного погодя, выпил еще и феназепам. Все равно ночью почти не спал: совершал в душе какие-то бесполезные искания, вздыхал, смотрел на часы. Зинаида Гавриловна дышала легко, как ребенок, хотя один раз всхлипнула и забормотала… затихла.
«Наверно ее уже предупредили по телефону», — подумал несчастный и озлобленный муж.
На другой день, уйдя для видимости пораньше, Слепаков ровно в час находился в квартире Тониной подруги. Прикрывшись пыльной шторой у окна, смотрел в бинокль двадцатилетней давности (от полевых занятий) на свой дом, в окно хлупинской квартиры.
Время шло. Никто не появлялся. Слепакова слегка потряхивало, но в общем он был по-деловому собран, холоден, владел собой. Неожиданно вошел приземистый мужчина. Невзрачный, серый. Хлупин, скотина! Повертелся немного, исчез.
Снова возник, за ним вошла женщина в столь знакомом Слепакову голубоватом халатике, облегавшем полные, излишне даже, ленивые формы. Обычно завитой, крашеный каштаново-ореховый «хвост» заплетен в косу. («Для удобства», — злобно подумал Слепаков.) Женщина повернулась к нему в полупрофиль. И Слепаков бесспорно узнал большие ласковые глаза, мохнатые ресницы, круглое лицо со складочкой жирненькой под подбородком, сочный, чуть усмехнувшийся чему-то, ненакрашенный рот. Мозглявый Хлупин положил руки на ее округлые бедра и настойчиво что-то говорил. Потом будто ощупывать стал сзади и спереди. Полез целовать за ухом, под волосы.
Тут соскользнул куда-то голубоватый халатик. И, будто яркая вспышка, ослепило затаившегося Всеволода Васильевича через окуляры бинокля тело собственной жены, почти совсем голой. Рубашка только короткая, на бретельках. «Не ценил… Красавица у меня Зина, хоть и не очень молодая…» И пошла Зинаида Гавриловна, повернувшись к нему спиной и покачивая бедрами, к проклятой хлупинской кровати, от которой придурок пристегивался по ночам к батарее.
Наблюдал Слепаков этот беззаконный акт, почему-то не приходя в ревнивое отчаянье, а даже словно с посторонним интересом. Как будто смотрел где-нибудь в мерзком подвальчике порнографический фильм. Короткометражный. Длилось физическое и моральное падение его жены минут пятнадцать и выглядело довольно однообразным. Никакого чрезвычайного проявления сладострастия со стороны Зинаиды Гавриловны злосчастный супруг не зафиксировал.
Потом Зина ушла. Хлупин стал возиться на кухне. «Сеанс окончен! — звонко крикнул задорный голосишко, время от времени возникавший в сознании Слепакова. — Ждем продолжения! Кири-куку!»
Слепаков убрал бинокль. Подошел к высокому зеркалу в перламутровой пластмассовой оправе. Зеркало показало консультанту и пенсионеру по выслуге лет жалкого старика, сутулого, с серым лицом; из глуповато мигающих глаз текли жидкие слезы. Старик вытер их корявой ладонью.
«Не будет продолжения, — возразил он мысленно тому, кто кричал у него в голове смешные наигрыши и издевательские словечки при самых трагических случаях его жизни. — Не будет». Вслед за тем осторожно закрыл чужую квартиру, спустился по лестнице, шмыгнул, почти как вор, из подъезда и со двора.
Ровно в три часа дня вернул ключи консьержке Тоне.
Оплывшая, пыльная какая-то, старушечья морда даже затряслась от нетерпения:
— Было дело-то?
— Все правда, — сказал медленно Слепаков и посмотрел на Кулькову так, что она втянула голову в плечи. — Если хоть слово где-нибудь проронишь…
— Что вы, Всеволод Васильич, да разве можно, — завиляла и корпусом и глазами консьержка. — Я ведь, чтобы вы знали, чтобы вас не позорили…
— Дальше мое дело, — жестко перебил Слепаков. — Я сам разочтусь со всеми. И с тобой тоже.
— А я-то, я-то что! Я из-за вас… Я вроде от уважения…
После описанного эпизода Слепаков притих. Что-то происходило необъяснимое и странное в его душе. С женой почти не разговаривал, но и не грубил, не срывал зло. Привыкшая к обычной неразговорчивости своего супруга, Зинаида Гавриловна все-таки немного удивлялась.
— Что с тобой, Сева? Ты болен?
— Нет, — пряча глаза, сквозь зубы отвечал Слепаков.
С консьержкой теперь не здоровался, только кивал, проходя. Она поглядывала на него встревоженно (может быть, жалела, что сделала для него такое открытие?). Однако в зрачках ее поблескивала какая-то не совсем внятная надежда. Словно Тоня ожидала близящихся решительных действий.
И вскоре Слепаков поехал к Киевскому вокзалу на рыночную распродажу всяких электроприборов и деталей к ним разного рода, разных видов и предназначений. Долго разговаривал с каким-то мастером этих дел, сухопарым ровесником, при разговоре утиравшим рукавом вислые усы, бесцветные, как мочалка. Со стороны казалось: два старых приятеля обсуждают важный вопрос по электротехнике. Тот, с вислой мочалкой под бульбистым носом, кивал, уверенно обещал что-то обязательно придумать и организовать.
Кончив обсуждение, а может быть, и устный заказ, Слепаков достал из бокового кармана бутылку водки, стакан. Развернул пакет: там огурцы, засоленные женой летом, хлеб, граммов двести пятьдесят колбасы. Налили по полному стакану, выпили. Причем Слепаков интеллигентно закашлялся и с полминуты отдувался. А его напарник только удало вытер усы да захрустел огурцом. После чего закурил сигарету «Прима». От колбасы и хлеба отказался.
Дней через десять, а не исключено — недели через две Слепаков встретился там же, у Киевского рынка, с тем же усатым. Получил от него средних размеров ящик, аккуратно упакованный в картонную коробку. Затем отсчитал тому несколько денежных знаков, и они молча расстались.
Дома (жена играла в Салоне аргентинские танцы или еще где-нибудь, проявляя свойственную ей энергию) Всеволод Васильевич предпринял какие-то странные поиски. Обыскал все углы, перетряс старые женины сумочки, пересмотрел обтрепанные записные книжки, перевернул содержимое всех ящиков, вплоть до кухонных, и наконец среди мятых, исчерканных номерами телефонов и какими-то записями бумажек обнаружил белый картонный квадратик, похожий на визитную карточку, но заполненный от руки. Там значилось: «Барыбино, автобус номер второй до дачного поселка, при въезде сторожу сказать «к Любе», охранник при даче знает. Илляшевская».
Переписал, следы поисков устранил. Карточку взял с собой, спрятал в нагрудном карманчике пиджака.
Дальше все опять ненадолго улеглось. Если Слепаков «инструктировал», то, садясь на трамвай, был уверен, что в это время Зинаида Гавриловна спускается к Хлупину для эротических занятий. Но думал почему-то без волнения, отстраненно и терпеливо. Как-то в один из дней она объявила об очередной своей поездке к сестре. Всеволод Васильевич равнодушно пожал плечами. Жена уехала, он остался.
Зазвонил телефон, как в тот первый раз: четко и ярко. Слепаков услышал женский голос. «А, наверно, белобрысая от компьютера», — сообразил пенсионер по выслуге лет. Ему сообщили, что старший оперуполномоченный Маслаченко хотел бы пригласить его для переговоров.
— А где повестка? — раздраженно спросил Слепаков.
— Повестка будет у вас в почтовом ящике завтра. Сегодня вы можете подойти?
— Хоть сейчас, — так же раздраженно сказал Слепаков.
— Паспорт не забудьте, — напомнил женский голос.
Спустя сорок минут Слепаков сидел напротив симпатичного капитана, одетого по форме и бывшего явно не в духе. Его сотрудница, перекрашенная в темно-рыжий цвет, в обтягивающем красивую фигуру свитере, находилась не за компьютером, а сбоку от стола и читала какую-то бумагу.
Капитан Маслаченко начал:
— Мы пригласили вас для переговоров пока (подчеркнул интонационно) неофициально. Опять для предварительной беседы.
«Пожалуй, своим «пока» Маслаченко давит на меня психологически, припугивает. Дальше, мол, все будет совсем нешуточно», — рассудил вызванный.
— Готов ответить на все ваши вопросы, — вежливо произнес Слепаков и сделал чрезвычайно внимательное лицо.
— На этот раз мои вопросы больше относятся не к вам лично… Вернее, не столько к вам, сколько к вашей жене.
— Чего тогда меня вызываете, а не жену?
— Успеем. Сейчас я скажу вам нечто такое, Всеволод Васильевич, от чего вы очень расстроитесь. Так что держите себя в руках и старайтесь не волноваться. Я понимаю, слышать такое о своей жене крайне неприятно любому мужчине, даже в вашем возрасте. Вам, простите…
— Мне пятьдесят два года, — угрюмо напомнил Слепаков и посмотрел на милиционерку с особой внимательностью, потому что в обтягивающем свитере девица выглядела привлекательно даже для комнаты милицейского управления. И унылый носик ее меньше мешал общему впечатлению.
— Ну, это еще не старость, — снизошел молодой оперуполномоченный. — Что касается вашей жены, то, по нашим сведениям, она состоит в постоянной связи с соседом из сорок второй квартиры, на одиннадцатом этаже вашего дома, Хлупиным. С тем самым Хлупиным, который заявлял на вас в отношении вашей причастности к смерти Георгия Ботяну.
Слепаков молчал. Он заметил, что у капитана смяты его светлые волосы и на макушке торчит вихор. И из-за такой мелочи Маслаченко кажется сегодня не очень проницательным, неопытным и простоватым. Аэта, в свитере, изменяет своему мужу, если он у нее есть, конечно? А с симпатичным оперуполномоченным, небось, тоже не прочь, как сейчас говорят, «заняться любовью». И не исключено: они уж давно… того…
Маслаченко как будто понял, о чем думает расспрашиваемый гражданин, и сердито нахмурился.
— Вы знали об этом, Всеволод Васильевич? — спросил он. — Знали или не знали?
И хотя Слепаков не просто знал — видел собственными глазами и ко всему самому неожиданному со стороны жены и со стороны следствия был готов, — его бледное землистое лицо покрылось чем-то вроде крапивницы, а затем снова позеленело.
— Нет, не знал, — сказал Слепаков с преувеличенной горестью.
— К сожалению, это факт, — уверенно заявила сотрудница Маслаченко хрустальным холодненьким голоском.
— А вы присутствовали? — разозлился внезапно внештатный консультант и пенсионер по выслуге лет. — В ногах, что ли, стояли?
— У нас есть подробные сведения от наших осведомителей. Ничего не поделаешь, приходится пользоваться их показаниями. — Милицейская девушка в свитере пропела это с интонацией удовлетворенности и, как показалось Слепакову, странно поерзала на стуле.
«Угу, подробности вспоминает…» — ехидно подумал о ней Слепаков, а о жене с обидой и тоской. Но тотчас же подтянулся: он уже над всеми своими бедами глубоко и сосредоточенно думал и все решил. Теперь главное было обвести следствие вокруг пальца.
— В конце концов, мы с женой сами рассудим, как нам поступать дальше, — очень торжественно выложил свое мнение Слепаков и вопросительно посмотрел на оперуполномоченного: что еще?
— Тогда я продолжу, — снова вступил в переговоры Маслаченко. — Ваша жена не только имеет связь с Хлупиным и тем унижает своего мужа, заслуженного, почтенного человека (посмотрел, как Слепаков отреагирует на эти слова; Слепаков никак не отреагировал: сидел и смотрел под стол). К тому же сама гражданка, как говорится, в годах… Но это, конечно, частная проблема. Однако существует еще один вопрос. Поясните, гражданин Слепаков, в каком притоне ваша жена бывает около станции Барыбино Московской области?
— Я знаю, что она играет на аккордеоне в аргентинском притоне, — ответил Всеволод Васильевич, — то есть в Салоне…
— Салон аргентинских танцев я знаю, — встряла девица в свитере. — Там все легально, никаких правонарушений.
— Почти никаких, — с усмешкой поправил ее капитан. — А вот Барыбино…
— В Барыбино у жены… — Всеволод Васильевич хмуро перешел на официальный язык, — у гражданки Слепаковой проживает двоюродная сестра. Кстати, жена… гражданка Слепакова как раз туда сегодня поехала.
— Вы бывали у сестры?
— Нет.
— Почему, если не секрет?
— Избави Бог ездить по каким-то жениным сестрам. Мне это не нравится.
— Эх, какой вы неудобный человек, Всеволод Васильевич! — с искренней досадой сказал Маслаченко. — Трудно с вами работать.
«Ну да, конечно, — зло подумал Слепаков, — бандита подсылают ограбить, а если что, и убить, — не вышло. Я его сам заломал. Жену обсуждают, чтобы я у ментуры ищейкой стал, — не идет. Ничего. Я с ней, с ее любезным и с прочими делами сам разберусь».
— Все вам не нравится, все вам не так… — продолжал опер, у которого было явно плохое настроение.
— А чего хорошего-то! — удивился Слепаков и закончил с подтекстом: — Кругом обделались, развалили, ошельмовали, развратили и кричите «ура».
— Ладно, оставим это. — Капитан Маслаченко побарабанил пальцами по краю стола, будто отыграл неудавшийся ноктюрн, и поднял глаза к потолку. — Когда должна вернуться из Барыбино ваша жена?
— По-моему, завтра днем.
— Прошу вас вместе с ней явиться ко мне на официальный допрос. По повестке. Она у вас в почтовом ящике. Между прочим, в Барыбино, по слухам, кроме развратных игрищ имеет место распространение и употребление наркотиков, — очень значительно произнес Маслаченко.
— Ничего не могу по этому поводу прояснить. Наркоту вижу только по телевизору в детективных сериалах. А по жизни — не приходилось. До свидания, гражданин оперуполномоченный.
Покинув милицейское управление, Слепаков подошел к стенду, на котором были представлены довольно размытые фотографии и, видимо, компьютерные фотороботы разыскиваемых опасных преступников, террористов и убийц. Почти все фамилии разыскиваемых принадлежали к кавказским национальностям, только одна фамилия была русская. «Гляди-ка, — подумал с горькой иронией Слепаков, — а в криминальных новостях телевидения, как раз все точно наоборот». После чего Слепаков исчез из нашего поля зрения; по каким причинам и где его мотало по городу неизвестно.
В районе Строгино появился он к вечеру, когда стало уже темнеть. Сырая поземка внезапно заструилась по выбитому асфальту, зажглись фонари, бросая красноватый и лиловато-аметистовый отсвет на поверхности черных луж. Электрические ядовито-сиреневые, изумрудные, густо-красные, как томат, вспыхнули названия магазинов и кафе. Засияли золотой мишурой витрины, осветились мириады жилых ячеек в панельных шестнадцатиэтажках и хрустальные окна в скребущих черное небо пестрых элитных башнях. Потоки автомобилей, поворачивавших с Окружного кольца, слепили, ярко освещая сильными струями света фасады домов и полуоблетевшие деревья. Представлялось, будто и дома, и деревья вдоль тротуаров таинственно шевелятся, неслышно передвигаясь с места на место, а в обратную сторону лился поток машин с рубиновыми огоньками, и выхлопной дымок на мгновение стлался белесым туманцем. Люди шли парами, компаниями одиночками или намотав на руку конец собачьего поводка. И черные хвостатые тени выгуливаемых псов, и маленькие дети, что-то пищащие, ведомые за ручку родителями, и какие-то горланящие парни с неизменными бутылками пива, и стройные девушки в одинаковых кожаных пальто с капюшонами… Все это мелькало в глазах понуро бредшего Слепакова.
При выезде от одного из кварталов его ярко выхватили из полумрака фары огромного серо-стального джипа «Мицубиси». Он остановился, хмуро ворча, но внезапно упитанная румяная ряшка с оттопыренными ушами, носом картофелиной и ртом до ушей возникла из распахнутой дверцы джипа.
— Слепаков Севка? Севводстрой? Здорово! Не узнал? Ха-ха-ха-ха-ха… Ой, не могу, ха-ха! Потрясающий вечерок! Во встреча, а? Ну, Слепаков!
— Да я что-то не… Хотя вроде бы как знакомы…
— Тошка Квитницкий! Ну? Спецучилище… ну? Не врубаешься? Антон! Я — Антон!
— Антон… — растерянно промямлил Слепаков, обретая наконец силы, чтобы восстановить память. — Верно, Антон Квитницкий… Привет… Как ты здесь?
— Был на минуту у сотрудника, кое-что уточнял. Да плевать! Ты как? Куда идешь? Домой? Кто там у тебя — баба, мелочь? Никого нету? Ха-ха-ха-ха-ха… Ну это ж класс! Садись рядом, не возражай! Едем сейчас же пить, жрать, говорить! Друг ситный! Вымер, исчез, а тут попался!
Слепаков, чувствуя себя совершенно очумело, оказался на сиденье рядом с бывшим приятелем юности. Дверца захлопнулась, и огромный, мерцающий никелевыми надписями «Мицубиси» понес его над остальными автомобилями, будто дельфин над косяком крупной и мелкой сельди.
— Ах ты, мой дружище, пареный-жареный, куда ж ты провалился? — орал Антон Квитницкий, поражая Слепакова тем, что почти за четверть века, сильно изменившись внешне, нисколько не растерял энергии и неиссякаемо веселого нрава.
— Да, верно, дружили… В училище… И потом встречались… — вспоминал больше для себя Слепаков. — Ты располнел, Тоша, малость и волосы…
— Какое «малость»? Разжирел, как племенной хряк, но плотен — смотри… — Квитницкий, не снимая широких кистей с руля, надул бицепс. — Помнишь, как рвали штанги? Кое-что осталось, ого! Помнишь, как в спортзале выкидывали двухпудовку по тридцать раз? Живем! Ты где? Службу волокешь какую-нибудь? Или коммерсантствуешь?
— Выкинули из конторы. Пенсия по выслуге лет и консультируй… то, что никому никогда не понадобится. А вообще, вместо полевых испытаний игрушек для спецназа делаем электрочайники, тостеры, скороварки, выжималки… Катастрофа! Жена играет на аккордеоне в полуборделе, который называется «Салон аргентинских танцев». С женой — хренотень… Словом, жизнь катится под гору. И в конце меня ждет, кажется, взрывное устройство.
— Не неси лабуды, Севка, не дам кануть. Имею возможность помочь другу. Это мне зачтется как доброе, от чистого сердца деяние посреди лавины грехов. Жена чего — скурвилась? Плевать! Возьмешь другую. У тебя вроде от первого брака дитё было? А тут нету? Сэ си бон, как говорят французы. Я с первой развелся из морально-этических соображений. Я ей (кандидатше наук) сказал: «Бросаю к раздербеневой бабушке всю вашу дрёбаную и гробаную математику и ухожу. В эту подлую, низкую, алчную, преступную, сквалыжную жизнь. Так мне и надо. Недаром говорится в писании: «Коемуждо по делом его».
— Ты ведь тридцати двух лет стал доктором, профессором! А теперь, значит, ты не математик? А кто?
— Я в тридцать два года решил задачу, которую вся мировая математика не могла одолеть полвека. А я решил! И что же? Доктор математических наук. Статьи в европейских журналах. А когда вся эта железобетонная пирамида с красной звездой на верхушке рухнула по вине главных идеологов — что мне оставалось? Теоретическая математика — это теперь вроде шахмат: гамбиты, индийские защиты, рокировки… Словом, брат, никому не надо, все коту под хвост. Стоп! Хороший кабак, сейчас припаркуюсь, посидим.
Припарковав джип, Квитницкий вывалился из него, как из танка, посреди разноцветных «пежо», «мерсов» и «БМВ». Еще раз, шумно пыхтя от радости, обнял Слепакова и потащил в подъезд ресторана (Слепаков не мог определить, где они находятся, — где-то вблизи Садового кольца в переулке. Не то у Зубовской площади, не то у Таганки). Над входом горело, испуская импульсивно пунцовые и оранжевые лучи, электрическое солнце — заходящее или восходящее. И его через каждую минуту перечеркивала и вновь угасала бриллиантовая надпись названия. Слепаков успел разглядеть, что на иностранном. У двери с двумя кустами сиреневых хризантем раскланялся швейцар в белом фраке и приподнял белый цилиндр.
Квитницкий сбросил в гардеробе черный лайковый реглан с золочеными пуговицами и предстал толстопузо в блестящем темно-сером костюме, васильковом галстуке на розовой рубашке. Слепаков хмуро сдал потертый плащ и всенародную кепку.
— Скажи, что я с тобой, а то чего доброго не пустят, спросят чего… — шепнул Всеволод Васильевич и стеснительно оглядел свой бурый, давно не утюженный пиджак, брюки тоже были плебейские, зеленая водолазка — более-менее.
— Здесь не спрашивают, — беспечно сказал Антон Квитницкий. — Здесь принимают мои заказы, дружище.
Подплыл скромно, весь в черном, как на похоронах, метрдотель. Нежно улыбнулся Квитницкому:
— Прошу, прошу, джентльмены.
— Стол на двоих, — небрежно приказал Антон и пояснил: — Деловая встреча, сугубо.
Слепаков сел за столик, поражаясь европейской стильной роскоши и какому-то торжествующему хамскому шику посетителей. Женщины почти все были молоденькие, сильно накрашенные, предельно оголенные и подчеркнуто веселящиеся, напоминая своими туалетами и поведением пестрых, стрекочущих, резко вскрикивающих тропических птиц. Мужчины (молодые и не особенно, и примерно ровесники Квитницкому) выглядели по-разному: одни в идеальных смокингах и дипломатических сюртуках типа редингота, другие в обычных костюмах, но, чувствовалось, очень дорогих. Официант, будто облитый синей атласной курткой, прилизанный, лет двадцати, наклонил голову.
— Вне прейскуранта, — произнес Квитницкий, подмигивая официанту. — Лососина или семга, икра зернистая…
— Лучше красная. Вы понимаете, нельзя…
— Нельзя? — очень удивился Антон (кстати, Германович) и сделал свои маленькие заплывшие глазки совершенно круглыми.
— Тогда в закрытой посуде… — хихикнул молодой прилизанный.
— Да хоть в космической капсуле. Ну, организуй салатики — крабы, креветки, миноги, мясной под майонезом, помидорчики, маслины и т. п. Итальянщину с устрицами, что-нибудь такое.
— Маринованный корнишон? Осетрина? Шампиньоны? Или белые по-боярски?
— Естественно. Первое, второе и третье. Остальное — ветчина настоящая тамбовская, салат из куропатки, всякие острые штучки-дрючки с пикантным соусом…
— А на «потом»? Стейк? Бараньи отбивные?
— На «потом» все доставь. Водка отечественная, лучшая. К мясу красное вино, принесешь карточку. А сейчас шампанское со встречей. Действуй, мальчик, действуй. Ни минуты простоя.
И началось элегантное обжорство, подобно которому Всеволод Васильевич давно не имел случая наблюдать, а тем более принимать в нем личное участие. Нельзя сказать, что ему не приходилось пробовать всевозможные дорогие и дефицитные лакомства вроде семги и икры, все это (может быть, менее фешенебельно поданное) он знал и по банкетам в праздничные дни в своем спецпредприятии; кое-что когда-то получал (как весомый сотрудник) в коробках праздничных «заказов». Но все это было так давно и, главное, настолько связывалось в сознании с другой жизнью и эпохой, что угощение, заказанное Квитницким, поразило Всеволода Васильевича. И он заранее сдерживал себя в отношении спиртного. Антон Германович Квитницкий возмутился, пробовал ругаться и заставлять вновь обретенного друга. Но Слепаков отговаривался неважным здоровьем. Что-то окончательно решенное на сегодня делало его осторожным.
Тогда Квитницкий махнул рукой на сдержанного пенсионера по выслуге лет и принялся так активно за выпивку и закусон, что его правая рука, владеющая то наполненной хрустальною рюмкой, то серебряной вилкой с куском снеди, стала казаться подобием мясистой порхающей бабочки, беспрерывно взлетающей от стола к сочно жующему рту. Левой рукой Антон Германович предпочитал эксцентрично жестикулировать. И в процессе еды и питья быстро и внятно говорить.
— Так вот, «короче», как принято выражаться в среде современной продвинутой молодежи. Я бросил жену, бросил институт, математику и нырнул в пузырящийся и клокочущий, как таган с супом, бандитско-коммерческий мир. Чтобы найти себе достойное, а главное, жирное место. Но не тут-то было. Кругом все схвачено, растаскано, поделено, и продолжается дележ до сего дня. Буря в недрах делового народа. Временами мордобой, провокации, наезды. Постреливают. Потом, кому не повезло, великосветские похороны, горы цветов, плачущая молодая красавица-жена, опирающаяся на руку скорбного друга, симфонический оркестр, отпевание, сладкий церковный хор в престижном храме и мраморное надгробие (чуть поменьше мавзолея Владимира Ильича) с выбитой золотом надписью «Семен Егоров» или «Гиви Садулия»… Без перечисления титулов, воинских званий и научных степеней. Ну нет, думаю, это не по мне. Чувствую, в бизнесмены я не попадаю. И в какие-нибудь советники тоже. Знаешь, как в «Свадьбе Фигаро» Бомарше говорится про карьеру военных? «Чести много, а денег мало!» А мне наоборот, я не гордый. Тогда поразнюхал и вижу: осталось риэлторство — и долго еще будет хорошей дойной коровой. Я туда, в качестве младшего делового партнера.
— Это когда спаивают одинокого пенсионера, занимающего однокомнатную хибарку, он подписывает дарственную…
— Как тебе не стыдно, Сева, за кого ты меня принимаешь! Хотя в самом начале такие варианты предлагались.
— Ну да, пенсионера потом находят либо в канализационном люке, либо — лучший случай — на краю безлюдной деревеньки в Тверской или Ярославской области… В бревенчатой развалюхе… А московская квартирка реализуется.
— Сева, умница, ты в курсе. Всем сердцем и острым нюхом почуял я восторг невероятных возможностей, вплоть до самых преступных сюжетов. Но я подобных мерзостей избежал. Как-никак доктор наук, профессор, свободное знание английского и немецкого. Нет, друг мой, я заключаю сделки по продаже-покупке московских офисов. Представляешь? Израильской или американской фирме требуется помещение в центре столицы. Желательно особняк в стиле классического модерна или сентиментальный ампир с колоннами, вензелями, каминами. Или жесткий конструктивизм начала двадцатых годов, внутри — евроремонт. Вообще, если надо, фрески Врубеля, Кандинского, Малевича к… Все найдем, оформим, обо всем договоримся. Например, герр Эрих Гогеншпиц требует именно такой-то особняк восемнадцатого века. Каприз? Не думаю. Значит, что-то имеет отношение к финансовой мировой политике, к глобальной идеологии — оно же не мешает и сверхприбыльному бизнесу. Мы чуть не на колени: «Глубокоуважаемый, светилоподобный герр Эрих, этот понравившийся вам дворец, мать его растак, охраняется государством. По закону! Что-нибудь другое, еще лучше, только не…» — «В вашем варварском государстве, — отвечает побежденный Красной армией немец Гогеншпиц, — никогда не было, нет и не будет никаких законов. Поэтому самый младший сотрудник-оформитель документации получит сорок тысяч баксов в его хамскую продажную рожу (Я интерпретирую, конечно.) А бесчестным чиновникам и собственно вашей фирме — по высшему разряду…» Мыс напарником — в департамент. Просим, молим: вот такая ситуация. «Не хочет, мол, ничего слушать проклятая немчура, а особняк официально «охраняется государством». Неприкосновенная штуковина! Наследие предков! Как быть, ваше превосходительство?» А он нам (большой человек): «Да чё вы, ребята, одеревенели, что ль? Где там «охраняется»? Сейчас это неудобное слово золотым перышком — чирк! И уже ничего не препятствует. Оформляйте, продавайте этому вашему хрену…» — «Герру… ваше превосходительство…» — «Да по мне, хоть динозавру. Но, естественно, порядок знаете…» Мы мордами в лимузин, летим к немцу: «Разрешили наверху, герр Гогеншпиц!» — «Молодцы. Шпрехен зи дойч?» — «О, йя! (и дальше на берлинском диалекте)». — «Вы образованный человек. Окончили институт международных отношений?» — «Нет, герр Эрих, как-то не случилось». — «Ничего, не огорчайтесь. Если будете с умом работать, сделаете себе неплохую жизнь даже в вашей косолапой — или как это? — сиволапой России… хо-хо!» Эх, думаю, старый козел, я б сейчас тебе засандалил промеж рогов… Впрочем, и официальные комиссионные и, так сказать, поощрительные хапнул. В этом отношении у них зерр гут. Честно, как договаривались.
— Сорок тысяч долларов премии? Одному? — уточнил Слепаков, делая вид, что потрясен размерами взятки, и украдкой поглядывая на часы.
— Видишь ли, Севочка, это нам, нищете, эдакая сумма представляется голливудским вымыслом. А для них, для мирового престижного уровня, нормально. Но вообще-то мне такие доходы валятся в карман не так часто. Обычно поменьше. За среднюю сделку тысяч пять-десять зеленых. А случается и… с маслом… Как там, помнишь, у великого национального классика? Читали-благоговели: «маслице-фуяслице»…
Пиршество за столиком на двоих было в разгаре. Закуски, частично приконченные Антоном Германовичем и попробованные Слепаковым, уже заменялись мясным роскошеством: сочащимся стейками, бараниной жаренной на решетке, дивными экзотическими приправами. Водку Квитницкий разрешил заменить сухим французским вином. Причем Антон Германович долго читал карточку красных вин, фыркал и пререкался с прилизанным официантом.
— Ну, друг мой, — вполпьяна вопросил объевшийся Квитницкий, когда время приблизилось к одиннадцати, — кофе, ликер и к девочкам? Впрочем, вместо ликера можно коньячку. Самого, самого… Французского, коллекционного… «Наполеона», например. Или к девочкам еще рано? Да ты не сомневайся: у меня такие красотки и специалистки — абсолютного мертвеца подымут! А ты еще парень хоть куда.
— Спасибо, Тоша, за прекрасное угощение, за то, что не забыл обшарпанного приятеля. Я думал, такое в нашем свинарнике уже невозможно. Крайне, душевно тебе благодарен. Но у меня очень серьезное и срочное дело. Около двенадцати надо мне обязательно быть поближе к дому.
— Вот еще, Севка, брось! Давай оттянемся по полной программе. Какие у тебя дела? С бабой разборка? Та пусть орет себе, як скаженна! А мы с тобой заспиваемо: «Распрягайте, хлопци, коней, тай лягайте спо-о-чи-вать…»
— Нет, ничего не выйдет, Антон. Если хочешь мне помочь, подвези меня к дому. Объясню все потом, сейчас нет времени.
— Что ж, понимаю, сам деловой и обязательный. Ты думаешь, мой хозяин-миллионер — какой-нибудь бывший гебист или начальник лаборатории? Или чей-нибудь сынок? Или зятек? Ни в коем случае! Зятьки, брат, и сынки в Штатах, в Швейцарии ведут жизнь рантье на уворованную из партийных касс валюту. Попердывают, пованивают и на батьковщину злобствуют. А мой хозяин детдомовец, осетин, гений. Тридцать два года. Начинал, сам понимаешь, с нуля. Даже не с нуля, а с минуса от нуля. Абстрактное число. Никого не грабил, никого не убивал и не обманывал. Гений есть гений — это необъяснимо. Начинал с пирожков с изюмом. Лоточником. Потом цветы, отбивался монтировкой от рэкета, «бомбил» ночами на «копейке». Потом мелкий служащий в дырявой, почти не существующей фирме. Потом помощник юриста в частной конторе. Образование десять классов. Память — Гай Юлий Цезарь, Маркс и Энгельс вместе взятые. Нашел подходящего друга, одногодка. Русопятый, шпарит по-английски, по-французски, по-итальянски… только что не по-китайски. (Но це не треба, китаёзы все сами на русском брешут.) Язык як помело. Жлоб — каких свет не видывал! Каждую мелочевку считает липкими пальцами. Ходит в мятом костюмишке, пиджак протерт на локтях. Ездит в городском транспорте. Женился на сучке, у которой мания величия. Хочет быть не ниже чем пятой леди России. А сам ее муженек не жрет, не пьет спиртного, не смотрит телевизор, не бывает на природе. Сидит с бумажками и компьютером. Зато наш шеф, осетин, все ночи с девками в ночных клубах, в кабаках или у себя. Иной раз врываемся к нему в десять утра. Дрыхнет, гад, голый на тахте, по обе стороны храпят две проститутки безо всего. Кругом бутылки, жратва, презервативы. Кричим: «Жора! Через полчаса договор у сэра Бенджамена! Ты спятил? Сделка летит к чертям и к… Вставай!» Он — как мертвец, всё… Через секунду открываются черные, бешеные глаза. Вскакивает, как резиновый мяч. Орет: «Девчонкам штуку баксов и — долой! Оденутся на лестнице. Мне контрастный душ! Сашка, готовь кофе, Антон — рубашку. Не ту, придурок! Президентский костюм, галстук — который будто в блевотине, французский. Сашка, документы! Антон, хватай обувь, напялю в машине. Бежим!» Летим кувырком до лифта, из подъезда до стоянки. Валимся в его огромный роскошный «Рейнджровер)», рвем когти, нарушаем все возможные и невозможные правила езды. Уже гонятся менты, уже шлют проклятия крутые, уже фиксирует ФСБ! Мы летим проходными дворами, скверами, тротуарами, газонами… Ровно через полчаса Георгий Калоев с ясной улыбкой входит в представительство крупнейшей английской фирмы. Мы позади — язык на плече. Жора свеж и очарователен: «Хау ду ю ду, мистер Бенджамен!» Ладно, закругляюсь. Бой, получи с нас положенное. Это тебе на сэндвичи с пивом… ха-ха-ха!
— Благодарю вас, господин Квитницкий. Беру на себя смелость спросить: могли бы вы уделить мне четверть часа беседы? Для меня это весьма важно.
— Завтра я буду здесь ужинать. Сева, пошли, раз ты настаиваешь. Где моя куртёшка? Едем в Строгино, бис бы его драл.
Квитницкий оглядел не очень твердым взглядом ряды блестящих цветных лимузинов. Тут же подплыла очаровательная молодая дама в шубке из голубой норки. Шубка расстегнута, под ней платье с декольте, из которого почти выпрыгивают белоснежные груди, плечи осыпают черные локоны. Длинными ногами в безумно опасных туфельках на невероятно высоких и тонких каблуках она делает плавные «па», под чудным отливающим бирюзой платьем колышутся воспламеняющие формы. С другой стороны приблизилась, слегка кривя внутрь узенькую ступню, белокурая девочка-подросток, худенькая, нескладная, почти плоскогрудая, с косичками и смешной челкой. Пухлые губки, платьице школьницы из седьмого класса средней школы. Но такое порочное, нагло ухмыляющееся веснушчатое личико, что даже у Слепакова вдоль спины остренькими лапками скатилась дрожь.
— Отказ, детки мои, сматываюсь. Завтра, только завтра. Сева, где тут мое чудовище, мой танк?
Они сели в джип и покатили через мигающую бриллиантовыми, золотыми, фиолетовыми, кровавыми электрическими панно ночную капиталистическую Москву, в которой сейчас словно растворились и исчезли в клубах черно-багрового тумана все ее древние церкви и монастыри, музеи, театры и старые дома, где жили когда-то люди со священными, историческими судьбами.
— Я тебя не брошу в канаве, подсунутой тебе жизнью. Я тебя вытащу на свет Божий. Завтра, к одиннадцати утра я подъезжаю к твоему дому, забираю тебя. И ты начинаешь новую жизнь, — говорил уверенно Антон Германович Квитницкий, крутя яростно руль на поворотах и не сбавляя скорости. — Так, сэр, ваш расфуфыренный мост, «Северная Европа»… Дальше направо? К вашим услугам, сэр, приехали.
Искренне растроганный, Слепаков обнял необъятное пузо старого друга, вылез неловко, даже кепку снял и помахал на прощанье. «До завтра», — и гигант «Мицубиси», развернувшись, пересекая трамвайные пути, плюя на встречные лимузины и красный глаз светофора, умчался с урчанием.
Стало тихо, темновато и страшно около дома, где десять лет Всеволод Васильевич прожил со своей добропорядочной женой Зинаидой Гавриловной. Теперь все должно рухнуть, рассыпаться, распылиться под давлением этой непонятно гримасничающей жизни. Он должен отомстить, другого выхода он не видел.
Слепаков вошел в подъезд. Кабинка дежурной закрыта, окошко задернуто серой шторкой. «Телевизор даже не смотрит, чертов афганец, то есть таджикистанец. Дрыхнет благополучно за две с половиной тысячи рубликов в месяц, тунеядец. Ну, и тем лучше», — подумал наш трагический герой. Поднялся на лифте на свой этаж, вышел. На лестничной площадке устойчиво простиралась тьма. Неоновая трубка на потолке, видимо, перегорела. Достав ключ, Слепаков на ощупь тыкал его бороздкой в замочную прорезь, но никак не попадал, не мог открыть свою дверь. За спиной мягко щелкнула и приотворилась соседняя. Предвкушающий шепоток профессорши Званцовой сладко спросил:
— Это ты, Мухамедик?
«Развратная тварь, с жиру бесится…» — подумал Слепаков, продолжая молча ощупывать свою дверь. Профессорша ойкнула и закрылась. «Что же, сексуальные услуги прямо на дому — и у жены Званцова, и у моей тоже, — злобствовал он, оскорбленный теперь за соседа, ученого с международным именем.
Наконец Всеволод Васильевич изловчился проникнуть в свою квартиру. Зажег свет в прихожей. Чистота, порядок, уют, мягкое тепло семейного очага. Но это химера, бутафория, подлог. На самом деле здесь живут двое чужих людей, жена обманывает мужа, существует вне дома в какой-то тайной постыдной роли. Муж, узнав об ее измене, ненавидит и презирает эту женщину, с которой так давно и удобно совместно преодолевал пространство жизни. Думал, так будет и дальше, до скудноватого, но мирного и честного конца. До неизбежного дня разлуки. Однако судьба решила иначе, и он вышел на тропу войны.
«Кири-куку! — весело крикнуло в голове Слепакова. — Чего расселся? Давай действуй!»
Слепаков испугался, он вообще очень боялся этого странного, звонкого и довольно нахального, внутреннего голоса. Иногда это явление объясняла интересная и совсем не невероятная мысль: а не сходит ли он с ума?
Снова прислушался к себе. Вроде ничего, тишина. Никто его больше не понукал. Он сосредоточился и начал действовать. Сначала включил маленький красно-оранжевый ночник, антикварную вещицу: бронзовая подставочка с. основанием из бледного с серыми прожилками полированного оникса и абажур из китайского шелка с бахромой.
Посмотрев на эту старинную поделку (досталась Зинаиде Гавриловне от мамы), Всеволод Васильевич вздохнул. Ночник словно напоминал ту теплую и спокойную атмосферу в доме, которую умела создавать жена. Почему-то чуть не подумал «покойная»… Что с ним? Почему «покойная»? Кто собирается лишить жизни Зинаиду Гавриловну? Уж не он ли сам собирается это сделать из банальной ревности? Ведь он, безупречный служака Всеволод Слепаков, уже стал (пусть невольным) виновником одной смерти. И сейчас собирается стать причиной другого убийства, преднамеренного и подготовленного.
Значит, так: включил ночник, тщательно запахнув портьеры. Из дальнего черного угла, из-под платяного шкафа вытащил коробку, которую получил (вернее, купил) у седоусого специалиста, самодеятельного талантливого изобретателя, на рынке у Киевского вокзала. Раскрыл коробку, достал странный ящик с какими-то кривыми проводками, оголенными на концах и уходящими внутрь, клеммами, ручкой, похожей на включение приемника. Там внутри еще что-то поблескивало. Разглядывая и ощупывая этот небольшой агрегат, Слепаков бормотал:
— Усатый сказал вот так… Ну и… тогда… Автоматическое переключение на присоединенные медные пластины. Иначе… иначе вся сила тока уйдет вниз по прямой, куда-то в подвал. А если… Усатый придумал это реле и… Только при правильном настрое ток накапливается, переводится от естественного прямого удара — в сторону… Ну, приступим».
Слепаков поставил ящик поближе к отопительной батарее, подсоединил оголенные провода к вентилю, зачищенному от масляной краски. Минут десять копался внутри ящика, оглядывая какую-то стрелочку, похожую на компас. Наконец вытер пот со лба, достал из кармана обычный удлинитель, соединил его в нужном месте с ящиком и включил штепсель в обыкновенную розетку над плинтусом. Возник еле слышный, но настойчивый гуд, как будто внутри ящика ожил черный бархатный шмель. Бледный в полусвете красно-оранжевого ночника, Слепаков выждал положенные минуты и повернул круглую ручку включателя.
Раздался негромкий, но резкий треск. Одновременно послышалось на секунду металлическое звяканье внизу, под полом, и короткий крик. Трясясь от ужаса, Слепаков бросился к розетке и вырвал штепсель. «Кири-куку! — услышал он знакомый опознавательный знак. — Укокошил! Теперь мотай удочки, дядя».
Дрожащими руками он отсоединил таинственный ящик от батареи. Положил его в коробку, туда сунул и удлинитель. Погасил ночник. Вышел в прихожую, достал из стенного шкафа инструментарий домашнего пользования. Выбрал крепкую стамеску с хорошо заточенным концом, подумал и зачем-то сунул стамеску во внутренний карман плаща.
Устранил, как ему представлялось, следы своего ночного пребывания в собственной квартире, вытер тряпочкой отпечатки пальцев. Тряпку взял с собой. Забрав коробку с ящиком-убийцей, тихо открыл дверь. Неслышно закрыл ее, будто опытный квартирный вор, и на цыпочках исчез со своего этажа. Лифт вызывать, конечно, не стал, а спустился пешком по лестнице.
На первом этаже выглянул из-за угла, прислушался. Общая тишина. Правда, в какой-то квартире привычно горланил и постреливал телевизор. Где-то долбала ритмическая страсть подростковой Африки, всемирно властвующей в этой жизни. В комнатке консьержки царило беззвучие, шторки за стеклом задернуты. Но почему-то атмосфера в подъезде, как ему казалось, была неприятная; довольно холодно, верхний свет приглушен.
— Нанятый в сторожа азиат либо спит в этой конурке, либо работает у бессовестной Фелии Сергеевны, — сказал себе преступный пенсионер.
Он крадучись выбрался во двор, зашел со стороны квартиры бывшего (теперь уж совсем бывшего) прапорщика Хлупина и глянул вверх, на окно погубленного врага. За окном Хлупина чернел непроглядный мрак. Держа под мышкой коробку с изобретением вислоусого мужика с Киевского рынка, Слепаков дворами, сквериками и детскими площадками пробирался в сторону Москвы-реки.
Ночь установилась сырая, промозглая, полная какого-то беспредельного отчаянья и совсем лишенная звезд. Почти облетевшие купы старых лип, словно таившие опасность внезапного нападения, встречали Слепакова на каждом шагу. А светлые и во тьме березы источали белесоватость подозрений и нервное напряжение. Наконец он был у реки. Вода, черная, слегка двигавшая маленькие волночки под крутоватым берегом, мелкими пятнами неопределенного цвета, отражала очень дальние, совсем обесцвеченные огни. Слепаков медленно отступал от шоссе, там мелькали фары немногочисленных авто. Один раз с треском промчался, будто астронавт в скафандре и шлеме, фанатичный мотоциклист-рокер.
И вот он совсем один — он, Слепаков Всеволод Васильевич, двойной убийца. Никого. Теперь оставалось уничтожить улики. Слепаков взял в обе руки коробку, присел и с выдохом бросил ее как можно дальше от берега. Послышался сильный всплеск. Потом булькнуло, волны заплескались в соседних усохших камышах, и кто-то хрипло произнес совсем рядом, сокрытый ветвистостью большого куста:
— Ясно, следы преступления скрывает. А может, и ребенка живого выбросили, младенца… Это щас запросто. Серый, а Серый, нужно бы в ментуру сообщить…
Пыхнул и замаячил огонек сигареты во рту говорившего.
— Да нет, вряд ли ребенка, — возразил другой, менее отзывчивый на чужие несчастья. — А в ментуру ходить — самому в нее попасть. Там начнут вытягивать: кто, чего? Зачем сами там находились? Ну, мы же ничего не знаем. Утопил ночью кто-то что-то. А что утопил? И точно посодют за сокрытие улик. Давай бутылку, а то мне не останется.
Не надо говорить о том, что Слепаков через минуту был уже (учитывая его возраст) далеко от неожиданного диспута впотьмах. Приседая, прячась за деревьями, он петлял как вспугнутый зверь. Но путь его был устремлен в определенном направлении. Стараясь обходить световые пятна фонарей, он приблизился к месту, где у моста скромно стояли темненькие «Жигули». За рулем кто-то сидел. Слепаков перевел дух, направился к машине, дернул дверную ручку и, сунув голову внутрь, сказал:
— Спасибо. Я другого от тебя и не ждал.
— Пожалуйста. Куда поедем? — негромко спросил сидевший за рулем.
— По Каширскому шоссе до Барыбино, а там увидим.
— Не близко. И уже час ночи. Ну, садись.
Оглянувшись еще раз и тем следуя своей вновь приобретенной привычке, Слепаков повалился на сиденье рядом с водителем.
— От тебя пахнет спиртным. Ты что, пил?
— И пил в ресторане, и еще разные вещи делал, совершенно жуткие. Я тебе все расскажу позднее.
— Ты очень изменился. Прямо не похож на себя, — сказали ему, и машина медленно тронулась.
Ехали неспешно, не очень уверенно, подчеркнуто правильно, чтобы не привлекать ничьего внимания, особенно представителей милицейского ведомства. Ближе к Каширскому шоссе увидели гонку нескольких лимузинов, мчавшихся один за другим с невероятной маневренностью и скоростью, будто каскадеры на съемках криминального фильма. Через несколько секунд это ночное ралли исчезло, стали слышны хлопки.
— Выстрелы, — поежившись, пробормотал водитель. — Как в телевизоре.
Это был худенький, небольшого роста человек в черном пальто и вязаной шапочке, туго натянутой на голову. При редком свете встречных машин заметны были большие очки и суховатый профиль. К Барыбину стали прибавлять скорость. Затем поехали как значилось в карточке, найденной Слепаковым. Дачный поселок назывался не то Липовая, не то Подлипецкая, что-то похожее.
— Унтер ден Линден, — усмехнулся водитель.
— Что это? — не понял Слепаков.
— Главная улица в Берлине. Переводится: «Под липами». Потом Бранденбургские ворота и Рейхстаг.
— Ты была в Берлине? — спросил Всеволод Васильевич, и стало вполне понятно, что за рулем сидела женщина.
— Давно. По туристической путевке от нашей организации.
Поселок окружала изгородь в русском стиле, с теремками по углам и башнями-луковками. Ворота главного въезда оказались настежь распахнутыми. Около стоял большой широкий мужик в старой дубленке, в шапке с ушами — махал рукой, останавливал. Подошел медленно, как дорожный милиционер.
— Кто такие? — спросил он, когда Слепаков опустил стекло. — Не пропускаем посторонних. Ночь. Куда прёте?
— Нам нужна… Мы к Любе… — вспомнил Слепаков указанное в карточке.
— Все равно нельзя. Кого надо, всех пропустил. — Широкий в дубленке смотрел не на Слепакова, а почему-то в сторону и говорил крайне мрачно.
— Ночь, — повторил он. — Не обязан я.
— Понятно. — Всеволод Васильевич полез во внутренний карман, наткнулся ладонью на стамеску, испугался. Но затем выудил из пиджака сотню и отдал.
— Прямо поедете до конца, — оживился сторож. — Потом налево опять до конца. Кирпичная стена, дом двухэтажный. Там охрана. Вообще-то мужчин не пускают…
— Как так! — удивился Слепаков. — Почему?
— А ну их к растакой-то матери, — еще сильнее обозлился получивший сотню. — Не знаю ничего. Сами разбирайтесь.
Потянуло ветром, холодом, сыростью. Гнусно и печально было на душе у Слепакова.
— Едем, — сказал он. — Там будет видно.
— Ох, Сева, Сева… — вздохнула женщина, трогая с места. — А Дмитрий пришел из армии. Здоров, слава Богу. Тебе неинтересно?
— Ну, почему же… Где служил?
— В специальных войсках. Старший сержант.
— Молодец, одобряю.
Они подъехали к кирпичной стене с подобием бронированного щита вместо ворот. Посигналили. Микрофон откуда-то сверху спросил металлическим голосом робота: «Кто приглашал?»
— Скажи, Илляшевская, — шепнул Слепаков спутнице.
— Илляшевская, — громко повторила женщина за рулем. Что-то звякнуло, заскулило, и бронированный щит, расколовшись на две половины, убрался в стороны. «Жигули» проехали и остановились перед мощенной светлыми плитками небольшой площадью, на которой аккуратно стояли рядком сверкающие при косых лучах граненого фонаря новые иномарки очень престижных фирм.
— Мне оставаться? — Женщина сняла очки и посмотрела с сомнением, с каким-то маленьким страхом не за себя.
— Пожалуй, пошли вместе. Тут что-то мужчин не любят.
Слепаков и его спутница подошли к высокому, декоративному крыльцу кирпичного дома, не похожего на дачу или коттедж, а напоминающего скорее крепость с узкими, зарешеченными окнами-бойницами. Тотчас возник страж в черной коже и черном шлеме-полумаске. Перчатки с раструбом, как у д'Артаньяна. У пояса пристегнуто что-то похожее на пистолет-автомат, только меньших размеров. Страж протянул руку в перчатке жестом запрета.
— Я к Илляшевской, — произнес неуверенно Слепаков; он не знал, кто эта Илляшевская и что вообще следовало бы добавить к этой фамилии.
— Здесь филиал феминистского клуба «Золотая лилия». Мужчинам вход воспрещен, — сердито сказал страж прокуренным голосом тринадцатилетнего подростка.
«Неужто баба?» — подумал Всеволод Васильевич и беспомощно кашлянул.
— Нам нужно срочно увидеть старшую в этом… учреждении, — неожиданно твердо заговорила спутница Слепакова. — Здесь работает жена этого человека. У них в настоящее время возникли серьезные неприятности. Все должно быть выяснено возможно быстрее.
— Жена? — презрительно переспросил страж в черной коже. — А вы кто такая?
— Мы сотрудники… бывшие… — промямлил Слепаков. — Сказали же, моя жена играет здесь в оркестре.
— На чем? Не знаете, на чем играет ваша жена? Ну, фрукт!
— Слушай, дочка, — приходя в отчаянье, взмолился Всеволод Васильевич, — нужно срочно сказать жене. Беда у нас. Ну, войди в положение, хоть ты и… феними…
— Я не феминистка, я частный охранник. Фамилия?
— Моя?
— Вашей жены.
— Слепакова Зинаида Гавриловна.
— Знаю ее. Синтезатор.
— Кто? — не понял Слепаков.
— Играет она на синтезаторе, — вмешалась водитель «Жигулей». — Такой современный инструмент.
Охранник, или (как стало ясно) женщина, переодетая охранником, подошла к стене, открыла какую-то коробочку и нажала кнопку. Через минуту возник уверенный женский голос.
— Это Инга, Марина Петровна, — стал докладывать страж в перчатках с раструбом. — Просятся двое к вам.
— Дамы?
— Одна полустарушка и один пожилой… старик. По виду безобидные.
— Не журналисты? — голос из стены.
— Говорят: нет. И не похожи. Скромные. Пустить?
— Ну, не знаю. Может быть.
— Обыскать?
— Лих с ними, рискнем, — усмехнулся голос. — Пусть войдут.
— Слушаю, Марина Петровна. Идите, — сказал подобревший охранник. — Дверь открывается автоматически.
Слепаков и женщина вошли в вестибюль, облицованный желтоватым мрамором. За столиком золоченого дерева сидела женщина. Волосы ее были, соответственно названию фирмы, окрашены в золотисто-белокурый цвет, и золотистая блузка с юбкой также соблюдали общий колер. Откуда-то снизу слышались музыка и аплодисменты. Раздавались поощрительные выкрики.
— Мне о вас уже сообщили, — почему-то насмешливо проговорила золотистая женщина.
— Марина Петровна? — осторожно спросила водитель «Жигулей».
— Илляшевская? — уточнил Слепаков, нервничая.
— Совсем нет. Я Люба. Спуститесь по той лесенке. Дальше осторожно, в зале полумрак. Идет представление, за столиками гости. Не побеспокойте их. Скоро закончится первая часть, я отведу вас к шефу.
— Нам к Илляшевской, — напомнил Слепаков, внезапно почувствовав усталость.
— Она и есть шеф.
Слепаков со спутницей проникли в небольшой «камерный» зал. Присели в углу на диванчик, указанный золотистой Любой, которая тут же исчезла. Было жарко. Спутница Слепакова расстегнула пальто и надела свои большие очки. На ярко освещенной сценке, вернее, наклоненной к залу плоской, трапециевидной площадке шел чрезвычайно модный в очень давние времена эстрадный номер — акробатический этюд. Только одно отличие от устаревшего представления замечалось с первого взгляда. Все акробатки, безупречно и атлетически сложенные девушки, были нагие. Музыка доносилась из-за крошечной кулисы. В череде своих «шпагатов», «поддержек» и «пирамид» девушки застывали в таких «критических» позах, что Слепаков, измотанный, потрясенный совершенным преступлением, смущенно крякал, а женщина в больших очках тихонько качала головой.
Зато зал темпераментно взрывался веселым оживлением. За столиками сидели не совсем обычные зрители. В основном, тучные дамы пожилого и среднего возраста. Впрочем, оказалось среди этого холеного мясистого контингента несколько молодых (до тридцати) и к тому же очень костлявых, жилистых, сухопарых. Все были в вечерних шелковых, бархатных, парчовых платьях экстравагантных фасонов, наверно, от самых дорогих кутюрье. Грузные многорядные жемчужные ожерелья, кулоны, диадемы, браслеты и серьги, переливавшиеся острыми искрами драгоценных камней, вещали, конечно, о финансовых возможностях этих женщин, явно ощущавших себя в своей особой среде — как с точки зрения демонстративной роскоши, так и со всех других точек зрения. Небольшие столики между ними ломились от шампанского, хрусталя с грудами фруктов, сладостей и цветов.
Необычность гостей заключалась в эпатирующе размашистых жестах, в капризных выкриках вроде «иди ко мне, моя муфточка, моя курочка…» или «эту беленькую сучку я присмотрела, она моя…». Слепакову казалось, что дамы иногда просто начинали беситься от избытка шампанского и нетрадиционного вожделения.
В конце акробатического этюда некоторые зрительницы, подбегая к эстраде, шлепали и щипали исполнительниц. Неожиданно из-за кулисы вышли, играя на ходу, музыканты. Но прежде того Слепаков заметил среди экстравагантных дам нескольких мужчин в костюмах и фраках, презентабельных бабочках, пышных жабо и с элегантными мужскими прическами. Одна голова, совершенно обритая, сверкала, отражая светильники. Однако по толщине бедер и растопыренным фалдам костюмов, по некой излишней вальяжности и как бы маслянистости при повороте шеи, сдавленной воротничком рубашки, по круглым коленям и относительно маленьким рукам, по унизанным кольцами пальцам с разноцветно- перламутровым маникюром было понятно: в мужских костюмах тоже веселились дамы.
Итак, вышли музыканты: длинная, тонкая как плеть негритянка-саксофонистка в зеленом купальнике, молоденькая рыженькая девица в одних шортах — при активной работе барабанными палочками бюст ее упруго подпрыгивал и приплясывал, как надувные мячи. А затем предстала и Зина, но не та, которую знал Слепаков, а некая чужая, томная и жеманная, в просвечивающем плиссированном платье, утянутом в поясе, с фальшивыми, конечно, бриллиантами, сиявшими в волосах и в ушах. Она играла на синтезаторе, колыша бедрами, поводя плечами, льстиво и сладко улыбаясь.
«Браво, браво! — раздалось из полутемного зала. — Дивно! Изумительно! Прелесть!» Одна особа в мужском костюме (та, что с выбритой головой) встала из-за стола и послала Зине воздушный поцелуй.
Слепакова внутренне потряхивало от омерзения и бешенства.
— Содом… — тихо сказала женщина в очках.
Две девочки лет двенадцати, в накинутых через плечо розовых шарфах, расстелив, укрепили на трапециевидной площадке красное покрытие. На красном выстроились рядами угольно-черные силуэты танцовщиков в лакированных штиблетах и цилиндрах. Одного роста, изящные, эффектные. И начался броский и страстный танец, похожий на тот, который Всеволод Васильевич наблюдал в аргентинском Салоне, только с внешней стороны участники танца казались одинаковыми, как куклы из одного магазина. Танцовщики пятнадцать минут чеканили на красном фоне демонические дивертисменты, синхронно крутились, порхали хищно, змееподобно извивались, одновременно снимали и надевали цилиндры, взмахивали руками и поблескивали лампасами под захлестывающий темп музыки. Наконец при внезапном повороте разом отбросили цилиндры, мгновенно расстегнули на костюмах молнии… Черное упало к их ногам, и в свете вращающихся фиолетовых рефлекторов застыли в экстатической позе юные девушки — совершенно обнаженные. Энтузиазм зрительниц был неистов. Показалось, будто они сами сейчас бросятся отплясывать на эстраде какую-нибудь разнузданную джигу или тяжеловесный канкан. Они закатывались хохотом, визжали, бросали в девушек лентами серпантина.
На сцену вышла прямая как мачта, красивая брюнетка баскетбольного роста, с короткой прической, в расшитом золотыми лилиями рыцарском камзоле, обтягивающих лосинах и сапогах.
— Наши дорогие, очаровательные гостьи! — обратилась брюнетка к зрительницам, преувеличенно вытаращивая накрашенные глаза, оживленно, почти судорожно жестикулируя и до приторного восторга сияя крупными отполированными зубами. — Мы счастливы, что вам понравилась первая часть выступления танцевальной студии феминистского клуба «Золотая лилия». Ждем и в дальнейшем столь же теплого приема по отношению к нашим девушкам. Сейчас антракт. Вы можете пройти во внутренние помещения клуба, насладиться дизайном и личным контактом с любой обитательницей этого дома. — И она ушла в кулису.
За столиками призывно замахали, загалдели. Девушки, кокетливо изгибаясь, сошли с эстрады.
— Пойдемте, — сказала внезапно возникшая золотистая Люба. Незваные гости (Слепаков, женщина в очках) поднялись за ней. Прошли по коридору. Люба стукнула в белую дверь.
— Марина Петровна, к вам. Те самые.
Слепаков и его спутница вошли. Брюнетка сидела в глубоком кресле возле большого стола, заваленного мишурой, странной бутафорией и глянцевыми журналами с бело-розовыми белокурыми «ню». Высоко закинув одну на другую длинные красивые ноги, Илляшевская говорила по мобильному телефону.
— Вы не пожалеете, — смягчая свой густой голос, томно мурлыкала она. — Наши клиентки в восторге. Да просто слюни пускают от удовольствия. Вообще возможны самые разнообразные варианты, если вас интересует сугубо женское общение. Приезжайте, ждем в любое время. Чем могу помочь? (Это уже двум вошедшим. Люба исчезла.)
— Мне нужно срочно поговорить со своей женой Зинаидой Слепаковой. Она у вас играет на…
— Знаю. — И к водительнице «Жигулей»: — А вы?
— Я просто за рулем.
— Я хотел бы забрать из этого… из этой… свою жену, — прибавил Слепаков, чувствуя, как недобрая энергия снова пробуждается в нем, превращаясь в некое агрессивное намерение.
— Значит, так. Мужчина, если вы желаете пообщаться с Зинаидой, пожалуйста. Антракт продлится полчаса. Правда, иногда он затягивается по специфическим причинам. — Высокая брюнетка в камзоле и сапогах криво усмехнулась. — Но отпустить музыканта, озвучивающего действие, не представляется возможным. Она освободится к утру. Если только не заинтересует какую-нибудь из наших гостий. Зина, конечно, уже не молода, но изредка имеет спрос. Как говорится, у каждого свой вкус.
— Что?! — взбеленился Слепаков, сжимая кулаки. — Она здесь играет или…
— Насильно Зину сюда никто не приводил. Она подписала договор. Ей здесь платят хорошие деньги. Пройдите, мужчина, в конец коридора. Там вы ее найдете. А вам предлагаю покинуть помещение, сесть в машину и подождать господина Слепакова. Адьё.
Слепаков в конце коридора приоткрыл низенькую дверцу. В комнатке, больше напоминавшей чулан, тонкая негритянка и рыженькая барабанщица, накинув махровые халаты, курили сигареты и прихлебывали из широких бокалов желтое пойло. Пахло спиртным. Зинаида Гавриловна сидела перед зеркалом на высоком крутящемся круглом стуле и, что-то жуя и одновременно промокая лицо косметической салфеткой, говорила:
— Устала жутко, прямо валюсь с ног. Кто-то держится на барбитурате. Вы, девки, хлещете виски. А что мне прикажете делать? Я не в том возрасте, чтобы… — Ее побледневшее сквозь грим лицо, буквально вылезшие из орбит глаза и раскрытый рот с недоеденным куском выразили ужас. Обе ее коллеги выронили сигареты и поставили бокалы на туалетный столик.
— Что такое, Зина? — обеспокоено спросила негритянка на чистейшем русском языке.
— Там стоит… — косноязыко произнесла Зинаида Гавриловна. — Он там вот…
— Кто там? — повернувшись к двери, сердито буркнула рыженькая.
— Муж! — крикнула Зинаида Гавриловна и схватилась за сердце.
Слепаков вошел, сел, ничего не говоря, на какой-то табурет, положил ногу на ногу и уставился на жену.
— Бандит? — пятясь, осведомилась негритянка. — Стрелять будете? Грабить?
— Не буду стрелять. А грабить нужно внизу, где собрались эти… в бриллиантах. Ну что, Зина, допрыгалась?
Черное лицо негритянки пообмякло. Блаженно облизнувшись, она отхлебнула из своего бокала.
— Разборка… — оскалилась она добродушно. — Бывает… Хотите шотландское виски, дедушка?
— Сева! Сева, как ты оказался здесь? Как ты узнал?! — трясясь, вскрикивала Зинаида Гавриловна; слезы полились обильно из серых красивых глаз жены, и грим был неминуемо испорчен.
— Разговаривать будем, жена! — рявкнул Слепаков и вспомнил про стамеску во внутреннем кармане плаща. «Неужто суждено мне убить Зину?» — как-то обреченно подумал он.
— Да чего вы вперлись тут права качать! — ерепенисто возмутилась барабанщица. — Сейчас охрану вызову, мать твою…
— Выметайтесь, девицы, пока мы тут проясним свои дела, — жестко распорядился Слепаков. — Быстро! Ваша эта… директриса… бандерша… Как ее?
— Госпожа Илляшевская, — испугавшись, прошептала рыженькая.
— Эта самая. Она знает, я был у нее.
Музыкантши молниеносно пропали, захватив виски и сигареты. Зинаида Гавриловна плакала, постанывая, глаза у нее распухли, губы размазались. Она выглядела жалко.
— Не хнычь, — сказал Слепаков, едва сдерживая бешенство и тайное торжество. — Времени у нас немного. Утри личико, а то тебя ни одна извращенка не пригласит. Между прочим, твоего любовника Хлупина я уже убил. Три часа назад, знай.
— Что ты говоришь. Сева! — взвизгнула жена. — Тебя арестуют! Зачем ты это сделал, бедный мой Сева?
— Как ты елозила с ним на постели, я видел собственными глазами в бинокль. Из квартиры напротив. Мне этот сеанс консьержка Тоня устроила.
— Это она! Это она все организовала, — горячечно заторопилась Зинаида Гавриловна, ломая руки. — Она жуткая аферистка! Она ведьма! — Жена Слепакова вскочила, рванула свои взбитые кудри с фальшивыми бриллиантами и заклинающе запела: — Она ведьма! Антонина Кулькова, дежурная по подъезду, не пенсионерка. Прикидывается, обманывает, колдует. Ведьма, ведьма…
— А Хлупин? — злобно поинтересовался у жены Слепаков. — Он кто? Демон, дух изгнанья? Так вот, повторяю, я его сегодня убил с помощью электрического разряда через батарею.
— Ужас, — почему-то успокаиваясь, проговорила Зинаида Гавриловна. — Так ему и надо. Но тебя же посадят, Сева!
— А кто узнает? Кто докажет, что это сделал я, твой муж, Слепаков Всеволод Васильевич? Устройство с трансформатором… Автоматическое переключение… Уничтожено, утоплено в реке… Поняла, дура? И инструктор с мочальными усами пропал… Вместе водку пили… А теперь говори, как ты с Хлупиным снюхалась?
Слепаков медленно взял жену за горло и тряхнул. Зинаида Гавриловна задохнулась, закашлялась, отталкивая мужа дрожащими руками.
— Прости, прости меня… Прости, Сева, не убивай…
— Времени нету. Говори все, с самого начала.
— Началось с собаки. Когда сдох хлупинский бассет, Тоня… то есть Кулькова… сказала Хлупину, будто ты отравил. Хлупин нанял какого-то вора, молдаванина, чтобы он проследил за тобой и отнял у тебя пенсию. Это я потом узнала. Она Хлупина уговорила, она всех умеет уговаривать. Когда эта гнусная старуха на меня смотрит и говорит, говорит… Гундит, шепелявит… Смотрит пронзительно своими желтыми гляделками… Не могу… Понимаешь, не могу сопротивляться… Постепенно она меня убеждает. Я становлюсь как в тумане…
— А с Хлупиным? — опять спросил Слепаков, почему-то начиная страдать от ревности к уничтоженному прапорщику.
— Старуха уговорила меня подняться к нему. Объяснить, что ты и не собирался травить его собаку. Сначала мне было как-то не по себе. Но потом Кулькова настояла, и я согласилась.
— Эх, сволочь старуха, — скрипнул зубами Слепаков. — Убью тварь подлую, обязательно заколю стамеской.
— Что? — остановилась Зинаида Гавриловна. — Чем?
— Неважно. Говори, как было.
— Я подумала: ну что он мне сделает? Тем более я вдвоем с консьержкой. Поднялись. Я стала Геннадию… Я стала Хлупину объяснять. Он вроде ничего, не очень злился. А сам все с Кульковой переглядывался. То он на нее зыркнет, то она на него. «Давайте, — предлагает Кулькова, поддельная консьержка, — выпьем кофейку в знак примирения. Я, — говорит, — на кухне быстро сварю. А вы посидите пока спокойно». Хотела я отказаться, а она уже чашки полные несет. Прямо моментально сварила, как по волшебству. Ну, думаю, неудобно, выпью полчашки. Только глоток сделала, как у меня в глазах зарябило, руки-ноги ватные, ни двинуть, ни сопротивляться… Хотела крикнуть… Голоса нет… А старуха радуется, веселится… «Давай, — говорит, — Генка, разоблачай мадам и разматывай своего… Сейчас музыканьщицу мять будешь…» И стала ему помогать. Потом Кулькова сказала мне: «Если будешь брыкаться, мужу доложу, чем ты с Генкой занимаешься. Слепаков мужик сурьезный, он тебя, распутницу, из дому вышвырнет. А промолчишь, останется в тайне». Пришлось мне с того дня по вызову на одиннадцатый этаж спускаться… — Зинаида Гавриловна тихонько завыла и вся закисла от слез.
— Когда же встречи происходили? Когда я консультации давал о соединении репы с брюквой? Ну а здесь-то как же ты, Зина, оказалась? Омерзительный притон! Это кто же, лесбиянки-активистки?
— Нет, они феминистки, за женское равноправие. Но которые желают — и в сексуальных вопросах без мужчин обходятся.
— А сестра? Где живет в Барыбино твоя сестра? Врала мне?
— Действительно жила моя двоюродная сестра Лена в Барыбино. Потом дочка ее, Анастасия, от первого брака, вышла замуж. Дом продали и переехали не то в Звенигород, не то в Волоколамск. Я с тех пор их из виду потеряла. И тут — как совпадение какое! Старуха Кулькова мне при встрече приказала: «Поедешь в Барыбино, как всегда. Я твою сестру в другое место перевела, чтобы не мешалась. Обо всем договорено. Будешь в аргентинском Салоне оставлять на сутки свой аккордеон. А потом с ним в Барыбино, вот карточка — как в нужное место тебе попасть. Там играть будешь на чем-то другом, ты у нас на все руки мастерица. Мне еще спасибо скажешь. Платят хорошо. Там такие, как ты, нужны». — «Зачем аккордеон-то?» — спрашиваю у нее. «Не твое дело, — гаркнула Кулькова, — делай, как тебе сказано. Меньше знаешь, дольше жить будешь».
Зинаида Гавриловна почти оправилась от потрясения. Поглядывала на Всеволода Васильевича как бы с намеком на сочувствие и умиротворение. Но сегодня неприятности у нее только начинались. Слепаков молча о чем-то раздумывал. Его жена нервно поправила прическу с кудрями и фальшивыми бриллиантами из стекла. Ее гладкий лоб пересекла морщина. Она припомнила главное из того, что ее тревожило.
— Откуда ты узнал про «Золотую лилию», Сева? — Лицо Зинаиды Гавриловны стало пятнисто-пурпуровым, как при скарлатине.
— Просто в твоих бумажках нашел карточку. Ну, сбрасывай лесбийское тряпье, одевай свои вещи и едем домой. Там скоро похороны Хлуп и на состоятся.
Слепаков собрался было сообщить жене о том, что капитан Маслаченко, старший оперуполномоченный по уголовным делам, интересовался неизвестным объектом вблизи Барыбино и что наутро повесткой ее вызывают в милицию, но решил об этом не говорить.
— Я тебе хочу еще рассказать про Кулькову, — взволнованно продолжала Зинаида Гавриловна. — Сходила я как-то в наш строгинский храм в Троице-Лыкове. Видела, как туда дежурная по подъезду заныривала. Спросила потихонечку про нее у церковных старушек, а они мне говорят: «И, милая, тута все знают, что Тонька Кулькова ведьма. Да очень злостная притом. А определил ее старенький батюшка отец Арсентий, хоть у него уже голова от слабости трясется и бородка белая. Во время службы-то, как стали святые дары выносить, все прихожане стоят стоймя и на амвон смотрят лицом. Одна Кулькова отвернулась, аж затылком вперед, как сова какая. Это потому, что ведьмам нельзя святые дары зреть погаными их глазищами. Может у них утроба от того лопнуть, и кишки на пол выпадут. Так что — ведьма Кулькова, ведьма. Ты, милая, не сумневайся». И я сразу поняла, отчего у нее такое странное на меня влияние.
— Не морочь голову, Зинаида, — свирепо прошипел Слепаков. — Переодевайся и уходим.
— Что ты, Сева! Меня Илляшевская не отпустит. Я не имею права до конца ночи уходить. Я здесь в полной ее власти. Она меня в подвал посадить прикажет.
— Да мы где вообще находимся? В арабских эмиратах? В Москве мы живем или в какой-то воровской малине, черт их всех драл!
— Мы здесь находимся в «Золотой лилии», — печальным голосом произнесла Зинаида Гавриловна.
— Ну, я сейчас разберусь с вашей дылдой! Я сейчас ей устрою! — взревел Слепаков и помчался к кабинету Илляшевской.
Однако высокая брюнетка в изумительном средневековом камзоле была не у себя в кабинете. Она стояла при входе в зал, откуда доносились поросячий визг и истерический хохот. Что за специфические забавы наблюдала директриса, было неясно. Слепаков подскочил к ней.
— Я забираю жену из вашего заведения! И не вздумайте чинить препятствия.
— Зайдем ко мне, Слепаков. Ты, видно, чего-то не понял.
Они оказались в кабинете Илляшевской, и Слепаков снова остолбенел. В кресле сидели в обнимку и смотрели друг на друга неподвижно стеклянными глазами две голые девушки-муляжи из резины или какого-то пластика, необычайно напоминающего настоящее тело. Волосы у них точно были человеческие, зубки блестели, шерстка на треугольниках топорщилась. Куклы были очаровательные.
— Это еще зачем?! — раздраженно крикнул Слепаков. — Вам что, живых не хватает?
— Они нужны для одного оригинального аттракциона, — холодно пояснила Илляшевская.
— Омерзели все ваши пакости! Мыс Зиной уходим.
— Остынь, — парировала резкости Слепакова директриса «Золотой лилии». — Зина обязана выполнить все мероприятия, пока они не закончатся. А будешь серьезно бузить, мои гвардейцы тебе живо мозги вправят.
— Плевать я на тебя хотел, чучело огородное, мерзавка! — Видимый мир поплыл от ярости в глазах Слепакова, он замахнулся на эту рослую женщину, вообще — на женщину, чего не делал никогда в жизни. — Устроила похабное, сатанинское кабаре!
— Сейчас ты у меня поумнеешь, глупый старик, — многообещающе сказала директриса, неожиданно профессиональным приемом захватила правую кисть Слепакова, вывернула и заломила ему руку за спину. В ту же секунду в кабинет ворвались двое охранников явно не феминистского пошиба. Они поволокли Всеволода Васильевича из кабинета Илляшевской через мраморный вестибюль к выходу. Причем золотистая вежливая Люба бежала позади, оскалившись, как цепная овчарка, задрав высоко юбку над стройными бежевыми ножками, и противно кричала «и-и-и…».
Всеволода Васильевича сбросили с высокого крыльца. Он распластался на скользкой, основательно подмерзшей плиточной мостовой и получил еще жесткий пинок. С трудом поднялся. Он был в грязи, с окровавленным ртом. Кепку ему подал страж поменьше ростом, говоривший голосом подростка. Слепаков выплюнул зуб и стоял, расставив руки и покачиваясь, напоминая сильно перебравшего комедийного персонажа. К нему подбежала женщина из темненьких «Жигулей».
— Что с тобой, Сева? Тебя избили?
Всеволод Васильевич ковылял по двору, бормоча проклятия. Женщина почистила его плащ какой-то лохматой тряпкой. Они сели в машину.
— Мы можем ехать? — спросила охранника сидевшая за рулем.
— Приказано: пусть убираются, но без синтезатора. Она закончит утром. И не суйтесь в ментуру, это бесполезно. Только вам же будет хуже.
— Жену твою не… травмируют? — Женщина, вздохнув, подала Слепакову чистый платок вытереть губы.
— У меня нет автомата Калашникова, — хрипло сказал Слепаков, — к сожалению.
Бронированные ворота их выпустили. У выезда из дачного поселка томился тот же большой широкий мужик в старой дубленке и в шапке с ушами.
— Ну, как? Поплясали у Любки-то? — скучным замерзшим голосом поинтересовался мужик. — Другие что-то не торопятся. Вы быстро.
— Да пошли они, мрази, клопоедки, паскудницы… — ожесточенно посвистывая из-за выбитого зуба, высказался Всеволод Васильевич. — Гадюшник поганый…
— Это верно, — оживился мужик, стороживший поселок. — Сволочи! Кошелки бессовестные!
После чего Слепаков и широкий мужик проявили разнообразие в матерном лексиконе.
— Ну, хватит, — сердито сказала женщина за рулем.
Вскоре «Жигули» катили по Каширскому шоссе, набирая скорость.
— Что ты задумал, Сева? — спросила женщина с тревогой.
— То, что задумал, уже не отменишь, надо заканчивать, — сказал Слепаков твердо, сделал страшное лицо и посвистел прорехой в зубах. — Ты понимаешь, Нина, тут банда. Я все раскусил. Для чего старуха накачала против меня Хлупина? А вот…
— Кто этот Хлупин?
— Сосед с нижнего этажа. Живет… точнее, жил прямо под нами. Я его сегодня убил в полпервого ночи.
— Боже, что ты говоришь, Сева!
— Я правду тебе говорю. Хлупин договорился с бандитом. Хотел отнять пенсию.
— Чью пенсию отнять? Ничего не понимаю.
— Мою пенсию. Хлупин ждал другого результата. Бандит должен был отнимать, а я бы стал сопротивляться… Рассчитывалось, что он меня искалечит или отправит на тот свет. Однако Хлупин и его наемник… обанкротились. — Слепаков выбрал слово поторжественней для общего впечатления, производимого на давнюю, видимо, знакомую, которую он назвал Ниной. — В результате я убил бандита, а не он меня. И пенсия осталась цела, — добавил Слепаков, думая, что согласился бы потерять хоть десять пенсий, лишь бы это происшествие осталось в проекте Хлупина и не осуществилось.
А Зина? Значит, тогда события разворачивались бы в прежнем порядке? Его жена раза два в месяц (дни консультирования) спускалась бы на одиннадцатый этаж, и позорная связь ее с Хлупиным продолжалась? А эта пакостная «Золотая лилия»? И сюда Зина ездила бы время от времени, пополам с аргентинским Салоном? И это длилось бы… сколько? А он ходил бы по-прежнему гулять по строгинской пойме и читал оппозиционную газету. Нет, не бывать такому. И он вспомнил один из давних лозунгов, на которых когда-то его воспитывали: «Лучше умереть стоя, чем ползти…» нет, «чем жить на коленях». Это из испанской революции, что ли… Че Гевара? Нет, тогда, кажется, была Долорес… Ладно. Двоих мерзавцев он отключил навсегда. Оставалась старуха. А ему уже терять нечего. Однако были ведь еще Илляшевская, золотистая Люба, развратные твари в бриллиантах…
— Я вижу, ты нездоров, — с состраданием и страхом косясь на Всеволода Васильевича, сказала Нина. — Может быть, заедем в медицинский пункт? У тебя разбито лицо. Ты очень сильно расстроен. Можно даже обратиться в…
— Ты хочешь сказать в «психушку»? — желчно усмехаясь, договорил за нее Слепаков.
— Почему обязательно в… психлечебницу? Есть больница неврозов. Около Донского монастыря. Просто восстанавливают измотанную, переутомленную нервную систему. Моя подруга лечилась. Никаких жутких уколов, никакого давления. Выход свободный. Зато ванны с радоном и хвоей, занятия лечебной гимнастикой, прогулки по монастырю. Я буду тебя навещать. Если не возражаешь, мы зайдем с Димой. Несмотря ни на что, он тебя вспоминает, спрашивает о тебе. Помнит, конечно, что ты его отец.
— А ты сама-то уверена в этом? — довольно глумливо спросил Слепаков, чувствуя, как оскорбляет ее.
— Не надо меня обижать. — По тому, как она горестно напряглась, понятно было, что не может забыть ни очень давнюю любовь, ни слишком тяжелую обиду. — Я никогда не заходила к соседу с определенными целями. И не пошла бы работать ни в какую «Лилию», сколько бы мне ни платили.
— Да прости меня, Нина, прости! — взмолился, будто протрезвев, Слепаков. — Я совсем сдал, понимаешь? Морально! Я и правда убийца! Если бы вернуть те годы молодости, я остался бы с тобой и сыном. И, наверно, жилось бы мне спокойней, чище, счастливей. Но ведь не вернешь… Не вернешь ничего! Даже того, что произошло три месяца назад и сегодня ночью. — У него было мертвенно-зеленоватое лицо серьезно заболевшего человека.
— Верно, ничего не вернешь. А Зина была такая красавица. И моложе меня на шесть лет. Но ты первые годы не оставлял ребенка, помогал, отказывался от премий в мою пользу. Звонил иногда, посылал поздравительные открытки. Постепенно все прекратилось. Но я осталась тебе верна, не смейся. Не думай, что это ложь. Наверно, я отношусь к типу женщин с необычайно закомплексованной психикой. Я могу любить только раз в жизни только одного человека. И никаких компромиссов ни по какому поводу. Вообще-то здесь нет ничего сверхъестественного. Были же, говорят, во время прошедшей войны жены, изменявшие мужу, как только он уходил на фронт. А были и другие — те ждали и надеялись на возвращение своего единственного десятилетия после. И больше для них не было вокруг ни одного мужчины. Скорее всего, такое отношение к любимому — это остаток православного сознания. О погибшем или пропавшем муже жене следует молиться, а не искать себе другого.
— Сентиментальные басни, — оскалился Слепаков. — При чем сейчас все эти разговоры? Моя жизнь катит к концу. Спасибо, Нина, за помощь. Вот, возьми карточку, у нас в милиции отдашь капитану Маслаченко. Не забудь. Высади меня недалеко от универмага. Скоро трамваи пойдут, пожалуй. Дождь, что ли? Нуда, дождь со снегом. Чертова погодка! Спасибо еще раз, прощай. Не надо, не говори больше ничего…
В это время в кабинете директрисы феминистского клуба выясняли отношения хозяйка кабинета и потухшая, заплаканная Зинаида Гавриловна.
— Я слышала, о чем ты говорила со своим Слепаковым, — выговаривала ей жестким тоном Илляшевская. — Там микрофон. Я должна знать обо всем происходящем в этом здании. Из того маразма, который вы там несли и до которого мне нет дела, я уяснила одно важное сведение, касающееся нашей работы. Как Слепаков узнал адрес поселка и наш пароль? Из-за твоей халатности. Из-за несоблюдения данных тобой обязательств.
— Простите меня, Марина Петровна, я сама не знаю, как это случилось. Почему-то забыла уничтожить карточку.
— Что значит, ты сама не знаешь! А если бы карточка попала в руки… Словом, куда она не должна попасть ни в коем случае, кто бы тогда отвечал?
— Я представить себе не могла, что муж… что Слепаков будет обыскивать весь дом. Не представляю, с чего ему вздумалось перевернуть мусор, какие-то старые бумажки… — плаксиво оправдывалась музыкантша. — Я буду крайне осторожна. Клянусь вам, Марина Петровна, ничего подобного больше не повторится.
— Распустеха несчастная! Тебе следовало бы вколоть шприц с такой дозой, чтобы ты валялась сутки и зеленью блевала, корова… Мне некогда расследовать в подробностях твою глупость, хотя ты знаешь: у нас нарушения дисциплины наказываются без пощады. Я первый и последний раз делаю послабление, но проучить тебя считаю необходимым сейчас же.
— Умоляю вас, умоляю… Это случайность…
— Люба! — позвала, открыв дверь, Илляшевская. — А ты, Зина, облокотись на стол и спусти-ка панталоны свои…
— Нет! Прошу вас, Марина Петровна… Не надо…
Вбежала с готовностью золотистая Люба, сразу поняла происходящее и потащила обвиняемую к столу. Директриса открыла какой-то особый шкафчик, достала из него украшенный инкрустацией элегантный хлыст. Люба тем временем повалила Зинаиду Гавриловну животом на стол, задрала ей на спину плиссированную юбку.
Илляшевская, хищно усмехаясь, сказала:
— Получай заработанное, — и сильно ударила свою музыкантшу поперек пышного зада.
— А-ай! — закричала Зинаида Гавриловна. — Мне больно! Мне стыдно, я не девчонка…
— Ничего, мы с тобой ровесницы, — возразила красивая брюнетка в камзоле и с явным удовольствием принялась работать хлыстом. Люба, судя по выражению ее лица, также пришла в отличное настроение. И Зинаиду Гавриловну высекли, несмотря на ее мольбы и рыдания. После чего директриса убрала хлыст в шкафчик, кивнула Любе «свободна», деловито прошлась по кабинету.
— Теперь приведи себя в порядок. Прекрати скулеж, приготовься к представлению.
Выждав, пока наказанная остановит свои всхлипы и стенания, Илляшевская подала ей бумажку с карандашом.
— Напиши здесь адрес и фамилию твоего любовника.
— Какого любовника? — У Зинаиды Гавриловны было страдальческое и томное выражение лица. — Я что-то не понимаю…
— О котором ты так долго талдычила со Слепаковым. Напоминаю: я слышала через микрофон весь ваш разговор. Пиши — и без фокусов.
Когда Зинаида Гавриловна удалилась, прихрамывая и хлюпая носом, Илляшевская взяла бумажку с интересующими ее сведениями. Вышла в мраморный вестибюль. Золотистая Люба вскочила при ее появлении.
— После конца представления я еду с двумя девушками к Беклемишевой. Так она хочет. Распалилась, старая волчица. Примерно в десять утра позвонишь по «02». Скажешь: по этому адресу (ткнула в бумажку) ночью совершено убийство гражданина Хлупина. Убийца Слепаков проживает этажом выше. Позвонишь с мобильника, разумеется.
Раннее утро промозгло брезжило над дачным поселком, где в клубе «Золотая лилия» окончилось представление своеобразного варьете. Сыпал мелкий снег вперемешку с дождем. Кислый туман распространился во многих местах Московской области, частично и в Москве, по ее северо-западному району. Пошли первые автобусы и трамваи. К большим магазинам с хозяйственного подъезда причаливали громадные трейлеры и «газели». Появились немногочисленные прохожие. Замелькали автомобили. Погасли подвижные цветные электрорекламы, но продолжали светить красноватым мерцанием фонари вдоль бульваров и улиц. И от этого холодного тумана, от мелкого снега и дождя, из-за того, что проезжающие машины не выключали фары, было особенно неуютно, тоскливо и мерзостно на душе у некоторых прохожих. Тем более у тех, кто был озабочен обязательным первым приемом спиртного или же первой дозой.
В углу двора, близко от дома, в котором жили Слепаковы, стояли мусорные контейнеры с закрытыми крышками, уже освобожденные от груд всевозможных несъедобных или полусъедобных отходов. Шныряли крысы, воровато прокрадывались бездомные кошки. Мокрые голуби и сердитые взъерошенные вороны искали чем поживиться из рассыпанного на асфальте.
Рядом с контейнерами медленно ходила в толстом пальто на вате, в теплой шерстяной шали и валенках с галошами дежурная по подъезду Тоня, официально Антонина Игнатьевна Кулькова, консьержка. Оплывшее лицо консьержки, проваленный рот, желтоватые глаза с отечными мешками и деловитые морщины на лбу выражали несомненную целеустремленность. Она наклонялась, заглядывала за контейнеры, смотрела продолжительно вдоль двора и явно что-то искала.
— Я те задам, паскудник, опять спрятался… — бормотала старуха, пыхтя и утирая нос краем шали. — Дождешься ты у меня, подлец, дождешься, проклятый… Я тебя в чулан посажу и жрать ничего не дам. Узнаешь тогда веселую жисть… У-у, бессовестный котяра, вот я те устрою… — Ей послышалось близко знакомое мяуканье, фырканье и шипение. Консьержка поспешила к тому месту, где должен был прятаться ее любимый кот, и опешила…
Упершись плечом в угол кирпичной будки с зигзагообразным знаком электроразряда на железной двери, стоял Слепаков.
Слепаков словно ждал чего-то. Землистое, исхудавшее лицо, распухший рот с запекшейся кровью, на правой скуле большая сочащаяся ссадина, на левой синяк. Кепку он низко надвинул и смотрел на Тоню тяжелым, пытливым и явно больным взглядом. Тоня сделала шаг назад и произнесла:
— О-осподи! Откуда это вы, гражданин Слепаков?
— Оттуда, куда ты посылала мою жену, — хриплым и злобным голосом ответил Слепаков. — Из Барыбина, из Липовой аллеи с «Золотой лилией»… Из притона, где продается лесбийская любовь, стерва…
— Хи, шутник вы, Всеволод Васильич, — хитро засмеялась эта поддельная дежурная по подъезду, эта непостижимая ведьма Тоня Кулькова. — Шутник вы оглашенный, гражданин Слепаков. Какие притоны, какая латвийская любовь! Никакой такой не знаю, ни латвийской, ни эстонской. Это что за напрасная клевета на меня такая…
— Думаешь, я не разгадал, для чего тебе понадобилась моя жена? Для чего ты все это завертела: под Хлупина Зину, он на меня молдавского вора… Думаешь, не знаю, что ты в доле со съемщиками на моем этаже, бандитами, торговцами «дурью», с этим помощником твоим ночным, душманом… Через него и профессоршу Иванцову, и сына ее затянуть хочешь… А Зина чтобы наркоту в инструменте своем в эту «Лилию» доставляла.
— Ей-боже, с ума ты съехал, гражданин Слепаков. Лечить тебя надо, да поскорей. А коли ты такой вумный и все как есть разгадал, что же ты в милицию не идешь, а? Боишься? Почему? Потому что сам ты преступник и жена твоя музыканьщица тоже… А я-то вовсе ни при чем.
Тут засмеялся Слепаков, и смех его страшный, утробный и тихий остановил оправдательные доводы консьержки.
— Я в милицию не пойду. Я тебя прямо здесь сейчас уничтожу, — объявил Слепаков, скрежеща зубами из-за переполнения сердца отчаянием и нестерпимой ненавистью не только к этой старухе, но и ко всей перевернувшейся, изгаженной своей жизни. Мысли уже не просто кружились в голове Слепакова (кружилась и сама голова), метель какая-то жуткая, зеленая с черным, завихрилась в голове. Он увидел, как консьержка внезапно присела, раскорячилась (так же делал перед нападением на него бандит Джорже Ботяну), полы ее пальто вздулись бесовски. Сама она зарычала, безобразно распялив мерзкий рот с остатками желтых кривых зубов, выкатила бесцветные, но засветившиеся изнутри глаза хищно и злобно и без всякого усилия, легко взлетела на закрытый контейнер, а жирные ее пальцы угрожающе, как когти, на него выставились… Рядом со старухой оказался ее черный кот с поднятым трубой хвостом, с горящими желтыми глазами. Кот заурчал гнусно и свирепо.
— Ведьма? — спросил беззвучно Слепаков и почувствовал, что сейчас умрет.
— Да! — как удар железом по стеклу, коротко и звеняще призналась Кулькова.
«Всё…» — подумал Всеволод Васильевич и сомкнул тяжелые, набрякшие от бессонницы веки. Когда же открыл их снова, то увидел, что кот консьержки исчез, а сама она по-прежнему стоит на грязном мокром асфальте и глядит на злосчастного Всеволода Васильевича бодро и нагло.
Слепаков сообразил быстро, что надо делать. Он полез во внутренний карман плаща, шагнул поближе и ударил Кулькову стамеской в бок. Старуха охнула, покачалась немного и стала валиться прямо на Слепакова. Он оттолкнул это толстое обмякшее тело в толстом пальто. Кулькова села, прислонилась к контейнеру, зажмурилась. Слепаков огляделся. Никого. Далеко кто-то брел со стороны бульвара. «И собак своих не выгуливают из-за дождя», — язвительно подумал он.
Подойдя к подъезду, Слепаков набрал код домофона, поднялся в лифте на свой этаж. Выглянул осторожно, подобрался к двери. Достал ключи, открыл и оказался у себя в квартире. Но прежде уютная обстановка теперь его раздражала. Казалась чужой, глупой, враждебной. И вон тот запасной криминальный футляр от Зининого аккордеона — в нем тоже, видимо, проносились дозы из Салона аргентинских танцев. И несколько номеров оппозиционной газеты, которую так аккуратно покупал Слепаков. И слишком громко, нарочито тревожно тикающие часы на стене. Он схватил что попало под руку (это были его домашние тапочки) и бросил в часы. Часы не унялись, продолжали тревожно отщелкивать секунды. Слепаков зарычал, однако заставил себя отвернуться от часов, забыть о них.
Затем подкрался и выглянул через окно во двор. Какие-то подлецы маячили уже вблизи дома — с собаками и без собак. Вот отъехала и заскользила машина — синяя блестящая раковина «Пежо», потом темно-красные «Жигули». Вообще, машин у дома немного, разъехались. Он вспомнил и посмотрел на часы: десять минут одиннадцатого. Ручные его часы стояли, забыл завести.
Он повалился, как был в кепке и плаше, на постель. Полежал какое-то время безмятежно, тихо. Прислушался к себе. В голове никто не кричал и не подгонял его знакомым зовом «кири-куку». Тишина продолжала шелестеть умиротворяюще. Он подумал, что может уснуть.
Дзы-и-инь!.. — сильно, четко и ярко прозвонил телефон. «Они! Узнали все-таки… Но — нет, не пойду, дудки…» — сказал себе Всеволод Васильевич и вспомнил про повестку, которая должна находиться в почтовом ящике. Телефон прозвонил несколько раз (недолго) и замолчал. Всеволод Васильевич продолжал лежать, задремал. Тихо шептала тишина, мирно тикали часы.
Вдруг что-то клыкастое грызнуло его изнутри под ребра. Он взлетел на кровати, как на батуте, подбежал и встал у окна. Внизу он увидел милицейский автомобиль. Из него вылезли капитан Маслаченко, одетый в штатское, и другой, кряжистый, тоже молодой (еще моложе) и тоже без формы. В форме был толстый милиционер восточного типа с автоматом на груди.
Желудок Слепакова свела судорога, поразил его временный паралич рук и ног.
О нем знают. Обо всем. И про ведьму Тоньку Кулькову. Сейчас возьмут. Крышка!
Тем временем Маслаченко и молодой кряжистый опер подошли к подъезду. Толстый с автоматом остался у машины, высунулся шофер. Из-за другого угла выехала «скорая помощь».
«А… — подумал Слепаков. — Это к Хлупину. А может быть, уже вызвали к Кульковой!
И тут забил безумно и часто медный набатный звон в ушах. Нет! Ни за что! Не сяду! Чтобы я, сотрудник спец-предприятия особого профиля, пенсионер по выслуге лет — и в камеру? Перебьетесь, ребята!
Слепаков бойко затопал по кухне и комнате грязными от растаявшего снега башмаками. Бежать на крышу… Но там, на шестнадцатом, люк на замке. Сбить! Слепаков сбросил на пол кепку, плащ и пиджак. Схватил молоток (тяжелый, крепкий) вылетел из квартиры, оставив открытой дверь. Остановился. Внизу загудел лифт. Масла-ченко! Поднимается… А другой быстро бежал по лестнице на перехват.
Слепаков преодолел по лестнице четыре этажа вверх со скоростью, какая была ему подвластна лет двадцать назад. Бросился к висячему замку, стал по нему лупить. Замок не поддавался. Гул стоял во всем подъезде, будто металлическими шарами отскакивая от стен. Милиционер бежал по ступенькам вверх изо всех сил: был слышен топот и тяжелое дыхание. Гудение лифта приближалось.
— Стоять! Милиция! — раздался снизу запыхавшийся голос.
Слепаков продолжал бить по замку. Замок отлетел, когда на пятнадцатом этаже показался молодой опер. Открыв люк, Слепаков размахнулся и запустил в преследователя молотком. Видно, попал. Милиционер вскрикнул, выругался, раздался выстрел. Пуля с визгом ударилась о стену, срикошетила Слепакову в ногу. Он побелел и зашипел от боли. Нога сразу онемела, штанина стала намокать кровью. «Ничего, ничего, наверх…» — отчаянно думал Слепаков, волоча ногу и карабкаясь по последней узенькой лестнице.
— Ну вот!.. — сказал себе Слепаков, вылезая на крышу. Холодный сырой воздух доставил ему краткое удовольствие. Перед ним сразу открылось серое небо, рассеивающийся вдали над водохранилищем туман, мокрые крыши, провода, какой-то натянутый трос… Слепаков двигался к противоположному краю дома, оставляя кровавый след. Из люка уже вылезали милиционеры.
— Стоять! — зло крикнул кто-то из них, кажется, молодой.
Голуби взлетели от крика, понеслись стаей, хлопая крыльями. Внизу, будто разноцветные жучки, шустро скользили автомобили. Катили по блестящим рельсам малюсенькие трамвайчики, суетились крошечные людишки.
«Занавес, дядя! Кири-куку!» — Знакомый пароль преисполнил Слепакова неотвратимой отвагой.
«Царствуй, лежа на боку… — вспомнил внезапно он. — В школе… Сказки Пушкина…» И еще одно последнее, мгновенное тепло жизни ощутил Слепаков: увидел, как внизу въезжает во двор джип, бокастенький «Мицубиси».
«Антон! Эх, Антон… Вот и все…»
— Всеволод Васильевич, прошу вас, остановитесь… — это Маслаченко. — Остановитесь, Всеволод Васильевич…
Пробиваясь сквозь розовеющий туман, солнце медленно выглядывало из-за дальних строгинских крыш. Не думая больше ни о чем, Слепаков глубоко вздохнул и шагнул ему навстречу.
Расцвечена бледными огнями глаз в ночи, стремительными силуэтами, мелькающими в траве, тенями в свете безмолвной луны, живет саванна — арена извечной борьбы между жизнью и смертью, которые есть неразлучные спутники на дороге судьбы.
Саванна никогда не спит. Ешь или будь съеденным, убивай или умирай, таковы ее законы. И живущий по этим законам должен быть готов ко всему. К тому, что сегодня ты хищник, а завтра — жертва. Такова жизнь, такова суровая истина этого мира.
— Охотник где-то поблизости, — сказал, поведя носом, Амальриз. — Я его чую.
— Это ясно и без твоего сверхчувствительного носа, — буркнул Тоби.
Коммо снисходительно улыбнулся. Его не слишком раздражали мелкие препирательства между подчиненными. Тем более реплика Амальриза действительно была смешной — уловить быстрораспадающийся запах Охотника было не под силу даже альтаирской ищейке, а следы, оставленные Охотником на земле, куда весомее проявляли его присутствие, чем молекулы, рассеяные в воздухе.
Небольшая полянка в джунглях, образовавшаяся в результате лесоразработки, помимо стволов срубленных деревьев, пальмовых листьев и торчащих то тут, то там стрелок папоротников, была покрыта бурыми пятнами, обильно привлекающими мух. Происхождение пятен, разумеется, не представляло большой загадки для троих воинов-агаи, профессионалов из отряда «А» — боевой элиты Межзвездного Союза. Кровь аборигенов планеты, на которой они вели Поиск, была красного цвета, и без всяких анализов и проб можно было уверенно сказать, что бурые пятна на поляне — следствие имевшего место кровопролития.
— Будем искать тела? — спросил Тоби.
— Нет, — ответил Коммо. — Это нам ничего не даст, разве что дополнительные сведения об анатомии пигмеев.
Амальриз усмехнулся на замечание командира.
— Здесь он убил двоих, судя по всему, — сказал, наклоняясь к земле, Коммо и поднял небольшой предмет.
— Разделавшись с ними, направился, скорее всего, к той деревне, что мы отметили на карте недалеко отсюда. Пигмеи ведут дневной образ жизни, стало быть, он дождется ночи, прежде чем начнет охоту. — Коммо посмотрел на солнце и кивнул собственным мыслям: — Да, мы успеем к деревне до захода солнца.
— Выйти на связь с «мамой»? — спросил Амальриз.
— Нет. Не будем терять время, свяжемся с ними, когда доберемся до деревни. Вперед, ловчие, — Коммо указал направление, мельком глянув на портативный топограф, и Амальриз двинулся сквозь зеленую стену джунглей, осторожно раздвигая свисающие лианы и листья огромных папоротников.
Прежде чем пойти за ним следом, Коммо обернулся к Тоби:
— Возьми, сувенир на память, — и отдал подобранную на поляне вещицу.
Тоби с интересом разглядывал предмет, принадлежавший, очевидно, одному из убитых Охотником пигмеев. Это был зуб какого-то животного с дыркой в основании, сквозь которую была продета завязанная концами нитка. «Видимо, украшение или амулет», — подумал Тоби, пряча находку в нагрудный карман. Он был неплохим специалистом-ксенологом до того, как стал воином.
Солнце палило сквозь просветы в листве, вынуждая троих следопытов, шедших цепочкой, глотать подсоленную воду из фляг. Биомолекулярная структура их организма не была столь автономной и самонастраивающейся, как у бойцов-недари, но, несмотря на многие очевидные слабости своей расы, с традиционным спектром задач они справлялись хорошо при самых различных условиях. Ищейки, как их называли члены других групп отряда «А», или ловчие, как они предпочитали именовать себя сами, они как никто другой умели выслеживать и загонять добычу. Даже если такой добычей был Охотник.
Гарпунная пушка — оружие для настоящей охоты. Она может стрелять с высокой скоростью, но ни один Охотник не будет палить из нее очередями. Один выстрел — одна жертва, и только так. Потому что это оружие для наиболее опасных и достойных соперников.
Гарпунный наконечник снабжен плазменной батареей одноразового действия, искра которой прожигает броню жертвы в момент контакта. Затем, пробив защиту, наконечник входит в тело жертвы и выпускает зубья, вонзающиеся в плоть. Следует разряд переменного тока высокой частоты, способный убить практически любое разумное существо. На случай если этого оказывается недостаточно, в кровь жертвы начинает выделяться сильнодействующий токсин.
Но только опасный противник, к которому тяжело подобраться на близкое расстояние, заслуживает смерти от выстрела гарпунной пушки. Для других случаев есть боевая спираль — длинный хлыст из эластометалла, способный рассечь сталь и бетон; складной боевой шест, один конец которого снабжен электрошокером, а другой — наконечником с плазменным контуром, который режет титан, как нож масло; наконец, охотничий нож, который служит для разделки жертвы, но может стать и оружием против очень слабого противника.
Сейчас можно использовать шест или даже нож — эти маленькие разумные обезьяны не способны тягаться с Охотником со своими слабыми руками и примитивным оружием. Убивать их — мало удовольствия, но все же это добыча, а любая добыча ценна для Охотника. Даже если его цель состоит в том, чтобы отыскать собрата, пропавшего двадцать циклов назад на этой планете, он не может пренебречь возможностью поохотиться. Ведь охота, какой бы легкой она ни была, дает то, ради чего живут Охотники, — ощущение силы в своих конечностях, храбрости в своем сердце, хитрости своего разума. Это столь же необходимо дня них, как вода или воздух; это основа их жизни.
— Пять трупов, — констатировал Амальриз, оглядывая место недавней схватки.
Коммо молчал, опустив оружие. Ситуация была нестандартной, и его реакция сейчас была очень важна для подчиненных. Ругать Амальриза — за то, что начал стрельбу на поражение, не дождавшись команды, или Тоби — за то, что не стрелял даже после приказа, или себя самого?
Пигмеи стремительно вынырнули из чащи буша в момент, когда ловчие вышли на очередную полянку, заваленную порубленными деревьями, — полянки эти, как кольца дерева фиксируют его возраст, отмечали местоположение деревни пигмеев, окружая ее по периметру. Более ближние к деревне были шире и деревьев на них было меньше. Почему Коммо не предусмотрел возможности атаки со стороны аборигенов, он и сам не мог понять. Как бы то ни было, он ошибся, приказав настроить биолокатор на частоту Охотника и отключить сенсоры движения и теплового излучения, работу которых мог засечь Охотник своими сверхчувствительными рецепторами.
Пигмеи сумели, таким образом, подобраться незаметно — аборигены все ж таки — и напали на ловчих. Амальриз без команды открыл огонь боевыми зарядами — станнеров они с собой не взяли, только шоковые гранаты. Коммо, оценив ситуацию, принял решение уничтожить всех нападавших. Пигмеи не должны знать об их присутствии, иначе своими неадекватными действиями они способны поставить под угрозу всю операцию. Хотя кто может поручиться, что группа пигмеев, наткнувшаяся в лесу на пришельцев, состояла из пяти воинов, а не из шести? Может быть, сейчас один из них бежит в деревню, чтобы оповестить сородичей?
Коммо включил биолокатор на частоту пигмеев, но в пределах радиуса действия прибора никого не обнаружил. Раздумывая, он подобрал с земли обломок копья. Наконечник из твердого камня с острыми режущими кромками, да и сила броска у пигмеев не так уж мала, как говорили на инструктаже перед высадкой. Трудно сказать, могло ли такое оружие пробить защитный покров воина-агаи.
— Они были неспособны повредить нам, — сказал Тоби, и в голосе его слышалось волнение. — Мы напрасно уничтожили их.
— У нас не было другого выхода, — ответил Коммо. — Даже если бы мы парализовали пигмеев, нам пришлось бы оставить их в лесу, и тогда они стали бы добычей местных хищников. А позволить им уйти мы не могли — пигмеи в деревне не должны знать о нашем появлении.
— Что делать дальше, командир? — спросил Амальриз.
Коммо с неудовольствием отметил, что тот все еще держит оружие на боевом взводе. Кажется, этот ловчий слишком увлекся охотой.
— Связь с «мамой». Дай мне передатчик.
Для связи с материнским кораблем, барражирующим на орбите, использовался пси-передатчик. Агаи обладали невысоким врожденным уровнем телепатических способностей, поэтому им требовалось специальное оборудование для вхождения в контакт с биокомпьютером корабля. Усевшись на землю, Коммо несколько минут пребывал в трансе, общаясь с «мамой» с помощью передатчика. Потом встал.
— «Мама» объявила общий сбор групп поиска возле этой деревни. Мы, как наиболее близко подошедшие, должны подготовить укрытия для последующих групп. Их прибытие ожидается через двадцать один, двадцать шесть, тридцать и сорок два часа. Это второстепенная задача. Учитывая близость к Охотнику, мы можем выйти на контакт с ним через двенадцать-четырнадцать часов; соответственно, будет произведена попытка захвата по стандартной процедуре. В случае если контакт этой ночью установить не удастся, будем действовать совместно с остальными группами.
— А если удастся, вызываем недари? — спросил Тоби.
— Естественно. Чтобы они сделали всю грязную работу.
— И получили всю славу, как обычно, — пробурчал Амальриз.
— Не рассчитывайте, что мы сможем сами захватить Охотника, — холодно сказал Коммо. — Даже недари не всегда избегают потерь при захвате. И в любом случае, у нас есть приказ.
— Были бы у нас экзоскафандры, мы бы легко его взяли, — не унимался Амальриз.
— Были бы мы в скафандрах, мы бы никогда в жизни его не засекли, — сказал Коммо. — Ты это прекрасно знаешь. И, кстати говоря, твои сегодняшние упражнения в стрельбе будут отражены в моем рапорте. Ты начал стрелять, не дождавшись приказа. Так что помалкивай.
— А что насчет пигмеев? — спросил Тоби.
— Никаких изменений в планах пока не предвидится. В случае если пигмеи нас обнаружат, нам предписано удалиться из зоны контакта и продолжать наблюдение. Если они начнут оказывать противодействие, мы имеем право применять оружие согласно параграфу «бэ».
— Самозащита, огонь на поражение, — прокомментировал Тоби.
— Все, двигаем дальше. Амальриз, держи локатор настроенным на Охотника, а я включу тепловые датчики. Не хотелось бы, чтобы наш путь в джунглях был отмечен трупами пигмеев, как прогулка сластены — конфетными обертками.
Прибежавший из джунглей воин бухнулся на колени перед Верховным Шаманом племени и ударил в землю лбом. Вслушиваясь в его бормотанье, Ишкин-алн-алик посмотрел на небо — в который уже раз за этот долгий день. Все знаки сходятся. Грядет ночь — ночь страха и смерти. Ночь Богов. Небеса озарятся неземным светом, джунгли запылают, и земля встанет на дыбы. Так уже было однажды.
Четверо воинов, облаченные в ритуальные одежды, вынесли из священной хижины, покрытой шкурами белых тигров, святыню племени, завернутую в особый покров — шкуру, отмеченную магическими символами. Воины бережно уложили святыню на плоский круглый камень, стоявший в центре деревни. Теперь шаману предстояло исполнить ритуальный танец под согласный напев всего племени, и только тогда можно будет снять покров со святыни.
Любой, кто взглянет на этот огромный, необычный формы череп, поймет — это голова Бога. И любой, кто хоть что-то слышал о богах, знает — они вернутся за головой, принадлежавшей одному из них.
— Итак, наши действия? — спросил Коммо, обращаясь к товарищам.
У агаи не было принято безусловное подчинение командиру, и в некритических ситуациях он воспринимался лишь как старший среди равных. Власть командира признавалась абсолютной только в бою — тогда за неподчинение приказу он имел право убить ослушника на месте. В остальное время он общался с подчиненными по-товарищески, и за это дисциплинированные недари недолюбливали ловчих.
— Я думаю, пигмеи что-то вынюхали, — сказал Амальриз. — Они весь вечер возились с этими корзинами; не иначе, готовят ловушку.
— Согласен. Но кого они опасаются: нас или Охотника?
— Я думаю, нас, — ответил Тоби. — Охотник не оставляет трупов… и свидетелей. В этом вопросе он более чем аккуратен. А мы наследили в лесу, да еще и наверняка попались на глаза их разведчикам.
— Ваши выводы? — спросил Коммо.
— Думаю, нам надо выйти из зоны контакта, — осторожно предложил Тоби. — Завтра к вечеру подойдут другие группы, к тому же Охотник сегодня ночью как-нибудь себя проявит и отвлечет внимание пигмеев.
— Разумно, — согласился командир. — Но у нас есть приказ «мамы» — вести наблюдение даже в случае противодействия со стороны пигмеев. Ведь мы пока не засекли Охотника и не можем быть уверены, что он находится в этом секторе.
— Командир, я не считаю разумным отклоняться от выполнения приказа, — заявил Амальриз. — И если мы не засечем Охотника сегодня ночью, знаете, что про нас станут говорить на базе?
— Знаю, — коротко ответил Коммо и прикрыл глаза.
Ловчие очень дорожили своей репутацией. Группа, которая не смогла выследить Охотника в одиночку, поневоле эту репутацию теряла.
— Решено, — сказал Коммо. — Сейчас прочешем лес вокруг деревни на километр в радиусе; если не обнаружим следов Охотника, встречаемся здесь же и ведем наблюдение до тех пор, пока он не проявит себя или пока не подойдут другие группы.
Разделившись, ловчие обошли вокруг деревни. Но поиск результатов не дал. Либо Охотник слишком хорошо замаскировался в ожидании ночной охоты, либо его вообще не было в этом секторе. Биолокатор молчал, но ловчие знали, что Охотник становится незаметным для локатора, когда он неподвижен, и не спешили делать выводы.
— Надеюсь, он не засек нас, — сказал Тоби, когда они встретились на прежнем месте — небольшом холме к западу от деревни, который являлся превосходным наблюдательным пунктом.
— Типун тебе, Тоби, — пробормотал Амальриз.
— Если он нас засечет, то вряд ли его будут интересовать пигмеи, — Коммо криво усмехнулся. — Думаю, мы даже «волкодавов» вызвать не успеем.
И он сделал выразительный жест — провел ладонью поперек горла.
— Ну, это еще не факт, — стал хорохориться Амальриз. — У нас все-таки плазменное оружие.
— Ну и что? Ты же не лемур, в темноте видеть. А ночной прицел датчики Охотника зафиксируют, он тебя будет не просто видеть — чувствовать. Так что отставить геройство — у нас тут работа, а не коллективное самоубийство.
— А что, если… — начал вдруг Тоби, но смутился и замолк.
— Ну-ну, продолжай, — подбодрил его командир.
— Я тут подумал, может, нам всю деревню парализовать? У нас же гранаты. Шоковые.
— И зачем? — спросил Коммо.
— Охотник будет удивлен. Как минимум, он попытается установить, в чем дело, обследовать деревню. Тут-то мы на него и спустим всех собак.
— Нет, не годится, — отверг идею Коммо. — Он будет настороже, будет чувствовать наше присутствие. Лучше мы накроем его во время охоты на пигмеев. Меньше хлопот.
— Но ведь вся деревня может погибнуть! — не унимался Тоби.
— Ну и что? — спросил Коммо. — Необходимые жертвы. «Мама» выразилась достаточно ясно на этот случай — пигмеев в расчет не брать, поймать Охотника, чего бы это ни стоило.
— Ты, Тоби, что-то уж больно жалостливый, — заметил Амальриз. — Зачем в спецназ пошел, если даже муху обидеть боишься?
— Между прочим, пигмеи — не мухи, — с достоинством ответил Тоби. — Тоже ведь мыслящие существа, как мыс тобой.
— Ну да, живущие в лесу и охотящиеся с помощью камней и деревяшек! — расхохотался Амальриз.
— Спор отставить! — строго сказал Коммо. — Солнце село, сейчас стемнеет. Наблюдение за деревней ведем следующим образом: двое наблюдают визуально, один следит за локатором. Через полчаса меняемся. Тоби, вот тебе локатор. Амальриз, за мной.
Вдвоем они поползли к пригорку, с которого удобно было наблюдать за деревней пигмеев. Тоби уставился в экран локатора. Его угнетали два обстоятельства. Во-первых, пигмеи, которым предстояло погибнуть ради поимки Охотника. Конечно, на планете миллионы подобных поселений, и одна деревня ничего не решает, тем более раз речь идет о нецивилизованных обезьяноподобных дикарях, и все же Тоби было их жаль. Хотя он подозревал, что во всем отряде «А» лишь он один испытывает подобные чувства.
Во-вторых, Тоби думал об Охотнике. О том, как его поймают и доставят на планету Гранх, центр Союза. О том, как на трибунале он предстанет перед судом Объединенных Народов, как ему зачитают обвинение, на которое он не ответит, потому что не поймет ни слова. В языке Охотников нет таких понятий, как «незаконное действие», «нарушение суверенитета», «преступление», «суд», «наказание» и так далее. Они ни с кем не воюют — они просто охотятся.
Охота и убийство — смысл их жизни, цель и средство их существования. К сожалению, это не просто норма поведения, сохранившаяся еще с первобытных времен. Дело в том, что только во время охоты вырабатывается особый гормон, от которого зависит жизнь этих существ. Это сложная психофизиологическая реакция, механизм которой ученые Союза пока не могут постичь. Убийцы от природы, но убийцы поневоле, заслуживающие милосердия, — так воспринимал их Тоби. Убийцы от природы, заслуживающие беспощадного истребления как галактическая зараза, — так воспринимал их Союз.
По всему населенному космосу патрулируют военные корабли, выискивая и захватывая Охотников, нападающих на планеты — члены Союза. Когда-нибудь косморазведчики обнаружат планету Охотников, и тогда карантинный флот блокирует опасных соседей. Как знать, может быть, им объявят войну и выжгут поверхность планеты нейтронными бомбами. Но Тоби верил в то, что с Охотниками можно жить в мире. Он был оптимистом.
— Что происходит, черт возьми? — проворчал Коммо.
Деревня как будто вымерла. Взошедшая луна осветила деревянные хижины, крыши которых были выложены пальмовыми листьями. Никаких признаков жизни. Либо пигмеи тайком покинули деревню, либо… улеглись спать как ни в чем не бывало. Но это было бы совершенно невероятно. Весь вечер они сооружали в центре деревни баррикаду из плетеных корзин, наполненных чем-то тяжелым, судя по тому, с каким трудом они волокли их по земле. Коммо ожидал, что ночью жители соберутся под защиту баррикады, будут жечь огонь, поддерживая цепь костров по периметру деревни, и ждать нападения. Ведь ясно же, что они ожидают нападения!
— Спать легли. Ничего себе нервы у этих ребят! — прошептал Тоби.
— Что с локатором?
— Пусто, — ответил Амальриз. — Но вообще сигналы были, только очень короткие.
— Да, ты говорил. Наверное, Охотник сейчас подбирается к деревне. Чует мое сердце, скоро начнется резня.
И он был прав. Не прошло и десяти минут, как в деревне началась бойня. Вопли жертв перемежались леденящим душу боевым кличем Охотника и треском рушащихся хижин, которые просто проваливались сквозь землю! Ничего подобного ловчие просто не ожидали.
— Локатор молчит! — почти взвыл Амальриз.
— Значит, он снял скафандр, — ответил Коммо. — Черт, врубайте ночные прицелы и смотрите в оба, а я вызываю «маму»!
Из всего снаряжения Охотника только биоскафандр, обеспечивавший повышенную выживаемость в неблагоприятных условиях и заодно маскировку по принципу хамелеона, обнаруживался аппаратурой ловчих. Сняв скафандр, Охотник становился полностью невидимым для приборов, но и более уязвимым. Однако в подобной обстановке, когда решающую роль играли естественные органы чувств, Охотник получил преимущество. Его зрение было значительно острее, чем у агаи.
— Мы можем его взять, — взволнованно зашептал Амальриз, пока Коммо находился в трансе. — Без скафандра он спечется в минуту. Одна граната — и он наш! Без всяких недари!
— Мы не можем… — начал было Тоби.
— Как ты не понимаешь, это же такой шанс! Взять Охотника самим! Да мы после этого королями по базе ходить будем! Награды, почести, звания, все что хочешь! Не знаю, как ты, а я пошел!
И Амальриз скользнул в темноту джунглей. Тоби беспомощно обернулся к командиру, который как раз заканчивал сеанс пси-связи.
— Амальриз ушел. Он хочет захватить Охотника.
— Проклятье! — Коммо реагировал быстро. — Оставайся здесь, я за ним.
И он, в свою очередь, исчез в ночи, устремившись к кипевшей жизнью деревне. Тоби колебался ровно минуту. Потом включил тепловизионный прицел плазменной винтовки, датчик движения и прибор ночного видения и ринулся вслед за товарищами.
Он подбежал к первой хижине, никого не заметив. Заглянул внутрь — и едва не свалился вниз, только просочившийся сквозь редкую крышу лунный свет обозначил края ямы. У хижины вовсе не было пола, лишь обломки тростникового покрытия валялись в яме. Да еще что-то висело на ремнях из лиан, подвешенное возле стены, как мешок с песком. Тоби присмотрелся. Это был труп пигмея.
Вот оно что, сообразил ловчий. Пигмеи готовили засаду в каждой хижине. Выкопали ямы, прикрыли их тростником, а сами держались за лианы, прикрепленные к потолку. Тот, кто войдет в хижину, чтобы убить ее обитателей, свалится в яму. Вот откуда взялись эти корзины, которые они стаскивали в центр деревни — это была выкопанная земля. Только план этот в отношении Охотника не сработал. Либо он распознал ловушку, либо яма не стала для него препятствием.
Тоби заглянул еще в несколько хижин, чтобы подтвердить догадку. Но вместо мертвецов обнаружил висящих на лианах над полом, как мартышки, яростно шипящих пигмеев. Это были старики и дети, а воины тем временем устроили засаду на крышах хижин. Тоби едва успел отпрыгнуть в сторону, когда датчик запищал, сигнализируя о резком, возможно, атакующем движении в его направлении. Копье воткнулось в землю рядом с его ногой.
Если Охотник подозревал о том, что ловчие находятся поблизости, то его действия были достойны наивысшей похвалы. Он заглянул в пару хижин, расправился с теми, кто находился внутри и сверху, а затем затаился, предоставив агаи искать его в походившей на растревоженный муравейник деревне. Амальриз метался от хижины к хижине, уворачиваясь от летящих со всех сторон копий и дротиков и срезая пигмеев очередями плазменных сгустков, оставлявшими в темноте на короткое мгновение светящиеся следы.
Амальриз прорывался к центру деревни; по другому вектору, но тоже к центру, шел Коммо, скрытно перемещаясь в тени хижин; и позади них оставался Тоби, который отбивался от пигмеев с помощью шоковых гранат, разрывы коих звонкими хлопками разнообразили шумовое сопровождение ночной охоты. Если бы среди участников боя нашелся хоть кто-нибудь, обладающий чувством юмора, он мог бы счесть всю эту суету забавной.
Амальриз был опытным и хорошо тренированным бойцом. Но в пылу боя он позабыл о том, что его главный враг — неуловимый и беспощадный Охотник, а не маленькие туземцы. Он вспомнил об этом, лишь встретившись глазами с существом, притаившимся на крыше большой хижины. Охотник ждал этого взгляда, верный обычаю смотреть в глаза жертве, убивая ее. И Амальриз понял, что он убит, еще до того, как гарпунный наконечник разорвал броню на груди и пронзил смертельным разрядом его сердце.
Но за мгновение до смерти он успел выстрелить, хотя и не успел поднять свое оружие — струя плазмы лизнула стену хижины. Охотник не смог спрыгнуть — крыша ушла из-под ног — и вместе с крышей и стенами хижины рухнул сквозь пол в яму-западню.
Тоби бежал на звуки выстрелов, просто мчался напролом, не опасаясь раскрыть свое присутствие Охотнику, поскольку агаи уже выдали себя с головой. Несколько хижин горели, многие были разрушены. Повсюду метались пигмеи, размахивая копьями; где-то рвались шоковые гранаты — несколько штук Тоби раскидал по пути, поставив взрыватель на замедленное срабатывание.
Он выскочил к разрушенной хижине, возле которой тлели разбросанные обломки. Сквозь инфраприцел он не увидел тела Амальриза — защитные комбинезоны агаи обладали свойством гасить исходящее тепловое излучение, — зато сразу понял: в хижине, а точнее, в яме, в которую хижина провалилась, кто-то есть. Тоби подскочил к краю ямы, сорвал с пояса шоковую гранату и заглянул вниз. И увидел взгляд Охотника.
Тоби знал, что ему достаточно швырнуть гранату в яму и броситься на землю, и Охотник будет пойман. Но он знал также, что реакция Охотника на порядок превышает его собственную. Он может своим хлыстом отсечь ему, Тоби, руку с гранатой. Может разрубить его надвое или убить электрическим разрядом. А может воткнуть ему в горло свой знаменитый нож, копию которого вы купите в любой сувенирной лавке на любой планете Союза.
Тоби очень медленно соображал, что же ему делать. Страха он не испытывал, только какую-то неловкость. Он осторожно переступил с ноги на ногу и поскользнулся. Комок земли вывернулся из-под ноги, Тоби упал на спину и слетел ногами вниз в яму, уронив и винтовку, и гранату. Через секунду после его приземления наверху, над ямой, раздался хлопок гранаты. Ударной волной Тоби слегка пришибло, но сознания он не потерял, а Охотник — тем более. Тоби замер, безоружный, глядя на своего противника.
Охотник внешне походил на агаи, но был несколько крупнее и отличался длинными гибкими конечностями. Лицо его было закрыто защитной маской, скрывшей отталкивающие черты чуждой расы. Тут только Тоби подумал, что для пигмеев и Охотник, и ловчие были своим видом одинаково удивительны, и возможно, они даже не различали их. Охотник сидел неподвижно и глядел на Тоби. Прошло несколько секунд, и Тоби с удивлением осознал, что он еще жив. Тогда он подумал, что, может быть, ему удастся войти в контакт с Охотником. Он слегка пошевелился, выставив руки ладонями вперед. При этом он произнес несколько слов на языке Союза, надеясь, что этот язык знаком Охотнику.
Но Охотники не изучали никаких языков, кроме своего собственного; они никогда не шли на контакты и встречи с представителями других рас; им было абсолютно все равно, где и на кого охотиться, потому что для них мир делился на две половины: родина, дающая приют Охотникам, и охотничья территория, все живые существа на которой — потенциальная добыча. В эру межзвездных перелетов и плазменных реакторов такой территорией стал весь космос.
Охотник, который ввел себе стимулирующий препарат и ожидал его действия, рассматривал Тоби. Этот агаи отличался от других, он не излучал ни агрессии, ни страха, и это показалось Охотнику странным. Но у него не было времени думать об этом. Едва почувствовав действие препарата, Охотник встал, посмотрел вверх и одним прыжком выскочил из ямы. В руке у него Тоби заметил какой-то предмет овальной формы, завернутый в белую шкуру.
Тоби решил, что и ему следует выбраться из ямы. Он подбросил вверх бамбуковую палку, в надежде, что она упадет поперек ямы, тогда он сможет закинуть на нее лиану и вылезти. Но палка не желала падать так, как нужно. Тогда Тоби приставил палку к стене и стал карабкаться по ней. Ему почти удалось выбраться из ямы, но он никак не мог зацепиться за край. Неожиданно сильная рука подхватила его за комбинезон и выволокла наверх.
Тоби сидел на земле, глядя снизу вверх на стоявшего над ним Охотника. В левой руке тот держал большой, тускло блестящий в лунном свете нож, на бедре висел свернутый в спираль хлыст, а в правой руке был тот самый овальный предмет, завернутый в шкуру. Видя, что Охотник не торопится его убивать, Тоби медленно поднялся, не спуская взгляда со своего визави.
Охотник смотрел на Тоби будто в раздумье. Впервые он встретил существо, которое не пробуждало в нем охотничьего инстинкта, впервые ему не хотелось убить того, кому он посмотрел в глаза. Конечно, это чувство не может сравниться с тем ощущением родства и близости, которое испытывает один Охотник по отношению к другому, но все же это необычно. И необычность этого неизвестного Охотнику чувства заставляла его к нему прислушаться.
Тоби приободрился. Охотник разглядывал его так, будто впервые видел агаи, и не торопился пустить в ход оружие. «Как было бы здорово установить с ним контакт! — вновь подумал Тоби. — Да это стоит десятка успешных охот!» Он открыл рот, чтобы произнести приветствие и пожелание счастья на языке нерагва, расы, чей язык наиболее близок к языку Охотников. Но не успел.
Тонкие золотистые струи плазмы пронзили пустоту, поскольку за мгновение до выстрела Охотник бросился в сторону. Одним прыжком он нырнул в темноту, и Коммо, лишь мельком глянув на Тоби, последовал за ним, фиксируя на Охотнике все имевшиеся датчики. Небо над деревней уже заалело неожиданным рассветом — десантные капсулы недари горячими пятнами текли вниз, опускаясь кольцом вокруг деревни. Чтобы не упустить Охотника, десантники должны видеть его на экране локатора, а это уже задача ловчих — обеспечить наводку.
Тоби стоял, глядя вслед Охотнику и Коммо. По идее, он должен следовать за своим командиром. Но ведь только что он был близок — так хотелось верить в это! — к первому в истории контакту с Охотниками. А теперь уже будет не до контактов. Суровые недари в своих экзоскафандрах, вооруженные бластерами, широкодиапазонными нейроизлучателями и магнитными сетями, сожгут десять гектаров леса и сровняют с землей десять деревень, если понадобится, но возьмут Охотника. Живым — и тогда он будет осужден Союзом по неведомым для Охотников законам, или мертвым — если он предпочтет смерть от собственного оружия плену.
Поглощенный своими мыслями, Тоби не заметил, как вокруг него собираются пигмеи. Неожиданно свистнуло копье, и на этот раз датчик движения не помог ему — острая боль пронзила ногу. Он упал на колено и только удивленным взглядом встретил окруживших его плотным кольцом маленьких охотников.
— Проваливайте, обезьяны! — кричал Коммо, паля на бегу из винтовки.
Веером огненных брызг разлетались в темноте сгустки плазмы, кося разбегавшихся во все стороны от неподвижного тела Тоби пигмеев. Проткнутый несколькими копьями, он лежал ничком в луже собственной крови, и был еще жив, когда Коммо опустился рядом с ним на колени, осторожно приподняв голову товарища.
Лицо Тоби, в полосках грязи и кровавых дорожках, было будто покрыто боевой раскраской. С трудом разомкнув веки, он прошептал одними губами:
— Мне почти удалось… установить контакт… еще немного времени… мы бы могли договориться, понять… друг друга…
Он закашлялся, воздух
— Держись, парень, скоро все будет в порядке, — пробормотал Коммо, отстегивая от пояса фляжку. — Мы пришьем этого гада, и «мама» нас подберет. Ты еще поохотишься, даю слово. Держись!
Над бушем вставал рассвет — второй раз за эту долгую ночь. Джунгли уже не горели — дымились, докуривая последние угли. Посреди деревни, между разрушенных хижин лежали десятки тел убитых ночью воинов. Шаман Ишкин-алн-алик сидел на корточках, грея руки у ритуального костра, на котором возжигались благовония. То, что произошло сегодня, будут передавать из уст в уста на протяжении жизни многих поколений. История о Богах и об их Большой Охоте.
Шаман посмотрел на воина по имени Арр-ин, который стоял поодаль, опираясь на копье. Теперь этот воин станет вождем племени, ведь именно он первым вонзил копье в одного из божественных воинов. Был ли тот воин убит, или нет, неизвестно, поскольку, когда рассвело, на этом месте не нашли тела, только следы крови.
Завтра оставшиеся в живых воины выйдут в саванну, лежащую за границей буша, чтобы поохотиться на ориксов и сайгаков. Будет пир — пир в честь павших воинов и в честь богов. Боги любят людей, подумал шаман, потому что они не стали уничтожать весь человеческий род, хотя запросто могли бы это сделать. И боги любят охоту.
Саванна никогда не спит. Ни днем ни ночью не прекращается извечная игра, карусель жизни и смерти. Ешь или будь съеденным, убивай или умри, таковы ее законы. Слабейший погибает. Но никто не может быть спокоен, ни один не уверен в своей судьбе. Ибо сегодня ты охотник, а завтра — жертва.
Из ворот выскользнула женская фигура в длинном плаще, отливающем серебром при ярком сиянии полной луны. Стояла тихая теплая сентябрьская ночь. Отчетливо застучали по асфальту каблучки. Женщина шла по краю шоссе. Вдали показались два желтоватых светящихся пятна: мчалась легковая машина. Заскрипели тормоза, мужской голос громко спросил:
— Нам не по пути?
— Возможно.
Женщина решительно подошла к правой дверце, услужливо распахнутой водителем. Увидев, что пассажирка молода и хороша собой, мужчина предложил:
— В таком случае не будем терять время и поедем прямо ко мне?
— Почему бы и нет? — незнакомка улыбнулась, ослепительно сверкнули зубы.
Сергей Иванович обожал дорожные приключения и всегда с удовольствием подсаживал девушек и молодых женщин, не беря с них плату за проезд. Он не был бабником, не навязывал ухаживания, ему достаточно было легкого флирта, беспечной двусмысленной болтовни, чтобы ощутить себя неотразимым мужчиной. Ему было за сорок, и статус мужской привлекательности начинал требовать доказательств. Сегодня он удивился самому себе, с чего вдруг ляпнул такое. Еще больше удивило легкое согласие спутницы. А, будь что будет. Жена в командировке, и он был в квартире один.
Женщина оказалась очень красивой, улыбалась тревожно и загадочно. Они выпили вина, закусили, Сергей Иванович погладил круглое колено, обтянутое капроном, в нем вспыхнуло мгновенное желание.
— Как тебя зовут? — спросил он шепотом.
— Зовите меня Ангелочек. — Женщина мягко отвела его руку, поднялась, платье с шелестом упало к ее ногам: под ним ничего не было.
Сергей Иванович поспешно скинул одежду, стянул с постели покрывало, улегся на спину и, чувствуя, что потянуло в сон, нетерпеливо воскликнул:
— Иди ко мне, Ангелочек!
Зинаида своим ключом открыла дверь и, стараясь не шуметь, вошла в квартиру. Было раннее утро, и муж наверняка спал. Он работал с девяти. Оставив в прихожей дорожную сумку и раздевшись, она прошла в спальню. «Спит, соня. Сейчас я ему преподнесу сюрприз», — нагая, она нырнула под одеяло к спящему.
Душераздирающий вопль потряс пятиэтажное здание. Почти сразу в дверь заколотили соседи. Открыла белая как мел хозяйка квартиры.
— Там… — запинаясь, сказала она, — муж… мертвый… — и потеряла сознание.
Пока соседка приводила ее в чувство, приехала милиция, следом — следственная группа из прокуратуры. Двое мужчин — фотограф и судмедэксперт — занялись трупом, следователь Горшков опрашивал жену покойного.
— Я была в командировке… — Ее била дрожь, зубы стучали. — Вернулась утром…
— У вас ключ?
— Да. Я часто езжу, и бывает, что возвращаюсь ночью, а сегодня, — она наконец всхлипнула, — я вошла тихо, разделась и легла… О-о-о, это так ужасно… он был совсем холодный…
— Вы включили свет?
— Зачем?
— Чтобы убедиться, что он мертв.
— Но я сразу поняла… я прижалась к нему… а он холодный… О Боже!
— А дальше? Что вы делали дальше?
— Я закричала, бросилась из спальни, в дверь уже стучали, я открыла и, кажется, упала.
— Хорошо, гражданка, успокойтесь, у нас еще будет время побеседовать подробнее. Да! Проверьте, все ли вещи на месте. — Он поднялся из-за стола, подошел к кровати. — Ну, что скажете, Борис Николаевич?
— Гм-м! Скажу, что странный труп у нас в наличии. Никаких признаков насильственной смерти…
— А самоубийство? Отравление, например?
— Не думаю. В моей практике, за исключением пары случаев, я не встречал отравившихся мужчин, сплошь — женщины. Для мужчин типичнее петля или пуля. А этот, вы поглядите на его лицо — будто спит.
— Вот именно. Наелся снотворного и спит, — мрачно пошутил Горшков.
— Если бы. Только для чего он разделся догола? — судмедэксперт вздохнул. — Да еще тут вот…
— Что?
— Взгляните сюда, — врач указал на левую сторону груди, — возле соска… Видите темно-фиолетовое пятно?
Горшков, достав из кармана пиджака лупу, наклонился, разглядывая.
— Похоже на отпечаток губ, — следователь разогнулся.
— Вот именно. Поцелуй смерти, так сказать.
— Шутите?
— Какие уж тут шутки. Роковая мета. Что бы она значила?
— Может, и правда имеет отношение к причине смерти?
— Не будем гадать, будем обосновывать научно.
Вскрытие показало паралич мозга от проникновения в кровь неизвестного яда.
Патологоанатом руками развел:
— Впервые сталкиваюсь. На теле — ни малейшей точки, через которую яд мог бы попасть в кровь.
— А отпечаток? — спросил Горшков.
— Обыкновенный поцелуй. Губная помада совсем свежая. Если не жена, значит, любовница, — предположил врач.
— Жена на момент убийства отсутствовала, мы проверили. Ее рейс действительно окончился в полшестого утра. А смерть наступила, как вы утверждаете, от полуночи до двух часов… Будем искать любовницу. Дай-то Бог, чтобы она была. А то, может, просто девочка на ночь…
На вежливый вопрос следователя вдова сначала вспыхнула, потом побледнела.
— Да вы что? Сережа не такой, он не изменял мне!
— Посмотрите на снимок. Неужели вы не верите собственным глазам? Это отпечаток губ с темно-фиолетовой губной помадой, с очень своеобразным запахом. Если это сделали не вы, значит — другая.
— Да, похоже… — выдавила Зинаида, не зная, куда девать глаза: она тоже пользовалась темно-фиолетовой губной помадой.
— Чтобы разрешить ваши сомнения, проведем небольшой эксперимент, — Горшков говорил как бы между прочим, почти равнодушно, а сам думал: а чем черт не шутит? — Приложите к губам.
Женщина без малейшего колебания «поцеловала» квадратик бумаги, покрытый тонким слоем специальной бесцветной краски. Через несколько минут они снова встретились в кабинете Горшкова.
— Увы, ничего общего, отпечатки неидентичные. Да и запах…
— Другая? Не верю! Не может быть… — Зинаида заплакала.
В гостинице «Центральная» уборщица обнаружила труп мужчины средних лет в обнаженном виде на постели. Прибывшая на место происшествия следственная группа после опроса сотрудников выяснила следующее. Постоялец вернулся в номер после полуночи, был выпивши, и дежурной, у которой он брал ключ, показалось, что в оттопыренном кармане брюк у него бутылка; в руке он держал коробку конфет. В номере действительно на круглом столе стояли недопитая бутылка коньяка, стакан, раскрытая коробка конфет без одной конфеты. Выглядело как ужин в одиночестве, ибо никаких следов пребывания в номере посторонних не было, если не считать темно-фиолетовой меты на левой стороне груди возле соска. Отпечатки идентифицировали, все они принадлежали хозяину номера. Труп отвезли в морг. Отпечаток губ по форме оказался идентичен первому — на теле Вехова Сергея Ивановича. И запах тот же. Вскрытие показало паралич мозга — от неизвестного яда. Следователю Горшкову прибавилось еще одно аналогичное дело.
Он опросил всех живущих на первом этаже гостиницы. И одна женщина, преодолевая стыдливость, призналась, что, выходя во втором часу ночи из номера своего знакомого, она заметила женский силуэт в чем-то длинном и блестящем.
— Женщина шла или стояла?
— Стояла. Возле окна в конце коридора.
— А потом?
— Она исчезла. Я еще раз глянула туда, открывая дверь своего номера. Даже подумала, что показалось…
Горшков поспешил к окну. Оно было приоткрыто. Вынув лупу, он внимательно обследовал подоконник и был вознагражден комочком земли, который осторожно ссыпал в целлофановый пакет. Выйдя из гостиницы, подошел к окну с улицы. Вполне можно спрыгнуть, и никаких следов — кругом асфальт. Торец гостиницы выходил на тротуар, людное место. «Неужели теплеет? — вспомнилась Горшкову детская игра в «холодно — горячо». — Зачем припозднившейся гостье вылезать через окно? Теперь не столь суровые нравы. А вот если она преступница!..»
Анализ земли показал, что это особый чернозем. Именно такой образец фигурировал у Горшкова по делу об убийстве на кладбище. Чернозем завозили с пятидесятого километра специально в место вечного покоя, им посыпали могильные холмы, на которых потом буйно зеленела трава и вырастали пышные цветы. Кладбище выглядело ботаническим садом.
«Ну и что с того? Та женщина, что ушла через окно, была недавно на кладбище, возможно, в тот самый день, когда совершено убийство. Какая здесь связь? Разве трупный яд? Но специалисты утверждают, что в чистом виде яд не существует. В организм человека он мог бы попасть через поврежденную кожу, через слизистую оболочку… Допустим, эта женщина, которую видела свидетельница, имеет отношение к смерти обоих мужчин. Возможно, они были близки с ней. И, разумеется, были поцелуи. Если допустить, что яд содержится в ее слюне, то мог бы поцелуй оказаться смертельным? А мета на груди? Зачем? Мистика какая-то. Слава Богу, мы имеем дело с живыми людьми или с трупами, но не с выходцами с того света. Надо искать женщину. «Шерше ля фам», как говорят французы. Возможно, ее показания прольют свет на эти загадочные убийства», — размышлял Горшков, сидя в прокуренном кабинете на втором этаже здания городской прокуратуры.
Рано утром его разбудил назойливый телефонный звонок.
— Горшков у телефона.
— Срочно выезжайте, машина выслана…
Во дворе добротного частного особняка, обнесенного высоким забором, ютился небольшой домишко с одним окошком. Светало, но и в домике, и в особняке горел электрический свет. Горшков миновал двор и, войдя в распахнутую дверь, оказался в единственной комнате. Он обвел взглядом представшую перед ним картину. Двое сотрудников в присутствии понятых осматривали место происшествия, судмедэксперт — труп, фотограф делал снимки обнаженного до пояса мужчины, раскинувшегося на низкой тахте.
В левом углу комнаты стоял рукомойник; электроплитка на табуретке, обшарпанный кухонный стол, покрытый изодранной клеенкой; еще одна табуретка. На столе — початая бутылка портвейна, открытая банка кильки, нарезанный большими кусками хлеб. Все остальное пространство комнаты было занято картинами. Они лежали, сваленные в кучу на полу, висели на стенах. Старый, местами протертый линолеум, потерявший первоначальный цвет, был заляпан красками. Здесь явно жил нищий художник, непризнанный гений.
— Жек, похоже, опять твой труп, — сказал Борис Николаевич, только что закончивший осмотр тела. — Видишь мету?
Горшкова звали Евгением, но все почему-то по-уличному называли его Жеком. «Почти Джек, как собачья кличка», — обижался он, но вслух не высказывался — из природного добродушия. Он был медлителен, даже вял в движениях, и действиям предпочитал размышления. И не без успеха. Пока другие следователи отрабатывали одну версию за другой, расходуя, иногда впустую, силы и энергию, он старательно, по частям, по кусочкам, по крупицам складывал одну-единственную версию преступления и неукоснительно следовал ей до конца. И оказывался победителем. Сейчас он ощутил растерянность: третье убийство за неделю. Неужели опять яд?
Он не мигая глядел на темно-фиолетовое пятно возле соска. «Ну, допустим, убийца — женщина, допустим, она каким-то невероятным способом отравляет жертву ядом. Но зачем оставляет этот отпечаток? Может, именно в нем разгадка преступлений? Но где и как она добывает яд? В какой адской лаборатории?» Он наконец оторвал взгляд от трупа, посмотрел на судмедэксперта.
— Почти уверен, что после вскрытия обнаружится тот же диагноз — паралич от яда, — заявил Борис Николаевич.
— Пожалуй, да, — Горшков кивнул. — Он тоже выглядит спящим.
— Усыпили — поцелуем? — Доктор накинул на труп простыню.
— Есть что-нибудь интересное? — обратился Горшков к оперативнику, составлявшему протокол осмотра места происшествия.
— Чужих отпечатков много, ничего удивительного, художники — народ общительный. Проверим, сличим…
— А где стакан? Из чего он пил?
— Стакана не обнаружено. Пил, вероятно, из горлышка, бутылку я передам в лабораторию. Да, Евгений Алексеевич, на подушке был длинный черный волос, я думаю, женский. Хозяин хотя и длинноволосый, но блондин. И знаете, запах странный…
— Чем же?
— Тем, что это не шампунь, не духи, а вроде землей тянет. Нос у меня, сами знаете…
Да, Горшков знал, что его коллега из утро, Арсений Дроздов, три года назад работал дегустатором на винном заводе, едва ни спился, мать вовремя остановила. Он оказался весьма ценным кадром для органов: свой «нюхач». Почище ищейки работал, разбираясь не только в запахах спиртных напитков.
— Действительно странно, — задумчиво согласился Горшков. — А можно ли по запаху определить состав земли?
— Если запах, должны быть и микроскопические частицы пыли.
Горшков вспомнил тот чернозем с кладбища. Нечего сказать, совпадение… Он был почти уверен, что и здесь обнаружится чернозем. Интуиция опытного следователя редко когда его подводила. А тогда — убийца имеет прямое отношение к кладбищу. Или часто бывает там, или живет по ту сторону забора и, чтобы не обходить большую территорию, напрямик ходит. Отсюда и земля. Но как могла женщина запачкать волосы? Может, упала? Похоже, придется иметь дело с маньяком в женском образе, то есть маньячкой. Для них характерно оставлять какой-нибудь знак: например, этот отпечаток. Помнится, один маньяк-мужчина вырезал у жертв языки.
Жертвы скорее всего случайны, между ними нет никакой видимой связи. Первые двое навряд ли были знакомы между собой; один из них местный, второй — командированный. А этот вообще из ряда вон. Художник. Если бы у неизвестной был повод мстить за что-то содеянное этими людьми в прошлом, допустим, они, каждый в отдельности, причинили ей зло, то неужели жертвы были бы так беспечны, встретившись с ней? Или она изменила внешность и они ее не узнали? Но мститель обычно не довольствуется просто местью, предпочитая некоторую театральность при совершении акта возмездия: «Подлец, я поклялась убить тебя! Этот час настал…» Убийства из мести предполагают удовлетворение чувства ненависти к злодею, желание увидеть его жалким, униженным, беспомощным, молящим о пощаде, а значит — акт возмездия обязательно будет продолжительным, ничего общего не имеющим с убийством в состоянии аффекта. Трудно предположить то или другое в этих трех случаях. Иначе — жертвы должны были сопротивляться.
Размышляя, Горшков ходил взад и вперед в узком пространстве между тахтой и стеной. Внезапно взгляд его упал на стоящий в углу мольберт. Он подошел ближе. Странная картина оказалась перед ним: беспорядочные мазки черной краской на листе ватмана. Он окинул взглядом несколько готовых картин на стенах. Пейзажи и портреты в цвете, изящные карандашные наброски мужских и женских лиц. Стоп, что-то здесь не то. Он достал из кармана лупу, нагнулся к ватману. Под черными мазками кое-где виднелись четкие карандашные линии, но рисунок разобрать было невозможно. Черт побери, неужели портрет убийцы? Но кто замазал? Сам художник или — она? Он посмотрел на палитру: в черной краске была расплющена кисть.
— Сеня, прихвати-ка эту кисточку… И этот лист…
Уже совсем рассвело, свет выключили, пригласили хозяйку особняка. Любовь Николаевна Глушницкая оказалась весьма немногословной особой, на вопросы отвечала неохотно, с явным нежеланием впутываться в скверную историю с квартирантом.
— Любовь Николаевна, пока меня интересует лишь вчерашний вечер, вернее, ночь. Когда вернулся ваш квартирант, с кем, уходил ли от него кто-нибудь и когда? Был ли это мужчина? Или женщина?
— Я вообще-то не из любопытных. Да и некогда заниматься подсматриванием, у меня больная мать на руках. Услышала, калитка хлопнула, подошла к двери, приоткрыла через цепочку: мало ли что. Он не один был, со своей девкой, она его чуть не волоком тащила, назюзюкался, видно, как следует.
— В котором, примерно, часу это было?
— Около часу.
— Вы всегда так поздно спать ложитесь?
— У меня бессонница; бывает, и до утра не сплю. Как сегодня.
— Вы знаете эту девушку?
— Зачем она мне? Их у Славы не перечесть. Правда, последний месяц только эта ходила. Видела ее несколько раз и слышала, как он называл ее Мариной.
— Она брюнетка или блондинка?
— Волосы черные, длинные, красивая…
— В чем одета была, не заметили?
— В чем-то длинном, блестящем, похоже на плащ.
Горшков ощутил зуд в кончиках пальцев: неужели? Нет, не может быть! Слишком легко и просто.
— А когда ушла, не слышали?
— Нет, я была в дальней комнате.
— А ваша мать?
— Она парализована.
— Простите, — он нахмурился, вздохнул сочувственно. — А труп вы обнаружили…
— Светать начало, я выглянула в окно, а у Славика свет горит. Мне показалось странным. Пьяный он никогда не пишет, спит как убитый до полудня. Работает только трезвый. Вот я и решила взглянуть. Думаю, если он забыл свет выключить, то она-то должна была это сделать. Дверь не заперта была, я вошла, покричала его, не шевелится, Марины нет как не было; мне не по себе сделалось, подошла к изголовью, подняла простыню…
— Вы его не трогали?
— Что вы, конечно нет! Сразу побежала к телефону, вызвала милицию…
— Фамилию девушки вы, скорее всего, не знаете?
— Нет. Слава говорил как-то, что часто бывает в кафе «У Пегаса». Вроде недалеко где-то. Может, там ее знают.
— Спасибо. Возможно, придется вас еще побеспокоить. Хозяйка промолчала, лишь недовольно поджала губы. По дороге в прокуратуру Горшков усиленно размышлял. В первом случае женщину никто не видел, во втором — видели женский силуэт, а в третьем — что? Убийца поймана? Встречаясь с художником, между делом укокошила двоих мужиков? Кладбище, яд. Возможен ложный след. Ядовитая слюна, конечно, чушь собачья. Может, все-таки шприц? Марину я, конечно, найду, прямо сегодня вечером и отправлюсь к «Пегасу».
Отпечатков на кисти не оказалось, были явно стерты. Под инфракрасными лучами, направленными на лист ватмана, проявился четкий карандашный рисунок женского лица, незаконченный.
Все материалы по делу об убийствах шли с пометкой «Срочно!» Еще до обеда Горшков побывал с фотографией, снятой с ватмана, у Любови Николаевны.
— Это она, Марина.
— Не появлялась?
— А зачем? Она обычно в темноте прилетала, как ночная бабочка.
Осмотрев переполненное кафе, Горшков среди посетителей девушки, похожей на Марину, не обнаружил. Он подошел к бармену, молодому, круглолицему парню, показал фото.
— Вы знаете эту девушку?
— Маринка. Это Славика работа, да?
— Да, Славика. А фамилию Марины случайно не знаете?
— А что, у Славика не могли спросить? Нилова ее фамилия.
В дверь постучали.
— Да! Войдите! — Горшков встал из-за стола.
Вошла Марина Нилова, красивая темноволосая девушка в длинном серебристом плаще с капюшоном, откинутым на плечи.
— Присаживайтесь.
— А что случилось? — Она присела на край стула.
Горшков подумал, что на рисунке Марина выглядит значительно моложе, в натуре — ей под тридцать. Задавая обычные вопросы — фамилия, имя, отчество, возраст, место жительства, — он заполнял бланк протокола. Девушка отвечала спокойно, четко, без лишних слов.
— Вам знаком Вячеслав Горин?
— Славик? Да.
— Какие между вами отношения?
— Нормальные, дружеские.
— И только?
— Мы с ним встречаемся, если вас это интересует.
— Да, интересует. Когда вы его последний раз видели?
— Что-то случилось? Вы меня пугаете!
— Минутку, я вам задал вопрос.
— Позавчера. Вернее, вчера. Да, да, вчера. Он перебрал немного, и я проводила его домой.
— И часто вы это делали? Или только вчера.
— Ну что вы! Довольно часто за последнее время, у него депрессия.
— Как долго вы оставались у него?
— Обычно я остаюсь до утра, но в этот раз он был сильно, по-свински пьян, и мы поссорились…
— И вы замазали свой портрет?
— Рисунок? Ну что вы, зачем? Мне нравился этот набросок.
— А он сам не мог это сделать?
— Не думаю. Рассердилась я, а не он.
— Расскажите подробно, что между вами произошло.
Марина в тот вечер чувствовала себя неважно, была раздражена. Она начинала разочаровываться в своем любовнике. Болтун и пьяница, а ей хотелось серьезности в их отношениях. Его остроумные, едкие реплики действовали на нервы. Чувствуя себя благодетельницей, она все же довела его до дому. Если бы не эта проклятая бутылка, ссоры, возможно, не произошло бы. Ее буквально скривило от отвращения, когда он ногтем сорвал пробку и стал пить прямо из горла. Ну, это уж слишком, подумала она и назвала его свиньей. Он ответил тем же. Ах так, возмутилась она, и это благодарность за то, что она привела его домой? Он завалился на тахту и стал бурчать, что ему надоела ее опека, что он достаточно взрослый и в ее упреках не нуждается. Она в сердцах хлопнула дверью и ушла.
— А свет? Вы выключили свет?
— Ну, разумеется, Славик уже засыпал.
— Скажите, Марина Владимировна, это, правда, к делу не относится, вы любили этого человека?
— Не знаю. Он хороший и талантливый, жалко, что он губит себя. Что же все-таки случилось? Он попал в беду?
— Горин мертв.
Марина побледнела, с минуту помолчала и тихо спросила:
— Сердце? Он много пил в последнее время.
— Увы, не алкоголь явился причиной его смерти. — Горшков постарался коротко описать то, о чем он думал не переставая. — Да, Марина Владимировна, вы случайно не были на кладбище в последнее время?
— Была. Три дня назад… Я хожу к сестре, она умерла три года назад. Как раз в день ее смерти.
— Ну что ж, на сегодня наша беседа окончена. Прочитайте и подпишите.
Он был уверен, что девушка невиновна, хотя полностью исключить ее причастность не имел права. Пока факты были против нее. Она — последняя, кто видел Горина живым.
— Да, простая формальность, — небрежно бросил он, доставая из ящика стола квадратик бумаги. — Приложите губы, пожалуйста. Кстати, какого цвета помадой вы пользуетесь?
— Вы меня подозреваете? — Марина глядела на него с обидой. — Я вообще не пользуюсь помадой.
— Наоборот, я убежден в вашей невиновности.
Девушка приложила губы, после чего тщательно вытерла их носовым платком. Она ушла, а у него перед глазами еще долго стояло строгое лицо с темными глазами и не тронутыми помадой губами. Кто же замазал рисунок и почему? Стер отпечатки с кисти. Зачем? Не за тем ли, что их можно опознать? Он поднялся, положил волос, снятый с плеча девушки, когда он провожал ее до двери, в целлофановый пакетик и отправился в лабораторию. Волос оказался идентичен снятому с подушки, отпечатки губ сходны по форме, но и только. На всех трупах был один и тот же «поцелуй смерти», как они окрестили роковую мету. Волос, несомненно, принадлежал Ниловой, и земля вполне могла попасть на него — убирала могилу, наклонилась низко и не заметила, как прядь запачкалась. И на подушке он мог пролежать три дня. Вряд ли Горин ежедневно прибирался в доме. «Красивая и, видимо, не очень счастливая», — думал он по дороге домой.
Рано утром в трубке раздался голос прокурора:
— Вы что, трупы коллекционируете?
— А что…
— Немедленно выезжайте в сквер Ветеранов. Как закончите, ко мне с докладом.
Сквер Ветеранов находился в ста метрах от кладбища. «Снова кладбище», — уныло подумал Горшков, останавливая возле дома такси. На этот раз труп обнаружил дворник, подметавший по утрам аллеи. «Жигули» прятались под раскидистым деревом, недалеко от памятника Неизвестному солдату. Спинка переднего сиденья была откинута, тело лежало навзничь, ноги были слегка согнуты в коленях.
— Увы! — Борис Николаевич развел руками. — Неделя слишком урожайная на смерти.
— Опять? — Горшков растерянно моргнул, вынул лупу, наклонился над трупом: тот же самый, уже знакомый отпечаток. — О Господи, это действительно слишком! — Обратился к Дроздову: — Сеня, это не комната, не дом, это сквер — место многолюдное. Не может быть, чтобы не было ни одного свидетеля. Молодежь бродит, собак выгуливают… Разбейся в лепешку, но найди. Дай сообщение в газету, в раздел криминальной хроники. Только народ не пугай, об остальных трупах ни слова, сообщи о последнем. По телеку пусть объявят. Одним словом, действуй!
— Евгений Алексеич! — окликнул Сеня, когда Горшков повернулся, чтобы уйти.
— Ну что еще?
— Вот, — Сеня протянул кусочек ткани серебристого цвета. — Вроде у свидетельницы по делу Горина похожая ткань…
Горшков, не веря глазам, щупал и мял клочок мягкой ткани, даже зачем-то понюхал его.
— Чувствуете, тоже землей пахнет?
«Неужели Нилова — убийца? А может, я не в своем уме? Кошмар какой-то… Но разве этот клок, наверняка выдранный из ее плаща, не доказательство ее присутствия в этой машине? Нет, нет, — его разум изо всех сил противился очевидному факту, — мало ли в городе таких плащей?..» И тут он припомнил, что его впечатление от роскошного серебристого плаща было как раз обратным, что эта вещь далеко не ширпотреб, скорее наоборот — единственная в своем роде. Он решил выяснить, поступали или нет в продажу такие плащи. Ответ компетентных инстанций был однозначен: ничего похожего, по крайней мере, за последние десять лет, в промторговле не было, ни в продаже, ни на базе. Горшков не отступился, он должен доказать, что Марина не причастна к убийствам. Это какое-то жуткое совпадение. Или мистическое… Что еще хуже, ибо оно из области нереального, чему нет места в следственной работе. Оставалась надежда на свидетелей. И они не замедлили появиться.
Незадолго до обеда в кабинет Горшкова постучали. На его приглашение вошла молодая пара.
— Чем обязан?
— Мы прочитали в газете… — начал парень.
— Мы проходили мимо, гуляли… — сказала девушка.
— Присядьте, пожалуйста, и давайте по порядку: один рассказывает, другой поправляет или дополняет.
К рассказу приступила девушка:
— Я ее хорошо разглядела, в машине горел свет. От того места фонарь далеко. А мы прошли совсем близко, я боялась споткнуться, а от машины падал свет. Девушка не очень молодая, но красивая — черные распущенные волосы, очень белое лицо, наверное, сильно напудрена. И, знаете, плащ такой серебристый, будто инопланетянка…
«Насмотрелась фантастики», — с иронией подумал Горшков, но сердце предательски. дрогнуло: Марина?!
— Что они делали?
— Сидели на переднем сиденье, наверное, разговаривали, мужчина улыбался.
— Вы бы узнали эту девушку?
— Конечно! — воскликнули оба разом.
— Посмотрите внимательно эти фотографии, — он протянул им пачку снимков. Секунда, другая, и снова — оба разом:
— Вот она!
Рука Горшкова дрогнула, когда он взял у девушки фото. Он уже знал, кто на нем.
— Герасим Александрович, можно?
— Заходи, коллекционер.
Прокурор сидел хмурый, с потухшей папиросой во рту.
— Ну, что скажешь?
— Я… есть одна подозреваемая…
— Почему до сих пор не задержал?
— Я вот и пришел за вашей санкцией.
— Что это ты, Горшков, вдруг мямлить стал? Раньше за тобой такого не водилось. Боевой был, напористый. В чем дело?
— Понимаете, Герасим Александрович, я не уверен в ее виновности. Даже считаю, что она совсем не причастна к убийствам. Но факты говорят против нее.
— Ну, знаешь! До сих пор считалось, что именно факты играют главную роль, когда речь идет о виновности или невиновности.
— Дело в том, что самый главный факт — отпечаток «поцелуя смерти» — говорит о невиновности Ниловой.
— Подозреваемую следует задержать. Если убийства прекратятся, значит, ваша невиновная виновна. Не исключаю, что Нилову хотят подставить. Правда, непонятно, с какой целью. Ну а если убийца все же она? Тогда мы рискуем обнаружить еще один труп, оставляя ее на свободе.
— Вас опознали по этому снимку — с рисунка, — с горечью сказал Горшков, когда задержанную ввели в кабинет. — Будет, конечно, еще опознание. У нас не один свидетель.
— Где это произошло?
— В сквере Ветеранов, возле кладбища.
— Но я ни разу не была там! — Марина расплакалась.
«Что за проклятье или наваждение? Я верю ей — вопреки всем фактам. Она не способна на преступление. Я должен найти настоящую убийцу. Это мистификация какая-то», — мучился виной Горшков за то, что поступил против своей воли, позволив задержать Нилову.
До поздней ночи он просидел в архиве, перебирая картотеку с отпечатками губ. Ничего похожего. Уже собираясь поставить на место последний ящик, увидел вместо карточки конверт с надписью «Сенцов». Это же его предшественник! Пашка Сенцов! А что в конверте? Он осторожно вытащил сложенный вчетверо женский носовой платок из белого батиста. Развернул — и глаза полезли на лоб: на платке был запечатлен «поцелуй смерти». Он принюхался: запах тот же! Откуда это? Чей? По какому делу проходил? Срочно разыскать Сенцова!
Сенцов ушел из прокуратуры в связи с каким-то закрытым делом. Подробностей Горшков не знал, не было случая расспросить. Отношения, правда, между ними были приятельские, но друзьями они не были. Горшков и тогда работал следователем, а Сенцов — старшим следователем. После ухода Павел Петрович устроился инструктором по плаванию в центральный плавательный бассейн. Несмотря на бороду и усы, выглядел моложаво.
— О, кого я вижу. Привет, старина!
Они обнялись, как старые добрые знакомые, не один год проработавшие вместе, хотя и в разных группах.
— Здоров, Паша! — Горшков искренне радовался встрече, да и настроение было приподнятое в связи с находкой.
— Какими судьбами?
— Да вот зашел проведать, как ты тут…
— Темнишь, Жек. Выкладывай уж, как на духу. Чем смогу, помогу.
Они сидели в маленькой комнатушке, куда не доходил шум из бассейна.
— Об этом хотел спросить, — сказал Горшков, доставая из папки конверт.
Павел мгновенно изменился в лице, нахмурился, видимо, неприятные воспоминания были связаны с этим платком в конверте.
— Так и лежал в картотеке?
— А куда денется? Своего часа дожидался.
— Но зачем он тебе понадобился?
— Отпечаток?
— Ну да.
Горшков кратко, но четко описал все четыре убийства, показал все снимки с одинаковыми отпечатками губ.
— Но этого не может быть! — в сильном волнении выкрикнул Сенцов. — Ведь в природе не существует двух людей с одинаковыми отпечатками!
— Знаю, — удивленно подтвердил Горшков. — Но почему двух? Все отпечатки принадлежат одной женщине.
— Исключено. Эта женщина мертва, три года назад ее сбила машина. Насмерть.
Лицо Горшкова выразило крайнюю степень изумления, потом растерянности.
— Но… — неожиданная мысль пришла ему. — Слушай, а если это штамп?
— Не понял.
— Ну, кто-то сделал слепок с губ трупа три года назад, а теперь, изготовив штамп, использует его после убийства, чтобы навести на ложный след. Ведь я мог не знать об этом конверте! Понимаешь? Это просто случайность!
— Наша работа наполовину состоит из случайностей. А в твоей идее что-то есть. Хотя и возникает сразу несколько вопросов. Почему именно с этого трупа? Случайность? Почему именно через три года используют этот отпечаток? Но самое главное: какова цель всех этих убийств? Общего, кроме пола, между жертвами нет. Ты предполагаешь, что маньяк… Но мания, навязчивая идея — это болезнь, умственное расстройство, патология мозга. Ни один маньяк, я уверен, даже не догадается насчет ложного следа. И потом, женщина-маньяк… Ученые считают, женщин — маньяков на сексуальной почве не бывает.
— Скажи, а та покойная была связана с делом, которое ты вел?
— Да. Ее звали Ангелина Полокова!
— Расскажи подробнее.
— Дело начало раскручиваться с убийства мелкого торговца опиумом. Как это часто бывает, он завел тайно от Хозяина свои каналы сбыта по завышенной цене — разницу клал себе в карман. Успел поживиться, пока кто-то не стукнул Хозяину. Применили пытки, но добиться признания не удалось. Малого прикончили, пожалели, как выразились сообщники на суде, так как после пыток он остался бы калекой. Короче, влез я в это дело по уши. Пришлось злачные места посещать, ну, то да се, сам знаешь. И вот вышел я — не сразу, конечно, — на Хозяина, взял, как говорится, след. Но подходов к нему никаких. Авторитетная фигура, высокое положение, женат, двое отпрысков. Все есть — полная чаша ему отмерена Господом. Зачем ему это? Так рассуждал я, не зная этого человека. Впоследствии, после его смерти, я многое узнал о нем от жены, сослуживцев. Но больше всего от друга его детства, которое прошло в детдоме. Он был очень жесток, честолюбив, властен и безжалостен, а главное — умен. Позже, повзрослев, одним усилием воли смягчил свои недостатки, превратив их в достоинства: жестокость — в жесткость и твердость, честолюбие — в здоровый карьеризм, ну и так далее. К его разочарованию, должность, хотя и высокая, не позволила ему в полной мере реализовать свои потребности, выражаясь фигурально, «казнить и миловать». И он занялся наркобизнесом. У меня столько нитей было в руках! Любую потяни, и обязательно на шишкаря выйдешь. Вовремя меня отстранили от дела, все спустили на тормозах. Явное убийство квалифицировали как самоубийство. Я и ушел — в знак протеста.
— Да, характер у тебя. Не жалеешь?
— Жалеть не жалею, но скучаю. С удовольствием изловил бы твоего убийцу. Э-эх, да что говорить! Слушай лучше дальше. Любовницей Хозяина и была Ангелина. Как она рыдала, как руки заламывала! А убила-то она. Я был уверен на сто процентов. Но коли самоубийство, то и преступника нету. Красивая была женщина. Я даже влюбился чуть-чуть, когда впервые ее увидел. Еще до того, как пришлось познакомиться поближе, — Сенцов вздохнул, помолчал. — Она обладала даром притягивать к себе людей. Она наверняка была в курсе дел Хозяина. Впрочем, это давно уже не имеет никакого значения.
— Но почему ты заподозрил ее в убийстве? Каким образом, кстати, покончил с собой Хозяин?
— Он отравился. Она его отравила. Это произошло на его даче. Жена приехала, как они договорились заранее, в субботу утром и обнаружила его мертвым. Он полулежал в кресле, на столике — пустая рюмка, неполная бутылка коньяка, записка: «Все кончено».
— Но это действительно похоже на самоубийство! — протестующе воскликнул Горшков.
— Похоже, да! Но не таким человеком был Хозяин. Он не был трусом, обожал риск, экстремальные ситуации. Именно в то время, когда он каким-то образом узнал, что на него вот-вот выйдут или уже вышли, он и должен был ринуться в схватку. Ради острых ощущений он и жил. И Ангелина скорее всего первой — у женщин интуиция тоньше — почувствовала, что пахнет жареным. И она испугалась — сначала, а потом приняла решение: подставить Хозяина и сохранить капитал. Вполне допускаю, что она попыталась уговорить его покончить с собой, ведь записка написана им собственноручно, и возможно, он даже поддался вначале на ее уговоры и написал эти два слова. Но наверняка передумал! И тогда она покончила с ним, потому что знала, что и ей не выйти сухой из воды, если его арестуют. Знала и то, что он-то как раз может выкрутиться, что ее также не устраивало. Вероятно, она жаждала свободы от любовника, но с его деньгами расставаться не желала. Я много думал тогда обо всем этом.
— Выглядит весьма правдоподобно, но было ли так на самом деле? — заметил Горшков. — Ну а деньги вы изъяли? Описали имущество?
— Я же тебе сказал, делу не дали хода — закрыли за недостатком улик.
— А записка?
— Под влиянием депрессии из-за неприятностей на работе. А они действительно были: злоупотребление служебным положением. Так что о наркотиках даже и не пикнул никто, и мне запретили категорически. Я, правда, подумывал все же самовольно заняться Ангелиной, а ее машина сбила. Может, и не случайно.
— Так, а платок? Как он к тебе попал?
— Каюсь, украл. Подумал, авось пригодится. Но не пригодился.
— Может, и пригодится еще. А при каких обстоятельствах украл-то?
— Понимаешь, пришла она с покойным прощаться. Я, разумеется, там был и весьма пристально за всеми наблюдал, в том числе и за ней. Постояла она, платочком глаза потерла, выждала, пока все удалятся, сама тоже направилась к выходу из комнаты и вдруг быстро вернулась, накинула свой платочек на лицо покойного и через него запечатлела поцелуй в губы. Выходила, спешила очень, сунула платок в карман плаща, а уголок торчать остался. Я и воспользовался. Да-а, хотел бы я с ней встретиться на том свете…
— Ну, почему же на том? — брякнул вдруг Горшков.
Сенцов вздохнул печально.
— Потому что на этом не получилось. Ну, помог я тебе?
— Понимаешь, когда нашел этот платок, обрадовался, что близок к разгадке преступлений, что убийца почти у меня в руках. А сейчас такое чувство, что я совсем запутался и, возможно, вообще не найду убийцу.
— Ну а та девушка, которую задержали?
— Теперь я еще больше уверен, что она непричастна. Кто-то умный и опытный подводит ее под монастырь, подсовывая улики: волос, клок ткани, земля с кладбища. А показания свидетелей? Могла быть в машине похожая на нее девушка? Могла. Но совсем необязательно, что именно она совершила убийство. Ведь эти двое видели обоих живыми, то есть до убийства. Похожая на Нилову девушка могла уйти, а после нее появилась другая… Конечно, все это нужно доказать. Ну, ладно, мне пора. Спасибо, — он протянул, прощаясь, руку.
Сенцов проводил его к выходу из здания.
Прошло несколько дней рутинной следовательской писанины: протокол задержания, протокол опознания, протоколы допросов. Молодая пара опознала Нилову и на очной ставке. Клочок ткани оказался от ее плаща, с подола.
— Гражданка Нилова, как вы можете это объяснить? — Горшков вынужден был обращаться к ней официально.
— Я совершенно не могу припомнить, когда и где зацепилась подолом. Неужели я не почувствовала бы, как рвется ткань… Может, кто-то вырвал, когда плащ висел в раздевалке на работе?
— Чтобы подбросить на место преступления?
— Ну, я не знаю. Мне кажется, это ваше дело — разобраться.
— А вы никому не давали поносить?
— Не имею такой привычки.
— Кстати, Марина Владимировна, — его голос смягчился, — а где вы приобрели такую нарядную вещь?
— Я два года работала в Германии, машинисткой в посольстве, там и купила.
— Ваш плащ — единственный в нашем городе, а может, и во всей стране.
— Ну почему же? Точно такой я присылала сестре.
— Которая умерла?
— Да.
— У нее были близкие, кроме вас?
— Нет, она жила одна.
— Значит, вы наследовали ее имущество?
— Ну, какое там имущество… Она жила в комнате от музея, где хранились устаревшие экспонаты, старая мебель. Там она и работала уборщицей. Я забрала лишь одежду и все сдала в скупку.
— И плащ, что вы ей прислали? — Горшков с жалостью смотрел на осунувшееся лицо девушки.
— Плаща не было. Но я нисколько не удивилась. Для ее скромного гардероба он был слишком роскошной вещью. Да и стесненность в средствах… Она, наверное, продала его.
— Когда вы отправляли ей посылку?
— Примерно за два месяца до ее смерти.
«Может, это и ниточка. Может, в купленном плаще и разгуливает убийца. Могла же она случайно встретить Марину, увидеть на ней в точности такой же плащ, в толпе или в транспорте вырвать клок… О Боже, какая только чушь не лезет в голову, когда хочется оправдать человека любым путем, даже самым фантастическим. Что делать, ума не приложу», — думал он, записывая показания.
Прошла неделя, пошла другая. Убийства были, но не такого рода, как эти четыре. «Неужели она? В таком случае мне остается только уволиться», — мучился Горшков. Нилова все отрицала. Прокурор давил на психику: «Закругляйся, Горшков, готовь обвинительное заключение. Все ясно как божий день. Такие-то на вид невинные и совершают самые тяжкие преступления». Горшков сопротивлялся, как мог: «Но мотивы. Где мотивы? Она полностью отрицает знакомства с жертвами, кроме художника Горина. Психически здорова, совершенно вменяема, я приглашал на консультацию профессора-психиатра. А способ убийства? А яд? Мистика». Прокурор настаивал: «Мотив мог быть один — месть всему мужскому полу. Допустим, кто-то один обидел ее, а она решила мстить всем, кто домогался ее, провоцируя их. А способ? Ну, в этом вопросе я не специалист, поговори с патологоанатомом, каким образом яд мог попасть в организм. Ее потряси, не церемонься. А этим отпечаткам не придавай значения. Может, это изуверская шутка. Штампик, как ты сам предположил. А то, что убийства подобного рода прекратились, разве не является само по себе доказательством ее вины?» Горшков на это пробурчал под нос, чтобы не вызывать гнев прокурора своим упрямством: «Дай-то Бог, чтобы они действительно прекратились».
Лицо убитого было изуродовано до неузнаваемости: по нему били чем-то тяжелым. Запекшееся кровавое месиво. Да и тело, сброшенное с шестого этажа, было бесформенным мешком с костями. Труп лежал на спине; из того, что было ртом, торчал пучок черных волос. Борис Николаевич, опустившись на колено, осматривал обнаженную волосатую грудь мужчины: «поцелуя смерти» не было. Продолжая осмотр, он обнаружил знакомое пятно на шее трупа.
— Есть! — Он вскочил на ноги в сильном возбуждении, крикнул фотографу: — Вадик, вот это пятно крупным планом, пожалуйста.
Горшков сгорбился, втянул голову в плечи: «Чему радуется?» Он пошел к подъезду, стал медленно подниматься на шестой этаж. Труп был выброшен из окна квартиры Ниловой. Там уже находились понятые и Дроздов. Горшков прошел на кухню. Здесь царили чистота и уют. Инородными смотрелись полупустая бутылка водки и стакан. В единственной комнате был бы идеальный порядок, если бы не перепачканная кровью тахта и подсохшие пятна крови, ведущие к слегка приоткрытому, но не запертому на задвижку окну. Побуревшие пятна, клочья волос, кусочки ткани от одежды — полно вещдоков, что именно через окно выбросили труп.
— Неужели никто из вас ничего не слышал? — обратился он к понятым — семейной паре из соседней квартиры.
— Мы — нет. На первом этаже свадьбу играли до самого утра почти. Вроде часа в четыре только угомонились. Я в пятом проснулся: тихо. С шести вечера у них музыка начала греметь.
— И что же, всю ночь гремела?
— Да, с небольшими перерывами.
— И никто не попросил прекратить?
— Они хорошие люди, перед свадьбой всех соседей обошли, просили не обижаться, дочка у них единственная, и молодые прямо сразу после вечера уезжают куда-то на Север, зять у них моряком служит.
«Шум — это минус, а народ — это плюс. Не может быть, чтобы никто из хозяев или гостей ничего не видел и не слышал. Да, работенка предстоит, — без энтузиазма подумал Горшков. — И при чем тут Маринина квартира? Что это значит? Топят ее или выручают? Неужели сообщница? Тогда многое проясняется, хотя и не все».
Пучок волос, торчавший изо рта трупа, по цвету и составу оказался идентичным волосу Ниловой. «Она что, ведьма? Вылетела через трубу, убила мужчину и опять вернулась в камеру? Так труб давно в помине нет, кроме частных домов. Да и ведьм вроде тоже не водится», — мучительные сомнения бередили мозг Горшкова. Он знал наверняка, что Нилова не могла совершить последнего убийства, так как содержалась под стражей в камере предварительного заключения. Но факты говорили о другом. Вот и протокол опроса жильцов подъезда.
«— Мне послышались громкие голоса за дверью, я тихонько через цепочку открыла ее. На площадке курили два парня из гостей и сквернословили. Я им замечание сделала: «Юноши, как не стыдно!» Они засмеялись и спустились вниз, где свадьба. Я услышала, как там хлопнула дверь. Не знаю даже, почему я продолжала стоять. Показалось мне, что сверху кто-то спускается. Ну, может, просто любопытство. Я живу на втором этаже, всех жильцов знаю, часто сижу возле подъезда на скамейке. Я ее сразу узнала: Марина с шестого этажа. Красивая девушка, волосы такие черные, по плечам распущенные. И плащ у нее очень уж необычный, прямо серебром переливается. Я ее хорошо разглядела, пока она по площадке проходила. Она, видно, торопилась, шла быстро, без шума. Я еще подумала, не хочет, чтобы знали о ее ночных прогулках, время-то за полночь было. Что ж, дело молодое. А до этого я ее давненько не видела; правда, и сама приболела, дома сидела».
«А что, мое предположение, пожалуй, не лишено здравого смысла. Настоящая убийца вполне могла выследить, где живет Марина. А если она узнала, что та находится в КПЗ, то попасть в пустую квартиру — дело нехитрое, имея определенные навыки. И гостя провести, как к себе домой, тоже при такой благоприятной ситуации не составило, как видно, труда. Убийство в этот раз зверское. Преступнице изменило самообладание? Но почему? Жертва сопротивлялась? Или было недостаточно времени и убийца спешила? Но большинство ран было нанесено уже трупу. Есть над чем поломать голову. И место «поцелуя» изменено. Вроде почерк другого человека. Кто же все-таки двойник: враг или сообщница?» — Горшкову случайно пришло в голову слово «двойник», и его даже на стуле подбросило: почти или полное сходство во внешности и одежде.
Вдвоем с Дроздовым они повезли подозреваемую Нилову к ней на квартиру. Девушка в растерянности бродила по комнате, вышла в тесную прихожую. Горшков неотступно следовал за ней.
— Недавно я потеряла ключ, — сказала девушка. — А может, украли.
— Как вы попали в квартиру?
— Взяла у соседей с пятого этажа, у них такой же замок.
— Вставили новый замок?
— Нет. У меня дома был запасной ключ.
— Марина остановилась возле тумбочки с зеркалом.
— А вот здесь, — она открыла верхний ящик, — у меня лежал пакет с прядями волос. Вот он!
И действительно, в ее руке оказался плотный пергаментный пакет. Девушка открыла его, пошарила внутри, достала прядку черных волос.
— Было намного больше. Я подстригалась сама месяц назад. Где-то слышала, что нельзя выбрасывать волосы на помойку, а то голова будет болеть. Вот я и не выбросила.
«Как все просто! Ключ украли, волосы взяли из пакета…» — думал Горшков, перелистывая протокол осмотра места происшествия.
Зазвонил телефон. Он снял трубку.
— Привет, старина! — раздался голос Сенцова. — Слушай, а сколько у тебя трупов?
— Уже пять, — безнадежно ответил он.
— А ты знаешь что-нибудь о секте поклонников Сатаны?
— Читал где-то, что на Западе есть такие.
— Отстаешь от жизни, Жек. Сатанисты и у нас давно существуют.
— К чему ты клонишь, Павел? У меня без сатанистов голова кругом, — недовольно сказал Горшков: нашел время буровить всякую чертовщину.
— Ну-ну, старина, не все так безнадежно, как тебе представляется. Я тут почитал кое-что, поговорил кое с кем, уж больно твои убийства похожи на ритуальные жертвоприношения сатанистов. Знаешь, после убийства они обязательно оставляют на теле жертвы какой-нибудь знак, например, выжигают шестерку. Это число Сатаны. А в твоих случаях — отпечаток губ. Поцелуй Сатаны!
— Мы назвали «поцелуй смерти», — машинально поправил Горшков, пребывая в странном состоянии между желанием рассмеяться, превратить информацию Павла в шутку, и желанием выругаться: что за бред!
— Вы по-своему правы. Поцелуй — и человек мертв. Очень похоже. Фанатики, маньяки — все психопаты. Говоришь, пятое убийство?
— Да. И очень зверское.
— Ну, еще бы! Три дня — до шестого октября.
— Ну и что?
— А то, что этот день — праздник Сатаны.
— Паша, а ты никак издеваешься надо мной? — сердясь, спросил Горшков.
— Ни в коем случае. Я рассказываю, что сумел узнать об этой изуверской секте. Новообращенный член должен принести в этот день к шести часам вечера кровь шестой жертвы, и все члены секты будут ее пить по очереди. Это именуется у них причастием Сатане.
— Неужели подобное существует?
— Увы! И поймать их очень трудно, никаких следов, кроме знака. Выходит, объявились в нашем городе. Сегодня второе. Убийца спешила, а жертва, возможно, сопротивлялась. Скажи, а земля опять была? Та самая?
— Да.
— А вы там были?
— И не раз. Дроздов несколько дней дежурил, а ночами ребята наведывались. Постоянно держать кого-то нет возможности, людей не хватает, как всегда. Ничего подозрительного не обнаружили. Может, земля — часть ритуала? — Он постепенно начинал свыкаться с мыслью о сатанистах: если допускал существование маньяка, то почему убийца не может быть фанатиком — поклонником Сатаны?
— Насчет земли ничего определенного сказать не могу, не читал, не слышал. Думается мне, кладбище все-таки имеет отношение к убийце. Каким образом, не знаю. Давай-ка я покараулю этими вечерами поблизости в машине. Вдруг появится?
— Ну а дальше?
— Попытаюсь ее разоблачить.
— Но как?
— Похоже, она высматривает одиноких мужчин, вот я и попадусь ей на глаза, завезу к себе, а там по обстоятельствам.
— В принципе, я не возражаю, но тебя надо подстраховать.
— Ни в коем случае. Сатанисты очень подозрительны. Я должен быть один.
— А если и тебе — поцелуй Сатаны?
— Я буду предельно осторожен, тем более у меня будет преимущество: я буду знать, кто она. — И Сенцов положил трубку.
После второго трупа появилась мысль направить сыскарей по ложному следу, подставив в качестве подозреваемой Марину. Для этого надо было прикончить ее любовника. Бедняжка был пьян, и она сэкономила таблетку. Правда, пришлось включить свет, и тут она увидела рисунок. Со злостью заляпала черной краской, потом стерла с кисти отпечатки, чтобы не оставлять следов. Если бы не эта парочка в сквере, все шло бы, как было задумано. Марину подозревали бы, за ней бы следили, а она бы беспрепятственно продолжала свое дело. И вдруг — Марину сажают. А она нужна им на свободе. И времени — в обрез.
Незамеченной, она проникла в квартиру, бесшумно прошлась по ней, привыкая к незнакомой обстановке. Ни одна душа не видела, как через час она привела гостя. Все прошло бы как обычно, если бы этот гнусный тип не оказался сексуальным маньяком. Пенять нужно на себя, ибо в какой-то момент слишком расслабилась и потеряла бдительность: близился час триумфа. Она упустила миг, когда в глазах вроде бы мертвецки пьяного и уже засыпавшего мужчины вдруг вспыхнул безумный блеск и он накинулся на нее, подломил под себя, заткнул рот и стянул руки ремнем от брюк. Кричать она все равно бы не стала: не имела права. Он долго пользовал ее разными способами. Наконец захрапел, удовлетворив недюжинные потребности. Ей пришлось повозиться, прежде чем она смогла освободить руки, вытащить кляп изо рта. Лежала на полу, испытывая безумное желание разрубить насильника на части, выколоть глаза, отрезать уши и нос, вырвать язык, снять скальп!.. Но своевольничать она тоже не имела права, подчиненная железной воле Сатаны.
Бесшумно поднялась, подошла к тахте: насильник спал на спине, оскалив рот. Она с отвращением посмотрела на его безобразно волосатую грудь, это было выше ее сил. Наклонившись, с содроганием прижалась губами к шее. Спящий зашевелился, руки его потянулись к ней, и тут она потеряла контроль над собой. Сначала изо всех сил ударила его утюгом по голове, полилась кровь, и она дала волю ненависти к этому ублюдку. Он был мертв, а она, обезумев, все била и била его по лицу…
После убийства в квартире Ниловой Горшков не освободил Марину из опасения за ее жизнь. Он понял, что девушку все время подставлял под подозрение умный и хладнокровный убийца. Последнее же преступление, несмотря на показания соседки, совершенно отводило от нее все подозрения. Но почему настоящая преступница сначала наводила на след Ниловой, а потом внезапно совершила убийство, исключавшее участие подозреваемой, хотя и были налицо прежние улики: волосы, земля и поцелуй Сатаны — правда, в другом месте. Единственное отличие от первых четырех убийств: причина смерти. Не от яда, а от удара тяжелым предметом в область виска. Окровавленный утюг валялся возле тахты, отпечатки на ручке были тщательно стерты. А вдруг убийца захочет инсценировать самоубийство Ниловой, использовав ее в своих жутких преступлениях до конца — до последней, шестой жертвы? Зачем-то она нужна ей! Вот Горшков и взял на себя личную ответственность за жизнь симпатичной ему девушки.
— Гражданка Нилова, я нарушаю закон, задерживая вас под стражей больше положенного времени. Прошу вас: не подавайте жалобу. Еше три дня — и будете свободны. Хотя я обязан отпустить вас сегодня, сейчас…
— Вы считаете, что, оставаясь здесь, я буду в безопасности? — вдруг спросила Нилова.
— Да, — серьезно ответил следователь, слегка удивившись ее проницательности. — Если вы верите мне…
— Разумеется, я посижу еще, — просто согласилась Марина.
Отсутствие на свободе Марины создавало определенные проблемы. Придется ждать, пока ее выпустят. А пока надо выполнить последнее задание и быть готовой к вступлению в новую жизнь. Прошлая ночь, с полуночи до трех утра, оказалась неудачной. Город как вымер: ни одного позднего прохожего. Она даже прошлась фланирующей походкой возле ресторана, но люди выходили по двое, по трое, целыми компаниями. По тому, как косились в ее сторону местные проститутки, она поняла, что пора уходить, пока не появились охранники их участка — сутенеры. Ей не повезло ни возле гостиницы, ни на автовокзале. Взбешенная до предела, она вернулась ни с чем.
— Жек, после одиннадцати я буду возле кладбища, — позвонил Горшкову Павел. — Вся нечисть выходит на промысел после полуночи.
Горшков не принял легкого тона.
— Это опасно, Паша, очень опасно. Уж не знаю, стоит ли тебе встревать в это дело. Конечно, у тебя опыт, других моих ребят не сравнить с тобой. Может, все-таки подстраховать?
— А если спугнете? Надеюсь, я сам справлюсь с сатанисткой. Я все же склонен думать, что она обыкновенная женщина, хотя и фанатичка. Так что навряд ли Сатана придет к ней на помощь, когда я как следует скручу ее. Удалось бы только выведать о главаре. Уверен, что мозговой центр — мужчина.
— Мне эта мысль давно не дает покоя. Значит, ты уверен, что она появится на кладбище?
— Почти на сто процентов. Не забывай про землю. Да! Пусть гаишники поставят с обеих сторон улицы знак «Проезд запрещен». А то подцепит ее какой-нибудь ловелас вместо меня.
— Обязательно. Сейчас же договорюсь, часиков в десять соорудят заграждения, а то нашим «адским водителям» знаки нипочем.
Он проезжал на средней скорости мимо ворот кладбища уже пятый раз, когда из тени густой сосны возникла женская фигура с поднятой рукой. Он плавно притормозил.
— Не подбросите? Задержалась у друзей…
Не видя лица, Сенцов вздрогнул от грудного, слегка вибрирующего голоса: не может быть!
— Прошу, загадочная незнакомка! — И он, перегнувшись, открыл правую дверцу.
Женщина, шурша серебристым плащом, села. Ее лицо прикрывал капюшон. Павел вдруг заволновался до дрожи в пальцах. «Черт, возьми же себя в руки!» — усилием воли он подавил дрожь и уверенно взялся за руль.
— Куда прикажете?
— А может, нам по пути? — Она спешила: времени на флирт не было.
«Гляди-ка, да пташка сама стремится в клетку», — подумал Сенцов.
— Честно говоря, мне не очень-то хочется куда-то ехать на ночь глядя, да еще если к черту на кулички. Я живу недалеко, — сказал он, поворачивая на свою улицу. — А нельзя ли мне узнать ваше имя, прекрасная попутчица? — Он продолжал разыгрывать дорожного бонвивана.
— Боюсь, во мне сразу уменьшится загадочности. — Она была довольна, что попался водитель с квартирой, не придется терять время на поиски другого мужчины.
— Вы правы. Ничто так не прибавляет женщине загадочности, как отсутствие о ней данных, — задумчиво проговорил Сенцов, бросив мимолетный взгляд на попутчицу: наваждение не исчезало, а усиливалось; он знал, кому принадлежал этот чарующий голос.
— Нельзя сказать того же о мужчинах, — отреагировала она с легким смешком. — Чем больше о них знаешь, тем более загадочными они становятся.
— Прошу вас! Будьте как дома, — он пропустил ее вперед.
Сенцов был уверен, что не ошибся, хотя это было невозможно вообразить. Ведь три года назад он лично производил опознание трупа. Лицо было изуродовано до неузнаваемости, но ее все же опознали несколько человек — по другим приметам: волосы, рост, одежда. Господи Боже, какая удача, что она не сможет узнать его. Уйдя из прокуратуры, он отпустил усы и бороду, чтобы скрыть хотя бы часть уродливого шрама, которым его отметили, полоснув ножом по лицу, при последнем задержании. Благодаря этому его внешность сильно изменилась, даже хорошо знавшие его в прошлом люди при встрече отворачивались, не узнавая. Женщина откинула капюшон: черные волосы рассыпались по плечам. «Все такая же красивая», — он с искренним восхищением смотрел на гостью.
— И вы не боитесь с такой внешностью возвращаться так поздно одна? Вас могут обидеть. — Он почувствовал, как сердце зачастило: неужели не забыл, неужели увлечение живо?
— Неужели вы? — с наигранным испугом воскликнула она.
— Обидеть вас — преступление, — вздохнул он в совершенной растерянности.
Они прошли в комнату. Павел, пытаясь скрыть обуревавшие чувства, засуетился с вином и закусками. Гостья опустилась в кресло возле журнального столика, в одну из ножек которого был вмонтирован портативный «маг», размером с булавку. Расставляя посуду, он нажал кнопку, замаскированную под шляпкой одного из позолоченных гвоздей, украшавших мебель. Он любил роскошь и, прилично зарабатывая в должности инструктора, с нежностью обставлял свою «обитель от трудов праведных». У него изредка бывали гостьи. Если при первом знакомстве у них не возникало большой симпатии из-за шрама через всю правую половину лица, то, переступив порог его квартиры, они ахали — кто вслух, кто мысленно, в зависимости от воспитания, и их легкая приязнь, появляющаяся благодаря его галантному обхождению, мгновенно перерастала в безумную любовь. Вот бы остаться хозяйкой в такой квартире! Но он так и не женился, неосознанно тоскуя о ком-то. Неужели о ней?
Изредка роняя незначительные фразы, погруженные каждый в свои мысли и чувства, они выпили по бокалу легкого венгерского вина. Через несколько секунд, почувствовав недомогание, Павел откинулся на спинку кресла. Тело его будто парализовало, но мозг работал четко и ясно: «Она меня отравила. Я расслабился и потерял бдительность. Яд, конечно, в вине. Надо что-то делать». Он невольно скосил глаза на пустой бокал и услышал грудной вибрирующий смех:
— Да, да, яд был в вашем бокале. Я узнала вас, Павел Сенцов. Несмотря на маскарад. — Ее лицо приобрело жесткое выражение.
— У меня все настоящее, и шрам тоже, — возразил он. — Но вы умерли, Ангелина.
— Скажите, вы случайно оказались возле кладбища?
— Нет, я ждал убийцу, — Павел решил быть откровенным, сам не зная зачем.
— Вы боитесь…
— Я не хочу умирать так глупо.
— От этого яда вы не умрете, он оказывает временное парализующее или снотворное действие в зависимости от количества принятого спиртного. Но затем последует поцелуй Сатаны — и настоящая смерть. У меня есть немного времени, вы моя последняя жертва. Вас, конечно же, несмотря на близость смерти, одолевает любопытство — последнее, что умирает в человеке. Сделаю вам одолжение: удовлетворю предсмертное желание. Я — покойница. Да-да! Но сегодня в шесть часов вечера я оживу — уже насовсем, а не на три ночных часа, с полуночи до трех.
— Я родилась с метой Сатаны — это шестерка на верхней губе. Раз в столетие во чреве обычной женщины бывает зачат от Духа Зла ребенок Сатаны. Но вмешался Бог, или Дух Добра: у моей матери родилась двойня: близнецы. Моя сестра Марина была воплощением Добра, я — Зла. Мать умерла сразу после родов, отец — через три года от «белой горячки». Мы оказались в детдоме. Я росла злым ребенком и ненавидела всех, и сестру тоже. Все тоже ненавидели меня, кроме сестры. Когда мне исполнилось шестнадцать, от меня сразу избавились, выгнав буквально на улицу. Марина осталась в детдоме воспитательницей в младшей группе. При получении паспорта я взяла фамилию матери — Полокова. А сестре под страхом смерти запретила где бы то ни было и кому бы то ни было упоминать о моем существовании.
«Я умерла, понимаешь?» — «Но если тебе будет плохо…» — «Мне не будет плохо никогда, а вот тебе, если я узнаю, что ты нарушила запрет, будет очень плохо, просто смертельно. Я ненавижу тебя, ты ошибка природы…» — «Но почему? За что?»
Я ударила ее по лицу кулаком и ушла. Не могла же я объяснить ей тогда, когда еще и сама не понимала, что это не обыкновенная человеческая ненависть, а вселенская — Зла к Добру. До недавнего времени я ничего не знала и о том, что я дочь Сатаны. Несколько лет, вырвавшись на свободу, я вела беспутную жизнь по городам и весям, предпочитая не гнуть спину, но иметь все для веселья и удовольствия. На красоту многие падки. У меня было много юношей и мужчин. Но я никого не любила. Они, кстати, и не нуждались в этом, отдавая предпочтение плотскому, а не духовному. Я их всех презирала, но пользовалась ими для своей выгоды. Я хотела накопить средства для обретения независимости от общества мерзавцев всякого рода. Но вскоре поняла, что моя мечта несбыточна. Я любила роскошь, так как была создана для нее. Но как достичь желаемого? И я вернулась в родной город, где и встретила его — будущего Хозяина. — Она прерывисто вздохнула, отпила глоток вина.
Мозг Сенцова отказывался воспринимать услышанное. Может, у него слуховые галлюцинации? Но тогда и зрительные тоже. Напротив него сидит женщина, умершая три года назад, и пьет вино! Женщина, в которую он был влюблен и которую, возможно, продолжал помнить все эти годы. И эта женщина — дочь Сатаны?!
— Он безумно влюбился в меня, устроил в музей, где мне дали комнату. Тогда-то я и познакомилась с торговцем опиумом. У меня были две связи одновременно. Торговец пытался приучить меня к наркотикам, чтобы подчинить своей воле. Он хотел устроить притон для наркоманов, а меня сделать содержательницей. У меня была другая идея. Я желала богатства и — по-прежнему — независимости.
— Но зачем? — вклинился Павел в ее монолог, пытаясь разрушить ощущение нереальности происходящего.
— Зачем? — Она посмотрела на него с недоумением, будто очнувшись. — Мне хотелось объехать земной шар, может быть, закончить свои дни где-то на чудесном острове…
— Но вы же дочь Сатаны! — с легкой иронией заметил Павел.
— Да, и я должна каждые три года к шестому октября приносить ему шесть жертв. Таково условие моей второй, после смерти, жизни.
«Что-то тут не вяжется. В секте лишь новообращенный приносит шесть жертв, становясь таким образом приближенным к Сатане. Да еще вторая жизнь…» — Сенцов думал так, как если бы уже примирился с тем, что разговаривает с покойницей.
— Мне жаль вас, — уже без иронии сказал он.
— Я возненавидела обоих — и торговца, и Хозяина. Мой высокопоставленный любовник обожал риск и деньги и с моей помощью стал Хозяином. С его возможностями и связями мы собрали крупную сумму денег. Где спрятано богатство, знали лишь двое: он и я. И наступил час, когда я поняла, что не хочу делиться с ним и не хочу оставаться его содержанкой. Кроме торговца и Хозяина никто даже не подозревал о моем участии в деле. Мне пришлось избавиться от обоих. Торговца я подставила как мелкого жулика и с ним расправилась. С Хозяином было еще проще. Записку он написал добровольно — был позером, хотел покрасоваться передо мной. Когда дошло до дела, он перевел все в шутку; я поддержала его, заметив, что он наверняка выкрутится. Он расслабился, повеселел: кому же хочется добровольно уйти из жизни, имея богатство? Так, веселясь, подшучивая над собой, он и сдох. Мне нисколько не было жаль этого садиста. Он любил во время совокупления делать мне больно: прижигать тело сигаретой, колоть булавкой или просто кусать до крови…
— И вы терпели? Почему?
— Из-за денег, конечно. Но главное, — глаза ее вдруг расширились, в них появился холодный блеск, — я должна была отомстить. И я это сделала.
«Опасная женщина. Какой жуткий взгляд, — у Сенцо-ва мороз прошел по коже. — Несчастная…» Он тут же осознал, как неуместна его жалость к ней. Ведь перед ним — убийца. Впору себя пожалеть…
— Оказавшись в полном одиночестве и свободной от обоих, я вдруг потеряла голову и стала совершать глупости. Пошла на похороны, хотя догадывалась, что вы подозреваете меня и наверняка следите за мной. Поцеловала этого садиста в губы и оставила отпечаток с метой Сатаны на платке, который исчез из кармана. Ваша работа?
— Да, — коротко бросил он, ощущая, что тело начинает отходить: в кончиках пальцев покалывало.
— Я заметалась, не зная, что делать, сколько ждать, как отвести подозрения от себя. Не могла же я отправиться за деньгами под вашей опекой. Разумеется, у меня и в мыслях не было покончить с собой. Я просто обезумела от страха оказаться за решеткой. Я даже в комнате не жила несколько дней, скиталась, как бездомная, по городу. Не иначе сам Сатана толкнул меня под машину. Ведь к живым он не является.
— Так это вашу сестру взяли под стражу? — спросил вдруг Павел, хотя уже догадался, кого арестовал Горшков.
— Ну, разумеется. Все шло, как было задумано, ее подозревали после смерти художника, но веских доказательств не было, что и требовалось. Но непредвиденное обстоятельство — парочка свидетелей в сквере — вырвало ее из моих рук. И даже когда я намеренно совершила убийство в ее квартире, Марину не освободили.
— Неужели вы хотели убить сестру? — в ужасе выкрикнул Сенцов.
— Ну, зачем, — вяло проронила Ангелина. — Она нужна для другой цели. Мне было задание убивать мужчин, так пожелал Сатана в обмен на вторую жизнь.
Павлу Сенцову, реалисту и скептику, никогда раньше не пришло бы в голову, что он будет покорно слушать мистическую чушь и даже, с некоторыми оговорками, верить. Слушать он, правда, вынужден, поскольку беспомощен: слишком медленно отходило тело от действия яда, если это был яд, а не обычный лекарственный препарат, применяемый в психиатрии или еще где-нибудь, в каких-нибудь научных лабораториях. А вот верить… Уж слишком много развелось в последние годы такого, чему совсем еще недавно не то что не верили, а напрочь отрицали. Все эти маги, колдуны, экстрасенсы. Воспряли и верующие в Бога, сильно увеличилось их воинство. Раз есть Бог, то существует и антипод его — Сатана. Добро и Зло. Вот и появились поклонники Сатаны, убивающие людей, пьющие их кровь… «Может, одна из поклонниц и сидит передо мной, — уже спокойно подумал Павел. — Интересно, как она встретилась с Сатаной, то есть с руководителем секты?»
— И вы его видели? — спросил он.
— Да. Кроме лица. Он был закутан в черное с ног до головы. Вы мне не верите… Но если я умерла три года назад, то почему я не сгнила за это время, не обратилась в прах, как все покойники? Да, я Ангелина Полокова. Иначе откуда мне знать все то, о чем я рассказала? Моя сестра — в тюрьме. Если бы я не была дочерью Сатаны, он не сохранил бы меня в земле столько времени, не оживил бы. Я будто проспала, не ощущая ни холода, ни голода. Мой организм устроен иначе, чем у всех остальных людей. Моя плоть мертва, хотя выглядит живой. Зато мой дух жив!
— Но как он оживил вас?
— Первым моим ощущением было ощущение холода. Я открыла глаза, но ничего не увидела: было темно. Ощупала место, где я сидела: кругом была земля. Я поднялась, всмотрелась в темноту, — она говорила монотонно, как под гипнозом, — и поняла, что нахожусь на кладбище и стою возле могилы в одном платье. Я ощутила страх и желание бежать. Вдруг моего плеча что-то коснулось. В ужасе я оглянулась: это был Он. Я открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Сатана накинул на меня плащ, я так и ношу его, и сказал глухим голосом: «Ангелина, я поднял тебя из могилы, потому что ты — моя дочь. Но сатанинский закон требует, чтобы ты принесла за это шесть жертв. Будешь убивать только мужчин. Я расскажу тебе, как это делать».
Я едва держалась на ногах, и он усадил меня на скамейку, и я узнала о своем рождении, о мете на губе, о том, что он после завершения ритуальных убийств переселит мой Дух Зла в тело моей сестры. Я спросила: «А почему вы не можете оживить меня, Ангелину?» Он ответил: «Я уже оживил тебя. Но твой антипод — Дух Добра — должен быть уничтожен. Вы не можете существовать одновременно».
Опустив веки, она замолчала.
Сенцовым вдруг овладел следовательский пыл, и он стал задавать вопросы:
— А куда денется ваша сестра после того, как ваш дух переселится в ее тело?
— Сатана сказал, что уладит это.
— А что вы будете делать потом?
— Сатана поможет мне забрать спрятанные деньги и уехать отсюда.
— Ах, вот как? Он знает о деньгах? Вы сами сказали ему?
— Нет. Но он знает.
— Знает, где они спрятаны?
— Нет. Я должна вспомнить это место. После переселения духа ко мне вернется память.
— Как вы убивали этих несчастных?
— Каждый раз он давал мне таблетку и капсулу. Таблетку я незаметно бросала в бокал с вином, как вам недавно, она мгновенно, без осадка растворялась. Когда мужчина засыпал, я выдавливала содержимое капсулы ему в ухо. А потом делала поцелуй Сатаны, как он приказал.
— Вот оно что, — задумчиво тянул Павел в то время, как в мозгах свербела, то ускользая, то появляясь, но никак не оформляясь в четком виде, мысль. — Из могилы, говорите, поднял? Надо полагать, что после убийства вы снова ложились в нее? Надо же вам было где-то находиться между убийствами.
— Не знаю. Когда уходила с кладбища, он провожал меня. Возвращалась туда же, он встречал. Больше ничего не помню.
— Скажите, ваш Сатана ничего не давал вам, кроме капсул и таблеток?
— Давал. Когда я уходила, он наливал мне какой-то жидкости из флакона, говорил, для бодрости, ведь я столько пролежала в могиле! Когда возвращалась, он тоже поил меня, говорил, чтобы не простыла.
— Заботливый Сатана… — Мысль оформилась: перед Сенцовым сидела сумасшедшая, умело управляемая опытной рукой, вернее, злым, поистине сатанинским умом. Но ради чего все это?
Часы пробили два удара. Ангелина вскочила как ужаленная.
— Я могу опоздать. Я должна вас убить… — Она заметалась, схватила сумочку, стала в ней рыться, руки ее дрожали.
Павел за последнее время приобрел привычку постоянно жевать резинку, и сейчас, почувствовав, что руки уже подчиняются ему, молниеносным движением сунул жвачку изо рта в ухо и склонил голову так, чтобы именно это ухо оказалась ближе к убийце. Не мог же он скрутить несчастную сумасшедшую, дав возможность настоящему убийце, вернее подстрекателю, ускользнуть от возмездия за содеянное преступление. Вполне вероятно, так называемый «Сатана» следит за каждым шагом своей «дочери», каким-то образом контролируя ее. Ведь поступки сумасшедших непредсказуемы! Сенцов принял покорный вид жертвы, готовой на заклание, ощущая при этом сильное желание как-то остановить Ангелину.
— Я так мало прожила… Простите! — Ее рука дрогнула, когда раздавила капсулу, капля упала мимо, но женщина не заметила: в ее глазах стояли слезы.
— Ангелина, я люблю вас! — выдохнул Павел и закрыл глаза: он должен ее спасти.
Полулежа на кресле, он притворился мертвым. Холодные пальцы расстегнули рубашку, холодные губы прижались к груди лишь на краткий миг; он услышал шепот.
— Прощай навеки! А я буду жить… вечно… — Осмотревшись — ей уже не надо было оставлять после себя улики, — ночная гостья выскользнула из квартиры, спустилась к машине, ловко и бесшумно завела ее и на большой скорости помчалась на кладбище.
Горшков вздрогнул от резкого и оглушительного в ночной тишине телефонного звонка, хотя и ждал его, с нетерпением поглядывая на аппарат. Сенцов громко и возбужденно говорил в трубку:
— Срочно на кладбище! Она взяла мою машину. Вы обязательно должны задержать мужчину в черном.
— А женщину? Кто она?
— Ее тоже. Только, пожалуйста, поаккуратней с ней, она больна… Это Ангелина Полокова.
Оба одновременно бросили трубки и поспешили: один — вниз, к машине, где уже сидели трое оперативников, другой пустился бегом по улице, не надеясь в такой поздний час поймать машину.
— Ну, вот и все, Марина Владимировна, вы свободны, и ваша жизнь вне опасности, — почти весело говорил Горшков, хотя на самом деле испытывал грусть от расставания с девушкой. — Что же вы не сказали, что вы с сестрой — близнецы?
— Вы не спрашивали. Да и зачем говорить о мертвой? И вообще я привыкла думать, что у меня нет сестры, даже когда она была жива. Когда она умерла, я, конечно, ощутила жалость, но и облегчение какое-то. Ее ненависть каким-то образом преследовала меня, мешала мне жить. Единственный раз я нарушила запрет, когда послала ей посылку. Мне приснилось, что она просит милостыню. Я сделала запрос в адресный стол, узнала адрес и выслала этот злополучный плащ и тюбик губной помады, изготовленный по индивидуальному заказу в одном экземпляре, написав вместо обратного адреса: Общество милосердия. Евгений Алексеич, а кто же похоронен вместо Ангелины? Вы узнали?
— Пока нет. Одно ясно: это не ваша сестра. Вчера эксгумировали труп, им занимается лаборатория судмедэкспертизы.
— Но почему Ангелина оказалась в психбольнице?
— Это нам предстоит выяснить.
— А этот человек?
— Пока ведется следствие, я не имею права разглашать его тайну. Вот когда передам дело в суд, пожалуйста, с удовольствием отвечу на ваши вопросы.
— Значит — до встречи? Надеюсь, она состоится в благоприятной обстановке? — Марина мило, обещающе улыбнулась.
Горшков воспарил, как херувим: едва касаясь легкими ногами пола, проводил несостоявшуюся, к его великой радости, подследственную до двери кабинета.
Поистине сатанинский замысел родился в голове врача-психиатра, ведущего красивую сумасшедшую в городском психдиспансере. Эта женщина, задержанная участковым в парке в совершенно невменяемом состоянии без единого документа и определенная на излечение к ним в клинику, находилась в состоянии полной прострации, на все вопросы говорила что-то нечленораздельное, глядя безумным взором прямо перед собой. У нее была полная потеря памяти, и ее поместили в палату хроников как неизлечимую. Ее фотографию опубликовали дважды в разделе криминальной хроники с кратким текстом: «Кто имеет какие-либо сведения об этой женщине, просим обратиться в регистратуру городской психбольницы». Никто не отозвался на объявление.
С того дня прошло два года, и вдруг на обходе, где присутствовал Двугорбов, безымянная больная, глядя так же бессмысленно перед собой, как и всегда, сказала хрипло, отрывисто:
— Я захожу, а в комнате — гроб, а в нем я лежу, — и замолчала.
Двугорбов моментально понял, что молодая женщина перенесла сильнейшее потрясение. Понял он также, что появилась надежда, раз она заговорила, хотя бы на частичное — по крупицам — восстановление памяти. «Прекрасный объект для моих экспериментов, — он провел взглядом по черным спутанным волосам, по бледному, но красивому лицу, по стройной, хотя сильно похудевшей фигуре. — Во всех отношениях. Пожалуй, стоит заняться этой красоткой всерьез. Возможно, здесь кроется какая-то тайна. Раз никто не откликнулся на объявление, возможно, она приезжая. А может, кто-то заинтересован в ее исчезновении…»
Он без труда договорился с главврачом о переводе больной в свое экспериментальное отделение, поместив ее в палату на две койки. Обладая большим опытом, он умело манипулировал психотропными средствами. Не сразу, но добился определенного успеха. Причем больная, как прирученное животное, доверялась только ему, совершенно не реагируя на остальных. Двугорбов к этому и стремился, чтобы полностью подчинить ее своей воле. Иначе бесполезно было надеяться на положительный результат эксперимента.
Он имел возможность работать с ней в ночные часы, уединяясь в отдельном кабинете, куда, кроме него, никто не имел доступа. Добывая по крупицам сведения о личности пациентки — с самого детства, о родителях, о сестре-близнеце, вытягивая из нее иногда в течение двух часов лишь две-три фразы, он повел параллельно линию внушения, сначала сам не сознавая, что это ему даст в конечном итоге. Возможно, им овладела мания величия: создать своего зомби, полностью контролируемого его волей. Для какой цели, он пока не определил. Разглядывая внимательно, до мельчайших подробностей, ее лицо, он обратил внимание на верхнюю губу, где линии причудливо складывались в шестерку. И вот тогда его осенила, как ему представилось, блестящая идея, связанная с числом Сатаны. Он уже слышал и читал о зверских ритуальных убийствах с питьем крови — причастием Сатане. И он решил внушить своей пациентке, что она — дочь Сатаны, преобразив ее рождение в легенду о Духах Зла и Добра. Все ее самостоятельные фразы, а также ответы на вопросы он записывал на кассету, которую держал в тайнике. Вдруг его эксперимент окажется гениальным открытием в области психиатрии и принесет ему мировую славу?
Наконец однажды он открыл и причину ее помешательства. Как-то воскресной летней ночью она ясно и отчетливо проговорила:
— Я хочу домой. Отведите меня домой.
Он как гончая сделал стойку.
— А ты найдешь свой дом?
— Да.
Они пришли к зданию, где находился музей. Кругом было тихо и темно, внутри тоже царило безмолвие.
— Я зашла, а в комнате — гроб, а в нем — я лежу, — она беззвучно растянула рот в жуткой гримасе смеха и без чувств опустилась на каменное крыльцо музея.
Он пронес ее с квартал на руках, остановил хлебовозку и благополучно добрался до клиники. Их уход и возвращение остались незамеченными. В понедельник Двугорбов под видом инспектора пожарной охраны, благо документа не спросили, обошел музей с одной из сотрудниц и, обнаружив запертую дверь, спросил:
— А здесь у вас что?
— Да всякий хлам.
— Откройте, пожалуйста. Как раз в таких помещениях чаще всего и происходит самовозгорание.
Женщина безропотно открыла дверь. Они вошли.
— О, да здесь квартирантов можно держать! Такие хоромы. И мебель вполне приличная.
— Жила одна два с лишним года назад.
— Съехала, что ли?
— Умерла. Машина сбила. Здесь и гроб стоял. С тех пор и не селим никого. Ее, правда, по звонку покойного секретаря горкома сюда поселили, уборщицей у нас работала. Они, по слухам, в связи были.
— А что, и он умер?
— Да, отравился.
— Загадочная история.
— Разговоров много было. На него вроде дело было заведено, с наркотиками связан был. Он и покончил с собой.
— А она? Тоже с наркотиками была связана?
— Ангелина-то? — переспросила женщина. — Грешить на покойную не буду, не слыхала.
— А как она выглядела? Блондинка?
— Что вы! Волосы черные, гладкие, до плеч. Красивая…
— Ангелина Рязанова?
— Нет, Полокова.
— Значит, не та. Ну, ладно, задержал я вас. Все в порядке, просто в идеальном порядке, все бы организации так соблюдали правила пожарной безопасности.
Ошеломленный услышанным, он шел по улице, никого и ничего не видя. Ангелина Полокова… Наконец-то он узнал имя своей пациентки. Двугорбов ни секунды не сомневался в том, что по какому-то роковому сходству между Ангелиной и женщиной, сбитой машиной, последнюю приняли за первую. Впрочем, чему удивляться, если у нее ни одного родственника, кроме сестры, с которой не было связи много лет. Милицию вполне устроили беглые свидетельские показания, типа: очень похожа, я видела на ней такое платье; и волосы, и фигура вроде ее. Если предположить, что лицо было изуродовано, еще проще ошибиться. Если предположить, что потерпевшая была приезжей, или одинокой, или бродяжкой… Правда, в таком случае сама Ангелина должна была отсутствовать. Может, уезжала куда-то или просто загуляла с горя, раз покровителя и любовника схоронила.
Потом его мысли приняли другое направление: а что, если отравившийся или отравленный имел большие средства? Допустим, Ангелина была его любовницей, а может, и хорошо законспирированной сообщницей. Не она ли осталась единственной наследницей, знающей место, где спрятаны деньги или золото? У него дух захватило от этой мысли и голова пошла кругом. Он знал, какие вопросы будет задавать своей пациентке в связи с новыми обстоятельствами, действуя психотропными препаратами на подсознание. Рано или поздно он узнает, где спрятаны деньги.
На многие вопросы ответила Полокова, и о тайнике сказала, но где он находится, не смогла или не захотела вспомнить, как Двугорбов ни бился. Будто заклинило. Оставив на время больную в покое, поддерживая в ней с помощью лекарств полную апатию к окружающему, он несколько ночей усиленно размышлял. Наконец родился план: он решил явиться перед женщиной, уже достаточно подготовленной, в образе Сатаны. Обдумал все до мелочей, даже ее сестре Марине, у которой оказалась другая фамилия, отвел определенную роль. Узнать ее адрес в адресном бюро не составило труда.
Наступил день, когда он заявил главврачу, что хочет подержать свою пациентку в домашних условиях, дескать, у него намечается с ней контакт.
— Неужели у себя в квартире? — удивился главврач.
— Нет, я снял для нее комнату в частном доме у одной старушки.
Действительно, был дом, была старушка, которая на деньги Двугорбова уехала погостить к сыну. Дом находился рядом с кладбищем. Используя снотворное, он регулировал периоды сна и бодрствования. Физически сильный, он без труда переносил спящую через дыру в кирпичной стене на кладбище. Она просыпалась, когда действие снотворного кончалось, и тогда он поил ее изготовленным по собственному рецепту зельем с малой дозой опиума. После короткого сеанса внушения отправлял ее на дело, следуя за женщиной след в след пешком или на машине, уже в обычном виде — в плаще и шляпе. Несчастная безоговорочно поверила в то, что она дочь Сатаны, поверила во все, что внушил ей сам Сатана. Она сама была жертвой, хотя и действовала и мыслила иногда вполне логично, но все же в узких рамках заданной инструкции. Сама догадалась сунуть в рот трупа прядь волос сестры.
Двугорбов не зря затеял эти убийства. В конце концов, ему было наплевать на Марину, на то, что ее задержали, хотя и задумал первоначально, что Ангелина убьет и ее — тем же способом. Вернее, будет думать, что убила. Ведь ей обещана вторая жизнь! В результате, как маньяк-убийца, благополучно окончит свои дни в психбольнице, ни один человек в здравом уме не поверит ее бредням о том, что она дочь Сатаны и выполняла его распоряжения. Поверят в диагноз: шизофрения с амнезией (провалами в памяти) и маниакальными психозами. Как крупно ему повезло! Какой великолепный материал — расстроенная человеческая психика! Полокова — орудие, с помощью которого он испытает на людях то, что изобрел. А потом — пытка страхом. Если понадобится, он препарирует ее мозг, и узнает, где тайник. И тогда! О, тогда… Он заблаговременно уволится, побудет некоторое время где-нибудь в глубинке, а затем найдет способ оказаться на Западе. Какое будущее ждет его!
Отправив Ангелину, как он заявил ей, за последней жертвой, решил рискнуть и не пошел, как делал это обычно, вслед за ней, чтобы довести дело до конца. Он безумно устал, сказалось нечеловеческое напряжение трех с лишним недель. В конце концов, одной жертвой больше, одной меньше, уже не имело значения. Его эксперимент удался, замысел осуществился. Он почти у цели. Она выдаст тайник, и он вернет ее в клинику навсегда. Двугорбов замечтался, покуривая сигаретку с мизерной дозой гашиша — для ясности ума и чудесных грез.
Грезы оборвались неожиданно и грубо: щелкнули наручники.
— В чем дело? — возмутился он, как любой добропорядочный гражданин на его месте.
— Что вы здесь делаете в такой поздний час?
— Как видите, сижу.
В эту минуту на тропинке между могилами появилась женщина в блестящем плаще.
— Я убила его. Я исполнила, что вы приказали, — громко и возбужденно говорила она, приближаясь.
— Что такое? Кто такая? — мужчина с силой пытался вырваться из рук державших его милиционеров: мешали наручники.
Из-за дерева выступил Горшков.
— Ангелина Полокова, вы знаете этого человека?
— Это не человек, это Сатана, — не удивляясь присутствию посторонних, заявила женщина.
— Это сумасшедшая! Отпустите меня! Вы ответите за это!
— Вам, гражданка, придется пройти с нами, — негромко и вежливо сказал Горшков, помня просьбу Сенцова.
— Нет! — будто опомнясь, выкрикнула женщина. — Скажите им, что это невозможно, — она кинулась к мужчине. — Вы обещали мне вторую жизнь. Сегодня…
Он молчал, и она вдруг завыла низким голосом.
— А-а-а! Обманул! Он обманул меня! Зачем я убила их? Чтобы снова лечь в могилу?
Никто и шагу сделать не успел, как она кинулась к ближней могиле, упала на нее грудью и стала разрывать землю руками, продолжая завывать дурным голосом.
— О-о-о, Ангелина — ты мертвая, ты должна лежать в могиле, тебе не место среди людей, сам отец твой, Сатана, отказался от тебя…у-у-у…
Горшков замешкался, не зная как унять женские вопли, как остановить истерику.
— Спокойно, Жек! Делай свое дело, я сам займусь ею. Не беспокойся, она не сбежит от меня. Думаю, ей следует оказать сейчас помощь. Я отвезу ее в клинику, машина здесь. — И Сенцов поспешил к Ангелине.
Отпустив Нилову после задержания Двугорбова, едва наступило утро, Горшков стал прослушивать пленку, переданную ему Павлом. Все становилось на свои места. Мистика приобрела вполне реальные приметы. Врач-маньяк реализует свою непреодолимую тягу к убийствам с помощью легко внушаемой сумасшедшей, снабжая ее мгновенно действующим ядом, с которым лично Горшкову никогда не приходилось иметь дела. И не только ему. Даже Борис Николаевич, искушенный во всех существующих ядах, отказывался верить очевидному. Но факт был налицо. Неизвестен был способ введения яда в организм. Оказывается, капсулы…
Срочный анализ пустой капсулы, найденной Павлом на полу, показал, что в ней была дистиллированная вода. Никаких следов препарата с временным паралитическим действием в крови Сенцова также обнаружено не было. Вполне возможно, что к тому сроку, как действие его кончалось, он полностью рассасывается. Если не капсулы, то что? Или именно последняя оказалась без яда? Но почему?
А если Ангелина сказала не все, а лишь то, что внушил Двугорбов? Какая изощренная жестокость использовать в качестве убийцы больного человека! Разумеется, все, что она рассказала ему, больше похоже на бред сумасшедшей, чем на показания, которые можно использовать в качестве доказательства вины Двугорбова. Ведь в ее рассказе он фигурирует как Сатана. Сам Двугорбов полностью все отрицает — уже был допрос после задержания, — не отрицая, впрочем, что Ангелина Полокова — его пациентка. Однако он понятия не имел, как она оказалась на кладбище, почему говорила такие странные фразы, называя его Сатаной. Да что взять с сумасшедшей? Свое присутствие на кладбище он объяснил вполне разумно. Большинство людей предпочитают проведать своих покойников днем, он — ночью. Разве запрещено законом? Горшков сознавал, что' ему попался крепкий орешек. Если в течение трех дней он не представит доказательств вины подозреваемого, придется отпустить явного преступника. И кто знает, что еще он изобретет своим сатанинским умом?
Психдиспансер гудел как улей. Главврач руками разводил, когда сотрудники приставали к нему с вопросами. Он и сам ничего не понимал, получив повестку в прокуратуру. А тут еще пациентку Двугорбова привез мужчина. Она снова была невменяема, в таком же точно состоянии, как и три года назад. А Двугорбов уверял, что ей стало лучше.
После очной ставки Двугорбова с главврачом на вопрос Горшкова, почему задержанный скрыл от следствия то, что содержал пациентку в частном доме, тот резонно заметил, что не хотел подводить главврача, так как это нарушение больничного режима. Он хотел как лучше, надеясь, что больная отдохнет от больничной обстановки и, может, ей станет полегче. Он наведывался к ней, приносил продукты, продолжал лечение. Разумеется, после работы. Конечно, давал ей лекарства, ведь она больна. Нет, следователь утверждает совершенно дикие вещи. Пленка — это бред больного человека, которого вполне профессионально допрашивают. Он, Двугорбов, совершенно ни при чем. По ночам спала, должна была спать. Ну, это несерьезно, вы просто шьете мне дело, сказал он напоследок, уходя в камеру.
При обыске ничего необычного обнаружено не было, кроме одной сигареты с гашишем. Но доза столь мизерна, что трудно было сделать вывод о пристрастии врача к наркотикам. Оставалась надежда, хотя и слабая — кто же станет держать улики в таком месте? — на обыск личного кабинета Двугорбова, ключ от которого у него изъяли при задержании. Главврач подтвердил: кабинетом пользовался только Двугорбов, и запасного ключа от этой комнаты не было. На что Горшков не преминул заметить: странно, однако, больница государственная, а кабинет частный.
— Ты что, Горшков, в своем уме? — рявкнул в трубку прокурор. — Санкции на обыск кабинета Двугорбова я тебе не дам. Скажи спасибо, что вынудил меня подписать ордер на задержание известного в городе врача-психиатра. Нилову зря продержал. Хорошо, что она не пожаловалась куда следует. Своевольничаешь, Горшков! Я уверен, что убийца найдена. И нечего мудрить и усложнять достаточно ясное дело. Поскольку Полокова невменяема, значит, за свои действия не отвечает, к тому же находится в клинике под надзором. До суда ее обследуют и наши специалисты. Так что закрывай дело, Горшков, и никакой самодеятельности.
— Понимаете, Герасим Александрович, я не уверен, что Полокова — убийца… — промямлил следователь.
— Ну, это уж слишком! На тебя не угодишь. А может, ты просто начинаешь не соответствовать своей должности? Эта сумасшедшая, по-твоему, оговорила себя? Так, да?
— Но капсула оказалась с водой, а не с ядом, — упрямо гнул свое Горшков.
— Ну, сорвалось у нее последнее убийство. Ну, кончились капсулы с ядом. Но остальные пять трупов у тебя налицо!
— А где, по-вашему, она взяла эти капсулы, если ей не дал Двугорбов?
— Я думаю, украла.
— Тогда, по-вашему, она действовала разумно, замышляя все эти убийства?
— Не делай из меня идиота, Горшков. Любой убийца-маньяк действует разумно в определенных пределах, то есть в рамках своей болезни. Короче, я не профессор психиатрии, читающий лекцию. Кое-что из этой области медицины ты обязан по должности знать. Я запрещаю тебе делать обыск. Если через двое суток ты не представишь мне доказательства соучастия Двугорбова… — и он с грохотом бросил трубку.
Взяв с собой Дроздова, Горшков на свой страх и риск вошел-таки в кабинет Двугорбова. Он и сам не знал, что надеялся найти там. Записи? Документы? Пленки? Капсулы с ядом? Они обшаривали, ощупывали, обстукивали сантиметр за сантиметром в сравнительно небольшой по размерам комнате, оборудованной современными импортными лабораторными установками. Перебирая упаковки с лекарствами, он обнаружил знакомые капсулы. На коробке было написано: дистиллированная вода.
— Сеня, гляди — наша капсула. Не поверю, что существуют точно такие же с ядом. Эти — видишь? — герметические. Значит, открыть, перелить и снова закрыть — невозможно. Так?
— Вы абсолютно правы, Евгений Алексеич, — Сеня смотрел преданно и восхищенно. «Мой верный Санчо Панса», — подумал Горшков.
— Это косвенное доказательство, что убийство совершено другим способом. Я почти уверен, что и поцелуй задуман для того, чтобы отвлечь от чего-то другого, например, от крохотной точки укола где-нибудь в укромном уголке тела или в волосистой его части.
— Но, Евгений Алексеич, ведь у нас патологоанатом в своем деле настоящий ас.
— Не возражаю, но над ним довлело его же собственное заключение о том, что паралич мозга наступил вследствие попадания в кровь неизвестного яда.
Во время разговора Горшков все еще перебирал коробочки и флакончики, скорее машинально, чем с какой-то определенной целью, переставляя их с одной стороны на другую. Вдруг рука его замерла на весу. Он почувствовал, что коробочка в ней намного тяжелее, чем предыдущая — с таким же лекарством.
— В чем дело? — буркнул он себе под нос.
Упаковки на обеих, на беглый взгляд, были целы. Но, присмотревшись внимательнее, Горшков заметил, та, которая тяжелее, вскрывалась.
— Сеня, пригласи-ка главврача и кого-нибудь из медперсонала.
Во вскрытой в присутствии понятых коробке оказалась плоская кассета.
— Странное место для хранения кассет, не правда ли? — риторически вопросил Горшков, ни к кому конкретно не обращаясь.
Внезапно его охватил сыщицкий азарт, что бывало крайне редко — что-то вроде творческого вдохновения, если можно сравнить работу следователя с писательским трудом. Он определенно знал, что это не последняя находка; хотя ему не терпелось прослушать пленку, он решил продолжить поиски. Сеня следил за своим шефом горящим взором, догадываясь о его состоянии. В одном из стенных шкафов беспорядочной кучкой лежали деревянные пенальчики, похожие на школьные, а еще — на миниатюрные гробики. Горшков открыл один из них: внутри была натянута капроновая мелкоячеистая сетка. Под ней находились какие-то насекомые, вернее, их трупы. Когда он встряхнул пенальчик, трупы взметнулись вверх и упали неподвижно на дно. Взяв со стола скальпель, он надрезал сетку и вытряхнул содержимое гробика на чистый лист бумаги. Это были мертвые, уже изрядно высохшие осы.
— О черт! — выругался Горшков. — Это еще что такое? Зачем психиатру осы? Добывал из них яд? Делал лекарства?
— Евгений Алексеич, — робко встрял Сеня. — А если наоборот?
— Что именно? — Горшков посмотрел на него, и вдруг глаза его, как говорится, на лоб полезли.
— Начинял их ядом! — в один голос выкрикнули оба.
— Но как ты додумался, Сеня? — донельзя потрясенный, спросил Горшков.
— Но и вы догадались!
— Твой наводящий вопрос…
— А я вспомнил вдруг, что еще в детстве слышал. У нас в деревне сосед внезапно умер. Так отец как-то рассказал, что только осы могут переносить трупный яд, сами при этом не погибая. Зато ужалив после животное или человека, они тут же погибают вместе со своей жертвой. Такая оса и ужалила соседа.
Тут Горшкова осенило.
— Двугорбов — убийца! Сеня, мы должны пересмотреть все до единой бумажки, если даже и ночь придется провести здесь, но найти записи относительно этих опытов с осами. Я не сомневаюсь, что желаемого результата он добился опытным путем. Тут у него все условия, даже виварий в клинике имеется.
Теперь поиск был целенаправленным, и они могли переговариваться. Сеня, удивленный выводом Горшкова об истинном убийце, не вытерпел и спросил:
— Но каким образом? Ведь и ос могла использовать по его внушению Полокова.
Горшков неожиданно рассмеялся — легко и беспечно.
— Могла — будь она в здравом рассудке. Но мы не можем исключить возможность, что с ее диагнозом в любую минуту она не окажется в прострации или не совершит какое-либо непредсказуемое действие. А представь себе, что орудие убийства — оса, начиненная ядом. Создание, требующее тонкого, деликатного — сверхосторожного! — обращения. Она и для Двугорбова, психически здорового человека, представляла смертельную опасность. Ну-ка, выпусти ее нечаянно из-под контроля, то есть из рук, то есть из этой оригинальной клетки! С осами мог управляться только хозяин, что он и делал.
— Но когда и как?
— Есть у меня одно предположение… — задумчиво обронил Горшков и замолчал, разглядывая какие-то записи на немецком языке в общей тетради. — Слушай, Сеня, а ты по-немецки шпрехаешь?
— Учил в университете.
— Значит, и читать можешь. Посмотри-ка, — он передал напарнику тетрадь.
— Та-ак, — Сеня, пробегая глазами ровные мелкие строчки, перевернул несколько страниц. — Вы были, как всегда, правы, Евгений Алексеич. Это дневниковые, по датам, записи проведения опытов с осами и крысами.
— «Гип-гип, ура! — кричат дикари племени ням-ням, поймав очередного миссионера», — эту шутку Горшков произносил только в минуты наивысшего удовлетворения своей персоной, в смысле своей мозговой деятельностью. — А убийство Двугорбов совершал просто — до гениальности. Он следовал за Полоковой буквально шаг за шагом, возможно, выбирал жертвы заранее, изучал обстановку в течение одного-двух дней. Возможно, он не только психиатр, но и психолог одновременно. Это сходные профессии. После того как она «совершив убийство», а на самом деле лишь усыпив жертву снотворным, не оставляющим в организме следов, уходила, он, будучи наготове, входил и убивал уже по-настоящему. Скажем, прикладывал свою смертоносную осу к голове спящего. Вот откуда паралич мозга, а не сердца, и отсутствие следов укола. Попробуй-ка отыскать точку от осиного жала в волосах! Легче иголку в стогу сена. Это тебе не дыра от иглы.
— А потом?
— Он обгонял Полокову и дожидался на кладбище. Не забывай, у него машина.
— Вы гений, Евгений Алексеич!
— Увы! Это лишь предположения. И пленка, где возможно, записаны беседы Двугорбова с пациенткой, и дневник опытов — все это косвенные улики, а не прямые доказательства. Нужны живые свидетели. Чем больше, тем лучше. Вот теперь-то, Сеня, и начнется наша с тобой кропотливая работа, наши серенькие будни ради праздника Торжества Справедливости. Зови наших понятых!
С большой неохотой, но под напором улик — пленки и дневника Двугорбова, а также новой версии Горшкова о способе убийства — прокурор подписал постановление о продлении срока содержания подозреваемого под стражей в связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела с условным названием «Поцелуй смерти».
На пленке была записана только Полокова, ее голос, то четкий, внятный, то глухой, невнятный: отдельные слова, краткие фразы, похожие на ответы. Вероятно, Двугорбов, задавая вопросы, отключал запись. Были фразы, очень напоминающие повторение чужих: я дочь Сатаны, шестого октября — праздник Сатаны и другие.
Все эти фразы присутствовали и на пленке Сенцова. Двугорбов резонно заметил по этому поводу: «Теперь, надеюсь, вам ясно, что это маниакальный бред больного человека?» Насчет записей опытов с осами и крысами ответил коротко: «Да проводил, но ничего не вышло». Действительно, заключения о результате опытов в тетради не было, запись обрывалась. Двугорбов вел себя твердо и уверенно, без малейших признаков растерянности, колебаний или страха. Зато Горшков начал сомневаться, не ищет ли он черную кошку в темной комнате, зная, что там ее нет, но из упрямства предполагая: а вдруг?
Днем верный Сеня, вечером сам Горшков, а в выходные дни — оба вместе, они начинали все сначала, с первого обнаруженного трупа. Теперь, имея в наличии даже двух предполагаемых убийц, они опрашивали с предъявлением фотографий всех жильцов дома — о женщине, мужчине и о «Жигулях» темно-серого цвета, которые могли быть замечены возле дома в промежутке между полуночью и тремя часами ночи. С каждым днем Горшков терял уверенность в своей версии. Как-то он позвонил Сенцову, возможно, хотелось хоть немного дружеского сочувствия. Но — увы! — голос Павла бы холоден и сух.
— Ну, твои проблемы, ты и разбирайся. Я вот увольняюсь, отпуск не дали, а я деньжонок прикопил немного, настроился в круиз по Средиземному морю податься. Говорят, все в отпуск хотят, октябрь — прекрасный месяц. Но я-то — не все! Я уже и насчет путевок договорился.
— Не один едешь? — зачем-то спросил Горшков, хотя ему сильно хотелось грохнуть трубку на рычаг: будто не Павел, а какой-то ублюдок попал на связь.
— Да, есть мечта, может, и неосуществимая.
— Не Ангелина ли? — вдруг с волнением спросил Горшков.
— Ты что, Горшков? С тобой все в порядке? Она же в дурдоме — неизлечимая, да еще и убийца.
— Извини, я думал, ты к ней отнесся по-человечески, ну, может, произойдет чудо.
— Допустим, — голос Павла прозвучал почти враждебно. — А ты бы стал жить с убийцей?
— Видишь ли… — начал было Горшков, но в трубке раздалось: пип-пип-пип.
Не забывал Горшков и о деньгах, о которых говорила Ангелина своей последней жертве — Павлу Сенцову. Конечно, за три года их сто раз могли обнаружить жена Хозяина, его коллеги по бизнесу, при условии что они находились у покойного в квартире или на даче. Вряд ли Хозяин стал бы держать их в убогой комнате своей любовницы, куда могли свободно заходить сотрудники музея даже в отсутствие хозяйки. В квартире, правда, тоже рискованно: жена, дети и… воры. На даче? Ну а как туда забраться, на каком основании? Разве что инкогнито? Знать бы местечко, хотя бы зацепку какую-нибудь…
И не до Марины было Горшкову, а нет-нет да вспоминалась ее милая, обещающая улыбка, ее прощальная фраза: «Значит — до встречи?» Сама не звонит, у нее дома телефона нет, на работу как-то неудобно. Да и с чем он к ней — с пустыми руками? Толчет воду в ступе топчется на месте… Может, и правда послушаться прокурора, отпустить Двугорбова — вся версия вилами на воде писана, признать виновной Ангелину Полокову — и дело с концом? Убитых не оживить, Ангелину не вылечить… Зачем тогда все это: его работа, он сам? Для Торжества Справедливости. Ах, как красиво. Как в кино. Аж противно. Тошно. Зато как прокурор его по головке погладит — и пожалеет, и приласкает, и отгулы даст, лишь бы с плеч долой паскудное дело. Как довольно будет ухмыляться Двугорбов тонкогубым ртом, косо прорезанным над длинным подбородком. Ну уж нет, дудки! Искать, искать! Ах, если бы он признался сам! Что его может заставить? И тут Горшкову пришла в голову идея.
Он едва не наизусть помнил обе пленки. И все же взялся еще раз прокрутить ту, что обнаружил в кабинете Двугорбова. Вдруг резануло слух: в уборной. Каким образом попало в запись это инородное слово? Не туалет — уборная. Сказанное с легкой заминкой. После него: шесть… шесть… шесть… Горшков задумался, не здесь ли кроется ключ к тайне клада, то есть спрятанных денег? Туалет — в квартире, уборная — на даче. Ага, он один такой умный! Уж Двугорбов вытряс бы из нее все, связанное с этим словом. Значит, не то. Но больше ни малейшей зацепки! Кроме этого неуместного слова. Была не была, и Горшков вдвоем с Сеней отправился за город — на дачу Хозяина.
Она принадлежала уже другим людям. В настоящее время они уехали в отпуск, и на даче жила их родственница — полуглухая бабка. Сеня остался в доме — распивать с ней чаи, а Горшков прошел в сад, к уборной. Обошел ее снаружи: будка как будка, мог бы Хозяин и покруче что-нибудь соорудить. Зажав нос, ступил внутрь. Предосторожность оказалась излишней: ожидаемого запаха не было. Витал лишь приятный душок хвойного дезодоранта. Вместо привычного «очка» стоял финский унитаз с крышкой. Ух ты, роскошь какая! Вся будка была деревянная, а внутри — покрытая лаком, пол тоже деревянный, лакированный. Горшков начал профессиональный осмотр помещения — с неизменной лупой.
Ни одно пятнышко, ни одна волосинка и пылинка не ускользали от его пристального взгляда. Две дощечки на полу были всего лишь на миллиметр выше остальных, и он усек это. Пальцем тронул одну, она пошла свободно вверх, другая — то же самое. Его взору открылась выгребная яма. Тут уж пришлось зажать нос. На стенке, в которую упирались эти дощечки, в самом низу, он разглядел малюсенькую, с рисинку, шляпку гвоздя и крошечный кусочек тонкой проволоки, зацепившейся на ней. Что-то здесь висело, и совсем недавно.
Неужели Двугорбов побывал? То-то он такой неуязвимый. Но для чего тогда вся эта трагикомедия с Сатаной? А может, он узнал совсем недавно? Узнал или его осенило так же, как меня, при слове «уборная»? Значит, он узнал и о существовании Хозяина? Но каким образом? Через Полокову? Но в записях ничего об этом нет. Просто путаница какая-то, ничего не разберешь. Допустим, деньги у него; и если не сгнили, конечно, то он и отсидит за милую душу. Много не дадут, всего-то за подстрекательство к убийству, что еще, кстати, требуется доказать. А если были не деньги, а камешки?
Согнувшись в три погибели, он сунул нос в отверстие и обмер: в щели между досок выгребной ямы под самым полом что-то поблескивало — было темновато, не разглядеть. Руку протянуть оказалось непросто, тем более малейшее сотрясение, и вещица могла кануть в яму. Неизвестно, каким чудом она держалась. Наконец Горшкову удалось нащупать, зацепить предмет, слегка даже дернуть и вытащить на свет Божий. Это оказалась тонкая сережка с бриллиантом, половина ушка была обломлена. Значит, крепко зацепилась, это я, когда дернул, обломил. Умен был Хозяин, нечего сказать, знал, что цены не потеряет. И тайник задумал хитро. Поди, ищи его в выгребной яме.
— Сеня, у меня улов, — шепнул он, входя в дом.
— Ну, бабуся, спасибо за угощение, друг за мной пришел, — поднялся Сеня со стула.
— Заходи еще, милок, душевный ты человек.
— Бабуся, а к вам недавно никто не приходил, ни о чем не спрашивал?
— Да кто ко мне будет ходить. Никого не было…
Нашелся свидетель, видевший машину Двугорбова и его самого возле особняка, во дворе которого жил художник, в ночь, когда было совершено убийство. Парализованная бабка, до глубокой ночи сидящая возле окна, выходящего на улицу, не могла понять, почему мужчина в такой поздний час сидит в машине за рулем. Выходил или нет — не видела, уснула. Опознать не может, лица не видела, оно было закрыто шляпой. Не то, не то, все не то, мучился Горшков. Если бы найти драгоценности… Но где их искать?
И тут Сеня, посланный Горшковым еще раз на дачи для опроса соседей (бабка-то глухая, могла не слышать, если кто-то, не заходя в дом, шастал по участку), принес сногсшибательную новость. Горшков так и подпрыгнул на стуле в неописуемом восторге: вот так номер! Многое стало ясным, выстроилось в ровную, четкую линию, как солдатики на плацу.
— Сенечка, отгул за мой счет и ужин в ресторане. А теперь — на телефон. — И Горшков в нетерпении схватил трубку.
— Павел Петрович, вы ничего не забыли?
Сенцов резко обернулся: за его спиной, дружелюбно улыбаясь, стоял Горшков.
— В чем дело, Жек? Что я должен забыть? — шрам на его лице напрягся.
— А вот эту штучку. — Перед носом Сенцова замаячила сережка с бриллиантом.
Он мгновенно скосил глаза влево, вправо, оценивая обстановку. Увы, он был в кольце своих бывших коллег. Остальные пассажиры аэробуса уже поднялись на борт. И вдруг от них отделилась женская фигура.
— Паша, что случилось?
Это была Марина Нилова.
«Так вот с кем мой бывший коллега собрался в круиз». Взгляд Горшкова потемнел от обиды.
— Успокойся, Марина, это недоразумение.
— Евгений Алексеич, может, вы объясните, по старой дружбе? — сузив глаза в недоброй усмешке, спросила Нилова.
— Всему свое время, Марина Владимировна. Вас никто не задерживает, а с Павлом Петровичем нам нужно кое-что обсудить.
— Паша, мне сдать билет? — спросила Марина.
— Пожалуй, да.
Доллары и бриллианты, зашитые в пояс, были изъяты в присутствии понятых прямо в кабинете начальника аэропорта.
— Однако, — хмыкнул Горшков, разглядывая внушительную кучку сверкающих камней, — неглупо поступили, что избавились от оправ, Павел Петрович. Пригодились вам навыки старшего следователя по уголовным делам.
Когда отъезжали от здания аэропорта, Марина провожала их гневным взглядом. «Да, моя любимая женщина, еще раз не повезло тебе в жизни. Неужели полюбила? Или позарилась на богатство?» — размышлял Горшков по пути в следственный изолятор.
Сенцов показал, что Полокову с кладбища он повез не в клинику, как обещал Горшкову, а сначала к себе домой. Она была сильно возбуждена, ругалась, сыпала проклятьями, стремилась вырваться из квартиры Павла. Тогда он налил полстакана коньяка и насильно заставил ее выпить. И вдруг произошло неожиданное. Она посмотрела на него совершенно ясным, чистым взором здорового человека и проговорила мягко и ласково:
— Вы мне понравились еще тогда, Павел Сенцов. Возможно, поведи вы себя иначе, мы с вами давно были бы где-нибудь на Таити.
— А что нам мешает сейчас воплотить ваши мечты в действительность? — не растерялся он и посмотрел на нее так нежно, как только сумел.
— Я очень богата. На все деньги Хозяин купил золотых изделий с бриллиантами. Я одна знаю тайник. Там такая тонкая проволока на тонком гвоздике…
— Но изделия, вероятно, тяжелы… — Сенцов затаил дыхание.
— Для страховки в стене толстый крюк. Но все равно нужно быть очень осторожным… Вы не оставите меня?
— Ну что вы, Ангелина, дорогая…
— Я чувствую себя здоровой, я не хочу возвращаться в больницу, я устала, этот врач, этот Сатана, они измучили меня… — ее глаза начали закрываться.
— Погодите, постойте, не спите, Ангелина! Где золото? — он тряс ее за плечи — бесполезно, она тяжелела, тогда он влепил пощечину. — Очнись, кретинка!
— Поди ты… дерьмо… в уборную… — И она, уронив голову на грудь, захрапела.
Он от злости и бессилия напился и тоже захрапел на тахте. Ангелина спала долго. Когда проснулась, с ней началась истерика, потом бред, потом прострация. В конце концов ему пришлось на своей машине отвезти ее в клинику и сдать.
Она его уже не узнавала. А у него почему-то застряли в мозгу последние слова: дерьмо… в уборную… Думал, думал и поехал на дачу. Едва сознание не потерял, когда трясущимися руками развернул сначала целлофан, потом какую-то непромокаемую ткань, потом пергамент — и засверкало перед глазами золото с бриллиантами.
— Эх ты, Павел Сенцов, неужели эти побрякушки так ослепили тебя, что про честь и совесть забыл? — сожалея, спросил Горшков.
— Было и это. Но больше — другое. Хочешь верь, хочешь нет, но я полюбил Марину, ведь она как две капли воды, похожа на Ангелину, которую я помнил все эти годы. И мне, как любому мужику, захотелось сделать ее счастливой. Разве она не достойна? А кому достанется богатство, добытое нечестным путем у нечестных людей? Государству? Так оно само — вор мирового масштаба. Слушай, Жек, отпусти меня, а? Оформи явку с повинной, добровольную выдачу… Черт с ними, с бриллиантами, Маришка без меня пропадет, — он смотрел на Горшкова с тоской и надеждой.
Конечно, Горшков мог пойти на служебное преступление ради доброго дела, ради Марины. В конце концов Павел отчасти прав. Он никого не убил, не обокрал. Можно оформить как выдачу клада. Липа, конечно, но при желании… А вот желания у Горшкова как раз и не было. Чего ради он должен помогать человеку, отбившему у него женщину? Правда, они даже не встречались с Мариной. Но могли бы встретиться. Она так на него смотрела… И кто знает, как случилось бы у них!
— Уеду я отсюда к черту на кулички, если Марина согласится. Прости, Жек, так случилось, виноват я перед тобой. Но и она меня любит. С моей-то мордой… — продолжал уговаривать Сенцов. — Честное слово, завтра же исчезну, затеряюсь в просторах нашей необъятной Родины. Ты никогда обо мне не услышишь, клянусь! Жек, ты честный, ты благородный, ты всегда добиваешься торжества справедливости…
Горшков сидел и млел, приятно слышать такие лестные слова от лучшего следователя в их городе. Правда, бывшего. Но и он, Горшков, не ударил в грязь лицом. Кто знает, не займет ли он место Сенцова в сердцах сограждан? Если тот исчезнет из города навсегда? У него не останется тогда соперников. И потом — почему бы действительно не проявить благородство по отношению к товарищу по работе, правда, бывшему.
— Знаешь, Сенцов, в чем-то ты прав. Морально ты преступник, а вот перед законом… Честно говоря, будь я судьей, у меня бы рука не поднялась вынести тебе обвинительный приговор. Но, к сожалению, судьи не позволяют эмоциям довлеть над разумом. Ты, по сути, остался с тем, с чем был. Поверь, деньги не прибавили бы счастья ни тебе, ни ей. Совет вам да любовь, — довольный собой, он протянул Сенцову руку. — Я отпускаю тебя. Распишись вот здесь, я потом отпечатаю текст о добровольной выдаче. Надеюсь, мы больше не встретимся.
Сенцов, еще не веря в удачу, с чувством пожал протянутую руку.
— Спасибо, друг. До гроба не забуду твой благородный поступок.
— Двугорбов, ваше запирательство бессмысленно, поймите. Любой суд на основании тех фактов, которыми я располагаю, приговорит вас к высшей мере. На вашей совести несколько убийств. Только добровольное признание поможет смягчить вашу участь. Завтра мы начнем эксгумацию трупов, обреем им головы, и я уверен, что эксперт обнаружит на всех убитых в одном и том же месте след укуса осы и даже жало. А место знаете, какое? Верхняя часть затылка, точка, через которую яд мгновенно парализует мозг. Пришлось консультироваться с вашими коллегами. В общем, улик и фактов у меня на двоих таких преступников, как вы, хватит. То, ради чего вы затеяли свою поистине сатанинскую игру, потеряло смысл.
Двугорбов пошевелился, равнодушно, но чуть-чуть быстрее, чем обычно, спросил:
— Что именно?
«Ага, проняло», — с удовлетворением отметил Горшков, медленно стягивая белую тряпицу, которая, он заметил, уже привлекла внимание допрашиваемого.
— А вот что! — Как фокусник, одним эффектным жестом Горшков откинул тряпку: сверкнули бриллианты.
— А-а-а! — низко, по-звериному взвыл Двугорбов и кинулся грудью на стол.
Горшков нажал кнопку, вбежали милиционеры. Двугорбов был без сознания. Его усадили на стул, побрызгали водой. Горшков пересчитал камни, пересыпал их в коробку из-под папирос и убрал в сейф. Мертвенно-бледное лицо Двугорбова исказилось гримасой бешенства, но тут же черты разгладились в непроницаемую маску. После этого он открыл тусклые безжизненные глаза.
— Да, я все скажу. Дальнейшая жизнь не имеет смысла. Пишите.
Три часа с короткими перекурами вел Горшков допрос, но не ощущал усталости: его душа пела. После этого дела о нем пойдет молва как о лучшем следователе в городе. И все забудут о Павле Сенцове, грозе уголовников. Имя Горшкова отныне станет популярным и уважаемым. Когда-нибудь Марина услышит о нем и пожалеет о своем выборе. Подумаешь, инструктор по плаванию. А ныне — безработный.
Все оказалось почти в точности так, как он и предполагал. Через пролом в стене Двугорбов выносил спящую женщину на кладбище, где поил наркотическим зельем. Затем, как тень, пешим или на машине следовал за ней, переодевшись в обычный плащ и шляпу. Даже если бы они столкнулись лицом клицу, Полокова узнала бы своего лечащего врача, а не Сатану, роль которого он играл на кладбище.
После того как Ангелина усыпляла жертву снотворным и, запечатлев «поцелуй Сатаны» как знак принадлежности к сатанинскому ордену на груди спящего, выдавливала капсулу с дистиллированной водой в ухо и уходила, входил он и совершал убийство, используя осу. Как иначе он мог завершить свои опыты, если не испытанием на человеке?
Единственное убийство, которое совершила его пациентка, — это маньяк в квартире ее сестры. Двугорбов почему-то ощутил безотчетную тревогу, когда увидел, кого подцепила Ангелина в спутники. Он обогнал ее, вошел в квартиру — у него был дубликат украденного у Ниловой ключа — и спрятался в шкафу, откуда мог наблюдать происходящее. Все развернулось на его глазах. Он не мог помочь ей, не выдав себя. Он видел, как она убивала этого насильника, и основательно перетрусил. Никогда бы не подумал, что женщина, полностью покорная его воле, способна на подобное самостоятельное действие. А разоблачи она его, Двугорбова? Он вряд ли справился бы с такой фурией. Ему удалось незаметно выскользнуть из квартиры, когда она сбрасывала труп через окно.
После этого случая он даже хотел прекратить убийства, но она четко помнила, сколько жертв на счету уже есть и сколько еще осталось. К шестой жертве он не поехал, а оказалось, зря. Его-то как раз и надо было прикончить. И все завершилось бы благополучно.
— Да, не повезло вам. Именно Павел Петрович Сенцов, последняя жертва, условно говоря, разоблачил вас, заподозрив в мистике реальность, в Сатане — преступника. И камешки эти он нашел и принес в милицию.
— Но откуда он узнал?
— Полокова поведала.
— Вот стерва, будь она проклята! Сколько сил на нее потратил, душу загубил… — он с силой ударил кулаком по колену.
— Насчет присутствия в вас души сильно сомневаюсь, а вот жизнь вы загубили — это точно. Отдыхайте.
Сенцов с Мариной улетели в тот же день — налегке, с небольшой суммой денег, снятых женщиной со сберкнижки три дня назад. Сенцов тогда еще посмеялся над ней, заметив, что эти ее сбережения они сохранят как сувенир. А вот и пригодились. В Москве их ждали надежные люди, которые и проводили на рейс Москва — Париж. Все были подкуплены, и Сенцов безбоязненно пронес мешочек с бриллиантами через все заслоны и благополучно приземлился с ним в Париже, где жил знакомый ювелир, проходивший когда-то по делу как свидетель, а ныне — владелец ювелирного магазина в центре столицы Франции, давно уже покинувший Родину (за ювелиром остался должок, и Сенцов был уверен, что тот вернет его с лихвой, как водится между порядочными людьми, пристроив контрабандные бриллианты).
Поскольку Сенцов не получил своей доли от суммы оценки драгоценных камней, как положено по закону, то эти деньги должен был получить благородный Горшков. Бриллианты отдали на экспертизу. За исключением двух, все оказались фальшивыми. «Бедный Паша, — пожалел он Сенцова, — и ты из-за этого мог сесть в тюрьму. — И похвалил себя: — А ты, Горшков, действительно благородный человек. Сколько же убийств совершено из-за этих стекляшек!» — он и на секунду не усомнился в честности Сенцова.
Горшкову все же досталась кругленькая сумма даже и от двух бриллиантов. А уж как потешили его самолюбие сенсационные заголовки во всех городских газетах после суда над Двугорбовым: «Поцелуй Сатаны», «Врач-убийца!», «Смертоносные осы!», «Горшков идет по следу!», «Адская лаборатория!». Просочилась сенсация и в другие республики, и даже за рубеж. А тут еще Горшкову позвонил главврач из психдиспансера:
— Евгений Алексеич, Ангелина Владимировна хотела бы побеседовать с вами.
— Что? Она пришла в себя?
— Да, вполне. Мы даже надеемся, что теперь, — он сделал ударение на последнем слове, — мы сможем ей помочь. Если бы и вы приняли участие…
— С удовольствием. Я выезжаю, — ответил Горшков. — «Вот еще одна приятная неожиданность».
Услышали о громком процессе и в Париже. Павел с Мариной, потягивая лучший французский коньяк, обменялись мнениями.
— Да, голова у Жека, — с легкой завистью обронил Сенцов.
— Он просто гений! — с сожалением вздохнула Марина, утопая в огромном велюровом кресле. — Он мог бы стать моим мужем…
— Может, ты хочешь вернуться в его объятия? Или хочешь, чтобы я добавил ложку дегтя в его бочку меда?
— Не надо, Поль. Возможно, он сам догадался, что ты подменил камни, отправив настоящие в Москву с нарочным…
— А бог с ним! Пусть живет — маленький человек в маленьком городе. Зато перед нами — целый мир!
В дверь номера негромко постучали.
— Войдите! Кто там?
— Международная полиция — Интерпол.
Молодожены, переглянувшись, побледнели.
Около 7 часов вечера 13 июля 1793 года по улице Кордельеров шла девушка. На ней было скромное коричневое платье, высокая черная шляпа. В руках — маленький веер. Под модной, хотя и дешевенькой косынкой на груди был спрятан нож.
Девушка споткнулась. Улица Кордельеров была вымощена булыжником, к тому же вся она была в рытвинах и ямах.
Девушка сделала еще шаг — и поскользнулась. А еще Париж… У них на юге, в маленьких сонных городках, разбросанных по побережью, нет такого накала страстей, там не вершатся судьбы страны и мира, но там хотя бы не вышвыривают отбросы прямо на мостовую. Господи, какая же здесь вонь!
Вот и дом № 20. Ее вновь поразил его убогий, мрачный вид. У лестницы валяется какое-то тряпье, бочарные клепки, расщепленный черенок от лопаты. Подумать только, и в такой трущобе живет самый могущественный человек Франции, по одному слову которого тысячи людей отправляют на гильотину!
«Ему ничего не нужно, кроме крови невинных страдальцев, — вспомнила она слова прокурора Бугон-Лонгре. — Как вурдалак, он жаждет и живет ею».
Девушка дернула шнур звонка. Третий раз за сегодняшний день она приходила сюда и никак не могла добиться встречи с тем, кто был причиной ее приезда в столицу.
Дверь открылась.
— Это опять вы? — воскликнула появившаяся на пороге женщина. — Я же сказала: он болен! Посещения запрещены. Во имя милосердия — уходите!
— Я должна увидеть его, — тихо сказала девушка, умоляюще прижимая ладони к груди и чувствуя под тканью рукоятку ножа.
— Ну что за упрямство! — рассердилась женщина. — Ладно, приходите завтра. Обещаю, завтра я не стану чинить вам препятствий.
— Нет. Я должна увидеть его сегодня. Дело не терпит отлагательств.
— Я не пущу вас!
— Симона, кто там? — послышалось из глубины дома. — Если это та девушка, которая передала мне письмо, пусть пройдет.
— Но…
— Я сказал — и так будет!
Симона Эврар сокрушенно покачала головой:
— Проходите. Друг народа ждет вас.
Девушка стала подниматься по ступенькам. Руки она держала у груди. Со стороны могло показаться, что она сложила их для молитвы. На самом деле она сделала это для того, чтобы в любой момент выхватить нож.
Ее полное имя было Мари Шарлотта де Корде д'Арман. Она родилась 27 июля 1768 года в деревушке Сен-Сатюрнен де Линьерне в родовитой, но обедневшей дворянской семье. С самого детства Шарлотта знала, что будет воспитываться в монастыре, и о другом будущем не мечтала.
Где-то далеко, в Париже, король Людовик XVI с супругой Марией-Антуанеттой в страхе за свою жизнь уступали требованиям плебеев, а в монастыре время будто замерло. Службы, долгие беседы с настоятельницей, необременительная работа в саду… Раскаленные камни под ногами и выжженное солнцем белесое небо над головой.
Но через год-другой волны революции докатились и до этого мирного края. Многие местные аристократы, прежде щедро жертвовавшие на нужды монастыря, занялись личными делами, озаботившись сбережением своего состояния и своей головы. Кто-то подался в Англию, кто-то — за океан, в Америку, а те, что остались, не желали делиться даже малыми крохами с сестрами во Христе, так как имели все основания подозревать, что вскоре сами будут трястись над каждым су.
Настоятельница простилась с воспитанницей: «Пойми, милая, самим есть нечего», — и отправила ее «в люди». Не домой — дома у Шарлотты к тому времени уже не было. Мать умерла, отец, распродав имущество и даже не подумав позаботиться о дочери, отправился то ли в Марсель, толи в Лилль, братья и вовсе эмигрировали. Куда идти? Кого просить о приюте?
— Ты обратись к госпоже де Бретвиль, — советовала настоятельница. — Она добрая, она не откажет.
Дальняя родственница Шарлотты по материнской линии мадам де Бретвиль, женщина красивая, но скупая и надменная, не обрадовалась встрече с девушкой, напротив, не скрывала своего раздражения. Вот еще заботы на ее голову! Но не прогнала — уже хорошо. Шарлотте отвели крохотную комнатушку рядом с помещениями для прислуги и в знак особого благоволения разрешили пользоваться библиотекой, которую собирал вплоть до самой своей кончины господин де Бретвиль.
После этого о девушке… забыли. Фамильная гордость Шарлотты страдала. Не имея средств к существованию, она не была вхожа в высший свет. Но даже если бы случилось чудо и ее пригласили на все реже устраиваемые балы, она вынуждена была бы ответить отказом, потому что у нее не было приличного платья!
Каждый день она ждала, что ее без лишних церемоний попросят очистить помещение. Она даже старалась обходиться без прогулок: ей казалось, что как-нибудь, вернувшись, она обнаружит дверь на замке.
Вынужденное затворничество было бы невыносимо, но спасали книги — в них Шарлотта находила отдохновение. Особенно любила она античные трагедии, герои которых подвигом своим и жертвенной смертью своей меняли ход истории, стяжая милость богов и славу потомков.
— Так, может, и я?.. — шептала девушка, оторвавшись от книги и устремив взгляд в окно, за которым вдали катило волны безучастное море.
Мысли, пока еще смутные, не оформившиеся ни во что конкретное, тревожили, приносили бессонницу. Лежа в своей каморке, Шарлотта грезила, представляя себя то Жанной д'Арк, обратившей в бегство захватчиков англичан, то мадам де Помпадур, которая из своего будуара вершила судьбами Европы, заботясь не только о своем влиянии на Людовика XV, но и о могуществе Франции.
Весть о казни короля потрясла Шарлотту так сильно, что она заболела. Несколько дней она металась в горячечном бреду, и старая служанка, присматривавшая за ней, даже боялась, что девушка отойдет в мир иной. Но молодой организм одолел недуг, и Шарлотта стала поправляться. По мере того как силы возвращались к ней, возвращались и прежние мысли: «Милая Франция, ты гибнешь! Взбунтовавшаяся чернь уничтожила гербы, титулы, сословные традиции, дворянские привилегии. Но и этого ей оказалось мало. Нечестивцы посягнули на промысел Господень, ибо власть королевская — от Бога! Их нужно остановить, этих плебеев, недостойных даже презрения, а лишь смерти. Но что их остановит? Или кто?»
Вопросы эти властно требовали ответа, и Шарлотта стала не в пример прежнему чаще покидать дом мадам де Бретвиль. Ее уже не беспокоило, как она выглядит. Так ли важно, что о тебе подумают окружающие, когда душа пылает, а помыслы устремлены к великой цели — спасению родины!
Она искала единомышленников и без труда находила их. После 2 июня 1793 года, когда в Париже якобинцы подняли народ против жирондистов, многие депутаты Конвента, еще вчера находившиеся в зените славы, вынуждены были бежать на Юг. Тут оказалось немало их сторонников. Здесь были и порты с кораблями, на которых в случае опасности можно уйти в море, навсегда оставив за спиной берега вышедшей из повиновения страны.
Депутатов-жирондистов местные аристократы встречали как мучеников, изо всех сил стараясь не вспоминать о том, что и они тоже голосовали за казнь Людовика XVI и благословляли войска на подавление роялистских восстаний. Да, настало время забыть пока о распрях и объединиться против захвативших власть якобинцев.
Напрочь забыв о былом смущении, Шарлотта Корде стала являться в салоны, где собирался высший свет. И ее не гнали с порога! Сейчас каждый сторонник их идей был дорог жирондистам. К тому же они хотели говорить! Им было что сказать, что выплеснуть. Их слова сочились желчью. Глаза метали молнии. Они горячились, задыхались, упиваясь собственным красноречием, ожидая рукоплесканий и преклонения. Было бы перед кем держать речь. За неимением других слушателей, можно и перед этой дурочкой Корде…
Генеральный прокурор департамента Бугон-Лонгре взял Шарлотту под свою опеку. Она смотрела на него такими восхищенными глазами, что сердце опытного ловеласа стонало от истомы. Как-то раз, когда ораторы явно увлеклись и все никак не могли остановиться, Бугон-Лонгре уговорил девушку остаться на ночь в его доме.
— Ну куда вы на ночь глядя? — ласково говорил он. — Это небезопасно. Сами знаете, какие нынче времена.
И Шарлотта осталась. Ночью в ее дверь постучали — требовательно, не таясь…
Случившееся напугало ее. Будучи истовой католичкой, она не могла жить во грехе. Но и жить по-другому — вновь оказаться в числе отвергнутых — она тоже не могла. И не хотела.
Будто тень, она повсюду следовала за генеральным прокурором, став таким образом вхожей на заседания тайных обществ, где жирондисты Горса, Ларивьер, Бюзо, Луве, Петион и другие уже не просто возвещали о своем идейном неприятии новой власти, а разрабатывали конкретные планы — как, с чьей помощью, на какие средства эту власть одолеть.
Особенно нравился Шарлотте депутат Барбару. Мало того, что он был хорош собой, ах, как он говорил!
— Нам противостоит страшная сила. Не рассуждающая, темная, тупая, презревшая мораль. Эти люди готовы обратить в прах все, о чем мечтали наши великие предшественники Вольтер и Руссо. Не просвещение человека с наставлением его на путь истинный — но залпы из ружей. Не уважение к собственности — но грабеж. Не почитание закона — но гильотина, это дьявольское изобретение революции, ее символ! Их власть кажется беспредельной, но это не так. Они апеллируют к толпе, а толпа непостоянна. Она всегда готова идти за героем! Вот почему наша главная задача — найти, а если потребуется, то и взрастить таких героев!
— Но что может сделать один человек? — спрашивала Шарлотта.
Барбару одаривал ее снисходительным взглядом:
— Очень многое! Он может совершить подвиг, который всколыхнет страну. Очистительный вихрь сметет узурпаторов!
— Подвиг? — переспрашивала Шарлотта Корде. — Какой именно?
Депутат раздраженно забрасывал руки за спину, сцеплял тонкие нервные пальцы.
— Да хотя бы убийство! Не страшитесь этого слова… В конце концов, духовный вождь якобинцев Жан-Поль Марат утверждает, что не стоит бояться слова «насилие», потому что только силой можно прийти к торжеству свободы и обеспечить общественное спасение. Не вижу причин, почему мы должны играть по другим правилам. Дантон, Робеспьер, Марат — все они достойны кинжала или пули. Особенно безумец Марат. Его двуличие потрясает. Знаете ли вы, что он долгие годы прожил в Англии? А кому более выгодна слабость Франции, если не ее извечной сопернице? Туда же, в Англию, Марат отправлялся всякий раз и в последние годы, когда над его головой сгущались тучи возмездия. Но он возвращался и вновь начинал выпускать свою газету «Друг народа». А на какие, спрашивается, средства? Задайте себе и такой вопрос: уж не на сребреники ли, полученные по ту сторону пролива Ла-Манш? Кто-то скажет: он известный врач с немалыми сбережениями, он физик и оптик, имеющий немало признанных трудов. А я отвечу: ученые мужи из Академии отказали ему в признании… Что касается его медицинских познаний, то разве не должен врач прежде всего исцелить себя? А Марат болен. В прошлом году он едва не отдал Богу душу, но выжил. Однако мне достоверно известно, что в последние дни новая болезнь навалилась на него. Я допускаю, что он снова выкарабкается. Будто сам дьявол опекает его! Сколько раз его пытались арестовать, но всякий раз он благополучно скрывался. Его хотели задержать прямо в здании Конвента, но формальный повод — отсутствие двух подписей на соответствующем декрете позволил ему остаться на свободе. Его отдали под суд, но тот, пораженный риторикой подсудимого, а еще больше — видом сотен оборванцев, готовых растерзать любого, кто огласит неугодный им вердикт, так вот трусливые судьи оправдали его! Скажу по секрету, к нему подсылали наемных убийц. Однажды у площади Карусели в Париже дело чуть было не завершилось успехом, но случайно оказавшийся поблизости патруль санкюлотов спас своего любимца. И все же я верю, найдется человек, который отправит это исчадие ада туда, откуда оно появилось, — в преисподнюю. Сама земля стонет под поступью этого мизантропа, изливающего яд даже на друзей, которым он прежде клялся в верности и любви. Как они дружили с Бриссо! А теперь Бриссо среди отверженных. Какие дифирамбы пел Марат генералу Дюмурье! Сегодня генерал, заклейменный как изменник, вынужден скрываться. Марат — враг рода человеческого, и потому должен быть уничтожен. Да слушаете ли вы меня, Шарлотта?
— Да, конечно, — торопливо ответила девушка и тряхнула головой, разгоняя пелену, вдруг затянувшую глаза. Слушая Барбару, она думала о том, что, похоже, нашла верную цель.
— Завтра мы проводим смотр наших сил, — сказал Барбару. — Вы придете?
— Обязательно.
— Кстати, это верно, что вы приходитесь внучкой великому Корнелю?
— Да, это правда, — скромно улыбнулась Корде. — К сожалению, я не обладаю литературным дарованием своего предка, иначе я непременно написала бы книгу, которая стала бы близкой и понятной каждому французу. Она поднимала бы на бой! Увы, перо не слушается меня… Я ищу другой путь, чтобы послужить своей родине.
— Господин Барбару, кажется, Шарлотта вас очаровала, — сказал неслышно подошедший к беседующим прокурор Бугон-Лонгре.
— Мне интересен всякий человек, искренне пекущийся о судьбах Франции, — вскинув голову, ответствовал Барбару. Он поклонился и поспешил к разодетой по последней моде даме, появившейся на пороге салона.
На следующий день Шарлотта стояла под раскаленным солнцем и печально взирала на марширующих по плацу волонтеров, собравшихся под мятежные знамена. Ей было стыдно, и она отводила глаза от жалкой кучки всего-то в тридцать человек пузатых буржуа и лощеных аристократов. Какое убогое зрелище!
— Я пойду, — пробормотала она и, сопровождаемая разочарованным взглядом депутата Барбару, направилась в сторону дома госпожи де Бретвиль.
Через несколько дней, 4 июля 1793 года, она отбыла в Париж. Дорогой, когда попутчики отправлялись в трактир промочить горло, она шептала:
— Я убью Марата! Он умрет, этот безбожник, которого боготворят плебеи. И смерть его станет началом возрождения Отечества!
Жан-Поль Марат был болен. Таинственная кожная болезнь, терзавшая его уже несколько недель, доставляла ужасные мучения. Примочки не помогали. Коллеги-врачи разводили руками. Спасаясь от нестерпимого зуда, Марат погружался в ванну: теплая вода приносила облегчение.
Он угасал, но не сдавался — в работе искал исцеления. Поперек ванны по его распоряжению устанавливали широкую доску. Стянув голову куском ткани, чтобы сделать не такой невыносимой постоянную головную боль, Марат писал и редактировал. Несмотря ни на что, он продолжал выпускать свою газету «Публицист Французской республики», которая стала преемницей «Друга народа» — легендарного издания, которому Жан-Поль был обязан и своей славой, и своим прозвищем.
Утром 13 июля его на руках отнесли в ванну. Он потребовал бумаги и чернил, собираясь закончить начатую ранее статью.
Ближе к вечеру жена, Симона Эврар, передала ему письмо, пояснив, что это послание от молодой незнакомки, которая дважды за утро порывалась пройти к нему.
— Почему же ты не пустила ее, Симона?
— Врачи наказали оберегать тебя.
Марат развернул письмо. В нем говорилось, что подательнице сего известно о зреющем в одном из городов юга Франции заговоре и она готова назвать имена восемнадцати изменников.
— Я должен был выслушать ее, — посетовал Марат. — Если она снова появится, проведи ее ко мне. Обещаешь?
— Обещаю, — сказала Симона, отводя глаза.
…Как жаль, что ей пришлось выполнить обещание. Она пыталась вразумить девушку, которая не оставила попыток увидеть Друга народа, напоминанием о его нездоровье, но раздался голос мужа — и Симона посторонилась.
Наедине с больным Шарлотта Корде провела четверть часа. Она называла имена предателей: «Горса, Бугон-Лонгре, Барбару, Луве, Петион, Салль…» Марат записывал.
Симона Эврар ждала в соседней комнате, не желая мешать мужу в работе. Все было тихо, и вдруг она услышала не то бульканье, не то сдавленное рыдание, и следом — отчаянный крик Марата:
— Ко мне, мой друг!
Из дверей выскочила девушка и метнулась к выходу. Оказавшийся на ее пути комиссионер газеты «Публицист Французской республики» Лоран Ба, человек слабый, немощный, понимая, что иного способа задержать ее у него нет, схватил стул и ударил им девушку. Та упала. Лоран Ба навалился на нее. То же самое сделала подоспевшая служанка Жанетта Марешаль.
Тем временем Симона Эврар вбежала в ванную комнату. Марат был еще жив. Его голова откинулась на покрытый белой простыней край ванны. Из раны на груди, окрашивая воду в красный цвет, хлестала кровь. Хриплый клекот вырывался из горла.
…Весть о гибели народного трибуна мигом облетела Париж. Толпы горожан стекались на улицу Кордельеров. Опасаясь самосуда, власти вызвали усиленную охрану, и лишь после этого убийца была препровождена в тюрьму Консьержери.
Четыре дня спустя она предстала перед Революционным трибуналом. Приговор был единодушен. Обряженная в красную рубашку Мари Шарлотта де Корде д'Арман была обезглавлена.
Конвент и народ приветствовали вердикт.
Миновал год. Термидорианский переворот все поменял местами. Якобинцы, прежде бессчетно отправлявшие на эшафот своих противников, сами взошли на него.
Прах Марата выбросили из Пантеона. Бюсты его, которыми украшались общественные места, были разбиты. Память — предана анафеме.
Зато Шарлотту Корде вознесли до небес. Поэты воспевали ее красоту, живописцы брались за кисть, чтобы запечатлеть на холстах ее образ. Содеянное ею из преступления превратилось в подвиг, которого так жаждала девушка с юга Франции.
Время отсчитывало десятилетия, и облик Шарлотты Корде, как старинная икона, скрывался под позднейшими слоями, нанесенными искусной, но предвзятой рукой.
Арман из Муза, депутат Конвента, якобы присутствовавший на допросе Корде, так описывает ее: «Нос у нее был хорошо очерчен, рот красив и зубы великолепны… Ее манеры и движения дышали грацией и достоинством».
Реестр трибунала предлагает прямо противоположное: «Лицо ее казалось мясистым… Оно было грубо и безобразно. Лишенная грации и нечистоплотная, она имела мальчишеское сложение и мужеподобные манеры».
Два свидетельства. Какое из них ближе к истине? Однако и те, кто боготворил Шарлотту Корде, и те, кто проклинал ее, сходились в одном: ее поступок продиктован ненавистью к Марату как ярчайшему представителю Великой французской революции.
Бескорыстие внушает уважение. Но только ли ненависть двигала Шарлоттой Корде? Слишком многое указывает на то, что она была снедаема жаждой славы, стремлением любой ценой увековечить свое имя. Не боязнь ли остаться неопознанной и неназванной заставляла ее носить на груди «Послание к потомкам» — на случай, если разъяренная толпа расправится с ней? Откуда иначе этот апломб, кокетничанье, эта патетика в посланиях друзьям и отцу?
На суде молодой военный рисовал ее портрет. Заметив это, Корде чуть повернулась, дабы подать себя в выигрышном ракурсе. Она позировала! В обращении к суду она попросила дать возможность художнику довести работу до конца. Гражданин Гойар получил такое разрешение и продолжил работу в тюремной камере. Когда туда вошел палач, оставалось нанести пару штрихов. Шарлотта, сама немного рисовавшая, долго разглядывала портрет и посоветовала внести ряд изменений. Ей хотелось выглядеть привлекательной и слегка загадочной в глазах грядущих поколений. Потом она, отказавшись от посторонней помощи, остригла свои волосы. Мило улыбаясь, она протянула один локон онемевшему художнику. Воистину, ступив на эшафот, она могла, подобно Нерону, воскликнуть: «Какой актер умирает во мне!»
Сухие факты весомее тысяч цветистых слов и клятвенных уверений. После смерти мужа Симоне Эврар досталась одна банкнота в 25 су. Жан-Поль Марат не был богатым человеком, все свое состояние он потратил на революцию также безоглядно, как оставил медицину и науку.
25 су! Это на пятнадцать меньше, чем Шарлота Корде заплатила за нож, купленный в Пале-Рояле в первой попавшейся лавчонке.
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Художник
Иван ЦЫГАНКОВ
Верстка
Вячеслав КОЗЫРЕВ
Адрес редакции
127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 1607
Телефон редакции (495) 685-47-06
office@iskatel.net
info@iskatel.net
redactor@iskatel. net
art@iskatel.net
design @iskatel.net
iskatel@orc.ru;
Сайт www.iskatel.net
Телефоны для размещения рекламы
(495) 685-47-06, (495) 685-39-27
Служба распространения
(495) 685-59-01, (495) 685-66-87
mir_isk@orc.ru
isk_skld@orc.ru
Свидетельство Комитета Российской Федерации
по печати о регистрации журнала
№ 015090 от 18 июля 1996 г.
Учредитель журнала
ООО «Издательский дом» ИСКАТЕЛЬ»
Издатель
ООО «Книги» ИСКАТЕЛЯ»
© «Книги» ИСКАТЕЛЯ»
ISSN 0130-66-34
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в других странах
Подписано в печать 21. 04. 2006. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 9 500 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 63664. Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Молодая гвардия» 127994, г. Москва, Сущевская ул., д. 21.
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2026