Я вчера видел крыс — завтра грянет чума

покидая москву

Очень редко у современного городского человека получается утром проснуться самому, без будильника, да еще так, чтобы уже сквозь сон почувствовать, что он выспался и был полон сил и энергии.

Я проснулся именно так. С улыбкой открыл глаза, откинул шторы, потянулся и решил: день будет просто потрясающим. Я отлично себя чувствовал, у меня были все условия, которых мог бы пожелать молодой человек, живущий в большом городе, и я был вправе распоряжаться этим днем так, как мне заблагорассудится.

Что могло пойти не так?

Звонок от Евгения — моего старого соседа — застал меня на выходе из душа. Мельком обратил внимание на время — экран айфона показывал 9:17. Я привык доверять своему айфону.

— Женя, привет! — ответил я.

— Антон, — едва ли не шепчет Женя. — По ходу у тебя проблемы. Ты знаешь, что случилось с твоей квартирой?

Холод. Мне тут же стало холодно, по рукам прошла дрожь, а нетренированное сердце моментально отреагировало бешеным пульсом. Я еще ничего не знал, но осознание того, что сегодняшний день — да какой день, вся жизнь! — только что взяла резкий поворот, и теперь будет сильно отличаться от идиллической картинки, которая приятна грела душу мгновение назад, уже пришло.

— Нет, что случилось?

— Мляяяя, — протянул Женя. — К тебе приехал ОМОН. В полвосьмого утра вышибли к чертям дверь. Весь подъезд встал на уши. Слушай, они под окно подогнали БТР… БТР, мать его, и там еще полвзвода дежурило, пока они квартиру обыскивали. Потом прошли по соседям, спрашивали, видел ли тебя кто. Я не открыл, но слышал, что как будто наркоту искали. Только сейчас уехали, я тебе сразу набрал.

Обойдемся без псевдолитературных клише, когда у главного героя “уходит земля из-под ног”, и он надеется, что “все это страшный сон”. Из-под моих ног ничего никуда не уходило, и ни на что я не надеялся. Мне просто стало очень-очень плохо.

— Женя, — язык не слушался. — Женя, я не знаю, что это… из-за чего это. Я там вчера был, прибирался… Я ничего такого…

— Да ясен пень, Тох, мы ж с тобой давно знакомы, я ничего и не подумал про тебя. Но ты пораскинь, кто тебя так захотел пугнуть. Даже не пугнуть, тут прям конкретно наехали. Стопудов какой-то политический замес.

Я тяжело сглотнул.

— Да я же вроде ни в чем… Жень… Слушай, ну я, это… Ничего такого же не делал.

Я больше всего хотел, чтобы этот разговор закончился. Я не мог связать ни слова. Я не знал, что еще можно сказать. Я не знал, какие мысли мне должны приходить в голову в такой ситуации — сейчас не было ни одной. Меня как-будто отключили от матрицы.

— Блин, да что я тут, — всполошился Женя, — слушай, братан, тебя наверное валить пока надо куда-нибудь, разобраться. Ты давай, где-нить заляжь пока, мой телефончик сохрани — я тут похожу, разузнаю, о чем соседей спрашивали, может чем поможет. Не боись, сосед, не сдадим тебя этим тварям провластным.

— Да. Да, видимо, надо. Ты прав… Блин, да. Жень, спасибо, спасибо большое. Сейчас буду думать. Я позвоню тогда через день-два, да?

— Договорились. Давай, держись там.

— Давай.

Я опустил руку с телефоном. Две, три, четыре секунды смотрел в пол. Потом зажмурился. Сильно. Почти до боли.

И потом в голове, наконец, что-то произошло.

Я глубоко вздохнул, бросился к столу. Взял ручку, блокнот, открыл его на последней странице, положил перед собой телефон. Открыл контакты, начал переписывать телефоны. Сначала записал один — пометил буквой И. Второй — буквой В. Третий — “Женя с.” Четветый, нероссийский, начинался на плюс сорок девять — “Маттиас”. Закрыл, потом опомнился, записал еще два, которые начинались с кода плюс тридцать три — один отметил буквой “Н”, другой — словом “друг”.

Посмотрел на часы — 9:30. Подтянул ладонь к лицу, вздохнул. Бросился к двери — проверил замок. Закрыто. Снова к столу. Еще один глубокий вдох. Вырвал листок с контактами из блокнота, положил рядом, переписал номера с листка снова в блокнот. Блокнот закрыл и положил рядом, листок свернул и убрал в задний карман штанов.

На секунду задумался, потом взял айфон, прошел в настройки, долистал до функции “удалить все”, тапнул по экрану. Ждать не стал — взял телефон, подхватил рабочий ноутбук под мышку и пошел в ванную. Включил кран, закрыл слив раковины крышкой, положил на дно телефон и компьютер, направил на них воду.

Оставил раковину набираться, бросился в комнату, подошел к подоконнику, аккуратно выглянул в окно — спокойно, никого. Вернулся в гостиную, подобрал с пола потертый рюкзак с надписью ‘Sandqvist’ — плотный, холщовый. С ним подошел к шкафу, еще раз набрал воздуха и шумно выдохнул. Открыл шкаф. Взял джинсы, толстовку, несколько футболок, трусов, носков — все упаковал в рюкзак. Потом вернулся к столу, выдвинул шкафчик — порылся в бумагах, вытащил паспорт, свидетельство о рождении, загранпаспорт, еще несколько бумаг, уже аккуратно упакованных в полупрозрачную пластиковую папку — закинул остальные документы туда же, папку запихнул в рюкзак.

Услышал всплеск воды — бросился в ванную, выкрутил кран. Задумался, потом вытащил айфон, отряхнул от воды, вытер о брюки, убрал в карман. Схватил из ванной полотенце, зашел на кухню, сделал несколько глотков воды, вернулся в гостиную, убрал полотенце в рюкзак. Осмотрелся по сторонам. Закрыл рюкзак, положил к входной двери. Прислушался.

Пока все было тихо.

Снова вернулся к столу, сгреб в охапку блокнот с контактами, кошелек, часы, ключи от квартиры. Сдернул с вешалки свою потертую бежевую куртку, распихал вещи по объемным боковым карманам. Надел куртку, закинул рюкзак за спину.

Остановился. Прислушался. Ничего — только очень громко стучало сердце. Глазок — в подъезде все тихо. Еще раз подошел к окну — чисто. Вернулся к двери, только тогда понял, что забыл обуться. Схватил первые попавшиеся под руку кроссовки, быстро надел и зашнуровался.

Когда я оказался на улице, у меня все еще не было ощущения, что я навсегда покидал это место.

Но я точно знал, что время, когда можно доверять ощущениям, прошло.

Первым делом я надел маску, и, еще раз убедившись, что не забыл кошелек, зашагал к ближайшему супермаркету с банкоматом. Светиться перед камерами не хотелось, но без денег у меня совсем не оставалось шансов, да и камеры Тинькоффа и Азбуки Вкуса, надо думать, не подключены к полиции напрямую. Прошел через магазин насквозь без покупок, вышел через кассу, и подошел к банкомату, подтянув маску поближе к глазам. Вставил карточку и снял три раза по сто тысяч. Больше денег в рублях на русских карточках я и не держал. Банкноты разложил по карманам, вышел на улицу.

Следующей задачей было избавиться от телефона. Сначала я подумал, что если просто выкинуть его в мусорный бак, то на следующий день его увезет мусоровоз, и, если кто-то все еще захочет его отследить по сигналу телефона, то отправится вслед за тем на подмосковную свалку.

Потом вспомнил, что совсем недалеко есть остановка автобусов дальнего следования.

После того, как избавился от телефона, мне полегчало, но я все равно нуждался во времени, чтобы успокоить нервы, и в более четком плане действий. Я шел вдоль дороги, спокойно, размеренно, поднимал голову, только чтобы убедиться, что вокруг все было спокойно. Маску не снимал — так себе защита от камер, но хоть что-то.

По пути зашел в магазин сотовой связи и купил самый дешевый телефон, какой смог найти. После недолгих поисков, в одном из переходов с рядами ларьков со всяким хламом раздобыл сим-карту. Сим-карту вставил на ходу — в свои двадцать семь я все еще помнил времена, когда такие телефоны только появились, и с тех пор в них особо ничего и не поменялось.

Я позвонил первому контакту, который был мне нужен — мой бывший коллега Илья, старый товарищ, тот еще параноик, фанат Кевина Митника и сериала Mr Robot, с детства угоравший по взломам, защитам от взломов, проникновениям (в наиболее техноцентричном смысле этого слова) и, конечно же, всем, что связано со слежкой и уходом от нее.

После разговора в голове прояснилось. Мне было трудно оценить, до сих пор ли нервное напряжение влияло на ход мыслей, но сейчас было точно намного, намного лучше. Пошел вниз по бульвару, свернул направо, перешел дорогу, потом прямо, потом налево, на Большой Палашевский переулок. Вскоре дошел до выкрашенного в зеленый четырехэтажного здания, над одним из окон первого этажа которого была видна вывеска с контуром кофейной чашки и надписью David B. Coffee. Завернул и вошел внутрь через дверь с торца.

Я даже улыбнулся: утром за мной отправляют отряд ОМОНа, а через пару часов я захожу в милую уютную кофейню. Тем не менее, сомнений в том, что я сейчас принимал правильное решение, у меня не было.

Людей внутри немного. Кофейня состояла из нескольких помещений — как большая квартира. Здесь не было камер — ребята, которые держали кофейню, были небогатыми частниками, а большую часть посетителей и вовсе знали в лицо. Меня тоже прекрасно знали в лицо — как вежливого, порядочного молодого человека, который часто приходил сюда поработать с ноутбуком, выпить кофе, почитать книгу. Я всегда оставлял небольшие чаевые, обменивался наблюдениями о погоде с бариста, когда было разговорчивое настроение — обсуждал с ними планы на день в рамках приятной светской беседы.

Меня здесь прекрасно знали и любили, но никто никогда не интересовался, кто я и как меня зовут.

Пройдя на “кухню”, поздоровался с девушкой за стойкой.

— Привет, — сказал я. Чуть-чуть помедлил. Собрался с мыслями. — Налейте мне, пожалуйста, фильтр с собой. И… и мне нужна ваша помощь. Я тут чуть-чуть попал в беду — остался без телефона. Хочу попросить вызвать мне такси. Я заплачу наличными, хорошо?

Бариста — на груди табличка с именем “Карина” — посмотрела на меня.

— Привет, конечно-конечно! У вас все хорошо?

— Да, — я пожал плечами. — Бывает. Спасибо огромное. Очень сильно выручите.

— Прямо сейчас вызываю?

Я кивнул, достал из кармана две тысячерублевые купюры.

— Одной хватит, — Карина остановила меня жестом комсомольца, который отказывается от рюмки с водкой на советском антиалкогольном плакате.

— Хорошо, спасибо.

В полдвеннадцатого я был на Горбушке. Выйдя из такси, проверил сообщения на телефоне: Илья не подвел, указания были не очень подробные, но точные. Номер дома, торгового ряда (Горбушка по-прежнему оставалась огромным рынком компьютеров и прочей электроники, и от нее веяло ностальгией детских воспоминаний о покупках дисков с вторым Диабло и третьим Варкрафтом), название магазинчика, имя — “Нестор Петрович”.

Смешно.

В магазине у Нестора Петровича у витрины с игровыми мышками Razer ошивалось два подростка.

Наверное, бездари, школу прогуливают.

То ли дело я, серьезный человек, скрываюсь от преследования ОМОНа в компьютерном магазине.

Нестор Петрович оказался под стать своему имени — невысокий, плотного телосложения мужичок лет пятидесяти, в очках с толстыми линзами и растянутом сером свитере и синих потертых джинсах. Готов поспорить, что в юности он читал братьев Стругацких и посещал кружок электротехники.

— Здравствуйте, я от Ильи.

Он кивнул.

— Ребят, у нас технический перерыв пятнадцать минут. Будете сейчас что-то брать? — это школьникам.

Те переглянулись и ретировались прогуливать школу в другом месте. Нестор Петрович подошел к входу, медленно потянул на себя входную дверь, с некоторым усилием вытащил дверную ручку с внешней стороны, и, зайдя внутрь, дверь за собой захлопнул.

Потом закрыл жалюзи, повернулся, кивнул мне — “пойдем”, и проследовал в каморку за кассовой стойкой.

— Я успел тебе подготовить макбук эйр. Не новый, но хороший, прошлогодний — самая удачная модель. Ребутнутый, чистый, — он подошел к столу, заваленному исписанными блокнотами и душного вида бумагами с какими-то совершенно непонятными таблицами и вычислениями. Серебристый ноутбук стоял на столе, включенный.

— Ох, спасибо вам…

— Ты погоди, я не договорил. Софт родной зарегистрирован, но с ним проблем не должно быть. Теперь смотри. Сейчас он отключен от интернета, но как только решишь подключиться — вот здесь у тебя стоит два випиэна — включай каждый раз разные. И вот тут — единственный, слышишь, единственный браузер, которым ты теперь пользуешься — Тор. А то молодежь сейчас думает, что с вами все шутки шутить будут.

— Да я не…

— Не лезь ты поперек батьки, обожжешься, я не договорил еще! А то запылаешь факелом святой революции, будешь аки Данко освещать дорогу угнетенным.

Нестор Петрович был суров и строг, и что-то в его тоне мне напомнило деда по отцу, который был старым военным. “Не улыбайся смотри!”, напомнил я себе, и все равно не мог отделаться от мысли, что во всем этом было что-то комичное.

Впрочем, для таких ситуаций придумали фразу “было бы весело, если бы не было так грустно.”

Я слушал дальше.

— Все остальные браузеры оставляют следы — и на сайтах, и на самом компьютере. Забудь о том, что они существуют. Дальше. Вот симкарта без регистрации — это для того, чтобы сделать новый чистый джимэйл. Имя, все данные — придумал, запомнил. Если записал на бумажке — то тут же выучил, бумажку прожевал и проглотил.

Я кивнул, отметил про себя, что не стоит признаваться Нестору Петровичу о том, что у меня был блокнот. Заставит съесть еще, чего доброго.

— С этой почты сможешь держать связь с миром. Открываешь только из-под випиэна и через Тор — иначе вычислят. Важно: вышел из почты — разлогинился! Самый легкий способ поймать дятла, который уверен, что он аноним — по паттернам поведения и динамике поисковых запросов, даже если гуглишь не в гугле. Неделя, две, месяц максимум — и все, берите тепленького. И да — дак-дак-гоу твой друг теперь, про Гугл-поиск забудь.

— Хорошо.

— Хорошо — это когда юэсби с первого раза вставил, а у тебя все хреново. Так. С этой симки, — он передал конверт мне в руки, — никаких звонков. Она у тебя для почты. Ну и для самых беспечных, повторю: никаких двухфакторных аутентификаций и резервных имейлов, никаких соцсетей, никаких левых вай-фаев, которые требуют звонок с телефона, — Нестор Петрович задумался. — Вроде все, — сказал он как будто немного смягчившись. — Запомнил?

— Да.

— Отлично. Теперь по транспорту. На выходе отсюда слева будет павильон с квадрокоптерами — там мой племянник работает. Бестолковый, как и все ваше поколение, но честный. Иди к нему, он тебя отвезет, куда тебе надо. Я сейчас позвоню, предупрежу. Как-минимум двадцать, а лучше тридцать километров от Москвы чтобы проехали, ясно?

— Спасибо огромное, да.

— Ну, добро.

— Сколько я вам должен?

— В такой ситуации, как у тебя — нисколько. Заведешь семью, детей, поедешь на море, будешь загорать на своей яхте, переживешь президента, — вот тогда и вспомнишь про меня, старика.

— Спасибо, спасибо огромное, я даже не знаю…

— Да брось ты, — сказал он, отдавая мне ноутбук и заторопившись к выходу. — Каждый сейчас может огрести от этой власти. Сегодня я тебя выручил, завтра ты меня. Все, бывай!

Я неловко улыбнулся (а что тут скажешь?) и направился к выходу.

— И главное! — крикнул Нестор Петрович вдогонку.

Я обернулся.

— Не сдавайся. Понял?

— Да, — честно ответил я.

ave Deus, morituri te salutant

Когда старенький бордовый Лэнд Крузер Виктора завернул на небольшую площадку перед церковью, еще было светло, но мне казалось, что прошло полвека. Я внезапно обнаружил, что без Инстаграма, Телеграма, и даже без айбукса в моем смартфоне, ожидание, да еще довольно нервное, превращалось в пытку. С временем делалось что-то немыслимое: я сверялся с часами каждые пару минут, и все равно не мог поверить, что время специально не замедлилось, только бы свести меня с ума.

Виктор меня сразу увидел, но, прежде чем подать знак, развернулся. Я заметил Спайка, который таращился на меня с заднего сидения автомобиля — английский спаниель черно-белого окраса, как обычно, был сама любознательность.

— Ну привет, забирайся, — кивнул мне Виктор, когда я открыл переднюю дверь. Я встал на подножку и поднялся в кабину, пожал протянутую руку Виктора, вздрогнул, когда радостно залаял Спайк — видимо, узнал меня.

Виктор не изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз — бодрый, плотного телосложения, выглядит слегка даже угрожающе в своем черном военном свитере и брюках защитного цвета, но с неизменной улыбкой на лице, которую можно было бы назвать легкомысленной — это если вы плохо знали Виктора. Я знал Виктора довольно хорошо: улыбка на его лице была не от легкомысленности, а от любви к жизни.

А вот я, наверное, изменился — Виктор не подал виду, но тут и комментировать не нужно было: на моем лице, скорее всего, застыло страдальческое выражение лица, как будто меня только что выпустили из плена, в котором то и дело нещадно пытали — надо думать, отказом от вай-фая, крафтового сидра, и нетфликса по пятницам и субботам. Кроме того из-за тупой меланхолии, которая мешала делать что-то для своего здоровья и счастья, я в последнее время разленился, поднабрал лишнего веса и совсем забросил спорт. Дурацкое чувство, когда не хочется лишний раз шевелиться — не знаю, было ли это чем-то вроде депрессии, или просто так бывает, когда жизнь поворачивается к тебе не тем местом. Оно преследовало меня чуть ли не каждый день после смерти родителей. Не хочется ныть, но что тут скажешь — ведь так и было.

Я знал, Виктор меня не осуждал — только хотел помочь. Но как-то раньше не было возможности.

— Так, ну я вижу, что ты жив и здоров, — провозгласил Виктор, когда мы вырулили на дорогу. — Это уже отличный результат.

— Жив, — согласился я, глубоко вздохнул и покачал головой, всем своим видом отрицая второе утверждение.

— Да ладно тебе, Антош, в жизни и такое полезно проходить. Прорвемся!

— Ох, Виктор, без тебя вообще не знаю, что бы делал. Мы к тебе сейчас на дачу?

— Почти, — подмигнул Виктор. — Не на ту, где ты бывал. На другую.

— У тебя их две? Ого, ты не рассказывал!

— О моей второй, хм, “даче”, я мало кому рассказываю. Вот Спайк там бывал пару раз, да, Спайк? — спаниель, услышав свою кличку, просунул морду между подлокотниками, и я, дотянувшись до него левой рукой, потрепал его за ухом.

— Далеко это?

— Да не, за Рязанью, — сказал Виктор. Спайк подал голос, подтверждая, что все именно так и есть.

Ехали бодро. Я решил, что мою беду мы обсудить еще успеем, поэтому, аккуратно уточнив, не слишком ли я нарушал планы Виктора (“какие планы, Антош, я в сорок отправился на пенсию, и с тех пор у меня никаких планов”), попросил того рассказать о последних новостях. Так, в разговорах о флоре и фауне подрязанских лесов (“не хуже Шатурских”), охоте на волков (“пока все по домам сидели, они расплодились, да и осмелели, начали из лесу в деревни выходить”, верном лэнд-крузере (“только масло меняю, подвеска — золото, не убить ничем”), охотничьем потенциале Спайка (“он раньше с уткой вообще не понимал, что делать, а теперь — ничего, стрелянную ищет, нюх хороший”) и физической активности (“однажды просто понял — спортом занимаюсь каждый день, и по-другому никак”) мы скоротали время, пока в какой-то момент Виктор не притормозил и не свернул с дороги в самое обычное поле.

Я удивился.

— Ээ, нам точно сюда? Кажется, тут нет дороги.

— Дорога тут есть, — подмигнул Виктор, хотя то, как нас трясло, говорило об обратном, — просто ее не каждый найдет.

Метрах в пятистах виднелась лесная полоса — на нее мы и взяли курс. Когда пересекли половину пути, дорога как будто стала ровнее, и я понял, что вижу перед собой еле заметную колею, а в лесу перед нами обозначился просвет — пожарная тропа.

На нее мы и свернули.

— Виктор, мне кажется, или мы под кирпич сейчас заехали? — нахмурился я. — И там еще какой-то страшный знак был.

— А? Что? Какой знак? — наигранно удивился Виктор.

— Такой, знаешь, на нем еще написано слово “опасность”.

— Аа, этот. Никогда не обращал на него внимание, — ухмыльнулся он.

— Однако! — любопытно же, куда это мы ехали!

— Сейчас все увидишь, — прочитал мои мысли Виктор.

Мы неторопливо пробирались по узкой пожарной тропе — места выглядели абсолютно дикими, но теперь я заметил, что тропа была хорошо утрамбована, и за ней явно приглядывали для того, чтобы по ней можно было проезжать.

Еще через пару минут мы проехали что-то, напоминающее блокпост (шлагбаум поднят, обе смотровые будки по бокам пусты, но с виду вполне презентабельны), лес с обеих сторон поредел, и я увидел аккуратные жилые домики. Небольшие, частоколов почти нигде нет, но совершенно очевидно, что это были дачные участки. Часть домов выглядели заброшенными, но так, будто за ними все равно ухаживали — окна забиты, плотный ряд сосен и молодых елей вокруг, но двери на местах, крыши не покосились. В других же домах явно жили люди, на паре участков я даже заметил автомобили.

Я продолжал с интересом наблюдать, крутя головой во все стороны. Миновали еще одну заброшку — такую же ухоженную и аккуратную, как и предыдущие — и следом за ней справа открылся вид на совершенно сказочного вида избушку, точно выросшую посреди соснового леса — только небольшая поляна перед ней, чтобы можно было подъехать на автомобиле.

К ней мы и повернули.

Изба была небольшой, простой, но крепкой и стильной на вид, из добротно сколоченных бревен, с двухскатной крышей и колоритной трубой дымохода сверху.

— Вот мы и на месте, — довольно улыбнулся Виктор, когда мы заехали на поляну перед избой и остановились метрах в пятнадцати от крыльца — участок у него явно был немаленький.

— Вот это местечко!

Я вышел из машины, сделал пару шагов, озираясь по сторонам. Я будто попал в другое измерение — так бывает, когда человек, привыкший к городской обстановке и суете попадает на природу, в гораздо более естественную для него (на удивление!) среду обитания. Первое, что ошеломило, когда Виктор заглушил двигатель автомобиля — тишина. Конечно, на самом деле там не было тихо — ветер шелестел ветками сосен, какие-то птицы перекрикивались друг с другом с трех разных сторон, где-то вдалеке как-будто кто-то колол топором дрова. Но все эти звуки не сливались в единое ревущее мессиво, как это происходит в городе: гул от шоссе, которое в Москве всегда где-то неподалеку, и шум от тысяч разных электронных устройств не дают нам сделать ни единого вдоха в тишине, и, конечно, только подкармливают постоянный стресс, от которого мучается любой горожанин.

Тут все было иначе: если прислушаться — звуков было много, но каждый из них был уникален, целен, и отделен от другого, и я понял, почему: у них у всех было начало и был конец, их разделяло, и придавало им свою уникальную изящную форму то, чего в городе не существовало в принципе.

Тишина.

Они нарушали ее своим присутствием. Но тишина была, и я внезапно понял, как же отвык от нее, как долго я ее не слушал.

Тишина — звук — тишина — другой звук. Так было здесь.

Шум, шум, шум, постоянный шум — это в городе.

— Пойдем, покажу домик, — махнул мне рукой Виктор.

Я прошел за Виктором. Деревянное крыльцо с толстыми перилами и массивной перегородкой, тяжелая (дубовая?) дверь — с одной стороны мне вспомнился визит в усадьбу Толстого в Ясной Поляне — такие же вековые избы — с другой — тут можно было баррикадироваться и защищаться от осады.

Кто ж знал, что именно на это все и было рассчитано.

Внутри — древнерусская сказка: все деревянное, чистенько, ничего лишнего. Пригибаясь, входим в сени, разуваемся, проходим в большую, эмм, комнату? — справа от нас вижу большую русскую печь, слева, в самом светлом углу — большой обеденный стол на толстенных ножках. Над печью — лестница наверх, а прямо — еще одна дверь. Виктор прошел вперед, открыл ее — за ней оказались две немаленькие спальни, разделенные поперек перегородкой. Тут уже интерьер от нарочито древнерусского сменился скорее на минималистично-спартанский — кровати по обе стороны безукоризненно заправлены серыми покрывалами, рядом с каждой — по тумбе и вещевому шкафу, плюс, напротив окон — письменные столы. Обе комнаты были одинаковыми.

— Это спальни, — махнул рукой Виктор, — выберешь себе ту, что больше понравится, — это, видимо, была старая шутка. Я улыбнулся. То, что меня вечером ждала спальня, а не холодный пол — где там людей допрашивают, в камерах? — в общем, а не холодный пол, — меня это уже сильно утешало.

Наверх мы не поднимались, но и увиденного было достаточно.

— Вау, Виктор, — я развел руками, — вот это да. Не скажу, что тут круче, чем у тебя на даче, где мы были, но тут… очень колоритно. Ты недавно это местечко приобрел, что ли?

— Давно, — коротко бросил Виктор. — Пойдем еще кое-что покажу.

Мы снова прошли через дверь в спальни, повернули в ту, что была справа. Виктор кивнул в сторону стола. Стол стоял на небольшом коврике под цвет пола — я его даже сначала и не заметил.

— Помоги отодвинуть.

Мы взялись с обеих сторон и медленно (тяжелый!), по маленькому шажку, сдвинули стол влево.

— Откидывай с того конца, — Виктор показал на коврик.

Под ковриком оказалась крышка. На ней ни ручек, ни кнопок. Виктор извлек откуда-то нож, каким-то хитрым образом поддел крышку со своей стороны, и откинул ее, прислонив к ножкам стола. Затем просунул руку внутрь, щелкнул переключателем — внизу загорелся свет.

— Потайной погреб? Ого.

Виктор кивнул.

— Интересно посмотреть?

— Конечно, — сказал я даже не задумываясь. Конечно, интересно! Но в голове в этот же момент промелькнула любопытная мысль: “интересно” — это когда ты на рабочем спринте в понедельник думаешь о том, какие задачки тебе прилетят на неделю. Интересно — это когда ты в кафе обратил внимание на красивую девушку, и гадаешь, ждет она своего парня, подружку, или просто, как и ты, раскроет ноутбук и будет сидеть одна. Интересно — это когда ты просыпаешься утром в октябре, и выглядываешь в окно — уже снег и грязь, или еще поживем денек нормально?

В общем, интересно — это про обычную размеренную жизнь. Хорошую такую, сытую и довольную.

А тут не “интересно”, тут что-то другое. “Захватывающе”? Хм.

Виктор ловко спустился первым. Я с опаской заглянул вниз — совершенно не дружу с лестницами. Если это широкая лестница с перилами в подъезде — все равно буду держать руку над перилами. Эскалатор в метро — каждый раз прокручиваю в голове, как теряю равновесие, падаю, по пути задеваю других, летим все вместе кубарем вниз. Приставные лестницы — вообще не ко мне, полезу на такую, только обвязавшись несколькими страховочными ремнями.

— А тут как лучше, передом или задом? — спросил я, глядя вниз и очень недоверчиво осматривая лесенки из толстых металлических прутьев.

— Да как угодно, тут всего два с половиной метра.

Полез передом — свесил ноги, руками уперся в пол. Аккуратно, одну за другой, нащупывая ногами упор, пробуя его на прочность — еще не хватало, чтобы у меня нога соскользнула, или чтобы прут под стопой оторвался. Полечу вниз, переломаю же все ноги. Руки над головой вытянулись, а пола все еще не было. Опустил голову — и увидел лицо Виктора, который еле удерживался от смеха.

— Ну ты чего? Люди с Эвереста за это время спускаются.

Я посмотрел вниз и понял, что мог бы давно уже просто спрыгнуть — до пола оставалось, не знаю, сантиметров тридцать. Я полминуты простоял на последней подножке в страхе отцепиться руками от поверхности пола, за которую держался.

Неловко спрыгнув и все равно чуть не грохнувшись, я вытянулся в полный рост и осмотрелся.

И тут же открыл рот от удивления. Это был не просто погреб — целое подсобное помещение размером с просторную гостиную. Ряды полок в человеческий рост. На полках — консервы, банки, какие-то мешки. У противоположной стены — я прошел вслед за Виктором, чтобы лучше разглядеть — ряды настенных полок, на которых лежали вещи и разное оборудование. Справа от нас, по диагонали от спуска — открытые металлические сейфы. В них — снаряжение, хитроумные приборы, одежда. Рядом с ними — еще несколько закрытых сейфов высотой до потолка. Открывать их Виктор не стал, но мне итак уже было понятно, где мы оказались.

— Так это склад на случай…

Дальше слов не нашлось.

— На всякий случай, — подтвердил Виктор. — Здесь такие под каждым домом, — подмигнул он мне.

Я не собирался ничего тут трогать, но любопытство взяло вверх, да и Виктор против не был, так что минут пять я просто ходил по погребу и рассматривал все, что лежало на полках. Из того, что запомнилось: коробки с тюбиками питания для космонавтов (гороховый суп, картофельные палочки, мясное пюре, творожно-яблочный десерт — при виде красивых черно-зеленых тюбиков с десертом я прямо облизнулся), армейские сухпайки с британским флагом на упаковках, стройные ряды консервированной индейки и лососевого паштета, хитроумные масляные горелки, целая полка с книгами, дюжины две плотных сумок с нашитым красным крестом, полуразобранный квадроцикл, и, конечно…

— А что в тех закрытых сейфах?

— Оружия здесь нет, — вместо ответа сказал Виктор. — Так что не волнуйся, тебе не придется спать над пороховой бочкой, — подмигнул он мне.

Когда мы поднялись наверх, аккуратно накрыли люк ковром и передвинули стол на прежнее место, Виктор предложил перекусить, а потом пойти на прогулку. Несмотря на всю древнерусскость интерьера, тут был и холодильник, и нормальный туалет, так что я, хоть и находился под впечатлением от увиденного, все же благодаря этим достижениям цивилизации все еще не терял связь с реальностью.

Ели молча — оказывается, я был очень голоден. Еда была простой, но так вкусно я никогда не ел: черный хлеб, свернутая кольцом полукопченая колбаса, сыр, помидоры. Запивали квасом. За время ужина я единственный раз отвлекся от еды — и то на мысль, которую прочитал в какой-то книжке про дзен — когда ешь, думай о еде, так будет и вкуснее, и полезнее. Вот уж не думал, что окажусь в ситуации, в которой следовать дзенским советам будет настолько легко.

Когда мы поели, Виктор предложил прогуляться.

— Поболтаем, да и Спайку будет повеселее.

Спайку было итак довольно весело: когда мы вышли на улицу, он изо всех сил носился по нашему участку за какой-то сорокой, у которой, видимо, неподалеку было гнездо. Увидев нас, он тут же о ней забыл (судя по всему, это было уже проверенное временем развлечение, и он не сомневался, что сможет вернуться к нему чуть позже) и с веселым лаем бросился навстречу.

— Пойдем гулять, Спайк, — потрепал его рукой Виктор, — сделаем вечерний обход.

Мы прошли селение насквозь и вышли с противоположной стороны. Пару раз видели свет в домах, но по пути никогоне встретили. По-прежнему многие дома были будто бы бесхозными, но при этом ухоженными.

Странное, непривычное впечатление. Был бы я параноиком, заподозрил бы, что тут ставят опыты на людях.

— Виктор, что это за место? — сказал я, когда мы вышли за пределы поселения, и шли через открытую местность к лесной полосе километрах в полутора от нас.

— Так ты не понял еще? — улыбнулся он. — Рай для выживальщиков. Ну или пристанище для тех, кому нечем больше заняться — это с какой стороны посмотреть. Если без шуток, то тактика тут такая: если что-то серьезное происходит — военный конфликт, новая пандемия, применение химического или биологического оружия… да все, что угодно, то в городе выжить будет очень сложно. По разным причинам. Лучше и не пытаться. А тут у нас есть очень маленький, но автономный населенный пункт, причем костяк населения — серьезные обученные люди, которые знают, как себя вести в разных непредвиденных ситуациях. В случае чего мы можем пересить сюда все наши семьи, ближайших друзей, поддерживать собственную жизнедеятельность и помогать окрестным деревням.

Меня бросило в жар. Нет-нет, истории про войну и химическое оружие у меня в сердце не откликались никак, я, как и любой городской житель, который регулярно читает новости, давно научился относиться к новостям о трагедиях как к белому шуму — вживую повидать не довелось, к счастью. Меня бросило в жар по другой причине. Дело в том, что в подобном контексте “серьезные обученные люди” обычно значило только одно.

— Виктор, — я посмотрел на него, замедлив шаг.

Он явно уловил тревогу в моем голосе. Не уловить было невозможно — я побелел от страха, и это было видно даже в надвигающихся сумерках.

— Тут что, куча военных вокруг?

Виктор понял. На моем месте любому было бы страшно.

— Антош, я бы тебя не привез сюда, если бы тут было бы опасно. Да, здесь есть бывшие и… настоящие, но это люди, которым я доверяю, как себе. Мы все здесь друг друга знаем по десять и больше лет. С кем-то из них я работал раньше. Мне тут доверяют точно так же, как и я им, — никто лишних вопросов задавать не будет.

Мне очень хотелось в это верить. Очень.

— Тут ты точно пока в безопасности, — повторил Виктор.

“Пока”. Ну тут не поспоришь. По-другому и не скажешь, тем более, что я по-прежнему понятия не имел, в какую вообще заваруху угодил.

На обратном пути мы, наконец, заговорили о моей ситуации.

— Я пытаюсь понять, что мне делать дальше, — сказал я. — Посоветуй? У меня пока план такой: позвоню сейчас соседу — может быть ему удалось что-то разузнать. Своему товарищу, который мне помогает с информационной безопасности — вот я не знаю, стоит ли ему сейчас звонить. Мне нужно как-нибудь пробить базу, или что там у них есть — ну, у полиции, — чтобы понять, что вообще творится-то, от кого и куда бежать. Может быть, все само собой уладится. Только вот я не знаю, у кого можно… Еще новости, новости надо посмотреть — вдруг я что-то пойму… — пока говорил, мысли начали разбегаться, и я поймал себя на том, что сознание начинает лихорадочно запутываться в полусформированных идеях, которые одна за другой появлялись и исчезали в голове.

— Антон, Антон, подожди, не спеши, — рассудительный тон Виктора выдернул меня наверх, из дебрей путанного сознания. — Так, секунду. Спайк! — пес поднял голову и, отозвавшись громким лаем, побежал за нами. — Ты правильно рассуждаешь: сосед твой, если он человек наблюдательный, может что-то еще подсказать. Но сейчас ему звонить рано. Ничего больше там сегодня не произошло, поверь. А если и произошло, еще не время делать выводы. Дай чуть-чуть времени, позвони ему завтра или послезавтра. Новости… Ну, если ты не известный преступник в международной розыске — а я думаю, мы бы с тобой уже это выяснили — про тебя в новостях ничего никто не скажет. А пытаться что-то выяснить по местным новостям на НТВ, или, что там сейчас, в Телеграмм-канале каком-нибудь… Слишком легко прийти к неправильным выводам.

— Но, Виктор, у меня больше нет никаких других вариантов, — возразил я. — Я понятия не имею, что вообще тогда делать. Я же не могу у тебя теперь тут всю жизнь жить.

Воображение тут же нарисовало картину: я годами живу в лесу, питаюсь консервами, за хлебом делаю вылазки раз в неделю в соседнюю деревню. Интернета нет, людей нет. Собаки даже своей нет. Я начинаю разговаривать сначала сам с собой (хотя, признаемся, эту стадию я уже давно прошел), потом с белками и птицами, потом с футбольным мячом, который я найду где-нибудь в подвале. Честное слово, я же свихнусь уже на вторую неделю.

— Да ты подожди, Антош, не паникуй, — снова спокойный голос Виктора. Мне бы так уметь. — Пробьем мы тебя по базам, посмотрим, в чем дело. Есть у меня друг один, можно к нему обратиться.

— Военный? — хмыкнул я.

— Бывший, — подтвердил Виктор. У меня сейчас даже не было настроения отпускать обычную шутку, которая сопровождает это слово: “не бывает бывших”. — Серьезный, надежный товарищ. Я его полжизни знаю, если не дольше. Не переживай. Все, что можно — узнаем, а потом решим, что дальше делать.

— Да уж, — вздохнул я.

Ясно, что дальше делать — уезжать, по-любому. Проблема была только в том, что как и когда уезжать, зависело от степени отстойности моего положения. Если это все было недоразумением, которое можно будет исправить при помощи хорошего адвоката — то можно просто взять билет на самолет, и по прилету в какую-нибудь теплую страну начать разбираться. Если же я угодил в серьезную…

Да ну, вздор все это. Я ни в чем не виноват.

Мы продолжили разговор, уже вернувшись домой. Виктор пустил Спайка внутрь — у того было, оказывается, свое укромное местечко около печи. Перед тем, как забежать внутрь, в сенях ему пришлось прополоскать лапы в небольшом тазике с водой — выглядело очень забавно.

Я сидел за столом и смотрел в массивную кружку с холодным квасом. На улице уже стемнело. Тишину теперь нарушали стрекот сверчков, ворчание и копошение Спайка, да пощелкивание поленьев из печки — на улице было довольно свежо, и Виктор решил провести короткую растопку.

— Не думал я, конечно, что окажусь в такой ситуации, — признался я, когда Виктор сел за стол, откупорив себе небольшую бутылочку пива. Вторую он принес мне. Я кивнул, открыл крышку мультитулом с красной ручкой и белым крестом, что лежал на столе. — Ты же знаешь, кем я работаю. Я — дизайнер! Иконки рисую, шрифты подбираю. Максимально мирная профессия. Меня вообще жизнь к такому не готовила.

Виктор кивнул в ответ на мои слова, сделав глоток из бутылки. Я последовал его примеру.

— Антош, — он вздохнул. — Прозвучит банально, но то, что сейчас с тобой произошло… Происходит… Это и есть жизнь в ее лучшем проявлении. Я не говорю, что так и должно быть, или что это все легко и просто, нет. Однако только в таких ситуациях ты можешь чему-то научиться. Ты можешь стать лучше. И ты можешь, наконец, попытаться понять: жизнь — это для тебя что?

Кажется, вот как раз сейчас мне было не до этого.

Виктор сделал еще один глоток. Пиво было темным, густым, почти ледяным. Очень приятным. Я невольно посмотрел на этикетку, ожидая увидеть на ней длинный перечень наград и достижений пивоварни, которая добилась такого отменного вкуса. Но нет, какое-то обычное местное пиво.

Виктор улыбнулся. Наверное, заметил, что я что-то начал понимать.

— Знаешь, говорят, что гладиаторы в Древнем Риме перед началом боя говорили “аве, Кайзер, моритури те салютант” — славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя. Байка, конечно, но мы сейчас не о достоверности: историк, который это записал — или придумал — был гением. Он понял, что вот оно, самое короткое описание смысла человеческой жизни. Человек всю жизнь только и делает, что движется к смерти во славу своего бога. Для гладиаторов богом был Цезарь — само собой, он же мог их помиловать. Спасти. Дать жизнь. А вот для нас, современных людей — кто есть бог для нас?

Я помедлил с ответом, надеясь, что вопрос риторический. Вот еще — на такие вопросы нет ответов.

Виктор, ухмыльнувшись, продолжил.

— Вот то-то же, Антош, — сказал он. — Никто этого даже не знает. Люди вроде разные — а все одно. Даже для верующих, скорее всего, бог — это слава, деньги, секс, карьера. А, может, все еще проще — выпивка, ну и сериалы по вечерам. Это все стоит смерти, как думаешь?

Ну это уж точно риторический вопрос.

— Нет, — ответил я твердо.

— А что стоит, Антон? Ты, я, те парни из ОМОНа — мы все идем на смерть. Жизнь так устроена. Неужели не важно выяснить, ради чего это стоит делать?

Я начал понимать. Да уж. Обычно на то, чтобы подумать о таких вещах, просто не хватает времени — голова забита другим.

— И вот в чем дело, — добавил Виктор. — Ты не найдешь своего бога, пока у тебя все отлично. Ты даже не поймешь, как его искать. И только в таких ситуациях, как у тебя сейчас — когда все идет не по плану, когда обычные установки не работают, когда ты начинаешь физически чувствовать, что твоей жизни что-то угрожает, — вот тогда-то у тебя и появляется шанс найти своего бога. Или Бога. Тут уж зависит от тебя.

Он помолчал. Сделал еще глоток.

— Поэтому, Антош, цени такую возможность, — он улыбнулся. — Ну а мы с тобой вместе разберемся, кто эту кашу заварил, ты не переживай. Поживем еще!

Я улыбнулся, покачал головой. Умеет Виктор ободрить. Но в его словах ведь что-то было.

— Пойдем на боковую, — Виктор встал из-за стола. — У нас здесь есть определенный режим — с утра встаем пораньше и идем на зарядочку. День надо правильно начинать. А потом начнем наводить справки. Хорошо?

Я согласился — выбора-то особо и не было. Заснул довольно быстро — но если бы подозревал, что меня ждало утром, точно бы глаз не сомкнул.

справки

Сначала я был уверен, что проснулся от собственного крика. Поднялся на кровати, стал бешено озираться по сторонам — да что происходит-то?! Уши заложило — я понял: проснулся я не от крика. Даже если бы я и кричал, я бы себя не услышал: я проснулся от оглушительной военной сирены — такой, что орет на вас с экрана телевизора, когда в фильмах показывают авианалеты.

Только сейчас она орала на меня со всех сторон.

— Аргхргр, что это?! — крикнул я, соскочив с кровати и борясь с желанием заткнуть уши и прижать их к подушке. — Виктор??

Не одеваясь — какой там! — я подбежал к двери, заглянул через перегородку в соседнюю спальню — пусто. Кровать Виктора безупречно заправлена, на тумбочке стоит пустой стакан, рядом — бутылка минералки.

Я мгновенно сориентировался: неужели, черт, меня сдали? Нас накрыли? Это вообще может быть полицейская сирена, или что-то в этом роде? Что делать-то? За окном темно. В доме пусто. Виктор успел убежать? Нет же, он мог спрятаться в погреб, если понял заранее, что за нами приехали! Обернулся — люк был в моей комнате, стол стоял на месте. Не мог!

Но что тогда?

Надо выбираться!

Я схватился за ручку двери в гостиную, еще совершенно не представляя, куда и как я побегу в одних трусах, но с твердой решимостью не даться живым.

И в этот момент все стихло. В ушах остался только легкий звон, который пройдет через пару минут.

Я толкнул дверь, и увидел совершенно беспечного Виктора — тот, в тренировочных штанах и футболке, стоял спиной к открытой двери в ванную комнату с зубной щеткой в руках и полотенце на плече.

— О, проснулся! С добрым утром! — махнул он мне рукой.

Я сглотнул. Кажется, нас никто не окружал и не захватывал. Но что тогда, черт возьми, происходит? За окнами едва-едва начало светать. Никакое это не утро, это ночь!

— Виктор, я перепугался, — выговорил я. Кажется, мне все еще нужно было отдышаться. — Что произошло?

— А, это! У нас тут централизованный подъем в пол-шестого. Режим, я же говорил, — ответил Виктор так, будто ничего необычного и не произошло.

Мне потребовалась пара мгновений, чтобы сформулировать следующий вопрос.

— Ты хочешь сказать… Это был будильник?!

— Ну да, — кивнул Виктор, и вернулся в ванную.

Я потер виски. Да уж. Пошел обратно в комнату, оделся, потом принял душ. На выходе Виктор встретил меня, подпрыгивая на ногах от нетерпения.

— Так, Антон, давай скорее, попей воды и идем, а то опоздаем к началу.

“К началу”?!

— Ээ, а я думал, мы сначала позавтракаем…

— Завтрак перед утренней тренировкой? — Виктор снисходительно посмотрел на меня. Действительно, стоило ли ожидать, что я скажу что-то толковое? Без десяти шестого утра, после того, как я вскочил с кровати под вой военной сирены?

Выпил воды, полез надевать кроссовки.

— Нет-нет, Антош, ты же не сможешь в этом тренироваться.

Я недоверчиво посмотрел на свои эйр-максы.

— Нуу… в них типа можно бегать…

— Это если только в последний раз в жизни. Вот, держи теннисные кроссовки, я такие всегда про запас держу. Отличные.

Виктор выдал мне супер-дешевые на вид ноунейм кроссовки, свеженькие, которые я, однако, даже не почувствовал на ногах, когда надел. Неплохо.

— А нам далеко?

Виктор только улыбнулся.

Вышли на улицу — для середины марта было довольно тепло, плюс, не знаю, десять. Я застегнул ветровку, недоверчиво косясь на Виктора в одной олимпийке. За нами бежал Спайк, довольно повиливая хвостом и нюхая воздух.

Воздух как воздух.

Минут через семь-восемь мы пришли на поляну размером с половину футбольного поля. Сбоку поляны стояло несколько самодельных перекладин для подтягиваний. На поляне уже было двое: невысокого роста худой мужичок и рослый парень в брюках хаки и темно-зеленой футболке, на вид слегка постарше меня.

— Это Макс, — представил мне его Виктор, — Макс у нас сегодня за тренера. А это Антон, — кивнул он, — считай, племянник мой. Антон новичок, так что будет с нами, но по щадящей программе, — он подмигнул.

Стало обидно.

Все началось с разминки — выстроились полукругом, крутили стопами, поднимая поочередно каждую ногу, махали руками и ногами, и шумно выдыхали. Затем Макс скомандовал “бее-гом!”, и мы легкой трусцой побежали наматывать круги. Опять же, “наматывать” — это было не совсем про меня. Навскидку один круг тут был метров сто пятьдесят, вряд ли больше. После четвертого круга мои легкие были готовы отказать — я не понимал, почему вокруг стало так мало воздуха. Ноги все еще двигались, но не так, как мне хотелось бы. Перед началом пятого круга я сделал пару шагов в сторону, уперся ладонями в колени и почти уткнулся носом в траву.

Спайк бегал вокруг, иногда задорно полаивал, но на саму тренировочную поляну и лапой не ступал — вот, еще одно доказательство того, что собака бывает умнее человека, то есть меня. Я-то был в гуще событий.

— Привет, Спайк, — еле выговорил я. Песель себя прекрасно чувствовал и вряд ли понимал, с какими серьезными проблемами я столкнулся. — Еще два круга, и мы с тобой больше не увидимся, — пообещал я ему.

Я распрямился, и, видя, что меня уже обгоняют на круг, решил пробежать еще один. Сколько кругов всего тут бегают? Если шесть, то я сдохну. Вот прямо сразу, нечего даже и пытаться.

— Сколько еще кругов? — спросил я у Виктора. Вид у меня явно был затравленный.

— Всего десять, — бросил он. — Не стой, иди.

До меня не сразу дошло, что имелось в виду, потому что на слове “десять” у меня почти отключилось сознание. Десять? Да столько не живут.

Я попытался бежать за всеми, но шагов через двадцать осознал, что это было бесполезно — и только тогда понял, что имел в виду Виктор. Перешел на шаг — не быстрый, но бодрый. Стало полегче. Потом, к шестому кругу, снова попытался пробежаться. Получилось так себе, но лучше, чем никак. Я двигался. Я продвигался вперед.

К моему седьмому кругу все закончилось. Меня снисходительно дождались. В ушах у меня ухало со скоростью, наверное, двести в минуту. Никогда не думал, что пульс может быть таким частым — а ведь я когда-то в теннис играл, и вроде ничего, функционировал.

— Три минуты дышим, разминаемся, — услышал я Макса.

После разминки оказалось, что бег был только началом. Мы начали делать несколько кругов упражнений, одно за другим: отжимания, подъемы на пресс, приседания, подтягивания. Увы, если с первым кругом я кое-как справился (отжимались кто по тридцать, кто по сорок раз, я осилил аж двадцать три), и даже четыре раза подтянулся (медленно, контролируемо, никаких бросков и подпрыгиваний как в кроссфите), но на втором круге я понял, что силы мои подошли к концу — четырнадцать отжиманий, и я уже лежал на траве.

Все остальные участники событий спокойно доделали второй круг упражнений, и пригласили меня, умиравшего в обнимку со Спайком (Спайк был рядом — видимо, какая-то врожденное желание собак помогать людям, которые находятся в шаге от смерти) на заминку. Попрыгали, покрутили руками, подышали, потянулись.

На все ушло чуть более получаса, и, надо сказать, даже несмотря на острое осознание того, что физическая подготовка моя никуда не годилась, и то, что я не выспался, я почувствовал себе лучше. Только все еще не мог отдышаться.

— Молодец, что присоединился, — сказал Виктор, когда мы возвращались. — Сейчас, с непривычки, сложновато, но, вообще, это отличный тренинг. Четыре упражнения, которые мы делали по кругу — это упражнения, которые сдают на приемном экзамене кандидаты в “морские котики” — спецназ американского флота. У них, конечно, там совсем другие нормативы, и темп гораздо быстрее, но все это отличные упражнения для общей физической подготовки — не говоря уже о том, что такой утренний подъем дисциплинирует и помогает прочистить мозги. Вот увидишь, весь день потом голова соображает на отлично, нет такого “тумана”, когда ты ходишь и не понимаешь, чем бы тебе заняться и зачем тебе все это.

Да уж, хорошо соображать мне бы действительно не помешало. После завтрака я начал думать, что и в какой последовательности следовало делать дальше. Был большой соблазн написать Жене, соседу, который был моей первой линией информации, но Виктор меня отговорил. Он считал, что, если бы у Жени появились какие-то важные, не терпящие отлагательства новости, он бы мне сам написал — номер-то мой временный у него был. А раз не написал — значит, пока не появилось новой важной информации. Если я начну его расспрашивать прямо сейчас — велик шанс, что Женя начнет вместо фактов выдавать мне свои догадки, просто чтобы хоть как-то помочь, и помощь эта будет медвежьей услугой — в условиях такой стрессовой ситуации решения принимать нужно было только основываясь на фактах.

Какие еще источники информации у меня были? Виктор отговаривал вчера от изучения новостных сводок, но сейчас, когда я упомянул, что не мешало бы провести поверхностный поиск, просто кивнул. Был шанс, что хотя бы что-то написали о произошедшем — быть может, мероприятие носило массовый характер, и не я один попал под “каток”? Это было бы полезно знать, хотя делать из этого выводы придется очень осторожно.

Связываться с Ильей или Нестором Петровичем имело сейчас мало смысла: они помогли мне, чем смогли, и пока следовало их дистанцировать от моей участи — и для моего спокойствия, и для их безопасности. Если Виктор не сможет помочь, Илью можно будет напрячь через пару дней на предмет поиска оперативок — кажется, он в курсе, где смотреть и как покупать такую информацию.

У меня были еще друзья в Москве — ну или просто хорошие знакомые — но их впутывать совершенно не хотелось. Только сейчас я понял, какой потерей была бы моя записная книга — все мои контакты с телефона сохранены в облаке, и я без труда их перенесу на новый ноутбук, но если бы они потерялись… Жизнь бы, конечно, продолжилась, но сейчас, когда у меня явно потерян доступ к моему вотсаппу и телеграму, потеря базовых контактов, скажем, пары десятков моих знакомых, знакомых по работе и коллег, ощущалась бы как катастрофа. Хотя, опять же, наверное жизнь продолжилась бы и без них…

Значит, сначала нужно было просто дождаться, когда человек Виктора сможет пробить меня по своим каналам и посоветовать, что делать дальше. Если останется неясность — свяжусь Ильей, посмотрим, какую информацию сможет раздобыть он. Жене решил позвонить еще через день — пусть там пока все успокоится, а он пусть последит за ситуацией. Если что — напишет мне сам.

Но у меня чесались руки запустить рабочий Слак и почту — вся коммуникация у нас была там. Вряд ли мне сильно стоило переживать из-за работы — просто хотелось исключить хотя бы одну область жизни, где ничего не понятно.

Обсудил с Виктором свои соображения.

— Здраво, — согласился он. — Всегда важно иметь запасной вариант (это он про Илью, который мог пробить меня по полицейским оперативным базам — ну, я надеялся, что мог). Давай так сделаем: я пока в город смотаюсь за продуктами, а ты — только предельно аккуратно — настрой свой компьютер, посмотри, что тебе нужно по работе. Я бы на твоем месте еще прикинул, какие варианты есть по перемещениям за границей — где бы ты мог временно осесть? Ну, обсудим еще, просто подумай. Как вернусь — наметим дальнейшие шаги.

Виктор еще раз провел меня по дому и по участку, показал, где-что — все было предельно просто, колодец в тридцати шагах от дома, сарай-склад с дровами в окружении сосен — в пятидесяти. На чердаке — приятный рабочий кабинет, залитый солнцем в дообеденное время. Интернет — свой, по простому паролю.

Когда Виктор уехал, а Спайк улегся около печки, я подхватил ноутбук и поднялся наверх. Там было тепло и светло. Я невольно заулыбался — вспомнил, как в детстве похожим образом сидел у дедушки на даче, на втором этаже, за столом — прямо напротив окна, и читал Толкиена. Дух приключений на страницах книг гораздо лучше ощущался, когда за окном у меня виднелась речка, а за ней — лес, а стоило приоткрыть окно, как в лицо задувал свежий воздух.

Запустил випиэн, открыл Тор, вошел в свою почту — появилось ощущение (неполноценное, конечно, но хоть что-то!) некоторой “заземленности” — как-будто вернулся домой, где оставил свои вещи. Наверное, так не должно быть ("дитя цивилизации" — презрительно бы прокомментировал мой отец), но, ручаюсь, вы бы почувствовали то же самое. В личной почте не оказалось ничего важного, в рабочей — тоже. Прошел всего день, хоть в это и слабо верилось — столько всего произошло. Открыл рабочий Слак, и тут уже все было интереснее.

Официальное сообщение от нашего техлида: “коллеги, судя по всему, пауза продлится до конца месяца. Просьба заняться рисечем, подготовкой к проекту по уже имеющимся данным, и ждать дальнейших новостей.” Комментариев в ветке официальных сообщений оставлять было не принято, зато в соседнем чатике шло активное обсуждение новостей. Сразу стало понятно, что техлид и сам был не особо в курсе происходящего.

“Парни, клиент мне просто сказал, что у них затянулась стадия формулировки задачи. У меня нет выхода на их продактов, но, видимо, это они тормозят. Они нам пока платят, так что давайте не паниковать, рабочая ситуация.”

“А как они пришли к такому таймингу? Если они платят деньги, то в их интересах будет пытаться сделать все как можно скорее, а не откладывать сразу на месяц, я не прав?” — спросил один из наших разработчиков, Алекс, по-хорошему въедливый парень. Иногда количество вопросов, которые он задавал, казалось избыточным, но это были именно те вопросы, которые остальные коллеги задавать стеснялись. Я был рад, что Алекс был в нашей команде.

“Не знаю, Алекс,” — признался техлид. “Думаю, дело в том, что они тоже от кого-то зависят. Кого-то ждут. Там, вероятно, большие заказчики. Для них деньги, которые они теряют на нас, ничего не решают. С нами уже сработались, потеряют нас — новых искать дороже.

В целом, все согласились. Алекс буркнул что-то о том, что он не планировал уходить в отпуск в марте, и пожелал всем отличной недели. Я сделал то же самое. В Слаке ловить было пока больше нечего — парни ничего не знают, а Маттиас, наш спец по интеграции с бэкэндом клиента, был оффлайн — видимо, путешествия по Исландии не располагали к частому использованию интернета.

Мы все прекрасно понимали, на что указывает такая неповоротливость клиента. И бездонность его кошелька. Но предпочитали догадками не делиться. Даже Алекс намекнул на это только однажды. Но сейчас, в ситуации полной неопределенности, в которой я оказался, такая недосказанность ощущалась, как сидение на пороховой бочке — получаем свои денежки до тех пор, пока кто-то не скажет нам: “не, парни, так больше нельзя”.

Сейчас я тоже предпочел больше об этом не думать.

Напоследок проверил свои зарубежные счета: у меня было два, один французский — когда-то дружил с одним стартапом, который запускал свое приложений для перевода денег, и работал через Францию — был там бета-тестером, и ребята оформили на меня счет. Второй — британский, открыл счет в банке, когда учился там по обмену. Все свои основные накопления я держал там — и деньги, которые заработал и откладывал на дом (сейчас нет смысла об этом рассказывать, но мне хотелось купить себе дом во Франции), и деньги, которые остались от родителей и от продажи нашей дачи после их смерти. Жили мы небогато — папа на своей госслужбе зарабатывал не так уж и много, но бережливость родителей, конечно, не пропала даром: на каждом из счетов было почти по сто тысяч евро.

С счетами все было в порядке, с доступами к ним — тоже.

Не удержался, погуглил (точнее, по-дак-дакал) последние происшествия — ничего. Ни по Москве в целом, ни по району, ни по общедоступным оперативным сводкам. Как будто никто никого не осаждал и никуда не врывался.

Я пожал плечами: больше пока сделать ничего не мог. Сама по себе ситуация, в которой я находилась, давила на меня — хотелось куда-то идти и что-то обязательно делать, чтобы ее исправить. Увы!

Появилось желание начать, наконец-то, вести свой дневник — кажется, мне бы полегчало, если бы я начал писать о том, что со мной сейчас происходило. Меня остановила моя паранойя: наверное, плодить материальные доказательства того, что я находился в бегах — не лучшая идея. Чтобы отвлечься, залез на Флибусту и скачал “Задачу Трех Тел” Лю Цысиня. Один раз я ее уже покупал, так что совесть меня нисколько не мучала.

Погрузился в чтение.

Когда Виктор вернулся, я уже порядком проголодался — хотя чтение, надо признать, отвлекало от голода. И от стресса. Я почти забыл о том, что понятия не имел, как мне теперь жить.

— Я дозвонился до товарища, о котором тебе говорил, — сообщил Виктор за обедом. — Он сможет приехать во вторник. Дождемся его тут. Нужно запастись терпением — это самый надежный вариант.

Я приуныл. До вторника еще четыре дня.

— Я до вторника попробую у своих контактов что-нибудь разузнать, — сказал я. — Но там вряд ли будет что-то путное. Будем надеяться на твоего товарища.

— Александр по-любому подскажет. По-меньшей мере, задаст верное направление.

Я потом часто вспоминал эту фразу — интересно, Виктор хоть догадывался, насколько прав он окажется?

Вечером я решил, что настало время позвонить Жене, своему соседу.

— Привет, это Антон, — сказал я, почему-то полушепотом. — Антон, — повторил я уже в голос. — Можешь говорить?

— О, привет, — сказал Женя почему-то удивленно. — Ну ты как там?

Вопрос прозвучал слишком буднично. Как-будто мы просто созвонились, чтобы обсудить планы на выходные.

— Ну так, — я даже растерялся. А как я там? — Уехал. Ты скажи мне, что там слышно? Что говорят?

Я приготовился к долгому рассказу, но меня ждало разочарование.

— Да ничего такого, — сказал Женя, — никто больше не приходил. Ну, я больше никого не видел и не слышал, все спокойно. На дверь твою только какие-то бумажки повесили — ну, они всегда это делают, я так понимаю. А ты чего, не заходил к себе, получается?

— Да какой заходил, я сразу уехал из города, — переполошился я в трубку. — Ты ж сам говорил, что надо свалить куда-нибудь.

— Аа, ну это да, да, ты прав, может, и правильно сделал, — Женя, как будто, что-то припоминал. — Ну а когда вернешься-то?

— Я не знаю, — прошипел я в трубку. — Я вообще не понимаю, что делать сейчас. Я понятия не имею, что им от меня нужно.

— Да, блин, я те говорю, что-то политическое, — сказал Женя таким тоном, будто объяснял, что в шоколадке, на которой написало 99 % какао, просто не может быть столько какао. Так не бывает. — Тебя запалила какая-нибудь камера, где протест был, и вот тебя теперь решили прессануть. Может, просто штрафом отделаешься…

Разговор с Женей пришлось свернуть. Сказал ему “да, да, конечно”, да и повесил трубку. Спокойная жизнь расслабляет — еще вчера он паниковал вместе со мной, потом вернулся к обычным делам, сходил на работу, и все показалось страшным сном. Все нормально же, чего паниковать.

Нехотя, но я тоже поддался его настроению. Стало чуть-чуть поспокойнее. Насколько легко сейчас попасть на камеру где-нибудь в центре не в то время и не в том месте? Проще простого. Сколько людей проходили мимо митингов и попадали под замес? Вот и со мной, наверное, так же.

Не так страшен черт, как его малюют. Ведь так?

Интерлюдия: Хелли

Это только в фильмах про спецагентов и, конечно же, про Джеймса Бонда, все вопросы решаются в подземных бункерах с роскошной викторианской мебелью и панелью с изображением красивой географической карты во всю стену, или на тридцать-энном этаже серебристого небоскреба с зеркальными окнами. На деле же в красивых кабинетах постоянно совещались либо аналитики и менеджеры, которые там просто-напросто жили, либо бойцы, которых туда приглашали по праздникам или перед миссиями — считай одно и то же.

Ей же — полевому сотруднику Центра Разведывательного Управления и одному из главных участников специальной Группы Грифон, — почти вся оперативная информация приходила на чертов мобильный телефон когда она была в метро, в душе, на пробежке, в очереди за кофе в старбаксе, в примерочной, на стрельбище, — в общем, где угодно, только не за рабочим столом перед открытым ноутбуком.

На этот раз (в отличие от прошлого, когда она лежала в постели с закрытыми глазами, раздвинув и слегка согнув ноги в коленях) сообщение из Центра застало ее в менее пикантной ситуации: перед кассой в магазине с традиционными шотландскими сладостями — разновидностью ирисок с разными вкусами, которые здесь назывались ‘fudge’.

Продавец, парнишка лет двадцати, глядя на то, как Хелли, чертыхаясь про себя, перечитывает сообщение ‘we’ve lost the russian. they don’t seem to have him though. managed to escape?’, никуда не торопился. А зачем? Перед ним стояла высокая светловолосая девушка, нордический тип лица, острые скулы, голубые глаза. Он был уверен, что у нее будет элегантный, южно-английский акцент, но все вышло еще интереснее: нейтральный, вполне благозвучный американский. Совершенно точно из Новой Англии, решил он. Родители, наверное, из Скандинавии. Он определенно никуда не торопился и был готов смотреть на нее до конца своего рабочего дня.

Было, правда, непросто: взгляд то и дело хотел опуститься ниже, туда, где под полурасстегнутой короткой ветровкой был виден серый спортивный бра, который ни разу не скрадывал ее формы. Однако, если это божественное создание с картой American Express заподозрит, что у него в голове промелькнула хотя бы мысль о том, насколько она была недурна собой, его совершенно точно уволят с работы за харрасмент. А потом еще и забанят в Твиттере. Знает он этих американцев.

— Спасибо! — улыбнувшись продавцу, сказала Хелли, забирая с прилавка пакет со сладостями.

Когда Хелли развернулась и направилась к выходу, он увидел, что она была в фиолетовых леггинсах. Стоит ли говорить, что следующему покупателю не сразу удалось привлечь внимание молодого человека.

Хелли вышла на Королевскую Милю — главную туристическую улицу Эдинбурга — и позвонила. На том конце отрывистым "да" ответил мужской голос

— Кирк, и что ты предлагаешь? Центр будет что-то делать? — с ходу спросила Хелли.

— Не по телефону. Подойдешь? Я в офисе.

— Выходной же, я с пробежки, давай не внутри. На крыльцо выходи через десять минут.

— Окей.

Хелли покачала головой и быстрым шагом направилась вниз по дороге. Затем свернула налево, прошла метров двести до старой каменной стены и калитки с надписью ‘New Calton Burial Ground’. В Эдинбурге, куда бы ты ни шел, по пути придется пересечь хотя бы одно кладбище. Поднявшись вверх и перейдя дорогу, она вышла на Regent Terrace — говорят, это самая дорогая улица города. Подошла к трехэтажному георгианскому особняку, который не выделялся бы на фоне других таких же особняков, если бы не американский флаг над входом.

У крыльца ее уже ждал высокий молодой человек в серых брюках и темно-зеленой вощеной куртке, застегнутой под горло. Из-под нее виднелся воротник голубой рубашки.

— Хэй, Кирк, — поздоровалась Хелли.

— Что это? — вместо приветствия он показал на пакет, который она держала в руках. — Поедаешь их вместо протеиновых коктейлей? Так вот в чем твой секрет!

— Да это я зашла, своим решила купить. Ты же знаешь, как это бывает: только они узнали, что мы будем квартироваться в Шотландии, так сразу посыпались заказы. Папе, конечно, скотч, ну а маме и сестре — сладости. Отправлю с Терезой, она вроде завтра летит обратно.

— Ладно, ладно, я верю, — сказал Кирк и кивнул в сторону. — Прогуляемся.

С минуту они шли молча. Миновали парочку, грузившую вещи в ярко-красный Мини Купер — явно собирались в поездку выходного дня за город, и пожилую даму в роскошном темно-зеленом плаще (серебристая брошь вместо пуговицы сверху) с нерасторопным бассет-хаундом на поводке.

— Ну, что там? — спросила Хелли, когда они немного отошли от здания посольства.

— Да просто не нужно было связываться с русскими, вот и все…

— Да хватит тебе, мы это уже проходили. Он — идеальный кандидат. Просто оказался не в то время не в той стране.

— Да уж, не в той, — проворчал Кирк. — В общем, сведений о том, что его взяли, у нас нет. Был сигнал от него — живой, все еще у себя там где-то.

Хелли проподняла бровь, посмотрев в сторону собеседника и ожидая продолжения.

— Говорит ли это о том, что его точно не взяли? — начал вслух рассуждать Кирк. — Сейчас — да, говорит. Возьмут ли его в ближайшее время? — он развел руками. — Если ты спросишь меня — то да, возьмут. По другому и быть не может. Сам он не выберется. Мы, продолжая на что-то там надеяться, только продляем агонию.

Хелли покачала головой.

— Он даже не знает, что происходит. Вы по телефону отслеживаете?

— Нет, какой там, — усмехнулся Кирк. — Всю свою технику он сразу уничтожил, связь пропала, местоположение его мы уже установить не сможем, пока он по ту сторону границы.

Хелли удивленно хмыкнула.

— То есть все таки что-то он знает и может? Думаешь, догадывается?

— Слушай, Хелли, ну совсем слепой щенок нам и не нужен, ведь так? Что-то знает, о чем-то… Хотя нет, не думаю, что он догадывается. — Кирк помолчал. — Да, впрочем, я понятия не имею. Но уничтожить телефон и компьютер — это стандартная практика, когда все летит к чертям, особенно в стране, где свои то и дело прессуют своих. Он перепугался наверняка до усрачки, вот и вся история.

— Думать надо, — задумчиво подтвердила Хелли. — Так что теперь? Мы его вытаскивать не будем?

— Нет, конечно, — покачал головой Кирк. — Вот если выберется сам в цивилизованную страну — там мы его уже отследим, найдем, доведем до нас. Не выберется — извини, Хелли, придется о нем забыть. Он отличный спец, и у него охренеть какие любопытные детали и совпадения в биографии, тут я с тобой не спорю — но слабаки и неудачники нам не нужны. Найдем другого, кандидатов немало.

— Кандидатов немало, только времени уже совсем нет, — Хелли цыкнула языком. — Но ты прав. Сколько времени, думаешь, до ясности?

— Даю не больше недели, — сказал Кирк.

— Кирк… — Хелли помедлила. — Если не будет информации через неделю?

— Я ничего не могу поделать, есть директивы, — Кирк покачал головой. — Будем расформировывать группу, чистить следы. Придется с ним прощаться.

— Понятно, — кивнула Хелли. — Послушай, если его возьмут, мы же должны успеть все уничтожить. Давай дадим ему хотя бы десять дней?

— Я попробую. Но не обещаю.

Они развернулись, пошли обратно к посольству. Уже у самого крыльца, когда Кирк протянул коллеге руку, чтобы попрощаться, она спросила.

— Кстати, а как вы сигнал-то получили, если он от всего избавился?

— Маттиас сообщил. Парнишка вчера в рабочий чат заходил.

не так страшен черт

На следующий день на тренировке к нам присоединился еще один участник: худой, но явно жилистый, с загорелым лицом, полностью в сером хаки, мужчина лет сорока пяти. Я бы сказал, чуть-чуть помладше Виктора. Суровый взгляд из-под армейской фуражки, на ногах — ботинки на высокой шнуровке.

— Это Александр, — представил его мне Виктор.

Значит, этот тот самый Александр, прибытия которого мы ждали.

Тренировкой руководил теперь он. Все прошло успешно — я даже смог закрепить двадцать восемь отжиманий и добиться новых рекордов в приседах и подтягиваниях. Конечно, результаты были все еще довольно позорными, но надо признать, что прогресс был налицо: когда мы пришли домой и я пошел в душ, я даже с некоторым удивлением отметил, что сбросил, наверное, килограмма два. Спасибо режиму, ежедневным тренировкам, отсутствию шоколадок и печенек под Нетфликс по вечерам.

А, ну и еще постоянному стрессу.

К Александру мы пошли вечером. Он жил на окраине поселения, со стороны леса, в добротном кирпичном доме. Внутри — приятно, но никаких стилевых изысков и нарочитой “русскости”, как у Виктора. Александр оказался гостеприимным хозяином, пригласил к столу; Спайк по-хозяйски прошел в дальний уголок гостиной и расположился там, Виктор, не спрашивая разрешения, открыл холодильник, бросил шуточку насчет бутылки водки на дверце, и, ничего не тронув, присоединился к нам за столом.

Кажется, они здесь бывали часто.

К исходу часа непринужденной беседы я даже немного расслабился. Александр действительно был суров и немногословен, но при этом был весьма наблюдательным, метким в своих замечаниях, и совсем не стеснялся пошутить над собой.

— Понимаешь, ночь, дождь противный, — рассказывает Виктор, уже давясь от смеха. Александр пока только загадочно улыбается. — Нам еще километров двадцать по этой слякоти — и колесу кирдык. Менять надо. Выходим оба — у Саши такой еще мощный фонарь — какой у тебя был?

— Даа, фонарь просто отличный, американский полицейский, лупит на триста метров, тысячу двести люменов выдает, — прокомментировал Александр.

— Ага, ну вот, — продолжил Виктор, подкрепляя все активной жестикуляцией. — Мы выходим, открываем дверцу багажника — а Саша тогда себе как раз Дефендер взял, мы его обкатывали…

— О, Дефендер! — не выдержал я. Не особо люблю автомобили, но вот именно Лэнд Ровер Дефендер — только не новый, а первого поколения, до две тысячи шестнадцатого года, — очень нравился. Недешёвый, но я был готов его себе купить, и удерживало только то, что мне некуда было на таком автомобиле ездить — по Москве удобнее на метро, а за город я так и не приучил себя выезжать.

Хотя судьба вот заставила, как видите.

— Роскошная машина, темно-серый, вот такие колеса, лебедка спереди, шноркель, усиленная подвеска, дополнительный свет, противотуманки со всех сторон навешаны, — развел руками в стороны Виктор. — Ну так вот, открываем кузов, Саша включает фонарь — внутри становится светло как днем — и мы… — Виктор уже просто в голос смеялся.

— Начинаем искать запаску, — продолжил Александр, улыбаясь.

— Даа, ищем, ищем, — Виктор кое-как отсмеялся и продолжил. Я сидел и тоже уже смеялся с того, как они вдвоем угорали. — Нигде нет. Просто — нигде. Посмотрели под откидными сидениями — пусто. Начали половик отдирать — там просто не могла быть огромная запаска, никак! — но все равно пробуем, чертыхаемся, поднимаем его — там пусто, конечно, где ей быть.

— Я внутрь полез с фонарем, — говорит Александр, — и не могу понять, где ее можно было там запрятать…

— И нету, просто — нету! — продолжает Виктор. — Ну, думаем, убьем диск, убьем подвеску, но кое-как доковыляем на пробитом. Решили, пожали плечами, и тут Саша закрывает дверцу кузова, и свет от фонаря…

— Падает на запаску, — качает головой Александр, посмеиваясь. — Которая все это время висела закрепленная на дверце сзади.

Я догадывался, к чему все шло, но все равно история была что надо, и мы все втроем смеялись и дружно стучали по столу.

— И ладно Витя, — продолжил Александр, — он вообще пива выпил, и машина не его, но я-то, балбес, с фонарем, машина моя, я что, не помнил, что у меня запаска на двери? Вот так бывает — перемкнет, и все. Это еще хорошо, Вить, что мы с тобой в итоге на спущенном не уехали!

— Вот уж был бы номер!

Когда отсмеялись, обстановка неуловимо изменилась. Виктор посмотрел на часы.

— Так, ладно, вам надо поговорить, — сказал он, вставая из-за стола. — Антош, Саша все объяснит, у него есть наводки, но ему от тебя информация нужна, чтобы точно понять, куда запрос делать. Я вам мешать не буду, мы с пёселем погуляем тут вокруг, как закончите, дайте звоночек, вернемся за тобой. Спайк! Пойдем! Добро?

Я кивнул. Александр посуровел в лице, кивнул Виктору. Быстро убрали со стола, он налил мне воды.

— Ну, Антон Владимирович, говорят, в последнее время вами очень настойчиво интересуются, — с усмешкой сказал Александр.

— Да уж, можно и так сказать…

— Ладно, Антон. Смотри. Я помогу. У нас с тобой сейчас задача — понять, кому мне звонить и у кого про тебя узнавать. То, что произошло, выглядит не очень просто, поэтому я хотел бы позвонить сразу туда, куда надо, а не обзванивать всех. Привлекая ненужное внимание. Согласен?

Я кивнул.

— Поэтому мне придется тебя поспрашивать о ряде событий, который прямо или косвенно могут нам с тобой подсказать, в чем может быть проблема.

— Можно сразу один момент прояснить?

— Давай.

— Я попытался навести справки, через, скажем… одного знакомого, и мне сказали, что у полиции на меня ничего нет. Я не в розыске, ничего такого. И я вот думаю… Может, это просто какая-то ошибка? Мне-то скрывать нечего, может мне проще вернуться, а если меня вызовут, там, в суд например, то я могу…

— Антон, — перебил меня Александр. Он смотрел мне в глаза.

Я замер.

— Это не ошибка. Запомни. Если сдашься, то есть ли тебе что скрывать, или нечего тебе скрывать, — это решать уже будешь не ты. И, поверь, найдется достаточно людей, которые тебе наглядно объяснят, что никаких ошибок они не допускали. Понимаешь, о чем я?

Я медленно кивнул, проводив свою робкую надежду на быстрое возвращение к нормальной жизни в последний путь.

Все.

— И это не полиция, если тебе так спокойнее, — добавил Александр.

Занимательно.

— Вот как мы поступим. Я попрошу тебя рассказать мне несколько событий из твоей жизни. Три или четыре — по ходу дела пойму. Я тебе объясню, о чем именно тебе нужно рассказать, и буду направлять дополнительными вопросами. Рассказывай честно и в деталях. Даже если считаешь, что они не важны. Даже если тебе неудобно рассказывать. Считай, что я доктор.

Александр дождался моего кивка. Продолжил.

— Я буду тебя перебивать. Формулировки некоторых вопросов могут показаться тебе странными. Так надо, чтобы помочь тебе вспомнить то, чему ты сам, может быть, не придавал значения. Некоторые вопросы могут показаться слишком личными. Если не можешь или не хочешь отвечать — так и скажи, но не начинай ничего выдумывать — только потратим время. Начнем?

— Да, — согласился я. Мне скрывать было нечего.

— В первую очередь: как ты думаешь, почему у тебе пришли с обыском? Мысли, догадки?

Если бы все было так просто. Знал бы, не сидел бы тут. Но я постарался собраться с мыслями. Покачал головой.

— Никаких идей. Может быть…

— Так, Антон. Внимательно со словами. Если у тебя “никаких идей”, то, значит, тебе больше нечего добавить. Так есть идеи или нет?

— Эм, да. Извини. Я не знаю, но у меня были такие идеи: попал на камеру где-нибудь в центре Москвы в день митинга. Я не помню конкретного случая, просто идея.

— Это твоя идея?

— Ну… что ты имеешь в виду?

— Это твоя идея, или ее высказал кто-то другой, после чего ты о ней подумал?

— О, интересно, — я задумался. — Пожалуй, мне о ней сказали. Но я думаю, я бы и так о ней подумал.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Других идей нет, а тут… много кого сейчас по политическим берут. По новостям говорят об этом. Я на митинги не ходил, но голосовал когда-то за Навального, обсуждал с друзьями… Вот и подумал. Не знаю, — я развел руками, — может быть, это просто моя паранойя.

— Хорошо, — Александр внимательно смотрел на меня. — Какие еще идеи есть?

Я вздохнул. Поймал себя на мысли, что…

— О чем думаешь сейчас, Антон?

— Кажется… кажется, я успокоился на том, что это просто что-то политическое. Я больше не думал ни о чем.

— Хорошо, тут ясно, — похоже, Александр был удовлетворен.

Я сделал глоток воды. Он продолжил.

— За последние пару лет происходило ли что-то нетипичное? Новые знакомства, которые показались тебе странными? Люди, которых ты знаешь, вели себя необычно? Вопрос не про факты — вопрос про твои личные ощущения и интуицию. Не бойся делиться подозрениями и сомнениями.

Это даже любопытно. Я задумался — и сразу же вспомнил о самом грустном эпизоде моей биографии.

— Александр, я не знаю, в курсе ли ты, но… как раз два года назад погибли мои родители.

Он никак не отреагировал. Я продолжил.

— И… в общем, для меня все после этого странно… Я тяжело перенес их смерть, мне двадцать пять было, и… видимо, я все еще не был готов к тому, чтобы вот так, одновременно, лишиться двух близких… Люди — некоторых я толком не знал, — писали мне и выражали соболезнования. Правда…

— Так-так?

— Ну, я думал их будет больше. С работы папиной особо никто не написал. Я толком не знаю, где папа работал, он не распространялся, да и мне, признаться, не особо интересно было… Как-то он умел так рассказывать про работу, что отбивало всю охоту спрашивать — прямо скукой веяло. В канцелярии какого-то госучреждения что-то там делал. Но… в общем, не знаю, как это обычно бывает, просто я был, наверное, немного обижен, что мне не написало хотя бы несколько его коллег, не спросили, нужна ли мне помощь или что-то в этом роде…

— А помощь была нужна?

— Да сам справился кое-как. У папы, оказывается, было все предусмотрено, завещание, адвокат. Просто… стрессово все это было.

— Были ли какие-то новые люди, которые вошли с тобой в контакт после этого?

— Нет, нет, ничего такого. Я тогда постарался в работу уйти с головой. Получилось, — усмехнулся я. — Наверное, потому на меня и посыпались предложения о новой работе после этого. Раньше, как-то, было негусто.

— Интересно, — сказал Александр, придвинувшись к столу. Мимолетное движения бровями. — А кем ты работал тогда?

— Да я и сейчас по той же специальности — я дизайнер, дизайнер интерфейсов, — Александр кивнул, как-будто точно понял, о чем я, но по привычке я решил расшифровать. — Я рисую кнопки и другие элементы интерфейсов в компьютерных программах, это если по-простому. Или для мобильных приложений, например. Моя задача — понять, как именно пользователь коммуницирует с машиной, как ему удобно это делать, и создать такой интерфейс — внешний вид и функционал — которым было бы удобно пользоваться. Простой пример: приборная панель в автомобиле. Дизайнер должен продумать, какие информационные элементы должны быть вынесены на панель, в каком виде — переключатели, надписи, стрелки, индикаторы… Какая у них будет форма, размер, как и где расположены, достаточно ли они читаемы, и так далее… Но это еще просто. Следующий уровень — экран бортового компьютера. Нужно все продумать: как работает экран, какие функции, какими иконками и цветами они будут представлены, в таком роде. Во внимание принимаются тысячи факторов, начиная от принципа дублирования важнейших функций и индикаторов — на случай, если что-то сломается, — заканчивая, конечно же, безопасностью. Например, внешний вид кнопок на экране, которыми водитель пользуется во время движения, должен отличаться от тех, что рассчитаны на использование, когда автомобиль припаркован. И многое, многое другое. А теперь еще представь, что мы выносим третью панель интерфейсов — прямо на лобовое стекло, например, такие технологии уже давно есть.

— И где ты работал два года назад?

— В большой ИТ-компании, я занимался как раз интерфейсами для автомобилей, — ответил я. Озвучил название компании. Потом добавил: — Беспилотных автомобилей.

— То есть ты, по сути, изучал, как человек должен взаимодействовать с беспилотным… движущимся аппаратом, так?

— Ну да, можно сказать и так.

— И хорошо получалось?

— Ага, — с улыбкой подтвердил я, — я был ведущим дизайнером в команде, меня очень ценили. Уникальный опыт, нас таких спецов по пальцам пересчитать можно.

— Хорошо, — Александр помедлил. — У меня есть кое-какие соображения. К работе еще вернемся. Сейчас будет неприятный вопрос.

Я ждал.

— Что тебе известно о смерти твоих родителей?

Да уж… те, кто говорит, что время лечит, конечно, не правы. Ни черта оно не лечит.

— Только то, что мне сказали, — вздохнул я. — Узнал из новостей, потом из больницы — точнее, сразу из морга. Несчастный случай, — я пожал плечами. — Потом чуть-чуть поговорили об этом с адвокатом… Он тоже ничего нового не сказал. Разбились на вертолете где-то недалеко от Байкала. Я туда даже не ездил.

— Тебя не приглашали на опознание? Ты не был на похоронах? — Александра что-то смущало.

— Мне сказали, что… там все сгорело… Эксперты подтвердили, что они были там, и что они не выжили. Опознания не было, мне объяснили, что… в таком состоянии в этом не было смысла. Адвокат проследил, чтобы сделали кремацию. Мне только прислали бумажки по почте: свидетельство о смерти, несколько заключений разных экспертиз, куча всяких справок.

— С тобой кто-нибудь связывался после этого относительно смерти твоих родителей? Или ты, может быть, пытался что-то разузнать?

— Нет, — сказал я скорее с вопросительный интонацией. — А зачем? Смысл?

— Есть люди, которые упорно верят в чудеса.

— У меня не было повода верить в чудеса.

— Понимаю, — сказал Александр, как будто поставил точку в этой теме. — Давай вернемся к твоей работе. Сейчас ты работаешь там же? Ты говорил, у тебя были другие предложения.

— Да, я ушел с той работы где-то полгода назад. Сейчас я работаю в иностранном агентстве.

— В иностранном? Над чем работаете?

— Да разные проекты, — сказал я аккуратно. Я пытался себя не выдать? Вздор, у меня были только догадки. Да и вообще, работа тут не при чем.

— Например? Почему разные?

— Ну, просто это схема работы агентства. Мы даже не знаем, кто конечный заказчик. У нас просто есть небольшая команда спецов, и через другую аутсорсинговую ай-ти компанию нам приходят проекты. Мы их не ведем от начала до конца и не видим финального продукта. Просто отрабатываем задачи. Это нормально для агентств на аутсорсе. А мы вообще, получается, на аутсорсе у аутсорса. У них там свои какие-то заморочки.

— И как часто вам приходят новые проекты?

— Ну вот сейчас работаем над третьим за полгода. Или над четвертым. Первый был совсем мелкий, так что это как считать.

Я не врал. Я хорошо умел объяснять себе, что есть какие-то туманные догадки, озвучивать которые не имело никакого смысла — они увели бы нас от сути дела.

Александр не умел читать мысли, и не поймал меня на моей маленькой неоткровенности. Но его заинтересовало другое.

И с этого момента началось странное.

— Расскажи мне о том, когда тебе предложили эту работу.

— Дай-ка вспомню…

— Стоп. Я не договорил. Вспомни тот самый день, когда с тобой связались и рассказали про работу. Когда это было? Кто с тобой связался? Что он тебе сказал или предложил? Начнем с дня. Когда это было, помнишь?

— Оу, — я напряг память. — В мае, кажется.

Александр молчал.

— Вряд ли вспомню день, давно это было. Около года назад.

— Кто и как с тобой связался?

— Мне написал рекрутер на Линкедине. Это такая профессиональная социальная сеть, вроде фейсбука, только для поиска работы. Там всем видно твое резюме, рекомендации, портфолио. Рекрутер для них искал человека. Скинул мне описание вакансии. Я работу не искал, но увидел, что рекрутер раньше работал в большой компании, и решил, что он может предложить что-то интересное.

— Это точно был первый раз, когда тебе предложили эту вакансию?

Странный вопрос.

— Хм, да… — пауза. — Но, если честно… я не все вакансии, которые мне скидывали, внимательно смотрел. Вообще… если так подумать, мне раньше скидывали что-то похожее. Я еще думал о том, что мне не предлагают ничего интересного, а только какие-то неизвестные конторки…

Александр кивнул головой. Зуб даю, в этот момент только он и понимал, зачем я все это рассказываю.

— Как ты думаешь, когда в первый раз тебе прислали предложение об этой, или похожей, работе?

— Ну я не уверен, я их удалял вообще, — я неловко улыбнулся. — Может, еще за полгода до этого, или чуть меньше. Скажем… через пару месяцев после того, как погибли родители. Я же говорю, я как раз тогда в работу с головой ушел.

Сказал я и сам себя поймал на слове. Уж не этого ли совпадения добивался услышать Александр?

— Ясно. Что тебе написал этот рекрутер, из большой компании? Кстати, что за компания?

— Палантир — так компания называется. Он там раньше работал. Известные большие ребята.

— Чем они занимаются? Американская компания?

Я посмотрел на Александра.

— Да, американская. Делают инструменты аналитики для… других больших компаний. Поговаривают, что на госструктуры тоже работают. Ну, в любом случае, этот товарищ уже был сам по себе, фрилансер.

— Ясно. Теперь его сообщение. Помнишь, где ты был, когда читал его? Дома, в транспорте, еще где-то?

— Эмм… На работе. В офисе сидел, это было еще до ковида. Точно! Это, значит, был еще март, я помню, что еще в Европе даже не начали вводить локдауны.

— Хорошо, сидишь ты в офисе, тебе приходит сообщение, и что тебе рекрутер пишет?

— Да все стандартно… Ну, то есть, он написал, что ему меня порекомендовали — но не написал, кто — я сразу подумал, что это такой стандартный заход, чтобы расположить кандидата. Всегда же приятно, когда тебя кто-то порекомендовал. И скинул описание вакансии, просто текстом. Точно, кстати! Мне и раньше так же скидывали, и это выглядело… ну, не очень формально, не круто. Я-то работу не искал особо. Но тут рекрутер был с репутацией, и я ему ответил.

— Что ты ему ответил?

— Интересно, давай пообщаемся.

— С кем ты общался?

— Сначала с ним, просто созвонились, очень коротко… Он, видимо, просто убедился, что я — это я. Потом еще одно интервью с кем-то со стороны заказчика.

— Кто-то, с кем ты сейчас работаешь?

— Нет, какой-то эксперт со стороны клиента, мы с ним больше не пересекались.

— Что он спрашивал?

— Да ничего сверхъестественного — немного про опыт, немного прошлись по моему портфолио. Ну у меня по больше части все под эн-ди-эй, поэтому я больше рассказывал ему, что и как я делал. На словах.

— И они тебя наняли после двух интервью и не познакомив с командой?

Сейчас мне показалось странным, что я познакомился с техлидом только в первый рабочий день. Тогда мне казалось, что мне просто повезло. Должно же в жизни хоть раз повезти.

— Ну, — я засомневался, но потом плюнул — все равно ничего не теряю. — Я показывал им на звонке свои работы, и исходники. Не все, но достаточно, чтобы они оценили мои навыки.

— То, что было засекречено? — поднял бровь Александр.

— Да, но… это стандартная практика. По сути я ничего не нарушал, потому что просто показывал какую-то часть работы в процессе, а не всю целиком.

— Было что-то странное в том, как вы взаимодействовали? Может быть, кто-то — на интервью или в процессе работы — задавал тебе нетипичные, или личные, вопросы?

— Нет, — я покачал головой. Ну почему, почему у меня всегда в таких случаях чувство, как-будто я что-то скрываю? Я же ничего не скрывал! Ведь ничего!

Все закончилось еще быстрее, чем началось. Александр отодвинул стул, сухо сказал, что у него вопросов больше не было.

— Антон, мне надо подумать. До завтра. До обеда сделаю звонки. Постараюсь к вечеру, часам к шести, к вам зайти и поделиться информацией. Добро?

У меня были странные ощущения от разговора, но я все равно рассыпался в благодарностях. Помощь не становится хуже от того, что выглядит не так, как мы ее себе представляем.

Виктору сказал, что все в порядке, и что завтра будут новости. Я по-прежнему завидовал тому, как у него получается всегда пребывать в положительном состоянии духа и никогда не унывать. Но иногда мне казалось, что, несмотря на его неубиваемый оптимизм, он волновался за меня еще больше, чем я сам.

На следующий день, когда мы вернулись с традиционной вечерней прогулки до леса и обратно, на обочине сбоку нашего дома стоял автомобиль Александра. Сам он поджидал нас на крыльце.

— Саша, — поздоровался с ним Виктор. — Ты чего на машине-то?

— Мне придется уехать, — сказал Александр. — На всякий случай. Пока Антон тут.

Гробовую тишину не рискнул нарушить даже Спайк. Мы вошли в дом. Александр сказал:

— Виктор. Смотри сам, но, если хочешь, можешь оставить нас один на один.

— Я Виктору доверяю, — тут же выпалил я. — Пусть он тоже знает.

Александр продолжал смотреть на своего друга.

— Пусть, — проговорил Виктор, — возможно, так я смогу лучше помочь. — Говори.

Только позже, много позже, я понял, каким же я был наивным глупцом. Никто не сомневался в моем доверии Виктору. Никто меня и не спрашивал. Александр давал Виктору возможность себя обезопасить. А я, как маленькое капризное дитя, ничего не понял и попросил этого не делать.

— Хорошо, — сказал Александр. — Мне хватило одного звонка. Мне дали очень мало сведений, но их было достаточно, чтобы точно понять, кто тебя ищет. И сделать выводы. Новости очень плохие.

Я не шевелился.

— Ты, Антон, в активной разработке у департамента военной контрразведки ФСБ.

Не так страшен черт, как его малюют.

Он еще страшнее.

ЧАСТЬ 2

Ты теперь дезертир,

интерлюдия: хелли

Хелли умирала.

Скука убивала ее быстрее, чем Black Lives Matter — свободу слова. Она сидела на одном из тех совещаний, где по определению не могло ничего решиться и ничего не могло произойти — это стало понятно с самого начала, как только речь зашла об “оценке текущей ситуации” и об “обязательствах информационной взаимоподдержки”. То, что их представитель просто произносил заученные фразы, чтобы потянуть время, отведенное для брифинга, было ясно и британской стороне. Это раздражало Хелли еще больше.

К счастью, все кончилось довольно быстро. Британцы поняли, что реальными новостями с ними пока делиться не готовы, а американцы уловили намек на то, что, если им что-то и расскажут — то не при союзниках.

Такая линия поведения могла быть вызвана сотней разных причин, и Хелли все это настолько опостылело, что она даже думать не хотела, в чем именно там было дело. Сочетание бездействия и шотландской пасмурной погоды вместе с совершенно невозможным пронизывающим ветром нагоняло тупую меланхолию, из-за которой она ненавидела все окружающее еще больше.

— В честь субботы, — сказал ей Кирк с дежурной улыбкой, — позволь пригласить тебя выпить. Давно хочу попробовать какой-нибудь высокогорный скотч, да, представляешь, все никак не добирался. Давай в шесть, я пришлю тебе адрес сообщением.

Хелли насторожилась. В мир тут же вернулись долгожданные краски.

Кирк не пил.

Кирк не ходил в бары.

Шесть вечера — слишком рано для дружеских посиделок.

Место, в котором они договорились встретиться, называлось The Oxford Bar. Первый этаж жилого дома, неприметная вывеска и еще более неприметная дверь. Когда Хелли вошла, она удивилась количеству народа внутри — все места перед барной стойкой заняты, вперед пришлось протискиваться. Взяв пинту Гиннеса, она прошла через узкий коридор в другое помещение — тоже полно народу, тоже тусклый свет, тоже мерный гул нескольких десятков голосов.

И Кирк за столиком в самом углу.

— Ты пьешь? — спросила Хелли, кивнув в сторону бокала перед Кирком.

— Какая-то безалкогольная хрень, — он пожал плечами. — Типа пива. Как твоя суббота?

— Ну такое. С утра не заладилась, давай назовем это так, — ответила Хелли, намекая на утренний брифинг.

— Это да, — согласился Кирк.

Хелли покрутилась на месте, скользнув глазами по всем, кто находился с ними в зале: пара молодых компаний, то ли студенты, то ли туристы; ничем не примечательная тройка мужчин лет по пятьдесят; две очень прилично одетые пожилые пары, занятые беседой друг с другом — похожи на местных. Ничего странного, никого подозрительного.

Она выжидающе посмотрела на Кирка.

— Представляешь, этот бар — оказывается, культовое место!

— Да? То-то я удивилась куче народу на входе.

— Ага, ну, многие просто заглядывают сюда именно поэтому. Есть такой известный, как оказалось, писатель детективов — Иэн Рэнкин. Он сам из Эдинбурга, живет тут где-то недалеко. Он вроде как даже жанр такой придумал — Тартановый Нуар, неплохо, да? Так вот, главный персонаж его детективов постоянно зависает в этом баре.

— Не удивлена тому, что он — алкоголик, — хмыкнула Хелли.

Кирк улыбнулся. Он прекрасно знал, что нужно сделать, чтобы поднять настроение напарницы — начать говорить о деле.

— Ладно. Давай поговорим о проекте “Грифон” и нашей третьей попытке.

— Ну, что там? И какого черта сегодня утром творилось?

— Хелли, ну ты же догадываешься.

— Нет.

Кирк вздохнул, сделал пару глотков.

— Хорошо, только давай об этом чуть позже. У меня несколько директив, которые тебе не понравятся. Давай вместе подумаем, как все сделать правильно.

Хелли продолжала молча смотреть на Кирка.

— Нас очень торопят…

— Он выходил на связь в среду, — перебила его Хелли. — Три дня назад. Он не в Москве. Шансы есть. Мы это уже обсуждали.

— Да, Хелли, да, но нас очень поджимают по срокам. Чем дольше он там, тем меньше у него шансов вырваться. И тем больше мы рискуем допустить утечку информации — либо когда его возьмут, либо…

— Не “когда”, а “если”.

— Допустим, Хелли, допустим. Я не верю, что у него получится. Ты сама прекрасно понимаешь, что ему не дадут просто так уйти — какие у него там вообще варианты есть? Он — кто? Может, оперативник? Или хотя бы уголовник со стажем? Он чертов айтишник. Сообразительный, очень сообразительный — в своей области!

— Кирк!

— В своей области, Хелли, а не в том, как убегать от российских спецслужб. Смотри, мы не чистим следы только потому, что я не хочу тебя подставлять — я знаю, что тебе первые две попытки не доставили удовольствие. Но давай честно — ты сама как шансы оцениваешь?

— Кирк, я никак их не оцениваю, — сказала Хелли, понизив голос и пригнувшись над столом, — но они есть, и ты это знаешь. Я просто хочу довести дело до конца. Мы можем расформировать группу в любой момент, и я не считаю, что еще несколько дней так уж сильно повышают риск. Я просто не хочу, чтобы все похерили до того момента, когда точно не останется выбора.

Кирк откинулся на спинку дивана. Взъерошил волосы. Вздохнул. Подхватил бокал со стола, сделал несколько глотков.

— Хорошо, Хелли, хорошо. Я на твоей стороне. Просто есть еще кое-что… Но, слушай, сначала давай тогда зафиксируем дату. Центр нам выкручивает руки — они хотят точный дедлайн.

— Мы его по-прежнему не вытаскиваем сами? Дедлайн до чего? Им что нужно, чтобы успокоиться?

— По-хорошему — видеть его тут. Или — там, — Кирк махнул наугад в ту сторону, где мог или не мог располагаться Атлантический океан.

— Ага, прямым рейсом. Кирк, давай ближе к реальности.

— Важно, чтобы он просто пересек границу и оказался там, где потенциально его можно взять уже без большого риска.

— Что там с западной Россией граничит? Куда он потенциально может уйти?

Кирк пожал плечами.

— Навскидку — Украина, Беларусь, страны Балтийского региона, на самом верху — Финляндия и Норвегия. Больше всего шансов, что он попытается уйти через Беларусь — там ослабленный контроль границы.

— И?

— И все, — развел руками Кирк, — о чем я и говорю. Его там тут же возьмут, вообще без шансов. Никуда он не денется.

— Значит, будет идти по другим направлениям, Кирк.

— Он выберет самое очевидно, Хелли, — покачал тот головой, — и его возьмут.

— Кирк, твою мать, только что это обсудили. Мне не нужно, чтобы ты в него верил. Я тоже в него не верю, если хочешь знать. Но мне важно отработать все наши шансы. Любая другая страна — если он успеет туда прорваться до дедлайна — мы его не бросаем. Так?

— Да, да, хорошо.

— Ну так что тогда? Ты говорил про десять дней. Сколько еще у нас?

Кирк покачал головой.

— Ну, если реалистично… Сколько дней сделают нам погоду?

— То есть ты все же можешь с ними торговаться?

— Да нет уже, нет, не могу. Они хотели вчера уже все сворачивать, но я сказал, что до конца недели нам обязательно нужно еще раз все взвесить. Ну, черт, не знаю, до середины недели?

— Среда до конца дня. Так?

Кирк молча посмотрел на девушку.

— Тогда четверг.

— Хелли…

— Пусть дадут еще один день, для них ничего не изменится. Пусть будет четверг!

Хелли видела, что Кирк сможет. Но никто не запрещал неодобрительно качать головой. Впрочем, она не обязана была за этим наблюдать.

— Я в уборную. Где она тут, не знаешь?

— В коридор и направо, — кивнул Кирк. — Там не заблудишься.

— Благодарю, — Хелли снова превратилась в сплошное очарование.

Туалет тут был один, и, конечно, была очередь. Хелли улыбнулась парнишке, подпиравшему в коридоре стенку напротив двери в уборную. Встала рядом. Он не отрывал от нее взгляда.

— Эй, малышка, как тебя зовут?

Хелли повернула голову в его сторону. Мужчина боеспособного возраста, скорее даже призывного — лет двадцать пять, рост чуть выше среднего, одет в джинсы и толстовку. Акцент шотландский, сильный, не эдинбуржский. Явно под веществами, хотя что происходит вокруг — соображает.

Никакой опасности не представляет.

— Роузи, — ответила Хелли. — Прости, у меня ужасно болит голова.

Обычно этого намека достаточно. Но не сейчас.

— А я Джейме, — сказал он, — поняла? Как Ланнистеры! Любишь Ланнистеров?

Хелли обладала большим количеством жизненно необходимых навыков, но находчивости при общении с обкуренным шотландским биомусором среди них точно не было. Она просто повторила с неизменной улыбкой на лице.

— У меня болит голова, извини, пожалуйста.

Джейме продолжил говорить. К нему приехали друзья из Глазго — вон они, двое парней за стойкой, — а сам он был из Лита. Лит — это вообще-то отдельный город, это тебе не Эдинбург, Лит — для настоящих пацанов. Именно в Лите снимали фильм “Трейнспоттинг”. Она его не смотрела? Как же, ей срочно нужно его посмотреть! Про героиновых наркоманов. Да, в Лите всякое вообще происходит — вот его кореша просто в восторге от города. Но и в Эдинбурге он бывает. А в этот бар его случайно занесло, ему тут не нравится. Только сегодня ему повезло как никогда — ведь он встретил красотку Роузи.

Наконец уборная освободилась, и, когда Хелли проходила мимо Джейме, тот попытался положить руку ей на талию. Хелли увернулась, сделав вид, что не обратила внимания.

Когда она вышла, Джейме ее ждал. Он довольно неловко постарался перегородить ей дорогу — так, чтобы это не выглядело слишком угрожающе, но чтобы она понимала, что он настроен серьезно.

— Слуш, Роузи, — она с трудом понимала его акцент. Спасало только то, что он говорил довольно медленно, и то, что ей было абсолютно безразлично, что он там пытался промямлить. — Поедем с нами, покажем тебе Лит, доки, воду… Ха! Там круто, Роузи, сейчас только я ребятам свистну. Они тебе понравятся. Погоди, пойдем со мной, не пожалеешь…

— Отойди, пожалуйста. Я не одна, и мне уже надо уходить, — Хелли продолжала улыбаться. Со стороны это выглядело как дружелюбная беседа двух приятелей.

Боковым зрениям Хелли увидела, что Кирк их заметил и, подхватив ее верхнюю одежду, был готов выйти вместе с ней. Им следовало привлекать как можно меньше внимания, поэтому покинуть заведение было отличным решением. Он наблюдал. Не вмешивался.

— Роузи, крошка, ну хорош тебе, — Джейме был доволен собой и широко улыбался. От него разило перегаром в перемешку с каким-то сладковатым запахом. — А ты что, из Америки? Я же слышу, ты американка. Обалденно выглядишь!

И тут он положил ладонь правой руки поверх ее плеча. Хелли еще раз инстинктивно сверилась со своими ощущениями: он не притворялся, он действительно был не в самом адекватном состоянии, при этом он не был настроен на враждебные действия. По-прежнему никакой опасности — это и вправду был не самый умный, не самый образованный парень, который просто обнаглел и решил поприставать к девушке в баре.

Ей было достаточно прикрикнуть на него и пройти. Его друзья сидели у бара и не обращали на них внимания. Кирк бы тут же включился и они бы вышли. Все бы закончилось, никто бы не пострадал.

Хелли накрыла его ладонь своей. Зацепилась за его средний и безымянный пальцы. Медленно начала отводить руку вправо, понемногу поворачивая запястьем.

Сначала он не поверил своему счастью: ему показалось, что она ответила ему взаимностью. Потом на его лице появилось удивление: он не мог связать улыбку, с которой красивая молодая девушка в водолазке и джинсах продолжала смотреть ему в глаза, с нарастающим дискомфортом в запястье. Через мгновение Хелли с удовлетворением заметила по выражению его глаз, что он начал чувствовать боль. Она продолжала отводить руку вправо, доворачивая корпусом, чтобы дать себе больше пространства. Теперь ее улыбка сменилась доброжелательным, но сосредоточенным выражением — она наблюдала за эмоциями Джейме, как ребенок, впервые взявший в руки хомячка, наблюдает за забавными попытками зверька выбраться.

Хелли заметила, что Кирк встал и начал пробираться к ней. Джейме все понял. Он еще не нашел слов — все происходило очень быстро — но уже издал невольный стон. Его пальцы были согнуты под неестественным углом, а боль в запястье вот-вот заставит его опуститься на четвереньки.

Хелли было достаточно отпустить руку парнишки и уйти.

Она резко довернула вправо и дернула рукой на себя, не услышав — музыку сделали погромче — а скорее почувствовав хруст ломающихся пальцев Джейме. Она продолжала смотреть ему в глаза — он даже не смог закричать, его голос тут же сорвался в нелепое мычание.

Хелли по-прежнему молчала. Перед тем, как выпустить из захвата его ладонь, с силой нажала вниз, заставив его с воем встать на колени. Послышался щелчок — финальным движением она сломала ему ладьевидную кость запястья.

Джейме сидел на полу, по его лицу текли слезы. От болевого шока он не мог связать двух слов.

Кирк уткнул ладонь в спину Хелли, подталкивая ее к выходу. Уже на пороге они услышали крик — Джейме, наконец, понял, как больно ему было.

На улице было темно, но ветра не было. Облака разошлись. Они обогнули здание, свернули на узкую улочку, чтобы поскорее затеряться. Пока там разберутся, что к чему, их уже будет не найти. Еще Кирк надеялся на то, что парень будет не слишком быстр на то, чтобы сознаться в том, что его уложила женщина.

— Знаешь, Хелли, — сказал он ей, когда они чуть сбавили шаг. — Меня всегда удивляло, как меня взяли в Черный Сквадрон, — когда она выпросительно на него посмотрела, он добавил: — Ведь я не психопат.

— Ты просто себя плохо знаешь.

— Да уж, возможно. Зато я точно знаю, что в этот бар мне дорога заказана. А мне там понравилось!

Хелли посмотрела на Кирка.

— Ты пришел в бар с репутацией и первым делом заказал у них безалкогольное пиво. Тебя бы туда и так больше не пустили бы.

Через несколько минут они перешли дорогу и пошли вверх по улице Leith Walk.

— Мы с тобой не договорили, — сказал Кирк.

Хелли кивнула.

— В чем дело? Что это вообще за цирк был с утра?

— Есть основания полагать, что нас сдали.

— Хм. Это бы многое объяснило. Кто?

Кирк пожал плечами.

— Понятия не имею. И какие у Центра основания — тоже не знаю. Подозревают всех сейчас. В первую очередь, конечно, британцев.

Да, это объясняло то, что на брифингах в посольстве их сторона перестала делиться реальной оперативной информацией.

— Что думаешь? Не хочется торчать тут в режиме “никому не доверяй”. Это утомляет.

— Еще бы, — согласился Кирк. — Наши уже работают, но теперь ты понимаешь, что пока мы не поймем, что делать с русским — и со всей группой, нам остается только сидеть тут и наблюдать. Надеяться, что наши что-то раскопают. Руки связаны. У меня завтра чекапы с нашей контрразведкой. Тебя тоже подключат, жди.

Хелли выругалась сквозь зубы. Слишком много неизвестных переменных, и слишком мало возможностей для того, чтобы проявить инициативу. Сидеть и ждать — хуже всего. Именно поэтому их так торопили. Именно поэтому существовал такой большой риск, что, даже если русского не возьмут, то группу все равно расформируют, всю информацию удалят, и бедный парнишка никогда больше не узнает, что вообще произошло. И всегда будет в бегах — их контрразведка подвесит дело, но никогда не откажется от того, чтобы заполучить его.

— Кирк, до вечера четверга, понял? — сказала она ему, когда они прощались.

Ее напарник кивнул. Добавил:

— И… Хелли… Посмотрим, что скажут наши, но я уверен, что это не британцы. Подумаешь над этим?

Хелли все поняла.

— Кирк, черт, только не вздумай об этом сам сказать на брифинге. Они же сразу все свернут. Ему тогда вообще не оставят шансов, — пауза. — Пожалуйста.

Кирк покачал головой. Развернулся, и зашагал к своему дому. Бросил через плечо:

— Лучше бы ему как можно быстрее выбраться. Мы едва протянем еще пол-недели.

Ветер снова нагнал облаков. Хелли накинула капюшон. Кто, кто это мог быть?

У Хелли были догадки, но и только. Однако, она была уверена, что Кирк прав: предатель был в проектной группе разработки.

Значит, у него был прямой выход на Антона.

серый человек

Виктор снарядил меня на славу — а я-то думал, что был полностью готов к поездке уже после нашего визита в магазин. Во-первых, он выдал мне рюкзак — черный, побольше моего, из какого-то очень крепкого и несгибаемого материала. Внутри — куча разных карманов и отделений, снаружи — сетка петель, которые он назвал “молле”. Выяснилось, что это система креплений, которая использовалась на военной экипировке — с ее помощью, например, можно было крепить подсумки на бронежилет, или армейскую медицинскую аптечку на рюкзак — что Виктор и сделал, проворчав, правда, что без соответствующей подготовки я вряд ли смогу ей нормально воспользоваться.

В приемах оказания первой медицинской помощи я совершенно ничего не смыслил, и вид крови считал крайне непривлекательным, поэтому мы сошлись на том, что будем изо всех сил надеяться, что аптечка не понадобится, но пусть будет при себе.

О чем Виктор успел мне рассказать, так это о базовых правилах ориентирования на местности — как вы понимаете, мне, как человеку, счастливо прожившему свои первые двадцать пять лет, и несчастливо — последующие два, — в Москве, научиться нормально пользоваться компасом и бумажной картой приходило в голову только дважды, и оба раза — в глубоком детстве. В первый раз — после прочтения “Острова Сокровищ” Стивенсона, чтобы правильно искать зарытые клады и при случае пуститься пиратствовать по морям, во второй раз — после прочтения “Детей Капитана Гранта” Жюля Верна, чтобы не заблудиться, когда снова окажусь в лесах Патагонии.

На этот раз я тоже поначалу был скептичен, так как на ум пришли неизменные Яндекс-карты на моем айфоне.

Затем я вспомнил, что никакого айфона у меня больше не было, и начал постигать азы ориентирования на местности с помощью древних дореволюционных методик.

По окончании краткого ликбеза, который, как я надеялся, мне тоже не пригодится, Виктор вручил мне туристический компас, прикрепленный к планшету-линейке (“тебе бы еще часы с компасом не помешали для подстраховки, ну да ладно уже”), а также: складной нож (“всегда лучше иметь минимум два ножа при себе”), две пачки армейских сухпайков (“это наши, российские, так что они так себе на вкус, зато когда голодный — все за раз не съешь, то, что надо”), коробку ветростойких и долгогорящих спичек (“на них написано, что они влагоустойчивые, но в прорубь с ними не прыгай”), сигнальный пистолет с двумя патронами (“можно вверх, можно по медведям”), моток паракорда с двумя карабинами ярко-фиолетового цвета (“веревка всегда может пригодиться — подвязать, усилить, закрепить…”), и… явно было что-то еще, что я вместе с остальным распихивал по отделам рюкзака, но запомнить все было нереально.

С ребятами мы договорились встретиться на выезде из Питера в полседьмого утра. Поэтому мы с Виктором стартовали уже в восемь, ориентируясь на то, что всю ночь придется провести в пути.

Мне было грустно уезжать. С одной стороны, было просто очень странно и непривычно поднимать рюкзак — объемный, тяжелый, и все же всего лишь один рюкзак, — и осознавать, что там — все, что у меня теперь есть. Наверное, было бы легче, если бы последние полгода я не потратил на поиски нового жилья и попытки там обустроиться.

С другой стороны — и это было еще более странно — изба Виктора стала для меня своеобразным домом, или пристанищем. Пристанищем, где я чувствовал себя в безопасности. Да, здесь была спартанская обстановка, и да, у меня тут был не самый просто график. При этом, однако, здесь было по-своему уютно, и я знал, что вокруг — люди, с готовностью протянувшие мне руку помощи.

Когда в следующий раз я испытаю это чувство?

Первые несколько часов ехали почти молча. Даже Спайк свернулся калачиком на заднем сиденье и делал вид, что спит. Слегка за полночь заехали на заправку, купили там по сэндвичу и кофе — мне не возбранялось поспать, но я прекрасно понимал, что в такой обстановке смогу заснуть только под утро.

— Виктор, — в какой-то момент сказал я. — Я даже не представляю, смогу ли тебя когда-нибудь отблагодарить. Это все настолько фантастично, настолько… да какой там, у меня и слов-то нет, серьезно, — я покачал головой.

Я хотел продолжить, но Виктор меня прервал.

— Антон, — он покачал головой, — не благодари. Серьезно. Во-первых, я просто помогаю другу — как могу. Я делаю доброе дело. Сделать доброе дело — это уже само по себе награда. Знаешь ведь, еще Марк Аврелий это говорил?

Я улыбнулся. На мудрость античных стоиков возразить мне было нечего.

— Ну и есть еще кое-что, — произнес Виктор медленно, вглядываясь в даль дороги. — Мне же твой отец жизнь спас. — Я затаил дыхание. Спас жизнь? Я впервые об этом слышал. — Мы совсем молодые были… Вместе тогда еще работали. Были, скажем так, в командировке… Он жизнью рискнул, вытащил меня считай с того света. Не обязан был — если бы за мной не полез, никто бы ему слова не сказал, и совесть бы его чиста была. То была… моя глупость. И он за нее ответил. Повезло, конечно… шансы были против нас. И в итоге — он мне подарил вот уже двадцать восемь лет, Антон. Двадцать восемь лет жизни. Он меня спас, ну а я его… ничего я не смог поделать, когда твоих не стало. Я его выручить не смог. Так что я в неоплатном долгу перед ним, и долг этот я никогда уже не верну. Но я хотя бы чуть-чуть могу попытаться. Поэтому, Антош, я могу только спасибо сказать за то, что могу тебя поддержать.

— Ого… Папа никогда не говорил об этом.

— Нет, конечно нет, — улыбнулся Виктор. — Зачем об этом кому-то рассказывать? Марк Аврелий, вспоминай! Возможность сделать добро — вот истинная награда. И ничего больше не нужно — ни почестей, ни какой-то особой благодарности. Твой отец это понимал. Он свою награду получил в тот самый момент, когда вытащил меня.

Я засомневался, задавать ли довольно очевидный вопрос. Виктор заметил. Снова улыбнулся. Грустная улыбка — как-будто когда вспоминаешь времена сложные, трагичные, но безвозвратно ушедшие, и оттого почему-то испытываешь по ним странную, ненатуральную и необъяснимую ностальгию.

— Как-нибудь с тобой встретимся, — сказал он, — когда вся эта неразбериха закончится, и я тебе много всего расскажу о твоем отце. Знаешь, я о таких говорю — “Человек”, с большой буквы. Таких один на миллион — и то, если повезет. Сейчас давай о другом подумаем: нам надо помочь тебе выжить!

— Ха, это точно, — кивнул я, вслед за Виктором перемещаясь из времени безвозвратно ушедшего в наше, настоящее. Или в то, которое таковым кажется.

Уже светало. Я совсем пропустил этот момент.

— Тебе бы немного поспать все же, — сказал Виктор, — но вначале у меня для тебя есть пара важных советов. Считай их финальными наставлениями мудрого старца перед первой битвой.

— О, давай, не помешает.

— Антон, первое. Так получилось, что ты… попал в другой мир. Ты, — не обижайся только, я без негативного подтекста, — типичный городской житель. Все удобства, работа за компьютером, отопление регулируется, люди вокруг вежливые, — сам понимаешь, о чем я. А сейчас ты попал в другой мир. Знаешь всякие низкопробные книжки про попаданцев, когда человек из нашего мира оказывается либо в прошлом, либо в далеком будущем? Вот ты, Антон — попаданец. В этом мире другие законы, тут по-другому оценивается успех, тут нужны другие навыки, а еще тут тебя могут убить. И наша с тобой главная проблема — ты попал в новый мир совершенно неподготовленным, и мы не знаем, надолго ли это.

Пауза. Любопытная мысль. И не сказать, что самая приятная.

— Так вот, Антон, нужно рассчитывать, что это надолго.

Я ожидал, что Виктор в один прекрасный момент скажет мне нечто подобное. Да я и сам думал на эту тему, но старался отгонять именно эту мысль — казалось, что она упадническая. Меня, особенно в начале всей этой истории, поддерживала мысль противоположная — что очень скоро все закончится и вернется на круги своя, нужно только перетерпеть. Но сейчас я уже начал понимать, что такой настрой был вреден. Во-первых, он расслаблял. Во-вторых, он был ложен.

Ничего быстро не закончится.

Виктор продолжил.

— Это значит, что нужно серьезно взяться за навыки, которые помогут тебе в этом мире выжить. Физическая подготовка первостепенна. Она поможет тебе не только эффективно убегать — а это, поверь, тебе еще много раз пригодится, но и — помнишь, в здоровом теле здоровый дух? — ясно мыслить. Голова — самое главное, Антон, но если ты не выспался, у тебя болят ноги и поясница, и ты ощущаешь себя крошечным и беззащитным — об оптимальных решениях не будет и речи. А ты себе такой роскоши позволить не можешь.

— Но мне сложновато сейчас будет придерживаться нашего распорядка и делать зарядку по утрам, в пути-то особенно…

— При желании все возможно. Понятно, что жизнь тебя побросала и еще побросает. Но я же тебе говорю — голову включай. Все в голове. Пусть у тебя там будет общая физическая подготовка гореть маячком наипервейшего приоритета.

Звучало убедительно, но Виктор добавил.

— Иначе ты не выживешь.

Он снова немного смягчился.

— Ну и помни, что я говорил о чаше, которая должна быть пустой, чтобы быть наполненной чем-то, что действительно важно в определенный момент. Мы тут с тобой сейчас при всем желании и времени не сможем учесть все ситуации, так что — держи свой разум открытым, будь наблюдателен, думай, какие новые навыки тебе могут пригодится. Спрашивай совета — правильный человек в ответ на правильный вопрос может тебе дать такое знание и такую мудрость, до которой сам ты не дойдешь, даже перечитав тысячу книг по теме.

Интересная мысль. Утвердительно качнул головой, продолжая наблюдать за дорогой.

— И второй момент, — продолжил Виктор, — есть такое понятие — “серый человек”. Серый — то есть неброский, сливается с окружающим миром. Это не значит, что ты должен быть в мультикаме с головы до пят, иногда как раз наоборот — все от обстоятельств зависит. Это про то, что важно думать наперед и быть наблюдательным. Отправился в пеший переход? Нет проблем, никто тебе не предъявит за огромный рюкзак и армейские ботинки. Гуляешь по Парижу? Тогда не стоит наряжаться так, будто ты только что с полигона — надень ты гражданские брючки и туфли, а свои штанцы с наколенниками дома оставь. Бегать и прыгать, конечно, не так удобно, но зато меньше внимания и шансов, что тобой кто-то заинтересуется. Тобой и так уже слишком сильно интересуются.

— Вот уж точно, — согласился я. — Серый человек, значит, говоришь.

— Именно. Сливайся с толпой. Смотрел же кино про Борна? Про спецагента, которого по всему миру ловили, а он постоянно уходил от преследования? Он не выглядел, как Джеймс Бонд — скорее, как простой работяга из простого района, который потом накинул плащик поприличнее, чтобы пускали в рестораны. Отличное прикрытие. Все обращают внимание на то, как ловко он там бегал и дрался, а на самом деле гораздо важнее было то, насколько легко он мог затеряться в толпе. И другие агенты тоже — все по гражданке, так, чтобы не выделяться. Так-то! Учись.

Мы остановились еще один раз, уже глубокой ночью — подзаправиться и выкинуть стаканчики из-под кофе. После чего я, едва прикоснувшись головой к подголовнику, уснул.

Приехали прямо по часам: минут за пятнадцать до условленного с Олегом времени. Мы договаривались встретиться на автозаправке за городом. Я проснулся, только когда машина остановилась, огляделся — темно, конечно, но различил едва виднеющийся снег на обочинах и желто-красные огни магазинчика с вывеской.

Вздохнул. Услышал, как засуетился Спайк на заднем сидении — голоса не подавал, просто не мог уже усидеть на месте.

А, быть может, ему тоже стало немного грустно.

Виктор улыбнулся.

— Ну, на месте.

Я кивнул, молча открыл дверь, вышел на морозный воздух. Запахнул куртку, застегнул ее на пару кнопок. Потянулся, размял круговыми движениями плечи. Виктор тоже вышел, приоткрыл заднюю дверь — чтобы не выпускать Спайка — и вытащил мой рюкзак.

Захлопнул дверь, поставил его на асфальт рядом со мной.

Только после этого меня потихоньку начало догонять осознание того, насколько круто сейчас менялась моя жизнь. Я не просто покидал родные края — видимо, навсегда, — и родных друзей, но делал это в сумасшедшей спешке, максимально непредсказуемым и рискованным образом, да и друзья оказались не просто друзьями, а теми, кто рискнул ради меня своей безопасностью. Как минимум. И сейчас мне больше всего на свете не хотелось их покидать.

Увидимся ли мы когда-нибудь снова? И как я буду там, один, без всех?

Виктор, конечно, догадался о моих мыслях. Но он-то знал, что с этим делать.

— Так, боец, — он хлопнул меня по плечу. — Не расслабляемся. Впереди долгий путь, и мы его пройдем, Антон. Не расстаемся — будем с тобой на связи, и, конечно, еще увидимся. Но сейчас важно не останавливаться, идти вперед! Решение принято, теперь только вперед!

— Да, — я кивнул. — Все так. Спасибо тебе огромное за все. У меня слов нет.

— Ты давай не сдавайся, а слова — дело десятое. Ну? Прорвемся, Антош!

— Так точно, — улыбнулся я.

Мы обнялись. Виктор развернулся, сел в свой верный Лэнд Крузер. Двигатель он не глушил — и я успел только помахать рукой Спайку, который прильнул к стеклу, провожая меня в мой путь на север.

Я остался совсем один. Временами налетал довольно морозный ветер, хотя — весна же! — на улице был явно плюс. Конечно, я не выспался — сколько там, пару часов всего подремал, наверное? — но в сон не клонило. Наоборот, все чувства обострены, я ощущал себя собранным, готовым в любую секунду закинуть на плечи рюкзак и идти столько, сколько потребуется. В ушах не было привычного шума — знаете, когда оказываешься в тишине, и сам удивляешься, как это вы раньше не замечали, что у вас в голове какой-то странный свист? Ничего сейчас не было. Тишина, только редкие машины проносились по шоссе на север. Воспринял это как хороший знак. Зрение и слух будто обострились. Еще чуть-чуть, и я буду готов возомнить себя сверхчеловеком.

Я услышал гул моторов еще до того, как вдали показался свет от фар.

Ну, что же. Поехали.

Махнул рукой — скорее для проформы, я тут был один — с рюкзаком, на обочине дороги у заправки. Рядом со мной остановилось два внедорожника. Спереди — белый Лэнд Крузер 76 на объемных покрышках с большими протекторами, усиленным бампером, шноркелем, и дополнительным светом. Очень редкая модель, которую в России частным покупателям даже и не продают, мечта любого путешественника-экспедитора. Стоит как новая Тесла. Сзади остановился темный Ниссан Патрол, дверь которого открылась, и навстречу мне вышел Олег.

— Ну здарова, мужик! — мы пожали друг другу руки.

С Олегом мы работали в той самой большой компании, название которой всем известно, первый год, как я только туда пришел. Он уже тогда был старшим дизайнером, и сейчас руководил на пару с партнером своим дизайн-бюро. Олега мы называли “викингом” за его внешний вид — светловолосый, ростом еще выше меня, с выбритыми под ноль висками и собранными сзади в хвост длинными волосами. В первый же день нашего знакомства инстаграм мне порекомендовал подписаться на его страницу — оказалось, он увлекался косплеингом и был известен в определенных кругах своими образами ведьмака Геральта и какого-то кровожадного варвара, максимального непохожего на то, как я себе представлял Конана, когда зачитывался Робертом Говардом.

Поразительно, но Олега я знал как человека доброго, мягкого, и отзывчивого.

— Рад видеть! — сказал я.

— Загружайся к нам в Патрол, только с ребятами познакомься.

Из Крузера вышли четверо — два парня и две девушки. Меня тепло поприветствовали, как будто долго ждали нашей встречи. Приятное чувство. Забросив рюкзак в багажник, сел в машину, познакомился с водителем — звали Петр, кажется, наш главный. Олег ехал спереди, а я расположился на заднем сидении.

— Сева — протянул мне руку молодой парень слева от меня. Я повернулся, поздоровался, и невольно улыбнулся — ну вот, наконец-то хоть кто-то из ребят отвечал моим представлениям о путешествующих ученых-гиках! В очках, в ярко-красной куртке “Патагония”. Наверное, какой-нибудь геолог, или этнограф, или еще что-то в этом роде.

— Не узнал, что ли? Я тебе звонил, кстати, а ты не отвечал.

Мороз по коже. Сердце забилось где-то в далеком углу груди, угрожая провалиться еще дальше. Мне хотелось замедлить время, чтобы осознать, что происходило.

И как я оказался в такой патовой ситуации.

И что же мне теперь грозит.

В салоне автомобиля было темно, но теперь-то я его разглядел: рядом со мной сидел тот самый Сева, который вышел мне на замену работать с беспилотниками. С которым я познакомился за три дня до того, как ко мне ворвался ОМОН. Который за день до этого пытался позвать меня на встречу где-то на Таганской. Который интересовался, для чего именно я делал интерфейсы.

Тот самый Сева, у которого отец — военный, и у которого из-за этого “профдеформация”. Тот самый Сева, который сейчас, пожимая мне руку, очень странно улыбался — как будто он долго ждал нашей встречи.

тренируйся и привыкай

Мы ехали не спеша, но водители знали свое дело — я не сомневался, что на следующий день ближе к обеду мы приедем на место. Мы о чем-то разговаривали. Мы шутили. Мы обсуждали погоду, снег, которого уже почти не было под Питером, но который точно будет под Мурманском, жизнь в небольших лапландских деревушках по обе стороны границы (Норвегию не считаем), встречи с медведями и северными оленями.

Мы делали паузы, останавливались, делали зарядку на свежем воздухе и перекусывали в забегаловках с вкусными харчо и беляшами.

Это поездка была бы вполне комфортной, если бы не одно но: весь день я чувствовал себя цыпленком, которого рассматривают через лупу, через которую мне прямо в макушку сфокусирован в крохотную точку солнечный свет. Я контролировал каждое свое слово и явно был не самым приятным собеседником. Я боялся лишний раз пошевелиться (чтобы что? не выдать себя? но как?). Олег не придавал много значения тому, что на вопросы о работе (а о чем еще в первую очередь спрашивать?) и моем опыте путешествий и физической подготовке (странно было бы об этом не спросить, учитывая то, куда мы направлялись) я отвечал уклончиво и без деталей, но вот Сева — и я был в этом абсолютно уверен — ловил каждое мое слово и явно не хотел удовлетворяться моими расплывчатыми объяснениями.

Сева мне не понравился еще тогда, в день нашего знакомства, когда мы все встретились в пабе. Все просто: мне сложно симпатизировать людям, которые выказывают к тебе настолько активный интерес и внимание, что ты сразу думаешь: ну не может же это быть просто так. Что-то ему от меня надо. Потом уже моя легкая, необъяснимая неприязнь переросла в подозрение — почему он, попросив о встрече, сразу предложил место встречи недалеко от моего бывшего дома? Хотел, чтобы мне было удобнее, и чтобы я поскорее согласился? Я тоже так сначала подумал, пытаясь его оправдать.

Вот только он же не знал, где я живу.

Точнее, не должен был знать.

Совпадение?

Тогда я убедил себя в том, что это действительно совпадение, и помимо Севы у меня были другие проблемы, и сейчас еще одно, сегодняшнее, совпадение, полностью выбивало у меня почву из-под ног.

Ну не могло это все произойти просто так.

К вечеру, когда мы остановились у небольшой гостиницы на ночевку, я был взведен до предела. У меня тряслись руки, и мне было сложно спокойно разговаривать. Весь день Сева сидел рядом, и в каждом его вопросе, слове, реплике, я видел скрытый смысл и намек.

Не помня себя от внутренней паники, которую я еле сдерживал, я выбрался из машины, и едва ли не на ощупь побрел к багажнику, чтобы забрать рюкзак.

— Ребят, так, может, оставим тяжелые пожитки в машине? — предложил Сева. — Тут все на виду, а тащить все это наверх ой как не хочется.

Вот тварь! Я был уверен, что в этот момент он следит за моей реакцией.

Вдох. Выдох. Вдох. Время замедляется. Дрожь в руках уходит. Ты совсем ничего не запомнил из того, чему тебя учили, Антон? Возьми себя в руки.

Так, быстро. Чего он добивается? Хочет посмотреть на реакцию. Или просто ему действительно лень тащить свою сумку? Но тогда не нужно во всеуслышание предлагать оставить весь багаж в машинах. Значит, все же следит за мной.

Быстро. Что ему может быть нужно? Если вещи в машине, ночью их можно обыскать. Легче получить к ним доступ. К моему рюкзаку в том числе.

Очевидно. Зачем ему это? Что он там может найти? Запасной комплект одежды, компас, аптечку? Зачем ему это? Документы? Как будто бы пока для этого слишком рано. Но что еще?

Доступ. Конечно. У меня у самого в таком случае не будет доступа к своим вещам в течение ночи — будет только то, что я возьму с собой в номер. Значит, я буду привязан к своему номеру, к этой гостинице, до утра. Никуда не денусь, буду тут, как миленький. Пока мы снова не тронемся в путь. Не смогу уйти один, если что-то пойдет не так. Я не мог оставлять вещи в машине — что-то уже шло не так. Очень сильно не так.

— Тренируйся, Сева, тренируйся и привыкай! — с ироничным подтруниванием ответил Олег. Я только улыбнулся. Сева перевел на меня взгляд, тоже усмехнулся и пожал плечами.

Повезло.

Я закинул рюкзак — вся моя жизнь! — за спину и проследовал за ребятами в гостиницу. Распределили номера — мы с Олегом в одном. Сева — в отдельном.

Поужинали, совершили небольшую прогулку вокруг гостиницы — она стояла практически в пустом поле, так, придорожный отель, смотреть там было особо не на что, тем более в темноте. Компания у нас, конечно, собралась очень любопытная — выяснилось, что два парня были биологами, а девушка — антропологом-этнологом, и с ними было о чем поболтать. Было бы. Я не мог об этом думать — я лихорадочно соображал, что мне делать.

Проведем мысленный эксперимент — а что еще остается?

Итак, связан ли Сева со спецслужбами, которые меня ищут, или нет — я на все сто процентов смогу сказать, только если за мной приедут прямо сюда. Если не приедут, и даже если он сам мне скажет, что все это просто сказочное совпадение — это, конечно, ничего мне не даст. А когда приедут, будет уже поздно — путей отхода отсюда нет. Мы в сотне километров от более-менее большого населенного пункта, вокруг какие-то поля и, наверное, леса (в темноте все равно ничего не видно), а у меня даже машины нет — те, что есть, не мои, и ключи я воровать не умею и не стану. Да и устраивать погони с перестрелками — ну такое.

Думаем, думаем дальше. Получается, быть уверенным, что Сева тут по чистой случайности, я не могу. Я могу быть уверен только в обратном, но тогда уже будет поздно. Что остается? Просто сидеть и ждать, что произойдет дальше? Под неусыпным надзором Севы? Затаиться, как кролик, который старается не шевелиться в надежде, что удав передумает и примет его за часть ландшафта? Максимально уязвимая позиция, в которой я полностью беззащитен. Конечно, шансы есть, если мы предположим, что Сева не сотрудничает понятно с кем, или если они пока просто наблюдают, и если так продлиться до часа икс, когда я осуществлю задуманное, и если мой план удастся, то…

Черт. Черт! Так много “если”. Если что-то может пойти не так, то оно обязательно пойдет не так — тем более, когда так много “если”. Закон Мерфи во всем своем великолепии.

Что мне остается? Затаиться и ждать — плохой вариант. Бежать прямо сейчас — куда я убегу, с подводной лодки-то? Чтобы пересечь границу — согласно моему опасному и хитроумному плану — мне нужно оказаться в другом месте, до которого еще сотни километров. Пешком я туда никогда не дойду.

Значит, нужно действовать. И арсенал действий у меня был максимально ограничен.

Час от часу не легче.

— Олег, слушай, спасибо тебе за все, очень круто тут оказаться, — начал я, когда мы располагались в номере на ночлег. — А как Сева с нами оказался? Прикинь, он мне на смену пришел в <название компании, в которой я работал>. Мы с ним немного знакомы.

— Ага, да, он мне говорил! А мы с ним давно еще на какой-то конфе познакомились. Слушай, так я его позвал, когда узнал, что ты едешь — после того, как тебя подтвердили, у нас еще один участник отвалился, и я вспомнил, что Сева все про тебя спрашивал.

— Погоди-погоди, что? Спрашивал про меня? И ты его позвал?

— Ну да, — Олег, конечно, не видел в этой цепочке событий ничего подозрительного. Да и я бы не увидел в других обстоятельствах. — С нами парнишка должен был ехать, оплатил уже все, и тут с короной свалился. Ну, само собой, все понимают, бывает, но у нас-то место пропадает. И тут я про Севу вспомнил.

Я был в замешательстве. Очень много вопросов хотелось задать одновременно. Но я нашелся, и задал главный.

— Вспомнил, потому что он про меня спрашивал? А что он спрашивал?

— Да недели две назад пишет мне, говорит, слушай, так и так, общаюсь с опытными интерфейсными дизайнерами, вы вроде, говорит, вместе работали, познакомь меня. Ну мне тогда не до этого было, да и странно — проще же не через меня, а через Артема там, или Машу Дорофееву — она же там все еще, да? — с тобой сконнектиться. Я его к ним и отправил.

Артем как раз нас и собрал тогда в пабе, и познакомил меня с Севой.

— А тут нам человечек понадобился, я про Севу вспомнил — прикинул, что раз он так хотел с тобой познакомиться, то пускай с нами едет. Сказал ему, что ты будешь, он и согласился. Прикинь, как повезло!

— Аа, ясно-ясно, — кивнул я. — Да, и такое бывает! Ну, правда повезло.

Вот это, мать вашу, невезение. Как оно есть. Надо же было такому…

Но теперь пазл чуть-чуть собрался. Значит, Сева не просто так был там, в пабе. Он наводил обо мне справки и пытался со мной познакомиться. Вообще, наша профессиональная тусовка не такая-то уж и большая, даже в Москве, и мы так или иначе бы где-нибудь пересеклись, но тут… Все это не было похоже на совпадение. Кроме того чувака, который заболел короной.

Корона, как обычно, спутала все планы.

Олега хотелось, конечно, обвинить в таком глупейшем поступке — подставил, как есть подставил. Но со стороны это выглядело поступком вполне ожидаемым — профессионалам из одной индустрии, конечно, приятно общаться и проводить время вместе. Что могло быть логичнее, чем вспомнить про коллегу, который жаждал познакомиться со мной, специалистом с известной на рынке репутацией, и позвать его вместе в поездку, когда так кстати освободилось место?

Да уж, конечно.

Олег ничего не заподозрил. Я на некоторое время уткнулся в собственный ноутбук. Важно было прояснить пару моментов, свести несколько линий. Гугл и Яндекс ничего напрямую мне не сообщили, но подсказали то, о чем я итак догадывался. VK и инициалы Севы, которые он оставлял на прошлогодней конференции по проецированию интерфейсов дали еще несколько подсказок.

Закрыл крышку ноутбука. Вышел в коридор, “в туалет”, спустился — Севу расквартировали на первом этаже. Спасибо, хоть не прямо через стенку от нас. Я внимательно слушал, когда мы заселялись: прямо по коридору, первая дверь налево, ключик номер два.

Подхожу к его двери. Глубокий вдох. Еще один. Ну, поехали.

Стучу.

— Открыто.

Сева меня, конечно, ждал. Наверное, не был до конца уверен, что я приду, но вероятность такую точно допускал.

— О, Антон, заходи, заходи! — он сидел за столом, перед ноутбуком. Когда я вошёл, он уже опустил крышку ноута, встал из-за столика, и жестом пригласил меня присесть на кушетку слева, подальше от стола. Нет, конечно, по столу не было раскидано шифров, чертежей, и секретных документов с распечаткой моей ориентировки. Ничего такого. Человек просто проверял почту с ноутбука, и быстро его закрыл, чтобы переключить все свое внимание на гостя.

Разумеется.

— Сева, твою же мать!!

Он замер. Такого поведения он от меня не ожидал.

— Сядь обратно в кресло, сволочь, и слушай меня! — я нависал над ним, пока он не придвинулся к столу. Продолжал стоять, не сводя с него взгляда.

И вот он, момент истины.

— Я понимаю, что ты тут как бы не при чем, но, сука, если Василию Алексеевичу нужны еще звездочки на погонах, то это не значит, что нужно срывать операцию соседней, млять, спецслужбы!! Ты хоть понимаешь, что тут происходит?!

Из всех ярких эмоций, искреннее удивление изобразить едва ли не сложнее всего. Если вы не прирожденный актер, а натянуть маску удивления все же нужно, то вы попытаетесь изобразить очень озабоченный вид и протянуть что-то вроде “ого, вот это да!”. Попытайся “удивиться” ярче, ваше переигрывание будет слишком фальшивым и быстро вас выдаст. Скрыть удивление немного легче — но только если вы заранее не готовились его изображать.

Именно поэтому у Севы, который, конечно, был с самого начала готов разыгрывать удивление и строить из себя невинного агнца, все было написано на лице. Он приготовился изображать сдержанное удивление, а в итоге удивился по-настоящему.

Сначала просто потерял дар речи. Потом выпалил:

— Так ты… что же… Откуда ты про моего отца знаешь? Ты с нашими работаешь, что ли??

Он перешел на шепот, но был в таком шоке, что его все равно при желании можно было услышать хоть из соседнего дома.

— Придурок чертов, не тут! — я подстроился под его тон и тоже перешел на “кричащий” полушепот. Встал, махнул рукой — “за мной”. — Мобилу оставь!

Мы вышли на улицу. Меня била дрожь, и я надеялся, что это не было заметно со стороны — Сева тоже был, мягко говоря, взволнован.

— Ты до сих пор не понял, что ли? — спросил я у Севы.

Я не хочу сказать, что у меня не было заготовок. Были. Но лучшая версия — та, которую тебе подскажет противник. До которой “догадается” сам.

— Не знаю… — Сева правда не знал. Но начал лихорадочно соображать. Пытаться состыковать реальность, о которой знал или догадывался, с той, которую предлагал ему я. — Если ты в теме всего… И про отца моего… А он-то считает…

— Думай, думай, — сказал я уже спокойным тоном. — Чертова российская бюрократия, конечно, — это уже как-будто бы я просто решил пожаловаться на мир, пока Сева шевелил мозгами. — Два ведомства, друг у друга из-под носа пытаются дело увести, и, конечно, друг другу мешают. Как всегда.

— Офигеть, Антон, так ты ж заодно, получается, с…

— Ну-ну, давай, ты сможешь.

— Да я не особо в теме-то, ну так, папе помогаю информацией иногда, но он-то мне, ты думаешь, что-то рассказывает? Как бы не так!

Я усмехнулся. Вот оно что.

— Ты вообще, что ли, ни о чем не знаешь?

— Не, ну в смысле! Что-то знаю, конечно! Про беспилотники. Но это я сам, свое исследование, так сказать, проводил.

— Вот поэтому фээсбэшники и устроили этот бардак, они даже своим ничего не рассказывают, — я усмехнулся, покачал головой, типа, чего от них еще ожидать.

Мы делали третий круг вокруг нашей гостиницы.

— Да ладно тебе, Тох… Не, ну ты так-то прав, конечно. Так ты в разведке, что ли?

Я остановился, посмотрел на Севу.

— В нашей, Сева, дятел ты чертов, — картинно посмотрел по сторонам. — Гэ. Рэ… Дальше сам.

— Да ладно!?

— Меня завербовали еще на тачках-беспилотниках, само собой. Ну ты сам лучше меня знаешь, как такое бывает, тем более в таких компаниях на ТАКИХ проектах, — я перешел на совсем уж будничный тон и говорил с Севой, как со “своим”. Сева согласно кивал. Наконец-то с ним делятся информацией, как с равным. — Мы разрабатываем сейчас одну группу, которых цэрэушники спонсируют. Они там такое делают… Полностью автономные аппараты, опциональный контроль со стороны оператора, высота — до двадцати кило… черт, я не должен тебе этого рассказывать…

Сева впитывал, как губка. Я и вправду не должен был этого ему рассказывать — чтобы не заговориться и не наговорить такой ахинеи, которую он пропалит уже наутро.

— Да ладно, ты ничего такого не сказал, это я все и сам знал, — быстро нашелся он.

Ага, ага, конечно, знал.

— А твой батя молодец, однако! Хорошо взялись за нашу группу. Но мы надеемся, что меня еще не раскрыли, так что я не могу пока просто пойти и сказать Василию Алексеевичу, с кем работаю. У нас тоже есть профессиональная гордость, сам понимаешь, — Сева кивал. — Но и ты в непростой ситуации, конечно. Ты Алексеичу пообещал что-то?

Сева мой вопрос проигнорировал. Это был тревожный звоночек. Неужели я перестарался? Слишком быстро, нужно медленнее, черт.

— Но как ты понял?

Осторожнее, Антон, осторожнее.

Разговаривать с самим собой, пусть даже в уме — так себе симптом, конечно, но мне было сейчас пофиг.

— Сам-то как думаешь?

Сева молчал.

— Мы на таком уровне все друг друга знаем, — подсказал я ему. — Про батю твоего в гугле, конечно, всего не написано, но фамилии-то совпали, а я где-то видел, что ты — Васильевич. Вот все и сошлось.

— Ну да, точно! — подтвердил Сева.

Вроде успешно. Но это все только полбеды. Я так и не выяснил, что меня ждет. В этот раз решил чуть-чуть осторожнее.

— Так что, Сева, даже хорошо, что ты с нами поехал. Не поверишь, я ж реально Олега попросил меня с собой взять, чтобы просто отдохнуть от всего этого. Потом только дошли слухи, что ваши меня начали искать.

Расчет был простой: Севу не посвящают в подробности. Это, в целом, очевидно. Но какие-то крохи информации ему дают, иначе информатор из него был бы совершенно бесполезным. То есть, что мной “интересуются”, он должен был уже смекнуть, раз уж ФСБ пытается так рьяно наводить через него справки, но вот в какой мере — это ему вряд ли рассказывают. Тем более, зачем ему знать о неудачном обыске и реальном положении дел?

Думай, Антон, думай. До момента нашей встречи у него информации о моем местоположении не было. Где мы сейчас — при желании установить можно, но раз нас тут не ждали — значит, об этом заранее он тоже не знал. Это логично. Если прямо сейчас нас не слушают, то спецслужбы будут знать только…

— Антон, Антон, — Сева аж остановился. — Как же я сразу-то не подумал! Что мне-то теперь делать?

— В смысле, что тебе делать?

— Тебя завтра в Мурманске будут брать.

Ну разумеется.

Тренируйся и привыкай, Антон, тренируйся и привыкай.

конец дороги

Я вообще не представлял, как в такой обстановке можно было бы заснуть. После разговора с Севой на цыпочках поднялся к себе — Олег уже спал, вроде я его не разбудил. В комнате — темно, в окно едва-едва попадает блеклый лунный свет. Я кое-как стянул с себя кофту, штаны, носки, лег на свою кровать, и понял, что мое сердце продолжает маршировать в таком темпе, будто я только что пробежал спринт.

А это, Антон, не спринт. Это марафон, и все только начинается.

Закрыл глаза, попытался дышать “квадратом” — считаем до трех на вдох, на выход, и на задержки дыхания между ними. Бесполезно. Но в голове чуть-чуть прояснилось. Начал соображать. Завтра ранний подьем, и мне к утру уже нужно точно знать, что делать, потому что времени не будет. В голову пришло пару идей, но все они были совершенно липовые, недооформленные, как-будто из плохого фильма — явно не то, что нормально работает в реальной жизни. Бывает так, вроде в теории звучит неплохо, но начинаешь прокручивать в голове — и глупость какая-то несусветная, на тебя посмотрят как на… ну не могу же я в самом деле просто сказать Олегу…

Когда я открыл глаза, было светло. Повернул голову — Олег уже встал с кровати и одевался.

— Черт! Черт, черт! — я закрыл лицо руками.

— Ага, здорова! Че-как?

— Олег, — я поднялся на кровати. Сна не было и в помине. Сердце снова начало разгоняться. Я был готов прямо сейчас выпрыгивать из окна и бежать — собственно, последнюю неделю я примерно так и жил. — У нас проблемы. Прости, но я должен тебе об этом сказать.

— Да ладно, — Олег был из тех, кого проблемы только веселили, — ну, что там?

— Я с Севой разговаривал на ночь глядя вчера. У него папа в органах, серьезный какой-то товарищ, и он говорит, что в Мурманске засада какая-то сегодня, по полной программе. Облавы, всех будут тормозить… короче, не проехать и не пройти. Я так и не понял, то ли это запланировано, то ли ищут кого конкретного… Сева переживает, не хотел вам говорить, но вчера ему батя подтвердил эту инфу.

— Ну и хрен с ним, объедем Мурманск, значит, сразу по деревням поедем, — махнул Олег рукой. — Сейчас только нашим скажу, биологам, вот кто недоволен-то будет, ха! Им там штуку одну нужно было взять для своих исследований, какой-то анализатор… аа, не помню. Спросишь у них, если тебе будет интересно. Зато Даша — наш этнолог — будет только рада. Приедет пораньше к своим любимым местным жителям. Мы как-то ездили на Байкал, она была нашим главным проводником в мир местной культуры — такая там дичь, конечно…

Олег был в отличном настроении, и я немного успокоился. Мне даже, судя по всему, передалось немного легкости и задора, которого у него, сколько его помню, всегда было в избытке. Вот у кого бы не было проблем с переделкой, в которую я угодил!

Но в переделку угодил я, а Олег был просто в отпуске.

— Хорошо, ты меня успокоил, — сказал я, выдохнув. Поймав пристальный взгляд Олега, быстро добавил: — Не хотелось бы время потерять на всех этих полицейских проверках, там сутки можно просидеть — у нас еще машины такие… заметные.

— Да не парься вообще, разберемся.

Завтракали все вместе. В семь-ноль-ноль нам подали перловую кашу, воду, молоко, и черный хлеб, а в семь-ноль-пять оба наших биолога в ответ на будто мимоходом брошенную реплику Олега всплеснули руками и закричали:

— С ума сошел, мы без аспираторного пробоотборника никуда вообще!!

Я молча разглядывал собеседников. На лицах биологов был начертан вселенский ужас и трепет без неизведанным — похоже, что в этой штуковине заключался весь вообще смысл их поездки, и им было страшного не столько даже оттого, что им предложили остаться без нее, а от осознания того, что помимо них никто более не видел в этом большой проблемы.

Олег не изменился в лице, а только зачерпнул ложку каши, попутно откусывая кусок хлеба.

Даша, наш этнолог — миловидная девушка лет двадцати пяти, русые волосы, несколько тонких косичек из синеватых прядей, на левой ладони продолжение татуировки, видимо, во всю руку (какие-то то ли славянские, то ли кельтские узоры) — парировала, пожав плечами:

— А я в Мурманске время терять не хочу. Давайте разделимся тогда. Василии пусть берут Крузак и едут, а мы как Карелию проедем, можем сразу в сторону Светлого повернуть. Плюс пара дней на путешествие, нормально.

Я боялся встретиться взглядом с Севой, поэтому взглянул на него лишь украдкой; он, раскрасневшийся, сидел и буравил взглядом свою тарелку. Вчера в конце разговора я дал ему понять, что нам нужно будет всеми силами избежать показываться в Мурманске, и что я “что-нибудь придумаю, чтобы его не подставлять”. Придумать чего-то хитроумного не удалось, да и какие тут были еще варианты? Все решения принимались быстро, на ходу, и просчитать последствия на несколько шагов вперед роскоши не предоставлялось. И сейчас он сидел и размышлял, как ему быть — как только он напишет отцу, что мы не едем в Мурманск, ему придется отчитываться о “причине”, которую я пока попросил держать “в секрете”; если же он не сообщит о том, что меня в Мурманске можно не ждать, его “звездный” отец ему потом снимет голову. И все это должно было решиться сегодня, в то время как мне жизненно важно было получить отсрочку хотя бы еще в пару дней — чтобы “договориться со своими о нашем сотрудничестве”.

А на деле — для приведения моего плана в исполнение.

Идея пришла ко мне внезапно — в один миг я засмотрелся на Дашу, которая вдруг напомнила мне мою первую девушку, в которую я был безоговорочно влюблен в свои семнадцать (дурацкие мысли в такой-то момент, я знаю) — а в следующий, все еще не представляя себе, можно ли было найти план получше, но желая опередить Севу, выпалил:

— Парни, Сева тогда обязательно с вами должен ехать — если вас тормознут, он через отца сможет договориться, чтобы вас поскорее отпустили.

Я бросил взгляд на Дашу — не знаю, почему, получилось само собой. И как-будто что-то уловил — она тут же ответила, за всех.

— Супер, тогда мы на Патроле поворачиваем на Светлый, а Васи загружаются в Крузер и едут за своим прибором.

Меня поразило, как прозвучал Дашин глубокий голос, спокойная и уверенная интонация, в сочетании с довольно забавной игрой слов, которой она не придала никакого значения — и все же вызвала пару неловких улыбок за столом. Одновременно приняла решение и парировала возможное недовольство. Очень умно. Интересно, она отдавала себе в этом отчет, или делала все по наитию?

И да, обоих наших биологов звали Василиями.

Олег кивнул.

— Нормальный план. Петь, — он обратился к нашему главному водителю-картографу-экспедитору — свозишь ребят? Мы с Антоном не хотим в Мурманск.

— Конечно, и Алену тоже тогда с собой возьмем, ты же хотела город посмотреть? Вот и ладушки. Олежь, ты тогда за руль, тебе доверяю как себе.

Черт, черт, черт! Я не мог себе и представить, что Олег и Даша так чутко и четко все разрулят. Просто на шестом чувстве.

В итоге я заставил себя посмотреть на Севу — безжалостным, строгим взглядом. “У меня все под контролем” — говорил мой взгляд.

“А хер ты поймешь, о чем я думаю” — ответил мне Сева своим.

Засобирались. У меня не было, к сожалению, времени нормально перепроверить свой рюкзак (до сих пор мог только догадываться, что Виктор еще туда напихал напоследок), но я успел удостовериться, что все самое главное было со мной: пара смен туристической одежды и тренировочные кроссы (увы, Эйр Максы остались у Виктора, ибо оказалось, что применения им за пределами большого и безопасного города с ровными дорогами просто не было), два дневных сухпайка, литровая фляга для воды, непромокаемый пакет с документами, пара блокнотов с карандашами (я почему-то всегда убежден, что, куда бы я ни пошел, мне придется записывать), ноутбук, компас, мультитул с ножиком. На мультитул обратил особенное внимание — Виктор мне его не показывал: он был серебристый, разворачивался “бабочкой” в плоскогубцы с лезвием и еще несколькими инструментами в рукоятках. Инструмент был основательно потертым, но выглядел по-прежнему крепче некуда, а на рукоятке было написано Leatherman Charge. Кажется, Виктор ради меня расстался с вещью, которой сам давно и с любовью пользоваться. Я надавил большим пальцем и выдвинул основное лезвие — подшипники работали плавно, и я услышал сладковатый запах — совсем недавно они были заботливо смазаны.

Понедельник, восемь утра: все уже по машинам. Мы с Севой не перекинулись ни словом — думаю, он прекрасно понимал, что я поступил так, как и должен был (и, в целом, как мы и договаривались — я же обещал, что “что-нибудь придумаю”), хотя что у него там сейчас было в голове на самом деле — одному Богу известно. Два экипажа пожали друг другу руки — по плану мы увидимся теперь только на третий день. У Даши был готов маршрут, поэтому она коротко рассказала Пете, который вел Патрол, в каких населенных пунктах мы будем останавливаться. Я пропустил все мимо ушей (в основном какие-то либо расплывчато-географические названия, либо карело-финские слова, которые мой мозг вообще не воспринимает), кроме последнего, где мы должны были оказаться в четверг.

Дело в том, что оттуда до границы — ну, не рукой подать, но не так уж и далеко. На нашем маршруте, увы, не было мест, откуда можно было бы перейти границу по лесу и выйти к ближайшему населенному пункту в Финляндии в тот же день так, чтобы не возбудить уж очень много подозрений, поэтому я решился на отчаянный, но, кажется, единственный доступный мне ход: в четверг ночью я собираюсь, и в пятницу, еще до рассвета, я выхожу, все утро и день провожу в дороге, и до сумерек — все еще в пятницу — подхожу к небольшой деревушке уже “по ту сторону”.

В плане очень много белых пятен, и многое могло пойти не так. Но стоит ли говорить, но лучше уж у меня будут проблемы с переходом через лес, чем с ФСБшной контрразведкой.

Олег вел автомобиль, Даша сидела спереди, я — сзади, договорились поменяться на полпути. Первое время я молчал и просто смотрел по сторонам — мы проезжали Карелию, и, хотя из окна автомобиля не было видно ничего сверхъестественного, дух все равно захватывало, каким-то необъяснимым образом. Вроде лес как лес, воздух — как воздух, но лес был будто бы более диким и хвойным (зелень легко пробивалась сквозь все еще покрывающий все снег), чем те, что я видео раньше, а воздух — прозрачным и наполненным таинственной энергией, от которой хотелось тут же выпрыгнуть из машины и отправиться исследовать эти дикие места самому.

Олег и Даша тоже, видимо, наслаждались этим странным, завораживающим действием Карелии, перебрасываясь только редкими фразами. В какой-то момент Даша полуобернулась так, чтобы видеть меня, и спросила.

— А ты бывал раньше в Карелии?

Я покачал головой. У меня вообще большие пробелы с активным отдыхом на природе.

— Самый кайф — это летом купаться в озерах. Тут их сотни, надо только уметь выбрать. Многие туристы едут сразу на Ладогу — в Сортавала особенно, или на Онежское озеро — там Петрозаводск. Ну или вообще на Белое море, но там не про покупаться. Но Ладога вот, например, неприятная для купания — прибрежная вода очень смолистая, много хвои вокруг, и в итоге после нее хочется тут же помыться. Круче всего найти какое-нибудь маленькое, затерянное в лесу озеро, с прозрачной, чистой водой — подходишь к берегу, и в паре метров вглубь все равно видишь дно до самого маленького камушка. Такое озеро называется “светлым” — вода там прозрачная-прозрачная. Есть “грязные” озера — очень илистые, в них невозможно купаться, и есть еще “рыбьи” — они, в принципе, чистые с тех сторон, где нет зарослей, но я бы в таком все равно не купалась — вообще не чета “светлым” озерам. Рекомендую!

— Ого, я ничего об этом не знал! А ты сама из Карелии?

Даша хмыкнула.

— Я из Сургута.

— Сургут? У меня довольно плохо с географией…

— Представляешь где Омск на карте?

— Ну, очень условно…

— Он очень условно между Челябинском — это влево шестьсот километров, и Новосибирском — это вправо четыреста. Представил?

— Предположим…

— Ну вот, а Сургут — это семьсот километров на север по прямой от Омска. На машине — больше тысячи.

— Там, я так понимаю, довольно холодно…

— Ага, а по ночам еще и темно!

Мы улыбнулись друг другу. Кажется, ее не задело мое тотальное невежество в вопросах, которые касались местонахождения западно-сибирских городов.

— И ты все еще живешь там? Или… — ну что за тормоз! Что значит “все еще”? Почему обязательно с Сургутом что-то не так должно быть?

— Нет, я переехала в Питер, когда поступила в универ, — ответила Даша. — Сургут, честно говоря, не самое интересное на свете место, так что не стесняйся того, что тебе в школе о нем не рассказали. Хотя уровень жизни там неплохой — за счет нефтянки и газа, конечно. Если соберешься туда на экскурсию — дай знать, проведу краткий этнолингвистический ликбез, чтобы тебя там приняли за своего.

Я только сейчас обратил внимание, что у Даши был легкий акцент — непривычно для московского уха тянула гласные, особенно “о” и “у”, и как-будто немного — я до сих пор не могу нормально объяснить, как — спотыкалась на некоторых согласных. Наследие Сибири.

— А расскажи про учебу в Петербурге! И как ты стала этно… эээ… логом?

— Правильнее говорить “этнографом”, по-крайней мере про меня. Или еще можно этнолингвистом. Когда училась в десятом классе, приехала в Петербург на экскурсию в Этнографический музей. Так все и началось. Поняла, что мне интересно исследовать связь между языковыми особенностями тех или иных народностей и развитием их культуры и быта. Например, раз уж мы сейчас в Карелии, местные народы — карелы и вепссы, владеют своим языком, карельским и вепсским соответственно, и, хотя все это — языки финно-угорской группы, для некоторых одинаковых вещей — возьмем вот ягоды, типа морошки или брусники — у них совершенно разные имена, и это влияет на то, как именно они эти ягоды собирают и употребляют в пищу. Простой пример: одни делают из них варенье, а другие — нет, и это связано с этимологией самого слова. Не круто ли?

— Дай вещи имя, и она возникнет, — проговорил я себе под нос, одновременно существуя здесь, рядом с Дашей, увлеченно рассказывавшей про народные языки финно-угоров, и очень далеко, в пространстве, пускать в которое кого-то, кроме себя, мне было неловко, непривычно, но…

— Что? — переспросила Даша.

— Я просто подумал о… “дай вещи имя, и она возникнет” — это цитата из одного научно-фантастического романа, где на одной планете жили люди, которые верили, что имя определяет то, как мы воспринимаем ту или иную вещь или явление… — сказал я и отчего-то почувствовал себя глупым.

— “Умирающий свет” Джорджа Мартина? — с широкой улыбкой на губах посмотрела на меня Даша.

Не может быть, неужели она…

— Да! — я почти потерял дар речи. — Ты читала?! — конечно читала, идиот, она узнала роман по одному обрывку цитаты.

— Ну конечно, я люблю раннего Мартина.

Когда, наконец, ко мне вернулась способность говорить, я продолжил методично заваливать Дашу вопросами и, не отрывая от нее взгляда, погружался в невероятно уютную атмосферу, которую создавал ее теплый, довольно низкий, и при этом твердый, голос и методичная интонация.

И я вдруг осознал, что не хочется мне ничего больше, чем вот так сидеть и слушать Дашу, сначала украдкой, а потом уже смелее заглядывая в ее темно-зеленые глаза. И мне без разницы, где это будет происходить: где-то посреди Карелии в салоне “боевого” Патрола, в кофейне с приглушенным светом и стенами из красного кирпича, или в чьей-то спальне. И еще…

— Ребят, через полтора часа уже на месте будем.

Голос Олега вырвал меня из томительных мечтаний на тему счастья и позволил прежним размышлениям о реальности и моем будущем вернуться в мой мир и лавиной смыть все пронзительные и приятные эмоции, которые вдруг откуда-то во мне взялись.

Вернись, Антон. Твой мир рушится на части, а ты заслушался первую же девушку, которая правильно выговаривает слово “этнолингвистический”, слегка протягивая звук “о” и смягчая “ч”, которое почти смешивается с таким же мягким, податливым “с”.

Твоя жизнь — самый страшный кошмар и хаос. Вашим путям не сойтись ни в этой, ни в следующей жизни — ибо хаоса тебе хватит на обе.

Но ведь сошлись — упрямо не соглашалась оптимистичная часть меня.

Чертов придурок. Твоя выживаемость с такой впечатляющей способностью отвлекаться на юных созданий с красивым голосом и трудновыговариваемым оконченным факультетом будет под большим вопросом.

А ведь была еще Франция и буква “Н” в блокноте…

Приехали уже затемно.

Кто-то из местных нас даже встречал — нас ждали. Поинтересовались, почему только одна машина. Разговаривала Даша. Хотел бы я хоть что-то рассказать про место, в котором мы оказались, но меня в тот момент интересовали совсем другие вещи. Мы что-то ели, где-то гуляли, с кем-то разговаривали. Как только появилась возможность удалиться в спальню на боковую — я ей воспользовался.

Утром нас никто не будил — все выспались, и я почувствовал себя гораздо лучше, чем накануне, воспоминания о котором сейчас были подернуты легкой дымкой недоверия и неуверенности. Мне же все не приснилось? И это быстрое решение не ехать в Мурманск, и эта затянутая дорога, и эти разговоры с Дашей?…

Мы увиделись на завтраке, перекинулись только парой слов — Даша в основном общалась с местными — и потом, когда снова загружались в машину. Выехали в обед.

Даша сначала смотрела в окно, потом обсуждала маршрут с Олегом.

— А ты чего там молчишь? — она обернулась ко мне.

Я тут же улыбнулся — меланхолию как рукой сняло.

— Да… Просто наслаждаюсь тишиной и дорогой.

Даша кивнула.

— Я тебя поддерживаю. После Москвы вообще нужно приезжать в такие места и соблюдать обет молчания хотя бы дня три-четыре, чтобы голова начала нормально работать. Замечал, наверное, что наш мозг, когда очень много информации и всякой дурацкой работы, переходит в реактивную стадию — реактивную не в смысле быструю, а в смысле — реакции на входящие раздражители?

— Ну, кажется, я примерно понимаю, о чем ты…

— Вот-вот, когда вокруг очень много информации и шума мы просто привыкаем к тому, что достаточно только реагировать на то, что в нас прилетает. И только когда ты физически уехал из такой обстановки, ты начинаешь возвращаться к нормальному, естественному, настоящему режиму — режиму создавания, творческому режиму, когда ты не ждешь, на что бы еще отреагировать, а начинаешь сам генерировать идеи.

Мне мысль понравилась. Так все и было — когда слишком внимательно слушаешь шумный город, он заглушает твой творческий потенциал.

— Я читал как-то про Стива Джобса, — сказал я, — что он раз в год всегда ездил на несколько недель в отпуск в Киото, и там просто занимался медленными прогулками в размышлениях и созерцании.

— Ага, да, отличный пример! Еще всегда можно вспомнить наших писателей и поэтов, которые писали свои произведения в ссылках.

Остаток пути снова пролетел незаметно — как только я погружался в диалог с Дашей, время переставало существовать, и мне хотелось, чтобы дорога не заканчивалась. Мне было хорошо, как бывает хорошо, когда ты сидишь с друзьями на улице за столом за полночь со светом от луны да несколько тусклых светильников, вам становится зябко, но вы не хотите расходиться — разговор льется рекой, перетекая из одной темы в другую, и за репликами каждого из вас обязательно следуют взрывы дружеского смеха — вы как будто узнаете друг друга в первый раз, так это захватывающе! — и в какой-то момент кто-то из вас, самый заботливый, встает и через минуты возвращается с охапкой пледов. И вот плед едва коснулся плечей, а по телу уже разливается приятное тепло, и ты понимаешь, что теперь тебе точно никуда не нужно уходить — вы сможете просидеть так хоть до самого утра, и так хорошо вам не будет уже никогда, поэтому уходить нельзя, нельзя ни в коем случае…

— Приехали, — голос Олега вырвал меня из полусна-полувидения.

Я вышел на улицу и понял две вещи. Первое — у меня действительно было ощущение, будто что-от хорошее в моей жизни только что произошло в последний раз.

Второе — то, как Даша и странные, возвышенные, блаженные чувства от разговора с ней и по отношению к ней, появились совершенно внезапно и в самый, казалось бы, непредвиденный момент, служило доказательством обратного. Это — или не это, но столь же сильное — обязательно повторится.

Нам накрыли стол на втором этаже. Пока поднимались, Даша перекидывалась фразочками на местном наречии с хозяином гостевого дома, который нас приютил, а я быстро в уме провел ревизию своего состояния и планов. Чувствовал себя нормально — спасибо возможности наконец нормально выспаться. Некоторое чувство нереальности происходящего не покидало, но для него, конечно, была тысяча и одна причина. Сегодняшний вечер снова использую для того, чтобы набраться сил — завтра уже встретимся, скорее всего, с остальными ребятами, а послезавтра, в четверг, приедем в поселок примерно в пятнадцати километрах от границы — и оттуда уже мне, под покровом темноты, нужно будет уходить в сторону Финляндии. В пятницу буду по ту сторону.

Стоило только об этом подумать, как по всему телу прошла дрожь.

Да уж, ну и план, конечно.

Нас пригласили за стол, и я, прежде чем сесть, подошел к окну напротив. Взгляд лег на ряды покрытых тонким слоем снега деревьев до самого горизонта. Немного левее — та самая дорога, по которой мы приехали, едва-едва ее было видно, так быстро она терялась в обилии черно-белых красок еще не совсем покинувшей эти края зимы.

И тут я кое-что увидел.

Сначала подумал, что показалось.

Продолжал вглядываться, что-то невпопад ответил на очередное приглашение к столу.

Сомнений быть не могло: несколько раз мелькнувшее на дороге серая точка была ни чем иным, как машиной нашей группы. Они — а вместе с ними и Сева — ехали к нам. Выходит, Мурманск, вопреки моим ожиданиям, сумел задержать их всего на один день.

Я смотрел на автомобиль, как смотрит кролик на удава (мудрый читатель простит мне эту банальную аналогию, потому что я до сих пор считаю, что она наиболее точно отражает то чувство беспомощности перед лицом непримиримой судьбы, которое меня тогда захлестнуло.)

И мне совсем не хотелось думать о том, кого удав мог принести на хвосте.

белое безмолвие севера

Стоя перед окном, я смотрел на еле заметную черную змейку дороги и упрямо ползущую по ней бледную точку. Мое сердце опять разгонялось, дышать становилось все труднее.

Предусмотрительный мозг отдал команду перейти в экстренный режим и затопить мою кровь адреналином, намекая на то, что мне нужно бежать.

Я сглотнул. Начал в уме перебирать варианты, которые у меня были. Если в Мурманске все прошло спокойно и так быстро, это значит, что они либо не встретились со спецслужбами — ну а что, возможно же это? Сева мог предупредить, что мы разъехались в разные стороны, и что он не знает, где я, и что у них поменялись планы, либо…

Меня отвлекли.

— Антооон! — Даша подошла ко мне вплотную, с улыбкой помахала ладонью перед лицом. — Ты где там потерялся? Наслаждаешься белым безмолвием севера?

Я не сразу нашелся, как ответить — все еще был в своих мыслях, потом повернулся к Даше, и снова растерялся. Я хотел одновременно сказать о том, что к нам едут гости, и о том, что они, возможно, не одни, и о том, что я хотел бы, чтобы нас просто оставили в покое, потому что такое безмолвие севера мне нравится, и в тот момент, когда я посмотрел на Дашу, мне хотелось только им и наслаждаться — пока она была рядом.

Да простит мне читатель столь романтические строки в духе безвременно покинувшего этот бренный мир юного Вертера, но мне правда, правда было отчаянно грустно и больно оттого, что все хорошее вот так вот обламывалось, не успев начаться.

Но ведь можно было и с другой стороны на это посмотреть, верно? Если бы не весь этот хаос, в который я попал, не встретил бы я и Дашу…

— Да, прости, — я посмотрел на нее. Время в моем сознании замедлилось настолько, что я видел, как ее зрачки сужаются, уступаю дневному свету, прорубавшему себе путь через окно. Я перевел взгляд и кивнул в сторону дороги, где постепенно увеличивалась точка автомобиля.

— Быстро они, — прокомментировала Даша, тоже ее увидев. — Не успели спокойно пообедать.

Новости сразу стали достоянием общественности, все засуетились: хозяева, которые нас принимали, отправились за дополнительной посудой, Даша, как главное связующее звено между нашими культурами, присоединилась к ним, а мне Олег махнул рукой, типа, пойдем встречать.

Мы вышли на улицу. В голове — вереница идей, все, как на подбор — совершенно сумасшедшие. Побежать прямо сейчас, куда глаза глядят? Бред, полный бред, я не собран, я не готов, я даже не помню, с какой стороны тут север, а с какой — запад. А Олег что скажет? А… Даша? Да меня просто не отпустят.

И тут я снова вернулся к мысли, которая заняла меня, пока я стоял у окна: либо Сева сумел доказать отцу, что понятия не имеет, где мы, либо…

Крузер припарковался метрах в двадцати от нас, из него вышли Петя, два Володи, Алена…

Петя подозвал Олега. Что-то ему сказал. Я не рисковал подходить — я завис в каком-то стремном лимбо между “подождать и понять, что же происходит” и “бежать прямо вот сейчас”. Олег нахмурился. Обернулся, прожестикулировал мне “я сейчас подойду.”

Я стоял и не шевелился, пытаясь представить, какие выводы обо мне он может сделать сейчас со стороны: да и как вообще может выглядеть выражение лица, когда ты явно знаешь больше, чем говоришь, но все же недостаточно, чтобы сформулировать что-то внятное, и очень хочешь знать больше, чтобы понять, что тебе делать?

— Антон, — сказал Олег. — Может ты поймешь, в чем дело: Сева сидит в машине и отказывается выходить.

— Сева… что? Отказывается?

Я машинально сделал шаг вперед по направлению к автомобилю, но Олег аккуратным жестом меня остановил.

— Погоди. Он говорит, что не может тебя видеть. Точнее, так: что он не может тебя увидеть.

— Не может?

— Ну, блин, или не должен. Да, не должен. Он не должен тебя увидеть. Ты понимаешь, с чем это связано?

Либо… я пытался найти ту мысль, тот второй вариант событий, и связать ее со странным поведением Севы, но мысли разбегались — хотелось просто подойти к нему и попросить все выложить. Но делать этого нельзя, пока я не пойму, что было в Мурманске.

Петя что-то крикнул Олегу. Я не понял — я все еще попытался сообразить, в чем могло быть дело.

— Слушай, Антон. Это может быть связано с той облавой? Ребята мне сказали, что все было в порядке в Мурманске…

— Да ладно? — я не мог поверить. То есть все хорошо? Сева наврал? Или перепугался и перепугал меня?

— Да, Сева отзвонил бате, и их никто не трогал.

Черт. Какой же я идиот. Захотел поверить в чудо?

И тут же: … либо Сева убедил отца, что он не знает, где я, либо…

— Тох, Сева там что-то жестикулирует и показывает на часы. Я хз, что это значит.

Думать было больше некогда. Мое сердце снова начало разгоняться, воодушевленное новой, конской дозой адреналина.

Если я переживу то, что произойдет сейчас, я переживу все.

— Олег, я понял, — выпалил я. Смысла ждать больше не было. Смысла хранить что-то втайне — тоже. — Олег, прости меня, идиота. Прости. Я не хотел тебе все говорить. Сева знает — я влип — нечаянно, на мне никакой вины нет — влип, и меня ищут. Мне надо уходить. Я хотел в пятницу — все объяснить, по-человечески, и тебе, и… Но видишь как получилось.

— Воу-воу, куда уходить?

— Пешком, в финку. В России мне капец. Иначе меня арестуют. И там все по жести. А Сева… Сева мне дает шанс, но бежать надо прямо сейчас.

Олег смерил меня взглядом — он был не дурак пошутить, да и вообще — душа компании, но моментально понял, что я сейчас не шутил. Он видел, что я был максимально собран, и, наверное это тоже было видно — напуган. Уже серьезным тоном он мне ответил:

— Хорошо, давай помогу. Что тебе нужно?

— Так, — я сглотнул, собрался с мыслями. — Рюкзак, все остальное на мне. Надо только сразу вытащить компас и карту — у меня прямо бумажная там лежит.

— Пойдем тогда быстрее, — Олег двинулся к Патролу, увлек меня за собой. Я почти суеверно боялся смотреть в сторону Крузера, где сидел Сева — наверное, так же суеверно, как и он боялся увидеть меня, чтобы потом не подставиться самому.

Я достал из багажника рюкзак, поставил на землю, присел, открыл, тут же нашел и карту, и компас. Компас убрал в карман куртки, карту раскрыл.

— Мы тут, — Олег ткнул пальцем в точку. — Тебе вот сюда, — он повел пальцем влево.

Когда его палец пересек еле видную пунктирную черту, мы встретились взглядами.

— Антон, тут дохера.

— Знаю.

Олег посмотрел мне в глаза. Кивнул. Мы друг друга поняли.

— Вода, вода есть? Перекус?

— Все есть, фляга на литр, перекуса на пару дней хватит.

— Литр мало, погоди, — Олег подошел к водительскому месту, пошарил под сидением, извлек непочатую полулитровую бутылочку “Байкала”. — Это тоже немного, но возьми. Талый снег — плохая идея.

— Спасибо, Олег.

— Если не выйдешь и совсем плохо будет — напиши мне или звони сто-двенадцать. Там должно быть покрытие. Если не будет…

— Я буду просто идти вперед. Выйдет.

— Твоя правда.

Я закрепил лямки рюкзака между собой и натянул шапку — температура была плюсовой, но тепло терять было нельзя. Все тело дрожало — не от холода — от предвкушения. Мне казалось, что я сейчас мог прямо с места начать бежать и уже не останавливаться до самой границы.

Только я собрался протянуть руку Олегу — остальные ребята молча наблюдали за нашими странными действиями с почтительного расстояния, полагая, что им не требуется знать, что происходит — как я услышал голос Даши.

— Антон? — тревогу в ее голосе уловить было трудно. Но она там была. — Что происходит?

У меня было ни единого шанса объяснить ей все именно так, как мне хотелось бы. Поэтому я просто сказал:

— Я должен вас покинуть. Вы с Олегом мне очень нравитесь, и я хотел бы все объяснить. Через несколько дней. Олег мне скинет твой номер, если ты не возражаешь?

— Хорошо, но как ты…

— Я напишу, — сказал я ей. — Я напишу обязательно.

Мы обнялись. Потом я повернулся к Олегу, пожал ему руку.

— Держись, мужик, — тихо сказал он. Даша все равно слышала. Она все еще слабо представляла, что меня ожидало, но тоже уже прекрасно понимала, что вероятность выжить у меня была далеко не стопроцентная.

— Прорвусь, — пообещал я Олегу.

И, махнув рукой в сторону остальных, легкой трусцой побежал вверх по дороге. Если ребята… да какой если, совершенно точно они провожали меня взглядом, они могли видеть, как на изгибе дороги, метрах в четырехстах от них, я свернул налево, в негустой пролесок, который потом, километра через полтора, перейдет в лес, посреди которого проведена условная черта, отделяющая два государства.

Минут через десять я перешел на шаг — во мне было столько адреналина, что сначала казалось, будто я даже не запыхался. Вытащил компас, очень условно сверился с направлением — я помнил, где мы, и понимал, в какую сторону нужно было идти. Главным сейчас все равно было не выйти в какую-то конкретную точку — главным было уйти как можно дальше, пока…

Там, пока Сева все еще сидел в машине, я все понял. Олег, наверное, тоже о чем-то начал догадываться, и поэтому не стал требовать от меня больше объяснений. Дело в том, что варианта могло быть только два: либо Сева каким-то волшебным образом сумел в Мурманске убедить отца, что он меня потерял, и где я — совершенно никакого представления не имел, либо… ему пришлось меня сдать, и в точности указать, где меня можно найти.

Естественно, именно так он и сделал. Да и выбора у него, на самом деле, не было — обман бы вскрылся очень быстро.

Я не знаю, поверил ли Сева мне, и хотел ли дать мне шанс из уважения к Главному Разведывательному Управлению Российской Федерации, или же в нем проснулось какое-то человеческое чувство, которое подсказало ему, что даже если правда была на моей стороне, то в столкновении с адской машиной, во главе которой — теперь уже в этом не было сомнений — стоял его отец, у меня не было никаких шансов.

Так или иначе, он решил мне шанс подарить, и сделал это единственным способом, который был ему доступен: дал мне понять, что за мной, следом за их Крузаком, очень скоро приедут. И дал шанс себе — дал шанс честно ответить своему отцу, что, когда он приехал, меня тут уже не было, и куда я делся — он понятия не имел. Остальные ребята не обязаны говорить вообще ничего: проводить опросы — задача полиции, которой не будет, да и дела-то заведенного на меня нет никакого. С них спросу не будет. А с Севы — будет, как с почти своего.

Точнее, был бы.

Потому что Сева так и не вышел из машины до тех пор, пока я не скрылся, а я облегчил ему задачу, быстро сообразив, что на самом деле произошло.

Я шел вперед — это было легко, снег был весенний, подтаявший, и только иногда устраивал мне подлянки, скрывая корни деревьев, но почти меня не замедлял. Где-то через час — уже начинало смеркаться — мне все еще чудилось, будто я слышу сирены, но это, конечно, было игрой воображения: никакие сирены им не нужны были, чтобы приехать за мной в эту глушь. Как только я сумел себя в этом убедить, мне начал чудиться лай собак — ведь в фильмах обычно погоня по лесу ведется с собаками, которые сначала изо всех сил лают и рвут поводок, а потом, уже видя силуэт беглеца, срываются и бегут свой финальный спринт. Шансов против собак у меня, конечно, не было никаких, но и собак было бы довольно странно сейчас ожидать: вряд ли на мою поимку отрядили сразу же отряд кинологов с овчарками, обученными брать след на снегу в темноте.

В первый раз я остановился, чтобы перевести дух и прийти в себя, часа через полтора. Я бы и дальше шел, но как-то совсем внезапно почувствовал, что плечи мои больше не выдерживают — лямки рюкзака будто начали прожигать их насквозь. Я тут же присел, сбросил рюкзак, поводил плечами, и только тогда понял, что не застегнул нижний ремень рюкзака, чтобы перенести часть веса на пояс. Выпрямился, вздохнул, покрутил руками, чтобы размять плечи. Повертелся вокруг — никого. Лес немного погустел, но все еще не был похож на дикую глушь, где можно потеряться. Чувство такое, будто километр в одну сторону или пятьсот метров в другую — и выйдешь либо к поселку, либо к какому-нибудь шоссе. Сейчас это напрягало: у меня была установка уйти как можно дальше от цивилизации, которая была угрозой, и я почувствовал, будто все еще у всех на виду.

Было, однако, тихо. Сколько я прошел? Вряд ли больше семи или восьми километров, хоть и маршировал напролом. Вздохнул. Сейчас будет одновременно тяжелее — смеркалось, придется идти медленнее, да и лес, наверное, все же погустеет, и полегче — на этот раз не забуду застегнуть ремень рюкзака на поясе.

Убедившись, что все спокойно, сел на землю, обхватил колени руками. Вытянул сначала одну, потом другую ногу. Набрал побольше воздухе в легкие — воздух тут был, конечно, свежайший, — такое чувство, что не нужно было ни пить, ни есть, чтобы восстановить силы, достаточно было только пару раз хорошо вздохнуть.

Кстати, вода. Расстегнул немного молнию рюкзака, просунул руку, вытащил бутылку, которую дал мне Олег. Сделал несколько глотков. Давно я не пил такую вкусную воду.

Пора. Прошло от силы пара минут, а мне уже казалось, что я потерял непозволительно много времени. И еще — что я начал замечать, как потемнело с тех пор, как я остановился.

Надо идти дальше.

Встал, отряхнулся, убрал воду. Еще раз поблагодарил небо и тех, кто меня мог слышать (но вообще надеялся, меня почти никто не мог в тот момент слышать) за то, что сейчас была плюсовая температура — иначе я бы уже замерз. Закинул рюкзак за спину, подтянул поясной ремень и застегнул его. Сделал пару шагов вперед — веса на плечах как будто вообще не было. Красота.

Сверил направление по компасу и продолжил идти.

Одна из любопытных вещей, которые понимаешь, только когда сам маршируешь по лесу напрямую, это то, как неудобно человеку идти не по заранее проложенной тропе. Мы настолько привыкли к цивилизации, что мозг вначале просто не воспринимает, что так можно — просто идти сквозь заросли и через овраги, куда глаза глядят. Кажется, что это неправильно, и что нужно срочно отыскать дорогу, а иначе ничего не выйдет. Кроме того, не получалось идти быстро — когда лес был совсем редкий, я шел уверенным, быстрым шагом, а сейчас, когда он немного уплотнился, я едва ли делал больше двух или двух с половиной километров в час.

А еще я знал, что никакой дороги тут не будет, и что единственный способ выжить — просто идти.

Полностью стемнело еще через час. Надо сказать, что было не так плохо, как я боялся — лунный свет отражался от снега, а снега было по-прежнему ровно столько, чтобы освещать дорогу и не затруднять продвижение вперед. Включил фонарик. Все мысли были только о том, чтобы не останавливаться — я все еще на российской стороне, и это меня подгоняло — если что-то будет не так, если не смогу идти, если застряну, если остановлюсь, то даже если меня кто-то и спасет — вернуться я смогу только в цепкие лапы спецслужб. Единственный выход — пройти еще много километров вперед.

В какой-то момент появился страх, что собьюсь с пути и начну ходить кругами или, чего доброго, просто вернусь обратно. Несколько раз выходил на прогалины, и меня бросало в жар от того, что вот сейчас пересеку ее, а за ней — дома и дорога, по которой я убегал. Маниакально сверяюсь с компасом, гораздо чаще, чем нужно — каждый раз, когда обхожу овраг или даже слишком плотные группы деревьев, потому что кажется, что сам я в темноте точно поверну не туда.

Только начинаю думать о том, что не устаю, как сбивается дыхание. Останавливаюсь, поправляю лямки рюкзака — как-будто показалось, могу же легко идти дальше. Но сердце стучит. Иду, начинаю искать в голове причину — ну конечно, все дело в волнении. Сам себя накручиваю, боюсь пойти обратно. Тут же пришла мысль, что если бы я пошел обратно — компасу как-будто уже не доверяю! — то увидел бы собственные следы. Немного успокоился, но начал думать о том, что по следам меня можно легко вычислить и догнать. Снег неглубокий, надо приглядываться, и все же.

Странно, но я думал, что вот буду так брести через лес, и главным моим страхом будут дикие звери, особенно волки. Ничего подобного. Пару раз слышал какие-то шорохи, лучом фонаря выхватил даже, кажется, лисицу — но не думал об этом совершенно, был полностью поглощен страхом сбиться с дороги. Сверялся с картой, хотя это мне сейчас давало очень мало — по карте тут был лес, мать вашу, и карта мне могла дать только одну подсказку — тебе, Антон, вперед идти надо, вон туда, да. Еще долго-долго-долго вперед.

границы

Облако закрыло луну, стало темнее. Посмотрел вверх, но не понял, надолго ли не будет луны. Ветра вроде не было. Решил воспользоваться этим и сделать еще один привал — ну как привал, просто что-то перекусить и дать телу минутный отдых от ноши за спиной. Прислонил рюкзак к дереву, сел рядом сам. Фонарь не выключал — просто положил на землю рядом. Глотнул воды. Есть совсем не хотелось, спать тоже — странно, что я волновался по поводу еды. Какая тут еда, когда надо просто идти вперед.

Через несколько минут встал и пошел дальше. В целом состояние стало немного стабильнее, уже не волновался, но и шел медленнее. Минут через тридцать пришла боль — позже, чем я ждал, но зато сильнее и не в плечах, как я боялся, а в ногах. Тоже резко. Я аж ахнул — икроножные мышцы начало сводить так, что я чуть не свалился. Сбросил рюкзак, начал растирать ладонями ноги — у меня не было совершенно никаких знаний на эту тему, и я понятия не имел, помогает это или нет, но почему-то это казалось правильным. Не помогло, разумеется. Вытащил из рюкзака какую-то кофту, которая лежала наверху, постелил, сел на нее. Вытянул ноги.

Просидел так минуты три, встал с надеждой, что станет получше — нет, не стало. Убрал кофту, взял рюкзак — делать нечего, надо идти через боль.

Была и другая причина, по которой я не стал рассиживаться дольше — меня начало клонить ко сну.

Упрямо вышагивая на уже с трудом гнущихся ногах — пришла еще непривычная, тянущая боль под коленками — я подсчитывал, сколько прошел. На часах — едва перевалило за полночь. Двадцать километров? По три-четыре за час? Наверное, это в лучшем случае.

И в этот момент я понял, что переоценил свои силы. То есть как переоценил — я знал, что будет тяжело, но думал, что мне нужно будет просто прорываться, и все будет в порядке. Так сказать, на мотивации. Что я буду уставшим, и просто придется время от времени делать привалы, чтобы восстановить силы. И что утром, наверное, будет сложно.

На деле же оказалось, что уже в полночь у меня начали отказывать ноги. Хорошо, не отказывать, но болеть так, что я сомневался, что протяну еще хотя бы час. Хуже — я не знал, что с этим делать, это не лечилось привалами и пятиминутными разминками. Я брел дальше, в полной уверенности, что сейчас — вот-вот — станет еще хуже, и тогда я уже больше никуда не уйду. Привалы делать становилось страшно — клонило в сон, и я начал бояться, что если устроюсь слишком удобно, то мне начнет казаться, что поспать минуток пятнадцать было бы отличной идеей. Спального мешка у меня, разумеется, не было, а разводить тут огонь было вряд ли хорошей затеей — по моим расчетом я был уже в приграничной зоне, и моей главной задачей было не привлекать внимания.

Делать было нечего, шел дальше. Вопреки логике старался, наоборот, ускорить шаг — местность позволяла, лес снова поредел, а снега не стало больше. Луна вернулась, потом снова пропала. Пару раз показалось, что где-то далеко послышался то ли лай, то ли вой, но мне было сейчас настолько плевать на волков, кабанов, лосей, или какие там еще могут быть страшные дикие звери, что я даже не придал этому никакого значения.

Просто шел вперед. Сверился с компасом. Продолжил идти.

Пришла мысль, что хорошо, что плюсовая температура. Я бы замерз, у меня бы замерзли пальцы. Выронил бы фонарь. Поднимать бы не стал.

Достал воды, допил, бутылку просто бросил рядом — чтобы убрать в рюкзак и застегнуть его, нужны были силы. Сил не было. О неправомерности и неэтичности столь дерзкого поступка — загрязнение природы, как-никак — не думалось. Был уверен, что еще чуть-чуть — и сдохну прямо тут. Какая уж там природа.

Шел дальше.

Фонарь замигал и потух. Батарейки в рюкзаке — где-то. Мне даже в голову не пришло, что их можно найти и заменить.

Убрал фонарь в карман. Достал компас, удивился тому, что различил стрелку.

Пошел дальше.

Вспомнил, что со сном помогает бороться еда. Пообещал себе, что не буду садиться на землю, и поем стоя. Достал из рюкзака сухпаек с грозной надписью «Армия России» и звездой на темно-зеленом фоне, разорвал упаковку, вытащил галеты, упаковку какой-то тушенки и еще чего-то, по вкусу — как кабачковая икра. Съел — было очень вкусно. Почему я раньше этого не сделал? Запил водой, остатки убрал в рюкзак.

Пошел дальше. Снова посмотрел на компас. Продолжил идти.

В какой-то момент понял, что вокруг все было белым. Идти было легко, я как-будто и забыл, что у меня болели ноги. Но почему все белое?

Белое безмолвие — вспомнились слова… Как ее звали? Ту девушку, с красивым низким голосом? Зря я с ней не остался. Зря. Такие редко встречаются.

Белое. Все белое. Север.

Я остановился. В голове как-будто чуть-чуть прояснилось. Посмотрел вокруг — было светло. Пошел снег.

Светло.

Было утро.

Где я был?

Быстрее, быстрее. Достал карту. Прикинул, сколько я был в пути. Прикинул расстояние.

Убрал карту.

Почему-то стало легче: боль теперь была не в ногах, она была везде, равномерно распределенная по всему телу, и поэтому мне не приходилось больше о ней думать.

Странно.

Я захотел кричать. Так было больно. Кричать, кричать, а потом просто лечь на снег. Потому что вокруг все было белым, снег, продолжал идти, и даже воздух стал белым. Лечь на снег, просто уткнуться в него лицом. Станет легче.

Вспомнил Виктора. Спайка тоже. Пообещал ведь, что мы еще встретимся, Улыбнулся. Да, хотел бы я с ними встретиться! Очень. Настоящий Человек. Побольше бы таких. Начал представлять, как сядем с ним пить чай — горячий чай, с чем-нибудь сладким, а Спайк рядом будет сидеть, хвостом вилять. И Виктор мне расскажет тогда про отца — как они познакомились, где работали вместе. Какие-нибудь байки про старые-добрые времена.

Их не хватает сейчас очень. Времен.

Времени.

Неожиданно мне в лицо — прямо в лицо! — ударило ветром. Я не понял сначала, не разобрал, в чем дело, и откуда этот страшный гул? Я посмотрел на небо — в небе был вертолет. Подумал было, что это меня искали — но нет, он вообще никого не искал, он — падал, и падал быстро. Я встал на колени, закрыл лицо руками — и сквозь пальцы наблюдал, как он ударился о землю, и как он загорелся, и как все пять лопастей несущего винта продолжали крутиться, пока их тоже не объяло пламя. И мне показалось, что там, внутри кабины, я видел, как в мою сторону протягивали руки до боли знакомые мне люди.

Я замотал головой, ударил себя ладонью по щеке. По правой, по левой. Зачерпнул руками снега, погрузил лицо в ладони.

Наваждение прошло. Я встал. Продолжил идти.

В какой-то момент я понял, что просто не готов останавливаться. Мне было безразлично, что у меня что-то болело и что мне было очень тяжело. Мозг перестал сопротивляться и намекать на то, что мне нужно отдохнуть. Мозг принял новые правила игры, и встал на мою сторону. Вперед.

Я сделал еще один короткий привал и доел все, что было в открытом сухпайки. Вода закончилась. Я пошел дальше.

К полудню я вышел к дороге.

Сверился с картой.

Я был по ту сторону.

Я улыбался. Я прошел. Мне показалось, что я готов идти дальше, идти, сколько потребуется, да хоть и дальше, до границы с Швецией. Сколько потребуется.

И когда я уже, незаметно для себя, начал забываться в этом экстазе ликования, ноги мои подкосились, и я рухнул оземь, лицом в придорожный снег.

Очнулся я от того, что кто-то лил воду мне на лицо и бил по щекам. Я лежал на спине, рюкзак рядом, а надо мной склонилась фигура в сером полушубке и пыталась спросить у меня, кто я и что со мной случилось.

Выяснилось, что пролежал на дороге я не больше получала — и да, меня просто вырубило. Мужчина же оказался дальнобойщиком и возвращался пустым из России на своем тягаче Вольво ЭфЭйч и едва ли не проехал мимо, но в последний момент увидел лежавшего на обочине человека в бежевой куртке, выглядывавшей из-под черного рюкзака.

Когда мы уже погрузились, и я немного пришел в себя и стал способен поддержать простой разговор, он на английском с сильным финским акцентом удивился, что меня, путешественника из Латвии, так далеко занесло.

— Не, ну ты даешь, конечно! — он все продолжал удивляться, цокая языком прямо как заправский таксист, который подвозит вас от Курского. — Вот это смело! Так а ты их видел-то, в итоге?

Я то отрубался — буквально на пару секунд — то снова приходил в себя, причем спать как-будто уже не хотелось, просто накопленная усталость не давала нормально сосредоточиться на мире живых и бодрствующих, и я пропускал половину всего, что он говорил на своем английском, мимо ушей, то и дело отвечая невпопад, чтобы не выглядеть совсем уж бездарем.

— Погоди, кого видел? — переспросил я, пытаясь вспомнить, о чем у нас шел разговор.

— Дык кого, оленей!

— Кого?

— Ну, оленей этих, за которыми ты в лес поперся-то!

Ради всего святого, какие олени??

Но то ли у меня хватило ума промолчать, то ли просто дело было в том, что я медленно соображал, а слова выговаривал еще медленнее, до меня все же начало доходить, что последние двадцать минут я с переменным успехом действительно объяснял своему спасителю, что я студент-биолог и искал оленьи следы.

Я потом сам себе эту чушь, которую тогда в полусвязном бреду выдумывал на ходу, припоминал не раз. Олень там в этот момент только один был.

— Аа, да-да, конечно… — пробормотал я тогда кое-как, — так я же тропы искал, олени мне зачем… и вообще их не видно же.

— Да ладно? — удивился водитель, совершенно игнорируя мое не самое подходящее для диалога двух юных натуралистов состояние. — А почему? Они же большие, нет?

— Большие. Но разбегаются.

— Что?

— Разбегаются, — я пожал плечами.

Он тоже пожал плечами. А что тут скажешь еще.

Вечером мы были в Оулу. Конечно, я уже тогда понимал, что опять мне повезло — дальнобойщик оказался веселым мужичком, которого жизнь научила ничего не удивляться, да и не быть излишне подозрительным к незнакомцам. Всякое бывает. В благодарность за то, что он меня подвез, я сказал ему “большое спасибо”. Дал бы сотню евро — он бы сразу понял, что никакой я не латыш

Я плохо помнил, что происходило вокруг. Я попросил высадить меня недалёко от аэропорта, потому что увидел там гостиницу, и направился туда с одной только мыслью: спать. Меня вписали (боялся, что начнут проверять, есть ли штамп о пересечении границы, но нет, отели таким не занимаются), выдали карточку. Улыбнувшись и что-то рассказав девушке на ресепшене про путешествия, рыбалку, и хайкинг, чтобы оправдать свой походный вид, поднялся к себе. Закрыл дверь, стащил с себя одежду и добрел до кровати. Лег, и мгновенно отключился.

Когда проснулся, за окном уже было светло. В голове все еще туман, но я все же начинал немного соображать. Вытащил из рюкзака еще одну бутылку воды и залпом выпил ее. Пошел в ванную. Номер у меня был скромный, но в ванной при виде хромированных ручек, большого зеркала, чистенького кафеля и белоснежной раковины мне показалось, что я угодил в совершенно другой, сказочный мир. И еще — это смешно, но все же, — что я был наконец-то в безопасности.

Разделся, залез в душевую кабинку, включил теплую воду. Любых слов будет недостаточно, чтобы описать, насколько блаженным было мое состояние в тот момент. Все мышцы ныли, и я знал, что это только начало — к вечеру станет намного хуже, но вот что странно — я будто все равно чувствовал себя лучше, чем, скажем, несколько месяцев назад, когда днями напролет работал из уютного кресла и спал в теплой кроватке. Бодрости добавлял тот факт, что я действительно чуть ли не умер: мог бы остаться лежать у дороги, а мог бы окончить свой путь еще в лесу — вырубиться на пол-пути, а потом, уже днем, без сил, в панике, сбиться с пути и вернуться обратно, прямо в лапы к оперативникам или к погранцам — легче-легкого.

И мысль, что этого не случилось, не только будоражила воображение, но и придавала сил и уверенности. Оказывается, что очень многое в жизни из того, что казалось совершенно невозможным, поддается при определенном, непривычно большом количестве усилий.

Это придавало надежды.

Я вышел из душа, растерся полотенцем, выудил из рюкзака чистое белье и оделся.

Сел на кресло и попытался сосредоточиться.

Итак, что мы имеем? Я в Оулу — небольшой финский городок на границе с Лапландией. Здесь есть аэропорт, самолеты явно летают как минимум в Хельсинки, откуда можно уже полететь куда угодно. Мне в первую очередь хотелось во Францию, потому что там у меня были друзья, которые будут рады меня приютить на первое время. Что потом, когда пройдет “первое время” — вопрос другой, а пока — по порядку.

Я медленно набрал воздух в легкие, задержал дыхание, досчитал до трех, сделал контролируемый выдох. В голове как будто еще немного прояснилось. Что же, можно себя поздравить — я выжил, и не просто выжил, а ускользнул от контрразведки. Вау. Я сидел в небольшом номере отеля при свете пары тусклых лампочек посреди Финляндии и четко сейчас сознавал одно: мне сейчас даже на один процент не понять, насколько мне повезло, и насколько я был счастлив. Возможно, почувствовать эйфорию успеха не давала накопившаяся усталость — кажется, чтобы от нее избавиться, нужно заселиться в пятизвездочный отель на берегу Средиземного моря и чиллить там неделю, не меньше. Возможно, было еще кое-что — отсутствие чувства защищённости.

Как так, Антон, ты же сбежал? Спросите вы.

А я и сам себя спросил об этом. И тут же пришел ответ, часть его была нерациональной, а часть — рациональной. Нерациональная часть (хотя, впрочем, кто я, чтобы сейчас раздавать своим версиям отметки о рациональности?) говорила мне, что не так уж и далеко я от российской границы, и при желании проследить мой путь до Оулу — как нечего делать. Слишком близко, слишком очевидно, слишком легко. Достать меня тут сейчас — проще простого. Финляндия не в НАТО, и я уж не знаю, какие у них там с русскими договоренности, но спецслужбы себя тут явно будут чувствовать фривольнее, чем во Франции.

Это нерациональный страх.

Рациональный же был гораздо хуже, и я знал, что он не даст мне покоя еще долго. Заключался он в том, что я был только в самом начале своего пути, и даже представить не мог, во что ввязался, и с какой стороны мне может еще грозить опасность.

Но я решил, что я боец. Значит, буду разбираться. И прорываться.

Я быстро собрал вещи. Включил телефон и компьютер — с телефона отправил сообщение Виктору. Олегу пока рано. Зашел в Слак — ничего нового. Через сорок минут выписался из отеля, вежливо поблагодарив персонал.

Уже в аэропорту купил билет до Хельсинки. Рюкзак сдал в багаж — с мультитулом в салон меня бы не пустили, и кто его знает, что еще туда Виктор мог запихнуть — я до сих пор не успел нормально перебрать все свои вещи.

В Хельсинки я получил багаж, вышел в зал прибытий, вышел на улицу, и тут же вернулся через другую дверь в зал отлетов.

Подошел к табло с рейсами: до ближайшего на Париж ждать было полдня. Проверил онлайн — билетов не было. Подошел к стойке авиакомпании, которая обслуживала рейс — тот же результат.

Что же, значит, меняем планы. Мне нужно было как можно скорее улететь из Финляндии и где-то перегруппироваться. Кроме того, было бы очень неплохо получить отметку в паспорт о легальном пересечении границы с Евросоюзом, если я хочу тут пробыть какое-то время. Значит, мне нужно было куда-то, где, во-первых, не будут проверять, как я сейчас оказался в Финляндии, во-вторых — куда не нужна виза, а за пару сотен евро вообще на все глаза закроют.

Я знал такую страну.

Билет на ближайший рейс тоже нашелся.

Прошел контроль со своим российским паспортом, снова сдал рюкзак в багаж.

Уже перед гейтами на посадку мне попался на глаза среднего роста мужчина лет сорока, прилично одетый, с газетой подмышкой и бутылкой воды в руке. Почему-то мне показалось, что мы с ним уже виделись. Тогда я подумал, что мы вместе заходили в зону отлета.

И только в салоне самолета я понял, что впервые увидел я его в зоне прилета.

Мы летели в Стамбул, и я изо всех сил надеялся, что не увижу его снова, когда мы приземлимся.

интерлюдия: хелли

Кирк был в светло-голубом костюме, выглаженной рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, золотой цепочке, с бережно подровненной барбером из Ruffians трехдневной щетиной, пил флэт-уайт с корицей, и, казалось, был совершенно не обеспокоен тем, что в их группе мог быть крот, причем никто не понимал, как его идентифицировать.

На Хелли была черная толстовка и тренировочные брюки из серого флиса, ее волосы были спутаны и небрежно прикрыты темно-зеленого цвета бейсболкой с изображением двух перекрещенных томагавков, она пила крепкий черный кофе без сахара, чтобы хоть как-то оклематься от бессонной ночи, проведенной в попытках понять, через кого же могла произойти утечка информации, и испытывала неприятное ощущение от того, что делала за Кирка его работу.

Еще ей казалось, что Кирк наслаждается жизнью не в пример больше, чем она, и смутное чувство то ли зависти, то ли раздражения на него за это доставляло ей беспокойство. Будет неприятно, если оптимизм Кирка станет бесить ее настолько, что это начнет влиять на ее суждения и решения.

Хелли в целом бесил оптимизм.

Они сидели на нижнем этаже кофейни Black Medicine Coffee, за большим деревянным столом в едва освещенной комнатке за прикрытой дверью. Из общего зала доносился размеренный приглушенный гул голосов — кофейня была забита студентами Эдинбургского университета, которые, как обычно, делились на две категории: уже относительно взрослые и сознающие свой уровень ответственности магистранты и аспиранты, погруженные в молчаливое чтение для подготовки к написанию очередного эссе или статьи, и ребята младших курсов, которые старались им не мешать, но и молчать были не в силах.

И Кирка, и Хелли, такая ситуация устраивала: подслушать их препирания здесь было бы практически невозможно.

— Знаешь что, — настаивала Хелли, — ты мне так и не объяснил, почему ты подозреваешь Маттиаса. У нас в группе двенадцать человек, плюс в его группе еще семеро…

— Ну давай всерьез этих семерых не брать, — возразил Кирк, старательно игнорируя, что обсуждение этой темы уже шло по второму, а то и третьему кругу. — Я сказал уже сто раз, вариантов, что кто-то из них не просто о чем-то догадался, но и вообще что-то понял и стал работать против нас, просто нет. Это обычные ребята-айтишники и дизайнеры, биографии которых мы знаем от начала и до конца. Из них именно наш российский подопечный мог быть хоть как-то связан с госслужбами — но это отдельная большая история, — махнул он рукой, — и мы вроде бы убедились, что он чист, судя по тому, как они за него взялись. Все остальные невинны как слеза девственницы ночью в полнолуние.

Кирк явно зачитывался старым трэшовым американским фэнтэзи с перекачанными мужиками и полуголыми женщинами на обложках.

— Хорошо, — сказала она, не в силах больше топтаться на месте и говорить об одном и том же, — тогда внятно объясни мне, почему это не могут быть британцы или кто-то из наших.

— Хелли, ну ты же не считаешь всерьез, что это Хэнк, — развел руками Кирк, — Хэнк свой в доску, у него отличный послужной список, к тому же он — патриот.

— То, что он устроил драку в ирландском пабе не значит, что он патриот.

— Да ну перестань, она назвала его маму "лохнесским чудовищем".

— Кирк, он разлил на бедную женщину полпинты пива, назвал ее рыжей старухой, после чего полез с ней драться. И он действительно выглядит так, как будто его мать…

— МИ-6 им гордится!

— Черт с тобой, как знаешь. А Бриттани?

— У Бриттани нет никакой мотивации нас сдавать, это очевидно. Ее папа служил во флоте, потом ушел во внутреннюю безопасность, стал большим генералом. Насколько я знаю, она всегда им гордилась. Пошла по ее стопам. Денег полно, дом в Хэмпстэде, летний домик в Доувере, ездит на Рейндж Ровере. Политически надежна, репутация безупречная. А больше из местных никто и не в теме, по-крайней мере в достаточной мере.

— А наши? — Хелли продолжала настаивать.

— Да почему тебе в Маттиаса-то не верится, я не понимаю?

— Да потому что это слишком очевидно и просто!

— Не все в мире запутанно и сложно.

Хелли смерила Кирка тяжелым взглядом, сделав глубокий глоток кофе.

— Окей, окей, предположим, это был плохой аргумент. Смотри: я по-прежнему не доверяю немцам — это же их человек, нам он достался по наследству. То есть хорошего досье на него у нас нет. Это раз. Второе: из-за того, что он вроде как отчитывается как перед БНД, так и перед нами, получается, что он может быть двойным агентом как в пользу БНД, — Кирк предостерегающе поднял указательный палец, видя, что Хелли уже собиралась его перебить, — так и в пользу врагов, причем, опять же, необязательно тех, о ком мы сейчас подумали. Так что тут простая математика и теория вероятностей: у Маттиаса просто больше заказчиков для слива информации, то есть больше возможностей и причин сделать это, вот и все.

— То есть ты настолько не веришь в преданность Германии НАТО?

— Послушай, дело даже не в этом; мы оба знаем, что немцы всегда не прочь усидеть на двух стульях, а у их канцлера слишком близкая дружба с русскими и много совместных экономических интересов. Но я не хочу их ни в чем подозревать или тем более обвинять, — Кирк в примирительном жесте поднял обе руки ладонями к собеседнику, — просто ни у кого из наших нет такого набора причин, по которым им захотелось бы выдавать информацию на сторону. Поэтому я предлагаю сначала отработать самый вероятный сценарий — что это Маттиас.

Хелли надоело спорить: разговор действительно крутился вокруг одних и тех же аргументов все снова и снова. Кирк стоял на своем, несмотря на то, что, в теории, в группе разработки со стороны британской разведки, да и ЦРУшной команды аналитиков, мог найтись человек, который организовал бы себе достаточно доступов, чтобы и сдать Антона, и поделиться с потенциальным противником еще кучей щепетильной информации. Но нет, все сошлось на бедном парнишке из Гамбурга только потому, что у Кирка какие-то старые счеты с немцами — то ли у него там с ними дед воевал, то ли ему просто не нравились блондины.

— Ладно, допустим, — вздохнула Хелли, — нам-то что с этим делать теперь?

Кирк пожал плечами.

— Сама все видишь, пока ничего, просто следить за обстановкой и дождаться окончания этого цирка с русским.

Русские ему тоже, видимо, когда-то дорогу перешли.

— В смысле дождаться, Кирк? Он еще вчера прилетел в Стамбул, давай его уже вытаскивать оттуда и вводить в курс дела. Ты сказал, что сегодня у тебя будет решение. Через кого сможем его забрать?

Кирк улыбнулся какой-то не очень доброй, но в то же время расслабленной улыбкой, всем своим видом показывая, что вопросы подобного характера его если и занимают, то уж точно не до такой степени, чтобы отвлечь его от гораздо более важного занятия: от наслаждения собственной способностью смаковать не самый плохой в этом городе флэт-уайт и поглядывать по сторонам на молоденьких студенток.

— Кирк?

— У нас там никого сейчас наготове, — спокойно произнес он, — так что надо ехать кому-то из нас, по идее. Но Центр вряд ли одобрит быстро — велика вероятность, что за ним серьезная слежка, и рисковать нами, не прощупав почву, не будут. Так что пока выжидаем.

— Что за бред, Кирк? Чего мы сейчас-то выжидаем? Он в Натовской стране, пусть его MiT возьмут и передадут нам, и дело с концом.

— Ты же сама знаешь, что нет, мы не будем посвящать их в это. У турков слишком много интересов в разработке собственных беспилотников, и я напомню, что у них вообще никакие секреты не задерживаются. Вот где коррупция, а мы все про Украину и сына президента. Да у них там на каждом сотруднике их разведки висит по два человека из САВАК и по три — из Моссада. Лично я бы не доверял этим парням даже информацию о том, где я храню помолвочное кольцо моей бывшей, которое она когда-то швырнула мне в лицо. Короче, максимум, что сможет одобрить Центр, так это поставить в известность местную разведку о том, что на их территории действует наш агент.

Хелли покачала головой.

— Мне кажется, это все слишком натянутые оправдания.

Как только она это проговорила, она кое-что поняла. Ее взгляд задержался на Кирке, она взвешивала вероятности…

— Хэлли, при уже существующей утечке, Центр занимает более консервативную позицию до тех пор, пока мы не поймем, откуда она. Множить риски в такой ситуации — не самое мудрое решение, ты же сама это понимаешь. Мы сейчас рискуем либо закрытием одной группы, либо огромной проблемой для всего проекта. Будет проще перезапустить "Грифон", чем ставить на паузу вообще все. Мы итак кучу времени потеряли.

Хелли продолжала оценивать свою догадку. Неужели Кирк…

Да уж. Вот это был бы поворот, конечно.

И в этот момент Хелли решилась. Ей не хотелось делать этого, ей не хотелось просить об этом именно этого человека, но, похоже, вариантов не оставалось. Каждый сотрудник их подразделения ЦРУ был самостоятельной боевой единицей, и принимал решения независимо — даже находясь в составе группы, даже если это был такой специфический проект, над которым они сейчас работали.

Хелли приняла решение в интересах ее страны, в интересах блока НАТО, в интересах мировой безопасности.

И Кирку сейчас знать об этом было не нужно. Будет лучше, если он вообще не узнает об этом до тех пор, пока она не подтвердит или не опровергнет свою догадку.

— Хорошо, допустим, — поспешила она заверить Кирка в том, что готова согласиться с его позицией, — допустим, что я понимаю твою аргументацию, и сейчас лучшей у меня нет. Мы как-то будем связываться с русским сейчас, или наблюдаем и ждем указаний?

Кирк кивнул.

— Именно, наблюдаем. Думаю, через неделю он приедет в какую-нибудь европейскую страну, и там мы его уже возьмем. До этого момента будем надеяться, что за ним там никто не выехал в Стамбул, — добавил Кирк с улыбкой, которая означала, что он, конечно же, шутил.

Они оба понимали, что за Антоном выехали, и шансов у него в Турции не больше, чем было в России. Вот только запас везения уже, возможно, подошел к концу.

Когда они вышли из кофейни на улицу South Bridge, Кирк повернул направо — в сторону Посольства, а Хелли — в противоположную сторону, пользуясь своим субботним правом на то, чтобы прогуляться по городу и постараться забыть о работе. Правом она этим воспользовалась, конечно, не для того, что и впрямь о ней забыть — у Хелли были другие планы.

Пройдя мимо офиса Lloyds Bank и бросив взгляд на местного завсегдатая небольшого пруда прямо перед входом — серую цаплю, которая то и дело присматривалась к рою декоративных красных карпов, плававших там, — она свернула налево. Затем, дойдя до дороги, с которой открывался уже прекрасный вид на несколько холмов, по центру которых был знаменитый пик «Трон Артура», повернула направо, вытащила из спортивного рюкзака кнопочный телефон. Она включила его, отправила короткое сообщение на номер, обозначенный двумя заглавными буквами, затем выключила и убрала обратно.

Вскоре она снова свернула налево, в сторону Холируд парка, который подарил центральной части города прекрасный вид на холмы, а его жителям и многочисленным туристам — потрясающую возможность сбежать от суеты города (хотя вряд ли Эдинбург можно было назвать сильно суетливым, особенно по сравнению с Лондоном) в заповедную тишину вересковых зарослей и каменистых дорожек к вершине. Миновав студенческий городок Pollock Halls (она слышала, что тут в основном селились «модные» студенты с юга Англии, что косвенно подтвердили своими манерами две студентки, которые шли ей навстречу, шумно обсуждая прошедшую вечеринку у кого-то в доме на Стокбридж) и перейдя дорогу, Хелли начала подниматься вверх по склону холма. Раньше она уже бывала наверху — каждый уважающий себя посетитель Эдинбурга был обязан как можно скорее совершить восхождение и окинуть взглядом сверху город, найти Эдинбургский замок, посмотреть на Северное море и на гряду холмов к юго-западу. Хелли делала это регулярно в качестве тренировки и способа очистить разум от лишних мыслей.

В этот раз у нее была другая цель.

Через полчаса она оказалась наверху, вместе со стайкой разношерстных туристов, и вдохнула полной грудью свежий воздух — всего 251 метр над уровнем моря, а все равно он тут был другим. С видимостью не повезло — наползавший со стороны моря туман грозил окутать все окружающее пространство, но это лишь создавало особенную атмосферу, которая, конечно, подходила этому месту. Верхушка «Трона Артура» вообще была легендарным местом: здесь, по преданиям, держали свою оборону против наступавших римских войск вотадины — кельтское племя, чьи потомки потом основали великое кельтское королевство Гододдин, последний оплот Древнего Севера на юге Шотландии; здесь мог бы быть расположен Камелот, легендарный замок Артура, если бы только он не был плодом воображения и мифотворчества; здесь любил прогуливаться Вальтер Скотт; и здесь же персонажи романа Джеймса Хогга засвидетельствовали появление Броккенского призрака, редкого оптического явления, впечатления от наблюдения за ореолом которого едва ли не привели к братоубийству.

Размышления Хелли о значении этого места прервал голос, который раздался позади:

— К твоим услугам, дорогая.

Она обернулась. Перед ней стоял мужчина в черной куртке с золотистой надписью Carinthia на груди и темно-синих джинсах, в темных баллистических очках Oakley и бейсболке в цвете "черный мультикам". Высокий, широкоплечий, с бородой — даже с улыбкой на лице он все равно выглядел грозно. Но Хелли знала, что у него было большое сердце, а еще татуировка ‘Who Dares Wins’ прямо над ним.

Хелли вздохнула. Затем, сделав шаг вперед, обняла его.

— Ричард, — сказала она, отстраняясь. — Прости. Мне придется тебя попросить о том, о чем я бы просить не хотела… Но судя по тому, как все развивается… вариантов нет.

Ричард больше не улыбался, на его лице было сосредоточенное спокойствие, но голос его оставался таким же мягким.

— Не волнуйся об этом. Расскажи мне про цель.

Хелли встала на одно колено, скинула в рюкзак, расстегнула его, достала оттуда папку и протянула ее Ричарду.

Он, аккуратно взглянув по сторонам и убедившись, что вокруг не было любопытных взглядов, направленных в его стороны, быстро просмотрел вложенные документы: несколько страниц текста и четыре фотографии. С одной из них смотрело серьезное лицо Антона — видимо, фото, сделанное для шенгенской визы. На нескольких других были фото из социальных сетей, а также несколько фото, явно сделанных при помощи фронтальной веб-камеры ноутбука.

Ричард кивнул головой, закрыл папку, убрал в собственный небольшой рюкзак.

— Сделаю.

— Мне так жаль втягивать тебя в очередную историю… Я знаю, что у меня нет права больше о чем-то тебя просить. Но… В общем, видимо, никогда тебе не избавиться от своего призвания…

— Я горжусь им, — он пожал плечами. — Мы знаем, кто будет у меня на пути?

Хелли вздохнула.

— Мы как в тумане, и у нас, похоже, серьезная утечка, то ли в пользу русских, то ли… Слушай, будь начеку. Я думаю, что за пару дней в городе у него на хвосте будет как-минимум несколько агентов, которые захотят его прибрать. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он попал к ним.

— Понял тебя.

Он был готов уйти.

— Ричард? Я организую тебе Глок на месте. Завтра.

— Люблю тебя, дорогая.

Она только грустно улыбнулась.

— Знаю.

Ричард развернулся, и почти бегом начал спускаться с холма. У него было мало времени — ближайший рейс в Стамбул вылетал из Эдинбурга уже через три часа.

Когда я поднимался по трапу в самолет, мне хотелось одновременно и плакать (от радости), и кричать (от чувства, будто я заново родился), и смеяться (от осознания того, что впереди у меня вся жизнь!), так я расчувствовался, глядя на весь этот восторг: расслабленные финны, которые летели в отпуск, красивые стюардессы, улыбчивый капитан, услужливый технический персонал.

В этот момент я любил их всех. Конечно, мне пришлось в начале договориться с самим собой о том, что мужчина, которого я видел как-будто бы уже не впервые, мне лишь померещился. Убедить себя в этом было нетрудно: я еще не до конца оправился от страшного недосыпа и усталости, а еще почти три недели жил в постоянном стрессе — тут все, что угодно привидится. А еще я был одарен довольно скверной памятью на лица. Да и вообще — ну если это и был один и тот же человек, что с того? Мало ли совпадений.

В общем, я решил, что раз поделать с этим я все равно сейчас ничего не мог, то моей самой верной стратегией было немного отдохнуть, отвлечься, и насладиться тем, что я сбежал — попутно, конечно, оставаясь начеку.

Я купил билет в последнюю очередь, но на стойку регистрации пожаловал в первых рядах, так что наслаждался теперь прекрасным местом около эвакуационного выхода, то есть у меня было больше места для ног. С моего лица не сходила улыбка, хотя в глубине души я понимал, что радоваться не просто преждевременно, но даже и как-то неприлично: моя история только начиналась. Тем не менее, мой мозг отказывался регистрировать хоть какие-то еще поводы для беспокойства — так, наверное, ведет себя приговоренный к казни, которому только что сказали, что, пожалуй, на этот раз его расстреливать не будут, а вместо этого сошлют куда подальше — собственно, именно это со мной сейчас и происходило.

И тем не менее во время взлета меня посетило это прекрасное чувство — чувство, что начинается что-то новое, что я отправляюсь в приключение, и что все будет как нельзя лучше.

Все будет, ага.

К тому времени, как начали разносить напитки (мы летели Турецкими Авиалиниями, и тут был неплохой сервис), моя эйфория слегка улеглась, и я начал подводить в своей голове первые итоги, чтобы понять, что мне делать дальше.

Итак, что мы имеем? Я сбежал из России — это уже отличный результат. Так как на меня не заведено никаких официальных дел, вряд ли меня будут выдавать власти других стран — я не мог похвастаться юридической базой знаний на счет того, как это все работает, просто эта мысль казалась мне логичной. Да и, в любом случае, в Турции я задерживаться не планировал — мне по-любому надо было выбираться в более цивилизованные страны.

Что дальше? У меня есть серьезное основание считать, что контрразведка заинтересовалась мною из-за моей работы — я проектировал интерфейсы для… для кого? Вот в чем вопрос. Было ли нашим конечным заказчиком какое-то военное предприятие? Возможно. Кого там Россия считает сейчас угрозой безопасности? Какую страну? Выбор до смешного велик, гораздо проще ответить на вопрос, какую страну она угрозой не считает. Тогда, быть может, нужно подумать, для чего могли использоваться спроектированные мной интерфейсы? Вопрос тоже сложный, потому что задачи мы получали по частям, и финальным результатом моей работы были скорее наброски и демо-версии, а не полноценные продукты, и этими демками потом можно было использовать практически для чего угодно. Технические задания, которые нам приходили, и которые видел лично я, позволяли предположить, что речь могла идти о самоуправляемых агрегатах, которые использовали компьютерное зрение, картографические данные, бортовой компьютер которых был предназначен для обработки данных с десятка разных датчиков, а также могли самостоятельно передвигаться в трехмерном пространстве. Шагающие роботы, как у Boston Dynamics? Мне даже немного польстила эта идея — поучаствовать в разработке роботов для такой конторы было заманчивым предложением для любого специалиста «в теме». Но, Антон, ты слишком высоко метишь. Что если истина прозаичнее и… страшнее? Могли это быть какие-нибудь самонаводящиеся передвижные турели? Да уж, кажется, я в детстве переиграл в Command & Conquer. Ракеты? Ничего не смыслил в современных военных технологиях, но, кажется, уже существуют ракеты, на борту которых стоит компьютер и как-минимум тепловой и инфракрасный датчики — там же вообще сложная система наведения. Но ведь интерфейс нужен только тогда, когда существует HCI — Human-Computer Interaction, говоря по-русски — взаимодействие машины и человека. А про управляемые человеком ракеты я никогда не слышал, да и вряд ли это вообще сработает…

Сам черт ногу сломит. Мне явно не хватало знаний и информации для того, чтобы понять, во что я влез.

Значит, мне нужно было эту информацию раздобыть. Похоже, настало время мне начать лично знакомиться с моими коллегами — и, возможно, объединить наши усилия в попытке понять, на кого же мы работали. Не хотелось об этом думать, но ведь их свобода тоже могла быть в опасности.

До кого я мог бы добраться как можно скорее и нормально все обсудить? Было бы здорово, конечно, задать пару вопросов Маттиасу, который больше всего знал о технической платформе (ну или хотя бы о требованиях) клиента, но, кажется, он по-прежнему где-то в Исландии. А где он живет — я вообще понятия не имел, то ли в Австрии, то ли в Германии, то ли это я напутал что-то.

Зато я знал, где жил Алекс.

Подключиться к вай-фаю в самолете было настоящей болью, а еще довольно дорого — я так и не разобрался, сколько с моей карты пообещали снять денег. Зашел в Слак — по-прежнему переливание из пустого в порожнее, никаких новостей. Маттиас, кажется, в чате и не появлялся. Открыл окно переписки с Алексом.

«Привет! Слушай, могу тебе в вотсапп написать? Немного личный вопрос, не хочу в рабочей переписке.»

Алекс ответил сразу.

«Здорово! Лови номер.»

Открыл с компьютера вотсапп и поблагодарил себя за то, что благоразумно и заранее зарегистрировался в нем со своего нового «чистого» номера еще пока был у Виктора на даче.

«Я решил немного попутешествовать, возможно, буду скоро в Англии. Ты же в Лондоне сейчас?» — спросил я.

«Не, чувак, в Лондоне совсем дорого стало. Но я недалеко, могу приехать в город. Ты когда в наших краях?»

«Пока не знаю. У тебя были планы на этой или следующей неделе?»

«Ха, да, поработать. Но нас пока обломали, как ты знаешь.»

«Вот уж точно. Ладно, круто, давай напишу, как пойму. Буду рад увидеться.»

«Конечно, мужик, давай!»

С Алексом всегда было легко договариваться. Я боролся с соблазном просто сразу написать и спросить ему, что он знает о том, над чем мы работали, но боялся делать это в переписке. Кроме того, не похоже было, чтобы он был уж очень осведомлен, так что тут надо садиться вместе и проводить мозговой штурм, чтобы попытаться нащупать хоть какие-то нити. Да, надо было встречаться лично, по другому никак.

Хорошо. Я наметил следующий большой шаг в моем расследовании. Со стратегией пока понятно. Теперь, как говорил какой-то крутой спецназовец из сериала про крутых спецназовцев, «приступаем к тактике». Я был на полпути к Стамбулу. Моим главным желанием сейчас, честно говоря, было просто приехать в отель и как следует поесть и выспаться. Вторым — написать всем, кому нужно, сообщить, что я жив и здоров, и уже после этого начать подготовку к вылету. Я бы сначала навестил друзей в Париже и перегруппировался, ну а оттуда уже в Лондон. Побыть еще пару дней в Стамбуле? А что, неплохой план. Город большой, людей там полным-полно, затеряться несложно, отличный перевалочный пункт, да и еда вроде неплохая. Заодно наконец разберусь с содержимым своего рюкзака.

Я зашел на Букинг и забронировал себе номер в каком-то четырехзвездочном отеле недалеко от района Каракей. Я не бывал в Стамбуле, но поверхностное гугление выдало информацию о том, что это была туристическая и очень популярная часть города, куда было относительно несложно добраться, и откуда, при желании, можно было быстро уехать.

Я был довольно наивным молодым человеком и поверил.

По прилету я взял такси сразу до отеля. Пока ждал появления своего объемного рюкзака на ленте с багажом, как можно менее заметно озирался по сторонам, но ничего подозрительного не обнаружил.

В отеле без всяких проблем прошел быструю регистрацию, поднялся в номер, закрыл дверь на все имевшиеся замки, повесив табличку «не беспокоить», лег на кровать, едва стащив с себя верхнюю одежду, и тут же отключился.

Проснулся — было светло. В глаза попадал продиравшийся в комнату утренний солнечный свет.

Я вздохнул, потянулся, протер глаза. У меня болели все мышцы тела, но я вполне мог двигаться и функционировать. Я бы даже сказал — все не так плохо, как могло бы быть. Возможно, молодость все же чего-то, да стоит.

Что же — суббота, время для исследования города. Первым делом я, конечно, еще раз зашел в вотсапп с компьютера из-под ВПН и отправил сообщение Виктору.

«Долетел. В Стамбуле. Через пару дней постараюсь улететь кое-куда подальше. За ответами. Есть советы?»

«Не расслабляйся.»

«Понял. Выйду на связь вечером.»

«Принял.»

Олегу я написал коротко:

«Выжил. В безопасности, но пока говорить не могу. На связи, напишу через несколько дней. Передай Даше, что жив.»

Я закрыл мессенджер, не дожидаясь ответа. Уверен, у них там все в порядке — хотя потом у меня и мелькнула мысль, что мне было бы полезно узнать, как они в итоге пообщались с моей погоней. Не сейчас. Мне нужно перезагрузиться, иначе я не смогу нормально соображать — физически я отдохнул, но в уме пока все тот же хаос из погонь, вопросов, и недоумения.

Перед тем, как выключить ноутбук, зашел на Скайсканнер посмотреть билеты Стамбул-Париж — Виктор сказал не расслабляться, значит, важно понимать, что у меня есть возможность снова пуститься в путь, как только пойму, что пришло время. Билеты были — и на понедельник, и на вторник, и на остальную неделю. Цены, конечно, кусались, но с этим уже ничего не поделаешь.

В джинсах, неизменной бежевой ветровке поверх футболки и тренировочных кроссовках я спустился к ресепшену отеля и спросил, как тут найти ближайший спортивный магазин и тренажерный зал. Я помнил слова Виктора о том, что режим был превыше всего, да и сам понимал: мне нельзя быть слабым. Я хотел выжить.

Погода была хорошая: светило солнце, в ветровке было даже жарко. Туристов на улицах было не так уж и много, да и те, что были, хоть и выглядели по-европейски (азиаты тоже были, но эти ребята ведут себя везде одинаково, нагруженные брендовыми сумками и постоянно снимающие фотографии на свои хромированные Фуджифильмы), вели себя… по-турецки, видимо: расслабленные, в полурасстегнутых рубашках и открытой обуви, они выглядели не просто местными, но местными, которым до конца жизни уже больше никуда не нужно.

Стоит ли говорить, что мне было среди них неуютно.

В спортивном магазине меня ждало огромное количество подделок под Адидас и Найк — видимо, более приличные точки продаж с качественной одеждой нужно было искать гораздо более тщательно. Купил себе футболку, тренировочные штаны, спортивный мешок через плечо, и направился прямиком в тренажерный зал.

Там все было отлично: сделал разминку, провел два круга упражнений, которые мы делали в «тренировочном лагере», потом еще сделал пару подходов приседаний со штангой — самое лучшее базовое упражнение для укрепления мышечного корсета.

На улицу я вышел с чувством новой, теперь уже приятной усталости в мышцах, ясностью в голове и новой мотивацией.

И вот как только это произошло, Стамбул начал надо мной издеваться.

Началось все как-будто безобидно: я решил прогуляться и осмотреться по сторонам. Устав от постоянного напряжения, я специально сбавил шаг, старался улыбаться окружающим и вообще сохранять положительный настрой. В один прекрасный момент, когда я поднимался по пустынной узкой улочке недалеко от Галатской башни, навстречу мне вышел мужчина, явно местный, с большим холщовым мешком за плечами. Мы поравнялись, встретились взглядами, я улыбнулся ему (я работал над тем, чтобы не подозревать каждого встречного, и поэтому старался выглядеть дружелюбно, хотя, честное слово, мне это давалось нелегко), и мы разошлись. Но в последний момент я уловил боковым зрением какое-то движение: оказалось, из его сумки выпала какая-то щетка довольно внушительных размеров, а хозяин ее как ни в чем не бывало пошел дальше, ничего не заметив.

Я развернулся, и, схватив щетку, подбежал к нему.

— Простите, простите, вы уронили! — сказал я по-английски, протягивая ему его рабочий инструмент — я увидел, что к его рюкзаку был прикреплен небольшой складной стульчик, так что теперь нетрудно было догадаться, что он был уличным чистильщиком обуви.

Он поблагодарил меня, и я порадовался, что сделал доброе дело: он мог обнаружить пропажу уже далеко отсюда, сидя перед нетерпеливым клиентом, и тогда это существенно подпортило бы им обоим настроение и, вероятно, лишило бы его части заработка.

С мыслью о том, что день начался не только со спорта, но и с доброго поступка, я еще раз улыбнулся, пожелал ему на максимально разборчивом английском хорошего дня, и развернулся, чтобы продолжить свое неторопливое путешествие по залитой солнцем столице восточного мира, а когда-то — Восточной Римской Империи.

Не тут-то было — мужчина схватил меня за рукав.

— Подойди, — он говорил на очень сломанном английском, но довольно бойко, — встань тут, я сяду.

После нескольких вежливых «нет-нет, я пойду» с моей стороны стало ясно, что он не уступит, и что он хочет в благодарность за мою доброту и внимательность почистить мне обувь. Щетка, рассудил я, была его рабочим инструментом, и я довольно сильно его выручил своим простым жестом доброты и внимательности. Мне было очень неловко — я был вообще-то в спортивной обуви, и уж точно не нуждался в услугах по ее чистке, а, кроме того, мне хотелось поскорее продолжить прогулку — в планах было пройтись до дворца Долмабахче и зайти в местный музей живописи, чтобы взглянуть на коллекцию картин Айвазовского, который, как я слышал, был большим любителем восточных пейзажей.

Но моя вежливость перевесила: я решил, что мой отказ может оскорбить чистильщика обуви, что это было бы как бы отказом в возможности поблагодарить меня за помощь. Почему-то в тот момент я подумал об известном «восточном гостеприимстве», и решил, что не должен вести себя как дикарь, когда ко мне его проявляют, — а потому поставил ногу на услужливо подставленную тумбочку.

Выглядело это, конечно, смешно: турок сначала стер пыль с моего кеда той самой щеткой, которую я не позволил ему потерять, затем смочил дешевую материю и часть резиновой подошвы каким-то средством, явно предназначенным для кожаной обуви, после чего как ни в чем не бывало принялся полировать «до блеска» мою, еще раз повторюсь, спортивную обувь.

Все это время он не умолкал, а я, продолжая играть роль вежливого посетителя, которому оказывают гостеприимство и которого благодарят за помочь, кивал и удивлялся:

— У меня трое детей, — рассказывал он мне. — Мы все живем в пригороде Стамбула. Маленький дом. Воооот такая семья — пацаны постоянно бегают, в футбол играют. Мы один раз ходили на футбол на стадионе — играл английский клуб, представляешь! Мои дети были так рады, так рады! Старший уже в шестой класс ходит.

Он принялся за мой второй кроссовок, и повторил все тот же ритуал, который занял добрых три-четыре минуты. Все это время я, как идиот, продолжал удивляться тому, какие у него замечательные дети, стараясь не рассмеяться нелепости ситуации. Вежливость, Антон, говорил я себе — веди себя вежливо, в самом деле, ты же в гостях, тебя принимают с почетом, уважением, с добротой, найди в себе силы хоть немного заинтересоваться судьбой человека — тут это считается данью уважения. В общем, я старался, как мог, и даже задавал какие-то бессмысленные вопросы, чтобы чистильщику было сподручнее продолжать свой рассказ.

Когда все было закончено, я вздохнул, еще раз — уже довольно вымученно — улыбнулся, произнес все пожелания хорошего дня и доброго здоровья, которые смог вспомнить и которые, по моему мнению, он со своим английским должен был понять, и развернулся, чтобы, наконец, уйти.

Он снова схватил меня за рукав.

— Турецкие лиры, — сказал он.

Я не понял, что он имеет в виду, и переспросил.

— Турецкие лиры.

— Да-да, окей, лиры, солнце — прекрасный день! Хорошего дня!

— Куда пошел? — он продолжал держать меня за рукав, что, если честно, меня начинало довольно сильно напрягать. — Турецкие лиры! У меня три ребенка. Все хотят есть. Турецкие лиры!

И тогда я понял. Он просил меня заплатить деньги за чистку обуви.

Я опешил от такого нахальства.

— Что? Какие лиры? Мы не договаривались!

— Плати лиры! Хочешь просто уйти? Мне надо кормить детей!

— Да нет у меня денег, у меня все на карточках, — это была дешевая отговорка, которую используют так часто, что она сорвалась у меня с языка нечаянно — и за нее тут же стало стыдно. У меня было полное право не платить, я не нуждался в таких отговорках.

— Пойдем к банкомату, вон там, — он начал меня легонько тянуть за рукав в свою сторону, — пойдем, снимешь турецкие лиры.

Я разозлился — это произошло в одно мгновение, как-будто кто-то повернул выключатель.

— Руку отпусти! — мой тон изменился. Мое выражение лица — тоже. Нам обоим было ясно, что до физического насилия дело не дойдет, и что единственный способ выбить из меня деньги — это заставить меня чувствовать себя виноватым.

Я вырвал руку и сделал шаг назад.

— Ты сам предложил мне почистить обувь, помнишь? Я тебя об этом не просил! Мы не договаривались об оплате, и я тебе ничего не должен.

Он еще несколько раз повторил мне свою старую песню о лирах и банкомате. Затем понял, что меня не переубедить.

— Йобанджи! — кинул он в меня словом, которое было презрительным обозначением иностранцев на турецком. К этому слову он прибавил еще пару эпитетов, о значении которых я мог, в принципе, догадаться, стоило мне только снять мои розовые очки, которые я сегодня решил примерить в моем нелепом приступе наивности. — Приехал сюда, пользуешься, и не платишь! Иди отсюда! Пошел вон!

Еще раз смерив меня взглядом, он показательно плюнул мне под ноги, и ушел.

Я молча проводил его взглядом, не торопясь поворачиваться к нему спиной — все свое доверия я мигом растерял. Затем пошел вверх по дороге, в противоположную от него сторону. Сердце стучало так, будто только что я убегал от погони. Да уж, я совсем не привык к конфронтациям — мой организм простое недопонимание и спор о деньгах воспринимал как крайне стрессовый эпизод, пережить который можно лишь с помощью лошадиной дозы адреналина. Эпизод этот меня, конечно, возмутил, но жизни моей сейчас явно ничто не угрожало.

Не привык, стало быть.

Настроение мое было теперь безнадежно испорчено: наверное, смесь неоправдавшихся хороших ожиданий и веры в людей, плюс встреча со столь чистосердечной и искренней попыткой тебя обмануть, потому что ты не человек, а турист — в понимании местного, максимально быстро сводит на нет любые попытки разглядеть хоть что-то хорошее в этом подлом и полном опасностей мире.

Странно, но как только я договорился с самим собой, что не было у меня более ни единой причины испытывать положительные чувства, мне стало спокойнее. Видимо, продолжая свой путь по улочкам Стамбула, мрачно глядя исподлобья на каждого встречного и ожидая подвоха на каждом шагу, я каким-то образом пришел к гармонии.

Роскошь дворца Долмабахче, который теперь был центром притяжения для туристов, меня разозлила еще больше: только что, двадцать минут назад, я шел по узким улочкам среди трущоб и препирался с хитрым чистильщиком обуви, а еще пытался не замечать жадных взглядов торговцев в палатках и лачугах с прохудившимися крышами, а теперь глядел на позолоченные стены, мозаики из драгоценных камней, и — гвоздь программы — роскошное помещение гарема, где богатые турки наслаждались плотскими утехами в окружении красивых женщин, которые отдавались им взамен за обеспечение своей безопасности (кажется, за столько лет ценности турков-мужчин так и не изменились — они по-прежнему ищут себе женщин с низкой социальной ответственностью для того, чтобы попользоваться ими взамен на крохотную частицу от своего — чаще иллюзорного — благосостояния). Такой контраст, который говорил о пренебрежении базовыми ценностями и свободами каждого человека, просто выводил меня из себя.

Чтобы не вскипеть окончательно, я пошел в картинную галерею рядом с дворцом — она была известна тем, что в ней, помимо кучи совершенно бесполезных (это если вы спросите мое мнение) портретов сотен турецких правителей и их отпрысков находилась целая коллекция работ кисти Айвазовского. Когда я добрался до нее — комната была большая, квадратная, — у меня мурашки по коже пошли — то ли от близости к прекрасному, то ли от того, что посреди всего этого восточного полоумия я нашел хоть что-то близкое мне по культуре. Величественные полотна, выхваченные подсветкой из полумрака помещения, будто сияли изнутри. Я медленно двигался, пристально вглядываясь в каждый иссиня-черный морской пейзаж, в каждый золотистый закат и бурый борт каждого корабля.

Я наслаждался картинами минут двадцать, переходя от одной к другой, до тех пор, пока не дошел до финальной, которая называлась «Вид на зимнюю Москву с Воробьевых Гор». У меня перехватило дыхание, а внутри все будто замерло.

Дело было не только в том, что, согласно моим скудным познаниям, такая картина была совершенно нехарактерна для Айвазовского, который любил рисовать моря, порты, и летнюю погоду.

И даже не в том загадочном чувстве «ностальгия», что породил взгляд на эту картину, и которое, как считалось в восемнадцатом веке, испытывали лишь швейцарские солдаты, неистово скучавшие по родному дому.

Дело было в первую очередь в том, что рядом со мной, в твидовом пиджаке и круглых очках с серебристой оправой, стоял и рассматривал эту картину тот самый джентльмен, которого я видел в аэропорту Хельсинки, и который, теперь в этом уже не было никаких сомнений, вылетел за мною следом в Стамбул.

Когда я понял, что это он, я инстинктивно замер. Вторым вариантом, который пришел мне на ум, было «бежать», но я слабо себе представлял, как бы я мог сейчас, посреди картинной галереи, где в целом было принято двигаться размеренно и неторопливо, сорваться с места и при этом привлечь к себе меньше внимания, чем уже привлек.

Я не шевелился, уставившись в одну точку на картине — на голову вороной лошади, запряженной в тройку. Она была посередине, и, в отличие от тех, что были справа и слева от нее — с понурыми головами, держала голову прямо и даже будто бы с верой и надеждой смотрела в будущее.

Не хотелось не то что шевелиться, но и дышать — и при этом я был абсолютно точно уверен, что мужчина слева от меня, как монструозная гончая из одной фэнтэзи-книжки, которую я читал в подростковом возрасте, услышит биение моего сердца и по нему везде найдет меня уже вне зависимости от того, как быстро я буду убегать.

— Мне, знаете, не хватает настоящей зимы, — вдруг произнес мужчина на чистом русском, с едва заметным акцентом, хотя в тот момент я был слишком возбужден, чтобы обратить на это внимание. — Вы уже задумывались, каково это — жить, не имея возможности снова оказаться дома?

не по душам

Я стоял в оцепенении, по-прежнему не желая шевелиться и надеясь, что это странное наваждение пройдет само собой. Первой мыслью было притвориться, что я не понимаю русского, но потом я подумал, что уж если этот человек вычислил меня еще в Финляндии, прилетел за мной в Турцию, и не потерял меня в Стамбуле — то уж он-то точно знает, кто я такой и откуда я.

Так что тогда делать?

И кто это, черт возьми?!

Я предательски медленно повернул голову в сторону своего собеседника. Присмотрелся получше: роста среднего, даже немного ниже среднего, по стилю вылитый советский интеллигент с нотками двадцать первого века: твидовый коричневый пиджак поверх белой рубашки, серые брюки, черные ботинки, на руке — небольшие классические часы с круглым белым циферблатом. На вид лет пятьдесят или чуть больше.

Соображай, Антон, соображай. Скручивать и паковать в фургон он меня явно не собирается — прислали бы кого-то покрупнее, да и смысл со мной знакомиться в галерее? Меня можно было легко поймать, пока я гулял по стамбульским улочкам, и никто бы меня тут не хватился.

Значит, он пришел познакомиться, поговорить. Но о чем?

Нужно разговаривать, выяснять. Стоит ли притворяться? Стоит ли скрывать, что я с трудом понимаю, что происходит?

Если уж он меня нашел, и знает, кто я, то о моей ситуации он, похоже, знал больше меня самого. Так что смысла что-то от него скрывать нет. Если не считать…

Слишком долго думаю!

— Здравствуйте, — спокойным, выражающим очень умеренное любопытство, тоном ответил я ему. — Про возвращение в родной дом еще пока не думал. У меня, как вам, видимо, уже известно, была проблема скорее противоположного характера.

Он улыбнулся.

— Не стану лгать, слышал, что вас заставили несколько поволноваться.

Теперь уже улыбку изобразил я.

— О, это преувеличение. Просто отправился в отпуск несколько ранее запланированного.

— И как вам Стамбул?

— Стамбул прекрасен, такой величественный город! Планирую остаться здесь на подольше, я в восторге от местного гостеприимства.

— Даже так! — на лице моего собеседника появилась хитрая улыбка. — Вы знаете, а по моим данным вы искали подходящий самолет на Paris (он произнес это, по-французски выговаривая ‘r’), а в Стамбуле оказались едва ли не случайно.

Так. Получается, работал он по мне очень обстоятельно. Не поленился сходить и поговорить с той девушкой на стойке, у которой я спрашивал про наличие билетов. Неужели ФСБшник? Но зачем тогда столько разговаривать со мной?

И главное: он мне в итоге враг или кто?

— А вы, стало быть, разочаровались моим выбором? Вам хотелось во Францию?

Мой собеседник издал короткий смешок, покачал головой. Затем отвернулся, снова разглядывая картину.

Шутки закончились.

— Сейчас вы в безопасности, Антон, но это совсем ненадолго. Везде, откуда вылетают самолеты на запад, вас выследят и возьмут, так что едва ли вам стоит надеяться на то, что вас так легко отсюда выпустят.

Он посмотрел на меня.

— Давайте побеседуем с вами в более удобном месте. Не волнуйтесь, мы будем на людях. Это ненадолго — если захотите, потом сможете снова наслаждаться столицей. Однако, если позволите высказать свое мнение, вам будет не до того. Что скажете?

Я вздохнул.

— Пожалуй, с моей стороны было бы немудро отказываться от такого предложения.

— Соглашусь, — ответил мой собеседник. — Что же, в честь вашего умного поступка, Антон, давайте будем считать, что меня зовут Соломон, — сказал он, и мы пожали друг другу руки.

Соломон был немногословен, но даже так все равно мгновенно располагал к себе — я это понял, как только прошел первоначальный шок от такой встречи. Двигался неторопливо, но уверенно, аккуратно вторгался в личное пространство, был внимателен и подчеркнуто вежлив. Из галереи мы вышли через черный вход — дверь оказалась открыта. Покинув территорию дворца, у дороги старым методом поднятия руки остановили такси. Когда мы сели, Соломон разборчиво, так, чтобы я услышал, назвал адрес, одновременно показывая его на карте своего смартфона — это было в соседнем районе, недалеко от того места, где я жил — думал ли он в этот момент о моем удобстве, или же хотел еще раз намекнуть мне на то, что знал, в каком отеле я остановился?

Пока ехали в такси, молчали. Гадать, кем же был мой новый знакомый, сейчас, до обстоятельного разговора с ним, не имело смысла, но я не мог удержаться от того, чтобы не попытаться просчитать варианты хотя бы методом исключения. Кто мог знать, что я окажусь в Финляндии? Именно там Соломон, судя по всему, установил за мной слежку. Олег. В принципе, Сева тоже — уж два плюс два сложить у него ума бы хватило. Да и вся остальная экспедиционная группа тоже, на самом деле. Значит, если кто-то из них раскололся — опять же, это мог быть Сева, который и не считал себя обязанным хранить в тайне свои догадки, — то и ФСБ. Могли ли они так быстро поменять тактику и, сменив гнев на милость, начать со мной переговоры, раз уж я оказался в другой стране? Вариант этот не выглядел правдоподобным, если честно, а Соломон не выглядел моим врагом — по-крайней мере, сейчас.

Но и на друга, которого послал, скажем, Виктор, он тоже был не похож — иначе бы не стал напускать на себя флер таинственности.

Кто же он такой?

Приехали быстро. Выйдя из автомобиля, удостоверился — мы действительно оказались на улице Анкара, в одном из самых оживленных туристических районов Стамбула. Позади нас остался Босфор и Новая Мечеть, мелькавшие минареты которой я заметил издалека, когда мы проезжали по Галатскому мосту, впереди, по левую сторону — дорожки, которые вели к собору Святой Софии и Голубой Мечети.

Соломон расплатился с водителем, и мы вышли из автомобиля. Я огляделся по сторонам.

— Давайте сядем в любое из этих кафе, какое вам симпатичнее, — предложил он мне.

Мы прошли метров двести в перед по дороге, лавируя между толпами туристов. Конец марта — едва ли разгар местного туристического сезона, но погода была уже довольно приятной, и в историческом центре города народу было не протолкнуться. Выбор заведения оказался непростой задачей — я привык к уютным кофейням в скандинавском стиле с лофт-интерьером, стойками и столами, обшитыми деревом, в которых молодые люди в клетчатых рубашках и джинсах из сырого денима и девушки в светло-голубых блузках и вязаных свитерах сидят перед своими макбуками и медленно пьют флэт-уайты и маття-латте, а на фоне играет меланхоличный инструментальный нью-джаз или кантри.

Здесь же был базар. Базар и хаос. Базар и хаос были повсюду, и от них было не спастись. Турки-мужчины сидели с пиалами темного отвара, который тут называли чаем, и сигаретами наперевес, а женщины выглядели так, будто только-только сбежали с кухни одним глазом посмотреть на столичную жизнь и закупиться мясом и овощами. Внутри каждое заведение тоже выглядело одинаково — столики и стулья из дешевого белого пластика и грязные кафельные полы серовато-мутного цвета.

Через пару минут я сдался и перестал выбирать место поприличнее, и мы расположились внутри небольшого кафе, сбоку от входа — так, чтобы было видно всех, кто входил в заведение, но нас с улицы приметить было почти невозможно.

Принесли кофе. Соломон выглядел расслабленно и никуда не торопился.

— Вы расскажете, кто вы и откуда меня знаете? — не выдержал, наконец, я.

— Нет.

Ну вот, а я-то надеялся на разговор по душам. Мой собеседник вздохнул. Беспечной улыбки больше не было. Он продолжил, глядя на мое вопросительное выражение лица.

— Сейчас не важно, кто я. Давайте скажу так, чтобы вам было спокойнее: к спецслужбам вашего отечества я отношения не имею.

Я покачал головой. Взял чашку кофе, сделал глоток. Варево, которое мне принесли, было отвратительным — пережаренные второсортные зерна сделали его горьким, и даже молоко, которое я попросил добавить, мои страдания не облегчило.

— Хорошо, — согласился я. — Тогда зачем мы встретились?

Невольно бросил взгляд на наручные часы Соломона: циферблат кремового цвета с надписью Eterna Automatic и пятью точками, образующими геометрическую фигуру пентагон, арабские цифры, дата на позиции трех часов. Было почти четыре часа пополудни.

— Вот это в точку, — ответил Соломон. Сам он пил чай — видимо, уже пробовал местный кофе, и решил не рисковать. — Мы увиделись, чтобы познакомиться.

Он замолчал, сделал еще один глоток чая. Я продолжал молча смотреть на него. Что меня смущало в том, как он разговаривал? Было в этом что-то необычное, но я не мог понять, что именно, да и сосредоточиться на его словах мешало то, что было просто не до этого.

— Так вышло, что я немного знаю о вашей ситуации. Надо сказать, я удивлен, что вам вообще удалось уйти — но, что же, я ожидал, и даже надеялся на то, что вы будете успешны. Однако, мне хотелось бы дать вам небольшое наставление — сейчас не стоит успокаиваться. Как я уже сказал, сейчас вы не в меньшей опасности, чем были дома.

— Что мне угрожает?

— А какая у вас сейчас цель?

Вряд ли я сейчас был в ситуации, где можно по праву возмущаться, что на мой вопрос он ответил вопросом.

— Я просто хочу понять, что происходит, — я только развел руками. Это же очевидно.

— Может быть, так, да. Но как только вы хоть немного это поймете, что вы будете делать дальше? Какие цели вы поставите себе, когда туман войны немного отступит, и вам покажется, что вы начали понимать, в чем дело?

— Этого я сказать не могу… Я даже не понимаю, в чем оказался замешан, какие уж тут планы.

Я осекся. Всего несколько дней назад, когда я практически с таким же наивным упорством разыгрывал непонимание перед Александром, бывшим офицером ГРУ, меня уже поймали на лжи — на лжи, в первую очередь, перед самим собой.

Вот и Соломон хитро прищурился.

— Молодой человек, ну вы же понимаете, что дела, с которыми вы волею судьбы оказались связаны, довольно велики по своей значимости? И что в них замешаны важные и влиятельные люди, со своими четкими целями? А за ними стоят большая власть? Это же вы понимаете?

Я кивнул.

— Да, кажется, что да.

— Так вот подумайте, — он наклонился ко мне поближе. — Подумайте: нужен им человек, соучастник, то есть вы, не вполне еще выяснивший, что ему делать, как только он поймет, в чем же он все таки замешан? Так ведь еще и участники, скажем так, пусть будет не конфликта, но сюжета, не вполне знают ответ — он за них, он не за них, он за кого-то еще, может быть?

— Вряд ли.

— Именно.

Молчание. Я повернул голову направо, потом налево — ничего подозрительного, все заняты своими делами.

— Меня хотят убить? Но я же ничего толком и не знаю.

Соломон пожал плечами.

— Хотят убить или не хотят, мы этого знать не можем. Даже ваши соотечественники едва ли будут от вас моментально избавляться, хотя они-то, насколько мне известно, наиболее обидчивы. Но никто вам точно ничего не пообещает, если честно. Сами понимаете. А вот заполучить вас — этого они точно хотят. И, видите ли, иная, скажем, оппозиционная им команда — они тоже хотят вас заполучить.

— Но я же не причинил никому вреда, — возразил я. — Я готов рассказать, ну, встретиться, с этой «другой» стороной, если мне ничто не угрожает. Это с ними я работал, получается?

— Антон, погодите, не спешите, — Соломон приподнял руки, развернув ладони в мою сторону, как бы останавливая меня, — вы делаете слишком много поспешных, и оттого весьма опасных выводов. Я не заявлял, что вам нечего бояться. Я лишь указал на то, что еще одна вовлеченная в наш сюжет команда, кажется, не столь воинственна по отношению к вам, чем та, что пыталась вас отыскать, используя столь неэлегантные методы.

Ох уж мне эти «кажется». Никому нельзя верить.

— Послушайте, — я попытался мысленно встряхнуть себя, и начать продумывать свой план заново. — Но вы же знаете, куда я собирался — в Париж. Просто поехать к друзьям, попытаться обо всем забыть.

— Вот видите, вы сами еще не поняли, то ли вам нужно понять, в чем дело, то ли обо всем забыть. Я вас не обвиняю — вас жизнь к такому не готовила. Но и вы не удивляйтесь, если, находясь в таких сомнениях, обе команды, задействованные в нашем сюжете, посчитают, что лучше вас знают, что вам делать и куда идти.

Да что же ты пытаешься мне сказать…

— Послушайте, Соломон, — теперь я уже наклонился к нему поближе, едва ли не нависая над поверхностью столика, — но вы так и не сказали мне, чего же вы от меня хотите. Вы мой друг? Вы пытаетесь мне помочь? Что вы предлагаете мне делать? Зачем нам это знакомство?

— А, вот-вот, вы снова понимаете, чему следует уделить особое внимание, уважаемый Антон! Мне жаль, но если я вам скажу, что мы с вами находимся в таких отношениях, как вы сказали, я, пожалуй, буду не совсем честен. Мы с вами, знаете ли, пока лишь знакомые. Насколько тесное знакомство у нас получится — это мы узнаем позже.

— Ну уж вы-то со мной точно лучше знакомы, чем я с вами.

— Согласен, да, — покачал головой Соломон, — я с вами знаком в достаточной степени, чтобы понимать, что мы можем оказать взаимную помощь. Вот послушайте, как я вижу вашу ситуацию в динамике — и вы уточняйте, если я что-то напутаю, согласны?

Я кивнул.

— Вы ускользнули от ваших спецслужб. Они вас в чем-то обвиняют, и за что-то на вас обижаются. Возможно, кстати, за госизмену, — Соломон пристально следил за моим выражением лица, произнося эти слова: по моей реакции можно было понять, что мне известно, а что нет, смешивая факты с его собственными догадками и даже абсолютными выдумками. У него было преимущество, и мне не оставалось ничего, кроме как продолжать играть в его игру. — Своими силами вы ускользнули от них или нет, сейчас неважно — но вы должны понимать, что те, кто вам помогал, столкнутся с наказанием.

Кровь прилила к моему лицу, но я постарался себя не выдать. Мысль эта не была для меня новой или шокирующей — я просто пытался о ней пока не думать.

Соломон продолжил.

— Теперь, оказавшись там, где, по вашему мнению, вы в большей безопасности, вам хотелось бы перевести дух, отдохнуть, выспаться, выпить вкусный кофе и, возможно, съесть по croissant, — он снова произнес слово на французский манер, — с кем-то, кто вам близок. Были же такие мысли, да?

Я молчал. Соломон, если и не читал мысли людей, то был очень недалек от правды.

— Ну что же, допустим, что были. И вот тут вы сделаете большую ошибку. Точнее, вы ее, надеюсь, не сделаете, потому что я вам сейчас сообщаю о том, что это ошибка. Вам сейчас нельзя видеться с людьми, не замешанными в нашем с вами сюжете, ибо пользуясь ими можно либо выйти на вас, либо оказать на вас давление.

Мне было очень сложно попрощаться с круассаном и кофе, с которыми я уже мысленно практически устроился поудобнее на берегу канала Святого Мартина. Я, и еще один человек…

— Послушайте, не думаете же вы, что русские будут настолько далеко и долго меня искать? Я же…

— Антон, — перебил меня Соломон, — вы меня извините, я вам не отец и даже не близкий ваш знакомый, как мы выяснили, но не в вашей сейчас ситуации вам надеяться на вот это вот советское «авось» и недооценивать глубину, скажем так, вашей дилеммы. Тут мы подходим к еще одной ошибке, ибо ее вы наивно пытаетесь не замечать: еще одна команда в нашем конфликте — тоже не ваши союзники.

— Да, вы уже говорили об этом, — наверное, в моем тоне все же сквозило нетерпение. Я даже заметил, что Соломон поморщился — так ему это не нравилось, но комментировать это он уже не стал. — Но я просто так и не понял, как это должно влиять на мои дальнейшие шаги. Я ведь явно должен буду с ними, скажем, познакомиться.

Соломон утвердительно покачал головой.

— Это так, но включайте логику. Вы пока не знаете, чего от них ждать и что они захотят вас заставить делать. Но это ладно, вы как-никак на запад собираетесь, что это я — «заставить». Давайте так скажем — на чем они будут настаивать. Только не забывайте — как только вы начнете с ними общаться, они установят слежение за тем, какие сведения и от кого вы получаете. Кажется, вы об этом не подумали.

Соломон утвердительно покачал головой.

— Это так, но включайте логику. Вы пока не знаете, чего от них ждать и что они захотят вас заставить делать. Но это ладно, вы как-никак на запад собираетесь, что это я — «заставить». Давайте так скажем — на чем они будут настаивать. Только не забывайте — как только вы начнете с ними общаться, они установят слежение за тем, какие сведения и от кого вы получаете. Кажется, вы об этом не подумали.

Вот тут Соломон был прав — я об этом действительно не подумал. Я так увлекся мыслью о том, что мы всей командой начнем наводить справки о наших таинственных заказчиках, что совершенно упустил тот факт, что если эти заказчики сами явятся мне навстречу — то это будет не конец истории, не «а, ну тогда все понятно», удар по рукам и пожелание всем удачи, а информационный колпак — мне скажут только то, что мне захотят сказать, и либо элегантно обрубят все концы, либо предложат снова работать на них. Обрубание концов мне не подходило — пока я не пойму, что происходит, я не пойму, что и по какой причине мне угрожает со стороны моей родной страны, гражданином которой я, вообще-то, все еще являлся. Второй путь — работа неизвестно на кого с неизвестно какими последствиями — это я уже попробовал, результат, мягко говоря, не дотянул до моих ожиданий.

Соломон увидел, как я задумался. Одобрительно кивнул.

— Замечательно, вижу, вы что-то поняли, — медленно проговорил он, все еще наблюдая за моей реакцией. — Итак, чтобы не допустить этой ошибки, необходима смена подхода, или, если хотите, отношения: «западная», давайте так скажем, команда — тоже не ваши союзники, и вам не только не следует слепо следовать их пожеланиям, но и было бы желательно как можно дольше не подпадать под их влияние.

Я покачал головой. Насколько это реалистично? А если они сами начнут меня искать? Или…

— Хорошо, но что если они сами меня начнут искать? У меня голова идет кругом от того, что я могу и что мне нужно сделать. Я потому и хотел отсидеться где-то, перевести дух, подумать, что делать дальше — это же невозможно! Я даже выспаться нормально не могу. А тут еще получается, что мне надо продолжать скрываться, и к тем, кого я знаю, не ездить… Мне просто провалиться куда-то? Остаться здесь и замереть на какое-то время?

Соломон назидательно поднял указательный палец.

— И вот тут, молодой человек, мы с вами подошли к самому главному — к следующей ошибке, что вы готовы были допустить. Попытаться затаиться, отсидеться. Это было бы самой главной вашей ошибкой, и знаете, почему?

Вопрос был, надо думать, риторический. Я подождал, пока Соломон, тщательно скрывая удовольствие от осознания значимости собственной мудрости, начнет сам на него отвечать.

— У вас не получится сделать так, чтобы вас не нашли, не получится отсидеться. Вы — как на ладони. В наш-то век! Вы можете избавиться от своего мобильного телефона, можете заходить в сеть с чужих девайсов, можете надевать маску, чтобы вас не узнали системы внешнего наблюдения — однако вы так или иначе попадетесь. Мы оставляем свои следы везде. Поэтому если вас уже пытаются вычислить — поздно убегать. Если вас ищут — это бесполезно, вас найдут. И если вас найдут в вашей нынешней ситуации — беззащитный котенок, не понимает, что к чему, — вас возьмут под опеку, вам будут указывать, что делать и что думать, и вы никогда не узнаете, в чем же вы на самом деле замешаны. И — далее следует лишь мое умозаключение — вы уже никогда не сможете жить собственной жизнью.

— Перспектива так себе.

— Согласен.

Я уже понимал, к чему клонил Соломон. И понимал, что и сам бы пришел к этим выводам. Роль его была в том, что он помог мне прийти к ним быстрее — или просто вовремя. Пока не стало слишком поздно.

— Вы, Антон, не выглядите как человек совсем уж глупый, — продолжил он. — И то, что вы оказались здесь, указывает на мою догадку о том, что вы не беспомощны. Думается мне, это указывает на то, что вы знаете, как соглашаться с теми, кто желает посодействовать вашему успеху и помочь вам.

О да — в последнее время я только и занимался тем, что принимал помощь от других.

— Не стоит недооценивать этот навык — в дни невзгод в одиночку мы ничего не стоим. Значение имеет то, кто и какую помощь может нам оказать.

Я посмотрел на своего собеседника. Улыбка на его лице сменилась выражением лица сосредоточенным, пронзительным — вот теперь начался настоящий разговор.

— Как вы можете мне помочь, и что вы хотите взамен? — спросил я.

Соломон кивнул. Мы правильно друг друга поняли.

— Глядите, Антон, — начал он, сделав еще один глоток чая из своего стакана Армуду — едва ли не главного и самого узнаваемого элемента турецкой столовой посуды. — Я вам уже очень сильно помог. Три ужасные ошибки вы уже, надеюсь, не сделаете: вас все еще хотят найти, поэтому не наводите опасных людей на свои личные контакты, не считайте своих бывших заказчиков своими союзниками, и не пытайтесь убежать или отсидеться.

Я кивнул. Справедливо.

— Но я действительно готов посодействовать вам — хоть я и не знаю, что из этого выйдет. Главное, что вам нужно уяснить: вам нужны знания. И вам нужно убедиться в том, что добытые вами знания не канут в лету, если вас заставят замолчать. Только тогда вы станете чего-то да значить в этом безумном столкновении. Пока вы не поймете, в чем вы были замешаны и почему вы столь внезапно стали нужны вашим спецслужбам — у вас никаких шансов. Это ваша главная цель. Когда вы начнете понимать, что к чему — поделитесь этим с некоторыми значимыми лицами. Возможно, с теми, кто с вами в одной лодке, хоть и не убегал от своего отечества так, как вы.

— И с вами, я полагаю, тоже?

— Именно так, — подтвердил Соломон. — Взамен я помогу вам дожить на свободе до того момента, как вы найдете ваши источники знаний. Вы ведь думали уже о том, с кем из коллег можно обсудить то, что с вами случилось? С кем-то, в ком вы меньше всего сомневаетесь?

Я кивнул.

— Так вы согласны со мной?

Я помедлил. Соломон, конечно, понимал, что у меня не было особого выбора — с учетом того, что он обо мне знал, не было сомнений, что я находился в его власти. И все же — всегда нужно пытаться улучшить свою переговорную позицию. Как минимум — помнить, что противоположная сторона заинтересована в том, чтобы приложить минимальные усилия для достижения желаемого результата.

То, что Соломон пока мне больше ничего не сказал, не значило, что он больше ничем не мог поделиться.

И он сам сказал мне, что сейчас решающее значение для меня имела информация. То есть — знания…

— Буквально несколько минут назад вы сказали, — я пока проигнорировал его вопрос, — что я замешан в «безумном столкновении». А кто вы — или вы и ваша организация— в этой истории?

— Мы — наблюдатели, — ответил он. — Я надеюсь, вы понимаете, что я не могу вдаваться в детали — пока не могу. Но сам факт того, что мы с вами сейчас сидим здесь и ведем цивилизованный диалог в вашей ситуации, Антон, уже служит поводом для того, чтобы не слишком сомневаться в моих словах.

— Просто мне не хотелось бы, принимая помощь от вас, ухудшить собственное положение.

— Именно поэтому я позволяю вам делать выводы, исходя исключительно из логических доводов и абсолютно естественного желания выжить. За это вас никто не осудит.

— Хорошо. Вы можете рассказать мне хоть что-то о том, с чем я столкнулся?

— Антон, вы, я думаю, уже догадываетесь, с чем. Я несколько более осведомлен о том, «кто» и «что» — но вот на «почему» у меня пока тоже нет ответа. Почему вас захотели поймать? Почему именно сейчас? Почему именно так, а не иначе? Я бы хотел, чтобы обо этом вы мне поведали, когда у вас появятся такие сведения.

Он оценивающе посмотрел на меня. Затем добавил.

— Пока лишь я могу снова огласить то, что вы и так, думаю, знаете. Задачи, которыми вы занимались, имели отношение сразу к нескольким западным спецслужбам, и связаны они былы с улучшением неких, скажем так, технологий, специфические возможности использования коих могут обеспечить существенную геополитическую выгоду. Иметь вас в качестве специалиста на таких задачах было, если и легально с позиции законодательства, то уж точно неэтично и довольно смело. Видимо, польза от использования ваших навыков была оценена выше, чем ваша безопасность. В какой-то момент что-то пошло не так, и вы оказались слабейшим звеном. Если вы захотите знать мои мысли о том, как это получилось, то я вам скажу однозначно: вас кто-то сдал.

Соломон допил чай, не сводя с меня выжидающего взгляда. Задавать дальнейшие вопросы о характере нашего соглашения было бы глупо — мы оба делали рискованную ставку, и мы оба не знали, как события будут развиваться дальше.

Я принял решение.

— Хорошо, я согласен с вашим предложением, — сказал я, отметив, что мое решение не вызвало совершенно никакой реакции у моего собеседника. Интересно, а если бы я отказался от сотрудничества — он бы удивился? Кто его работодатель — вопрос другой. Были сейчас вопросы более срочные. — Какие шаги мне сейчас предпринять?

— Вам нельзя медлить, улетайте, — здесь вы в наибольшей опасности. Тут дикий запад — с вами можно сделать все, что угодно, и местная полиция этого не заметит либо из-за своей некомпетентности, либо за взятку. На следующий же день, — Соломон достал из внутреннего кармана пиджака маленькую книжечку в потрепанной мягкой обложке без надписей и ручку, раскрыл книгу на последней — пустой — странице и начал записывать, — в одиннадцать двадцать пять из New Istanbul Airport вылетает самолет в Анталью. Все внешние полеты будут отслеживаться, и вам не дадут уйти. На этот вылет я могу вас посадить — у меня там будет свой человек, он даст вам посадочный билет и пустит на самолет. — Он закрыл блокнот — теперь я увидел, что это на самом деле была книга, обернутая в дополнительную бумажную обложку, что придавали ей сходство с простой записной книжкой. — Дальше. Как только мы с вами закончим, ловите такси — отдельно от меня — и выселяйтесь из своего отеля. Счет вот-вот пойдет на часы, если не на минуты — ночуйте где-то в новом месте. Не букайте номер онлайн — найдите небольшую гостиницу со свободными комнатами и поезжайте туда. Мне знать, где вы будете, не нужно. Такси в день вылета закажете в своем отеле. Из Антальи вылетайте, не мешкая, — думаю, у вас будет несколько часов в запасе после того, как вы там окажетесь. Не больше. Вы ведь уже знаете, куда вам вначале лететь за вашими ответами?

Я кивнул. Как-минимум одна идея у меня была.

— Будьте всегда начеку. Будьте на виду — не пытайтесь затаиться, это бесполезно, о вас узнают в любом случае — это дело нескольких дней, может быть, недель. Поэтому пусть те, кто за вами наблюдает, знают, что у вас появились союзники. Тогда вас будет не так-то и легко списать со счетов. Понимаете, о чем я?

— Да.

— Когда у вас появятся сведения, коими вы захотите поделиться, или же вам понадобится со мной связаться, здесь, — он подхватил со стола книжечку, в которой записывал номер рейса, — вы найдете данные нужного вам места. Достаточно будет явиться туда, нажать на звоночек, и сказать тому, кто вам к вам выйдет, что вы Антон и что вы хотели бы пообщаться с Соломоном.

— Хорошо.

Соломон передал мне книгу.

— Пожалуй, на этом все, — сказал он. — Не медлите, Антон. Езжайте к себе и покидайте то место без отлагательств.

Я встал из-за стола. Соломон протянул мне руку. Во время рукопожатия, когда ворох вопросов и сомнений в моей голове все еще не успел улечься и оформиться в идеи и предположения, он добавил.

— Может случиться так, что вы подумаете, что от меня вам больше ничего не нужно. Знайте, что это заблуждение. Если наши контакты возобновятся, Антон, то я вам тоже многое смогу поведать. Допустим, я могу узнать о том, почему же в 2019 году под Байкалом упал вертолет Ми-171 — и почему это не было случайностью.

Я замер.

— Но это потом, — сказал Соломон, отпуская мою руку, — а пока желаю вам безопасного и легкого пути.

Я вышел из кафе и в легкой прострации зашагал вниз по улице, чтобы поймать такси до отеля. Мне приходилось прилагать усилия, чтобы думать о чем-то еще кроме последней фразы Соломона.

Мы оба знали, что в 2019 году в Иркутской области потерпел крушение только один вертолет — тот, на борту которого летели мои родители.

ЧАСТЬ 3. ХИМЕРА

самый дружелюбный попутчик

Какого…? И что я должен был подумать, глядя на роман про шпионов, который мне вручил Соломон? Это знак, намек, или что это вообще такое?

Одно я знал точно: читать я его сейчас не буду — я уже засыпал, пусть меня и поддерживала в состоянии бодрствования доза любопытства, вызванная страхом за свою жизнь. Я усмехнулся: если представить, что Соломон на самом деле не пытался передать мне никакого послания выбором книги, а просто схватил со своей полки первую попавшуюся — то это, пожалуй, было бы еще более забавно.

Пролистал книгу и по-прежнему не нашел в ней никаких записей или вложенных листков, на которых мог бы быть написан способ связи с Соломоном в Лондоне. Что же, похоже, это задачка для другого дня.

Я даже не вспомнил, как отключился. Голова раскалывалась от мыслей о людях, с которыми я столкнулся в последние несколько дней — они приходили ко мне и во сне, когда мое воображение отправилось в не скованное попытками сосредоточиться блуждание по образам и чувствам. Снился почему-то Олег — «там зима и вооот такой вулкан» — размахивал он руками, зазывая меня в новое путешествие. Снился Виктор, точнее, мои попытки до него дозвониться — попытки бесплодные, что не на шутку меня испугало. Мне что-то срочно нужно было у него спросить, и я ходил по комнате с телефоном в руках, нервно набирая его номер снова и снова, а на том конце даже не было гудков. Смотрел на экран телефона, пытался перенабрать номер — и понимал, что я даже не могу правильно набрать цифры — я их помнил, но они почему-то не нажимались, или нажимались, но не те… А под конец я увидел маму — после смерти родителей я постоянно видел ее во сне. Я просто встретил ее около нашего дома, бросился к ней, обнял, в попытке рассказать ей, сколько же всего мне нужно ей поведать — я же тут в такую историю попал! — набрал воздуха, уже чувствуя облегчение от того, что у меня снова появился родной человек, который знает меня, как облупленного, и уж точно поймет весь ворох чувств, что меня одолевал, и… проснулся от противного писка будильника на моем кнопочном Нокиа.

Пришла пора валить из Турции.

Будильник я, конечно, поставил впритык, так что времени на нормальный завтрак у меня не было — перекусил на ходу уже в аэропорту. На паспортном контроле слегка волновался, но, скорее, по привычке, знакомой любому гражданину Российской Федерации, которого в качестве профилактики всегда можно задержать или куда-нибудь не выпустить — как говорится, было бы желание, а повод легко формулируется. Пограничник оценил сходство моего выражения лица и того, что было на фотографии, нахмурился, еще раз сверился с паспортом, проверил его на наличие британской визы, затем пробурчал «тамам», поставил штамп и был таков.

Я оставлял край мечетей, обленившихся кошек и авторов 95 % сообщений в личке инстаграма русских девушек, испытывая по этому поводу лишь восторг и облегчение.

Лететь предстояло на немаленьких размеров «эйрбусе» с сидениями в три ряда (это в салоне для рабочего класса — бизнес-класс был, конечно, попросторнее). Поначалу я боялся, что из-за общей усталости меня то и дело будет клонить в дрему, и я пропущу что-то важное, но потом понял, что мне это и близко не грозило: включилось предвкушение полета, очередной перемены мест, и, конечно, ответов на мои вопросы, так что я сидел, как на иголках, пытаясь поменьше крутить головой, чтобы не выдать своего чрезмерного возбуждения и не вызывать подозрений.

Именно в этот момент произошло две вещи, которые, случись они не одновременно, а по порядку, с расстановкой, без всяких сомнений удостоились бы моего внимания, обдумывания, и, возможно, не превратились бы потом в большую проблему.

К сожалению, произошли они как раз одновременно.

Во-первых — и это, если присмотреться, было еще не так уж и страшно, — я вспомнил, что так ничего и не написал Алексу. Я не планировал просить его встречать меня в аэропорту, но как-то совершенно спокойно принял за уже свершившийся факт, что у нас с ним была железобетонная договоренность о том, что мы с ним встречаемся, как только я прилечу в Лондон. Мне нельзя было терять ни минуты по прилету в Британию, чтобы не попасться в лапы местным службам раньше времени — если вдруг кто-то из них был во мне заинтересован. А еще я должен был как можно скорее выяснить, грозила ли какая-то опасность моим друзьям в России из-за связи со мной. И вот тут я осознал, что мы с Алексом так ни о чем и не договорились, а лишь обсудили, что обязательно встретимся, когда (или всего лишь «если?») я прилечу. Пока я бегал по Стамбулу, у меня была мысль о том, что надо ему написать, как только я возьму билет, но то ли я расслабился, то ли, наоборот, пытался удержать в голове слишком много всего — написать ему я совершенно забыл.

Вторым же происшествием, которое случилось в этот же самый момент, была стюардесса, которая склонилась над пожилой женщиной с почтенной сединой и в жакете благородного изумрудного цвета в кресле справа от меня, что-то произнесла вполголоса — услышать это, видимо, должна была она и только она, — и вызвала совершенно необъяснимую реакцию моей соседки: та вдруг резко обернулась в мою сторону, как будто попыталась что-то сказать, передумала, отстегнулась, встала со своего места и решительным тоном сказала стюардессе: «отведите меня туда».

И все бы ничего — я даже почти не возмутился — но на место покинувшей нас англичанки под целый набор вежливостей со стороны команды из двух стюардесс на место по соседству со мной, рассыпаясь в ответных извинениях и благодарностях, устроился мужчина.

Почему я, стараясь ничего не упускать из виду, обратил внимание на то, что был он молодцеватого вида, примерно моего роста и комплекции, только лет на десять старше, что одет он был в темно-зеленую фланелевую рубашку и синие джинсы, что с собой у него был небольшой спортивный рюкзак, на руке черный браслет из круглых камней, и второй, из полоски серебристого металла, а на другой руке — спортивные смарт-часы Гармин Тактикс на каучуковом браслете?

Почему обратил внимание на все это, и совершенно упустил из виду, что по-английски он говорил с довольно отчетливым русским акцентом?

Не спрашивайте. На этот вопрос у меня нет ответа.

Чувство, что что-то не так, приходило ко мне постепенно. Уже когда самолет набрал высоту, я, начиная мучаться от скуки, мысленно вернулся к ситуации перед взлетом, когда мой новый попутчик только подсел ко мне, и у меня не получилось объяснить, что же в итоге произошло. Мое место было прямо посередине основного салона самолета, причем в среднем ряду — вряд ли кто-то про своей воле будет проситься сюда сесть. К тому же, стюардессы разрешают пассажирам пересаживаться только в случае крайней необходимости. И при этом мой новый сосед не предпринимал никаких попыток со мной заговорить, я бы даже сказал — подчеркнуто меня игнорировал, занимаясь своими делами — сначала с неподдельным интересом изучил все печатные каталоги, которые лежали в кармашке сидения спереди, затем надел наушники и, блаженно закрыв глаза, откинул голову назад в попытке подремать.

Проблема моя заключалась в том, что я уже подозревал всех и вся — моего попутчика это, естественно, касалось в первую очередь. В какой-то момент я был на все сто процентов уверен, что все не просто так, и что он был моим очередным преследователем, который снова знал обо мне больше, чем я сам. И что сейчас вот он начнет со мной говорить, и снова будут все эти туманные намеки, и снова я ничего не пойму, и снова нужно будет придумывать что-то на лету…

И так я устал от всего этого, да и при всем желании не мог с этим ничего поделать — мы находились в замкнутом пространстве, которое перемещалось на высоте в восемь тысяч метров, — что был готов уже с этим просто молча смириться.

Потом улыбнулся: да мало ли что могло произойти! Может, ему хотелось сесть поближе к туалету, и вот он попросил стюардесс найти сговорчивого пассажира, с которым можно было поменяться местами. Или еще тысяча и одна причина.

Мир не крутится вокруг тебя, Антон. По-крайней мере, не двадцать четыре на семь.

Я расслабился. Мне нужно было набраться сил, пусть даже пятичасовой перелет не всегда к этому располагает.

Когда принесли обед, и мы оба попросили курицу карри и воду, мы обменялись дружелюбными пожеланиями.

Я сказал ему ‘enjoy your meal’.

Он мне ответил «да я русский, и тебе приятного».

Я улыбнулся в ответ, повторил «о, здорово, приятного», и начал есть.

Мне нужны были силы, что бы меня ни ожидало, и я устал их тратить на пустые подозрения.

Негласные правила поведения в самолетах предписывают, что подходящее время немотивированной социализации с вашими соседями по креслу — как раз время обеда. Пока я ел, разговаривать мне было неудобно, но когда мы оба остались с полупустыми стаканчиками воды в руках, я все же решил начать непринужденную беседу, чтобы разрядить обстановку и, в конце концов, успокоить себя, убедившись, что мне ничего не угрожало.

Все-таки окончил МГИМО, уж о коммуникациях и искусстве дипломатии я что-то да знал.

— Меня зовут Антон, — я не хотел ставить собеседника в положение, когда от него ожидалась обязательная ответная реакция, поэтому просто продолжил, — нравится Лондон, у меня там коллеги живут. А вы впервые туда, или уже бывали? Если не секрет, конечно.

Мой сосед, как мне показалось, немного удивился. Повернулся ко мне, как будто чему-то усмехнулся.

— Привет, Антон, — кивнул он мне. — Да, бывал пару раз. Веселое местечко, есть что вспомнить.

Я улыбнулся. Понятия не имею, что он имел в виду.

— А вы — или мы на ты перейдем? — надолго в Англию? — спросил он у меня.

— Конечно, давай на «ты». Да пока не знаю, на недельку, может, на две, частично по работе, частично с друзьями пересечься.

— Да? Интересно. Где работаешь?

— Все очень скучно, — я махнул рукой, — в ай-ти, программы рисую, — дал я ему максимально короткое объяснение своей профессии для тех, «кто не в теме». По его виду — выглядел довольно подтянутым (уж извините за прямоту, но это редкость в нашей области, где нужно проводить по десять плюс часов в день за компьютером), телефоном пользовался стареньким, на ногах были какие-то совершенно немодные хайкинговые ботинки, — я заключил, что он вряд ли из моей профессиональной области, да и вряд ли, кстати, из Москвы — хотя акцента слышно не было. — А ты откуда?

— Из Калининграда. Бывал там?

— О, ничего себе, не бывал, но очень хотел бы! Я слышал, что город очень красивый — такой, в стиле немецкого средневековья.

Помимо этого я слышал, что в Калининграде интересно только на одной центральной улице, город наполовину в разрухе, а за его пределами делать вообще нечего — но об этом я решил умолчать, так как пока не знал уровень патриотичности своего знакомого.

— Есть такое, но — махнул он рукой, — на самом деле бедный регион, кроме центра города смотреть особо не на что.

Окей, как будто, если и патриотичный, то без розовых очков.

— Ага, — я усмехнулся, — об этом я тоже слышал.

Непринужденная беседа продолжилась, и я с облегчением осознал, что от моего попутчика можно было не ожидать никаких подвохов. Из Калининграда после работы на скорой помощи и еще в какой-то службе экстренного реагирования он переехал в Москву, и сейчас был занят в области обучения и тренингов для путешественников и туристов — подробности я не стал уточнять. Еще он был любителем травить байки, что во время такого долгого перелета было ой как кстати.

— Знаешь же эту присказку? — говорил он, — Пассажирам поезда Калининград — Владивосток есть о чем подумать, — и посмотрел на меня выжидающе, пока я пытался подсчитать, сколько должен идти такой поезд, а потом не выдержал и вслед за ним заулыбался. — У меня иностранцы когда спрашивают, откуда я, иногда просто говорю «из Москвы», чтобы не задолбаться объяснять, как это — в России, но и не в России, ибо пятьдесят километров в любую сторону — и уже Европа.

— Да уж, и все таки я считаю, надо как-нибудь к вам туда съездить, — мечтательно произнес я.

За разговорами о том, как он ездил на охоту на кабана («и так мы поняли, что без запасного дробовика там делать нечего!»), как ходил на Эльбрус («там вообще все от везения зависит, сейчас солнце — через пять минут метель, и никакой вертолет тебя не вытащит»), и как летал на Камчатку («ни одного медведя, ни-од-но-го не увидел, это как вообще»), время пролетело, и мы услышали голос капитана, предупреждавшего о снижении самолета.

Мой попутчик повернулся ко мне.

— Ладно, Антон, — сказал он ровным голосом, — с тобой приятно поболтать, и ты вроде хороший парень, но пора поговорить о деле.

— Не понял? — осведомился я.

Но во рту тут же пересохло.

— Да ладно тебе, все ты понял. Но ты неплохо держишься.

У меня пропали все слова. Пассажиры вокруг просыпались, снимали наушники, поднимали кресла, и никто из них не подозревал, что моя жизнь опять рушилась на много маленьких кусочков, а я начинал задыхаться от того, что мне опять не оставляли шансов.

— И? — только и смог что тупо выговорить я, уставившись на собеседника.

Он оценивающе посмотрел на меня и усмехнулся. В моих глазах он видел пустоту — мой мозг будто выключился. Ни одной мысли. Ступор.

— И теперь нам нужно обсудить, как мы спокойно, не привлекая внимания, пройдем контроль, а потом вернемся и улетим прямым рейсом обратно в Москву. Тебя там уже заждались.

— Мы не полетим в Москву, — выпалил я, понятия не имея, что говорить дальше, и какие у меня аргументы. Мозг был по-прежнему отключен — отвечал на инстинктах. Но твердо знал: я не развернусь. Не по своей воле.

Мой попутчик снова усмехнулся, только теперь это выглядело гораздо более зловеще, чем когда он шутил про Калининград.

Шутки кончились.

— Есть какие-то другие предложения?

— Да, есть.

— И какие?

В этот момент ко мне вернулась способность относительно трезво размышлять, и вернулась она с бурлящим потоком идей, гипотез, и предположений. Что из всего этого стоило озвучивать — поди разберись. МГИМОшник хренов… Нас там не учили переговорам, когда рядом сидит…

Кстати, кто?

— Раз мы начали разговор заново, то представься, пожалуйста. Можешь сразу ксиву показать, если тебе так привычнее.

— Ксива моя дома осталась, просрочена уже, — ответил он. Любопытно. — Ладно, ты вроде парень не борзый, но и не трус, я это уважаю. Давай пусть будет просто Cергей — это правда мое настоящее имя.

Он протянул мне руку.

После секундного сомнения, я ее пожал.

Я обнаружил в себе незнакомое доселе чувство: уже привычная мне обида — такая, которую у городского обывателя вызывает все подряд, начиная от задержки доставки пиццы, и заканчивая, скажем, несправедливым увольнением с работы — словом, чувство жалости к самому себе и к невозможности что-то изменить, которое потом вырождается в примирение с новыми обстоятельствами, так вот, эта обида во мне начала трансформироваться во что-то другое, в чувство гораздо более активное, в более сильное, в более… жгучее.

Я вспомнил, как много прекрасных, сильных, самоотверженных людей жертвовали своей безопасностью, чтобы вытащить меня.

Я вспомнил обещания, которые дал им — некоторые вслух, большинство — про себя.

Подумал о том, что я не могу позволить каким-то людям, которых и быть в моей жизни не должно, которые меня не растили, не отправляли в школу, не готовили к учебе в университете, которые никак не помогли мне после смерти родителей, которые для меня вообще ничего не сделали — не могу позволить им отобрать то немногое, что у меня, оказывается, было.

И я почувствовал, как то, что раньше было бы обидой, сейчас становилось яростью.

— Ты вообще представляешь, что происходит, Сергей? Потому что я — нет, и если ты мне сейчас начнешь рассказывать историю про измену родине, то это значит, что ты тоже ничего не знаешь. Но попросить уничтожить чью-то жизнь — так, на всякий случай — это всегда пожалуйста. Так?

Сергей покачал головой, задумавшись над моими словами. В то мгновение я сделал вывод по той информации, которую успел считать, даже подсознательно: попутчик мой был явно не представителем верхушки ФСБ, которая хотя бы понимала, в какой замес я угодил. По моим представлением, это вообще могли знать всего пара человек. У нас же все всегда помешаны на секретности, левая рука не знает, что делает правая — так безопаснее.

Сергей, получается, был оперативником, полевым сотрудником, таким же, как и бойцы группы ОМОНа, которые заходили на мой адрес. Исполнитель, как и они. Причем тот факт, что ко мне отрядили не спецназ ФСБ, а ОМОН, говорил как раз о том, что по каким-то причинам мое дело то ли не хотели придавать дополнительной огласке, то ли на меня просто не хотели выделять ценные ресурсы — видимо, просто не воспринимали всерьез.

И сейчас произошла похожая ситуация. Полковник или генерал за мной не полетит — тут ежу понятно, почему. «Свои» оперативники у ФСБ все сплошь невыездные — федеральная же безопасность, нечего им летать по заграницам, — а на то, чтобы отправить тех, кому можно, и у кого есть нужные документы, требуется время. Даже разведке нужно время на подготовку таких операций. И так как никто не готовился к тому, что меня нужно будет отыскивать в другой стране — меня с самого начала планировали поймать малой кровью — пришлось поднимать старые связи и просить кого-то «по дружбе» еще немного поработать.

Кого?

Например, Сергея из Калининграда.

Я не верил ему на слово, но вполне возможно, что он действительно уже несколько лет как отошел от дел, невыездной срок его прошел, и сейчас он может путешествовать со своим чистеньким загранпаспортом на руках.

Короче, вряд ли ему детально объясняли, кто я такой.

— Прости, дружище, — сказал Сергей, — но у меня нет задачи разбираться, у кого и как сложится жизнь.

— Конечно, нет, — процедил я. — Об этом и речь. И у группы бойцов, которые без предупреждения вломились в дом к парнишке, который всю жизнь честно зарабатывал себе на жизнь и молча платил налоги, ее тоже не было. У государства, похоже, ни хрена такой задачи нет вообще. Ты знаешь, кем я работаю?

— Ну-ну, давай сейчас без угроз, нормально же начали. Ты мне еще про папу-министра расскажи.

— Мой папа и моя мама разбились на чертовом старом МИ-8 где-то рядом с Байкалом, — сообщил я ровным голосом; сил на эмоции у меня не было. — Два года назад. Они всю жизнь работали на это государство, вырастили меня, почти вышли на пенсию, а мне так никто толком и не сказал, что с ними произошло. И папа у меня не был министром, и я тоже никакой не министр, — я простой айтишник, я хожу в коворкинг с макбуком и пью смузи. Я мухи в этой жизни не трогал.

Сергей пожал плечами.

— Родине можно разными способами вредить. Кто-то взрывает дома, а кому-то просто достаточно уметь печатать на макбуке.

Я кивнул.

— Ты прав. То есть ФСБ думает, что я передаю какие-то секреты за границу? Это — та самая измена родине?

— Может быть, и так.

— Я этого не делаю, — я развел руками. — И я не знаю, что еще тут сказать, я не продумывал аргументацию и доказательства, потому что это просто бред. Я работал в айти компании, — я назвал компанию, имя которой было известно каждому, — ты можешь зайти на мой линкедин и посмотреть. И у меня нет никакой секретной информации. Я сам не понимаю, что происходит, Сергей!

Впервые мне показалось, что мой попутчик призадумался над тем, что он услышал. Впервые он как будто всерьез задумался: а есть ли в моих словах правда?

— Так а зачем убегать тогда?

— От страха, зачем еще! Я думал меня закатают в асфальт прямо посреди тверской площади!

— Ха, да не, так никто не делает.

— Может быть ты мне тогда расскажешь, как делают? После того, как нанимают ОМОН, чтобы лишить меня дома? Это как вообще, нормально? Даже если бы я и что-то нарушил, нормально? А где суд, доказательства, где возможность сотрудничать со следствием?

— Вот если б ты не убегал, то она бы была.

— После какого количества вольт она бы у меня была, как ты думаешь?

Сергей промолчал. Впервые у него не нашлось ответа с ходу.

Мне показалось, что что-то между нами изменилось. Неуловимо, но я был уверен, что на него что-то повлияло — то ли мои слова, то ли то, что с меня ручьем уже катился пот — самому мне казалось, что я был относительно спокоен, и голос у меня, действительно, почти не дрожал, но стоило мне опустить взгляд, как стало очевидным — меня трясло.

Возможно, Сергей, который обладал определенным опытом подобных переговоров, знал, что преступники, которые понимают, на что идут, ведут себя немного иначе.

— Но это же проще, да? — продолжил я. — Закатать в асфальт меня, человека, который только мышку в руках и держал. И теннисную ракетку. Бей своих, да? За звездочки на погонах?

Вряд ли моя реакция тянула на полноценные вопросы, но я увидел, что Сергей размышлял над тем, что сказать.

— Послушай, даже если ты говоришь, что ты не при чем, мы ни к чему не придем, если ты не скажешь мне, из-за чего все произошло. У меня есть… ну, не приказ, но настоятельная просьба. Не упустить тебя.

Неужели шанс все же есть? Мне не хотелось в это верить. Не сейчас.

— Еще раз, — проговорил я, — я не понимаю, что происходит. У меня нет никакой информации. Возможно, проблема в моем работодателе… это иностранная компания. Но я точно знаю, что у меня сейчас нет на него ни черта, и даже если меня долго бить дубинкой, я ничего полезного никому не скажу.

— Это осложняет дело.

— А похоже сейчас, что мне просто?

— Да ладно, ладно, Антон, спокойно. Разговариваем же. Значит, какой-то мистический работодатель… Так почему Лондон? Тут офис?

Я покачал головой.

— Нет, но тут есть несколько коллег, которые могут помочь понять, что происходит. Они сами, наверное, не в курсе, но вместе мы можем попытаться разобраться. Это единственное, что я смог придумать.

— План дерьмовый, конечно.

— Предложи лучше.

Сергей задумался.

— Знаешь, — сказал он, — мне действительно про тебя ничего толком не сказали. Но мне намекнули, что от информации, которая у тебя есть, зависит очень многое. Я не буду уходить в детали, но… ОЧЕНЬ многое. Только я вот с тобой разговариваю, и я думаю, что ты, может, и говоришь правду.

— Многое — это что? — тут же спросил я. Может быть, это мне как-то поможет?

Мой собеседник пожал плечами.

— Есть догадки, но смысл их сейчас обсуждать? Главное сейчас другое…

Он не договорил: сквозь динамики прорвался голос капитана самолета, а люди вокруг начали вставать со своих мест — мы даже не заметили, как сели.

Разговор продолжился в очереди на паспортный контроль.

— Главное то, — сказал Сергей, — что если они потратят на тебя время, а ты ничего не знаешь… то проиграем мы все.

Я насторожился. Меня порядком задолбало, что все продолжают говорить загадками, но такая уж судьба, видимо. Тем не менее, ничто не мешало мне об этом сказать.

— Я ни хрена не понимаю, Сергей.

Он усмехнулся.

— Вот тут ты по ходу правду говоришь.

Ему, похоже, было весело.

— Ладно, смотри, — он глянул на свои Гармины — на циферблате тускло горели «1255» — мы прилетели даже с опережением расписания. — У тебя есть две, максимум три недели. После этого мне нужно вернуться к нашим соотечественникам с информацией — и с тобой. Дай мне свой контактный номер — будешь докладывать мне о том, как продвигаются дела.

Выбора не было — я дал ему свой временный номер, на котором у меня был вотсапп. Я подумал, что от него можно в любой момент избавиться, но Сергей тут же прочитал мои мысли.

— Надеюсь, тебе не надо объяснять, что я тебя найду и без него. Но разговаривать уже будем по-другому.

Я кивнул.

— Есть одна большая проблема, — сообщил он. — Наши западные партнеры. Сам-то как думаешь, пасут тебя?

Мое выражение лица ответило за себя.

— Ну хреново, конечно — задумавшись, проговорил Сергей. — В общем, у них все строго, но если ты там никаких международных законов не нарушил, то тебя максимум могут пригласить на разговор — и то сто раз перестрахуются. Тут бюрократия та еще. Тянуть все равно нельзя — именно поэтому три недели — крайний срок. А я пока хоть подлечусь — самому неохота обратно в таком состоянии.

— В каком состоянии? — удивился я. Вряд ли мой попутчик будет просто так, без причины, жаловаться мне на больные колени, или какие там еще проблемы у людей за тридцать.

— Ты до сих пор не понял, что ли?

Я молча уставился на него.

— Позавчера в Стамбуле, в твоем номере отеля, — сказал он. — Где на меня накинулся тот бугай, которому ты прописал с ноги.

Я ушам не мог поверить. Нет, я, конечно, подозревал, но…

— Тебе повезло тогда, конечно, — махнул Сергей рукой, — а мне не особо, чуть спину не переломал, когда на этот гребаный стол падали. Еще УЗИ ребер надо сделать, болят, твари.

— Но кто это был? — с отвисшей челюстью выговорил я.

В этот момент подошла очередь Сергея проходить контроль, и я остался без ответа. Он кивнул мне — мол, еще поговорим, — подошел к кабинке, отдал свой паспорт. Я стоял за ним и наблюдал. Пограничник задал ему несколько дежурных вопросов, Сергей с веселой улыбкой и размахивая руками отвечал — видимо, в подробностях описывал свой воображаемый отпуск, — после чего ему вернули документы и пожелали успехов. Потрясающе, как все просто. Он прошел через пластиковые створки и скрылся из виду.

Следующим пошел я.

Пограничник пристально посмотрел на меня, спросил о цели моего приезда в Великобританию.

— Отпуск, — попытался улыбнуться я.

— Надолго?

— Две или три недели, у меня нерабочий месяц.

— Где остановитесь?

— У друга, его Алекс зовут.

— Адрес друга?

— Я точно не помню, где-то в Хэмпстеде, северный Лондон… Он меня встретит. Хотите, покажу его номер, мы вот созвониться должны.

— Нет, все в порядке.

Затем, еще раз посмотрел на меня.

— Вы чем-то взволнованы?

Пара секунд — максимум, который у меня был, чтобы найтись, что на это ответить, не вызывая подозрений.

— А, простите, меня просто мутит после полета. Стюардесса на меня два пакета потратила, до сих пор голова кружится…

По счастью, мне не нужно было изображать страдальческое выражение лица — что-что, а оно уже было при мне.

— Настолько горячая?

— Что, простите?

— Стюардесса, говорю, настолько горячая, что голова до сих пор идет кругом?

Лицо его расплылось в широкой улыбке, и только после этого до меня дошло, что он уже просто надо мной издевался.

— Держи, — он вернул мне паспорт, — хорошего отпуска!

Я поблагодарил погранца, прошел через турникет, вышел в коридор — Сергея не было.

Спустился по эскалатору в зону получения багажа.

Сергея не было.

Что за черт…

Зазвонил телефон. Номер неопознан.

— Алло?

— Ну привет, — раздался в трубке голос моего попутчика. — В общем, я решил подстраховаться: встретимся с тобой завтра, в двадцать ноль-ноль, паб «Брюдог» на Лейстер Сквер. Найдешь?

— Да.

— И еще важный момент: если не выйдешь на связь, или если я посчитаю, что ты пытаешься дружить с местными службами — у ФСБ приказ тебя ликвидировать. Это понятно?

— Да.

Он отключился, оставив меня наедине с большим городом. Я был сам по себе, а кругом — одни враги.

xаос и тишина

Как только я забрал свой рюкзак с ленты багажа — слегка помятый, но целехонький, и с новой бумажной наклейкой, — я ринулся на поиски магазина сотовой связи. Задумываться об этом раньше не приходилось, но сейчас я осознал, что у меня уже не просто руки чесались, а зубы сводило от невозможности выполнить на смартфоне простые действия, и это приводило к сильнейшей ломке: открыть почту, посмотреть карту, проверить входящие в телеграме, полистать инстаграм — я без этого больше не мог.

Окей, до инстаграма мне дела особо не было, но вот без карты в Лондоне я потеряюсь быстро.

В британской столице я пару раз уже бывал, еще до ковида: сначала в качестве студента-туриста, который увлекался всем английским. Увлечение продлилось ровно до того момента, как я не увлекся всем французским — что, впрочем, как раз характерно для англичан. Потом, после окончания университета, я угодил на работу в модный русско-английский финтех-стартап, где рисовал окошки, таблички, циферки и игрался с шрифтами для финансового мобильного приложения. Спустя год после моего появления там у одного из фаундеров обнаружился интерес к проведению дорогостоящих исследований по увеличению продолжительности жизни (в первую очередь — своей), ради чего он нанял целую команду микробиологов, генетиков, и фармацевтов, потратив почти все инвестиции нашего финансового стартапа втайне от второго фаундера. В конце концов разыгралась драма, в процессе которой мне и еще трем десяткам сотрудников пришлось искать новую работу. По моим последним сведениям об итогах этого мероприятия единственное, что команда ученых смогла установить экспериментальным путем, это то, что деньги инвесторов заканчиваются быстрее, чем становится возможным говорить о прорывах в области человеческого долгожительства.

К чему это: пока я там работал, я успел еще несколько раз побывать в Лондоне и обзавестись местным банковским счетом, который меня должен был сейчас очень выручить. Совсем не пользоваться пластиковой карточкой я не мог, но я решил подстраховаться и избрать меньшее из зол: в процессе поисков магазина со спасительными смартфонами сделал паузу у банковского автомата, сняв три раза по пятьсот фунтов. Допустим, на первое время — до следующего банкомата — хватит.

Я стоически смирился с тем, что, вне зависимости от того, какой смартфон я себе возьму, и насколько осторожно я буду им пользоваться, местные спецслужбы при желании смогут меня отследить. Возможно, — если мы предположим, что все же моя работа была как-то связана с иностранными государствами, или даже с чем-то секретным или военным — именно это они и решат сделать, на что мне намекали уже и Соломон, и Сергей. Вот только я не верил, что я должен был как-то этому препятствовать: наоборот, пусть наблюдают за мной, пусть поймут, что я не представляю угрозы (как будто они могли подумать как-то иначе), и что я просто хочу оказаться в безопасности.

Ну и может быть разобраться, в какую переделку угодил. Тут, однако, лучше, как говорят англичане, to play it nice, потому что если меня заподозрят в попытках от них скрываться, то точно захотят как можно скорее познакомиться поближе.

А так был шанс, что меня пока не будут трогать, даже если я вдруг достаточно важен для того, чтобы за мной присматривать.

Что касается ФСБ — кажется, им было совершенно наплевать, какой у меня смартфон в Британии. Они вон Сергея отрядили, а он, судя по первому впечатлению, везде пролезет и из-под земли кого угодно достанет. Попутно еще расскажет пару занимательных историй из своего прошлого.

С айфонами в Станстеде было не очень, так что пачку блеклых бумажек с королевой я выменял на стильную черную коробочку с надписью “Самсунг”. Устроился в небольшой кафешке с совершенно отвратительным кофе, то и дело озираясь по сторонам, распаковал смартфон, зарядил его свежекупленной карточкой от провайдера “Гиффгафф” с мобильной связью и интернетом, и тут же провалился во временную петлю, потратив часа полтора на то, чтобы настроить новый телефон.

И нет, я удержался и не полез в инстаграм проверять, как там чувствовали себя мои приятельницы-дизайнерши и пара актеров и писателей (Генри Кэвилл и Джо Аберкромби, если хотите знать), на которых я был подписан.

Тут, знаете ли, немного не до развлечений: сейчас у меня в руках был буквально инструмент для моего выживания, и я, пожалуй, впервые осознал, как много от него зависит. Первым делом я озаботился самыми простыми мерами предосторожности: конечно, по сигналу от сотового оператора меня легко отследят серьезные ребята, но совсем уж идиотом, который направо и налево трубит о каждом своем шаге, быть тоже не хотелось: я удалил все предустановленные приложения Гугла, установил приложение Tor для браузинга в интернете и приложение VPN, которое переправляло весь мой интернет трафик через маленькую страну в западной Европе, родине ролексов и альпийского шоколада. Дальше — коммуникация: Телеграм и Сигнал. Любые производные фейсбука — в топку, лучше не рисковать, проживу без них. И закрывала троицу жизненно необходимых функций смартфона геолокация — поставил Мэпс. ми для оффлайн карт, Ситимэппер, чтобы не потеряться в городе, и, после небольшого исследования, остановился на неприглядной OsmAnd в качестве более детализированной и точной GPS-карты — на местных туристических форумах ее расхваливали как самый безотказный аналог бумажных карт, на которых нанесены даже небольшие тропы в горах. В горы я не собирался, но карта Лондона в ней грузилась отлично.

В завершение моего путешествия, в которое я проник через кроличью нору японского чуда электроники, я поставил Убер и вызвал себе такси, ткнув наобум куда-то в центр города в качестве точки прибытия.

Наобум — это потому, что Алекс не отвечал на мои звонки.

Я продолжал свои попытки вызвонить его уже сидя на заднем сидении Убера под растерянными взглядами водителя-пакистанца (ну или индийца) в черной футболке и позолоченной цепи поверх нее — я прямо чувствовал, как, не будь я занят бесплодными попытками поговорить со своим воображаемым коллегой, он бы начал рассказывать мне о том, что таксует по зову сердца, а на самом деле у него подкаст на ютубе.

Зашел в Слак — и там тишина.

Отправил сообщение по смс: “Алекс, дружище, привет, это Антон, звоню тебе с нового номера, возьми трубку, как сможешь.”

Наконец, как только мы вырулили на трассу и, в окружении пасторальных холмов с вырастающими из них деревенскими домиками, немного разогнались, мой телефон ожил ритмичной трелью входящего звонка.

— Аллоооу! — услышал я по ту сторону трубки голос Алекса, который доносился будто бы из немецких казематов под Аушвицем — даром что он был поляком.

— Алекс, привет! — выдохнул я. — Ты не представляешь, как я рад тебя слышать! Хочешь удивлю тебя новостью? — я выдержал небольшую паузу, услышал лишь молчание, посчитал это приглашением продолжить. — Я в Лондоне, прикинь! Прости, что не предупредил заранее, ну то есть я же говорил, что приеду, ха, встречай теперь! Дружище, слушай, а как далеко ты от города? Дело в том, что я сейчас еду прямо в центр на Убере, наверное на ночь где-то остановлюсь, но вообще я хотел бы с тобой поскорее встретиться. У тебя какие планы на завтра или даже на сегодня вечер?

— Алло? — повторил Алекс.

— Планы, говорю, какие, дружище…

— Алло, плохо слышно, это ты, Антон?

Вот черт.

— Алекс, слышишь меня? Это Антон!

— Антон, да, привет! Тут связь плохая, я в горах, я… — тут я не разобрал, и понял только конец фразы, — … приедешь, говори.

— Не расслышал, повтори! Я в Лондоне уже!

Пауза на той стороне, но пауза не из-за плохой связи — я слышал дыхание собеседника. Он, кажется, призадумался.

— Ты в Лондоне?! — переспросил он наконец так, как будто мы договаривались, что я ни за что не приеду.

— Да, да, говорю же — еду из аэропорта! С тобой можно встретиться?

— А ты надолго? — мой вопрос он проигнорировал. Невежливо, конечно, но, может, он и его не расслышал.

— Не знаю, Алекс, нам надо встретиться для начала, я для этого и прилетел. Хочу обсудить работу, есть большие вопросы, — начал я, но Алекс меня перебил.

— Я не в Англии сейчас, Антон, я в горах.

— Ну в каких горах, давай я к тебе подъеду, в Уэльсе, что ли?

— Я в Польше!

— Оу, — только и сказал я. — А когда ты обратно?

— Не знаю, я тут пока.

Я замолчал, судорожно пытаясь сообразить, что же делать. Алекс был единственной причиной, по которой я приехал в Британию — никого из нашей команды я так хорошо не знал, и никому не смог бы доверить даже просто информацию о том, что у меня есть какие-либо вопросы насчет нашей работы.

В Польшу мне, конечно, совершенно не хотелось, но нужно попробовать.

— А где ты, в Варшаве?

— А? Что? Нет, я далеко, я в горах.

Да черт возьми, ты можешь просто сказать, как тебя найти?

— Нам надо поговорить, Алекс, — попытался еще раз докричаться до него я. — Я могу прилететь в Варшаву, если ты будешь там завтра или послезавтра!

— Нет! — мне даже показалось, что он замахал руками, лишь бы не позволить мне сесть на самолет до Польши. — Ты что, зачем? Я далеко, я в походе, меня не будет в Варшаве. Ты в Лондоне надолго?

Да что ж это за разговор слепого с немым-то! Мой таксист все более тревожно поглядывал на меня в зеркало заднего вида — видимо, пытаясь понять, не стоит ли меня высадить прямо у знака “Госпиталь Св. Маргариты — направо” и ударить по газам от греха подальше.

— Алекс, я приехал с тобой встретиться, надо обсудить важный вопрос при личной встрече, — я очень надеялся, что в этот раз он услышит хотя бы ключевые слова. — Я могу подождать тебя в Лондоне.

— Точно, да-да, будь в Лондоне, хорошо, — согласился он. — Ты где жить будешь?

Неужели прогресс?

— Я не знаю пока, Алекс, мне негде жить. Когда ты вернешься?

— Что?

— Когда вернешься в Англию?

— Не знаю, недели через две или три.

И как только мою беспокойную душу покинули последние остатки веры в братьев-славян, я услышал:

— Да ты не парься, поживи пока у меня! Скину адрес смской, — сказал он и отключился.

Через пару минут мне действительно пришла смс с адресом в Лондоне. Алекс следующим сообщением пояснил:

“Моя вторая хата, там ремонт, но жить можно наверху, пустая комната рядом налево от лестницы. Ключ в щитке электроэнергии. Располагайся. Созвонимся дня через три, когда у меня связь получше будет.”

На этом закончилось мое общение с Алексом, ради которого я прилетел в столицу западного мира. Что же, придется работать с тем, что есть.

Когда я разобрался с картой, пробил адрес, и выглянул, наконец, в окно автомобиля, оказалось, что мы были уже… на месте?

— Приехали, босс! — объявил таксист и обернулся ко мне, заговорщически подмигнув. — С корабля на бал, да? Вам вон туда надо свернуть, на Бик Стрит, и второй поворот налево ваш, сразу увидите.

— Увижу? Что увижу?

— Магазин.

— Какой магазин?

— Ну вы такси куда вызвали? — он улыбнулся. — Единственный и неповторимый в своем роде, венец Сохо — и я сейчас не о гей-барах, ха-ха, — официальный магазин Касио ДжиШок, пятьдесят шесть Карнаби Стрит! Я сразу вижу трушного поклонника марки, — он кивнул на меня, видимо, намекая на то, что одет я был, как путешественник со стажем. — Я вот тоже люблю их, — с этими словами он потряс запястьем, на котором были огромные ярко-красные часы с надписью G-Shock. — Но я больше по понтам, хаха!

— Воу, круто, — проговорил я, соображая, что делать дальше.

Вообще нелепая сложилась ситуация: по ходу дела, я думал, что ткнул просто в рандомную улицу в центре Лондона, когда впопыхах заказывал Убер, а получилось, что попал прямо в магазин часов.

Учитывая, что это в Сохо, у меня и вправду было гораздо больше шансов попасть в гей-бар, так что мне еще повезло.

И ведь нужно было теперь просто сказать “извините, я ошибся”.

Просто “извините, я ошибся, вот новый адрес”.

Но то ли из-за того, что меня воспитывали на литературе девятнадцатого века, где принято быть вежливым, то ли это проявляла себя изнаночная сторона моего дипломатического образования, но я просто не смог себя заставить разочаровать своего нового друга, который уже загорелся рассказами о своих джишоках и не мог остановиться.

— Мадмастер, знаешь? Тебе такие пойдут, вообще кайфовые, выглядят — космос! И расцветка на разный вкус есть. Или тебе что-то более практичное нужно? Знаешь, этим, морским котикам выдают такие черные, круглые джишоки на солнечной батарее? Они вечные, чувак! И вообще неубиваемые! Ты какие себе хотел взять?

— Вот как раз их, да…

— О, мужик, крутой выбор! Ну я сразу так и понял, ты чел непростой, одет как из леса вышел, а сам-то звонки, перелеты! Ладно, извини, давай помогу.

Он выскочил из машины, открыл мне дверь, услужливо подождал, пока я выберусь из салона и вытащу следом свой рюкзак, снова мне подмигнул, вручил мне свою визитную карточку (“я не болтун, так что если понадоблюсь — пиши, могу следовать за авто, могу просто довезти, в другой город — тоже договоримся”), сказал что-то еще про модель часов, которая мне совершенно точно была теперь нужна, прыгнул обратно в машину и легко растворился среди десятков других.

Ну как тут было поступить иначе?

Поборов соблазн зайти в тот самый магазин часов, я открыл на телефоне Ситимэппер — главную карту-путеводитель по Лондону — и проложил путь к адресу, который мне прислал Алекс. Забавно, но он и вправду оказался недалеко от Хемпстеда — дорогого района, который я назвал наобум таможеннику только чтобы доказать, что знал, куда еду.

Добрался на метро. Из примечательного — кажется, не встретил по пути ни одного англичанина. Ну или одного. Мультикультурная столица, она такая. По пути купил два холодных бутерброда в супермаркете с оранжевой вывеской и даже не подавился.

Дом был двухэтажный и представлял из себя то, что тут называется semi-detached — такой длинный коттедж с несколькими как бы подъездами, на деле — отдельными входами в свой “отсек”, который включает в себя помещения на обоих этажах. Я обошел его вокруг — тут было очень спокойно, вдали от основной дороги, — заглянул в окна к соседям (никого не оказалось), и с максимально скучающим выражением лица, как будто проделывал этот трюк каждый день из года в год, наклонился к электрощиту сбоку входной двери.

Ключи оказались на месте.

Внутри был, конечно, хаос — Алекс не обманул, когда сказал, что тут происходил ремонт. Правда, выглядело все так, как будто рабочие еще недели две назад перестали верить в свои силы, решительным жестом все побросали — кто валик для побелки, кто электродрель, — резко встали и ушли. Мне, однако, было достаточно того, что, когда я захлопнул дверь и глубоко вздохнул, то потревожил лишь пару пауков между подоконником и полкой для обуви. Самый наглый из них даже не скрылся из виду — отсутствие людей в доме явно пошло на пользу его чувству собственного величия и неприкосновенности.

Я прислушался.

Никого.

Замечательно.

На верхнем этаже все было чистенько — видимо, ремонт тут сделали раньше. В моей комнате обнаружился небольшой столик и японские татами вместо кровати. Что и говорить, мультикультурность тут выглядела уже поприятнее, чем в столичной подземке.

Я сбросил рюкзак. Бросил взгляд в окно. Принял душ. Полежал на татами.

Ожил.

И, конечно, полез проверять сообщения.

От Алекса больше ничего. В Слаке — по-прежнему тишина, но на днях Маттиас, который руководил нашей группой, вроде обещал что-то сообщить, так что ждем.

А вот от смс-сообщений остались, мягко говоря, смешанные впечатления.

Первое, от Олега.

“Ты как там, друже? Надеюсь, все хорошо. Помним про тебя. Даша волнуется. Вот ее номер, если захочешь написать: <…>”

Еще одно, снова от Олега.

“Бред, наверное, но Сева, когда мы с ним расставались уже, начал болтать про то, что за тобой отправили какого-то жуткого типа. Плел что-то нам про Пальмиру. Я ничего не понял, но давай там осторожнее. Пиши.”

И от Виктора.

“Антон. Не расслабляйся.”

интерлюдия: ричард

Ричард весил под сотню килограмм, и, даже пропустив удар локтем в голову, не отключился полностью. Чувствуя, что противник схватился за пистолет на его поясе, он уцепился за одежду мужчины и, падая, потащил его за собой, изо всех сил оттолкнувшись ногами от пола, чтобы дезориентировать противника при падении.

Трюк удался: оба они повалились на пол, и Ричард выкупил несколько драгоценных секунд на то, чтобы прийти в себя и не упустить оружие.

Секунд этих ему, однако, не хватило: оппонент оказался слишком проворным, и, стоило только Ричарду вытащить Глок из кобуры, пинком вышиб пистолет у него из рук. Ошибка? Ричард ухватил мужчину за ногу и швырнул на пол, но тот, вместо того, чтобы налететь на стену или хоть на какое-нибудь препятствие, приземлился прямо на кровать, ничуть не ушибившись.

Везучий, гад.

Где пистолет? Ричард обернулся, увидел черный силуэт рукоятки, поднялся на ноги, потянулся за ним и… слишком поздно понял, что то, что он принял за оружие, было оброненным кем-то туго связанным мотком паракорда — в комнате никто так и не потрудился включить свет, и, хотя шторы были закрыты не плотно, предметы принимали вид лишь смутных очертаний.

Развернуться Ричард не успел. Голова его оказалась в удушающем захвате. Машинально проведя серию ударов левой и правой рукой туда, где должны были находиться глаза противника, он осознал, что проиграл — соперник его был подготовлен, и держался ровно так, чтобы блокировать его попытки вырваться.

— Медленно, — услышал Ричард, — иначе прикончу. — Два шага назад, медленно.

И ровно в тот момент, когда его противник, лицо которого он так и не разглядел, приготовился скомандовать ему лечь на пол лицом вниз, дверь в номер открылась, и внутрь влетел парнишка.

Ростом тот был почти с Ричарда, хотя и явно не в его весовой категории, одет в поношенные джинсы и бежевую куртку поверх черной футболки. Взъерошенные волосы, худощавое, слегка усталое лицо с трехдневной щетиной, за плечом болтается маленький спортивный мешок вроде тех, в которых школьники носят сменку.

Ричарду бы воспользоваться секундной паузой: его противник немного ослабил хватку, видимо, тоже не ожидав, что к ним в номер так быстро вломится кто-то третий.

Но Ричард не успел.

Не успел он по двум причинам.

Первая — он узнал парнишку, который так бесцеремонно прервал их драматичное сражение. Оказалось, что вломился тот к себе в номер. На фото для паспорта, да и недавнем фото с фронтальной камеры ноутбука, он выглядел еще хуже: тут просто уставший, а там и вовсе безжизненный. Но сомнений быть не могло: перед ним был Антон, тот самый, за которым он прилетел в Стамбул. И значило это только одно: в удушающем захвате его держал кто-то, кто тоже прилетел за Антоном, и вот об этом кто-то — а, точнее, о его уровне подготовки, — Ричарду было бы не плохо знать заранее. Но сокрушаться об этом теперь было уже поздно.

Вторая же причина, по которой Ричард не успел ничего сделать, заключалась в том, что Антон, едва завидев их, сориентировался очень быстро — слишком быстро для неподготовленного гражданского, по мнению Ричарда. Обычной реакцией людей в подобной ситуации было бы оцепенение — как кролик замирает перед удавом, так и люди, которые не готовились к нестандартным ситуациям, просто впадают в ступор: мозг все еще не может поверить в то, что видят глаза, и в полном замешательстве не отдает мышцам ни приказа “бей”, ни приказа “беги”. Именно по этой причине во время инцидентов со стрельбой или поножовщиной в школах и других общественных местах так много жертв: парализует даже не страх, а удивление, и жертва замирает, покорно ожидая своего карателя, не в силах предпринять даже базовые меры для обеспечения собственной безопасности.

Антон же не то, чтобы не удивился, он просто не тратил время на то, чтобы обдумать разыгравшуюся перед ним картину. Он будто заранее решил, что будет делать в случае непредвиденной ситуации.

И едва эта мысль успела оформиться в голове Ричарда, как Антон, не останавливаясь, с разбегу, провел прямой удар ногой, попав ему прямо в область печени. Парень вложил в удар весь свой вес, а так как Ричард итак еле держался на ногах, не удержался и его противник — и оба они обрушились прям на столик позади, который разлетелся под ними вдребезги.

У Ричарда голова шла кругом и от удара, и от удушающего захвата, но зато оппонент его принял на себя весь удар при падении, и тоже был дезориентирован.

Едва зафиксировав краем глаза то, что парнишка, подхватив рюкзак, тут же скрылся за дверью, Ричард рывком поднялся в положение сидя, и в этот момент ладонь его правой руки легла ровно на рукоятку Глока. С ухмылкой на лице он обхватил ее покрепче, и, развернувшись в полусидящем положении, направил дуло ровно в ту сторону, где, как подсказало ему боковое зрение, спустя мгновение должна была появиться голова его оппонента, который точно так же пытался подняться с пола.

Именно так оно и вышло, но был нюанс: в тот момент, когда противник Ричарда подался вперед, входя в зону поражения выстрелом, в руке его оказалось черное лезвие боевого ножа, застывшее ровно в миллиметре от его шеи.

Ричард впервые заглянул в глаза оппоненту.

И прочитал там немой вопрос: “уверен, что успеешь положить палец на спусковой крючок быстрее, чем я полосну тебе ножом по горлу?”

Вышло так, что противник его был не из молчаливых, и на вопрос этот сразу же сам и ответил:

— Ни хрена не успеешь, — услышал Ричард. Акцент? Кажется, восточноевропейский.

— Убери нож, — сказал Ричард, не решаясь, положить палец на спусковой крючок, одновременно отметив две особенности, которые ему пришлись сильно не по душе: противник его сразу понял, что у Ричарда был Глок 43, на котором не было традиционного переключателя предохранителя. В то же время, однако, он был достаточно внимателен, чтобы не упускать из виду малейшие движения пальцев правой руки Ричарда.

Несколько долей секунды — все, что нужно было, чтобы дотянуться до крючка и произвести выстрел.

Ричард, однако, вполне допускал, что на то, чтобы полоснуть лезвием, которое застыло прямо у его горла, времени потребуется еще меньше.

Ситуация патовая, не считая лишь того, что Глок у него был без глушителя, и стрелять ему, ставя на уши всю округу, честно говоря, не очень-то и хотелось.

И оппонент его, хитрая скотина, это тоже понял.

И покачал головой.

— Сначала ты, — сказал он, — я не убивать приехал. Разряжай пушку и бросай в угол, ни тебе, ни мне. Потом подберешь.

Ричард еще раз оценил своего оппонента. На лице вроде постоянная ухмылка, но взгляд непробиваемый. Из тех, кто будет лбом стену проламывать, если потребуется.

Делать нечего.

Обойма выпала на пол. Аккуратным, медленным движением Ричард опустил ствол — и оппонент его в знак подтверждения своих намерений немного опустил лезвие. Не так далеко, чтобы им в ту же секунду нельзя было провести атаку, но Ричард оценил жест.

Плавно передернул затвор — пуля из ствола пистолета упала на пол — и отбросил в сторону оружие.

Его оппонент убрал нож за спину — похоже, ножны горизонтально крепились у него на ремне сзади — так, чтобы их не было видно под рубашкой, но в то же время оружие было в мгновенном доступе под правую руку. Четко, профессионально.

Мужчина медленно поднялся, сквозь зубы сказал что-то неприятное об их ситуации на языке, в котором Ричард признал русский. Когда Ричард служил в спецподразделении военно-воздушных сил Великобритании в силу особенностей того времени учить ему пришлось арабский язык — война с террором, все дела, — но с русским языком он был знаком достаточно, чтобы признать тот на слух. Особенно учитывая то, что ругательства на русском языке разучивали в первую очередь даже на языковых курсах для дипломатах — что уж говорить о солдатах.

Ричард не был уверен на сто процентов, но, кажется, то, что он услышал на русском, было неким эмоционально заряженным посланием всему миру в перемешку с упоминанием какой-то то ли лошади, то ли коня. В целом, надо признать, соответствовало моменту.

— Я не буду свет включать, — сказал русский. — Так поговорим. Парнишка все равно сбежал, так что торопиться уже поздно, — он сел на кровать по диагонали от Ричарда, но с той стороны, где лежал пистолет — теперь Ричард не мог просто развернуться и броситься за Антоном — оставлять такую улику тут, в номере, да еще и русскому, он позволить себе не мог.

Вот только о чем им разговаривать?

— Знаешь, зачем русские за ним гоняются?

По одной этой короткой фразе Ричард сделал сразу два вывода. Первый вывод — человек, который сейчас сидел перед ним, находился вне военно-государственной машины страны, которая пыталась заполучить Антона. Был ли он полностью независимым агентом? Вряд ли. Но если бы он был полноценной частью системы, то сказал бы — “мы”.

С частью системы договариваться бесполезно.

С человеком, который был сейчас перед Ричардом? Кто знает, кто знает.

И второе — его оппонент сам не был уверен в ответе на свой вопрос. Он, безусловно, что-то знал. Что-то — но не все. Любопытство скрыть трудно.

Ричард покачал головой.

Русский улыбнулся.

И начал рассказ.

Он действительно знал не все.

Но то, что он знал, он потрудился изложить так, чтобы у Ричарда не появилось сомнений: даже если малая часть из этого была правдой — и как-минимум малая часть правдой была — спецслужбы сразу нескольких стран слепо неслись в сторону запуска механизма, который не мог обернуться ни чем иным, как глобальной катастрофой, в пламени которой могли погибнуть десятки, и даже сотни миллионов невиновных людей.

Случись то, на что намекал русский — и возврата уже не будет.

Они проговорили час.

Может быть, два часа.

После этого пожали друг другу руки. Русский ушел первым.

Ричард при свете карманного фонарика нашел на полу обойму, патрон, пистолет. Проводил Сергея взглядом из окна — он ушел по тому пути, о котором они условились, чтобы у Ричарда была возможность выйти из отеля, не остерегаясь засады.

Затем Ричард вышел из номера отеля сам. Оказавшись на улице, сделал звонок.

— Это я, — сказал он в трубку. — Он мне больше не понадобится, забирай.

И затем, отвечая на вопрос таинственного собеседника:

— Нет, выстрелов из него произведено не было.

маршрут 91

Я снова вышел на прогулку по городу, попутно написав Олегу о том, что у меня все хорошо, и что как-нибудь через неделю обязательно надо будет созвониться (пока что из-за мешанины всего в голове я к такому разговору готов явно не был), и попытавшись аккуратно задать вопрос о том, все ли у него было в порядке.

Чувство тревоги за других давало о себе знать, и было новым, незнакомым ранее чувством. Интересно, что говорил обо мне тот факт, что я испытывал его, похоже, впервые? Кто знает, возможно, именно поэтому я расстался со своей первой, еще университетской, любовью. Да уж.

Алекс на мое сообщение о том, что я отлично устроился у него дома, не отвечал.

Зато пришло сообщение от Сергея: «Купи хорошие блютус наушники к телефону, чтобы было удобно созваниваться на ходу».

Особого значения этой задаче я не придал. Пожал плечами — мне и так бы наушники не помешали, и начал на ходу гуглить магазины электроники по соседству. Нашелся вездесущий Argos, и через поиск по наушникам-затычкам и рейтингу внутри магазина заказал какие-то типа спортивные Jabra — рассудил, что для звонков самое то, выглядели удобными.

Магазин оказался недалеко от станции подземки Сhancery Lane — время у меня было предостаточно, так что я направился туда пешком. Прошел через Seven Dials — главный перекресток района Covent Garden, место притяжения местной богемы, где встречается целых, как нетрудно догадаться, семь улиц-аллей, усеянных арт-галереями, бутиками, ресторанами и кофейнями для ценителей. Были витрины и вывески, которые заставляли замедлить шаг — мысленно отметил, что, как будет время для неторопливой прогулки, сюда было бы приятно вернуться. Не то, чтобы деньги прожигали мне карман, или я соскучился по беззаботной жизни (хотя и это тоже), но Лондон как-то сам по себе располагал к тому, чтобы начать хотеть много дорогих и красивых вещей сразу.

После покупки решил тут же опробовать наушники, и продолжил свою неторопливую прогулку под советский хэви. Не спрашивайте, я сам не знаю, как работает ностальгия, и почему мы падаем ее жертвой столь быстро. Это еще ладно, по-крайней мере, меня не тянет слушать Меладзе или, там, Кобзона, например.

Когда ноги устали, а времени еще оставалось предостаточно, зашел в большой шестиэтажный книжный магазин, Foyles. Задача была — убить время, оставаясь при этом трезвым, и где вы добьетесь этого лучше, чем в книжном?

Начал с нижнего этажа — присмотрелся к олдскульные графическим историям про Судью Дредда. Действие там происходит в далеком будущем, когда Земля доживает последнее, а человечество живет в "мега-городах", и для поддержания порядка вместо полиции государство использует Судей. В детстве я смотрел первую экранизацию — еще с Сильвестром Сталонне — и уже тогда попал под очарование идеи мгновенного правосудия, когда Судья олицетворяет собой одновременно и судебную, и исполнительную власть. Безумно экономит время, надо сказать. Но нравилось мне другое: Судья должен был быть безупречным с точки зрения морали, и при этом — ну очень крутым, ибо вслед за вынесением приговора задача карать правонарушителей ложилась тоже на его плечи. Потом вышел гораздо более каноничный и мощный фильм «Дредд» с Карлом Урбаном, в котором он за весь фильм ни разу не снял шлем, закрывавший почти все лицо, и очень симпатичной Оливией Тирлби, после чего я окончательно влюбился в мрачную, гнетущую атмосферу этого мира и решил, что нужно будет обязательно ознакомиться с первоисточником.

И вот теперь я крутил в руках первый томик комиксов про Дредда, и пытался придумать причину, по который купить и таскать его с собой сейчас не было бы глупой затеей.

В конце концов усмехнулся, поставил книгу на полку.

Еще вернусь.

Прошелся по этажам, поразглядывал полки с фантастикой и фэнтези, с историческими романами, с военными мемуарами. Заглянул на этаж, где продавались музыкальные диски и пластинки — я еще в школьные годы учился играть на фортепиано, и, помнится, когда впервые оказался в этом магазине и увидел целый зал с высоченными полками и металлическими выдвижными шкафчиками, в каждом из которых (а были их тут сотни и сотни) лежали тетради с нотами, прямо таки обомлел — куда там до него было магазину «Ноты» на Тверском бульваре, от которого до сих пор веяло романтикой советского дефицита.

Время должно было лететь незаметно, но я поглядывал на часы, и торопиться было еще некуда.

Я и не торопился.

А когда за окном уже стемнело, додумался посмотреть на экран телефона и понял, что крупно просчитался: мои старые и добрые автоматические часы Гамильтон, оказывается, свернули удочки и собрались в мир иной. На часах была половина пятого, и они худо-бедно, но тикали.

Но телефон показал реальное время: без пятнадцати семь.

Я чертыхнулся: отдавать часы в сервис мне тут было некогда, а без наручных часов плохо — на телефон надежда плоха, да и неудобно его каждый раз доставать.

Хорошо, что еще было немного времени — вот бы хорош я был, если бы опоздал на встречу с Сергеем в первый же день! Тем более, что я хотел прийти туда пораньше, чтобы осмотреться.

Я вышел на улицу, раздосадованный и разозленный, и только ностальгические воспоминания о том, как мои старенькие Гамильтоны прошли со мной через границу и финский лес удержали меня от того, чтобы не выбросить их в ближайшую же мусорку. Стянул их с запястья, убрал в карман куртки.

Проблема с часами, однако, оставалась нерешенной — нужно было что-то точное, надежное, неубиваемое и, желательно, не очень дорогое. Инструмент.

И тут меня осенило.

Быстро открыл карту, проверил — магазин, о котором я подумал, действительно был совсем недалеко, вот только закрывался уже через десять минут.

Успею? Делать нечего.

Я прочертил путь к нему на карте, запомнил основные повороты, и побежал.

Бежал я через весь район Сохо, и виды были соответствующие. Свернул направо прямо перед магазином для взрослых под названием «Гармония». Оббежал по дороге группу молодых людей перед входом в бар с вывеской в радужных тонах. Потом еще один такой же.

И еще один.

Предаваться мыслям о падении нравов в самом неправославном районе Лондона было некогда, поэтому я просто бежал дальше. Один раз свернул раньше времени — почему-то подумал, что тут тоже можно будет пробежать через просторное помещение кафе на углу — но не вышло, пришлось возвращаться, попутно извиняясь перед официантами.

Снова оказался на улице, поворот налево, двести метров по прямой, поворот направо — и тут полно народу, буквально расталкиваю людей локтями, не забывая каждому сказать «sorry» — тут иначе не принято.

Еще поворот направо — и я на месте, перед магазином с жирной красной надписью «G-SHOCK».

Внутри помещение было совсем небольшое, но очень стильное: все в хай-тек металлических тонах, слева — закрытые прозрачные кубические витрины с вертикально подвешенными часами, справа — касса с дополнительными витринами с, видимо, самыми популярными моделями, а в дальней части магазина располагалась отдельная комната, в которую я тут же направился, попутно сказав «здравствуйте» чернокожему громиле-консультанту. Была тут еще девушка, но она стояла спиной ко мне и разговаривала с покупателем.

Я дошел до дальнего конца магазина и замер: передо мной за стеклом на полке в окружении самых навороченных и эксклюзивных джишоков на деревянной подставке красовались два японских коротких меча. Я помнил даже, как они назывались — вакидзаси (чтение Джеймса Клавелла в университетские годы не прошло зря). Ирония состояла в том, что, хоть мне и жутко нравилась эстетика феодальной Японии, я много читал о ней исторической и художественной литературы и даже пытался научиться играть в Го в клубе при моем университете, в Японии я никогда не был, и мечи эти я вживую никогда не видел — кажется, даже в музее их с ними встречаться не приходилось.

И вот, впервые они предстали передо мной воочию посреди Лондона в магазине японских часов.

Да уж, жизнь — ирония.

Вокруг было еще много всего интересного, но часики тикали — я прибежал за пять минут до закрытия магазина, и меня не выгоняли только из вежливости.

Я обернулся и встретился взглядом с девушкой-консультантом: азиатские черты лица, молоденькая, и, надо сказать — весьма и весьма миловидная.

— Это настоящие мечи японского мастера Саданобу Гассана, ручная работа по старинным традициям, — сказала она. Приветственная улыбка на ее лице сменилась сосредоточенным выражением: нельзя оставаться легкомысленным, рассуждая о японских мечах. — Они здесь в честь запуска лимитированной модели часов — на витрине слева от вас. У них титановый безель, на который нанесен узор, похожий на тот, что проявляется на клинках мечей, когда они проходят процесс закаливания в ледяной воде. Он символизирует стойкость и мастерство, с которым сделаны часы.

— Ого, — проговорил я. — Аа… эти часы продаются?

— Да, — она кивнула, — правда, пока нам пришел только первый, витринный, образец, но вы можете оставить заявку на заказ, чтобы встать в очередь, и когда они поступят, мы вам сообщим, и вы сможете их выкупить. Это особенная модель, и стоит немного дороже, чем обычные премиум модели.

— Да? И сколько?

— Восемь тысяч фунтов, — она даже не моргнула.

— Ого! Это и вправду… несколько дороже…

Честно говоря, девушка была настолько харизматичной, что я всерьез собрался вписаться в эту авантюру, но в последний момент все же остановил себя — задача! Я пришел сюда с конкретной задачей!

— Я подумаю над этим, — улыбнулся я ей, взяв себя в руки. — Вообще, знаете, я даже бежал к вам — мне нужны недорогие, но очень надежные, неубиваемые часы. Такие, знаете — инструмент, а не часы.

Она кивнула, снова заулыбалась.

— О, вы по адресу! Пойдемте-ка, покажу вам пару любимых вариантов, — она развернулась и поманила меня за собой.

Мы остановились у самой первой витрины, прямо рядом с входной дверью, которую теперь уже забаррикадировал ее коллега-вышибала, с грозным видом давая понять зевакам, что уже перевалило за семь вечера, и им тут больше не рады.

— Вот эти, — девушка ткнула пальцем в сторону довольно крупных часов с круглым цифровым циферблатом, на котором в верхней части отчетливо виднелись три маленьких круга, — мои любимые, это ди-даблъю шестьдесят девять ноль ноль. Они максимально надежны, батарейка держит минимум пять лет, и они популярны у самых разных людей — и у поп-звезд, и у американских военных, которым эту модель вообще до сих пор выдают в некоторых частях. Кстати, вот именно эта расцветка — золотистые надписи сбоку на черном циферблате — это эксклюзив только для нашего магазина.

Затем она указала на еще одни часы, рядом, с прямоугольным циферблатом, и сказала что-то про космонавтов НАСА, но я уже не слушал.

— Давайте первые, — сказал я.

— Шестьдесят-девять?

— Ага, ваша любимая.

Мы посмотрели друг на друга. В конце концов она не выдержала и, смущенно отвернувшись, захихикала.

— Пойдемте-ка на кассу, — она махнула рукой.

Когда девушка двумя руками вручила мне заветную коробочку с часами, слегка наклонив голову и сказав «пусть служат вам верой и правдой», а я принял их и, раскланявшись, убрал в рюкзак, на меня нашел какой-то необъяснимый приступ счастья — мне совершенно искренне хотелось улыбаться, радоваться жизни, и даже спрашивать у всех окружающих, что у них там было с настроением в этот прекрасный почти солнечный весенний день.

Я был жив. Я был молод. Я только что разговаривал о японских мечах с миловидной девушкой. А еще у меня было одной заботой меньше: теперь у меня на запястье всегда будет отображаться верное время, и один только этот факт, казалось, существенно облегчит мне жизнь.

— Меня, кстати, зовут Яна, — сказала мне девушка на прощанье, — заходите недели через две, когда привезут лимитки. Я вам дам примерить, уверена, на вашей руке будут сногсшибательно смотреться, — и она заговорщически мне подмигнула.

Яна, Яна… уверен, если бы возникла такая потребность, ты бы за один день продала молодым ребятам все джишоки в магазине сразу вместе с витринами и входной дверью.

Как только я вышел из магазина и сверился с картой, я заторопился в паб, где у нас с Сергеем была назначена встреча. Время в запасе еще было, но я хотел прийти пораньше, осмотреться, выбрать место и оценить обстановку — в моем случае нельзя было быть слишком предусмотрительным, а плата за неосторожность могла быть какой угодно, и это если и не пугало, то несколько настораживало.

Паб располагался на первых двух этажах (плюс минус первый) в углу большого здания с выходом прямо на оживленный перекресток. Одним словом, у всех на виду. Внутри, однако, не было обычной для лондонских пабов толкотни — тут было полно места, несколько просторных этажей. Я осмотрелся — ничего подозрительного, кучки молодежи и людей постарше за кружками пива и спокойными разговорами, пара юппи с ноутбуками и в наушниках.

Дождался своей очереди у бара, попросил бутылку тоника и стакан со льдом. С напитком прошелся по первому этажу (тут он считается ground floor, а второй назывался первым), по витой лестнице поднялся наверх — там было поспокойнее.

Занял место на кресле за столиком в противоположном от выхода углу, спиной к стене.

Сергея не было.

Минут десять просидел в напряжении, даже не притронувшись к напитку — пытался сосредоточиться, навести порядок в мыслях. Что говорить, о чем, а что ни при каких условиях не упоминать? Я готовился к тому, что буду в невыгодной ситуации — Сергей явно будет направлять разговор и говорить о том, что интересно ему. Я пытался понять, смогу ли как-то на это повлиять, при этом не завираясь… Мда.

В конце концов вздохнул поглубже, налил себе тоника, сделал пару глотков.

Посмотрел на запястье, чтобы проверить время. Усмехнулся. Проверил время на телефоне — еще пятнадцать минут.

Достал коробочку с часами, раскрыл ее, извлек на свет легендарные джишоки с «трехглазым» дизайном циферблата. Повертел в руках — несмотря на то, что корпус был пластиковым, ощущения остались приятные, и часы и вправду производили впечатление совершенно неубиваемых. Нажал на большую кнопку ‘G’ на лицевой панели — и на несколько секунд включилась подсветка экрана приятного лазурного цвета. Засучил рукав рубашки, надел часы — ремешок туго обхватил запястье, и несмотря на свой внушительный размер, часы сели как влитые. Покрутил рукой — будто всю жизнь в них и ходил. Сравнил время с тем, что показывал телефон — девятнадцать пятьдесят, они были выставлены точно уже в магазине.

Великолепно.

Убрал коробочку обратно в сумку, и в этот момент увидел смс от Сергея.

«Надевай наушники».

Ровно в двадцать ноль-ноль он позвонил.

— Ну как дела, Антон?

— Я в пабе, на втором этаже, как договаривались.

— Да я знаю, знаю, молодец, что пораньше пришел. Убирай телефон в карман, звонок не сбрасывай. Готово? Собирайся, прогуляемся с тобой. Спускайся, выходи из паба, переходи дорогу, и потом поворачивай налево. Я тебя поведу.

Что же, приключения начинаются. Я собрался и сделал так, как сказал Сергей. Вышел на улицу, осторожно посмотрел по сторонам — вроде ничего подозрительного, но и Сергея не увидел. То есть, получается, он в паб не приходил, и ждал меня где-то в другом месте?

Перешел дорогу.

— Отлично, а сейчас кое-что проверить нужно, — снова голос Сергея в наушниках. — Иди вдоль дороги прямо, до следующего светофора, там метров триста. Быстрым шагом, вперед.

Улица была оживленной, и в Лондоне, вопреки общего мнению, пешеходы не очень-то и торопятся, так что мне то и дело приходилось обгонять стайки туристов и местных гуляк, время от времени выбегая на проезжую часть, чтобы придерживаться заданного ритма. Когда я увидел невдалеке перекресток, Сергей скомандовал:

— Теперь внимание, тормозни-ка здесь, около остановки, посмотри на табло с расписанием автобусов.

— Просто посмотреть?

— Не отвечай мне, просто делай, что я говорю. Просто посмотри.

Я посмотрел. Понятия не имею, что я там должен был увидеть — я в этом районе автобусами никогда не пользовался, и куда какой идет не знал.

— Отлично, а теперь — внимание на дорогу. Через десять секунд мимо проедет ярко-синий ауди Ку5, а за ним — черный кэб. Как только увидишь его, подбегай к дороге и останавливай кэб.

И действительно — сначала я увидел Ауди, за ним показался черный кэб. Я подбежал поближе к дороге, поднял руку, автомобиль остановился.

— Спроси у него, сколько примерно будет до Лутона.

Водитель небрежно назвал сумму с двумя нулями.

— Извинись и скажи, что это слишком много.

Водитель не обиделся, пожал плечами, и, пожелав мне отличного пути, поехал дальше.

Чем мы вообще тут занимаемся?

Но я промолчал.

— Теперь разворачивайся, и топай направо. Прогулочным шагом. Минут десять по прямой, пока не увидишь справа кафе с зеленой вывеской «Sweet Life». Не пропустишь, там прямо за стеклом большое дерево.

Вопросы задавать, видимо, смысла не имело, я просто шел вперед по указаниям Сергея. Пару раз обернулся — ничего необычного, обычные улицы с обычными пешеходами. Сергея видно не было. Когда справа от меня показался домик с зеленой вывеской и обещаниями сладкой жизни, Сергей сказал:

— Через дорогу — магазин с прессой. Зайди туда и купи сегодняшний номер «Таймс». Не торопись. Проведи в магазине минут пять, не меньше, посмотри журналы, книги.

С этим заданием справиться было просто: в магазинчике было мало места, но много книг, так что я застыл напротив полки с новинками-бестселлерами, и, чтобы скоротать время, стал поочередно брать те, что лежали на самом видном месте и читать рекламные тексты на задних обложках.

«Частный детектив Корморан Страйк получил звонок от отца мальчика, который ушел из дома, чтобы присоединиться к религиозному культу где-то в уединенном поселении на самой окраине Норфолка…»

Или вот, например:

«Ричер понятия не имел, куда его занесло и как он сюда попал. Но кто-то явно его сюда привез. И заковал в наручники. И кто бы это ни был, этот человек будет раскаиваться в содеянном. Уж это было, нахрен, ясно как день.»

И хотя я допускал, что Страйк был неплохим и, возможно, довольно неглупым малым, в Ричере я был уверен на все сто уже после первого абзаца. Но стоило мне проникнуться интересом к тому, кто же там на свою беду умудрился его похитить, как голос Сергея напомнил.

— Пора, покупай газету и выходи на улицу.

Я расплатился за «Таймс», старательно делая вид, что прекрасно понимаю, что, покупая утреннюю газету вечером, выгляжу довольно странно, и вышел на улицу с газетой в руке.

— Теперь внимательно: слева, около кафешки, три столика. За одним сидит мужчина в пальто и тупит в газету. Иди к нему. Как подойдешь, протяни ему свою газету и скажи «Возьмите, это сегодняшний выпуск». И уходи. В этот раз направо от той дороги, по которой пришел.

Выглядело это довольно странно, но делать было нечего. Мужчина мельком взглянул на меня, и, как будто старательно игнорируя мое присутствие, снова уткнулся в газету, держа ее обеими руками. Выглядел совершенно непримечательно, как примерно половина офисных работников города: темные брюки, рубашка, пиджак, сверху темное пальто. Под столом у ног — небольшая кожаная сумка. Типичный англичанин.

Одна странность — типичные англичане на излете дня собираются в пабах, а не читают утренние газеты за столиками кофеен на улице — но если бы не Сергей, я бы значения этому не придал.

Когда я приблизился, и сомнений уже не было в том, что я собирался обратиться именно к нему, мужчина в пальто посмотрел на меня. В глазах — едва ли не испуганное удивление. Будто бы попытался что-то проговорить, но не мог решиться, с чего начать, и так и продолжил затравленно оглядывать меня с головы до ног, пока я не сказал:

— Извините, сэр, за беспокойство, — меня в МГИМО учили, что нужно быть очень вежливым при общении с незнакомыми англичанами, так что я старался изо всех сил, — возьмите, пожалуйста, этот номер «Таймс», это сегодняшний.

Я бросил глаза на его газету — самому уже стало любопытно — и, действительно, она была датирована восемнадцатым апреля — вчерашняя, стало быть. Ну-ну.

— А то, я вижу, у вас вчерашний номер. После высылки чешских дипломатов из России уже произошло много других интересных событий, — я продолжил импровизировать, поймав взглядом заголовок на открытой странице его газеты. — А что сейчас в Афганистане творится, вы вообще не поверите!

Я протянул ему газету, дождался, пока он возьмет ее у меня из рук, пожелал ему хорошего вечера, развернулся, и зашагал по улице, на которую меня направил Сергей.

— Хорош, — в наушнике раздался смешок. — Не спрашивай, потом расскажу. Сейчас сосредоточиться — надо будет поплутать по переулкам.

Минут через пятнадцать Сергей вывел меня на очередную автобусную остановку.

— Сейчас подойдет автобус номер девяносто-один — садись в него, поднимайся на второй этаж. Увидишь меня — виду не подавай.

Через минуту приехал двухэтажный красный автобус. Я вошел через переднюю дверь, сказал «хэллоу» водителю и оплатил проезд пластиковой картой. В дальнем углу сидел рослый мужчина, в темной куртке и синих джинсах, лицо наполовину закрыто козырьком бейсболки.

Мельком взглянув на него, я поднялся на второй этаж. Там было пусто. Я молчал, только пару раз бросил взгляд на свои часы — работа цифрового циферблата с тремя кругляшами немного гипнотизировала. Забавная штука.

Через десяток остановок голос в наушнике скомандовал: «выходим».

Я вышел на улицу.

— Не оборачивайся, иди прямо, в парк.

Затем, когда меня уже окружали местные тополя и яблони, которые в это время года как раз начали цвести, да и вообще — была сплошная идиллия:

— На развилке налево, прямо по курсу — лавочка. Занимай.

Спустя минуту он сел рядом. Повернувшись ко мне — видимо, этот парк был выбран местом встречи именно потому, что тут не было камер и можно было, наконец, разговаривать по-человечески, — сказал:

— Ну и как тебе живется первый день с местной контрразведкой на хвосте?

интерлюдия: хелли

Хелли — в спортивном бра и шортах, волосы собраны, ноги расставлены шире плеч и чуть согнуты в коленях — медленно наклонилась вперед, досчитала до трех, и выпрямилась. Затем еще раз. Штанга прижимала ее к земле, но она упорно сопротивлялась, стиснув зубы, и каждый раз, когда она ее побеждала, предчувствуя, как будут гореть ее ноги и ягодицы уже к вечеру, был напоминанием о том, что она все таки любила жизнь, пусть и только в тех случаях, когда она доставляла боль.

Боль заставляла ее чувствовать хоть что-то.

На четвертом повторении экран айфона, который лежал на полу, загорелся, а музыка в эйрподсах сменилась вкрадчивой трелью звонка. Было без десяти семь утра, звонил Кирк.

— Что делаешь? — буднично спросил он, когда ее умные наушники автоматически решили, что она должна ответить на звонок. Решение соответствовало уставу, в согласии с которым на такие звонки отвечать она была обазана в любое время дня и ночи.

— Гуд морнинги, — проговорила Хелли, все еще настроенная сделать все восемь подходов сета.

— И тебе доброго утра, что делаешь, говорю?

— Гуд морнинги делаю, черт бы тебя побрал, в зале я, дай доделать, — Хелли шумно выдохнула, чтобы Кирк услышал, что она действительно занята физическим трудом, а не желает ему прекрасного утра из-под одеяла.

— А, черт, извини, хаха! У нас тут дохрена срочно, как ты понимаешь, но давай, я жду. Рассказать тебе пока анекдот?

— Пошел ты, Кирк, — сказала она на седьмом повторении.

После восьмого Хелли аккуратно повесила штангу, подхватила полотенце и, приложив его к лицу, уже ровным тоном, ответила.

— Все, давай, готова, что там стряслось?

— Ну вообще это не телефонный разговор, — сказал Кирк уже деловым тоном. — Извини, что пришлось тебя так дергать, я знаю, спорт — это святое. Но нам срочно нужно поговорить местной оперативной группой, вчетвером. Без верхушки и аналитиков из Лэнгли.

— Что-то с Антоном? — Хелли напряглась. Она знала, что он уже прибыл в Лондон, она знала, что он должен был быть в относительной безопасности, и что за ним планировалось приглядывать.

Кирк вздохнул — примерно так же, как вздыхала Хелли после шестого повторения. Недобрый знак.

— И с ним, и не только, — сказал он. Затем, чтобы избежать разночтений, быстро поправил себя, — он жив, на свободе, мы вели его вчера, но… В общем, есть странные новости и странные предположения. Одновременно у меня есть кое-какие директивы из Центра по поводу всего проекта. Короче, ты сможешь через полчаса быть уже в посольстве?

Хелли еще раз взглянула на экран телефона, чтобы проверить время.

— Да, давай, успею.

— Спасибо, Хелли. Ждем, — пообещал Кирк и отключился.

Хелли бросила взгляд на штангу, покачав головой. Она уже давно взяла за правило приходить на тренировку не позже шести утра, чтобы ее никто не отвлекал, но по нынешним временам уже и этого, видимо, было недостаточно.

Такие времена.

Она прошла в одну из пустующих душевых комнат, разделась, встала под ледяные струи воды. Закрыла глаза. Было приятно, особенно когда через пару минут она начала ощущать легкое покалывание по всему телу. На третьей минуте под холодным душем получалось полностью изгнать назойливые мысли о работе, кроме которой у Хелли, в общем-то, ничего особенного в жизни больше и не происходило, и почувствовать даже некоторое ощущение спокойствия и умиротворения, которое не являлось к ней даже во сне.

Когда таймер на ее Гарминах отсчитал пять минут, она выключила воду, вытерла тело полотенцем, подсушила волосы феном. Еще десять минут ушло на то, чтобы одеться и привести себя в порядок.

К половине восьмого она прошла охрану на входе в американское посольство, поднялась на первый этаж, постучала в дверь одного из переговорных кабинетов и вошла.

Кирк сидел справа за длинным белоснежным столом, над противоположным концом которого висел большой монитор с включенной видеосвязью. По ту сторону экрана — такая же переговорная комната, в которой сидели двое: мужчина лет сорока, коротко стриженный и с небрежной щетиной, в костюме, очках с прямоугольной оправой. Рядом с ним — девушка примерно одного с Хелли возраста, но внешне — будто ее полная противоположность: темноволосая, глаза прячутся за прямой челкой, миниатюрность фигуры подчеркнута просторным костюмом.

— Привет Хэнк, привет Бриттани, — поздоровалась Хелли с коллегами из МИ-5 через экран, — привет Кирк, — кивнула она сидевшему напротив Кирку.

У Кирка, когда тот был чем-то всерьез обеспокоен и с раннего утра работал, вид был такой, будто он только вернулся с вечеринки. Вот и сейчас волосы уложены блестящей помадой, но все равно небрежно спутаны, светло-голубая рубашка расстегнута на две лишние пуговицы, рукава закатаны по локоть, пиджак одиноко висит на спинке соседнего кресла, на столе перед ним, помимо макбука и блокнота для записей — две бутылки минеральной воды и темно-синий флакон с фирменным парфюмом барбершопа Ruffians с надписью Shoreditch на белой этикетке.

Настроение у него было гораздо хуже, чем сорок минут назад.

— Так, коллеги, теперь заново, и по порядку, чтобы Хелли все услышала и успела зафиксировать, — попросил он. — Я начну: от пограничников мы получили информацию о том, что Антон пересек границу девятнадцатого апреля в понедельник после обеда, то есть позавчера. Мы дислоцировали место его пребывания и, предполагая, что субъект сейчас не представляет опасности, а также не обладает навыками анти- и контр-слежения, поставили задачу присматривать за ним с целью установления его паттернов поведения двум сотрудникам, которые помогают нам, пока мы находимся на территории Великобритании — Хэнку и Бриттани. При этом условились, что одновременно «на земле» будет только один из сотрудников — в нашем случае это был Хэнк — Британии же будет на связи помогать с координацией процесса.

Повисла тишина. Хелли напряглась: ей не понравилось, что Кирк сказал «предполагая», и то, с какой интонацией он это сделал.

— Хэнк, еще раз, с расстановкой, с самого начала — что произошло вчера?

Мужчина в темном пиджаке по ту сторону экрана — Хэнк — шумно вздохнул, сделал глоток воды из прозрачного стакана, сложил руки перед собой в позе отличника, и начал говорить.

— Пока данные со спутников и от мобильных операторов еще не обработаны, поэтому мы приняли решение опираться исключительно на информацию, полученную методом физического наблюдения. Установив точки входа объекта в места пользования общественным транспортом, я смог подтвердить визуально его дислокацию и направление движения в два десять, когда объект вышел из кафе на улицу Мэйден Лейн и направился в сторону набережной. Объект затем несколько раз менял направление без видимых на то причин — при этом физическое наблюдение за ним не прерывалось, и я был уверен в том, что объект моего присутствия не замечал.

Хелли поморщилась от обильного использования термина «объект» — то есть «объект наблюдения». В этом не было ничего необычного, просто рабочая терминология, но Хелли, которая наблюдала за деятельностью Антона месяцами, а теперь еще и порядочно переживала за судьбу его побега, которая имела прямое влияние на судьбу их проекта, просто не могла уже думать об Антоне как об обезличенном объекте. Для нее он был из плоти и крови, со своими стремлениями и своими слабостями, и постепенно она начинала думать о нем, как о своем старом знакомом.

Хэнк, тем временем, продолжал.

— Путь и вариативность поведения объекта затем становились более хаотичными, что влияло на качество поддержания визуального контакта, — говорить Хэнку становилось все сложнее, он будто одновременно удивлялся своим же собственным словам, отчего темп его речи замедлялся, — объект на пути своего следования посетил несколько мест и заведений, которые не укладывались в предполагаемые паттерны его поведения — появилось ощущение, что у него не было конечной цели следования. Через некоторое время он скрылся в книжном магазине Фойлз на улице Черинг Кросс.

— Главный книжный магазин с русской литературой, — вставил Кирк саркастическим тоном. — Иронично же, да, коллеги? Продолжай, Хэнк.

— Я установил наружное наблюдение за входом в магазин — он там был один. Объект провел внутри нетипично длительное время — около полутора часов, как будто понимая, что внутри скрытное физическое наблюдение за ним поддерживать на протяжении такого периода времени практически невозможно — слишком большой риск быть замеченным, а бдительность наружного наблюдения может быть усыплена таким долгим ожиданием. Спустя полтора часа я зафиксировал объект нетипично быстро покидающим магазин. Он передвигался бегом, петлял, менял направление, на своем пути посещал несколько заведений. Паттерны поведения — хаотичны и нелогичны: заходил и выходил из ресторанов, но провел гораздо больше времени в магазине часов.

Бриттани, сидящая напротив Хэнка — это было видно через экран — напряглась и будто попыталась что-то ему сообщить, или на что-то намекнуть. Они встретились взглядами, и Хэнк кивнул.

— Я должен подчеркнуть, что все это время я поддерживал наблюдение за объектом на земле с максимальной осторожностью и ситуационной бдительностью, а Бриттани проявила профессионализм, поддерживая коммуникацию и вовремя фиксируя и обрабатывая те немногие данные, которые мы получали посредством методов объективного электронного контроля в нескольких точках на маршруте следования объекта.

Кирк демонстративно и довольно злорадно усмехнулся.

— Да что вы говорите! И расскажи тогда нам всем, что же случилось потом?

Хелли начинала подозревать причину возмущения коллеги. Но как это объяснить? Ведь не может быть, чтобы…

— После посещения объектом еще одного заведения — паба на пересечении улицы Черинг Кросс и Шафтесберри Авеню — объект снова начал движение, и я продолжил физическое слежение за ним, сохраняя максимальную оперативную дистанцию. Объект — теперь в этом не было никаких сомнений — продолжил использовать приемы контр-слежения — например, резко вызвал такси, но, когда я, находясь вне поля его видимости, начал искать альтернативные способы слежения за ним, окажись он в автомобиле, передумал, и отпустил машину. В итоге, вскоре при ожидании объекта на точке недалеко от поворота на улицу Шелтона, объект дал понять, что обнаружил физическое наблюдение и мы вынуждены были дать ему уйти.

Хелли непроизвольно изогнула бровь. Что? «Дал понять»? Давно она не видела сотрудника МИ-5, настолько усердно сгоравшего от стыда и при этом так до конца и не понимавшего, что произошло.

— Нет-нет-нет, Хэнк, — Кирк явно ждал этого момента, — теперь без этой бюрократической хренотени, скажи нормальным человеческим языком, что произошло!

— Он вышел из киоска со свежей газетой Таймс, подошел к месту, где я сидел, и вручил мне газету со словами «это свежий номер». Тот, который был у меня, был вчерашний. Потом сказал что-то про Афганистан и ушел.

Хэнк замолчал. Бриттани смотрела ровно перед собой наминающим взглядом. Кирк вот-вот был готов взорваться.

И в этот момент Хелли звонко рассмеялась.

Кирк бросил на нее грозный взгляд, но не помогло — Хелли не могла удержаться.

— Я, вашу мать, хотел бы к ней присоединиться, — глядя в камеру под экраном с Бриттани и Хэнком, Кирк указал рукой в сторону все еще широко улыбавшейся коллеги, — но, черт побери, не могу, потому что это гребаный позор!

Когда Хелли немного успокоилась, Кирк продолжали.

— И что мы имеем? Вариант первый: двух совершенно некомпетентных сотрудников, — он выждал драматическую паузу. Все понимали, что в рамках Группы Грифон оперативные сотрудники британской контр-разведки подчинялись Кирку, и от его оценки могло зависеть будущее их карьеры.

Точно так же все понимали, что верил он в свой второй вариант.

— И вариант второй: наш «объект», — слово «объект» он проговорил максимально язвительным тоном, — на самом деле проявил высокий уровень мастерства и техники контр-слежения, что в итоге помогло ему не только обнаружить физическое наблюдение и избавиться от него, но еще и поглумиться над нашим сотрудником таким унизительным образом!

Кирк обвел комнату взглядом — на мгновение встретился с Хелли, которая слушала его с уже серьезным видом.

— И так как у нас нет оснований считать, что объект прошел полноценную агентурную подготовку, главной версией сейчас предлагаю считать, что он уже по прибытии в Соединенное Королевство начал получать поддержку от противоборствующих нам спецслужб.

Тут уже Хелли не выдержала.

— Кирк, от каких спецслужб, о чем ты?

— От каких? — он посмотрел прямо на нее. — А ты сама как думаешь? От тех же, кто отправил его сюда.

— Извини, но это бред, — парировала она. — Перечеркивать абсолютно все наши предыдущие выводы из-за одной неудачной попытки уследить за ним — слишком поспешное решение, для которого у нас пока недостаточно оснований.

— Значит будут основания, вот увидишь, — развел Кирк руками, — завтра же вылетаем в Лондон, и устанавливаем за ним уже серьезное слежение. Заодно и проверим, действует ли он в одиночку, и похож ли он на того, за кого мы его считаем.

— Он тот, за кого мы его считаем, — продолжила настаивать Хелли, — и ты сам это знаешь.

— Уже ничего не знаю, — покачал он головой, — и позор, через который прошел Хэнк, тому подтверждение. Если мне скажут, что все началось именно из-за него — что же, я не удивлюсь. Вопрос, как мы проворонили подсадную утку в нашей команде в лице этого, хм, «дизайнера» — отдельный. Не будем больше спекулировать — пока нашей приоритетной задачей будет полный контроль над его перемещениями и максимально возможный — над его коммуникациями. Отталкиваемся от предположения, что он работает не один.

Хелли покачала головой. Не покидало ощущение, что они распыляют свои силы совсем не там, где нужно.

Она-то знала, что предатель — не Антон.

Знала и на основании предыдущих данных, и на основании того, что успел сообщить ей Ричард, имейл которого был немногословен, но достаточно однозначен.

Встреча продолжалась еще долго: подробный разбор полетов и планирование их действий в Лондоне требовали времени. Кирк осторожничал: он не хотел внушать британским коллегам, в преданности которых не сомневался, что на самом деле они находились в самом разгаре поисков предателя, и подозревали уже вообще всех вокруг, чтобы не отвлекать их от главной задачи, а потому рассказывал о том, как им важно установить, связан ли Антон с кем-то из российских спецслужб, и подвести, наконец, черту под проектом их группы разработки.

— Послушай, Хелли, я не исключаю, что Антон пошел на сделку, — сказал Кирк, когда они остались одни, — но, конечно, это далеко не единственное, что меня беспокоит, и я не собираюсь обвинять парнишку прямо-таки во всем. Его напугали, возможно, даже применили к нему физическое насилие — и, знаешь, после пары разрядов от электрошока ты еще и не так…

— Кирк, хватит фантазировать, — голос Хелли был скорее усталый, чем раздраженный, — ты сам только что сказал, что не уверен в своих подозрениях. Антон мог просто сбежать, а вчерашняя ситуация, — она пожала плечами, — да мало ли что, он действительно мог просто заметить Хэнка, вот и все.

— Ну не знаю, просто парнишка…

— Да что ты заладил-то, в самом деле, просто или непросто — дело десятое. Это у нас тут люди — стадо непуганных овец с головами, забитыми проблемами первого мира. А он вырос в России, у них там слежка и преследования за инакомыслие — вообще в порядке вещей, — она предостерегающе подняла в воздух указательный палец, видя, как Кирк собрался возражать. — Давай оперировать фактами, а не домыслами. Решили, что едем в Лондон, чтобы сначала понаблюдать? Значит, едем наблюдать, и делать выводы уже после.

— Ты права, — согласился Кирк, — я просто предпочитаю заранее настраиваться на проблемы, с которыми мы можем столкнуться.

— Сейчас наша проблема — утечка информации, которая — даже если Антон как-то в этом уже замешан — произошла явно не по его вине.

Кирк кивнул. Хелли продолжала наблюдать за ним: он действительно был вымотан. Бессонные ночи в размышлениях о поисках крота, или в попытках незаметно передать информацию на другую сторону?

Хелли хотела бы сама придерживаться своего же совета и не строить домыслов, но, черт побери, это действительно было непросто.

— Я вызову Маттиаса в Лондон для допроса, — сказал вдруг Кирк.

— Что? Кирк, но…

Он остановил ее жестом ладони.

— Я знаю, знаю, но ситуация меняется. Центр дал мне понять, что мы переходим на следующий этап.

— Вот как?

— Да, — он кивнул, — пока официальной информации нет, поэтому считай, что это просто хэдз ап, чтобы ты понимала, к чему все идет. Они хотят как можно скорее запустить тестирование прототипов.

— Это неудивительно, всем всегда хочется поскорее…

— Нет, Хелли, там что-то большее, — Кирк помрачнел еще сильнее. — Мне кажется, мы не знаем и сотой доли того, что это на самом деле такое.

— По-моему, у нас все же есть неплохое представление о Грифонах, и даже о том, как они будет выглядеть — как-минимум пару тестовых вариантов я видела.

— Это правда, но… можешь ли ты сказать, кто или… ЧТО ими управляет? — на его лице заиграла какая-то грустная улыбка. Так улыбаются люди от безвыходности — когда им больше ничего не остается.

— Само собой, у меня есть идеи.

— Идеи… — задумчиво проговорил Кирк. — Ладно, сейчас не время. Смысл в том, что они там, на гораздо более высоком уровне, достигли каких-то успехов, и им нужно утверждать составы Группы для перехода к более серьезным испытаниям. И все агенты в Группе теперь должны быть полноценно завербованы. А тут мы, с нашими кротами — понимаешь, как это все хреново?

Хелли кивнула.

— Поэтому нам надо как можно быстрее разобраться, чем там сейчас занимается этот Антон, но время терять на него одного тоже нельзя. Я вызываю Маттиаса — к черту, рассоримся с немцами, если он тут не при чем, ну и ладно. Наша конечная цель гораздо важнее каких-то там дипломатических отношений с немецкой военной разведкой, — он горько ухмыльнулся, и Хелли понятия не имела, была ли в его последней фразе ирония.

В Лондон они уезжали утренним поездом. Хелли провела в Эдинбурге всего около полугода, но успела полюбить город — за тяжелое молчание его средневековых церквей и кладбищ, за возвышавшийся над центром города Трон Артура, и за замок на холме, который помнил истории людей, которые сочиняли героические песни на древневаллийском языке о сопротивлении захватчикам, среди которых особенно выделяли племена англо и племена саксов.

Их песни не смогли их спасти — и Эдинбург помнил все.

Вечером, прогуливаясь по парку на Риджент Роуд, Хелли как бы невзначай присела на лавочку, с другой стороны которой уже сидел рослый мужчина.

— Прости, что приходится так, — сказала Хелли, — только вырвалась, у нас черт знает что происходит. Не хочу тебя еще дальше впутывать в это.

Ричард молчал, глядя прямо перед собой.

— Так не хочется уезжать, — добавила она.

Он вздохнул.

— В Лондоне будь начеку, — сказал он наконец. — У них там будет как-минимум несколько своих оперативников. Могут попытаться подставить его. Но отдавать его тоже вряд ли захотят. Они считают, что вы создаете прямую угрозу их безопасности.

Хелли усмехнулась.

— Да они всегда так считают, чтобы мы ни делали, тебе ли не знать.

— На этот раз у них серьезные основания. У меня состоялся разговор с одним из оперативных сотрудников, который вылетел за ним.

Ричард не смотрел на Хелли. Он знал, что какой бы шокирующей или неожиданной ни была его новость, на ее лице не отразится никаких эмоций. В душе, скорее всего, тоже. Знала ли она, что значит волноваться за кого-то?

Могла ли она вообще испытывать такое чувство?

Вопрос этот Ричард оставлял открытым, но однажды уже решил, что склонялся к отрицательному ответу.

— Он не из ФСБ, по-крайней мере, не действующий, я почти уверен, — буднично начал он, — очень хорошая подготовка, подловил меня. Когда мы поняли, что упустили парня, то смогли поговорить. Преследует свои интересы. Они отправили человека, который сам мало что знает — ловко. Но они очень боятся — это точно.

— Боятся? — Хелли усмехнулась.

— Да, — подтвердил Ричард. — На этот раз — да. Кто понимает. Они считают, что если то, чем вы занимаетесь… то, что вы разрабатываете — что с этим невозможно будет договориться.

— Да он, похоже, знает больше нас самих.

Их разговор продолжался недолго. Ричард был, как и всегда, немногословен. Хелли подозревала, что часть информации он ей не передал — в прошлом руководитель одного из отрядов 22 полка специальной воздушной службы, он привык сам принимать тактические решения в условиях постоянного дефицита информации. Сейчас он явно не делился той информацией, которая, по его мнению, не могла быть проверена сию же минуту, или которая не была бы полезна для Хелли.

Но и того, что она узнала, было немало. Она не планировала возвращаться к терзаниям морального толка — это осталось в прошлом, однако сведения об отношении российских — и не только — спецслужб конкретно к судьбе их группы разработки и Антону — заставили ее еще раз задуматься о том, насколько осторожными им придется быть в Лондоне.

Когда Ричард посчитал, что добавить ему было больше нечего, он поднялся.

— Увидимся, Хелли.

Хелли было трудно собраться с мыслями. Вероятно, это накопившаяся усталость и стресс.

— Увидимся, — сказала она наконец, так и не встретившись с ним взглядом.

Когда он ушел, она продолжала сидеть на лавочке в тени яблоневых деревьев. Перед ней на лужайке затеяли возню два кролика. Было ветрено.

Вздохнув, она извлекла из сумочки увесистый томик, раскрыла его и погрузилась в чтение.

Книга, которую она читала, называлась «Граф Монте-Кристо», и Хелли не могла, и даже боялась остановиться, и боялась, что настанет тот момент, когда ей придется закрыть книгу и снова вернуться в ее мир, мир, в котором она видела только оттенки серого, реагировать на которые она могла лишь сдержанным безразличием.

Дело было в том, что по мере чтения она почувствовала приближение чего-то невообразимого, чего-то, с чем сама была знакома лишь понаслышке, в теории. Чего-то, что она всегда боялась не распознать — вот только жизнь до сих пор так и не предоставила ей этого шанса.

А сейчас — сейчас она начинала что-то чувствовать. И было это очень странно.

Хелли ничего не чувствовала, когда еще в средней школе стала свидетелем того, как толпа разгневанных детей избивала ее одноклассницу. Так же, без чувств, она бросилась в драку, потому что знала — следующей станет она.

Хелли ничего не чувствовала, когда в их квартиру в Дамаске, где ее отец работал с дипмиссией, зашли два мужчины в темных костюмах и сообщили, что он больше не вернется.

Хелли ничего не чувствовала во время очной ставки с психологом ЦРУ, даже спустя шесть часов и более полутысячи вопросов — эмоциональное испытание, сам факт прохождения которого говорил о ней больше, чем интерпретация ее ответов.

Хелли ничего не чувствовала, когда ночью, на втором этаже одного из домов на окраине Дамаска, в окружении группы операторов одного американского и одного британского спецподразделения пристально посмотрела на окровавленное лицо мертвеца, застреленного лишь минутой ранее. «Это он пытал твоего отца», — сказал ей тогда Ричард, подсвечивая труп красным светом нашлемного фонаря, пока другой оператор делал фотографии.

Ничего не чувствовала она и несколько лет спустя, когда Ричард, оправившись от ранения, которое он получил во время следующей командировки, сказал ей другие слова. А затем, печально покачав головой, несмотря на реакцию Хелли, отказался забирать их обратно.

Она давно привыкла к тому, что просто неспособна была чувствовать.

Но сейчас, когда она читала о молодом, несправедливо оговоренном и брошенном умирать Эдмоне Дантесе, в жизни которого благодаря собственной непоколебимости и помощи аббата Фариа забрезжила надежда на освобождение и надежда на свершение мести, в жизни которого снова появился смысл, — в этот момент по ее щеке медленно скатилась слеза.

Солнце уже скрылась за горизонтом, бросив последние лучи на Трон Артура, который было видно с того места, где, боясь пошевелиться, сидела Хелли. Темнело. Эдинбург провожал Хелли пасторальными пейзажами, завыванием ветра на погостах и новой надеждой.

щенок

Напряжение между нами начало расти с первой же минуты разговора. Сергей был явно чем-то сильно озабочен и, не дав мне перевести дух или осмыслить мое текущее положение, сходу потребовал от меня информации.

— В смысле ничего не изменилось? — тихо, но с угрожающей интонацией в голосе спросил он меня в ответ на то, что я просто развел руками. — Антон, ты тут уже сутки, у тебя было двадцать четыре часа. Ты чем занимаешься вообще? Осматриваешь достопримечательности? Тауэрский мост и Биг Бен? На красных автобусах катаешься? У красных будок фотографируешься?

Я вздохнул. Опять надо доказывать, что ты не осел. Меня это уже утомило.

Что нужно сделать, чтобы это прекратилось?

Собрался с мыслями.

— Дело не в том, что я занимался чем-то другим. Моя задача: встретиться здесь с коллегой, его Алекс зовут. Я у него живу. Он уехал в отпуск. Куда-то в горах, где не ловит связь. Сказал, что позвонит через три дня, стало быть, послезавтра. Мы созвонимся, и я выясню, когда он приедет в Лондон, чтобы нормально поговорить со мной. Или встретимся где-то еще. Может, я полечу к нему…

— Ты отсюда полетишь только в Москву, — перебил меня Сергей.

Я подавил попытку огрызнуться и сказать, что мой разговор с Алексом — вообще-то в его интересах. Сергей это знал и сам, и раз он так настаивает на том, чтобы я оставался тут — значит, такие у него сейчас инструкции.

— Понял тебя, значит, дождусь нормального разговора с ним тут. Потороплю его.

— Антон, у меня такое впечатление, что ты так и не понял, что вообще происходит. Вот я смотрю на тебя — и ты как будто все еще в мире московского офисного планктона: дождусь этого, тот мне не отвечает, ну а если что — сделаю вот так. Мля, чувак, тут дело жизни и смерти — и не только твоей, и не только моей. Игры закончились, перегрузки не будет. Пришло время выкладываться по полной.

Я хотел было сказать, что все понимаю, но успел остановить себя, едва открыв рот. Во-первых, я снова засомневался, что действительно это понимал — раз уж Сергею пришлось мне об этом напоминать, значит, причина этому была. Кажется, это тот случай, когда нужно просто принять к сведению, сделать выводы, и в следующий раз быть еще лучше.

Во-вторых — я услышал от Сергея кое-что, за что мое внимание зацепилось и что оно теперь упрямо не отпускало. Мне показалось, или он, говоря про опасность для жизни, имел в виду не только меня лично, не только вообще весь мир (выходцы из советского союза вообще склонны мыслить широко), но и себя?

Ладно, не сейчас…

Заметив, что я замешкался, и не бросился отстаивать свою правоту, Сергей, кажется, слегка успокоился и переключился из режима «наехать» в режим «разобраться в деле».

— Слушай, и почему ты так к этому Алексу привязался? У тебя цель: добыть информацию. Алекс тебе ее даст или нет — дело десятое. Зависеть от одного ресурса информации — это роскошь, которую мы себе позволить не можем. Нужны еще варианты, раз этот Алекс такой непредсказуемый. Вариантов нет — значит, надо искать. Нельзя на месте сидеть, время идет.

— Я считаю, — ответил я, кивнув, в подтверждение согласия с аргументом Сергея, — что из моих коллег только два человека понимают больше, чем я: это наш техлид — Маттиас, и Алекс. У остальных при работе было еще меньше контекста, чем у меня, плюс я их толком не знаю, мы не поддерживали связь вне работы.

Сергей поднялся на ноги, сделал пару шагов в одну, затем в другую сторону. Вокруг было по-прежнему тихо, но на лавочке метрах в пятидесяти от нас появилась молодая девушка, которая вынырнула откуда-то из глубины парка, и сейчас сидела, уткнувшись в экран смартфона, подсветка экрана которого освещала ее лицо. Мне показалось, что Сергей, делая вид, что разминает ноги, бросил на нее пару пристальных взглядов. Повернувшись ко мне и встретившись со мной глазами, он кивнул мне — все в порядке, продолжай.

— Маттиас, — сказал я, — он как бы мой начальник, поэтому с ним тоже интересно поговорить, но у меня нет никакой связи с ним.

— В смысле нет связи, тебя в интернете забанили?

— Нет, — терпеливо ответил я, — я могу ему в Линкедине написать, я имею в виду, что он уехал в большой отпуск, и не отвечает вообще никому на сообщения. Вроде он все еще где-то в Исландии. Я с ним тоже не особо общался, только по рабочим вопросам, поэтому вообще вряд ли он мне будет где-то отвечать. Он немец, они вообще не любят, когда им коллеги пишут в личку. А вот с Алексом у меня более приятельские отношения, поэтому я хочу сначала нормально поговорить с ним, а потом уже понять, что делать дальше.

— Капец у тебя процесс, блин. Ты себя вообще как, слышишь, ку-ку? Ты сидишь на пятой точке ровно с единственным источником информации, в котором ты до сих пор не уверен, и с которым у тебя до сих пор нет нормальной связи? Ты меня пять минут назад как, вообще, слышал? Тебя раздавят, если ты быстро — и я еще раз подчеркну — БЫСТРО, с*ка, — не разберешься, что к чему. А ты мне тут продолжаешь затирать о каком-то плане, как будто ты стартап запускаешь.

Я посмотрел на Сергея.

— Я думаю, ты заметил, что я не сижу. Я уже три недели пытаюсь спасти свою жизнь, и постоянно от кого-то убегаю. Немного несправедливо обвинять меня в том, что я к этому плохо подготовился. Это ты тут на работе, а я только и делаю, что бегаю и оглядываюсь. Да, черт, не успеваю в стратегию, ну вот так вот, вашу мать.

После небольшого молчания Сергей кивнул:

— Ну тут тоже по фактам, лады.

Потом будто бы хотел что-то добавить, но в последний момент передумал. Вместо этого сказал:

— Но я все равно, Антон, советую тебе быть активнее. Я пробью свои источники информации по твоим коллегам. Если пойму, как с ними связаться — передам тебе, пока ввязываться не буду. Но времени мало. Нас торопят. Думай, как еще достать этого своего Алекса или Маттиаса. Думай, где еще взять инфу, которая может пригодиться. Нет идей — значит, думай лучше. И давай аккуратнее, ты под прицелом, смотри не провоцируй никого.

— Ты можешь мне объяснить, что мне еще делать, по-твоему? Что значит, неаккуратные движения? Я же ничего не понимаю. И что там со слежкой?

— Да, сорян, забываю, что ты новичок совсем. Смотри, значит. Если ты хочешь от меня советов, как тебе выпутываться и где тебе наводить справки — расстрою, это не ко мне. По поводу же оперативной обстановки… Дела такие: сегодня за тобой следили в полглаза — видимо, просто чтобы понять, насколько активно ты себя будешь вести. Думаю, работали в паре — тот мужик с газетой, которому ты затер про Афган, был «на земле», то есть физически за тобой ходил, и с ним работал еще один или пара сотрудников, которые помогали ему тебя не потерять. Может быть, палили камеры слежения, я сам не знаю, насколько у них тут это схвачено сейчас. Мы его вычислили, дали ему понять, что он обнаружен — и встретились с тобой только после того, как ты вышел из-под наблюдения. По-другому было нельзя, но теперь они точно будут гораздо более осторожными, и точно будут за тобой следить уже в полную силу.

— Получается… ты меня подставил? Если бы я не заметил слежки, или бы не подал виду, они бы и дальше не напрягались, и просто присматривали бы за мной? А сейчас будет все по-серьезному?

— Я купил тебе время, — возразил Сергей. — Сейчас они крепко задумались о том, кто ты, какая у тебя цель, и не сотрудничаешь ли ты с кем-то еще. У них прибавилось версий. Они начали сомневаться в своих первоначальных выводах — если они у них были. Теперь они не могут себе позволить делать резких движений, пока не понаблюдают за тобой, потому что перестали понимать, чего от тебя ожидать. И именно теперь-то мы знаем, как они будут себя вести — мы навязали им известную нам модель поведения, просто не оставив им выбора.

Звучало разумно. Правда, у меня все равно оставалось ощущение, что моя жизнь от всех этих переменам только усложнится. И остался какой-то дискомфорт, что ли.

Почему бы это?

Ах, да, потому что я ни на что не влияю — все опять решили за меня.

— Ясно, — сказал я. — Есть советы, как вести себя под усиленным наблюдением?

— Да, не пытаться его обнаружить. Не подавать виду, что ты о нем знаешь или догадываешься. Вообще не обращать на него внимание. Это единственный вариант. Вообще, я уверен, ты его и не заметишь — не зря это называется «скрытое» наблюдение. Но если будешь дергаться, странно себя вести, то это только привлечет к тебе еще больше внимания — помни, они не знают, чего от тебя ожидать, — и это добавит оперативникам головной боли. А то и вовсе может их разозлить. У сотрудников разведки и контрразведки и так тяжелая работа, платят им мало, постоянные переработки, на сон времени не хватает, в семье разлад, отпусков нет годами, даже на любовниц времени нет — чертов кошмар на улице вязов, а не жизнь. Так что не нужно их еще дополнительно бесить. Пусть считают, что ты смирился, и не собираешься делать ничего противозаконного — до поры до времени.

— И все? Никаких советов по информационной безопасности, зашифрованные мессенджеры, встречи со связными ночью под мостом?

— Не поможет, — Сергей пожал плечами, — ты у них дома. Если захотят — отследят и то, как звонишь своей бывшей, и то, какой фильм после этого будешь скачивать с торрентов, и то, как после этого пойдешь отовариваться в магазин джишоков — классные часы, кстати.

Да уж. Сергей умел намекать.

— Наш единственный шанс, — продолжил он, — это озадачить их, и далее действовать быстро. С первым мы справились, второе — помогу как смогу, но я все же рассчитываю на то, что сначала этот Алекс хоть что-то еще сообщит о себе, и что ты нароешь что-то еще.

Сергей собрался уходить.

— В общем, я тебя найду не сегодня-завтра.

— Погоди! У меня куча вопросов!

— У меня тоже, но на мои ты не отвечаешь, — пожал он плечами, но пока остался на месте.

— Ты мне веришь вообще?

Сергей снова облокотился на спинку лавки, на которой мы сидели.

— Ну предположим.

— И все? Просто «предположим»? Почему нельзя было меня тогда не прессовать так в Москве, раз, выясняется, со мной можно нормально вести диалог?

— Это уже не ко мне вопрос, там другие ребята работали. Я же с тобой поговорил, и мне кажется, что у нас больше шансов, если мы будем — пока что — сотрудничать, и попытаемся друг другу помочь.

Кажется, что Сергей вновь намекнул мне на то, что ему тоже нужна была помощь. Или обронил нечаянно? Я не придал тогда этому значения, но даже если бы и был в этом уверен — что бы я мог сделать?

— И все же, как ты это понял? Что я правду говорю? Мне реально нечего скрывать, но я понятия не имею, как это доказать.

Теперь уже Сергей вздохнул.

— Слушай, я не первый год на свете живу. Когда мы в самолете с тобой разговаривать начали — у тебя же не было нормального объяснения, кто ты и как ты оказался замешал в этой истории. Пытался бы меня обмануть — дал бы мне какую-нибудь складную версию, а не тупил бы в иллюминатор, когда тебе вопросы задают. Обычно тот, кто не виновен, не готов объяснять, почему он невиновен — он просто знает, что он невиновен. У нас же презумпция невиновности, все дела.

Ну да, про презумпцию невиновности сейчас вот очень смешно.

— А виновному всегда есть, что сказать, — продолжил Сергей. — Виновный готовится к тому, что придется что-то доказывать, кого-то обманывать, за нос водить. И заранее продумывает версии, реплики, пути развития диалога, возможные возражения. Чем быстрее и увереннее человек рассказывает мне, почему он не при чем — тем я буду подозрительнее. Ну и есть еще пара деталей, которые я тоже принимаю во внимание, — добавил Сергей тоном, которым давал понять: больше он сейчас ничего объяснять не будет.

— Окей, — я кивнул, начиная понимать, что получил от Сергея уже больше информации, чем ожидал. Оставалось только ее хорошенько обдумать и сделать правильные выводы.

Я вздохнул. К Сергею у меня было еще довольно много вопросов, но ни на один он, кажется, не ответит.

Но мне все же хотелось удостовериться в одной из моих гипотез.

— А почему прислали тебя?

— Чего? В смысле?

— В прямом. Ты сам говорил, что ты больше не сотрудник.

— И что? Думаешь, «несотрудники» больше не работают на государство?

— Думаю, что работают. Но еще я думаю, что если тебя вдруг здесь возьмут местные — то тебя ведь никто менять не будет. Потому что ты не из дипмиссии, и даже не из разведки. Ты, получается, как бы никто. Для твоих нанимателей, для России. Просто концы в воду, родное государство не при чем. На твоем месте под такое подписываться как будто не очень благоразумно. МИД, случись что, может просто все отрицать. Ты как бы тут, но как бы — тебя тут нет. Тебя, как человека, который по заданию прилетел. Ты не просто вне правового поля Великобритании, но ты и вне правового поля «эр-эф». Как будто это кому-то выгодно, кому-то — но точно не тебе. У тебя гарантии вообще есть какие-нибудь?

И тут Сергей разозлился.

— Знаешь что, — он говорил сквозь зубы, — ты щенок, жизни не видел, просидел всю жизнь перед своим экранчиком, клацая по клавишам. Смузихлеб чертов, посмотри на себя — ручки тоненькие, живот вон уже появился от пива с шавермами, это в твои-то — сколько тебе там? — тридцати же нет еще. Как ты не сдох-то вообще от страха, когда к тебе на адрес зашли?

Я мельком посмотрел на свои руки — нет, конечно, обладателем мощных запястий я не являлся, но вообще-то обычные нормальные руки у меня были. Ну, для дизайнера. И живота тоже уже не было особо. Почти.

В целом, уже было очевидно, что Сергей на мой вопрос не ответит, но он продолжал.

— Да как ты на ногах-то держишься, вон же, я вижу, трясешься весь, — это была наглая ложь, если у меня и дрожал немного голос, то к ногам это никакого отношения не имело — я уверенно сидел на лавочке, обе ноги уверенно стояли на земле. — Ты в руках-то хоть что-то тяжелее мышки держал? Я уж не спрашиваю, служил ли, понятно, что не служил. На физкультуре в школе постоянно со справкой от мамы приходил, сидел на лавочке, пока пацаны в футбол играли?

Сергей выждал паузу, но потом, видимо, рассудил, что с меня довольно, и что намек я понял.

— Щенок, мля, и он мне вопросы задает, о моем статусе правовом беспокоится. Да ты вообще что об этом знаешь? Что знаешь о том, перед каким сейчас вызовом наша страна стоит? Что знаешь о таких, как я? Ни черта не знаешь. Так что не тявкай, — сказал он и поднялся. — Мы скоро встретимся, не расслабляйся. И смотри без самодеятельности — если вдруг решишь, что тебе тут кто-то поможет — забудь. Тебе тут тоже никто не поможет.

Я молча кивнул, и, провожая его взглядом, сделал несколько выводов. Сергей мне действительно верил — это хорошо. Несмотря на свой прямолинейный подход и, скажем так, дерзкие манеры, он был довольно умным и проницательным, пусть и, судя по всему, несколько эмоциональным. Возможно, поэтому вначале он немного проговорился, а потом его же реакция его и выдала: походу, он и сам не в восторге от того, что ему приходилось мной тут заниматься. Это явно не было его очередным рабочим заданием.

Почему же он все же тут — вопрос по-прежнему открытый.

Я вздохнул. Оглянулся — тишина.

Проводил взглядом Сергея, бодрой походкой вышедшего из парка и тут же скрывшегося за поворотом.

Я огляделся — все тихо. Тихо и темно. Тоже поднялся на ноги, размялся.

Раз я пока не могу никак повлиять на этот мир, раскрыть секреты Сергея, и даже поторопить Алекса, настало время заняться собой.

Я бодрым шагом направился к выходу — ловить такси.

Cелф-хелп и чиллинг

Когда я вернулся домой после непростого разговора с Сергеем, я сел на диван в гостиной комнате, которая по совместительству была и кухней, открыл бутылочку кваса (нашел в турецком магазинчике около метро, назывался Mighty Malt, — на вкус более сладкий, чем традиционный квас, к которому я привык, но все равно вкусный, напоминал мне о моих славянских корнях), сделал глоток, откинулся на спинку, закрыл глаза, и начал думать.

Мысли поначалу, однако, вообще не шли. Мозг пребывал в так называемом blank state, к которому стремятся новички, только-только делающие первые шаги в «осознанной» медитации. Образные шаги, конечно же — так-то они сидят на месте. Только вот мне сейчас нужно было обратное, нужен был подвижный ум, смекалка, да и воображение не повредит — чтобы хоть немного приукрасить в голове ту ситуацию, в которой я оказался, иначе можно совсем загрустить.

Когда я допил первую бутылку и взялся за вторую — холодный квас приятно покалывал язык — мыслеоцепенение понемногу начало проходить.

Сергей, на самом деле, был не так уж и несправедлив ко мне: со стороны казалось, что я действительно занял удобную и, пожалуй, слишком пассивную позицию — вежливо попросить Алекса сообщить, когда он вернется, и ожидать, уютно устроившись у него дома. Но не могу же я, в самом деле, отправить отряд СОБРа за ним — или как Сергей там себе представляет я должен форсировать процесс?

Несмотря на то, что мой мозг услужливо — спасибо, друг! — подсказывал мне стопроцентно пуленепробиваемые аргументы в пользу того, что от меня ничего не зависело, мое чутье (или сердце, называйте, как хотите) подсказывало мне, что я способен на большее.

Особенно, если хотел жить.

Допив и выбросив вторую бутылку кваса в ведро с красно-белым стикером, гордо сообщавшим, что в нем должны находиться только предметы, пригодные для переработки, я встал с дивана и пересел за стол, открыл свой ноутбук, и минут двадцать делал записи в «ноутс» с заголовком «распорядок». Затем перешел к «задачам». Выписал шесть штук, потом, вернувшись в начало и вспомнив знаменитое правило продуктивности двух минут («если можете сделать задачу за две минуты или меньше, то не записывайте ее, а просто сделайте»), стер первый пункт.

Взял телефон и отправил смс Алексу с настойчивой просьбой созвониться на следующий день. Черт его знает, насколько это поможет, учитывая, что он и на предыдущее мое сообщение еще не ответил, но лучше уж что-то делать, чем просто продолжать ждать. После этого, немного поразмыслив, вычеркнул еще один пункт и отправил еще одно сообщение — Илье.

«Илюх, привет. Я жив и пока в безопасности — в другой стране. Можешь навести справки по паре человек? Надо накопать все, что только можно. Дай знать, какая инфа тебе нужна от меня, чтобы начать. Первого зовут Алекс. Второго зовут Маттиас…»

В тот вечер я заснул еще раньше обычного — с привычным чувством, что следующий день принесет мне много новых и увлекательных впечатлений.

Сирена воздушной тревоги подняла меня ровно в пять тридцать утра. Я вскочил, в три шага добежал до телефона, который лежал на полу в противоположном углу моей комнаты, прикрытый уголком ковра, и отключил будильник. Выдохнул, на автомате осушил стакан воды, который поставил рядом еще вечером, когда ложился спать. Выпрямился на ногах, протер ладонями глаза.

С удивлением отметил про себя, что, если раньше одна мысль о таком раннем подъеме привела бы меня в полнейший ужас, то сейчас, хоть я и чувствовал, что мог бы еще немного поспать, они давались мне почти что… легко? Естественно? Безболезненно?

Ладно, нет времени сейчас над этим раздумывать.

Погнали.

Заправил кровать, аккуратно подоткнул края под матрац. После контрастного душа спустился на кухню и позавтракал яичницей с помидорами и ветчиной, запил водой. Рюкзак предусмотрительно собрал с вечера и взял с собой, чтобы не возвращаться в спальню и не бросать томные взгляды в сторону кровати. Перед выходом из дома сделал легкую растяжку и два десятка приседаний.

Захлопнув входную дверь с внешней стороны, подтянул лямки рюкзака, резко выдохнул, и побежал.

До тренажерного зала было около двадцати минут моим темпом — очень медленным темпом, должен сказать. Вход по коду из приложения. Внутри не сказать, что тесновато, но люди уже были — видимо, офисные работники, которым через час бежать на метро, а после рабочего дня хватает сил только на то, чтобы доползти до дома, время от времени заходя по пути на пинту IPA в пабе за углом от офиса — Англия же, как по-другому.

Максимально не похоже на ту жизнь, которую тут, судя по всему, предстоит вести мне.

Я осознанным усилием воли не думал ни о своей судьбе, ни о своей загадочной работе, ни об опасности, ни о спецслужбах, ни о дорогих мне людях. Ни о чем. Только о том, чтобы выложиться на этой тренировке по полной. Только так я мог рассчитывать на то, чтобы хоть немного у меня в голове прояснилось, и только так я мог обеспечить своим мышцам и сердечно-сосудистой системе такую нагрузку, которая делала бы меня сильнее.

Программу, по которой я начал заниматься, я подглядел на каком-то форуме для кандидатов в британскую морскую пехоту, и лишь немного адаптировал ее под себя — в основном просто снизил нагрузку, чтобы не умереть на первой же тренировке. Типичный день состоял из полутора часов тренировок с весом плюс атлетических упражнений вроде «прогулок фермера» — это когда вы берете по гантели в руку и, выпрямившись, просто медленным шагом идете с ними в другой конец зала. Затем — двадцать минут аэробных нагрузок, вроде гребли на тренажере или ходьбы быстрым шагом по дорожке с крутым наклоном.

Через час и сорок минут я закончил. С одной стороны я был довольно близок к смерти, а после приседов со штангой, которые я не делал уже много лет — со времен своего юношеского увлечения пауэрлифтингом — у меня еще и начали болеть запястья. С другой стороны — я каким-то необъяснимым образом чувствовал, что я счастлив. Вот просто, ни с того ни с сего — счастлив, и все тут. Видимо, физические нагрузки спровоцировали дополнительный выброс каких-то гормонов со таким очаровательным действием.

Если счастье — это так просто, то завтра я буду здесь в это же время, без опозданий.

Прихватив из местного вендингового аппарата большую бутылку с протеиновым шейком отправился на метро (в лондонском простонародье The Tube — «труба») в район Блумсберри, потому что Гугл подсказал мне, что там было много приятных и спокойных кофеен. В одной из них — Redemption Roasters — я и устроился за столиком в углу перед ноутбуком, заказав себе флэт-уайт.

Активное утро сменилось медленными и немного меланхоличными предобеденными часами — пришло время подумать, что же мне стоит сделать в первую очередь.

От Ильи на свой запрос я получил короткое «сделаем, выйду на связь как что-то будет». Зная его, я ожидаю от него новостей не сегодня так завтра — этот парень не подведет, когда дело касается реально серьезных вещей, но просто сидеть и ждать его я тоже не могу.

Хотелось позвонить Виктору и снова порассуждать с ним вслух — его манера говорить одновременно и успокаивала, и помогала прийти к нужным выводам — но я помнил слова Соломона о том, что чем меньше у меня будет контактов с близкими — тем безопаснее для них.

И тут же вспомнились мне другие его слова: «Главное, что вам нужно — знания. Только получив их, вы станете что-то значить в этой безумной схватке. Это ваша главная цель».

Хорошо, знания так знания.

Из рюкзака достал чистую, но изрядно потрепанную в моих путешествиях тетрадку, и ручку, и начал выписывать имена, которые мне могут пригодиться.

Алекс — тут понятно, с ним надо встретиться как можно быстрее. Маттиас, о котором я внезапно подумал вчера, когда отправлял смс Илье — а почему бы и нет, все же? Раз такое дело, может, мне и в Исландию есть смысл слетать, если придется. Вдруг он тоже может натолкнуть меня на идеи? Ведь он явно больше меня знает хотя бы о том, над чем мы работали. И да, кстати, над чем мы работали… Так, ладно, не сейчас.

Виктор, Олег… нет, от них надо держаться сейчас подальше. Мне очень хочется созвониться с Олегом и разузнать что-то о Даше, но это личное, это к делу отношения не имеет, да и опасности их подвергать лишний раз нельзя. Нет, Антон, сосредоточься на другом!

Кстати, а Сергей? Что он знает? Хм. Нет, он пока сказал все, что хотел, и больше ничего не скажет, если не посчитает нужным. Ему самому нужна информация, да и вряд ли он знает сильно больше моего, если уж на то пошло. Если только о российских спецслужбах, которых пустили по моему следу, но мне-то надо узнать, из-за чего началась вся эта заваруха.

Британцы, которые следят за мной? Да, это было бы отличной идеей — пообщаться с ними. Они бы мне рассказали, что знают сами, я им — сколько мне пришлось натерпеться, и мы мило бы пообещали друг другу оставаться на связи и, если что, делиться новостями.

Ага, Антон, как же. В своих мечтах ты бы с ними лично общался. Тут Соломон был снова прав: они мне не друзья, и, вполне вероятно, если доберутся до меня и смогут меня контролировать, то просто используют меня в своих целях. Я для них пешка, которую постараются разыграть, чтобы хотя бы немного улучшить положение на доске. Но это пока…

Что нужно делать пешке, чтобы не стать дешевым отработанным материалом? Осторожно, но упрямо продвигаться вперед. И ни в коем случае не останавливаться. Иначе — бесславная смерть.

Соломон — еще одна загадка. Но он четко дал мне понять, что тоже не ждет меня с пустыми руками, так что думать о нем пока рано.

Да что ж такое-то!

Я разочарованно бросил ручку на стол, и вдруг понял, что, задумавшись, непроизвольно задержал взгляд на девушке-баристе за стойкой, и сейчас она, нахмурившись, посмотрела на меня в ответ, слегка изогнув проколотую пирсингом — маленькое серебристое кольцо — бровь.

— Извините, я задумался, — смущенно объяснился я, надеясь, что меня не выгонят за то, что я тут уселся и нахально рассматриваю барист. Это уже считается тут харассментом, или еще нет?

Она перевела взгляд с меня на тронутый лишь парой строчкой текста тетрадь, кивнула, улыбнулась, — вроде как все поняла — и переключилась на работу. Через пару мгновений до меня дошло, что я, вероятно, производил впечатление молодого поэта, у которого дело не заладилось уже с первых строчек, и который в расстроенных чувствах смотрит по сторонам, копаясь в глубинах своего воображения и подбирая рифму.

Поэт, вот он кто я такой! А не беглый дизайнер, который с каждым днем собирает на своем хвосте все больше и больше спецслужб.

— Хотите лимонное пирожное? — спросила девушка-бариста меня слегка погодя. Она стояла перед стеклянной витриной с диетоубийственным набором сладостей (мой голодный взгляд еще с порога зафиксировал медовик, банановый хлеб, арсенал круассанов, среди которых совершенно точно был божественный миндальный, сконы причудливой формы — это мега-традиционная местная выпечка, которую принято подавать к английскому чаю, — и еще, конечно же, бессмертные булочки с корицей), и небольшой металлической лопаточкой указывала на то самое лимонное пирожное. Выглядело аппетитно. — Мы сделали больше, чем обычно, и если возьмете второй кофе, я им вас угощу.

Девушка улыбнулась мне белоснежной улыбкой, как будто предлагала мне не кусочек лимонника, а, как-минимум, пожить вместе в Белгравии, но только чтобы за аренду квартиры полностью платил я.

— Оу, спасибо большое! — на автомате поблагодарил я и улыбнулся в ответ, а потом впал в ступор: есть ли тут какие-то определенные правила касаемо того, как отвечать на подобные предложения? Будет ли вежливее согласиться? Или, наоборот, отказаться?

В МГИМО такому не учили.

Несмотря на душевные метания, я собрал всю свою волю в кулак.

— Я возьму еще один кофе, но чуть позже, если вы не против. От пирожного пока откажусь — диета!

— Ну, если передумаете, скажите, — подмигнула она мне.

Вот так и упускаются возможности в этой жизни.

Так, ладно, сосредоточились. Что я упустил? И на что мне следует обратить сейчас внимание?

Я покачал головой. В голову больше ничего не шло — не могу же я из пальца высасывать то, чего нет, в самом-то деле. В следующий раз во время такого мозгового штурма надо хотя бы брать с собой какую-нибудь книжку почитать, чтобы на излете креативных сил не тупить по сторонам или, простите, на барист.

Информация, информация.

Так, стоп! Я мысленно вернулся на несколько промелькнувших в голове идей назад, и только начал, кажется, понимать, что же мне стоит как можно скорее сделать — да даже не одна, две идеи там было! — как мой телефон зазвонил.

Номер неопределен, но как только я услышал голос по ту сторону трубки, я понял, кто решил наконец-таки выйти на связь — да еще и сам, по своей воле.

Чудеса наконец случаются.

— Здорово, чувак, — сказал Алекс в своей фирменной слегка расслабленной манере. — Ну ты как там, устроился?

Связь неожиданно хорошая, слышно отлично. На фоне — ни лавин, ни медведей, ни криков спасателей — или что там еще можно ожидать от человека, который настолько глубоко ушел в польские леса и горы, что связь у него не ловит дни напролет.

— О, тебя наконец-то хорошо слышно! — только и удивился я. — А ты меня слышишь? Ты уже все, возвращаешься?

— Да я у приятеля телефон взял, у него связь гораздо лучше ловит, красота вообще, да? Не, я все еще в горах, мы тут пока. Так как там тебе Лондон, ты в первый раз там?

Я, честно говоря, впал в небольшой ступор. У меня тут дело жизни и смерти, и в моей голове я ну никак не представляю себя отвечающим на вопросы о красотах британской столицы.

— Да нормально все, спасибо, что пустил пожить! Но нам надо встретиться, Алекс. Как можно быстрее.

— А, во, так че я звоню-то как раз, мужик. Ты не вздумай ко мне прилетать, хаха, а то я слышал по голосу в тот раз, когда мы созванивались, ты прям отчаянный был какой-то!

Я нервно улыбнулся, поймав себя на том, что, действительно, откуда Алексу-то знать, что у меня тут квест на выживание. Он живет в прежней парадигме: у нас длительный отпуск на работе по каким-то не зависящим от нас причинам, зарплату пока платят, волноваться не о чем. Да, кое-что не совсем прозрачно, но это явно не стоит того, чтобы срываться и лететь куда-то в глушь другой страны только лишь затем, чтобы переговорить о чем-то глаз на глаз.

И как ему объяснить, что на самом деле стоит?

— Слушай, ну у меня тут накопились вопросы насчет нашей работы, и мне надо бы их обсудить с кем-то, кто меня хорошо понимает. Мы-то с тобой больше всего сотрудничали, да и связь у меня с тобой уже есть. Хочется выяснить, что нас ждет всех вообще.

Не знаю, насколько завуалированным получилось мое предложение, но Алекс как будто закивал мне в трубку.

— Да-да, чел, нифигово нас так разводят, да? Я понимаю, о чем ты, сто пудов понимаю. Мы с тобой поговорим на эту тему, однозначно, слышишь? Даже не парься. Я просто реально далеко сейчас, в горах, но, слуш, я постараюсь выбраться побыстрее. Неделька еще — и я в цивилизации, и мы с тобой поговорим. Как те такой план, чел?

Я вздохнул. Ну а какой вот выбор опять у меня?

— Ну это, наверное, нормально, но Алекс, если можешь быстрее…

— Да-да, чувак, я понимаю тебя, веришь, нет, у самого всякие мысли появляются, реально тебе говорю. Тоже хочу тебе рассказать, но так, при встрече уже. Ты там пока устраивайся у меня, не парься ни о чем, я рабочим сказал, чтобы пока не приходили, тебя не дергали — я тебе на следующей неделе отзвоню, обо всем договоримся. Лады?

— Да, хорошо, давай так.

— Ну все, чел, давай, а то тут связь дико дорогая, давай, я погнал дальше, чилль там пока!

— Удачи, — только и успел сказать я, когда но на том конце трубки послышались гудки.

Чиллить, значит, вот чем мне на самом деле нужно заниматься.

В тот день второй кофе я так и не взял, тихо собравшись и позорно улизнув из кофейни, пока девушка-бариста обслуживала высокого седовласого джентльмена с темного-серебристой собакой породы «уиппет». Мне нужны были свежий воздух и движение, чтобы прийти в норму и заставить мозги работать.

Что-то меня смущало в нашем разговоре с Алексом.

Но что именно, я в тот вечер так и не понял.

В какой-то то ли книге, то ли статье по селф-хелпу, я прочитал о таком эксперименте: довольно безнадежного пациента с сильно выраженным биполярным расстройством и агрессивными психопатическими склонностями поместили в комнату, в которой его дневной распорядок строго регулировался: в шесть утра включался яркий свет, и, хочешь не хочешь, приходилось вставать. В девять вечера свет отключался, воцарялась полная тишина, и заниматься было больше нечем, кроме как ложиться спать. В течение первой недели пациент всячески буянил и отказывался спать по ночам, на вторую неделю физические потребности потихоньку брали свое, и, когда гас свет, он довольно быстро отключался, а начиная с третьей недели он не только уже безукоризненно следовал расписанию, но и состояние его начало улучшаться, а основные симптомы целого букета его психических расстройств начинали сходить на нет. Дошло до того, что врачебная комиссия, которая следила за проведением эксперимента, установила, что для ментального здоровья следование строгому распорядку может оказаться более действенным, чем сильнодействующие препараты, которые в таких случаях обычно прописывают как безальтернативное средство лечения.

В общем, на следующий день я точно так же встал по будильнику-сирене, сделал растяжку, позавтракал. Затем — тренировка. Затем — прогулка и кофейня.

На этот раз я засел за анализ своих недавних проектов. Раз уж со мной пока никто не торопится разговаривать, надо попробовать разобраться самому в том, над чем же мы трудились — хотя бы какие-то зацепки ведь должны быть?

Ситуация, как вы понимаете, осложнялась тем, что компьютер, с которого я работал, остался в моей московской квартире, залитый водой, а засвечиваться и заходить в рабочую документацию с моего макбука «под прикрытием» мне очень не хотелось. Некоторые файлы — да буквально просто скриншоты, которые, наверное, были даже не под NDA, — я складывал в свой закрытый биханс, и вот над ними-то я собрался сейчас поразмышлять.

Всего четыре проекта со скринами.

Первый — несколько видов шкал размеров. Передо мной снимок, сделанный сверху, на озеро, холм и небольшую избушку на берегу озера внизу. Сплошная идиллия. По центру, слева и справа, шкалы, которые указывают на расстояние до объекта и на его предполагаемый масштаб. Таких изображений в проекте несколько: изображение и данные те же, только шкалы разных цветов — на одном довольно блеклые и теряются на фоне цветной картинки, на другой — тот же цвет интерфейсов, но картинка теперь черно-белая, и контраст гораздо более заметный, на паре других все элементы интерфейса — шкалы, цифры — кислотно-ярких цветов, так, чтобы сделать их легко читаемыми на любом фоне.

Второй проект — два скрина. Перед нами городская застройка, части которой — дома или определенные этажи, вывески, названия улиц, дорожная разметка и указатели — подсвечены и подписаны голографическими буквами и знаками. Я помню задачу: нужно было представить, как визуально эти элементы интерфейса выглядели бы, если мы представляем, что они возникают на поставленной перед зрителем ровной прозрачной поверхности, наклоненной прозрачной поверхности (симуляция вида из автомобиля, я так понимаю), и выпуклой прозрачной поверхности.

Третий был очень сложным, и к работе над ним мне приходилось привлекать физиолога и профессионального художника, который специализируется на реалистичных рисунках обнаженной натуры (к своим пятидесяти годам этот парень, кажется, видел гораздо больше раздетых женщин, чем физиолог и Эндрю Тейт вместе взятые). Передо мной пять иллюстраций в высоком разрешении, на каждом из которых человеческое тело, запечатленное в движении — в беге, в прыжке, в попытке красться на согнутых ногах. Все вокруг испещрено стрелками и другими элементами интерфейса, изображающими, как именно на основании запечатленной формы тела оно бы приводилось в движение и с помощью каких мускулов.

Четвертый был самым сложным: я работал в связке со специалистом по типографике и со специалистом по компьютерному зрению, и итогом работы были бесконечные столбы с цифровыми и буквенными данными, которые могли бы одинаково быстро считаться как человеческим невооруженным глазом, так и видеокамерами с системами визуального распознания циферно-буквенных систем.

На этом все. Негусто.

Я сидел и рассматривал и изучал и думал и размышлял и складывал два плюс два буквально до вечера.

И каждый раз у меня получалось пять.

В конце концов я решил отталкиваться от двух гипотез: все эти проекты либо связаны между собой исследованиями для создания одного и того же продукта, либо же все они никак между собой не связаны.

Если они не связаны между собой, то выглядит все довольно безобидно, и смысла дальше копать на основании тех жалких крупиц информации, доступ к которым у меня был здесь и сейчас, особо-то и не было. Скрин с видом на избушку рыбака сверху вполне годился для работы в рамках, скажем, обеспечения съемок с камер на спутниках, или даже просто для повышения эффективности работы с программами, которые анализируют такие изображения. Не совсем понятно, для чего было проделывать так много упражнений с калибровкой контрастности элементов интерфейса (это я вам сейчас про несколько итераций на сохраненных изображениях рассказал, а на самом деле мы весь двухнедельный стрим им посвятили — та еще работенка), но при желании это можно объяснить тысячей причин, заканчивая доводящим любого дизайнера до истерики «а давайте еще немного поиграем с цветами».

Второй проект с городской застройкой и голографическими элементами, нанесенными на прозрачную поверхность, как я когда-то и объяснял Севе и коллегам, мог относиться к каким-то более масштабным разработкам для, не знаю, скажем, автоматического погрузчика на складе, или — самое простое и очевидной — для инфотэйнмент элементов в транспорте. Это же проще простого: едете вы не спеша в автомобиле или в поезде, и сквозь стекло видите окружающий мир, обильно сдобренный информации о том, куда вам стоит сходить, в каких магазинах проходят презентации новых коллекций или гаджетов, и какие улицы приведут вас к самым модным увеселительным заведениям. Да много ли еще чего можно сделать, когда вы любую прозрачную поверхность сможете превратить в доску объявлений!

Третий, как по мне, самый неоднозначный. Зачем и кому нужно было анализировать, какая мышца в человеческом теле отвечает за какое движение и к чему это движение приведет в следующую секунду, основываясь на текущем положении этого самого тела, как бы в этом движении застывшего — понятия не имею. Когда я работал над этой задачей, я считал, что мы делаем работу для какого-то биотех стартапа, и сейчас я предпочел бы считать так же.

Всегда приятно нести добро людям.

Четвертый проект был самым нужным и, одновременно, кропотливым, но масштабы его применения очертить было практически невозможно. Мало ли кому могло понадобиться создать интерфейс, который одновременно хорошо бы считался как человеческим, или, скажем, биологическим зрением, так и компьютерным?

Да, по отдельности эти проекты действительно вдохновляли на целый ворох разных предположений, цепляться за которые не имело никакого смысла. Я, да и многие другие коллеги из нашей команды, надо думать, намеренно придерживались этой гипотезы, чтобы не приходилось складывать их в один пазл и затем мучительно наблюдать за тем, как из него начинает складываться совсем не та картинка, на которую каждый из нас рассчитывал, подписывая контракт.

А вот если за основу взять противоположную гипотезу, и начать думать над тем, что все эти работы могут означать, если они имеют отношение к одному и тому же продукту, или проекту… Волшебного момента, когда я мог бы воскликнуть «Эврика!» и в наиболее привычном для того художника-натурщика виде выскочить на улицу, размахивая макбуком с открытой страничкой на Бихансе, конечно, не произошло. Такие паззлы так быстро не складываются.

И все же я просидел со своими же работами до самого вечера, все более и более пугаясь тех выводов, к которым по-прежнему не хотел приходить.

На следующий день все повторилось — сирена, растяжка, завтрак, прогулка, тренажерный зал.

В зале уже с утра был аншлаг — видимо, по пятницам местные предпочитают выкладываться по полной, чтобы на выходных спокойно чиллить — я уже чувствовал себя специалистом по этому термину, как вы понимаете.

Сделал растяжку, встал в очередь к лавке для жима от груди лежа. Пока молодой парнишка с довольно странной, но популярной у местных стрижкой (по бокам и сзади коротко, спереди прямая челка) и в обтягивающей спортивной футболке делал подходы с шестьюдесятью килограммами на штанге, я успел пооджиматься с отрывом ладоней от пола, чтобы как следует разогреть мышцы.

Когда лавка освободилась, сделал подход с пустым грифом (двадцать килограмм на двадцать раз, чтобы привыкнуть к механике упражнения), затем десять повторений с сорока килограммами, шесть — с шестьюдесятью в двух подходах, затем еще пять с семьюдесятью, и потом, собравшись с силами, залез под штангу с восьмидесятью килограммами.

Вообще, вес это небольшой, и пять лет назад, когда я более регулярно занимался в зале и даже думал о турнирах по пауэрлифтингу, я жал девяносто пять на несколько раз без особых усилий. Но сейчас я понимал, что и восемьдесят будет для меня испытанием — не на раз, конечно, но пять или шесть повторений с таким весом легко мне не дадутся.

Снял штангу — сам, конечно, это же все еще меньше веса моего тела — но запястья тут же сигнализировали мне, насколько они отвыкли от подобной нагрузки. Ничего, выдержат. Выдохнул, и на вдох опустил штангу первый раз, коснулся груди, начал жать — и выжал, но будто из последних сил.

Еще раз выдох, вдох, опускаю штангу — пошло легче, потому что сработала теперь мышечная память на механику упражнения, ушла некоторая неуклюжесть, появилась уверенность в том, что могу сделать и четыре, и пять повторений в этом подходе.

Третье повторение — так же, выжал.

Четвертое — трудно. Гораздо труднее.

Могу ли сделать пятое?

Могу, черт побери, могу.

Выдох. Вдох и штанга опускается.

Начал выжимать вверх — но очень неуверенно. Сантиметр за сантиметром. Правую руку начало потряхивать, но я все равно упираюсь ногами в пол, не отрывая ягодицы от лавки (иначе повтор — по правилам троеборья — считался бы недействительным). Тут же вижу, что кто-то подошел сзади лавки, увидев, что я еле справляюсь — явно чтобы подстраховать меня.

Но пока не надо — я выжимаю сам!

Две ладони легли на штангу сверху. Я уже хотел из последних сил выкрикнуть «сам!», чтобы дать понять моему неведомому помощнику, который стоял сзади меня, что я все еще могу дожать штангу сам, как вспомнил, что тут меня по-русски никто не поймет, и впал в моментальный ступор — какое английское слово использовать в таком случае??

Слишком долго.

Я приготовился к тому, что штанга сейчас взлетит вверх — так всегда бывает, когда ты все еще изо всех сил жмешь сам, и кто-то сверху, хотя бы пальчиком, помогает ее выжать, и начал выдыхать быстрее — сейчас все закончится, штанга встанет на стойку, и я, развернувшись к своему доброжелателю, поблагодарю его, но вежливо дам понять, что он слегка поторопился — все таки у меня все было под контролем, я явно мог дожать пятое повторение сам.

Только вот этого не произошло.

Штанга остановилась, хотя я напрягался из последних сил.

Я запаниковал. Что происходит?

Вес надо мной резко подскочил.

Мышцы загорелись, теперь и левую руку затрясло, запястья чуть ли не взорвались от напряжения — еще чуть-чуть, и я с ними попрощаюсь.

Штанга начала неотвратимо опускаться мне обратно на грудь, и я чувствовал, что в груди у меня не осталось воздуха.

Две, три, может, еще четыре секунды — и я просто отключусь. Голова уже кружилась.

Да что, черт возьми, происходит??

Мой «доброжелатель», положив руки на штангу, которую я пытался выжать, медленно, уверенно, увеличивал давление, опуская штангу мне на шею.

Я издал нечленораздельный звук, попытался извернуться так, чтобы увидеть, кто стоял за мной, и в последние пару секунд, что у меня были, понять, могу ли я рассчитывать на чью-то помощь.

Изворачиваться не пришлось.

В то же мгновение я увидел лицо Сергея, склонившегося надо мной, и крепко державшего гриф обеими руками.

— Пикнешь — придушу.

И в следующий же момент штанга воспарила вверх.

интерлюдия: хелли

Возвращаться в Лондон было странно — Хелли провела тут детство, потом мучительно и болезненно привыкала к тому, что ее домом стала Новая Англия, где раньше она только бывала во время летних каникул, а теперь приходилось свыкаться с мыслью, что Лондон постепенно превращался в место, куда ее отправляют в командировки.

Хотелось просто вернуться, наконец, домой, но получалось лишь окрасить рабочие будни сладковато-горьким привкусом ностальгии.

Им выделили один из кабинетов в Темз-хаусе — штаб-квартира MI5 располагалась в более неприметном и старинном здании по сравнению с легко узнаваемым бетонно-салатовым SIS, увековеченным в фильмах про Джеймса Бонда.

Без разницы. Они вообще засиделись в Великобритании — и, судя по всему, как только вопрос с Антоном сдвинется с мертвой точки, ее работа снова станет похожа на то, ради чего она шла сначала в ЦРУ, а затем добивалась перевода в Группу Грифон.

Борьба.

Справедливость.

Месть.

Новый миропорядок.

— Рада всех видеть, — сказала Хелли, обведя кабинет взглядом. Тут было человек пятнадцать — помимо них с Кирком, все местные — Хэнк, Бриттани, и полевые сотрудники, которые будут помогать им в слежении за Антоном. Этой операцией руководила она — Кирк был выше по званию, но у Хелли было больше опыта в слежке, и она лучше знала город.

Хелли обрисовала обстановку, не вдаваясь в подробности о причинах слежения — несмотря на упрямые подозрения Кирка в том, что кротом был Маттиас, она не исключала, что это мог быть вообще кто угодно, а потому дозировала информацию с еще большей аккуратностью и подозрительностью ко всем. Бритты не возражали — все очень разные, одеты кто в костюмы, кто в разодранные джинсы и футболки, но с одинаково сосредоточенными выражениями лицами, — да и вообще не задавали лишних вопросов. Хэнк после своего фиаско, судя по всему, нагнал там на всех страху.

— Мы не знаем, работает ли объект с кем-то из третьих лиц или организаций, — слегка поморщившись, вынуждена была огласить Хелли — Кирк настоял на этой формулировке, и ей пришлось согласиться, раз обратное она не могла доказать. Точнее, не могла признаться, что могла доказать. — Поэтому типификация паттернов поведения Ант… объекта с целью понять, можно ли выделить в составе действий объекта признаки связи с таковыми — приоритетная задача электронного и физического слежения. На данный момент мы не считаем, что объект представляет опасность, может быть вооружен, планирует активно противодействовать действиям правоохранительных органов и служб безопасности, или каким-то еще образом вести оперативно-подрывную деятельность на территории Великобритании, но предлагаю считать проверку этой гипотезы второй задачей. Наша третья задача — собрать больше информации о поведенческих паттернах объекта, дополнить его профайл, и установить его готовность к потенциальному рекрутингу.

Оперативники только закивали. Вот так, думала Хелли, и дробится реальность на едва связанные между собой куски — у нее правда одна, у Кирка — другая, у руководства Группы Грифон — очевидно, третья, а у сотрудников британской контрразведки — теперь, стало быть, четвертая. Посмотрим, что из этого всего выйдет.

На самом деле важна была только задача номер три.

Дальше обсудили распределение обязанностей: Хэнк теперь работал над обеспечением связи внутри оперативной группы, вместо него «на земле» теперь будет Бриттани, которую Антон еще не видел. У нее был очень подходящий профайл: спортивная, энергичная, но в то же время довольно неприметная — с ее внешностью можно было даже рисковать попасться на глаза субъекту и все равно рассчитывать на то, что тот ее не запомнит.

У Хелли — блондинки ростом под метр восемьдесят с ярко-голубыми глазами — этого преимущества не было.

В первый же день они распределились по командам. Оперативной «верхушке» в составе Кирка, Хелли и Бриттани достался служебный BMW X5, который в Лондоне давно полюбился вооруженной полиции быстрого реагирования за вместительность, мощный и надежный двигатель, и крепкую подвеску — автомобиль отлично подходил для доставки четырех вооруженных до зубов операторов до нужной точки на карте. Задачей же агентов сейчас было держаться на расстоянии от места дислокации Антона, но не терять его из виду, и при необходимости обеспечивать Бриттани возможность сесть ему на хвост при передвижении «на ногах». Две другие группы слежения пользовались более неприметными и юркими фольксвагенами.

— Я не понял, а почему так непатриотично? — подзадорил Кирк британских коллег, когда они рассаживались по машинам. — Где Лэнд Роверы и эти, что у вас там своего еще есть, Астон Мартины? Или простым ищейкам их не выдают? Предпочитают закачивать фунты в автопром швайнштайгеров?

Ну конечно, у Кирка же еще какие-то счеты с немцами.

— У вас-то все на Мустангах гоняют, да? — пожал плечами один из местных, явно намекая на Стива Маккуина из фильма «Буллит», и скрылся в салоне автомобиля, не дожидаясь ответной реакции Кирка.

Тот только рукой махнул.

— Тоже мне, — проворчал Кирк себе под нос, — как будто я должен удивиться, что они тоже смотрят наше кино.

Расписание Антона оказалось довольно однообразным и даже скучным: ровно в шесть-тридцать утра он выходил из дома на пробежку до местного тренажерного зала, проводил там от полутора до двух часов, шел обратно, потом через час отправлялся в центр города, где обосновывался в одной из кофеен в районе Мэрилебоун или Блумсберри и оставался там до закрытия. Вечером возвращался в свой район, прогуливался по парку, иногда выходил на прогулку по парку.

Ни с кем не встречался, только иногда заговаривал с баристами в кофейне и пару раз заходил в книжные магазины.

На четвертый день за ним в книжный отправилась Бриттани.

Когда через полтора часа вернулась, доложила.

— Видела его, стоял у полок, рассматривал то романчики, то книги по истории и всякий антиквар. Еще… — она поморщилась, решая, стоят ли ее подозрения тем, чтобы ими делиться с коллегами.

— Что еще? — сверкнула глазами Хелли, которая четвертый день слушала про «Антон идет туда, сидит там, возвращается обратно оттуда», но ни разу его своими глазами так и не увидела.

— Ну, — Бриттани слегка замялась, — мне показалось любопытным, что он их сначала долго рассматривал, а потом еще и спрашивал продавца про книги Иэна Флеминга и Джона ле Карре.

Кирк расхохотался. Хелли изогнула бровь, вопросительное глядя на него.

— Это… в смысле, это про Бонда, что ли?

— Романы про шпионов и спецагентов, так-так, любопытно, — пояснил Кирк. — Оба, кстати — британские авторы, и, говорят, оба они служили в контрразведке в свое время. А наш подопечный, видимо, хочет по их стопам пойти! Или, наоборот, изучает своего врага? Не помнишь, Бриттани, они там какие-то секреты про ваших раскрывали? Например, как сбрасывать слежку на фольксвагенах и БМВ с хвоста?

Гневный взгляд Хелли был тому ответом — очевидно, что всерьез использовать эту занятную особенность Антона Кирк против него не сможет, но возможность в очередной раз подколоть ее он не упустил.

Прошло еще два дня, в которые снова ничего не происходило.

Точнее, им казалось, что ничего не происходило — и это встревожило даже Хелли, которая не ожидала от Антона никаких подвохов, но все же планировала узнать о нем хоть что-то — и уж точно не рассчитывала на то, что, едва избежав Лубянских застенков и приехав в Лондон, он устроит себе отпуск с экскурсиями по культурным местам столицы и приоритезацией заботы о здоровье.

Как назло, прослушивание телефонных разговоров Антона установить не удавалось.

— Мы перехватываем часть трафика, — был ответ от контрразведки, — но там столько випиэнов и защиты, что невозможно ничего послушать. К тому же он каждый раз пользуется разными сетями, а по мобильному не звонит вообще. Вот если бы он по сотовой связи позвонил, мы бы сразу…!

Абсолютно бесполезные бюрократы! Хелли гневно качала головой. Простые меры предосторожности, которые вполне может предпринять человек, которому не приходится скрываться от спецслужб, и все — британский аппарат разведывательной машины сложил ручки и повернулся к солнцу своим мягким желтым брюшком, очевидно, ностальгируя по давно ушедшим шестидесятым.

В США все было бы гораздо серьезнее…

— Кирк, нам нужно послать человека в его тренажерный зал, — сказала она на шестой день, когда Антон снова отправился на тренировку.

Кирк только пожал плечами.

— А смысл? Думаешь, он там со связным встречается? По-моему, все итак уже с ним ясно — надо брать и допрашивать, вот и все. Еще недельку понаблюдаем, если так ничего и выясним — это будет наш единственный вариант…

Хелли не могла говорить открыто при Бриттани, поэтому только стиснула зубы. Похоже, что Кирк только утвердился в своей версии — Антон якобы получил поддержку от русских, и теперь просто делает вид, что он — сама невинность, водя их за нос, только отчитываясь перед своими боссами по зашифрованной связи, особо и не скрываясь.

При этом Хелли тоже прекрасно понимала, что Антона все равно придется брать — вот только была большая разница, как именно и в каком амплуа. Пойти по пути Кирка — значит, сразу обозначить себя его врагами. Нужен ли им Антон в другой роли, учитывая, что он итак уже кое-что для них сделал, пусть и… неосознанно?

Учитывая его прошлое и его родственные связи, о которых так удобно предпочитал не вспоминать Кирк — пожалуй, что да.

— Мне надо быть уверенной, — не унималась Хелли, — давай организуем. Бриттани, ты можешь туда попасть?

Бриттани подвинулась вперед, нагнувшись к ним с заднего сидения автомобиля — тренажерный зал, в дверях которого скрылся Антон, был в пределах их видимости, и еще один оперативный сотрудник — они знали это, — следил за входом из кафе на противоположной улице.

— Ну это сетевой спортзал, у меня нет туда пропуска, — сказала Бриттани, — даже если у меня и получится просто попросить, чтобы меня пустили и показали оборудование, что я успею увидеть? Надо отправить кого-то, кто может находиться там долгое время. Но после этого агента придется выводить из игры — объект его, конечно, запомнит.

Хелли кивнула. Вышла на общую связь.

— Всем агентам, есть у кого-нибудь пропуск в тренажерный зал, который посещает объект? Хотим понаблюдать внутри.

Хелли понимала, что решение могло показаться спорным — почти неделю они ничего не предпринимали, взяв за аксиому, что внутри тренажерного зала Антон не мог заниматься ничем, что бы принесло им ценную информацию — ну какой смысл ему там с кем-то встречаться, или передавать кому-то какую-либо информацию, если, во-первых, никаких других подозрительных действий он не совершал, а, во-вторых, это можно было сделать гораздо проще? Теперь же расклад как будто поменялся.

В тихой заводи черти водятся. И поэтому все тихие заводи пришла пора исследовать.

Выяснилось, что пропуска именно в этот тренажерный зал ни у кого не было. Поручили одному из агентов его оформить.

На следующий день он попытался попасть внутрь — и система его не пустила.

— Похоже, мне нужно докупить пакет услуг, который включает в себя доступ именно в этот тренажерный зал, — оправдывался агент по общей связи, картинно разводя руками у входа.

— Ты можешь это сделать прямо сейчас? — гневный голос Хелли.

— Не получается, — им из автомобиля было видно, как их коллега копается в приложении смартфона, — тут нет такой опции теперь, похоже, надо звонить в поддержку…

— Гребаный цирк, твою же мать!!

— Моя мама была хорошей женщиной, вообще-то…

— Извини, я думала, я выключила рацию.

— Да я уж понял…

Так прошел еще день.

А на следующий день Кирк сказал:

— Маттиас в Лондоне, допрос на тебе. Я останусь караулить нашего приятеля за нас двоих, так и быть.

— В смысле, на допрос? — Хелли догадывалась, о чем речь, но верить не хотела.

— В смысле сидит в наручниках и ждет тебя, — пожал Кирк плечами.

— Да почему я-то?! — спросила Хелли, посмотрел на Кирка. Тот выразительно посмотрел на нее в ответ, покачал головой.

Ей и не нужно было дожидаться вербального ответа от него, чтобы понять причину. Кирк действительно ставил многое на то, что именно через Маттиаса произошла утечка, но все же предпочел перестраховаться на случай, если это не так. Руководителем группы был он, и ему будет гораздо легче замять инцидент и принести свои извинения, если сам допрос будет проводить кто-то из его коллег.

Была еще одна причина.

И она наталкивала Хелли на очень неприятные размышления. Дело в том, что поручая допрос ей, Кирк одновременно выводил ее из игры по слежке за Антоном — и мешал ей установить его невиновность, доказав Кирку и команде, что проводить его «жесткое» задержание не потребуется.

А еще давал ей понять, что полностью ей доверяет.

Или просто пытался ее в этом убедить, зная, что Маттиас не при делах?

Они потеряли еще два дня — Маттиас, будучи примерным немцем, тут же попросил связаться со своим шефом и отказался разговаривать с Хелли до того момента, как получил от того подробные инструкции о том, как себя вести, и что можно, а что нельзя говорить. Хелли пыталась разыгрывать карту «мы пришли поговорить с миром», но получалось с трудом.

Через два дня она хлопнула папкой о стол, за которым Кирк со скучающим видом пил утренний кофе.

На его высказанный одним взглядом вопрос она ответила:

— А ты что думал? — затем, выдержав паузу, не сводя с него взгляда, добавила. — Самое интересное подчеркнула.

Он открыл папку. Начал читать обведенное черным маркером.

Протокол опроса оперативного сотрудника Группы Грифон, члена группы разработки номер… Маттиаса…

… проведен оперативным агентом ЦРУ и сотрудником Группы Грифон… Хелли ***…

… поведение уравновешенное, расположен к сотрудничеству… запросил в штабе… не спорил, но настаивал на праве… ответы предоставил в полном объеме…

… отрицал полностью… ссылался на недостаток информации и отсутствие необходимого доступа секретности…

Кирк хмыкнул, перевернул страницу, потом еще одну, пока не пролистал заключения и не дошел до протокола самих допросов.

Конечно, диалоги читать гораздо интереснее.

— Снимите с нашего сотрудника браслеты, вы что устроили?!

…

— Как вы считаете, кому могли бы быть интересны ресурсы Группы Грифон, к которым у вас были доступы?

— Я никогда не задумывался об этом. Я был сосредоточен только на поставленных передо мной задачах.

— В период с января по март этого года мы отследили несколько входящих звонков от лиц, которые опрашивали вас о результатах вашей работы. Я понимаю, что вы могли совершить ошибку — и наша задача вас защитить от подобных ошибок в будущем. Расскажите о том, как именно на вас пытались оказать влияние.

— Мэм, мне ничего не известно об этих звонках.

— Вы хотите сказать, что вы были инициаторами этих разговоров?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Хорошо.

…

— Информацию какого характера о Группе Грифон вы были вынуждены — возможно, не по своей воле, мы доверяем вам, Маттиас, — передавать сотрудникам или агентам неустановленных служб?

— Я не передавал информацию о Группе Грифон «неустановленным» лицам.

— Вы говорите о периоде с января по март этого года, верно?

— Я говорю о всем периоде, в течение которого я знал и/или работал на проекте Группы Грифон.

— Хорошо.

…

— Опишите ваши взаимодействия с Савиновым Антоном Владимировичем и дайте профессиональную оценку его действиям во время крайней фазы разработки в вашей проектной группе.

— Поведение объекта полностью соответствовало возложенным ожиданиям. Технические навыки на уровне старшего дизайнера с уникальной экспертизой разработки интерфейсов для беспилотных малогабаритных и среднегабаритных легковых автомобилей, также опыт работы над интерфейсами мобильных и веб приложений для удаленного управления функционалом малой автономной роботизированной техники. Насколько мне — и, наверное, вам тоже, — известно, качеством работы наши заказчики были довольны.

— Что по персональным качествам?

— Личностные характеристики: ответственный — задачи доводил до конца, сроки не срывал, хотя и иногда тянул до последнего, но команду не подводил. Его позиция и обязанности не предполагали задач по управлению проектом или командой, поэтому про лидерский потенциал или навыки менеджмента сказать ничего не смогу. Скорее замкнутый, тяги к социализации не испытывал. Инициативность на базовом уровне — это один из факторов, по которым я никогда не подозревал, что с ним что-то не так, или что он знает или стремится узнать больше, чем было озвучено мной или командой.

— Поясните, как вы пришли к такому выводу.

— Мне кажется, он не питал большого интереса к своим задачам, а делал их исключительно ради того, чтобы… как вы это говорите, поставить галочку. В русском языке есть еще такое выражение — «на отвали», он как-то говорил, что это заменитель другого, более нецензурного выражения, но значение такое же. Так вот, я не скажу, что он работал, как они выражаются, «на отвали», потому что это обычно сопряжено с понижением качества результата проделанной работы. Однако, Антон никогда не делал больше, чем от него требовалось, и не вносил никаких предложений по улучшению процессов или выходного результата. С учетом нашей ситуации я расценивал это как положительный фактор — высокая мотивированность бы меня насторожила. Ее не было, поэтому и у меня не возникало сомнений, что Антон не работает против нас и не подозревает нас настолько, чтобы озвучивать свои подозрения или пытаться получить доступ к скрытой информации о целях проекта и природе конечного заказчика.

<…>

Дойдя до конца страницы и изучив еще несколько, Кирк пролистал следующие, покачал головой. Посмотрел на Хелли, которая все это время оставалась в кресле перед ним в ожидании его реакции.

— Ясно, наш немец клянется, что он невиновен, — сказал он как будто и не удивленно. — И ты как будто ничего подозрительного не заметила. Ладно. У меня другой вопрос: зачем так много вопросов про Антона?

— Кирк, ты сам меня отправил на допрос, — парировала Хелли, — я задавала вопросы, ответы на которые мне были нужны для правильной оценки оперативной обстановки. И если мы подозреваем, что они работали вместе — то читай внимательнее протокол, я задала все вопросы, чтобы исчерпать наши возможности подтвердить это при мягком допросе.

Кирк еще раз открыл протокол на предпоследней странице — физических показателях и характеристике допрашиваемого: внешний вид, оценка состояния, сделанная как Хелли, так и двумя внешними независимыми наблюдателями, а также показатели скрытых в комнате для допроса датчиков, пристально изучавших состояние Маттиаса: температуру его тела в ходе допроса, интенсивность потоотделения, частоту дыхательных движений, характер жестикуляции, движение зрачков. Все еще не детектор лжи по точности снимаемых показателей — но уже очень, очень близко по точности выводов.

Вероятность того, что Маттиас их обманывал, несомненно, существовала, но была настолько мала, что ей можно было — и нужно было — пренебречь.

А еще через пару дней они заметили существенные изменения в паттернах поведения Антона.

— Ну вот наш подопечный и зашевелился, — ухмыльнулся Кирк, разве что не потирая руки, в конце первого по счету дня после того, как Антон изменил своим привычным маршрутам, посетив несколько мест в городе и даже за городом, связь между которыми установить пока не удавалось. Но это был вопрос времени.

Которого становилось все меньше.

Прошел еще день, и Кирк в ответ на привычное раздражение Хелли в адрес британских коллег, которые только сейчас разобрались, как попасть в тренажерный зал (в итоге туда сходил один из оперативников-мужчин наиболее скромной и неприметной внешности и без татуировок, позанимался там одновременно с Антоном, стараясь не попадаться тому на глаза, и не рассказал ничего интересного, кроме того, что тот «пыжился под штангой, подтягивался, и ходил по наклонной дорожке»), сообщил ей:

— Извини, но сегодня берем его.

— Кирк, нам нужно еще пару дней, и мы хотя бы поймем…

Она остановилась — ее напарник отрицательно качал головой.

Было ясно — это все.

три причины

Как только я вылез из-под штанги и, сев на скамье, сделал первый глубокий вдох, я почувствовал, как меня одолевает то, что мистер Хэтфилд назвал бы праведным гневом. Мне хотелось прямо сейчас взорваться, и прекратить позволять так над собой издеваться — пусть бы мне и пришлось поплатиться за это здоровьем или даже жизнью. Так больше не может продолжаться — я делал все от меня зависевшее, но меня продолжали ни во что не ставить.

В конце концов, чтобы над вами не издевались, нужно прекратить позволять с собой это делать, ведь так?

Со вторым вдохом пришло другой осознание. Как бы мне ни хотелось… Сейчас у меня не было карт на руках. Я ничего не мог сделать — и даже если бы я прямо сейчас взял и набросился на Сергея, все, к чему бы это привело — это разговор с местной полицией.

Это в лучшем случае.

Я повернулся, все еще не понимая, что именно мне стоит сказать своему мучителю, только чтобы увидеть, как Сергей, что-то беззаботно насвистывая себе под нос, накидывает на штангу еще по двадцатке с каждой стороны. Пока я делал вдох-выдох, он, оказывается, уже успел снять мои десятки и красиво поставить то, что называется «два блина» — по две двадцатки с каждой стороны, которые в сумме давали вес в ровно сто килограмм — первая заветная цель любого энтузиаста, который серьезно взялся за тренировки с отягощениями.

— Я тоже тут поделаю, не против? — сказал Сергей, и, не дожидаясь ответа, лег на скамью.

Примерно с такой же невозмутимой уверенностью он, надо думать, в школе отжимал обеды у пятиклашек.

Сергей в ровном темпе выжал сто килограмм на восемь раз, без особых усилий поставил штангу обратно. Поднялся со скамьи, подмигнул мне, и поставил на штангу еще по десять килограмм с каждой стороны.

— Тебе не предлагаю, — сказал он, — я видел, что это у тебя уже был четвертый подход, так что тебе, кажется, хватит.

Ну разумеется.

— А вот меня надо бы подстраховать — сможешь?

Я кивнул со смесью злости на его наглость и удивления от его способностей жать в полтора раза больше своего веса (он был примерно с меня ростом и явно не весил больше восьмидесяти пяти) и оставаться незамеченным в не таком-то уж и большом спортзале на протяжении пятнадцати минут, в течение которых я делал свои подходы.

Сергей выжал сто двадцать килограмм на шесть раз без моей помощи. Минуты полторы походил вокруг скамьи для жима, отдыхая, пока я стоял и пытался сообразить, что мне делать дальше.

— Еще раз, — он снова лег под штангу, попросив меня о страховке. И снова выжал сто двадцать на шесть без моей помощи.

Потом кивнул в мою сторону:

— Да ты не обязан пока тут стоять, занимайся, я попрошу тебя снова помочь через пару минут.

Я, все еще со стучащим в висках сердцем, перешел к следующему упражнению. Через две минуты Сергей снова сделал шесть чистых повторений с весом в сто двадцать килограмм — я стоял рядом и был готов страховать, но моя помощь так и не потребовалась.

Похоже, от меня ожидалось лишь мое присутствие и мое внимание.

— Спасибо, — он хлопнул меня по плечу, подмигнул, и пошел в другую часть зала — через пару минут я увидел, как он отжимается от пола с диском в двадцать пять килограмм на спине. Отжимался он довольно бодро, надо сказать.

Настроение мое было испорчено — это при том, что с момента знакомства СОБРа с содержимым моей квартиры оно в целом изменялось только в одном направлении, за исключением крайне редких проблесков надежды, обязанных исключительно моей мощной способности убеждать себя в том, что еще не все потеряно.

Из тренажерного зала Сергей исчез так же незаметно, как и появился — просто в какой-то момент, когда я переходил от одного упражнения к другому, я как бы невзначай прошелся по всему залу и его больше нигде не увидел.

Стоит ли говорить, что на следующий день он снова был там — но виду, что вообще имеет ко мне какое-то отношение, не подал. Только демонстративно навесил на штангу для приседаний по три блина — всего, получается, сто сорок килограмм — и довольно бодро сел-встал (присесть, как говорится, не так важно, как после этого встать) раз шесть или семь, пока я ошивался поблизости, чего он, конечно, не мог не заметить.

Сергей, надо признать, был в отличной физической форме, хоть и не выглядел при этом как Ронни Коулман (и не только потому, что не был черным), да и было ему на вид под сорок. Меня это каким-то странным образом вдохновляло: хотелось жать и приседать столько же, сколько и он. Уж не подхватил ли я разновидность стокгольмского синдрома?

Так или иначе, а в отсутствии каких-либо новостей от Ильи я продолжил собственное исследование, пытаясь отработать все доступные мне куски информации и ничего не пропустить. Свое портфолио я уже выучил наизусть — новых гипотез у меня не появилось, а из имеющихся я склонялся к тому, что верной будет та, что сулила мне больше всего проблем: что все мои работы были связаны между собой одним зловещим замыслом, прокинуть в который хотя бы с относительно заметной долей уверенности мне пока не удавалось — информации слишком мало. Все мои теории были скорее плодом моего воображения, и слишком быстро уводили меня в область научной фантастики — по-крайней мере, так мне казалось.

В общем, чтобы прийти к каким-то более объективным выводам, мне нужно было больше вводных.

Также я снова боролся с желанием созвониться с Олегом и заодно попросить его передать весточку Даше — но отмел его как слишком небезопасное. Если меня настолько неотрывно пасут через Сергея (а может, и не только через него), любой лишний контакт с моими друзьями в России мог поставить их под серьезную угрозу, тем более, что я по-прежнему не понимал, как у Сергея получалось настолько неотступно за мной следовать везде, где бы я ни оказался. Серьезно, доходило уже до паранойи — заходя в туалет у себя в доме, я вслух, полушутя-полусерьезно, говорил «здарова Серега», и вполне отдавал себе отчет в том, что был шанс, что однажды он поприветствует меня в ответ.

Оставался еще один кусочек истории, завесу над тайной которой я был бы не прочь раскрыть, хоть и не был уверен, что мне это хоть как-то сейчас поможет — история Соломона. Тут, к сожалению, было тоже особо не за что зацепиться: томик романа Джона ле Карре я хранил на дней своего рюкзака, чтобы, случись снова ситуация, когда мне пришлось бы в спешке покидать свое убежище, схватив лишь рюкзак и первые попавшиеся под руку вещи, мне не пришлось бы тратить время на его поиски. Я несколько раз пролистал книгу в надежде, что упустил, быть может, какие-то записи на полях или вложенный в нее листок бумаги с адресом того места, про которое упоминал Соломон, но так ничего и не нашел. Возможно, Соломон рассчитывал на то, что я прочитаю всю книгу и только тогда что-то пойму? Что же, читать я ее начал, но у меня ушел час с лишним только на первые двадцать страниц, и всего их в книге было четыреста с лишним.

В общем, я не мог похвастаться достаточным запасом времени и сил для того, чтобы одолеть всю книгу за пару дней в попытке понять что-то, что могло бы мне помочь здесь и сейчас. А могло бы и не помочь — мне никто ничего не обещал.

Тем не менее, я решил попытаться хотя бы прокачать свою эрудицию на предмет того, о чем вообще писал этот ле Карре, и после прочтения пары статей в википедии отправился в книжный магазинчик на минус первом этаже большого комплекса зданий в стиле брутализм (для самых любопытных — район Блусмсберри, дальше догадывайтесь сами), торговавший винтажными и секонд-хенд изданиями.

На входе меня встретил четырехтомник Онегина в переводе Набокова с комментариями на полке за стеклянным витражом и россыпь старых книг калибром поменьше.

Полки с потрепанными экземплярами британских авторов двадцатого века тоже не разочаровали — посмотреть было на что.

При чтении википедии на вас сплошным потоком льется довольно большой объем информации, классифицировать который по степени важности — задача довольно нетривиальная. Если же задавать вопросы из строки Гугл-поиска живому человеку, который хотя бы в некоторой степени специализируется на интересующем вас предмете, то есть немалый шанс того, что с вами поделятся самым-самым интересным, и это позволит вам уловить суть гораздо быстрее.

— Не могли бы вы мне подсказать, — обратился я к джентльмену в возрасте за стойкой (вместе с ним в магазине также работала девушка, по виду — студентка — но я рассудил, что шансов, что именно джентльмен окажется носителем нужных мне знаний, было больше), — чем так примечательны книги Джона ле Карре? Мне недавно порекомендовали один из его романов, но я заглядывал в некоторые из них, и они показались мне довольно сложными.

Девушка-продавщица — пирсинг в губе, волосы розоватого оттенка и стрижка каре — услышав мой вопрос, с широкой улыбкой взглянула на коллегу:

— Оо, вы по адресу, Джеймса сейчас будет не остановить!

Даже одна из посетительниц — невысокая темноволосая девушка, на корточках рассматривавшая нижнюю полку с научной фантастикой — как будто прислушалась к нам.

Джеймс улыбнулся.

— Это, мой юный друг, великолепный вопрос, и я постараюсь вас не утомить. Джон ле Карре — великий. Да, я это сказал, и иначе выражаться я отказываюсь. А велик он по трем причинам.

Он поднял в воздух ладонь с загнутым мизинцем и большим пальцем.

— На самом деле их больше, конечно, но давайте я, чтобы вас сильно не задерживать, — в этот момент девушка с каре снова захихикала, — ограничусь только тремя. Итак, первое: тому, кто скажет, что ле Карре писал шпионские романчики — смело плюйте в физиономию! Он писал серьезную литературу, в которой люди несовершенны, они страдают, они мучаются угрызениями совести, их способности ограничены, они пытаются выполнить свой долг и не утратить самих себя. Ле Карре не пользуется дешевыми приемами или, как сейчас модно говорить, экшеном, для удержания внимания вас, дорогой мой, как читателя — он рассчитывает на то, что у вас хватит интеллекта и сосредоточенности остаться с ним, даже если вам попадаются незнакомые слова.

Да уж, подумал я в этот момент, «попадаются» — это мягко сказано.

— Второе, — громогласно продолжил Джеймс. — Стиль Джона ле Карре. Его действительно непросто читать, но это только до тех пор, пока вы не погрузитесь в его мир. Как только вы привыкнете к специфической терминологии — а автор, не забывайте, сам долго служил в британской разведке прежде чем начал писать романы! — вы перестанете воспринимать историю как текст, вы начнете в нее погружаться, жить ею. И это, дорогой мой, делает его роман отражением реальности — ведь если бы вы попали в мир спецслужб и шпионажа, вы бы тоже вначале не понимали, что происходит. Но со временем вы сами потихоньку начинаете говорить на языке этого мира, разбираетесь, что к чему, ваши более смелые догадки постепенно приближают вас к пониманию действительности, и так чтение превращается в опыт, опыт неподражаемо реалистичный и вознаграждающий ваши труды.

Так-так, любопытно.

— И третье, — продолжил Джеймс, — я понимаю, что, возможно, уже утомил вас, но осталось всего ничего — это вопросы, которые задает автор, вопросы морального характера. Можно ли служить государству, и никого не предать? Можно ли обманывать своих близких ради их спасения, и остаться хорошим человеком, или просто собой? Где проходит граница, за которой ваш долг перестает быть делом чести? Это вам не Бонд у Иэна Флеминга — тут все происходит как на самом деле, как в жизни. И на эти вопросы нет ответа — но вот что сделать чертовски сложно, так это правильно их задать. И Джону ле Карре это удается!

Пауза.

— Вы сейчас также упомянули, эм, Флеминга, то есть Бонда…

— А, романы про Джеймса Бонда, Иэн Флеминг! Да-да, но вы не подумайте, что я как-то попытался, знаете, уничижительно отозваться о самом известном шпионе Королевства — я отдаю дань уважения тем, кто это заслуживает. Но проза — да и истории, которые эти два великих писателя рассказывают на своих страницах, — Флеминга и ле Карре очень разная. Флеминг, будучи весьма талантливым писателем, играет по правилам читателя: он бросается в него сценами всех цветов радуги, только бы читатель, даже самый неискушенный и быстро утомляемый длинными предложениями, не утомился. За этим на самом деле кроется и сильная проза, и много любопытнейших сценарных находок и скрытых от нелюбознательного взора сюжетных изысков, но все же Флеминг играет на легкость восприятия, на действие, на то, что сразу же бросается в глаза. Почитайте, почитайте и его тоже, обязательно! Но, — подвел итог Джеймс, — искусность, детализация, реалистичность и интеллигентность прозы Джона ле Карре, конечно, ни с чем не сравнить. Иэн Флеминг — жанровая проза, доведенная до абсолюта. Джон ле Карре — сама жизнь.

Во всем этом я услышал только одно ключевое слово, и о нем продолжал думать.

— Ну, мой дорогой друг, это все на сегодня, — рассмеялся Джеймс, подведя итог так, как будто только устроил мне киносеанс, который, увы, закончился.

— Приходите завтра, чтобы послушать продолжение, ха! — крикнула девочка с розовым каре.

Рассыпаться в благодарностях не пришлось — у стойки уже образовалась небольшая очередь, и Джеймс переключился на обслуживание посетителей, которые действительно собирались потратить деньги, а не послушать лекцию о британском писателе-шпионе в надежде найти ключ к решению собственных проблем.

Я прошелся мимо полок с потрепанными британскими изданиями с оранжевыми обложками, делая вид, что внимательно их изучаю. Затем обошел остальные полки. Задержался на мгновение около полок с фантастикой и фэнтэзи.

Когда я уходил из магазина, вопрос, уже давно не дававший мне покоя, по-прежнему прокручивался у меня в голове: да что ж такое-то, опять шпионы?

Был еще один, но на него я, кажется, уже знал ответ. Вопрос звучал так: что молодая, но уже не юная англичанка, в удобных темных брюках и каштановом джемпере, явно не студентка и вряд ли преподавательница, а также не косплеерша и по виду не представительница ни одной из известных мне других субкультур (волосы пострижены коротко, укладка аккуратная, в ушах — малозаметные, но со вкусом подобранные серьги, других украшений нет, на запястье — фитнес-часы, обувь — удобные черные замшевые кроссовки), нашла занимательного на полке с изрядно потрепанными трэш-бульварными романами прямиком из пятидесятых и шестидесятых с обложками сплошь в пришельцах с пулеметами и похабно нарисованными варварами в обнимку с полуголыми девицами?

Вариант ответа у меня был только один.

Новую неделю я начал, придерживаясь прежнего ритма, чувствуя себя уже гораздо лучше — как в целом, так и просто перестав страдать во время ранних подъемов. Как-будто всю жизнь так жил.

Сергей, уже по традиции, встретил меня в спортзале.

— Слежку за собой замечаешь?

Я пожал плечами.

— Не считая тебя? Не уверен, что мне есть с чем сравнивать, как-то не доводилось до сих пор.

— Да лан тебе, не скромничай.

— А ты?

— Что я? За мной никто не следит, — сказал он и как будто осекся.

Я улыбнулся.

— За тобой не следят те, кто следят за мной, ты хотел сказать, — сказал я.

— Ну типа того, — согласился Сергей, и как будто сразу посерьезнел.

Мне хотелось, очень хотелось выдержать тут драматичную паузу и, возможно, попробовать разузнать что-то о Сергее. Но на моих часах пропищал секундомер — пора было идти подтягиваться.

— Мне нужно что-то об этом знать? — спросил я, оставив Сергею простор для интерпретации вопроса.

Он усмехнулся.

— Меньше знаешь, крепче спишь.

— И потом внезапно умираешь от отравления?

— А ты соображаешь, подловил так подловил. Ладно, смотри: пасут тебя командой, уже выучили основные локации, где ты бываешь. Ты все правильно делаешь — создаешь максимально непримечательное и, что самое важное, регулярное поведение. Делаешь почти одно и то же в почти одно и то же время. Так и надо — так к тебе меньше подозрений. Но тут есть две ловушки: первое, это не будет продолжаться долго. Еще неделька, и они начнут подозревать, что ты их водишь за нос, а сам что-то там мухлюешь вдали от их любознательных глаз, и тогда они возьмутся за тебя еще серьезнее. Ну, мы так примерно и рассчитывали… Иди подтягивайся пока, потом продолжим.

Сергей кивнул мне, и сам пошел на другой тренажер. Я сделал десять чистых подтягиваний, спрыгнул, через минуту сам как будто невзначай подошел к нему,

— Второй момент, — продолжил он, — как только тебе понадобится нарушить свой привычный распорядок — куда-то поехать, с кем-то встретиться — это привлечет внимание.

Я кивнул, примерно так себе это и представляя.

— Насколько там серьезная команда, ты, наверное, не знаешь…

— Да хрен там не знаю, они и не скрываются особо, они ж не думают, что ты прошаренный.

Я с сомнением посмотрел на Сергея, готовый возразить.

— Пара машин, две или три, одна из них черная БМВ икс-пять — это точно. Еще вроде Фольксваген есть, паркетник, не помню, как модель называется. Обычно работают так: тачка дежурит неподалеку и подхватывает сотрудников, если нужно быстро переместиться, а еще пара человек тусят неподалеку от места объекта — тебя, то есть, — и на безопасном расстоянии следуют за ним. Их задача: всегда знать, где ты. Задача со звездочкой: с кем ты и чем занимаешься. Обычно в команде есть еще несколько человек, которые координируют связь и обеспечивают доступы к камерам, например. Короче, человек десять тобой точно занимаются.

Я присвистнул.

— Да ты же уже привык быть в центре внимания, не парься, — ухмыльнулся Сергей и больше ко мне уже не подходил.

Мне бы его уверенность и спокойствие, конечно.

Когда выходил из спортзала, ловил себя на том, что приходилось теперь делать сознательное усилие, чтобы не начать озираться по сторонам — и в тот момент понял, почему Сергей не хотел рассказывать ничего про то, кто же у меня на хвосте, да и вообще неохотно делился информацией. Вызывать слишком много подозрений раньше времени было бы некстати.

Тем не менее, информации у меня прибавилось.

Но мне нужно было еще.

Во вторник у меня был день отдыха и я постарался провести его именно так, как и советовал Сергей — не сильно меняя привычную рутину. Вместо спортзала пошел на прогулку в парк, потом вернулся домой, позавтракал, и поехал в центр города побродить, выпить кофе, почитать книжку от Соломона, и в целом поразмышлять. Попутно теперь мне в голову постоянно лезли мысли о том, кто, что и в каком количестве за мной следит — Сергей довольно обыденно сказал про слежку, но кто это и что им надо для меня по-прежнему оставалось загадкой. Увы, подтверждалась, однако, моя версия о моей замечательной работе и проектах на Бихансе — возможно, все именно так плохо, как я боялся себе представить, раз за меня так серьезно взялись местные спецслужбы, кем бы они ни были, и какие бы интересы не преследовали.

По-крайней мере, пока что они не проявляли никакой враждебности и старались не показываться. Пока. Но слова Соломона по-прежнему отзывались у меня в голове: «еще одна команда в нашем конфликте — тоже не ваши союзники… они хотят вас заполучить».

Так хищный зверь, перед тем как сделать решающий бросок, сначала долго наблюдает за жертвой, стараясь не выдавать своего присутствия. И затем, в ведомый одному только ему, совершает роковой для жертвы бросок.

Выход?

Не быть жертвой.

Ну что же, хорошо, хотя бы тут у меня ясность.

На следующий день я пришел в тренажерный зал и Сергей был уже там.

Как он это делает, для меня оставалось загадкой, но если ему нужно было дать мне понять, что я под очень плотным колпаком — у него получалось.

В этот раз он был в гораздо более плохом настроении.

У меня была намечена легкая тренировка, чтобы дать отдых мышцам, но не сбиваться с ритма — растяжка, потом пару упражнений с собственным весом, и потом пятнадцать минут на тренажере для гребли и пятнадцать минут ходьбы быстрым шагом на наклонной дорожке.

— Что, силенки закончились, перешел на йогу? — услышал я, когда Сергей в очередной раз прошел мимо меня, бросив вдогонку презрительный взгляд.

Через полчаса он занял дорожку рядом и на бегу в довольно бодром ритме отрезал:

— Не будет новостей до конца недели, тебя уберут.

— Кто уберет? Ты?

— А не похер тебе, кто?

— Интересно посмотреть на этого придурка, который не дождался пары дней.

— Чего дождался-то? Ты понимаешь, что не я тут решаю?

— Почему тебя так торопят, Сергей? Ты можешь мне сказать? Я сегодня жду первых новостей от одного человека.

— Да всем похрен, чего ты там ждешь. Результаты нужны. Ты либо сотрудничаешь, либо ты опасен и не нужен.

Я почти начал отвечать «я сотрудничаю» и тут же осознал, как нелепо это бы прозвучало. Бросил взгляд на табло беговой дорожки — свои пятнадцать минут я отходил.

Сергей начинал представлять более серьезную проблему, чем я рассчитывал — изначально? Чем казалось пару дней назад? Именно сейчас, в этот момент, я понял, перед каким выбором меня хотят поставить. По сути ничего и не изменилось. Мы вернулись к точке отсчета. Окажись я тогда в своей квартире, СОБР бы доставил меня сотрудникам спецслужб, и я бы начал с ними «сотрудничать» — там выбора не дают.

И сейчас вместо СОБРа рядом со мной всегда находился Сергей, который тоже не оставлял мне ни выбора, ни достаточного времени на размышления.

Раньше думать надо было, как когда-то говорила моя мама.

Я не ответил. Выключил дорожку, неторопливо остановился, молча пошел в раздевалку. Мы оба знали, что скоро снова встретимся.

Ближе к вечеру мне, наконец, позвонил Илья.

— Говорить можешь, в безопасном месте? — спросил он?

— Да, все в порядке.

— В общем, я занимаюсь обоими параллельно. Сразу скажу, дружище, тебе придется еще пока подождать. Я довольно плотно работаю с доступными мне ресурсами, плюс напряг еще пару источников и запросил пару… скажем так, доступ к паре инструментов. Но это требует времени, потому что твои объекты оказались очень непросты.

— Понял тебя, я капец как тебе благодарен, просто в неоплатном долгу.

— Подожди пока, надо дождаться результатов.

— Конечно. Что-то удалось узнать уже сейчас?

— Да, я провел идентификации личностей одного и второго — это важная информация для нашего маленького проекта, важный шаг, но, боюсь, что прямо сейчас он тебе не особо поможет. Маттиас — действительно немец, как ты и говорил, родился в тысяча девятьсот семьдесят девятом, в городе под названием Балинген, это под Штутгартом. Есть сертификат о рождении, имена его родителей, их адреса. По каждому пункту информации, если что, я делаю дабл-чек, обычно лично. Не буду посвящать в подробности, но, чтобы не возникало подозрений, каждый такой социальный инжиниринг занимает немало времени. Короче, в этой инфе мы уверены. Дальше начинаются проблемы — например, информация из его профиля в Линкедине подтверждается только частично. То есть универ, в котором он учился — проблем никаких, все есть, все очень четко, информация настолько на виду, что, если мы включим собак-подозревак, я бы сказал, что эту информацию прямо таки пытаются выставить на всеобщее обозрение. Он там даже на сайте у них какой-то филькиной грамотой светит. А вот некоторые другие вещи, типа его предыдущего опыта работы в разработке, по идее должны проверяться еще проще — но они не проверяются.

Я нахмурился.

— Можешь объяснить, в чем там может быть дело?

— На поверхности: как будто ничего страшного. Там несколько компаний, одна якобы разорилась — но сведений в открытых реестрах об этом нет, другая вроде как зарегистрирована в оффшоре и с нее взятки-гладки — но вот ни эйчара, ни бухгалтера, ни фирмы, которая бы вела кадровый учет я не обнаружил. И по паре других пунктов так же.

— И что это значит?

— Пока рано делать выводы, Тох. Я в процессе. Есть пара гипотез, я их сейчас проверяю — как закончим, тогда выскажусь, пока нет смысла озвучивать догадки.

— Окей, понял тебя. Со вторым та же ситуация?

— Погоди, еще по этому Маттиасу — мы подтвердили, что он действительно в Исландии. Тоже было очень легко выяснить. Тупо в Рейкьявике сидит, отель называется «Оддсан», забавное название — если перевести на английский по звучанию, будет «странный сын».

Я удовлетворенно кивнул.

— Блин, это очень важная информация, Илюх. Мне, возможно, надо будет с ним встретиться.

— Окей. Но все же лучше… то есть, если у тебя есть такая возможность, дай мне еще день-два — постараюсь нарыть больше информации по нему. Я понимаю, что вы там вместе работали и общались как-то, но все же — раз тебе в такой передряге он понадобился — лучше как можно больше разузнать заранее, чтобы не явиться на перестрелку с клюшкой для гольфа. Ну ты понял.

— Да. Думаю, у меня два-три дня еще, но вряд ли больше, Илюх.

— Должны справиться. Я тебе завтра так же отзвонюсь, наверное. Ну или в понедельник.

— Так, погоди, а с Алексом что? Та же ситуация?

— Вот по нему еще хуже.

Примерно так наш разговор с Ильей и завершился — он смог идентифицировать личность Алекса, и подтвердил его опыт, с этим не возникло никаких проблем, но вот по поводу текущего месторасположения, и вообще хоть какой-то информации относительно его нынешней жизни не нашлось.

— Меня смущает, — пояснил он, — что этот парень выглядит так, как будто он в какой-то момент просто намеренно постирал все упоминания о себе в сети и удалился из всех соцсетей. Единственный аккаунт, который я нашел — свежий, ему типа полгода. И все.

— И по поводу того, где он…

— Пока ничего, дружище. Но я нарою на него что-нибудь обязательно. Дай мне еще пару дней.

Я, конечно, согласился.

Хотелось бы только вот знать, была ли у меня самого эта пара дней.

Что же, Антон, скоро узнаем. Скоро.

— Илюх, извини, но есть еще кое-что, — попросил я его.

Илья терпеливо выслушал мой запрос.

— Не поверишь, но это звучит гораздо проще, — ответил он. — У меня есть там один чел. Вернусь к тебе.

И потом добавил.

— Блин, Тох, я реально должен тебе спасибо сказать. Уже какой день снова чувствую вкус к жизни. Как же давно я ждал подобной заварухи.

Не поверишь, сказал я ему. Ты просто не поверишь, какой же сильный вкус к жизни чувствую я.

покой нам только

Есть такая скверная привычка: не задумываться о какой-то непонятной задачке в надежде, что если ее не трогать — в том числе мысленно — то она так и будет не отсвечивать и уж точно не перерастет в проблему. Вообще она свойственна, по идее, детям, которые примерно по той же логике закрывают глаза, чтобы их никто не увидел (особенно эффективен этот трюк, если глаза закрыть ладонями), или перекрещивают руки перед собой с криком «я в домике».

К сожалению, старые привычки, как пел когда-то Мик Джаггер, умирают с большим трудом. Виктор как будто чувствовал, что и я не был полностью лишен такой склонности, поэтому взял на себя ответственность по поддержанию со мной связи. Он просто каждое утро и каждый вечер отправлял мне сообщение в Сигнале с одним только вопросом: «Жив?», не требуя от меня развернутого ответа кроме как подтверждения того, что я на свободе.

«Так точно» — каждый раз отвечал я, в свою очередь благодарный ему за то, что таким образом он и мне сообщает, что с ним тоже все в порядке.

Этим же вечером — когда у меня итак был целый ворох мыслей и довольно смешанных, мягко говоря, чувств после наезда Сергея и разговора с Ильей, он предложил созвониться.

«Через пять минут», ответил я, быстро собрался — наушник в ухе, чтобы не сообщать всему миру о том, что я собрался разговаривать по телефону — и вышел на улицу. Повернул в сторону парка, стараясь не обращаться внимание на припаркованный шагах в пятидесяти от меня, у изгиба улицы, черный Фольксваген Тигуан.

— Как сам, держишься? Прогресс есть?

— Я хорошо, — ответил я Виктору. Голос у меня был бодрый, на фоне шумел ветер и кричали утки, обжившие местный пруд. — Пока на том же месте, в городе. Прогресс не такой быстрый, но есть. Жду информации из одного источника, плюс еще ожидаю встречи с коллегой через несколько дней. Хочу быстрее, но он не тут — не получается его поторопить.

Разочарование свое я и не скрывал.

— Все правильно делаешь, — сказал он. Остановился. — Но, Антош, если чувствуешь, что результатов недостаточно, займись подготовкой к разным вариантам развития событий.

— Хм, что именно ты имеешь в виду?

— Думай. Расширяй горизонты. Ты в новой стране, в незнакомой ситуации. Помнишь, что мы говорили о физической подготовке? Она всегда пригодится. Но есть и другие навыки, которые могут выручить. Это неочевидно, потому что ты раньше никогда с этим не сталкивался. Поэтому нужно напрячься, прикинуть, в каких ситуациях можешь оказаться.

— Понял тебя. Кажется.

— Начни с основ. Ясно мыслить, быстро передвигаться, защищаться, устранять ущерб, если тебе его нанесли. Си вис пакем, Антон. Пара беллум. Готовься к войне.

Наш разговор закончился, продлившись пятьдесят девять секунд.

Кажется, Виктор тоже начинал… нет, не параноить. Ни в коем случае. Просто предпринимать дополнительные меры безопасности.

Так какие еще навыки, или способности, или возможности, мне могут понадобиться? Сначала мне было трудно сообразить и придумать хоть что-то, но потом, когда я позволил своей фантазии немного разыграться (и вспомнил пару фильмов про Джеймса Бонда в придачу), варианты полились, как из рога изобилия.

Плавать я умел. Плавание пришло на ум первым, что довольно забавно, так как что Темза, что местный пролив (Ла-Манш) и местное море (Северное — название как бы намекает), что даже океан для плавания едва ли годились.

Пилотировать самолет и вертолет — навык хороший, но у меня не было ни того, ни другого, и вряд ли сейчас будет. Да и как будто это не соответствовало моему желанию привлекать поменьше внимания.

Водить автомобиль я тоже умел, и даже одно время водил регулярно и помногу. В Великобритании были свои особенности — левостороннее движение и довольно узкие дороги, но это еще ладно, можно привыкнуть. В том, что касается вождения, пользы больше от навыков контраварийной и спортивной езды, которые позволяют увереннее управлять автомобилем даже не на пределе его возможностей, а хотя бы на процентах шестидесяти от его потенциала. Таких навыков у меня не было.

Взлом замков? Не, это даже Бонду не нужно было.

Самооборона и боевые искусства? В целом неплохо, да и характер закаляет, но на это нужно много времени, это процесс. Можно было бы еще научиться стрелять, но в Великобритании не разрешено ношение оружия — тут даже полиция ограничивается дубинками и электрошокерами — а навык стрельбы из ружей по уткам и фазанам меня вряд ли сейчас сильно выручит.

И что там насчет восстановления после причиненного ущерба? Где обучают навыкам регенерации, мне было неизвестно, но, если серьезно, оказывать первую помощь, конечно, нужно уметь. С этим у меня был полный провал — я еще в школе решил, что это не мое, после того, как нам рассказали, что при непрямом массаже сердца нужно еще и делать искусственное дыхание.

Что еще нужно, чтобы ясно мыслить и быстро передвигаться?

«Хорошо высыпаться», сказал я себе и отправился спать.

А на следующий день, не долго думая и качая головой в сторону собственного решения («ленивый идиот ты просто, вот ты кто, ну где тебе это сейчас пригодится?!»), я отправился в большой торговый центр, где был расположен павильон под названием «Драйв Лаунж».

— Вы у нас впервые? — спросил молодой человек за стойкой. — Меня Кевин зовут.

Мы были помещении, которое освещалось только светом от мониторов по периметру и неоновыми полосами на стенах. Мониторы — огромные, изогнутые. Перед каждым из мониторов — реалистично и дорого выглядящий спортивный руль с россыпью разноцветных кнопок и спортивное автомобильное сидение-ковш. По три педали — внизу.

Сюда, в место, по духу напоминающем компьютерные клубы в Москве начала нулевых, приходили компаниями просто развлечься и «погонять». Но также сюда приходили и опытные водители, которые увлекались гоночной ездой, чтобы на серьезном стимуляторе отточить навыки экстремального вождения, запомнить определенную трассу, или освоить модель автомобиля, на котором планируется потом поездить вживую.

— Да, — кивнул я. — Я вожу уже восемь лет, правда, последний год — не очень активно, но у меня почти не было опыта езды на треке и на спортивном автомобиле (пара раз на подмосковном Мячково, конечно, считается, но было это давно и не очень серьезно). Хочу освоить азы управление автомобилем на высоких скоростях, в целом подготовиться к езде на треке, да и вообще — более безопасно управлять машиной даже на обычной трассе.

Кевин кивнул. Кажется, он еще и не такую сборную солянку из пожеланий от новичков слышал. У меня была простая задача: лучше понимать поведение и возможности автомобиля, в том числе на высокой скорости. По-крайней мере, так я себе это сформулировал.

Зачем мне это нужно? Да не нужно мне это! Я что, буду тут от погони уходить? Нет, конечно, хотя ездить на машине мне в этой стране, наверное, понадобится, особенно если из Лондона куда-то еще нужно будет ехать (Алекс хоть и грозился вернуться в Лондон домой, но чем черт не шутит, этот поляк может еще что-нибудь выдумать). Да и от слежки мне не должно понадобиться уходить — и уж точно я не планировал доводить ситуацию до того, что у меня на хвосте будут полицейские машины, которые нужно будет «потерять». Конечно, на ум снова приходили фильмы про Джеймса Бонда с Дэниелом Крейгом в главной роли — вот уж кто умел уходить от погонь на авто… но нет, нет, и нет — у меня и так забот хватало!

Тем не менее, из всех навыков, которые я мог получить прямо сейчас и малой кровью, навык вождения автомобиля в пограничных ситуациях прокачать было проще всего — прогресс не стоит на месте, и можно комфортно начать с помощью практики на СИМе — автосимуляторе, при этом не возбуждая совершенно никаких подозрений у моего «хвоста», если вдруг он по-прежнему продолжал неотступно за мной следовать.

Если же они увидят, как я посещаю, например, кружок по ножевому бою, вдобавок таская с собой под мышкой роман про разведку и шпионов, мои шансы остаться на свободе могут резко сократиться.

Кевин взялся за дело серьезно: сначала провел мне пятнадцатиминутный брифинг, рассказав о том, чем гоночный автомобиль отличается от гражданского, а также о том, какие навыки одинаково важны как на дороге общего пользования, так и на треке. Затем обрисовал примерный план занятий — сначала привыкаем к управлению, изучаем поведение автомобиля («будем ездить Джинетте Джи-Сорок, она легкая, не очень мощная, и у нее нет АБС — идеально для новичка»), учим повороты на треке («я запущу тебе трек Брэндс Хэтч Инди — был там? Это недалеко от Лондона»), и осваиваем азы торможения-разгона и траектории вхождения в повороты.

— Скорее всего, на основы уйдет несколько часов, так что не стремись все понять и делать правильно с первого раза, будет много информации.

Кевин не обманул: сначала сел в кресло-симулятор сам, проехал трассу несколько раз, подробно комментируя, что и как делает. Потом посадил меня, подключившись к моей гарнитуре — я слышал его голос поверх шума двигателя. Непривычнее всего было переключать передачи лепестками на руле и жать на тормоз — в спортивной машине у педали практически отсутствует ход, и поначалу кажется, что она не работает, а давить на нее все равно нужно изо всех сил.

Пара кругов — и я потихоньку начал осваиваться.

Еще пара кругов — и я начал чувствовать, что неплохо разобрался в предмете.

А еще спустя пару десятков кругов — мы встретились на второе занятие на следующий же день — я осознал, что вообще ничего не знаю и не умею.

Сократ слов на ветер не бросал.

В конце второго занятия, когда мы пересели на более мощный автомобиль («есть Ауди, есть Порше GT4 — тебе…» — «Порше» — «Согласен), мне пришло сообщение от Ильи.

Илья просил срочно созвониться.

Разговаривать прямо в торговом центре или на улице перед ним у всех на виду я не решился, поэтому я проследовал в ближайший туалет, и, заперевшись в кабинке, набрал Илье.

— Есть новости, — сказал он, — ты в безопасном месте?

— Да, — я даже не представлял, как оказался рад его слышать. — Что там, дружище?

— Да движуха у вас там, конечно. Главная новость: твой этот немец, Маттиас, который в Исландии — помнишь про него?

Да как же тут не помнить.

— Так вот, я засек его в Лондоне, Тох.

На мое «чтоооо?» Илья продолжил.

— Не спрашивай, как, но есть метод, только не очень точный. Этот парень далеко не так прост, как кажется. Я не могу сказать, где он, когда приехал, и как передвигается — только знаю, что он теперь в Лондоне.

Илья немного помолчал, чтобы дать мне пару секунд, чтобы запроцессить эту информацию, потом добавил.

— По нему у меня финальное впечатление такое: он не тот, за кого себя выдает. Все мои проверки его предыдущих мест работы закончились в итоге ничем. Если не залезать так глубоко, как залез я — в принципе, никаких подозрений. Но я отталкивался от того, что, раз ты спросил у меня про этого товарища, значит, подозрения есть, и копал сразу на совесть. Мой вывод: он не работал в местах, указанных в его профиле. Может быть, этих мест вообще не существовало, и это просто прикрытие для другой деятельности. Учитывая… скажем так, характер твоих проблем, понимаешь, что это может быть?

— Могу угадать общее направление, скажем так.

— А тут только про общее направление и можно говорить, ничего конкретнее мне даже с моими ресурсами не накопать, Антон, тут уж извини. Это не то же самое, что этот второй, Алекс, с тем вообще все понятно — тусит в своих горах, видимо, реально, я даже тебе могу сказать, на какую гору в Уэльсе он собрался залезать на следующей неделе. Ладно, по третьему имени…

Я не поверил ушам.

— Подожди-подожди, что ты сказал?! Про Алекса?

— В отличие от твоего друга-немца, этот явно простой гражданский. Но по ходу дела, он реально скоро после того, как устроился к вам работать, постирал всю личную инфу о себе в соцсетях. Как будто решил на всякий случай подстраховаться…

— Так, это все важно, но что ты сказал о горах? Где ты сказал он сейчас?

— Вот в том-то и дело, что где он сейчас — я сказать тебе не могу точно, потому что у меня нет возможности перехватывать весь трафик британских сотовых операторов и прямо тебе указать на точку на карте. Я работаю с косвенными данными. Про местонахождение прямо сейчас могу только сказать, что у меня нет оснований полагать, что он выезжал за пределы Великобритании в последние полгода точно. Но ты же и говорил, что он где-то в Лондоне живет, или рядом, так что все сходится.

— Да-да, он отсюда, но мне он говорил, что он в Польше!

— Чего?!

— В Польше! Он мне говорил, что он в горах, но в горах в Польше, у себя там, на родине!

— Ну я не могу со стопроцентной уверенностью утверждать, но на нем нет ни одной европейской симки сейчас, и под своим именем он из Британии никуда не вылетал. А по другим моим данным, по следам его деятельности в сети, совершенно очевидно, что он именно самый обычный разраб, гражданский. Не то что Маттиас. Ну ты понял.

— Вот так новости…

— А вот что точно тебе могу сказать, так это то, что он реально сидит на форуме — да-да, я знаю, форумы — прошлый век, но вот такой он старомодный, — любителей горных походов, и планирует забираться на какую-то там гору в Уэльсе в следующий четверг. У меня даже есть данные о брони какой-то там избушки в горах, где он останавливается.

— В Уэльсе, Илья? Ты уверен? Это же в Британии!

— Так а я тебе о чем, конечно! Я тебе скину всю инфу и локацию, посмотришь сам. Если он тебе голову морочит, то это может быть как-то связано с тем, что он удалился из соцсетей по какой-то причине. Может, правда боится, что его найдут не те люди? Блин, Тох, вот тут тебе самому надо думать.

Думать я пока мог с трудом, конечно. Слишком много новостей. Я даже представлять не хотел, что бы сказал мне Сергей, если бы узнал, что мой единственный нормальный контакт, которого я так ждал «откуда-то из гор в Европе», все это время сидел, получается, у нас под носом.

Бред какой-то.

— И третье имя, — сказал Илья. — Слушай.

Я выслушал, хотя сосредоточиться после предыдущих новостей было сложновато.

Когда я вернулся домой, меня догнали обещанные сообщения от Ильи с данными о том месте, о котором он упомянул. Я открыл карту, вбил координаты, посмотрел на зеленый цвет вокруг заветной точки, где должен был оказаться Алекс через шесть дней.

И рассмеялся в голос. Потому что уж если выбирать между плакать и смеяться, я предпочитаю выбирать второе.

Выходные я провел просто замечательно: день у меня начинался со спорта, затем я ехал тренироваться на стимуляторах с Кевином. Он уже планировал делать из меня ‘gentleman racer’ — в английском языке этот элегантный термин обозначал автогонщика-любителя, который был при деньгах и мог сам спонсировать свои выступления. Я же старательно следовал всем его советам и инструкциям, потому что неожиданно для себя понял, что мне они могут и вправду пригодиться.

Как там пел Наив? «Нормально не могу я жить без приключений, проблемы нахожу, потом опять и снова, все говорят, что это не совсем здорово».

Да, пожалуй, все сходится.

В субботу вечером я зашел в магазин обновить гардероб, потом сделал еще один звонок, и в воскресенье утром на ничем не примечательном перекрестке, куда я добрался на метро, сделав перед этим ровно четыре пересадки, каждая из которых была нужна только чтобы «затеряться», меня уже ждал черный Пежо — местное такси.

Внутри — знакомое лицо.

везде свои

— Сэр, — затараторил мой старый друг, таксист-пакистанец, который довозил меня из аэропорта, когда я только приехал в Лондон. Своим традициям он не изменял: облачен он был в неизменную черную футболку из толстого хлопка, на шее — золотая цепь, на запястье — огромные Джишоки. — Боже, сэр, я даже не поверил, когда я вас услышал, ну где я и где вы, — он, похоже, по-прежнему считал меня каким-то великим путешественником, и то, что при мне сейчас не было моего тактического рюкзака, его не переубедило. Зато он увидел, что я теперь тоже носил ДжиШоки — да причем похожие на те, что он мне советовал — так что его восхищению моей скромной персоной не было предела. — Но я к вашим услугам, разумеется!

Я платил наличными, и этого уже должно было быть достаточно, чтобы он проникся ко мне уважением. Если же он сам себе создал красочную легенду и ее же волевым усилием решил придерживаться — то кто я, чтобы ему препятствовать?

Когда я продиктовал адрес, он удивился, но виду постарался не подавать.

Видимо, думал, что мы с ним поедем сразу в штаб-квартиру местного Центра Правительственной Связи — по сути, штаб-квартиру коллективной разведывательной службы Великобритании (в простонародье — «донат», прозванный так за специфический внешний вид комплекса зданий, находится в ста милях к западу от Лондона; и да, по вечерам, помимо Ле Карре, я начал читать соответствующие статьи в Википедии).

— Мааз, — обратился я к нему, когда мы выехали из города, и я убедился в том, что в зеркале заднего вида никаких черных кроссоверов или Ауди-универсалов не было, — а что значит твое имя?

— О, я благодарен вам, сэр, за то, что вы спросили! — тут же загордился он. — Мааз — это имя моего отца, и он передал его мне — значит «храбрый». Это значит наша семья всегда была известна нашей смелостью и тем, что мы не боялись защищать слабых и обездоленных, и не оставались в стороне, когда кто-то попадал в беду. Я горжусь своим именем и своей семьей, сэр, и делаю все возможное, чтобы жить в соответствии с этим именем!

Я удовлетворенно кивнул и поблагодарил его за ответ, отметив, что имя и вправду замечательное.

— А что означает ваше имя, сэр, могу ли я спросить вас? — немного помедлив, он добавил, — «Артур», правильно?

— Да, «Артур». Это очень древнее имя. Говорят, оно произошло от кельтского слова «Арт» — медведь. Оно означает силу.

— О, я не знал! Вам, сэр, очень подходит это имя!

Хорошо, когда производственная необходимость позволяет примерить на себя чуть более героические имена, чем те, что нашлись в голове у моих родителей примерно в тот самый момент, когда по новостям показывали танки и отряды ОМОНа вокруг уже не вполне целого и не вполне белого Белого Дома.

Спасибо, хоть не «Борис».

— Благодарю, — откликнулся я. — Вот что, Мааз. Настоящая причина, по которой я решил воспользоваться твоими услугами, заключается не в том, что мне понадобилось посмотреть на Уинсдорский замок — хотя к нему, конечно, никаких претензий. Настоящая причина в том, Мааз, что у меня есть к тебе одна большая просьба — и время у нас с тобой ограничено. А еще мне важно, чтобы мы с тобой могли обсудить это с глазу на глаз, так, чтобы никто об этой просьбе, кроме нас с тобой, не узнал.

По мере изложения сути моего запроса глаза Мааза лезли на лоб, и несмотря на то, что он явно не ожидал так быстро оказаться замешанным в сверхсекретных и сверхопасных делишках, которыми, по его стойкому убеждению, я только и делал, что промышлял на регулярной основе, только что им же поведанная история о значении его имени не оставила ему шансов на то, чтобы сдать назад, не опозорив этом весь его храбрый и справедливый род.

Надо отдать ему должное — немного поразмыслив, он набрался решимости и заявил.

— Я вас не подведу, сэр. Ждите моего сообщения завтра.

Сообщение действительно догнало меня на следующий день утром на выходе из душа.

«Могу организовать встречу сейчас. Вы готовы?»

«Да. На том же месте через час?»

«Буду вас ждать».

Когда мы встретились — Мааз в своем обычном прикиде за рулем своего темного-синего «Пежо» — он с каким-то еще более нескрываемым пиететом оглядел меня с головы до ног и сообщил.

— Сэр Артур, — меня слегка передернуло от такого обращения, потому что после «сэр» принято называть полное имя и фамилию, так же как после «мистер» — только фамилию. Но я сам виноват — свою фамилию старине Маазу я, конечно, называть не собирался, — я познакомлю вас с боссом гаража, который чинит мою машину и машину многих моих коллег и друзей. Он очень уважаемый человек, и его многие знают, но вы, конечно, еще и не таких повидали.

По мере нашего немного неловкого диалога выяснилось, что Мааз не особо-то и знает товарища, к которому мы направлялись, и чуть ли сам не побаивается встречи с ним, но ради меня, конечно, проявил решительность (и храбрость!) и попросил очную ставку.

Называл он его не иначе как «Фиксер», что в переводе с английского приводило нас к занятной игре слов: с одной стороны, это слово можно перевести как «ремонтник», что вполне логично указывало на его официальный род деятельности. С другой — как «решала». Что тоже могло указывать на его род деятельности… Так или иначе, Мааз заверил меня, что Фиксер точно поможет мне с моим запросом.

А о большем я и не просил.

Мы свернули с окружной на узкую однополосную дорогу с разбитыми обочинами — классика. Мааз снизил скорость, и хотя ехать можно было до шестидесяти миль в час, даже тридцать тут казались неоправданным риском — разъезжаться со встречными потоком и при этом остаться с правым боковым зеркалом было той еще задачкой.

Малозаметный поворот налево — дорога еще уже и еще хуже — и шлагбаум. Рядом — будка с охранником. Мааз вышел из машины, о чем-то с ним переговорил — и шлагбаум поднялся. По бокам — уже зеленеющие заросли, затем промзона. Череда поворотов, и мы припарковались перед огромным ангаром с надписью «you come to us — we fix it», что снова можно перевести и как «приежаете к нам и мы чиним», и как «приходите к нам и мы улаживаем ваши проблемы». Я еще раз улыбнулся такой двойственности смыслов, представляя, что на самом деле мы перенеслись в какие-нибудь Люберцы образца начала нулевых.

Мааз оценил мою довольную ностальгическую ухмылку как знак того, что мне все нипочем, и я еще и не такое видал.

В принципе, он был прав.

Когда мы вышли из машины, нас заприметил один из механиков, осматривавший Порше, который стоял у двери в ангар. У массивных и наглухо закрытых дверей стояли еще автомобили — по большей мере неприметные форды и шкоды, но, конечно, все мое внимание приковал именно Порше. Я тут же забыл о своих проблемах: это был девятьсот одиннадцатый, причем довольно старая (сейчас можно уже сказать — «винтажная») модель, которую в свое время недолюбливали: девятьсот девяносто шестой, с не вполне круглыми передними фарами, но поздняя модификация, без оранжевых подфарников. Тем не менее, автомобиль выглядел великолепно: классический серебристый цвет — как Астон Мартин ДБ5 Джеймса Бонда в фильме «Скайфолл», в широком кузове — сзади надпись Carrera 4S, и с начищенными до блеска хромированными колесными дисками. Мой отец любил автоспорт, и я бывал на заездах кольцевых гонок, да и сам пару раз ездил на относительно мощных машинах, но девятьсот одиннадцатый Порше так и остался для меня Святым Граалем, к которому я разве что только прикасался в салонах и на «горе» — во время съездов автолюбителей напротив МГУ на Воробьевых Горах. Тот, что стоял передо мной, был явно в очень хорошем состоянии, несмотря на годы — такие прекратили выпускать в две тысячи пятом.

— Мы к Фиксеру, — обратился Мааз к механику.

Тот мгновенно испарился, юркнув в боковую дверь — створки ангара оставались наглухо закрытыми, возбуждая довольно обоснованные подозрения о том, что мы действительно переместились в Люберцы конца девяностых.

Через минуту дверь снова открылась.

Фиксером оказался высокорослый и плечистый мужчина, на вид лет под пятьдесят. Он вышел к нам, одетый в светлые джинсы, кожаные ботинки, и черную рубашку навыпуск. На каждой руке — по несколько перстней. Судя по лицу, национальность его…

— Это ты Мааз? — спросил он, обратившись к моему — сообщнику? Меня он вниманием не удостоил, что меня нисколько не смутило — я занимался рассматриванием салона Порше через боковое стекло: салон был из черной кожи, классический. Я уже представлял, как завожу автомобиль, трогаюсь, сначала слушаю рокот двигателя, а потом, уже на трассе, включаю музыку — тут, конечно, еще CD диски, прям как в детстве — какой-нибудь старый русский рок… «…мой порядковый номер — на рукаве! пожелай мне удачи…»

— Да, сэр, — Мааз поклонился Фиксеру чуть ли не в ноги.

Ах вот как, значит? То есть границы его трепетного уважения простираются далеко за пределы моей овеяной тайной персоны!

— Джентльмен, о котором я вам говорил, — и Мааз указал на меня.

Фиксер, судя по виду, уже был готов вздохнуть с видом «мне, конечно, не до этого, но я сделаю вид, что выслушаю вас, а через минуту выгоню», но я резко развернулся, сделал пару шагов навстречу ему, и сказал:

— Барев дзес!

Затем, по-русски:

— Меня зовут Артур, рад встрече.

Фиксер сначала опешил, но тут же собрался, а на лице мелькнула ухмылка.

— Мэня знают тут как Фиксэр, — ответил он мне на русском с акцентом, и пожал мне руку. — Ну пойдем, пагаварым. Таксисту скажи, чтоб тут падаждал.

Когда мы зашли к нему в каморку, и там из динамиков играли System of a Down, я даже и не удивился.

Армян в любой стране за версту видно.

— Будэшь чай, коньяк?

— Буду чай, коньяк.

Фиксер повеселел.

— А ты сматрю — как это па-русски — саабражаешь.

Он налил чаю, затем — ну конечно же! — на столе появилась бутылка «Арарата» и два бокала.

Выпив по паре глотков «за знакомство» и признав во мне человека, который, как минимум, уважает традиции, Фиксер сказал, что не собирался удовлетворять мою просьбу, а встретиться согласился только чтобы Мааз знал, что Фиксер всегда готов выслушать «своих таксистов».

Разумеется. Какой предприимчивый бизнесмен, работающий с ремонтом не всегда законно добытых автомобилей (а что еще прикажете думать?) откажется заодно еще и крышевать таксистов?

Кстати, интересно, как его на самом деле звали? Феликс? Чтобы рифмовалось с его кликухой? Или что-то совсем не связанное с ней — скажем, Арам или Эрик? Ладно, мы пока не такие большие друзья, чтобы я спрашивал его имя.

— Но сэйчас думаю, что я магу с табой дагаваритса, — сказал Фиксер, перейдя к чаю. Я поблагодарил его за угощение и гостеприимство, с удовлетворением отметив про себя, что он больше не доливал коньяку — у нас тут все таки переговоры, а не попойка. — Мне Мааз передал, что ты хочэшь, но давай, чтобы бэз этого, сломанного тэлэфона.

Я кивнул.

— Я — турист. Мне нужен легковой автомобиль. Есть три условия, в порядке важности. Первое — мне не должны приходить штрафы. Я, конечно же, о штрафах за неправильную парковку, никакие другие законы я ни в коем случае не планирую нарушать. Второе — автомобиль должен быть надежный. Третье — неприметный. У меня нет времени и документов, чтобы покупать его официально. Но у меня есть наличные, и автомобиль мне нужен быстро.

Феликс вообще не удивился.

— Есть адын вариант. Дэсят тысяч. Других нэт.

— Что за вариант?

Мы, конечно, оба понимали, что я, скорее всего, соглашусь. Меня начинала с новой силой одолевать паранойя, и на то было очень много причин. Новости об Алексе сначала сбили меня с толку, а затем породили сразу несколько теорий в моей голове, не суливших совсем ничего хорошего. Одновременно с этим Сергей — время, которое он мне дал, уже истекало, и как только он меня снова поймает, он потребует от меня информации. Да и наши западные партнеры, боюсь, могли начать что-то подозревать.

Времени у меня не было.

Мы с Фиксером вышли на улицу. Мааз наблюдал за нами, сидя в машине, и увидев, как мы дружелюбно общаемся, видимо, еще повысил мою репутацию в своих глазах.

— Эта машына адного нашэго бывшэго клиэнта. Задолжал нам, пришлось забрать. Номера фэйк, прадать мы ее все равно пака не сможем, а нам нэ нужна сэйчас — дэньги нужнее.

Я посмотрел в сторону пары припаркованных на улице Фордов-хэтчбеков этак десятилетней давности. Да, неприметные. Надеюсь, на ходу. Но десять тысяч за такую машину — это, конечно, грабеж, особенно с учетом того, что к ней, очевидно, не прилагается ни страховка, ни техобслуживание, ни возможность ездить по дорогам легально. Я почему-то думал, что в таком случае автомобиль должен стоить дешевле, а не дороже. Но что делать, видимо, мое представление о затратах на услуги мира британско-армянского криминального бизнеса никуда не годились.

— Она старая, но надэжная, — сказал он.

Ага, конечно, а еще «мы, русские, друг друга не обманываем».

— И мы сделаем тэбе техосмотр, так что доедэшь, куда тэбе надо — и даже вернэшься обратно, если захочэшь.

Ну, это вряд ли, но предположим.

— Есть только адна проблэма.

Ну вот мы и добрались до главного. Естественно, есть проблема.

— Она нэ савсэм нэпримэтная, — и с этими словами Фиксер указал на серебристый Порше.

Даже в моей ситуации человеку не чуждо испытывать счастье. Простое, честное, со всплеском дофамина — радости от предвкушения — и резким появлением желания жить, пусть и в этом бренном, несовершенном, и полном опасностей мире. Увы, подобное счастье мы испытываем нечасто: обычно оно оказывается либо чересчур недолговечным, либо ненадежным, либо — заимствованным, словно мы подсмотрели его у кого-то в вишлисте и согласились на него за неимением альтернатив.

Все это неизбежно ведет к разочарованию.

И лишь редкие, совершенно уникальные возможности, на которые раз в столетие расщедривается судьба, представляют избранному счастливчику испытать это чистое, искреннее, незамутненной счастье.

Девятьсот одиннадцатый Порше — источник именно такого счастья.

— А он вообще на ходу? — спросил я.

— Поедэм прокатимся, — и с этими словами Фиксер извлек из кармана ключи на правильном брелке с черным скакуном на золотистом фоне.

Мааз, бедняга, оставался в своем Пежо, изо всех сил делая вид, что его совершенно не интересовало, что происходило снаружи.

А Порше, однако, завелся легко и сразу. Мотор издавал приятный, ровный рокот — ничего не стучало, ничего не свистело и не скрипело. Я бросил взгляд на панель приборов — пробег семьдесят с чем-то тысяч. Не так уж и много для машины из первой половины нулевых.

Так как Фиксер не стремился продать мне автомобиль в традиционном смысле этого слова, он и не стал ничего про него мне рассказывать. Вместо этого включил передачу — это был девятьсот одиннадцатый на механике! — и мы поехали.

Меня поразило, насколько крепким, единым целым ощущался автомобиль, и насколько чутко и точно он реагировал на любые движения руля. Я в целом был довольно холоден к спортивным автомобилям, а Порше девять-один-один любил за дизайн, но езда даже на пассажирском сидении, просто туда-сюда по прямой дороге, растопило мое сердце (немного, правда, подготовленное часами тренировок на симуляторе).

Когда мы вернулись, ясно было две вещи: по-крайней мере прямо сейчас этот Порше работал отлично и был в замечательном состоянии, и если бы у меня не было причины покупать его и куда-то на нем ехать, то ее следовало бы придумать.

Но причина, как я уже подозревал, была.

Пять тысяч фунтов наличными я отдал Фиксеру сразу. Еще пять тысяч я пообещал вручить ему после того, как его ребята поменяют расходники («завтра всэ будэт»), и я заберу автомобиль. Фиксер, как я и ожидал, был товарищем, явно повидавшим жизнь — молча взял деньги, не задавая никаких вопросов.

Мааз на обратном пути забыл все английские слова, так что ехали мы под аккомпанемент его благоговейного трепета.

Теперь мне предстояло кое-что выяснить, кое с чем разобраться, и кое к чему подготовиться — все одновременно и сразу.

Я не заходил домой — направился сразу в тренажерный зал. Тяжелую тренировку устраивать не собирался, но около часа я там все же провел.

Сергея не было.

С Сергеем я встретился, когда вернулся домой.

Он сидел в комнате, на диване, и не спускал с меня глаз.

— Нагулялся? Присядь, поговорим.

— Чаю будешь? Пойдем на кухню, тут неудобно.

— А ну сядь млять на место!! — крикнул он, вскочив на ноги.

Мое выражение лица никак не изменилось.

— Сергей, мне тоже надо с тобой поговорить. И о том, что я узнал, и о том, как быстро я смогу дать тебе информацию, которая тебе нужна. Я серьезно отношусь к твоим условиям, хочу жить, и хочу, чтобы мои близкие не подвергались опасности. Так что я никуда не денусь. Все, что я предлагаю — налить чаю и сесть за стол.

Сергей поразмыслил, кивнул.

— Окей. Но без резких движений. И только попробуй мне в чай добавить молока, пристрелю.

Я не стал говорить, что пристреливать ему меня было нечем, и тоже просто кивнул.

Сели.

— Я начну? — начал я.

Сергей молча слушал.

Я напомнил ему про своих «коллег». Сказал, что баланс сил изменился — оказалось, что один из них вернулся из отпуска в Лондон, и что послезавтра у меня будет встреча, в процессе которой я разузнаю все, что только возможно. Дополнительно я рассказал, что начальник проекта, на которого я работал, тоже скоро с нами встретится — мне только нужно вначале подговорить своего первого коллегу.

Сергею я не лгал. Я даже ничего не утаивал. Но абсолютно все о последовательности действий, которые я планировал совершить, и способах, которыми собирался воспользоваться, ему знать было не нужно.

— Я понимаю, что этого может быть недостаточно, — сказал я, предупреждая его претензию. Или, скорее, претензию людей, приказам которых он вынужден был подчиняться. — Поэтому я готов передать тебе файлы нескольких проектов, над которыми я работал. Это совершенно секретная информация, она нигде не была опубликована, и мне пришлось потратить неделю, чтобы ее раздобыть.

— Они знают, что эти файлы у тебя? — поморщился он.

— Нет, никто не знает кроме меня и одного моего друга в России, который помог мне их скачать. У меня в теории к ним должен быть доступ, я ничего не ворую — просто доступы с рабочего аккаунта, который сейчас недействителен. И по нашим правилам, как я уже сказал, они мне сейчас не должны понадобиться, потому что показывать их кому-либо вовне запрещено.

Сергей пока не возражал.

Я достал из кармана флешку.

— Все здесь. Шифрования нет, я не знаю, как это делать, я просто дизайнер, так что я просто скачал то, до чего мне помогли дотянуться. Но там есть еще. Обязательно передай, что если вы дадите мне хотя бы неделю…

— Слишком долго! — отрезал Сергей.

Хороший знак.

— Сергей, я тороплюсь как могу, но я не хочу, чтобы ты называл самые оптимистичные прогнозы, которые потом отрикошетят нам обоим по коленям. Тебе такое надо? Я принес вам файлы — там гребаные чертежи, слышишь? — которые нужно показать правильным людям, и тогда у них будет работы на месяц! Я точно так же хочу разобраться, ну или просто вначале выжить во всем этом… Но если я распугаю своих «коллег», то нам больше никто не поможет, и мы останемся ни с чем.

И еще небольшой вопрос, который бы неизбежно повис в воздухе, требовал моего ответа. Откладывать — себе во вред.

— Там только начало, и до остального мы можем добраться только через меня и только если вы дадите мне еще времени. Я итак рисковал, чтобы раздобыть эти файлы, но я понимаю, что не могу к тебе с пустыми руками прийти.

— Если там, — Сергей взял у меня из рук флешу и помахал ей, — пустышка, китайских предупреждений больше не будет.

— Там не пустышка.

Мы оба понимали, что ценность информации на флешке определять буду не я и не Сергей.

Он допил чай. Я спросил, что он думает насчет агентов, которые за мной следили.

Сергей не посчитал нужным скрывать свое недовольство.

— Тебе надо вернуться к прежнему ритму. Есть подозрения, что еще чуть-чуть, и ты их спровоцируешь. Я думаю тебе не надо объяснять, что у тебя на родине не хотят, чтобы ты с ними общался. Хочешь прожить еще хотя бы неделю — веди себя максимально неприметно, ходи теми же дорогами и в то же время, что и всегда.

— Конечно, именно так я и сделаю.

Сергей ушел через задний двор — он тоже был в курсе, где обычно парковался черный Фольксваген.

Когда стемнело, я специально зажег свет сразу в нескольких комнатах — чтобы даже слепому было понятно, что я явно не планировал ложиться спать. Собрал рюкзак — положил туда немного новой одежды, которую успел закупить, пока курсировал между кофейнями и торговым центром с автосимуляторами: джинсы из тянущегося хлопка — чтобы не стесняли движений, рубашка в клетку из толстой фланели, белье и пара черных футболок. Еще раз перепроверил, на месте ли все документы (упакованы в водонепроницаемый целлофановый конверт), мультитул, тактический фонарик. Оценил размеры рюкзака: он все еще выглядел не вполне городским, но стал покомпактнее, и явно уже лучше вписывался в концепцию «серого человека», про которую говорил Виктор — мне нужно было как можно меньше привлекать внимание. В рюкзак же я запихнул и свежекупленную темно-зеленую куртку Барбур из вощеного хлопка.

Через пару часов я надел свою неизменную бежевую ветровку и, потушив везде свет, вышел на улицу. Я не торопился, позволяя хорошо себя рассмотреть, и размеренным шагом направился вверх по улице.

Ночевал я в ничем не примечательном отеле на противоположном конце Лондона, куда я добирался на такси, чтобы ни в коем случае не позволить моим новым друзьям на черных кроссоверах упустить меня из виду.

Вторник я постарался провести максимально нетипично — вышел из дома поздно (тренировался утром в спортзале внутри отеля), поехал на вокзал и долго рассматривал табло прибытия поездов, потом присоединился к группе итальянских туристов, и даже зашел с ними в паб (пить не стал), из которого затем направился на Ливерпуль Стрит и пошел в кинотеатр. В общем, постарался сделать все, чтобы возбудить подозрения.

Мне и самому этот цирк давался нелегко, но сейчас, когда в любом момент мог поступить приказ на мою ликвидацию, я не нашел лучшего способа попытаться остаться в живых, кроме как изо всех сил привлечь внимание спецслужб западных, одновременно затерявшись для спецслужб восточных.

И не возвращаться туда, где дверную ручку мне могут намазать чем-то, что негативно скажется на моей ожидаемой продолжительности жизни.

В дом Алекса я не возвращался, и ночевал в новом отеле, в новом районе.

А наутро в среду, взяв с собой собранный еще в понедельник рюкзак, явился на тренировку в свой обычный тренажерный зал в надежде, что Сергей туда рано или поздно заявится.

Так и получилось.

— Давай подстрахую? — скорее сообщил он мне, когда я собрался делать жим гантелей сидя.

Он наклонился ко мне.

— Какого черта ты вчера исполнил?

— Я по-другому не мог, ты меня сам торопишь. Нужно было повлиять на коллегу, и сбросить с хвоста слежку.

Сергей выругался — но очень спокойно, так, чтобы не привлекать внимания, одновременно считая мои повторения.

— Получилось наоборот, — процедил он. — Ты сам-то откуда знаешь, как терять слежку? Напортачил так напортачил. Моя чуйка мне говорит, что они готовятся уже сейчас тебя брать. Тебе не дадут дойти до дома.

— Я уже сегодня могу с ним встретиться и поговорить.

И это было чистой правдой.

Сделав подход, я поднялся со скамьи, и, делая вид, что благодарю Сергея за то, что он так замечательно подстраховал меня, сказал:

— Помоги мне сбросить их сегодня. Мне нужно дотянуть до вечера. Вечером мы с тобой встретимся, и я передам тебе больше инфы.

— Твоя удача, что на флешке оказалось что-то важное, — процедил он.

Я попытался не подавать виду, какое облегчение испытал в этот момент.

Немало времени было вложено в то, чтобы документы, изображения, и чертежи на флешке для русских выглядели как что-то запредельно секретное и стильное, но суть от этого не менялась: это были все те же четыре проекта из моего закрытого биханса, которые, при желании и наличии небольшого количества мозгов, они легко могли бы найти и сами.

Возможно, они это и сделают, но свою роль они уже выполнили — я выиграл время.

— У нас еще пара-тройка дней, Антон, — предупредил меня Сергей.

Мне не нужна была пара-тройка. Мне нужны были ровно сутки, и еще мне нужно было выехать из города.

Инструкции, которые дал мне Сергей, не отличались привлекательностью. Все до боли банально — гораздо банальнее, но при этом — действеннее, чем нам показывают в фильмах.

Инструктаж продлился всего пару минут.

— Это все?

Он кивнул.

— Ты выйдешь? Можешь их отвлечь?

Сергей покачал головой.

— Нет, меня сразу раскроют. Это не поможет ни тебе, ни мне. Тебя просто уберут.

И тебе, Сергей, тебе это тоже грозит трагедией.

Но я ничего ему не сказал.

Всему свое время.

Сначала мне нужны были сутки.

Из туалетной кабинки я отзвонился Маазу. Он был готов. Его инструкции: ждать меня на улице Мидланд Роуз у выхода из вокзала St Pancras.

Посмотрел на часы, включил таймер.

Переоделся — новые темно-синие джинсы, клетчатая фланелевая рубаха. Сверху — куртка Барбур Сэппер оливкового цвета. Телефон, карты, наличные, мультитул, тактический фонарь — все по карманам куртки.

Пора.

интерлюдия: хелли

— Извини, но сегодня берем его.

— Кирк, нам нужно еще пару дней, и мы хотя бы поймем…

Хелли остановилась — ее напарник отрицательно качал головой.

Было ясно — это все.

— Новые данные из Центра, Хелли, извини. Ты видишь, что я тебе доверяю, и дело не в тебе или в том, что мы расходимся во взглядах на русского.

Он повернулся к ней, встретил ее взгляд.

— Они приступают к тестам Грифона. У нас… не знаю, месяцы, может, недели, чтобы укомплектовать команду. С меня шкуру спустят, если мы не разберемся с парнишкой… Я знаю, что мало шансов, что он станет нам помогать после того, через что мы его проведем, но еще хуже оставлять его позади неизвестной переменной, которая может ударить в спину. И из того, что мне передали, по поводу Грифона… там теперь все по-серьезному.

Неужели ему самому… страшно?

Хелли не ответила.

Она сделала все, что могла.

Теперь тайна Антона — а она была, пусть даже сам парень невиновен и ни о чем не догадывался — будет раскрыта другим, менее… цивилизованным путем.

— Визуальный контакт есть, все по плану, — раздалось из рации в автомобиле, где сидели Кирк, Хелли, и Бриттани. Значит, Антон наконец-таки появился в тренажерном зале.

Четыре оперативных сотрудника караулили в двухстах метрах от его дома: двое недалеко от дорожки, по которой он обычно возвращался из спортзала, еще двое — в машине. Еще одна машина — с другой стороны спортзала, на случай, если объект снова изменит своим привычкам и не станет возвращаться домой. Наступления темноты решили не ждать: с учетом изменившихся паттернов поведения Антона они не хотели рисковать упустить его из виду в течение дня, да и прохожие обычно не блещут бдительностью и желанием исполнять гражданский долг, а потому вряд ли станут мешаться под ногами.

Кроме того, после тяжелой тренировки утром объект вряд ли будет полон сил и энергии сопротивляться. Так она старалась теперь и сама о нем думать: «объект».

Почти час — все тихо.

Затем, внезапно.

— Всем внимание, всем внимание! — рация разорвалась от крика. — Объект уходит, зашел в метро!

Какого черта они его проморгали, как?! Хелли была то ли взбешена, то ли заинтригована. Возможно, и то, и другое.

— Он переоделся, внимание, темные джинсы, зеленая куртка. Иду за ним, мы спускаемся!

Как же быстро что-то пошло не по плану.

Еще через две минуты.

— Хелли, Кирк, мне нужна ваша поддержка, скоро пропадет связь, он двигается в сторону центра.

— Твою мать, — сказала Хелли, на этот раз успев выключить рацию.

Скоро связь с оперативным сотрудником оборвалась.

— Группам: повышенная готовность, объект в метро, с ним только один наш, как только появится новая информация о дислокации, едут сразу все группы, сразу все — будем забирать его, повторяю: задерживаем объект при первом же визуальном контакте вне зависимости от оперативной обстановки, нельзя допустить, чтобы он ушел, — это Кирк.

Двадцать пять минут — радиомолчание. По внегласному правилу при невозможности установить местоположение объекта они неторопливо двинулись в сторону центральных вокзалов.

И не прогадали.

Тишину нарушил сотрудник, ехавший на метро за Антоном.

— Я его потерял, ушел, падла, скинул меня, но он на Кингс Кросс, еще раз, на Кингс Кросс! Я поднимаюсь наверх и буду смотреть за переходами, прикройте выходы!

Кирк зло ухмыльнулся.

— Щенок, думал, обдурил нас. Никуда он не уйдет!

Они были на параллельной улице всего в паре минут оттуда.

— Всем внимание, всем группам! На Кингс Кросс, как можно быстрее, объект может предпринять попытку выехать из города, не выпускаем его!

Работали слаженно: Хелли, которой теперь уже не было смысла скрываться и избегать попадаться на глаза Антону («Хелли, ты — со всеми!» — Кирк), высадили у бокового выхода на улицу Мидланд Роуд из вокзала St Pancras. Как только она вышла, автомобиль с визгом шин развернулся и поехал к площади с обратной стороны — там выходов и путей отхода было гораздо больше, плюс именно там были выходы из метро на улицу, которые до прибытия остальной команды, а, может быть, и еще одной или двух машин с оперативниками, закроют Кирк и Бриттани.

Хелли вошла внутрь и оказалась на небольшом пятачке: слева турникеты к пригородным поездам, сзади единственный выход на площадь, с двух других сторон — длинные переходы. Все как на ладони. Пара шагов в сторону — и Хелли практически скрыта в полумраке небольшой кофейни. Ее — почти не видно. Ей же — видно все.

Рация продолжала разрываться.

Приехали остальные — одна группа присоединилась к Кирку со стороны выхода на площадь, вторая ринулась к выходам к платформам и дополнительным выходам наверх. Два вокзала впритык друг к другу — не самое идеальное место для попытки поймать одного-единственного человека, но каждый из сотрудников досконально знал свои сектора и годами тренировался подмечать даже самые неочевидные детали именно в таких ситуациях.

Проще говоря, находить, задерживать, или — когда того требовал долг или оперативная обстановка — устранять людей.

Хелли на руку играло то, что потоки людей со стороны обоих коридоров шли наплывами — раз в минуту-полторы ее сектор пустел, и, скрывшись за козырьком кофейни и неторопливо курсируя между столиками с самого ее краю, она видела каждого, кто направлялся к турникетам или к выходу на улицу. Кроме того, по уже доведенной до автоматизма привычке она прокладывала свой маршрут, минуя поле зрения видеокамер. Она предпочитала думать об этом как о стандартной предосторожности — потому что иначе ей пришлось бы признать, что ее паранойя вышла на новый виток активности, а это сейчас могло помешать ей сосредоточиться.

Когда Хелли задумывалась над тем, почему она занялась оперативной работой и была так хороша в своем деле, она всегда вспоминала тот укол адреналина, тот всплеск эмоций, который переживала, когда видела свою цель. Охотник, надо думать, испытывает подобные ощущения, когда на третий день бессонного выслеживания крупной, опасной добычи, наконец встречается со зверем лицом к лицу, и понимает: ему некуда бежать. Им обоим — некуда бежать, и сейчас произойдет что-то очень важное, что приведет к невозвратимым последствиям.

Хелли была так хороша в оперативной работе не только потому, что чувство это само по себе было желанно, и привязанность, а быть может даже зависимость от него неизбежно развивалась в каждом человеке, стоило лишь ему только его испытать, но и оттого, что дар чувствовать хоть что-то еще, будь то ощущение любви и привязанности, или ненависти и обиды, у Хелли отсутствовал. Она никогда не испытывала то, что люди называют «острыми ощущениями»: ни секс — хотя физиологические потребности ей были знакомы — ни риск, ни скорость…

Но словно электрический разряд, который бил ее в пятки и мгновенно наполнял каждую клетку ее тела, отзываясь острым покалыванием везде, вплоть до кончиков ушей, при виде своей цели, — он ей был знаком. Он заставлял ее хотеть жить дальше и надеяться на то, что за завесой навязчивого безразличия к участи людей и всего мира судьбою все же было уготовано что-то в этой жизни и для нее.

И когда Хелли увидела молодого человека, который явно спешил к выходу, но старался не привлекать внимания и не озираться слишком уж явно по сторонам, электрический заряд, который пробил ее насквозь, был такой силы, что она едва устояла на ногах.

Он переоделся в монохромную клетчатую рубаху, темные джинсы, сверху накинул вощеную куртку оливкового цвета. На лице — выражение суровой решительности. Он был гораздо взрослее того парнишки, фотографии которого были в досье на него у Группы Грифон, и дело было совсем не в том, что он отрастил небольшую бороду и как будто распрямил плечи и стал выше держать голову.

Нет, дело было совсем не в этом: даже выражение его глаз изменилось. Перед ней был тот, кто уже уверенно стоял на пути превращения в другого человека.

Но сомнений в том, что широким шагом в ее сторону направлялся именно Антон, у Хелли не было.

Она машинально переместилась поближе к траектории движения Антона, который все еще не замечал ее.

Хелли прокручивала в голове все, что имело значение прямо в этот момент.

Жетон — слева во внутреннем кармане куртки. Наручники — сзади на ремне. Глок 19 — ни-ни в Великобритании даже для многих сотрудников, но ради Группы было сделано много исключений, — справа над бедром в кобуре с быстрым доступом, прикрытой курткой. Обувь и одежда — удобная, если нужно будет бежать и применять силу — никаких проблем. Физическая подготовка — Хелли никогда не думала, что в свои двадцать восемь будет настолько сильной и быстрой. Общий радиоканал для связи с оперативной группой — на расстоянии одного касания кнопки гарнитуры под воротником.

Говорят, что когда электрический ток проходит через человеческое тело и вступает в неизбежное и непредсказуемое взаимодействие с системой нервных окончаний, часть которых отвечает за восприятие действительности, ощущение продолжительности времени может измениться самым удивительным образом.

Возможно, что в этот момент с Хелли, получившей свой персональный электрошоковый удар, произошло именно это, ибо за мгновение до того, как Антон поравнялся с ее позицией, память девушки успела воскресить и услужливо представить перед ее мысленным взором целую вереницу событий, заключений, и мыслей. Позже она никак не могла поверить, что все это пришло ей на ум и сложилось в единую логическую цепочку в тот короткий миг между первым разрядом и точкой принятия решения.

Хелли — на тот момент ей двадцать четыре — проходит свой первый брифинг в рамках — тогда еще — «оперативного мероприятия Грифон».

Через несколько лет она руководит первым составом проекта разработки теперь уже спецгруппы Грифон, которое стало полунезависимым «крылом» Группы.

Несколько повышений за интеллект, целеустремленность и приверженность работе — несмотря на череду неудач в рамках нескольких инициатив — и вот определяется третий состав проекта, и Хелли впервые видит досье Антона.

Хелли много дней засиживается до полуночи, пытаясь понять, как им использовать столь редкий ресурс, найденный их подразделением едва ли не случайно: помимо того, что у Антона были все необходимые им профессиональные навыки для того, чтобы привнести ценный вклад в мероприятия по разработке интерфейсов для Грифонов, его прошлое — и род деятельности его отца, о котором он сам, возможно, и не догадывался — мог либо серьезно осложнить его грядущую интеграцию с Группой, либо дать им в руки такие козыри, которые бы вмиг изменили не просто судьбу ее инициативы или их проекта, но и стратегическую ситуацию на грядущем поле битвы.

Растерянность и страх — и она ведь не признавала, что чувствовала тогда! — когда она узнала о том, что Антона хотят прибрать к рукам российские спецслужбы.

И что, судя по всему, их кто-то сдал.

Надежда на то, что Антону удастся скрыться, и снова переживание — теперь уже из-за того, что он мог оказаться не тем человеком, на которого она ставила судьбу своей карьеры и, по сути, своего будущего.

Слова Ричарда об Антоне, которые поставили точку в ее сомнениях в нелояльности Антона российской стороне.

Выражение лица Кирка, когда он впервые вслух высказал предположение о работе Антона на противника, и выражение его лица в те моменты, когда он допускал вероятность того, чтобы сначала отпустить его, а затем — произвести силовое задержание.

Упорство Антона, с которым он каждый день в одно и то же время выходил из дома, шел в тренажерный зал, и проводил там по два часа, а затем продолжал жить каждый свой день самым непримечательным образом, дававшим, однако, огромное преимущество тому, кто знает, что за ним следят, и понимает, что его безопасность — лишь в его руках.

Все это сошлось в одну точку перед взором Хелли — в точку, в которой Антон уверенным широким шагом шел навстречу ей.

Он увидел ее в последний момент. Хелли выдвинулась вперед — теперь ей хватило бы доли секунды, чтобы перегородить ему выход. Его взгляд скользнул по ее фигуре, на мгновение задержался на ладони, которую она держала у правого бедра, заведя большой палец под полу куртки, скрывавшей кобуру. И тут же переместился вверх — и заглянул ей в глаза.

Она заметила, как в последний момент он поборол несознательное желание замедлить шаг, остановиться, растеряться, а, быть может, развернуться и побежать в противоположную от нее сторону.

Потому что она видела, что он все понял.

Он понял, что шансов у него не было, но принял волевое решение не замирать, как зверь перед хищником, и продолжил идти вперед, к выходу.

Хелли отвела взгляд и, когда Антон почти поравнялся с ней, не выходя под камеры сделала шаг в сторону от него.

Когда она, мысленно досчитав до пяти, обернулась, Антона уже не было.

Через несколько минут, во время очередной переклички по радиосвязи, Хелли отрапортовала: «У меня тоже пока ничего. Продолжаю наблюдение».

Ближе к вечеру, на брифинге, Хелли с удивлением почувствовала, как из-за волнения кровь приливает к лицу — если дойдет дело до отсмотра камер слежения, к ней возникнут вопросы, на которые будет очень сложно дать удовлетворительные ответы.

Вот только они, наконец, получили информацию от группы электронного слежения, и всем уже было не до разбора полетов и поиска причин тому, как объекту удалось уйти. Отследили его месторасположение, а также в какую сторону и с какой скоростью он от них удалялся.

— Выезжаем сейчас же, — процедил Кирк.

«Значит, погоня» — это была предпоследняя мысль, промелькнувшая в голове Хелли перед тем, как они расселись по машинам.

Последней была: «Неужели мне все таки… страшно?».