Триста лет назад, Айра, столица Аластрима

Солнечные лучи пробивались сквозь обветшалую крышу, неровными пятнами растекаясь по пепельно-серому полу. Ветер гулял между колоннами, хранящими следы искусной резьбы, прославляющей былые сражения. Мелодично позвякивали колокольчики, подвешенные на двух полукруглых арках: одна для живых, другая — для мёртвых.

Король лежал в саркофаге в центре храма, на возвышении. Красивое лицо, не тронутое тлением, сохранило удивлённое выражение. Словно он пытался понять, почему вдруг умер. Алый плащ с меховой оторочкой скрепляла золотая фибула, почти скрывая медный медальон на кожаном шнурке. Под правой рукой лежал обнажённый меч, на левой — тускло поблёскивал рубиновый перстень.

Шёл третий, последний, день прощания с королём. Тайрен, бастард умершего, сжался на краю каменной скамьи. Светлые волосы неопрятными прядями падали ему на лицо — бледное, худое, с отросшей щетиной. Синяя туника с золотым шитьём выглядела так, словно он спал в ней. Алые шоссы и высокие сапоги припудрила красноватая пыль. На полу валялся тёмный бархатный плащ. Из-под него виднелся угол деревянной шкатулки.

Тайрен проделал долгий путь ради встречи с отцом. Но опоздал: король уже умер. Внезапно, на собственном свадебном пиру — втором и последнем. Придворные маги не нашли ни яда в его крови, ни следов тёмной магии, ни тайного недуга. Просто здоровый и не старый человек вдруг замолчал на полуслове, упал и умер.

Поговаривали, что и смерть короля, и другие бедствия, постигшие страну, — расплата. За то, что чёрные маги по его приказу обрушили страшный магический удар на эльфийскую столицу — Дариану. Грайвен мстил за смерть своей первой жены Вириэны, эльфийской принцессы. Он был почему-то уверен, что король эльфов проклял свою дочь. Потому что брак Грайвена и Вириэны был заключён вопреки его воле.

И эльфы отомстили за смерть своего короля и разрушение Дарианы. Сначала землетрясение, из-за которого часть побережья Аластрима ушла под воду вместе со множеством рыбацких поселений. Затем лютая трехдневная зима, наступившая, когда цвели сады и из-под земли пробивались ростки будущего урожая. И, в довершение бед, мороз внезапно сменился жарой.

И уже третью декаду каждый день раскалённый добела косматый солнечный шар висел на бледно-синем небе без единого облачка. Из-за жары пересохли колодцы и водоёмы. С улиц не успевали убирать трупы людей и животных. Саркофаг короля усыпали бледные лилии из храмового сада. Но их аромат не перебивал смрада, накрывшего столицу.

Обхватив голову руками, Тайрен монотонно раскачивался, с губ срывались стоны и причитания.

— Рангон, Рангон… Что мне делать, Рангон? Мой отец мёртв, на троне блудница, — сейчас Тайрен больше походил на испуганного подростка, чем на тридцатилетнего мужчину. — Мой народ сошёл с ума. Мы предали наших союзников, поклоняемся тёмным богам… Всё из-за подлой рыжей шлюхи…

— Хватит, — послышался ворчливый старческий голос. — Хорошо, что сейчас никто не видит тебя.

От колонны отделился человек в поношенных штанах и залатанной льняной тунике. Одежда болталась на нём, как на вешалке. Он выглядел даже не старым, а ветхим. Казалось, достаточно порыва ветра, чтобы он рассыпался. Но двигался он неожиданно легко, с изяществом опытного танцора или воина.

— Ты прав, я сам себе противен, Рангон, — Тайрен перестал раскачиваться, бессильно уронил руки на колени. — Но ведь если б не эта блудливая тварь Эсме, ничего бы этого не произошло. Ни землетрясения, ни засухи. Отец был бы жив… И Вириэна…

— Во-первых, Эсме — не шлюха, — сварливо возразил старик. — А бывшая жрица богини страсти Вайонери. И, между прочим, происходит из древнего и знатного рода.

— Да какая разница, — буркнул Тайрен. — Она выглядит, как шлюха, и ведёт себя, как шлюха.

Прошло уже три года, но Тайрена до сих пор подташнивало при воспоминании об отвратительной сцене в дворцовом саду — девка в объятиях крепко нетрезвого короля. Хуже всего, что и Вириэна это увидела. Она не стала ничего выяснять и просто ушла. Тайрен и сам вскоре уехал из Аластрима, чтобы не видеть, как отец всё сильнее подпадает под влияние новой любовницы.

Он, хоть и не питал тёплых чувств к первой жене отца, прекрасно понимал, насколько произошедшее оскорбительно для эльфийки. Разительным, убийственным был даже внешний контраст между двумя этими женщинами. Вириэна — высокая, стройная, словно сотканная из лунного света. Рядом с ней Эсме — медноволосая, с шалыми зелёными глазами и изогнутыми в призывной полуулыбке полными яркими губами выглядела той, кем и была — портовой девкой.

— Во-вторых, я предупреждал твоего отца, что шашни с эльфами до добра не доведут, — продолжил старик, проигнорировав фразу Тайрена. — Всё так и вышло. Это ж надо было додуматься, брачный союз заключить по эльфьим обычаям. Жизнь свою магией связать с ведьмой эльфийской… Вот и помер, клятву верности нарушив.

— Правда, что ли? — Тайрен выглядел шокированным. — Он дал Вириэне такую клятву?

— Вот негоже о мёртвых плохо говорить, — покачал головой Рангон. — Но ума отец твой был, прямо скажем, невеликого. Нет, чтобы вначале хотя бы разузнать… Кто она, кто её родители… Так нет же, ринулся в омут с головою.

— Отец что, не знал, кто такая Вириэна, когда заключал с ней союз? — брови Тайрена поползли вверх, рот приоткрылся. — Он ведь Аэриону троном Аластрима обязан.

— Да он даже труда себе не дал задуматься, — хмыкнул старик. — А с чего это король эльфов вдруг стал ему помогать. Принял как должное. А вот Вириэна всё продумала. Сначала папеньку уговорила Грайвену помочь. Чтоб не голодранец безродный руки её пришёл просить. Да не учла, что гонор папашин окажется посильнее отцовской любви. Отрёкся Аэрион от дочки и проклял обоих.

— Нет, я всё-таки не понимаю, — Тайрен вздохнул. — Если отец дал клятву верности, разве он не должен был умереть прямо в момент… измены?

— Да лучше б помер, — старик в сердцах плюнул на пол. — Так он же в Дариану попёрся, отношения выяснять, развода требовать. Вот и довыяснялся…

— Я этого не знал…

— Да теперь-то уж что… Надо жить дальше… вот с этим всем. Так что соберись — и действуй. В гавани ждёт корабль. Возвращайся домой. Женись. Сыновей роди да воспитай правильно.

— Оставить страну на волю рыжей шлюхи? Почему я вообще должен отказаться от престола, принадлежащего мне по праву?

— Ты — всего лишь бастард короля, — старик поджал губы. — И отец твой успел оставить завещание, в котором признаёт наследником ещё пока не родившегося ребёнка Эсме. Оно магически заверено и имеет силу кровной клятвы, которую нельзя нарушить.

— Но во мне хотя бы есть королевская кровь! А… в отродье шлюхи Эсме чья?

— Хочешь пойти против последней воли короля? С которой согласились главы самых знатных родов Аластрима? Что ж, наверно, ты сможешь найти тех, кто тебя поддержит. И вместе вы окончательно добьёте страну.

— А если… Эсме… умрёт?

— Да? — в голосе Рангона сквозило едва скрываемое презрение. — Ты это сделаешь сам? Или, может, наймёшь кого? Признай уже очевидное, Тайрен. В Аластриме ты — никто. У тебя нет ни армии, ни богатства, ни могущественных друзей, ни преданных сторонников. А новая королева оказалась достаточно умной и ловкой, чтобы всем этим обзавестись.

Некоторое время оба молчали, затем Рангон вздохнул:

— Да и не Эсме надо мстить…

— А кому? Аэрион уже мёртв…

— Аэрион — слепой гордец, — свистящим шёпотом ответил Рангон, и Тайрен содрогнулся от ненависти, горящей в его глазах.

Рангон подавил вспышку гнева и уже спокойнее продолжил:

— Все эти эльфийские князья… интриганы. Из-за них вот это всё… Метили на трон, доченьку Аэриона окучивали. А она возьми да сбеги со смертным. Как же ж такой удар по гордыне снести? Поди они-то Вириэну и притопили в озерце-то. Она ж в Арденский Лес поехала, после… ссоры с твоим отцом. Совета у Мориона искала, чтоб с Аэрионом помириться помог.

— Да уж… — Тайрен поёжился.

— Вот им мстить и надо. За отца твоего. Помнишь, что делать?

— Помню… — Тайрен вздохнул в ответ, бросив опасливый взгляд на шкатулку, почти скрытую небрежно брошенным на пол плащом. — Я должен вот эту шкатулку передать старшему сыну, а тот — своему. И продолжать так вплоть до седьмого поколения…

— Всё верно, — кивнул Рангон. — Не ты начал эту историю, не тебе и завершать.

— Что хотя бы в этой шкатулке, ты можешь мне сказать? — обречённо поинтересовался Тайрен.

— Я не расскажу тебе более того, что ты должен знать, — покачал головой Рангон. — И, поверь, незнание — благо для тебя. Не тебе, да и не мне тягаться с бессмертными магами.

— Но я не понимаю, зачем всё так сложно и… долго.

— Князья эльфийские слишком сильны. Но если ты всё сделаешь правильно, то наступит день, и наши враги сами себя уничтожат.

Тайрен искоса глянул на Рангона, затем, выдохнув, словно перед прыжком в воду, поднялся со скамьи:

— Я готов. Дай мне несколько минут, попрощаться с отцом.

— Хорошо, — кивнул Рангон. — Встретимся в порту.

Когда старик вышел и уже не мог видеть Тайрена, с лица принца исчезло выражение растерянности. Оно стало холодным, жёстким и собранным. Он подошёл к саркофагу.

— Старый паук считает меня безвольным слепым глупцом, отец, — в голосе Тайрена звучала горькая ирония. — Что ж, пусть думает так и дальше.

С этими словами он сорвал с шеи мертвеца медальон. Его когда-то давно, на заре их любви, Вириэна подарила Грайвену вместе с прядью своих волос. Позже король поместил внутрь медальона два маленьких, искусно сделанных придворными ювелирами портрета — свой и Вириэны.

— В одном лишь ты была права, Вириэна, — тихо сказал Тайрен, прочитав полустёртую гравировку. — Любящий не выбирает, ибо выбор уже сделан в его сердце…

-

От автора: Дорогой мой читатель! Если ты уж дочитал пролог и тебе понравилось, поставь, пожалуйста лайк вот здесь: https://author.today/work/437224 (сердечко жмякни), тебе не сложно, а мне приятно.

300 лет спустя, Арденский Лес, 45 дней до Дня Летнего Солнцестояния

Окружённое холмами и березовыми рощами, мягко подсвеченными вечерним солнцем, озеро Таир напоминало гладкий сапфир в золотой оправе. Над тёмной, с мерцающими искорками в глубине, водой медленно растекалось призрачное покрывало тумана.

Озеро было местом силы для для всех Старших Арденского Леса [1]. Но в этот час оно безраздельно принадлежало Рэйвен: право на уединение — одна из немногих привилегий дочери князя. Компанию ей составляла лишь четвёрка обнажённых мраморных нимф с заострёнными ушками и мечтательными улыбками на совершенных лицах. Они сидели на каменных постаментах в шагах десяти от воды, обхватив тонкими руками округлые колени, поджатые к груди.

Когда туман добрался до прибрежных сиреневых водных лилий и ветвей низко склонённых ив, Рэйвен со вздохом поднялась с серого камня, вросшего в берег у самой воды. Отряхнула и расправила длинное тёмное платье с листьями, вышитыми по вороту и подолу золотой нитью.

Ступая в кожаных сапожках мягко и бесшумно, она подошла к статуям, остановилась, разглядывая. В удлинённых сапфировых глазах, чуть приподнятых к вискам и затенённых густыми ресницами, мерцал слегка отстранённый интерес исследователя. Уголки четко очерченных губ приподнялись в едва заметной усмешке. Длинные каштановые волосы, скреплённые золотым ободком, в лучах вечернего солнца приобрели заметный оттенок рыжины.

— Да что ж вы все такие одинаковые? — в мелодичном с хрустальными обертонами голосе княжны слышались едва уловимые нотки раздражения.

Она заправила выбившуюся прядь за изящное заострённое ушко и положила руку на голову ближайшей статуи. Вниз потекло золотистое сияние, и когда оно полностью обволокло нимфу, мраморная поверхность вдруг пошла волнами. Очертания поплыли, камень словно стал текучим, как взвесь воды с белой глиной. Воздух на шагов пять от Рэйвен и статуй струился и слоился, словно вокруг пламени, и пах пылью, прибитой летним дождём.

Спустя час Рэйвен обессиленно опустилась на серый камень, сжала кулаки, унимая дрожь. Оглядела плоды своих трудов. Одна статуя превратилась в лягушку с головой нимфы. Вторая теперь походила на танцующую каракатицу, третья на растрёпанную ворону. Четвёртая и вовсе стала чём-то крылатым и многолапым, поскольку княжна в процессе несколько раз меняла решение, так и не определившись, паука она ваяет или летучую мышь.

Тем временем из-за деревьев бесшумно вышел высокий эльф и остановился рядом. Одет он был просто — свободные штаны, заправленные в высокие ботинки на шнуровке, тёмная туника, стянутая на поясе широким ремнём, к которому крепились подсумок и ножны для охотничьего ножа. Его высокий статус выдавали только чеканное золотое очелье с рубинами и матово мерцающие руны на витых браслетах поверх рукавов. Это был Морион, князь Арденского Леса.

Некоторое время он молча стоял рядом, наблюдая за ней, и с грустью думая о том, что дочь стала взрослой. И всего через два дня она впервые покинет Лес накануне праздника Летнего Солнцестояния. Чтобы встретить его в Логрейне, который последние лет триста был чем-то вроде временной столицы для Старших.

Она, наконец, заметила присутствие Мориона и улыбнулась ему, отчего на щеках заиграли милые ямочки, а в глазах вспыхнули тёплые золотистые искорки.

— Я знал, что найду тебя здесь, Рэйвен, — улыбнулся тот в ответ, присаживаясь рядом с ней на камень.

Они были похожи: пронзительной синевой глаз и улыбчивыми лицами. И выглядели почти ровесниками. То, что Морион намного старше, выдавали лишь его льдисто мерцающие глаза, взирающие на мир спокойно и без особого интереса. И единственная седая прядь в таких же густых и каштановых, как у дочери, волосах. Память о том, как в юности Морион не успел увернуться от смазанного ядом мантикоры ножа.

— Здесь хорошо размышлять о Предопределенности, отец, — ответила Рэйвен серьёзным тоном. А глаза смеялись.

— Рад, что у тебя хорошее настроение, — усмехнулся Морион, отводя ей с лица выбившуюся прядь. — Вчера мне показалось, ты была расстроена.

— Тебе показалось, отец, — пожала она плечами.

— Тогда скажи мне, чем тебе не угодили эти статуи? — покачал Морион головой. — Скульптор десять лет их ваял…

— Он подарил мне их на совершеннолетие, — Рэйвен мило улыбнулась. — И сказал, что я вольна украсить их, как пожелаю.

— Вряд ли он имел в виду именно это, — Морион обвёл взглядом то, что прежде было изваяниями прелестных нимф с ликом королевны Вириэны.

— Украшать цветами — это к Риану, — возразила Рэйвен. — А я — маг камней и металлов.

Морион усмехнулся, вспомнив, как в детстве Рэйвен превратила четыре мраморные статуи Вириэны на центральной аллее замкового парка из утонченных эльфиек в мощных клыкастых орчанок. Ухитрившись сохранить изящные позы и мечтательные выражения лиц. А её друг Риан, княжич Синегорья, который обладал даром вырастить что угодно хоть на голой скале, помог украсить статуи… цветочками, источающими резкий, стойкий и неприятный запах.

… Новый декор, не говоря уж об аромате, совершенно не вписывался в продуманный ансамбль аллеи. Но Морион знал предысторию и поэтому отнёсся к детской выходке снисходительно. Создатели статуй Вириэны сами напросились, и напрашивались долго и основательно, не слыша или не желая понимать неоднократных просьб и предупреждений.

Внешнее сходство дочери с погибшей триста лет назад королевной было очевидно и для самой Рэйвен, и для Мориона, и для всех вокруг. Но сравнивать-то постоянно их зачем? Тем более, всегда не в пользу юной княжны. Кто угодно вспылит, в конце концов, выслушивая ежедневно наставления, как себя вести, дабы не порочить светлую память погибшей триста лет назад королевны. Вперемешку с пожеланиями скорейшего избрания достойного супруга и надеждами на возрождение королевства. Причём всё это — едва ли не с колыбели.

И ведь сначала Рэйвен во всеуслышание объявила, что сравнения с Вириэной ей неприятны, и она считает их неуместными. Но не все приняли всерьёз предупреждение, исходящее от милого послушного ребёнка с ямочками на щёчках… И зря. Дочь терпела несколько дней, а затем за одну ночь при помощи своего друга Риана кардинально преобразила творения четверых самых ярых поклонников Вириэны…

— Их можно понять, Рэйвен, — с лёгкой грустью в голосе сказал князь. — Они скорбят об утраченном.

— Вот и делали бы статуи в столице, — она коротко выдохнула сквозь зубы.

— Там это было бы уместнее, — кивнул князь, но добавил со вздохом. — Ты же видела сама, что со столицей…

И спустя триста лет в полуразрушенном городе нельзя было находиться долго, из-за остаточного фона тёмной магии. Оба надолго замолчали. Рэйвен задумчиво водила кончиками пальцев по камню, Морион внимательно разглядывал пока ещё целые статуи.

— Понимаю их боль, — она досадливо поморщилась. — Но я — не Вириэна.

… Та, детская, выходка Рэйвен и Риана в своё время оказалась весьма доходчивой. Почти сотня Старших, оскорблённых столь кощунственным надругательством над объектом их поклонения, покинула Арденский Лес. Они перебрались в те княжества, где к их потребности увековечить память погибшей королевны относились более лояльно. Остальные намёк поняли и при княжне более не осмеливались на рискованные сравнения…

Но судя по тому, что сейчас видели его глаза, и до сих пор находились глухие или непонятливые.

— Я этому скульптору раз десять повторила, что мне не нравятся сравнения с Вириэной, — холодно продолжила Рэйвен, подтвердив догадку князя. — А он еще и предложил мне изменить причёску на кудряшки. Как у Вириэны.

— Должно быть, он не заметил твоих многолетних усилий по выпрямлению волос? — предположил Морион. — Но творцам свойственно погружение… в своё. Тем более, что когда-то он был сильно и безответно влюблён в королевну.

— А ещё он посмел сокрушаться, — в её голосе звучала уже с трудом сдерживаемая злость. — Что мои глаза не чёрные, как у неё, а всего лишь синие.

Но под спокойным и сочувственным взглядом отца Рэйвен вдруг запнулась, немного помолчала, затем издала короткий серебристый смешок:

— Ну вот, снова я жалуюсь.

— Согласен, непозволительная наглость с его стороны, — иронично улыбнулся Морион. — Но ты же понимаешь, что не со статуями надо… воевать?

— А я и не воюю… — она окинула задумчивым взглядом скульптуры. — Пока ещё…

Морион понимал, что только благодаря природной незлобивости дочери до сих пор страдали лишь статуи Вириэны. Скульптор вряд ли осознавал, в силу своей полной погружённости в творчество, чем чреват гнев мага камней и металлов. Тем более, мага, не контролирующего свой дар. В крови и костях любого живого существа есть малые примеси металлов. Рэйвен, может быть, и не убила бы его, но обеспечить незабываемые ощущения с последующим долгим лечением могла вполне.

— И мне же надо развивать мой дар? — Рэйвен улыбнулась. — А ты запретил мне работать в кузнице.

— Твой дар нестабилен и опасен и для других, и для тебя самой, — покачал головой князь. — Пока не завершена твоя магическая инициация. В тот раз ты легко отделалась, от ожогов и следа не осталось. Но не стоит так рисковать снова.

Оба вздрогнули от внезапного резкого, с металлическим оттенком, звука. Морион, даже прежде понял, что происходит, выставил ладонь, создав перед собою и дочерью прозрачную золотистую стену.

Танцующая каракатица пошла трещинами, с хрустом и треском разваливаясь на глазах. Мелкие камни с шорохом осыпались, образовав горку. А голова статуи покатилась по траве и гулко шлёпнулась в воду, недалеко от берега. Сиреневые лилии, словно в испуге, резко захлопнули бутоны и спрятались под воду. На миг замолчали лягушки и птицы. Морион едва заметно усмехнулся, прикрыв глаза, и убрал щит.

— Жаль, что друиды не могут провести и последний ритуал здесь, — Рэйвен вздохнула, разглядывая круги на воде.

— Род твоей матери принёс клятву верности князю Логрейна, — напомнил Морион. — И ты магически связана и с Арденским Лесом, и с Логрейном.

Он не стал напоминать ей и о том, что ритуал нужно провести не позднее чем в ближайшие четыре декады, пока благоприятствуют звёзды. Иначе ждать придётся ещё семь лет.

— Говорят, в Логрейне статуй королевны больше, чем жителей, — Рэйвен нахмурилась, снова кончиками пальцев провела по камню рядом с собой. — Столица в руинах, а они — песни и статуи в честь Вириэны.

Морион кивнул. Триста лет назад королевна долгу перед своим народом предпочла любовь смертного из враждебной страны. Морион тоже не понимал всеобщего поклонения той, из-за кого сильно повреждено Изначальное Древо, что поставило все эльфийские княжества на грань выживания. Но ограничился терпеливой и сочувственной улыбкой. Некоторое время оба молчали.

— Возможно, — со вздохом сказал князь. — Они не саму Вириэну воспевают. А её великую любовь…

— К… чужаку из враждебной расы? — она зябко повела плечами. — Я лучше уйду к друидам.

Морион лишь коротко и грустно улыбнулся про себя. Женщины между любовью и долгом, если дать им возможность выбора, почти всегда выбирают любовь, невзирая на цену и последствия. Весь его жизненный опыт говорил об этом.

Но у Рэйвен вряд ли есть даже возможность такого выбора. И тем более, никто ей не даст уйти в друиды, так как это подразумевает обет вечного безбрачия. То, что она унаследовала от своего деда Аэриона, первого и последнего короля эльфов, дар взаимодействия с Изначальным Древом, поняли и ощутили все Старшие, в час её рождения, когда расцвели Материнские Древа всех княжеств.

И началось нескончаемое паломничество в Арденский Лес…

— Я всё понимаю, отец, — Рэйвен улыбалась, но голос звучал отстранённо и ровно. — Старшие ждут от меня возрождения Изначального Древа и восстановления столицы. И даже бремя это со мной разделить готовы… Кандидатов в супруги подобрали. Это ж какой труд… из двухсот… десятерых отобрать.

— Из двухсот семи, — Морион усмехнулся. — И все в статусе не ниже октарона, с двумя врождёнными магическими дарами [2], и даже сочетаемостью магических потоков с твоими озаботились… Как они это видят.

— Хорошо, Риана в списке оставили, — Рэйвен покачала головой. — Хоть один из претендентов родом из дружественного нам княжества…

— Ещё бы не оставили, — усмехнулся князь. — Чистокровного-то Старшего, внука одного из двадцати, стоявших у истоков королевства.

Риан, с точки зрения Мориона, был наилучшим выбором для дочери. И не только из-за его дара вырастить что угодно хоть на голой скале. И даже не потому, что Арденский Лес и Синегорье — союзники. Рэйвен и Риан дружили с детства, хорошо друг друга понимали и отношения между ними были по-настоящему доверительными и тёплыми. До недавнего времени…

— И всё же, Рэйвен, — князь смотрел на дочь мягко и задумчиво. — Мне показалось, что ты расстроена из-за ссоры с Рианом?

— С ним сложно говорить… стало, — Рэйвен нахмурилась, кончиками пальцев провела по гладкой поверхности камня. — Но мы не ссорились.

— Тогда почему он так внезапно уехал? — поинтересовался Морион.

— Захотел побыть с собой наедине, — Рэйвен закатила глаза. — Перед Логрейном… Где в очередной раз ему его… избранница не скажет ни да, ни нет.

— Любовь, Рэйвен, — лёгкая усмешка тронула губы Мориона. — Никогда не случается вовремя.

— Но не так же? Почему он влюбился именно в Эмор? — она поёжилась. — В ближайшую подружку королевны! Он же читал досье… перед первой поездкой в Логрейн.

— А ты думаешь, выбор в любви возможен? — усмехнулся Морион. — И тем более, здравый смысл.

Рэйвен молча покачала головой. Эти разговоры с отцом — и о Риане, и обо всём происходящем и предстоящем, велись постоянно, а в последние года три — почти каждый день. Её они ещё не раздражали, но она начала задумываться, не пора ли что-нибудь изменить, так или иначе. Но выхода из ситуации Рэйвен пока не видела.

Потому что она уже поругалась с Рианом однажды, из-за Эмор, высокомерной рыжей ведьмы. Да так, что год потом не общались. Риан пришёл мириться первым, но повторения Рэйвен не хотелось. Она боялась, что в следующий раз они рассорятся окончательно, и потому просто выслушивала друга, не давая ни советов, ни оценок.

— Да и полезно ему, — Морион вздохнул, перевёл взгляд на тёмную водную гладь. — Глядишь, избавится от… некоторых заблуждений.

«А мне? Тоже полезно?» — но вслух спросила другое, переведя взгляд на озеро:

— А если… он не сам? Если… помогли приворотом… сразу, три года назад, или… сейчас помогают?

— Хотел бы я утешить тебя, — Морион вздохнул, посмотрел на неё сочувственно. — Но проверили Риана на магическое воздействие, и сразу, в Логрейне, и когда вернулся домой… Сам он, Рэйвен, сам…

— Да это-то я поняла, — в её глазах мелькнула лёгкая тень досады. — Другое неясно… Почему он… не видит, что Эмор… лишь играет с ним? Как со всеми, до него…

— Его отец тоже не в восторге, — кивнул Морион. — От манеры Эмор добиваться всего окольными путями даже там, где достаточно лишь попросить… Но Риан — всё ещё внутри ситуации, а увидеть можно лишь со стороны…

— А мне-то что делать, отец? — она вздохнула. — Ждать, пока он, как всегда, сам со всем разберётся? Но мне тоже есть, чем заняться… Потоками своими, например.

— Да, Рэйвен, — он улыбнулся. — Сосредоточься именно на этом.

Она медленно кивнула.

— Мне жаль, что ваша детская дружба так и не переросла во что-то большее, — с печалью в голосе произнёс Морион.

— И мне жаль, — краешками губ улыбнулась Рэйвен. — Что в Логрейне придётся решать не только… проблему с моими потоками… И почти без опоры… посреди интриг и игрищ Старших…

Она невольно бросила взгляд на заросли мерцающих синих колокольчиков с изумрудными листьями. При сильных порывах ветра или если к ним протянуть руку, цветы издавали тихий хрустальный звук. Их для неё вырастил Риан, когда они оба были совсем ещё детьми.

— Опора у тебя будет, Рэйвен, — Морион приобнял дочь. — Держись поближе к князю Логрейна, он дал мне кровную клятву тебя защитить, и уж точно ни вредить, ни втягивать тебя в непонятные игры не станет…

Некоторое время они молчали, вслушиваясь в шелест травы и листьев и вдыхая усилившийся к вечеру аромат мяты с ноткой полынной горечи. Лёгкий ветерок от озера наполнил воздух и влажной прохладой, с едва уловимой предгрозовой свежестью.

— Но ведь я не обязана делать выбор прямо на этом Празднике? — задумчиво проронила Рэйвен. — Ждали же Старшие триста лет.

— Конечно, не обязана, — улыбнулся Морион. — Тем более из навязанных кандидатов.

Пока отец с дочерью беседовали, солнце окончательно скрылось за холмами. На небе появились перистые облака, мерцающие перламутром, подсвеченным закатным заревом. Темная гладь воды исчезла в жемчужной, озарённой небесным сиянием завесе, но вскоре туман начал отступать от берегов к середине озера, словно под взмахами огромных невидимых ладоней…

— Скажи, отец, зачем Великий Маг, создав Изначальное Древо, так жёстко привязал его к крови короля Аэриона? — спросила Рэйвен.

— Хороший вопрос, — усмехнулся Морион. — Видимо, он хотел предотвратить борьбу за власть, пока королевство не обретёт должной устойчивости.

— Спорное решение, — возразила Рэйвен. — Понадобился всего лишь один удар, чтобы обезглавить королевство и лишить нас почти всякой надежды на возрождение… К тому же, если бы у королевской четы родилось несколько детей… И они бы тоже родили детей… То рано или поздно всё равно возникли бы споры и вражда между ветвями королевского рода.

— Может, к тому времени, как это бы произошло, — предположил Морион. — Это бы уже не имело фатальных последствий для всего королевства. А может, Великий Маг, обладая даром видеть будущее, знал, что кроме Вириэны, других детей в этом браке не будет.

— Но тогда он должен был и предвидеть, какой выбор сделает Вириэна, и к чему это приведёт?

— Предполагалось, что её выбор будет иным, — коротко усмехнулся Морион. — Более того, это было предрешено задолго до рождения Вириэны. Ты же видела фрески на стенах королевского дворца…

— Не понимаю, — задумчиво покачала головой Рэйвен. — Как можно было предпочесть князю, прославленному воину и барду, ничем не примечательного… смертного, который и троном-то своим был обязан нашему королю Аэриону?

Великая любовь эльфийской королевны и смертного из вражеского Аластрима была одним из излюбленных сюжетов для бардов. За триста лет эту трагическую историю воспели и перепели на сотни ладов, и в большинстве версий присутствовал сюжет с отвергнутым Вириэной эльфийским князем, имя которого не называлось. Но по завуалированным намёкам и описаниям можно было понять, что речь идёт о князе Логрейна.

— Да, — вздохнул Морион. — У меня тоже нет ответа на этот вопрос…

Морион всегда помнил о том, что именно князь Логрейна сумел во времена Эпохи Тьмы сначала организовать оборону королевства, а затем собрать армию из эльфов, людей, орков и гномов и победить в войне с инграми, пока Аэрион с приближёнными сидели в Дариане под защитой магического купола… И после гибели Дарианы именно князь Логрейна фактически возглавил королевство и заставил все княжества действовать совместно.

— Я хочу поговорить с… мамой… перед поездкой в Логрейн, — сказала Рэйвен. — Составишь мне компанию? Наедине с ней… тяжело.

— Хорошо, — кивнул Морион. — Уже поздно, пора домой. Пойдем Тайными Тропами. А утром заглянем к твоей матери.

Князь поднялся с камня и протянул дочери руку. Друиды после того, как раскалённая заготовка меча внезапно взорвалась на наковальне, разлетевшись каплями по всей кузнице, запретили Рэйвен до завершения инициации не только работать с горном, но и применять некоторые виды магии, в том числе ходить по Тайным Тропам самостоятельно. И это более всего расстраивало княжну, так как внезапно её мир сузился до ближайших окрестностей замка Мориона. Даже до озера Таир теперь приходилось идти несколько часов.

— Закрой глаза на третьем шаге, — предупредил он.

Взметнулись сухие листья и воздух с хлопком заполнил пространство, только что занимаемое князем Арденского Леса и его дочерью.

Рэйвен не ощутила перехода. Только что она была на берегу озера, а миг спустя оказалась у надвратной башни лесного замка. Она с лёгкой завистью подумала о том, что не скоро научится так же просто ходить по Тайным Тропам. Даже когда магия ещё подчинялась ей, переходы для неё были сопряжены с неприятными, а порою и болезненными ощущениями.

Холм, на котором стоял замок, опоясывал широкий и глубокий ров, наполненный тёмной водой. Сейчас мост был опущен, а высокие серебряные ворота широко распахнуты. Рэйвен отметила смутные тени, скользящие между зубцами высоких белокаменных стен — лучники.

В вечерних сумерках стал заметен мягкий, почти не дающий теней свет, исходящий от стен замка, изящных стрельчатых башен, мерцающих серебром крыш. Вокруг росли кусты, усыпанные белыми и голубыми розами, небольшие рощицы деревьев. Серебристо поблёскивала высокая трава, в ней сияли белые цветы. Здесь всё пронизывала магия: особенная, светлая, от которой тело наполнялось лёгкостью. Источником магии являлось Материнское Древо, вокруг которого и был выстроен замок Мориона.

Оно было копией Изначального Древа Дарианы. Но не такой мощной, с меньшими возможностями, меньшим охватом земель. Каждое эльфийское княжество имело собственное Материнское Древо, которое могло поддерживать до семи Дочерних Рощ, расширяя с их помощью пределы княжества. И позволяло заодно управлять погодой, поддерживать Тайные Тропы, пользоваться магией в быту и в других целях.

К Материнскому Древу отец с дочерью и направились по широкой каменной лестнице через огромный террасированный внешний двор с домами гарнизона, хозяйственными постройками и водоёмами. Каждый из пяти уступов внешнего двора защищали собственные стены. На случай, если враг прорвётся внутрь замка. И лишь однажды, во времена Эпохи Тьмы, нападающие смогли пройти до второго уступа.

По лестнице Морион и Рэйвен дошли до дворцового парка с гостевыми флигелями, прудами, фонтанами и аллеями, сходящимися к Материнскому Древу. Отовсюду доносилась негромкая музыка, разговоры и смех — покончив с дневными заботами, обитатели замка прогуливались по аллеям. Князя с дочерью приветствовали почтительно, но ненавязчиво, тут же возвращаясь к своим делам.

Придя в Материнскую Рощу, Морион и Рэйвен уселись на камень возле родника, расположенного чуть поодаль от Древа. Сквозь песчаное дно, выложенное самоцветами, неторопливо сочилась прозрачная студёная вода. Ручеёк от родника по широкой дуге огибал Материнское Древо и стекал с невысокого уступа в маленький пруд, густо заросший белыми и розовыми водяными лилиями.

— Давай ещё раз поговорим о том, — заговорил Морион. — Как ты должна вести себя в Логрейне, чтобы избежать неприятностей и ненужных сложностей.

— Мы сотни раз обсуждали это, — Рэйвен улыбнулась. — Статуй не украшать, «Черноглазку» на орочьем не петь. Особенно при Фаэрроне, князе Логрейна, который её сочинил. Молча и печально улыбаться каждому, кто посчитает своим долгом отметить моё невероятное сходство с Вириэной.

— Вот именно, Рэйвен. Улыбаться. Желательно — молча, — серьёзным тоном сказал Морион. — Многие верят, что стоит лишь возродить Древо, тут же станет всё хорошо. Им бесполезно объяснять, что реальность иная, что ныне все наши княжества лишь малые островки посреди океана людских государств.

— Но ведь так было и задолго до разрушения Дарианы, — Рэйвен удивлённо посмотрела на Мориона. — Разве тысячи лет недостаточно, чтоб осознать?

— Это не так просто, — князь вздохнул. — Проще уйти туда, где изменения почти незаметны. Хотя по нынешним временам найти такие места совсем непросто.

Рэйвен серебристо рассмеялась:

— Прости, отец. Я понимаю, что это грустно. Но прозвучало забавно.

Пока они разговаривали, почти совсем стемнело и стало заметным собственное свечение родника — казалось, и в воде, и над её поверхностью, танцуют, вспыхивая и исчезая, золотистые, серебристые и синеватые искорки.

— Запомни, Рэйвен, — Морион улыбнулся дочери, но в глазах его не было веселья. — В Логрейне, кроме твоей бабки, мой друг Фаэррон — единственный, кому ты можешь доверять.

— А почему твой друг ни разу на моей памяти не приезжал к нам?

— На то есть причины, — Морион коротко и грустно усмехнулся.

— Это потому, что Вириэна умерла здесь, да? — осторожно спросила Рэйвен. — Она ведь бросилась со скалы в Звёздное Озеро?

Морион кивнул.

— Постараюсь не задевать его чувств, — Рэйвен вздохнула, подумав, что учитывая её внешнее сходство с королевной, князю тоже придётся нелегко. — Надеюсь, он «Черноглазку» петь мне не будет вместо колыбельной.

— В Логрейне не спеши делать выводы, — серьёзно и задумчиво посмотрел на неё Морион. — Там почти всё — не то, чем кажется.

Тон отца был спокоен, но она даже не услышала, а, скорее, почувствовала, что именно эта фраза — едва ли не не ключевая изо всего сказанного отцом сегодня. И Рэйвен просто молча кивнула.

— Ладно, — князь вздохнул, помедлив, поднялся и сказал. — Эту ночь ты должна провести здесь. Таков обычай.

После его ухода Рэйвен легла на траву возле родника и замерла, вглядываясь в ночное небо. Было в его чёрно-синей необъятности и ясном сиянии звёзд что-то, позволяющее памяти так же свободно переходить от одного воспоминания к другому, как взгляду — от звезды к звезде…

… Небо Дарианы было другим: низким, розовато-серым — и днём, и ночью. Этот город принял на себя слишком сильный магический удар. Его до сих пор наполняла тёмная магия, терзая душу рискнувшего войти туда безотчётным страхом и воспоминаниями … тех, кто давно мёртв.

Королевский дворец, фонтаны и статуи — время потихоньку разрушало их, улицы устилало мелкое каменное крошево и толстый слой опавшей листвы. Над городом стояла тишина — мёртвая, не нарушаемая ни звуками шагов, ни пением птиц, ни даже шелестом ветра в кронах деревьев…

Изначальное Древо хоть и не погибло, но жизнь в нём еле теплилась. И больше оно не могло ни дать новых семян, ни связать эльфийские княжества в единое целое. Эльфы утратили возможность свободно перемещаться между княжествами по Тайным Тропам. Быстрые переходы остались доступны только Старшим и лишь в пределах отдельных княжеств. Так что все эльфийские княжества в одночасье оказались в изоляции. Теперь приходилось добираться до других княжеств по суше или по морю — в обоих случаях дорога занимала много времени и была сопряжена с немалыми трудностями. Даже если ехать через дружественные людские страны.

А всего лишь два тысячелетия назад существовала система из двенадцати княжеств, соединённых через Изначальное древо и Княжеский Круг — Oronta Rie. Этого хватало для контроля всего континента. Но в войнах Эпохи Тьмы уцелело всего семь княжеств, а новые основать Старшие не успели, потому что пока оспаривали друг у друга право на опустевшие земли, их позанимали люди, и вытеснить их оттуда уже не вышло. А сейчас отвоёвывание земель и вовсе стало бессмысленным: удержать их без создания княжеств не получится, а для княжества нужно Материнское Древо, которое можно вырастить только из семян Изначального Древа.

Рэйвен побывала в Дариане всего раз, три года назад: до совершеннолетия друиды опасались подпускать её к Изначальному Древу. Она навсегда запомнила, как шла с Рианом и друидами по сумрачным залам и коридорам королевского дворца, оставляя цепочку следов в вековом слое пыли. Как металось эхо шагов между каменных стен. И сладковатый запах тления, оседающий на кожу…

Удивительно, но фрески на стенах дворца отлично сохранились, краски казались такими яркими и чистыми, будто их только что нанесли. Хотя рисовали это всё три тысячи лет назад.

… Когда они проходили по залу, посвящённому Логрейну, Риан неожиданно встал как вкопанный возле одной из фресок: бард прижимал к себе девушку. Её платье ползло с плеч, держась на ней, видимо, лишь благодаря тесноте объятий. На поросшем разнотравьем склоне рядом с небрежно брошенной лютней был расстелен алый плащ. На заднем плане виднелось озеро с укутанным в туман островом.

Рэйвен невольно остановилась тоже, и фреска вызвала у неё странное ощущение во всём теле: ей вдруг стало жарко, томительно и немного стыдно, и она сама не поняла сумбура в собственных чувствах.

— Она — вылитая ты, — задумчиво проронил Риан. — А бард похож на Фаэррона.

— Это Вириэна, — с лёгкой досадой в голосе отозвалась Рэйвен. — И она в этом зале повсюду. Говорят, всё это Фаэррон нарисовал задолго до её рождения.

— Я видел другие портреты королевны, — возразил Риан. — У неё чёрные волосы и чёрные глаза. А у девушки на фреске — волосы каштановые и глаза синие. Как у тебя.

— Тебе показалось. Просто так падает свет, наверно, — пожала плечами Рэйвен. — Пойдём, нечем тут любоваться.

Риан помотал головой, но спорить не стал. И они ускорили шаг, догоняя ушедших далеко вперёд друидов.

Королевский дворец был выстроен вокруг Изначального Древа — сейчас почти высохшего, с голыми чёрными ветвями. У его узловатых мощных корней белело круглое мраморное возвышение с Oronta Rie: солнце-Дариана в окружении звёзд, обозначавших эльфийские княжества. Пять звёзд из двенадцати были чёрными — память о канувших в вечность эльфийских народах.

Рэйвен вздрогнула, вступив босыми ногами на ледяной мрамор Oronta Rie, но мгновенное ощущение пронизывающего холода тут же сменилось лёгким тёплым покалыванием, распространяясь по всему телу. Звёзды на круге засветились чуть ярче — даже чёрные. Изначальное Древо дрогнуло, заскрипело, словно заворочалось во сне. И вокруг разлилось золотистое сияние, раздался перезвон колокольчиков.

А затем на неё обрушился поток ярких образов, и она, смятая и оглушённая этой волной, едва не упала. Но Риан, всё это время напряженно следивший за ней, успел подхватить.

— Древо признало тебя, — Велмир, верховный друид Арденского Леса, ободряюще улыбнулся Рэйвен.

— Осталось дело за малым. Избрать достойного супруга и восстановить королевство, — усмехнулся Эйвон, верховный друид Логрейна. — Если только Рэйвен не продолжит семейную традицию.

Он явно намекал на то, что и Аэрис — вторая дочь Аэриона, в конечном счёте связала свою жизнь со смертным. И тоже по великой любви. Не имело смысла пререкаться с ним, но Рэйвен, ощущая прилив удушливого жара к щекам, не смогла сдержаться.

— Именно так я и сделаю, — сузив глаза, почти прошипела она. — Но прежде обольщу твоего князя и брошу, чтобы всё было в точности, как в легенде.

— Обольстишь Фаэррона? — Эйвон иронично прищурился. — Было бы любопытно взглянуть на это.

Риан коротко выдохнул сквозь сжатые зубы и предупреждающе сжал Рэйвен руку, пытаясь предотвратить разгорающуюся ссору. Но она уже и сама успокоилась. Отвечать на выпад Эйвона не стала, просто смерила неприязненным взглядом и отвернулась.

— Может, лучше продолжим испытание? — холодно глядя на Эйвона, заметил Велмир. — Вместо того, чтобы обсуждать дела давно минувших дней. Ты и твой князь обожглись изрядно с королевной. Но сейчас твои намёки и сравнения неуместны.

— Действительно, — хмуро кивнул Эсведен, верховный друид Синегорья. — Рэйвен и воспитывалась, и обучалась иначе. Без этого вашего трепета и почти поклонения.

Эйвон с усмешкой поднял руки, мол, молчу-молчу.

— Скажи, что ты видела, когда стояла в круге? — мягко спросил Велмир.

— Я… не запомнила, — тихо ответила Рэйвен. — Попробовать ещё?

— Нет, — Эсведен слегка нахмурился и поправил тонкий ободок в виде дубовой ветви, скрепляющий его тёмные волосы. — И одна больше не пытайся взаимодействовать с Древом. Сам Аэрион всегда делал это только в паре с женой.

— Теперь попробуй вместе с Рианом, — Велмир улыбался, но в глубине его светлых глаз мерцала легкая тревога. — Вам нужно объединить свои магические потоки, как мы с Эсведеном вас учили.

Взявшись за руки, Рэйвен и Риан встали в центр круга. И вновь — холод, затем игольчатое тепло, золотистое сияние и колокольчики. Но к ним ещё добавился негромкий, но отчетливый, с металлическими отзвуками, ритм ханга. И снова — образы, которые даже вместе у них не получилось удержать в памяти. А потом у обоих носом пошла кровь. И несколько дней оба чувствовали себя не лучшим образом.

— Неплохо для первого раза, — Велмир ободряюще улыбнулся Рэйвен и Риану. — Но придётся ещё поработать над взаимодействием. Каждый из вас пытается взять на себя большую часть, но здесь этот подход… не вполне уместен.

— Согласен, — кивнул Эсведен. — Нужны дополнительные совместные тренировки.

Эйвон скептически усмехнулся, но промолчал…

«А потом, почти сразу после Дарианы, была поездка Риана в Логрейн», — Рэйвен вздохнула, рот её словно наполнился полынной горечью. — «Откуда он вернулся… другим».

Нет, Риан не избегал общения, и был всё также заботлив. Но Рэйвен не могла отделаться от тревожного ощущения, будто все эти его жесты — в плащ укутать, руку подать — не более чем дань привычке. И в глаза он ей не смотрел, и перестал говорить об их союзе, как о чём-то решённом, да и планов на будущее они больше не строили. Теперь все их разговоры неизбежно сводились к Эмор.

И он стал опаздывать на тренировки, а то и вовсе забывал о них, подолгу бродя в одиночестве по берегу озера и чертя на песке какие-то руны, понятные только ему. И эта его новая, чуть скорбная улыбка…

Собственные чувства Рэйвен не вполне понимала. Что это? Ревность? Или сожаление об утраченной близости? Раздражение? Или разочарование, потому что о странствиях, о которых они с другом мечтали с детства, теперь можно забыть? Беспокойство, так как будущее стало туманным, или страх одиночества?

К этому всему присоединился и страх за самого Риана, после прочтения досье на всех ныне живущих Первых Детей Старших, составленное Морионом.

… Эмор тоже была из Первых Детей Старших и входила в ближний круг королевны. Она, как и Вириэна, была сверх меры избалована вниманием, и страсти вокруг обеих всегда кипели нешуточные. И порою дорого обходилось всему королевству тщеславие двух подруг, любивших ставить перед влюблёнными в них почти невыполнимые условия своей благосклонности…

Например, лет пятьсот назад, князья Эваллена и Шед-ар-Лоэна, соревнуясь за благосклонность Эмор, начали междоусобную войну. Вместо того, чтобы исполнить союзнический долг по отношению к княжеству Милигет, которому в итоге, в том числе и по этой причине, не хватило сил отбить нападение Аластрима. Были и другие истории, с менее масштабными последствиями, но…

На почве этого у них с Рианом два года назад даже произошла первая серьёзная ссора, после которой они почти год не разговаривали. И Рэйвен до сих пор сожалела, что поддалась уговорам матери Риана поговорить с её сыном по-дружески, предостеречь от неверных решений.

«Ты не понимаешь», — с болезненной усмешкой сказал Риан, выслушав её. — «Потому что не знаешь, что значит — любить».

Друг тогда много чего ей высказал. Но эта его фраза прозвучала почему-то особенно обидно.

«А, может, ты и прав, Риан», — Рэйвен провела рукой по прохладной мягкой траве. — «Не понимаю… И любить, наверно, тоже не умею…»

И ей вспомнилась первая и пока единственная попытка завязать романтические отношения…

… Он был красив, обаятелен и от него приятно пахло яблоком.

Но все эти длинные баллады, сравнение её глаз со звёздным небом, рук с крыльями, а кожи с мрамором… Долгие прогулки под луной, держась за руки… Мягкие отказы говорить о чём-то ином, кроме любви и искусства…

И прикосновения его скорее, смущали, чем приятно волновали. До поцелуев и вовсе не дошло…

«И ведь поговорить об этом обо всём не с кем», — мрачно усмехнулась Рэйвен. — «Ещё и Совет Князей настаивает на срочном выборе будущего супруга».

Старших можно было понять — они триста лет ждали шанса на возрождение Дарианы. Но её не устраивала сама постановка вопроса. Особенно слово «срочно».

«Хотя…», — задумалась Рэйвен. — «Пожалуй, после встречи с мамой, загляну-ка я ненадолго в Тисовый Форт. Навещу подругу, с которой не виделась года три».

С этой мыслью Рэйвен и уснула. И снилось ей озеро Таир и синие цветы по его берегам…

Летний Дом, принадлежащий Аэрис, матери Рэйвен, находился на берегу Звёздного Озера, довольно далеко от замка Мориона. Своим ходом они добирались бы туда не менее пяти дней. Прямых Тайных Троп между ними не было — требовались три перехода, а между ними отдых не менее часа для восстановления магических сил. Поэтому, выйдя из замка на рассвете, до Звёздного Озера Морион с дочерью добрались лишь к полудню.

Аэрис они нашли там, где и предполагали — неподалёку от заброшенной гномьей сторожки, оставшейся со времён строительства Летнего Дома. Издали женщина, сидящая на замшелом валуне посреди лесной прогалины, напоминала мраморное изваяние. И лишь подойдя очень близко, можно было заметить, что Аэрис всё-таки дышит. Мерцающий кулон в виде нераскрытого бутона белой лилии на её груди казался более живым, чем она.

Когда-то Аэрис была неотразимо прекрасной. Но теперь её лицо словно состояло из острых выступов и голубоватых впадин. А широко раскрытые глаза — серые, затуманенные, ясно говорили о том, что их владелица находится не здесь. Капли дождя стекали по её лицу, туника промокла насквозь, но ей это, видимо, не доставляло неудобства.

В таком состоянии Аэрис пребывала последние лет двадцать, после того, как погиб её возлюбленный, которого она встретила лет через пятьдесят после расставания с Морионом. История Аэрис настолько походила на трагедию Вириэны, произошедшую триста лет назад, что иначе как жестокой насмешкой судьбы это нельзя было назвать. Словно бы над первым и последним королём эльфов Аэрионом довлело какое-то проклятие, из-за которого обе его дочери связали свои судьбы со смертными, что по определению не могло завершиться ни чем хорошим.

Тем более что оба смертных принадлежали к одному и тому же роду: Редвин — избранник Аэрис, был праправнуком Грайвена — избранника Вириэны.

— Её жизнь окончилась, когда умер Редвин, — сказал однажды Морион. — Память, не умеющая забывать, стала проклятием для неё. Она умирает, и никто из нас не в силах ей помочь.

Редвин был принцем Беотии, правда не наследным, в отличие от Грайвена, ставшего в итоге королём Аластрима. И оба в юности были Паладинами Лезвия Судьбы. Грайвен — тридцать шестым, Редвин — сорок третьим. Лезвие Судьбы служило одной-единственной цели: только этим мечом можно было убить могущественного орочьего шамана, который у орков рождался с периодичностью в сорок-пятьдесят лет, объединял все кланы Шартанга и устраивал Великое Нашествие.

… После очередного, сорок третьего по счёту Великого Нашествия, тяжело раненный Редвин оказался в Арденском Лесу, где друиды и вылечили его, Аэрис на беду. Однажды, прогуливаясь по берегу Звёздного Озера, Сорок Третий Паладин увидал выходящую из его вод прелестную деву, влюбился без памяти и тут же сделал предложение руки и сердца. Дева мгновенно воспылала к нему столь же сильной страстью, и, усадив её на коня перед собою, Редвин поскакал в своё королевство. Во всяком случае, так это событие описывали барды…

Что произошло на самом деле, не знал никто. Редвин был частым гостем в Арденском Лесу и до Великого Нашествия. Виделся и с Аэрис, неоднократно, но никаких признаков повышенного интереса друг к другу у них не наблюдалось. И их совместный побег из Арденского Леса стал буквально громом с ясного неба. Причём Редвин забыл большую часть вещей в гостевых покоях, а Аэрис и вовсе уехала с ним, в чём была.

Причина их поспешного бегства так и осталась неизвестной. Боялись мести Мориона или кого-то другого из Старших? Но отношения между Морионом и Аэрис завершились задолго до того, как она встретила Редвина.

Других Старших Аэрис тоже не интересовала, поскольку никакого влияния на происходящее в эльфийских княжествах у неё не было. К тому же, друиды сказали, что, скорее всего, Аэрис не сможет выносить ещё одного ребёнка. Так что заяви она открыто о своём намерении связать судьбу со смертным, препятствовать ей не стали бы. Любовные связи эльфов, и даже Старших, со смертными давно уже никого не шокировали. В поисках новых впечатлений и ощущений некоторые Старшие и более странные, и даже противоестественные вещи вытворяли.

Судьба отмерила Аэрис с Редвином всего три года счастья, после чего начался кошмар. Отношения с роднёй Редвина у её матери не сложились, разве что старый король к ней относился хорошо. А Редвин скоро охладел к ней, начал изменять и даже… применял к ней силу. Почему она не вернулась в Арденский Лес сразу же после того, как принц впервые поднял на неё руку, было за пределами понимания Рэйвен.

Но Аэрис терпела всё это лет пять, и даже после внезапной гибели Редвина на охоте, осталась в Беотии. Что в итоге едва и ей самой не стоило жизни. И если сильная любовь к мужчине настолько лишает разума, то Рэйвен надеялась, что никогда в жизни не испытает подобного чувства. Тем более к смертному, не способному ни осознать, ни принять такой бесценный дар, как любовь.

Рэйвен помнила страшные чёрные кровоподтёки по всему телу беременной Аэрис, когда ту привёз в Лес лично король Беотии — отец Редвина. На магов он не поскупился, которые весь месяц пути от Керимы, беотийской столицы, до Арденского Леса поддерживали её в стазисе. Рейвен помнила, как король плакал, просил спасти жизнь Аэрис и ребёнка — его внука. А из некоторых оговорок Мориона и короля сделала вывод, что одна из единокровных сестёр Редвина "случайно" столкнула Аэрис с лестницы. И лишь сама Аэрис, тогда ещё пребывавшая в относительно здравом рассудке, остановила Мориона, готового немедленно разорвать союзные отношения с Беотией и извести под корень всю родню Редвина.

Друиды вылечили тело Аэрис, но исцелить душу было не в их силах. Морион надеялся, что рождение сына вернет ей желание жить, но этого не произошло. Более того, она не проявляла к младенцу никакого интереса, могла надолго без предупреждения и объяснения уйти неизвестно куда. Так что забота о её ребёнке целиком и полностью легла на плечи Мориона и Рэйвен. А сама Аэрис в конце концов поселилась в заброшенной гномьей сторожке, оставшейся со времён строительства Летнего Дома, общаясь только с друидами и постепенно уходя в мир грёз и воспоминаний.

— Мама, — негромко позвала Рэйвен, легонько прикоснувшись к её плечу, и тут же отдёрнула руку, словно обожглась. — Мама, ты узнаёшь меня?

С таким же успехом она могла задать вопрос статуе. Они простояли возле неё довольно долго. Морион уже взял Рэйвен за руку, чтобы увести отсюда, когда Аэрис пошевелилась и перевела взор на них.

— Рэйвен, почему ты плачешь? — удивилась она.

— Я не плачу, это дождь, мама.

— Дождь, — лицо Аэрис озарила слабая улыбка. — Вода очищает и защищает от непрошенных гостей.

— Мама, завтра я уезжаю в Логрейн. Скажи, что меня ждёт?

Аэрис вздохнула и вдруг взглянула Рэйвен прямо в глаза и смотрела, почти не мигая, и казалось, её взгляд, проникая в душу, видит то, что другим никогда не разглядеть. И не надо было ничего говорить, пытаться объяснить, путаясь в словах. Потому что все твои смутные мысли, сомнения, страхи и надежды вдруг обретали особое значение, становясь неотъемлемой, необходимой — и преходящей частью Предопределённости.

В прежние времена к Аэрис многие приходили именно за этим — чтобы в глаза заглянула, не жалея и не осуждая. Там, где с иными требовались долгие разговоры, чтобы хоть что-то прояснить, ей достаточно было взгляда. «Чудные очи», так об Аэрис когда-то говорили. Ныне же почти перестали приходить — слишком тяжело было видеть её такой, похожей на тень самой себя прежней. Да и как просить помощи у умирающей, у той, кому никто не в силах помочь?

Так же неожиданно Аэрис разорвала зрительный контакт, прикрыла глаза, а когда заговорила, её голос звучал холодно и размеренно:

— Лишь там, где свет и тьма едины, исток становится началом.

И, словно сочтя свой долг исполненным, она вновь впала в глубокую задумчивость. Этот необъяснимый, странный дар появился у Аэрис на пороге смерти — её иносказания не были прорицаниями в полном смысле этого слова. О предстоящих событиях прямо она никогда не говорила, но её слова однажды становились кристально понятными — именно в тот миг, когда наступало время неизбежного выбора. Выбора, не навязанного обстоятельствами или кем-то или чем-то более сильным, чем ты сам. А твоего собственного, добровольного выбора, определяющего всю дальнейшую жизнь.

— И зачем спрашивала? — недоумённо дёрнула плечом Рэйвен. — Думать было не над чем? Моё имя на Старшей Речи означает «родник». Наверно, можно считать родник истоком. Но начало чего? И что это за место, где свет и тьма едины?

— Узнаешь в свой час, — усмехнулся Морион и заговорил о другом. — В Тисовый Форт не собиралась ли перед дорогой?

— Да, собиралась, подругу навестить, — с удивлением глянула на него Рэйвен, отметив лёгкую тень, мелькнувшую в его глазах. Холодком в горле отозвалась мысль, что ему слова Аэрис понятны. Но знала, спрашивать бесполезно, отец не говорит ничего ранее, чем для этого приходит время. — А что?

— Брат твой Ханджер третий день там, — ответил Морион. — С духом всё не соберётся.

Ханджер, сын Аэрис и Редвина, рос и воспитывался в Арденском Лесу, хотя король Беотии хотел забрать внука с собой, в Кериму. И даже обещал, что изменит завещание, назначив Ханджера наследником престола в обход своего первенца. Но Морион считал, что полукровке не выжить среди людей, тем более в таком змеином гнезде, каким являлся королевский беотийский двор, и сумел убедить в этом короля. Они пришли к соглашению, что после совершеннолетия Ханджера ему дадут право выбора — где и с кем он хочет жить.

— Вот как? — нахмурилась Рэйвен. — Гадостей наговорить да сбежать духу у него достало.

Рэйвен пыталась этого не показывать, но весть о возвращении брата обрадовала её. Хоть и расстались нехорошо, да и до того часто ссорились, с тех пор, как Ханджер из милого и покладистого ребёнка превратился в угловатого, нескладного и ершистого подростка. И три года назад, перед тем, как покинуть Арденский Лес, брат много чего высказал, обидного и несправедливого. Напоследок обвинил Мориона и Рэйвен во лжи, и заявил, что уходит к своему «настоящему отцу». И было это всё как-то… странно. Потому что если и была какая-то тайна, то лишь в обстоятельствах смерти Редвина, но то, что тот действительно мёртв уже больше двадцати лет, сомнений не вызывало.

Морион не стал останавливать Ханджера, но отправил следом двух Воинов Теней, чтобы присмотрели незаметно и вмешались в случае прямой угрозы жизни.

Ханджер почему-то отправился не в Кериму, к родне Редвина, а прямиком в Аластрим, с которым у Арденского Леса последние лет пятьсот шла вялотекущая война с периодическими обострениями и перемириями. Зачем Ханджер туда стремился — стало понятно, когда он добрался до Кэр-Лайона — крупнейшего портового города Аластрима.

Оказалось, что какой-то человек, даже внешне не слишком похожий на Редвина, выдаёт себя за принца. И пытается взбунтовать народ Кэр-Лайона против императора Аластрима. Дескать, Ортон Пятый, как и предшествующие четыре Ортона, не имеет никаких прав на престол. Потому что Ортон Первый — сын не Грайвена, последнего истинного короля, а… непонятно от кого прижитый «ублюдок шлюхи Эсме».

И вообще, у Грайвена был только один сын — Тайрен, от которого он, «принц Редвин», и происходит. И в доказательство своих слов показывал родовой перстень Редвина и некоторые другие его вещи. Обещал самозванец восстановить прежние вольности Кэр-Лайона, отменённые Ортоном Пятым десять лет назад, после событий, названных впоследствии «Кэр-Лайонской Резнёй».

По большому счёту, Мориона мало интересовала судьба бывшего Вольного Города Кэр-Лайона. Но ему не нравились разговоры горожан о том, что «Арденский Лес поможет». Ясно было, что император Аластрима использует это всё как очередной повод для войны. Но и это, в принципе, мало что значило: не сработает этот повод, создадут другой. Ортон Пятый, как и все его предшественники, был просто одержим мыслью уничтожить то, что в Аластриме называли «Поясом Диких Земель», а именно Арденский Лес, Синегорье и… Шартанг.

— Ханджер вовремя покинул Кэр-Лайон, — усмехнулся Морион. — За день до того, как город осадили имперские войска.

— Сам? — спросила Рэйвен.

— Помогли, — лаконично ответил князь.

— И как он воспринял… помощь?

— Ершился, как обычно, — Морион пожал плечами. — Но всё-таки не сбежал по дороге.

— Я немедленно еду в Тисовый Форт, — решила Рэйвен. — Остальное подождёт.

— Да, — кивнул Морион. — Он созрел для разговора. Попроси Велмира провести тебя по тайным тропам. Амулет Пути только не забудь… Твой друг Риан такого понавыращивал в окрестностях Форта, что даже друиды не рискуют ходить там поодиночке. И, пожалуй, захвати письмо Редвина. Пусть Ханджер прочитает перед разговором со мной.

— Хорошо. А… ты?

— А я подожду здесь, — лёгкая усмешка тронула его губы. — Иди.

Но она медлила, желая и не решаясь спросить, что ожидает Ханджера. Она понимала, что его побег в Аластрим без последствий не останется. И тревожилась, не зная, какое именно решение принял отец.

— Ты знаешь порядок, дочь, — сказал Морион. — За проступком всегда следует соразмерное ему наказание, а затем возмещение причинённого вреда и искупление вины. И сейчас это необходимо, прежде всего, самому Ханджеру.

— Да, я понимаю, — вздохнула Рэйвен. — Нет ничего более разрушительного для души, чем жизнь с ощущением вины.

— Речь не только о его вине, — покачал головой Морион. — Беда твоего брата в том, что он перестал понимать, кто он, и где его место. Но на этот вопрос некому ответить, кроме него самого. И если Ханджер хочет быть с нами, то должен понимать и принимать наши законы.

— Ясно. Но всё-таки?

— Наказание всегда соразмерно, — Морион усмехнулся. — А выходка детская. Но прежде мы с ним основательно… побеседуем. А теперь иди.

Рэйвен слегка поёжилась. Отец мог, это она хорошо знала, не повышая голоса, без малейшей злости в голосе и видимых признаков гнева, так обрисовать причины, следствия и все последствия, включая самые отдалённые и неочевидные, что… лучше бы ударил. Даже командиры Лесной Стражи и Воинов Теней порою после "княжеского правежа" не сразу приходили в себя, напоминая полупридушенных котят. А ведь они, безусловно, были опытными и бесстрашными воинами.

Да и, положа руку на сердце, заслужил брат целиком и полностью ту выволочку, что его ожидала. Немного успокоенная, Рэйвен кивнула, развернулась и пошла по лесной тропинке к Летнему Дому.

Когда дочь скрылась за деревьями, князь задумчиво посмотрел на Аэрис. Та пошевелилась, и с мукой в голосе, глядя куда-то поверх головы Мориона, произнесла:

— Тяжело мне, князь. Зачем ты силу Материнского Древа на меня тратишь? Не держи, дай уйти.

— Да ты ведь и не жила вовсе, — покачал головой Морион. — Потерпи, родная, ещё немного. Восстановим Изначальное Древо, перестанет оно из тебя жизнь вытягивать.

Аэрис не ответила, а капли дождя прочертили блестящие дорожки по её впалым щекам.

Империя Аластрим, Чернолесье

Поручение отвезти пакет в Чернолесье оплачивалось помимо обычных фельдъегерских расценок пятью золотыми имперами [1] сверху. Это уже должно было насторожить, как и отсутствие охотников на столь выгодный контракт. Понимание того, что он ввязался в сомнительное предприятие, забрезжило у Даррена после того, как пятый по счёту сослуживец спросил, можно ли, если что, взять себе его почти новый охотничий дублет.

Догадка переросла в уверенность после общения с каптёром фельдъегерской службы. Выдавая Даррену снаряжение для поездки, он смотрел на него, как на умалишенного, и норовил подсунуть потёртую кожанку вместо положенной стальной кирасы, дескать, всё равно от стали в Чернолесье проку нет. И рассказал Даррену о том, что из Чернолесья мало кто возвращается в добром здравии и ясном уме. Потому как обитает в этом проклятом лесу злобная нежить, которую не убить ни честной сталью, ни светлой магией. А адресат, чьё имя указано на пакете — Сандаар, верховный маг Эр-Тириона, ещё страшнее, чем вся нежить Чернолесья, вместе взятая.

Отказаться от поручения не представлялось возможным — контракт подписан, задаток получен и уже потрачен. К тому же Даррен, которому не так давно исполнилось восемнадцать, очень не хотел, чтобы его сочли трусом. И он отправился в путь.

Чернолесье, откровенно говоря, его разочаровало — обычный заболоченный лес с уродливыми кривыми деревьями и чахлым кустарником. Но всю дорогу Даррена преследовало чувство враждебного взгляда, от которого деревенела шея, наливался свинцовой тяжестью затылок. Он часто ощупывал пакет, спрятанный на груди, без нужды сжимал рукоять стального меча. Однако шёл уже пятый час пути, и ничего не происходило. Мёртвую тишину леса нарушало лишь липкое чавканье глины под копытами лошадей да мерное постукивание веток друг от друга под порывами ветра.

Из зарослей чёрной ольхи ползли клочья тумана, клубились по обочинам глинистой, раскисшей от вечной сырости дороги. Остро пахло гнилью и прелой листвой. Намокший тёмно-зелёный плащ, подбитый волчьим мехом, давил на плечи. Казалось, он весит не меньше стальной кирасы. Шлем с гребнем из конского волоса то и дело съезжал на глаза.

Даррен, уставший бояться, раздражённо покосился на своего невозмутимого спутника. Тёмные глаза из-под тяжёлых век, придающих лицу проводника сонное выражение, лениво озирали унылые окрестности. Мощное коренастое тело защищала от непогоды накидка из изрядно вытертых козьих шкур, перехваченная широким сыромятным поясом, а голову — потрёпанный кожаный шлем с нашитыми железными бляшками. Из-под него выбивались спутанные пегие пряди. В короткой рыжеватой бороде виднелась седина.

Проводника, последовав совету ушлого интенданта, Даррен нанял на одной из Серебряных Застав, выстроенных по периметру широких с проточной каналов, отделяющих Чернолесье от Империи. И хоть пришлось расстаться с целым импером, юноша об этом не жалел — в одиночестве он бы точно спятил в проклятом лесу.

Да и узнал Даррен от проводника много нового и интересного. Например, что Империя Аластрим наткнулась на Чернолесье сорок лет назад, расширяя свои владения путём вытеснения орков вглубь степей Шартанга. Первый посланный в лес отряд не вернулся. Та же участь постигла еще несколько отправленных экспедиций. После этого Чернолесье несколько раз безуспешно пытались выжечь, но добились лишь того, что раздраконенная нежить стала нападать на окрестные поселения. Вот тогда-то Сандаар и предложил помощь Императору, в обмен на разрешение его ордену применять чёрную магию. Они и раньше её применяли, несмотря на запрет, действующий последние триста лет после гибели Дарианы и последовавшей за этим Расплаты. Просто теперь Эр-Тирион пожелал делать это на законных основаниях.

Помощь ордена оказалась действенной. По совету Сандаара вырыли каналы, окружив Чернолесье проточной водой, которая непреодолима для любой нелетающей нежити. По берегам построили заставы, немудряще назвав их Серебряными, так как очень много этого металла ушло на их магическую защиту. В задачи застав входило: чистка каналов, чтобы вода не заболачивалась, выкорчевывание зараженных лесными спорами растений по берегам и истребление нежити по окраинам леса. За пять лет службы на заставе обещали любому простолюдину титул вольного эрла [2], а после десяти лет можно было рассчитывать и на титул барона. Сам же Сандаар со своим орденом обосновался в глубине Чернолесья, и через несколько лет нападения нежити почти прекратились.

— Хорн, далеко ли до Чёрного Замка? — раз в десятый с начала пути спросил юноша.

— К закату доберёмся, эрл, — отозвался проводник, поправил кожаный шнурок с серебряным егерским жетоном и широко зевнул, не заботясь о том, чтобы прикрыть рукой щербатый рот.

Даррен поморщился, поднял глаза к небу, затянутому сплошной свинцовой пеленой. Где сейчас могло находиться солнце, оставалось только гадать. Если верить местной легенде, услышанной им на постоялом дворе, Чернолесье не видело дневного светила тысячу лет, со времён Великого Искажения. Он выругался, получив с порывом ветра очередную порцию маслянистой влаги с промокших ветвей в лицо. Утираясь полой плаща, краем глаза уловил движение. Тёмный силуэт мелькнул среди деревьев и исчез. И ещё один. И ещё.

И тишину вдруг взорвал неистовый шум. Ржание, громовой топот, треск ломающихся веток и пронзительный злобный вой стремительно приближались. Даррен потянулся за мечом, готовясь к бою.

— Лошади, эрл, — прошипел проводник, не поворачивая головы. Его тихий голос прозвучал отчётливо и близко, а грохот погони отдалился, причём мгновенно. — Притворись, что спишь. И руку с меча, не зли их.

Лошади, как ни в чём не бывало, осторожно ступали по раскисшей земле. Шум не напугал их потому, что они его не слышали. На них тёмная магия Чернолесья не действовала.

— Легко сказать, — буркнул Даррен, не без труда разжав пальцы, сомкнувшиеся на рукояти. Он прикрыл глаза и обмяк в седле.

«Верить лошадям и не сходить с тропы», — мысленно твердил он, словно заклинание.

Наступившая тишина почти оглушила его. Даррен осторожно открыл глаза, и отчаянно бьющееся сердце скакнуло к горлу, а желудок словно сжался и ухнул к коленям. Забывая дышать, он переводил взгляд с проводника, едущего рядом, на полупрозрачных себя и Хорна, возникших в нескольких шагах впереди, и обратно. Призрачные двойники, двигаясь навстречу, зеркально повторяли каждое движение.

Вытолкнув со свистом воздух сквозь сжатые зубы, Даррен выровнялся в седле. Ледяная волна ужаса, прокатившаяся по телу, сменилась злостью, удушливым жаром и биением крови в висках.

— Хорн, что это? — голос всё же дрогнул, почти сорвавшись в фальцет.

— Мороки, язви их Мораг, — Хорн сплюнул.

— Не к ночи будь помянута, — Даррен на всякий случай сделал левой рукой отвращающий жест.

— Поехали, эрл. Безвредные они, только и могут, что пугать.

Они продолжили путь, а мороки двинулись им навстречу, при этом расстояние между ними не сокращалось. Вскоре Даррен успокоился и принялся со смешанным чувством интереса и досады разглядывать своего двойника.

Бледное тонкое лицо с кожей, ещё не испорченной бритьем, большими карими глазами и ямочкой на отнюдь не массивном подбородке, могло принадлежать подростку или девушке. Но никак не тому взрослому сильному мужчине, каковым он себя считал.

Неожиданно двойник подмигнул ему, высунул язык, и тропа перед ними опустела.

— А ты молодец, эрл, — одобрительно заметил проводник. — Давеча тут легионер с перепугу в кусты сиганул. Орал — страшно. Но недолго.

— И что с ним стало? — поинтересовался юноша. У него уже не осталось сил ни для страха, ни для удивления.

— Сожрали его, — вздохнул Хорн. — Мертвякам-то местным сталь нипочём, эрл, тут эльфийское серебро надобно.

Следующие пару часов Хорн и Даррен ехали молча. Начинало темнеть, но по мере приближения вечерних сумерек становилось всё более заметным синеватое свечение, исходящее от деревьев по обочинам тропы. А сразу же после заката тучи на небе разошлись, словно занавес, мгновенно отдёрнутый чьей-то гигантской рукой, и в лесу стало даже светлее, чем днём. Неприятный глазу мертвенный свет почти не давал теней, из-за чего всё вокруг казалось плоским, нарисованным неумелой рукой.

Даррен едва не застонал от облегчения, увидев впереди островерхие чёрные башни, соединенные зубчатыми галереями. Замок угрожающе нависал над заболоченным озером с топкими, поросшими камышом и осокой берегами. От воды исходило зеленоватое свечение. Крепостные стены казались монолитными, словно кто-то огромным зубилом высек их целиком из огромного камня и отполировал до зеркального блеска. В очертаниях и пропорциях замка было что-то странное, неправильное, тревожащее. Мигающие в узких бойницах оранжевые огоньки усиливали общее гнетущее впечатление.

Хорн, дремлющий в седле, встрепенулся:

— Всё, приехали, эрл.

Проводник остановил коня, спешился и принялся очерчивать серебряным кинжалом круг, достаточный, чтобы поместиться в нём вместе с лошадью.

— Ты… не пойдёшь со мной? — нахмурился Даррен.

— Меня не приглашали, эрл, — усмехнулся тот.

— А круг зачем?

— Защита от мелкой нежити, — пояснил Хорн. — Чтобы утром не собирать вещи по всей округе.

— А если кто-то большой придёт?

— Значит, мне не повезёт, — проводник пожал плечами, достал из седельной сумки мешочек и принялся посыпать границу круга остро и пряно пахнущим порошком.

Даррен вздохнул и направил коня к мосту, перекинутому через широкий ров, наполненный тёмной, дурно пахнущей водой. Со скрежетом поднялась решётка, стражник придержал стремя, помогая спешиться. Из сумрака бесшумно возник человек в сером плаще, скрепленном у горла фибулой из черного оникса.

— Следуйте за мной, эрл, — бросил он.

-

[1] Импер — золотая монета, архонт — серебряная, солид — медная. 1 импер = 12 архонтам, 1 архонт = 12 солидов.

[2] Вольный эрл — низший титул знати в Аластриме.

Рэйвен не любила Летний Дом, и если и приходилось останавливаться здесь, выбирала одну из комнат гостевых покоев, хотя Аэрис в своё время выделила в её распоряжение целое крыло. Рэйвен было здесь не по себе. Казалось, этот дом любит и ждёт Аэрис, а всех прочих терпит, позволяя находиться здесь, но не более того.

Летний Дом был подарком бывшей жене от Мориона, за дочь. Между ними любви не было изначально. Просто Старшие надеялись, что у детей Аэрис может проявиться дар Аэриона. И друиды предложили ей на выбор нескольких кандидатов с наиболее подходящими магическими способностями. Она выбрала князя Арденского Леса, и между ними был заключён временный союз. После того, как Рэйвен вышла из детского возраста, необходимость в союзе отпала. И Аэрис покинула Замок Мориона, но осталась в Арденском Лесу, чтобы иметь возможность так часто общаться с дочерью, как обе того пожелают.

Беломраморный замок выстроили на берегу Звёздного Озера, которое так полюбилось Аэрис, целиком и полностью по её замыслу. Прихоть, фантазия, воплощенная в камне, производящая впечатление незавершённости и прерванного полёта. И, правда, Аэрис потеряла к нему интерес, не завершив внутренней отделки. Сколько Рэйвен себя помнила, мать всегда очень быстро уставала и редко доводила какое-либо дело до конца, но это была её беда, а не вина — Изначальное Древо вытягивало из неё жизненную силу.

Рэйвен невольно ускорила шаг, проходя к библиотеке через огромный холл, залитый мерцающим радужным светом, падающим через высокие мозаичные витражи. Мраморные колонны, небольшой фонтан с разноцветными рыбками и несколько диванчиков вокруг него — больше здесь ничего не было. Стены украшали зеркала и рисунки, точнее, наброски бегущих или настороженно прислушивающихся животных.

Библиотека в северной башне, пожалуй, была единственным местом в Летнем Доме, которое нравилось Рэйвен: здесь тишина и сладковатый запах старой бумаги обволакивали, создавая особенное ощущение покоя и отрешенности. Сквозь узкие высокие окна и самоцветный купол на книжные шкафы и светло-зеленый мраморный пол лился солнечный свет, наполняя комнату таинственным сиянием.

Рэйвен отыскала на книжных полках тонкий потрёпанный фолиант. Этот рукописный словарик фарлинка, составленный Редвином для Аэрис, был среди её весьма скудного багажа, привезённого в Арденский Лес из Керимы.

«А ведь мы отправили несколько повозок с её платьями, украшениями и прочим добром следом за беглецами», — мысленно усмехнулась Рэйвен.

Не то, что бы она сожалела о потере всех этих вещей, но очевидная мелочность и жадность «союзников» была неприятна.

С роднёй Редвина Рэйвен довелось общаться лишь единожды, тридцать с лишним лет назад, на брачной церемонии. Аэрис и Редвин заключили брак по людским обычаям, что с эльфийской точки зрения не имело никакого значения. Да и сам союз по определению не мог быть долгим, учитывая продолжительность жизни людей. Пусть и достаточно богатых, чтобы позволить себе существенное, по людским меркам, её продление. Поэтому от Арденского Леса на церемонию в Кериму приехала только Рэйвен, в сопровождении дружинников Мориона. Да и то, лишь для того, чтобы сделать приятное матери, выбор которой она считала сомнительным, но приняла, поскольку ничего другого не оставалось.

… От визита у неё остались тягостные воспоминания: варварская пышность длинных утомительных церемоний, бесконечные пиры и турниры, натужное веселье, блуждающие ухмылки на лицах, липкие шепотки за спиной. Казалось бы — празднуют победу в войне с орками Шартанга, Редвин — Паладин Лезвия Судьбы, герой и спаситель страны. К тому же, этот герой женится на прекрасной деве — всё, как барды поют в своих длинных цветистых балладах. Всё по канонам рыцарской чести и доблести. Но чувствовалась неискренность и даже некое недовольство в славословиях и поздравлениях… Словно и праздник — не праздник, и герой — не герой, и подвигов маловато совершил, мог бы и больше — с таким-то мощным магическим мечом… Редвин и Аэрис, поглощённые друг другом и своей великой любовью, ничего этого не замечали…

Пролистав страницы фолианта, Рэйвен нашла тонкий листок, плотно исписанный мелким, убористым почерком. Его содержание она знала почти наизусть.

Любимая, не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня. Но, поверь, у меня не было другого выхода. Помнишь, что сказал Морион, когда мы покидали Лес? История повторяется, трагедия стала фарсом. И он прав.

Нам не дано видеть Предопределенность, хотя мы и свободны в выборе, принимая решение, конечная цель пути скрыта от нас. Поэтому я поехал в Кемпер и заглянул в Чашу. Не могу рассказать тебе всего, ибо это отвратительно. В мельчайших подробностях мой путь должен повторить путь моего злосчастного предка и частично пророчество уже сбылось. Но я не хочу быть актером в пьесе, написанной мстительным чудовищем.

Об одном лишь жалею: наш сын вырастет без меня, я не увижу его первой улыбки, первых шагов, не научу его всему тому, что знаю сам. Но, по крайней мере, он будет жить, а после его совершеннолетия проклятие, довлеющее над твоим и моим родом, потеряет силу. И мы, возможно, сможем если и не предотвратить, то сильно отсрочить закат нашего мира…

«Как странно», — Рэйвен задумалась. — «Почему прежде я не замечала, насколько тон предсмертного письма Редвина противоречит всему, что известно об их с Аэрис жизни? Как совместить вот этот жертвенный пафос с тем, например, что у принца была любовница, и не одна?»

Да и других странностей хватало. Как и в истории «злосчастного предка» Редвина — Грайвена. Одно только «заглянул в Чашу» чего стоило. Грайвен тоже ездил в Кемпер, после чего… завёл любовницу, часто стал напиваться и скандалить.

«Нет, что бы сначала поинтересоваться у тех, кто знает… больше, что такое Чаша, для чего предназначена», — Рэйвен покачала головой.

Отец ей рассказывал, что Великий Маг Невлин создал Кемперскую Чашу отнюдь не для предсказания будущего. Она задумывалась как инструмент для оценки возможных последствий того, что задумал тот, кто вглядывается в её туманно-бликующие глубины.

Но после смерти Великого Мага, что-то с Чашей произошло. И последнюю тысячу лет заглянувший в неё мог увидеть лишь собственные тайные страхи и ночные кошмары. И Вириэна, и Аэрис не могли не знать об этом. Но почему-то ни та, ни другая, не предупредила своего мужа о свойствах Чаши.

«Или оба — и Грайвен, и Редвин, не имели привычки советоваться со своими избранницами», — мысленно усмехнулась Рэйвен. — «Вот в итоге и проиграли сражение с собственными кошмарами, прежде сделав их реальностью для себя и… для других».

Обстоятельства смерти аластримского короля Грайвена были не менее туманны, чем гибель беотийского принца Редвина на охоте. Король Аластрима без видимых причин упал замертво на третий день свадебного пира. И портовая девка Эсме, с которой тот и изменял Вириэне, стала королевой. Возможно, и его потомок Редвин собирался… жениться на ком-то с не менее сомнительной репутацией, чем у Эсме?

Но более всего Рэйвен интересовало, кого подразумевал Редвин под «мстительным чудовищем». Морион считал, что поскольку Грайвен родом из Аластрима, автора «проклятия, довлеющего над родом» следует искать среди последователей одного из культов тёмных богов или богинь, которых там и до сих пор предостаточно.

— Культ Мораг — богини смерти, например, — сказал как-то Морион. — Они практикуют изуверские ритуалы, потому что телесные страдания и мучительная смерть — источник для магии Распада. Но самый изощрённый, пожалуй, культ Аласты — богини мести. Их цель — заставить страдать так, чтобы смерть казалась избавлением. Причём не только своего «обидчика», но и весь его род… колена до седьмого. Редвин, кстати, седьмой, если отсчёт вести от Грайвена.

— А Аэрион, Вириэна и Аэрис тоже… жертвы мести… того же самого «чудовища»? — спросила Рэйвен, выслушав рассказ отца.

— У Аэриона тоже хватало могущественных врагов, — усмехнулся в ответ Морион. — У каждого Старшего их полно.

«Следует поторопиться, Велмир ждёт», — Рэйвен вложила листок в фолиант, убрала его во внутренний карман плаща и вышла из библиотеки, снова прошла через огромный пустой холл. На парадном крыльце остановилась в нерешительности — её вдруг охватило странное чувство, будто она что-то забыла.

«Оберег?» — Рэйвен провела рукой по шее, нащупала витой кожаный шнурок и небольшой овальный медальон, с выгравированным орлом, клюющим прижатую когтями к земле змею. — «Нет, вот он».

Медальон наощупь оказался холодным — это означало, что её друг Риан именно сейчас занят чем-то, не слишком его радующим, но опасности для его жизни нет. Начинать тревожиться стоило, когда оберег станет либо нестерпимо ледяным, либо обжигающе горячим.

Этот медальон с изображением герба Синегорья, инкрустированный изумрудами и сапфирами, был парным к медальону Риана. Он тоже был инкрустирован изумрудами и сапфирами, в цвет глаз Риана и Рэйвен. Но на его обереге был выгравирован единорог — символ Арденского Леса.

Рэйвен создала оба оберега сама, приурочив это к малому магическому совершеннолетия Риана. Заодно это было её испытание на уровень мастерства, после которого мастера Горных Кланов стали обучать её правильной работе с металлами. С поправкой на специфику её личного дара: для создания небольших оберегов Рэйвен не требовался горн. Она могла силой мысли, при ясном представлении о конечном результате, придать любую форму слиткам некоторых металлов или камням.

Она пошла по вымощенной светлым камнем дорожке, ведущей к Звёздному Озеру, через заросший бузиной, рябиной и лесным орешником сад, отметив с сожалением, что выглядит он совсем заброшенным. Деревья тоже сильно разрослись, сквозь их густые кроны едва пробивался тонкими золотыми нитями солнечный свет.

Велмир, верховный друид Арденского Леса, при приближении Рэйвен, неторопливо поднялся с камня, сидя на котором задумчиво созерцал прибрежные кувшинки. Одет был друид просто — мягкие высокие сапоги, просторные льняные штаны и льняная же свободная туника без рукавов. Всё — неброских, серовато-зелёных тонов. Единственное указание на высокий статус, а в Арденском Лесу он считался третьим, после Мориона и Рэйвен, — украшенный изумрудами тонкий серебряный обруч в виде переплетённых дубовых листьев, скрепляющий длинные светлые волосы.

Рэйвен остановилась в нескольких шагах от него, не стала подходить к воде. Звёздное Озеро тоже не относилось к числу её любимых мест в Арденском Лесу. Оно казалось ей жутковатым. Тёмная поверхность озера оставалась абсолютно неподвижной и при сильном ветре. Даже круги от брошенного камня пропадали как-то чересчур быстро.

В водах озера, как в зеркале, отражались скалы, огромные деревья с белой корой и игольчатыми серебристыми листьями, увешанные седыми прядями мха — но это были совсем не те деревья, что росли по его берегам, да и скалы выглядели иначе. А ещё, в любое время суток в озере отражалось звёздное небо, — каким оно было несколько тысяч лет назад. Если вглядываться в воду достаточно долго, можно было даже увидеть драконов, парящих над озером.

Озеро стало таким после финальной битвы Эпохи Тьмы, в которой погиб Великий Маг Невлин. А ещё на его дне находился один из девяти запечатанных межмировых порталов. И хотя рыба в озере водилась вполне обычная, Рэйвен даже не хотела думать о том, какие твари могут обитать в его глубинах.

«Странно, что и Аэрис, и Вириэна любили Звёздное Озеро», — подумалось Рэйвен. — «И обе встретили свою судьбу на его берегах. И умерла королевна, бросившись со скалы в это озеро…».

Она тряхнула головой, не позволяя себе продолжить мысль тем, что и жизненный путь Аэрис тоже, видимо, завершается именно здесь.

— Готова? — улыбнулся Велмир, подойдя к ней, и протянул руку.

— Да, — вздохнула она. — Когда уже это всё кончится? Надоело чувствовать себя беспомощным ребёнком.

— Инициация в Логрейне поможет, — ответил верховный друид. — Тебя вывести прямо к Форту?

Рэйвен мысленно усмехнулась. У поездки в Логрейн, помимо «возвращения» Риана или поиска нового союзника, если «вернуть» не получится, была ещё одна цель. Найти сильного мага-мужчину, который поможет ей стабилизировать магические потоки. Так как её дар начал выходить из-под контроля, и она даже несколько раз сильно обожглась, чего прежде не случалось.

Велмир сказал ей ещё три года назад, что иным способом проблему не решить, и дальше будет только хуже. Помочь ей друид не мог, так как её дар обращения с камнями и металлами слишком необычен и должен «отозваться» на нужную силу, и она сама поймёт, когда это произойдёт. Напоследок предупредил:

«Будь осторожна, и не вздумай влюбляться, и тем более, выбирать для таинства того, кто влюблён в тебя. Вам обоим нужна будет ясная, холодная голова, чтобы не навредить друг другу».

Но последние месяца три Велмир не только неохотно говорил об инициации, но и даже начал избегать оставаться с ней наедине, словно боялся, что она вновь задаст ему какой-нибудь каверзный или неудобный вопрос.

— Нет, где-нибудь на тропе, в получасе ходьбы. Мне нужно подумать, перед разговором с братом, — улыбнулась Рэйвен.

— Хорошо, — Велмир кивнул. — Пройдёмся вместе.

Перехода Рэйвен почти не ощутила. Просто закрыла глаза, а когда открыла, они с друидом уже стояли на неширокой лесной тропе, начало и конец которой терялись в непролазных зарослях.

Велмир шёл впереди, время от времени останавливаясь у ответвлений тропы и сверяясь с Амулетом Пути. Рэйвен старалась держаться не более чем шагах в пяти позади него. По мере приближения к Тисовому Форту ею всё больше овладевало волнение. Она чувствовала, что разговор с братом вряд ли будет лёгким. Учитывая, что у Ханджера просто какое-то природное чутьё на болевые точки собеседника, и он этим пользуется, не разбирая, друг перед ним или враг.

На ровном месте ссоры, подобные той, что произошла у них с Ханджером три года назад, не случаются. Рэйвен, остыв и успокоившись, немало времени провела в размышлениях, пытаясь понять причину, найти отправную точку конфликта.

Может быть, брат слишком остро чувствовал, что отличается от других, ощущал себя чужаком? Но Ханджер, сын Аэрис и Редвина, был не первым и не единственным полукровкой. Плоды связей эльфов с людьми преспокойно жили, в том числе, и в Арденском Лесу. Если, конечно, переживали младенчество. Полукровки рождались хилыми, слабыми и болезненными, требовали особой заботы, лечения и обучения. Но, учитывая крайнюю проблематичность зачатия и вынашивания у эльфов, в особенности, у Старших, и такие дети почитались за счастье.

Может быть, чувствовал себя ненужным, лишним? Но в Арденском Лесу уже давно воспитанием и обучением полукровок занимались основательно. После того, как выяснилось, что полукровки не могут иметь общего потомства с людьми, но могут с эльфами, да к тому же их детство длится всего лишь двадцать лет, а не сто, как у эльфов. Сильные маги среди них были редкостью, но воины получались хорошие, да к тому же с устойчивостью к тёмной магии, практикуемой Аластримом. В Лесную Стражу охотно принимали полукровок. И среди Воинов Теней их было немало.

Да и другие дороги перед полукровками не закрыты. А Ханджер, к тому же, потомок двух королевских родов — Аэриона и Тайрена. Поэтому Морион лично занимался его обучением и воспитанием, уделяя ему времени и внимания ничуть не меньше, чем дочери. Да и она сама от брата не отмахивалась. Или ему материнского тепла и заботы не хватало? Ну, тут уж Рэйвен ему ничем помочь не могла.

А может, всё дело в человеческой крови, текущей в жилах брата? И то, что эльфу кажется разумным и правильным, для него выглядит иначе? Рэйвен даже в мелларский посёлок ходила, где поселились люди, в разное время и по разным причинам пришедшие в Арденский Лес в поисках убежища. Долго беседовала со старостой, вырастившим троих сыновей. И тот ей сказал ровно то же, что и Морион, хоть и другими словами: не бери в голову, кровь дурная-молодая играет у него, повзрослеет — успокоится.

В конечном счёте, Рэйвен решила, что должна быть какая-то внешняя причина. Откуда брат вообще узнал о «принце Редвине», и где его искать, если даже Морион понятия не имел, что творится в Кэр-Лайоне? Но на этот вопрос ответ мог дать только сам Ханджер.

Тисовый Форт располагался в Долине Неметона, недавно отвоёванной у Аластрима, в трёх фарлонгах от нынешней границы, проходящей по реке Варге. Всего три года назад вокруг расстилались распаханные поля. Аластримцы за сто лет владения Долиной Неметоны под корень извели её сосновые леса, выстроили несколько замков, вокруг которых возникли довольно крупные поселения. Ото всего этого уже почти ничего не осталось, лишь кое-где в чаще леса сохранились развалины, густо оплетённые плющом и с молодой порослью вокруг.

В этой войне Рэйвен тоже участвовала — не на поле боя, там толку от неё было бы немного. Но многие воины Лесной Стражи ходили с отбалансированным ею оружием и в её защитных амулетах. Тот, для кого она изготовила такой амулет, получал шанс избежать смерти даже в безнадёжной ситуации. Проявлялось это по разному: например, у врага могла дрогнуть рука или глаза ему ослепляла вспышка света, отразившаяся от чьего-то меча. Или сам воин мог внезапно споткнуться и вражеская булава его даже не задевала, хотя должна была раскроить голову, невзирая на шлем.

Воины всё равно гибли в боях, но заметно реже, чем прежде. Она сделала бы больше, но однажды её дар вышел из-под контроля — заготовка взорвалась, и хорошо, что не в руках, а на наковальне. Но хуже всего было то, что её магические потоки утратили стабильность — и это означало полный запрет на работу в кузнице и на самостоятельное хождение по Тайным Тропам.

Тисовый Форт не был крепостью в полном смысле этого слова — здесь не было ни каменных стен, ни башен, ни ворот с подъёмным мостом. Форт размещался внутри пяти холмов, соединённых подземными ходами. Два холма использовались как склады оружия и запасов продовольствия, ещё два служили казармой защитникам форта в холодное время года, а пятый был чем-то вроде командного пункта.

Внешне это были самые обычные холмы, со склонами, поросшими высокими деревьями. Даже посвященному трудно было с первого взгляда определить, где находятся отлично замаскированные и магически защищённые входы, или заметить платформы наблюдателей, упрятанные в кронах деревьев. В низинах между холмами расстилалась широкая защитная полоса из колючих кустов и коварных ловушек на немногих узких тропинках.

Ловушки в виде лиан, внезапно оплетающих и обездвиживающих, и ядовитые кусты были, в основном, заслугой Риана, наконец, в полной мере оценившего собственный дар вырастить что угодно хоть на голой скале. Рэйвен улыбнулась, вспомнив, что в детстве друг стеснялся своего дара, считая его неподходящим для воина.

— Не дар, а насмешка, — вздыхал Риан. — Я же не друид, чтобы цветочки выращивать.

— А ты только представь, — отвечала ему Рэйвен. — Какие цветочки ты можешь вырастить. И где. Например, что-нибудь очень ядовитое внутри вражьей крепости. Или можно семена засунуть в щели между камнями крепостных стен. И корни деревьев обрушат стены.

Велмир прикоснулся к серому, обросшему мхом камню, и тот сдвинулся в сторону, открыв узкую винтовую лестницу, ведущую вглубь холма. Спустившись по ней, и пройдя неширокий наклонный коридор с несколькими ответвлениями, Рэйвен и Велмир оказались в круглом сводчатом зале. По мраморным стенам струилась вода, стекая в ограждённое невысоким парапетом пространство. Магические светильники создавали впечатление пробивающихся сквозь мозаичный самоцветный купол солнечных лучей. И казалось, что и гладкий пол, и стены тоже украшены самоцветами.

В центре зала находился круглый стол с подробным макетом Милигетской Провинции Аластрима — следующей территорией, которую Арденский Лес и Синегорье собирались отвоевать. Когда это произойдёт, пока было неясно. Возможность для захвата имелась и сейчас, ситуация тому благоприятствовала. В Империи вспыхнул мятеж, охвативший три провинции, и имперские войска занимались его подавлением. Но проблема заключалась не в захвате, а в удержании земель. Запас семян меллорнов для выращивания Дочерних Рощ иссяк в обоих княжествах и в ближайшие лет сорок друиды не ожидали цветения Материнских Древ. А без Рощ не получится вырастить систему защитных полос по новой границе.

Ханджер стоял возле макета спиной ко входу — Рэйвен, скорее, почувствовала, чем узнала в широкоплечем мужчине в пятнистом плаще своего брата. Сердце дрогнуло, но показывать ему, что рада его видеть, она сочла не совсем правильным, учитывая тот скандал при расставании, что брат устроил. Потому постаралась придать своему лицу холодное, безразличное выражение до того, как он обернётся и увидит её.

Ханджер что-то негромко рассказывал двум Ловцам Теней, различимым лишь по цвету волос. Обоих Рэйвен видела впервые. Они тоже были в пятнистых маскировочных плащах, словно недавно вернулись с вылазки. Детали их облика словно ускользали от восприятия, оставляя лишь общее впечатление изящества.

Рэйвен прислушалась к разговору — речь шла о Тёмных Башнях, которые начали строить во всех провинциях Аластрима, граничащих с «поясом Диких Земель» — так аластримцы именовали Арденский Лес, Синегорье и орочий Шартанг.

На верхних смотровых площадках Тёмных Башен размещались большие серые кристаллы, которые излучали что-то такое, что вблизи находиться было почти невозможно. За полфарлонга [1] до башни охватывала тоска и она усиливалась по мере приближения, затем начинала сочиться кровь — из глаз, носа, ушей и сквозь поры кожи. Излучение, по словам тёмных магов Эр-Тириона, которые и устанавливали кристаллы, действовало на эльфов и орков, но было почти безвредным для людей. Но сами эр-тирионцы возле башен почему-то носили защитные амулеты.

Они попытались несколько башен установить прямо на берегу пограничной реки Варги, но лучники Лесной Стражи расстреляли строителей и сожгли недостроенные конструкции. Так что строительство шло теперь в двадцати фарлонгах от границы, на берегу широкой судоходной реки Арны. Пока особых хлопот эльфам башни не доставляли, но понятно было, что как только пояс Тёмных Башен достроят, проходить вглубь Милигетской Провинции разведчикам станет крайне сложно.

— Кристаллы делают в Чернолесье, — рассказывал Ханджер. — Привозят в Милигет и заряжают во время казней. На один кристалл требуется мучительно умертвить трёх-четырёх разумных существ.

— И на сколько хватает кристалла? — поморщился темноволосый Ловец Теней.

— Примерно на три месяца, — в голосе Ханджера звучали непонимание и отвращение. — Двести башен Эр-Тирион собирается ставить только в Милигетской Провинции. Три тысячи двести изуверских убийств в год. Это ж как надо бояться, чтобы защищать границу такой ценой?

— Для них это не цена, — хмыкнул светловолосый. — Интересно, что делать будут, когда закончатся преступники и рабы?

Рэйвен не видела выражения лица Ханджера, но болезненная усмешка Ловца Теней и сочувствие пополам с усталостью в его глазах были ей знакомы. Ровно так же Морион смотрел на неё и Риана, когда они вернулись с вылазки в Милигет, где и увидели впервые умерщвление на алтаре при большом стечении народа. Морион счёл полезным подобный опыт, хоть из них с Рианом и не собирались делать Воинов Теней. Для понимания, что из себя представляет главный и самый сильный враг Арденского Леса и Синегорья

На неё тогда большее впечатление произвела даже не сама мучительная казнь — с живого человека медленно, тонкими полосками срезали кожу, а то, с каким жадным интересом и удовольствием за этим наблюдали зрители. Это было… мерзко. И, как впоследствии сделала вывод Рэйвен, не единожды увидев изуверские расправы людей со своими же соплеменниками, видимо, этой расе присуща чрезмерная, не оправданная никакой необходимостью жестокость — она в их природе. Так что смысла осуждать их за это не больше, чем упрекать хищника за охоту на травоядных. Она даже постепенно прониклась сдержанным уважением к тем людям, которые ухитрялись как-то держать в узде своё внутреннее чудовище. И сейчас, слыша явственное отвращение в голосе брата, Рэйвен невольно выдохнула с облегчением — его реакция была правильной.

— Придумают что-нибудь, — ровным голосом сказал темноволосый. — Что ещё интересного ты узнал от того эр-тирионца?

— Что башни неопасны для гномов, — ответил Ханджер. — Но Горные Кланы возмущены их строительством рядом с Лунными Горами, потому что башни мешают им искать рудные жилы.

— Горные Кланы, — презрительно хмыкнул светловолосый. — Кому интересно их возмущение.

С Горными Кланами у Арденского Леса был «холодный мир». Последние лет пятьсот, после их неудачной попытки нападения на союзное Синегорье. Даже торговля с ними постепенно наладилась: металлы в обмен на еду и ткани. Гномы, засевшие в своих горных крепостям, по сути, никому не мешали. Ни эльфам, ни Империи, которая ограничилась тем, что вытеснила Горные Кланы с плодородных равнинных земель.

— Было бы неплохо добыть пару амулетов для изучения, — задумчиво проронил темноволосый. — И поймать и допросить одного из ремесленников Эр-Тириона.

— Это сложно, — заметил Ханджер. — Амулеты с привязкой по крови, то есть, придётся и владельца захватить. Да им ещё и смертные блоки ставят, начиная с третьего уровня посвящения. Допрашивать бесполезно, помрёт сразу.

— Хорошо ты так пообщался, — одобрительно заметил светловолосый.

— Он желал излить душу, — пожал плечами Ханджер. — Хоть кому-нибудь. А очереди из желающих выпить с «исчадием Тьмы», даже за его счёт, не наблюдалось.

Ловцы Теней, наконец, заметили вошедших:

— Княжна, доброго тебе дня. Приветствую тебя, друид.

Ханджер замер на миг и медленно повернулся. Рэйвен отметила, что брат не только раздался в плечах, но и повзрослел за три года, черты его лица почти утратили юношескую мягкость. Глаза цвета поздних сумерек смотрели насмешливо и льдисто, густые чёрные волосы, стянутые в хвост, открывали слегка заострённые уши. Это, да ещё миндалевидные глаза, выдавало, что в его жилах течёт эльфийская кровь. Он пошёл навстречу, но остановился в шаге от Рэйвен, словно бы в нерешительности.

— Ну, здравствуй, сестрёнка! — обратился Ханджер к ней, глядя куда-то в сторону. — Рад тебя видеть.

Ханджер имел обыкновение слегка улыбаться при разговоре, и потому невольно создавалось впечатление, что в любых его, даже самых невинных, словах содержится скрытая насмешка.

Ловцы Теней решили, что их присутствие при семейной сцене излишне, и молча ушли вместе с Велмиром. После их ухода брат и сестра некоторое время молчали, не глядя друг на друга.

— Рад? — Рэйвен заговорила спокойно и смотрела на него холодно. — Разве не ты говорил, что не желаешь больше иметь с нами ничего общего?

Ханджер глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду и впервые с начала разговора посмотрел Рэйвен прямо в глаза.

— Прости меня, — тихо и серьёзно попросил он. — На самом деле я никогда не думал ничего из тех глупостей, что наговорил тогда тебе и Мориону.

Рэйвен взгляд не отвела. Логика ей говорила, что Ханджеру следует устроить основательную словесную выволочку, чтобы надолго запомнил. Но с другой стороны, у него впереди ещё разговор с Морионом, где брат уж точно выслушает всё, что заслужил. Да и сердце подсказывало: надо прощать, и именно сейчас. Потому что завтра она уже будет не в Арденском Лесу, и когда они с братом вновь встретятся, и смогут ли поговорить — неизвестно.

Поколебавшись, она на мгновение чуть прикрыла глаза и кивнула:

— А если не думал, зачем говорил?

— Я плохо помню, что тогда говорил и делал, — Ханджер выдохнул со столь явным облегчением, что Рэйвен едва сдержала усмешку. — Это походило на пожар в летних сумерках. Сплошная серо-багровая пелена.

— То есть, ты был в ярости, — Рэйвен вздохнула. — И чем именно я и отец тебя прогневали?

— Не именно вы, — слегка поморщившись, ответил он. — А вообще… всё. Я тогда будто бы оказался один… в пустоте. Никому не нужный. После войны. Здесь, в Долине… всё было понятно. Вот враг, а вот свои. А вернулся домой — и всё та же ледяная вежливость и взгляды сквозь меня.

Он надолго умолк, разглядывая каменные плиты пола. Рэйвен молчала, не торопя его.

— В детстве я считал, что они так смотрят на меня, потому что я полукровка, — продолжил Ханджер, не поднимая глаз. — Когда подрос, начал думать, что они ещё и переносят на меня отношение к Редвину… из-за… нашей матери.

— Кто они? — Рэйвен нахмурилась. — Эти… бездельники, которых приютил отец? Так они почти со всеми так… Всё не могут забыть величия столицы и собственной важности при королевском дворе Аэриона… Нашёл, на кого внимание обращать. Они здесь из милости, а ты — по праву.

— Ты мне этого никогда не говорила прежде, — он в удивлении вскинул на неё глаза.

— А сам ты этого не понимал и не чувствовал? — спросила она, не отводя взгляд. — Разве я или отец хоть раз сказали тебе, что ты нам не нужен? Или что тебе здесь не место? Может, ты такое услышал от глав родов Арденского Леса? От воинов Лесной Стражи? Ловцов Теней? Друидов?

— А я… нужен? — он смотрел на неё с такой надеждой и ожиданием, что Рэйвен в этот миг простила ему всё.

— Конечно же, нужен, — улыбнулась она и продолжила на Старшей Речи, чтобы у него не осталось сомнений в её искренности. — Ты — мой брат. И твоё место в Арденском Лесу — по праву, а не из милости.

Ханджер порывисто заключил сестру в объятия. Ростом Рэйвен ему едва доставала до подбородка, удивлённый и умилённый этим открытием, он сильнее прижал её к себе, так, что она ойкнула, и замер.

— Знаешь, — негромко сказал он. — Когда ты один, то словно палый лист на ветру. И ветер несёт тебя неведомо куда. И от этого… холодно.

— Ты не один, — она осторожно высвободилась из объятий, присела на парапет, огораживающий стекающую по стенам воду. — А теперь садись и рассказывай. Всё по порядку.

Помедлив, он сел рядом.

— За день до ссоры с вами я разговор подслушал… случайно. Говорили двое, оба не местные, я их раньше не видел. Одного, кажется, звали… Ро… Рова… — Ханджер задумался. — Не могу вспомнить.

— Рованион? — предположила Рэйвен. В памяти всплыло угловатое лицо и лисий прищур тёмных глаз.

Рованион был одним из отобранных Советом Князей кандидатов ей в супруги. Но недавно Совет исключил его из списка. И она не расстроилась: Рованион ей не нравился — было в нём что-то тёмное, неправильное и тревожащее. И, общаясь с ним, всегда приходилось делать усилие над собой, чтобы оставаться вежливой. Она постоянно напоминала себе, что нельзя переносить на Рованиона отношение к тёмному магу Зеллорину. Ведь он в действиях своего отца повинен не более, чем она сама — в поступках Вириэны.

— Да, точно, Рованион, — кивнул Ханджер. — Эти двое сначала по всем моим предкам, начиная с Грайвена, прошлись. Потом по мне лично. Изящно так, без единого прямого оскорбления.

— Изящное злословие, — Рэйвен едва заметно усмехнулась. — Оттачивается веками практики. У тебя всё еще впереди, брат.

— А я надеялся, что ты мне посочувствуешь, — слегка приподнял он брови.

— Я сочувствую, — ласково-ядовитая улыбка скользнула по её губам. — Но у тебя и самого… нужные задатки есть. Но мы отвлеклись. Что именно тебя задело в том разговоре?

— Проще перечислить, — Ханджер слабо усмехнулся, — Что не задело. Я понял, что здесь навсегда останусь сыном, внуком, праправнуком врага.

Он особо подчеркнул слово «здесь».

— Глупость какая, — Рэйвен поморщилась. — Ты — не Редвин, и тем более, не Грайвен. И не можешь отвечать за их поступки.

— Звучит правильно, — Ханджер болезненно поморщился. — Но, мне кажется, ты не понимаешь…

— Я очень хорошо поднимаю, — резко и зло возразила Рэйвен. — Вина Вириэны ничуть не меньше, чем вина Грайвена. А меня постоянно сравнивают с этой… несчастной королевной. Словно я сама — никто и не значу ничего.

Ханджер смотрел на неё так удивлённо, словно услышанное стало для него откровением.

— И будто ждут, что я сбегу с каким-нибудь пришлым хумансом, — уже спокойнее продолжила Рэйвен. — Порой до бешенства доводят.

— Ты не говорила, — Ханджер вздохнул, взял руку сестры, поднёс к губам и поцеловал в ладонь. — И я хорош тоже… песенки тебе пел… всякие. Забавляло, как ты злишься. Прости меня, пожалуйста…

— Ты был ребёнком, — она улыбнулась и провела ладонью по его щеке. — Но давай вернёмся к твоей истории. Почему ты просто не сказал мне или отцу, что тебе стало известно о самозванце, выдающем себя за Редвина? Откуда, кстати?

— Откуда узнал? — Ханджер хмыкнул. — Всё из того же разговора. Рованион то ли моряк, то ли просто странствовал. Он и рассказал, что видел в Кэр-Лайоне… кого-то, сильно похожего на Редвина.

Он вытянул правую руку, показывая Рэйвен массивное золотое кольцо с крупным рубином:

— Вот, кольцо я у самозванца забрал. Он даже не озаботился ознакомиться с историей рода. Нёс… чушь. Но людям в Кэр-Лайоне хватило перстня на руке, чтобы поверить ему.

— То есть, — уточнила Рэйвен. — Ты на основании подслушанного разговора двух незнакомцев сделал вывод, что Редвин жив?

— Не только… — Ханджер машинально потёр пальцем рубин. — За день до этого… мама сказала… Что Редвин… давно стал другим, и что… перстень тот, да не на той руке.

— Мама, скорее всего, говорила о том, что люди рождаются много раз, — Рэйвен вздохнула, покачала головой. — Каждый раз проживая жизнь заново и ничего не помня из прежних воплощений.

— Тогда мне это не пришло в голову, — усмехнулся Ханджер.

Некоторое время они молчали. Ханджер разглядывал макет на столе, Рэйвен скользила взглядом по барельефам с тисовыми деревьями и единорогами.

— Кстати, в Кэр-Лайоне я нашёл несколько интересных летописей, — Ханджер улыбнулся и заговорил бодрым тоном. — Там много написано о происхождении Грайвена. И о том, как именно и почему он стал королём Аластрима.

— Ты их скопировал? — заинтересовалась Рэйвен.

— Лучше, — хмыкнул Ханджер. — Я их привёз с собой. Морион же сможет проверить подлинность?

— Полагаю, да. А есть сомнения?

— Есть странности.

— Вот и покажешь отцу, — чуть заметно усмехнулась она. — Он ждёт тебя в Летнем Доме. Для основательной… беседы.

— А ты? Не… пойдёшь со мной? — упавшим голосом спросил Ханджер.

— Я, вообще-то, — Рэйвен усмехнулась. — Собиралась встретиться с подругой и ехать в Синегорье. Корабль в Логрейн уходит через три дня.

— Ты всё-таки злишься на меня, — Ханджер вздохнул. — Что ж, я это заслужил.

— Хорошо, задержусь на день, — Рэйвен улыбнулась и легонько погладила его по предплечью. — И я не злюсь. Но к отцу ты всё равно пойдёшь один. Ты же не думал, что твоя выходка останется без последствий?

— Да, я понимаю, — Ханджер вздохнул. — И готов принять наказание.

— Точно понимаешь? — Рэйвен испытующе посмотрела на брата. — И, кстати, отец попросил дать тебе кое-что прочитать перед встречей с ним.

Достав из внутреннего кармана плаща письмо Редвина, она протянула сложенный вдвое листок ему. Тот развернул письмо, и, бросив беглый взгляд на текст, заявил:

— Я это уже видел. Нашёл три года назад. Случайно, — он машинально потер пальцем рубин на кольце. — И, кажется, теперь я знаю, о каком «мстительном чудовище» говорил… Редвин.

Эта короткая пауза не осталась незамеченной Рэйвен. Как и то, что в течение всего разговора брат избегал называть Редвина отцом.

-

[1] Фарлонг — мера длины, примерно 204 метра.

Ханджер ушёл в казарму собирать вещи, а Рэйвен отправилась к своей двоюродной сестре и подруге, Иленвели, после Фарренталя выбравшей путь разведчицы Лесной Стражи.

У Рэйвен и Иленвели была общая бабка, но разные деды. С Иленвелью они быстро нашли общий язык, разница в возрасте была небольшой, по эльфийским меркам, а сама Иленвель оказалась весёлой, бесстрашной и лёгкой на подъём. Так что ей влетало даже чаще, чем Рэйвен и Риану. В итоге всех троих отправили обучаться вместе с Воинами Теней. В качестве наказания за побег в Серые Степи, куда они отправились с целью обзавестись щенком блейсора — говорящего волка.

Спустя четверть часа Рэйвен вышла к лагерю разведчиков, огороженному высоким наклонным частоколом и широким рвом. Иленвель она нашла неподалёку от ворот в обществе незнакомого высокого темноволосого эльфа. Судя по напряжённым лицам обоих, разговор между ними шёл неприятный. Увидев Рэйвен, подруга приветственно взмахнула рукой и сказала:

— Подожди меня в доме на дереве, я скоро приду.

Рэйвен уже доводилось бывать в временном лагере разведчиков, и она без труда нашла дерево Иленвели среди трёх десятков похожих. По верёвочной лестнице поднялась к платформе, спрятанной в кроне на высоте в три роста среднего эльфа. На ней и располагалось обиталище Иленвели. Дверь оказалась незапертой, Рэйвен вошла и остановилась, разглядывая помещение.

Единственная полукруглая комната со сводчатым потолком, до которого Рэйвен могла достать кончиками пальцев, приподнявшись на цыпочки, два нешироких низких ложа у противоположных стен. Рядом с кроватями два тяжелых деревянных сундука с одеждой, высокий резной столик для умывания слева у окна. Справа от окна стоял большой письменный стол, заваленный свитками из тонко выделанной телячьей кожи, два высоких табурета. Над столом полка с пухлыми фолиантами, закрытыми чернильницами, связками лебединых перьев. Были ещё длинные полки на противоположной стене, заставленные склянками и фиалами всевозможных форм и размеров. При сильном ветре склянки дребезжали, но не падали, удерживаемые заклятием, наложенным на полки. То, что это всё же девичья спальня, выдавало только узкое длинное зеркало рядом с дверью и висевшее на спинке кровати светло-голубое платье.

Свободные стены были увешаны оружием, пучками высушенных трав и рисунками Иленвели. Она предпочитала эпические темы героев и сражений. Рэйвен отметила, что у большинства героев, похоже, один и тот же прототип. И кого-то он ей очень сильно напоминал.

«Аскарон?» — пришла ей в голову мысль, но тут же она отбросила это предположение, как маловероятное. Насколько Рэйвен знала, отношения между Иленвелью и главой Лесной Стражи были весьма прохладными, если не сказать, натянутыми. Аскарон и в Лесную Стражу её принял исключительно по просьбе её дяди по линии отца. Который был главой Ловцов Теней и ректором Фаррентальской Академии Арденского Леса.

Иленвель пришла через четверть часа, молча легла на кровать, щелчком пальцев создав три светящихся шарика, отправила их под потолок — начинало смеркаться. Затем жестом предложила Рэйвен сесть рядом. Пододвинув один из табуретов поближе к кровати, она села и ощутила волны жара, исходящие от подруги.

— Уж не заболела ли ты? — положив прохладную ладонь на лоб Иленвели, Рэйвен облегченно выдохнула — всё в порядке, внутренним взором она не увидела никаких признаков болезни.

— Как-то мне не по себе… — пожаловалась Иленвель.

Рэйвен вгляделась в печальное лицо подруги:

«Опять она влюбилась, что ли?»

Светловолосая и сероглазая Иленвель была очень хороша собой и нравилась мужчинам, вокруг неё постоянно вились поклонники. Но она не завидовала подруге. Хотя её собственный любовный опыт, мягко говоря, был крайне скромен.

Если, конечно, можно назвать опытом пару поцелуев украдкой с заезжим менестрелем. И то, он был смел лишь до той поры, пока не узнал, кто она. И тут же его поведение кардинально изменилось — он стал робок, как и почти все знакомые ей мужчины.

В Арденском Лесу слишком многие смотрели на неё с почтением и не смели даже случайно коснуться. Если только это не было оправдано необходимостью — руку подать, в седло подсадить. Или танцем, допустимым по этикету. И то, она должна была прежде передать Мориону список тех, кому позволено пригласить её. И не более двух раз с одной и той же персоной. И не подряд. И не допуская чрезмерного сближения и движений, не диктуемых рисунком танца.

— Это из-за него? — спросила Рэйвен, имея в виду темноволосого незнакомца, в обществе которого встретила подругу у ворот. — Вы поссорились? Кто он, кстати? Кажется, раньше я его здесь не видела.

— Он из Логрейна, один из новичков, присланных для обучения, — ответила Иленвель с лёгкой усмешкой. — И нет, не из-за него. С ним мы общались… по делу. Просто… мужчины не слишком склонны выслушивать замечания от женщин. Ты же знаешь.

— А из-за кого? — Рэйвен на миг прикрыла глаза, соглашаясь с последними двумя фразами подруги.

— Я пока не готова об этом говорить, — Иленвель вздохнула. — Даже с тобой.

— Всё так серьёзно? — удивилась Рэйвен.

Обычно подруга, в очередной раз влюбившись, светилась от радости. И неважно, что вскоре приходило разочарование и роман завершался так же внезапно, как и начался. Переживать долго жизнерадостной Иленвели не было свойственно.

— Значит, всё-таки, Аскарон, — задумчиво проронила Рэйвен и по тому, как болезненно поморщилась подруга, поняла, что угадала. — И как давно?

— Во время войны нам часто приходилось… взаимодействовать, — Иленвель слабо усмехнулась. — Наверно, тогда я и посмотрела на него… иными глазами.

— А он?

— Не знаю… Он и в сторону-то мою почти не смотрит…

— То есть, ты уже три года тайно по нему вздыхаешь? — глаза Рэйвен недоверчиво расширились. — А почему ты сама ему не скажешь… о своих чувствах?

— Это не так просто, как кажется, — вздохнула подруга. — И… сейчас у меня хотя бы есть надежда…

Обе надолго замолчали. Рэйвен со смешанным чувством тревоги, удивления и грусти разглядывала рисунок, на котором Иленвель довольно похоже изобразила себя с мечом в руке и Рэйвен, натягивающую тетиву лука, а на заднем плане Риан возился с каким-то причудливым растением.

… Рэйвен луком владела, этому обучали всех в Арденском Лесу, но стрелком так и осталась посредственным даже после Фарренталя, да и не лежала у неё душа к этому занятию. Она до сих пор не без содрогания вспоминала эти тренировки: их заставляли стоять часами, удерживая между ног тяжелый камень. Обучение считалось законченным, если ученик мог простоять весь день от рассвета до заката, ни разу не уронив камень. Было это необходимо по одной простой причине: в бою обе руки нужны свободными, нельзя же стрелять из лука одной рукой, значит, коня, весящего в несколько раз больше всадника, придётся удерживать лишь силой ног…

— Мне это непонятно, — со вздохом прервала молчание Рэйвен. — Я бы предпочла знать правду. Определённость надёжнее иллюзий, пусть даже сладких.

— Это ты сейчас так говоришь, — Иленвель усмехнулась. — Пока сама не влюбилась по-настоящему.

— И ты туда же… — вяло отмахнулась Рэйвен. — Что ты, что Риан, говорите так, словно познали истину, моему пониманию недоступную. А по мне так… вы оба утратили рассудок и из воинов превратились в робких ланей. Со мной такого никогда не случится.

— Самонадеянная ты моя… — тихо рассмеялась подруга. — Придёт день, и я напомню тебе твои слова. Но хватит о грустном.

Иленвель села на кровати, скрестив ноги, и, выжидающе глядя на Рэйвен, поинтересовалась:

— Ты же не о моих любовных неурядицах пришла поговорить?

В словах подруги Рэйвен почудился упрёк — и, в самом деле, они не виделись почти три года, и даже ссоры с Рианом и с Ханджером она предпочла переживать в одиночестве, просто нагрузив себя разными задачами, чтобы поменьше времени оставалось на плохие мысли.

— Извини, что давно не приходила, — вздохнула Рэйвен.

— Не бери в голову, — улыбнулась Иленвель. — У нас у обеих дел полно. Да, кстати, на днях побеседовала с твоим братом. Вы уже виделись? Он переживал, что ты не захочешь с ним говорить.

— Ханджер? Переживал? — усомнилась Рэйвен. — И сказал об этом… тебе?

Насколько она знала, у Иленвели с Ханджером отношения, несмотря на родство, были даже не прохладными, а откровенно неприязненными. Оба были довольно остры на язык, но если Иленвель всё же, старалась не обидеть собеседника, то Ханджера чувства остальных не слишком заботили.

— Ему явно пошло на пользу путешествие в Аластрим, — слегка усмехнулась Иленвель. — Кажется, в его голове впервые зародились подозрения, что мир не вертится вокруг него. Представляешь, он даже извинился передо мной за то, что порою был груб!

— Да уж… — хмыкнула Рэйвен. — Мне тоже он показался странно покладистым. И я пока не поняла, как к этому всему отнестись.

— Подождать, посмотреть, — пожала плечами Иленвель. — Мой дядя о Ханджере, кстати, хорошо отзывается. Говорит, что из него может получиться неплохой Воин Теней.

— Да, задатки у него есть, — задумчиво улыбнулась Рэйвен, вспомнив, что Ханджер и письмо Редвина сам нашёл, и в Кэр-Лайоне какие-то летописи отыскал, да и вообще, ухитрился самостоятельно пройти через вражескую страну. — Но я не о брате с тобой поговорить хотела. А о Риане. Мне нужен твой совет.

— Неужели ты, наконец, разглядела в Риане мужчину? — Иленвель всплеснула руками и подалась вперёд.

— Что значит, разглядела? — удивилась Рэйвен. — У меня как-то не возникало сомнений в его половой принадлежности.

— Нет, ты безнадёжна… — с лёгким стоном покачала головой Иленвель. — А я уж обрадовалась, что ты решила отобрать его у этой… скользкой змеи.

— Отобрать? — брови Рэйвен поползли вверх. — Он разве вещь? К тому же, Риан любит эту, как ты выразилась, скользкую змею.

— Да какая там любовь, — Иленвель вздохнула. — Год назад я была в Логрейне, и видела всё своими глазами. Она же помыкает им, словно Риан какой-то захудалый лесной эльф, данный лично ей в услужение.

— Мне он иное рассказывал, — Рэйвен нахмурилась.

— И при этом от счастья светился? — язвительно улыбнулась Иленвель.

— Не светился… — Рэйвен вздохнула.

И обе надолго замолчали. Рэйвен скользила взглядом по полкам, заметив вдруг, что склянки, фиалы и прочие алхимические принадлежности покрыты пылью, словно подруга давно к ним не прикасалась.

— Я не знаю, за каким советом ты пришла, — Иленвель заговорила хмуро, в её голосе даже слышалось какое-то ожесточение. — Но если ты любишь Риана хотя бы как друга, самое время вмешаться в ситуацию.

— Думаешь, я не пробовала? — с горечью произнесла Рэйвен. — И мы поссорились. Год не общались.

— Вот, значит, даже как? — подруга покачала головой. — И кто из вас пришёл мириться первым?

— Риан, — бегло улыбнулась Рэйвен. — Но я больше не хочу рисковать. Боюсь, что окончательно потеряю его, как друга.

— Ты его и так потеряешь, — Иленвель пожала плечами. — Рано или поздно.

— И что мне делать?

— Действовать, — уверенно заявила Иленвель.

— Может, подскажешь как?

— А то ты сама не знаешь… Нет, конечно, если мысль о постели с ним вызывает в тебе отвращение… то просто предоставь событиям идти своим чередом. И пусть он женится на змее.

— Илен! — шокировано фыркнула Рэйвен. — Как ты это себе представляешь?

— Я? Никак. Представлять должна ты.

— А если я… — Рэйвен вздохнула. — Не вызываю в нём такого… интереса?

— Вызови. Добейся. Думаешь, он увидел эту… змеищу и ах, любовь с первого взгляда и до… скончания веков? Нет, радость моя, она приложила… недюжинные усилия, чтобы вызвать в нём интерес, а затем… удерживать.

— Откуда ты знаешь?

— Да сама увидишь, в Логрейне, — слегка усмехнулась Иленвель. — Да и вообще, любая женщина в состоянии добиться любого мужчины, если он ей действительно нужен.

— Так что же ты сама не… добиваешься? — поинтересовалась Рэйвен. — А страдаешь молча третий год?

— Потому что у меня, — Иленвель потёрла лоб. — Ситуация другая. Аскарону я, скорее всего, безразлична. Если я ему признаюсь, а он отвергнет меня… Придётся уйти из Лесной Стражи. Поэтому лучше перетерплю, пока всё не пройдёт само собой.

И снова обе надолго замолчали, думая каждая о своём. К тем же выводам по поводу Риана, что озвучила Иленвель, Рэйвен и сама пришла, ещё полгода назад. Но существовала ещё одна проблема, к решению которой она пока даже не понимала, как подступиться. Поиск мужчины-мага, который поможет стабилизировать ей магические потоки. И даже не сам поиск, а то, как с найденным магом договариваться и вообще строить с ним отношения.

«Довериться, но не влюбляться, причём обоюдно», — размышляла она. — «Допустим, уговорю. А после ритуала? Как вести себя с ним? Благодарю, свободен? Или что?»

И сейчас Рэйвен начала сомневаться в том, что стоит об этом спрашивать подругу. Да и какой здравый совет Иленвель может дать в нынешнем своём состоянии?

Тут Рэйвен бросила взгляд за окно и обнаружила, что мягкая вечерняя позолота листвы почти уступила место багряным отблескам заката. Она вспомнила, что договорилась с братом и Велмиром встретиться на закате в Форте, чтобы друид отвёл их тайными тропами к Летнему Дому. Скомкано попрощавшись с подругой, обняла её напоследок, пообещав, что зайдет к неё сразу по возвращении из Логрейна.

По дороге обратно в Тисовый Форт Рэйвен думала о том, что, может, и к лучшему, что не успела спросить. А в Логрейне она увидится с бабушкой, у которой опыта и житейской мудрости явно побольше. С ней и поговорит, а сейчас нет смысла изводить себя вопросами без ответов. И Рэйвен постаралась все эти мешающие и раздражающие мысли временно задвинуть подальше.

Империя Аластрим, Чернолесье, Чёрный Замок

Проходя через вымощенный булыжником внешний двор Чёрного Замка к четырёхэтажному донжону, Даррен успел разглядеть кузницу, конюшни и казарму. Всё массивное, каменное. Ни куска дерева, которое могло бы загореться от горящей стрелы, выпущенной врагом.

Несмотря на позднее время, в замке кипела жизнь. Из кузницы доносились гулкие удары молота, откуда-то слышалась музыка. Воины при свете факелов атаковали крутящуюся кинтану с чучелами устрашающего вида. Даррен отметил серебристое мерцание их изогнутых клинков.

Они долго шли по замку, маленькие комнатки внезапно сменялись огромными залами, подобием лестниц в виде наклонных ребристых плит, или открытыми участками галерей. Вскоре Даррен оставил попытки запомнить дорогу, и принялся разглядывать рисунки на безупречно гладких стенах, казалось, проступающие из глубины камня. Стены комнат полностью покрывали картины: люди, эльфы, гномы терпели поражение за поражением в битвах с чёрными ящерами, ростом раза в полтора выше человека, с кожистыми руками-крыльями, как у летучих мышей. Его поразила скрупулёзная прорисовка мельчайших деталей — в свете факелов чудилось, что рисунки вот-вот оживут. Однако мастерство неведомого живописца вызывало не восхищение, а омерзение — слишком подробно выписаны кровь, страшные раны и страдание на лицах умирающих.

Иногда встречались чёрные плиты, покрытые группами точек, волнистых линий и кругов. В их расположении явно просматривалась закономерность — притягивающая и отталкивающая одновременно.

— Не стоит смотреть долго, эрл, — кашлянул сопровождающий. — С непривычки голова болеть будет.

— Что это? — Даррен мотнул головой, стряхивая наваждение.

— Руны ингров [1], эрл.

Об инграх Даррен слышал впервые, но спрашивать не стал, не желая обнаруживать своего невежества.

Наконец, эр-тирионец привёл Даррена в трапезную, сказал, что верховный маг Сандаар сейчас занят и сможет принять его не ранее чем через пару часов, и, обозначив лёгкий поклон, ушёл. Даррен, не понимая, что ему теперь делать, стал осматриваться.

Стены помещения, достаточно большого, чтобы вместить три длинных, изогнутых в форме подковы стола, за каждым из которых могла усесться, не мешая друг другу, десятка три человек, украшал огромный барельеф с изображением Мораг. Богиня смерти разглядывала ковёр, в центре которого зияла огромная дыра. Из глаз Мораг катились кровавые слёзы, поникшие плечи и бессильно опущенные руки показывали глубину её скорби. Присмотревшись к ковру, Даррен понял, что выткана на нём карта Империи, во всяком случае, он разглядел океан, линию побережья, горы, реки и озера. Дыра зияла на месте Маутхента, алая неровная линия, видимо, означала Радужную Завесу, то, что находилось выше неё, представляло собой мешанину оборванных нитей.

— Займите любое место за средним столом, эрл, — любезно улыбнулся юноше худощавый маг в чёрной мантии.

— Благодарю, мессир, — Даррен, поколебавшись, занял место ближе к концу среднего стола, подальше от высокого резного кресла, стоявшего на возвышении во главе этого же стола и походящего на трон.

Кресло пустовало, как и большинство мест на лавках, расставленных только по внешним сторонам столов, для удобства подачи блюд.

— Можете называть меня просто Регис, эрл Даррен, — кивнул маг, усаживаясь рядом.

Рабы, двигаясь споро и бесшумно, расставили глубокие оловянные посудины, наполненные сомнительного вида месивом из кореньев и кусочков грибов, пресные лепёшки, открытые пироги с рыбной начинкой, металлические кубки и пузатые глиняные кувшины с вином. Ложек, видимо, не полагалось, кашу зачёрпывали из мисок лепёшками. Даррен, изрядно проголодавшийся, последовал примеру. Оказалось вполне съедобно, хоть соли и специй явно переложили.

— Вы ведь впервые у нас в гостях, не так ли? — спросил Регис. — И как вам Чернолесье?

— Признаться, после всего, что я слышал о Проклятом Лесе в Айре, ожидал увидеть нечто жуткое, но здесь даже по-своему красиво, — про красоту Даррен добавил исключительно из вежливости. — Замок весьма… необычен.

— Часть леса мы уже очистили, — ухмыльнулся Регис. — Окрестности замка и ведущая к нему дорога безопасны. Но вглубь соваться не советую.

— А что там, в глубине? — поинтересовался Даррен. — Ингры?

— К счастью, ингры вымерли с тысячу лет назад, — усмехнулся маг. — После ужина я покажу вам мир, откуда пришли эти твари, через магическое зеркало.

— Я видел фрески, и мне этого достаточно, — попытался вежливо отказаться эрл.

— Так и думал, что испугаетесь, — усмехнулся Регис.

— Я не ребёнок, чтобы бояться картинок, — запальчиво ответил Даррен.

— Значит, решено, — сказал маг и принялся за еду, показывая, что считает разговор оконченным.

— Я бы с большим интересом и удовольствием осмотрел развалины Дарианы, если они не слишком далеко от замка, — попытался вывернуться из ситуации эрл.

— Кто вам сказал, юноша, что Дариана находится здесь? — полюбопытствовал Регис.

— Во всех летописях записано, что здесь, — с недоумением посмотрел на него Даррен.

— Не стоит верить всему, что в летописях записано, — зло улыбнулся маг, и в голосе его прозвучало едва сдерживаемое раздражение. — Ибо пишутся они людьми лукавыми, королям в угоду. Чернолесье никогда не было эльфийским. Здесь до Великого Искажения жили ларны, варданы и орки.

— А разве эти расы не результат Великого Искажения людей и эльфов после неудачного заклятия Великого Мага Невлина?

— Эти расы, эрл, существовали задолго до Великого Искажения, — покачал головой Регис.

— Ваши слова противоречат всему, что я знаю, — со всей вежливостью, на которую был способен, ответил Даррен. — Но я не могу с вами спорить, поскольку понимаю, что моих знаний недостаточно.

— Это хорошо, что понимаете, — усмехнулся Регис. — Мой совет вам, юноша. Если желаете знать истину, ищите её во многих источниках.

Остаток ужина прошел в молчании, а сразу же по его окончании Регис повёл Даррена смотреть на мир ингров. Эрл мысленно ругал себя последними словами, когда шёл по внутреннему двору к невысокому зданию, сложенному из чёрного базальта. По обеим сторонам его росли искривленные деревья, напоминающие языки пламени. Проходя между ними, Даррен ощутил разливающийся внутри холод, который окончательно вымел из него остатки хмеля, и теперь эрл сожалел о своёй несдержанности. К тому же, его мучила изжога — соли и специй в еду явно переложили.

Помещёние не имело крыши, в центре на полу ярко светилась вплавленная в камень багряная звезда, на остриях лучей стояли широкие бронзовые чаши, наполненные маслянистой, резко пахнущей жидкостью. Возле каждой чаши стояли по два мага — один в сером, другой в чёрном.

Когда маги низкими голосами затянули заунывную песню, Даррену показалось, что звезда начала пульсировать в такт. Слов он не понимал, но от них веяло запредельной, древней жутью. Даррен едва мог дышать, сознание гасло в серой пелене, кровь застывала в жилах. Разом вспыхнуло пламя во всех чашах, но светлее не стало, наоборот, в воздухе разлилось тёмное сияние, дрожащая тьма беззвёздного неба. Звезда на полу пылала багрянцем, её линии стали расплывчатыми, неровными. А мрак всё сгущался, приобретая форму воронки, и Даррен с ужасом понял, что его тянет прямо в неё какая-то неведомая сила…

Спустя полчаса на подгибающихся ногах Даррен вышел из здания и обессиленно опёрся о стену, жадно глотая промозглый ночной воздух. Его подташнивало, перед глазами проплывали видения другого мира — чёрные горы, жемчужно переливающееся серое небо, багровая река. Воздух, словно состоящий из бесчисленных тонких, колеблющихся завес, от которых исходит слабое серебристое сияние, скопление странных цилиндров, пирамид и конусов, вплавленных друг в друга под неестественными, противными глазу углами, мерзко изгибающиеся шепчущие тени. Огромный чёрный мотылёк с женским лицом, искажённым свирепой злобой, остервенело мечущийся внутри прозрачного мерцающего кокона. И необъяснимый, всепоглощающий страх, от которого кровь леденеет в жилах…

Он не собирался рассказывать кому-либо об увиденном, да и захотел — не смог бы найти нужных слов. Больше всего ему хотелось оказаться как можно дальше от Чернолесья и напиться до полного бесчувствия.

К Даррену подошёл Регис, глаза мага холодно мерцали.

— Вы видели эту тварь, эрл, не так ли? — спросил Регис.

Даррен кивнул.

— Запомните её, эрл, — спокойным тоном, в котором звучала стойкая неприязнь, многократно обдуманная и принятая как данность, продолжил маг. — Хорошенько запомните.

— Кто она?

— Это — Аласта. Из-за неё мы все — люди, эльфы, орки, гномы — сидим под Радужной Завесой, словно в темнице, из которой нет выхода.

-

[1] Ингры — иномирные захватчики, пришедшие в Элиндар через межмировой портал две тысячи лет назад, потому что их собственный мир умирал. Поскольку климат Элиндара инграм не подходил, а на поиски более подходящего места времени и ресурсов у них уже не было, они стали преобразовывать Элиндар под свои потребности, нимало не интересуясь судьбой обитателей этого мира. Время их владычества, которое продлилось почти тысячелетие, впоследствии назвали Эпохой Тьмы. Чернолесье и Серые Пустоши — то, что осталось после них. Окончательный разгром ингров соединённой армией эльфов, людей и орков произошёл тысячелетие назад в финальной битве Эпохи Тьмы, которая разразилась на берегах Звёздного Озера в Арденском Лесу.

Ханджер и Велмир уже ждали её в условленном месте. Рэйвен отметила, что брат заметно нервничает в ожидании беседы с князем Арденского Леса — лицо бледное, губы упрямо сжаты, а ладонь бессознательно поглаживает рукоять меча. Он ещё и не сразу взялся за предложенную друидом руку, будто бы желал отодвинуть неизбежный момент встречи с Морионом хоть ненадолго. Но после перехода, отдышавшись, уняв головокружение и носовое кровотечение — брат всегда плохо переносил перемещение по Тайным Тропам, он словно обрёл решимость и ко входу в Летний Дом направился быстро, но без излишней поспешности.

— Ну, я пошёл? — с лёгкой усмешкой сказал Ханджер, остановившись у фонтана в холле Летнего Дома.

— Удачи, брат, — Рэйвен сочувственно улыбнулась. — Подожду тебя в Северной Башне.

— Кстати, раз уж ты всё равно идёшь в библиотеку, — Ханджер извлёк из-под плаща свёрнутый в трубку свиток и протянул ей. — Посмотри пока кэр-лайонские летописи. Я сделал копии для тебя.

— И даже перевёл на альвийский? — удивилась Рэйвен, развернув свиток. — Когда успел?

— По пути домой, — усмехнулся Ханджер. — Всё равно на корабле заняться было нечем. Но я не переводил. Все три летописи написаны на альвийском языке.

— Странно, — задумчиво проронила Рэйвен, бегло просмотрев первые десятка два строф. — Слог не летописный. К тому же, у людей есть своя письменность. Зачем писать альвийскими рунами, да ещё в стихотворной форме?

— Оригинал ещё и с рисунками, — кивнул Ханджер. — Но художник из меня так себе, переписал только руны.

— Где-то я уже такое видела… и с рисунками, — вслух размышляла Рэйвен. — Размер трёхсложный, ритм скачет… Почти без рифм…

— Прямо скажем, отвратительные стихи, — поморщился Ханджер. — Я бы и читать не стал, но взгляд зацепился за имена. Все три летописи, по сути, хроника одного рода. Начиная от Аллорана, полумифического основателя императорской династии Аластрима и завершая Грайвеном.

— Ладно, иди уже, — усмехнулась Рэйвен.

Ханджер кивнул и пошёл направо, к высокому арочному проходу, за которым начиналась лестница, ведущая в Восточную Башню. С её верхнего уровня открывался самый лучший вид на Звёздное Озеро, поэтому Морион, когда доводилось бывать в Летнем Доме, всегда выбирал именно эти покои.

Рэйвен смотрела брату вслед, пока он не исчез из виду, затем медленно пошла к Северной Башне. В библиотеке она разложила копии Ханджера на столе и уселась в высокое кресло. Но вскоре поняла, что без рисунков читать летописи бессмысленно — большинство рун имели множественное толкование.

Например, руна «Радуга» могла означать мост, путешествие или очень отдалённую и пока неясную цель пути. А руну «Камень» можно было толковать и как некое действие, в зависимости от контекста, и как круги на воде от этого камня — то есть, последствия от некоторого действия. Пожалуй, только имена и читались однозначно.

Со вздохом Рэйвен поднялась и подошла к ближайшему стеллажу с фолиантами. Взяла наугад один, потоньше, и вернулась к столу и креслу. Села, раскрыла фолиант примерно на середине. И невольно улыбнулась, увидев изящный офорт со Стратим. Разве не странно, что именно о путешествии к Птичьим Островам в поисках Стратим она вспоминала буквально несколько часов назад? Да ещё и в связи с Рованионом, отец которого, тёмный маг Зеллорин, и был автором именно этого фолианта.

Совет Князей исключил Рованиона из списка возможных супругов, так как по мнению большинства князей, именно из-за слов Рованиона дважды возникла серьёзная угроза жизни Рэйвен. Первый раз, когда после его рассказа о Стратим — покровительнице магии и моряков, Рэйвен и Риан отправились на её поиски. И второй — после его же рассказа о Серых Степях, куда они тоже не преминули наведаться.

По мнению Рэйвен, утверждение, что именно Рованион виноват в их с Рианом приключениях и их последствиях, являлось сомнительным. Тем более, что он в обоих случаях просто поведал красивую легенду, развлекая на празднике ещё десятка три детей, помимо неё и Риана. И ведь больше же никому кроме них двоих не пришло в голову отправиться к Птичьим Островам на поиски Стратим и в Серые Степи с целью добыть себе щенка блейсора — говорящего волка.

Дело было явно не в Рованионе и в его легендах — просто их с Рианом избыток жизненной энергии требовал выхода. И не будь этого повода, нашёлся бы другой. Тем более, что они не сразу помчались навстречу приключениям, а прежде основательно подготовились и собрали все доступные сведения и о Стратим, и о блейсорах. Правда, добраться до цели в обоих случаях не вышло, по независящим от них причинам.

Но услышав от брата, что тот отправился в Аластрим именно после того, как услышал рассказ Рованиона, Рэйвен задумалась, а не слишком ли часто слова этого Старшего становятся своеобразным спусковым рычагом арбалета? Может быть, Совет Князей в случае с Рованионом не был так уж неправ в оценке причин и следствий?

«Зачем Рованион вообще приезжал сюда три года назад? Явно не ради меня — я и не знала о его визите», — размышляла Рэйвен. — «Может быть, к своей матери? Но они терпеть не могут друг друга… Аэлвет даже сказала Рованиону в день его совершеннолетия, что он ей более не сын».

Причина для нелюбви к сыну у Аэлвет имелась веская, хотя вины самого Рованиона в этом не было. Просто зачатие произошло против воли Аэлвет, тёмный маг Зеллорин опоил её приворотным зельем. Это, вкупе с другими преступлениями Зеллорина, пятьсот лет назад и стало основанием для Аэриона принять решение о его казни и полном запрете на применение тёмной магии Старшими. И это была единственная казнь Старшего за всю историю королевства Аэриона, насчитывающую более трёх тысячелетий. Обычно ограничивались поражением в правах или изгнанием, до полного искупления вины, если такое было возможно.

«И ведь не спросишь Рованиона, зачем он сплетничал с кем-то о Грайвене», — мысленно усмехнулась Рэйвен. — «Все знают историю Грайвена и Вириэны, но не каждый будет вглядываться в мутные глубины этих вод в поисках истины».

В сборнике стихов Зеллорина с красивыми офортами князь Арденского Леса не усмотрел ничего опасного. Поэтому фолиант — единственный, не связанный с чёрной магией, изо всех творений Зеллорина, и был оставлен Морионом в открытой части библиотеки. Но прочие рукописи тёмного мага, которые Морион вопреки приказу Аэриона не стал уничтожать, хранились в каком-то тайнике, до которого даже Ханджер с его неуёмным любопытством и явным талантом разведчика не смог добраться.

Рэйвен хмыкнула, вспомнив, что брат сумел ознакомиться почти со всеми досье на князей и их ближайшее окружение раньше, чем она. Но надо отдать ему должное: он не стал делиться полученными знаниями даже со своим единственным другом Эареном. Но на ней отыгрался сполна, периодически давая «умные» советы на тему, кого из неженатых князей ей стоит очаровать в первую очередь, вместо того, чтобы общаться с кандидатами, навязанными Советом Князей.

В княжествах само имя Зеллорина было не то, чтобы под запретом. Но о нём старались не упоминать. Рэйвен впервые услышала о тёмном маге Зеллорине только после путешествия к Птичьим Островам — узнав, откуда дочь почерпнула основные сведения о Стратим, князь Арденского Леса счёл нужным рассказать об авторе трактата.

Отец говорил медленно, тщательно подбирая слова и избегая подробностей. Из его рассказа она узнала, что Зеллорин с детства был странным, мог часами наблюдать за полураздавленным насекомым или умирающим животным. Особенно ему нравилось подстроить так, чтобы животное само себе навредило. Когда подрос, стал развлекаться не только с животными. За что был изгнан Аэрионом из королевства. Зеллорин поклялся отомстить Аэриону и всем князьям, проголосовавшим за его изгнание. Успел отомстить он лишь Неметоне, приведя врагов в самое сердце её княжества — к Материнскому Древу. После чего на Зеллорина открыли охоту Старшие, и его убил в поединке Ниеллен Стратимский, сын Неметоны.

Вновь отец заговорил с ней о Зеллорине только после её совершеннолетия. И сказал, что в детстве поведал ей только часть правды. И более того, всю историю он вряд ли сможет когда-либо рассказать, так как связан обещанием, данным Аэриону. И даже смерть короля не освободила ни его, ни остальных князей от этой клятвы. Сказал лишь, что Зеллорин когда-то был вхож в ближний круг королевны Вириэны. И призвал относиться с осторожностью и не доверять никому из тех, кто когда-то тоже принадлежал к этому кругу.

Углубиться в чтение фолианта Зеллорина Рэйвен не успела, так как дверь в библиотеку отворилась и на пороге появился Ханджер. Выглядел он озадаченным и даже слегка пришибленным, без всегдашней раздражающей улыбочки на лице. На молчаливый вопрос Рэйвен хмыкнул, потёр лоб и, наконец, сказал:

— Завтра еду в Фарренталь. Года этак на три.

— Легко отделался, — усмехнулась она. — Детское наказание.

— Вот и он сказал так же, — хмуро посмотрел на неё брат.

— Не могу с ним не согласиться. Твой побег в Аластрим явно не был поступком взрослого.

— Кэлрион будет моим личным наставником, — с кислым выражением лица сообщил Ханджер.

Рэйвен до сих пор не без содрогания вспоминала тренировки с Воинами Теней и последующие марш-броски по лесу в тяжелых доспехах из гномьей стали каждый раз, когда их с Рианом результаты оказывались хуже, чем требовал Кэлрион. Что в первые два года обучения происходило почти всегда.

— Тебе повезло, — ответила она, безуспешно стараясь подавить ехидную улыбку. — Он очень хорошо и доходчиво объясняет.

— Как же я скучал по тебе, сестрёнка, — усмехнулся Ханджер. — По твоей поддержке и понимании…

Он подошёл к столу, пролистал раскрытый фолиант, хмыкнул:

— Ну вот, так совсем неинтересно. Я думал, ты хотя бы пару дней потратишь на поиски.

— Ты решил, что Зеллорин — «мстительное чудовище» из письма Редвина? — Рэйвен покачала головой. — Самая первая запись в летописях датирована пятисот шестым годом от Великого Искажения. Это примерно четыреста восемьдесят лет назад. Зеллорин уже был мёртв.

— Я знаю, когда и за что его казнили, — возразил Ханджер. — Но, видимо, у Зеллорина остались… поклонники. Автор летописей — точно из их числа.

— И как ты пришёл к выводу, что он — поклонник Зеллорина?

— Все истории моих предков из летописей… подозрительно похожи на сюжеты из поэм Зеллорина, — усмехнулся Ханджер. — И у меня впечатление, что эта схожесть… не совпадение, а результат целенаправленных усилий… автора летописей.

— Может быть, ты и имя назовёшь?

— Нет, — помедлив, отказался Ханджер. — Не хочу навязывать тебе своих выводов. Вдруг я не прав?

— Это что-то новое, — Рэйвен приподняла брови. — Ты и вдруг неправ?

— Я же сказал, «вдруг», — он усмехнулся. — Но ладно. Я пришёл сказать, что Морион приглашает нас составить ему компанию за ужином.

Рэйвен не без сожаления покинула удобное мягкое кресло — день выдался очень насыщенным, тело желало покоя, да и думать о чём-то сложном уже не хотелось.

Брат с сестрой вышли из библиотеки, спустились в холл. Ханджер направился не к трапезной, а к Восточной Башне. Рэйвен вздохнула: это означало, что ужин планируется в узком кругу и, скорее всего, предстоит серьёзный разговор.

Они поднялись по мраморной лестнице на самый верх и вышли на открытую террасу, увитую диким виноградом. На его тяжелых лозах мерцали золотистые огоньки, освещая центр террасы с вытянутым овальным столом и тремя креслами, одно из них занимал задумчиво улыбающийся Морион. Дальние же углы её тонули в темноте. Ужин предполагался символическим — на столе была лишь массивная чаша с фруктами, запотевший кувшин и три серебряных кубка. Оставшееся пространство стола занимали развёрнутые свитки, придавленные по краям матово светящимися кристаллами.

С террасы открывался вид на Звёздное Озеро и высокий скалистый утёс, далеко выступающий за береговую линию. К вершине утёса вела вырубленная в камне лестница — ступеней насчитывалось ровно тысяча. По бокам от неё на разной высоте располагалось несколько небольших ровных площадок со скамейками для отдыха. На верхней из них находился вход в неглубокую пещеру — её облюбовал себе Велмир. Из отверстия на площадку лился неяркий свет, значит, верховный друид сейчас находился там.

— Садитесь, — Морион разлил вино по кубкам, поднёс свой кубок к губам, отпил глоток и поставил на стол.

«Беотийское королевское», — определила Рэйвен по характерному терпкому вкусу с лёгкой кислинкой. Это вино, пожалуй, было лучшим из всех вин, производимых хумансами, и оно оставалось одним из тех немногих товаров, которые Арденский Лес всё ещё приобретал у Беотии.

Ханджер слегка поморщился, ставя кубок на стол — он не был ценителем вин хумансов.

«Наслаждайся, брат», — мысленно усмехнулась Рэйвен. — «В ближайшие года три тебе не нальют ничего крепче воды».

— Что же, — заговорил Морион. — Я ознакомился с летописями. На первый взгляд, похоже, что это подлинники — чернила и пергамент соответствуют тем временам, что обозначены в них. Но нужны дополнительные исследования. Потому что есть некая странность, в этом Ханджер совершенно прав. У меня тоже создалось впечатление, что часть текста написана задолго до того, как произошли те события, о которых речь идёт в летописях.

— То есть, это не летописи, а пророчества? — Рэйвен с лёгким удивлением посмотрела на отца.

— Не совсем пророчества, — возразил Ханджер. — Точнее, не пророчества вовсе. Больше похоже на пьесы, написанные по мотивам поэм Зеллорина. Взять хотя бы самые первые записи, об Аллоране, основателе будущей королевской династии. Мальчик-сирота, воспитанный мудрецом — отшельником, спасает сына местного богатого и могущественного барона от разбойников. Тот привозит его в отцовский замок, вместе с мудрецом. И оба тому так по сердцу приходятся, что он их в свою свиту принимает. А позже и вовсе выдаёт одну из своих дочерей за Аллорана.

— Спорный вывод, — не согласилась Рэйвен. — Это частый сюжет хумансовских сказок и баллад их менестрелей.

— Да, но как часто сказки завершаются словами «на камне малом сём воздвигнут будет храм богини»? — хмыкнул Ханджер. — И рисунком мотылька с женским лицом? Почти каждая «сказка» в летописях завершается таким рисунком и очередной пафосной сентенцией мудреца на тему воздаяния и справедливости.

— Символом Аласты — богини мести? — Рэйвен взяла со стола ближайший свиток, бегло просмотрев, убедилась, что Ханджер не преувеличивает.

— Любопытно ещё, что мудрец-отшельник Рангон, который, очевидно, и есть автор всех трёх летописей — редкий долгожитель, по меркам людей, — улыбнулся Морион. — Он ухитрился воспитать не только Аллорана, но и его правнуков, вплоть до Грайвена и Тайрена.

— Может быть, этот Рангон — тёмный маг? — предположила Рэйвен. — Эти и до пятисот лет дотягивают. А здесь какие-то сто пятьдесят.

— Рангон был светлым магом, — возразил Морион. — Хотя впоследствии его и ославили как чернокнижника. С подачи королевы Эсме, которая терпеть Рангона не могла, но почему-то держала среди своих советников.

— Ты же был знаком и с Грайвеном, и с Рангоном, отец? — припомнила Рэйвен. — Они оба, кажется, жили в одном из наших мелларских посёлков, ещё до того, как Грайвен стал королём?

— Не в посёлке, мы их начали обустраивать примерно лет двести назад, — кивнул Морион. — Но да, неподалёку от Звёздного Озера обосновалась небольшая община ларнийцев. Среди них Грайвен с Рангоном и жили, недолго, лет десять, примерно.

— Сказка о злой мачехе и об изгнанном принце, — хмыкнул Ханджер. — Отец Грайвена снова женился, после смерти матери Грайвена, и новая супруга интригами избавилась от её сына.

— Не совсем так, — усмехнулся князь. — Старший брат Грайвена решил, что папенька чересчур долго правит, и устроил дворцовый переворот. Рангон просто увёз маленького Грайвена подальше, опасаясь за его жизнь. Так, во всяком случае, говорил сам Рангон.

— А правда ли, что среди предков ларнийцев, что жили в Арденском Лесу, затесалась парочка Старших? — поинтересовался Ханджер. — И поэтому им и разрешили… остаться среди эльфов? Правда, от Дарианы подальше.

— Где ты такую чушь услышал? — усмехнулась Рэйвен.

— Не чушь, — возразил Морион. — Просто об этом не принято… вспоминать.

Ханджер, получив такую неожиданную поддержку, смерил сестру насмешливым взглядом.

— Отец, это правда? Но почему ты об этом никогда не говорил?

— Не было необходимости, — князь пожал плечами. — Всё это произошло больше трёх тысячелетий тому назад. И с тех пор смешений крови между ними и нами не было.

— Расскажешь?

— В другой раз, — Морион покачал головой. — Это предмет отдельной долгой беседы.

— Насчёт «не было» — не соглашусь, — Ханджер ехидно улыбнулся. — А я тогда кто? В жилах Тайрена текла кровь ларнийцев, и, соответственно, в жилах всех его потомков, включая Редвина. И… меня.

— Действительно, — хмыкнул Морион. — Как я мог забыть, что именно потому, что за Грайвена просил глава ларнийской общины, Аэрион и согласился ему помочь?

— Согласился, — насмешливо фыркнул Ханджер. — Скажи уж прямо, князь. Короля заставила супруга, Анадиомель.

— То есть, Грайвен — потомок Ларна? — уточнила Рэйвен. — И среди его предков также были и Старшие?

— Грайвен — нет, а Алеа — дочь того самого главы общины, который просил за Грайвена — да, — ухмыльнулся Ханджер.

— Алеа… — Рэйвен задумалась. — У Вириэны, кажется… была служанка с таким именем…

— Служанка? — взгляд Ханджера был полон возмущения. — Нет, сестрёнка. Алеа была воспитанницей Анадиомели. И подругой Вириэны. Одной из ближайших. А ещё, Алеа — мать Тайрена.

— Всё намного интереснее, — Морион задумчиво улыбнулся. — Отцом Ларна, от которого и произошли ларнийцы, был Великий Маг Невлин. А матерью — Анадиомель. Это произошло задолго до того, как между нею и Аэрионом был заключён брачный союз. То есть, Алеа — прапраправнучка Ларна.

— Вот даже как? — изумилась Рэйвен. По самодовольному виду брата, глядевшему на неё с выражением превосходства, она догадалась, что Ханджер об этом знал и до слов Мориона. — Но тогда получается…

Она задумалась, внезапно затруднившись с подбором слов. История Грайвена и Вириэны и до того не вызывала у неё восторга. Но только что она заиграла новыми красками.

— Получается, — помог ей Ханджер. — Что Грайвен обрюхатил Алеа и бросил её ради Вириэны. Дрянью была наша с тобой тетушка, да и Грайвен ей подстать.

— Грубо сказано, но, отчасти, Ханджер прав, — Морион вздохнул. — Первое дитя Старших… Королевну любили все и баловали нещадно. Неудивительно, что она росла с сильно преувеличенным сознанием собственной важности, и так и не научилась понимать слово «нет»…

— Только отчасти? — приподнял брови Ханджер.

— Тебе свойственно чересчур всё упрощать, — князь улыбнулся. — Ты не различаешь оттенков и полутонов, деля исключительно на чёрное и белое. Ничего, в Фаррентале тебя обучат и этому.

Рэйвен перевела взгляд на чашу с фруктами, безуспешно пытаясь подавить усмешку. Ханджера только что поставили на место, и это было приятно.

— Но не засиделись ли мы за интересной беседой? — Морион улыбнулся. — Завтра вам обоим предстоит долгий и сложный день. Я попросил Велмира сделать копии летописей с рисунками, к утру будут готовы. Рэйвен, ты возьмёшь эти копии с собой в Логрейн. Думаю, Фаэррону будет небезынтересно на них глянуть.

Рэйвен и Ханджер встали, пожелали Мориону спокойной ночи и ушли с террасы. У подножия лестницы Ханджер остановился и, задумчиво глядя на сестру, спросил:

— Скажи, тебе очень хочется спать?

— Нет, — она улыбнулась. — Боюсь, после всего, услышанного сегодня, до утра глаз не сомкну.

— Вот и я тоже, боюсь, — он вздохнул.

— Слушай, — ей пришла в голову неожиданная мысль. — А пойдём ночевать в дом на дереве, как в детстве?

— А мы там поместимся? — засомневался Ханджер.

— Поместимся. А ещё, — она коварно улыбнулась. — У меня там припрятана бутылка земляничного, для особых случаев.

— Сестрёнка, — Ханджер широко улыбнулся. — Ты читаешь мои мысли.

И они вышли из Летнего Дома и по узкой, почти заросшей тропинке направились в глубину сада.

Беседа с братом затянулась далеко за полночь. Сначала он рассказывал о своих приключениях в Аластриме и Кэр-Лайоне, затем она поделилась с ним воспоминаниями о Фаррентале, дала несколько советов, в том числе, к кому обратиться, если возникнет желание внести хоть какое-то разнообразие в жизнь, наполненную исключительно тренировками и обучением. Напоследок отдала брату все свои старые конспекты и вручила собственноручно изготовленный защитный амулет, чем растрогала его почти до слёз. Хотя, наверно, земляничное вино тоже внесло свой вклад. Этот новый Ханджер — не язвящий, по поводу и без, нравился ей больше прежнего, но она опасалась, что надолго его не хватит, и они вновь начнут ссориться.

А ранним утром Рэйвен попрощалась с отцом и братом, пообещав Ханджеру, что навестит его сразу же по возвращении из Логрейна. И Велмир, уставший и невыспавшийся, отвёл её по тайным тропам к границе с Синегорьем. Шла налегке, все вещи, которые она собиралась взять с собой в Логрейн, были ещё декаду назад отправлены в морской порт Синегорья с торговым обозом. Эльфы вообще никогда не брали с собой в дорогу ничего сверх самого необходимого — в любом княжестве путешественников ждал тёплый прием, стол, кров и защита, и от них не требовали ничего взамен. Когда-то этот непреложный закон гостеприимства распространялся и на другие расы, но, поскольку взаимности в данном вопросе давно уже не было, то и исполнение закона по отношению к людям, гномам и прочим оставалось исключительно на усмотрение каждого княжества.

По ту сторону ручья, рассекающего надвое земляничную поляну, уже ждали её, но это был не Риан, а сотник его дружины, Олвен. Точнее, десятник, но Олвен однажды сам себя назвал сотником, в шутку, поскольку «в дружине княжича собралось уже одиннадцать воинов, а это больше десяти, значит, пора и меня в звании повысить». Риан не возражал.

Сидя на замшелом стволе поваленного дерева, Олвен наигрывал несложную мелодию на свирели. Рядом меланхолично пощипывали траву две осёдланные лошади — одна белая, вторая мышастой масти.

— Рад видеть тебя, княжна, — Олвен поднялся, прижал левую руку к груди и чуть склонил голову. — Доброго дня, друид.

— Взаимно, Олвен, — обозначила улыбку Рэйвен, вопросительно глядя на него. Велмир ограничился кивком.

— Риана князь отправил к друидам, связь с Синегорьем укреплять перед поездкой в Логрейн, — помедлив, сказал Олвен. — Княжич попросил встретить тебя и проводить к Орлиному Гнезду.

Велмир, сочтя, что его сопровождение Рэйвен больше не требуется, улыбнулся ей, легко провёл рукой по по её предплечью:

— Удачи тебе, княжна.

— Благодарю тебя, — улыбнулась она в ответ.

Друид развернулся и, не торопясь, ушёл с поляны.

— Почему здесь только ты? — поинтересовалась Рэйвен, когда Велмир скрылся за деревьями. Обычно, если друг не мог встретить её лично, то отправлял за ней всю свою пока еще небольшую дружину. — Что-то случилось?

— Мне нужно поговорить с тобой наедине, — ответил Олвен со вздохом. — Остальным я приказал ждать нас у подножия гор. Княжич тоже туда подъедет, когда… освободится.

— Говори, — усмехнулась Рэйвен.

Но Олвен молчал, нерешительно глядя на княжну. Она вдруг заметила, что сотник непривычно хмур, да и выглядит так, словно не совсем здоров — его светлые волосы, небрежно собранные в хвост, будто бы потускнели, глаза в красных прожилках, а под ними залегли глубокие тени.

— Когда ты последний раз нормально спал? — мягко спросила Рэйвен. — Что с тобой приключилось?

— Декады две назад, — признался Олвен и снова надолго умолк.

«Мужчины», — мысленно хмыкнула Рэйвен. Эту мужскую особенность — из двух заданных вопросов отвечать только на один, по собственному усмотрению, она давно подметила. И она повторила второй вопрос. — Что. С тобой. Случилось?

— Не со мной, — сотник вздохнул.

— А с кем случилось?

Вопрос словно бы повис в воздухе. Олвен уставился в землю и молчал.

— Олвен, не заставляй вытягивать из тебя каждое слово, — Рэйвен вздохнула.

— Да не могу я! — воскликнул сотник, разжал руку, недоумённо посмотрел на обломки свирели, в сердцах швырнул их в траву, и уже тише и спокойнее завершил. — Говорить не могу…

— Постой-ка… — Рэйвен ещё раз внимательно вгляделась в его лицо. — Молчи и кивай, если я права. Ты клятву кровную дал молчать?

Олвен кивнул.

— Риану? — спросила она, чувствуя неприятный холодок в солнечном сплетении и начиная подозревать, что её друг вовсе не у друидов подзадержался. Она тут же сжала рукой оберег, и выдохнула с облегчением — прохладный. Значит, прямо сейчас Риану ничего серьёзного не угрожает. Но это не значило, что ситуация такой и останется.

Ещё один кивок.

— Он ведь не у друидов сейчас? И не в Синегорье?

Два кивка.

— Это опасно? Больше никто не знает? Написать, нарисовать или спеть… тоже не можешь?

Олвен кивнул в ответ на все вопросы.

Она прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Никто из Старших не потерпит в своём ближнем окружении болтуна. Изгнание из дружины — вот что ожидает сотника, когда Риан узнает об этом разговоре. Если, конечно, сама магия не убьёт Олвена раньше за нарушение кровной клятвы… Уж если он решился на попытку обхода клятвы — а иначе зачем он вообще обратился к ней, должна быть веская на то причина… Например, реальная угроза жизни Риана. Настолько реальная, что всё прочее не имеет значения.

«Надо выяснить, что именно произошло», — сказала она самой себе. — «А бояться и переживать я буду потом…»

— Твои терзания мне понятны, — Рэйвен ободряюще улыбнулась сотнику. — Ты клятву верности принёс, служить и защищать. И сейчас эта клятва противоречит второй твоей клятве — молчать.

— Всё так, — Олвен выдохнул с явным облегчением. — Я надеялся, что ты поймёшь. Княжич должен был вернуться еще три дня назад. Я просто не мог больше сидеть и ждать.

— Если Риан в опасности, — Рэйвен посмотрела сотнику в глаза. — Я сделаю всё, чтобы ему помочь. Но почему ты пришёл ко мне, а не к Эндемиону? У князя намного больше сил и возможностей. Тем более, что речь идёт о его сыне.

— Потому что клятва, данная Риану, прямо это мне запрещает, — хмуро ответил Олвен и, помолчав, завершил упавшим голосом. — А ты… ведь… умеешь…

— Та-а-к, — протянула Рэйвен и Олвен поёжился, поскольку её взгляд не обещал ничего хорошего. — Умею что?

— Тебя в Фаррентале обучали, — заговорил он смущённо. — Вместе с Воинами Теней. Ты ведь умеешь… допрашивать ментально? Вот я и…

— Всё, Олвен, молчи, пока лишнего случайно не наговорил, — остановила его Рэйвен. — А мне надо подумать.

«Что же ты натворил, друг мой?» — размышляла она. — «И как вытянуть это из Олвена? Допрашивать нельзя, даже с его добровольным согласием. Почти гарантированно он умрёт, стоит мне допустить малейшую ошибку… И тогда… если с Рианом что-то случилось… нехорошее, я даже не узнаю, где его искать и чем помочь».

Значит, придётся выведывать окольными путями, поняла она. И вопросы надо задавать осторожно, чтобы не убить Олвена магическим откатом из-за нарушения кровной клятвы.

— Вот что, Олвен, — голос Рэйвен звучал холодно и с той уверенностью, какой она вовсе не ощущала сейчас. — Во-первых, ты служишь моему другу. Допрашивать тебя ментально, без его разрешения, я не могу. Так поступают только… со смертельным врагом, да и то… если в жилах его не течёт Старшая Кровь. Во-вторых, ты сильно переоцениваешь мои возможности. В третьих, это попросту опасно для… тебя. Мы поступим иначе. Расскажи мне только предысторию и то, о чём можешь сказать. Об остальном я попробую догадаться.

— Хорошо, — Олвен выдохнул с явным облегчением.

— Подожди… Лучше, если говорить ты будешь… иносказательно.

— Это как?

— Сказку расскажи, — Рэйвен хмыкнула. — Со схожим… сюжетом. Это даст мне правильное направление для догадок. Героям… сказки дай внешность… узнаваемую. Место действия опиши, прямо не называя. О приключениях героев поведай.

— Попробую, хоть и рассказчик из меня… Только подумать мне надо.

— Давай совместим твои раздумья с дорогой? — предложила Рэйвен. — И так задержались. А вдруг Риан уже вернулся?

— Ладно, — вымученно улыбнулся Олвен. — Твой — белый, он поспокойнее. Вот, угости его.

Сотник вытащил из седельной сумки яблоко, разломил и протянул половину Рэйвен. Она подошла к белому коню, протянула на ладони угощение, тот фыркнул, осторожно взял предложенное, схрумкал и легонько ткнулся мордой ей в плечо.

— Признал, можно ехать, — сказал Олвен, скармливая остаток яблока своему коню. — Помочь?

— Сама, — отмахнулась Рэйвен.

Взяв поводья, она той же рукой ухватилась за гриву, одновременно чуть натянув один повод, чтобы конь выпрямил шею, другой рукой оперлась на переднюю луку, вставила ногу в стремя, стараясь не задеть носком сапожка бок животного, и, оттолкнувшись от земли, легко взлетела в седло.

После обучения в Фаррентале, она предпочитала управлять лошадью почти без поводьев, обходясь голосом и коленями. Белый конь явно был приучен к такой манере, и они легко поладили.

Лесная тропа изрядно заросла, пришлось двигаться неспешным шагом, время от времени прижимаясь к конской шее, чтобы избежать столкновения с нависшими над тропой ветвями деревьев. Рэйвен выдохнула с облегчением, когда лесная чаща закончилась и началось пологое каменистое западное предгорье с небольшими кедровыми рощами и быстрыми горными речушками.

На горизонте виднелись округлые вершины самых высоких гор. От них до более отвесных восточных предгорий, спускающихся к Великому Океану, было не менее тысячи фарлонгов, а с юга на север хребты Синегорья, изрезанные многочисленными ущельями, распадками и базальтовыми плато, протянулись на шесть тысяч фарлонгов.

— Ладно, — сотник вздохнул. — Я придумал. Это… хумансовская сказка… У нас таких… не рассказывают.

Они поехали бок о бок, чуть придерживая своих коней, норовящих с шага перейти на рысь.

— Было это во времена стародавние, сорок полных лун с той поры минуло, — откашлявшись, начал Олвен, подражая манере сельских сказителей.

«Примерно три года», — мысленно перевела месяцы в годы Рэйвен.

— Жил в деревне одной парень…к-хм, рода знатного, ликом… э-э-з… светлый и с глазами, как трава, изумрудными. И была у него мечта заветная. Раз бродил он по берегу моря и колдунью… злую там встретил. С волосами, как пламя. И глазами… как тьма… в ночь безлунную.

«У Риана зелёные глаза. Рыжая и черноглазая… Похоже на Эмор», — мысленно вздохнула Рэйвен. — «И почему я не удивлена? А берег моря, надо полагать, в Логрейне. Ну да, там они и встретились, три года назад».

— И сказала колдунья, мечту твою знаю. Принеси мне цветок аэтерны…

— Что? — Рэйвен в изумлении дёрнулась и сильно сжала колени, чтобы удержаться в седле. Конь обиженно фыркнул. — Она знает хоть, что это за цветок и где растёт?

Аэтерна росла только в Чернолесье на берегах Мёртвого Озера. Добыть этот красивый, но смертельно ядовитый цветок крайне сложно из-за нежити, обитающей там. Даже орки, которых сложно напугать, панически боятся Чернолесья. А Империя Аластрим вряд ли исключительно забавы ради потратила лет двадцать и неимоверное количество золота, чтобы вырыть очень широкий канал с проточной водой, отгораживающий её от этого проклятого леса.

— Не то, чтобы потребовала, — Олвен вздохнул.

— Можешь эту часть предыстории опустить, — сказала Рэйвен, успокаивающе погладив коня по шее. — Должно быть, парень из сказки немедленно бросился исполнять желание… колдуньи?

— Не сразу… — возразил Олвен. — Так вот… Год искал он цветок этот проклятый. Предлагал за него… злата немеряно, но никто… не дал обещания.

«Конечно, кто рискнёт с Эр-Тирионом связываться», — зло подумала Рэйвен. — «Который уж лет двадцать как обосновался в заброшенном ингрийском замке, как раз на берегу Мёртвого Озера».

— И тогда он, с другом единственным… — продолжил Олвен. — Ну, единственным, в том смысле, что вдвоём они поехали. А не потому что больше друзей у парня не было. И не поехать не могли. Понимаешь, он при других Ста… э-э-э парнях обещание дал.

— Ближе к сути, — потребовала Рэйвен. — С мотивами и побуждениями… парня потом разберемся.

— И поймали они… разбойника, что дорогу к цветку укажет им…

«Проводника нашли», — мысленно перевела Рэйвен. — «Наверно, какого-нибудь егеря с одной из Серебряных Застав, которые Аластрим по берегам канала выстроил, чтоб нежить Чернолесья сдерживать».

— И разбойник работу выполнил, но лишь только цветок они срезали… появился… упырь… двухсотлетний.

«Кто-то из эр-тирионцев, причём высокого ранга…», — обречённо вздохнула Рэйвен. — «Эти долго живут…»

— Повезло им, упырь не был голоден… А историю выслушав, отпустил…, но услугу от парня… потребовал. Мол, в назначенный час мне поможешь. И принёс тот парень цветок, отдал колдунье. И два года прожил беспечально. Но пришёл упырём час назначенный и поехал парень к нему, один-одинёшенек…

«Сделка с чёрным магом… Это — изгнание, если кто-то из Старших узнает… Или Эндемион заставит Риана уйти в друиды, а это немногим лучше…», — мрачно заключила Рэйвен, а вслух сказала. — Всё, Олвен, достаточно. Я тебя услышала и поняла. А теперь… надо спешить. Всё же есть пока надежда, что он уже вернулся.

— А если… ещё нет?

— Тогда ты берёшь дружину и двигаешься в направлении Чернолесья, — хмуро посмотрела на него княжна. — А мне даешь в сопровождение одного воина и мы с ним едем к Эндемиону. Я ему всё рассказываю, а дальше… Ясно будет.

И она хлопнула коня рукой по крупу, побуждая с шага перейти на рысь, а затем в галоп. Кони, чувствуя нетерпение своих седоков, сами рвались вперёд, подгонять их не требовалось. И всё-таки ей казалось, что двигаются они слишком медленно. Встречный ветер выбил слёзы из её глаз, сердце вдруг сжало тугим обручем боли.

«Всё, о чём поведал Олвен, уже произошло», — сказала она самой себе, медленно выдыхая и успокаиваясь. — «Мои тревога и злость делу не помогут. Если загнать коней, лучше никому не станет».

И Рэйвен постаралась выбросить из головы все мысли, сосредоточившись на том, чтобы вовремя чередовать рысь с галопом, давая коню немного отдохнуть.

Время тянулось неимоверно долго, но, наконец, к часам к четырём пополудни, Рэйвен и Олвен добрались до начала горной дороги, ведущей к Орлиному Гнезду — главной крепости Синегорья. Лагерь дружинники разбили за первой грядой невысоких сопок, расположенных на некотором удалении от основных хребтов. Здесь из-за обилия больших и мелких камней галоп был опасен, пришлось перейти на рысь, а затем и на шаг.

Сопки, издали казавшиеся равномерно синими, вблизи поражали богатством красок: от нежно-розового багульника до тёмно-зелёного елового и пихтового лапника. Картина менялась буквально на каждом шагу, внезапно открывая то серую скалу, то ослепительную белизну маленького водопада или золотистые заросли мелкого кустарника. Но сейчас Рэйвен было не до любования окрестными красотами.

Рэйвен издали увидела Риана, идущего от костра и шалашей к ним навстречу. Под его пятнистым плащом скрывалась короткая синевато-серебристая кольчуга, сплетённая из таких мелких колечек, что казалась сшитой из ткани. Руки до локтей защищали кожаные наручи в тонкой серебристо-мерцающей оплётке, и такой же защитный магический узор покрывал высокие сапоги.

Рэйвен едва не застонала от облегчения, обмякнув в седле. Но опамятовалась, выпрямилась и через фарлонг остановила коня, почти рядом с Рианом. Он, улыбаясь, протянул руки, снял её с седла. Нервное напряжение, в котором Рэйвен находилась всю дорогу, оставило её, и она почти повисла на друге, прижалась, дрожа и всхлипывая.

— Рэйвен, — поглаживая её по спине, тихо сказал Риан, удивлённый поведением сдержанной и не склонной к открытому проявлению эмоций подруги. — Я тоже скучал и рад тебя видеть.

Он перевёл взгляд на Олвена, нахмурился. Осторожно отстранил Рэйвен, посмотрел в глаза. Вздохнул. Снова глянул на сотника, бросил отрывисто:

— Займись лошадьми, Олвен.

Затем, обняв Рэйвен за плечи, Риан отвёл её к костру, усадил на ложе из лапника, зачерпнул кружкой из котелка терпко пахнущий травяной отвар, сунул ей в руки, предварительно убедившись, что напиток не слишком горячий.

— Вот, посиди, успокойся, омелле выпей, — он сел рядом.

Она благодарно кивнула, отпила немного, поставила кружку на землю. Руки её уже не дрожали.

— А теперь — рассказывай, — потребовал Риан.

— Поговорим завтра, — она сама удивилась тусклому и невыразительному звучанию своего голоса. — Я устала. Да и ты, наверно, тоже устал… после общения… с друидами.

— Хорошо, — кивнул Риан. — Ты голодна?

— Нет.

— Тогда ложись спать. Завтра с рассветом продолжим путь. К полудню как раз доберемся до Средних Ворот.

Он отвёл её к одному из шалашей, помог устроиться, дал запасной плащ, на случай, если сильно похолодает, и ушёл. Плащ источал слабый аромат, присущий Риану — сандал и лимон, в котором с недавних пор появился ещё один запах — чуть пряный и воспринимаемый Рэйвен как тревожащий и раздражающий. Этот компонент она впервые уловила после возвращения Риана из первой его поездки в Логрейн. И она догадывалась, почему, точнее из-за кого он возник. Но предпочитала об этом не думать, просто приняв, как данность.

Рэйвен действительно устала, но ей не спалось. Она была просто оглушена открытием, что у друга детства, которому она доверяла даже больше, чем самой себе, завелись от неё секреты. Да ещё какие… Нет, она понимала, что Риан — взрослый мужчина, и догадывалась, что у него есть своя, отдельная от неё жизнь, о которой он ей не рассказывает, да и не обязан рассказывать. Но одно дело понимать и догадываться, и совсем другое — узнать и прочувствовать.

И что теперь делать, пока неясно. Спросить прямо нельзя — раз уж Риан до сих пор не рассказал ей о походе в Чернолесье и о прочих обстоятельствах, то, видимо, и не имеет такого намерения. И она, во-первых, такими расспросами подставит Олвена, а, во-вторых… рискует в ответ услышать ложь. И это станет началом конца их дружбы.

«Но если мы всё ещё друзья», — размышляла она. — «Я не могу бездействовать. Надо аккуратно вывести его на этот разговор, чтобы сам всё рассказал».

Казалось, она лишь на мгновение смежила веки, но когда открыла глаза, наступило утро. Рэйвен выбралась наружу, поёжилась, вдохнув сырой холодный воздух. Солнце ещё не поднялось над сопками, и ясное небо переливалось всеми оттенками красного, желтого и оранжевого. Но, видимо, ночью шёл дождь, остатки кучевых облаков ещё цеплялись за вершины гор.

Лагерь уже проснулся. Дружинники готовили завтрак, собирали поклажу и навьючивали лошадей. Рэйвен спустилась к горной речушке, умылась ледяной водой, вернулась к костру. Риан улыбнулся ей и протянул запеченную рыбу на лепешке. Рэйвен отметила, что на костяшках его кулаков есть ссадины. И что Олвен выглядит спокойным и даже повеселевшим, но слегка морщится при каждом движении. Сопоставив одно с другим, усмехнулась.

После отдыха и вкусного сытного завтрака всё, что она вчера узнала, уже не казалось ей ужасным и непоправимым. Риан жив, и это главное. Но разговора с другом это не отменяло.

После завтрака дружинники потушили костёр, быстро собрали лагерь, уселись на коней и поехали вперёд, Рэйвен и Риан чуть отстали, чтобы поговорить наедине. Дорога серпантином вилась между отвесных зубчатых скал, она была проложена так, что при необходимости легко простреливалась лучниками на всём протяжении, кроме того, нежданных гостей подстерегали магические ловушки.

На вершине одного из перевалов они ненадолго остановились. Отсюда открывался вид на глубокую расселину, по дну которой с глухим шумом неслась неширокая, но очень быстрая река. За рекой длинным клином тянулась долина, поросшая горным разнотравьем, а дальше поднимались лесистые отроги главного хребта — причудливая мозаика сопок, скал и водопадов, долин и распадков, на дне которых маняще сверкали горные речки. Горы издали казались необжитыми, но за одним из отрогов скрывалось Орлиное Гнездо — крепость, наполовину вырубленная в скалах.

Рэйвен молча смотрела на Риана, не зная, как начать разговор. Она вдруг, едва ли не впервые заметила, что её друг очень красив. Но в тонких чертах его лица нет ничего мягкого или женственного. А изумрудные, словно весенняя трава, глаза отражают спокойную уверенность в себе и готовность к любому повороту событий. Даже сейчас он не переставал незаметно контролировать окрестности и старался занимать в пространстве такое положение, чтобы при необходимости мгновенно перейти к защите или к нападению.

— Ты смотришь на меня так, — Риан явно смутился под её пристальным взглядом. — Словно впервые видишь.

— Ты знаешь, да, — согласилась Рэйвен. — Именно это я сейчас чувствую.

— Олвен мне всё рассказал, — Риан вздохнул. — Прости, что заставил тебя волноваться.

— Прости, но извинений мне недостаточно, — Рэйвен усмехнулась. — Поход в Чернолесье, сделка с чёрным магом. Чего ещё я о тебе не знаю?

— Нет никакой сделки, — Риан чуть поморщился. — И быть не могло.

— Тогда о какой ответной услуге говорил Олвен?

— Меня попросили посмотреть на одно растение. Ну, они думали, что это растение. Но оно — даже не живое. Так что, даже если бы я хотел, не смог бы ничем им помочь.

— Что-то из наследия ингров? — уточнила Рэйвен.

— Возможно, — Риан пожал плечами. — Похоже на механизм, умеющий копировать себя. У меня не было желания разбираться, что это.

— И всё? Тебя так просто отпустили?

— Да. Сказали, что мы в расчёте и больше меня не потревожат. Могу повторить всё это на Старшей Речи, если ты мне не веришь.

— Не надо, — Рэйвен покачала головой. — Я тебе верю. Просто… мне нужно освоиться с мыслью, что ты больше не доверяешь мне… И мы больше не друзья. Это больно.

— Рэйвен! — поражённый её словами, он широко распахнул глаза. — Да как тебе в голову такое пришло?

— А что мне думать прикажешь? — горько усмехнулась она. — Может, и два года назад ты намеренно поссорился со мной, чтобы без помех самому… отправиться в Чернолесье? А если бы ты погиб там?

— Но я же жив, — буркнул Риан.

Рэйвен отвернулась, не желая, чтобы он видел её слёзы.

— Лучше кричи на меня, — вздохнул Риан, подъехал ближе и нерешительно положил руку ей на плечо. — Или ударь. Только не плачь, прошу тебя.

— Да толку-то тебя бить, Риан? — она вздохнула, но руку не сбросила. — Ладно, поехали.

— Но мы всё ещё друзья? — с некоторой опаской уточнил он.

— Друзья, — усмехнулась она. — Всё ещё.

Два года назад, Приграничье Аластрима и Шартанга, в окрестностях Чернолесья

Человек сидел на земле и молча смотрел, как по каплям уходит жизнь из младшего сына…

Мальчик давно впал в забытье, иногда с его губ срывались едва слышные стоны. В ушах отца до сих пор стоял отчаянный крик ребёнка, когда плуг вылетел из земли, натолкнувшись на камень. А он не сразу понял, и сделал ещё один шаг, удивляясь тому, что не чувствует больше сопротивления земли. Медленно повернувшись, чтобы отругать сына за то, что тот вновь выпустил плуг из рук, человек почувствовал, как ставшее каменным небо рушится на него. Сын лежал на земле, а его правая нога ниже колена превратилась в кровавые лохмотья.

Он ничем не мог помочь ему. Обхватив голову мозолистыми руками, мерно раскачиваясь, человек стонал, но не слышал себя. Он знал, кто виноват в смерти сына, и это знание жгло его изнутри. Яркоглазые твари, приходящие по ночам из смрадных болотных туманов Чернолесья.

Он потерял на войне с ними двух старших сыновей. Он без сопротивления отдал последнюю лошадь солдатам, потому что им она нужнее. Его жена безропотно впряглась в плуг вместо лошади. Вчера она надорвалась и теперь больная лежала в доме, а поле не было вспахано и до половины. Поэтому сегодня утром он сам впрягся в плуг, а сыну пришлось удерживать слишком тяжелые для него ручки.

Топот копыт вырвал его из спасительного забытья. С отчаянной надеждой он смотрел на приближающихся всадников, очертания которых дрожали в зыбком мареве полуденного солнца. Но когда они подъехали ближе, из его груди вырвался хриплый стон. Единый оставил его…

Две яркоглазые твари остановили своих скакунов в шаге от него. Он попытался отогнать их охранным знаком и молитвой, но руки не повиновались, а слова застревали на губах. Оставалась бессильно смотреть, как они торопливо спешиваются, чтобы забрать у ребёнка его душу. Человек закрыл глаза, чтобы не видеть этого…

Что-то происходило. Он зажимал уши, чтобы не слышать треска рвущейся плоти, тихих голосов тварей. И вдруг наступила тишина. Человек открыл глаза. Прямо на него, ухмыляясь, смотрела тварь. Он снова закрыл глаза. Заледенев в предчувствии неотвратимой смерти, вдруг услышал:

— Купи себе лошадь.

На землю рядом с ним, глухо звякнув, упала золотая монета. Внезапно обретя способность двигаться, человек поднялся с земли и посмотрел на сына. И остолбенел: правая нога ребенка стала прежней, и только окровавленные лоскутья штанины напоминали о страшной ране. Лицо мальчика порозовело, ресницы подрагивали. И вот медленно открылись его глаза, он приподнялся и с удивлением осмотрелся по сторонам.

Хриплое звериное рычание вырвалось из груди человека. Теперь ему незачем жить, но прежде он исполнит свой отцовский долг. Сделает то единственное, чем можно спасти чистую душу ребёнка от поглощения Тьмой.

Человек с усилием вывернул из земли тот самый камень, на который наткнулся плуг. Высоко подняв валун, он с размаху опустил его на голову сына. И вдруг почувствовал, как меркнет и разваливается на части мир вокруг. Опрокидываясь в чёрную бездну небытия, он ещё успел услышать отчаянный крик: «Отец!», и понять, что промахнулся…

Два светловолосых эльфа стояли возле сжавшегося в комок рыжеволосого мальчика, на вид лет семи-восьми. Его светло-зелёные глаза казались огромными на узком веснушчатом лице, он, затаив дыхание, разглядывал своих спасителей и… убийц его отца. Он сразу понял, что они — не нежить из Чернолесья: в той книге с картинками, которую ему мама иногда читала, эльфы тоже были. Но почему вдруг они оказались здесь? Сюда даже орки из Шартанга не забредали.

Эльфы показались мальчику не опасными, но… странными: заострённые уши и глаза, похожие на чудные прозрачные камни, на гранях которых играет солнечный свет. Мальчик видел однажды ожерелье из таких камней, на ярмарке, куда его с собой взяла мама. Грудь и бока их лошадей защищали тонкие серебряные пластины с узором из цветов и листьев. Броня сверкала и переливалась в лучах полуденного солнца.

Их кольчуги из синевато-серебристого металла, сплетённые из таких мелких колечек, что казались сшитыми из ткани, тоже сияли. И сиял окровавленный клинок в руке одного из них, зеленоглазого. Второй, с серыми глазами, хмуро разглядывал плуг и валун.

Мальчик отвёл глаза и натолкнулся взглядом на лежащего на земле отца: эльфийский клинок рубанул наискось от шеи почти до пояса. То, что отец мёртв, мальчик понял сразу: с такими ранами не выживают. Но это понимание не вызвало в нём ничего, всё внутри него даже не замерло, а заледенело. Единственная мысль билась в голове:

«Я теперь один?»

Зеленоглазый эльф вытер клинок, убрал в ножны и опустился на землю рядом с мальчиком:

— Как зовут тебя?

И то, что эльф умеет говорить на человеческом языке, окончательно его добило. Глаза закатились, из груди вырвался слабый стон, и всё померкло перед глазами.

— Почему он хотел убить сына, Риан? — спросил сероглазый эльф. Голос его был спокоен, но в глазах отражалось сильное недоумение.

— Откуда мне знать, Олвен? — Риан хмуро посмотрел на убитого им селянина. — Сходи посмотри, есть ли в доме кто-нибудь.

Олвен кивнул и пошел через недопаханное поле к лачуге, сплетённой на скорую руку из прутьев и камыша, не слишком тщательно обмазанных глиной. Морщась от кислого запаха прелой овчины, вошел внутрь. Оглядел скудное убранство тесного помещения: грубо сколоченный стол, несколько табуретов, пара сундуков и подстилки на полу вместо кроватей. Женщина лежала на полу возле обложенного камнями очага, и, судя по всему, была мертва дня три, не меньше. Больше в доме никого не было.

Вернувшись назад, он покачал головой в ответ на вопросительный взгляд Риана. И увидел, как у того сжались губы. Олвена и самого раздражала возникшая проблема, не имеющая приемлемых решений. Возможно, не стоило вообще останавливаться и помогать. Но как проехать мимо умирающего ребёнка, даже если он — хуманс? И если они спасли сейчас будущего врага, Олвен не жалел об этом.

— Ты повезёшь его, — принял решение Риан. — На Заставе ему тоже делать нечего, но и здесь оставлять нельзя. Иначе и лечить не стоило.

— Хорошо, княжич, — Олвен вздохнул, присел, просунул руки под худое тельце и без труда поднялся вместе с мальчиком.

Подойдя к своему коню, уложил поперёк седла, ближе к лошадиной шее. Конь без восторга отнёсся к дополнительному глузу, фыркнул раздражённо, покосился с укоризной. Олвен погладил коня, успокаивая, и сам взобрался в седло.

Цель их пути — Серебряная Застава на берегу канала, вырытого, чтобы оградить от нежити Чернолесья окрестные земли, находилась за холмами, фарлонгах в тридцати отсюда. До этого места они почти месяц добирались, через Шартанг. Не без приключений, но лучшей дороги попросту не существовало. Эти земли между Солёным Озером Шартанга, Чернолесьем и Аластримом, был своего рода нейтральной полосой.

Аластримцы даже не охраняли её: орки панически боялись Чернолесья и сюда не заходили. Хумансы тоже здесь не селились. И из-за набегов нежити, время от времени преодолевавшей водную преграду. И из-за того, что выращивать здесь что-либо вообще не имело смысла: всё или сгнивало на корню, или было непригодно в пищу из-за ядовитых спор, щедро разбрасываемых Чернолесьем.

— Думаешь, мы зря вмешались, княжич? — спросил Олвен спустя четверть часа.

По мере приближения к Чернолесью, ему становилось всё более не по себе, и он даже не без зависти поглядывал на мальчишку, чьё забытьё, видимо, плавно перешло в сон.

— Не знаю, Олвен, — помедлив, ответил Риан. — Надеюсь, на Заставе решат, что с ним делать.

— А если нет?

— Тогда и думать будем, — пожал плечами княжич. И разговор угас, не начавшись.

У подножия холма Риан остановил коня, спешился, отцепил кожаный мешок, притороченный к седлу, подошёл к высохшему дубу. Его узловатые корни, выступая из земли, образовали своеобразную пещерку. Туда он пристроил мешок, забросав сверху сухой травой.

— Предосторожность не помешает, — пояснил он Олвену, отряхиваясь и вытирая руки пучком травы.

Когда они преодолели холмы — почти без деревьев, поросшие странной серовато-коричневой травой, ясное и жаркое лето внезапно сменилось поздней осенью. Небо заволокло сплошным серым покровом, ощутимо похолодало. Пришлось спешиться и достать из седельных сумок плащи. В запасной плащ Олвен укутал мальчишку, который даже не проснулся.

Серебряную Заставу они увидели издалека. Она походила на хорошо укреплённый небольшой замок, с высокой стеной, зубчатыми башнями, даже три бастиона перед воротами имелось. Её эльфы обогнули по широкой дуге, чтобы не попасть в поле зрения возможных дозорных, направляясь к паромной переправе. Там они должны были встретиться с проводником — одним из егерей Серебряной Заставы.

И, действительно, их ждали. Два хуманса и три неказистые, но мощные на вид лошади. Когда Риана и Олвена снаряжали в путь, этот момент заранее был обговорен: эльфийским боевым коням в Чернолесье делать нечего. Слишком уж чувствительны они к местным искажённым магическим потокам. И будут, скорее, помехой, чем помощью, постоянно видя препятствия там, где их нет, и не видя там, где они действительно есть.

— Надо полагать, ты — Хорн? — спокойно поинтересовался Риан, оглядывая хуманса, облачённого в изрядно потёртую накидку из козьих шкур поверх кожаного доспеха с нашитыми железными бляшками.

На вид ему было лет сорок, по меркам хумансов. В короткой рыжеватой бороде виднелась седина, из-под кожаного шлема, укреплённого узкими полосками металла, выбивались спутанные пегие пряди. Тёмные глаза из-под тяжёлых век, придающих лицу проводника сонное выражение, в ответ лениво оглядели его самого, затем Олвена.

— Он самый, — Хорн скривился, увидев перекинутого через седло мальчишку. — А это что?

— У него никого не осталось, — ответил Риан, посмотрел на Олвена.

Тот осторожно снял ребёнка с седла и уложил на землю. Хорн хмыкнул, подошёл ближе, разглядывая.

— Знаю мальца, — кивнул он. — Папаша его спятил ещё лет пять назад, когда нежить двух сыновей задрала. А я говорил ему, когда ещё, нечего здесь ловить. Значит, говоришь, не осталось никого?

Риан молча кивнул.

— Эй, Гриз! — Хорн окликнул второго хуманса, на вид ненамного моложе, и одетого ненамного лучше, который возился с лебёдкой парома, время от времени бормоча что-то себе под нос.

— Чего тебе? — откликнулся тот раздражённо.

— Мальца на Заставу отведи, потом, с конями вместе, — сказал Хорн.

Паромщик без особого интереса посмотрел на до сих пор спящего ребёнка, молча кивнул и снова занялся лебёдкой.

— А вопросов не возникнет? — обеспокоился Риан.

— Нет, — мотнул головой Хорн. — Кому надо, тот знает. А остальным трепаться незачем, да и не с кем.

— Посмотришь? — Риан сунул руку в седельную сумку и извлёк небольшой кожаный мешок, развязал. Внутри оказался свёрток, обёрнутый промасленной ветошью.

— Князь передал? — губы Хорна изогнулись в почти нежной улыбке, когда он развернул ветошь и увидел нож с синевато-серебристым, чуть мерцающим, немного изогнутым лезвием и костяной рукоятью в кожаной оплётке. — Сколько тут эльфийского серебра?

— Один к одному с гномьей сталью, — ответил Риан. — Ещё четыре таких же спрятаны здесь неподалёку. И зелья там же.

— Предусмотрительный, — ухмыльнулся Хорн, пряча нож за отворот высокого болотного сапога. — Оно и верно. Люди всякие бывают.

— Готово! — сообщил Гриз. — Поехали?

— Сюда подойди, — Риан усмехнулся. — Коням тебя покажу, а то не подпустят.

Гриз вытаращил на него глаза цвета неспелого крыжовника и не сдвинулся места.

— Подойди, — хохотнул Хорн. — Правда ведь, не подпустят. А то и прибьют.

Помедлив, Гриз сошёл с плота, приблизился к лошадям. Замер, наблюдая, как эльфы негромко что-то говорят своим скакунам, а те внимательно и недовольно их слушают. А когда оба коня одновременно повернули к нему головы, разглядывая, и вовсе собрал левую руку в отвращающем жесте.

— Язви тебя Мораг! — выдохнул Гриз, явственно разглядев насмешку в лиловато-чёрных конских глазах.

Осторожно, бочком, подошёл к лошадям, протянул руку, давая себя обнюхать. Прикоснуться не решился.

Оставив мальчишку под охраной эльфийских коней на берегу, сначала на плот завели трёх местных лошадок, а затем и сами не без труда разместились на нём. Гриз с усилием провернул рычаг.

Канал был неширок: чуть более трёх эллай [1]. Когда плот ткнулся в противоположный берег, густо заросший кривой чёрной ольхой без единого листика на ветвях, Гриз спросил:

— Когда ждать обратно?

— Думаю, утром, — задумчиво поскрёб затылок Хорн. — Эльфы в сбруе своей Чернолесью поперёк глотки станут, так что кругами нас водить вряд ли будут. До Мёртвого Озера к закату дойдём, если не раньше. Но ночевать, всё одно, там придётся.

Сход на берег занял некоторое время: лошади вдруг заупрямились, пришлось уговаривать. Скормив «своему» коню яблоко, Риан сочувственно погладил его по бархатной морде: узда и прочая сбруя выглядели словно устройства для пыток. И объясняли не слишком хорошее состояние конских губ и боков. Но происхождение тонких змеящихся шрамов на крупе и ногах, оставленных явно не плетью и не зубами хищника, объяснить было сложнее.

Сев в седло, он болезненно поморщился: жестко и непривычно.

— С тропы не сходить, — отрывисто произнёс Хорн. — Ежели что вдруг почудится, на коней смотрите. Спокойны, значит, мороки озоруют. А ежели нет… Тогда меня слушайте.

Риан и Олвен кивнули.

Тропа оказалась достаточно широкой, чтобы втроём ехать бок о бок, не мешая друг другу. Чернолесье наполнял белесоватый туман, дорога раскисла от вечной сырости, так что двигались они очень медленно, шагом. Тишину леса нарушало лишь липкое чавканье глины под копытами лошадей да мерное постукивание веток друг от друга под порывами ветра. Остро пахло гнилью и прелой листвой. Смотреть здесь было почти не на что: кустарник да кривые мёртвые деревья. Заинтересовали Риана только сероватые сердцевидные цветы, кое-где растущие по обочинам.

Липкая морось оседала на кожу, неприятно стягивая её, словно ледяная паутина. Риан чувствовал себя не слишком хорошо. Его слегка подташнивало и болела голова. Олвен, судя по бледности и расфокусированному взгляду, и вовсе был в полуобмороке. И это несмотря на то, что их обоих за полгода до визита в Чернолесье начали поить зельями, временно повышающими устойчивость к тёмной магии.

— Собеседники из вас, конечно, — ухмыльнулся Хорн примерно через час пути. — Замечательные.

— Ты хочешь поговорить? — поинтересовался Риан. — Спрашивай.

— И прямо всё расскажешь? — недоверчиво хмыкнул проводник.

— Спроси, и узнаешь, — усмехнулся в ответ Риан.

— Тогда скажи мне, эльф, — Хорн бросил на него задумчивый взгляд. — На кой тебе аэтерна, и как ты её доставать собрался?

— Перчатки есть. Из драконьей кожи.

Кони забеспокоились, прядая ушами и пофыркивая.

— Кто-то рядом, — негромко сказал Хорн. — Но не нежить.

— И на том признателен, — громко и насмешливо сказал всадник в чёрном плаще поверх чернёных доспехов, вместе с конём внезапно возникший буквально из ниоткуда в нескольких шагах перед ними.

Позади него маячили ещё трое.

— Ты, что ли, Регис? — с явным отвращением в голосе поприветствовал его Хорн, бросив на Риана предостерегающий взгляд.

Риан положил руку на рукоять меча, спокойно разглядывая Региса. Олвен сделал тоже самое, заодно немного смещая своего коня вправо. О возможности встречи в Чернолесье с эр-тирионцами — а это были именно они, судя по нашитым на плащи эмблемам в виде сломанной белой стрелы в огненном круге, — их предупреждали.

Орден Эр-Тирион, хоть и черномагический, среди прямых врагов эльфийских княжеств не числился. Поэтому вести себя с эр-тирионцами Риану и Олвену посоветовали осторожно, но вежливо, на конфликт не провоцировать.

— Ты, Хорн, пока свободен, — усмехнулся Регис. — Жди у переправы. Вернём твоих гостей часов через пять-шесть, в лучшем виде.

Хорн развернул коня только после подтверждающего кивка Риана. Когда проводник исчез за изгибом тропы, Регис сказал, обращаясь к Риану:

— Припозднился ты, эльф. Мессир ждал кого-то из ваших ещё дня три назад.

— Не помню, чтобы договаривался о встрече с твоим… мессиром, — Риан приподнял брови.

— А это и не обязательно, — усмехнулся эр-тирионец. — Мессир владеет даром предвидения. И на моей памяти ни разу не ошибся.

— И где будет встреча? — поинтересовался Риан. О предмете предстоящей беседы спрашивать не стал, полагая, что Регис — не более чем исполнитель, несмотря на нагловатые манеры.

— Там, куда ты и направлялся, — насмешливо ответил Регис. — Мессир счёл, что негоже позволять местной нежити водить кругами столь… важных гостей.

— Хорошо, веди, — усмехнулся Риан.

Как ни странно, но особой неприязни к эр-тирионцу он не испытывал. Более того, счёл такое сопровождение к Мёртвому Озеру даже более безопасным. В конце-концов, Эр-Тирион продержался в Чернолесье более тридцати лет. И, насколько ему было известно, за это время орден добился немалых успехов в очистке проклятого леса от нежити.

— Вот это правильно, — одобрительно сказал Регис, обернулся к сопровождающим его воинам, махнул рукой и добавил. — Если что, позади ещё пятеро.

Спустя пару часов они добрались до заболоченного озера с топкими, поросшими камышом и осокой берегами. От мутной воды исходило зеленоватое свечение. Аэтерну, ради которой он сюда и отправился, Риан опознал сразу: мохнатые фиолетовые лепестки, окаймлённые серебром, вокруг ярко-алой сердцевины, чёрный тонкий стебель со стреловидными листьями. Прекрасный и смертельно ядовитый цветок.

В четверти фарлонга от берега высился на редкость уродливый чёрный замок со стенами, облицованными плотно пригнанными и отполированными до блеска базальтовыми плитами. Островерхие башни, соединенные зубчатыми галереями, были наклонены под разными углами, нависая над стенами. Замок окружали широкий ров и земляная насыпь.

Регис поднял руку, останавливая отряд.

— Ты иди к воротам, — обратился он к Риану. — Пешком и медленно. А твой… друг пока побудет с нами.

Риан пожал плечами, спешился и неторопливо направился к воротам. Мост был опущен и перекинут через ров, ворота открыты, а решётка поднята.

Навстречу ему вышел хуманс лет тридцати на вид, высокий, черноволосый и черноглазый. Одет он был, скорее, как воин, чем маг. На его высокий статус указывала лишь золотая цепь с крупным голубым топазом на груди. В руках он держал деревянный сундучок, окованный серебристо мерцающими металлическими полосами.

— Прости, княжич, но внутрь не приглашаю, — в его низком голосе явственно слышались шелестящие обертоны.

Под его холодным оценивающим взглядом Риану стало немного не по себе, но он, всё же, вежливо улыбнулся и спросил, хотя уже и понял, кто именно этот хуманс:

— С кем имею честь говорить?

— Сандаар, верховный маг Эр-Тириона, к твоим услугам, — усмехнулся в ответ чёрный маг.

— Наслышан о тебе, — чуть склонил голову Риан.

— Что ж, — кивнул Сандаар. — Политес соблюдён. Теперь к делу. У меня есть предложение для того, кто тебя сюда отправил. Точнее, это станет предложением, возможно. Года через два. Если произойдёт хотя бы одно из двух событий, о которых я заранее уведомлю…

— Если? — Риан приподнял брови. — Тебе же, говорят, ведомо будущее?

— Тебе ли не знать, княжич, — чуть поморщился глава Эр-Тириона. — Что нет ничего жёстко предопределённого. Только поле возможностей… Которое неуклонно сужается каждый раз, когда ты делаешь очередной выбор. Но иногда и, наоборот, расширяется.

Сандаар откинул крышку сундучка, показывая, что внутри лежат тонкие прямоугольные костяные пластинки. Достал одну из них, протянул Риану. Тот с удивлением увидел рисунок, на котором они с Олвеном лечат мальчишку-хуманса.

— Веришь ли, — усмехнулся Сандаар. — Это я нарисовал примерно с месяц назад.

— Верить чёрному магу себе дороже, — усмехнулся в ответ Риан.

— Тоже верно, — Сандаар чуть сузил глаза. — Тогда взгляни на это. Ты же не считаешь меня настолько всемогущим, чтобы влиять абсолютно на всё, причём далеко за пределами Чернолесья?

И он протянул ещё одну пластинку. Риан внимательно её изучил, узнав себя, держащего в руках запаянную колбу с аэтерной.

— Я знаю, что ты прямой потомок Великого Мага Невлина по мужской линии, — Риан вздохнул. — Допускаю, что ты унаследовал его дар предвидения. Но не понимаю, чего ты хочешь от меня.

— Я же сказал, — Сандаар терпеливо улыбнулся. — Ты передашь послание. Если моё предсказание сбудется, то ровно через два года жду тебя здесь, снова.

-

[1] эллай (не склоняется) — эльфийская мера длины, примерно 3 метра. В одном фарлонге 68 эллай.

Где-то в глубинах Чернолесья, Аластрим

Даррен, стараясь делать это незаметно, рассматривал покои Сандаара. Зал освещали массивные масляные лампы на бронзовых треножниках, расставленных вдоль стен. Над ними колыхался и слоился синеватый дымок. Пахло ладаном и мятой, но к ним едва уловимо примешивался гнилостный запах болота.

Узкие окна, больше похожие на бойницы, располагались под самым потолком и, скорее всего, даже днём почти не пропускали в помещение свет. С поперечных потолочных балок свисали гобелены со сценами охоты. Стены хозяин украсил охотничьими трофеями. Оленьи, волчьи, медвежьи головы казались не вполне мёртвыми из-за отблесков огня в стеклянных глазах. Они смотрелись здесь жутковато и неуместно, как и огромный камин, занимающий целиком одну из стен.

«Явно более поздняя пристройка», — подумалось Даррену. — «Камни другие и кладка видна».

На покрытом тёмно-синим бархатом массивном столе горели три белые свечи в бронзовом канделябре. Пляшущие огоньки отражались в большом магическом шаре на треножнике. При взгляде в его мутную глубину у Даррена заныл живот. Он поспешно отвёл взгляд и увидел стопку увесистых фолиантов, переплетённых потёртой кожей. Большинство посвящались магическим искусствам, но некоторые названия юношу изрядно озадачили: Белая Книга Беотии, Родословие эльфийских князей, Трактат о соблазнении, Искусство любви. Возле стола располагалось спинкой к камину единственное кресло с высокими подлокотниками, больше походящее на трон. Для посетителей ни стульев, ни кресел предусмотрено не было.

Ходили слухи, что тёмно-магический орден Эр-Тирион не столько борется с нежитью, сколько пытается подчинить себе. А Сандаар, верховный маг ордена, — сам наполовину нежить. Но если в сплетнях и была толика правды, то внешность мага, на взгляд Даррена, ничем не выдавала его потусторонней сущности.

Лет тридцати на вид, лицо скорее породистое, чем красивое, кожа бледная, вьющиеся чёрные волосы до плеч, длинные тонкие пальцы с ухоженными ногтями. Одет был глава Эр-Тириона, скорее, как вольный эрл, нежели маг. Серый, подбитый беличьим мехом, приталенный дублет на шнуровке, с высоким воротником и широкой присборенной баской до середины бедра, тёмно-коричневые замшевые шоссы и ботфорты, покрытые брызгами подсохшей грязи. Единственным украшением, напоминающим о его высоком статусе, была массивная золотая цепь с огромным голубым топазом. Стены рабочего кабинета Сандаара, украшенные охотничьими трофеями, свидетельствовали о том, что, по крайней мере, верховному магу не чужды некоторые человеческие слабости.

Но когда Сандаар, любезно вставший из-за стола, принимал пакет и футляр, и взгляды их встретились, Даррену стало не по себе. Казалось, чёрными глазами мага на него глянула сама Предвечная Тьма — равнодушно, оценивающе. Так смотрит ещё не вполне сытый хищник, решая, стоит ли добыча усилий, нужных для её поимки.

Сандаар вскрыл печать, пробежав глазами письмо, аккуратно скрутил свиток и положил на стол. К разочарованию юноши, футляр маг открывать не стал.

— Ответ дам утром, — кивнул Сандаар. — А пока будьте нашим гостем.

Тут же отворилась дверь, на пороге возник рослый парень в длинной серой шерстяной тунике. На его шее серебристо мерцал тонкий обруч. Даррена передернуло: такие магические ошейники надевали на преступников и рабов, склонных к побегам. Это «украшение» привязывало человека надежней, чем кандалы и цепи. Стоило отойти чуть дальше, чем разрешено, от столба, с которым магически связан ошейник, начиналась боль, усиливающаяся с расстоянием, так что, в конце концов, беглец умирал в жутких мучениях.

— Отведи нашего гостя в гостевые покои южного крыла, — приказал Сандаар и, обращаясь к Даррену, добавил. — Буду рад видеть вас, эрл, за завтраком. Расскажете, что в столице делается. А то живём мы в глуши лесной, и знать ничего не знаем.

Даррен поклонился, и пошёл к выходу, каменеющей спиной чувствуя пристальный взгляд верховного мага.

Когда за эрлом закрылась дверь, Сандаар открыл футляр. Внутри оказался кинжал с рукоятью, украшенной рубинами, и филигранным узором в виде переплетённых виноградных лоз на лезвии. Маг кончиками пальцев осторожно прикоснулся к нему. И тут же поспешно отдёрнул руку, обжегшись. Выбрав путь Тьмы, он лишился возможности использовать светлую магию, а эльфийское серебро стало для него смертельно опасным.

Полюбовавшись кинжалом, Сандаар закрыл футляр и подошёл к гобелену, на котором собачья свора ожесточённо бросалась на оленя. Под ним находился тайник, который мог открыть только сам верховный маг.

Послышался шорох. Обернувшись, Сандаар недовольно сказал:

— Когда-нибудь, Регис, я тебя накажу за твою привычку подкрадываться незаметно.

— Прошу прощения, повелитель, — в голосе Региса слышался страх, он начал опускаться на колени, но Сандаар нетерпеливо дёрнул рукой, показывая, что это излишне.

— Вы нашли Торна, Регис? — скучающим голосом осведомился Сандаар.

— Нет, повелитель, — дрогнувшим голосом ответил тот. — Но мы нашли это неподалеку от ингрийского склепа. Похоже, ваш брат стал добычей Серых Драконов.

Против Серых Драконов бессильна магия, эльфийское серебро и солнечный свет. Стоит обнаружить в Чернолесье что-то по-настоящему ценное, вроде библиотеки или склепа, они тут как тут. Стражи, оставленные инграми [1], стерегли добро своих хозяев, ожидая их возвращения. Разве что водой из Великого Океана можно ненадолго отогнать их. Так и поступали: обматывали рабов с ног до головы тряпками, вымоченными в солёной океанской воде, и отправляли обшаривать найденные склепы.

Регис положил на стол веретенообразный кристалл в серебряной оправе на массивной витой цепочке — Знак Магистра Чёрного Замка. Кристалл был безнадежно испорчен: молочно-белый, покрытый мелкими трещинами. Означало это только одно: Торн мёртв.

— Похоже на то, — поморщился Сандаар, нимало не расстроенный этим известием. — Как это всё не вовремя!

Торн хоть и был Сандаару единокровным братом, но тёплых чувств они друг к другу не питали. Да и существовал ли хоть кто-то, любящий Торна? Казалось, единственной целью и смыслом жизни Торна было создать как можно больше хаоса вокруг себя. Жуткого, кровавого хаоса. Он ввязывался в любое сомнительное предприятие, будь то дворцовый переворот, баронский мятеж или пиратский набег. По его вине полвека назад Эр-Тирион лишился всех своих дочерних орденов в Беотии и в некоторых других странах. В Беотии и до сих пор любому эр-тирионцу угрожала немедленная казнь на костре.

Повисла долгая пауза, во время которой Регис пытался изобразить на лице глубокую скорбь, а Сандаар размышлял о том, что тот зря надеется стать магистром Чёрного Замка — эту должность верховный маг придумал три года назад, исключительно для того, чтобы держать Торна под контролем, когда узнал, что неугомонный братец возглавил очередной заговор с целью свержения Императора Аластрима, что никоим образом не отвечало ни интересам Ордена, ни лично Сандаара.

— Если это всё, можешь идти, Регис, — сказал Сандаар. — Распорядись, чтобы к полудню был готов портал.

— Будет исполнено, — маг почтительно поклонился, но медлил, видимо, желая что-то спросить, но не решаясь.

— Что ещё, Регис? — недовольно поинтересовался Сандаар.

— Этот юноша… Даррен, — просительно сказал Регис. — Мне показалось, он не лишен способностей… А у меня как раз место ученика освободилось…

— Не стоит, — холодно ответил Сандаар. — Ему жить осталось не более декады.

— Какая жалость, — покачал головой Регис. — Это… из-за…

— Нет, — слегка усмехнулся верховный маг. — Я видел в его ауре метку Тёмного Рока. Это его собственная судьба. Мы к этому не имеем никакого отношения.

Когда Регис вышел, верховный маг сел в кресло.

«Интересно, зачем Торн сам полез в склеп?» — размышлял Сандаар. — «Он не мог не знать, насколько это опасно. Надо будет посмотреть, что такого ценного нашел братец, что рискнул ради этого жизнью. Но уже после возвращения из Милигета».

Когда Велмир и Рэйвен ушли, Морион задумчиво посмотрел на Ханджера. Тот ответил ему безмятежной улыбкой.

— Это — твоё полное родословие по линии Редвина, — перешёл к делу Морион, кивнув на столик с огромным фолиантом в бархатной синей обложке. — Здесь также указаны все пересечения с родами из Белой Книги Беотии.

В Белую Книгу, насколько Ханджеру было известно, было вписано всего тридцать самых знатных и могущественных рыцарских беотийских родов. Основатели которых триста лет назад приплыли в Беотию из Аластрима вместе с Тайреном, основателем нынешней королевской династии Беотии.

Накануне у них уже была долгая и обстоятельная беседа на тему предстоящего Ханджеру через три года визита в беотийскую столицу Кериму. Князь счёл, что готовиться к нему надо заранее и основательно. И Ханджер не стал с ним спорить, хотя и не понимал, к чему такие предосторожности. Он же не в столицу вражеского Аластрима едет, а в союзную страну, к родственникам своего отца.

— Мне надо выучить это всё наизусть? — вздохнул Ханджер, с тоской глядя на фолиант.

— Именно, — улыбнулся Морион. — И не только выучить, но и разобраться во всех взаимоотношениях между этими родами. Иначе высок риск того, что тебя втянут в непонятные и ненужные игры или того хуже, в междоусобицу.

— Ясно.

— Кроме того, — Морион выложил на столик серебряный округлый медальон с выгравированным единорогом, вставшим на дыбы. — У тебя будет доступ в скрипторий Фарренталя. Там мы собрали довольно неплохую коллекцию подлинных летописей и мемуаров, начиная со времён Великого Искажения. И не только беотийских.

— Буду признателен, князь, за подсказку, на что именно мне стоит обратить внимание в первую очередь, — вздохнул Ханджер.

— Не хочу навязывать тебе своего мнения, — улыбнулся Морион. — Тем более что у меня самого нет полной ясности по поводу событий в Кериме в последние лет сто. Я просто назову несколько имён, заслуживающих самого пристального внимания. А выводы тебе предстоит сделать самостоятельно.

— Хорошо, князь.

— Вот первое имя. Принц Блайд, узаконенный бастард короля, которого тот объявил наследным принцем, в обход Редвина и других детей, рождённых, между прочим, в законном браке.

— Как Грайвен ребёнка Эсме? — спросил Ханджер. — Хотя, и сам Тайрен — бастард.

— Да, ты всё правильно понял, — кивнул Морион. — Будет неплохо, если ты сможешь выяснить, кто его мать. И точно ли король отец Блайда. Также интересна супруга наследного принца, принцесса Эллина, родом из Радуана. Есть основания полагать, что она прямо причастна к смерти Редвина.

— Блайд и Эллина, — задумчиво повторил Ханджер.

— Следующее имя — Лита, — продолжил Морион. — О ней мало что известно, кроме того, что она была одной из фрейлин королевы, лет этак сорок назад. Была очень странная и некрасивая история с приворотным зельем. В результате Лита умерла, а на костёр за применение чёрной магии отправили племянника нынешнего короля.

— О как, — хмыкнул Ханджер. — Но какое отношение эта самая Лита может иметь к смерти Редвина, если она уже была к тому моменту лет двадцать как мертва? Если только кто-то мстил за неё?

— Вот это тебе и предстоит выяснить, в том числе, — пожал плечами Морион. — Но связь точно есть, поскольку Редвина за пару лет до его гибели в Роксенском Лесу опоили точь-в-точь тем же зельем, что Литу. Это я знаю точно, потому что в обоих случаях король обращался к нам за помощью. Но Лите помогать было уже поздно.

— И к кому его приворожили? — поинтересовался Ханджер. — Тоже к портовой девке, как Грайвена?

— Пожалуй, с Редвином обошлись похлеще, — покачал головой Морион. — В то время при королевском дворе Радуана была мода на карликов, горбунов и прочих уродцев. Одну карлицу принцесса Эллина привезла с собой. И вот в эту самую карлицу Редвин и влюбился без памяти, будучи уже женатым в то время на Аэрис. Отправил жену в замок, а сам остался во дворце, чтобы без помех наслаждаться обществом новой возлюбленной.

— Бред, — процедил Ханджер. — Представляю, как потешался Двор.

— Не без этого, — подтвердил Морион. — Однако король быстро пресёк веселье. Самых смешливых отправил в приграничные крепости, остальные намёк поняли. Карлицу, невзирая на слёзы и протесты принцессы Эллины, тоже куда-то спровадили. Редвина мы излечили, но…

— И кто же такой изощрённый и явно с историей Грайвена и Вириэны знакомый? Кто-то из Старших?

— Полагаю, да, — кивнул Морион. — Потому что некоторые ингредиенты приворотного зелья, которым Редвина опоили, ни в одной алхимической лавке не купишь. Да и не каждый чёрный маг изготовит такое. Ещё и потому, что в состав входят измельчённые семена Изначального Древа Дарианы.

Ханджер удивленно присвистнул, даже не зная, что сказать.

— Вот-вот, — невесело усмехнулся Морион. — Но, по крайней мере понятно, куда делась некоторая часть запаса семян из сокровищницы Аэриона.

— Да уж… — вздохнул Ханджер.

— Но это ещё не всё, — продолжил Морион после долгого молчания. — В роду Тайрена передавались две реликвии. Первая — большая деревянная шкатулка. Что в ней хранилось — понятия не имею. Она доставалась старшему сыну. Вторая — медный медальон с портретами Грайвена и Вириэны внутри. Её получала старшая дочь.

— И?

— След медальона утрачен, примерно лет сто назад, — вздохнул Морион. — Но шкатулка, это нам точно известно, была у Редвина.

— И я должен был её получить? Или у Редвина были и другие дети?

— Нет, ты — единственный его сын. Но ты родился уже после смерти Редвина. И поскольку шкатулки не было среди вещей, возвращённых нам вместе с Аэрис…

— Понятно, — кивнул Ханджер. — Помимо расследования смерти Редвина, мне нужно найти ещё и шкатулку, и медальон… Если, конечно, они всё ещё существуют…

— Существуют, — усмехнулся Морион. — И после того, как ты привёз перстень Редвина из Кэр-Лайона… Стало понятно, что, скорее всего, именно тебе предстоит и найти её, и открыть. Потому что перстень — ключ. Которым, согласно одному из так называемых пророчеств Рангона, шкатулку откроет рождённый через семь поколений от Грайвена.

— Вот даже и не знаю, что сказать, — хмыкнул Ханджер. — И, если честно, не понимаю, что должен чувствовать по этому поводу. Но это точно не радость.

— Ну, — усмехнулся Морион. — Во всяком случае, ближайшие лет несколько тебе точно будет не скучно… А это, поверь моему опыту… уже немало.

Некоторое время оба молчали. Ханджер листал фолиант: на полях страниц пестрели схемы и уточняющие пометки, которые читались даже интереснее, чем основной текст.

— Сегодня ты отправишься в Фарренталь, — негромко сказал Морион. — Но прежде мы с тобой заглянем в пару мест. Возьми.

Ханджер с интересом посмотрел на протянутую ему небольшую коричнево-зеленоватую плитку спрессованной травы.

— Это то, о чём я думаю? — осторожно поинтересовался он.

Морион иронично улыбнулся:

— Тебе придётся участвовать в рыцарских турнирах в Кериме, если ты намерен стать там своим. Понадобится хороший конь.

— Это… щедрый подарок, — Ханджер даже смутился от неожиданности. Он никогда всерьёз не рассчитывал на такое, лишь издали любовался на пасущихся в заповедной чаще коней. Их разведением занимались друиды — по каким-то очень сложным правилам, с учётом звёздных и лунных циклов, сезонных обрядов и родословной. Но результат того стоил.

Эльфийские боевые кони были очень хороши — сильные, выносливые и почти разумные, они сами выбирали себе наездника, раз и на всю жизнь, а она у них раза в четыре длиннее, чем у обычных лошадей. Они умели выполнять сложные манёвры без шпор и узды, по мысленной команде, и в бою самоотверженно защищали своего всадника. Заполучить себе такого коня было пределом мечтаний всех воинов в Арденском Лесу, но лишь за особые заслуги давалось право на попытку приручения. А попыток требовалось, как правило, несколько.

— Пойдём, — Морион поднялся из кресла. — Фолиант оставь, мы ещё вернёмся сюда.

Выйдя из Летнего Дома, Морион пошёл по тропинке через сад к конюшням. Помедлив, Ханджер двинулся следом, держа в руке ритуальную плитку, чтобы та впитала его запах. Он сильно волновался, с трудом удерживая безмятежное выражение на лице.

Возле конюшен, которые сейчас пустовали, князь не задержался, обогнул их и направился по едва приметной тропинке в лесную чащу. Через четверть часа они вышли к большой поляне, где паслись десятка два лошадей.

И Ханджер едва удержался от восхищённого возгласа. С крупной, но изящной статью, красивых расцветок — от золотистой до перламутрово-белой, с длинными светлыми мерцающими гривами и хвостами, кони тревожно фыркали и с интересом косились на них большими лиловыми глазами.

— Иди на поляну, — слегка усмехнулся князь. — Медленно, не делая резких движений.

На ставших вдруг ватными ногах, Ханджер вышел в центр поляны и остановился, сосредотачиваясь. Торопиться было нельзя. Кони одновременно повернули головы к нему, установилась тишина. Ханджер стоял с плиткой в руке и ждал. Время тянулось неимоверно долго. Ему казалось, что он уже вечность здесь, под внимательными, почти разумными взглядами. Он мог поклясться, что эти создания сейчас мысленно общаются между собой, обсуждая его. И побаивался, что весьма нелицеприятно.

Но, видимо, обсуждение закончилось, потому что кони разом потеряли к нему интерес и вернулись к поеданию травы. Сердце его упало, но тут же радостно толкнулось в рёбра — прямо к нему шёл красивый гладкий трёхлетка редкой мышастой масти. Почти застенчиво переступая тонкими ногами, он подошел к Ханджеру и требовательно ткнулся бархатной мордой ему в плечо. Опомнившись, тот разломил пополам травяную плитку и протянул коню. Осторожно взяв крупными белыми зубами угощение с ладони и фыркнув, конь лукаво покосился на своих сородичей. Ханджер, проникшийся симпатией к нему с первого взгляда, усмехнулся, поклонился остальным коням и ушёл с поляны. Его новый друг вышагивал рядом, гордо поглядывая по сторонам.

— Его зовут Гектор, но ты можешь дать ему другое имя, если вы с ним придёте к согласию в этом вопросе, — усмехнулся Морион и хохотнул. — Вот даже не сомневался, что именно он выберет тебя.

Морион знал, что Гектор обладает своеобразным и довольно шкодным характером. Однажды он загнал на дерево маленького лесного эльфа, и тот, тихонько всхлипывая от страха, когда дерево сотрясалось от ударов копыт, просидел там почти три часа, пока кто-то из проходящих мимо воинов не отогнал коня.

— Думаю, мы с ним поладим, — улыбнулся Ханджер.

— И в этом я тоже не сомневаюсь, — хмыкнул князь. — Ладно, вы пообщайтесь и подходите часа через три к Летнему Дому. Седло и упряжь возьми в конюшнях.

Спустя четверть часа Ханджеру стала понятна усмешка князя. Гектор воспринял попытку надеть на него седло как весёлую игру. Он то и дело взбрыкивал, уворачивался или резко отскакивал в сторону, и всё приходилось начинать сначала. После нескольких таких фокусов Ханджер пригрозил:

— Оставлю здесь! — видимо, прочитав в глазах Ханджера, что именно так он и поступит, Гектор подчинился, громким фырканьем выражая своё недовольство. Особенно ему почему-то не нравились стремена.

— Пойми, мохнатая ты морда! Без стремян я вылечу из седла при первой же попытке взмахнуть мечом! — уговаривал его Ханджер. Наконец, Гектор согласился, но потребовал ещё один кусок травяной плитки. Затем почти такая же история повторилась с уздой.

Дальше было ещё интереснее. До этого дня Ханджер полагал, что умеет обращаться с лошадьми, но этот конь легко и быстро доказал ему обратное. Сесть на себя он позволил, и пару фарлонгов до берега озера вёл себя примерно, степенно вышагивая по неровной лесной тропе. Но стоило Ханджеру чуть расслабиться в седле, Гектор тут же начал развлекаться, притворяясь, что вот-вот повернёт или встанет на дыбы. Ханджер каждый раз всем телом напрягался в седле. Затем, усыпив бдительность своего всадника, Гектор-таки выполнял обещанное, и Ханджер хватался за его шею, чтобы усидеть в седле.

В конце концов Ханджер, основательно устав, приспособился к этому, и решил рискнуть, переведя Гектора с шага на рысь, а затем в галоп. И гонял Гектора нещадно в течение почти часа и не давая перейти с галопа на рысь. Наконец, Ханджер решил, что с него хватит, прекратил подгонять, замедлил, потом остановил, чтобы проверить, как конь дышит. Тот, фыркнул, повернул голову и беззлобно ткнулся мордой в сапог.

— Ну ты и зараза, — восхитился Ханджер, утирая пот со лба. Он уже понял, что Гектор сообразителен и не злобен, просто в нём бурлит энергия, требующая выхода.

Тем временем на берегу появился друид с тёплой конской попоной в руках, как бы намекая, что для первого раза хватит, пора и честь знать. С огромным сожалением Ханджер спешился и передал ему поводья. Погладив ласково на прощание Гектора, он направился к Летнему Дому.

Морион уже ждал его у крыльца.

— Поладили? — с лёгкой добродушной усмешкой поинтересовался князь.

— Он великолепен, — восхищённо ответил Ханджер. — Даже не знаю, как благодарить за него.

— Ну и хорошо, что поладили, — Морион чуть пожал плечами. — Друиды обучат его ходить по тайным тропам и через примерно месяц приведут к тебе в Фарренталь. А пока мы с тобой ещё кое-куда наведаемся.

Князь протянул ему руку.

Короткая ослепляющая вспышка, разноцветные круги перед глазами, ощущение лютого холода, судороги во всех мышцах и головокружение — переходы по тайным тропам всегда давались Ханджеру нелегко. Но в этот раз хотя бы кровь носом не хлынула.

Придя в себя, Ханджер огляделся по сторонам и понял, что князь привёл его на одну из орочьих застав клана Стрелолиста, расположенных по берегу Арны, пограничной с Шартангом реки. Этот клан около двухсот лет назад сам пришёл из Шартанга и попросился под руку князя. Морион весьма удивился, но позволил поселиться в Арденском Лесу, с условием, что клан будет охранять границу. Через некоторое время вождь и шаман принесли князю кровную клятву верности и клан получил равные права с эльфийскими лесными родами.

Именно здесь Ханджеру прежде бывать не доводилось. Это был настоящий укреплённый военный лагерь, с основательным частоколом, рвом и сторожевыми башнями. И дозорные действительно выполняли свои обязанности, и встретили их с Морионом как положено, сопроводив к шатру вождя. Проходя между аккуратными рядами шатров, Ханджер отметил царящие здесь чистоту и порядок, насколько такое вообще было возможно для орков. Никто не слонялся без дела, драк не затевал, лежащее без присмотра умыкнуть не пытался.

В отличие от орков Шартанга, клан Стрелолиста возвёл воинское искусство чуть ли не в ранг жизненной философии. Они даже сумели освоить азы стратегии и тактики, что в сочетании с природной силой и мощью, делало их весьма неудобным противником даже для закованной в сталь рыцарской конницы, поддерживаемой магами.

Только побывав несколько раз в Шартанге с Рэйвен и Рианом, Ханджер смог оценить ту огромную работу, что проделали Морион, Аскарон и Кэлрион, вбив в орков клана Стрелолиста воинскую дисциплину. Орки Шартанга были по сути своей настоящим хаосом — шли куда хотели, делали, что считали нужным. Для подавляющего большинства орков размышлять вообще не было свойственно. Да и особо им это и не требовалось — мощные и свирепые в бою, они попросту сносили противника как снежная лавина в горах.

Возле шатра вождя Ханджер встал как вкопанный, не сразу осознав, что именно он видит. Видимо, вождь был не лишен чувства прекрасного, хотя и весьма специфического, раз это установлено у входа, ещё и песочком дорожка посыпана.

Четыре. Мраморные. Статуи.

Статуи изображали орчанок… Очень выпуклых и мускулистых именно в тех местах, где надо, по канонам орочьей красоты. Вот только позы их, да и одеяния были свойственны, скорее, знатным эльфийкам. А мечтательные выражения клыкастых… лиц, сразили Ханджера наповал.

— Это кто ж додумался? — негромко спросил он у самого себя.

— Сестра твоя, — хмыкнул Морион. — Ещё и цветы были, от Риана. Но вождь попросил убрать. Аромат резковат был… даже для орков.

— И зачем? — удивился Ханджер. Он знал, что и сестра, и её друг не лишены чувства юмора. Но эти статуи… Как-то чересчур.

— Раньше это были статуи Вириэны, — усмехнулся князь. — И стояли они на главной аллее моего замка. Я счёл, что в нынешнем своём облике… здесь они… более уместны. А что, вождю нравится.

— Тогда понятно, — рассмеялся Ханджер.

— Пойдём, невежливо заставлять ждать., — князь протянул Ханджеру маленький желтоватый шарик, сильно пахнущий камфорой и розмарином. — Проглоти, не разжевывая.

— Зачем?

— Пригодится.

Они вошли в шатёр, обставленный крайне аскетично. Большую часть его занимал собою обнажённый до пояса вождь — рельефная гора мышц, дополнительно усиленная шипастыми кожаными наручами и поясом. Его широкоскулое лицо с янтарными раскосыми глазами расплылось при виде Мориона в добродушной, насколько это вообще возможно было при таких внушительных желтоватых клыках, улыбке. Вождь, скрестив ноги в меховых штанах, сидел на подушке возле приземистого четырёхногого столика с огромным блюдом, заполненным кусками плохо прожаренного мяса., и тремя высокими серебряными кубками. По обе стороны от вождя лежали ещё две подушки.

Морион и Ханджер сели. Вождь поднял без усилия огромную бутыль, наполненную мутноватой жидкостью, и разлил по кубкам. Теперь следовало осушить кубок, желательно одним глотком, после чего, почти не жуя, заглотить огромный кусок мяса.

Что Морион и проделал, с невозмутимым выражением лица. Вождь одобрительно крякнул. Ханджер зажмурился и задержал дыхание, опрокидывая в себя содержимое кубка. Обжигающая волна флокса — чистейшего орочьего самогона, настоянного на степных травах, понеслась по горлу вниз. По ощущениям Ханджера, растворяя по пути гортань и стенки пищевода. После этого кусок мяса, проглоченный целиком, упал в желудок почти незаметно.

После того, как обычай орочьего гостеприимства был соблюдён, вождь сказал:

— Я отобрал десять лучших, как ты просил, князь. Всех заберёшь?

— Нет, достаточно двоих.

— Хорошо, — кивнул вождь. — А то невест в этом году слишком много. Мужчин на всех не хватит.

— Отбери с десяток женщин, — пожал плечами Морион. — Отправим к Ортханку, через месяц.

Ханджер мысленно хмыкнул. Переизбыток невест у Клана Стрелолиста случался регулярно. Обратная проблема решалась кланом просто и без затей — Шартанг не так уж и далеко. Но своих сестёр и дочерей отдавать чересчур полигамным оркам Шартанга клан Стрелолиста не хотел, в силу разных причин.

Их проблема тут же становилась головной болью князя Арденского Леса, потому что его эльфы не желали, да и не могли, ответить взаимностью на решительные и обескураживающие действия жаждущих любви орчанок в отношении любого встреченного ими существа мужского пола, уже не важно, какой расы.

И Морион изыскал возможность её быстрого решения: отправить «лишних» орчанок в Ортханк — единственное орочье княжество Элиндара. Им управлял Старший, единственный изо всех, выбравший орков, а не эльфов или людей. У Ортханка проблем с переизбытком невест никогда не возникало, потому что там девочки рождались почему-то намного реже, чем мальчики.

— А он что? — вождь сощурился.

— Воинов пришлёт, столько же.

— Хорошо, — расплылся вождь в улыбке. — Тогда пошли.

Ханджер опасался, что встать, а тем более куда-то пойти, он после флокса вряд ли сможет. Однако, видимо, снадобье Мориона действовало, потому что других неприятных ощущений, кроме обожженной гортани у него не появилось.

Они с Морионом вышли из шатра первыми, следом выбрался вождь. Он отвёл их к тренировочной площадке, где уже выстроился в ряд обещанный вождём десяток воинов. Все как на подбор высоченные, мускулистые.

— Тебе нужно выбрать двоих, — усмехнулся Морион.

— Зачем? — поинтересовался Ханджер.

— Охранять тебя будут в Кериме, — помедлив, ответил князь. — И в пути.

— А почему сейчас? — не понял Ханджер. — Да и зачем вообще мне такая охрана?

— Сейчас — потому что они поедут с тобой в Фарренталь, — хмыкнул князь.

— А там-то они мне зачем, князь?

— Учиться будут, — пожал плечами Морион. — Манерам куртуазным.

Ханджер мысленно хмыкнул, представив себя на рыцарском турнире с орками в качестве оруженосцев и пажей. И задумался. Спорить с князем, а тем более отказываться от предложенного им, было себе дороже. Но если Морион начал готовить его к поездке в Кериму очень сильно заранее, да ещё снаряжает, почти как на войну… Возникает вопрос. А что же там такое в Кериме творится?

— Ты ещё не задался вопросом, — улыбнулся Морион, словно читая его мысли. — Как вещи твоего отца, хранившиеся в королевской сокровищнице Керимы, оказались в Аластриме? Во вражеской, по идее, для Беотии стране. Да и со смертью твоего отца… до сих пор почти ничего не ясно. Но это предмет отдельной, долгой и основательной беседы. И об этом мы с тобой поговорим декады через две, когда ты привыкнешь к Фарренталю.

Днём позже, Синегорье

Рэйвен сидела на чёрном камне, обхватив поджатые к груди колени. Она рассеянно смотрела на водопад, низвергающийся со светлого уступа лесистой горы, расположенного высоко над головой. Почти вровень с камнем находилась неглубокая каменная чаша. Вода ненадолго задерживалась в ней, прежде чем устремиться в объятия быстрой речушки на дне ущелья. Воздух, наполненный тончайшей водяной взвесью, радужно мерцал и искрился в солнечных лучах.

Вдруг ей показалось, что она слышит шаги, почти заглушённые шумом водопада. Резко поднявшись, Рэйвен развернулась в сторону звука. Но не учла, что длинное шерстяное платье очень потяжелело от воды, а камень мокрый и скользкий, и едва не соскользнула в водопад. Но сильная рука вовремя сомкнулась на её запястье и сдернула с камня.

— Птичка, как есть птичка, — сердито и одновременно ласково сказал ей Риан.

Прозвище это Рэйвен получила ещё в детстве, после самовольного путешествия вдвоём с Рианом к Птичьим Островам. То, что Острова всегда были пристанищем пиратов и контрабандистов, они, в силу малолетства и полнейшего бесстрашия, в расчёт не приняли. Угнали струг гостившего в Синегорье Ортханка и почти добрались до цели, но попали в шторм и только чудом струг, лишившийся мачты и получивший несколько пробоин, не затонул. И неизвестно, чем бы всё закончилось, не подбери их случайно оказавшийся неподалёку Ниеллен Стратимский, князь Имданка.

После этого восхищённый Ортханк, единственный из участников, кому вся эта история доставила удовольствие, и стал называть Рэйвен «Птичкой». И прозвище прижилось, тем более что её певческий голос обладал своеобразными хрустальными обертонами, и она могла с лёгкостью воспроизводить мелодии, напоминающие щебетание птиц.

Риан высушил её платье и волосы магией и накинул ей на плечи принесённый с собой тёплый дорожный плащ. Она улыбнулась ему, и в её сапфировых глазах на миг вспыхнули тёплые золотистые искорки. Но тут же вспомнила, что произошло, и нахмурилась. Риан вёл себя так, словно ничего особенного не случилось, но Рэйвен после двух бессонных ночей размышлений пришла к осознанию того, что как прежде уже не будет. А вот как будет, она пока не понимала, и эта неизвестность выводила её из равновесия.

— Пора? — спросила она, бросив взгляд на золотисто-розовое небо, уже наливающееся в вышине сапфировой ночной синевой. И оно вдруг показалось ей стеснённой горами долиной с распускающимися бутонами ночных цветов — звёзд.

— Да, — ответил он. Но медлил, глядя на Рэйвен, словно бы в нерешительности.

— Хочешь поговорить? — усмехнулась она. — Что ж, самое время.

— Я хотел тебе рассказать, — смущённо заговорил Риан, уставившись в землю. — Обо всём. Просто… мне прежде надо было понять, что… происходит.

— Понял? Когда? До или после второго похода в Чернолесье? — Рэйвен сама опешила от того, как резко прозвучали её слова.

Она понимала, что не стоит говорить с ним в таком тоне, но ничего поделать с собой не могла. Её страшила неизвестность, которая прямо сейчас разворачивалась перед ними обоими. И приводила в ужас мысль, что она теряет Риана, как друга.

— Ты злишься на меня, — он грустно улыбнулся.

— Да, я злюсь, Риан, — призналась она. — Но не на тебя.

— А на кого? — он в удивлении вскинул на неё глаза.

— На себя, — Рэйвен заговорила спокойнее. — На своё малодушие. Надо было серьёзно поговорить с тобой ещё год назад. Но я была так рада, что ты вернулся… И боялась вновь потерять тебя, уже навсегда.

— Если честно, — он слабо усмехнулся. — Мне даже в Чернолесье не было так страшно, как от мысли, что ты меня не простишь, когда обо всём узнаешь.

— Ох, Риан… — она смотрела на него, поражённая простотой мысли, которая только что пришла ей в голову. — Но какие же мы друзья, если боимся говорить друг с другом честно и прямо?

— Ты права, — он широко улыбнулся и заключил её в объятия.

Некоторое время они стояли молча, прижавшись друг к другу, и вдыхая воздух, напоённый усилившимися к ночи запахами травы и цветов.

— Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать, — негромко сказал Риан.

— Хорошо, — улыбнулась Рэйвен и высвободилась из его объятий. — Но давай поговорим в более удобном месте, чем это.

И они пошли по тропинке, ведущей по пологому склону, поросшему горным разнотравьем, к темнеющей громаде хвойного леса. Там, за деревьями, высилась горная гряда, казавшаяся дикой и первозданной. Даже очень внимательный взгляд не смог бы понять и вблизи, что эти горы обитаемы. И, тем не менее, за грядой скрывалось Орлиное Гнездо — главный замок Эндемиона, князя Синегорья.

Шум водопада остался позади, лес обнял их прохладой и сумрачной вековой тишиной. И вдруг раздался тонкий серебристый перезвон колокольчиков, подхваченный и многократно усиленный горным эхом. Он напомнил им, что надо спешить: Средние Ворота уже закрылись, а значит, скоро закроют и Верхние. И тогда в замок до утра не попасть. Оставались ещё, конечно, Нижние Ворота, но чтобы добраться до них, нужно спуститься с горы, пройти через лес мимо Хрустального Озера и преодолеть по подземной реке огромную пещеру. Как раз занятие на всю ночь.

Ничего страшного в этом не было, им и прежде доводилось ночевать в горах. Но ранним утром предстоял Совет княжества, а перед ним Эндемион хотел лично с ними обоими побеседовать. И опаздывать не стоило. Поэтому, не сговариваясь, Рэйвен и Риан с быстрого шага перешли на бег.

Они мчались сквозь чащу, не задевая веток, дыхание их оставалось ровным: в таком темпе оба могли бежать, не уставая, хоть весь день. Только на опушке они остановились и к мосту вышли лёгким прогулочным шагом, всем своим видом показывая, что никуда и не торопились.

Оставалось перейти по навесному мосту через неширокое ущелье, река на дне которого отсюда казалась тоненькой ниточкой. Мост качался под порывами ветра и вибрировал под ногами. Риан прошёл по нему первым и остановился, ожидая подругу. Рэйвен, ступив на мост, усилием воли открыла сами собой зажмурившиеся глаза и заставила разжаться руки, вцепившиеся в верёвочные перила.

«Ничего страшного,» — сказала она самой себе. — «Сотни раз проходила по нему.»

Счастливо проскочив мост, остановилась и выдохнула с облегчением. Ни за что и никому она бы никогда не призналась, что боится высоты. Об этой её слабости знал только Риан. В детстве, когда гостила в Синегорье, она каждый день ходила с ним через мост на смотровую площадку, чтобы перестать бояться.

— Быстрее, — Талли, стоявший у ворот, смотрел на Рэйвен и Риана с неодобрением. — Я закрываю ворота.

Он сильно раскатывал звук «эр», из-за чего его речь больше походила на рычание и казалась угрожающей. Да и сам Талли выглядел просто ужасающе огромным на фоне стройных эльфов. Меховые штаны зрительно увеличивали его и без того мощные ноги, а зеленоватую кожу, включая широкоскулое лицо, покрывали шрамы.

— Прости, Талли, — Рэйвен улыбнулась ему. — Я была у водопада и потеряла счёт времени.

Тот расплылся в ответной улыбке, показав внушительные клыки, его янтарные глаза с кошачьими зрачками сузились до щёлочек. Талли был чистокровным орком. Но по орочьим меркам считался сущим недоразумением, поскольку не обладал нужными для истинного (в понимании орков) воина качествами — свирепостью и неистовством в бою. Потому не нашлось ему места ни в Шартанге, ни среди наёмников Ортханка, ни в клане Стрелолиста, обосновавшемся в Арденском Лесу и охранявшем границу с Шартангом.

Талли был добрейшим существом, любимцем детей Синегорья. Их восхищала его сила и умение мастерить всякие, как их сам Талли называл, «штуки» — забавные игрушки, которые безо всякой магии умели двигаться и издавать писк, шум и треск. Каждый раз орк делал их по наитию, наугад, и не запоминал, как, поэтому среди его «штук» не было двух одинаковых.

— Ты не видела ничего необычного, княжна? — Талли выглядел обеспокоенным. — А ты, княжич?

— Нет, — ответила Рэйвен, а Риан просто отрицательно помотал головой.

— Драконы с утра летали над горами и кричали. Будто им очень больно, — большие остроконечные уши орка поникли, что выражало печаль.

У Талли в жизни было две страсти. Вкусно поесть, из-за чего ему пришлось даже распустить по бокам кольчугу привратника, не налезающую на объёмистый живот. И драконы, небольшой клан которых обосновался в Синегорье пару тысяч лет назад, во времена Второго Эона. Эти огромные магические существа вызывали трепет в его загадочной орочьей душе. Но близко к ним он подходить не решался после того, как один из них случайно дыхнул на него пламенем. Хотя шрамами от ожогов Талли гордился, искренне считая, что они его украшают.

В отличие от своих одичавших и полностью утративших в результате Великого Искажения разум сородичей, драконы Синегорья были осторожны и не доставляли хлопот местным жителям. Да и не охотились почти, снисходительно принимая в дар по десятку овец раз в месяц. Рэйвен всегда становилось грустно при мысли о том, что эти драконы уже слишком стары, чтобы дать потомство, и однажды небо над Синегорьем окончательно опустеет, как это уже произошло с Лунными Горами.

— Не переживай, они всегда беспокойны перед Летним Солнцестоянием, — Рэйвен ласково провела рукой по мощному предплечью Талли.

— Нам пора, — напомнил Риан. — Не забудь закрыть ворота, Талли.

Орк насупился и принялся с усилием вращать огромный барабан с намотанной на него толстой цепью. А Риан и Рэйвен спустились по каменной лестнице к двум скалам, почти смыкающимся вершинами. За этим своеобразными воротами словно начинался другой мир. Буйство зелени и ярких цветов ослепляло после синевато-серых тонов окрестных гор. А всё, что не было занято растениями, покрывал мрамор. По обеим сторонам широкой аллеи, ведущей к открытой галерее, опоясывающей замок, застыли изваяния воинов в островерхих шлемах, словно притаившись в тени раскидистых деревьев. Башни и стены замка слегка мерцали, словно в их мраморную белизну был вплавлен лунный свет.

Орлиное гнездо было трехуровневым. За внешней стеной, к которой можно было попасть через Средние Ворота, располагались фруктовые сады и посады с мастерскими, выше, во втором кольце — дома и усадьбы, на самом верху — Материнская Роща и дворец Эндемиона. Здесь постоянно жили около трёх тысяч эльфов, а при необходимости сюда могло уйти хоть всё население Синегорья. Правда, единственный раз такая необходимость возникла более пятисот лет назад, во время войны с Горными Кланами.

На галерее Рэйвен и Риан разошлись, договорившись встретиться через четверть часа в Зелёной Гостиной — она называлась так, потому что её стены покрывал малахит.

Рэйвен немного задержалась, так как сначала прихватила с собой копии летописей, привезённых Ханджером из Кэр-Лайона, но на полдороге подумала, что вряд ли стоит затрагивать ещё одну сложную тему, помимо той, что предполагалась, вернулась в свои покои и убрала свитки в сундук. В конце концов, об этом можно будет поговорить и по пути в Логрейн. Когда она вошла в гостиную, Риан поднялся из кресла, к которому был придвинут невысокий столик с кувшином и двумя бокалами. Напротив стояло такое же удобное кресло для неё.

Он разлил золотистое вино по бокалам и сел только после того, как Рэйвен устроилась в своём кресле. Они держали бокалы в ладонях, наслаждаясь тонким земляничным ароматом вина, и не торопились начинать разговор. Наконец, Риан отпил глоток и осторожно отставил бокал. Помедлив, Рэйвен сделала то же самое и замерла, выжидающе глядя на него.

Он молчал, словно не зная, с чего начать, и она помогла ему, спросив о том, что интересовало её саму:

— Логрейн… Какой он? Похож ли на Мист-ра-Альт?

В Мист-ра-Альте, вассальном Логрейну, они провели часть своего детства под бдительным присмотром княгини Мириэли, доводившейся Рэйвен бабкой по материнской линии, в качестве наказания за побег к Птичьим Островам.

— Логрейн — очень странное место, — задумчиво глядя на неё ответил Риан. — На каждого жителя там по десятку изваяний, отражающих все стадии любви, от первого робкого взгляда до последнего «прощай». Будто там и живут лишь ради запечатления ярких мгновений своей… или чужой любви.

— А князь Логрейна, какой он?

— Сложно сказать, — Риан усмехнулся. — Праздник Летнего Солнцестояния в Логрейне отмечают с размахом, но сам князь лишь обозначает своё на нём присутствие, ровно настолько, чтобы не быть невежливым с гостями. Мне довелось говорить с ним обстоятельно лишь дважды.

И он надолго умолк, словно погрузился в воспоминания и размышления. Рэйвен уже начала думать, что друг забыл о её присутствии, когда он снова заговорил.

— Я принял решение расстаться с Эмор, — его голос звучал ровно и уверенно.

— Ты же говорил, что лучше плохо с ней, чем хорошо без неё? — удивлённо посмотрела на него Рэйвен.

— Говорил, — он вздохнул. — Но… С ней словно идёшь по тропе друидов без Амулета Пути. Не угадать, где и какая ловушка, и когда сработает. Она то не отпускает меня ни на шаг. То, обидевшись непонятно на что, днями не замечает. Устраивает сцены ревности только потому что ей что-то показалось, но сама флиртует с другими при мне. И всегда во всём виноват я. Честно говоря, я просто устал.

— А ты не пробовал с ней об этом поговорить? — осторожно поинтересовалась Рэйвен.

Ей хотелось выяснить, насколько серьёзно его решение, и не говорит ли в нём сейчас сиюминутная обида. Раз уж он ради Эмор отправился в Чернолесье, то, очевидно, его чувства к ней очень сильны.

— Пробовал, и не раз, — он болезненно поморщился. — Каждый раз слёзы и обещания, которых она всё равно не сдержит. И если она так себя ведёт сейчас… То боюсь представить, что будет с нами в нерасторжимом союзе, на котором она настаивает.

Рэйвен залпом осушила бокал, шумно выдохнула, с трудом подавив желание выругаться на орочьем, потому что в других известных ей языках не было подходящих слов, чтобы выразить то, что она думает о притязаниях Эмор и о ней самой.

— И как давно ты принял решение? — чуть охрипшим голосом спросила Рэйвен.

— Декаду назад, — усмехнулся Риан. — Видимо, пришло время, и всё сошлось воедино, стало кристально прозрачным.

— Это на тебя так встреча с чёрным магом повлияла? — недоверчиво посмотрела она на него.

— Нет. Мы говорили лишь о той странной неживой штуке. Просто… пока возвращался домой, было время подумать. Вспомнил, что отец с матерью мне говорили, ты, Фаэррон…

— Князь Логрейна говорил с тобой об… Эмор? — поразилась Рэйвен. — Ему-то это зачем?

— Не только о ней, — хмыкнул Риан. — У нас был долгий и обстоятельный разговор. А предыстория такова. Однажды Эмор от скуки листала фолиант, подаренный мне верховным друидом Логрейна. Точнее, он мне его проспорил. Расскажу как-нибудь.

Он допил вино, налил ещё себе и Рэйвен, затем продолжил:

— И вот, увидела она рисунок с аэтерной. Цветок её впечатлил и она пожелала увидеть его живьём. Я ей попытался объяснить, что такое аэтерна и где растёт, но она не хотела ничего слышать. И мы в очередной раз поссорились.

— То есть, — уточнила Рэйвен. — Ты не обещал ей отправиться за аэтерной в Чернолесье?

— Нет, конечно! — возмутился Риан. — Дарить женщине смертельно ядовитый цветок? Я ещё не сошёл с ума!

Рэйвен предпочла промолчать, подумав, что до сих пор её друг вовсе не был образцом здравомыслия, особенно если речь шла об Эмор.

— Через три дня после этого разговора, меня пригласили к Фаэррону на беседу. И князь спросил меня, правда ли, что я собрался в Чернолесье за аэтерной во имя Эмор. Я сильно удивился и поинтересовался, кто ему такое сказал. Тот ответил, что об этом весь Логрейн говорит.

— Lost ar c’harr! [1] — Рэйвен всё-таки не сдержалась и негромко выругалась.

У неё давно сложилось о предмете обожания Риана не слишком хорошее мнение. Она считала её не умной, но хитрой, к тому же расчётливой до жестокости. А только что её неприязнь к Эмор обострилась до предела.

— Вот-вот, — усмехнулся Риан. — Князь тоже ругался. И пообещал, что поскольку не впервые из-за Эмор возникают подобные проблемы, он примет меры. Она и весь её род будут навечно изгнаны из Логрейна. Более того, на Совете Князей он объявит, что тот, кто этот род приютит, станет его личным врагом.

— И тогда ты благородно взял всю вину на себя? — вздохнула Рэйвен.

— А что мне ещё оставалось? — Риан пожал плечами. — И тогда Фаэррон сказал, что любое слово имеет вес и последствия. Особенно, если в твоих жилах течёт Старшая Кровь. И что если я до сих пор этого не усвоил, то урок будет мне полезен.

— Он отправил тебя в Чернолесье? — Рэйвен ахнула.

— Не просто отправил, а полностью снарядил для похода меня и Олвена, с проводником свёл, — Риан вздохнул. — И, честно говоря, если бы не помощь князя, мы бы и часа там не продержались. Но самое интересное даже не это.

— Куда уж интереснее, — вполголоса заметила Рэйвен, подумав, что если бы не князь, Риан с Олвеном не оказались бы в Чернолесье.

— На подходе к Мёртвому Озеру нас встретили и очень вежливо, почти бережно сопроводили к Чёрному Замку, — Риан улыбнулся. — Где я имел… сомнительное удовольствие побеседовать лично с Сандааром, главой Эр-Тириона. А после разговора его адепты срезали для меня цветок и запаяли его в прозрачную колбу из наньяна, которую невозможно разбить даже магией. Разумеется, не бесплатно.

— И о чём вы… беседовали?

— В основном, говорил он. Сандаар — последний потомок Невлина по прямой мужской линии. И унаследовал его дар.

— Он что, будущее тебе предсказал? — Рэйвен привстала и с тревогой вгляделась другу в глаза. — Надеюсь, ты ему не поверил? Он же чёрный маг!

— Нет, не предсказал, — Риан ответил прямым и ясным взглядом. — Лишь обрисовал два возможных варианта развития событий. И предложил встретиться через год, если он окажется прав.

— Ты на встречу с ним ездил, да? Потому что он… оказался прав? Расскажешь, в чём?

— Нет, потому что это не моя тайна, — ответил Риан. — Могу лишь сказать, что это не имеет прямого отношения к нам с тобой и к нашим близким.

— Не могу сказать, что ты меня успокоил, — ровным голосом произнёсла Рэйвен. — Но выпытывать не стану. А что Эмор, она хоть оценила то, что ты для неё сделал?

— Оценила, — Риан грустно улыбнулся. — Три дня я купался в её радости и восхищении. Правда, мне показалось, что ей важнее то, какое впечатление… это всё производит на… остальных. И если бы я погиб в Чернолесье, она бы… не сильно горевала. Потому что это… подчеркнуло бы её… значимость. Ведь ради неё готовы умереть. И я впервые всерьёз задумался, а нужны ли мне вообще такие отношения.

— Но всё-таки ты остался с ней… — Рэйвен покачала головой.

— Не так-то просто расстаться с тем, кого любишь, — кивнул Риан. — Более того, я ещё одну глупость совершил.

— После аэтерны… — Рэйвен безнадёжно вздохнула. — Боюсь даже предполагать…

— Я сказал, что готов вырастить для неё похожий цветок, но не ядовитый.

— Ну, это хоть не опасно, — Рэйвен выдохнула с облегчением. — А она?

— Сказала, что если я выращу цветок на Турнире Творцов, и этого окажется достаточно для победы в нём, она примет моё предложение о временном союзе.

— Вот даже не знаю, что тебе сказать, Риан.

— Ничего не говори, — он улыбнулся. — Я принял решение расстаться с ней. И я его выполню. Сразу же после турнира, неважно, выиграю я или нет.

— В том, что ты победишь, даже не сомневаюсь, — задумчиво посмотрела на него Рэйвен. — Но стоит ли рвать отношения именно так? Да и вообще участвовать в турнире?

— Почему нет? — не понял Риан. — Этот турнир проводится раз в сто лет. Я уже дал согласие, и не могу отказаться.

— Ты унизишь её, — Рэйвен покачала головой. — И сделаешь своим смертельным врагом. И она начнёт тебе мстить.

Риан ответил не сразу. Он некоторое время напряженно разглядывал узоры на малахитовой стене, словно искал в них подсказку, затем перевёл взгляд на потолок, украшенный лепниной в виде листьев и цветов.

— Ты права, — после долгих раздумий сказал он. — Порву с ней до турнира. Повод наверняка найдётся. Но я приму участие в турнире. Не ради Эмор. А ради самого себя.

— Тогда хоть не аэтерну, — Рэйвен слабо усмехнулась.

— Хорошо, я подумаю, — согласился Риан.

— Ладно, — подавив зевок, сказала Рэйвен. — Уже глубокая ночь. Надо бы хоть немного поспать.

— Пойдём, — Риан встал. — Провожу тебя.

Они вместе дошли до покоев Рэйвен, пожелали друг другу спокойной ночи. Но когда она уже взялась за ручку двери, он вдруг спросил:

— Рэйвен… Скажи мне, только честно. После всего этого… что ты обо мне думаешь?

Она медленно повернулась к нему и, увидев напряжённое ожидание в его глазах, вздохнула и произнесла на Старшей Речи:

— Ты — мой друг. Я тебя люблю, уважаю, и восхищаюсь тобой.

Риану требовался честный ответ, а на Старшей Речи солгать невозможно.

— Ты сказала это так прямо и просто, — Риан смотрел на неё со странным выражением, которого она не поняла, но почему-то смутилась.

— Хочешь, я буду говорить тебе это каждый день? — улыбнулась она.

— Я сохраню твои слова в своём сердце, — серьёзно сказал Риан. — Но каждый день… не надо. Тем более, что восхищаться пока нечем.

— Есть чем, Риан, — возразила она. — Даже в… этой истории. Но давай поговорим об этом завтра?

— Спокойной ночи, — он легко коснулся губами её щеки и ушёл.

-

[1] lost ar c’harr! (орочий) — дословно — " рождённый без башки», т. е. запредельно тупой.

Верхнюю смотровую площадку, куда князь Синегорья пригласил Риана и Рэйвен на разговор, защищал от непогоды и ветров полукруглый самоцветный купол. С севера открывался прекрасный вид на высокогорное озеро, а с юга — на ухоженные фруктовые сады.

Рэйвен отметила, как похожи сын с отцом, оба высокие, красивые, широкоплечие, уверенные в себе. Даже в их жестах — скупых, точных, несуетливых, было много сходства, а порой они неосознанно зеркально отражали движения друг друга. От матери Риану достались только яркие изумрудные глаза, формой напоминающие ивовый лист, да светлые, с лёгким золотистым оттенком волосы.

— Полагаю, — Эндемион улыбнулся Рэйвен. — Отец уже рассказал тебе всё, что необходимо знать о Логрейне и других княжествах.

Она кивнула.

— Не думаю, что смогу к этому многое добавить, — продолжил князь. — Но считаю необходимым обсудить с вами некоторые моменты, связанные с предстоящим по завершении праздника Летнего Солнцестояния Советом Князей.

На этом Совете Рэйвен и Риан впервые должны были представлять свои княжества вместо родителей. Текущий расклад сил и интересов оба знали и понимали, что это будет, скорее, жёсткое испытание на прочность, чем что-то ещё. Князь Логрейна, конечно, будет их страховать и не даст совершить серьёзных оплошностей, но полагаться только на его поддержку не стоило. Очень многое зависит от того, какое впечатление они сами произведут на Старших.

— На сегодняшний день, — Эндемион сел на скамью и жестом пригласил Рэйвен и Риана занять места рядом с ним. — Наши три княжества оказались в Совете в меньшинстве, после того, как Ниеллен помирился с сестрой, и к ним примкнули ещё двое. Сейчас у них двадцать четыре голоса против наших двадцати.

Каждое из семи эльфийских княжеств имело в Совете некоторое количество голосов, по количеству дочерних Рощ — уделов плюс один голос «великого» князя, контролирующего Материнское Древо княжества. У Логрейна, самого большого из княжеств, было восемь голосов, у Арденского Леса и Синегорья — по шесть. То есть, суммарно двадцать.

— Я, конечно, очень рад, — продолжил Эндемион. — Что они примирились после пятисотлетней вражды. Но вот то, что у них теперь и в Совете согласованная позиция по любому вопросу, откровенно говоря, не радует.

— Согласованная позиция, — Риан улыбнулся. — Надо запомнить это выражение.

В действительности, это дипломатичное выражение Эндемиона означало, что Ниеллен, которого уже давно мало что интересовало, кроме пиратства и поисков Стратим, просто дал сестре право распоряжаться голосами своего княжества. И между прочим, у Имданка, небольшого островного княжества Ниеллена, занимавшего пять не самых крупных кусков суши архипелага Птичьих Островов, голосов в Совете было шесть, как и у несравненно больших и по территории, и по военной мощи, Синегорья и Арденского Леса. Хотя уделы княжества Ниеллена представляли собой всего лишь малые островки, на которых едва хватало места для Дочерней Рощи и пары поселений. А сам Имданк был, скорее, слегка организованной пиратской вольницей, чем княжеством. Самого Ниеллена за глаза так и называли, князь-пират.

— Ниелле мастерски владеет искусством интриг и манипуляций, — слегка улыбнулся князь. — Но крайне редко задумывается о долговременных последствиях своих действий.

У самой Ниелле, княгини Аселена, в Совете было всего пять голосов. И щедрый подарок от брата-пирата в одночасье существенно повысил вес её мнения. И как только Ниелле, которая с детства отличалась коварством и мстительностью, почувствовала за собой силу, её поведение на переговорах разительно поменялось, стало агрессивным и напористым.

— Тоже запомню, — кивнул с серьёзным выражением на лице Риан. — Это вежливое выражение для описания истеричной и не слишком умной женщины.

— Риан, — Рэйвен серебристо рассмеялась. Она досье на Ниелле, составленное для неё Морионом, читала. Её друг выразился прямолинейно, но по сути сказанное им совпадало с мнением Мориона. Княгиня Аселена отличалась злопамятностью, импульсивностью и склонностью к драматической аффектации по малейшему поводу.

— А что, Риан? — он усмехнулся. — Я разве не прав, отец?

Тот усмехнулся в ответ, но промолчал. С Ниелле Эндемион был знаком с детства, и отношения между ними изначально балансировали на грани холодной неприязни и открытой вражды.

— И она будет пытаться на нас давить? — уточнила Рэйвен.

— Конечно, — кивнул Эндемион. — Но не прямо. С тобой она, скорее, попытается подружиться, хотя… её представления о дружбе… несколько односторонни.

Под этим подразумевалось, что Ниелле помнит о «подругах», лишь пока они ей чем-то полезны, но стремительно утрачивает память, как только надобность в них отпадает.

— А Инелле? — спросила Рэйвен. — Она-то почему вдруг стала во всём поддерживать княгиню Аселена? Отец говорил, они с детства не слишком ладили.

Эрналин, княжество Инелле, запертое среди занятых людьми земель, окружали со всех сторон трудно проходимые болота, и только благодаря этому оно до сих пор и сохранилось. И тем не менее, в Совете Князей у Эрналина было пять голосов.

— Сложно сказать, — пожал плечами Эндемион. — Она всегда была скрытной и себе на уме. Если интересны её мотивы и побуждения, спросите у Фаэррона. Он о ней знает больше, чем мы с Морионом.

— А Мирверин? — Рэйвен осторожно согнала с рукава платья мотылька, непонятно как залетевшего на смотровую площадку. — О нём отец говорил, что его мало что интересует, кроме собственных… удовольствий.

Иолан, княжество Мирверина, также имел пять голосов в Совете. Сам князь до недавнего времени почти не проявлял активности в Совете. Его более интересовали любовные интриги. Закрытую часть досье на него Морион показал своей дочери только после её совершеннолетия. И то, не всю. Но и того, с чем Рэйвен дали ознакомиться, хватило ей, чтобы понять: любовные игры князя Иолана весьма специфичны.

— Тоже пока непонятно, — чуть нахмурился Эндемион. — Эта четвёрка по каким-то причинам вдруг объединилась, и это становится настоящей проблемой. И иногда у меня складывается впечатление, что они просто из принципа голосуют против любого предложения, исходящего от меня или Мориона.

— Ты знаешь моё мнение по этому поводу, отец, — негромко сказал Риан. — Из этих четверых реальная сила только у Ниеллена, с его пиратским флотом. Честно говоря, я просто не понимаю, почему вы с Морионом и Фаэрроном терпите все эти интриги и шантаж от Ниелле.

— Я тоже за силовое решение вопроса, — хмыкнул Эндемион. — Но Фаэррон против. Он говорит, что нет смысла. Придётся брать под прямое управление разрозненные территории, у которых даже нет общих границ. А нам и без того есть чем заняться.

— Ну да, — Риан усмехнулся. — Мы заняты тем, что сидим в глухой обороне последние лет триста. А люди продолжают вытеснять нас с исконных земель. Теперь, чтобы навестить брата или друга, живущего, например, в Эрналине, нужно месяца три добираться туда по степям, болотам и горам, отбиваясь по пути от разбойников и уплачивая грабительские пошлины на заставах.

— Со всей этой четвёркой приходится считаться, — заметила Рэйвен. — Потому что это позволяет нам сохранять хоть какую-то целостность… Наши княжества и так словно малые острова посреди океана людских государств. Стоит начаться междоусобице, как нас сметут мгновенно. Да и Старших осталось слишком мало, чтобы ещё и проливать кровь друг друга.

— Хуже всего то, — Эндемион вздохнул, отметив, что Рэйвен говорит практически словами своего отца. — Что до сих пор мало кто воспринимает людей всерьёз. Старших всегда больше интересовали собственные игры, чем-то, что происходит в мире.

Некоторое время они молчали, задумчиво глядя друг на друга.

— Уже точно известно, что на Совете будет поставлен вопрос о твоём замужестве, — хмуро сообщил Эндемион.

— Почему такая спешка? — спокойно поинтересовалась Рэйвен, для которой это известие новостью не являлось. — Свобода надоела? По сильной руке короля соскучились?

— Вот сейчас ты очень сильно польстила Аэриону, — хмыкнул Эндемион. — Он и с дочерью своей управиться не смог, не говоря уж о князьях. Единства в Совете не было, даже когда он ещё был Королевским. Да и разрушение Дарианы лишь временно сплотило Старших. И то ненадолго. Ещё и Древо не восстановлено, а уже игрища начались.

— Скорее, они соскучились по удобной площадке для игр, — заметил Риан. — В Логрейне не слишком разгуляешься. Я думаю, что если Старшие выбрали бы в своё время королём Фаэррона, а не Аэриона, всего этого хаоса не было сейчас.

Рэйвен искоса бросила на друга заинтересованный взгляд. У неё за последние два дня сложилось впечатление, что Риан как-то резко утратил прежнюю наивность, и много времени провёл в размышлениях. Во всяком случае, многое из того, что она вчера и сегодня услышала от него, звучало именно так: многократно обдуманным и взвешенным.

— Фаэррон сам отказался, — усмехнулся Эндемион. — Предпочёл роль барда при королевском дворе. И я очень хорошо его понимаю. Если уж Изначальные Старшие после Пробуждения лет двести только спорили, где лучше строить столицу… Пока Великий Маг Невлин не вмешался. И не решил вопрос по-своему.

— А правда, что когда короля выбирали, голоса поровну были между Фаэрроном и Аэрионом? — спросил Риан.

— Да, — улыбнулась Рэйвен. — Мне отец рассказывал. Фаэррон ему ультиматум поставил. Либо тот голосует за Аэриона, либо они больше не друзья.

— Давайте вернёмся к обсуждению предстоящего совета, — посерьезнел Эндемион.

— Серые Степи, — мечтательно вздохнула Рэйвен. — Я бы там новую столицу строила, вместо Дарианы. Вот так и скажу на Совете. Выйду замуж за того, кто сможет основать княжество в Серых Степях. А то Древо восстанови, Дариану отстрой, короля на трон посади. И всё сама, сама, сама…

— Почему там? — Риан с отцом одновременно с интересом на неё посмотрели.

— Потому что у Синегорья, Арденского Леса и Логрейна появится общая граница, — Рэйвен усмехнулась. — И какая тогда будет разница, чего хотят Ниелле и её свита.

Логрейн не граничил вплотную с Серыми Степями, их разделяла Ларнийская провинция Беотии. Но влияние Фаэррона в тех землях было значительно сильнее, чем у беотийского королевского Двора, и всем присутствующим на смотровой площадке было известно, что рыцарский Орден Мантикоры, контролирующий Ларнийскую провинцию, в любой момент готов открыто перейти под протекторат Логрейна.

— Мысль, между прочим, здравая, — одобрительно заметил Эндемион. — Очистить эти земли от чудищ и тёмных тварей — деяние, достойное будущего короля.

— Ты сейчас серьёзно? — Риан смотрел на неё очень задумчиво.

— Да, Риан, я — серьёзно, — ответила Рэйвен с лёгкой злостью в голосе. — Несерьезно — это когда тебе как племенной кобыле подбирают жеребцов, да ещё поторапливают с выбором.

— Мне нравится идея с княжеством в Серых Степях, — Эндемион кивнул. — Надо бы собраться да обсудить с Морионом и Фаэрроном.

— Есть только одна небольшая проблема, — Риан улыбнулся, а в его глазах появился тот характерный блеск, когда он начинал обдумывать решение интересной ему задачи. — Нам нужно семя Материнского Древа.

— Об этом я не подумала, — Рэйвен вздохнула. — Может, поищем? Вдруг у кого запасец малый сохранился?

— Это вряд ли, — покачал головой Эндемион. — Когда Вириэна сбежала с Грайвеном в Аластрим, она часть запаса семян Материнских Древ прихватила с собой. А остальное, видимо, уничтожили при нападении на Дариану. Во всяком случае, сокровищница Аэриона оказалась пустой.

— Даже так? — Рэйвен в изумлении приподняла брови. — А зачем?

— Что зачем? — не понял Эндемион.

— Утащила семена королевна зачем?

— Не знаю, — князь Синегорья пожал плечами. — Сделать с ними она бы ничего не смогла. Аэрион дочь, конечно, обожал, но и он, в конце концов, вспылил. И изгнал её из королевства, проведя ритуал полного отсечения от Изначального Древа.

— А Роксенский Лес? — заинтересовалась Рэйвен. — Игрушечное княжество Вириэны… От него король тоже её отсёк?

— С Роксенским Лесом история тёмная, — Эндемион задумался. — Об этом лучше друидов спросить. Ладно, разговор у нас интересный пошёл, но пора на Совет идти. Рэйвен, тебе присутствовать желательно, но не обязательно.

— Я бы посмотрела и послушала, — она улыбнулась.

— Дома не наслушалась? — мягко улыбнулся в ответ князь Синегорья. — Ладно, спускайся в сад, через четверть часа тебя сопроводят к Залу Совета. А я пока с сыном немного побеседую.

Когда Рэйвен ушла со смотровой площадки, князь Синегорья некоторое время молчал, созерцая озеро. Затем негромко спросил:

— Чего ты вообще хочешь от жизни, сын?

Риан, окончательно выпавший из разговора после того, как услышал про Роксенский Лес, погрузился в какие-то свои размышления и отца не услышал.

— Риан! — громко окликнул его Эндемион.

— А? — тот встрепенулся. — Ты что-то сказал, отец?

— Я тебя спросил, — ровным тоном сказал князь. — Чего ты хочешь от жизни?

— У меня много желаний, — хмыкнул Риан. — Даже не представляю, с чего начать.

— С чего-нибудь, — Эндемион так сурово посмотрел на сына, что тот сначала оторопел, а затем разозлился и ответил отцу хмурым взглядом.

— Молод ещё, вызов мне бросать, — усмехнулся князь.

— Я не бросаю вызов, — спокойно возразил Риан. — Я действительно не знаю, что тебе ответить, отец. Могу лишь обещать, что ты будешь вторым, кто узнает ответ.

— А первым будешь ты сам? Ладно, задам вопрос попроще. О чём ты сейчас так напряжённо думал?

— Не поверишь, — Риан усмехнулся. — О Роксенском Лесе. Пытался вспомнить, от кого слышал, что у Вириэны был там тайник, куда она никого не допускала.

— И?

— Задумался, не могла ли она там спрятать семена Древа.

— Маловероятно, — покачал головой Эндемион. — А даже если и был тайник, добраться до него вряд ли выйдет. Учитывая, во что превратился Роксенский Лес сейчас. Там, говорят, пострашнее, чем в Чернолесье.

— Ну, значит, после него путешествие в Серые Степи покажется лёгкой прогулкой, — улыбнулся Риан.

— Хм, — князь не нашёлся с ответом и молча смотрел на сына.

Сам по себе поход был смертельно опасной затеей — за холмы Себланта, окружавшие Серые Степи по периметру, мало кто рисковал ходить. Слишком уж много там водилось опасной живности, которая после Великого Искажения ещё и обзавелась магическими способностями.

— Ты же не ожидаешь от Рэйвен, — Риан усмехнулся. — Что она будет сидеть смирно, в ожидании, пока ей на бархатной подушечке поднесут ключи от Серых Степей?

— Не ожидаю, — усмехнулся в ответ Эндемион.

— Вот и я думаю, что пора уже начинать подготовку к походу, — серьёзным тоном сказал Риан. — Всё веселее, чем бессмысленные пограничные стычки с Аластримом или бодания в Совете без видимых результатов.

— Мы вернёмся к этому разговору позже, — кивнул Эндемион. — А теперь давай поговорим о насущных делах. Ты поговорил с Рэйвен?

— Нет, — помедлив, ответил Риан. — Прежде мне нужно разобраться с собственными проблемами. Иное будет неправильно и нечестно.

— Что ж, — Эндемион чуть склонил голову набок, внимательно глядя на сына. — Думаю, ты прав.

Он с лёгким вздохом поднялся. В последнее время князя Синегорья не покидало ощущение стремительно тающего времени. Но на сына Эндемион давить не хотел, да и смысла особого не было. Раз Риан решение принял, то выполнит — в этом князь Синегорья не сомневался.

Где-то на границе Аластрима и Арденского Леса, замок Сандаара

Сандаар не любил порталы и пользовался ими только в самых крайних случаях. И дело было не в том, что для активации портала требовалось мучительно умертвить двух-трёх рабов — их жизни не значили ровным счётом ничего, как и жизнь самого Сандаара. Ему не нравилось обессиливающее ощущение разбитости и сложности в сосредоточении мыслей, возникающие каждый раз при перемещёниях через портал. Длилось это состояние от нескольких часов до трёх дней, поэтому верховный маг Эр-Тириона, если это было возможным, перемещался обычным образом, как простые смертные. Но в данном случае пришлось рискнуть, так как времени для задуманного оставалось совсем немного. И осуществить это можно было только здесь, в Милигете, в подземельях родового замка Сандаара.

Легенда гласила, что когда-то, ещё до Великого Искажения, на месте этого замка высились горы, в которых обитали драконы. Веками они стаскивали золото, серебро и драгоценные камни в свои пещёры. Один из них имел глупость ограбить Великого Мага Невлина, и тот отомстил, сделал так, что горы провалились под землю вместе с драконами и их сокровищами. А затем построил замок на этом месте.

Сандаар сомневался, что Невлин имел к строительству какое-то отношение. Зачем ему замок, да ещё в столь ненадёжном месте, если в его распоряжении была Кербенна — волшебный летающий остров, который по желанию Великого Мага мог появиться где угодно в Элиндаре?

А пещеры тут действительно были, но самого что ни на есть обычного, карстового происхождения, как повсюду в Милигете. Природные подземелья в причудливом кружеве обточенного подземными водами известняка тянулись на много фарлонгов вглубь и вширь. Об их существовании Сандаар узнал сорок лет назад. Часть холма, на котором стоял замок, обрушилась, открыв вход в подземный лабиринт. Когда строители закладывали фундамент, им всего-то пары десятков футов не хватило, чтобы добраться до подземных пустот.

Подземные ходы в большинстве своем оказались столь узки, что передвигаться по ним можно было лишь ползком. Но имелись и коридоры, достаточно высокие и широкие, чтобы по ним идти, не сгибаясь. И все они вели к небольшому подземному озеру, выходя к нему на разной высоте. Внутри овальная пещёра с озером напоминала заплесневелый сыр: причудливо изогнутые натечные колонны, дырчатые тёмно-желтые стены с вкраплениями голубого и зелёного. Из большинства лазов постоянно лилась вода — от тоненьких струек до водопадов, но уровень озера оставался постоянным. Куда вода уходит, установить не удалось.

Место идеально подходило для колдовства. Магия Распада — основа могущества Эр-Тириона, основывалась на смерти и разрушении. Чем мучительнее умирало живое существо, тем больше выделялось энергии, и тем мощнее был эффект магических действий. А местные подземелья буквально пронизывала тёмная магическая энергия, её было так много, что даже отпадала необходимость в жертвоприношениях.

Но адепты Ордена младших степеней посвящения нуждались в идолах и алтарях, заклинаниях, молитвах и жертвах. Вера восполняла им недостаток знаний и магических способностей. Поэтому алтарь на берегу озера всё же поставили, точнее, придали нужную форму большому сталагмиту, выросшему как раз на пересечении двух мощных силовых линий. Ещё одному сталагмиту придали форму трона. Но всё же, Сандаар не спешил основательно здесь обустраиваться, потому что чувствовал близость стихий, породивших подземелья, и знал, насколько всё это хрупко и неустойчиво.

И именно здесь впервые Мораг, которой служил Эр-Тирион, явилась Сандаару воочию. Детали её облика ускользали от восприятия. Она казалась охваченной пламенем, утопающей в пенном водопаде, завёрнутой в полотно звёздного неба и обнаженной, юной прекрасной девушкой и уродливой древней старухой — и всё это одновременно. В лицо ей Сандаар осмелился посмотреть всего лишь раз. В бездонных глазах сияла ледяная Вечность. В тот долгий страшный миг он словно горел заживо, и второй раз пережить это не хотел.

Сандаар прошёлся по берегу подземного озера, выбирая место для пентаграммы. Дело магу предстояло весьма неприятное, но он не видел другого способа получить ответ на интересующий его вопрос.

Вызов — всегда болезненный процесс, причем вызванному существу не менее больно, чем вызывающему. Для инферналов, тварей из Нижних Миров, боль и кровь — единственная действенная приманка, они даже получают от этого своеобразное извращенное удовольствие. Но Сандаар удовольствия от боли не получал: ни от своей, ни от чужой. Да и бесполезны инферналы — злобные, тупые и неуправляемые. Разве что выглядят эффектно, возникая в центре пентаграммы в клубах багрового, воняющего серой дыма. Пламенный ореол вокруг чешуйчатых тел цвета остывающей лавы, своеобразное дикое изящество смертельно опасных тварей, вызывали шок и трепет у клиентов, обращающихся к Ордену за помощью, и побуждали их к щедрости. Поэтому им показывали инферналов. Хотя решали их проблемы гораздо более простыми средствами, и чаще всего даже не прибегая к магии.

Но сегодня маг собирался вызвать не инфернала, а дух Рангона, светлого мага, наверняка удостоенного вечного блаженства в Садах Илфирина за свою праведную жизнь и мученическую смерть. Это было намного сложнее, болезненнее и опаснее. Но возможно, хотя Сандаар служил Мораг, покровительнице Тьмы, а не Илфирину. Применение магии Света возможно для тёмного мага, хотя и сопряжено с большими затратами магической энергии. Верно и обратное — светлые маги могут попросить помощи у Тьмы и получить её. Того же Рангона во всех летописях ославили как чернокнижника из-за того, что он применял магию Тьмы, оправдывая это необходимостью.

Выбрав место, маг надел защитные перчатки и приступил к работе. Хотя серебро не могло попасть на кожу, острая боль тут же штопором вонзилась в тыльную сторону ладони, молниеносными ударами отдаваясь в запястье. Спустя час заболели и пальцы: словно каждый зажат в тисках, и кто-то проворачивает их в разные стороны, попутно вгоняя иглы под ногти. Но боль Сандаар терпеть умел: без этого делать в ремесле тёмного мага нечего.

Ему понадобилось три часа работы. Хорошо, что он одинаково хорошо владеет обеими руками: правая рука ещё несколько дней будет ни к чему не пригодной. Еще раз придирчиво оглядев пентаграмму и не найдя изъянов, Сандаар осторожно вошел в середину и положил на пол кинжал, привезённый Дарреном.

Рангон очень ценил этот кинжал, хотя и не использовал ни разу по прямому назначению. Крови праведник пролил немало за свою долгую жизнь, но именно это лезвие она никогда не обагряла. И мародеры, разграбившие его гробницу, тоже не успели пустить кинжал в ход. Как и не успели извлечь выгоду — их поймали и казнили на месте, без суда, а кинжал вместе с другими сокровищами из гробницы изъяли в императорскую казну. Сандаар, узнав об этом, захотел выкупить кинжал, но Император усмехнулся и предложил обмен. Ему требовались Тёмные Башни по всей границе с Поясом Диких Земель. И глава Эр-Тириона согласился на эту сделку без колебаний.

Клинок до сих пор окружало девственное белое сияние чистоты. Сандаар с трудом преодолел искушение опробовать его в ритуалах, было интересно посмотреть, что произойдет, если пролить им жертвенную кровь. Интуиция подсказывала ему, что клинок ещё пригодится, и именно таким — незапятнанным.

Осторожно, стараясь не задевать линии, маг выбрался из пентаграммы, отошел на три шага и воззвал:

— Рангон! Рангон! Рангон!

Он ждал, забывая дышать. Тянулись бесконечные минуты, но ничего не происходило. И вдруг, когда он уже решил, что где-то допустил ошибку, и Рангон не появится, в подземелье вдруг ощутимо потеплело, линии пентаграммы вспыхнули ровным белым пламенем высотою в рост человека, и сквозь эту стену спокойно, словно сквозь кисейную занавесь, шагнул мужчина средних лет, коротко стриженный, крепкий, смахивающий на наёмника одеждой и манерой держаться. Ожидавший увидеть полупрозрачного призрака, запертого в пентаграмме, Сандаар на миг растерялся. Гость выглядел слишком молодым и слишком телесным, только тени не отбрасывал. И линии, по идее, непреодолимые для него, прошёл, не напрягаясь. Впрочем, вспомнив, что они ничего друг другу сделать не могут, маг успокоился.

— Зачем звал, исчадие Тьмы? — весело поинтересовался гость, бесцеремонно разглядывая Сандаара в упор.

Тот окинул Рангона ледяным взглядом, под которым бледнели даже придворные аристократы, но мужчина расхохотался. Отсмеявшись, сказал:

— Ты, потомок Невлина, служишь Тьме. Жалкое зрелище. Задавай свои вопросы, и покончим с этим взаимно неприятным делом.

— Что ж, — Сандаар растянул губы в принуждённой улыбке. — Вопрос у меня всего один. О твоём пророчестве на 1258 год от Великого Искажения.

— О чём, о чём? — Рангон выглядел искренне удивлённым.

Сандаар нараспев продекламировал:

— Сомкнётся кровное кольцо двух разлучённых Тьмою братьев, величие Империи угаснет, низвергнутое к истинным истокам. Воздвигнет скипетр дитя, рождённое от вечного союза, на землях короткоживущих. И Тьма падёт к его ногам.

— Почему ты решил, что это пророчество? — поинтересовался Рангон.

— Потому что остальные твои стихи, помеченные цифрами, сбылись именно в те годы.

— Правда? Какие, например?

— Стих 962, «невенчанную королеву небесное возмездие настигнет» — год смерти Императрицы Эсме, убита молнией.

— Надо же, — Рангон хмыкнул. — Ты лично это видел?

— Так записано в летописях.

— В летописях, говоришь? В день смерти Эсме погода действительно была ненастной. Шел дождь, сверкали молнии. Но умерла она в своей постели, от старости, окружённая преданными соратниками и безутешной роднёй.

— Но год-то предсказан верно. И были и другие события, произошедшие именно в те годы, которыми помечены стихи.

— И сколько их всего таких, сбывшихся?

— Мне известно о девяти.

— А я написал две тысячи стихов, — гость пожал плечами. — И все они помечены цифрами, для удобства.

— Ты хочешь сказать, что всё это не пророчества? — кисло улыбнулся Сандаар.

— Конечно, нет. Все эти стихи — части баллад, которые я так и не успел дописать. Прости, если разочаровал тебя.

— Что поделать, — маг развел руками. — Смертным свойственно видеть знамения там, где их нет.

— Смертным так же свойственно оправдывать свои действия якобы увиденными знамениями, — пожал плечами Рангон.

— И все же, что ты подразумевал под истинным истоком и что за дитя воздвигнет скипетр?

— Ты мог бы спросить о действительно важных вещах, — Голос Рангона зазвучал гулко, словно из бочки, а очертания его фигуры расплылись. — Подумай об этом, прежде чем снова позовёшь меня.

Призрак исчез, пентаграмма погасла, её линии почернели, в подземелье снова стало холодно. Сандаар хмуро смотрел на то, как медленно тускнеет лезвие кинжала. Знать бы, что Рангон считает действительно важным…

Летом мощные шторма случались редко, ветер оказался несильным, но попутным, погода тоже благоприятствовала. Так что путь по морю от Синегорья до Логрейна занял меньше декады.

В дороге Рэйвен и Риан мало общались. Она изучала какие-то летописи, привезённые Ханджером из Аластрима, чертила странные схемы, что-то вычисляла, постоянно переходя от альвийской системы счисления к другим, о которых Риан имел весьма смутное понятие, хмурилась, у неё явно что-то не сходилось. Риан знал, что в таких случаях подругу лучше не отвлекать. Когда разберётся, сама всё расскажет.

Но он всё-таки предпринял попытку помочь Рэйвен, так как всё равно заняться на корабле было особо нечем. Рэйвен отдала ему первую из летописей. Риан добросовестно вчитывался в текст, продираясь через сложные цветистые обороты и длинные предложения, к тому же плохо зарифмованные. Но заинтересовала его лишь история Аллорана — основателя нынешней правящей династии Аластрима, точнее, боковое ответвление этой истории.

Отшельник, приютивший Аллорана, имел ещё одного воспитанника, точнее, воспитанницу, которую автор летописи именовал «Дитя Сэллы» и периодически сравнивал со Стратим — покровительницей магов и моряков…

…Детьми Сэллы в Элиндаре называли оборотней. По легенде, дочь Мораг, богиня луны Сэлла полюбила смертного по имени Эннар и приняла человеческий облик, чтобы быть с ним. Мать Тьмы была категорически против, но дочь любила, и потому препятствовать не стала. Но когда возлюбленный Сэллы умер, Мораг сделала так, чтобы Эннар больше никогда не рождался в теле… разумного существа, чтобы предотвратить саму возможность дальнейшего их общения. Но любовь Сэллы была столь сильна, что она находила своего возлюбленного и в зверином обличье, проживая с ним краткий олений, волчий, медвежий или ещё чей-нибудь век.

Дети, рождённые от их союза, стали оборотнями, по желанию принимая человечий или звериный облик. В конечном счёте, Мораг смирилась с выбором дочери и даровала Эннару бессмертие, сделав хранителем Садов Илфирина. А потомки Сэллы и Эннара, смешивая свою кровь с людьми и животными, постепенно утратили дар перевоплощения. Чем дальше, тем реже рождались оборотни, и они уже не могли управлять собственными превращениями…

Большинство из оборотней были безобидны, становясь в полнолуние крупными травоядными животными или, наоборот, людьми. Но встречались и опасные твари с хищной второй ипостасью. Именно из-за них всех детей Сэллы во всех людских государствах, в том числе в Аластриме, объявили вне закона. Заодно досталось и простой, природной, так сказать, живности, из-за чего в лесах Аластрима почти не осталось хищников крупнее волка.

Воспитанница отшельника как раз и лишилась семьи после очередной облавы на оборотней. Со Стратим мудрец-отшельник её сравнивал, потому что девочка во время полнолуний обращалась в огромную белую птицу, похожую на сову. Но летать она не могла, что почему-то сильно удручало отшельника. Заинтересовавшись историей оборотня, Риан всю оставшуюся летопись читал по диагонали, ища упоминания об огромной белой птице. Но их не было — девочка-оборотень бесследно исчезла после того, как отшельник с Аллораном перебрались в замок местного барона.

И Риан утратил интерес к летописям, тем более, что Рэйвен, которую эта история тоже очень заинтересовала, сказала ему, что во втором и третьем свитках об оборотне нет упоминаний.

По мере приближения к Логрейну Рианом всё больше овладевало беспокойство. Он всё чаще думал об Эмор.

… Высокая, тонкая, с такими огромными черными глазами, что они казались маской, она напоминала изысканную статуэтку из золотистого мрамора. В ней немыслимым образом чувственность и утонченная смелость сочетались с живой, почти детской непосредственностью…

Это сочетание и сразило его буквально наповал три года назад. И первое время почти все его дни без остатка заполняла лихорадочная потребность видеть её, прикасаться к ней. Эмор то подпускала его очень близко, то отталкивала. Мгновения почти болезненного наслаждения сменялись отчаянием и тоской. С ней он словно шёл по тропе друидов без защитного амулета: не угадать, где и какая ловушка, и когда сработает…

Лишь когда Риан снова стал способен ясно мыслить, он понял, что все её капризы и смены настроения всегда были тщательно выверены. Она вела его тернистым путём к вершине любовного безумия, достигнув которой, он должен был создать нечто легендарное, увековечивающее их любовь.

Ему это казалось странным, но для Логрейна было в порядке вещей. Жители княжества тысячелетиями поклонялись Любви и оттачивали искусство её воспевания. Казалось, они и живут не столько для того, чтобы любить, сколько для запечатления прекрасных мгновений своей любви. Логрейн славился балладами и скульптурами влюблённых и любящих. На каждого жителя там приходилось не менее десятка изваяний, отражающих все стадии любви, от первого робкого взгляда до прощального поцелуя.

Риан действительно принял твёрдое решение расстаться с Эмор, невзирая на то, что всё ещё любил её. Поход в Чернолесье за аэтерной не то, что бы отрезвил его, но заставил задуматься о том, на что сейчас растрачивается его жизнь. На капризы и прихоти женщины, которая меняет собственные решения по десятку раз на дню? И которая даже не даёт себе труда задуматься над соразмерностью своих желаний и реальных возможностей мужчины…

Нет, для Эмор ему не было жаль ничего. Но она стала требовать, чтобы он ради неё полностью отказался от общения со всеми остальными женщинами… И даже по поводу его дружинников стала делать замечания, а однажды и вовсе потребовала изгнать Олвена, который на неё как-то «не так» посмотрел… Это был уже перебор. Риан с беспощадной ясностью осознал, что с Эмор придётся расстаться, если он намерен сохранить здравый рассудок и не превратиться окончательно в нечто бесхребетное, существующее исключительно ради удовлетворения её желаний.

Но ему ведь и без этих странных игр, есть чем заняться? Хотя идея принять участие в Турнире Творцов ему нравилась. Да и Фаэррон советовал не отказываться от такого редкого шанса проявить себя и заодно определить границы собственных возможностей. Удивительно, но князь Логрейна, как и Рэйвен, видел огромный потенциал в его даре вырастить что угодно хоть на голой скале…

К исходу девятого дня пути на горизонте показался маяк Логрейна, а вскоре и само побережье. И Риан, не слушая возражений капитана и боцмана, лично занялся подготовкой к перевалке груза из трюма корабля на портовые лихтеры, так как снедавшие его беспокойство и желание увидеть Эмор росли стремительно. И он просто пытался справиться с этим давно проверенным способом.

Торговый порт Логрейна расположился в заливе, глубоко вдающемся в берег и ограниченном с двух сторон огромными лесистыми горами, по центру залива на небольшом искусственном островке высился маяк, сверкая на солнце стеклом и металлом. От его каменного цоколя в воду уходили массивные цепи. При угрозе атаки с моря с их помощью можно было быстро закрыть вход для вражеских кораблей. Военный порт располагался дальше, его скрывала ещё одна массивная гора.

Внешний и внутренний рейды заполонило множество кораблей, с удивлением Риан заметил и стяги Имданка — Стратим в ипостаси белоснежной птицы на лазурном поле.

— Удивительно много гостей в этот раз, — усмехнулся Риан. — Даже Ниеллен пожаловал собственной персоной.

За последние триста лет, после разрушения Дарианы, насколько было известно Риану, Ниеллен, князь Имданка, лишь дважды почтил своим присутствием Логрейн. Он был слишком занят, контролируя торговые морские пути между Аластримом и Кемпером. Грабя и топя торговые корабли, он мстил за гибель своей матери, Неметоны. Люди его именем пугали детей, а в Империи Аластрим за его голову даже объявили награду — золотом по весу.

— Вряд ли, — без особого интереса отозвалась Рэйвен, рассеянно оглядывая залив. — Прислал, наверно, кого-то из вассалов.

Князь Имданка не только не появлялся в Логрейне на праздниках, но и игнорировал собрания Совета князей, присылая вместо себя одного из вассалов. Князь-пират открыто говорил, что не верит в будущее королевство и не видит в возрождении Изначального Древа никакого смысла. Всё, что его интересовало — пиратство и странствия. Ниеллен даже побывал за Радужной Завесой, откуда вернулся с белыми как снег волосами и похожий на ледяную глыбу, словно насквозь пропитался тамошней стужей.

Но ходили слухи, что есть и другая причина, по которой Ниеллен принципиально не появляется в Логрейне. Будто бы не поделили когда-то Фаэррон и Ниеллен внимание ветреной Стратим — покровительницы магии и моря. И хотя она давным-давно покинула Элиндар вслед за остальными аватарами магии и стихий, отношения между князьями так и остались натянутыми.

— Нет, — возразил Риан. — Вот его флагман, «Коготь Стратим», слева по борту.

И оба невольно залюбовались фрегатом Ниеллена: высокими мачтами, хищными и изящными обводами корпуса. Даже с убранными парусами, этот корабль, слегка покачивающийся на волнах, выглядел олицетворением дерзости и свободы.

Рэйвен улыбнулась, вспомнив, как в детстве все три дня пребывания на фрегате Ниеллена, когда он подобрал её и Риана возле Птичьих Островов после шторма, изнывала от желания хотя бы прикоснуться к штурвалу. Отполированному до теплого золотистого оттенка, с искусной резьбой, с плавными изгибами массивных спиц, образующими изящные арки. Но князь-пират сразу же запретил и ей, и Риану, даже близко подходить к капитанскому мостику. А хотелось. Штурвал «Когтя Стратим» она до сих пор порою видела во снах, оставляющих поутру чуть горьковатое послевкусие так и не сбывшейся мечты. Ей чудилось, как рука скользит по гладкой, приятной на ощупь поверхности, покрытой тонким слоем прозрачного лака, а металлические крепления штурвала блестят на солнце…

Тряхнув головой и подавив в зародыше мысль воспользоваться случаем и напроситься в гости к Ниеллену, она отвела взгляд от флагмана пиратского флота Имданка и стала осматриваться, выискивая вымпелы других княжеств.

— Не вижу флагов Эрналина, — заметила она.

— У них нет выхода к морю, а по суше добираться до Логрейна стало сложно и долго, — ответил Риан. — Поэтому посол Эрналина безвылазно живёт в Логрейне последние лет десять, присутствуя на всех Советах Князей вместо княгини Инелле.

— А, нет, — усмехнулась Рэйвен. — Вижу кораблик под стягами с белой лисицей. Спрятался за «Когтем Стратим».

Место для якорной стоянки для своих трёх парусников они нашли с трудом. Спустя четверть часа отплывший от причала, как только корабли Синегорья вошли в залив, портовый лихтер под стягом Логрейна — чёрный дракон на золотом поле, подошёл и остановился возле борта. Перегрузка вещей много времени не заняла — всё было заранее подготовлено и сложено на палубе. Как только он отчалил, подошёл ещё один лихтер, поменьше, со скамьями для пассажиров.

Спустившись по верёвочной лестнице на лихтер, Рэйвен и Риан расположились на носу, возле капитанского мостика, а дружинники разместились на корме.

— Что, княжич, на маяк? — с улыбкой поинтересовался капитан.

— Обязательно, — улыбнулся Риан в ответ.

— Нет, — Рэйвен встрепенулась, бросила опасливый взгляд на островок с маяком. — Я туда не полезу.

— Я буду держать тебя, — пообещал Риан. — Крепко. Знаю, что ты… устала, но хотя бы раз на это взглянуть стоит.

— Ну, если только… очень крепко, — с сомнением в голосе протянула Рэйвен.

Риан знал об этой её слабости — боязни высоты, но не понимал причин, так как страх Рэйвен был весьма выборочным. Он сам неоднократно видел, как лихо и без малейших сомнений она перемещалась по наблюдательным платформам, упрятанных в кронах деревьев. И эти деревья высотою если и уступали маяку Логрейна, то ненамного. Но скалы, особенно если внизу была вода — не важно, река или море, почему-то приводили её в ужас, одновременно вызывая желание прыгнуть.

Дружинники с ними не пошли — они это уже видели. Подъём по спиральной лестнице, ведущей на смотровую площадку, занял не менее получаса, Рэйвен шла впереди, Риан держался на пару ступеней позади, готовый подхватить, если вдруг у неё закружится голова.

Увидев, что смотровая площадка не огорожена, Рэйвен невольно отшатнулась и крепко зажмурилась. Риан обхватил её обеими руками, предотвращая падение с лестницы.

— Всё, держу, — сказал он. — Можешь открыть глаза.

— Крепко держишь? — опасливо уточнила Рэйвен.

Он чуть сильнее прижал её к себе, ощущая как прерывисто и неглубоко она дышит, и как быстро и неровно бьётся её сердце. Несколько минут потребовались ей, чтобы справиться с приступом паники. И когда она, наконец, рискнула открыть глаза, то не удержалась от восхищённого возгласа. Риана и самого переполнял восторг, хоть и поднимался он на этот маяк не впервые.

Отсюда, почти с высоты птичьего полёта, и порт, и княжеский дворец Логрейна были видны, как на ладони.

Огромный парк, охваченный сетью идеально ровных аллей и дорожек, разноцветных фонтанов, изумрудных лужаек, скал с водопадами, прудов, от дворца уступами спускался почти к самому морю. Мраморная набережная, окаймлённая с трёх сторон великолепным тенистым сквером, сияла в лучах утреннего солнца. Её белоснежные ступени уходили в лазурную воду, прозрачную, как горный хрусталь.

Надо всем этим великолепием в центре острова возвышался дворец, построенный гномами Луногорья для Фаэррона — причудливый лабиринт зданий разной высоты, круглых башен, открытых лестниц, крытых галерей, оранжерей и внутренних двориков.

Набережную и парк огибала широкая базальтовая дорога, столь ровная и гладкая, что казалась застывшей чёрной рекой, будто сложена она не из отдельных, плотно пригнанных к другу плит, а когда-то давно камень расплавили и выровняли, отполировав после застывания почти до зеркального блеска. Дорога вела к порту, тоже весьма примечательному.

Вся площадь, которую он занимал, была размечена на идеально ровные квадраты, словно доска для игры в сентереж. И все портовые постройки — склады, эллинги, доки и другие здания были раскрашены и стилизованы под фигуры сентережа: осадные башни, конницы, пехоту и замки. А кустам и деревьям поблизости придали форму принцесс, воинов и животных.

— Князь, видимо, горячий поклонник сентережа, — усмехнулась Рэйвен. Она знала правила этой игры, но была к ней равнодушна, поскольку у неё не хватало терпения на долгие партии. Да и скучно ей становилось, из-за чего терялась концентрация и в итоге это неизменно приводило к проигрышу.

— Да, — улыбнулся Риан. — Мы с ним немало времени провели, разыгрывая сражения за земли, замки и принцесс.

— А говорил, что всего пару раз с ним обстоятельно общался, — удивилась Рэйвен.

— Во время сентережа не до разговоров, — помедлив, ответил Риан. — Князь очень опасный и непредсказуемый противник. Он никогда не полагается только на удачные броски кубиков, дающих дополнительные ходы.

В порту их встречала княгиня Мириэль. Дружинники Риана, издали завидев её, слегка напряглись и один за другим стали вспоминать о важных и неотложных делах, ждущих их… где-то в отдалённых частях порта и парка. Хмыкнув, Риан приказал Олвену проследить за тем, чтобы весь груз, привезённый на парусниках, оружие, доспехи и прочее доставили, куда нужно, а после идти в Дом Синегорья и ждать его там. Самому ему, как и Рэйвен, встречи с княгиней было не избежать.

Княгиня Мириэль передвигалась бесшумно, осторожными маленькими шажками. Голова её, увенчанная толстыми светлыми косами, уложенных в своеобразную корону, была постоянно чуть склонена набок, словно выражая покорность и самоотречение. Но тонкие и резкие черты лица, подчёркнутые впалыми щеками, и уверенный взгляд серебристых глаз тут же развеивали это впечатление.

К выбору повседневной и даже праздничной одежды княгиня Мириэль подходила прагматично, предпочитая неяркие тона и классический покрой без, как она сама это называла, «архитектурных излишеств». Сейчас на ней было светло-серое длинное платье из тонкой шерсти, с квадратным вырезом чуть ниже ключиц, перехваченное под маленькой аккуратной грудью атласной лентой чуть темнее платья. Спереди узкая полоса чередующихся светлых и тёмных ромбов визуально делила её стройную фигуру надвое, ромбами же был расшит подол и короткие рукава-фонарики. Тонкие руки украшали витые синевато-серебристые брачные браслеты — прожив более трёхсот лет вместе, Аэлфин и Мириэль, лет пять назад, наконец, решились заключить вечный союз.

Расцеловавшись с Рэйвен и Рианом, княгиня повела их в сквер, проходящий параллельно дороге, огибающей порт. Длинный, вымощенный брусчаткой, он изобиловал клумбами, художественно подстриженным невысоким кустарником, фонтанами, статуями, беседками и павильонами, увитыми диким виноградом. От него разбегалась во все стороны целая сеть извилистых аллей.

— Кстати, Риан, — спросила Мириэль с лёгкой усмешкой. — А где ты остановился?

— В Доме Синегорья, — ответил тот. — Как обычно.

— Я к тому, что Фаэррон отвёл на этот раз нам с Аэлфином целое крыло замка, — улыбнулась Мириэль. — Там хватит места, чтобы разместить хоть пять твоих дружин.

Рэйвен думала, что друг откажется, так как вряд ли ему требовался строгий присмотр Мириэли и та почти казарменная дисциплина, которая будто бы сама собой устанавливалась вокруг княгини. Она усмехнулась, вспомнив, как они были счастливы, сбежав из-под надзора Мириэли в Серые Степи. Особенно Иленвель, которая почти что шантажом вынудила их взять её с собой.

Но Риан, задумчиво разглядывая фонтан, возле которого они ненадолго остановились, кивнул:

— Пожалуй, я приму твоё предложение.

Фонтан, на взгляд Рэйвен, выглядел странновато. Две мраморные девушки, обнявшись, плакали над неглубокой позолоченной миской. Слёзы катились по их щекам и, срываясь с подбородков, гулко капали в воду, переливающуюся из миски в более широкую и глубокую мраморную чашу, расположенную ниже и украшенную тонкой резьбой, изображающей сцены любви и расставания. А из этой чаши в следующую, и всего их насчитывалось семь. Нижнюю чашу окружал невысокий волнистый бордюр, украшенный барельефами маленьких крылатых созданий, отдалённо напоминающих пикси, которые словно бы поддерживали чашу своими тонкими стрекозиными крыльями.

— Вот и чудно, — заключила Мириэль. — Пойдём с нами, посмотришь.

— Сейчас не могу, — отказался Риан. — Мне надо поговорить с Фаэрроном.

— Князя сейчас нет в замке, — сообщила княгиня. — Он уехал по делам в Каэрлас, должен вернуться поздно ночью или ближе к утру.

В Каэрласе находились основные рудники Логрейна и несколько месторождений золотисто-розового мрамора, особенно ценимого эльфийскими скульпторами.

— Ясно, — слегка помрачнел Риан.

— Если что-то срочное, — предложила Мириэль. — Скажи Эрутану, он тут всем распоряжается в отсутствие князя.

— Это личный разговор, — улыбнулся Риан. — И не срочный.

Боковая аллея, в которую уверенно свернула Мириэль, вывела их к каскаду прудов с искусственными водопадами, уютной набережной и ажурными мостиками. За прудами располагались в живописном, но очень хорошо продуманном беспорядке Дома Княжеств — четыре десятка двухэтажных особняков, сложенных из светлого камня, окружённых живыми изгородями и соединённых удобными, достаточно широкими мощёными дорожками. Ни один из них не походил на другой, отличаясь очертаниями, орнаментом на фронтонах, формой окон или колонн. И в то же время, чувствовалось наличие общего замысла. Здесь тоже было очень много статуй.

От замка Фаэррона Дома Княжеств отделял широкий луг, за которым находился ещё один парк. Перейдя луг, они вошли под сень высоких хвойных деревьев и, немного пройдя по широкой центральной аллее, снова свернули, не доходя до главного парадного входа.

— Почти пришли, — улыбнулась Мириэль.

Это крыло замка имело форму пятиугольника с изящными округлыми башенками по углам и располагалось оно почти обособленно от основного строения, с которым его соединяла длинная крытая галерея. Перед парадным входом был небольшой сад и газон. Флигель прислуги, небольшой огород, конюшня и хозяйственные постройки скрывались на заднем дворе.

И, разумеется, статуи… Двенадцать «Прекрасных Возлюбленных», похожих друг на друга в мельчайших деталях, выстроились по сторонам от крыльца. И всё они, кажется, находились в стадии первого робкого взгляда, судя по выражениям, застывшим на мраморных лицах. И каждая держала в левой руке небольшой светильник.

Они вошли в огромный холл, залитый солнечным светом, льющимся через высокие оконные витражи, поднялись по лестнице на второй этаж, миновали просторную гостиную — Рэйвен успела мельком увидеть фонтан, множество растений и музыкальные инструменты, разложенные на изящных кушетках, затем библиотеку и тренировочный зал, заставленный манекенами, оружейными стойками и непонятного вида и назначения снарядами.

Из тренировочного зала они попали в ещё одну гостиную, такую же уютную, но меньших размеров и без фонтана. Огромные витражные двери, широко распахнутые, вели на балкон, с которого открывался прекрасный вид на фруктовый сад.

— Здесь ты сможешь принимать гостей, — Мириэль улыбнулась. — Думаю, сама разберёшься, где что находится. Осматривайся, обустраивайся. Через час спускайся в трапезную, будем обедать.

И повернувшись к Риану, сказала:

— Пойдём, покажу твои покои.

Стараясь вздыхать не слишком шумно, Риан покорно поплёлся за княгиней на балкон, оказавшийся довольно широким и длинным.

— Есть и другой вход в твои покои, от общей гостиной, — пояснила Риану Мириэль. — С балкона можно спуститься во внутренний дворик с садом. Здесь вообще всё так устроено, чтобы обитатели крыла могли как быстро найти друг друга, так и избежать встречи.

Оставшись одна, Рэйвен стала осматриваться. В противоположной от балкона полукруглой стене были ещё четыре двери. Она подошла к той, что находилась в центре, распахнула её. Комната оказалась просторной и не слишком загромождённой мебелью: ростовое зеркало, неширокое ложе под балдахином, умывальный столик, ещё один столик с зеркалом, заставленный шкатулками, баночками и флакончиками, и одёжный шкаф.

Открыв следующую дверь, она убедилась, что Мириэль не шутила, когда сказала не брать с собой много одежды — большая гардеробная была забита всевозможными платьями, в основном роскошными и пышными, для балов, костюмами и стеллажами с обувью. За следующей дверью находилась небольшая купальня. Бассейн в её центре был пуст и сух. Соседняя дверь вела в уборную.

Охотнее всего Рэйвен бы сейчас прилегла — после десяти дней в море её слегка пошатывало. Но трапезы в обществе Мириэли всегда подразумевали строгое соблюдение этикета, особенно это касалось внешнего вида. Она усмехнулась, подумав, что в Фаррентале, пожалуй, муштра была помягче.

…Хотя, конечно, обучали их серьёзно и жестко. Времени едва хватало на сон, потому что когда завершались тренировки с Воинами Теней, начинались занятия по этикету, дипломатии, истории, не-эльфийским языкам, математике, рунической магии и множеству других наук.

Позже к этим занятиям для Рэйвен присоединилось и обучение Магии Первооснов, поскольку выяснилось, что её дар обращения с камнями и металлами имеет в своей основе вовсе не Магию Земли. В её случае взаимодействие с материей происходило на гораздо более глубинном уровне, чем при обычной стихийной магии. Рэйвен удавалось интуитивно, лишь одной силой мысли делать с камнями и металлами то, на что большинству стихийных магов потребовались бы сложные расчёты, масса времени и энергии. Лучше всего у неё получались защитные амулеты…

Вздохнув, Рэйвен вернулась в гардеробную и не без труда отыскала платье достаточно строгого покроя, чтобы оно отвечало представлениям княгини Мириэль об элегантности и скромности. Светлое и однотонное, оно было лишь слегка отделано кружевом и вышивкой по вороту и длинным рукавам. К платью Рэйвен подобрала кожаные туфельки на низком каблучке.

Вернувшись в комнату, Рэйвен горестно вздохнула, увидев, что за время поездки её волосы распушились и стали завиваться мелкими колечками. Но сейчас бороться с этим бедствием времени не было, поэтому она просто собрала их в хвост и закрутила в пучок, скрепив обнаруженной на столике заколкой в форме стилета. Подумав, одну тонкую прядку выпустила.

Полностью готовая к выходу, она присела на софу в малой гостиной. Рядом на столике стояли песочные часы — всевозможных форм и размеров, с разноцветными мерцающими кристалликами внутри. Рэйвен выбрала часы, соответствующие четверти часа. Примерно столько времени, по её ощущениям, оставалось до момента, когда нужно будет спуститься в трапезную.

Прикрыв глаза, под мерное шуршание песчинок, она размышляла о Логрейне. То немногое, что пока удалось увидеть, уже впечатлило её. Здесь всё — и цветы, и деревья, и строения, и бесчисленные укромные уголки, словно манящие к уединению с возлюбленным, пробуждали желание любить и быть любимой.

Статуй, конечно, многовато, и, на первый взгляд, как и сказал Риан, сходство изваяний с Вириэной было условным. Но вот это многократно запечатлённое томительное ожидание и предчувствие чего-то неизбежного в позах и лицах всех без исключения встреченных по дороге мраморных «Прекрасных Возлюбленных», показалось Рэйвен жутковатым.

«Интересно, для кого создавалась вся эта красота?» — подумалось ей. — «Наверно, для Вириэны, для кого же ещё?»

Молва не связывала имя князя Логрейна ни с одним женским, и даже Мириэль, знавшая, казалось, всё обо всех, не смогла сказать, кто его возлюбленная. Видимо, история Вириэны и отвергнутого ею эльфийского князя, воспетая бесчисленными менестрелями, всё же, была истиной. Во всяком случае, пока всё именно так и выглядело. Многие песни Фаэррона, до сих пор считающиеся эталоном стихосложения, посвящались Вириэне. И флагман флотилии Логрейна носил её имя.

Шуршание песчинок прекратилось. Она поднялась с лёгким вздохом и отправилась на первый этаж, искать трапезную. Удалось это ей не сразу: сначала Рэйвен от лестницы свернула налево и, пройдя анфиладу из трёх высоких просторных залов, попала в зимний сад, а за ним оказался ещё один зал со множеством дверей. Открыв одну из них, она поняла, что здесь расположены небольшие гостевые комнаты. Пришлось возвращаться к лестнице.

Рэйвен вошла в трапезную с небольшим опозданием. И едва не улеглась на пол, снесённая чем-то похожим на ураган. Мягкие пушистые лапы с размаху опустились ей на плечи. Шершавый язык немедленно вылизал руки, шею, лицо, а бешено мотающийся скорпионий хвост бил по ногам словно палкой.

— Кори, назад! — раздался звучный низкий мужской голос.

Издав нечто среднее между скрежетом и мяуканьем, мантикора убрала с плеч Рэйвен лапы, сложила крылья и виновато ткнулась ей в руку большой лобастой мордой, походящей на львиную.

— Я тоже скучала, Кори, — улыбнулась княжна и почесала мантикору за ухом.

Рэйвен, Риан и Иленвель подобрали Кори в заброшенном лабиринте, обнаруженном ими где-то посреди Серых Степей, куда они сбежали из-под сурового присмотра Мириэли на третий год пребывания в Мист-ра-Альте.

Они решили исследовать лабиринт. И почти у входа наткнулись на умирающую самку мантикоры — сложно было даже представить, кто бы мог нанести ей такое множество страшных ран, и новорожденного детёныша, у которого ещё даже не открылись глаза. Самку исцелить не удалось, а малыша, который без матери в лабиринте вряд ли выживет, они из жалости прихватили с собой.

В Мист-ра-Альте детёныш открыл глаза. Первым, кого он увидел, оказался Аэлфин, и произошло запечатление. Князь Мист-ра-Альта от такого нежданного подарка не был в восторге, поскольку теперь надо было либо убить эту мантикору, либо признать себя её хозяином. В итоге, после долгих споров, детёнышу удалили ядовитое жало из кончика хвоста и оставили в Мистра-ра-Альте.

… После этого на расширенном семейном совете и было решено отправить всех троих в Фарренталь: раз уж не удаётся держать под контролем, надо хотя бы обучить навыкам выживания в любых условиях и ситуациях. Потому что невероятное везение, которое до сих пор им сопутствовало, непременно однажды иссякнет…

Кори так и не выросла до размеров взрослой мантикоры, видимо, жало как-то влияло на рост. И, возможно, на агрессивность тоже, поскольку более ласкового и преданного зверя Рэйвен встречать не доводилось. Она следовала за Аэлфином повсюду, но, будучи по своей сути сумеречным существом, почти постоянно пряталась в тенях, проявляясь, когда хозяину угрожала опасность, или чтобы поприветствовать и вытребовать порцию ласки от Аэлфина или тех, кого считала членом своего прайда. В него мантикора зачислила Мириэль, Рэйвен, Риана и Иленвель.

— Садись, дорогая, — улыбнулась Мириэль, легким кивком указывая на стул слева от себя.

Кроме Мириэли, Аэлфина и Риана за длинным столом, изогнутым как подкова и способным вместить до полусотни гостей, присутствовали Олорин — сын Аэлфина от первого брака и его жена, тихая, скромная почти до робости эльфийка. Она застенчиво улыбнулась Рэйвен и тут же опустила глаза. В обществе Старших ей до сих пор было слегка не по себе, несмотря на то, что с Олорином они были женаты уже лет двадцать.

Хранитель Стола разлил по кубкам земляничное вино, снял с блюд серебряные клоши и бесшумно отошел, оставаясь неподалёку. На каждом блюде небольшие кусочки мяса, овощей и зелени были уложены в красивую композицию, свою для каждого присутствовавшего за столом. Обед носил, скорее, сакрально-ритуальный характер. Основательная трапеза полагалась только утром, поскольку день мог сложиться как угодно, могло и вовсе не оказаться времени на еду.

За столом шла лёгкая беседа о прекрасном, о делах и проблемах за трапезой говорить не было принято. Рэйвен почти не вслушивалась в диалог Аэлфина и Мириэли, обсуждающих последнюю балладу какого-то, видимо, известного логрейнского барда. Риан выглядел отстранённо-задумчивым, тоже не принимая участия в разговоре. Время от времени подавал голос Олорин, и даже его жена один раз осмелилась тихо высказать своё мнение о балладе.

Наконец, трапеза завершилась, Хранитель Стола подал чаши для омовения рук — эта традиция трёхтысячелетней давности строго соблюдалась, хотя все уже давно пользовались столовыми приборами и салфетками.

— Пойдём, дорогая, — обратилась Мириэль к Рэйвен. — Первый бал уже завтра, а у нас почти ничего не готово.

Придя в гостиную покоев Рэйвен, Мириэль села на софу и взглядом указала внучке сесть напротив.

— Так каковы твои планы на Праздник Солнцестояния? — с улыбкой поинтересовалась княгиня. — Что будем делать, блистать или не привлекать излишнего внимания?

— Второе, — улыбнулась в ответ Рэйвен. — Хочу понаблюдать.

— Разумное решение, — одобрила Мириэль. — Что ж, пойдём пересматривать твой гардероб.

В Зал Пробуждения можно было войти через парк, раскинувшийся вокруг замка Фаэррона, но всем, кто был здесь впервые, советовали воспользоваться верхним входом, чтобы пройти по спиральной галерее и рассмотреть всё великолепие зала. Галерея состояла из девяти пологих витков, каждый из которых соответствовал значимому этапу Первого Эона. И лишь находясь на самом верхнем, первом витке, можно было понять, что мозаичная картина, выложенная на полу Зала — это огромная карта мира.

Но изучать по этой карте географию не стоило. Она показывала, каким Элиндар был до, даже не Великого Искажения, а намного раньше, до войн Второго Эона, в результате которых один из пяти континентов Элиндара полностью ушёл под воду. Ныне о нём напоминали лишь Ледяные Острова. Ещё три континента в настоящее время укрывала невообразимая толща льда — результат войн Эпохи Великих Магов. И лишь один уцелел потому, что его защищала Радужная Завеса, сотворённая Великим Магом Невлином и поддерживаемая Изначальным Древом и Материнскими Рощами эльфийских княжеств.

Потолок соответствовал эпохе, имитируя звёздное небо, такое, каким оно было в конце Первого Эона, в финале игры Первооснов и Стихий, породивших Природу и Магию Элиндара. Конечно, никто из ныне живущих Старших не видел этого лично. Но, понимая законы Мироздания и обладая немалым запасом времени, можно и воспроизвести точное положение видимых звёзд на небе для любого временного периода. Оглядывая Зал Пробуждения, Рэйвен всё сильнее желала воочию увидеть Фаэррона, по проекту которого был оформлен и этот зал, и ещё три, посвящённых Второму Эону, Эпохе Тьмы и Эону Рассвета.

В Зал Пробуждения они вошли впятером — впереди Аэлфин с Мириэлью, Рэйвен за ними, а замыкали шествие Олорион с женой. Шли не торопясь, разглядывая фрески на стенах. Особенно запомнилась одна — с единорогами. Эти волшебные звери, которых она сама видела лишь на флагах Арденского Леса, и никто не видел их живьём после Великого Искажения, показались ей воплощением изящества и красоты. Так мастерски передал художник лунное мерцание грив и настороженную готовность в любой миг сорваться с места, что, проходя мимо, они все невольно замедлили шаг, боясь их спугнуть.

К середине третьего витка Рэйвен поняла, что их заметили — по появившемуся ощущению давления на щит, которым она, как и все Старшие, прикрывала свои мысли и эмоции. Щит Рэйвен, для тех, кто мог видеть вторым зрением, походил на мерцающую золотистую дымку, которая окутывала её подобно лёгкому утреннему туману над водой, пронизанному тёплыми солнечными лучами.

По мере спуска давление на щит усиливалось, в основном это был вежливый интерес Старших к его структуре и мощности, ощущаемый как лёгкие поглаживания и прикосновения, но были и откровенно недружественные попытки пробить щит, похожие на уколы ледяных игл. И это сильно удивило Рэйвен — она ни с кем из Старших не то что поссориться, а даже и познакомиться не успела.

Между вторым и третьим витком вместо фресок шёл парапет неширокой галереи для музыкантов, утопленной в стене и имеющей отдельный вход и лестницу для спуска в зал. Здесь Рэйвен ненадолго остановилась, делая вид, что разглядывает орнамент, образованный тёмно-зелёными прожилками на изумрудно-малахитовой облицовке. Почти синхронно с ней остановились её сопровождающие и тоже принялись осматривать парапет. Какофония настраиваемых инструментов создавала отличный фон, защищая от возможных попыток подслушать разговор.

Рэйвен негромко сказала, обращаясь к Аэлфину:

— Пять враждебных попыток и, кажется, трое действуют совместно.

Тот чуть прикрыл глаза, показывая, что услышал, понял и примет меры. Теперь можно было продолжить спуск. Их долгое шествие завершилось неподалёку от беломраморного ступенчатого возвышения с двумя креслами. Массивное, с обивкой в золотых и чёрных тонах и подлокотниками в виде оскаленных драконьих пастей, княжеское кресло сейчас пустовало. Слева от него располагалось чуть менее массивное кресло для княгини, но поскольку Фаэррон женат не был, его сейчас занимала веледа замка.

Мерцающие переливы тканей и блеск драгоценностей гостей затмевали собою и фрески, и мозаичный орнамент пола. Особенно яркими и нарядными выглядели одеяния дебютантов — отпрысков знатных эльфийских родов, заинтересовавших Старших своим магическим даром, или уникальным талантом, или ещё чем-то, достойным внимания. Они были здесь исключительно для развлечения Старших, но почитали любое их внимание за счастье. Пределом мечтаний для них было попасть в княжескую свиту или в фавориты.

Наряды самих Старших выглядели проще, скромнее и, вместе с тем намного элегантнее. Их одежда не стесняла движений, будучи удобной и для танцев, и для прогулок после завершения официальной части. На мужчинах — поверх ослепительно белых рубашек свободные туники, стянутые широким кожаным поясом, с асимметричным подолом длиною до середины бедра, мягкие шоссы, заправленные в изящные кожаные сапоги. На женщинах — платья с плотным лифом, расшитым золотой или серебряной нитью и пышной юбкой, длиною почти в пол, в которых можно было и танцевать без риска внезапного чрезмерного обнажения, и непринуждённо расположиться на траве, не беспокоясь о приличиях и красивом расположении складок.

Заметила Рэйвен и с десяток армид, их основной задачей на празднике было развлекать тех гостей, которых более всего интересовала творческая его составляющая — состязания певцов, музыкантов, художников и магов в Логрейне всегда проводились с размахом. И на призы Фаэррон не скупился, да и остальные князья тоже вносили свою лепту.

Рэйвен нашла взглядом Эмор, окруженную поклонниками и подругами. Высокая, тонкая, с такими большими тёмными глазами, что они казались маской на изящном тонком личике, Эмор напоминала изысканную статуэтку из золотисто-розоватого мрамора. Её густые волнистые волосы были не рыжими, а, скорее, оттенка старого вина. От неё исходили теплота и чувственность, то, что мгновенно воспринимается мужчинами, о чём сама Эмор прекрасно знала и умело этим пользовалась. И это был не флёр — дар соблазнения, которым обладали все, в чьих жилах текла Старшая Кровь. Это было её природное обаяние.

«Риана можно понять», — признала Рэйвен. — «А, кстати, где он сам? Почему не рядом с ней?»

Риан, поглощённый разглядыванием какой-то фрески, обнаружился довольно далеко от Эмор и компании её воздыхателей. И стоял он к ним спиной и потому не видел исполненных досады и непонимания взглядов Эмор, которые та время от времени бросала на него.

«Поссорились?» — мысленно усмехнулась Рэйвен. — «Или уже расстались?»

Тем временем к Мириэли и Аэлфину подошёл первый претендент на внимание Рэйвен в этот день, а, может быть, и в последующие.

Ниеллен, князь Имданка, двигался со скупой рассчитанной грацией, едва заметно пританцовывая и чуть покачиваясь из стороны в сторону, словно под его ногами была палуба корабля. Он был очень красив — красотою ледяного изваяния, сверкающего в лучах зимнего солнца. Белые волосы князя, стянутые в хвост, подчёркивали жёсткость неулыбчивого лица. И исходило от него ощущение пронизывающего холода, словно на горной вершине, продуваемой всеми ветрами.

«Серьёзен почти до жути», — внутренне поёжилась Рэйвен. — «А если его рассмешить, он разлетится на мириады сверкающих осколков?»

И её слегка удивил взгляд князя: он смотрел на неё так, словно видел впервые.

«Или я так сильно изменилась», — мысленно хмыкнула Рэйвен. — «Или он так часто подбирает после шторма детей Старших, что та наша встреча изгладилась из его памяти как нечто несущественное?»

— Аэлфин, Мириэль, — без тени улыбки поприветствовал Ниеллен князя и княгиню, и в его негромком голосе чуткому музыкальному слуху Рэйвен почудился скрип снега морозным утром.

«Кажется, раньше его голос звучал чуть ниже», — слегка удивилась она. — «Куда же исчезли те бархатные, ласкающие слух обертоны? Или это я сейчас воспринимаю его иначе, чем тогда?»

— Ниеллен, — Аэлфин на мгновение прикрыл глаза. — Позволь представить тебе нашу внучку. Рэйвен, дочь Мориона, княжна Арденского Леса.

— Рад встрече, княжна, — ответил князь Имданка и перёвёл на неё взгляд.

И Рэйвен ощутила себя так, словно её не только пытаются раздеть, но и снять кожу, заодно аккуратно отделив мышцы от костей. Она, скорее, удивилась, чем испугалась — насколько ей было известно, между Арденским Лесом и Имданком не было ни явной, ни скрытой вражды. Да и поводов для плохого отношения князя к ней лично за три дня пребывания на его корабле тогда, пятьдесят лет назад, вряд ли она успела создать. А даже если и успела, по-детски необдуманно, например, сказав что-то не то, так долго помнить обиду — это не… чересчур ли? И она улыбнулась, глядя прямо в глаза князю Имданка. И увидела ответную лёгкую усмешку, которая, впрочем, не добавила теплоты его прозрачным серебристым глазам.

— Окажешь ли ты мне честь, княжна, — спросил Ниеллен всё тем же убийственно серьёзным тоном. — Скажем, шестым и девятым танцем? И в этот день, и в остальные.

— Да, князь, — без тени колебания приняла приглашение Рэйвен. — Это будет честью и для меня.

Ниэллен кивнул и отошёл. Мириэль чуть поджала губы и покачала головой. И Рэйвен была полностью с ней согласна. Два танца — это уже заявка. И — проблема. Князя Имданка в списке претендентов, одобренных Советом, не было. Но вряд ли это для него являлось хоть сколько-нибудь важным. Отказаться от общения с князем-пиратом Рэйвен не считала возможным, поскольку они с Рианом обязаны ему жизнью. Но она попыталась представить себя флиртующей с Ниелленом — и не смогла. Казалось немыслимым растопить эту глыбу льда.

«А если вдруг получится?» — мысленно усмехнулась она. — «Протечёт сквозь пальцы талой водой? Да, наверно, именно так всё и будет.»

Насколько Рэйвен было известно, недостатка в женском внимании князь Имданка не испытывал, и время от времени у него случались недолгие отношения — всегда начинаемые и завершаемые по его инициативе. Потому что, видимо, свою единственную любовь Ниеллен уже пережил и до сих пор был верен её памяти, судя по названию флагманского корабля флота Имданка — «Коготь Стратим». Конечно же, ни одна женщина, пусть даже и со Старшей кровью в жилах, не могла на равных конкурировать со Стратим — почти богиней, покровительницей моря и магии.

Мириэль лучезарно улыбнулась, приветствуя Мирверина, князя Иолана, похожего на лесного кота — гибкой пластикой движений и лениво-настороженным взглядом. Аэлфин ограничился сдержанным кивком. А Мирверин совершенно по-кошачьи чуть прикрыл янтарные, мягко мерцающие глаза и даже изобразил намерение то ли коснуться губами щеки княгини, то ли потереться об неё. Но она неуловимым движением отступила на шаг.

Князь Иолана завёл светскую беседу с Мириэлью и Аэлфином, как будто бы вообще не замечая присутствия Рэйвен, но она чувствовала, что её исподволь осматривают, оценивают и мягко пробуют на прочность щит лапкой, пока ещё с невыпущенными когтями. И не понимала, как именно следует расценивать такое внимание.

В списке претендентов, одобренных Советом Князей, Мирверин занимал пятую позицию. Но сама Рэйвен князя Иолана в этом качестве не рассматривала, ни в шутку, ни всерьёз. Потому что у него уже имелся самый настоящий гарем, причём трёхуровневый. Первый уровень — эльфийки знатных родов, родившие ему детей, второй — те, кого он называл «анмети», что в переводе со Старшей Речи примерно означало «моя милая кошечка». И третий, «амитте» — «мышки», с которыми Мирверин играл, как и положено коту. Со всеми вытекающими для мышек последствиями.

За четверть часа Мирверин успел обсудить с Аэлфином и Мириэлью новую оранжерею в Аселене, расширение Чернолесья и Серых Пустошей, морскую блокаду Кемпера флотом Аластрима и множество других вопросов — поверхностно, в лёгком полушутливо-полуязвительном тоне. Всё это время Рэйвен, вынужденная стоять и молча улыбаться, изнывала от желания уйти куда-нибудь. Например, в противоположный конец зала, чтобы рассмотреть фрески со Стратим, на которых та была изображена в обеих ипостасях — птицы и женщины. А там и выход в парк рядом — можно незаметно выскользнуть из зала.

Наконец, запасы остроумия Мирверина иссякли, и он соизволил её заметить:

— А что за прелестное дитя рядом с тобой, Мириэль?

— Рэйвен, дочь Мориона и моя внучка, — ответила Мириэль, улыбка которой к концу беседы стала похожа на оскал.

— Удивительно, как она похожа на Вириэну, — с лёгкой грустью в голосе заметил Мирверин. — И это и печально, и отрадно одновременно, так как дарит надежду на возрождение Изначального Древа и Дарианы, во всём блеске её прежнего величия.

«Молча улыбаться,» — мысленно напомнила себе Рэйвен и попыталась изобразить улыбку, гордую и печальную одновременно. Но именно в этот момент поймала задумчивый взгляд Ниеллена. Князь Имданка разглядывал Мирверина так, словно обдумывал, как бы половчее освежевать его, не повредив шкурку. И Рэйвен, не удержавшись, издала серебристый смешок, чем слегка озадачила Мирверина и заслужила нечитаемый взгляд Мириэли.

— Не соблаговолишь ли ты, прекрасная дева, одарить меня хотя бы одним танцем сегодня? — промурлыкал Мирверин.

— Пятый танец, — вежливо улыбнулась Рэйвен. Присовокупить к этим словам какую-нибудь игриво-велеречивую фразу, смягчающую полнейшее отсутствие интереса к Мирверину, оказалось выше её сил.

Рисунок пятого танца почти не предполагал объятий и соприкосновений. Она бы предложила и первый — тот был примерно таким же, к тому же вдвое короче, но его уже зарезервировали для князя Логрейна или Аэлфина, если Фаэррон опоздает к началу бала.

Мирверин улыбнулся, совершенно не выглядя разочарованным, и, отвесив лёгкий полупоклон, направился к стайке дебютанток, окруживших Инелле, княгиню Эрналина, и её нынешнего любовника. Муж княгини находился неподалёку, беззастенчиво флиртуя с одной из дебютанток, и, судя по восторженно-млеющему виду той, с планами на вечер оба уже определились.

«Примерно такое же будущее когда-нибудь ожидает и меня», — мысленно усмехнулась Рэйвен. — «Полное взаимное равнодушие в союзе, который нельзя расторгнуть.»

Третьим подошёл Риан. Выглядел он спокойным, но по его чуть расширенным зрачкам и сжатым губам Рэйвен поняла, что её друг едва сдерживает гнев. Мириэль и Аэлфин деликатно отошли кого-то поприветствовать, давая им возможность поговорить наедине.

— Что случилось? — негромко спросила Рэйвен.

— Мы с ней не виделись почти полгода, — он сухо улыбнулся. — И она мне сказала, что все её танцы на сегодня уже обещаны.

— Странное поведение для любящей женщины, — сочувственно улыбнулась Рэйвен, подумав, что он слишком злится для того, кто решил расстаться.

— И я сказал ей, — уже более спокойно продолжил Риан. — Что не вижу смысла в продолжении отношений с ней.

— И что ты намерен делать теперь? — осторожно поинтересовалась она, нашла его ладонь и легонько пожала, выражая поддержку.

Он в ответ улыбнулся, поднес её руку к губам и обозначил лёгкое касание:

— Танцевать. Кстати, подаришь мне два танца?

— Да. Седьмой и десятый, — улыбнулась Рэйвен, подумав, что танец с другом даст ей возможность чуть отдохнуть и отогреться душой после сложных танцев с Ниелленом и Мирверином. — И если вдруг на танец с цветком тебя не пригласят, сделаю это сама.

— И пойдёшь со мной на свидание? — по его губам скользнула лёгкая улыбка.

Танец с цветком был восьмым по счёту, с учётом седьмого танца, обещанного Риану, выходило два танца подряд с одной и той же персоной, а вкупе с десятым — и вовсе три танца, что по обычаям праздника Летнего Солнцестояния означало согласие провести эту ночь вместе.

— Почему нет? — Рэйвен чуть приподняла брови. — Это не худший вариант окончания вечера для нас обоих.

— Не худший, — согласился Риан, и на миг в его глазах мелькнуло странное, напряженное выражение, которого Рэйвен не поняла, но вдруг почему-то ощутила прилив жара к щекам.

— Ладно, иди уже, — усмехнулась она. — А то распугаешь и тех, кто не убоялся князя Имданка.

— Осторожнее с ним, — нахмурился Риан. — Он очень опасен и безжалостен.

— Хорошо, папочка, — сладким голоском пропела она и добавила уже более серьёзным тоном. — Иди. У тебя едва ли есть более четверти часа до начала бала.

Больше ни с кем познакомиться Рэйвен не успела, потому что в зал вошел князь Логрейна и направился прямо к ним.

— Мессир, в Зале Кристаллов творится неладное, — лицо Региса выражало глубокую озабоченность. — Мне кажется, вам нужно на это взглянуть.

— Это срочно? — недовольно поморщился Сандаар, очень уставший после двух переходов через портал, выполненных за короткое время.

— Да, мессир. Боюсь, что срочно.

Зал Кристаллов располагался глубоко под Чёрным Замком в ингрийском подземелье, обнаруженном двадцать лет назад. Стены его покрывала уродливая, отвратительно пахнущая серая губчатая масса, сочащаяся желто-зелёной, похожей на гной, жидкостью. В ней росли веретенообразные ядовито-розовые Кристаллы Жизни. Их применяли для излечения любой болезни и даже для воскрешения. Правда, перед этим кристалл следовало зарядить жизненной силой, умертвив живое существо (и не одно), желательно, как можно более мучительным образом.

Кристаллы Жизни были весомой статьёй дохода Эр-Тириона. Спрос был велик, и платили за них полновесным золотом, предпочитая «не знать», чем заряжены кристаллы. Цена самого маленького заряженного кристалла, который можно вставить в кольцо подобно драгоценному камню, равнялась десяти имперам — на эти деньги можно было купить боевого коня и комплект доспехов, а обычному селянину их хватило бы на лет пять безбедной жизни.

— Идём, — Сандаар, преодолевая тошноту и головокружение, поднялся из кресла.

Вход в подземелье находился под оранжереями Чёрного Замка. Оно было огромным, со сводчатым потолком, заставленное длинными рядами высоких каменных помостов с полукруглыми углублениями. Часть из них пустовала, но большинство заполняли омерзительно мерцающие зеленоватые сферы. Света они давали достаточно, чтобы разглядеть серые стены, от пола до потолка испещрённые оранжевыми ингрийскими рунами и металлические скобы на потолке, предназначенные для сна ингров — как и обычные летучие мыши, они спали, вися вниз головой. Из-за мерцания сфер любое движение в зале казалось рваным, дёрганым, запаздывающим, из-за чего ходить приходилось предельно осторожно, а глаза быстро уставали и начинали сильно болеть.

От главного зала расходилась во все стороны разветвлённая сеть широких коридоров, некоторые оканчивались комнатами, которые, вероятно, служили инграм складами: стеллажи от пола до потолка заполняли сваленные в полнейшем беспорядке предметы странного вида и непонятного назначения.

Большинство представляло собой узкие полые причудливо переплетённые трубки, внутри которых что-то перекатывалось с сухим шуршанием. Материал напоминал драконью кость, но легче и намного прочнее: стальной топор отскакивал от них, не нанося ни малейшего вреда. Зато малейший контакт с солнечным светом превращал трубки в серую пыль.

О том, что находится в подземелье, знали только Сандаар и орденские маги высших степеней посвящения — шестой и седьмой. То есть, всего тринадцать человек, три мага седьмого уровня и девять магов шестого уровня. Адептам уровня ниже шестого было запрещёно входить в подземелье, что Сандаар объяснял смертельной опасностью для непосвящённых и неподготовленных. Им не рассказывали о происхождении кристаллов и многих других артефактов. Им говорили, что артефакты изготовлены лично Сандааром и высшими магами. Для них это звучало правдоподобно, во всяком случае, до сих пор никто не усомнился, поскольку ингрийская магия очень походила на магию Распада, практикуемую Эр-Тирионом, только была исключительно предметной. Сами ингры, судя по всему, магическими способностями не обладали, зато умели создавать и выращивать магические артефакты.

Войдя в Зал Кристаллов, Сандаар сразу же увидел большое чёрное пятно на западной стене. При ближайшем рассмотрении оно оказалось базальтом, в этом месте губчатая масса просто бесследно исчезла. Незрелые кристаллы, лишившись питающей их подложки, посерели и скукожились.

— Как давно появилось пятно, Регис?

— Декаду назад, мессир, и было оно размером с ладонь.

— Быстро растёт, — покачал головой Сандаар. — Так мы очень скоро лишимся Зала Кристаллов. Запаса готовых кристаллов, к счастью, нам хватит надолго, но…

За двадцать лет Эр-Тириону так и не удалось выяснить, из чего состоят кристаллы, как и чем питается губчатая масса. Росла она только в Зале Кристаллов, все попытки пересадить её в другое место успехом не увенчались.

— Я не понимаю, в чём причина, — Регис с отвращением посмотрел на пятно.

— В старости, скорее всего, и в вырождении, — вздохнул Сандаар. — Ингры вымерли тысячелетие назад, удивительно, что до сих пор их наследие так хорошо сохранилось. Попробую выяснить, что можно сделать, но почти уверен, что ничего.

— Может быть, это случилось из-за отсутствия магистра Замка? — вкрадчиво поинтересовался Регис.

Будучи главой ремесленников Эр-Тириона, Регис считал, что именно он должен быть магистром, хотя прекрасно знал, что никакими особыми возможностями и властью магистр не обладает. Сандаар вообще придумал эту должность исключительно для своего брата, просто чтоб был под присмотром.

— Сильно в этом сомневаюсь, — Сандаар усмехнулся. — Впрочем, через десять дней прибудет новый магистр, посмотрим, как это отразится на Зале Кристаллов.

Лицо Региса вытянулось от разочарования, но он сдержался и промолчал.

— Так, а это что? — нахмурился Сандаар, заметив, что в одном месте на стене кто-то недавно срезал несколько зрелых кристаллов. — Кто посмел?

Судя по подсохшей, но не успевшей почернеть жидкости на подложках, оставшихся от аккуратно снятых кристаллов, произошло это не более чем три-четыре дня назад.

— Простите, повелитель, — побледневший Регис бухнулся на колени. — Я немедленно выясню…

— Уж постарайся, — холодно усмехнулся Сандаар и спросил, проверяя пришедшую ему в голову мысль. — А братец мой Торн случайно сюда не наведывался, с декаду назад?

— Да, мессир, — часто закивал Регис. — Торн был здесь, на пятно смотрел.

"Вот скотина", — мысленно хмыкнул Сандаар, уже не сомневаясь, что Торн жив и наверняка задумал какую-то очередную авантюру, вслух же произнёс:

— Вот что, Регис. Выясни, что именно Торн нашёл в ингрийском склепе. Привлеки к поискам всех, кого сочтёшь нужным. Три дня тебе сроку.

До приезда в Логрейн Рэйвен часто доводилось слышать о Фаэрроне, но по рассказам у неё сложилось совершенно неверное впечатление. Она ожидала увидеть, скорее, воина или барда, но перед ней стоял Князь. Мощное, но удивительно пропорциональное телосложение скрадывало его рост, довольно немалый — Рэйвен пришлось пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Чёрные, недобрые, словно у хищной птицы — впечатление усиливал гордый ястребиный нос. И исходило от мужчины почти физическое ощущение силы — ровной, неодолимой, на пути которой лучше не вставать. Этакая стена тёмного пламени. Такими не становятся, а рождаются — власть, богатство, магическое и воинское искусство могут лишь развить подобную силу, но не создать.

Иссиня-чёрные, до плеч, волосы Фаэррона, схваченные тонким очельем с рубинами, казалось, не подстрижены, а просто отхвачены ножом. Приглушённый свет бального зала и игра переливов и полутонов парадного одеяния князя не смягчали, а подчёркивали резкую, своеобразную красоту его лица.

Она смутилась, когда поняла, что разглядывает его почти в упор и гораздо дольше, чем это предписано этикетом. Но и Фаэррон осматривал её, скользя взглядом сверху вниз и обратно, и по его лицу не было понятно, нравится ли ему то, что он видит. Эмоции же, если они и были, князь скрывал за щитом. Так она тоже умела, но её щит золотистый, другими — теми, кто способен видеть, ощущаемый как тёплое, ровное, доброжелательное поле. Рядом с которым комфортно находиться, но… на расстоянии. Рэйвен не желала никому зла, но берегла своё личное пространство и не терпела вторжений в него.

А щит князя Логрейна… был зеркальным. Почти совершенная защита — крайне редкая, поскольку требует недюжинной магической силы. Атакующему придётся, по сути, сражаться с самим собой.

— Рад знакомству, княжна, — прервал затянувшуюся паузу Фаэррон, едва заметная улыбка приподняла уголки его губ, смягчила острый блеск глаз. Сильный тёмный баритон князя имел своеобразный тембр с лёгкими прозрачными обертонами.

«Он может быть и таким?» — отметила Рэйвен. — «Словно костёр с искрами-светлячками, танцующими в ночном небе».

Но миг был — и прошёл, и Фаэррон заговорил сухо и холодно:

— Первый и последний танцы — со мной, танец с цветком тоже. Остальные — на твое усмотрение, но не более двух раз с одной персоной, и не подряд.

— Список на утверждение тоже тебе, князь? — Рэйвен, удивлённая таким приказным тоном, мило улыбнулась.

— Хочешь, чтобы я сам подобрал тебе пару, княжна? — приподнял брови Фаэррон. — По праву твоего сюзерена я могу сделать и это.

Формально князь Логрейна действительно был для Рэйвен сюзереном, так как её родители нерасторжимый союз не заключали, а мать принадлежала к роду, связанному с Фаэрроном кровной клятвой верности. И, глядя в эти холодно-насмешливые глаза, она вдруг отчётливо поняла — да, может и применит право сюзерена, если сочтёт нужным. Невзирая на то, что она — дочь князя Арденского Леса, и на то, что её отец — друг ему. А сейчас она… не в Арденском Лесу. Разум подсказывал быть с ним осторожной и взвешивать слова. Но мысль о том, что он ожидает от неё покорности, глубоко возмущала, отзывалась холодом в солнечном сплетении и жаром в ладонях.

— Даже не сомневаюсь, что магические потоки твоего избранника, князь, — Рэйвен явно подчеркнула слово «твоего». — Будут наилучшим образом сочетаться с моими. Но мне нужно не это.

— Было бы любопытно услышать, — губы князя Логрейна дрогнули в лёгкой усмешке. — Женщины редко говорят прямо о своих желаниях, и ещё реже действительно знают, что им нужно.

— Уверена, что ты знаешь о женских желаниях всё, князь, — в голосе Рэйвен отчётливо звучали сладко-ядовитые нотки. — Но…

Договорить она не успела, потому что зазвучали неторопливо-величавые аккорды Песни Пробуждения, и Фаэррон протянул ей руку, сопроводив лёгким наклоном головы. Рэйвен промедлила, потому что невольно и неожиданно для себя залюбовалась длинными изящными пальцами, красивым запястьем и кажущейся неширокой ладонью князя. Опамятовалась, приняла предложенную руку — и удивилась тому, что её ладонь утонула в ней. А собственные ощущения сбили её с толку противоречивостью — тепло и твёрдость руки были приятны, но холодок пробежал по позвоночнику и внезапно перехватило дыхание.

«Должно быть, мой дар на него отозвался», — решила Рэйвен. К такому выводу она пришла, потому что князь, очевидно, был сильным магом, и ощущение, возникшее просто от соприкосновение их рук было… необычным. Во всяком случае, ничего похожего прежде ей испытывать не доводилось.

Первый танец начался.

Когда Фаэррон увёл Рэйвен в круг танцующих, Мириэль, глядя на мужа встревожено, спросила:

— Не кажется ли тебе, что Фаэррон слегка перегнул, сходу начав разговор в таком тоне?

— Щит у нашей девочки хорош, — усмехнулся Аэлфин. — Князю интересно. Он пробует определить границы контроля.

— Этого-то я и опасаюсь, — хмыкнула Мириэль. — Мне кажется, он не принимает в расчёт, что Рэйвен выросла во фронтире и обучалась отнюдь не в школе изящных искусств.

— Ей будет полезен опыт общения с кем-то, из кого она не сможет вить верёвки, — коротко рассмеялся Аэлфин. — Но, надеюсь, до исполнения «Черноглазки» на орочьем, всё же, не дойдёт.

— Их уже двое таких… не вьющихся… И Риан им обоим не конкурент, — вздохнула Мириэль. — К сожалению.

— Мне кажется, ты его недооцениваешь, — возразил Аэлфин. — Когда он, наконец, разглядит в ней не просто друга, но и красивую женщину, всё изменится.

— У него была масса времени… на разглядывание, — Мириэль усмехнулась. — Ладно, пойдём танцевать.

Праздник Летнего Солнцестояния посвящался любви и страсти, и первый танец символизировал первый заинтересованный взгляд пока ещё не влюбленных. Пары легкими шагами перемещались по залу друг вокруг друга, избегая сильного сближения, прикосновений и разговоров. И это был самый короткий из танцев, чему Рэйвен была рада, так как знакомство с князем Логрейна, кажется, не задалось.

Но по окончании первого танца Фаэррон и не подумал сопроводить Рэйвен обратно к Мириэли и Аэлфину. И она была вынуждена стоять рядом, так как этикет не позволял ей уйти самостоятельно, равно как и не позволял кому-то другому пригласить её на следующий танец. И когда зазвучали первые игривые аккорды эрколы, Рэйвен ничего не оставалось, как принять приглашение Фаэррона на второй танец. Улыбка князя в этот момент — слегка насмешливая, понимающая, словно он лучше её самой знает, что она чувствует и почему, одновременно и смутила, и разозлила её.

— Не более двух танцев подряд с одной персоной? — улыбнулась она, ощущая себя перетянутой струной, которая вот-вот лопнет.

— Мы не договорили, княжна, — Фаэррон безмятежно улыбнулся в ответ. — Что должно было прозвучать после «но»?

— Так ли это важно для тебя, князь, — пожала она плечами.

— Я дал клятву тебя защищать, — ответил он с короткой паузой на поворот. — Поэтому мне нужно знать, в какие игры ты намерена здесь играть.

— Это была первая часть фразы после «но», — Рэйвен преувеличенно печально вздохнула. — И ты уже дал ответ и на вторую её часть.

— И когда я успел, если вопрос даже не прозвучал? — Фаэррон выглядел слегка озадаченным.

— Ты сразу установил правила игры для меня, — короткий церемонный наклон головы. — Но тут же показал, что сам этих правил выполнять не намерен.

— То есть, ты хочешь определённости отношений «вассал-сюзерен»? — уточнил Фаэррон. — Мы можем сыграть и в эту игру.

— Как скажешь, князь, — сладким голоском ответила Рэйвен, подчёркнуто затрепетав ресницами и чуть склонив голову.

— Своя прелесть есть и в таких играх, — он усмехнулся. — Но не уверен, что тебе понравится.

— Тогда выбери игру на своё усмотрение, князь, — посоветовала Рэйвен. — Всё равно женщины не знают, чего хотят.

Оба не заметили ни окончания второго танца, ни заинтересованных взглядов Старших, пытающихся понять, что именно сейчас происходит на их глазах.

Третий танец начался, и вновь Рэйвен ничего не оставалось, как продолжить танцевать с Фаэрроном.

— Надеюсь, я ещё не успел нарушить твоих планов? — в голосе Фаэррона не прозвучало ни малейшего намёка на сожаление.

— Какой своевременный вопрос, — холодно заметила Рэйвен.

— Обещаю, что сегодня вечером мы обсудим все твои планы до конца праздника, — Фаэррон усмехнулся. — Надеюсь, ты еще никому не успела дать обещаний, которых не сможешь исполнить?

Рэйвен едва не сбилась с шага. Слишком возмущенная для вежливого ответа, она молча смотрела на него, распахнув глаза и даже чуть приоткрыв рот. А когда пришла в себя, то обнаружила, что начался их четвёртый танец. Оставалось лишь смириться, и постараться не усугубить уже и так неловкую ситуацию. Она решила, что не задержится в Логрейне ни мгновения сверх необходимого. И больше никогда сюда не приедет.

— Пятый танец обещан Мирверину, — после глубокого вдоха и медленного выдоха ответила Рэйвен. — Шестой и девятый — Ниэллену, седьмой и десятый — Риану. И ему же я обещала танец с цветком, если его никто не пригласит.

— Всех пригласят, и его тоже, — с недоброй усмешкой пообещал Фаэррон. — Что насчёт одиннадцатого танца?

— Какая уже разница? — хмыкнула Рэйвен.

— Значит, и одиннадцатый танцуешь со мной, — усмехнулся Фаэррон. — И впредь, очень прошу, пока ты здесь, и я за тебя отвечаю перед Морионом, согласовывай свои действия и намерения со мной.

После окончания четвёртого танца он, всё же, отвёл её к месту, откуда увёл на первый танец. Но Мириэли и Аэлфина там не оказалось.

«Видимо, сочли свой долг исполненным», — с досадой подумала Рэйвен. Расстроенная всей этой ситуацией, она не сразу поняла, что князь не только остался стоять рядом, но и продолжает держать её за руку. Заметила, лишь когда зазвучали первые аккорды танца, обещанного Мирверину, но тот не подошёл, а послал издали извиняющуюся улыбку, причём даже не ей, а Фаэррону.

«Котик оказался трусоват», — мысленно усмехнулась она и попыталась высвободить руку. — «Интересно, пират тоже не рискнет подойти?»

— Стой смирно, княжна, — негромко сказал Фаэррон. — Я растянул свой щит на нас обоих и пытаюсь понять, кто и зачем атакует тебя.

И Рэйвен с удивлением поняла, что действительно больше не ощущает давления на щит. Она знала, что этот вид защитной магии воспринимается как агрессия собственным щитом того, кого так пытаются прикрыть. И щит приходится либо ослаблять, либо снимать полностью.

«Он намеренно злил меня, чтобы я ослабила контроль», — вздохнула она. — «Мог бы и просто сказать, управлять щитом я умею. Но он предпочёл сделать всё на свой лад, будто я несмышлёный ребёнок».

— Ты заметил? — подавив раздражение, спросила она. — При входе в зал мне показалось, что атакуют трое, причём совместно.

— Атакует один, — возразил Фаэррон. — И это очень знакомая манера, где-то я с ней уже сталкивался. Скажи, Рэйвен, у кого-то из Старших есть основания тебя не любить?

— С большинством Старших, — ответила Рэйвен. — Я едва знакома.

— Я тоже удивлён, — согласился Фаэррон. — Может, кто-то отыгрывается на тебе, поссорившись с Морионом? Ладно, это я выясню. Только прошу тебя, сама не пытайся ничего узнавать.

— И в мыслях не было, — пожала плечами Рэйвен.

Тем временем завершился пятый танец. И к ним сразу же подошел Ниеллен.

— Позволишь ли пригласить твою даму на обещанный ею танец, князь? — с насмешливым вызовом в голосе спросил князь-пират.

Фаэррон на миг задумался, затем кивнул и выпустил руку Рэйвен. Лицо его при этом абсолютно ничего не выражало.

Ниэллен вёл её в танце спокойно, уверенно, а главное — молча. И за это Рэйвен ему была особенно признательна.

Вот только когда танец завершился, Ниеллен внезапно поднёс её руку к губам и, глядя в глаза, поцеловал нежную кожу на внутренней стороне запястья. Рэйвен лишь усилием воли не отдёрнула руку — таким неожиданно острым и волнующим оказалось это прикосновение.

— Благодарю за танец, — обозначил улыбку князь-пират. — Я же обещал, что мы ещё встретимся.

Его взгляд был уже не таким ледяным, как в начале вечера, но у Рэйвен возникло ощущение, что Ниеллен, скорее, бросает вызов князю Логрейна, нежели пытается произвести впечатление на неё. И это подозрение перешло в уверенность, когда в нарушение всех писанных и неписанных правил этикета, князь-пират после танца отвёл её не к Фаэррону, а к Мириэли и Аэлфину, которых как-то ухитрился разыскать в огромном зале, заполненном беседующими и танцующими парами.

«Долгие беседы пират вести не расположен», — Рэйвен мысленно усмехнулась, тем не менее, испытывая лёгкую признательность за то, что он просто вежливо улыбнулся ей и Мириэли и сразу же куда-то ушёл.

Негромко делясь впечатлениями о вечере с Мириэлью, Рэйвен всем телом ощущала множество направленных на неё взглядов — и восхищённых, и заинтересованных, и равнодушно-оценивающих, и откровенно враждебных. Она привыкла находиться в центре внимания, но никогда прежде это не оказывалось настолько тяжелым и утомительным. Пришлось даже приложить некоторое усилие, чтобы держаться спокойно и чуть отстранённо. Лёгкая беззаботная улыбка, казалось, намертво приклеилась к её губам.

Тем временем подошло время седьмого танца. Риан пригласил её в последний момент, когда уже звучали первые такты плавной, медленной мелодии.

— Едва успел, — улыбнулся он, кружа её в танце.

— Новые поклонницы не отпускали? — шутливо поинтересовалась Рэйвен.

— Если бы, — хмыкнул друг. — Княгине Инелле срочно понадобилось выяснить, почему лепестки её любимых бругмансий перестали быть белоснежными. Два танца из-за неё пропустил. Хорошо, Фаэррон вмешался, а то я уже не чаял от неё избавиться.

— Может, хотела, чтобы ты её пригласил? — предположила она.

— Приглашал, — Риан чуть склонил голову набок. — Отказалась.

— Странно, — задумчиво проронила Рэйвен и едва не сбилась с шага, когда, чуть повернув голову, случайно встретилась взглядом с Эмор, танцующей с Мирверином.

Выражение мгновенной, острой, бешеной ненависти в глазах этой женщины ошеломило её. Но тут же Эмор безразлично улыбнулась, и Рэйвен решила, что ей почудилось — возможно, из-за игры светотеней в бальном зале.

— А как в целом проходит твой вечер? — улыбаясь слегка принуждённо, спросила она.

— Признаться, я больше наблюдал, чем танцевал, — помедлив, ответил друг.

— За Эмор? — Рэйвен вздохнула.

— Нет, — по его губам скользнула лёгкая улыбка, но глаза остались серьёзными. — За тобой.

— И что ты обо всём этом думаешь? — чуть смутилась она.

— Что вечер у тебя выдался не из лёгких, — в его голосе звучали сочувствие и беспокойство.

— Это уж точно, — коротко рассмеялась она. — Словно вновь очутилась в Фаррентале, на разборе ошибок с ректором.

— Князь рассказал мне, — Риан не принял предложенного шутливого тона. — Пока не выяснено, кто и зачем атакует тебя, лучше будь под его присмотром.

— Хорошо, — Рэйвен вздохнула, мрачно подумав, что вечер прожит едва ли до середины, и уже столько всего произошло. А впереди ещё почти месяц празднования.

И тут она снова, чуть повернув голову, нарвалась на ещё один очень выразительный взгляд. Ниелле, княгиня Аселена и родная сестра князя-пирата Ниеллена, смотрела на неё хищно-мечтательно, и на красивых розовых губах этой хрупкой блондинки играла такая странная улыбка, что Рэйвен невольно передёрнуло.

Княжна, разумеется, читала досье на обоих, составленное её отцом. И прекрасно помнила его слова: «Ниеллен, хоть и безжалостный пират, но по-настоящему опасна и непредсказуема его сестра-близнец Ниелле. Хотя бы потому, что руководствуется она эмоциями, а не здравым смыслом».

Не то, что бы Рэйвен испугалась. Просто решила, что пока ей непонятна суть происходящего, и какая именно паутина вокруг неё плетётся, и впрямь будет разумнее держаться к князю Логрейна поближе. Он, по-крайней мере, дал кровную клятву защищать её. И вредить уж точно не станет.

И как только окончился седьмой танец и Риан сопроводил её обратно к Мириэли и Аэлфину, взяла первый попавшийся цветок из ближайшей вазы и, стараясь больше не смотреть по сторонам, пошла приглашать Фаэррона на «танец с цветком».

День князя Логрейна начался с долгого и неприятного разговора с Горными Мастерами, которые изготовили совсем не то, что ему нужно. Само по себе общение с гномами особого удовольствия не доставляло, с этой их скрупулёзной дотошностью и постоянными поисками подвоха и упущенных выгод — всего того, что его лучший друг Морион с усмешкой называл «гномовитостью». К тому же, мастера считали, что они лучше всех разбираются в металлургии и кузнечном ремесле, и потому попросту проигнорировали часть данных им инструкций, сделав всё по собственному разумению. В итоге сплав, полученный ими, обладал намного большей прочностью и устойчивостью к магии, чем заказывал Фаэррон, и оказался на четверть тяжелее, чем выходило по его расчётам.

И всё это в совокупности делало заготовки мечей, созданные Горными Мастерами из этого сплава, абсолютно непригодными для дальнейшей тонкой обработки эльфийскими оружейниками и мастерами рунической магии. Потратив почти полдня на безуспешные попытки втолковать это твердолобым гномам, князь едва не опоздал к началу праздника, чего в этот раз категорически нельзя было делать, учитывая сложность стоящей перед ним задачи.

Фаэррон, помимо того, что по всем законам являлся сюзереном для Аэрис, а следовательно, и для её дочери тоже, ещё и дал кровную клятву Мориону в том, что защитит Рэйвен от игрищ Старших и обеспечит ей возможность свободного выбора спутника жизни. То есть, будущего короля эльфов. Однако при сложившейся расстановке сил в Совете Князей позволить Рэйвен просто последовать зову её сердца стало недопустимой роскошью. Это было понятно ему, Мориону, и, хотелось верить, что и его дочери тоже.

Основную ставку Морион и Эндемион делали на союз Рэйвен и Риана, тем более что по всем признакам этот брак обещал стать удачным. И Фаэррона такой расклад вполне устраивал. Сам он в брачных играх вокруг будущей королевы участвовать не собирался. Ему хватило печального опыта с Вириэной.

На этом празднике Фаэррону предстояло, во-первых, мягко подтолкнуть Риана к окончательному разрыву с Эмор, создав ряд ситуаций, в которых тщеславная возлюбленная княжича проявит себя в полной красе. Во-вторых, пока решается этот вопрос, нужно было не допустить, чтобы Рэйвен всерьёз увлеклась кем-то другим. Особенно любителем жестоких любовных игр Мирверином или князем-пиратом Ниелленом, интерес которого к княжне стал не меньшей неожиданностью, чем сам его визит на праздник.

Исходя из своего жизненного опыта, Фаэррон не ожидал разумного поведения от женщины, тем более юной, впервые выпорхнувшей из родительского гнезда прямиком в… элитный серпентарий, каковым являлось сообщество Старших. И потому заранее ощущал себя конём на празднике — голова в цветах, а круп в мыле. Так что на балу князь Логрейна появился не в лучшем расположении духа. Полностью осознавая, что у него не остается иного выбора, как лично контролировать каждый шаг княжны, пока она не вернётся в Арденский Лес.

Рэйвен произвела на него впечатление. И он долго, пожалуй, даже непозволительно долго, разглядывал её, пытаясь понять, зачем она, имея яркую от природы внешность, приложила столько усилий, чтобы выглядеть бесцветной и невзрачной. Намётанному глазу художника было очевидно, что эта хрупкая эфемерность дриады, робко прячущейся в тени дерева, совершенно не её образ. Мельчайшие детали выдавали княжну — оценивающий взгляд без тени кокетства, несуетливые точные движения, говорящие о хорошей воинской подготовке. И её поведение тоже противоречило производимому первому впечатлению робкой дриады. Она сразу же начала ему противоречить. Дерзила, в глаза смотрела прямо, без какого-либо почтения к собственному сюзерену.

Но именно это несоответствие позволило ему понять, что бальное платье Рэйвен лишь отчасти повинно в таком эффекте, а основная причина — её щит. Именно он создаёт впечатление причудливого танца солнечных лучей, пробивающихся сквозь листья на ветвях, колеблющихся на ветру. И неясно, действительно ли дриада прячется под деревом, или это всё не более чем иллюзия, порождённая воображением и игрой светотеней.

Разглядывая и оценивая княжну, Фаэррон заметил, что кто-то грубо и сильно пытается пробить её щит. Но зачем атаковать ту, что была единственной надеждой на возрождение Изначального Древа? Наоборот, в интересах всех Старших беречь княжну как зеницу ока. Откровенная враждебность и очевидная бессмысленность атаки на Рэйвен, для которой он был сюзереном, означала только одно. Кто-то из Старших решил бросить вызов лично ему в его же княжестве. Что ж, и с этим он разберётся, но прежде нужно защитить княжну от любых посягательств.

Он решил, что проще и быстрее всего укрыть её своим, более мощным щитом — заодно это позволит ему определить источник атаки. Но для этого княжна прежде должна снять свою защиту. Времени объяснять ей, зачем и почему нужно сделать это, не было, да и отказалась бы княжна, скорее всего. Просьба снять щит для любого Старшего так же оскорбительна как, например, требование публично обнажиться.

И он стал намеренно злить Рэйвен, добиваясь ослабления её контроля, чтобы укрыть собственным щитом. Но это оказалось не так просто, княжна провокациям не поддавалась — потребовалось четыре танца подряд, прежде чем она разозлилась по-настоящему. Щит слетел лишь на мгновение, Фаэррон едва успел подавить его восстановление и растянуть собственный щит на них обоих. И это позволило определить источник атаки, но породило много новых вопросов. Позже он это обдумает, в спокойной обстановке.

В довершение неприятностей этого дня выяснилось, что княжна успела обещать два танца князю-пирату.

«Даже так?» — мрачно усмехнулся Фаэррон, увидев, как Ниеллен целует Рэйвен запястье. И то, что она не осталась безучастна к этому вызывающему знаку внимания, очень ему не понравилось. Ещё и отвёл её пират после танца не к нему, а к Мириэли с Аэлфином.

«Бесстрашен до изумления. Настолько скучно стало, или просто жить надоело?» — усмехнулся князь Логрейна.

Ему вспомнился давний разговор с Морионом, его тяжелый взгляд и слова: «У меня только одна дочь». Отцовские чувства, понятно. И, случись что, с обидчика дочери он кожу живьём снимет. Но неприятно тогда это предупреждение царапнуло, словно бы и его самого друг заранее подозревал в чём-то нехорошем.

«Ладно, обдумаю всё это потом,» — решил он. — «А у радушного хозяина гости скучать не должны».

Пока Рэйвен танцевала с другом детства — единственным, от кого подвоха не ожидалось, Фаэррон успел поговорить с командиром своей дружины, отдав ему несколько распоряжений, с Аэлфином и Айффе — старшей над армидами. Та понятливо усмехнулась, выслушав его. И можно было не сомневаться: по крайней мере на сегодня князь-пират из игры выбыл.

И, наконец, был объявлен танец с цветком. Фаэррон с трудом сохранил невозмутимое выражение на лице, увидев, с какой почти злобной решимостью Рэйвен схватила первый попавшийся цветок из ближайшей к ней вазы и направилась к нему. Вряд ли она отдавала себе отчёт в том, что пламенеющая в её руке роза означала открытое предложение ночи любви. Розу, конечно, принял, закрепив в специально для этой цели нашитой на тунику петельке, и не преминул поддразнить:

— Восхищён твоей смелостью, княжна.

Она метнула в него сумрачный взгляд, но промолчала.

— Устала? — тёплым сочувственным тоном поинтересовался Фаэррон. — Мы можем уйти сразу после этого танца. Тем более что оба твоих кавалера… будут очень заняты… ближайшие пару часов. Или даже всю ночь.

— И… Риан?

— О нём-то я в первую очередь и заботился, — улыбнулся Фаэррон.

— Ясно, — Рэйвен слабо усмехнулась. — Тогда сделай напоследок ещё одно доброе дело, князь. Давай дотанцуем до фрески со Стратим.

— Хочешь посмотреть на соперницу? — приподнял брови Фаэррон.

— Чью соперницу? — Рэйвен посмотрела на него с недоумением.

— Видимо, твою, — пожал он плечами. — В борьбе за сердце князя-пирата. Но если ты намерена досрочно покинуть праздник в трюме его корабля, завтра же с утра отправлю тебя домой. И пусть это будет головной болью Мориона, а не моей.

— Это уж слишком! — прошипела она, сузив глаза, полыхнувшие синими молниями. — По-твоему, я — безмозглый кусок мяса?

— Не злись, — примирительно улыбнулся Фаэррон. — Дотанцуем до твоей Стратим. Но, всё же, хотелось бы знать, зачем тебе это.

— В детстве услышала красивую легенду, — Рэйвен не без труда подавила вспышку гнева, голос её звучал хоть и ровно, но глуховато. — Стала искать упоминания о Стратим, нашла несколько изображений, совершенно непохожих друг на друга. Хотелось бы знать, как в действительности она выглядела.

— Я этого тоже не знаю, — ответил Фаэррон. — Ни разу не видел её вживую. Рисовал по описанию Ниеллена, единственного, кого, видимо, Стратим удостоила чести себя лицезреть.

Возле фрески они простояли несколько минут, пока Рэйвен хмуро и сосредоточенно её разглядывала.

— Странно, — в конце концов заключила она. — Твой рисунок в мельчайших деталях совпадает с изображением из одной рукописи Зеллорина.

— Чьей-чьей рукописи? — переспросил Фаэррон, решив, что ослышался. Он знал, что в личной библиотеке Мориона много диковинных фолиантов, в том числе чернокнижных. Но Морион что, с ума сошёл, разрешая своей дочери читать такое?

— Зеллорина, — повторила Рэйвен. — Я знаю, кто он, и что сотворил.

— И какой именно из его трактатов ты читала? — осторожно поинтересовался Фаэррон.

— Это был не трактат, — Рэйвен издала серебристый смешок. — Отец запретил мне даже прикасаться к ним.

— А что же тогда? — он невольно выдохнул с облегчением.

— Ранняя его рукопись. Любовная поэма. Называется — «Лики химеры». Стихи ужасные, если честно. Ещё и с язвительными комментариями дамы сердца на полях.

— Вот так и становятся чёрными магами, — усмехнулся Фаэррон и перевёл разговор на менее опасную тему. — Да, кстати. Источник атаки я нашёл.

— И? — Рэйвен выжидающе смотрела на него.

«Почему я решил, что у неё серые глаза?» — удивился Фаэррон. — «Они синие, словно вечернее небо, в котором уже начинают появляться первые звёзды».

— Это артефакт, — помедлив, ответил он. — Его замаскировали под один из самоцветов в подлокотнике моего же собственного кресла. Сижу я в нём редко, потому не могу сказать, как давно он там. И настроен артефакт не именно на тебя, а на… любого мага с незавершенной инициацией. У которого магические потоки нестабильны.

— А цель атаки?

Фаэррону показалось, что она, скорее, озадачена, чем напугана. Да и весь вечер вела себя княжна разумнее, чем ожидалось. Он вдруг заметил, что волосы у неё каштановые, с лёгким бронзовым оттенком. В мягких лучах вечернего солнца, падающих через открытую дверь, в них вспыхивали золотистые искорки, и это было очень красиво.

— Пока не знаю, — он пожал плечами. — Надо изучать и разбираться.

— Я могу на него взглянуть?

— Мне известно, какой у тебя дар, княжна, — он улыбнулся. — Покажу. После инициации. Сейчас — опасно.

— Если бы ты сидел в кресле, как положено по княжескому протоколу, — её взгляд стал задумчивым. — Я бы подумала, что атака исходит от тебя.

— И что бы ты сделала?

— Спросила бы, зачем ты это делаешь.

— Вот так прямо и просто? — быстрая улыбка тронула его губы.

— Наедине, конечно, — уточнила она. — Чтобы не нарушать протокол.

— И поверила бы моим объяснениям?

— Отец сказал, что доверяет тебе, — улыбнулась она, в глазах её на миг вспыхнули тёплые золотые искорки. — Мне этого достаточно.

У него вдруг мелькнула вдруг мысль, что, возможно, предстоящие несколько дней общения с ней окажутся не такими уж тягостными и утомительными, как это представлялось ему в начале вечера.

— Хорошо, — кивнул Фаэррон. — Тогда самое время обсудить наши с тобой планы на ближайшие несколько дней. В более спокойном и уединённом месте, чем это.

Если бы Рэйвен знала заранее, что именно подразумевает Фаэррон под «более уединённым местом», отказалась бы сразу и наотрез. Но когда князь привёл её в военный порт Логрейна, отступать было уже поздно.

Рэйвен, не удержав испуганного восклицания, застыла на месте, увидев огромный чёрный драккар, на котором Фаэррон решил продолжить беседу.

Нос корабля украшала позолоченная драконья голова. Из угрожающе распахнутой пасти торчали длинные острые клыки, а жёлтые топазовые глаза с агатовыми зрачками мерцали живым тревожным блеском. Корма оканчивалась стреловидным чешуйчатым хвостом, задранные вверх длинные вёсла казались остовом крыла. На низком, ненамного возвышающемся над причалом, борту, выведенная рунами Старшей Речи, багровела крупная надпись: «Вириэна».

«Кем надо быть», — поёжилась Рэйвен. — «Чтобы назвать ТАКОЕ в честь любимой женщины? Если он ещё и общался с ней в той же манере, что и со мной сегодня… Неудивительно, что королевна от него сбежала…»

Фаэррон просто перешагнул с причала на корабль. С трудом преодолев сильное внутреннее сопротивление, Рэйвен подошла поближе к борту и замерла в нерешительности. Князь усмехнулся и, обхватив обеими руками за талию, легко переставил её на палубу и тут же отпустил.

И вёсла опустились в воду и раскрылся парус. Огромный, прямоугольный — в лучах закатного солнца он казался покрытым запёкшейся кровью.

Рэйвен с любопытством осмотрелась. На первый взгляд, драккар мало отличался от хорошо знакомых ей стругов Ортханка — мачта с парусом, мачтовая «рыба» и румпель с рулевым веслом справа на корме. Разве что гребных скамей раза в два больше, да на носу лебёдка для якорной цепи. Палубных надстроек не было, комфортом явно пожертвовали в пользу скорости и манёвренности. Этот драккар мог перевезти до полусотни воинов в полном вооружении, и при необходимости легко высадить на любой, даже самый неудобный берег.

— Пойдём на корму, — улыбнулся князь.

Он положил руку на рулевое весло и драккар медленно, словно не желая подчиняться, оторвался от причала и развернулся в сторону выхода из гавани. Неохотно набирая скорость, корабль, казалось, шёл прямо в огромный диск заходящего солнца.

— Сейчас выйдем на рейд, и драккар пойдёт быстрее, — предупредил Фаэррон.

Рэйвен кивнула и замерла, вглядываясь в удаляющийся ярко освещённый берег. Она едва успела уловить момент, когда очертания берега задрожали, потеряв чёткость, затем пошли радужной рябью. Одежда и волосы начали светиться и сухо потрескивать, перед глазами вспыхнули и погасли разноцветные круги. Ощущение было не слишком приятным, но терпимым. Это длилось меньше минуты — и вот уже повсюду, до самого горизонта простирается бесконечная водная пустыня. Драккар остановился, слегка покачиваясь на волнах.

— Этот корабль назван в честь Вириэны, — негромко сказал Фаэррон.

— Я прочитала надпись на борту, — хмыкнула Рэйвен.

— Нос драккара украшен её клыками, — продолжил князь.

— Прости, чем украшен? — не поняла княжна.

— Её клыками, — повторил князь и после паузы пояснил. — Она завещала мне свои клыки и часть чешуи для украшения корабля. Чтобы и после смерти наводить ужас на врагов.

— Вириэна завещала? — глаза Рэйвен округлились, а рот приоткрылся от изумления.

Фаэррон с недоумением посмотрел на неё, а затем мягко рассмеялся:

— Ты решила, что драккар назван в честь дарианской королевны?

— А разве нет?

— Он назван в честь последней королевы драконов, — с грустью в голосе ответил Фаэррон. — После Великого Искажения Вириэна с мужем предпочли разбиться о скалы, чтобы не превратиться в неразумных магических тварей.

— Подожди, — Рэйвен чуть нахмурилась. — Я перестала понимать, кто в честь кого назван.

— Корабль назван в честь драконицы, — губы Фаэррона дрогнули в лёгкой усмешке. — В честь кого дали имя королевне — не знаю.

Рэйвен в смущении отвернулась, подставив пылающие щёки лёгкому бризу. Нет, конечно, об истории Логрейна она представление имела, но без подробностей. Честно говоря, она мало что знала о военном флоте Логрейна в целом и о его флагмане в частности. Собственно, только название флагмана ей и было известно, до сегодняшнего дня.

Его, этого названия, в своё время для неё оказалось достаточно, чтобы полностью утратить интерес и к истории Логрейна, и к жизнеописанию его князя. До того опротивели постоянные упоминания королевны, и сравнения с ней же, что любые фолианты с упоминанием Вириэны, Рэйвен попросту начала небрежно пролистывать, читая по диагонали.

«Нужно срочно заполнять пробелы в знаниях», — решила она. — «Чтобы больше не попадать в неловкие ситуации».

Фаэррон с невозмутимым видом ушел с кормы, отодвинув одну из палубных досок в носовой части корабля, извлёк из неглубокого трюма мешок из промасленной кожи. Поставив на одну из скамей, развернул — в нём оказался пузатый глиняный кувшин, два чеканных серебряных кубка и небольшая чаша с фруктами.

— Присаживайся, княжна, — пригласил он и уселся на соседнюю с импровизированным столом скамью.

Помедлив, Рэйвен подошла и села напротив князя. Он откупорил запечатанный кувшин, разлил по кубкам золотистый, чуть мерцающий напиток. Над палубой, вплетаясь в лёгкую йодистую горечь солоноватого воздуха, распространился тонкий аромат: чёрная смородина, фиалка и едва уловимая нотка сандала. Вино оказалось великолепным — в меру терпким, не слишком сладким и с лёгкой кислинкой.

Тем временем солнце окончательно скрылось за горизонтом, но стемнело не сразу. Казалась, светится сама вода, отбрасывая розоватые отблески на небо.

Князь выглядел спокойным и расслабленным: на губах играла чуть ироничная улыбка, глаза мягко мерцали. Рэйвен тоже постаралась придать своему лицу безмятежное выражение, сосредоточившись на ощущениях: вкусе вина, запахе моря, плеске волн за бортами драккара, легкой шероховатости скамьи под ладонью. Оба молчали, не торопясь начинать разговор.

— Что ж, княжна, — негромко сказал Фаэррон. — У нас с тобой вся ночь впереди. Но, думаю, самое время поделиться друг с другом планами на ближайшие дни. И лучше, если ты будешь откровенна.

— Моя откровенность подразумевает твою встречную откровенность, князь? — поинтересовалась Рэйвен.

— Да, — он улыбнулся. — В разумных пределах.

— Тогда и я буду откровенной, — она кивнула — В разумных пределах.

Она уже немного привыкла к манере Фаэррона вести разговор, и даже нашла некоторое сходство с поведением Ханджера. Но если с братом Рэйвен знала, как себя вести, и как ставить его на место, то с князем пока не было никакой ясности. Ссориться с ним она не хотела, но и спускать ему все эти его попытки установить жёсткий контроль и прочие провокации тоже нельзя.

— Тогда приступим, — лёгкая усмешка скользнула по губам князя Логрейна. — Какова основная цель твоего визита в Логрейн?

— Завершить инициацию и стабилизировать свои магические потоки, — без раздумий ответила Рэйвен.

Фаэррон кивнул, принимая такой ответ. Звучало разумно. Если Морион не льстил своей дочери в разговорах с ним, когда о ней заходила речь, то княжну должна была сильно угнетать невозможность перемещения по тайным тропам и запрет на применение магии. Он бы тоже на её месте постарался решить сначала именно эту проблему.

— Вторая по приоритету цель? — он слегка усмехнулся, отметив, что кажется, разговор переходит в режим то ли допроса, то ли экзамена.

— Понаблюдать за играми Старших, — пожала она плечами. — Оценить, с чем, возможно, однажды придется дело иметь.

— Возможно? — приподнял он брови. — В чём именно ты сомневаешься, княжна?

— В необходимости возрождения Дарианы, — она бегло улыбнулась.

— Это интересно, — Фаэррон внимательно на неё посмотрел. — И даже слегка… неожиданно.

— Посуди сам, князь, — пожала она плечами. — Дариана в горах, слева Шартанг, справа Роксенский Лес и Беотия. Общих границ с ней нет ни у одного из княжеств. Пробиваться через Шартанг? Или у беотийцев отвоевать земли? Так союзники же они нам… всё ещё.

— Продолжай…

— Я к тому, князь, — Рэйвен вздохнула. — Что прежде чем восстанавливать Изначальное Древо, следует доступ к нему обеспечить… Свободный. А не так, чтобы каждый раз… с приключениями. Три года назад… Мы месяц до неё добирались. Налегке, между прочим. Малым отрядом.

— Мой верховный друид до сих пор под впечатлением от путешествия в Дариану, — согласился Фаэррон. — Особенно от вашего с Рианом общения с орками.

— У нас клан Стрелолиста границу стережёт, — заметила она. — Уже лет двести как. Проще оказалось самим выучить орочий язык, чем обучить их нашему.

— А почему вы поехали через Шартанг, а не через Беотию? — поинтересовался Фаэррон. — Союзная вроде бы Арденскому Лесу страна?

— Вот именно, вроде бы. В Приграничье, которое Орден Грифона контролирует, ещё терпимо. Рыцари честь свою блюдут и чтут договор. Но чем ближе к столице, тем сложнее, — Рэйвен поморщилась. — Так просто не объяснить, князь. Но дело у нас с беотийцами, похоже, движется к окончательному разрыву. За последние лет пять их король подписал несколько указов, серьёзно ограничивающих права не-людей в Беотии. И ещё на каждой заставе пошлины с нас берут, не слишком большие пока, но сам факт раздражает. А ещё разбойники, чуть ли не в каждом лесу, и не по разу…

Фаэррон кивнул. Морион при последней их встрече рассказывал примерно то же, только в его описании ситуация выглядела ещё более мрачной. Его друг с уверенностью говорил о том, что беотийский королевский двор находится под сильным влиянием тёмных магов и, к тому же, у наследного принца, который вот-вот взойдёт на престол, начались непонятные заигрывания с Аластримом.

А еще существовали Серые Пустоши и Чернолесье, которые год от года расширялись, делая когда-то плодородные земли непригодными для жизни. И рано или поздно у людей не останется иного выбора, как искать новые места обитания, пока ещё не искаженные тёмной магией и не заражённые ядовитыми спорами. И нетрудно понять, куда они в первую очередь обратят свой взор на предмет поживы и завоевания новых земель.

— Ладно, — сказал Фаэррон. — Я понял. Ты не хочешь возрождать Древо и восстанавливать Дариану.

— Древо придётся возродить, — возразила Рэйвен. — Хотя бы для того, чтобы оно дало семена Материнских Древ для новых княжеств. Но в восстановлении самой Дарианы и возвращении ей статуса столицы смысла я не вижу.

— Что ж, — улыбнулся он. — Тогда где, по-твоему, нужно делать столицу?

— Твой Логрейн уже фактически столица, — усмехнулась она. — Зачем тратить ресурсы на ещё одну?

— Вот сейчас я перестал понимать, к чему ты клонишь, княжна, — Фаэррон с лёгкой настороженностью посмотрел на княжну. — Ты хочешь, сев на трон, отобрать у меня княжество? Чтобы сделать своей столицей?

— Илфирин с тобой, князь, — Рэйвен рассмеялась. — Мне бы такое и в голову не пришло. У меня есть идея получше. А давай ты станешь королём? И, как мой сюзерен, защитишь меня от… всяких неуместных брачных поползновений, пока я восстанавливаю Изначальное Древо.

— Есть одна маленькая проблема, княжна, — покачал головой Фаэррон. — Я не хочу быть королём.

— Жаль, — сокрушённо вздохнула Рэйвен. — Это решило бы разом множество проблем.

— Чьих? — поинтересовался князь.

— Общих. Только сильный король сможет стать собирателем наших исконных земель. Разве нет?

— Общих? — переспросил Фаэррон. — Ты веришь, что Старшим есть дело до утраченных земель? Нет, княжна. Они заняты собственными играми. Многим из них просто… скучно, и они развлекаются, каждый на свой лад. И даже возрождение Изначального Древа для них всего лишь ещё один повод затеять весёлую игру и закрутить несколько новых интриг. А поскольку магическая сила не обязательно сочетается с мудростью или хотя бы наличием здравого ума, да и долгая жизнь не гарантирует их обретения… играть они намерены… по всякому. Невзирая на возможные риски и последствия и для себя, и для других.

— Грустно это, — Рэйвен вздохнула. — Беспросветно. Но ведь не все же Старшие таковы?

— Не все, — согласился Фаэррон. — Есть среди нас и простодушные, всерьёз и благоговейно почитающие устои и обычаи, когда-то установленные Аэрионом. И они как раз самая лёгкая добыча для… игроков. Ещё и потому, что выводов не делают, раз за разом спотыкаясь на одном и том же. Но что-то мы с тобой отвлеклись от основной цели беседы, княжна. Давай-ка поговорим о самом ближайшем будущем, не замахиваясь на масштабные задачи.

Он долил вино в бокалы и создал несколько светящихся шариков, так как совсем стемнело.

— Прямо сейчас, Рэйвен, — продолжил князь — Разворачивается новая увлекательная игра, цель которой пока ещё не вполне ясна, но мишень очевидна — ты. Твои мечты, чувства, желания никого не волнуют. Не обольщайся, что сможешь сыграть с ними на равных. У тебя попросту нет нужного опыта.

— Я и не собиралась играть, — усмехнулась она.

— А придётся, — хмыкнул Фаэррон. — Потому что ты или игрок, или игрушка. Третьего не дано.

— И что ты предлагаешь? — она заинтересованно посмотрела на князя.

— Пока я вижу только решение, — улыбнулся князь Логрейна. — С завтрашнего дня я начну оказывать тебе повышенное внимание, создавая впечатление, что…

— Я твоя новая игрушка? — перебила его Рэйвен, задетая тем, что он снова решил всё за неё. — Дикарка из фронтира, приручаемая блистательным и искушенным в любовных интригах князем?

— Мне кажется, ты спутала меня с Мирверином, — слегка поморщился Фаэррон.

— А мне кажется, — возмущённо фыркнула она. — Что после всего, что ты сегодня устроил, никого не удивит, если я просто переберусь в твою спальню.

— Не льсти себе, княжна, — он окинул её насмешливым взглядом. — Мне есть с кем играть в постельные игры.

Она не нашлась с ответом. И просто смотрела на него, распахнув глаза и пытаясь понять, зачем он вообще ей это сказал. И он смотрел на на неё — с лёгким интересом в мерцающих чёрных глазах, чуть склонив голову набок.

— Я думаю, — холодно произнесла Рэйвен, сочтя за лучшее прервать разговор, принявший рискованное направление. — Что у нас обоих сегодня выдался день не из лёгких. Буду признательна тебе, князь, если ты проводишь меня до моих покоев.

Она поднялась со скамьи и ушла на корму. Спустя минут пять к ней подошёл Фаэррон, положил руку на рулевое весло.

— Продолжим разговор завтра, княжна, — спокойно сказал он.

Рэйвен чуть заметно кивнула и отвернулась, вглядываясь в тёмные волны. Князь был прав, и других приемлемых вариантов, кроме перехода в глухую оборону под неусыпным присмотром Мириэли, не было. Оставалось лишь понять, во что именно для неё выльется защита Фаэррона. И какие правила игры для них обоих князь намерен установить.

Ночной гость Сандаара бесцеремонно уселся на рабочий стол, сдвинув фолианты, и развлекался тем, что заставлял магический шар менять цвет, прикасаясь к нему. Любого другого за подобную вольность верховный маг обратил бы во прах, но Драгомисту позволялось многое. Прежде всего, из-за его уникальности. Темноволосый изящный юноша в бархатном чёрном костюме с золотым шитьём и белоснежными кружевными манжетами и воротником более походил на эльфа, чем на упыря. Его можно было даже назвать красивым, если бы не мертвенно-бледная кожа и рубиновые глаза.

До встречи с Драгомистом Сандаар считал упырей безмозглыми тварями, пользующимися своими остаточными воспоминаниями так же инстинктивно, как хищники применяют природные способности для охоты. Упорно цепляясь за земное существование, они поддерживают гниющие оболочки за счёт чужой жизненной силы. Но сила не держится в мёртвых телах, неумолимо вытекая из них, словно вода из треснувшего кувшина. И чем больше нежить убивает, тем быстрее жизненная сила вытекает, её перестаёт хватать на поддержку привлекательной внешности. Заканчивается всё тем, что полностью утратившее осторожность и человеческий облик чудовище устраивает бойню, в результате которой чаще всего и погибает.

Но Драгомист ухитрился полностью сохранить свои прижизненные воспоминания, разум и способность чувствовать, хотя его посмертное существование длилось уже более трёхсот лет. Более того, он обладал даже определённой аристократичностью манер. Поэтому Сандаар называл его князем нежити, тёмным князем, или просто князем. Это звучало куда лучше, чем «упырь» или «данак» и, несомненно, льстило Драгомисту. Сандаар подозревал, что именно с его подачи у князя зародились мысли о создании Тёмного Княжества. Эти устремления Драгомиста отвечали и собственным интересам Сандаара, поэтому маг одобрял и поддерживал его амбиции. Взамен он приобрёл бесценного союзника, которому доверял, и на которого можно было положиться. Немаловажным было и то, что с князем он мог говорить откровенно, не боясь ни утечки информации, ни быть ложно понятым.

— Рад видеть вас, князь, — улыбнулся Сандаар.

— Взаимно, мессир, — ответил не менее лучезарной улыбкой Драгомист, показав белоснежные клыки, и без предисловий сразу же перешёл к делу. — Прежде всего, благодарю вас за моего нового сына, Даррена. Мальчик чудо как хорош.

Дочерьми и сыновьями Драгомист называл обращённых им людей. Одержимый идеей Тёмного Княжества, он пытался создать себе подданных из обращённых людей, поскольку с нежитью «природной» у него ничего не вышло — хаксы, русалки и прочие порождения Великого Искажения разумом не обладали, хотя и использовали при охоте ментальную магию, чтобы приманить и обездвижить жертву. Но и с людьми дело двигалось медленно: за триста лет у князя получилось всего семь удачных обращений. Даже при имеющихся задатках, почти все обращённые становились обычными упырями, со всеми вытекающими последствиями.

Сандаар прекрасно понимал, насколько это сложно, поскольку и сам, рассматривая возможности создания армии, экспериментировал и с нежитью, и с трупами. Но нежить оказалась неуправляемой и необучаемой в принципе, а поднятые мертвецы служили весьма ограниченное время, при этом приходилось постоянно контролировать их. Не говоря уж об отвратительном виде и запахе.

— И как всё прошло? — из вежливости спросил Сандаар. Честно говоря, его не интересовала судьба юного фельдъегеря, доставившего кинжал из эльфийского серебра. Он и Драгомисту-то о том, что видел метку Тёмного Рока в ауре этого юноши, случайно обмолвился пару дней назад, так как к слову пришлось.

— Быстро и без осложнений, — улыбнулся Драгомист. — Сама Мораг приняла в нём участие. Как когда-то и в моей судьбе. Но если бы вы мне не подсказали место и время…

— Надо же, — вот теперь Сандаару стало действительно интересно. — Тёмная госпожа крайне редко снисходит до смертных. Кстати, князь… вы мне никогда не рассказывали, как обрели… посмертие.

— О, это предмет долгой и обстоятельной беседы, мессир, — вздохнул Драгомист. — А меж тем близится рассвет. Да и я пришёл к вам не только, чтобы выразить благодарность. Одна из моих дочерей из Кэр-Лайона весточку прислала. Которая вам, мессир, будет небезинтересна.

Сандаар подошёл к тайнику, извлёк из него довольно увесистый мешочек с монетами и положил на стол вместо того, чтобы сразу отдать Драгомисту. Они с князем избегали телесного контакта, поскольку это в равной степени было болезненно для обоих. Вопреки слухам, Сандаар был не нежитью, а существом из плоти и крови, и ледяное прикосновение тёмного князя эта самая плоть переносила с трудом. Для Драгомиста же защитные чары верховного мага сулили как минимум весьма неприятный ожог, почти как от эльфийского серебра.

— Благодарю, — кивнул Драгомист. — Так вот. Видела моя дочь вашего неугомонного родственника в порту Кэр-Лайона, садящимся на кораблик одного купца… не слишком уважаемого. Ибо ходят слухи, что чересчур близкое знакомство водит сей купец с пиратами Птичьих Островов.

— Интересно, — хмыкнул Сандаар. — Но пока непонятно, зачем моему брату это отребье.

— Несомненно, опять собирается навредить вам, мессир, — покачал головой Драгомист. — Не понимаю, почему вы его терпите. Мало того, что по вине Торна ваш Орден до сих пор вне закона в Беотии, Радуане, Нормии и ещё в нескольких странах. Но он ведь даже не скрывает намерения убить вас и возглавить Эр-Тирион!

— Я, возможно, убью его, но не раньше, чем он выполнит своё предназначение, — усмехнулся Сандаар. — Буду признателен вам, князь, если и далее ваши дети по-возможности понаблюдают за Торном.

— Всенепременнейше, мессир, — улыбнулся Драгомист. — Но как быстро летит время за увлекательной беседой.

Отвесив изящный поклон, он исчёз, оставив после себя едва уловимый запах морозной ночи.

Рэйвен чувствовала себя очень глупо, сидя в колючих кустах у пруда. С четверть часа назад от неловкого движения сюда отлетел её оберег, потому что вдруг порвался кожаный шнурок с тройным витым орочьим плетением. Что само по себе до сих она считала невозможным. Оберег, парный с оберегом Риана, был ей не просто дорог, а жизненно важен, потому и полезла она в колючие кусты.

Она нашла оберег, и ещё минут пять назад могла спокойно выбраться наружу, но теперь поздно. Потому что к пруду спустился Фаэррон, для утренней разминки с мечом. Она не вышла сразу, когда это было ещё прилично сделать, и теперь сидела, стараясь не двигаться и даже не дышать.

Днём ранее, когда Риан показывал ей местные красоты и достопримечательности, он привёл её и к этому пруду с кувшинками, заросшему по берегам осокой и камышами, и сказал, что здесь всегда тихо и пусто.

Она и пришла сюда, ещё до рассвета в поисках уединения, чтобы окунуться в прохладную воду, успокоить раздражающие и смущающие мысли, из-за которых, вернувшись с флагмана Фаэррона, так и не сомкнула ночью глаз. Рэйвен и злилась на князя, и досадовала на себя за то, что выдержки не хватило. Надо было прежде выслушать, тем более что в его «предложении» имелось здравое зерно, несмотря на безапелляционную форму подачи. Вот и нарвалась на ответную резкость…

Видимо, Фаэррон тоже счёл это место достаточно уединённым.

Обнаженный до пояса князь работал с тяжёлым двуручным мечом, от усилий его мышцы бугрились и волнами перекатывались под гладкой загорелой кожей. Против воли продолжая разглядывать его, Рэйвен отмечала прекрасный рельеф пропорционально развитого тела.

В Фаррентале она достаточно насмотрелась на воинов во время их тренировок, чтобы не падать в обморок при виде обнажённого мужского торса. Но что-то неправильное и постыдное было в том, что она разглядывала Фаэррона тайно. И уж совсем плохо было то, что ей нравилось смотреть на него.

И, видно, Илфирину требовалось в этот день заставить её выпить до дна горькую чашу унижения, потому что к пруду спустилась эрналинская княжна Ниевара. Судя по тому, что её наряд состоял лишь из плаща и короткой, до середины бедра, эксомиды под ним, пришла она сюда с той же целью, что и Рэйвен часом раньше.

«А, может, и нет», — мысленно хмыкнула Рэйвен, когда Ниевара остановилась неподалёку от Фаэррона и скинула плащ. И стала беззастенчиво разглядывать князя, чуть изогнув в лукавой улыбке пухлые губы.

Высокая, светловолосая и темноглазая, в полупрозрачной эксомиде, открывающей правое плечо и почти не скрывавшей остальных изящных линий её тела, Ниевара была очень хороша собой. Её матово-белая кожа, казалось, слегка светится. Улыбка подарила её щекам очаровательные ямочки.

«Надеюсь, не о ней князь сказал, что ему есть с кем играть в постельные игры?» — Рэйвен едва удержалась от нервного смешка. Менее всего ей хотелось наблюдать сейчас за любовным свиданием. Тем более, в исполнении Фаэррона.

Фаэррон никак не отреагировал на появление девушки, продолжая бой с невидимым противником. Но утренняя разминка не могла продолжаться вечно, и князь, наконец, отбросил меч и пошёл умываться. И только после этого повернулся к Ниеваре и спросил:

— С чем пришла?

Та как-то мгновенно подобралась и посерьезнела, между бровей появилась хмурая вертикальная складка. Фаэррон тем временем натянул рубашку на влажное после умывания тело, накинул плащ.

— Помощи твоей прошу, князь, — наконец, заговорила Ниевара.

— Говори, — кивнул тот.

— Помнишь, князь, незадолго до… Дарианы, — она вздохнула. — Мы с Рованионом рассказали Королевскому Совету о… странностях в Роксенском Лесу?

Рэйвен стала вслушиваться в их разговор очень внимательно, не желая пропустить ни слова. Во-первых, уже в третий раз за короткое время всплыло имя Рованиона. Во-вторых, Ниевара и Рованион являлись единокровными братом и сестрой. Отцом обоих был тёмный маг Зеллорин. И оба — результат насилия. Но если мать Рованиона предпочла вычеркнуть сына из собственной жизни, то мать Ниевары — княгиня Инелле, от дочери не отказалась. И отношения между ними, по крайней мере, внешне, выглядели достаточно тёплыми.

В третьих, Роксенский Лес находился неподалёку от Дарианы, его до сих пор называли «королевством Вириэны». Аэрион подарил своей дочери на малое магическое совершеннолетие настоящее княжество, с Материнским Древом и тремя Дочерними Рощами. Изначально оно задумывалось как своеобразная огромная игровая площадка не только для Вириэны, но и для всех детей Дарианы. Вириэна играла роль княгини, а все остальные дети — её подданных. Из этих детей и сформировался впоследствии своеобразный «Малый Двор» королевны и её ближний круг.

После гибели Дарианы Роксенский Лес начал стремительно вырождаться, превращаясь в подобие Чернолесья. В Лес пришли гоблины, и завелась нежить вроде русалок, мороков и волколаков. Для Беотии, территория которой существенно расширилась за последние лет триста, этот Лес был постоянным источником головной боли, но его попытались выжечь всего лишь раз, лет двадцать назад, после гибели на охоте в этом лесу принца Редвина.

— Помню, — Фаэррон чуть нахмурился.

— Тогда только ты и Морион поверили нам, — Ниевара вздохнула. — Остальные предпочли отмахнуться.

— И это помню.

— Так вот, князь. В Эрналине сейчас происходит почти то же самое. Например, идёшь по тропинке, и внезапно прямо перед тобой всё погружается в темноту, а от тропинки появляется светящееся ответвление. Если продолжать идти прямо, сквозь темноту, через некоторое время всё станет прежним. Но если свернуть на светящуюся дорожку… Никто из тех, кто так сделал, не вернулся.

— Как давно? — уточнил Фаэррон.

— Уже лет семь, наверно.

— Матери говорила?

— Да, — Ниевара поморщилась, в её голосе звучала горечь. — Она отмахнулась от меня. Пока пропадали только лесные эльфы. Я бы и сама не заметила, кто их вообще считает и запоминает? Но двоих из пропавших я очень хорошо знала.

— Понятно.

— Но это ещё не всё. Начали меняться деревья в Дочерних Рощах. Это происходит незаметно, очень медленно. Я не знаю, как это объяснить, но…

Она задумалась, пытаясь подобрать нужные слова.

— Они стали как будто ненастоящими? — негромко спросил Фаэррон. — Цвет немного ярче, оттенки, слагающие его, неправильные? Сладковатый запах, а в шелесте крон появились звенящие тона?

— Да! — расширив глаза, Ниевара смотрела на князя. — Ты знаешь, что это, князь?

— Только не делай вид, Ниевара, — с лёгким раздражением в голосе ответил Фаэррон. — Что ничего не понимаешь. И что для тебя в новинку тёмная магия.

— Мы с братом всего лишь хотели, — процедила она, и Рэйвен невольно содрогнулась от ненависти в её голосе. — Убедиться, что наш незабвенный папенька действительно умер. Окончательной смертью.

— Знаю, — он невесело усмехнулся. — Потому и помог вам тогда уничтожить следы ритуала. Но вот именно сейчас чем я могу тебе помочь? Эрналин — не моя вотчина. И если кто-то из ближнего круга твоей матери… балуется тёмной магией…

— Выбери меня постоянным послом Эрналина при твоём дворе, князь, — взмолилась Ниевара. Её начала бить крупная дрожь, видимо, до сих пор она сдерживалась, но сил больше не осталось.

— Не хочешь возвращаться домой? — мягко и сочувственно посмотрел на неё князь. — Хорошо, поговорю с Инелле. Но я бы на твоём месте подумал о… другом варианте. Посла ведь в любой момент можно отозвать.

— О каком, князь?

— О браке по праву Клинка, — пожал плечами Фаэррон. — Ничьё благословение на него не требуется. Создадите новый род, все твои магические связи с Эрналином и всей роднёй, живой и… мёртвой будут разорваны.

— Да кому я нужна, князь, — горько усмехнулась Ниевара. — Отродье чёрного мага. Так, развлечься только.

— Вот что, Ниевара, — задумчиво посмотрел на неё Фаэррон. — Зайди ко мне… дней через десять. А сейчас… не забудь искупаться. Ты же за этим приходила?

На этом он счёл разговор оконченным, подобрал меч и ушёл. Ниевара некоторое время смотрела ему вслед, обхватив себя за плечи. Затем, поёжившись, всё-таки вошла в воду, быстро окунулась, выбралась на берег, закуталась в плащ и тоже ушла.

Несколько ошарашенная увиденным и услышанным, Рэйвен снова промедлила выбраться из кустов, когда у пруда, смеясь и оживлённо беседуя, появились Риан и Кейра. Его рука лежала на плечах хорошенькой темноволосой армиды. С Кейрой они познакомились ещё в Фаррентале. И в те времена, как помнилось Рэйвен, будущая армида тоже проявляла повышенный интерес к Риану. Ей стало интересно, случайно ли Фаэррон отправил к нему именно Кейру, или она сама напросилась.

«Хоть кому-то ночью было весело», — мысленно усмехнулась Рэйвен. — «Надеюсь, они не намерены продолжить общение именно здесь?».

К счастью, они намерены не были. Риан влез в воду прямо в одежде, сорвал ближайшую к берегу кувшинку, неосмотрительно вынырнувшую из-под воды и раскрывшую лепестки под лучами восходящего солнца, выбрался на берег и протянул цветок Кейре. Та с улыбкой вплела её длинный стебель в свои волосы. Больше здесь их ничего не интересовало. Но Рэйвен, всё же пришлось пережить пару томительно неприятных минут, пока Риан целовал армиду. Ревности она не испытывала, но наблюдать за любовным свиданием своего друга ей не хотелось. Тем более, что уже довольно давно она сидела в неудобной позе, ноги затекли, а оцарапанная колючими ветками кожа начала саднить и чесаться.

Она выдохнула с облегчением, когда Риан и Кейра ушли. Но выбраться из кустов опять промедлила. У пруда появился Ниэллен в обществе своей сестры. Оба были в бальных нарядах. Судя по напряжённым и злым лицам обоих, разговор им предстоял не слишком приятный. И они почему-то избрали для выяснения отношений именно этот пруд.

«Уединённое место, Риан?» — Рэйвен была всё ближе к отчаянию, понимая, что, скорее всего, опоздает на завтрак. И получит знатную словесную выволочку от Мириэли. — «Да что ж за день такой сегодня?»

И тут Рэйвен заметила рядом с собой лягушку. Расцветка у той была слегка странноватая — зелёно-коричневая спинка в ярких оранжевых пятнышках, а на лапках не было перепонок — они оканчивались крупными присосками.

«Прости, милая, но мне надоело здесь сидеть» — подумала Рэйвен, схватив лягушку, и произвела бросок, оказавшийся исключительно удачным. Пронзительно завизжала Ниелле, неожиданно ощутив нечто холодное и склизкое аккурат в низком декольте меж своих идеальных полусфер. А лягушка, которая, по идее, должна была отлететь в сторону, почему-то сползла вниз, под платье.

Ниелле продолжала визжать и извиваться, её брат пытался понять, что происходит. Лучшего момента, чтобы выбраться, могло и не представиться. Более не раздумывая, Рэйвен вскочила и стремительно, насколько позволяли затёкшие от долгого сидения на корточках ноги, метнулась к ближайшей от кустов группе деревьев.

— Стой спокойно! — рявкнул Ниеллен. — Я почти её поймал!

Рэйвен остановилась, прижавшись к самому толстому стволу, выравнивая дыхание и невольно вздрагивая каждый раз, когда до неё доносился очередной крик Ниелле. Видимо, её брату никак не удавалось избавить княгиню Имданка от оказавшейся неожиданно вёрткой и скользкой лягушки.

Рэйвен снова пустилась бегом. Лишь оказавшись возле крыльца, она, наконец, остановилась, выдохнула и нервно рассмеялась. Затем открыла дверь и вошла, едва не столкнувшись с Мириэль.

— Что за вид, княжна? — укоризненно посмотрела на неё Мириэль.

— Ходила купаться, — беззаботно улыбнулась Рэйвен. — Здесь неподалёку чудный пруд с кувшинками.

— Это я поняла, — усмехнулась та. — Почему ты вся исцарапанная?

— Шнурок порвался и оберег отлетел, — Рэйвен сунула руку во внутренний карман плаща, извлекла оберег. — Пришлось лезть за ним в кусты.

— А с пальцами у тебя что? — нахмурилась княгиня, схватив Рэйвен за запястье и разворачивая руку к свету, чтобы рассмотреть получше.

Рэйвен дёрнулась, зашипев — прикосновения Мириэли словно жгли её. Она испуганно вскрикнула, увидев, что рука покраснела, опухла и покрыта мелкими язвочками.

— Ты что, лягушек ловила? — княгиня с удивлением смотрела на Рэйвен. — А я-то тебя считала взрослой.

— Не ловила, — буркнула княжна, уставившись в пол и чувствуя, как пламенеют её уши. — Наткнулась случайно, пока кулон искала.

— Как выглядела лягушка? — Мириэль чуть сузила глаза и поджала губы. Она хорошо знала свою внучку и чувствовала, что Рэйвен что-то недоговаривает.

— Я не разглядывала., но, кажется, она была коричневато-зелёная, — припомнила Рэйвен. — И на спинке оранжевые пятнышки.

— Тогда ничего страшного, — улыбнулась Мириэль. — Ты поймала древолаза. Его слизь едкая, но, к счастью, не ядовитая.

«Бедная Ниелле», — Рэйвен поежилась, вспомнив её крики. Особой симпатии к княгине Аселена она после прочтения её досье не испытывала. Но и зла не желала. Но если её руку сейчас нещадно пекло, то какие страдания должна испытывать Ниелле? Княжне стало стыдно. И ведь не извиняться же теперь перед Ниелле…

— Пойдём, — сказала Мириэль. — Надо обработать руку.

Княгиня привела её в свою комнату, налила воду из кувшина в широкую серебряную чашу, стоявшую на резном умывальном столике у окна:

— Сначала смой остатки слизи.

Рэйвен сунула руку в воду, осторожно поболтала ею, стараясь не задевать внутреннюю поверхность чаши. Другой рукой взяла кувшин, тонкой струйкой осторожно полила на зудящую конечность. Тем временем Мириэль извлекла из шкафа стеклянную баночку, заполненную синеватой полупрозрачной мазью, сняла крышку. В воздухе распространился приятный холодноватый запах — смесь вербены, лаванды и розмарина с лёгким оттенком морозной свежести.

Мириэль щедро зачерпнула мазь из банки и вывалила Рэйвен в подставленную ладонь, осторожными лёгкими движениями распределила по всей поверхности пострадавшей кисти. Почти сразу перестало жечь и боль утихла.

— Хорошо, что следующий бал только через три дня, красные пятна как раз сойдут и ранки заживут, — улыбнулась Мириэль. — Постарайся больше ни за что… странное… не хвататься.

Рэйвен благодарно посмотрела на неё.

— Иди, переоденься к завтраку, — кивнула Мириэль. — Сегодня у нас День Памяти, ближе к полудню будет состязание бардов. Слышала, что даже кто-то из филидов принял приглашение нашего князя.

Ниеллен Стратимский задумчиво созерцал Лунное Дерево, готовящееся в ближайшие несколько часов расцвести. Случалось с деревом это крайне редко, примерно раз в триста-четыреста лет. И потому вокруг него собралась изрядная толпа наблюдателей, не желающих упустить ни мгновения. Сами цветки — ослепительно белые, испускающие дурманящий аромат, должны были раскрыться после захода солнца и восхода луны.

Мысли князя-пирата были далеки и от Лунного Дерева, и от двух красавиц-армид, сопровождавших его со вчерашнего вечера. Фаэррон знал о предпочтениях Ниеллена, и девушек приставил к нему именно таких, какие ему нравились — темненьких, худеньких, с большими оленьими глазами. Как выяснилось, они еще и в кораблях разбирались, и в стратегии и тактике ведения морских боёв, включая абордаж. И знали сезонные особенности розы ветров и морских течений. И множество других тонкостей, известных бывалым мореходам. Так что могли поддержать разговор. А ещё эти две армиды умели молчать и не мешать — и это было самым ценным их качеством.

«Подарок, конечно, замечательный, князь», — по губам Ниеллена скользнула лёгкая улыбка. — «Но с чего вдруг такая щедрость? Видишь во мне соперника, или просто мягко выключаешь из игры, чтобы под ногами не путался?»

Ниеллен догадывался, сколько сил и средств вкладывается князем Логрейна в обучение армид — все они были прекрасно образованы и воспитаны. И подозревал, что вряд ли это делается только для того, чтобы развлекать гостей задушевными беседами, песнями и танцами. И вряд ли ради плотских утех пресыщенных Старших — завоевать армиду было не так-то просто. У армиды мог быть покровитель, которому она обходилась весьма недёшево, но право стать им надо было ещё заслужить. А вот по какому принципу армиды делают выбор… Насколько свободны при этом, и насколько их выбор продиктован целями и задачами самого Фаэррона… Этого Ниеллен не знал.

И то, что ему в сопровождение выделили сразу двоих, было и лестно, и настораживало.

Армиды особо не навязывались, и не следовали повсюду за Ниелленом по пятам, но мягко пресекали все его попытки оказаться наедине с княжной Арденского Леса. Которых пока представилось не так уж и много. Фаэррон никогда не пускал ничего на самотёк, и княжну незаметно, но плотно опекали с момента, как она сошла на берег. И на балу князь Логрейна сразу дал всем понять, что на этом празднике Рэйвен под его личным присмотром.

«Что это? Долг сюзерена или брачные игры?» — мысленно усмехнулся Ниеллен. — «И в чьих интересах?»

То, что игры вокруг возможной будущей королевы развернулись нешуточные, Ниеллен узнал от сестры. Когда та вдруг явилась в Имданк. Якобы для того, чтобы положить конец их «вражде», которая слегка подзатянулась, даже по меркам Старших…

При встрече сестра напомнила ему лисицу, скрадывающую добычу. Он заметил характерный блеск в её глазах, который говорил о том, что Ниелле нашла себе новое развлечение. И по случайным её проговоркам примерно понял, в какую игру сестра намерена сыграть.

Ниеллен не собирался принимать ни чью сторону, он всегда был сам по себе, и намеревался сохранить такое положение вещей и в дальнейшем. Но впервые за долгое время князю Имданка было интересно.

Поэтому Ниеллен и позволил ей себя «уговорить». Он дал ей право распоряжаться голосами своего княжества на Совете Князей, тем более что, по его мнению, это сборище являлось абсолютно бесполезным. Он не заблуждался по поводу реальной расстановки сил — тройственный союз Логрейна, Синегорья и Арденского Леса был вполне способен раскатать в тонкий блин, особо не напрягаясь, и все остальные эльфийские княжества, и большинство хумансовских государств. За исключением, пожалуй, Аластрима, Беотии и Браддира — вотчины тёмных магов. Но до сих пор Ниеллена не слишком интересовало, из каких соображений эти трое терпят пустопорожние, ничего не решающие переговоры в Совете, и даже делают вид, что действительно согласны учитывать мнение Ниелле и всех остальных.

Очевидно, Фаэррон, Морион и Эндемион что-то затеяли. Князь Логрейна последние лет сто вёл подготовку к мягкому поглощению части беотийских земель, граничащих с Логрейном. Морион делал то же самое, на граничащих с Арденским Лесом территориях. А Эндемион обхаживал глав Горных Кланов, и, кажется, с гномами Луногорья даже уже достиг каких-то предварительных договорённостей.

«Неужели они и впрямь сделали ставку на восстановление Древа и королевства?» — размышлял Ниеллен. — «И намерены усадить на трон Рэйвен и… кого?»

Княжич Синегорья, который до недавнего времени в брачных играх вокруг княжны Арденского Леса был явным фаворитом, из состязания внезапно выбыл. Ухитрившись влюбиться со всем пылом нерассуждающей первой любви в совершенно неподходящий для этого объект.

«А Мирверин с компанией кого в короли наметили?» — князь-пират задумался. Их кандидат пока вообще не просматривался. Рованиона они сами же из списка и вычеркнули, «милый котик» тоже явно королевских амбиций не выказывал. Остальные семеро из списка одобренных Советом, на праздник приехали, но занимались чем угодно, а не пытались очаровать княжну.

«Должно быть, Фаэррона испугались», — мысленно усмехнулся Ниеллен.

Репутация князя Логрейна была такова, что Старшие без веских на то оснований с ним предпочитали не связываться. Фаэррон не мстил по мелочам. И всегда следовал правилам чести с теми, кто сам их соблюдал. А это редкость среди Старших.

… Получив не единожды горький опыт предательства, Ниеллен хорошо уяснил, что тот, кто устанавливает правила игры, далеко не всегда сам им следует. И любой честный игрок в игре по чужим правилам обречён на проигрыш. И Ниеллен научился, отстаивая свои интересы, действовать жёстко и даже жестоко, никому больше не веря на слово, и соблюдая правила чести лишь с теми, кто сам их не нарушает — в этом они с Фаэрроном были схожи…

Но неизменно у тех, кто пытался серьезно навредить князю Логрейна или покуситься на его жизненно важные интересы, начинались проблемы. Разные. И много. И одновременно. Вдруг резко учащались приграничные стычки с дотоле мирными соседями, разрывались неожиданно контракты с проверенными и надёжными партнёрами, внезапно шли прахом долго и любовно выстраиваемые интриги… И всё происходило как бы само собой.

И князь-пират понимал, как Фаэррон этого добивается. В малочисленном сообществе Старших каждый связан со всеми остальными, зачастую неочевидно и парадоксально. Родство по крови, родство по магии, долг жизни, кровные клятвы рода и личные обязательства, любовь, дружба, ненависть — вот что до сих пор скрепляло их в единое целое. Несмотря на то, что столица разрушена и Тайных Троп между княжествами не осталось. Зная и понимая взаимосвязи, и владея искусством интриг, влиянием, военной силой и ресурсами, можно добиться любого результата.

Даже он, князь-пират, одиночка, является частью этой паутины связей, что бы там не думала об этом наивная княжна Арденского Леса, грезящая о штурвале «Когтя Стратим» и сотворившая из него для себя некий символ недоступной ей свободы. Когда он на балу считал этот образ (уж собственный-то штурвал он и в горячечном бреду не спутает ни с каким другим) из поверхностных фоновых бликов её ментального щита, то даже слегка опешил. Потому и стребовал с Рэйвен два танца: хотел понять, что это значит. А когда увидел Фаэррона, ну уж чересчур основательно отыгрывавшего роль сюзерена княжны, его интерес к ней кратно возрос.

Краем сознания Ниеллен отметил, что его спутницы слегка напряглись. И это могло означать, что в поле их зрения появился объект повышенного, но пока не вполне понятного интереса их князя. И действительно, он увидел Рэйвен, пришедшую посмотреть на Лунное Древо в сопровождении Мириэли.

Княжна выглядела рассеянной и задумчивой, на губах блуждала мягкая улыбка. И он решился подойти, тем более что повод Рэйвен ему предоставила. Утром у пруда Ниеллен успел заметить её стремительный бросок от кустов к деревьям. И ни капли не сомневался в двух вещах. Во-первых, древолаз в декольте Ниелле попал не без помощи княжны. Во-вторых, Рэйвен довольно долго просидела в своём укрытии, и в неудобной позе, судя по скованности движений во время бега. И вряд ли она там именно поджидала его с сестрой в надежде услышать что-то интересное. Иначе продолжила бы сидеть тихо и незаметно.

Князь-пират легко поднялся со скамьи, улыбнулся армидам:

— Вынужден покинуть ваше прелестное общество, дамы. Предлагаю встретиться в Зале Дарианы и продолжить наше увлекательное общение. Примерно через четверть часа.

Он подчёркнуто не скрывал намерений и заодно дал понять армидам, что ничего каверзного сейчас не затевает. Тем более что пока Ниеллен не видел необходимости тащить княжну в уединённое место, ни в романтических целях, ни в каких других.

Он подошёл к Рэйвен и Мириэли, чуть склонил голову, приветствуя обеих.

— На два слова, княжна, — сказал он.

Мириэль сузила глаза, но Рэйвен чуть заметно покачала головой и оперлась о предложенную ей руку.

— Мы будем в Зале Дарианы, — улыбнулся Ниеллен.

И он действительно повёл княжну именно туда, надеясь, что четверти часа ему хватит, чтобы услышать ответ на интересующий его с самого утра вопрос. От кого княжна пряталась в своём колючем укрытии и почему она действовала именно так, устроив переполох и постаравшись сбежать незамеченной? И заодно узнать, насколько Фаэррон лично заинтересован в княжне, и до какой степени жёстко намерен её защищать.

В Зале Дарианы княжна разглядывала картины на стене внимательно и с таким неподдельным интересом, что Ниеллен ей даже позавидовал: сам он давно уже ни в чем не находил ни прелести, ни новизны.

Даже пиратство превратилось в рутину, с редкими эксцессами, когда добыча оказывалась слишком зубастой. Они с Ортханком, князем наёмников, ещё лет пятьсот назад поделили сферы влияния. Ортханк имел стабильный доход от сопровождения торговых караванов, и по суше, и по морю. И между ними существовала договорённость: караваны, сопровождаемые стругами Ортханка, Ниеллен не трогает, за что ему идёт небольшой процент от стоимости весьма недешевого контракта на охрану. В свою очередь, если кому-то из торговцев жадность настолько застила глаза, что он отказывался от контракта с Ортханком, полагаясь на собственные силы и удачу, Ортханк уведомлял об этом Ниеллена. Само собой, за некоторый процент от добычи.

И в поисках Стратим уже не было ни интереса, ни надежды. Ниеллен ещё лет триста назад пришёл к выводу, что она действительно покинула Элиндар. Он больше не чувствовал её незримого присутствия за своим плечом. И поиски продолжал, скорее, по инерции, и из присущего ему упрямства.

Ниеллен отметил, что Рэйвен старается беречь правую руку и изредка чуть морщится. Недолго думая, ухватил её за запястье и развернул к себе. Как он и думал, ладонь и пальцы оказались сплошь в мелких, и надо полагать, болезненных ранках.

Ниелле не повезло значительно больше — ближайшие дня три платья ей придётся носить только закрытые, под горло. Он нашёл взглядом сестру: та с болезненной улыбкой наблюдала за ссорой, судя по напряжённым лицам, Рованиона и Ниевары. В их с Рэйвен сторону она не смотрела, но Ниеллен на всякий случай встал так, чтобы загородить княжну от любопытствующих.

— И на будущее, княжна, обзаведись для таких случаев перчатками из драконьей кожи, — одновременно залечивая Рэйвен руку с помощью водной магии, сказал он.

— Мне жаль, что так вышло, — вымученно улыбнулась княжна, не удержавшись от виноватого взгляда на Ниелле.

Ниеллен усмехнулся: сестре он не сочувствовал ни капли, и даже испытывал лёгкое злорадство. И избавлять её от последствий близкого контакта с древолазом не стал, хотя мог, будучи довольно сильным водным магом и целителем. Ещё и потому, что, несмотря на довольно сильную боль, Ниелле всё-таки устроила ему допрос по поводу его намерений, и не преминула закатить скандал.

— Позволь спросить, — с усмешкой поинтересовался он. — Чем тебя успела разозлить моя сестра?

— Я не хотела ей навредить, — Рэйвен вздохнула. — Сама не ожидала, что так выйдет.

— А она-то надеялась с тобой подружиться, — преувеличенно сокрушённо вздохнул в ответ Ниеллен и едва подавил улыбку, заметив, что Рэйвен ощутимо передёрнуло при слове «подружиться».

Ниелле действительно намеревалась. Если, конечно, Фаэррон и Мириэль ей такую возможность предоставят. А в этом Ниеллен сомневался. Но наблюдать за попытками сестры подобраться к княжне, возможно, будет небезынтересно.

— Так зачем, Рэйвен?

— Сидеть в кустах сил не было больше, — она слабо усмехнулась. — Думала отвлечь и незаметно уйти.

— А зачем ты в них сидела? Пряталась от кого-то?

— Просто порвался шнурок, и амулет улетел в кусты. Я его нашла, но слишком… промедлила с выходом… Трижды…

— Ясно, — усмехнулся Ниеллен.

Вопрос «почему трижды», он задать не успел. В зале появился Фаэррон и направился прямиком к ним. Он пришел за княжной, и та без колебаний позволила себя увести. Его же князь Логрейна подчёркнуто проигнорировал, чем слегка разозлил.

«Ты сам подсказал мне, князь, в какую игру можно с тобой сыграть», — Ниеллен мысленно усмехнулся, глядя им вслед. — «Хотя приз проблемный. На плечо княжну Арденского Леса не закинешь, и в трюме корабля не увезёшь. Ещё и с Морионом вступать в прямой конфликт — такое себе развлечение».

Но вот достанет ли сил сыграть с князем Логрейна на равных? И то, что у Ниеллена не было в этом уверенности, придавало дополнительный соблазн и остроту предстоящей игре.

Залов, посвящённых Второму Эону, в замке Фаэррона насчитывалось пять, четыре посвящались битвам и катастрофам, а пятый — Дариане. Все они представляли собой круговую панораму с трехъярусной смотровой площадкой по центру. Площадку от монументальных сюжетных полотен на стенах отделял широкий предметный план с искусно раскрашенными статуями в динамичных позах, макетами построек и даже реальными предметами той эпохи.

Но Кейре не слишком нравились батальные сцены, и армида увела Риана в зал, посвящённый Дариане времён её расцвета. Здесь тоже было всё сделано красиво и основательно. Смотровая площадка имитировала крышу дворца Аэриона, выстроенного вокруг Изначального Древа.

На стенах изображалась замкнутая горная гряда с несколькими живописными водопадами и четырьмя нитями канатной дороги. По гряде уступами к долине спускались террасы с садами, лугами, прудами и аккуратными домиками с тёмно-пурпурными блестящими крышами, в которых отражалось закатное небо с редкими перистыми облачками. И Риан даже проникся щемящим чувством потери: он видел Дариану относительно недавно и знал, как полуразрушенный город выглядит сейчас.

С Кейрой Риан почти всю ночь и часть утра провел в задушевной беседе и, кажется, армида была настроена продолжить общение. Ему, с одной стороны, приятно было вспомнить Фарренталь, где они и познакомились, да и сама Кейра ему нравилась. Но, с другой стороны, он уже начал уставать от её повышенного внимания.

К тому же, настроение княжича стремительно портилось от лицезрения неподалёку Эмор, воркующей с Мирверином. Будь он опытнее в подобных играх, заметил бы демонстративность их жестов, подчёркнуто нежных и заботливых. Но ревность и обида туманили ему голову, Риан с трудом подавил желание подойти и, взяв Эмор за плечи, хорошенько её встряхнуть. А затем увести отсюда — куда угодно.

— Улыбайся, — одними губами сказала ему Кейра, изображая, что смахивает какую-то невидимую пылинку с его рукава.

Но он уже и сам вспомнил, что накануне вечером они с Эмор не только поссорились, но и расстались. Отвёл взгляд. И невольно вздрогнул, на время даже забыв о собственных переживаниях.

В нескольких шагах от него Ниеллен одной рукой крепко держал Рэйвен за запястье, а второй, кажется, залечивал ей руку, судя по коротким всплескам водной магии. До Риана донёсся обрывок их негромкого разговора.

— И на будущее, княжна, — с усмешкой сказал князь-пират. — Обзаведись для таких случаев перчатками из драконьей кожи.

Ответа подруги он не расслышал, но заметил их быстрые взгляды на Ниелле, одетую сегодня в строгое тёмное платье с глухим воротником под горло. В глазах Ниеллена светилось лёгкое злорадство, а Рэйвен выглядела чуть смущённой и виноватой.

«Что между ними произошло?» — насторожился Риан. — «И, главное, когда успели?»

В зале появился Фаэррон, одетый, как всегда, в тёмное, с лёгким оттенком продуманной элегантной небрежности. И взгляды всех присутствующих немедленно обратились на него. Князь словно бы распространял вокруг себя особую ауру силы, уверенности и власти. Он подошёл к Рэйвен, улыбнулся, полностью игнорируя Ниэллена:

— Вот ты где.

Помедлив, Рэйвен вежливо улыбнулась Ниэллену и, взяв Фаэррона под руку, ушла вместе с ним. Риану очень не понравилось мечтательно-хищное выражение на лице князя-пирата, проводившего их долгим взглядом.

— Может, пойдём в парк? — подавив вспышку раздражения, предложил Риан.

— Пожалуй, что и пора, — согласилась Кейра. — Состязание бардов вот-вот начнётся.

Они вышли в парк, по аллее, с обеих сторон обрамлённой фонтанами, скамейками и статуями, добрались до каскада прудов. Здесь для бардов установили небольшую летнюю сцену с невысоким подиумом и матово мерцающей арочной крышей, походящей на ракушку жемчужницы. Скамейки, кресла и стулья для зрителей разместили на невысоких холмах, амфитеатром окружающих низину со сценой.

Фаэррон и Рэйвен сидели рядом, в высоких креслах, установленных по центру в первом ряду — видимо, на этом турнире подруге отводилась роль «княгини». Князь что-то негромко ей объяснял, а она улыбалась, ничуть не смущённая тем, что её рука на подлокотнике накрыта его рукой, как и положено по княжескому протоколу. По бокам от них разместились Хранители Песен, Благозвучия и Гармонии — все те, кто должен был оценивать участников. Барды находились чуть поодаль, готовясь к состязанию и настраивая лютни и арфы.

Зрителей собралось немало, Риан остановился, оглядываясь в поисках свободного места. Кейре кто-то из армид помахал рукой и она повела княжича за собой. Все места и здесь были заняты, но тут же кто-то из слуг принёс для них два лёгких кресла.

— Отсюда видно и слышно лучше всего, — улыбнулась Кейра.

И действительно, с этого места была видна и сцена, и Хранители, и Фаэррон с Рэйвен, по всей видимости, увлечённые беседой. Но вот к ним подошёл Распорядитель Турнира и что-то негромко сказал, склонившись к князю. Тот кивнул и Распорядитель поднялся на сцену и поднял руку с жезлом, призывая зрителей к тишине.

Состязание началось. Барды один за другим выходили на сцену, исполняли одну-две баллады и уступали место следующим участникам. Пели они строго в хронологическом порядке. Первые баллады посвящались Игре Первооснов, в результате которой появились первые звёзды и планеты, вращающиеся вокруг них. Затем начались повествования о сотворении Элиндара, его Природы, Магии и Жизни. Через пару часов барды добрались, наконец, до событий Второго Эона.

— Хорошо поют! — раздался насмешливый голос, без труда покрывая весь амфитеатр. И все немедленно повернули головы в сторону источника звука.

Риан, до сих пор не уснувший только потому что Кейра периодически легонько похлопывала его по руке или тыкала пальцем в бок, встрепенулся.

На вершине холма стоял высокий мужчина — растрёпанный, бородатый, в потрепанном плаще, отороченном изрядно полысевшим мехом. Более всего он походил на бродягу или разбойника. Но его голову украшал венок из березовой ветки, а в руке он держал небольшую серебряную арфу.

— Талеесин! — слышался отовсюду взволнованный шёпот. — Это сам Талеесин!

Риан не был ни поклонником, ни знатоком песенного и музыкального искусства, но это имя было ему знакомо. Талеесин был едва ли не самым известным филидом — певцом и музыкантом, обладающим особым даром. Слушая голос филида, можно было буквально увидеть то, о чём он поёт, и даже ощутить себя героем песни.

У филидов не было письменности, все предания и сказания передавались изустно, в песенном стиле. И пели они совершенно беспристрастно обо всех исторических событиях, не льстя и не прославляя древних и нынешних правителей. С филидами Риану встречаться доводилось — в Арденском Лесу и в Синегорье обосновались несколько общин, покинувших Аластрим после Кэр-Лайонской Резни.

Когда Талеесин проходил мимо них с Кейрой, Риан успел рассмотреть тонкие светящиеся кольца вокруг зрачков на серых в крапинку радужках глаз и… небольшой костяной гребень, чуть выступающий из-под спутанных волос филида.

— Он вардан? — с удивлением глянул Риан на Кейру.

— О, — та мечтательно улыбнулась. — Он ещё и Помнящий.

Отличительной особенностью расы варданов было наличие у них родовой памяти. Они могли вспомнить события из жизни своих давно умерших предков, причём в таких подробностях, словно сами их проживали. Чаще всего глубина воспоминаний не превышала пять-шесть поколений непосредственных предков. Но некоторые — их называли Помнящими — могли «прочитать» всю наследственную «летопись» своего рода. А иногда, крайне редко, рождался тот, кого называли Aer Venta, Память Мира. Им были доступны воспоминания всей расы, начиная от прародительницы — Вардааны.

Талеесин спустился к сцене и направился прямиком к Рэйвен и Фаэррону. Те поднялись, приветствуя филида, а затем князь Логрейна, чтя древний обычай, и вовсе уступил ему своё кресло. Откуда-то немедленно принесли ещё одно и, повинуясь знаку Фаэррона, поставили рядом с Рэйвен.

— Что же, — сказал Талеесин, усевшись. — Позвольте и мне рассказать о временах стародавних.

Филид начал легонько перебирать струны, арфа вторила сильному голосу, рождая чистые до прозрачности хрусталя звуки и дивно вплетая их в напевный речитатив. Талеесин повёл рассказ о Дариане. И казалось, постепенно сама реальность вокруг менялась, повинуясь колдовству песни, словно расходились пыльные завесы времени, являя слушателям воочию то, что происходило тысячелетия назад.

И вот уже не холмы со зрителями и сцена перед тобой, а… вершина горной гряды с водопадом? И хрупкая черноволосая и черноглазая девочка осторожно усаживается в изящное ландо канатной дороги…

… Ландо замедлилось, достигнув нижней точки — берега озера, Вириэна выпорхнула из него и направилась к воротам, распахнутым настежь днём и ночью. Над ними возвышались изящные башенки, скорее, декоративные, чем оборонительные. Стражники даже голов не повернули в её сторону — стояли с копьями, словно мраморные статуи.

Древо занимало центр внутреннего двора, перед ним на земле располагался Звёздный Круг, выложенный драгоценными камнями, — Oronta Rie — с солнцем-Дарианой в центре и звёздами княжеств по внешнему ободу. Их было двенадцать.

Вириэна, хоть и торопилась, но всё же остановилась перед двумя высокими перекрещенными арками из синевато-серебристого металла. Магический портал запечатал Невлин, после того, как через него из гибнущего мира прошли в Элиндар драконы. Войдя в здание, Вириэна повернула налево, решив заглянуть в один из Кемперских Залов. К её досаде, там уже кто-то был. Досада перешла в панику, когда она поняла, кто.

… И в её памяти всплыл тот самый зимний вечер, когда всё это началось. Вириэна с подружками коротала время за вышивкой и задушевными разговорами. Все её подружки уже были в кого-то влюблены, и разговоры вертелись вокруг того, кто и как на кого посмотрел. Одна из подружек пристала к ней, требуя откровенности, и Вириэна, просто, чтоб от неё отвязаться, брякнула первое пришедшее в голову имя: Фаэррон!

Услышав имя, подружка посмотрела на неё широко распахнутыми золотистыми глазами и сказала:

— Я так и знала! Ты ведь ему предназначена!

— Что значит, предназначена? — удивилась Вириэна.

— Какая ты ещё маленькая, — снисходительно, и совсем по-взрослому, одними губами, улыбнулась подружка. — Пойдём, покажу.

И вся девичья стайка, с удовольствием бросив надоевшую вышивку, устремилась следом. Путь завершился в одном из Кемперских Залов.

— А ты знаешь, — со значением сказала подружка. — Что Фаэррон завершил эту картину в час твоего рождения?

— И что?

— А то! Разве ты не видишь, что девушка на всех его картинах — вылитая ты?

Она стала внимательно разглядывать синеглазую девушку на стене. Красивая… И как чудно играет солнечный свет на гладких каштановых волосах. Ничего похожего на то, что Вириэна видела каждое утро в зеркале, пытаясь уложить свои непослушные чёрные кудряшки хоть в какое-то подобие причёски.

Но подружки в один голос заверили её, что да, похожа. И она сдалась их уговорам и согласилась, что цвет глаз и волос бард просто мог не разглядеть в туманной Чаше Судьбы и придумал их, чуть-чуть не угадав. И было в этой мысли что-то очень приятное, остро волнующее, и даже… тёмное.

И вот с этого момента всё как-то невероятно усложнилось. Теперь она не могла посмотреть на барда без того, чтобы не залиться удушливым румянцем, а сердце так начинало биться о рёбра, что, казалось, его оглушительный стук эхом разносится по горам…

Она уже развернулась, чтобы тихонько уйти, но Фаэррон услышал её шаги и обернулся.

— А, это ты, королевна? — улыбнулся он. — А я вот смотрю на эту скалу на берегу Звёздного Озера и не могу понять, чего в ней не хватает.

Вириэна стала внимательно вглядываться в означенную скалу, и это помогло отчасти справиться со смущением. Крутая, поросшая мхом, со свисающими корнями деревьев, а где-то у самой вершины — тень, походящая на узкий вход в пещеру. Она вдруг заметила, что рядом с тенью стоит кувшин. Значит, действительно вход.

— А кто живёт в той пещере, у вершины? — спросила она.

— Не знаю, — пожал плечами бард. — Я его не видел. Может, друид, ищущий уединения.

— А как же он добирается до неё? — задумалась Вириэна. — Цепляется за корни деревьев?

— А ведь ты права! — рассмеялся Фаэррон. — Должна быть лестница. Широкая, вырубленная в скале, ибо решительно невозможно представить себе величавого друида, карабкающегося по веревочной лестнице или скачущего по камням подобно горному козлу.

— Фаэррон! — неожиданно для себя самой выпалила Вириэна. — Мне все говорят, что я похожа на девушку с твоих картин. Это действительно так?

Озадаченный бард окинул её долгим взглядом, потом посмотрел на картину, затем снова на неё, и снова на картину.

— Да, — признал он. — Сходство есть.

— Но ты же не веришь, что мы можем быть друг другу предназначены? Глупость же, да?

Он собрался ответить, что да, глупости всё это, но в последний миг передумал и сказал совершенно не это, потому что заметил в устремлённых на него, распахнутых и наполненных готовыми пролиться слезами глазах, мольбу и надежду.

— Всё может быть, королевна, — серьёзно и без улыбки ответил бард, подумав, что, возможно, кто-то другой причинит этому славному ребёнку боль, но только не он сейчас…

Напевный речитатив Талеесина внезапно оборвался, а следом умолкла арфа. И вновь вокруг были холмы со зрителями, молчаливыми, задумчивыми, неохотно выплывающими из грёзы, в которую их погрузил филид магией своей песни.

— Да, — Талеесин хрипло откашлялся. — Староват я уже для долгих повествований. Но если мне поднесут чарочку-другую земляничного вина, готов продолжить этот рассказ или усладить ваш слух новой песней.

По знаку Фаэррона тут же филиду поднесли требуемое. И он уже готовился, прикрыв глаза и с удовольствием вдыхая аромат вина, как вдруг рядом с ним откуда-то возник Ниеллен. Выглядел он даже не хмурым, а злым. От всегдашнего его ледяного спокойствия не осталось и следа. Зрители, ещё не отошедшие от грёзы, встрепенулись. И установилась полная тишина.

— Я готов поить тебя до самой твоей смерти всем, чем скажешь, филид, — громко произнёс князь-пират, и голос его буквально сочился ядом. — Если ты нам споёшь об играх. Славной. Маленькой. Девочки. Вириэны в Роксенском Лесу.

— Могу и спеть, — пожал плечами филид. — Отчего ж не спеть. Боюсь лишь, не все это оценят.

— Не оценят, — спокойно согласился Фаэррон и добавил, обращаясь к князю-пирату. — Прошлого не изменить, Ниеллен. Не береди свои раны. Сядь, насладись вином и музыкой.

Некоторое время князь Имданка молча смотрел на Фаэррона и его губы кривились в нехорошей усмешке.

— А, пустое, — наконец, негромко сказал Ниеллен, круто развернулся и ушёл.

Фаэррон подал знак Распорядителю Турнира. И тот поспешил продолжить состязание.

Милигет, родовой замок Сандаара

Рабы выглядели плохо и пахли ещё хуже. Но досадовать приходилось лишь на себя, так как Сандаар сам недостаточно чётко сформулировал приказ. Он лишь сказал доставить этих варданов в замок в Милигете живыми, но не уточнил, что обходиться с ними следует как можно бережнее.

Две женщины и старик — сложно было их найти, войска Императора Аластрима, подавляя десять лет назад мятеж в Кэр-Лайоне, почти полностью уничтожили последних варданов, ещё остававшихся в Аластриме. Маг с недавних пор задавался вопросом, осознаёт ли Ортон Пятый последствия своих действий.

Память каждого вардана хранит все события жизней его предков, начиная с Эпохи Великих Магов, когда родились Вардаана — мать всех варданов, и Ларн — отец всех ларнов. При грамотном использовании врождённого дара варданов можно получить ответы на все вопросы, найти разгадку всех исторических тайн. А ведь тот, кто знает прошлое, владеет ключом от будущего, ибо всё повторяется, раз за разом, круг за кругом.

Но Император Аластрима, похоже, руководствовался какими-то иными соображениями, раз фанатично истреблял древние расы, существовавшие в Элиндаре почти от начала его времён. Возможно, он желал стереть саму память о том, что было прежде, до того, как бывшая портовая девка Эсме, основательница нынешней правящей династии, воссела на престоле Аластрима. Нет, конечно, официально считалось, что династия начинается с Аллорана. Но Сандаар прекрасно знал, что Грайвен — прямой потомок Аллорана по мужской линии — не был отцом Ортона Первого. А вот кто им был… Этого, возможно, не знала и сама Эсмэ.

— Эрдо, — поморщился Сандаар. — Распорядись, чтобы их вымыли, накормили, и переодели. Через час приведи во двор.

Эрдо поспешил исполнить приказ, и через час рабов привели во двор. Выглядели они не намного лучше, но, по крайней мере, пахло от них не так ужасно. Радужные ободки вокруг их зрачков — тот признак, по которому вардана безошибочно отличали от человека, потускнели и едва мерцали. Кожные чешуйки с едва заметным зеленоватым отливом, в нормальном состоянии плотно прилегающие друг к другу, так что от человеческой кожи мог найти отличия только очень внимательный глаз, разлохматились, делая их похожими на линяющих змей. Они смотрели на верховного мага ничего не выражающими глазами, явно достигнув той стадии истощения, когда смерть — желательно быстрая и безболезненная, предпочтительнее дальнейших мучений.

Сандаар подошел к старику, которого поддерживали за руки две молодые женщины, так как он едва мог стоять. Он легко прикоснулся к его лбу, там, где багровело рабское клеймо, ощутив кончиками пальцев дрожь отвращения, прошедшую по телу вардана. Удалив клеймо, маг разомкнул ошейник и бросил его к ногам мужчины. Затем он удалил клейма с плеч женщин и снял с них ошейники.

— Вы более не рабы, и я буду говорить с вами, как со свободными людьми, — слегка усмехнулся Сандаар.

Все трое ахнули, глядя на Сандаара с сумасшедшей смесью непонимания, надежды и страха в глазах.

— Ну что же, свободные люди, вы вольны хоть сейчас выйти за ворота, никто вас не остановит. Но если вы окажете мне небольшую услугу, то через пять дней я лично посажу вас в Кэр-Лайоне на торговый корабль, который идёт к берегам Беотии.

— Что нужно сделать, господин? — справившись с волнением, старик выпрямился и высвободился из рук поддерживавших его женщин.

— Назови своё имя, свободный человек, — предложил маг.

— Сарен, господин.

— Был ли в твоём роду кто-то, живший на Маутхенте, Сарен? — Сандаар прекрасно знал ответ, но ему нужно было, чтобы эти трое по доброй воле и с величайшим рвением выполнили то, что ему нужно. Потому он и разыграл сцену с освобождением и даже собирался сдержать данное им слово в случае успеха.

— Да, господин. Моя прабабка, стало быть, их прапрапрабабка, — он мотнул головой в сторону женщин. — Родом с Маутхента.

— Значит, в твоей памяти есть этот остров, и ты можешь вспомнить его в мельчайших подробностях?

— Маутхент, — старик задумчиво пожевал губами. — Да, господин, я могу вспомнить этот остров.

— И мы сможем, господин! — хором сказали женщины и тут же вжали головы в плечи, испугавшись собственной смелости.

— Не просто вспомнить, — уточнил Сандаар. — А извлечь из памяти всё. Каждый камень, каждое дерево, каждую травинку, когда-либо виденную вашими предками.

— Я понял тебя, господин, — сказал Сарен, хмурым взглядом предупреждая женщин, чтобы молчали. — Но зачем тебе воспоминания об этой мёртвой глыбе камней?

— Не мне. Мораг.

— Разве Мать Тьмы не хранит в памяти всё, что когда-либо было, есть или будет в мире? — удивился старик.

— Если ты покопаешься в своей памяти, Сарен, — мягко улыбнулся Сандаар. — Во временах Эпохи Великих Магов, то найдёшь ответ на этот вопрос.

— Я спускался к тем временам, — ответил Сарен. — Когда был молод и полон сил.

— Тогда ты знаешь, что сотворила безумная Аласта.

Старик надолго задумался, прикрыв глаза и шевеля губами.

— Не самые лучшие воспоминания, — наконец, вымолвил он. — Мои предки были на одном из тех кораблей, которым удалось пройти сквозь Радужную Завесу, прежде чем хаос, порождённый Аластой, поглотил Элиндар.

— Ты многое помнишь, Сарен, — Сандаар смотрел на него с уважением, раздумывая о том, что возможно, старика стоит поберечь ради его уникальной памяти.

— Не такое уж это и благо, — вздохнул тот. — Так ты, господин, хочешь показать Матери Тьмы наши воспоминания? Думаешь, она возродит Маутхент?

— Я исполняю волю самой Мораг, — кивнул маг.

— Воля Матери Тьмы священна. Говори, что нам делать.

— Вам предстоит провести несколько дней подле алтаря Мораг, в мельчайших деталях вспоминая всё, что когда-либо видели ваши предки на Маутхенте.

— Ради Маутхента я готов к мучительной смерти на алтаре Матери Тьмы, — высоким надтреснутым голосом произнёс Сарен.

— О, ну в ваших мучениях нет нужды. Сложно вспоминать, корчась от боли. Но ты, скорее всего, не вынесешь взгляда Мораг, Сарен, — предупредил маг. — Твои внучки достаточно молоды и крепки, у них есть шанс выжить.

— Что ж, умру свободным, — ответил тот. — Об этом я даже не мечтал.

Женщины кивнули, всем своим видом выражая готовность участвовать в обряде, в чём бы он ни заключался.

— Тогда следуйте за мной.

Маг привёл их к подземному озеру, где накануне по его распоряжению установили три топчана, застланных мехом. Чтобы холод и прочие неудобства не отвлекали варданов от воспоминаний, Сандаар позаботился о тёплой одежде и о запасе еды. Предупредив Сарена, что они ни в коем случае не должны покидать пещеру, маг ушёл.

Утреннее «на два слова, княжна» от Ниеллена не слишком Рэйвен и удивили — это было ожидаемо. Тот, кто привык ходить по самому краю жизни, и должен был сразу же оглядеться по сторонам в поисках источника опасности. Даже если это всего лишь маленький древолаз, который вполне мог и сам прыгнуть или свалиться случайно с ближайшего дерева.

Но вот то, что пират посчитал нужным не только залечить ей руку, но и закрыть её своей широкой спиной во время этого действия от возможных зрителей, было неожиданно. Впрочем, Ниелле на них в этот момент на них и не смотрела — её внимание было приковано к оживлённо беседующим Рованиону и Ниеваре. В ту же сторону косился и Мирверин, делающий вид, что флиртует с Эмор, которая, в свою очередь, делала вид, что её нисколько не интересует Риан, находящийся в обществе армиды.

Рэйвен эта парочка — Рованион и Ниевара, тоже интересовала, с недавних пор. Но досье на них обоих было ну очень кратким и малоинтересным, и имелась пометка Мориона «уточнить у Фаэррона». Рованион с Ниеварой относились ко второму поколению Детей Старших, и были раз в семь старше Рэйвен. Поскольку княжна очень мало о них обоих знала, и слабо представляла, какие общие темы для беседы у неё с ними могут быть, она отложила решение задачи «подобраться поближе» на потом, до прояснения ситуации.

Отдельным вопросом было и то, почему Ниеллен не стал лечить сестру. У Рэйвен сложилось впечатление, что их «примирение» было не более чем видимостью, так как князя-пирата утреннее происшествие явно забавляло и он ни капли не сочувствовал Ниелле. Княжна не сомневалась, что сестре он ничего не расскажет, и более того, не намерен пользоваться столь примитивным рычагом шантажа как «наша общая маленькая тайна».

Рэйвен не заблуждалась насчёт Ниеллена, и знала, что он опасен. И досье на него читала — там и имена самонадеянных дев были, рискнувших эту глыбу льда попытаться растопить, да руки отморозивших, и обстоятельства, и что потом с ними стало. И других дев имена, в трюме корабля увезённых, а затем на Имданке замуж выданных. И имена Старших там тоже встречались. Но она не собиралась ни играть с князем Имданка в любовные игры, ни бросать ему любой другой вызов.

И, как ни странно, Фаэррона, своего сюзерена и защитника, Рэйвен опасалась намного больше. Просто потому, что князь-пират был ей понятен, а князь Логрейна — нет. С Фаэрроном она ни на мгновение не могла расслабиться, потому что его выпады всегда оказывались неожиданными. И слишком легко у него получалось смущать и задевать её, а в ответ она, пожалуй, и не могла ничего противопоставить. Напряженным пока выходило их общение, и слегка болезненным для самолюбия Рэйвен. Но это и привлекало — с таким стилем общения ей редко доводилось сталкиваться до сих пор. Да и кто рискнёт-то княжну Арденского Леса задевать да провоцировать? С какой-такой целью? Да и она сама так вот взяла, да и позволила в таком тоне с собою разговаривать. Любому желающему, ага.

Разве что Ханджер позволял себе язвить, поддевать, да провоцировать, но он сам по себе такой уродился, своеобразный и неспокойный. Да и, положа руку на сердце, пикировки с братом доставляли ей удовольствие и вносили некоторое разнообразие в её жизнь. Но ведь брат родной он ей, то есть вровень они с ним. Потому Рэйвен его могла осадить. А с Фаэрроном она… вровень ли? По статусу, да опыту, жизненному и прочему — определённо, нет.

Занятая всеми этими размышлениями, бардовские баллады княжна слушала вполуха. Пока не явился Талеесин.

Песнь эта её впечатлила. Еще и тем, что пел филид именно для неё, в этом она ни капли не сомневалась. Потому что, когда его пальцы начали легонько перебирать струны арфы, Рэйвен явственно ощутила мысленное прикосновение и отчётливо услышала:

«Смотри и слушай, дева, моя песнь — для тебя».

То, что вардан вообще обладает osanwe-menta — даром мысленного общения, не слишком её удивило: магия филидов воздействует именно на разум. А вот почему он счёл нужным послать ей такое незавуалированное предостережение — вопрос интересный. Филиды живут замкнутыми сообществами, их не волнуют ни игры смертных, ни игры бессмертных.

Для филида превыше всего сохранение Памяти. Вступая на эту стезю, они разрывают все родственные, дружеские и магические связи со всеми ныне живущими. Так что и выполнять чьё-нибудь поручение Талеесин не мог — филиды не служат никому.

Возможно, конечно, что он когда-то служил кому-то из Старших — тех, что предпочли поселиться среди людей и принять участь смертных — вечную спираль рождения, жизни и смерти.

… Жили такие Старшие дольше людей, раза в три-четыре, но рождались каждый раз с чистой памятью, познавая мир заново, обучаясь… И занимало это у них большую часть жизни, если не всю. Не говоря уж о том, что смертные Старшие, в отличие от эльфийских, вынуждены были существенную часть своего времени тратить на изучение истории. Потому что у того, кто не знает прошлого — нет будущего.

В своё время, чтобы уравнять шансы на выживание рас, опекаемых эльфийскими и человеческими Старшими, Великий Маг Невлин, одержимый идеей Равновесия, и создал расу варданов — Помнящих, подобно тому, как выводят новую породу лошадей… До Великого Искажения каждому из смертных Старших служили варданы, давая доступ к воспоминаниям своих прямых предков. А тот, кто знает прошлое — владеет ключом от будущего, потому что всё повторяется, раз за разом, круг за кругом.

После Великого Искажения… многое изменилось. И большинство варданов остались сами по себе, потому что… служить стало некому. Связи разорваны, искажены — можно всю жизнь потратить на поиски своего Старшего и… пройти мимо, не узнав, и не будучи узнанным. Поэтому и начали варданы искать себе новое применение и новый смысл жизни. И обрели его, объединившись с филидами. Потому что и для филидов, и для варданов превыше всего было сохранение Памяти…

В том, что песнь Талеесина — именно предостережение, Рэйвен не сомневалась: показать в одной сцене и зарождение любви, и скалу, с которой Вириэна в финале своей жизни бросилась в Звёздное Озеро — куда уж прямее.

«Ещё и облик девушки на фреске изменил, придав ей схожести со мной», — мысленно вздохнула Рэйвен. — «Видимо, для большей доходчивости».

Но само по себе, то, что показал филид, выглядело не более чем детской влюблённостью королевны и ответной снисходительностью взрослого, не решившегося обидеть ребёнка. В том возрасте, в каком предстала Вириэна в песне Талеесина, Рэйвен и сама… часто бывала кем-нибудь увлечена. И длилось это мечтательно-возвышенное состояние от нескольких дней до года, завершаясь так же внезапно, как и началось. Но объекты увлечения никогда об этом не оповещались. Потому что, как правило, были много старше самой Рэйвен — воины, друиды, барды…

Но увидела Рэйвен и ещё один намёк — Вириэна не сама обратила внимание на Фаэррона. Ей эту мысль даже не подсказали, а попросту навязали. Да и сам Фаэррон в этой сцене не производил впечатление знающего о связи своей Предопределённости с Предопределённостью королевны. Но во всём королевстве, видимо, никто в наличии такой связи не сомневался… И до сих пор не сомневаются — даже отец ей прямо об этом сказал накануне поездки.

«Да что толку об этом обо всём размышлять?» — мысленно одёрнула себя Рэйвен. — «Филид спел — я услышала. А обо всём непонятном лучше спрашивать у участников и очевидцев. Сам-то Талеесин вряд ли при сём присутствовал, в лучшем случае, кто-то из его предков в те времена побывал в Дариане. И, кстати, князь сам обещал откровенность… в разумных пределах. Вот и выясним эти пределы, раз уж выдалась такая возможность… узнать».

И Рэйвен стала вновь вслушиваться в баллады бардов, заметив заодно, что Талеесин уже ушёл — кресло, уступленное ему князем Логрейна, пустовало.

«Он пришёл сюда ради одной этой песни?» — удивилась княжна. — «Или его Ниеллен спугнул?»

И мысли Рэйвен невольно приняли другое направление. Она задумалась, зачем вообще князь-пират потребовал от филида спеть об «играх в Роксенском Лесу». Странно как-то до сих пор помнить детские обиды. Тем более с таким-то жизненным опытом, как у Ниеллена. Или что там такого произошло… неизгладимого? Ей припомнилось, что и отец говорил о Роксенском Лесе крайне обтекаемо, да и слова его памятны были о том, что и он сам, и другие князья дали клятву Аэриону не рассказывать о Роксенском Лесе и… Зеллорине. Который входил в ближний круг Вириэны.

«А ведь именно Ниеллен убил Зеллорина в поединке», — подумалось ей. — «И оба они из Первых Детей Старших… Как и Вириэна…»

— Осталось выслушать одного, — негромко сказал Фаэррон в небольшой паузе между выступлениями. — И до восхода луны ничего интересного не предвидится.

— А как же продолжение нашего вчерашнего разговора? — с лёгкими нарочито жалобными нотками в голосе поинтересовалась Рэйвен.

— Ты хочешь продолжить беседу сейчас? — чуть усмехнулся князь.

— Я бы и сейчас, и еще пару дней, — усмехнулась она в ответ. — Посидела бы где-нибудь в полной и абсолютной тишине.

— Не любишь музыку? — он бросил на неё быстрый внимательный взгляд.

— Люблю, но не в таком количестве, — помедлив, добавила. — Признаться, я надеялась услышать сегодня хотя бы одну из твоих баллад. Желательно в твоём исполнении.

— Старые песни мне самому уже набили оскомину, — улыбнулся Фаэррон. — А новых я пока не сочинил.

Тем временем последний из участников завершил выступление и Распорядитель Турнира объявил, что состязание продолжится завтра, после заката.

— Скажи, князь, — Рэйвен задумчиво посмотрела на Фаэррона. — А когда филид поёт, все видят одно и то же? Или каждый своё?

— Хм, — Фаэррон ответил ей не менее задумчивым взглядом, по губам скользнула едва заметная улыбка. — Глядя на что-либо, всегда каждый видит только своё. И не важно, поёт ли при этом филид.

И Рэйвен промолчала, не стала задавать следующий вопрос, который буквально щекотал ей кончик языка: о цвете глаз девушки на стене.

— Что ж, — князь поднялся из кресла. — Я провожу тебя до твоих покоев.

— Кстати, — вдруг вспомнила Рэйвен. — Заодно летописи покажу. Отец сказал, что тебе будет небезынтересно на них взглянуть. Мой брат привёз их из Кэр-Лайона.

— Хорошо, взгляну, — кивнул Фаэррон.

Большую часть пути они проделали молча, князь новых тем для разговора не предлагал, и выглядел слегка задумчивым. Рэйвен и самой было о чём поразмышлять. У неё возникло странное чувство, что начинает складываться какая-то мозаика, но является ли она частью картины, и нужно ли вообще её собирать, она не была уверена.

Возле крыльца Фаэррон остановился.

— Ниеллен не сможет тебе рассказать об играх в Роксенском Лесу, — негромко и серьёзно произнёс он. — Потому что его связывает ещё более жёсткий обет молчания, чем даже меня или… твоего отца.

— Зачем ты это мне говоришь? — удивлённо посмотрела она на него.

— Затем, — лёгкая усмешка скользнула по губам князя. — Чтобы ты не искала встречи с пиратом именно по этой причине.

— Значит, по другой причине искать с ним встречи можно? — невинно улыбнулась Рэйвен.

Он склонил голову набок, разглядывая её с чуть насмешливым интересом.

— Тогда, может быть, ты мне сам расскажешь, — она вздохнула. — Об этих… играх? В тех пределах, в которых не связан… клятвой?

— Смотря что сейчас движет тобою, княжна, — пожал плечами Фаэррон. — Если простое любопытство, то нет, не расскажу.

— А если… не простое? — осторожно поинтересовалась Рэйвен. — Если уже образовалось столько непонятных пересечений истории Вириэны с историей моей собственной семьи, что это начинает мешать мне жить?

И вновь быстрый внимательный взгляд, и уголки губ князя на миг дрогнули и приподнялись.

— Меня не столько сами игры интересуют, — Рэйвен поняла, что Фаэррон делиться воспоминаниями о Роксенском Лесе не слишком желает, и спросила иначе. — Сколько мне хочется понять, какой была… королевна и… вообще… Первые Дети Старших, и что ими двигало.

— Королевна, — задумчиво проронил князь. — Первое дитя Старших… Чудо, сродни сотворению мира… Так мы и её, и других Первых Детей воспринимали… Любое их желание исполнялось с величайшей радостью… И ограждали мы их от любой опасности, от малейшей боли… Потому и не научились они чувствовать… боль чужую.

Он надолго замолчал, глядя невидящими глазами на светильник в руке одной из «Прекрасных Возлюбленных», Рэйвен молчала тоже. Князь вроде бы и не сказал почти ничего, но всё было понятно.

— Ладно, — Фаэррон кивнул. — Пойдём смотреть твои летописи.

Он открыл перед ней дверь, пропустил. Рэйвен чуть замешкалась, вспоминая, как именно нужно себя вести в том случае, когда приглашаешь в свои покои хозяина замка, у которого ты сейчас в гостях. Затем направилась к лестнице — в любом случае она должна подниматься по ней первой.

Анфилада комнат, которую надо было преодолеть, чтобы добраться до малой гостиной, показалась ей бесконечной. Фаэррон шёл следом в паре шагов позади — всё в пределах этикета, но Рэйвен волновалась и чувствовала себя очень скованно.

«Я сейчас на чужой территории», — сказала она самой себе. — «В этом всё дело».

Оказавшись в гостиной, она указала Фаэррону на самое удобное, по её мнению, кресло и, дождавшись, когда он сядет, открыла дверь в спальную комнату. Оставив её приоткрытой, извлекла тубус с летописями из сундука возле ложа под балдахином — времени разобрать вещи, привезённые с собой, у неё пока не нашлось. И вернулась в гостиную, не забыв закрыть дверь, ведущую в спальню. Едва ли не впервые в жизни она была благодарна Мириэли за жёсткую муштру при обучении правилам этикета — выполнение всех этих «ритуальных» действий позволило ей, наконец, справиться со смущением.

— Здесь летописи, — сказала она, положив тубус на столик рядом с креслом Фаэррона, и присаживаясь на софу. — И схемы, которые я чертила, изучая летописи. Буду признательна, князь, если ты ознакомишься и с моими выводами.

— Обязательно, — улыбнулся он, встал, взял тубус. — Увидимся на закате, княжна. Возле Лунного Дерева.

Она проводила его до арки и ушла в спальню. Обессиленно присела на ложе, остро недовольная собой и своим внезапным смущением. Фаэррон не делал ничего такого, на что стоило бы так остро реагировать.

«Возможно, всё дело в том», — мрачно размышляла она. — «Что пока у меня не получается установить личные границы в общении с ним».

Проблема заключалась в том, что Рэйвен не могла понять, где именно должны пройти эти самые границы, и не поздновато ли уже их устанавливать.

В Доме Иолана даже комнаты, используемые для приёма гостей и переговоров, более всего походили на любовные гнёздышки, чем на что-то ещё. Устланный мягкими коврами пол, зеркала на потолке и в проёмах между высокими витражными окнами, статуи полуобнажённых мужчин и женщин в игривых позах, мягкие кушетки и пуфики. Стены сплошь покрывали гобелены, романтично живописующие жизнь лесных эльфов, танцующих при лунном и солнечном свете в одеяниях, которых не постыдился бы и Старший на балу.

Мирверин, босой, в свободной белой блузе и мягких шоссах, вольготно расположился в массивном кресле под меховой накидкой. Чуть поодаль от него стоял прекрасной работы наборный столик, с чернильницей и стопкой пергаментов. Князь Иолана внимательно читал свиток, испещрённый рунами, время от времени хмурясь и недовольно поджимая губы.

— Скучно, — он небрежно бросил свиток на стол, гибко потянулся, лениво перевёл взгляд на двух эльфиек, напряжённо застывших в изящных позах на жёстких стульях с высокими черными коваными спинками в шагах десяти от него.

Дебютантки, светленькая и тёмненькая. Обе юные, хорошенькие, одетые в серебристый шёлк, мягко ниспадающий с приоткрытого хрупкого плечика и струящийся с тихим шелестом при малейшем движении. Обе знали, зачем они здесь. И трепетали в ожидании, когда Старший, оказавший им честь своим выбором, обратит на них внимание.

Обеих, что Мирверина немного удручало, пришлось привезти с собой из Иолана. В Логрейне, Синегорье, и Арденском Лесу игры с лесными эльфами и даже с полукровками не приветствовались. Но фронтиры всегда в этом смысле скучны, это Мирверин хорошо помнил по Милигету, когда тот ещё был эльфийским. А Логрейн всё-таки своего рода столица, пусть и не столь роскошная, как Дариана, так что эта строгость нравов была князю Иолана слегка непонятна. Здесь и армиды, красивые, явно воспитанные и образованные так, чтобы доставлять удовольствие мужчине самим фактом своего существования… были не слишком доступны.

— Ты, что слева, — Мирверин мягко улыбнулся. — Подойди.

Тёмненькая вздрогнула, испуганно распахнула глаза и встала, затем неуверенно сделала маленький шажок в сторону князя.

— Медленней, — мурлыкнул Мирверин, его янтарные глаза чуть мерцали.

Девушка двигалась скованно, явно непривычная к туфелькам на очень высоких каблуках, которые её заставили надеть. И её смущал высокий боковой разрез платья, при каждом шаге открывающий длинную стройную ножку.

— Сядь, — Мирверин глазами указал на подушку, лежащую слева у его ног.

Та осторожно села, смущаясь мягкостью шёлка, беззастенчиво льнущего к телу. Мирверин ухватил её за гладкие волосы, впрочем, стараясь пока не делать больно, и прижал щекой к своему бедру. Она испуганно ойкнула и невольно ухватилась обеими руками за его ногу. Он слегка поморщился — даже сквозь ткань её тонкие пальцы показались ему ледяными.

— Сядь, как тебе удобно, — князь вздохнул. — И руки согрей, прежде чем хвататься.

Не без раздражения Мирверин пронаблюдал, как она неловко возится, устраиваясь на подушке.

«Амитте, в лучшем случае», — решил он. Девушка, боящаяся мужчин, в его гареме могла стать только «мышкой».

— Теперь ты, — перевёл он взгляд на светленькую.

Та оказалась смелее и явно сделала выводы. Шла медленно, танцуя, и бросала на князя короткие взгляды из-под трепещущих ресниц. Недостаток опыта ей восполняли природная грация и пластичность. Она слегка заинтересовала Мирверина. Свободной ногой князь передвинул подушку, лежащую справа, так чтобы она оказалась между его расставленных ног.

Светленькая на миг застыла, но всё-таки дошла до подушки и грациозно опустилась перед ним на колени, сложив руки на своих бёдрах, вскинула на Мирверина вопрошающий взгляд. Тот с лёгкой усмешкой глазами указал ей на большую серебряную пряжку своего пояса.

Это было одним из его небольших развлечений: пряжка с секретом. Так просто не расстегнуть. Иногда девушки до четверти часа возились с ней, смущаясь и расстраиваясь от собственной неловкости — порой наблюдать за этим было забавно. Иногда он говорил им, в чём секрет. Иногда нет.

Пряжка иногда использовалась им и в играх с робкими девами без любовного опыта, которых он доводил до состояния острого вожделения, на что обычно требовалось время. Добивался Мирверин этого, конечно же, не грубо и напористо, а тонко, постепенно. Доверительные беседы с паузами и красноречивыми умолчаниями, маленькие общие тайны, короткие частые взгляды без нарочитости, лёгкие вздохи, случайные касания… Флером — даром соблазнения, Мирверин пользовался крайне редко — потому что скучно, и сродни самоудовлетворению. Намного интереснее сделать так, чтобы амитте сама его захотела, сильно и искренне. И только после того, как девушка начинала ему по-настоящему доверять и считать себя особенной для него, начинался второй этап. Он создавал для неё иллюзию того, что именно она контролирует ситуацию и соблазняет его.

В кульминации игры Мирверин предоставлял ей такую возможность. И… возникала какая-нибудь непреодолимая преграда. Например, в виде пряжки. Бывало, амитте плакали из-за собственной неуклюжести, страдали, потому что искренне считали себя виноватыми в том, что ничего не вышло. Играл Мирверин и в другие игры, нацеленные на полное лишение амитте чувства собственного достоинства и уверенности в себе.

Светленькая оказалась не только пластичной, но и сообразительной, что уже само по себе было неплохой заявкой на «анмети» — таких женщин стоило обучать искусству изощрённых любовных игр, и князь Иолана не жалел на них ни времени, ни сил, добиваясь совершенной огранки. После двух неудачных попыток девушка оставила в покое пряжку и сосредоточилась на соблазнении самого Мирверина — вкрадчивыми, мягкими касаниями и движениями. И он уже начал склоняться к тому, чтобы дать ей подсказку.

— Развлекаешься? — голос Ниелле, незаметно вошедшей, и видимо, некоторое время наблюдавшей, звучал насмешливо. Рядом с ней стояла Инелле, глядя на Мирверина с лёгкой досадой.

Мирверин недовольно поморщился и собрался жестом отослать дебютанток.

— Пусть останутся, — усмехнулась Ниелле. — Тёмненькая хороша.

— Подарить? — усмехнулся в ответ Мирверин. Тёмненькая вздрогнула и прижалась к его ноге чуть сильнее. И это показалось ему забавным — будущая амитте, кажется, сочла его менее опасным, чем незнакомую Старшую.

— Оставь себе, — Ниелле уселась на софу слева от Мирверина. — Мне нравятся мальчики.

Мирверин отослал дебютанток, шепнув светленькой, чтобы пришла на закате. Это Ниелле ни во что не ставила лесных эльфов, отказывая им в наличии ума и свободной воли. А князь Иолана понимал, что в присутствии тех, у кого есть уши и язык, лучше не говорить лишнего.

Инелле выбрала другую софу и принялась разглядывать деревце с пурпурными листьями, стоящее в выложенной камушками кадке.

— С чем пожаловали? — поинтересовался Мирверин.

— Время тает, — сказала Ниелле. — Нам установили чёткие сроки, когда она должна оказаться в… ты сам знаешь, где… И готовая…

— Кто установил, тот пусть и исполняет, — пожал плечами Мирверин. — Я ему не слуга.

— А в лицо ты Нашему Другу это скажешь? — вкрадчиво поинтересовалась Инелле, оторвавшись, наконец, от созерцания пурпурного деревца.

— Может, и скажу, — усмехнулся князь Иолана. — Когда-нибудь.

— Какой ты смелый, — преувеличенно восхищённо похлопала глазами Ниелле. — Может, тебе напомнить? Как ползал возле его сапог?

— Давай обойдёмся без вот этого всего, — Мирверин скучающе посмотрел на её строгое платье, спросил с ехидным сочувствием. — Что, до сих пор жжёт?

Та злобно сверкнула глазами, но промолчала.

— Тем не менее, — спокойно заметила Инелле. — Не пора ли уже хоть что-то предпринять? Или так и будем наблюдать за дикаркой из фронтира, бездарно соблазняющей князя Логрейна?

— А она соблазняет? — приподнял брови Мирверин. Из уст «Княгини Болот», как он про себя называл Инелле, фраза «дикарка из фронтира» звучала забавно. — Пока я вижу только Фаэррона в роли сюзерена и довольно неплохо для «дикарки из фронтира» воспитанную юную деву, скромную и послушную.

— Очень скромная, — возмущённо фыркнула Ниелле. — В первый же день розу своему сюзерену вручила!

— Принял же, — усмехнулся Мирверин. — Значит, всё Фаэррона устраивает. Или это зависть, Ниелле? Опередила она тебя?

Ниелле набрала воздуха в грудь, собираясь разразиться гневной тирадой.

— Хватит, — Инелле пересела на софу рядом с Ниелле, мягко положила ей руку на плечо. — Он просто дразнит тебя. А ты, Мирверин, лучше бы подумал, как её из-под опеки князя вытащить.

— А зачем тащить? — улыбнулся Мирверин. — Ну ладно, Ниелле всегда заполошной была. А ты куда торопишься-то?

— А ты не понимаешь? — усомнилась Инелле.

— Не понимаю, — согласился Мирверин. — Что Наш Друг собирается в своём нынешнем хилом тельце смертного, почти лишённого магии, делать с сильным магом с незавершённой инициацией? Удобрить корни Спящего Древа своим пеплом, не справившись с её магическими потоками? Что ж, я бы на это глянул. Жаль, возрождения его потом придётся ещё лет… сто ждать.

— И что ты предлагаешь? — заинтересованно посмотрела на него Инелле.

— Пусть события идут своим чередом, — князь Иолана чуть заметно усмехнулся. — Пусть её инициируют, она же сюда ради этого приехала?

— А если Фаэррон вдруг решит оставить княжну себе? — спросила Инелле.

— Думаю, она быстро ему надоест, — пожал плечами Мирверин. — Даже королевна не смогла его удержать. А эта… всего лишь бледная её тень. Льдышка лесная.

— Льдышка? — язвительно усмехнулась Ниелле. — Это потому что тебя не оценила?

— Княжна меня не интересует даже как амитте, — ровным тоном ответил Мирверин.

В действительности же его слегка задело явное отсутствие интереса у Рэйвен к нему. Не будь её отцом Морион, а сюзереном Фаэррон — открыто бросать вызов ни тому, ни другому, не стоило, Мирверин бы… подумал, как растопить эту льдышку. Но с княжной Арденского Леса придётся обходиться бережно и аккуратно, до самого последнего момента. А после… гнев Мориона и Фаэррона… не будет значить ничего.

— Лучше бы всё это до окончания праздника произошло, — покачала головой Инелле. — Ещё же до Роксенского Леса добираться… месяц почти. А время на исходе… Следующее благоприятное сочетание луны и звёзд для ритуала — не раньше, чем через семь лет.

— Ждали же триста лет, — возразил Мирверин. — Что, скажи мне, кардинально решат ещё семь?

— Легко тебе говорить, — хмуро посмотрела на него Инелле. — Наш Друг уже почти осушил одну из моих Дочерних Рощ. Ещё немного, и перерождение начнётся. Надо как можно скорее дать ему собственный источник. Пусть в Роксенском Лесу играет с… магией. Там и прятаться нет нужды.

— Это да, проблема, согласен, — Мирверин задумался, прекрасно понимая, куда направит свои стопы «Наш Друг», когда исчерпает довольно скромные ресурсы Эрналина. — Кстати, Ниелле, а братец твой зачем здесь? Ты с ним поговорила?

— Княгиня ему понадобилась, — буркнула Ниелле. — Чтобы с берега платочком махала, в набеги провожая. Сказал — Рэйвен подойдёт.

— Так и сказал? — усмехнулся Мирверин. Ниеллен ему, скорее, нравился, и даже жаль было, что в своё время королевна слегка… перегнула в игре с ним. Такой союзник — жёсткий, и на свой лад, верный, ему бы сейчас не помешал.

— Что смешного? — Ниелле гневно посмотрела на него. — Брат мой упрямый, тебе ли не знать?

— Твой брат ещё и неглуп, — хмыкнул Мирверин. — А вот тебе бы… Не мешало бы хоть изредка думать, прежде чем делать.

— Это ты о чём сейчас? — подозрительно посмотрела на него Ниелле.

— Перья зачем подкинула? Такую интригу испортила…

— Ты мне теперь это ещё двести лет вспоминать будешь? — нахмурилась Ниелле. — Они в итоге с Фаэрроном поссорились же, как и задумывалось? До сих пор сквозь зубы разговаривают.

— С перьями, кстати, да, — кивнула Инелле. — Рановато… Мне ещё не наскучило смотреть, как Ниеллен в поисках своей ненаглядной Стратим мечется. Но что уж теперь…

— Вот что я вам скажу, девочки, — Мирверин, бросив взгляд за окно, заметил, что дело идёт к закату. — Есть у меня пара мыслей, как ускорить события. Да и братца твоего сюрприз тоже ждёт, Ниелле… Если Рованион всё правильно сделал… Вы только сами в это не лезьте, ладно? Лучше за Ниеварой присмотрите…

— А что с ней? — насторожилась Инелле.

— Ведёт себя странно, — задумчиво улыбнулся Мирверин. — Но ладно. Надо бы поторопиться, чтобы цветение Лунного Дерева не пропустить. А то ещё триста-четыреста лет ждать.

— И правда, — заторопилась Инелле. У неё была слабость к необычным растениям. И в её княжестве, окружённом со всех сторон болотами, тем не менее, была своя оранжерея, хоть и не такая интересная, как в Логрейне.

Когда обе ушли, Мирверин некоторое время сидел в кресле, прикрыв глаза. Что делать, ему было понятно. А вот как отвести подозрения… и на кого это повесить, чтобы не на него, а на того несчастного обрушился гнев Фаэррона, когда князь Логрейна поймёт, что именно произошло… Это был вопрос намного более сложный.

Мирверин ни капли не заблуждался насчёт того, чьё имя они избегали называть не только в разговорах между собой, но и мысленно. Знал, на что «Наш Друг» способен. Но и Фаэррона он опасался ничуть не меньше. И тем интереснее было играть… с ними обоими.

Зал Сентережа, куда Фаэррон пригласил Риана для беседы, был огромен. На многочисленных столах, расставленных на первый взгляд, хаотично, находились доски всех форм и размеров, размеченные под разные варианты игры. Здесь были и поля сражений, причём рельефные, с холмами, реками и прочими естественными и искусственными препятствиями. И «доски военачальников» с фигурами в виде конницы, пехоты, лучников и магов, на которых каждая клетка могла означать своё отдельное поле боя.

И были в Зале Сентережа даже две «королевские» доски — огромные, монументальные. Одна соответствовала Империи Аластрим с провинциями, напоминающими лоскутное одеяло из-за обилия условно независимых баронов, владения большинства из которых можно было обойти за день неспешным шагом. Вторая доска имитировала Беотию, разделённую на «центр», контролируемый беотийским королевским двором, и четыре рыцарских домена, принадлежащих Орденам Грифона, Мантикоры, Единорога и Дракона.

В оригинале этой игры, придуманной Великим Магом Невлином, доска для сентережа была размечена на тысячу квадратов, а кубиков, дающих дополнительные ходы и имитирующих неожиданные возможности и препятствия, имелось девять. Но эта доска была навеки утрачена: она находилась в Дариане, и во время нападения на эльфийскую столицу триста лет назад была даже не повреждена, а практически уничтожена.

Риан вытащил из внутреннего кармана плаща прямоугольный пакет, скреплённый большой матово мерцающей магической печатью и протянул Фаэррону. Помедлив, князь принял его и вопросительно посмотрел на княжича, ожидая пояснений. В личности отправителя послания он не сомневался.

— Через три дня после того, как Свет и Тьма проявят свою волю, — Риан говорил медленно, стараясь как можно точнее передать то, что должен был. — Печать либо исчезнет, либо превратит послание в пепел.

Не то, что бы послание от Сандаара для Фаэррона стало полнейшей неожиданностью — тёмный маг и ранее предпринимал осторожные попытки выйти на контакт, и попросту не мог не воспользоваться представившейся, точнее, предоставленной ему, возможностью. Но пока ещё не было полной ясности относительно действительных намерений Сандаара. У Фаэррона сложилось впечатление, что глава Эр-Тириона просто предварительно прощупывает почву, на которую пока вступать не торопится, видимо, ожидая какого-то ключевого для него события.

— Как сложно-то, — покачал головой Фаэррон. — Это всё?

— Да, всё, — кивнул Риан, явно повеселевший после того, как неприятное ему поручение было исполнено.

То, что Риан сумел выполнить в Чернолесье почти все поставленные перед ним задачи, и как действал — без сомнений и излишней рефлексии, князю понравилось. Конечно же, княжича страховали и присматривали за ним. И, разумеется, Эндемион был полностью в курсе, и об этом походе с ним была договорённость. Хотя сына князь Синегорья в известность о своей осведомлённости не поставил, и на то также была причина.

Но ситуаций, требующих прямого вмешательства, так и не возникло — Риан справился самостоятельно. Даже когда в игру вмешался Сандаар, глава Эр-Тириона — темномагического ордена, с которым по определению ни один из эльфийских Старших не стал бы разговаривать вообще, княжич повёл себя правильно, без высокомерия и агрессии.

— Тогда, может быть, партию в сентереж? — с улыбкой предложил Фаэррон. — Например, за этой доской. Она небольшая, всего на сто квадратов. Как раз успеем до заката.

Риан посмотрел на предложенный стол и перевёл удивлённый взгляд на Фаэррона — фигуры уже стояли на доске, причём у обеих сторон расстановка замков и войск была не слишком удачной, с несколькими очевидными и серьёзными уязвимостями.

— Расставить фигуры на доске до начала партии, — улыбнулся князь Логрейна. — Проще и менее интересно, чем играть тем, что уже есть, причём из изначально уязвимой позиции. Выбирай сторону и игру, княжич.

— Пожалуй, выберу белых, — улыбнулся в ответ Риан. — А игра… Пусть будет «Защитить принцессу».

«Кто бы самого защитника защитил», — мысленно вздохнул Фаэррон, вслух же поинтересовался:

— Позволь узнать, почему? Два других базовых варианта игры — «Убить короля» и «Захватить замок» предполагают большую свободу действий и возможностей в партии.

— Расстановка фигур благоприятствует, — чуть усмехнулся тот. — И при прочих равных у белых принцесса красивее.

«А твоя ли это принцесса?» — князю Логрейна припомнился танец Риана и Рэйвен на первом балу праздника. Чувствовались между этими двоими теплота и взаимное доверие. Но достаточно ли их окажется для противостояния обстоятельствам, созданными чужими намерениями? Ответа на этот вопрос пока что не было.

— Что ж, пусть будет так, — Фаэррон кивнул и занял кресло за тёмной стороной стола.

Пакет Сандаара был по-прежнему в его руке. Пока Риан снимал плащ и готовился занять своё место, князь внимательно осмотрел пакет. Он оценил, что Сандаар решил проявить уважение — в печати тёмной магии не ощущалось вовсе. Но защита стояла сильная, до назначенного часа пакет не вскрыть. Пожав плечами, князь Логрейна переложил послание Сандаара на невысокий столик, стоящий слева от него подле доски. Сейчас у него было достаточно других забот, чтобы думать ещё и об этом.

Риан снял плащ, положил его на столик рядом со своим креслом и уселся за стол, разглядывая свои фигуры.

— Твой ход, — улыбнулся Фаэррон.

Кубиков в этом варианте игры полагалось три. Первый — с черными и белыми гранями и с количеством очков от одного до трёх — отвечал за количество дополнительных ходов, позволяющих немного изменить ситуацию на доске, переставив на доступные клетки от одной до трёх фигур. Если грань выпадала того же цвета, что и выбранная сторона игры — следовало переставлять свои фигуры. Если грань оказывалась цвета противника — можно было немного «испортить» тому позицию.

Другие два кубика были одноцветными, размеченными очками от одного до шести. Каждая грань означала фактор, о котором игроки договаривались, как правило, до начала игры. Но была и возможность факторы заранее не назначать, а использовать одну из стандартных ситуаций, например, «Пожар в замке», «Смерть военачальника», «Атака соседа».

Риану выпали чёрная грань с тремя очками и ситуации «Принцесса влюбилась» и «Визит короля нейтральной страны».

«Не хотелось бы», — мысленно усмехнулся Фаэррон, невольно подумав о Рэйвен и Ниеллене. — «Особенно в сочетании, принцесса влюбилась в короля нейтральной страны, заключившего союз с врагом».

Княжич надолго задумался, разглядывая фигуры Фаэррона и доступные клетки. Князь его не торопил. Наконец, Риан принял решение и переставил на стороне Фаэррона две фигурки советников короля (всего их имелось пятеро) на клетки ожидания важного события, а фигурку «важного гостя» на клетку «готовность заключить союз с врагом».

— Вот как? — Фаэррон усмехнулся. — Неплохо. Впору и вовсе забыть о своей принцессе.

В сентереж они оба любили и умели играть. Но вот касаемо того, сможет ли Риан и в играх, где ставки совсем другие, действовать столь же разумно и рационально, у Фаэррона имелись определённые сомнения.

Фаэррон бросил кубики. Ему выпали белая грань с одним очком и ситуации «Найден шпион» и «Обнаружено новое месторождение кристаллов». Подумав, князь передвинул одного из трёх пока незанятых советников на клетку «Новая возможность», предпочтя заняться месторождением.

Теперь можно было сделать и основной ход. Риан обозначил намерение передвинуть пехоту ближе к границам своего «королевства».

— Я ожидал, — негромко сказал Фаэррон, передвигая к границе своего «королевства» легкую конницу. — Что вы с Рэйвен уже приедете на праздник в статусе жениха и невесты.

На взгляд Фаэррона, история с Эмор слегка подзатянулась. При том, что княжич сумел самостоятельно придти к правильным выводам и трезво оценивал и саму Эмор, и перспективы отношений с ней, он почему-то медлил с окончательным разрывом этой очевидно мучительной для него связи.

Хотя, с учётом того, что Фаэррону удалось выяснить буквально на днях, именно эта «нерешительность» Риана, оказалась им всем — и ему самому, и Мориону, и Эндемиону — на руку.

Княжича никто из компании Мирверина не воспринимал всерьёз, и, соответственно, не ожидал от него сюрпризов. И Эмор, и князь Иолана, который, несомненно, стоял за её плечом в этой интриге с исключением Риана из списка претендентов на руку и сердце княжны, самонадеянно полагали, что до сих пор полностью контролируют ситуацию.

Отдельным «удовольствием» было наблюдать за Ниелле, которая даже не понимала, что вовсе не она мозговой центр этой «маленькой компании», а все её импульсивные выходки Мирверин терпит лишь потому, что они придают некую дополнительную остроту играм князя Иолана. Примерно как щепотка пряностей блюду. Хотя, в случае с Ниелле, это, чаще всего, походило на опрокинутую солонку или перечницу.

— Зачем создавать для Рэйвен унизительную ситуацию? — Риан нахмурился. — Нет. В том, что я позволил себя втянуть вот в это во всё, виноват лишь я сам. Мне и исправлять.

— Просто время пришло, получить тебе подобный опыт, — лёгкая улыбка тронула губы князя. Похоже, Риан в этой ситуации думал не только о себе, но и о своей подруге. — Не Эмор, так другая. И хорошо даже, что именно сейчас.

Мирверин и компания, обоих — и Риана, и Рэйвен, сочли «игрушками», ни на миг не задумавшись о том, что Морион за дочь попросту убьёт, без малейшего колебания. И Эндемион будет защищать сына не менее жёстко. А Фаэррон им в этом обязательно поможет. Или Инелле с Мирверином всерьёз рассчитывают на то, что их защитит установленный Аэрионом запрет проливать Старшую Кровь?

«Редкостная тупость полагать», — мысленно усмехнулся князь Логрейна. — «Что им кто-то позволит решать судьбу наших детей. Если Инелле готова играть своей дочерью, это её выбор. А Рэйвен и Риан либо встанут рядом с нами в этой игре, либо будут… мягко выведены из неё».

Мирверину и компании позволили затеять игру с отбором кандидатов лишь потому, что это всё не имело ровным счётом никакого значения. Но пока они заняты этой весёлой вознёй, у них остаётся меньше времени на действительно опасные игры.

Вроде той, что они затеяли в Роксенском Лесу — с возрождением Материнского Древа, «усыплённого» триста лет назад друидами по приказу Аэриона, когда тот, наконец, понял, в какие игры играет его дочь Вириэна, и чем это чревато для всего Элиндара. Оставалось лишь понять, кто именно скрывается под прозвищем «Наш Друг», но в том, что этот Старший действительно опасен, сомнений у Фаэррона не возникало, потому что намерения «Нашего Друга» во всей этой истории пока не просматривались.

…Пожалуй, только относительно планов Ниелле у князя Логрейна, да и у всех остальных Старших, не было сомнений. Княгиня и не скрывала, что желает воспользоваться мощью Изначального Древа, когда оно будет возрождено, для мести. Она хотела, чтобы с континента была снята Радужная Завеса — так княгиня собиралась отомстить всем людям сразу за смерть своей матери, Неметоны.

То, что погибнут погибнут не только люди, но и гномы, орки, другие разумные расы и абсолютно ни в чём неповинная неразумная живность, в расчёт ею не принималось. Фаэррона волновала не столько моральная сторона вопроса, сколько то, что после этого три четверти континента станут ледяной пустыней, и пройдут десятки тысяч лет, прежде чем на эти земли вернётся жизнь. А все эльфийские княжества под защитой своих Материнских Древ попросту превратятся в тюрьмы, из которых нет выхода…

Риан снова бросил кубики. На этот раз грань оказалась белой, а очков — два. Ситуации ему достались, правда, не слишком хорошие — «Лошадиный Мор» и «Нашествие Нежити».

— Я собираюсь сделать Рэйвен предложение сразу же после Турнира Творцов, — сказал Риан, переставляя фигурки советников своего короля на клетки «немедленная реакция».

— Красиво, — Фаэррон бросил на Риана быстрый внимательный взгляд. — Но рано. Я бы подождал до Совета.

— Рэйвен сказала, — Риан мягко улыбнулся. — Что изберёт того, кто сможет основать новое княжество в Серых Степях. Она скажет об этом на Совете.

— Серьёзно? — князь Логрейна заинтересованно подался вперёд. — Ну и запросы у обеих твоих дам, Риан.

— Да, — кивнул Риан. — Но есть нюанс. В Серые Степи мы с Рэйвен отправимся вместе.

— Вот даже как? — Фаэррон задумался. — Морион рассказывал мне о ваших с ней… детских приключениях. О поисках Стратим близ Птичьих Островов, о мантикоре, о драконе в Алмазных Горах… Что ж, всё равно Серыми Степями когда-нибудь пришлось бы заняться. Я подумаю.

От Фаэррона не укрылось, что Риан лишь говорит о предстоящем походе уверенно, но, видимо, пока не имеет внятного представления, как именно будет решать эту задачу. И помощи снова прямо не попросил, как и тогда, с Чернолесьем.

«Что ж, тем лучше», — мысленно усмехнулся князь, уже начавший обдумывать возможные варианты решения этой задачи. — «Когда занят делом, желательно, интересным и сложным, не до душевных терзаний».

Что Фаэррону в княжиче Синегорья нравилось, так это то, что Риан мог долго раздумывать, но раз приняв решение, уже не колебался и доводил дело до конца. Но что ещё более ценно, действовал он не прямолинейно, а умел гибко менять тактику, приспосабливаясь к изменившимся условиям и обстоятельствам. И всегда продумывал не только решение самой задачи, но и заранее заботился о путях отхода, на случай, если что-то пойдёт не так.

И партии сентережа с ним порою получались довольно долгими и интересными. Вот и сейчас, отвлекая князя маневрами близ границы, Риан сумел внедрить своего «шпиона» в близкое окружение чёрного короля.

Князь бросил свои кубики. Партия продолжилась. И Фаэррон сосредоточился на игре, тем более что на доске начинала складываться действительно угрожающая его принцессе ситуация.

Замок Сандаара, Милигет

Поутру Сандаар спустился к подземному озеру и обнаружил, что все трое варданов уже окоченели. На их мёртвых лицах застыло выражение благоговейного ужаса. Выжженные глазницы говорили о том, что Мораг им явилась воочию.

«Что ж», — философски заключил верховный маг. — «Вот и ещё три жизни принесены на алтарь борьбы с Аластой».

Итого пятьдесят семь жизней за три последних года, с тех пор, как Мораг впервые приказала привести к алтарю варданов, помнящих Маутхент. Она, как и всегда, не озвучила повеление прямо, но послала ему несколько ярких видений, из которых не составило труда понять желание Матери Тьмы.

Для Сарена и его внучек всё сложилось не так уж плохо: Мораг позаботится о том, чтобы их души попали в Сады Илфирина. Как знать, может быть к моменту их нового воплощения Маутхент вновь станет цветущим островом, каким был триста лет назад, до опрометчивого решения Грайвена уничтожить эльфийскую Рощу в Милигете, посаженную Вириэной.

…Мотив короля был понятен Сандаару — узнав, что его попросту использовали втёмную, Грайвен имел все основания для ярости. А задумываться о последствиях своих действий королю не было свойственно. Как, впрочем, и эльфийской королевне…

В пещёре вдруг резко и ощутимо похолодало, Сандаар увидел, как поверхность озера покрылась тонким льдом, и мгновение спустя на него ступила юная прекрасная женщина, в чьих длинных, до пола, волосах цвета воронова крыла мерцали золотистые звёздочки. Она улыбнулась верховному магу и сложила ладони лодочкой. Из них выросла полупрозрачная алая роза с алмазными капельками росы на лепестках. Цветок остался лежать на льду, когда Мораг исчезла так же внезапно, как появилась.

«Ледяная роза в моём заснеженном саду», — мысленно усмехнулся Сандаар. Похоже, Мораг считает, что ему пора озаботиться продлением рода.

… Сандаар и два его единокровных брата родились в один день от разных матерей — отец, предшественник Сандаара на посту верховного мага Эр-Тириона, выбрал их для продолжения рода среди рабынь, принадлежащих Ордену. Все эти женщины, имён которых он даже не посчитал нужным сообщить сыновьям, умерли при родах. Частый исход при вынашивании ларнийского потомства — плод поглощал жизненную силу матери, и та умирала от истощения вскоре после родов, если отец-ларн не вмешивался в процесс, поддерживая её своей магией. Их отец делать этого не стал. И не потому, что был жестоким и бесчувственным. Он просто следовал непреложным заветам Ларна — отца всех ларнов, который в смертный час передал власть над Эр-Тирионом и дар тёмной магии своему старшему сыну, прапрапрадеду Сандаара.

Магический Орден Эр-Тирион был создан Ларном на излёте Эпохи Тьмы, с единственной целью: уничтожить Аласту, тёмную богиню, которая привела в Элиндар ингров и погрузила три четверти мира во тьму и хаос. Обладая даром предвидения, Ларн точно знал, что Аласта однажды вырвется из места своего заточения, куда её отправили Невлин и Вардаана ценой своих жизней, и вернётся в Элиндар, чтобы довершить начатое.

Ларн считал, что такого врага, в совершенстве владеющего тёмной магией и лишенного способности чувствовать чужую боль, могут победить только ещё более сильные тёмные маги, действующие бесчувственно и рационально, не считаясь с моральными принципами и готовые положить абсолютно всё на алтарь борьбы. В том числе родных и близких.

Отец, в полном соответствии с тем, как воспитывали его самого, с раннего детства своих сыновей следил за тем, чтобы у них не возникло привязанности хоть к кому-нибудь. Слуг и наставников заменял при малейшем намёке на зарождение симпатии и не позволял братьям играть и дружить не только с другими детьми, но и друг с другом. Он поощрял в них дух соперничества, подчёркивая при каждом удобном случае, что лишь один из братьев унаследует титул верховного мага Эр-Тириона, убив его самого в магическом поединке.

Верховный маг не имеет права любить, ибо страх за любимых туманит разум и толкает на опрометчивые поступки — так сказал умирающий Ларн. И добавил, что поскольку ненависть — оборотная сторона любви, то и на неё верховный маг права не имеет, и все его действия должны подчиняться исключительно логике и разумной целесообразности.

Трёх сыновей должен был создать каждый верховный маг Эр-Тириона на пике своего могущества и воспитать их в духе заветов Ларна, чтобы пасть от руки одного из них в магическом поединке, уступив место главы Ордена. Именно трёх, ибо один переметнётся на сторону Света, второй положит всю свою жизнь на то, чтобы навредить как можно сильнее обоим своим братьям. И лишь третий унаследует в полной мере все необходимые качества, в том числе, Дар Предвидения.

Так и вышло, в полном соответствии с пророчеством Ларна — один из его братьев сбежал в Кемпер, где и отрёкся от Тьмы. Второй стал предателем, растрачивая свою жизнь на попытки навредить Ордену и Сандаару лично. Из-за Торна Сандаар нажил себе не одного могущественного врага. Как будто мало было испорченных по его вине ретивого братца отношений с королевскими дворами Беотии и Радуана…

Сандаар, осторожно ступая по льду внезапно замёрзшего озера, подошёл к оставленной Мораг розе, наклонился, чтобы подобрать, и… застыл, слегка ошеломлённый. На льду рядом с цветком лежал маленький округлый предмет. И сердце его замерло на миг и гулко толкнулось в рёбра. Этого Сандаар ждал всю свою жизнь и теперь боялся поверить, что Мораг действительно предоставила ему ТАКОЙ выбор.

Но миг торжества и одновременно слабости был — и прошёл. И Сандаар осторожно подобрал второй дар Мораг, оставив розу лежать на льду. Улыбаясь почти нежно, глава Эр-Тириона рассматривал небольшую изящную гемму на своей ладони. Под поверхностью отполированного до зеркального блеска камня белели прожилки, складываясь в причудливый рисунок, в котором угадывались две головы, склоненные друг к другу, мужская и женская.

— Ключ от Кербенны, — негромко и благоговейно произнёс Сандаар. — Благодарю тебя, Мать Тьмы.

Дело оставалось за малым: найти этот летающий остров Великого Мага Невлина и ту женщину, что откроет Сандаару доступ в Кербенну при помощи этой геммы. А ещё нужно будет восстановить посох Невлина, сломанный в последней битве Эпохе Тьмы. И в этом без помощи Фаэррона не обойтись… Весь вопрос в том, захочет ли князь Логрейна помочь.

Но это зависело не столько от Сандаара, сколько от того, явит ли Илфирин князю свою волю…

Когда не знаешь, что делать — поступай согласно этикету. Этот совет Мириэли не единожды пригодился Рэйвен, но вот именно сейчас княжна пребывала в некотором затруднении. Правила этикета умалчивали о тех случаях, когда ты почти что с размаха влетаешь в того, кого буквально миг назад здесь не было. И этот кто-то придерживает тебя за плечи, разглядывая с таким интересом, будто бы ты неведома зверушка. А у тебя от его прикосновения по всему телу бегут мурашки, неприятные такие, почти ледяные.

— Рад встрече, моя королева, — наконец, вымолвил, точнее, прошелестел Рованион и убрал руки. У его баритона был своеобразный тускловатый тембр, который Рэйвен всегда воспринимала как нечто среднее между «неприятным» и «тревожным». Хотя, когда Рованион рассказывал сказки детям или беседовал с кем-то интересным ему, его голос менялся, становясь интригующим и даже приятным.

Рэйвен слегка поморщилась, и от самого обращения, и от того, что в его словах явственно слышалась насмешка.

— Здравствуй, Рованион, — сухо кивнула она. — Давно не виделись.

— Улыбайся, княжна, — негромко сказал Рованион. — В твоих же интересах, чтобы со стороны наша беседа выглядела приятной.

— Хочешь улыбку? — чуть приподняла брови Рэйвен. — Тогда расскажи мне что-нибудь интересное. Например, как ты здесь оказался. И не надо говорить, что я просто тебя не заметила.

— В сумерках перед цветением Лунного Дерева самые длинные тени, — скучающе посмотрел на неё Рованион. — И ты знаешь, кто мой отец.

— Ты — Маг Теней? — удивилась она. — Унаследовал дар Зеллорина…

— Пожалуй, это единственное полезное наследие, — кивнул Рованион. — Жаль, что в некоторых княжествах этот дар почти бесполезен. Вот разве что когда дерево цветёт. А когда-то, до Великого Искажения, и Тени, и Тропы были доступны всем Старшим…

— Тени отличаются от Тайных Троп? — вот сейчас Рэйвен действительно стало интересно.

— Да, — Рованион усмехнулся. — В Тенях очень холодно, вымораживает почти до костей. И Тени общие, в отличие от Троп. С кем только там не сталкиваешься порой.

— А как ты туда… попадаешь?

— Вот что мне в тебе нравится, княжна, так это твоё самообладание, — в тёмных лисьих глазах Рованиона на миг мелькнуло непонятное выражение. — Я бы предложил тебе небольшую… прогулку. Но ты неинициированный маг, и это даже опаснее, чем встреча с коренными обитателями Теней.

— Прости, — Рэйвен улыбнулась. — Но я не настолько… любопытна.

— Не доверяешь, — хмыкнул Рованион. — И это правильно. О, а это у нас кто такой… симпатичный?

— Кори? — Рэйвен тоже удивилась, внезапно обнаружив, что к её ногам прижалась мантикора. Она машинально провела рукой по её гриве.

— Кори, значит, — покачал головой Рованион. — Позволишь?

— Я ей не хозяйка, — Рэйвен улыбнулась. Она отметила, что Кори спокойна, на Рованиона смотрит лишь с лёгким недоверием, но угрозы в нём не чувствует. — Договаривайся с ней сам.

Рованион, чуть прикрыв глаза, плавно и медленно вытянул вперёд руку, давая мантикоре её обнюхать. Та с минуту разглядывала его, затем негромко фыркнула и ткнулась носом в его пальцы.

— Вы удалили ей жало? — поинтересовался Рованион и добавил, обращаясь к мантикоре. — Я не собираюсь вредить. Ни твоему хозяину, ни твоему прайду.

Кори склонила голову набок, разглядывая Рованиона с осмысленным интересом в огромных мерцающих ярко-оранжевых глазах. Рэйвен вдруг обратила внимание, что на них сейчас никто и не смотрит, ни со страхом, ни с интересом. Значит, мантикора посчитала нужным проявиться из Теней только для них двоих.

— Я бы охотно выслушал твой рассказ, княжна, — Рованион улыбнулся, и эта улыбка показалась Рэйвен почти приятной. — Об обстоятельствах появления у… тебя… столь интересного… друга. Но не сегодня.

Рэйвен вежливо улыбнулась, но промолчала. Даже то, что мантикора отнеслась к Рованиону почти дружелюбно, никак не повлияло на её собственное к нему отношение. Хотя, интерес к себе Рованион смог вызвать, и без учёта того, что хотелось бы ему и несколько вопросов задать. О Роксенском Лесе, например.

— А теперь слушай меня внимательно, княжна, — Рованион как-то вдруг весь подобрался, посуровел. — На празднике этом держись так близко к князю Логрейна, как только сможешь. И одна не оставайся, сегодняшней ночью, в особенности. Поговорить со мной когда захочешь, Кори скажи, она меня теперь сможет найти.

— Не знаю, в какие игры ты играешь, — чуть нахмурилась Рэйвен. — Но с чего вдруг такая…

Она не договорила, потому что фраза уже пришлась в пустоту. Рованион исчез так же внезапно, как и появился. И Кори тоже ушла.

«И что это сейчас было?» — Рэйвен слегка поёжилась, а затем и не слегка. Её вдруг начало знобить, она ощутила себя продрогшей до костей. Ещё и от пришедшего осознания того, что за миг до столкновения с Рованионом она беседовала с Мириэлью. А разговор с Рованионом происходил на… некотором удалении ото всех. И Мириэли рядом не было. А вот что между этими двумя мгновениями произошло… почему-то полностью изгладилось из памяти.

— Что с тобой? — голос Мириэли звучал обеспокоено, она взяла Рэйвен за руку. — Да ты ледяная!

Она вдруг обнаружила, что вновь находится ровно на том же месте, где и была, за миг до столкновения с Рованионом, и Мириэль, похоже, не заметила её отлучки. Обе эти мысли мелькнули и с лёгким шелестом соскользнули в пустоту, и даже страха пока не было, как и понимания произошедшего.

— Что-то мне нехорошо, — призналась Рэйвен. — Мне бы прилечь, наверно…

— Ночь только начинается, княжна, — послышал слегка насмешливый голос князя Логрейна, и тут же на её плечи был наброшен плащ. — Пойдём-ка, пройдёмся.

И Фаэррон сначала укутал её в свой плащ, а затем почти что силой увёл от дерева. Рэйвен успела заметить, что они с Мириэлью обменялись быстрыми понимающими и встревоженными взглядами.

— Мы не будем любоваться цветением? — вяло поинтересовалась Рэйвен, едва переставляя ноги и чувствуя себя с каждым мигом всё более уставшей.

— Ты уже налюбовалась, кажется, — негромко и с лёгкой злостью в голосе ответил Фаэррон.

— Что не так, кня-я-я-язь? — окончание фразы утонуло в основательном зевке, глаза начали слипаться.

— Не спи, княжна, — хмуро ответил князь. — Действительно ведь… замёрзнешь.

Она уже не услышала его почти жалобного:

— Да что ж такое?

И не ощутила, как он подхватил её на руки.

В следующий миг, когда Рэйвен открыла глаза, она обнаружила себя в кресле, укутанной в меховое одеяло. Ей тут же сунули в руки кружку, исходящую паром и запахом чабреца, мелиссы и ещё чего-то незнакомого, чуть горьковатого.

— Пей, — приказал Фаэррон. — Медленно, маленькими глотками. И до дна.

Она послушалась. В голове постепенно прояснялось, силы вроде бы тоже потихоньку начали возвращаться. Рэйвен, наконец, согрелась. Хотя двигаться по-прежнему не хотелось. Фаэррон забрал у неё пустую кружку, со стуком поставил на столик возле кресла.

— Знаешь, княжна, — с усмешкой сказал князь, усаживаясь в кресло, стоящее напротив. — Пожалуй, твоё предложение перебраться в мою спальню не лишено смысла.

— Предложение? — немедленно взвилась Рэйвен. — Моё?

— Тебя ни на миг нельзя оставить без присмотра, — продолжил он, явно забавляясь её возмущением.

Рэйвен гневно фыркнула, но промолчала.

— Рад, что ты ожила, — уже более серьёзным тоном произнёс Фаэррон. — Но на сегодня прогулка отменяется точно, будем беседовать здесь.

— Что произошло? — спросила Рэйвен, постепенно начиная припоминать все предшествующие события этого вечера. — Сколько я пробыла без сознания?

— Недолго, пару часов всего, — помедлив, ответил князь. — Для почти полного магического истощения это весьма быстрое восстановление. А вот что произошло… Кто-то пытался утащить тебя через Тени.

— Рованион, — кивнула Рэйвен, испытывая в этот момент странное отстранённое спокойствие. — Он Маг Теней и больше некому.

— А вот с этого момента поподробней, — нахмурился Фаэррон. — Рассказывай всё, что помнишь.

— Я разговаривала с Мириэлью, затем вдруг врезалась в Рованиона, как будто бежала, а он оказался на пути, — она задумалась. — Но я не помню, как так вышло.

Весь следующий час Фаэррон вытягивал из неё подробности происшествия, особенно его заинтересовало появление мантикоры и её спокойная реакция на Рованиона. Выяснив всё, некоторое время князь пребывал в задумчивости, разглядывая внимательно прожилки мраморных плит пола, будто в них искал ответы.

— Как ни странно, — наконец, сказал Фаэррон. — Но я не думаю, что Рованион тебя утащил в Тени. Похоже, что, наоборот, он тебя остановил и не дал пройти дальше. А вот кто или… что… тебя туда затянуло… вот это пока вопрос.

— Меня больше интересует — зачем, — заметила Рэйвен. — Сначала артефакт в подлокотнике твоего кресла. Теперь вот — Тени. И всего лишь второй день праздника…

— Похоже, что я для кого-то не слишком убедителен в роли твоего сюзерена, — усмехнулся Фаэррон. — Что ж, теперь им придётся иметь со мной дело в качестве твоего мужчины.

— Прости, что? — изумлённо распахнула она глаза.

— С твоим отцом мы обговаривали такой вариант твоей защиты, — спокойно продолжил Фаэррон.

— И в каких пределах вы этот… вариант обговаривали, позволь узнать?

— Мне было поставлено условие не разбивать тебе сердце, — с невозмутимым видом ответил он.

— Значит, вариант, при котором сердце разобью тебе я, изначально не рассматривался? — медовым голоском поинтересовалась Рэйвен. Она одновременно и злилась, и ей было смешно, потому что она сознавала, какое абсурдное направление только что приобрёл их разговор.

— А ты хочешь разбить мне сердце, княжна? — ответил вопросом на вопрос Фаэррон. На его губах играла лёгкая улыбка, но в глазах веселья не было. — Это… опасная игра… Ты думаешь, что крепко держишь рукоять клинка, но внезапно оказывается, что всё это время твои руки сжимали лезвие.

— Думаю, в таких играх, — Рэйвен вдруг стало холодно. — Ни у кого в руках нет рукояти.

Некоторое время оба молчали, не глядя друг на друга. Затем Фаэррон заговорил, спокойно и сухо:

— Шутки в сторону, княжна. Розу ты мне вручила, и пока… этого достаточно. Все уже всё домыслили за нас.

— А дальше что? — поинтересовалась она, не вполне понимая, причём тут роза.

— Начиная с завтрашнего утра, на всех событиях праздника ты находишься рядом со мной, — продолжил Фаэррон. — В оставшееся время ты либо со мной, либо с Мириэлью.

— Какой богатый выбор… — восхитилась Рэйвен. — Ладно, но у меня есть условие.

— Какое?

— Ты покажешь мне все рудники и мастерские Логрейна, — улыбнулась она.

— Неожиданно, — он усмехнулся. — Но приемлемо. Что-то ещё?

— Можно ли ускорить… мою инициацию? Надоело чувствовать себя беспомощной.

— Возможно, — он задумчиво посмотрел на неё. — Так и придётся поступить. Раз уж нестабильность твоих магических потоков явно кого-то привлекает… сверх всякой меры.

— Если это всё, — устало посмотрела на него Рэйвен. — Может быть, ты сопроводишь меня до моих покоев, под надзор Мириэли?

— Нет. Эту ночь ты проведёшь здесь. Пока твои покои проверяют… на предмет того, чего там… быть не должно.

— Ясно, а здесь — это где?

— А ты догадайся, княжна, — он усмехнулся. — Сам удивлён, что тебе понадобилось меньше двух дней, чтобы здесь оказаться.

Она уже набрала воздуха, чтобы выдать возмущённую тираду, но неожиданно для себя самой рассмеялась. И он, глядя на неё, засмеялся тоже. А ещё Рэйвен вдруг даже не поняла, а, скорее, почувствовала, что рядом с Фаэрроном — безопасно. Несмотря на все эти его шутки и поддразнивания, а может быть, и благодаря ним.

Эмор проснулась от тёплого солнечного света, льющегося через окно. Уселась на постели, огляделась, не вполне понимая, где оказалась, и почему не в своих покоях. Комната походила на пещеру, проточенную водой в известняке. В гладких розоватых стенах таинственно мерцали самоцветы, а приоткрытые окна были слюдяными, в тонких позолоченных переплётах.

Эмор вспомнила. Она в Доме Иолана, потому что поручение Мирверина, которое ей пришлось выполнять вместе с Рованионом, заняло больше времени, чем ожидалось. Они вернулись уже ближе к утру, и слишком уставшие, так что Мирверин предложил переночевать у него.

Она поёжилась, вспомнив два перехода по Теням и то, что в промежутке между ними произошло. Но Мирверин сказал, что иначе никак, а она ему слишком многим обязана, чтобы отказать. К тому же, в награду она получит то, что давно выпрашивала у князя Иолана, но он отказывал, говоря, что такое следует приберечь для особого случая, а не тратить на то, чего можно добиться и безо всякой магии, тем более, тёмной.

С улицы доносились громкие, отрывисто звучащие голоса и звон металла. Она поднялась, подошла к окну и выглянула во двор. Кольчуги сверкали серебристо-синими всполохами на солнце. Дружинники Мирверина, разбившись на пары, отрабатывали удары мечом. Некоторое время она наблюдала за ними, отметив для себя одного воина — высокого, мощного и двигающегося с какой-то особенной грацией. Чем-то он ей напомнил Риана.

Эмор прерывисто вздохнула, её чёрные глаза затуманились. Она вспомнила его шепот, нежность в глазах, вспомнила сладостную ласку и то, как дрожала и плавилась в его объятиях. И ей стало грустно, но следом пришла другая мысль: в полночь начнётся Турнир Творцов, и она вдруг разволновалась, как девчонка, ждущая первого свидания. Да, они поссорились, но у них бывали ссоры и посерьёзней, чем эта. И всегда Риан приходил мириться первым. И она прощала. Иногда сразу, чаще — через некоторое время.

Но её немного беспокоило, что прошло уже почти пять дней с момента ссоры, а Риан так и не пришёл мириться. Более того, он повсюду появлялся в обществе армиды, словно бы установил преграду между ними. Эмор озаботилась даже выяснить её имя — Кейра. Всерьёз как соперницу она армиду не рассматривала: полукровка без Старшей Крови в жилах, сгодится для развлечения, да и только. Да и смотрел-то Риан по прежнему лишь на неё, такое Эмор всегда чувствовала безошибочно. И своего участия в Турнире княжич Синегорья не отменил, а это означало, что он по-прежнему намерен сделать ей предложение.

Сбросив тонкую полотняную камизу, Эмор подошла к зеркалу и начала внимательно себя разглядывать. Разумеется, её тело безупречно. А остаток дня она посвятит тому, чтобы сделать эту красоту ослепительной.

— Уже проснулась? — послышался слегка насмешливый голос Мирверина.

Она гневно сверкнула на него чёрными глазами, так как вошёл он без стука, но Мирверин только усмехнулся: мол, чего я ещё не видел, и без церемоний уселся на ложе.

Эмор натянула камизу и выжидательно уставилась на него.

— Присаживайся, — усмехнулся князь Иолана.

Она села чуть поодаль, его аромат — фиалка, амбра и шафран — раздражающе щекотал её обоняние. Одно время они были любовниками, но недолго: предпочтения князя Иолана оказались для Эмор… чересчур изощрёнными. Но дружеские отношения между ними всё же сохранились.

— Ночью не успели поговорить, — продолжил Мирверин. — Да и то, что я принёс тебе, Рованиону лучше не видеть. Видишь ли, я ему обещал… эту вещицу. Но решил, что ты больше заслуживаешь такого… исключительного подарка.

Эмор слегка нахмурилась, мол, давай, ближе к делу.

— Скажи, — князь смотрел на неё с лёгким любопытством. — Ты с какой целью княжну в Тени затянула?

Мирверин даром хождения по Теням не обладал, в отличие от Рованиона и Эмор, но знал, что это такое, и по их рассказам представлял, как в действительности выглядит пространство непроявленного, и какие опасные твари там обитают. Оказаться в нём без сопровождающего Мага Теней означало почти верную смерть.

— Зачем бы мне такое делать? — невинно улыбнулась Эмор.

Честно говоря, она вытолкнула Рэйвен в Тень, просто потому что подвернулась такая возможность. Но не из-за того, что плохо к ней относилась — княжна Арденского Леса была ей, скорее, безразлична, хотя это всеобщее к ней внимание и вызывало лёгкое раздражение. Эмор попросту выместила на княжне, так удачно подвернувшейся под руку, свою досаду от того, что из-за срочного поручения Мирверина Риан на два дня остался без присмотра. Да ещё и в обществе явно неравнодушной к нему армиды.

— Мне Рованион рассказал, — усмехнулся Мирверин. — Это было… весьма неосмотрительно с твоей стороны.

— Может, лучше о деле поговорим? — слегка поморщилась Эмор. Не хватало ещё отчитываться и оправдываться перед ним.

— И как всё прошло? — спросил Мирверин таким будничным тоном, что Эмор даже стало обидно.

— А ничего, что этот твой Торн оказался чёрным магом? — поинтересовалась она. — Мог бы и предупредить.

— И что? — глаза князя чуть мерцали. — Он разве не мужчина?

Эмор состроила милую гримаску. Торн, о котором Мирверин говорил тоном, весьма похожим на сдержанное уважение, оказался попросту скучен. И в беседе, и в постели. И, честно говоря, Эмор бы и не стала… Тем более, что Мирверин попросил её просто поприсутствовать на встрече с Торном, так как Рованион напрочь лишён обаяния и не умеет договариваться… в отличие от неё.

Но вот то, что Торн, как выяснилось, не только сильный чёрный маг, но ещё и магистр Эр-Тириона, зловещего аластримского ордена, о котором в княжествах многие говорили со страхом, вызвало у неё интерес. И она его соблазнила, просто из любопытства. И это оказалось, во-первых, несложно. А во-вторых, разочаровало её — от чёрного мага она, всё же, ожидала… чего-то необычного.

— Понятно, — усмехнулся Мирверин и протянул ей небольшой фиал, выточенный из аметиста, в тонкой золотой оплётке. — Пользуйся осторожно, не более одной-двух капель, иначе убьёшь. Кстати, если не секрет, кто это тебя настолько… разозлил?

— Никто, — Эмор пожала плечами и принялась разглядывать фиал. — Просто… вдруг пригодится.

— Ясно, — князь встал. — Ладно, не буду мешать.

Но у порога Мирверин остановился, будто бы что-то внезапно вспомнил.

— Да, кстати, — произнёс слегка озабоченным тоном. — Думаю, тебе пора уже простить Риана. А то упустишь ведь.

— Благодарю за заботу, — она слегка приподняла брови. — Но я как-нибудь сама разберусь.

— Как знаешь, — пожал он плечами. — Но есть основания полагать, что вопрос о союзе их детей между их отцами уже решён. Рэйвен и Риан и в Логрейн на одном корабле приехали. И поселил их Фаэррон чуть ли не в соседних покоях.

— Да всё это не более, чем политика, — Эмор пожала плечами. — Риан мне сказал, что сам решит, с кем ему брачный союз заключать.

Она вообще не слишком интересовалась политикой и тем, что происходит в Совете. Тем более, что она точно знала: ничего, кроме долгих и скучных разговоров. Потому что как-то раз упросила отца, который был одним из удельных князей Логрейна, позволить ей вместе с ним придти на Совет.

— А ты знала, что они дружат с детства? — поинтересовался Мирверин, разглядывая Эмор с каким-то непонятным выражением на лице.

— И что? — слегка улыбнулась она. — Детям союзников не избежать общения.

— И что, княжич тебе о своём детстве никогда не рассказывал? — по губам князя Иолана скользнула лёгкая улыбка.

— У нас ним были более интересные темы для беседы, — усмехнулась Эмор слегка настороженно, не понимая, к чему Мирверин клонит. — Но что-то такое припоминаю.

— Так вот, моя дорогая, — Мирверин чуть сузил глаза, в этом миг более чем когда-либо напомнив Эмор кота, скрадывающего мышь. — Между Рианом и Рэйвен более чем тёплые и доверительные отношения, которых оба и не скрывают. И странно, что ты об этом не знаешь.

— И что с того? — Эмор с недоумением глянула на него. — Любит-то он меня.

— А ты не задумывалась, — Мирверин сочувственно улыбнулся. — Почему вдруг Риан с тобой поссорился по такому… ничтожному поводу?

Она кивнула, уже слегка встревоженная. Повод для ссоры действительно выглядел… неубедительно. Она до сих пор не понимала, на что именно Риан обиделся. Подумаешь, сказала, что все её танцы обещаны, что, кстати, было не совсем так. Два танца она приберегла для него, но собиралась сказать об этом не сразу, а уступив его просьбам и мольбам, как прежде обычно и бывало.

— Думаешь, из-за неё? — она эту «дикарку из фронтира» до сих пор как соперницу не рассматривала. Несмотря на то, что княжич Синегорья был в списке претендентов, одобренных Советом Князей, на союз с княжной Арденского Леса.

Мирверин молча пожал плечами.

И тут Эмор явственно припомнилось, что на первом балу, когда Риан танцевал с княжной Арденского Леса, они друг к другу несколько ближе держались, чем того рисунок танца требовал. И та явно не была против — глазами сияла, улыбалась. Да и раз уж в Логрейн они на одном корабле добирались, мало ли что могло произойти между ними за декаду-то путешествия.

— Но княжна же, кажется, на Фаэррона нацелилась? — чуть нахмурилась Эмор. — И не без успеха.

То повышенное внимание, которое князь Логрейна оказывал княжне, сложно было не заметить. И причина внимания, скорее всего, в очевидной внешней схожести Рэйвен с Вириэной, в которую Фаэррон когда-то был сильно влюблён. Потому что сама по себе княжна — робкая и неяркая, на взгляд Эмор, вряд ли могла заинтересовать такого мужчину, как князь Логрейна.

— А как одно мешает другому? — тонко улыбнулся Мирверин. — Да и слышал я от… армиды одной, что Кейру к княжичу сам Фаэррон и приставил. Чтобы в сторонку пока глядел…

— Вот даже как? — услышанное Эмор не понравилось ещё больше. Если действительно эта армида выполняет поручение князя… который никогда просто так ничего не делает… Возникает вопрос, зачем?

Фаэррона, Эмор, мягко скажем, недолюбливала. После одной давней истории, больно ударившей её по самолюбию. Настолько больно, что она предпочитала не вспоминать. Но от мысли когда-нибудь отомстить Эмор не отказалась. Хотя и сознавала, что удобного случая, возможно, придётся ждать очень долго. Всё-таки она пока ещё принадлежит к роду, принесшему кровную клятву верности князю Логрейна, а это сильно ограничивает возможности для мести.

Хотя, конечно, при желании можно найти способ… ударить не прямо, но болезненно. Не по самому князю, а по кому-то, кто ему дорог. Но она, честно говоря, побаивалась ответной мести Фаэррона, да и его самого. Смотрит так, словно видит насквозь и всё понимает, причем, гораздо лучше, чем она сама себя.

— Право сюзерена никто не отменял, — улыбнулся Мирверин. — Но ссориться с союзниками, настолько откровенно ставя себя выше них, Фаэррон вряд ли хочет. Поэтому и создаёт видимость того… что оба… и Риан, и Рэйвен… решили немного развлечься… перед заключением союза.

— То есть, — Эмор удивлённо посмотрела на Мирверина. — Меня что, вообще никто в расчёт не принимает?

— Ты сама это сказала, — усмехнулся князь Иолана. — Зря, конечно, они тебя недооценивают.

Эмор молча кивнула. Князь Иолана никогда не лгал ей, во всяком случае, в тех вещах, которые можно проверить — в этом Эмор давно убедилась. Мирверину удалось зародить в её душе опасение, что Риан… может быть для неё потерян. Она пока не вполне понимала, что происходит, но уже начала злиться.

«Нет, Мирверин прав», — подумалось ей. — «Надо мириться, и срочно. А потом я разберусь… с ними со всеми… И на Фаэррона управа найдётся… надо только обдумать».

Да и перед Турниром Творцов будет не лишним ещё раз Риану напомнить, как важна победа, и как много от этого зависит для… него.

— Кстати, — Мирверин усмехнулся. — Не составишь мне компанию за обедом?

— Пожалуй, нет, — мило улыбнулась Эмор. — Я и так загостилась. Боюсь, меня уже все потеряли.

И она стала одеваться, так как до бала перед Турниром Творцов оставалось не слишком много времени, а ей ещё нужно подготовиться.

Вернувшись в свои покои, следующие несколько часов Эмор с наслаждением занималась приготовлениями к балу и Турниру, стараясь не упустить ни одной мелочи, поскольку намерена была явиться во всём блеске своей красоты. Последний час перед выходом Эмор доводила до совершенства финальные штрихи: полировала ногти, расчесывала волосы и накладывала на них светящуюся пыльцу — совсем чуть‑чуть, — Риан предпочитал естественную красоту.

И её глаза мечтательно туманились, когда она представляла, как Риана объявят победителем, и как он скажет, что свою победу посвящает ей… А затем… Она приведёт его после победы в Турнире к тому самому озерцу, на берегу которого они впервые и увиделись…

За день до Турнира Творцов

… Она бежала по холмам, зная, что ее преследуют и вот-вот догонят. Но, оглядываясь на преследователей, видела лишь тени в тумане. Тени приближались, легко и бесшумно взбегая по заросшим травой холмам. Подтягивались все ближе, окружая её. А затем из белесых клубов тумана появился мужчина в серой мантии и с посохом. Он шел прямо на неё. В его черных глазах светилась холодная злоба…

И Рэйвен проснулась, обливаясь потом, но дрожа, как в ознобе. Сердце билось так, словно хотело выскочить из груди. Она села на кровати, силясь успокоить дыхание.

Страшные сны ей и прежде снились, но они были связаны со Звёздным Озером и падением со скалы в его тёмные воды. Прежде она считала их лишь отражением своих собственных опасений: перестать быть собой под давлением обстоятельств и ожиданий других Старших по отношению к ней. Но эта новая угроза в пространстве снов была иной — впервые Рэйвен пронзительно и ясно осознала, что у неё есть враг. И враг непроявленный, с неведомыми целями, задачами и… неизвестной причиной вражды.

Комнату с высоким сводчатым потолком заливал мягкий свет заходящего солнца, занавеси слабо колебал ветерок из распахнутых окон. Из сада доносилась нежная мелодия флейты.

— Закат? — вслух произнесла Рэйвен и ощутила почти физическое облегчение оттого, что её голос прозвучал нормально, правда, несколько испуганно. — Сколько же я спала?

Последнее, что помнила Рэйвен, это как они с Фаэрроном сидели в гостиной, читали фолианты двух самых авторитетных летописцев Аластрима, выискивая расхождения с кэр-лайонскими летописями авторства Рангона — и их оказалось слишком много.

Наверно, она там и уснула. Кто-то, и она догадывалась, кто именно, позаботился о том, чтобы перенести её сюда, в выделенную ей комнату, и уложить в кровать, с некоторым смущением поняла Рэйвен.

Откинув атласное одеяло и, оглядевшись по сторонам, улыбнулась, увидев расправленное на спинке стула светлое платье. Но прежде ей хотелось смыть с себя этот… странный сон, это липкое и противное ощущение…

Она вошла в купальню, снова улыбнулась, увидев, что бассейн наполнен чистой прозрачной водой, обвела задумчивым взглядом длинные стеллажи, заполненные разноцветными флаконами. Накануне она уже выяснила опытным путём, что чем ярче флакон, тем сильнее и насыщенней аромат.

«Удивительно,» — подумалось ей. — «Сколь о многом успевает подумать и позаботиться Фаэррон».

Она выбрала бледно-сиреневый флакон с лёгким, едва уловимым запахом жасмина и свежескошенной травы. Подобрать правильный аромат было целым искусством, потому что он должен сочетаться с твоим собственным запахом, в зависимости от цели подчёркивая или, наоборот, приглушая или маскируя его. Но сейчас ей было не до подбора нюансов, и она выбрала то, что наиболее близко ей самой.

В тёплой воде она себе позволила понежиться лишь с четверть часа, поскольку её и Фаэррона ждала работа над летописями, и они оба ощущали как стремительно тает время, а источник угрозы пока что не найден.

Вернулась в комнату и, изрядно помучившись с многочисленными застёжками, оделась и подошла к зеркалу в простенке между окнами. Атласной лентой подвязала волосы. Платье сидело изумительно, как будто на неё сшитое. Длинное, лёгкое, из слегка мерцающей ткани, очень приятной на ощупь. Но сама себе она такое бы никогда не выбрала, хотя фасон — с одним открытым плечом — показался ей интересным.

В гостиной, превратившейся за последние дня два в нечто среднее между библиотекой, залом совещаний и мастерской, Фаэррона не оказалось. Рэйвен подошла к стене с прикреплёнными листами из фолиантов, которые казались размещёнными хаотично, и впечатление усиливалось разноцветными стрелками, прочерченными прямо по стенам, и соединяющими обведённые, подчёркнутые и зачёркнутые фрагменты текста.

Они с Фаэрроном провели огромную работу за эти два дня, изучая кэр-лайонские «летописи» и сравнивая их с другими, не авторства Рангона, источниками, заслуживающими доверия.

Ей вдруг вспомнился офорт со Стратим в книге Зеллорина и фреска с ней же в Зале Пробуждения. И она задумалась, а не может ли быть та девочка-оборотень из летописей Рангона действительно связана со Стратим.

«Девочка-оборотень исчезла», — задумалась Рэйвен. — «А в более поздних летописях, не Рангоном составленных, появились упоминания, что кто-то где-то видел Стратим… Хотя… Фаэррон говорит, что она точно покинула Элиндар, вместе с другими аватарами стихий… И ему я верю больше, чем летописцам».

Сравнения Рангона оборотня с покровительницей моря и магии вдруг показались Рэйвен… немного глубже, чем просто признание внешнего сходства. Неожиданно пришедшая в голову мысль ей самой показалась невероятной, но… она уже поняла, что игры Старших могут быть весьма изощрёнными.

«Надо срочно найти фолиант Зеллорина», — она машинально вытерла об платье похолодевшие и ставшие влажными ладони. — «Может, в библиотеке Фаэррона поискать? Нет, пожалуй, лучше сначала спросить у него».

Она вышла из гостиной, решив, что, скорее всего, князь в своём рабочем кабинете. Рэйвен примерно представляла, где кабинет находится — Фаэррон сказал. Но прежде у неё не было повода для… такого визита.

Чтобы добраться до кабинета, требовалось пройти через целую анфиладу залов. По пути она, хотя и торопилась, но успела рассмотреть полы, украшенные лиственными орнаментами из драгоценных камней, стены, покрытые сплошным ковром растений. И, видимо, росли они тут не только для красоты: Рэйвен заметила среди мощных мясистых листьев странные большие плоды, отдаленно напоминавшие яблоки. Сводчатые потолки походили на звездное небо, вдоль стен в широких желобах из необработанного камня журчала вода. Сквозь увенчанные арками дверные проемы виднелись другие комнаты, поменьше и без растений, со скруглёнными углами, обставленные красивой мебелью.

Наконец, путь завершился перед массивными дверями, сейчас приоткрытыми. Рэйвен, поколебавшись, вошла. Вещи многое могут рассказать о своём владельце, но сейчас, пытаясь составить мнение о Фаэрроне, она пребывала в замешательстве. Которое ещё и усиливалось смущением от того, что Рэйвен сознавала, что вторглась в его личное пространство, хоть и не имела такого намерения.

«Но он же мне прямо этого не запретил?» — успокоила она саму себя. — «И это не спальня, а всего лишь рабочий кабинет».

И она с интересом принялась оглядываться — и здесь было на что посмотреть. На стенах развешаны луки, мечи, секиры, копья, арбалеты — всё вперемешку. Изящные вещи эльфийской работы соседствовали с массивными гномьими и неказистыми орочьими творениями. Но создавалось впечатление, что каждый предмет находился на своем месте и не мог быть передвинут или убран без нарушения общей картины.

И повсюду книги: в шкафах, на письменном столе, даже на полу несколько стопок.

В простенках между окнами стояли незавершённые мраморные скульптуры, пространство на стенах, не занятое оружием, заполняли наброски углём, выполненные в отрывистой, очень выразительной манере. Все они повторяли одно и то же: девушка, чуть склонив голову, поправляла рукой волосы. Её улыбка, нежная и одновременно скорбная, наполняла душу печалью и томительным предчувствием неизбежного.

Ещё несколько дней назад она бы решила, что это — Вириэна, но после визита на флагман Логрейна, уверенности уже не было.

Смутившись, Рэйвен перевела взгляд на ткацкий станок с почти сплетённым гобеленом, изображающим залитую серебристым лунным светом земляничную полянку.

«Неужели у него на всё это хватает времени?» — подумалось ей.

— Ты права, действительно не хватает, — послышался мягкий голос.

И Рэйвен вздрогнула: «Я что, сказала это вслух?»

Фаэррон, прислонившись к стене возле дверного проёма, улыбаясь, смотрел на неё. Она поняла, что он уже некоторое время был здесь и с интересом наблюдал за ней.

— Прости, — она чуть склонила голову, чувствуя, что щеки горят, и не желая показывать ему своё смущение. — Я… искала тебя.

— Зачем? — он выпрямился, оторвавшись от стены, но всё еще стоял на пороге. Его глаза мягко мерцали, на губах играла лёгкая улыбка.

— Мне в голову пришла одна мысль, — заговорила она и невольно улыбнулась от того, как это прозвучало. — Но чтобы убедиться, мне нужны «Лики химеры» Зеллорина, чтобы сравнить с кэр-лайонскими летописями… и другими источниками.

— В моей библиотеке нет этого фолианта, — усмехнулся Фаэррон.

— Я привезла его с собой, — она бросила на него быстрый взгляд из-под ресниц. — Он в сундуке, в моей…

Она слегка замялась, не желая произносить слово «спальня» и завершила фразу более нейтрально:

— В моих покоях, Мириэль знает, где.

— Хорошо, — он подошёл, остановился в шаге от неё. — Я отправлю за фолиантом.

До неё донесся лёгкий аромат смородиновых листьев, к которому едва уловимо примешивалась полынная горечь и… запах летнего дождя. Удивлённая этим открытием, она бросила на него быстрый взгляд. От сквозняка, гуляющему по огромному залу, её кожа вдруг покрылась мурашками.

— Тогда заодно, — она вздохнула, переведя взгляд на гобелен с полянкой. — Пусть мне принесут… мои вещи, раз уж я тут… слегка задержусь.

— В твоей комнате есть чистая и новая одежда, — мягко заметил Фаэррон. — А твои платья… и другие вещи… всё еще проверяют друиды.

— Да, я понимаю, — чуть нахмурилась она. Ей не представлялось возможным сказать ему, почему те платья в её комнате… не подходят.

— И что ты… обо всём этом думаешь? — неожиданно спросил он.

Рэйвен озадаченно посмотрела на Фаэррона. В глубине его чёрных глаз мерцало странное, чуть напряженное выражение, а не слегка насмешливое любопытство, обычное для него. Он действительно хотел услышать ответ на свой вопрос.

— Если ты спрашиваешь о том, какое впечатление на меня произвело… — она взглядом обвела пространство кабинета. — Вот это всё.

Он на миг прикрыл глаза. И она вдруг поняла, что… вот сейчас… от того, что она скажет и как, зависит многое.

— Ты создаешь комфорт и безопасность для тех… кто рядом… — не отводя взгляда, медленно, тщательно подбирая слова, заговорила она. — Но не лишаешь выбора… Даже вот… в купальне… Все эти бесчисленные флакончики… На любой вкус… И по цвету продумано, от насыщенного до едва уловимого… Но…

— И опять это «но», — с едва уловимой грустью усмехнулся он.

— Рядом с тобой тепло, Фаэррон, — Рэйвен вздохнула. — А самому тебе? Тепло ли?

Он чуть нахмурился и склонил голову набок, ожидая продолжения.

— Вот эти все… девушки с томительным ожиданием неизбежности в глазах… — она слегка поёжилась. — Мраморные… особенно… И многократно повторённые. Ну жутко же!

В его глазах мелькнула какая-то тень, он едва уловимо напрягся.

— Ой… я не хотела тебя задеть… — последние слова она произнесла почти шепотом, смутившись окончательно.

Он мягко рассмеялся, но глаза смотрели серьёзно и задумчиво:

— Ты думаешь, Рэйвен, что… задела меня… этим?

Он обвёл взглядом статуи и наброски, задержавшись на одном из набросков, выполненном в иной манере: мягкие, чуть расплывчатые линии. И девушка на нём… просто улыбалась, без томительного ожидания в глазах. Рэйвен показалось, что этот рисунок появился здесь позже остальных. Но уверенности в этом у неё не было — его кабинет она прежде не видела.

— Нет, Рэйвен, — с легким вздохом после паузы Фаэррон сам же ответил на свой вопрос. — Всё это… не мой клинок… Не моё лезвие… И не рукоять.

Она задумалась, почему он говорит о рисунках и статуях, как об оружии. Но тут же ей явственно припомнился их недавний разговор:

… А ты хочешь разбить мне сердце, княжна? Это… опасная игра… Ты думаешь, что крепко держишь рукоять клинка, но внезапно оказывается, что всё это время твои руки сжимали лезвие…

Это было всего лишь день назад, но ей казалось, что уже прошла целая вечность.

— А что же тогда? — она сама удивилась своему волнению, и как внезапно для неё важным стало услышать ответ.

— Память, Рэйвен, — он в задумчивости отвёл ей с лица выбившуюся прядь и тут же отдёрнул руку, словно обжёгся. — Просто память… Но ты права, статуй действительно многовато.

Она вскинула на него удивлённые глаза, но тут же перевела взгляд на гобелен с земляничной полянкой, чувствуя прилив жара к щекам.

«Означает ли сказанное тобой, что та девушка держала рукоять клинка, направленного тебе в грудь, Фаэррон?» — Рэйвен не посмела задать ему этот вопрос вслух, опасаясь одновременно, и что он не ответит, и что… ответит…

— Ладно, давай вернёмся в гостиную, и я отправлю кого-нибудь за фолиантом, — с лёгким вздохом сказал он, прерывая сильно затянувшуюся паузу. — И распоряжусь, чтобы принесли твои платья… из уже проверенных друидами.

Он вышел из кабинета и остановился. Рэйвен замедлила шаг, приблизившись к нему, — согласно этикету, он должен идти первым, она — следом, на шаг позади. Но Фаэррон чуть заметно улыбнулся, дождался, пока она поравняется с ним и только после этого начал движение.

Они шли рядом, неторопливо и молча. По пути им удачно попался Хранитель Покоев и Фаэррон сразу же распорядился о фолиантах и платьях и о том, чтобы в гостиную принесли омелле и фрукты.

За окнами уже начало смеркаться, и, войдя в гостиную, князь создал несколько довольно крупных светящихся шариков, распределив их так, чтобы свет равномерно освещал всю комнату. Им оставалось проверить на расхождения с подлинными летописями последний из трёх свитков Рангона.

— Что ты надеешься обнаружить в поэме Зеллорина? — спросил Фаэррон, листая один фолиант и сверяясь с другим.

— Стратим, — Рэйвен ответила не сразу, погруженная в размышления. — Почему она появилась снова в летописях? И почему Ниеллен до сих пор не прекратил поиски? Он ведь не может не знать того, что аватары магии покинули наш мир. Почему фреска со Стратим в Зале Пробуждения так безумно похожа на офорт из поэмы Зеллорина? И девочка-оборотень со второй ипостасью белой совы… И нарочито корявый слог этих псевдо-летописей Рангона…

— И к какому выводу ты пришла? — Фаэррон оторвался от своих фолиантов и с интересом посмотрел на неё.

— Мне кажется, — она ответила задумчивым взглядом. — Всё это — не отдельные вопросы, каждый со своими причинами и следствиями… Это — единое целое. Кто-то мстит Ниеллену, заставляя его гоняться за призраком утраченной любви…

— А вот это, — Фаэррон нахмурился. — Вполне в духе Старших… Приложить массу усилий, выстраивая многовековую интригу… с целью уязвить и заодно… развлечься. Но с тем же успехом это может быть лишь дымовой завесой для другой, более сложной интриги. Или нескольких интриг. И тот же Ниеллен… может быть и мишенью, и инструментом и… игроком…

Чернолесье, Чёрный Замок

— Скажите, князь, не собираетесь ли вы в ближайшее время посетить Беотию? — Сандаар задумчиво смотрел на Драгомиста, развлекающегося с шаром. — «Подарить ему шар, что ли?»

— Собираюсь, — кивнул тот. — Любимейшая дочь моя Лита весточку прислала, что соскучилась и желает видеть меня.

— Лита в Беотии? Разумно ли это? — приподнял брови Сандаар. — Там много людей, которые могут её вспомнить.

— Вряд ли смертные, видевшие её сорок лет назад, поймут, кто она, — возразил Драгомист. — Да и Лита достаточно разумна, чтобы держаться от Керимы подальше.

Сандаар усмехнулся. «Разумная» Лита сорок лет назад положила два десятка рыцарей, охранявших принца Редвина, и едва не прикончила Саграмора — на тот момент королевского мага, одного из самых сильных светлых магов Элиндара. Если бы не вмешательство Драгомиста, неизвестно чем бы всё это кончилось. Драгомист уговорил Литу не мстить Редвину, объяснив, что не принц виноват в её несчастье, а тот, кто опоил её зельем, из-за которого она умерла и стала нежитью.

Сандаар дорого бы дал за то, чтобы увидеть Саграмора в тот момент.

Впрочем, братец всегда был трусом. Когда Мораг впервые явилась им воочию, он настолько испугался, что не посмел взглянуть в глаза богини. А на следующий день сбежал в Кемпер, где и отрёкся от Тьмы. Но за это Сандаар его не осуждал: даже для подготовленного человека встреча со сверхъестественным чаще всего заканчивается плохо. Смертная плоть не в силах вынести божественное сияние. В тот долгий страшный миг, когда Мораг смотрела ему самому в глаза, он словно горел заживо, да и выжил-то, наверно, лишь потому, что почти сразу потерял сознание.

— У меня к вам просьба, князь, — Сандаар подошёл к тайнику, извлёк из него небольшую гемму и положил её на стол перед Драгомистом.

— Какая тонкая работа, — восхитился Драгомист, избегая, впрочем, прикасаться к гемме. — Тот, кто её наденет, будет полностью неуязвим для любой тёмной магии. Неужели она создана самим Невлином?

— Вы угадали. Это его подарок Анадиомели, первой и последней эльфийской королеве. И, будь гемма на ней в Дариане, то она была бы и по сей день жива.

— Так это правда, — задумчиво гладя кончиками пальцев гемму, произнёс Драгомист. — Она была его возлюбленной, как бы эльфы это ни отрицали.

— Была… Гемму Невлин подарил ей на прощание, чтобы смогла вернуться, если захочет. Увы, она слишком долго размышляла, и однажды возвращаться стало некуда и не к кому.

— Да-да, читал я летопись Рангона о сватовстве Грайвена, — усмехнулся Драгомист. — Он там полностью приводит речь Анадиомели, которую та произнесла после отказа Аэриона отдать ему в жёны Вириэну. Так и что нужно сделать, мессир?

— Настало время передать её той, кому она предназначена. У вас же есть в Альмерре лавка редкостей? Выставьте гемму на продажу.

— Я бы на вашем месте ни за что не расстался с этим сокровищем.

— Для меня гемма совершенно бесполезна, — Сандаар бегло улыбнулся. — Это сугубо женская вещь. И лишь та, кому гемма предназначена, сможет увидеть её и не сможет не купить.

— Хорошо, — кивнул Драгомист, бережно заворачивая гемму в белоснежный кружевной платок и пряча во внутренний карман плаща. — Я сразу же дам вам знать, мессир, когда за геммой придут.

— И, если можно, князь, пусть кто-нибудь из ваших детей присмотрит за новой владелицей геммы, незаметно и ненавязчиво. Препятствовать её передвижениям не надо. Мне нужно, чтобы она пребывала в добром здравии.

— Позвольте полюбопытствовать, мессир, неужели тут замешаны нежные чувства?

— Увы, мои мотивы гораздо прозаичнее, — усмехнулся маг. — Гемма помимо защитных свойств, ещё и ключ к Кербенне. Есть шанс, что женщина с кровью Анадиомели в жилах однажды приведёт меня к ней.

— Всецело одобряю ваше намерение. Летающий остров Невлина должен принадлежать вам, мессир, ведь вы единственный из его прямых наследников.

— Не единственный, — возразил Сандаар. — У меня есть брат. И даже два брата.

— Полагаю, Саграмор утратил права на Кербенну в час, когда отрёкся от своего предназначения, — пожал плечами Драгомист. — А что касается Торна… Он и Равновесие — понятия несовместимые. Так что не быть ему Великим Магом. Этого не допустят ни Мораг, ни Илфирин.

— Возможно, — не стал спорить Сандаар.

— Но, насколько мне известно, — князь заметно помрачнел. — Вириэна, единственная дочь Анадиомели, погибла триста лет назад. Утопилась с горя в Звёздном Озере после гибели Дарианы.

— А что касается Вириэны… Так она не единственная… с кровью Анадиомели в жилах. Все ларнийцы и варданы имеют… толику малую её крови, — возразил Сандаар.

— И как долго ждать новой… владелицы геммы?

— Понятия не имею, — усмехнулся Сандаар.

С самого начала всё пошло не так, как ожидала Эмор. На балу Риана она не увидела: все участники предстоящего Турнира Творцов, как выяснилось, с самого утра уже находились на площадке, готовились. Предполагалось, что зрителям покажут лишь последнюю, самую эффектную стадию рождения шедевров. А чтобы творцам никто не помешал, турнирную площадку и вовсе закрыли магическим барьером, который снимут лишь ровно в полночь.

Оставалось лишь прохаживаться по залу с беззаботным видом и прислушиваться к разговорам. Гости перешёптывались о том, что княжна Арденского Леса почти три дня провела наедине с князем Логрейна в его покоях. Больше всего присутствующих интриговало то, что она так и осталась неинициированным магом, то есть Фаэррон правом сюзерена не воспользовался. И потому всех живо интересовало, чем они вообще там занимались.

Фаэррона и Рэйвен в зале тоже не было, они появились лишь в начале и ненадолго, но Эмор по обыкновению немного опоздала, и пропустила этот момент. Впрочем, её это не слишком волновало: ни сам факт совместного появления, ни животрепещущие подробности того, как именно князь с княжной держались за руки и как друг на друга смотрели.

Гораздо больше Эмор заинтересовало и даже слегка неприятно царапнуло известие о том, что княжич Синегорья пытался попасть в покои Фаэррона, но его не пустили.

«Мало ли зачем Риан хотел увидеться с князем», — успокоила она себя. — «Может, в сентереж хотел с ним сыграть».

Особого смысла в пребывании на балу в отсутствие на нём Риана Эмор не видела. Ей даже было почти всё равно, какое впечатление она производит эффектным сочетанием чёрно-красного платья с глубоким вырезом и открытой спиной и нового огненно-рыжего цвета волос. Впервые она была настолько встревожена, что и не заметила, что сегодня притягивает к себе намного больше взглядов, чем обычно: слишком смелым контрастом своего наряда на фоне переливчато-мерцающих светлых, пастельных и холодных тонов одеяний других гостей. Её аромат — мускус, магнолия и кардамон — будоражил их.

Танцевать и блистать не хотелось. И Эмор предложила Мирверину прогуляться по саду. Сочтя, что это неплохая идея, к ним присоединилась Инелле.

Для гостей в саду в каждой беседке были накрыты столы с фруктами и вином, а на круговых скамьях лежали бархатные подушки.

Они устроились в одной из таких беседок, увитых диким виноградом.

— И что ты обо всём этом думаешь? — спросила Эмор у Мирверина, отпив немного из кубка.

— Понятия не имею, — пожал тот плечами. — Но я слышал, что вчера в покои князя приходил верховный друид, и у них была долгая беседа.

— И что это означает? — заинтересовалась Эмор. — Князь решил жениться на ней?

Лично её такой вариант устраивал, потому что тогда союз Риана и Рэйвен станет невозможным.

— Не хотелось бы, — Мирверин усмехнулся. — Фаэррон в качестве короля…

— Это недопустимо, — нахмурилась Инелле. — И вы оба прекрасно знаете, почему.

— Да дело вряд ли в этом, — задумчиво улыбнулся Мирверин. — Рованион в Тени видел её магические потоки, с ними что-то очень странное… Её инициировать… только кровью и магией… Или это должен быть очень сильный маг, как бы даже не уровня Великого. Иначе высок риск в процессе превратиться в кучку пепла.

— То есть, — уточнила Инелле. — Тот, кто инициирует княжну, или сгорит дотла или станет ей кровным родственником?

— Именно, — кивнул Мирверин. — А Фаэррон, видимо, в отношении княжны рассматривает несколько иной вариант…

— И что это нам даёт?

— О, — янтарные глаза князя Иолана мечтательно мерцали. — Это открывает целое пространство возможностей…

Тем временем в саду появился Глашатай Турнира и пригласил всех на турнирную площадку, которая находилась примерно шагах в пятистах, на огромном лугу.

Эмор тут же заторопилась, надеясь успеть поговорить с Рианом до начала турнира.

На лугу вокруг закрытых белыми полотнищами конструкций были расставлены скамейки и лёгкие кресла для зрителей. Фаэррон и Рэйвен уже сидели в массивных княжеских креслах, негромко и увлечённо беседуя. Их одеяния были выдержаны в тонах княжеств: строгое платье княжны — лазурь и молодая листва, парадный тальмион князя — чёрное с золотом.

Эмор решительно направилась к Риану, стоявшему среди других участников турнира, но на её пути выросли двое из дружины княжича — сотник Олвен, и ещё один, имени которого она не знала. Обойти их не удалось. Они вежливо, но настойчиво оттеснили её к остальным зрителям.

— Прости, Эмор, — усмехнулся ей в лицо Олвен. — Но княжич не желает тебя видеть.

— Но мне надо с ним поговорить! — возмутилась Эмор.

— Ничем не могу помочь, — пожал плечами сотник.

Распорядитель Турнира поднял жезл. Когда установилась тишина, Фаэррон поднялся и мягко сказал:

— Логрейн издревле славен своим искусством, особенно мраморными статуями Прекрасных Возлюбленных. Кажется, не осталось более ни одного момента, ни одного нюанса, ещё не воспетого нашими гениальными скульпторами.

Князь ненадолго замолчал, давая всем время осознать его слова.

— Но бесконечно запечатлевая прошлое, — теперь его баритон звучал жёстче. — Мы перестаём замечать прекрасное здесь и сейчас.

И поскольку говоря всё это, Фаэррон смотрел на Рэйвен, которая даже слегка порозовела от смущения, трактовалось всё им сказанное ясно и недвусмысленно.

— Сегодня будет необычный турнир. Фантазия творцов не ограничена никакими рамками, перед ними поставлено лишь одно условие, — князь, выдержав долгую паузу, объявил. — Никакого мрамора!

Высказав всё, что считал нужным, Фаэррон сел. И развернулся к княжне. Оба, кажется, забыли о княжеском протоколе, ведя какой-то свой безмолвный разговор. Он едва заметно улыбался, а в её сапфировых глазах появились тёплые золотистые искорки.

— Для произведений может быть использован любой материал, кроме мрамора! — счёл нужным разъяснить слова князя Распорядитель Турнира. — И каждый участник ограничен четвертью часа! И да начнется Турнир!

— Ты посмотри-ка, — усмехнулся Мирверин. — Не прошло и трёхсот лет.

— Ты о чем сейчас? — хмуро поинтересовалась Инелле.

— О статуях, радость моя, о статуях, — усмехнулся Мирверин, задумчиво глядя на Фаэррона. — Я бы рассвирепел гораздо раньше, ото всех этих бесчисленных напоминаний… об утраченной великой любви.

Слова о «великой любви» прозвучали с такой нескрываемой ехидной насмешкой, что даже Эмор, снедаемая тревогой, посмотрела на него с удивлением.

— Ты знаешь, — протянула Инелле с непонятной улыбкой. — А ведь что-то странное, показное и нарочитое чувствовалось во всех этих воспеваниях королевны тогда, четыреста лет назад.

— И меня тоже не покидало ощущение, — согласился Мирверин. — Что Фаэррон, скорее, забавлялся, чем что-то ещё.

— А сейчас, как думаешь, — Инелле стрельнула глазами в сторону княжеских кресел. — Сейчас он… играет тоже?

— Да кто ж его знает, — ухмыльнулся Мирверин. — Ладно, давай посмотрим, как творцы будут выкручиваться, когда им мрамор запретили.

И они переключили внимание на создаваемые шедевры. Мирверин каждое новое творение сопровождал ехидным комментарием, заодно нелицеприятно характеризуя и его автора. Инелле негромко хихикала, а Эмор лишь машинально обозначала улыбку, почти не вслушиваясь. Она ждала выхода Риана.

Наконец, Распорядитель Турнира объявил:

— А сейчас княжич Синегорья, Риан, сын Эндемиона, сына Оберона, представит нам свою живую картину «Ледяная Роза в заснеженном саду»!

По его знаку убрали полотно, и глазам зрителей предстала деревянная конструкция из садовых шпалер, ячеек и карманов с цветочными горшками. Эмор едва подавила вздох разочарования, увидев все эти совершенно обыденные на вид предметы.

Риан, серьёзный и сосредоточенный, подошёл к конструкции. Его одеяние, скорее свободное и практичное, чем парадное, было выдержано в тонах Синегорья — лаванда, серебро и оливковый. Свободная блуза подчёркивала широкий разворот плеч, тёмно-оливковые шоссы, заправленные в высокие сапоги, придавали его силуэту лаконичную завершённость. В вырезе блузы виднелся оберег с единорогом, инкрустированный сапфирами и изумрудами, на витом кожаном шнурке.

Лёгкая улыбка, почти незаметная, как отблеск счастливых воспоминаний, чуть приподняла уголки его губ, когда они встретились взглядами. У Эмор сильно забилось сердце: такая мучительная смесь любви, боли, вины и смирения отражалась в его мерцающих изумрудных глазах.

И она вспомнила, что умеет дышать, лишь когда он отвернулся — медленно, через силу, преодолевая себя. Затем Риан глубоко вдохнул и выдохнул, расправил плечи, словно сбросил какой-то невидимый груз. И принялся творить.

На глазах притихших зрителей под его руками вырастали цветы — игольчато-угловатые, кристально-льдистые. Переплетение побегов с цветками создавало бесконечное множество узоров, незаметно переходящих из одного в другой. И вместе они слагались в заснеженный сад, приглушенно мерцающий в лучах зимнего солнца, словно свет рассеивался, проходя сквозь тончайшие слои льда.

Блики играли на покрытых инеем ветвях, серебристыми искорками вспыхивали снежинки, ложась на белое полотно сугробов, прошитое тончайшими росчерками синеватых теней.

И в самом сердце этого царства льда и света вырос прозрачный сапфировый бутон. На тонком побеге чуть подрагивали острые изумрудные листья. Они словно пытались оградить хрупкий цветок от мерцающего ледяного безмолвия.

А бутон тем временем раскрывал свои лепестки и в глубине их холодного сапфирового сияния зарождались золотые искорки, словно первые звёзды на вечернем небе.

Эмор, затаив дыхание, смотрела на рождение цветка, боясь, что Риану не хватит сил, и он не сможет завершить эту чудесную картину, и пропустила мимо ушей негромкие слова Мирверина:

— Интересно, он сам понимает, что делает? И во имя кого…

— Ты только посмотри на это! — прошипела Инелле, довольно больно ткнув острым кулачком Мирверина в бок.

Озадаченный, он проследил направление взгляда княгини Эрналина.

— Это… интересно, — Мирверин напряжённо выпрямился на скамье, разглядывая Рэйвен и Фаэррона.

Княжна, улыбаясь слегка отстранённо, наблюдала за Рианом со странной смесью восхищения, сочувствия и тревоги во взгляде. Фаэррон тоже наблюдал, хмуро и сосредоточенно. И вскоре стала понятна причина их беспокойства.

Риан, добиваясь предельного совершенства и вечного цветения, видимо, полностью истощил свой магический резерв, и начал вливать в своё творение собственную жизненную силу. Потому что его губы сровнялись с ним по цвету, а радужки глаз стремительно выцветали, из изумрудных, превращаясь в серые. Он обессиленно опустился на колени, лицо его покрывала восковая бледность, руки дрожали.

Фаэррон, будто предостерегая, накрыл руку княжны своей рукой. Затем неуловимо быстрым движением словно перетёк из кресла к Риану. Ухватил его за шиворот и легко, без усилия поставил на ноги, напоследок встряхнув так, что у того клацнули зубы.

Этим действием князь жестко разорвал магическую связь творца с творением, убивающим его. Глаза Риана прояснились, а губы перестали синеть. Но неестественная бледность лица ясно говорила о том, что он потратил слишком много жизненной силы.

Фаэррон что-то негромко спросил у Риана, тот мотнул головой, глаза его всё еще были слегка расфокусированы. Переведя взгляд на Рэйвен, князь чуть прикрыл глаза, по губам скользнула едва заметная улыбка. Она в ответ смежила на миг ресницы.

— Состязание завершёно, — громко сообщил Фаэррон, рука его лежала на плече Риана, но взгляд был обращен на Рэйвен. — И, безусловно, перед нами его победитель. Только что все мы стали свидетелями рождения нового направления в искусстве. Я бы назвал его «красота неповторимого мгновения».

С нарастающим изумлением все присутствующие слушали речь князя, рассуждающего о том, что скульптура, в особенности, мраморная, как вид искусства достигла своего предельного совершенства и дальнейшее развитие уже невозможно. Поэтому всем творцам Логрейна следует сосредоточить усилия на поиске новых форм прославления прекрасных моментов любви.

— Мраморные месторождения, поди, истощились, — насмешливо, но негромко фыркнул Мирверин.

Но Эмор была не в том настроении, чтобы оценить остроумие князя Иолана. Она решила, что сейчас самый удобный момент, чтобы затесаться в толпу поздравляющих Риана.

Но ей снова не позволили это сделать. К дружинникам Риана присоединились воины Фаэррона, образовав заслон вокруг княжича. И они вообще всех стали оттеснять от него. Увидев, что Рэйвен направилась к кольцу охраны, и её пропустили, Эмор содрогнулась от бессильного гнева.

Прикусив губу почти до крови, Эмор сидела на скамье, наблюдая за тем, как княжна, встав рядом с Фаэрроном, сочувственно что-то спрашивает у Риана, а тот слабо улыбается в ответ. Эмор поняла, что ей не дадут поговорить с ним. Ни сейчас, ни потом. И ещё она вдруг с пронзительной ясностью осознала, почему Риан так на неё смотрел. Он прощался.

Но это было неправильно, ведь они любят друг друга! По щекам Эмор текли слёзы, но она этого не замечала.

— Поменяйся плащом с Инелле, — Мирверин больно ущипнул её за руку. — Немедленно.

Не понимая пока, зачем он ей это сказал, Эмор, тем не менее, послушалась.

— Тени, — шепнул ей Мирверин.

И она порывисто обняла князя Иолана, благодаря за то, что он только что подарил ей надежду.

Холод Тени был ей привычен и почти не доставлял неудобства, и последствий неприятных Эмор не испытывала. Она открыла в себе способность перемещаться по Теням сравнительно недавно, всего лет сто назад, но уже превзошла в этом Рованиона, который и обучал её.

Эмор была довольна тем, как всё ловко вышло: никто и не заметил, как она прошла через Тени. Особенно удачной оказалась мысль Мирверина поменяться плащами с Инелле — они одного роста и сложением похожи. А Мирверин, обнимая эрналинскую княгиню и закрывая от чужих взглядов, сделал иллюзию ещё более убедительной.

Дождавшись момента, когда Рэйвен и Фаэррон отвлеклись на внезапный громкий звук, Эмор взяла Риана за руку и увела за собой. И её никто не заподозрил — она из Теней с удовольствием немного понаблюдала за всеобщей растерянностью. Заметив, что Рэйвен неосознанно прижимается к Фаэррону, а тот обнимает её за плечи, поддерживая, Эмор не удержалась от язвительно-хлёсткого замечания:

— Отличный повод для объятий, да, Риан?

Но он словно бы и не услышал её, да и вообще, кажется, ничего не заметил и не понял, что она провела его через Тени. На его лице не отразилось никакого удивления, даже когда вместо турнирной площадки они оказались возле Дома Каэрласа, который на время праздника безраздельно принадлежал Эмор.

Она распахнула дверь, стремительно пересекла прихожую и, взбежав по лестнице, остановилась и посмотрела на Риана. Он шёл следом, но медленно и тяжело, словно каждая ступенька давалась ему с трудом. Наверху Риан пошатнулся, едва не упав. И, пройдя мимо неё в гостиную, обессиленно опустился в ближайшее кресло.

И Эмор будто бы холодом обдало, когда она поняла, что хотя глаза его открыты, он не замечает её присутствия. Она нежно провела рукой по его щеке, ощутив с удивлением, что кожа — ледяная.

«Он просто устал», — успокоила она себя. — «Надо его покормить, дать отдохнуть, и мы сможем поговорить».

Только сейчас ей в голову пришла мысль, что переход через Тени требует больших затрат магической энергии. Которой у Риана вряд ли осталось много после сотворения ледяной розы.

— Подожди, — она старалась говорить весело, но голос дрожал. — Сейчас я принесу нам вина и что-нибудь поесть, и тебе сразу станет легче.

И она выбежала из гостиной, досадуя на то, что сама же и отпустила всех слуг, и некому ей сейчас помочь. В трапезной она нашла лишь початый кувшин с вином и несколько яблок. Вернулась в гостиную с едой.

И кувшин разбился о мраморный пол, яблоки раскатились по комнате. Не понимая, куда Риан мог деться, она обошла весь дом, громко окликая его.

«Куда он ушел?» — размышляла она. — «Но ведь не бежать же сейчас за ним? Ладно, поговорю с ним потом».

Эмор вернулась в гостиную. Обессиленно опустилась в кресло, ещё хранящее запах Риана — сандал, лимон и едва уловимо — перец. Глядя на лужу красного вина с черепками кувшина, она вдруг расплакалась от острой жалости к себе. И плакала, пока не уснула, незаметно для себя самой.

14 день Праздника Летнего Солнцестояния, Арденский Лес, Фаррентальская Академия

Лес Фарренталя казался очень древним. Огромные ели, в верхушках которых терялся взгляд в тщетной попытке увидеть небо. Мягкий рыжий хвойный ковер, пружинящий под ногами и заглушающий шаги. Красноватые воды его озёр, казалось, хранили в себе немало мрачных тайн, а на их заболоченных берегах сохранились остатки каменных построек, о назначении которых можно было только догадываться.

Фаррентальская Академия произвела на Ханджера впечатление. Это был даже не замок, и не дворец… Скорее — Храм, возвышавшийся над вершинами самых высоких деревьев. Белый, розовый, голубой мрамор, искусные барельефы с изображением эпических сцен из жизни людей, эльфов и гномов… А еще были тренировочные площадки для воинов, лучников и магов, полигоны и подземные лабиринты, лаборатории и много всего другого интересного.

Но пока Ханджер не понимал, зачем его вместе с орками доставили сюда, и как именно намерены обучать. Их просто поселили в отдельном почти что особняке с собственным тренировочным залом, алхимической лабораторией и довольно обширной библиотекой. И сказали — обживаться, осматриваться и ждать Кэлриона, который всё объяснит, покажет и расскажет.

Орки себе занятие нашли — по соседству оказалась арена для любителей кулачных боёв, и они там днями пропадали. Что Ханджера вполне устраивало. Но самому ему пока было заняться решительно нечем, кроме осмотра местных достопримечательностей. И первые дней пять дней он именно этим и занимался, пока не наскучило. Потому что в самые интересные, с его точки зрения, места — лабиринт, например, Ханджера не пустили. С орками даже он пару раз побывал на арене, от скуки. Ханджер драться умел, но сам по себе мордобой ради мордобоя его не прельщал. Разве что время от времени, пар выпустить.

Так что оставалось ждать прибытия Кэлриона, который, видимо, был чем-то занят. И размышлять. Тем более, что было над чем.

В Фаррентале Ханджеру прежде бывать доводилось, но не подолгу: полгода, год, и всегда с конкретной целью изучить что-либо. И не в самой Академии, а в своеобразной школе при ней, куда допускались абсолютно все желающие, любой расы, с магическими способностями и без таковых. Здесь друиды обучали лишь самым основам — как устроены живые существа, какие свойства у растений, как понимать и чувствовать собственное тело и взаимодействовать со своими магическими потоками.

В основном же до сих пор у него было «домашнее» обучение, в стиле «смотри и запоминай». Князь брал его с собой туда, где это было уместно — на Советы с главами родов Арденского Леса, к друидам, в мелларские посёлки, в заповедные чащи, где жили замкнутые общины лесных эльфов, пожелавших сохранить изначальный уклад и обычаи, в орочьи становища по берегам Арны. Наставников, если Ханджер не мог в чём-то разобраться самостоятельно, по мере необходимости приглашал Морион.

Время от времени его брал с собой Риан в поездки в Кемпер, Беотию, в Шартанг или к Ортханку в качестве одного из воинов своей дружины. Ханджер сделал вывод, что сам по себе княжич Синегорья не слишком любопытен и не склонен к риску. Перед ним ставили задачу, и Риан её выполнял, подходя к делу всегда обдуманно и рационально, имея запасной план на случай, если что-то вдруг пойдёт не так.

Но когда к таким поездкам присоединялась Рэйвен, они становились… интересными. Сестра всегда находила, на что… обратить внимание. Или же приключения сами находили её. Например, в Алмазных Горах ей захотелось осмотреть ущелье, лежащее чуть в стороне от продуманного Рианом маршрута. В итоге они убили дикого дракона и спасли от неминуемой смерти юного полуорка, который оказался сыном вождя одного из самых сильных кланов Шартанга…

Ханджер подметил, что Риан вообще как-то оживает в присутствии сестры, словно она придаёт его жизни какой-то дополнительный смысл и интерес. И хотя оба не слишком были склонны делиться с Ханджером своими воспоминаниями, он по случайным проговоркам или пришедшимся «к слову» рассказам, сделал вывод, что между ними изначально отношения так и строились, с детства. Рэйвен подаёт идею и предлагает концепцию, Риан продумывает воплощение, и реализуют они уже общий план вместе.

И Ханджера даже слегка обижало, что его делать частью своей «команды» сестра и Риан не хотят — им явно было вполне достаточно друг друга. Но напрашиваться он не считал возможным. Он и от предложения Риана стать воином его дружины отказался, так княжич в нём видел только разведчика, но не «источник идей» — это место уже было занято.

… И как-то всё одно к одному пришлось три года назад. И сестра с Рианом чем-то заняты, причём отдельно друг от друга. И Морион значительно реже стал брать его с собой в поездки и на Советы. С детьми эльфов и Старших отношения у Ханджера и до того не слишком складывались — он быстро их перерос и им стало друг с другом скучно. Полукровки его возраста, в основном обучались в Фаррентале, где он никогда не находился настолько подолгу, чтобы с кем-то из них успеть подружиться. Взрослые же эльфы и Старшие, кроме, разумеется, наставников, вынужденных с ним общаться по приказу Мориона, Ханджера всерьёз не воспринимали.

Ханджер не лукавил и не пытался разжалобить сестру, когда сказал, что словно бы оказался в пустоте. Именно так он себя и чувствовал. Неприкаянным, не нужным. И особенно это чувство обострилось после короткой войны с Аластримом, когда ненадолго он ощутил себя частью целого, сплочённого общей угрозой.

В Тисовом Форте Ханджер почти что стал «своим». Аскарон, командир Лесной Стражи, даже предложил ему остаться. Но он отказался сам, потому что смутно ощущал, что у него есть какая-то иная, своя собственная Предопределённость. Но предчувствие имелось, а понимания, что с этим всем делать — не было. И Ханджер вдруг задумался, а сам он, свою ли жизнь проживает здесь, в Арденском Лесу? И это всё вместе взятое настолько выводило его из равновесия, что он меньше чем за год успел перессориться почти со всеми из тех, кто прежде относился к нему вполне нейтрально, а порой и доброжелательно.

Наверно, тот подслушанный разговор и стал последней песчинкой на чаше весов. И Ханджер отправился в Кэр-Лайон, узнавать, «кто я есть». Что ж, поход и впрямь выдался… познавательным, хотя и подзатянулся слегка. Самый главный вывод, который для себя сделал Ханджер — он способен быть один и при этом не только выжить, но и весьма неплохо себя чувствовать…

И всё-таки приятно было узнать, что Морион его не бросил на произвол судьбы, и за ним ненавязчиво и незаметно присматривали всю дорогу. Да что там, он тронут был до глубины души, когда в Кэр-Лайоне рядом с ним буквально из ниоткуда возник Воин Теней и вытащил из темницы, куда его засунули стражники, поймав на горячем, точнее, уже на холодном. То есть, ровно в тот момент, когда в разговоре с самозванцем, выдававшем себя за Редвина, Ханджер не сдержался, да и прикончил мерзавца. Стражники его бы, наверно, попросту отправили следом, не будь Ханджер одет как вольный эрл, а знать, пусть и низшую, в Аластриме, всё же, принято было судить перед казнью.

И ещё более его тронуло то, что второй Воин Теней в то время, когда первый вытаскивал его из темницы, позаботился не только об изъятии вещей Ханджера из его комнаты на постоялом дворе, но и о том, чтобы забрать вещи Редвина у стражников, воспользовавшихся ситуацией, чтобы несколько улучшить своё благосостояние.

И разговор с князем Арденского Леса занимательным вышел. Выволочку словесную от Мориона Ханджер получил тоже, и основательную. Но вот то что ему потом было предложено… Он даже на миг крылья за спиной ощутил. Когда Морион обрисовал ему весь замысел, и какая самому Ханджеру роль во всём этом отводится. И сколько своих собственных задач — начиная от выяснения настоящих причин смерти Редвина, ему предоставляют возможность решить.

Но его тут же мягко приземлили, объяснив, что именно сейчас он ко всему этому совершенно не готов. И что придётся учиться, много, жёстко и быстро, так как Ханджер уже потерял два года из пяти, необходимых для обучения. Потому что со всем тем, что Ханджер успел сделать в Аластриме, по мнению Мориона, можно было управиться за год.

В Фаррентале, помимо прочего, и это для Ханджера стало откровением, обучали даже тёмной магии, прежде всего потому, что невозможно чему-то противостоять, не понимая, что это такое, и по каким принципам работает. А ему ещё обещали иммунитет выработать к большинству ядов и приворотных зелий, применяемых керимской знатью… И некоторые другие навыки, о которых Морион сказал, что пригодятся, вызывали здоровое опасение, но и азарт тоже…

— Агр-ррр-х! — раздался громовой рёв почти над ухом и Ханджер, прежде чем даже осознал, что случилось, подскочил, развернулся в сторону звука и ударил.

О чём сразу же пожалел — помимо звона в ушах, теперь ещё и рука болела, а орк даже не покачнулся и смотрел на него удивлённо и обиженно. Но хоть в ответ не стукнул, и то хорошо.

— За что, сэр Ханджер? — сильно раскатывая звук «эр» густым басом осведомился Гверж, его новый «паж».

— Это что, тихое вежливое покашливание, по-твоему? — начиная свирепеть, спросил Ханджер.

— Ну, как смог, сэр, — осклабился Гверж.

— Действительно, — усмехнулся Ханджер. — Чего я ждал?

Он, побывав раз несколько в Шартанге и с воинами Клана Стрелолиста будучи знаком, знал, по опыту, что орки вообще сложно обучаемы. Но не потому что тупые, просто не видят необходимости учиться чему-либо сверх навыков, непосредственно необходимых для боя, выживания и поиска еды.

Гвержа и его друга Берга Ханджер выбрал среди представленного ему десятка лишь потому, что плутоватые физиономии обоих внушали осторожную надежду на то, что они окажутся хоть немного сообразительнее своих сородичей. Тем более, что как выяснилось, оба умели говорить на фарлинке — одном из основных языков Беотии.

Но «куртуазные» манеры в орков вбивались с трудом. Единственное, что за полторы декады освоили его своеобразные «оруженосец» и «паж» — вежливое обращение к нему как к рыцарю «сэр Ханджер». И то, лишь потому, что им, видимо понравилось, как это звучит.

— Там это… сэр Ханджер, — переминаясь с ноги на ногу, но одновременно пытаясь держать голову прямо, а плечи развёрнутыми, сообщил Гверж. — Пришли к тебе.

— Кто?

— Ээээ, мне говорили, но я забыл, — сокрушенно вздохнул Гверж, одновременно скребя затылок.

— Где ждут?

— Кто ждёт?

— Те, кто ко мне пришёл, — терпеливо пояснил Ханджер.

— Аааа, — просиял Гверж, но тут же насупился. — Забыл.

— Уйди, а? — тихо попросил Ханджер.

— А куда?

— К Арше своей, например. И чтоб до завтра тебя тут не было.

Полуорчанка Арша была зазнобой Гвержа, из-за которой тот и выучил фарлинк. Жила она неподалёку от Фарренталя, в небольшом мелларском посёлке. Видел Ханджер ту Аршу — статью ненамного самому Гвержу уступавшую. Но, пожалуй, будь он орком, тоже бы выучил ради такой «красотки» что-нибудь.

Вообще, косеньких и клыкастых, разной степени зеленоватости, в Приграничье Шартанга, Беотии и Арденского Леса хватало. Местные относились к таким вещам спокойно, мол, что выросло — то выросло. Да и хорошеньких, хоть и необычных, среди девок с орочьей кровью в жилах было немало. И порой даже в лицах благородных беотийских рыцарей нет-нет, да и проглядывалось что-то эдакое.

— Благодарю, сэр Ханджер! — Гверж вытянулся, изобразил попытку вежливого поклона и развернувшись почти что как положено по уставу рыцарского ордена, вышел из комнаты, печатая шаг. Правда, из-за отсутствия на нём сапог с каблуками, вышло так себе. Но всё равно громко.

— Вот ведь сволочь, — хмыкнул Ханджер, задумчиво глядя ему вслед. Он уже понял, что и конь, и телохранители ему достались своеобразные. Оставалось лишь понять, что ему теперь со всем этим делать.

Но тут Ханджер вспомнил, что к нему кто-то пришёл и, видимо, где-то ждёт. И он отправился на поиски.

К счастью, далеко идти не пришлось. Спустившись по лестнице на первый этаж, в гостиной Ханджер увидел Кэлриона, главу Ловцов Теней и по совместительству ректора Фаррентальской Академии. Устроившись в кресле, Кэлрион задумчиво разглядывал гобелен с бегущим через лесную чащу оленем.

Заметив Ханджера, глава Ловцов Теней кивнул в знак приветствия, глазами указал на соседнее кресло. И взгляд у него был такой… задумчивый. Так что Ханджер себя вдруг ощутил комком глины, который уже начинают слегка приминать, придавая ему некую форму с неочевидным конечным замыслом.

Чуть склонив голову в ответ, он сел, выжидательно глядя на Кэлриона.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался тот.

Последние несколько дней Ханджер не слишком хорошо себя чувствовал: Морион не шутил, когда обещал, что за оставшиеся до поездки в Кериму три года ему выработают иммунитет к большинству ядов. И действительно, теперь перед сном друиды поили его чем-то густым, скользким и отвратным на вкус, запах и даже цвет. И пить это полагалось медленно, маленькими глотками, с перерывами на минуту-две между ними.

Это мерзкое пойло обладало и ещё одним побочным действием: слух, на который и до того Ханджер не жаловался, обострился предельно. Казалось, теперь он не только слышит каждого муравья в ближайших окрестностях, но и различает их по походке.

— Терпимо, — улыбнулся полуэльф, не имевший привычки жаловаться и вообще показывать слабость.

— Всего ли тебе хватает?

— Всего, — кивнул Ханджер, мысленно добавив. — «Пожалуй, что и с избытком».

— Прекрасно, — улыбнулся Кэлрион. — Завтра с утра начнутся твои тренировки с Воинами Теней.

Риан брел между голых, черных деревьев в густом тумане, в котором звучали голоса — невнятные, неживые, глумливые. Под ногами вязко чавкала грязь, словно задавая ритм прячущимся в тумане насмешникам. Деревья расступались перед ним, как живые, но норовили зацепить за плащ, хлестнуть по лицу мокрыми ветвями.

Продолжалось это целую вечность, но неожиданно он вышел на опушку, заросшую мерцающими белыми цветами, отдалённо напоминающими лилии. Туман спал, мгновенно, словно сдернутое чьей-то рукой покрывало. Разошлись и клубящиеся тучи, обнажив черное, беззвездное небо и луну — огромную, белую, окруженную мертвенным голубоватым свечением.

Риан пригляделся к цветам и согнулся в приступе тошноты: они оказались руками мертвецов, тянущимися из земли. Мерцание исходило от полупрозрачных червей, густо облепивших кости с остатками гниющей плоти.

Он проснулся в холодном поту. Темноту в комнате рассеивали только слабые огоньки, танцующие под потолком, обшитым отполированными сосновыми досками. И низком — казалось, встав с кровати, можно рукой дотянуться. Но как раз в возможности встать, Риан сомневался. Голова болела, руки и ноги заледенели, он дрожал под толстым меховым одеялом и не мог согреться. Он ощущал всем телом близость Чернолесья. Чувствовал холодную злобу проклятого леса, слышал стоны и шорохи за стеной.

— Очнулся, княжич? — послышался мелодичный женский голос с легкой хрипотцой.

Он не заорал только потому, что горло сжал спазм. Повернул голову, и волна облегчения накрыла его: красивая женщина, полулежащая в кресле рядом с кроватью, была более чем живой, от неё исходил лёгкий запах трав, смешанный с холодным ароматом чистейшего спирта с едва уловимой медовой ноткой.

Её голос словно рассеял морок, ощущение чужого враждебного присутствия пропало. Ночь наполняли обычные шорохи и звуки, да барабанная дробь его зубов: Риан по-прежнему мёрз.

Сокрушённо вздохнув, женщина грациозно поднялась из кресла. Чёрное платье, расшитое серебряными розами, с низким квадратным вырезом на груди, почти не оставляло пространства воображению, а разрез на левом боку полностью открывал стройную ножку в атласном башмачке, легко бы уместившемся на мужской ладони.

Армида — Риан даже вспомнил её имя — Алиана, чуть повела плечами, и платье с мягким шелестом соскользнуло на пол. Переступила, подошла к кровати, откинув одеяло, легла рядом, прижалась. Слегка опешивший Риан замер, по телу прокатилась удушливо-жаркая волна, более от смущения, чем от чего-либо ещё.

— Не бойся, княжич, — гортанно засмеялась Алиана. — Я просто согрею тебя.

И, правда, веяло от неё жаром, словно от костра. Неожиданно для себя Риан прижался к ней, словно испуганный ребёнок к матери. Понемногу согрелся, расслабился, да так и уснул в её объятиях.

Когда Риан снова проснулся, Алиана уже ушла, о ней напоминал лишь запах лесных трав с лёгким оттенком сладости. Он не без труда приподнялся и тут обессилено откинулся на подушку — голова закружилась, перед глазами плавала дымка, а тело словно лишилось костей. Вдобавок горло саднило, очень хотелось пить и слегка подташнивало от резкого запаха флокса, пропитавшего всё вокруг и его самого.

«Купался я в нём, что ли?» — вяло шевельнулась мысль.

Вторая попытка сесть далась уже легче. Голова почти не кружилась, но пульсирующая тяжесть сдавила виски, словно ударами молота отдаваясь в затылке, а язык, казалось, распух и прилип к нёбу. Не без труда разлепив веки, Риан огляделся по сторонам.

Стол с компасом, астролябией, картами и секстантом, пара рундуков и круглое окно, через которое виднелось что-то лазурно-переливающееся, не оставляли сомнений в том, что находится он на корабле.

Должно быть, то, что в сонном бреду он принял за шорохи проклятого леса, в действительности оказалось плеском волн и поскрипыванием переборок и деревянной обшивки.

Распахнулась овальная дверь и в каюту шагнул высокий беловолосый мужчина, с усилием Риан сфокусировал на нём взгляд.

— Если я и в третий раз выловлю тебя из воды, княжич, — с лёгкой усмешкой сказал Ниеллен. — Отрабатывать будешь юнгой, лет этак с сотню.

— А как я здесь…

— Сначала в себя приди, — князь-пират протянул Риану внушительных размеров полупрозрачный фиал, в котором плескалось что-то синеватое и мерцающее. — И на палубу выходи, там поговорим.

Риан под насмешливым взглядом Ниеллена откупорил сосуд, сделал большой глоток и спустя минуту блаженно выдохнул — голова больше не болела, жажда, ломота в мышцах и общее ощущение разбитости исчезли. Оставалось лишь вспомнить, как он здесь оказался.

Последнее, что он отчётливо помнил — встревоженное лицо Рэйвен, которая держала его за руки и уговаривала не засыпать. Потом… был холод — лютый, пронизывающий до костей… Кажется, лестница… И… Эмор?

«Эмор, Э-эмор, Э-м-ооо-р», — он мысленно повторил это имя ещё несколько раз, на разные лады, удивляясь тому, что воспринимается оно им не более, чем набор звуков, без какого-либо волнения и трепета.

Кажется, она хотела ему помочь, хлопотала вокруг него, по лицу гладила нежно, смотрела с тревогой и заботой… Ещё несколько дней назад Риан бы счёл такое её внимание за счастье, но сейчас его больше интересовало, что было дальше.

Смутно помнилось, что почему-то он вдруг оказался один и бродил безо всякой цели по аллеям и, в конце-концов, полностью выбившись из сил, сел на какую-то скамью перед фонтаном. И более ничего не припоминалось.

— Переоденься, — напомнил Ниеллен и вышел.

На кресле обнаружились штаны, рубашка и плащ, видимо, из гардероба Ниеллена, который был немного выше ростом и худощавее, из-за чего Риан в его одежде ощутил себя стеснённо: слегка жало в плечах, образовались складки, а штаны пришлось немного подвернуть. Зеркала в каюте не оказалось, но он и так понимал, что выглядит сейчас не лучшим образом. Хотя как раз именно это волновало княжича меньше всего.

Переодевшись, и сложив свою одежду одежду в мешок, найденный на полу рядом с креслом, Риан вышел на палубу и прикрыл глаза, слегка ослеплённый ярким солнечным светом. Подошёл к Ниеллену, небрежно привалившемуся к фок-мачте. Князь-пират лениво скользнул по нему взглядом.

— Мы с тобой вряд ли станем друзьями, княжич, — холодно улыбнулся Ниеллен. — Хотя собеседник из тебя отличный. Слушаешь, не перебиваешь, киваешь в нужных местах.

— Если б я ещё помнил, — усмехнулся Риан.

— Оно и к лучшему, — пожал плечами Ниеллен. — Меньше поводов для вражды.

— Так как я здесь оказался? — поинтересовался Риан. — Видимо, я снова должен тебе?

— Сочтёмся, — кивнул Ниеллен. — Тебе повезло, что Алиане не спалось, и она заметила твою попытку выяснить, не отросли ли у тебя жабры.

— То есть, ты выловил меня из воды за волнорезом? — уточнил Риан.

— Примерно так всё и было, — усмехнулся князь-пират. — Полагаю, тебя самого спрашивать об этом бесполезно?

— Пожалуй, да, — усмехнулся в ответ Риан.

— Мой тебе совет, княжич, — взгляд Ниеллена стал задумчивым. — Избегай женщин, умеющих ходить по Теням. В особенности, если эти женщины когда-то входили в ближний круг королевны.

— О чём ты, князь? — удивился Риан.

— Тебя едва не убили, — спокойно сказал Ниеллен. — И на твоём месте я бы не играл в благородство.

— Я признателен тебе, князь, за спасение, — нахмурился Риан. — Но буду ещё более признателен, если ты будешь говорить со мной прямо, а не намёками.

— Прямо, так прямо, — князь-пират скользнул по Риану скучающим взглядом. — Ты едва не убил себя сам на Турнире Творцов, пытаясь впечатлить женщину, которая того не стоит. И которая увела тебя от твоих друзей через Тени, невзирая на то, что ты и так был едва жив.

— О чём ты князь? Какие ещё Тени? — Риан, конечно, знал о том, что Тени — своеобразный сумеречный аналог Тайных Троп, но не понимал, причём тут Эмор, на которую Ниеллен столь незавуалированно намекнул.

— Безнадёжен, — Ниеллен со вздохом закатил глаза. — Ладно, скажу ещё прямее. Твоя Эмор — Маг Теней и одна из подружек Вириэны. И обе… затейницы те еще… Моя… обожаемая сестрица по сравнению с ними — птенчик безобидный.

— Вот как, — слабо усмехнулся Риан. Усталость и опустошение — вот и всё, что он сейчас чувствовал.

Слова князя-пирата об Эмор не слишком его и удивили, он и прежде понимал, что её больше заботят собственные переживания, чем что-то ещё. Но всё-таки до сих пор в нём теплилась надежда, что к нему Эмор относится иначе, чем к остальным, и искренна с ним, насколько вообще для неё такое возможно.

— Ладно, — Ниеллен бросил взгляд на залив. — К нам идёт береговой лихтер. Надо полагать, за тобой.

Вскоре к «Когтю Стратим» пришвартовался небольшой лихтер, с фрегата скинули веревочную лестницу и на борт корабля поднялся Эрутан — один из ближников князя Логрейна. Одет был он, как всегда, неброско, на тёмно-зелёном тальмионе со свободными рукавами ни вышивки с родовыми узорами, ни намёка на украшения.

— Как ты, княжич? — с сочувствием в голосе поинтересовался Эрутан. Отстранённо-вежливый взгляд серебристых глаз скользнул по Риану и Ниеллену, задержавшись на обоих не дольше, чем на окружающих объектах и предметах.

— Жить буду, — усмехнулся Риан.

— Князь приглашает вас обоих к себе, — перевёл взгляд на Ниеллена Эрутан. — И девушек тоже.

— Полагаю, отказа он не примет? — приподнял брови Ниеллен.

Эрутан кивнул, помедлив, спросил:

— Позволишь осмотреть твой… трюм?

— Осматривай, — усмехнулся князь-пират. — Вдруг ещё чего выяснишь.

«О чём это они?» — подумал Риан. — «Хотя, наверно, лучше не знать».

Насколько ему было известно, Эрутан в княжестве Фаэррона возглавлял Ловцов Теней, то есть занимался выявлением скрытых врагов. И то, как они с Ниелленом привычно и без какой-либо неприязни разговаривают, наводило на размышления.

Риан вспомнил, как отец однажды обмолвился, что Ниеллен не только странствует и пиратствует. И Морион тоже отзывался о нём со сдержанным уважением. И даже как-то поведал Риану пару историй, из которых княжич сделал вывод, что князь Имданка был чем-то вроде элитного наёмника для других Старших. Хотя, по словам князя Арденского Леса, за совсем уж сомнительные задания Ниеллен не брался. И тут же разрывал контракт, если в процессе выяснялось, что его пытаются использовать втёмную.

— Ты, княжич, здесь побудь, — слегка усмехнулся князь-пират. — Мы ненадолго.

Но они пробыли в трюме более часа, по ощущениям Риана, который за это время успел во всех подробностях рассмотреть и фок-мачту, и весь полубак, на котором та стояла, и даже сосчитать, сколько кораблей помимо «Когтя Стратим» находится на внешнем рейде.

Разглядывал он окрестности даже не из любопытства, просто это позволяло временно отвлечься от собственных весьма не радужных мыслей. Риан вспомнил то, что рассказала ему Мириэль: Рэйвен тоже пытались увести через Тени. И она после этого почти три дня восстанавливалась и отсыпалась под личным присмотром Фаэррона и верховного друида. Даже ему не позволили навестить подругу.

И теперь в нём зародилось подозрение, которое он сразу же попытался задавить в зародыше: Эмор может быть причастна к нападениям на Рэйвен. Верить не хотелось, но от ощущения земли, уплывающей из-под ног, Риан уже не мог избавиться: любовь оказалась иллюзией, доверие — ошибкой.

Ему вдруг явственно припомнилось ощущение лютого холода, пробирающего до костей. И, кажется, частичка этого холода так и осталась с ним, поселилась где-то глубоко внутри. И что-то ещё надвигалось, Риан это чувствовал. И был почти уверен, что по сравнению с этим, его недавние неприятности и проблемы — всего лишь тихая заводь.

Закат неторопливо наполнял комнату, окрашивая мрамор стен в бледно-розовый цвет подобно струйкам крови, растворяющимся в воде. За окнами умирал день, расплываясь багровыми полосами облаков на пепельно-розовом небе.

В комнате было зябко, по ней гулял сквозняк, шевелил прозрачные оконные занавеси. Рэйвен не чувствовала ни холода, ни времени, находясь в смутном оцепенении. Прошедшие два дня выдались настолько трудными, что у неё не осталось сил ни на радость, ни на грусть.

Сначала обессиливающая и выматывающая душу тревога, страх за Риана, уведённого неизвестным Магом Теней прямо с Турнира Творцов. Её шокировала дерзость и наглость этого нападения. И она не могла отделаться от мысли: тот, кто увёл Риана через Тени, скорее всего, и пытался сделать то же самое с ней несколькими днями раньше.

А Фаэррона нападение ещё и разозлило. Но прежде князь позаботился о её безопасности. Рэйвен от участия в поисках Риана отстранили сразу, по сути заперев вместе с Мириэлью в покоях Фаэррона под охраной десятка дружинников. И даже не позволили княжне использовать изумрудно-сапфировый оберег, парный к оберегу Риана. Потому что её нестабильные магические потоки могли и не помочь в поиске, и навредить ей самой.

Риан обнаружился через три часа на корабле Ниеллена. Причем, как рассказал ей Фаэррон, Ловцы Теней Логрейна нашли его почти одновременно с Аэлфином, которому «рассказала» об этом Кори.

— Своеобразный питомец у Аэлфина, — заметил Фаэррон. — Мантикора не вмешалась, когда Риана уводили в Тень, потому что тот, кто это сделал, не имел враждебных намерений. Но, всё же, вытолкнула княжича через Тени оттуда, куда его привели, в наиболее, по её мнению, «нужное» и «безопасное» для Риана место.

— Пиратский фрегат безопасное место? — удивилась Рэйвен.

— Скорее, нужное, чем безопасное, — усмехнулся Фаэррон. — Трёхдневный загул в обществе циничного пирата — это как раз то, что Риану должно помочь… преодолеть последствия магического истощения. А я, к сожалению, такую роскошь сейчас себе позволить не могу.

— А кто напал на него? — Рэйвен смутила двусмысленность его слов, в особенности, едва угадываемое сожаление о непозволительной для него сейчас «роскоши».

— Есть подозрение, — хмурая вертикальная складка появилась между его бровей. — Но нужно проверить. Потому что последствия будут… жесткими. И для того, кто это сделал, и для всего его рода.

Этот разговор окончательно вывел её из равновесия. Сердце ныло и болело от невозможности быть рядом с другом, но она понимала, что сейчас ничем не может ему помочь. Ещё и другие обстоятельства душевного спокойствия не добавляли.

Рэйвен прекрасно поняла, что «Ледяная Роза» Риана — послание для неё. Куда уж прозрачнее. Но вот то, что оно в себе таило… помимо незавуалированного предложения брачного союза согласно обычаям Синегорья… изрядно её напугало. Эта его жертвенность… и готовность отдать жизнь за неё… Она не готова принять такое, тем более, от Риана. От друга детства, который давно уже словно стал частью её души.

И Фаэррон… жёстко привязанный к ней кровной клятвой защищать, данной Мориону… Она перестала понимать, что чувствует к нему. Уважение, интерес, восхищение, признательность… и что-то ещё, не вполне ясное. За неимением других имён, она для себя это определяла как «тёмное пламя в моей крови». Отчасти Рэйвен могла объяснить это… порой даже болезненное чувство тем, что на Фаэррона «откликнулся» её собственный магический дар. И Эйвон, верховный друид Логрейна, тоже это увидел — сочетаемость их с князем даров и магических потоков.

А что чувствует он? Учитывая довлеющий над ним долг сюзерена, предельно усиленный кровной клятвой защитить. И её внешнюю схожесть с Вириэной… при полнейшей неизвестности, что именно когда-то связывало его с королевной, и связывает до сих пор. И, надо полагать, усталость от всего этого водоворота непонятных событий, судя по выраженному князем сожалению о недоступной роскоши «трёхдневного загула в обществе циничного пирата».

И что теперь ей со всем этим делать? Даже с Мириэлью не поговорить — сказать нечего, а прежде Рэйвен не испытывала сложностей с подбором слов.

— Ты здесь ещё не превратилась в ледяную скульптуру? — послышался мягкий голос с отчётливыми бархатными нотками.

И тут же на её плечи лёг тёплый плащ, источающий едва ощутимый запах смородиновых листьев, полыни и летнего дождя. Такой уже знакомый, противоречивый и влекущий… Фаэррон сел рядом, отвёл выбившиеся пряди с её лица, внимательно и чуть встревожено заглянул в глаза. Помедлив, будто в нерешительности, извлёк из внутреннего кармана тальмиона небольшой изящный самшитовый гребень.

— Тебе могут начать сниться… странные сны, — негромко и серьёзно произнёс он. — Заведи привычку на ночь расчёсывать волосы этим гребнем. Это позволит освободиться от чужих, навязанных мыслей и иллюзий, чтобы ты, входя в пространство снов, могла яснее мыслить и воспринимать… проявленные и непроявленные угрозы.

Фаэррон осторожно снял атласную ленту с волос Рэйвен. И чуть слышно прерывисто вздохнул, когда они тяжелой волной упали ей на плечи и растеклись по спине. Захватив прядь, он медленно и аккуратно провёл гребнем, показывая, какими именно должны быть движения руки.

— Пойдем, Рэйвен, — чуть прижимая её к себе и одновременно укутывая в плащ, мягко улыбнулся он. — Все уже собрались в Зале Малого Совета и ждут только нас с тобой.

— А все, это кто? — улыбнулась она, одновременно и растроганная, и смущённая этим знаком внимания.

— Мириэль, Аэлфин, Риан, Ниеллен, Эрутан, — с лёгкой усмешкой перечислил князь.

Он отстранился, встал и протянул ей руку. Помедлив, она вложила свою ладонь в его. Поднялась.

— Напомни мне, чтобы я никому не давала кровной клятвы беречь и защищать, — улыбка была лишь на её губах, глаза смотрели серьёзно, со смесью тревоги, благодарности и напряженного ожидания.

— Рэйвен, Рэйвен, — он едва заметно улыбнулся, притянул на миг к себе, легко коснувшись губами её волос, тихо сказал. — Кровная клятва — это ещё и весомый повод быть рядом…

И уже другим, ироничным тоном добавил:

— А теперь — идём. Будем думать над ответной любезностью для тех, кто нам устроил весёлую жизнь.