А вы задумывались, чем пахнет смерть? Смерть, как выяснилось, пахнет не ладаном, и пустотой она тоже не пахнет. Аромат прокисшего перегара, застарелой мочи и дешевой телячьей кожи — вот запах смерти… смерти модельера

Я открыл глаза и тут же зажмурился. Казалось, мозг пронзила раскаленная спица, вошедшая где-то в районе левого виска и вышедшая через правое ухо. Веки казались сухими и шершавыми, словно их изнутри подбили наждачной бумагой самой крупной фракции.

— Твою мать… — то ли прошептал то ли прохрипел я, а скорее, прохрипел шепотом

Голос был не мой. Слишком низкий, надтреснутый, с каким-то булькающим присвистом в груди. Я заставил себя снова приподнять веки. Потолок. Низкий, затянутый серой паутиной, с темными разводами от протечек. Балки из старой сосны — когда-то добротные, а теперь изъеденные древоточцем.

Где это я? Последнее, что я помнил — это свет фар на встречной полосе и визг тормозов. А потом тишина. Холодная и окончательная.

Попытка сесть едва не закончилась катастрофой. Желудок спазматически сжался, подкатывая к горлу кислую волну. Я перевалился на бок, едва успев свесить голову с края… чего-то жесткого и вонючего, что служило мне кроватью. На пол выплеснулась скудная желчь.

— Прекрасно. Просто великолепно, Артур, — пробормотал я, вытирая рот рукавом.

И тут же замер, уставившись на свою руку.

Это не была рука сорокалетнего Артура Рейна, признанного московского модельера, чьи пальцы были длинными, чуткими и ухоженными, несмотря на специфику работы. Это была лапа. Широкая, с грязными, обломанными ногтями, покрытая въевшейся в поры сажей и какими-то застарелыми шрамами. И она дрожала. Нет, не так. Она ходила ходуном, как лист осины на ветру. Алкогольный тремор. Крупная, ритмичная дрожь, от которой не спрятаться.

Я с трудом сел, опираясь спиной о холодную стену. Комната начала медленно вращаться вокруг меня, постепенно обретая очертания. Это была мастерская. Или то, что от неё осталось. Вдоль стен стояли верстаки — массивные, из тяжелого дуба, но сейчас они были завалены каким-то мусором, обрезками испорченной кожи и пустыми бутылками из мутного зеленого стекла. Пахло сыростью и безнадегой. В углу сиротливо примостился раскройный стол, его поверхность была исцарапана так, будто на ней пытали диких кошек.

Попытался вызвать в памяти хоть что-то. Кто я? Где я?

Ладонь поплыла по теплой измученной древесине столешницы, собирая за собой слой пыли, упрямо заполняющей каждую морщину текстуры. В самом углу, под слоем застывшего воска, виднелись буквы, вырезанные твердой, еще детской рукой. Я провел по ним пальцами.

«Т-е-о».

Дерево под подушечками пальцев ощущалось странно — словно эти выемки были мне знакомы на ощупь уже много лет, хотя я видел их впервые. Это короткое имя отозвалось в голове глухим, неприятным эхом, но не принесло за собой ни фамилии, ни возраста, ни понимания того, как я здесь оказался. Просто знакомый рельеф на старом верстаке, который когда-то принадлежал кому-то другому. Или мне? И чьи это были воспоминания?

— Так, — я глубоко вдохнул, стараясь унять тошноту. — Значит, перенос. Другой мир, другое тело, все дела. И состояние этого тела — критическое.

Я попытался встать. Ноги были ватными, в коленях предательски щелкнуло. Я сделал шаг, едва не запутавшись в собственных обносках. На мне были надеты какие-то серые штаны из грубой холстины, заляпанные всем, чем только можно, и рубаха, которая когда-то была белой, но теперь по цвету напоминала старую половую тряпку.

Дойдя до верстака, я вцепился в его край. Дерево под пальцами было влажным и липким.

«Контур», — пронеслось в голове.

Я не знал, откуда взялось это слово, но как только я о нем подумал, реальность дрогнула. Перед глазами вспыхнула тонкая золотистая сетка. Она была полупрозрачной, едва уловимой, но стоило мне сфокусировать взгляд на верстаке, как мир преобразился. Объекты стали обрастать информационными слоями.

Объект: Верстак кожевника (кустарное производство).

Состояние: Критическое (Износ 84 %).

Повреждения: Гниение древесины, грибковое заражение, многочисленные порезы глубиной более 5 мм.

Совет: Требуется глубокая шлифовка и пропитка льняным маслом.

Тишина, воцарившаяся после моего короткого монолога с ножом, не была мирной. Она давила на барабанные перепонки, перемешиваясь с тяжелым пульсирующим стуком крови в висках. Уборка выжала из этого слабого тела последние соки. Теперь, когда адреналин от принятого решения начал спадать, тюрьма по имени «Теодор» снова захлопнула свои двери.

Каждая клетка кричала о похмельной жажде и желании сползти на пол прямо здесь, среди чистого верстака и обрывков старой кожи. Но мой разум, разум Артура Рейна, диктовал иное. В моем мире, в беспощадном блеске Haute Couture, ты мог быть эксцентричным или деспотичным, но никогда — сломленным. Мастер не может работать в грязи, но он также не может работать, выглядя как сточная канава.

— Соберись, — прохрипел я. Звук собственного голоса напугал меня своей чужеродностью. — Ты не тряпка. Ты — мастер. — Я заставил себя отойти от верстака и подошел к умывальнику в углу. Вода в тазу застоялась, подернувшись серой пленкой, но мне было плевать. Я погрузил в неё лицо, стараясь смыть запах перегара и пыли. Холод прошил мозг, на мгновение уняв огненный зуд под черепом.

Выпрямившись, я посмотрел в осколок зеркала, прибитый к стене парой кривых гвоздей. Из мутной, покрытой пятнами амальгамы на меня смотрело нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. Сальные, спутанные волосы цвета грязной соломы, лицо цвета сырой извести и глаза… красные, воспаленные, с густой сеткой полопавшихся капилляров. Это не было лицом мужчины в расцвете сил. Это был посмертный слепок алкоголика, лет, казалось, на все пятьдесят, который каким-то чудом еще продолжал имитировать жизнь. Глубокие носогубные складки, мешки под глазами, в которых, казалось, скопилась вся пыль этой мастерской, и взгляд, в котором застыло бесконечное, тупое поражение. Жизнь «Теодора Эйра» была затяжным прыжком в бездну — и 35 лет, это точка, где земля уже слишком близко, чтобы надеяться на чудо.

Я присмотрелся к чертам лица. Под слоем грязи и следами излишеств угадывалась неплохая костная структура — высокие скулы, волевой подбородок, прямой нос. Если бы Тео не заливал себя дешевым пойлом последние лет 5, он мог бы стать отличной моделью для суровых мужских коллекций. Но сейчас это был лишь испорченный эскиз. Кожа была пористой, дряблой, лишенной того благородного сияния, которое дает правильное питание и уход.

В углу верстака сиротливо лежала колодка — грубая, вытесанная топором заготовка, которая больше подошла бы для копыта, чем для человеческой стопы. Мой профессиональный взгляд цеплялся за каждую выбоину на дереве, за каждый заусенец на металле. Работать этим в моем мире считалось бы пыткой

На краю стола я заметил обрывок пожелтевшей бумаги, ускользнувший от моего взгляда прежде. Я потянул его, и он едва не рассыпался в моих пальцах. Это был эскиз. Старый, уверенный рисунок мужского сапога с высоким голенищем. Линии были четкими, анатомически выверенными — рука мастера, который понимал распределение веса. Мой отец… или, скорее, отец Тео, знал свое дело. Рядом с этим чертежом лежала «моя» вчерашняя попытка что-то набросать — кривые, дрожащие линии, оставленные ослабевшей рукой алкоголика. Контраст ударил по самолюбию сильнее, чем похмелье.

— Падение империи в одном наброске, — прошептал я, сминая бумагу. — От творца до подмастерья, который не может провести ровную линию. Омерзительно.

Мое сознание, выкованное в бесконечных ночных марафонах перед неделями моды, отказывалось капитулировать, но биология этого развалины была на грани системного сбоя. Уборка, превратившаяся в яростную, почти маниакальную битву с многолетними залежами хлама, была закончена, но за неё пришлось платить. Сейчас, когда дневной свет начал настойчиво пробиваться сквозь щели в рассохшихся ставнях, я чувствовал себя не человеком, а плохо собранным манекеном, чьи шарниры забыли смазать еще в прошлом веке. Каждое движение сопровождалось сухим хрустом в суставах, будто внутри меня перетирался песок.

— Мы исправим это, — сказал я своему отражению, стараясь придать голосу ту сталь, что когда-то заставляла затихать подиумы столицы.

Надев сапоги — эти позорные изделия, которые смели называть обувью — я вышел на крыльцо. Деревенский воздух был слишком свежим для моего нынешнего состояния. Он буквально врывался в легкие, обжигая их. Свет ударил по глазам, как раскаленный прут. Я зажмурился, вцепившись в косяк, чтобы перевести дух, — Еще немного, надо идти, да… — Мир, представший перед моими глазами, оказался вызывающе, почти издевательски прекрасным. С высоты холма, на котором стояло моё теперешнее жилище, открывался вид на огромную долину. Это было полотно великого мастера: бескрайние изумрудные луга уходили за горизонт, колышась под порывами теплого ветра, словно живое море. Где-то вдалеке, среди густых рощ, серебрилась узкая лента реки, напоминающая расплавленную ртуть. Небо над головой было такого пронзительно-лазурного цвета, какой бывает только на самых дорогих шелковых тканях в свете подиумных софитов. Воздух был густым, напоенным ароматами цветущих трав и хвои — коктейль, который должен был пьянить, но сейчас лишь вызывал у меня глухое раздражение своим совершенством. Я смотрел на колыхание травы и видел в этом ритм идеальной драпировки. Если бы я мог перенести эти переливы зеленого и золотого на ткань, я бы покорил мир. Но реальность быстро возвращала меня на землю — под ногами была не ковровая дорожка, а пыльная, каменистая тропа. Чем ниже я спускался к жилым домам, тем сильнее природная чистота сменялась человеческим убожеством. Контраст был болезненным, как грубый шов на нежном батисте. Поселение внизу выглядело как гнойная рана на теле великана.

Ко всему я чувствовал, как левая нога при каждом шаге предательски заваливается вовнутрь.

Холод был первым, что я почувствовал. Он пробирался под кожу, бесцеремонно выталкивая меня из вязкого оцепенения. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь: передо мной была иссеченная глубокими бороздами столешница, а в нос бил густой запах застоявшейся пыли и вчерашнего кислого кваса. На попытку пошевелиться тело отозвалось глухим, протестующим стоном. Шея затекла так, будто её зажали в тиски, а поясница превратилась в монолитную плиту боли. Но, несмотря на это, я чувствовал странную свежесть. Тот мутный туман, что застилал сознание в первые сутки, наконец рассеялся. Артур Рейн внутри меня перестал бороться с Тео Эйром, да и какой в этом смысл — мы сплавились в нечто единое, общее, обладающее телом одного и волей другого.

Я проспал около двенадцати часов. Судя по бледно-серому свету, льющемуся из щелей в рассохшихся ставнях, наступил рассвет. Я медленно поднялся, слыша, как суставы один за другим издают сухие щелчки. Голод перестал быть острой болью, превратившись в фоновое рычание где-то в глубине живота. Однако вместе с физическим истощением пришло и кое-что новое — едва уловимая вибрация в кончиках пальцев, признак восстанавливающейся энергии.

Внутри, в районе солнечного сплетения, я ощущал легкое, едва заметное покалывание. Словно под ребрами медленно вращался маховик, наливаясь едва заметным золотистым свечением.

Статус маны: 18 %

Система Контура: Стабильно. Готовность к полной инициации

Восемнадцать процентов. После вчерашнего полного нуля это казалось целым состоянием. Этого объема должно было хватить, чтобы запустить «Контур» не в режиме коротких вспышек, а как полноценный аналитический инструмент для проектирования, а может, он способен еще на что-то? Механизм восстановления мне так и не ясен, за исключением сна. Что ж теперь, в любой непонятной ситуации ложиться спать? Я глубоко вздохнул, чувствуя, как расправляются легкие. Пора было переходить от слов к делу. У меня оставалось меньше сорока восьми часов, чтобы доказать этому захолустью, что фамилия Эйр всё еще что-то значит.

Я подошел к старому сундуку в углу. Вчера у меня не хватило сил даже откинуть его тяжелую, обитую потемневшим железом крышку, и он казался мне монолитным гробом моих надежд. Теперь же я ухватился за кожаную петлю и потянул вверх. Петли пробудились протяжным, жалобным скрипом, но поддались.

Внутри пахло дегтярным мылом, застарелым жиром и чем-то металлическим. Сверху лежал ворох тряпья, который я небрежно отбросил в сторону. Под ним обнаружились запасы кожи. То, что нужно! Я начал вынимать их один за другим, раскладывая на чистом полу, стараясь не поднимать лишней пыли.

Здесь был кусок жесткого вола — годится разве что на подошву, но и тот был подпорчен сыростью по краям. Был рулон грубой овчины, мездра которой на ощупь напоминала наждачную бумагу. Я хмурился всё сильнее. Это был материал для простых рабочих бахил, но не для того, что я задумал. Для сапог Марты мне нужна была кожа, способная держать форму, но при этом достаточно пластичная, чтобы не превращать каждый шаг в пытку.

И тут, на самом дне, я нащупал нечто тяжелое и плотное.

Я вытянул это на свет. Тяжелый кожаный фартук. Он был сшит из великолепного, массивного чепрака — самой ценной части шкуры, взятой со спины животного. Несмотря на годы забвения, кожа сохранила свою стать. Она была темной, маслянистой на ощупь, пахнущей настоящим ремеслом — горьким дубом и животным теплом.

Но главное было в центре груди. Выжженное клеймо. Тонкие, уверенные линии складывались в расправленное крыло. Крыло Пегаса. Фамильный знак дома Эйр. Ирония судьбы: человек с таким гербом спился в деревне, название которой начиналось со слова «Падь».

Я провел пальцами по клейму. Оно было глубоким, качественным, сделанным рукой человека, который не сомневался в своем праве метить мир этим символом. Отец Тео гордился этим знаком. Теперь этот фартук был последней нитью, связывающей меня с прошлым этого дома. И именно его мне предстояло уничтожить, чтобы создать будущее.

— Прости, отец, — прошептал я. Голос больше не дрожал, в нем появилась та самая сухая деловитость, с которой я когда-то отдавал распоряжения в закройном цехе. — Но твоя броня послужит кому-то другому.

Я разложил фартук на верстаке. Решение было принято, но прежде чем взяться за нож, мне нужно было провести сканирование. Я сосредоточился, вызывая то самое чувство покалывания в висках, которое теперь воспринималось не как болезнь, а как рабочий инструмент.

— Контур. Инициация. Полный анализ.

Мир вокруг меня вздрогнул. Цвета потускнели, уступая место глубокому синему полумраку, в котором всё стало казаться прозрачным. Стены мастерской превратились в сетку координат, а сам воздух будто загустел, пронизанный золотистыми нитями маны. К этому проявлению Контура привыкнуть не было времени, поэтому я стоял с открытым ртом, настолько это было волшебно.

Объект: Фартук кожевенный. [Владелец: Александр Эйр]

Материал: Воловья кожа (Чепрак)

[Анализ структуры…]

Перед моими глазами фартук вспыхнул сложной картой. Большинство зон горело ровным изумрудным светом — кожа была в отличном состоянии, жир предохранил волокна от гниения. Но местами начали проступать тревожные алые пятна, скрытые под поверхностью.

Сон не пришел мягко. Он обрушился на меня, как рулон тяжелого, пропитанного сыростью и запахом воска сукна, выбивая воздух из легких и увлекая в вязкую, теплую темноту. Сознание, измотанное многочасовой битвой с неподатливым чепраком и капризной телячьей кожей, провалилось в глубину, которая мгновенно перестала быть пустой. Она пахла. Не кислым, тошнотворным перегаром Тео, от которого закладывало уши, а благородным воском, терпким маслом для пропитки, свежей стружкой и… электричеством. Так пахнет воздух за секунду до того, как молния распорет небо надвое.

Мои глаза, веки которых еще мгновение назад весили, должно быть, тонну, распахнулись. Мир вокруг стал огромным, резким и пугающе ярким. Я смотрел на него снизу вверх, из тела ребенка лет десяти. Я был Тео — маленьким, с чистыми, еще не загрубевшими руками и горящими глазами, полными обожания.

— Смотри на срез, Тео. Не на нож, а на то, как кожа расходится под ним. Она сама подскажет, куда вести лезвие, если ты перестанешь ей мешать.

Голос отца звучал спокойно и густо, как гул работающей мельницы. Он сидел на низком табурете, его огромные, мозолистые ладони накрывали мои маленькие кисти, направляя движение. Мы вместе вели резак по куску тонкой, эластичной замши. Я чувствовал, как напряжены мои мышцы, как я боюсь совершить малейшую ошибку, способную испортить дорогой материал, но спокойствие отца передавалось мне через прикосновение.

— Кожа — это не ткань, сын, — продолжал он, и я чувствовал вибрацию его грудной клетки своей спиной. — Ткань послушна, она соткана человеком. Кожа же когда-то жила, дышала, бегала по лесам. У неё есть память. Если ты будешь бороться с ней, она сожмется, перекосится, подведет тебя в самый нужный момент. Подчинись её направлению, и она станет твоим щитом. Видишь эти поры? Здесь зверь зацепился за колючий куст, когда был еще молодым. Кожа здесь чуть плотнее, она помнит сопротивление. Здесь нож должен идти чуть круче. Слышишь?

У маленького Тео получалось. Я чувствовал его детский триумф, когда лоскут мягко, почти беззвучно отделился от основного куска, открывая идеально ровный край. Александр одобрительно хмыкнул и потрепал меня по волосам, оставив на макушке запах дегтя и хвойной смолы.

— У тебя чуткие руки, сын. Куда чутче, чем были у меня в твоем возрасте. Ты не просто режешь, ты будто слышишь, о чем молчит материал. Это дар. Ремесло можно выучить, можно набить руку на тысяче подметок, но искру в пальцах не купишь ни за какие золотые Ривенхолла. Береги её. Никогда не делай ничего вполсилы, Тео. Кожа чувствует ложь так же остро, как человек — холод.

Этот фрагмент сна был пропитан почти физически ощутимым теплом. Я, Артур Рейн, видевший сотни мастеров на трех континентах, внезапно осознал: Теодор Эйр не был бездарностью. Он рос как настоящий, чистокровный наследник династии. Он был невероятно способным, он схватывал тончайшие нюансы выделки и кроя на лету, он обожал этот процесс. В его детском сознании мастерская была не местом каторжного труда, а храмом, где совершалось чудо превращения шкуры в искусство. А отец был верховным жрецом этого храма. Я чувствовал, как Тео тогда, в десятилетнем возрасте, мечтал лишь об одном — стать таким же, как отец. Не ради денег, а ради этого чувства абсолютной власти над материалом.

Но сон дрогнул. Картинка смазалась, как акварель под дождем, и время сделало резкий, болезненный скачок вперед.

Теперь я стоял в той же мастерской, но уже юношей лет двадцати пяти. Плечи раздались вширь, руки стали уверенными, покрытыми мелкими рабочими шрамами и въевшейся в поры краской. Это был расцвет Тео. Его амбиции бурлили, как молодое вино в закрытой бочке. Он уже не просто подмастерье — он полноправный помощник, чьи работы староста Пади ставил в пример городским мастерам. Я чувствовал его силу, его гордость и ту опасную самоуверенность, которая всегда предшествует большому падению.

Александр сидел за основным верстаком. Он заметно постарел, в бороде прибавилось седины, а под глазами залегли глубокие тени. На столе перед ним лежала материал, который был не знаком мне, что сразу приковало мой взгляд — и взгляд Контура, который даже в пространстве сна отозвался тихой, предупреждающей вибрацией в моем затылке. Это была кожа той самой брони, что висит над камином. Названия ее я не знал, но контур распознал тот самый источник чудовищной силы. Это был нагрудник, выполненный из кожи, которая казалась полупрозрачной, словно застывший темный мед, но при этом обладала плотностью титановой пластины. Под её поверхностью медленно пульсировали золотистые нити, сплетаясь в узоры, которые не имели ничего общего с привычной анатомией. Это была магия, ставшая плотью.

— Отец, дай мне закончить левый наплечник, — голос молодого Тео звучал самоуверенно, с той ноткой вызова, которая свойственна талантливым юнцам. — Я три дня наблюдал за тем, как ты закладывал внутренний шов. Я повторю его один в один. Моя рука сейчас тверже твоей, ты ведь сам вчера жаловался, что пальцы немеют к вечеру. Я сделаю это идеально. Пора мне взяться за настоящие заказы.

Александр медленно, словно через силу, отложил стилус из кости и поднял голову. В его взгляде не было привычного одобрения.

— Твоя рука тверда, Тео. Это правда. И мастерства в тебе сейчас больше, чем во всех сапожниках Долины Ветров. Ты умеешь делать вещи красивыми, ты умеешь делать их прочными. Но эта вещь… — он осторожно, кончиками пальцев коснулся индиговой кожи. — Она не для простых рук. Это Броня Пегаса, сын. Древний заказ, который наша семья хранит и ведет поколениями. Чтобы работать с ней, недостаточно быть просто лучшим кожевником. Нужно право.

— Какое еще право?! — вспылил Тео, и я почувствовал, как в его груди вскипает горячая, колючая обида. — Я лучший в округе! Я сшил те сапоги для Лорда из Ривенхолла, и он не нашел ни одного изъяна, заплатив двойную цену. Почему ты прячешь от меня самое главное? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я испорчу твой шедевр? Я Эйр, отец! Моё имя — это и есть моё право!

— Я доверяю тебе больше, чем самому себе, — печально ответил Александр, и его голос прозвучал как приговор. — Но ты еще не нашел свою «искру», сын. Ты работаешь головой и безупречной техникой. Ты — математик от ремесла. Но ты еще не научился отдавать частицу своей сути материалу. Броня Пегаса — это не просто кожа. Это живая энергетическая структура. Она отвергнет любого, кто попытается подчинить её одной лишь силой таланта или знаний. Она должна признать в тебе… родственную душу. Ты еще не готов, Теодор. Не потому, что ты плох. А потому, что ты слишком спешишь стать великим, забывая о том, что мастер — это прежде всего проводник. Кожа Пегаса не терпит гордыни. Она терпит только служение.

Тео закусил губу до крови. В его душе бушевал пожар. Он чувствовал себя запертым в золотой клетке отцовского авторитета. Ему казалось, что Александр просто не хочет делиться секретом, боится потерять статус единственного хранителя тайны Эйров. Именно в этот момент в сердце Тео зародилась та самая трещина, которая позже расколет его жизнь. Он решил, что отец просто завидует его молодости. Глупец. Какой же он был глупец.

Сон снова дернулся, вырывая меня из солнечного утра. Краски потускнели, мастерская заполнилась едким серым туманом, запахом гари и тяжелым, липким ароматом лекарственных трав.

Александр Эйр умирал. Долго, мучительно, со свистом в легких, который разрывал тишину мастерской каждую ночь. Броня Пегаса так и лежала на столе — незаконченная, с оборванным рядом золотистых стежков на горловине. Она выглядела тусклой, серой, словно разделяла угасание своего создателя.

— Я доделаю её, отец… — шептал Тео, сжимая горячую, иссохшую руку Александра. — Клянусь тебе памятью матери, я закончу твой труд. Ривенхолл узнает, что Эйры не прервали свой путь… Все будут помнить твое имя, отец. Я обещаю.

Александр с трудом приоткрыл мутные глаза. В них не было гордости — только тихий, ледяной ужас.

— Нет… Теодор… послушай меня… Отговорить бы тебя, да знаю, что ты в меня уродился — упрямый, как лесной вепрь. Это бремя не для тебя. Если не найдешь ключ… если искра не загорится внутри… эта броня сожрет тебя. Она станет твоей клеткой. Ты не сможешь жить в тени того, что не в силах завершить. Оставь её. Будь просто хорошим кожевником, прошу… Это честный труд. Живи своей жизнью, а не моей смертью… Пообещай…

Но Тео не послушал. Он дал клятву. Громкую, торжественную клятву, которая стала для него смертным приговором. Он думал, что клятва даст ему силу. Но не знал, что клятва без силы — это просто петля на шее.

Я видел, как после похорон Тео остался один. В этой огромной, внезапно ставшей чужой мастерской. Он садился на табурет отца, и его накрывало волной одиночества. Всё вокруг напоминало об Александре: его любимый молоток, его кружка на полке, его запах, который еще долго не выветривался из углов. Тео бросался к Броне Пегаса не из амбиций. Он хватался за неё, как за спасательный круг. Он верил: если он закончит её, если выполнит клятву — отец останется с ним. Хотя бы в его сердце. Хотя бы в чувстве выполненного долга.

Но кожа Пегаса не поддавалась. Я физически ощущал его ярость, когда лучшая игла из закаленной стали ломалась о кожу Пегаса, словно о гранитный валун. Я чувствовал его ледяное отчаяние, когда он раз за разом пытался проложить хотя бы один шов, но нить просто рассыпалась в серый пепел, не выдерживая магического напряжения артефакта. Кожа будто смеялась над ним, выталкивая его инструменты. Он не был никчемным. Он был гениальным мастером, который столкнулся с силой, стоящей выше законов физики. И с каждой сломанной иглой Тео чувствовал, как Александр отдаляется. «Я предаю его», — думал Тео. — «Я не достоин его имени. Прости меня, отец».

Он не был эгоистом. Он был сыном, который не смог пережить потерю. Каждый провал у верстака был для него новым ударом — будто он снова хоронил отца. Шепот соседей за окном лишь подливал масла в огонь. «Сын не ровня отцу». Эти слова резали Тео больнее любого ножа. Он пил, потому что в тишине мастерской голос отца становился всё тише, а тишина — всё громче. Он пил, чтобы заглушить это невыносимое чувство, что он подвел единственного человека, который его любил. Он пил, чтобы не видеть пустое кресло. Чтобы не чувствовать себя брошенным ребенком в теле взрослого мужчины.

— Боже, Тео… — подумал я, ощущая эту многолетнюю, выматывающую душу боль как свою собственную. — Теперь я понимаю. Ты обещал невозможное и сломался под весом этой клятвы, как перегруженная балка. Ты не был плохим мастером. Ты был слишком хорош, чтобы усомниться в себе, ты хотел быть великим сыном великого отца».*

В этот момент в глубине моего — нашего — сознания произошло нечто странное. Сознание Артура Рейна, циничного модельера из Москвы, знающего себе цену, и сознание Теодора Эйра, затравленного наследника Долины Ветров, окончательно сплавились в единый монолит. Презрение исчезло, сменившись глубоким, родственным пониманием. Мы оба были мастерами, потерявшими всё. Мы оба были одиноки в толпе. Но теперь у нас был общий путь. Его боль стала моим опытом, его руки — моими инструментами.

Сон начал медленно таять, как утренний туман над рекой…

Я почувствовал, как холод мастерской возвращается в мои кости, но это был уже не тот промозглый, липкий холод безнадежности. Это был бодрящий холод предрассветного часа, когда мир замирает в ожидании первого луча. Холод, который требует действия, а не жалости.

Я открыл глаза.

В мастерской было серо и холодно. Рассвет едва пробивался сквозь стекла, а я всё еще сидел на табурете, уронив голову на верстак. Щека онемела от соприкосновения с жестким чепраком. Я медленно выпрямился, взгляд упал на старый молоток Александра, лежащий на краю стола. Я осторожно взял его в руку. Рукоятка была отполирована ладонью отца за долгие годы и отдавала в ладонь тепло дерева, и… тепло воспоминаний.

— Теперь я понимаю, — прошептал я. Голос был хриплым, но твердым. — Ты не хотел, чтобы я мучился. Ты хотел, чтобы я был счастлив.

Мой взгляд застыл на броне, висящей над камином. Теперь она не вызывала у меня страха или злости. Только тихую грусть.

— Я сделаю это, папа, — сказал я тишине. — Не потому, что обязан, а потому, что ты меня научил любить это дело. И я покажу им, на что способны Эйры.

Теперь я знал, почему Контур в первый день пометил её как «неизвестный артефакт». Теперь я понимал, почему её энергетическая структура казалась мне разорванной и хаотичной. Она ждала. Ждала ту самую «искру», которой не было у Тео, и которую мне, Артуру, еще только предстоит найти в этом странном мире. Но Александр был прав в главном: ремесло — это не только техника. Это воля. И, возможно, мой московский цинизм в сочетании с мастерством Тео и станет тем самым «ключом», о котором шептал старик.

Я подтянул к себе колодку с сапогом Марты. У меня оставалось всего несколько часов до того момента, когда солнце встанет в зенит и Марта придет к колодцу за водой. Ольховая Падь ждала моего провала. Староста, кузнецы, Стефан — они все ждали, что «пьяница Тео» снова выкатит какую-нибудь кривую, убогую поделку, над которой можно будет посмеяться.

— Вы очень сильно удивитесь, господа, — хмыкнул я, беря в руки шило.

Я не чувствовал усталости. Мана, восстановившаяся за время этого тяжелого, многослойного сна, ровным, прохладным потоком текла в мои пальцы. Контур самопроизвольно активировался, подсвечивая край кожаной заготовки чистым, уверенным синим светом. Сегодня я шил не просто обувь для деревенской женщины. Я шил первый шаг к возвращению чести семьи Эйр. Я использовал всё, что знал Артур Рейн о гармонии линий и эстетике высокой моды, и всё, что умел Теодор Эйр по прочности и характере материалов этого мира. Стежок. Еще один. Нить, пропитанная специальным восковым составом, ложилась идеально ровно, с тихим сухим щелчком врезаясь в плоть чепрака. Я чувствовал сопротивление кожи каждой клеткой своих ладоней. Это было то самое благословенное состояние «потока», когда инструмент становится частью нервной системы, а рука движется быстрее, чем успеваешь подумать. Каждое движение было выверено до миллиметра. Я не просто соединял детали, я создавал структуру.

Под моими пальцами грубый фартук покойного Александра, на котором всё еще виднелось клеймо с крылом Пегаса — символ былого величия, — срастается с изящным голенищем из телячьей кожи. Я шерфовал края до такой тонкости, что они становились почти прозрачными на свету, создавая бесшовный переход, который в этом мире считался невозможным без использования сложной магии. Мой глаз, натренированный на лучших подиумах Москвы и Лондона, замечал малейший перекос, а руки Тео мгновенно исправляли его. Тремор стал заметно меньше, он не прошел полностью, но та сосредоточенность, с которой я был погружен в работу, действовала как непоколебимый фокус. Как, когда выпиваешь энергетик, находясь в совершенно убитом состоянии, и не понимаешь, откуда в твоем теле вновь появилась энергия. И как и действие энергетика, действие сосредоточенности тоже должно было скоро пройти…

За окном начал просыпаться поселок. Послышались первые крики петухов, отдаленный скрип колодезного ворота, ленивый лай собак на окраине. Слышно было, как кто-то прогнал скотину на пастбище. Но для меня время застыло. Существовал только этот пятачок света от догорающей свечи и пара сапог, которые постепенно обретали свою окончательную, хищную и стремительную форму. Я вкладывал в них всё: горечь Тео, гордость Александра и мой собственный азарт выживания.

Я работал молча, с какой-то яростной вовлеченностью. В моей голове больше не было разделения на «я» — московский модельер и «он» — деревенский изгой. Мы были одним Мастером. Мастером, который точно знал, что делает. Каждый удар молотком по ранту отдавался в моей груди чувством завершенности.

Когда солнце наконец коснулось верхушек старых ольх, заливая мастерскую холодным, слепящим золотом, я отложил инструменты.

На верстаке стояла пара сапог. Они не были похожи ни на что, виденное в этой глухомани. Тяжелый, надежный низ, способный выдержать камни горных троп и сырость низин, плавно переходил в мягкое, изящное голенище, которое я выправил с такой тщательностью, будто это был шелк для императорского подиума. Силуэт сапог был агрессивным, но благородным. Они заставляли держать спину прямо. Это были сапоги, в которых невозможно было просто «плестись» — в них хотелось шагать к великой цели, чеканя шаг по брусчатке столицы.

Я вытер обильный пот со лба рукавом и улыбнулся — впервые за всё время пребывания в этом мире. Это была улыбка человека, который точно знает: первый бой выигран на его условиях. Сапоги стояли предо мной, как маленькие произведения искусства, готовые заявить о себе. Как будто это моя дипломная работа, и я чертовски хорош!)

— Пора, Марта, — сказал я тишине мастерской, чувствуя, как внутри ворочается новая, еще не осознанная до конца сила. — Пора показать этой деревне, что Эйры вернулись. И на этот раз мы не просто вернулись — мы пришли за своим.

Я взял сапоги, бережно завернул их в чистую, заранее приготовленную тряпицу и уверенно шагнул к двери. Скоро полдень.

Солнце в зените над Ольховой Падью — это не просто небесное светило, это раскаленный молот, который методично вбивает тебя в сухую, потрескавшуюся землю. Я стоял на крыльце мастерской, чувствуя, как доски вековой лиственницы жгут подошвы моих разбитых сапог. Воздух вокруг меня вибрировал от зноя, пропитанный тяжелым запахом пыли, конского навоза и далеким, едва уловимым ароматом цветущей липы, который казался здесь чужеродным, слишком нежным для этого места. В руках я сжимал сверток, содержимое которого должно было либо вернуть мне имя среди эти работяг, либо стать последним гвоздем в крышку гроба Теодора Эйра.

Прихорашиваться не стал. Грязная рубаха, пахнущая кислым потом и старым дегтем, въевшаяся под ногти сажа, спутанные волосы — всё это было частью моего плана. В Москве я бы не позволил себе появиться в таком виде даже перед курьером, но сейчас этот облик был моей стратегией. Я хотел, чтобы контраст был сокрушительным. Чтобы они сначала увидели никчемного пропойцу, а через мгновение — Мастера, чьи трясущиеся руки способны творить магию без заклинаний. В моем прошлом мире это называлось «управлением ожиданиями». В этом мире — шансом на жизнь.

Я обвел взглядом пустую площадь. Ольховая Падь замерла в тягучем ожидании. В окнах соседних домов я видел осторожное движение занавесок — за мной наблюдали десятки глаз, полных холодного любопытства. Деревня ждала моего краха с тем же упоением, с каким в древности толпа ждала последнего вздоха павшего гладиатора. Для них я был идеальной мишенью для жалости, смешанной с брезгливым презрением.

— Ну же, — прошептал я, прищурившись от нестерпимого блеска солнца, который выжигал сетчатку, и искренне тоскуя по своим Ray-Ban’ам. — Не заставляйте меня ждать.

Толпа показалась в конце улицы внезапно, словно черная тень, выплеснувшаяся из прохлады трактира. Впереди шел Стефан. Плотник выглядел монументально: его широкие плечи, казалось, физически загораживали горизонт, а в мозолистых руках он нес ту самую охапку сухого хвороста. Он шел тяжело, чеканя шаг, и в каждом его движении читалось суровое, непоколебимое крестьянское правосудие.

За ним семенила Марта. Женщина была бледной, её тонкие пальцы судорожно терзали край застиранного передника. Она постоянно ловила на себе косые, полные издевки взгляды соседей, и я видел, как ей мучительно хочется раствориться в этом мареве, исчезнуть, лишь бы не быть частью этого позорного шествия. Ведь приговор должна была вынести именно она. Следом тянулись остальные. Я видел кузнеца, чьи руки по локоть казались высеченными из камня и копоти, видел старого мельника, чьи ресницы навсегда побелели от мучной пыли. Зажиточные фермеры, чьи лица лоснились от жира, самодовольства и предвкушения легкой наживы, перешептывались с женщинами, прикрывающими ладонями глаза от солнца. Я заметил коротко стриженного юношу и его дружков — мелкую, озлобленную шпану, которая и в прошлый раз ошивалась у колодца. Они скалились, толкая друг друга локтями и указывая на меня грязными пальцами. Интересно, что имена всех этих людей вертелись на языке, но знать я их просто не мог. От этого возникала какая-то перманентная фрустрация.

Они остановились в десяти шагах от крыльца. Пыль, поднятая десятками ног, медленно осела на мои щиколотки, смешиваясь с едким потом. Тишина стала такой густой, что я физически слышал мерный, гулкий стук собственного сердца в ушах.

— Полдень, Теодор, — голос Стефана прогрохотал над площадью, отразившись от глухих стен амбара. Он бросил хворост на землю, и сухие ветки хрустнули с отчетливым, зловещим звуком, напоминающим перелом костей. — Мы пришли за ответом. Либо ты выносишь работу, которая стоит золота Марты и доверия, которое ты выклянчил, либо я сам зажгу этот костер. Семья Эйров дала этой земле много честных вещей, и мы не позволим тебе дотащить это великое имя до сточной канавы. — что ж, справедливо…

Я медленно обвел толпу взглядом. Я видел их лица — этот винегрет из любопытства, злорадства и скуки. Тео внутри меня хотел сжаться и броситься в ноги Стефану, умоляя о прощении. Но Артур Рейн лишь крепче сжал сверток. Я сделал шаг вперед, к самому краю верхней ступени, чувствуя, как доски стонут под моим весом.

— Чудеса не случаются по расписанию, Стефан, — негромко сказал я, и мой голос, на удивление твердый, глубокий и лишенный прежней дрожи, заставил толпу мгновенно смолкнуть. — Но мастерство — это не чудо. Это дисциплина — жестокая и неумолимая. — Что-что, а пафосные речи произносить я умел. Московский бомонд не терпит заискивающих нытиков, он перемалывает их в порошок, хотя в основном из них и состоит.

Я начал разворачивать тряпицу. Ткань соскальзывала слой за слоем, обнажая плоть изделия. И когда первый прямой луч солнца упал на полированную кожу сапог, по толпе пронесся вздох. Это не был крик — это был коллективный, свистящий выдох людей, которые внезапно увидели перед собой нечто, нарушающее привычный порядок вещей. Нечто из другого, высокого мира.

Сапоги сверкнули благородным, маслянистым блеском. Темно-коричневая основа из старого чепрака отца Эйра была выделана мной так, что казалась вырезанной из куска древнего темного янтаря. Я потратил часы на то, чтобы выровнять тон, втирая секретные составы из отцовских банок до тех пор, пока кожа не стала похожа на зеркало. Но настоящим ударом стали вставки. Те самые лоскуты старой воловьей кожи с фартука, которые я реанимировал, вытянул и напитал синим пигментом. Я расположил их в форме стремительных крыльев, охватывающих щиколотку. Под прямыми лучами они переливались, меняя оттенок от глубокого индиго до неонового лазурного, словно внутри кожи билось запертое живое электричество.

— Марта, подойди, — попросил я, не сводя глаз с толпы.

Женщина нерешительно сделала шаг, запнулась, но Стефан молча поддержал её за локоть. Его глаза были расширены, он не сводил тяжелого взгляда с обуви. Марта подошла к самому крыльцу, её дыхание стало частым, прерывистым, почти испуганным. Я спустился на одну ступеньку ниже и медленно опустился на одно колено. В толпе кто-то громко охнул — здесь не привыкли к таким жестам. Но для меня это был профессиональный ритуал. Я не перед Мартой склонялся — я служил своему Искусству, признавая значимость момента.

Я взял её правую ногу. Ступня была натруженной, с жесткими мозолями от грубой, корявой обуви, но когда я направил её в сапог, кожа отозвалась тихим, породистым вздохом — «пссст». Обувь села идеально, как вторая кожа. Я чувствовал пальцами, как стопа нашла идеальную поддержку в супинаторе, который я выклеивал из трех слоев жесткого чепрака.

— Встань, — сказал я, поднимаясь и демонстративно отряхивая колено.

Марта поднялась, и я увидел магию в действии. Её осанка мгновенно изменилась. Она выпрямила спину, её плечи развернулись — правильный баланс подошвы и жесткий, анатомический задник не позволяли ей больше горбиться. Она сделала пробный шаг, потом другой, словно пробуя землю на вкус. Её лицо преобразилось, на нем расцвела улыбка, какой я еще не видел в этой деревне — улыбка женщины, которая вдруг осознала свою ценность.

— Тео… я будто босиком, но при этом… — она запнулась, подбирая слова. — Земля меня не бьет. Я будто лечу над этой пылью!

Толпа взорвалась гулом, похожим на шум прилива.

— Гляньте на клеймо! Это Пегас! Отцовский!

— Синяя кожа! Откуда у него такая кожа? Это же магическая тварь, не иначе! — кричал белобородый старик в затертом до блеска жилете, тыча костлявым пальцем в сторону сапог. — Я видел такие только в каретах, что в город проезжали!

Стефан подошел ближе. Его лицо было непроницаемым. Он присел на корточки, бесцеремонно взял Марту за лодыжку и стал рассматривать пятку, где сходились три слоя кожи. Его пальцы, привыкшие к безупречной точности дерева, медленно скользили по швам.

— Двойной шов с обратным перехлестом… — пробормотал он так тихо, что слышал только я. Его голос дрогнул. — Александр так не умел. Он делал прочнее, на века, но ты… ты сделал их как музыку. Как ты закрепил рант, Теодор? Здесь нет ни одного гвоздя на выходе.

— Скрытый канал, Стефан, — ответил я, чувствуя, как внутри просыпается забытый профессиональный азарт. — Нить уходит внутрь стельки. Они никогда не протекут и не развалятся, пока не сотрется сама подошва.

Плотник поднялся и посмотрел на меня в упор. В его взгляде больше не было ярости или презрения. Там было глубокое, почти испуганное уважение профессионала к профессионалу.

— Прости за хворост, парень, — он кивнул на кучу веток. — Сегодня я был дураком. Эта достойная работа. — Он протянул мне большую мозолистую руку испещренную мелкими царапинами и трещинами от постоянной работы с молотками, пилами и стружкой.

— Спасибо, Стефан. — ответил я, и это одобрение было почти отцовским. Наверное, он, как носитель последней живой памяти об Александе Эйре, был проводником его благословения или что-то типа того.

Он развернулся к толпе и зычно, во всю мощь своих легких, крикнул:

— Чего встали? Представление окончено! Работа выполнена так, как никто из вас в своей жалкой жизни не видел! Идите по домам! А кто еще раз назовет Теодора пропойцей или вором — будет иметь дело с моим топором!

Люди начали медленно, нехотя расходиться, но я чувствовал их взгляды кожей. В них теперь была не только насмешка, но и ядовитая, черная зависть. Они мусолили слово «синяя кожа», передавая его друг другу, как заразу. В их примитивном представлении я прятал под гнилым полом сундуки с золотом и шкурами драконов. Я видел, как кроткостриженный паренек шепчется о чем-то со своим косым приятелем, не сводя своих крысиных глаз с моих заколоченных окон.

— Тео, — Стефан задержался на секунду, когда толпа уже поредела. — Ты сегодня зажег огонь посильнее моего хвороста. Будь осторожен, парень. В трактире сегодня будут судачить только о твоем «внезапном богатстве». Запри дверь покрепче.

Я кивнул ему, провожая взглядом последнюю группу любопытных кумушек. Когда улица окончательно опустела, а пыль улеглась, я вернулся в мастерскую и задвинул тяжелый дубовый засов. Тишина в доме показалась мне оглушительной, почти осязаемой после яростного гула толпы.

Я чувствовал себя выжатым досуха. Мана, которую я капля за каплей вливал в каждый стежок этой ночью, ушла, оставив в теле серую, липкую усталость и звон в ушах. Вернулся тремор в руках, видимо, все это время я был на адреналине. И вот… работа была окончена.

Но теперь мне нужно было сделать кое-что еще. Мне нужно было смыть с себя прежнего Тео. Окончательно и бесповоротно.

Я прошел на кухню, где в темном углу стояла большая дубовая бадья. Вода в ней была ледяной, подернутой тонким слоем пыли, но мне было плевать. Я сорвал с себя грязную, вонючую рубаху, которая казалась мне пропитанной годами поражений и дешевого пойла. Я тер кожу жесткой мочалкой до тех пор, пока она не начала гореть и пульсировать. Ледяная вода обжигала, вырывая стон из груди, но она приносила ледяную ясность. Я смывал грязь, смывал запах безнадеги, смывал сажу. Выйдя из бадьи, это тело чувствовало себя так, будто сбросило старую, ороговевшую чешую.

В сундуке отца, на самом дне, я нашел его лучшую рубаху. Тонкий, невероятно плотный лен, пожелтевший от десятилетий, но идеально выстиранный. Она пахла лавандой, воском и чем-то неуловимо благородным — запахом Человека, который знал свою цену и никогда не опускал головы. Надев рубаху, я подошел к осколку зеркала на стене. На меня смотрел изможденный мужчина с провалившимися глазами, но с прямым, ледяным и расчетливым взглядом. Артур Рейн окончательно занял место в этом теле.

Я вернулся в мастерскую и сел в старое кресло отца у камина. В густеющих, синих сумерках Броня Пегаса на стене казалась живым, затаившимся существом. Наконец-то у меня было время подумать…

Глядя на то, как последние угли в очаге становятся пеплом, всплыл резонный вопрос, который откладывался уже давно: А зачем я вообще здесь, в этой дыре? Почему не ушел сразу в город, очнувшись после хмельного угара? К месту я не привязан, да и, как оказалось, сирота. Ответить самому себе было не сложно: Очевидно, что в первый же день я бы просто сдох где-нибудь в лесу, облевавшись под себя, без еды, воды и денег. Тело Тео было настолько изношено алкоголем и апатией, что марш-бросок до города стал бы для него смертным приговором.

Ну, допустим, совершил бы я чудо и добрался до центра. Что дальше? Пошить платье светским дамам? Я посмотрел на свои трясущиеся руки. Кто возьмет пропойцу даже в подмастерья? Кто доверит ноунейму с перегаром хотя бы клочок дорогущей ткани? В столице таких «гениев» у каждого черного входа в таверну по десятку. Здесь же, в Ольховой Пади, у меня есть мастерская. Свои стены, свой верстак, свои инструменты. Это мой личный, крохотный, шанс получить репутацию. А в нашем деле репутация необходима как воздух. Без неё ты просто портной.

Ольховая Падь стала моим чистым листом. Моим инкубатором. И я не покину его, пока не выжму из этого места всё, что поможет мне триумфально войти в большой мир, в котором я пока никто. Здесь же, в этой забытой богами глуши, каждый мой шаг, каждый стежок имел значение. Да и к истории Тео я как-то привязался.

Усталость навалилась внезапно, свинцовым, непреодолимым грузом. Я не заметил, как задремал, слушая, как старый дом вздыхает, скрипит половицами и остывает после невыносимо жаркого дня.

Тот, кто стоял у меня под ножом, замер, перестав даже дышать. Я чувствовал, как его бьет мелкая, судорожная дрожь — та самая, что охватывает загнанного зверя за мгновение до удара милосердия. Нож в моей руке казался продолжением воли Артура Рейна, но тело Теодора Эйра транслировало в мозг только одно: слабость. и не моя. Пульс колотил в висках, зрение сузилось до крохотного участка кожи на шее грабителя.

— Т-тео? — прохрипел он, боясь шевельнуть челюстью. — Тео, это ж мы… Мы пошутить хотели…

— Плохая шутка, — мой голос был лишен эмоций, сухой и холодный, как сталь в моей руке. — В моем мире за такие шутки вырезают языки и бросают псам.

Я чувствовал, как страх его становится почти осязаемым. Его кадык дернулся под моим лезвием. В этот момент я не был просто мастером, я был угрозой, которую они не могли просчитать. В их представлении Тео был безобидным куском мяса, пропитанным спиртом, а не человеком, способным приставить нож к горлу с такой пугающей уверенностью.

Второй человек, стоявший у сундука с заточенной железкой в руке, наконец обрел дар речи. Его лицо, перекошенное от страха и неожиданности, в лунном свете казалось уродливой маской, слепленной из теней. Жадность в его глазах боролась с инстинктом самосохранения, и, к моему сожалению, жадность перевешивала.

— Слышь, Эйр! Отпусти его! Ты ж в дрова должен быть! — он попытался сделать шаг вперед, выставив перед собой ржавое острие, которое дрожало в его руке. — Мы просто зашли забрать то, что ты всё равно пропьешь к завтрашнему утру! Тебе эта броня ни к чему, ты её даже не видишь сквозь угар!

Я не удостоил его ответом. Мое внимание было сосредоточено на Контуре. В багровом мареве интерфейса фигура нападавшего расслаивалась на элементы. Я видел не человека, а набор уязвимостей, скрепленных дешевой кожей и плохой нитью. Контур не показывал слабости тела, не диагностировал болезни, не учил сражаться. Он был исключительно инструментом мастера кроя. Но не все ли мы носим одежду…? Система работала на пределе возможностей моего истощенного тела, цифры перед глазами двоились, еще и в руки вернулся злосчастный тремор. Как не вовремя! Тем не менее вектор атаки был ясен. Золотые линии контура обвили фигуру «гостя», каждую конечность и деталь одежды, словно добрый еврейский дедушка снимает с вас мерки в элитном ателье:

Предрассветный туман вползал в открытую дверь мастерской, смешиваясь с запахом дерева вонючей ворвани. Матиаз, чье имя я прочитал в расписке, стоял неподвижно, его фигура неопознанного северного зверя все еще казалась монолитной частью ночных теней. Он не сводил глаз с клейма на куске ткани, символа, который для него был не просто торговым знаком, а синонимом абсолютной надежности в те моменты, когда между жизнью и смертью остается лишь сталь.

— Значит, Александр ушел, — голос Матиаза прозвучал глухо, как скрежет валунов на дне ледника. Он не злился. Он мрачнел, как человек, внезапно узнавший, что последняя точка опоры в этом предательском мире исчезла. — Пять лет… А я всё бродил по северным лесам, чувствовал, что мой патронташ будто… остывает. Думал, показалось, а вон оно вот как.

Он медленно перевел взгляд на разодранный поясной патронташ, выглядывающий из-под плаща. Для Матиаза это не была просто вещь из гардероба. Это был орган его собственного тела, который внезапно начал отказывать.

— А я помню тебя, — Охотник прищурился, вглядываясь в мое лицо сквозь полумрак мастерской. — Ты был совсем юнцом, когда я заезжал сюда в последний раз. Всё крутился под ногами у отца, смотрел в рот каждому встречному бродяге, жадно ловил каждое движение Александра, когда тот вымачивал шкуры. Теодор, верно? Тот самый малый, которому отец прочил великое будущее, а потом только горько вздыхал, глядя на твои успехи в трактирных драках — на лице охотника появилась улыбка, было видно, что он не осуждал юного Тео за буйный нрав.

— Теодор, — коротко подтвердил я, привалившись плечом к косяку, чтобы не рухнуть на глазах у гостя. Правое колено жгло огнем, пульсация в ране становилась невыносимой, а обожженная ладонь горела так, словно я всё еще сжимал раскаленный уголь.

— Отец болел долго. Угасал по капле. Но мастерская всё еще работает, как видишь. Я дал понять гостю, что можно пройти в дом, и потянулся к столу, чтобы отложить шило, предназначенное для самозащиты. Матиаз вошел, хмыкнув, окинул коротким, профессиональным взглядом мой плачевный вид: окровавленная повязка на бедре, грязная, пропотевшая рубаха, и этот предательский тремор в руках, который я не мог скрыть, как ни старался.

— Работает? Выглядишь ты так, парень, будто тебя тащили через скалистый перевал на аркане, а потом забыли пристрелить. Александр никогда не позволял себе такого… непотребства. У него в руках кожа пела, а у тебя они трясутся, как у последнего пропойцы с большой дороги.

Я стиснул зубы до скрипа. Скепсис Охотника задевал профессиональную гордость сильнее, чем любая физическая боль. В моем мире репутация стоила дороже жизни, а здесь она была единственным, что отделяло меня от канавы.

— Порядок в голове важнее порядка на полках, Охотник. Ремень твой пришел в негодность не из-за моей небрежности, а от времени и… — я решил не озвучивать лишний раз вторую причину — . Если пойдешь с таким на серьезное дело — патроны либо вывалятся в густую траву, либо застрянут в гнезде. Я могу его починить. Сделаю всё в лучшем виде, швы будут держать крепче, чем кости.

Матиаз сделал резкий шаг вперед. От него пахнуло горькой хвоей, холодом и въевшейся в поры плаща оружейной смазкой. Он бесцеремонно схватил меня за запястье. Его пальцы были жесткими и шершавыми, как стальные клещи захвата.

— Починить? Ты хоть понимаешь, о чем ты шепчешь своими бледными губами, сынок? — он рывком развернул мою руку ладонью вверх, рассматривая свежие ожоги от брони. — В тебе маны не наберется даже на то, чтобы поддерживать плотность собственных сосудов. Ты бледный, как трехдневный мертвец, и едва держишься за этот верстак, чтобы не опозориться. Как ты собрался браться за «контрактное» изделие, если ты сам пуст, как дырявый бурдюк?

Я замер, оглушенный его словами. Мана, чтобы поддерживать жизнь? Контрактное изделие? Контур в моей голове до этого момента выдавал лишь сухие цифры износа и векторы натяжения. Я воспринимал ману как некий технический ресурс, вспомогательный инструмент для точности, что-то вроде лазерного прицела или стабилизатора для рук хирурга. Но Матиаз говорил о чем-то другом.

— О чем ты? — я попытался высвободить руку, но он держал крепко. — При чем здесь моя жизнь и этот ремень? Это кожа и нити. Да, работа отца была за пределами понимания обычных латочников, но это всё еще ремесло, а не темное колдовство. Матиаз отпустил мою руку и горько, сухо рассмеялся. Этот смех не был издевкой, скорее глубоким сочувствием к моему невежеству, которое он принял за амнезию или глупость.

— Просто кожа? Теодор, ты или забыл, или прослушал, чему он тебя учил. Или он просто не успел рассказать, пока ты выигрывал в таверне очередной поединок? Потомственное ремесло — это не заштопать пару носков. Он плел узы. Изделие и мастер связаны, если мастер захотел эту связь создать. Пока мастер дышит — его мана течет по швам, отдавая изделию постоянную энергию и безупречную стойкость содинений. Оно не рвется под когтями, не гниет в болотах и не подводит в решающий миг, потому что за каждым игольным отверстием стоит воля живого человека. Это и есть пожизненная гарантия — гарантия самой жизни мастера.

Он с силой ткнул пальцем в ремень, и я увидел, как старая кожа под его нажимом жалобно сморщилась.

— Пять лет он держался на инерции, на остатках той силы, что Александр вложил в него перед смертью. Теперь мана ушла окончательно. Мне не нужен «просто ремень» от деревенского сапожника, который развалится через год внезапно где-то в глухой тайге. В тех местах, куда я хожу, второго шанса не дают. Если ты не можешь дать изделию эту прочность, если не можешь связать его с собой — ты ставишь под угрозу и мою жизнь.

В голове Артура Рейна начали со щелчком вставать на места детали гигантского механизма. Вот оно что! Это не просто "качественный товар", это симбиоз. Мастер не просто производит продукт — он становится его вечным «сервером» подкачки энергии. Это объясняло всё: и богатство семьи в прошлом, и то, почему Теодор Эйр медленно сходил с ума от осознания своей никчемности — он чувствовал, как наследство отца буквально рассыпается в пыль, а сам он не способен стать новым источником.

— И как восполнять эти запасы? — спросил я, глядя Охотнику прямо в глаза, пытаясь нащупать границы этого нового знания. — Если я свяжу ремень с собой, я ведь стану слабее? Часть моей энергии будет постоянно уходить на поддержание его прочности? — Матиаз пожал плечами, его взгляд стал отстраненным, словно он прислушивался к шуму леса за порогом.

— Каждый мастер находит свой способ пополнять колодец. Кто-то глушит дорогущие эликсиры из Ривенхолла, но они ядовиты и вместе с пользой наносят вред. Мана восстанавливается после доброго сна, как ты знаешь, но чтобы восполнить ее всю, ты должен спать неделями, а то и месяцами. Я — охотник, мой отец передал мне знания семьи охотников. Но ты… ты сейчас похож на человека, который не знает даже, как открыть заслонку в собственной груди. Найди того, кто знает больше.

Я быстро проанализировал ситуацию. Контакт с таким клиентом, как Матиаз — это билет в будущее. Если я смогу «переподписать» контракты отца, то создам вокруг себя живой щит. Таким людям, как этот Охотник, будет жизненно важно, чтобы я был жив и здоров. Ведь мой труп в канаве будет означать, что их драгоценная броня в ту же секунду превратится в обычную вонючую шкуру. Это была лучшая страховка в этом диком мире.

— Я починю его, — сказал я с той непоколебимой уверенностью, которая когда-то заставляла целые корпорации подписывать невыгодные им контракты с Артуром Рейном. — И я дам тебе ту гарантию, которую давал отец.

Матиаз долго молчал, вглядываясь в меня, словно пытаясь разглядеть под слоем грязи и слабости ту самую искру, которая делала Эйров легендами.

— Хорошо, — наконец произнес он, и я почувствовал, как воздух в комнате стал чуть менее разреженным. — У тебя есть час. Первый луч солнца коснется этого верстака — и я хочу видеть результат. Через час я уйду, если ты не свяжешь себя и изделие, то больше никогда меня не увидишь. А за мной уйдут и все те, кто еще помнит дорогу к этому дому. Покажи мне, что ты действительно его кровь.

— Двадцать пять золотых, — я назвал цифру, которая показалась мне значительной. Мне не было известно, много это или мало, я просто взял число из головы, ориентируясь на интуицию: Марта принесла 5 золотых монет от Стефана, и я просто увеличил эту сумму в пять раз. Хорошая сделка!

Охотник лишь коротко кивнул, даже не торгуясь.

Я тяжело опустился на табурет. Нога пульсировала так, что перед глазами плыли багровые пятна, правая ладонь саднила. Я понимал, что фактически у меня работает только одна рука, а вторая — лишь вспомогательный зажим. Тремор в пальцах был ужасающим, но стоило мне сосредоточиться на объекте, как Контур активировался, отсекая лишние чувства.

Текущий уровень маны: 9 %.

Предупреждение: критический уровень. Обнаружены множественные повреждения носителя

— Плевать на повреждения. Показывай структуру, — приказал я мысленно.

Я подтянул к себе ремень и впервые по-настоящему вгляделся в работу отца через призму своего нового зрения. То, что я увидел, заставило меня затаить дыхание. Обычная на вид вощеная нить, которой был прошит патронташ, на самом деле была сложнейшим композитом. В её волокна были вплетены тончайшие, почти невидимые нити чистой энергии. У них был особый, нежно-лиловый оттенок — цвет спокойной, уверенной силы Александра. Но сейчас эти волокна выглядели как высохшие мумии насекомых: они крошились, истончались и рассыпались в пыль при малейшем натяжении.

Мне нужно было заменить их. Но как пропитать нить маной? У меня не было ни чанов для вымачивания, ни времени.

Я взял иглу и катушку самой прочной льняной нити, что была под рукой. Попробовал просто направить энергию из груди в кончики пальцев. …Тишина. Никакого отклика. Я закрыл глаза, пытаясь представить, как мана течет по моим нервам, как электрический ток по проводам и нащупал этот ручеек — он был тонким и холодным. Я толкнул его к рукам. В ту же секунду обожженную ладонь прошила такая боль, что я едва не закричал, и поток мгновенно оборвался.

— Ты теряешь драгоценные минуты, парень, — донесся из угла бесстрастный голос Матиаза.

Я проигнорировал его, концентрируясь на задаче. Артур не знал слова «невозможно». Если нить — это проводник, мне нужно стать генератором. Обмотав нить вокруг пальцев, буквально втирая её в кожу, я снова попытался вызвал поток маны. На этот раз я не старался его контролировать, а просто позволил ему выплеснуться через боль.

Контур мигнул, и я увидел, как льняная нить в моих руках начала напитываться светом. Но этот свет не был лиловым. Он был ярко-синим, резким, почти неоновым. Моя мана была другой — более агрессивной что ли, лишенной природной мягкости отца.

Первый прокол. Игла шла с жутким сопротивлением, кожа буйвола за пятнадцать лет стала твердой, как древесная кора. Обожженная рука дрожала, я прижимал локоть к ребрам, стараясь превратить всё свое тело в единый неподвижный станок.

Прокол — Стежок — Натяжение.

Я чувствовал, как с каждым движением иглы из меня словно вытягивают жизнь. Это было физически ощутимое истощение. Мана уходила не в пустоту, она буквально впаивалась в материал.

Текущий уровень маны: 7 %

Предупреждение: критический уровень. Обнаружены множественные повреждения носителя

Мир вокруг начал терять краски. Звуки мастерской стали глухими, как под водой. Я видел только матовую поверхность кожи и синие искры, которые расцветали в местах моих стежков. Это не было похоже на шитье, это напоминало спичечную архитектуру матрицы изделия. Я видел старые «русла» лиловой маны отца и безжалостно заполнял их своей. Это была борьба двух сигнатур, и моя, подпитываемая моим отчаянием, побеждала. Я стирал последнюю память об отце в его изделии… но она была прекрасна

— Что ты делаешь?.. — я услышал приглушенный возглас Матиаза. Он подошел ближе, завороженно глядя на то, как под моими пальцами ремень начинает едва заметно вибрировать.

Я не мог ответить. Моя челюсть была сжата так, что зубы готовы были раскрошиться.

Текущий уровень маны: 5 %

Предупреждение: критический уровень. Обнаружены множественные повреждения носителя

Я перешел к самому сложному — восстановлению геометрии гнезд патронташа. Они были растянуты, бесформенны. Остатки маны направлялись прямо в поры кожи возле каждого отверстия, заставляя волокна сжиматься, возвращая им первоначальную упругость. Это была работа на микроуровне, непосильная для обычного человека, но Контур вел мою дрожащую руку с пугающей точностью.

Текущий уровень маны: 3 %

Предупреждение: критический уровень. Обнаружены множественные повреждения носителя

Последний стежок. Совсем немного! Я должен завязать узел, запечатать магический контур.

Пальцы стали ватными, игла весила тонну. Я почувствовал, как тьма начинает застилать края зрения. Это было не просто утомление — это был системный сбой. Тело Теодора больше не могло генерировать энергию.

Текущий уровень маны: 1 %

Критическое истощение. Поддержание состояния носителя невозм;%:;?%№»

Я сделал последнее усилие, затягивая нить. В ту же секунду ремень на верстаке испустил короткую синюю вспышку, которая на мгновение осветила всю мастерскую.

И мир погас. Я почувствовал, как соскальзываю с табурета, но не успел испугаться. Сильные, жесткие руки подхватили меня под мышки, не давая рухнуть в лужу пролитой ворвани и сочившейся из бедра крови.

Я пришел в себя. Сначала запах — резкий, чистый, с отчетливыми нотками свежевысушенной мяты и чабреца. Затем звук — мерное, почти медитативное шуршание метлы по половицам.

Потолок мастерской, который я привык видеть серым и затянутым паутиной, теперь сверкал чистотой. Даже балки из старой сосны, казалось, посветлели. Сквозь отмытый бычий пузырь в окне лился плотный свет полуденного солнца, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе.

Марта, повернутая ко мне спиной, сделала последний взмах метлой, выметая сор за порог, и только после этого прислонила её к косяку. Тяжело вздохнув, она опустилась на табурет и потянулась к пучкам сухих трав, лежавших на верстаке.

— Очнулся, — она заметила мое движение, не оборачиваясь, словно почувствовала взгляд затылком. Голос прозвучал спокойно, без привычного надрыва. — Ну и горазд же ты спать, Тео. Трое суток как убитый. Стефан заходил вчера, проверял — дышишь ровно, сердце как часы. Сказал не трогать тебя, мол, после такой работы душа должна на место сесть.

Я осторожно сел. Тело отозвалось легким, почти приятным зудом в мышцах. Нога больше не пульсировала болезненными сокращениями, осталась лишь тянущая сухость в районе шва. Похоже, тело Теодора имело поразительную способность к регенерации, если его вовремя подпитывать энергией. Я поднял руки перед лицом и замер: Ожоги от магических нитей брони не превратились в уродливые человеческие рубцы. На их месте, от самых ладоней и почти до локтей, проступили тонкие, идеально ровные черные линии. Они сплетались в причудливый узор, напоминающий не то анатомическую схему сосудов, не то филигранную работу мастера татуировок. Линии не болели, но кожа над ними казалась странно плотной и прохладной на ощупь. Как говорил один персонаж «А я ведь тоже своего рода… Татуировщик»

Весь следующий день планировалось провести в поисках ответов:

Что было «до»? Где я? Кто распоряжается моей судьбой теперь? Но самое главное — существует ли в этой проклятой системе, подменившей мою реальность, хоть одна лазейка, ведущая назад? Мириться с порядком вещей, лишившим меня прошлого, не входило в мои планы. Артур никогда не принимал поражений, а эта «игра» выглядела как самый масштабный факап в истории. Удивительным образом я принял ее правила несколько дней назад даже не задумываясь, как в эту «игру» попал. Психика просто вытеснила, вырвала кусок моей настоящей жизни, без которого держаться за нее не было смысла. Проснулся, улыбнулся, и ладно. Нет уж. Теперь я буду устанавливать правила…

Утро началось с ревизии остатков рассудка. Мне нужно было вернуть себя! Пальцы потянулись к ящику верстака, где лежала вчерашняя поделка. Тряпичная кукла из ситца в горошек в окружении грубых инструментов кожевника вносила диссонанс, но в её стежках и ласкутках была заключена правда, которая жгла сильнее любого клейма.

Я вспомнил, как эту куколку, вернее, такую же… я сшил шесть лет назад. Соне тогда исполнился год. Вспомнил, что жена, да, это точно была жена, заливисто смеялась, глядя, как я — человек, чьи костюмы носили на приемах в Кремле — с маниакальным упорством подбираю нитки для крошечного платья. Дочка вцепилась в игрушку своими пухлыми пальчиками и с тех пор практически с ней не расставалась. Она была с ней и в тот день, на заднем сиденье, когда мир превратился в скрежет металла и крики… Вспомнил… Но это были крохотные эпизоды, слайды без контекста и движения, я бережно собирал их, боясь упустить хоть один.

Поделка перекочевала во внутренний карман рубахи, прямо к груди. Крошечный узелок ткани стал единственным физическим доказательством того, что всё мое прошлое не было галлюцинацией умирающего мозга. «Контур», — позвал я мысленно, глядя на танцующие в лучах солнца пылинки. — «Запрос: протоколы межпространственного перемещения. Методы связи с исходным миром».

> **ОШИБКА: ЗАПРОС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОБРАБОТАН.**

> **ПРИЧИНА: НЕДОСТАТОЧНЫЙ УРОВЕНЬ ДОСТУПА ОПЕРАТОРА.**

Слова на сетчатке глаза горели холодным красным пламенем, напоминая, знаменитое «ERROR». Но сдаваться я не собирался. Изменив формулировку, попробовал зайти с другой стороны: «Магия высших порядков, теория планарных переходов, методы воскрешения». Я комбинировал фразы из каких-то причудливых слов, на которые когда-то натыкался в интернете, даже не до конца понимая их смысл. Ответ оставался неизменным. Система либо выдавала безликую справку об отсутствии данных в текущей базе, либо вежливо напоминала о моей ничтожности в местной иерархии уровней. Недостаточно прав. В моем мире эта фраза означала, что нужно либо подкупить администратора, либо сменить кресло на более высокое. Очевидно, «креслом» здесь был уровень человека. Но чем этот уровень измерялся, где обозначался — было решительно не понятно..

В обед тишину мастерской нарушил стук в дверь. Резкий, бесцеремонный звук вырвал меня из лабиринта ментальных вычислений.

— Кто там? — Я старался сдерживать раздражение

— Элиза, супруга мельника Габриэля

Айй… Пришлось открыть дверь, но это было против воли, прошу занести в протокол! Женщина держала в руках пару детских сапожек — стоптанных, серых от дорожной пыли, с безнадежно протертыми подошвами.

— Мастер Тео, — она улыбнулась, и в её взгляде всё еще читалось вчерашнее беспокойство, смешанное с робкой надеждой. — Принесла вот… как и договаривались. Лине совсем ходить не в чем, а Гейб говорит, вы теперь чудеса творите. После визита Охотника вся деревня только о вас и говорит.

Мои губы привычно растянулись в подобии любезной, профессиональной улыбки. Этот навык — сохранять лицо при общении с навязчивыми клиентами — въелся в подкорку за годы работы в индустрии моды.

— Здравствуй, Элиза, — голос звучал ровно, почти радушно. — Разумеется. Мастерская Эйров всегда рада помочь добрым соседям.

Внутренне же в этот момент бушевал шторм из чистой, дистиллированной ненависти. Эта женщина со своими примитивными проблемами казалась назойливым насекомым. Какое мне дело до её Лины, до их мелких деревенских забот и стоптанной обуви, когда в голове пульсирует незавершенное уравнение перемещения между мирами? Она отнимала мое время, каждую секунду которого я хотел посвятить взлому этой реальности. Её присутствие напоминало о том, в какой глубокой и беспросветной дыре я оказался. Вместо того чтобы обсуждать контракты с поставщиками тканей из Италии, я должен был выслушивать причитания о дырявых подошвах.

— Оставьте их, Элиза, — я протянул руку, стараясь не выдать дрожи. — Через пару дней всё будет готово.

— Ой, спасибо вам! Мы заплатим, как положено, мукой или… — она начала было рассыпаться в благодарностях, но я мягко, но настойчиво перебил её.

— Через два дня, Элиза. Всего доброго.

Дверь закрылась, отсекая шум улицы. Я бросил сапоги на верстак в самый дальний угол, к обрезкам старой воловьей шкуры. Подождут. У меня не было ни малейшего желания прикасаться к этому хламу сейчас. В приоритете стоял поиск ответов, а не благотворительный ремонт для деревенской детворы.

Нужно было вернуться к Контуру. Нужно было понять, какой уровень доступа требуется для того, чтобы система перестала отделываться от меня формальными ошибками.

Мастерская погрузилась в тяжелое, вязкое оцепенение. К середине дня фокус моего внимания невольно сместился на показатели, которые Контур бесстрастно транслировал на периферии зрения.

Текущий уровень маны: 37 % — Эм, чего?

Цифры не просто удивляли — они пугали своей нелогичностью. Еще утром резервуар был едва заполнен на четверть, а сейчас энергия буквально плескалась через край. Я не медитировал, не пил магических эликсиров. Внутри были только ярость, глухое отчаяние и утренний приступ скорби. Мой разум, привыкший анализировать любые процессы, быстро уловил корреляцию. Кажется, система реагировала на эмоциональный перегрев. Мана здесь, похоже, имела не только эфирную, но и психосоматическую природу. Психика Теодора превратилась в реактор, где топливом служило … страдание? гнев?.

Я не планировал делать на этом капитал. Сама мысль о том, чтобы конвертировать память о Соне в магический ресурс, казалась мне тошнотворной. Мне не нужны были цифры. Мне нужно былая МОЯ ЖИЗНЬ. С каждым часом, проведенным в этой деревне, Артур Рейн замещался или замещал Теодора Эйра. Я чувствовал, как становлюсь куклой, которой управляет чужая история. Единственным способом удержаться за край реальности была моя память. Я нырял в неё, как в ледяную воду, надеясь выудить хоть один осколок своей настоящей жизни. Перебирал в памяти всё, до чего мог дотянуться. Цеплялся за детали, как утопающий за обломки кораблекрушения. Вот София смеется, размазывая кашу по щекам, вот тянет ко мне пухлые ручки… и тут же растворяется, как ускользающее на выдохе облако пара. Это было невыносимо, но я не закрывал эту дверь.

Внимание: Зафиксирован всплеск активности психики. Мана: +1.1 %.

Нужно было идти дальше, в ту серую зону, где пряталось воспоминание об аварии. Я пытался восстановить не хронологию событий, а тепло человеческого присутствия. Кто держал меня за руку? Чье имя я выкрикивал в темноту, когда сознание начало угасать? Я концентрировался на чувстве дома, на ощущении «своего» человека рядом, но память предательски подсовывала лишь холодный технический отчет системы. Дождь. Ослепляющий свет фар. Крик, который оборвался слишком быстро.

Я согнулся пополам, вцепившись пальцами в край верстака так, что костяшки побелели. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли багровые пятна. Эмоциональный ад выжигал меня изнутри. Сколько бы я ни пытался вызвать образ жены, память выдавала лишь битые пиксели. Я слышал её далекий смех, доносившийся словно из-под толщи воды. Чувствовал мимолетный аромат её духов — что-то цветочное, очень дорогое. Но лица не было. Имени не было. Будто кто-то аккуратно вырезал её фигуру из каждого кадра моей жизни, оставив на этом месте пульсирующую пустоту.

К исходу второго часа я окончательно выдохся. Я сидел в пыли мастерской, чувствуя себя ограбленным. Моя собственная память выставила заслон, который я не смог пробить ни яростью, ни слезами. Голова раскалывалась, а перед глазами всё еще висело это издевательское уведомление о прибавке маны.

Мана: +1.5 %.

Система забирала мои страдания, переваривала их и возвращала мне в виде цифр, но не давала того единственного, что мне было нужно — ощущения, что я всё еще человек. Какая разница, сколько энергии в моих жилах, если я не помню лица женщины, которая была центром моей вселенной? Я выжал из своего прошлого всё, что смог, но так и остался калекой с амнезией в чужих декорациях.

Пришло осознание: если я останусь здесь, в этих четырех стенах, Теодор окончательно сожрет Артура. Моя память была похожа на зашифрованный архив, ключи от которого были разбросаны где-то во внешнем мире. Если ответы на то, кто я такой и ради чего мне стоит бороться, лежат за пределами этой деревни — я их найду. Мне нужно вернуть свою личность, собрать себя по кускам, прежде чем этот мир окончательно убедит меня в том, что я — всего лишь местный сапожник.

…

Нужно было занять руки. Чем-то тупым, монотонным, что позволило бы сознанию просто дрейфовать, не срываясь в бездну. Я взглянул на брошенные в углу сапожки Лины. Трудотерапия. Простая работа, которая должна была вернуть ощущение контроля. Я взял левый сапожок. Маленький, пахнущий дорожной пылью и сушеной травой. Внутри всё сжалось. Это был не просто заказ — это был мой личный приговор. Осязаемое напоминание о том, что чьи-то дети продолжают бегать по земле, в то время как моя София осталась в том огненном аду.

Руки начали дрожать. Это не был тремор алкоголика — абстиненция уже отступила. Это была дрожь глубокого, костного опустошения. Тело Тео отказывалось подчиняться моему разуму. Я взял шило. Инструмент казался неподъемным, как чугунный лом. Нужно было всего лишь сделать аккуратную серию проколов вдоль подошвы, подготовить каналы для нити. Обычная, рутинная операция.

Я прицелился. Мой глаз видел идеальную линию шва, но рука жила своей жизнью.

…Ткнул.

Жало шила не встретило нужного сопротивления. Рука сорвалась, и острый металл с противным хрустом вошел не в край подошвы, а гораздо выше — прямо в мягкую кожу союзки. Шило пробило сапожок насквозь, оставив уродливую, рваную дыру там, где должен был быть гладкий подъем.

Я замер. Испортил.

Я, Артур Рейн, только что бездарно изуродовал детскую обувь.

Я попробовал еще раз, пытаясь силой воли остановить дрожь. Но стоило мне прикоснуться к коже, как перед глазами снова вспыхнули светлые кудряшки Софьи. Моя уверенность, мой профессионализм — всё это не значило сейчас ничего.

Второй удар пришелся вскользь, содрав слой краски и оставив глубокую борозду. Сапожок в моих руках теперь выглядел так, будто его терзала стая голодных крыс. По изгибу голенища медленно сползала слеза, оставляя мокрый бликующий след.

Шило со звоном выпало из моих пальцев на пол.

Это было поражение. Самое позорное в моей жизни. Я сидел, ссутулившись над верстаком, и смотрел стеклянным взглядом на испорченную детскую вещь. В этот момент пришло окончательное, ледяное принятие: её нет. Моего мира нет. И я сейчас — не великий кутюрье, а сломленный человек в чужом теле, который даже не может ровно проткнуть кусок кожи.

Тишина мастерской давила на уши. Я прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как под пальцами пульсируют черные нити «стигматов». Я был одинок. Абсолютно, космически одинок в этой солнечной глуши. И эти истерзанные сапожки были лучшей иллюстрацией того, что представляла собой моя душа.

— Приговор, — прошептал я в пустоту. — Это мой чертов приговор.

Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда я собирался швырнуть испорченный сапожок в стену. Остановило только понимание, что стена не виновата, а сапог — единственный в своем роде.

— Тео? Ты там живой? — голос Марты просочился сквозь щели старого полотна. Она не дожидалась ответа: дверь скрипнула, и в мастерскую вплыл аромат свежеиспеченного хлеба и топленого молока. — Ох, и темень развел. Глаза же испортишь, дурачок. — Она поставила тяжелую корзину на край скамьи и замерла, заметив мой вид. Я не успел спрятать руки, не успел стереть с лица то выражение пустой обреченности, которое, должно быть, выглядело дико. Марта медленно подошла ближе, её взгляд упал на изуродованную детскую обувь в моих руках.

— Испортил? — тихо спросила она, не осуждающе, а скорее с какой-то материнской печалью.

— Испортил, — мой голос прозвучал чужой и хрипло. — Промахнулся. Руки… не слушаются, Марта.

Она вздохнула, присаживаясь на край табурета. Её руки, натруженные и узловатые, привычно легли на колени.

— Это от сердца идет, Тео. Ты за работу берешься, а мысли твои — на погосте, подле батюшки. Нельзя так. Кожа — она же живая была, она чувствует, когда у мастера душа не на месте. Ты её не шьешь, ты её мучаешь.

Я промолчал. Пускай думает, что дело в Александре. Так проще. Я положил сапожок на верстак и вытер ладони о грязный фартук. Пришло время возвращать себе контроль, хотя бы через бытовые вопросы.

— Марта, мне нужны материалы. То, что здесь есть… — я обвел рукой склад старых обрезков и чаны с ворванью. — Это мусор. Мне нужна качественная кожа. Телячья, тонкой выделки, желательно из Ривенхолла. Козлина, замша, сыромятина, чепрак… И реактивы. Уксусная эссенция, квасцы, масла… Нам нужно наладить поставки.

Марта смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Ты что ж, всю казну Охотника на шкурки спустить решил? Да на те деньги, что в кошеле, можно корову купить! А то и две! Куда нам столько кожи-то? Кто здесь её носить будет?

— Здесь — никто, — я отрезал жестко. — Но мы не будем вечно шить для этой деревни. Если я хочу, чтобы о Мастере Эйре узнали за пределами этой пади, мне нужен материал, который не стыдно в руки взять. Золото — это инструмент, Марта. Такой же, как нож или шило. И я собираюсь его использовать.

Я замолчал, подбирая слова для самого важного. Сапожки Лины наглядно показали: с местным инструментом я — калека. Мне нужно было вернуть себе ту ювелирную точность, которая когда-то была моим вторым «я».

— И еще… Инструменты. Марта, мне нужны иглы. Настоящие. Не эти ржавые гвозди, которыми можно дырки в заборе ковырять. Тонкие, стальные, чтобы проходили сквозь ткань как сквозь масло. Короткие, длинные, граненые…

Марта нахмурилась, вглядываясь в мое лицо.

— Так ты что же… не только кожу шить собрался? Александр-то, покойный, всегда говорил: «Сапожник — к сапогам, портной — к кафтанам». Не гоже это, Тео, всё в одну кучу мешать.

— Я не сапожник, Марта, — я посмотрел ей прямо в глаза, и она невольно отпрянула. — И не портной. Я — Мастер. И я хочу иметь возможность работать с любым материалом. Мне нужно вернуть себя… — я осёкся — … свои возможности. Где мне найти такие иглы? Ривенхолл?

Женщина долго молчала, задумчиво перебирая бахрому своей шали.

— Такие на рынке не купишь, Тео, на заказ куют. — наконец произнесла она. — Есть один кузнец толковый, только путь неблизкий. В соседней деревне, что за Черным логом, живет Ингвар. Его Хромым кличут. Он кузнец, но не из тех, что подковы гнут. Говорят, он когда-то в самом Ривенхолле при оружейной палате служил, да ногу на войне потерял, вот и вернулся на родину. Он для белошвеек городских иглы делает, да для ювелиров щипчики всякие.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось нечто похожее на азарт. Первая реальная цель.

— Ингвар… Как далеко это?

— Идти через лес придется, Тео. Дорога там одна, но сейчас, после дождей, её развезло. Не меньше двух дней в одну сторону, если нога твоя позволит. А с твоей хромотой… — она скептически оглядела меня. — Хромой Ингвар да Хромой Тео — вы подружитесь.

Я оценил иронию, но виду не подал. Марта продолжила:

— Поговаривают, зверье из Долины Ветров совсем обнаглело, неспокойно там.

Взгляд блуждал по комнате пока не зацепился за трость, стоящую в углу. Нога ныла, напоминая о шрамах, но это было ничто по сравнению с тем зудом в пальцах, который я испытывал. Мне нужны были эти иглы. Без них я останусь лишь тенью того Артура Рейна, которым был. Без них я не смогу «взломать» свою новую жизнь.

— Пойду, — сказал я, и это не было вопросом. — Завтра на рассвете. Собери мне в дорогу еды, Марта, пожалуйста

— Да куда ж ты… — она всплеснула руками, но, увидев мой взгляд, осеклась. — Упрямый, весь в отца. Ладно уж. Еды соберу, да мазь от растяжений приготовлю. Только обещай, что не полезешь в самую чащу, если стемнеет.

Она ушла, продолжая что-то ворчать под нос о «молодежи, которой дома не сидится». Мастерская снова погрузилась в сумерки, но теперь они не казались мне такими давящими. Я подошел к верстаку и взял испорченный сапожок. Теперь я смотрел на него иначе. Это была не просто ошибка, это был урок. Я исправлю его. Позже. Когда у меня будут инструменты, достойные мастера. А пока… пока мне нужно было выйти за пределы этой маленькой клетки из кожи и ворвани.

Я коснулся куколки в кармане. София… Я найду ответы. Если для этого нужно пройти через все леса этого мира, я пройду

За окном медленно гас закат, окрашивая Ольховую Падь в цвета старой меди. Глава моих поисков только начиналась, и впервые за долгое время у меня был четкий маршрут. Два дня пути. Хромой Ингвар. Тонкие стальные иглы. Мой путь к самому себе.

Очередное утро в Ольховой Пади выдалось по-осеннему сырым и колючим. Туман, густой, как парное молоко, выползал из низин и обволакивал мастерскую, пытаясь просочиться сквозь щели в дверях. Я стоял у верстака, методично укладывая вещи в старую кожаную сумку.

Внутри всё еще было пусто и гулко после вчерашнего. Тени воспоминаний о дочери, которых я так отчаянно касался, оставили после себя лишь пепел и тупую боль в затылке. Но вместе с этой болью пришло нечто новое — холодная, почти кристаллическая ясность. Я больше не хотел быть призраком в теле Теодора Эйра. Я хотел быть мастером, у которого есть право на собственную жизнь. Бережно завернул в промасленную тряпицу свои «лучшие» инструменты: пробойники, пару шильев и вощеную нить. Последним в сумку отправился сверток коричневой кожи — мой неприкосновенный запас. Я планировал сделать из него бандаж на правую ногу: продырявленная несколькими днями ранее, она то и дело начинала ныть так, будто железный прут из нее все еще не достали. Но сейчас просто положил его поверх сухарей.

— Опять ты за своё, Тео? — Гулкий бас Стефана заставил меня вздрогнуть.

Плотник стоял в дверях, подпирая косяк плечом. Его массивная фигура почти полностью перекрывала свет, льющийся с улицы. Марта стояла чуть позади, нервно тиская край фартука.

— Я должен идти, Стефан, — не оборачиваясь, ответил я, затягивая ремень сумки. — Мне нужны иглы Ингвара. Те, что остались от отца, годятся только для мешковины.

— Иглы ему нужны… — проворчал Стефан, проходя внутрь. От него пахло свежей стружкой и сосной. — Ты посмотри на себя. Ты до колодца через раз без одышки доходишь, а до Черного Лога два дня пути через лес. Ветер там сейчас злой, а волки еще злее.

— Значит, я пойду ооооочень медленно и очень осторожно, — я наконец повернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

Стефан замолчал. В его взгляде, обычно по-отечески снисходительном, промелькнуло удивление. Наверное, Теодор никогда так на него не смотрел — прямо, без тени заискивания или испуга.

— Не дойдешь, дурень, — вздохнул плотник, но уже без прежней злости. — Ладно, собирайся быстрее. Вещи в телегу сложи, до леса доедем, а там пешком. Одного я тебя не пущу, сгинешь, а мне потом перед твоим отцом на том свете отвечать.

— Стефан, тебе не обязательно… — начал было я, но он лишь махнул своей огромной мозолистой лапищей.

— Собирайся, мастер. Пока я не передумал.

Выход из Черного Лога оставил неприятный осадок. Не из-за города — он был обычным, шумным и пахнущим дегтем, — а из-за нашего со Стефаном спора. Я предлагал остаться, найти постоялый двор, переждать назревающую непогоду. У меня были деньги, и я не видел смысла геройствовать. Но Стефан уперся.

— В Долине Ветров погоду не ждут, Тео, от неё уходят, — отрезал он, затягивая ремни на своей сумке. — Нам до Пади еще два дня пути. Или поторопимся, или будем три дня кормить мошку в раскисшей колее. Марта всех на уши поднимет. И не смей трясти своим кошельком. Твои медяки нам еще в Ривенхолле пригодятся, а здесь… здесь я дома. А дома за ночлег не платят.

Его гордость была колючей, как старая ель. Я понимал, что за этой бережливостью стоит не жадность, а суровый расчет человека, который знает цену каждой заработанной монете. Кроме того, я знал много людей, которые упрямо предпочитали спать дома. И всё же, глядя на свинцовый край тучи, медленно наползающий на верхушки сосен, я чувствовал, как внутри шевелится тревога. Моя трость мерно стучала по подсохшей грязи, отдаваясь глухим эхом в колене.

— Ты слишком много думаешь, мастер, — бросил Стефан, не оборачиваясь. — Лицо такое, будто ты не домой идешь, а на плаху.

— Просто прикидываю шансы не вымокнуть, — отозвался я, стараясь не отставать. — Небо выглядит… недружелюбно.

Стефан остановился у кромки леса, где начиналась тропа, ведущая вглубь Долины. Он посмотрел на горизонт, сощурив свои глубоко посаженные глаза с массивными надбровными дугами. Гроза уже вовсю полыхала где-то там, за хребтом, беззвучными сполохами разрывая серость.

— Вымокнем — не беда. Беда — если застрянем, — он полез в сумку и вытащил два тонких свертка. — Накинь. Это из запасов Ингвара.

Я принял сверток, и мои пальцы непроизвольно сжались, оценивая текстуру материала. Как кожевник, я привык к тяжести, к плотности шкур, к сопротивлению материала. Это же было нечто иное. Шелк! Он казался почти невесомым, но стоило коснуться поверхности, как я почувствовал маслянистую, плотную пленку. Он пах льняным маслом и чем-то техническим, из моего прошлого мира. Это была поистине великлепная вещь.

— Ольховая Падь не любит беспечных, — добавил Стефан, накидывая свою накидку. — Шелк не пустит воду под одежду, а значит, спина останется сухой. А сухая спина — это половина здоровья.

— Невероятная выделка, — пробормотал я, надевая накидку. Она шуршала при каждом движении, создавая вокруг меня странный кокон. — Никогда не видел, чтобы ткань так держала пропитку.

— Ингвар знает толк в химии, — буркнул плотник. — Пошли. В лесу темнеет вдвое быстрее

— Ага, и в женском белье — усмехнулся я

Мы вошли под своды деревьев. Здесь воздух был застойным и тяжелым, запах хвои смешивался с ароматом влажной земли. Моя трость то и дело проваливалась в мягкий мох, и я концентрировался на каждом шаге, стараясь не думать о том, насколько мы уязвимы.

Где-то вдалеке, перекрывая шелест ветра в верхушках, снова раздался протяжный, вибрирующий звук. Вой. Одинокий, а затем подхваченный еще двумя голосами. У меня внутри всё сжалось.

— Волки? — я невольно прибавил шаг, сокращая дистанцию до широкой спины Стефана.

— Воют — значит, сытые или территорию делят — отозвался он совершенно буднично, даже не обернувшись. — Городские всегда этого боятся. Для них это сигнал к бегству. А для нас — фон. Собачья грызня, только зубы побольше. Опасно, когда они молчат и следят, Тео. Я думал, ты знаешь все это от отца. Когда лес замолкает — вот тогда начинай молиться.

Его цинизм успокаивал и пугал одновременно. Стефан классифицировал опасность так же легко, как я — сорта кожи. Для него смерть будто была частью ландшафта, чем-то, что нужно просто учитывать при планировании маршрута.

— А если они решат, что мы на их территории? — спросил я.

— Мы для них — кость поперек горла. Пахнем железом и дегтем. Если не прижмет голод, нормальный зверь к человеку не сунется. Но… — он на секунду замолчал, — Варги — они не нормальные. У этих в башке только злоба, но это редкие гости.

Лес начал меняться. Свет уходил, оставляя лишь серые пятна между стволами. Гроза приближалась, и воздух стал ощутимо вибрировать от статического электричества. В какой-то момент я поймал себя на том, что больше не слышу птиц. И даже шуршание наших накидок казалось оглушительным.

— Стефан… — начал было я, но он вскинул руку, приказывая замолчать.

Он не просто остановился, он мгновенно изменил стойку. Топор оказался в его руке прежде, чем я успел спросить, в чем дело.

— Справа! — рявкнул он.

Из папоротника метнулась серая тень. Первый Варг не лаял и не рычал. Он просто превратился в стремительный росчерк, нацеленный в горло Стефана. Плотник, упустив момент для замаха, рефлекторно выставил вперед правую руку, закрываясь от броска. Челюсти зверя сомкнулись на запьястье с жутким звуком, похожим на скрежет камня по металлу.

Меня подернул лекгий спазм. Перед глазами на мгновение вспыхнула сухие строчки:

Туман у ворот мастерской не спешил таять, удерживаясь у самой земли плотным, влажным саваном. Сквозь его серые клочья я первым делом разглядел две телеги. Одна — массивная под натянутым брезентом, по всему — телега торговца. Вторая выглядела проще и суровее — казенная повозка с железной оковкой по углам, замершая под охраной двоих мужчин в кожаных панцирях и с короткими алебардами.

Стефан рядом со мной глухо рыкнул, инстинктивно перехватывая топорище. Я же почувствовал, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия.

Возле телег суетился невысокий малый в засаленном фартуке. Напрягаясь, он вытягивал из купеческой телеги тугие, перевязанные бечевой рулоны и споро перекидывал их в казенную повозку. Глухой удар свертка о дно телеги отозвался у меня аж в зубах — это была моя кожа. Та самая, которую заказала для меня Марта, и которую я так ждал.

— Эй! — мой голос хлестнул по утренней тишине, как кнут. — Полегче с грузом! Полагаю, это не ваше! — последняя фраза была обращена к людям в кожаных панцирях.

Я прибавил шагу, стараясь не слишком явно припадать на левую ногу. Грузчик замер, утирая пот со лба, и испуганно глянул на человека в добротном суконном кафтане, который до этого момента стоял к нам спиной, изучая какой-то свиток. Человек медленно обернулся. Его лицо, бледное и сухое, выражало ту степень скуки, которая бывает только у чиновников, наделенных правом ломать чужие жизни.

— Ты — Теодор, сын Александра Эйра? — его голос был под стать внешности: сухой и безжизненный.

— Допустим, — я остановился в паре шагов от него, опершись на трость. — А вы, судя по всему, не за сапогами приехали. Кто вы и почему распоряжаетесь моими вещами?

Мужчина аккуратно свернул свиток.

— Имперская канцелярия Ривенхолла, отдел взыскания податей. Пристав Гиллс. Что же касается этой кожи… формально она больше не твоя, кожевник Теодор. Как и эта мастерская, и земля под ней. За этим наделом числится огромная недоимка. Ремесленный сбор, поземельная подать, штрафы… Сумма долга на текущий момент составляет двести золотых имперских крон. Описанное имущество покрывает лишь фиксированный процент долга не зависимо от его оценочной стоимости.

Цифра ударила в уши, как набат. Двести золотых. Кажется, этом мире это была цена небольшого поместья.

— Двести? — я невольно усмехнулся, хотя внутри всё холодело. — У меня есть выбор?

— Условия канцелярии всегда просты, — Гиллс лениво указал на телегу, куда уже сложили мои рулоны. — Ты выплатишь долг в полном объеме.

— А если я откажусь? — спросил я, глядя приставу прямо в глаза.

Гиллс тонко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла.

— Тогда, кожевник Теодор, всё станет значительно прозаичнее. Мы изымаем абсолютно всё имущество в счет частичного погашения. Инструменты, материалы, дом… — он кивнул на стражников. — А ты отправляешься в Ривенхолл. Долговая яма, общественные работы на каменоломнях, пока твои кости не отработают остаток недоимки. Выбор за тобой: либо золото, либо… — вместо окончания фразы он использовал многозначительную ироничную улыбку.

— Отказ от уплаты или бегство только ухудшит твое положение. — продолжил он. — Ты будешь лишен императорской лицензии на работу кожевником, мастерские, рискнувшие принять тебя на работу тайком, будут лишены лицензии соответственно. Выбор есть, но сам понимаешь… — и опять он иронично улыбнулся, не договорив. Похоже, это была его фишка

Внутри меня шел лихорадочный расчет. Момент, когда я хотел соскочить, оставив позади и долги, и деревню, уже не рассматривался как план. Это не был выбор между «отдать или оставить». Это был выкуп собственной свободы. Чертов урод… (я даже не понял, кому было обращено это проклятие: Александру, Теодору или Гиллсу)

Я медленно развязал шнурок на кошельке, руки не дрожали. Я вытащил тяжелую горсть золотых монет.

— Погодите с кандалами, — я подошел к приставу и протянул ему золото. — Здесь семьдесят золотых. Это всё, что у меня есть на данный момент. Прямо из рук торговца, это покроет штрафы и часть недоимки.

Гиллс замер. Вид живого золота, блеснувшего в утреннем свете, подействовал на него магически. Он придирчиво пересчитал монеты, проверяя каждую на зуб, а затем удовлетворенно хмыкнул.

— Семьдесят крон… Что ж, этого достаточно, чтобы я мог оформить рассрочку и отозвать приказ об аресте. На сегодня.

Он жестом приказал грузчику вернуть рулоны на мое крыльцо. Тот, ворча под нос, начал перетаскивать кожу обратно.

— Послушай меня внимательно, кожевник Теодор. У тебя есть ровно месяц. Через тридцать дней я вернусь за оставшимися ста тридцатью кронами. Если денег не будет — никакие шкуры тебя не спасут. Ты пойдешь в кандалах до самой столицы. А сейчас мог бы поехать…) До встречи, кожевник!

Когда стук копыт их лошадей наконец затих в туманной дымке дороги, наступила тяжелая тишина. Стефан смачно плюнул на землю. Он долго молчал, глядя на рулоны кожи, а потом повернулся ко мне.

— Ну и ну, — пробасил он, почесывая затылок. — Семьдесят золотых… Тео, я тебя лет десять знаю, и всё это время думал, что твой предел — выменять пустую бутылку на огрызок сала. А ты, оказывается, вон какие сокровища в кулаке держал. Откуда? И главное — зачем ты их отдал этим крысам? Мы бы их выставили, Ольховая Падь не любит городских, мужики бы с вилами вышли, кабы я кликнул. Один мои сыновья чего стоят.

Удивительно, что Марта не рассказала мужу о деньгах, которые нашла на верстаке. Она сохранила мою тайну от самого близкого, и это было приятно. Хоть кому-то я уже мог доверять. Я посмотрел на свои пустые ладони. Кошелек теперь висел на поясе легкой тряпицей. Внутри осталось всего пять монет.

— Выставили бы, Стефан, — вздохнул я, открывая тяжелую дверь в мастерскую. — А завтра они вернулись бы с десятком всадников и приказом, против которого вилы не помогут. Я не хочу быть беглым преступником в лесах. Я хочу быть Мастером. А за право работать спокойно… иногда приходится платить вот такую цену.

— Сто тридцать золотых за месяц, — плотник нахмурился, заходя следом за мной в пыльное помещение. Его тяжелые шаги отозвались гулом в половицах. — Ты понимаешь, что тебе придется сшить сапоги самому Королю, чтобы собрать такую сумму? Ты хоть раз в жизни такие деньги в руках держал, не считая сегодняшних?

Я подошел к самому крупному рулону — тяжелому чепраку — и осторожно погладил его поверхность. Кожа была великолепной, прохладной и живой на ощупь.

— Король далеко, Стефан, а дочка мельника — близко. Начнем с малого. Подсобишь с рулонами? Одному мне их сейчас в дом не перетаскать, а потом иди отдыхай, ты и так со мной всю ночь по кустам проползал. Я сам тут управлюсь.

Стефан молча подхватил второй рулон, даже не крякнув от натуги. Его мощные предплечья, привычные к работе с тяжелым дубом, легко удерживали груз, за который я бы отдал последние силы.

— Управленец… — беззлобно проворчал он, аккуратно складывая кожу на верстак. — Занесу, конечно. Но ты смотри у меня, Тео. Если ты это затеял просто чтобы пустить пыль в глаза приставу, а сам снова завалишься с бутылкой — я лично тебе эту кожу на спине выдублю. Понял?

— Понял, Стефан. Больше я не пью. Мне теперь… дорого обходится каждый трезвый день.

Я посмотрел на Броню Пегаса над камином. Пыль на ней казалась теперь позолотой, создающей эффект таинственности. С этим артефактом нужно было что-то решать, ибо сейчас он казался мне «Ружьем Бондарчука», которое должно было сыграть какую-то важную роль, но так и осталось манящей декорацией. — Что же ты такое…

Стефан ушел не сразу. Он еще некоторое время возился у печи, проверяя, не забился ли дымоход за время моего «отсутствия», и ворчал что-то о том, что крыша над сенями скоро прикажет долго жить. Его присутствие, тяжелое и надежное, немного заземляло ту лихорадочную дрожь, что колотила меня после встречи с приставом.

— Ладно, Тео, — плотник вытер ладони о штаны и направился к выходу. — Пойду я. Мои там, небось, уже решили, что меня волки схарчили. Да и тебе… — он бросил взгляд на мои подрагивающие пальцы и синяки под глазами. — Тебе бы в зеркало не смотреться, чтобы не помереть от испуга. Ложись-ка ты в люльку. Работник из тебя сейчас, как из козла пахарь. — и еще — подошел он ближе, как гора, которая таки приблизилась к Магомету — я в долгу у тебя — сказал он, провернув на запястье наруч, на котором остались лишь крохотные шрамы от клыков ночного Варга.

— Тебе спасибо, Стефан. — я выдавил подобие улыбки. — Вечером загляну, если ноги держать будут.

Дверь закрылась, и на мастерскую обрушилась тишина. Она была густой, пахнущей пылью и старым деревом, но теперь в нее вплелся новый, острый аромат — запах свежевыделанной кожи.

Я опустился на колченогую табуретку у верстака и закрыл лицо руками. Семьдесят золотых. Моя финансовая подушка безопасности испарилась, оставив после себя лишь привкус меди во рту. Я понимал: Гиллс не шутил. Сто тридцать золотых за тридцать дней — это либо чудо, либо смертный приговор.

«Спокойно, Артур. То есть, Тео. Ты уже умирал один раз. Долговая яма по сравнению с тем небытием — просто плохой отель», — мысленно приказал я себе.

Организм, державшийся на чистом адреналине последние часы, начал сдавать. Нога ныла так, будто в кость вкручивали каленый шуруп. Глаза резало, а мысли путались, превращаясь в липкую кашу. Я понимал, что если сейчас возьмусь за нож, то просто испорчу дорогой материал снова.

Я дотащился до узкой лежанки за перегородкой и рухнул на нее, не снимая сапог. Провалился в сон мгновенно, и это был не сон, а черная, беспросветная пропасть, такая желанная и своеверменная.

Судя по звуку, всадник совершенно не заботился о том, что загонит животное на каменистом подъеме. Я едва успел вытереть руки ветошью, как в тишину ворвался резкий, требовательный крик:

— Эй! Есть тут кто живой?!

Опершись на свою верную трость, я не спеша вышел на крыльцо. У коновязи, тяжело раздувая ноздри и роняя хлопья пены, замер мощный вороной конь. Всадник уже спрыгнул на землю и теперь яростно тряс в воздухе куском оборванного повода. Это был рослый мужчина лет сорока пяти в запыленном дорожном плаще, под которым угадывался качественный кожаный колет. На бедре у него висел тяжелый тесак, а через плечо тянулся широкий ремень патронташа — латунные донца патронов тускло поблескивали на солнце.

— Ты тут мастер? — Он окинул меня быстрым взглядом. Я видел, как в его глазах промелькнуло разочарование. Кажется, я не соответствовал его представлениям о солидном ремесленнике. — На тракте сказали, тут какой-то кожевник живет. Мне повод перетерло, едва коня удержал. Взьмешься?

— Кожевник здесь я, — ответил я максимально спокойным голосом, игнорируя его приказной тон. — Заходи в мастерскую. На солнце кожа капризничает, да и коню твоему передохнуть не помешает.

Всадник недовольно хмыкнул, но поводья не бросил — сам завел коня в тень навеса и только тогда шагнул под мои низкие своды. Он мгновенно заполнил собой всё пространство, привнеся запахи дорогого табака, ружейного масла и застарелого дорожного пота.

— Сколько времени займет? — Он бросил порванный ремень прямо мне на верстак. — У меня встреча на заставе через два часа. Если опоздаю — головы полетят.

Я взял ремень. Хорошая английская выделка, но до чего же запущенная! Разрыв случился прямо у крепления к удилам — там, где едкий конский пот и постоянное трение превратили некогда гибкую кожу в ломкую сухую щепу.

— Час, — коротко бросил я, прикидывая объем работы.

— Час?! — Мужик возмущенно всплеснул руками. — Да там два шва положить! Десять минут делов!

Я поднял на него взгляд, как Артур умел смотреть на клиента: с тихим достоинством мастера, который знает цену каждой минуте.

— Можно сделать за десять минут, и ты вылетишь из седла на следующем же повороте. А можно сделать так, что этот повод переживет твоего коня. Выбирай. Но за срочность и за то, что отрываешь меня от другой работы, я возьму пятьдесят серебряных монет.

Гость поперхнулся воздухом.

— Пятьдесят серебром? Парень, ты в своем уме? За такие деньги в Ривенхолле можно купить новое уздечное седло в сборе! Ты тут в своей глуши совсем берега попутал?

Я даже не шелохнулся. Просто положил повод обратно на край верстака.

— Можешь доехать до города, часа за четыре управишься. Если конь не сбросит тебя в овраг, поняв, что у него во рту вместо управления кусок веревки.

Наступила тишина. Он сверлил меня яростным взглядом, кулаки сжимались. Но мне было всё равно. После волков и встречи с приставом гневный всадник пугал меня меньше, чем тупая игла.

— Дьявол с тобой, — наконец выплюнул он, выудив из кошеля пригоршню монет и с грохотом опустив их на дубовую столешницу. — Пятьдесят серебром. Но если через час я увижу здесь кривую заплатку — пеняй на себя.

— Присядь, — я указал на тяжелую скамью у стены. — И не мешай.

Сев за верстак, я на мгновение закрыл глаза. Я понимал, что обычный шов здесь — это просто латка на гнилой ткани. Пришла идея попробовать новую находку, проявившуюся в работе с сапожками Лины.

Я аккуратно срезал размочаленные края под острым углом, готовя соединение «в ус». Достал пробойник, разметил отверстия. Всадник наблюдал за каждым моим движением. Его скепсис буквально физически давил на плечи.

Но когда я взял иглу, всё изменилось.

— Контур!

Внутренним взором я увидел, как внутри ремня светятся тусклые нити затухающей энергии. Я ввел иглу, и вместе с нитью в кожу вошла тонкая паутинка изумрудного света. Я сосредоточился. Вместо обычного стежка я начал «плести» внутри материала. Мана свивалась в тугую, микроскопическую спираль, обхватывая каждое волокно, стягивая их в монолитный узел. Крутая штука, надо потренировать!

В мастерской воцарилась такая тишина, что было слышно лишь мерное дыхание моего гостя. Мои пальцы двигались с пугающей уверенностью. Для него это выглядело как невероятно быстрая работа рук, но я-то знал: я восстанавливал жизнь в мертвой коже.

Ровно через пятьдесят минут я отложил иглу и взял полировочную кость. Несколько резких движений — и шов стал практически незаметным.

— Готово. Принимай работу.

Я протянул повод всаднику, тот взял его с явным недоверием. Хмурый — как я прозвал его про себя — встал, обмотал повод вокруг кулаков и, упершись ногами в пол, резко рванул в разные стороны. Его мышцы на руках вздулись, колет натянулся. Ремень даже не дрогнул. Не было ни единого звука расходящихся нитей.

Он ослабил хватку, посмотрел на свои ладони, потом на меня. В его глазах высокомерие сменилось изумлением.

— Это… как? — выдавил он. — Я рвал такие ремни голыми руками. Ты что, вплел туда стальную проволоку, парень?

— Хорошая работа не нуждается в проволоке, — я спокойно вытер руки ветошью. — Просто правильный натяг и уважение к материалу.

Он долго молчал, перебирая пальцами место шва. Наконец, он глубоко вздохнул и спрятал ремень. Весь его гнев испарился.

— Слушай, мастер… — он замолчал, подбирая слова. — Я в своем деле не первый день. Повидал кожевников и в Ривенхолле. Но то, что ты сделал с этим куском старого дерьма за час… Это уровень гильдии. Он протянул мне руку для рукопожатия.

— Меня зовут Бруно. Я начальник егерей из поместья Лорда, что за холмами. И раз уж ты такой умелец, мне недосуг тратить время на расшаркивания. У моих парней беда. Арбалеты у нас тяжелые, заставы в лесах сырые. Обычные краги летят через неделю. Тетива бьет по пальцам, кожа размокает. Мне нужны пять пар краг. Настоящих! Чтобы боец не думал о боли при взведении. Сделаешь?

Я едва заметно улыбнулся. Готовился хороший заказ, упускать его было нельзя.

— Арбалетные краги — штука капризная, Бруно.

— Вот именно! — Он хлопнул ладонью по столешнице. — Сделай мне одну пару. Тестовую! Если она будет стоить половины того, что ты сотворил с поводом — я заберу все пять и заплачу золотом. Срок — неделя. Идет?

— Идет, — кивнул я. — Через неделю в это же время.

Бруно кивнул, слегка задержал взгляд на Броне над камином и вышел во двор. Через минуту топот копыт возвестил о том, что он уехал.

Я долго стоял у входа, чувствуя, как в ладони приятно тяжелеют пятьдесят серебряных монет. Деньги — это свобода. Но сейчас они казались мне авансом за задачу, решение которой я представлял себе крайне смутно.

Я вернулся к верстаку и тупо уставился на чистый кусок пергамента. Краги. Арбалетные краги.

В моем родном мире я знал о перчатках всё — от тактических до водительских. Но здесь? Я никогда не держал в руках боевой арбалет этой эпохи, не чувствовал отдачи его тетивы и не понимал, как именно егеря взаимодействуют с механизмом взведения. Я принял заказ на чистом вызове, желая доказать этому «Железному Бруно», что я чего-то стою. Но теперь, оставшись один, я понимал: если просто пришью кусок толстой кожи к обычной перчатке, это будет не работа, а позор, который может стоить кому-то пальцев. Возможно даже мне.

Может Стефан знает такие тонкости. Я нахмурился, погрузившись в раздумья. — А что тут думать, только кинетический гугл, только хардкор!

Собрав монеты в кошель, я запер мастерскую и, тяжело опираясь на трость, зашагал в сторону деревни.

Первым делом я заглянул в местный магазинчик. Теперь я не просил в долг и не перебирал обрезки. Я выложил на прилавок серебро и потребовал лучшие составы: костяной жир высшей очистки, густой деготь и запечатанный горшочек с натуральным пчелиным воском. Для краг, наверное, кожа должна быть не просто прочной, она должна стать почти живой — не дубеть от влаги и не лопаться на морозе. Торговец, заметив в моих руках серебро, стал подозрительно вежлив, но я лишь сухо кивнул ему, забирая свертки.

Дом Стефана стоял на отшибе, ближе к лесу, где воздух всегда пах свежей стружкой и смолой. У плотника было крепкое хозяйство: высокий забор, добротные ворота и сам дом — двухэтажный, с резными наличниками. Это был дом человека, который твердо стоит на ногах и умеет работать не только топором, но и головой.

Я не стал стучать в парадную дверь — это было бы слишком официально для нас. Зная пристрастия коллеги-ремесленика, я сразу направился к пристройке — просторной мастерской, откуда доносился визг пилы и глухие удары киянки.

На полпути меня перехватила Марта. Она как раз развешивала белье во дворе, и ветер забавно трепал её светлые волосы.

— Тео! — Она просияла, бросая корзину. — Какими судьбами? Ты совсем бледный, заходи в дом, я как раз пирог достала.

— Спасибо, Марта, но я по делу к мужу твоему, — я улыбнулся ей так искренне, как только мог. — И… Марта. Спасибо тебе. За ту кожу, что ты заказала. Ты даже не представляешь, что это для меня значило. Буквально жизнь спасла.

Она слегка покраснела и отмахнулась:

— Глупости какие, Тео. Мы же не чужие. Иди уж, мастер в своей «берлоге», опять стружку на золото меняет.

Она проводила меня до тяжелых дверей мастерской. Внутри было светло и пыльно от витающей в воздухе древесной взвеси. Стефан, облаченный в массивный кожаный фартук, обтесывал какой-то брус. Увидев меня, он широко улыбнулся, откладывая инструмент.

— Кого я вижу! Наш лесной герой! Как нога? Не отвалилась после вчерашнего?

— Скрипит, но держит, — я подошел к его верстаку. — Слушай, Стефан… Ты у меня в прошлый раз кое-что забыл.

Я вытащил из сумки сверток и положил его на опилки. Стефан развернул ткань, и его глаза расширились. Это был второй наруч. Пара к тому, что я смастерил ему раньше.

— Ну ты даешь, парень… — Плотник взял вещь в руки, осторожно ощупывая кожу. Он не пустился в долгие похвалы, просто по его лицу было видно, как он доволен. Он тут же примерил его на левую руку, затягивая ремешки. — Как раз вовремя. Спасибо, друг.

— Пользуйся на здоровье. Но я к тебе с вопросом. Ко мне сегодня гость заглянул. Бруно, начальник егерей.

Стефан присвистнул так громко, что Марта, наверное, вздрогнула на улице.

— Ого! Сам «Железный Бруно»? И как он тебя не пришиб за твой вид? Ему обычно подавай мастеров с бородой до пояса.

— Обошлось. Я починил ему повод, а он… он заказал краги для своих арбалетчиков. Пять пар.

Я замолчал, глядя на Стефана. Тот понимающе хмыкнул, вытирая руки о фартук.

— И ты, конечно, гордо сказал «сделаю», а теперь стоишь и гадаешь, с какой стороны к ним подступиться? — Стефан расхохотался, его мощный бас заполнил мастерскую. — Эх, Тео, всё-то у тебя через край. Ну, говори прямо: ты хоть раз арбалетную крагу в руках держал?

— В том-то и дело, что нет, — честно признался я. — В моем… в моем представлении это просто перчатка. Но нутром чую, что там есть хитрость.

Стефан посерьезнел. Он подошел к углу, где у него стоял разобранный арбалет, и взял в руки тяжелую стальную дугу.

— Смотри сюда, «мастер». Обычная перчатка — это для красоты. Но арбалетчик… его рука — это часть механизма. Когда он взводит тетиву вручную за кольцо или крюком, нагрузка идет на пальцы такая, что суставы могут лопнуть.

Он начал рисовать пальцем на запыленном верстаке, оставляя четкие линии в древесной пыли.

— Крага обычно делается на три пальца. Указательный, средний и безымянный. Большой и мизинец должны быть свободны — ими егерь болт в паз вставляет и с жирным механизмом возится. А вот эти три, — он ткнул в рисунок, — должны иметь жесткий «козырек». Накладку из толстенного чепрака, которая закрывает подушечки и первую фалангу.

Я внимательно слушал, впитывая информацию. Как Артур, я уже прикидывал, как распределить векторы нагрузки.

— Понимаешь? — продолжал Стефан. — Со стороны ладони кожа должна быть мягкой, чтобы хват не терять и чувствовать дерево. А со стороны тетивы — гладкой, как лед на пруду. Если тетива хоть за один твой кривой шов зацепится при спуске — считай, прощай точность. А Бруно за промахи по головке не гладит.

— Значит, три пальца, жесткие накладки и идеальная гладкость… — пробормотал я. — А крепление?

— Широкий ремень на запястье, в два обхвата, — добавил Стефан. — Чтобы тяга шла от предплечья, а не только пальцы выворачивала. Если сделаешь слабенько — крага сползет при первом же взводе.

— Теперь картина ясна, — я кивнул, чувствуя, как в голове начинает выстраиваться чертеж. — Спасибо, Стефан. Ты мне сейчас сэкономил неделю мучений.

— Ну, удачи, — Стефан с грохотом опустил ладонь мне на плечо. — Заходи, как сошьешь первую…

Я попытался приподняться на локте, и тут же рухнул обратно на подушку, сбив дыхание. Вены на руках вздулись тугими канатами. Черные линии, полученные от Брони Пегаса, горели, как вживленные под кожу раскаленные прутья. Все предметы вокруг имели какое-то странное бело-лунное свечение, будто я наводил на них мышкой для последующего клика. Но свечение исходило не от самих предметов и даже не от окна. Оно пульсировало внутри глазных яблок, распирало черепную коробку изнутри, словно мозг увеличился в объеме. — Что за черт? — Контур!

«Контур» развернулся перед глазами не привычной аккуратной сеткой, а агрессивным саваном, накрывшим всю комнату.

- Фууух, после душной мастерской улица кажется стерильной операционной. — подумал я, втягивая свежий вечерний воздух. Метров через сто нос уловил запах, которого я прежде не замечал — уютный аромат дымка из десятков печных труб, сейчас он показался мне запахом покоя, чего мне так не хватало.

Шагать приходилось медленно, налегая на трость всем весом. Это было даже полезно — физическое неудобство заземляло, служило якорем, не давая мыслям сорваться в привычный штопор рефлексии. А вот голова… Мир вокруг покачнулся, словно палуба корабля в шторм. Стоило сделать чуть более резкое движение, как очертания домов смазались в мутное пятно, а к горлу подкатила горячая волна тошноты. Прошло..

Предупреждение: Отравление носителя — 14 %

Организм, перенасыщенный темной маной горя и бессонной ночи, начинал сбоить всерьез. Ощущение жара под кожей то проходило, то возвращалось. Если утром я чувствовал ману как кислоту в сосудах, за работой же она словно превратилась в сильногазированный энергетик. И вот снова каждый шаг отдавался едва заметным звоном в ушах, а зрение то и дело создавало ненавязчивое свечение вокруг предметов.

— Понаблюдаю, — прошептал я себе под нос — Страшно, очень страшно, мы не знаем, что это такое… если б мы знали, что это такое, но мы … ай, ладно

Вечерняя жизнь деревни кипела настолько, насколько это было, вообще, возможно в таком месте. Не Арбат, конечно… но… детвора носилась с длинными ивовыми прутьями, нещадно наказывая каждый придорожный куст; Возле дома мельника два крепких парня запоздало выгружали мешки с зерном. Мельник Габриэль, бойко руководивший процессом, увидев меня, благодарно кивнул. Лавочники не спешили закрываться и хозяйничали у своих товаров, ожидая последнего залетного покупателя. Мой путь, как я уже говорил, лежал к центральному колодцу — сердцу Ольховой Пади. В этом месте всегда было людно, а контакт с людьми был необходим мне как воздух. Не рассыплется ли моя хваленая выдержка снова при столкновении с реальностью?

В густеющих сумерках у колодца было людно. Женские голоса сплетались в привычный вечерний гул: звон цепей, плеск воды, обсуждение новостей. Я замедлил шаг, не желая вторгаться в этот круг слишком резко.

— Ева! Ты ведро-то полное не тащи, надорвешься! — крикнула полная женщина в чепце, перекрывая общий шум.

Имя сотрясло сознание. Ева.

Внутри что-то дернулось — старый, привычный рефлекс боли. На долю секунды шум деревни перекрыл фантомный визг тормозов. Контур перед глазами мигнул тревожным желтым, фиксируя скачок давления. Мана, чувствительная к любым колебаниям настроения, качнулась, готовая среагировать на стресс. Но…

— Отставить, — мысленно скомандовал я спокойно и холодно.

Я сделал свой выбор утром. Глубокий, ровный вдох погасил вспышку эмоций в зародыше. Сердце, сбившееся было с ритма, тут же вернулось в норму. Никакой паники и флешбэков, только легкая горечь, похожая на привкус остывшего кофе.

Женщина, которую окликнули, повернулась. Я смотрел на неё оценивающе: высокая, статная, с прямым взглядом. Эта женщина не была моей женой, она была дочерью Стефана — земная, с серыми, как речная вода, глазами. Только имя. Просто совпадение звуков в чужом мире. Перехватив трость поудобнее, я шагнул в круг света от фонаря на столбе, чувствуя себя абсолютно спокойным.

— Добрый вечер, дамы, — произнес я, обозначая вежливый поклон.

Разговоры стихли. Женщины обернулись, рассматривая меня с любопытством. Ева стояла ближе всех, опираясь рукой на влажный борт колодца.

— Здравствуй, Тео, — она кивнула, чуть удивленно приподняв бровь. — Рада видеть тебя на ногах. Отец говорил, ты вчера был сам не свой.

— Прошу прощения, если напугал, — я улыбнулся, и улыбка вышла легкой, светской. — День выдался тяжелый. Переутомление.

Я подошел ближе, окончательно убеждаясь: меня больше не трясет. Я смотрел на неё и видел милую соседку, дочь своего друга. Тест пройден. Я контролирую себя.

— Бывает, — она понимающе хмыкнула. — Возвращаться всегда трудно.

Остальные женщины, потеряв интерес к «воскресшему» пьянице, вернулись к своим разговорам, оставив нас в относительном уединении у края сруба.

Разговор потек своим чередом, неспешный и удивительно легкий. Мы говорили о пустяках, которые постепенно складывались в картину её жизни. О десяти годах в Ривенхолле — городе камня и шума, как она сказала. О муже-егере, который уходил в леса на недели и возвращался с запахом хвои и крови. Её история была будничной и трагичной: глупая смерть на охоте, отсутствие тела, невозможность оставаться одной в дорогом и жестоком городе.

Я слушал её, и каждое слово ложилось бальзамом на воспаленные нервы, потому что эта история была чужой. У Евы была своя боль, свои потери, никак не связанные с моими. Это принесло невероятное облегчение. Я стоял рядом с женщиной, чье имя было мне так знакомо, и узнавал ее заново.

— А ты? — спросил она вдруг, прерывая мои мысли. Взгляд её серых глаз стал острым, проницательным. — Все говорят, ты изменился. Отец говорит, ты стал… жестким. Словно другой человек вернулся из того запоя. Слышала, даже Бруно к тебе заезжал, а он не жалует местных. Кто ты теперь, Тео?

Вопрос повис в вечернем воздухе. Я усмехнулся, поудобнее перехватывая трость.

— А я просто кожевник, — улыбка вышла легкой и, кажется, довольно искренней. — Пытаюсь сшить из остатков жизни что-то пригодное для носки. Чищу инструменты, крою кожу, плачу долги. Ничего героического, Ева.

Она рассмеялась звонко и дружелюбно.

— Ты смешной, Тео. И скрытный. Можешь не отвечать, если не хочешь, но я слышала про твоего отца. Александр был великим мастером, его имя в гильдийских кварталах столицы до сих пор произносят с уважением. Говорят, у него были секреты… такие, за которые в Ривенхолле убить могут. Если унаследовал хотя бы часть — береги себя. Тени там длинные, а руки у гильдий — цепкие.

Она подхватила полное ведро, вода выплеснулась через край, темным пятном упав на пыль.

— Доброй ночи, мастер. Заходи к отцу, он скучает по разговорам с тобой.

— Доброй ночи, Ева.

Предупреждение: Отравление носителя — 16 %

Я смотрел ей вслед, пока силуэт не растворился в сумерках, и направился домой. Шел в тишине, деревня стихла за время нашего разговора, дети разбежались по домам, двор мельника опустел, а ставни торговых лавчонок были закрыты, утратив любые признаки жизни. Спокойствие духа во мне было восстановлено, но тело, тело продолжало бунтовать, и теперь, когда отвлекающий фактор исчез, симптомы вернулись. Перед глазами поплыли радужные круги, мешая разглядеть тропинку. Нога подкашивалась не от боли, а от внезапной слабости. — Так, мне нужно избавляться от этой маны. Слить во что-то полезное. Получу какой-нибудь заказ и израсходую! -

Тяжелый засов с лязгом отрезал мастерскую от внешнего мира. Я присел возле двери, чтобы перевести дух. Мастерская с ее восковым запахом казалось родным склепом из фильмов ужасов.

Эту темную ману все равно надо было тратить, так почему не сейчас — я снял с крючка на двери хлопковое полотенце и скомкал в кулаке — Свечение! — Волокна ткани наполнились густой маной и вспыхнули, создав в руке подобие диодной лампы, свет которой выхватил из темноты Броню Пегаса.

Она висела над камином — величественная и жалкая одновременно. Под слоем пыли отчетливо проступали следы варварства: те самые, где Тео в пьяном угаре пытался пришить новые куски кожи. Магия древнего артефакта отторгала и инородную ткань, и небрежного мастера, превращая заплатки в серую, сыплющуюся труху. Казалось, вещь умирает в муках.

Текущий уровень маны: 82 %

Я сидел на полу, глядя в темный провал замочной скважины, и чувствовал, как эйфория от находки сменяется разочарованием. Это было похоже на то, как если бы я пробежал марафон, порвал финишную ленту и обнаружил за ней кирпичную стену.

— Где же ты? — прошептал я, проводя пальцем по шершавой доске.

Александр Эйр не мог просто спрятать замок и унести ключ с собой в могилу, это бессмысленно. Ключ должен быть в доме. Скорее всего, он отдал его Тео перед смертью, или сказал, где искать. Но Тео… Теодор был не тем человеком, которому стоило доверять секреты. В его голове, пропитанной вином, воспоминания смешивались в мутную кашу.

Я закрыл глаза, пытаясь вызвать образы из памяти носителя, все же мозг у нас был общий, может, что-то и сохранилось. Пустота… Никаких торжественных передач ключей, никаких тайных наставлений на смертном одре.

— Ты наверняка его потерял, идиот, — зло бросил я в пустоту. — Или засунул туда, где сам черт ногу сломит, пытаясь спрятать от самого себя в редкие минуты просветления. Я поднялся, морщась от стрельнувшей боли в пояснице. Организм, подстегиваемый адреналином и остатками маны, держался, но усталость накатывала волнами. Как говорится «Ночь вступала в свои права». Я начал методично осматривать ближайшие полки еще раз. Перетряхнул банку с гвоздями, высыпав содержимое на верстак, заглянул в старые кружки с засохшей краской, проверил щели в стенах. Ничего.

Свеча догорела, мигнула напоследок и погасла, погрузив мастерскую в густую темноту. Только лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, чертил на полу полосы, похожие на тюремную решетку. Ирония… бессердечная ты сука.

— Ну ладно, утро вечера мудренее, — буркнул я, чувствуя, как веки наливаются свинцом, рухнул на кровать поверх одеяла и отправился к Морфею. Сон пришел мгновенно, вместе с желанным отдыхом он принес и странные фантасмагории: Мне снилось, что я шью кожу собственной плотью, а игла в моей руке превращается в змею, которая кусает меня за запястье, впрыскивая черный яд.

Стук в дверь ворвался в сознание как пушечный выстрел.

Я дернулся, садясь на кровати. В комнате было светло — слишком светло для раннего утра. Судя по солнцу, полдень уже миновал. Я проспал почти двенадцать часов и чувствовал себя бодрячком, хотя во рту и был мерзкий металлический привкус, будто я жевал фольгу.

— Мастер Тео! — голос за дверью был густым, басистым. — Ты живой там? Открывай, дело есть!

Я потер лицо ладонями, пытаясь вернуть чувствительность коже. Щеки казались онемевшими.

— Иду! — хрипло крикнул я, спуская ноги на пол.

Встать удалось со второй попытки. Мир слегка повело влево, но я удержал равновесие. Хромая и опираясь на трость, я добрался до двери и отодвинул засов. На пороге стоял мельник Габриэль — добродушный круглолицый мужчина в своем пропыленном мукой фартуке и с кустистыми бровями, на которых тоже осела белая пыль. В руках он держал свернутые кольцами широкие кожаные ленты, выглядевшие так, будто их жевали волки.

— Доброго дня, мастер, — прогудел он, окидывая меня внимательным взглядом. — Я уж думал, ты снова… того. Заболел.

— Работал допоздна, — я посторонился, пропуская его внутрь. — Заходите, Габриэль. С чем пожаловали?

Мельник прошел к верстаку и с глухим стуком свалил свою ношу на столешницу. Запахло старой, промасленной кожей и зерном.

— Беда у меня, Тео. Сезон помола в разгаре, а ремни летят, чтоб их. Вот, гляди.

Он развернул одну из лент. Толстая кожа, шириной в ладонь, была надорвана в нескольких местах, а края разлохматились.

— Это от главного шкива на подъемник, — пояснил Габриэль, тыча пальцем в разрыв. — Люлька с мешками тяжелая, нагрузка дурная. А этот, — он кивнул на второй, более узкий и длинный ремень, — от «трясучки». Ну, сепаратора, который зерно от шелухи отделяет. Там вал бьет, вибрация постоянная, заклепки вылетают.

Я подошел ближе, рассматривая фронт работ. Термины вроде «шкив», «вал» и «люлька» не были мне знакомы по прошлой жизни, где-то что-то слышал, не более. Но язык кожи я понимал лучше любого инженера.

— Кожа пересохла, — констатировал я, сгибая ремень подъемника. На поверхности тут же появилась сеть мелких трещин. — И натяжение было неравномерным. Видишь, один край вытянулся больше другого? Поэтому он и гуляет по шкиву. Габриэль уважительно кивнул.

— Глаз-алмаз. Так и есть, бьет нещадно. Сможешь починить? Новой кожи такой толщины сейчас не достать, да и ждать из города долго. А мельница стоять не может.

— Сделаю, — кивнул я. — Нужно будет поставить заплаты методом склейки «на ус», чтобы толщина не менялась, и проклепать медью. А для сепаратора… там придется менять целый сегмент.

— А по цене что? — Габриэль полез в карман.

— Потом, — я махнул рукой. — Сначала сделаю, проверим, потом сочтемся. Ты мне муки привез, когда я голодал, я помню.

Мельник расплылся в улыбке, отчего мучная пыль на его щеках собралась в складки.

— Добро. Ты, Тео, правильный мужик стал. Дочка моя в твоих сапожках души не чает, говорит, удобнее обуви в жизни не носила.

Он уже направился к выходу, но у порога замер и обернулся. Взгляд его стал обеспокоенным.

— Слушай… ты бы отдохнул, что ли. Выглядишь как-то нездорово. Бледный, как моя мука.

— Да вроде нормально, — выдавил я улыбку. — Наверное, устал просто.

Объект: Доспехи Пегаса

Молоток опустился на шляпку медной заклепки с глухим стуком. Металл подался, расплющиваясь и намертво схватывая слои толстой кожи. В тишине мастерской этот звук казался ритмичным боем сердца огромного механизма. Сон так и не пришел после ухода Евы, да и не нужен он был сейчас. Меня накрыла концентрация с необходимостью действовать. Ремни для мельницы лежали на верстаке длинными, темными змеями. Работа подходила к концу, и это была хорошая, честная усталость.

В воздухе висел густой и резкий запах рыбьего клея — специфический аромат, который неподготовленного человека заставил бы морщить нос, но для мастеров кожевенного дела он был слаще любых духов. Это был запах надежности.

Край ремня был срезан под острым углом — «на ус», — промазан клеем и соединен с ответной частью. Теперь этот стык усиливался медной накладкой. (К слову, ящик с медной фурнитурой я нашел в чулане) Отверстия под заклепки пробивались не обычным шилом, а тяжелым пробойником, чтобы края были ровными и не лохматились — спасибо Ингвару. Удар, еще удар, и заклепочник сформировал аккуратную полусферу. Последняя клепка встала на место.

— Ай, красота… —

Отвертка прошлась по винтам, проверяя затяжку на соединительных скобах. Конструкция получилась монументальной. Это было далеко не изящное изделие для столичных модников, это была индустриальная мощь. Ремень выглядел так, словно его сняли с гусеницы танка: грубый, толстый, пропитанный жиром и дегтем, способный выдержать чудовищное натяжение мельничного вала.

Руки гудели, плечи налились свинцом, но привычной ломоты в пояснице, которая преследовала тело Теодора раньше, не ощущалось. Напротив, мышцы казались плотнее, выносливее. Взгляд скользнул по золотистой сетке Контура, вызванной простой мыслью.

Физическое состояние: Утомление (легкое).

Показатель: Выносливость +13 % (Динамический рост)

— Ох ты ж, новый показатель! Неужто, прежние возможности тела не удостоились даже своего уровня? Неплохой прирост за пару недель каторжного труда и магических перегрузок… Руки наконец-то заняты делом, а не стаканом.

Ремни были свернуты в тугие бухты и перевязаны бечевой. На столе освободилось место. Можно было выдохнуть. Солнце за окном уже начало припекать, высушивая ночную сырость. День обещал быть жарким.

Стук в дверь раздался почти сразу, стоило отложить инструмент. Мельник Габриэль был пунктуален, как и его жернова.

— Открыто! — крикнуть пришлось громче обычного, чтобы перекрыть шум улицы.

Дверь распахнулась, впуская в мастерскую столб света и «мучную» фигуру Габриэля.

— День добрый, мастер! — прогудел он, переступая порог. — Ну как, победил мое горе? Мельница стоит, зерно преет, жена ворчит — полный набор удовольствий.

— Принимайте работу, — кивок в сторону верстака. — Твое горе теперь крепче, чем новая кожа.

Габриэль подошел к столу, с недоверием и надеждой касаясь темных бухт. Он подхватил ремень подъемника, развернул участок с заплатой. Толстые пальцы мельника, привыкшие к грубой работе, прощупали шов, поддели край медной накладки.

— Ишь ты… — пробормотал он — Гладко. Даже перехода не чувствую. А ну-ка…

Он наступил ногой на один конец ремня, а второй, намотав на руку, потянул вверх со всей своей медвежьей силой. Жилы на его шее вздулись, лицо покраснело. Ремень натянулся струной, скрипнул, но место стыка даже не шелохнулось. Заклепки сидели намертво.

Габриэль выдохнул, отпуская натяжение. — «И почему они все проверяют ремни одинаково?» — пронеслась в голове занятная мысль

— Крепко. Клянусь жерновами, крепче, чем было с завода!

— Просто правильный клей и честная работа, — пришлось пожать плечами, скрывая довольную улыбку. — Прослужит долго, если будешь смазывать вовремя. А тот, что для «трясучки», я усилил вторым слоем в местах сгиба, вибрацию погасит.

Мельник расплылся в широкой улыбке, от которой мучная пыль посыпалась с его бровей.

— Ну, удружил, Тео! Ну, мастер! Не зря люди говорят — руки у тебя золотые стали. Сколько я должен?

— Сорок серебряных, — цена была названа без колебаний. Это было немного за такую работу, но для начала — честно.

Габриэль даже не стал торговаться. Он выудил из недр своего необъятного фартука потертый кошель и с глухим звоном отсчитал монеты на стол.

— Вот, держи. И еще…

Он вышел за дверь и вернулся через минуту, таща на плече небольшой, но увесистый мешок.

— Мука. Высший сорт, первый помол. Жена велела передать. Сказала, тебе отъедаться надо, а то ветром шатает. Хлеб пеки, лепешки. Не гоже мастеру голодным сидеть.

Мешок с глухим звуком опустился в угол. Натуральный обмен. В этом мире, где золото часто оседало в карманах лордов, еда была валютой не менее твердой.

— Спасибо, Габриэль. Это… кстати. — улыбнулся я в ответ на его жест. Хороший мужик этот Габриэль

Когда мельник ушел, довольный и нагруженный ремнями, в мастерской снова воцарилась тишина. Сорок серебряных монет отправились в общий котел. Казна росла, медленно, но верно. Однако времени на отдых не было, торговец придет через два дня, а восемь кисетов сами себя не сошьют.

На край верстака опустилась большая кружка с крепким травяным чаем — топливо, необходимое сосредоточенному организму. Интересно, есть ли здесь кофе…. Заказ казался простым: четыре из кожи, четыре из замши. Но подход «сшить как получится» остался в прошлом, вместе с похмельем старого Тео. Артур Рейн привык к оптимизации.

На столешнице были разложены листы мягкой телячьей кожи и куски бархатистой замши цвета охры.

— Конвейер, — тихо произнесено в пустоту. — Запускаем мануфактуру.

Делать каждый кисет от начала до конца по отдельности — трата времени, сначала раскрой. Лекала легли на материал, максимально экономя площадь. Остро заточенный нож-полумесяц скользил по коже с хищным шелестом. Раз — деталь основы, два — клапан, три — боковина. Через час на столе лежали аккуратные стопки заготовок. Затем — пробивка. Пробойник стучал ритмично, монотонно, оставляя ровные ряды отверстий под шнуровку и швы.

Пока руки выполняли заученные механические движения, голова оставалась свободной. Мысли неизбежно возвращались к тому, что висело за спиной, над камином и к тому, что лежало под полом. Слова Евы не давали покоя: «Хищники», «Отвергает носителей».

Если логически, то Пегас, вроде бы светлая сущность. Белая крылатая лошадь, в мифологии, вообще, рожденнаая богами. Допускаю, что он способен поглощать энергию. Светлую, например, использовать, а темную? Нейтрализовать — было бы логично. Но почему доспех не рассеял темную энергию, а впитал? Значит ли это, что изначально она создавалась не для паладинов в сияющих доспехах, а для кого-то более… прагматичного? Или жестокого? Но что это за Пегас такой? Темный Пегас?

Темный Пегас — Звучит пафосно, но суть отражает верно. Возьмем пока как рабочее название.

Руки закончили пробивку, настало время сборки. Иглы мелькали, соединяя детали, вощеная нить стягивала кожу, формируя объемные мешочки. Замшевые кисеты получались мягкими, приятными на ощупь, кожаные — плотными, держащими форму. Стежок за стежком. Я успокаивался в этом ритме.

Когда все восемь изделий были готовы, остался последний штрих. Самый важный.

Торговец просил клеймо. Знак качества. На самом деле было правильно ставить клеймо до кроя. Это логично и безопасно, поскольку и для тиснения нужна твердая поверхность, и, в случае криворукости, изделие становится браком. Отсутствие опыта дало о себе знать.

— Ну, облажался, признаю, — сказал я себе — без права на ошибку. Но будем честны, для коррекции точности у меня был Контур, обеспечивающий практически безупречное исполнение, если не дрогнет рука в последний момент.

Из ящика было извлечено старое клеймо отца. Бронзовая матрица на длинной ручке — изображение крыла. Простое, лаконичное, узнаваемое.

Свеча нагрела металл.

Первый кисет лег под пресс руки.

Пшшш…

Тонкая струйка сизого дыма поднялась к потолку. В нос ударил резкий, горьковатый запах паленой кожи. Запах собственности, запах бренда,

На боку кисета, на самом видном месте, проступил четкий, темно-коричневый оттиск крыла. Первый готов!..Шикарно..

Снова свеча нагрела клеймо — «Вот если бы я умел нагревать металл навыком «магическое свечение»», попробовал, увы, я не маг металла.

Второй кисет. Третий. Восьмой.

Восемь маленьких крыльев, готовых разлететься по миру в карманах богатых путников. Это была реклама, за которую платили мне, а не я. Идеальный маркетинг. Работа была закончена.

Взгляд на окно — солнце уже перевалило за полдень следующего дня. Сутки пролетели незаметно, растворившись в запахах клея и жженой кожи. Организм требовал отдыха.

На столешнице, расчищенной от обрезков, выстроились в ряд готовые кисеты и лежали остатки материала. Верстак освободился, можно было снова отодвинуть его и спуститься в темноту… Но у судьбы были другие планы на мой вечер.

Звук ворвался со двора внезапно.

Стук копыт, не размеренный шаг крестьянской лошадки, а стремительный, тяжелый перестук подкованных копыт боевого коня, резко остановленного у самой коновязи. Знакомый звук… Рука сама потянулась к трости, стоявшей у верстака. Пальцы сжали гладкое дерево рукояти.

Дверь распахнулась без стука и ударилась о стену, жалобно скрипнув петлями. На пороге стоял Бруно. Начальник егерей выглядел так, словно проскакал галопом полстраны. Дорожный плащ покрыт слоем серой пыли, на сапогах — грязь. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд был жестким, горящим недобрым огнем.

Он шагнул внутрь, заполняя собой пространство, принеся запах ветра и тревоги.

— Неделя еще не прошла, — голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Трость в руке казалась ненадежной защитой против человека, у которого на поясе висит тесак, а за плечами — годы убийств.

— Плевать на неделю, — бросил Бруно, не глядя на меня.

Он бросил на стол тот самый повод, который я чинил пару дней назад. Кожаный ремень с глухим стуком упал на столешницу, прямо рядом с новыми кисетами. За грубостью ощущалась непоколебимая прямота и преданность слову.

— Мне нужно поговорить с тобой, мастер. Серьезно поговорить.

Беглого взгляд на ремень в области ремонта оказалось достаточно, чтобы понять — он цел. Значит, претензия не к качеству, тогда зачем здесь начальник егерей?