Сделать более понятной логику действий и бездействий российской власти эпохи Путина – цель данной работы. Это возможно лишь при условии, что будут описаны реальные возможности власти в наше время и в нашей ситуации – иначе говоря, ее системные ограничения. Ответ на вопрос «что власть делает» возможен только после ответа на вопрос «чего власть делать не может».

Узость коридора возможностей является следствием узости инструментария. Ограниченность способов действия заставляет использовать все немногочисленные имеющиеся инструменты – в том числе для решения таких задач, для которых они заведомо не предназначены. Главное системное ограничение власти – тот факт, что число тех людей, за успехи и неуспехи которых она несет ответственность, гораздо больше, нежели число тех, кем она непосредственно управляет. Любое действие власти ведет за собой последствия, число которых так велико, что не дает возможности отследить большинство из них. А потому – заставляет предвидеть, рассчитывать «общий баланс» последствий любых решений уже на этапе их подготовки.

Государство часто рассматривают в виде своего рода корпорации – одной большой фирмы по оказанию услуг населению. Но это правомерно только для тоталитарных систем, где каждый гражданин по умолчанию является сотрудником этой фирмы и в то же время потребителем ее услуг. Сталинское государство соответствовало этому определению в полной мере. Путинская Россия, как и практически любая современная страна, устроена иначе. Власть – лишь один из элементов общественной системы и одновременно ее суверен; это делает роль власти противоречивой. Режим существует в двойной логике: с одной стороны, это логика узких интересов «своей» сферы (госсектор); с другой – логика интересов и ценностей страны как целого.

Все это создает особую ситуацию «подвешенности» власти. Она несет ответственность за существование всех граждан, но непосредственно управляет лишь крайне небольшой (в масштабах страны) административной пирамидой.

Применительно к первому лицу государства это означает, что у него есть лишь очень немного людей, которым он может приказать. Что до остальных, то он может лишь доносить до них свою точку зрения и надеяться на их понимание и добрую волю – так как их начальником в буквальном смысле слова он не является.

Из этого следует, что реальным инструментом власти в современной системе является не административная вертикаль, а система влияния, основанная на моральном авторитете и значимости. Президент больше «жрец» или «судья», чем «царь». Но мера его ответственности при этом – «царская».

В результате возникает такой формат политической системы, при котором глава государства получает практически монопольное право быть источником действующего политического языка и тем для обсуждения – «повестки дня». Каждый из нас имеет свою точку зрения по большинству вопросов, но вопрос о том, какие из тем для обсуждения актуальны именно сегодня, решает власть. Единственным ее реальным конкурентом на этом поле являются катастрофы – будь то авария подводной лодки, сход лавины или захват заложников – тогда инициатива властью утрачивается; но это и есть чрезвычайная ситуация всеобщей мобилизации социальной системы перед лицом общей опасности.

Однако монополия на повестку дня не означает произвола. Бремя власти – удерживать реальность в слове; как только она перестает соответствовать этой задаче, она моментально становится лишним элементом в социальной структуре. И общество ей это показывает, иногда – быстро и жестко.

Величайший успех – найти точные слова для описания того, что происходит и, главное, что должно происходить завтра. Провал – ошибиться в словах или не сказать чего-то, что должно было прозвучать. Каждое публичное слово – в том числе и по второстепенным поводам и темам – стоит гораздо дороже, чем любое аппаратное решение.

Поэтому любые публичные слова первого лица очень важны именно как управляющие сигналы. В дополнение к этому в России, по мнению многих социологов, коммуникативные правила таковы, что важнее не то, что говорится, а то, кто говорит: это называется «гипертрофированный личностный статус».

В условиях посткатастрофной России такая ситуация дает президенту уникальную роль и одновременно возлагает на него уникальную ответственность. Президент сам должен построить демократическую процедуру, защитив ее снаружи, и потом передать в руки народа. Подобные задачи лежали на многих лидерах государств в XX веке и далеко не все с ними справились. Но, как бы там ни было, миссия Путина – это миссия строителя.

Из такого понимания миссии вытекает несколько следствий. Во-первых, непременный уход от власти по завершении строительства политической системы. Во-вторых, уход от власти именно и только по завершении ее строительства, но не раньше и не позже. В-третьих, с ростом времени пребывания у власти снижаются шансы на быстрое завершение такого строительства. В-четвертых, попытки помешать процессу строительства необходимо пресекать самыми жесткими способами.

Почему мы вообще обращаемся к официальным документам – таким как Послания президента? Официальные документы первых лиц государства – это развернутые управляющие инструкции. Они построены на ограниченном количестве формул, понятий и словосочетаний, которые потом разворачиваются в ту или иную политику. Самые яркие из этих формул (такие как «индустриализация», «продовольственная программа» «перестройка», «приватизация», «вертикаль власти») маркируют целые эпохи. Главное место, где появляются такого рода слова, это именно официальный текст с его жестким каноном.

При этом надо помнить, что в официальных документах обычно крайне редко используются ценностные формулы. Иначе говоря, послания – это не столько сам «символ веры» действующей власти, сколько производные от него решения. Такие документы изложены на языке задач и инструментов. Ни перестройка, ни приватизация, ни построение вертикали власти сами по себе не являются конечной целью и ценностью. Все это является инструментом достижения чего-то другого. А вот что стоит за названными инструментами – этого в официальном документе, как правило, не сообщается. На этом месте чаще всего стоят общие слова и лозунги, ничего не означающие.

Обращение к ценностному языку позволяет реконструировать логика документа, взятого как целое, в совокупности задач и реализации главных программных документов. Мы как бы дешифруем роль субъекта власти по совокупности его публичных действий. Мы находим, какие формулы целей и ценностей находятся за формулами задач и средств. Попытаться обнаружить ценности, которыми руководствуется действующий Президент, в последовательности задач, которые он ставит перед государством, и средств, которые он предлагает для их реализации, в этом и состоит задача данной книги.

Наша задача состоит в том, чтобы описать доктрину Путина. Реконструирование доктрины Путина неизбежно означает обнаружение слабых мест этой самой доктрины. Я подозреваю, что все слабые места, которые очевидны стороннему наблюдателю – очевидны в той же степени и самой власти. Я как покупатель на рынке – для меня это выбор. Рынок сигнализирует: или доктрины в законченном виде еще нет, или она слаба. Но слабость на самом деле означает поиск. Сильная позиция предполагает, что ты для себя все уже решил и не нуждаешься ни в чьих ответах на свои вопросы. Слабая позиция обозначает, что ты, защищая свои тезисы, предлагаешь какие-то спорные вещи на обсуждение.

Особенность российской политической системы состоит в том, что власть никогда и ничего не объявляет открыто. Именно поэтому возникает задача реконструкции и понимания доктрины. Материалом для реконструкции являются официальные документы, политические решения и (в меньшей степени) публичные выступления. Но мы как исследователи должны понимать, что публичные официальные документы пишут спичрайтеры и поэтому по словесным формулам нельзя восстановить ничего, кроме набора используемых тезисов.

Любая дешифровка и реконструкция – это всегда определенный волюнтаризм. Наше преимущество здесь состоит в том, что мы не пытаемся читать между строк. Мы пытаемся читать по строкам, как и должно читать программу действий. То есть мы пытаемся понять, что сказано и что имелось в виду.

Нормальная логика работы власти – когда командир указывает направление, а остальные за ним идут.

Власть не может, не имеет права на создание собственной политической программы, претендующей на монополию. Поэтому существует доктрина Путина, а вот программа Путина – это лишь одна из возможностей. Доктрина, в отличие от идеологии, имеет временную привязку. Принятие доктрины в качестве образца, источника программ, зависит от того, насколько ее лозунги реализуемы на практике.

В качестве источника доктрины Путин выступает не как действующий президент, а как индоктринируюший субъект. Доктрина Путина – это то, что перебрасывает мостик к России после Путина, в будущее, где сам Путин будет существовать уже не в качестве субъекта власти, а в качестве некоторого курса и направления. Доктринальность в этом смысле слова появилась в президентских посланиях только в последние два года. Два последних президентских послания логически связаны друг с другом: в послании 2004 года Путин излагает прагматику действий,[1] а в 2005-м, ссылаясь на эти действия, разъясняет цели этих действий и их ценностное содержание.

В качестве ключевых ценностей президент использует демократию и суверенитет.[2] Этим он ставит себя в сложную, уязвимую в своей противоречивости и поэтому крайне незащищенную позицию. С одной стороны, демократия – это сегодня трансграничная ценность, главные носители и пропагандисты которой привыкли ломать об коленку чужие суверенитеты в целях «демократизации»: именно поэтому подразумевает открытость миру, ее крайне сложно совмещать с укреплением национальных границ. С другой стороны, суверенитет вовсе не предполагает следование мировым стандартам демократических процедур. В этом главное противоречие.

Все предыдущие послания строились как манифесты, что давало возможность расшифровывать их вне привязки к конкретным действиям. Сейчас задача состоит в том, чтобы развернуть лозунги в программу действий. Это создает гораздо более узкий коридор. Коль скоро слова рождают действие, они исключают вариативность толкования. Иначе коллективное действие не получается, оно рассыплется на миллионы индивидуальных действий. Главное отличие манифеста от программы действий: манифест говорит «я думаю», а программа действий – «я считаю необходимым сделать». Самая большая удача обозначить связь между первым и вторым.

Доктрина Путина в том виде, как она существует сейчас, появилась гораздо позже, чем сам Путин занял пост президента. В 1999 году он просто наводил порядок: он и говорил о себе как о президенте, спасающем Россию от катастрофы и распада, стремящемся к стабильности. В 2003 году возникло ощущение, что это ему удалось и не удалось одновременно. Череда терактов и трагических событий подталкивала к мысли, что Путин разрушил стабильность, которая как казалось, существовала до него, при Ельцине. Этот год должен был быть годом успеха, но случилось нечто, что и заставило президента поменять курс. В этом году изменился характер политики, и это потребовало изменения методологии ее реализации. Появилась доктрина Путина.

Появление доктрины в данном случае обозначало отход от политики кризисного менеджмента, то есть простого реагирования на возникающие проблемы. В отличие от доктрины, программа, стратегия и даже идеология предполагают, что существует план и этот план будет реализован вне зависимости от того, какие внешние факторы могут этому помешать. В случае доктрины все совершенно по-другому. Доктрина – это развернутый метод. В качестве метода она не может указывать цель, она является способом реагирования на ситуацию, создания новых направлений движения. Особенность доктрины в ее способности саморазворачиваться в любые, самые сложные схемы действий, не изменяясь внутренне, и из этого отчасти проистекает будущая новая субъектность.

Источником появления доктрины Путина является политический кризис 2003 года. Она родилась именно из событий, случившихся тогда (отставка Волошина, дело ЮКОСа, неожиданный результат думских выборов и т. п.). Поэтому, для того чтобы понять состояние, в котором Россия оказалась сейчас, – надо вернуться на три года назад и понять, что же произошло в сфере языка власти в 2003 году. С точки зрения развития доктрины это можно сделать при помощи анализа президентского послания 2004 года. Необходимо разобраться, какие факты попали в послание, а какие не попали, что и как было проинтерпретировано.

На протяжении трех лет (в посланиях 2001–2003 годов) важным элементом президентских посланий была идея стабильности. Предполагалось, что главное, чем занимается власть и политическая система, – это оберегает страну от радикальных изменений, инициируемых оппозицией извне или вызревающих внутри самой власти. Понятно, что это ко многому обязывало власть. Например, обязывало к необходимости не выталкивать оппозицию за рамки политической системы, а включать ее в себя. Идея стабильности[3] предполагает стабильность роста, стабильность отношений собственности, возможность для любых игроков на поле стабильности реализовать свои задачи при базовых гарантиях невмешательства со стороны власти.

Путин преуспел в осуществлении этой идеи. Первое, чего он добился, став президентом, это прекращение задержек выплаты пенсий и заработной платы работникам бюджетных организаций. Это была радикальная и сильная установка: государство на уровне системного ограничения не имеет права не соблюдать обязательства перед теми, кто непосредственно от него зависит. В то же время укрепление стабильности шло через построение «вертикали власти» – построение губернаторов и федеральной отраслевой бюрократии под контроль. Путину удалось преодолеть ситуацию непрерывного загнивания, отмирания регионов. Сейчас уже неактуальны вопросы, которые стояли в центре повестки дня несколько лет назад: задержка зарплаты или отключение света и тепла за неуплату.

Однако через несколько лет существования доктрина стабильности изжила себя как на внешнем, так и на внутреннем поле. На это повлияло несколько факторов. Мировой рост цен привел к резкому усилению экспортеров, а доктрина стабильности резко ограничивала возможность влиять на них. Это кардинально усиливало одних и ослабляло других, нарушая баланс системы. Недовольство этим ограничением стало источником импульсов к преобразованию системы, исходящих не только от государства, но и от крупного бизнеса. ЮКОС и власть играли друг с другом на опережение. Стабильности не осталось места и во внешнеполитическом контуре страны. В начале 2003 года, после того как США, несмотря на отсутствие санкций СБ ООН, провели военную операцию в Ираке, в серьезном пересмотре нуждалась идея антитеррористической коалиции.

В конце того же года «революция роз» в Грузии закончилась изменением режима и сменой политического курса страны. В начале 2004 года революция по грузинскому сценарию прошла в Аджарии. Стабильность как установка на удержание любой ценой существующего порядка вещей, как концепция перестала работать.

За четыре года российская экономика значительно выросла. Россия из государства-банкрота превратилась в богача, который сидит на деньгах и не знает, куда их потратить. О проблемах, с которыми были связаны ельцинские времена, просто забыли. Казалось бы, пришло время пожинать лавры, но доктрина стабильности получает удар за ударом: ЮКОС, Грузия, Украина, Беслан, развал нового образа России на Западе, полная потеря «моды на Путина» и замена ее модой на оранжевых. Это не оставило доктрине стабильности никаких шансов.

Уже в послании 2003 года – в виде идеи удвоения ВВП – начинается отказ от стабильности. Парадоксально, но на самом деле функция лозунга удвоения ВВП[4] не сводилась к задаче его удвоить. Этот лозунг должен был приучить общество к возможности постановки идеологической задачи со сравнительно долгосрочной перспективой. В этом смысле революционно само появление Путина в роли внешнего агента, который может ставить системе задачи. Это несовместимо со стабильностью: для осуществления которой государство само гарантирует отсутствие агентов-реформаторов.

После кризиса 2003 года государство претендует на возвращение мобилизационной функции. В послании 2004 года Путин много говорит об экономике, показывая целью развития экономики повышение качества жизни (образование, медицина, недвижимость, жилье и т. д.).[5] Фактически послание 2005 года развивает ту же тему качества жизни. Если в 2004-м президент ставит экономические задачи, то в 2005-м показывает политические цели, которые призваны обеспечить решение этих задач. Путин в этих посланиях аномально нормальный президент, испытывающий острый дефицит «властной сумасшедшинки». В этом и его сила, и слабость. По Путину, главная задача власти состоит в обеспечении растущего благосостояния населения. Экономические задачи, которые он ставит, инструментальны. В отличие от адептов «экономизма» Кудрина и Илларионова Путин заинтересован не столько в том, чтобы создавать условия для развития экономики сколько в том, чтобы результатом экономического развития стало изменение параметров качества жизни – эти параметры и являются для него основной шкалой. Его, по большому счету, очень мало интересуют детали хозяйственного устройства и макроэкономические показатели. Они для Путина – та машинерия, по отношению к которой он ведет себя как «пользователь», а не как «механик». Уровень инфляции, реальный курс рубля, сальдо торгового баланса, фондовые индексы и т. п. – это показатели, важные для специальных подотчетных людей, но абсолютно вторичные по сравнению с другими, социоэкономическими индикаторами – вроде уровня зарплат, качества медицинского обслуживания, доступности жилья, конкурентоспособности образования и т. п. Не споря с экономическим либерализмом, он не концентрируется только лишь на создании условий экономической деятельности. В послании 2004 года ясно видно, что цель либерального экономического развития – европейский стандарт качества жизни. Уже исходя из этой позиции и предъявляются требования к либеральной экономике: результат, который она дает на выходе, для него важнее особенностей ее внутреннего устройства.

Но одного пользовательского подхода недостаточно: Путин управляет машиной, которая сегодня почти ничего, кроме узкого набора функций, не умеет делать. В частности, она не умеет делать инфраструктурные вложения. Сложно себе представить, чтобы нынешняя система поставила себе задачу построить новый город, хотя бы на сто тысяч человек. В России сейчас нет такой инстанции, государственной или частной, которая могла бы сказать: «Здесь нужен город на полмиллиона человек». Да что там – хотя бы на десять тысяч! Логика нашей системы запрещает подобное. Проблема даже не в том, что государство или само для этого должно быть мощнейшим экономическим субъектом, или допускать (удерживая при этом целостность всей остальной системы) существование частных субъектов такой силы, чтобы они могли ставить и решать задачи подобного масштаба. Проблема в том, что любой такой проект затрагивает – и моментально приводит в движение десятки и сотни разнообразных интересов, и хрупкий баланс «стабильности» моментально рушится.

Прямая критика (а не просто отмена) лозунга стабильности, которая прозвучала в послании 2005 года, дает власти мандат на радикальные изменения.[6] Она означает буквально, что разрешены революции и контрреволюции. Путин сказал: «Политика стабилизации фактически была политикой реагирования на накопленные проблемы. Эта политика в целом оправдала себя. Но к настоящему времени себя уже исчерпала». И далее: «Особенностью последнего времени стало то, что наша недобросовестная часть бюрократии как федеральной, так и местной – научилась потреблять достигнутую стабильность в своих корыстных интересах, стала использовать появившиеся у нас наконец благополучные условия и появившийся шанс для роста не общественного, а собственного благосостояния».

Изменение риторики в данном случае означает приход в политику новых смыслов. За идеей борьбы с бюрократией стоит отказ Путина от роли президента бюрократии. Бюрократия – каста выигравших, которые тем или иным способом, лучше или хуже, сумели поучаствовать в переделе собственности, увеличить собственное благосостояние во время ельцинских реформ или путинской стабильности. Стабильность существующего режима долгое время держалась на хрупком балансе этих двух групп: группы «победителей 93-го» и группы «победителей 99-го». Сейчас Путин пытается разрушить этот баланс.

Что послужило причиной отказа Путина от доктрины стабильности? С одной стороны, провозглашая ее, он делал именно то, чего от него ждали как от президента. С другой стороны, стабильность оправдывала себя: люди стали лучше жить. При этом повышение уровня жизни населения не было напрямую связано ни с увеличением социальных расходов, ни с ростом цен на нефть, ни с повышением числа наличных расчетов, т. е. возвращения денег в экономику. Это не было простым распределением по стране денег, получаемых извне, хотя вся политика последних пяти лет была борьбой за их перераспределение как можно дальше от собственно вентиля. Напротив, улучшение жизни населения вызвало рост практически во всех секторах национальной экономики. Некоторым образом политика стабильности сама по себе дала людям работу в силу того, что появились новые запросы и, соответственно, новые сферы деятельности, усложнив картину национальной экономики.

Проблема «роста благосостояния» состоит в том, что за улучшением качества жизни людей не стоит никакой другой цели. Это ошибка, потому что с точки зрения социального здоровья повышение качества жизни имеет смысл и оправданно только тогда, когда является наградой за что-то другое. Продуктивным является убеждение, что хорошая жизнь является наградой за заслуги, труд и т. п. Политика, предполагающая, что качество жизни должно повышаться вне зависимости от прилагаемых к этому усилий, паразитическая. Поэтому катастрофа стабильности есть катастрофа тотального паразитизма. Провозглашая доктрину стабильности, государство законсервировало ситуацию, которая позволила развиваться невероятному количеству внешних и внутренних паразитов (с одной стороны кордона, это «братские» режимы, торговавшие дружбой, а с другой – олигархи и бюрократы).

Отмена стабильности сама по себе не создала субъекта революционных преобразований. Однако она способствовала появлению целого ряда сил, претендующих на эту роль. Отказавшись от доктрины стабильности, Путин создал ситуацию, когда он является лишь одним из участников соревнования за право стать субъектом преобразований.

Ключевой ценностью, на которой основана новая публичная риторика Президента, является суверенитет, то есть возможность самостоятельно внутри страны решать вопрос о власти. Здесь важно то, что вопрос о власти не связан жестко с демократическими процедурами (монархия тоже суверенна), но именно демократия – наиболее работоспособный и развитый механизм его осуществления. Но работоспособность не означает защищенность. Беда в том, что монополия на демократический дискурс находится в том месте, откуда нам могут не дать самостоятельно решить вопрос о власти.

Сегодня сложилась ситуация, когда демократия в рамках глобальной демократической революции становится универсальным мотивом для ликвидации суверенитетов. Единственная гарантированная форма внешней легитимации режима – если граждане, участвуя в процедуре, которую все признают «соответствующей стандартам», выбрали власть, то эта власть обладает полнотой суверенитета на данной территории. Таким образом, нарушение процедуры выборов дает возможность внешнему «демократизатору» отнять национальный суверенитет под предлогом помощи в решении вопроса о власти.

В этом смысле идея оранжевой революции представляет собой типичную сделку с дьяволом: мы вам помогаем сменить власть – вы за это расплачиваетесь суверенитетом. Процедура задается извне и форматирует режим так, что национальные лидеры уже не могут принимать каких-то ключевых решений. В этом смысле суверенитета уже нет.

Парадокс в том, что несменяемая власть – еще более уязвимый объект с точки зрения суверенитета.

Если власть несменяема, ее не нужно «взламывать» извне, подталкивая процессы либерализации (что случилось в ходе розовой и оранжевой революций) или свергая режим, объявляя его опасным (как в случае с С. Хусейном). В современном мире несменяемость власти сама, в силу внутренней логики развития страны, приводит к революции (так случилось с режимами А. Акаева в Киргизии и Л. Кучмы на Украине). В случае когда население отделено от власти, когда оно не относится к власти как к своей, нет ни одной сильной с точки зрения защиты суверенитета позиции: «демократизаторы» вклиниваются в дистанцию между правителем и населением.

Задача Путина – создание такой системы, в рамках которой русский народ сам сможет решать вопрос о власти.[7] Решение этого вопроса может и не включать в себя сменяемость власти любой ценой каждые четыре года или ротацию партий у власти и в оппозиции. Но принципиально важно, чтобы в решении участвовало и согласилось с его результатом большинство граждан. И воля этого большинства была бы главным и единственным основанием политического режима, безотносительно любой внешней легитимации, прохождения тестов на «соответствие стандартам» и т. п. В этом формула демократического суверенитета.

Такая задача связана с целым рядом проблем, возникающих как внутри самого правящего режима, так и вне его. Передача вопроса о власти в руки народа не устраивает правящий слой, потому что отнимает гарантию пребывания у власти. С другой стороны, она не устраивает и оппозицию, так как предполагает появление ответственных позиций и соответственно невозможность полной и окончательной победы с захватом всей полноты власти. Оппозиция в России устроена так, что претендует на полноту власти: ей нужно не 51 % голосов, а все 100 % либо ничего.

Напомним, что красной нитью через президентские послания 2004 и 2005 годов проходит идея улучшения качества жизни. Эта тема связана с суверенитетом, поскольку высокий стандарт качества жизни является базовым условием для того, чтобы существовала возможность демократической приватизации власти. Идея демократизации есть идея приватизации власти, по аналогии с процессом приватизации собственности, который происходил в начале 90-х. Для того чтобы приватизация власти стала возможной, нужен субъект, способный принять приватизированную часть власти. Для того чтобы стать таким субъектом, гражданин должен обладать определенным уровнем достатка, который сам по себе является источником как интересов, так и ответственности. Уже стало привычным, что ответственный гражданин имеет собственное жилье, машину, кредит; он является суверенным собственником и принимает решения в рамках своей ответственности. Такого гражданина не так просто обмануть, купить, увлечь, он не станет частью революционной массы. Современная европейская демократия – демократия хозяев.

Рассмотрим подробнее три базовые ценности, на которых основывается курс Владимира Путина: суверенитет, демократия, качество жизни.

Всякий идеологический манифест необходимо описывать через заложенные в него ценности. Соответственно мы не можем проанализировать доктрину Путина, не выявив то, что он считает ее ценностным содержанием. Проблема в том, что сделать это очень сложно.

В истории существуют два типа отношения к ценностям. Сильный собственник готов всем предъявить то, чем он обладает. Сильные народы всегда строили для своих святынь огромные храмы на самой главной площади на холме, предъявляя всем свои ценности. Они могли их защитить: приди и возьми! Ведь любой ценностью, признаваемой в этом качестве, хочется обладать. Если возможности защитить ценность нет, делают по-другому. Ценность, которой обладает слабый собственник, скрываема. О том, что же именно является ценностью, где она спрятана и как туда добраться, знают только несколько посвященных. В этом случае главной защитой ценности является тайна.

Путин вынужден использовать стратегию слабого. Оказывается, что любой сильный тезис, высказанный публично, гораздо труднее защитить, чем тот, который замаскирован общими словами и ничего не значащими выражениями. Есть целый пласт официальной риторики, единственное назначение которой – скрыть ценности власти, защитить их посредством тайны. Поэтому всем остальным приходится работать с содержанием, которое не может быть объявлено иначе как на языке кодов.

Ценность суверенитета, понимаемого как целостность, единство и самоуправление России – первое исключение из этого правила: она объявляется публично и тем самым становится объектом атаки. Она же стала поводом для возвращения в официальную риторику ценностного (т. е. «антипрагматического») языка. Все без исключения предыдущие президентские послания (как Ельцина, так и самого Путина) были целиком написаны на инструментальном языке. Собственно с тех пор, как на закате «застоя» умерло ценностное содержание советской власти, все используемые формулы власти в России были инструментальными. Это не значит, что там не было публичных клятв и звучных слов – их хватало; но они были как бы сами по себе, существовали в качестве оторванных от реальной политики мантр, дежурных ритуальных фраз, примерно как позднесоветские клятвы идеалам ленинизма: слова, которые ничего не означали на практике. Было достаточно клятв идеалам демократии, прав человека и гражданского общества – но никому и в голову не приходило поставить как практическую повседневную задачу построение работоспособной демократии, системы механизмов правозащиты или сети влиятельных гражданских организаций.

Живой ценностный язык появляется в тот момент, когда абстрактный идеал разворачивается в программу конкретных политических действий (например, стремление к коммунизму – в программу всеобщего среднего образования); тем самым связь между идеальной и конкретной политикой не обрывается ни в одной точке. Суверенитет у Путина декларируется как принцип и, одновременно, является основанием для вполне конкретных действий.[8] Ничего подобного воинствующий антиидеологизм 90-х не мог допустить; в самых крайних случаях он симулировал присоединение к внешним по отношению к России ценностным структурам – таким, например, как так называемые общечеловеческие ценности; но и они в этот период выполняли примерно ту же роль, что чуть раньше – «идеалы марксизма-ленинизма».

Суверенитет, о котором Путин говорит в последнем послании, – это заявка на собственную ценность. Идея суверенитета не является общечеловеческой ценностью, она совершенно из другого ряда. Более того, в некотором роде ее провозглашение означает войну. В современной миросистеме считается общим местом, что общечеловеческие ценности превыше любых суверенитетов. Нарушение прав человека – повод для войны, безотносительно к тому, в границах чьего суверенитета произошло нарушение: если НАТО объявляет преследование косовских албанцев нарушением прав человека, то это повод для ответного преследования американцами сербских военных сил.

Говоря о суверенитете России, Путин выступает не в ипостаси лидера, а в ипостаси функции: того, кто олицетворяет страну. В данном случае Путин – это мы. Поэтому его слабость – наша общая слабость. Мы, предъявив миру какую-то ценность, не в состоянии ее защитить не то что от нападок извне, но даже изнутри. Ценностное содержание, которое только-только начинает появляться открыто, уже содержит в себе приметы слабости, оборонительные идеи. Суверенитет – это значит, что какой-либо экспансии нет, мы только хотим, чтобы с нами ничего не случилось. Защищаться – удел слабых. Идея независимой, свободной нации, которая самостоятельно решает свои вопросы о власти, это идея сама по себе слабая.

Со временем это приводит к парадоксальной, противоречивой задачности. Идея суверенитета предполагает политический запрет на смену власти извне. Утверждение, что только мы сами можем решать вопрос о смене власти, по сути означает, что мы запрещаем всем остальным принимать участие в решении этого вопроса, то есть – мы боимся, что кто-то другой может решить его не в нашу пользу. Идея построения эффективного государства в существующих границах косвенно означает признание слабости.

В этой логике объяснимо то, что Путин сказал после окончания выборов на Украине: «Мы работаем только с действующей властью». Если властью обладает В. Ющенко, мы работаем только с ним, и больше никого для нас не существует. Это оборотная сторона суверенитета: запрет самому себе на работу с кем-либо помимо действующей власти означает признание их суверенитета и тем самым предполагает, что они в ответ признают наш суверенитет. Мы работаем только с властью, они тоже работают только с властью. Но кто гарантировал, что это условие кем-либо, кроме нас, будет выполняться?

Суверенитет зависим от отношений с другими. Однако в первую очередь он зависим от собственных граждан. Признание граждан – необходимое и достаточное условие существования суверенитета. При наличии этого признания появляется возможность ставить вопрос о международном признании суверенитета. Но именно признание граждан является первичным и более важным элементом суверенитета, чем его признание другими странами. Вывод, который можно отсюда сделать: единственный способ обеспечения суверенитета – построение такой системы, в которой люди могли бы сами решать вопрос о власти. То есть – построение демократии. В этом и состоит главное противоречие идеи демократического суверенитета: борясь с «демократизацией извне» как механизмом десуверенизации, одновременно строить демократию как главное политическое основание суверенитета.[9]

Управление посредством делегирования суверенитета – это совсем не то же самое, что управление колониями. В решении текущих вопросов внутренней и даже внешней жизни государства с «делегированным» суверенитетом вполне самостоятельны. Фундаментальным ограничением для них является только одно: страна, являющаяся первоисточником суверенитета другой страны, всегда обладает принципиальной возможностью смены правящего режима и государственного строя в стране-сателлите.

Для реализации этой задачи можно использовать самые разные способы. Если речь идет о стране – союзнице по военному блоку, то проще всего договориться на жестких условиях с лидерами вновь пришедшей к власти партии; никаких других действий предпринимать уже не нужно. В странах с не столь «идейно близкими» режимами есть варианты. Если режим достаточно мягкий, наиболее предпочтительной становится поддержка усилий действующей политической оппозиции по взятию власти любым путем («бархатная революция»). Если режим жесткий и не дает развернуться оппозиции, то выбор делается в пользу «гуманитарной бомбардировки» (как в Ираке). Иногда возможна комбинация первого и второго (как в Югославии).

Со страной, обладающей собственным ядерным суверенитетом, такие вещи делать куда сложнее. Риски «бархатной революции» вырастают в разы, если не на порядки: в ситуации хаоса, который может длиться неделями и месяцами, далеко не факт, что не найдется отчаянная голова для того, чтобы воспользоваться ядерной кнопкой для удара по какому-нибудь «врагу». Военная интервенция с еще большей вероятностью превращается в ядерную войну. Степень успешности жестких переговоров с правящим режимом оказывается в зависимости лишь от одного фактора – уровня экономической несамостоятельности данной страны, который в общем-то далеко не всегда оказывается критическим даже в условиях глобализированной экономики: просто потери от тех или иных экономических ограничений несет не кто-то один, а все сразу (что тоже не сахар).[14]

В общем, понятие «ядерного суверенитета» позволяет на многое смотреть по-другому. Например, оно позволяет переосмыслить взгляд на мотивы того же Ким Чен Ира. Далеко не всегда целью северокорейской «ядерной игры» является гарантия безопасности существующего режима от внешней агрессии. Вполне возможно, что чучхейское руководство посредством бомбы пытается защитить себя не только от войны, но и от попыток инспирирования какой-нибудь «оранжевой перестройки» по восточноевропейскому сценарию, ведь эта угроза в их условиях, а они живут, напомню, в режиме «Берлинской стены» – более чем реальна. «Вы несете нам „свободу“? А вот у нас теперь есть кнопка – и что с нею будет, когда эта самая „свобода“ у нас предъявит свои революционные права на власть?» – так тоже можно понять месседж младшего Кима. Разумеется, все это работает при условии, что есть воля «в случае чего» все же нажать на ядерную кнопку.

Таким образом, в повестке дня стоит позитивная задача построения демократии, которая станет основанием суверенитета, где вопрос о смене власти в России решает не Вашингтон, посредством революционных технологий, а сами граждане России. Возможность построить демократическую систему, где справедливо решается вопрос о власти, есть возможность сохранить свободу и независимость. Демократия – несмотря на всю важность ее процессуальной стороны – гораздо шире, чем проведение регулярных всеобщих выборов. Несмотря на важность формальных демократических процедур (несменяемость власти при сохранении процедуры выборов часто является признаком отсутствия политики; а там, где нет политики, появляются полицаи), они – продукт исторического творчества Запада, а не внеисторическая необходимость. Заимствование этой формы является не целью, а механизмом, от которого зависит возможность автономного решения вопроса о власти.

Украина, как известно, декларированно «безъядерная» страна. В переводе на современный язык суверенитетов это означает табличку с надписью «Продается. Недорого». Иначе говоря, это такое государство, которое не может существовать без внешнего источника легальности своего режима – того или иного «абсолютного» суверенитета.

В этом контексте оранжевые заклинания про «европейскую интеграцию» и «демократический выбор» оказываются теми ритуальными формулами, которыми оказывается обставлен реальный процесс – процесс смены источника делегированного суверенитета. Тот выбор, который стоял перед украинцами осенью 2004 года, на языке XIII века понимался бы как княжеский выбор между короной от папы и ярлыком от хана; и они его сделали как раз в духе Даниила Галицкого. Но в данном случае важны не исторические параллели, а поражение попытки Владимира Путина сделать Россию гарантом легальности действующего украинского режима и его базовых процедур.[15]

Ключевой момент киевской драмы – ситуация, когда главы государств, входящих в российскую ядерную систему, начали присылать поздравления с победой Виктору Януковичу, и тот попытался их предъявить за «круглым столом» европейским посредникам как доказательство своей легитимности. Как мы помним, эта попытка была отвергнута. В свою очередь, европейские организации раньше всех опубликовали признание победы Виктора Ющенко в «третьем туре». Этим они произвели верификацию законности процедуры, то есть фактически санкционировали передачу власти.

Собственно, реальная конкуренция в украинском случае была не по поводу того, «чья» коалиция победит, а по поводу того, кто извне санкционирует саму процедуру голосования. В тот момент конкуренция была еще персонифицирована (у каждой из сил было свое видение легальности процедуры), но в дальнейшем вопрос о том, кто победит, уже не будет играть никакой роли. В Польше, скажем, экс-революционера Л. Валенсу некогда победил социалист Квасьневский, но это ровным счетом ничего не изменило: государство обречено оставаться в орбите той системы, которая санкционировала процедуру прихода А. Квасьневского к власти. Примерно то же самое случилось в Молдавии с коммунистом В. Ворониным. В качестве внутрироссийского примера можно вспомнить любого «красного губернатора» ельцинской эпохи: все они были избраны от оппозиции, но по ельцинским правилам и потому не стали реальной оппозицией.

В этом смысле базовая власть в России – это не Путин, а маленький черный чемоданчик, который за ним носят верные присяге офицеры. Наверное, на языке московской монархии он бы и назывался собственно державой – символ мира, удерживаемого в длани правителя.

Автономность в современном мире возможна именно и только не как присоединение к кому-либо, не как адаптация чужой модели, а как претензия на создание новой модели, противопоставление себя другим. Создание собственной уникальной модели автоматически выводит ее на глобальный рынок моделей в качестве конкурента другим моделям. Сама претензия на создание модели является вызовом, и риторика в жанре «мы ничего не хотим» здесь не работает, потому что в эти слова никто не верит. Создание модели для себя – это одновременно и создание модели для других. Она воспринимается не только в качестве возможного образца, но и реального конкурента. Тем самым попытка построения суверенной демократии в России напрямую угрожает чужим национальным интересам. Именно поэтому чисто оборонительная стратегия здесь оказывается заведомо уязвимой.

Однако Путин долгое время придерживался именно такой стратегии, пытался защититься от врагов линией «стратегической обороны». Слабость и проблема путинской идеи суверенитета в том, что она не указывала, кого надо обидеть. Занявший противоположную позицию М. Саакашвили был более талантливым и удачливым имитатором Путина. Он сказал именно то, чего американцы после событий 11 сентября 2001 года подсознательно ждали от Путина: желание выполнять некую демократическую миссию. Путин должен был объявить себя партнером США по антитеррористической коалиции; не грузинская молодежь из «Кмары» должна была формировать палаточные лагеря сторонников оранжевой революции в Крыму, а «Идущие вместе». Вместо этого Путин, следуя своей логике суверенитета, работает с режимами Акаева и Каримова, несмотря на то что они, в силу клановой конструкции, заведомо антинародны.

В последнем послании Путина видно, как постепенно «ломается» идея геостратегической обороны страны, превращается в какую-то другую идею. Главное, что пропадает в этой идее, – стабильность. Более того, президент дал понять, что стабильность отныне является проблемой. В политику возвращается идея экспансии.[16] Но в послании 2001 года формула стабильности была расшифрована как то, что «не будет ни революций, ни контрреволюций». Значит, теперь они будут? Да; отныне разрешены как революция, так и контрреволюция. Более того, одним из первичных источников трансформации является сама власть.

Кроме того, в последнем послании есть прямая заявка на трансграничный характер этих изменений. Она содержится во фразе о том, что цивилизаторская миссия России на евразийском пространстве будет продолжена. Это означает, если буквально понимать цивилизаторскую миссию, что теперь возможно и из России будут помогать революционерам расставлять палатки и присылать пособия, как организовать ненасильственную акцию возле административного корпуса. А может, и наоборот – учить полицейских, как подавлять «ненасильственные акции». Но вероятнее всего – и то, и другое сразу.

В то же время это все еще недодуманная, недокрученная, недопроявленная доктрина. Именно эта ее незавершенность стала причиной неудачи российской политики на Украине. В общем-то Россия нарушила свое же старое правило, когда вмешалась. Скорее всего В. Янукович это чувствовал, а возможно, даже понимал. Именно поэтому он был главным противником бело-синего майдана и сделал все, чтобы такого не возникло. Сейчас, задним числом, хорошо понятно, что он был прав. Логика войны майданов – это та логика, в которой нуждался его противник. Действие, продиктованное противником, всегда ведет к поражению: потому что он опередил тебя в развертывании сил, потому что обладает более адаптированными технологиями и вообще потому что ты играешь по его правилам, тем самым признавая за ним право задавать правила.

В том, что касается существа предлагаемой модели государства Россия, рассматриваемые Послания дают богатый материал для анализа. Риторика государства как системы, оказывающей первичные услуги, присутствует в посланиях Путина постоянно, в том числе она воспроизводится и в четвертом, и в пятом послании. Источником этой риторики является модель, позволяющая описывать государство как корпорацию. Изначально такое определение имело характер сознательной редукции. По аналогии с корпорацией, теоретики редуцируют функции власти до осуществления услуг по обеспечению безопасности, социальных стандартов, общих правил, системы основных коммуникаций и ит.д. проведению разного рода мероприятий. Другими словами, они сводят деятельность государства к набору услуг, которые оно оказывает людям, получая за это свои деньги из налогов.

Путин действует в основном в рамках этой логики. Иногда у него бывают прорывы из нее, тогда он показывает, что власть – нечто иное, чем фабрика. В качестве такой интуиции можно рассматривать вопрос цивилизаторской миссии России на евразийском пространстве. Президент не показывает сомнений в том, что эта миссия должна быть продолжена, но не указывает в явной форме, в чем заключается ее цель. Если редуцировать государство до фабрики, то встает проблема определения природы этой миссии как услуги. Ведь одно дело – самих себя цивилизовывать, а другое дело – «европейское пространство». Эти люди налогов России не платят.

Редукция государства до корпорации предполагает единственную логику, оправдывающую цивилизаторскую деятельность, направленную вовне страны. Здесь усилия государства являются предпосылкой для прихода на эту территорию бизнеса, который посеет в удобренную цивилизованную почву свой колониальный набор. Следовательно, проводя такого рода внешнюю политику, государство эффективно продвигает интересы своих налогоплательщиков. В принципе Путин говорит в своих посланиях о необходимости активной внешней политики, поддержке российских экспортеров. Однако на основании тех же посланий невозможно свести цивилизационную миссию страны только к этому.

Путин осознает принципиальное отличие государства от корпорации, невозможность рассматривать государство только как квазисобственника территории и соответственно квазиуправляющего. Он говорит об этом в послании 2005 года, в которое включена историческая ретроспектива, доктринальное видение исторического пути России. У государства есть история, и власть в отличие от корпоративного менеджмента несет ответственность не только перед ныне живущими, но и перед теми, кто жил до них и кто будет жить после. Может, ныне живущее население не ходит в церкви, но те, кто строил их 100 лет назад, наверное бы возражали, чтобы на их месте были построены эффективные и прибыльные общественные туалеты.

Прямая обязанность власти – соблюсти эти законные интересы. И наоборот: сегодня можно загадить озеро, но тогда в нем не смогут купаться люди, рожденные через 100 лет. Миссия государства в том, что оно должно учитывать мнение не только ныне живущих граждан, но и уже покойных, и еще не рожденных. Хотя ни те, ни другие не являются избирателями.

То, что делает Путин с 1999 года в отношении «молодой русской демократии», он сам в президентском послании 2005 года называет «тушением пожара». По ощущениям того времени демократия является не продолжением российской истории, а синонимом ее краха. Демократия – это когда все плохо. Конечно же, демократию, которая есть синоним беды, надо тушить, как пожар. В послании 2004 года он написал об этом так: «Недопустимо, когда цивилизованная политическая конкуренция подменяется корыстной борьбой за статусную ренту, когда финансовая сторона деятельности политических объединений по-прежнему скрыта от общественности, когда рынок избирательных технологий и лоббистских услуг ориентируется прежде всего на теневой сектор, и все это – на фоне унылого однообразия большинства партийных программ».[17] Другими словами, Путин говорит о том, что подмена политической борьбы шантажом власти недопустима, что отстаивание частных, а не общественных интересов, основанное на возможности контроля одного из сегментов электората, не является нормой демократии. В России сложилась ситуация, когда источники финансирования партий были неясны (понятно одно – что это были не членские взносы) и, в условиях однообразия программ, партии стали не инструментами демократии, а механизмами манипуляции. Проше говоря, не было публичной политики, не было политической борьбы. Более того, не было «выборов», «политиков» и даже самих «партий» в прямом смысле этих слов. Этому и был положен конец в 2003 году не столько режимом Путина, сколько населением России, солидарно проголосовавшим за кандидатов от одной партии; а фактически – за отказ от партийной дискуссии в том виде, в котором она велась с 1993 по 2003 год.

И ей на смену приходит новая партийная политика – создаваемая Путиным через предпринятые в 2004 году реформы партийной системы. В их числе – укрупнение партий, отмена смешанной системы выборов в Госдуму, введение принципа «партийного губернатора» и т. д.

Осенью 2004 года, ровно через десять дней после завершения бесланского штурма, президент Путин появился на телеэкранах. То, что он тогда сказал и сделал, вызывает вопросы до сих пор. За прошедший год было много обсуждений и критики «реформ 13 сентября». Но лишь считанное число выступлений на эту тему содержало попытки объяснить, почему Путин считает эти преобразования ответом на бесланский вызов. Впрочем, и в этих случаях в основном имело место явное притягивание за уши: мол, «укрепление государства позволит более эффективно бороться с терроризмом».

Ситуация зашла в тупик. Лояльные граждане задавали вопросы о том, «зачем это». Нелояльные вместо вопросов выдвигали обвинения: «Путин цинично использовал Беслан для укрепления личной власти». Хотя на самом деле такое обвинение – тот же самый вопрос «зачем», только высказанный в привычной для них манере. Более года этот немой вопрос висит в воздухе.

Ответы же оказались неудовлетворительными. В логике «укрепления власти» можно еще понять, зачем отменили прямые выборы губернаторов – угроза распада страны, явно обозначенная бесланской схемой «Дзасохов – Аушев – Масхадов», требовала политического ответа. Но зачем в этой логике отменять депутатов-одномандатников, если именно они, беспартийные лоббисты местных интересов, формировали в парламенте большинство? Зачем, наконец, плодить очередные консультативные структуры вроде Общественной палаты? Клапаны для выпуска пара? Где бы еще столько пара найти в нашей системе?

В этом контексте единственным политическим успехом, видимым результатом «реформ 13 сентября» стало переключение внимания – они стали повесткой дня, их начали обсуждать, и тем самым свою миссию в качестве экстренной терапии бесланской травмы они худо-бедно выполнили. Но это не сняло тревогу и непонимание – просто вытеснило их в сферу подсознания, откуда они пробиваются наружу в самых неожиданных местах. Случилось что-то страшное, власть ответила чем-то непонятным – и мы теперь живем в этом непонятном, которое отгораживает страшное полупрозрачной стенкой. Контакт с реальностью утерян – остается или плыть по течению, или нервически дергаться – что, в сущности, одно и то же. Дефицит общих смыслов резко сужает пространство возможного. Безъязычие – удобная среда бессилия.

Сила террора в том, что враг всегда остается неназванным и ненайденным. «Аль-Каида» – это фейк формата «мистер Инкогнито»; «Басаев» – псевдоним того же рода. Сказать, что причина террора в Басаеве – значит сказать, что ее нет. В этом смысле антикремлевский агитпроп имеет даже некоторое преимущество – он-то определяет в качестве причин террора все же более реальные объекты – такие, например, как «политика власти в Чечне» или «коррупция в силовых структурах».

В результате выстраивается более-менее связная картина реальности. У нас есть проблема. Проблемой является власть. Проблему мы не лечим, и потому она, будучи запущенной, рано или поздно приводит к катастрофам. На самом деле это более простая схема, чем та, которую предлагает агитпроп официозный: послать проклятия «этим нелюдям» и жить дальше так, как будто ничего не случилось – просто «беда стряслась». Но беды-то продолжают «стрясаться» и все время приходят как бы ниоткуда, «от Басаева», и обществу приходится либо констатировать бессилие, либо переходить на позицию «во всем виновата власть» – по крайней мере хоть в какой-то степени рациональную.

В российском обществе пока нет понимания, что борьба с террором – это не то же самое, что борьба с террористами.[18] Последняя – нужная и обязательная забота власти и силовых ведомств; но крайне важно отдавать себе отчет в том, что, даже если будут уничтожены все без исключения террористы, это не приведет к прекращению террора.

Дело в том, что террор как таковой – это инструмент сам по себе безличный, он не закреплен за узкой группой носителей, его может использовать в принципе кто угодно.

В новых захватчиков, взрывников и смертников будут превращаться вчерашние обыватели, и это неизбежно будет так при любом масштабном конфликте до тех пор пока сама террористическая схема в принципе будет эффективной. А сегодня она – сверхэффективна.

Соответственно борьба с террором есть не поиск и ликвидация злодеев, которые используют общедоступное сегодня оружие, а поиск и ликвидация самого оружия. Иначе говоря, создание ситуации, при которой издержки от терактов будут превышать их результат.

Сверхэффективность террора – это сверхвыгодное соотношение «издержки/результат». При помощи одного-единственного успешного теракта можно сломать общественный строй в стране, поменять власть, изменить соотношение сил в мире и т. д. – сделать то, чего не может даже атомная бомба. Она тоже эффективна, но очень дорога – и при создании, и при хранении, и при «эксплуатации». Террор к тому же еще и гораздо дешевле.

Секрет его эффективности а в мультиплицирующемся типе поражения. Нанеся непосредственный удар по нескольким десяткам или сотням человек, можно опосредованно превратить в жертву второго порядка весь остальной многомиллионный социум. Заложник или погибший от взрыва – только прямая жертва. Власть, которая несет всю тяжесть удара, – жертва второго порядка. Но главная цель и главная жертва – это «обычный человек», который поневоле становится зрителем события.

То, что он тоже жертва, заметно только тогда, когда в момент теракта появляются всеобщие вопросы: «а если б тебя?», «а если бы твоего ребенка?». Тем самым внезапно оказывается, что заложники не те несколько сот, которые в школе или театре, а все, каждый из нас. Принцип тот же самый, как при выборах в парламент, где всего несколько сот человек говорят от имени страны, представляют ее. Те, кого захватывают, оказываются своего рода «народными депутатами» в особого рода парламенте, выборы в который организовал террорист посредством выбора объекта атаки.

Схема «каждый мог бы быть заложником» потенциально не так уж и неуязвима. К примеру, если представить себе систему, в которой на содержании общества находятся 500 человек «профессиональных заложников», вся обязанность которых состояла бы в том, чтобы в момент «X» пойти и заменить собой тех, кто был захвачен (рисковая профессия, но на самом деле мало чем отличается от армейского спецназа), эффект «представительской» схемы был бы в такой системе куда меньшим. Правда, воплотить идею «профессиональных заложников» невозможно, поскольку ни один террорист никогда не согласится на такой обмен – он всегда будет настаивать на собственном монопольном праве выбора жертвы. И выбирать будет действительно самых ценных, причем по абсолютной ценностной шкале, по которой дети, конечно же, важнее, чем какие-нибудь депутаты или правозащитники.[19]

Тем не менее именно эта дистанция между непосредственными жертвами (теми, кого физически захватывают или убивают) и главной целью (миллионами тех, кого заставляют отождествлять себя и своих близких с захваченными или убитыми) является слабым местом террористической схемы. Разрыв этой связи превращает любой теракт в рядовую и довольно некрупную боевую операцию. К тому же дорогостоящую и бессмысленную с военной точки зрения, поскольку непосредственной ценности в качестве военного ресурса объект поражения (какая-нибудь школа, театр, гражданский самолет и т. п.) не представляет.

Но как она может быть разорвана?

Мультиплицирующий эффект террора достигается через медиа. В мире плотных коммуникаций теракт сразу становится событием номер один, а теракт длящийся, обрастая средними и мелкими поводами, комментариями, событиями, становится вообще единственным медиасобытием, напрочь исключающим все остальные.

Во время «Норд-Оста», наблюдение за медиаэффектом теракта привело к ошибочному выводу: если «заткнуть» мегафон теракта – СМИ, то эффект будет ослаблен. На самом деле в современном мире это тупиковый путь: перекрытие кислорода для медиа приводит только к тому, что вместо обычной медиасреды, в которой ты хоть что-то можешь, сама собой создается среда альтернативная, в которой ты не можешь уже ничего.

Урок Беслана: «закрывать» медиа нельзя. Медиа должны оставаться как единое открытое пространство активных операций, не только для террористов, но и для тех, кто им противостоит. Виртуальная среда – такое же поле битвы, как и физическое пространство теракта; во всяком случае как минимум столь же важное.[20]

Однако для того, чтобы такие операции, такие действия в принципе были возможны, это пространство ни в коем случае нельзя оставлять пустым. Бесланская катастрофа – это катастрофа одиночества власти. В коммуникативном пространстве трех сентябрьских дней существовала только она и противостоящая ей антивласть в лице террористов. И они вдвоем выясняли между собой вопрос о господстве. Вся прочая цветущая сложность социальной организации – партии, национальности, региональные сообщества, бизнес, «третий сектор» и т. д. – попросту «слились», превратились в несущественные, не важные для сюжета подробности поляны, на которой происходило главное действо.

Не было субъектов, которые могли бы выступить в роли самостоятельного союзника власти.

Так победить нельзя. Войны выигрывают не армии, и тем более не главнокомандующие – их выигрывают государства. Весь социум, вся система его институтов участвуют в войне, и еще неизвестно, что окажется более важным фактором победы – наличие в войсках новейших типов оружия или традиционно принятый в данной культуре тип отношения к смерти и увечьям.

Изменить систему – значит трансформировать поле битвы таким образом, чтобы оно само стало причиной поражения для врага. Изменить себя – так чтобы атака противника более не достигала цели. В данном случае – населить поле союзниками, активными участниками процесса, достаточно сильными для того, чтобы давать самостоятельный политический ответ на любой вид вызовов. Это все та же схема мультипликации эффекта события, развернутая в обратную сторону: миллионом небольших дел изменить себя и свой мир, свое пространство жизни таким образом, чтобы одно-единственное катастрофическое событие никогда не могло в нем состояться.

Именно в этой плоскости лежит реальная причина того поворота политического курса, который был оформлен в реформах 13 сентября.

Основная задача высшего представителя власти состоит в обеспечении благосостояния граждан – под таким знаком прошли первые годы президентства Путина. Даже сейчас, когда Путин превратился в своеобразного революционера, тема качества жизни не исчезла из его лексикона.[26] Здесь политика Путина похожа на политику, проводимую Брежневской КПСС, которая в 1971 году выдвинула лозунг о постоянном удовлетворении все возрастающих запросов трудящихся. В этом смысле Путин – человек «брежневской эпохи». Из всех методов повышения уровня жизни он все время выбирает только один: повышение качества жизни, причем в качестве самостоятельной цели, а не награды за что-то другое. Это уязвимая позиция. Невозможно решить проблему качества жизни, декларируя решение проблемы качества жизни. Желанное повышение качества жизни возникает, когда объявляется цель другого порядка, а ее результатом, бонусом, становится качество жизни.

Проблема, которая может помешать реализации доктрины, заключается в том, что успешная демократия не может быть сведена к экономоцентрическому постулату о том, что, сделав людей богатыми, их можно сделать и счастливыми. Поэтому и начинаются неудачи в путинской политике: с ипотекой, страховой медициной, образованием. В самой острой форме это видно на примере образования. Но все же одна из главных путинских тем, связанных с качеством жизни нации, это борьба с бедностью. Поэтому начнем с нее.

Представление о бедности не столько как о недостатке денег, сколько как о недостатке определенного рода возможностей – очень важная установка. Одно дело, когда речь идет о бедности, связанной с нетрудоспособностью (по старости, по инвалидности и т. п.), и совсем другое, когда бедными оказываются люди трудоспособного возраста, причем работающие и кормящие семьи. Они не могут сменить работу на более высокооплачиваемую в собственном регионе. В России общестрановой рынок труда фактически отсутствует. Во-первых, очень низок уровень трудовой миграции, крайне затруднена смена местожительства, любой переезд, даже в рамках одного города: таков рынок недвижимости. Во-вторых, почти не работает система переподготовки кадров, которая бы позволяла людям осваивать более востребованные на рынке специальности и тем самым повышать свой социальный статус и уровень дохода.[27]

Однако представим себе, что все это работает: есть мобильный рынок жилья в большом количестве регионов, есть дешевая и эффективная система переподготовки, чутко реагирующая на требования рынка труда. Повышение возможностей мобильности в наших условиях ведет за собой ряд негативных следствий. Во-первых, вымрут целые города, так как люди попросту уедут из тех мест, где не платят, туда, где платят. Во-вторых, встанет вся та инфраструктура, которая сейчас существует исключительно из-за того, что люди привязаны к месту и профессии: полукрепостная инфраструктура государственных и муниципальных служб (школы, больницы, общественный транспорт, коммунальные системы), где низкий, но стабильный уровень зарплат институционально воспроизводит бедность.

Кроме того, повышение возможностей трудовой мобильности само по себе не снимает проблему конкуренции на общестрановом или даже на мировом рынке труда. Просто обладать востребованной специальностью для успеха недостаточно: слишком часто работают другие, более общие факторы.

К тому же никакая конкуренция никогда не бывает прямой. Фактически конкуренция гораздо чаще сводится к попыткам изменить параметры собственной рыночной ниши, чтобы она чем-то отличалась от ниши конкурента, а не к прямой борьбе. Это касается как мировой конкуренции, так и конкуренции между странами и регионами. В этом смысле – как совершенно справедливо замечает Е. Гайдар – глупо пытаться обогнать Сингапур по производству компьютеров: лучше научиться производить что-нибудь другое. еще глупее пытаться воспроизводить чилийскую или китайскую модель «рыночной диктатуры» или свободных экономических зон: для этого придется для начала всех русских превратить в чилийцев или китайцев, а на худой конец – в туркменов, то есть снизить весьма высокий на сегодня уровень социализации русских до китайского и туркменского.

Не надо строить иллюзий и по поводу борьбы за перенос в Россию западных производств: в этой войне мы либо проиграем китайцам и туркменам, либо сами станем китайцами. Никаких других шансов, кроме работы с инновациями, высокорисковыми отраслями и игры на опережение, у нас нет. Надо отметить, что эти шансы тоже невелики: понятно, что отдельные, наиболее «топовые» отрасли экономики (такие как хайхьюм и вообще наука), которые прямо зависят от общего уровня социализации среды и невозможны без какого-то его критического минимума, даже при наличии такого минимума будут уделом немногих (никто еще никогда не видел толпы гениев!).

В самом общем виде уже сейчас можно спрогнозировать, какие отрасли окажутся в авангарде после того, как исчерпает себя потенциал сегодняшних лидеров, таких как микроэлектроника, биотехнологии, хайтек в целом. Если предположить, что промышленное развитие шло «по восходящей», то есть посредством непрерывного усложнения производства, то можно увидеть довольно четкую последовательность: сначала наиболее рентабельна обработка земли, затем – производство орудий и инструментов для этой обработки, потом – производство сложных машин, далее – станкостроение, то есть «производство средств производства», после этого (и сейчас) – производство технологий, то есть фактически прикладная наука. Ясно, что следующим этапом станет производство производителей технологий, то есть образование высшего и наивысшего уровня.[28]

Исходя из этой логики, глупо ориентироваться на модель «либеральной диктатуры», которая нам навязывается извне и с которой мы уже практически согласились. Успех такой стратегии возможен только тогда, когда власть ведет себя как Туркменбаши, замораживая общественную жизнь, ограничивая доступ к знаниям и концентрируя их на зарабатывании денег и удовлетворении первичных потребностей. Пойдя по этому пути, придется быть последовательными: отменять или имитировать политику, превращать массмедиа в одну бесконечную передачу «Аншлаг», делать высшее образование доступным только для самых богатых и т. д. и т. п. Тогда есть шанс, что люди после кратких курсов переподготовки пойдут работать на сборочные производства западных компаний, производящих ширпотреб по позавчерашним чертежам, и, наверное, смогут заработать несколько больше денег, чем имеют сейчас, – однако именно это и есть путь превращения России в отсталую мировую провинцию.

Другой путь – тот, которому следует в посланиях-2004 и 2005 Владимир Путин. Он состоит в том, чтобы осознанно делать ставку на выживание без снижения и, наоборот, с увеличением уровня социализации населения. Это всеобщее и качественное высшее образование, снижение «управляемости» демократии и отказ от патернализма, развитие «дорогой» инфраструктуры, создание среды, способной выдержать высокую внутреннюю динамику общества.[29] Однако для того, чтобы эти задачи могли быть решаемыми, президенту Путину оказалось недостаточно имевшихся в его распоряжении по состоянию на 2004 год управленческих инструментов. Ему потребовалось радикально сменить основной метод осуществления политики, создав новую административную сущность – «национальный проект». И штаб управления этими сущностями – Совет по национальным проектам.

ЧТО ЭТО ТАКОЕ? Для того чтобы это понять, нужно сравнивать с предыдущей (и до сих пор формально не закончившейся) магистральной политикой. Которая, если кто забыл, называется «политикой реформ».

Собственно «реформа» как главный инструмент той политики – это набор экстренных шоковых мер, сильно изменяющих ситуацию, но с совершенно непрогнозируемым результатом. Как таковой цели или результата «реформа» иметь и не могла – поскольку главной и единственной целью был сам «процесс реформ» и концентрация власти в ходе этого процесса. Целью реформы была сама реформа как способ осуществления властных полномочий. Непроведение «реформ» или так называемое торможение процесса реформ воспринималось как отсутствие власти или саботаж. Политический спектр был построен по принципу «реформаторы – антиреформаторы», где первые выполняли роль мотора (а то и просто «турбонаддува»), а вторые – роль тормозных колодок. Но и те и другие занимались одним и тем же: движением в русле «процесса реформ».

Чем проект принципиально отличается от реформы? Во-первых, тем, что его онтологической задачей не является непременное изменение чего-нибудь, производимое ради самого изменения. Если для реализации проекта что-то можно оставить как есть – значит, лучше оставить. Во-вторых, тем, что у любого проекта есть цель, отличная от самой по себе проектной деятельности, и сроки – любой проект когда-то да заканчивается. Наконец, проект создает что-то, чего раньше не было, в то время как реформа оперирует с существующими объектами и только с ними.

Все это можно отнести к преимуществам «проектного подхода». Но у него есть и недостатки – старательно игнорируемые теми, кто мыслит проектами. Главный из них в том, что национальный проект, как вещь долгосрочная, плохо согласуется с быстро меняющейся реальностью и все время отстает от конъюнктуры. Он «дольше» короткого политического времени.

А потому успешный проект – это проект, который создан людьми с «завтрашним», а не с «сегодняшним» мышлением; иначе такой проект устареет быстрее, чем будет реализован. Для успешной реализации проектного подхода должна существовать прослойка людей, которые «живут завтра». А брать их негде – вся наша политсистема живет даже не «сегодня», а «вчера». И не надо думать, что ситуацию исправит идущее сейчас омоложение системы. Кто-кто, а «молодежь», которая обычно не производит своих образцов, а потребляет чужие, живет гораздо более «вчера», нежели кто бы то ни было. Что мы, собственно, и видим на политической «улице».

Переход от «политики реформ» к политике национальных проектов – это прямой результат реформистских провалов последних лет. Реформа местного самоуправления отложена до 2009 года. Административная реформа фактически провалилась. Судебная реформа так и не была запущена. Реформа ЖКХ усечена до полной утраты реформистского содержания. Реформа льгот – пресловутая «монетизация» – вообще чуть не вылилась в уличную революцию. Единственная более-менее успешная реформа – это изменение порядка выборов губернаторов и Госдумы; но ее никто и не числит по ведомству «реформ».

Иными словами, проблема не в той или иной конкретной «реформе» – неудачной, плохо подготовленной и т. п. Проблема – в самом реформистском методе, который уже не работает никак, даже «плохо». И это заставляет искать новые инструменты осуществления госполитики.[30]

Но здесь возникает главное системное ограничение – «ельцинская» модель исполнительной власти. Правительство в ельцинской системе – это постоянно сменяемый модуль, как батарейка у зайца-энерджайзера: оно осуществляет реформу, его за это ненавидят, потом, когда чаша народного терпения переполняется, его заменяют новым и все начинается сначала.

Так было в 1990-е. Но при Путине эта «легкосменяемость» правительства стала очевидно избыточной – свидетельством чему тот факт, что за шесть лет Путин пока лишь раз менял премьера. Зато по полной сказалась оборотная сторона этой «модульной» системы: будучи заточенной под «спецбригады», которые в пожарном режиме что-то делают и потом уходят, она оказалась малопригодной к осуществлению долгосрочной политики.

Фактически все последние годы мы жили без правительства. Касьянов был прекрасен в роли пустого места, если бы не обременительные «два процента»; Фрадков, конечно, не так ярок, но и процент явно поменьше. Министр Кудрин превратился в робота-полицейского, который складывает деньги в сейф и круглые сутки бдит около его дверцы, чтобы ничего не украли, и это его единственная функция. Министр Греф, формально главный по развитию, развил исключительно свою способность объяснять, почему никакое развитие невозможно. Министр Зурабов преобразился в штатного Чубайса новейшей эпохи – и это едва ли не самая успешная карьера за последние годы; но что с того?[31]

Политика проектов потребовала в конце концов возвращения правительства – как действующего и самостоятельного политического института. Новое правительство должно стать одним из главных «преемников» политики Путина – в этом его политическая цель. Но решить ее возможно одним-единственным способом – доказав свою состоятельность в качестве менеджмента национальных проектов.

Пример с правительством – модельный. Никто не гарантировал, что «именно здесь жизнь», – любая другая институция, команда, партия и т. п. может оказаться в фокусе. Но именно этот способ является сегодня единственным способом получения власти.

Если переводить аллегорию с «приемником» в жесткие политические формулы, то это будет звучать так. Целью действующего режима является создание такой ситуации, при которой невозможна политика как процесс «борьбы за власть» ради самой борьбы. Политика возможна только как содержательное обсуждение реальной повестки дня, которую задает сама страна, а не партийная пресса. Итогом этого обсуждения должна становиться целенаправленная политика проектов – национальных, региональных, местных и т. д. Предлагать и осуществлять эти проекты – единственный способ заявлять претензию на власть и получать ее. Таким образом, для партий, политических и идеологических клубов, лоббистских групп и т. д. это – единственный способ «борьбы за власть».

В этом контексте повышение качества жизни можно рассматривать как результат, достигаемый в ходе выполнения трех соответствующих национальных проектов. Для Путина качество жизни, как это следует из послания 2004 года, прежде всего определяется тремя понятиями: «образование», «здоровье» и «жилье».

ГЛАВНАЯ ОСОБЕННОСТЬ национального проекта «образование»: в нем – много индивидуальных персональных поощрений (стипендия в размере 100 000 рублей для 10 000 лучших учителей, отдельные стипендии для молодых ученых, 5000 индивидуальных грантов и т. п.). Это метод точечных вливаний. Меры по модернизации сферы в целом тоже предусмотрены, но и они проходят часто выборочно: создание общероссийской школьной интернет-сети (30 000 школ, подключаемых к Интернету), создание новых вузов, новых академических центров в конкретных округах (Южном и Сибирском). Неточечно пройдет лишь повышение оплаты учителям с переходом на давно пропагандировавшийся принцип «деньги идут за учеником». Школы – это та сфера, где поднимается именно общий уровень.[32] В ней Путин замахнулся не на адресные меры, а на действия в целом по отрасли. Это и бюджетная реформа, и рост зарплат, и модернизация материально-технической базы и программ.[33]

С высшим образованием такой «работы по площадям» нет – там применяется скорее избирательный подход. Практикуя его, Путин, рассчитывает, что власть не останется в одиночестве на этом поле, что частные субъекты точно так же примутся учреждать именные стипендии, адресные поощрения, создавать партнерские отношения с профильными вузами. Государство как самый крупный субъект, действует собственным примером, предлагая другим партнерство в национальном проекте «Образование». И Путин предполагает, что другие экономические субъекты, другие уровни власти, «третий сектор» инициативно последуют за примером федералов. Здесь реализуется та самая логика управления не посредством административного принуждения, а посредством управления через пример. Это понятно, потому что Путину сегодня приходится иметь дело с кардинально изменившейся (по сравнению с ситуацией 20-летней давности) сферой образования. Одно то, что в 85-м только каждый пятый шел получать образование, а сейчас – каждый первый, говорит о том, что государство – лишь один из участников этой сферы, причем не обладающий в ней не то что контрольным, но даже и блокирующим пакетом. Теперь мы живем в ситуации почти всеобщего высшего образования, когда необходимы новые критерии, новое специальное образование – под потребности экономики, основанной на частной собственности и частных интересах. А это значит, что всей сферой образования государство больше не будет «рулить» в одиночестве – ему придется строить большую коалицию со множеством частных субъектов; и национальный проект «Образование» в каком-то смысле является проектом такой коалиции.

Интересен выбор округов для создания новых университетов и научных центров: Южный и Сибирский. В Южном на повестке стоит задача не просто «развития» региона, а специальная политика выращивания новых элит. В Южном округе большое количество национальных республик с устойчивым приростом населения. Но и русское население Южного округа, в отличие от других округов, растет и за счет рождаемости, и за счет миграции из других округов. В русских регионах (Ростовской и Ставропольской областях, Краснодарском крае) идет активная – миграция из восточных и северных районов России. Они, наряду с Москвой, являются реципиентами именно русской миграции.

Сибирь – это новая путинская тема русского похода на Восток, развернутая в качестве заметного тренда только со второй половины 2005 года. Активно инициированное Россией усиление ШОС (Шанхайской организации сотрудничества) за счет Индии и Пакистана, совместные военные учения с Индией и Китаем, общероссийский съезд партии «Единая Россия» в Красноярске, развитие инфраструктуры и минерально-сырьевой базы, анонсирование проекта развития нового индустриального региона – Приангарья, – все это разные грани одной и той же восточной политики. При этом Сибирь (особенно Западная) и без этого в научно-образовательном отношении имеет огромную фору перед многими другими частями России. Там находится научная столица – Академгородок, там существует уже полтора века и готовит кадры для всей Западной Сибири Томский университет и т. д. Там есть куда приходить национальному проекту «Образование». Поэтому Путин и говорит о том, что новые центры будут возникать «на базе уже действующих».[34]

Сквозная тема, которая пройдет через все национальные проекты – это тема контроля пространства, удержания территории. Казалось бы, при чем тут школа? Когда в 1960-е годы шло сокращение «неперспективных деревень», попытка укрепления, уже тогда люди довольно быстро обнаружили тот факт, что там, где есть школа – там и будет жизнь, сохранится населенный пункт и до сих пор во многих сельских районах люди зубами цепляются за сельские школы, пытаясь их сохранить во что бы то ни стало. Школа (как и поликлиника) – часть базовой инфраструктуры, которая обеспечивает возможность жить: если тебе есть куда вести учить детей (а также лечить стариков, да и самого себя, если заболеешь), то ты можешь в этом месте жить; в противном случае ты потенциальный мигрант, а место, где ты живешь, потенциально мертвая земля. Поэтому сохранение сети школ это элемент политики власти по контролю над пространством, по сохранению имеющейся структуры расселения.

При этом озвученный Путиным упор на дистанционное образование, создание информационных сетей – способ существенно выровнять уровень школ. Понятно, что очень трудно обеспечить качественными преподавателями 60 000 имеющихся в стране школ, особенно на селе. А тут оказывается, что некий базовый (причем достаточно высокий) уровень информационной обеспеченности благодаря – дистанционному образованию можно гарантировать практически в любом, самом удаленном месте, куда не всякий учитель поедет. Понятно, что это не панацея, потому что личные отношения учитель-ученик значат очень много и не компенсируются дистанционными курсами. Но очень многие чисто технические проблемы организации учебного процесса в школах дистанционное образование решить позволяет.

В последние годы образование сильно сдвигается в сторону рынка труда. Эта идея исходит из той же цели дать людям денег и сделать их богатыми, но это как раз тот случай, когда нельзя ставить такую цель. Но вместе с тем чрезмерная прагматизация образования противоречит задаче воспитания высококвалифицированных профессионалов. Это одно из самых уязвимых мест всей политической доктрины Путина.

Смелое решение в похожей ситуации недавно было принято в Туркмении. Туркменбаши сократил срок обучения в туркменских вузах до двух лет, а в школах – до девяти лет и отменил конвертацию дипломов со всеми странами. Как ни странно, это решение выглядит вполне оправданным. Туркмения – бедная страна, которая не может позволить себе до 25, а то и до 30 лет обучать кадры, чтобы потом они работали 20–25 лет и приходили, так сказать, «в негодность» при тамошнем качестве жизни. Что же до потерь в квалификации из-за сокращения срока обучения, то они не столь уж катастрофичны: сверхсложных производств, не говоря уже о собственной науке, в Туркмении нет, и появятся они еще не скоро.

Россия, как и многие развитые страны, находится в рамках более сложной дилеммы. По мере усложнения социальной инфраструктуры происходит повышение требований к базовому уровню автономности граждан: люди должны знать и уметь огромное количество вещей, о которых раньше можно было и не думать. Люди принимают участие в управлении государством через выборы, а это значит, что они должны уметь разбираться в политике. Люди должны платить налоги, потреблять за деньги целый ряд услуг (вроде коммунальных или телекоммуникационных), делать вклады и брать кредиты, то есть должны хорошо разбираться в механике денег и, шире, в экономике. Люди должны передавать свои знания и навыки ориентации в этой сложной среде детям, то есть должны иметь высокий уровень культуры. Наконец, в проект современного государства заложен высокий уровень личной инициативы (инновационной, коммерческой и т. д.), и это значит, что люди должны быть способны такую инициативу проявлять. Все это делает количество затрат энергии на производство каждого полноценного гражданина невероятно большим.[35]

Вместе с тем необходимо отметить, что исследования большого массива соцопросов за длинный промежуток времени показывают: самостоятельно формулируют мнения при ответах на вопросы о политике от силы процентов пять – остальные ориентируются на внешние шаблоны и медийные клише. Иными словами, реально политическая борьба существует только на узкой площадке внутри элиты, которая между собой договаривается и как-то убеждает остальных поступать так же. Все это – во многом из-за того, что уровень социализации нашего избирателя в массе своей слишком низок, чтобы принимать решения осознанно и самостоятельно. Приходится отметить, что довольно высокий уровень образования в России не всегда сопровождается сознательной гражданской позицией.

То, что образование – это потрясающий бизнес, понимают уже все. Только за 2003 год общая сумма взяток, заплаченных в российской системе образования, составила порядка 26 млрд. рублей (а это почти миллиард долларов!). Шутки шутками, но уже сегодня это полноценная индустрия, прекрасно работающая, в том числе и на экспорт. В перспективе, когда дефицит высококачественных кадров, уже сегодня ощущаемый бизнесом как наиболее острый, станет настоящей проблемой, настанет время индустрии подготовки кадров, и те регионы, в которых эта индустрия будет наилучшим образом развита, окажутся мировыми лидерами. Для нас это, наверное, последний шанс.

Общеизвестно, что когда академик П. Капица предложил членам Политбюро идею о введении в перспективе в СССР всеобщего высшего образования, это вызвало смех. Тогда, в 30-е годы, обеспечить для всех хотя бы семилетнее образование казалось огромным достижением. Сейчас же в вузы идет до двух третей всей молодежи, а в ближайшей перспективе это и впрямь могут оказаться практически все. В массовом сознании дело так и обстоит: хотя в реальности людей с вузовским дипломом в России не более 20 %, согласно опросам ФОМ большинство населения уверено, что таких не менее половины. Иными словами, идея всеобщего высшего образования уже овладела умами людей; вузовский диплом понимается не как отличительный признак элитной прослойки, а как необходимая «путевка в жизнь» для всех и каждого. Соответственно в невероятном количестве появились новые вузы, как реально обучающие, так и просто выдающие диплом, отсрочку от армии и т. п. Если в начале 80-х высшее образование получали 20 % выпускников школ, то к 2005 году это число практически сравнялось с числом поступающих в вузы. Это означает, что в не столь отдаленной перспективе свидетельствами о высшем образовании будет обладать практически 100 % взрослого населения страны.

Это породило сразу целый ряд проблем. Во-первых, перестала работать система селекции элиты – диплом превратился просто в пропуск на рынок труда независимо от поля деятельности. Во-вторых, и это самое главное, резко упало качество образования, потому что обеспечить качественное обучение для 20 % можно, а для 100 % желающих получить заветный документ обеспечить это не представляется возможным. Третья и самая главная содержательная проблема состоит в том, что высшее образование перестало быть высшим.[36]

По существу идея высшего образования, в отличие от отраслевого, то есть специального, заключалась в том, что человеку дается не просто профессия, а некий базовый объем энциклопедических знаний. Эти знания в какой-то мере автономны от профессиональной специализации, востребованной на рынке труда. То есть на самом деле высшее образование предполагает, что знают латынь и читают Платона и горный инженер, и биолог, и писатель. Однако сегодня в России уже не существует однозначного представления о том, какие знания должны включаться в эту «энциклопедическую» составляющую образования. В прошлом в этом отношении была полная определенность: существовал некий идеологический стержень, который в значительной мере определял этот базовый корпус. То есть наличие в курсе обучения трудов Платона несколько парадоксально легитимировалось наличием там Маркса.

При всем этом с ростом времени, затрачиваемого на получение образования, не поднимается ни продолжительность жизни, ни планка пенсионного возраста. Таким образом, получается следующая картина. С одной стороны, срок активной трудовой жизни непрерывно сокращается: снизу его подпирает увеличение времени образования, а сверху ограничивает планка пенсионного возраста. С другой стороны, стоимость затрат на социализацию все более возрастает. То есть за все более короткий период трудовой жизни человек должен зарабатывать все больше для того, чтобы, кроме прочего, еще и обеспечить социализацию своим детям. Последнее, кстати, это затратный, трудоемкий процесс, который каждый из нас оплачивает и через налоги, и непосредственно.

Характерно, что высшее образование становится у нас не только всеобщим, но и платным. Для 15 % желающих его получить можно было бы обеспечить бесплатное обучение, но для 100 % это невозможно, оно неизбежно становится платным и весьма дорогим. В результате у нас ничтожно мало количество тех, кто на самом деле учится бесплатно. То есть по официальным данным их немало, но фактически большинство из них скрыто оплачивает свое обучение или платит взятки, чтобы получать достойные оценки и т. д.[37]

Таким образом появляется серьезное противоречие. Человек оканчивает 11 или 12 классов, потом вуз – еще четыре, а то и четыре плюс два года по болонской системе – и идет работать, а в 60 лет уже уходит на пенсию. За годы активного труда, которых стало меньше, он должен жить сам, покупать жилье, обеспечивать образование детям, и все это ведет к тому, что себестоимость, не говоря уж о цене, российских кадров невероятно возрастает. Человек не может позволить себе получать денег меньше, чем необходимо для поддержания соответствующих стандартов жизни. Тем самым на рынке труда он становится неконкурентоспособен. И это не что иное, как результат действия сложившейся системы квазивсеобщего высшего образования. При этом одновременно возникает огромное число людей с дипломами и соответствующим представлением о себе и своем месте в мире, для которых на рынке труда нет адекватных их запросам и амбициям предложений. Таким образом порождается следующая проблема – эти люди с бесполезным образованием потенциально представляют собой топливо для любого вида революций. Для решения всех этих проблем необходимы действия по трем направлениям. Первое: создать условия для возвращения системе образования функции селекции элиты, то есть разделить собственно высшее и высшее специальное образование. Фактически уже начатая реформа высшего образования отчасти выполняет эту задачу. Фактически переход на болонскую систему совершается для того, чтобы подавляющее число специальных вузов начали выполнять функцию, если угодно, продвинутых техникумов или колледжей. Практически выигрыша во времени обучения это не дает, но зато создает систему учебных заведений, готовящих профессионалов для конкретных областей, способных обеспечивать актуальные потребности рынка труда. При этом выделяется категория вузов, которые, собственно, и формируют «элиту», то есть людей, подготовка которых не ограничена рамками жесткой специализации. Они, естественно, дольше учатся и сложнее входят в жизнь, поскольку у них нет профессии, заведомо гарантирующей трудоустройство. И это не что иное, как расплата за то, что они обладают большим кругозором, большей мобильностью и адаптационной способностью и формально имеют большую карьерную перспективу.

Разумеется, такая система ставит человека в ситуацию выбора: получить стабильную, практически гарантированную работу, соответствующую твоей квалификации, или пытать счастья в большой гонке.[38]

Безусловно, реформирование фактически сложившейся системы всеобщего высшего образования со стороны многих встретит определенное неприятие. Впрочем, это уже не столько проблема, сколько проявление одного из наших преимуществ – появившейся в последнее время маниакальной жажды учиться. О массовости и серьезности этого явления говорит возникший в последнее время огромный и постоянно растущий рынок разнообразных образовательных услуг: второе высшее образование, курсы переквалификации или МБА. Этот ажиотажный спрос и есть страновой ресурс, которым надо пользоваться. Однако необходимо отметить и возможные издержки и ограничения такого курса.

Дело в том, что сегодня одной из стратегических целей в области образования считается привлечение бизнеса к формированию номенклатуры выпускников, то есть своего рода заказа на определенные кадры для решения своих задач, и, естественно, к финансированию такого обучения. Однако проблема заключается в том, что современный рынок труда очень подвижен, и может оказаться, что заказанные пять лет назад специалисты не нужны, но при этом их мобильность и способность к переобучению крайне низка, так как их к этому никто не готовил. Вот поэтому этот тренд на большую профессионализацию массового образования, поддерживаемый сегодня в частности и Путиным, не может быть признан абсолютно позитивным.

При этом нельзя не отметить, что рыночный подход очевидно не является определяющим для абсолютно всей системы образования. В рамках декларируемого курса система среднего образования явно не воспринимается как часть рыночного сектора. То есть оно, безусловно, может факультативно быть и частным, однако общий курс предусматривает сохранение гарантированного государством определенного образовательного уровня, причем с постоянной тенденцией к его повышению. Именно в рамках максимальной поддержки базового образования и понимаются прозвучавшие слова главы государства о радикальном подъеме зарплат учителей. В этом секторе внимание концентрируется на школе, которая сама по себе профессии не дает.

В сжатом виде политические задачи в этой области можно сформулировать так: переход на международные стандарты образования, при котором российские стандарты высшего образования сохраняются в эксклюзивной сфере – той, где собственно производится элита. Тем самым достигается задача восстановления функции фильтра или селекции. Вторая задача – максимальная поддержка и максимальные целевые вложения в среднее образование. Понятно, что инфраструктура единого госэкзамена создана как необходимый элемент высшего профессионального образования, то есть она предназначена для создания равных условий для поступления именно в этот тип вузов, чтобы поступающие туда имели доступ к образованию независимо от своих финансовых возможностей.

ГЛАВНОЙ ОСОБЕННОСТЬЮ национального проекта «Здоровье» является то, что в качестве ударной сферы (модернизируемой в первую очередь) выделена не специализированная медицина (научные, лечебные центры, клиники), а то, что называется здравоохранением – базовая сеть постоянно доступной медицинской помощи – поликлиники, «скорая помощь». Здесь, как и в случае со средней школой, объектом работы является среда в целом, а не отдельные точечные объекты, направления или регионы. Путин ставит задачу обеспечить 10 000 муниципальных поликлиник и районных больниц новым оборудованием, диагностической базой и, соответственно, новыми кадрами. Планируемое резкое увеличение зарплаты участковым врачам сразу создает конкурентную зону в этой сфере, из которой практически все ушли.

Базовые индикаторы, по которым президент предлагает измерять успех или неуспех проекта «Здоровье», здесь отчасти внешние по отношению к самой системе здравоохранения. Измеряться будет не количество больных, число оказываемых услуг, выделенных лекарств и т. д. Главный показатель, за которым будут следить – индекс средней продолжительности жизни. Проект «Здоровье» в первую очередь нацелен на преодоление тех катастрофических показателей, которые сейчас есть в этой сфере (вроде средней продолжительности жизни мужчин в 57 лет).

Больница, поликлиника, так же, как и школа, есть инструмент несилового контроля над пространством, удержания его в качестве пригодного для жизни и тем самым управляемого. Наличие или отсутствие первой медицинской помощи – критический показатель для наличия или отсутствия перспектив развития поселений на территории.

Решения, связанные с реализацией проекта «Здоровье», все дальше разводят сферу здравоохранения и сферу медицины. В сфере медицины стационаров, клиники упор делается на рынок – т. е. на платную медицину, а социальные проблемы демпфируются за счет развития общедоступного и недорогого медицинского страхования. Но здравоохранение, профилактика, диагностика, первая помощь остаются общедоступным социальным благом, и государство берет всю ответственность за его поддержание на уровне обязательного стандарта качества жизни.

На этом направлении также имеются сложности и противоречия. Прежде всего следует обратить внимание на то, что есть две медицины – бесплатная и платная. И во вторую, естественно, перетекают лучшие кадры. Система бесплатной медицины на данный момент, даже если в нее вливать деньги, конкурировать за кадры с коммерческим сектором не может просто в силу ее устройства. Поэтому при рассмотрении ситуации разумнее использовать другую критериальную шкалу, пользуясь которой можно точнее определить политику в этой сфере. В данном случае более адекватно применять понятия первичного или базового медицинского звена здравоохранения (сюда входят поликлиники, участковые и детские врачи, система первой помощи, диспансеризации и т. д.) и высокотехнологичной медпомощи (специализированные центры). При этом следует понимать, что в данном случае речь идет не о медицине как таковой, а о системе здравоохранения.

В рассматриваемой сфере политический курс, очевидно, состоит в том, чтобы ситуацию двух медицин переконвертировать в ситуацию, когда имеется бесплатная система здравоохранения и платная, но доступная медицина. Платный сектор снабжен всякими, во-первых, рыночными, а во-вторых, социальными механизмами, которые дают возможность пользоваться им проблемным с материальной точки зрения слоям. Оставшееся бесплатным здравоохранение соответственно получает максимальные финансовые инъекции из государственных источников для поддержания его на адекватном уровне. Именно в рамках этой политики и развиваются, например, программы радикального повышения зарплат медперсоналу первичного звена.[39]

Фактически у нас вместо одной сферы возникают две, причем одна с преобладанием частного сектора. В последней государство скорее участвует в качестве социального демпфирующего механизма. То есть если у кого-то нет денег на высокотехнологичную операцию, то за решение этой проблемы берется государство, естественно, при условии, что не срабатывают другие механизмы, например страховые. В базовой части, то есть собственно здравоохранении, государство играет главенствующую роль, сохраняя эту сферу в качестве общедоступной и соответственно сфокусировавшись на этом конкретном секторе, оно стремится сделать его привлекательным для качественных кадров.

Тем самым достигается следующее: более развитое базовое здравоохранение в значительном числе случаев позволяет вовремя диагностировать и лечить заболевания, не доводя дело до необходимости высокотехнологичного клинического лечения. Впрочем, и в рамках этой стратегии есть проблемы, которые пока лишь обозначены, но решить их, несмотря на все усилия, не удается. Это связано, например, с программами, которые являются в каком-то смысле «принудительными», такими как диспансеризация или противоэпидемические мероприятия.

Кроме прочего, в этой сфере действуют факторы, напрямую не связанные с медициной и политикой в этой сфере. Главным образом это касается действий разного рода лоббистов, в том числе и отраслевых. Пространство правил и норм, безусловно, в значительной мере подвержено их влиянию. Примером тому могут быть вполне очевидная непрекращающаяся война медиков с пивоварами или постоянный многоуровневый конфликт с табачниками.

Есть и еще одно направление, не оказавшееся пока, к сожалению, среди наиболее проработанных.

Весьма похоже, что никто не питает серьезных надежд на то, что реальным субъектом потребления услуг страховой медицины будет человек, несмотря на то что это, как подразумевается, одна из базовых идей в системе решений проблемы доступности медуслуг. Очевидно, что эта желаемая ситуация сложится даже не завтра, это послезавтрашний день. Пока реальным потребителем таких услуг, по крайней мере целевым, является предприятие или компания. То есть пока все решения здесь лежат в плоскости так называемой социальной ответственности бизнеса.

Это же, кстати, в полной мере можно отнести и к пенсионным вопросам. Альтернативное накопительное пенсионное страхование – это сфера действий специалистов, и вряд ли у кого-то есть серьезные надежды на то, что непрофессионалы смогут в массовом порядке судить о реальном качестве работы того или иного пенсионного фонда. Определенные надежды здесь можно возлагать разве что на то, что компании-работодатели будут заключать соответствующие договоры, в рамках которых будут учтены интересы сотрудников. То есть реально можно рассчитывать на включение этой системы лишь в том случае, если нормальной общей практикой станет предоставление нанимаемым сотрудникам страхового соцпакета, в который включена медицинская страховка. Тем более что то с определенного момента это становится неким конкурентным рычагом на рынке труда. Вопрос о том, куда идти работать, человек будет решать исходя не только из размеров зарплаты, но и принимая во внимание наличие этих дополнительных бонусов. Таким образом включение этих механизмов будет переструктурировать рынок труда. Но и эти механизмы, разумеется, не решают проблему в целом, так как они не действуют в отношении тех, кто занимается индивидуальным предпринимательством, а также сотрудников малых предприятий. С ростом этого сектора производства будет возрастать и масштаб проблемы.

В ОТЛИЧИЕ ОТ ПРОЕКТА «ОБРАЗОВАНИЕ», где выбираются в основном точечные, целевые инструменты, для национального проекта «Жилье» главные установленные Путиным индикаторы – массовые, количественные. Президент хочет, чтобы к 2007 году объемы строительства жилья по стране выросли на треть по отношению к 2004. Характерно, что начинается программа с того, что из бюджетов всех уровней, федерального, региональных, местных, предлагается выделить деньги под инженерную инфраструктуру для жилищного строительства. Известно, что, к примеру, в Москве уплотняющая застройка просто подключается к старой, уже имеющейся инфраструктуре, и, тем самым, ее дополнительно нагружает, создавая потенциальную угрозу техногенных катастроф. Чтобы не допустить распространения этого «московского опыта», федеральная власть «начинает с начала», с подводки коммуникаций, предполагая, что дальше, когда есть коммуникации, есть инженерная инфраструктура, рынок вполне справится со строительством жилья без дополнительных толчков.[40]

Другой, кроме инженерных сетей, важный элемент «до фундаментной» базы для строительства жилья, о которой тоже говорит Путин – это база законодательная, нормативная. Президент предлагает существенный «апгрейд» ипотеки: законодательная база по выпуску ценных ипотечных бумаг, механизмы субсидирования ипотечных кредитов (человек берет кредит на условиях банка, т. е. под рыночный процент; правительство же доплачивает маржу, чтобы снизить проценты по кредиту, и обеспечивает дополнительные гарантии, тем самым стимулируя банки выдавать больше кредитов).

Как и в случае с образованием, в проекте «Жилье» есть точечные, выделенные категории: накопительная ипотека для армии (военнослужащих), молодые специалисты, социальные категории вроде молодых семей, инвалидов, ветеранов, чернобыльцев и т. д.[41]

Отдельно проговоренная тема обеспечения жильем молодых специалистов на селе, то есть людей с высшим образованием, планирующих на постоянной основе работать в сельской местности. Целевая поддержка этой категории – тоже проходит по ведомству «контроля пространства». Это та немногочисленная, предельно узкая, а сейчас во многих случаях и полностью вымытая прослойка сельской интеллигенции – бухгалтеров, агрономов, учителей, врачей. Ее восстановление и наращивание при помощи льготных условий предоставления бесплатного жилья – это тоже борьба с депопуляцией в неурбаназированной зоне.

Понятно, что проект может не состояться, если не будет проработана тема тарифов на услуги ЖКХ для тех, кто получает новое жилье. Единственная мера в этой сфере, которая называется президентом, это так называемая «демонополизация ЖКХ». Пока не очень понятно, как демонополизация ЖКХ спасает от тарифной гонки. Во-первых, тариф образуется не на уровне слесаря и электрика, обслуживающих «последнюю милю», а на уровне стоящих за ним больших систем: электроснабжения, теплоснабжения, газоснабжения и т. д. А это – Газпром, РАО ЕЭС, магистральная инфраструктура и т. д. Потому один из самых тяжелых моментов проекта «Жилье» – увязка его с реформой ЖКХ. Сейчас ситуация может прийти к тому, что по новым специальным социальным программам все равно тарифы будут дотироваться, т. е. тезис о 1 00 % оплате услуг ЖКХ (один из главных тезисов реформы) для этих категорий точно не будет работать. Хотя одно дело – дотировать непосредственно льготника, и совсем другое – финансировать убытки коммунальных предприятий: гораздо меньше пространство для коррупции.

Это направление представляется самым проблемным, и основная причина этого в том, что главный механизм, на который здесь делается ставка, это ипотека. Первая проблема состоит здесь в том, что этот механизм в сегодняшней ситуации работает против одной из базовых политических установок – доступности жилья. Широкое распространение ипотечных схем неизбежно влечет за собой бурный рост иен на рынке жилья, потому что количество предложений не изменяется, а спрос резко возрастает. Сегодня латентный спрос характеризуется тем, что примерно 80 % взрослых граждан желали бы изменить свои жилищные условия. Но как только возникает дополнительный механизм расширения спроса, стоимость квадратного метра возрастает в разы.

Почему сегодня не происходит расширения предложения, вполне очевидно: одна из главных причин лежит на поверхности – это монополизация и коррумпированность рынка жилья в значительном числе регионов России. Проблема эта в общем-то преодолеваемая, для ее решения возможно предпринять какие-то меры. Но есть и более глубинная причина: инфраструктура наших городов, кстати не только больших, рассчитана на определенную численность населения. При этом процесс строительства новых городов не идет, и даже трудно указать политический субъект, который может поставить и реализовать такую задачу. Кстати, появление в этом процессе новых субъектов порождает новые затруднения. Например, реформа местного самоуправления делает муниципалитет едва ли не главной инстанцией, которая самостоятельно решает все вопросы, связанные с застройкой. Это создает весьма сложную ситуацию, например потому, что формально местное самоуправление, не являясь формально частью государственной машины, должно участвовать в осуществлении стратегии общегосударственного уровня.[42]

Еще одной проблемой, связанной непосредственно с ипотекой, является то, что люди, живущие в квартире, собственниками которой они до определенного момента не являются, безусловно, привязаны к своему месту жительства. А это вступает в противоречие с задачей обеспечения мобильности трудовых ресурсов в масштабах страны. Причем связанной оказывается самая мобильная часть населения, молодые и зарабатывающие, поскольку именно на них ипотечная система рассчитана в первую очередь.

Все это и делает политику в области обеспечения жильем одной из наиболее обсуждаемых, об этом, кстати, говорил и Путин в диалоге с гражданами страны. Разрешить часть противоречий в этой сфере должен проект развития института социального найма, то есть жилья столь же универсального, типового, как бутерброды, предлагаемые «Макдоналдсом». Оно, безусловно, может быть лишь унифицированным на всем пространстве от Калининграда до Владивостока и иметь повсеместно схожую цену. Тогда возникает возможность достаточно просто перемещаться из города в город в соответствии с потребностями в трудовых ресурсах. И надо признать, что такое решение – вещь неизбежная и необходимая. Оно, кроме прочего, обеспечивает право выбора в распоряжении личными средствами – ипотека сама по себе может не устраивать достаточно многих, хотя бы потому, что подразумевает, что через 20 лет аккуратных выплат человек, фактически уже на старости лет, становится собственником достаточно устаревшего жилья, купленного на самом деле по завышенной иене – если учитывать процент по рассрочке.[43]

Кроме социального найма для снятия противоречий в рамках стратегической задачи может быть использован и механизм корпоративного найма, который в отдельных случаях, как и обеспечение своих сотрудников социальным пакетом, уже практикуется предприятиями и компаниями.

Говорить о временных и географических рамках решения жилищной проблемы можно пока только в условном ключе. Она будет принципиально решена, когда начнется переструктурирование российского хозяйства на уровне геоэкономики. То есть тогда, когда так или иначе начнется или строительство новых городов, или трансформация старых. У нас на глазах меняется укладовый рисунок страны и расположения жилья. Исчезает сельский тип поселений, но при этом бурно растет пригородный. Потенциально это и есть та географическая зона, которая пригодна для применения и ипотечных схем, и самых разных механизмов решения жилищных проблем. Однако это, в свою очередь, требует развития транспортной инфраструктуры, причем качественного. Однако этого, безусловно, недостаточно. Все строительство нового жилья до последнего времени паразитировало на созданной в советское время коммунальной инфраструктуре, подключая новые объекты к старым тепловым и электрическим сетям, а в ряде случаев и попросту уплотняя существовавшую застройку. Поскольку советские сети проектировались с изрядным запасом, делать это до поры было возможно. Но теперь уже очевидно, что запас этот во многих случаях практически исчерпан. Таким образом, одним из главных направлений в решении проблемы жилья является осуществление инфраструктурных проектов. Это более важная и, безусловно, капиталоемкая задача, чем даже попытки обеспечить государственные гарантии для массового использования ипотеки. В том, что это начинает восприниматься как неотъемлемая часть курса, убеждают не только постоянные дискуссии по поводу использования стабфонда, но и планомерно развивающиеся проекты, например по газификации регионов. Отчасти к этому можно прибавить и усилия, направленные на реформирование системы электроэнергетических сетей.

В целом ориентиры политики в области обеспечения жильем наиболее четко сформулированы в послании 2004 года (демонополизация рынка строительства, гарантии прав собственности, предоставление социального жилья, ипотека, накопительные схемы). При этом как важнейшее условие, обеспечивающее выполнение стратегических задач, многократно называлось обеспечение безопасности операций на рынке недвижимости. Его криминализация и неурегулированность, с одной стороны, резко сужают его простор, а с другой – создают дополнительные издержки его участникам.[44] Старушка, живущая одна на нищенскую пенсию в четырехкомнатной квартире, не решается ее продать и приобрести меньшую площадь и дополнительные средства, потому что обоснованно опасается того, что на этапе как продажи, так и купли ее обманут, а то и вообще убьют. В этой части курс Президента состоит в постановке более общей задачи – государство должно стать продавцом гарантий безопасности, правовых, и силовых, и финансовых. Таким образом государство предлагает свои услуги в качестве гарантирующего субъекта.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПРОЕКТ «СЕЛО» на операционном уровне решает в первую очередь экономическую проблему. Речь идет не о типе поселений «село», а о типе занятости, об отрасли «сельское хозяйство». В этом подходе много половинчатостей: он на словах не признает сельское хозяйство агроиндустрией (т. е. отраслью промышленности), но подходит к нему как к индустрии. На него распространяются методы, применяемые в других сферах: так, из программы жилья и ипотечного кредитования предполагается, что в программе «Село» будет программа земельного ипотечного кредитования, когда земля выдается под обработку по ипотечной схеме на длительной срок и под приемлемые проценты.

Главная проблема – реструктуризация посреднической системы, снабженческо-сбытовой сети. Слом нынешней ситуации со сбытом сельскохозяйственной продукции, где сейчас на каждый рубль, заработанный крестьянином, приходится пять рублей, заработанных перекупщиком. Это связано с тем, что вход в этот бизнес крайне труден, поскольку он сложился как монопольный в результате приватизации советской инфраструктуры «приемки». Здесь демонополизация, приход денег в эту сферу – способ изменить это соотношение.

Село в качестве отдельного национального проекта – это попытка ответа на миграционный вызов новейшего времени. Сегодня население России скучивается в городах и вдоль магистральных дорог, оставляя пространство между ними пустым. Страна становится «сетью» с крупными центрами жизни и дорогами между ними. Между этими центрами возникает пустота.

Армия – это силовой контроль пространства по границам и глобальная гарантия ее суверенитета. Модернизация армии – модернизация вооружений, преодоление нынешней ситуации десоциализованности армии, одновременно с уменьшением срока призыва, отмена большого отсрочек от армии – втягивание социума в армейскую проблематику, преодоление дискриминационной и опасной ситуации, когда только самые низшие слои идут в армию, а остальные вычеркивают ее из своей жизни.

«Всесословная армия» на месте нынешней, фактически рекрутской – единственный способ как-то найти подход к решению, как сейчас кажется, «нерешаемых» армейских проблем – дедовщины, коррупции, нищеты и т. д.

На кого ложится основная нагрузка по оплате социализации и образования? В конечном счете, как мы видим, во многом на бизнес, то есть на тех, кто оплачивает работников. Себестоимость кадров растет, предложение их ограничивается из-за низкой рождаемости, а качество специалистов хотя и возрастает, но несопоставимо с ценой, так как собственно специальный компонент в образовании незначителен. Работодателю же не нужен ни избиратель, ни налогоплательщик, ни воспитатель: ему нужен специалист, способный закрыть позицию. И больше ни за что он платить не хочет.

В рамках описанной картины становится ясна основная вилка противоречий. Логика развития общества направлена на повышение уровня социализации граждан и, следовательно, на увеличение разнообразных свобод. В то время как логика развития бизнеса направлена на снижение себестоимости кадров и вместе с тем рост их специализации – пусть даже и в ущерб общему развитию. Задача власти в этой ситуации состоит в поддержании баланса этих двух векторов.

Иными словами, бизнесу необходимо компенсировать те косвенные издержки, которые он несет, скрыто дотируя не относящуюся к нему социальную инфраструктуру. Механизмов для этого может быть множество: скажем, скорректировать налогообложение в зависимости от созданных на территории рабочих мест, причем имея в виду не только их количество, но и качество (скажем, привязав предоставляемые преференции к уровню образования, требуемому на тех или иных позициях).[45]

То, как бизнес снижает расходы по себестоимости социализации, хорошо видно на примере США и Европы: транснациональные корпорации переносят производства из стран изначального базирования в те страны, где кадры дешевле. Причин дешевизны кадров несколько. В первую очередь, значительно ниже их себестоимость, так как сама система предъявляет своим гражданам куда более низкие требования к уровню социализации: жизнь в этом смысле там устроена проще. В результате в развитых странах растет уровень безработицы и множатся антиглобалисты, пытающиеся экстремистскими методами (при помощи «коктейля Молотова» и т. п.) доказать необходимость социальной ответственности бизнеса. Но, с точки зрения самого бизнеса, эту проблему должны решать не экономические субъекты, а государства и правительства.

У российской глобализации своя специфика. Европейские страны переживают ситуацию «неоколониализма», когда эксплуатация ресурсов бывших колоний не противоречит их независимому политическому статусу: элиты бывших колоний, воспитанные в европейских университетах, железной рукой держат свое население в покорности, и этого достаточно. Российская же империя контролирует огромную суверенную территорию, и никакая стратегия доминионизации наподобие британской в ближайшее время не представляется возможной. А потому наш колониализм и наша глобализация будут по сути внутренними, внутрифедеральными (в крайнем случае – в границах бывшего СССР). Россия будет размешать производства не в развитых регионах с сильными институтами, демократией и, как следствие, дороговизной кадров, а в собственных ханствах и байствах, где ханы и баи сумеют предоставить бизнесу достаточные гарантии стабильности и убедить его в их прочности. На этой логике построена российская модель военной реформы: при сравнительно небольшой сумме контракта для рядовых численность армии поддерживает разрешение служить выходцам из постсоветских республик. Эта же логика позволяет развивать коммунальные службы в Москве: возможно, абсолютное большинство рабочих мест здесь скоро займут выходцы из Средней Азии, согласные на мизерные для москвичей зарплаты.

Вернемся к примеру Туркмении. Там человек не обязан разбираться в политике: для этого существует вождь, который делает это за всех. То же самое можно сказать и про экономику, и про культуру. В результате реальные требования к уровню социализации людей там значительно ниже, чем, например, в нашей стране. В России же действует модель парламентарной демократии, в которую уже на проектном уровне заложена высокая степень автономности индивида.

Из всего этого понятна парадоксальная вещь: с точки зрения стоимости кадров диктатура для бизнеса привлекательнее демократии. Именно поэтому экономический либерализм и политические свободы суть вещи не только не совпадающие, а часто даже прямо противоположные. Единственное, что до сих пор сдерживало массовый вывод производств в страны с недемократическими режимами – это высокий уровень политических рисков при ведении бизнеса в условиях авторитарных и тоталитарных режимов. На преодоление этой проблемы направлена пресловутая «чилийская модель»: модель либеральной диктатуры, где авторитарная власть железной рукой душит всякую политику и гарантирует стопроцентные экономические свободы, права собственников и т. д. Именно эта модель в той или иной форме воспроизводится разнообразными аутсайдерами эпохи постиндустриализма.[46]

Однако путинская стратегия повышения качества жизни – это стратегия «дорогих» кадров. А потому – никакого «эффективного чили» не получается. Страна неизбежно встает перед выбором: либо развитие либеральной рыночной экономики, либо развитие политических свобод (в обмен на часть свобод экономических). Ограничение рынка и увеличение доли государства в экономике, планомерно идущее с 2003 года, парадоксальным образом создает пространство возможностей для развития демократических институтов, которое не могло развернуться в олигархическую эпоху. Выбор «или либерализм, или демократия» после серьезных колебаний делается все же в пользу демократии; а точнее, оговоренного баланса тех и других свобод. Если граница твоей свободы «вообще» – это свобода другого человека, то граница твоей экономической свободы – это твоя политическая свобода (и наоборот).

26 мая 2004 года, Москва, Кремль

25 апреля 2005 года, Москва, Кремль

5 сентября 2005 года

Москва, Большой Кремлевский дворец

(…)