Мне кажется, проблема человека состоит в том, что он практически никогда не в состоянии контролировать ситуацию, или, за редкими её исключениями. В основном это удача, которая приходит всегда неожиданно и непостоянно. Я, например, никогда не чувствовала землетрясения. Наверное, мне повезло. А вот Люся рассказала, что в начале марта Кишинёв неплохо встряхнуло, и даже было около 7 баллов или чуть больше. У них телевизор на высоких ножках едва не брякнулся. Люся испугалась и метнулась к нему. Так и стояла, держала и боялась. Боялась, что он упадёт, боялась того, чего никогда ещё не чувствовала: как дом трясёт, стёкла звенят, посуда в серванте. Рассказала, как отец приподнялся на локте и смотрел в окно. А потом, когда всё закончилось, сказал: «На конечной восьмёрки две свечки построили. Смотрел на них и ждал». Если обвалится хоть одна, значит, всё, пора хватать вещи и тикать на улицу. Глупо. Ступеньки рушатся первыми. Говорят, самое безопасное место — в ванной, хотя чем она может быть безопасной? В панельных домах, по-моему, негде спрятаться, они ведь складываются как карточные домики. Но, как ни странно, Кишинёв остался практически цел. Так, в нескольких домах трещинки появились, но обошлось без эксцессов. А вот в Спитаке, когда бахнуло всего-то шесть баллов или даже чуть меньше, погибших было — мама не горюй! Но это, вероятно, по одной причине: люди, зная, что находятся в сейсмозоне, к домам пристраивали целые комнаты шириной в несколько метров, полы делали из дерева, и держалось это всё буквально на честном слове. Вот и вышло так, что первое же землетрясение практически смело с лица земли и дома, и постройки.

Люди только думают, что контролируют ситуацию. Но скажите, о каком контроле может идти речь, если человек в движении? На автомобиле, на поезде, и уж тем более в самолёте. Увы, такое бывало не раз, и, возможно, поэтому я не любила летать, и в этот самолёт абсолютно не хотелось садиться, словно предчувствовала какую-то беду.

Хотя беда может прийти откуда не ждёшь. Будешь стоять на остановке, а какой-нибудь пьяный мажорчик влетит в неё на своём огромном джипе и раскидает людей по всей улице как матрёшек.

Саймон Ньюкомб, математик и астроном, однажды произнёс свою знаменитую фразу: «Полёт по воздуху — одна из тех проблем, с которой человеку никогда не придётся столкнуться». И тем не менее, у первого самолёта есть точная дата, когда два брата, Орвилл и Уилбур Райт, сумели не только спроектировать и построить первый в мире летательный аппарат, но и смогли оторвать его от земли благодаря двигателю. Ньюкомб умер только через шесть лет после этого знаменательного события. То есть у него было время, чтобы убедиться, что теория рассыпалась. Но даже после этого он громогласно заявил: «Не верю!»

Что бы он сказал, увидев сегодняшние лайнеры? А как бы смотрел на первый пассажирский самолёт полностью на электрической тяге, который представило НАСА спустя 100 лет, отметив тем самым годовщину братьев Райт?

А как бы Саймон отреагировал, узнав, что на Земле существуют порталы, а возможно, уже умудрились построить машину времени, или о невероятной теории о том, что можно умереть и воскреснуть в новом юном теле?

Теория, как оказалось, не совсем уж невероятная. Мне не только удалось это совершить, но и перетащить в незнакомую оболочку все свои знания и умения, благодаря которым я и существовала двадцатый день в новом для себя мире, продолжая сомневаться в достоверности происходящего. Словно попала в игру и прежде чем вернуться домой должна выполнить квест о котором пока даже не догадывалась.

Единственный человек, который верил в это, — не факт, что на полном серьёзе, а скорее с долей лёгкой иронии или смятении: «А вдруг?» — был Стивен Хокинг. Знаменитый физик, пожелавший опровергнуть теорию относительности Эйнштейна

Наверняка многие слышали эту историю из живущих в 2009 году. Весь июнь газеты, журналы, телевидение сообщали, что Стивен Хокинг организует 28 июня вечеринку для путешественников во времени.

Последнее предложение в этом объявлении, мне кажется, было лишним. Оно гласило: «Для всех, кто хотел бы с ним встретиться».

Возможно, именно эта фраза и отпугнула тех, кто готов был явиться и доказать, что путешествие во времени — не просто реальность, но и вполне обыденное действие в будущем. Как перелёт из Чикаго в Нью-Йорк сегодня.

Наверняка эта встреча, если бы она состоялась, для обычного обывателя была… Да я даже не смогла представить лица этих людей. Ошеломлённые?

Увы, на призыв Стивена никто не откликнулся, что разочаровало несколько сотен зевак, пришедших на место встречи. А потом ещё два месяца пестрели заголовки в газетах, которые вопрошали об одном: «Почему никто не пришёл?»

Согласитесь, странный вопрос. Я на коленке могла бы привести десятка два ответов, не задумываясь. От «может быть, путешественники во времени опоздали» (имею в виду тех, кто пользуется вполне ощутимыми средствами передвижения, типа автомобиля Дока из франшизы «Назад в будущее») и до такой теории: «А будет ли Стивен Хокинг известен нашим потомкам?»

Возможно ведь и такое, что никто не захотел идти на вечеринку к совершенно незнакомому человеку, который для будущих поколений не сделал ничего существенного. Возможно, физику лет через двести вообще назовут лженаукой, раз в природе её законы нарушаются каждый день.

Или, если смотреть на вещи с разумной точки зрения, машину времени так никто и не придумал, или, всё же сконструировал, но очень тщательно оберегает своё изобретение, чтобы не слямзили.

А вполне возможно, чтобы не столкнуться с какими-либо парадоксами, даже если путешественник уверен, что никаких парадоксов не существует на самом деле.

Собственно, ответов на вопрос газетчиков — великое множество, и если уж задавать такие вопросы, то не простым смертным, а именно физикам. Что думают они о путешествиях во времени? И если «да», то принимают ли во внимание теорию относительности Эйнштейна.

То есть, по сути, Стивен Хокинг и был тем самым человеком, который должен был задать этот вопрос сам себе.

Собственно, это было совершенно глупо с его стороны. Он выглядел белой вороной среди остальных пассажиров. Они летели с курорта, были одеты в пёстрые футболки, сами загорелые, отдохнувшие. А среди них — вот такой персонаж в костюме, в галстуке и с барсеткой, в которую вцепился так, словно в ней лежало всё золото для диктатуры пролетариата. Да, от него за версту тянуло какими-то ведомствами в рамках министерства. Идти по салону, покрикивая на пассажиров, — всё равно что размахивать корочкой налево и направо. Чему их только учили в СССР или вообще не учили. Дали пистолет и крутись как хочешь. Ему следовало остаться на месте, приглядеться, подождать, когда проявится ещё кто-нибудь. Не факт, что у угонщика был напарник. Полно прецедентов, когда один человек, угрожая бомбой, требовал лететь за кордон. Но в данном случае это был пилот, и если он на самом деле усыпил экипаж, то, весьма вероятно, имел сообщника, и лишнее дёрганье было только во вред. Шансов, что в самолёте находился ещё один умелец, который смог бы посадить лайнер, были сведены к нулю. Наверняка угонщик знал об этом, потому как лётный состав имел набор привилегий для себя и своей семьи, и совершенно не верилось, что при таком раскладе летел бы инкогнито.

А о сотруднике безопасности второй пилот точно знал. Наверняка их предупредили и познакомили, чтобы не мешали друг другу в подобной ситуации. Помню, читала, что до 74 года экипажу выдавали огнестрельное оружие в целях безопасности, но потом, в целях той же самой безопасности, решили не рисковать, чтобы случайно не устроили стрельбу в самолёте. Это только в голливудских фильмах можно поливать очередями из автоматов, и ничего обшивке не будет, а на самом деле самолёт запросто может свергнуться вверх тормашками.

Носили сотрудники безопасности авиалиний пистолет? Вероятнее да, чем нет. Вроде до 79 года таскали, а потом и им стали выдавать вместо оружия резиновую дубинку, а в некоторых случаях — шокер.

Точно не могла сказать, всем ли, но у этого молодого человека имелся табельный, вне всякого сомнения, иначе он бы не держал ладонь полностью в барсетке, демонстрируя всем своим видом храбрость и доблесть.

Хотя вся ситуация с угоном напоминала какой-то фарс. Для чего, спрашивается, нужно лететь в Стокгольм, когда гораздо эффективнее было развернуть самолёт и через полчаса приземлиться в Турции, куда уже несколько раз, если мне не изменяла память, угоняли лайнеры из России, а османы беглецов Советскому Союзу не выдавали.

Понятно, что масса самолёта будет выше максимальной посадочной. Ну и полетал бы по кругу над Чёрным морем в нейтральной зоне, сжигая топливо. Конечно, могли быть свои нюансы. Может быть, из Турции их никуда не выпускали, и сидели куковали без денег, без работы. Не знаю за остальных, но двое, помнится, через несколько лет попросились обратно, но это не точно, может пропаганда СССР. И, разумеется, суд впаял им по полной. Что у них в голове было, когда они решили это сделать, вообще непонятно. Если слиняли, зачем возвращаться? Или не знали, что их тут ждёт? Или там было гораздо хуже, в чём я лично, конечно, сомневалась.

Хотя, возможно, второму пилоту требовалось попасть именно в Швецию. Вполне вероятно, что его там ждали, или он не хотел с полными баками кружить над морем, привлекая к себе внимание. Да мало ли, сколько и какие причины могли быть. Просто странно, что собрался так далеко на одной заправке. Хватило бы топлива, я не знала. 154-й, конечно, большой и летает дальше 134-го, но вот на какие расстояния — для меня был тёмный лес.

Вспомнить хотя бы Овечкиных. Почерпнула о них, когда смотрела любимую передачу «Следствие вели». Так они вообще хотели в Лондон махнуть, но выяснилось, что керосина не хватит даже до Финляндии. Меня зацепила тогда одна деталь: кто-то из пилотов сказал, что топливо в принципе было, но у незнакомого аэропорта пришлось бы изучать подходы, круги нарезать, поэтому сели на военном аэродроме. Создалось впечатление, что они к воякам как домой летали раз в неделю, и там не требовалось маневрировать. Вообще, история с Овечкиными от начала до конца была мутной. Отправили совершенно неподготовленную группу спасать пассажиров. Спасатели хреновы! Открыли стрельбу на поражение по салону, в котором сидело около сотни заложников. Несложно предугадать, чем закончилось такое мероприятие.

А странное объявление нашего угонщика: «Мол, не трогайте меня, я один вас могу спасти». Чего проще было запереться в кабине и сидеть до самого Стокгольма? Помнится, Овечкины тоже пытались вскрыть дверь, вот только ничего у них не вышло. Крепкая оказалась зараза. Но это в восемьдесят восьмом году, а как обстояло дело в семьдесят седьмом? А ну как здесь просто занавесочка висит, и ему совершенно не светит, чтобы пришёл какой-нибудь возмущённый пассажир и шваркнул по голове чем-нибудь тяжёлым. Обидится дядя и завалит нашу машинку на крыло.

Рассказывал мне один товарищ «оттуда», что ещё в семьдесят четвёртом году Андропов издал один очень засекреченный указ. Как раз по этому поводу. Причём настолько засекреченный, что лично сам отпечатал, не доверившись проверенным машинисткам КГБ. Уже одно это говорило о многом.

Пришлось и нашим структурам задуматься над тем, что большинство террористов, захватывающих авиалайнеры, убивали лётчиков, стюардесс, пассажиров, и им было плевать на высокие идеи и демократию.

Приказ то издали, но попробуй обучить тому, в чём сам ничего не соображаешь. Всё методом проб и ошибок и прошло несколько десятков лет, прежде чем стало понятно, что с терроризмом нельзя бороться временными, наспех сколоченными подразделениями, как в случае с Овечкиными.

Но я всё это вспомнила по другой причине. Мой товарищ рассказывал разные интересные истории об угонах, и одна из них внезапно всплыла в памяти, потому как она была из тех, которые ложились навсегда под гриф «совершенно секретно».

Точно как было, уже не помнила, но случилось это то ли в семьдесят восьмом, то ли в семьдесят девятом году. Самолёт летел, кажется, из Ростова, но может быть, из Краснодара. С юга, одним словом, в сторону Москвы или Питера. Второй пилот вышел в тамбур в тот момент, когда бортпроводница делала кофе. О чём-то спросил её или послал куда-то, и пока она отвлекалась, сыпанул экипажу в чашечки с кофе снотворное с какой-то ядрёной добавкой. В общем, уснули ребята качественно. А сам решил махнуть за рубеж. А может быть, сама бортпроводница поучаствовала — иди догадайся, как там было на самом деле. Кроме этого, у пилота было ещё два заговорщика, которые должны были прийти на помощь, если таковая понадобится. И всё бы у них прошло без сучка и задоринки, пересекли границу, и никто не пострадал, если бы в дело не вмешалась третья сила в лице молодой девушки.

Мой рассказчик и сам не знал всех деталей происшествия, но, как оказалось, красавица была не только комсомолкой, но и спортсменкой по каким-то видам единоборств. А так как в СССР в конце семидесятых, кроме карате, никаких других опасных видов спорта не было, вероятнее всего, именно им она и занималась. Почему не сиделось ей на месте, неизвестно; шило, вероятнее всего, на сиденье оказалось, и полезла девушка в драку. Насколько хороша была спортсменка, можно судить лишь потому, что ей удалось не просто обезвредить угонщиков, но и отправить двоих в страну Великой охоты. Но возникла проблема — среди них оказался и единственный пилот, который мог осуществить посадку лайнера.

Кто сел за штурвал, объяснять, наверное, не нужно. Она ещё и это умела, но не слишком качественно. Где-то в кабинетах умные головы подумали и решили не рисковать. Направили их на запасной аэродром, правильно рассудив, что над большим городом летать неуправляемому самолёту чревато. Да и вообще, не на гражданский аэродром, а в Чкаловский. Мол, пусть вояки разбираются. Когда до земли было всего ничего, с десяток метров, ударил резкий шквальный ветер и развернул самолёт, поставив его поперёк взлётки. Чтобы было дальше, несложно догадаться. Вся ВПП была завалена телами и рваными кусками от самолёта.

Вспомнила эту историю, и как-то стало не по себе, даже начала ёрзать на сиденье, поглядывая на чувака, который всё-таки добился послушания от пассажиров и навёл какой-никакой порядок в салоне. Народ перестал орать и начал задавать вопросы, более цивилизованно, не перебивая друг друга.

Отвлекла от мыслей и от созерцания мента Екатерина Тихоновна. Скорее всего, она и раньше что-то говорила, но я так крепко задумалась, что пропустила все разговоры, которые велись вокруг меня мимо ушей.

— И что теперь будет? — спросила она. — Нам действительно придётся лететь в Стокгольм?

— Можете не сомневаться, это лучший вариант, — ответила Наталья Валерьевна.

— И как долго нас там продержат? А вдруг нас не захотят выдать обратно и заставят подписывать какие-нибудь документы. Вы смотрели фильм «ЧП»? — беспокойство в голосе Екатерины Тихоновны буквально выплёскивалось наружу.

— Ну что вы, — возразила Наталья Валерьевна, — то, что между нашими странами неприязнь, ничего не значит. Швеция — это не дикое государство, европейская страна, и она не решится идти на такую конфронтацию, можете мне поверить. Они вполне интеллигентные и образованные люди, и подобным варварством заниматься им в голову не придёт.

Подняться мне не дали. Хотя я ухватилась за впереди стоящее кресло, обе женщины, вцепившись мне в руки, дёрнули назад с такой силой, что я мгновенно оказалась на своём сиденье.

— Куда? — спросили одновременно. Даже не спросили, а громко зашипели мне в уши, как два суслика.

Так показалось. Во всяком случае, ни одна змея не в состоянии шипеть так же громко, как этот зверёк.

— В уборную, — я глянула на Наталью Валерьевну, оглянулась на Екатерину Тихоновну.

Обе смотрели на меня стеклянными глазами, и я решила напомнить:

— Забыли? У меня с мочевым непорядок. В аэропорту из-за этого бегала раз десять. — Заметив, что взгляды у обеих не изменились, добавила: — Эм, жо.

Ну а что. Вдруг они не поняли, что такое уборная, и решили, что я собралась с веником салон прибрать, ну или хотя бы коврик подмести, поэтому и вылупились на меня как на нездоровую. Я ведь свою медаль тоже в подобном ракурсе разглядывала, прочитав надпись о наведении порядка.

— Да ты тридцать раз туда бегала, — возмутилась Наталья Валерьевна.

Считала она, что ли, мои походы в туалет? Или в блокнотик записывала? Но главное, что помнила. Про то, что я тупо хотела водочку пивом полирнуть, ей ведь и в голову прийти не могло, в силу моего возраста, а значит, должна была быть уверена: пучило мне мочевой. Гиперактивность детрузора, как минимум, если знала, что это такое. Хотя, возможно, она мою беготню причислила просто к возрастным изменениям и не обратила внимания. Ну так хоть сейчас должна была подумать над этим, а не упираться как барашка в новые ворота.

Была у меня подружка в прошлой жизни. Мартой звали. Однажды собрались на посиделки к приятелю на дачу, который приходился сыном одного видного деятеля. Рядом с камином отдохнуть, в сауне попариться, в бассейне поплескаться. Дрова трещат, виски и прочее. Тем более на улице мело вовсю, хоть и март наступил. Словно бабка Евдоха ковры и перины свои выбивала как в последний раз, и морозец под десять градусов.

Так дура-Марта примчалась в юбочке, из которой задница торчала, и в тонких колготках. Совсем сбрендила. Знала же, что будет всего три особи мужского пола, и те со своими жёнами, к тому же мы не трахаться ехали, а оторваться за рюмкой. А уж если невтерпёж было хоть перед кем покрасоваться, купила бы себе новый купальник, у которого вместо трусиков только шнурки, а вместо бюстгальтера — полосочки не шире сантиметра, и вполне соблазнительно смотрелась в бассейне. А то она как в дом вошла, мне рядом с камином холодно стало, глядя на неё. И вроде на морозе недолго пробыла, но ей хватило. Не меньше двух недель, как заводная, каждые пять минут в уборную бегала, словно на работу.

Июнь, конечно, с мартом не сравнить, но мало ли? Я в море несколько часов бултыхалась, а до этого мокрой в пещере мёрзла. Знала ведь об этом Наталья Валерьевна. Интересовалась, всё ли в порядке по-женски. Вот тогда было всё в ажуре, а сейчас, может, и догнало. Вот и подумала бы: мозги ей ведь для чего-то даны.

— А я вам о чём? — поддакнула я. — И терпеть невмоготу. Не мужик, чтобы в бутылку писать незаметно под юбочкой. Мне как минимум ведёрко требуется.

И что я не так сказала, что обе заерзали в своих креслах? Как будто и им невмоготу стало. Коленки свели вместе, словно демонстрируя, как терпеть нужно. Я и сама это знала, но только в туалет мне вовсе не хотелось. К тому же ситуация развивалась по неправильному сценарию, и Наталья Валерьевна должна была это понимать, если, конечно, работала под эгидой Михаила не только в рамках психоаналитика.

— Потерпи, сейчас проблему устранят, и сможешь пойти, — сказала Екатерина Тихоновна негромко, но с нажимом, и обе ещё сильнее вцепились мне в руки.

Проблему устранят? Это каким, интересно, образом? Скорее, усилят.

Я глянула вперёд, потому как, пока мы перешептывались, события начали стремительно разворачиваться совсем в плохую сторону.

Безопасник своим криком добился таки от пилота желаемого и, поковырявшись в своей борсетке, выудил наручники. Вот явно у него были проблемы и со слухом, и с мозгами.

Я, в принципе, была двумя руками «за», чтобы избавиться от опасного элемента в лице угонщика. Кроме этого, у меня имелось нехорошее предчувствие, что ни в какой Стокгольм мы не летим и через некоторое время он проявит себя как отъявленный террорист, направив самолёт в многоэтажное здание или вообще на Кремль, опередив таким образом американцев. Хотя, раз разрешил накинуть на себя браслеты, в ближайшее время сваливать самолёт не собирался, или до цели было ещё слишком далеко, и он был уверен в успехе.

Но на месте безопасника, прежде чем устранить проблему, я бы глянула в кабину и убедилась, что всё в порядке и есть кому управлять самолётом. А иначе наручники, в которые мент облачил морально неустойчивого пилота, выглядели очень плохой идеей.

Хорошо хоть пистолет убрал в кобуру и, улыбаясь, расшаркался перед пассажирами, успокоив их таким образом. Герой, как никак, поймал хулигана. В XXI веке народ бы уже заглушил рёв двигателей бурными аплодисментами, а эти продолжали взирать на происходящее с философским спокойствием, но при этом подозрительно поглядывали друг на друга, словно подозревая в чём-то. И никому в голову не пришло задать вполне напрашивающийся вопрос: «А кто посадит самолёт на землю?».

«Мол, бандита скрутили, и всё в порядке? Летим ведь, не падаем!»

Подмосковье. Аэродром Жуковский.

25 июня 1977 года. 23 часа 45 минут. Кабинет генерала КГБ СССР Слуцкого Аркадия Николаевича.

Присутствовали:

1. Герой Советского Союза, генерал КГБ СССР Слуцкий А. Н.

2. Владимир Сергеевич Ильюшин. Герой Советского Союза, генерал-майор авиации, заслуженный лётчик-испытатель, заместитель главного конструктора ОКБ имени П. О. Сухого.

3. Звягинцев Аркадий Николаевич. Полковник КГБ СССР, заместитель генерала Слуцкого А. Н. по общим вопросам.

4. Черкасов Игорь Васильевич. Полковник КГБ СССР, заместитель руководителя особой группы 7-го управления КГБ СССР.

— Ева⁈ — голос Натальи Валерьевны проскрежетал, словно железом по стеклу. Наверное, именно этот звук не любил Высоцкий: не когда на самом деле проводят железом по стеклу, а вот как сейчас — противный, мерзкий женский голос.

Она прошла в кабину, оглядываясь по сторонам, увидела пилота с дырочкой и машинально прикрыла рот левой рукой. И, вероятнее всего, в голове у неё ко мне появилось множество вопросов.

— Ева⁈ — она отняла руку и уставилась на меня. — Ева, ты что здесь натворила? Это ты стреляла в него?

Захотелось сказать, что сам застрелился, хотя я и пыталась этому помешать, но, глядя в ошарашенные глаза Натальи Валерьевны, честно призналась:

— Самозащита. Мне показалось, что он на меня хотел напасть. Вот я с испугу и нажала на спусковой крючок.

Екатерина Тихоновна остановилась рядом и, оценив обстановку, тихо прошептала:

— Наталья Валерьевна, что теперь будет? Кто посадит самолёт?

Правильный вопрос, а то: «Это ты его убила?» Какая теперь-то разница? Обратно всё равно не отмотать.

Ответить ей никто не успел. В кабину протиснулся безопасник, сдвинул борт-инженера в сторону и, перегнувшись через спинку кресла, стал искать на шее пилота пульс. Совсем не здоровый. Слева на лбу — характерное отверстие. Дураку ясно, что с пулей в голове долго не живут, а вернее, совсем не живут, хотя читала про пару случаев во время Великой Отечественной. Но это точно был не наш случай.

— Ты что, его пристрелила?

Ещё один озабоченный. Или, будучи ментом, решил сразу провести расследование? Так он не Эркюль, и мы не в заснеженном поезде. Пока будет разбираться, можем носом клюнуть.

Но тон его голоса не предвещал ничего хорошего, хотя до меня добраться ему было сложно. Требовалось сначала сдвинуть с места двух дамочек.

Я проигнорировала его слова и обратилась к психологу:

— Наталья Валерьевна, пока у него мозги с катушек не съехали, предъявите ему своё удостоверение и прикажите подчиняться мне. И, пожалуйста, сделайте это быстрее, потому как время работает против нас.

— Тебе!!! — их голоса слились в один гул.

— Ага, — я попыталась сделать обворожительную улыбку, но, вероятнее всего, вышла гримаса, ничего общего с обворожительностью не имевшая. Подумала несколько секунд и, учитывая, что они молча буравили меня своими зенками, добавила: — Если у вас есть план «Б», готова вас внимательно выслушать. Но прежде чем мы соберём консилиум, я бы предложила вытащить лётчиков. Автопилот бывает ломается, и пока места заняты телами, мы ничего не успеем сделать.

Они продолжили молчать. Глянули мельком на кресло командира, потом на второго пилота и ничего не ответили. Решила, что плохо расслышали меня, и, подняв указательный палец на левой руке на уровне груди, пояснила:

— Это план «А».

Наталья Валерьевна первой пришла в себя. Возможно, потому что стояла почти вплотную и лучше расслышала мои слова. Но она и должна была, как психиатр, работающий в серьезной структуре, быстрее отреагировать, отсортировать в голове ненужное и прийти к заключению. Что, в принципе, и сделала.

Не оборачиваясь и продолжая смотреть мне прямо в глаза, негромко произнесла:

— Кто-нибудь, ущипните меня, пожалуйста.

Мент глянул на Екатерину Тихоновну, она на него. Вероятно, как мужчина, он постеснялся это сделать и отодвинулся чуть в сторону, предоставив женщинам самим разобраться между собой. Но и Екатерина Тихоновна замешкалась, поэтому я, недолго думая, свободной левой рукой, стараясь сделать не особо больно, шлепнула психологичку по щеке. Вышло звонко, даже очки съехали на переносицу.

Наталья Валерьевна попыталась отступить назад, хватаясь за щеку, но уперлась в препятствие в лице Екатерины Тихоновны и почти едва слышно произнесла:

— Ева?

Не придумала ничего умного, что ей ответить, поэтому повторила, снова направив указательный палец в потолок:

— План «А».

Что она прочитала в моих глазах, я могла только догадываться, но Наталья Валерьевна, вероятно, тоже осознала, что тела, одно из которых совсем мертвое, а второе — не добудиться, занимают кресла не по праву. Она внезапно выудила красное удостоверение, раскрыла его и, развернувшись к безопаснику, сказала:

— Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Колыванова Наталья Валерьевна.

Всего-то старший лейтенант? Я-то думала, глядя на её возраст, а она уж точно старше Синицыной, что как минимум майора имеет. Но раз недоросла, возможно, недавно оказалась на этом месте.

Была уверена, что мент глянет на удостоверение моей соглядайши и выпадет в осадок, но нет. Он не растерялся. Выудил из внутреннего кармана похожее удостоверение и, раскрыв его, приблизил к лицу Натальи Валерьевны. Едва ей в очки не заехал.

— Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Моргунов Игорь Николаевич.

Надо же, и этот из Комитета, а я думала — простой мент. Что ж он такой дерганный, как будто впервые получил ответственное самостоятельное задание? А может и в самом деле впервые и вероятно ожидал от этого рейса нечто более интересное чем два трупа на борту и полное отсутствие лётчика, который бы сел за штурвал.

— О-о-о, — протянула я, — давайте ещё письками меряться начнёте.

— И кстати, — Игорь протянул в мою сторону открытую ладонь, — пистолет давай, он табельный. Мне и так ворох бумаг отписывать благодаря тебе.

Ну надо же! Увидел пистолет и совершенно забыл, в какой мы жопе. Всё внимание на табельное оружие.

— Кому отписывать? — усмехнулась я, — Господу Богу? Если ты не поможешь освободить кресла немедленно, отписываться ни перед кем не придётся.

— Всё равно отдай, пока ты ещё кого-нибудь не подстрелила.

— Возьми, — я быстрым движением извлекла магазин, который упал на пол с громким шлепком. Пока глаза безопасника устремились вслед за ним, я свернула скобу, сбросила флажок и оттянула затвор, выбрасывая последний патрон. Отбросила затвор в одну сторону, пружину в другую и положила на ладонь старлея оставшуюся в руках рамку.

Мне показалось, что его лицо почернело.

— Ты что сделала⁈ — едва не завопил он, пытаясь определить, куда разлетелись части пистолета.

— А зачем тебе оружие в космосе? — ответила я вопросом на вопрос. — Вот приземлимся, тогда и разыщешь свои запчасти, а сейчас они тебе не пригодятся.

Пока он ловил открытым ртом воздух, придумывая, что сказать, Наталья Валерьевна глянула мне в глаза и спросила:

— Ева, ты знаешь, что делать?

Я кивнула, а чтобы кивок не приняли за обычное мотание головой, сказала:

— Да.

Наталье Валерьевне понадобилось три секунды, чтобы определить, на чьей она стороне. Перевела взгляд на своего оппонента и требовательно произнесла:

— Нужно вытащить тела с кресел. Немедленно.

— Зачем? — тупо поинтересовался старлей, пытаясь разглядеть на полу свои запчасти. — Вы в состоянии решить нашу проблему? А может, вы знаете, как выкрутиться из этой ситуации? — он перевёл взгляд на Наталью Валерьевну.

— Я — нет, — ответила она, — но я знаю, кто это сделает.

Екатерина Тихоновна и Игорь уставились на неё с удивлением и надеждой.

— И кто? — спросил старлей, придвигаясь ближе.

— Она, — Наталья Валерьевна, не глядя, направила указательный палец на меня, — у неё IQ выше, чем у Эйнштейна, в два раза. Она в состоянии мгновенно оценить ситуацию и принять из десятков возможных вариантов единственно правильное решение.

У Екатерины Тихоновны от удивления рот раскрылся до неприличных размеров. У старлея глаза выкатились вперёд, но, вероятнее всего, я их перещеголяла. Моя нижняя челюсть опустилась вниз едва ли не до хруста, а глаза выпучились так, что где-то внутри резануло болью.

Это про меня⁈

Взгляд Игоря чуть ли не прыгнул в мою сторону, вернулся на Наталью Валерьевну, и он задал вполне уместный вопрос:

— Она умеет управлять самолётами?

Ну да. Тут мало найти правильное решение. Нужно ещё его осуществить.

Рядом с головой старлея появилась голова борт-инженера с такими же весёлыми глазами.

До Натальи Валерьевны тоже дошла абсурдность ситуации, и она, повернув голову в мою сторону, упавшим голосом спросила:

— Ты сможешь этот самолёт посадить?

И что ответить? Да я даже, как приборы называются, не то что не знала, совершенно не представляла, для чего они нужны. Не все, конечно, но точно большую часть.

Спидометр помнила, правда, без малейшего понятия, как он определял скорость, если при этом колёса не крутились по земле. Да мне это и не нужно было никогда. Прибор, который определяет положение судна относительно горизонта, — хрен знает, как его зовут. И высотомер — вот этот именно так и назывался. Ещё где выпускаются шасси и закрылки.

А для чего здесь куча разных датчиков, как они работают и помогают во время полёта, для меня был тёмный лес.

Но нужно было что-то отвечать. Я мазнула взглядом по приборам и твёрдо ответила, именно так, как учила героиня одного культового фильма: мол, ляпай, но уверенно.

— Разберемся.

Создалось впечатление, что эта четвёрка как минимум неделю репетировала выкрикивать одну и ту же фразу одновременно и добилась в этом деле идеальных результатов. Во всяком случае, их синхронности можно было позавидовать.

— Ты умеешь водить самолёты⁈

Вот же чёрт. Разве я так ответила? Я ведь просто пообещала разобраться. Пока неизвестно как, но можно ведь придумать. Он, конечно, огромный, и наверняка какие-то детали отличаются от велосипедных, но в целом — просто вид транспорта.

Увы, всё, что я поняла из этого вопроса: если я немедленно не подтвержу свои полномочия, они мне не помогут и будут орать в эфир до последнего: «Лёлик, SOS!».

И я кивнула.

— Даже не хочу знать, где ты этому училась, — прошептала Наталья Валерьевна, — просто скажи, чем мы можем тебе помочь.

Ага, не хочет она. Это сейчас она не хочет, а если, не дай Бог, мы нормально приземлимся, даже представить трудно, сколько человек мне одновременно вопросы задавать будут. Вот интересно: детектор уже изобрели?

— Для начала нужна грубая мужская сила, — ответила я, — вытащить обоих пилотов. Трупы унести в хвост самолёта, чтобы не нагоняли тоску. Командира положить в тамбуре стюардесс и задернуть занавеску, чтобы народ сюда не пялился. Мужчины, вас двое, и вы вполне справитесь. И, как тебя зовут, сделай свет поярче в кабине, пока будете таскать тела.

— Виталик, — запоздало ответил борт-инженер и, вздохнув, добавил: — Сегодня мой первый самостоятельный рейс. Если выживем, я его, наверное, не забуду до конца жизни. Меня дома жена ждёт, — он сделал паузу и добавил: — беременная. Если родится девочка, я её Евой назову. Обещаю.

— Скажи ещё честное комсомольское, — пошутила я, но он тут же вытянулся и гордо произнёс:

— Честное комсомольское.

Кто бы знал, каких трудов мне стоило не заржать! А говорил, мама у него. Так бы сразу и сказал, что молодая жена дома ждёт.

В кабину заглянула Жанна и робко спросила:

— Там пассажиры нервничают. Спрашивают, что происходит и можно ли им в туалет?

— Можно, Жанна, — ответила я за всех, — пусть ходят в хвост, тут им пока нечего делать. И скажите, что всё в порядке. Угроза ликвидирована, и мы летим в Москву. Никакой заграницы не будет.

Она, как показалось, хотела что-то ещё спросить, но передумала и, развернувшись, вышла.

— Всё, — скомандовала я, когда кабина ярко осветилась, — лишние в салон, а вы двое вытаскивайте их. Начинаем с первого пилота.

Как только место КВС освободилось, я тут же заняла его на правах командира, хотя точно помнила: если пилот один, ему следует сидеть в правом кресле. Что только там все нужные рычаги в доступной близости. Но пока это было не к спеху, поэтому принялась разглядывать приборы, надеясь, что когда борт-инженер закончит перетаскивать трупы, сможет объяснить то, что меня заинтересует.

Они вытащили тело угонщика, сообщив, что женщину уже перенесли в хвост самолёта. Оказалось, на борту имелись носилки для пострадавших.

Кроме того, в самолёте находилось три вполне квалифицированных врача, и я надеялась, что они смогут придумать, как привести в сознание командира. Однако Наталья Валерьевна отрицательно покачала головой и добавила для пущей убедительности:

— Если его и штурмана немедленно не доставить в больницу, шансы на то, что они выживут, — минимальны.

Хотела пошутить на тему, что мы все в самолёте — потенциальные покойники, но, увидев на лице психолога такое выражение, будто она съела без сахара как минимум три африканских диких лимона, передумала.

Да и вообще, в СССР юмор был не ахти. Тонкий не понимали, а уж про чёрный даже заикаться не стоило, тем более в такой, на первый взгляд, подходящей обстановке.

Подмосковье. Аэродром Жуковский.

26 июня 1977 года. 00 часов 10 минут. Контрольно-диспетчерский пункт.

Пока народ был занят, я более-менее освоилась, если можно было так сказать. Кресло совершенно неудобное, и, по моему мнению, через несколько часов полета на таком сиденье задница как минимум неделю будет принимать свою прежнюю форму. Ремень безопасности без преднатяжителей тупо крепился в трех точках. А посему в его эффективности в критической ситуации я реально сомневалась.

Ну и пора было обозначить себя в пространстве. Летим по курсу, эшелон не меняли, но, возможно, нас уже с земли двести раз вызывали, а мы молчим.

Правда, как объяснить диспетчеру, что у нас один пилот спит, а второй нечаянно умер, пока не представляла. Как там отреагируют на это, неизвестно, а еще на то, что далее будет рулить несовершеннолетняя девчонка. Это им точно не могло понравиться. Я потянулась за наушниками и замерла.

У самолетов на левом крыле красная лампочка, а на правом — зеленая. Это я помнила, и потому зеленый отблеск на стекле меня немного ошарашил. Ну не такси же Брюса Уиллиса рядом пролетело вместе с Пятым элементом.

Я машинально ойкнула от неожиданности и оглянулась. Даже то, что в кабине горел свет, не помешало мне различить в темноте зеленый огонек. И находился он не в районе крыла, а прямо напротив кабины.

Виталик отсутствовал, и где можно было уменьшить свет, я не знала, поэтому сложила ладони вокруг головы и всмотрелась в темноту, пытаясь разглядеть неизвестного пришельца.

На каком расстоянии от нас находился сосед, разобрать было невозможно, но вот моргающие огоньки красного, зеленого и белого цветов я различила прекрасно. И это был не пассажирский лайнер. То есть, кто-то сообщил на землю об угоне, и оттуда прислали истребитель присмотреть за нами.

Причём с двойным оперением! Или МиГ-29 или Сушка 27-ая.

Понадеялась, что сбивать нас никто не собирается, и на всякий случай дружески помахала ему ладошкой.

Обернулась на звук и, увидев борт-инженера, сказала:

— Свет убавь, как был.

Он протянул руку вперед и щелкнул выключателем. Осталось только глазам привыкнуть.

Он тоже заметил проблесковые огоньки и наклонился ко мне.

— Смотри, рядом с нами самолет. Ты видела? Они нам помогут.

Ага, помогут. Это каким же образом? На ходу перелезет к нам?

Но теперь я смогла его детально рассмотреть. По морде однозначно 27-ая. Не ходи к гадалке.

— Это военный самолет, — попыталась отрезвить его хотелки, — ты его вызвал?

Учитывая, что сам бы он не прилетел, значит, кто-то поставил в известность наше руководство.

— Нет, — Виталик замотал отрицательно головой, — это старший лейтенант Моргунов сделал. Он с кем-то разговаривал по рации, диктовал какие-то цифры, а потом сообщил, что нас пытаются угнать в Стокгольм. Около минуты молчал, а потом сказал: «Есть действовать по обстоятельствам» и повесил наушники на спинку кресла.

Ну да, я ещё подумала, что он так долго в кабине ковыряется, а старлей, значит, связался со своим ведомством, и они довольно-таки быстро отреагировали, хоть и повесили всё на бедолагу. Угонят — он будет виноват, не сумел обеспечить полную безопасность пассажирам. А уговорит приземлиться на родном аэродроме — честь и хвала его начальству. А возможно, и ему что-нибудь обломится: премия в размере месячного оклада.

Вопрос в том, как давно висит рядышком товарищ на истребителе и что успел разглядеть. У нас ведь свет ярко горел!

Ёпрст! Если он видел, как таскали пилотов, то я для него теперь главная террористка, раз заняла место КВС. Как же всё неудачно сложилось! И что им могло прийти в голову после таких картинок? А тоже самое, что и мне: доложит руководству и получит приказ на уничтожение.

— Мать, мать, мать!

Я одним быстрым движением напялила наушники и громко произнесла в микрофон:

— Ау, привет. Всем, кто меня слышит, отзовитесь!

В ответ не раздалось даже лёгкого скрипа динамиков.

— Эй, кто тут рядом, отвечай!

И тишина.

Но хоть кто-нибудь обязательно должен был ответить. Если бы услышал, сосед по космосу точно обязан был отреагировать: вопросы задать, потребовать отвернуть в сторону, заставить приземлиться. А тут мёртвая тишина. Вот это срань!

Я сорвала наушники с головы и развернулась к борт-инженеру.

— Виталя, где связь? Как оно включается?

— А, сейчас, — он наклонился к левому креслу и щёлкнул тумблером.

— Готово, — сказал он, выпрямляясь, — наверное, Игорь Александрович выключил.

— Какой такой Игорь Александрович? — не поняла я.

— Второй пилот.

Надо же. На лицо угонщик-террорист, а он его по имени-отчеству уважительно, несмотря на то, что тот ласты склеил. Или именно по этой причине.

— Эй. Все, кто меня слышит, отзовись, — я обернулась к Виталику, — какой у нас позывной?

— 6715. Вот, — он показал на табличку с номером.

Логично. Экипажи могут меняться, а позывной самолёта остаётся один и тот же. Не запоминать ведь каждый борт.

— Я 6715, всем, кто меня слышит. Алло! — громко сообщила я микрофону. И, вероятно, только ему и стоящему рядом Виталику.

В ответ ни звука.

Обернулась к инженеру глянув на него вопросительно:

— Виталик, где связь?

— Подожди, — он забрался в кресло второго пилота и, приложив к уху один наушник, принялся бубнить в микрофон.

Развернулся ко мне и растерянно сказал:

— Не работает.

А то я не догадалась! Разумеется, не работает, а иначе с нами обязательно кто-нибудь захотел бы поговорить.

— Так выясни причину и наладь связь, — наехала я на него, делая страшные глаза, — нам нужно срочно связаться хоть с кем-нибудь. И не смотри на меня как бурундук. Давай в темпе!

Он даже не шевельнулся, продолжая смотреть на меня оленьими глазами.

— Виталик, ты меня слышишь? Ау, — я помахала рукой у него перед лицом.

В кабину один за другим протиснулась вся наша команда.

— Что случилось? — спросила Наталья Валерьевна, которая шла во главе.

— Рация не работает, — ответила я, не оборачиваясь, — а этот дундук молчит.

— Как не работает? — протиснулся вперёд старлей. — Но ведь она работала, я разговаривал.

— Наверное, Игорь Александрович испортил, — пролепетал неуверенно Виталик.

— Ну так ищи поломку! — взорвалась я. — Если хочешь свою жену в роддоме встретить с ребёнком. Ты бортмеханик или кто?

— Но он это мог сделать где угодно, как узнать где? — глаза Виталика сползли на переносицу.

— А где угодно — это где? — поинтересовалась я.

— Мог пройти в хвост самолёта и там навредить, — пожал плечами Виталик.

— Стоп, стоп. Какой хвост самолёта? Проснись, — остановила я его, — он туда не ходил. После того как Игорь говорил с землёй, он пришёл сюда. Что он тут делал?

— Что делал? Сел в это кресло, — Виталик похлопал по сиденью.

— Ну вот, — сказала я, — значит, в доступной близости где-то навредил. А ты где был в это время?

— На своём месте, — он кивнул на сидушку за креслом второго пилота. — Я не видел ничего.

— А другой рации нет? — спросила Наталья Валерьевна.

— Есть, — обрадовался Виталик. — Переносная. Она как маяк работает. Если мы где-то приземлимся, можно будет её включить, и нас быстро найдут.

— Если мы где-то приземлимся, — фыркнула я, — нас и так быстро найдут. По обломкам.

— Ева, — голос Натальи Валерьевны аж зазвенел, — это не смешно.

— Конечно не смешно, — согласилась я. — Давай, борт-инженер, блин, ищи поломку. Выдёргивай тумблеры, выключатели, наверняка там обрыв. Не сиди. У тебя не больше десяти минут.

Я обернулась и громко крикнула:

— Жанна!

Бортпроводница мгновенно нарисовалась в проходе.

— Жанна, быстро отправь своих подчиненных в пассажирский салон и пусть найдут там радиолюбителя, который соображает хоть что-то в рациях. Сколько их будет, всех зови. Подожди, — остановила я её, увидев, что она собралась выйти. — Кофе есть?

— Тебе нужно кофе? — старлей сделал очумелые глаза и наклонился ко мне. — Какое кофе?

— Чёрный. Кофе — это он.

Внезапно его взгляд изменился, и он радостно воскликнул, указывая на боковое стекло:

— Самолёт! Рядом с нами самолёт. Они прислали помощь. Нужно им подать сигнал, что мы их видим!

— Ты совсем сбрендил? Какую помощь? Тебя что, заперли на крыше небоскрёба? — возмутилась я. К тому же они дружно навалились на моё кресло, вглядываясь в темноту. — Будешь сигнализировать, чтобы прислали пожарную машину тебя снимать?

— Но они нам помогут, — глаза старлея аж блестели от счастья.

— Как? Вы что, придурки? А ну сдвинулись на хрен назад, пока меня не раздавили. А ты куда упёрся, Виталик? Ищи повреждение. Дай связь с землёй! А ты, Жанна, глухая? Я что сказала сделать? Выполнять! И мне кофе принеси!

Они отхлынули от меня, как от прокажённой. Жанна вылетела в тамбур, а Виталик стал дёргать тумблеры в разные стороны.

— Ева, — Екатерина Тихоновна с удивлением уставилась на меня, — ты так ругаешься.

— Вернёмся в лагерь, сделаете по этому поводу комсомольское собрание, — съязвила я. — А сейчас делайте то, что я говорю, если хотите приземлиться.

Проняло или нет — неизвестно, но замолчали.

Постукивая ложечкой, явилась Жанна и протянула мне кофейную чашечку.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Ты меня спасла.

Я сделала глоток и скривилась.

— Что это?

— Кофе, — удивлённо произнесла Жанна.

— Какой же это, на фиг, кофе? Да ещё сахара напиндюхала. Покажи упаковку.

Стюардесса нервно сглотнула и вытащила из кармана длинный пакетик толщиной с карандаш.

Нескафе. Ну надо же! Они уже в семьдесят седьмом году верили, что он думает про нас.

— А в зёрнах есть? Молотый?

— Так это и есть молотый, — продолжая удивляться, сказала Жанна.

— Какой на хрен молотый? Молотый не растворяется! Давай этой дряни три пакетика на чашечку и без сахара.

— Три? — Наталья Валерьевна наклонилась ко мне. — Ева, это очень вредно.

Бортпроводница, кинувшись было в тамбур, замерла, оглянувшись.

— Три, три, — подтвердила я.

Но даже три пакета на чашку его лучше не сделали. Правильно: если дерьма будет три кучки, оно вкуснее не станет.

— Самолёта больше нет, — сказал старлей, вглядываясь в темноту. — Кто-то видел, когда он исчез?

— Какая разница? — спросила я, делая глоток кофе. — Какая гадость! Из бамбука его делают, что ли?

— Ева, — Наталья Валерьевна пристроилась рядом и почти шёпотом спросила, — ты точно умеешь управлять самолётами?

— Не переживайте, как-нибудь сядем, — кивнула я и сделала ещё один глоток. — Сейчас приёмник заработает, свяжемся с землёй, и всё будет тип-топ.

Разумеется, я не была в этом уверена, но мне бы стало легче, если в самолёте началась паника? А так они на пару своими корочками успокоили бортпроводниц. Это я так думала. Во всяком случае, в салоне было спокойно. Даже несколько человек спали. Какое-то время плакал ребёнок, но потом и он затих. Екатерина Тихоновна несколько раз выглядывала в салон и, оборачиваясь к нам, на несколько секунд закрывала глаза, давая понять, что всё спокойно.

А потом ещё и на словах сообщала всё, что удалось разглядеть.

— Нашёл! — внезапно сказал Виталик, показывая в руках пучок разноцветных проводов.

— Молодец, — похвалила я. — Соединяй.

Подмосковье. Аэродром Жуковский. 26 июня 1977 года, 00 часов 25 минут.

Контрольно-диспетчерский пункт.

Ан-24, обойдя нависшие сверху облака, возвращался на свой эшелон. Диспетчер дал добро и сообщил: «Занять высоту 7200».

Игнатенко Юрий Яковлевич, командир Ан-24, передал на землю, что понял: занять 7200, и потянул штурвал на себя. Крайний рейс, а завтра уже вечером он тоже будет лететь на самолёте, но уже в качестве пассажира — в Крым. Жена и дочка последние две недели сидели как на иголках, с тех пор как он получил в профкоме путёвки в Ялту. В профилакторий прямо на берегу Чёрного моря.

— Ну что, Юрий Яковлевич, как настроение? Готовы к заслуженному отдыху? — спросил второй пилот.

Игнатенко оглянулся на своего молодого напарника и кивнул.

— Ещё бы! Жена и дочь ждут не дождутся, когда же я сегодня вернусь. Чемоданы уже третий день в коридоре стоят.

— Завтра в это время уже будете с запахом морской воды, — беззлобно позавидовал второй пилот.

— Точно! Как приедем, вещи в номер, а сами в море. Смыть с себя трудовые будни. Двадцать один день, — мечтательно произнёс Игнатенко и улыбнулся чему-то своему. Оглянулся на чёрные грозовые облака и охнул, увидев, как не далее чем в трёхстах метрах из них вывалилась огромная конструкция, за ней ещё одна и ещё.— Матерь Божья, — проговорил второй пилот, указывая двумя руками в боковое стекло.

Штурман и бортмеханик почти прилипли к окну, наблюдая невероятную картину.

— 154-й, — сухим голосом проговорил командир, машинально отворачивая штурвал в противоположную сторону, — совсем рядом.

— Повезло нам, — проговорил второй пилот, провожая взглядом часть фюзеляжа, — чуть-чуть и хана. Накрыло бы. Доложить на землю?

— Конечно, — подтвердил командир, возвращая самолёт на прежний курс, — что у них произошло, что так разорвало? Столкнулся ещё с кем-то или попал в сильную грозу?

Все промолчали, только второй пилот заговорил в микрофон:

— Земля, земля, внимание. Говорит борт 0167. Падающие фрагменты самолёта Ту-154-го. Повторяю, наблюдаю падающие фрагменты Ту-154-го.

— 0167, повторите ваше сообщение, — прохрипел голос в наушниках.

— Наблюдаю падающие фрагменты Ту-154-го. Как слышно?

— Понял, 0167, падающие фрагменты Ту-154-го. Где вы находитесь?

— Прошёл маяк Дятлово.

— Понял, прошёл маяк Дятлово.

Максим Галкин боялся летать на самолётах. Об этой его фобии знали немногие — исключительно узкий круг самых близких людей.

Перед каждым полётом он храбрился, пил таблетки сомнительного качества, но так же уверенно поднимался по трапу самолёта, как Людовик XVI на эшафот.

Этому поспособствовали несколько фильмов, особенно «Невезучие», главные роли в котором сыграли Пьер Ришар и Жерар Депардье.

Максиму повезло увидеть эту кинокартину в 1990 году на большом экране, и навсегда врезалось в память, как герои фильма взлетают на самолёте из аэропорта «Париж-Орли». Этот момент стал полным кошмаром в его дальнейшей жизни.

Второй фобией Галкина была боязнь остаться без денег, которые просачивались сквозь его пальцы с завидной быстротой, заставляя носиться по стране, давая один концерт за другим. 2003 год стал для него именно таким.

На страницах газет о нём стали писать, что его постоянно эксплуатируемые образы порядком надоели публике и как юморист он явно начал отставать от времени, в котором живёт.

Тогда же у него впервые зародилась мысль подвинуть Филиппа с золотого олимпа, где последний муж Аллы Борисовны, по мнению Галкина, уже засиделся.

В принципе, Аллочка, которой в 2003 исполнилось 54 года, и сама была не прочь закрутить с мальчиком вдвое младше себя. Он ей нравился, оставалось только подтолкнуть Максима выбрать правильный путь, так как к Филиппу, с которым они прожили десять лет, её сердце давно охладело.

В декабре того же года Пугачёва явилась на съёмки «Голубого Огонька» под ручку с обоими — с настоящим мужем и мужем фиктивным, старательно изображая аналог шведской семьи.

Правда, Галкин едва сам не испортил начавшуюся налаживаться замечательную жизнь, решив перед главной атакой на прелести примадонны махнуть в Альпы, не столько покататься на лыжах, сколько обкатать одну цыпочку, с которой познакомился накануне.

Длинноногая, с большой грудью и милым юным личиком, она манила к себе.

Вылетели они по отдельности, чтобы никто случайно не обратил на них внимания. Жили не только в разных номерах, но и на разных этажах. И половину времени провели в номере у девушки, на мягком двуспальном диване. В свои апартаменты Галкин побоялся её приводить из тех же соображений безопасности.

Собственно, произошло это из-за того, что Пугачёва на десятилетие супружеской жизни с Филиппом не пригласила на званый ужин Максима. Но ещё более Галкин обиделся, узнав, что на этом мероприятии будет присутствовать Буйнов со своими жёнами, которого он стал недолюбливать за чрезмерно активный интерес к интимной близости Максима и Аллы, называя их «Пугалкины», а Филиппа — рогоносцем.

Увы, в 2003 году Александр Буйнов уже не был тем мальчиком с горящим взором, которого в 1977 году на слёте встретила Синицына.

Каким образом Алла Борисовна узнала о вероломстве своего любовника, Максим так и не узнал, хотя ходили слухи, что она отправила вслед за ним соглядатая, который, вернувшись, расписал всё в ярких пастельных тонах.

Гнев Пугачёвой был страшен. Она обиженно надувала губки, как студентка-первокурсница, и отворачивалась, вздёрнув носик. Молча слушала сбивчивые объяснения мальчика, посмеиваясь в душе. Она и так прекрасно понимала, что привязать к себе Максима навсегда будет невозможно, но он хоть должен был понять, что делать это нужно так, чтобы никто и никогда не узнал.

Понимая, как ему это важно, Галкин несколько часов вымаливал прощение у Аллочки наедине в роскошных апартаментах, и к концу аудиенции её гнев сменился на высочайшую милость.

Бокалы, купленные в ЦУМе в бутике «Фаберже», на ножках из серебра и покрытые золотом 750 пробы, купленные за 174 000 рублей, которые Пугачёва хотела подарить молодому любовнику, достались Филиппу. Но в новогоднюю ночь 2004 года Алла Борисовна широко представила Максима на голубых экранах, всюду появляясь вместе с ним.

И Галкин дал себе зарок: пока прочно не утвердится рядом с мамочкой (как он называл её про себя), никаких девочек около него быть не должно. Тем более что и Аллочка предупредила об этом.

Таким образом, избавившись от второй фобии, Максим Галкин посвятил себя полностью излечению первой.

Увы, сделать это оказалось гораздо сложнее, чем он подумал, и ближайшие шесть лет плодов не принесли. Возможно, из-за того, что и Алла Борисовна до коликов боялась летать на самолётах.

В 2010 году Леонардо ДиКаприо прибыл в Санкт-Петербург на Международный форум по проблемам сохранения популяции амурских тигров и пожертвовал на это благое дело один миллион долларов.

Но запомнился приезд ДиКаприо в северную столицу не форумом, а именно тем, как добирался Лео в Россию.

Первый самолёт, на который сел актёр, потерял один двигатель и был вынужден вернуться в Нью-Йорк. Второй самолёт оказался без топлива и сделал вынужденную посадку в Хельсинки. Но и это не остановило Лео, и он отважно продолжил свой путь.

Эта история потрясла Галкина до глубины души. Максим едва представлял, как у самолёта, на котором он летит, загорается двигатель, и ему становилось до такой степени плохо, что приходилось отпаивать себя валерьянкой.

Решив, что это шанс выяснить, как можно преодолеть страх полёта, Галкин поехал в Санкт-Петербург. К сожалению, эта поездка принесла только смуту.

В отличие от Максима, который прекрасно знал, кто такой ДиКаприо, Лео не имел никакого понятия, кто такой Галкин, и совершенно не понимал, что хочет от него этот странный русский. К тому же Максим обиделся на девушек, которые едва не вешались американцу на шею, фотографировались с ним, получали открытки с автографом и абсолютно не обращали никакого внимания на российского комика.

Но из приезда ДиКаприо Галкин всё же кое-какую информацию получил. Не лично, а из тех же СМИ, которые напечатали интервью с Леонардо. Когда его спросили о том, как он пережил потерю двигателя на лайнере, ДиКаприо ответил: «Это было жутко страшно, но навеяло мне одну интересную мысль. Когда вернусь домой, обязательно пойду и выучусь на пилота, чтобы не бояться никаких поломок в воздухе».

На самом деле Лео так и не пошёл учиться на пилота, а вот Галкин загорелся этой идеей. Правда, ненадолго. Как только он узнал, что для того, чтобы научиться пилотировать воздушное судно, придётся часто и много летать, желание и пыл поубавились.

И вот тут помогла Алла Борисовна. Как-то, когда влюблённая парочка была наедине, примадонна бросила вскользь интересную фразу: «Пожалуй, я сделаю тебе подарок на нашу свадьбу. Приобрету настоящий авиатренажёр. В замке места предостаточно. А то шесть лет живём в грехе».

Но хотя новоявленная супружеская пара и заработала за 2011 год порядка двенадцати миллионов долларов, при покупке игрушки для Галкина столкнулись с серьёзным разлётом цен.

Обдумав всё как следует, Пугалкины решили не тратиться на такой тренажёр, как А-320, на который потребовалось бы несколько годовых совместных зарплат, а приобрели бывший в употреблении, но после капитального ремонта ТУ-154. С полной комплектацией, высоким уровнем реалистичности, и всего лишь за полтора миллиона. И то, уступили по такой низкой цене примадонне по блату.

Но тренажёр, как выяснилось, — это довольно сложная игрушка, играть на которой, просто прочитав инструкцию, невозможно. Для этого требовался специалист-инструктор, который не только прекрасно знал легендарный отечественный самолёт и мог обучить пилотированию, но и для этого ему пришлось бы всё время находиться в замке, так как ездить каждый день за сотню километров охотников не нашлось.

И временно пришлось оставить эту затею.

Замок Галкина и Пугачёвой охранялся профессиональными вояками, и никогда с улицы никого не брали. Но в 2017 году несколько человек покинули резиденцию в силу своего возраста, и по рекомендации друзей приехала любопытная парочка.

Мужчина — сорока пяти лет, и молодая женщина — двадцати шести.

К женщинам-телохранителям Алла Борисовна имела предвзятое отношение, и, вероятнее всего, прибывшие получили бы от ворот поворот. Но выяснилось, что мужчина налетал в своё время некоторое количество часов на ТУ-154 и готов был преподать азы пилотирования Максиму.

Разумеется, их проверили на профпригодность, и начальник охраны остался вполне доволен. К тому же девушка не только качественно махалась руками и ногами, но и великолепно стреляла из разных видов оружия.

И Галкин начал учиться летать. Уже через неделю у него получалось самостоятельно поднять лайнер в воздух (во всяком случае, ощущения были самыми что ни на есть настоящими), сделать несколько кругов вокруг предполагаемого аэродрома и повести самолёт на посадку. И на этом все его умения, даже спустя несколько месяцев изнурительных полётов, заканчивались. Посадить самолёт, как Максим ни пытался, у него не получалось. Он врезался в любое препятствие, где бы оно ни находилось. Казалось, даже если бы он садился в поле, на котором имелось одно единственное дерево, самолёт обязательно направился к нему, словно притягиваемый магнитом.

Это событие произошло в начале 2018 года. Галкин, отыграв все свои концерты, решил отдохнуть в замке некоторое время и сходу, даже не переодевшись, направился к тренажёру. Каково же было его удивление, когда, войдя в помещение, он увидел, что его любимая игрушка ходит ходуном.

Максим дождался, когда тренажёр замер, и тихо, почти на цыпочках, заглянул в него. Внутри находился бывший лётчик и та самая женщина-телохранитель. Говорил мужчина:

— В общем, я тебе так скажу, дорогая моя. Если мне понадобится куда-нибудь лететь, и я увижу за штурвалом тебя, могу сказать одно: я бы выпрыгнул из этого самолёта через иллюминатор и бежал со всех ног. Даже Галкин уже через неделю обучения смог подняться в воздух. Но, — он поднял указательный палец вверх, — если бы я уже находился в самолёте и он терпел крушение, потерял двигатель, свалился в штопор, лучшего пилота, чем ты, чтобы посадить его на землю, я бы не назначил никого. И на основании этих «но» я совершенно не понимаю, почему ты на взлёте таранишь все ограждения подряд, а при посадке демонстрируешь чудеса пилотирования, проявляя невозможную интуицию. И ещё: если у тебя всё ещё имеется желание научиться летать, то нужно выучить все приборы и датчики. Здесь нет спидометра, и педали не различаются на газ и тормоз. Ты меня понимаешь?

В этот момент женщина оглянулась на посторонний звук и увидела Максима. Ожидая грозу со стороны хозяина замка, она поднялась, решив, что это даже к лучшему. Надоело находиться постоянно на одном месте. Уволят — и с удовольствием вернётся в Москву.

Но Максим, на удивление, не стал ругаться, а попросил показать, что это было, из-за чего тренажёр так сильно трясло.

Дождь, отказ двигателя, сильный шквалистый ветер — чего там только не было. И после этого почти полгода Галкин и эта симпатичная женщина-телохранитель летали вдвоём. Он поднимал судно в воздух, летал, кружил, загоняя самолёт в немыслимые углы атаки, вплоть до сваливания, а она выводила их из штопора и, руководствуясь лишь интуицией, сажала самолёт на взлётную полосу.

Подмосковье. Аэродром Жуковский. 26 июня 1977 года, 00 часов 30 минут.

Контрольно-диспетчерский пункт.

Полковник Звягинцев сделал шаг к столу майора и сказал:

— Включи динамики!

Майор щёлкнул тумблером, и в помещение повисла тишина. Десять секунд, пятнадцать. Раздался голос прерываемый треском:

«Борт потерян. Скорость Ту-154 сократилась до 350. Произошёл неудовлетворительный контроль над приборной скоростью. Возможно, в кабине никого нет. Сильный бросок самолёта в сторону, вероятно, при отключении автопилота, а с управления были не сняты усилия триммерами. Выход на закритические углы атаки с последующим сваливанием и креном. Ушёл в грозовые облака. Большая вероятность, что пилот потерял пространственное положение. Больше его не наблюдаю. Полсотни первый».

В динамиках раздался другой голос без шумов и тресков:

«Полсотни первый, отбой».

«Понял, отбой, полсотни первый».

— Так его никто не поражал, — сказал полковник Звягинцев, развернувшись к генералу, — потеряли скорость, пилотов нет, и свалились в штопор. Поэтому самолёт развалился в воздухе.

Генерал пожевал нижнюю губу, глядя на своего заместителя словно стеклянными глазами. Уже разницы не было: сбили или сам упал.

— Ты вот что, Аркадий Николаевич. Возьми вертушку, десяток помощников, если что ещё там отберёшь, и, — он замялся на мгновение, словно подыскивая правильные слова, — собери Катю. Пожалуйста. — Развернулся и пошёл к дверям.

«Собери Катю?» — У полковника пересохло в горле.

Кто же не знает, что если пассажирский самолёт сорвался в штопор и развалился на части от таких перегрузок, то целые тела не долетают до земли. Их разрывает в воздухе. Потом собирают по мешкам руки, ноги. Разлёт возможен не на один десяток километров. Просьба генерала — это отыскать все части тела, которые принадлежали его жене. Каковы шансы? Ноль целых, ноль десятых.

Полковник почувствовал, как голова начинает у него раскалываться пополам. Это несколько суток провести на ногах и проверить все более-менее уцелевшие женские головы.

Голос в динамиках резанул по ушам. Майор до конца успел вывернуть регулятор и обратно не выключил.

Голос был женский, скорее девичий. Злой, усталый. Она ничего не сообщала. Никого не звала. Она пела. Пела знакомую песню.

Звягинцев только совсем недавно смотрел комедию Рязанова, где главные герои, находясь в бане, напились и, обмотавшись простынями, шёпотом исполняли её. Девушка исполняла епесню без всякого аккомпанемента, но очень громко. Так громко, что даже стёкла в рамах начали дребезжать. Почти кричала:

Ощущение, что великан, который пнул наш самолёт, стоит где-то рядом, не исчезло. Но теперь он, обхватив своей мощной ладонью фюзеляж, тряс нас, как консервную банку.

Осознание того, что происходит, пришло почти мгновенно, едва я увидела циферки на спидометре: «350». Как вообще такое могло произойти? Пока занимались болтологией, не заметили, что скорость упала, а теперь, вдобавок, отключился автопилот. И причина его отключения была вполне ясна, во всяком случае, наиболее вероятная. Система автоматического управления находится под туалетом, и если что-то случилось с водопроводом, запросто могло залить. Кто так строит? Хотя инженеру наверняка не приходило в голову, что кто-то выстрелит из пистолета во время полёта, и пуля, пробив тонкий пластик, слегка навредит. А слегка, потому как я заглянула и, не увидев ничего критичного, кинулась выполнять более главное: обезвредить террориста. А потом завертелось так, что напрочь вышибло из памяти проверить утечку.

И скачок в сторону — наглядный показатель отключения САУ.

— Помпаж двигателей, — пробился сквозь общий гомон и рёв сирены визгливый крик Виталика, и я боковым зрением увидела, как он потянулся к штурвалу.

— Сидеть, сука! Пристрелю! — рявкнула я изо всех сил, и он одёрнул руки назад.

И что мы имеем? Авиагоризонт услужливо подсказал, что лайнер пытается задрать нос, потому как двигатели тяжёлые, находятся в хвостовой части и перевешивают, пытаясь затащить в штопор. А ещё крен на правое крыло — 16 градусов, явно вышел из лётных углов атаки. Эффективность элеронов — ноль, рулей — ноль. Подъёмная сила крыла отсутствовала, и циферки высотомера уверенно доказывали, что мы падаем вниз.

— Штурвал от себя! — скомандовала я и, боясь передумать, вдавила его до упора вниз.

— Что ты делаешь⁈ — крик Виталика, вероятно, достиг самой низкой отметки.

Я только краем глаза мазнула по нему. Главное, что ручки свои поджал и не тянул их никуда.

Нос лайнера не шевельнулся, а скорость упала до 330.

— Ну давай, давай, родненький, — прошептала я, внезапно вспомнив, что с высоты 11600 метров при беспорядочном вращении самолёт падает всего лишь две с половиной минуты.

Подобную ситуацию я прогоняла на симуляторе несколько раз ради забавы. В тот момент у меня даже в мыслях не было, что спустя пять лет я окажусь за рулём настоящего ТУ-154 и получу квест в реальной жизни.

Легко это делать на симуляторе, чувствуя себя бессмертным. Лихо и безрассудно выводить огромную махину из штопора, зная, что ничего с тобой не случится, даже если не справишься с управлением. Не упадёшь на землю с одиннадцати километров, и у тебя нет смертельного дедлайна. Две с половиной минуты на всё про всё.

Почему-то вспомнила Салли — пилота А-320, который умудрился посадить свой борт, у которого отказали оба двигателя, на воду и спас тем самым всех пассажиров. У него тоже было всего две минуты на всё про всё. Но у него был опыт, помноженный на сорок лет, а у меня — игра на симуляторе.

Прикинула, что ему сейчас около тридцати, и свой подвиг он совершит ещё не скоро.

Том Хэнкс, который блестяще воплотил образ Салли на экране, несколько дней тренировался на симуляторе, чтобы правдиво отыграть настоящего пилота. А его напарник, видела интервью, вообще учился пилотировать.

Полезла дурацкая мысль в голову, что наши режиссёры, пытаясь создать на экране блокбастер типа «Экипаж», вообще не думают ни о какой реалистичности. Ну хоть бы проконсультировались с каким-нибудь пилотом, но нет, лепят всякую хрень.

Хотя, честно говоря, что можно ожидать, если у них дома настольные книги — романы Фенимора Купера.

Я их читала в далёком детстве и не скажу, что была сильно восхищена описываемыми событиями — часто весьма сомнительными и притянутыми за уши.

Когда меня спросили, откуда у меня возникло такое мнение, я напомнила фразу из фильма: «Завиральная идея».

У американского классика в нескольких книгах написано об этом.

Мне попытались объяснить, что основатель этого выражения — Грибоедов, и в его произведении «Горе от ума» именно с такими словами Фамусов обращается к Чацкому, но не впечатлили.

Во-первых, Грибоедов написал это в 1824 году, а книгу «Пионеры» уже вовсю обсуждали в салонах Санкт-Петербурга на год раньше.

А во-вторых, меня брало сомнение, что перед тем, как начать писать сценарий фильма «Экипаж», кто-то вспомнил про Чацкого. Скорее уж Купера с его неправдоподобными приключениями.

Нос медленно начал опускаться, если верить горизонту. Очень медленно, но, стало быть, лайнер пока ещё был устойчивым, и теплилась надежда, что разгонится, уходя в лётный диапазон скоростей. Крен 18 градусов, и мы по большой спирали принялись нарезать круги. Ну как принялись — особо много не нарежешь.

Один мой хороший товарищ, бывший лётчик, налетал около тысячи часов вторым пилотом и много что рассказывал про свою бурную молодость.

Пришло на ум, что сейчас ему лет пять от роду. Ходит в детсад и знать не знает ни о какой Синицыной, потому как она ещё не родилась, а уж тем более о Бурундуковой, которая пыталась воспользоваться его знаниями задолго до того, как он сам их получит. Каламбур какой-то.

Так вот, однажды они попали в подобную ситуацию и только благодаря командиру и его колоссальному опыту — а он одним из первых лётчиков пересел то ли с Аннушки, то ли с Яка на Ту-154 — выкрутились вполне удачно. Протечка именно в туалете произошла, и самолёт совершил такой бросок в сторону, что едва не расшвырял их по кабине. И крен у них был гораздо сильнее.

И благодаря им у меня были эти знания, и мой мозг, который всегда в прошлой жизни реагировал на изменение обстановки и в считаные секунды ориентировал меня, не подвёл и сейчас, мгновенно восстанавливая всю хронологию действий в этой ситуации.

При отдаче штурвала у них каждый виток приближал самолёт к земле на полтора километра. На третьем витке они не только вывели самолёт на лётные углы атаки, но и вышли из пике.

Я же, пока, упираясь в штурвал, не сводила взгляда со спидометра, который замер на 320-и на короткий промежуток времени и вдруг пополз вверх, заставив меня сделать облегчённый вдох, потому как вероятнее всего не дышала последнюю минуту, ожидая чуда. К тому же пропала турбулентность, заставив всех, кто находился в кабине, громко выдохнуть.

— Триста тридцать, — едва слышно прошептала я, и скорее всего, меня никто в этот момент не услышал, — триста пятьдесят, четыреста, четыреста пятьдесят, пятьсот.

— Виталя, малый газ!

Не совсем впал в ступор, что порадовало. Произвёл какие-то манипуляции и заорал в ответ:

— Малый газ стоит!

Да я и сама это услышала.

А в следующее мгновение моя душа ухнула в пятки. Огромное тело доисторического птерозавра показалось на мгновение, вынырнув из чёрной пелены прямо перед нашим лайнером, и, как прославленный лётчик Алексей Маресьев шёл смело на немцев, двинулось на нас словно на таран.

Хотя, скорее всего, это не птерозавр был, он гораздо меньше, да и размах крыльев у них метров пятнадцать, не больше, если верить профессору археологии.

Этот был невероятных размеров и скорее напомнил удивительный фэнтезийный мир одной моей знакомой писательницы, Эллы Соловьёвой, у которой главными героями произведений были огромные драконы.

Отвернуть самолёт в сторону у меня не было ни единого шанса, да я и не пыталась, а вернее сказать, даже не попыталась, потому как это длилось не дольше секунды, максимум две. Во всяком случае, Виталик успел, заломив руки, прикрыть голову и что-то выкрикнуть. Причём, когда он кричал, силуэт дракона, на боку которого светилось множество белых ярких пятен, исчез.

Самолёт встряхнуло, бросило влево, и кабина завибрировала, сотрясаясь будто в истерике.

Ну хоть недолго, словно дракон взмахом крыла создал турбулентность и снова канул в черноту.

— Что это было⁈ Что это было⁈ — крик Виталика прокатился по кабине.

Вместе с ним раздался женский визг и непереводимый фольклор безопасника. Если вспомнить анекдот и из тирады старлея убрать матерные слова, можно было условно сказать: он единственный, кто молча наблюдал за пролетевшим чудищем.

Но во всяком случае, я поняла, что не у одной меня глюки, а вернее сказать, раз эти глюки посетили всех одновременно, то это и не глюки вовсе.

В то, что нам таки да попался навстречу дракон, вырвавшийся на волю с какого-нибудь секретного зоопарка, от учёных всего можно ожидать, тихо верилось. А с другой стороны, мало ли, а вдруг парк юрского периода вовсе не фантазия режиссёра и на территории СССР где-то существовало нечто подобное под страшным грифом. Выращивали как новое биологическое оружие против стран западного альянса. Были прецеденты.

Однако я больше склонялась к мысли, что мимо пролетел не оживший монстр, а нечто более реальное, во что можно было сходу поверить. А именно: ещё один такой же лайнер, который спешил по своим делам и двигался по своему эшелону.

Мы-то уже как минимум один виток вниз сделали и оказались на полтора, а то и два километра ниже, и это вполне вписывалось в общую картину.

Однако, учитывая, что длилось это какое-то мгновение, с точностью утверждать, что мимо прошёл лайнер, я не могла, да и некогда было.

Передо мной всё ещё стояла задача выровнять самолёт при помощи элеронов и вытащить его из пике, плавно потянув штурвал на себя, что, в принципе, как помнилось, было несложно.

Бросила взгляд на горизонт и застыла на мгновение.

«5 градусов? 5 градусов!»

Да, я помнила, как мой инструктор рассказывал, что если вовремя отдать штурвал от себя и при правильной центровке, воздушное судно само в состоянии вернуться в горизонт, что, мол, это заложено инженерами.

И тут же мысленно поклялась, что обязательно его найду. Не сейчас, конечно, когда ему всего лишь пять лет, а потом, когда вырастет и будет размышлять над будущей профессией. Помогу ему ступить на правильный путь, ведь если бы судьба нас не свела в будущем, этот лайнер в прошлом…

К тому же мне показалось, что именно благодаря дракону или встречному самолёту, который прошёл чуть ниже и правее, возможно, с набором высоты, нас вернуло на горизонт.

Мысли совсем запутались, и я, решив, что об этом подумаю потом, когда окажусь на земле, плавно потянула штурвал на себя.

Вернее, попыталась это сделать. На том авиатренажере, на котором я пять лет назад изгалялась, после капремонта установили гидроусилитель, а вот в 1977 году на ТУ-154 он явно отсутствовал.

Первое впечатление было, что штурвал либо приклеился, либо заржавел. Во всяком случае, он не сделал попытки шевельнуться, хотя я и приложила усилие.

На симуляторе, всплыло в памяти, даже с гидроусилителем, пришлось прикладывать немалую силу, и в тот момент пилотом была Синицына с прокачанным телом и мышцами, которые бугром вставали, когда мы в свободное время устраивали соревнования по армрестлингу между собой.

— Виталик, штурвал на себя! — завопила я, стараясь перекричать шум, стоявший в кабине.

На удивление, все замолкли, и борт-инженер, вцепившись в штурвал, стал мне активно помогать.

Мой инструктор говорил, что во избежание перегрузок вывод самолёта из пикирования нужно делать плавным взятием штурвала на себя.

А он пробовал это сделать не плавно, а рывком? Хотя на новых конструкциях вместо штурвала вообще джойстики игровые стоят, и, вероятно, пилоту никаких усилий вообще не требуется. Потянул слегка, и самолёт послушно повернул в нужную сторону.

У нас джойстиков под рукой не было, и мы изо всех сил упирались, чтобы только сдвинуть штурвал с места.

Я слышала себя, как кричу от натуги, как Виталик издаёт нечленораздельные звуки, а штурвал, как тот воз, оставался на месте.

Кто-то громко спрашивал, чем помочь, но мы и так тянули, вкладывая в это все силы, и мне в какой-то момент вдруг показалось, что штурвал оторвался, а потом пришло осознание, что он сдвинулся с места и плавно двигается на меня.

Именно плавно, и быстрее тянуть его не получалось.

Разыскала глазами горизонт и, поняв, что штурвал уже вполне слушается меня одну и боясь, что Виталик в азарте перетянет его, громко крикнула:

— Руки убрал. Дальше я сама!

Он дёрнулся так, словно я его плетью огрела, но, слава Богу, выполнил приказ. Возможно, потому что боженька был почти рядом и помог донести мою мысль до Виталика.

— Высота! — снова закричала я, боясь оторвать взгляд от горизонта.

Голова Виталика снова дёрнулась, будто я ему нанесла хук справа, но через несколько секунд раздался его ответ:

— Восемь пятьсот!

— Говори всё время, — сказала я, когда он замолчал.

— Восемь триста! Восемь тысяч ровно! Семь восемьсот!

Нос медленно, но уверенно поднимался, выравнивая самолёт по горизонту, и между выкриками Виталика проходило всё больше времени.

— Семь пятьсот, семь двести, семь тысяч ровно!

А ещё через несколько секунд он неуверенно проговорил:

— Шесть восемьсот, — помолчал и повторил, — шесть восемьсот, — и в третий раз, — шесть восемьсот.

Я и сама видела, что мы полностью выровнялись по горизонту, и даже скорость тормознула на 800.

На всякий случай переспросила Виталика, всё ли в порядке со скоростью и не завышена ли она, хотя из своих уроков помнила, что шесть восемьсот — это типичная высота для крейсерского полёта, а значит, мы можем лететь и быстрее.

— Виталик, не сиди истуканом, — напомнила я ему, — связь с землёй давай. Мы больше не падаем, но мы всё ещё в воздухе.

И когда он полез ковыряться в проводах, внезапно, ни с того ни с сего, запела. Наверное, организм так отреагировал на случившееся. А так как из головы вылетели разом все песни, оставив только одну, с которой все отряды в лагере шагали в столовую, её и запела. К тому же, Люся сказала, что это комсомольская песня. Что в ней было комсомольского, я не поняла, но текст мне понравился.

'В дальний путь собрались мы, а в этот край таёжный

Только самолётом можно долететь.

Под крылом самолёта о чём-то поёт

Зелёное море тайги…'

Текст на самом деле я не помнила, но и женщины, и старлей, и Виталик, разбирающийся с проводами, внезапно подхватили слова, и уже я за ними начала подпевать.

Звук двигателей стал гораздо тише, самолёт не трясло, и мы окончательно расслабились, всё громче и громче напевая.

Нашу идиллию прервала Жанна. Она проскользнула в кабину и спросила:

— У нас всё в порядке?

Я обернулась, и так как её взгляд был направлен на меня, кивнула.

— В полном. Летим домой. Сейчас Виталик связь наладит, свяжемся с диспетчером и приземлимся. Никаких эксцессов больше не будет. Поэтому успокойте народ и пообещайте, что доставим всех домой в целости и сохранности. А если и этого будет мало, так ещё и ленточкой обвяжем.

— Какой ленточкой? — голос Жанны дрогнул, а все дружно уставились на меня.

Догадалась, о чём они подумали.

— Ну не траурной, — попыталась я их успокоить, — подарочной, конечно, для любимых жён, мужей и родственников.

Но всё равно некоторое время они продолжали молча пялиться на меня.

Паузу нарушила Жанна.

— А радиолюбители ещё нужны?

— Виталик справится, — отмахнулась я, — сделай мне лучше ещё одну чашечку кофе. Без сахара.

— Такое же крепкое?

— Ага, — подтвердила я.

— Одну минутку, сейчас сделаю, — пообещала Жанна и вышла.

— Ещё одно такое крепкое? — раздался голос Натальи Валерьевны. — Ева, ты представляешь нагрузку на твой неокрепший организм?

Нагрузку! Как раз в данный момент все нагрузки закончились. Я почувствовала, что на мне мокрая блузка, которую можно было выжимать, а сижу явно на мокром сиденье. Вот то были нагрузки, а сейчас организм начал расслабляться.

Я глянула на Наталью Валерьевну и замерла.

Я даже взгляд этот описать никогда не смогла бы: и растерянный, и озабоченный, и удивлённый, и восторженный. И, наверное, если бы я не была занята штурвалом, она бы меня отлайкала не хуже Брежнева, хотя, вероятно, это было бы гораздо приятнее.

Отвернулась на всякий случай, чтобы она ничего лишнего не додумала, глядя мне в глаза. Да и было мне чем заняться.

Пальцы отцепить от штурвала, которые до сих пор его так сжимали, что тыльная сторона ладоней побелела.

Не успела.

Виталик, оторвавшись от своего занятия, сказал:

— А знаешь, что я решил? Если у меня родится вторая девочка, я её тоже Евой назову.

Разрядка нужна была всем, и Виталик нам её обеспечил. После его слов про вторую дочку кабина буквально взорвалась смехом. Женщины смеялись звонкими колокольчиками, старлей выдавал что-то похожее на «бу-га-га». Виталик вытирал выступившие слёзы от смеха тыльной стороной ладони. И я сама хохотала громко и заливисто.

Буквально забыли дружно о критической ситуации.

— Ну а что, — спрашивал инженер, сам ухахатываясь от своих слов, — ещё несколько минут назад мне и в голову не могло прийти, что самолёт не упадёт, особенно когда Ева толкнула штурвал вперёд. У меня даже мысль мелькнула, что она хочет воткнуть нас носом в землю. Я так перепугался, просто ужас. Уже и с Леночкой успел попрощаться, и с дочкой, ещё не родившейся. Столько мыслей в голове летало.

Стюардесса остановилась на пороге, держа в руках знакомую чашечку, и с удивлением оглядывала нас, не понимая причины нашего веселья.

Наталья Валерьевна взяла у Жанны кофе и, кинув взгляд на мои руки, которыми я продолжала удерживать штурвал, спросила:

— А как ты пить будешь? Ты сможешь управлять одной рукой?

Хороший вопрос! Я как-то даже не подумала об этом. Попытаться держать штурвал одной рукой? Ещё одно крутое пике могло закончиться весьма плачевно.

Хлебать из чашечки, которую будет подставлять Наталья Валерьевна? Представила и скривилась.

Виталик, который объяснял Жанне причину нашего веселья, услышав вопрос Натальи Валерьевны, глянул на меня и сказал:

— Так на штурвале пружина. С левой стороны штурвала — тангента под большой палец. Тыкаешь, и штурвал сдвигается на миллиметр в нужную сторону. И даже если отпустишь его, самолёт будет лететь сам. — Его лицо приняло недоверчивое выражение. — А ты разве не знаешь об этом?

— Да откуда? — беспечно отозвалась я, разыскивая тангенту. — Я вообще первый раз в кабине самолёта.

Смех прекратился почти мгновенно. Я нашла тангенту, тыкнула её вперёд и, обернувшись, радостно произнесла:

— Прикольная штука.

На самом деле первое слово произнесла радостно, а вот второе — слегка замявшись, потому как они все смотрели на меня ошарашенно.

— В смысле, первый раз? — Глаза Виталика начали стремительно увеличиваться в объёме. — Но ты ведь только что управляла самолётом. Как ты могла это делать, если ты никогда не сидела в кабине?

— Ну я это, — попыталась я выкрутиться, — с отцом были несколько раз в аэропорту, у него знакомый там работал, и я на авиатренажёре чуть-чуть полетала. Он мне рассказывал, что и как делать нужно.

Не впечатлила. Они продолжали смотреть на меня, даже не моргая.

— Он, знакомый отца, сказал, что я классно захожу на посадку, — они продолжали молчать. Я перехватила чашечку у Натальи Валерьевны и поставила её в подстаканник, который обнаружила, когда искала тангенту. Убедившись, что самолёт продолжает нормально лететь, я снова оглянулась: — Вы не переживайте, мы приземлимся. Я несколько месяцев на тренажёре училась летать. Всё будет в порядке, — и на всякий случай убедительно добавила: — Я обещаю, ничего плохого с самолётом не случится. Нам главное — связь с землёй получить.

Виталик посмотрел на меня так, что я подумала: сейчас пообещает и третью дочку Евой назвать, если родится. Но нет, сглотнул судорожно и полез снова ковыряться с проводами.

Правильное решение. На земле нас, скорее всего, видели и отслеживали высоту и курс, но, учитывая, что по халатности диспетчеров произошла не одна авиакатастрофа, хотелось бы побыстрее связаться хоть с кем-нибудь. Да и Змей Горыныч, пролетевший в непосредственной близости, не давал покоя голове.

Спросила Жанну, как там пассажиры и нет ли паники.

— Сейчас всё в порядке. Хоть и крутят головами в разные стороны, но успокоились. А когда летели вниз, криков было предостаточно. Четверо пострадали, разбили себе лица, когда турбулентность началась, но уже всё нормально. Мы им оказали медицинскую помощь.

Ну да. Шёл разговор о том, что врачи на борту имелись.

Я скользнула взглядом по приборам. Не по всем, а тем, которые знала. По ним и старалась ориентироваться. Высота оставалась прежней, а вот скорость упала до 500. Твою мать, малый газ. Тушка, конечно, ещё тот планер, но я двинула рычаг вперёд. На среднем лететь гораздо приятнее.

На последних словах Жанны оглянулась.

— А где они так умудрились лица себе набить? Подрались, что ли, за место в туалете?

Я не слышала потасовки, да и крики мимо прошли. Мне в кабине шума хватало, чтобы ещё прислушиваться.

— Не пристегнулись ремнями и вылетели со своих мест, — пояснила Жанна, — хотя мы сделали объявление.

— И кто им доктор? Зелёнкой им лица помажьте, чтоб неделю в зеркале видели своё отражение. Может, в следующий раз дойдёт, — отозвалась я и, подхватив чашечку, сделала глоток.

Жанна вышла, а Наталья Валерьевна наклонилась к моему уху:

— Ты сейчас правду рассказывала? Про авиатренажёр. Ты на нём научилась управлять самолётом?

Я кивнула.

— Конечно правду, не переживайте. Мы приземлимся. Я это могу сделать. Меня по поводу посадки хвалили.

Она покачала головой, выпрямилась и снова нагнулась ко мне.

— А как ты думаешь, что это за тень прошла мимо нас? Ещё один самолёт? Мы ведь могли столкнуться?

Я пожала плечами.

— Сначала подумала, что птеродактиль какой-то доисторический, потом на драконов грешить начала. Но, скорее всего, самолёт. Не разобрала. Слишком быстро промелькнуло всё.

— Я тоже подумала сразу, что дракон, — призналась Наталья Валерьевна, — и даже показалось, что он крыльями взмахнул. Тебе не показалось?

Я оглянулась, нахмурив брови. Вроде девочка большая, а в драконов верит. Или в самом деле взмахнул.

Пожала плечами и вновь глянула на приборы. Ага. Высота 6750. Тыкнула тангенту вниз. Незачем её менять. Если нас отследили, пусть видят, что у нас всё под контролем и идём на одной высоте.

— Виталик, что у тебя? Ты связь сделаешь в конце концов? Или так и будем летать, пока топливо не закончится?

Он что-то промычал невразумительное. Во рту фонарик, которым подсвечивал себе, вот и не разобрать.

А вообще, освещение приборов в самолёте гораздо лучше, чем на тренажёре. Там какой-то фосфоресцирующий свет был и резал глаз, а здесь — тёплый белый и без бликов. Кроме какой-то хрени прямо в центре приборной доски. Что-то командирское. То ли локатор, то ли блокиратор, или что ещё в рифму. Не помнила. Нашла ещё один знакомый тумблер — регулировка педалей. Но я, вероятно, с командиром одного роста была, и он не толстый, а скорее худой, так что всё вполне устраивало.

Рядом с подстаканником обнаружила микрофон для внутренней связи с пассажирами, но работает он или нет, не стала проверять. Если что, пусть им объявление стюардессы делают. Нашла переключатель стеклоочистителя, а всё остальное, если и знала, то не помнила.

Подмосковье. Аэродром Жуковский. 26 июня 1977 года, 00 часов 32 минуты.

Контрольно-диспетчерский пункт.

Странный звук заставил меня встрепенуться. То ли бормотание, то ли треск — и шёл он из наушников, которые висели у меня на шее.

Мгновенно напялив их, я едва не взвизгнула от радости. Сдержалась, чтобы не перепугать окружающих.

— 6715, вы меня слышите? Борт 6715, ответьте.

Голос был монотонным, словно робот повторял один и тот же текст.

— 6715, вы меня слышите? Борт 6715, ответьте.

— Слышу, слышу, — радостно проговорила я в микрофон, подмигнув Виталику, — я борт 6715, слышу вас хорошо. С кем я говорю? Надеюсь, не какой-то радиолюбитель? Диспетчер авиалиний или кто-то вроде него?

Все, кто находился в командно-диспетчерском пункте, оторвались от своих занятий и оглянулись на майора Короткова, который поднял руку вверх, привлекая к себе внимание.

Полковник Звягинцев тут же оказался рядом, показывая знаками, чтобы майор продолжал разговор, тем более что и на борту забеспокоились пропажей связи.

В наушниках наступила тишина, и я, зыркнув на Виталика, зашипела на него:

— Опять ничего не слышно, в чём дело?

Он, собираясь было упаковать свою конструкцию, замер и принялся снова разматывать.

— Я всё соединил, только что ведь была связь.

— Была, а теперь опять нет, — огрызнулась я, но тут же опять расплылась в улыбке, услышав голос:

— 6715, слышу вас. КДП на связи.

— Ну, слава тебе, Господи! Ты там не вздумай отключиться. Нам как бы аэродром нужен. Пора эту бандуру приземлить где-нибудь, и желательно поближе к Кремлю. Так что сориентируй, что куда, а то здесь ни одного указателя нет.

Майор оглянулся на Звягинцева и, подбадриваемый его кивками, спросил:

— 6715, у вас всё в порядке?

— Пока в порядке, — раздалось в динамиках, — но ты вместо того, чтобы интересоваться нашим здоровьем, лучше бы помог долететь до Москвы, пока у нас топливо не закончилось.

Снова прошла пауза в полной тишине, словно диспетчер отключал связь, чтобы с кем-то переговорить. А потом этот дистрофик спросил:

— 6715. А куда вы держите курс?

Вот как можно сажать такого тугодума на такую ответственную работу? Куда мы курс держим? Только что нормальным русским языком объяснила, что в Москву летим.

— Слушай, диспетчер, — решила всё же уточнить, а то вдруг у них пересменка и мне кто-то другой вопросы задаёт, — ты тот же, который в начале со мной разговаривал, или это ты только что подсоединился?

— 6715. Я тот же и буду с вами говорить до конца.

До конца? Что-то мне совсем не понравилась эта формулировка. Что он имел в виду? До какого конца? Решила уточнить:

— Слышь, диспетчер, а тебя вообще как зовут?

Опять пауза. Специально так делал или попка-дурак, а главный рядом стоял и подсказывал? И что за интриги?

Майор Коротков глянул на полковника, и когда тот дал отмашку, представился.

— 6715. Василий Иванович.

— Слушай, Чапаев, — раздалось в ответ, — повторяю последний раз. Если ты глухой, позови кого-нибудь другого. Я лечу в Москву, мне нужно в Кремль. Так что ориентируй меня.

— 6715. Для того чтобы вас ориентировать на аэродром, мне нужно знать, что происходит на борту.

Захотелось выматериться. Дождалась связи, называется, и этот напыщенный индюк, который диспетчер, создаётся впечатление, что и не диспетчер вовсе, а в самом деле какой-то радиолюбитель. Но так как альтернативы не было, пока, во всяком случае, сказала:

— На борту произошло небольшое ЧП, но конфликт локализован. Самолёт в порядке. Что ещё нужно? Может быть направите нас в нужную сторону?

— 6715. А зачем вам в Кремль? — тут же поинтересовался голос на другом конце.

Придурок, как его ещё назвать? Но пока ещё не совсем закипев, ответила:

— На награждение. За все мои геройские подвиги меня везут в Москву на награждение. Сам Леонид Ильич награждать будет.

— 6715. Подождите пару минут, — ответил голос, и в наушниках наступила тишина.

— Да ты идиот конченый! — возмутилась я. — Мы что, на прогулке? Мы на реактивном самолёте вообще-то летим. Ты знаешь, где я буду через пару минут?

— Виталик, — оглянулась я на инженера, — что у нас с топливом?

— Двенадцать тонн ровно, — тут же отозвался он.

— Ты что, издеваешься? — рявкнула я в ответ. — Какая мне разница, сколько у нас топлива?

— Но ведь ты сама спросила, сколько у нас топлива? — округлил глаза Виталик.

— Я спросила, что у нас с топливом? Я имею в виду, на какое время нам его хватит? В смысле сколько самолёт ещё сможет продержаться в воздухе до посадки?

— А-а-а, на два часа приблизительно.

— Два часа, — повторила я за ним. — Ну то есть время пока терпит. Хотя если этот придурок-диспетчер продолжит выяснять, куда мы летим и зачем мне нужно в Кремль, может и не хватить. Ты вообще уверен, что соединил провода правильно? С кем я разговариваю вообще?

— Весело у вас, — внезапно сказал кто-то басом мне в ухо. — Баба за рулём. Охренеть.

— А ты ещё кто? — поинтересовалась я, а так как никто не ответил, снова оглянулась на инженера. — Виталик, кто это был?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может, с мимо проходящего самолёта кто-то нас услышал и влез в разговор.

— 6715, — раздался голос диспетчера. — Вы сказали, что вас везут на награждение в Москву. А вы можете сказать, кто вы? Пассажир?

— Разумеется, пассажир, — гаркнула я в ответ.

— 6715. Бурундуковая Ева Илларионовна? — снова спросил тот же голос.

— О, — удивлённо ответила я. — Страна знает своих героев в лицо. А ты, Чапаев, вообще кто на самом деле? Откуда знаешь как меня зовут?

Незнакомец мой вопрос проигнорировал и продолжил допрос:

— 6715. Если вы пассажир, что вы делаете в кабине пилотов?

Помнится, пару раз прослушивала разговоры авиадиспетчеров с пилотами. В интернете такого добра хватало. Всё было коротко и по существу. А тут целую лекцию мне зачитывали вместо того, чтобы сообщить, куда нам нужно: направо, налево, прямо. Как в старом анекдоте: зюйд-зюйд-вест.

— С тобой разговариваю. И что ты заладил каждое предложение начинать: «6715»? Я знаю, что мой рейс 6715, и не обязательно каждый раз мне об этом напоминать.

— 6715. Что с командиром воздушного судна? — продолжил он, словно и не услышал, что я ему ответила.

Ну и с кем я разговаривала? Сомнительно, что с авиадиспетчером. Не иначе контора подсоединилась после сообщения от старлея. Да хоть чёрт с рогами! Дали бы направление, а потом и болтали на неопределённые темы.

— Спит. Второй пилот ему что-то вколол, и, кстати, на борту несколько врачей имеется, и все они пришли к выводу, что командиру и штурману срочно нужна медицинская помощь, а иначе они дадут дуба и даже не будут знать, от чего коньки отбросили. И сразу скажу, потому как вижу твой следующий вопрос: второй пилот трубочку тоже не возьмёт, — я отмахнулась в очередной раз от Натальи Валерьевны, которая всеми силами пыталась привлечь моё внимание. — Он уже склеил ласты, лежит в хвосте самолёта и не дышит.

Пауза продлилась не меньше минуты.

— 6715. А кто тогда в данный момент управляет самолётом?

«Вот ты тупой, сука!» — чуть не ляпнула ему в ответ, но как прикажете с ним разговаривать? Я ему про Ивана, он мне — про болвана.

— Я управляю, — едва сдерживаясь, ответила я, — потому как выяснилось, единственная на борту, кто имеет навыки пилотирования. И давай закончим играть в загадки. За штурвалом буду я до полной посадки самолёта. Я ясно выражаюсь?

В этот момент я едва не поверила в то, что барон Мюнхгаузен существует на самом деле. Облака, словно кто-то веником разогнал в разные стороны, и я увидела вдали огни большого города.

Возможно, Москва сверху должна выглядеть более объёмно, но это в XXI веке, а в 77-м году, может, и была такой. Ещё бы отыскать Внуково или Домодедово. И диспетчер бы не задавал дурацкого вопроса: «Куда мы летим?», а завёл бы нас на полосу. Если он диспетчер.

Да и снижаться нужно в таком случае. Вот только одна проблема: около аэропорта всегда много самолётов, и на посадку заходят по очереди. Это не симулятор. Там снизился — и перед тобой сразу аэродром, и никакой очереди. Ты первый и единственный, и заход по прямой, потому как и взлётка перед тобой возникает из ниоткуда. Возможно, имеются симуляторы и другого плана, но мне с ними сталкиваться не приходилось.

А что будет, если я начну заходить ещё с кем-то или на встречу попрёт какой-то борт? Как говорил персонаж Милы Йовович в «Пятом элементе»: будет большой бадабум.

— Справа прошли большой город, — оглянувшись, сказал Виталик.

— И впереди большой, — добавила я. — Слышь, Чапаев, ты можешь разогнать самолёты в разные стороны, чтобы я пошла на снижение? Впереди наблюдаю город, и, честно говоря, мне бы хотелось оказаться на земле.

Майор Коротков перевёл взгляд на полковника Звягинцева и отключил рацию.

— Справа у них Смоленск, а прямо, я так понимаю, наблюдают Витебск. И, судя по разговору, в Стокгольм никто из них не торопится. Похоже, они действительно просто сбились с курса, но как разговаривать с этой ненормальной, ума не приложу. Она в самом деле сможет посадить самолёт?

Полковник ответить не успел. В динамиках раздался мужской голос:

«Ева, у нас курс 290. Мы летим на запад!»

«В смысле на запад? Каким образом? Ах ты ж чёрт! Мы когда витки по спирали накручивали, тогда и сбились. Самолёт вышел из пике, и дальше мы пошли по прямой. То-то навигатор хрень показывает вместо маршрута. Боцман, блин! Ну ладно, я первый раз в кабине, но ты должен был заметить, что мы летим неизвестно куда. Что это тогда перед нами? Если Витебск, то справа Смоленск?»

«Я рацию делал», — попытался откреститься от обвинений мужской голос.

— Как она определилась с местоположением быстро, — задумчиво проговорил Звягинцев, — почти мгновенно. Словно летала по этой трассе не один раз и наблюдает на земле знакомые ориентиры.

— Рацию он делал, Чиполлино. Слышь, Чапаев, умный, да? Вместо того чтобы двести раз спрашивать, куда мы летим, лучше бы сориентировал и сообщил, что самолёт держит курс в жопу Европы. Давай отвечай, диспетчер недоделанный! У меня высота 6800. Я даю крен налево пять градусов и разворачиваюсь до курса 90. Так и пойду, пока не наткнусь на свой маршрут. Хочешь и дальше играть в молчанку — можешь продолжать, но с тобой или без тебя я посажу эту грёбаную железяку. Просто с тобой было бы легче. У любого аэропорта куча самолётов. Представляешь, что будет, когда я пойду на посадку без очереди? А если ты и дальше будешь мне палки в колёса вставлять, клянусь, я найду тебя и ноги вырву.

«Так может быть, в Витебске сядем, раз он перед нами? Зачем ещё куда-то лететь?» — спросил женский голос.

«Нет, не сядем, там взлётка грунтовая. Маленькие самолёты садятся. Я на Ан-24 летал в Витебск. Новый аэропорт строится, но в каком состоянии полоса, не знаю. Да и кто нам включит посадочные огни?» — ответил тот, которого называли то боцман, то Чиполлино.

«А Смоленск? Тот, что мы пролетели? Если развернуться и сесть?» — снова спросил женский голос.

«А про Смоленск я не знаю. Я туда не летал. Да и вообще, мы не можем утверждать, что впереди Витебск, а справа Смоленск. А вдруг это просто разросшиеся посёлки? Какой величины там взлётная полоса? ТУ-154 — большой самолёт. Нам нужна длинная. А учитывая, кто у нас пилот, нам нужна очень длинная. Хотя бы 2500 метров».

«А ещё лучше — десять километров», — сказала та, которую звали Ева.

Звягинцев кивнул Майору Короткову и сам сел на его место.

— С вами говорит заместитель руководителя полётов. Убедительная просьба: в конце каждой фразы называйте номер своего рейса во избежание путаницы с другими бортами. Говорите короткими фразами. Ко мне так же, во избежание путаницы, обращайтесь каждый раз: КДП1.

«Ну наконец-то. Хоть одно доброе слово за сегодня, — обрадовалась я, услышав чёткий командирский голос. — Даже захотелось сказать: 'Настоящий полковник». Вспомнила наставление и сказала:

— КДП1. Крен пять градусов влево, иду на разворот, пока не выйду на курс 90. Высота 6800, — и, вздохнув, добавила: — 6715.

— 6715, понял вас. Выполняйте разворот до курса 90. Высоту не меняйте. КДП1.

Но и стало ясно. Типа разговора по рации: приём, отбой. Только наш отбой, вероятно, был потерян благодаря второму пилоту.

Можно было крен и больше дать, конечно, чтобы быстрее завершить разворот, но, честно говоря, после сваливания на крыло и орущей сигнализации такое желание отсутствовало напрочь. Лишние 50–60 километров на юг особой погоды не должны были сделать, и до Москвы добраться можно будет за какой-то час. Только на маршрут выйти. А там нас зам замом уж точно ориентировать начнёт.

Оторвать руку от штурвала не решилась, чтобы показать кулак горе-инженеру, но, дай Бог, приземлимся, и решила, что обязательно выдам волшебный пендель. На всякий случай, чтобы не забыл, как дочку назвать.

Прошло около пяти минут или около того. Виталик сообщил, что курс 90, и я с облегчением вернула штурвал в исходное положение, после чего поочерёдно стала сжимать и разжимать пальцы. И на всякий случай доложила:

— КДП1. Курс 90. Высота 6800. 6715.

— Как думаешь, она действительно сможет посадить 154? — спросил генерал у Звягинцева, когда тот отключил рацию. — Настроена решительно, но её слова: «Впервые сижу в кабине самолёта», особого энтузиазма не добавляют.

— Не знаю, — покачал головой полковник и перевёл взгляд на планшетиста, который, стоя за стеклом, наносил координаты самолёта в зеркальном отражении. — Судя по всему, борт действительно пошёл на разворот. Но отправлять на Москву лайнер, которым управляет несовершеннолетняя девчонка, я бы не рискнул. Пусть садится здесь, к тому же к ней появилось очень много вопросов.

— Я не о том, — возразил генерал.

Полковник Звягинцев пожевал нижнюю губу и наморщил лоб, на котором мгновенно возникли четыре глубокие борозды.

— С одной стороны, дёрганная, нервная, с другой — ощущение, что полностью контролирует ситуацию. Не нужно забывать, что пилотов на момент сваливания в кабине уже не было, а на месте КВС сидела именно она. Значит, она его вывела из штопора. Звучит неправдоподобно и фантастично, но приходится принять именно эту версию, хоть кол на лбу теши. Где шестнадцатилетняя девчонка могла научиться пилотировать? Вернутся истребители — узнаем подробности. Но ситуация в целом напрягает. В Кремль ей нужно на награждение. С её-то боевым списком.

«КДП1. Курс 90. Высота 6800. 6715», — раздался голос в динамиках.

Полковник снова глянул на стекло планшетиста и, щёлкнув тумблером, подтвердил:

— 6715. Понял. Курс 90. Высота 6800. Не меняйте курс и высоту до особого распоряжения. КДП1.

«КДП1. Поняла. Не менять курс и высоту. 6715», — донеслось в ответ.

Я надула щёки и шумно выдохнула. Читала, что таким образом в мозг поступает дополнительно кислород. Враки, наверное, но даже не веря, иногда проделывала это упражнение на авось.

Вспомнила, что Наталья Валерьевна пыталась мне что-то втереть, когда я ругалась с диспетчером, хотя какой он, на фиг, диспетчер! Идиоту понятно, что нами занимаются не гражданские авиаперевозчики. Вероятнее всего, КГБ. А напряглись, когда я заявила, что хочу в Кремль, а у нас курс на Стокгольм. Но то, блин, явление! Заладил как попка: «Зачем вам в Кремль, куда вы летите?» Сразу бы представился: «Вот, мол, я майор КГБ, судя по голосу, а по мозгам — капитан. Рядом генерал стоит, и их высокопревосходительство желает знать, почему у вас курс на заграницу». И всё было бы ясно. Раньше бы обратили на это внимание.

Я оглянулась на Наталью Валерьевну и спросила:

— Что-то случилось?

Взгляд как у покойницы. На меня смотрела не отрываясь. Видимо, её опыт психиатра дал трещину со всеми вытекающими.

Я представила количество людей, которые войдут в состав комиссии по расследованию данного инцидента, и сама едва не расстроилась.

Начнут искать знакомого папочки, который меня на симуляторе катал. А в Кишинёве в аэропорту в 1975 году стоял такой? Хотя в 1974 году, Люся рассказывала, отгрохали новый аэропорт к приезду Брежнева. Они ещё всем классом выстроились вдоль улицы Роз и махали Генсеку, когда тот в открытом автомобиле проезжал мимо. А он стоял и ручкой отвечал на приветствие. 154-й симулятор вряд ли, а вот 134-й должны были воткнуть обязательно. Даже любопытно стало, какой компьютер был у тренажёра. Ламповый, что ли? Как у Шурика в «Иван Васильевиче» машина времени. Отдала бы последний рубль, чтобы глянуть на такое.

Ни одного приличного слова не смогла подобрать, чтобы выразить свои эмоции.

Наталья Валерьевна покачала отрицательно головой.

— А что вы мне хотели сказать, когда я с диспетчером ругалась?

— Уже ничего, — отмахнулась она.

А голос, словно полдня просидела в проруби, попивая ледяное пиво.

Я не стала настаивать, чтобы не вгонять в краску Наталью Валерьевну. Она хоть и встала на мою сторону изначально и, считай, доверила свою жизнь малолетке, но её внутреннее «я», небось, вопило от того, что она делает нечто невразумительное. Будь я на её месте, вероятно, чувствовала бы себя не лучшим образом.

Могла бы читать она мои мысли — наверняка пришла бы в ужас. Как сказал бы прапорщик Тыгляев: «Ты ведёшь себя совершенно пофигистически».

Но у меня и было такое состояние. Удастся посадить самолёт — прекрасно, хотя потом меня ждало бы большое жюри. Не удастся — и флаг в руки. Никому не придёт в голову допрашивать труп. Соберутся, конечно, в энном количестве и будут гадать на кофейной гуще. Если кофе нормальный при этом пить будут, а если растворимый — то и подсказок не будет на дне чашек.

По непонятной причине была уверенность, что при любом исходе со мной ничего не случится. Перед комиссией выкручусь, а в случае неудачной посадки, что, конечно, имело место быть, как любили поговаривать вояки, тоже ничего не случится. Переберусь в новое тело, и всего делов.

Жалко, конечно, пассажиров, но не я это затеяла. И если бы в самолёте был пилот, с удовольствием уступила ему место. Однако имеем то, что имеем. Бороться за их жизни я, разумеется, собиралась до самого конца, а уж каким он будет, этого, наверняка, не знал сам Господь.

Отвернуться не получилось. Взгляд скользнул мимо Екатерины Тихоновны, которая, нагнувшись вперёд, тоже пыталась контролировать меня пустым взглядом. Ну да, Наталья Валерьевна, беседуя со мной, сделала свои выводы, которые как нельзя кстати помогли в трудной ситуации, а вот Екатерина Тихоновна была в явном шоке от моих действий.

Пилота застрелила, сообщницу убила, самолёт из пике вытащила. Пилотирует. Какие ещё дьяволята витают в голове школьницы, которая ещё вчера лихо отплясывала на танцах?

За спиной Екатерины Тихоновны столпились четыре бортпроводницы во главе с Жанной. И если Жанна уже смирилась (не факт), с тем, что управляет лайнером злобная пассажирка, с которой лучше не спорить, то остальные явно чувствовали себя не в своей тарелке. Особенно девчонка лет девятнадцати, с короткой стрижкой, заплаканными глазами и перепуганным взглядом. У неё, по всей видимости, душа ухнула в пятки и показывать оттуда нос совершенно не желала.

Увидев, что я остановила свой взгляд на ней, она негромко пискнула и заговорила тоненьким голоском, обращаясь ко мне на «вы», хотя прекрасно видела, что я гораздо моложе:

— Скажите, пожалуйста, вы ведь не разобьёте самолёт вместе с нами? Вы ведь его посадите, и с нами ничего не случится? Моя мама очень сильно болеет, и она не переживёт, если со мной что-то произойдёт.

Я ободряюще улыбнулась.

— Самое страшное уже позади. Мы больше не падаем, а нормально летим. С нами связались с земли, и они отслеживают наш маршрут. А приземлить этот самолёт не сложнее, чем припарковать автомобиль у торгового центра «Афимолл», можете мне поверить.

Стюардессы слегка недоумённо переглянулись, но, видимо, мой ответ их всё же удовлетворил.

— Жанна, — окликнула я старшую бортпроводницу, когда они потянулись к выходу.

— Ещё кофе? — тут же встрепенулась она.

— Нет, — я махнула рукой, — чуть позже, когда на посадку пойдём. Я напомню. Скажи этой девочке, чтобы личико помыла и не вздумала реветь. Всё прекрасно. И к пассажирам с таким лицом чтобы не вздумала выходить.

— Скажу, — пообещала она.

— И что там в туалете? Сильно протекло?

— Я ничего не нашла, но воду всё равно перекрыла и кабинку заперла.

— Замечательно, — кивнула я, ещё раз улыбнувшись, — и ведите себя среди пассажиров спокойно, естественно. Паника среди них нам совершенно не нужна. Ни дай Бог, начнут бегать по салону и дестабилизируют вес самолёта. Это на данный момент самое страшное, что может произойти, и это зависит целиком и полностью от тебя. Вас шестеро, и надеюсь, вы прекрасно с этим справитесь.

— Конечно, — кивнула Жанна в ответ, — в салоне всё спокойно. Только интересуются, когда мы будем в Москве.

— Скажи, что пришлось обходить грозовой фронт и сильно отклонились от курса, но в течение ближайшего часа мы обязательно приземлимся. Никто не должен нервничать.

— Спасибо, — Жанна вздохнула, как человек, которому следует выполнить нечто неприятное, и вышла из кабины.

А я опять поймала на себе четыре пары глаз. Раскрытые и удивлённые.

— Что-то не так? — поинтересовалась я, разглядывая каждого по очереди.

Наталья Валерьевна прокашлялась и спросила своим обычным голосом:

— Ты удивляешь меня каждую минуту. Кто ты на самом деле?

Я сморщила носик, попытавшись создать на лице вопросительное выражение, и переспросила:

— В каком смысле? — А для большей убедительности осмотрела себя.

— Я вижу перед собой девочку, школьницу. Даже немножко растерянную, вот как сейчас, когда я спросила: «Кто ты?» Но не могу представить тебя в тот момент, когда ты садишься в горящий бензовоз. Я не могу представить, как ты избиваешь милиционеров. Я до сих пор вижу твоё лицо, каким оно было, когда ты направила самолёт в землю. Холодное, жёсткое и совершенно бесстрастное. Словно ты это делала уже не однажды. Мне хотелось кричать, когда самолёт внезапно ринулся вниз, остановить тебя, но я увидела твоё лицо. Никаких эмоций. Ты как будто выполняла работу, которую привыкла делать каждый день. А буквально за минуту до этого ты приказала всем пристегнуться. Ты каким-то образом предвидела катастрофу, и именно это спасло нам всем жизнь. Твоё предвидение и твои навыки пилотирования. И я не сомневаюсь в том, что не окажись ты в тот момент в этом кресле — мы бы все погибли. И это всё совершенно не вяжется с тем, кого я вижу перед собой.

Наталья Валерьевна замолчала, продолжая рассматривать меня цепко и внимательно.

И что ей ответить?

Просто пожала плечами.

— Вспомнила, как товарищ отца рассказывал про подобную ситуацию. И первое, что нужно сделать, — отдать штурвал от себя, чтобы набрать скорость, без которой самолёт слушаться рулей не будет.

— Вот про что я и говорю, — сказала Наталья Валерьевна, — нормальная девочка не сядет в бензовоз. Она хладнокровно не будет стрелять в человека, а потом вести себя так, словно и не было ничего. Она не будет сопротивляться милиции и уж тем более забудет про все свои навыки, когда самолёт начнёт падать. Она не будет говорить взрослым женщинам, чтобы заткнулись, сидели и не отсвечивали. Что это за выражение вообще такое? И уж, конечно, она не будет называть диспетчера авиалиний облезлой собакой и грозить переломать ему все конечности.

Я сама закашлялась. Ну да, я помнила, что мысленно что-то про себя бормотала, но ведь не вслух? А с другой стороны, хорошо, не матами их обложила, а ведь могла. Опять стала думать громко? Но это, вероятнее всего, стресс так сработал.

Я почувствовала, как мои брови взметнулись вверх.

— Наверное, нервничала в тот момент, а вы говорите, без эмоций. Оказывается, вон их сколько было, а я и не заметила. Ну, вы меня простите, конечно, у меня и мыслей не было вас обидеть. Стресс. Машинально ляпнула.

В кабину вернулась Жанна. Я метнула взгляд по приборам и снова оглянулась, так как взгляд бортпроводницы не предвещал ничего хорошего, и спросила:

— Что-то случилось?

Жанна крепко сжала правой рукой пальцы на левой. С треском, аж до меня долетело.

— Пассажиры опять нервничают. Мы уже по графику должны были приземлиться.

— Так про грозовой фронт им сказать, — ответила я, не совсем понимая её волнение. До сих пор ведь было вроде как в порядке.

— Они начали спрашивать, кто посадит самолёт, если оба пилота этого сделать не смогут. Снова вспомнили про стрельбу и занервничали.

— Ну так скажи им, что в самолёте был ещё один пилот, который возвращается из отпуска домой. Вот он и принял на себя обязанности рулевого.

Жанна снова помялась.

— Пассажиры требуют доказательств, что самолёт не захвачен и мы действительно летим в Москву. И хотят видеть пилота, который это подтвердит.

Опомнились. Пока было страшно, сидели как мыши, а теперь отошли от стресса, и требуют они. Но хочешь не хочешь, эту проблему следовало зарубить на корню, а то в самый ответственный момент попрут на абордаж, увидят меня за штурвалом и устроят панику.

Когда автопилот отключился и самолёт швырнуло в сторону, мне и в самом деле показалось, что завоняло проводкой, а Бумбараш, то бишь инженер, ведь начал орать, что мы горим. И я сразу так подумала, пытаясь сообразить, в каком месте. На двигатель грешить начала, причём на правый, когда нас именно вправо и закручивать начало.

Пока самолёт доберётся до маршрута, времени ещё хватало, да и в туалет следовало сходить до того, как пойдём на посадку. Ещё один такой кофе в мочевой не войдёт, если не опустошить тару. Тут главное, чтобы инженер с перепугу штурвал не начал крутить, пока отсутствовать буду.

На всякий случай бросила пробный шар в Екатерину Тихоновну. Она и одета была представительно, и не сипела, как Наталья Валерьевна, хотя возрастом выглядели одинаково. Старлей слишком молодо смотрелся для крутого пилота, да и зарекомендовал себя с не лучшей стороны, размахивая пистолетом и пугая народ. Ему бы корочкой помахать перед зрителями и подтвердить, что всё идёт по заранее спланированному плану. И Наталья Валерьевна, если что, своей корочкой подтвердит и успокоит пассажиров. Психолог она или где? А вот Екатерину Тихоновну представить как ту самую, возвращающуюся из отпуска домой и отлетавшую на таких самолётах немереное количество часов.

— Я⁈ — Екатерина Тихоновна охнула, будто я её чем-то огрела тяжёлым, а не просто попросила выйти к пассажирам и, широко улыбаясь, рассказать, какой она бравый пилот. К тому же Жанна её так и представит.

— Ага, — кивнула я, — вы лучше всего подходите на эту роль. Главное — улыбайтесь. Пассажиры на улыбку реагируют вполне адекватно.

— Пассажиры не отреагируют адекватно, узнав, что самолёт будет вести женщина, — возразила Екатерина Тихоновна. — В СССР нет женщин-пилотов таких лайнеров.

— А вот тут вы не правы, — рассмеялась я, — Литюшкина Нина Васильевна сейчас летает как раз на ТУ-154 вторым пилотом, а возможно, и командиром. Читала о ней в «Комсомольской правде». Наверняка кто-то из пассажиров тоже слышал. О ней много писали.

— Батюшки! — бабулька лет семидесяти, сидевшая за бородатым мужиком, всплеснула руками. — А я всё думаю, кого же ты мне напоминаешь, деточка.

Ничего так бабулька, вполне упитанная, с огромным цветастым платком, который полностью закрывал ей волосы. Как у Рады из фильма «Табор уходит в небо», Я изначально подумала, что она цыганка, хотя кожа совершенно не соответствовала. Загорелая, отдохнувшая, но вроде не цыганистая.

Ещё мысль проскочила: крепкая бабушка. Перенесла критическую перегрузку с неплохим «G» и давление испытывала не маленькое, а поди ж ты, чувствовала себя вполне комфортно и даже улыбалась, оглядываясь на остальных пассажиров.

В двадцатых годах следующего века женщины в её возрасте, если бы и не крякнули, когда их в кресло вдавливать начало, то на ближайшие несколько лет забыли, что такое улыбка, и срочно нуждались в собеседовании с Натальей Валерьевной. В успокоительных укольчиках и прочем. А эта ничего, вполне бодренькая и весёлая. И меня «деточкой» назвала. Вот что значит продукты без ГМО. Всё натуральное.

— Бехтерев микстуру изобрёл, — сказала Наталья Валерьевна, размышляя о чём-то своём. — Она оказывает успокаивающее действие на центральную нервную систему. Не слышала? Я пожала плечами.

— Нет.

Слышала, на самом деле. Но в XXI веке это был устаревший препарат, вместо которого использовали гораздо более безопасные и намного эффективнее. И, честно говоря, я так и не поняла, о чём думал уважаемый профессор, когда ляпнул, что диагноз Ленина смертелен. Да ещё и озвучил его: «Сифилис мозга». Да у него самого был сифилис мозга, если додумался об этом сообщить окружению вождя. Или не понимал, что за эти слова его тут же на месте грохнут?

— Но я имела в виду не профессора медицины, а его внучку.

— Про внучку тем более не слышала, — рассмеялась я, стараясь вести себя абсолютно естественно, — она тоже школьница и тоже села в бензовоз?

Наталья Валерьевна поморгала.

— Нет, она как раз и есть академик, — Наталья Валерьевна помолчала около минуты, после чего продолжила: — Я читала несколько её работ и сейчас вспомнила кое-что. Скажи, Ева, у тебя не бывает такого, — она снова сделала паузу, словно размышляя, спрашивать или нет, но в конце концов продолжила: — Не бывает такого, что ты представляешь себя кем-нибудь? Я имею в виду в особо напряжённый момент жизни, как, например, когда садилась в горящий бензовоз.

— Так вы меня уже об этом расспрашивали, — напомнила я, — в Черноморском, забыли? Когда интересовались, кто такая Синицына? Я ведь вам говорила, что да, мне нравится эта героиня из книги «Оля». И я иногда спрашиваю себя, как бы она поступила. Да, хочется быть похожей на неё.

— Я помню, — подтвердила Наталья Валерьевна, — но я говорю не об этом. У тебя не появляется внезапно нечто необъяснимое? Силы откуда-то берутся, навыки? К примеру, в том случае — владение управлением КрАЗом?

Ах, вот куда повело Наталью Валерьевну. Но во всяком случае, это подтвердило мою мысль. Книга «Зазеркалье» уже написана Бехтеревой, вот только для простых людей она будет за семью печатями ещё почти двадцать лет. А работники КГБ, возможно, только психиатры, работающие в этой структуре, активно изучают её творения. И не только изучают, но и верят, что это возможно.

Ну а что? Немцы ещё до Первой мировой войны находились под влиянием эзотерических идей. Особенно большую роль в этом сыграло оккультное Общество Туле. Возможно, Бехтерева и сама состояла в каком-нибудь обществе, только, разумеется, не Туле. У немцев это переросло в партию НСДАП. А кто может утверждать, что в СССР нечто подобное не переросло в КГБ?

Как говорил один мой знакомый товарищ оттуда: «Рассекречено в XXI веке менее одного процента, а многие документы просто уничтожаются, чтобы никому в голову не могло прийти повторить этот эксперимент».

Даже думать страшно, что находится в тех документах.

Но идея, которую проповедовали в Обществе Туле, подхватила и Бехтерева. Хорошая идея, но попахивала мистикой, как и всё её «Зазеркалье» и остальные произведения.

Мол, существуют люди, которые в минуту опасности могут представить себя кем-то другим и выполнить, казалось бы, невозможное. Особенно во время войны такое происходит. Вспомнить хотя бы фильм «Баллада о солдате». Само начало, где герой Ивашова за несколько секунд подбивает два танка и сам себе удивляется: «Как такое могло произойти? Я ведь струсил?»

В данный момент Наталья Валерьевна, вероятнее всего, имела в виду наше сваливание на крыло. И, разумеется, не поверила, что я, посидев какое-то время в авиатренажёре, смогла вытащить самолёт из пике. А типа я представила себя каким-нибудь асом по самолётам ТУ-154, вобрала в себя все его умения, благодаря чему смогла вывернуться тогда и сейчас собиралась посадить самолёт.

И ни дай Бог подтвердить её подозрения хоть на йоту. Сообщит куда следует, и привет родителям. А то, что я не знаю никакого лётчика, кроме своего старого товарища, посчитают за сокрытие улик. Или как там у них это называлось?

И как можно было вдолбить Наталье Валерьевне в голову, что это всё брехня и такого на самом деле не существовало, не существует и не будет существовать? А эзотерика — это яд, опиум для народа. Вспомнить Нигматуллина. Он ведь тоже пострадал или пострадает из-за секты, которая вообще проповедовала смесь дзен-буддизма и эзотерики. А во главе стоял какой-то псевдоучёный. Псих — одним словом.

— Наталья Валерьевна, — укоризненно ответила я, — ну вы взрослая женщина, и что? Я ведь рассказала вам, что КрАЗом управлять меня научил отец. И легковым автомобилем, и мотоциклом. И стрелять учил из пистолета «Макаров». И не нужно ничего придумывать и сочинять. А сейчас тем более. Мне нужно сосредоточиться на посадке, вызвать диспетчера и спросить: не пролетели мы случайно маршрут? А вы меня отвлекаете сказками, придумывая чёрт знает что. Я вас умоляю, Наталья Валерьевна. Давайте вы выкинете это из головы, и для начала приземлимся. Вы не против?

По ходу, она была против. Во всяком случае, ей очень хотелось знать прямо сейчас, каким лётчиком я себя представила. И желательно, чтобы я озвучила фамилию, имя, отчество и, разумеется, адрес проживания.

Я, наверное, слишком резко отвернулась, чтобы очередной раз окинуть взглядом приборы, и тут же почувствовала, как меня повело в сторону, а перед глазами встала мутная пелена.

— Ева, — донеслось словно из преисподней, — Ева, с тобой всё в порядке?

Решила промолчать, потому как голос выдал бы меня с потрохами, и кивнула. Лучше бы ответила, потому как от кивка голову резануло ударом колокола, будто решила проверить, как там, в тот момент, когда священники неистово коло́тят языком.

Сознание не потеряла, но состояние начало приходить в полную негодность. Словно получила серьёзную акустическую травму от мощной звуковой волны, причём низкочастотной, со всеми вытекающими: головокружение и дезориентация.

— Ева! Ева!

Хорошо хоть не додумались трясти за плечо, а то могли окончательно вырубить.

Машинально положила ладони между ног, вспомнив мгновенно, как выйти из этого состояния, и попыталась сделать наклон влево. Чьи-то нежные руки тут же оказались у меня на плечах и помогли не завалиться, а сделать несколько наклонов влево и вправо.

Пелена сползла, и перед глазами появилось лицо Натальи Валерьевны.

— Ева, ты меня напугала. Что с тобой? Кру́жится голова?

Едва снова не кивнула, вспомнила, чем закончился предыдущий кивок, и ответила:

— Кофе, срочно. Сейчас пойдём на посадку.

— Жанна, — услышала голос Екатерины Тихоновны, — кофе для Евы, срочно.

Замечательно, и уже никто не говорил, что такой крепкий кофе может навредить моему здоровью. Но этот напиток — единственное, что могло привести меня в чувство. Я смертельно устала, и всё, о чём могла думать — это о широком диване и мягкой подушке.

И чтобы добраться до него, мне нужно было посадить этот грёбаный гроб с крыльями.

Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.

26 июня 1977 года. 00 часов 50 минут.

Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.

26 июня 1977 года. 00:50.

Кофе в этот раз принесла та самая молоденькая девочка с заплаканными глазами. Вероятно, личико пополоскала, даже волосы намочила, но выражение не изменилось.

— Тебя как зовут? — спросила я, когда Наталья Валерьевна забрала у неё чашку.

— Маша, — пискнула она голоском тоньше Люсиного.

— Ты Маша, вот что, — я, обнаружив, что чашка, из которой пила кофе, перед этим занимала подстаканник, поменяла полную на пустую. — Ты в салон не выходи вообще. У тебя лицо выглядит чересчур перепуганным, а пассажиров расстраивать не нужно. Мало ли что они подумают, глядя на тебя. Всем не объяснишь, что тебя то ли парень бросил, то ли корова сдохла. Понятно?

— Какой парень? — удивлённо переспросила Маша. — У меня нет парня.

— Ну, конечно, нет, — согласилась я, — если он тебя бросил.

— Но я вообще не встречаюсь ни с кем, — замотала головой девчонка.

— Хорошо, — я улыбнулась. — А лет тебе сколько?

— Двадцать один.

Не стала ей объяснять, что отсутствие возлюбленного говорит только о том, что она, при вполне смазливом личике, полная дура. Опомнится лет в тридцать, что имеет несколько тысяч неудовлетворённых часов, и никто их уже не вернёт, тем более опыт сексуальный. Будет лежать, уже взрослой женщиной, и лесом пахнуть. И кому будет нужна? А спустя лет пятьдесят ещё доказывать начнёт, что в СССР секса не было.

— В общем, не высовывайся, — я отдала пустую чашку Наталье Валерьевне и, взяв полную, отхлебнула.

И, наверное, стоило прекратить пить это нечто, разбавленное водой, а то так и привыкнуть можно. Сделала ещё один глоток и почти одновременно с Виталиком воскликнула:

— Трасса.

Он, правда, сообщил, что добрались до маршрута, но это было не важно. Появилась на табло линия, которой стоило придерживаться, чтобы добраться до пункта назначения.

Почти залпом допила горячий напиток, обжигая и губы, и рот, и, отставив чашку, сплюнула на руки, растирая их друг об друга.

Взяться за штурвал не успела. В наушниках что-то забулькало, и пришлось их натянуть на уши.

— 6715. Держите курс 90 до особого распоряжения.

Голос был незнакомым. Старческий, скрипучий. Причём он сказал фразу, и в наушниках наступила тишина. Ну, как будто смерть его на пару минут выпустила последний вдох сделать, а он ещё и со мной решил поговорить. Что-то недосказал и умер. Как в наказание.

На всякий случай решила уточнить. А вдруг мимо какой-то шутник опять пролетел и решил пранк устроить? Был ведь один прецедент. Ну и заодно выяснить — умер старикашка или на этот раз повезло. Да и пора было связываться с заместителем руководителя полётов. На навигаторе появилось число — 322. А оно обозначало расстояние до конечного пункта. Грубо говоря — полчаса, и мы дома. И с какой радости должны продолжать путь по прямой? Если у них какие планы, могли бы и раньше озаботиться, чтобы я не обжигалась горячим кофе, а пила его спокойно. Хотя, какой к чёрту спокойно! Кто вообще составлял маршрут для самолётов? Всегда считала, что они летают по кратчайшему расстоянию между двумя точками, а тут чуть ли не через сантиметр поворот. Зачем извилистая дорога в воздухе? Или и в небе её строили криволапые дорожники, как из юморески Задорнова? На автопилоте нормально: включил его, и он сам чапает потихоньку, а ручками пару часов поправлять движение? Отвалятся.

Попыталась мысленно воспроизвести карту в голове, разыскивая подходящий аэродром. Из самых крупных: Липецк и Тамбов, но там мы точно не смогли бы приземлиться. Разве что военный аэродром где-то имелся, не в поле же нас сажать собирались.

Пока размышляла, кружочек проскочил линию на приборе. Снова его разыскивать потом?

— Ау, — проговорила я в микрофон, — КДП 1, и кто это у вас с таким голоском нарисовался, как у Железного Маршала Хобокена?

А в ответ — тишина. Словно и впрямь умер.

Выждала секунд тридцать и сообщила:

— КДП 1. Это 6715. Куда вы там запропастились? Разговаривать будем?

Ответа не дождалась.

— Короче, слушай сюда, и мне пофиг: не хочешь отвечать — дыши в тряпочку. Мы трассу пересекаем Симферополь — Москва, и, судя по указателям на дороге, нам налево. Так что я делаю плавный поворот и сажусь на маршрут.

Подождала секунд двадцать и потянула руки к штурвалу.

Генерал-майор проводил жёстким взглядом полковника Черкасова, и когда за ним закрылась дверь, переспросил Звягинцева:

— Что вы сказали по поводу десяти минут?

— Самолёт сейчас пересечёт маршрут, и чтобы они не вернулись на него, нужно передать, чтобы двигались прежним курсом. Разрешите сообщить?

Большаков нахмурил брови, продолжая смотреть на закрытую дверь, потом отмахнулся.

— Сам сообщу. Заодно узнаю, кто за штурвалом и что она вообще соображает в посадке.

Он надел наушники, прикинул в голове текст и, щёлкнув тумблером, сказал:

— 6715. Держите курс 90 до особого распоряжения.

Снял наушники и отключился, разглядывая карту под стеклом. Оглянулся на планшетиста, нашёл точку на карте и хотел снова щёлкнуть тумблером, чтобы узнать, поняли ли его, так как ответа не последовало. Но в динамике раздался уже знакомый голосок:

«Ау, КДП 1! И кто это у вас с таким голоском нарисовался, как у Железного Маршала Хобокена?»

Большаков оглянулся на Звягинцева, который хоть и попытался стереть с лица ухмылочку, но до конца сделать этого не смог.

— Хм, и кто такой Железный Маршал Хобокен?

Полковник пожал плечами и на всякий случай озвучил:

— Не могу знать, товарищ генерал-майор.

— А что тогда ухмыляешься?

— Никак нет, — открестился от обвинения Звягинцев, — попытался вспомнить, но нет, ни разу не слышал.

«КДП 1. Это 6715. Куда вы там запропастились? — снова заговорил голос в динамике. — Короче, слушай сюда. И мне пофиг, не хочешь отвечать — дыши в тряпочку. Мы трассу пересекаем Симферополь — Москва, и, судя по указателям на дороге, нам налево. Так что я делаю плавный поворот и сажусь на маршрут».

— Твою мать, — выругался генерал-майор, — где она там указатели видит? — Нахлобучил наушники и грозным голосом произнёс: — 6715, я вам приказываю следовать курсом 90.

О! Объявился старикашка, да ещё и раскомандовался. Генерал, что ли, на пенсии? Но порадовалась за него. Живой, а то уже о плохом подумала. Но всё ж таки руки от штурвала убрала, решив прояснить обстановку.

Сдвинула правый наушник за ухо и спросила:

— Виталик, сколько топлива?

— Да вот же, — он указал рукой на стену с датчиками, — восемь тонн.

То есть ещё часик можем кувыркаться в воздухе. А оно мне надо? Вроде пока отпустило, а как голова снова начнёт кружиться? Да и в глаза хоть спички вставляй, чтобы не хлопали ресничками. Через полчаса уже можно будет хлебнуть коньяку и завалиться в постель. Если, конечно, в Москве в 77-м году работали ликёроводочные магазины по ночам. И никакая Наталья Валерьевна не остановит. И Екатерина Тихоновна тем более. Кто их спрашивать будет? Сами на радостях в зюзю нашлиманятся.

— Ну и кто ты такой? — поинтересовалась у микрофона. — Что-то мне твой прокуренный голос ни о чём не говорит. Где руководитель полётов или его зам?

— 6715. Извольте отвечать по существу. С вами разговаривает генерал-майор КГБ Большаков Владимир Савельевич. Я контролирую ситуацию с вашим самолётом.

Он сказал это таким голосом, что я на миг поверила, будто кто-то внезапно, самым невероятным образом, переместился в самолёт и теперь стоит у меня за спиной с требованием немедленно освободить место пилота.

Исподтишка оглянулась. Наталья Валерьевна что-то говорила Екатерине Тихоновне, развернувшись вполоборота. Мне даже показалось, что раза два промелькнуло слово «коньяк». Старлей, наклонившись вперёд, слушал с умным видом инженера, который ему втирал лапшу в уши, и тоже с умным видом. Но хорошо хоть внимательно глядел на приборы, и от них его взгляд не отвлекался, в отличие от моего. А больше в кабине никого не было. Показалось.

Контролёр хренов! Генерал-майор КГБ! Ситуацию он контролирует на нашем самолёте. Это он как делает? Сидя своей задницей в каком-нибудь кресле и покуривая сигару? Сядет борт — его заслуга. Разобьётся — кругом все виноваты. А с него как с гуся. Знаем — плавали.

— Что, правда генерал КГБ? — спросила я, издав при этом нервный смешок.

— 6715. Я генерал-майор…

— Поздравляю, — перебила я его, — Но пока я контролирую ситуацию, а кто ты такой, не знаю и не вижу. Поэтому, во-первых, приведи хотя бы один достойный аргумент, почему мы должны лететь на восток вместо того, чтобы свернуть по заданному маршруту. А во-вторых, дай мне того, с кем я беседовала до сих пор. Он хоть в теме был. Давай, у тебя есть десять секунд убедить меня. А потом я разверну самолёт в сторону Внуково.

Большаков стянул наушники и, глядя на Звягинцева, возмущённо проговорил:

— Да это вообще уму непостижимо! Как она разговаривает? Никакого уважения! Как вы с ней вообще договаривались?

— А мы с ней никак не договаривались, товарищ генерал-майор. Мы учитывали, что она, э-э-э, трудный подросток, э-э-э, переходный возраст, э-э-э, и сейчас нервничает из-за того, что оказалась за штурвалом самолёта. И, конечно, нужно предположить, что ей страшно. Управлять настоящим самолётом никогда не приходилось.

— Вот этой страшно? Да она издевается надо мной!

— А может быть, товарищ генерал-майор, раз уж вы обозначили себя, стоит поговорить со старшим лейтенантом Моргуновым? Он ведь где-то рядом находится, и ему гораздо проще с ней поговорить? С глазу на глаз, так сказать. Или со старшим лейтенантом Колывановой. Возможно, она сможет как-то на неё повлиять?

— Она должна выполнять без разговора то, что ей говорит старший по званию, — рявкнул Большаков.

Звягинцев покачал головой в разные стороны и неуверенно произнёс:

— Она гражданское лицо, товарищ генерал-майор. Возможно, она даже не понимает, что такое генерал. Она же девушка, школьница. Зачем ей звания, к тому же в таком возрасте?

— А на НВП чему их учат? Есть же в школе начальная военная подготовка. Или девушки в это время занимаются кройкой и шитьём?

— Товарищ генерал-майор, десять секунд давно закончились. Лучше ей ответить. Она ведь не знает, что Внуково закрыто до трёх часов ночи и все вылеты задержаны по метеоусловиям.

Большаков издал рык, но всё же надел снова наушники и тоном, не предполагающим возражения, сказал:

— Бурундуковая, соедини меня со старшим лейтенантом Моргуновым.

Подумал секунду и, оглянувшись на Звягинцева, спросил, прикрыв микрофон рукой:

— А Моргунов. Он не родственник случайно Евгению Александровичу?

— Какому Евгению Александровичу? — переспросил Звягинцев.

— Как какому? — Большаков с удивлением уставился на полковника. — Ты понял, что спросил? Актёру Моргунову!

Звягинцев несколько раз моргнул.

— Никак нет. Не могу знать. Но полковник Черкасов должен знать. Позвать?

— Сиди уж, — махнул генерал-майор, отворачиваясь. — Полное разгильдяйство.

Так у них всё-таки была кнопочка. В этом я убедилась воочию, когда разговор в наушниках продолжился, но без меня. И генерал оказался настоящим. Неудобно получилось. Он ко мне на «вы», а мне хотелось его по матери. Может быть, потому, как мне интонация этого генерала не понравилась? Прямо видела, как он говорит: «Есть два мнения. Одно моё — второе неправильное».

Ситуация на самом деле не совсем в нашу пользу. Если Внуково закрыли, то собрались вести самолёт на какой-нибудь запасной аэродром. Но тогда, если они об этом знали заранее, почему на Питер нас не отправили? Какого нам на восток? До Урала что ли? Так нам топлива точно бы не хватило. Далековато.

А вот то, что зам по полётам назвал меня подростком в трудной жизненной ситуации — это правильно. Хорошая идея. На это и давить. Растерялась и прочее. А то после приземления этот генерал будет слюной брызгать. И вообще — зачем нам генерал? Ещё бы поняла, если бы пилота прислали, который в Ту-154 соображал реально. А то генерал. Он хоть раз сидел в самолёте не в качестве пассажира? Хоть убей, сомнение брало.

«Бурундуковая, — внезапно раздался каркающий голос генерала, — соедини меня со старшим лейтенантом Моргуновым».

Вот совсем охамел. Я что, его личный секретарь, чтобы таким требовательным тоном разговаривать? И ещё хочет к себе уважение. Или за телефонистку меня принял? Типа: «Барышня, барышня, дайте Смольный». Решил, что у меня тут коммутатор в кабине стоит?

Фыркнула и решила переговорить сама. Так сказать, провести разведку боем. Есть смысл с ним вообще о чём-то беседовать или, невзирая на непогоду, переть во Внуково? Идёт дождь, и что? Самолёт на посадку не сможет зайти? Да я сама два года назад в такую грозовую болтанку попала, самолёт скакал как кузнечик в разные стороны, и ничего — сели. Причём догадалась, что самолёт совершил посадку, потому как внезапно трясти перестало, а в иллюминаторе белая пелена, на полметра ничего не было видно. А вспомнить Ижму. Ту-154, с одиннадцати километров планировал над тайгой с отключёнными движками и сел на заброшенный аэродром, чудом подвернувшийся на пути. Да много хорошего об этой машине можно было рассказать.

— Ау. Герр майор. Это 6715. На какой аэродром садиться будем? Старлей вам чем поможет? Рулить-то всё равно мне до полной остановки. Может, со мной обсудим главные детали?

— 6715, передайте гарнитуру старшему лейтенанту. Изначально я у него уточню два вопроса, а потом займёмся посадкой.

Ну вот. О чём я и подумала. Этот точно не герой Великой Отечественной. В тылу отсиделся — потому и гонору хоть отбавляй.

О чём болтать собирался генерал со старлеем, мне было не до фени, и свою гарнитуру я точно отдавать не собиралась. Мало ли, до чего они там дошушукаются. Оглянулась и сразу заметила на спинке кресла второго пилота наушники, которыми пользовался инженер.

— Старлей, — обратилась я к Моргунову. Показала ручкой, что делать, и сказала: — Напяль. С тобой начальство хочет побеседовать, — и ткнула указательным пальцем в потолок.

Не оглянулась выяснить, что в этот момент сделала Екатерина Тихоновна, а вот товарищи из КГБ и Виталик глянули вверх с каким-то недоверием. Словно подумали, будто со мной связался не кто иной, как сам Боженька. И лица при этом у всех троих одинаково поглупели.

— Блин, Игорь, — зашипела я на старлея, — наушники на голову надень. В потолок он смотрит. Твоё начальство на самом деле там, — я показала в пол, — я имела в виду фигурально. С тобой генерал КГБ разговоры разговаривать будет.

— Генерал КГБ? — переспросила Наталья Валерьевна, а Игорь начал спешно цеплять наушники на голову.

— Старший лейтенант Моргунов слушает, — сообщил он, и наш новый собеседник снова представился.

Поспешность, с которой старлей вскочил на ноги и приложил к пустой голове правую руку, подсказала мне, что генерал в самом деле настоящий. И Моргунов к тому же прекрасно знал кто он такой.

— Да, — товарищ генерал-майор, — заорал он в микрофон, едва не оглушив всех находящихся в кабине.

В дверном проёме появились любопытно-возбуждённые лица бортпроводниц.

— Что да? — рявкнул в ответ генерал. — Обстановку доложи.

— Обстановку? — Старлей замялся, но правую руку не опустил, продолжая упираться пальцами себе в висок. — Так это, мы летим, товарищ генерал-майор.

— Я знаю, что вы летите, — голос генерала дрожал от нетерпения. — Кто в кабине, кроме тебя, находится?

И на хрена ему знать, кто в кабине? Это и был его важный вопрос? Не хватало, чтобы главный в КДП маразмом тронулся. Сколько ему лет вообще? Если по голосу, то около семидесяти, не меньше. Контролирует он. Себя бы контролировал, когда на горшок идёт.

— Две женщины. Старший лейтенант КГБ Колыванова Наталья Валерьевна и Екатерина Тихоновна. Фамилию не знаю. Бортинженер Савушкин и… — Старлей замялся ещё сильнее, разглядывая меня и, вероятно, пытаясь придумать, как представить грозному начальнику.

— Ученица десятого класса школы номер 28 города Кишинёва, — подсказала я.

Виталик бодро отрапортовал то, что я ему продиктовала, и добавил к этому фамилию, имя и отчество. Хорошая память, на самом деле.

Прошла пауза секунд на десять.

— А за штурвалом кто сейчас находится? — поинтересовался голос генерала.

Ну вот точно у него заниженная скорость мышления, и Альцгеймер, вероятно, уже рядом прыгает. Пять минут назад русским языком объяснила, кто управляет воздушным судном, а он переспрашивает.

Старлей уставился мне в глаза.

Тоже заблудился? А ведь молодой ещё. Рано я его за хорошую память похвалила.

— Ученица десятого класса школы номер 28 города Кишинёва, — снова подсказала я, и он выпалил это на одном дыхании, не забыв присовокупить мои инициалы.

Ещё одна пауза секунд на десять.

— Моргунов, — голос генерала внезапно стал вкрадчивым, — а кем тебе приходится, кхе, Евгений Александрович?

То, что старлей к артисту никакого отношения не имел, я с самого начала поняла. Он бы не преминул об этом сообщить ещё в начале нашего знакомства, обязательно пообещав кучу лавров от своего прославленного дяди, если приземлимся удачно. К примеру, знаменитый кабриолет, на котором троица рассекала в своих фильмах. Да и рассказывал бы старлей всю дорогу, как тот его в младенчестве на коленях качал. Для своей значимости, так сказать.

А вот генерал не удосужился выяснить степень родства и теперь сидел как на иголках. То, что он там где-то шишка на ровном месте, это одно, а Моргунов — любимец публики, и ссориться с таким человеком, вероятно, абсолютно не хотелось. Вот и решил подстраховаться.

Но маразм ведь! Самое время нашёл выяснить у старлея подноготную о его родственниках.

Попыталась знаками показать, чтобы Моргунов подтвердил свою причастность к звёздной семейке, но он только таращился на меня, а в микрофон честно отрицал даже шапочное знакомство.

Придурок! Генерал перешёл бы на более дружественный разговор, а так, выяснив, что Игорёк не является любимым племянником артиста, тут же заорал на него в микрофон:

— Тогда скажи мне, старший лейтенант, где твои мозги были, когда ты решил, что школьница сможет посадить огромный лайнер? Ты представляешь себе, что такое самолёт Ту-154? Он пустой весит больше пятидесяти тонн, а с полной загрузкой, как у вас, — вообще за 120.

Враки. Пассажиры со своей снедью максимум на двадцать могли потянуть, а топлива у нас около восьми. Так что сорок тонн генерал приплюсовал чисто для устрашения. А подтвердил бы старлей, что Моргунов его дядя, и всех этих бестолковых разговоров можно было избежать.

— Товарищ генерал-майор, — стал оправдываться Игорь, — а кого посадить туда? В самолёте нет ни одного действующего пилота.

— И ничего умнее не придумал, как доверить управление малолетке? Ты вообще в своём уме?

Тон генерала повысился. Решила им дать ещё одну минуту на пустую болтовню, чтобы генерал потешил своё самолюбие.

— А товарищ старший лейтенант Колыванова сказала, что только Бурундукова сможет посадить самолёт. Что у неё опыт есть и IQ больше, чем у Эйнштейна, в два раза.

Браво! Захотелось выдать Моргунову шквал аплодисментов. А что ещё сказать? Мозгов нет — свои не вставишь.

Наталья Валерьевна ответы генерала не слышала, но, как мне показалось, сразу догадалась, с кем старлей болтал по рации, и особого желания побеседовать с начальством не изъявила, тем более когда Моргунов сдал её вместе с IQ Эйнштейна. Даже отвернулась, чтобы ей коллега наушники случаем не всучил.

Но и генерал завис секунд на двадцать. Сделала логическое умозаключение: и он знает Колыванову, и что тусуется она не где-нибудь, а в кулуарах президента, а потому беседовать с ней не будет. Ему ведь нужно командным тоном разговаривать, а для этого всего две цели: младший по званию и неизвестная школьница, которая в данный момент выглядит как тёмная лошадка.

Решила воспользоваться паузой и напомнить о себе. Ну и о самолёте с пассажирами, разумеется, а то наш собеседник, похоже, начисто забыл о них.

— Товарищ генерал, как там вас по батюшке… Ах да, майор. И опять это Бурундуковая. Если вы уже озвучили свои важные вопросы и получили на них исчерпывающие ответы, может, всё ж таки вернёмся к самолёту? Мы тут уже давно проголосовали и пришли к единодушному мнению, что пора приземляться, поэтому не будете ли вы так любезны сообщить, в какую сторону нам свернуть и на какую ВПП садиться будем?

Генерал отозвался почти сразу. То ли Альцгеймер затихарился, то ли понял, что нас игнорировать бессмысленно, ну во всяком случае, ближайший час. А потом, если и дальше будет молчать, разгребать последствия этого молчания придётся при помощи тяжёлой техники.

— 6715. Крен вправо на полный круг, после чего курс «0».

Едва не ответила, что поняла, и уже хотела схватиться за штурвал, когда до меня дошёл полный абсурд сказанного. Зачем нам лишние двадцать минут тратить на разворот в другую сторону, когда проще сразу повернуть на север и занять нужный курс?

— КДП 1. Не поняла. Почему разворот направо, когда можно сразу повернуть налево? Зачем нам на каруселях кататься? Я же сказала: все устали, и я в том числе. Нам срочно нужен аэродром с нормальной взлёткой, подходящей для такого лайнера, а вы предлагаете кругами ходить.

— 6715. Выполняйте разворот. Пока будете делать круг, определимся с вашими лётными познаниями, а заодно отработаете лишнее топливо, чтобы хоть немного уменьшить вес воздушного судна.

Твою мать. На тренажёре беспокоиться за топливо не приходилось, как и о посадочном весе самолёта. А вот то, что требовалось израсходовать топливо перед посадкой — слышала не один раз. И какой вес должен быть при заходе на аэродром, не имела понятия.

— Инженер, — я оглянулась на Виталика, — сколько тонн должно быть у нас при заходе?

— Кажется, 75. Да, точно.

— Так кажется или точно? Виталик, мне это нужно конкретно знать, — я сделала страшные глаза.

— Точно, точно, — тут же закивал он в ответ.

— А какой у нас вес сейчас? — спросила я, — ты знаешь?

Он отрицательно помотал головой.

— Я нет. Командир всегда высчитывал. А ты разве не можешь это сделать?

— Инженер, твою мать, да я даже без понятия, как это делается. Я же сказала — первый раз сижу в кабине пилотов. Что непонятно? Какой вес был у самолёта, когда он взлетал? Ты хоть это помнишь?

-6715. Идите на разворот. Вы проходите линию, — напомнил генерал. — Берите крен пять градусов.

И что делать? Думала меньше двух секунд и, оглянувшись, сказала:

— Виталик, забери у старлея гарнитуру. Ты мне можешь понадобиться. — И, поправив наушники, взялась обеими руками за штурвал.

— Слышь, КДП 1, ну-ка напомни, какой вес у пустого самолёта?

— 6715. Вы даже этого не знаете? В кармашке справа у второго пилота должны быть все бумаги по рейсу. Но обычно стандартный вес снаряжённого самолёта такой марки составляет порядка семидесяти тонн.

Ну надо же, какие познания у генерала! И в голосе — реальный сарказм.

— КДП 1, а что значит «вес снаряжённого самолёта»? Что туда входит? Пассажиры? Топливо? 6715.

— 6715. Нет. Это сам самолёт, служебное оборудование, техническое, аварийное снаряжение, экипаж самолёта, его багаж и бортовое питание. КДП 1.

Как по бумажке прочитал. Почувствовала какой-то подвох. 180 пассажиров, если добавить, да плюс их багаж — это не меньше пятнадцати тонн. То есть мы изначально превышаем посадочный вес на целую десятку, и это ещё без топлива? Как вообще такое возможно? Или я плохо учила в школе математику, или инженер знает РЛЭ на твёрдую двоечку. Ещё хуже, чем я.

— Инженер, чего сидишь? — рявкнула я на него. — Бегом отыщи бумаги с нашим весом. Расселся он, как в кинотеатре. Не волнуйся, не пропустишь важного момента. Здесь всё время «Квадрат Малевича» крутят.

— КДП 1, а какой максимальный посадочный вес у нашего самолёта? — вроде как помощь зала запросила.

— 6715. Конкретно этой модели максимально допустимый — 80 тонн. В случае вашего варианта лучше его уменьшить тонн на десять. КДП 1.

Теперь уже я поперхнулась. Это он что, сейчас предложил пассажиров в форточки начать выбрасывать? Сам же сказал, что у нас пустой самолёт уже на 70 тонн потянул.

— КДП 1, начнём сначала, — я кинула взгляд на доску, чтобы не пропустить, когда выйдем на азимут «0», и продолжила: — В снаряжённый самолёт топливо входит на полёт? 6715.

— 6715. Я уже вам ответил. Входит только резерв, который невозможно израсходовать. КДП 1.

Реально бесполезный разговор. Он сам себе противоречил и даже не замечал этого. Ну не мог самолёт идти на посадку с пустыми баками, а если ему нужно уйти на второй круг? А ведь случались прецеденты, когда и на третий уходили. А на запасной аэродром?

Я оглянулась на инженера, который ковырялся в ворохе бумаг.

— Виталик, ты отыскал хоть что-то? Что так долго возишься?

— Наверное, вот это, — он показал несколько листов, — сейчас разберусь. Подожди минуту.

— Да уж, разбирайся побыстрее, пока этот генерал-маразматик ещё что-нибудь не придумал.

В наушниках кто-то глухо выдал пару непечатных выражений. А нечего подслушивать. Сидит, уши растопырил.

— Вот, — радостно заявил Виталик, — технические характеристики самолёта ТУ-154Б.

— А ты их разве не должен наизусть знать? — поинтересовалась я.

Ну а как иначе, если он работает на таком самолёте? Разве не должен он прежде чем приступить к работе изучить характеристики? Туалетную бумагу покупаешь — и то иногда на них прописано, как правильно пользоваться. А это огромный лайнер.

— Так я знаю то, что ко мне относится, — попытался оправдаться Виталик.

— Ладно, ладно, — я кивнула, — давай зачитывай.

— Значит, вот. Грузовые характеристики. Взлётная масса — 96 тонн. Максимальный взлётный вес — 100 тонн. Максимальный посадочный вес — 80 тонн. Вес снаряжённого самолёта — 74 тонны. Максимальная загрузка — 18 тонн, — Виталик посмотрел в мою сторону, — он всё правильно сказал.

— Да где же правильно? — взорвалась я. — 74 плюс 18 будет 92. Грубо говоря, это и будет взлётный вес. А на чём лететь? На парах?

— Да ты сама посмотри, — Виталик развернул ко мне листок, — тут чёрным по белому написано: «Вес снаряжённого самолёта — это масса воздушного судна, полностью готового к эксплуатации, но без учёта пассажиров и топлива». Он взмахнул рукой, при этом засветив мне ярким лучом фонарика прямо в глаз.

— Фонарь убери, дятел. Светит он. Что-то ты неправильно читаешь в характеристиках. Найди мне лист, в котором расписано, сколько человек на борту, сколько груза и сколько топлива. Должен же быть такой.

— Конечно, — согласился Виталик и опять погрузился в бумаги.

Я ещё раз в уме пересчитала. Ну явная ошибка. А скорее всего, это инженер что-то не так зачитывает.

Пока Виталик продолжал копошиться, я приплюсовала 12 тонн топлива к уже имеющимся 92-м. А ведь мы к тому времени уже летели почти два часа.

Самолёт за это время сделал полный круг, и я, направив его точно на север, сжала и разжала несколько раз пальцы.

Что-то помнила я про спутную турбулентность, но вот на каком расстоянии можно под неё попасть, не знала, и Виталик такой информацией не владел.

Попался же мне бортинженер — пацан вчерашний, с первым самостоятельным вылетом. Опытный много что мог подсказать, хотя и не факт. Этого удалось подчинить как два пальца об асфальт, а попался бы дядька с опытом, да лет под пятьдесят, тянул бы одеяло на свою сторону, и неизвестно, чем закончилась наша эпопея. Так что уж лучше послушный, и как-нибудь выкрутимся.

Я снова оглянулась на Виталика, который продолжал вчитываться в бумаги.

— Ну вот, что так долго можно ковырять в бумагах? Смотри: там, где цифры, — вес самолёта. Пассажиры должны быть, и, конечно, топливо. Это вообще в первую очередь!

— Так это и ищу, — не оборачиваясь, ответил он. — Но здесь бумаг целая папка. Перебираю по одной, но пока не увидел именно то, что тебя интересует.

— Это не только меня интересует. Нужно убедиться, что у нас вес посадочный и мы не развалимся на взлётке.

— Я этим никогда не занимался, — пробубнил он в ответ. — Это не моё. У меня другие обязанности. Я перед полётом проверяю рули управления перед запуском двигателей.

— Глазами на них смотришь долго, поэтому теперь не можешь найти нужную страницу? — съязвила я.

Вообще без понятия, что он имел в виду. Ну а как они проверяются? Глазами, наверное.

— Какими глазами? — возмутился Виталик. — Знаешь, что такое тягать пружинные загружатели? Ни рук, ни ног потом не чувствуешь. Ещё та физкультура.

Виталик сам по себе выглядел задохликом, так что ему заниматься гантелью в три килограмма могло показаться неподъёмным. Да и какая разница, что лично он делал перед полётом? Список всё равно нужно было отыскать.

— Вот. Нашёл, — обрадованно произнёс Виталик и зачитал: «Приём коммерческого груза произвело должностное лицо, ответственное за коммерческую загрузку, бортпроводник Пискунова М. С.»

— И что это значит? — не поняла я. — При чём здесь, кто что произвёл? Ты мне цифры давай.

— Я не могу разобраться, но у Пискуновой должен быть свой экземпляр. Тут так написано. Она точно знает, — и Виталик расплылся в улыбке.

Чуть не зарычала. Оглянулась назад и громко крикнула:

— Жанна!

А когда она появилась с вопросом: «Ещё кофе?», спросила:

— Кто такая Пискунова?

За Жанной протиснулась юная стюардесса Маша и пискнула:

— Я Пискунова.

Тот самый момент, когда фамилия полностью соответствует. И что? Такую важную часть, как вес взлёта и посадки, доверили этой пигалице? Охренеть.

— У кого приёмо-сдаточный акт по весу самолёта и коммерческой загрузке?

— Есть у второго пилота, и один у меня, — всё тем же тоненьким голоском ответила Маша.

— Неси, — кивнула я ей, а то пока Виталик найдёт нужный акт в ворохе бумаг, он нам уже не понадобится.

— Вот, — Маша вытащила сложенный вчетверо лист и попыталась протянуть мне.

— Зачитывай, мне нужен расклад по весу самолёта, — и я отвернулась, проверяя приборы.

— Вес полностью укомплектованного самолёта — 100 тонн, — выпалила Маша. — Можно взлетать.

— Вот спасибо, что дала на это разрешение, — я развернулась в кресле, насколько позволили ремни безопасности, — каждую позицию отдельно.

— Вес снаряжённого самолёта, готового к рейсу, — 82 тонны 200 килограммов.

— Что туда входит? — перебила я её. — Топливо входит?

— Да, — подтвердила Маша, — тридцать тонн.

— Ну слава тебе господи, — выдохнула я.

Путём лёгких вычислений в уме сразу отняла 23 тонны, которые мы уже отработали. То есть имеем налицо 57 тонн.

— Что дальше? — спросила я, потому как Маша после моего возгласа замолчала.

— Коммерческий груз — 18 тонн.

Я нахмурила брови. То есть под этим грузом подразумевались пассажиры? А я по доброте своей душевной думала, что они в акте отмечены как человеки. Оказывается, дуля. Груз они. Неодушевлённый.

— Пассажиры? — всё-таки решила переспросить.

— С багажом, — подтвердила Маша.

— А из чего такой вес складывается? — поинтересовалась я.

— 180 человек, — пояснила Маша. — Человек — 80 килограммов, и двадцать — багаж.

Логично. Чтобы не пересчитывать каждого, умножили на 100 и получили багаж. Но…

— Но в салоне полно детей и женщин, которым до 80 килограммов очень далеко, — задала я вполне уместный вопрос.

— Да, — согласилась Маша, — у меня карандашом в скобочках записан фактический вес. 13600. Это для командира.

Ближе к телу. Плюс тринадцать, и имеем отличный посадочный вес в 70 тонн, как и настаивал генерал. Можно сразу заходить на посадку.

Я поблагодарила бортпроводниц и отвернулась.

— Кофе больше не нужно? — спросила Жанна, прежде чем выйти.

Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.

Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.

— Высота 2500, скорость 500. Ева, что ты творишь? — голос Виталика охрип.

И с чего бы это? Ведь не кричал ни разу. Но я не просто вспомнила, я поняла, что нужно сделать. И была бы при этом у меня не одна попытка, как на аэродроме Раменского, где два генерал-майора непонятно что придумали.

Мелькнула мысль, что второй генерал как раз явился и включил огни, и теперь, возможно, я могла нормально посадить самолёт, но полной уверенности не было, а потому решила не возвращаться.

Если ещё раз погаснут, что тогда? Только Быково. Читала в интернете, что один ас умудрился посадить Ту-154 на полосу в 750 метров, но у него был пустой самолёт и весил он почти на 20 тонн меньше. И самое главное — он был ас.

Я бы смогла сесть в Быково нормально? Чуйка говорила — нет. А ещё чуйка вела меня в сторону Внуково, хотя, услышав переговоры в КДП Раменского, я поняла, что сделать это будет несколько сложно. Но это было минут сорок назад, а сейчас что там творилось, мне было неизвестно. А надежда, как говорится, умирает последней.

Чёрные облака окружали повсюду, уходили далеко на юг и перекрывали дорогу на север. Весь запад вообще был затянут сплошной пеленой.

Перепрыгнуть топлива не хватало, а вот нырнуть под облака и пройти, пусть под проливным дождём, было возможно, если спуститься на тысячу метров или девятьсот. Увидеть визуально полосу, и дождь не дождь, а самолёт должен был выдержать посадку. Единственная проблема — я не знала, успели ли построить вторую ВПП или нет. Вероятнее всего, в 77-м году была только одна, а она располагалась почти идеально с юга на север, с азимутом всего градусов 20. И значит, ветер должен бить в самолёт под 45 градусов в морду, что было совсем не айс. В принципе, самолёт и так потряхивало с этого направления.

Скорость для посадки была большая, но мы спускались к земле против ветра, и я надеялась, что путевая будет гораздо ниже. Если вертикальная — футов 300, а горизонтальная — 320–330, это будет жёсткая посадка, но самолёт не должен был развалиться.

Я изначально отклонилась южнее, а теперь вывела самолёт на курс 320 и шла против ветра.

— Высота 2000, скорость 470, — сообщил Виталик. — Мы идём прямо на грозу, смотри, какая чернота впереди!

Хорошо хоть все остальные в салоне приумолкли.

До этой черноты мы должны были спуститься на 1000 метров и разглядеть огни аэродрома. Обязаны были. К тому же Виталик мне сообщал приборную скорость, а не путевую.

Рацию я отрубила ещё по одной причине: не желала разговаривать с вояками. И, как мне казалось, в 77 году в гражданской авиации не было ещё специалистов, которые могли работать в зональных центрах. А разговаривать с тормозным полковником, который запросто мог сидеть в КДП Внуково и орать: «Погода нелётная», желания не было. И вообще, надеялась, что пока они сообразят, что я замыслила (а на высоте меньше 1000 метров они должны были потерять самолёт на радаре), мы уже оказались на земле, а победителей не судят. Поорут для острастки, получат от меня направление, куда им идти, и на этом закончится.

— Высота 1500, скорость 470, — облизнув губы, проговорил Виталик.

— Путевую скажи, только быстро, — ответила я, наблюдая за стремительно мчащимися навстречу грозовыми облаками.

— Кажется, 410, — неуверенно произнёс Виталик.

— Твою мать, — выругалась я, — это 16,5 метров в секунду. У земли будет нещадно трясти.

Но вполне приемлемо на самом деле. Так и садиться: мордой к ветру до малой высоты и только над землёй выровнять по оси лёгким скольжением. Главное — удержать самолёт от разворота, я помнила как. Лишь бы не вмешались третьи силы.

К тому же шасси у воздушных судов спроектированы так, чтобы выдержать посадку под углом, и нагрузка на них обычно приходится на взлёте. Да и управление самолётом было бы слишком дорогим, если бы детали приходилось менять после каждой посадки при боковом ветре. Но это я знала про те самолёты, которые летали в XXI веке, а как это делали «тушки» в 77 году? Вопрос.

Посадка хоть и обещала быть жёсткой, но не смертельной. А ВПП во Внуково в XXI веке, когда ремонтировали, сообщили, что увеличили на 500 метров, и она стала 3500. Значит, сегодня она более чем достаточная, чтобы не выкатиться за пределы.

Нас ждала ещё одна неприятность при заходе на посадку: грозовые раскаты и молнии.

Читала про то, что самолёт имеет защиту от подобных явлений, но я никогда не интересовалась, насколько она велика. И как действуют в реальности молниеотводы, никогда не задумывалась. Всё ж таки пилотам рекомендуют не вторгаться в грозовое облако, хотя не всегда это получается. Иногда облететь его не удаётся и перепрыгнуть невозможно. Наш случай.

Мой знакомый уверял, что с самолётом ничего не может случиться и гораздо труднее справиться с турбулентностью. Но и на неё была хорошая управа. Я помнила, что не нужно резко дёргать штурвал, пытаясь восстановить тот или иной крен, а смотреть только на горизонт.

И действительно, прямых доказательств того, что удар молнии сбил хоть один самолёт за всю историю, так и не было. Даже случай с «Боингом», упавшим в штате Мэриленд, о котором долгое время твердили, что именно гроза стала виновником трагедии, не нашёл подтверждения. Вывод был сделан только на показаниях свидетелей. Вот и обвинили молнию. Но нужно учитывать, что компания частная, и это случилось в 60-х годах XX века. Абсолютно уверена, что на решение комиссии повлияла мзда, которую она получила. Это потом, спустя полвека, один эксперт, исследовавший обломки самолёта, сообщил, что была утечка в заднем лонжероне и топливо собралось у задней кромки. Если бы он об этом заявил тогда, ещё неизвестно, летал бы «Боинг» сегодня. Запросто могли обанкротить компенсациями. Там вам не тут.

— Выпустить шасси, — скомандовала я после ответа Виталика.

— Скорость большая, — тут же заволновался он, — может створки нарушить.

— Путевая нормальная, выпускай.

Грохот и стук замков известил, что капсулы открылись.

— Шасси выпущены, — проблеял Виталик, как овечка, подавшись вперёд и наблюдая, как загораются лампочки зелёным цветом.

Тоже кинула взгляд, чтобы убедиться. Все три загорелись, хотя можно было и не смотреть. Если бы что не так, кабину уже озарили вопли горе-инженера.

— Высота 1000, скорость 430.

— Следи за путевой, блин, не путай меня, — рявкнула я в ответ, наблюдая за облаками, в которые мы должны были влететь с секунды на секунду. Облачность метров 900 или 800, и земли не было видно. И, разумеется, взлётки.

Всё-таки зацепили край облака. Болтанка — никакого массажного кресла не нужно. Может, стоило подать идею изготовителям, потом. В том же авиасимуляторе прекрасный массаж для спины.

Хорошо хоть длилось меньше минуты. А иначе мне бы руки оторвало напрочь. Дёргало до звёздочек в глазах.

Когда мы вынырнули из облаков, я сразу увидела впереди полосу, и, как мне показалось, это была та самая, длинная, не меньше трёх километров. Внуковская.

— Взлётка! — тут же заорал Виталик на всю кабину, и все подались вперёд.

— Заткнись, — крикнула я ему, — и слушай команды, если не хочешь, чтобы мы гробанулись. Мне самой будет трудно.

— Слушаю команды, — возбуждённо ответил он.

Лобовое стекло залило потоком воды, и я прикрикнула на Виталика, который даже не потрудился включить дворники. У себя щёлкнул, а вот до моего тумблера не дотянулся. Помогла запустить Наталья Валерьевна, увидев переключатели.

— Высота 700, скорость 350.

— Это путевая? — переспросила я.

— Да, путевая.

— Слишком большая, закрылки 28.

— Закрылки 28, — отозвался Виталик.

Мы так и опускались, боком уперевшись носом в порывы ветра. Огни взлётки на мокром стекле раздваивались, самолёт потряхивало, но в целом ситуация оставалась штатной.

Разряды грома напрягали, но хоть самолёт и должен притягивать молнии — такая у него конструкция — нас это пока не касалось.

— Высота 500. Скорость 330, — выдал Виталик очередную порцию информации.

— Топливо? — машинально спросила, чтобы знать, если что, какие у меня будут дальнейшие действия.

— Восемьсот, — отозвался Виталик.

На второй круг точно не хватило бы. При взлёте каждый двигатель жрёт почти 200 кг в минуту, но при экстремальном выходе я и не собиралась сюда возвращаться. Был у меня план «Б», и я надеялась, что на него топлива точно хватит. И чуйка намекала, что я права.

— Высота 400. Скорость 320.

— Закрылки 48.

В памяти просверлило, что на самом деле 45, но я махнула на это дело. Какая разница, главное, что Виталик понял и ответил правильно.

— Закрылки 48!

Но чем ближе к земле, тем сильнее начинало мотать самолёт, раскачивать в разные стороны. Так и хотелось дёрнуть штурвал то в одну сторону, то в другую. Едва сдерживала себя, целенаправленно глядя только на горизонт и удерживая самолёт с наклоном в сторону ветра, чтобы компенсировать снос.

Видела пару роликов на ютубе: посадка самолёта во время сильного ветра. Смотрелось на экране это очень жутковато. Словно ламбаду танцевали, споря с грозной стихией.

— Высота 300, скорость 310, — почти прокричал Виталик.

Собственно, пока всё было более-менее нормально, если можно было так сказать. Штурвал из рук не вырывало, трясло да, небольшая турбулентность присутствовала. Горизонт ходил то вправо, то влево, но в допустимых пределах.

Потихоньку играла с педалями, по ветру проклиная себя за то, что не сняла обувку, хотя как бы я управляла босиком, тоже сложно было сказать. Но приходилось задирать ноги, чтобы каблук не попал под педали или что ещё похуже. Читала что-то о таком. Вроде даже инвалидом остался.

Небо разрезала яркая вспышка очередной молнии. Громыхнуло. Хорошо громыхнуло, отзываясь колокольным звоном в ушах.

Я мазнула взглядом вправо, зацепив напряжённое лицо Натальи Валерьевны, расширенные глаза Виталика и с удивлением увидела, как лобовое стекло напротив него покрылось паутиной трещин. Как мозаика. Сотни маленьких фигурок, сложенных вместе фанатом пазлов.

Сильный взрыв встряхнул самолёт и бросил вниз. Завыли сирены, оповещая о чём-то плохом. Заморгали красные лампочки на приборной доске и на рычагах управления двигателями. Повалил дым, заполняя кабину, и в нос ударил неприятный запах сгоревшей проводки.

— Двигатель горит! — закричал истошно Виталик.

Из салона послышались вопли. Екатерина Тихоновна вскрикнула и что-то начала быстро говорить, словно молиться.

Самолёт словно пушинку развернуло в воздухе. Мало того что он оказался перпендикулярно взлётной полосе, так его ещё и начало сносить в сторону. Ни о какой посадке не могло быть и речи. Наталья Валерьевна, не оборачиваясь, шевельнула губами, и я расслышала её тихий голос, невзирая на весь бедлам, который творился вокруг.

— Ева.

«Чёрт возьми, — промелькнуло у меня в голове, — неужели всё было даром?»

Но и так было понятно. Мы падали.

Аэропорт Внуково был забит до отказа. Сотни людей столпились в здании аэровокзала, озабоченно глядя на табло, на котором уже несколько часов напротив всех рейсов горело зелёным цветом: «Вылет задерживается».

У кабинета директора аэровокзала было не протолкнуться, хотя по громкоговорителю уже не один раз объявили, что после трёх часов ночи погода должна наладиться и вылеты возобновятся. Да и сам директор находился дома, а всеми делами в этот момент управлял его зам, но народ этого не знал и продолжал толпиться.

Аркадий Степанович Рапопорт, заместитель директора, стоял в своём кабинете у окна, которое выходило на привокзальную площадь, и рассматривал установленный в прошлом году памятник самолёту ТУ-104. Он освещался пятью яркими прожекторами и прекрасно смотрелся на высоких каменных глыбах. Дань, что называется, прошедшей эпохе.

Дверь кабинета распахнулась внезапно, и на пороге оказалась Верочка, личный секретарь Рапопорта.

— Аркадий Степанович! — воскликнула она, — Только что сообщили, что рейс 6715 из Симферополя заходит на посадку.

Заместитель директора нахмурил брови, пытаясь сообразить, о чём вообще речь идёт, а вспомнив, всполошился.

— Подождите, Верочка, но это же тот самый борт, о котором нас предупреждали несколько часов назад. Каким образом он оказался здесь? И почему никто из диспетчеров ничего не сообщил? Как это заходит? Лётчики не видят, что у нас творится?

— Я не знаю, Аркадий Степанович. С КДП сообщили, что наблюдают его, но самолёт на связь не выходит. Сказали вам сообщить, чтобы вы были в курсе и если что, сообщили Альберту Вячеславовичу.

— В каком смысле «если что»? Что ты несёшь?

Рапопорт подошёл к столу, взял в руки бинокль и придвинулся к окну, которое выходило на лётное поле. И действительно, высоко в небе огромный лайнер, отсвечивая огнями, боролся со стихией.

«Если бы не ветер, — подумал Аркадий Степанович, — то самолёт вполне грамотно заходит на посадку, и есть надежда, что он благополучно сядет, даже невзирая на непогоду. Но какого чёрта?»

Отложив бинокль, Рапопорт взял трубку прямой связи с КДП, и когда на другом конце ответили, сказал:

— Николай Андреевич, что за самоуправство? Все полёты отменены до трёх часов ночи. Кто дал разрешение на посадку самолёта? Вы видите, что творится? Вы представляете, что будет, если они сейчас разобьются или сядут мимо полосы? Вы понимаете?

— Аркадий Степанович, — ответила телефонная трубка, — подождите с обвинениями. Никто не давал им разрешения на посадку. Нас вообще предупредили пять минут назад, и я посчитал правильным поставить вас в известность. Мало ли что может случиться. На борту рация не работает, и мы не можем с ними связаться ни на одной частоте. Мы продолжаем их вызывать, но без результата.

Рапопорт попытался усвоить текст, только что выданный ему, и зацепился за слова, не совсем понятные.

— Что вы имеете в виду, Николай Андреевич? Что значит: «мало ли что может случиться»?

— Ну как сказать… Сообщили, что с обоими пилотами произошёл несчастный случай, и самолётом управляет какой-то пассажир. Ему дали команду сесть в Жуковском, но он самовольно направил во Внуково.

Рапопорт почувствовал, как у него на голове шевелятся три последние волосинки. Он подумал, что ослышался, и на всякий случай уточнил:

— Что вы сказали, Николай Андреевич? Управляет самолётом пассажир? Это какой-то пилот по счастливой случайности оказавшийся на борту, я надеюсь. Что вам ещё сказали?

— Боюсь вас огорчить, Аркадий Степанович. Но из достоверного источника мне известно, что самолётом управляет не пилот. Даже можно сказать, что человек, далёкий от самолётов. Я уже предупредил пожарных и скорую помощь. Скоро будут.

Новость совсем выбила почву из-под ног у Рапопорта.

— Что значит «далёкий»? В аэропорту тысячи людей, вы представляете, какая начнётся паника? Сделайте что-нибудь! — и он в сердцах бросил трубку.

Николай Андреевич развернулся к руководителю полётов.

— Валентин Сергеевич, и это он ещё не знает, что за штурвалом сидит какая-то девчонка. Не стал говорить, чтобы сердце не прихватило. А ему ещё руководить эвакуацией.

— Не думаю, Николай Андреевич, что за штурвалом девушка, — ответил руководитель полётов, не отрывая бинокль от глаз. — Я даже больше скажу: мне кажется, что-то они намудрили. Гляньте, как заходит при таком ветре! Уверен, что-то нам неправильно сообщили. Тот, кто сидит за штурвалом, знает своё дело. И можно надеяться, что через минуту самолёт спокойно сядет на полосу.

Договорить он не успел. Гром раскатисто бухнул. Молния, осветив аэродром, врезалась в носовую часть воздушного судна, разбрасывая искры по фюзеляжу. Вспыхнул ярким пламенем правый двигатель, и самолёт резко повело в сторону.

— Ах ты ж твою дивизию! — воскликнул Валентин Сергеевич, машинально делая шаг назад. — Как же не вовремя! Ну дала бы им сесть сначала, — он скривился, — их тащит ветром в сторону аэровокзала. Обломки запросто могут добраться до здания, а там тысячи людей.

Уважаемые читатели. Надеюсь вам ещё не надоела Бурундуковая. И если ждёте продолжение убедительная просьба — поставить плюсик в комментарии. Чтобы я знала — Еву ждут.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.