Published by arrangement with Canongate Books Ltd,

14 High Street, Edinburgh EH1 1TE

and The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2024 by Matt Haig

© Ксения Чистопольская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

Livebook Publishing LTD, 2025

Дорогая миссис Уинтерс,

Надеюсь, вы не против, что я вам пишу.

Возможно, вы еще помните меня. Вы преподавали нам математику в Холлибруке. Мне уже 22 года, я заканчиваю университет. И вам будет приятно узнать, что я изучаю математику!

На пасхальные каникулы я случайно встретил в городе мистера Гупту и спросил его про вас, и он рассказал мне все новости. Сожалею о смерти вашего мужа. Мистер Гупта сказал, что вы переехали в Испанию. Моя бабушка в свое время вернулась в Гренаду, хотя и не бывала там с семилетнего возраста, но после переезда она обрела там счастье. Так что надеюсь, вы довольны переездом за границу.

Я тоже недавно столкнулся с горем. Мама умерла два года назад, и после этого я погрузился в отчаяние. Я не слишком-то лажу с отцом, и мне стало трудно сосредотачиваться на учебе в университете. Моей сестренке (возможно, вы помните Эстер) еще больше сейчас нужна поддержка. Я подвел свою девушку, и она рассталась со мной. Происходили и другие неприятные события. Порой мне очень трудно тянуть все это на себе. Кажется, моя жизнь предопределена с юности и все уже известно наперед. Иногда становится трудно дышать – настолько мне тяжело.

Я застрял в какой-то последовательности, напоминающей числовую, например Фибоначчи: 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21 и так далее, – и чем дальше я продвигаюсь, тем эта последовательность событий все меньше удивляет. И я не просто обнаруживаю, что следующее число получается посредством сложения двух предыдущих, я понимаю, что все, что ждет меня впереди, уже предрешено. И по мере того как я становлюсь старше и позади меня остается все больше чисел, последовательность становится все более предсказуемой. Ничто не может нарушить ее. Раньше я верил в Бога, но больше я не верю ни во что. Я любил, но сам все испортил. Порой я себя ненавижу. Я все порчу. Я постоянно виню себя во всем. Я слишком много пью, и это мешает учебе, и из-за этого я тоже чувствую вину, ведь мама хотела, чтобы я старался.

Я смотрю на то, что происходит в мире, и вижу, что весь наш человеческий вид встал на путь саморазрушения. Будто бы это запрограммировано, еще одна последовательность. И мне просто надоело быть человеком – крошечным существом, которое ничего не может изменить в мире. Все кажется невозможным.

Не знаю, зачем я пишу вам это. Просто хотелось поделиться с кем-то. И вы всегда были добры ко мне. Я во тьме, и мне нужен свет. Простите. Это звучит слишком пафосно. Но я должен подавать хороший пример своей сестре.

Прошу, не чувствуйте себя обязанной отвечать на это. Но все, что вы напишете, я приму с благодарностью. Простите за длинное письмо.

Спасибо,

Морис (Огастин)

Дорогой Морис,

Я так тебе благодарна.

Я не слишком-то привыкла отвечать на письма, да и вообще нечасто их получаю. Я вообще не «сижу» в интернете. Меня нет в соцсетях. У меня всего-то один мессенджер, и даже им я редко пользуюсь. Но я почувствовала, что на твое послание я должна ответить, и ответить вдумчиво.

Очень сочувствую, что тебе приходится переживать такое. Я помню твою маму по родительским собраниям. Мне она нравилась. Помню, она была серьезной, но в уголках ее рта рождалась легкая улыбка, когда она говорила о тебе. Ты явно ее радовал. Просто тем, какой ты есть. А это настоящее достижение, особенно для подростка.

Я начала писать тебе ответ, и он все рос и рос, вышел за пределы скромного письма.

Я собиралась написать это уже давно, если уж быть честной, и твое письмо меня подстегнуло.

Я хочу рассказать тебе историю, в которую мне и самой с трудом верится. Прошу, не чувствуй себя обязанным верить мне на слово. Но знай, что ничего из этого не выдумано. Я никогда не верила в магию, да и до сих пор не верю. Но порой то, что кажется волшебством, – просто жизнь, которую мы пока еще не понимаем.

Не могу обещать, что моя история подтолкнет тебя поверить в невозможное. Но эта история столь же правдива, как и любая другая: о женщине, которая считала, что в ее дальнейшем существовании нет никакого смысла, а потом она обрела величайший смысл, какой только знала, и, думаю, я обязана поделиться этим. Я определенно не пример для подражания, как ты, скорее всего, поймешь. За свою жизнь я слишком часто чувствовала себя виноватой. И отчасти это история о чувстве вины. Надеюсь, она будет тебе полезна.

Я прикрепила свой рассказ в приложении.

С наилучшими пожеланиями,

Грейс Уинтерс

Жила как-то давно одна старушка, и была у нее самая скучная жизнь во всей вселенной.

Старушка редко покидала свой коттедж, разве что выбиралась к врачу, или помочь в благотворительном магазине, или навестить могилки на кладбище. Она больше не занималась садом. Он зарос травой, на клумбах было полно сорняков. Раз в неделю она заказывала доставку продуктов. А жила она в центральном графстве. В Линкольне. В Линкольншире. В городке с домами из оранжевого кирпича, где часто проводят ярмарки, она прожила всю свою взрослую жизнь – ну, если не считать учебы в Халлском университете.

Ты знаешь, где это.

И все было бы не так уж плохо, но улицы стали менее приветливыми. Все труднее становилось разглядеть и половину ее теплых воспоминаний за досками объявлений и рваными афишами.

Весь день она сидела дома: смотрела телевизор, или читала случайную книгу, или разгадывала кроссворды, или играла в Wordle[1], чтобы держать свой ум в тонусе. Наблюдала за птицами в саду или разглядывала маленькую пустую теплицу, пока часы на каминной полке продолжали отмерять время. Когда-то она была рьяным садоводом. Но четыре года назад у нее умер муж, их померанский шпиц, Бернард, вскоре последовал за ним, и сейчас, хотя ей было всего семьдесят два года, она ощущала себя глубоко одинокой. Впрочем, одинокой она чувствовала себя уже более тридцати лет. Со второго апреля 1992 года, если уж быть точной. В этот день она полностью утратила смысл и цель в жизни и больше их не обрела. Но за последние годы одиночество стало ее единственной и осязаемой реальностью, так что она ощущала себя примерно на сто тридцать два года. Она почти ни с кем не общалась. Все ее друзья либо умерли, либо переехали, либо отдалились. У нее осталось всего два контакта в мессенджере: Анжелы из Британского фонда исследований сердечно-сосудистых заболеваний[2] и Софи, золовки, которая переехала в Перт, в Австралию, тридцать три года назад.

Но несмотря на все печальные события прошлого, именно тот давний день в апреле отзывался в ней с особой силой. Смерть ее сына, Дэниела, стала самым тяжелым и разрушительным событием, а когда происходит столь значимая трагедия, она ведет к другим горестям и неудачам, подобно тому как из ствола дерева произрастают ветви. Жизнь продолжалась. Они с мужем, Карлом, со временем переехали в этот одноэтажный коттедж, пытаясь наладить свою жизнь, но это не помогло, и они сидели в нем молча, смотрели телевизор или слушали радио. Муж всегда был непохож на нее. Он любил тяжелый рок и настоящий эль, но в действительности был тихоней. Трагедия плоха тем, что отравляет все, что случается после. Порой пара утешалась тем, что погружалась в общие воспоминания, но когда Карл умер, сделалось еще тяжелее, ведь воспоминаниями стало не с кем делиться. Они постепенно затухали в ее памяти. Поэтому всякий раз, глядя на себя в зеркало, она видела лишь наполовину живого человека. Медленно падающее дерево в нехоженом лесу.

А еще у нее были трудности с деньгами.

Ее сбережения утекли в пустоту. Мошенник с уютным шотландским акцентом притворился сотрудником службы безопасности банка, она сглупила и помогла ему, и он украл 22390 фунтов стерлингов и 27 пенсов, которые они с Карлом накопили вместе. Долгая история, в которой участвовали несколько хитрецов и одна старая смешная дуреха (привет-привет!), но тебе повезло, и речь сейчас не об этом.

Как бы то ни было, эта пожилая дама с больными ногами просто сидела дома, стараясь не отвечать на письма незнакомцев, позволив своей унылой жизни плыть по течению, словно та была пустым шуршащим целлофановым пакетом, упавшим в реку. Единственное, что вызывало у нее интерес, – появление зяблика или скворца у птичьей кормушки на заднем дворике, и она наблюдала за птахами, вдыхая затертые воспоминания и потухшие мечты.

Прости. Это было немного пафосно и меланхолично. Говорить о себе в третьем лице. Я просто описываю обстановку. История будет занимательной, несмотря на пролог. И, как и многие радостные истории, она начнется с малоинвазивной радиочастотной облитерации вен.

Я лежала вверх тормашками, когда решила полететь на Ибицу.

Операционный стол, на котором я лежала, был наклонен под таким углом, что мне казалось, я вот-вот с него соскользну. На стене висело зеркало. Я смотрела на свои растрепанные седые волосы и усталое лицо и едва узнавала себя. Я была похожа на увядшего человека. Я избегала зеркал, где только возможно.

Понимаешь, врачи пытались изменить ток крови в моих ногах. Я была вся покрыта сеткой голубых вен, словно кусок горгонзолы, и нужно было это исправить. Не из-за того, как это выглядело, но потому, что от этого у меня чесались лодыжки, возникали язвы. Моя тетушка умерла от тромба, который оторвался и вызвал легочную эмболию, так что я хотела разобраться с варикозом прежде, чем какой-то там тромб совершит в моем теле нечто подобное. Прости за избыточную информацию. Я просто хочу быть честной с тобой по максимуму, вот и говорю все как есть.

Правдиво.

Итак, пока я слушала радио, сосудистый хирург обколола мне левую ногу местным анестетиком – последний укол она ласково, но точно описала как «пчелка укусила». Затем мы перешли к основной части, в которой, как она мне объяснила, в мою лодыжку вводится катетер, чтобы сжечь большую подкожную вену изнутри при температуре 120 °C, при которой обычно «пассеруют лук».

– Скорее всего, вы что-то почувствуете…

И я почувствовала. Неприятное, но и это уже было что-то! По правде, я мало что чувствовала в последние годы. Разве что смутную, тягучую печаль. Ангедонию. Знаешь такое слово? Неспособность испытывать удовольствие. Отсутствие чувств. Что ж, это переживание стало моим на какой-то срок. Я знавала депрессию, но это была не она. У ангедонии нет интенсивности депрессии. Это просто дыра. Я просто существовала. Еда просто наполняла меня. Музыка превратилась не более чем в ритмичный шум. Я просто, понимаешь ли, присутствовала.

«Скорее всего, вы что-то почувствуете».

Я к тому, что это ведь самая базовая, фундаментальная форма существования? Чувство. А жизнь без чувств, что же это тогда? Что это было? Я вроде как просто находилась где-то. Как стол в закрытом ресторане, все ждала и ждала, когда кто-то за него сядет.

– Подумайте о чем-то приятном…

И впервые мне оказалось не так уж и трудно представить что-то такое. Я сосредоточилась на письме, которое получила из нотариальной конторы всего лишь за пару часов до того.

Письмо это было необычным.

В нем говорилось, что я унаследовала собственность на Ибице, в Испании, от некоей Кристины ван дер Берг. Эта Кристина ван дер Берг умерла и оставила мне свое имущество. Или его часть как минимум. «Снова мошенники», – подумала я. Видишь ли, когда тебя уже разок облапошили, трудно не видеть воришек повсюду. Но даже если бы этого и не случилось, смешно верить, что кто-то, кого я совсем не знала, оставит мне домик на Средиземном море.

Я не сразу поняла, что это не так. Или, скажу иначе, я не сразу осознала, что Кристина ван дер Берг мне не чужая. Не совсем. Проблема в том, что имя мне ни о чем не говорило. Датская фамилия – ван дер Берг – звучала величаво, казалась выдуманной и незнакомой и сбила меня с толку. К счастью, однако, в письме от конторы «Нотариусы Нельсон и Кемп» сообщались и другие подробности, в том числе упоминалась девичья фамилия Кристины – Пападакис.

А вот это имя уже было мне знакомо.

Кристина Пападакис была – очень недолго – учительницей музыки. Мы работали с ней в одной школе до того, как я вернулась к Карлу. (Мы встречались в университете, но он слишком спешил, так что я взяла передышку.)

Должна признать, я плохо ее знала. Помню ее очень красивой и застенчивой девушкой, довольно эффектной, а это качество в далеком 1979 году встречалось гораздо реже, чем теперь. У нее была густая челка, длинные темные волосы, она носила бусы. Напоминала мне певицу Нану Мускури[3], только без очков. Ее отец эмигрировал из Греции в юности, сразу после войны. Она явно никогда не была в Греции, но мне, провинциалке, никогда не бывавшей у моря, она казалась воплощением средиземноморской утонченности. И она тосковала по еде, которую готовили в греческой общине Лондона, где она выросла: впервые я услышала слово «халуми» именно от нее. Она всегда ела много фруктов. Например, доставала из своего ланч-бокса изящные ломтики ананаса – не куски какие-то, и меня это весьма впечатляло. Как-то я шла мимо ее класса, когда она пела «Дождливые дни и понедельники»[4] – дети рты пораскрывали от восхищения. Ее голос не уступал Карен Карпентер (еще одна певица из триасового периода). Голос, от которого замирает воздух и само время.

В общем, как-то вечером, под рождественские каникулы, я задержалась в школе допоздна, украшая мишурой стенд по тригонометрии, и, охотясь за кнопками, обнаружила ее за учительским столом. Она ковыряла ногти.

– О, не надо так делать, – одернула я ее непрошено, будто она была ученицей, а не коллегой, – испортишь ведь.

Мне нравились ее ногти. Теплого терракотового оттенка. Но мне сразу стало неловко, оттого что я это сказала, особенно когда я поймала ее отрешенный взгляд. Я бестактна. Вечно я такая.

– О, прости, – сказала я.

– Что ты, не стоит извиняться, – ответила она, вымученно улыбнувшись.

– У тебя все хорошо?

И тут она излила мне душу. Ее не было в школе неделю – а я и не заметила. Ей было тяжело. Она ненавидела Рождество. Ее ныне бывший жених сделал ей предложение год назад в Сочельник. Учитывая, что она недавно переехала, у нее не было здесь родственников. Так что я пригласила ее на Рождество к себе.

Вот как все случилось. Она пришла, мы слушали поздравление королевы, смотрели «Голдфингер»[5], «Блонди» в «Топе поп-песен» пели «Воскресную девчонку»[6]. Именно тогда Кристина призналась мне, что мечтает собирать толпы. Мы выпили несколько бутылок «Блю Нан», точно не лучший стабилизатор настроения, и я извинилась, что у меня нет ананасов. Мы проболтали допоздна.

Ей казалось, что она совершенно не приспособлена к жизни. Чувство, которое я понимаю скорее теперь, чем тогда. Ей нелегко давалось преподавание, она сомневалась в выборе карьеры. Я сказала ей, что все в Холлибруке чувствуют то же самое. В какой-то момент она упомянула Ибицу. Мы были на пороге нового десятилетия, и пакетные туры в Испанию переживали бум, а она узнала, что в новом отеле ищут певцов и музыкантов.

Я была заинтригована. Она представлялась мне загадкой, и, возможно, я задавала слишком много вопросов. Я же учительница математики! Мне вечно нужно найти значение неизвестной переменной.

– У меня такое чувство, будто во мне есть жизнь, которую нужно прожить, но я не живу ею.

Может, она и не так это сказала. Но в целом смысл был таков. И еще она сказала:

– Я знаю, это нелепо. Я ведь гречанка, не испанка. В Греции достаточно островов. Мне стоило бы уехать на какой-то из них. Ведь я говорю по-гречески. Вроде как. Но я не знаю испанский, а ведь, чтобы жить где-то, полезно знать местный язык.

– Ты сможешь выучить испанский. Стоит сделать это, раз так хочется. Дерзай.

– Но это бессмысленно!

И тогда я сказала что-то, что совершенно мне не свойственно. Я сказала:

– Не все должно иметь смысл.

У нее глаза горели при мысли найти там работу – и я посоветовала ей попытаться, раз ей хочется, и не беспокоиться о том, что подумают люди. Уверена, я именно так и сказала, потому что помню, как подарила ей образок, который сама носила с детства, – цепочку с медальоном, на нем был изображен святой Христофор, покровитель путешественников. Я отпала от католичества, а эта вещица слишком сильно была связана с тем, как меня растили, но мне прежде не хватало духу от нее избавиться. Казалось правильным подарить ее Кристине.

– Он тебя защитит, – сказала я.

– Спасибо, Грейс. Спасибо, что помогаешь мне в этом решении.

В какой-то момент она спела «Дрозда»[7]. Сначала соло. Весьма непраздничный выбор, но очень красивый. Она пела с такой светлой тоской, что я расплакалась. Она попыталась научить меня петь:

– Ты должна стать самой песней. Жить в ней. Забыть, что ты существуешь. Эта самая легкая песня «Битлз», – убеждала она меня. – Ну, после «Вчера». И «Желтой подводной лодки».

Оказалось, эта песня совсем непростая для исполнения. Но мы уже выпили довольно вина, нас было не смутить.

Она объяснила мне свою любовь к музыке.

– С ней мир становится шире, – сказала она, и ее глаза блестели, не в последнюю очередь от количества выпитого. – Порой я чувствую себя загнанной в ловушку, и когда я играю на фортепиано или пою, на какое-то время мне удается вырваться из нее. Музыка для меня – друг, который приходит на помощь в нужный момент. Почти как ты, Грейс.

А потом мы вышли прогуляться. Это была одна из тех морозных рождественских прогулок, когда улыбаешься каждому встречному незнакомцу. Ну, по крайней мере, тогда так делали. И все. Больше и рассказывать не о чем. Она вернулась в школу, проработала еще несколько месяцев, а потом пропала. Она больше не приходила ко мне в гости. Мы общались в учительской, хотя она и чувствовала себя в моем присутствии слегка неловко. Я не понимала этого. Как такая чудесная, талантливая девушка, мечтавшая петь на публике, собирать толпы, стеснялась того, что ей нужен был друг на Рождество. И однажды, возможно в последнюю нашу встречу, она подошла ко мне на парковке и тихонько сказала, со слезами на глазах:

– Спасибо. Знаешь, за Рождество…

И все. Не знаю, как еще выразить, как мало значения я этому придавала. Что особенного я сделала? Позвала знакомую в гости на Рождество много-много лет назад.

И вот спустя много-много лет я вдруг получаю это письмо. И в нем говорится, что Кристина умерла и завещала мне дом в Испании, за «давний добрый поступок». В нем также давалось понять, что я могу продать дом или сдавать его, если переезд покажется мне чересчур «непрактичным».

Это было неожиданно – по меньшей мере. И я ощутила, что потеряла больше, чем обрела. Подругу, которой у меня никогда и не было, с тех давних пор, что теперь казались далеким сном. У меня не было планов переезжать туда. С возрастом привычки становится все труднее переломить. Да и не хочется. Мои привычки ломались в прошлом не раз. Когда я ушла на пенсию. Когда мой муж упал замертво в теплице. Да и смерть нашего пса, Бернарда, выбила меня из колеи. И конечно, когда Дэниела, ехавшего на велосипеде, сбил фургон «Королевской почты».

А теперь, когда я все еще тосковала по замужней жизни, которая когда-то была мне в тягость, появились новые привычки. Кормить птиц по утрам. Принимать доставку еды по понедельникам. По пятницам я волонтерила в благотворительном магазинчике от Британского фонда исследований сердечно-сосудистых заболеваний. Посещала кладбище по воскресеньям. И чувствовала бесконечную вину, горе и пустоту. И отклонялась от этого расписания едва-едва. Я обретала привычки Старения, даже не задумываясь об этом.

Но все это должно было измениться.

– Простите, если это покажется грубым, – сказала я нотариусу. – Но как она умерла?

– Я думала, вы в курсе, – ответила она.

Миссис Уна Кемп. С голосом, который будто только что вынули из холодильника, и он еще не оттаял.

– Нет, – ответила я. – Тут написано только, что она умерла, в этом письме, но не сказано как. А я хотела бы узнать, как это произошло, если можно.

– Она умерла в море…

Это не прямой ответ, подумала я.

– Извините. Но как именно?

На том конце провода раздался вздох:

– Ох. Это еще под вопросом.

«Под вопросом».

– Извините. В каком смысле?

– В смысле, что испанские власти все еще расследуют точные обстоятельства, при которых она умерла. Они очень стараются. Но пока мы знаем наверняка только то, что нам говорят: она умерла в море.

Только спустя добрых пять минут после окончания разговора я поняла, что эта неопределенность весьма необычна. Почему все так загадочно? По словам нотариуса, Кристина недавно изменила завещание, чтобы сделать меня наследницей. Из-за этого и из-за странной идеи передать дом мне меня переполняли вопросы.

А я всегда была той, кто, столкнувшись с вопросом, тут же начинает искать ответ. Куда бы он меня ни привел.

– Не бывает двух одинаковых ног… – объявила хирург. – Даже у одного человека. Даже если они выглядят идентичными. Вены всегда формируют свой узор. Как и отпечатки пальцев.

После этих слов я задумалась о математике. Все эти примеры непредсказуемости в постоянстве. Если умножить длину диаметра на число π, всегда найдешь окружность круга, хотя числа после запятой не подчиняются никакой последовательности.

3,14159 и так далее, до бесконечности, со всей – абсолютной и ошеломляющей – случайностью.

Элемент непредсказуемости есть во всех, даже самых предсказуемых событиях. И если жить так, будто непредсказуемости не существует, жизнь выбьет почву из-под твоих ног, чтобы ты принял,14159.

Я пялилась на голую стену и перевернутые вверх тормашками часы. Я почти ничего не знала про Ибицу. Разве что это именно такое место, которое мне бы никогда в голову не пришло посетить. Или которое я бы не захотела посетить.

«Блонди» запели по радио. Не «Воскресную девчонку», а «Стеклянное сердце»[8]. Непредсказуемость внутри закономерности. Как сама жизнь.

– Вы ведь в ближайшее время никуда не летите? – спросила хирург несколько минут спустя. – Потому что это опасно, с вашими-то ногами.

– Предлагаете мне лететь без них?

Она не оценила шутку.

– Нет, – сказала я, следя за тем, как медсестра медленно натягивает мне на ногу компрессионный чулок. – Нет. В ближайшее время я никуда не полечу.

Давненько такого не было, чтобы я заведомо говорила неправду.

И я почувствовала себя шкодой, насколько это возможно для вдовой учительницы математики. Ведь в эту секунду, все еще оставаясь вверх тормашками на операционном столе, я поняла, что у меня есть план.

План был прост и ни к чему не обязывал. Полететь на Ибицу, взяв обратный билет с открытой датой, взглянуть на дом, который по какой-то нелепой причине завещали мне, остаться там до тех пор, пока я не возненавижу его так сильно, что даже пустой коттедж с ворохом воспоминаний в Линкольне покажется мне милее.

Но прежде мне нужно было сделать кое-что еще. Мне нужно было посетить единственное по-настоящему важное для меня место. Кладбище.

По дороге на кладбище я столкнулась со своим прежним начальником, бывшим директором твоей школы, мистером Гуптой – он выходил из кофейни. Перекинувшись со мной парой фраз, он спросил меня, как я поживаю, но мне было грустно, и вместо того, чтобы признаться в этом, я призналась ему в другом.

– Ибица? – переспросил он. Поднял брови, сдержанно улыбнулся. – Никогда не думал, что вы из тех, кому подойдет это место.

– Да, – ответила я. – Я тоже не думала.

И вскоре продолжила свой путь.

Позже, сменив цветы на могилке Дэниела, я села на скамейку под тисом. Пялилась на простое серое надгробие, незамысловатый выгравированный шрифт с тенью, который складывался в слова.

Я пробыла там в тот день около часа.

Сидела, как и всегда, молча. Я никогда не знала, что ему сказать. Его воображаемому присутствию. Дело не в том, что мне не нравилось говорить с мертвыми вне дома. С Карлом я постоянно разговаривала. Но с Дэниелом мне было трудно это делать по многим причинам. Прошло больше тридцати лет горя, мы жили уже в другом веке, даже тысячелетии, но мне все еще не хватало слов. Мне нечего было сказать, кроме как просить прощения. И как всегда, я успокаивала себя тем, что считала надгробия, складывала числа.

Я не хочу чрезмерно утяжелять эту историю разговорами о печальном, но мне бы хотелось объяснить тебе, какой он был замечательный. Я бы хотела, чтобы ты представил его. Он был не по годам высоким и худощавым, читал книги на ходу. Он был умным и веселым и даже в плохом настроении слегка улыбался, будто считал, что весь мир разыгрывает какую-то комедию. Он любил книжки из серии «Выбери себе приключение»[9], поп-музыку, сериалы для взрослых («Блюз Хилл-стрит»[10] он пересматривал вместе с отцом, когда ему было всего девять лет, хоть я это и не одобряла). Сооружал себе тройные сэндвичи с ореховым маслом и «мармайтом». Рисовал комиксы о собаке, которая путешествовала во времени. Он не слишком-то любил школу, по крайней мере новую, потому что не любил спорт и не желал притворяться. Вообще, он был очень честным ребенком. Ему никогда не приходило в голову соврать. Так мне кажется. А еще он был мечтателем. Если бы он не поехал на велосипеде в тот дождливый день, он бы занялся чем-нибудь творческим. Может, стал бы иллюстратором. Он любил искусство, и ему оно давалось легко. В одиннадцать лет он нарисовал чудесную картинку – синюю птицу – и подарил ее мне на День матери, потому что знал, что я люблю птиц.

Он умер, еще не войдя в отрочество и тем более не повзрослев, так что трудно сказать, кем бы он стал. Есть два вида призраков, которые мучают нас, когда погибает юный человек. Призрак того, кем он был, и призраки тех, кем он мог бы стать. Его смерть проделала во мне дыру, которая больше никогда не зарастет. На протяжении многих лет каждый день давался мне с таким трудом, словно я участвовала в Олимпиаде. Я испытывала нескончаемый ужас от осознания, что жизнь посмела продолжиться без него. Мне было трудно не злиться. В основном на себя. Я не должна была отпускать его на велосипеде в дождь.

Я знаю, что ты познал скорбь, Морис, и мне так жаль, что твоя мама умерла. В первые два года после смерти Дэниела я была сама не своя. Сама не своя. Любопытная формулировка, верно? Я наблюдала за собой в третьем лице. За персонажем в жизни, который был похож на меня, но не был мною. Я так сильно тосковала по сыну, но еще я чувствовала, что мне не хватает и себя тоже. Такова скорбь. Она будто бы топит тебя в смерти. В смысле, ты еще биологически функционируешь, разумеется. Ты тут, дышишь, смотришь, говоришь, но уже не живешь по-настоящему.

– Я люблю тебя, – наконец-то прошептала я. – Я уеду ненадолго. Я буду думать о тебе каждый день. Прощай.

А потом я сделала один из тех глубоких, неуверенных вдохов, как всегда рядом с ним, сглотнула слезы, прежде чем они полились, прошла к могиле Карла неподалеку. Мне всегда казалось, что это тропинка во времени. Ты ведь понимаешь, о чем я, когда я говорю о кладбищах? Каждый ряд – новая эпоха, дальше и дальше. Надгробие Карла было из мрамора, только черного. Он специально просил, чтобы ему сделали надгробие из черного мрамора.

– Так более рок-н-ролльно, – сказал он.

В нем было столько же рок-н-ролла, сколько в сырном сэндвиче, но ему нравилась эта музыка, а больше всего он любил «Блэк Саббат»[11], так что это, пожалуй, объясняет его выбор.

Я знаю, что слово «отец» далось ему с болью, но любовь была подлинной. Когда мы переехали в коттедж, он настоял, чтобы мы взяли с собой столько вещей Дэниела, сколько сможем. Его старые фигурки из «Звездных войн», игрушечные машинки, комиксы, альбомы для рисования, другие работы. Он будто стал музейным смотрителем, и я вечно чувствовала вину, оттого, что задыхалась, натыкаясь повсюду на воспоминания о сыне. Но даже когда Карл умер, я ничего не отнесла в благотворительный магазин.

– Карл, я приняла решение, – сообщила я его надгробию, стоя там на своих новеньких ногах.

Он молчал, так же как и всегда, когда я объявляла о том, что ему не нравилось. Я почти видела вживую, как он поднимает брови. Он никогда не был склонен к беседам, а его смерть не слишком-то улучшила ситуацию.

– Я лечу в Испанию. На Балеарские острова. На… Ибицу, прости господи. – Меня слегка передернуло, когда я сказала это. К тому же я подчеркнула название острова, когда говорила это вслух. Все кладбище слышало, насколько я безвкусна. – Прошу, не осуждай меня.

Карл бывал на соседнем с Ибицей острове, Майорке. Он провел три дня в Пальме много лет назад, на конференции по строительной инженерии. Очевидно, это было на взлете его карьеры. Но Майорка в моем сознании, полном предрассудков, вызывает у меня другие ассоциации по сравнению с Ибицей. Майорка – это сдержанный старший брат с уверенной улыбкой. А Ибицу я представляла шумным хулиганистым подростком, пошедшим вразнос. Ибица, как я ее представляла, шкода. В одном ряду с Лас-Вегасом, Канкуном, Рио во время карнавала и полнолунием в Таиланде – место, которое я выберу посетить в последнюю очередь, даже будь у меня деньги. Там, где проходят вечеринки для молодежи, у которой есть поводы праздновать. Или там богатые люди с ковриками для йоги. Полная противоположность мне. Я была слишком стара, мой банковский счет наводил уныние, я не танцевала десятки лет. И была глубоко убеждена, что у меня нет повода праздновать.

В общем, я была полна предрассудков. Конечно, у меня не было ни малейшего представления об Ибице. Она оставалась для меня пустым звуком. Обозначавшим шумное веселье. А я давно решила в своем мазохистском самонаказании, что любое веселье – последнее, чему я должна предаваться. Или последнее, чего я заслуживаю.

– Вряд ли я буду посещать ночные клубы… – заверила я могилу Карла.

Затем я почистила его вазу, положила в нее новую губку, прежде чем вставить в горлышко стебли хризантем. Я всегда так делала, но сегодня приложила больше усилий. Не хотела, чтобы цветы сдуло. Мне нужно было, чтобы они остались надолго.

– Итак, я не знаю, как долго меня не будет, прежде чем мы снова увидимся. Но я не продаю коттедж, ничего такого. Нет никакого продуманного плана. Я просто посмотрю, как пойдет. Сменю обстановку.

Слезинка скатилась, солнце появилась из-за облака, я ощутила его тепло. Смахнула слезу и улыбнулась какой-то женщине, тоже вдове, тщательно вытиравшей новое мраморное надгробие. Я уткнулась взглядом в траву, внезапно такую блестящую и яркую. Когда скорбишь по кому-то, видишь его послания повсюду. Даже в солнечном луче на травинке. Весь мир передает его ответы.

А затем я сказала ему то, что говорится так легко, когда уже слишком поздно.

– Я люблю тебя, милый. Увидимся позже. – А потом добавила, даже не подумав: – Прости меня за то, что я сделала.

На самолете до Ибицы передо мной сидела молодежь, оживленно обсуждавшая ночные клубы. Новый, едва знакомый язык. Какой-то шифр.

– Итак… «Ушуайя» завтра, в понедельник «Ди-Си-десять» с «Цирколоко», «Амнезия» в среду, «Ушуайя», потом «Хай» в пятницу, «Паша» в субботу…

Мне пришло в голову, что я никогда не была молодой. Даже в двадцать один год я находила такое расписание – танцевать ночи напролет и спать на днем на шезлонгах под солнцем – утомительным.

Но это были милые молодые люди. Одетые во все цвета радуги, жизнерадостные, как лабрадоры. Они пытались сообразить, сколько им нужно денег на билеты, я посчитала и подсказала им, и они все разом выдохнули и пересмотрели свои планы. Бурно благодарили. Учитель всюду видит детей. Представляет, как бы они вели себя на уроке. Особенно те, что только покинули школьную скамью.

В самолете летели самые разные люди.

Непосредственно слева от меня сидел симпатичный испанец, длинноволосый, в шлепанцах, с татуировкой в виде пера на предплечье, спокойный, как буддистский монах, терпеливо пытающийся читать. Справа полноватая женщина средних лет, сильно надушенная, с поднятым воротничком, обращалась через проход к женщине по имени Валери с ледяным взглядом, сравнивала цены на недвижимость на Балеарских островах:

– На Ибице сейчас бешеные цены. Бешеные. Она снова вдруг стала шиком. Престиж и богема! Я бы выбрала какие-то другие острова. Менорку, а не Майорку для инвестиций. Так говорит Хэмиш. Рынок как раз для покупок. Знаю человека, который переоборудовал там усадьбу и учетверил ее стоимость! Учетверил!

Три женщины за тридцать, сидевшие впереди, собирались провести неделю в агроусадьбе на ретрите по йоге, но пытались выкроить время, чтобы посетить рынок хиппи и увидеть закат на пляже, чье название я забыла, едва услышав. Одна сказала, что намерена не писать посты в «Инстаграм»[12] и не заглядывать в «ТикТок» всю неделю.

Мальчик-подросток очень ласково объяснял маме про тиктокеров, ютуберов, рэпера по имени «Твенти Ван Севедж» и прочие символы нового мира, которые я на тот момент даже не надеялась понять. У него были такие теплые отношения с мамой. Я пыталась не думать о Дэниеле и просто радоваться за них. Мать была очень молода. Они сидели через проход от меня, и я видела их отчетливо. У матери были коротко стриженные черные волосы и футболка с надписью «Тейлор Свифт: Тур эпохи». Слово «эпоха» проникло в мой разум и отказывалось покидать его. Я думала о том, как войти в новую эпоху. Не просто перешагнув ряды надгробий на кладбище, но при жизни. Нужно подвести черту под тем, что ты делал до этого. В геологии это часто происходит после вымирания, верно же? Мезозойская эра закончилась массовым вымиранием динозавров из-за метеорита. Я гадала, начала ли я новую эпоху или же взяла с собой слишком многое. Это ведь и есть жизненное испытание? Двигаться вперед, не отрицая пройденное. Знать, за что стоит держаться, а что – отпустить, не разрушая себя. Стараться не быть метеоритом и динозавром одновременно.

А еще в переднем ряду рядом с туалетами сидела пара моего возраста, двое вежливо переговаривались, внимательно изучая книгу «Тайные тропы: Ибица и Форментера». Они обсуждали друг с другом то, что слышали об острове в передаче «Начни неделю» по Радио 4. Я загрустила. О, у них еще есть с кем разделить прогулки! Они выглядели такими уютными. Мне вспомнился документальный фильм о природе, в котором со светлой грустью рассказывалось о речных бобрах: чтобы запасти достаточно древесной коры, они находили себе пару на всю жизнь. И если один погибал до срока, другой был обречен.

В тот момент мне хотелось сжать руку Карла.

Ноги не вызывали проблем. Они не болели, разве что щиколотки чуть распухли, но к этому я уже привыкла. Я делала упражнения для икр, слегка шевелила ногами – танцевала медленный невидимый степ, чтобы кровь лучше циркулировала в венах. Мои бедра начинали затекать. Я старалась не думать об этом. Боль в суставах подобна скорби. Чем больше о ней думаешь, тем больше болит, но и не думать не можешь, потому что чертовски больно. Замкнутый круг.

Я ощутила, что похожа на памятник в своей молчаливой неподвижности: вот я сижу тут, посреди всей этой шумной жизни. Взглянула на кольца на левой руке. Обручальное кольцо и рубиновое помолвочное. Вспомнила, как Карл сделал мне предложение во второй раз, в библиотеке, где мы укрывались от дождя.

Я отказала ему в первый раз, за шесть лет до этого, в индийском ресторане в Халле, потому что мы были еще слишком молоды и кто-то должен был проявить здравый смысл.

Когда капитан самолета сообщил нам, на какой высоте мы летим, я изо всех сил сосредоточилась на красном камне, на воспоминаниях, которые скрывались в нем. А затем отвлеклась, прежде чем удариться в сентиментальность.

Кстати о воспоминаниях: по салону туда-сюда носили младенца. Мать целовала его в маковку, качала на руках. Когда-то мне было больно наблюдать такое. Тогда мне хотелось бросить преподавание просто потому, что приходится иметь дело с детьми – живыми, ездящими в школу на велосипедах, и их не сбивают фургоны! Я улыбнулась малышу, постаралась вложить в улыбку подлинное чувство. Но ребенок расплакался.

– Простите, – одними губами прошептала я его матери.

Она слегка насмешливо кивнула и усмехнулась мне.

Стюард торопливо прошел мимо, катя перед собой тележку с напитками, и я взяла у него джин с тоником, что было не вполне в моем духе и, возможно, не рекомендовалось с учетом недавней операции. Но я и так не слишком-то следовала рекомендациям врача.

Я должна была вставать, чтобы поддерживать циркуляцию крови в ногах, но слишком стеснялась, так что продолжала сидеть большую часть полета, делая упражнения тайком.

Потом мы попали в зону турбулентности. Клубным тусовщикам она понравилась.

Младенец снова заплакал.

Мы начали снижаться.

В иллюминатор я увидела скалистый берег, неровные зеленые холмы. Ленты золотых пляжей. Природный ландшафт тут и там был утыкан белыми домиками, кое-где виднелись скопления невысоких гостиниц и многоквартирных домов. Я заметила прибрежный островок в Средиземноморье. Головокружительно высокую необитаемую скалу – как я вскоре узнаю, ее называют Эс-Ведра. Даже тогда, еще сидя в самолете, до начала всех событий, я ощутила при виде нее ужас и изумление. Прислушайся я к этому чувству, я бы, возможно, так и не покинула бы аэропорт, а первым же рейсом махнула бы домой. Но тогда мои чувства были притуплены, и я понятия не имела, что меня ждет.

Наконец мы приземлились.

Когда все встали и принялись оживленно собирать ручную кладь с верхних полок, чтобы разъехаться по запланированным маршрутам, я какое-то время сидела тихо. Несколько раз медленно и глубоко вздохнула, просто оставалась на месте. Будто бы часть меня все еще находилась в облаках и мне нужно было дождаться, когда она спустится на землю.

Когда переносишь число с одной стороны уравнения в другую, это называется транспозицией. Я ощутила себя таким числом. Будто бы я не просто совершила короткий перелет в другую часть Европы, а меня транспонировали. Я пересекла невидимую границу, и теперь мне присвоят другой знак. Я обрету новую величину. Произойдет преобразование элементов уравнения. У меня возникло смутное, хоть и не новое для меня чувство, что я нарушила порядок вещей.

Аэропорт оказался роскошным. Стильным, светлым, блестел чистотой. И уже у выхода, возле ряда киосков, предлагавших в аренду автомобили, я обратила внимание на двух прощавшихся женщин. Обеим, подумалось мне, было под тридцать. Одна стояла спиной ко мне, блондинка. А другая была в очках, с непослушными пышными волосами, в джинсовых шортах и футболке. Я обратила внимание на футболку из-за изображенного на ней Эйнштейна. Того портрета, где ученый показывает язык. Женщина выглядела печальной. Они явно очень любили друг друга, но блондинка улетала куда-то. И я тихонько прошла мимо.

Темноволосая женщина увидела, что я смотрю на нее. Она улыбнулась – скорее инстинктивно, чем оскорбленная моим любопытством. По-доброму. От этого мне стало чуть легче в толчее аэропорта. Но я понятия не имела, что вскоре познакомлюсь с этой молодой женщиной, что мы даже подружимся. И я часто вспоминаю, как увидела ее сразу после приземления. Как это было странно. Краешек последовательности, которую даже теперь я улавливаю лишь едва.

Я вышла на улицу, и воздух обдал меня жаром, словно из печки.

Я огляделась, пытаясь сориентироваться. На здании большими красивыми буквами было написано: Eivissa[13]. На каталанском. Ибица – испанский остров, и жители говорят по-испански, но каталанский считается вторым государственным языком.

Eivissa. Хорошее слово. Похоже на «обещание». Мне еще предстояло выяснить, что именно оно обещало.

Я поняла, насколько я обезумела. Что я вообще творю? Я не знала на острове ни души. Я не была за границей много лет. Не говорила по-испански, знание языка ограничивалось «muchas gracias», «por favor» и «patatas bravas»[14]. И все же – вот она я. Без сомнения, здесь. Без сомнения, транспонирована.

За границей. Одна. И уже слегка напугана.

У меня был с собой клетчатый чемоданчик, а еще адрес и конверт с ключом. Вот и все. Ничего больше. Мир сжался.

– В какую гостиницу? – спросил меня улыбчивый таксист, положив мой чемодан в багажник сверкающе белой машины, за которой выстроился ряд точно таких же.

Его крем после бритья пах лесной поляной, водитель был аккуратно подстрижен. С небольшой бородкой. В солнечных очках. Просто спортсмен из «Формулы 1», а не таксист. Сильный. Мог бы побороть быка голыми руками. Он поднял очки на лоб и взглянул мне в глаза. Английский с сильным акцентом, но вполне приличный. Я совершенно не умею судить о людях по выражению лиц, но у него было честное лицо и улыбка пай-мальчика. Мне он понравился. Но я все равно чувствовала себя не в своей тарелке. Жуткая жара, вывески на испанском и каталанском, необычайно голубое небо, новые автомобильные знаки, элегантное современное здание аэропорта песочного цвета. Я все пялилась на головокружительные пальмы, как ребенок на высоченных незнакомцев. Потерявшийся. Запутавшийся. Я понятия не имела, что делаю. Самым дальним местом, куда я путешествовала за последние четыре года, был супермаркет «Теско» на Кэнвик-роуд, так что, оказавшись в очереди за такси посреди толп туристов и багажа на колесиках, рядом с гигантскими пальмами, я ощутила себя первопроходцем. Дон-Кихотом в наряде от «Маркс и Спенсер».

– Здравствуйте. Hola. Нет. Мне не в гостиницу. Мне нужен дом… casa… casa… casa…[15]

У меня была ужасная английская привычка: мне казалось, что единственный способ преодолеть языковой барьер – почаще повторять одно и то же. Я передала ему адрес. Таксист посмотрел на него так, словно написано неразборчиво. Или будто адрес его немного встревожил. Я назвала дорогу, хоть он и мог ее прочесть:

– Carretera Santa Eulalia[16].

Я явно произнесла с ошибкой, но он был вежлив. По крайней мере, сделал вид, будто совершенно этого не заметил.

Просто продолжал смотреть на адрес. Написанный от руки. И на лице его застыло выражение озабоченности.

– У меня ужасный почерк, – сказала я сконфуженно.

Но дело было не в этом.

– Я знаю этот дом… – произнес он тихо, уже без тени улыбки. – Я бывал там раньше.

– О. Неужели?

Он кивнул, взглянул на стоящего позади таксиста. Водитель постарше, лысый, опирался на свой автомобиль и курил, с нетерпением поглядывая на нас. Так что мы сели в машину.

– Все нормально? – спросила я.

Он немного помолчал. Затем отъехал от тротуара и будто бы переключился.

– Sí. Думаю, да. Тот дом… он стоит слегка поодаль от картинга, верно?

– Вообще-то, не знаю. Я тут новенькая.

– Навещаете родных?

«Родных». Какое милое и какое щемящее слово.

– Нет. Нет. Я никого не навещаю. Я собираюсь пожить в том доме. Я знала его хозяйку.

Казалось, ему есть что сказать на этот счет. Но он решил не комментировать.

Мы ехали мимо пальм, придорожных ресторанчиков, выцветших на солнце билбордов с рекламой ночных клубов, и тут нам перешел дорогу беззаботный петушок. Два старика, посмеиваясь, играли в шахматы на жаре под окнами простенького бара с древним помятым вендинговым аппаратом, рекламировавшим лимонную фанту. Мы миновали пару модных садовых центров с зарослями крупных кактусов и оливковых деревьев в кадках, стоящих во дворах на слепящем солнце.

Водитель приоткрыл свое окно. Я уловила запах можжевельника, сосны, цитруса. Сладкий аромат Средиземноморья.

Остров оказался зеленее, чем я ожидала. Не знаю почему, но я представляла его скорее засушливым, чем с пышной растительностью, и тут определенно было жарко и сухо, дома слепили белизной на ярком солнце, но чем дальше мы уезжали от аэропорта, чем гуще становился сосновый бор на холмах. Вдали от дороги прямо среди деревьев стояли великолепные виллы. Одна находилась поближе к нам. Ярко-розовые и пурпурные соцветия бугенвиллеи усыпали стены, горделиво хвастаясь своей красотой. Я заметила извилистый ствол рожкового дерева.

– Я знаю этот дом… – повторил водитель. Но на этот раз, похоже, ему удалось поближе подобраться к тому, что он хотел мне сообщить. – Он стоит особняком у дороги. Туда приезжали люди. Часто там бывали.

– Люди?

– Да. Люди.

– Так. И что за люди?

– Разные. Один бородач, на нем не было ничего, кроме плавок. Старый уже. Он был ныряльщиком. Ну, таким… с аквалангом.

– Он знал ее?

– Думаю, да. Я дважды его туда возил. В последний раз с ним была женщина. Гораздо моложе него.

– Это были ее друзья?

– Не знаю. Должно быть, у нее было много друзей. К ней ездили целыми семьями. И еще туристы. Британцы, немцы, испанцы. Богач… хорошо одетый… я забрал его у ресторана возле отеля «Хард-рок». Он там ел. Он рассказал мне про ресторан. Самый дорогой в мире. Вы это знали? Самый дорогой ресторан в мире расположен прямо здесь, на Ибице. Не в Париже. Не в Нью-Йорке. Не в Дубае. А здесь.

Водитель говорил это со странной смесью гордости и горечи.

– Он владеет гостиницами… забыл, как его зовут… имя начинается на «А»… А последней была женщина в слезах.

– В слезах?

– Я спросил ее, все ли у нее нормально, и она ответила, что скоро узнает, после визита. Но это еще не самое странное.

– Что же тогда?

– Однажды я увидел кое-что… но это безумие.

– Безумие?

Он кивнул в зеркало заднего вида:

– Да. Свет. Яркий свет. Он шел из дома. Из окон… я проезжал мимо… Это… как сказать? Из-за него было трудно видеть. Я чуть с дороги не съехал.

Я собиралась ответить, но тут включилась его рация, кто-то сказал ему что-то по-испански, и он ответил, а я не поняла ни слова.

Это определенно был не необитаемый и не заброшенный остров, но мне здесь уже очень нравилось, несмотря на мои предрассудки. Что-то витало в воздухе. Я гадала, каким окажется дом Кристины. Теперь он мой, конечно, хотя и трудно почувствовать, что владеешь чем-то, чего никогда не видел. И чего, как тебе кажется, ты не заслуживаешь. Будто выиграл приз по ошибке.

Но я что-то чувствовала. Что-то неуловимо приятное. Это было необычно. Смутное чувство, которое я испытывала, когда путешествовала в молодости. Нелепое ощущение, но я расскажу о нем на случай, если тебе оно тоже знакомо. Ощущение, будто во всем мире что-то происходит. Оно удваивает, нет, утраивает, нет, даже учетверяет момент настоящего. Я имею в виду, что путешествие расширяет опыт. Пробивает его до четвертого измерения. Ошеломительно осознавать, как много «сейчас» происходят одновременно. Сколько таксистов на каждом континенте говорят сейчас по радио. Как много людей рождается – в этот самый момент. Сколько людей едят сэндвичи. Или пишут стихи. Или держат за руку любимого человека. Или смотрят в окно. Или беседуют с умершими.

– Вы упомянули свет… – проговорила я.

Мой голос был слаб, говорила я отстраненно, потому что в этот самый момент мы проезжали мимо магазина «Sal de Ibiza»[17], одиноко стоявшего у дороги. Домик выкрашен в радостный оттенок бирюзового. Но потом что-то нарушило мое спокойствие. Я почувствовала настороженность – как зверек, который понимает, что может быть съеден. Красный велосипед лежал на пыльной земле. Главная проблема мира – в нем продолжают существовать красные велосипеды. И я поступила как всегда, когда встречала что-то, что напоминало мне о Дэниеле: обратилась к математике. На дорожном знаке было написано: Santa Eulalia, 3, Sant Joan, 21, Portinatx, 25[18]. И я начала считать проценты: 25 процентов от 3 равно 0,75, 3 процента от 21 равно 0,63, 21 процент от 25 равно 5,25. Какие-то люди предпочитают глубоко дышать. Те три женщины в самолете занимались йогой. А я – математикой. Это помогало отвлечься. Помогало забыть – на мгновение – что существовали величины, которые невозможно разделить на части или уменьшить.

Водитель заметил, что я смотрю на велосипед, но решил, что меня заинтересовал магазин. Похоже, он пытался загладить ту неловкость, с которой разглядывал адрес.

– Ибица – остров соли. Соль собирают в парке Сес-Салинес. Соль… в этих…

Он жестом изобразил нечто большое и плоское, подыскивая какое-то английское слово.

– Озерах? – подсказала я.

– Да. Соляные озера. Они прекрасны. Обязательно посетите. Особенно когда там… розовые птицы.

– Фламинго?

– Да. Да. Обязательно постарайтесь увидеть. Мой отец добывал соль, его отец добывал соль, и отец его отца добывал соль, и отец отца его отца тоже…

Я понимала, к чему он клонит.

– Видите ли, сеньора, Ибицу завоевывали много раз… но соль на ней всегда оставалась лучшей в мире. Мы солили рыбу, которую подавали императорам.

Позже я узнаю, что таксисты на Ибице часто подрабатывали гидами и историками.

– А теперь вас захватили туристы, – сказала я, слегка успокоившись после того, как мы миновали велосипед.

– Да! – рассмеялся он. – И они тоже. Худшее из вторжений. Хиппи, потом рейверы, потом знаменитости, снова хиппи. Отовсюду. Не только из Британии. Из Германии, Франции, Голландии, Италии, Португалии, Швеции, а сегодня к нам прилетают даже американцы и все остальные… бразильцы, аргентинцы… Нет, это приятное вторжение. Мы ведь все – люди, верно? – Он улыбнулся широко и искренне. – Ибица – остров, на котором вспоминаешь об этом. Со всего мира, всех возрастов, но все – люди. И это хорошо. Кроме гольф-клубов. Мы тут не любим гольф-клубы. Есть тут у нас один, но не более. Одного достаточно.

– Гольф-клубы?

Я вспомнила Карла. Он не любил гольф.

– ¡En serio![19] Люди здесь выйдут на улицы, если захотите построить гольф-клуб! Мы за пляжные клубы, против гольфа! Мы любим музыку, любим море, любим вкусную еду, любим природу. Мы не любим гольф-клубы. И задранные цены на квартиры. И дороги в августе. – Тут машина свернула влево, и беседа тоже приняла новый оборот. – У нас тут даже инопланетяне есть. Так говорят. На этом острове полно… сумасшедших.

– Поняла. Изо всех сил постараюсь не открывать здесь гольф-клуб, – сказала я искренне. – И буду высматривать инопланетян.

Он рассмеялся, добродушно похлопал по рулю:

– Да. Замечательно! Гольфу – нет! Инопланетянам – да!

Я улыбнулась ему с заднего сиденья и повернулась к окну, но тут мои мысли омрачились.

«Мы любим море».

Я взглянула на водителя, словно он был пятном Роршаха, которое еще не раскрыло свой смысл. Он затих ненадолго. Нахмурился своим мыслям. А потом сказал:

– Я знаю, что она умерла, – проговорил он. – Читал об этом. Кристина ван дер Берг. – Он произнес ее имя очень бережно. Будто оно было фарфоровым. – Видел в «Diario». Местной газете. «Diario de Ibiza».

– А пишут, как она умерла?

– Она ныряла, похоже.

Я поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Следующий вопрос он задал очень осторожно – я это помню.

– Вы были ее подругой?

– Нет, – ответила я почему-то. И сразу добавила: – Да. В смысле, это было очень давно. Я была ее подругой, а теперь собираюсь присматривать за ее домом.

Не знаю, почему я так сказала. «Присматривать». Может, я вдруг застеснялась того, как странно отдавать дом кому-то, кого едва знал.

– Она приехала сюда много лет назад, чтобы стать певицей, но я не знаю, занималась ли она еще этим. Она была очень талантливой. У нее был дар.

Он озабоченно взглянул на меня.

– Дар?

– Да.

Он будто проглотил пилюлю.

– На этом острове происходит всякое, – проговорил он. – Большинство этого не замечает. Это непросто… объяснить…

Я понятия не имела, о чем он. Когда я была маленькой, я как-то поехала на каникулы на остров Уайт и в Ярмуте познакомилась со странной продавщицей ирисок, которая верила, что прежде была русалкой. Может, все дело в островах. Это они сводят людей с ума.

Мы остановились. Приехали. Заброшенное место, рядом ничего, кроме дороги.

Я видела всего одну картинку дома снаружи, вставленную в письмо, и, как и мое зрение, она была не слишком-то четкой. Просто ярко-голубое небо, белые стены. Я представляла себе виллу в деревеньке на склоне холма.

Но мы приехали в иное место, и я тут же почувствовала, что совершила ошибку.

Не хочу показаться неблагодарной, но это был, пожалуй, самый непривлекательный домик на всей Ибице. Никакой бугенвиллеи. Или очарования. По сравнению с ним мой коттедж в Линкольне казался усадьбой в Голливуде. Может, поэтому она не отдала дом кому-то из настоящих друзей. Он им был не нужен.

Белая коробчонка, поставленная на землю непонятно зачем. Одноэтажная. С крошечными окнами. Она нависала над песчаной обочиной и выцветшим асфальтом, краска облезала с нее лохмотьями. Повсюду сквозь краску проглядывали участки коричневого цемента. Разбитая пивная бутылка, случайный мусор лежал у дороги. Пешком отсюда никуда не добраться.

И что еще хуже, через дорогу стоял билборд, рекламировавший роскошную гостиницу. Фотография с высоты птичьего полета: бассейны, впечатляющие корпуса на утесе. «Уже открыта. Новая гостиница „Восьмое чудо света“, спа-отель, Кала-Льонга, Ибица. Позвольте себе воплотить в жизнь свои мечты».

– Это он? – спросила я, передав водителю двадцать евро и уставившись на ветхий домишко.

– Тот самый, – галантно улыбнулся он. – Был рад встрече. – И посмотрел так, как смотрят на пожилых людей. С заботой. – Меня зовут Пау. Как Паул. Только без «эл».

– А я Грейс, – ответила я, открыв дверцу машины. – Тоже без «эл». Как сказать «была рада знакомству» по-испански?

– Mucho gusto.

Я кивнула, взяла свой чемодан из багажника.

– Ладно. Mucho gusto.

– А buena suerte означает «удачи».

– О. Об этом я не просила.

Он кивнул:

– Знаю. Но возможно, она вам понадобится…

И прежде, чем я успела спросить почему, он снова сел в такси.

А потом дождался возможности въехать в поток машин, развернулся и укатил.

И вот я стояла на дороге под палящим солнцем. Распухшие ноги отчаянно молили, чтобы с них сняли обувь. Я пожалела, что не надела легкие сандалии, но они казались слишком экстравагантными утром, когда я проснулась в Линкольне.

Ну что ж.

Шум машин дополнял стрекот цикад, пока я посмотрела на это.

На дом.

Запущенная белая коробка. И вместо парадного входа – сбоку синяя металлическая калитка, ведущая к импровизированной гравийной площадке и чахлым растениям. Потрепанная старая машина, «Фиат-Панда», припаркована снаружи.

– Так, – сказала я, не обращаясь ни к кому.

Отчасти мой процесс старения заключался в том, что я все чаще вела себя так, будто нахожусь на сцене, бросая невнятные реплики публике, которая меня не слушала. Или вовсе отсутствовала.

Я вошла в ворота. Слышала биение своего сердца. Чувствовала покалывание в ногах. Гадала, связано ли оно с операцией на венах или со страхом. Пошарила в поисках ключа. Уронила его. Мои скрипучие колени не были рады тому, что пришлось сесть на корточки. (Наслаждайся способностью садиться на корточки без усилий, Морис! Это один из многочисленных даров юности!)

На мгновение, глядя на ключ, лежащий в пыли и сверкающий на солнце, я ощутила со всей полнотой, как глупо было приехать сюда, и пожелала тут же провалиться на месте. Или чтобы меня сбила машина, а труп мой сожрал дикий пес.

Сквозь года я услышала голос мамы: «Только глянь на себя! Грейс-неумеха!»

«Это смешно, – одернула я себя. – Соберись уже».

Я подняла ключ и встала, все мое тело поскрипывало.

Там был скромный, печальный садик. Заросший сорняками, с высохшей почвой, пучками травы. Никогда прежде не видела такого запущенного сада.

А внутри было лишь немногим лучше.

В оформлении преобладал пыльно-коричневый. Пахло затхлостью. Даже густо воняло. Я видела, как пыль парит в воздухе, сверкает, как крошечная галактика. Мрачная мысль посетила меня. Я задумалась, нет ли в пыли частичек отмершей кожи. Гадала, не вдыхаю ли я Кристину.

В коридоре я оставила багаж и обувь. Мои распухшие ноги пели от облегчения, когда я сняла с них мокасины. Вошла в гостиную, где стоял диван с наброшенным на него хипповским покрывалом, а на полу лежал ковер, нуждавшийся в чистке. Большой вентилятор был очевидно запылен, плиточный пол требовал швабры. Я прошлась по дому, все еще напуганная, отчасти ожидая наткнуться на труп. Я чувствовала себя незваной гостьей. Дом был личным пространством, войти в него означало потревожить воспоминания, о которых я даже не подозревала. Я была чужаком, позарившимся на подарок, который уже ощущался как проклятие.

На стене висели фотографии в рамках. Галерея, посвященная жизни Кристины на острове.

Фото на пляже: ее длинные темные волосы развевает бриз, рядом с ней такой же длинноволосый мужчина со сверкающими глазами, а сзади стоит «Мини-Мок», пляжный автомобиль.

Фотография маленькой девочки с робкой улыбкой и плюшевым медвежонком в руках.

Вот она с той же самой девочкой, с тем же мужчиной.

Вот она держит микрофон, развлекает толпу в гостинице.

Вот она с аквалангом, но уже с другим мужчиной. У этого борода растрепаннее. Он будто рожден для моря. Приземистый Посейдон в плохо сидящем гидрокостюме. Эти двое больше похоже на друзей, чем на пару.

Вот она на каком-то местном фестивале, танцует в старомодном костюме.

На всех фотографиях она выглядела гораздо счастливее, чем когда была учительницей. Но все снимки были старыми. Ничего из последних лет.

– Почему я здесь? – спросила я воображаемую публику. Посмотрела на девочку с пушистым розовым медвежонком. Это ее дочь? Почему она не оставила дом ей? Или кому-то еще с этих снимков. – Почему я?

Но ответов не было. Вместо них была лишь тишина. И беспокойство. И влажность. И очень много пыли.

Я обошла дом. Искала ответы, но ничего не могла найти.

Увидела скорее всего погибший цветок в спальне на комоде, увядший, засохший, в потрескавшейся земле. Спатифиллум, кажется. Пощупала кровать. Вроде нормальная. На ней было чистое белье. Затем я вернулась в гостиную, заметила старый музыкальный центр из 80-х, ряды кассет и стопки виниловых пластинок.

И очень много книг.

Мне всегда кажется, что самый быстрый способ понять кого-то – взглянуть на его книжные полки. Особенно если это настоящие, честные полки, собранные не для украшения. А в этом доме явно не думали об украшательстве.

Книги были разные: какие-то стояли на полках, какие-то лежали на полу рядом. Какие-то на английском, какие-то на испанском, одна-две на греческом. Из английских был перевод «Сиддхартхи» Германа Гессе и «Дао дэ цзин»[20].

Определитель флоры и фауны Балеарских островов. Пара детективов Агаты Кристи.

У Кристины были классические романы, которые я любила в молодости. «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма. (Ты читал «Графа Монте-Кристо»? Обязательно прочти. Это лучшая книга в моей жизни. Она про месть и прощение, и в ней рассказывается о побеге из тюрьмы. Я всегда любила захватывающие побеги из тюрьмы. Подростком я перечитала всего Дюма, а еще «Франкенштейна» и «Приключения Шерлока Холмса». Ну ты понимаешь. Закрученные сюжеты.) Еще был «Грек Зорба», не на греческом, стихи Кавафиса, на греческом. На испанском тоже были стихи (Пабло Неруды), Карлос Руис Сафон и потрепанная Исабель Альенде.

А потом я увидела совершенно неуместную книгу про ясновидение – «Полное руководство по обретению силы медиума. Том 8». Название вызвало у меня насмешку. «Ох уж эти учителя музыки», – подумала я про себя.

Была и еще одна книга, выделявшаяся среди прочих. Тоже на испанском. «La vida imposible» Альберто Рибаса. «Невероятная жизнь». У нее была грубая обложка. С плохим рисунком моря и скалистого островка. Из воды исходили какие-то линии наподобие сияния. На обороте – фотография автора. Загорелый мужчина с растрепанной бородой в футболке с осьминогом. Широкая улыбка без одного зуба. Похож на престарелого пирата.

У меня возникло странное чувство, будто я видела его прежде. Так и было, ведь я и впрямь его видела. Всего несколько минут назад – он пялился на меня со стены.

На фото стояли Кристина и мужчина с растрепанной бородой и широкой улыбкой. Она знала этого человека. Я вернулась, чтобы рассмотреть снимок. Это был точно он. Я снова принялась разглядывать фотографии. Вот тут на Кристине образок со святым Христофором, который я подарила ей в 1979 году. На других фото она тоже с ним. Даже на вечеринке с Фредди Меркьюри.

Я почуяла какой-то тяжелый запах. Не вполне вонь, но далеко не приятный. И аромат духов. Очень слабый. Ее призрак в воздухе.

У меня заурчало в животе. Я прошла на кухоньку, открыла холодильник, но там было пусто: разве что коробка с гаспачо, просроченным. В шкафу обнаружилось печенье. А еще, как ни странно, банка из-под оливок, без оливок. Это была обычная, средних размеров банка – чуть уже, чем обычная банка из-под джема – но в ней было полно воды. Я поняла, что она из-под оливок, потому что на этикетке были нарисованы зеленые оливки, фаршированные красным перцем, и написано «Olivos del Sur»[21]. Я повернула крышку, открыла банку, понюхала. Ощутила солоноватый запах, немного отдававший серой, но не тот, какой обычно бывает в банке оливок. Много всего намешано. И на вид вода тоже была непростой. Может, в ней уже завелись водоросли. Я не могла разобрать, но мне показалось, что это была не обычная морская вода. Однако я была совершенно уверена, что мне она не нужна, так что я подошла к входной двери, открыла ее, вылила воду на землю, вернулась в дом – и заметила что-то еще.

Открытку на полочке в коридоре.

На открытке лепестками было выведено: MUCHAS GRACIAS.

А из открытки выпало письмо.

«Вот оно», – подумала я. Может, это мне все объяснит.

Дорогая Грейс!

Если ты читаешь письмо, значит, ты приняла верное решение. Этот дом не слишком-то роскошен, но он – все, что у меня есть.

Я хотела отблагодарить тебя. Твоя доброта много лет назад спасла мне жизнь. Знаю, это звучит слишком патетично, но я искренне убеждена, что могла бы не пережить то Рождество. Мне тогда было особенно тяжело. Твой совет, что мне стоит переехать на Ибицу, помог мне обрести свободу. И теперь мой черед помочь тебе разбудить твои еще не проявленные способности. Понимаю, тебе это покажется странным, с чего вдруг я выбрала оставить этот дом тебе, а не кому-то еще из своих знакомых. Но ты должна довериться мне, ведь если я объясню, откуда я знаю, что ты тот самый человек, ты решишь, что я безумна. И к тому же ты узнаешь в свое время, зачем тебе нужно было приехать сюда. А пока я скажу лишь, что ты очень редкий человек и я чувствую, что ты обретешь здесь мир.

Я знаю, что мне осталось недолго. Но я не боюсь. Я подлинно знаю, что это не конец. И я чувствую, что отправляюсь в лучшее место.

Мне нравилось жить здесь. Я бы ни за что не переехала на этот чудесный остров, если бы не ты. Тот наш разговор, когда мы сидели на диване и смотрели «Топ поп-песен» много лет назад, привел нас к этому мгновению здесь. Я так и не стала Блонди. И я точно не разбогатела, по крайней мере, в обыденном смысле, как ты можешь судить по этому скромному домишке. Но у меня была насыщенная жизнь, я узнала то, о чем даже не мечтала.

Люди скажут тебе, что это волшебный остров. И ты услышишь странные истории и мифы. Не все они правдивы. Но в жизни есть многое, чего мы не знаем. И наш разум способен на большее, чем нам кажется.

Будешь ли ты пользоваться этим домом для отдыха или жить здесь постоянно, постарайся посетить все красивые места. Вот мои советы:

Поброди по узким улочкам Дальт-Вилы – старой крепости Эйвиссы, города Ибицы, как мы называем ее по-английски, на высоком холме за каменными стенами.

Прогуляйся от Кала-Сан-Висенте по дороге пилигримов до пещеры Танит.

Посмотри на лошадей в заповеднике Эс-Мурта.

Отправляйся на север, затеряйся в сосновом бору.

Посмотри на фламинго в Сес-Салинес.

Съезди в Лас-Далиас на рынок хиппи – но только днем, не вечером, когда он превращается в рейв-вечеринку, передай привет моей подруге Сабине.

Запрыгни на лодку до Форментеры и взгляни на маяк.

Опрокинь стопку «Hierbas Ibicencas»[22] в деревенском баре на вершине холма.

Послушай барабанщиков на пляже Бениррас на закате.

Купи еды в продуктовом в Санта-Гертрудис. Хозяева очень дружелюбны.

Съезди к старому каменному фонтану, Фонт-де-Перальта, когда там проходят местные традиционные «крестьянские танцы» – ball ages – люди в пестрой одежде прыгают и кружатся под стук кастаньет.

Потанцуй сама. Хотя бы раз. Возраст здесь не имеет значения.

Веселись.

О, и самое главное: отправляйся в «Атлантис Скуба» в Кала-д'Оре. Скажи Альберто, что ты от меня. Он не возьмет с тебя денег. Обязательно посмотри поле водорослей. Это самый древний живой организм на Земле.

И прошу, когда будешь там, откройся новому. Любая перемена окажется к лучшему. Поверь мне.

С любовью, твоя давно потерянная подруга,

Кристина.

Целую.

PS: Белый «Фиат-Панда», припаркованный у дороги, тоже твой. Ключи в ящике на кухне.

Это было милое письмо. Любое письмо, в котором тебе в постскриптуме передают машину, не может не радовать. Но, признаюсь, прочитав его, я почувствовала себя опустошенной. И обеспокоенной. И только больше запуталась.

«Мне осталось недолго…»

Что ж, это хоть что-то объясняет, поняла я, пока мое сердце бешено колотилось.

Она знала, что погибнет. Но она не упомянула о болезни и не дала никакой иной причины, а на суицидальную записку письмо было совсем не похоже.

Кто-то когда-то сказал мне, что умереть счастливым – это умереть удовлетворенным. Жить так, будто сидишь за изысканным ужином. Поглощаешь его, наслаждаешься каждым блюдом, так что, когда встанешь из-за стола, будешь сыт и доволен каждым кусочком, но не слишком опечален, что еды не осталось. И казалось, что Кристина после посредственной закуски в итоге получила отличное основное блюдо и десерт и покинула эту планету удовлетворенной.

Я перечитала ее рекомендации. Мне почему-то показалось, что это не просто советы. Эти места что-то означали, но что именно, я пока еще не понимала. И хотя я была едва ли в настроении разыгрывать из себя туристку, я решила, что приму то, что она написала – или хотя бы половину из этого, – всерьез. Я внимательно перечитала написанное.

Многое пришлось исключить сразу же. Ни при каких обстоятельствах, например, я не собиралась нырять с аквалангом. Я была абсолютно уверена, что это не рекомендуется людям семидесяти двух лет. Даже с новыми ногами, которые вряд ли будут когда-нибудь танцевать. В конце концов, я не танцевала с 1992 года.

И к черту водоросли. Я чувствовала себя самым древним живым организмом на Земле.

Кое-что действительно выделялось в письме, часть про «откройся новому».

Полагаю, это вполне естественное выражение. Особенно когда упоминаешь подводное плавание. Но вдобавок фраза, будто какие-то странные истории правдивы, да разбросанные по дому книжки про космос – все это заставило меня задуматься, не слишком ли много Кристина употребляла веществ, не погрузилась ли она в какую-то мистическую чепуху. Помнится, она и раньше верила в гороскопы.

Но я слишком скора на осуждение. Это стало моей дурной привычкой, пока я безвылазно жила одна в своем коттедже.

Я успокоилась и отправилась в спальню, распаковала чемодан. Шкаф, как и остальная мебель, был довольно потрепанный. На дереве виднелись царапины.

Первой я вынула пижаму. Она занимала примерно 28 процентов чемодана. Это была пижама Карла. Я не могла ее оставить или выбросить. Я нуждалась в ней даже в жарком Средиземноморье. После смерти Карла я часто утыкалась в нее лицом. Когда я надевала ее, мне почти казалось, что он меня обнимает. Смешно, понимаю, но все в какой-то момент жизни становится смешным. Еще я взяла с собой рисунок Дэниела – Синюю птицу. Ту, что он нарисовал мне на День матери. Она много лет висела у нас в рамке, и я хотела взять хоть что-то от него с собой.

Распаковка вещей успокаивает, Морис. Советую тебе сразу бережно распаковывать вещи, когда приезжаешь на новое место. Это создает ритуал, порядок в новизне. Так что я разобрала одежду так бережно, будто проводила чайную церемонию для императора династии Мин. Не знаю, почему я удивилась Кристининой одежде в шкафу. Может, мне казалось, что кто-то должен был ее убрать.

Наряды были броскими и пестрыми – теми, что улетают с вешалок в благотворительном магазине, когда туда приходят студентки. Было грустно видеть эти разноцветные ткани плотно сжатыми вместе, эдакой гармошкой ярких призраков. Целый спектр личностей, мне незнакомых. А потом, сложив в шкаф свою одежду, я поняла, какой тусклой она выглядела. Все эти приглушенно-кремовые, коралловые и сиреневые рядом с ее желтыми вещами, одеждой цвета индиго. Казалось неправильным держать их рядом. Будто я выложила поверх фруктового салата картофельное пюре.

Затем я легла в постель и попыталась вздремнуть, но ничего не вышло. Ну, по правде, кажется, я прикорнула на пару секунд, но вскоре очнулась с болью в спине: матрас не подошел, а мой разум все гадал, что она имела в виду, написав «откройся новому».

Машины пролетали по шоссе – своеобразный белый шум, который меня убаюкивал. А я нуждалась в этом, пока гадала, что же все-таки случилось с Кристиной, почему она выбрала меня.

Трудно объяснить, как я себя чувствовала.

Уязвимой, пожалуй. И одинокой.

Ночные клубы, пляжные клубы, роскошные виллы и закатные бары, ретриты для любителей йоги, мега-отели, рестораны с мишленовскими звездами, которыми был знаменит остров, могли с тем же успехом существовать в иной вселенной.

Мне нужно было выбраться из дома. Нужно было узнать, что случилось с Кристиной.

Я ощущала неуверенность. И эта неуверенность только росла, пока я не почувствовала, что мне нужно услышать собственное дыхание, чтобы понять, что я реальна.

Я гадала, не стала ли я частью чьего-то розыгрыша. В конце концов, если Кристина так высоко меня ценила, почему не связалась со мной, пока была еще жива?

Вероятности расходились в разные стороны, как лучи векторов. У меня закружилась голова. А желудок напомнил, что в последний раз я съела плошку хлопьев в Линкольне. Мне нужно было найти еду, купить хоть каких-то продуктов.

Я снова бросила взгляд на банку из-под оливок у двери. Она стояла ровно там, где я ее оставила. Та же банка, на том же месте, с закрученной крышкой. Но в ней все еще была жидкость. Я могла бы поклясться, что вылила ее всю. Но нет. Вот она. На треть полная.

Не вполне новая мысль: я теряю рассудок.

«Старость», – вздохнула я про себя, выйдя наружу под вечернее солнце.

И постаралась изо всех сил не думать, что этому есть еще какое-то объяснение.

Я не слишком-то верю в мистическое.

Думаю, дело в том, что меня воспитали в католической вере и моя жизнь была полна безответных молитв. Я бы не назвала себя совершенно нерелигиозной. Но уже в юности, еще до Карла и Дэниела, я устала искать ответы там, где их невозможно найти.

Может, поэтому я полюбила математику.

По-настоящему понимать математику – это знать только то, что достоверно известно. Политика, социология, история, психология – в этих науках нужно интерпретировать факты. Но в математике факты равны фактам. Никаких споров. Не существует левой или правой алгебры. В геометрии нет греха, а в тригонометрии нет вины.

Математика – вот чистота умиротворенности. Разве что она так же загадочна и таинственна, как и вся жизнь, и ожидать, что она – или что-то иное – будет соответствовать моим желаниям, было ошибкой. А это самая большая катастрофа. Когда логический мир, к которому мы стремимся, обращается в пыль на наших глазах.

Я рассказываю тебе это, чтобы подготовить к тому, что последует, чтобы ты понимал мою изначальную позицию. Я не склонна верить в притянутую за уши белиберду. Я полагаю, что люди побывали на Луне, а Земля имеет приблизительно округлую форму. Но я не верю в гадания на хрустальном шаре, у меня нет склонности связывать свое настроение с влиянием какого-то из спутников Юпитера или с ретроградным Меркурием. У меня даже свечек в доме не водится.

И все же теперь я понимаю, что человеческий взгляд на мир крайне узок и существуют предрассудки, мешающие нам верить в то, что не соответствует нашему мировоззрению. Это я к тому, что порой мы не можем принять истину, которая оказывается у нас под носом. И порой безумцы в своей эпохе оказываются мудрецами для потомков.

Я говорю тебе все это потому, что, читая дальше, ты можешь заключить, будто я потеряла рассудок. Так что прошу, вспомни историю Георга Кантора.

Раз уж ты изучаешь математику в университете, я уверена, что ты о нем слышал.

Кажется, я даже сама рассказывала о нем на уроке. Это тот самый ученый, который предложил теорию множеств в конце XIX века. В общем, когда он доказал, что, строго говоря, существуют различные мощности бесконечности, его заклеймили как еретика. Его критиковали и подвергали остракизму и осмеянию. Он не смог этого вынести. Сошел с ума из-за своего открытия. Его система убеждений подверглась сомнению. Для общества отвергнуть единую бесконечность означало поверить в невозможное. Он переживал один нервный срыв за другим и закончил свою жизнь в психиатрической лечебнице. Но он был прав. По крайней мере, с математической точки зрения. Существуют разные мощности бесконечности. Но потребовалось много времени, чтобы все вокруг увидели то, что видел он.

Разумеется, я не Георг Кантор. Но мое мировоззрение недавно тоже перевернулось с ног на голову, и я ощутила, что хочу рассказать кому-то об этом. Я тоже увидела нечто, ставящее под сомнение мои базовые убеждения. Ты написал мне как раз вовремя, ведь, думаю, моя потребность поведать свою историю совпала с твоей потребностью в поисках ответов.

Итак, вопрос: готов ли ты к новой теории бесконечности?

Машина Кристины была старой и несговорчивой. Я посидела в ней немного, вдыхая спертый воздух салона, ища подсказки к жизни старой знакомой. Внутри не было ничего, кроме пустой бутылки из-под диетического лимонада и початого пакетика с печеньем в бардачке. Я включила радио. Послышалась быстрая речь на испанском, за ней – музыкальная реклама и рэп. Я задумалась, не поет ли его «Твенти Ван Севедж», певец, о котором рассказывал мальчик в самолете. Я выключила радио, вздохнула и завела двигатель.

Я никогда не водила машину за границей. Это немного пугало. Поначалу я растерялась. Я напечатала «супермаркет Санта-Гертрудис» в телефоне, перед тем как выехать. Но телефон потерял сеть, а я тут же забыла, что увидела на карте. Теперь я просто ориентировалась по дорожным знакам, расставленным вдоль серого шоссе, стараясь не забывать, по какой стороне от стертой разметки мне следует ехать.

Вскоре я обнаружила, что Санта-Гертрудис – очень милая деревушка. Широкие улицы, геометрически аккуратные побеленные дома, розовая бугенвиллея и кафе, полные беспечных посетителей. Все идеально сочетается с ясно-голубым небом. Я покаталась по округе. Проехала веганское кафе и студию пилатеса, наконец нашла магазин, в котором, похоже, продавалась еда. На окнах плакаты с рекламой пива и оливкового масла. Я припарковалась у тротуара под углом, который заставил бы задуматься Пифагора.

Я взяла корзину и обошла три небольших стеллажа. Мне открылся новый мир! Я снова ощутила себя студенткой, которая только учится выбирать, что ей нужно в жизни. Я закупалась на автопилоте несколько десятков лет. Овдовев, я почти не меняла свои привычки в еде. Было страшно начинать заново. Я побродила по магазину. Над продуктами висели таблички, надписанные мелом. Frutas y verduras ecologicas[23], например, над картонными коробками с нектаринами и грибами, а еще с самыми крупными помидорами, какие я когда-либо видела. Я положила один помидор в свою корзину и пошла дальше вдоль стеллажа. Вскоре я обнаружила странный аппарат, возле которого стояли в ряд пустые бутылки. Аппарат представлял собой витой металлический желоб, соединенный внизу с прозрачным цилиндром. А вокруг было много апельсинов. Я закатила несколько в желоб и принялась терпеливо ждать, пока струйка сока не потекла в бутылку, которую я держала возле цилиндра. Спустя пару минут у меня была бутылка с (потрясающим) свежевыжатым апельсиновым соком. Затем я добавила в корзину багет, сыр, печенье, кофе и средство для мытья посуды, гель для душа, туалетную бумагу, джин и тоник. Под гудение холодильников и вентилятора, под тихую, но веселую поп-музыку, звучащую по радио, я разговорилась с шустрой кассиршей, на бейджике которой было написано «Розелла».

Кроме меня, в магазине не было посетителей, и Розелла явно была в настроении поговорить. У нее был отличный английский. Она жила несколько лет в Англии, в Брайтоне, но потом вернулась на остров.

– Этот остров – как магнит, – объявила она, сканируя кофе. – Знаете Эс-Ведру?

– Эс-Ведру? Нет. Я тут новенькая.

– Ах. Что ж, Эс-Ведра – это скала. Большая высокая скала в океане. Ее видно с Кала-д'Ора. С южного пляжа.

Я вспомнила жутковатое впечатление, которое произвел на меня высокий каменистый островок, когда я увидела его в иллюминаторе.

– Кажется, я видела ее на подлете.

Она кивнула:

– Да. Говорят, это третье по силе магнетического воздействия место на Земле. В нем есть нечто особенное.

– Неужели?

– Да. О скале рассказывают плохое и хорошее. Много лет назад там жил отшельник. В пещере. Благочестивый человек. Священник. Он писал о свете, который исходил из воды. Свете, озарявшем все море. Его до сих пор иногда видят. Однажды свет едва не вызвал крушение самолета… А теперь скала вызывает порой у людей странные чувства. Иногда нагоняет страх. Мне всегда кажется, что в скале что-то есть. Что-то внутри.

Довольно неожиданная беседа для супермаркета. Я постаралась ответить вежливо:

– О да, интересный остров.

Я заметила небольшую темную татуировку на руке у Розеллы. Круг и горизонтальная линия, которые пересекали вершину треугольника. По краям горизонтальная линия заканчивалась короткими вертикальными. Простейший схематический образ женщины с поднятыми руками.

Мне никогда не нравились татуировки. Это поколенческое, полагаю. Когда-то давно, во времена моей молодости, татуировки носили только заключенные, моряки или отщепенцы. А Карлу они нравились, или, по крайней мере, он притворялся, что ему они нравятся, хотя он так и не осмелился набить себе что-нибудь.

Она заметила мой взгляд. Я надеялась, что она не прочла в нем осуждения.

– Это символ Танит, – объяснила кассирша. – Богини Луны.

Я вспомнила, что о пещере Танит говорилось в письме Кристины. Позже я узнала, что Танит весьма почитают на Ибице. Пуническая богиня Луны, да, а еще дождя, плодородия, танца, творчества, разрушения и тысячи других вещей, возможно включая беседы в продуктовом.

– Древние верили, что она защищает остров.

– Как мило, – сказала я.

Я ведь была обычной старушкой. Я заметила яркие листовки возле прилавка, флаеры, рекламировавшие ночные клубы.

А потом Розелла сказала что-то, что я не ожидала услышать. Слова вспыхнули у меня в голове большими буквами.

– Вы ведь Грейс?

Я попыталась выглядеть непринужденно.

– О да. Так и есть. Как вы узнали?

– Она сказала мне, что вы придете.

– Кто? – спросила я, и это было нелепо.

– Кристина.

– Кристина, да, конечно.

– Перед смертью.

– Разумеется, – я была так потрясена, что повторила это дважды. – Разумеется.

Она прекратила пробивать мои покупки и заглянула мне в глаза.

– Она любила море. Любила нырять. Она начала плавать с аквалангом всего несколько лет назад. Какое несчастье!

– Вообще-то, еще не выяснили, что именно…

– Она попросила меня помогать вам. Сказала, вы особенная.

– Ясно. Хм. Что ж, я не видела ее много лет. Десятилетий. Мы никогда не были так уж близки… А вы хорошо ее знали?

В действительности я хотела спросить: «Вы знали, что она погибнет?» В конце концов, я приехала на остров именно потому, что она умерла. Дом достался мне, потому что она умерла. И письмо Кристины само по себе намекало, что она умрет. Хотя в нем и не содержалось подсказки, как именно. Если Кристина знала о своей неизбежной смерти, а испанская полиция начала расследование, это вызывало ряд серьезных вопросов.

Я пыталась переварить всю эту информацию. Это было все равно что доказывать гипотезу Римана или проблему Гольдбаха. Мозг взрывается.

– Да. Она жила на острове долго. Это магазин моих родителей. Она приходила сюда, еще когда я была маленькой. А прежде, чем переехать сюда, она жила в Сант-Антони, кажется. Сан-Антонио. Мы называем городок на каталанском и испанском. Но вы, британцы, называете его Сан-Антонио. Она пела в одной из гостиниц. Была чудесной певицей. Она всегда приходила сюда. Она была удивительной. У нее была особая аура. Но в последнее время она редко сюда заглядывала. С тех пор, как начала работать на рынке хиппи.

– Лас-Далиас, – вспомнила я письмо Кристины.

– Да, – сказала Розелла, сканируя мой свежевыжатый сок. – Там она проводила много времени.

– Что она там продавала?

– El futuro.

– Не поняла?

– Будущее…

– Я не понимаю.

Розелла рассмеялась:

– Она… стала… – Розелла подыскивала верное слово на английском и бурно жестикулировала, будто слова – это послушные зверьки, которые приходят, стоит лишь махнуть рукой. – Медиумом.

Почему-то меня это не слишком удивило. В конце концов, я видела ту книгу в ее доме. И она была учительницей музыки. По моему опыту, учителя музыки всегда несколько эксцентричны. И без сомнения, учителя музыки, переехавшие на Ибицу в конце семидесятых, были эксцентричнее прочих.

– Она предсказывала судьбу?

– Да. Предсказывала судьбу. Думаю, по большей части для туристов. Не для местных. Я никогда этим особо не интересовалась…

– Ясно. – И тут, не слишком задумываясь, я спросила что-то неожиданное: – Она говорила вам о своей смерти?

– Нет! – ответила она быстро. А затем изогнула губы в скептической улыбке. – Нет.

– Но она предупреждала о моем приезде?

– Sí. Она сказала, что вы остановитесь в ее доме. Сказала, как вы выглядите, хотела, чтобы я была приветлива с вами.

«Старуха, – догадалась я. – Она сказала, что я старуха».

– И какое у нее было настроение, когда вы видели ее в последний раз?

– Нормальное. Она была тихой. Но в целом обычное.

В магазин зашла посетительница. Женщина в летящем белом платье с плетеной соломенной сумочкой.

– Hola, Камила, – приветствовала ее Розелла, пока я собирала пробитые покупки в пакет.

Они коротко поговорили на испанском или каталанском, а может, и на смеси языков. Затем Розелла повернулась ко мне и продолжила сканировать мои покупки.

– Кем был ее муж? – спросила я Розеллу.

– Йохан. Старый хиппи из Голландии. Они развелись много лет назад. Он вернулся в Амстердам. Тогда-то она и бросила петь, кажется. – И тут Розелла сказала то, что разорвалось во мне бомбой. – Она родила дочь в начале девяностых. От Йохана. Та тоже сейчас живет в Амстердаме.

Я вспомнила фото маленькой девочки, висевшее на стене. На котором она держала плюшевого мишку.

Опять меня поразила та же мысль: «Почему я? Почему она не оставила дом дочери? Или хотя бы кому-то, кто знал ее достаточно хорошо, знал о существовании дочки?»

– Она часто виделась со своей дочерью?

Розелла улыбнулась, разбирая последние покупки. Я будто сказала что-то смешное, не подозревая об этом.

– Все видят ее дочь!

– Простите, я не понимаю.

И тут Розелла указала сквозь стеклянную дверь магазина через дорогу.

– Ее зовут Лике. Лике ван дер Берг. Она очень успешна. Музыкант. И ди-джей. Она все еще живет в Амстердаме, но приезжает на Ибицу каждое лето. Она… там.

Розелла вновь указала на дверь. Я посмотрела сквозь стекло на ближайший из двух придорожных билбордов. С него на меня смотрело лицо юной женщины, экзотически озаренное голубым светом, с обесцвеченными коротко стриженными волосами.

ЛИКЕ. «АМНЕЗИЯ». КАЖДУЮ СРЕДУ.

– Она играет в «Амнезии» в этом году.

Розелла догадалась, что я не из посетителей «Амнезии»:

– Это один из крупнейших ночных клубов.

Я разглядывала портрет на билборде. В целом так могла бы выглядеть и Кристина в 1979 году. Может, амбиции стать Блонди были удовлетворены, только через поколение. И может, именно поэтому дом не оставили ей. Суперзвезде вряд ли нужна придорожная развалина.

– Ох. Ну и ну! Так она знаменита!

– Разумеется. Но вряд ли Кристине это нравилось.

– О, Кристина с ней не ладила?

Розелла пожала плечами:

– Не знаю. Но думаю, ей было больно. Они разошлись. Когда Кристина говорила о Лике, в ее глазах стояли слезы. Она говорила, что пыталась наладить контакт. Семья – дело такое, да?

– Да, семья.

Что-то поднялось во мне из глубин памяти. День перед похоронами сына. Карл со слезами на глазах хлопает дверцей кухонного шкафчика: «Как ты могла выпустить его из виду?!»

– Думаю, плавание с аквалангом приносило ей радость. Вы когда-нибудь пробовали?

Вопрос меня смутил. Не знаю, почему.

– Нет. Нет.

– Кристина говорила, ничто так не успокаивает, как плавание с аквалангом. Под водой забываешь обо всем. Она считала, вам это понравится.

Это звучало странно. С чего бы Кристине просить кого-то в супермаркете, кого-то, кто почти идеально говорит по-английски, уговаривать меня нырять с аквалангом? Это было чересчур. Выглядело как подстава. Но в чем меня подставляли, я не понимала. И все же Розелла выглядела такой теплой и естественной.

– Мне семьдесят два года. Я слишком стара. И я забываю обо всем, как только просыпаюсь.

Розелла рассмеялась, но не издевательски.

– Нет! – и проговорила что-то по-испански. – Бросьте! Слишком стара? Вы плавать умеете?

– Раньше я любила плавать. Это было очень давно. – Я попыталась добавить испанского: – Muchos muchos años.

– Ну что ж. Если умеете плавать и дышать, сможете и нырять. Вы выглядите вполне крепкой.

Меня поучали, хоть и очень мягко, и я решила подыграть:

– Неужели?

– ¡Sí! ¡Está claro![24] Вы ведь здесь одна?

– Да, – ответила я.

И меня наполнила грусть. Она отразилась на моем лице и в моих глазах. Горе – это поток, который течет через тебя и вынуждает других людей отступить. Или, по крайней мере, свернуть беседу.

Розелла, похоже, это заметила. Она слегка напряглась. Моя неловкость передавалась и ей.

– С вас сорок семь евро и сорок девять центов.

Я потянулась за сумочкой, которую давным-давно подарил мне Карл, когда-то она была малиновой, но уже выцвела до тускло-розовой.

– Но если отправитесь нырять, не обращайтесь в «Атлантис Скуба». Кристина ныряла с этой фирмой. Но она единственная, кто говорил о ней хоть что-то хорошее. Фирмой владеет безумец.

– Безумец?

– Да. Альберто Рибас.

Альберто Рибас.

Улыбчивый пират.

Испанка, с которой Розелла до этого перекидывалась парой слов, теперь стояла в очереди за мной. Я решила не отнимать у нее время.

– Была рада знакомству, – сказала я.

Розелла улыбнулась.

– Взаимно. Chao.

Я вышла из магазина в пропахший сосновой смолой жаркий вечер и снова уставилась на огромный портрет голландского ди-джея, светившийся лазурью, гадая, что же случилось с мамой артистки.

Вернувшись к дому, я заметила цветок, росший возле входной двери. Довольно высокий, мне почти по колено, с тонкими желтыми лепестками, прямо на пыльной дорожке.

Несмотря на свою высоту, цветок казался слишком красивым и хрупким, чтобы расти в одиночку. Он не выглядел как сорняк.

Разумеется, сорняков в принципе не существует. Это лишь вопрос восприятия. Если кому-то не нравится одуванчик на газоне, его назовут сорняком из вредности, ведь мы, люди, любим все делить. На «нас» и «их». На «математику» и «поэзию». На «сорняки» и «цветы».

Я вот о чем: это не был цветок, который люди назвали бы сорняком. Это был цветок, который люди предпочли бы выращивать. Но с чего бы Кристине или кому-то еще сажать цветок на сухой тропе прямо под дверью? И, самое главное, как я могла не заметить его раньше?

Я сфотографировала его и отправила по мессенджеру своей золовке Софи, которая живет в Австралии. Она хозяйка цветочного магазинчика, а ее подруга – ботаник. Может, они смогут сказать мне, что это за цветок. Я собиралась ухаживать за всеми растениями во дворике этого дома, раз уж тут оказалась.

Я вошла внутрь и заметила еще одну вещь.

Банка с морской водой теперь была полна. Не на треть. А целиком. Естественно, этому должно быть разумное объяснение. Крышка все еще была закрыта, но я все равно проверила, нет ли рядом текущей трубы. Однако потолок был сух и, конечно, никакого дождя не было.

И все же вот. Банка из-под оливок каким-то образом сама наполнилась морской водой.

Какое-то обратное испарение, конденсация, которая – по крайней мере, по законам природы, знакомым мне, – просто невозможна. Я снова ощутила, что кто-то меня разыгрывает.

В молодости, как я тебе уже рассказывала, я читала много историй о Шерлоке Холмсе, помимо романов Александра Дюма. И повести, и рассказы. Есть одна знаменитая фраза в лучшей повести, «Знак четырех», когда Шерлок Холмс говорит Ватсону: «Отбросьте все невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни оказался»[25].

Вот с чем я столкнулась. Все объяснения, почему банка из-под оливок наполнилась сама, были невозможны. Так что я осталась лишь с алогичным и невероятным. И вынуждена сказать, мне это совсем не нравилось.

Я была голодна, мне хотелось пить.

Поэтому я поела хлеба с сыром, запивая джином с тоником. Я сидела на диванчике Кристины, рассеянно смотрела дублированный на испанский фильм «Индиана Джонс и последний крестовый поход». Мне всегда нравилось лицо Харрисона Форда. Оно такое мягкое. Как старый тапочек. Так обычно и бывает с кинозвездами. Те, что хороши в своем деле, становятся нам близкими знакомыми, и всякий раз, когда видишь их, кажется, будто они тебя и не покидали. Они скрашивают наше одиночество. Согревают нас.

Дэниел любил фильм, который сняли до этого. «Индиана Джонс и Храм судьбы», особенно сцену пира, когда в супе обнаруживают глаз. Этот и еще «Возвращение джедая» были его любимыми. Поэтому просмотр фильма вызывал щемящие чувства. Фильмам восьмидесятых уже сорок лет, но для меня они – слишком современны.

Дома я часто смотрела старое кино. Иногда черно-белое, из другой вселенной. «Римские каникулы». «Это случилось однажды ночью». «Его девушка Пятница». Или, если хотелось добавить цвета, «Американец в Париже». Настоящая классика, ты еще слишком молод, чтобы наткнуться на нее, полагаю. Мне нравилось смотреть фильмы, которые я видела еще до встречи с Карлом, еще до того, как стала матерью, которые вышли еще до того, как я родилась. Это помогало не существовать какое-то время. Сбежать в мир, в котором еще не появилась моя боль.

Пока я смотрела фильм, случилось кое-что, из-за чего я подпрыгнула на диване.

В дверь постучали.

Было уже довольно поздно, за окном темно, в июне-то, напомню. Дни длинные. Но, полагаю, это Ибица, а на Ибице не знают, что такое «поздно».

Я открыла дверь и увидела мужчину. Крупного мужчину, широкого в плечах. Руки все в мускулах. Взгляд быка. Высветленные волосы и татуировка распятия или кинжала под левым глазом. От него исходила опасная энергия, бьющая через край. Вся кожа была в шрамах. Ростом семь футов, так мне показалось. Похож на валун, обретший сознание после того, как его искупали в живой воде. Он будто бы прилагал большие усилия, чтобы выглядеть так пугающе. И одну руку он держал за спиной. Я гадала, нет ли в ней оружия.

– Вы не Кристина, – проговорил он.

Он был британцем. Кокни. Или, может, из Эссекса.

– Простите, – ответила я. – Нет. Я не она.

– А где она?

– Ее тут нет.

Я не хотела говорить ему, что она умерла. Не хотела с ним вообще разговаривать.

Мужчина улыбнулся. Довольно застенчиво.

– Передайте ей, что заходил Фрэнки. Скажите, она была права. Была права насчет всего. Передайте ей от меня спасибо. И это тоже ей.

Он вынул руку из-за спины и протянул мне. У меня душа ушла в пятки, будто я шла по горбатому мосту. Но когда я увидела, что в его руке, то рассмеялась от облегчения. Это был огромный пакет с мармеладными мишками.

– Она сказала, что любит сладости, – сказал он, широко улыбаясь. – Ананасовые мишки – ее любимые. Там такие тоже есть. Просто в благодарность.

– Ясно, – ответила я. И собралась было сказать ему правду про Кристину, но он уже отвернулся. – Спасибо, – сказала я.

И, когда металлические ворота со стуком закрылись за ним, почувствовала себя виноватой за то, что судила по внешности. Я услышала, как хлопнула дверца машины. А затем зазвучала электронная музыка, похожая на громкое биение сердца.

Я вышла в интернет.

Я взяла с собой в поездку ноутбук. Ему лет десять, на нем наклейка «Харлей-Дэвидсона». Раньше он принадлежал Карлу – наклейка добавляла щепотку опасности в его размеренную жизнь инженера, – так что поменять этот компьютер на новенький казалось мне предательством. Хотя у Карла никогда не было мотоцикла.

Я напечатала в поисковике «Кристина ван дер Берг».

Увидела статью на вебсайте «Diario de Ibiza», о которой говорил таксист Пау. Когда я перевела статью, в глаза бросились слова «исчезла, предположительно утонула». Кристина забронировала ночное погружение в «Атлантис Скуба» и не вернулась. Альберто Рибаса вызвали на допрос, но отпустили.

Я добавила слово «медиум» и обнаружила лишь одно упоминание, касавшееся торговых рядов на рынке Лас-Далиас, так что вновь вернулась к результатам только по имени.

Всплыло несколько фактов. По большей части они касались ее певческой карьеры в гостинице «Buenavista» в Санта-Эулалии много лет назад. Вот ее фото в ночном клубе «Ку» в 1986 году, вот еще одно, вместе с Фредди Меркьюри, но явно в ту же ночь, что и снимок на стене. Это была, видимо, вечеринка на сорок первый день рождения Фредди в отеле «Пайкс», и Кристина поздравляла его вместе с несколькими другими местными артистами, которые выступали в ту ночь. На ней была шляпка-котелок, как у Салли Боулз в фильме «Кабаре». Тот самый отель, обнаружила я, где поп-группа «Уэм!»[26] снимала клип к синглу «Клуб Тропикана» незадолго до этого. Все это казалось весьма гламурным.

Я ощутила гордость за Кристину, когда продолжила поиски. На странице английского «Инстаграма»[27] пользователя «Ибица Ностальгия» она с запечатлена с другом в ночном клубе «Глориз», 1981 год.

Такой примерно Кристину я и помнила, разве что тут она была чуть ярче накрашена и с более пышной прической. Затем фотография, на которой уже видна седина, в «Diario». Она стояла с двумя знакомыми, держала плакат, на котором по-английски было написано: «НЕФТИ – НЕТ». Статья на испанском, но я запустила ее в электронный переводчик, и оказалось, что в ней говорится о протестах 2014 года в городе Ибице против шотландской нефтяной фирмы, которая собиралась добывать нефть у берегов острова. Эти планы, как я обнаружила в других статьях, не сбылись, потому что протесты были слишком сильны. Десять тысяч человек маршировали по улицам города. То же число людей протестовало против гольф-клуба в Кала-д'Оре несколько лет назад. Еще одно упоминание о ней в связи с протестами против гостиницы в Кала-Льонге.

Я попробовала искать иначе. Написала «Альберто Рибас». Обнаружила упоминание о нем в блоге под названием «Странствующий скептик», в статье «Ученые, которые сбились с пути»:

«Ну ладно», – подумала я. Безумец. Один из тех безумцев, о которых мне говорил таксист. Может, Кристина тоже сошла с ума и, может, поэтому оставила мне – фактически незнакомке – свой дом.

Поиски Альберто Рибаса привели меня на сайт «Атлантис Скуба».

Я нажала на ссылку и увидела два флажка: испанский и британский. Нажала на британский и оказалась на англоязычной версии сайта с красивой фотографией: два дайвера плавают в кристально-чистых водах.

«Оставьте ваши заботы на суше и исследуйте другой мир, – предлагал сопровождающий картинку текст. – Иную вселенную, полную естественной красоты и чудес. Умиротворение…»

Я увеличивала другие картинки. На них были люди в снаряжении для дайвинга на лодке. Среди них оказалась и Кристина.

Она стояла рядом с пожилым бородатым мужчиной. Я узнала его: тот самый пират с оборота книжки. Сам Альберто. Он по-прежнему выглядел так, будто создан для моря. Он широко улыбался, как и Кристина. Но было в его взгляде что-то неуловимо зловещее. Не знаю почему, но мне было неприятно разглядывать его. Картинки сопровождал текст о важности охраны океана. Я листала другие фотографии, испытывая странное чувство, от которого сохло во рту.

Флуоресцентное подводное существо, дайвер направляется в пещеру, осьминог, мурена, еще один дайвер плавает возле потерпевшего кораблекрушение судна «Дон Педро», текст, объясняющий, что корабль затонул в нескольких километрах от порта Ибицы в 2007 году, оранжевый морской ерш, плывущий в коралловом рифе.

И вдруг целые заросли. Подводная поляна морских водорослей. В прозрачнейшей чистейшей воде, сквозь которую преломляются лучи солнца, плывет косяк серебряных рыбешек. Вполне возможно, это была самая прекрасная фотография, что мне доводилось видеть. Мной овладело какое-то трудноуловимое чувство. Отличное от страха. Но близкое ему. Может, удивление. Магнетическое, сильное.

Я ненадолго перевела взгляд на экран телевизора: на нем храм, в котором прятали Святой Грааль, рушился вокруг Шона Коннери и Харрисона Форда, и я вернулась к компьютеру. Щелкнула, чтобы увеличить фото, и тут увидела нечто необычное. Маленькое, трудноразличимое. Крошечный золотой предмет в водорослях.

Я увеличила снимок еще.

И тут на меня накатил ужас. Я сижу одна в этом новом доме, на новом для меня острове, в милях от всего, к чему я привыкла, тут банки из-под оливок самопроизвольно наполняются водой и цветы возникают из ниоткуда. А теперь это. Происходит что-то определенно странное. Я не могу подсчитать вероятность, но она явно очень мала. И все же вот он, этот образок, лежит на дне моря. Что-то, что я ощущала как подлинно принадлежащее мне. Качество изображения было столь хорошим, что я видела не только цвет цепочки, но и самого святого Христофора на образке.

Я ни капли не сомневалась, что это тот самый образок, который я подарила Кристине в 1979 году, в то самое Рождество, и он сиял, как потерянная надежда.

Полицейский, мужчина неопределенного возраста, сидел за своим столом в безукоризненно отглаженной защитного цвета рубашке с коротким рукавом, уткнувшись взглядом в письмо Кристины. Он жевал резинку, пока читал его. На его хмуром лбу блестел пот.

Видно было, что он сдерживает эмоции. Весь был как сжатый кулак.

– Я знаю, что вы все еще расследуете исчезновение Кристины, и решила, что это поможет вам продвинуться в поисках. Хотя тут и немного информации.

Он едва заметно кивнул. Что-то прорычал про себя. Затем заговорил со мной на грубой смеси английского и испанского.

– Es verdad[28]. Немного.

– Но тут говорится, что она знала. Знала, что погибнет… Это должно быть важно. И еще я должна сказать вам, что видела в воде медальон. На фотографии в интернете. Это я подарила его ей. Образок со святым Христофором.

Полицейский взглянул на меня. Скупой на слова и эмоции. У него была круглая бритая голова без бороды. Ничего не отражалось в его усталых глазах.

– Cuándo?

– Извините?

– Когда?

– Не понимаю.

Я почувствовала, что он зашел в тупик. Он пробормотал что-то про себя на испанском. Затем спросил:

– Когда вы подарили ей медальон?

Он задал вопрос неохотно, как подают мелочь попрошайке.

– В тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом.

– Сорок пять лет назад, – пояснила я. – Я подарила ей его сорок пять лет назад. И, судя по фотографиям, с тех пор она все время носила его.

Я не люблю полицейские участки. В них вечно чувствуешь себя виноватой.

Он вздохнул и дал понять, что я зря трачу его время. Может, ему было стыдно, что полиция так и не выяснила, что именно случилось с Кристиной. А я очень жалела, что так плохо знаю испанский, из-за чего выгляжу наивной пожилой туристкой.

– Где этот снимок?

– На веб-сайте. «Атлантис Скуба».

Что-то сверкнуло в его глазах, когда я это сказала.

– «Атлантис Скуба»?

– Sí. Да. Sí. Фирма, которой владеет Альберто Рибас. Думаю, Кристина хорошо его знала.

– Хм. Альберто Рибас. – Он глубоко вздохнул: – Pues[29]. А вы видели… что-то еще?..

Я не собиралась рассказывать ему про самонаполняющиеся морской водой банки из-под оливок или цветы, вырастающие из ниоткуда.

– Нет.

– Ладно.

Последовала долгая пауза. На мгновение показалось, что он скажет что-то еще. Его губы вздрогнули, как яйцо, из которого вот-вот вылупится птенец, но он ничего не произнес.

– И это все? – удивилась я вслух.

Полицейский взглянул на меня сурово. Я попробовала более мягкий подход. Так общаются с обедающим гризли, на которого случайно наткнулись в лесу.

– Просто я очень беспокоюсь за свою подругу. Я понимаю, что до сих пор нет определенности в том, как она погибла, и знаю, что вы пытаетесь это выяснить…

– Вы гость на этом острове. И важно помнить… Этот остров не так легко… – Он подыскивал слово на английском и наконец выбрал: – Увидеть… Вы можете видеть… пляжи… пальмы… можете проезжать на машине мимо дискотек или ресторанов. Но вы никогда не будете смотреть так, как смотрит на все это коренной житель Ибицы. Итак. Спасибо за вашу помощь, сеньора. А теперь прошу, предоставьте вести расследование нам. Наслаждайтесь своим отпуском.

Он отложил письмо в сторону и уткнулся в компьютер.

– Вам еще нужно письмо? – спросила я.

– Sí.

– Ясно. Ладно.

Я собиралась попросить у него сделать копию, но ощутила, что достигла предела разрешенных вопросов.

Мое время определенно вышло. Но когда я уже покидала этот душный кабинет – даже нажала ручку на двери, – полицейский откашлялся:

– О, и, сеньора, прошу, держитесь подальше от мистера Рибаса.

Я повернулась и кивнула.

И на тот момент именно так я и собиралась поступить.

Я старалась забыть об этой детективной истории, хотя бы на время выйти из роли мисс Марпл. Так что я принялась делать то, что делают все британцы на средиземноморском острове.

Я начала гулять и развлекаться.

И на первый взгляд, это был очень приятный отдых.

Я увидела маяк в Портиначе.

Отправилась к соляным озерам в Сес-Салинес и прогулялась по пляжу Эс-Кавальет, стараясь не слишком-то заглядываться на загорающих там нудистов.

Я последовала рекомендациям Кристины и прогулялась пешком от Кала-Сан-Висенте по старой тропе пилигримов до пещеры Танит вверх по крутому холму и чуть не сдохла. Я присоединилась к маленькой туристической группе, взяла веточку розмарина и оставила ее в дар богине, символ которой видела на руке Розеллы. Почувствовала себя слегка нелепо, когда положила это подношение на маленький алтарь в пещере.

Я прошла по разводному мосту XVI века и затерялась среди узких улочек Дальт-Вилы.

Видела человека на скейтборде, рядом с ним трусила его собака. Видела пестро одетых завсегдатаев клубов. Людей, катающихся в картинге. Гуляющих по холмам туристов. Хиппи, бьющих в барабаны на закате.

Глазела на пальмы.

Ела хлеб с оливками и айоли.

Попробовала творожно-мятный пирог, который называется flaó.

Купила огромный рожок мороженого в форме цветка.

Увидела дорогие многоярусные яхты и маленькие парусные яхты.

Поездила по округе.

Увидела холмы, лошадей, пляжи, сады, церкви, соляные болота, песчаные дюны, пещеры, бухты, утесы, сторожевые башни.

Увидела старый заброшенный ночной клуб семидесятых годов, теперь покрытый граффити и заросший лианами.

Увидела огромные солнечные часы и дикий пляж в Кала-Льентия.

Наслаждалась тишиной среди сосен на пике Сан-Талайя.

Увидела зимородка.

Всюду было прекрасно.

Как минимум по большей части.

Но я чувствовала пустоту.

Это было привычное чувство – привычное отсутствие чувства.

Ангедония.

Я была в тупике.

Видишь ли, проблема в следующем: я искренне верила, что я плохой человек и не заслуживаю счастья.

Я стала тем, кем себя считала. Ужасным человеком. Когда считаешь себя плохой, заканчиваешь плохими поступками. А я ощущала себя плохой с тех пор, как погиб Дэниел. Он умер в субботу, и меня с ним не было. Он досмотрел «Супермена–2» по телевизору и ушел на улицу в дождь. Перед этим он просил меня отвезти его в город. Отец был в пабе, куда он захаживал в те дни каждый вечер субботы. А я не поехала в город, потому что шел дождь и вообще не хотела отвлекаться. Так что Дэниел обиделся и поехал на велосипеде, а я осталась листать каталоги. Я разглядывала фены, когда мой сын свернул на Рэгби-роуд и врезался в фургон.

Так что это все я. Я виновата. Всего этого могло бы не случиться, скажи я просто: «Погоди, Дэниел, я только возьму зонтик, и мы пройдемся по магазинам вместе». Эта вина поселилась в моей душе и убедила меня, что я плохая по своей сути. А когда веришь в это, ведешь себе соответственно. Так же как Супермен знает, что он тот, кто спасает людей, падающих в Ниагарский водопад, а потому продолжает совершать хорошие поступки, я была той, кто позволил самому любимому человеку на свете погибнуть.

Не пойми меня неправильно. Способность виноватить себя развилась у меня задолго до гибели Дэниела. Я всегда была склонна к чувству вины, даже когда была маленькой, ходила в католическую школу Святого Катберта и носила образок со святым Христофором. Если в детстве ты окружена святыми, легко чувствовать себя грешницей. Учительница как-то сказала мне: если молитвы не достигают Бога, это все потому, что им мешает твой грех. А мои родители, которые хотели мальчика, всегда обращались со мной так, будто я недостаточно хороша. Но смерть Дэниела укрепила во мне чувство вины, сделала его моим главным качеством. Которое я была вынуждена ощущать постоянно.

И вот спустя несколько лет после смерти Дэниела, но все еще десятилетия назад, я сделала еще кое-что. Я изменила мужу. Я никогда никому не рассказывала об этом, а уж Карлу-то и подавно. И после его смерти эта вина во мне только росла.

Эйден Дженкинс. Мистер Дженкинс. Учитель истории, он преподавал в школе еще до твоего поступления. Недавно разведенный, он флиртовал со мной в учительской, на парковке и в коридорах. Он чувствовал хаос внутри меня. Чувствовал, что меня тянет в разные стороны и я могу совершить что угодно, стоит меня только подтолкнуть. Так что я флиртовала в ответ. Это было столь же захватывающе, сколь и ужасно. И чем больше я винила себя за плохое поведение, тем ближе подходила к краю. А потом в какой-то судьбоносный момент мы столкнулись с ним в кладовке.

Так все и началось.

Мы таились, творя нечто немыслимое среди гор тетрадок и рядов степлеров, лишних экземпляров «Обитателей холмов» и «Дивного нового мира»[30]. А затем это повторилось. Ему нравилась театральность происходящего. Это клише. Воплощение фантазии «учителя занимаются сексом в кладовке».

(С тех пор бумага для меня всегда пахнет грехом.)

Ничему нет прощения, кроме чувств. Испанский поэт Федерико Гарсия Лорка считал величайшим наказанием страсть, о которой нельзя заявить во всеуслышание. И в тот краткий миг своей замужней жизни я сгорала от страсти. Не по Эйдену Дженкинсу даже. Я искала выход. Искала что-то, что не было горем. Я чувствовала, что Карл покинул меня, хоть и остался рядом. Порой он винил меня. Между нами будто бы простирались десятки тысяч миль, хоть мы и сидели с ним на одном диване. Мне нужен был воздух. Что-то. Что угодно, чтобы не чувствовать себя одинокой, в ловушке.

А Эйден был свободен и красив, и когда он говорил, казалось, его голос отдается во мне эхом. Я осязала это кожей. Словно электрический ток, так он меня возбуждал. Он был довольно прямолинеен. А я была эгоистична и подавлена и не справилась с этой ношей. И повела себя как дура.

Я рассказываю это, чтобы помочь тебе.

Порой, чтобы помочь, мы должны отказаться от желания нравиться.

Поэтому я говорю тебе: ты мне нравишься, ты был хорошим учеником, ты всегда был добр со мной и своими одноклассниками. Я помню, что в тебе сочетались уверенность и робость. Ты никогда не боялся поднять руку, если знал ответ. И не стеснялся, хотя все хихикали, считая тебя любимчиком учительницы, когда ты по памяти называл первые тридцать цифр числа пи после запятой. Но ты был кротким. Ты склонял голову, ты извинялся, когда этого не требовалось. Ты извинялся за то, чего не делал. Я всегда находила странным, когда люди так себя ведут. Это вроде как допущение, что всех в мире есть за что винить.

Твое письмо было искренним. И я хочу, чтобы ты знал: ты нравишься мне настолько, что я готова пожертвовать своим благоприятным образом в твоих глазах. Я хочу быть честной с тобой и признать свои ошибки, чтобы ты простил себя за свои.

Ты написал мне, что подвел свою девушку и она рассталась с тобой. Довольно туманно, но этим уже все сказано. Трудно быть молодым и несовершенным, особенно в таком судьбоносном возрасте. (Разумеется, любой возраст судьбоносный, ведь люди всегда остаются людьми, просто мы меняем предпочтения, как мебель, когда хотим больше пространства.) Сожаления хороши тем, что я больше не сужу других слишком строго. У каждого человека на планете есть обстоятельства и ситуации, которые мы не видим во всей их полноте. Мы все – тайны, даже для самих себя. Мир может ожесточить нас множеством разных способов, включая не самые очевидные. Человек может казаться умным и успешным, носить галстук, улыбаться, иметь яркую жизнь, завидное образование и все равно в глубине души слышать, как отец орет оскорбления ему в ухо, пока он пьет, или играет в казино, или как-то иначе пытается разделаться со своей болью, неспособный вырваться из этого замкнутого круга.

Я хочу сказать тебе, что в какой-то момент любой человек – буквально любой – кого-то подводит. Может, он делает это не в духе какой-то мыльной оперы, как это получилось у меня, в кладовке, но миллионом различных способов. Однако, если серьезно, я чувствую себя особенно виноватой. Я не только ощущаю на себе груз ответственности за смерть сына – я была неверна единственному мужчине, которого любила.

Как бы то ни было, я никогда не позволяла себе удовольствия после этой измены. Или даже во время нее. Я истощила свои ресурсы, решила я. После я закрывала глаза в этой кладовке и видела окровавленное лицо Дэниела, растянувшегося на асфальте, – будто моя душа решала уравнение, превращая «плюс» в одной части равенства в «минус» на другом его краю. И на протяжении многих лет на каком-то глубинном уровне я запрещала себе испытывать любое удовольствие. Даже самое невинное.

Полагаю, разница в том, что одно дело – не чувствовать удовольствия, пока сидишь на диване дома, и совсем другое – совершая действия, от которых удовольствия ждешь. Я никогда прежде не бывала в подобном месте, где удовольствие более ожидаемо, чем на этом испанском острове.

Счастье в июне на Ибице столь же обычно, как уравнение на уроке алгебры, но я не могла его ощутить.

Я тосковала по Карлу. Тосковала по Дэниелу. Тосковала по той, кем была когда-то, десятилетия назад. По человеку, которого знала Кристина. Который никогда не упивался собственным горем.

Я гадала, существует ли еще та я. Гадала, найду ли я ее когда-нибудь.

«Съезди в Лас-Далиас, на рынок хиппи… передай привет моей подруге Сабине».

Так говорилось в ее письме. И, поскольку мне больше нечем было заняться, я так и поступила.

На рынке была толпа. Таким я представляла себе Сан-Франциско в 1967 году. Множество людей с широко распахнутыми глазами. Воздух напоен ароматами. На прилавках продают украшения с Бали (включая «целебные браслеты из опалов»), индийские сари, белые туники, красно-черные юбки фламенко. Кто-то предлагает погадать на таро. Кто-то играет песни Джони Митчелл[31] и курит. Я заметила еще один прилавок, с грудой одежды. Наряды были очень яркими. Такие носила Кристина. Я уставилась на крашенный в технике узелков купальник. Я забыла взять с собой купальник. Задумалась, как бы я выглядела в этом. Уморительно, полагаю. Но затем я купила его, главным образом для того, чтобы спросить, где найти Сабину.

– Там, – ответил дружелюбный юноша за прилавком.

Он указал на женщину, которая сидела за столиком, а вокруг были расставлены картины – пейзажи Ибицы. Женщину частично скрывала тень от рыбацких сетей, свисавших над ее прилавком, но она все равно выглядела сногсшибательно. Пышные седые волосы с вплетенными в них цветами, длинное белое свободного кроя платья и по семьдесят браслетов на каждом запястье.

Сабина говорила по-английски с мягким немецким акцентом, порой так медленно, что я задумалась, не пребывает ли она в перманентной медитации. Порой она даже закрывала глаза. Мне очень хотелось сесть. Мои ноги избавились от варикоза, но не привыкли к детективной работе.

– Кристина была особенной, – начала она.

– Да. Да, такой я ее и помню, мне тоже так кажется.

Она задержала на мне взгляд, улыбаясь немного печально. Мне показалось, что я что-то упускаю.

– Некоторые люди сияют, – продолжила она с глубокой и загадочной искренностью.

– Особенно в такую жару.

К счастью для Сабины, она, похоже, не расслышала мою неловкую шутку.

– А Кристина сияла особенно ярко. Она сияла как богиня. Греческая богиня. В этом была беда.

– Беда? – переспросила я.

Ее глаза широко раскрылись, она наклонилась ко мне и ответила:

– Сиять опасно. Это привлекает ворон. А у нее был дар. – Последовал долгий медленный вдох. – Особая способность. – Выдох. Еще вдох. Будто бы она сама изобрела дыхание и теперь хвасталась этим. – Талант.

– Талант?

– Помогать людям.

Я вспомнила того парня, что пришел к ее дому. Моему дому. Да неважно. Верзила с выбеленными волосами и татуировкой на лице, который хотел подарить Кристине пакетик с мармеладными мишками.

– Что вы имеете в виду под особой способностью? Какой способностью она обладала? Пением? Она очень красиво пела. Это я помню.

Сабина вдохнула и выдохнула, вдохнула снова. Ее паузы раздражали. А может, все дело было в жаре. Может, это жара бесила, и из-за нее все вокруг начинало бесить. Даже я сама.

– Она предсказывала.

– Предсказывала?

Сабина указала в дальний уголок рынка.

– Она сидела там и предсказывала людям будущее.

– Ах да, для туристов, – вспомнила я, что сказала Розелла.

– Нет. Это был не фокус для туристов. Она действительно могла видеть будущее.

Я пыталась не выглядеть и не звучать удивленно или, наоборот, недоверчиво. Я понимала, что говорю с той, что сама склонна к… как бы это выразиться… эксцентричным убеждениям. Но я была учительницей математики до мозга костей. Мне требовались логика, улики, алгебраические доказательства. Я вспомнила книгу на Кристининой полке. «Полное руководство по обретению силы медиума. Том 8». Вспомнила странную беседу с таксистом в первый день. Его слова отозвались во мне: «На этом острове происходит всякое… Большинство этого не замечает. Это непросто… объяснить».

Я вспомнила, как его машина отъезжала от дома Кристины, будто комар, которого отпугнул запах цитронеллы. Вспомнила воду в банке из-под оливок.

«Жара, Грейс, – сказала я себе, – это просто жара. От нее тебе нехорошо. Твои лодыжки отекают, а мозг начинает чудить».

– Она начала заниматься этим всего четыре года назад и быстро увлеклась… Я познакомилась с ней давно, на митингах против гольф-клуба в природном заповеднике Кала-д'Ор. А затем мы протестовали против гостиницы…

– Какой?

– Новейшей гостиницы «Восьмое чудо» в Кала-Льонге, с ее дочерью.

– Ах да, – вспомнила я билборд через дорогу от ее дома. – Я видела рекламу.

– Это единственное, в чем они были заодно. В вопросах защиты природы. Кристина всегда очень трепетно относилась к природе. Она была лесной девчонкой. Но потом все изменилось. Она изменилась.

– Как изменилась?

– Даже лицо. Она все время стискивала зубы. И смотрела в пространство. Я думала поначалу, что у нее депрессия. Но затем она начала предсказывать. События, которые действительно случались.

– Ясно.

– На этом острове много провидиц, медиумов и гадалок на картах таро, но с ней никто не сравнится. Поэтому у нее появились враги. Пошли слухи. В итоге к ней тянулась очередь отсюда туда.

Сабина махнула куда-то в сторону узкого ряда, где было место Кристины. Там продавались ловцы ветра и странные сосуды для курения.

– Она могла предсказать человеку будущее, просто глядя ему в глаза. Она сказала мне, что мне нужно слетать домой и навестить отца. Я полетела в Лейпциг и провела с ним день, а на другой он умер. Этому нет разумного объяснения. Но это была не единственная проблема.

Это было трудно переварить. Я просто оставила этот факт, словно забытый чемодан, и принялась разглядывать одну из картин Сабины. Огромная скала в океане. Та, которую я уже видела с самолета. Образ был мрачный и загадочный.

– Эс-Ведра, – произнесла она медленно.

– Да. – Я вспомнила, что мне рассказывала Розелла.

– Прекрасная. Но проклятая. Ее хотят уничтожить.

– Кто хочет?

– Планируют окультурить. Построить на ней гостиницу. Уничтожить всю дикую природу. Люди против.

Она дала мне флаер из стопки на столе. Он был весьма незамысловат. Просто напечатанный на зеленой бумаге текст на испанском.

– Это протест. Против тех, кто это допустил. В четверг. Встречаемся возле кафе «Mar y Sol»[32] в центре Ибицы. Приходите. Кристина помогала его организовать.

– Ох, это… ох, я… да, пожалуй… – мне не хватало духу согласиться. Тут я вспомнила, зачем я здесь: – А была еще какая-то проблема? У Кристины?

И у меня возникло такое чувство, которое часто меня посещает, когда я занимаюсь математикой: ответ на поверхности, и ты знаешь, что он существует, он уже в твоей голове, но только формируется и пока еще не до конца осознан.

Снова размеренное, медленное дыхание. Сабина в задумчивости закрыла глаза. Я гадала, не уснула ли она.

– Альберто Рибас… – произнесла она на третьем выдохе. – Вот кого надо спросить.

– Думаете, он виноват в ее смерти?

– Она предсказала свою смерть. Но не знала, кто ее убьет. Полиция говорила с Альберто и отпустила его. Однако…

Сабина посмотрела на меня после этого «однако». А затем выдала:

– Думаю, он единственный человек, который действительно знает, что с ней случилось.

Я кивнула. Поблагодарила. И, уже уходя, все вспоминала свой образок на дне моря. Я знала, что ни за что не покину остров, не поговорив сначала с Альберто Рибасом. Так что, сев в машину, я напечатала «Атлантис Скуба» в телефоне. Но спутниковая навигация не знала такого места. Мне просто выдали список центров для дайвинга. «Дайвстар Ибица». «„ОркаСаб“, Ибица, центр дайвинга». «Centro de Buceo „SCUBA“»[33]. «Анфибиос Ибица». Но никакого «Атлантис Скуба».

Тогда я напечатала «Кала-д'Ор» и поехала на юг.

Через час я была на пляже. Небольшой полумесяц песчаной отмели и толпы людей. Еще там стоял ресторан. В нем готовили свежую рыбу и паэлью. Деревенского вида магазинчик с соломенной крышей предлагал летние платья и купальники. На пляже было полно людей, зонтиков, шезлонгов, в море виднелась пара катамаранов (я вспомнила, как мы с Карлом спорили в одном таком на Корфу, десятки лет назад, пока Дэниел нырял с кормы).

Открывался потрясающий вид на Эс-Ведру – каменный островок, который резко, почти вертикально вздымался из воды. Высокая известняковая скала, тут и там из нее торчала скудная растительность. Та самая скала, которую изобразила на своей картине Сабина. Та самая, что встревожила меня в самолете. Которая, как считалось, обладает особыми магнетическими свойствами. Я прошлась по пляжу, размяла ноющую поясницу. Палило солнце. В длинной юбке и блузке я была, можно сказать, самым нелепо одетым человеком в радиусе мили.

Я шла по песку, пока он не сменился галькой. Добрела до пляжных домиков. У них были двери из дранки, и в большинстве хижин хранились лодки и сапы. У пары домиков на самодельных крышах из гофрированного железа стояли солнечные батареи. Возле одного сушилось белье. Ребенок сидел на одной из крыш – читал. Я гадала, в каком из домиков жил Альберто. Поднялась по каменной лестнице к террасе ресторана, вышла на пыльную парковку. Это было на другой стороне пляжа от того места, где я припарковалась, выше по дороге, но я продолжила путь по красной тропе под деревьями, вдыхая запах сосен, слушая мерный стрекот цикад. И наконец обнаружила лачужку с выцветшей вывеской «Атлантис Скуба – Centro Buceo». Бетонную коробку с хлипкой деревянной дверью. Такой дайвинг-центр легко не заметить!

Я оробела. Вдохнула. Выдохнула.

От тревоги все мое тело было на взводе, как перед панической атакой. Я уже к такому привыкла. К чувству, будто все мое существование – лишь тонкая ниточка, которую вот-вот унесет внезапным порывом ветра.

По коже побежали мурашки.

Я постучала. Прислушалась. Но услышала лишь цикад.

Отличный момент, чтобы развернуться и уйти назад к машине, забыть обо всем этом. Да кто я, в самом-то деле? Харрисон Форд? Смешно ведь. Но тут я что-то услышала. Что-то помимо гула насекомых. И я толкнула дверь.

В лачуге я никого не нашла. Или, точнее, не нашла людей. Воздух был жарким и спертым. Я окинула взглядом комнату. Стол, снаряжение для дайвинга, множество старых картонных коробок на полках, два стула, компьютер, матрас с одеялом, мешок белья из прачечной, календарь с дельфином, старый стикер с протеста «ГОЛЬФ, НЕТ!» и деревянный знак, указывающий в небо, с надписью «Alpha Centauri – 4.367 años luz»[34].

И козел.

Настоящий козел, спереди черный, сзади белый, с широкими-широкими рогами и сильным мускусным запахом, слишком сильным на такой жаре.

– О, привет! – сказала я удивленно.

Козел ничего не ответил. Продолжил есть овес из миски.

Я заметила груду флаеров на столе. Такой же мне дала Сабина на рынке хиппи. С рекламой протеста против застройки Эс-Ведры.

Вспомнила слова таксиста: «Начинается на „А“». Хорошо одетый богач, который приезжал к Кристине. «А» – значит «Альберто»?

Тут я услышала шаги и бормотанье человека, разговаривающего с самим собой.

В хижину вошел мужчина: в шлепанцах, джинсовых шортах, борода с проседью. Явно не тот, о котором говорил мне Пау. Торс голый, но такой волосатый, что майки и не требовалось. Кожа блестела, смазанная лосьоном от загара с запахом кокоса. Я слегка замешкалась, даже не сразу поверила, что это тот самый человек с оборота книги. Я засомневалась – скажу прямо, – потому что отвлеклась на змея. Черного с желтыми отметинами, обвивавшего его руку. Голову змей держал на весу и смотрел прямо на меня. Я не боюсь ручных зверей. Да и вообще животных. Но компания из козла, змея и косматого мужика в такой тесной комнатушке была уже чересчур.

– В чем дело? – спросил мужик насмешливо с отчетливым испанским акцентом. – Вы будто змея увидали!

Выглядел он не как пират, а как бродяга: с нечесаными волосами, борода торчала во все стороны, только молодые глаза сверкали, как солнце на рассвете сквозь древние развалины. Если бы не его глаза, я вряд ли стала бы с ним общаться. Он пробуждал базовое чувство отвращения, которое я не могла просто так отбросить.

– Кажется, я ошиблась адресом. – Не знаю, зачем я это сказала. Испугалась, наверное.

– Не вы одна, – ответил Альберто, на этот раз почти по-американски.

– Извините?

Он кивнул на змея, который теперь переползал на другую его руку.

– Змеи! Отличные компаньоны. Самые умные из всех рептилий. Их ум полон захватывающих философских загадок. Но у нас не должно быть змей! Тысячи лет на Ибице не было змей!

– О.

Он явно решил, что я пришла послушать урок истории.

– Древние финикийцы поселились здесь, потому что на острове не было ничего смертельно опасного. Ни среди животных. Ни среди растений. Благословенная земля. Еще двадцать лет назад здесь не было змей. А теперь? Змеи, змеи – повсюду. А это ведь плохо. Очень плохо… Видите ли, может, для нас они не опасны. У них нетveneno…

– Яда?

– Именно, – ткнул он в меня пальцем, будто я только что разгадала код «Энигмы». Говорил он по-английски шустрее меня, но ему нравилось украшать речь испанскими словечками, чтобы напоминать мне, где я нахожусь. – Они нарушают баланс природы. Уничтожают ящериц. У нас были ящерицы повсюду. Они у нас пока еще есть, но их убивают такие, как он.

Козел доел овес и медленно побрел к выходу.

– Hasta luego, Nostradamus[35], – помахал ему рукой Альберто. – Ну что же ты, – продолжил он, будто ожидал, что козел ответит ему «пока». Затем Альберто посмотрел на меня: – Он мизантроп. Обычное дело для козлов. Но он вернется к ужину. Всегда возвращается.

– Кажется, я ошиблась адресом, – повторила я. Я просто хотела уйти. Я хотела бы не приходить сюда вовсе!

Альберто уставился на меня. Взгляд был волевой.

– Нет. Вы пришли правильно, уверяю вас. Поэтому я должен дорассказать вам про ящериц. Они вымирают. Повсюду. Люди не понимают, насколько это важно. Особенно эти ублюдки на холмах.

Интонация подчеркивала грубость фразы. Он явно был зол на кого-то. В моей голове всплыли слова Сабины: «Думаю, он единственный человек, который знает, что с ней случилось…»

– Те, что живут среди красивых оливковых садов. Миллионеры и миллиардеры со своими ковриками для йоги и бескрайними бассейнами. Я говорю это вам, потому что вы, очевидно, не богачка.

Мне он и до этих слов не нравился, но это уже было чересчур.

– Очевидно, – ответила я. – А теперь, если не возражаете, я…

Но я отвлеклась. Заметила, что, пока он рассказывает, большим пальцем он массирует змея под головой, и рептилия стала двигаться медленнее.

– Он из ящеричных змей. Они прибывают сюда вместе с импортируемыми деревьями… в дуплах… Откладывают туда яйца… яйца остаются в деревьях… и вот теперь они размножаются как бешеные. Вся экосистема нарушилась. Трещит по швам. Пошла в разнос, как дельфины. А дельфины умеют уходить в разнос. Они ведь созданы для наслаждений. Настоящие секс-машины.

Я решила, что он пытается меня шокировать. Поэтому, хотя и была в сильной тревоге, сделала каменное лицо, как у статуи на острове Пасхи, чтобы он не заметил и тени стыдливости, которую, возможно, от меня ожидал.

– Появились ловцы змей, они разбивают им головы камнями. Но я так не могу. Взгляните. Его разум полон вопросов. Вы его не слышите, но поверьте мне, это очень любознательный змей. Полагаю, потому, что он переселенец, как и вы. Он оказался там, где не должен находиться… Не бойся, змей. Все хорошо… Я усыплю его ненадолго. Видите, он уснул. Его глаза все еще открыты, он ведь змей. Но смотрите. – Змей соскользнул с его руки, но Альберто его удержал. Подошел к столу, открыл ящик и положил туда змея. – Я позвоню другу. Он работает охранником в ночном клубе. Его дочка держит дома змей.

Я не слишком много общалась в те дни, но все равно понимала, что это ненормальная беседа.

– Со змеем все хорошо?

– Sí, sí. Этому приему я научился у аргентинского генерала. – Он подошел ко мне, протянул руку, которую я в задумчивости пожала. Он говорил по-английски с акцентом наполовину испанским, наполовину американским, возможно, после долгого преподавания в Калифорнийском университете. – Альберто Рибас, – представился он. – Друг зверей и моря.

– Я Грейс. Подруга той, что умерла при загадочных обстоятельствах. Пытаюсь узнать, что с ней произошло.

– Добро пожаловать в мой кабинет. – Он махнул в сторону матраса: – И в мой дом.

– Вы тут живете?

– Да, да. А что? У меня есть варианты. Дочь владеет чудесным домиком на севере острова, приглашает жить с ней, но мне нравится здесь. Я встаю. Купаюсь в море, сохну на солнце. Что может быть лучше?

– Душ? – предположила я.

Он меня проигнорировал.

– Прошу, – попыталась я снова. – Я бы хотела узнать, что случилось с моей подругой.

– Вы сказали, вас зовут Грейс? Как Грейс Келли?

Это меня бесило. Как он уводил разговор от темы, на которую я хотела говорить, но я подыграла:

– Моя мама любила ее. Я родилась в год, когда вышел фильм «Ровно в полдень». – Это была правда. Но вряд ли та, которой я хотела поделиться здесь.

– Знаете, что она провела медовый месяц на Ибице?

– Нет. И вряд ли…

– Что ж, так и было. Поищите в сети. Люди думают, знаменитости начали приезжать сюда только теперь. Но они постоянно сюда наведывались. Эррол Флинн[36] заходил сюда на яхте. Лоуренс Оливье. Элизабет Тейлор. Еще до того, как здесь построили аэропорт. Позже Джони Митчелл прибыла сюда за вдохновением. Молодой Кормак Маккарти приезжал сюда писать, когда был хиппи. Боб Марли приезжал танцевать. Я общался с ним. Вот была личность!

Я пыталась угадать возраст Альберто. Борода и коричневый загар усложняли дело. Ему могло быть от шестидесяти до восьмидесяти. Но, несмотря на изношенное тело, в нем ключом била юность. Он был из тех, кто так никогда и не взрослеет.

– Послушайте, – сказала я на удивление строго, несмотря на свою тревогу, – я хочу поспрашивать вас про свою давнюю подругу.

Он полностью меня проигнорировал. Может, не услышал. Нет. Он услышал. Но он продолжал, обращаясь не ко мне лично, но словно читая мне лекцию, и даже не мне, но воображаемой восхищенной толпе, спрятавшейся в этой лачуге. Может, здесь скрывалась аудитория, полная восторженных студентов, в той вселенной, где у него еще была карьера преподавателя.

– Видите ли, это необычный остров. Я знаком с теми, кто твердит это постоянно, но я точно знаю, что говорю. Остров необычный. В нем есть нечто особенное. Оно повсюду, куда ни глянь, если знаете, как смотреть. Возьмем козла…

Я попыталась его прервать. Но это было все равно что пытаться впихнуть число в уже заполненные пропуски в последовательности.

– Я назвал его в честь Нострадамуса, так как этот великий француз предсказал, что Ибица станет последним пристанищем жизни на Земле. Вы это знали?

Я уткнулась взглядом в пустую миску из-под овса, пытаясь сообразить, какое отношение все это имеет к Кристине, или дайвингу, или к чему бы то ни было.

– На Эс-Ведре тоже есть козы. От них хотят избавиться. Говорят, они malos para el hábitat! Люди! Утверждают, что козы вредят экосистеме! Представьте! Чертовы люди, а?

Затем он издал странный звук. Завыл по-волчьи. Бог знает почему.

Я слегка испугалась, признаю. Он был не просто безумец, но еще и здоровяк. Большой, дикий, волосатый. И для его возраста – сколько бы ему ни было лет – пожалуй, весьма сильный. Даже с новыми ногами я не смогла бы от него убежать. Так что я застряла в этой заброшенной лачуге, довольно далеко от пляжа и даже от парковки. Мои крики заглушит непрестанный и неистовый стрекот цикад.

– Это ведь водоросли? – спросил он меня. Его глаза стали какими-то древними, уже не смотрели по-детски. В его взгляде была особая сила. Мне показалось, она могла сбить меня с ног.

– Не поняла?

– Фотография с водорослями. Из-за нее вы сюда пришли.

И я понятия не имела, что ему ответить.

Я вспомнила фотографию на сайте. Ту, с образком святого Христофора. У меня возникло странное чувство. Такое бывает, когда оставляешь дверь или калитку открытой. Но этой дверью или калиткой была я сама.

– Это одна из причин.

– Вам нужно их увидеть, – сказал он, его голос вдруг стал тихим и серьезным. – Это изменит вашу жизнь.

– С чего вы взяли, что я хочу ее менять? – Голос меня подводил, слегка дрогнул.

Альберто улыбнулся, и щербинка между его зубами казалась пещерой в известняковой скале. У него был вид как у игрока в покер, собравшего флеш-рояль.

– А зачем еще вам прилетать на Ибицу в жуткий дом у шоссе, который вам оставила незнакомка, если не хотите изменить свою жизнь?

На этот раз я не растерялась. Стерла изумление с лица. Возможно, он все знал от Кристины. Этому было разумное объяснение.

– Из любопытства, – ответила я.

– Ах, – улыбнулся он. – La curiosidad mató al gato. Знаете эту поговорку? В английском она тоже есть. Любопытство кошку погубило.

– Я не кошка.

Это его насмешило. По-настоящему, даже живот затрясся. Пиратский хохот. Не соответствующий случаю. Два плюс два равнялось тут семистам.

А затем он выдал мне еще одну непрошеную лекцию.

– Игги Поп пел об этом тоже. Я как-то ставил эту песню. В «Амнезии». Знаете, есть такой ночной клуб. В восьмидесятых, когда он еще был фермой, а мы плясали подо все…

Не знаю, с чего он решил, что мне это интересно. Я ждала возможности заговорить, как послушная собачка ждет свой ужин.

– Вы открыты новому? – посмотрел он на меня с улыбкой.

Мне не понравился его взгляд. На мгновение я захотела спрятаться в ящик стола вместе со змеем.

– Я учительница математики, – ответила я растерянно. – Мне нравится решать задачки. И я очень хочу понять, что случилось с моей подругой, Кристиной ван дер Берг. Я хочу узнать, как она погибла. И думаю, у вас есть часть ответов.

Полное имя Кристины его огорошило. Мне показалось, он дрогнул. Печаль пробежала по его лицу, словно облако. Он кивнул. Помолчал немного.

– Она знала, что погибнет. Знала, что ее убьют. Поэтому она сделала кое-что.

– В каком смысле? Что она сделала?

– Меня там не было. Я был с дочерью, с Мартой. В Мадриде. Она посещала конференцию по астрофизике, а я ее поддерживал.

Не знаю почему, но меня удивил факт, что у него была дочь, с которой он ездил на конференции. Это все равно что увидеть акварель, нарисованную орангутаном. Это вроде как выходило за пределы, которые я для него обозначила.

– Марта с Кристиной дружили. Ну, у них были общие дела. Моя дочь не только астрофизик, но и защитница природы. Я очень гордый папа. – Он потянулся за флаером на столе. – Она организует митинг. В четверг. Против застройки, которая планируется на Эс-Ведре.

Я кивнула.

– Я слышала об этом. Похоже, это благородная цель. Но я здесь, чтобы узнать больше о Кристине.

– Кристина была очень опытным дайвером. Порой она плавала одна. Полиция знает об этом. А теперь и вы тоже.

– И это все, что вам известно?

– Нет. Мне известно многое, что неизвестно вам. Что-то, что помогло бы вам понять.

– Например?

Он задержал на мне взгляд. Будто взвешивал какое-то решение по поводу меня. Я ощутила, что меня оценивают. Он изучал мое лицо, будто в нем содержалась какая-то важная подсказка.

– Да, – произнес он. – Вы готовы узнать правду. Теперь я это вижу…

– Что именно вы видите?

– Ваши возможности. – Он указал на меня. Никогда я не чувствовала такого острого желания сломать чей-то палец. Думаю, это все жара виновата. – Она была права насчет вас. Вы будете великолепны.

Тут я огрызнулась.

– Может, вы уже прекратите разговаривать со мной покровительственным тоном и ходить вокруг да около и начнете изъясняться как нормальный человек?

– Ходить вокруг да около. Любопытное выражение, не правда ли?

– Как и «вопрос в лоб». Знаете такое?

– Слушайте. Если хотите остаться нормальным человеком, уходите прямо сейчас. Потому что это будет необычный опыт…

– Какой именно?

– Завтра ночь безлунная, – сказал он.

«Какое это имеет значение?!» – удивилась я.

Он улыбнулся, словно прочитал мою мысль. Указал себе за спину.

– В океане завтра ночью, между пляжем и Форментерой, у вас будет шанс узнать, что случилось с вашей подругой. Я возьму вас с собой. Вы прежде ныряли с аквалангом?

– Нет. И если вы думаете, что я сяду с вами в одну лодку и поплыву куда-то ночью, вы сильно заблуждаетесь.

И опять он будто бы не заметил моих слов.

– А плавать умеете?

– Да.

– Тогда и нырнуть сможете. Нырять – это как плавать. Только под водой. Мало отличий. Но я все объясню. Жду вас на пляже в полночь.

– Мне семьдесят два года. Я не гуляю в полночь. И не ныряю.

– Чепуха. Это же Ибица! Возраст не важен. Знаю одного девяностолетнего, который каждую ночь танцует в «Паше».

– Захватывающе, – съязвила я. Сарказм – это мой нервный тик.

Он развернулся и пошел к двери. Я ощутила это как отлив. Я хотела ответов, а он ими обладал.

– Куда это вы?

Он остановился у двери. Обернулся с улыбкой. Его зубы, даже если не замечать щербинки, выглядели удивительно. Они росли под разными углами с неравными промежутками, были похожи на покосившиеся надгробия. Кто он, безумец? Убийца? Можно ли по лицу вообще что-то сказать? Стоит ли следовать за ним или лучше остаться в этой душной лачуге – без ответов, но с настоящим змеем? Я думала обо всех мрачных предупреждениях, которыми меня потчевали Сабина и Розелла. Да еще и полицейский, чьи слова я накрепко запомнила.

«Прошу, держитесь подальше от мистера Рибаса…»

– Я просто хочу узнать, что случилось с моей подругой.

– Узнаете, – ответил он мягко. – Обещаю. Но какие-то вещи нельзя объяснить. Их нужно показывать. Завтра. В полночь.

Завтра.

В полночь.

А затем он исчез. И я выдохнула, как мне показалось, впервые за двадцать минут.

До дома было полчаса езды на машине, в основном по ухабам.

Я устала, перенервничала, мои лодыжки отекли до размера волейбольных мячей. Я подозревала, что этот стресс и жара совсем не рекомендованы после недавней операции на венах.

Вот бы Карл был здесь. Ему бы понравилась Ибица. Понравились бы старые хиппи, а еще он лучше меня переносил жару. Ему только повод дай прогуляться на солнышке. Он полагал, что, надев шорты, становится на несколько степеней счастливее. Он был одним из тех британцев, что садовничали в апреле, натянув на себя только плавки. Я вспомнила, как он ухаживал за помидорами в теплице – лицо красное из-за гипертонии. Но он улыбался. Всегда улыбался. Мягкая, легкая улыбка не сходила с его губ. Она означала не счастье, а стойкость. В этом заключалась его философия. Пройди через это с улыбкой. С улыбкой сквозь горе, боль, утрату. Я думаю, он улыбался ради Дэниела. Будто бы чувствовал, что Дэниел следит за ним, и не хотел, чтобы сын печалился из-за нас, чувствовал себя неуютно или винил себя за наше горе.

Было грустно думать о Карле и Дэниеле. О моих мальчиках. Но в грусти было и утешение. Трудно объяснить, и не знаю, чувствуешь ли это ты, когда вспоминаешь маму, но я порой наслаждалась грустью. Я стремилась к ней. Горе казалось единственным способом держать их рядом с собой. Поэтому мои мысли были печальны, с оттенком светлой грусти: я вспоминала, как мы вместе гуляли в лесу тридцать шесть лет назад, собирали одуванчики и лютики – так я чувствовала, что у меня была хоть какая-то компания.

Я проехала мимо картинга. В странном месте устроили они этот картинг: рядом ничего не было. Но, похоже, он пользовался популярностью. И я поняла, что Ибица очень многогранна. Была возможность приехать сюда с семьей и кататься на картах или заниматься верховой ездой. Была Ибица вечеринок. Ибица хиппи. Ибица со спа-отелями. С пляжами и дайвингом. Была дорогая Ибица с яхтами и мишленовскими ресторанами. Ибица Леонардо Ди Каприо. Ибица походная, с наблюдением за звездами. Традиционная Ибица с народными танцами, деревенская, фестивальная, с церквями и старыми обычаями. И конечно, была местная, живая, современная Ибица, которую я подмечала в супермаркетах и кафе, когда наблюдала за собачниками, выгуливающими своих питомцев у дороги. Похоже, каждый мог выбрать себе Ибицу по душе, кроме одиноких горюющих вдов.

К картам выстроилась очередь из туристов. Семьи и компании молодых мужчин. Карлу бы это тоже понравилось. И Дэниелу. Я подумала обо всех этих людях – смеющихся, радостных. Все это казалось таким зыбким. В моем настроении любой человек, на которого падал мой взгляд, представлялся мне потенциальной потерей. Каждый на земле – это чье-то горе, которое вот-вот случится.

А потом я приехала. К дому, который еще не стал мне настоящим домом. Который, как мне казалось, еще мне не принадлежит. Я открыла дверь, вошла и приготовила себе легкий ужин в коричневой кухоньке. Выпила апельсиновый сок, поела хлеб с сыром и помидорами, и все было бы хорошо, только вот я совсем не чувствовала вкуса еды. Мои чувства были еще больше притуплены, чем обычно. Даже свежевыжатый сок я едва заметила.

Я посмотрела на помолвочное кольцо на своей руке. В нем была вставка из рубина, это второе кольцо, которое преподнес мне Карл. Первое было с изумрудом.

Забавно, но в моем возрасте взгляд на любой предмет всегда пробуждает связанное с ним воспоминание. Не существует чистого настоящего в этой книге жизни. Всегда просматриваются слова с предыдущей страницы, их чернильные тени затемняют то, что находится непосредственно перед нашим взором. Ну или делают это менее четким.

Несколько лет назад во время готовки я порезала палец, на котором носила кольцо. Кровь все не останавливалась, пришлось ехать в больницу, прижечь рану. Врач запечатал кровеносные сосуды. И теперь я ничего не чувствую кончиком этого пальца. То же самое, казалось, случилось со мной в целом: горе, и вина, и сама жизнь так меня обожгли, что не осталось ничего, чем я могла бы воспринимать новый опыт. Лишь рана, на которую можно смотреть, тыкать в нее в надежде что-то почувствовать.

Это был беспокойный, растрепанный вечер, и хотя снаружи еще светило солнце, в доме было темно и влажно. Я включила телевизор, посмотрела какую-то испанскую передачу, не понимая ни слова. Просто сидела. Пялилась в экран, переводила взгляд на Кристинины книги, стопку старых пластинок, затем на фотографии на стенах. Увидела физиономию Альберто с щербатой улыбкой, глядящего прямо на меня.

– Чего вам надо? – спросила я его.

Но он не ответил.

Время шло. Я выключила телевизор. Прислушалась к редкому шуму машин.

Было уже поздно. Я легла в постель, чувствуя боль в суставах, шум в ушах и тяжесть потерь. Мне не спалось.

Казалось, я достигла дна. Мне подумалось, что, если я мирно умру этой ночью, будет только лучше. Мне по глупости мерещилось, что, приехав на Ибицу, я взбодрюсь, сдую с себя паутину, сброшу лишнее бремя. Я рассуждала так же, как все мы, когда всходим по трапу в самолет, – мол, удастся сбежать.

Но нет.

Беда с переменой обстановки в том, что, прибыв на место и ощутив себя точно так же, понимаешь, что действительно попал в западню. И я пришла к такому же заключению. Проблема была не в Линкольне, не в коттедже, не в моей ситуации. Проблема была во мне. Нельзя убежать от горя и одиночества. И пока я заперта в своем стареющем теле, варюсь в своих воспоминаниях, я остаюсь тюрьмой для самой себя.

Я не смогу выяснить, что случилось с Кристиной. Только выставлю себя дурой, да еще и с глазами на мокром месте. Я почувствовала, что готова расплакаться. Ну вот, уже.

Что я тут делаю?

И ответ я получила даже раньше, чем ожидала.

Вообще-то, у меня есть собственная теория жизни, и я напущу на себя важный вид и поделюсь ею с тобой. Это давняя теория, но недавно я нашла ей подтверждение.

Момент отчаяния зачастую оказывается моментом истины.

Когда все идет не так, нам нужно достичь дна, чтобы что-то изменить. Порой нужно почувствовать себя в ловушке, чтобы найти выход. Мы не обретаем себя при свете дня, на открытом пространстве. Мы не понимаем, как работает радио, когда слушаем песню. Порой нужно разбить предмет, чтобы понять, как он сделан.

Эти первые дни на Ибице всколыхнули во мне все то, что я держала подавленным в себе. Горе, отчаяние, одиночество. Я разбилась и увидела саму себя. Лежала перед собой, как разбитое радио. Передо мной оказались мои собственные неработающие реле, схемы, транзисторы. Все поломки и неисправности. И может, в этом все дело. Может, именно потому, что я лежала там – разбитая, не способная ничего почувствовать и одновременно – сплошная рана, это и случилось. Вероятно, когда издаешь молчаливый крик, помощь тоже приходит неслышно. Может, вселенная слушала. Может, она приняла сигнал.

Не знаю.

Но что-то определенно случилось.

И момент был идеальный.

Шел уже второй час ночи, когда я заметила мягкий свет в дверном проеме. Наверно, я оставила включенной какую-то лампу. Но странно, я ведь была уверена, что до этого везде было темно. На мгновение я испугалась. Страх пробился сквозь мое онемение. Напомнил, что я еще жива.

«Вдруг кто-то забрался в дом? Вдруг это Альберто?»

Я отогнала эти глупые мысли, встала с постели, пошла на свет и быстро обнаружила источник. Банка из-под оливок сияла у входной двери, бросая отсветы на фотографии на стенах. Вода светилась ярко, словно фонарик, и луч был направлен прямо вверх, формируя в воздухе конус. Я не могла заглянуть прямо в банку – начинали слезиться глаза, так что я посмотрела на луч. Он отличался от луча, который обычно дает фонарик. Он будто бы жил своей жизнью. Слегка колебался, смещался, двигался. Я будто бы наблюдала что-то требующее понимания – и не могла понять. Как это объяснить? Это казалось посланием. Я была как младенец, который завороженно заглядывает в рот говорящему родителю.

– Какого черта тут происходит? – помню, спросила я себя.

Наконец свет погас. А я вернулась в постель. Странно, но я чувствовала себя спокойнее.

А еще я была уверена в одном. Я знала, что, несмотря на всю мою осторожность, завтра в полночь я приду на пляж Кала-д'Ор в ожидании ответа.

Это был старый, ветхий и скрипучий деревянный дайв-бот с еще более древним мотором, который глох и снова заводился, при этом рыча, как раззадоренный пес, завидевший шуструю белку. Даже в эту темную, безлунную ночь было видно, что краска сходит с лодки клочьями, так что разобрать можно было только последние две буквы названия «Neptuno». Если бы я верила в знаки, которые подает нам вселенная, название лодки – «no» – стало бы еще одной причиной, чтобы не плыть на ней. Но все же я поднялась на борт.

Море было спокойным. Вода мягко плескалась о корпус бота – нежный и до странности волнующий звук: будто бы все Средиземное море притихло в ожидании. Огни светили на берегу, с которого мы только что отчалили, и на горизонте сверкала пара огоньков Форментеры.

Альберто стоял у руля и упрямо смотрел вдаль, как настоящий флибустьер, пока я переодевалась в цветастый купальник, приобретенный на рынке хиппи. В тусклом свете фонаря на боте моя кожа была почти сине-зеленого оттенка, и я стыдилась своего дряхлого голого тела даже с учетом новеньких, гладких ног – хотя мой проводник вовсе на меня не смотрел, да и сам был далеко не Адонис! Думаю, эта черта меня особенно бесила в Альберто. То, с какой легкостью он относился к своему телу. Как он позволял себе выставлять его напоказ: пузо, растительность на теле – и не застегивал рубашки, носил смехотворно короткие джинсовые шорты. Не знаю, потому ли, что он был мужчиной, или просто такой уж он человек, но он действительно не заморачивался. А я, напротив, беспокоилась слишком сильно. Моя нестихающая тревога по поводу собственного существования вечно замыкалась на физическом теле. Всю свою жизнь я ненавидела свою нынешнюю внешность, а потом, оглядываясь назад, находила ее приятной. Не сомневаюсь, что где-то в будущем сидит девяностолетняя Грейс и гадает, почему же я не нравилась себе в семьдесят два. Вот бы у нас всегда был доступ к взгляду из будущего, пока мы проживаем свое настоящее!

Разумеется, в каждый отдельно взятый момент мы так стары, как никогда прежде не были, но с другой стороны – так молоды, как уже не будем. Мне никогда особо не нравилось мое тело, и даже сейчас, когда удалили самые выпиравшие вены, я все еще стыдилась его. А как англичанка, точнее уроженка Восточного Мидленда, я была воспитана с мыслью, что стыд – это добродетель. Но еще я была женщиной, причем женщиной в возрасте, привыкшей стыдиться себя по умолчанию. Это ведь так нелепо! То, как мы осуждаем свои тела. И хотя мы становимся все более незаметными с возрастом, мы продолжаем цепляться за этот стыд. И вот мы ругаем свое тело, которое поддерживает в нас жизнь. Сомневаюсь, что воробей ворчит на свои крылья, даже когда у него начинают выпадать перышки.

Я часто мечтала стать птицей. Синей. Подобной той, что нарисовал мне Дэниел много лет назад. Но вот она я, человек! И мысль, что Альберто – уже переодетый в гидрокостюм – может обернуться и увидеть меня, подстегивала меня поторопиться, пока я неловко возилась со своим одеянием.

Влезть в гидрокостюм, кстати, то еще испытание! Это требует силы быка и ловкости акробата. Если бы гидрокостюмы существовали в древности, от Геракла обязательно потребовали бы надеть на себя такой, и это стало бы одним из его двенадцати подвигов. В конце концов, уже почти одевшись, я даже попросила Альберто помочь мне немного.

– Sí, sí, конечно… por supuesto[37]…

Затем он выключил двигатель и пристегнул мне на спину кислородный баллон, рассказал про разные части снаряжения, включая налобный фонарик. Какое-то время он казался обычным инструктором по дайвингу. Рассказал мне про регулятор, через который я буду дышать. Еще одно приспособление, нечто вроде жилета, должно было контролировать мою плавучесть, чтобы мне не пришлось все время болтать ногами. Пояс с отягощением. Маска, которая, как он сказал, очень важна, ведь я должна хорошо видеть. И ласты. Не знаю, смешно это было или страшно, я чувствовала и то, и другое. Затем он вернулся к рулю и продолжил плыть вперед.

Я понятия не имела, что я тут делаю. Да, я отчаянно хотела узнать, что случилось с Кристиной, но, думаю, существовала и другая причина, по которой я взошла на бот, и это определенно не имело никакого отношения к животной харизме Альберто. Может, на каком-то бессознательном уровне я желала умереть. Может, я хотела, чтобы со мной что-то случилось. Может, обнаружив, что я не способна ничего чувствовать на этом прекрасном острове, я поняла, что мне нечего терять.

А может – но это лишь предположение – все наоборот. Может, я ощутила потребность нарушить цикл. И совершив это, я бы выбралась из своего заточения. Я бы умерла. Или зажила бы по-настоящему. Я к тому, что, может, что-то звало меня. Будь то Кристина. Или кто-то или что-то еще. Нечто, связанное с этой странной светящейся водицей в банке из-под оливок.

– Говорят, она могла видеть будущее, – сказала я в какой-то момент, когда звук двигателя чуть притих.

– Могла, – ответил Альберто, глядя на темное очертание Форментеры перед нами. – Она видела, что ее жизнь в опасности. Но я не знаю, кто ей грозил. Кто хотел убить ее. И она тоже не знала.

– Люди не могут видеть будущее.

– Конечно могут. Они делают это постоянно. Метеорологи, экономисты… Ну, хотя бы пытаются.

Он рассмеялся. Ему это показалось смешным. Он думал, что это отличное место, чтобы глупо шутить, прямо после разговора о смерти Кристины. Он слишком много о себе воображал.

– Вы прекрасно знаете, о чем я. Вы ученый. Вы должны понимать, что это чушь. Ясновидение – это иллюзия, фокус, ему нет подтверждения, – возразила я.

– Есть многое в этой жизни, что люди считали несуществующим, а оно оказалось вполне реальным. Вплоть до конца девятнадцатого века каждый морской биолог на Земле был убежден, что жизнь не может существовать на глубине более пятисот метров ниже уровня моря. А потом люди обнаружили, что все глубины населены, и испытали шок. Настоящий шок.

– Это другое.

– Неужели? Все кажется очевидным, когда приручено историей. Но в то время это было как найти доказательство инопланетной жизни. Мы никогда не исчерпаем свою историю. И не исчерпаем науку.

– Вы ведь верите в инопланетную жизнь? Вы книжку про это написали.

– Да. Как вы думаете, верили бы вы в существование Земли, если бы никогда здесь не были? Верили бы в существование слона, черепахи, рыбы-клоуна, зебровой акулы? Это ведь все безумно.

– Я пытаюсь верить в известную реальность, – сказала я.

– А как насчет светящейся морской воды в банке из-под оливок?

Я замерла. Я точно ему о ней не говорила. Он поковырялся в своем кармане и вытащил из него бутылочку из-под рома. Только в ней был не ром. А морская вода с мягким свечением.

– Я повсюду ношу ее с собой. С тех пор, как бросил пить. Люблю быть рядом.

– С ней? Что это?

– Вы поймете, что это, очень скоро. Реальность – всего лишь иллюзия. Просто очень устойчивая. Кажется, это Эйнштейн сказал. Порой иллюзия – это реальность, которую мы пока не понимаем.

– Если она могла видеть будущее, почему она погибла?

Он нахмурился, но с улыбкой.

– Кто сказал, что она погибла?

– Все так говорят, – ответила я. – Поэтому я здесь. Потому что она умерла.

– Она не умерла. Она просто видела, что так будет. И знала, что, если останется, кто-то ее убьет. Поэтому она ушла.

– Куда?

– Я собираюсь вам это показать.

Я понятия не имела, что сказать.

– Мне семьдесят два года. Я не должна пройти проверку здоровья?

– Вы в добром здравии?

– Не вполне.

Я не хотела оглашать ему весь список. Плохие вены, больная поясница, отекающие лодыжки, шум в ушах, остеоартрит, скачки давления, депрессия, ангедония… Да быстрее аудиокнигу «Война и мир» прослушать!

– Ну что ж. Это подходит.

– Подходит? Для чего?

«Чтобы свалить мою смерть на естественные причины?»

– Увидите, – ответил он.

И это не слишком-то обнадеживало.

Я села на банку на палубе и принялась ждать.

Двигатель заглох, Альберто перешел на корму и ругался по-испански, пока тот снова не заработал.

Мы шли на юг, мимо Эс-Ведры. Вид этой скалы в темноте, да еще и вблизи, пугал меня. Она, казалось, все длилась и длилась, сливаясь с ночью. Ее выступы были покрыты растениями. Трудно себе представить, что здесь кто-то живет. Даже козы. Я подумала, что скала довольно удобного размера. Заплыв за нее, можно делать что угодно, и тебя не увидят. Мои нервы были на взводе.

Я решила дышать через трубку.

Но тут с облегчением услышала пиликанье своего телефона. Порылась в куче одежды и увидела, что пришло сообщение от Софи, сестры Карла. Она отвечала на фото цветка с желтыми лепестками, которое я отправила ей.

Длинное сообщение. Или даже серия сообщений. Необычно. Софи объясняла мне, что не опознала цветок, поэтому показала его своей подруге, Сарике, ботанику. Сарика отреагировала очень бурно:

Я вышла из мессенджера, и, хотя Альберто говорил мне что-то, я едва слушала. Мое сердце билось быстрее, чем, как мне казалось, оно в принципе может биться, а мысли залетали за пределы разрешенных областей, полные догадок и идей, которые я прежде отвергала как фантастические. Одна из мыслей, которая пришла мне на ум, была такой: «Это растение неспроста появилось у меня под дверью. Оно выросло там, куда я вылила воду. Воду из банки из-под оливок. Волшебную. Светящуюся».

Я перевела взгляд на Альберто. Мне нужно было собраться.

– Океан еще почти не познан, – объяснял он мне. – Люди говорят, что вселенная не познана, но и наша планета тоже. На Луне побывало больше людей, чем в самой глубокой точке океана. В Марианской впадине. Слыхали? В нее очень трудно спуститься. Большая часть океана не видана людьми и уж тем более не обозначена на картах. В действительности, мы знаем больше о поверхности Марса. Даже неглубокое море, как это, остается для нас загадкой. Не забывайте об этом там, внизу…

Я поняла, что это его любимая тема. Он сразу оживился, размахивал руками, насколько позволял гидрокостюм. Он говорил о разных открытиях и насколько они удивительны: подводные горы, долины шире Большого каньона, подводная река в Черном море – шире Темзы, – по берегам которой растут деревья. Я гадала: если он собирается меня убить, зачем прилагать столько усилий, чтобы просветить меня на тему подводной жизни?

– И вот морские водоросли, – продолжал Альберто. – Удивительное растение. Posidonia oceanica. Они растут от Ибицы до Форментеры – единым самовоспроизводящимся организмом, который, как особое чудо, сохраняется многие-многие века… тысячелетия даже.

– Почему вы не хотели показать мне их днем? Разве там не будет темно? Даже с фонариками?

Он рассмеялся. И повторил мой вопрос:

– Не будет ли там темно? Боже, да наоборот. Вы увидите.

– Если это подводное поле повсюду, зачем плыть так далеко?

Он отвернулся от руля. Говорил громче, чтобы перекричать двигатель.

– Вы ведь хотите найти ответ? Вы хотите точное место, где была сделана фотография. Вы хотите увидеть медальон, который дали ей…

«Медальон, который дали ей…»

Слишком много смысла в этих словах.

– Вы знали, что это мой подарок?

– Sí, sí. Por supuesto! Ну конечно, конечно. Она мне рассказала. Сказала, что вы добрейший человек из всех, что она встречала. И не только добрый, но и сильный. Это два важных качества, Грейс. Они-то и нужны. Душевная стойкость и чуткость. Позвольте рассказать вам о доброте. Меня воспитала бабушка в местной деревушке Санта-Агнес-де-Корона. Она была художницей. Доброй ко всем. До моего рождения она помогала многим художникам, бежавшим из Германии, найти приют на Ибице. Наш домик был скромным, но под моим окном росло миндальное дерево, и его цветение напоминало мне, что мир полон невероятных красот. Мы были бедными, но Ибица была богата иначе. В те годы мы были ближе к природе. Существовало всего две асфальтированных дороги, почти не было электричества, но всегда была музыка и интересные беседы, и море. Бабушка всюду брала меня с собой, хотела, чтобы я наслаждался жизнью. Помню, ребенком я танцевал джаз на берегу Сес-Фигеретес, – я всем обязан ее доброте, и когда я вижу доброго человека, то хочу вознаградить его. Благодаря доброте, у меня всегда было три вещи. Любовь к природе, сила и чуткость. Это ее качества характера. И в вас они тоже есть.

– Похоже, ваша бабушка была хорошим человеком.

– Верно. Как и Кристина. И она видела эти качества в вас.

– Но Кристина совсем меня не знала, – возразила я. – Не по-настоящему. Мы ведь не поддерживали общение.

– О, она знала все.

Альберто выключил двигатель и все качал головой, пока шел к носу бота, чтобы бросить якорь. Я смотрела на воду. Вдыхала прохладный солоноватый воздух. А потом я что-то заметила. Что-то блеснуло в темной глубине. Всего на миг. И океан снова погас.

– Красота моря не сравнится ни с чем, – проговорил Альберто, улыбаясь с прищуром. – И не многим доводится это увидеть. Свет в воде. Но он завораживает. Будьте осторожны. Не плывите на свет… он сам придет к вам.

Я засунула в рот регулятор и встала на платформу, готовая следовать за Альберто в море.

«Да что я делаю? Что дальше?»

Жизнь, поняла я, по большей части – загадка. Даже математика полна загадок. Мы знаем, что каждое четное число больше двух – это сумма двух простых чисел, но не знаем почему. Загадки повсюду. В голове каждого мыслящего существа и под гладью любого моря. Порой единственное, что нам остается, – нырнуть и увидеть все самостоятельно.

Отчасти я была напугана. Но затем подумала о своем пустом домике в Линкольне, полном печальных воспоминаний, подняла ногу и шагнула в воду, напоминая себе держать глаза широко открытыми.

Альберто плыл впереди, и мне так было спокойнее: я видела его в луче налобного фонарика и была уверена, что он не колдует сзади над моим кислородным баллоном. Мы медленно погружались к полю водорослей.

Альберто указал направо, и я тут же забыла, как дышать: обернулась, и мой фонарик выхватил из темноты мурену, лиловую в желтую крапинку, тело изогнуто изощренной волной. После этого мне потребовалось время, чтобы выровнять дыхание. В ногах покалывало. Я весьма сомневалась, что врач одобрил бы мои проделки. Но раз уж решилась, надо плыть дальше!

Когда мы подплыли ко дну, в темноте я увидела множество живых существ. Несколько серебристых рыбок сновали стайкой туда-сюда, отбрасывая тени на водоросли и песок, еще пара мурен извивалась между зелеными побегами, рядом плавали морские коньки, полз разноцветный морской слизень. Раненая рыба, групер, истекала кровью в воде.

Я отчетливо видела водоросли благодаря искусственному свету фонарика. Поле было прекрасным и жутким одновременно. Длинные тонкие изумрудно-зеленые листья, казалось, простирались бесконечно во всех направлениях. Их простота представлялась невероятно важной – ключом к выживанию. Никогда не цветут, не развиваются, не усложняются. Просто повторяются до бесконечности.

А потом я увидела, что Альберто указывает куда-то. На что-то маленькое, золотистое, прямо как на фотографии. Я подплыла к предмету и подобрала его. Образок, который не держала в руках сорок пять лет. Я увидела выбитую фигурку святого Христофора, несущего через реку младенца Христа. Крепче сжала свое потерянное сокровище и попробовала найти подсказки, как оно здесь очутилось. Искала признаки беды. Но больше ничего вокруг не было, а водоросли казались нетронутыми, не помятыми, не нарушенными борьбой.

Затем, как ни странно, рыбы и другие морские существа, двигавшиеся в разных направлениях, вдруг направились в одну сторону. Они быстро, будто бы в панике, уплывали от чего-то невидимого. Я пыталась понять, что происходит, когда случилось следующее.

Свет моего налобного фонарика начал моргать.

Я повернулась к Альберто в этом мерцании и увидела, что с его фонарем происходит то же самое. Кажется, он улыбался, но трудно сказать наверняка, учитывая все снаряжение. А потом, спустя секунду, свет и вовсе погас. Полная темнота. Ничего. Я оглянулась вокруг.

Ощутила руку на своем предплечье.

«Пожалуйста, держитесь подальше от мистера Рибаса».

Он держал меня крепко.

«Безумец».

И еще крепче.

«Единственный человек, который действительно знает, что с ней случилось».

А потом он меня отпустил.

И все изменилось.

Вдруг появился свет.

Свет, который я теперь видела, исходил не от налобных фонарей. Они по-прежнему не горели.

Нет, этот свет возник в ста метрах от нас. Флуоресценция. И быстрые рыбки, которые, как мне казалось, улепетывали от чего-то, на самом деле плыли в другом направлении. К этому свету.

Флуоресцентное нечто над полем водорослей, одновременно яркое и бледное, сначала имело форму облака, а потом превратилось в сферу. Геометрически идеальную сферу. Такую, о которой писали Евклид и Архимед тысячи лет назад, но которая на Земле существует лишь как абстрактная идея и не встречается в природе. Нечто колебалось между формой нечеткого облака и точной сферы, и потому казалось инопланетным, неземным. Оно было не очень крупным – больше теннисного мячика, но меньше футбольного. Поначалу. Размер тоже менялся – рос, потом сжимался – как дышат легкие. Цвет у него был голубой, но такого оттенка я никогда не видела прежде. Не морской голубой, не совсем, хотя цвет тоже менялся, как размер и форма. Рыбки проплывали сквозь него, шли на свет.

Мне очень жаль, что я так плохо объясняю, но трудно описать то, чему нет земного соответствия. Как только я сравниваю это с чем-то, я тут же понимаю, что все совсем не так. Полагаю, описывать это – все равно что описывать сложную, противоречивую эмоцию. Ты поймешь это с возрастом. Это похоже на тихое удовлетворение, которое можно получить от чувства скорби или от плача, это как жить с болью. Как светлая грусть понимания, что все в этой жизни проходит.

Это было захватывающе, уж это я точно могу сказать. Это было самое невероятное, что мне доводилось увидеть в жизни. Я повернулась к Альберто, и, несмотря на маску и регулятор, увидела, что он улыбается. Его фонарик снова работал. И мой тоже. Улыбка Альберто была улыбкой узнавания, гордости, так родственник делится своим любимым фильмом. Но самым невероятным был не вид этого нечто, но его присутствие, потому что я будто смотрела на некое чувство.

Да. Все так. Я будто смотрела на некое чувство.

Я знаю, что это звучит нелепо, но только так я могу это объяснить. Будто бы это была любовь или надежда, и я смотрела прямо на нее. Или, скорее, эмоция, для которой у нас нет названия, но которую мы ощущаем на каком-то глубинном уровне, таим в себе, но которая объединяет нас. Я смотрела на что-то вне меня, конечно же, но и одновременно на что-то, что у меня внутри.

И, наверное, я смотрела на это довольно долго, пока не заметила, что Альберто указывает на облако, а затем делает быструю последовательность жестов: большие пальцы вверх, знак «окей», а затем раскрытая ладонь – так обычно непослушному лабрадору дают команду «место». Так я и поступила. Осталась на месте. И смотрела, как флуоресцентная сфера снова стала флуоресцентным облаком, потом медленно вновь изменила форму, вытянулась, словно рука, явно в направлении неслучайном, будто обладала волей. Эта световая полоса приблизилась к раненой рыбе, груперу, коснулась раны. Затем почти так же быстро свет вернулся в форму колеблющегося облака-сферы, а рыбина осталась, только теперь она явно была исцелена. Каждая чешуйка на своем месте – и рыба встрепенулась и уплыла прочь.

Я повернулась к Альберто: казалось, он удивлен гораздо меньше, чем я. Он все еще улыбался, но так обыденно, будто наблюдал закат, сидя в кафе. Когда я обернулась, это уже происходило снова. Сфера стала облаком, и часть облака вновь простерла длинную руку света. Только на этот раз – не к раненой рыбе.

А ко мне.

Я не запомнила всего.

В смысле, я помню то, о чем рассказала тебе сейчас. Но большую часть времени, с момента под водой до момента, когда я очнулась в больнице, все было очень странно. И, потому что природа моего опыта такова, что традиционно вызывает у людей либо бурный полет фантазии, либо глубоко укоренившийся скептицизм, я чувствую, что должна жестко придерживаться того, что действительно видела.

Поэтому я скажу, что голубой свет достиг меня. Рука света – рваный, длинный, туманный конус. И едва он коснулся меня, весь океан как будто исчез.

Вокруг меня не было никаких животных или растений. Даже Альберто. Никого и ничего. Только вода, но странная вода. Такого же неестественно голубого, светящегося, флуоресцентного оттенка. И это было очень расслабляющее чувство. Даже не расслабляющее. Иначе. Освобождающее. Я почувствовала себя свободной. Должно быть, я уронила образок в какой-то момент, но уже не помню когда.

А потом в мгновение ока я очутилась на суше. На природе. Но не такой, какую я видела раньше. Там были деревья, но не обычные деревья. Высокие, тонкие, с белой листвой. Там был пляж, но не пляж. Море – не море. И воздух был не похож на воздух, который я знала. Он был таким чистым и сладким, что дыхание становилось смыслом жизни, а не простым ее условием.

Я увидела существ среди деревьев. Они стояли прямо. На расстоянии их можно было принять за людей. На них была какая-то одежда. И все же они выглядели размытыми, как фигурки на акварели, и пока они стояли, от их тел исходил пар. Я ощутила спокойствие. Будто они духи-защитники.

На пляже был песок, но ярко-оранжевого цвета. И море было голубым, но не земным голубым. Оно светилось невозможно голубым оттенком, который я видела, когда ныряла.

Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь: «Довольно любопытный сон!» И я не могу с уверенностью это опровергнуть. Но если это был сон, он не похож ни на один из тех, что снились мне за семьдесят лет жизни. Он был таким подробным! Все мои чувства обострились до такой степени, что легче было поверить, будто вся моя жизнь до этого момента была сном, а это – реальность. Да. Так это ощущалось. Как пробуждение.

– Где? – удивилась я вслух.

Всего одно слово.

«Где?»

Я заметила что-то на оранжевом песке. Что-то сверкало. Не образок, а кольцо. Изумрудное колечко, которое Карл преподнес мне в индийском ресторане, когда мы еще учились в университете. То, на которое я ответила отказом.

И в этот же миг донесся рев океана. Затем послышался шум мощного ливня в лесу. И вновь эта светящаяся вода. Цвет невыразимо голубой.

Все исчезло.

И меня смыло в это флуоресцентное море, я в отчаянии задыхалась, поднималась, кружилась, вращалась, пока не замерла на спине на чистых простынях в больничной постели – и очнулась.

Я очнулась.

Все еще в гидрокостюме, но в чистой белой палате, лежа в постели с пульсоксиметром, прицепленным на левый указательный палец.

Что бы только что ни случилось, теперь я точно была в реальности. Светлая больничная палата, запах антисептиков, вокруг пищат разные приборы. На стене виднелась тонкая оранжевая полоска. И еще тут был оранжевый стул. Всегда любопытно, какие цвета любят в разных странах. Испания очень любит оранжевый. Оранжевая мебель. Апельсиновые деревья. Даже земля на Ибице оранжевая. Из-за танинов от опавших сосновых иголок.

В палате присутствовала медсестра, а еще врач и Альберто Рибас. Они были рады, что я очнулась. Альберто тоже был еще в гидрокостюме. Он выглядел нелепо. Мне очень захотелось ему врезать. Разумеется, я не вполне понимала, что случилось, но я оказалась в больнице, и, похоже, виноват в этом он. И огонек в его глазах тоже был неприветливым. Будто бы спичка загорелась в лесу. Опасность!

Мне сообщили, что я нахожусь в больнице Кан-Миссес, расположенной на окраине города Ибицы, и что я пробыла без сознания три часа. Врачи уже проверили мои легкие, и удивительно, но вода их не повредила.

– Как вы себя чувствуете? – спросила врач на очень хорошем английском.

– На удивление хорошо, – ответила я.

По правде, хоть я пока и лежала, мне казалось, что я здорова как никогда. Как-то много лет назад, когда мы взяли Дэниела в нашу единственную заграничную поездку на Корфу, мы были счастливы, активны, плавали, крутили педали катамарана, ездили по оливковым фермам, и я спала лучше, чем когда-либо в своей жизни. Я просыпалась каждый день, чувствуя себя снова ребенком. Я никогда больше так не спала после того, как мы потеряли Дэниела. Но теперь я снова чувствовала легкость, как в том отпуске в восьмидесятых.

– Что вы помните до того, как потеряли сознание?

– Я видела свет, – ответила я, понимая, как пафосно это звучит. «Я видела свет». Даже Альберто дернулся, когда я это сказала. Особенно он.

– Какой свет?

Я попыталась подумать.

– Извините, Паула, это трудно объяснить. Движущийся свет. Облако, потом сфе…

Доктор замерла. Будто я сказала что-то не то.

– Простите. Откуда вы знаете, что меня зовут Паула?

– Увидела на бейдже, – ответила я.

Она взглянула на меня с подозрением, заправила выбившуюся прядь волос за ухо.

– Но у меня нет бейджа.

Я растерялась.

– Ох, я не знаю. – Должно быть, я услышала, как к ней обращаются по имени, пока спала. Я слыхала о таком по радио. Как много мы вбираем информации, пока спим, даже не сознавая этого.

Альберто пристально смотрел на меня.

– У вас есть эпилепсия?

– Нет, – ответила я. – Ну, у дедушки бывали приступы.

Она кивнула:

– Мигрени?

– Да, иногда случаются.

Она снова кивнула.

– Это совпадает с отчетом джентльмена, – кивнула она на Альберто. – Он сказал, что у вас был какой-то приступ, ему пришлось вынести вас из воды. Ваш уровень кислорода в крови очень хороший, но нам нужно провести другие анализы…

Альберто отправили ждать в приемный покой. Он принес в больницу мою одежду, так что я переоделась. У меня взяли анализ крови. Померили артериальное давление, оно оказалось в норме. Затем сняли электроэнцефалограмму, с помощью которой можно обнаружить необычную электрическую активность мозга. Врач прикрепила к моей голове маленькие датчики, смазав их предварительно специальной пастой, чтобы они держались на месте, и стала следить за волнистыми линиями на экране. Они были явно более резкими, чем ожидалось.

Врач указала на экран:

– Эти пики очень крутые и частые…

– Что это значит?

Врач посмотрела на меня, и, когда она встретилась со мной взглядом, я почувствовала, что знаю о ней все, словно она – открытое окно, и я будто смотрю в него и вижу комнату. Я увидела ее воспоминания так же отчетливо, как и шрамы. Увидела, как она заботливо говорит со своим больным братом в его последний эпизод паранойи. Увидела ее на площади Испании в Севилье: она улыбалась и держала за руку мужа, которого теперь презирала. Я видела, как она гуляет с собакой зимой по пустому пляжу Сес-Вариадес в Сан-Антонио, проходит мимо закрытого кафе «У моря» и плачет оттого, что у нее умирает мать. Я видела ее в туалете, как она нервничает из-за новой родинки на предплечье. Видела ее в припаркованном автомобиле, сгорбившуюся за рулем, гадающую, сможет ли она выдержать еще один рабочий день. Все это я увидела в одно мгновение, разом. Я поняла это, хоть и не знала как. Похожее чувство я испытала в Лувре, когда гуляла по античной галерее, полной греческих скульптур, и в дальней части зала стояла Венера Милосская. Внезапно на меня обрушился поток очень ярких впечатлений. Их было слишком много, однако это казалось совершенно естественным. Карл считал, что искусство, музыка и вообще все, что когда-либо существовало, каким-то образом уже находится внутри нас. Красивая песня или скульптура красивы потому, что взаимодействуют с тем, что уже есть в нас самих. Ну, он так думал. Глядеть в лицо врачу было все равно что бродить по галерее мыслей. И я знала каждую ее мысль как свою собственную.

Меня отправили на МРТ.

Есть что-то особенное в больницах. Из-за чего начинаешь задумываться о прошлом и будущем одновременно. Они пахнут школой, но и это не все. Коридоры напоминают лабиринт, повсюду таблички и указатели.

Triatge. Radiografia. Neurologia. Ultrasò. Urgències[38].

Я сидела в приемном покое вместе с Альберто, который все еще оставался в гидрокостюме. Он ел чипсы, которые только что добыл из торгового аппарата.

«Он хороший человек». – Я понятия не имела, почему эта мысль пришла мне в голову, и пыталась ее игнорировать. В комнате сидел и другой человек. Хрупкий старик, аккуратно одетый, в рубашке с коротким рукавом, заправленной в брюки, подпоясанные ремнем. Он улыбался с достоинством, пытаясь сохранять спокойствие. Я улыбнулась ему в ответ. Легкой извиняющейся улыбкой, которой обычно обмениваются в приемном покое больницы.

– Вы совершаете ошибку, – сказал Альберто тихо и серьезно.

– Не поняла?

– Нам надо убираться отсюда, – шепнул он мне так, словно в комнате заложена бомба. – И поскорее. Нам обоим нужно бежать.

– Почему?

Он хрустнул чипсами.

– Просто доверьтесь мне.

– В последний раз, когда я вам доверилась, я чуть не утонула.

– Вы не тонули. Даже врач это признала. В ваших легких не было воды. Что-то с вами случилось, но не это.

– Я чуть не умерла. Как и Кристина. И, насколько я понимаю, в этом тоже вы виноваты.

Он почесал бороду. Встревоженно. Нервно.

– Она знала, что с ней будет. Все, что с ней случилось, случилось по ее воле.

– Что это значит?

– Слушайте, мне жаль. Sinceramente[39]. Я пытался говорить понятно. Я сказал, что, если вы хотите узнать, что случилось с подругой, вам следует отправиться со мной…

– Я все еще не знаю, что случилось с Кристиной.

Он снова проигнорировал меня и продолжил:

– Mierda[40]. Я не знал, что вас заберут в больницу. Раньше такого не бывало, честно. Должно быть, вы понравились ему больше, чем другие. А может, ему пришлось больше… потрудиться над вами.

Я рассмеялась:

– Кому я понравилась?

– La Presencia[41].

– Что?

– Так мы его называем.

– Его?

– «Присутствие» по-английски. Но La Presencia лучше.

– Да хватит уже!

– Свет, который вы видели.

– Это была аура. Так сказала врач. Она возникает во время мигрени или перед судорогами.

– Не было у вас судорог. Я был рядом. Но я не собираюсь им это говорить. Лучше, если они не будут знать подробностей. Вы когда-нибудь слышали, чтобы два человека одновременно видели одну и ту же ауру? Нет, разумеется. Это не значит, что все его могут видеть. Оно очень легко прячется. Его видят только те, кто должен.

– Иисусе, – выдохнула я.

– Нет. Не Иисус.

– Я сказала «Иисусе», – разозлилась я. – Так говорят, когда странный мужик в гидрокостюме рядом с тобой несет чушь несусветную.

Альберто присвистнул. Внезапно он заговорил с интонацией экскурсовода.

– На Ибице есть деревня под названием Хесус. Пишется как «Иисус», но мы говорим «Хесус».

Аккуратный старичок уставился на нас. Я снова ему улыбнулась. На этот раз он не ответил. Мы явно рисковали привлечь к себе лишнее внимание.

– С вами очень трудно иметь дело, – продолжал Альберто. – Вам это когда-нибудь уже говорили?

«Да, – не ответила я ему. – Много раз».

– Я стремлюсь избегать бесед по возможности, – ответила я вместо этого. – И вы – хорошее напоминание, почему я это делаю.

Он предложил мне чипсы. Я покачала головой, хоть и была голодная. Упрямая, как ветер, как говорила мама.

Альберто пожал плечами и проговорил с набитым ртом:

– С паприкой. Очень вкусные. Не любите получать наслаждение, даже когда вам предлагают? – Минутная пауза. И он не смог сдержаться. – Это нормально. Это фаза отрицания. С Кристиной тоже так было. Происходит что-то необычное, когда La Presencia касается вас, но вы решаете, что это был сон, потому что – а как иначе? Даже если отчасти вы понимаете, что все это не сон. Обычно, кстати, человека не нужно выносить из воды. Обычно все происходит очень быстро. За одно мгновение. Но у вас было более интенсивное взаимодействие. Поэтому вам нужно уйти отсюда, ехать домой. Вам ведь сканировали мозг, обязательно что-то найдут.

– Для этого и сканируют мозг!

– Я говорю о том, чего прежде никогда не видели. Эта процедура более подробная. Она покажет что-то, что их удивит. И, кто знает, может, вас увезут куда-то.

Я взглянула на него. Вспомнила про вымерший цветок, который пророс сквозь трещину на высохшей дорожке у моей двери. Вспомнила про банку с морской водой, которая наполнялась сама собой. Вспомнила про все нелогичные события, которые не знала, как понимать. И почему-то мне больше ничего не пришло в голову сказать, кроме как:

– А вам не нужно проведать своего змея?

– Послушайте, на острове орудует еще какая-то сила, – говорил Альберто. – Не La Presencia, а что-то, что мы пока еще не понимаем. Что-то, что Кристина едва почувствовала. Кто-то или что-то со сверхспособностями действует против нас. – Альберто заметил, что кто-то идет по коридору. Врач. Высокая женщина с серьезным, измученным лицом, с выбившимися из-под заколки-краба прядями волос. Альберто внезапно отвлекся. – Нам нужно уходить немедленно. Нельзя было привлекать к нам столько внимания. Это всегда плохо. Это нужно хранить в тайне…

– Я не верю в сказки.

– Нам нужно идти. Сейчас.

Альберто пригнул голову. Он смотрел врачу под ноги, пока она проходила мимо.

– Нет.

Альберто кивнул.

– Ладно, – сказал он и указал на медсестру в регистратуре. – Через пятнадцать секунд эта медсестра коснется своих очков. Через двадцать секунд она снимет трубку и позвонит.

Это было нелепо. Хотя нет.

Я одновременно следила за секундной стрелкой часов, висевших на стене, и за суетливой медсестрой в очках. Заметила, что она поправила очки на носу, а пять секунд спустя потянулась через стол, привстала, подтянула к себе стационарный телефон и принялась набирать номер.

«Повезло, угадал, – подумала я. – Я все время поправляю очки. Возможно, существуют исследования, показывающие, что люди касаются своих очков в определенные моменты. А что до телефона, что ж, в регистратуре звонят до пяти сотен раз за день».

– Согласен, – вздохнул Альберто.

– Я ничего не сказала.

– Sí. Claro[42].

– Ладно. Посмеюсь над вами. Если можете предсказывать будущее, почему не смогли предсказать, что отвезти меня в больницу – плохая идея?

Он кивнул.

– Sí. Снова согласен. Но я испугался. Я всерьез забеспокоился, что вы можете погибнуть. – Он выглядел искренне озабоченным. – Большинство вещей я не могу знать со стопроцентной достоверностью. И да, я способен только на салонные фокусы, когда внимательно слежу за кем-то, к тому же мои таланты в последние дни слабеют. Когда-то я был всемогущ, но все изменилось. Я слышу мысли людей время от времени. Иногда вижу на несколько минут вперед, но это все. Даже если оно выбирает вас, La Presencia касается вас лишь однажды. Я могу вставать на якорь между Форментерой и Ибицей хоть каждый день, нырять в этой точке, но Присутствие никогда меня не коснется. Оно закончило со мной. Оно лишь слегка погладило меня однажды. В отличие от вас. Ваши таланты будут чем-то невероятным, когда разовьются. Сильнее, чем у Кристины. Потому что вы пробыли в воде очень долго.

– Какая ерунда, – пробормотала я, очень стараясь быть убедительной.

– Если это ерунда, как вы объясните, что знали имя своего врача?

– Ну, магические способности, конечно же, – сказала я с сильным сарказмом. Но про себя я считала. Судя по часам на стене, уже было семь часов двадцать пять минут утра. Двадцать пять умножить на семь равно сто семьдесят пять.

– Что вы умножаете?

– Откуда вы знаете…

Я соскальзывала в новую реальность, и мне не за что было уцепиться.

Он пожал плечами:

– Не магические способности. Не волшебство. Но способности, да. Учитывая то, что в обоих нас есть что-то внеземное. La Presencia. Присутствие. Из Саласии.

– Саласии?

– Так мы называем планету, откуда пришло Присутствие. Хорошее имя, верно? Так называли римскую богиню моря.

– Я в такое не верю.

– Сейчас вам лишь нужно допустить, что мы не все знаем о жизни во вселенной. Что мы не столь самонадеянны и не считаем, что в данный конкретный исторический момент знаем все, что только можно знать. Такое возможно? А теперь, прошу, пока не стало слишком поздно. Вы либо идете со мной, либо нет.

И тут он встал. А я не пошла за ним. Я лишь вновь взглянула на старика напротив. Он ждал свою жену. Она делала КТ из-за подозрения на опухоль. Он не спал от волнения. Я знала это и знала, что не могла этого знать.

Альберто прошел сквозь автоматические двери. Я задумалась, что случилось с Кристиной. Может, ее держат на какой-то военной базе?

Посмотрела на свои руки. Что-то было не так, но мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что изменилось. А потом я поняла: кольцо. Вместо рубинового на мне было изумрудное. Вместо помолвочного кольца, которое я носила не снимая с тех пор, как Карл сделал мне предложение в библиотеке, на мне было то, которое я отвергла безумно давно в ресторане-павильоне «Радж» возле Университета Халла. То, которое я увидела на том невозможном берегу.

Я почувствовала всплеск адреналина. Ощутила тревогу и страх.

Внезапно мне захотелось последовать за Альберто.

Когда я встала, медсестра в регистратуре еще говорила по телефону, и я спешно прошла к выходу. В этот момент в двери входил мужчина в зеленой униформе. Это был тот самый полицейский, к которому я обращалась. Хмурый, неразговорчивый. Я постаралась не встречаться с ним взглядом, но, проходя мимо, обнаружила, что знаю его имя – Карлос Герреро. Я знала, что он приехал в больницу из-за женщины, которую привез сюда после неудачного погружения Альберто Рибас. Знала, что он любит смотреть по вечерам телевикторины за пивком. Знала, что в его квартире стоит диван, все еще обернутый в целлофан, потому что он не любит грязь. Знала, что он болеет за футбольный клуб «Барселона» и ненавидит «Реал Мадрид», но в каком-то смысле ему на это плевать. Знала, что внутренняя поверхность его бедер чесалась в жару, а еще у него ишиас, из-за которого болит спина. Знала, что ему снится повторяющийся сон, в котором на него писает лев, а он лежит под ним, не в силах пошевелиться от ужаса. Порой сон принимал еще более чудовищный сексуальный подтекст, из-за чего он просыпался в поту. Я знала, что он говорил с Альберто и исключил его из списка подозреваемых. Но я также знала, что кто-то дал ему взятку. Я видела его на чьей-то дорогой вилле, и он принимал деньги от человека без лица. У человека, разумеется, было лицо, но я не могла его разглядеть.

– Disculpe, señora[43], – проговорил он, когда я проходила мимо.

«Я не та, за кого вы меня принимаете», – подумала я и продолжила думать эту мысль с такой силой, что, казалось, он тоже принял ее за свою, покачал головой и направился к регистратуре, пожевывая жвачку.

– Послушайте, – проговорил Альберто, высаживая меня у дома, как заботливый родитель. – В следующие несколько дней вы заметите кое-какие изменения.

– Мне семьдесят два года. Привыкла уже к изменениям.

– Эти изменения будут удивительными и, возможно, значительными.

– У меня рога вырастут? – предположила я полушутя.

Он покачал головой, но не улыбнулся. Он был крайне серьезен.

– Нет. Никаких рогов. Никаких изменений во внешности. Но вы изменитесь. Оно меняет всех, к кому прикасается.

Ему очень хорошо давался драматизм. Я со временем обнаружила, что в нем была такая черта, как неполное присутствие – он всегда был отстранен, наблюдал, будто вечно смотрел на все издалека.

– Как? Как я изменюсь?

Он пожал плечами.

– Quién sabe![44] Трудно сказать точно. Оно проявляет себя по-разному в разных людях. Но вы теперь наполовину саласийка. Оно наградило вас саласийскими талантами, и по тому, как оно с вами взаимодействовало, я полагаю, что перемены будут весьма значительными. Но главное – нельзя их раскрывать. Не сейчас. Пока не научитесь их контролировать. Не говорите никому, никому не показывайте, не позволяйте их заметить. Это очень важно.

О том, что я тогда почувствовала, я могла бы написать книгу.

Когда мне сказали, что я наполовину инопланетянка с паранормальными способностями. Шок. Недоумение. Но сверх того – отрицание. Я не хотела во все это верить.

Со мной давно уже не обращались как с ребенком. Я чувствовала, что возмущение вздымается во мне, как лава в вулкане.

– Я чуть не погибла из-за вас. С чего мне вообще вас слушать?

– Потому что так надо. Ясно? Если бы вы не верили мне, не ушли бы со мной из больницы. Итак, я заеду навестить вас завтра. У вас есть дома еда и питье?

Я кивнула и зажмурилась из-за яркого солнца. Было очень жарко. Такой день, когда чувствуешь, как кожа поджаривается.

– Хорошо. Сидите дома. От греха.

– От какого греха?

Я думала, он меня просветит. Но нет. Он только сказал:

– Вы сами себе худший враг.

– Почему? Что я с собой сделаю?

– Вам даны способности, к которым вы пока не привыкли. Это опасное время для вас. Может случиться что угодно. Но я приеду проведать вас завтра.

– Не хочу я, чтобы вы ко мне приезжали!

В действительности я имела в виду следующее: я хочу, чтобы все было как прежде. Хотела отменить все обновления. Включая Альберто. Иными словами, я была здорово напугана. И ответом на страх стало отрицание.

Он передал мне обрывок бумаги с накарябанным на нем номером.

– Когда передумаете.

Не «если», а «когда».

И потом он уехал, а я осталась перед билбордом, рекламировавшим отель «Восьмое чудо», с фотографией безупречной гостиничной комнаты. Она казалась идеальной, но это совершенство теперь меня огорчало. Я гадала, с чего бы мне расстраиваться из-за этого, когда у меня столько проблем. Но поди ж ты. А потом я отвернулась и пошла в дом.

Когда мой старый учитель математики мистер Соул сказал, что есть что-то больше бесконечности, я рассмеялась. Тогда он предложил мне провести мысленный эксперимент, который объяснял теорию множеств. Возможно, я рассказывала о нем на уроках. Это тот эксперимент про гостиницу, поясняющий идеи Кантора о трансфинитных числах, который придумал великий немецкий гений Давид Гильберт. От этого эксперимента не один человек свихнулся. Он по-детски прост и дьявольски сложен одновременно. По сути, он доказывает, что подлинная бесконечность непостижима. Эксперимент следующий:

Представь гостиницу с бесконечным числом комнат. Каждая комната пронумерована, как обычно бывает в гостиницах. Комната 1, комната 2, комната 3, комната 4… и так далее до бесконечности. Представь, что все комнаты в гостинице заняты. Так-то. Это популярный отель. Бесконечное число людей заполнили бесконечное число комнат. И вот в гостиницу приезжает новый гость. Назовем ее Марджори. Она устала. У нее был долгий перелет. Ноги ноют. Вены вздулись. Ей нужна комната.

Итак, что говорит ей портье? Вряд ли он скажет, что в отеле «Бесконечность» закончились свободные комнаты. Марджори тогда отправится на сайт TripAdvisor и оставит ругательный отзыв. «НАЗЫВАЮТ СЕБЯ ОТЕЛЕМ „БЕСКОНЕЧНОСТЬ“???????!!!!! БОЛЬШЕ ПОХОЖЕ НА ОТЕЛЬ „КОНЕЧНОСТЬ“!!!!!!! СМЕХ ОДИН!!» (Одна звезда.)

Нет. Портье перемещает всех гостей. Парень из комнаты 1 переезжает в комнату 2, а молодожены из комнаты 2 – в комнату 3. Да, это не лучший способ, но приходится мириться с этим. В итоге Марджори получает свою комнату, и у всех остальных тоже есть где жить. Итак, гостиница теперь равна бесконечности плюс один:

Гостиница = ∞ + 1

Изначально гостиница была недостаточно велика, то есть у бесконечности был предел. Но что, если приедут еще гости? Вдруг еще одно бесконечное множество людей прибудет на безразмерном самолете, поймает бесконечное количество такси и приедет туда из аэропорта? У нас получится такое уравнение:

Гостиница = ∞ + ∞ + 1

Итог: бесконечность измеряется множествами. Может существовать бесконечность побольше. Бесконечность можно удваивать, утраивать, учетверять, упятерять и так далее. Может существовать бесконечность бесконечностей. Даже без новых гостей отель «Бесконечность» имеет разные размеры бесконечностей. Бесконечная гостиница, разумеется, должна иметь бесконечное количество нечетных комнат и бесконечное количество четных, и в любой гостинице общее количество комнат больше, чем количество нечетных (или четных) комнат. Так что и впрямь можно превысить бесконечность. Базз Лайтер и впрямь был тайным гением в «Истории игрушек»[45].

Почему я постоянно возвращаюсь к этой теме? Потому что становится страшно, когда понимаешь, как быстро может измениться система убеждений. Потому что верить в инопланетную жизнь на Земле было для меня за гранью бесконечности. И когда доживаешь до моего возраста, кажется, будто ничего кардинально нового уже не узнаешь. Ты вроде как приобрела все полезные знания. Твоя гостиница переполнена. Ты достигла пределов. И я просто не была готова к лишней комнате. А тут во мне случилось землетрясение, по масштабам сравнимое лишь с утратой. Но утрата – это смерть близкого, а тут гибло все, что я считала реальностью. По мере того как становишься старше, как ты сам мне написал, становится труднее нарушать последовательности. Так что я рассыпалась. Я понятия не имела, кто я и на каком свете нахожусь. Я чувствовала себя заново родившейся. И как всякому новорожденному младенцу, мне хотелось рыдать. Или орать.

Я обошла комнаты в домике.

Непривычно: мне не требовалось садиться и отдыхать каждые пару минут. У меня были силы! Хотя я чувствовала себя перерожденной, это было не вполне так: я все еще чувствовала тупую боль, суставы скрипели, давая понять, что мне по-прежнему за семьдесят, – но я ощущала бодрость и остроту ума, от которых отвыкла за долгие годы.

«Это опасное время для вас».

Я включила телевизор, пытаясь отогнать мысли об Альберто. Нашла новостной канал на английском. Репортера этого я никогда прежде не видела, но откуда-то знала, что он находится в процессе развода. Он говорил о лесных пожарах в тысячах миль отсюда.

Безусловно, это были печальные новости, но я видала такие уже сотни раз: обычно я просто пялилась в экран, словно разглядывала кусок скучных движущихся обоев двадцать первого века. Но в этот раз я уставилась на желтые экскаваторы и голые стволы деревьев с опаленными ветвями и почувствовала невероятный приступ дурноты, с трудом удерживалась от рвоты. У меня возникло странное, болезненное чувство голода, рот внезапно наполнился слюной. Меня будто вынудили съесть мыло. Я выключила телевизор, бросилась в крошечную ванную комнату с плесенью на стенах, и меня вырвало в раковину.

Меня и впрямь тошнило.

Не от того, что я съела, а просто от программы новостей, словно уничтоженный огнем ландшафт, который я только что увидела на экране, напрямую вызвал реакцию организма. Здесь у меня не было средства для полоскания рта, чтобы смыть неприятный привкус. Я почистила зубы.

Извини. Мне стоило предупредить тебя, прежде чем рассказывать такое. Но после того как меня вырвало, мне стало легче, я снова почувствовала себя здоровой.

Затем случилась еще одна странность. Я заметила, что у каждой машины, проезжающей за окном, свой звук. Я никогда не разбиралась в автомобилях. Мой сын Дэниел, когда ему было лет пять, мог различать машины по форме их фар. Даже в темноте, когда мы возвращались от его дедушки, он различал марки автомобилей.

«„Форд-Кортина“, – бормотал он на заднем сиденье, словно в трансе. – „Воксхолл-Кавальер“… „Метро“… „Форд-Сьерра“…»

Я не умела определять все модели, которые встречались нам по пути, как Дэниел, но сейчас образ каждой машины возникал в моей голове. Просто благодаря звуку. Я видела и форму, и цвет.

Я даже не знаю, по звуку ли я их определяла. Или это лучше объясняется ощущением дежавю. Только в обратном порядке.

Так что я выглянула в окно и подумала: «Желтая машина», – и следующая машина в самом деле была желтая. «Синяя машина». Действительно синяя. «Белое такси». Белое такси. «Большой светящийся красно-желтый автобус». Большой светящийся красно-желтый автобус. Это было очень-очень странно и совершенно за гранью моего понимания. А потом мне захотелось пить. Так что я подошла к холодильнику, вынула бутылку апельсинового сока. Звучит вроде бы нормально. Но это было совершенно ненормально. Это было очень необычно. Настолько необычно, что я даже опишу это в отдельной главе.

Я сделала несколько глотков и прикрыла глаза, словно волк, воющий на луну. Я пила апельсиновый сок почти семьдесят два года – часто даже свежевыжатый, – но честно скажу, что никогда его по-настоящему не замечала. Апельсиновый сок – словно вода среди фруктовых соков, так мне казалось. Он вроде как просто есть. Примерно как ванильное мороженое и чай с тостом – эта пища нейтральна и вполне мила, и мы принимаем ее как само собой разумеющееся.

Но на этот раз все было иначе. Это был самый восхитительный напиток, что я когда-либо пробовала. В нем сочетались сладость и горечь, не менее сложные, чем в хорошем вине сорта зинфандель. Я смаковала каждый глоток. И в итоге допила всю бутылку.

Странно, но, когда я пила этот же сок раньше, он был вкусным, но вполне обычным. А теперь он казался амброзией. Будто бы смысл всей жизни – наслаждаться капельками сока, извлеченными из клеток божественного цитрусового плода. Невероятное облегчение и восторг. Эти чувства были сильнее, чем в детстве: когда в июльскую жару, после игры в теннис с Сарой, давней подружкой, залпом выпиваешь полный бокал воды.

Этот апельсиновый сок был, проще говоря, лучшим из всего, что я когда-либо пробовала.

– Это было приятно, – произнесла я вслух, потому что это казалось столь важным, что требовалось это озвучить.

А затем я осознала факт: я насладилась чем-то – по-настоящему насладилась – впервые за много месяцев. Даже лет. Конечно, я отвлекалась на всякое: старые фильмы, «Wordle», кроссворды, онлайн-шахматы, книжки с головоломками, случайные документалки – и я, безусловно, пыталась развлечься здесь, на Ибице, но наслаждение – это что-то иное. С моей ангедонией, похоже, было покончено, и все благодаря бокалу апельсинового сока. Я заела его печеньем. Оно было не такое вкусное, как сок, признаю, но все равно замечательное.

Ричард Фейнман был всесторонне образованным американским физиком и много писал о математике. Я читала многие из его книг. Благодаря им сложные темы вроде квантовой механики оказывались относительно простыми для понимания. В общем, он сказал что-то, над чем я в последнее время много размышляю: «Любое явление становится интересным, если начинаешь изучать его достаточно глубоко»[46].

Любое явление становится интересным, если начинаешь изучать его достаточно глубоко.

Это правда. И именно это и происходило со мной. Без особых усилий я проникала вглубь вещей. Апельсиновый сок, шум машин, лай собаки вдалеке. Все вдруг стало бесконечно насыщенным и сложным, или это я вдруг получила доступ к насыщенности и сложности, которые всегда здесь были. Лай собаки, пожалуй, был самым любопытным. Я закрыла глаза, когда услышала этот звук. И увидела мысленным взором собаку, большую бурую дворнягу: она лаяла, привязанная возле конюшни. Я даже увидела рядом лошадь, на которую она гавкала.

Я попробовала переключить внимание на что-то еще.

Открыла «La vida imposible» – и будто бы книга не была написана на незнакомом языке! Я могла читать ее. Не так хорошо, как по-английски, но я понимала большинство слов. Я вспомнила передачу по радио о человеке, который учил языки, просто читая на них. Похоже, у меня появилась и эта способность. Я прочитала, что воды возле острова Ибица были выбраны высшей формой жизни из другого мира в качестве базы на Земле. Я вышла на улицу и вновь взглянула на цветок. Тот, что вроде как вымер. Теперь я знала о нем все. Знала, что этот вид исчез, когда последнюю поляну с этими цветами перекопал бульдозер ради постройки гостиницы. Я залюбовалась цветком. Уже стемнело, но мне это было неважно. Я просто разглядывала его, постигая его безо всяких усилий. Постигая его предназначение. Смысл существования ради самого существования.

Я вспомнила про время. Уже час ночи! Как странно вдруг так ярко осознавать столь многое и при этом упускать из виду что-то глобальное, как время или даже дату, день недели. (Какое сегодня число? Семнадцатое? Восемнадцатое? Девятнадцатое? Суббота? Воскресенье? Понедельник?) Я вздохнула. Аромат цветка больше не был для меня просто запахом. Это был настоящий язык, гимн самой жизни.

Я приготовилась ко сну. А потом, улегшись, просто уставилась в потолок и слушала шум машин.

«Белое такси».

«Ночной автобус».

«Серебристая машина из проката, в которой едет ссорящаяся пара».

Я вовсе не чувствовала усталости. Мне это было непривычно. Я никогда не страдала бессонницей. Даже в юности сон был моим состоянием по умолчанию. Я не всегда легко засыпала, но мне всегда удавалось поспать. А тут у меня сна ни в одном глазу.

Я встала с кровати.

Принялась рассматривать фото с молодой Кристиной и длинноволосым мужчиной. С пляжным автомобилем на заднем плане. Я осознала, что понимаю все про Кристинин брак, просто глядя на фотографию на стене. Это был мужчина, за которого она вышла замуж. Йохан. Он был хиппи, неудачливый музыкант, который вел себя так, словно застрял в 1967 году, хотя был уже 1987 год. Он влюбился в Кристину, когда она пела старые песни «Карпентерс» и Кэрол Кинг[47], выступая вечером перед пьяной толпой в отеле «Buenavista» в Санта-Эулалии не в сезон. Она переехала в этот дом спустя месяц после того, как они с Йоханом разошлись, ведь у нее не было денег, чтобы остаться в прежнем жилье в городе Ибица. Йохан никогда не был богат, но зарабатывал достаточно, занимаясь чисткой бассейнов.

Йохан, голландец, хорошо говорил на разных языках. На английском, испанском, французском, немецком, немного на португальском. Он даже выучил каталанский, мешал его с испанским, как местные. Они вместе выступали. У них родился общий ребенок. Лике, которая тоже потом стала полиглотом и однажды преуспела в музыке так, как не удалось ее родителям. Малышка на фото с робкой улыбкой и плюшевым медвежонком. Как она далека здесь от сильной, уверенной в себе суперзвезды на билборде!

Йохан и Кристина вместе по-своему наслаждались жизнью, оба любили музыку и танцы, но часто ссорились и оба были несдержанными. Кто-то в паре должен быть ответственным, но ни один не подходил на эту роль. У обоих бывали интрижки, и даже хорошие времена терялись в тумане дурмана и потоках выпивки. Им следовало развестись раньше. Так казалось после, особенно Лике, которая была хрупким тринадцатилетним подростком, когда они развелись и она уехала жить с папой в Амстердам. Йохан больше не виделся с Кристиной. А Лике общалась с ней, но нечасто, потому что мать начала придерживаться странных взглядов, и Лике ее стеснялась.

Люди говорят, что любовь редка. Я в этом не уверена. Реже встречается нечто более желанное. Понимание. Нет смысла в любви, если тебя не понимают. Тогда человек просто любит ваш образ в своей голове. Влюблен в любовь. Любит любить. О, быть понятым! И не только – быть понятым и ценимым! Вот что важно. К сожалению, у Кристины с Йоханом этого не было. Они любили свои представления друг о друге, представления о том, какой могла бы быть их семья, но с рождением ребенка они столкнулись с реальностью, а реальность была не по плечу ни ей, ни ему.

Мне захотелось послушать музыку.

В старой стереосистеме восьмидесятых годов был магнитофон. Я пробежалась взглядом по кассетам Кристины. «Блонди» (разумеется). «Карпентерс». Боб Марли. «Флитвуд Мак». Я включила «Флитвуд Мак».

Послушала «Всюду»[48].

Это было самое прекрасное, богатое, тонкое звучание, что я когда-либо слышала. Почему-то мне захотелось прилечь. Я легла на пол в гостиной, и вода в банке из-под оливок снова замерцала. Переменчивое свечение в такт симфонии чувств, сосредоточение всех позитивных эмоций, что я когда-либо чувствовала. Музыка воспринималась мной через цвет и прикосновение, как что-то, что можно увидеть и ощутить кожей, а не только услышать.

Я заметила книгу на полке. «Тайну „Голубого поезда“» Агаты Кристи. Белые буквы на синем корешке. У меня возникло глубокое убеждение, что я могу сдвинуть ее. В смысле, не прикасаясь физически. Или, скорее, я почувствовала, что мое воображение способно управлять реальностью. Через дорогу в приоткрытое окно я видела билборд с рекламой отеля «Восьмое чудо». «Позвольте себе воплотить в жизнь свои мечты». Я так и сделала. Книга вытянулась с полки, дюйм за дюймом, а потом упала, но не грохнулась на пол, а осталась парить, или нет, удержалась, потому что я чувствовала ее вес в своем теле – как вес слов, когда понимаешь, что сказала что-то, чего не стоило говорить. Книга перевернулась в воздухе, и у меня заболела голова, так что я отпустила том, и он упал на кафельный пол, пока Кристин Макви[49] все пела и голос ее безупречно выражал изысканное страдание. Богатый оттенками, земной и ангельский одновременно.

Боль в голове стихла, заиграла новая песня, а я села и уставилась на книгу на полу, не зная, смеяться мне или плакать из-за того, что только что случилось и что я сделала. А потом свет в банке погас, и я снова пошла спать, но лежала в постели без сна до самого утра.

И хотя письмо Кристины теперь хранилось у полицейского, я помнила наизусть каждое слово, каждый знак препинания, находила в них новый смысл. Особенно в этой части:

О, и самое главное: отправляйся в «Атлантис Скуба» в Кала-д'Оре. Скажи Альберто, что ты от меня. Он не возьмет с тебя денег. Обязательно посмотри поле водорослей. Это самый древний живой организм на Земле.

И прошу, когда будешь там, откройся новому. Любая перемена окажется к лучшему. Поверь мне.

Повторив этот отрывок в десятый раз, я закрыла глаза и увидела внутренним взором омара, который бежал по песку.

Утром я сидела на улице за столиком веганского кафе в Санта-Гертрудис, вспоминала видение с омаром и думала, что бы оно могло значить.

Альберто сказал мне оставаться дома, но я чувствовала потребность выбраться наружу. Если я представляла опасность для самой себя, тогда не важно, где со мной что-то случится. Ведь мое опасное Я всегда со мной.

И к тому же я все еще понятия не имела, можно ли верить Альберто. Я знала только, что во мне проснулось глубокое и сильное стремление исследовать, понять во всей полноте, что же случилось со мной и с Кристиной. Подспудно я чувствовала, что ответы нужно искать вовне. А еще, и это немаловажно, я хотела гулять. Это было необычно. С тех пор как Карл умер, у меня не возникало ни малейшего желания выйти на улицу и вообще что-то делать. Но теперь меня разрывало от любопытства столь сильного, будто внутри меня завелся какой-то моторчик и мягко гудел где-то в глубинах моей души.

И вот я сидела на улице, на солнце, и понимала, что сделала правильный выбор. Мне принесли фруктовый салат, и я принялась разглядывать тарелку так, словно это было полотно Матисса. Меня завораживали формы и цвета. Заманчивые полумесяцы апельсина. Сочная зелень киви. Маленькие шарики голубики, будто планеты, рассеянные по солнечной системе, вращающиеся вокруг маракуйи. Кубики папайи. Розовато-красный треугольник арбуза, испещренный черными семечками, казался особенно восхитительным. Есть арбуз, сидя на солнце, было так чудесно, что я задумалась, почему я не делала этого чаще за свою жизнь. Я гадала, почему все люди не стремятся к этому. Гадала, почему каждый успешный предприниматель на планете продолжает вкалывать, ходить на работу, пялиться в компьютер, когда может просто бросить все и есть арбуз на солнце до бесконечности.

Но мне в голову начали приходить мысли. И мысли эти не были моими. Это была тоска по дому, которую чувствовал официант, скучающий по друзьям в Мурсии. Мысли другой посетительницы кафе. Местной, она читала газету о рекордно высокой температуре по всему миру. Я ощутила ее беспокойство, но не только из-за климата – она переживала из-за слабого здоровья своей матери. Эту тревогу я чувствовала как свою собственную. Она проходила сквозь меня как облако. Но также я почувствовала и быстротечное счастье троих мальчишек, проходящих мимо от автобусной остановки к международной школе по соседству.

Все это было очень странно. Альберто был прав. Он сказал: «Перемены будут весьма значительными», – и так и вышло. Мое сердце отчаянно билось. Все тело дрожало. Это будоражило и ужасало, и я гадала, не умру ли я от этого.

Трудно выразить все это словами, потому что слова обычно описывают пять чувств, а для шестого, седьмого или тридцать восьмого их не найти. Полагаю, это была словно глубокая, но необъяснимая близость. Я будто бы знала весь мир и его содержание так же хорошо, как близкого родственника. Я будто бы знала всех и все, стоило мне лишь бросить взгляд в их сторону. Взаимосвязь со всем видимым. Все здесь, надо только знать, как смотреть.

Самый любопытный и трогательный факт, который мне всегда нравился: мы сделаны из звездной пыли. Вся вселенная содержится в нас. Каждый элемент внутри нас – это частичка какой-то звезды. Азот, кальций, водород, кислород, фосфор и все остальное. Мы созданы в далеком космосе, давным-давно, во вспышках сверхновых. Элемент, как ты, без сомнения, знаешь, – это вещество, которое нельзя разложить на более простые части. Это простые числа космоса.

Мы состоим из элементов.

В нас есть что-то неделимое и вечное.

Наши кости, наша кровь таят в себе вселенную.

И после того как я соприкоснулась с La Presencia, я словно очнулась от глубокого забытья, покинула свой кокон и обрела новую форму существования, в котором я не просто была создана из всего, но могла видеть и понимать все. Это казалось совершенно нелепым и безупречно логичным одновременно. Это было, полагаю, чуть менее нелепо, чем факт рождения. Переход из небытия в бытие, пожалуй, чуть большее чудо, но, когда все через него проходят, начинаешь его обесценивать. Простой закон спроса и предложения.

Я доела последнюю ягодку голубики. Оставила деньги на столике. А потом направилась к машине, зная, что если изучу этот остров досконально, то смогу понять, зачем я здесь очутилась. Потому что, вне сомнений, я оказалась тут для чего-то. Это я понимала. А сев в машину, я снова увидела внутренним взором того омара, но отмахнулась от видения и включила зажигание.

Я очутилась на совершенно новой планете.

Фактически я осталась на той же самой планете, конечно же. На том же испанском острове, тут, на Земле. Однако все было новым.

Вдруг все оказалось пронизано ощущением чуда, впечатления стали небывало яркими. Я переживала подобное в прошлом очень редко: когда встречала дикую лису или наблюдала за мурмурацией скворцов, – но теперь чувствовала это постоянно. Не только пробуя на вкус апельсиновый сок или арбуз (хотя фрукты теперь явно казались мне более изысканной едой, чем прежде). Но это касалось всей природы, включая людей.

Все воспринималось гораздо ярче, чем когда-либо. Внешне ничего не изменилось. Мир был тем же, что и в прошлом году и годом ранее. И остров был тем же, по которому я гуляла вчера.

Видишь ли, если захочешь посетить новый мир, тебе не нужен космический корабль. Все, что нужно, – это смена мировоззрения.

А мое мировоззрение полностью поменялось.

Все вокруг вопило о красоте.

Ярко-голубое небо. Запах сосен. Стрекот цикад. Дрожащий от жары воздух там, где дорога встречалась с небом. Все это было невероятно реальным и волшебным одновременно.

Я включила радио. Играла та самая электронная музыка, живенькая мелодия бразильского ди-джея Алока, которую я сразу узнала, хотя, разумеется, никогда ее прежде не слышала, но сигнал прерывался, так что я переключилась на волну с испанской поп-музыкой. Там играла песня, которую я тоже никогда раньше не слышала, хотя почему-то знала о ней все. Я знала ее название – «Ухожу» («Despechá»). Знала, что ее пела испанская певица Розалия, она выпустила этот сингл в 2022 году. Я предположила, что это знание просто восполняло пробелы. Нам не нужны все кусочки мозаики для понимания общей картины. Но теперь я будто бы могла прийти к целой картине, получив всего один элемент. Мне достаточно было услышать какую-то поп-песенку, чтобы узнать обо всей поп-музыке в целом. Я понимала слова в этой испанской песне. Слышала решимость певицы танцем излечить свое разбитое сердце, чувствовала ее веселье. Мне нравилось, что из ее боли рождается радость. Я сразу это поняла. Может, я даже слегка крутила плечами, пританцовывая за рулем, хотя никогда прежде не слышала этот музыкальный стиль. А потом поставили песню того самого рэпера «Твенти Ван Севедж», и она мне понравилась. Я включила погромче и кивала в такт, будто мне было не семьдесят два года и я обладала иным складом ума.

Последовательности повсюду. Наблюдаешь что-то в прошлом, например слышишь чью-то беседу в самолете, а потом это возникает в настоящем, чуть изменившись. Певица на футболке у соседки по ряду превращается в песню, которую слушаешь сейчас. И вот заиграла старая песня Тейлор Свифт «Зеркальный шар»[50], а я ощутила себя разом всеми людьми, которые когда-либо наслаждались этой мелодией. Я осознала, что тоже была зеркальным шаром, только инвертированным. Зеркала во мне направлены вовнутрь. И не мир видит меня в каждом зеркале, а сам мир виден в отражениях, и я – ядро, и мир светит на меня со всех сторон одновременно – звучит пугающе, но в тот момент это казалось головокружительно прекрасным. Трек закончился, началась реклама, а от рекламы – как и от новостей – меня слегка подташнивает, так что я переключилась на волну с классической рок-музыкой, и там играла песня группы AC/DC «Ты не давала мне спать всю ночь»[51]. Я слышала ее раньше, ее включал Карл, но тогда я просила выключить, от нее у меня голова трещала. А теперь я включила погромче! На полную громкость. И подпевала, открыв окно в машине, и это одновременно было нелепо и грустно, ведь раньше я никогда не пела в машине. В этом чувствовалась такая простая мощь, и мне хотелось, чтобы Карл был рядом, чтобы обсудить с ним это. Это была жизнь. AC/DC была жизнь. Я была жизнь.

Все может быть прекрасным, если правильно смотреть и слушать, Морис. Любой жанр музыки. Любая грусть и любое наслаждение. Каждый вдох и выдох. Каждое гитарное соло. Каждый голос. Каждый цветок у шоссе.

Я вспомнила строчку из Мэри Шелли. Из «Франкенштейна». Эта книга для меня стоит на втором месте после «Графа Монте-Кристо». Звучит фраза так: «В моей душе творится что-то такое, чего я не понимаю»[52].

Я сделала радио потише, когда подъехала к белой площади у церкви, там сидела парочка богатых старых хиппи: они улыбались, загорелые, обмотанные ниже пояса в пестрый шелк, сидели в плетеных креслах в открытом кафе, попивая голубые коктейли. Проезжая мимо, я почувствовала их расслабленное удовлетворение, словно оно было моим – оно достигло моего сознания, словно какой-то туман. В дверном проеме стоял старик и, прищурившись, озадаченно смотрел на мир. Я видела, как он играл на этой самой улице ребенком, возможно еще в пятидесятые, толкал по брусчатке крошечный жестяной мотоцикл с коляской под бдительным присмотром полицейского в форме. И никакого веганского кафе не было и в помине.

Выехав из Санта-Гертрудис, я переключилась на волну классической музыки. Radio Clásica. Там играла первая часть концерта Элгара[53] для виолончели в ми-минор. Ее я тоже раньше слышала. Дома я часто слушала классическую музыку, но теперь я чувствовала ее каждой частичкой своей души. Звуки струнных инструментов были подобны приливу, и я плыла по этим волнам – высоко, не чувствуя ни почвы под ногами, ни дна, не видя берега, – меня несло течение чувств, и не за что было удержаться, кроме как за осознание, что я жива.

Я подъехала к маленькой автомастерской, где два работника пытались втиснуть матрас в багажник минивэна, совершенно к такому не предназначенного. Они смеялись, и, минуя их, я ощутила, как их счастье проходит сквозь меня, словно рябь по воде.

На шоссе я увидела бродячую кошку: она шествовала спокойно и неторопливо, понятия не имея ни о каких дорогах. Это было прекрасное, царственное, великолепное существо, и я остановилась, чтобы дать ей пройти.

Но тут мое настроение переменилось.

Я не поняла, как это случилось: я просто сидела за рулем, ждала, пока пройдет кошка, и мне в голову приходили воспоминания, но они не были моими. Целый поток воспоминаний.

Способности – «таланты» – как их ни назови – крепли. От этого кружилась голова. Я чувствовала Кристину. Не в машине, а на пляже, и я чувствовала ее ярость, когда она спорила с мужем, и ее вину, когда дочурка, строившая замок из песка, принялась плакать и ударила по замку, разрушив его до основания.

Затем более свежее воспоминание: я увидела Кристину и женщину в очках с темными непослушными волосами. Они сидели в этой самой машине. Обсуждали строительство гостиницы на Эс-Ведре.

– Кто стоит за этим? – спросила женщина.

Кристина не знала.

– Я их не вижу. Они не здесь.

– Но ты ведь обычно все видишь.

– Это не могу.

За этим последовало новое воспоминание. Я видела ее, Кристину, она общалась с каким-то мужчиной. Лицо я не могла разглядеть. Так же как и лицо мужчины, подкупившего полицейского. Но это был тот же человек. Я в этом уверена.

Я настолько погрузилась в воспоминания, что мне потребовалось время, чтобы понять, что за мной едет фургон и недовольно гудит мне, требуя дать ему дорогу.

Я продолжала вести машину. Пыталась прогнать воспоминания Кристины из своей головы, сосредоточиться на вождении, но это было непросто. И дело не только в Кристине. Информация была повсюду. Я проезжала не просто мимо машин – мимо чувств и мыслей. Любовь, ненависть, безразличие. Я погрузилась в целое море жизни. Проехала мимо полицейских, которые обыскивали автомобиль в поисках чего-нибудь запрещенного, и встревоженный водитель надеялся, что они не станут проверять вентиляцию. Проехала мимо собаки, ощутив ее одиночество. Мимо дерева – и почему-то знала, что на нем 86427 листьев, с той же уверенностью, как и то, что у меня на голове 123210 волос, по большей части седых.

Но постепенно ужас, который я чувствовала, стих.

Я обогнала джип с открытым верхом и узнала девушку за рулем. Я не понимала, откуда во мне это знание – из-за новых талантов или я просто узнала ее по портрету на рекламных щитах. Это определенно была она. Лике. Дочь Кристины. Она сворачивала к большому садовому центру, «Сад Эйвиссы», так что я развернулась и тоже подъехала к нему, прежде чем успела подумать, зачем я это делаю.

Я нашла ее возле разнообразных суккулентов в горшках.

– Привет, – сказала я. – Простите, что отвлекаю. Но вы ведь Лике, верно?

Она была высокой, выше матери, в солнечных очках и длинной куртке, высветленные волосы выбивались из-под берета, лишнего по такой погоде. И в носу было кольцо – теперь я его заметила. А на шее – татуировка в виде слова «Тишина», неожиданного для диджея. У нее были мамины глаза, но более строгие. Она выглядела сильной, крепкой. Но я чувствовала, что это все фасад. Она была хрупкой, как и все мы. Ее разум, однако, выдавал правду: в нем слышались светлая печаль и протест.

Она кивнула. Но ничего не сказала.

Она привыкла, что ее узнают, но, пожалуй, не такие, как я.

– Меня зовут Грейс. Грейс Уинтерс. Я знала вашу маму, хоть и очень давно и недолго.

Печаль теперь показала шипы. Было ясно, что Лике не хочет со мной общаться. Я пожалела, что подошла к ней. Но я уже была здесь. Так что я сказала, что было нужно, так быстро, как только могла.

– Ваша мама оставила мне дом, и я чувствую себя неловко. Понимаете. Как-то это неправильно. У нее ведь есть родственники. А она оставила его мне. И я просто хотела сказать: если вам он когда-нибудь понадобится или вы захотите просто в нем остановиться, он ваш. Или если хотите обсудить это…

– Мы не ладили, – оборвала она меня, коснувшись толстого, великолепного листа денежного дерева. – А у меня есть свой дом. На холмах. Так что все хорошо. Вам не нужно винить себя.

Акцент у нее был странный. На диаграмме Венна[54] он бы оказался на пересечении американского и британского английского, датского и испанского, и еще какого-то неизвестного языка.

Я увидела ее дом на холмах. Я смогла проникнуть в ее мысли, когда она упомянула его. Увидела, как она плавает в бассейне, а ее парень смотрит на нее из гамака.

Тут-то мне и стоило уйти. Прежняя я так бы и сделала, но я была новой, и мне до всего было дело. С этим новым для меня духом исследователя я спросила:

– А почему вы не ладили?

Это был грубый, чересчур личный вопрос, но мне требовалось знать, а в ее голове было слишком много мыслей. Если хочешь попасть куда-то, порой стоит выбрать самую прямую дорогу.

– С ней было трудно.

– У нее были свои убеждения?

– Дело не в убеждениях. И не в том, что она курила. А в том, что все это было слишком реально. Она была одержима.

– Одержима?

Лике выдохнула. Прерывисто. Почти музыкально. А потом выдала все разом.

– Она пережила особый опыт. В океане. И после этого она была словно поглощена им. Не могла больше жить как обычный человек. У меня не получалось говорить с ней: она сразу же начинала рассказывать мне что-то о моем будущем. И почему-то все это подтверждалось, но от этого было только хуже. В смысле, черт, как можно жить, зная все, что случится? Я не хотела этого знать. Я просила ее прекратить. Просила ее жить, как живут чертовы нормальные люди.

– Нормальных людей найти непросто, – ответила я. – Но мне жаль. Должно быть, это было тяжело.

– Наши отношения всегда были непростыми. Она была дрянной матерью. Я заплатила психотерапевту чертовы десять тысяч евро, чтобы прийти к этому выводу. Но с этой дрянью я могу справиться. Я не могу пережить то, что она вечно пыталась мне сказать, что делать, потому что знала будущее, понимаете?

– Это все равно что обнаружить Бога в роли матери. Никто не хочет Бога в роли матери, верно?

– Если ваша мать – Бог, у вас не остается выбора, кроме как стать падшим ангелом. Это было невыносимо. Дело не только в том, что ей не нравилась моя музыка, или чем я зарабатываю, или мой парень, – она воровала то, что делало мою жизнь подлинной. Понимаете, непредсказуемость. И когда она сообщила мне, что отдает дом вам, я согласилась. Я сказала, что мне не нужен ее дрянной домишко, и ей это совсем не понравилось. Она сказала, что помогает организовать протест против застройки Эс-Ведры, была зла, что мне нет до этого дела…

Ее голос был ровным, но в нем росло сожаление.

– Все кончилось плохо…

Ее мысли были как раскаленный очаг, несмотря на безжизненное лицо. У меня промелькнула мысль, не могла ли она причинить вред собственной матери. Я вошла в ее мысли и увидела, как Кристина дает ей пощечину в конце спора. Это было трудно себе представить. Кристина! Мирная, музыкальная Кристина.

– Тяжко. Это был ваш последний разговор?

– Нет.

– По-вашему, ее убили?

– Она это предсказывала. Но сказала, что у нее есть план. У нее всегда был какой-то чертов план! Это последнее, что она мне сказала. Что она исчезнет в лучшем мире, но ей было плевать на тех, кого она оставляет здесь. Ей никогда особенно не было до меня дела. Так что, знаете, я пыталась отвечать взаимностью.

– Она имела в виду небеса? «Лучший мир»?

Она покачала головой.

– Нет. Она говорила про другую планету. Она считала, что сможет оказаться на другой планете.

Лике сделала большие глаза, и я почувствовала ее мысль. Мысль была проста: «Я знаю, что все это безумие».

Она отвернулась от меня. Поставила цветок в тележку. Она хотела, чтобы я ушла.

– Простите, что вмешалась.

Тогда она смягчилась. Словно солнце засветило сквозь листья.

– Ничего.

И в моей голове возникло знание, твердое как камень, я знала, что оно – правда. Мне требовалось поделиться им.

– Ваша мама любила вас.

– Да. Знаю. Вас она тоже любила.

Я рассмеялась – мне это показалось смешным.

– Она меня почти не знала.

– Она много говорила про вас. Когда я была маленькой. Она говорила, вы спасли ей жизнь.

Я покачала головой.

– Я просто составила ей компанию.

Лике улыбнулась невероятно сложной улыбкой.

– Порой этого достаточно.

– Конечно. Да. Прощайте.

И когда я уже уходила, она снова заговорила.

– Она дала вам дом неспроста. Она вас наняла. Это ловушка. Вы – ее заместительница. Но только не становитесь ею, ладно?

– Постараюсь изо всех сил.

– И не знаю, любите ли вы музыку техно и диджеев, но, если захотите послушать, я могу записать вас в список гостей в «Амнезию» на завтра.

Мне понравилось, как она общалась со мной, не замечая мой возраст и внешность. Она была редким человеком. Человеком без предрассудков.

– Карл Кокс, Амели Ленс, Адам Бейер, Пако Осуна – все они отличные диджеи. Это будет лучшая ночь лета. Я дам вам пару гостевых мест. Грейс Уинтерс плюс двое.

Я подумала о танцах. Не слишком-то неприятная мысль. Я понятия не имела, как одеваются люди в «Амнезии». Подумала, сойдут ли мои слаксы из «Марка и Спенсера» и вышитая блуза.

И по какой-то неведомой причине я, твоя учительница математики на пенсии, сказала:

– Ах. Спасибо. Это будет чудесно!

Я подъехала к Кала-д'Ору. Остановилась на пыльной парковке, миновала табличку возле ресторана, на которой значилось: «ПРОСИМ НЕ ОСТАВЛЯТЬ ЦЕННЫЕ ВЕЩИ В МАШИНЕ, ИХ МОГУТ УКРАСТЬ».

Дошла до «Атлантис Скуба», поискала Альберто, но его там не было. Был только черно-белый рогатый козел, Нострадамус.

Он стоял перед лачугой «Атлантис Скуба», жевал овес из миски на рыжей земляной тропе. Альберто был прав, сказав, что Нострадамус – мизантроп. Эта его мизантропия ударила в меня вместе с мускусным запахом.

Я испугалась, осознав, что понимаю его. Козлиные мысли трудно перевести на человечий язык. Но я бы сказала, что его нотка мизантропии – это не просто ворчливость, а, скорее, потешная ворчливость. Козлы вечно смотрят на все под своим углом. Они будто бы не вписываются в нашу жизнь, но продолжают жить как ни в чем не бывало. Альберто назвал его Нострадамусом, поняла я, в ироническом ключе. Козлам нет дела до будущего. Будущее и прошлое им безразлично. Они вечно пребывают в недовольстве настоящим. Я оставила его есть овес и пошла к пляжу, села одетая на песок возле одного из ресторанов.

Куда бы я ни бросила взгляд, я видела людей и читала их мысли и эмоции. Я пожалела, что Карла нет рядом, чтобы рассказать ему обо всем этом. Одна из причин, почему приятно быть не одной. Наши спутники – амортизаторы опыта безумия. А мой опыт был безумнее некуда.

Мальчик играл в песке и гадал, кто победит в битве: пятьсот кошек или один тигр. Его мать мечтала о молодом человеке, который шел мимо по песку, пока ее муж пытался сосредоточиться на чтении триллера. Агент ЦРУ в бегах планировал убить президента США.

Я посмотрела на Эс-Ведру и ее младшую сестру, островок Эс-Ведранель. Большая скала нависала над маленькой, как заботливый родитель.

Я пригляделась к воде возле островков.

И поскольку мой разум был теперь почти всеведущ, лишь море оставалось для меня почти непознаваемым. Оно все еще хранило свою тайну, и было приятно разглядывать его. Оно единственное было больше моих мыслей.

Сидя на песке, я позволила себе тихонько фыркнуть при мысли о том, насколько – до смешного – невероятной стала моя жизнь. А может, она всегда была невероятной. Может, это-то как раз и смешно: как мы не замечаем невероятность нашей жизни, пока вращаемся в космосе на этом камне. Мы возникаем из ничего, так же как и вся вселенная, и вот они мы – невероятное нечто, появившееся из бездны. Невероятная жизнь. Счастливая случайность, которой стоит дорожить.

Я сидела очень близко к одному из ресторанов и вскоре отвлеклась на беседы обедающих посетителей – ручей, бормочущий на разных языках, перекрывавших друг друга. Я расслышала два пожилых голоса и тут же узнала пару из самолета. Это они изучали путеводитель по тропам Ибицы. Они ели тушеную рыбу возле аквариума с омарами, планировали вечерний поход к соседнему римскому поселению.

Старушка читала путеводитель. И хотя они не обращались друг к другу по имени, я знала, как их зовут. Это были Олив и Майкл из деревни в Котсуолдсе[55]. Они жили вместе с молодости, и Олив старалась не думать о результатах биопсии, которые ждали Майкла по возвращении домой. Майкл тоже старался о них не думать, но у него было плохое предчувствие, поэтому он пытался держаться, и я чувствовала его усталость. Я видела их любовь: она была цвета жженого апельсина, закатного солнца, теплого и прекрасного, садившегося за горизонт. «Может, я это все себе придумала», – возникла у меня мысль. Да. Может, я это все вообразила. Но если это лишь мое воображение, почему мне удается предсказывать? Так же, как машины. Каждую следующую фразу. Когда подойдет официант. Я вижу официанта прежде, чем обернуться к нему. Если это мое воображение, весь мир оказывается придуманным.

Это новое чувство, по правде, очень пугало. Я попыталась снова сосредоточиться на море, но услышала выстрел. Очень слабый и далекий, и никто больше его не заметил. У меня желудок сжался. Я увидела катер за катамаранами. Всего лишь белую точку вдалеке, возле скалы Эс-Ведра. Но я увидела его отчетливее. Я видела его так же четко, как если бы он качался на волнах прямо у берега. Это было маленькое судно с надписью «Восьмое чудо» на борту. Я вспомнила билборд у дороги возле дома. Отель «Восьмое чудо» в Кала-Льонге, в милях отсюда.

На палубе стоял человек. Невооруженным глазом разглядеть его было почти невозможно. Все равно что увидеть отдельный волосок на чьей-то голове вдалеке.

Но я видела его, не видя. Так же, как мы видим воспоминания. Это было воспоминание о том, что происходило в настоящем и не со мной. Он щурился на ярком солнце, глядя в прицел винтовки на козла, который стоял у крутого обрыва известковой скалы, той самой загадочной Эс-Ведры. Козел был иного окраса, чем Нострадамус. Коричнево-белый, а не черно-белый, и рога у него были поменьше. Человек видел в телескопический прицел, что козел смотрит прямо на катер. Животное только что видело, как погибла его товарка, и понимало, что происходит.

Человека звали Николау. Он был очень расстроен. Он гадал, как к этому отнесется его девушка. Не то чтобы он собирался ей об этом рассказывать. В конце концов, ему был дан строжайший приказ никому об этом не сообщать.

Николау читал где-то в интернете, что козы – очень умные животные, способны узнавать человеческие лица и различать их выражения. Он надеялся, что находится достаточно далеко и его лица не видно. Он не хотел стрелять, но работодатель хорошо заплатил, и действия были санкционированы местным правительством. Они должны были очистить скалу от животных. Неясно зачем, начальник ему этого не объяснил. Очевидно, ради строительства, хотя как можно построить гостиницу на такой крутой скале, он тоже не понимал. И вот, ощутив на плече руку своего напарника Уго, он знал, что сейчас сделает.

И я тоже, как ни странно, сидя одна на переполненном пляже, знала, что он собирается сделать. И по какой-то причине я не могла этого допустить. Потому что, зная о его чувствах, я также знала, что чувствует козел. Он горюет о своей подруге. Это было похоже на пульсирующую тьму. Я закрыла глаза, будто готовясь загадать желание.

И тут же оказалась в голове Николау. Я не только видела все, я управляла им.

Он задержал дыхание, положил палец на курок. Пытался нажать на него, но не смог. Он подумал, что-то не так с винтовкой. Проверил, не стоит ли предохранитель, но нет. Попробовал снова, и на этот раз понял, что дело не в оружии.

Другой человек, Уго, смеялся над ним. Он спрашивал, в чем проблема.

Уго покачал головой и взял винтовку, и это оказалось сложнее. Я не смогла залезть к нему в голову. Он был как закрытая дверь.

«Не делай этого, – сказала я ему голосом его совести. – Не жми на курок. Сохрани козлу жизнь».

Он моргал и моргал, отмахиваясь от меня, выгоняя меня из своей головы, смущенный тем, что внезапно испытывает какие-то трудности. Но я отвлеклась. Возле меня заплакал малыш, потому что сестренка пнула его замок из песка.

И тут раздался выстрел. И даже если бы я обладала лучшим зрением в мире, я не могла бы это увидеть, потому что все случилось на другой стороне Эс-Ведры. И все же я это видела, отчетливей в своей голове, чем этот пляж и разрушенный замок. Козел упал с утеса, быстро и тяжело, еще дважды ударился о камень, прежде чем исчезнуть в море.

Я снова почувствовала, как сжался мой желудок.

А Уго в запоздалом раскаянии лишь задержал взгляд на поверхности воды.

Я сидела и злилась на себя. Я пыталась предотвратить убийство животного, но не смогла. И, разглядывая разрушенный замок, снова начала слышать голоса из ресторана. Я слышала речь на испанском, каталанском, английском, нидерландском, чувствовала мысли посетителей, их воспоминания, будто каждое слово было мыслью в обертке, которую я тут же разворачивала. Но был один голос, один разум, который выделялся среди остальных. Это был резкий, нервный британец. Мысли его тоже были грубыми, я слышала, как они долетают до меня, словно дым.

– Извините, – говорил мужской голос в двух столиках от пары из Котсуолдса. – Мы обнаружили это в нашей паэлье.

Официант смущенно посмотрел на него. Мужчина пристально глядел в ответ.

– Это волос, – объяснил мужчина (я почувствовала, что его зовут Брайан), и он держал волос так, словно тот был историческим артефактом, только что выдернутым из погребального склепа Клеопатры. – Взгляните, это не наш волос.

Брайан не собирался отступать, так же как не отступил, когда сокращал сотрудников в своей страховой компании дома в Лондоне.

– Ох, сэр, мне так жаль. Я сообщу на кухню.

Официанта, который говорил с ним, звали Висенте. Он был печален. В нем чувствовалась тоска по дому, она была с ним еще до того, как он переехал в Испанию из Эквадора. Неспособность где-то закрепиться. Я закрыла глаза и увидела его свежее воспоминание, вчерашнего дня, когда он сидел на своей кухне в Кала-Бассе, на западе острова, и далекий шум стройки доносился из окна, а он читал письмо от хозяйки квартиры, в котором она сообщала, что продает это здание туристической компании и ему придется искать новое жилье. Я знала обо всем этом еще до того, как успела обернуться и увидеть его высокую худощавую фигуру, склонившуюся в полупоклоне – так придворный кланяется королю-тирану.

– Мы не сможем это есть. Мы не будем за это платить.

– Разумеется. Мне очень жаль.

– Боюсь, этого недостаточно.

Висенте молча смотрел на него какое-то время. Это взбесило Брайана. Его челюсти сжались, он был зол, но это была странная ярость, она выглядела как пурпурное облако в моей голове, облако тщеславия и превосходства, желания ранить.

– Вы меня слышите?

Жена Брайана сдерживала рукой его руку, пока он размахивал вилкой. Я пыталась проникнуть в его разум, но это было все равно что пытаться разглядеть человека в глубокой тени.

– Да, разумеется. Я сообщу на кухню и…

– И что?

Я ощутила гнев. Он поднялся в моей голове, как ветер, и обычно – прежде – эта эмоция не находила во мне выхода. Она просто крутилась, взметая опавшие листья. Но, конечно же, теперь во мне не было ничего обычного. Мой разум теперь словно обладал своим телом, и, так же как тела могут передвигаться в физическом пространстве, мой разум внезапно смог быстро переместиться, не замечая препятствий, как ветер не замечает светофоры и фары машин. Иными словами, информация, которую я получала, не только воспринималась мною. Я могла ею управлять. Могла действовать против нее. Энергия желания теперь обладала особой силой.

И пока Брайан разглагольствовал, размахивая вилкой перед носом несчастного официанта: о том, что он хочет видеть управляющего, о правилах гигиены и здоровья, об отказе платить за весь обед, о том, что он оставит плохой отзыв с одной звездой на TripAdvisor, о том, что Висенте следует стыдиться того, что он работает в таком месте, – во мне формировалось желание.

Желание было таким: «Заткнись, Брайан».

Это было очень настойчивое желание. «Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, Брайан, просто заткнись».

– Я имею в виду, – говорил Брайан, пока я видела лишь пурпур перед своим внутренним взором, – что это неправильно. Совершенно нечестно. Ожидать, что люди будут платить чертовы семнадцать евро за…

И тут все закончилось. Пурпур сменился голубым океаном. Брайан перестал говорить. Я не могу описать, как это было изумительно. Мои мысли проявили себя в реальности. Внутреннее становилось внешним с такой легкостью!

Его губы сомкнулись. Он пытался говорить, но не мог. Он начал странно кряхтеть, будто у него был тяжелый запор.

– Брайан? – позвала его жена. – Брайан, с тобой все хорошо? Брайан?

Шарлотта. Ее звали Шарлотта. Это знание пришло ко мне среди всей суматохи, которую я и устроила.

Но Брайану было нехорошо, потому что вилка, которую он держал в руке, казалось, обрела собственную волю. Он, похоже, боролся с ней так же, как боролся со своей немотой. Она была живой. И действовала против него.

Я тогда еще ничего не знала про телекинез. Не знала, что железо особенно податливый материал для телекинеза, а поскольку в сплаве нержавеющей стали содержится преимущественно железо, таким легким предметом, как столовый прибор, вилка, очень просто управлять. Это было неожиданно. Вилка, которой он махал перед официантом, теперь впилась, оставаясь в его руке, в его бедро.

«О нет! Бедняжка Брайан!»

И все в ресторане перестали пить вино, макать хлеб в айоли и уставились на него.

Шарлотта испытывала странную смесь шока, заботы и злости.

– Брайан, какого черта ты творишь?

И тут я расслабилась. И Брайан тоже расслабился, его рот разжался, открылся в вопле, и он уставился на вилку, торчащую из его ноги.

– Че-е-е-ерт, – произнес он.

И пока он орал от боли, я вопила про себя, наблюдая Брайана ребенком. Как он упал в крапиву. Нет. Нет, его туда бросили. Я видела, что другие дети смеялись над ним, пока он пытался подняться, издевались, и когда я увидела это, вилка вылетела из его ноги, упала на пол, и жена Брайана с официантом пытались успокоить его. Я почувствовала себя виноватой. Но потом отвлеклась на другое. Я испытала жуткий страх, клаустрофобию, муку. И поняла, что они тоже не мои. И не Брайана, и не официанта.

Чувства исходили из аквариума с омарами.

Ужас копился внутри меня, сердце билось сильнее, дышать стало очень трудно. Как-то я слушала передачу по радио о ракообразных, в том числе об омарах: они чувствуют боль и ищут, где укрыться, когда им страшно.

Я только раз испытывала чувство такой силы – когда склонилась над асфальтом на Рэгби-роуд, воя и молясь в надежде, что Дэниел еще жив.

Я выпрямилась и пошла по песку к машине, но чувства этих существ в аквариуме становились невыносимыми. Омары испытывали панику с трагическим предчувствием конца. У них есть фермент, который защищает их ДНК. Теломераза, так он называется. Не знаю, откуда я это знала, но знала. А главное, я прочувствовала их трагедию. Эти существа не стареют. Они могли бы быть бессмертными, если бы мы им это позволили. Они не ослабевают естественным путем. И мы воруем их вечность, а никто не хочет, чтобы у него крали вечность. Они хотели свободы. И я хотела, чтобы они были свободны. Я ощутила их стремление, их бессилие. Эти чувства переполняли меня, и я развернулась и пошла к ресторану. Встала на тропинке между верандой и пляжем, глядя на омаров в аквариуме в каком-то трансе. Должно быть, выглядела я безумицей.

Эти чувства копились, копились, росли и росли. Затем стекло треснуло и разбилось. Поток воды с осколками стекла и дюжиной омаров, внезапно оживившихся, выплеснулся на кафельный пол.

Посетители, и так уже взволнованные происшествием с Брайаном и вилкой, теперь испытали сильнейший шок. Они повскакивали с мест, некоторые даже забрались на стулья, чтобы спастись от омаров.

А ракообразные побрели на своих длинных ногах через весь этот хаос к пляжу. Их клешни сами освободились от резинок, они дико шевелили усами. И все они спокойно миновали официантов, которые были заняты Брайаном и рыдающими детьми, попутно пытаясь привести в порядок свой расчудесный прибрежный ресторан. Я увидела омаров именно так, как прежде в своем видении – бегущими по песку.

«Что я натворила?» – подумала я, выйдя из транса.

– Слишком много, – раздался голос позади меня. Я обернулась и увидела Альберто, он стоял рядом на дорожке. В коротких джинсовых шортах, с улыбкой старого черта. – А теперь, – сказал он, глядя, как омар улепетывает по пляжу. – Прошу. Идите за мной. И на этот раз без вопросов.

А я как раз собиралась задать один, но он уже уходил прочь.

– Чепуха, – сказала я. Мы сидели в «фиате». Я следовала хаотическим движениям рук Альберто – так он показывал дорогу. Однако, похоже, я понимала все, могла вместить в себе весь пейзаж, едва взглянув на него. Природа ликовала, куда ни кинь взор, но я пребывала в ужасе. – Чушь это все.

– И все же, – говорил Альберто, похлопывая себя по волосатой груди, едва скрытой рубашкой, – Это не чушь.

– Мне это не нужно, – отвечала я. – Не нужны мне эти способности. Почему я так себя чувствую? Два дня назад я была все равно что мертвой. Пустой. Ничего не чувствовала. А теперь все наоборот. Я чувствую все. И я не спала этой ночью.

– Да, это обычный побочный эффект. Я спал не больше часа за ночь последние пятнадцать лет. А часто вообще не сплю. Кристина спала минут десять за ночь. Мы теперь как дельфины.

– Дельфины?

– Да. Дельфины. Я их раньше изучал. Дело в том, что мозг дельфинов разделен надвое. Одна половина спит, пока другая бодрствует. Однополушарный медленноволновой сон. Вообще-то, почти все морские млекопитающие так умеют. А люди – главные сони среди млекопитающих. Слоны и жирафы почти не спят. Но не о чем волноваться. По сути, вы просто продлили бодрствование в своей жизни на треть. Это ведь хорошо?

– Вы не думаете, что стоило предупредить меня об этом? Заранее?

– Я был весьма четок. Я предупреждал вас. Я помню.

И я тоже вспомнила. Ну разумеется. Я ведь помнила все. Его голос эхом отозвался в моей голове.

«Если хотите остаться нормальным человеком, уходите прямо сейчас. Потому что это будет необычный опыт».

Я нахмурилась.

– Это было чертовски туманно. Звучало как бессодержательная реклама. Нужно было объяснить.

– О, и вы бы в это поверили?

Я уставилась на обтрепанные края его джинсовых шортов. Усомнилась, что их когда-либо стирали в машинке. Я чувствовала их запах. Альберто Рибас вонял. Это был нехилый букетище: он пах мускусом, морской водой, нечищеными зубами, козлом, потом – и все это полировалось легкой ноткой «Гавайского тропика» (что тоже Альберто не шло, поскольку его образ колебался между диким пещерным человеком и пиратом). Я пыталась не замечать запах. Что весьма непросто, когда твои чувства буквально сверхъестественной силы, а сама ты заточена в «Фиат-Панду», в которой едва фурычит кондиционер.

– Не знаю, чему бы я поверила, – огрызнулась я. Но я знала, что он прав. Знала, что ничему этому не поверила бы.

– Это ведь не случайно. Все это неспроста. La Presencia приходит к человеку не просто так. Когда я впервые встретился с ним, я был старым пьянчугой. У меня было столько проблем после смерти Джулии, моей жены, и Присутствие помогло мне. Оно подарило мне смысл оставаться трезвым. Поэтому я всегда ношу это с собой. – Он вытащил из кармана шортов бутылочку из-под рома, полную морской воды. Но вода была непростая. Я различала легкое свечение. – Это от La Presencia. У Кристины такая же вода в банке из-под оливок. Она хотела всегда быть рядом с ним. Рядом с La Presencia. Рядом с этими загадочными фотонами. Оно чувствует, когда я слабею. Светится и дает мне силы. Видите, все это не случайно. Вы приехали сюда, встретились со мной, нырнули. Присутствие хотело вас. Кристина хотела. Эти изменения помогут вам. Таланты. Вы ведь набираете силу? Способности крепнут в течение нескольких дней. Скоро вы сможете ими управлять. Я говорил вам, что так будет. Помните? В больнице. И кстати, люди, которых касается La Presencia, получают разные способности, так что мне нужно спросить… Какие появились у вас? Экстрасенсорика? Телепатия? Телекинез? Ясновидение? Предвидение?

Эти слова были просто нелепы. А правда – еще более нелепой. Я вспомнила омара. Я видела его прежде, чем все произошло.

– Да, да, да и, думаю, да.

– Все эти навыки неуникальны, – заявил Альберто. – У всех на Земле они есть. Ну, понимаете, когда кто-то встречает знакомого на улице и говорит: «Как раз о тебе думал». La precognición… предвидение. Бывает. Постоянно. Или когда мы чувствуем, что кто-то смотрит на нас в окно, еще до того, как увидим этого человека. Телепатия. Постоянно встречается. Всякий раз, когда у нас бывает дежавю. Каждый раз, когда мы думаем о каком-то слове и тут-то его и произносят по радио. Все это не просто совпадения. Знаете Юнга?

– Психиатра? Да.

– Что ж, он говорил о la coincidencia significative – «смысловых совпадениях». Психиатрическое сообщество не было готово к этому, но он постоянно наблюдал этот феномен у своих пациентов. La actividad paranormal es normal[56]. Мы добавляем приставку «пара», потому как нам неловко из-за того, что мы не понимаем сами себя. Вот что происходит: с La Presencia все эти способности раскрываются, усиливаются. С Присутствием мы становимся собой.

– Хм, – пробурчала я в сомнении. – А как насчет телекинеза? Хотите сказать, что большинство людей двигает предметы силой мысли?

– Нет. Es verdad. Тут вы правы. Телекинез не так распространен. Но все равно он встречается, например, когда желание очень сильное, а предмет маленький. Отец, который хочет, чтобы его слабенький ребенок задул свечу на торте, усиливает его дыхание, если хочет этого достаточно сильно… Телекинез… тоже здесь.

Он постучал по своей голове.

– Он в каждом. И в вас тоже, в вас он теперь ожил. Человеческий разум – как океанские глубины. Марианская впадина. И La Presencia ее освещает.

«Это нелепо», – подумала я про себя. Хотя, разумеется, думала я не только про себя.

– Да, согласен, – отозвался Альберто. – Правда. Это и впрямь нелепо. Как и многое, что казалось таковым людям в прошлом. Что Земля вращается вокруг Солнца. Что животные обладают интеллектом. Но всему есть научное объяснение.

И он начал подводить под это серьезную научную базу.

Он рассказал мне об исследовании Корнеллского университета 2011 года, которое показало, что предвидение и телепатия измеримы в лабораторных условиях. Рассказал, что люди, по сути, телепатические существа и наши молчаливые мысли не ограничены нашей черепной коробкой, как свет не ограничен лампочкой. Рассказал, что научное сообщество все еще живет в веке Аристотеля, что до сих пор считается кощунством подвергать сомнению старомодные идеи причины и следствия, особенно в отношении времени. Он говорил о квантовой физике и квантовой запутанности. Говорил о ретрокаузации – что будущее взаимодействует с прошлым так же, как прошлое влияет на будущее. Говорил о фотонах – частицах света, – которые известны своим неподчинением ранее обозначенным правилам пространства и времени. О том, что свет по сути своей вне времени. Что в нашем теле тоже есть эти частицы. Наши тела создают внутренний свет. Биофотоны. И биолюминесцентные фотоны La Presencia взаимодействуют с биолюминесцентными фотонами внутри нас, потому что свет проходит насквозь, проникает во все. И, запуская поразительно сложный гормональный ответ и передачу биологической информации, эти новые фотоны раскрывают наш потенциал. И это проявляется по-разному в зависимости от человека, но чаще всего помогает увидеть скрытое. Чужие мысли, будущее, удовольствия, ощущения, которые прежде были сокрыты или заблокированы.

– И когда это происходит, amiga mía[57], вас встречает прекрасный новый мир.

Его самодовольный тон меня раздражал. А может, дело было в жаре и духоте в машине или в том, что мой взгляд на реальность подвергался сомнениям. Нет. Думаю, все-таки первое.

– Знаете, откуда возникла фраза «прекрасный новый мир»? – спросила я.

– Да. Конечно. Олдос Хаксли. Идол хиппи.

Я покачала головой.

– Уильям Шекспир. В «Буре». Пьесе о безумном манипуляторе на волшебном острове, который обожает звук собственного голоса и навлекает на всех уйму неприятностей из-за своей обиды на людей.

– Muy bien[58], – отозвался Альберто, теребя седые волосы на груди. – Muy bien. Это я. Безумный… манипулятор… слыхал и похуже. – Тут он указал на поворот. – Туда, – сказал он. – A la derecha[59]. К Эс-Кубельс.

– Куда мы едем? – спросила я.

– В церковь, – ответил он с улыбкой. – Так что лучше будьте паинькой.

Лишь дважды за мою жизнь у меня возникало острое желание залепить пощечину. И оба раза – Альберто Рибасу.

Пусть у меня нет возможности наброситься на Альберто, но, пожалуй, стоит попробовать найти его слабое место. Я пыталась проникнуть в его разум, но далеко не зашла. По сути, он был практически нечитаем, как и при первой нашей встрече. Я все еще не могла узнать его возраст, что он любит, чего боится, о чем вспоминает. Единственное, и это убедило меня довериться ему хотя бы чуть-чуть, я смогла уловить нежную грусть, которую он не показывал напрямую. Не виноватую грусть, но что-то более экзистенциальное. Такое длящееся переживание скорби исходило от него, которое я воспринимала в приглушенных оттенках серого и зеленого, как вареная капуста, и которое так сильно противоречило его вечной улыбке на загорелом лице с бородой Зевса!

Так что, не достигнув успеха с чтением мыслей, я перешла к вопросам. Самый очевидный вопрос звучал так:

– Зачем мы едем в церковь?

Дорога извивалась, узкая и пустая. Мы проехали одинокий тапас-бар, возле которого никого не было.

– Очень важное исследование. Вы поможете нам понять.

– Что именно?

– La Presencia.

– Не хочу я понимать La Presencia! Не хочу втыкать вилки в людей. – Я подумала о полупризрачных существах, похожих на акварели. – Не хочу быть наполовину саласийкой. Не хочу быть героем омаров. Я хочу понять, что случилось с моей подругой.

– Это одно и то же. Поняв La Presencia, вы поймете, что случилось с подругой.

– Так оно ее убило? Эта сфера в океане убила ее? И вы отправили меня туда, чтобы она и меня прикончила?

Альберто вздохнул, как скрипучая дверь.

– Я не хотел убивать вас, Грейс. Порой вы меня ужасно бесите, это верно, но я не хотел вас убивать. La Presencia потянулось к вам не для того, чтобы вам навредить. La Presencia стремится помогать, и ему тоже нужна помощь. Оно завербовало вас, как Кристина и ожидала.

– Сколько еще людей входили с ним в контакт?

– Я проверял… ради книги… «La vida imposible»… Спрашивал многих… читал свидетельства… Считается, что очень немного. Помимо меня, вас и Кристины, мы знаем всего пару случаев. В тридцатые годы тут жил рыбак по имени Хуан Бонанова. Как вы увидите, была встреча в девятнадцатом веке. И уже на нашем веку, был случай сорок лет назад, но там было иное…

– В смысле – иное?

– Для начала, это было при свете дня. Единственный случай, когда La Presencia видели при свете дня. И это был не взрослый. А ребенок. Английский мальчик. Он приехал сюда на отдых. Чуть не утонул. Заплыл слишком далеко от берега, и никто не мог до него добраться. Отец заметил, когда было слишком поздно. Он начал тонуть. Пробыл под водой семь минут. Он умер, по сути…

Я подумала о Дэниеле. Как он неподвижно лежал на асфальте. Вспомнила красный велосипед и его кровь.

– И что было дальше?

– Свет, – ответил Альберто. – О нем вспоминали свидетели. Включая отца мальчика. Они видели светящийся круг голубого света под водой. А потом, через семь минут, мальчик всплыл на поверхность. Он был жив.

– И что стало с мальчиком?

Альберто пожал плечами.

– Вернулся в Англию. И какие бы таланты ему ни передались, он держит их в тайне… Но это совершенно иная ситуация. Вы избранная, Грейс. Вы не находились в опасности.

Я вздохнула.

– Все равно не понимаю, зачем нам надо в церковь.

– В церкви хранится манускрипт. Уникальный. Авторства Франсиско Палау. Это очень важный человек. Он был священником и… – Альберто изобразил капюшон, пока подыскивал слово. – И монахом… жившим на острове, и он часто проводил время в пещере на Эс-Ведре…

Дорога стала ухабистой, я замедлилась. Шины шуршали по красной земле и камням. Я вспомнила Розеллу в продуктовом, как она рассказывала мне про отшельника: «Много лет назад там жил отшельник. В пещере. Благочестивый человек. Священник. Он писал, что видел свет, который исходил из воды. Свет, озарявший все море».

Альберто улыбнулся. Он понял, что я связала одно с другим. Щербинка в его зубах была как вход в загадочную пещеру. А затем мы остановились, и он указал вперед, на великолепную белую кубическую церковь.

– Mira[60], Грейс. Мы прибыли. Разве она не прекрасна?

И правда.

Церковь в Эс-Кубельс была геометрически идеальна. С аккуратными пилястрами по бокам кубического здания, побеленная так чисто, что слепило глаза. Крайне простая постройка на крутом берегу над морем, она успокаивала и навевала мысли о чем-то большем – я часами могла бы любоваться ею под вечерним солнцем.

Когда я вышла из машины, Альберто направился к кустам.

– Мне очень нужно, как это сказать по-английски… осушить свою анаконду.

Я отвернулась от него.

– Никто так не говорит. Ни единый человек.

– Напоить хорька, ну вы поняли? – продолжил он, ничуть не смутившись.

Он был так близок к животному, как только может быть мужчина. Помочившись, он вышел из кустов и присоединился ко мне на пыльной тропе.

Прежде чем мы достигли дверей церкви, я заметила под ногами ящерку. Она замерла, как умеют замирать ящерицы, и я ощутила ее парадоксальное состояние ума. Так же как в одних языках есть слова, которых нет в других, некоторые виды животных обладают эмоциями, которые людям совсем незнакомы. Ящерка, например, будто бы постоянно пребывает одновременно в состоянии настороженности и глубокой расслабленности, в полном единении с окружением, одновременно в ужасе от всего этого и в тихой любви к миру.

«Ты приближаешься, – сказала она мне загадочно. – Ты почти прибыла».

– Видите? – подтвердил Альберто. – Вы теперь понимаете мысли животных. Это ведь дар?

– И все же, мистер Рибас, я все еще не могу читать ваши мысли. Не странно ли это? Вам есть что скрывать, больше, чем рептилии?

– Боже, вы говорите это так, будто сравнение с рептилией – это оскорбление. Рептилии – самые искренние, благородные, чистейшие из всех существ. Они полны древней мудрости. Они понимают, каково это – быть. Когда они говорят вам что-то, они имеют в виду сразу множество подтекстов. Их мысли точнее хайку. Они…

Он стоял там довольно долго, на раскаленной пыльной земле, на самом пекле, и читал мне лекцию о ящерицах, его акцент колебался от испанского к американскому и британскому английскому, свойственному только Альберто. Но никакое экстрасенсорное восприятие не могло удержать мое внимание на том, что он говорил. Так что я уставилась в пространство. Смотрела за край утеса, поросшего можжевеловыми кустами, на море с его загадками. Наконец поток слов иссяк, и Альберто снова двинулся вперед.

Я знала, что дверь закрыта, еще даже не коснувшись ее. Сказала ему об этом.

– Закрыто.

Наверно, он тоже об этом знал. Нахмурился, глядя на дверь. Прямо прожигал ее взглядом. Я поняла, к своему восторгу, что он пытается – очень старается! – открыть дверь силой мысли.

– Слушайте, – пробормотал он, – раньше я легко открывал замки. Но недавно этот талант начал угасать. – Он глядел робко. Будто хотел мне в чем-то признаться. – Оно делает нас сильнее, но это не навсегда. Оно не делает нас бессмертными. – Крошечная трещинка в его защите. Я почти могла заглянуть в его душу, на чуть-чуть. Он вздохнул. Переключился. – Но поверьте мне, это самая важная часть исследования, и вы – единственный человек, способный его провести, так что нам нужно открыть дверь…

– Так я здесь ради вашего исследования?

– Да, – ответил он. Затем задумался. Нахмурился. Разозлился на себя. Скривил лицо, и не только от солнца. – Нет. Исследование важно, конечно. Потому что La Presencia важно. Но нет смысла объяснять вам это, потому что вы даже не знаете, что знаю я.

– Но вы говорили, что мне уже пора бы знать. Что я узнаю обо всем, что случилось с Кристиной. По этой-то причине я и пришла к вам на пляж в полночь.

Он выпятил нижнюю губу.

– Ох. Неужели? Я-то думал, это все мое очарование.

– Довольно смешно, но нет.

– Ох.

Он так приуныл, что мне почти стало его жаль. Почти.

– Я отправилась нырять, потому что хотела ответов. Вы мне их обещали. А все, что у меня до сих пор есть, это «исчезла в море»…

– Я думал, что это вам все объяснит, – ответил он. – La Presencia.

Он посмотрел на часы.

– Нужно спешить. Нам нужно уйти отсюда прежде, чем начнется служба. – Он отмахнулся от назойливого комара. – Послушайте, да, я вас использую, Грейс. Использую. Признаю это. У вас невероятный дар, и вы способны помочь. Кристина не могла проникнуть в разум мертвого, Франсиско Палау, но вы, возможно…

– Поэтому она погибла? Она была вам больше не нужна? Не могла помочь вам в исследовании?

Он взбесился. Оскалился, как наш старый померанский шпиц, Бернард, всякий раз, когда мы пристегивали его на поводок.

– Вы очень глупая, – проворчал он.

– Да, – ответила я. – И я прекрасно это знаю. Я самая глупая женщина в мире. Иначе я бы ни за что не пришла к вам в поисках ответов.

Я так рассердилась, что направилась прочь. С тобой такое бывало? Ты злился настолько, что уходил от собеседника? А развернувшись, уже нужно уходить по-настоящему, даже если и предпочел бы остаться и сделать глубокий вдох. Потому что идти некуда, разве что к краю обрыва или к перегретой машине, из которой ты рад был выйти.

– Вы же математичка. Вам ведь нужны ответы?

– Да. Мне нужны настоящие ответы.

Скорее камни закровоточат, чем Альберто выдаст ответ. Но я почувствовала, что он собирается с духом. Так что осталась стоять спиной к нему, глядя на море и кустарник.

– Кристина исчезла в океане в безлунную ночь. Знаете, кто еще так же исчез? Франсиско Палау… И там три сотни страниц, исписанных его рукой, в этой церкви. И да, я хочу узнать о La Presencia. Конечно, хочу. Но исследование La Presencia – это одновременно расследование того, что случилось с Кристиной. А теперь умоляю. Если можете освобождать омаров, и замки открывать можете. Давайте войдем.

Внутри было прохладно. Пол выложен глазурованной плиткой. Квадраты, наклоненные на сорок пять градусов, становились ромбами. Аккуратные скамьи на большом расстоянии друг от друга стояли вдоль нефа, разделенные широким проходом. Здесь было так спокойно, и я пожалела, что не бывала в церкви чаще в последние годы.

Думаю, я разыгрывала из себя неприступную. С Богом, я имею в виду. Хотела, чтобы Он достучался до меня. Доказал, что Он есть. Но теперь я понимаю, что так это не работает. Мы создаем собственную веру так же, как свои истории. Мы верим в то, во что хотим верить, но это требует усилий.

– Я приходил сюда ребенком, – сказал Альберто. – Моя мать была очень набожной. Я присутствовал на службах во всех церквях острова. Но чаще всего мы ходили в церковь в Санта-Агнес-де-Корона. В нашей деревне. Мы жили через дорогу от нее. У меня была ручная жаба. Пятнистая балеарская зеленая жаба. Самец. Я звал его Эль-Капитан. Брал его повсюду с собой. В кармане.

– Бедная жаба, – заметила я.

– Sí. Es verdad. После я общался с жабами, и они не любят проповеди. Как и карманы.

– А вы набожный? – спросила я его.

– Думаю, да. Но я верю, что если бог есть, то к нему приходят не через церковь. А через океан или лес. Я много узнал от жабы.

Я поцокала языком с высоты своего католического воспитания.

– А я люблю церкви, – сказала я. – В них обычно царят тишина, молчание и серьезность. Можно что-то узнать и здесь.

Помимо большой красивой иконы Христа над алтарем, церковь была проста, минималистична, и нам не потребовалось много времени, чтобы найти манускрипт. В стеклянном ящике, рядом с купелью со святой водой, у входа. В ящике была только рукопись. Разумеется, он был закрыт, но я открыла его с той же пугающей легкостью, что и дверь церкви. Я вообразила язычок замка, а затем уверенно представила, как он отодвигается, и он открылся. Потом я открыла ящичек и взяла в руки пожелтевшие страницы, прошитые лентами по бокам. Манускрипт, который Франсиско Палау написал, судя по дате на первой странице, в октябре 1855 года.

– Проведите пальцами по словам, – сказал Альберто. – Прочтите их, но и коснитесь пальцами тоже. Так это делается… Называется психометрия. Способность понимать мысли человека, касаясь тех предметов, которых касался он. Это очень глубокий и сильный способ чтения мыслей, он даже пересекает грань между живыми и мертвыми. Вы не просто читаете чьи-то мысли – это включает множество чувств, – вы почти становитесь им. В том времени и месте. По сути, это путешествие во времени…

– Не могли бы вы, – ответила я, – заткнуться, пожалуйста?

– Смотрите на слова, – прошептал Альберто.

– Ш-ш.

Но, как бы то ни было, я пристально смотрела на слова. Это были воспоминания священника, написанные на старомодном каталанском, о его прибытии на Ибицу с материка. О его изгнании сюда.

Почерк был изящным, буквы слегка отклонялись назад, будто на ветру, сопротивляясь скорости его письма. Он словно знал, что ему отмерено мало времени.

– Нет, – сказал Альберто. – Не эта часть. Перелистните ближе к концу. К его последнему путешествию на Эс-Ведру.

Я пробежалась кончиками пальцев по словам, ожидая, когда начнется психометрия, или, говоря научным языком, активируются мои биофотонные способности.

Я закрыла глаза, услышав далекий шум моря. Трудно сказать, был ли это настоящий прибой, недалеко от церкви, волны у подножья скалы. Или воспоминание о море. Море ведь всегда звучит как море.

– Вы слышите море? – спросила я Альберто.

– Нет, – ответил он мне. – Совсем не слышу. Здесь оно слишком тихое. Так что вы слышите что-то другое. Чего здесь нет. Я рядом с вами, но вы оставите меня на время. Вы встретите другого человека, из другого времени. Ненадолго. Buen viaje![61]

Его слова донеслись до меня уже приглушенно.

Море стало бурным. Я слышала, как оно бьется о скалы, и поняла, что теряю представление о времени и своей личности, перехожу в состояние текучести чистой и всепроницающей жизни. Я почувствовала краткое облегчение, будто сняла с себя тесный шлем, а затем оказалась где-то в другом месте и кем-то совсем иным.

Итак, Морис, из всего, что случилось со мной до сегодняшнего дня, пожалуй, это было самое странное. И поэтому, на мой взгляд, это труднее всего тебе объяснить. Полагаю, как и все мои таланты, этот тоже был усилением того, чем и раньше я обладала в обычной жизни. Например, когда я читаю автобиографию – Майи Энджелоу, Анны Франк, Ричарда Фейнмана или кого бы то ни было – я чувствую эмпатию, и какая-то крошечная часть меня на короткое время становится тем человеком, о котором я читаю.

Видимо, в этом и заключается один из смыслов чтения. Оно помогает проживать жизни за пределами нашей собственной. Превращает однокомнатную лачугу нашего разума в настоящий дворец.

Все чтение, соответственно, – телепатия, и всякое чтение – путешествие во времени. Оно соединяет нас со всеми людьми, местами и временами, с любой мечтой.

А теперь представь шкалу в виде регулятора громкости, только вместо громкости – эмпатия. И опыт чтения обычной книги переключает эмпатию с одного деления на два или три; так вот, опыт чтения и прикосновения к манускрипту Франсиско Палау переключил мою эмпатию на десять! Это было полное, абсолютное погружение.

Я не просто сопереживала написанным словам. Я чувствовала жизнь вокруг них. Слова стали семенами, выросшими в полноценный сенсорный опыт. Церковь, в которой я стояла, полностью исчезла. Я вернулась – если так можно выразиться – в 1855 год. Я чувствовала горячий ветер на лице. Слышала море.

Я исчезла.

Стала им.

Стала мужчиной.

Стала другим человеком.

Я стала Франсиско Палау. Разумеется, фактически я все еще оставалась Грейс Уинтерс и стояла в церкви, но в этом психометрическом трансе я чувствовала все, что чувствовал он. Только у меня не было своей воли, я не могла менять его опыт, поэтому ощущала себя скорее просто свидетелем. Мне казалось, что я нахожусь внутри его разума, в его времени, когда он сидел в гребной лодке между Кала-д'Ором и Эс-Ведрой. Но все же легко было понять, что это не Кала-д'Ор двадцать первого века. Возле берега не было построек. Никаких хижин на пляже. Никакого ресторана. И других лодок. Никакого центра «Атлантис Скуба». Только песок, камни, природа.

От лодочника, сидевшего напротив, разило выпивкой, его звали Мигель, это был безбожник с грубым лицом. Он не хотел везти Франсиско в столь поздний час, но тот предложил ему три реала за труды.

– Я не такой, как вы, святой отец, – объяснял Мигель священнику на каталанском. – Я грешник. Бог меня не защищает, как вас. Я не смогу остаться на скале на ночь и дождаться утра.

– Что ты имеешь в виду?

– Есть что-то возле Ибицы и на Эс-Ведре, чего нет в природе. Это вне промысла Божьего.

– Нет ничего вне промысла Божьего.

– Что ж, если это входит в Божий промысел, Бога следует бояться.

– Бояться, да. Но страх – лишь один из путей к Нему. Другой путь – Его любовь. Так написано в Евангелии от Матфея. «Итак, не бойтесь их, ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано… И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне»[62].

Мигель глубоко задумался, погружая весла в темную, мягко вздымавшуюся воду.

– Теперь у меня появился еще один страх, помимо первого, святой отец.

И Франсиско натянуто рассмеялся, но не ответил. Мигель был прав. Он был другим. Он был потерянным, думал священник, как и многие. Рабом своих страхов и прочих порывов, нечестивой смесью разнообразных суеверий, сохранившихся еще со времен финикийцев, вкупе с простонародной легковерностью.

Он подумал о том, что из всех суеверных людей на острове лодочники были самые упрямые. Может, виной тому странная травяная настойка, которую они все пили, фляга с ней валялась у Мигеля в ногах. А может, сочетание алкоголя, фенхеля, можжевельника и чего там еще в нее добавляли вызывало галлюцинации и лихорадочное воображение.

Похоже, все люди на Балеарских островах (он бывал и на Майорке тоже, трудился с местными монахами) жили в перевернутом мире, в котором чем фантастичнее история, тем более в нее склонны верить. Коренные жители Ибицы были особенно подвержены такому бреду, у них даже было множество праздников, на которых истово почитались различные суеверия, сопровождалось же все это танцами вокруг колодцев, когда мужчины в красных беретах прыгали вокруг увешанных драгоценностями женщин под какофонию барабанов, флейт и кастаньет. Он испытывал глубокое отвращение к этим безбожным обычаям, но перед местными старался скрывать его изо всех сил.

И вдруг – нечто.

Лодочник увидел что-то в воде. Потом и Франсиско тоже. Сияющий свет. Какое-то отражение.

– Я думал, ночь сегодня безлунная, – заметил священник немного нервно.

Он задрал голову и увидел это в небе. Светящийся объект, летящий к ним. Сначала это была лишь полоска света, но затем, приблизившись к земле, она стала яркой сферой.

– Кажется, это падает с неба, – удивленно сказал Мигель. – Это луна. Кажется, луна падает с неба.

– Это не луна. Оно слишком голубое для луны. Это что-то еще. Оно меняет форму.

Свет все приближался. Голубовато-белая сфера сузилась до тонкой, невероятно длинной полоски света, которая едва коснулась воды. И тут вдруг исчезла. В воде. Но мгновение спустя свет снова появился на глубине. Облако света превращалось в сферу и снова в облако.

Мигель хлебнул из своей фляги, затем предложил ее священнику, и тот тоже не колеблясь выпил.

– Я почувствовал, что ты это ощутила. – Голос Альберто вывел меня из транса.

Внезапно я вернулась в церковь.

– Он видел прибытие, – выпалил Альберто гораздо громче, чем принято говорить в церкви. – Это La Presencia, Присутствие, прилетело сюда. Он это видел. Он видел его в небе. Он не писал, что видел само прибытие… Писал только об огнях в воде… но не про прибытие. – Он был крайне возбужден. – Но он был там, когда оно упало. Он был там. Оно прибыло в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году. Это невероятный факт. Настоящий прорыв. Я думал, оно появилось раньше. Думал, что оно здесь еще со времен финикийцев. Но нет. В тысяча восемьсот пятьдесят пятом году. В тысяча. Восемьсот. Пятьдесят. Пятом… Знаете, что это значит?

– Значит, что я ваш недалекий научный помощник?

– Нет. Нет. Нет. Это значит, что оно прибыло сюда неспроста. Как мы и думали. Оно прибыло, когда наша планета покатилась в тартарары. Войны, империи, железные дороги – самое начало массового уничтожения природы. – Когда он так оживлялся, его испанский акцент и испанские грамматические конструкции становились более заметными. – В тысяча восемьсот пятидесятых годах число исчезнувших видов… – Он показал рукой резко вверх. Просвистел. – В четыре раза больше видов исчезло, чем в предыдущее десятилетие. Это стало началом конца. В городах висел смог. Все кашляли. Сами знаете. Человечество пребывало в кризисе. Все великие писатели сочиняли свои великие произведения, потому что все катилось к чертям. Диккенс, Флобер, а вслед за ними и наш мистер Гальдос[63]. Тогда возникло движение в защиту природы. А затем прибывает La Presencia. Целебная сила… Почему тогда? Не потому ли она прилетела, чтобы помочь нам? Она прибыла из Саласии – была послана саласийцами, – потому что они увидели, что жизнь находится в опасности, и захотели сохранить эту жизнь? Продолжайте… давайте… про другие его путешествия на Эс-Ведру…

И он снова положил мои пальцы на текст, и я опять провалилась в прошлое. Франсиско Палау вновь посещал Эс-Ведру, карабкался к своей пещере, когда день начинал гаснуть.

Франсиско, похоже, карабкался по крутой тропе уже больше часа, но он знал, что пещера уже близко. Так что он остановился передохнуть, полюбоваться видом, вынул флягу и хлебнул воды.

Небо пылало разными красками.

Розовый, лиловый, оранжевый и золотой расцвечивали тонкие линии высоких облаков наподобие изломов гор какой-то небесной страны. Он сжал бусины четок и прочел про себя молитву благодарения. Он изъездил всю Испанию, бывал далеко за пределами родной Каталонии. Переезжал с места на место из-за войны, голода, преследований. Он видел много неба в своей жизни, многие из его молитв были направлены к нему. Но ничто не могло сравниться с этим.

Еще крестьянским мальчишкой, за много лет до того, как его изгнали с материка, он восторженно любовался закатом, стоя у скромной церкви на площади в Айтоне, и чувствовал близость к Единственному Отцу. И все же здешнее небо было особенным. Красота его ошеломляла. Близость к Богу он ощущал всем сердцем. Никакой собор никогда не вызывал в нем такого чувства. Это небо помогало дышать и придавало сил, вдохновляло на этот путь. Оно поддерживало его на протяжении трех дней, когда он размышлял, наблюдал, писал в пещере. Оно помогало приглушить в памяти все ужасы, которым ему довелось быть свидетелем.

Глядя на море возле меньшей скалы, Эс-Ведранель, ближе к бухте, от которой Франсиско держал путь, он заметил низко летящего баклана. Он любил бакланов и пожалел, что его трудно отсюда разглядеть. Поразительная, величественная, блистательная черная птица. Еще он видел в угасающем свете дня коричневую точку – лодку, на которой он приплыл, безопасно причалившую и вынесенную на песок возле камней в Кала-д'Оре.

И тут священник заметил, как что-то шевелится у его ног.

Ящерка.

Ничего необычного в этом не было. Просто черно-зеленая пятнистая ящерка, он часто видел таких на Ибице. Ящерка замерла на мгновение, а потом ускользнула в редкие кусты, росшие на скале.

Но за ней последовала другая. Совершенно такая же. И еще одна, и еще. Он пытался сосчитать, но сбился на восьмой. Все они бежали в одном направлении. Вниз. В противоположную сторону от той, в которую двигался священник.

В последний раз, когда он ходил здесь, он заметил двух диких коз. Может, это они напугали ящериц. Но сейчас коз не было видно.

На миг он ощутил необъяснимый страх.

Страх был вдвойне необъясним, ведь на благословенной Ибице, предположительно включая этот островок, не жили никакие страшные или смертельно опасные звери. Не росли ядовитые растения. И змей тоже не было. Бог сотворил этот остров как мирное убежище. Оставил под Своей защитой.

Священник отогнал от себя тревоги, прицепил к поясу флягу и продолжил путь к пещере. Он еще высматривал ящериц, но их нигде не было видно. Однако он заметил сокола, кружащего над ним в угасающем свете.

Когда он почти добрался до пещеры, расположенной на полпути от моря к вершине скалы, небо погрузилось во мрак: это была безлунная ночь, а тропа узка и обрывалась справа почти вертикально.

Он остановился перед пещерой и снова огляделся. Отсюда Эс-Ведра казалась совершенно безмолвной. Шум моря был слишком далек и потому не слышен. Ничего. Только мир Божий.

Но затем Франсиско увидел что-то далеко внизу.

Снова свет. Тот самый, что он видел падавшим в море. Свет, казалось, шел из глубины, ближе к Эс-Ведре, чем к берегу Кала-д'Ор.

Яркое полупрозрачное свечение. Сегодня оно было почти ультрамариново-синим, как риза на Деве Марии, но оно сияло, пульсировало, перемещалось, как гигантская, меняющая форму, невозможно прекрасная медуза.

Завороженный, священник ощутил благоговение. Закат – это одно, но свет был чем-то особенным. Он вспомнил Евангелие от Иоанна, главу первую, стих пятый, и прошептал его, почти не задумываясь:

«И свет во тьме светит, и тьма не объяла его».

А потом понял, что ящерки направлялись к этому свету.

Франсиско ощутил странное, но блаженное растворение, будто он не был больше Франсиско Палау, священником, бывшим монахом и порой – отшельником, не был больше основателем Школы добродетели в Барселоне, не был больше человеком, изгнанником, вообще собой, личностью с воспоминаниями о братьях-монахах, сожженных в монастыре испанской армией. Он, в этом экстатическом моменте, превзошел себя. Не было границы между человеком и вселенной, между плотью и бесконечностью.

Он сам был прошлым, настоящим и будущим.

Он был просто самой жизнью.

Но потом что-то случилось. Он потерял равновесие на узкой тропе. И упал, так сильно и больно ударившись об известняковую скалу, что потерял сознание еще до падения в воду, и море наполнилось светом от Ибицы до Эс-Ведры. Когда же сознание вернулось к нему, он оказался в море среди этого света, обессилевший и оглушенный, но живой. Странно, но боли больше не было. Перед ним парила сфера-облако, и он подплыл к ней, воображая, что это Бог и спасение. Но когда он потянулся к ней, сфера расширилась и в ней возникла дыра, так что Франсиско проплыл сквозь нее и очутился в новом месте. Он оказался на берегу с оранжевым песком, с деревьями, у которых были белые листья, возле совершенно иного моря, чье свечение никогда не угасало, вдыхал сладкий воздух и видел существ из плоти, только от них исходили какие-то пары, чего он никогда прежде не видел, и одно из созданий подошло к нему и сообщило:

«Здесь ты в безопасности. Ты навечно будешь под защитой».

И каждой клеточкой своего тела, всеми фибрами души он знал, что эти слова правдивы. Он заплакал от благодарности и шагнул к этим созданиям – ангелам, он был в этом уверен, – готовый к спасению.

Я очнулась на плиточном полу церкви. Чувствовала слабость. Слегка бредила. Голова болела. Я увидела лицо Альберто, искаженное сильными эмоциями, плачущее.

– Все хорошо, – сказала я. – Я в норме. Просто, возможно, головой ударилась.

– О, не волнуйтесь. Я плачу не из-за вас.

– Ну разумеется. Спасибо. Тогда чего рыдаете?

К слезам теперь добавилась улыбка, открытая, как его рубашка.

– Кристина была права. Это не просто Присутствие. Это портал.

– Портал?

Он кивнул, как веселый спаниель.

– Да. Это портал туда, откуда оно прибыло. В Саласию. И знаете, что это значит?

– Вообще-то, совсем не знаю.

– Это значит, что она добралась!

– Добралась?

И тут он рассмеялся и снова расплакался, прямо там, у алтаря, под иконой Иисуса, снимаемого с креста.

– Она не погибла! – Его восклицание эхом отдалось в церкви, словно звон колокола. – Она оказалась там, где хотела очутиться! Она добралась до Саласии!

Итак, не сомневаюсь, что ты так же растерян, как и я тогда. Не расстраивайся, растерянность тоже полезна.

В самом деле, готовность к растерянности, как я теперь понимаю, это обязательное условие хорошей жизни. Стремление к простоте может обернуться тюрьмой, серьезно, ведь ты оказываешься в ловушке желания, чтобы все было так, а не иначе, вместо того чтобы принимать все таким, каким оно могло бы быть. Закрываешь двери перед столькими возможностями. Меня привлекала математика из-за ее определенности, я хотела, чтобы двери были закрыты, хотела простоты – но жизнь иная. Как, кстати, и математика. Тебе никогда не удастся полностью понять радугу, ведь математика и наука в целом – истины, не лишенные магии и загадки. Они и есть магия и загадка. Так что не думай, будто я ухожу от математики в мистику. Это совсем не так. Я не отказывалась от математических истин, я открывала их на более глубинном уровне.

Как ты знаешь, в классической математике есть тенденция к упрощению. Мы находим алгоритмы, последовательности, формулы, основанные на том, что остальные условия остаются неизменными; более сложная математика понимает, что в постоянно меняющейся вселенной очень мало что остается неизменным или простым.

Возможно, ты знаешь о «системологии», теории сложных систем. Это гибрид математики и других наук, который пытается разобраться с каверзными вопросами. Это не ракетостроение. Ракетостроение довольно прямолинейно, поэтому классической математики хватает для решения большинства задач инженерии. Нет, теория сложных систем включает понимание, к примеру, математики природы, сложности растущих организмов, предсказание климатических изменений, взаимодействия атомов. И есть понятие в этой науке, которое так и называется – «универсальность», и оно подразумевает, что даже внутри сложной жизни существуют универсальные сходства и последовательности, встречающиеся в разных системах. Так что подлинная магия – это математика. Та, что не противопоставляет простоту и сложность, но находит подлинный порядок в сложности. В хаосе. В прекрасном, усложняющемся энтропийном хаосе, который мы зовем жизнью.

Желать, чтобы жизнь отвечала нам как на экзамене, аккуратно и точно, ждать от нее порядка, простоты и управляемости – прямой путь к отчаянию. Потому что это иллюзия. Мы погружены в этот мир. Мы сами – экзаменуемые. Мы – субъекты, движущиеся в нефиксированном мире в постоянно расширяющемся космосе.

Мне кажется, если стремишься к истине, хочешь вести полную и осознанную жизнь, нужно настроиться на вероятность, на тайну и движение, на путешествие и перемены, ведь тогда мы и находим универсальность во всем этом, обретаем себя. В постоянном движении. Мы прибываем, едва покинув знакомые места. Оставаясь всегда открытыми возможности, что простые истины, которые мы твердим себе, могут оказаться ошибкой.

Так что я дам тебе несколько ответов особого рода. Эти ответы одновременно и вопросы. Я скажу тебе все, что узнала, когда поднялась с холодного кафельного пола церкви. И опять же, ты не обязан верить чему-то из этого, если не захочешь. Быть открытым возможности – значит быть открытым боли, неудаче, разочарованию, как и соблазну свернуться калачиком наподобие броненосца. Все это вполне понятно. Порой проще засунуть наши метафорические носы в метафорические попки, чем наблюдать вселенную. Быть человеком – значит бояться собственной врожденной нелепости, и мы стараемся делать все, чтобы нас за нее не высмеивали. Мы прячем наши тела под одеждой, мы размножаемся за закрытыми дверями, мы скрываем все наши телесные функции, мы не плачем на почте, не поем на улице, мы стараемся мыслить в соответствии с тем, как нам было указано мыслить.

Но жизнь – это хаос и смятение, она полна неловкой, постыдной реальности.

Разумеется, у каждого из нас свои убеждения по поводу этого мира, и порой изменить их очень страшно. Если действительно хочешь совершить удивительные открытия, любой броненосец знает, что нужно вынуть нос из попки и взглянуть на яркий, сбивающий с толку день. Вглядеться в скрытое великолепие, более сложную математику, в окончательную реальность. В саму жизнь.

Мы вернулись в машину. Открыли окна. Не ехали.

– Есть версия, – объяснял мне Альберто так медленно, словно мне было семь лет, – что La Presencia – не только реальное присутствие, полное мощных фотонов, но и кротовая нора. Она соединяет два места в ткани пространства-времени. В своих поисках я узнал от родственников о Хуане Бонанове. Это рыбак, которого спасло Присутствие, La Presencia. Он сказал дочери, что уходит в другой мир и не сможет вернуться. Он видел свое будущее в Саласии. И он исчез как-то ночью, когда состарился и болел, направился к La Presencia и не вернулся. Так что, насколько мы знаем, можно пройти сквозь La Presencia, но обратного пути не будет. И если Кристина ушла в Саласию, это был билет в один конец.

Честно говоря, это было непросто осмыслить. Мой мозг и так кипел, еще более бурно, чем когда я впервые столкнулась с высшей математикой. Но главным было вот что: Кристина, возможно или, скорее, весьма вероятно, еще жива на другой планете.

И, конечно, я понятия не имела, стоит ли мне доверять Альберто Рибасу. Но он был мне нужен. Он был единственным человеком в мире, знавшим, кем я стала.

– Я хочу показать вам кое-что, – сказал он.

Вынул телефон из шортов и проиграл видео. Я увидела женщину в лодке. Я не сразу поняла, что это дайв-бот Альберто. А женщина, на которую я смотрю, – эта седовласая, изящная, чарующая женщина – сама Кристина.

Привет, Грейс. Давно не виделись. Это твоя давняя подруга, Кристина. Полагаю, теперь я выгляжу слегка иначе, не такой, как ты меня помнишь. У меня даже татуировка появилась. Смотри! Солнце. Что может быть лучше солнца?

Когда ты это увидишь спустя месяц с этой даты – двадцать шестого июня, в машине с Альберто, – меня уже здесь не будет. Нет. Не в том смысле, что я умру. Хотя я предвижу свою смерть, я надеюсь избежать ее. Кто-то пытается убить меня, но я не знаю кто. Понимаю, это звучит довольно драматично, но вся моя жизнь в последнее время стала такой. Надеюсь, я окажусь в Саласии. Я вижу многое из будущего, но не вижу этого наверняка. Мне нужно поверить. Как и ты, я лишь слегка заглянула туда, когда Присутствие впервые коснулось меня. Пляж, деревья, сладкий воздух. Это, должно быть, настоящий рай. Там живут очень долго, в мире и здравии. Может, даже вечно. Саласийцам есть до нас дело. Поэтому они послали сюда La Presencia. Порой я ставлю банку из-под оливок возле своей кровати. У самого изголовья. Если сделаешь так, оно будет говорить с тобой в твоих снах. Говорить то, что тебе нужно услышать. А сны будут самыми яркими из всех, что когда-либо тебе снились. Они будут наполнены целительной истиной.

Мы предполагаем, что, если нырнуть и поплыть прямо к La Presencia, стремглав, а не ждать, пока оно коснется тебя, ты тем самым сообщаешь, что хочешь бежать. А я не просто хочу бежать. Мне это нужно. Иначе меня убьют.

В том, кто мой убийца, как я и говорила, я не уверена. Как и ты, я не вижу мысли всех людей. Некоторых труднее прочесть. И я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, это мог быть Альберто. Что он мог желать моей смерти. В конце концов, ты пытаешься прочесть его мысли. Но нет. Поверь той, кто знала его прежде, чем он захлопнул дверь в свой разум. Это не Альберто. Он обладает многими качествами, и по крайней мере половина из них бесит, но он не убийца.

Итак, я помню, что оставила тебе письмо, но я не могла сказать в нем всего, ведь это подвергло бы тебя опасности. Ты должна быть осторожной. В самом деле, не будь я публичным человеком, не поставь я столик на рынке, я бы не стала мишенью. Так что скажу сейчас то, что не могла сказать в письме.

Ты особенная. Я всегда знала об этом. Я поняла это, когда мне было безумно одиноко, а ты предложила мне дружескую компанию. Но я не знала, насколько ты особенная. Когда La Presencia, Присутствие, впервые коснулось меня в океане, оно дало мне кое-какие таланты, но тебе оно дало гораздо больше. Я знала многих людей за свою жизнь, и в Англии, и в Испании, но ты единственная, кому La Presencia подарило бы столько. Поверь мне, я знаю. Оно хотело тебя. Звало тебя через меня. Единственное препятствие, с которым ты столкнешься, будешь ты сама. Позволь La Presencia исцелить тебя.

Главный талант, который дан тебе, – способность ценить жизнь. Трудно объяснить подлинное значение этого, особенно по-английски. Но в испанском есть словоduende. Одно из значений слова придумал поэт Лорка. Оно описывает чувство, когда кто-то по-настоящему чувствует суть жизни, ее трагедию и красоту, будь то искусство фламенко или красота природы. Представь, что ты в галерее и видишь картину, которая вызывает у тебя чувство ужаса или экстаза, но в твоем случае это не только искусство или закат. А все и всегда. Теплый бриз или просто запах сосен на этом заросшем соснами острове.

Знаю, что ты испытывала чувство пустоты. Но теперь ты чувствуешь наполненность. Может, впервые с самого детства. Теперь ты начинаешь жить заново. Ты почувствуешь вкус к любому опыту. Ты будешь присутствовать. Это присутствие лучше любого кайфа, и поверь мне, я перепробовала всякое в свое время. Ты будешь чувствовать себя живой, насколько это только возможно.

Понимая настоящее столь глубоко, ты также будешь понимать и будущее, как акула способна предсказывать ураган, чувствуя изменение давления воды.

Может, сейчас это не кажется тебе даром, но ты одарена, в этом я уверена. Эти таланты и есть дар. Они есть и у Альберто, но сейчас они угасают. У меня они были, но меня теперь здесь нет. Однако с тобой перемены будут самыми значительными.

Я знаю, что ты по своей природе скептичный человек, поэтому мне пришлось оставить след из хлебных крошек, чтобы ты добралась до этого момента. Поэтому я оставила тебе дом. И письмо. И поэтому я поговорила о тебе с Розеллой, девушкой в продуктовом в Санта-Гертрудис. Поэтому я сказала тебе поговорить с Сабиной на рынке хиппи – она ненавидит беднягу Альберто, ведь я знала, что это вызовет у тебя подозрения. И конечно, есть еще то, что я держу сейчас в руке. Твой подарок мне. Цепочка с образком святого Христофора.

Это был ключ, Грейс. С помощью него я все поняла. Психометрия. Он дал мне знание о тебе. Я держала его в руках. Вспоминала тебя. И поняла, сколь сильной ты могла бы стать. Какие у тебя могут появиться таланты. Как ты спасешь остров, животных на нем, море, даже людей – от уничтожения. Как ты сама станешь благословением для природы.

Сейчас я брошу образок в океан. А потом, несколько минут спустя, дочь Альберто, Марта нырнет под воду, сфотографирует образок и загрузит на сайт «Атлантис Скуба». Помнишь, когда ты увидела фото своего медальона, ты решила, что вероятность такого – много миллионов к одному, но это не так. Мы хотели, чтобы ты его увидела. И мы предсказали, что ты посетишь сайт после встречи с Розеллой, когда в тебе начнут расти подозрения. Этого будет довольно, чтобы ты отправилась на поиски Альберто. А остальное… что ж, остальное ты знаешь.

Видишь ли, ты – защитница. Потому что невозможно чувствовать жизнь столь глубоко и не желать ее защитить. Ты ощутишь в себе потребность помогать людям и животным.

Я тоже была защитницей. Я пыталась защитить животных. Их среду обитания. Я пыталась спасти людей от их будущего – на рынке хиппи. Я выдавала эту науку за мистику и предсказание судьбы, и власти оставили меня в покое. Но я явно наступила на чью-то мозоль. Думаю, я помогала людям или хотя бы пыталась. Моя дочь, наверно, не согласится с этим. Но мне кажется, тебе удастся помочь даже больше.

Конечно, этот дар – одновременно проклятие. И ты должна сознавать, что эти таланты таят в себе опасности, уж я-то хорошо это поняла. Но мне пришлось выбрать тебя, Грейс. Мне пришлось выбрать кого-то, кто продолжит мое дело. Ты не должна предсказывать будущее для людей, как я. Но ты обретешь себя, защищая жизнь, природу, этот прекрасный остров.

Давно, в тридцатые годы прошлого века, здесь жил рыбак по имени Хуан Бонанова, его спасло Присутствие, La Presencia. Альберто уже говорил тебе о нем. Он был чистой душой, без вины и греха, и таланты оказались в нем очень сильны. Однажды, во время вторжения фашистов Франко, он послал сигнал о помощи всем зверям острова, и вскоре появились сообщения о нападениях коз и других животных на вторгшихся солдат. Я искренне верю, что если ты по-настоящему захочешь, то можешь стать как Хуан Бонанова. Ты сможешь развить в себе таланты так, как это не удавалось никому на протяжении десятилетий.

И я очень хочу, чтобы ты нашла моего предполагаемого убийцу. Не ради меня. Я буду в надежном месте, в этом я уверена. Но ради других. Они все еще здесь. Я хочу, чтобы ты остановила его, потому что они в опасности. Но главное, я позвала тебя сюда спасать не чужие жизни, но твою собственную. Я хочу, чтобы ты жила, Грейс. Чтобы ты отпустила свое прошлое и начала жить. Тебе это нужно. Ради общей пользы. Ты меня слышишь?

Прощай, подруга.

– О Боже, – проговорила я, когда закончилось видео. Мне это не понравилось. Я снова ощутила себя обманутой. Будто кто-то вложил в мою руку часы, которые мне были не нужны, и теперь заставлял платить за них.

Я почувствовала приближение панической атаки и, как обычно, начала производить арифметические операции и искать последовательности, чтобы успокоиться.

Видео длилось три минуты двадцать две секунды. «22 разделить на 3 равно 7,33. Корень квадратный из 3 равен 1,73…»

Альберто забрал у меня телефон. От жары в машине становилось только хуже. Я посмотрела в сторону моря. Из всей этой странной речи, которую я только что услышала, из всего этого безумия у меня в ушах звенело только слово «подруга». Если я была подругой, что ж она никогда не связывалась со мной на протяжении четырех десятилетий? Когда погиб Дэниел, когда я потеряла Карла, когда мне нужна была подруга, где она была? Я все думала про Лике в садовом центре.

«Она дала вам дом неспроста. Она вас наняла. Это ловушка. Вы – ее заместительница».

– Ох, – выдохнула я. – Это уже чересчур. Я этого не выбирала. Зачем мне этот дар?

– Я знаю только то, что он редок. И вам повезло, что вы… Кристина знала, что нужно позвать вас. Она видела будущее.

Этого хватило. Этот момент настал. Тогда-то чаши весов и пришли в движение. Я совершенно забыла про усиленный вкус апельсинового сока и новые чудеса вокруг. Я поняла, что жест Кристины не был бескорыстной щедростью.

– Это похоже на культ, – сказала я. – Какой-то жуткий культ.

– Ну, послушайте, вам не обязательно одобрять Кристинины методы…

– Они были и вашими тоже. Вы могли бы мне все объяснить!

– Было бы проще всего на свете прогнать вас. Я вас предупреждал. Но вы хотели узнать правду. Я говорил, что вас это изменит. Правда в том, что не Кристина выбрала вас, не я, а само Присутствие, La Presencia. Кристина лишь увидела это. Из тысяч людей, которых Кристина знала в своей жизни, оно хотело только вас. Мои силы слабы по сравнению с вашими. Они были слабей сил Кристины. Когда-то я был силен, но они угасают. Уходят, как отлив. Но вы особенная. Смотрите, что вам удалось в этой церкви…

– Ничего я не особенная, – возразила я. Эти четыре слова было очень легко произнести. Голос в моей голове твердил мне это семьдесят два года. Глубокое осознание собственной посредственности. – С чего мне быть особенной? Я старая замшелая британка. Учительница математики на пенсии из мелкого городишки. Я полное ничтожество, вот кто я. Полный ноль. Нет, даже не так. Я не ноль, я минус. Я посредственность, у которой никогда не было возможности влиять на мир. Разве что случайно менять его к худшему. Мой любимый сынишка, Дэниел, погиб, потому что я позволила ему взять велосипед в ливень, а сама листала чертов каталог, ведь это явно было мне интереснее, чем подвезти его до города. Он погиб под колесами фургона «Королевской почты». Я тот человек, который так ничего и не добился. Тот, кто подводит в последнюю минуту. Кто позволяет случиться плохому. Тот, кто довольствуется малым, потому что не заслуживает большего. Кто так и не получил работу в университете. Кто стал обычной учительницей, которая, возможно, только отвращала учеников от своего предмета. Я была неверна мужу. Я доказывала свою бесполезность снова и снова. Я не смогу. Это ошибка. Я не свободна от вины и греха, как чертов Хуан Бонанова. Я плохой человек. Я никогда не подойду для этого. Никогда не смогу послать волшебный сигнал всем животным. И не думаю, что я хочу этого. – Мое сердце бешено билось. – Никакая. Я. Не. Особенная.

– Напротив, – сказал Альберто, самодовольный, как обычно. – Кристина пыталась подумать обо всех, кого знала. За всю свою жизнь. А она знала множество людей. Она могла предсказать любой сценарий, любую возможность. К некоторым La Presencia, Присутствие, тоже бы пришло, но ни один не стал бы столь силен. Поэтому вы потеряли сознание в воде. И тот факт, что вы смогли перенестись в тысяча восемьсот пятьдесят пятый год, разбить аквариум с омарами, ткнуть вилкой в ногу того мужика одной лишь силой мысли, доказывает это. Все это необычно, muy, muy raro[64]…

– Мне не стоило тыкать вилкой в ногу того мужика, – произнесла я в раскаянии. – Не таким уж он был и плохим.

– Нет. Пожалуй, нет. Но вдруг кто-то очень плох? Убийца? Замышляет убить вашего друга? Вдруг вы могли бы предотвратить убийство…

– Я едва знала Кристину, – огрызнулась я. – Она мне не подруга!

Альберто кивнул. Выглядел он так, словно я и впрямь залепила ему пощечину.

– Возможно. Но она была моей подругой. Она была хорошим человеком. Сложным? Да. Плохой матерью? Наверно. Но хорошим. Редким человеком.

И на секунду мне показалось, что я вот-вот расплачусь, но, к моему стыду, это только сильнее меня разозлило.

– Никакая я не особенная, – повторила я снова с упорством маньяка. – Я эгоистичный человек. Я не смогла сделать единственное, что должна была сделать как мать. Я Грейс-неумеха. Я не спасаю людей. Я даю им умереть. Так, как я позволила погибнуть моему драгоценному Дэниелу. Я никогда за всю свою жизнь не сделала ничего храброго. Разве что этот переезд на Ибицу. Который, как я теперь понимаю, был самой большой моей ошибкой.

– Вы были учительницей. Что может быть лучше, чем быть учительницей? – Альберто не сдавался. Несмотря на воображаемую пощечину, он продолжал говорить. – Оно заметило что-то в вас. Не в той, какой вы были, но какой могли бы стать. La Presencia не интересует поверхностное. Оно смотрит в глубину.

– Мне за семьдесят. Я слишком стара для сентиментальных фраз, которые штампуют на магнитиках и вешают на холодильник, и слишком стара, чтобы стать той, какой могла бы.

Альберто с сомнением поцокал языком.

– Ну, мне семьдесят девять. И у меня нет холодильника. Но я обожаю сентиментальные фразы. Я сентиментален. И я забронировал первый урок самбы на следующий вторник. А потом я поеду в Кова-Санту танцевать в пещере и пить лимонад. Это ж Ибица! Возраст ничего не значит.

– Может, это и Ибица. Но это не для меня. Мне здесь не место.

– Порой мне кажется, что люди, которые не любят сентиментальничать, в действительности не любят чувствовать что-то в принципе. Они предпочитают смотреть на весь мир с усмешкой.

– А мне плевать, что вам кажется. Мне очень нравилось не чувствовать что-то в принципе. Я не желаю ничего чувствовать! Вы не имели права меня заставлять.

Все это была ловушка. Этот дом. Фото медальона. Каждое слово, которое исходило от Альберто.

К тому же никого мне не удастся спасти. Только хуже сделаю. Такая уж я.

– С меня довольно, – сказала я, заводя машину. – Я возвращаюсь домой. Смогу помогать людям своими талантами дома. Я поеду в аэропорт…

– Мои исследования показывают, что чем дальше от La Presencia, тем меньше силы…

– Да плевать.

– Может, подождем до завтра, тогда у вас будет время подумать?

Но я не хотела ждать до завтра. Я хотела вернуться. Я бы предпочла никогда не чувствовать нескончаемую радость от апельсинового сока, чем иметь дело со всем этим. Я не хотела танцевать в пещере. Хотела сидеть на диване и тупеть перед телевикториной. Позволить себе нескончаемую радость – это путь к нескончаемой боли. А ее я уже чувствовала и не хотела к ней возвращаться. Внезапно мне захотелось знакомой пустоты, без каких-либо событий. Я и впрямь тосковала по ангедонии.

– Нет. Я еду домой. Домой. Домой.

Это слово давало мне утешение. Оно казалось прочным. Как скала в океане.

– Но вы нужны острову. Здешним людям и животным. Вы сможете сотворить добро. Не только для… омаров… но в целом. И предполагаемый убийца еще на свободе. Человек он или нет. Вы сможете его остановить. Но вам не удастся сделать это дома. Чем дальше вы отсюда, тем меньше у вас талантов.

Я его проигнорировала. Попыталась не замечать его слова, как привыкла не замечать шум в ушах. Я вела машину с единственной мыслью:

«Скорей бы уже покинуть этот остров!»

До аэропорта было ехать двадцать минут, но я пыталась уложиться в десять. Альберто остался со мной. Единственная причина, по которой он остался, – не могла же я бросить его непонятно где в Эс-Кубельс. Ну и еще он хотел поехать. Да и кому-то нужно было забрать машину Кристины.

По пути вглубь острова мы обогнали человека на электровелосипеде, улыбающегося солнцу. Велосипед был красным. Я напомнила себе первые цифры последовательности Фибоначчи.

0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34…

Я поняла, что это похоже на мое пребывание на острове. Одно складывалось с другим, что ему предшествовало, событие – с событием, и все нарастало, стремилось в вышину – до безумия.

По дороге мы проехали огромный билборд с портретом Лике. Казалось, я вижу иллюзию. Я вспомнила ее боль, ее хрупкость и ярость, а тут она возвышалась над горизонтом, как будто была выше этих чувств.

Я взглянула на лицо Лике и увидела глаза ее матери.

Продолжила вести машину. Игнорировала Альберто. Я ехала под безоблачным голубым небом, стиснув руль так крепко, что поймала еще одно воспоминание Кристины.

Она была в гостинице. На стройку проникла группа протестующих. Мысленным взором я увидела надпись: «„Восьмое чудо света“, Кала-Льонга, скоро». Рядом с Кристиной стояла женщина в очках и с непослушными темными волосами. Я узнала ее. Она уже встречалась мне в другом видении. Сидела с Кристиной в этой самой машине. А теперь я поняла, что видела ее еще раньше. В аэропорту. Она была первой, кого я увидела на острове. Женщина в футболке с Эйнштейном, которая мне улыбнулась. Но как только я ее узнала, видение изменилось.

День превратился в ночь, а воздух обернулся водой.

Теперь я была в море.

То есть не я, а Кристина.

Она погружалась ниже и ниже, сквозь темные воды по направлению к сияющей сфере, которая не превратилась в облако, но увеличилась в размерах, и в ней появилась дыра. Расширяющееся отверстие правильной формы. Прямо в центре сферы. Оно превратилось в туннель – еще ярче сферы, серебристый, немыслимой яркости. И Кристина проплыла в него, через этот портал, думая о дочери и надеясь, что с ней все будет хорошо.

А когда я вышла из этого микро-транса, рука Альберто лежала на моей руке. Он выкрикивал мое имя так громко, как это делал только мой отец. Впереди нас скакала всадница на гнедой кобыле. Я чуть не сбила их – вовремя увернулась. Кобыла встала на дыбы, но всадница удержалась в седле, с силой вдавив ноги в стремена. Я ощутила панику животного – она прошла сквозь меня, как барабанная дробь.

– Ничего, – проговорил Альберто, его голос стихал, как волна, по мере того как я фокусировалась на дороге. – Все хорошо, хорошо…

– Ближайший рейс до любого города в Англии, – потребовала я у женщины с натянутой улыбкой за стойкой. Бейдж сообщал, что ее зовут Габриела, но информация, что у нее раздулся и болел живот и закончились мятные пастилки, пришла ко мне бонусом. И что она уже шесть с половиной часов на смене. Мне очень не хотелось все это знать.

– Вечером рейс на Гатвик. Вылет в девятнадцать пятьдесят. Могу проверить, есть ли свободное место.

– Идеально, спасибо. Это подойдет.

Плана у меня не было. Я бы вернулась в свой коттедж. Продала бы дом Кристины удаленно. Пожертвовала бы деньги на благотворительность. И все. Этого условия не было в письме нотариуса. Эти «таланты» не были настоящими талантами. От них только вред. Пока Габриела проверяла наличие места, я думала о той несчастной лошади и всаднице, в которых я чуть не врезалась. Вспомнила про вилку, торчавшую из ноги. Кристина совершила ошибку. Я тут не помогу, только наврежу. Как и всегда.

Я огляделась, гадая, не уехал ли еще Альберто. Он сказал, что подождет немного на парковке «на всякий случай». Мне немного взгрустнулось. Крошечная скорбь. Какая-то странная часть меня все еще хотела сидеть с ним рядом. «Прекрати, Грэйс. Ты поступаешь правильно».

Я заметила мать с уставшим ребенком на руках, с чемоданчиком для ручной клади. Мать поцеловала ребенка в лобик. Я увидела любовь цвета индиго. Быстро отвела взгляд, так как не хотела знать о них слишком много и точно не хотела чувствовать то же, что и они. Не хотела чувствовать ничего. Я проклинала Кристину с этой ее наполненностью, которую она мне подарила. С этой duende. Не хотела в принципе ощущать привязанность.

Повсюду были люди, их мысли рассеялись по воздуху, как пыльца. Вот молодая женщина, одна, предвкушает встречу с семьей. Мне так хотелось вернуться домой к Карлу! Чтобы он обнял меня в Гатвике. Сказал бы, что скучал по мне, что теперь все будет хорошо.

Мой взгляд упал на цифровую рекламу, которую я узнала, ведь она была почти такой же, как билборд над дорогой возле домика. Гостиница с фотографией роскошного номера.

«Уже открыто. Новейшая гостиница „Восьмое чудо света“, Кала-Льонга, Ибица. Позвольте себе воплотить в жизнь свои мечты».

Я задумалась. Вспомнила о том, что мне говорили. Таксист. Сабина. Все начинало складываться. Я вспомнила Кристину и Марту, плечом к плечу. Подумала о протесте. Реклама теперь казалась предостережением.

«Другие в опасности…»

Мужчина смотрел на рекламу. Я ощутила его гордость. Рядом с ним стоял чемодан, а сам он был в льняном костюме. С напомаженными волосами, зачесанными назад. Довольно молодой. Еще нет сорока. Но, с другой стороны, почти все были довольно молоды. (Когда доживешь до семидесяти, весь мир начинает напоминать детский сад, а все люди в нем – как брошенные малыши.) Но меня заинтересовала не его одежда, или прическа, или лицо, или молодость. И даже не его усталый, слегка опьяненный разум, полный суетливых мыслей только что прилетевшего человека. А журнал, который он держал в руках. Журнал «Диджей». И на обложке Лике. «Новая королева Ибицы занимает трон».

– Как раз проверяю, есть ли место, – проворковала Габриела дружелюбно.

И, взглянув на ее лицо, на сощурившиеся глаза, глядящие в экран компьютера, я увидела, как она обнимает своих детей в квартирке в Санта-Эулалии. Она была чуть старше, чем сейчас, разве что пара прядок седых волос добавилась. Она пыталась успокоить детей и убедить их, что все будет хорошо.

– Прекрати, – сказала я себе вслух.

– Все нормально? – спросила Габриела, ее лицо и мысли были полны заботы.

– Да. Простите. Да. Просто боюсь летать.

– Ох, – выдохнула Габриела, – мне жаль это слышать. Но вообще, это самый безопасный вид транспорта. Итак, у нас есть несколько мест на рейс до Гатвика. Вы хотите сидеть у окошка или в проходе?

Я едва слушала.

– Не выходите за него.

– Не поняла?

– Через два месяца вы оставите своих детей с дедушкой и отправитесь в Лондон, влюбитесь там в мужчину – банкира, который уходит на пенсию в сорок два года, – он прилетит с вами на Ибицу, и в итоге вы выйдете за него. Не стоит выходить за этого человека. Прошу. Поверьте мне. Вы думаете, что так будет лучше, но он не тот…

Она посмотрела на меня со смущенной улыбкой.

– Откуда вы знаете, что я лечу в Лондон?

– Прошу. Просто поверьте мне.

И я увидела ее альтернативное будущее: она счастливая, на картинге с детьми – и поняла, почему Кристина хотела помогать людям так, как помогала. Если есть возможность помочь, значит, есть и обязанность. Если меня об этом не просили, это еще не значит, что я могу просто так уйти.

И тут я заметила женщину, которую смутно узнала, она направлялась в зону прилета. Высокая, с серьезным лицом и взъерошенными волосами, похожими на наполовину сдутый ветром одуванчик. Это была врач. Та, из-за которой занервничал Альберто, внезапно решив уйти. Прихлебывая кофе, она ждала мать, прилетавшую из Бильбао. А потом оно пришло. Воспоминание о ней с Альберто. В маленькой смотровой в больнице, в отделении онкологии, месяц назад. Она говорит ему: «El cáncer es agresivo»[65], – сообщает о возможностях лечения, а Альберто просто смотрит на нее, огорошенный. Потом врач исчезла из виду.

– Эй, сеньора? – окликнула меня Габриела, заметив, что я погрузилась в своеобразный транс. – Сеньора? Вы еще хотите лететь?

Я улыбнулась Габриеле. Взялась за ручку своего чемодана.

– Я… Мне надо идти.

Все это было без толку. Я знала, что остаюсь.

Я все думала над тем, что сказала Кристина. «Невозможно чувствовать жизнь так глубоко и не желать ее защитить…» Несомненно, внутри я изменилась. Я понимала то, что раньше было скрыто от меня: мысли, будущее, я теперь не могла обмануть себя печальной, но уютной иллюзией, будто мир оставил меня. Будто я могу спрятаться, угаснуть, и никто не почувствует разницу.

Нельзя оставаться неподвижным в движущейся вселенной. Перемены произошли. Завеса скорби и самосожаления поднята. Я не могла защитить себя бездействием. Защита – это то, что можно только дать, но не то, что можно всегда получить. И я собиралась сделать все, чтобы помочь тем, кому нужна моя помощь.

Я села в машину, припаркованную недалеко от терминала.

Альберто слушал радио. Мотал головой под танцевальный испанский рэп.

– Реггетон, – объяснил он, будто я вернулась ради занятия по музыкальным жанрам. – Он существовал всегда, но люди увлеклись им, как никогда прежде… В нем есть чувственная энергия, верно?

– Просто держите свою чувственную энергию при себе, – заявила я, поджав губы.

Альберто взглянул на часы и пожал плечами.

– Что? – спросила я.

– Просто любопытно, – отметил он мое решение покинуть аэропорт. – Я думал, вы выйдете на двадцать минут раньше.

– Я ведь и впрямь собиралась улететь, знаете ли.

– Тогда чего вернулись?

Но затем он уловил это. В моих мыслях. И я ему помогла.

– Я увидела знакомую из больницы. Врача. Онколога.

Он взглянул на меня так, словно я его ударила. Дернулся. Выключил музыку. Мы все стояли на парковке, хотя нас объезжали другие машины в поиске места.

– Извините, – сказала я. – Я не собиралась подглядывать.

Он закусил губу. Встревоженно. Удрученно.

– Просто у меня очень сильные экстрасенсорные способности, – продолжала я, – а я до сих пор не могу проникнуть к вам в голову. Вы как закрытая дверь. Ничего не вижу. Я могу понять омара, ящерицу или лошадь в большей степени, чем вас. Почему вы меня не впускаете? Я хочу помочь. Если с вами что-то не так, я хочу быть рядом. Как… как… друг. И я знаю о большей опасности. Другим тоже нужна защита. Так что я остаюсь. Но я не смогу помочь, если не буду знать, кому доверять. А мне нужно доверять вам.

Он сидел тихо какое-то время. Похоже, решался. Нам просигналила машина. Альберто высунулся из окна и обругал водителя.

– Ладно, – сказал он, остыв. – Прежде чем мы поедем к Марте, мне нужно вам кое-что рассказать. По дороге есть небольшое кафе. Тихое местечко… И у них великолепный апельсиновый сок. Свежевыжатый.

Мы сидели в простом придорожном кафе, рядом со сломанным аппаратом для игры в пинбол.

Стена была оклеена плакатами старых ночных клубов прошлого века, тексты на смеси испанского и английского.

«Ку» знакомит с «Фэнтези». Domingo 17 de julio de 1980.

«Сила цветов» в «Паше». Fiesta de cierre, 1988.

«Лунный танец» в «Космосе». Каждую среду / Todos los miércoles, 1992[66].

Я подумала обо всех безумных вечеринках, которые здесь проходили, пока мы с Карлом воспитывали Дэниела в нашем тесном и замкнутом семейном мирке. Когда у тебя ребенок, мир отодвигается на задний план. Вы становитесь спутниками своей новой планеты и забываете о существовании всего остального, если не оглядываетесь намеренно по сторонам. Не замечаете, что другие жизни, столь же важные, как и ваша, проживаются повсюду. Некоторые из них проходят ярко – в ночных клубах Ибицы.

Альберто тоже рассматривал плакаты.

– Хорошее было время, – проговорил он, пока мы ждали апельсиновый сок. – Был, конечно, «Паша». По сути – дискотека на ферме. И до сих пор это все еще casa payesa[67]. Там с самого начала садились частные самолеты, хотя в семидесятых это была всего лишь усадьба с дискотекой. Потом открылся «Ку». Совершенно великолепный. Фредди Меркьюри и Монсеррат Кабалье снимали свой клип на песню «Барселона» именно в «Ку», потому что «Ку» имел оперный размах. «Ку» надо было видеть своими глазами. Полигамный, гламурный, эклектичный. Дэвид Боуи, Грейс Джонс, Мик Джаггер… кого ни назови, все там выступали. Он был маяком для каждой дикой души, все творческие безумцы тянулись туда. Гигантская авангардная дискотека на холмах в центре острова. Вы знали, что раньше эти клубы были под открытым небом? «Ку» был наподобие «Студии 54», только на воздухе, не в помещении. «Амнезия» была чуть более дикой, чуть более… свободной. Просто танцы под звездами всю ночь. Хиппи, звезды кино, индийские гуру, художники, бездельники, музыканты, писатели, элегантная публика, неряшливая публика, первые рейверы, геи, гетеро и все, кто не определился, прежде чем это стало модным… Мы приходили, пили, ■■■■■■ ■■■■■, ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ и танцевали прямо под пальмами…

– Может, вы не знаете этого обо мне, – заявила ему я, удивленная собственным нетерпением, – и я не хочу вас обижать, но я не слишком-то интересуюсь подробной историей ночных клубов Ибицы.

Принесли наш апельсиновый сок.

Я знала, что он будет божественным на вкус, и решила не пить его, пока Альберто не доберется до темы, ради которой мы сюда приехали. Может, этим я до сих пор и занималась. Выбирала не наслаждаться, лишала себя приятного в жизни.

– А как насчет китов? – уточнил он.

Я задумалась, соберется ли он когда-нибудь поговорить о моем видении в аэропорту – о том, в котором он беседовал с врачом. О видении, из-за которого я осталась здесь.

– Не поняла?

– Ну же. Вас не интересуют безумные вечеринки. А как насчет китов? Они вам интересны?

И тогда я задала ему вопрос, который наверняка задавали ему все в какой-то момент беседы.

– О чем вы вообще, Альберто?

– В океане есть один кит, – начал он, глотнув свой сок.

– В океане полно китов.

Он кивнул.

– Но этот кит особенный. Он очень одинок.

– Ох. Бедный кит.

– Знаете, почему он одинок?

Я пожала плечами.

– У него нет интернета?

Он улыбнулся широко и победоносно.

– Вроде того. Все дело в звуке его зова. Киты любят общаться. Они постоянно издают звуки, но им нужно это делать на правильной частоте. А у этого кита крайне необычная, высокая частота. Пятьдесят два герца. Это самый одинокий кит в мире, ведь ни один другой кит не слышит зов на этой частоте. Это синий кит, а синие киты общаются на гораздо более низких частотах. Синие киты – Барри Уайт[68] среди морских млекопитающих. Очень, очень, очень низкие голоса. Так что бедняга с высоким тембром вынужден плавать в океане один, он не может завести друзей, ведь его никто не слышит. – Он улыбался, но в его глазах сквозила печаль. – Я был таким китом. Я писал о невероятных вещах, и никого не было на моей волне. Никто меня не понимал. Все думали, что я шут. Вроде как кит с высоким тембром. Даже моя дочь Марта не понимала меня какое-то время. Но я продолжал делать то, во что верил. И это было еще до того, как я контактировал с La Presencia. Я просто знал. Я был открыт новому…

Я покачала головой.

– И что же случилось?

– Что?

– Что заставило вас закрыться?

Его это оскорбило. Он откинулся на стуле. Пробормотал какое-то ругательство на каталанском, забыв, что я и это пойму.

– Я открыт. Я принимаю существование видов, которые…

– Я не об этом. Не про виды. Я про мысли. Я говорю о стене, которую вы возвели вокруг себя. Почему вы закрываетесь?

Он понимал, о чем я. Знал, что я вижу лишь серо-зеленую печаль и его широкие улыбки, отрицающие все остальное.

Я указала в сторону юной пары, которая спрыгнула с арендованного мопеда на заправке через дорогу и направилась к банкомату.

– Я могу прочесть их мысли с легкостью. Они провели день в комфортных шезлонгах на белом песке Эс-Кавальет, ели кальмаров на гриле и соленого сибаса в пляжном ресторане и оба тайком наблюдали за привлекательными незнакомцами. Их отношения сойдут на нет через две недели после возвращения в Берлин. Они в доброй сотне метров от нас. Но вы! Вы прямо передо мной, а я ничего о вас не знаю.

Мои слова повисли в воздухе, как мошки. А Альберто витал в облаках.

Фоном тихонько играла музыка.

– Вам нравится эта песня? – спросил он, возвращаясь к своей любимой теме. Музыке. – Послушайте. Она называется «Последний день лета». Группа «Кьюр»[69]. Я не отношусь к эпохе готов. Я скорее из эры «Роллинг Стоунз». Музыка протеста. Соул, Дилан, Джоан Баэз, Сэм Кук, Гил Скотт-Херон. Представьте меня с подведенными глазами! Но я всегда стремился быть открытым более поздней музыке. Это такая красивая песня. Джулия, моя жена, обожала «Кьюр». Мы ездили на их концерт в Палау Сант-Жорди в Барселону. Ей тоже нравилась эта песня. Она так недооценена. Немного грустная, обычно мне такое не нравится. Но вслушайтесь. Прислушайтесь к гитарам, как они создают звук, и он вырастает, как лес. Потом вступает вокал, и он естественен, словно тень. – Альберто замолчал. – Эта песня исключительная.

Он слегка напомнил мне Карла в этот момент. То, как он говорил о музыке, было своеобразной защитой, так он выражал свои эмоции, не называя их. Я собиралась вернуть его к теме беседы, но затем поняла, что мы обсуждаем ее сейчас. Приглашая прочувствовать музыку, а с ней – воспоминания и меланхолию, которую она навевает, он впускал меня в свой мир.

И когда он начал раскрываться, я поняла, что ему больно.

– Простите, – сказала я. – Просто, понимаете, мне хотелось узнать о вас больше. – Я собиралась спросить его прямо, болен ли он, но это показалось мне чересчур неделикатно, поэтому я сказала: – Например, мне было бы интересно узнать ваши мысли о Кристине.

Он вздохнул. Это был медленный, тоскливый вздох.

– Она была особенной. С ней я не чувствовал себя пятидесятидвухгерцевым китом. Она была на моей волне.

Я подняла бровь.

– Любопытно.

– Нет, – возразил он. – Такого вообще не было. – Он задумался, философски разглядывая свой сок. – Ну ладно, чуть-чуть было. Мы отлично проводили время. Сначала у нас были романтические отношения. Она недавно развелась, Джулия незадолго до этого скончалась. Кристина была очень добра ко мне, и Марте она нравилась. На несколько недель это превратилось в отношения. Но почему вы спрашиваете? – Он высокомерно поднял бровь. – Все потому, что я более притягателен, чем Эс-Ведра?

Я разглядывала его улыбку на загорелом бородатом лице. Было в нем что-то такое, наверно. Что-то дикое, чистое, вневременное. Его упрямство бесило и одновременно привлекало, позволяло предположить, что он не просто был тем метафорическим одиноким китом, но и хотел им быть.

Он читал мои мысли.

– Если вы вольетесь в общество, то исчезнете?

– Не знаю. Я всегда стремилась встроиться. Не люблю плыть против течения. Утомляет.

– Ну, теперь-то вы другая, Грейс. И поверьте мне, не так уж и плохо быть уникальной. Всегда себя осознаете. Всегда знаете, кто вы.

Тут я встретилась с ним взглядом и почувствовала, что внутри него что-то шевельнулось. Будто он вдруг открыл для меня свою книгу. Он накрыл мою руку своей ладонью. Это не было странно. Чистый дружеский жест.

Я решила, что сейчас самое время.

– В тот день в больнице. Вы сказали, что хотите уйти, чтобы сохранить все в тайне.

– Да.

– Да, но вы внезапно заторопились. И это было непонятно. Вы же никогда не скрывали своих убеждений. Вы написали книгу о них. Люди на рынке хиппи и в продуктовых знают о вас и ваших «безумных теориях». Так почему нужно было срочно убраться из больницы?

Он замялся.

– Я увидел кое-кого. Знакомую.

– Врача. Которую я встретила в аэропорту?

Повисла пауза.

– Да. Доктор Перес. Онколог. Мне нужно было уйти оттуда. Извините. Я не хотел вам говорить. И кому бы то ни было. Особенно Марте. Простите. Мне стоило открыться, но…

– Вы поправитесь?

– Я прошел все обследования поджелудочной железы. Кровь, ультразвук, все… И врач считает, что мне надо лечиться, но она не в курсе, что я вижу исход. Я вижу свое будущее. Что бы я ни делал, это меняет дату смерти на неделю или около того. Максимум три. Мы видим такое будущее, которое наступит, если ничего не делать. Это верно. Но порой ничего нельзя предпринять. Сейчас со мной все нормально, но в итоге…

Я понятия не имела, что сказать. Взяла его за руку. Сжала ее. Стена рухнула. Теперь я видела все. Ему оставалось около двух месяцев. Максимум. В последние дни ему будет очень худо. Он понятия не имел, последует ли он за Кристиной в другой мир. Я чувствовала, как его печаль перетекает в меня. Но это была уже не просто печаль. Вообще-то, печаль стихала. На смену ей приходили благодарность, облегчение и спокойная задумчивость.

– Я не хотел никого огорчать.

– Но La Presencia, – напомнила я. – Она ведь всех лечит. Не может ли она исцелить и вас?

Он покачал головой.

– La Presencia касается кого-то только раз. Может, в Саласии все иначе. Если я решусь и возьму этот билет в один конец, возможно, у меня будет шанс на исцеление. Кто знает? Полагаю, это сработает. Это может дать мне годы. Но оно не сделает меня или кого бы то ни было бессмертным. Земляне не должны быть бессмертными, Грейс.

Я вспомнила его реакцию на открытие, что Франсиско добрался до Саласии. Поэтому для него это было так важно. Это его выход.

Я старалась не расплакаться.

– Воздух там сладкий, – сказала я ему. – И море чудесное. Представляете, какие существа там живут?

Он теперь улыбался, и улыбка казалась совершенно искренней.

– Но пока я здесь. И воздух, и море здесь тоже прекрасны, так что я остаюсь… И я никогда не чувствовал себя более живым.

Я теперь смогла войти в его разум полностью.

Он был открыт.

Как луг.

Я вошла в его мысли и была с ним, и мы просто оставались на этой поляне, и не нужно было ничего говорить. Мы просто были вместе.

Полностью понимая друг друга.

На одной частоте.

Это было чудесно.

И вместе мы пили апельсиновый сок.

Марта жила в доме на севере острова. Это было тихое место с легким налетом заброшенности, в саду росли смоковницы, кошки бродили туда-сюда. На месте Альберто я бы определенно приняла приглашение и заняла свободную комнату. Это явно лучше, чем старый, обгрызенный козлом матрас на полу в его офисе.

– У нее нет экстрасенсорных способностей, – сообщил мне Альберто тихонько по секрету. – La Presencia ее не коснулось. Но она очень умная.

Марта училась в Университете Наварры и преподавала там удаленно.

– Это лучший университет, – продолжал Альберто с гордостью, которая казалась очаровательной даже мне, видевшей, какие серьезные разногласия у него были с наукой. – Он взращивает гениев, испанских премьер-министров, полярных исследователей, режиссеров и лучших ученых. Ее все любят. У нее пытливый ум. Она блестящий астрофизик, находит логику там, где не может найти никто. Если мы хотим узнать, кто охотился на Кристину, она нам нужна. Она лучше в этом, чем я.

– Но она не знает?

– Нет. Я ей скажу, – проговорил Альберто. – О своей болезни. Обещаю. Только не сегодня.

Я вздохнула. Это ему решать. Вышла из машины. Солнце раннего вечера обжигало здесь еще сильнее, казалось, жар исходил от холмов и заросшей соснами долины.

– Hola, Грейс, добро пожаловать! Рада встрече!

Она была совсем не похожа на отца, гораздо менее нездешней и болтливой, более замкнутой. Нет. Не замкнутой. Неправильно называть самого успешного эколога за всю историю Ибицы замкнутой. Она, как я вскоре узнаю, сможет выйти перед многотысячной толпой и говорить об опасностях уничтожения окружающей среды – ее страсть к защите природы происходила из увлеченности астрофизикой – и убедить людей переломить ситуацию. Но я хотела сказать, что она была тихой. Ей не требовалось производить лишний шум. Когда она говорила, а говорила она много, она всегда понимала зачем. Она широко улыбнулась, взглянув на нас снизу вверх: она сидела на корточках и раскрашивала картонный плакат.

Я встречала Марту прежде. Это оказалась та самая женщина в очках с непослушными волосами, которую я видела в аэропорту, в футболке с Эйнштейном. И в видениях с Кристиной. На ней были обрезанные до шортов джинсы, как и у ее отца, и линялая футболка с надписью «Космос». «Космос»[70] – название старого ночного клуба, но слово подходило и астрофизику. У Марты было много отличных футболок, как я позже обнаружу. Еще у нее была подруга, архитектор из Швейцарии, Лина, но сейчас она была в отъезде. Как раз та женщина, с которой они прощались, когда я впервые увидела ее.

– Кажется, я вас видела, – сказала я, – в аэропорту…

Марта с любопытством улыбнулась.

– Правда?

Пожалуй, слишком рано говорить ей, что у меня были видения с ней, когда я сжимала руль.

Похоже, я понравилась трехлапому коту. Он терся головой о мои лодыжки и думал свои теплые кошачьи мысли.

Марту было легче прочесть, чем ее отца. Каждая ее улыбка была как открытая дверь. У нее был очень сложный ум, как заросший сад, залитый теплым золотистым светом, но чувствовалось и беспокойство, ощущение неполноты. Нет. Не вполне так. Видите ли, люди похожи на музыкальные произведения. Мы не слышим их песен, потому что немногие поют их вслух. Но каждый разум играет свою мелодию, и Марта, похоже, застряла в миноре. У нее был мотив, как и у всех. Моим мотивом всегда была вина. А у нее – чувство незамеченности, неизбранности. Это подчеркивалось для нее тем фактом, что La Presencia, Присутствие, так и не коснулось ее, хотя она часто находилась рядом и много его исследовала. Но Альберто смотрел на нее с гордостью, когда она говорила, и явно искренне считал свою дочь чудом.

Мы сели в садике под тенью раскидистой смоковницы. Марта принесла кувшин красного вина. Из окна кухни по радио играла музыка. «Мистер Тамбурин»[71]. Я задержала взгляд на словах, которые писала Марта: NOS ALZAMOS COMO EL OCÉANO. «Мы поднимемся как волна». И аккуратно нарисованный земной шар.

– Боб Дилан жил в Форментере пару лет, – сообщил мне Альберто. – На маяке…

– Папа, вряд ли Грейс хочет обсуждать Боба Дилана. – Ее голос был мягким, но уверенным. – Скажите, Грейс, как вы себя чувствуете? Мне все рассказали. На вас многое свалилось.

– Даже не знаю, – призналась я. – Пожалуй, ошеломлена. Мне нравится ваш плакат.

– Ах, muchas gracias. Из меня плохой художник. Будет протест.

– Да, я слышала.

На ее разум набежала тень.

– Кристина хотела присутствовать. Без нее будет одиноко. Но теперь она в Саласии. Я искренне в это верю. А теперь здесь вы.

– Да. – Я отхлебнула вина, ощутив в нем тепло солнца и земли. – Я нахожу это весьма утомительным, – сообщила я ей. – Весь этот «дар инопланетных способностей». Чуть не улетела домой. Назад в Англию.

– Что же вас остановило?

Но прежде чем я ответила, кот запрыгнул мне на колени.

– Это Санчо, – сказала Марта. – Обычно он не любит чужаков. Вам оказана честь.

Я чувствовала, что от него исходит любовь. Считается, что кошки менее любящие, чем собаки. Но это чушь. Любовь, которую дарят кошки, внезапная и теплая. Просто кошки совершенно лишены моральных или этических принципов. Это любовь беспричинная. Ради чистого наслаждения. Любовь сиюминутная. Но все же это любовь.

– Протест насчет гостиницы, которую хотят построить на Эс-Ведре, верно?

– Да. – Марта снова принялась за плакат. Она работала над вторым земным шаром. – Кстати об инопланетянах… Вам известна концепция «адаптации через рассеяние»[72]? – Ее английский был еще лучше, чем у отца.

Я покачала головой. Возможно, где-то в голове у меня это хранилось. Как и все теперь. Но некоторые вещи еще требовали усилий. Астрофизика казалась ее прибежищем, как для меня – математика, и мне хотелось услышать ее объяснение.

– Ну, по сути, она утверждает, что возникновение жизни неизбежно. Видите ли, раньше люди считали, что жизнь в целом невозможна и Земля – исключение из правил. Люди вроде как случайны. Второй закон термодинамики утверждал, что хаос нарастает в любой системе.

– Я работала в школе, – сказала я, глядя на свежий инжир, свисающий с дерева. Пузатый лиловый красавец. – Видела, как это бывает.

Обернулась к Марте. Она улыбнулась, поправила на носу очки. На подбородке у нее виднелось пятнышко зеленой краски.

– И жизнь так маловероятна, потому что требует обратного хаосу. Жизнь – это порядок из хаоса. Жизнь – это тепло из холода. Так что инопланетная жизнь считалась в научных кругах сомнительной. Но затем появилась новая гипотеза, она предполагает, что тепло возникает в группах атомов, которые организуются, чтобы получить энергию. Так возникает порядок. То есть жизнь в порядке вещей. Жизнь возникает как итог. Жизнь теперь считается логичной. Раньше считалось, что лишь идиоты верят в инопланетян, а умники их отрицали. А теперь все наоборот. Понимаете? Жизнь неизбежна, если процесс повторяется много миллионов раз. И La Presencia – по сути, межгалактический активист. Он здесь, чтобы защитить жизнь. И он самоорганизуется. Так же, как нужно поступить и нам. Вот чем будет протест против этой дурацкой гостиницы. Люди самоорганизуются, как атомы, ради жизни.

– Как атомы, – пробормотал Альберто.

Дочь взглянула на него слегка обеспокоенно.

– Ты пользуешься кремом от загара, который я тебе дала?

– Да. Да. Каждый день мажусь. Я не люблю кремы, Грейс. Никогда не ухаживал за собой. Море моя ванна. Но Марта беспокоится обо мне. И я мажусь, потому что мне нравится запах кокоса.

Это ее удовлетворило.

– Мы живем в галактике, где насчитываются сотни миллиардов звезд, вокруг каждой вращается как минимум одна планета, так что в ней полно планет, – продолжала она. Марта оживилась. Я чувствовала ее эмоции. Сосредоточилась на ее лице и увидела воспоминание, как над ней смеялись в школе за то, что она читала книгу об НЛО. – И десять миллиардов этих звезд похожи на наше солнце, и два миллиарда имеют экзопланеты, на которых условия для жизни похожи на наши. Два миллиарда.

Альберто смотрел теперь на свою дочь не просто с гордостью, но и еще с каким-то чувством. Печаль блестела в его глазах.

– Папа, – сказала Марта. – ¿Estás bien?[73]

– Да. Да. Все нормально. Ничего.

Голос Альберто звучал сдавленно из-за нахлынувшего чувства. Он встал и снял инжир с дерева. Тот, на который я смотрела.

– La vida imposible не так уж и невероятна. Инопланетяне повсюду. И многие на Земле видели их собственными глазами. Только так и не поверили.

Он передал мне инжир. Я уставилась на него.

– Попробуйте, – предложил он.

И я попробовала.

Нет ничего лучше, чем пробовать инжир прямо с ветки, нагретый солнцем и нежный. Можно съесть его весь. Целиком. С кожицей, с лиловой мякотью, с семенами. Божественно. Ешь инжир целиком, вот мой совет. И рви его с ветки сразу, как только выпадет возможность.

Насладившись инжиром, я вспомнила кое-что, о чем слышала по радио.

– Зона Златовласки, – сказала я.

– Да, – кивнула Марта быстро, положив кисть на землю и взяв в руку бокал вина.

У меня возникло плохое предчувствие.

Я не понимала его, разве что ощущала его мрачность.

Какая-то настороженность. Будто что-то внезапно пошло не так. Глаза Альберто расширились. Я не понимала, чувствует ли он это тоже или только подхватил мое беспокойство.

– Не слишком горячо, не слишком холодно… – продолжала Марта, ничего не замечая. – Как Златовласка выбирала себе кашу[74]. И два миллиарда планет в зоне Златовласки – это очень много. Гораздо сложнее поверить в то, что мы единственные среди двух миллиардов планет, и…

И тут случилось что-то странное. Бокал в ее руке. По нему паутиной пошли трещины. Сначала я решила, что Марта слишком сильно сжала бокал.

– Осторожно! Бокал!

Но дело было не в этом.

Если бы она слишком крепко его сжимала, он бы разбился мгновенно. А тут все было иначе. Дело было в виде треснутого стекла. В этом была театральность. Будто бы кто-то хотел, чтобы заметили что-то неестественное, и Марта была так поражена и смущена этим, что не поставила бокал, а просто смотрела на него. И тут, как раз когда Марта пришла в чувство, он разбился, и красное вино закапало, словно кровь, на плакат, пропитывая картон.

Марта испугалась.

– ¿Qué mierda?[75]

Плакат был испорчен. Земля покраснела, как Марс.

– Ты не поранилась? – спросили мы с Альберто одновременно, но на разных языках.

– Что это сейчас было? – спросила Марта.

Альберто огляделся. Попытался понять, есть ли здесь кто-то еще, в кустах или среди смоковниц.

И тут случилось еще кое-что.

Радио.

Оно прекратило играть Боба Дилана, громко зашипело.

А потом белый шум медленно перешел в музыку. В другую песню. «Отель разбитых сердец»[76] Элвиса Пресли. Она заиграла с середины. В капризном голосе певца звучала зловещая угроза, растекавшаяся по теплому воздуху.

Марта пошла выключить радио. Вернулась с тряпкой, совком и щеткой, я начала подбирать осколки.

Альберто смотрел на пропитавшийся вином картон.

– Это предупреждение. От того, кто хотел убить Кристину. – Он хмуро и озабоченно смотрел на дочь. – Он хочет, чтобы ты прекратила. Нельзя устраивать протест, Марта.

– Папа, не глупи, – ответила ему дочь. Не впервые уже, почувствовала я.

«Другие в опасности…»

Так сказала Кристина.

Я не испугалась. Даже порадовалась, что не улетела. Я чувствовала, что нужна здесь.

Я гладила Санчо, пока в голове крутилась мысль.

– Кристина хотела принять участие в протесте, так ведь?

Марта подметала осколки.

– Да. Она помогала придумать идею.

– И вы уже протестовали вместе прежде?

– Много раз.

– И вы не знаете наверняка, против кого выступаете на этот раз? Не знаете, кому принадлежит гостиница?

– Нет. Все держат в большом секрете. Мы знаем только, что план одобрен местным правительством.

– «Восьмое чудо», – проговорила я.

– Что с ним?

– Вы протестовали против одной из их гостиниц. В Кала-Льонге.

Марта смотрела на меня. Альберто тоже. Мы поняли одновременно.

– Вы ведь знаете про коз? – спросила я обоих. – Диких коз, которых отстреляли на Эс-Ведре ради гостиницы?

Альберто кивнул, на его лицо легла тень.

– Да. Я почувствовал это, когда увидел вас. После омаров.

Это расстроило Марту больше, чем разбитый бокал.

– Почему они не переселили их?

– Потому что человеку, который отдал приказ, нет до них дела, – ответила я. Это была гипотеза. Я не знала наверняка, но похоже, все обстояло именно так. – По правде, я думаю, что ему очень понравилась эта идея.

– Куда все катится? – удивился Альберто.

– Ну, суть в том, что люди, которые отстреливали коз, подплыли на катере. А на нем был крошечный логотип, но я увидела его внутренним взором.

Марта покачала головой.

– Местное правительство – болваны. Но не настолько. После всех проблем в Кала-Льонге. «Восьмое чудо» – худшая компания из всех, что когда-либо сюда приходили. Они бы ни за что не разрешили…

Ее голос оборвался. Она держала совок, полный осколков. Тень от веток смоковницы падала на ее лицо.

– К Кристине приходил один человек, – сказала я. – Их было много, но один из них был богатым отельером. Таксист сказал мне это в первый мой вечер здесь. Он сказал, его имя начинается на «А». Сначала я думала, что «А» значит «Альберто», но он упомянул, что тот хорошо одевается.

– Очень мило, – проворчал Альберто, глядя на свои куцые шорты.

– Он сидел в самом дорогом ресторане. Я пыталась проникнуть в воспоминания Кристины, но не смогла. Будто что-то мешает.

Голова Марты была как кипящий котел.

– Самый дорогой ресторан в мире. Это возле гостиницы «Хард-Рок». Там, где надеваешь очки виртуальной реальности. Такой трюк. Для богатых туристов и крутых диджеев… для людей, у которых денег больше, чем ума.

Я подумала про Карла. Он бы не одобрил эту затею. Вспомнила, как он воротил нос от сети пиццерий, после того как в них стали выпекать пиццы с большими дырками посередине, назвав их «диетическими». («Насколько глупыми они считают людей?») Жаловаться на рестораны было одним из его хобби. Эдакая любительская ворчливость.

– «Субмарина», – сказал Альберто. – Так называется ресторан.

– Нет, – поправила его Марта. – На Ибице нет ресторана, который называется «Субмарина». Он называется «Сублимоушн».

– Что ж, ему стоит называться «Субмарина». Что это вообще за название такое, «Сублимоушн»?

Марта закатила глаза.

– Папа, por favor[77]. Соберись.

Альберто вздохнул.

– Слушай, нам нужно быть осторожными и не торопиться с выводами. Много людей интересовалось Кристиной, ведь она предсказывала будущее. Почти каждый день она меняла чью-то жизнь. Просто сидя за столиком в Лас-Далиас. А порой и у себя дома. Мне всегда казалось, что это плохая идея, но так она могла помогать людям…

Я покачала головой.

– Кто бы ни хотел убить бедняжку Кристину, он был уверен в своем будущем. Именно поэтому он хотел ее убить. Она бы помешала ему сделать то, чего он так жаждал. А чему она хотела помешать? Уничтожению природы Ибицы.

– Да, – согласилась Марта. – И худший застройщик – это «Восьмое чудо». Под руководством Арта Батлера.

– «А» значит «Арт», – пробормотал Альберто.

Марта кивнула.

– Экоретриты, предлагающие состоятельным клиентам медитацию, криотерапию, биохакинг и угольные смузи. Это те самые лицемерные «зеленые» гостиницы в комплекте с «ответственными» рестораторами, вечно каким-то образом строящиеся в бывших заповедниках. Они убеждают всех в своей экологичности, а потом незаконно льют канализацию в Средиземное море. – Марта стояла на коленях, но прямо, говорила жарко. Увлеклась. Поправила выбившуюся прядь волос, убрала ее за ухо. – У него есть пара гостиниц в Штатах. В прошлом году он открыл отель на Бали… Но начинал он на Ибице. Теперь у него их семь. Здесь его полигон. Видите ли, Ибица – место вдохновения. Что работает здесь, копируется в других местах, только без души. Так было всегда. Дискотеки, пляжные клубы, агротуризм, ретриты, всякое… Возьмите рай, упакуйте его и богатейте.

Альберто кивнул, гадая, почему он не обнаружил связь. Что за сила мешала ему понять самое очевидное: что человек, против которого Кристина протестовала, и был тот, кто таил для нее опасность. И он не обнаружил связь, понял Альберто, потому что Арт Батлер ему не позволил.

– Это крупная шишка, британец, – пробормотал он про себя. А потом что-то еще: – Мы должны остановить это… должны остановить…

Марта его не слышала.

– На Ибице он загрязнял море канализацией, способствовал вымиранию растений и птиц, нарушал экосистемы, обманывал рабочих. Ему нет дела до природы, он только притворяется!

– Но значит ли это, что он хотел разделаться с Кристиной? Это серьезное обвинение.

– У него большое влияние, – проговорила Марта мрачно. – И много денег. Он преодолевал препятствия, которые не удалось бы преодолеть никому. Заповедные зоны внезапно переставали быть заповедными, он вечно обещает охранять животных и их ареал обитания, но едва план одобряют, он все уничтожает. Насколько мы знаем, он человек, но будь он обычным человеком, Кристина бы узнала, что это он ей угрожает, а она не знала. Она говорила, что ей не видно человека. Будто у него нет лица.

Я вспомнила свое видение с безликим человеком и полицейским, получившим деньги. Почувствовала, что настроение Марты становится еще мрачнее.

– Был здесь один политик, – говорила она, – Рикардо Мартинес, умер загадочной смертью после того, как заблокировал предложение построить отель «Восьмое чудо» возле болот Сес-Фейксес.

– Это ужасно, – сказала я. – Но корреляция еще не значит…

Это был последний раз, когда я использовала в этой беседе логику, ориентированную на реальность. Потому что в этот самый момент реальность, какой я ее знала, полностью рассыпалась, и дальше моей логике пришлось следовать сверхъестественному. Именно тогда телефон Марты загудел в ее кармане.

Ей пришло сообщение. В нем говорилось на английском: «Если хочешь жить, прекрати».

Стало до жути тихо. Мы все задержали дыхание. Воздух вокруг нас будто бы загустел. Рука Марты дрожала.

– Вот дерьмо, – выдохнула она.

– Это он, – сказал Альберто в панике, оглядываясь так, будто Арт Батлер прятался за смоковницей.

– Но как?

– Не знаю. Но он действует не один. Ему помогает что-то иное.

– Он имеет в виду протест. Хочет, чтобы я прекратила протестовать.

– Тогда нужно прекратить, – проговорил Альберто тихо, почти на одном дыхании, все еще паникуя. – Вот что я имею в виду. Мы должны прекратить. Наверно, он способен сделать все, что захочет, из любой точки острова. Думаю, будет разумно отменить митинг.

Я вынужденно согласилась.

– Остановите протест. Да, Марта, думаю, ваш отец прав.

– Папа, ты же знаешь, что это невозможно.

– Невозможное всегда возможно. С какого номера послано сообщение? – спросил Альберто, подойдя поближе к дочери и склонив голову, чтобы заглянуть в телефон. – Выглядит странно. – Два, семь, один, восемь, два, восемь, один…

– Стойте! – не дала я ему закончить. – Это не обычный номер. Я знаю это число. Две целых семь один восемь два восемь один восемь два и так далее, до бесконечности.

– Я тоже знаю, – сказала Марта.

Она ведь была физиком. Знала константы.

Я кивнула.

– Число Эйлера. Число е. Основа натуральных логарифмов. Любимое число всех бизнесменов. Оно используется, чтобы подсчитать, как им увеличить доходы в геометрической прогрессии за счет сложного процента[78]. Если нужна одна константа, способная объяснить, почему богатые богатеют, это она. Еще один знак. Он знает, что мы узнаем, что это не настоящий телефонный номер… И предупреждает нас, чтобы мы были крайне осторожны.

Марта смотрела на промокший плакат, пока Альберто поднимал его с земли.

– В геометрической прогрессии. В этом он весь. Это он.

Мой мозг работал быстро.

– Кто разрешил? В смысле, застроить Эс-Ведру.

– Ох, хм, что ж, это София Торрес. Она самый влиятельный политик на острове…

Альберто пытался смахнуть капли вина с испорченного плаката.

– Все ее знают. Она ужинает в одном и том же рыбном ресторане каждый вечер.

– В каком именно?

– «El Pescador»[79]. В Старом городе.

Как учительница математики, я знала: если хочешь решить задачу, нужно делать это в правильной последовательности. Если есть неизвестная переменная и что-то дано в числовом эквиваленте, нужно начинать с этого. Не с неизвестного, потому что оно неизвестно. А известным элементом была София Торрес, так что вполне разумно было начать с нее.

– Мы должны поехать туда, – объявила я, чувствуя себя настойчивой, смелой и смешной одновременно. Снова я Дон-Кихот в наряде от «Маркс и Спенсер». – Мы должны отправиться туда сегодня же вечером.

Я отвезла всех в Ибицу. Вдалеке на вершине холма виднелась крепость Старого города Дальт-Вила. За его стенами и аккуратными угловатыми бастионами под темнеющим вечерним небом сгрудились дома.

Альберто с Мартой всю дорогу спорили на испанском, и я могла понять все, что они говорили, и все, что не понимали, но силились понять. Теперь я так же хорошо знала испанский, как если бы родилась на острове.

Альберто качал головой и повторял снова и снова.

– Завтра надо все отменить.

– Все в силе. Все уже устроено.

– Позвони своим, – настаивал он, в его голосе звучали напряжение и тревога. – Прошу, Марта, позвони Адриа и остальным, скажи, что все отменяется. Напиши об этом в интернете. Попроси их не приходить. Кем бы ни был этот Арт Батлер, мы ему не ровня.

– Потому что именно так и надо обходиться с убийцами и экотеррористами? Удовлетворять их требования? Нет, папа, я не сдамся.

– Я твой отец. Моя задача – защищать тебя.

– А я человек, и моя задача – защищать планету.

– Ты невозможна.

– Нет. Это ты невозможный.

Ты понял. Это была семейная ссора. Их мысли были полны любви и заботы друг о друге. В этом преимущество телепатии, поняла я. Подтекст сам становился текстом. А невидимое – видимым. Я поняла, что любовь и доброта порой бывают яростными и насмешливыми. Марта и впрямь не боялась.

– Давайте наслаждаться, – сказала она дерзко. – Вечер чудесный. Идем, Грейс, устроим себе приключение. Пойдем спасать мир.

– Приключение? – переспросила я и больше ничего не сказала. Я будто приглашала саму себя.

В общем, Морис, мы оставили машину на парковке на краю Нового города. Я заехала на место задним ходом, как всегда советовал Карл, и представила, как бы он был мною доволен.

Мы планировали пойти в ресторан «El Pescador», но намеренно припарковались подальше. Хотели пройтись. Хотели встретить побольше людей.

Марта нахмурилась.

– Зачем мы паркуемся тут?

– Нам надо устроить ловлю мыслей, – объяснил ей Альберто. – Ну, этим займется Грейс. Я на подхвате. И город – лучшее место для этого. Кто-то помимо Софии Торрес должен что-то знать о планах Арта Батлера и о том, где его можно найти.

Это был очень людный вечер, он идеально подходил для наших целей.

Когда мы проходили мимо людей, я ловила их мысли, словно бабочек. И, как бабочки, одни были красивее других.

– Будь готова уловить что-то подозрительное, – добавил Альберто. – Информация, которая нам нужна, может исходить от любого человека…

Толпы становились гуще по мере того, как мы приближались к центру города.

Была женщина, которая смотрела на ярко-желтое летнее платье в витрине магазина, воображала себя в этом наряде, гадала, сможет ли увеличить свой кредит.

Была усталая девочка, которая недоумевала, почему родители не разрешают ей завести кролика.

Мужчина, который беспокоился из-за того, что он слишком толстый.

Другой мужчина предвкушал ночь в казино, хотел взять верх над тем, кто обыграл его вчера.

Женщина вспоминала оргазм с более бережным любовником, чем тот, чью руку она сжимала.

Какого-то туриста тошнило, он сожалел, что заказал мидии.

Мужчина пребывал в отчаянии, хотя и улыбался.

Подросток залип в телефон, мечтая выглядеть так, как танцующий человек в ролике.

Молодая пара хором жалела, что их отпускное жилье не расположено поближе к городу.

Бармен вытирал столик на улице, мечтая о прежней своей любви, которая вернулась в Аргентину и вышла замуж за адвоката. Марта знала бармена и поздоровалась с ним.

– ¡Hasta mañana![80] – сказал он и добавил, что с нетерпением ждет протеста.

– Да. Увидимся завтра.

Собака пыталась сообщить хозяину, что ей хочется пить.

Рядом с баром по каменным плитам шнырял таракан, проснувшийся пораньше, чтобы порыскать в темноте, его мысли были полны почти человеческих эмоций – страха, похоти и голода.

Невероятно тревожный человек был сам не свой от ужаса, что вот-вот умрет, но его жизнь была так предсказуема, что я знала: он точно проживет еще пятьдесят три года. И умрет без боли, во сне, в роскошной гостинице в Киото.

Трое молодых людей ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■, ■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■, ■■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■.

Женщина с курьерской сумкой, в которой лежали яблоки и хлеб, беспокоилась, что ей не хватает денег заплатить за жилье.

Я прошла мимо человека, который винил себя за свой отпуск, ведь в это время его мама лежала в больнице. Я знала это чувство. Вину за то, что тебе хорошо.

Прошла мимо женщины моего возраста. Испанки в глубокой депрессии. Она мечтала исчезнуть.

Я вспомнила дни после похорон Карла, когда я хотела только одного – не существовать. Меня завораживал ноль – и понятие, и само число. Уже у древних египтян был иероглиф для обозначения ноля. И он был взаимозаменяем с иероглифом, означавшим красоту. Я постоянно возвращалась к этой мысли. Красота – это ничто. Как только возникло что-то, жди беды. И боли.

Я задолжала всему миру и обязана чувствовать себя ужасно – так я рассуждала. И даже если не всему миру, я как минимум должна была чувствовать себя так перед своим покойным мужем и погибшим сыном.

Я верила, что мне просто не суждено быть счастливой. И так приятно было наконец почувствовать себя иначе. Но даже там, даже на прогулке по городу я все еще чувствовала на себе тень вины. Она была как пятно на картоне, которое никогда не вывести, даже если подставить его под солнечные лучи.

Мы все шли. Я знала все, что можно было уловить от всех существ, с которыми мы встречались, так же как можно понять целую вселенную по одной лишь песчинке.

Мы прошли к Старому городу самой длинной дорогой, мимо светло-желтого фасада Гран-Отель-Монтесоль, и я не только знала, что это старейшая гостиница в городе, но и чувствовала это, заворачивая за округлый многоэтажный угол здания в стиле ар-деко, где изысканная иностранная публика в вечерних нарядах сидела под зонтиками и наблюдала за гуляющими по улице. Публика наблюдала, но, в отличие от меня, не понимала их.

А мне казалось, что я иду сквозь потрескивающее электричеством облако человеческих слабостей и опыта, здания и тела буквально светились воспоминаниями. Мы сделали крюк, пройдя по набережной, мимо магазина «Паша» и постепенно заполнявшихся ресторанов, люди прогуливались с огромными рожками мороженого и маленькими собачками. Мы шли мимо мучившихся похмельем и отвергнутых влюбленных, мимо скучающих и ротозеев. Мы проходили мимо любви и утрат, сожалений и стыда, надежды и отчаяния, стресса и несварения, кротости и разврата, вдохновения и принятия. Мимо нас скользили мысли о деньгах и музыке, о горе, о зоонянях, о больных зубах, о слабых мочевых пузырях, о больных спинах и шуме в ушах, кто-то отчаянно втягивал живот. Мы проходили мимо наслаждавшихся айоли с ржаным хлебом и местным вином. Мимо шведки, которая гадала, переживет ли человечество революцию искусственного интеллекта. До нас долетали обрывки песен и реклам, вирусных видео, неприятных бесед, которые липли к людям, как жвачка к подошве. Мы шли мимо туристов, вспоминавших книги, которые они читали на пляже и в полете. Мимо мужчины, которому как-то сказали, что он похож на Киану Ривза, и он искал селфи, на котором он был бы и впрямь похож. Мимо балерины из Парижа, которая задумывалась о том, как правильно моргать. Мимо местного жителя Ибицы, который играл в онлайн-шахматы под уличным фонарем и как раз съел ферзя. Мы прошли мимо человека, который воображал себя ди-джеем в «Ушуайя», как он играет перед восторженной толпой, танцующей вокруг гостиничного бассейна. Прошли мимо настоящего ди-джея, который играл в клубе «Хай» сегодня ночью, а спустя двадцать четыре часа – в роскошном «Клубе Чинойс», и его украшения позвякивали, но в голове было пусто из-за джетлага после пересадки в Сингапуре. Он скучал по своей двадцатилетней дочери, которая осталась дома в Чикаго, и гадал, когда ему удастся созвониться с ней по видеосвязи, пока сидел на скамейке, жуя безвкусный вегетарианский бургер и слушая уличного музыканта, поющего песню, которую, как я знала, исполняла Оливия Родриго.

Мимо нас скользили мысли на всех языках, эмоции всех цветов.

Я знаю, как странно все это звучит. Но, по правде, это начинало казаться поразительно нормальным. Или не нормальным, но по крайней мере естественным. Прошло всего два дня, а мне казалось, что так было всегда.

Разница между даром и проклятием порой всего лишь в том, как на них посмотреть.

Я долго была островом. Однако теперь, благодаря Кристине и La Presencia, я поняла, что островов не существует. Если присмотреться, все взаимосвязано. Ибица и Линкольн находятся на одной земле. Наши мысли перетекают друг в друга, словно миллионы течений в океане. Мы сливаемся, мы сближаемся. Каждое живое существо соединено со всеми, даже не осознавая этого. Даже тараканы вносят свой вклад. Мы не какая-то отдельная личность, мы не ограничены полом, возрастом, национальностью, даже биологическим видом. Стены между нами воображаемы. Наши мысли восхитительно уникальны, но при этом находятся в одном восхитительном континууме. Любовь, страх, горе, вина, прощение. Это обычный репертуар. Кавер-версии, которые мы проигрываем. Мы считаем себя одинокими, потому что зачастую не видим этих связей. Но быть живым – значит, быть жизнью. Быть самой жизнью. Мы и есть жизнь. Все та же вечно эволюционирующая жизнь. Мы нужны друг другу. Мы здесь друг для друга. Смысл жизни в самой жизни. Всей жизни. Мы должны заботиться друг о друге. И когда нам кажется, что мы по-настоящему, глубоко одиноки, в это время нам особенно нужно сделать что-то, чтобы вспомнить, как мы связаны.

Поэтому мы принимаем приглашение на Ибицу, отправляем письмо одинокой учительнице математики или делимся нелепой правдой о себе. Мы не можем просто оставаться в своих пустых норках и не пикать.

Чтобы поплавать в океане, порой приходится нырнуть.

Мы прошли еще много ресторанов, встречая туристов и гуляющих с собаками, а потом оказались в невероятно узком переулке. С маленьким, но дорогим рыбным рестораном. «El Pescador».

Ряд белых деревянных столиков выстроился снаружи на неровной мостовой, и София Торрес с мужем, которого, как я поняла, звали Хорхе, сидели за самым дальним столом на тротуаре.

Марта начала говорить по телефону, надела темные очки и развернулась к Софии спиной, чтобы ее не узнали. Она болтала с подругой и планировала протест. Я смотрела на Марту и пыталась увидеть ее будущее, но мне ничего не приходило на ум, и это казалось странным, поскольку ее мысли были мне доступны. Крайне необычно, что я не вижу ничего из ее будущего. Значило ли это, что судьба Марты была не определена? Что много вариантов возможного будущего были равновероятны? Пожалуй, это одновременно хорошо и плохо, решила я.

– Что теперь? – спросил меня Альберто.

Мне понравилось, что теперь я за главную.

Я увидела бар впереди по улице, с пустым столиком и тремя стульями.

– Туда, – ответила я. – Сядем и понаблюдаем за ней, а я проведу рекогносцировку.

– Рекогносцировка! – повторил Альберто. – Боже, какое чудесное и странное слово!

Я подумала, что он прав. «Рекогносцировка». И впрямь какое-то особенное.

– Почти такое же классное, как «фурункул», – добавил Альберто. – Или «queue». Обожаю «queue». Какой сумасшедший поставит эти пять букв в таком порядке в одном слове? Только англичане!

– И только испанцы переворачивают восклицательные знаки вверх тормашками, – парировала я.

– И вопросительные, – добавил Альберто дружелюбно. – Что тут сказать? Вся Испания обожает танцевать. Это отражается в испанской пунктуации. А еще у нас есть la madrugada… еще одно непереводимое слово… это время перед рассветом, но после полуночи. Важное, волшебное время. А в английском приходится объяснять это множеством слов… По сути, это…

Пока Альберто болтал, все и начало происходить. Я тайком поглядывала на Софию Торрес и начала потихоньку чувствовать ее. Как ребенок, который щупает распакованный подарок, постепенно понимая, что в нем, еще до того, как увидит. Каждое слово, которое она произносила, каждый кусочек еды, который отправляла в рот, каждый глоток вина, каждый жест – все это было дымом, который вел меня к костру. Большинство из нас раскрывает все аспекты себя в каждом жесте, просто немногие способны считывать это. И они остаются так и не понятыми знаками, что отчасти может объяснить одиночество многих людей, одиночество иностранных слов в поисках смысла.

В общем, мы сидели час в этом узком переулке, пили светлое пиво, ели оливки и наблюдали за политиком, пока она болтала с мужем.

К счастью, для меня она вся была как на ладони. Она смотрела в нашу сторону, но не видела меня, потому что я оставалась в тени, а у нее были свои заботы.

Марта уже сказала мне, что это самый известный политик на острове, изначально наводившая мосты между левыми и правыми, но теперь она перестала даже притворяться, будто ратует за экологию. Однако я узнала больше, просто разглядывая ее. Было так же легко прочесть ее мысли, как заметить белый льняной костюм, пышную прическу и приклеенную к лицу улыбку. Я знала, хоть и сидела слишком далеко, чтобы это видеть, что она не обращала внимание на свой гранатовый салат или рыбу, которые ела.

Хоть она и улыбалась, она была глубоко встревожена.

Знаешь, тревога ведь вполне обычна. Она даже более распространена, чем мы себе воображаем. Это один из первых фактов, которым меня научила телепатия. Вместе с одиночеством тревога загрязняет разум тех, в ком она живет, лишает их настоящего момента, запирает в прошлом и будущем одновременно. Но тревога Софии была глубока и остра настолько, что почти сжигала ее. Она беспокоилась преимущественно о том, что случится завтра. О протесте. На мгновение она даже подумала о Марте Рибас, потому что много о ней слышала. Марта, насколько она знала, была одним из главных инициаторов протеста в Кала-Льонге и Таламанке. Астрофизик, рожденная и живущая на Ибице, она была серьезным человеком принципов и умела говорить. Кошмар любого политика. Но все было гораздо сложнее. Если бы только она могла поговорить с Мартой!

Я тихонько улыбнулась.

– Она хочет поговорить с тобой, – прошептала я Марте, которая только что закончила общаться по телефону.

– Она знает, что я здесь?

– Нет. Но она хочет поговорить. Она отправила тебе письмо по электронной почте, но ты не ответила.

Марта встала. Но потом передумала.

– Если я подойду к ней прямо сейчас, она сильно удивится.

– Именно, – сказала я. – Взбаламутишь воду. Так рыбку не выудишь.

– Нам надо играть по-умному, – согласился Альберто. – Пусть Грейс понаблюдает за ней. Она сможет нам все рассказать. Если подойдешь сейчас, ты подвергнешь себя еще большей опасности. Ты никак не сможешь убедить ее остановиться… Только привлечешь к себе внимание… Протест – вот твой способ поговорить с ней.

Так что мы остались на месте. Марта сидела, пригнув голову, писала посты про протест, а я ела оливки и читала мысли Софии.

София теперь вспоминала свою прошлогоднюю встречу с Артом Батлером. Его планы построить гостиницу на Эс-Ведре должны быть раскрыты публике и прессе завтра, в «Восьмом чуде» в Таламанке, пока идет протест.

Роскошный отель на Эс-Ведре был дурной шуткой, считала София. И все же она дала на него свое согласие. Именно она подписала договор. Она и ее коллеги на Майорке были чересчур идеалистично настроены, когда решились передоверить защиту заповедника столь нацеленной на прибыль корпорации, как «Мир Арта Батлера».

Протест уже заполонил соцсети, вовлеклась даже клубная публика. А София вспоминала протесты девяностых, когда островитяне выступили вместе. И она была там, плечом к плечу с экологами. Как она радовалась, когда территория вокруг Кала-д'Ора стала заповедной зоной, а не гольф-клубом! А теперь посмотрите на нее! Все решат, что она лицемерка.

В паузах, пока беседовала с Хорхе, мыслями она возвращалась на виллу на покрытых лесом холмах возле Кала-Хондаль. Она не была там много месяцев.

До нелепости шикарная вилла за двадцать миллионов евро.

Большой белый роскошный куб с окнами почти во все стены.

Когда-то это была усадьба с маленькой фермой, где разводили свиней и кроликов, но теперь от нее не осталось и следа. Бесконечный бассейн почти полностью сливался со Средиземным морем вдалеке.

– Ты видишь виллу? – спросила я Альберто, жующего оливку.

– Нет. Ничего не вижу, – ответил он немного грустно. – Я слишком далеко. Совсем не получается читать ее мысли. Я могу попытаться читать то, что читаешь ты, но начнутся помехи.

– Вилла принадлежит Арту Батлеру. Она думает об Арте Батлере. Именно он планирует построить гостиницу на Эс-Ведре…

– Вот, – сказала Марта. – Ahi lo tienes![81] Мы были правы!

Альберто смотрел с напряженным любопытством, чем здорово напоминал филина.

– Где он? Она знает, где он?

– Не знаю. Дайте мне собраться…

И вот я проникла в мысли Софии. В уголок ее разума, где находилась вилла, принадлежавшая главе компании «Восьмое чудо». Вообще-то, отельер предложил ей встретиться с ним на яхте, которая стояла в Марина-Ботафоч, недалеко от ее любимого места отдыха – казино при Ибица-Гран-Отель. Но почему-то она оказалась к этому не готова. Ей было комфортнее встретиться с ним на суше. На вилле, которую она теперь вспоминала и которую осматривала я. Это не была в точности та самая вилла. Я разглядывала воспоминания о вилле. Вилла в двойном удалении. Каждые несколько секунд какая-то мелочь в ней менялась. Ваза смещалась, стул исчезал и появлялся. Но главные вещи оставались стабильными. Все происходило восемь месяцев назад. И я теперь смотрела на него – на мистера Арта Батлера. Я глядела на него одновременно своим внутренним взором и взором Софии.

София всегда думала, что он выглядит странно, даже по эксцентрическим английским меркам. Коротышка. С челюстью, как у бассет-хаунда. Со встревоженным взглядом. С седеющей щетиной и непослушными вьющимися волосами, которые ему нравилось оглаживать. В голубой рубашке, чиносах, шлепках. Он был похож на пухлого переростка. София полагала, что ему под пятьдесят, но было в нем что-то детское. До этой встречи она не считала, что он ей неприятен. Он даже казался милым. Будто потерявшийся мальчик притворялся, что совсем не потерялся и с ним все хорошо.

– Нам придется отвергнуть ваши планы, – говорила она ему мягко, будто сообщала о смерти родственника. – Боюсь, невозможно даже помыслить застройку Эс-Ведры. Протесты будут слишком масштабными. Сейчас другое время.

Он помолчал. Потом слегка улыбнулся.

– Ах, София, но это же новая Ибица. Это именно то, чего вы хотите…

– Новая Ибица? А старая какая?

Арт холодно рассмеялся.

– Все, от чего вы так стремились избавиться. Наркотики, пьянь, громкая музыка, хаос, дешевые пакетные туры, обгорелые толпы… весь этот мусор.

София тоже слегка улыбнулась. Чтобы скрыть дрожь. «Мусор». Как легко он сбрасывал со счетов людей!

– Это старая Ибица? Сомневаюсь.

Она подумала, что, возможно, финикийцы и карфагеняне могли бы возразить. Не говоря о римлянах, арабах и пиратах. О каждом человеке, который здесь родился.

– Вы настоящий британец. Ибица, о которой вы говорите, – воображаемая…

У Арта зазвонил телефон. Он взял трубку.

– Радж, я перезвоню… Да. Да. Бразильцы назвали среднюю сумму, но она все равно слишком высока. Мы вернемся к этому завтра…

Софии неприятно было там находиться. У нее скопилась уйма проблем: бездомные жили в палатках у пристани, люди злились на тех, кто паркуется в запрещенных местах на Плайя-ден-Босса, а в следующий вторник она должна выступить с речью о различиях в финансировании здравоохранения на Майорке и Ибице, которая явно разозлит главу Балеарского правительства. Меньше всего ее сейчас заботил Арт Батлер, но все же ей приходилось разбираться с хаосом, который она сама же и вызвала. Протесты могут стоить ей работы. Она должна отменить решение по Эс-Ведре.

Арт закончил говорить по телефону. Повернулся к Софии. Теперь он был чуть более напряжен, заметила она.

– Мы визионеры, – объявил он, широко размахивая руками, как дирижер, приближающийся к финалу симфонии. – Я говорю не просто о воображении, о том, как обстоят дела, но как они могли бы обстоять. Ибица меняется. Весь мир меняется. И меняют их такие люди, как мы.

– Мы не Дубай, – возразила ему София. Я почувствовала ее недовольство, отвращение, легкий страх. – Мы не Лас-Вегас. Ибица – это природа. Ее нельзя менять по капризам застройщика. Даже по вашим.

– Я привнес новые идеи. Я оживил этот остров.

– При всем уважении, ничего нового вы нам не принесли. Люди жили в гостиницах с тех пор, как в тридцатые годы открылся «Монтесоль». Люди приезжали сюда лечиться и заниматься йогой еще раньше… Нельзя создавать экологичное будущее, застраивая заповедники.

Арт стиснул зубы.

– Вы должны снять статус заповедника с этой зоны, София. С Эс-Ведры, соседней скалы и океана между ними и Кала-д'Ором. Я знаю, что это возможно. Это пойдет на пользу людям и экономике… Видите ли, это всего лишь начало. Это будет образец. Историю успеха можно повторить в другом месте.

– О чем вы?

– О защите ценной земли.

– Защите? – рассмеялась она. – Мой английский не так хорош, но вы сказали «защите»?

– Эс-Ведра свята, это памятник природы. И когда она станет моей, я сделаю ее особенной. Тогда я смогу показывать ее повсюду, разным правительствам, и говорить: «Со мной она будет в безопасности. Я буду заботиться о ней».

– Почему вы так одержимы покупкой заповедников?

– Вы, политик, серьезно собираетесь читать мне нотации о том, как заботиться о природе? У вас был шанс. А будущее за настоящими визионерами. За отелями на природе, где туристы платят, чтобы защитить экологию. Когда у меня будет Эс-Ведра, я повторю это повсюду, на всех континентах. Я возьму самые ценные земли и сделаю их доступными для людей, продолжая защищать природу. За этим будущее. Капитализм и экология бок о бок. У меня уже есть разрешение застроить глубокие джунгли Амазонки… И знаете, как мне это удалось? Я сказал им, что то же самое делают здесь, в Испании. И вы согласились. Вы ведь согласились?

– Да. Верно. На словах. Но я не ожидала таких трудностей. Почему вы не можете застраивать земли, как другие отельеры? Почему вам нужно брать что-то нетронутое и уничтожать его?

– Уничтожать – слишком сильно сказано.

София со вздохом наклонилась вперед, сидя в большом кресле с подушками, которое в ее воспоминаниях становилось то плетеным, то пластиковым.

– Мистер Батлер… был такой цветок – Nolletia chrysocomoides, в последний раз на Земле его видели здесь, на Ибице, но он исчез, когда вы открыли свою первую гостиницу в Кала-Бассе и залили цементом целую поляну. И это не единственный случай. Вы берете хрупкие экосистемы и уродуете их.

– Мой отец был ботаником, – проговорил он в задумчивости так тихо, что София едва его расслышала. Печаль пробежала по его лицу, словно тень.

– Вы не делаете ничего хорошего, только подвергаете экологию угрозе. Эс-Ведра – особенное место. Люди очень любят его. Нельзя таскать туда паромами туристов с Кала-д'Ора весь день напролет. Подумайте о загрязнении среды. И морская зона там тоже особенная. Водорослям там…

Он закатил глаза.

– Сто тысяч лет. Да. Знаю. Древнейшее растение на Земле. Самая важная экосистема Средиземноморья. Бла-бла-бла. Мы запустим водные такси над ней с Кала-д'Ора до Эс-Ведранель, построим мост между этим островком и Эс-Ведрой, и люди – настоящие люди, а не ваши драгоценные рыбки с водорослями – будут наслаждаться всем этим.

– Вы не понимаете, мистер Батлер. Море там и впрямь особенное. Водорослям Posidonia и так вредит туризм. Вмешиваться в эту систему еще больше – нарываться на неприятности.

Арт поставил свою чашку с кофе рядом со статуей Танит.

– Вы удивитесь. Я в курсе всех историй. Знаю их лучше многих.

Именно в этот момент для Софии беседа полностью изменилась. В его чертах появилось что-то жестокое и властное.

Он уставился на нее, как пес на кролика.

– Взгляните, что я сделал в Кала-Льонге. Это были старые развалины, пока мы туда не пришли. А теперь взгляните! Ибица – это остров, на котором люди тратят деньги. И мы привлекаем лучших людей, которые тратят большие деньги. Протесты угасли. Все забыли о них, едва мы открылись.

– Вы не понимаете жителей Ибицы. С тем, что вы предлагаете, эти протесты не утихнут… И этот новый туризм. Для сверхбогатых. Они не помогают. Большие яхты заслоняют закаты, а у нас остаются люди, которые не могут заплатить за жилье. И взгляните на Эс-Ведру, на эту скалу. Как вы собираетесь строить там гостиницу? Мы вам не нужны. У вас гостиницы повсюду. Просто оставьте нас в покое.

– Взорвем скалу. Сделаем ее плоской. Мы уже делали это на Майорке.

– Но там гнездятся птицы. Бакланы.

– Вы серьезно больше заботитесь о бакланах, чем о местной экономике?

– Я думала, о них заботитесь вы, – сказала она с нажимом. – Разве не в этом заключалось ваше визионерство? Экология и капитализм бок о бок? И вы еще говорите об экономике! Расскажите это людям, которые живут в палатках на парковках. Было ошибкой разрешать это. Я недооценила общественное мнение. Вы столкнетесь с революцией. Одна только Кристина ван дер Берг имеет большое влияние.

Это имя его расстроило. Он скорчил мину, будто перед ним пролетела оса. Но затем отмахнулся.

– Овцы никуда не пойдут без пастуха.

– Что это значит?

– Уберите их, и все сойдет на нет. Людей, способных остановить нас, самих остановят…

София рассматривала его жестокое лицо.

– Убрать их? Как вы убираете людей?

Она вспомнила о своем коллеге, Рикардо Мартинесе. Который умер через два дня после того, как заблокировал предложение построить отель «Восьмое чудо» рядом с болотами Сес-Фейксес. Следствие заключило, что смерть была случайной. Просто сердце подвело. Врачи проглядели какую-то проблему с аортой.

– Да, – сказал он, будто читая ее мысли. – Не мешайте прогрессу, София. Это не принесет добра вам и вашей семье.

– Есть же закон. Есть полиция. Это Испания. Нельзя просто врываться сюда и угрожать людям.

Он поднял палец и направил его на Софию, все еще оставаясь в паре метров от нее. И все же она что-то почувствовала – она была в этом уверена, – почувствовала, как палец касается ее шеи. Всего лишь небольшое давление на гортань, и она потянулась к нему, к этому невидимому пальцу, давящему на ее горло. Но там ничего не было, а потом этот палец – по-прежнему в двух метрах от нее – прекратил указывать на нее, и она перестала его ощущать.

Она попыталась выровнять дыхание.

– Кто вы такой?

Он сдержал улыбку.

– Это была последняя мысль Рикардо Мартинеса.

– Вы… – София не могла подобрать слов.

– Просто думайте обо мне как о будущем, – сказал Арт с выражением скорее печальным, чем запугивающим. Взгляд с глубоко затаенной болью. – Неотвратимом, как закат.

И тут я потеряла связь с воспоминанием. И с ее мыслями. Все исчезло. Я вдруг полностью вернулась в свое тело, гадая, что же я только что увидела.

– Он угрожал Софии, – сказала я, выйдя из транса и хлебнув пива, чтобы прийти в себя. В настоящем София отправилась в туалет, обнаружила я, поэтому воспоминание и прервалось.

Свой отчет я давала шепотом.

– Он убил кого-то. Какого-то политика. Может, и не одного. И он собирался убить Кристину. Полиция у него в кармане. И политики. Так оказалась возможна застройка Эс-Ведры. И этот план – лишь начало его новой фазы. Он хочет застраивать самые охраняемые уголки мира. И начинает с самой охраняемой зоны здесь. Он хочет испортить все красивые места на Земле до последнего.

– Зачем? – удивился Альберто.

– Может, ему нравится сама идея, – предположила Марта. – Он воспринимает это как игру. Притворяется, что заботится о природе, и разрушает ее.

– Порой люди сами не знают, почему они что-то делают, – сказала я, вспомнив себя с Эйденом Дженкинсом в школьной кладовке. – Их просто влечет к плохому, потому что им кажется, будто они здесь именно для этого. И это входит у них в привычку, если они не умеют любить по-настоящему. – Тут я очнулась. – И у него есть способности. Так он убивает людей. Они согласились дать ему не только скалу, но и море вокруг. Есть в нем что-то нечеловеческое. Поэтому Кристина не могла его разглядеть. Может, у него есть таланты… Может, он тоже входил в контакт с La Presencia.

Альберто покачал головой.

– La Presencia помогает только хорошим. Оно никогда бы не помогло тому, кто способен причинить вред.

– Разве не все мы способны причинять вред? – удивилась я.

Марта ущипнула себя за руку, затем взглянула на отпечаток ногтей на коже и довольно улыбнулась. Было в ней что-то мазохистское.

– Нет, – сказала она. – Не так, как он. Но вы правы насчет политиков. Должно быть, он угрожал другим членам парламента. Видимо, так и есть. Они бы ни за что не сдались так просто.

Я поделилась новой информацией из мыслей Софии.

– Они объявят о гостинице завтра.

– В день протеста? – изумилась Марта. – Он рехнулся?

– Возможно, – вздохнул Альберто. – Но и ты тоже, если думаешь, что протест еще возможен. Мы – акулы, которые чувствуют бурю прежде, чем та нагрянет.

В баре было людно, туристы перемешались с местными.

Марта кивнула.

– Да. Но в отличие от акул, мы способны остановить эту бурю.

Пара женщин прошла мимо, оставив флаеры о выступлении Лике в «Амнезии» на столиках. (Альберто сказал мне, что флаеры, хоть еще и использовались, были «старомодным средством общения на Ибице, пока не появился „ТикТок“». В прежние дни именно так люди узнавали о событиях.)

Женщины заметили Марту.

– Hola, Марта!

Марта обрадовалась им.

– Привет, девчонки. Знаете о завтрашнем протесте? Против застройки Эс-Ведры? Встречаемся возле «Mar y Sol».

– Ой, прости, мы бы рады прийти, – сказала одна из них. – Но мой брат играет на вечеринке у бассейна возле Кала-Комте и позвал меня.

Улыбка Марты напоминала гримасу.

– No importa… chao…[82]

Когда они ушли, Альберто с нежностью посмотрел на дочь и пожал плечами.

– Видишь, это ничего не изменит. И ставки слишком высоки. Просто отзови протест.

– Папа, прошу. Я знаю, что ты просто хочешь меня защитить, но, если Арт Батлер получит Эс-Ведру, в безопасности не будет никто. Это только сделает его сильнее. Мы должны выступить сейчас. Брось… Ты вечно говоришь, что любишь коз, потому что они упрямые и делают так, как лучше для них. Так что будь козлом, папа. Каким ты был всегда. Не давай слабину сейчас.

В глазах Альберто блестела печаль. Он так хотел сказать ей про свой диагноз. Он собирался. Он был на грани того, чтобы признаться, что рак все же его прикончит. Хотел объяснить ей, что именно поэтому слабеют его таланты.

Но понял, что должен быть на ее стороне. Он вечно пытался защитить всех, потому что не мог обезопасить себя. Дочери скоро будет тридцать. Он должен позволить ей быть взрослой. Он не мог защитить ее, попросив отказаться от самой себя. Она знала все риски и все же была готова выйти на митинг. Он гордился ею так, как только мог гордиться отец. Она всегда хотела быть избранной La Presencia, но Присутствие ее не коснулось. Это был ее шанс изменить что-то к лучшему, и он не собирался ее останавливать.

Это было удивительно, эта перемена внутри него. Будто легкий ветерок затих, и солнце стало светить ярче и теплей.

– Tienes razón, mi vida[83]. Пусть дружище Нострадамус нами гордится. Будем козлами!

Марта повернулась к отцу, улыбаясь самой сложной улыбкой на свете. В ней соединились надежда и страх, дерзость и любовь.

– Спасибо, папа.

Признаюсь, в это мгновение я слегка позавидовала их узам. Это была не привычная горечь воспоминаний о Дэниеле, но тоска по семье. По привязанности. Желание не быть старой одинокой Грейс.

Но еще я глубоко восхищалась отвагой Марты, когда она решительно встала и направилась по булыжной мостовой к ресторану.

– Mierda, – выругался Альберто и пошел вслед за дочерью. – Она рехнулась.

И я присоединилась к ним.

Когда мы подошли к Марте, она извинялась перед Хорхе и Софией за то, что прерывает их ужин, но тут же перешла к делу.

– Завтра будет протест, – сообщила она им по-испански, и вся публика резко притихла.

София холодно улыбнулась Марте. Ее выражение лица, поняла я, совершенно не соответствовало мыслям. Может, это неотъемлемое качество любого политика. Чтобы мимика не выдавала его мыслей.

– Это ничего не изменит, – сказала София. – Вы ни за что не соберете достаточно людей, чтобы остановить застройку.

– Когда люди узнают, что за этим стоит Арт Батлер, они придут, – ответила Марта. – Особенно после того, что он устроил в Кала-Льонге. Эс-Ведра особенная. И воды вокруг нее – тоже. Это не только вопрос экологии, она – символ. Это душа острова. Никто не захочет, чтобы Арт Батлер украл его душу. Ибица не продается.

Я почувствовала панику Софии. По этой причине они не выдавали информацию. Чтобы у протестующих не возникло повода для злости.

– При всем уважении, мисс Рибас, вы не вполне понимаете, с чем имеете дело. Я настоятельно рекомендую вам выйти в соцсети и отменить протест. Ради вашего же блага. Партии договорились между собой, что сделка состоится.

Альберто вздохнул.

– Но вы влиятельная персона. По этому вопросу ваше влияние максимально. Без вашей поддержки этого бы не случилось. Ваше слово перевесит все. Вы ведущий представитель партии большинства, София, ее глава, вы можете это остановить.

Нога Марты отбивала дробь. Теперь на нее было направлено общее внимание. Мы с Альберто стояли по бокам от нее, и все смотрели на нас. Весь ресторан пялился.

– Сколько? – спросила Марта.

– Что?!

– Вы сказали, мы ни за что не соберем достаточно людей на улицах, чтобы предотвратить строительство гостиницы на Эс-Ведре. Мне любопытно, сколько будет достаточно.

Муж Софии попытался вмешаться. Он открыл было рот, чтобы осадить Марту.

«Заткнись, Хорхе», – приказала я. И так и случилось. Как и с Брайаном. Его рот захлопнулся, как устрица, и весь его вид говорил о том, что он не понимает, что с ним творится.

Улыбка Софии почти сошла с ее лица, но не до конца.

– О чем вы?

Марта была тверда.

– Вы только что сказали, что мы ни за что не соберем достаточно людей на улицах, чтобы остановить строительство гостиницы на Эс-Ведре. И мне любопытно, сколько будет довольно?

Тут Альберто встрял из-за ее плеча.

– Десять тысяч? Столько выходило в тысяча девятьсот девяносто девятом. Помните, София? Мы ведь оба там были! Вы ведь тогда были моложе? Вам не было плевать. И мы остановили это. В том январе. Мы не дали им превратить дикую местность в гольф-клуб, вынудили признать ее заповедной зоной. Помните? Кала-д'Ор. «Гольф! Нет!» – такие надписи люди клеили на машины. Может, столько подойдет? Десять тысяч?

София рассмеялась. Но внутри она стала хрупкой. Как яйцо.

– Вы ни за что не соберете десять тысяч человек на уличное шествие. Но если бы даже и собрали, нет, это не поможет.

– Как насчет двадцати тысяч? – спросил Альберто, худший переговорщик в мире.

– Папа.

Марта мягко ткнула его локтем в живот. Я знала, о чем она думает. Она думает: ни за что на свете двадцать тысяч не выйдут на протест. В тот момент она надеялась на тысячу, и даже это было много.

София теперь рассмеялась почти искренне.

– Двадцать тысяч? Двадцать тысяч человек. Это больше десяти процентов населения. Вы и впрямь думаете, что сможете вызвать двадцать тысяч человек? Я проверяла соцсети. Никому нет дела. Сейчас не январь. А июнь. Все хотят отдыхать.

Альберто теперь был тверд. Я видела, откуда это качество в его дочери.

– Но если бы мы собрали? Вы бы прекратили это? Вам бы пришлось, верно? Вы бы ведь прислушались к людям? Поэтому ведь вас и избрали?

– И в этом гипотетическом сценарии вы бы оплатили судебные издержки?

Альберто кивнул.

– Сорок тысяч евро. Я знаю, сколько стоит сдать назад.

– Скорее восемьдесят тысяч, – улыбнулась София. Она знала, что у Марты с Альберто нет столько денег. Заметила, что один из посетителей ресторана снимает все на телефон. – Так что да. Конечно. Я прислушиваюсь к людям. Говорю это при свидетелях. Если сможете покрыть судебные издержки, которые в ином случае будут взяты у налогоплательщиков, и соберете двадцать тысяч человек на митинг завтра днем, по рукам… Я откажусь поддержать проект.

– Что ж, мы это сделаем, – сказал Альберто. – Мы соберем людей и деньги.

София не прекращала улыбаться.

– Очень хорошо. Я человек слова. Если справитесь, я исполню обещание.

Когда мы уходили, Альберто бросил свои последние десять евро на столик у бара, а Марта взглянула на отца.

– О чем ты только думал?

Он пытался бодриться.

– Не волнуйся. Мы справимся. Есть у меня пара умных мыслей.

Когда мы поравнялись с нашим столиком, мой взгляд упал на флаер.

– Насколько популярна «Амнезия»? – спросила я.

Пока мы шли мимо уличного музыканта, исполнявшего каталонскую народную песню, Марта размышляла.

– Около пяти тысяч человек каждую ночь в течение лета.

Альберто покачал головой.

– Пять тысяч – это не двадцать тысяч.

– Спасибо, что просветили в математике, – съязвила я.

– Погоди, она права, – Марта думала вслух. – В «Амнезии» по средам больше местных, чем туристов. Им и впрямь есть дело до Эс-Ведры. И у них есть знакомые и близкие. Есть же еще такая штука, как соцсети, папа.

Альберто ухмыльнулся. Ему нравилась дочь, даже когда она насмехалась над ним.

– То есть вы хотите отправиться в «Амнезию»?

Я кивнула.

– Да. – И тут я спародировала Альберто, чтобы подбодрить Марту: – Это ж Ибица! Возраст не важен! Есть тут один девяностолетний, который танцует в «Паше» каждую ночь…

– Ладно. Вы правы. Вы еще не старая. И я не старый. А Марта и подавно. Идем в «Амнезию».

Он расстегнул пуговицу на рубашке, словно в предвкушении. Дочь нахмурилась.

– Чересчур? – спросил он ее. – Приберечь это для «OnlyFans»?

Марта смутилась по двум причинам. Во-первых, из-за ужасной догадки, как ее отец узнал про эту платформу. А во-вторых, она понятия не имела, что я намеревалась делать.

– Но какой у нас план? – спросила она меня.

– Лике, – ответила я. – Лике наш план.

Альберто зевнул. Я подхватила. Телепатическое зевание.

– Долгая будет ночка. Нам нужен дискодрём. Много спать нам не нужно. Но все же сон необходим. Иначе наши таланты не помогут.

Марта кивнула.

– Да. Дискодрём. Дискодрём.

– Дискодрём? – переспросила я.

– Вздремнуть, – повторила Марта, улыбаясь, как воспитательница в детском саду, – перед дискотекой. Лике – главный артист, она будет выступать около двух часов утра. Самое раннее.

– Что ж это за ночь такая, которая не начинается раньше двух часов утра? – удивилась я.

– Ночь на Ибице, – рассмеялся Альберто. – Идем. Встречать madrugada… Пора почувствовать жизнь, Грейс!

И вот я опять оказалась здесь. Там же, где начинала. В своем новом домишке у шоссе Санта-Эулалия, по которому пролетали автомобили. Время – двадцать два ноль два. Еще даже не час пик. Однако что-то ощущалось иначе, Морис. Меня все это больше не бесило. По правде, я даже начала чувствовать себя как дома.

Не знаю, что именно помогло мне ощутить уют. Ничего ведь не изменилось, кроме разве что прекрасного цветка на тропинке. Все та же тесная прихожая, маленькая гостиная, старый диван с потрепанным ярким покрывалом. Ковер все еще требовал чистки, большой вентилятор в гостиной был таким же пыльным, и, к моему стыду, я так и не протерла полы. Пианино у окна занимало полкомнаты. Старый музыкальный центр с рядами кассет и пластинок напоминал музейный экспонат. Воздух был спертым, влажным, плотным. Но все же что-то было иначе. Теперь я чувствовала облегчение, оттого что я здесь.

Дому нужен повод. И теперь у меня был повод, причина, чтобы здесь находиться. Я снова ощутила то же чувство, что и в аэропорту. Я поняла, почему Кристина хотела помогать людям. И теперь я стала, по словам Кристины, защитницей. Я должна была защищать людей и этот остров. Что это, если не предельный смысл? После стольких лет, когда я чувствовала себя лишней во вселенной, я наконец-то почувствовала себя по-настоящему нужной.

А это приятно – быть нужной. Серьезно.

Теперь мне нравилась галерея на стене. С фотографиями моей утраченной подруги. Я почувствовала, что она улыбается мне по-сестрински. А у меня никогда не было сестры, так что мне это понравилось.

Я взглянула на снимок маленькой Лике с медвежонком.

– Ты любила ее, – сказала я. По правде, я не знала, к кому я обращалась – к Лике или Кристине. Может, к ним обеим.

Внезапно я ощутила знакомую душевную боль. Передо мной всплыл образ сына из восьмидесятых, как он играл с фигурками Люка Скайуокера и Хана Соло. Сопровождал звуками удары световых мечей. Это воспоминание было своеобразной судорогой. Потому что оно никогда не могло бы стать нейтральным, всегда воспринималось сквозь призму моего стыда и отвращения к себе. Так что да, дом стал ощущаться иначе, я чувствовала себя иначе, но не совсем.

Даже моя новая приязнь к дому сопровождалась виной, оттого что Карла рядом нет. В этом была моя беда. Вина приходила вместе со счастьем, волоклась за ним по пятам.

Я взглянула на фотографию Кристины с Фредди Меркьюри в гостинице «Пайкс», попыталась снова обрести равновесие. Она выступала той ночью. Я смутно чувствовала ее восторг. И следующий за ним тяжелый и одинокий день. В то время она жила как на эмоциональных качелях – то падала, то взмывала ввысь, но потом ее коснулось Присутствие, La Presencia, разглядев ее потенциал.

Перед тем как лечь, я прошла к книгам и взяла «La vida imposible» Альберто Рибаса. «Невероятная жизнь». Или «Жизнь невероятна». Лучше перевести слово в слово, ведь это так подходит Альберто. До смешного величественно и сентиментально, как большая мечта.

Я принялась рассматривать иллюстрацию на обложке. Море и Эс-Ведра сняты с Кала-д'Ора, понимала я теперь. И линии, символизировавшие свечение воды, явно обозначали La Presencia.

Я открыла на странице 153 и автоматически перевела с испанского:

«Даже когда доказательства были неопровержимы, как в случае в Манисесе, подтвержденные множеством свидетелей и уже рассекреченными отчетами испанских ВВС, люди предпочитают не верить, ведь проще отмахнуться, чем рискнуть и радикально изменить точку зрения…»

Я пролистала чуть дальше:

«Существуют свидетельства, что с момента прибытия La Presencia проявляет странную активность по спасению природы Ибицы. Например, рассказывают о рыбаке, которого спас „свет в океане“, а потом у него развились паранормальные способности, и во время воздушного налета сил Франко в 1936 году он почувствовал себя защищенным, а его способности усилились. Рыбака звали Хуан Бонанова. Он утверждал, что по его венам тек голубой свет, и говорил журналисту, что чувствует связь со всеми живыми существами Ибицы, что ему удалось послать им сигнал. Другие подтвердили его слова, сообщив, что видели, как однажды ночью звери вели себя странно. Все они действовали заодно, направились вглубь острова, подальше от бомбардировок города Ибицы и побережья. Есть даже сообщение (воспоминание десять лет спустя), что стадо диких коз напало на солдата и убило его – возле церкви де-ла-Маре-де-Деу-де-Хесус, хотя правительство Франко опровергало эти рассказы как „антинационалистскую пропаганду“».

Я отложила книгу.

«Сигнал», – подумала я. О нем же писала и Кристина. Теперь я им заинтересовалась. Я осмелилась задуматься, есть ли во мне такая сила и что требуется, чтобы ее освободить. Сила говорить с животными бо́льшая, чем у доктора Дулиттла или Тарзана. Общаться с тысячами одновременно. Объединить зверей на благо природы. Я подумала, что это любопытно. Я прониклась теплым чувством к Альберто, но не хотела брать его с собой в постель, даже в форме книги. Так что я взяла «Графа Монте-Кристо». Как я уже говорила, я обожала эту книгу в юности. И поняла, что мне не нужно ее перечитывать. Я помнила ее целиком. Неделю назад я не смогла бы процитировать ни строчки. А теперь могла бы начитать аудиокнигу. Я могла прочесть ее наизусть с любого места, выдернуть фразу, как волосок со своей головы.

«В этом мире нет ни счастья, ни несчастья, то и другое постигается лишь в сравнении. Только тот, кто был беспредельно несчастлив, может испытать беспредельное блаженство…»[84]

Я поняла, что это правда, Морис. Все относительно. В математике числа имеют большее или меньшее значение по сравнению с соседями, на картине Леонардо да Винчи ночь окружает фигуру Иоанна Крестителя, чтобы свет, падающий на него, казался святым. Chiaroscuro[85], как сказали бы итальянцы и знатоки искусства. (Я давно узнала это слово из программы о Ренессансе, но не помнила, пока La Presencia не привнесло его в сознание.) Контраст света и тени. Вся жизнь – сплошное кьяроскуро. Ее смысл заключается в разнице между ними.

В общем, я отложила мистера Дюма и взяла книгу, которую точно не читала. «Полное руководство по обретению силы медиума. Том 8».

Открыла на случайной странице. Хотя, может, не такой уж и случайной. Потому что я оказалась в начале главы «ВИНА И ПОМЕХИ».

Прочла предложение: «Чтобы по-настоящему усилить свои способности и перейти на новый уровень, ваш разум должен быть чист. А ничто не засоряет ум так, как вина…»

Вот и все, что я прочитала, и этого было довольно. Я вспомнила, что Кристина сказала про банку из-под оливок. «Порой я ставлю банку из-под оливок возле своей кровати. У самого изголовья. Если сделаешь так, La Presencia будет говорить с тобой в твоих снах. Говорить то, что тебе нужно услышать. А сны будут самыми яркими из всех, что когда-либо тебе снились. Они будут наполнены целительной истиной».

Это стало последней фигуркой мозаики. И для меня она значила много. «Целительная истина». Именно это мне и было нужно. Если я хотела помочь всем, защитить Эс-Ведру и Ибицу от разрушителей жизни вроде Арта Батлера, мне требовалось сделать то, что у меня никогда прежде не получалось. Нужно было встретиться со своей виной лицом к лицу.

Пришло время увидеть истину.

Я взяла банку с экстрактом La Presencia, открутила крышку, поставила банку на тумбочку. Хотя нет, сначала я капнула чуть-чуть этой водицы в горшок с комнатным растением, поникшим спатифиллумом, а потом уж забралась под одеяло и, хотя в голове крутилось множество мыслей, поняла, что засыпаю.

Сон пришел внезапно.

Я снова была в океане. Я и впрямь была там, в холодной воде, но на этот раз без гидрокостюма. Я увидела то же, что и в первый раз, ныряя с Альберто. Руку света, тянущуюся от La Presencia. Присутствие протянулось сквозь косяк барракуд, всполошив их – они словно издали коллективный стон, прыснув в разные стороны, – и достигло меня, окружив меня переменчивым синим свечением.

Сжав мои щиколотки, оно быстро потащило меня в воде к светящейся, пульсирующей сфере-облаку, и я оказалась внутри него. Но едва я вплыла туда, как оказалась в ином месте. Я уже бывала там раньше. На оранжевом пляже, который и не пляж, у светящегося моря, которое не море, у кромки деревьев с белыми листьями. И теперь я могла дышать, или, по крайней мере, мне так казалось, и воздух был чист и сладок.

Но в этом сне, в этом ярком, слишком уж реальном сне, я чувствовала, что мое тело слабеет с каждой секундой. Я чувствовала надвигающееся физическое онемение по мере того, как моя душевная боль росла с неослабевающим голосом вины. Вины, с которой я жила слишком долго.

«Я плохой человек. Я совершала плохие поступки. Я плохой человек. Я совершала плохие поступки. Я плохой человек…»

Миг спустя я вдруг как-то очутилась среди деревьев. Высоких, как секвойи, но с гладкими стволами, с желтыми цветами в белой листве. Издали я заметила размытые очертания двоих саласийских детишек – смеясь, они затеяли незнакомую мне игру.

А потом я увидела стол. Вполне земной стол. И за ним сидела она. С длинными волосами, теплой улыбкой, глаза ее блестели, как монетки в колодце. Я тут же узнала ее, будто рассталась с ней вчера.

Это была Кристина.

Это была молодая Кристина. Карли Саймон проглядывала в Нане Мускури. Кристина Пападакис, не Кристина ван дер Берг, которой она стала. Та, что пела «Дождливые дни и понедельники» школьникам, которые слушали ее, раскрыв рты.

Она была все так же блистательна, все так же носила бусы. Сидела за столом, постукивая по дереву терракотового цвета ногтями. Столик стоял прямо в лесу, окруженный деревьями, а вдалеке играли дети.

Я заметила на столе лампу с фарфоровым основанием в виде ананаса. И полбутылки «Блю Нан».

– Привет, Грейс.

Песок под моими ногами ощущался столь же реалистично, как и все остальное. Усталая, я приблизилась к столику, плюхнулась на стул напротив старинной подруги.

– Кристина? Это и впрямь ты? Ты здесь?

– Да, – ответила она. – И нет.

Я чувствовала себя слабой и запутавшейся.

– Как это?

– Это Саласия. Ты видишь Саласию, здесь живут саласийцы. Они добры ко мне, заботятся обо мне. Я в этом мире. Я добралась сюда. Я не буду бессмертной, но буду здоровой, насколько это возможно, так долго, как только смогу. Здесь чудесно. Саласийцы живут за этим лесом. Они так заботливо относятся к прибывающим! Они такие хорошие, Грейс! Они заботятся обо всей вселенной, так же как ты когда-то позаботилась обо мне…

Я едва могла говорить.

– Я на другой планете?

– Нет. Ты не здесь. Но это и не важно. Ты видишь истину. Ты получила от La Presencia этот дар. Это не сон, Грейс, в обычном смысле этого слова. Это истина.

– Так зачем все это? Зачем нужна эта истина?

– La Presencia, Присутствие, хотело, чтобы ты прибыла на Ибицу, так как знало, на что ты способна. Оно знало, что ты критически важна для защиты здешней жизни. Я тоже это знала. Поэтому я выбрала тебя. Я знала, что ты сможешь спасти много жизней, поможешь спасти остров. И вот как ты это сделаешь. Как ты станешь защитницей. Сначала тебе нужно освободиться.

Кристина теперь держала в руках миску. Полную долек ананаса. В смятении я пыталась понять, откуда взялась миска.

Кристина указала на светящееся прозрачное море.

– Нужно освободиться от сомнений. От вины. От того, что ты делала раньше. Ты должна стать прозрачной, как это море. Ты всегда хорошо решала задачки, Грейс. Теперь тебе нужно решить лишь одну задачку: понять себя. Ты застряла в своем прошлом.

– Но…

– Ты разбираешься в математике, Грейс. Отрицательные числа сильнее положительных. Когда умножаешь положительное число на отрицательное, результат всегда отрицательный. Ты должна смотреть на вещи иначе. Ты должна извлечь положительное из отрицательного.

– Это невозможно.

– Сколько всего, что ты считала невозможным, оказалось возможным! Это последнее.

– Дело не только в Дэниеле, – пробормотала я. – Я была такой же плохой женой, как и матерью.

– Ты была хорошей женой. А матерью – еще лучшей. – Она тихонько рассмеялась. Мелодично. Аккуратно поддела дольку ананаса вилкой. – Я могла выбрать кого угодно. Но выбрала тебя. Ты лучший человек в моей жизни.

– Ты меня не знала.

– Я знала тебя лучше, чем ты думаешь. Я видела тебя всю. Видела твое будущее. Я видела, какой ты можешь стать.

– Мне семьдесят два. Мне не так уж и много осталось.

– Неправда. Ты была печальной и одинокой очень долго, Грейс. Но необязательно, чтобы так было и дальше.

Я вспомнила свою жизнь в Англии. Невидимую для остальных, в которой я едва существовала. В которой я была деревом, неслышно падающим в лесу.

– Я неидеальна.

– Да какого черта, Грейс! Все неидеальны. В этом вся суть человеческая.

– Не все, – возразила я.

– Все, – ответила она, не дрогнув. – Все. Todo. El. Mundo[86].

И тут она вложила мне что-то в руку. Образок со святым Христофором.

– Пора вернуть его насовсем.

И я всмотрелась в него.

А когда оглянулась, миска с дольками ананаса исчезла. И Кристина тоже. А на столике лежало меню ресторана «Радж Павильон». Ресторана, в котором мы с Карлом ужинали, когда учились в Халле. В котором он впервые сделал мне предложение.

Теперь стол был накрыт на двоих, приборы лежали на салфетках, как в ресторане.

Я увидела меню на скатерти. А когда подняла взгляд, он сидел прямо передо мной. Карл. Юный Карл. Тот, что любил Джими Хендрикса и мечтал играть на соло-гитаре в «Блэк Саббат». А еще у него были темные волосы и бакенбарды, он был худощав, энергичен и жизнерадостен, как львенок, и покачивал головой, будто вязал носом.

– Луковые бхали тут хороши, правда? – спросил он, подхватывая меню.

Словно из ниоткуда возник официант.

– Вы готовы сделать заказ или хотите еще минутку?

– Мы хотим еще минутку, – ответила я, наблюдая, как какое-то небесное существо с оперением цвета индиго пролетело над нашими головами, а двое саласийских ребятишек продолжали играть вдалеке. По сути, я видела реальность Саласии, наложенную на реальность своих собственных воспоминаний. Они сплетались вокруг истины моего сна-не-сна посредством фотонов из банки из-под оливок. В общем, все было запутанно. И все же я направила все свое внимание на Карла. Как-то давно, уже после поездки на Гусиную ярмарку и вальсирования в Ноттингеме, мне дали совет: чтобы не кружилась голова, надо зафиксировать взгляд на предмете, который находится прямо перед тобой. Карл и стал этим предметом. Я зафиксировалась на нем, и все вокруг стихло.

– Минутки важны, – согласился Карл. Он улыбнулся той романтичной улыбкой из наших ранних лет, а глаза его сияли, как у Пола Ньюмана. – Они пролетают так быстро, что мы не всегда их замечаем.

– Я не подходила тебе, Карл.

Он взглянул на мое кольцо. Крошечный изумруд на узкой серебряной полоске.

– Знаешь, как проверяют, что изумруд настоящий? – спросил он.

– Несовершенства, – ответила я.

– Да. Именно. Так мне сказала продавщица в ювелирном. Он отличается от остальных драгоценных камней. Чем больше в изумруде включений, трещин и дефектов, тем он красивее. Настоящий изумруд прекрасен в своих недостатках. Это называется совершенное несовершенство. Только фальшивый изумруд будет конвенционально идеален.

– Бывает слишком много несовершенства, – заметила я.

– О чем ты, любимая?

– В смысле, что, если несовершенства – это все, что ты видишь? Если не видишь драгоценность, а только включения? – Он посмотрел на меня непонимающе, так что я постаралась выражаться яснее. – Ты был очень добр ко мне. Но я не подходила тебе.

– О чем ты? Это про Дэниела? Ты не виновата, что он поехал на велосипеде.

– Я могла бы поехать в город с ним. Как он просил. Но я слишком увлеклась каталогом.

– И я тоже. Но я был в пабе. Слишком занят пинтой биттера.

– Шел дождь. Мне не следовало его отпускать.

– Ты никогда не видела велосипедистов под дождем? Он обожал велосипед. Дэниела было с него не стащить.

Но его слова не добирались до меня. Часть меня очень хотела, ей даже требовалось оставаться виноватой. И я сказала:

– Я говорю про Эйдена Дженкинса.

– Про коллегу?

– Да. Я занималась с ним сексом в кладовке. И мне это понравилось. Но потом перестало нравиться. Потому что я люблю тебя. И никогда бы не смогла полюбить его.

Он беззаботно кивнул.

– О да. Я знаю про это.

– Что?

– Он как-то позвонил.

– Позвонил?!

– Пьяный.

– Пьяный?!

– Мне от этого полегчало, если честно.

– Полегчало?! Почему?!

– Помнишь Дебору? Девушку, которую я представил тебе в баре?

Помнила я ее смутно. Каким-то образом воспоминание еще существовало во мне, много десятилетий спустя. Блондинка с густой челкой и лукавой улыбкой.

– Да.

– Ну, я трахал ее каждый вторник. И каждый четверг.

Мне потребовалась секунда.

– Что?! Ты же сделал предложение мне!

– Да. Это странно, согласен. Даже безумно, по правде. Думаю, дело в чувстве вины. Из-за нее ведешь себя глупо. В общем, я вел себя мерзко по отношению к тебе в нашем общем прошлом, Грейс. Я с ума по ней сходил, и пока ты думала, что я в пабе, мы распивали бутылку плохого вина, курили, потому что это были семидесятые, и в девяти случаях из десяти трахались. Пока ты встречалась с Клодеттой. Однажды ты нас чуть не застукала, помнишь?

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что это правда. Несовершенная правда нашей любви, совершенная в своей нарушенной симметрии. Я люблю тебя, Грейс Уинтерс, и ошибки, которые мы совершили, не умаляют нашей любви.

– Карл…

– Ты должна жить дальше. Послушай. Взгляни на меня. Взгляни на этого юношу. Старшая версия меня женится на тебе. И мы любим друг друга, и переживем хорошие времена, и очень плохие времена, переживем и никакие, проходные моменты. И мы будем стараться завести детей, и у нас не будет получаться, пока наконец не получится, и я стану слегка невнимательным и раздражительным, буду презирать свою работу, слишком много пить, начну громко храпеть. А у тебя будет своя работа, как минимум столь же нервная, как и моя, но все же я почему-то молчаливо сбагрю на тебя большую часть заботы о ребенке, и ты это примешь. И будешь хорошо справляться. И мы будем притворяться, что счастливы, пока не потеряем его. Мы, Грейс. Мы оба. Ни тебя, ни меня не было с ним. Он погиб. Это была трагедия, но одновременно и несчастный случай, как это часто бывает. И я тяжел в горе. Я порой буду кричать, бить кулаком о стену и вылетать из комнаты. Я пренебрег тобой и совершил глупость. А раньше или позже все совершают глупости… И никакому чувству вины никогда этого не изменить. И оно не вернет меня. Я умер. Но я хочу, чтобы ты жила. Хочу, чтобы ты жила.

– А где Дэниел? – спросила я. А потом повторила громче, в надежде, что Кристина услышит. – Где Дэниел? Могу я поговорить с ним, так же как говорила с тобой? Я понимаю, что это будет не совсем он. Так же как ты – не вполне ты. Но это будет его истинная сущность. А мне нужна истина. Мне нужно увидеть его лицо. Он тут?

Карл покачал головой.

– Его нельзя увидеть. Ты еще слишком… печальна. Эту истину труднее всего постичь. Но правда обо мне такова: я всегда любил тебя такой, какой ты была. Всю тебя. С ошибками и со всем остальным.

Это были сильные слова. Я ощутила, как они перевернули во мне все.

– А я всегда любила тебя, – сказала я, стараясь не заплакать.

Он свел ладони, словно в молитве.

– Я всегда знал это, Грейс. Ты все мне рассказывала. Даже когда не произносила что-то вслух. Но я здесь, чтобы сказать тебе, что тоже был неидеален. И я жил со своими ошибками и простил себя, и ты тоже должна простить себя. Ты нужна людям. Я люблю тебя, Грейс. Всегда любил и всегда буду любить. Любовь не исчезает так просто. Она как свет. Продолжает путешествовать. Но ты должна жить дальше. Ты меня не помнишь. Твоя вина вечно затмевает твой взор. Чтобы помнить нас, помнить хорошее, нужно отпустить, Грейс. Ты должна жить.

– Я люблю тебя, Карл.

– Тогда, прошу, отпусти… Ты здесь не для того, чтобы быть идеальной. Никто из нас не идеален. Ты здесь, чтобы жить. Так что отпусти меня…

– Прежде чем я это сделаю, я просто хочу сказать, что мне стоило разрешать тебе слушать музыку громче. Она отличная. Я должна была постараться и прислушаться к ней.

И он широко улыбнулся. Его глаза сияли, как далекие солнца. Было так приятно смотреть на него, но теперь я знала, что делать. И он тоже знал.

– Теперь иди. Иди.

Время пришло.

La Presencia, Присутствие, все возвращало. Оно залечивало раны и оборачивало вспять вымирание. Именно это и происходило со мной. Я росла и цвела сквозь трещины. Я возвращалась.

И в тот миг я почувствовала, что вода плещется у моих ног. Посмотрела вниз. Она светилась неописуемо голубым и быстро поднималась, быстрее любого прилива.

А когда я вновь оглянулась вокруг, все исчезло. Стол. Пляж. Деревья. Люди. Все, кроме меня. И меня уносило вглубь чистой флуоресценции, выше и выше, пока я не очутилась в воздухе. Я вскочила, проснувшись в своей постели. Готовая вот-вот начать жить и помогать жизни.

Был час ночи, я очнулась ото сна бодрой, словно щенок.

Я заметила, что вода в банке светилась, как никогда прежде.

Вся комната была залита светом. От такой яркости обычно приходится жмуриться, но мне этого не требовалось. Конечно, оставалось много угроз. Арт Батлер еще разгуливал по Ибице. Мы все, возможно, пребывали в опасности из-за человека, который, пожалуй, даже и не был человеком. Но я скажу тебе вот что. Я смогу пережить любую внешнюю бурю по сравнению с погодой внутри – туманом, который обычно застилает мне взор. И теперь этот туман рассеялся. Я задала себе риторический вопрос: «Что может быть лучше, чем такой душевный дом, оставленный мне далекой подругой, на самом восхитительном острове на свете?»

Мне потребовалась пара секунд, чтобы заметить при этом ярком свете, что спатифиллум у кровати больше не хирел и не умирал. Его листья были глубокого, сочного зеленого оттенка. Я почувствовала его существование. Не совсем мысли. У растений нет мыслей, как у нас.

Самое потрясающее, однако, заключалось в том, что я сжимала в руке. Прямо на ладони у меня лежала цепочка с образком святого Христофора. Мой подарок вернулся ко мне. Я погладила подушечками пальцев фигурку святого Христофора, несущего младенца Христа через реку. Сжала медальон крепче, будто потерянное и вновь обретенное сокровище, обернулась к банке из-под оливок и сказала:

– Спасибо.

А потом я приняла душ, надела образок, выбрала одежду. Элегантные плиссированные брюки и шифоновую блузку. Взглянула на себя в зеркало и поняла, что готова.

– Ну же, Грейс, – сказала я себе. – Пришло время жить.

Остров полнился звуками.

Ночной клуб «Амнезия» располагался прямо возле шоссе, соединяющего город Ибицу на востоке с Сан-Антонио на западе. Он был, как многие ночные клубы, до нелепости огромен. Как собор или самолетный ангар. И должна признать, меня это слегка впечатлило.

В последний раз я была в ночном клубе в восьмидесятых годах, в «Роксиз» в Линкольне, где какую-то пьяную стошнило на мои туфли под звуки «Кул энд де Гэнг»[87].

Большинство посетителей клуба в очереди были одеты удивительно. Если и существовал какой-то дресс-код, его было трудно уловить. Я увидела женщину в ярко-зеленом бикини и ярко-зеленых кроссовках. И другую женщину в длинном красном платье – сама элегантность. Молодого человека в черной сетчатой майке и с женской сумкой. Изысканную пару в черном, они держались за руки и гадали, не последняя ли это их ночь вместе. На многих были вовсе не обязательные ночью солнечные очки. Оттенков больше, чем на клумбе с гортензиями. На Альберто по-прежнему были обрезанные шорты, шлепки и открытая гавайская рубашка, едва скрывавшая густые волосы на груди. Его дочка надела одну из своих хитроумных футболок, с маленькой голубой Землей. И надписью – «Маленькая голубая точка» по-английски. Я знала, поскольку в эти дни знала почти все, что это отсылка к речи Карла Сагана[88], в которой он говорил о фотографии Земли, сделанной на большом удалении с космического зонда «Вояджер 1».

Еще на Марте были легкие желтые парусиновые туфли и брюки в бело-зеленую полоску, похожие на листья хлорофитума. Марта буквально сияла благодаря экологически чистому биоразлагаемому блеску для тела. Волосы вились и настолько не слушались, что, сощурившись, можно было принять ее за добрую Медузу. В общем, выглядела она чудесно. Но я не чувствовала то, что привыкла чувствовать рядом с модным человеком моложе меня раза в два – стыд и отсталость. Я просто радовалась, что она выглядит круто, и все.

Я проследовала за Мартой и ее отцом мимо длинной очереди, выстроившейся перед зданием, освещенным движущимися разноцветными прожекторами и ярко-желтым логотипом «Амнезии», к самому крупному охраннику. Айпад в его руках выглядел как почтовая марка.

– Рафаэль!

Охранник улыбнулся, его лицо в свете прожектора отсвечивало голубым.

– Привет, Альберто!

Рафаэль обнял Альберто.

– Папа раньше выступал тут как диджей, – пояснила мне Марта, говоря прямо в ухо. – Давным-давно. Рафаэль знает его всю жизнь. Альберто учил его нырять. Маленький остров.

– Спасибо за змея, – сказал Рафаэль. – Моя дочь очень благодарна.

– На здоровье. Этот змей очень философски настроен, он любит размышлять, мечтал о хорошем друге…

Рафаэль посмеялся. Приятно знать, что змей покинул ящик стола и обрел дом. Но охранник не отходил от двери. Он стоял прямо перед нами, закрывая проход.

В улыбке Альберто проявилось недоумение.

– Ну как… ты нас пустишь?

– Нет, – ответил охранник, несмотря на дружелюбный тон.

Марта выругалась весьма творчески – я эту тираду поняла, но повторять здесь не стану. Я задумалась, не применит ли Альберто свои таланты. И стоит ли это сделать мне. А потом вспомнила, что в этом нет никакой надобности.

Я слегка помахала Рафаэлю.

Он постарался не слишком удивляться моему присутствию и внешнему виду, что было с его стороны весьма любезно.

– Sí, señora?

– Здравствуйте, я в списке приглашенных.

Он взглянул на меня с изумлением. Как и Марта с Альберто, если честно.

– Да. Я встретила Лике в садовом центре, и она обещала, что внесет мое имя в список. Я Грейс Уинтерс. И со мной двое.

Он воспользовался айпадом. Затем кивнул.

– Да. Вы правы. – И отошел в сторону. – Хорошей вам ночи!

Альберто слегка опешил и удивленно пробормотал какие-то выражения благодарности по-английски:

– О. Конечно. Да. Очень хорошо, – но они быстро утонули в волне звука на входе.

Мы ступили на терракотовый кафельный пол и принялись пробираться сквозь толпу, состоявшую в основном из испанцев. Люди кричали друг другу в ухо. Потели. Мысли клубились, полные неистовой радости и желания. Я чувствовала себя как минимум на два века старше всех, и Альберто явно прочел мои мысли, поскольку указал на старика в футболке с листком каннабиса.

– Это Диего. Старик с материка, прилетел сюда на великое лето восемьдесят восьмого и остался насовсем. Он старше нас всех.

Я быстро просканировала разум Диего, но в нем висел странный психоделический туман, в котором абстрактные мысли кружились, как коровы в торнадо, так что я быстро прошла мимо.

Клуб, по сути, состоял из двух огромных залов. Один был потемнее и походил на пещеру, а другой, посветлее и попросторнее, с застекленными окнами на крыше, ощущался свободнее и назывался La Terraza. Лике должна была выступить через полчаса, но сначала мы направились туда, где потише.

– Как я и говорил, раньше все это проходило на открытом воздухе. – Альберто указал на застекленную крышу, пока Марта стояла у бара. – Было круто. Как в фильмах Феллини… ферма, где люди танцевали подо все… под «Роллинг стоунз», джаз, хип-хоп, мистик-рок, Мануэля Гёттшинга, Принса, «Арт оф нойз», чикагский хаус, регги, новую волну, старое аргентинское танго, «Флитвуд мак», Кейт Буш, Синди Лопер, «Ток-ток»[89]. Обожаю «Ток-ток»! – Тут он разошелся и принялся петь «Вот моя жизнь». На глазах у него выступили слезы. – Все что угодно, просто все. Балеарский бит. Todo vale – вот была идея. Все подходит. Никаких границ. Никаких ограничений для музыки и людей. Искали общий ритм. Все классы, культуры, идентичности, сексуальные предпочтения. Никаких узких жанров. Никакого разделения. Никаких узких групп. Все было естественно, невинно и весело. Мы просто находили общее во всем этом. Даже в теме из «Блюз Хилл-стрит».

– В теме из «Блюз Хилл-стрит»? – я вспомнила Дэниела, как он засиживался допоздна, чтобы посмотреть повтор сериала. Как он любил эту мелодию. Как он наклонялся вперед, сидя на диване. И как искренне радовался – и эта радость осталась, хранилась где-то в памяти вселенной.

Альберто кивнул.

– Ну да. Полицейский сериал. Мой друг, легендарный Альфредо из Аргентины, часто играл ее в финале. Нет ничего более балеарского, чем тема из «Блюз Хилл-стрит».

Теперь разум Альберто открылся мне, и я все увидела. Он прибыл на остров в 1976 году, чуть меньше чем через год после смерти Франко. Бросил свои исследования, стал пацифистом. Собирался вернуться к морской биологии, но пока хотел просто приятно проводить время. Он заметил, что я читаю его. И выдал мне справку.

– Философ из Мадрида решил превратить старое загородное поместье в дискотеку под открытым небом. Он назвал ее El Taller de los Olvidadizos, «Мастерской забвения». Слишком длинно, поэтому она превратилась просто в «Амнезию». Всегда предпочитайте короткий вариант! Всем, кто сюда приходил, требовалось что-то забыть. Будто бы весь мир был травмирован. Франко, Вьетнам, предчувствие ядерного удара, который уничтожит нас всех. Танцевать было приятнее… Танец был не просто танцем. Он стал символом свободы… Кто бы ты ни был, на танцполе ты в безопасности.

Марта вернулась с напитками в бокалах, позади нее завораживающе сверкали шестигранники света.

– Nada de plástico. Никакого пластика. Пластик – это дьявол. Он уничтожает Землю, даже когда разлагается. Вредный микропластик. Он проникает в рыб. И в нас. – Я поняла, что Марта готова биться за рыб. – В общем, так. Вот ваш апельсиновый сок.

Было уже почти два часа ночи, так что мы пробрались сквозь толпу к залу-террасе. Я прошла мимо девушек, которых видела в самолете. Они танцевали и наслаждались жизнью, даже не приняв никаких искусственных стимуляторов. Они поспали, прежде чем прийти сюда, и теперь танцевали, отбросив свои заботы, закрыв глаза, дергаясь, словно принимали участие в каком-то чудесном общем сеансе экзорцизма.

Хотя тут было жарко, громко и людно – а эти три вещи я обычно не люблю, – мне вполне нравилось. Ноги мои не болели, поясница не деревенела, а если в ушах и шумело, я этого не могла разобрать. И я так увлеклась общим настроением, что почти забыла, зачем сюда пришла.

Марта ткнула меня локтем. И указала в сторону ди-джейской будки. Она была там. Недосягаемая богиня с билбордов. Безутешная дочь из садового центра. Сидела в просторной будке, а люди глядели на нее снизу, как на императора в Колизее.

Она болтала с предыдущим диджеем, подкручивая пульт, и музыка наполняла зал, звучала как бегущее стадо невидимых зверей. От меня ее заслонил какой-то крупный молодой человек, с татуировками разных животных. Змея. Гепард. Черепаха. Его звали Стефано, этого туриста из Италии, Болоньи, он учился на ветеринара и пытался прийти в себя после тяжелого разрыва отношений. «Сдвинься влево, сдвинься влево, сдвинься влево…»

Несколько секунд спустя он сделал несколько шагов влево и продолжил танцевать, предоставив мне изучать Лике. Но между мной и ней было столько пространства, людей, мыслей, эмоций и ощущений, наполнявших воздух, что пытаться читать ее было все равно что изолировать одну пчелу во всем рое.

Оказалось, что мне очень нравится музыка Лике. Техно, очевидно.

Это удивляло, ведь обычно мне не нравилась электронная музыка. Ну, мне нравились «Хорошие вибрации» группы «Бич-бойз» в молодости, а там участвовал терменвокс, технически электронный инструмент. Ну, вы понимаете. Музыка, которая звучит как паническая атака у робота. Бип-бип. Но оказалось, что я многое упускала.[90]

В ней была математическая красота. Я стояла на краю танцпола, пока тысячи тел двигались так, словно просто отвечали на музыкальный ритм, подчинялись силе музыки.

Это было необычно, но я поняла эту музыку моментально, ощутила общую любовь к ней – золотистую, чистую. Звуки клавишных сопровождал повторяющийся звук бас-барабана, который идеально задавал ритм. Бум-бум-бум-бум. Как биение сердца. А еще был другой бит, полегче, повыше, в два раза быстрее. И еще один, еще слабее и в два раза быстрее этого. По четыре удара в такт. Идеальное соотношение, разделяющее временные интервалы на равные части. Оживший Евклидов алгоритм.

Часто о музыке говорят, что это радость, которую люди чувствуют при неосознаваемом счете. И я поняла, что именно это я и наблюдаю, вытянув шею и читая толпу: общая эйфория переживания математической гармонии в несовершенном мире.

Евклиду бы понравилось танцевать в «Амнезии», уверена. И мне понравилось тоже. Мне нравилось находиться среди танцующих, этих освобождающихся тел. Понравились двое молодых влюбленных, нежно целующихся у бара. Понравились люди на ходулях. Понравилось пространство, где, казалось, каждый может стать своим подлинным аморфным Я: экспериментировать с одеждой, прической, телом, сексуальным влечением, восстать против правил и циркадных ритмов. Мне понравились более спокойные люди, которые топтались у баров и в зале, наблюдая представление. Понравились свет, лазеры и даже внезапные выхлопы дыма из пушек с сухим льдом.

Я взглянула на балконы по периметру зала, на ВИП-зону, над которой витал чуть печальный душевный туман: люди стояли у столиков, стыдливо пританцовывая вокруг ведерок со льдом и пустых бутылок шампанского.

Тут я снова взглянула на диджейскую будку. И мне почти удалось что-то уловить. Нежную тьму. Горе, наверное. Я пробралась поближе сквозь толпу, стараясь избегать локтей и чужого задора. И увидела ее при свете дня, как она ехала в свою съемную квартиру возле яхтенной пристани. Она слушала музыку, но не ту, что играла сама. Испанские гитары, нежные струнные мелодии.

И тут вдруг, прямо в этот момент, в клубе, она выглянула из будки и увидела меня. Признаться, я, пожалуй, выделялась, как хомяк среди кошек, но она улыбнулась мне, узнав меня. В ответ я послала ей мысль. Точнее, воспоминание. С Кристининой фотографии, на которой Лике держала плюшевого медвежонка. Ее седьмой день рождения. Любовь и тепло. Свет во тьме.

Нет. Опять я не так выражаюсь. Я не слала ей это воспоминание. Я раскрывала то, что уже содержалось в ней. И это было очень просто. Так же просто, как заставить человека воткнуть себе вилку в ногу. И когда воспоминание раскрылось, за ним последовали другие, все ветвясь и ветвясь, и когда Лике уже собиралась перейти к следующему треку, она ощутила потребность сделать что-то. Потребность исполнить желание матери и использовать свои возможности во благо. Вместо одного трека она выбрала другой. «Воспоминания о зеленом»[91] Вангелиса, из фильма «Бегущий по лезвию», который ее родители часто играли, когда она была маленькой.

А потом она попросила микрофон, и не успел никто опомниться, как она уже говорила под музыку. Альберто взглянул на меня.

– Получается…

Я кивнула.

Определенно, получалось.

– Всем привет, – обратилась она к изумленным посетителям клуба по-английски со своим странным акцентом. – Обычно я такое не делаю. Не говорю поверх музыки. Не люблю мешать вам танцевать. Но сейчас я хочу сказать вам кое-что важное. Месяц назад умерла моя мама…

Это было явно не то, что люди ожидали услышать. Большинство вынуло телефоны, снимали каждое ее слово.

– Я не всегда с ней ладила… Но она была хорошим человеком… Она заботилась о нашей планете… И верила, что Ибицу надо беречь… И Эс-Ведру… Вы ведь знаете Эс-Ведру? Та крутая скала, над которой все пролетают… Вот, она важна…

Ее поддержал гул одобрения.

– Это священное место… Легенда нашего острова… Ее никто никогда не смел трогать… А теперь на ней хотят строить, хотят уничтожить всю жизнь на этой скале… Хотят завладеть всем пространством оттуда до Кала-д'Ора… Всем морем… И даже самым древним организмом на земле… Водорослями, которые жили там многие тысячи лет… Водорослями, которые защищают океан, побережье, воздух, которым мы дышим, – они уничтожат все это… – Ее речь впечатляла. Лике говорила о морской углеродной воронке[92] так, что это звучало ободряюще. – Но этому не бывать, друзья… Ведь завтра мы идем на протест… Мы освободим Эс-Ведру… Моя мать была особенной во многих смыслах, такой, что вы даже не поверите, но ее подлинная сверхспособность заключалась в том, что она заботилась о людях, о природе и жизни… О том, что действительно ценно… Мы должны защищать ценное… Мы встретимся у кафе «Mar y sol» в три часа дня завтра, и пройдем маршем по улицам, и помешаем им уничтожать нашу землю… Кто будет там со мной? Кто распространит эту новость в соцсетях? Кто поможет воплотить в жизнь мамину мечту?

Снова одобряющий рев. Лике улыбнулась мне.

– Сообщите всем, кого знаете! Увидимся завтра! – и она плавно сменила мелодию на более быструю, и барабаны вновь принялись задавать ритм. Этот трек назывался «Метеорит». – Это для подруги моей мамы, которая пришла сюда сегодня. – И Лике указала прямо на меня. – Поблагодарим Грейс Уинтерс!

– Ух ты! – воскликнула Марта, хлопая меня по плечу, когда весь клуб взорвался аплодисментами в мою честь. Девушки, которых я видела в самолете, узнали меня и захлопали в ладоши над головой, крича громче всех.

И Альберто улыбнулся, радуясь за меня.

– А теперь! – прорычала Лике в микрофон. – Давайте танцевать так, словно завтра уже наступило!

И этим мы и занялись, Морис. Мы танцевали. Я танцевала. В шифоновой блузке посреди «Амнезии». Я шевелила своими не слишком уставшими руками и ногами под музыку в компании двух новых друзей.

И, честно говоря, я очень давно так не наслаждалась.

Марта с Альберто были компанейскими людьми. Альберто плясал энергично и безудержно, как горилла, которой попали дробью в зад, выставив на всеобщее обозрение свою волосатую грудь, его дочь отличалась таким же отсутствием стеснения, но была наделена гораздо большим чувством ритма. Она была очаровательна, кстати. Когда доживешь до семидесяти лет, молодые люди начинают тебя либо игнорировать, либо опекать. У Марты не было этих инстинктов. Она обращалась со мной как подлинный друг, а со мной давненько такого не случалось.

Мы потанцевали еще немного, но задачу свою мы уже выполнили. Ну, половину задачи. Мы не смогли бы лучше распространить информацию о протесте, но нам требовалось кое-что еще. Не просто двадцать тысяч человек, но еще и восемьдесят тысяч евро! К завтрашнему дню. А было уже полчетвертого утра. Я обычно в такое время только пописать вставала.

Но у меня был план. Возможно, ты помнишь, что я была из тех учителей, кто из кожи вон лез, лишь бы донести до девятых классов, что мой предмет – лучший на свете. И обычно я проводила урок математики с карточными играми. Пасьянс «Пирамида», «война дробей», использование порядка действий, чтобы получить определенное число с помощью четырех карт и, разумеется, любимый всеми математиками блэкджек (или «двадцать одно очко», но даже такой фанат чисел как я удивлен, зачем кому-то называть игру так, если можно называть ее «блэкджек»).

– На Ибице ведь есть казино? – спросила я Альберто и Марту по пути к стоянке такси. В воздухе витал чудесный прохладный ветерок. Идеальную погоду на Ибице летом можно застать в полчетвертого утра.

– Есть, – ответила Марта устало и слегка настороженно. – У яхтенной пристани в городе. Я заглянула туда разок, спустила всю свою университетскую зарплату за месяц.

– Но ты ведь не ходила туда со мной. Нам надо туда.

Альберто уставился на меня, словно я была каким-то неведомым науке зверем.

– Заработать восемьдесят тысяч евро?!

Я позволила повиснуть паузе. И в относительной тишине заметила, что в ушах шумело сильнее обычного. Но я не возражала. Шум в ушах после ночи радостной музыки – совсем другое дело, чем шум в ушах без причины. Негатив без причины – источник глубоких страданий. Но если дать негативу равную по воздействию позитивную причину, можно превратить отрицательное число в ноль.

Спустя секунд восемь я все же ответила Альберто.

– Хм. Да. Понимаю, в обычных обстоятельствах это было бы не совсем этично – пользоваться своими талантами таким образом. Однако наши обстоятельства весьма необычны. Но вы двое поезжайте домой… уже очень поздно, а день будет долгим.

Марта покачала головой и булькнула. Она была слегка пьяненькой, а к ее лбу пристал кружочек конфетти. Я сняла с нее блестку.

– Gracias, hermana, – сказала она. («Спасибо, сестра», – мне понравилось это обращение.) – Я уже поспала. Мне хватит. Может, я так и не удостоилась благословения La Presencia, но я рождена на Ибице. С моими циркадными ритмами можно совладать.

Итак, мы залезли в такси, и Марта сказала водителю, куда ехать.

– Привет, таксист! – объявила она, к моему изумлению притворившись англичанкой. – Пожалуйста, в казино Ибицы, сэр.

И мы поехали, и на троих у нас оставалось сорок семь евро.

Казино Ибицы находилось в богатом районе, на так называемой «золотой миле». Я вдыхала ароматный воздух и глазела по сторонам на дорогие современные многоквартирные дома и еще более дорогие современные яхты, ровные ряды пальм, выстроившиеся вдоль дороги, аккуратные цветочные клумбы и идеально подстриженные газоны.

Когда мы расплатились с таксистом, из-под изгороди выскочила кошка и подошла к Альберто. Бродячая, пестрая, черно-бело-рыжая. В ее любопытной голове роились философские вопросы. Звери любили Альберто. Он притягивал их как магнит. Альберто наклонился, скривившись из-за больных коленей, погладил кошку и поболтал с ней немного.

Марта, как обычно спеша, посмеялась над ним.

– Папа, не время строить из себя доктора Дулиттла!

– Она рассказывает мне, как приятно следить за автомобильными фарами. Ей нравится наблюдать за светом от машин и чувствовать легкий ветерок в шерсти…

Но тут он попрощался с кошкой и пожелал ей удачи в охоте на мышей.

Когда-то я считала его безумцем, но теперь осознала, что он просто понимает то, что не понимают другие люди. Может, это и есть безумие: одиночество понимания того, что недоступно окружающим.

Само казино вполне соответствовало эстетике на миллиарды евро. Современный дизайн. Лавровое дерево в горшке так безупречно подстрижено, словно только что победило в конкурсе топиариев. Фасад здания украшен состаренной сталью с намеренно оставленными пятнами ржавчины. Внутрь не удавалось заглянуть, разве что свет, исходивший из фойе, намекал на какой-то декадентский рай.

Я никогда в жизни не посещала казино. Как-то я ходила в бинго-холл с Анжелой из благотворительного магазина, но то совсем другое. Привратник с прилизанными волосами, в модном костюме и с татуировкой в виде знака бесконечности на запястье, сообщил нам, что нам сюда нельзя.

– Извините, у нас слишком много людей, – сообщил он. – И вы одеты недостаточно нарядно.

Он взглянул на Марту, заметил блеск на ее лице. Затем указал на Альберто в драных шортах и шлепках, в распахнутой гавайской рубашке, открывавшей непристойные заросли волос на груди.

– Особенно вы. Здесь изысканное общество.

Марта обратилась к нему на испанском, страстно жестикулируя, но беседа не задалась.

– Поменяй его мнение, – прошептал мне Альберто. – Мне слишком трудно. Он зажат как… – Он подыскивал подходящее поэтическое сравнение. – Как кроличий зад.

И я попыталась разжать мозг привратника. Это было гораздо легче, чем войти в казино.

Его звали Хавьер. Он был из Кадиса. Любил плавать и смотреть бои ММА, свинину и перец падрон. Недавно он изменил жене с шотландской туристкой, которую встретил на пляже Плайя-ден-Босса. Туристку звали Элис.

Я притворилась, будто он мне знаком и я только что узнала его.

– Хавьер! – воскликнула я. – Ух ты. Вы ведь и впрямь Хавьер, верно?

Он недоверчиво на меня посмотрел. Его разум напоминал бурю в рыжей пустыне.

– Хм. Да.

– Так рада вас видеть! Я Хелен!

Хавьер нахмурился.

– Хелен? Не знаю никакой Хелен. Пожалуйста, отойдите…

– Я мама Элис! – И, ощутив игривое настроение, повторила: – La madre de Alice.

Я будто залепила ему пощечину. Он лишился дара речи.

– Она показала мне вашу фотографию, – сказала я, разыгрывая из себя ничего не подозревающую мамашу. – Ту, на которой вы вдвоем танцуете на дневной дискотеке. О, и ту, где вы пьете вместе кайпиринью в переполненном кафе у моря в Сан-Антонио. Кафе «Mambo». Она сказала, что вы замечательный. Искренне заботитесь о ней.

Хавьер смутился. Его коллега, коренастый парень с сардонической ухмылкой, поглядывал на нас с любопытством.

– Не знаю, о чем вы, дамочка.

– Бедняжка Элис! – продолжала я, наслаждаясь своей ролью. – Она так очарована вами. Хочет рассказать о вас всему миру. – Я наклонилась, чтобы похлопать его по груди и прошептать ему нечто личное. – Но я заметила, что, возможно, вы не хотите, чтобы об этом узнал весь мир. Особенно один человек.

Он сглотнул. Кивнул. Понял.

– Чего вы хотите?

Я сделала вдох и произнесла самым твердым своим тоном:

– Мне бы очень хотелось поиграть здесь с друзьями в покер.

Хавьер выглядел побежденным. Я лишь раз видела прежде такое выражение лица. Такой взгляд был у нашего только что кастрированного померанского шпица.

Бедолага проводил нас внутрь.

Марта пихнула меня локтем, сдерживая смешок. Ее сонный разум вдруг засиял, как ночное небо в фейерверках.

– Только гляньте на нас, – сказала она. – Три друга Оушена.

– Так, остынь, – одернул ее Альберто, сам-то холодный примерно как сауна. – Давайте за работу.

Внутри царила строгость. Такую можно ощутить в церкви. Люди сидели за столами или опирались на бортики рулетки, посылая в небо беззвучные молитвы.

Мы прошли столик блэкджека, и Марта бросила на меня вопросительный взгляд, но я покачала головой. Нет смысла пытаться выиграть в блэкджек, потому что любой настырный человек, умеющий складывать и вычитать, может научиться обманывать в блэкджеке, просто считая карты. Нужно приписывать сданным картам меньше семерки +1, а картам выше семерки –1, и тогда можно подсчитать вероятность следующей карты, мелкой или крупной. Казино всегда следит за людьми, которые это делают. Рулетка безопаснее. Туда-то мы и направились.

Все ставили скромно: на черное или красное или на ряды, но нам это не подходило. Ставка на цвет лишь удвоила бы наши деньги, в то время как ставка на конкретное число дало бы нам выгоду тридцать пять к одному. А 35·47 – это 1645 евро, а 1645 евро – хорошее число. Так что я чувствовала себя уверенно, когда мы заняли место за рулеткой.

Мы понаблюдали немного, и Альберто понял, что может предсказывать исход только после того, как колесо повернется, в то время как я видела выигрышное число на два, три и даже четыре хода вперед. Так что дело оставалось за мной. К общему изумлению, я положила фишки – все – на номер, который увидела, тридцать три.

– Сегодня мой день рождения! – воскликнула Марта перед небольшой толпой по-испански, восторженно и радостно обняв меня в честь своего придуманного дня рождения. – ¡Tengo тридцать три años!

– Верно, – согласилась я. – А она – мой талисман! Так что пусть будет тридцать три!

Колесо закрутилось, шарик начал вращаться, а я даже не переживала. Я видела будущее на минуту вперед так же ясно, как и прошлое минуту назад.

И вот что случилось. Шарик выпал на номер тридцать три. Старый, славный, верный тридцать три.

Мы сыграли еще, но я знала, что, если снова поставлю на число, люди начнут меня подозревать. В конце концов, шансы выиграть раз – один к тридцати семи. Но угадать два числа подряд гораздо меньше, ведь

Рулетка замечательна тем, что дает широкий выбор. Можно ставить на число, или два соседних числа, или три горизонтальных числа рядом на фетровом столе, или целый столбец, или двенадцать чисел сразу, первую или вторую половину, просто красное или черное. Она восхитительна в своем многообразии. Как и в жизни, можно взвесить риски и выгоды и действовать соответственно. Поэтому рулетка нравится и консерваторам, и отважным.

С подсказкой Альберто я сделала пару ставок на цвет, а не на отдельные числа. Затем, когда Марта ушла в туалет, я намеренно поставила небольшую сумму на проигрышные два числа. Затем поставила много на первые двенадцать чисел. К тому времени у нас уже было больше пятнадцати тысяч выигрыша, и нас заметили.

– Будьте осторожны, как каракатица, не стройте из себя рыбу-клоуна, – пробормотал Альберто. – На нас все смотрят.

Но потом я снова подумала о человеке, которого заметила в Старом городе. Он не просто проиграл в предыдущий вечер: когда я попыталась увидеть, кому он проиграл, то обнаружила, что партнер поразительно напоминал Арта Батлера.

– Покер, – шепнула я Альберто.

И тут как раз вернулась Марта из туалета, бледная, словно увидела призрака. Я взглянула на нее. Альберто тоже. И мы сразу все поняли.

Она увидела Арта Батлера. Он тоже был в казино. В зале для покера.

Мы забрали свои фишки и направились в святая святых – покерный зал.

– Погодите, – сказала я у входа.

Марта склонила голову набок.

– Чего ждать?

– Вам туда нельзя.

Альберто меня поддержал.

– Грейс права. Элвис Пресли. Радио. Бокал с вином. Это было предупреждение для тебя. Ты должна держаться в стороне…

– А вы должны остаться с ней, – сказала я как раз в тот момент, когда со стороны отдаленного стола для игры в баккара раздался взрыв аплодисментов. – Вы должны проследить за тем, чтобы с ней все было хорошо.

Марте это не понравилось.

– Но мы не можем допустить, чтобы вы пошли туда одна.

– Я большая девочка. Справлюсь.

Альберто издал недовольный рык и передал мне фишки. Его дочь сделала то же самое.

– Ладно, – вздохнул он. – Но мы будем поблизости.

С этим напутствием я приблизилась к покерному залу, в котором царило напряженное молчание, и к ужасающей тайне Арта Батлера.

Арт, хмурый, в мятой льняной рубашке, сидел с прочими игроками. Он внимательно изучал свои карты. Но кроме этого, я мало что могла уловить. Все равно что пытаться разглядеть образ в картине Джексона Поллока. Слишком уж все запутано и зашумлено.

Поэтому Кристина так и не поняла, кто хотел ее убить. Он был практически непознаваем. Его разум напоминал Форт-Нокс[93].

Женщина с круглым веером опиралась на его плечо, но он едва ее замечал. Он выглядел уставшим, как почти догоревшая свеча, но был явно намерен победить в игре. И он победил.

Я заняла место и выложила свой бай-ин[94] – черную фишку стоимостью в сотню евро – на зеленое сукно стола.

Арт взглянул на меня. Я все еще понятия не имела, о чем он думает, но он явно вел себя так, словно ничего не заметил.

Я планировала выиграть денег и попытаться залезть ему в голову.

Два зайца одним выстрелом.

Но, прежде чем продолжить рассказ, я должна заметить, что прежде никогда не играла в покер. Игра не входила в мои уроки с девятым классом, я никогда не посещала казино. И все же я внезапно поняла, что знаю, как в нее играть. Я видела достаточно фильмов, читала достаточно книг, в которых описывался покер в разных подробностях, а с моими усиленными способностями я знала, как играть, даже не читая мысли игроков.

Итак.

Техасский холдем[95].

Помимо меня и Арта Батлера, за столом сидели еще шесть игроков.

Играла богатая пятидесятилетняя англо-американская адвокатесса из музыкального бизнеса и поборница здорового образа жизни Мелисса, в настоящий момент под ■■■■■■■■. Ресторатор Хосе, восемьдесят один год. Недавно разведенный немец, бывший миллиардер Дитмар, унаследовавший фармацевтическую компанию, его яхта стояла неподалеку. Слегка подвыпивший сентиментальный американец из Атланты по имени Бенджамин, который по работе бесплатно остановился в спа-отеле Арта Батлера, только что танцевал рядом в клубе «Паша», но тосковал по своим собакам, маме и приятелю из Милана. Парижанка Анна, страдающая бессонницей; она управляла активами, писала эротические стихи в стол и никак не могла сосредоточиться на чтении романа в постели гостиницы, расположенной напротив, но не хотела лежать без сна и грустить рядом с мужем. И итальянский галерист Флавио с трицепсами как на скульптурах Микеланджело. Это и был тот самый человек, которого я встречала ранее. Это он проиграл Арту вчера и пришел получить добавки. И, разумеется, тут сидел и сам Арт Батлер.

Совсем рядом – и одновременно такой далекий.

Первый раунд прошел для меня впустую, я рано сбросила карты. Второй раунд был для меня примерно таким же, а Арт одержал крупную победу благодаря флешу[96] пик. Я снова попыталась прочесть его, но безуспешно. Никакой информации, эмоций, текста или контекста. Я знала, что мне нужно победить его, чувствовала, что надо нащупать его уязвимость, но на данный момент никакой очевидной уязвимости – вообще хоть чего-то – я не замечала.

А вот на третьем раунде началось интересное.

После флопа у меня появилась пара шестерок. Потом открыли четвертую и пятую карты. Тёрн и ривер[97] (я знала не только правила покера, но и поэтические названия). Теперь у меня было еще два короля.

Весьма сильные карты.

Я прощупала остальных за столом.

У Мелиссы была пара троек. У Дитмара был хороший расклад, стрит[98], и он чувствовал себя весьма уверенно, выложив груду фишек, чтобы поднять ставки. Мы играли на тысячу четыреста евро. Если я не дам как минимум столько же, сколько Дитмар, мне придется сбросить карту. Я сравняла рейз[99]. У Анны и Бенджамина ничего не было, они сбросили. У Флавио на руках была восьмерка, к восьмерке на столе. Он помедлил немного и тоже сбросил. Арт поднял ставку. Мелисса приняла ее.

Пришла пора заронить сомнение в мысли Дитмара. Это оказалось легко. Его разум был столь же мягок и внушаем, как у бедняги Брайана в пляжном ресторане. И сомнение, которое я заронила в него, звучало просто: «Что-то тут не так».

Внезапно он занервничал и в смятении сбросил карты.

– Зачем я это сделал? – спросил он по-английски.

Теперь остались Мелисса, Арт и я.

Мелисса уже и сама начала впадать в паранойю и нервничать из-за выветривавшегося ■■■■■■■, так что она поклялась целую неделю после отдыха заниматься аштанга-йогой и пить овощные соки – и тоже сдалась. Теперь остались только я и Арт. Он взглянул на меня. Я встретилась с ним взглядом. И впервые с того момента, как я уселась за стол, я заметила просвет, крошечную брешь в его мыслях. Я не теряла ни мгновения. Проникла в его разум, как вор в форточку.

У него был расклад, похожий на мой, обнаружила я, пока он потягивал виски. Две пары. Две четверки и, как у меня, две шестерки. Только вот мои два короля били его пару. Но я хотела прочесть не только карты. Я попытала удачу и попробовала заглянуть глубже.

Разум Арта Батлера состоял из противоречий. В нем не было ничего особенно хорошего, но действовало много противоборствующих сил.

В нем было много гордости и стыда, эгоцентризма и неуверенности, холодности и запала, страхов и целеустремленности, апатии и страстей, осторожности и импульсивности – одновременно все и ничего. Он был сидячим парадоксом. Крайне несовершенной формой жизни. Он был, короче, человеком.

Но. Но. Что-то происходило в нем помимо всего этого. Было что-то в его разуме, до чего я не могла добраться. Что-то одновременно присутствовало и отсутствовало. Невидимый элемент, что-то, что размывало тьму и свет, загадочная полутень, таившаяся в пещере его души. Что-то раненое, печальное, нежное.

Не хочу, чтобы он представился тебе чересчур загадочным или харизматичным. Он был убийцей. Он убил политика Рикардо Мартинеса. И, может, кого-то еще. Он бы убил Кристину. Готов был убить Марту. Но знать – значит побеждать. И я хотела познать его.

Еще меня поразило, что он был наполнен своеобразной душевной тоской. Я представила ее как дыру, которая только ширилась, когда он пытался наполнить ее. Он сам был в ней. В этой дыре. Навечно в свободном падении. Его состояние равнялось 889 миллионам фунтов стерлингов, и он страстно хотел дотянуть до миллиарда. У него была очень большая яхта. Он путешествовал повсюду, пил и ел на огромные суммы. Но в действительности, как я поняла, он не жил. Он заменил идею жизни чем-то иным, каким-то неутолимым голодом.

Он выложил свои карты, а я свои. Он принял поражение, как принимал все – как нечто личное. Я собрала фишки, а его гнев все рос. Я чувствовала его в своих мыслях, как тень на газоне.

Мы сыграли снова. Я снова выиграла. Шесть игроков сократились до пяти, потому что Мелисса покинула зал. Потом нас стало четверо, когда Дитмар выскользнул из-за стола, побежденный.

Поскольку я могла прочесть карты всех игроков, то знала, когда играть, а когда отказываться. Я разгадала тайну жизни. Поняла, какими картами играть, а какие сбрасывать. И с какими плохими картами я все равно могу сыграть и победить. Я не пыталась осторожничать. Я хотела ослабить его, сделать уязвимым. Существовал риск его разозлить, но еще большим риском было оставить его в покое. Так что я продолжила.

Но буду честна.

Я наслаждалась. А это дорогого стоит.

Наслаждение!

У меня. У человека, который никогда не радовался даже лотерейному билету. Пожалуй, это плохо, когда бывшая учительница рассказывает бывшему ученику о радости игры в покер, но это не было азартом. Это было ощущение, что я занимаюсь тем, чем не должны заниматься пожилые вдовы. Я чувствовала себя Цезарем, возвращавшимся с победой и переправившимся через Рубикон. Тёрн и ривер. «Поворот» и «река». Будто бы в ту ночь я рискнула и оставила прежнюю версию себя, расширила свою внутреннюю территорию. Порой правила, которых мы придерживаемся, нужно нарушать. Порой нам нужно подчиняться своим глубинным желаниям. Я гадала, одобрил бы или не одобрил Карл мое пребывание на Ибице, использование паранормальных способностей для игры в покер с психопатом, но потом поняла, что это неважно. Я покончила с диктатом призраков! Порой хорошо быть дерзкой, особенно когда дерзость – скрытая добродетель. Сидя за столом час, я набрала – вместе с предыдущими выигрышами в казино – пятьдесят шесть тысяч евро. Иными словами, больше половины требуемой суммы. Я чувствовала, что управляю не только игрой, но и загадочным Артом Батлером тоже.

Крупье – высокий мужчина, маменькин сынок – улыбался мне. Ему не слишком-то нравился Арт Батлер. А Арт просто сидел, не говоря ни слова. Вокруг нас собралась толпа.

Все шло хорошо.

Но затем я увидела, что Арт, проиграв последний раунд, улыбнулся мне. И когда он улыбнулся, меня пронзил внезапный ужас, будто я оказалась в ловушке, о которой не подозревала.

– Забавно, – сказал он, впервые заговорив, улыбаясь мне со своего конца стола. – Главное в покере – обнаружить слабость каждого игрока. Что их отвлекает. Кажется, я обнаружил вашу слабость. Она стоит в другом зале.

Тут его лицо изменилось, он напряженно посмотрел в сторону двери. Даже другие игроки это заметили. Но они, разумеется, не поняли, что происходит.

И тут, прямо как по команде, все и случилось.

Я услышала нарастающий шум из соседнего зала. Раздался крик. И я почувствовала мощный страх, исходивший от Альберто. Он донесся до меня как образ или как запах, как сирена тревоги.

А затем его голос издалека.

– Марта!

Ты совершенно не обязан верить в случившееся. Я просто изложу факты, как их помню, и предоставлю тебе интерпретировать их, как пожелаешь. Я лишь попрошу тебя остаться открытым возможностям. Мы никогда не достигаем пределов понимания. Всегда что-то остается в жизни и вселенной, что нам только предстоит открыть. В этом и заключался мой урок. Что в любой момент линия нашей жизни может разветвиться. Мы так привыкли воспринимать ее как прямую, что убеждены, будто всякая жизнь такова, а она вдруг начинает извиваться или совершает поворот.

Итак.

Начну.

Вот что случилось и что я помню.

Я оставила стол для игроков в покер и устремилась в главный зал.

Влетев туда, я обнаружила Марту – задыхающуюся, распластавшуюся на полу, на ковре с узором в виде ромбов, в потешных полосатых штанах и футболке с голубой точкой. Над ней склонились несколько человек. Я протолкнулась к ней. Ее щеки обрели синеватый оттенок, а непослушные волосы еще больше растрепались, словно она побывала в переделке. Собралась толпа. Альберто стоял возле нее на коленях. Он оглянулся на меня, в глазах застыл детский страх. Глаза широко раскрыты.

– Грейс, он добрался до нее… Сделай что-нибудь… Я пытался… Он слишком силен…

– Марта?

Она сжимала свое горло. Я чувствовала ее напряженное дыхание. Люди звали на помощь персонал. Одна крупье, стоявшая за столиком для блэкджека, звонила в скорую. Но потом перестала. Телефон вдруг раскалился, и она непроизвольно выпустила его из рук. Прибор разбился, загорелся и превратился в пепел.

Это он. Он все еще сидел за покерным столом и использовал свои способности, делая что пожелает. Это было ужасно. Столкнуться с такой убийственной силой. А он беззаботно улыбался. Мы же наблюдали, как беспрепятственно может действовать зло, словно обычные законы реальности перестали существовать.

Я склонилась над Мартой, встав на колени.

– Марта, все нормально, это ничего… – Совершенно нелепая фраза, учитывая обстоятельства. Но если мой разум способен заставить взрослого мужчину воткнуть себе вилку в ногу и выпустить на волю омаров из аквариума, я была абсолютно уверена, что смогу сделать и что-то поменьше, например, расширить сжатую трахею на несколько сантиметров. Я знала, что надо действовать быстро. Знала, что, если ее заберет скорая, Марта может не вернуться к нам живой.

У меня был выбор. Вернуться в покерный зал, разобраться с Артом и обыграть его или остаться с Мартой. Одно или другое. Огонь или пламя. Я осталась с Мартой.

Я помню, что говорила тебе раньше. Что мой разум стал воплощенным: так же как тела могут двигаться в физическом пространстве, мой разум внезапно обрел способность бродить в других местах, не замечая преград, и я чувствовала, что энергия желания теперь имела свою силу. Что ж, все это так.

Но это было трудно претворить в жизнь. Труднее всего. Я желала так страстно, чтобы Марта могла дышать свободно, но казалось, я будто упираюсь в стену. Нет. Неверная аналогия. Я будто играла в перетягивание каната. Небольшой прогресс – глоток воздуха – за ним следовала слабость и неспособность помочь ей.

Потому что, разумеется, против любого желания работало противодействие, тянуло в противоположном направлении.

В этот момент весь зал затих. Больше не было голосов, мысли не засоряли воздух. Потому что все люди попадали на пол. Они не задыхались, как Марта. Просто на время потеряли сознание. Он усыпил их, как гипнотизер. Только не сказав ни слова. Единственным исключением был Альберто, которым, учитывая его таланты, было сложнее управлять. Но его все равно оттолкнуло от Марты, будто под действием урагана, прижало к игровому аппарату.

– Он меня держит, – удалось проговорить Марте, сжав мою руку, а потом она снова ослабла. От голоса остался только шепот. Ее пальцы разжались, как опавшие лепестки. Его план был ясен. Он собирался убить Марту и уйти от ответственности. Я не могла ему такого позволить.

Я сменила тактику. Вместо того чтобы пытаться расширить трахею, я перевела взгляд на покерный зал, пытаясь оттолкнуть Арта. Но его не было в покерном зале.

Он стоял совсем близко, над распластавшимися без сознания телами. Держал в руках бокал виски, а на лице его змеилась улыбка.

– Привет, Грейс, – проворковал он. – Как дела?

Дыхание Марты ослабевало. Альберто, все еще припечатанный к «однорукому бандиту», корчился, пытаясь бороться с Артом.

– Вы совершили большую ошибку, – проговорил Арт с почти искренней заботой, пристально глядя на меня. – Вам не стоило прилетать на Ибицу. Надо было остаться дома, старушка. На своем диване.

Теперь я смотрела прямо на него. Сверлила его взглядом. И видела правду. Видела политиков и протестующих, которым он угрожал, причинял вред, которых убивал. Его наплевательское отношение к жизни, когда он хотел заполучить новый кусок земли. Но еще я видела боль. Рваную, раскрытую рану. Мерцающую едва-едва. Воспоминание, которое его никак не отпускало. Его мертвый отец, как Арт нашел его в гараже.

Я вспомнила, что сказал Альберто.

«Единственный случай, когда La Presencia видели при свете дня. И это был не взрослый. А ребенок. Английский мальчик. Он приехал сюда на отдых. Чуть не утонул. Заплыл слишком далеко от берега, и никто не мог до него добраться. Отец заметил, когда было слишком поздно. Он начал тонуть. Пробыл под водой семь минут. Он умер, по сути…»

Я увидела Арта ребенком на пляже. Тогда его звали Артур. Арти. На пляже Кала-д'Ор. Мама читала роман, папа – журнал «Таймс», а мальчику наскучило копать ямки, чтобы ловить волны. И он отправился плавать.

Я увидела, как он уплывал все дальше и дальше, вообразив, что сможет доплыть до Эс-Ведры. Увидела, как он оглянулся и понял, что заплыл слишком далеко, на большую глубину, и течение слишком сильное, чтобы вернуться. Я ощутила, как тяжелеют его ручонки, когда он с трудом делал следующий гребок. Как он борется в панике, его подбородок задран над водой, как он зовет родителей… Отец наконец-то его заметил. Вскинул голову, оперся ладонью о песок, вскочил, вбежал в воду. Он предпринял отчаянный заплыв кролем, но не успел. Арти так и не простил отца за то, что тот не оглянулся раньше.

– Я бы погиб, если бы все зависело от тебя!

А отец не справился с тем, что едва не случилось, и с тем, что все же случилось. Он чувствовал, что сходит с ума. Запил и в итоге повесился, а Арти было так больно, что он носил с собой коробок спичек, иногда зажигал их и подносил к ладони, чтобы отвлечься от душевной боли.

Глядя, как Арт потягивает свой виски, я думала о том, что это невозможно. La Presencia не могло передать свой дар тому, кто будет так намеренно использовать его во вред.

– Тут вы ошибаетесь, – проговорил Арт, склонившись надо мной, пока Марта теряла сознание. Он сказал это вслух, но его голос звучал в голове. – Видите ли, я знаю, что вы считаете себя особенной, Грейс. Я знаю, что они вам наплели. Будто ваши таланты – лучшие со времен Хуана Бонановы. Это вранье. Неправда. Видите ли, по сравнению со мной, ваши способности до уныния посредственны. La Presencia коснулось меня, когда я был ребенком. Я пробыл с ним целых семь минут, пока родители считали меня погибшим. Весь океан светился от усилий. Оно во мне. Оно выбрало меня. Родители меня не защитили, а La Presencia – да. Оно спасло меня, потому что видело мой потенциал. Видело, кем я могу стать. Я зарабатываю деньги на этом острове. Я возвращаю добро. Я обеспечиваю восхитительный опыт…

– Нет, – произнесла я, в этот же миг увидев его мысли. Его разум вспыхнул, словно темное море. – Вы убиваете. Вот и все, что вы делаете. Вы хотите убить Марту, потому что знаете: завтра она остановит проект отеля на Эс-Ведре, вызвав протест. Так же как вы знали, что его бы остановила Кристина. Вы убили Рикардо Мартинеса, когда он заблокировал заявку на один из ваших отелей. Вы пользуетесь способностями, которые дал вам океан, и с их помощью совершаете ужасные вещи. Вы выбираете самые уязвимые места, самые хрупкие экосистемы, потому что так вы чувствуете, будто управляете всем. Это помогает вам ощутить то, что вы не чувствовали, когда родители не могли вас спасти.

– А вы ведь прекрасно осведомлены о небрежном материнстве, Грейс…

Марта перестала дышать. Замерла. Этот ужасающий покой я знала слишком хорошо.

– Не плачьте о ней. В ней не было ничего особенного. Даже La Presencia знало это. Бедняжка, неизбранная Марта…

Он хотел, чтобы я ответила. Чтобы я говорила с ним. Ненависть жаждет ненависти. Но я поняла, что это лишнее. Мне не нужно отвечать ненавистью. Ведь я поняла, что Альберто сжимает в руке. Бутылочку из-под рома. Я вспомнила нашу первую с ним встречу, когда он показал мне ее. Вспомнила, как он объяснил, что она помогла ему оставаться трезвым после смерти жены. Теперь она была у него. Ему удалось ее достать. Он не мог двинуть рукой, потому что его держал Арт. Но ничего. Ведь я видела свечение, пробивавшееся сквозь пальцы Альберто. Я знала, что это. Экстракт La Presencia.

Поэтому я сосредоточилась не на Арте, не на Марте, а на толстых, старых, загорелых пальцах Альберто. Я раскрыла их. Бутылочка упала, но не разбилась на ковре, а Арт услышал или заметил, и его внимание на время переключилось. Я разбила бутылку силой мысли, и оно освободилось. Присутствие, La Presencia, появилось здесь в виде светящейся лужицы, которая не впитывалась и теперь перемещалась к Марте.

– Стой, – скомандовал Арт. – Стой!

Но лужица не останавливалась. Она ползла, как флуоресцентное водное существо с ложноножками, светилось все ярче и ярче, а потом, достигнув Марты, проползло по ее волосам, по коже в рот – и спустя миг Марта закашлялась и открыла глаза. Она полностью ожила.

Ее взгляд зафиксировался на Арте, так же как и мой взгляд, и взгляд Альберто, все еще прижатого к «однорукому бандиту». Круг замкнулся. Все мы теперь были одарены талантами, которые La Presencia выбрало нам подарить.

И тут случилось нечто еще более невероятное. Тело Марты стало светиться. Светилось оно несильно, но неоспоримо, и недолго, но все же заметно. Оно поблескивало, синевело, вспышки света плыли по ее венам, как фары машин по городским улицам. Или как тысячи светящихся анчоусов в глубине океана, как потом выразился Альберто.

И тут я ощутила нечто странное. Полное спокойствие. Это было нелепо, учитывая, что я стояла посреди казино, окруженная множеством тел в обмороке, пытаясь противодействовать психопату-убийце с нечеловеческими способностями. А спокойствие пришло ко мне с ощущением тепла и единения. Я почувствовала, будто что-то, чего мне давно не хватало, вдруг вернулось ко мне. Взглянула на свою руку и увидела, что по моим венам тоже путешествуют крошечные огоньки. И у Альберто. Он смотрел на свои руки, смеясь и не веря своим глазам.

– Мы работаем сообща… оно нас соединяет!

Марта вспомнила слова на своем плакате и встала с пола, и свет La Presencia все еще путешествовал по ее телу, как тысячи светлячков.

– Nos alzamos como el oceˆano.

Арт пребывал в замешательстве и ужасе. Он уставился на свои руки и обнаружил, что они светятся тоже.

– Вы не смеете меня трогать!

Но все же он был обеспокоен. Понял, что сейчас не время для удара. И беспокойство его было столь сильно, что он отступил. Отошел, и La Presencia стихло в нас всех.

– Завтра, – проговорил он, указывая на нас, будто слово это означало ужас и саму судьбу. – Завтра все закончится.

Люди в казино стали пробуждаться, в смятении и непонимании поднимались на ноги. Снова началась суматоха, на этот раз сопровождаемая ахами, охами и приглушенными вопросами.

Альберто нахмурился, глядя на дочь.

– Мы не можем позволить ему просто уйти. Он только что пытался убить тебя… Он убийца!

– Мы остановим проект его гостиницы, – ответила Марта. – Соберется довольно людей. Мы можем забрать деньги, нам не нужно больше. Мы справимся. Казино не закрылось…

В дверях Арт Батлер оглянулся на всех людей, пялившихся на него. Собирался что-то сказать. Я ощутила длинный монолог, наполовину оформившийся в речь, готовый сорваться с дрожащих губ. Но Арт передумал и просто вышел в фойе, миновал охрану и двинулся навстречу зарождавшемуся дню.

Мы смотрели, как он уходит, и ничего не предприняли из-за всех свидетелей. Потом я вернулась в покерный зал, собрала фишки, думая: «Это было слишком просто».

Потому что, разумеется, так оно и было.

Марта выступала на берегу озера, под палящим солнцем. Лучи отражались в воде тысячами бликов.

Озеро было маленьким, расположенным в Парк-де-ла-Пау, куда мы прибыли вместе со всеми протестующими, неторопливой и шумной толпой стекаясь сюда по улицам Ибицы.

«Diario de Ibiza» позже скажет, что более двадцати тысяч человек вышли на улицы города в тот четверг. В действительности, нас было двадцать семь тысяч четыреста пятьдесят два человека.

На митинге присутствовали самые разные люди. Старые и молодые. Хиппи и предприниматели. Местные и иностранцы. Богатые и бедные. Завсегдатаи ночных клубов и любители йоги. Идущие в ногу со временем и придерживающиеся традиционных взглядов. Сторонники и противники прогресса. Поборники здорового образа жизни и вечно хмельные. Шумные и тихони. Счастливые и неудачники. Люди приходили семьями, с друзьями и в одиночку. А еще тут были барабанщики. Много барабанщиков. Я бы могла без них обойтись, если уж честно.

Я дам тебе сжатый перевод ее речи:

«Когда мы с Кристиной в интернете попросили людей выйти на митинг против застройки Эс-Ведры, я ожидала, что откликнется человек сто. Видеть всех вас здесь поистине удивительно. Ибица – особенный остров. И мне жаль, что Кристины сегодня нет с нами. Ей бы понравилось это зрелище. Она бы захотела поблагодарить вас всех. Сегодня пришло время заявить о себе и сообщить людям у власти, что мы хотим защищать природу… Потому что, когда ее уничтожают, уничтожают и нас тоже. Сегодня мы скажем Софии Торрес, что мы не хотим, чтобы вымирали растения и цветы. Чтобы отстреливали коз. Мы не хотим очередных соглашений об уничтожении самых ценных участков нашего острова. Мы не хотим, чтобы Арт Батлер со своими гостиницами «Восьмое чудо» топтал наш остров. Ведь то, что хорошо для острова, хорошо и для нас тоже. И мы продолжим защищать то, что составляет его уникальность. Мы поднимемся, как волна… И мы уже поднялись. Мы придем к Софии Торрес и Арту Батлеру и заставим ее выполнить обещание: если мы соберем больше двадцати тысяч человек и восемьдесят тысяч евро до пресс-конференции, она откажется поддерживать сделку по Эс-Ведре. А значит, и ее партия тоже. То есть никакой сделки не будет. Так мы и сделаем! Мы пройдем к гостинице «Восьмое чудо» в Таламанке, на пляже Таламанка, и…»

Она отлично выступала. Ходила туда-сюда, размахивая кулаками, как рок-звезда. Толпа поддерживала ее гулом одобрения в нужные моменты. Все шло хорошо. В моей пляжной сумке лежала восемьдесят одна тысяча евро наличными.

И я вновь наслаждалась. Люди представляют себе митинги как выражение ярости или наоборот – искренней надежды, но еще они могут быть весьма медитативными и целительными. Ты становишься частью чего-то большего. Это беззаветность в подлинном смысле этого слова. Должно быть, так же сельдь плывет в косяке – бок о бок со своими товарками.

Нам оставалось лишь спуститься всей толпой к гостинице «Восьмое чудо» в Таламанке до начала пресс-конференции в пять вечера, показать деньги и людей Софии Торрес, и она бы отказалась от сделки, столкнувшись лицом к лицу с праведным гневом целого острова.

Но что-то было не так. Чувствовался какой-то подвох.

Я поняла это лишь потому, что стояла рядом с журналисткой, Розой Пьерой, тридцати восьми лет, ипохондричной, недавно разведенной, в голове ее галдели карусели под дождем – и она только что получила сообщение в мессенджере о том, что пресс-конференция пройдет в Кала-д'Оре через полчаса. Прямо на пляже.

Альберто тоже это заметил.

– Мы должны сообщить всем!

– Нет. Только подумай. Тут двадцать минут езды. Если все туда ринутся, мы ни за что не успеем. Дороги будут перекрыты. И вдруг Арт с ними что-то сделает? Риск слишком велик. Давай дождемся Марту и уйдем.

Альберто вздохнул. Я знала, о чем он думает. Он слышал речь Марты, и та была длинной.

– Нам надо ехать немедленно! Прямо сейчас. Оставим Марту здесь. Мы справимся. Более двадцати тысяч человек уже пришли на митинг, эта часть уговора выполнена. Осталось лишь показать Софии деньги под камерами и, если Арт опять создаст проблемы, справиться с ним. ¡Vamos! ¡A la playa![100]

Пресс-конференция должна была вот-вот начаться.

На пляже установили небольшую сцену, журналисты сидели напротив на стульях, выставленных на песке, между ними оставили узкий проход. Как на свадьбе. Или на похоронах. Эс-Ведра виднелась на заднем плане – темная, грозная и прекрасная, как загадочная и неизбежная истина.

София Торрес и Арт Батлер сидели на сцене, на столе перед ними лежали документы и стояли бутылки с водой, пиарщица Арта готовилась вести встречу. София поглядывала на часы.

Альберто бежал по песку, громко требуя на смеси испанского, каталанского и английского, чтобы они остановили конференцию.

Пиарщица Арта Батлера, нервная дама по имени Элисон, взглянула на охранника в заднем ряду и щелкнула пальцами.

– Пако?

– Я не собираюсь создавать проблемы, – продолжил Альберто, пока я пыталась поспеть за ним, увязая ногами в песке. – Просто у меня есть важное сообщение для Софии Торрес. В интернете выложено видео, на котором она соглашается отказаться от застройки Эс-Ведры, если мы сможем собрать двадцать тысяч протестующих и восемьдесят тысяч евро. Что ж, я подтверждаю, что гораздо больше людей вышли на улицы Ибицы. А в сумке моей подруги лежит восемьдесят одна тысяча евро наличными, что…

Софии явно стало весьма неуютно. Она открыла бутылку с водой.

– Мы обсудим это позже.

– Нет, – возразил Альберто, выходя вперед. – Мы обсудим это немедленно. Вы обещали.

Горстка журналистов разглядывала нас. Я ощутила их внимание, как цветок чувствует прикосновение, но осталась тверда. Осмотрелась. На пляже больше никого не было, вдруг поняла я. Пляжный бутик пустовал. Даже ресторан пустовал. Я заметила новый аквариум. И новых омаров. Но дайв-бот Альберто стоял на месте. Потрепанный старый «Neptuno». Покачивался на волнах. И еще более древняя гребная лодка, когда-то принадлежавшая его бабушке, лежала на песке, подальше от воды.

София повернулась к Арту.

– Прошу прощения.

Арт улыбнулся. Эта улыбка привела меня в замешательство. Я ее не поняла. Мне потребовался час, чтобы пробраться к нему в голову вчера ночью. Но я была абсолютно уверена, что улыбка была искренней. Я вспомнила, как вчера он добровольно покинул казино. Слишком просто. Все это было ловушкой.

– Все кончено, миссис Уинтерс.

Это меня взбесило. Я рванулась вперед, поставила сумку на стол. Открыла ее и показала наличные.

– Все здесь!

– Слишком поздно, – сказала София, прикрыв рукой микрофон. – Сделка уже подписана.

– Нет, – возразил Альберто, подходя ко мне поближе. Еще одно бесполезное «нет» повисло в воздухе. – Мы собрали деньги. Мы собрали деньги, София.

– К сожалению, нет, – ответила София.

– Что?!

– Казино требует средства назад. Считает, что они были выиграны нечестно. Несколько свидетелей сообщили, что видели, как вы пользовались своей колодой за покерным столом.

Я мотнула головой.

– Ложь. Арт им это внушил. Вот что происходит.

София пожала плечами.

– Простите. Но сейчас вы должны уйти.

Альберто продолжал смотреть на нее.

– Вам это неизвестно, но я тоже родился на севере этого острова. Мы из одной деревни, София. Санта-Агнес-де-Корона. Я был уже взрослым, когда вы родились, но жил там. В домике напротив церкви. В том, у которого под окном растет миндаль.

– Я его помню…

Я удивилась, зачем Альберто это делает. Но затем увидела ее воспоминание. Она была ребенком, когда гроб бабушки Альберто несли по улице к церкви.

– Я с этого острова, как и вы, – продолжал он. – И, как и вы, в отличие от этого человека, я хочу для Ибицы лучшего. Я помню, как путешествие с севера на юг занимало полдня, а не полчаса. Мне это нравилось. Приходилось уважать ландшафт. Топографию острова. Уважать холмы. Сосны и землю. Все это. И это помогало нам сохранять целостность. Если вы уничтожите природу вокруг себя, вы очень скоро уничтожите и свою внутреннюю природу тоже.

– Сейчас другие времена, – сказала София мягко, глядя на пляж в сторону полицейского. Того мрачного типа, с которым я говорила, и он шел по песку в мою сторону. Карлос Герреро. С повторяющимся сном, в котором на него ссал лев.

– Обманывать казино противозаконно, – проговорил Арт. – На Ибице к этому относятся весьма серьезно. И вполне резонно.

Я почувствовала себя ужасно – слабой и бесполезной, плавящейся на жаре.

Альберто выглядел скорее расстроенным, чем злым, он стоял на песке и смотрел на море позади Арта.

– Hijo de puta[101].

– Я скажу правду, – сказала я Арту бесстрашно и дерзко, с новой для меня интонацией. – Я сообщу полиции. И скажу всем остальным. Буду повторять снова и снова. Пока мне не поверят. А я могу заставить их поверить.

Арт проигнорировал эти слова и остался сидеть на стуле, глядя на меня.

– Вы выглядите больной, – объявил он. – Выглядите усталой. Не хотите ли присесть?

Он что-то делал. Я понимала, что он что-то делает. Сознавала это всякий раз, когда нам казалось, что мы взяли над ним верх – как и прошлой ночью в казино, – что ему хотелось, чтобы нам казалось, будто мы взяли над ним верх.

– Грейс? – голос Альберто прозвучал в моей голове.

София встала. Я услышала ее голос, когда она подошла ко мне.

– Все хорошо? Не хотите присесть?

– Я…

Все вдруг показалось каким-то тяжелым, будто небо держалось на моих плечах, и я чувствовала его вес, а потом все вокруг принялось вращаться, и я сделала шаг вперед, пытаясь удержаться на ногах, глядя Арту прямо в глаза, принялась спускаться к воде, пока почти не достигла моря. И тут я упала в обморок.

Я оказалась на берегу между лесом из высоких деревьев и кромкой светящегося моря, запертая в другом мире.

– Почему я вернулась?

Я была так слаба, что мне потребовалось время, чтобы заметить красный велосипед, лежащий на песке. А я знала этот велосипед. Даже модель. Это был единственный велосипед в мире, который я знала так хорошо. Старый красный BMX из восьмидесятых годов.

А потом я заметила следы на песке.

Они тянулись от велосипеда в сторону деревьев.

Я проследовала по ним в лес, и каждый шаг давался мне все с большим трудом, но я продолжала идти. Я хотела узнать правду, которую мне обещала Кристина.

Наконец я нашла его. Мальчик сидел на земле, скрестив ноги. Он был в тени. Подойдя поближе, я разглядела, что на нем рубашка с индийским рисунком, которую он сшил на уроке труда, а на лице у него запеклась кровь.

Это был он. Наконец-то мне удалось его увидеть. Его подлинного. Его не было в Саласии. Но он предстал мне в саласийском видении, и, как и все эти видения, оно пыталось показать мне реальность, которую я так долго отрицала.

Наш сын. Наш прекрасный, любимый мальчик.

– Дэниел!

Я подбежала к нему, обняла его.

– Не плачь, мамочка! Пожалуйста, не плачь!

Это был его голос. Тот самый голос. Прямо здесь, будто и не было этих тридцати двух лет.

– Дэниел, прости! Это все из-за меня. Я должна была следить за тобой. Мне не стоило отпускать тебя на велосипеде в дождь.

– Ты не виновата, мам. Никто не виноват. Я просто разозлился, сам не знаю почему…

– Ты хотел поехать по магазинам со мной, а я отказалась. Потому что шел дождь.

Он покачал головой. Решительно.

– Нет. Нет. Не из-за тебя. Я хотел быть один. Я уехал один. Прости, мам, но ты не вписывалась в мой стиль.

– Я… я… – От вины не так-то просто отказаться. Я запиналась какое-то время. – Я все равно не должна была отпускать тебя в такой ливень.

– У тебя не было возможности мне запретить. Я уже катил по Рэгби-роуд, когда ты поняла, что меня нет дома.

Это была правда. Все это было правдой. По какой-то причине я напрочь об этом забыла.

– У тебя впереди была целая жизнь. И все пошло прахом. Я думаю о тебе каждый день, Дэниел.

– Не стоит. Тебе не в чем себя винить. Ты виновата не больше, чем остальные.

– Я так по тебе скучаю.

Он сморщил нос.

– Ты скучаешь по мне, но не видишь меня. Ты видишь лишь свою вину. Ты видишь разные версии меня взрослого, которых, скорее всего, никогда бы не существовало.

Мне нечего было ответить, ведь это была правда. Разумеется. Здесь существовала только истина.

– Ты нужна людям, мама. Ты можешь снова стать счастливой. Не нужно позволять кому-то превращать все в труху. Ты была такой счастливой когда-то давно. И можешь стать такой же снова.

Когда-то давно.

– Она глубоко во мне сидит. Эта вина. Я же твоя мать. Я должна была защитить тебя.

– Я не хочу быть твоей виной. Я хочу быть твоим сыном. Прошу… пора…

– Да, – сказала я. – И правда.

И тут кровь начала исчезать.

Его большие глаза и улыбающееся лицо, такое переменчивое с настроением, оно проваливалось, как разбитое ложкой яйцо, всякий раз, как он начинал плакать. Он выглядел таким же счастливым и здоровым, как на последней школьной фотографии.

– Теперь ты будешь помнить меня таким. Не как какое-то мгновение, а как человека. Ты будешь знать, что я не твоя вина. А теперь, прошу, иди. Теперь ты чиста. Ты сможешь подать сигнал, который услышат. Сможешь спасти себя и остальных. Ты нужна им.

И он убежал дальше в лес, а я постояла там еще чуть-чуть, пока в воздухе кружилась и танцевала синяя птичка.

Я открыла глаза. Волны касались моих волос.

Я увидела Софию, стоявшую у Арта на пути. Она говорила с ним.

Арт выглядел расстроенным. Да, именно так. Расстроенным. Не разгневанным, не холодным, не злым.

– Я…

Он не закончил фразу. Несказанное навечно осталось загадкой. Но времени раздумывать не оставалось, потому что он принялся сверлить взглядом Софию. Он собирался причинить ей вред. Он знал, что без ее вмешательства я бы уже была мертва.

Она отвечала уверенно.

– Все это было ошибкой. Я ошибалась. Этому острову вы не нужны. – Я увидела ее ребенком, помогавшим больному артритом дедушке встать с кресла.

Арт собирался причинить ей вред. Я не могла этого допустить.

Альберто стоял рядом со мной.

– Грейс, ты теперь сильнее. Оно пришло к тебе. Пока ты лежала тут. Теперь можно подать сигнал. Ты справишься. Ты только должна понять, как ты связана со всей природой. Со всеми. Ты сможешь, Грейс.

Я вспомнила абзац, написанный им в «La vida imposible».

«Рыбака звали Хуан Бонанова… Он говорил журналисту, что чувствует связь со всеми живыми существами Ибицы и ему удалось послать им сигнал. Другие подтвердили его слова, сообщив, что видели, как однажды ночью звери вели себя странно. Существа всех видов действовали заодно…»

– Смотри, Грейс… Взгляни на море… оно тебя исцелило!

И я взглянула на море. По правде, все теперь смотрели на море. Потому что даже случайно бросив на него взгляд, нельзя было его отвести.

Оно светилось невозможной синевой. Ярче и шире, чем раньше. На всем расстоянии до Эс-Ведры. И, как и в первый раз, когда я увидела свет La Presencia, это было как смотреть на какое-то чувство. Но на этот раз оно было сильнее, чем когда бы то ни было. Это была надежда, столь сильная, что превращалась в уверенность.

– Я уже видел это раньше, – проговорил Арт потрясенно. Он вспоминал день, когда La Presencia спасло его и вынесло на этот самый пляж. На мгновение ему вновь стало одиннадцать лет.

Я поднялась на ноги и осознала, что все изменилось. Я думала о Хуане Бонанове. Рыбаке, спасенном La Presencia. О том, про которого читала не только в книге Альберто, но и слышала в послании Кристины. Которого она описала как «чистую душу, свободную от вины и греха». Который послал сигнал всем зверям на острове, чтобы те дали отпор фашистам.

Перестав замыкаться на чувствах вины, горя, боли, я осознала, что теперь я – везде. Я стала «мы». Суммой бесконечностей. Я была в мыслях каждого. В каждой песчинке. В каждой капле воды. Одинокая крепость «Я» перестала существовать. Я все еще оставалась собой, но теперь я была и всеми остальными. Так же, как единица остается собой в каждом другом числе. Я распространилась широко-широко. Не было границ между мной и другими: людьми и животными, животными и растениями. Все оказалось связано одной нитью в ткани жизни. Я обладала бесконечной силой в то мгновение. Силой, данной мне океаном и La Presencia. Я присутствовала тут не для того, чтобы спасти планету. Я сама была планетой. Так же, как все мы – планета. Разница только в том, что мне было дозволено по-настоящему ощутить это. Будто я получила телефонную связь со всеми существами на Земле.

И я звала на помощь. Я и в самом деле посылала сигнал.

– Какого черта?! – удивился Арт вслух.

И теперь, разумеется, он имел в виду не свечение La Presencia. Он говорил о чем-то, что казалось таким странным и нелепым одновременно, как и все чудеса. Он говорил о небе, полном птиц.

Мне не требовалось проследить за его взглядом, как остальным. Я знала, что бакланы слетаются к нему, отвечая на мое молчаливое упование, и их блестящие черные крылья бьются отчаянно, их длинные шеи изогнуты под одним углом.

– Бакланы, – выдохнул Арт, вспомнив свой разговор с Софией о том, что они гнездятся на Эс-Ведре.

Но не только они были в небе.

Чайки тоже. Две пустельги, одинокий сокол, а еще – поразительно – стая розовых фламинго, которые совсем недавно мигрировали на соляные озера возле Сес-Салинес на все лето. Их крылья были еще больше, чем у бакланов, птицы били ими в воздухе, изогнув, как наконечники стрел.

Я вспомнила, как таксист рассказывал мне про фламинго в первый мой день на острове: «Обязательно постарайтесь увидеть».

– Я вижу их, Пау, – прошептала я. – Я их вижу.

Арт попятился. Споткнулся о камень и приземлился на задницу из-за того, что безотрывно смотрел на небо.

А тут, на пляже, были и другие существа. Включая козла. Он пришел со стороны парковки, из тени возле «Атлантис Скуба», где стояла его пустая миска. Это был Нострадамус, он ковылял на своих копытцах по песку, сосредоточенно и даже с какой-то надеждой источая привычную мизантропию. В самом деле, каждое животное в радиусе мили направлялось сюда, как белые клетки крови устремляются к очагу инфекции, – все они двигались к отельеру, который в данный момент с трудом пытался встать на ноги.

Лобстеры разбили новый аквариум в ресторане и рассеялись по пляжу.

Дельфин-афалина выпрыгнул из воды и снова нырнул в море, быстро приближаясь к нам.

Кролики прыгали по песку в том же направлении, что и гекконы, ящерицы, змеи.

Мотыльки и бабочки, трепеща крыльями, летели к воде, и воздух между ними был заполнен комарами и тучей цикад. Все живые существа устремились к Арту, как железная стружка к магниту.

София пыталась обратиться к толпе, просила всех покинуть пляж из соображений безопасности, но ее никто не слушал. Ну разве что полицейский, которого страх перед дикими зверями вынудил убежать в сторону парковки.

Альберто бросил на меня понимающий взгляд.

– У вас получилось, Грейс! Вы послали сигнал.

Я обернулась и увидела, что Арт бросился бежать по песку, но первый баклан уже настиг его и принялся клевать, намереваясь загнать его как можно дальше в море. Арт удержался на ногах, отмахнулся от птицы и свернул ей шею силой мысли. Мертвая, она тяжело рухнула на песок. Затем он пнул кролика и растоптал несколько насекомых.

– Сдохни, – проговорил он, пытаясь успокоить себя словом, одновременно используя его как приказ. – Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни, сдохни…

Это весьма расходилось с его речью об экологически ответственном туризме, которую он намеревался произнести перед журналистами и видеоблогерами, а те все еще изумленно молчали, пока животные шли, бежали, ползли и летели к нему.

Но для Арта все уже закончилось. Ящеричная змея, похожая на того змея, которого Альберто отдал охраннику из «Амнезии», вцепилась ему в лодыжку. Свет, который La Presencia дало ему, Присутствие теперь забирало обратно. Он сочился из змеиного укуса, растворяясь в воде.

– Нет! – прокричал Арт громким, но надломленным голосом. – Вернись! Вернись! Вернись!

Он вошел в море прямо в своем льняном костюме. Собрал воду в ладони и принялся пить, будто мог этим вернуть в себя свет La Presencia.

Весь пляж теперь полнился зверями, действовавшими как единая армия. Странная, разномастная армия, состоящая из самых разных живых существ.

Но в итоге не сухопутные звери навлекли беду на Арта. Его доконала медуза – сифонофора португальский кораблик, – которой не видали в водах Ибицы более семи лет: ее длинные щупальца с нематоцистами содержали необычайное количество яда, они обвились вокруг Арта и острекали его голень и бедро.

– Я был лучше! – провыл Арт, его разум наполнился далекими и, возможно, даже скорбными воспоминаниями о том, как он мучил мокрицу, пока боль не стала столь сильной, что он упал в воду.

«Я был лучше». Какое противоречивое утверждение. Оно могло значить многое – и его эмоциональное состояние, пропитанное страхом, яростью и каплей сожаления, определенно не помогало понять его смысл. Арт произнес еще что-то нечленораздельное, а потом его тело погрузилось в шок, и он упал лицом в воду.

Тело вынесли на берег люди. Мы с Альберто помогали. Я не хотела, чтобы Арт умирал. Клянусь тебе. Хотя он коварно пытался убить Марту и других, кто вставал на его пути, если бы он остался в живых, он бы не захотел убивать дальше. Альберто даже пытался сделать ему искусственное дыхание. Но оказалось, что у природы свои планы. И за минуту его жизненно важные органы перестали функционировать. Я пыталась прочесть его мысли в последние мгновения, но у меня не получилось. Это все равно что пытаться прочесть слова, недавно написанные чернилами, которые размывает дождь.

И все существа – за исключением людей, которые стояли в молчаливом испуге, – вернулись к своему привычному безразличному отношению к человечеству. Свет La Presencia, который озарил все море от пляжа до Эс-Ведры, погас, осталось лишь легкое свечение в том месте, где я впервые его увидела. А потом он и вовсе исчез, стал сферой-облаком, парящим над водорослями, ждал своего часа для необходимого вмешательства, и поверхность моря выглядела так, словно ничего и не случилось. Тихие волны с обычными отблесками солнца.

Птицы тоже вскоре рассеялись в небе, цикады исчезли, змеи уползли по песку прочь. Мертвый баклан остался лежать, его чернильно-черные перья печально темнели на золотом песке, шея неестественно изогнута, голова указывала в сторону моря и Эс-Ведры, в сторону La Presencia.

Только козел Нострадамус, казалось, проявлял к оставшимся какой-то интерес.

Он постоял там несколько мгновений, посмотрел на мертвого человека с чувством, в котором я распознала любопытство и облегчение. Но потом к нему вернулась привычная мизантропия, и он пошел прочь от суеты и людей искать себе тихое местечко.

Разумеется, ты знаешь, что я не умерла. Это был изначальный спойлер. Иначе как бы я могла все это написать?

Мне, кстати, нравится слово «спойлер», а тебе? Идея, что если бы мы знали, что будет, то лишились бы всего удовольствия.

Так странно, что мы не хотим спойлеров в наших историях, но ищем их в жизни. Мы хотим знать, что найдем любовь, что будем здоровы, блестяще закончим учебу, найдем хорошую работу, получим достойную пенсию. Мы жаждем решений. Мы хотим, чтобы все было предначертано. Хотим знать, что все закончится хорошо. То есть хотим спойлеров и как можно меньше тайн. Но в чем же тогда радость? И учти, что это говорит человек с даром предвидения: не бывает настоящих спойлеров. Всегда существует эффект наблюдателя. Всегда есть неизвестная переменная, и зачастую в ее качестве выступаем мы сами. Прими тайну, вот мой совет.

Прими невероятность всего этого.

Наслаждайся незнанием.

Не торопи свадьбу, смерть, не торопись говорить «аминь».

Но да, разумеется, эту рукопись писал не призрак. Я все еще тут, вполне жива. По правде, я жива как никогда прежде.

Итак, Эс-Ведра осталась такой, какой ее задумала природа. Коз больше не отстреливали. Известняк не взрывали. Ни одна экосистема не была нарушена. И над полем водорослей Posidonia не проложили маршрут водных такси.

София Торрес вернулась в местный парламент в Пальме, объявив перед этим, что сделка с «Восьмым чудом» отменяется по причине смерти Арта Батлера, и, что примечательно, поддержала законопроект от двух партий о запрете строительства гостиниц в зонах «экологического или культурного значения». Закон был принят.

Казино решило отказаться от всех обвинений против нас, поскольку свидетели теперь говорили, что не видели, чтобы мы жульничали, и вообще не понимали, почему раньше так утверждали. Судебные издержки оказались значительно меньше, чем ожидалось, и мы пожертвовали больше половины оставшихся денег в Фонд защиты природы Ибицы, хотя я и оставила немного себе на покупки.

Любопытно, но из всех журналистов, посетивших пресс-конференцию, лишь один написал в точности, как все было, но и его вскоре уволили и рекомендовали обратиться за психиатрической помощью по причине «бреда». Паре журналистов удалось, несмотря на шок, записать все на телефон: как небо и пляж полнились животными и насекомыми. Но в интернете потом сказали, что съемка эта – пример того, сколь изощренную картинку может теперь создавать искусственный интеллект.

Официальная версия истории такова: знаменитый отельер Арт Батлер под влиянием нервного срыва вошел в море, где его острекала медуза. La Presencia и свечение моря нигде не упоминались. Альберто сказал, что так обычно и относятся к встречам с инопланетянами: «Берут буханку правды и отщипывают от нее кроху».

Как бы то ни было, мне надо рассказать тебе еще кое-что о том дне на пляже.

Марта приехала, когда труп Арта уже увезли. Ее новообретенные таланты, столь же сильные, на мой взгляд, как и мои, показали ей, что тут происходит, так что она направилась на пляж Кала-д'Ор, как только смогла.

– Он умер, верно? – спросила она, найдя нас.

Пляж снова выглядел как обычно, остались только несколько ящериц да пара оглушенных журналистов.

– Да, – ответила я. – Да. Похоже на то. Но я… не хотела его смерти.

Альберто покачал головой.

– Нет. Нет, ты не хотела. И ты его не убивала. Это сделал португальский кораблик. Или La Presencia. И да, La Presencia в тебе, и во мне, и в Марте, но Присутствие действовало через тебя, чтобы спасти остров. Ты помогла спасти Эс-Ведру, ты спасла будущее Ибицы. Он был убийцей, Грейс. Останься он жить, он бы, возможно, убил нас. – Альберто обнял Марту. – Ты произнесла замечательную речь, – добавил он ей.

– Спасибо, папа.

Альберто улыбнулся своей широкой, роскошной улыбкой.

– Ну и семейка, а?

Я тоже улыбнулась, глядя, как свет исчезает в океане.

– Да, вы такие.

Альберто покачал головой.

– Грейс, для телепата ты довольно недогадлива. Я имел в виду нас. Мы все теперь – семья. Я, ты, Марта, океан. Даже Нострадамус. – Он посмотрел в сторону пыльной красной тропы, где козел ждал овса. – Мы команда.

И впервые за долгое время я почувствовала – очень ясно и вдохновенно, – что все происходит так, как и должно быть. Но это было недолго. Потому что в этот момент настроение у Альберто переменилось. Он обернулся к Марте с хмурой улыбкой, зачерпнул в горсть песок и посмотрел, как он утекает сквозь пальцы.

– Папа, в чем дело? – спросила Марта. Но она увидела все, прежде чем он успел ей сказать. Так же, как я увидела все тогда. Дар La Presencia был одновременно проклятием. Ее первой реакцией стала боль. И гнев.

– Папа, ты мне не говорил! Как ты мог мне не сказать? Ты не можешь умереть. Не можешь…

Я понимала ее возмущение. Люди, которых мы сильно любим, кажутся нам вечными. И новость, что их больше не будет рядом, равна новости, что воздух или океан исчезнут. Будто сама вселенная рушится.

Альберто скривился, словно вынимал осколок стекла из раны.

– Lo siento mucho, cielo[102]. Я не хотел, чтобы ты смотрела на меня с жалостью. Пока я здесь, я хочу быть живым рядом с тобой. Но ты имеешь право знать.

– Я люблю тебя, папа.

– Что бы ни ждало меня, это случится. Но пока будем жить.

И Марта всхлипнула и заплакала. Он тоже заплакал. А я ушла, села на камень и стала смотреть в море, и почему-то вспомнила Дэниела совсем крохой, на прогулке в лесу много лет назад, как он сдувал семена одуванчика и смеялся в лучах солнца.

Мы вышли на «Neptuno» в море. Ранним утром. Ибица вдалеке казалась бело-зеленым сном. Альберто был в полном снаряжении для подводного плавания, разве что маску еще не надел и не сунул регулятор в рот, потому что смотрел в камеру телефона Марты, пока она его снимала. Ему еще оставалось несколько дней жизни, но, похоже, это был последний раз, когда у него хватит сил нырнуть. В общем, это был его последний шанс.

– Снимаешь?

Она кивнула. Марта сидела на ящике со льдом, направив на него камеру.

– Пора?

– Да.

Он постарался вымучить улыбку. Он записывал послание на испанском, потом на английском, чтобы его поняли как можно больше людей.

– Меня зовут Альберто Рибас, – начал он.

Сидя рядом на палубе, я ощутила его печаль. Но она сквозила не в голосе. Голос звучал вполне официально, Альберто словно читал лекцию. В нем чувствовалась слабость, усталость. Которую не вполне можно приписать болезни.

– Я морской биолог и автор книги «La vida imposible». Я глубоко убежден, что разумные формы жизни существуют во вселенной. Я также утверждаю, что непосредственные доказательства встреч с ней на острове Ибица не замечают. Я глубоко в этом уверен, и эта уверенность стоиламне работы и научной репутации. – Он сделал паузу. Вздохнул. Теперь его голос слегка надломился. – Теперь я умираю. Но прямо подо мной, в Средиземном море живет инопланетная сущность, которая прибыла в океан в девятнадцатом веке. Мы зовем ее La Presencia. – Он подождал немного, пока над нами пролетал самолет. – La Presencia – это добрая, защищающая жизнь сила, посланная с планеты, которую мы назвали Саласия в честь римской богини моря. Она прилетела в море, потому что именно здесь сосредоточена почти вся жизнь. Девяносто девять процентов заселенной площади находится в океане. Поэтому мы должны заботиться о нем. Поэтому La Presencia здесь. Чтобы помочь нам защитить жизнь. Так же как водоросли внизу, она защищает жизнь. Любую жизнь. Хотя люди склонны воображать инопланетную жизнь как хищную угрозу, это больше соответствует нашей хищной природе, чем реальности той жизни, с которой мы повстречались.

Он замолчал и посмотрел на океан в сторону Ибицы – золотого песка Кала-д'Ора и поросших деревьями холмов.

– Я записываю это послание, потому что хочу, чтобы мое исчезновение не стало загадкой. Я верю, что фотонные силы La Presencia находятся здесь не только для защиты нашего мира – они представляют собой портал. Пройти сквозь него в Саласию – мой единственный шанс остаться в живых в какой-то форме, и я решил…

Он снова замолчал. На этот раз надолго.

– Папа? – Марта смотрела на него в телефон.

Она уже почувствовала. И я тоже. Перемену в нем.

– Вообще-то, нет, – сказал он, покачав головой, споря с самим собой. – Нет. Нет. Я не буду это говорить. Не буду этого делать. Это чушь.

– Папа? Что происходит?

Он сделал вдох. Закрыл глаза, чтобы насладиться воздухом. А потом, когда открыл их, стал смотреть на головокружительно огромную скалу позади нас. Его больше не интересовала камера.

– Взгляни на это. Взгляни на Эс-Ведру. Она именно там, где и должна быть. Мы это сделали. Мы ее сохранили. Такой она и должна остаться. Взгляни на ее очертания. Ее профиль. Он совершенен. Не слишком велик, не слишком мал. Такой и была моя жизнь. Совершенной. И ты помогла ей стать такой, Марта. И твоя мать. И ты тоже, Грейс. Ты тоже стала ее частью. У меня нет желания получить сверх того, что мне было дано, ведь мне дали так много! Моя жизнь была странной, но я доволен ею. Она такая, как надо. Я знаю, что Саласия прекрасна. Но я не саласиец. Мое место здесь. На Земле. И мне повезло пожить на этой прекрасной планете. Я человек. Я не хочу стать змеиным яйцом в оливковом дереве, которое оказывается в иной экосистеме, не предназначенной для него.

Марта не знала, что и сказать.

– Но, может, если ты отправишься в Саласию, у меня появится шанс увидеть тебя снова, – сказала я. – Когда придет время. Ты сможешь оставить нам эту возможность. Где есть жизнь, есть и возможность.

Он рассмеялся мне в ответ.

– Ну и кто теперь говорит слоганами с магнитиков на холодильнике, Грейс?

– Ну, я примирилась с этими магнитиками. Как ты гордишься своей сентиментальностью, так и я счастлива быть сентиментальной. – А потом я вспомнила, что должна сказать ему кое-что. – Кристина говорит, о ней хорошо заботятся. Говорит, она здорова настолько, насколько это возможно. С тобой может быть то же самое.

Он улыбнулся мне, будто я что-то не понимаю.

– Наше место здесь. Не где-то в иной галактике. Кристина правильно сделала, что отправилась в Саласию. Она понятия не имела, кто или что ее преследует. Ее жизнь здесь могла прерваться преждевременно. Она была здорова. Но со мной все иначе. Мне не нужно бежать. Все окончено. Я танцевал, нырял, любил больше, чем многие. Я был честен с собой. Следующие несколько недель будут трудными. Но мне нужно остаться здесь. Я должен остаться с вами обеими. И наслаждаться тем, что мне осталось. Я предпочту один день на Земле целой жизни где-то еще. Это и есть мой рай.

В его словах звучало окончательное решение. Твердость. С этим было не поспорить. Он был как известняковая скала, поднявшаяся из океана.

Альберто сел. Устало. Взглянул на ящик со льдом, где сидела Марта.

– Ладно. Por favor, cielo. Я очень хочу лимонада.

Десять дней спустя мы собрались в больнице. Марта держала его за руку, пока он умирал. Ему было больно в последний день, но в самом конце он улыбнулся своей знакомой щербатой улыбкой. Искренне. Он улыбался всем телом, и благодарность, которую он чувствовал, наполнила палату.

Они признались друг другу в любви.

Он также попросил меня навещать Марту, если я останусь на Ибице. Я пообещала ему это.

– Vive por mí, – сказал он дочери. Затем посмотрел на меня и повторил это. Это было его последнее желание. «Живите ради меня».

Марта заплакала. Ее подруга, Лина, вернулась на Ибицу, и они обнимались несколько минут, пока Марта всхлипывала на ее плече. А потом меня позвали тоже обняться, и я присоединилась к ним, ощутив острую боль Марты, столь сильную, что ее тело дрожало. Она чувствовала ее всю. Не хотела уклоняться от нее. Она выла, как волк на луну, в этой стерильной палате – как ни странно, копируя отцовский вой в первый день моей встречи с ним. Нежные звери. И про себя я повторила обещание, данное только что Альберто. «Я буду рядом с тобой, Марта. Я сделаю все, что в моих силах». И мы остались там, дав ей поплакать. Ведь порой это все, что надо сделать.

Мы развеяли прах в море после заката. Вода недолго светилась. Мягкий луч света поднялся с глубины. Я позволила себе мысль, что La Presencia, возможно, все равно заберет его в Саласию. Хочет он того или нет. Пересоберет его атомы, пошлет их по кротовой норе. А может, Присутствие просто прощалось, как и мы.

Мы остались на дайв-боте еще немного. Марта взяла с собой колонку, составив перед этим плейлист любимых песен Альберто. Там была «Песнь об искуплении» Боба Марли, невероятно прекрасная старая каталанская песня «Одной песней» Марии дель Мар Бонет, «Вот моя жизнь» группы «Ток-ток», «Последний день лета» группы «Кьюр», «Оползень» группы «Флитвуд Мак», «Прощай, вчера» Хосе Падилья, «Ломовая лошадь» группы «Роллинг стоунз» и танцевальная композиция «Земля Обетованная»[103], под которую Марта с Линой плясали на боте.

Вместе они подняли меня на ноги.

– Давай, Грейс, – сказала Марта, и ее разум был целой вселенной чувств. – Потанцуем!

И мы танцевали. Море было достаточно тихим, так что я удерживала равновесие. А когда песня закончилась, Марта повернулась ко мне и сказала:

– Я не хочу его забывать.

– И не забудешь, – ответила я. – Я тоскую по сыну и мужу каждый день, но теперь вижу их яснее, чем когда бы то ни было. Я помню хорошие времена и счастлива, что пережила их.

– Я люблю тебя, Грейс. Спасибо.

Мы обнялись, и я увидела ее детское воспоминание: отец везет их с мамой на лодке на Форментеру и поет.

– Ты должна побывать там, – сказала она, заметив, что я вижу ее мысли. – На Форментере. Тебе там понравится.

Мы с Мартой договорились по очереди кормить Нострадамуса. Каждое второе утро я сажусь в «Фиат-Панду», приезжаю и сыплю овес в его миску, и он благодарен, как только может быть благодарен козел. То есть не очень, но все же.

Как-то утром по дороге к нему я заметила кое-что, выйдя за порог. Не только то, что цветок, Nolletia chrysocomoides, разросся и раскрыл потрясающе желтые лепестки в форме сердца. Но еще и рядом, на террасе, новый росток пробился сквозь трещины между плитками. И еще один неподалеку. И еще, и еще. Всего девять!

Был вторник.

Каждый вторник, кстати, я еду морем от причала Старого города к Форментере и провожу там день, как и советовала Марта. Просто чтобы развеяться. Путешествие занимает меньше получаса, так что у меня остается много времени после кормления козла. И ничего не происходит на Форментере. В этом весь смысл. Ну, я имею в виду, что не происходит ничего неприятного. Разумеется, там есть много всего такого, что можно найти повсюду. Воздух. Одинокие кафе. Заросли можжевельника. Пшеничные поля. Песчаные дюны. Соленые озера. Овцы. Лагуны. И я.

Альберто хотел, чтобы все мы жили. И я рада сообщить, к худу или к добру, что чувствую себя живой. Здесь, как счастливый гость на этом поразительном и разнообразном островке. Мое присутствие здесь, когда столь многие люди, которых я люблю, отсутствуют, включая Альберто (даже запах «Гавайского тропика» напоминает мне о нем), вызывает светлую грусть. Но именно так мы побеждаем смерть. Мы побеждаем смерть своей жизнью, пока мы здесь. Смерть может быть бесконечной, но, насколько мы знаем, сама бесконечность – относительное понятие. Мы можем создавать еще большую бесконечность с помощью жизни. С помощью чувства. Я испытываю это чувство каждый день. Я чувствую глубоко и сильно, и это чувство – благодарность. Я благодарна Ибице, Испании, миру, людям, природе, жизни, скрытым силам вселенной – и это побуждает меня вносить свой вклад в защиту и сохранение всех живых существ.

Ты сказал в своем письме, что ты во тьме и тебе нужен свет. Что ж, не торопи его. Он придет. Порой свет есть, только мы его не видим. Люди проплывают над La Presencia и его фотонными силами каждый день, не подозревая об этом. То, что кажется невозможным теперь, не обязательно останется таковым. Но не думай, что плохие периоды жизни не связаны с хорошими. Благодаря тьме мы видим свет. Нам нужен контраст. Мы ведь не видим звезды днем, верно?

Кстати, о звездах. Сегодня у меня приключилась любопытная беседа с Мартой.

Она пришла ко мне помочь по саду. У меня есть небольшой участок земли, и он начинает выглядеть очень мило. Считавшиеся вымершими цветы были лишь началом. Марта хотела помочь мне. Сказала, что нет ничего более исцеляющего, чем садоводство, и, по-моему, она права. Есть что-то особенное в том, как мы погружаем руки в землю, пытаемся помочь жизни, которая помогает нам ощутить нашу связь со всем вокруг. Марта привезла с собой несколько растений. Кустик гибискуса с темно-розовыми цветами она купила в садовом центре, вместе с лавандой и травами в горшках: петрушка, мята, базилик, розмарин. Все растет чудесно благодаря небольшой помощи agua de La Presencia из банки из-под оливок.

Пахнут они божественно.

В общем, речь зашла о математике. Мы начали с разговора о последовательности Фибоначчи, чью спираль можно разглядеть в листьях и лепестках растений и цветов. Марта сказала, что, как и я, она всегда находила утешение в математике: именно математика способствовала ее карьере в астрофизике, – но лишь недавно Марта поняла, почему этот предмет был для нее столь целителен. Все потому, что в математике видишь баланс и симметрию практически во всем, даже когда это ощущается как хаос или боль.

– Древние греки боготворили математику, потому что видели в ней идеал, – примерно так говорила Марта. – И она всегда была связана с религией, потому что казалась чище обычной жизни. Поэтому Пифагор был духовным лидером. Но я думаю, что La Presencia, Присутствие, дало нам понимание, что математическая чистота есть везде. Мы находимся внутри нее. Ничто не случайно. Ни жизнь, ни смерть. Даже сама случайность. Даже мы двое, копающиеся в саду. Все связано. Все является частью целого. Это прекрасная ткань реальности. Небеса не где-то за горизонтом. Как и все, кого мы потеряли. Мы связаны с ними. Эти нити в нас самих. Понимаешь меня?

– Да, – ответила я. – Понимаю.

И я говорила искренне, ведь стоит заметить, что она могла прочесть мои мысли так же легко, как я – ее.

В общем, уже когда она уехала, я взглянула на свой скромный, но милый садик и почувствовала, что, несмотря на все странные события в последнее время, он отражает подлинную перемену, случившуюся во мне. Я снова занималась садом.

И не только садом. Но и домом. Я обживала его. Я вернулась на рынок хиппи в Лас-Далиас, купила там картину с Эс-Ведрой у Сабины. Еще я купила натюрморт. Теперь у меня в спальне висит картина с огромным апельсином. Я купила еще уйму мелочей, например яркую одежду, – на выигрыш после второго визита в казино.

Я не хочу лишать дом памяти о Кристине, я решила беречь ее.

Съездила в химчистку в Старый город, почистила там пестрое покрывало и ковер. Они оказались яркими и красивыми, а еще я смахнула пыль с большого вентилятора в гостиной, вымыла плиточный пол. Старое пианино у окна все еще занимает полкомнаты, но я не хочу его убирать, так что придумала кое-что получше. Я начала играть на нем.

Да, теперь я умею играть на пианино. Я легко учусь. И больше всего мне нравится играть «Дрозда». Правда, я все еще не могу петь. La Presencia сильно, но не настолько.

Я хочу сказать тебе кое-что еще. Когда-то я считала татуировки безвкусицей. Но теперь я изменила свое отношение к ним. Недавно я зашла в тату-салон на Плайя-д'эн-Босса. Взяла с собой картинку Дэниела – синюю птицу, которую он подарил мне на День матери, и попросила повторить ее на запястье. Так что теперь всякий раз, как я вижу красный велосипед, я опускаю взгляд на свое запястье и вспоминаю хорошее.

Она очень милая. Летает со мной повсюду.

Вчера шел дождь.

Я была в Санта-Гертрудис. Ездила за едой. Вышла на улицу, а там дождь. Он падал крупными каплями и утешал меня. Моя машина была припаркована чуть дальше у дороги, так что я прошла мимо выцветающего плаката Лике в «Амнезии», мимо виллы с розово-пурпурной бугенвиллеей, с бассейном, который было видно сквозь решетку ворот. Я остановилась и принялась наблюдать, как капли падают и танцуют в воде. Словно перкуссия. Меня заворожило это на мгновение. Я подняла голову к небу и приоткрыла рот, насладилась минеральным вкусом дождя. Я стараюсь так делать теперь. Позволяю мгновениям брать надо мной верх, каким бы безумным это ни казалось прохожим.

Видишь ли, незадолго до того, как Альберто умер, мы сидели с ним на пляже. Ели вместе арбуз. Он выглядел постаревшим и ослабшим, его мучила боль. Но все же он казался спокойным и мудрым, красивым в тающем свете, больше философом, чем пиратом, – и мы сидели и наблюдали самый великолепный и сложный закат.

Я сказала ему, что чувствую ответственность. Что я должна отправиться в джунгли Амазонки, или в Антарктику, или в экваториальную Африку, или куда-то еще, где я могла бы использовать данные мне таланты, хотя и знаю, что они будут сильнее здесь, рядом с La Presencia.

– Оно хочет, чтобы ты осталась, – сказал он.

– Знаю. Наверно, я останусь.

Он смолк. Мы сидели в молчании, он смотрел на небо над морем и на Эс-Ведру.

– Похоже на чудо, – сказал он спустя время. – Каждый день на Ибице такие закаты, а я принимал их как должное. Понимаешь?

Я понимала.

– Галилео называл математику языком, на котором написана книга природы. И мы находимся внутри этой книги. Мы – слова на этом языке. Поэтому так трудно читать, понимать, ценить то, внутри чего мы находимся, что нам привычно. Как говорит Марта, последовательности повсюду.

– Последовательности, да. Ты говоришь, как Марта. Видимо, это тоже последовательность.

Я задумалась. Повторение математических законов в естественном мире. Спирали Фибоначчи в водоворотах, сосновых шишках, движении воды, которое создают горбатые киты в Антарктике, когда охотятся. Наши кровеносные сосуды похожи на разветвленные молнии и ветвящиеся деревья. В ткань космоса вплетены фракталы, а значит, и в нас тоже. Мы не одиноки во вселенной и не одиноки на Земле. Мы связаны друг с другом, и не только с приматами, но со всем. С козлом, с омаром, с семенами одуванчика. Ты сказал, что тебе кажется, будто ты внутри последовательности. Закономерности. И так и есть. Но она широка и великолепна, эта последовательность. Она связывает тебя с каждым живым существом во вселенной. И однажды она поразит тебя своим масштабом.

Свет еще оставался в небе – тонкой полоской, пока мы сидели на пляже. Странный, темно-красный, как кровь в темноте.

– Небо кажется таким спокойным, – проговорила я. – Хотя скоро уже ночь.

Альберто поцокал языком.

– Не думай про ночь, Грейс. Еще рано.

И я взглянула на красное небо. Его чудо я прочувствовала со всей глубиной. Его будто бы было опасно вдыхать, ведь я могла раствориться во вселенной.

– Да, – согласилась я. – Чудесно.

Я хочу, чтобы ты понимал эти мгновения. Они повсюду вокруг нас на этой одновременно знакомой и чужой для нас планете. В каждой капле дождя и частице света. Жизнь поет и сверкает. Даже когда мы глухи к ней, когда мы прячемся от нее, когда она слишком громкая и ее слишком больно переживать, когда мы не способны ее чувствовать – она здесь, ждет, чтобы ее охраняли и защищали, готовая дать нам как минимум еще одну вспышку прекрасного до того, как наступит ночь.

Дорогой Морис,

Я знаю, что кликнула «отправить» всего десять минут назад, и знаю, что ты еще не прочел рукопись, но я хотела сказать тебе еще кое-что о ней.

Я описываю многие вещи, про которые нас учили, что они фантастичны и даже невозможны. Паранормальные способности. Силы, защищающие нас со дна океана. Я действительно пережила все это, но ничто из этого не изумляет до такой нелепости, как все то, что уже существует здесь.

Вкус свежевыжатого апельсинового сока. Инжир. Цветок. Музыка. Луч света на полу. Кошки, собаки, козы, ящерицы, дельфины. Лицо Харрисона Форда. Представь, что ты с другой планеты, на которой всего этого нет. Представь, каким чудесным все это тогда бы тебе казалось. Каким свежим выглядело бы все. И картину с закатом мы бы никогда не назвали банальной. И простая прогулка по саду представлялась бы мечтой. А легкий ветерок в жаркий день – выигрышем в лотерею. Каждая птичья трель стала бы для нас симфонией.

Мы должны стать инопланетянами для самих себя, Морис, потому что для остальной вселенной мы и есть инопланетяне.

А еще – как я уже сказала, – если хочешь приехать, прошу, только скажи. Я буду рада тебя видеть. Я желаю тебе добра. Желаю тебе всего. Я чувствую, что твоя жизнь наладится.

Твой друг и учительница,

Грейс Уинтерс

PS: В Линкольне у меня остался коттедж, который мне больше не нужен. Я уверена, ты сможешь его хорошо продать. Ты не упоминал про финансовые трудности, только написал «происходили и другие неприятные события», но я знаю о твоих проблемах так же, как знаю уйму вещей, о которых мне никто не говорит. Я надеюсь, это поможет тебе разрешить их. В доме хранится слишком много воспоминаний, я бы хотела передать его тебе. Видишь ли, мне когда-то оставили дом в Испании, и этот дар изменил всю мою жизнь. Я хочу предложить тебе похожий. В конце концов, зная, на что я способна в казино, я могу больше не беспокоиться о деньгах.

Дорогая Грейс,

Я знаю, что говорил вам уже не раз, но все же не могу до конца выразить вам свою глубокую благодарность за коттедж. Я думал, вы захотите знать, что продажа дома состоялась вчера. Это настоящий подарок, меняющий всю мою жизнь, а еще я смогу помочь сестре.

Но также я хотел поблагодарить вас за ваш рассказ. Мне не стоило верить всему в этой истории, но все же я поверил. Вы помогли мне нарушить последовательность. Или, по крайней мере, перейти в новую, получше. Так что я приеду на Ибицу. Я надеюсь на приключение, так что поеду поездом до Дении, а затем сяду на паром. Я слышал, что туда лучше прибывать морем. Я буду там во вторую неделю сентября. Уже предвкушаю поездку. Можно даже сказать, у меня хорошее предчувствие. Прошлой ночью мне снилось море. От него исходил свет. Может, оно зовет меня так же, как и вас.

Увидимся вскоре, надеюсь.

С бесконечной благодарностью,

Морис.

Целую.

Все книги рождаются коллективными усилиями. И эта особенно. Я должен поблагодарить многих людей.

Во-первых, моего блестящего редактора Фрэнсиса Бикмора, который работал со мной над каждой книгой, начиная с «Этих странных Рэдли», вышедших пятнадцать лет назад: он всегда знает, как помочь мне найти историю, и дает карт-бланш на странные идеи. А еще мне повезло на ранней стадии написания книги получить совет международных издателей, включая бесценные комментарии от таких блестящих умов, как Патрик Нолан, Дорис Янхсен и Айрис Тапхолм.

Я также благодарен своему агенту, Клэр Конвилл, подлинной легенде, которая прониклась этой идеей с самого начала и поняла, что я пытаюсь провернуть.

Я хочу поблагодарить, как всегда, Джейми Бинга и всех в «Кэнонгейт Букс». Спасибо за блестящую и незаменимую команду Дженни Фрай, Элис Шортленд, Люси Чжоу, Джессике Нил, Чарли Туку, Вики Разерфорд, Джо Лорду и Саше Кокс.

За крупицы испанского в моем тексте стоит благодарить чудесную Сильви Варелу, которая просматривала диалоги.

И как всегда, я должен поблагодарить Андреа Семпл. Моя первая читательница, моя первая редактор, моя лучшая подруга – а также человек, который был рядом со мной во всех моих взлетах и падениях в ранние годы на Ибице. А еще спасибо Перл и Лукасу за то, что терпели меня, когда я пытался заинтересовать их рассказами про водоросли и историю Испании.

Эта книга, очевидно, вызвана к жизни моей любовью к Ибице, и я хочу поблагодарить всех, кого узнал на этом острове. Когда я впервые приехал туда и работал там в девяностых годах, и когда вновь открыл для себя любовь к этому месту в последние годы. Я благодарен множеству старых и новых друзей, которых встретил там, и самому острову. Это волшебный, мистический, многоликий остров в Средиземном море, который всегда бросает вызов любым предвзятым представлениям о нем.

И я хочу поблагодарить людей, которые много делают для защиты природы на острове. Особенно хочу упомянуть «Охрану природы Ибицы» (ibizapreservation.org), которая почти два десятилетия бережет экосистемы острова. Ее основные проекты включают защиту популяций ящериц, снижение загрязнения пластиком Ибицы и Форментеры, а также защиту исчезающего, но столь важного поля водорослей Posidonia от загрязнения, плавсредств и прибрежной застройки.

И последнее, но не менее важное, я хочу поблагодарить тебя, моего читателя. Мне очень повезло, что у меня есть тот, с кем я могу делиться своими историями. Я воздерживался от писательства несколько лет. Но поддержка читателей помогла мне создать эту историю. Надеюсь, она тебе понравилась. За тебя. Gracias por todo[104].

МЭТТ ХЕЙГ (1975 г. р.) – один из самых популярных британских писателей, чьи книги расходятся по миру миллионными тиражами. Родился в английском Шеффилде. Изучал английский язык и историю в Университете Халла. Управлял ночным клубом на Ибице. Пережил клиническую депрессию, об опыте преодоления которой написал несколько книг. Автор бестселлеров «Полночная библиотека», «Эти странные Рэдли», «Трудно быть человеком», «Клуб призрачных отцов», «Последнее семейство в Англии», «Такая невозможная жизнь», «Планета нервных», «Комфортная книга», «Причины жить» и др., переведенных на несколько десятков языков. Лауреат премий Nestlé Children's Book Prize, Books Are My Bag Readers' Awards и Goodreads Choice Award for Fiction. По его романам сняты фильмы «Вампиры легкого поведения» (2024), «Мальчик по имени Рождество» (2021). Живет на юге Англии, любит видео про забавных животных, йогу и смешные твиты.

Браузерная игра в слова. Каждый день выбирается слово из 5 букв, которые нужно угадать за 6 попыток. – Здесь и далее, если не указано иначе, примеч. пер.

Фонд собирает пожертвования и выдает гранты ученым на исследования сердечно-сосудистых заболеваний.

Нана Мускури (р. 1934) – знаменитая певица греческого происхождения.

«Rainy Days and Mondays» (1971), песня группы «The Carpenters».

«Голдфингер» (1964) – третий фильм из эпопеи о Джеймсе Бонде, главную роль сыграл Шон Коннери.

«Blondie» (1978–1982) – американская рок-группа в жанре новой волны и панк-рока. «Sunday Girl» – одна из их песен 1978 года.

«Blackbird» (1968), песня группы «The Beatles». Также упоминаются песни «Yesterday» (1965) и «Yellow Submarine» (1966).

«Heart of Glass» (1978).

Серия детских книг, особенно популярных в 1980–90-е гг., в которых повествование ведется от второго лица и читатель должен выбирать следующее действие, от которого зависит, как дальше развернется история.

Американский полицейский телесериал, изначально выходивший с 1981 по 1987 г. на канале NBC.

«Black Sabbath» (осн. 1968) – британская рок-группа, игравшая в том числе в жанре хэви-метал.

Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

Ибица (каталан.).

«Большое спасибо», «пожалуйста», «острый картофель» (исп.).

Привет… дом… (исп.).

Шоссе Санта-Эулалия (исп.).

«Соль Ибицы» (исп.).

Санта-Эулалия, 3 км, Сан-Хуан, 21 км, Портинач, 25 км.

Серьезно! (исп.)

«Книга пути и достоинства» – главный источник учения даосизма, авторство приписывается Лао-цзы.

Южные оливки (исп.).

«Травы Ибицы» – традиционный местный ликер.

Экологически чистые фрукты и овощи (исп.).

Да! Разумеется! (исп.)

Перевод В. Михалюк, 2009.

«Wham!» – дуэт Джорджа Майкла и Эндрю Риджли в середине 1980-х гг., клип «Club Tropicana» вышел в 1983 г.

Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

Верно (исп.).

Так (исп.).

«Обитатели холмов» (1972) – роман-сказка в жанре фэнтези английского писателя Ричарда Адамса о приключениях диких кроликов. «О дивный новый мир» (1932) – сатирическая антиутопия Олдоса Хаксли.

Джони Митчелл (род. в 1943 г.) – канадско-американская певица и автор песен, музыкант и художница.

«Море и солнце» (исп.).

Центр дайвинга «Акваланг» (исп.).

Альфа Центавра – 4,367 световых лет (исп.).

До свидания, Нострадамус (исп.).

Голливудский актер, прославившийся в 1930–40-х гг.

Конечно (исп.).

Триаж. Рентген. Неврология. Ультразвук. Экстренная помощь (каталан.).

Искренне (каталан.).

Дерьмо (каталан.).

Присутствие (каталан.).

Да. Конечно (исп.).

Простите, сеньора (исп.).

Как знать! (исп.)

Игрушка-космонавт в мультфильмах студий «Дисней» и «Пиксар».

Фейнман Р. Радость познания. / Пер. Ломоносовой Т. А. – М.: АСТ, 2021.

Кэрол Кинг (род. 1942 г.) – американская певица и автор песен, сольная карьера с 1970-х гг.

«Everywhere» (1987), песня британско-американской рок-группы «Fleetwood Mac».

Британская певица, автор песен, музыкант, исполнила несколько синглов группы «Fleetwood Mac».

«Mirrorball» (2020), песня написана Тейлор Свифт после вынужденной отмены тура во время пандемии Covid–19, певица посвятила ее своим поклонникам.

«You Shook Me All Night Long» (1980).

Шелли М. Франкенштейн, или Освобожденный Прометей. – Пер. З. Александровой. – М.: АСТ, 2005.

Эдуард Уильям Элгар (1857–1934) – британский композитор романтического направления.

Диаграмма Венна – графическая диаграмма из пересекающихся кругов.

Котсуолдс – область в центральной Англии, включает графства Оксфордшир, Глостершир, Сомерсет, Уорвикшир, Вустершир.

Паранормальная активность нормальна (исп.).

Подруга моя (исп.).

Очень хорошо (исп.).

Направо (исп.).

Смотрите (исп.).

Доброго пути! (исп.)

Матф. 10:26–28, Синодальный перевод.

Бенито Перес Гальдос (1843–1920) – писатель и поэт, драматург, журналист, представитель критического реализма в испанской литературе.

Очень, очень редко (исп.).

Рак агрессивен (исп.).

Воскресенье, 17 июля 1980 года… Последняя вечеринка, 1988 год (исп.). «Фэнтези» – группа, прославившаяся в 1981 году. Вечеринки «Сила цветов» («Flower Power») в «Паше» на Ибице проходили до конца 1980-х гг. и стали легендой движения хиппи на острове. «Лунный танец» («Moondance») – вечеринки в стиле хаус в клубах «Спейс» и «Паша» в 1990-е гг.

Дословно: крестьянский дом (исп.).

Барри Уайт (1944–2003) – американский певец, глубокий бас-баритон.

«The Last Day of Summer» (1990), группа «The Cure».

Клуб «Space» работал c 1986 по 2016 гг.

«Mr. Tambourine Man» (1965), песня Боба Дилана.

Современная концепция зарождения жизни американского ученого Джереми Ингленда.

Все хорошо? (исп.)

Английская сказка о Златовласке похожа на русскую сказку «Три медведя» про Машу, которая выбирала средний стул, кашу, кровать.

Что за дрянь? (исп.)

«Heartbreak Hotel» (1956).

Пожалуйста (исп.).

Сложный процент – норма прибыли с учетом реинвестирования.

«Рыбак» (исп.).

До завтра! (исп.)

Вот оно! (исп.)

Не важно… пока (исп.).

Ты права, жизнь моя (исп.).

Дюма А. Граф Монте-Кристо. / Пер. В. Строев, Л. Олавская. М.: Иностранка, 2024.

Кьяроскуро, светотень (ит.).

Весь. Мир (исп.).

«Kool and the Gang» – американская соул-группа, основанная в 1964 году.

Карл Саган (1934–1996) – американский астроном, астрофизик, популяризатор науки.

Мануэль Гётшинг (1952–2022) – немецкий композитор и музыкант, представитель электронной музыки 1970–2000 гг. «Art of Noise» (основана в 1983) – британская группа новой волны. Кейт Буш (род. 1958) – британская певица и композитор, работающая на стыке поп-музыки и прогрессивного рока. Синди Лопер (род. 1953) – американская поп-певица, автор песен, актриса. «Talk Talk» (1981–1991) – британская рок-группа с хитом «It's my life».

«Good vibrations» (1967) – песня рок-группы «The Beach Boys».

Вангелис (1943–2022) – греческий композитор, один из первых авторов и исполнителей электронной музыки. Мелодия «Memories of green» не была специально написана для «Бегущего по лезвию». Она из более раннего альбома автора «See you later» («Увидимся позже») и иллюстрирует опасения музыканта, что со временем зеленый цвет может остаться лишь в наших воспоминаниях.

Морская углеродная воронка – способность природной зоны поглощать углекислый газ из атмосферы.

Хранилище золотого запаса США, считается одним из самых защищенных в мире.

Взнос для участия в игре в покер.

Разновидность покера, когда игроки стремятся составить наиболее сильную комбинацию из двух своих закрытых карт и пяти общих открытых.

Флеш («масть») – пять одномастных карт любого достоинства.

Флоп, тёрн и ривер (букв. «смена курса», «поворот» и «река») – общие карты, которые раскрываются последовательно на столе в разные моменты игры в покере. Флоп состоит из трех карт, тёрн – из одной, ривер – еще из одной. Игроки могут составлять из них и карт на руках свою комбинацию.

Пять карт любой масти подряд по старшинству.

Повышающая ставка, заставляет соперников уравнивать ее или сбрасывать карты.

Идем! На пляж! (исп.)

Сукин сын (исп.).

Мне так жаль, дорогая (исп.).

«Redemption song» (1980). «Per Una Cançó». «It's my life» (1984). «Landslide» (1981). «Adios Ayer» (1999). «Beast of Burden» (1978). «Promised Land» (1988).

Спасибо за все (исп.).