Замечательные приключения храбрых юных путешественников.
Вадя Бубликов и Сима Ручкин, по прозванию Пузан, были большие приятели. Обоим им только недавно сравнялось по 10 лет; оба были первоклассники, и оба до страсти любили рассказы о необыкновенных путешествиях и приключениях, описанных у Купера, Майн-Рида и Жюль-Верна. Когда в большую перемену их товарищи одноклассники бегали по зале, выдумывая разные шумные игры, Вадя и Сима прятались в какой-нибудь таинственный уголок, доставали из кармана растрепанные книжечки и точно на ковре-самолете, о котором рассказывают в сказках, улетали в далекие неведомые края.
Там не нужно ходить в школу, и никто никогда не давал и не спрашивал уроков; там была широкая, свободная жизнь, полная опасностей и чудес; там в непроходимых лесах бродили тигры, слоны и носороги, по зеленым прериям рыскали быстроногие мустанги, в глубине морской кишели сказочные чудовища, и суровый капитан Немо носился под водой на своем великолепном корабле Наутилусе. Маленькие приятели забывали весь мир и вместе с детьми капитана Гранта разыскивали его следы в дебрях Африки, подымались на луну в огромном пушечном ядре, охотились на львов и леопардов, добывали золото в пустынях Калифорнии, падали в пропасти, замерзали в полярных льдах, попадали в плен к дикарям и в конце-концов выходили из всех этих приключений целы и невредимы…
О, как это было чудесно и как не похоже на то, что они видели вокруг себя каждый день! Как не хотелось отрываться от засаленных страниц и снова возвращаться в скучный класс, к скучным учебникам. То ли дело Следопыт в кожаных мокасинах или краснокожий красавец Курумилла с пучком перьев на голове, или какой-нибудь Орлиный Глаз, храбрый и великодушный вождь воинственных апашей!.. Разве мог с ними сравняться хотя бы, например, учитель арифметики Орешкин, с тремя волосками на голове и огромными очками на носу, похожем на печеную картошку? Никогда!.. об этом даже смешно было и подумать!
Но вот перемена кончилась, и отвратительный колокольчик как-то особенно злорадно дребезжит в корридоре, загоняя шумную толпу мальчишек в классы. Надо итти… Вадя и Сима прячут заветные книжечки в карманы курток и печально плетутся на свои места. Сейчас урок арифметики, а они совсем ничего не учили и даже не знают, что было задано. Незаметно проскочив в класс, они садятся рядышком на самой дальней парте и стараются сделаться такими маленькими, такими маленькими, чтобы их совсем не было видно. Но Орешкин уже стоит за кафедрой и из под очков зорко высматривает, все-ли на местах. Вот его тусклый взор упал на Симу; бедный Пузан с'ежился и зажмурил глаза. Не дай бог, спросит, — это хуже встречи со львом в пустыне Аравии. Что лев? С ним расправа коротка. Сейчас винтовку к плечу, пиф-паф!.. Пулю между глаз, и все кончено. А Орешкин, — нет, с Орешкиным так скоро не разделаешься…
— У, «Очковая Змея!».. — прошептал Сима и опять зажмурился.
Вот бы его бумерангом!.. — сказал Вадя ему на ухо и сделал вид что прицеливается. — Свистнуть бы прямо в очки… ж-жик! Небось, вся арифметика сейчас из головы бы выскочила!
При слове «бумеранг» Сима устыдился своего малодушия, открыл глаза и только-что хотел приосаниться, как вдруг…
— Ручкин! — с отвратительной отчетливостью возгласил Орешкин.
Сима похолодел и поднялся, наскоро обдергивая курточку.
— Бубликов!.. Душкин!.. Подсказывайте, братцы… Пропадаю! — с отчаянием прошипел он, торопливо лягая ногами своих соседей.
Сверкающие очки, точно холодные глаза спрута, уставились в его растерянную рожицу.
— Ну-с, молодой человек, что вы нам скажете о правиле вычитания?
Увы, «молодой человек» ничего не мог сказать о правиле вычитания и беспомощно ковырял пальцем облупившуюся краску парты. О, львы и леопарды девственных лесов Африки! О, великая тень краснокожего Курумиллы!.. Что бы вы сказали, если бы видели Симу Ручкина в эту ужасную минуту его жизни…
Орешкин погладил свои три волоска и неумолимо продолжал:
— Хорошо-с. Что же такое, скажите вы нам, называется вычитанием?
Сима сделал попытку снова лягнуть Бубликова и Душкина. Сзади и с боков послышалось какое-то шипение, но не успел Сима что-нибудь уловить, как длинный палец Орешкина с заостренным ногтем поднялся над кафедрой.
— Семен Ручкин, иди к доске!
«Ну, что-ж, к доске так к доске! Все равно»… — подумал Сима и, не торопясь, вылез из-за парты.
Правилу вычитания это нисколько не помогло. Доска глядела на Симу, Сима глядел на доску, и было так тихо, как бывает, должно быть, в безвоздушных пространствах. Симе даже начало казаться, что он не в классе, а в пушечном ядре и с страшной быстротой мчится прямо на луну. Вот уже показались лунные кратеры и засверкало песчаное дно высохших лунных морей. Трах!, ядро, со всего размаху вонзилось в песок и разлетелось на тысячу кусков…
— Иди на место! — откуда-то издалека послышался знакомый отчетливый голос.
— Не знаешь урока, так бы и говорил, а зачем же мелок-то об доску ломать?
Сима сразу вернулся с луны на землю и облегченно вздохнул. Аккуратно положил сломанный мел на доску, аккуратно обдернул курточку и так же не торопясь сел на парту.
Теперь настала очередь для Бубликова, этот оказался храбрее и угрюмым басом заявил с места:
— Я, Павел Иваныч, ныньче урока не готовил!
— Это почему же?
— У меня, Павел Иваныч, вчера зубы болели!
— А, зубы!.. Хорошо-с. Так мы тебе их полечим.
Приятелям хотелось зареветь, но они переглянулись, вспомнили мужественного, терпеливого, стойко переносившего страдания Курумиллу и, проглотив слезы, не издали ни одного стона.
Вечером Вадя и Сима сошлись в своем любимом уголке, под беседкой, которая украшала садик при доме родителей — Ручкиных. Там был устроен темный чуланчик, где складывались разные садовые инструменты, цветочные горшки, мочалки и прочий хлам. Приятелям очень нравилось это укромнее местечко, и они любили туда прятаться со всеми своими делами и секретами. Было так приятно и немножко жутко пробираться в потемках по заросшим дорожкам, прислушиваться к каждому шороху и ежеминутно ожидать встречи с неведомым врагом. И хотя по дороге в беседку никогда и никаких врагов не встречалось, но храбрые мальчики, добравшись до своего чуланчика, чувствовали себя настоящими героями, и им казалось, что только благодаря их ловкости и смелости они избегли ужасной опасности, таившейся в жиденьких кустиках родительского садика.
Этот вечер был особенно мрачен и зловещ. По осеннему небу ползли черные, лохматые тучи, сухие листья таинственно шуршали под ногами, единственный высоким тополь качался и скрипел среди кустов оголенной сирени, кто-то шевелился и дышал. Почем знать, может быть, их там подстерегают шпионы, подосланные «Очковой Змеей»? Сима сначала шел прямо, сжимая в руке томогаук, сделанным из руки старого кресла, но, пораженный мыслью о преследовании, юркнул в кусты и пополз на животе, обдирая себе коленки о сиреневые сучья. Чу! Около беседки послышался тревожно крик совы… Это Вадя дает сигнал, что он уже здесь и все благополучно. Сима приободрился и ответил ему рыканием раз'яренного льва.
— Ручкин, это ты? Иди скорей, я тебя давно жду.
— Тсс… — прошипел Сима, — Мне показалось, кто-то сидит в кустах…
— Ну? — тревожно спросил Вадя. — Отворяй скорей…
Чикнул замок, и храбрецы, оба вместе, наступая друг другу на пятки, втиснулись в чулан, заперли дверь и, тяжело переводя дух, прислушались.
Ничего… Все тихо. Только скрипит и качается тополь в саду, да со двора доносится лай любимой Симиной собаченки Гуляйки.
Вадя достал карманный электрический фонарь и осветил внутренность чулана. Достали из потайного места парафиновую свечку, оставшуюся от прошлогодней елки, и зажгли ее, а фонарик из экономии опять потушили. Посмотрели друг на друга. Оба были бледны и серьезны.
— Ну что? — спросил Вадя. — Здорово ругались дома?
— Да! — со вздохом отвечал Сима.
— Папа сказал, что, если так будет итти, он меня возьмет из школы.
— О-го-го! — воскликнул Вадя и прищелкнул языком. — Дело-дрянь. А меня тетя весь обед пилила и сладкого не дала. Кофейный крем был… самый мой любимый.
Он проглотил слюну и притворно-равнодушным тоном прибавил:
— Да крем-то — это что! И без крема обойдусь. В Африке еще не то будет! Пуще всего надоела мне «Очковая Змея»… Ишь ты! Ни за что, ни про что!
— А русский-то! — уныло вспомнил Сима.
— У меня тоже, — сказал Вадя, и приятели грустно умолкли.
Свечка тихонько потрескивала, вспоминалась веселая прошлогодняя елка, огни, хлопушки, золотые орехи, шоколадные пряники. Эх, хорошо было!.. Вдруг у Вади заблестели глаза.
— Знаешь что? Я придумал. Давай убежим!
Сима разинул рот от удивления.
— Куда?
— Да в Африку же! Э, что здесь киснуть! Они думают, что мне нужен кофейный крем!.. Ни капельки не нужен. Пускай сами его едят. А в Африке-то зато львы, леопарды, крокодилы… Наколотим их побольше, шкуры продадим, купим автомобиль и поедем кругом света…
Сима думал. В самом деле это будет чудесно! На автомобиле вокруг света… Такой штуки, кажется, еще никто не придумал! И потом они, наконец, лицом к лицу увидят льва, тигра, леопарда…
— А что, если бы на аэроплане весь земной шар облететь? — предложил он.
— Что-ж можно и на аэроплане. Только на автомобиле интереснее. Сверху-то ничего не увидишь, а на автомобиле — где хочешь, там и остановись. Осмотрел все хорошенько, бензину накачал, да и дальше. Здорово!
Сима согласился.
— Ну хорошо. А как же бежать-то?
— Очень просто. У меня немного есть денег. А у тебя?
— Я их на синематограф истратил, — конфузливо признался Сима.
— Эх ты! Не мог потерпеть… Ну ничего, может, моих хватит. Мы будем один хлеб есть, он дешевый, а по железной дороге зайцами поедем. Нам бы только до Африки добраться, а там мы финиками будем питаться да кокосовыми орехами.
— А ружья где возьмем, чтобы леопардов убивать?
— Ружья-то? Попросим у кого нибудь. А если не дадут, мы как-нибудь заработаем и на свои деньги купим.
Свечка догорала, пора было расходиться. Товарищи решили завтра сойтись еще и окончательно сговориться. С помощью электрического фонарика выбрались из беседки, крепко пожали друг другу руки и разошлись. Три раза прокричала сова; ей в ответ грозно прорычал лев, и сад погрузился в мрак и тишину. Только тополь качался и скрипел.
Когда Сима пришел домой, там все было по-прежнему, точно никто не собирался бежать в Африку. Папа в кабинете щелкал на счетах, мама шила на швейной машине, а младшая сестренка, Люся, играла в куклы. В другое время Сима с удовольствием подсел бы к ней, но теперь, когда он одной ногой почти был уже в Африке, игра в куклы показалась ему смешной, и Пузан не обратил никакого внимания на свою сестренку.
— Где это ты пропадал? — спросила мать.
— У товарища был, — отвечал Сима.
— А уроки когда-ж готовить?
Сима ничего не отвечал и с важным видом прошел в свою комнату. Стоит-ли думать о таких пустяках, когда он скоро один на один будет сражаться с леопардом! О, если бы они это знали!
Через несколько дней все приготовления к далекому путешествию были окончены. Деньги были разделены поровну и зашиты в подкладку курток… Учебники они свои продали, и вырученные от продажи гроши решили пока тратить на еду и другие нужды. Вадя потихоньку от тетки насушил ржаных сухарей, купил на базаре два фунта вареной колбасы и все это аккуратно разложил в два свертка. Кроме того у каждого было в кармане по перочинному ножу, по клубку тонкой бичевки и по паре лес с крючками, чтобы ловить рыбу во время дороги. Очень жалели, что ни у кого из них не было часов, но вспомнили, что индейцы узнают время по солнцу, и успокоились. Зато у Симы нашелся компас, а Вадя добыл где-то старый бинокль, — это стоило часов. Оставалось теперь только назначить день бегства; долго думали, спорили, обсуждали и, наконец, остановились на воскресеньи. Очень удобно: дома подумают, что они заигрались у товарищей, а когда хватятся, — их уже и след простынет…
Пока шли сборы и воскресенье было еще где-то далеко, будущие охотники на леопардов чувствовали себя отлично, и им казалось даже, что время тянется слишком медленно. Но когда наступила суббота, и Сима вспомнил, что это последний день, который он проводит дома, на сердце у него больно, больно защемило… Как нарочно, папа сегодня на него совсем не сердился, был очень весел, шутил и обещал завтра сводить его в синематограф. Мама тоже была добра и ласкова, а про Люсю и говорить нечего, — она так и льнула к нему, так и ластилась, милая, хорошенькая сестренка, которую он так любил!
Скучный и задумчивый бродил Сима по всем комнатам, рассматривал каждую вещь, картинки на стенах, большой диван в столовой, на котором они с мамой и Люсей провели столько веселых часов, свою кроватку, папин портрет — и мысленно с ними прощался. Завтра он уже ничего этого не увидит… и никогда, может быть, не увидит. Ведь Африка так далеко, а леопарды такие свирепые… Он видел одного в зверинце, но там он сидел за толстой решеткой — и то было страшно смотреть. А в Африке они гуляют на свободе, и никуда уже от них не убежишь. И зачем это бог создал диких зверей? Без них было бы гораздо лучше на земле… Пожалуй, и в Африку не нужно было бы ехать.
Быстро и незаметно подкрался вечер, зажгли лампадки, и в доме стало особенно уютно и тепло. На кухне ставили пироги, и мама совещалась с кухаркой, с чем их испечь — с капустой или рисом? Но Симе все равно, он уже не будет их есть, — может быть, его самого скоро с'едят леопарды. Прощайте, прощайте все… папа, мама, Люся, пироги, лампадки! Завтра Симы уже не будет…
— Сима, что ты такой скучный сегодня? — спросила мама, выходя из кухни. — Не простудился-ли? Головка не болит?
И она заботливо пощупала ему лоб.
От прикосновения этой мягкой и теплой руки Симе сделалось нестерпимо грустно и захотелось зареветь. Но он вспомнил, что в беседке его ждет сейчас Вадя, и стыдно будет, если он увидит его с заплаканными глазами. Охотник на леопардов — и вдруг, плачет!.. Нет, Сима ни за что не за плачет.
— Я, мамочка, ничего… — твердо сказал он. — Я только пойду, немножко в саду погуляю.
— Ну хорошо, прогуляйся. Да надень теплую курточку, на дворе прохладно.
Сова давно уже кричала около беседки, и, когда Сима подошел, Вадя набросился на него с упреками.
— Что ты так долго? Я жду-жду… У меня уже все готово. Завтра пораньше надо, я узнал, поезд идет в 6 часов. Не проспишь?
— Нет, — тихо сказал Сима и вздохнул.
— Да ты чего? Не раздумаешь?
— Ну вот еще!
— То-то! А чтобы вернее было, ты поклянись.
Сима поклялся.
— Ну, а теперь спать пойдем. Главное, чтобы встать пораньше. Я нарочно сегодня на голом полу лягу, эдак скорей проснешься. И привыкать надо!
Сима с уважением посмотрел на товарища. Молодец Бубликов, вот он уже, небось, нюнить не станет и ничего не боится!
И ему захотелось узнать, — взаправду-ли Вадя такой герой, или он только притворяется, что ему все равно, а на сердце-то у него так же кошки скребут, как и у Симы…
— А тебе, Вадя, не жалко… уезжать-то? — спросил он.
Вадя с решительным видом махнул рукой.
— Э, мало ли что жалко!.. Не сидеть же из-за этого целый век дома.
И, крикнув по совиному, он, как настоящий индеец, исчез в кустах.
Сима лег рано, но ему плохо спалось и он то задремывал, то просыпался и лежал с открытыми глазами. Не то во сне, не то на яву мерещились какие-то огромные реки, которые надо было переплывать; один раз привиделся леопард, а то вдруг послышался какой-то шум на крыше, и Сима подумал, что идет дождь. Он этому почти обрадовался: в случае дождя решено было путешествие отложить. Тут он крепко заснул, но на разсвете его точно кто-то в бок толкнул. Сима вскочил, поглядел в окно, дождя как не бывало! Небо ясное, как хрусталь, нигде ни облачка, и холодная осенняя заря огненным морем разливается над городом. Будет великолепная погода.
Сима поспешно стал одеваться. Вдруг в детской затопали босые ножки, дверь отворилась, и оттуда выглянула заспанная розовая мордочка Люси. Она испуганно смотрела на брата и готовилась расплакаться.
— Сима, куда ты?
— …К обедне… — нетвердо выговорил Сима. — Иди, спи, спи, Люся! Я приду, будем в саду в рюшки играть.
— А качели сделаешь?
— И качели сделаю. Ложись, спи!
Успокоенная девочка затопала назад, а Сима, глотая подступившие слезы, бросился скорей из дома. Его никто не заметил; все, кроме чуткой Люси, спали крепким утренним сном.
На дворе было свежо, пусто и тихо. Гуляйка, зевая и потягиваясь, вылез из сарайчика, пристально посмотрел на Симу и с визгом бросился к нему на грудь. Сима не выдержал и заплакал.
— Ну-ну, Гуляйчик, ничего, будет, будет! — бормотал он сквозь слезы, лаская собаку. — Прощай, Гуляйчик, ничего, я вернусь!.. Обезьяну тебе привезу… и золотой ошейник…
Торопливо побежал в сад, а Гуляй за ним. Пришлось лукнуть в него камешком. Собаченка в недоумении остановилась, потом что-то поняла и жалобно завыла.
Вадя, уже совсем готовый в путь, дожидался у беседки. Он был решителен и мрачен. Огромный зимний картуз до ушей покрывал его голову. Карманы куртки были битком набиты чем-то и пузырились; через плечо на веревочке болтались эмалированная кружка, узелок с припасами и какая-то странная, искривленная палочка с заостренным концом. Это было губительное оружие австралийских дикарей — страшный бумеранг!..
Сима смотрел на товарища — и понял, что все кончено, возврата нет… Дело было совсем серьезное. Разве удрать?…Но нет, нельзя, он клялся… И бедный Пузан, покорно подтянув штанишки, стал ожидать дальнейших распоряжений своего строгого вождя.
Вадя, в свою очередь, оглядел Симу с ног до головы. Ничего, все в порядке.
— Отчего у тебя глаза красные? — подозрительно спросил он.
— Это… я всю ночь не спал. Должно быть, оттого… — соврал Сима.
— А я отлично выспался! Как лег, так и заснул. Встал, смотрю, уже 4 часа. Никто и не слыхал, как я ушел.
Он посмотрел на восток и с видом опытного индейца сказал:
— Ну, а теперь идем! Скоро 6 часов, как бы на поезд не опоздать.
Они перелезли через забор, вышли на улицу и храбро зашагали вперед, туда, где из-за крыш выползало огромное желтое солнце. И последнее воспоминание, которое уносил Сима из родного дома, это было тоскливое завывание Гуляйки, оплакивавшего своего маленького хозяина.
У Симы разрывалось сердце.
На улицах было еще пусто, только дворники кое-где подметали пыль, да шли на базар кухарки с корзинками. Все с удивлением смотрели на путешественников и долго провожали их глазами. И правда, парочка была интересная. Один — тоненький, длинный, с паучьими руками и ногами, в огромном пухлом картузе, из-под которого забавно торчал птичий носик, в стоптанных штиблетах, прикрученных к штанам веревочками, величественно шагал впереди, сквозь зубы насвистывая негритянский танец. Другой — толстенький, розовый карапуз с большими испуганными глазами и кругленьким животиком, уныло плелся сзади, беспрестанно поддергивая сползавшие штанишки, сшитые на рост, и нахлобучив до бровей серенькую фуражку с пуговкой на макушке. И невольно у всех являлся вопрос: откуда взялись и куда идут в такую раннюю пору эти маленькие чудаки?
Пришли на вокзал. Там тоже было необыкновенно пусто и тихо; оказалось, поезд опоздал на полчаса, и надо было ждать. Вадя зорко огляделся по сторонам, заметил сторожа и таинственно шепнул Симе:
— Пойдем скорей на платформу! Здесь за нами следят…
И хотя за ними совершенно никто не следил, а сторож даже не обращал никакого внимания, беглецы прошмыгнули в двери и притаились в самом отдаленном конце платформы.
Скоро задребезжал звонок, и поезд, сопя и пыхтя, медленно подполз к вокзалу. Вадя высмотрел последний вагон, сделал Симе знак, и оба юркнули на площадку. Все обошлось благополучно; кондуктора куда-то разбрелись. В вагоне им тоже повезло: народу было мало, и почти все пассажиры спали. Вадя выбрал крайнюю скамеечку, на которой храпел здоровенный мужик.
— Лезь! — скомандовал он Симе.
Они забились под скамью и, распластавшись на животе, притихли. Поезд стоял очень долго; мимо них мелькали чьи-то огромные ноги; потом пришел человек с веником и начал мести пол. У приятелей занялся дух от страха: а ну, как этот подметальщик заглянет под лавку? Но он, к счастью, не заглянул, только поцарапал немного около них, да один раз ткнул веником Вадю в лицо. Вадя мужественно перенес эту неприятность и даже не пикнул, но Сима беспокойно завозился.
— Вадя, а Вадя… прошептал он. Мне чихнуть хочется…
— Молчи! — прошипел Вадя и так ущипнул Симу за бок, что у него слезы выступили на глаза и чихать сразу расхотелось. Наконец, под полом что-то заскрежетало, загремело, и поезд медленно двинулся. Беглецы успокоились. Самое главное было сделано: они едут! А там, впереди, их ждет таинственная Африка, и блуждающие в пустынях львы и леопарды и не подозревают, что скоро их сразит меткая пуля отважных юных охотников…
Поезд мчался. Пассажиры стали просыпаться, зазвенели чайники, загудели разговоры. Прошел кондуктор с контролером, проверили билеты и ушли. А беглецы все лежали, боясь пошевелиться. Ноги и руки у них онемели, в горле и носу щипало от пыли и табаку, вдобавок ужасно захотелось есть. Они слышали, как на остановках пассажиры выходили за кипятком, заваривали чай и вкусно что-то жевали. У приятелей текли слюнки. Сима подумал, что дома у них теперь пьют чай; кухарка принесла из булочной горячих калачей, а мама разрезывает их на половинки и мажет холодным желтым маслом. Он шумно вздохнул.
— Ты что? — топотом спросил Вадя.
— Есть хочется…
— Ну, мало-ли что… Небось, не умрешь.
В эту минуту мужик, который спал над ними, заворочался, громко зевнул и спустил ноги с лавки. Вадя не успел отодвинуться, как огромный, подбитый гвоздями каблук пребольно ударил его в живот.
— Ой! — закричал Вадя.
— Братцы, кто-то под лавкой пищит! — воскликнул мужик и нагнулся посмотреть. — Э, да тут зайцы!..
В вагоне послышался смех. Мальчики замерли.
— Да вы вылазьте! — продолжал тот же мужик. Контроль-то прошел, теперь можно.
Делать было нечего, и зайцы в самом жалком виде вылезли из-под лавки. Куртки их были в пыли, носы запачканы, волосы в паутине.
— Да это не зайцы, а зайчатки! — сказал мужик и захохотал.
— Знаем мы, какие зайчатки, — воскликнула сидевшая у окна барыня с крючковатым носом и вытаращенными глазами, очень похожая на сову. — Жулики они, больше ничего! Карманники!
— Очень просто! — согласился с ней рыжий человек в поддевке, аппетитно хлебавший чай из огромной кружки. Залезут вот эдак под лавку, а ночью и пойдут у пассажиров по карманам шарить.
Вадя покраснел и ощетинился.
— Мы вовсе не жулики! — гордо заявил он. — Мы по своим делам едем.
— А позвольте вас спросить, куда это вы едете? — насмешливо спросил рыжий.
— К папаше на хутор! — храбро ответил Вадя.
— Где же этот хутор находится? — продолжал рыжий, пронизывая мальчуганов своими зелеными острыми глазами. — Скажите, пожалуйста, може, я вашего папашу то знаю!
Вадя почувствовал, что попался, и молчал. Сова ядовито улыбалась.
— Да ну, — чего вы к ним пристали! — вступился мужик. Едут и едут и пускай, дело не наше! Садись, ребятишки, места есть, авось, доедете, куда вам надо. А придет кондуктор, за спину ко мне лезьте, у меня спина-то чисто печь!
Ребятишки с благодарностью посмотрели на добродушного мужика, уселись и стали смотреть в окно. Там не было ничего интересного: мелькали голые пустынные поля, желтые деревья, серые деревушки, ярко освещенные солнцем.
Но благополучно доехать им не удалось. На одной из станций совсем неожиданно отворилась дверь, и вошли контролер и кондуктор. Не успел добродушный мужик загородить их своей широкой спиной, как зайцев уже заметили, и кондукторская рука впилась в Вадино плечо.
— Ваши билеты, господа!
— Они без билетов едут, господин кондуктор! — выскочила сова.
— Как так без билетов? — строго сказал контролер. — Кто же их пустил? Вы куда едете, молодой человек?
— Мы в Ростов, — растерявшись отвечал молодой человек.
— Вон как! — захохотал рыжий человек. — То к папаше на хутор, а то в Ростов! Ловкие мальчики!
— Я говорила, что они жулики! — взвизгнула сова.
— Высадить их сейчас же из вагона! — отрывисто приказал контролер и пошел дальше.
Кондуктор взял бедных искателей приключений за шиворот, вывел на площадку, дал каждому по тумаку, и они очутились на платформе. В ту же минуту поезд тронулся. Вадя погрозил ему вслед кулаком.
— Ну, ничего! — сказал он. — Все-таки мы много проехали. Подождем другого поезда и опять сядем. Только не на этой станции, здесь нас видели; а пойдем пешком до следующей.
— Пое-есть-бы! — заскулил Сима.
— Погоди, вот сейчас отойдем подальше и поедим…
Мимо них проходил сторож, Вадя его остановил.
— Сколько верст до следующей станции?
— Верст 12 будет, — равнодушно ответил сторож.
— А когда другой поезд пойдет?
— Еще не скоро. Часов в семь вечера.
— Ну, вот видишь! — сказал Вадя. — К вечеру-то мы дойдем.
Они спустились с платформы на тропинку, извивавшуюся вдоль рельс, и бодро зашагали по тому направлению, куда ушел поезд.
Вышли в поле. Итти было отлично: тропинка гладкая, в лицо дует ветерок, солнышко пригревает совсем по летнему. Впереди желтел небольшой лесок.
— Вон там спрячемся в кустах и закусим, — предложил Вадя. — Признаться, у меня тоже в животе бурлит.
Лесок оказался чудесный. Пахло грибами и опавшими листьями, деревья стояли точно на праздник разодетые — в красном, желтом, палевом уборе. Какие-то птички возились и чирикали в кустах.
Беглецы расположились под осинкой на мягком ковре из листьев и достали свои припасы. Вадя аккуратно нарезал колбасы, разделил кусочки на две равные части, и оба захрустели сухарями, заедая их колбасой. Было очень вкусно, но маловато, и Сима не прочь был бы повторить, да боялся показаться обжорой.
— А у нас-то нынче пирог с капустой! — вспомнил он и вздохнул.
Вадя сделал презрительную гримасу.
— Пирог — эка важность! Тетя на сегодня кофейный крем заказывала, да и то я не жалею. Зато в Африке каждый день будем бананы и финики есть.
— Финики я люблю, — задумчиво сказал Сима. Я могу целую коробку с'есть.
— А кокосы-то еще? Самый орех с голову, а там еще молоко! Помнишь, мы в Швейцарском Робинзоне читали?
— Вкусно, должно быть! Я бы целый кокос с'ел… А что, еще по кусочку колбаски, а?
Вадя задумался. Колбасы-то должно было хватить до Африки. Но в то же время и есть хотелось смертельно… Он с сожалением посмотрел на колбасу, которая уменьшилась на половину и решительно отрезал еще по куску.
— Ну вот, с'едим, да и будет! Много-то есть тоже не следует, тяжело итти будет! Индейцы от того и сильные такие, что мало едят.
— Им хорошо, они коку жуют! — с набитым ртом сказал Сима.
— Коку-то коку, а все-таки и нам надо приучиться, — возразил Вадя и сам не заметил, как отрезал еще кусок.
— Это мы уже с завтрашнего дня — согласился Сима и тоже отрезал себе колбасы.
Так незаметно, в разговорах, они покончили с колбасой, и, когда опомнились, от нее остался только один хвостик с веревочкой. Вадя был поражен этим открытием.
— Сима, а ведь колбаса-то вся!
— Ну! — с удивлением воскликнул Сима. — Куда же она делась?
— Куда-куда… Это все ты с'ел!
— А ты разве не ел? Оба ели!
— Ну и ел, а все-таки ты больше! У тебя вот и живот ишь какой большой, оттого, что много ешь! С этаким животом и до Африки не доедешь!
— А ты на крысу похож! — возразил оскорбленный Сима. — Ноги тонки, бока звонки, хвостик закорючкой! Крыса! Крыса!
— Пузан!
— Крыса!
Приятели уже готовы были поссориться, но в кустах что-то зашуршало и они быстро вскочили на ноги.
— Волк!.. — прошептал Сима.
Оба побледнели и круглыми глазами посмотрели друг на друга.
— Пойдем скорее — сказал Вадя.
Они поспешно покинули лесок и опять зашагали вдоль линии железной дороги. Симу начала томить жажда.
— Вадя, я пить хочу.
— Ну, и где же я тебе возьму! Вон будка краснеется, там спросим, может, воды дадут.
Однако, в будке им не удалось напиться. Едва они с ней поравнялись, как оттуда выскочила здоровенная лохматая собачища и яростно начала на них наступать. Путешественники перелезли через путь и пустились вскачь по полю. После этого они уж не решались подходить близко к железнодорожным будкам и пошли без остановок вперед.
Между тем солнце опускалось все ниже и ниже, наконец, село, а станция еще не показывалась. Храбрые охотники на леопардов устали, во рту у них пересохло, глаза стали слипаться, точно их медом намазали. Сима еле тащился и тихонько кряхтел; даже предприимчивый Вадя начал что-то беспокоиться, часто останавливался, вынимал бинокль и тревожно вглядывался в пустынную даль, подняв кверху свой остренький носик.
— Ну что же, видно станцию-то? — ныл Сима.
— Нет еще, не видно, — озабоченно отвечал Вадя.
— Да где же она! Говорил, к вечеру придем, а вот уже и вечер! Хоть-бы напиться чего-нибудь…
Вадя уже ничего не обещал ослабевшему товарищу, шел, куда глаза глядят, и Сима только и видел в сумерках его быстро мелькающие пятки.
Стемнело, небо стало покрываться тучами, из глубины полей потянуло пронзительным холодком. Было мертвенно тихо, жутко, одиноко, и мальчики почувствовали себя заброшенными, всеми покинутыми. Хоть бы собака где-нибудь залаяла… Но всюду стояла удручающая тишина, — точно никого не было на свете. Одни, совсем одни!
— Я бою-юсь… — захныкал Сима.
Вадя остановился и опять вынул бинокль.
— Постой! — радостно воскликнул он. — Вон что-то темное, будто дом… И огоньки…
— Где, где?
Стали смотреть. И правда, из темноты выскочил один огонек, потом другой, третий… точно светляки в июньскую ночь. Милые огоньки, как ласкают и греют они испуганную душу бесприютного странника!..
— Это станция!.. — прошептал ободренный Сима, — Вадя, побежим!
Они взялись за руки и побежали прямо к темному предмету. Но приветливые огоньки вдруг куда-то все попрятались, а беглецы с размаху уткнулись в огромный стог сена.
Сима не вытерпел, сел на землю и заревел.
— Ну, не реви! — мрачно сказал Вадя. — В Африке — еще хуже будет.
— Не поеду я в Африку!.. Пускай она сквозь землю провалится!..
— Вот тебе и раз! А львы? А леопарды?
— И леопарды пускай все подохнут… Я домой хочу!
— Ну, теперь уж нечего домой… От него, может, 100 верст.
— Да куда мы теперь пойдем?
— Никуда не пойдем. Вот ляжем здесь и будем спать, а завтра видно будет. Ты домой поезжай, а я поеду в Африку один.
Симе стало немножко стыдно, и он замолчал. Стали устраиваться на ночлег. Прокопали в сене ямку, залезли туда и улеглись. Сначала было холодно и страшно, что-то шуршало, будто кто ходил кругом стога; пробирала дрожь, и зубы стучали о зубы; один раз Симе показалось, что на него смотрят два зеленых глаза. Но мало-по-малу они успокоились, пригрелись и крепко заснули, тесно прижавшись друг к другу.
Разбудил их опять-таки страшный холод, который пробрался под куртки и точно иголками колол тело. Они живо поднялись и вылезли из своего убежища. Было уже совсем светло и ничуть не страшно. Стог стоял посреди широкого луга, который теперь был весь белый от инея. Немного дальше блестела узенькая речка, заросшая камышами, и еще дальше, за рекой, чернели избы какого-то села.
— Вон она, речка-то! — сказал Вадя. — А мы ее вчера и не видали. Пойдем, умоемся, кстати и напьешься.
— Хо-холодно… — стуча зубами, пробормотал Сима. — Я уж не могу пить-то…
— Эх ты, уж раскис! Ну, побежим скорей, живо согреемся.
Приплясывая и дуя в кулаки, Вадя помчался к речке, Сима за ним. Стало как будто теплей. У берегов воду уже затянуло ледяной корочкой, и было очень приятно проломить ее, набрать тоненьких прозрачных ледяшек, класть их на язык и сосать.
— Лучше чая! — причмокивая, говорил Вадя. — Чисто мороженное, только без сахара!
Они умылись, утерлись платками и почувствовали себя очень бодро и весело.
— Сейчас хоть опять в дорогу, — и чего они вчера боялись? Вадя сидел на кочке, болтал палкой в воде и строил планы на будущий день.
— Пойдем сейчас на станцию; дождемся поезда и поедем. Может, еще сто верст проедем. Колбасу-то мы с'ели, так я куплю воблу. А может, здесь рыба есть, вот бы наловить!
— А давай ловить, — предложил Сима.
— Да червей нету.
— А мы на сухари.
— И правда! Ну, иди ищи удилище, а я лесу размотаю.
Сима полез в камыш, и вдруг с ужасом выскочил назад.
— Гуси! — пронзительно завизжал он. Вадя побледнел.
— Где гуси?
— А вон-вон они! Лезут!
Действительно, из камышей, грузно шлепая красными лапами по воде, показался один гусь, потом другой, третий, четвертый — целая стая.
— Ай-ай! — закричал Вадя и бросился бежать.
Но с другой стороны, навстречу ему, надвигалась новая стая, и впереди, с злобным шипением, вытянув длинную шею и вращая свирепо желтыми глазами, шествовал огромнейший жирный гусак.
Тут только путешественники увидели то, чего не заметили раньше: на той стороне реки и на этой луг был усеян стадами гусей, которые с гоготаньем, хлопаньем крыльев, щелканьем клювов, вереницами тянулись к реке. Приятели очутились в западне: гуси окружили их со всех сторон, ползли из камышей, наседали с тылу и с боков. Это было настоящее гусиное царство, жирное, откормленное, одичавшее на приволье лугов и полей.
Когда Вадя побежал, Симе показалось сначала, что его храбрый вождь ринулся в атаку на неприятельское войско и сейчас обратит его в бегство. Он так привык верить в мужество и решительность своего товарища. Но то, что произошло затем, сразу разрушило все его надежды. Он увидел, как здоровенный гусак впился в Вадину икру, и храбрый охотник на леопардов, вместо того, чтобы защищаться, разинул рот и самым позорным образом заревел…
— Вадя! Вадя! — закричал Сима. — А ты бу-буб-бумеранг! Бумеранг…
Вадя ничего не видел, не слышал, не понимал и даже забыл о существовании бумеранга. Гуси щипали его за пятки, за икры, тянули за куртку, а он метался среди них, как бешеный, скакал, прыгал, нелепо размахивал руками, и выл, выл…
— У-уй-уй-уй! Караул, спасите!.. Уй-уй-уй-уй!..
Наконец, ему удалось как-то прорваться сквозь неприятельские ряды, и, продолжая выть, он помчался прямо в речку, на минуту исчез в туче сверкающих брызг, потом снова показался уже на том берегу и, весь мокрый, грязный, облипший, галопом устремился к селу. Гуси преследовали его по пятам.
— Вадя! Вадя! — отчаянно возопил Сима. — А я-то? я-то?
Вадя был уже далеко. Тогда Сима понял, что он покинут, и решил спасаться как-нибудь собственными силами! Было время, гуси, прогнав одного врага, уже собирались наступать на другого и с грозным гоготом приближались к Симе. Не долго думая, Сима зажмурился и бултыхнул в речку, по примеру Вади.
— Ой-ой, какая холодная вода! У Симы захватило дух, башмаки сразу отяжелели и тянули книзу, штанишки прилипли к телу, по спине забегали колючие мурашки. Сима почувствовал себя так, как будто его посадили в мешок и, казалось, что он никогда уже не вылезет из реки. Но вот показалась сухая земля. Цепляясь за осоку, которая больно изрезала ему пальцы, весь облепленный глиной и тиной, Сима выполз на берег и, хлопая разбухшими от воды башмаками, пустился догонять Вадю.
А Вадя уже совершенно изнемогал. Окруженный шипящими гусями, он теперь совсем утратил свей воинственный вид и даже кричать не мог, а только пищал каким-то противным козлиным голосом: «Караул!.. Батюшки!.. Спасите!..»
Спасение явилось также неожиданно, как и гуси. Откуда ни возьмись, выскочил крошечный мальчуган в огромной ушастой шапке, в длинном зипуне, волочившемся по земле, с хворостиной в руках, налетел на гусей, хлестнул одного, потом другого, третьего и с криком — «кыш! кыш!» — в одну минуту разогнал их всех. Потом обернулся к Ваде и сердито сказал, стараясь говорить толстым голосом:
— Чего ревешь? Сам раздразнил, да еще кричит!
— Я не дразни-ил!.. — простонал храбрый охотник на леопардов. — Они сами за мной побежали…
— Сами! — передразнил его маленький мужичок. — Эх ты… нюня!.. Распустил слюни-то!.. Гусей испугался!
Как-раз в эту минуту подошел Сима. Гуси уже улепетывали далеко по лугу, и с этой стороны опасность миновала, но зато с другой стороны надвигалась другая. Целая толпа мальчишек мчалась из села, а за ними шагал бородатый мужик с толстой дубиной в руках.
— Ванька-а! — еще издали закричал он. — Это что за народы такие?
— Не зна-аю! — звонко ответил ему мальчуган. — Пришли какие-то, гусей раздразнили, а сами ревут!..
Приятелей окружили, и множество любопытных глаз уставилось на них.
— Кто такие? Откуда? — строго спросил мужик.
— Из города… — проговорил Вадя, все еще всхлипывая. — Мы по машине ехали, а потом заблудились…
— Куда ехали? Зачем?
— Не знаю… Так…
— Чудное дело! По машине ехали, а у нас в лугах заблудились, может, поджигатели какие? Тащи их, ребята, в село, там виднее будет, что с ними делать.
Вадю и Симу, точно каких-нибудь диковинных зверей, повели к селу. Шли со свистом, с хохотом, с улюлюканием; то один мальчишка, то другой подскакивали к беглецам, дергали их за платье, заглядывали в лица и громко переговаривались:
— Ванька, гляди-ка, гляди-ка, волосья-то стрижены!
— А сзади-то у него чего это? Хвост, что-ль?
— Чисто обезьянки, братцы! Уморушка!
И в самом деле, вид у товарищей был самый жалкий… Ни пухлого картуза, ни бумеранга, ни кружки у Вади уже не было, все это исчезло во время бегства от гусей. Куртка висела клочьями; помочи лопнули и болтались сзади, как возжи, в штиблетах чмокала вода. Сима был не лучше, только фуражка у него уцелела, и пуговка на макушке грустно и одиноко смотрела в небеса.
Величавые тени Курумиллы и Следопыта содрогнулись бы от ужаса, если бы увидели храбрых охотников на леопардов в таком унизительном и плачевном положении; наверное, они сами, даже после ожесточенных схваток с враждебными племенами, не испытывали ничего подобного. И если бы еще причиной этого ужасного поражения были какие-нибудь команчи, а то ведь самые обыкновенные деревенские гуси!.. Вадя предпочел бы лучше быть оскальпированным…
Пришли в село и всей гурьбой ввалились в какую-то тесную грязную избу. Там к ним присоединились еще бабы, обступили маленьких арестантов и принялись допрашивать. Вадя уже начал приходить в себя и на все расспросы отвечал гордым молчанием, но Сима окончательно сдался и все чистосердечно рассказал. Мужики, бабы и ребятишки катались со смеху.
— Ах вы, дураки, дураки! — сказал, наконец, бородатый мужик, нахохотавшись до слез — ишь, ведь, что наделали, козявки эдакие, а об папаше-то с мамашей подумали, а? Ведь они теперь, небось плачут — слезами обливаются… Каково им это будет, когда хватятся, а милых деток и след простыл? Эх, драть бы вас, драть…
И вдруг совершенно неожиданно, он протянул к мальчикам свою корявую руку и ласково погладил их по головам. Беглецы потупились и молчали.
— Ну, ладно, молоды еще, глупы. И так натерпелись беды, что там и говорить. Есть-то, небось, хотите?
— Хотим… — прошептал Сима.
— Ну вот, Марья, собери-ка им чего-нибудь, пускай поедят, а потом запрягу лошадь и отвезу вас на станцию. Поезжайте-ка домой, утешьте родителей…
Марья застучала горшками, бородач нарезал хлеба, на столе задымился огромный горшок вареной картошкой. И кажется, больше никогда в своей жизни мальчики не ели ничего такого вкусного, как эта горячая картошка с крупной солью и черный мужицкий хлеб…
Часа через два они, уже умытые, обсохшие и накормленные, ехали с бородатым мужиком на станцию. Сима был в восторге и от мужика и от его рыженькой лохматой лошадки, но Вадя молчал и дулся.
Его мучил стыд, вспоминалось позорное бегство от гусей, и он злился на себя и на весь свет. «И чего смеется?» думал он, исподлобья поглядывая на Симу. «Ничего смешного нет. Радуется, что домой едет, пироги есть… Ужасно приятно!».
И когда они уже под'езжали к станции, от которой, оказывается, они отошли на четыре версты, Вадя вдруг, мрачно заявил.
— А я не поеду!
— Куда? — удивился Сима.
— Домой не поеду… Чего я там не видал? Очень нужно!
— Да что же ты станешь делать?
— Опять в Африку пойду…
Сима во все глаза посмотрел на товарища, вспомнил, как он плясал и ревел, когда его щипали гуси, и захохотал самым обидным образом.
— Какая там тебе Африка? — сквозь смех сказал он. — Помнишь, как гуси-то давеча… га-га-га!.. А ты: уй-уй-уй! да в речку… И бумеранг потерял… А в Африке-то, небось, и вовсе не гуси, а львы. От них-то еще и не так поскачешь…
Мужик повернул к ним свое широкое бородатое лицо и тоже засмеялся, блестя белыми зубами.
— Известно! — подтвердил он. — Гусь что? Гусь-птица глупая и то напужала, а лев — он, небось, огромный. Куда уж тебе, милачок, за львом гоняться, поезжай лучше к мамашеньке. Оно дело-то вернее будет!
Вадя печально поник головой. Он понял, что уважение к нему потеряно и что теперь остается одно — молчать и терпеливо переносить насмешки.
Приехали на станцию. Зашитых в подкладку денег как раз хватило на два билета. Скоро подошел поезд. Симе так полюбился мужик, что даже не хотелось с ним расставаться. И, стоя уже на площадке вагона, он все еще махал ему руками и кричал:
— Смотри же, приезжай к нам в гости! Да адрес-то, который я тебе дал, не потеряй! Наш дом на бугре… непременно приезжай!
— Ладно, побываю! Прощайте, ребятушки, дай вам бог!..
Поезд тронулся и загрохотал по степи.
Дома их встретили, ка воскресших из мертвых. У Симы в доме весь вчерашний день была кутерьма, мама и Люся плакали, папа обегал весь город в поисках за Симой. Гуляка, не переставая, выл. Вадина тетя расхворалась и лежала в постели с обвязанной головой. Зато уж и радость была, когда беглецы явились! Их сейчас же вымыли, переодели, накормили, и только когда они пришли в себя, начали расспрашивать. Вадя больше помалкивал и краснел, но Сима не скрыл ничего, и здесь над его рассказами смеялись так же, как в селе.
На другой день они, чистенькие, отдохнувшие и присмиревшие, встретились в классе и, взглянув друг на друга, стыдливо опустили глаза. На уроках вели себя чинно, отвечали хорошо и даже удивили «Очковую Змею».
— Сегодня произошло необыкновенное событие! — воскликнул он, когда они бойко ответили ему, что такое вычитание. — Ручкин и Бубликов знали свои уроки… Странно! Чрезвычайно странно… Не верю своим глазам и ушам! Но в виду столь небывалого случая считаю долгом поощрять похвальное усердие Бубликова и Ручкина.
В перемену приятели опять сошлись в корридоре, но в карманах у них уже не было ни Майн-Рида, ни Жюль-Верна, и Вадя, отведя Симу подальше в угол, сказал:
— Ну, ты вот что, Ручкин… ты смотри, хоть здесь-то ничего не рассказывай… Слышишь?
— Ну, вот еще, зачем? — серьезно проговорил Сима. Но поглядел на Вадю, вдруг сморщился, зажал рот рукой и залился смехом. А гуси-то… гуси-то… Ка-ак они!.. Га-га-га!.. А ты: уй-уй-уй… А я кричу: бумеранг, бумеранг!.. А ты — бултых в воду…
Вадя не вытерпел и тоже улыбнулся.
Но сейчас же снова нахмурился, подумал и решительно заявил:
— А в Африку-то я все-таки поеду! Вот как выросту, подучусь, заработаю денег побольше — и поеду. Увидишь тогда.
Сима посмотрел на его большой упрямый лоб, на блестящие черные глаза и задорный остренький носик и перестал смеяться.
А что-же, может и вправду поедет, когда подрастет?..
Данилов спал и грезил морем… Он любовался у открытого окна, когда, бывало, вечером луна заливала своим чудным светом эту бесконечную водную даль со светлой серебряной полосой луны, сверкавшей в воде и терявшейся на далеком горизонте; он видел, как вдруг выплывавшая лодка попадала в эту освещенную полосу, разрезая ее дружными, мерными взмахами весел, с которых, как серебряный дождь, сбегала напитанная фосфорическим блеском вода. Он любил тогда море, как любят маленьких хорошеньких детей.
Но не этой картиной море влекло его душу, вызывало восторг и страсть к себе. Его разжигала буря, в нем подымалась неизведанная страсть в утлой лодке померяться силами с рассвирепевшим морем, когда оно взбешенное швыряло далеко на берег свои бешеные волны. Тогда Данилов уже не был похож на мягкого обыкновенного Данилова. Тогда, вдохновенный, он простаивал по целым часам на морском берегу, наблюдая расходившееся море. Он с какой-то завистью смотрел в упор на своих бешено набегавших врагов — волны, которые тут же, у его ног, разбивались о берег…
— Есть люди с твердой волей, которые и без школы умели прокладывать себе дорогу в жизни, — говорил не раз Данилов.
Тема только вздыхал.
Есть, конечно, есть… Робинзон… А все эти юнги, с детства попавшие на пароход, прошедшие сквозь огонь и медные грубы, закалившиеся во всех неудачах. Боже мой! Чего они не видали, где не бывали: и пустыни, и львы, и тигры, и американские индейцы!..
— А ведь такие же, как и мы, люди, — говорил Данилов.
— Конечно, такие.
— Тоже и отца и мать, и сестер имели, тоже, вероятно, страшно сначала было… И что-ж, разве они жалели?
— Никогда не жалели: все они всегда выростали без этих дурацких экзаменов, женились всегда на ком хотели, стариками делались, и все им завидовали.
И вот понемногу план у мальчиков созрел: попытать счастья, и с первым весенним днем удрать в Америку на первом отходящем пароходе.
Друзья назначили свой от'езд на четвертый день Пасхи. Так было решено с целью не отравлять родным встречу Пасхи. Заграничный пароход отходил в 6 часов вечера. Решено было тронуться в путь в 4 часа.
Тема, стараясь соблюдать равнодушный вид, бросая украдкой растроганные взгляды кругом, незаметно юркнул в калитку и пустился к гавани.
Данилов уже озабоченно бегал от дома к лодке.
Тема заглянул внутрь их общей красавицы — белой с синей каемкой лодки, с девизом «вперед», и увидел там всякие кульки.
— Еда, — озабоченно об‘яснил Данилов.
Тема с замиранием сердца прыгнул в лодку и сел на весло.
«Неужели навсегда'» пронеслось у него в голове и мучительно сладко где-то далеко, далеко замерло.
Касицкий сел на другое весло. Данилов на руль.
— Отдай! — сухо скомандовал Данилов матросу.
Матрос бросил веревку, которую держал в руке, и оттолкнул лодку.
— Навались!
Тема и Касицкий взмахнули веслами. Вода быстро, торопливо, гулко заговорила у борта лодки.
— Навались!
Гребцы сильно налегли. Лодка помчалась по гладкой поверхности гавани. У входа она ловко вильнула под носом входившего парохода и, выскочив на зыбкую, неровную поверхность открытого моря, точно затанцевала по мелким волнам.
— Норд-ост, — кратко заметил Данилов.
Весенний холодный ветер срывал с весел воду и разносил брызги…
Ветер свежел…
— К вечеру разыграется, — заметил Данилов.
— О-го, рвет, — заметил Касицкий, надвигая чуть было не сорвавшуюся в море шапку.
— Экая красота! — проговорил немного погодя Данилов, любуясь небом и морем. — Посмотрите на солнце, как наседают тучи! Точно рядом день и ночь. Там все темное, грозное, а сюда, к городу — ясное, тихое, спокойное.
Касицкий и Тема сосредоточенно молчали.
Тема скользнул глазами по сверкавшему вдали городу, по спокойному, ясному берегу, и сердце его тоскливо сжалось: что-то теперь делают мать, отец, сестры? Может быть весело сидят на террасе, пьют чай и не знают, какой удар приготовил он им. Тема испуганно оглянулся, точно проснулся от какого-то тяжелого сна.
— Что, может назад пойдем, Карташев? — спросил спокойно Данилов, наблюдая его.
«Назад?» радостно рванулось было сердце Темы к матери. А мечты об Америке, экзамены, неизбежный провал…
Тема отрицательно мотнул головой и угрюмо молча налег на весло.
— Пароход! — крикнул Касицкий.
Лодка сделала красивый полукруг и медленно пошла навстречу.
Пароход приближался. Уже можно было разобрать толпу пассажиров на палубе.
«Через несколько минут мы уже будем между ними», мелькнуло у каждого из друзей.
— Пора!
Все было на-готове.
Согласно законам аварий, Касицкий выстрелил два раза из револьвера, а Данилов выбросил специально приготовленный для этого случая белый флаг, навязанный на длинный шест.
Тяжелое чудовище летело совсем близко, высоко задрав свои могучие борты, и гул машины явственно отдался в ушах беглецов, обдав их запахом пара и перегорелого масла.
Лодку закачало во все стороны.
Ура! их заметили. Целый ворох белых платков замахали им с палубы.
Но что-же это? Зачем они не останавливаются?
— Стреляй еще! маши платком.
Друзья стреляли, махали и кричали, как могли.
Увы! Пароход уже был далеко и все больше прибавлял ходу.
Разочарование было полное.
— Они думали, — проговорил огорченно Тема, — что мы им хорошей дороги желаем.
— Я говорил, что все это ерунда, — сказал Касицкий, бросая в лодку револьвер. — Ну, кто, в самом деле, нас возьмет? Кто для нас остановится?
Уныло, хотя и быстро, было возвращение обратно. Норд-ост был попутный.
— Надо обдумать… — начал было Данилов.
— Ерунда! Ни в какую Америку я больше не поеду, — сказал Касицкий, когда лодка пристала к берегу. Все это чушь!..
Три сестры Володи, Катя, Соня и Маша — самой старшей из них было одиннадцать лет, — сидели за столом и не отрывали глаз от нового знакомого. Чечевицын был такого же возраста и роста, как Володя, но не так пухл и бел, а худ, смугл, покрыт веснушками. Волосы у него были щетинистые, глаза узенькие, губы толстые, вообще был он очень некрасив.
Он был угрюм, все время молчал и ни разу не улыбнулся. Девочки, глядя на него, сразу сообразили, что это, должно быть, очень умный и ученый человек. Он о чем-то все время думал и так был занят своими мыслями, что когда его спрашивали о чем-нибудь, то он вздрагивал, встряхивал головой и просил повторить вопрос.
Девочки заметили, что и Володя, всегда веселый и разговорчивый, на этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как-будто даже не рад был тому, что приехал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к сестрам только раз, да и то с какими-то странными словами. Он указал пальцем на самовар и сказал:
— А в Калифорнии вместо чаю пьют джин.
Он тоже был занят какими-то мыслями и, судя по тем взглядам, какими он изредка обменивался с другом своим Чечевицыным, мысли у мальчиков были общие.
После чаю все пошли в детскую. Отец и девочки сели за стол и занялись работой, которая была прервана приездом мальчиков. Они делали из разноцветной бумаги цветы и бахрому для елки. Это была увлекательная и шумная работа. Каждый вновь сделанный цветок девочки встречали восторженными криками, даже криками ужаса, точно этот цветок падал с неба; папаша тоже восхищался и изредка бросал ножницы на пол, сердясь на них за то, что они тупы.
В предыдущие свои приезды Володя тоже занимался приготовлениями для елки, или бегал на двор поглядеть, как кучер и пастух делали снеговую гору, но теперь он и Чечевицын не обратили никакого внимания на разноцветную бумагу и ни разу даже не побывали в конюшне, а сели у окна и стали о чем-то шептаться; потом они оба вместе раскрыли географический атлас и стали рассматривать какую-то карту.
— Сначала в Пермь… — тихо говорил Чечевицын. — Оттуда в Тюмень… потом Томск… потом… потом… в Камчатку… Отсюда самоеды перевезут на лодках через Берингов пролив… Вот тебе и Америка… Тут много пушных зверей.
— А Калифорния? — спросил Володя.
— Калифорния ниже… Лишь бы в Америку попасть, а Калифорния не за горами. Добывать же себе пропитание можно охотой и грабежом.
Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. После вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками. Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потер правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:
— Вы читали Майн-Рида?
— Нет, не читала… Послушайте, вы умеете на коньках кататься?
Погруженный в свои мысли, Чечевицын ничего не ответил на этот вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто ему было жарко. Он еще раз поднял глаза на Катю и сказал:
— Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут.
Чечевицын грустно улыбнулся и добавил:
— А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это — москиты и термиты.
— А что это такое?
— Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусаются. Знаете, кто я?
— Господин Чечевицын.
— Нет. Я — Монтигомо, Ястребиный Коготь, вождь непобедимых.
Маша, самая маленькая девочка, поглядела на него, потом на окно, за которым уже наступал вечер, и сказала в раздумьи:
— А у нас чечевицу вчера готовили.
Совершенно непонятные слова Чечевицына и то, что он постоянно шептался с Володей, и то, что Володя не играл, а все думал о чем-то, — все это было загадочно и странно. И обе старшие девочки, Катя и Соня, стали зорко следить за мальчиками. Вечером, когда мальчики ложились спать, девочки подкрались к двери и подслушали их разговор. О, что они узнали! Мальчики собирались бежать куда-то в Америку добывать золото; у них для дороги было уже все готово: пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег. Они узнали, что мальчикам придется пройти пешком несколько тысяч верст, а по дороге сражаться с тиграми и дикарями, потом добывать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать в морские разбойники, пить джин и, в конце концов, жениться на красавицах и обрабатывать плантации. Володя и Чечевицын говорили и в увлечении перебивали друг друга. Себя Чечевицын называл при этом так: «Монтигомо, Ястребиный Коготь» а Володю — «бледнолицый брат мой».
— Ты смотри же, не говори маме, — сказала Катя Соне, отправляясь с ней спать. Володя привезет нам из Америки золота и слоновой кости, а если ты скажешь маме, то его не пустят.
Накануне сочельника Чечевицын целый день рассматривал карту Азии и что-то записывал, а Володя, томный, пухлый, как укушенный пчелой, угрюмо ходил по комнатам и ничего не ел.
К вечеру он расплакался. Идя спать, он долго обнимал отца, мать, сестер. Катя и Соня понимали, в чем тут дело, а младшая, Маша, ничего не понимала, решительно ничего, и только недоуменно смотрела на Чечевицына.
Рано утром в сочельник Катя и Соня тихо поднялись с постели и пошли подсмотреть, как мальчики будут бежать в Америку. Подкрались к двери.
— Так ты не поедешь? — сердито спрашивал Чечевицын. Говори: не поедешь?
Тихо плакал Володя.
— Как же я поеду? Мне маму жалко.
— Бледнолицый брат мой, я прошу тебя поедем! Ты же уверял, что поедешь, сам меня сманил, а как ехать, так вот и струсил.
— Я… я не струсил, а мне… мне маму жалко.
— Ты говори: поедешь или нет?
— Я поеду, только… только погоди. Мне хочется дома пожить.
— В таком случае, я сам поеду! — решил Чечевицын. — И без тебя обойдусь. А еще тоже хотел охотиться на тигров, сражаться! Когда так, отдай же мои пистоны!
Володя заплакал так горько, что сестры не выдержали и тоже тихо заплакали.
Наступила тишина.
— Так ты не поедешь? — еще раз спросил Чечевицын.
— По… поеду.
— Так одевайся!
И Чечевицын, чтобы уговорить Володю, хвалил Америку, рычал как тигр, изображал пароход, бранился, обещал отдать Володе всю слоновую кость и все львиные, и тигровые шкуры.
И этот худенький, смуглый мальчик, со щетинистыми волосами и веснушками, казался девочкам необыкновенным, замечательным. Это был герой, решительный, неустрашимый человек, и рычал он так, что, стоя за дверями, в самом деле можно было подумать, что это тигр или лев.
Когда девочки вернулись к себе и одевались, Катя с глазами полными слез сказала:
— Ах, мне так страшно!
До двух часов, когда сели обедать, все было тихо, но за обедом вдруг оказалось, что мальчиков нет дома. Послали в людскую, в конюшню, во флигель к приказчику — там их не было. Послали в деревню — и там не нашли. И чай потом пили тоже без мальчиков, а когда садились ужинать, мамаша очень беспокоилась, даже плакала. А ночью опять ходили в деревню, искали, ходили с фонарями на реку. Боже, какая поднялась суматоха.
На другой день приезжал урядник, писали в столовой какую-то бумагу. Мамаша плакала…
Но вот у крыльца остановились розвальни, от тройки белых лошадей валил пар.
— Володя приехал! — крикнул кто-то на дворе…
Оказалось, что мальчиков задержали в городе, в Гостинном дворе (там они ходили и все спрашивали, где продается порох). Володя, как вошел в переднюю, так и зарыдал и бросился матери на шею. Девочки, дрожа, с ужасом думали о том, что теперь будет, слышали, как папаша повел Володю и Чечевицына к себе в кабинет и долго там говорил с ними; и мамаша тоже говорила и плакала.
— Разве это так можно — убеждал папаша. — Не дай бог, узнают в гимназии, вас исключат. А вам стыдно, господин Чечевицын! Не хорошо-с! Вы зачинщик и, надеюсь, вы будете наказаны вашими родителями. Разве это так можно? Вы где ночевали?
— На вокзале! — гордо ответил Чечевицын.
Володя потом лежал, и ему к голове прикладывали полотенце, смоченное в уксусе. Послали куда-то телеграмму, и на другой день приехала дама, мать Чечевицына, и увезла своего сына.
Когда уезжал Чечевицын, то лицо у него было суровое, надменное, и, прощаясь с девочками, он не сказал ни одного слова: только взял у Кати тетрадку и написал в знак памяти:
Москва, Тверская 38, тел. 2 64–61
Петроград, б. Невский 74. тел. 1-34-34.
Переживаемая бурная эпоха ставит особенно остро вопрос о воспитании молодого поколения, вопрос о воспитании нового человека для новой жизни. Из всей массы старой детской литературы, отражающей сложное разнообразие переплетающихся идеологий, должно быть взято то, что так или иначе этой великой цели соответствует. Под этим углом должна быть совершена переоценка ценностей всей детской литературы.
Дать юному читателю при помощи
Художественность, социальная ценность и бодрое, жизнерадостное творческое отношение к жизни — вот требования, которым она должна удовлетворять.
Такие требования и ставит себе предпринятая издательством «Книга» серия книг, выходящих под общим заглавием: «Библиотека Молодой России». Она рассчитана как на детей разных возрастов, так и на юношескую аудиторию.
В состав этой библиотеки входят следующие серин:
Эта серия, рассчитанная преимущественно на детей
ИЗ ЭТОЙ СЕРИИ ВЫШЛИ В СВЕТ КНИГИ:
Э. Лабулэ. — «Как Паша сделался пастухом» и др. сказки.
Д. Мамин-Сибиряк — «Про храброго зайца и про других зверей и зверушек».
«Весёлые сказки». Вып. 1 и 2 (печ. след. выпуски).
ПОДГОТОВЛЯЮТСЯ к ПЕЧАТИ:
«Народные русские сказки». «Избранные сказки русских писателей». «Украинские сказки». «Славянские сказки». «Еврейские сказки». «Польские сказки».
Подготовляются также к изданию избранные сказки
В провинцию книги высыпаются наложенным платежом по получении аванса.
«Книга» высылает также все имеющиеся в продаже книги.
Москва, Тверская 38, тел. 2 64–61
Петроград, б. Невский 74. тел. 1-34-34.
В эту серию входят отдельные крупные произведения детской литературы для разных: возрастов, избранные произведения отдельных писателей, сборники рассказов и стихотворений разных авторов, об'единенные общей темой.
И. Шмелев. — «К светлой цели». Сборник рассказов.
А. Додэ. — «Лишенный престола» и др. избранные произведения.
«Два мира» (Барчата и ребята бедноты). Сборник рассказов В. Винниченко, А. Куприна, В. Муйжеля и А. Анненской.
«Из мира животных» Сборник рассказов.
«Бежим в страну краснокожих». Сборник рассказов.
«Будь готов»! Сборник рассказов.
А. Додэ. — «Удивительные приключения Тартарена Тарасконского».
Л. Кормчий. — «Путешественники». (Замечательные приключения двух юных беглецов).
К. Станюкович. — «Приключения на море».
Подготовляются также к изданию сборники избранных произведений В. Дмитриевой, Д. Мамина-Сибиряка, П. Розеггера, Уйда к др. сборники по темам:
«Маленькие труженики города», «Маленькие труженики деревни», «Золотые сны детства» и др.
В провинцию книги высылаются наложенным платежем по получении аванса.
«Книга» высылает также все имеющиеся в продаже книги.
Москва, Тверская 38, тел. 2 64–61
Петроград, б. Невский 74. тел. 1-34-34.
В этой серин предполагается в первую очередь дать ряд избранных произведений иностранных авторов:
«Альманах Для юношества».
«Новый чтец-декламатор».
«Новые русские поэты».
«Новые иностранные поэты».
В первую очередь выдвигаются деятели на ниве культуры — замечательные ученые и изобретатели, исследователи-путешественники — люди воли, самоучки-писатели, деятели искусства и др. Изложение в доступной для детей старшего возраста и юношества форме (по возможности полубеллетристической)
Бетховен. — Биографический рассказ А. Алтаева.
Микель-Анджело. — Биографический рассказ А. Алтаева.
Шиллер. — Биографический рассказ А. Алтаева.
Тиссандье. — Мученики науки (в 2-х выпусках).
Фарадей. — Биографическая повесть А. Анненской.
Франклин. — Биографическая повесть А. Анненской.
Биографии
В провинцию книги высылаются наложенным платежом по получении аванса.
«Книга» высылает также все имеющиеся в продаже книги.