Накормить врага порой сложнее, чем убить. Убить можно быстро, одним ударом, не глядя в глаза. А еда — это интимный процесс, требующий доверия, которого в этой комнате не было и в помине.

— Слышал, в городе перебои с лекарствами, — вдруг произнёс Яровой. Его голос был тихим, бархатным, но в нём отчётливо слышался яд. — Особенно это касается «Эликсира тёмного боба». Говорят, беднякам теперь нечем лечить несварение желудка.

Он сделал паузу, сделав глоток.

— Злые языки утверждают, что ваш партнёр, господин Дода, создал искусственный дефицит. Скупил всё подчистую. Не слишком ли это… цинично? Лишать народ медицины ради кулинарных экспериментов?

Я аккуратно отложил полотенце и выложил на стол перед собой нож.

— Ваша Светлость, — ответил я, глядя ему прямо в переносицу. — Использовать этот нектар как средство от вздутия живота — всё равно что забивать гвозди микроскопом или топить камин ассигнациями. Это не медицина. Это золото, которое просто никто не умел очистить от грязи.

Яровой слегка приподнял бровь, изображая удивление.

— Золото? В аптечной склянке за три копейки?

— Именно, — кивнул я. — Я не лишал аптеки товара. Я выкупил неликвид, который собирались утилизировать из-за истекающего срока годности. В моих руках он станет тем, чем должен быть, а не горькой микстурой для страждущих.

Князь Оболенский вдруг хмыкнул.

— Дерзко, — пророкотал он. — И практично. Твой отец, Иван, тоже любил искать сокровища в мусоре. Амбициозный был человек.

Упоминание отца кольнуло, но я не подал виду. Оболенский знал его. И уж точно знал больше, чем я.

— Но амбиции — опасное качество, юноша, — продолжил князь, буравя меня взглядом. — Они часто ведут к преждевременному… выгоранию.

— Или к революции, — парировал я. — Всё зависит от того, кто держит нож.

Бестужев нервно рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку:

— Ну-ну, господа! Мы здесь не для политических дебатов, а ради искусства! Игорь обещал нам нечто особенное.

Я кивнул и начал выкладывать ингредиенты. Справа легли куски мраморной говядины — филе миньон идеальной выдержки. Тёмно-красное мясо с тонкими прожилками жира, похожее на драгоценный камень. А слева я выставил батарею аптечных пузырьков.

Зрелище было сюрреалистичным.

Бестужев подошёл ближе, разглядывая мой арсенал.

— Игорь, — хохотнул он, — ты обещал не разорять меня, и мясо действительно выглядит великолепно. Но остальное… Это больше похоже на набор полевого хирурга во время Крымской кампании, чем на стол шеф-повара. Мы точно выживем после дегустации?

— Гарантирую, Александр, — улыбнулся я, откупоривая бутылочку с «лекарством от кашля». В нос ударил резкий и пряный запах. — Выживете и попросите добавки.

Яровой поморщился, даже не скрывая брезгливости. Он демонстративно отставил бокал, словно запах аптеки мог испортить вкус дорогого коньяка.

— Какое падение нравов, — процедил он. — Есть лекарства — удел больных и немощных. Вы хотите войти в высший свет, юноша? Стать ровней нам?

Он обвёл рукой зал, указывая на дорогую мебель.

— Как вы собираетесь там появляться? В фартуке, который пахнет микстурой и потом? Высший свет — это не только деньги, Белославов. Это порода. Это манеры. Это… окружение.

Он хитро улыбнулся, и его глаза сузились.

— Короля делает свита. А кто ваша свита? Провинциальная повариха? Журналистка с сомнительной репутацией? Чтобы стоять на этом паркете, нужно иметь за спиной силу, красоту и власть, а не цирк уродцев. Вы одиноки, Белославов. И вы смешны со своими баночками.

В зале повисла тишина. Это было прямое оскорбление. Бестужев замер, не зная, как вмешаться. Оболенский с интересом ждал моей реакции.

Я спокойно скрестил на груди руки, прислонившись к барной стойке

— Окружение, говорите? — переспросил я, не поднимая глаз от мяса. — Свита?

В этот момент двери зала распахнулись.

В проёме стояла хозяйка дома, баронесса Анна Бестужева. Она выглядела удивлённой, но почему-то довольной.

А за её спиной, появилась настоящая, истинная красота.

Первой шла Света. На ней было строгое платье цвета графита, которое облегало фигуру так, что это граничило с нарушением общественной морали, но оставалось в рамках приличий. Очки в стильной оправе съехали на кончик носа, взгляд поверх стёкол был острым и насмешливым. Она держала в руке папку с документами (без понятия, зачем она её взяла), как оружие. В ней чувствовалась энергия современного мегаполиса, дерзость и интеллект.

Следом скользила Вероника. Аптекарша, ведьма, отравительница — называйте как хотите. Бархатное платье глубокого изумрудного цвета, тяжёлые мистические украшения на шее, звенящие при каждом шаге. От неё веяло той самой опасной женственностью, из-за которой мужчины теряют голову и кошельки. Она улыбалась уголками губ, и в этой улыбке было обещание греха.

И, наконец, Лейла. Внучка криминального босса, принцесса в изгнании. Она была в восточном наряде, расшитом золотом, но стилизованном под европейскую моду. Шёлк струился по её телу, чёрные волосы водопадом падали на плечи. Она не шла — она несла себя. Гордо поднятый подбородок, взгляд царицы, которая вернулась, чтобы забрать свой трон. Несмотря на пережитое истощение, сейчас она сияла, затмевая даже люстру.

Три стихии. Три королевы. Мой «Боевой Гарем», как шутила барон.

Мужчины замерли. Бестужев открыл рот. Даже невозмутимый Яровой на секунду потерял маску скуки, его глаза расширились. Оболенский же, увидев эту процессию, медленно поднялся с кресла, опираясь на трость.

Девушки прошли через весь зал, цокая каблуками по паркету, и встали рядом со мной. Света положила руку на мне на плечо, по-хозяйски оглядывая присутствующих. Вероника встала чуть левее. Лейла остановилась около Зефировой, встав полубоком.

Ох, чёрт бы меня побрал. Я ведь и сам в шоке от подобного перформанса.

Глядя в глаза аристократам, я практически видел в них отражение нашего «безумного» квартета. Уверен, будь я на месте того же Оболенского, то… даже не знаю, как повёл бы себя. Но выход моих дам выглядел эффектно. Даже слишком.

Я выпрямился. Теперь я был центром этой композиции. Чувствовал их поддержку спиной, чувствовал их силу.

Посмотрел на Ярового. Его лицо снова стало каменным, но я видел — удар достиг цели.

— Вы спросили, граф, как я собираюсь войти в высший свет? — произнёс я, слегка приобняв Веронику и Свету за талии.

Я обвёл взглядом своих спутниц, а затем снова посмотрел в глаза врагу.

— Вот так. Красиво. Элегантно… И с небольшим скандалом.

Князь Оболенский, глядя на нас, вдруг восхищённо присвистнул.

— А у щенка есть зубы, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то, очень похожее на уважение. — И просто отличный вкус…

Баронесса Бестужева, умная женщина и прекрасная хозяйка, мгновенно взяла на себя роль дипломата.

— Князь, позвольте представить вам Светлану Бодко, звезду нашей журналистики, — проворковала Анна.

Князь Оболенский, опираясь на трость, склонился к руке Светы. Его движения были неожиданно плавными для человека такой комплекции. Он поцеловал воздух в сантиметре от её пальцев — старорежимный жест, который сейчас выглядел как печать одобрения.

— Наслышан, наслышан, — пророкотал он. — Ваши репортажи о «Зареченских зорях» наделали шуму. Острое перо. Опасное.

Он перевёл взгляд на Веронику, которая стояла чуть поодаль, загадочно покручивая кольцо с крупным агатом.

— А это, как я понимаю, госпожа Зефирова? — князь прищурился, покосившись на меня. — Весь спектр городских талантов в одном флаконе. От прессы до… алхимии? Или мне лучше сказать — до альтернативной фармакологии?

Вероника лишь улыбнулась уголком рта.

— Фармацевтики, Ваша Светлость. Мы лечим людей. Иногда — от болезней, иногда — от иллюзий.

Оболенский хмыкнул, явно довольный ответом. Ему нравились люди с характером.

Но идиллию прервал Граф Яровой. Он стоял, прислонившись к стене, и крутил в руках пустой бокал, всем своим видом показывая, насколько ему скучно. Его взгляд остановился на Лейле.

— А вот и блудная дочь, — протянул он лениво. — Или правильнее сказать — внучка? Удивительно видеть представительницу клана Алиевых в приличном обществе. Обычно ваше семейство предпочитает тенистые портовые склады.

Лейла даже не моргнула. Она выпрямила спину ещё сильнее, хотя казалось, что прямее уже некуда.

— Бегство из семьи — дурной тон, милочка, — продолжил Яровой, нанося удар. — Предательство крови редко ведёт к процветанию. Обычно оно ведёт к одиночеству и нищете.

Я напрягся. Надо было бы вмешаться, но Лейла справилась сама. Она посмотрела на графа как на пустое место.

— Вы путаете предательство со спасением, граф, — её голос был холодным. — Гнить заживо в болоте традиций, которые давно потеряли смысл — вот настоящее предательство самого себя. Я предпочла эволюцию стагнации. И, как видите, не прогадала с компанией.

Я мысленно поставил ей жирный плюс. Умница. Срезала аристократа его же оружием — высокомерием.

Яровой скривился, но промолчал. Раунд остался за нами.

Что ж пора возвращать внимание к главному. К еде.

— Господа! — громко произнёс я, ударив в ладоши, высвобождаясь из компании дам. Стоит сказать, что мне пришлось приложить усилия, чтобы оторваться от этих красавиц. Но… никто за меня не сделает мою работу. Хлопок заставил всех замолчать. — Оставим политику для десерта. Сейчас у нас основное блюдо.

Дамы направились к свободным местам, чтобы стать новыми зрителями готовящегося шоу. А я вернулся на рабочее место.

— Филе миньон на тэппане — это не обычная жарка мяса, — начал я свой монолог. — Это театр, скорость. Мясо не терпит промедления, а соусы требуют точности аптекаря. Чтобы создать вкус, который я задумал, мне нужны свободные руки.

Я сделал паузу, обводя взглядом присутствующих.

Света, привыкшая быть в гуще событий, тут же дёрнулась вперёд. В её глазах читалось: «Командуй, шеф, я всё разрулю». Она уже готова была отложить папку и закатать рукава своего дизайнерского платья.

Я остановил её коротким, но твёрдым жестом руки.

— Нет, Света.

Она замерла, удивлённо приподняв брови.

— Но ты же сказал, тебе нужны руки…

— Не твои, — отрезал я, но тут же смягчил тон улыбкой. — Сегодня вы — не помощницы. Вы — королевы этого вечера. Посмотрите на себя. Ваши платья стоят дороже, чем всё оборудование на этой кухне. Ваши руки созданы для бокалов с шампанским и для того, чтобы ими восхищались, а не для того, чтобы пачкать их маслом и гарью.

Девушки переглянулись. Им явно польстило такое отношение. Вероника одобрительно кивнула, а Лейла едва заметно улыбнулась.

Я повернулся к мужчинам. Вот он, момент истины. Самый наглый ход в моей карьере.

— Мне нужен ассистент, — заявил я, глядя прямо в глаза Оболенскому и Яровому. — Мужчина. Тот, кто не боится жара, умеет держать ритм и понимает, что такое дисциплина.

В зале повисла тишина.

Лицо графа Ярового вытянулось. Он смотрел на меня как на умалишённого. Предложить потомственному аристократу, одному из вершителей судеб Империи, роль поварёнка? Роль прислуги? Это было даже не оскорбление, это было безумие.

Барон Бестужев занервничал. Он был хозяином дома и моим спонсором, но даже для него это было слишком. Он открыл рот, чтобы сгладить ситуацию, перевести всё в шутку, но не успел.

Раздался резкий скрежет стула о паркет.

Князь Оболенский медленно поднялся.

Он был огромен. Старость не согнула его, а лишь сделала массивнее, монументальнее. Он возвышался над столом, как скала.

— Василий, — процедил Яровой, и в его голосе прозвучала растерянность. — Сядь. Это фарс. Мальчишка просто издевается.

Оболенский даже не посмотрел в его сторону. Он снял свой пиджак и небрежно бросил его на спинку стула.

— Это не фарс, Всеволод, — пророкотал он, расстёгивая золотые запонки на манжетах. — Это жизнь.

Он начал закатывать рукава белоснежной рубашки. Предплечья оказались увиты жилами, как старые корни дуба, покрыты седыми волосами и, к моему удивлению, парой старых, побелевших шрамов. Это были руки человека, который когда-то умел работать, а не только подписывать указы.

— Я тридцать лет сижу в кабинетах, — продолжил князь, аккуратно складывая манжеты до локтя. — Тридцать лет я подписываю накладные, двигаю вагоны по карте и решаю судьбы грузов, которых даже не вижу. Бумага, чернила, телефон. Скука смертная.

Он подошёл к тэппану, встал рядом со мной и глубоко вдохнул запах разогретого металла и масла.

— А здесь… здесь пахнет настоящим делом, — он посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах плясали азартные искры. — Здесь результат виден сразу. Либо ты сделал хорошо, либо всё сгорело к чертям. Мне нравится эта честность.

Яровой отвернулся, демонстративно разглядывая картину на стене, всем видом показывая своё презрение к этому балагану.

Оболенский же повернулся ко мне. Теперь мы стояли плечом к плечу. Он был выше меня на голову и шире в полтора раза, но за плитой главным был я. И он это признавал.

— Командуй, шеф, — сказал он, и в его голосе не было ни капли иронии. — Я готов. Но учти, парень…

Он наклонился ко мне, и его голос стал тише и опаснее:

— Если я обожгусь или испачкаю рубашку — ты проиграл. И твои проекты в этом городе закончатся, не начавшись.

Я ухмыльнулся, проверяя остроту ножа пальцем. Адреналин ударил в кровь, разгоняя усталость.

— Если вы обожжётесь, Ваша Светлость, — ответил я, — это будет значить только одно. Вы слишком медленны для моей кухни. А на моей кухне выживают только быстрые.

Князь расхохотался. Громко и от души.

— Дерзкий щенок! — рявкнул он. — Мне нравится! Давай своё мясо, я покажу, на что способен!

Князь Оболенский стоял у тэппана, широко расставив ноги, словно капитан на мостике корабля в шторм.

— Последний раз я держал в руках что-то тяжелее ручки, когда мы охотились на медведя в Карелии, — пророкотал он, сжимая и разжимая огромные кулаки. — Или когда душил конкурентов в «лихие»… хотя нет, тогда я тоже использовал ручку.

В зале послышались смешки. Барон Бестужев нервно улыбался, явно не зная, как реагировать на превращение элиты империи в кухонный персонал. Дамы же наблюдали за происходящим с нескрываемым восторгом. Света даже поправила очки, чтобы лучше видеть, а Лейла смотрела на нас с лёгкой, загадочной улыбкой, словно знала, что этот спектакль окупится сторицей.

Я же мгновенно переключил тумблер в голове. Сейчас передо мной был не логистический магнат и не князь. Передо мной был стажёр. Великовозрастный, влиятельный, опасный, но — стажёр. А на кухне есть только один Бог, и сегодня этот Бог носил моё имя.

Я взял со стола бутылку красного сухого вина, плеснул в два бокала и один протянул Оболенскому.

— На кухне, Ваша Светлость, есть золотое правило, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Повар должен быть весел, а нож — остёр. Выпьем для куража. Без него к мясу лучше не подходить — оно чувствует страх.

Князь принял бокал своей ручищей, в которой стекло казался игрушечным.

— За кураж! — гаркнул он и опрокинул вино в себя одним глотком, как воду. Затем с грохотом поставил бокал на стол и протянул руку. — Давай инструмент, генерал кастрюль. Командуй.

Я вручил ему свой шеф-нож. Оболенский взвесил его в руке, крутанул кистью.

— Неплохо, — одобрил он. — Легче, чем кажется.

— Это продолжение руки, а не гантель, — парировал я. — Начнём с базы. Соус.

Я придвинул к нему деревянную доску и корзину с луком.

— Лук — это основа всего, князь. Фундамент вкуса. Мне нужна мелкая крошка. И не плачьте, это слёзы очищения.

Яровой, наблюдавший за нами из своего угла, лишь фыркнул. Но в его взгляде, скользящем по блестящей поверхности тэппана, я уловил тень интереса. Живого, человеческого интереса, который пробивался сквозь бетонную плиту его снобизма.

Оболенский взялся за дело с пугающей эффективностью. Он не шинковал лук так изящно, как это делают профи, но он рубил его с такой первобытной силой и уверенностью, что луковицы просто не смели сопротивляться. Хруст стоял на весь зал.

— Тэппан готов, — объявил я, проверяя жар ладонью над металлом. До этого я уже успел обжарить половинки чеснока, чтобы отдал свой аромат маслу. — Выкладывайте, Князь.

Оболенский сгрёб нарезанный лук широким лезвием ножа и отправил его на жаровню. Зал мгновенно наполнился тем самым запахом, который пробуждает аппетит даже у мертвеца — запахом жареного лука.

— Сейчас происходит магия, — комментировал я, работая лопаткой и не давая луку пригореть. — Видите, как меняется цвет? От белого к золотому.

Я кивнул Оболенскому на миску с нарезанным болгарским перцем и томатами.

— Добавляйте.

Князь, увлёкшись процессом, действовал уже без моих подсказок. Овощи полетели на тэппан, смешиваясь с луком. Я накрыл всё это блестящей металлической крышкой-клоше.

— Теперь им нужно подружиться, — пояснил я. — Томление. Овощи отдадут свою душу сами, если их попросить вежливо.

Через пару минут я поднял крышку. Облако ароматного пара вырвалось наружу, ударив в ноздри зрителям. Я зачерпнул немного получившегося густого соуса кончиком ложки и протянул князю.

— Пробуйте. Осторожно, горячо.

Оболенский, подув, отправил соус в рот. Он замер, прислушиваясь к ощущениям. Его густые брови поползли вверх.

— Чёрт подери, Белославов… — пробормотал он, облизываясь. — Там же только овощи и масло?

— И физика, Ваша Светлость.

— Это вкуснее, чем чёрная икра, которую подают на моих приёмах, — он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Здесь вкус… объёмный. Настоящий.

— Это только увертюра, — усмехнулся я. — А теперь — главное действие. Мясо.

Я достал из контейнера филе миньон. Четыре идеальных, высоких цилиндра мраморной говядины. Они уже пролежали на столе какое-то время.

— Мясо должно согреться перед казнью, — пошутил я, выкладывая куски на доску. — Если бросить его холодным на горячую сталь, оно испытает шок, сожмётся и станет жёстким, как подошва армейского сапога. Мы же хотим нежности.

Я взял нож и показал Князю тонкую серебристую плёнку сбоку вырезки.

— Видите это? Плева. Её нужно убрать. При жарке она стянет мясо и не даст ему дышать. Смотрите.

Я поддел плёнку кончиком ножа и одним плавным движением срезал её, не захватив ни грамма драгоценного мяса.

— Ваша очередь.

Оболенский, высунув от усердия кончик языка, склонился над доской. Его огромные пальцы, привыкшие подписывать миллионные контракты, сейчас с удивительной деликатностью орудовали ножом.

— Нежнее, князь, нежнее, — подсказывал я. — Представьте, что вы бреете воздушный шарик.

Когда мясо было зачищено, я щедро смазал каждый кусок оливковым маслом. Оболенский потянулся к солонке.

— Стоп! — я перехватил его руку.

Князь замер, глядя на меня.

— Никакой соли сейчас, — твёрдо сказал я. — Соль вытянет влагу. Мясо будет вариться в собственном соку, а нам нужна корочка. Посолим на финише, когда запечатаем вкус внутри.

Я бросил на чистую часть раскалённого тэппана несколько половинок чеснока и веточку розмарина. Масло зашипело, и по залу поплыл новый аромат — терпкий, пряный, вызывающий неконтролируемое слюноотделение.

Я краем глаза заметил, как дёрнулись ноздри у Ярового. Он слегка подался вперёд, втягивая воздух. Ага, попался. Инстинкты древнее титулов. Желудок не обманешь этикетом.

— Готовы? — спросил я князя. — Сейчас будет жарко.

— Всегда готов! — рявкнул он, и его глаза блестели азартом.

Мы одновременно выложили стейки на сталь.

П-ш-ш-ш!

Звук был таким, словно раскалённый металл поцеловал лёд. Громкий и агрессивный звук. Дым взвился вверх, окутывая нас.

— Не трогать! — скомандовал я, видя, что Оболенский хочет подвинуть кусок. — Две минуты полной статики. Мы запечатываем соки. Создаём броню вкуса.

Пока мясо жарилось, я сунул князю тяжёлую каменную ступку.

— Специи, — я засыпал туда чёрный перец горошком, сухие ягоды можжевельника, гвоздику и зёрна горчицы. — Ваша Светлость, представьте, что это ваши нерадивые подрядчики, которые сорвали сроки поставок. Разотрите их в пыль!

Оболенский расхохотался.

— Ах вы, паразиты! — рычал он, с остервенением работая пестиком. Хруст специй смешивался с шипением мяса. — Вот вам за простой вагонов! Вот вам за срыв навигации!

В этот момент он выглядел абсолютно счастливым. С него слетела маска важности, исчезла тяжесть лет и ответственности. Остался только мужик, который готовит еду и получает от этого истинное удовольствие.

— Переворачиваем! — скомандовал я.

Мы перевернули стейки. Идеальная карамельная корочка.

— Красота… — выдохнул Бестужев, который подошёл совсем близко.

Ещё две минуты. Затем я снял мясо с огня и выложил его в форму для запекания.

— Теперь соль, — я бросил щепотку крупной морской соли на каждый кусок. — И ваши «подрядчики», князь.

Оболенский щедро посыпал мясо свежемолотой ароматной смесью. Запах можжевельника и перца смешался с чесночным духом, создавая сложную, многослойную композицию.

— В духовку. Сто девяносто градусов. Ровно десять минут. Не минутой больше, не минутой меньше.

Я отправил форму в печь и захлопнул дверцу.

Тишина, повисшая в зале, была уже не напряжённой, а благоговейной. Все ждали.

Я взял полотенце, вытер руки и, подлив Оболенскому вина, снова поднял бокал.

— Отличная работа, коллега, — сказал я, чокаясь с князем.

Оболенский, вытирая пот со лба рукавом рубашки (за что его жена, наверное, убила бы), сиял как студент, которому только что не отказала девушка.

— Знаешь, Игорь, — задумчиво произнёс он, глядя на духовку. — Управление кухней очень похоже на управление империей. Те же принципы.

— Неужели? — улыбнулся я.

— Конечно, — он сделал глоток вина. — Ингредиенты — это ресурсы. Огонь — это сроки. Рецепт— это закон. Одна ошибка в тайминге, один неверный приказ — и всё сгорело к чертям. Или сырое, что ещё хуже.

Он посмотрел на Ярового, который всё так же молча стоял в стороне.

— Только здесь результат честнее, Всеволод. В политике можно соврать, можно прикрыться бумажкой. А здесь… если пересолил, то пересолил. Не свалишь вину на заговор врагов.

Яровой медленно отлепился от стены и подошёл к нам. Он посмотрел на закрытую дверцу духовки, потом на меня.

— Пахнет… убедительно, — процедил он сквозь зубы. Это было максимальное признание, на которое он был способен.

Я улыбнулся своим мыслям. Танго на раскалённой стали состоялось. И, кажется, я не наступил партнёру на ногу. Наоборот, мы станцевали так, что даже зрители в партере начали аплодировать, пусть пока и только в своих мыслях.

Осталось десять минут. Десять минут, которые решат судьбу моего ресторана и, возможно, всей моей войны с этим городом.

Есть в кулинарии один момент, который я ценю даже больше, чем первый укус. Это секунда тишины, когда тарелка касается стола, а разговоры обрываются, уступая место инстинктам. В эту секунду ты уже не повар, ты — повелитель чужих желаний.

Я аккуратно достал мясо из духовки.

— Что, уже всё? — разочарованно прогудел князь Оболенский, всё ещё сжимая в руке щипцы, словно боевую палицу. Ему явно не хотелось заканчивать это кухонное сражение.

— Терпение, Ваша Светлость, — осадил я его, накрывая мясо листом фольги. — Мясо должно отдохнуть. Сейчас внутри него бушует шторм: соки мечутся от центра к краям. Если разрезать сейчас — всё вытечет, и мы получим сухую подошву в луже крови. Дадим ему пять минут, чтобы успокоиться и распределить вкус по волокнам.

Пока стейки «дышали» под фольгой, я занялся сервировкой. В этом деле я исповедовал минимализм. Никаких сложных конструкций, никаких рисований соусом по тарелке в стиле абстракционизма. Только суть.

На подогретые широкие тарелки легла ложка того самого овощного соуса, который мы с князем наколдовали из лука и перца. Рядом я выложил по зубчику печёного чеснока, ставшего мягким, как крем. Сбоку — горка крупной морской соли.

Я снял фольгу. Аромат можжевельника и жареного мяса ударил в нос с новой силой, заставляя желудок сжаться в спазме ожидания. Я аккуратно переложил стейки на тарелки.

Финальный штрих — маленький кубик сливочного масла, смешанного с рубленой зеленью, прямо на горячую верхушку филе. Масло тут же начало плавиться, стекая по бокам аппетитными ручейками, смешиваясь с мясным соком и создавая тот самый, неповторимый глянец.

— Сервис! — скомандовал я сам себе.

Мы с Оболенским, как два заправских официанта, подхватили тарелки. Князь, кряхтя, но с явным удовольствием, подошёл к графу Яровому и с лёгким поклоном поставил перед ним блюдо.

— Кушать подано, граф, — пробасил он. — Имей в виду, Всеволод, если кто-то в «Альянсе» узнает, что Василий Оболенский подрабатывал официантом за еду, я лично пришлю к тебе налоговую проверку. С пристрастием.

Яровой даже бровью не повёл, но уголок его губ дёрнулся.

— Я учту твои карьерные риски, Василий, — ответил он, беря в руки нож и вилку. — Надеюсь, результат того стоит.

Я расставил тарелки перед дамами и Бестужевым, а последнюю забрал себе. Мы сели.

В зале повисла тишина. Был слышен только лёгкий звон приборов и звук разрезаемого мяса. Нож входил в филе миньон, как в тёплое масло, почти не встречая сопротивления.

Яровой отрезал небольшой кусочек, обмакнул его в соус, чуть присыпал солью и отправил в рот. Он жевал медленно, глядя куда-то сквозь стену.

Оболенский же не стал церемониться. Он отхватил добрую треть стейка и проглотил её почти не жуя, зажмурившись от удовольствия.

— Ох… — выдохнул князь, откидываясь на спинку стула. — Изумительно. Просто… честно.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было насмешки или покровительства.

— Знаешь, парень, — задумчиво произнёс он, вытирая губы салфеткой. — Твой отец, Иван, кормил меня так же. Лет двадцать назад, на охоте в Завидово. Он тогда зажарил лосятину на углях, используя только соль и какие-то ягоды, которые нарвал прямо в лесу. Вкус был один в один. У тебя его рука.

В комнате словно похолодало. Призрак моего отца, которого сгубили интриги этих людей, незримо встал между нами.

Яровой медленно опустил вилку.

— Да, — тихо сказал он. — Иван умел чувствовать продукт. Редкий дар для человека его круга. Этот вкус… он пробуждает ностальгию.

Граф перевёл взгляд на меня. Его глаза были холодными, как лёд в бокале.

— Ностальгия — опасное чувство, молодой человек. Она заставляет смотреть назад, когда нужно смотреть под ноги.

У меня внутри всё сжалось, но я удержал лицо. Я — не мой отец. И я не повторю его ошибок.

— Я не живу прошлым, господа, — твёрдо ответил я, разрезая свой стейк. — Я уважаю память отца, но я здесь не для того, чтобы ворошить золу. Я продолжаю дело. Но методами будущего.

Оболенский хмыкнул и повернулся к Яровому.

— Ну что, Всеволод? — спросил он, указывая вилкой на пустеющую тарелку. — Похоже, скучные времена закончились. Признайся честно, твоя монополия зажирела. Твои заводы штампуют безвкусный суррогат, потому что у людей просто нет выбора. Ты обленился, граф.

Яровой напрягся, но промолчал, позволяя князю закончить мысль.

— А вот тебе волк, — Оболенский кивнул в мою сторону. — Голодный, злой и талантливый волк, который будет держать твоих ожиревших овец в тонусе. Это полезно для рынка. И для твоего кошелька в перспективе, если ты, конечно, не дурак.

Граф Яровой сделал глоток вина, глядя на меня поверх бокала. В этом взгляде не было ненависти. Там был холодный расчёт опытного игрока, которому наконец-то сдали интересные карты.

— Ты прав, Василий, — неожиданно спокойно согласился он. — Мы расслабились. «Магический Альянс» превратился в неповоротливую машину. Нам не хватало… раздражителя.

Он чуть наклонил голову в мою сторону.

— Господин Белославов, вы — достойный раздражитель. Я принимаю вызов. Рынок станет живее. Но помните: волков отстреливают, когда они начинают резать слишком много скота.

— Или когда волки становятся хозяевами леса, — парировал я с улыбкой, намекая на его монополию.

Барон Бестужев, видя, что напряжение спало и переросло в деловое русло, решил перехватить инициативу.

— Кстати, о лесе и территориях, — он промокнул губы салфеткой. — Игорь, я слышал, вы уже присмотрели помещение для своего флагманского проекта в Стрежневе? Здание старого Имперского Банка?

— Именно, — кивнул я. — Место с историей. Толстые стены, высокие потолки. Идеально для того, что я задумал.

— И что же это будет? — поинтересовался Оболенский, доедая последний кусочек чеснока. — Очередной пафосный ресторан для элиты с золотыми унитазами?

— Нет, — я покачал головой. — Это будет кафе. Доступное, но бескомпромиссное. Открытая кухня прямо в центре зала, чтобы каждый гость видел, как и из чего готовят его еду. Никаких секретов, никакой «магии» за закрытыми дверями. А в старом банковском хранилище я сделаю камеру сухого вызревания мяса. Стеклянные стены, подсветка… Золото банка заменит настоящее мясо.

Оболенский хитро прищурился.

— Максимилиан Дода вкладывает деньги в общепит… — протянул он. — Старый лис никогда не тратит ни копейки зря. Если он ставит на тебя, значит, видит золотую жилу. Вы хотите построить сеть? Франшизу? Завалить империю своими стейками?

Вопрос был с подвохом. Если я сейчас раскрою карты и скажу «да», Яровой увидит во мне глобальную угрозу и раздавит, пока я мал.

— Мы хотим накормить людей, Ваша Светлость, — уклончиво ответил я. — А деньги — это просто аплодисменты шеф-повару за хорошую работу. Если аплодисменты будут громкими, мы подумаем о расширении сцены. Пока что наша цель — одна качественная тарелка.

Света, которая до этого молча ела, бросая на Ярового испепеляющие взгляды, вдруг не выдержала. Благостная картина деловой беседы явно резала ей слух.

— Жаль только, что «Магический Альянс» боится честной конкуренции даже на стадии одной тарелки, — едко заметила она, поправляя очки. — Ваша цензура на телевидении душит нас, граф. Нам запрещено называть вещи своими именами. Нельзя говорить «химия», нельзя говорить «суррогат». Это вы называете «рынком»?

Яровой медленно повернул к ней голову. Его лицо выражало вежливое утомление.

— Милая леди, — мягко произнёс он. — Свобода слова — это прекрасно. Но клевета на сертифицированный Империей продукт — это преступление. Мои заводы проходят все проверки. Мои добавки одобрены Министерством Здравоохранения.

Он сделал паузу, и его голос стал жёстче.

— Я не против конкуренции. Готовьте лучше нас, госпожа Бодко. Продавайте дешевле нас. Удивляйте вкусом, как это сделал сегодня Игорь. Но если вы строите свой маркетинг на поливании грязью моих заводов и запугивании населения… я буду защищаться. И у меня хорошие юристы.

Света открыла рот, чтобы ответить, но я накрыл её руку своей, останавливая. Яровой был прав. Формально — абсолютно прав. Воевать лозунгами против юристов — путь в никуда.

— Граф прав, Света, — сказал я спокойно. — Нам не нужно ругать их химию, чтобы люди полюбили мою еду. Это позиция слабого.

Я посмотрел на Ярового.

— Вкус скажет всё сам. Когда человек попробует настоящее, он сам сделает выбор. Мы будем играть по правилам. Никакой клеветы. Только сравнение. В тарелке.

Яровой медленно кивнул, принимая этот пакт.

— Справедливо, — сказал он. — «Fair play», как говорят наши британские партнёры.

Ужин подходил к концу. Тарелки были пусты, даже соус был вымакан хлебом — высшая похвала для повара.

Барон Бестужев поднялся из-за стола, давая знак, что официальная часть завершена.

— Дамы, — он галантно поклонился моим спутницам и своей супруге. — Десерт, фрукты и кофе вам подадут здесь. Наслаждайтесь беседой. А нас, господа, — он обвёл взглядом меня, Ярового и Оболенского, — ждут сигары и разговор, который не терпит женских ушей. Прошу в мой кабинет.

Это был момент истины. Кухня была лишь прелюдией. Настоящая готовка — готовка моей судьбы и будущего бизнеса — должна была начаться за закрытыми дверями кабинета, в клубах табачного дыма.

Я встретился взглядом с Лейлой. Она едва заметно кивнула, её глаза говорили: «Ты справишься. Мы прикроем здесь». Вероника послала мне ободряющую улыбку, покручивая бокал. Мой тыл был надёжно защищён.

Я встал и направился вслед за «тузами» этого города. В руке ещё чувствовалась приятная усталость от ножа, а в голове прояснилось. Я накормил врага. Я заставил его признать меня. Теперь осталось главное — не дать ему себя сожрать на десерт.

Переговоры с сильными мира сего похожи на разделку рыбы фугу. Одно неверное движение ножом, одно лишнее слово — и вместо деликатеса ты получаешь смертельный яд. Главное — не показывать рукам, что они дрожат.

— Стоп! Снято! — истеричный крик режиссёра Валентина прорезал студийный гул. — Гениально! На этот раз никаких придирок!

Я выдохнул, чувствуя, как плечи наливаются свинцом. Это был марафон. Настоящий забег на выживание. Мы снимали пересъёмку старого брака, а потом будут сразу два новых эпизода подряд. Без пауз, без жалости, в темпе вальса на минном поле.

Лейла стояла рядом, опираясь бедром о кухонный остров. Она выглядела безупречно — ни волоска не выбилось из причёски, улыбка сияла, как у голливудской звезды. Но я видел, как мелко дрожат её пальцы, сжимающие стакан с водой.

— Ты как? — тихо спросил я.

— Я робот, — одними губами ответила Лейла, не меняя выражения лица. — Робот модели «Восточная сказка». Батарейка на нуле, но программа работает.

Я усмехнулся.

Увалов ходил вокруг площадки павлином, заложив руки за спину. Он уже мысленно подсчитывал рейтинги и переводил их в хрустящие купюры. Ему не терпелось влезть.

— Игорь! — он вынырнул из-за камеры. — А может, добавим больше… экспрессии? Когда вы солите рыбу, делайте это… ну, по-гусарски! С размахом! Чтобы зритель ахнул!

Я открыл рот, чтобы вежливо послать его в бухгалтерию, но меня опередила Света. Очки на носу, папка в руках, взгляд убийцы.

— Семён Аркадьевич, — её голос был сладким, как патока с цианидом. — Не мешайте творцам творить историю. Экспрессия будет в цифрах доли вашего канала. А сейчас уйдите из кадра, вы отбрасываете тень на соус.

Увалов поперхнулся, попытался возразить, но под взглядом Светы сдулся и ретировался к мониторам.

— Спасибо, — кивнул я Свете.

— С тебя эксклюзив, Белославов, — подмигнула она. — Работаем.

— Перерыв пятнадцать минут! — объявил Валентин, когда мы закончили второй эпизод. — Всем выдохнуть!

Свет в студии приглушили. Я отошёл в тень декораций, прислонившись спиной к фанерной стене. Ноги гудели. Хотелось просто сесть на пол и закрыть глаза.

Ко мне подошёл Паша. Наш оператор. Огромный, бородатый мужик, похожий на медведя. Обычно он молчал и жевал бутерброды, сливаясь с камерой в единый организм.

Сейчас он мялся, переступая с ноги на ногу, и теребил лямку своего потёртого рюкзака.

— Игорь… — прогудел он басом. — Тут такое дело… Не помешаю?

— Говори, Паша, — я отпил воды из бутылки. — Что-то со светом?

— Не, свет в норме. Тут личное. Мама моя… — он смущённо почесал бороду. — Она вас ещё с конкурса «Повар всея Империи» помнит. Смотрела все выпуски. Говорит, вы единственный, кто там не кривлялся, а готовил. Уважает очень.

Паша полез в свой бездонный рюкзак. Я напрягся, ожидая увидеть бутылку самогона или вяленого леща — стандартные знаки внимания от техперсонала.

Но Паша достал банку вишнёвого варенья. Обычную, пол-литровую банку, закатанную жестяной крышкой, с криво наклеенной бумажкой «Вишня 2025». А следом извлёк… половник.

— Вот, — Паша протянул мне этот набор. — Варенье вам, для сил. Домашнее, без косточек. А на половнике… автограф просила. Говорит, будет им суп мешать, чтоб вкуснее был.

— Паша, — я улыбнулся, и усталость немного отступила. — Передай маме, что она мой главный критик.

Я взял маркер, который всегда носил с собой для разметки контейнеров, и аккуратно расписался на белой эмали половника: «Готовьте с любовью! И. Белославов».

— Спасибо, Игорь Иванович! — расплылся в улыбке оператор, бережно пряча трофей обратно в рюкзак. — Она счастлива будет. А варенье берите, оно реально помогает. Витамины!

Лейла, наблюдавшая за этой сценой со стороны, подошла ко мне, когда Паша ушёл.

— Знаешь, Белославов, — сказала она задумчиво. — Кажется, народная любовь начинает работать быстрее, чем мы думали. Яровой может купить эфир, но он не может купить маму Паши с её половником.

— В точку, — кивнул я, взвешивая в руке тяжёлую банку. — И это наше главное оружие. Ну что, пошли добьём этот марафон?

В отель я вернулся уже затемно. Поставил банку с вареньем на тумбочку, сел на кровать и достал телефон.

Видеозвонок в Зареченск.

Гудки шли долго. Видимо, там, в моём родном городе, жизнь тоже кипела. Наконец, экран мигнул, и передо мной возникла куча-мала.

Телефон явно держала Настя. Её весёлое лицо было на первом плане, глаза немного встревоженные. Рядом маячила рыжая грива Даши. Где-то на фоне мелькал Вовчик, и даже Кирилл попал в кадр. А позади всех, словно скала, возвышалась Наталья Ташенко.

— Привет, столица! — заорала Даша так, что динамик телефона захрипел. — Вы там живы вообще? Мы уж думали, вас волки съели или графья отравили!

— Тише ты, — шикнула на неё Настя. — Игорь, ты как? Выглядишь… помятым.

— Жив, цел, орёл, — я потёр переносицу. — Съёмки закончили. Отсняли три эпизода, материал — бомба. Света говорит, порвём рейтинги.

— А Лейла как? — спросил Вовчик. — Не… не чудит?

— Лейла работает как часы, — успокоил я его. — Сработались.

Я сделал паузу. Настало время сбросить бомбу.

— Слушайте, новости есть. Посерьёзнее съёмок.

В Зареченске воцарилась тишина. Даже Даша перестала жевать, что бы она там ни жевала.

— Мы тут вчера… ужинали, — я старался говорить буднично, как о походе в магазин. — С князем Оболенским. И графом Яровым.

— С кем⁈ — глаза Насти округлились до размеров чайных блюдец. — С тем самым Оболенским? У которого половина железной дороги в собственности? Игорь, ты шутишь?

— Никаких шуток. Готовил для них. Прямо в особняке Бестужева. Князь, кстати, нормальный мужик. Лук режет отлично, рука тяжёлая, но верная.

На том конце повисла пауза. Они переваривали информацию. Их шеф, парень, который ещё недавно жарил котлеты в убогой закусочной, теперь заставляет князей чистить овощи.

— Ты… заставил князя резать лук? — переспросила Наталья, и в её голосе прозвучало уважение, смешанное с ужасом. — Белославов, ты либо гений, либо смертник.

— Мы договорились, Наталья, — ответил я. — Яровой дал добро на открытие. Он не будет нас трогать, пока мы не лезем в его госконтракты. У нас пакт о ненападении. «Очаг» в безопасности. И новый ресторан в банке — тоже.

Даша вдруг фыркнула, встряхнув рыжими кудрями. В её взгляде смешались ревность, восхищение и привычная дерзость.

— Ну, ты даёшь, Игорь… — протянула она. — Ты там с князьями готовишь, рябчиков жуёшь, а мы тут котлеты лепим для работяг… Смотри не зазнайся. А то забудешь, с какой стороны нож держать, пока тебе ручки целуют.

Я рассмеялся. Тепло разлилось в груди, вытесняя холодный столичный лоск. Вот оно. Пока у меня есть эти люди, которые могут без пиетета нахамить мне и тут же спросить, поел ли я, мне никакой Яровой не страшен.

— Не зазнаюсь, Даша. Котлеты — это база. Без них никакой высокой кухни не будет. Вы там держитесь? Алиевы не лезут?

— Тишина, — отчитался Кирилл. — Как отрезало. После новостей о твоём шоу все притихли. Боятся.

— Отлично. Работайте. Скоро вернусь, привезу рецепт соуса, от которого сам князь плакал. От счастья, разумеется.

— Ждём, шеф! — хором крикнули они.

— Береги себя, — тихо добавила Настя, прежде чем отключиться.

Утром мне позвонил один из главных моих компаньонов.

— Игорь! — голос Максимилиана Доды гремел в динамике так, словно он говорил в рупор. — Мои орлы зашли на объект! Ломают перегородки, только пыль столбом!

Я представил себе эту картину. Здание бывшего Имперского банка, величественное и мрачное, сейчас, наверное, дрожало от напора строительной бригады. Дода слов на ветер не бросал. Если он сказал «орлы», значит, там работали звери.

— Отличные новости, Максимилиан, — ответил я, протирая глаза. — Сроки горят. Новый год на носу, а у нас там конь не валялся.

— Валяется, Игорь, уже валяется! — хохотнул Дода. — Слушай, я охрану усилил. Поставил двойной периметр, парней из частного агентства нагнал. Ждём неприятностей от Ярового. Он же не упустит шанс подгадить? Проводку перерезать или цемент водой разбавить…

Я поставил чашку на стол и подошёл к окну. Город просыпался, серый и дождливый, но мне он казался полем для игры в «Монополию», где я только что купил самую дорогую улицу.

— Не ждём, Максимилиан, — спокойно сказал я. — Снимайте усиление, оставьте только обычную ночную смену.

В трубке повисла тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Доды.

— В смысле — снимай? — переспросил он, понизив голос. — Ты перегрелся на кухне, парень? Яровой сожрёт нас.

— Не сожрёт. Я договорился.

— С кем? С прорабом? — съязвил Дода.

— С графом Яровым. И с князем Оболенским. Вчера за ужином. У нас пакт о ненападении, Максимилиан. Граф дал слово не трогать стройку, а князь обеспечил протекцию. Мы в «зелёной зоне».

На том конце провода что-то звякнуло. Похоже, Дода уронил дорогую ручку, а может, и челюсть.

— Ты… — голос чиновника и инвестора звучал так, будто он увидел привидение. — Ты договорился с князем и графом?

— Я их накормил, — поправил я. — Это работает лучше.

Дода присвистнул.

— Парень… я думал, ты просто талантливый повар с амбициями. А ты, оказывается, опасный человек. Если ты смог уломать этих двоих, я начинаю тебя бояться.

— Бояться не надо, надо строить, — усмехнулся я. — Я выезжаю на объект. Хочу лично посмотреть, как ваши орлы ломают историю.

— Давай, — Дода всё ещё был в шоке. — Следи там за всем. Прораб Кузьмич — мужик толковый, но хитрый, как чёрт. Глаз да глаз нужен.

Через час я уже стоял у входа в бывший Имперский банк.

Со мной увязалась Вероника. Света была занята монтажом вчерашних съёмок, Лейла отсыпалась в своей новой квартире, а Зефировой хотелось «проветрить чакры» перед отъездом в Зареченск. Она выглядела эффектно: длинное пальто, шляпа с широкими полями и маленькая стильная сумочка. Правда, я боялся даже спросить, что именно она в ней носит.

В моём же кармане, недовольно ворочаясь, сидел Рат. Ему не нравился шум перфораторов, доносившийся изнутри, но пропустить инспекцию «скрытых углов» он не мог.

— Пафосно, — оценила Вероника, оглядывая фасад. — Энергетика тяжёлая, денежная. Тут в стенах впиталось много алчности.

— Мы это выветрим запахом жареного мяса, — пообещал я и толкнул тяжёлую дверь.

Внутри царил ад. Как и говорил Дода, пыль стояла столбом, в лучах прожекторов она танцевала, как рой мошек. Звук отбойных молотков бил по ушам. Рабочие в грязных робах сновали туда-сюда с тачками, полными битого кирпича.

Посреди этого хаоса стоял прораб Кузьмич. Мужик необъятных размеров, с красным лицом и в каске, которая, казалось, вросла ему в голову. Он что-то орал рабочему, размахивая скомканным чертежом.

Увидев нас, он сменил гнев на милость, натянул на лицо профессионально-страдальческую улыбку и пошёл навстречу.

— О-о-о, заказчик пожаловал! — прогудел он, вытирая пыльную руку о штаны перед рукопожатием. — Доброго здоровьица! А мы тут, видите, воюем.

Он покосился на Веронику, оценил её дорогой вид и, видимо, решил, что перед ним очередные «золотые детки», которые решили поиграть в ресторан.

— Ну что, барин, — начал он, сразу переходя в наступление. — Дела плохи. Здание старое, гнилое. Трубы все менять надо, проводка — труха. Я тут прикинул… работы минимум на полгода. Раньше мая не заедете.

Я молча смотрел на него. Кузьмич принял моё молчание за растерянность и продолжил нагнетать:

— Вытяжку вообще некуда деть. Стены метровые, долбить нельзя — памятник архитектуры. Придётся короба по фасаду тянуть, а это согласования, взятки… В общем, смета вырастет раза в два, и по срокам…

В моём кармане завозился Рат. Я почувствовал, как он царапнул ткань, словно говоря: «Врёт, собака».

Я и сам это знал. Мы лично с ним всё здесь изучили и осмотрели.

— Кузьмич, — прервал я его излияния тихим, но твёрдым голосом. — Дай сюда чертежи.

Прораб удивился, но бумагу протянул. Я развернул план на ближайшем ящике из-под инструментов. Вероника подошла ближе, с интересом наблюдая за сменой моей манеры поведения.

— Смотри сюда, — я ткнул пальцем в схему подвала. — Вот это что?

— Ну… это старое хранилище, — замялся Кузьмич. — Сейфовая комната. Там стены бронированные, их вообще не взять.

— А над ним? — я провёл пальцем вверх по схеме. — Видишь этот канал?

Кузьмич прищурился.

— Ну, вентшахта какая-то. Старая. Наверняка забита мусором и крысами.

— Это система аварийной вентиляции хранилища, Кузьмич. Она идёт прямиком на крышу. Сечение — полметра. Тяга там такая, что твою каску унесёт, если в люк заглянешь. Никаких коробов на фасаде не нужно. Просто врезаемся в этот канал.

Прораб крякнул, сдвинул каску на затылок. В его глазах мелькнуло уважение, смешанное с досадой — развести «лоха» не получилось.

— Допустим, — пробурчал он. — Но трубы…

— Трубы меняем только на вводе, в теплоузле, — отрезал я. — Внутрянку я смотрел по документам, там медь. Ей сто лет ничего не будет. А вот здесь, — я указал на стену, которую рабочие как раз собирались долбить, — стену не трогаем.

— Почему это? — возмутился Кузьмич. — У нас по дизайну там проход!

— Потому что это несущая колонна, зашитая в гипрок в прошлом десятилетии, — пояснил я, чувствуя себя уже не поваром, а инженером-конструктором. — Снесёшь её — и второй этаж рухнет нам на головы. Вместе с потолочными перекрытиями и твоей премией.

Я выпрямился и посмотрел ему в глаза.

— Слушай меня внимательно, Кузьмич. Мне нужна открытая кухня к двадцать пятому декабря. Не «примерно», не «постараемся», а чтобы двадцать пятого я мог включить плиту и пожарить здесь стейк.

— Да ты что, барин! — взвыл прораб. — Это ж меньше месяца! Нереально! Люди не роботы!

— Реально, — я понизил голос, добавив в него металла. — Максимилиан Дода платит щедро. Но за каждый день просрочки я буду кормить твою бригаду лично. И поверь мне, Кузьмич, это будет не высокая кухня.

— А что? — насторожился он.

— Воспитательный суп, — улыбнулся я, но улыбка вышла такой, что Кузьмич попятился. — Из того, что вы тут недоделали. Из битого кирпича, ржавых гвоздей и твоих обещаний. И я прослежу, чтобы вы съели всё до последней ложки.

Вероника, стоявшая рядом, тихонько рассмеялась.

— Я бы на вашем месте не рисковала, — добавила она своим бархатным голосом, глядя на прораба. — Он ведьмачит на кухне похлеще, чем я в лаборатории. Если скажет, что кирпич съедобный— придётся жевать.

Кузьмич перевёл взгляд с меня на Веронику, потом на чертёж. Он был тёртый калач, он умел воровать цемент и приписывать человеко-часы, но он также нутром чуял, когда перед ним стоит человек, который знает, о чём говорит. И который действительно может устроить проблемы.

— Ладно, — вздохнул он, снова надвигая каску на лоб. — Понял я. Двадцать пятое так двадцать пятое. Но за ночные смены доплата двойная.

— Будет тебе доплата, — кивнул я. — Если вентиляция заработает как надо. Работай, Кузьмич.

Прораб развернулся и гаркнул на рабочих так, что с потолка посыпалась штукатурка:

— Чего встали, курить я вас не отпускал! Андрюха, отбойник в зубы и к шахте! Проверяем тягу! Живо!

Стройка, которая до этого вяло текла, вдруг взорвалась активностью. Люди забегали быстрее, звук инструментов стал злее и ритмичнее.

Я отошёл в сторону, отряхивая пыль с рукава пальто. Вероника смотрела на меня с нескрываемым интересом. Её глаза блестели в полумраке зала.

— Знаешь, Белославов, — протянула она, беря меня под руку. — Власть тебе к лицу. Ты сейчас был… убедителен.

— Это не власть, Вероника, — ответил я, глядя на огромный пустой зал, который скоро должен был наполниться запахами еды и звоном бокалов. — Это технология. Кухня — это механизм. Если одна шестерёнка крутится не туда, машина встаёт. Я просто смазал шестерёнки.

— Ну-ну, — она провела пальцем по моей ладони. — Инженер ты наш. Пойдём отсюда, пока ты и меня не заставил кирпичи таскать.

У меня было полдня. Всего несколько часов до того, как маховик съёмок, стройки и интриг снова закрутится, перемалывая мои нервы в муку. Вероника уезжала завтра утром. Её ждала аптека в Зареченске, её травы, её клиенты и, наверное, её тайны, о которых я знал лишь малую часть.

— Идём, — она потянула меня за рукав, как ребёнка. — Хватит хмурить лоб, Белославов. Морщины появятся, гримёры жаловаться будут.

Мы вышли на набережную Стрежнева.

Город отличался от моего родного Зареченска. Там был уютный, немного сонный провинциализм, где каждая собака знала другую собаку в лицо. Стрежнев же был губернской столицей. Здесь чувствовался размах. Широкие проспекты, гранитные парапеты, мосты с решётками, на которых скалились то ли львы, то ли грифоны.

— Видишь тот дом с бирюзовым фасадом? — Вероника указала на особняк через реку. — Это бывшая резиденция князя Мешикова. Говорят, он проиграл её в карты за одну ночь.

— Глупо, — оценил я. — Недвижимость надо беречь.

— Недвижимость, — передразнила она, улыбаясь. — Ты всё меришь квадратными метрами и прибылью. А там история. В подвалах этого дома, по слухам, до сих пор бродят фантомы его должников.

— Если я когда-нибудь куплю этот дом, — усмехнулся я, поправляя шарф, — то первое, что я сделаю — выпишу этим фантомам счёт за аренду. Или заставлю чистить картофель.

Вероника рассмеялась. Её смех был низким, глубоким, заставляющим прохожих оборачиваться.

Мы шли не спеша, под руку, как обычная пара. Туристы. Люди без обязательств и грандиозных планов. Ветер с реки был холодным, но свежим. Он выдувал из головы запах студийной пудры и строительной пыли.

Вероника оказалась отличным гидом. Она знала город не по путеводителям, а по какой-то своей, ведьминской карте.

Удивительно, и когда она столько о нём узнала? Или жила здесь до того, как переехать в Зареченск? Я же, по сути, ничего о ней не знаю…

— Вон там, на углу, — кивнула она на старую аптеку, — сто лет назад жил алхимик, который пытался создать эликсир вечной трезвости.

— И как успехи?

— Его убили местные виноделы. Бизнес, ничего личного. А вот здесь, — мы проходили мимо сквера с вековыми дубами, — место силы. Чувствуешь?

Я прислушался к себе. Ничего, кроме желания выпить горячего кофе, я не чувствовал.

— Я чувствую, что замёрз, Ника. Твоя магия греет душу, но тело требует кофеина.

— Варвар, — констатировала она беззлобно. — Идём. Тут рядом есть кофейня, где варят сносный эспрессо. Без магии, как ты любишь.

Мы свернули в переулок и нырнули в модное заведение с вывеской «Зёрна и Буквы». Внутри было тепло, пахло жареными зёрнами и корицей. Публика здесь была соответствующая: студенты с ноутбуками, дамы с собачками, хипстеры в очках без диоптрий.

Мы заняли столик у окна. Я снял пальто, оставшись в водолазке. Вероника элегантно стянула шляпу.

Официант, молодой парень с модной бородкой, подошёл к нам с меню. Он уже открыл рот, чтобы поздороваться, но вдруг замер. Его взгляд скользнул по моему лицу, глаза расширились.

— Вы… — выдохнул он, едва не выронив планшет. — Вы же тот самый… Из тизера? Игорь Белославов?

Я внутренне напрягся. Тизер? Ах да, Света. Моя неугомонная пиарщица. Она говорила, что запустила «прогрев аудитории» в местных соцсетях, но я не думал, что это сработает так быстро. Шоу ещё даже не вышло в эфир.

— Допустим, — осторожно ответил я. — Но сейчас я просто хочу кофе. Двойной эспрессо. И круассан для дамы.

Официант судорожно кивнул, пятясь назад.

— Конечно! Сию минуту! За счёт заведения, шеф!

Он убежал, спотыкаясь на ровном месте.

Я переглянулся с Вероникой. Она смотрела на меня с ироничным прищуром.

— Ну вот, — протянула она. — Прощай, анонимность. Здравствуй, бремя славы.

— Это не слава, — поморщился я. — Это эффект Светы. Она слишком агрессивно ведёт кампанию.

В этот момент за соседним столиком началось шевеление. Две девушки, до этого мирно щебетавшие над латте, теперь возбуждённо шептались, тыкая пальцами в экраны своих смартфонов.

— Точно он! — донёсся до меня громкий шёпот. — Смотри, вот фото с конкурса! Только там он в кителе, а тут в чёрном. Ой, какой он в жизни… суровый!

— А кто это с ним? — зашипела вторая. — Модель? Или актриса?

— Не знаю, но смотрит на него так, будто сейчас приворожит.

Вероника, услышав это, довольно улыбнулась и демонстративно положила свою ладонь поверх моей руки, лежащей на столе.

— Слышал? — шепнула она мне. — Меня записали в актрисы. Расту.

К нашему столику подошли. Та самая девушка, посмелее. В руках смартфон, щёки пунцовые.

— Извините… — пролепетала она. — Вы правда Игорь Белославов? Тот повар, который уделал всех на конкурсе и теперь открывает кафе в банке?

Я вздохнул, нацепил на лицо свою фирменную «медийную» улыбку — вежливую, но дистанцирующую — и кивнул.

— Правда. Но сегодня у меня выходной.

— А можно… можно селфи? — она протянула телефон дрожащей рукой. — Подруги умрут от зависти!

Отказывать было нельзя. Это часть работы. Я встал, слегка наклонился к ней, чтобы попасть в кадр. Щёлк.

— Спасибо! Вы супер! Мы обязательно придём к вам на открытие!

Девушка убежала к подруге, и они принялись визжать от восторга, уткнувшись в экран.

Официант принёс кофе. Руки у него тряслись, чашка звякнула о блюдце.

— Ваш эспрессо, маэстро.

Я сделал глоток. Кофе был неплох, но горчил. Или это горчило понимание того, что моя спокойная жизнь закончилась навсегда? Я стал публичной фигурой. Теперь каждый мой шаг, каждый глоток, каждая женщина рядом со мной будут под прицелом. Это опасно. Особенно когда твои враги — графы и мафиозные кланы.

— Ты напрягся, — заметила Вероника, отламывая кусочек круассана. — Расслабься. Это успех. Ты стал местной достопримечательностью ещё до того, как пожарил первую котлету в эфире. Света гений.

— Света — монстр, — поправил я. — Она создала образ. Теперь мне придётся ему соответствовать. А я, знаешь ли, иногда просто хочу быть поваром, а не рок-звездой.

— Поздно, милый. Ты уже на сцене. И свет софитов бьёт в глаза.

Мы допили кофе под пристальными взглядами всего зала. Я расплатился (несмотря на предложение «за счёт заведения», я оставил щедрые чаевые — репутация стоит дороже пары купюр) и мы вышли на улицу.

Вечер уже опускался на город. Зажглись фонари, отражаясь в мокром асфальте.

Мы шли в сторону отеля молча. Эйфория от прогулки улетучилась, уступив место лёгкой меланхолии. Завтра наши пути расходились. Я оставался здесь, в эпицентре шторма, строить свою империю, воевать с прорабами и улыбаться в камеры. А она возвращалась в тихий Зареченск, к своим колбам и сушёным.

Вероника крепче прижалась к моему плечу.

— Завтра я вернусь к своим склянкам, — тихо сказала она, глядя под ноги, будто прочитала мои мысли. — Буду продавать бабушкам капли от сердца и варить мази от радикулита. А ты останешься здесь. Среди князей, графов и восторженных фанаток.

В её голосе проскользнула нотка грусти. Не зависти, нет. Скорее, сожаления о том, что праздник заканчивается.

— Не забывай нас, простых смертных ведьм, Белославов. Когда станешь великим ресторатором и будешь кормить Императора с ложечки.

Я остановился. Взял её за подбородок и заставил посмотреть мне в глаза. В свете уличного фонаря её лицо казалось бледным и немного уставшим.

— Ника, послушай меня, — сказал я серьёзно. — Империи не строятся в одиночку. И они не стоят долго без крепкого тыла.

Я провёл пальцем по её щеке.

— Моя кухня здесь — это просто шоу. Это фасад. Блеск, мишура, вкусное мясо. Но без твоих трав, без твоей защиты, без того, что вы с Настей и Дашей делаете там, в Зареченске… это всё рассыплется. Вы — мой фундамент.

Она улыбнулась, и эта улыбка была уже не ироничной, а тёплой. Настоящей.

— Без твоих трав моя кухня — просто еда, — продолжил я. — А мне нужна магия. Живая магия. Мы связаны, Вероника. И никакие километры или телеэфиры этого не изменят.

— Красиво говоришь, повар, — выдохнула она. — Почти как политик. Но я тебе верю.

Света ввалилась в мой номер через полчаса после нас.

У неё есть ключ? И почему я не удивляюсь таким поворотам?

Её идеальная укладка слегка растрепалась, глаза покраснели от мониторов, но на губах играла довольная улыбка.

— Я сейчас умру, — сообщила она с порога, скидывая туфли. — Или усну. Или съем слона. Порядок действий выберите сами.

— Слона нет, — отозвался я от плиты. — Есть курица. Точнее, её запчасти.

Я кивнул на стол, где лежала гора куриных крыльев. Самый дешёвый, бросовый продукт, который в этом мире считался едой для бедняков или закуской в портовых кабаках.

— Крылья? — Света скептически подняла бровь, падая в кресло. — Белославов, мы вчера ужинали с князем. Ты понижаешь планку.

— Я меняю правила игры, — парировал я. — Вероника, подай мне ту склянку.

Вероника, сидевшая на подоконнике с бокалом вина, протянула мне пузатую бутылочку с тёмной жидкостью.

— Ты собираешься нас лечить? — усмехнулась ведьма. — Это же аптечная гадость. Солёная и горькая.

— Смотри, — я откупорил бутылку. — Это жидкое золото, которое местные дураки используют совсем не по назначению.

Я плеснул щедрую порцию соевого соуса в миску. Добавил туда ложку мёда, выдавил пару зубчиков чеснока и натёр корень имбиря.

— Чуть-чуть смекалки, — прокомментировал я, размешивая смесь венчиком. — И на огонь.

Запах поплыл по номеру мгновенно. Аромат, от которого рот наполнялся слюной быстрее, чем мозг успевал сообразить, что происходит. Солёный, сладкий, пряный, чесночный дух ударил в ноздри.

Я быстренько слил терияки в миску и промыл сковороду. После вернул её на плиту и плеснул масла.

— Всё гениальное — просто, — пробормотал я, вываливая крылья на чистую раскалённую сковороду.

Мясо зашипело. Я обжарил их до золотистой корочки, а затем влил соус. Жидкость забурлила, начала густеть на глазах, обволакивая каждый кусочек глянцевой глазурью. Сахар в мёде карамелизовался, превращая простые крылья в лакированные деликатесы.

— Готово, — объявил я через десять минут, выкладывая горку дымящегося мяса на большое блюдо. — Налетайте. Приборов не дам. Это едят руками.

Света подошла первой. Она осторожно взяла одно крылышко, подула и откусила.

Её глаза расширились. Очки сползли на нос.

— Ох… — только и смогла выдать она.

Она вгрызлась в мясо уже без всякого стеснения. Липкий соус остался у неё на губах, на пальцах, но ей было всё равно.

Вероника, более сдержанная в эмоциях, попробовала кусочек деликатно, как кошка. Но уже через секунду она облизывала пальцы с не меньшим энтузиазмом.

— Игорь, — пробормотала она с набитым ртом. — Это незаконно. Ты взял лекарство от живота и превратил его в… это. Что ты туда добавил? Приворотное зелье?

— Физика и химия, — усмехнулся я, беря крыло себе. — Баланс вкусов. Солёное гасит сладкое, кислое оттеняет жирное. Это называется «терияки», дамы. Света уже видела, но для тебя, Ника, это в новинку, смею полагать.

Мы ели молча, урча от удовольствия. В этот момент не существовало ни графов, ни рейтингов, ни проблем. Была только еда — простая, честная и невероятно вкусная.

Вероника вытерла руки салфеткой, откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня мутным от сытости взглядом.

— Белославов, — сказала она серьёзно. — Когда ты покажешь это в эфире? Если ты расскажешь людям, что аптечная микстура может быть такой… Завтра аптеки возьмут штурмом. Ты создашь дефицит за один день. И… подождите… — кажется, до неё дошло. — Граф говорил, что вы с Додой скупили огромную часть «Элексира». Так вы заранее подготовились?

— Верно. Но, как я и сказал, мы взяли неликвид. Для соуса он подойдёт в самый раз, а для аптек… он и так без надобности. Но… если народ пойдёт за ним после шоу, то пусть берут, — пожал плечами я. — Аптекарям выручка, народу — вкусная еда. Все в плюсе.

— Ты опасный человек, — констатировала она, допивая вино.

— Ладно. Раз уж мы подкрепились, слушайте новости, — заговорила Света. — Увалов утвердил сетку. Мы стартуем в субботу, то есть, завтра. Валентин уже нарезал три варианта первой серии, тебе надо приехать с утра и выбрать финальный монтаж.

— Так, стоп, — я удивлённо посмотрел на неё. — Если вы запускаете завтра, то мне надо было выбрать эпизод ещё неделю назад, чтобы всё точно прошло успешно. Увалов настолько торопится?

— Это лишь формальность, Игорь, — кокетливо улыбнулась моя знакомая. — Ты приедешь и ткнёшь пальцем в лучший эпизод, но… там уже всё сделано за тебя. Ты же понимаешь, что никто не будет рисковать, учитывая нашу нынешнюю ситуацию. Мы с Валентином основательно подготовились. Думаю, по мне видно, что работы было много.

Она посмотрела мне в глаза.

— Назад дороги нет, Игорь. Завтра вечером ты станешь либо знаменитым, либо посмешищем. Но судя по этим крыльям… я ставлю на первое.

Света встала, пошатываясь от усталости и вина.

— Всё. Я спать. Не будите меня до обеда, даже если начнётся война или прилетит дракон. Дракона я, может, и съем, но только если он будет под этим соусом.

Она направилась к двери, но остановилась на пороге и бросила взгляд на Веронику. Потом на меня. Умная женщина. Всё поняла без слов.

— Спокойной ночи, голубки.

Дверь за ней закрылась.

Вероника сидела на подоконнике, глядя на ночной город. Фонари Стрежнева отражались в её глазах. Я подошёл и встал рядом.

— У меня поезд в десять утра, — тихо сказала она, не поворачивая головы.

Я посмотрел на часы. Два ночи.

— У нас есть восемь часов.

— Многовато для сна, — она повернулась ко мне. Её лицо было близко, я чувствовал запах трав и вина. — И маловато для жизни.

— Смотря как жить эти восемь часов, — ответил я, убирая прядь волос с её лица.

Она не была хрупкой девой в беде, которую нужно спасать. Вероника была сильной. Ведьмой, которая знала цену себе и своей силе. И мне сейчас нужна была именно такая сила. Не восторженная фанатка, не деловой партнёр, а женщина, которая понимает, кто я и куда иду.

Она подалась вперёд, и наши губы встретились.

В этом поцелуе не было спешки. Не было той безумной страсти, которая сжигает мосты. Наша близость больше походила на разговор двух взрослых людей, которые нашли друг друга посреди войны. Вкус вина, вкус того самого соуса, вкус усталости и надежды.

Я подхватил её на руки. Она обвила ногами мою талию, запустив пальцы мне в волосы.

— Только без глупостей, Белославов, — шепнула она мне в шею, пока я нёс её к кровати. — Не смей влюбляться. Я старая циничная ведьма, я разобью тебе сердце.

— Я старый циничный повар, — ответил я, опуская её на прохладные простыни. — У меня вместо сердца кусок мраморной говядины.

— Тогда я его зажарю…

Уснуть ночью так и не вышло. Ночь, когда мы отдавали друг другу всё накопившееся тепло, всю нерастраченную нежность, зная, что утром всё закончится. Это была благодарность. Я был благодарен ей за то, что она прикрывала мою спину от магии. Она была благодарна мне за то, что я вытащил её из пыльной аптеки в большой мир.

Мы были равными. И это было лучшее, что могло случиться.

Вокзал, как всегда, шумел. Типичный вокзал, одинаковый во всех мирах. Люди бежали с чемоданами, свистели поезда, кричали носильщики.

Мы стояли у вагона первого класса. Вероника в своём пальто и шляпе, снова строгая, загадочная и недоступная. Саквояж с зельями стоял у её ног.

— Ну вот, — она поправила мой воротник. — Теперь ты сам по себе, герой.

— Я справлюсь, — кивнул я. — У меня есть Рат, Света и твои амулеты.

— Амулеты не вечны, — напомнила она. — Не лезь на рожон, Игорь. Яровой затих, но он не умер.

— Я буду осторожен. Обещаю.

Проводник, усатый дядька в форменной фуражке, уже начал проверять билеты.

— Пора, — сказала она.

Никаких слёз. Никаких обещаний писать каждый день. Мы оба знали, что это глупо.

— Спасибо за соус, — улыбнулась она одними уголками губ. — И за ночь.

— Спасибо за магию, — ответил я.

Я наклонился и поцеловал её. Коротко, но крепко.

Она подхватила свой саквояж и легко вспрыгнула на подножку вагона. Обернулась уже из тамбура.

— Строй свою империю, Белославов. А когда построишь — позови. Может быть, я приеду проверить, не испортился ли ты.

— Обязательно, — крикнул я, перекрикивая гудок.

Поезд дёрнулся, лязгнули сцепки, и вагоны медленно поплыли вдоль перрона, набирая ход. Я смотрел ей вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

Я остался один на перроне. Вокруг сновали люди, жизнь кипела, но я чувствовал странную пустоту. Словно у меня забрали щит.

— Ну что, шеф? — раздался голос из моего внутреннего кармана. Рат высунул нос. — Девчонка уехала. А мы остались.

— Мы остались, — повторил я, разворачиваясь к выходу в город. — И у нас куча дел.

Кабинет Увалова, напоминал рубку капитана корабля, который готовится к шторму, но надеется найти в нём сундук с золотом. На стене висела огромная магнитно-маркерная доска, расчерченная на квадраты дней недели. График эфиров. Святая святых, где решалось, что будет смотреть губерния за ужином: новости о надоях, криминальную хронику или моё лицо.

Мы сидели в полумраке. Я, Света, Валентин и сам Увалов. На плазменном экране крутился «черновой монтаж» первого эпизода.

На экране мои руки, взятые крупным планом, втирали смесь специй в куриную тушку. Картинка была сочной, почти порнографической. Золотистая кожа, блеск масла, пар, поднимающийся от противня. Никаких магических спецэффектов, никаких искр. Только физика, химия и голод.

— Стоп, — скомандовал Увалов, когда экранная версия меня достала готовую птицу из духовки.

Валентин нажал на паузу.

В кабинете повисла тишина. Директор канала медленно повернулся к нам. Его глаза горели фанатичным огнём золотоискателя, наткнувшегося на жилу.

— Это… — он подыскал слово. — Это слишком, даже для меня. Я хочу это съесть. Прямо сейчас. Я хочу облизать экран.

— Салфетки вон там, Семён Аркадьевич, — сухо заметила Света, щёлкая ручкой. — Но лучше давайте обсудим сетку.

Увалов вскочил с кресла и подошёл к доске.

— Фурор! — он хлопнул ладонью по графику. — Это будет фурор. Белославов, ты смотришься в кадре как… как дьявол-искуситель. Люди устали от постных лиц, вещающих о пользе магических порошков. Им нужно мясо!

Он схватил красный маркер.

— Не будем мелочиться. И не будем тянуть. До Нового года осталось всего ничего. Народ уже начинает закупаться. Им нужны идеи, им нужны рецепты.

Он размашисто обвёл два квадрата.

— Суббота. И воскресенье. Двойной удар. Прайм-тайм. Девятнадцать ноль-ноль.

— Два эпизода в неделю? — усомнился Валентин, нервно теребя зубочистку. — Мы захлебнёмся на монтаже. Это же конвейер.

— Захлебнётесь, но сделаете! — рявкнул Увалов, не теряя энтузиазма. — Это война за рейтинги, Валя! А на войне не спят.

Я посмотрел на доску. Суббота и воскресенье. Логично.

— Семён Аркадьевич прав, — подал я голос, откидываясь в кресле. — Двойной удар — это хорошо. Мы создадим привычку. В субботу люди смотрят шоу и бегут на рынок за продуктами. В воскресенье — готовят. Мы формируем их выходные.

Увалов ткнул в меня маркером, словно шпагой.

— Вот! Слышите? Человек мыслит системно! Суббота — закупка, воскресенье — готовка. Это же гениально! Спонсоры нам ноги целовать будут. Кстати, Игорь, там производители духовых шкафов уже звонили…

— Никакой навязчивой рекламы, — отрезал я. — Печь стоит в кадре, я в ней готовлю. Этого достаточно. Если я начну петь дифирамбы бренду, мне перестанут верить.

— Ладно, ладно, творец, — отмахнулся директор. — Главное — рейтинг. Света, готовь анонсы. Бомби по всем фронтам. Радио, газеты, соцсети. Весь город должен знать, что в эти выходные их жизнь изменится.

Света хищно улыбнулась.

— Уже запущено, шеф. Тизеры крутятся, народ гудит. Завтра Стрежнев проснётся с именем Белославова на устах.

Я почувствовал лёгкий холодок в животе. Назад дороги действительно не было. Мы выкатили пушки на прямую наводку.

— Мне нужно позвонить, — сказал я, поднимаясь.

Я вышел в коридор и достал телефон.

Зареченск ответил мгновенно, словно Настя сидела на аппарате.

— Алло? Игорь? Что случилось? Тебя арестовали? — голос сестры звенел от напряжения.

— Выдохни, Настя. Меня повысили. До главного кошмара домохозяек.

— Дурак, — она облегчённо выдохнула. — Ну как там?

— Сегодня в девятнадцать ноль-ноль, — сказал я буднично, глядя на часы. — Первый эфир. Собирай всех.

— Ох… — только и сказала она. — Мы-то соберёмся. Попкорн купить?

— Купите блокноты, — жёстко ответил я. — Мне нужны критики. Я не хочу слышать лесть. Смотрите внимательно. Свет, звук, как я держу нож, как говорю. Записывайте каждую ошибку, каждую фальшь. Мне нужен разбор полётов, а не аплодисменты. Поняла?

— Поняла, шеф, — её голос стал серьёзным. — Будем судить строго. Как ты учил.

— Спасибо. Я перезвоню после эфира.

Я нажал отбой. Руки немного дрожали. Странно. Я готовил для князей и бандитов, но перед судом собственной сестры и команды волновался больше. Потому что они не соврут.

Здание Имперского банка менялось на глазах. Леса оплели фасад, внутри исчезли лишние перегородки, открывая тот самый объём и воздух, который я хотел видеть.

Посреди зала, среди гор битого кирпича, стоял Кузьмич. Он больше не выглядел как ленивый кот. Теперь это был полевой командир. Каска набекрень, в руках рулетка, голос сорван.

— Андрюха, мать твою за ногу! — орал он куда-то вверх. — Уровень держи! Криво положишь — сам грызть будешь!

Заметив меня, он подтянулся и даже изобразил что-то вроде приветствия.

— А, барин! Пришли проверить, не съел ли я кирпичи?

— Пришёл послушать, как дышит пациент, — ответил я, перешагивая через мешок со штукатуркой. — Ну, как лёгкие?

Кузьмич расплылся в довольной, щербатой улыбке. Он жестом пригласил меня к стене, где раньше был замурованный канал. Теперь там зияло аккуратное отверстие, из которого торчала новая оцинкованная труба.

— Зверь, а не тяга! — с гордостью сообщил прораб. — Мы туда окурок бросили для теста — так его выплюнуло на крышу, как из пушки. И гудит ровно, мощно.

Я подошёл ближе и поднёс руку к трубе. Поток воздуха ощущался физически. Ровный и сильный. Старая банковская система, рассчитанная на то, чтобы выкачивать дым при пожаре, теперь будет выкачивать ароматы моей кухни.

— Отлично, — кивнул я. — Кухня— это сердце ресторана, Кузьмич. А вентиляция — это лёгкие. Если лёгкие не работают, сердце остановится. Мы задышали.

— Задышали, — согласился он. — Трубы в подвале поменяли, воду дали. Завтра плитку начнём класть. Успеем к двадцать пятому, барин. Зуб даю.

Чёрт, подвал… надо бы разобраться с отцовскими тайнами.

— Зубы побереги, тебе ими ещё мой «воспитательный суп» есть, если напортачишь, — усмехнулся я. — Но пока — молодец. Премию выпишу.

Я прошёлся по залу, уже мысленно расставляя столы и оборудование. Здесь — остров, здесь — зона раздачи, там — камера вызревания. Всё складывалось. Картинка в голове обретала плоть.

Я вышел с территории стройки и с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Отряхнул пальто, хотя это было почти бесполезно. Строительная пыль — штука въедливая, она словно маркирует тебя: «Смотрите, этот парень что-то ломает».

Улица была оживлённой и дорогой. Витрины бутиков сияли, манекены в модных нарядах надменно смотрели на прохожих, а из приоткрытых дверей ресторанов доносился звон бокалов. Мой взгляд упал на соседнюю дверь. Вывеска из тёмного благородного дерева, золотые буквы, строгий, но изящный шрифт: «Fon Adler. Parfumeur».

Я вспомнил наше знакомство пару дней назад. Барон оказался мужчиной старой закалки, немного чопорным, но вполне адекватным. С таким соседом лучше дружить, чем воевать, особенно учитывая специфику моего будущего заведения.

Я уверенно толкнул тяжёлую дверь лавки.

Колокольчик над головой мелодично звякнул. В нос сразу ударил сложный, многослойный аромат. Это был не навязчивый запах дешёвой парфюмерии, от которой начинают слезиться глаза и першит в горле. Нет, здесь пахло большими деньгами, спокойствием и безупречным вкусом.

За прилавком стоял сам хозяин. Идеальная осанка, седые волосы, уложенные волосок к волоску, и неизменный монокль на цепочке. Барон фон Адлер выглядел так, словно сошёл со старинной гравюры девятнадцатого века. Он протирал бархатной тряпочкой какой-то крошечный флакон и, увидев меня, лишь слегка приподнял бровь.

— А, господин Белославов, — произнёс он сухим, шелестящим голосом. — Рад видеть. Надеюсь, вы зашли сообщить, что война с перегородками окончена? Мои флаконы сегодня дважды пытались совершить побег с полок от вашей вибрации.

Он говорил без злобы, скорее с лёгкой усталостью человека, который ценит тишину превыше всего.

— Добрый вечер, барон, — я улыбнулся, стараясь выглядеть дружелюбно, несмотря на свой пыльный вид. — Прошу прощения за шум. Но самое страшное уже позади, честное слово. Дальше будет тише.

Барон аккуратно поставил флакон на полку и опёрся руками о прилавок.

— Тише — это хорошо, Игорь. Тишину я люблю. Но меня всё ещё беспокоит другой вопрос, который мы обсуждали при первой встрече. Запахи.

Он выразительно повёл носом.

— Я чувствую запах штукатурки и пыли. Это я могу пережить, это временно. Но кухня… Жир, гарь, жареный лук. Мои клиенты приходят сюда за тонкими материями, за мечтой, заключённой в стекло. А не за запахом пригоревших котлет, уж простите мне мою прямоту.

Я подошёл ближе, стараясь не нарушать его личное пространство, но достаточно близко, чтобы разговор стал доверительным.

— Барон, я же обещал вам. У меня уже заказана лучшая вентиляционная система в городе. Инженеры клянутся, что она способна вытянуть дым даже из преисподней. Никакой гари на улице не будет.

Фон Адлер скептически хмыкнул, поправляя монокль.

— Техника имеет свойство ломаться, мой юный друг. А лук имеет свойство пахнуть. Знаете, я ведь не против еды. Но кулинария — это ремесло грубое, приземлённое. А парфюмерия — это искусство.

Я покачал головой.

— Вот тут вы ошибаетесь. Кулинария — это та же парфюмерия, только наши духи можно съесть.

Барон посмотрел на меня с интересом, в его глазах блеснула искорка любопытства.

— Смелое заявление. Вы сравниваете создание аромата с жаркой мяса?

— А разве есть разница? — я обвёл рукой полки с рядами разноцветных склянок. — Смотрите, вы ведь работаете с нотами. У вас есть база, тяжёлая и стойкая. У меня это хлеб, корнеплоды, бульон. У вас есть ноты сердца, которые раскрываются не сразу. У меня это мясо, томлёные овощи. И есть верхние ноты, лёгкие и летучие. Цитрус, свежая зелень, специи.

Я увлёкся. Мне нравилось говорить об этом, нравилось находить точки соприкосновения там, где их, казалось бы, нет.

— Я строю композицию на тарелке точно так же, как вы строите её во флаконе, барон. Баланс кислого и сладкого, пряного и пресного. Запах свежего хлеба по утрам с лёгким шлейфом ванили и корицы… Поверьте, это не отпугнёт ваших клиентов. Наоборот, человек, который сыт и доволен, охотнее тратит деньги на красоту. Сытый желудок делает сердце добрее, а нос — восприимчивее.

Старик задумался. Он посмотрел на меня уже не как на шумного соседа-строителя, а как на коллегу. Видимо, мои слова задели нужную струну в его душе.

— Композицию… — задумчиво повторил он, пробуя слово на вкус. — Любопытно. Вы рассуждаете не как повар из трактира. Но чеснок… чеснок — это всё равно вульгарно.

— Чеснок — это страсть, барон! — парировал я с улыбкой. — Если с ним не переборщить, конечно. Как и с мускусом. Капля даёт глубину, а ведро превратит духи в отраву.

Фон Адлер неожиданно улыбнулся, и его лицо сразу стало моложе и приятнее. Он снова протёр монокль бархоткой.

— В этом есть логика, Игорь. Чувство меры — признак мастерства. Что ж… Посмотрим, как ваша «симфония» зазвучит в реальности. Пока что вы убедительны только на словах.

— Вы можете оценить увертюру уже сегодня, — я кивнул на небольшой телевизор, стоявший в углу лавки. — В девятнадцать ноль-ноль. Шоу «Империя Вкуса».

— Шоу? — барон слегка поморщился, словно съел лимон. — Телевидение — это балаган, суета.

— Это сцена, барон. И сегодня я там дирижёр. Включите, сделайте одолжение. Возможно, вы найдёте в моей готовке знакомые ноты. И поймёте, что я не собираюсь жарить тут дешёвые котлеты.

Я поклонился ему, не как слуга, а как равный равному, и направился к выходу. Уже у двери я услышал его тихий голос.

— Хлеб и ваниль… Базовые ноты уюта. Пожалуй, это не самый плохой фон для продажи сандала. Посмотрим.

На часах было 18:55. До старта оставалось пять минут вечности.

Мы сгрудились у стены мониторов. Увалов сжался в кресле и с остервенением грыз кончик карандаша. Кажется, он даже не замечал, что грифель уже хрустит на зубах. Его можно было понять: он поставил на кон всё, выделив прайм-тайм для шоу, которое шло вразрез со всеми канонами Империи.

Света стояла рядом, вцепившись побелевшими пальцами в планшет. На экране мелькали открытые вкладки соцсетей, чатов и форумов. Она была похожа на оператора радара, ждущего сигнала о нападении.

Лейл стояла в сторонке, нервно сжимая и разжимая кулачки. Выглядело это забавно.

— Минута до эфира! — гаркнул Валентин. Он был единственным, кто сохранял видимость спокойствия, хотя я видел, как дёргается жилка у него на виске.

Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на чёрный квадрат главного монитора. Внутри меня была странная пустота. Я сделал всё, что мог. Я приготовил еду, я улыбался в камеру, я объяснял, почему курицу нельзя сушить. Теперь слово было за зрителем.

— Десять секунд! — начал отсчёт Валентин. — Девять… Восемь…

Увалов перестал жевать карандаш и замер.

— Три… Два… Один… Эфир!

Чёрный экран вспыхнул.

Заставка. Никаких феечек, сыплющих волшебную пыльцу. Никаких магов в мантиях, колдующих над котлами. Только огонь, сталь и звук. Резкий звук ножа, врезающегося в доску. Вспышка пламени на сковороде. Крупный план моих рук, подбрасывающих специи. И название, выжженное огнём на дереве: «Империя Вкуса».

— Добрый вечер, — сказал я с экрана.

Мой телевизионный двойник выглядел уверенно. Харизматично. Никакого пафоса, никакой наигранности. Я стоял на своей кухне, в простом чёрном кителе, и смотрел прямо в душу зрителю.

— Сегодня мы не будем колдовать, — произнёс экранный Игорь, беря в руки тушку курицы. — Сегодня мы будем готовить. Честно. Вкусно. И без обмана.

Я скосил глаза на Валентина. Режиссёр сидел, подавшись вперёд, и буквально пожирал глазами монитор.

— Картинка — масло, — прошептал он, не отрываясь. — Смотрите, как свет лёг на кожу. Она же золотая!

Эпизод шёл своим чередом. Я на экране мариновал птицу, объясняя про баланс соли и сахара. Камера летала вокруг, выхватывая детали: капли сока, текстуру мяса, пар, поднимающийся от противня. Это было снято так вкусно, что даже у меня, сытого, засосало под ложечкой.

Увалов начал медленно расслабляться. Он откинулся в кресле, и на его лице появилась слабая, неуверенная улыбка.

— Вроде… вроде неплохо идёт, — пробормотал он. — Динамично. Не скучно.

— Тише, Семён Аркадьевич, — шикнула Света. — Самое главное сейчас будет. Дегустация.

На экране я достал готовую курицу. Золотистая корочка хрустнула под ножом. Я отрезал кусок, и из него брызнул прозрачный сок.

В пультовой кто-то судорожно сглотнул. Кажется, это был звукорежиссёр.

Шоу подходило к концу. Я попрощался, пообещав, что в следующем выпуске мы разберёмся с мясом, и экран погас, сменившись рекламой.

19:35. Титры прошли.

В студии повисла тишина. Никто не двигался. Увалов снова напрягся, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Ну? — сипло спросил он. — И что? Где реакция? Мы провалились?

Прошла пара минут напряжённого ожидания

А потом началось.

Сначала зазвонил один телефон. Стационарный аппарат в углу, на столе дежурного редактора. Следом за ним взорвался трелью второй. Третий. Через мгновение комната наполнилась какофонией звонков.

За стеклом, в зале колл-центра, который был виден из пультовой, начался ад. Девушки-операторы, до этого скучавшие с пилками для ногтей, схватили трубки. Я видел, как они машут руками, что-то быстро записывают, кивают.

Увалов нажал кнопку громкой связи с колл-центром.

— Что там у вас⁈ — заорал он в микрофон.

— Семён Аркадьевич! — голос старшего оператора звенел от возбуждения. — Шквал! Линии перегружены!

— Что говорят? Ругают?

— Нет! Спрашивают! — операторша перевела дыхание. — Тут бабушка на третьей линии, спрашивает, где купить таких кур, чтобы без синевы! Мужчина интересуется, можно ли по этому рецепту мариновать свинину! Женщина плачет, говорит, что у неё сгорел пирог, просит в следующем выпуске рассказать рецепт теста!

Света, которая до этого неподвижно стояла над планшетом, вдруг резко выдохнула.

— Сервер форума лёг, — констатировала она. — Ошибка 504. Не выдержал трафика.

Она быстро обновила страницу.

— Поднялся. Комментарии летят по десять в секунду. Смотрите.

Она развернула планшет к нам. Лента сообщений обновлялась с такой скоростью, что текст сливался в сплошную серую полосу.

— Хэштег #ИмперияВкуса в топе по губернии, — Света подняла на меня сияющие глаза. — Мы обогнали даже новости о визите Императора в Османскую империю. Игорь, это… это цунами.

Увалов, услышав это, медленно сполз в кресле. Его лицо, до этого бледное, начало наливаться здоровым румянцем.

— Обогнали Императора… — прошептал он. — Боже мой. Спонсоры меня озолотят.

Но Света не дала нам долго наслаждаться триумфом. Она продолжила скроллить ленту, и её брови поползли к переносице.

— Так, стоп, — её голос стал жёстче. — У нас первые хейтеры. Куда же без них.

— Что пишут? — тут же насторожился Увалов, снова хватаясь за сердце. — Жалобы?

— Смотрите, — Света вывела комментарий на большой экран.

Пользователь с ником «Queen_Kitchen_88» настрочил целую простыню текста, обильно сдобренную восклицательными знаками и смайликами в виде черепов.

Я разлепил один глаз. Настойчивое жужжание телефона заставило всё-таки проснуться. На экране светилось имя: «Максимилиан Дода».

Часы показывали девять утра. Для аристократа рановато, для чиновника — в самый раз. Я сел в кровати, чувствуя, как ноют мышцы.

— Слушаю, Максимилиан, — прохрипел я, прочищая горло.

— Доброе утро, Игорь! — голос Доды звучал бодро, даже слишком. Слышался звон посуды и какой-то домашний шум. — Надеюсь, не разбудил? Хотя, кому я вру, поварам спать долго не положено.

— Я уже на ногах, — соврал я. — Что-то срочное?

— Срочное? — он хохотнул. — Можно и так сказать. Ты опасный человек, Белославов.

Я напрягся. Мозг моментально начал перебирать варианты: проблемы с Алиевыми? Проверка в Банке? Кто-то траванулся курицей?

— В каком смысле?

— В прямом. Моя супруга вчера посмотрела твой эфир. Весь вечер она что-то записывала в блокнот, а сегодня с утра заявила мне, что если я не куплю ей точно такую же форму для запекания, как у тебя в кадре, то я останусь без ужина.

Я выдохнул, откидываясь на подушку.

— Передайте супруге моё почтение. И скажите, что форма — это просто глина. Главное — руки.

— О нет, друг мой, с женщинами это так не работает, — усмехнулся Дода. — Придётся покупать. Но звоню я не только пожаловаться на семейный быт. Как там наш объект?

Тон его мгновенно сменился с дружеского на деловой. Этот переход мне нравился. С Додой было просто: есть деньги, есть сроки, есть результат. Никакой лишней лирики.

— Идём с опережением, — ответил я. — Вчера заезжал туда перед съёмками. Вентиляцию прочистили, старая банковская система оказалась надёжнее, чем мы думали. Там тяга такая, что, если открыть заслонку полностью, повара в вытяжку засосёт.

— А Кузьмич?

— Кузьмич ворчит, но делает. Я пообещал ему и бригаде премию, если сдадут чистовую отделку к двадцать пятому декабря.

В трубке повисла тишина, а потом раздался довольный смешок.

— Знаю. Этот хитрый жук мне уже звонил в семь утра. Пел тебе дифирамбы. Сказал: «Наконец-то нормальный мужик руководит, а не эти пиджаки с калькуляторами». Он готов там ночевать за такие деньги.

— Люди любят, когда их труд ценят, Максимилиан. А мне нужно открыться к Новому году. Праздники — это золотое время. Люди будут хотеть есть, пить и тратить деньги. Мы должны быть готовы принять этот поток.

— Одобряю, — коротко бросил Дода. — Бюджет на премии я подпишу. Если реально откроешь двери в декабре, я тебе ещё и личный бонус выпишу. Действуй, Игорь. Мы на тебя ставим.

Он отключился. Я посмотрел на телефон. Хорошее начало дня.

Не успел я положить смартфон, как экран снова загорелся. На этот раз фото звонящего заставило меня улыбнуться. Саша. Видимо, дядя передал эстафету. Или она мониторила статус сети и ждала, пока линия освободится.

— Привет, хакер, — ответил я, вставая и подходя к окну. Вид на серый Стрежнев не радовал, но голос в трубке компенсировал пейзаж.

— Значит, так, Белославов, — начала она без предисловий. Голос звучал сердито, но я слишком хорошо знал интонации женщин, чтобы понять: это игра. — С ведьмами мы, значит, по ресторанам гуляем? Достопримечательности смотрим? Крылышками их кормим с рук?

— У тебя шпионы повсюду? — я прижался лбом к холодному стеклу.

— У меня социалки есть, Игорь. А Зефирова любит выкладывать фотоотчёты. Я видела фото номера в отеле. И ресторана «Аура». Ты там устроил шоу покруче, чем на телевидении. «Ужин с ведьмой»… Звучит как название дешёвого романа.

— Это была деловая встреча, Саша. Вероника помогала нам с Лейлой. Ты же знаешь.

— Знаю, — фыркнула она. — Но главный технический директор твоей «Империи», между прочим, сидит в Зареченске, давится сухими бутербродами и работает с серверами, пока ты там развлекаешься. Где справедливость?

— Справедливость будет восстановлена, — я понизил голос, добавляя в него бархатных ноток. — Как только я вернусь, я украду тебя на весь вечер. Никаких камер, никаких серверов, никаких ведьм. Только ты, я и ужин.

— Да? — в её голосе проскользнуло сомнение, смешанное с интересом. — И что в меню? Снова крылышки из аптечных отбросов?

— Обижаешь. Меню будет куда интереснее. Я приготовлю для тебя кое-что особенное. То, чего не будет в эфире. Эксклюзив. Только для твоих глаз… и вкусовых рецепторов.

Саша помолчала пару секунд.

— Ловлю на слове, Белославов. И смотри, у меня все ходы записаны. Я этот разговор сохранила на отдельный сервер. Попробуй только не выполнить обещание — я тебе такой вирус в блендер запущу, что он начнёт майнить криптовалюту вместо того, чтобы взбивать крем.

— Боюсь-боюсь, — рассмеялся я. — Жди меня. Всё будет.

Разговор прервался. Я посмотрел на своё отражение в тёмном экране телефона. Усталый, с синяками под глазами, но довольный. Дела шли. Шестерёнки крутились. Алиевы пока молчали, Яровой взял паузу, Банк строился.

Оставалось только пережить ещё один эфир.

Вечер воскресенья в студии отличался от субботнего. Не было той истеричной суеты, беготни и криков. Атмосфера напоминала расслабленный выдох после долгого забега.

Мы сидели в монтажной — я, Света, Увалов, Валентин и Лейла. На столе дымились три огромные коробки с пиццей.

— Какая гадость, — прокомментировал я, откусывая кусок «Пепперони». — Тесто сладкое, как булка для чая, соус — чистый крахмал с красителем, а сыр… это вообще не сыр, а какой-то плавленый пластик.

— Игорь, заткнись и ешь, — беззлобно отозвалась Света, не отрывая взгляда от мониторов. — Другой доставки в это время всё равно нет.

— Я просто констатирую факт профессиональной деградации, — пробурчал я, но кусок доел. Голод — не тётка, даже если ты гурман.

Я огляделся по сторонам. На столе у Светы лежало зелёное яблоко, которое она принесла на перекус, но так и не съела. Я взял его, подкинул в руке.

— Света, включай камеру на телефоне. Прямо сейчас. Формат вертикальный, для соцсетей.

— Ты уверен? — она с сомнением посмотрела на меня, но телефон достала.

— Абсолютно. Снимай.

Я прислонился бедром к режиссёрскому пульту. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, принял расслабленную позу. Надкусил яблоко с громким хрустом.

— Готов? — спросила Света. — Три, два, один… Поехали.

Я посмотрел в объектив камеры, жуя яблоко. Сделал паузу, проглотил кусочек и улыбнулся — широко и обаятельно, так, как учил меня Валентин.

— Дорогая Антонина! — начал я мягким, дружелюбным тоном. — Я только что с большим интересом посмотрел ваш кулинарный эксперимент. Вы — женщина страстная, это видно сразу. Огонь в глазах, огонь на сковородке…

Я снова подкинул яблоко.

— Но вы допустили одну маленькую, но фатальную ошибку, коллега. Главный ингредиент в любом блюде — это не соус, не соль и уж точно не магический порошок. Главный ингредиент — это любовь. Да, как вы и говорили, и всё же…

Я наклонился ближе к камере, понизив голос до доверительного шёпота.

— Если готовить с ненавистью, если хотеть не накормить, а сделать кому-то гадость — поверьте моему опыту, даже простая вода в кастрюле подгорит. Курица чувствует ваши нервы, Антонина. Ей страшно. Вот она и сжалась в комок.

Я выпрямился и подмигнул.

— Приходите к нам на студию. Мы не будем ругаться. Мы не будем судиться. Мы просто научим вас… любить еду. И подарим кухонный таймер, чтобы чеснок не сгорал. Ждём вас. Двери открыты.

Я снова с хрустом откусил яблоко.

— Стоп! — скомандовала Света.

Она опустила телефон, и на её лице медленно расплылась хищная улыбка.

— Классно, — прошептала она. — Ты же…

— Заливай, — кивнул я. — Без монтажа. Прямо так.

Через две минуты видео улетело в сеть. Мы втроём (плюс баба Клава, которая тоже подошла посмотреть) уставились в монитор, обновляя страницу.

Реакция была мгновенной.

Сначала появились первые лайки. Потом посыпались комментарии:

Мир вернулся ко мне не с пением птиц и не с лучом солнца. Он ворвался в сознание резким запахом нашатыря. Этот запах пробил нос до самого мозга, вышибая слезу и заставляя лёгкие судорожно хватануть воздух.

Я не закричал. Крик — это пустая трата энергии, а она мне сейчас была нужна. Вместо паники сработал профессиональный рефлекс. Я повар. Моё тело — мой инструмент. Первым делом инвентаризация.

Пошевелил пальцами рук. Работают. Не сломаны, не связаны. Это главное. Потом проверил ноги. Тяжёлые, ватные, будто налитые свинцом — последствия газа, но чувствительность есть. Я провёл языком по зубам. Все на месте. Язык цел, прикуса нет.

Только после этого я открыл глаза.

Картинка плыла, собираясь из мутных пятен в чёткие контуры. Я сидел на обычном офисном стуле посреди небольшой комнаты. Стены серые, бетонные, без окон. Под потолком одинокая лампа в металлической сетке. Напоминало морозильную камеру, из которой по какой-то ошибке вынесли все продукты.

Напротив меня сидел человек.

На вид ему было лет сорок. Серое пальто, аккуратная стрижка, лицо… никакое. Абсолютно незапоминающееся. Встретишь такого в толпе — и взгляд просто соскользнёт. Идеальная внешность для шпиона или налогового инспектора.

А вот за его спиной, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое громил. Те самые «таксисты» и «пассажиры». Сейчас они выглядели жалко. Головы опущены, плечи ссутулены, вид виноватый, как у поварят, пересоливших бульон для банкета.

— Прошу прощения за резкое пробуждение, Игорь Иванович, — голос у человека в сером был тихий, спокойный и такой же бесцветный, как и его пальто. — И за мешок тоже извините. Мои сотрудники… проявили излишнее рвение.

Он сделал лёгкий жест рукой, не оборачиваясь. Громилы за его спиной синхронно втянули головы в плечи.

— Инструкция была «доставить незаметно», — продолжил он, глядя на меня водянистыми глазами. — А не «упаковать как тушу для рынка». С ними будет проведена разъяснительная беседа.

Я медленно выпрямился, разминая затёкшую шею. Голова гудела, во рту был мерзкий металлический привкус. Газ был качественный, не поспоришь.

Похищение — да, так и есть. Но я, по сути, свободен. Конечно, все понимают, что я не рыпнусь против двух таких головорезов, и всё же… это не упыри Алиевых и даже не наёмники Омара, хотя от Хасана можно было ожидать такую «шутку». Получается, здесь что-то иное, и что-то повыше местного криминала. Что ж… главное не злить ребят, даже если я и смогу уложить этих дуболомов, конечно, без газа, то против этого… он слишком подозрительный.

— Для «незаметно» вы выбрали паршивый антураж, — прохрипел я. Голос слушался плохо. — Ароматизатор в машине. «Ёлочка» с запахом хвои? Серьёзно?

Человек в сером слегка приподнял брови.

— Это имеет значение?

— Это дурной вкус, — я поморщился, сплёвывая вязкую слюну на бетонный пол. — Если уж похищаете людей моего уровня, могли бы раскошелиться на «Морской бриз» или хотя бы «Ваниль». От вашей хвои несёт дешёвой химией за версту. Это непрофессионально.

Незнакомец усмехнулся. Улыбка вышла вежливой, но холодной, не затронувшей глаз.

— Учтём ваши пожелания в следующий раз. Кофе? Воды?

— Имя, — сказал я, глядя ему в переносицу. — Мне нужно имя. Не люблю общаться с анонимными пиджаками. Кто вас нанял? Что я здесь делаю? Кому на этот раз я перешёл дорогу?

— Зовите меня Макс, — легко согласился он. — Без отчества и фамилии. Так проще. Считайте меня… кризис-менеджером. На остальные вопросы вы, возможно, получите ответы. Но только в том случае, если будете хорошо себя вести. Надеюсь, мы договорились, Игорь Иванович?

Можно подумать, у меня есть возможность что-то отрицать. Ладно, послушаем, что он скажет.

— И чей кризис вы решаете, Макс? — я откинулся на спинку стула, стараясь выглядеть расслабленным, хотя внутри всё звенело от напряжения. — Мой? Или тех, кто боится, что я сварю слишком вкусный суп?

Макс наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок. На его безымянном пальце не было кольца, но остался след от него. Деталь. Мелкая, но важная.

— Суп здесь ни при чём, Игорь. Хотя ваше шоу… впечатляет. Вы талантливый манипулятор. Но вы, кажется, не совсем понимаете, в какую игру ввязались.

Он кивнул амбалам. Те, поняв намёк, бесшумно растворились в тени у дальней стены, оставив нас в кругу света.

— Вы думаете, ваши враги — это Алиевы? — спросил Макс, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Алиевы — это мелкие лавочники. Да, у них есть деньги, есть связи в криминале, есть злобная бабушка. Но они предсказуемы. Их интересует только прибыль и местное влияние.

Он сделал паузу, давая мне переварить информацию.

— Граф Яровой? — продолжил он. — Серьёзный бизнесмен. Монополист. Жёсткий, циничный, но с ним можно договориться. Он понимает язык выгоды. Если вы станете ему полезны, он вас не тронет. Он бизнесмен, а не убийца.

— А кто тогда? — спросил я. — «Гильдия»?

Лицо Макса отвердело.

— Воронков и его кружок садоводов — это фанатики, Игорь. А фанатики страшнее любых бандитов. Бандит хочет денег. Фанатик хочет идею. Они считают, что спасают мир от деградации. И ради этой «высокой цели» они пойдут по трупам.

Я вспомнил перечёркнутый знак в подвале банка. Вспомнил горящие глаза Воронкова, когда он смотрел на корень мандрагоры.

— Почему я? — спросил я прямо. — Я просто повар. Ну, добыл я им корень. Ну, знаю пару секретов с травами. Зачем мешок на голову?

Макс вздохнул, будто объяснял ребёнку таблицу умножения.

— Охота идёт не за поваром, Игорь Иванович. Охота идёт за наследником.

В комнате повисла тяжёлая и давящая тишина. Я даже слышал, как гудит лампа над головой.

— Вы — сын Ивана и Елены Белославовых, — произнёс Макс. Это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Ваш отец перешёл дорогу очень многим людям. И не только людям. Он влез туда, куда влезать было нельзя. Он оставил после себя не только долги и рецепты. Он оставил знания. И кое-кто очень боится, что эти знания всплывут.

— Мой отец был неудачником, — возразил я, хотя сам уже давно понимал, что это не так. — Он умер опозоренным.

— Его опозорили специально, — отрезал Макс. — Чтобы никто не искал правды. Но теперь появились вы. Вы лезете в архивы. Вы копаетесь в подвалах. Вы общаетесь с «Гильдией». Спящие псы проснулись, Игорь. И они голодны.

Меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— Настя, — выдохнул я. — Если они тронут сестру…

— Анастасия под присмотром, — перебил меня Макс.

— Под чьим? Кирилла? Этого блондинчика? — я фыркнул. — Да его ветром сдует, если кто-то чихнёт рядом.

Макс едва заметно улыбнулся.

— Кирилл — хороший парень. Немного нервный, да. Звёзд с неба не хватает. Но он исполнительный.

Я замер. Мозг лихорадочно сопоставлял факты. Кирилл, который появился из ниоткуда. Кирилл, который всегда рядом. Кирилл, который…

— Он ваш человек? — спросил я тихо.

— Он стажёр, — кивнул Макс. — Работает на нас, но в структуре не состоит, сами понимаете. Он из хорошей семьи, да и сам по себе тоже неплохой парень. Правда, кое-кому задолжали, и вот тогда… пришли мы и помогли. Но теперь они нам должны.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна злости.

— Моя сестра встречается со шпионом? — процедил я. — Он врёт ей каждый день?

— Он действительно в неё влюблён, — спокойно ответил «кризис-менеджер». — Это, кстати, нарушение протокола. И это сильно осложняет его работу. Но для безопасности Анастасии — это даже лучше. Он будет защищать её не по инструкции, а по зову сердца. Так что успокойтесь. Тыл у вас прикрыт. Пока мы этого хотим.

Последняя фраза прозвучала как скрытая угроза.

Макс полез в карман пальто. Я напрягся, ожидая увидеть оружие, но он достал всего лишь маленькую, чёрную пуговицу.

Подбросил её на ладони, разглядывая с нескрываемым интересом.

— Хорошая техника, — сказал он. — Японская оптика, микрофон с шумоподавлением. Аккумулятор держит часов двенадцать, не меньше.

Это была моя пуговица. Та самая, с камерой. Видимо, она выпала во время борьбы в машине, или её вытащили, пока я был в отключке.

— Саша Дода паяла? — спросил Макс, не глядя на меня.

— Допустим.

— Передайте ей, что частота шифрования устарела лет на пять, — он небрежно щёлкнул пальцем, отправляя пуговицу в полёт в мою сторону.

Я поймал гаджет на лету, сжав его в кулаке.

— Мы видели всё, что видели вы, Игорь, — продолжил он. — Каждую вашу встречу. Каждый разговор. Будьте аккуратнее. Вы думаете, что играете в шпионов, следите за врагами, собираете компромат… А на самом деле вы просто транслируете свою жизнь нам. Бесплатное реалити-шоу.

Я спрятал пуговицу в карман.

— Спасибо за аудит безопасности, — буркнул я. — Обязательно передам разработчику.

— Передайте, — кивнул Макс. — Девочка талантливая, но самонадеянная. Как и вы.

Он встал. Стул под ним даже не скрипнул.

— Мы закончили, Игорь Иванович.

— А если я не хочу молчать? — я тоже поднялся, хотя ноги всё ещё были ватными. — Если я расскажу про мешок? Про газ?

Макс подошёл ко мне вплотную. Он был ниже меня ростом, но от него веяло такой уверенной и тяжёлой силой, что мне захотелось сделать шаг назад. И всё же сдержался.

— Мы не враги вам, Игорь, — сказал он тихо. — Но мы и не друзья. Мы — санитары леса. Наша работа — убирать падаль и следить, чтобы хищники не перегрызли друг другу глотки, разрушив экосистему.

Он поправил лацкан моего пальто, точно так же, как это делала баронесса Оври, только в его жесте не было флирта. Была хозяйская небрежность.

— Сейчас вы вышли на поляну, где пасутся динозавры. Древние, огромные и очень голодные. Вы бегаете между их ногами с поварёшкой и думаете, что вы главный. Но одно неверное движение — и вас просто затопчут. Случайно. Даже не заметив.

— Я учту, — сказал я, глядя ему в глаза. — Но динозавры вымерли, Макс. А млекопитающие выжили. Потому что были мелкими, шустрыми и умели приспосабливаться.

Макс улыбнулся. На этот раз улыбка коснулась уголков его глаз.

— Красивая аллегория.

Он полез во внутренний карман и достал телефон.

Это был не смартфон последней модели, и не шпионский гаджет из арсенала Бонда (да, я помню свою прошлую жизнь, сами понимаете, такое не забыть). На его ладони лежал простой чёрный кнопочный «кирпич». Дешёвый пластик, крошечный монохромный экран и кнопки, стёртые от времени. Такие аппараты я видел только у гастарбайтеров на стройке или у дилеров средней руки в прошлом мире.

— Держите, — он протянул аппарат мне.

Я взял телефон. Он был тяжёлым и приятно холодил руку. Никаких камер, никаких сенсоров. Только функционал.

— Здесь забит только один номер, — пояснил Макс, наблюдая за моей реакцией. — Он на кнопке «один». Быстрый набор.

— И кому я дозвонюсь? — я повертел «кирпич» в руках. — В небесную канцелярию? Или сразу в доставку пиццы?

Макс шутку не оценил. Его лицо оставалось неподвижным, как маска из папье-маше.

— Вы позвоните нам. Но есть условия, Игорь Иванович. Запомните их, потому что повторять я не буду. Вы нажимаете эту кнопку только в трёх случаях.

Он оттопырил пальцы на ладони, загибая их по пунктам.

— Первый: вас убивают. Не угрожают, не пугают, не бьют морду в подворотне, а именно убивают. Когда вы понимаете, что через пять минут станете трупом.

Он загнул второй палец.

— Второй: убивают вашу сестру, Анастасию. Критерии те же. Реальная, неотвратимая угроза жизни.

— А третий?

— Третий случай самый сложный, — Макс посмотрел мне прямо в глаза. — Если вы найдёте то, что искал ваш отец. Если вы наткнётесь на «закладку», документ или человека, который прольёт свет на тайну «Гильдии» и того подвала.

Я вспомнил перечёркнутый знак на стене и числа «12−45−00». Рука сама сжала телефон крепче.

— Понятно, — кивнул я. — А если я позвоню, чтобы пригласить вас на ужин? Или, скажем, у меня возникнут проблемы с налоговой? Юристы Ярового прижмут? Повара взбунтуются?

Макс чуть прищурился.

— Юристы, налоги, пьяные драки с персоналом, санитарные инспекторы — это ваши проблемы, Игорь. Мы не няньки. Мы — кризис-менеджеры последнего шанса. Если вы позвоните по пустякам, этот телефон станет последним предметом, который вы удержите в руках целыми пальцами. Мы очень ценим своё время. И очень не любим, когда нас отвлекают от работы.

— Доходчиво, — хмыкнул я, убирая «кирпич» в карман пальто, поближе к шпионской пуговице и куску мандрагоры. Теперь мой гардероб стоил дороже, чем весь инвентарь «Очага».

— Живите, Игорь, — сказал Макс, поправляя рукава. — Готовьте свои супы. Открывайте кафе. Ваша публичность— это ваша лучшая броня на данный момент. Граф Яровой — человек прагматичный, он не тронет звезду эфира, пока та приносит рейтинги. Воронков будет осторожен, он боится огласки.

Он сделал паузу, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше.

— Но помните: мы смотрим. Всегда. Не станьте помехой Им. Иначе нам придётся убрать вас самим. Тихо, быстро и без всякого шума. Чтобы не портить статистику.

— Кому — Им? — я тоже поднялся, игнорируя слабость в ногах после газа. — Кто заказчик этого банкета, Макс? Кто платит за музыку?

Он проигнорировал вопрос, словно я спросил о погоде на Марсе. Просто развернулся и указал рукой на массивную железную дверь за моей спиной, которую я раньше не заметил в полумраке.

— Выход там. Идите. И не оглядывайтесь. Это плохая примета.

— Спасибо за гостеприимство, — буркнул я. — Сервис у вас так себе, но кофе был бы кстати.

Я подошёл к двери, налёг на ручку, ожидая сопротивления, но петли были смазаны идеально. Дверь подалась без звука. Шагнул в темноту коридора, ожидая увидеть улицу, промзону или очередной гараж.

Но меня сбила с ног звуковая волна.

БАМ! БАМ! БАМ!

Басы ударили в грудь. Темнота взорвалась вспышками стробоскопов.

Я замер, ошарашенно моргая, так как понял, что нахожусь в служебном коридоре какого-то пафосного ночного клуба. Мимо меня, едва не задев подносом, пронёсся официант в жилетке на голое тело. Слева, в проёме, ведущем в основной зал, извивались полуголые девицы в клетках. Толпа ревела, прыгала и жила своей безумной ночной жизнью.

Это было гениально.

Я даже остановился, чтобы оценить красоту замысла. Где лучше всего спрятать секретную комнату для допросов? В лесу? На заброшенном заводе? Нет. Там любой чужак заметен.

Лучшее место — под самым громким заведением города. Идеальная звукоизоляция, обеспеченная метрами бетона и децибелами музыки. Никто не услышит криков, потому что басы глушат даже мысли. Огромный поток людей. Сотни лиц мелькают каждый вечер, никто не запоминает одинокого мужчину в пальто, выходящего из служебной двери.

— Проходи, не задерживай! — рявкнул мне на ухо охранник с гарнитурой, приняв меня за загулявшего вип-клиента или менеджера.

Я кивнул и нырнул в толпу.

Люди вокруг танцевали, пили, смеялись. Я шёл сквозь них, как призрак. Меня толкали, обдавали перегаром, кто-то пытался сунуть мне в руку бокал с коктейлем. Я видел расширенные зрачки, блеск пайеток, хищные улыбки.

Это была «серая зона». Место, где стираются границы. Идеальное прикрытие для людей вроде Макса. Кто будет искать тайную канцелярию или спецслужбу здесь, среди греха и разврата?

Я пробирался к выходу, чувствуя себя чужеродным элементом. Повар, пахнущий лекарствами и газом, посреди праздника жизни. Моя рука сжимала в кармане «телефон судного дня».

Наконец, меня выплюнуло на улицу.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, моментально протрезвляя. После духоты и грохота клуба тишина улицы казалась ватной. У входа толпилась очередь, охрана лениво проверяла документы, курящие жались к стенам, прячась от ветра.

Я отошёл чуть в сторону, под свет мигающей неоновой вывески.

«Эйфория».

Название клуба пульсировало ядовито-розовым цветом.

Надо было уходить. Вызвать такси (или уже лучше пешком?), добраться до отеля, смыть с себя этот день.

Но что-то заставило меня обернуться.

Двери клуба снова открылись, выпуская порцию басов и пара. На пороге появился Макс. Он был всё в том же сером пальто, абсолютно неуместном здесь, но при этом странно органичном. Он не пошёл за мной. Он просто вышел подышать. Или проконтролировать, что «объект» покинул периметр.

Он достал пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой. Огонёк осветил его бесстрастное лицо.

Я замер. Инстинкт самосохранения, который так старательно прививал мне Макс последние полчаса, орал: «Беги! Вали отсюда!». Но любопытство — профессиональная болезнь повара — оказалось сильнее. Я должен был знать ингредиенты этого блюда. Я не мог есть то, состав чего мне неизвестен. Поэтому развернулся и пошёл обратно к входу.

Охрана напряглась, преграждая путь, но Макс, заметив меня, сделал едва заметный жест рукой. Амбалы расступились.

Я подошёл к нему вплотную. Музыка из открытых дверей била по ушам, но здесь, на улице, можно было говорить.

— Ты вернулся за добавкой газа? — спросил Макс, выпуская струю дыма в морозное небо. Он даже не посмотрел на меня.

— Я не пешка, Макс, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода и адреналина. — И я не идиот. Ты дал мне телефон. Ты дал мне защиту. Ты знаешь про моего отца. Я должен знать, кто платит за мою страховку.

Шагнул ещё ближе, нарушая субординацию.

— Кто прислал тебя? Император? Тайная канцелярия? Кому так важен сын опозоренного ресторатора?

Макс медленно повернул голову и посмотрел на меня изучающим взглядом. В его водянистых глазах впервые промелькнуло что-то человеческое. Тень… уважения? Или, может быть, сочувствия?

Он огляделся по сторонам. Убедился, что охрана стоит достаточно далеко, а очередь увлечена разборками с фейс-контролем. Сделал шаг ко мне и наклонился к самому уху. Я почувствовал запах дорогого табака и ментола.

— Елена Андреевна, — прошептал он, чётко проговаривая каждое слово, перекрикивая музыку. — Твоя мать.

Врать тем, кого любишь — это как разделывать рыбу фугу: одно неверное движение ножом, и семейный ужин превратится в похороны. Поэтому иногда лучше вообще не доставать нож из чехла.

Дверь номера закрылась за моей спиной с мягким щелчком, отрезая меня от шумного коридора отеля «Империал». Я прислонился спиной к прохладному дереву и выдохнул. Ноги, которые ещё полчаса назад держали меня только на честном слове и адреналине, теперь налились свинцом.

— Ты долго, — раздался тихий голос из глубины комнаты.

Я открыл глаза. В кресле у окна, подсветом торшера, сидела Света. На коленях у неё лежала открытая книга, а в руке держала бокал с красным вином. Она была без того строгого «продюсерского» пиджака, в котором я привык видеть её на студии. Мягкий кашемировый свитер, распущенные волосы, босые ноги, поджатые под себя.

Она выглядела уютной и домашней. И бесконечно далёкой от того мира, в который меня только что окунули головой.

— Прости, — я отлип от двери и прошёл в комнату, стараясь не шаркать ногами. — Переговоры затянулись.

Света отложила книгу и внимательно посмотрела на меня. От её профессионального взгляда трудно было что-то скрыть, но я надеялся, что моя бледность сойдёт за обычную усталость.

— Как всё прошло? — спросила она. — Воронков пытался продать тебе душу за этот несчастный корень?

Я усмехнулся, стягивая пальто. Внутренний карман с «телефоном судного дня» и куском мандрагоры приятно оттянул руку.

— Почти. Мы обсуждали ботанику, селекцию и будущее имперского агропрома. Скука смертная, Света. Старики любят поговорить о том, как раньше трава была зеленее, а магия — гуще. Но это было нужно. «Гильдия» теперь у нас в кармане, по крайней мере, на время шоу.

— Ботаника, значит… — протянула женщина, вставая с кресла.

Она подошла ко мне и положила ладони на плечи. Начала медленно разминать забитые мышцы. Её пальцы были тёплыми и сильными.

— Ты напряжён, — прошептала она мне на ухо. — И весь ледяной. Иди ко мне. Я знаю отличный способ снять стресс после общения с аристократами. Вино, горячая ванна… и мы.

Её губы коснулись моей шеи. В любой другой вечер я бы с радостью принял это предложение. Света была красивой, умной и страстной женщиной. Но сейчас…

Сейчас я чувствовал себя пустой оболочкой. Внутри меня всё выгорело после разговора с Максом. Новость о матери, осознание того, что за каждым моим шагом следят, шпион Кирилл рядом с Настей — всё это давило на мозг.

Я мягко, но решительно перехватил её руки и отстранился.

— Света, прости.

Она замерла, глядя на меня с лёгким недоумением. В её глазах мелькнула обида.

— Что-то не так? Я слишком навязчива?

— Нет, дело не в тебе, — я потёр лицо ладонями, пытаясь стереть остатки действия газа. — Дело во мне. Я пуст, Света. Абсолютно. Если мы сейчас продолжим, я усну раньше, чем коснусь подушки. Или буду лежать бревном. Тебе будет обидно, а мне стыдно.

Она смотрела на меня несколько секунд, изучая. Потом вздохнула — разочарованно, но с пониманием. Света была умной женщиной. Она знала, когда мужчине нужно внимание, а когда ему нужно просто упасть и сдохнуть на пару часов.

— Ладно, — она отступила на шаг и поправила свитер. — Ты и правда выглядишь жутко. Синяки под глазами такие, что можно суп варить на этом бульоне усталости. Ложись спать, герой.

Она допила вино залпом, поставила бокал на столик и направилась к выходу. У двери она обернулась.

— Но ты мне должен, Белославов. Ужин. Настоящий, а не эти твои телевизионные перекусы.

Уф, да скольким же женщинам я теперь должен приготовить?

— Обещаю, — кивнул я.

Дверь закрылась. Я подошёл к выключателю и погасил верхний свет, оставив только тусклую подсветку у пола. Потом сел прямо на ковролин, прислонившись спиной к кровати, и вытянул ноги.

— Рат, — позвал я шёпотом. — Вылезай.

Тишина. Только гудение холодильника в мини-баре.

— Я знаю, что ты здесь. Я слышал, как ты шуршал пакетом с чипсами, пока Света была здесь.

Из-под кровати показался длинный розовый хвост, а затем и наглая морда. Рат отряхнулся и чихнул.

— Не шуршал я, — буркнул он. — Я проводил тактическую инспекцию продовольственных запасов. Кстати, чипсы с крабом — дрянь. Химия сплошная.

Он забрался мне на колено и уставился на меня бусинками глаз.

— Ты пахнешь страхом, шеф. Тебя что, травили?

— Почти, — я почесал его за ухом. — Рат, у нас режим тишины. Проверь номер. Электроника, жучки, скрытые камеры. Быстро.

Крыс посерьёзнел. Он спрыгнул на пол и начал методично обходить комнату по периметру. Он обнюхивал плинтуса, заглядывал за розетки, карабкался по шторам. Я наблюдал за ним, чувствуя, как паранойя, посеянная Максом, пускает корни.

Через пять минут Рат вернулся.

— Чисто, — доложил он. — На кухне за холодильником был один провод, который мне не понравился. Фонил чем-то странным. Я его перегрыз на всякий случай. Теперь мини-бар не работает, зато нас никто не слушает через компрессор. А так… только отельный вай-фай, но он и так дырявый.

— Хорошо, — я закрыл глаза. — Слушай внимательно.

Я пересказал ему всё. Поездку в такси, мешок на голове, подвал под клубом, человека в сером пальто. Я говорил шёпотом, хотя Рат заверил, что жучков нет.

Когда я дошёл до слов Макса о моей матери, Рат замер. Он даже перестал умываться лапкой.

— Елена Андреевна… — прошептал я. — Она жива, Рат. И она где-то там. На самом верху этой пищевой цепочки.

— Мать-королева? — присвистнул крыс. — Ого. В крысиной стае маток не трогают, это закон. Но они редко спускаются к простым смертным. Они сидят в глубине норы и дёргают за ниточки. Значит, ты теперь принц под колпаком?

— Скорее, заложник, — мрачно ответил я.

Я достал из кармана кнопочный телефон и показал его Рату.

— Вот мой поводок. Кнопка номер один. Звонок другу, который приедет и зачистит территорию. Вместе со свидетелями, если понадобится.

Рат опасливо понюхал чёрный пластик.

— Пахнет казёнщиной, — вынес он вердикт. — И кровью. Старой, засохшей кровью. Не нравится мне эта трубка, шеф. Выкинуть бы её.

— Нельзя, — я убрал телефон обратно. — Это страховка. Для Насти.

При упоминании сестры меня снова кольнуло.

— Кирилл, — сказал я. — Парень Насти.

— Что с ним? — насторожился Рат. — Тоже из этих?

— Он шпионит за нами каждый день. Докладывает обо всём. О каждом чихе, о каждом новом блюде.

Рат оскалил жёлтые зубы. Шерсть на его загривке встала дыбом.

— Я знал! — прошипел он. — Знал, что он мутный! Слишком тихий, слишком вежливый. Надо его кончать, шеф. Я могу подсыпать ему крысиного яда в чай. Или перегрызть тормозной шланг.

— Отставить, — жёстко сказал я. — Макс сказал, что Кирилл влюблён в Настю по-настоящему. Это его слабость. И наша защита. Пока он рядом, Настю не тронут ни Алиевы, ни Яровой. За ней присматривают.

— И что делать? — спросил Рат. — Сказать Насте?

Я задумался. Представил глаза сестры. Она только поверила, что у нас может быть нормальная жизнь. Поверила в любовь. Если я скажу ей, что её парень какой-то там агент, который пишет на неё досье…

Она не сможет сыграть равнодушие. Она выдаст себя взглядом, дрожью рук, лишним вопросом. Кирилл расколет её за минуту. И тогда его заменят. Пришлют другого, настоящего циника, которому будет плевать на её чувства.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Мы будем молчать.

— Тяжело это — врать своей стае, — заметил Рат, глядя на меня с сочувствием. — От вранья шерсть выпадает и аппетит портится.

— Я не вру, — возразил я, поднимаясь с пола. — Я просто не договариваю. Неведение — это броня, Рат. Пока Настя не знает, она ведёт себя естественно. Она счастлива. Пусть побудет счастливой ещё немного. А я буду нести этот груз за двоих.

Я подошёл к окну и раздёрнул шторы. Ночной Стрежнев сиял огнями, но теперь этот город казался мне не полем чудес, а огромной клеткой с красивой подсветкой.

— Собирайся, — бросил я крысу. — Утром уезжаем. Мне нужно в Зареченск. Подальше от этой политики, поближе к моей кухне. Там я хотя бы понимаю, кто друг, а кто враг.

— А как же шоу? — спросил Рат, запрыгивая на чемодан.

— Шоу должно продолжаться. Пусть монтируют то, что наснимали. А мне нужно подумать. И подготовить оборону.

Утро выдалось серым и колючим. В лобби отеля было пусто, только сонный портье клевал носом за стойкой. Света спустилась меня проводить. Она была в халате, с чашкой кофе в руках, без макияжа, но всё равно красивая той естественной красотой, которую не купишь ни за какие деньги.

— Я в Зареченск, — сказал я, застёгивая пальто. — Нужно показаться своим.

— Ты сбегаешь, — констатировала она. Не обвиняла, просто фиксировала факт.

— Я перегруппировываюсь, — поправил я. — Ты остаёшься на монтаж. Эпизоды должны выходить как часы. График, рейтинги, соцсети — всё на тебе. Я знаю, ты справишься лучше меня.

— Я-то справлюсь, — она сделала глоток кофе. — А ты? Ты выглядишь так, будто собираешься на войну, а не домой.

— Дом — это тоже иногда поле битвы, Света. Особенно когда соседи шумные.

Я наклонился и поцеловал её в щёку. Она не отстранилась, но я почувствовал, как она напряглась. Света чувствовала перемену во мне. Чувствовала ту стену, которую я возвёл за эту ночь.

— Если что — я на связи, — сказал я, подхватывая чемодан.

— Ага, — кивнула она. — «Если что». Береги себя, Белославов. И помни: мы ещё не договорили про тот ужин.

Я вышел из отеля, не оборачиваясь.

Через час я уже сидел в купе поезда, идущего в Зареченск. Колёса ритмично стучали на стыках, пейзаж за окном сменился с городских коробок на слегка заснеженные поля и чёрные полосы лесов.

В вагоне никого не было. Я достал Рата из сумки, и он тут же занял место рядом.

Я смотрел в окно, но видел не пролетающие мимо деревья, а шахматную доску.

Раньше этот мир казался мне полем для завоевания. Я был попаданцем, человеком с уникальными знаниями, который пришёл, чтобы перевернуть игру. Я думал, что я ферзь, который ходит как хочет и рубит кого хочет.

Наивный идиот.

Я был всего лишь пешкой. Фигурой, которую кто-то невидимый переставляет с клетки на клетку. Моя мать, Макс, «Гильдия», Яровой — все они играли свою партию, а я просто бегал у них под ногами, думая, что это мой выбор.

Я сунул руку во внутренний карман. Пальцы коснулись «телефона судного дня».

Связь есть. Защита есть. Но звонить нельзя. Потому что каждый звонок — это долг. А долги перед такими людьми, как Макс, отдаются не деньгами. Они отдаются свободой.

— Ну что, шеф? — прочавкал Рат, доедая сыр, который каким-то магическим образом всегда оказывался в его цепких лапках. — Домой? К Насте, к Даше, к котлетам?

— Домой, — эхом отозвался я. — Но котлеты теперь придётся жарить с оглядкой.

Мелкая изморозь висела в воздухе, оседая на воротнике пальто влажной пылью. В Зареченске не было столичного блеска, не было ярких вывесок Стрежнева и суеты больших проспектов. Здесь ощущалось… спокойствие.

Или, по крайней мере, мне хотелось верить.

Я подошёл к чёрному входу «Очага». Знакомая обшарпанная дверь, которую я когда-то собственноручно смазывал, чтобы не скрипела. За ней слышалась жизнь. Глухие удары ножа по доске, шипение масла, звон посуды. Звуки, которые для меня были лучше любой симфонии.

Я потянул ручку и шагнул внутрь, сразу окунаясь в тепло.

На кухне кипела работа.

Вовчик, высунув язык от усердия, чистил картошку с такой скоростью, будто от этого зависела судьба империи. Даша, в своём неизменном боевом фартуке, командовала парадом у плиты, помешивая огромную кастрюлю с супом. Настя сидела за маленьким столиком в углу, заваленная накладными, и что-то яростно подсчитывала на калькуляторе.

— Лук не пережарь! — рявкнула Даша, не оборачиваясь. — Вовчик, ты картошку чистишь или скульптуры вырезаешь? Почему столько отходов?

— Я стараюсь! — пропыхтел рыжий. — Она кривая вся, эта картошка!

— У плохого танцора… — начала было Даша, но осеклась.

Сквозняк от открытой двери донёс до них холод с улицы. Они одновременно обернулись.

Секунда тишины. Только суп булькал на плите.

— Явился, — первой нарушила молчание Даша. Она упёрла руки в бока, а на её лице расплылась такая родная улыбка. — Не запылился. А мы тут ставки делали — зазнаешься ты после телевизора или нет. Я ставила на то, что ты войдёшь и потребуешь красную дорожку.

— Ты проиграла, — усмехнулся я, ставя чемодан на пол. — Мне достаточно чистого пола.

— Игорь!

Настя взвизгнула так, что Вовчик от неожиданности выронил картофелину в ведро с очистками. Сестра сорвалась с места, перепрыгнула через ящик с морковью и повисла у меня на шее.

— Вернулся! — она уткнулась носом мне в плечо. — Живой! Звезда экрана! Мы всё смотрели! Господи, какой ты там крутой был!

Я обнял её, прижимая к себе крепче обычного. Под пальцами я чувствовал хрупкие плечи, тонкую ткань свитера. Макс был прав. Она была такой беззащитной. Маленькая птичка, которая даже не подозревает, что над её гнездом кружат коршуны. И что её парень — один из тех, кто докладывает коршунам о каждом её чирике.

— Ну всё, всё, задушишь, — проворчал я, но не разжимал рук. — Я тоже скучал, мелкая.

— Шеф! — Вовчик, вытирая мокрые руки о штаны, подбежал и попытался отсалютовать, но запутался в собственных конечностях и просто широко улыбнулся. — С приездом! Мы тут без тебя… держались!

— Вижу, — я кивнул на гору очисток. — Картошку только не мучай, ей и так в земле темно было.

Даша подошла последней. Она не стала обниматься, просто легонько ткнула меня кулаком в плечо.

— Выглядишь паршиво, — констатировала она, сканируя моё лицо профессиональным взглядом. — Синяки под глазами, кожа серая. Тебя там не кормили, что ли? Или ты по ночам сценарии писал вместо сна?

— Кормили, — вздохнул я. — Только не едой, а обещаниями.

Я оглядел их. Смешные и шумные. Я чувствовал, как внутри поднимается горячая волна ответственности. Я должен их защитить любой ценой. Даже если для этого придётся врать им в глаза.

Дверь из зала скрипнула.

— Ребят, я там капусту принёс, свежая, хрустит как… — голос осёкся.

На пороге стоял Кирилл. В нелепом вязаном свитере, с ящиком овощей в руках. Он выглядел как идеальный студент-ботаник, подрабатывающий грузчиком ради любви.

— О, Игорь! — его лицо озарилось искренней (или идеально сыгранной?) радостью. — С приездом! Шоу — просто бомба, мы все смотрели! Весь город об этом говорит!

Я медленно разжал объятия с Настей и повернулся к нему.

Вот он. Мой персональный шпион. Глаза и уши Конторы (буду называть это так). Человек, который знает про меня больше, чем я сам хотел бы помнить.

Я сделал шаг навстречу.

— Привет, Кирилл, — голос прозвучал ровно, даже дружелюбно.

Он поставил ящик на стол и вытер ладони о джинсы, протягивая мне руку для приветствия.

— Рад видеть, шеф. Правда. Без вас тут… скучновато было.

Я пожал его руку, но не отпустил сразу. Сжал её чуть сильнее, чем требовал этикет. Буквально на полтона. И задержал на секунду дольше.

— Как тут у нас? — спросил я, глядя ему прямо в глаза, за стёкла очков. — Всё… спокойно?

Кирилл замер. Едва заметно, на микроуровне. Его зрачки чуть сузились, встречаясь с моим взглядом.

— Никаких лишних глаз? — добавил я тихо, так, чтобы остальные не услышали подтекста за шумом вытяжки. — Мыши не завелись?

На его лице ничего не дрогнуло. Улыбка осталась прежней — открытой и чуть виноватой. Профессионал. Макс не соврал, парень знает своё дело.

— Всё тихо, шеф, — ответил он, и в его голосе прозвучали стальные нотки, замаскированные под рабочую отчётность. — Мышь не проскочит. Я следил. Санитарные нормы соблюдаем строго.

Он ответил на моё рукопожатие коротким, едва ощутимым пожатием в ответ. Сигнал принят. «Я понял, что ты знаешь. Я здесь, на посту».

— Вот и отлично, — я разжал пальцы и хлопнул его по плечу. — Мыши нам не нужны. Нам нужны работники. А то Вовчик один картошку не победит.

На долю секунды взгляд Кирилла метнулся к Насте, которая с обожанием смотрела на меня, и в этом взгляде я увидел то, о чём говорил Макс. Страх. Не за себя, а за неё.

Он действительно влюблён. И это была моя единственная гарантия.

— Ну что, — я хлопнул в ладоши, разрушая напряжение. — Хватит лирики. Я голоден как волк, а руки чешутся что-нибудь порезать. Даша, рис со вчерашнего вечера остался?

— Целая кастрюля, — фыркнула су-шеф. — Вовчик лишнего наварил, балбес. Хотели выкинуть.

— Выкинуть? — я картинно схватился за сердце. — Дарья Степановна, вы разбиваете мне сердце. Вчерашний рис — это же сокровище! Это лучший холст для кулинара!

Я скинул пальто прямо на стул, закатал рукава рубашки и подошёл к плите.

— Фартук мне! — скомандовал я.

Вовчик метнулся и подал мне мой чёрный фартук. Я завязал его на талии, чувствуя, как с этим движением возвращается уверенность. Здесь я главный. Здесь правила диктую я, а не люди в серых пальто.

— Сегодня в меню новинка, — объявил я, проверяя нагрев сковороды. — «Золотой дракон». Учитесь, пока я добрый.

— Звучит пафосно, — заметила Даша, скрестив руки на груди. — Как в дешёвом боевике.

— Еда должна быть пафосной, Даша. Иначе за неё платить не будут.

Я плеснул масло в раскалённую сковороду. Оно зашипело, пошёл лёгкий белый дымок.

— Смотрите внимательно. Главный секрет жареного риса — рис должен быть холодным и сухим. Вчерашний идеален. Свежий превратится в кашу, а этот, как старый солдат: жёсткий, держит форму, не раскисает.

Я кинул на сковороду нарезанную мелким кубиком курицу. Вспышка, шипение, аромат жареного мяса мгновенно заполнил кухню.

— Огонь на максимум! — крикнул я, перекрикивая шкварчание. — Рис не должен тушиться, он должен взрываться!

Я добавил овощи — морковь, перец, зелёный горошек. Яркие пятна цвета заплясали в масле. А следом полетел рис. Белые, слипшиеся комки.

— А теперь — магия, — я взял лопатку и начал яростно разбивать комки риса, подкидывая содержимое сковороды в воздух. — Каждое зёрнышко должно быть отдельно. Каждое должно искупаться в масле и жаре.

Мои движения были быстрыми, резкими. Я вымещал на этом рисе всё: страх за мать, злость на Макса, усталость от интриг. Удар, подброс, удар. Это была медитация. Мой личный бой с тенью.

— Кирилл, соус! — крикнул я, не оборачиваясь. — В моей сумке, маленькая бутылка, тёмная.

Кирилл, поняв с полуслова, нырнул в мой рюкзак и достал бутылочку с мутной коричневой жидкостью.

— Что это? — спросил он, откручивая крышку. — Пахнет… сладко.

— Терияки, — ответил я, выхватывая бутылку у него из рук. — Домашний. Экстракт тёмного боба, сахар, имбирь, чеснок и немного апельсиновой цедры.

Я щедро плеснул густую, тягучую жидкость в рис.

ПШШШШ!

Облако пара с ароматом карамели и восточных специй ударило в потолок. Рис мгновенно окрасился в золотисто-коричневый цвет, заблестел, словно его покрыли лаком.

— Это глазурь, — пояснил я, продолжая перемешивать. — Она должна обволакивать, но не топить. Рис должен остаться упругим.

Я выключил огонь и посыпал блюдо зелёным луком.

— Готово. Тарелки!

Вовчик подставил тарелки быстрее, чем я успел моргнуть. Я разложил дымящийся рис.

— Пробуем.

Команда, забыв про субординацию, вооружилась вилками.

Первым застонал Вовчик.

— М-м-м… Шеф… Это… это незаконно вкусно! — он набивал рот, жмурясь от удовольствия. — Он хрустит! И сладко, и солёно одновременно!

Даша попробовала осторожно, как критик. Пожевала, склонив голову.

— Неплохо, — вынесла она вердикт, но я видел, как блестят её глаза. — Даже очень. Рис рассыпчатый, соус не перебил вкус курицы. Ты где рецепт взял? У китайского императора украл?

— У дядюшки Ляо из соседнего квартала в прошлой жизни, — пробормотал я. — Но императору тоже понравилось бы.

Настя уже что-то писала мелом на маленькой доске.

— «Золотой дракон». Цена… Хм. Курица, рис, овощи — себестоимость копеечная. А вкус — на миллион. Поставим как спецпредложение дня?

— Ставь, — кивнул я, опираясь на стол. Я чувствовал, как напряжение, сжимавшее меня в тиски последние сутки, немного отступает. Еда объединяет и успокаивает. Даже шпионов.

Кирилл доел свою порцию до последней рисинки.

— Это гениально, Игорь, — сказал он, вытирая рот салфеткой. — Никогда не думал, что из вчерашнего риса можно сделать такое.

— Из любого мусора можно сделать конфетку, если знать химию процесса, — ответил я, глядя на него со значением. — И если не бояться испачкать руки. Правда, Кирилл?

Он встретил мой взгляд спокойно.

— Правда, шеф. Главное — результат.

Настя отложила мел и подошла ко мне.

— Игорь, слушай, — она заглянула мне в глаза. — Ты же останешься? Вечером посидим, отметим приезд. Степан передал наливку вишнёвую, свою, фирменную. Даша пирог испечёт. Ну?

В её голосе было столько надежды, столько желания простого семейного уюта, что мне стало больно физически.

Я посмотрел на часы. Время поджимало. Мне нужно было ещё многое сделать. Макс дал мне телефон, но инструкцию к выживанию я должен был написать сам.

С другой стороны, ведь только ради Насти я сюда и приехал. Она стояла на ервом месте, а все остальные моменты решим по ходу дела.

— Вечером посидим, — пообещал я, погладив её по голове. — Наливку я уважаю. Но сейчас… сейчас мне нужно уйти.

— Ну вот, — надула губы Даша. — Опять? Только приехал — и сразу в бега? У тебя там что, гарем в городе? Или ты идёшь спасать мир от плохой еды?

— Работа такая, Даша, — я снял фартук и потянулся за пальто. — Есть пара дел в городе. Старые знакомые, нужно кое-что проверить.

— Опять секреты, — вздохнула Настя. — Или сразу несколько дам сердца?

— Чем больше секретов я узнаю, тем вкуснее вы будете готовить, — отшутился я, застёгивая пуговицы. — Всё, не скучайте. Рис продавайте горячим. Вовчик, картошку добьёшь — возьмись за лук. И не реви над ним, он чувствует страх.

«Иногда, чтобы смыть с себя грязь большого города, недостаточно горячего душа и куска мыла. Иногда нужно окунуться в то, что было чистым ещё до того, как человек придумал канализацию и ложь».

Внутри меня не было страха. Совсем. Мёд Травки, который я съел в лесу, всё ещё бурлил в крови. Мир вокруг казался невероятно чётким, почти хрустальным. Я видел пар, вырывающийся из ртов нападающих. Слышал, как скрипит кожаная куртка главаря, когда он сжимает кулаки. Время для меня текло иначе.

Они видели перед собой жертву, уставшего интеллигента в дорогом пальто, который должен дрожать и молить о пощаде. Я же видел перед собой ингредиенты. Грубые, необработанные куски мяса, полные жил и хрящей, которые нужно просто грамотно разделать.

— Взять его, — лениво скомандовал здоровяк по центру.

Левый, с битой, дёрнулся первым. Он замахнулся широко, с оттяжкой, метя мне в плечо или голову. Глупый удар. Я увидел его начало ещё до того, как его мышцы напряглись.

Не стал отступать назад или закрываться руками, как он ожидал. Я шагнул навстречу. В зону поражения.

В кулинарии есть правило: если нож падает, не пытайся его поймать. Отойди. Но в драке правило другое: если на тебя летит удар, сократи дистанцию, лишая рычага силы.

Я скользнул внутрь его обороны. Моя левая рука жёстким блоком встретила его предплечье, останавливая замах, а правая, сжатая в кулак, коротко и сухо ударила в солнечное сплетение.

Удар был не сильным, но точным. Я знал анатомию. Я знал, где находятся нервные узлы.

— Хэк!

Звук был похож на то, как лопается перекачанный мяч. Воздух с силой вырвался из лёгких парня. Его глаза полезли на лоб, бита выпала из ослабевших пальцев и глухо стукнула об асфальт. Он сложился пополам, как дешёвый складной стул, и рухнул на колени, хватая ртом воздух, которого там не было.

Второй, с цепью, стоявший справа, на секунду растерялся. Он не ожидал, что его напарник выйдет из строя за одну секунду. Но инерция агрессии толкала его вперёд.

Он взревел и хлестнул цепью наотмашь.

Я пригнулся, пропуская свистящий металл над головой. Звенья высекли искры из кирпичной стены за моей спиной. Не разгибаясь, я развернулся на пятке, используя инерцию поворота.

Моя рука перехватила его запястье, дёрнула на себя, добавляя ускорения его же движению. Он потерял равновесие, споткнувшись о собственные ноги. Я лишь немного «помог» ему, направив его полёт.

Его лицо встретилось с кирпичной кладкой старого склада.

Последовавший за этим звук был мне знаком. Так хрустит сырая морковь под тяжёлым шефским ножом. Или куриная кость, когда её перерубают топориком. Звук сломанного носа.

Парень взвыл и отшатнулся от стены, зажимая лицо руками. Сквозь пальцы тут же брызнула тёмная кровь, заливая куртку. Он осел на грязный снег, скуля и теряя ориентацию.

Всё заняло от силы три секунды.

Я выпрямился, поправляя манжеты пальто. Дыхание даже не сбилось. Сердце билось ровно, мощно, разгоняя по венам лесную магию.

Остался только один. Главарь.

Здоровяк, который секунду назад предвкушал лёгкую расправу, теперь стоял, вытаращив глаза. Его уверенность испарилась, как пар над кастрюлей. Он переводил взгляд с одного стонущего подельника на другого, а потом посмотрел на меня.

В его глазах я увидел то, что видит кролик, когда понимает, что удав не спит, а просто притворялся бревном.

Я сделал шаг к нему. Снег захрустел под моими ботинками, и в тишине переулка этот звук показался оглушительным.

— Твоя очередь, — сказал я спокойно. — Или ты предпочтёшь самовывоз?

Здоровяк попятился, но упёрся спиной в мусорный бак. Бежать было некуда. Его лицо, искажённое злобой и страхом, всё ещё казалось мне смутно знакомым. Эти бычьи глаза, низкий лоб, перекачанная шея…

Где же я его видел?

Он рыкнул, пытаясь вернуть себе кураж, и выбросил вперёд тяжёлый кулак, целясь мне в челюсть. Удар был мощным и поставленным. Видимо, когда-то он занимался боксом, но забыл главное правило: сила без скорости — ничто.

Я мягко уклонился, пропуская кулак мимо уха, перехватил его руку и сделал шаг за спину, одновременно выкручивая его кисть на излом. Рычаг кисти — один из самых болезненных приёмов, если делать его правильно. Здоровяк взвыл, вставая на цыпочки, чтобы ослабить боль. Я надавил сильнее, прижимая его лицом к холодной, шершавой стене, туда же, где минуту назад оставил свой автограф его приятель.

— Тихо, — прошептал я ему на ухо. — Не дёргайся. Суставы — штука хрупкая. Чинятся долго, болят на погоду всю жизнь. Тебе оно надо?

Он замер, тяжело дыша.

Я вгляделся в его профиль, приплюснутый к кирпичу.

— Ба… — протянул я, узнавая. — Знакомые черты. Борюсик? Ты же вроде в качалке занимался, нет? Решил сменить карьеру? Подался в ландшафтные дизайнеры по переулкам?

Он засопел, пытаясь дёрнуться, но я чуть довернул кисть, и он снова зашипел от боли.

— Пусти, сука… — прохрипел он. — Тебе не жить…

— Скучно, Боря. Очень скучно, — я покачал головой. — У вас, ребят, фантазия работает хуже, чем у повара в столовой для заключённых. «Тебе не жить», «ты покойник»… Хоть бы раз кто-то сказал: «Я вызову тебя на дуэль на венчиках».

Я наклонился ещё ближе, понижая голос до ледяного шёпота.

— Я знаю, кто тебя послал, Борюсик. Лера. Валерия. Твоя бывшая или нынешняя пассия? Или как она тебя называет? «Мой защитник»?

Я почувствовал, как напряглись его мышцы. Попал.

— Она ведь здесь, да? — продолжил я, давя на психику. — Сидит в тёплой машине, ждёт, когда ты вернёшься с победой и принесёшь ей мою голову на блюде. Решила поиграть в королеву драмы, наказать меня чужими руками.

— Заткнись… — выдавил он.

— Послушай меня внимательно, «рыцарь», — жёстко сказал я. — Ты для неё — просто одноразовая салфетка. Попользовалась и выкинула. Пока ты машешь кулаками, пока ты здоров и силён — ты ей нужен. Как вибратор с функцией охраны.

Я дёрнул его руку чуть вверх, заставляя его всхлипнуть.

— Но сейчас я мог бы сломать тебе руку в трёх местах. Локтевой, лучезапястный, плечевой. Хрусть — и ты инвалид. А потом я сдам тебя сержанту Петрову за вооружённое нападение. Тебе дадут года три, не меньше. И знаешь, что сделает Лера?

Я сделал паузу, давая словам впитаться в его примитивный мозг.

— Она бросит тебя, Боря. Сразу же. Как раньше ты её? Или она мне наплела, что ты от неё отказалася? Впрочем, неважно. Но знай, что калеки и зеки ей не нужны. Ей нужны красивые, успешные и беспроблемные. Она даже передачку тебе в тюрьму не принесёт. Апельсины нынче дороги, а ты, как отработанный материал.

Я чувствовал, как он обмяк под моей рукой. Ярость уходила, сменяясь липким осознанием. Он был тупым, но не безнадёжным. И он знал Леру. Видимо, догадывался о своей роли, просто боялся признаться себе.

Мы уже встречались, когда я только попал в этот мир. Тогда он тоже играл роль рыцаря, и столь же неудачно. На выходе со стадиона.

— Она… она обещала деньги, — пробурчал он в стену. — На открытие зала.

— Ого, — я даже присвистнул от удивления. Неужто она так сильно обиделась на меня, что пошла на такое? — Врёт. У неё нет денег. Всё, что у неё есть — это понты и долги. Ты ввязался в убыточный проект, Боря. Фиксируй убытки и выходи из сделки, пока цел.

Я резко отпустил его руку и толкнул в спину.

Он отлетел, ударился плечом о бак, но не упал. Развернулся ко мне, потирая запястье. В его глазах больше не было желания убивать. Там была растерянность и злость, но уже не на меня.

— Вали отсюда, — сказал я устало. — И забери своих клоунов. Тот, что с носом, скоро кровью истечёт, ему бы лёд приложить. Замороженная курица подойдёт.

Борюсик посмотрел на меня, потом на своих стонущих приятелей. Сплюнул на снег, буркнул что-то нечленораздельное и начал поднимать того, кого я вырубил первым ударом.

Я не стал ждать финала этой сцены. Мне было неинтересно. Отряхнул пальто, поправил шарф и вышел из переулка на улицу, где горели редкие фонари.

Адреналин начал медленно отступать, оставляя после себя лёгкую усталость.

На перекрёстке, метрах в двадцати от входа в «Крысиную тропу», стояла машина. Тёмно-вишнёвый седан с тонированными стёклами. Двигатель работал, из выхлопной трубы шёл густой белый пар.

Я усмехнулся.

Как же предсказуемо.

Я подошёл к машине со стороны водителя. Тонировка была глухой, я видел только своё отражение. Бледное лицо, хищный прищур глаз, растрёпанные ветром волосы.

Поднял руку и костяшкой указательного пальца постучал в стекло.

— Открывай, Лера. Спектакль окончен, актёры разошлись. Пора режиссёру выйти на поклон.

Стекло дрогнуло и медленно, с неохотой, поползло вниз.

За рулём сидела Валерия. Моя «бывшая жена» из прошлой жизни. Точнее, её местный двойник, с которым у настоящего Игоря Белославова была своя, не менее «забавная» история.

Она была очаровательна той глянцевой красотой, которая требует много денег и ещё больше внимания. Идеальная укладка, шубка, накинутая на плечи, длинные ногти, вцепившиеся в кожаную оплётку руля.

Но лицо её было бледным. Глаза, обычно надменные, сейчас бегали. Она ждала триумфа. Ждала, что из переулка выползет избитый, униженный повар, которого она сможет великодушно пожалеть или добить презрением.

Вместо этого перед ней стоял я. Целый, невредимый и очень злой.

— Добрый вечер, Валерия, — сказал я с ироничной улыбкой, опираясь рукой на крышу её авто и наклоняясь к окну. — Давно не виделись. Как дела? Как погода? Как инвестиции в малый бизнес по выбиванию зубов?

Она дёрнулась, словно я её ударил.

— Ты… — её голос сорвался на визг. — Ты чудовище, Белославов! Что ты сделал с Борисом?

— Немного поправил ему карму, — пожал плечами я. — И суставы. Ваш «рыцарь», к сожалению, оказался бракованным, Валерия. Немного поломался при транспортировке. Гарантийный талон у вас сохранился? Или вы его на «Авито» нашли?

Да, в этом мире оно тоже было. Куда ж без подобных сайтов…

— Сволочь! — выплюнула она. В её глазах заблестели слёзы ярости. — Ты всем жизнь ломаешь! Думаешь, стал звездой, попал в телевизор, и тебе всё можно⁈ Ты ничтожество! Поварёшка! Ты должен был сгнить в этой своей забегаловке!

Я смотрел на неё и чувствовал странную пустоту. Раньше, в прошлой жизни, эта женщина могла причинить мне боль. Я любил её, ненавидел, пытался что-то доказать.

Сейчас передо мной сидела просто истеричная, глупая баба, которая заигралась в интриги, не понимая правил игры.

— Нет, — сказал я тихо, перебивая её поток оскорблений. — А вот тебе стоило бы повзрослеть, Лера.

Я наклонился ещё ниже, так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Послушай меня внимательно. Мы с тобой — перевёрнутая страница. Прочитанная, скомканная и выброшенная в мусорное ведро. Не лезь в мою книгу, Лера. Там теперь шрифт слишком мелкий для тебя, а сюжет слишком сложный. Ты не потянешь. Здесь драконы, ведьмы и спецслужбы. Тебя здесь просто сожрут. На закуску.

— Я тебя уничтожу! — зашипела она, пытаясь сохранить лицо, хотя губы её дрожали. — Я найду на тебя управу! Я…

— Ты поедешь домой, — перебил я. — Выпьешь вина, поплачешь в подушку и найдёшь себе нового идиота. Забудь моё имя. Забудь дорогу к «Очагу». Иначе в следующий раз я не буду таким вежливым. Я просто сдам тебя тем людям, для которых ты пыль.

Я оттолкнулся от машины, выпрямляясь.

— Прощай, Валерия. Хорошего вечера. Не забудь забрать своего гладиатора из переулка, он там, кажется, скучает.

Я развернулся и пошёл прочь по улице, не оглядываясь.

За спиной взревел мотор, послышался визг шин. Машина сорвалась с места, но поехала не за мной, а в другую сторону. Лера сбежала.

Я шёл, чувствуя, как холодный ветер остужает разгорячённое лицо. Адреналин, подаренный схваткой, схлынул окончательно, оставив после себя тяжёлую усталость. Суставы на руках начали ныть, всё-таки бить живых людей это не то же самое, что отбивать мясо.

Победа над гопниками и бывшей (хотя, какая она мне бывшая? Ничего же и не было) не принесла радости. Это была мелкая возня. Та самая пыль под ногами.

Настоящая проблема ждала меня впереди. За запертой дверью аптеки.

Звонок Вероники всё ещё звенел в ушах, перекрывая шум города.

Я сунул замёрзшие руки в карманы и ускорил шаг.

Физические драки — это легко. Ты видишь кулак, ты ставишь блок. Всё честно. Но есть войны невидимые. Войны, которые идут у тебя внутри, в твоей собственной ДНК. И от этого врага нельзя увернуться, ему нельзя сломать руку.

Его можно только принять. Или умереть, пытаясь его отрицать.

Я увидел знакомую зелёную вывеску аптеки. Свет в окнах не горел, но я знал, что она там. Ждёт меня с пробирками и приговором.

— Ну что ж, — прошептал я себе под нос, подходя к двери. — Посмотрим, из какого теста я слеплен на самом деле. Надеюсь, не из песочного.

Вероника открыла дверь чёрного входа ещё до того, как я успел постучать. Видимо, она караулила меня у глазка или расставила сигнальные чары на ступеньках.

Она выглядела не так, как обычно. Никаких декольте, никаких шёлковых блузок и аромата соблазна, которым она обычно глушила запах лекарств. На ней был глухой медицинский халат, застёгнутый под самое горло. Волосы стянуты в тугой пучок. Лицо без грамма косметики казалось бледным.

— Заходи, — бросила она коротко.

Голос был сухим и ломким. Так говорит хирург перед сложной операцией, исход которой неочевиден.

Она пропустила меня внутрь и тут же лязгнула замком, поворачивая ключ на два оборота. Потом дёрнула ручку, проверяя надёжность. Её пальцы мелко дрожали.

— Привет, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку. — Ты выглядишь так, будто собираешься вскрывать инопланетянина.

— Помолчи, Белославов, — она даже не посмотрела на меня. — Вниз. Быстро.

Мы спустились в подвал.

Я бывал здесь раньше, но сегодня это место казалось другим. Исчез налёт ведьминского уюта. Сейчас это была лаборатория.

Вероника подошла к длинному металлическому столу, заваленному бумагами.

— Садись, — она кивнула на высокий табурет. — Рукав закатай. Левый.

— Даже чаю не предложишь? — усмехнулся я, стягивая пальто. — Или сразу перейдём к вивисекции?

— Не до шуток, Игорь, — она резко развернулась. В её глазах плескалась смесь страха и какого-то нездорового, фанатичного азарта. — Смотри сюда.

Она ткнула пальцем в лист бумаги, лежащий поверх остальных. На нём был распечатан график. Ломаная красная линия скакала вверх-вниз, напоминая кардиограмму человека, который бежит марафон по минному полю.

— Красиво, — оценил я. — Это курс доллара? Или мои шансы выжить в этом городе?

— Это спектральный анализ твоей плазмы, идиот, — прошипела она. — Тот самый, который я брала у тебя относительно недавно. Помнишь?

Она схватила карандаш и начала яростно обводить пики на графике.

— Видишь вот эти всплески? Раз, два, три… Это не хаос, Игорь. Это ритм.

— И что это значит? — я перестал улыбаться. — Что я болен?

— Наоборот. Ты слишком здоров. Патологически здоров.

Вероника отбросила карандаш и посмотрела мне прямо в глаза.

— Магия в крови обычных людей, даже одарённых, выглядит как шум. Как статика на радио. Она хаотична. А у аристократов, у тех, кто веками скрещивался внутри своих кругов, она имеет рисунок.

— Значит, я аристократ? — хмыкнул я. — Барон Белославов? Звучит неплохо. Закажу визитки.

— Нет, — она покачала головой. — У нынешних аристократов, у всех этих Воронковых, Яровых и прочих, узор слабый и размытый. А у тебя…

Она снова ткнула в график.

— У тебя он чёткий. Как кристаллическая решётка алмаза. Это структурированная магия. Такое бывает только у старых родов. Очень старых. Тех, кто стоял у истоков Империи, ещё до Романовых. Тех, кого вырезали или ассимилировали сотни лет назад.

Я почувствовал, как внутри шелохнулось что-то холодное.

Слова Макса про «мать». Слова Травки про «две реки». А теперь вот этот график…

— Это маркер, — прошептала Вероника. — Генетический маркер. Если кто-то из твоих врагов, которых ты успел нажить за последние месяцы немало, увидит этот анализ… я не знаю, к чему это приведёт, пока не проведу другие анализы.

Я посмотрел на свою руку. Обычная кожа, под которой бежали синие вены. Ничего королевского. Руки повара, привыкшие к ожогам и порезам.

— Значит, я уникален? — спросил я тихо. — Редкий трюфель, за которым охотятся свиньи?

— Хуже. Ты… я не знаю, Игорь, поэтому мне нужна ещё твоя кровь.

Вероника схватила со стола жгут и упаковку со стерильной иглой.

— Мне нужно свежее подтверждение, — заявила она, разрывая упаковку зубами. — Прямо сейчас. Я должна видеть динамику. Может, это была ошибка прибора? Или временная мутация? Дай руку.

Она потянулась ко мне, но я перехватил её запястье. Осторожно, но твёрдо.

— Ника, подожди.

— Нечего ждать! — она попыталась вырваться. — Каждая минута дорога!

— Есть нюанс, — сказал я, глядя на неё сверху вниз. — Анализ будет… смазан.

Она замерла. Её ноздри хищно раздулись.

— Ты пил? — спросил она, принюхиваясь. — Алкоголь? Энергетики? Принимал зелья?

— Скажем так… — я подбирал слова аккуратно. — Я нашёл источник. Редкий мёд. Дикие цветы, которые цветут раз… чёрт, уже и не помню.

Я не стал говорить про Травку, про секс на шкурах и обмен энергией. Это было слишком личное, слишком дикое для этой лаборатории. Но Вероника была ведьмой. Она занималась травами всю жизнь.

Она подалась вперёд, почти уткнувшись носом в мою шею. Глубоко вдохнула.

— О боги… — выдохнула она, и её глаза расширились.

Теперь она не смотрела на меня как на пациента или любовника. Она смотрела на меня как учёный, который только что обнаружил новый вид жизни.

— Лунная мята… — бормотала она, втягивая воздух. — Дикий вереск… Ты фонишь, Игорь! Ты фонишь так, что у меня анализаторы с ума сходят!

— Я сейчас под «допингом», — подтвердил я. — Моя кровь кипит. Если ты сейчас возьмёшь пробу, она может прожечь пробирку.

Я думал, она испугается или отступит. Скажет прийти завтра, когда магия выветрится. Но… я никогда так не ошибался.

Глаза Вероники вспыхнули жадным, почти безумным блеском. Это был взгляд маньяка от науки.

— Мёд? — переспросила она, облизнув пересохшие губы. — Дикая природная магия? Прямой контакт с источником? Это же… Это же катализатор!

Она схватила мою руку обеими руками, впиваясь пальцами в предплечье.

— Игорь, это гениально! Мне нужна именно эта кровь! Прямо сейчас! Я должна видеть реакцию маркера на дикую магию! Как структура взаимодействует с хаосом! Давай сюда вену!

Она затянула жгут на моём плече с такой силой, что я поморщился.

— Полегче, вампирша, — буркнул я. — Я тебе не донорская корова.

— Молчи и работай кулаком! — скомандовала она, протирая сгиб локтя спиртовой салфеткой. — Сжимай-разжимай! Быстрее!

Я послушно начал качать кровь. Вероника вогнала иглу в вену профессионально, одним точным движением. Я даже не почувствовал укола.

Тёмно-вишнёвая жидкость толчком хлынула в вакуумную пробирку.

В свете холодных ламп она действительно выглядела странно. Она была гуще обычной крови и словно мерцала изнутри едва заметным золотистым светом. Мёд Травки смешался с моим «смутным» наследием, создавая странный коктейль.

Вероника смотрела на наполняющуюся пробирку как заворожённая. Её дыхание стало частым и прерывистым.

— Невероятно… — шептала она. — Смотри на вязкость. Смотри на цвет.

Она выдернула иглу, зажала место укола ваткой и тут же прилепила пластырь, не глядя. Всё её внимание было приковано к пробирке в её руке.

Она поднесла её к свету, вращая, любуясь переливами.

Я сидел, прижимая локоть, и чувствовал, как от потери даже этого небольшого количества крови меня слегка повело. Но вместе с головокружением пришло странное чувство.

Адреналин, который бурлил в нас обоих, требовал выхода. Мы только что прикоснулись к чему-то запретному и опасному. Это возбуждало.

Вероника поставила пробирку в штатив. Её руки всё ещё дрожали. Она обернулась ко мне. Её грудь тяжело вздымалась под халатом, щёки, до этого бледные, теперь горели румянцем.

В её взгляде больше не было науки. Там был голод. Она сделала шаг ко мне, оказавшись между моих раздвинутых колен. Резко, почти грубо схватила меня и притянула к себе.

Ника жадно меня поцеловала, будто я совершил нечто, что для неё казалось сверхчеловеческим. Хотя… может, так оно и есть?

Я ответил. Мои руки скользнули по её талии, сжимая жёсткую ткань халата. Я чувствовал её дрожь, её жар. После холода улицы, после драки в переулке, это было именно то, что нужно. Живое тепло. Я поднялся и потянул её на себя, собираясь усадить на край стола, смахнув к чертям эти графики.

Она отстранилась так же резко, как и поцеловала. Упёрлась ладонями мне в грудь и толкнула.

Я моргнул, восстанавливая дыхание. Вероника стояла в шаге от меня, поправляя выбившийся локон. Её глаза снова стали ясными, холодными и расчётливыми. Взгляд метнулся к штативу с пробиркой.

— Уходи, — сказала она.

Эм…

— Чего?

— Уходи. Прошу тебя.

— Я думал, мы перешли к десерту, — я усмехнулся, хотя внутри кольнуло обидой. — Ты же сама начала.

— Ты не десерт, Игорь, — она повернулась ко мне спиной, уже настраивая микроскоп. — Извини, мне нужно работать, пока кровь «горячая». Пока реакция идёт. Если я отвлекусь на тебя, на… это… я упущу момент распада. Я потеряю данные. А это очень важно.

Она склонилась над окулярами, мгновенно забыв о моём существовании.

— Пожалуйста, закрой дверь снаружи, — бросила она через плечо. — Ключ под ковриком.

Я молча смотрел на её сгорбленную спину. Халат натянулся на лопатках. Она уже была не здесь. Она была в мире молекул, спектров и древней магии.

Наука победила страсть. Нокаут в первом раунде. Обидно? Немного. Но больше смешно.

Я — Игорь Белославов, шеф-повар, телезвезда, любовник дриады, сын тайной королевы (или как мне её назвать?) и гроза местных гопников; только что был выставлен за дверь ради двадцати миллилитров собственной крови.

— Ладно, — сказал я её спине. — Работайте, коллега. Надеюсь, премию дадут нам двоим. Тебе за открытие, а мне за терпение.

Она не ответила. Только щёлкнула каким-то тумблером на приборе.

Я поднялся по лестнице, вышел в холодную ночь и запер дверь. Ночной Зареченск был тих. Ветер стих, снег падал лениво, крупными хлопьями.

Я глубоко вдохнул, пытаясь выветрить из лёгких запах аптеки.

Лера хотела от меня денег и статуса. Вероника хотела от меня уникальную ДНК и научную славу. Мать хотела… чего? Власти? Безопасности?

Казалось, в этом городе каждая женщина видит во мне не мужчину, а ресурс. Банкомат, пробирку, шахматную фигуру.

— Забавно, — сказал я в темноту. — Все хотят кусочек меня. Но никто не спрашивает, хочу ли я быть съеденным.

Я засунул руки в карманы и побрёл в сторону «Очага».

Там, на моей кухне, всё было проще. Там Настя не просила у меня кровь, она просила просто быть рядом. Там Даша не искала во мне древние гены, она искала одобрения своему супу. Там Вовчик видел во мне учителя, а не объект исследования.

Там был мой настоящий дом. Единственное место, где я был не ингредиентом, а поваром.

И завтра мне предстоял ужин с Сашей. Ещё одна женщина. Ещё одна игра. Но Саша… Саша просила не кровь. Она просила еду. И это внушало надежду.

Когда я вошёл в зал «Очага», меня встретил гул, какой бывает только на хорошей свадьбе ближе к полуночи.

Я остановился в дверях, стряхивая снег с плеч. После холодной улицы, драки в подворотне и лабораторной жути аптеки это место показалось мне раем. Тёплым, шумным и безопасным.

За столами сидели не обычные посетители. Сегодня мы были закрыты «на спецобслуживание», что на языке общепита означало: «свои гуляют». В центре зала, раскрасневшийся и довольный, восседал градоначальник Егор Семёнович Белостоцкий, активно жестикулируя вилкой с наколотым маринованным грибом. Рядом с ним чинно кивала супруга барона Земитского, а сам барон подливал наливку Наталье Ташенко, которая, впрочем, бдительно следила за тем, чтобы бокал не наполнялся выше ватерлинии.

Первой меня заметила Даша.

— Игорь! — её голос перекрыл общий гул. — Явился-таки! А мы уже думали, тебя фанатки на сувениры растащили!

Она стояла у раздачи, в своём боевом фартуке, но с бокалом шампанского в руке. Рыжие волосы выбились из-под косынки, глаза горели шальным огнём.

Зал взорвался аплодисментами.

Это было чертовски приятно. Люди вставали, поднимали бокалы, кто-то свистел. Я почувствовал себя рок-звездой, которая вышла на бис, хотя всего лишь вернулась с работы.

— Ты опоздал к триумфу, Игорь! — крикнул Степан, поднимая свою огромную кружку. — Всё съели! Даже крошек не оставили!

Я прошёл в зал, на ходу расстёгивая пальто. Настя тут же подскочила ко мне, забрала одежду и сунула в руки бокал.

— Ты пропустил самое интересное, — зашептала она, — Твой «Золотой рис»… Игорь, это было что-то! Мы выставили его как спецпредложение, и его смели за два часа! Люди тарелки хлебом вымакивали!

— А добавки просили? — спросил я, отпивая наливку. Вкусная, зараза, густая, как кровь, и сладкая, как грех.

— Просили! — вклинилась Даша, подлетая к нам. — Ещё как просили! Но рис кончился. Мы пытались повторить соус, пока ты там по своим делам бегал…

Она виновато скривилась.

— И что вышло?

— Солёная жижа вышла, — честно призналась она.

Вовчик, пробегавший мимо с подносом грязной посуды, возмущённо фыркнул, но спорить не стал. Видимо, признавал кулинарное фиаско.

— Это не жижа, Даша, это опыт, — рассмеялся я, хлопнув её по плечу. — Терияки требует не только ингредиентов, но и правильной температуры. И немного терпения, которого у тебя вечно не хватает.

Я двинулся дальше, вглубь зала, пожимая протянутые руки. Меня хлопали по спине, поздравляли с эфиром, спрашивали, когда следующий выпуск. Кирилл, стоявший у барной стойки, салютовал мне стаканом с соком. В его взгляде я прочитал немой вопрос: «Всё в порядке?». Я едва заметно кивнул. Всё под контролем. Насколько это вообще возможно в моей жизни.

— Игорь! Дорогой наш человек!

Градоначальник Белостоцкий, с трудом выбравшись из-за стола, направился ко мне, раскинув руки для объятий. Его лицо лоснилось от жира и удовольствия.

— Город гудит! Просто гудит! — он потряс мою руку так, что я побоялся за целостность суставов, которые и так сегодня поработали. — Мне из губернии звонили, спрашивали: «Кто этот гений? Откуда взялся?». Я им говорю: «Наш самородок! Зареченский! Моя школа!».

— Ваша школа, Егор Семёнович? — вежливо уточнил я. — Не знал, что вы преподаёте кулинарию.

— Ну, в переносном смысле! — он ничуть не смутился. — Покровительство, административный ресурс… Мы же с тобой одна команда!

К нам подошёл барон Земитский. Он выглядел куда более сдержанно, но в его глазах читалось то же самое возбуждение, смешанное с жаждой приобщиться к тайне.

— Игорь, — понизил он голос до заговорщического шёпота. — Мы тут слышали… про ваш дуэт с князем Оболенским. Неужели правда? Сам Василий Петрович надел фартук?

Я сделал паузу, выдерживая театральную интригу. Слухи в этом мире распространялись быстрее, чем вирус гриппа.

— Тише, барон, — я сделал страшные глаза и огляделся, словно нас могли подслушивать шпионы (что, учитывая присутствие Кирилла, было чистой правдой). — Если князь узнает, что я болтаю о его… маленьких слабостях, он меня не похвалит. Скажем так: мы нашли общий язык на почве правильной прожарки мяса. Василий Петрович оказался человеком тонкого вкуса.

Земитский уважительно цокнул языком. Для него это был сигнал, ясный как день: у повара теперь есть «крыша» на самом верху. Оболенский — это не местечковые бандиты и даже не Яровой. Это логистика всей Империи.

— Понимаю, понимаю, — закивал барон. — Могила. Но… моё почтение. Далеко пойдёте.

Мы вернулись к столу. Атмосфера была такой, что казалось, сейчас начнут танцевать. Но тут Наталья, женщина серьёзная и деловая, постучала вилкой по бокалу, призывая к тишине.

— Игорь, хватит тебе в скромника играть, — заявила она своим командным голосом. — Тут слухи ходят не только про князей. Твой столичный партнёр, этот Дода… Говорят, его люди скупили все оптовые партии «Эликсира тёмного боба» на складах в порту. Подчистую выгребли.

В зале повисла тишина. Все взгляды устремились на меня. Это была уже не светская беседа, это был бизнес.

— И что? — я спокойно отпил наливку.

— А то, — вступил в разговор Земитский, хитро прищурившись. — Мы люди не гордые, мы намёки понимаем. Если такой человек, как Максимилиан Дода, скупает дешёвую аптечную микстуру от желудка, значит, это неспроста. Я, грешным делом, сегодня утром велел своему управляющему выкупить остатки «Эликсира» во всех городских лавках.

По залу прокатился смешок, но в нём не было насмешки. Скорее, одобрение.

— И я пару ящиков взял, — басом признался Степан. — Думал, для маринада сгодится. А теперь смотрю, тут большая игра.

— Не знаю зачем, но если Дода берёт, значит, золото, — подытожила Наталья.

Я обвёл их взглядом. Аристократы, чиновники, торговцы. Все они сейчас напоминали биржевых брокеров, которые услышали инсайд и вложились в акции мусорной компании, надеясь на взлёт. И самое смешное — они были правы.

— Барон, Наталья, Степан… — я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Вы не прогадали. Вскоре цена на этот «эликсир» взлетит до небес. Как только выйдет следующий выпуск шоу, где я покажу, что с ним делать… Вся Империя побежит в аптеки.

Глаза Земитского округлились. Он уже подсчитывал барыши.

— Держите его, — продолжил я. — Не продавайте пока. Это теперь не микстура. Это жидкое золото. Основа для вкуса, который сведёт людей с ума.

Все переглянулись с азартом. Они чувствовали себя частью тайного ордена, владеющего сакральным знанием. Купили дешёвую жижу, а оказались владельцами философского камня. И всё благодаря мне.

Вечер продолжался ещё час. Были тосты, были планы по захвату рынка, были пьяные обещания градоначальника поставить мне памятник при жизни (я вежливо отказался, предложив заменить памятник асфальтом у закусочной).

Наконец, гости начали расходиться.

Когда за последним посетителем закрылась дверь, я поманил Настю пальцем.

— Пойдём, — сказал я тихо. — У меня есть для тебя подарок.

Мы прошли на кухню. Я плотно закрыл дверь, отрезая нас от зала.

— Что такое? — Настя смотрела на меня с любопытством. — Ты привёз мне платье из Стрежнева?

— Лучше, — я подошёл к своему чемодану, который так и стоял в углу, и достал оттуда невзрачную бутылку из тёмного стекла с аптечной этикеткой. «Эликсир тёмного боба. Для улучшения пищеварения».

Настя разочарованно выдохнула.

— Лекарство? Ты серьёзно?

— Это не лекарство, Настёна. Это ключ.

Я поставил сотейник на плиту, включил огонь.

— Смотри и запоминай. Это только для тебя. Даше ни слова. У неё язык как помело, а нам нужен взрывной эффект в эфире. Если секрет утечёт раньше времени, магии не будет. Конкуренты украдут фишку.

Я вылил содержимое бутылки в сотейник.

— Это база, — пояснил я. — Соевый гидролизат. Дешёвый, сердитый, но в нём есть глутамат. Вкус белка. А теперь мы сделаем из него конфетку.

Я добавил в сотейник щедрую порцию сахара. Жидкость зашипела.

— Сахар даст карамелизацию и густоту. Теперь чеснок. И имбирь, он даст остроту и свежесть.

Я бросил нарезанный корень. Кухня наполнилась ароматом. Настя подошла ближе, втягивая носом воздух.

— Пахнет… интересно.

— Нагреваем, — комментировал я, помешивая деревянной лопаткой. — Жидкость должна выпариться на треть. Она станет густой, тягучей, как сироп.

Прошло пять минут. Соус в сотейнике потемнел, стал глянцевым. Пузырьки лопались лениво и тяжело.

— А теперь — секретный ингредиент, — я достал апельсин и срезал с него полоску цедры. — Эфирные масла. Они свяжут всё воедино.

Я бросил цедру в соус, выключил огонь и накрыл крышкой.

— Пусть постоит минуту.

Настя смотрела на кастрюлю как на волшебный котёл.

— И всё? — спросила она. — Так просто?

— Всё гениальное просто, мелкая. Сложность — в пропорциях.

Я открыл крышку, зачерпнул немного густого, тёмно-коричневого соуса ложкой и подул.

— Пробуй. Только осторожно, горячо.

Настя опасливо приблизила губы к ложке. Лизнула самый краешек.

Её глаза округлились. Она замерла, прислушиваясь к ощущениям во рту. Потом лизнула смелее.

— Ого… — выдохнула она. — Это же… это же вкус мяса! Без мяса! Солёный, сладкий, пряный… Он как взрыв во рту! Хочется ещё!

— Это умами, Настя. Пятый вкус. И мы будем продавать его людям. Мы научим их есть вкусно и дёшево.

— Игорь, — она посмотрела на меня с восхищением, в котором, однако, промелькнула искра деловой хватки Ташенко. — Мы богаты. Если мы начнём лить это в бутылки…

— Мы начнём, — пообещал я. — Но сначала мы подсадим на это весь город. А потом и Империю. Это будет наш семейный рецепт. Твоё приданое, если хочешь.

Настя фыркнула, но я видел, что она довольна.

— Невероятно… А Даше точно нельзя сказать? Она же су-шеф.

— Даше я покажу упрощённую версию. А настоящий рецепт, с цедрой и правильным имбирём — только у нас. У семьи должны быть тайны, которые объединяют.

Я посмотрел на неё. Маленькая, хрупкая, но такая жадная до жизни. Она не знала про мать. Не знала про Кирилла. Не знала про маркер в моей крови (или в нашей?). Но она знала рецепт соуса. И пока этого было достаточно, чтобы она чувствовала себя защищённой.

— Ладно, алхимик, — зевнула она. — Пора спать. Завтра тяжёлый день.

Да, свидание с Сашей и… уф, даже думать не хочу, что мне подкинет завтрашний день. Можно я просто упаду спать и не буду ни о чём размышлять.

Настя ушла наверх минут двадцать назад. Я остался один.

Это было моё любимое время. Время, когда «Очаг» переставал быть бизнесом, полем битвы или съёмочной площадкой, а снова становился просто кухней. Местом, где продукты честнее людей.

Я протёр столешницу тряпкой, смахивая несуществующие крошки. Хром блестел в свете дежурной лампы. В воздухе всё ещё висел сложный, многослойный аромат сегодняшнего триумфа: нотки жжёного сахара, чеснока, имбиря и шампанского.

Телефон, лежащий на столе, коротко завибрировал. Пришло сообщение.

Я вытер руки о полотенце и разблокировал экран.

— Мне сказали, что сердечный приступ в камере предварительного заключения. Нервы, стресс…

— Но вы не верите?

— Ложь, — отрезала она. — У Мурата было сердце быка. Он мог пережить что угодно, кроме собственной глупости. Его убрали. В тюрьме.

Она открыла папку и достала оттуда лист бумаги. Протянула мне.

Это была записка. Обычный тетрадный лист, на котором углём или чёрной краской был нарисован символ: круг, перечёркнутый тремя волнистыми линиями.

— Знаешь, что это?

— Нет.

— Это «чёрная метка» Южного Синдиката.

Я нахмурился. Я читал про них в интернете, когда изучал этот мир. Выходцы из Османской Империи. Не столь серьёзная угроза, но…

— Вражда началась давно, — Фатима откинулась на спинку кресла, прикрывая глаза. — Лет двадцать назад. Когда я только строила всё это. Я перешла им дорогу. Отказалась платить за «крышу». Жёстко отказалась. Тогда они попытались давить через семью. Именно из-за них мать Лейлы… эта трусливая дрянь… сбежала.

Вот оно что. Я всегда думал, что мать Лейлы просто не выдержала тирании свекрови.

— Она бросила дочь и сбежала, спасая свою шкуру, — продолжала Фатима с презрением. — У неё был инстинкт самосохранения, надо отдать ей должное. А я… я выстояла. Я выгнала их из города. Но они злопамятные.

Она снова открыла глаза.

— Мурат был идиотом. Он думал, что может договориться с ними за моей спиной, чтобы вернуть влияние. Но они его использовали и убили. Это сигнал, Игорь. Синдикат вернулся. Они идут за моей империей. Теперь, когда я слаба, когда Мурата нет… Они придут и заберут всё.

— Это ваши разборки, Фатима, — холодно сказал я, кладя записку на стол. — Криминальные войны меня не касаются. Я жарю котлеты.

— Они придут за Лейлой, — тихо произнесла она.

Я замер.

— Чтобы отомстить мне, — продолжила она, и её голос дрогнул. — Чтобы уничтожить род Алиевых под корень. Лейла последняя. Она наследница, даже если сама этого не хочет. Для них она трофей. Или жертва.

Фатима смотрела на меня, и я видел в её взгляде не расчёт, а мольбу. Искажённую и гордую, но мольбу.

— Лейла всегда была сложной, — заговорила она, глядя куда-то в сторону, сквозь время. — Злой. Избалованной. Как я в молодости. Я лепила её по своему образу и подобию. Я хотела сделать её сильной, жестокой, чтобы никто не мог её обидеть. Но я сделала её несчастной.

Она перевела взгляд на меня.

— Я смотрела твоё шоу, Белославов. Я видела её глаза. Ты что-то изменил в ней, повар. Она улыбалась. Как человек, который увидел… свет. Она стала человеком рядом с тобой.

— Она талантлива, — сказал я. — У неё есть дар к еде. Ей просто нужно было дать нож в руки не для убийства, а для готовки.

— Возможно, — кивнула Фатима. — Но здесь, в Зареченске, у неё нет будущего. Скоро начнётся резня. Синдикат не остановится. Мои люди… они старые, верные, но они не выстоят против наёмников.

Она подалась вперёд, сжав подлокотники так, что костяшки побелели.

— Увози её, Игорь.

— Что?

— Увози её в столицу. В Стрежнев. Или дальше. Забери её в своё кафе, в своё шоу, сделай её кем угодно: поваром, посудомойкой, женой… Мне плевать. Главное, вытащи её из этого города.

— Почему я? — спросил я. — У вас есть деньги. Охрана. Яровой, в конце концов. Он ваш партнёр.

— Яровой — бизнесмен, — выплюнула она это слово как ругательство. — Он продаст её Синдикату в тот же день, если это будет выгодно для его монополии. Он не станет воевать за чужую девчонку. А ты…

Она посмотрела на меня со странным уважением.

— Ты упрямый. Ты ненормальный. Ты пошёл против меня, системы, против всех. У тебя есть принципы. Глупые и самоубийственные принципы. Ты не сдашь её. Я знаю. Ты своих не сдаёшь.

Я молчал, переваривая услышанное. Умирающая королева криминального мира просит меня спасти её внучку, которую сама же использовала как шпионку. Сюрреализм.

Но я вспоминал Лейлу. Вспоминал, как она замерзала изнутри от отката магии. Как она смотрела на себя на экране монитора, впервые видя не монстра, а красавицу. Как она старательно резала этот чёртов лимон для супа.

Она стала частью моей команды

— Я заберу её, — сказал я медленно. — Но не ради вас. И не ради её безопасности. А потому что она — мой сотрудник. А я ценю хорошие кадры.

Фатима выдохнула, и её тело словно обмякло в кресле. Из неё ушёл стержень, который держал её вертикально всё это время.

— Спасибо, — прошептала она.

— Вы говорите о спасении внучки, — сказал я, глядя в выцветшие глаза Фатимы. — О том, что хотите её уберечь. Но когда Лейла вскрыла ваш сейф, она едва не погибла. Я видел её. Её трясло, она замерзала изнутри. Вы сами поставили магическую ловушку на родную кровь.

Фатима рассмеялась. Смех перешёл в булькающий кашель, она прижала платок к губам, но в её глазах плясали злые, весёлые искры.

— Ты ничего не смыслишь в родовой магии, повар. Если бы этот сейф попытался вскрыть чужак, то от него осталась бы кучка дымящегося пепла. Ловушка убила бы мгновенно.

Она отдышалась и продолжила, глядя на меня с превосходством умирающего учителя:

— Лейлу она лишь «пожурила». Да, ей было больно. Да, её выкручивало. Но защита узнала её. Мы одной крови, Белославов. Ловушка пропустила её, взяв плату болью, но не жизнью. Она бы выжила в любом случае. Только стала бы сильнее… или злее. А злость в нашем мире — это топливо.

— Странная у вас педагогика, — холодно заметил я. — Бить током, чтобы закалить характер.

— Какая жизнь, такая и педагогика, — отрезала она. — К тому же, то, что она украла… это пустышка.

— Пустышка? — я нахмурился. — Она рисковала жизнью ради «чёрной бухгалтерии».

— Текущей бухгалтерии, — поправила Фатима. — Счета за поставки, откаты мелким чиновникам, накладные на «левый» товар. Это мусор, Игорь. Неприятно, но восстановимо. То, что она отдала Яровому — это крохи. Граф умён, он умеет делать вид, что доволен, но он не знает, где искать настоящие скелеты. А я знаю.

Она пошевелила рукой, и дворецкий, стоявший тенью у стены, бесшумно подошёл к креслу. Он подал массивную брошь в виде золотого скарабея, инкрустированная дешёвыми на вид гранатами.

Фатима взяла украшение дрожащими пальцами. Нажала на незаметный рычажок под крыльями жука. Брошь щёлкнула, и из брюшка выдвинулся металлический разъём.

Флэшка. Замаскированная под безвкусное украшение старой купчихи.

— Возьми, — она протянула «скарабея» мне. — Это тяжелее, чем кажется.

— Что здесь?

— Всё, — просто сказала Фатима. — Полный компромат на «Магический Альянс». Счета Ярового, оффшоры Свечина, их связи с контрабандистами. Грязное бельё «Гильдии Истинного Вкуса», кто и чем удобряет свои «элитные» сады. Здесь данные о взятках всем крупным чиновникам губернии.

Она сделала паузу, внимательно глядя на меня.

— И на твоего нового партнёра, Максимилиана Доду, там тоже есть папка. Очень пухлая папка. Строительные подряды, откаты на госзакупках… Если это всплывёт, его карьера закончится тюрьмой, а твоё кафе даже не откроется.

Я сжал холодный металл в руке. Это был не подарок, а граната с выдернутой чекой. Она давала мне оружие против всех, но это оружие могло взорвать и меня самого.

— Зачем вы отдаёте это мне?

— Но самое главное там не это, — она проигнорировала вопрос. — Там есть папка под названием «Белославовы».

У меня перехватило дыхание.

— История твоих родителей, Игорь. Почему они ушли в тень. Кто их предал. Кто заказал ту травлю, после которой твой отец стал изгоем. Я собирала это годами. Просто на всякий случай.

— Это… — я запнулся. — Это мой щит?

— Это твой щит и твой меч. Но помни: меч этот обоюдоострый. Режешь врага, но можешь порезаться и сам.

Фатима откинулась на спинку кресла, окончательно обессилев. Разговор выпил из неё последние соки.

— Увози Лейлу, — прошептала она, закрывая глаза. — Сделай из неё человека. В столице у неё есть шанс. Здесь, в Зареченске, для неё есть только место на кладбище, рядом с моей могилой. А я не хочу лежать с ней рядом. Она слишком шумная.

— Я позабочусь о ней, — пообещал я. — Она будет в безопасности. И она будет готовить, а не воевать.

Фатима приоткрыла один глаз. В нём мелькнуло что-то похожее на угасающее кокетство, тень той женщины, которой она была полвека назад.

— Ты так похож на Ивана… Тот тоже был красив. И тоже держал слово, даже когда это было невыгодно. Жаль, что мы были по разные стороны баррикад. Мы могли бы… многое сделать вместе.

Она махнула рукой, прогоняя меня.

— Иди. И не оборачивайся. Не люблю долгих прощаний.

Я встал, спрятал «скарабея» во внутренний карман, рядом с кнопочным телефоном.

— Прощайте, Фатима.

Я вышел из зала, не оглядываясь, как она и просила. Спиной я чувствовал холод пустого дома и взгляд смерти, которая терпеливо ждала в углу, когда мы закончим дела.

На улице валил снег. Таксист, хмурый мужик в кепке, молча крутил баранку, слушая шансон. Я сидел на заднем сиденье и смотрел на Зареченск.

Мне нужно было переключиться. После тяжёлого разговора в особняке Алиевых и встречи с умирающей «королевой» мафии хотелось вымыть руки с хлоркой. Нужно было какое-то простое, понятное действие. Обычное и человеческое.

— Шеф, притормози у пекарни на углу, — попросил я.

Машина скрипнула тормозами. Я выскочил на холод, и колокольчик над дверью звякнул, впуская меня в тёплое облако аромата ванили и сдобы.

— Игорь! — продавщица, румяная тётка в чепчике, расплылась в улыбке. — Вернулись! Мы же всей сменой за вас болели! Что на этот раз желаете?

— Спасибо, Люба, — я покачал головой, отряхивая снег с пальто. — Сегодня у меня дело государственной важности. Поэтому нужно кое-что особенное. Дайте мне коробку пончиков. Тех, что с сахарной пудрой и повидлом. Самую большую, какая есть.

— Праздник какой? — спросила она, ловко укладывая горячие и жирные кольца в картонную коробку.

— Взятка, — честно признался я. — Иду сдаваться властям.

Через десять минут такси высадило меня у здания полицейского участка. Я расплатился и вошёл внутрь. Дежурный сержант, молодой парень с россыпью прыщей на лбу, оторвался от кроссворда.

— Гражданин, у нас приём заявлений… О! — его глаза округлились, рот приоткрылся. — Это же вы! Из телевизора! «Империя Вкуса», да? Моя мама ваш суп вчера готовила! Чуть тарелки не съели вместе с едой!

— Рад слышать, — я поставил коробку на высокий барьер. — Угощайтесь, пока горячие. А мне бы к Петрову. Он у себя?

— Иван Кузьмич? У себя, конечно. Он тут живёт практически, с этой текучкой. Проходите, господин Белославов!

Я прошёл по коридору, выкрашенному в унылый зелёный цвет. Дверь нужного кабинета была приоткрыта.

Сержант Петров сидел за столом, буквально заваленным папками и протоколами. Выглядел он паршиво: лицо серое, под глазами мешки, китель расстёгнут на верхнюю пуговицу. Перед ним дымилась чашка с чем-то чёрным, отдалённо напоминающим кофе, но… в этом мире я редко встречал достойный сорт этого благородного напитка.

— Тук-тук, — сказал я, входя.

Петров поднял тяжёлую голову. Взгляд сфокусировался на мне не сразу.

— Белославов? — он хмыкнул, но злости в голосе не было, только усталость. — Ты чего тут забыл? Опять кого-то отравил? Или наоборот, тебя травили? Я думал, ты теперь столичная птица, по банкетам летаешь.

— Пришёл с повинной, — я водрузил коробку с пончиками прямо поверх какой-то важной папки «Дело №…». — И со взяткой. Борцам с преступностью нужны быстрые углеводы. С повидлом.

Петров приоткрыл крышку, вдохнул сладкий запах и блаженно зажмурился.

— Вот за это уважаю. Садись. Чай будешь? Правда, у нас только какая-то «Принцесса», не чета твоим китайским изыскам.

— Буду, — я сел на скрипучий стул для посетителей. — Рассказывайте, Иван. Что тут творилось, пока меня не было? А то я из поезда сразу в пекло, толком ничего не знаю.

Петров тяжело вздохнул, наливая кипяток в щербатую кружку.

— Да бардак творился, Игорь. Полный бардак. Пока ты там поварёшкой на камеру махал и медали получал, город на ушах стоял.

— Алиевы? — уточнил я.

— Они самые. Сначала притихли, как мыши под веником. Это, скажу тебе, страшнее всего было. Обычно от них шум, гам, драки на рынках. А тут тишина. Неделю ни слуху ни духу. Мои ребята нервничать стали. А потом началось… — он откусил пончик, жуя медленно. — Помнишь склады в порту? Сгорели. Списали на проводку, но там явно поджог был. Потом у двух фермеров, но не твоих, колёса на грузовиках порезали. Ночью. Чисто, без свидетелей.

— Не знал про фермеров, но хорошо хоть не из нашей «Зелёной Гильдии», — кивнул я. — А Мурат?

Лицо Петрова мгновенно окаменело. Он отложил пончик.

— Слышал, значит. Официальная версия — острая коронарная недостаточность. Сердце не выдержало.

— А неофициальная?

Петров поморщился, потирая переносицу:

— Я видел его месяц назад. Бык здоровый, кровь с молоком. Какое там сердце? Но эксперт написал «тромб». А с экспертом спорить — себе дороже, особенно когда из губернии звонят и настоятельно просят тело родне выдать без проволочек. Странно всё это, Игорь. Очень странно. Мать его, Фатима, даже разбираться не стала. Забрала тело и всё.

— Это не сердце, Иван, — сказал я тихо, наклоняясь ближе через стол. — И не тромб. Это «привет» с Юга.

Петров замер. В кабинете повисла тишина.

— Поясни.

— Я только что от Фатимы. У них давняя война с южанами. С Синдикатом. Мурата убрали они. Зачищают поляну. Фатима при смерти, наследник мёртв, внучка… внучка уехал из города. Алиевы всё, кончились. Город остаётся без «крыши».

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Синдикат хочет забрать Зареченск. Они считают, что здесь теперь пусто, власти нет. Ждите гостей, Иван. И это будут не карманники. Это будет наркотрафик, оружие и люди, которые вообще не понимают слова «договориться». Они придут на всё готовое.

Петров медленно положил недоеденный пончик обратно в коробку. Сахарная пудра осыпалась на тёмную столешницу, как первый снег на грязный асфальт.

Его лицо изменилось. Исчезла усталость, пропала добродушная маска любителя сдобы. Проступило то, за что его уважали даже отпетые уголовники — жёсткость старого служебного пса, который охраняет свой двор.

Он сжал кулак так, что костяшки побелели.

— Синдикат… — процедил он сквозь зубы. — В моём городе? Ну уж нет. Хрен им, а не Зареченск.

Он встал, подошёл к карте района, висевшей на стене, и ткнул пальцем в район вокзала.

— Мы тут, может, звёзд с неба не хватаем, Игорь. И взяточники у нас есть, и жулики мелкие. Но это наши жулики. Мы их знаем, мы с ними в одни школы ходили. А эти звери…

Он резко развернулся ко мне.

— Эти сюда не зайдут. Я костьми лягу, но южного беспредела здесь не будет. Хватит с нас своих проблем.

— У вас людей хватит? — спросил я. — Они пришлют бойцов.

— Штатных мало, — честно признал он. — Но у меня связи остались. Старики, ветераны, народная дружина. Мужики, которые ещё помнят, как город от братвы в «лихие года» чистили. Я всех подниму. Патрули усилим, на въездах посты поставим. Каждую машину шмонать будем так, что у них колёса отвалятся.

— Если нужна будет помощь, — я тоже встал, застёгивая пальто. — Горячая еда для патрулей, термосы с чаем, бутерброды… Всё за мой счёт. Закусочная «Очаг» поддерживает правопорядок.

Петров посмотрел на меня с удивлением, которое быстро сменилось тёплой, почти дружеской усмешкой. Он протянул мне широкую ладонь.

— Спасибо, Игорь. Не ожидал. Обычно бизнесмены при первом шухере чемоданы пакуют и в столицу валят. А ты… ты, я смотрю, стал настоящим зареченцем. Своим.

Я крепко пожал его руку.

— Я просто не люблю, когда на моей кухне хозяйничают чужие тараканы, Иван. Даже если они очень большие и опасные.

— Разберёмся с тараканами, — кивнул он. — Ты давай, иди. Тебе к эфиру готовиться надо. Людям нужны зрелища и вкусная еда, чтобы не так страшно было жить. А мы тут… поработаем.

Я вышел из участка и снова поймал такси. Снег на улице усилился, заметая следы, скрывая грязь и серый асфальт.

Город готовился к войне, сам того не ведая. Старая королева доживала последние часы в своём замке, передав мне ключи от всех дверей. Шериф точил топор. А повар… повар вёз в кармане бомбу замедленного действия и готовился к ужину, который мог стать последним спокойным вечером в его жизни.

Правда — ингредиент специфический. Если бухнуть её в блюдо целиком, неразбавленной, то едока просто вывернет наизнанку. Её нужно подавать дозировано, под соусом из недосказанности и гарниром из благих намерений. Иначе мои близкие просто сойдут с ума от страха.

Я вошёл в «Очаг», чувствуя себя так, словно только что выиграл в лотерею, причём не деньги, а дополнительную жизнь. Утро в кафе — это особое время. Ещё нет клиентов, воздух чист и прозрачен, пахнет кофе и дрожжами. Моя команда уже была на местах. Настя протирала витрину, Даша точила ножи (Как я понял, её любимое занятие для медитации), а Вовчик таскал ящики с овощами.

— О, а вот и Он! — первой меня заметила Даша. Она отложила нож и демонстративно втянула носом воздух. — М-м-м… Ваниль, какао и отчётливые нотки греха. Игорь, ты светишься, как фонарик в руках счастливого ребёнка, которому разрешили не спать в тихий час. Смотри, клиентов не ослепи своим сиянием.

Я повесил пальто, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя губы сами собой расплывались в улыбке.

— Доброе утро, страна, — бросил я, проходя к барной стойке.

Настя оторвалась от витрины, хихикнула и, прищурившись, посмотрела на меня. В её взгляде читалась смесь сестринской заботы и женского любопытства.

— Ну что, «деловая встреча» затянулась? — спросила она с невинным видом. — Надеюсь, ты подписал выгодный контракт, а не просто… проводил дегустацию всю ночь напролёт?

— Контракт подписан, условия согласованы, — парировал я, наливая себе кофе. Руки, к моему удивлению, не дрожали, движения были чёткими. Магия ночи всё ещё действовала как лучший энергетик. — Мы получили полный доступ к… ресурсам инвестора.

— К ресурсам, значит, — протянула Даша, опираясь локтями о стойку. Её зелёные глаза смеялись. — А я думала, к телу.

В этот момент мимо проходил Вовчик с ящиком помидоров. Он остановился, хлопая своими рыжими ресницами, и с искренним непониманием посмотрел на нас.

— А чего вы смеётесь? — спросил он, переводя взгляд с меня на хихикающих девушек. — Шеф просто устал, наверное. Это же серьёзные переговоры. Всю ночь, небось, рецепты новые обсуждали, стратегии…

В зале повисла тишина. Настя прыснула в кулак, отвернувшись. Я поперхнулся кофе. Даша медленно, с грацией хищницы, подошла к нашему рыжему приятелю.

— Вовчик, — ласково сказала она, вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха. — Ты такой милый, когда тупишь. Поставь ящик, а то уронишь.

Вовчик послушно опустил помидоры на пол. Даша наклонилась к нему и что-то быстро, жарко зашептала. Я не слышал слов, но видел, как меняется лицо парня. Сначала недоумение, потом осознание, и, наконец, густая краска залила его лицо от шеи до корней волос, сделав его похожим на спелый томат из того самого ящика.

— Да ладно⁈ — выдохнул он, глядя на меня с благоговейным ужасом. — Прямо… обсуждали?

Его рука дёрнулась, задев висевший на поясе половник. Тот с грохотом упал на кафельный пол. Звук вышел на удивление звонким.

— Всё, цирк окончен! — скомандовал я, пряча улыбку в кружке. — Вовчик, подбери инвентарь. Даша, прекрати развращать молодёжь. У нас через час открытие, а заготовки не сделаны. Работаем!

День закрутился в привычном бешеном ритме. Обед — это всегда война, где твои солдаты — это ножи и сковородки, а враг — голод и время. Я встал на раздачу, контролируя поток заказов. Энергия била ключом. Мне казалось, что я могу жарить котлеты взглядом и нарезать лук силой мысли.

— Вован, тесто! — крикнул я, когда мы немного разгребли основной наплыв. — Иди сюда, буду учить тебя магии.

Вовчик, всё ещё немного смущённый утренним инцидентом, подошёл к столу.

— Смотри, — я взял шар теста для наших фирменных лепёшек. — Тесто живое. Оно чувствует страх. Если будешь его мять, как глину, получишь подошву. Ему нужен воздух.

Я подбросил шар, крутанул его на пальце. Центробежная сила растянула тесто в идеальный тонкий диск.

— Вращение — это физика, Вовчик! — я поймал диск и снова подбросил его, заставляя крутиться быстрее. — Чувствуй инерцию. Ты не мнёшь его, ты танцуешь с ним. Давай, попробуй.

Вовчик неуверенно взял заготовку.

— Как в кино? — спросил он.

— Круче, чем в кино. Давай, смелее!

Парень сосредоточился, высунул кончик языка от усердия и подбросил тесто. Сначала всё шло неплохо. Лепёшка взлетела, начала вращаться. Но Вовчик… парень «интересный», и понятие «чуть-чуть» ему чуждо. Он вложил в бросок всю свою удаль.

Тесто взмыло под потолок, ударилось о вытяжку, изменило траекторию и, спланировав, как подбитый парашют, с влажным шлепком приземлилось прямо на голову входящей в кухню Даше.

Время остановилось. Даша замерла. Тесто медленно, печально сползало ей на лицо, закрывая один глаз. Она стояла с ножом в руке, похожая на сюрреалистичную статую богини возмездия, которую решили украсить блином.

Вовчик побледнел, став похожим на смерть. Кирилл, мывший посуду, уронил губку. Настя в проёме двери закрыла рот ладонью, чтобы не закричать.

— Отличная шляпа, мадемуазель, — нарушил молчание я. — Очень концептуально. Это новый тренд из Стрежнева — хлебная маска для волос. Питает корни, разглаживает секущиеся кончики, а главное, защищает от злых мыслей.

Даша медленно стянула тесто с головы. На её рыжих волосах остались комочки муки. Она посмотрела на сжавшегося Вовчика, потом на тесто в своей руке, потом на меня. Её губы дрогнули.

— Из Стрежнева, говоришь? — переспросила она, и в её голосе зазвучали смешливые нотки. — А с кетчупом такая маска есть? Для цвета?

Кухня взорвалась хохотом. Смеялся Кирилл, хихикала Настя, даже Вовчик, поняв, что убивать его прямо сейчас не будут, выдавил нервный смешок. Напряжение последних дней, страх перед Алиевыми, ожидание войны — всё это выплеснулось в этом смехе, растворилось в абсурдности момента.

Вечером, когда последний клиент ушёл, сытый и довольный, а табличка на двери сменилась на «Закрыто», мы сдвинули столы в центре зала. Это была наша традиция — ужин перед боем. Я налил всем фирменного морса.

— Вы — моя лучшая команда, — сказал я, поднимая стакан. — Завтра я уезжаю в Стрежнев. Там, на студии, будет своя война. Камеры, свет, интриги и, скорее всего, отвратительный кейтеринг. Но мой главный фронт здесь. Пока я там воюю за эфиры, вы держите тыл. «Очаг» не должен погаснуть.

Я посмотрел на каждого. Настя — мой якорь. Даша — мой огонь. Вовчик — моя сила. Кирилл… о нём разговор особый.

— Мы справимся, Игорь, — твёрдо сказала Настя, чокаясь со мной. Её глаза блестели. — Не волнуйся. Езжай, покоряй столицу. Но помни, ты обещал вернуться и проверить расширение. Не думай, что мы тут без тебя расслабимся и начнём готовить из пакетиков.

— Только попробуйте…

Когда ужин закончился, и ребята начали убирать со столов, я поймал взгляд Кирилла.

— Кирилл, поможешь вынести мусор? — спросил я, кивнув на заднюю дверь.

— Конечно, Игорь.

Мы вышли на задний двор. Ночной воздух был морозным и колючим, он сразу выветрил из головы остатки тепла и уюта.

Я остановился у мусорных баков и повернулся к парню. Улыбка сползла с моего лица, как-то самое тесто с головы Даши. Передо мной стоял не скромный стажёр, а человек, который умеет носить маски.

— Давай без спектаклей, Кирилл, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово впечаталось в морозный воздух. — Я знаю, кто ты. Я знаю про Макса. Знаю про отчёты, которые ты пишешь. И про то, что твой «присмотр» — это не просто забота о посуде.

Кирилл не дёрнулся. Только плечи его едва заметно напряглись, а рука инстинктивно скользнула к карману куртки. Но он тут же заставил себя расслабиться.

— Не знаю, о чём вы, Игорь… — начал было он привычную шарманку.

— Не ври мне! — я шагнул к нему вплотную, нарушая личное пространство. — Я повар, Кирилл. Я умею читать людей так же, как читаю структуру мяса. Ты работаешь на контору. Ты здесь, потому что Макс так решил.

Он замолчал, глядя мне прямо в глаза.

— Мне плевать, на кого ты работаешь, — продолжил я, понизив голос до шёпота. — На Макса, на Императора или на самого чёрта лысого. Это ваши игры. Но слушай меня внимательно. Настя — это не часть задания. Она моя сестра.

Я схватил его за лацкан куртки, слегка приподнимая. Во мне сейчас говорил не Арсений Вольский, интеллигентный шеф, а Игорь Белославов, пацан, выросший в этом жестоком мире.

— Если с её головы упадёт хоть волос… Если ты подставишь её под удар своих шпионских игр… Я найду тебя. Я не буду вызывать полицию. Я повар. Я умею разделывать туши так, что никто не найдёт, где начиналась кость, а где заканчивалось мясо. Я сотру тебя, Макса и всю вашу грёбаную контору в мелкий порошок, который пущу на удобрения для мандрагоры. Ты меня понял?

Пауза затянулась. Я чувствовал, как бешено бьётся его сердце, но взгляд его оставался твёрдым. Наконец, он медленно выдохнул. Маска простачка-ботаника сползла с него окончательно. Передо мной стоял взрослый, серьёзный мужчина.

— Я не работаю на врагов, Игорь, — сказал он спокойно, даже не пытаясь высвободиться из моей хватки. — И я… я люблю Настю.

Его слова повисли в воздухе. Это было сказано так просто и буднично, что я невольно ослабил хватку.

— Что? — переспросил я, чувствуя, как мой гнев разбивается об этот железобетонный аргумент.

— С девятого класса, — ответил Кирилл. — Я пошёл в структуру не ради денег и не ради идеи. Когда мне предложили эту работу…«присматривать»… я согласился только по одной причине. Чтобы быть рядом. Чтобы защищать её.

Он посмотрел на закрытую дверь «Очага», за которой сейчас звенела посудой моя сестра.

— Если будет замес, Игорь… Если придут Алиевы, Синдикат или кто угодно… Я встану перед ней. Это не приказ конторы. Это моё решение. Я умру, но её никто не тронет.

Я смотрел на него и верил. Есть вещи, которые нельзя сыграть. Этот блеск в глазах, эта глухая решимость — это не из методички спецслужб. Это та самая химия, которая сильнее любой магии.

Я отпустил его куртку и разгладил помятую ткань.

— С девятого класса, значит… — пробормотал я. — Ну ты и партизан.

— Какой есть, — он чуть улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Макс знает. Он сказал, что лучшая мотивация для агента — это личный интерес. Сволочь он, конечно, но в людях разбирается.

— Сволочь, — согласился я. — Но полезная сволочь.

Я протянул ему руку.

— Ладно, Ромео. Я тебе верю. Но запомни: моё обещание в силе. Обидишь её — разделаю на стейки.

— Договорились, шеф.

— И ещё, — я кивнул на дверь. — Не тяни. Девушки не любят, когда парни тормозят годами. А то уведёт какой-нибудь залётный гусар, будешь потом локти кусать.

— Я работаю над этим, — хмыкнул Кирилл.

Мы вернулись в тепло кухни, оставив холод и угрозы за порогом. Настя что-то напевала, вытирая бокалы. Увидев нас, она улыбнулась той самой светлой улыбкой, ради которой стоило воевать с целым миром.

Мороз щипал за щёки, превращая дыхание в густые клубы пара, которые тут же смешивались с дымом от маневровых паровозов. Этот мир так и не определился, в каком веке он живёт: рядом с пузатым, шипящим чугунным монстром стоял обтекаемый скоростной экспресс, сверкающий хромом и магическими глифами на бортах.

Настя зябко куталась в пуховик, переминаясь с ноги на ногу. Её нос покраснел от холода, и сейчас она выглядела совсем ребёнком, а не управляющей закусочной. За её спиной, чуть поодаль, маячил Кирилл. Он стоял неподвижно, как часовой. Теперь, зная его тайну, я смотрел на него иначе. Не как на влюблённого стажёра, а как на волкодава, который притворяется пуделем. И это успокаивало.

— Значит так, — я поправил шарф, стараясь говорить максимально деловито. — Нанимайте людей. Не жалейте денег на зарплаты. Возьмите ещё пару помощников на кухню, усильте смену в зале. Когда я вернусь, «Очаг» должен быть готов к осаде… то есть, к наплыву гостей. После эфиров народ повалит валом.

— Ты говоришь так, будто уходишь на войну, а не на съёмки, — Настя шмыгнула носом и потянулась ко мне, поправляя выбившийся край шарфа. Привычный жест, от которого защемило где-то в груди. — У тебя там будут софиты, гримёры и красивые женщины. А у нас тут — отчёты и пьяный кузнец Фёдор, который опять придёт чинить проводку.

— Война бывает разная, Настёна. Там, в студии, ножи точат не для мяса, а для спины.

— Возвращайся скорее, — тихо попросила она, глядя мне в глаза. — И… привези мне автограф какой-нибудь звезды. Ну, если она не будет к тебе клеиться, конечно. А если будет — то не привози.

Я усмехнулся и притянул её к себе, крепко обняв.

— Я привезу тебе победу, мелкая. А звёзды… они там все фальшивые, как сусальное золото.

Поезд издал протяжный, утробный гудок, от которого завибрировала перронная плитка. Пора. Я отстранился, кивнул Кириллу. Тот едва заметно прикрыл глаза — сигнал принят. Пост сдан, пост принят.

Я подхватил сумку и шагнул в тамбур. Двери с шипением закрылись, отсекая меня от родного города, от сестры, от запаха утреннего кофе в «Очаге». За стеклом поплыли назад знакомые лица, фонарные столбы, здание вокзала с двуглавым орлом на фронтоне. Я махал рукой, пока фигурка Насти не растворилась в снежной пелене.

Я оставлял самое дорогое под присмотром шпиона и умирающей главы мафиозного клана. Странный расклад, но в этой жизни мне приходилось играть и с худшими картами.

Поезд набирал ход. За окном мелькали чёрные скелеты деревьев и бесконечные сугробы.

— Ну и холодина, — раздался скрипучий голос откуда-то снизу. — Надеюсь, сейчас в столице топят лучше, иначе я подам жалобу в профсоюз фамильяров.

Молния на моей спортивной сумке с треском разошлась, и оттуда показалась усатая морда Рата. В лапах он сжимал наполовину сгрызенный круассан с шоколадом.

— Ты когда успел его спереть? — я кивнул на выпечку. — Это же из утренней партии для витрины.

— Не спереть, а экспроприировать в счёт будущих заслуг, — Рат ловко выкарабкался на столик, стряхивая крошки на казённую скатерть. — К тому же, я должен поддерживать силы. Разведка — дело энергозатратное.

Он откусил ещё кусок, блаженно зажмурился и продолжил уже с набитым ртом:

— Кстати, о разведке. Мои сородичи из особняка Алиевых принесли интересные новости.

Я напрягся. Игры кончились, начался бизнес.

— Говори.

— Фатима плоха, шеф. Очень плоха. Старая паучиха уже не встаёт с постели. Крысы шепчут, что она держалась последние месяцы на чистой воле и стимуляторах, только чтобы передать тебе «наследство». Как только ты забрал флешку и пообещал присмотреть за внучкой, пружина лопнула. Она угасает. День, может два.

Я кивнул, глядя в окно. Этого следовало ожидать. Железные леди не гнутся, они ломаются сразу и наповал. Значит, скоро в городе начнётся грызня за передел сфер влияния. Хорошо, что мы заключили пакт с «Гильдией» и заручились поддержкой властей.

— А что по Синдикату? — спросил я, барабаня пальцами по столу. — Южане уже здесь?

— Они нюхают воздух, — Рат фыркнул, дёрнув усами. — Но погода… посмотри в окно.

Я перевёл взгляд на стекло. За ним бушевала настоящая снежная буря. Белая мгла скрыла горизонт, превратив мир в хаос из летящего снега.

— Снег им не нравится, — злорадно оскалился крыс. — Они теплолюбивые твари. Привыкли к солнцу, пыли и своим базарам. Для них наш минус двадцать — это смерть. Их магия слабеет на холоде, их бойцы мёрзнут и теряют кураж. Пока метёт — они не сунутся большими силами. Логистика встанет, дороги занесёт. Генерал Мороз на нашей стороне, шеф. У нас есть фора.

— Фора — это хорошо, — задумчиво произнёс я. — Главное, успеть ею воспользоваться.

Поезд летел сквозь белое ничто. Снег залеплял окна, создавая ощущение, что мы движемся внутри огромного кокона. Природа действительно решила нам помочь. Или это духи леса, с которыми я успел подружиться, прикрывали мой отход?

Я достал из кармана телефон, который дал мне Макс. Чёрный и тяжёлый, без логотипов и лишних кнопок. «Телефон судного дня». Один звонок — и в игру вступят силы, по сравнению с которыми местные бандиты покажутся детьми в песочнице. Но цена… Цена будет высокой. Я стану должником, пешкой в чужой игре, а я слишком долго шёл к тому, чтобы стать королём на своей кухне.

Но… возможно, оно того стоит?..

Поезд начал замедлять ход. За окном потянулись промзоны столицы губернии: дымящие трубы, серые коробки складов, и непонятно, что ещё.

Вокзал Стрежнева был накрыт белым покрывалом. Снег пробивался под навесы перронов, люди спешили, пряча лица в воротники.

Я вышел из вагона, вдыхая запах большого города. Рат надёжно спрятался во внутреннем кармане пальто, только его острый нос иногда высовывался наружу, сканируя пространство.

Свою подругу я заметил сразу. Но что-то было не так. Обычно она излучала уверенность и энергию, но сейчас… Она стояла, скрестив руки на груди, и нервно кусала губы, поглядывая на табло прибытия. Я подошёл к ней, ставя сумку на мокрый асфальт.

— Света? — окликнул я её.

Она вздрогнула и резко повернулась. В её глазах мелькнуло облегчение, но оно тут же сменилось тревогой. Не той деловой озабоченностью, когда срывается график съёмок, а чем-то более глубоким.

— Привет, — я попытался улыбнуться. — Ты выглядишь так, будто у нас проблемы. Что случилось? Рейтинги упали ниже плинтуса? Или Увалов ушёл в запой и пропил бюджет шоу?

Она не улыбнулась в ответ. Шагнула ко мне и взяла под руку, сжав мой локоть так сильно, что я поморщился через плотную ткань пальто. Её пальцы в кожаных перчатках были жёсткими, как капкан.

— Хуже, Игорь, — её голос оказался глухим. — Рейтинги в космосе. Мы обогнали даже новости про Императора. Народ требует добавки.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который только что узнал, что трюфели на самом деле делают из пластика?

Она огляделась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли нас кто-то в этой людской суете.

— Тебе нужно это увидеть самому.

Я молчал, глядя, как дворники сражаются с мокрым снегом Стрежнева. Этот город, в отличие от патриархального Зареченска, жил на высоких оборотах.

— Приехали, — произнёс таксист, паркуясь у обочины.

Я посмотрел направо. Моё будущее кафе, бывшее здание Имперского банка, стоял в лесах. Там кипела жизнь: сверкали вспышки сварки, орал прораб, летела строительная пыль. Это был хаос, но хаос созидательный, мой. Я улыбнулся, представляя, как здесь всё будет через пару недель.

— Не туда смотришь, Белославов, — голос Светы был холодным. — Посмотри налево.

Я повернул голову и перестал улыбаться.

Прямо напротив «моего банка», появилось… нечто. Тёплый, золотистый свет лился из окон на заснеженный тротуар, обещая уют и сытость. Над входом, украшенным еловыми гирляндами, висела стильная, дорогая вывеска, стилизованная:

Прошлое никогда не умирает, оно даже не проходит. Оно просто ждёт, пока ты подберёшь правильный пароль, чтобы вывалиться на тебя из шкафа грудой пыльных, гремящих костями скелетов.

Я шёл на эту встречу, ожидая увидеть совет директоров, акул бизнеса или хотя бы стаю шакалов, готовых делить добычу. Но когда двери каминного зала распахнулись, я понял, что переоценил своих «партнёров».

Посреди великолепия зала стоял длинный стол человек на двенадцать. Но занято было всего два места.

Барон Воронков сидел во главе стола, меланхолично помешивая ложечкой чай. У окна, спиной ко мне, стояла баронесса Изабелла Оври, разглядывая снежную бурю, словно это было скучное телешоу. И всё.

Ни графа Долгорукова, ни кого-либо ещё из членов Совета. Только эти двое.

Я остановился на пороге, чувствуя, как внутри закипает злость. Я знал, что они убили моих родителей. Я знал, что они продались Яровому. Но сейчас меня взбесило даже не это, а их мелочное, демонстративное неуважение. Они считали меня не игроком, а просто наглым поваром, которого пустили в господский дом через парадный вход по ошибке.

— Я просил собрать Совет, — мой голос прозвучал в тишине зала громче, чем я планировал. — Вижу, кворум нынче невелик. Остальные заняты продажей совести или просто проспали?

Воронков даже не поднял головы. Он сделал глоток чая, поморщился, словно там был клоп, и только потом соизволил посмотреть на меня.

— Оставьте свой сарказм для кухни, юноша, — лениво произнёс он. — Там он, возможно, заменяет специи. Здесь же принято соблюдать приличия.

— Приличия? — переспросил я, делая шаг вперёд. — Это когда назначают встречу и не приходят?

— Граф Долгоруков занят неотложными делами в министерстве, — махнул рукой барон. — Остальные… в отъезде. У людей есть свои жизни, Белославов, в отличие от вас, одержимого своими кастрюлями. Говорите, что вам нужно, и уходите. У меня через полчаса массаж.

Я усмехнулся. Массаж. Отлично. Пока моя сестра в Зареченске должна баррикадировать двери, этот слизняк разминает свои дряблые мышцы.

Вместо того чтобы стоять навытяжку, как проситель, я прошёл к столу и сел в кресло по правую руку от Воронкова. Без приглашения. С шумом отодвинув тяжёлый стул по паркету.

Барон дёрнулся, чай в его чашке плеснул на блюдце.

— Вы позволяете себе… — начал он, краснея.

— Я позволяю себе тратить время на вас, — перебил я, глядя ему прямо в глаза. — Так что слушайте внимательно. В Зареченск идёт Южный Синдикат.

— Бандиты? — фыркнул он, промокая губы салфеткой. — Какая банальность.

— Они хотят подмять под себя весь город. А там сейчас моя сестра.

Я положил руки на стол, сцепив пальцы в замок.

— Вы получили от меня мандрагору, барон. Вы получили огласку, я на каждом углу кричу о «настоящем вкусе» и лью воду на вашу мельницу. Теперь пришло время платить по счетам. Мне нужна безопасность. Мне нужны ваши люди в Зареченске. Охрана, патрули, влияние в полиции — мне плевать, как вы это назовёте. «Очаг» должен стать неприступной крепостью.

Воронков уставился на меня, как на сумасшедшего. Несколько секунд он молчал, а потом вдруг рассмеялся.

— Охрана? — он отставил чашку, глядя на меня с искренним удивлением. — Вы, кажется, перепутали адрес, мой дорогой. Мы — «Гильдия Истинного Вкуса». Общество ценителей, меценатов, хранителей традиций. Мы не частная военная компания. У нас нет наёмников с дубинами.

— У вас есть ресурсы, — жёстко сказал я. — У вас есть деньги.

— Мы боремся влиянием! — пафосно заявил он, поднимая палец вверх. — Интригами, экономическими рычагами, лоббированием законов. Мы не мараем руки в уличных драках с какими-то южными дикарями. Это вульгарно. Разбирайтесь со своими проблемами сами, Белославов. Вы же у нас герой из телевизора. Вот и геройствуйте.

Я смотрел на него и видел не аристократа, а пустое место в дорогом костюме.

— Тогда зачем вы мне? — спросил я тихо. — Если вы не можете защитить свои активы… а я сейчас ваш главный актив… то кто вы? Бесполезный клуб по интересам для скучающих пенсионеров? Вы хотите войны с Яровым, но боитесь даже чихнуть без разрешения.

Лицо Воронкова пошло пятнами.

— Вон! — взвизгнул он. — Вон отсюда, халдей!

В этот момент от окна отделилась тень. Баронесса Оври, которая до этого молчала, медленно подошла к нам. Шелест её платья был похож на змеиное шипение.

— Константин, не кипятись, — промурлыкала она. — Тебе вредно, давление подскочит.

Она встала у меня за спиной. Я почувствовал запах её духов, от которого мгновенно закружилась голова. Это были не духи, а магия.

Её руки легли мне на плечи. Ладони были горячими, почти обжигающими.

— Ты такой напряжённый, Игорь, — прошептала она мне на ухо. Её дыхание щекотало кожу. — Такой… горячий, когда злишься.

Воздух вокруг нас словно сгустился. Я почувствовал, как мысли начинают путаться. Гнев на Воронкова куда-то уходил, сменяясь странной, вязкой апатией и… желанием. Желанием повернуться, обнять эту женщину, сделать всё, что она попросит.

«Соглашайся, — шептал голос в голове. — Зачем тебе эта война? Зачем тебе сестра? Здесь тепло, здесь безопасно. Просто кивни…»

Грубая, но эффективная ментальная атака. Она пыталась взломать мой мозг, превратить меня в послушную куклу, как, наверняка, делала это с десятками других мужчин.

Но она не учла одного.

В моей крови уже несколько дней растворялся дикий мёд. Магия леса, древняя и яростная, которая не терпит чужих ошейников. К тому же моя родовая магия, работающая подобно щиту от вот таких вот ментальных нападок.

Как только я почувствовал липкое касание к своему разуму, внутри меня что-то щёлкнуло, словно вспыхнула искра в сухом стогу. По венам прокатилась горячая волна, выжигая чужой морок. Запах мускуса перестал быть дурманящим, он стал приторным и тошнотворным, как запах гнилых цветов.

Я медленно поднял руки и снял её ладони со своих плеч. Сжал её запястья, не больно, но достаточно сильно, чтобы она поняла: я здесь хозяин. Повернувшись в кресле, я посмотрел ей прямо в глаза. Зрачки у неё были расширены, она ждала покорности. Но увидела только насмешку.

— Баронесса, — произнёс я спокойно, не отпуская её рук. — Ваши чары, возможно, работают на стареющих графов, у которых проблемы с потенцией и самооценкой. Но у меня иммунитет к дешёвым фокусам.

Она ахнула, пытаясь вырваться, но я держал крепко.

— И, кстати, — добавил я, чуть морщась. — Смените парфюмер. Слишком много амбры. Пахнет как в дешёвом борделе, а не в аристократическом салоне.

Я разжал пальцы. Оври отшатнулась, потирая запястья. На её лице проступило удивление. Впервые (ну, хорошо, ещё раз, но опять же я) за много лет ей отказали.

Воронков сидел с открытым ртом, забыв про свой чай.

В глазах баронессы мелькнула искра. Не злость, а интерес.

— Ты дерзкий, — выдохнула она, и в её голосе зазвучали новые нотки. — Мне это нравится. Редко встретишь мужчину, у которого есть стержень, а не только амбиции.

Она обошла стол и села напротив меня, закинув ногу на ногу.

— Хорошо, Игорь. Ты прав. У нас нет армии. Константин — трус, а остальные слишком дорожат своими шкурами. Но… я поговорю с Долгоруковым.

— С Долгоруковым? — переспросил я.

— Граф единственный в Совете, кто носил погоны, — пояснила она, поправляя причёску. — У него остались связи. Отставные офицеры, ветераны «не произошедших» войн… Люди, которые скучают без дела и любят деньги. Я не могу ничего обещать, но я попрошу его. Ради… активов.

Она улыбнулась, и эта улыбка была острее ножа.

— Это всё, что я могу предложить.

Я встал. Разговор был окончен. Да, я получил крохи, жалкую подачку, но это было лучше, чем ничего.

— Поговорите, — кивнул я. — И побыстрее. И помните, Изабелла: если Синдикат сожжёт мою кухню, вам снова придётся работать самим. А вы, как я погляжу, от этого отвыкли.

Я развернулся и пошёл к выходу, не прощаясь с Воронковым.

— Мы связаны, баронесса! — бросил я через плечо уже у дверей. — Хотите вы этого или нет.

Выйдя на улицу, я жадно вдохнул морозный воздух, пытаясь выветрить из лёгких запах приторных духов и лжи.

Гильдия оказалась именно тем, чем я её и представлял, читая файлы Фатимы. «Бумажный тигр». Красивый, раскрашенный фасад, за которым скрывается пустота, трусость и гниль. Они могут плести интриги, могут подписывать смертные приговоры из своих кабинетов, но когда дело доходит до реальной драки — они беспомощны.

Надеяться на них, значит подписать себе приговор. Долгоруков, может, и поможет, но это будет не скоро. А Синдикат не будет ждать. Мне нужны реальные союзники. Люди, которые не боятся крови и грязи. Или информация, которая заставит бандитов отступить.

Небо над Стрежневом нависло грязной ватой, угрожая новым снегопадом. Я вернулся в отель, чувствуя себя так, словно меня пропустили через мясорубку, но фарш получился жилистым и невкусным. Аристократы оказались бесполезны. Но оставался ещё один вариант — порт.

Я пнул ножку кресла.

— Подъём, хвостатая гвардия!

Из-под обивки показалась заспанная морда Рата. Он щурился, дёргая усами, и всем своим видом выражал глубочайшее презрение к жаворонкам.

— Ты время видел, шеф? — проскрипел он, зевая так, что я разглядел его жёлтые резцы. — Порядочные фамильяры в такую рань только переворачиваются на другой бок.

— Порядочные фамильяры не воруют круассаны у продюсеров, — парировал я, надевая пальто. — Собирайся. Едем в порт.

При слове «порт» уши Рата встали торчком.

— Порт? Значит, сыр? Импортный? — в его глазках зажёгся корыстный огонёк.

— Возможно. Если хорошо поработаешь.

Мы вышли из отеля, но направился я не сразу к докам. Мне нужен был ключ к сердцу человека, который видел всё и которого ничем не удивить.

Такси притормозило у маленькой антикварной лавки в старом центре.

Я долго искал то, что могло бы помочь. Перебирал серебряные ложки, фарфоровые статуэтки пастушек, бронзовые подсвечники. Всё не то. Слишком пафосно, слишком бездушно. Мне нужна была вещь с историей. Вещь, которая говорит на родном языке.

И я нашёл её. На нижней полке, задвинутая за массивный самовар, стояла медная джезва. Не новая, блестящая сувенирная поделка для туристов, а настоящая, боевая турка. Её бока были потемневшими от огня, чеканка с восточным узором местами стёрлась от частых прикосновений, а длинная деревянная ручка была отполирована сотнями ладоней.

— Сколько? — спросил я старика-продавца.

Он назвал цену. Я заплатил не торгуясь. Такие вещи бесценны, потому что хранят в себе душу мастеров.

Следующей остановкой была кофейная лавка. Здесь я купил зерна самой тёмной обжарки, какая только была. Но этого было мало.

— У вас есть ступка? — спросил я продавца. — И кардамон. В зёрнах.

Молодой парень за прилавком удивлённо кивнул и достал тяжёлую каменную ступку. Я высыпал туда горсть зелёных коробочек кардамона. Пестик глухо ударил о камень. Комнату наполнил резкий, пряный, цитрусово-камфорный аромат. Запах восточного базара, жары и запах дома для тех, кто живёт далеко от Босфора.

Я смешал раздавленные зерна с кофе и попросил упаковать всё в простой холщовый мешок.

— Вы знаете толк, — уважительно сказал продавец, завязывая бечёвку. — Редко кто сейчас так делает. Всё больше сиропы льют.

— Сиропы для детей, — ответил я, забирая пакет. — А это для памяти.

Теперь я был вооружён.

Дорога к порту заняла почти час. Чем ближе мы подъезжали к воде, тем мрачнее становился пейзаж. Стеклянные высотки центра сменились бетонными заборами с колючей проволокой, бесконечными рядами контейнеров и портовыми кранами, которые, как железные жирафы, склоняли шеи к воде.

Я попросил таксиста остановиться у въезда на территорию грузового терминала.

— Дальше пешком? — удивился водитель, косясь на мрачные фигуры охранников у шлагбаума.

— Да, — кивнул я и расплатился. А когда выбрался наружу и дождался, как такси скроется за поворотом, достал из нагрудного кармана своего приятеля. — Рат, твой выход.

Крыс высунул нос, принюхался и чихнул.

— Фу, ну и гадость. Тут крысы с кулак размером и злые, как собаки.

— Вот и поговори с ними. Мне нужно знать всё про южан: слухи, сплетни, движения грузов. Кто приехал, кто уехал, чего боятся.

Рат вздохнул, понимая, что спорить бесполезно.

— Хорошо, узнаю, что смогу. Но смотри, шеф, с тебя двойная порция пармезана. За вредность производства.

Он серой тенью скользнул по моей руке, прыгнул на асфальт и тут же исчез в лабиринте ящиков и паллет. Профессионал.

Охрана на воротах была серьёзная: крепкие ребята в полувоенной форме, без опознавательных знаков.

Меня узнали. Ещё бы, тот самый повар, который вернул старому контрабандисту вкус детства, приготовив «Имам баялды». Шлагбаум поднялся без лишних вопросов.

В центре огромного ангара стоял жилой модуль — переоборудованный офисный контейнер с окнами и даже спутниковой тарелкой на крыше.

У входа дежурил Хасан. Его лицо пересекал старый шрам, а взгляд был тяжёлым, как якорь эсминца. Увидев меня, он не улыбнулся, но чуть заметно кивнул.

— Омар-бей ждёт? — спросил я.

— Омар-бей всегда занят, — пророкотал Хасан. — Но для того, кто сдержал слово по крысам, у него найдётся минута. Проходи.

Я поднялся по металлической лестнице и толкнул дверь.

Внутри было тепло и накурено. Омар сидел за столом, заваленным накладными и какими-то картами. Он постарел с нашей последней встречи. Морщин стало больше, а единственный глаз смотрел ещё более устало.

— А, повар, — он отложил бумаги, не вставая. — Я слышал, ты теперь большая шишка. Зачем пожаловал в мою дыру? Опять корень мандрагоры нужен? Так нет его.

— Нет, Омар-бей, — я подошёл к столу, не снимая пальто. — Я пришёл не просить. Я пришёл угощать.

Я достал из пакета джезву и поставил её на стол, прямо поверх накладных. Старая медь тускло блеснула в свете лампы.

Омар замер. Он смотрел на турку так, словно увидел призрака. Его рука медленно потянулась к чеканному боку сосуда. Пальцы коснулись металла, пробежали по узору.

— Стамбульская работа, — тихо произнёс он. — Середина прошлого века. У моего деда была похожая.

Я достал холщовый мешочек, развязал тесёмку и чуть подвинул его к Омару.

Запах кофе с кардамоном ударил в нос, перебивая вонь дешёвого табака. Это был запах дома. Запах, которого здесь, среди снега и мазута, не могло быть по определению.

Ноздри старика дрогнули. Он закрыл глаз, вдыхая аромат. Лицо его, изрезанное ветрами и годами, вдруг разгладилось. Жёсткая маска контрабандиста сползла, обнажив лицо человека, который безумно скучает по родине.

— Кардамон… — выдохнул он. — Ты дьявол, Игорь. Ты знаешь, как купить душу старика без единой монеты.

Он открыл ящик стола и достал маленькую спиртовку. Потом бутылку воды и две крошечные чашечки.

— Садись, — кивнул он на стул напротив. — Будем варить.

Это был ритуал. Священнодействие. Омар всё делал сам. Он налил воду в джезву, отмерил кофе. Зажёг огонь под спиртовкой. Мы сидели в тишине, глядя на синее пламя. Слышно было только, как ветер завывает за тонкими стенами контейнера.

Кофе начал подниматься. Тёмная, густая пена — каймак — поползла вверх, грозясь убежать. Омар ловким движением снял джезву с огня, дал пене осесть и снова вернул на пламя. Три раза. Как того требуют традиции.

Он разлил густой напиток по чашкам.

— Пей, — сказал он. — И говори, зачем пришёл. Такойкофе не пьют с врагами, но и просто так его не дарят.

Я сделал глоток. Вкус был мощным, он обжигал горло и прояснял мысли.

— Южный Синдикат, — произнёс я, глядя ему в глаз. — Они идут в Зареченск. Мне нужно знать: это набег или война?

Омар хмыкнул, отпивая из своей чашки. Он смаковал каждый глоток, словно пытался запомнить его навсегда.

— Война, — ответил он просто. — Но не такая, как ты думаешь.

— Объясните.

— Синдикат расколот, Игорь. Как старая лодка, которая дала течь. Есть старики — «Совет Теней». Они хотят торговать, делить рынки тихо, договариваться с властями. Им не нужна кровь, им нужны деньги. Они бы предпочли купить твоего графа Ярового, а не воевать с ним.

Он помолчал, разглядывая осадок на дне чашки.

— Но есть молодняк. Мы называем их «бешеные псы». Им по двадцать-двадцать пять лет. Они выросли на улицах, где жизнь стоит дешевле патрона. Им не нужны деньги, им нужна слава. Власть. Они хотят сместить стариков, показать, что они сильнее.

— И они идут на Алиевых?

— Они идут на всех, кто покажет слабость. Алиевы сейчас слабы. Фатима умирает, клан без головы. Для «бешеных» это идеальная мишень. Они хотят взять Зареченск не ради прибыли, а как трофей. Чтобы кинуть голову Алиевой к ногам своих вожаков и сказать: «Смотрите, мы можем то, что вы не смогли».

— Они жестокие?

Омар посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Они не знают слова «честь», повар. Для них нет правил. Они убьют женщину, ребёнка, старика, если это даст им преимущество. Они не чтут кодекс. Я бандит, Игорь, всю жизнь вожу контрабанду. Но даже у меня есть принципы. У них же нет ничего.

Это было хуже, чем я думал. С фанатиками договориться нельзя.

— Но есть и хорошая новость, — Омар усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Зима твой союзник.

— Генерал Мороз?

— Именно. Южане не умеют воевать в снегу. Они теплолюбивые твари. Их машины вязнут в сугробах, их магия слабеет на холоде. Их люди мёрзнут и теряют кураж, когда температура падает ниже нуля.

Он допил кофе и перевернул чашку на блюдце, давая гуще стечь. Гадание. Старая привычка.

— Пока метёт, большие отряды не сунутся. Но «бешеные» могут прислать диверсантов. Маленькие группы. Три-четыре человека. Убийцы, поджигатели. Они просочатся сквозь метель, сделают дело и уйдут.

— Значит, у меня есть время до весны? — спросил я с надеждой.

— У тебя нет времени, — жёстко отрезал Омар. — Если они решили взять твоё, они возьмут. Не сейчас, так в апреле. Мой тебе совет, Игорь…

Он поднял глаза.

— Увози сестру. Увози ту девчонку, внучку Фатимы. Бросай всё и беги. В столицу, за границу, куда угодно. Я не полезу ввойну с Синдикатом ради тебя, повар. Я торговец. Я ценю твой кофе и твоё уважение, но моя шкура мне дороже. Если они придут сюда, я открою им ворота и предложу чай. Потому что я хочу жить.

— Спасибо за правду, Омар-бей, — я встал. — И за кофе.

Я вышел из контейнера на ветер. Снег повалил ещё гуще, засыпая серый бетон доков. Зима укрывала город, давая нам отсрочку. Но весна придёт. И вместе с талой водой придёт кровь.

У ворот меня ждал Рат. Он сидел на столбике ограждения, дрожа от холода, и выглядел крайне недовольным.

— Ну наконец-то! — пискнул он, прыгая мне в карман. — Я тут околел! Местные крысы — полные отморозки, никакого уважения к столичному гостю. Уже успели позабыть. Чуть хвост не отгрызли.

— Что узнал? — спросил я.

— То же, что и твой осман, — пробурчал Рат, согреваясь о моё тело. — Южане копят силы на границе губернии. Ждут погоды. Но пару машин с «отморозками» уже видели на трассе. Они едут, шеф. Медленно, но едут.

Семён Аркадьевич сидел за столом и нервно теребил запонку.

— Игорь, помилуй! — взмолился он, тыча пальцем в планшет. — Зубова — это же фурия! Она неуправляемая! Она на прошлом конкурсе чуть не прокляла жюри, хотя ей дали первое место. Если мы пустим её в прямой эфир против тебя… Это же репутационные риски! Канал не может превращаться в балаган!

Я сидел напротив, расслабленно откинувшись на спинку кресла, и наблюдал за его истерикой. Света, сидевшая рядом, что-то быстро печатала в телефоне, не поднимая головы. Она знала, что я справлюсь.

— Семён Аркадьевич, — я подался вперёд, понизив голос до доверительного шёпота. — Давайте будем честными. Репутация — это прекрасно. Но рейтинги лучше. Зубова, как ходячий генератор ненависти. А ненависть, к сожалению, продаётся лучше любви.

Увалов замер, его маленькие глазки бегали.

— Но если она начнёт швыряться ругательствами или инструментами…

— То мы получим самое рейтинговое шоу сезона, — перебил я. — Зритель устал от прилизанных передач, где все улыбаются и хвалят друг друга. Им нужна кровь. Им нужна драма. «Народный герой против злобной ведьмы-химички». Это же классический сюжет, Семён Аркадьевич! Дайте мне эфир, и я превращу её яд в наши деньги. В ваши премии.

При слове «премии» лицо директора разгладилось. Жадность в нём всегда побеждала трусость.

— А она согласится? — с сомнением спросил он. — После того видео с яблоком, где ты её высмеял?

Вместо ответа Света молча развернула свой планшет экраном к нему.

— Пришёл ответ пять минут назад, — сухо прокомментировала она. — Смотрите.

На экране появилась Антонина Зубова. Она сидела на своей кухне, заставленной банками с разноцветными порошками. На ней был китель, расшитый золотом так густо, что он напоминал парадный мундир гусара.

— Белославов! — прогремела она, картинно вскидывая руку с перстнями. Вокруг её пальцев сыпались дешёвые магические искры, просто спецэффект для бедных. — Ты, выскочка безродный, смеешь учить меня вкусу? Ты, который готовит из объедков? Я принимаю твой вызов! Завтра вся Империя увидит, как истинная магия растопчет твоё примитивное ремесло! Я покажу тебе, что такое имперская кухня, щенок!

Видео оборвалось.

Увалов сглотнул.

— Она… экспрессивная женщина.

— Она идеальный злодей, — улыбнулся я, поднимаясь. — Готовьте студию, Семён Аркадьевич. Завтра будет жарко. И уберите из райдера алкоголь, мне нужна ясная голова.

Мы вышли из кабинета победителями. Но в коридоре нас перехватили.

Барон Бестужев и его супруга выглядели в коридорах телецентра так же органично, как лебеди в луже с мазутом.

— Игорь! — баронесса Анна протянула мне руку для поцелуя. Я вежливо коснулся её губами, не нарушая дистанции. — Мы видели анонс. Это будет грандиозно. Зубова, конечно, вульгарна, но… какая страсть!

— Мы хотели предложить тебе кое-что, — сразу перешёл к делу Александр. Он не любил пустых разговоров. — Мы уже в курсе о твоём разговоре с Воронковым и хотели бы помочь. Ты просил помощи, желаешь уберечь сестру. Это достойно уважения. Мы не можем воевать с бандитами, но… У нас пустует гостевой флигель в городском особняке. Отдельный вход, прислуга, полная безопасность. Мы были бы рады, если бы ты вместе с Анастасией пожили у нас, пока идёт шоу. Ну, и пока вообще всё уляжется с южанами. Ты ведь этого просил у «Гильдии»?

Предложение звучало щедро. Слишком щедро. Вот только жить у Бестужевых, значит стать их карманным поваром. Быть обязанным. Попасть под колпак, где каждый мой шаг будет известен.

Я улыбнулся, глядя барону в глаза.

— Это невероятная честь, Александр. И я тронут вашей заботой. Но сейчас вынужден отказаться. Настя пока в безопасности рядом с близкими и надёжным людьми. А мне вполне комфортно в отеле.

Брови барона поползли вверх.

— Отказаться? Но почему? В отеле проходной двор.

— Мне нужно рабочее настроение, — соврал я, не моргнув глазом. — Отель безлик, он не отвлекает. А ваше гостеприимство… боюсь, я расслаблюсь и забуду, что я на войне. Мне нужна спартанская обстановка.

Бестужев оценил ответ. В его глазах мелькнуло уважение. Он понял, что я вежливо послал его попытку взять меня под контроль, но сделал это так, что придраться было не к чему.

— Что ж, — кивнул он. — Независимость — дорогое удовольствие, Игорь. Но я уважаю твой выбор.

Анна шагнула ко мне ближе, понизив голос:

— Кстати, о войне. Будь осторожнее. До нас дошли слухи… Барон Воронков в ярости после твоей выходки в его имении. Глава «Гильдии» не привык, чтобы с ним так разговаривали. Он считает, что ты его унизил.

— Я лишь напомнил ему о его обязанностях, Анна, — ответил я.

— У таких людей память избирательная, — грустно улыбнулась она. — А вот злопамятность абсолютная. Береги себя.

Они ушли, оставив после себя шлейф дорогих духов и лёгкой тревоги. Я посмотрел им вслед. Волки в овечьих шкурах. Союзники, которые съедят тебя, если ты покажешь слабость. Но пока я им выгоден, они будут улыбаться.

— Ну что, звезда? — Света пихнула меня локтем в бок. — Идём смотреть, как ты покоряешь интернет?

Мы зашли в гримёрку, где Лейла уже сидела на диване, поджав ноги. На экране большого телевизора как раз шёл новый выпуск «Империи Вкуса». Я думал выпустить на этих выходных эпизод про терияки, чтобы скупленный Додой соус не скис. Но… пока рановато. Это стоит сделать перед самим открытием кафе. Тогда у нас будет внимание всей губернии.

Света плюхнулась в кресло и уткнулась в телефон.

— Сеть гудит, — комментировала она, быстро листая ленту. — Хэштег «БитваТитанов» в топе. Все обсуждают вызов Зубовой. Ставки делают. Большинство за тебя, но есть и хейтеры, которые ждут, что она превратит тебя в жабу. Заголовки огонь: «Магия против Ножа», «Химия против Души». Мы разгоняем хайп так, что завтра серверы лягут.

Лейла молчала. Она смотрела на экран, где её двойник весело смеялся над моей шуткой, но сама она выглядела бледной. Её руки, сжимавшие стакан с водой, мелко дрожали.

Я подошёл к ней и сел рядом.

— Как ты? — спросил я тихо, чтобы Света не услышала.

Лейла дёрнулась, расплескав немного воды.

— Нормально, — буркнула она, отводя взгляд. — Просто устала. Этот марафон… выматывает.

— Не ври мне, — я накрыл её руку своей. Ладонь у неё была ледяная. — Я знаю про Фатиму.

Она замерла.

— Бабушка… умирает, — прошептала она. — Я знаю.

— Она отдала мне всё, Лейла. Компромат, деньги, связи. Всё, чтобы ты жила. Она пожертвовала всем ради тебя.

Лейла нервно хихикнула, и этот звук был страшным.

— Ради меня? Не смеши, шеф. Она спасала остатки клана. Своё эго. Она продала моего отца, когда ей было выгодно. Не жди от меня слёз по этой старухе.

В её словах было столько яда, что им можно было отравить полк солдат. Но я видел её глаза. В них плескался ужас.

— Синдикат не остановится, — продолжил я, давя на больное. — Ты думаешь, Яровой тебя защитит? Ты для него расходный материал. Кукла для эфира. Как только совершишь ошибку, он выкинет тебя на съедение южанам.

— Я под крылом графа! — прошипела она, вырывая руку. — Он обещал…

— Ты ему еще веришь? Обещать, не значит жениться, — жёстко перебил я. — Особенно в политике. Твоя единственная защита — это я. И тот план, который мы готовим. Держись меня, Лейла. И не делай глупостей.

Она посмотрела на меня с неприязнью, но за этой неприязнью я видел надежду. Ей просто нужно было, чтобы кто-то сильный сказал ей, что делать. Ну, а сразу согласиться мешал характер. Увы его сразу не переделаешь.

— Завтра эфир, — сказала она, отворачиваясь. — Я буду готова. Не облажайся с Зубовой, Белославов.

— Не облажаюсь.

Вечером Света проводила меня до номера. Она явно хотела остаться. В её взгляде, в том, как она поправляла мне воротник, читалось недвусмысленное предложение «снять стресс».

— Может, я зайду? — спросила она, задерживаясь в дверях. — Обсудим сценарий… или просто помолчим. Тебе нужно расслабиться, Игорь.

Я мягко поцеловал её в лоб.

— Иди спать, Света. Завтра тяжёлый день. Мне нужно побыть одному. Настроиться.

Она надула губы, но спорить не стала. Она тоже устала, а завтра ей предстояло дирижировать этим безумным оркестром.

— Ладно. Но ты мне должен.

Как только дверь за ней закрылась, я выдохнул. Улыбка сползла с лица, как старая кожа. Я прошёл в комнату, не включая верхний свет. Только торшер у кресла отбрасывал тёплый жёлтый круг на ковёр.

Я прошёл на кухню и посмотрел на вентиляционную решётку под потолком.

— Выходи, партизан, — сказал я в пустоту. — Я знаю, что ты там.

Решётка с тихим лязгом сдвинулась. Оттуда показался сначала длинный голый хвост, потом пушистая задница, и, наконец, на пол спрыгнул Рат. В зубах он держал внушительный кусок сыра, явно из мини-бара соседнего номера.

— Ты бы хоть салфетку подстелил, — проворчал он, забираясь на столик. — А то крошки на ковре — моветон для таких аристократов, как мы.

— Всё нормально? — спросил я, доставая из пакета грушу и нож.

— Всё чисто, шеф, — Рат с хрустом откусил сухарь. — Приходили днём. Две «уборщицы» в серых халатах. Профессионалки, чтоб их. Натыкали прослушки везде: под кроватью, в лампе, даже в ванной за зеркалом. Любят они слушать, как люди зубы чистят, извращенцы.

— И?

— И я всё исправил, — гордо заявил крыс. — Провода перегрыз, но аккуратно, чтобы сразу не заметили. Теперь они будут слышать только статический шум и, возможно, писк моих родственников из подвала. Муляжи оставил, пусть думают, что всё работает. Мы под колпаком, но колпак дырявый.

Я кивнул, отрезая ломтик сочной груши.

— Молодец. Держи.

Протянул ему фрукт. Рат принял угощение с достоинством.

— Ты выглядишь как выжатый лимон, шеф, — заметил он, прожёвывая. — Эти аристократы, бандиты, даже дамы… они сосут из тебя соки.

— Это бизнес, Рат.

— Это цирк, — фыркнул он. — Но ничего. Скоро у тебя будет своя кухня. В банке.

Я улыбнулся, вспоминая соляные стены подвала.

— Да. Банк.

Я налил себе немного вина в стакан, а Рату плеснул воды в блюдце.

— Там нас никто не достанет. Там будут действовать только мои законы.

— И мои, — добавил Рат. — Закон о своевременной выдаче пармезана должен быть прописан в уставе.

Мы чокнулись — стакан о блюдце.

За окном падал снег, засыпая Стрежнев. Город спал, готовясь к завтрашнему шоу. Люди ждали хлеба и зрелищ.

Я допил вино и погасил свет. Завтра будет битва. И готовить в ней будут не суп, а судьбу.

Студия «жила». Осветители настраивали софиты, операторы проверяли фокус, Увалов бегал между ними с планшетом, потея так, словно уже пробежал марафон. Я стоял за своим кухонным островом, проверяя инвентарь. Ножи наточены, доски чистые, продукты разложены. Моя крепость готова к осаде.

Света стояла чуть в стороне, уткнувшись в телефон. Лейла сидела в зрительской зоне, в первом ряду. Сегодня она была просто зрителем, но я чувствовал её напряжённый взгляд. Она ждала катастрофы.

И катастрофа явилась.

Двери павильона распахнулись с таким грохотом, будто их выбили тараном.

В студию ввалилась Антонина Зубова. Точнее, сначала ввалилось облако удушливого аромата роз и какой-то сладкой гнили, потом показалась её свита — трое согбенных под тяжестью сундуков ассистентов, и только потом выплыла она сама.

Она напоминала новогоднюю ёлку, которую наряжал пьяный декоратор в темноте. Тот самый китель, расшитый золотыми нитями, на шее висели массивные амулеты, на пальцах сверкали перстни с камнями размером с перепелиное яйцо. Макияж был таким плотным, что, казалось, если она улыбнётся, лицо пойдёт трещинами.

— Где моя гримёрка⁈ — заорала она с порога, перекрывая шум студии. Голос у неё был визгливый, базарный. — Почему здесь воняет дешёвым луком⁈ Увалов! Ты кого притащил на имперский канал⁈ Здесь дышать нечем!

Семён Аркадьевич поморщился, но рейтинги…

— Антонина, всё готово, лучшая комната, вода с лепестками лотоса… — заявил он, стараясь приглушить сарказм.

— Лотоса? — взвизгнула Зубова, останавливаясь посреди площадки и оглядывая мою кухню с брезгливостью королевы, попавшей в свинарник. — Мне нужна лунная вода!

Я встретился взглядом со Светой. Та едва заметно кивнула и подняла телефон. Трансляция в «СетьГрам» уже шла. Мы ловили каждое слово, каждую истерику, каждое проявление её истинного лица. Народ должен видеть своих героев без купюр.

— Доброе утро, Антонина, — громко и подчёркнуто вежливо произнёс я, опираясь ладонями о столешницу, когда она всё же вернулась из гримёрки. Удивительно, что не убила никого по пути. — Рад, что вы почтили нас своим присутствием. Лук, о котором вы говорите, — это крымский сладкий. Лучший сорт для мяса. Странно, что такой мэтр, как вы, спутал его с дешёвым.

Зубова резко повернула голову. Её глаза, подведённые жирными чёрными стрелками, сузились.

— Ты смеешь дерзить, Белославов? — прошипела она, направляясь ко мне. — Я готовила для герцогов, когда ты ещё песок в песочнице ел!

— А теперь мы на одной кухне, — улыбнулся я. — Значит, песок был питательным.

— Все по местам! — заорал режиссёр в громкоговоритель, спасая ситуацию. — Эфир через три минуты! Антонина, прошу вас за вашу стойку!

Зубова фыркнула, взметнув облако блёсток, и прошествовала к своему месту. Её помощники тут же начали выгружать из сундуков банки, склянки и мешочки с порошками. Это выглядело не как кухня, а как лаборатория алхимика-недоучки.

— Мотор! Камера! Начали!

Загорелась красная лампочка «В эфире».

В ту же секунду я переключился. Усталость, напряжение и злость ушли на задний план. Остался только Игорь Белославов — обаятельный шеф-повар, который любит еду и своих зрителей.

— Добрый день, Империя! — я улыбнулся в камеру, как старому другу. — Сегодня у нас особенный эфир. Настоящая битва философий. Справа от меня легенда магической кулинарии, госпожа Антонина Зубова.

Антонина натянула на лицо резиновую улыбку и величественно кивнула, сверкая золотым зубом.

— А здесь я, Игорь Белославов, и моя вера в то, что вкус не требует заклинаний.

— Вкус требует породы! — тут же перебила Зубова, вклиниваясь в мой монолог. — Без магии еда мертва! Вы, простолюдины, привыкли набивать животы сеном, но истинная кухня — это искусство управления энергиями!

— Вот и проверим, — спокойно парировал я. — Сегодня мы готовим классику. Блюдо, которое знает каждый дом, каждая семья. Свинина по-домашнему под шубой.

Зубова демонстративно закатила глаза.

— Фи! Еда для крестьян. Грубая свинина, картошка… Это уровень придорожной забегаловки, а не столичного шоу.

— Это еда, которая дарит тепло, — отрезал я, беря в руки нож. — Госпожа Зубова готовит свой вариант — «Имперский каприз», как она его назвала. А я готовлю то, что можно съесть и попросить добавки, не боясь, что у тебя вырастут ослиные уши. Поехали.

Я положил на доску кусок свиной шеи. Мясо было идеальным. Оно лежало на столе уже час, согреваясь.

— Правило номер один, — сказал я, обращаясь к камере, пока мои руки привычно выполняли работу. Нож мелькал, нарезая мясо на ровные ломтики толщиной в палец. — Мясо должно быть комнатной температуры. Если вы кинете холодный кусок в жар духовки, волокна испытают шок. Они сожмутся, выдавят сок, и вы получите подошву. Мы не убиваем мясо дважды. Мы даём ему новую жизнь.

Я укладывал кусочки в форму, смазанную маслом, плотно, один к одному.

— Соль, — я взял щепотку крупной морской соли. — Чёрный перец. Только свежемолотый. Никаких готовых смесей, где пыль пополам с трухой.

Рядом со мной Зубова творила своё колдовство. Она не резала мясо, она рубила его тесаком, не заботясь о волокнах. Затем она открыла банку с ядовито-розовым порошком.

— «Дыхание Вепря»! — провозгласила она, щедро посыпая свинину. — Придаёт мясу силу дикого зверя и аромат победы!

В студии тут же запахло чем-то резким и химическим, напоминающим смесь мускуса и палёной шерсти. Увалов за кадром прикрыл нос платком. Я сдержался, чтобы не чихнуть.

— Аромат победы, говорите? — прокомментировал я, не отрываясь от лука. — Больше похоже на аромат раздевалки борцовской сборной. Но о вкусах не спорят.

Я взялся за лук. Нож стучал по доске ритмично, как метроном.

— Лук — это душа этого блюда, — объяснял я, рассыпая полукольца поверх мяса. — Режьте тонко. Полукольца должны быть прозрачными, как обещания политиков перед выборами. Тогда они отдадут весь сок мясу, растворятся в нём, а не сгорят сухими корками.

В зале послышались смешки. Зубова зло зыркнула на меня, но промолчала, занятая высыпанием очередной порции порошка, на этот раз синего.

Теперь картофель. Я тёр его на крупной тёрке прямо в миску, работая быстро. Картошка не любит ждать, она темнеет от обиды и окисления.

— Картофельная шуба должна быть пушистой, — я смешал натёртую массу с ложкой сметаны и чесноком. — Не трамбуйте её. Пусть дышит.

Я начал выкладывать картофель поверх лука. И тут боковым зрением заметил движение.

Антонина, якобы случайно проходя мимо моего стола за солью, сделала резкое движение рукой над моим противнем. В её кулаке была зажата щепоть золотистой пыли.

— Немного «Золотой пыльцы» для убогого, — прошипела она. — Чтобы совсем не опозорился.

Моя реакция сработала быстрее мысли. Я перехватил её запястье в воздухе. Жёстко, но аккуратно, чтобы не оставить синяков, которые можно предъявить в суде.

Камеры приблизились. Крупный план. Моя рука держит её руку, усыпанную перстнями, над моим блюдом. Золотая пыль сыплется на стол, мимо формы.

— Антонина, — произнёс я ледяным тоном, глядя ей прямо в глаза. — У нас уговор: чистый продукт. Зрители хотят видеть мастерство рук, а не кошелька. Оставьте свою пыльцу для тех, кто не умеет готовить.

— Пусти, хам! — взвизгнула она, пытаясь вырваться. Её лицо побагровело. — Я хотела помочь! Твоя стряпня будет пресной, как твоя жизнь!

— Моя жизнь достаточно острая, поверьте, — я разжал пальцы, и она отшатнулась, потирая руку. — И в моей кухне нет места чужим секретам. Особенно таким… пахучим.

Я смахнул просыпавшуюся пыльцу со стола тряпкой и выбросил тряпку в мусорное ведро.

— Продолжаем, — сказал я в камеру, мгновенно меняя гнев на улыбку. — Теперь сыр. И в духовку.

Мы отправили противни в печи.

— Стоп! Реклама! — крикнул режиссёр.

Красная лампочка погасла. Зубова тут же преобразилась. Из «великой волшебницы» она превратилась в базарную торговку. Она подскочила ко мне, брызгая слюной.

— Ты пожалеешь, мальчишка! — зашипела она мне в лицо. — Ты думаешь, что победил? Мои спонсоры сотрут твою жалкую забегаловку в порошок ещё до её открытия! Я устрою тебе такие проверки, что ты будешь умолять меня взять тебя поломоем! Ты не знаешь, с кем связался!

Я стоял и молча смотрел на неё. Спокойно, даже с лёгкой жалостью. Она не понимала одного…

Посмотрел на Свету. Та стояла с телефоном в руках и показывала мне большой палец. А потом указала на маленький зелёный огонёк на моём петличном микрофоне. Он горел.

Звукорежиссёр, видимо, «случайно» забыл увести звук на рекламу в интернет-трансляции. Или не случайно. Увалов ведь любит рейтинги.

— Антонина, — тихо сказал я, наклоняясь к её уху. — Вы только что пообещали уничтожить меня в прямом эфире на всю Сеть. Боюсь, спонсорам это не понравится.

Её глаза округлились. Она медленно повернула голову к мониторам. Там, в чате трансляции, лента комментариев летела с такой скоростью, что её невозможно было прочитать. Но смайлики с черепами и огнём были видны отчётливо.

— Приятного аппетита, — улыбнулся я.

Иногда, чтобы победить врага, не нужно бить его ножом. Достаточно просто дать ему микрофон и позволить говорить.

Ожидание в кулинарии — это не пассивный процесс, это искусство не испортить момент, когда магия тепла превращает разрозненные ингредиенты в единое целое, но пока духовка делает свою работу, повар не имеет права просто стоять и смотреть на таймер.

Чужая кухня — это как чужая женщина. Смотреть можно, восхищаться можно, а вот трогать, переставлять баночки и указывать, где что должно лежать, чревато получением сковородой по наглой рыжей морде. Ну, или в моём случае — по вполне человеческому лицу.

Я сидел за столиком у огромного панорамного окна, глядя на заснеженный Стрежнев. Город готовился к Рождеству, мигал гирляндами, суетился. А я чувствовал себя так, словно меня забыли в морозильной камере.

До открытия оставалось меньше суток.

Кухня была готова. Зал был готов. Меню было отработано до автоматизма. Не хватало только одного. Жизни.

Я достал телефон. Палец завис над контактом «Настя». Я не привык просить. Арсений Вольский никогда не просил, он отдавал приказы или покупал людей. Но Игорь Белославов… этот парень был моложе, и, видимо, сентиментальнее.

Гудки шли долго. Наконец, трубку сняли. На фоне слышался грохот посуды и чей-то смех.

— Алло, Игорюш! — голос сестры был запыхавшимся. — Что-то срочное? У нас тут завал!

— Привет, Настён, — я постарался, чтобы голос звучал ровно. — Не то чтобы срочное. Просто… слушай, может, вы всё-таки приедете? Хотя бы на день. Я оплачу билеты, лучший отель. Вовчика возьми, Дашу. Мне нужно, чтобы на открытии были свои.

Повисла пауза. Я слышал, как она кому-то махнула рукой (да как это вообще возможно?).

— Игорь, ну мы же обсуждали, — в её голосе появились нотки той самой «железной леди», которую я в ней воспитал. — У нас полная посадка. Алиева притихла, народ повалил валом. Если мы сейчас уедем, «Очаг» встанет. Кухня без Даши не справится, зал без меня рухнет. Мы не можем всё бросить.

Меня словно ударили под дых.

— Это же открытие, Настя. Мой первый большой проект в этом городе.

— Мы будем мысленно с тобой! — слишком бодро ответила она. — Ты же сам учил: бизнес на первом месте. Всё, братик, не могу говорить, клиенты ждут. Целую!

Гудки.

Я медленно опустил телефон. Экран погас, отразив моё лицо.

«Ты же сам учил».

Ну да. Учил. Быть жёсткими, прагматичными, ценить прибыль и репутацию. И я добился своего. Я создал идеальных монстров. Они выбрали мой ресторан, а не меня.

В груди заворочалось старое, знакомое чувство. Холодное и липкое. То самое, с которым жил Арсений Вольский в своей московской квартире, заставленной наградами. Успешный, богатый и абсолютно, стерильно одинокий.

— Ладно, — сказал я тишине. — Один так один. Не привыкать.

Настя нажала «отбой» и швырнула телефон на барную стойку. Её руки дрожали, но глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском.

— Всё слышали⁈ — гаркнула она так, что посетители за ближайшим столиком вздрогнули и поперхнулись чаем.

Даша, стоявшая на раздаче, вытерла руки о фартук и кивнула. В её зелёных глазах плясали бесята.

— Он повёлся? — шёпотом спросил Вовчик, выглядывая из кухни с огромным тесаком в руке.

— Как миленький! — выдохнула Настя. — Обиделся. Голос такой несчастный был, я чуть сама не разрыдалась. Но если мы скажем ему сейчас, сюрприза не будет.

Она хлопнула в ладоши, привлекая внимание персонала.

— Так, народ! У нас режим «Военная тревога». У вас десять часов. Закрываемся на спецобслуживание! Табличку на дверь!

— А как же выручка? — робко пискнула новая официантка.

— К чёрту выручку! — рявкнула Настя, срывая с себя фартук. — У брата премьера!

На заднем дворе уже фырчала «Газель» Николая Грома. Фермеры, кряхтя, грузили коробки. Даша выскочила на улицу, на ходу застёгивая пуховик.

— Мясо взяли?

— Обижаешь, дочка! — прогудел Степан, легко закидывая в кузов половину туши. — Лучший отруб. Свечин таким бы подавился от зависти.

— Соленья? — Настя бегала вокруг машины с планшетом. — Вовчик, ты свои ножи взял? Кирилл, ты за рулём, ты у нас самый спокойный, гнать не будем, но долететь должны к утру!

Вовчик, пыхтя, тащил ящик с инструментами.

— Настя, а если он нас уволит за самоуправство?

— Не уволит, — усмехнулась Даша, запрыгивая в кабину. — Сначала накормим, потом напоим, а потом он будет плакать от счастья. Это военная операция по доставке тепла, Вова. Пленных не брать!

Мотор взревел. Старенький грузовичок, чихнув выхлопом, рванул с места, поднимая снежную пыль. Зареченский конвой выдвинулся на Стрежнев.

Я не знал, что происходит в Зареченске. Я знал только, что у меня на кухне есть пыль. Микроскопическая, невидимая глазу нормального человека, но я её видел. Или придумывал, чтобы не думать о другом.

— Стоп! — мой голос хлестнул по ушам.

Су-шеф и три официанта замерли.

— Что это было, Серёжа? — я подошёл к молодому официанту.

Парень побледнел.

— Что… что было, шеф?

— Ты прошёл так, словно у тебя к ногам привязаны гири. Или ты слон?

— Нет, шеф…

— В этом зале акустика, как в оперном театре, — я говорил тихо, но каждое слово падало камнем. — Гость должен слышать музыку, звон бокалов и голос собеседника. Он не должен слышать, как ты шаркаешь подошвами. Ты должен плыть. Ты — тень, которая приносит счастье и еду. Понял?

— Понял, шеф.

— Ещё раз. Пройди от станции до третьего столика. Бесшумно.

Серёжа пошёл. Он старался так сильно, что вспотел.

— Плохо. Ещё раз.

Я гонял их час. Потом я переключился на кухню. Я заставил перемывать уже чистую посуду, потому что на одном бокале нашёл след от высохшей капли воды.

— Это не помытый бокал, — внушал я посудомойке, пожилой женщине, которая, кажется, уже начала молиться. — Это линза, через которую гость смотрит на мир. Если линза грязная, мир кажется ему дерьмом. А если мир — дерьмо, то и еда будет невкусной. Вы хотите, чтобы моя еда была невкусной?

— Нет, господин Белославов! — хором ответила кухня.

Я сублимировал, переплавлял обиду и одиночество в перфекционизм. Это было топливо, на котором я работал в прошлой жизни, и оно до сих пор отлично горело.

Ярость — отличная приправа, если уметь её дозировать.

К вечеру персонал меня ненавидел. Но столы стояли по линейке, стекло сияло так, что на него было больно смотреть, а заготовки в холодильниках были разложены с педантичностью патологоанатома.

Света заехала около девяти вечера. Она была румяная с мороза, в красивой шубке.

— Игорь, ты как? Выглядишь… напряжённым.

— Я в порядке, — буркнул я, протирая столешницу. — Просто готовлюсь.

— Ты звонил сестре?

— Звонил.

— И?

— У них дела. Не приедут.

Света нахмурилась. Она подошла и положила руку мне на плечо.

— Ты же знаешь, что это просто бизнес. Они тебя любят.

— Конечно, — я сбросил её руку, слишком резко, и тут же пожалел. — Извини. Нервы. Всё нормально, Света. Правда. Я привык работать один. Так даже проще. Никто не путается под ногами, никто не ноет. Только я и кухня. Идеальный брак.

Когда она ушла, я закрыл двери.

В огромном зале выключили основной свет. Осталась только дежурная подсветка и уличные фонари, свет которых пробивался через витринные окна.

Я подошёл к стеклу.

На улице бушевала метель. Тот самый «Генерал Мороз», о котором говорил Рат. Снег летел горизонтально, закручиваясь в воронки. Город утопал в белой мгле.

В отражении тёмного стекла я увидел себя.

Но это был не Игорь Белославов — молодой, жилистый, с дерзким взглядом.

На меня смотрел уставший сорокалетний мужик. С мешками под глазами, с жёсткой складкой у губ. Арсений Вольский. Человек, который добился всего и остался ни с чем.

— Ну здравствуй, — шепнул я отражению. — Давно не виделись. Вернулся?

Отражение молчало.

Внезапно гудение холодильников за спиной прекратилось. Погас дежурный свет. Мигнули и потухли фонари на улице.

Весь квартал погрузился в абсолютную, ватную тьму. Тишина стала давящей. Я слышал только своё дыхание и завывание ветра за стеклом.

Авария? Диверсия?

Я достал телефон, включил фонарик. Луч выхватил из темноты холодные стальные поверхности моей кухни.

Холодильники.

Они молчали. Температура внутри камер медленно, но верно начнёт ползти вверх. Там мяса на целое состояние. Заготовки на открытие. Соусы, которые варились двое суток.

До открытия двенадцать часов.

— Ну что ж, — сказал я в темноту, чувствуя, как внутри поднимается не страх, а холодная, злая решимость. — Добро пожаловать на премьеру.

Темнота рухнула.

Это произошло ровно за четыре часа до момента, когда я должен был распахнуть тяжёлые дубовые двери бывшего Имперского банка перед всей элитой Стрежнева. Сначала мигнули лампы под потолком, словно подмигивая мне на прощание. Затем жалобно пискнули и затихли конвектоматы, в которых доходили утиные грудки. Гудение вентиляции, к которому мы привыкли как к шуму крови в ушах, оборвалось, и на кухню навалилась оглушающая тишина.

Авария на подстанции. В разгар метели.

Я стоял посреди самой современной кухни в городе, напичканной электроникой на миллионы, и понимал, что сейчас это просто груда бесполезного холодного железа. Индукционные плиты остывали. Умные холодильники начинали медленно, но верно терять холод.

Обычно в такие моменты люди орут, швыряют тарелки или рвут на себе волосы. Но мой внутренний предохранитель просто перегорел, и вместо паники включился режим абсолютного, мертвенного холода. Я чувствовал себя ледяной статуей.

Грохот за спиной заставил всех вздрогнуть.

Молоденький стажёр, кажется, его звали Паша, в темноте задел локтем сотейник с горячим соусом демиглас. Соус растёкся по стерильному кафелю бурой лужей. Парень замер, вжав голову в плечи, ожидая, что сейчас я его убью. Или уволю. Или сначала уволю, а потом убью.

Я медленно повернулся к нему. В полумраке, подсвеченном только тусклым светом уличных фонарей из окон, моё лицо, наверное, выглядело жутко.

— Павел, — мой голос прозвучал тихо, вкрадчиво, почти ласково. — Будьте так любезны, поднимите это немедленно. Тряпка в третьем шкафу слева. И прошу вас, не убивайтесь так. Мы всё исправим. Соус можно переварить. Нервные клетки — нет.

— Шеф… — Света появилась в дверях. Она подсвечивала себе телефоном. — Дода звонил. Говорит, кабель порвало где-то на магистрали. Ремонтная бригада не может пробиться из-за снега. Обещают… часа через три.

— Через три часа здесь будут гости, Света, — так же ровно ответил я. — Графья, критики, журналисты. Если мы не откроемся, я стану посмешищем. А мои инвесторы потеряют деньги.

— Что будем делать? Отменять?

Я посмотрел на остывающую плиту. Потом перевёл взгляд на окно, за которым бесновалась вьюга.

— Отменять? — я усмехнулся, и эта улыбка больше походила на оскал. — Нет. Мы меняем концепцию.

Я хлопнул в ладоши.

— Слушать всем! Мы больше не ресторан высокой кухни. Мы — первобытное племя, которое нашло мраморную пещеру. Саша, Миша! Тащите все мобильные грили и мангалы, какие есть. Всё, что работает на угле и дровах.

— Куда тащить, шеф? В зал? Мы угорим! — робко возразил су-шеф.

— Во двор, — я указал на выход. — У нас там двор-колодец. Снег не страшен, натянем брезент. Горячий цех переезжает на улицу. Будем готовить на живом огне.

— А свет? — спросила Света. — Гости будут есть в темноте?

— Свечи, — отрезал я. — Скупите все свечи в ближайших магазинах. Хозяйственные, декоративные, церковные — плевать. Заставьте ими весь зал. Это банк, тут потолки пять метров и мрамор. Будет не темно, будет… таинственно. Гости любят тайну, особенно если налить им вина.

Следующий час превратился в адскую смесь кроссфита и пожарной тревоги.

Я скинул китель, оставшись в чёрной футболке, и сам потащил тяжёлый гриль через узкий коридор во двор. Снег хлестал по лицу, ветер пытался сбить с ног, но ярость грела лучше пуховика. Мы натянули старый брезент между стенами, закрепив его на крюках.

— Дрова! — командовал я, размахивая топором, который нашлась у дворника. — Рубите мельче, нужен жар, а не копоть!

Мои руки почернели от сажи. Лицо горело от жара углей и ледяного ветра. Я метался между залом и двором, контролируя каждый шаг.

В зале творилась магия другого сорта. Официанты расставляли сотни, тысячи свечей. На подоконниках, на столах, на полу вдоль стен. Когда их начали зажигать, пространство преобразилось. Холодный, официальный мрамор банка ожил. Тени заплясали по стенам, превращая бывшее финансовое учреждение в какой-то древний храм.

— Красиво, — выдохнул Паша, пробегая мимо с подносом углей.

— Работай, эстет! — рявкнул я, но уже без той пугающей вежливости. Адреналин начал выжигать ледяное спокойствие.

Время таяло быстрее, чем снежинка на гриле. Полтора часа до открытия.

Я стоял во дворе, переворачивая стейки, которые мы начали готовить заранее, чтобы создать запас. Руки дрожали от напряжения. Людей катастрофически не хватало. Официанты не успевали сервировать, повара на улице мёрзли, кухня внутри превратилась в склад.

— Мы не вывезем, шеф, — мрачно констатировал су-шеф, дуя на замёрзшие пальцы. — Если придёт полная посадка, мы захлебнёмся. Официанты в темноте будут путать заказы, мы тут на морозе просто встанем.

Я знал, что он прав. Но признать это — значило сдаться.

— Будем работать, пока не упадём, — процедил я сквозь зубы.

И тут сквозь вой ветра я услышал звук мотора.

К служебным воротам, буксуя в сугробах и рыча, пробивалась старая, побитая жизнью «Газель». Фары выхватывали из темноты кружащийся снег.

— Кого там ещё принесло? — выругался я, вытирая руки о тряпку.

Дверь кабины распахнулась. Из машины выпрыгнула невысокая фигурка в пуховике и смешной шапке с помпоном.

— Настя? — я не поверил своим глазам.

— А ты думал, мы тебя бросим? — крикнула сестра, перекрикивая ветер. — Принимай десант!

Из кузова, кряхтя, вылез Степан. Следом выпрыгнула Даша, рыжая, румяная, с горящими глазами. За ней вывалился Вовчик с ящиком ножей, Кирилл и даже Наталья, которая тут же начала раздавать указания, едва коснувшись земли.

— Вовчик, тащи коробки! Степан, мясо сразу к огню! Даша, бегом в зал, посмотри, что там с сервировкой! — командовала Настя, подбегая ко мне.

Я стоял, грязный, в саже, с топором в руке, и смотрел на них. Ледяной робот рассыпался, и под ним оказался просто уставший человек, которому очень нужна была помощь.

— Вы же сказали… полная посадка, — прохрипел я. — Алиева…

— Да пошла она к черту, эта Алиева, — Настя повисла у меня на шее, уткнувшись холодным носом в щеку. — Ты наш брат, дурак. Мы закрыли «Очаг». Весь город знает, что Белославов открывается в столице.

— Спасибо, — только и смог выдавить я.

Степан подошёл, хлопнул меня по плечу своей ручищей так, что я чуть не присел.

— Ну что, шеф, где тут у вас война? Показывай фронт работ.

— Фронт везде, Степан, — я улыбнулся, и на этот раз искренне. — Но теперь мы победим.

В этот момент двор озарился электрическим светом. Лампочки над входом замигали и загорелись ровным жёлтым сиянием. Из подвала, вытирая руки ветошью, вышел довольный Максимилиан Дода.

— Запустил! — гаркнул он. — Резервный дизель-генератор. Жрал солярку как не в себя, пришлось повозиться, но свет есть! Можете гасить свои свечки!

Я посмотрел на яркий, плоский электрический свет, который убивал всю магию теней. Посмотрел на свечи в окнах зала.

— Нет, — сказал я громко.

— Что «нет»? — не понял Дода. — Игорь, свет дали! Можно работать нормально!

— Вырубайте, Максимилиан, — я покачал головой. — Оставьте только на холодильники и вытяжку. В зале никаких ламп.

— Ты спятил? — удивился чиновник.

— Нет. Я художник, я так вижу, — я подмигнул Насте. — Свечи и живой огонь. Это выглядит на миллион. А с лампочками мы будем просто столовой в бывшем банке. Вырубай рубильник, Дода. Оставляем романтику.

Пять минут.

Всего пять минут до того, как мы откроем двери.

Я стоял в небольшом тамбуре, который мы называли «шлюзом», отделявшем кухню от зала. Я отмыл сажу, причесался, но руки всё равно предательски дрожали. Я спрятал их за спину, сцепив пальцы в замок.

За массивными дверями гудела толпа. Я слышал обрывки разговоров, смех, звон бокалов с приветственным шампанским. Весь бомонд Стрежнева был там. Те, кто хотел увидеть мой триумф. И те, кто жаждал моего провала.

Я подошёл к зеркальной витрине шкафа.

Кто ты, Игорь? Самозванец в теле мальчишки? Или гений, который бросил вызов системе?

— Соберись, тряпка, — прошептал я своему отражению. — Ты прошёл через ад, через битвы с бандитами и магами. Ты не можешь облажаться из-за того, что у тебя коленки трясутся перед кучкой снобов.

Я начал перебирать в уме список заготовок, как мантру.

Стейки — есть. Гарнир — готов. Соус… соус переделали, спасибо Даше. Вино охлаждено. Свечи горят.

Дверь шлюза бесшумно открылась.

Вошла Света.

Она была ослепительна. Длинное платье цвета тёмного изумруда, волосы уложены в сложную причёску, но ни один локон не выбивался. В отличие от меня, взвинченного до предела, она излучала какое-то невероятное, почти блаженное спокойствие. Вокруг неё словно было поле тишины.

Она мягко улыбнулась, подходя ко мне.

— Игорь, — её голос звучал тихо, контрастируя с гулом за стеной.

Я дёрнулся, поворачиваясь к ней. Улыбка вышла кривой.

— Свет, сейчас начнётся. Увалов готов? Камеры на точках? Я должен проверить, как там Степан на гриле, вдруг он пересушит…

Я попытался сделать шаг к двери, но она мягко преградила мне путь. Её ладони легли мне на плечи. Тёплые, уверенные руки.

— Игорь, посмотри на меня.

Я замер. В её глазах плескалось что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не страх, не волнение. Какая-то глубокая, сияющая тайна.

— Что случилось? Что-то с эфиром? — мой мозг продолжал работать в режиме паники. — Цензура? Алиевы?

Она покачала головой, продолжая улыбаться той самой загадочной улыбкой. Она поправила воротник моего кителя, разгладила несуществующую складку на плече.

— Игорь, остановись на секунду. Мир не рухнет, если ты задержишься на минуту.

— Света, там двести человек!

— Пусть подождут, — она приблизила своё лицо к моему. — Я должна тебе сказать. Сейчас. Чтобы ты вышел туда не просто как повар. А как…

Она сделала паузу.

— Как кто?

— Я беременна. У нас будет ребёнок, Игорь.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.