Солнце еще не показалось из-за московских стен.

Слободка Чертопольская окружала моих людей. Местное население и те, кто первыми выбрался через ворота, посторонились. Обозы стояли вблизи обочин у самых плетней, кони, которые должны были выходить на пастбище, двигались не по главной улице, а в обход, по краю Чероторыя — ручья или речушки, ставшей рвом подле стены. Видимо пастухи, люди служилые, решили подобру- поздорову убраться подальше. Все же они отвечали за табун, и если начнется какая перебранка здесь, вдруг дошедшая в своем разгаре до стрельбы и рубки сабельной, пострадают животные. Им же отвечать.

Сотни мои замерли сейчас за моей спиной. Колонны стояли ровно. Напряжение выросло до предела. Авангард был готов, если это надо, вскидывать аркебузы и палить. Люди были опытные, не одно дело со мной прошли. Разметали бы вмиг всю эту пришедшую с князем охрану и самого его, коли надо, скрутили.

Только толку. Мне же в город надо, а не этого Голицын бить. Договориться надо. На свою сторону переманить.

Вот и стояли мы конно, смотрели друг другу в глаза. Буравили. Уверен я был, что прикидывает князь, что же делать. Думал он одних людей встретит, а сам с иными столкнулся. Точно ждал от Мстиславского отряд, но получил то, что есть.

И что делать — не знал. Решал. А поскольку старый был, хоть и опытный, решение принимал медленно.

Повисла гробовая тишина. Люди, что за спиной князя стояли, за рукояти сабель схватились. Мои тоже были готовы в бой кинуться. Напряжение выросло до предела в один миг.

Я спокойно повторил, не отводя взгляда.

— Князь, ты пойми. Сильный и достойный Царь земле нашей нужен, чтобы и ляхов выпроводил, и шведов. А такого только Земля Мать может выбрать, всем Собором своим. Как иначе-то?

Смотрели мы друг другу в глаза. Молодой я, несущий этой стране перемены и слом всей уже прилично подгнившей и разваливающейся системы, и пожилой боярин, князь. Что думал он, что было в его голове? Чувствовалось, что скрежещет мозг его. Казалось, еще немного и от напряжения зубы заскрипят.

Ясно одно, помирать ему здесь и сейчас не хотелось. А взбрыкни он, гонор прояви, шанс умереть стремился к ста процентам. И раз пришел он, то говорить будет, обсуждать, выгоды себе взять.

Вот и решает, что требовать.

— Ну что, Василий Васильевич, пустишь ты меня в город или нет? — Спросил я, спокойно не отводя взгляда.

— А коли пущу. — Он прищурился, чувствовал, что тянул время. Видно было, что бледнеет и пот на лице его выступил. Мыслительный процесс шел на полную силу. — Коли пущу, Игорь Васильевич, то что? Двести вас, двести нас. За стенами-то мы можем и сечу устроить. Кто знает?

Не боится такое говорить. Все же в отличие от сопровождающего меня Ивана Петровича, этот человек явно бывал в деле и знает, с какой стороны за копье хвататься и врага как бить.

— Да и войдешь, то что? Кремль как брать? Огнем город жечь. Нет. — Он покачал головой. — Нам не надо такого, Игорь Васильевич.

— А что, если скажу тебе, что Мстиславский сегодня или, край завтра, сам все возьмет? Что тогда?

— Мстиславский? — Бровь князя взлетела. — Откуда знаешь?

Чувствовалось, что подозревал он что-то. Все же бывалый, пожилой, опытный.

— Так я же из Хвилей, его вотчины, его поместья. Много там интересного нашел. — Кивнул в сторону своего спутника, там тоже захваченного. — Кравчий Шуйского со мной же, видишь. Много чего рассказал.

Вновь повисла тишина. Иван Петрович дрожал в седле. Смотрел то на князя, то на меня, то на людей нас окружающих.

— И чего же?

— Склоняли его к предательству. Так? Иван Петрович?

— Истинно так. — Пробубнил тот в ответ. — Истинно. Вот те крест, Василий Васильевич. Позвали значит, пригласили и как начали давить. Говорить. Просить людей в кремль пустить. Помочь, предательством двери отворить и провести отряд. Склоняли к тому, чтобы я Царя-то вывез из Москвы.

Лицо князя стало еще более удивленным.

— Так людей в кремль или Царя из Москвы.

— И то и то. — Говорил придворный быстро, видимо от страха. — Требовали, чтобы пустил. Но я же верен Василию, родич же он мой. Никого пускать-то я не буду, но понимаю. Коли я не пущу, так иные найдутся, а значит, Царя то что? Спасать надо, вывозить из Кремля. Пойду, доложу ему. Царь то и будет поезд собирать, а как выедет на улицах-то на него и налетят. А еще видел я, слышал я, что жечь Москву сегодня будут. Говорили заговорщики, посмеивались, там и Колычев был, и Чепчугов, и сам Лыков-Оболенский, Борис Михайлович. Князь. Они там все заговор творили. Вот те крест, боярин, воевода.

Он остановился, задышал неровно.

— Слова. — Покачал головой Голицын.

— Воевода. — Я заговорил все также спокойно. — Послушай меня, а потом решай, пускать или нет. Здесь ты в своем праве. Но и ответственность на тебе будет. Вся. Говорю как есть, Шуйскому конец. Либо я, либо Мстиславский его скинет. От тебя зависит, кто это сделает. А дальше что?

— Что? — Прогудел князь.

— Ты же знаешь, Василий Васильевич, за какого царя Иван Федорович стоит. Скажи, нужен нам лях на троне? Тебе нужен? Вам… — Я обратился к стоящим за спиной князя и ждущим приказа к бою людям. — Вам лях на троне нужен?

— Мстиславский, он же боярин. Он один из нас. — Качнул головой Голицын. — Да, род его сильный, но сам он не сделает ничего. Не посмеет.

Слышал я уже сомнения в его словах. Это и понятно. Старик скрипел мозгами и все отчетливее понимал, что его противник по политической борьбе может сейчас взять и повернуть все. А перед ним какая-то темная лошадка. Человек с двумя сотнями бойцов, который предлагает что-то иное. Кто он? Да неясно. Вся информация обо мне в Москве обросла мифами и легендами. А я вот здесь стою, говорю, молодой, неопытный с виду, с малыми силами.

Давай старик, попытайся использовать меня. Ты же опытный, ты сможешь. Ну, точнее решишь, что сможешь взять меня, а потом кинуть. Ты же, считай, одна из кремлевских башен, мощная сила, а я кто? Какой-то парень. И что за войско со мной? Да и правит им кто? Может, сказки это все и заговор и нет никакого войска. А Дмитрия заговорщики убили, и войско его сейчас под руководством иных людей. Или вообще разбежалось.

Откуда ты знаешь правду, князь, ты же сомневаешься, я вижу. Давай, возьми на себя управление, решайся!

Я решил подлить масла в огонь. Слишком уж много мыслей в голове было. Нужно согнуть этого старика. Заставить сделать то, что мне надо. А дальше — дальше все. Дальше решим все дела.

— Василий Васильевич, пойми. Сейчас Жолкевский идет к Москве. От Смоленска идет. Про него точно знаю, да и ты знаешь. Смогут ли те силы, что туда отправлены, с ним что-то сделать? Думаю нет. Пройдет он сквозь них, как нож сквозь масло. У него же крылатые гусары, хоругви их. Не одна, а несколько. Может тысяча целая. — Я видел, как лицо князя меняется. Он действительно знал об этом и сейчас начал сопоставлять одно с другим. — Он же не просто так идет, он на подспорье Мстиславскому ведет людей. А с ним еще иные, бывшие приспешники, воренка идут. Наверное. — Я улыбнулся. — Казаки с Заруцким и прочие ляхи с Сапегой.

Князь молчал, но видел я, что колеблется все сильнее и сильнее. Продолжал качать его, давить.

— На севере Лисовский с Просовецким орудуют. Они налегке, лиходеи эти чертовы. Позовут их и вмиг здесь будут. И что? Скажешь тогда, что Мстиславский первый среди равных? Сам то он на трон не сядет, но ляха посадит. Нужна земле русской такая власть? Такая правда?

— Складно говоришь, Игорь Васильевич. Только… — Он стиснул зубы, зашипел. — Только входит, что к измене меня призываешь.

— Какая измена, князь. Ты же не меня на трон сажать будешь. А от ляхов его защищать. От Мстиславского. А как они с Шуйским подвинутся, ты, я, да прочие бояре, что за Царя русского Собор Земский соберем. Гермоген нас в этом поддержит.

Видел я, что говорили они об этом с патриархом, обсуждали. Но старик, святой отец, видимо убеждал Голицына в том, что Шуйский избран богом. В целом — стабильность дело хорошее, и к ней призывал священник. Только вот никакой стабильностью уже давно не пахнет, и трон под Василием не просто шатается, а из стороны в сторону уже летает. И время полета пошло на часы, а может, даже на минуты.

— Ты пойми. Пока мы с тобой здесь лясы точим, Мстиславский уже может людей собрал. К тебе сейчас придут, позовут в кремль, а там что? Говорить с тобой будут или в подвалы кинут? Что думаешь? Что Иван Федорович обычно для противников своих политических готовит?

— Хм… — Прогудел князь.

А я продолжал давить.

— Скопина, как мыслишь, кто отравил?

— Так это. — Он встрепенулся.

— Бумаги есть, свидетели, ведьма что зелье сварила, в Хвилях сидит. — Я видел, как его лицо меняется. Видимо, последние колебания я порушил своим заявлением.

— Это правда? — Проговорил зло князь, повторил. — Правда?

— Это мое слово. Я доказательства с собой не взял, в поместье они. Но, чем хочешь поклясться могу, Василий Васильевич.

— Отца твоего я знал. Памятью его поклянись.

— Вот тебе крест. — Я недолго думая перекрестился. — Памятью отца своего клянусь, что с ведьмой говорил и бумаги видел. Мстиславский повинен в смерти Скопина.

— Едем, проговорил он холодно. Собор так Собор. Пусть Бог и Земля решат, кому нами править.

— Сделаем. Что должны и будь что будет. — Проговорил я, поддерживая его.

Он махнул рукой и повлек своих людей за собой. Я тоже дал приказ и колонна двинулась следом.

— Богдан. — Проговорил я тихо. — Чуть что неладно, заваруха какая, труби что есть сил. И приказа жди, если ее не будет.

— Все понял, господарь. — Он ответил также шепотом.

— Пантелей, ты тоже, со знаменем. Чуть что, сразу раскрывай. Оно врагов смутит, хотя бы на миг, время выиграем. И приказа жди.

— Сделаю, господарь, не сомневайся.

Приказал по колонне передать, чтобы люди готовы были. Предстояло нам сейчас не шуточное действо. Взять ворота. Василий Васильевич то решил, что сейчас своими и моими силами здесь все решит, Мстиславского скинет, а дальше… Дальше, как пойдет, может и Шуйского оставит, а меня прокинет. Видно было, что колеблется он в плане верности Василию. Не готов предать его. Все же какие-то общие интересы их связывали. А я кто?

Как уже я думал чуть ранее, для этого князя, я простой выскочка. Какой-то удачливый человек или тот, за кем стоят какие-то иные силы. Вряд ли боярин Голицын мог поверить, что какой-то Игорь Васильевич является значимой величиной. Да еще и молодой, управлять таким же можно.

Я пропустил вперед порядка двух десятков бойцов, и только потом сам двинулся через надвратную башню. Слева и справа, сверху были видны бойницы. А также отверстия для того, чтобы поливать прорвавшихся чем-то раскаленным. Маслом — да не напасешься его, еще и поджечь могут, а вот кипятком, отчего нет.

Проехали без приключений, хотя видел я и слышал, что в башне какая-то возня идет.

Въехали в столицу.

Людно было очень. И плотно в плане застройки настолько, что я чуть ли не присвистнул. И это же окраина. Дома ютились друг к другу невероятно близко. Одно, двух и даже трехэтажные. Свободной земли особо-то и не было. Улица, которая называлась в народе Чертопольская, а в записях числилась, как Пречистенская, была достаточно широка, но на ней стояли возы и толпились у ворот люди. У обвода стен тоже улицы имелись и тоже были запружены людьми, куда-то торопящимися по своим делам.

Стоял шум, гам

Это в корне отличалось от всего того, что я видел ранее. Москва, как и в мое время, так и сейчас, не была похожа ни на один из городов Руси. Огромная, плотно населенная, укрепленная. Здесь кипела жизнь. Бурлили интриги. Зрели заговоры.

И сюда я вошел со своими людьми.

Потратив пару мгновений чтобы осмотреться, я уставился на скопление народу. Князь Голицын и его люди только что вернулись с выезда мне навстречу, говорили с еще каким-то вооруженным отрядом. И люди эти, их было чуть больше десятка, очень опасливо посматривали на вступающие за стену мои сотни. И чем нас становилось больше, тем недоверие и напряжение в их глазах росло.

Конные, снаряженные, в хороших кафтанах, с оружием — сабли и саадачные наборы у седел. Вроде даже два пистолета приметил, а может, и больше было. Слишком кучно они стояли, не поймешь так. С моей позиции. Главный, который говорил, был в тигеляе и плотной, явно выполняющей защитные функции, шапке. А за поясом его был добротный пернач. Таким доспехи пробивать в бою можно. Опасное оружие, не очень сноровистое и сподручное. Фехтовать им не особо то можно. Но если попасть, да с хорошим размахом, даже латы пробить может такая штука.

Все было рядом. Вот прямо несколько метров, рукой подать.

Здесь же, слева и справа от надвратной башни были подъемы на нее и на стену. Видно было, что людей там не так чтобы много. Может быть, на весь участок стены наберется человек сорок. Причем многие из них как-то халатно относились к дозорной службе. Сидели на парапете, отдыхали, болтали. И это притом, что в стены города въезжает пара сотен оружных людей.

Это вообще как?

Моих ушей достигла речь тех самых приезжих к воротам со стороны столицы.

— Князь, Царь тебя видеть желает. Говорю же, к себе требует.

— Так и я тебе говорю, понять хочу, чего желает он от меня. — Упирался Голицын. — Служба у меня. Вот от Хвилей отряд сборный пришел. — Он махнул в мою сторону. — Люди Мстиславского явились. Их разместить надо, к Ивану Федоровичу направить. Сопроводить. Понять хочу, срочно или нет, или чего?

— Ты что же это, указа царского ослушаться хочешь! — Тот, кто говорил с князем, все больше нервничал.

— Это кто? — Я спросил у замершего и продолжающего трястись рядом Ивана Петровича.

Но тот ответить не успел.

Один из пришедших к воротам толкнул своего скакуна, тот сделал шаг, сместился. Проговорил что-то тихо его всадник главному, и тот встрепенулся, вскинулся.

— Князь, ты что же! Это не люди Мстиславского! — Заорал он. Захрипел внезапно. — Измена…

Последнее он уже говорил булькая, потому что стрела воткнулась ему прямо в горло.

— Давай! — Заорал я. Взмахнул рукой.

Дальше события стали разворачиваться очень и очень быстро.

Пантелей вскинул знамя, дернул, и развернулось оно, показывая всем собравшимся багряное полотно с изображением хмуро смотрящего лика Иисуса Христа. Богдан вскинул к губам рог и начал трубить, подавая тот самый сигнал, о котором мы с Чершенским сговорились.

Абдулла пустил еще одну стрелу, вскинул лук, остановился. Приказа ждал.

Люди Голицына и эти, приехавшие то ли от Шуйского, то ли от Мстиславского, раз узнали что мы не их союзники, схватились на саблях.

— Бойцы, на стены! Зря людей не бить! Ворота взять! Пушки откатить! — Начал орать я приказы.

Мои люди, имея нешуточный боевой опыт, рванулись быстро исполнять указания. Спешивались, вскидывали аркебузы, выхватывали сабли. Отряд ломанулся к лестницам, к дверям в башню. Нужно не дать ее закрыть. Раз здесь неразбериха началась, надо действовать.

Голицын чуть отступил, люди его прикрыли и теснили прибывших. К ним присоединялись выбегающие из домов на шум. Видимо, все его сотни были здесь и расквартированы, размещены в этих домишках. На стенах сторожила лишь часть, а остальные занимали слободу. Как только началась заварушка, полк пришел в действие. Хотя полк, одно название, помнил я, что под началом воеводы от силы пара сотен человек.

«Измена» — Больше никто не вопил.

Люди, что с ходу не влетали в сечу на предбашенной площади-перекрестке замирали, смотрели на нас, сгрудившихся у ворот, на знамя, что реяло над нами. Опасливо косились на аркебузы, на бойцов, которые готовы были в любой момент выдать залп.

А за стеной, там, снаружи, гудели в ответ нашему зову рога. На грани слуха доносился стук копыт и конское ржание. Чершенский шел. Нам бы простоять минут пять, продержаться, если все эти люди, что за Голицына стоят, порешив приезжих и обвинивших их в измене, на нас повернутся.

Как в известной детской советской книге — «нам бы день простоять, да ночь продержаться». А здесь даже не сутки, а минуты.

Время шло. Мгновения тянулись.

Звон стали и выкрики смолкли. Люди князя разделались с приезжими. Кого-то посекли, кого-то стащили с лошади и вязали. Сам он, разгоряченный, повернулся на своем мощном, нервничающем и храпящем коне, уставился на меня, на стены и башню, куда лезли мои люди.

Как ни странно, сопротивления там особо не было. Все служилые люди, да и вообще все, пристально смотрели на знамя, на меня, что замер под ним, на людей моих. Торговцы и возницы, что с началом заварухи послетали с возов, прятались, улицы пустели. Оставались на ней только мои люди и бойцы тех сотен, что стояли за Голицына.

— Игорь Васильевич, обманул ты меня. — Проговорил зло Василий Васильевич.

— Нет, князь. — Улыбнулся я ему. — Просто нас больше чем две сотни. А все остальное, как сказал, так и будет. Слово мое крепко. Слышите! Собор Земский собирать едем!

Князь скрипнул зубами, состроив злую гримасу.

Повисла тишина. Люди его смотрели на меня, на него. Все ждали приказа. Ситуация накалилась до предела.

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом — https://author.today/work/464355

Впереди — много интересного. Смута идет к финалу, сюжетные линии постепенно сводятся. Время бить интервентов.

Мы стояли друг против друга. Старик против юноши, боярин с именем против того, кого боярином только по бумагам каким-то величали. Человек, живущий в Смуту и, уверен я был, приложивший кое-какие усилия, чтобы нажиться на ней, монетизировать, как принято говорить у молодежи в том времени, откуда я сюда попал. А против него тот, кто этой Смуте решил дать бой, сломать, пресечь.

Смотрел я на него и понимал, что сломается.

Миг, второй.

Не готов он рисковать, хотя и воин, и в бою бывал. Но не даст приказа. Уже и так ясно, что по его душу приезжали люди от Шуйского не просто так. Если не со мной, то ни с кем. А одному сейчас ему, даже со своими двумя сотнями — смерть и забвение. Когда он сына то своего дождется с запада. Там да, там за Андреем Васильевичем Голицыным сила некая есть. Все же он воевода передового полка. Да и на западном направлении кое-что еще осталось. Те, кто в теории могут встать за Шуйского.

Но, я здесь, а все силы эти — далеко. Можайск, дней пять марша. Да и вроде бы выдвинулись они ближе к Смоленску уже. И там с передовыми отрядами ляхов сталкиваются.

— Ну что, Василий Васильевич, ты с нами или против нас⁈ — Проговорил громко. — Мы Москву спасать пришли. От поджога! Людей Мстиславского изловить. Ну дальше! Сам знаешь!

Упоминание городского пожара резко резануло по собравшимся. Огонь, великий ужас того времени. Если разгорится, если пойдет с дома на дом, то целыми кварталами, районами город погибать будет. И люди, и ценности, и животина вся, которая здесь есть. Все погибнет.

Ляхи же такое и сотворили. Когда первое ополчение их выбивать пришло. Да и потом, сколько пожаром Москва знала? Не сосчитать. Даже Наполеон, а это уже спустя две сотни лет от Смуты, столкнулся с этим ужасом.

В глазах боярина я видел злость. Его обманули, так он считал. Только, неправда это была, сам он себе внушил одно, а оказалось другое.

Но время, которое он сейчас тратил, было мне только в плюс. Пушки со стен не били, приказов не было. А значит, вот-вот и Чершенский с казаками своими войдет в город.

— Хорошо! — Сдался Василий Васильевич. — Хорошо, Игорь Васильевич.

— Второй обвод стен твои люди держат? Въезд в белый город?

Перекрикиваться было не с руки, но куда деваться, когда ситуация накалена до предела. Князь мог сказать все что угодно, а ослабь я, да и все мы бдительность, взять да отдать приказ, всех нас попробовать перебить, выдавить.

Даже с приходом Чершенского с большей силой все равно ухо востро держать надо.

— Да, в Белый город войдем. — Процедил Василий после короткой паузы. — Мои люди там.

— Допросить бы! — Выкрикнул я, указывая на тех людей, что пришли сопроводить князя Голицына в кремль. Добавил. — Раз по твою душу, князь, такие люди пришли, думаю… Думаю, и к Гермогену они явиться могут и к Шереметеву, Фёдору Ивановичу. В столице он?

— Был, да. На днях приехал из Вязем своих.

Я кивнул.

Ситуация постепенно разряжалась. Бойцы, что встали за князя, убирали руки с оружия. Переглядывались. Все они косились на знамя мое, что Пантелей над головами нашего основного, замершего у ворот отряда держал.

— Откуда сей стяг у тебя? Игорь Васильевич? — Проговорил, тоже как-то остывая и, расслабляясь, Голицын. — Это же… Это Ивана Великого, Грозного регалии. Его знамя. Мы под ним при Молодях…

— Скажу, не поверишь. — Улыбнулся ему. — Монахи подарили. За Доном, недалеко от Ельца.

Я увидел удивление на лице князя. В целом — ожидаемо.

— Кирилл и Герасим. — Продолжал я. — Они из Москвы, из Сретенского монастыря.

Он еще сильнее поднял бровь. Видимо, был в курсе каких-то дел, о которых я не имел никакого понятия. Все же что творилось в Москве и как тут люди взаимодействовали в истории, которая мне известна, и более-менее общедоступна, таких сведений не было, а я… Даже мой реципиент много не помнил, ведь он вел достаточно праздный образ жизни и кабаки посещал чаще, чем храмы.

Топот копыт был все ближе.

С той стороны ворот раздались некоторые панические крики, но поскольку пушки не палили и ничего не происходило, я был уверен, что войдут люди Чершенского в город спокойно, аккуратно и займемся мы здесь полицейскими функциями.

— Ну что, князь. Может, поговорим как-то более предметно. Не на улице. Обсудим, что и как. Время дорого.

Он скрипнул зубами. Но смирился достаточно быстро.

— Идем, Игорь Васильевич. — Махнул рукой. Со своими перебросился несколькими словами. Довольно громко, чтобы понять приказы раздает, как нас принимать и что делать. Вроде ничего опасного, но черт знает.

Вряд ли, конечно, у него в тереме засада с аркебузами сидит, но лучше перестраховаться.

— Собратья, идем говорить. Ты, Пантелей, у входа стой и чуть что сигнал подай. Тебе четырех бойцов приставлю. — Здесь же подозвал десяток. — Еще двое на другой стороне улицы пускай стоят. По сторонам смотрят. Богдан, Абдулла и еще четверо со мной внутрь. Чуть что, шум поднимайте.

Князь спешился, махнул рукой.

— Тут поговорим, чтобы время не тратить. — Проговорил сухо, приглашая в первый попавшийся дом.

Я мотнул головой. Удивительно. Нет, понимаю, здесь в основном его люди. Но так, чтобы вот прямо в первый попавшийся вломиться, выгнать всех. Или знает, что там и нет никого.

Тут же по его приказу подняли пару наименее помятых пленников, затащили внутрь. Он зашел, ну а мы следом.

Дом как дом. Более привычный мне, а не как встречаемые ранее. Эдакая деревенская изба с печкой и даже с окнами. Только вместо стекол что-то иное. Убранство бедное на мой взгляд, но хоть что-то было из скарба в отличие от тех домишек, где нам отдыхать пришлось в Воронеже и на пути от него сюда. Все же столица. Конечно, это не были его покои. Занял первое, что было ближе всего.

Двое из его людей были здесь, стол, лавки.

У изголовья садиться князь не собирался, плюхнулся, уставился на меня.

Подошел, разместился напротив, махнул своим, чтобы у входа ждали. Глянул на пленных, они сидели у стены, смотрели на нас злобно. Еще бы. Пару минут назад они ощущали себя вершителями мира и справедливости, а сейчас… Сейчас сидят битые и им еще повезло, товарищи их — кто погиб, кто ранен.

— Что делать предлагаешь. — Василий занял выжидательную, вопросительную, пассивную позицию. Уверен, думал на моих ответах построить свою стратегию и переиграть, выгадать что-то себе.

— Буду краток. Этих допросить надо, это раз. Будет более понятно, что и как. Дальше. Два. Если к тебе пришли, то и к Шереметеву, и к Гермогену и другим боярам, что в Москве, тоже придут. Раз узнали меня, значит, кто-то среди них из Мстиславских. — Перевел взгляд на сидящих, спросил. — Так?

Один дернулся, взгляд ответ.

Ну а я констатировал факт.

— Так, князь. Вот тот рожу кривит. С него и начнем.

— А дальше что? — Не унимался Голицын. — В Белый город ты войдешь. А Китай, а Кремль?

— Третье. — Продолжал я спокойно. — Мстиславский поджоги затеял. Зачем ему это, не знаю точно. Думаю, мыслю, что хочет в случае чего этим дела свои замести. Если не удастся переворот его. Вдруг Шуйский отобьется, это запасной план. Но, Москву жечь нельзя. Никак

— Тут согласен с тобой. — Смотрел он на меня пристально. — Грабить и жечь нельзя. А ты казаков привел, Игорь Васильевич.

— Мои казаки, получше некоторых дворян будут. Вышколенные. Мы пока от Воронежа шли, ни одного дома не спалили и никого мечу не предали. — Я буравил его взглядом, показывая, что за своих людей я в ответе. — Мои грабить и жечь не будут. У нас с этим строго.

Он кивнул, хотя в глазах его виделось мне недоверие.

— Так что Китай и Кремль? Туда просто так, да такой толпой, такой силой… Либо войском многотысячным, либо группой малой. Иначе никак. Поверь.

— Князь. Вот смотри. Мстиславский сейчас в кремле, как я понимаю. Людей Шуйского он прорядил, отправил тебя и других бояр по столице ловить. А может и поджигателей ловить, кто знает. Может, и в этом план. — Погладил рукой бороду, опять посмотрел на пленных. Те сидели спокойно. В более глубокие планы они посвящены явно не были, что логично.

Продолжил.

— Так вот. В кремле люди Мстиславских. Переворот зреет. А когда он случается, то что?

— Что? — Князь слушал внимательно.

— Люди не понимают за кого стоять. Иван Федорович, он же кто? Боярин. Сила за ним какая? Боярская. Войска за ним нет. Гермогена за ним нет, а значит, церкви. На кого опирается? Ляхи только. Думаю, сомневаться будут люди, что кремль охраняют. Ну а мы эти сомнения усилим. Тогда Мстиславскому конец.

— Хорошо на словах… — Проскрипел он. — Как на деле будет.

— Вот ты скажи. Где сейчас Иван Федорович? Где-то в городе или в кремле?

— Думаю… — Он почесал затылок, непроизвольно как-то это у него вышло. Повторил. — Думаю в кремле. Чего ему по городу-то. Если только всеми этими… Татями этими руководить.

— Чтобы ими руководить люди есть. Тоже уверен, что в кремле он. А что снаружи, не знает. К нему люди подойти должны. Ты же их тоже ждал.

Василий Васильевич дернулся, насупился, злобно на меня уставился.

— Ну что таиться-то. Заговор давно зреет. А как войско то разбили, как погиб Дмитрий Шуйский…

Василий мотнул головой, прошипел что-то себе под нос.

— Думаешь я? — Понял, чего недоволен этот человек. Все же с братом царя он ходил в походы, хоть и не выигрышные, но какое-то дело имел. И точно не нравилось ему, что пал родич царский. Да как пал. Скорее всего рассказы все приукрасили и выдали меня, как чудовище, которое его на осинке за… За что-то непотребное подвесило.

— Говорят, ты. — Процедил он. — А кто еще?

— А я скажу, что Михаил Глебович Салтыков, по прозвищу Кривой. Он перерезал всех, кто с Шуйским был, кроме самых везучих. Прозоровский, Семён Васильевич выжил и еще несколько кухарей из обоза. Он вроде же рында царский. Так?

— Прозоровский? — Я увидел удивление на лице князя. — Он же родич Шуйскому, по матери. Сестра она царя. Жив?

— Жив. Нос ему сломали и так, помяли прилично. Но от этого не помирают. — Я улыбнулся.

— Кривой, говоришь. — Князь вздохнул. — Чувствовал я… Вот знал же…

Лицо Голицына менялось. Становилось все более задумчивым.

Что-то внутри него ломалось, что-то становилось в мыслях на свои места. У него же были иные кусочки мозаики, пазла, о которых я не имел ни малейшего понятия. Он же давно в игре, если говорит, что при Молодях был. Значит, еще юнцом служил Ивану Грозному. Вряд ли ему больше, чем Ляпунову. С виду ровесники они. Ну так, плюс-минус. И вот сейчас, я видел это, понимал: в голове князя с моей помощью открывались те части всей этой интриги, в которых он сомневался, о которых не догадывался. И все больше верил он мне, понимал — что сила за мной, а не за кем-то из них. Нет больше на Руси иной силы кто может ляхов остановить. И если разбил я войско московское, если сам сюда пришел и говорю ему честно и откровенно о многом, то стоит слушать. И сам факт этот дорогого стоит.

Продолжил давить, напирать, свое продвигать. Раз слабину дал, значит развивать успех надо.

— Ты пойми, князь. Мстиславский хочет ляхов на престол и за спиной молодого царя сам встать. — Решил прямо с козырей бахнуть. — Ты знал, что татар Шуйский на землю призвал Русскую, знал, что они должны были воренку все тылы пожечь, побить?

Тот скривился.

— Я против был. — Проговорил холодно.

— Ага, против, а вот Мстиславский за. А еще он с Оболенским девку одну хоронили от вас всех, знаешь?

Здесь я уже ва-банк пошел

— Какую девку? — Этого он явно не знал.

Я посмотрел на бойцов, что стояли за его спиной. Улыбнулся, показывая, что и от простых людей не скрываю ничего. Вот я весь, каков есть. Я пришел порядок навести, а не за власть биться. Мне Русь дорога и каждый человек ее, который не вор, не предатель и не тать какой. Жизни их, а не политика эта вся гнилая, ценны.

— Говорят, дочь Федора Ивановича. Феодосия. — Сказал спокойно, без эмоций.

— Так померла же… — Он дернулся.

— Подменили. — Я улыбнулся криво. — Бумаги есть, свидетели. И что будет, как мыслишь, если эта Феодосия выйдет замуж за молодого ляха? А?

— О-о-о… — Прогудел князь, потер лицо руками. — Дела. Но, складывается. Черт ты, Игорь Васильевич. — Уставился на меня, повторил. — Складывается, черт!

Крякнул, мотнул головой.

— Быстро допросим и идем. Время дорого.

Видел я, что князь теперь в моей власти. Да, он еще хочет получить как можно больше от всей этой ситуации. Это и понятно, в целом. Как иначе-то. Все они, бояре, привыкли получать. Но и служить, в целом то могут, взамен. Да и нелюбовь друг к другу у них порой сильнее, чем к царскому роду. Ведь царь — самодержец, все же Богом ставленный. А они, бояре, все пред ним равны. И, в какой-то момент пытаются объединиться, чтобы себе больше выбить. А в какой-то… Лучше уж царю служить, чтобы преференции получить побольше, чем в заговорах да интригах участвовать.

Вот и качаются туда-сюда эти магнаты, представители родов знатных.

Думая так, я встал, подошел к тому, что с Мстиславским связан был. Он же дернулся при упоминании своего господина, значит, знает что-то. Глянул в глаза, но резко повернулся к другому.

— Ну что, жить хочешь?

Тот дернулся, вскинул взгляд, уставился на меня непонимающе и зло.

— Сколько вас таких Шуйский послал? Сколько от кремля отъехало его людей? Говори! И что там сейчас?

— Там? Люди Мстиславского… — Он покосился на своего бывшего товарища, потом на меня. — А, правда, все это… Правда, про поджог, про царя?

Ага, сработало.

— Конечно правда. Мстиславские скинуть Василия хотят. Вас разослали, людей его подальше. Сейчас уже стригут, наверное. Уже не царь, а инок он. А боярин там скипетр да державу берет.

— Вот пес! — Он выкрикнул это, пытаясь кинуться на своего спутника. Злость переполняла пленника. Второй же пихнул его ногой, попытался отползти. Завопил что-то бессвязное.

Бывшие союзнички, даже связанными, затеяли неразбериху, перепалку, пытались кусаться и драться.

Но бойцы мои и Голицына быстро их растащили. Мстиславский оказался у нас, а Шуйский у них. Оба сидели, ярились, сопели, сверлили друг друга глазами.

— Ну что, сколько охраны-то в кремле осталось? Сколько при царе людей?

— Торопись, торопись, кто бы ты ни был! — Закричал человек Василия. — Там же всех почти эти Мстиславские заменили. Несколько рынд и еще… Человек десять может. Остальные… Псы! — Он аж завыл, слезы из глаз текли. — Верит им царь, верит! Пригрел падаль эту! Торопись.

Ага, вот и все стало понятно.

Я повернулся, сделал пару шагов к человеку Мстиславского. Тот зашипел, задергался, но мои бойцы держали крепко. Схватил его за подбородок, повернул так, чтобы на меня смотрел. Сдавил.

— Жить хочешь? — Проговорил холодно.

Он хрипел что-то в ответ, скалился.

— Жить? Или сдохнешь, как пес. Здесь и сейчас.

— Да… — И здесь его прорвало. — Хочу! — Выкрикнул он что есть сил. — Обманешь меня, обманешь!

Слезы навернулись на глаза пленника.

— Слово мое крепко. Это каждый мой человек знает. — Я буравил его взглядом. — Все скажешь, что спрошу. Будешь жить. Мое слово.

Миг, второй, смотрел глаза в глаза, сдавливал челюсть. И он сломался.

— Скажу! Все скажу, только не убивайте. — Заревел пленник. — Языка лишите что хотите, только… Только не убивайте. Жить хочу! — Забился он в исступлении.

— Говори.

— Нас сотня с небольшим, мы по велению князя, Ивана Федоровича, значит… — Он сбился, перевел дыхание. — Мы в кремль все въехали поутру. Пустили нас. Без боя вошли. Царь людей своих собрал, приказы раздавал. Но мы-то… мы-то ждали. Вот с этим десятком двое наших и помчались. Приказ был Голицына в Кремль, а там уже, в подвалы.

— В подвалы. — Услышал я гневный рык за своей спиной, но внимания не обращал.

— Поджигатели где?

Он начал называть улицы и перекрестки. Мне это не особо что-то говорило, но уверен, местные то знали, где все это находится.

— … Это те, что знаю, но думаю, больше их. Еще человек сто по городу же. План у них… Слышал я. Ей-богу, слышал. Если пушки палить начнут, надо жечь град. Прости господь, простите люди, палить приказали нам.

Слеза катились из его глаз. Страшно ему было до чертиков, до безумия.

— Василий Васильевич, ты все запомнил?

— Да, но людей-то…

— С моими своих пошлешь провожатыми. Мои то не знают где все это. Всех изловим этих упырей.

Я вновь повернулся к допрашиваемому.

— Ляхи когда придут?

— Не знаю… Откуда мне…

— Сам Мстиславский где?

— В кремле, в тереме был, нами руководил. Благословлял. Да… Да!

— Гермогена, Шереметева, еще каких бояр в кремле видел?

Он дернулся.

— Патриарх на заутреннюю пошел, как положено же. И люди туда потянулись. Бояре… я же человек-то простой, я не ведаю… Не признал.

— Царя видел?

— Нет… нет, говорят… говорят.

— Что?

— Худо ему. Болеет. Мстиславский ему зелье… говорят зелье какое-то передал. Воду святую из иреа… — Он икнул. — Иерусалима.

Воду, значит. Травит твой князь царя Василия от всей души.

Я сморщился.

— На воротах кто? Ваши, Шуйского люди?

— Да… — Он задергался. — Нет там особливо никого. Опоить их должны были. Поутру… Такой план слышал.

Вот и решилось все.

Я отпустил допрашиваемого, повернулся к Василию Васильевичу с кривой усмешкой на лице.

— Пора, князь. Время не ждет.

Тот выглядел собранным и полным решимости, кивнул.

🔥 Страна-исполин жива. Полный развал государства не состоялся, а красный флаг по-прежнему развевается над Кремлём. Но «гордый Кавказ» уже полыхает.

🔥 Новый том лучшей серии о лётчиках от Михаила Дорина. На все книги цикла действуют скидки от 50%

https://author.today/work/371727

Москва. Кремль.

Шуйский восседал на троне в зале приемов.

Руки сжимали скипетр и державу, голову давила шапка. Ее он не любил больше всего. Не тяжелая, но в хорошо протопленном помещении жар от нее шел. Казалось, печка на голове. А в ней самой все плохо, очень. Его тошнило, хотелось пить. Пару кубков он уже выпил, но это не помогало. Во рту так сухо, что казалось язык его разбух и стал шершавым, причинял физическую боль зубам, небу, гортани, всему, чего только касался.

Глаза слипались. Они гноились и плохо видели.

Все это итог бессонных ночей. Сколько он их провел, уже не упомнить.

Он вздохнул, в груди тоже было тяжело, подступал кашель. Но Василий молил бога, чтобы не раскашляться. Каждый порыв отдавался во всем организме и в голове невероятной болью. Такой, что хотелось волком выть и просто упасть, лечь, обхватить голову, всего себя руками и лежать.

На заутреню он не пошел.

Патриарх требовал, но сил никаких не было. Нужно делать только то, что дает плоды здесь и сейчас. В церкви ему становилось только хуже. Даже в те дни, когда он чувствовал себя более или менее неплохо. Запах ладана душил, грузное тело давило, выстоять службу было тяжело.

Бесы! Это все они. Твари, насланные проклятыми колдунами. Вначале этим вором, прозвавшим себя Лжедмитрием. Но тогда было полегче, сильно лучше. А сейчас… Как проклятый Игорь… Кто он черт его задери? Кто! Как только он подступил к Туле началось все это. Страх, ужас, пересуды даже здесь, в Кремле Московском. Видано ли. Здесь слуги за его спиной шептались, что за Окой, там в поле собирается сила, тьма великая, готовая всю Русь спалить, пожрать, стереть в порошок, и на месте ее явить болота сплошные. Не царство людей и господа, а империю антихриста.

С каждым днем становилось все хуже. Но особенно плохо — последние дни.

Дмитрий! Василию захотелось выть. Предательство. Брат не смог сделать ничего. Он ему доверился, а в итоге что? Полный провал.

Шуйский чуть завозился, попытался сесть поудобнее. Пот скатывался по лбу на нос, капал на пышные одежды, дышать было тяжело. Зачем топить, когда на улице лето? И так жара! Почему здесь протоплено? Или это его знобит? Но вроде лекарь осматривал его и не сказал ничего про состояние. Лишь посоветовал сегодня лежать, пытаться уснуть.

Но как он мог! Он же Царь!

А этот колдун, сам дьявол уже за Окой. Он здесь, рыщет подле Москвы. И все, каждый из бояр готов ему служить. Душу продать. Только Мстиславский с ним. Только он обещал помочь. Крест клал. Он старый товарищ, он много советовал верного и хорошего, всегда поддерживал. Только вот… Не получалось многого. И они вдвоем с ним думали… Думали, как исправить.

Шуйский облизнул губы, сконцентрировался.

Подле него стоял человек со свитком. Кто это? Писарь какой-то. А точно. Утро. Раз на заутреню не пошел, то время послушать новости. Хотя! Что там?

— Говори. — Он не узнал своего голоса.

Но послушать надо, он же Царь.

— Сегодня, в лето…

Шуйский на минуту выпал из мира, изможденный его мозг отключился, глаза поникли. Очнулся, вернулся.

— Далее. — Говорил надрывно человек. Голос бесил царя, но слушать надо, он же правитель, он должен радеть за то, что в царстве творится. Должен! — С севера вести идут недобрые. Тати казацкие, лиходеи уезды грабят. Из-под Твери…

Тверь? Где это? Тула! Тула это да. Серпухов, там сейчас самая беда, а что до севера, что там может быть?

— … После битвы у Серпухова к Москве отошли следующие силы… Куракин Иван Семёнович доложил… Он силы, отступившие за Москвой-рекой, собирает людей служилых, кто остался после боя, в полки новые формирует…

После боя… Лжецы! Какой бой, это было избиение. Разгром. Даже шведы… Ему же говорил… Кто? Мстиславский? Кто же это был… Разгром, предательство. Делагарди перешел со всеми шведами, всеми наемниками на сторону колдуна чертова. Дальше окружение, разгром. Стрельцы в плен сдались, а остальные бежали. Все войско вмиг рассеялось. Шведы предали.

Да… Предали.

Он вчера же письмо отправил, уже второе. С кем? С каким-то верным человеком. Отправил в Можайск, чтобы шведов били, травили, ночью резали. Предатели они. Все наемники и французы. Всех их надо перебить и самим, только самим. Да. Он писал письмо.

Внезапно за дверями раздался шум. Звон стали, крики.

Человек, что докладывал, встрепенулся. Замершие за спиной Царя рынды пришли в движение. Их было всего двое. Сегодня нет официальных приемов, не назначено никаких послов. Обычный день. Бояре! Да, он же разослал своих людей, чтобы ему привели в цепях этих предателей. Кого? Так! Голицын, Шереметев. Кто еще? Были же в Москве еще. Всех! Собрать у трона, всех, поставить на колени, как Мстиславский вчера сказал. Всех к ногтю!

Да, это они идут, цепи звенят, точно.

Но рынды рванулись к дверям. Там что-то громыхнуло. Один высунулся наружу, отпрянул. Вновь бахнуло, и в дверь влетела пуля.

— Государь! Измена!

— Где! Где мои люди! Где все! — Шуйский попытался подняться, опереться на трон. — Уведите! Схороните меня!

Двери распахнулись. Тяжелой поступью в них вошло несколько человек. Кто они?

— Кто вы? Что вы здесь?

Двое рынд, понимая что они в меньшинстве, положили оружие и подняли руки, отступили к стенам. Пришедшие головорезы не обратили на них внимания. Только один цыкнул зубом, ощерился.

— Бу! — Выкрикнул.

— Не дури. — Кто-то утихомирил его.

— Что все это! Кто вы?

Шуйский смотрел на вошедших и не узнавал. Лица смешались, его тошнило, в голове словно молоточки били. Глаза смотрели и не видели.

Их было много. Человек двадцать. Там за ними, вошедшими, из коридора тянуло кислятиной, порохом. Кто-то стенал, кричал от боли.

Что это? Заговор? Я же сам так… Как просмотрел.

— Иван Федорович! Где ты! Люди! На помощь!

Шуйский попытался встать, но у него не получилось. Силы стремительно покидали его.

Трое подошли, взошли по ступеням трона без какого-то почтения.

— Я Царь. — Простонал Василий, понимая что происходит. — Царь!

Оплеуха скинула его с трона. Держава и скипетр покатились куда-то в сторону, шапка Мономаха слетела. Сам он рухнул на колени, получил еще раз, застонал. Чьи-то руки подхватили символы власти, бережно, гораздо более осторожно, чем отнеслись к самому Шуйскому. Уложили на трон.

— Посидел, пора уступать. — Усмехнулся кто-то.

Шуйского пнули раз, другой. Его скрутило спазмом, голова просто раскалывалась. Вырвало желчью раз, потом другой. После чего сознание ушло. То был сон? Возможно, наконец-то он провалился в него. Первый раз за несколько дней.

Но это был его конец. Конец царствования.

Последнее, что он слышал. Где-то там, за стенами ударили колокола. Но пушки не били, выстрелов слышно не было. Предательство! Все кончено! Как же так! Сознание покинуло Василия.

Стрельцы, завидев нас, кинулись врассыпную.

Зарядить свои аркебузы они никак не успевали. Встречать бердышами тоже опасались. Получить прямой удар конницей, хоть и не выставившей вперед пики, они точно не хотели, да и не были настолько вымуштрованы и вышколены.

— Стрельцы! Молодцы! — Заорал я, двигаясь по улице к ним во главе отряда. — Не туда воюете!

За их спинами, за первыми домами, фасады которых как раз и образовывали улицу, увидел купола еще одной церкви. На колокольне кто-то суетился. Вот-вот и ударят в набат. Хотя, сейчас время заутрени. Возможно звонари готовятся к обычному религиозному действию. А перед нами, чуть дальше по прямой, уже виднелись стены кремля. Отделяла центральные укрепления города от нас речка Неглинная. Она, конечно, прилично уступала Москве-реке, но преградой все же была ощутимой. Моста с моего места обзора видно не было, но он точно должен быть, как же без него.

Расстояние сократилось, и я понял, что эти люди не готовы бросаться в бой. Они переглядываются, двигаются нерешительно. Но что же их побудило собраться? Набата не было, может какой вестовой от ворот сюда поспел или кто-то сбежал и тревогу поднял.

Но вроде нет. Всех, кто от кремля к Голицыну приехал, там и легли, либо в плену оказались.

— Стрельцы! — Подал голос князь. — Кто за главного у вас⁈ Я Голицын! Василий Васильевич! Признаете! — Вопросительного в этом слове не было ничего. Боярин, должны знать его все. — Воевода у ворот Чертопольских!

Они, облаченные в унифицированные серые кафтаны, переглядывались.

— Воевода, так мы тут это! — Выкрикнул один из них. Пожилой, седой, но с виду еще крепкий. Он держал в руках свою фитильную аркебузу, а за спиной на ремне приметно торчал бердыш. — Мы оружились то. Татя одного поймали на заутрене, допросили. Беда над градом. Ой беда, князь.

Как я и думал в последние секунды, все это сборище, они не по нашу душу. Да и что они бы нам противопоставили? Нас в город вошло больше двух тысяч. Идет за мной примерно половина от всего этого. А здесь от силы полсотни юнцов да стариков.

— Что за тать, стрелец⁈ — Выкрикнул ему сам. — Что стряслось?

Конь подо мной гарцевал, ярился. Не нравилось ему, что встали мы и говорим. Хотел рваться вперед, нестись.

Старый стрелец с князя на меня взгляд перевел, потом на знамя. Прищурился. Лицо его вытянулось, глаза полуслепые расширились.

— Господь наш, Исус и пресвятые угодники. — Прошептал он одними губами, но я расслышал. Все же довольно близко подъехал к нему.

Перекрестился старик, сделал шаг вперед. Поклонился.

— Поджигатель… Хотел слободу нашу палить… Государь. — Смотрел на меня с какой-то невероятной удалью, лихостью, так несвойственной его возрасту. — Что творится-то, государь?

Внезапно. Удивило меня такое к себе с его стороны обращение. Но видимо стяг, что Пантелей держал над нами, играл свою роль. Для этого человека он значил невероятно многое. Судя по возрасту, ходил старик под ним в походы. Видел и понимал кому он принадлежит, и кто под ним в бой может идти.

— О, так мы как раз по их души-то и мчимся! Отряды по городу разослали! Лиходеи недоброе затеяли, отец.

Стрелец вновь поклонился.

— Мы здесь у себя справимся. Но их же много, тварей! — Он ощерился зло, чуть помедлил, добавил. — Говорит, что Данилов, тот самый, их послал. Москву сжечь. В пекло адово ее превратить. Храни нас господь от лиха такого!

— Не верь, отец. Я Данилов! Игорь Васильевич! И падаль всю эту мы поймаем. Кто послал, вызнаем! Не гореть Москве, а стоять. Не сегодня!

Он взглянул на меня с удивлением, чуть отпрянул, перекрестился. Люди за ним зашептались. Мои бойцы, что за спинами томились в ожидании дальнейших приказов, занервничали. Руки на оружие положили. Кто на рукоять сабли, кто на аркебузу.

— Ты не бойся, отец, и вы люди служилые. Многое про меня говорят, только ложь это все. Мы правду искать пришли. Собор Земский собирать. Войско строить и ляхов гнать из-под Смоленска. А для этого Москве стоять надо, а не гореть.

Стрелец перекрестился. Его люди, а он судя по всему у них был за сотника, последовали его примеру.

— Добро, государь. Под таким знаменем с лихом не ходят. — Увидел я улыбку на лице его. — Мы-то пешие. Помочь много не сможем. Себя тут обороним. Прочешем слободу и окрест пройдем. Пора всю эту погань гнать. Верно братцы⁈

— Верно… — Загудели за его спиной прочие бойцы.

Не очень дружно у них это получилось, но перелом произошел. Небольшой отряд встал на нашу сторону, а это уже дело.

Старик этот, видимо, не очень понимал что происходит. В политике был не силен, доживал года свои, а здесь пришлось стариной тряхнуть. Но, увидев знакомое знамя, воспрял духом и уверовал в благодать. Судя по тому, как он выглядел, вполне могло быть, что при Молодях он бывал, а может, еще в какие походы с Иваном и сыном его Федором хаживал.

— Всех поджигателей хватать! К воротам Чертопольским вести. Там допрос будем чинить и суд! — Проговорил князь. — А мы с Игорем Васильевичем в кремль. Испросить, кто истинно этих татей подослал.

Я кивнул, удерживая волнующегося скакуна ногами. Смотрел пристально на этих людей и видел, что уверенности у них прибавилось. Сейчас начнут действовать. Поджигателей искать и хватать. Может, конечно, как часто бывает, достанется кому-то безвинному. Но ситуация-то страшная. Город если вспыхнет, жертв будет в несколько раз больше, чем от перегибов при ловле.

— Сделаем, государь! — Старик, несмотря на то что отвечал вроде бы князю, продолжал смотреть на меня и знамя. — Все сделаем. Не дадим Москву матушку жечь. Поможем чем сможем.

Поклонился, начал приказы своим людям раздавать.

Я махнул рукой, нам нужно было двигаться дальше, торопиться. Подмога появилась как бы сама по себе. Люди служилые увидели что творится неладное, начали действовать, собираться. Самоорганизация в реальной истории спасла страну от Смуты. А здесь — Москву защитит.

— В кремле неладно, князь! — Подбежал ко мне совсем юный стрелец, прямо у стремени лошади встал. Поклонился. Не очень понимал, видимо, с кем говорит. Все же князем-то я не был. Вроде как. Хотя, если задуматься… Парень продолжал. — Мы выстрелы слышали! Вот, людей-то и поднял всех наш сотник. С заутрени шли и вооружаться. А туту еще этот… гад.

— То наша забота, стрелец. Идем туда. Спросим. Узнаем, что там.

Парень кивнул, поклонился, отбежал.

Стрельцы уже делились на небольшие отряды и, судя по слышимым мной приказам, должны были начать патрулировать окрестные улицы и закоулки. Особенно последние, чтобы там выловить всех татей недобрых.

Инцидент оказался исчерпан.

А вот то, что в кремле стрельбу слышали, меня насторожило. Благо не из пушек, уверен, юнец сказал бы об этом более четко, это уже хорошо. Но если пальба — то счет времени пошел на минуты. Мстиславский решился на переворот и прямо вот сейчас, видимо, крутит Шуйского в бараний рог, спихивает с трона. И там заварушка идет Шуйские на Мстиславских. А охрана из людей служилых, государству верных, а не столько царю, по рассказам нашего пленника, перепиться уже должна. Раз ей поутру бочки выкатили.

Ситуация. Но, может и лучше. Может, ворота открыты.

— Вперед! — Выкрикнул я, уставился на князя. — Идем!

Тот тоже заторопился. Дал пяток коню, и мы вновь помчались вперед. А все сотни, что шли следом также маршевыми колоннами, сдвинулись с места.

Минута, если не меньше, и вышли на простор перед рекой Неглинной. Слева, выше по течению, раскинулся какой-то парк, тянущийся по берегу на север. Чудно! Даже в это время люди не гнушались зеленью в черте города, хотя и понимали — место внутри обвода городских стен дорого. Каждый лишний квадрат, это плюс к протяженности укреплений, лишние затраты на их постройку.

За парком к небу поднимались дымы.

Я глянул на князя, но тот по их поводу не волновался.

— Кузницы это, Игорь Васильевич, не признал, что ли? Запамятовал.

Точно, в голове всплыл этот район. Проезжал я здесь, и не раз, когда еще я был не я. Правда, внимание больше обращал на всяческие злачные места. Кабаки и терема, где организовывались встречи всякие. И здесь память реципиента также подсказала мне, что слева от нас не просто парк, а это Аптекарский сад.

Повернули на юг, оставив зелень за спиной.

Там через Неглинную был переброшен мост, ведущий к надвратной башне. Боровицкие ворота — всплыло у меня в голове название. Нам нужно было туда. Дальше открывался вид на устье, где русло раздваивалось, образуя небольшой, выглядевший декоративным и не застроенным, островок.

Пока двигались, я послал вестового в конец колонны, распорядился отрядить к кузнецам сотню. Это стратегический объект и там нужны были мои люди. Добраться, глянуть, проверить, усилить охрану, если нужно.

Сами же мы двинулись, чуть ускорившись к мосту. Все же находиться на открытом пространстве долго не очень хотелось. Кремлевские стены, как мне помнилось, полнились артиллерией. Получить залпы по движущейся колонне мне совсем не хотелось. Благо дымков видно не было, но это пока.

Нужно торопиться.

С этой стороны Неглинной тоже имелась небольшая башня, прикрывающая въезд на мост. Но охраны там не было. Либо Мстиславский, заезжая, убрал всех. Либо не вышли, предпочтя бочонки и компании собратьев по оружию службе. Разгильдяйство полное. До чего Смута довела!

Мост вел через реку к стене, а сама башня, что прикрывала въезд в кремль, размещалась как бы чуть в стороне. И вот те ворота выглядели закрытыми.

— Пройдем? — Я глянул на князя. — Что думаешь? Из пушек по нам не зарядят?

Все же стены меня малость угнетали. Если хитростью взять не получится, можно застрять здесь надолго. Да, люди Шуйского сейчас раскиданы по городу, ищут бояр, пытаются схватить кого-то. Тех, кто повинен, по мнению царя Василия, в измене. А главный заговорщик, Мстиславский он же уже подле царя. А что его люди? Если переворот творится, то не успеет он прямо так уж быстро все посты заменить на своих. Была бы у него поддержка войска, дело иное, а так… Нет же ничего за спиной у Ивана Федоровича, кроме сговора с ляхами. А может, и он не такой уж крепкий. Жигмонт не дурак. Он, если сможет все сам взять, заберет. И ему эти бояре не нужны будут. Своих людей поставит. Найдет из таких же, наших русских, более верных, сговорчивых.

Так что и то, не очень ясно — он уже обо всем с королем Речи Посполитой договорился или нет.

А раз так, и людей у него мало, то контроль над всеми важными постами, основными укреплениями, он ставить не будет. Не сможет просто. Ему же нужно как-то объяснить москвичам — что он спаситель Москвы. От пожара, который, судя по услышанному, мои люди творят. Умно, в целом. Хорошая мысль нанять людей на лиходейское дело, сказать им, что нанял их твой оппонент, противник, возможный враг. Устроить хаос, а потом, возможно даже поймать кого-то, выдать разъяренной толпе.

И что? Они же сознаются, что их нанял не Мстиславский, а Игорь Васильевич Данилов.

Но сейчас, скорее всего, поджогов не будет. Вовремя я пришел в столицу. Опоздал бы на день, может и нечего было бы защищать от ляхов.

Пока я раздумывал, смотрел на закрытые ворота, князь роздал несколько указаний и махнул рукой.

— Идем! Передовой отряд, если что, двери выломать попытается.

Я несколько скептически на него глянул. Такие ворота все же тараном выбивать надо или…

— Может, порохом? Бахнем?

Он глянул на меня с неким уважением в глазах.

— Можно, но чувствую, думаю так войдем. Игорь Васильевич. Глянем, что да как.

Мне идея не очень нравилась, пушками по нам все же могли жахнуть в любой момент. Прочистить мост. Уверен, там как раз прямой наводкой несколько оружий стояло. Но, стоять тоже нельзя, нужно действовать. А значит — идем!

Решено.

— Веди. — Проговорил я холодно.

Василий Васильевич махнул рукой, и группа верных ему людей, а также мой авангард, двинулись вперед. Остальное воинство перестраивалось, озиралось, поглядывало на стены. Всем было неприятно находиться под возможным огнем артиллерии. Но, пока что все было тихо. Только за спинами, в самой Москве чувствовалось, поднимается некая волна. Город пришел в движение и постепенно из сонного состояния превращался в движущийся муравейник.

Под ногами стучал камень, из которого был сооружен мост.

Сделано сооружение на совесть, крепко и надежно. Слева и справа раскинулась река. В целом — очень толковые укрепления. Преодолеть их во время штурма, когда тебе противодействует опытный и мотивированный гарнизон, невероятно сложно. Сам кремль отделен водными преградами. Стены его, хоть и не современные, не отвечающие новому слову инженерной техники, но все же… Вся эта нависающая над нами махина выглядела солидно.

Дозорные добрались до ворот, замахали руками, явно показывая, что надо бы ускориться.

Я дал пяток коню. Видел, как створки открываются. Там началась какая-то небольшая суета. К нашим людям вышло несколько местных.

— А вы то, кто такие… А что… А… А!!! — Один, покачиваясь, выдвинулся чуть вперед, уставился на нас, вначале не понимал, а здесь… Заорал дико. Его попытались схватить, скрутить, но он вырвался и прямо перед копытами нашего передового отряда, сиганул с моста в Неглинную.

Выживет ли? Ну, сам себе дурак, что поделать.

Ворота открылись, мы влетели внутрь. За ними у караульного строения сидели, полулежали, возились несколько человек. Двое, опираясь на копья, смотрели на нас стеклянными глазами. Рядом со строением на столе, вокруг которого размещались лавки, стоял приличных размеров бочонок.

М-да…

В мое время за такое и расстрелять могли. Особенно в военное время.

— И хито… Ик… а… И хито… — Один копейщик смотрел на нас, покачивался. — Кому.

Уверен, видел он несколько не то, что было перед его глазами.

— Так, этих всех запереть в караульной. — Не знаю, как в это время называлось помещение, где они должны были прятаться от дождя, снега и прочей непогоды. Такое название мне было ближе. — Отряд на стены. Ворота закрыть. Никого не впускать и не выпускать.

— Как идем, Игорь Васильевич? — Князь уставился на меня.

Я, немного не понимая о чем он, уставился на говорящего.

За караулкой я видел большой комплекс строений. Это же царский двор! Мы прямо в него и влетели. За ним виднелись купола множества церквей. Все же в кремле их было прилично. Людей, на удивление, было мало. Да что там, почти никого. Как-то безлюдно было. Словно попрятались все. А вот у зданий, что впереди виднелись, кто-то копошился. Кони там были, суета какая-то

— Так что? Миром идем или боем? — Князь ждал указаний.

Ага, теперь ясно, к чему он клонит. А мы посередине пойдем. По тонкой грани. Осмотрелся я по сторонам, видел, как мои бойцы врываются в башню, пакуют этих незадачливых охранничков, не справившихся со своей задачей. Колонная втягивалась. Люди ждали приказа. У Боровицких ворот становилось все более и более плотно.

Я привстал на стременах.

— Собратья! — Выкрикнул громко. — Мы в центре нашей Родины! В Москве! В Кремле! Пришли мы сюда не ради власти! Не ради разбоя! Мы пришли Смуте точку поставить! Земский Собор собрать! — Вдохнул поглубже. — Собратья! Заговорщики здесь, они хотят сжечь столицу! Хотят оклеветать нас! Хотят ляха на трон посадить! Что скажем, собратья⁈

Волна негодования поднялась. Слышал я.

— Не гоже! Не бывать такому! Не хотим!

Подождал мгновение, другое, вскинул руку, призывая к тишине.

— Собратья! Здесь много людей верных! Много запутавшихся! Смутившихся! Мы пришли не карать и убивать! Мы пришли порядок навести! Помните это! — Перевел дыхание. — Идем! Всех, кто сопротивляться будет, бить и вязать. Мстиславских всех крутить и бить. Прочих щадить по возможности. Помните! Собратья! Жизни ваши и тех, кто Смутой с правды сбит, важны! Для будущих побед, важны! Вперед! Собратья! Ура!

— Ура!!!

— Гойда!!!

Воинство мое разразилось яростным криком. Видел я в глазах князя растущее удивление. Не ожидал он, видимо, от меня таких слов. Полагал, что Земский Собор и все с ним связанное — уловка. Видимо, думал, что мы влетев в кремль сейчас устроим здесь всем кровавую баню.

Нет! Я здесь не чтобы людей сечь и улицы кровью заливать. Я пришел порядок наводить и Смуте крест ставить. Конец ей вершить.

— Вперед! — Толкнул пятками коня своего верного.

За спиной развевалось знамя. Сотники раздавали приказы. Кто-то рвался следом за нами. Кто-то начинал подниматься на крепостные стены. Приличный отряд понесся налево, огибая Царский двор. Нужно было занять как можно быстрее все ворота. Никого не впускать и не выпускать. Гарнизон из тех, кто более-менее еще может держать оружие, сплотить. Или убрать, чтобы эти перепившиеся делов не наделали каких. Здесь же и порох, и склады, мало ли что.

Ну а я с самыми верными и всегда сопровождающими меня людьми, мчался к основному входу в царские покои.

А там, при виде нас все больше начиналась суета. Чем ближе мы подходили, тем отчетливее было видно несколько десятков коней и небольшой охранный отряд, готовящийся защищаться.

— Аркебузы! Мстиславских не щадить! — Заорал я что есть мочи. Сам выхватил свою пищаль.

Те, кто пытались взять власть в кремле, просчитались. Это было явно видно по их суете, крикам и воплям.

У лестницы, ведущей к входу в дворцовый комплекс, творился полнейший хаос и паника.

Был ли это парадный вход?

Вероятно да, но черт здесь разберет в этом нагромождении хором. Это же целый огромный деревянный ансамбль. Мне, человеку двадцатого века, понять идею построения этого множества соединенных переходами теремов оказалось непросто. Все, что я видел ранее — по факту малые, средние, большие терема и избы не шли ни в какое сравнение с этим комплексом. До нас, конечно, он не дожил. То, что я видел, бывая в Москве, сооружено из камня и перестроено. А сейчас предо мной возвышалось нечто, что сложно понять. В таком немудрено и заблудиться. Благо проводник есть, князь. Он же здесь точно был.

От Боровицких ворот более-менее было понятно куда двигаться. Крупный вход с резной, украшенной лестницей был один. В самой дали. Справа по пути возвышались явно хозяйственные постройки. Уверен, там прятались слуги, которые еще не разбежались.

Ну а впереди нас ждал противник.

Раз он там, значит, нам туда и надо. Не будут защищать что-то неважное.

Никто, из пришедших сюда скидывать Шуйского, не ждал, что в городе внезапно появится сила, ощутимо большая, чем они сами. Сколько там людей скидывало Лжедмитрия первого? По известной мне истории человек двести, максимум. Отряд ворвался, сделал дело и уже по факту предъявил жителям столицы итог того, что Дмитрий мертв, а Шуйский готовится воссесть на престол.

Сейчас Мстиславский пошел по той же, уже проторенной прошлым мятежником, дорожке.

Но, не срослось. Появился я, Игорь Васильевич Данилов.

— Гойда! — Гремело громкое вокруг.

Залпом грохнуло порядка трех десятков аркебуз. В ноздри ударил кислый запах жженого пороха. Раздались крики боли, паники и ужаса, предсмертные вопли. Те, кто пытался организовать хоть какое-то сопротивление у входа в царские терема и покои, падали. Брызнула кровь. Кто-то схватился за бок, кто-то рухнул как подкошенный, получив пулю в голову, кто-то сполз по стене, зажимая кровавую рану. Оружие падало из рук заговорщиков. Те, кто выжил, преимущественно опускались на колени и орали что-то типа «Сдаемся! Пощады!». Но я точно видел, что несколько рванулись внутрь.

Это хорошо. Почему?

Я без понятия, как устроены все эти царские хоромы. Преследовать желающих предупредить своего «шефа» в моем случае несколько проще, чем лазить по лабиринту из покоев и комнат. Да за мной несколько сотен человек. Но даже их может не хватить, если рассеяться по всему этому огромному комплексу.

— Вперед! — Выкрикнул я.

Передовой отряд спешивался. Люди перезаряжали аркебузы, осматривались. Кто-то решил, что лучше не тратить время. Есть же пистоли и сабли. Вооружались. Секунда, и внутрь комплекса строений царских покоев ворвался мой передовой отряд.

Мы стояли во дворе. Палаты окружали нас с трех сторон. Вход, который больше всего напоминал основной, был перед глазами. Было еще несколько дверей. Преимущественно, частично утопленных в земле. Скорее всего, эти пути вели в помещения для прислуги и коридоры, по которым она перемещалась для неприметного обслуживания царственной особы, его семьи и высших чинов царства.

Людей, кроме тех, кого мы только что побили, не было. И это понятно, если заговорщики совсем недавно уже произвели переворот, все население дворца посчитали за лучшее спрятаться или разбежаться. Мало ли — еще пожар начнется, своя жизнь-то, она ценнее. Особенно когда пол жизни провел на кухне, а здесь шум, гам, стрельба, и ты вообще не понимаешь что происходит.

Распорядился, отрядив несколько десятков посмотреть двери. Оставил прикрытие во дворе, чтобы они ловили всех удирающих. Собрал основные силы в кулак на лестнице и выделил авангард.

— Веди! — Я смотрел на князя.

Василий Васильевич все больше погружался в какое-то ошалелое состояние. Смотрел на меня удивленно и сам как-то двигался, словно не совсем понимая, что происходит. Интересно, первого Лжедмитрия он тоже свергал? Или ему все это впервые приходится делать, поэтому все более чудно для него это.

Выйдя из легкого замешательства, Голицын кивнул.

— Со мной! — Выкрикнул.

Окружил себя своими людьми. Махнул рукой.

Преодолев высокие ступени, мы наконец-то, потратив где-то минуту на перегруппировку, вошли внутрь. Двери были распахнуты настежь, и за ними начинался коридор.

Здесь сразу же предстала пред нами картина грабежа, мародерства и разбоя. Со стен было срезано несколько гобеленов. Остатки их болтались неровными лоскутами под потолком. Также несколько щитов было разбито. В один всадили пулю, от чего он треснул. Еще пару разрубили, судя по всему, ударами топоров. Стоял резкий запах мочи. Кто-то не удержался и умудрился отметиться прямо у входа.

Отвратительно.

Люди Мстиславского не чурались всеми этими действиями. Творили какой-то полнейший хаос. Еще бы, из кого он их набирал — то и получил. Вчерашние головорезы и отморозки пришли в царский терем не просто захватывать власть. Они чувствовали свою силу и получали удовольствие от того, что попирали саму идею царской власти и упорядоченного правления государством. Сразу видно, не ради благих намерений Шуйского они скидывают, а ради решения своих, исключительно личных проблем.

Голицын повел нас налево.

На полу валялось какое-то барахло. За первыми внутренними дверями, имеющими признак штурма, к стене чуть левее входа, привалился мертвец. Заколотый охранник. Видимо, человек Шуйского, пытавшийся не пустить мятежную ватагу внутрь хором. Глаза пустые, открытые, одет средне, не рында, не какой-то придворный.

Кровь сочится из глубокой рваной раны в животе. Грудь была рассечена сильным секущим ударом.

Двинулись дальше по коридору. Следы разгрома и грабежа присутствовали везде. Они вели нас в глубины огромного царского терема. Двери, коридоры, залы — сущий лабиринт. Где-то слышались крики, но на удивление было безлюдно. Такое ощущение, что все, кто мог — разбежались, схоронились или отправились заниматься всяческими непотребствами с охраной кремля. Недаром бочки-то им с хмельным питьем выставили. Не пропадать же добру.

Челядь чувствовала, в массе своей, что зреет что-то неладное. Такое сложно утаить. Оно просачивается и действует на подсознание.

Когда в коридорах шепчутся, переглядываются, что-то замышляют — это пропитывает все и висит словно смрад в воздухе.

И когда заварушка вся эта только-только началась, сразу разбежалась. Ну а кто не успел, того мы находили мертвым. А те, кто прошли здесь, видимо, устремились к складским помещениям. Там можно было поживиться чем-то простым и понятным им.

Казна-то достанется самому Мстиславскому, как и все архивы царские, а воякам что? Упереть серебро, какое найдется, поесть чего вдосталь, а если повезет, еще на какую-нибудь служанку глаз положить. Или не только глаз.

Дело простое — лиходейское.

За мной внутрь ворвалось прилично народу. Громыхали по полу сапоги, мы двигались вперед большой силой. Я, по ходу движения, задавал вопросы, рассылал десятки людей по покоям, к слугам, к складам. Приказывал ловить всех, связывать и тащить на улицу. Кто будет сопротивляться, хвататься за оружие — бить. Ценить свои жизни. Всех заговорщиков желательно поймать, найти, обезвредить.

Не ровен час, так эти упыри подожгут покои. А такого тоже допустить нельзя.

За очередным поворотом мой передовой отряд наткнулся на сопротивление. Грохнуло несколько аркебуз, раздались крики, зазвенели сабли.

— Тронный зал, Игорь Васильевич. Почти дошли. — Проговорил князь, покосился на меня.

— Идем. Надеюсь, Шуйский и Мстиславский еще там.

Василий Васильевич не разделял моего оптимизма. Да я и сам высказал надежды. Понимал, что если Ивана Федоровича оповестили о том, что какие-то силы входят в кремль, то он не будет сидеть здесь сложа руки. Интересно, есть ли у него запасной план?

— Думаешь, сам он здесь? — Проговорил Голицын.

Громыхнуло еще несколько выстрелов. Раздалось грозное.

— Гойда!

Бой, там за поворотом, шел нешуточный. Я отрядил в помощь авангарду еще людей, повернулся к князю.

— Ну а кому царя-то скидывать? Уверен, сейчас еще и бояр, к которым люди Шуйского разосланы были, собрать постарается. Выставить так, что он их освободил. И только потому, что боярской вольнице угроза была, устроил все это.

Смотрел на него, думал, неужели не понимает умудренный сединами Василий Васильевич, как все работает. Тот явно понимал, скорее проверял меня.

— Смотрю я на тебя и диву даюсь. — Хмыкнул Василий Васильевич после короткой паузы. — Вроде лет тебе… Юный совсем. А как действуешь, как говоришь, как управляешь… Словно уже и делал все это.

Мотнул он головой.

Вроде бы все стихло, и только гулкие удары слышались. Мои люди двери выламывать начали.

Мы вывернули. Прошли по небольшой лестнице, потом через проем — арку, за который как раз и был бой. Слева и справа размещались неповрежденные щиты. Напротив небольшого оконца висела икона Николая Чудотворца, тоже не тронутая. Оказались в коридоре, упирающемся в красивые, резные двустворчатые двери.

Здесь были раненые и убитые. Мои люди в том числе. К сожалению, без потерь не обошлось. Товарищи перевязывали троих. Еще троих оттаскивали к стене, освобождая проход. Людей Мстиславского, павших в бою, было с десяток и их без какого-то уважения убирали с прохода, скидывали в кучу. Остальные бойцы крутили раненых и пленных. Их было немного, всего пятеро. Бой все же прошел хоть и скоротечно, но ожесточенно.

Еще двое стучали в массивные двери прикладами аркебуз.

— За одного битого, двух небитых дают. — Ответил я чуть запоздало князю, осматривая коридор, который вел к тронному залу. Уверен, за дверями именно он. — А я в делах боевых побывал изрядно за последнее время.

— Дошли. — Князь пропустил, видимо, мимо ушей мой ответ. Уставился вперед. — Здесь Царь восседает. Здесь нас принимают обычно, бояр думных. Дальше, уже внутренние покои. Там и казна и все…

Я краем уха слышал шум, крики, гулкие удары. Где-то там, за следующим помещением еще продолжался штурм.

— Идем. Ломайте, собратья! — Выкрикнул я, торопясь вперед. — Навались!

Вслед за мной в коридор входили бойцы основных моих сил. Устремлялись к проходу.

Только вот массивного ничего не было. Ломились, стучали древками аркебуз, навершиями сабель. У кого-то нашелся топор, но он был совсем небольшим. Прорубить дубовую дверь таким — нужно постараться.

Взорвать, что ли?

— Разойдись. — Прогудел Пантелей, давая решение проблемы.

Люди послушали. Он подошел, замер шагах в трех от двери, крякнул, собрался как-то, словно пружина, напрягся. Толкнулся резко, шаг, второй, грузно, но быстро. Плечом в кольчуге влетел прямо в стык створок, и они поддались с натужным скрипом и треском. Что-то там хрустнуло, не выдержало. Он чуть отстранился и бухнулся еще раз, навалился что было сил.

— Навались! — Выкрикнул я. — Дружно!

Могучий удар сделал свое дело, осталось довершить, продавить. Видимо, там какой-то лавкой забаррикадировали вход. Она треснула, но еще не развалилась.

— Выходы там еще есть? — Спросил я, смотря на застывшего рядом князя.

— Да, думаю, да. Мы через всякие приемные помещения прошли. Ответвления и дверцы для слуг. И чтобы гости, идя по ним, видели всю красу… — Он вздохнул. — Раньше здесь и ковры были и гобелены… И слуги за всем этим следили, чистили, убирали. А сейчас…

Чувствовалось недовольство в его словах. Но резко князь тему сменил, заговорил о важном для дела.

— А здесь царское начинается. Чуть открытых покоев. Зал для всех, комнаты для личных бесед и трапез. А дальше уже внутренний дворец. Туда абы кого не пускают. Там жена, дети с одной стороны. Мужская часть с другой. Лекарь туда ходит, слуги самые ближние, придворные, рынды, если надо, да и все. Там спуск в казну имеется. В архив царский, личный. Библиотека, покои различные.

— Бывал там?

— Доводилось… В мужской части, конечно. — Он уставился на меня. — Жена Шуйского же родила на днях. Вроде… — Он задумался. — Два дня назад или три. Оно как-то в ночь было, объявили утром.

— Родила, это хорошо. — Я улыбнулся.

Вновь поймал его ошалелый взгляд. Сам задумался.

А ведь и правда — это же потенциальный мститель. Кому? Мне? Зато что папку его скинуть хотел? Так, не я же его в итоге с трона сместил. Но, воспользоваться таким человеком, особенно если он мужского пола, могли. Борьба за власть она такая. Ладно, поживем увидим. Если я Рюрика потомок и сяду на трон, как продолжатель его династии, то на всяких Шуйских плевать мне будет.

Поймал себя на мысли, что не о том, да и не в том ключе мыслю.

Палаты царские соблазнов подкидывают. Встряхнулся.

Зла жене Шуйского я чинить никакого не планировал и тем более ее ребенку. Но тут же понял, что это может сделать Мстиславский. Такого допустить нельзя.

— Навались! — Заорал уверенно и резко, выходя из раздумий. — Давайте, собратья! Дружно!

В коридоре разнеслось какой-то бессвязный вопль. Это не было «ура» или «гойда», а что-то более дикое «Ууу… эх», рвущееся из десятка глоток.

Но подействовало.

Дверь поддалась. Мои люди влетели внутрь.

Открылись нам царские покои.

Убранство здесь не пострадало от мародеров. У дальней стены, чуть отступая от нее на возвышении, стоял резной деревянный трон. За ним располагалось несколько дверей. Иконы в правом дальнем углу, слева небольшие оконца, закрытые железными, витыми решетками. Стены украшены резьбой, гобеленами, щитами. Сбоку, с правой стороны, тоже массивные двери. Открытые сейчас и ведущие слегка вниз. Там видна была небольшая лестница.

За троном, из той части дворца уже более отчетливо доносились гулкие удары и женские крики.

У трона стояли четверо вооруженных бойцов, которые замерли и смотрели на нас ошалелыми глазами. Еще двое, одетых очень богато и прямо презентабельно, как на параде, сияли в дальнем углу, как раз в святом месте, связанные.

Трое из заговорщиков, было ощетинились, прикрыли собой пустой трон, но… Один из них с диким криком рванулся направо, как раз к открытой двери и лестнице вниз. В целом толковое решение — удрать. Только делать это надо было раньше. Пока мы не вошли. Ну а драться вчетвером против нас всех — бессмысленная затея.

Грохнуло несколько аркебуз, и беглец пал ничком, задергался.

Миг, и замершие осознали — сопротивление бессмысленно. В зал входит человек сто, а за спинами их есть еще люди. Сражаться в таком положении им было совершенно не с руки. Сабли пали на пол. Люди падали на колени, сдавались без сопротивления.

— Где Мстиславский? — Выкрикнул я, двигаясь вперед. — Где Шуйский?

Один из моих бойцов, что самым первым подбежал к одному обезоруженному, заорал громко:

— Ну! Говори! Господарь требует! Где?

— Так это… Так мы-то… — Он замер на коленях, поднимая руки вверх.

Их тут же заломали, начали крутить.

— А… О…

— Два десятка сразу туда, направо! — Выкрикнул я. — Смотреть в оба.

Люди мигом послушались приказа. Устремились смотреть, что там дальше. Справа.

— Там коридоры для прислуги и выход на другую сторону кремля! — Выкрикнул осматривающийся по сторонам Голицын. Добавил после краткой паузы. — За троном слева царская часть, справа женская.

Я тем временем подошел к одному из пленников.

— Говори. Где еще люди. Где ваш главный⁈

Трон меня не интересовал, важны были люди и что здесь происходит. Насколько позднее, чем скинули Шуйского мы явились. Что успело произойти.

— Иван Федорович приказал ублюдка прирезать. Шуйского…

— Какого ублюдка?

— Так это, родился же…

Злость меня накрыла. Ребенка убить, да вы нелюди! Я отвесил ему приличную оплеуху. Он скривился, захрипел. Но мои бойцы его держали крепко.

— Ребенка новорожденного? Упыри!

— Так это… Так приказ же. — Залепетал второй.

— Быстро в женскую половину! Веди их, князь! Супруга и ребенок не должны пострадать! Я тут сам. Бери своих и еще…

Он кивнул, проворчал что-то, но послушался. Люди засуетились, рванулись дальше.

— Так, еще два десятка на мужскую половину. Там всех, кто есть скрутить и сюда.

Бойцы, повинуясь приказу, рванулись дальше в другую дверь за троном.

— Мстиславский где? — Я схватил другого пленного, уставился прямо в глаза.

— Да он как услышал, как доложили ему…

— Про нас?

— Да. Как доложили, что в кремль войско входит он и… А нас здесь.

— Куда делся⁈

— Так это… Так в собор он. В Успенский.

— Шуйский где? Регалии царские? Скипетр, держава, шапка Мономаха? — Я тряхнул его что есть силы.

— Так забрал, Иван Федорович. А Шуйский… Шуйский… то это…

— Что?

— Иван Федорович, как про войско услышал, совсем злой стал… Тогда приказал и ее, и ребенка… — Допрашиваемый сморщился что есть силы, но я сдержался, не ударил. Этот человек был ни при чем. Он даже не исполнял конкретный приказ, столь жестокий и совершенно бесчеловечный.

— А Шуйский?

— Он плох совсем был. Его повели… Понесли в собор Успенский. Ну и князь Иван Федорович, за ним, значит. Заторопился… не казни князь, мы же не знали. Мы же люди служилые. Нам что велят…

Я отпустил его, а он продолжал:

— Там бояре собраться… Должны собраться и пред богом, как говорил Иван Федорович… Пред богом власть на думу боярскую и на Ивана Федоровича возложить… Пока… Пока…

— Пока ляхи не придут? Так? — Смотрел я на него зло.

Он глаза отвел, простонал:

— Да. — Видел я, что удара ждет.

Здесь нам делать было нечего. Голицын, уверен, решит проблему с теми, кто ломится сейчас убивать жену Шуйского и ребенка. Казна под замком, туда тоже соваться смысла нет. Да и денег там, уверен, нет ничего. А вот собор! Туда нам надо!

Я толкнул пленного. Злость бушевала в моей груди. Но я понимал — конкретно этот человек может оказаться ни в чем не повинен. Всех нужно судить справедливым судом.

Раз сдались — имеют право на это.

Смотрел ему в глаза и видел страх. Его жизнь и судьба сейчас в моих руках.

Выходило, что противостоял я силам по-настоящему бесчеловечным. Да, в своей жизни, прошлой, видел я многое. Прошел, и не раз, через такое, что для многих и за десять жизней не прожить. Но, каждый раз, когда сталкивался вот с таким проявлением бесчеловечности, не мог оставаться в стороне.

Мстиславский, что же ты сотворил!

Лиходеев, настоящих отморозков в царские палаты привести. Это надо все на кон поставить. Жену царя с ребенком приказать убить. Не в монастырь, а смерти предать. Да кто же ты, наставник моего реципиента?

Что ты за тварь такая? Ради чего все? Ведь нет детей, нет наследников у тебя.

Зачем все это ты делаешь? Старый уже, в годах. Жить не так долго. Для кого власть брать? Для чего?

Да, времена тяжелые, нравы жесткие. Но. Даже в них всегда нужно оставаться человеком. Тем более христианские ценности в это время — не пустой звук. Люди живут ими и многое из того, что в писании написано, не просто слова для них, а образы и пример для стремления. Стараться поступать, если такое возможно, по чести, по справедливости.

По закону божьему.

Хоть и далек я сам от церкви и не религиозен, но такие вещи в разум мой впечатались глубоко. Еще отец учил: «Старайся с людьми так, как хочешь, чтобы с тобой поступали». Порой сложно. Но можно же выбирать меньшее зло.

Встряхнулся, махнул рукой. Время не ждет, дела делать надо.

— Идем, собратья. Тут и без нас все решат. В собор идем. Патриарха найти надо. И главного заговорщика.

Так, а как туда пройти. Вопрос. Скорее через те двери, что справа, куда я первыми людей-то и послал. Но, нужно подстраховаться.

— Дорогу сейчас узнаем. — Проворчал себе под нос.

Быстрым шагом я подошел к двум связанным, хорошо одетым, но изрядно побитым стражам тронного зала, людям Шуйского. Выглядели они плохо. Досталось им знатно. Носы сломаны, глаза подбиты. Сопят, кровь на лицах застывает, на усах, в бороде. У одного пальцы на руке выгнуты неестественно.

Пытали, издевались над людьми, твари.

— Выход к собору короткий покажете?

Один уставился на меня злобно, ощерился, а второй оказался более сговорчивым. Кивнул.

— Вы же царю служите? Шуйскому? — Я начал его развязывать. Путы резать.

Бойцы мои подскочили, начали помогать.

— Д… Да… — Прошамкал он.

Губа сильно распухла, часть зубов от удара тоже пострадала. Говорил с трудом.

— Я… Покашжу… Пока… — Он сглотнул, сморщился.

Ничего, заживет, молодой еще.

— Терпи, боец. Покажешь и отдыхай. Друга своего освободишь и к нашим людям. Допросят и отпустят. — Я успокоил его. — Мы не убийцы и не звери. Мы здесь порядок наведем. Заговорщиков всех изловим. Хаоса не допустим. Негоже, чтобы палаты царские разграблению подверглись.

Он кивнул. Путы спали с него. Покачнулся, поднялся, чуть повел плечами, скривился. Уставился на меня, на бойцов, что вокруг стояли.

— За… За мной. Я пока… Покажу.

Двинулись вперед. Торопились как могли.

Теперь я вместе с телохранителями и этим, избитым охранником царя, вели отряд через помещения. В голове всплыло название его служебного положения — рында. Здесь потолки были пониже, убранство ощутимо хуже и как-то прямо мрачно, темно. Пахло снедью, кое-где аммиаком.

Коридоры отдавались эхом и были безлюдны.

Сапоги стучали по полу. Выбивали дробь, отдавались мощным звучанием от стен.

Эта часть не предназначалась для каких-то гостей и пышных действий. Здесь обитали те, кто обслуживал царскую семью. Склады, кладовки, кухни, постирочные комнаты, спальни прислуги, топочные и еще много всего, необходимого для обеспечения средневекового дворца.

Следов грабежа здесь почти не было. Так — несколько опрокинутых шкафов. Но это скорее больше вандализм, чем желание пограбить. Люди Мстиславского, насколько я понимал ситуацию, только-только совершили свое дело. Не успели они закрепиться, не успели начать разбой и разграбление. Буйство свое дикое.

Через минуту нам навстречу примчался один из бойцов, из тех, кого я послал первыми.

— Господарь! Нашел! — Поклонился он в полумраке помещений, чуть ли не налетев на нас. Запыхавшийся был, чуть усталый. — Мы до выхода дошли, господарь. Дальше там площадь. Людей много. Бегают. Шум, гам, суета какая-то. Храм там и люди с оружием у паперти, не наши и не местные. Не стража, не стрельцы. — Он перевел дыхание. — Немного, но мы не полезли. Хотя там уже наших то много. — Вздохнул, сокрушенно мотнул головой. — Мало ли. Вдруг что. Тебя ждем. Место-то… Место святое, нехорошо как-то… Кровь проливать.

В словах служилого человека звучала истина. Просто так в храме кровь лить, людей бить, без особой на то надобности, дело не доброе.

— Веди. — Выдал решительно. Повернулся к рынде, произнес. — Свободен.

Тот выдохнул, остановился, но голову вдруг вскинул.

— Дожволь ш тобой идти. Биться я… Не боец я, но хоть как-то. Хоть глянуть, как вы все его. Этого предателя!

Я махнул рукой. Мол, если желание есть, иди.

Еще несколько коридоров, переходов, спусков и мы добрались до выхода. Свет пробивался через открытые двери. Снаружи было шумно. Позицию занимал небольшой отряд, который я выслал вперед.

Прошел мимо них, они подтянулись, кто-то поклонился.

Глянем, что же там.

Перед глазами, в которые ярко бил солнечный свет, открылось довольно большое пространство. Площадь. Вокруг нее к небу устремились купола нескольких церквей и соборов. Словно не в царском центре Москвы я оказался, а в каком-то святом месте, полном храмовых комплексов и священных мест. Только вот здесь до святости как-то далеко было. Последние десять — пятнадцать лет заговоры, убийства, отравления, казни.

Вздохнул, пристально стал изучать, фиксировать увиденное.

Память подсказала — Благовещенский, Архангельский, Успенский соборы по сторонам площади в небо куполами смотрят. Было еще несколько менее значимых, названия которых я нынешний и прошлый не помнили. Дальше за открытым и полным людей пространством, прямо от входа возвышалось массивное здание. Ощутимо более современное по своей архитектуре в сравнении с ансамблем царского двора. Там располагались приказы. Левее и дальше — еще один комплекс храмовых построек. Чудов монастырь.

Народу на площади было прилично. Крутящего головами, гудящего, не очень понимающего — что творится.

Среди всех этих собравшихся масс видел я своих бойцов, действующих достаточно аккуратно. Все были конными, хорошо выделяющимися среди прочих. Явно пока мы возились внутри, они обошли хоромы слева и уже наводили здесь порядок. Выкрикивали требования к невооруженным, чтобы те расходились. Окружали Успенский собор.

Там вооруженные люди, что стояли на паперти, оружные, жались к входу в храм. Было их порядка полутора десятков.

Немного, навалимся и конец этой обороне. Минуты не продержатся.

Шум и гам поднимались все более и более громкие. Народ сторонился всадников, но расходиться не желал. Еще бы — творилось что-то интересное. Поглазеть, узнать из первых рук, что творится — такое всегда русскому потребно. Пытливый наш ум.

Приметил еще одну обособленную группу.

Далеко от ворот, что на восточной стороне кремля, от Китай-города двигалось еще несколько вооруженных отрядов. Общим числом до сотни. С моей позиции видно было не очень хорошо.

Приближаться и вливаться в толпу они не торопились, действовали как-то неуверенно. Замерли на подъезде где-то между Чудовым и зданием приказов.

Кто бы это мог быть?

Боярские отряды, еще какая-то подмога заговорщикам или неравнодушные граждане, типа тех стрельцов, которых мы встретили? Только в последнем случае, почему конные? А может это еще одна порция, желающая поучаствовать в политических событиях? Уже четвертая сила.

Но, кем бы они ни были — неважно. Вряд ли их вклад в ситуацию будет весомым. Моих людей здесь явно больше. А здесь, как повелось — кто силен, тот и прав. Благо, я творить никакого хаоса не желал. Наоборот — порядок навести, вот задача.

Вначале здесь в кремле, а потом уже и на всей Руси Матушке.

Повернулся к своим, замершим в коридоре позади меня и готовых ко всему бойцам. Судя по суровым лицам с этими и в огонь, и в воду, и под пули, и на копья. Только прикажу — все сделают.

— Идем к собору. — Приказал я.

Отряд построился, повинуясь моим приказам, во что-то вроде каре. Я стал во главе, но в то же время чуть в глубине, чтобы прикрыли меня люди, в случае чего. Народу-то много. Мало ли что. Получить случайную стрелу или пулю черт знает откуда, мне совершенно не хотелось. Здесь слишком большое пространство, чтобы смотреть самому за всем. Телохранители мои верные заняли позиции подле. Пантелей, все также тащивший с собой древко со свернутым стягом, уставился на меня, ждал приказа.

— Давай, как выйдем, разворачивай.

Он с довольной улыбкой кивнул, изготовился.

Двинулись.

Люди, что отступили от собора и толпились на площади, вмиг поняли, что от царских палат им в тыл двигается еще один вооруженный и идущий достаточно плотно отряд. Началось смятение и даже некая паника. Кто-то заорал бессвязные фразы, дергаясь, отступая с площади. Раскатилось по центру кремля:

— Измена! Опричники! Казаки в кремле! Царя! Царя бьют!

Интересно, кто вспомнил про вторых. Давно уже, лет тридцать, как на Руси не было Опричнины. Царь Иван как ввел ее, так и отменил своим великим словом. Но судя по всему, в людской памяти отпечатались эти события хорошо и не то чтобы позитивно.

Толпа дрогнула, качнулась, двинулась, откатываясь к зданию приказов. Люди падали, кто-то орал от боли. Ну а некоторые, как это бывает, выплескивали накопившиеся эмоции просто в дикий вой, пугая всех вокруг и добавляя паники в происходящее.

Я смотрел на это все с неприязнью. Люди сами себе горя нажили.

Бегство и участие в таких массовых мероприятиях, оно всегда чревато бедой. Задавить, задушить могу. Упадешь, если, то вообще пиши пропало — затопчут. Но несмотря на это — такие сходы часто происходят.

Вот оно — народное волеизъявление. Причем я смотрел и пытался найти, но не видел конкретно, это было совершенно бессистемным. Не видел я руководящих. Просто люди пришли поглазеть. Уверен, кто-то кинул клич, оповестил.

Или это те, кто с заутрених из кремлевских соборов не ушел?

Качнул головой, смотрел, как собравшийся московский люд, видимо, пришедший на богомолье, скорее всего, по инициативе Мстиславского, колыхался, словно море. Но, нам отвлекаться было некогда. Спасать тех, кто пострадал, к сожалению, времени нет.

Мы спорым шагом смотря по сторонам, двигались к Успенскому собору.

Подлетел к нам оттуда всадник, один из наших.

Лошадь под ним гарцевала, нервничала. Большая толпа, шумящая и галдящая справа сбоку, пугала ее.

— Господарь! — Выкрикнул. — С докладом к тебе.

— Да, давай. — Я выдвинулся чуть вперед. Люди служилые окружили меня так, чтобы никто подойти не смог. Замерли, ощетинились. По сторонам смотрят, подвоха ждут.

— Троицкие ворота мы взяли. — Начал боец говорить. — До Никольских отряд отправили. Дюже далеко они. Пока не знаем, что там. Не вернулись вестовые. — Кашлянул. — Спасские закрыты. Стреляют оттуда и шумят, что не пустят никого, ни туда ни сюда. Измену почуяли, заперлись. Вообще не пускают. Мы дозор оставили и дело с концом. Не штурмовать же их. Ты же не велел, господарь.

Я кивнул одобрительно.

Хм… Видимо, какой-то из местных офицеров оказался толковым. При непонятной ситуации заперся с малым отрядом гарнизона в башне и отказывается кого-то пускать через ворота. Разумный и деловой, видимо, парень. Не поддался действию зеленого змея, что уже плюс. Людей организовал. Познакомиться надо, как все здесь решится.

Боец тем временем продолжал:

— Константино-Еленинские ворота открыты. Но туда тоже отряд уже послан, как и к Никольским. Выход на Москву-реку пока только малым отрядом контролируем. Но там судов-то мало. Так, несколько лодок. Суета как началась, все кто был, утекли. Вряд ли кто оттуда по нам ударит.

Я кивал и когда с докладом вроде было завершено, задал лаконичный вопрос:

— Что у собора?

— Мы тут допросили нескольких. — Он чуть сбился. — Говорят… Говорят государь Мстиславский и люди его Шуйского, царя выходит, туда унесли, совсем больного. Видели это те, кто на заутреню собрался здесь. — Махнул рукой на отступающую толпу. — Вот из этих вот. Говорят, Гермоген там. И народ весь московский собрался тут. Думу думать, Собор Земский… — Он опять сбился, глаза опустил растерянно. — Собор, значит, собирать. Рядить, думать…

Я улыбнулся ему.

— Это не собор, сотоварищ мой. Это же смех один. — Хлопнул его по плечу. — Молодец, хвалю за службу. Только вот послушай, что скажу. — Смотрел на него пристально и чеканил слова. — Собор нам собирать. Собор, это дело немалое, непростое. За один день такого не сделать. Не может часть Москвы, да даже вся Москва сама вместо Собора решать. Это не вся Земля Русская, хоть и важная ее часть. Всем миром решать должно, а не как Шуйского выбирали и как сейчас Мстиславский удумал что-то там вновь выбирать.

Он воспрянул духом, смотрел на меня с горящими глазами. Ну а я тем временем продолжал:

— Говори, боец, что там в соборе, и что за люди… — Я махнул рукой в сторону той сотни, что мялась на краю Ивановской площади, смежной с Соборной, на которой стояли мы. — Что за люди?

— В соборе не ведаем. Заперлись. Бойцов поставили, мы пока не лезли. Тебя ждали. Людей тебя искать послали. Вот… — Он улыбнулся. — Господарь, я нашел. Что скажешь, то сделаем. Коли надо этих убрать, так мы вмиг. Надо двери сломать, тоже сделаем. — Дыханье перевел, продолжил. — А люди… — Он плечами пожал. — Мы к ним тоже вестового послали, вызнать что да кто такие. Говорят бояре, дети боярские. Шереметев у них за главного. Ведет с десяток людей знатных и их самых ближних послужильцев. Говорят, спросить пришли у царя, по какой такой милости к ним окружных посылают, пытками грозят.

— Ясно. — Коротко ответил я.

В целом да, все более или менее встало на свои места.

— Идем к собору! — Громко приказал я. — Поговорим, чтобы кровь не проливать. — Добавил так, чтобы слышно всем из отряда моего было. — Пантелей, знамя! Мы не с войной идем, собратья. Мы с миром. И мы порядок несем, а не хаос. Но коли кто решит Москву жечь, людей сечь и творить непотребство… — Посмотрел налево, направо, на лица их суровые. — Тех, кто разбой и лиходейства всякие замыслил, а тем более поджоги, покарать нам нужно. Вперед!

— Ура! — Заорали мои люди.

Отряд заторопился, быстро пересек площадь. Вестовой, так получилось, что влился в нашу массу, гарцевал вместе с нами, примерно в середине построения.

На паперти замерли пятнадцать вооруженных человек. Примерно половина с копьями, вторая с луками. Всего одна аркебуза на всех. Скорее всего, у главного, одетого чуть богаче остальных в менее потертый, почти новый черный кафтан. Стояли они, перекрывали проход, жались к дверям, к главному входу в Успенский собор.

Могучее каменное строение давило на всех нас, стоящих под его стенами, своей мощью. Высокие белокаменные стены, купола, блестящие золотом в лучах идущего к зениту солнца.

Лепота. Только вот сейчас ступени могут вмиг кровью обагриться.

Сам я, смотря на них, выступил из рядов так, чтобы в любой момент могли меня прикрыть мои бойцы. Не боялся я, что нападут. Но и рисковать лишний раз не считал нужным.

Говорить начал, потому что не хотел кровопролития в таком месте. Лучше миром решить.

— Ну что, люди князя Мстиславского. Сила покинула вас. Бунт не удался. — Так-то, по-хорошему, все у них вполне неплохо получилось. И не приди сюда я, воссел бы их господин на временный трон, сформировал бы думу для управления царством. Или, в отличие от реальной истории, как-то иначе бы повернул. Кто его разберет, этого Ивана Федоровича.

— Ты кто таков⁈ — Хриплым, сбитым и дрожащим голосом выкрикнул тот, с аркебузой. — Я, Игорь Васильевич Данилов! Я пришел Смуте конец поставить. Я пришел Земский Собор собрать.

Лица защитников исказились. Они переглянулись неуверенно, как-то ошалело даже.

— Сдаюсь! Не губите! — Внезапно заорал один. Бросил копье, что сжимал трясущимися руками и, подняв было руки, рванулся к нам.

— Падаль! — Заорал их предводитель.

Он быстро вскинул свое оружие…

Время, казалось, замерло. Все вокруг стало двигаться как-то медленно. Мои бойцы вскидывали свои пищали. Сам я бездействовал, понимая, что одного залпа хватит, чтобы свалить всех этих, стоящих у дверей в святую обитель. Плюс-минус пуля роли не сыграет. Кто-то из моих, что стоял справа, выкрикивал бранные слова.

Даже Абдулла, хоть и держал стрелу на тетиве, вскинув лук, не успел ее пустить.

Стоящий рядом с командиром, решившим стрелять, мужик крепкого вида, резко врезал ему древком по ногам, свалил. Приложил по спине. Закричал что есть силы:

— Не стреляйте! Мы сдаемся! Сдаемся мы!

Вот и славно, решил я.

— Вперед.

Первый сдающийся сбежал по ступеням, не получив пулю, пал на колени пред нами. Но он уже был никому не интересен. Я повел своих людей вперед, мимо тех, кто расступался, пропуская нас к входу в собор.

Двери были не заперты. Руки моих бойцов толкнули их.

Мы оказались внутри!

Собор давил своей мощью.

В ноздри ударил запах ладана и еще каких-то масел.

И… Я замер у входа прилично ошалевший. Не думал я, что семнадцатый век сможет меня удивить, но ему удалось. Уверен, бойцы, что шли за моей спиной, рядом со мной испытали еще больший, в несколько раз превосходящий мой, шок. Да, я бывал в церквях и соборах. В двадцатом веке, уже на старости лет с экскурсией ездил в Питер. Там бывал и в Исакии, и в Казанском, и в Спасе на Крови. А в Москве, конечно, был в соборе Василия Блаженного.

Но…

Но, черт возьми!

Последние без малого пару месяцев я видел какие-то унылые срубы и очень бедное существование русского народа. А здесь — невероятный контраст! Колонны, подпирающие свод! Фрески, которыми расписаны все стены, потолок! Пол выложен мраморными плитами. Свет падает из-под потолка так, чтобы подсветить алтарную зону и самые важные для молитв места.

Это… Даже для меня — это было по-настоящему монументально на фоне всего увиденного ранее. Что же говорить о простых моих бойцах, никогда в жизни не видевших ничего подобного.

Такая красота и убранство.

Но, мы здесь не за этим. Краткий миг и я собрался. Отбросил удивление, выкрикнул, призывая людей вперед

— Собратья! Идем!

Впереди у того самого алтаря, на носилках лежал человек. Шуйский, я как-то сразу понял, что это он. Рядом с ним стояли несколько вооруженных людей. Как только мы ворвались, они сразу же обернулись, ощерились. Самые приближенные к князю бойцы. Самые верные его цепные псы. Эти не сдадутся. Все же придется пролить кровь в святом месте, а не хотелось бы.

За ними я видел крепкого, тучного, массивного человека, одетого совсем не по погоде. В жару на нем был очень толстый добротный кафтан, расшитый золотом и отороченный дорогим песцовым мехом. За плечо он держал невысокого, чуть сгорбленного старца в простых монашеских одеяниях.

Наше явление нарушило их дискуссию.

Еще в полумраке, в тех местах, куда света попадало совсем уж мало, замерли служки. Они следили за всем происходящим, но, видимо кинуться на помощь патриарху, а это был точно он, они не торопились. Опасались за свою жизнь или он сам велел им, кто знает? Возможно они ожидают момента. Все же у них нет никакого оружия в отличие от охраны князя.

— Заговорщики! — Выкрикнул Мстиславский, поворачиваясь к нам. — Изменники!

А тебе не занимать наглости, чертов ты упырина…

Я ощутил как то, что оставалось во мне от прошлого Игоря, сжалось. Ему было невероятно страшно. Этот человек вселял в него какой-то просто невероятный, панический ужас. Хорошо, что от того человека не осталось почти ничего, кроме какой-то обрывочной памяти и минимального набора эмоций. Я властвовал над телом почти полностью. А эти эмоции ощущались как нечто фантомное. Внезапный приступ головной боли, почти сразу ушедший.

Мелочь, но неприятно. Пришлось потратить секунду — вторую на то, чтобы отбросить все это.

— Сдавайся! Негоже кровь лить в святом месте! — Выкрикнул я, и голос мой мощным эхом разнесся по храму. — Сдавайся, князь, и будешь жить!

— Межеумок блудливый, ты на кого пасть свою грязную раззявил! — Заорал Мстиславский, загудел басовито, протяжно. — Кто ты? Никто! Грязь, чернь под сапогами моими. Я тебя с руки кормил, щеня…

Ах ты ж падаль. Перед людьми моими такое говоришь. Позорить меня решил. Но, плевать я хотел на эти слова. Сила за мной, а не за тобой. Трепещи, тварь. Победа за мной, тебе конец.

Я шел вперед. Не боялся ни его, ни тех, что охраняли его. Шестеро, аркебуз и пистолей нет. Если кинутся, совладаю. Даже приди я сюда один, с трудом, уверен, но справился бы. Но люди мои, все еще не отойдя до конца от культурного шока, двигались следом. И именно в них была моя сила. Не ведал князь, что стоял у алтаря, смотрел на меня как на дерьмо, что не они меня ведут, а я их. Что не похож я на Матвея, сына Веревкина, которого ляхи возвеличили. Не похож на Шуйского и иного боярина, что родом своим кичится и в местнических спорах гордыню свою потешает.

Я, Игорь Васильевич Данилов, появился здесь, как новый я. Прошел путь от простого вестового, посланца с письмами, находящегося в очень непростом положении на границе заселенных земель, до человека, за которым тысячи идут. И не из страха или золота. Но еще и по зову сердца.

И это все — моя заслуга. Не гордыни ради, а на факты опираясь.

Он же видел перед собой того мальчишку, которого два месяца назад отправил умирать на Дон. Несчастный.

Ведь перед ним стоял иной человек. Последнее, что еще оставалось во мне от того Игоря, сокрылось глубоко-глубоко именно сейчас. Окончательно ушло, и человек двадцатого века шел сейчас к тому, что Родину свою разлагал, травил людей ее ядами, учил разбойников людей невинных убивать, подговаривал иноземцев на престол ее взойти.

Ни слова я не сказал ему. Тихо, неспешно саблю вынул из ножен.

Холодная ярость заполнила всего меня. Передо мной не человек. Тварь, сам дьявол. Тот, кто приложил для организации Смуты неимоверно многое. И он поплатится за это. Ответит по всей строгости.

— Ты что же, мальчишка, напугать меня решил. Сабелькой своей. Да тебя мои люди вмиг… — Загудел вновь Мстиславский. — Забыл, щеня, как тебя мой Фома Кремень гонял. Об одном жалею, надо было не просить его тебя не губить, труса малохольного. Знай свое место, холоп мой.

Холоп — это уже перебор. Но ярость в душе моей сменилась спокойствием. Этот человек не мог меня разозлить. Он ничего не мог сделать и, что самое смешное, не понимал этого. Эго затмевало ему глаза.

— Фома мертв. — Холодно ответил я ему, подняв глаза и встретившись взглядом. — Я убил его. Отомстил за отца.

Шел не останавливаясь. Мои бойцы заходили по флангам. А люди Мстиславского все больше нервничали. Их было шестеро, а за мной? За мной сотни. А если так подумать — тысячи. Да что там — за плечами моими сейчас вся Русь поднималась, и чувствовал я эту силу. Словно крылья за спиной раскрывались. Словно в потоке света я находился. Чувствовал, что вот сейчас здесь судьбу решаю всей Родины своей. И привел я сюда самых достойных, самых лучших. Многие еще в пути, но дойдут обязательно и царя — меня или кого еще, не так важно, все мы выберем. И двинется страна моя к победам и славе своей.

— Ты проиграл. — Проговорил я все также холодно, буравя его взглядом. — На колени. Проси пощады. И тогда мы будем судить тебя по закону.

— Что? — Он попытался вновь показаться мне грозным и устрашающим.

Тем самым черным кардиналом, которого так боялся прошлый я. Человеком, вершащим из тени невероятные, ужасающие вещи. Кукловодом. Сущим монстром и дьяволом, по воле которого творилось все на Руси. Рождались люди, садились на престол цари, а позже слетали, гибли одаренные полководцы. Выигрывались и проигрывались баталии. А уж простой люд мер, пожелай он того, так сразу сотнями.

Но он уже не был таким. Сломалось все, нарушился привычный ему ход событий.

В его глаза я видел растущий страх, и на лице моем росла злобная, волчья улыбка.

— Убейте его! — Выкрикнул, отшатываясь, Мстиславский. — Рыцари мои. Убейте! Domine, protege me.

Что значило, господь, защити меня. И эта фраза навела меня на некоторые очень интересные мысли. Еще Петр Урусов при допросе натолкнул меня на мысль, что за силами, стоящими за ляхов, кроется нечто большее, и вот сейчас уверенность моя в той догадке росла.

Иезуиты!

Я быстро окинул взглядом этих шестерых. Четверо вроде бы да, на наших похожи, может русские, может литвины или поляки. Мы все же все — братья славяне, несколько похожи друг на друга. Но вот двое… Они вооружены были не саблями, а мечевыми парами по типу того, как Якоб Делагарди. Палаши с закрытыми гардами и кинжалы. Лица их имели характерные южногерманские или даже итальянские черты. Более смуглые, черноволосые, бороды не на наш русский манер стрижены, короткие и усы выраженные, чуть подкрученные.

— Немцев на Русь привел. — Холодно проговорил я. Замер на миг, обратился к своим бойцам. — Вон тех, с мечами, иноземцев, по возможности живыми, собратья. Поговорить с ними очень хочу. Кому служат.

— Убейте его! — Заорал в безумном исступлении Мстиславский. Он все отчетливее понимал, что проиграл и что за спиной моей к нему сейчас идет та самая старуха с косой, от которой он каким-то образом хотел сбежать.

Понимал, но верить отказывался.

А его люди рады были бы выполнить приказ. Только каждого из них уже окружало по трое, а то и четверо моих. Так, чтобы удобнее было нападать и крутить. Пространства здесь было много, и они, видя нас, растерялись, не стали спиной к спине. Каждый оказался сам по себе и озирался, не понимая, как отбиваться. Инстинкт самосохранения у каждого начал играть более важную роль, чем повиновение.

Да, скалились они, готовы были биться, но уже не так фанатично, как изначально.

Мои же аркебузиры убрали огнестрельное оружие. Стрелять здесь, портить пулями убранство никто не решился. Это же божий храм, ценность великая. А вот тварей иноземных изгнать, да тех, кто за предателя стоит — дело благое.

В ход пошли сабли. Сталь зазвенела о сталь.

— Сдавайся, и мы будем судить тебя. — Проговорил я.

Нас разделяло каких-то три шага.

Он резко, как-то даже неожиданно для такой своей массивной комплекции, дернулся назад. Схватил отца настоятеля, патриарха, который молчал все это время и ошалело смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Дернул его за собой, забежал за алтарь.

В руках его блеснул нож.

А на поясе еще же и сабля есть. Будет, видимо, молодость вспоминать, отбиваться как может.

— Я убью его! Убью, слышишь!

— Игорь, я приму смерть. — Спокойно проговорил старец. В голосе его я слышал смирение. Он ничуть не испугался угроз, смотрел на меня с интересом. И удивление сменялось чем-то более глубоким в глазах его. Уважением, признанием, пониманием. — Умру мучеником, а ты…

— Дурак! — Мстиславский толкнул его с силой в сторону. — Non omnis moriar… — Что означало «не весь я умру» — Бог дарует мне силу сокрушить вас всех. Всех! А если нет, то братья мои завершат начатое.

Гермоген отлетел, рухнул на колени, но не издал ни звука, ни стона. Замер на полу, согнувшись, но почти сразу распрямился и продолжал смотреть на меня, спокойно подходящего к алтарю с саблей в руке.

— Какой бог? — Проговорил я. — За твоей спиной сам сатана.

Уверен, это должно было вывести его из себя. Судя по тому, что я слышал, этот человек возомнил себя какой-то миссией, спасителем мира. Видимо, те Иезуиты, с которыми он списывался и которые оказывали на него влияние, совершенно свели его с ума.

Мстиславский выхватил свое оружие.

— Кто ты⁈ Кто⁈ Ты не Игорь! Ты… Ты! Дьявол! — Его трясло, губы шевелились, он нашептывал что-то на латыни. Пот выступил на лбу, ему было безмерно жарко, страшно. Паника все больше переполняла его.

А я стоял против него и злобно ухмылялся.

Какой ответ был на его вопрос? Все просто. Я тот, кого ты создал. Я тот, кто отомстит тебе, упырь ты эдакий, за все деяния, что сделал ты против Родины. Вижу я, как больно ей. Слышу стон ее и понимаю ту радость, что испытают все оттого, что князь Иван Федорович, жизни своей черной лишится.

Губы мои не сказали ничего. Я обогнул алтарь, и он резко кинулся на меня с диким воплем:

— Ad majorem Dei gloriam — Что значило «К вящей славе Божьей».

Смешно, биться он совсем не умел.

И вряд ли бог тут ему мог помочь.

Широкий замах, оружие слишком высоко над головой. Словно дубиной врезать мне решил. Большой, неповоротливый, неловкий, пожилой. Лицо его изогнулось в кривой злобной гримасе. Страх, паника, злоба, бессильная ярость бушевали в нем, это я видел и легко считывал.

Я чуть сместился в сторону.

Клинок пролетел мимо, сам его владелец покачнулся. Рука ушла вперед, гримаса безумия сменилась на болезненную. Его старое тело давно не испытывало физических нагрузок. Он сам причинял себе боль, так размахивая. Уверен, он потянул себе сейчас плечо и спину.

Мстиславский распрямился, выходя из удара, застонал. Шапка слетела с его головы.

— Арх… — Вырвалось из его искривленного злобой рта.

На миг в лучах света показалось мне, что сражаюсь я не с человеком, а каким-то существом иного плана. Горб на спине, словно бы прятал что-то. Чудилось, будто бы кожа его имела более бурый оттенок, глаза отливали черным, а волосы, жидко прикрывающие лысину, складывались в два торчащих чуть кверху и в разные стороны пучка. И вроде бы даже оскал его блеснул клыками.

Морок, ерунда, обман зрения.

Он вновь попытался атаковать, на этот раз снизу, от пола, но все также размашисто.

Я легко встретил его клинок своим, сбил, отвел. Оказался чуть сбоку. А он был весь предо мной полностью раскрытый. Буравил меня своими полными гнева, бессильной ярости и животного страха смерти, глазами. Удар, резкий и хлесткий. На мрамор брызнула кровь, сабля моя разворотила ему грудную клетку. Не защитил богатый кафтан и одетые под него одежды, развалились под ударом доброй стали.

Мстиславский захрипел, не хотел сдаваться, падать.

Жить! Править! Повелевать всем! Вот было его единственное нестерпимое, пожирающее душу желание. Вечно идти к славе и гордыне своей, подмять под себя все, все своими руками сдавить и подчинить.

— Падаль… — Захрипел он, теряя равновесие, но пытаясь вновь атаковать сбоку.

Сабли встретились, и я крутанул свою, выбил его оружие из ослабленной руки.

Раздался громкий звон, эхом отражающийся в чертогах храма. Оказывается, вокруг было довольно тихо. Бой закончился, почти не начавшись. Люди смотрели на нас, ждали исхода этого поединка.

— Нет! Не-е-ет! — Князь попытался рвануться вперед, придавить меня, взять своей массой.

Логичный для грузного и крепкого человека, но глупый поступок. Все же мои навыки ведения поединка превосходили его не просто на порядок. Они были вообще в иной плоскости.

Я отпрянул, ударил. Все же в поединке стали и плоти металл всегда побеждает.

Клинок встретил сопротивление, рассек ему горло. Голова неестественно качнулась.

Князь рухнул на колени. Двумя своими массивными ручищами схватился за горло. Инстинктивно сжал, начал душить себя в надежде остановить утекающую сквозь пальцы жизнь. Но, это был всего лишь миг. Агония умирающего. Когда твоя голова наполовину отделена от тела, а из шеи хлещет кровь, выжить уже даже с известной мне медициной крайне маловероятно.

Руки Мстиславского цеплялись, пытались сдержать поток, но вмиг ослабели. Тускнеющие глаза смотрели на меня. Он силился что-то сказать, но физически не имел такой возможности.

— Ты умер. — Констатировал я факт. Повернулся спиной, осмотрел зал.

Слуха моего достиг звук падающего за спиной тела.

Это было уже не важно. Мстиславский остался в прошлом, а предо мной открывалось будущее.

Сотни глаз смотрели на меня с ожиданием и воодушевлением. Они ждали чего-то, ждали явления чуда. Какого-то священного действа, вероятно. Ведь мы все! Мы дошли, мы скинули предателей с трона, освободили его и теперь, теперь, казалось, все закончится. И что-то должно обязано произойти.

Я двинулся к Гермогену. Пока шел, приметил, что люди мои скрутили троих из охранников князя. Остальные? Скорее всего, пали, оказывая сопротивление.

Склонился над святым человеком:

— Здрав будь, патриарх. — Я протянул ему руку, помог подняться.

Казалось, человек этот вообще ничего не весил. Касание его было легко, и то усилие, с которым я принял его руку, и он на меня облокотился, не требовало усилий.

— Господь услышал мои молитвы, и ты пришел, Игорь Васильевич, пришел спасти нас от изменников. Защитить трон и царя. — Он смотрел на меня своими глубокими старческими глазами, в которых видел я мудрость многих и многих лет, которые прожил этот человек. А он повторил. — Господь услышал.

— Нет, отец. — Я смотрел на него покойно. — Не ради царя Шуйского пришел я. И трон защищать, и его я не буду.

В глазах его увидел я раздражение и скорбь. Некую обиду стариковскую, что ли.

— А зачем тогда ты пришел сюда, раб божий, Игорь Васильевич?

Мы замерли рядом друг с другом под сводами Успенского собора.

Я, человек пришедший с войском, хоть пока и небольшим. Тот, кто взял стан врага — Филевскую резиденцию Мстиславских, вошедший в Москву, отправивший людей предотвратить массовый поджог столицы и, как показалось Гермогену, спаситель. Хранитель того мира, который был так дорог старику, в котором он души не чаял. Традиции, устои, вера и царство, стремящееся к воцарению бога на земле. И патриарх, узревший в явлении моем какое-то божественное проявление.

Только вот сейчас все эти мистические подпорки и выкладки в его голове рушились.

— Зачем ты пришел, раб божий, Игорь Васильевич? — Повторил он свою фразу, устало смотря мне в глаза.

Взгляд был тяжелый. В нем и злость присутствовала, и разочарование, но не затмевали они мудрости его. Просто ждал человек одного и свято в это верил, а ему здесь и сейчас говорили об ином.

— Я, отец, пришел, чтобы порядок установить и Смуте конец поставить. Пресечь ее. — Проговорил спокойно. Вроде бы обычным тоном все это изрек, только вот громыхнуло это в стенах собора, словно проповедь.

Бойцы мои, что окрест стояли, понимали: угроза миновала. Стаскивали они шапки, кто еще не сделал этого, крестились, осматривались. Видел я Пантелея, что замер со знаменем, которое повисло в безветренном пространстве, и Богдана, широкими глазами на все это убранство смотрящего, и Абдуллу, который и это было видно, ощущал себя здесь как не в своей тарелке. Все же не православный он человек был, и вся эта христианская культура давила на него. Было уже, когда просил он меня не входить в храм, если не требуется. Но здесь ситуация-то иная была, здесь нужно сделать было, вот он, сын степи и сделал.

Приметил я еще лежащего здесь неподалеку от алтаря Шуйского. Все как-то забыли про него. Мои бойцы обступили, но не подходили близко. Думаю, они даже не очень понимали, кто этот человек. Выглядел он по-настоящему плохо. Очень болезненно, как-то обрюзгше. В забытье находился, постанывал, хрипел изредка. Жив значит.

Гермоген смотрел на меня непонимающе. После краткой паузы проговорил:

— Порядок, это царствование. А царствовать Царь должен. И есть он у нас, избранный.

— Отец. — Я смотрел на него спокойно, пристально. — Шуйский хоть и на царство венчался, только кем выбран был?

Патриарх молчал, смотрел внимательно на меня.

— Был у нас Царь Федор Иванович, законный наследник Ивана Великого. А дальше что? Борис Годунов… — Я говорил не торопясь, но слова мои гулом раскатывались по залу.

Выбирал я их, понимал, что в святом месте и при большом скоплении народа надо излагать идею со смыслом и мистическим подтекстом. Люди ждали чего-то особенного. Они смотрели на меня, на патриарха и я понимал это. Здесь и сейчас они ждали важных слов, что в саму душу западут и, по их мнению, самим господом богом будут вложены мне в уста.

Я не был религиозен, но воспользоваться ситуаций казалось мне просто необходимо. К тому же складывалось все как нельзя лучше. Мстиславский выставил сам себя заговорщиком и убийцей, а мы — спасители.

В этом ключе надо работать.

Качай, Игорь! Качай. Надо Гермогена на свою сторону перетянуть. Без православия во времена Смуты далеко не уедешь, люди не поймут.

— Так вот… — Я продолжил свою медленную речь. — Борис Годунов на трон взошел. Вроде Собор даже его избрал, а не самолично он сел. И что? Земля наша не приняла… — Так-то вулкан где-то в южной Америке бахнул. Но, русские люди-то про это и знать не знали и не ведали. В неурожаях начала века, конечно, они винили неправильного царя. — Дальше Дмитрий пришел из земель литовских. Вроде бы наш, вроде бы сын он Ивана Великого был, чудом спасшийся. Но на католичке жениться решил, Смуту с собой привел, поляков в Москву…

Гермоген стоял, слушал, брови хмурил, но в ответ не говорил ничего.

— Так вот, отец. Дмитрий, вроде царь, вроде от Рюрика род ведет. Но сомнения есть. — Повернул я голову к бойцам своим. — Люди служилые, есть ли сомнения в Дмитрии, который на трон сел.

Народ вначале как-то не понял, а потом загудел, головами закивал.

— Вот отец, сомнения в царственности и правде его имелись. И что?

— К чему ты все это, Игорь Васильевич. Я же знаю все это.

— Знаешь, отец. А я это к тому, что Василий Шуйский Дмитрия того саблей посек. Вроде как царя, помазанного богом на царствование Русью. И что? Сам сел править. — Гермоген что-то хотел возразить, но я руку поднял. — Сел править Шуйский, а кем он избран был? Собором? Да на том Соборе даже всей Москвы не было, не то, что Земли Русской.

— Василий Шуйский, он Царь, помазанный, венчанный. Господь с ними и все мы, рабы его, грешные. — Гермоген никак со своей позиции отступить не желал.

— Василий Шуйский заговорщик. Такой же, как и Мстиславский, который пал от моей руки! — Это я проговорил уже громко. Голос эхом раскатился по всему тронному залу.

Воинство мое малое, которое я привел сюда загалдело в подтверждение.

Я вскинул руку, призвал к тишине.

— Так что, Игорь. Стало быть, раз он заговорщик, то его и скинуть можно… Тоже заговором и лиходейством? Царя помазанного! — Патриарх продолжал упираться, хмурил брови. Сухой, старый, если не сказать древний, а стоял на своем, как скала. Хотя о чем я, он же смерти не испугался, когда Мстиславский нож к его горлу приставил. Святой отец тем временем продолжал, все больше показывая свой гнев. — И кто править тогда будет? Тот, у кого войска больше? Тот, кто на трон через кровь и силу встанет?

— Нет! — Выкрикнул я. — Хватит нам этого!

Старик опешил. Попался. Он-то, слушая мои речи, решил, вот сейчас поймает меня. Если я скидывать пришел Мстиславского, а тот Шуйского, а тот Годунова, то значит, уже по традиции выходит — чья сила, того и трон. Но нет. Я-то от трона отказывался всеми своими возможностями. Хоть и войско говорило — «царь», требовал иного обращения.

— Тогда зачем ты пришел⁈ Кто ты, Игорь?

— Пришел я, отец, чтобы по закону все было! Каждый из людей моих знает, зачем мы пришли сюда. Любого спроси, хоть раз я царем себя назвал? Хоть раз о престоле речь заводил со своими полковниками и сотниками? — Я смотрел на него пристально, буравил взглядом и понимал, беру верх над этим хоть и дряхлым, но невероятно могучим духом человеком.

Он замер, молчал, ждал когда сам скажу.

— Я пришел сюда, патриарх, чтобы порядок навести. Это раз. — Поднял руку и начал пальцы загибать. — Собрать со всей, именно всей! Всей земли Русской Земский Собор. Это два. Выбрать царя сильного, достойного. Того, кто будет править Русью. Сохранит ее от бед и поведет к царству небесному. Чтобы на земле оно проявлялось. Это три. Ну а четыре, о мирском, чтобы всех ляхов, немцев, шведов и прочих, что пришли сюда грабить и убивать, домой отправить или в землю нашу зарыть. Ее, родной, для них всех хватит. Бог наделил просторами. — Перевел дыхание, прищурил глаза. — Кто жить по правде хочет, кто угодно, пусть живет. Мы люди мирные и гостеприимные. А если кто с мечом… — Вспомнилась фраза из советского фильма про великого человека, Александра Невского. Но решил я ее перефразировать. — Кто с мечом сюда к нам, тому мы обратную дорогу покажем. Вот зачем я здесь. Четыре пункта и есть слово мое. А слово мое крепко. То каждый служилый человек в войске моем знает, верно собратья. — С этими словами я поднял над головой крепко сжатый кулак. Четыре пальца в процессе загнул, считая, а пятым, большим прикрыл.

Бойцы мои загудели. Шум этот эхом разнесся по храму.

— На трон не сядешь? — Гермоген смотрел на меня удивленно.

— Не хочу. Не нужно оно мне. — Я мотнул головой. — Однако, если на Соборе имя мое выкрикнут, выберут меня всей Землей… — Вздохнул тяжело. — Не знаю, отец, не считаю, что достоин такого. Но если придется, если люди скажут, то сделаю. Для страны, для Родины, для всех людей христолюбивых.

Здесь я слегка загнул, конечно, приложил некое свое дипломатическое умение. Так-то по факту, если посмотреть — себя в цари я не хочу, но если выберут, а скорее всего так и будет, ну а как против Земского Собора идти-то?

Гермоген перекрестился.

— Отец небесный… — Я увидел на глазах его скупую старческую слезу. — Отец наш… Как же я… Прости меня… Не прошел я испытания твоего, господь… Усомнился в посланце твоем…

Дальнейшие его слова поглотил громогласный удар колокола. За ним еще и еще один. Что-то там на улице происходило. Люди служилые встрепенулись, стали озираться. Многие смотрели на меня, ждали приказа.

— Поговорим еще, отец.

Я резко повернулся к своим людям, начал приказы раздавать. Шуйского поручил вынести отсюда и под охраной вернуть в царские палаты пока что. Там хоть какая-то охрана есть. А то не ровен час — прирежут за все хорошее какие-то боярские люди или его же со злобы порешить задумают. А мне он живой нужен. Лучше в монастырь его отправить и дело с концом.

Пленников в клети потребовал отправить. Отдельно от всех остальных. Каждого в одиночку и хранить так же, как и бывшего царя. То, что Василий уже стал бывшим, я и не сомневался. Факт смещения произошел. Дальше — формальности.

Ну а мне разбираться с новой напастью.

— Наружу идем! Идем, сотоварищи! — Колокола звонили в кремле, звук их разносился, забивал выкрики и приказ. Слышалось еще, что по всей Москве поднимается перезвон.

Что это? Набат?

Надо разобраться.

Покидали мы собор ощутимо быстрее, чем входили внутрь. Все же эффект ступора от увиденного убранства постепенно спадал с людей. Да, невероятная красота, фрески, росписи и сама могучая атмосфера места присутствовали, но люди ко всему привыкают. Да и к этому, тоже. А если еще и опасность угрожает, то адаптация идет в несколько раз быстрее.

Выбрались.

Здесь на Соборной площади кое-что изменилось. Толпа отошла к зданию приказов и гудела там, замерев и перестав своим людским морем волноваться. Народ сгрудился в отдалении и выжидал. Удары колоколов и их перезвон не добавили им уверенности, но бежать куда-то и создавать еще больший хаос никто, к счастью, не торопился. Возможно, потому что вооруженные мои люди на лошадях стояли по периметру вокруг них, и насколько я понял, призывали к спокойствию без применения оружия.

У паперти стояли пара десятков моих людей, всадников. Среди них я сразу выделил нескольких вестовых, они ждали меня, и как только приметили, сразу же двинулись по ступеням вверх.

Также, чуть в стороне конно замер небольшой отряд. Пятеро и трое сопровождающих из моих служилых людей. Среди приезжих один оказался одет несколько чудно. Но, мне уже стоило привыкнуть, что знатность в это время подчеркивалась ношением нескольких слоев одежды даже в теплое время года. Но у него помимо расписного кафтана и ярких высоких сапог, что резко контрастировали с черным окрасом лошади, на которой он сидел, была еще шапка. Высокая, отороченная белым мехом поверх темного и поблескивающая каменьями или жемчугом.

Я аж крякнул, в такой легко тепловой удар получить, но видимо, что-то она значила для этого человека. А судя именно по ней и по всему образу, был это не кто иной, как боярин из думных. Возможно, даже скорее всего, сам Шереметев, Фёдор Иванович.

М-да. Поговорим, разберемся.

Подлетели ко мне гонцы.

— Так, что творится? — Уставился я.

— Москва горит, господарь! — Выпалил самый встревоженный и аж дергающийся от напряжения. Да, такие новости следовало говорить первыми. Все же это было важнейшее.

— Где? — Быстро спросил я.

— За Москвой-рекой. — Он рукой махнул. — Мы же туда и не успели-то особо. И западный конец. Туда тоже не успели люди. Вовремя не подошли. Не гневись, господарь.

Он на колено припал.

Ну что поделать, гневом и злобой здесь делу не поможешь.

— Живо ко мне, сотников. Всех, кто не при деле сейчас. — Черт, хотя, а кто сейчас не при деле. Часть кремль под свою руку берет, часть уже и так пожары тушит. — Богдан, коня мне раздобудь! Живо.

Мыслишка у меня была.

Люди помчались исполнять, а я пока уставился на остальных вестовых.

— Господарь. Никольские ворота в кремле наши. Там наши люди. Охрана нам рада. — Служилый человек поклонился. — Сам говорил. Главный их, как нас увидел, аж перекрестился. Его вся эта Смута и заговоры… — Рукой по горлу показал. — Вот тут вот. Наших там осталось десятка два. Остальные могут с огнем помогать.

При упоминании пожара лица всех собравшихся без исключения наполнились серьезностью. Все они жили в малых городках, крепостцах на юге страны, понимали — огонь он и союзник верный и никак без него. Но если разгорается, из узды вырывается, это катастрофой стать может.

— Так, сотоварищ мой. — Обратился к нему от чего человек вытянулся по струнке и аж покраснел от осознания, что он будущему царю, как все они думали, сотоварищ. — Вот тебе и поручу, собирай всех бойцов, кто не занят. У ворот, что в Замоскворечье ведут все стройтесь. Там из лодок переправу сделаем, быстро. Если быстро не выйдет, то на лодках, на тот берег и тушить. Нельзя, чтобы люди пострадали и сгорело многое.

Он кивнул, поклонился, умчался исполнять.

— Господарь, константино… константино… — Парень вестовой робел, краснел оттого, что не мог выговорить слов. Поправился, придумал как. — Ворота, что самые западные наши. Господарь. Там за ними, этот… Китай-город же. И там я сам с башни то видел, что над воротами, мост через реку есть. Так быстрее же будет.

— Будет. — Молодец, я отметил это. — Догоняй собрата своего, людей там значит собираем. Через мост-то быстрее.

Еще трое вестовых в общих словах доложили, что Чершенский со своими людьми более-менее контроль над западной и северной частями города взял, успел. На востоке — да пожары начались, но как раз все силы свои он туда и бросил. А вот Замоскворечью досталось больше всего. Людей не хватало, а переправы нормальной не было.

Последний мялся, выдал.

— Мы поместье Мстиславских окружили. Двор их. Он здесь, за приказами. Двор там его.

А вот это чертовски интересно! Туда нам надо! Срочно!

Я отпустил людей. Приказы выданы, сейчас коня мне подгонят, еще один план в действо воплощу. Сам то я тушить в самое пекло, в горнило не полезу. У меня здесь, в кремле дел невпроворот. Шуйский, жена его, которую надеюсь спасли. Вестовых от Голицына что-то нет. Но там отряд-то совсем малый, может, пока разбираются, вот и не послал. Далее — подворье Мстиславских, баня, в которой засел молодой и горячий какой-то офицер и не пускает никого ни туда ни сюда. С ним говорить надо бы. Да еще эти бояре. Тот вон, в пышной шапке ждет.

Богдан подбежал, вел под уздцы коня.

— Вот, господарь, добыл.

— Так, это ты молодец. — Я ему ухмыльнулся. — А вы что же пешком пойдете? Втроем.

Он хлопнул себя по лбу. Поклонился.

— Не подумал, господарь, я мигом.

Заминка была мне на руку. Организация тушения уже идет полным ходом и без моего участия, колокола в центре столицы звонить перестали. Но звон доносился из тех районов, где как раз и была проблема. А значит, москвичи своими силами тоже подключатся. Ну и мы поможем, конечно. Сделаем, справимся.

В этот момент подъехал ко мне, к паперти собора, где я стоял, тот самый небольшой военный отряд.

Боярин в чудной шапке спрыгнул, поправил ее, чуть съехавшую, подошел, уставился на меня, замер как-то слегка с непониманием — нужно мне кланяться или нет. Кто я такой — он, видимо, не очень понимал. Но, раз ко мне все вестовые бегут и рядом со мной здоровенный мужик со знаменем замер — то, видимо, я и есть главный.

При близком осмотре выглядел он еще более богато, чем мне казалось раньше. Но шапка… Я с трудом сдерживал удивленную ухмылку. Ну лето же. Чего ты ее надел-то! Черт тебя дери, потеешь, жарко тебе, видно это.

Однако боярин даже не думал ее снимать, наоборот, терпел и поправлял, чтобы сидела как подобает.

Чуть поднял он подбородок, уставился на меня пристально.

— Ты чьих будешь? Полковник. — Проговорил он холодно. — И что творится здесь, в кремле? Что это за люди? Что с царем?

В этот момент как раз за моей спиной небольшой отряд моих людей выносил носилки с Василием Шуйским. Исполнял мой приказ, так сказать. Там же вели тех самых трех самых близких Мстиславскому человек — телохранителей.

Глаза боярина полезли на лоб, а рука двинулась к сабле.

Что же они здесь все нервные такие.

Видя происходящее за моей спиной, люди тоже как-то подобрались, сразу же окружили, готовые броситься в бой при малейшем намеке на агрессию. Абдулла процедил что-то явно нехорошее на татарском, а потом уже на ломаном русском добавил:

— Склонись перед господарем, сын шайтана. — Уверен, он зло смотрел на боярина и всем своим видом намекал, что в случае неуважения ко мне мигом отрежет ему язык.

Ситуация вмиг накалилась.

Уверен, если бы не преобладающее количество людей за моей спиной и вокруг на всей площади подле храма, а также подле царских хором, боярин бы выхватил саблю. Кинулся бы отстаивать свою честь. А так, пока что в глазах его полыхнула ярость, а зубы скрипнули сильно, я услышал.

Миг, и может случиться недоброе.

— Спокойно. — Проговорил я, выдерживая железный тон, но на всякий случай руку на рукоять положил, показывая серьезность своих намерений. — Остыли все. Мы не враги друг другу.

Повисла пауза. Миг…

— Кто ты? — Проскрипел злобно боярин, буравя меня взглядом. — Что. Здесь. Творится?

Ага, уже не «чьих будешь», как к холопу, а более культурно, хоть и без уважения. Подействовало и на тебя право силы.

— Я Игорь Васильевич Данилов. — Огонь в его глазах при этих словах только больше разгорелся, рука, упершаяся в рукоять, подрагивала. — Что происходит? Кратко. Мстиславский привел в кремль людей. Скинул Шуйского с трона. Хотел убить его жену и ребенка. Нанял лиходеев всяких, чтобы поджечь город, оклеветать меня. Угрожал патриарху. — Выдержал паузу, смотря на реакцию, но кроме холодной ярости ничего не видел. Продолжил. — Я все это остановил. Иван Федорович мертв. Ближних людей его допрошу скоро. Василий отравлен, его судьбу потом решим. Гермоген жив, в храме.

Шереметев, а я все больше склонялся к тому, что это именно он — бледнел, краснел, даже немного зеленел. Злость переполняла этого человека. Но она оказалась совершенно бессильна. Даже если бы он позвал все свои, пришедшие с ним в кремль силы, этого бы не хватило хоть на какое-то сопротивление. Мы бы смяли их в считаные минуты. Вся его неполная сотня уже сейчас стояла в окружении моих людей. И чуть что, стройные залпы аркебуз и пистолей положили бы мятежу конец.

Боярин это понимал, но смириться не мог себе позволить.

Горячий был, видимо, сильно.

Смотрел я на него и думал. Чудно выходило. Неужто мои люди не донесли до него и его сопровождающих то, что здесь творится? Вроде бы время было. Могли же говорить. Или этот человек так высоко себя несет, что не спускается до общения с простыми людьми. Холопы, пусть и боевые — не его уровень?

Решил зайти с другой стороны. Улыбнулся.

— Кстати, с кем имею честь говорить? — Раскроем карты и уточним, кто ты, мил человек, такой горячий и дерзкий. — Я представился тебе, боярин. Ты кто таков будешь?

— Я⁈ — Он чуть не вспыхнул, но удивление слегка притушило ярость.

— Да. Назови себя.

Ему с трудом удалось выдавить из себя имя. Настолько сильно его душила злость и бессильная ярость.

— Шереметев, Фёдор Иванович. Боярин, воевода. — Он гордо вскинул подбородок.

А, вон оно что. Ты не князь, и тебя это уж очень сильно задевает. То есть ты пониже будешь и Мстиславского, и Голицына, поэтому и ведешь себя более вызывающе. А еще ты моложе их. Все же в отличии и от этих родовитых людей стоявшему передо мной вряд ли было больше сорока. Да, волос, торчащих из-под шапки, коснулась седина, но выглядел он крепким мужчиной в самом расцвете сил. Да еще и воеводой представился, значит, люди-то за ним идут и войском он правил. Насколько помнил я наши заседания и историю, на Волге служил и там людей, к Лжедмитрию второму перебежавших, гонял. Недавно оттуда вернулся, весной.

Выходит, боевой человек. Горячий только, а это для полководца не очень-то хорошо. Холодную голову надо иметь.

— Твои люди могут помочь с тушением пожара? — Я беспардонно начал говорить, что важно для меня здесь и сейчас. Все это выяснение откуда, куда, зачем не имело никакого смысла. Только сабли хватать, да огнем гореть от злости. — Мои силы уже в городе, занимаются этим. Но, любая помощь…

— Мы не холопы… — Процедил он.

— Что же ты, боярин, такой несговорчивый, а? — Уставился на него негодующе, ощерился и проговорил отрывисто. — Я тебе что, угрожаю? По-доброму здесь с тобой говорю. А ты то за саблю, то словами меня обидеть все норовишь. А Москва горит!

— Я. — Он вскипел, не выдержал. — К ответу тебя призываю! Кто ты такой, чтобы здесь… Чтобы вот так! Да как ты посмел! Кто ты!

Люди за спиной моей потянули сабли из ножен. Еще немного и боярину конец. Даже я не успею их остановить. Там под Серпуховом не успел, и втоптали мои бойцы полторы сотни самой отборной боярской конницы в землю. Этот гражданин усиленно норовил повторить их участь.

— Прикажи, господарь, я этому урусу язык вырежу. — Проговорил тихо, спокойно, как будто бы делал это каждый день, Абдулла за моей спиной, добавил. — Он много говорит, а ты время свое тратишь.

— Спокойно. — Я остановил смертоубийство в самый последний момент. Поднял руку, смотрел на Шереметева, как на умалишенного.

Боярин отшатнулся, понял вмиг, что переборщил и что по моей воле он еще небо коптит. Это разозлило его еще больше. Бессилие бесило, сводило с ума.

Разговор явно не строился. Федор Иванович ярился, психовал на пустом месте. Бить ему лицо и саблей сеч казалось мне глупой затеей. Бессмысленной. Он сторонник Гермогена, он за православие и порядок стоит, но что-то в нем вот сейчас уперлось, характер решил проявить. Дурость, что ли? Перед ним стоит тот, кто пытается спасти Москву от пожара, уже спас кучу людей и бывшего царя, уж точно.

Воспользовался я его испугом.

— Некогда мне тут с тобой. Потом поговорим. — Увидел его раскрывающиеся еще шире глаза. Рука потащила понемногу все же саблю наружу. — Не надо. — Покачал головой предупреждая. — За саблю не хватайся, люди мои не поймут, убьют тебя, боярин. Вмиг жизни лишишься и все люди твои. И поместье твое тоже пострадает. Русский бунт он такой. Коли против людей пойдешь сплоченных, они тебе ответят. — Усмехнулся, глядя ему прямо в глаза, полные злости. — А ты живой Руси и Москве нужен. Иди, коль мне не веришь, с патриархом поговори. Охолонись. Спроси, что было и что я сделал. А потом приходи.

Повернулся к нему боком. Богдан уже заждался нас с лошадьми.

— Собратья, по коням. Быстро. Пожар ждать не будет.

За спиной я услышал какое-то гневное шипение, но боярин все же стерпел. Я был рад такому решению. Не стал он в спину называть меня любимым их этим — пес, щеня, собака. Такого бы я сам уже не стерпел, пришлось бы потом нового Шереметева выбирать из его родни. А была ли она? Кто знает — может последний он в роду. Но судя по тому, что Шереметевы служили и при империи, вроде нет. А этот, излишне горячий, не очень походил на человека, способного выжить в дворцовых интригах. Яростный, с виду прямолинейный, за правду стоящий — толковый в целом. С таким работать можно. Мозги только прочистить и выкрутить в нужное мне русло.

Взлетели мы вчетвером в седла. Человек десять охраны при нас было еще. Да и вокруг моих людей прилично так было.

— Все, кто со мной пришел, пешие. Кто без дела. — Махнул рукой оставшимся. — За зданием приказов поместье Мстиславского. Туда всем. Никого не выпускать и не впускать. Комнаты занять. Не дать ничего сжечь. Приеду, сам смотреть буду, что там.

М-да. Без Григория вообще кошмар. В Филях остались горы бумаг. Здесь же, уверен, еще больше всяческих секретов Мстиславского. Ведьму он там держал, а здесь при нем какие-то немцы служат. Чудно все это.

Разберемся!

Дал пяток коню, и мы понеслись к людской толпе, что замерла тоже вблизи здания приказов.

Отряд, что собрался у Успенского собора остался за спиной. У них тоже были дела помимо моего приказа. К Мстиславскому пойдет примерно половина. Здесь еще же с Шуйским что-то решать и обустраивать часть царских хором, чтобы мы там могли как-то разместиться. В тронный зал я влезать не хотел, никаких параллелей проводить между собой и царствованием не думал. Грановитая палата — где проходили все знатные приемы, тоже казалась мне плохим вариантом. Все это ассоциировало меня с царем. А я до Земского Собора всего этого не хотел. Нельзя мне себя на трон сажать. Если уж выберут — тогда и поглядим. А пока — нет.

Но как-то же всем этим нужно управлять. И Москвой, и страной, которую вокруг себя собрать осталось. А для этого нужно место под советы и сборы. Не надолго, все же в ближайшее время, как подойдет основное войско и Нижегородцы, меня ждет поход на Запад. Ляхов бить, Смоленск освобождать.

А пока — пока что-то придумать нужно.

Шли мы через площадь быстро. Отделана она была камнем, брусчаткой настоящей, что выглядело тоже довольно необычно. Везде до этого в лучшем случае были бревенчатые мостовые. Да и то — только вблизи теремов. А здесь — камень. Сразу видно — центр государства Русского.

Толпа и окружавшие ее дозорные приближались.

Народ ждал, но все больше волновался. Дымы, поднимающиеся к небу и колокольный звон свидетельствовали в пользу того, что творится неладное. Пожар. А это всегда страшно. Но и здесь история вершится. А значит — пока суть да дело, лезть в пекло можно и подождать.

— Знамя, Пантелей. — Проговорил я холодно. — С людьми говорить будем.

Он уже привычным жестом развернул придерживаемое полотно. Все время, кроме того момента, когда выбивал вход в тронный зал в хоромах царских, богатырь таскал древко с баннером с собой. Не оставлял ни на миг. Когда нужно, если шли мы через помещения, сворачивал бережно, а по приказу моему расправлял.

Добрались. Толпа сгрудилась и занимала много места. Южную часть Соборной площади, примерно половину Ивановской, краями заходила за Архангельский собор и здание приказов. Люди стояли не плотно, но как только завидели меня, качнулось все это море. Двинулись они все вперед. Немудрено — каждый хотел посмотреть на того, кто под знаменем Ивана Великого к ним пришел. Да и зачем.

Привстал я на стременах, глянул окрест.

Несколько тысяч человек здесь точно было. Вряд ли больше пяти, но прилично. Да, далеко не вся Москва пришла на зов Мстиславского. И это точно нельзя было приравнять к Земскому Собору, который князь пытался инсценировать.

Даже приди вся Москва от мала до велика, что пытался организовать Шуйский не так спешно, как Мстиславский, это все равно бы вызвало вопросы. У Василия же вызвало. Сколько появилось самозванцев? Много. Не усидел он на троне. А все, потому что выборно, всей землей нужно было действовать. А он струсил.

Еще бы. Также могли и не выбрать его. Могли иные кандидатуры рассмотреть.

Мотнул головой, мысли отогнал. Нужно говорить.

— Здрав будь, люд московский! — Выкрикнул громко.

Толпа загудела.

— Москва горит! Тушить надо! Помощи вашей прошу! — Смотрел на тех, кто первыми стояли. К ним сзади все подходили и подходили люди, толпились, сливались в один большой единый организм.

Казалось бы, простые слова о том, что неладно в городе, вызвали у людской массы совершенно негативное поведение. Загудел народ громче, заволновался. Переглядываться начал.

— Не знаю я кто откуда пришел, но тушить надо! Восток горит! — Припомнил, как там район назывался и что-то слов не нашлось, добавил. — Там мы своими силами, думаю, справимся. Но!

И правда, Чершенский туда же отряды отправил, просто пришли они чуть позднее, чем нужно было. Уже поджигать начали.

— Но! — Продолжил. — Замоскворечье тоже подожгли, тати наемные!

— Кто! Кто они! На кол! Выдать тварей! Порвем! Убить!

Толпа гудела еще громче и проявляла явное желание порешить всех поджигателей. И я их полностью понимал. Деревянный город по вине этих наемников мог полыхнуть так, что выгорели бы целые кварталы, погибли бы сотни, если не тысячи человек.

— Всех накажем! Люд московский! Потушить вначале надобно!

— Мы завсегда! Веди нас! Да! Пойдем! — Отвечали вразнобой собравшиеся.

— Я с вами людей своих пошлю! Вместе! Через восточные ворота выходите в Китай-город! Там к Московским Воротам и всеми! Сотоварищи, люди московские! Слышите! Всеми! Тушить!

Толпа качнулась.

— Да! Он дело говорит! Идем! Помочь надо!

Кто-то из тех, что стояли первыми, крестился, кто-то смотрел на меня конного, кланялся. Шептали они что-то, про себя там решали. Но масса начала разворачиваться, неспешно, не торопясь, но как-то величаво двинулась к Константиво-Еленинским воротам.

Ура! Этих организовал и подобру — поздорову из кремля убрал. Одно важнейшее дело сделано. Идем дальше. Их еще воз и малая тележка — разгребать и разгребать.

Здесь ко мне гонец подлетел, бегом бежал, без лошади.

— Чего стряслось? — Смотрел я на него сверху вниз.

Поклонился, шапку придерживая. Лицо не знакомое, хотя, конечно, всех людей своих я лично не знал. Сотников и то, их же уже много стало. Так, в общих чертах только.

— Господарь, Василий Васильевич Голицын, князь меня послал. Говорит, спасли. Говорит, поймешь ты. Ждет тебя в тронном зале. Там, где разминулись вы.

Ох… На части разрывают.

Дел-то на самом деле много. Двор Мстиславских, допросы пленных, Шуйский, который при смерти, или жена его с ребенком и князь. Да, еще же Гермоген и Шереметев, уверен решат устроить мне второй тур разговора.

А еще этот офицер, засевший в башне.

По нему дал приказ попробовать бойцам самим решить. Спросил у вестового не видел ли он Шуйского Василия. Тот кивнул, ответил, что его в хоромы царские занесли на носилках. У входа они разминулись.

Так, не царь он уже, значит, негоже Василию там где-то находиться. Надо это как-то решить. Опять же при жене его точно врач должен какой-то быть. Хотя… Врач! Вопросы у меня к нему есть. Если Шуйский в таком состоянии, как это вообще допустили. Мне-то такое было даже на руку. Но, выходит, что штатный кремлевский медик — по идее лучший из лучших в стране, а какой еще должен обслуживать царскую семью — либо предатель, либо идиот.

Я потер виски, вздохнул.

Ладно — тронный зал, значит. Взял с собой пару десятков человек. С меньшим отрядом по только-только захваченной территории ходить мне не хотелось. Мало ли что. Спешились мы, оставили коней у Грановитой палаты, что справа от входа в основные хоромы царские возвышалась. Как-то врываясь с отрядом на Соборную площадь, не смотрел я на строения, искал взглядом храм и к нему стремился. А сейчас времени побольше было.

Взглянул я на весь этот комплекс зданий и снова задумался, а где же мне размещаться-то.

В том тронном зале и в царских покоях? Да как-то не с руки. В Грановитой палате — да тоже, хотя там собирать важные советы, скорее всего, идея-то в целом неплохая. Только на трон, а он там скорее всего есть, садиться я не намерен. Лавки какие-то нести дополнительные — глупо как-то. Трапезную искать? Мы ее как-то то ли стороной обошли, то ли царственная особа в тронном зале потчевала обычно.

И как-то так выходило, что вот по-хорошему нечего мне в хоромах всех этих делать. Гляну, что там во дворе Мстиславского и если подойдет — встану там.

С этими мыслями прошел я через череду коридоров и палат, вошел в тот самый тронный зал. Здесь уже стоял большой стол. Несколько слуг, запуганных до состояния полусмерти и прилично так трясущихся, вносили еще и лавки. Еще несколько столов поменьше стояли у стен. На одном из них на носилках как раз лежал тяжело вздыхающий Василий Шуйский. В себя он, видимо, пока так и не пришел.

Было несколько моих человек. Они держали связанным какого-то мужичка неприглядного, согбенного вида с подбитым глазом. Смотрели на меня, когда я вошел. Видимо ждали, чтобы сказать — кто это и вручить.

Но, решили выждать, все же здесь был князь. И мне должно было, по идее, вначале говорить с ним.

Трон был пуст, и это меня несказанно радовало.

Василий Васильевич Голицын сидел на лавке за столом, подле него было еще пара человек. Двери в помещение были открыты. В коридоре, там, где был бой, еще какие-то слуги прибирались, стирали кровь.

Я улыбнулся, проговорил входя.

— Вижу князь, ты начал уже втягиваться в дворцовую работу. Вот, прислугу нашел, организовал.

Он смотрел на меня без улыбки, серьезно. Вздохнул, спросил.

— Что Мстиславский?

— Мертв.

— Шуйского твои люди вот принесли. Все регалии при нем. Скипетр и держава не пропали. Шапка тоже. Все на носилках было. — Проговорил он слегка нервно.

Слышалось в словах, что казакам не доверял. Слишком уж просто выглядели мои бойцы. Не привык он, видимо, доверять таким. Только своим, близким, знатным — дворянам, боярам, детям боярским. Тем, кто породовитее. А простым служилым уже сложнее. А я придерживался иной политики. Все эти бойцы прошли со мной через многое. Особенно те, что от Воронежа шли. На воронежских я точно мог во всем положиться. Они уже не раз творили невероятное. С ними и в огонь, и в воду.

— Что бывшая царица. — Я сделал упор на слово бывшая.

Он вскинул взгляд, поднял бровь, тряхнул головой.

— Жива. Хорошо няньки вовремя забаррикадировались. И этот вот… — Он взглядом указал на пленника. — Врач лиходеем оказался. Вроде царский человек, а зарезать ее пытался. Но, отбились. Он-то один, девки не испугались. Глаз подбили.

Здесь он уже расплылся в улыбке, но она быстро с лица спала.

— Шуйский-то жив. — Вздохнул. — Что решать-то будем? Что Гермоген, что бояре? Там на площади кто-то еще был?

Я услышал за спиной шаги и уже знакомую агрессивную речь. Это по моим следам, видимо, шел Шереметев. Но также я слышал еще один, более приятный мне голос. Сопровождал горячего боярина патриарх.

— Вот сейчас и решать будем.

Я отошел от прохода, проследовал к столу, сел. Видел, что князь с удивлением смотрит на меня. Уверен я был, что ждет — сяду на трон. А хрен тебе. Мне там делать нечего.

В тронном зале было как-то довольно людно. Моих людей прилично. Все переглядывались, ждали, что же будет дальше.

Я разместился вблизи от того входа, где прислуга убирала последствия небольшого боестолкновения. Считай напротив трона. Голицын, как сидел вблизи зарешеченных кованными решетками окон, так и продолжал сидеть, поглядывая то на меня, то в сторону еще одних дверей, откуда все ближе раздавались голоса.

Прошло несколько секунд, и наконец-то пред нами предстали Гермоген и Шереметев.

Старик щурился. Все же со света дневного в сумрак покоев, а потом опять в помещение с приличным освещением. На удивление тронный зал был светел. Я пока ждал, понял, что это какой-то запасной зал. Основные приемы-то проходили в Грановитой палате, а здесь, видимо, была комната для закрытых встреч и каких-то личных, близких самому царю церемоний и действий. Узким кругом, без посторонних. Комната не была малой, вовсе нет. Но после беготни по хоромам я все же начал отличать локации для пышных приемов и более или менее обычные помещения для каких-то локальных целей.

— Присаживайтесь. Уверен, говорить вы пришли, уверен, со мной. — Я поднялся, указал на лавку справа от меня.

Пришедшие остановились в дверях. Патриарх перекрестился, возвел очи к потолку, а сопровождающий его боярин бросил взгляд на меня, потом уставился на Василия Васильевича. Хмыкнул.

— Как ты здесь? — Насупил брови и пока не торопился двигаться вперед.

— Как и ты… — Холодно ответил тот. — Божией милостью и божьим проявлением.

Видно было невооруженным взглядом, что хоть и оба они за Гермогена, за веру православную стоят, все же друг к другу относятся не очень-то по-доброму. Политика — дело темное. Борьба за власть, за преференции всяческие. Даже в такой ситуации, как сейчас сложилась, уверен, договориться им будет непросто. И это мне на руку. Каждый будет считать, что может получить что-то от сделки со мной.

— Ждем еще кого из бояр? Или говорим как есть? — Я сразу перешел к делу.

— А кого ждать-то. — Шереметев злобно уставился на меня. — Мстиславский мертв. Те, что со мной пришли, не так родовиты, чтобы с их словом считаться. Я… — Он выпятил вперед грудь и приосанился. — Я ими делегирован. А они с пожаром помогать отправились.

— Эх, все же полыхнуло? — Старый князь взглянул на меня.

— Да. — Я поморщился. — Не успели мы на восток столицы. Но там уже мои люди, думаю все хорошо будет. А вот с Замоскворечьем может быть беда. Но я туда всю толпу, что в кремль явилась, отправил. Людей много, надеюсь совладают и отделаемся малым ущербом.

— Ясно. — Покачал головой Василий. — Эх и удружил нам Иван Федорович.

Повисла тишина, которую довольно быстро нарушил патриарх.

— Царь жив? Где он.

Я смотрел на него холодно. Никак старик не хотел признать, что нет у нас царя. Здесь и сейчас это решить надо и начинать формировать Земский Собор. Я уже кое-что для этого сделал. Письма из Тулы должны были рассылаться. Тамошние типографские станки уже вовсю должны работать.

— Василий Шуйский… — Голицын все же был менее категоричен в выражениях, указал на столы близ стены. — Вон лежит. Живой, вроде.

— А где же лекарь его царский? Как же так случилось, что… Что лежит он при смерти? — Загорелся Шереметев.

— Да вон он. — Прогудел Василий Васильевич. — Он за супругой Шуйского смотрел. За Екатериной. Да так смотрел, что чуть ножом ее не зарезал и людям Мстиславского не открыл.

— А они?

— Убили бы ее. — Проговорил я холодно.

А то они здесь так общаться начали, что и не замечали вроде бы меня вовсе.

Двое бояр повернулись ко мне. Гермоген тоже сменил точку интереса.

— Да как такое…

— Так, вон он, сейчас и спросим. — Я махнул рукой. — Подвести.

К столу, с той стороны где возвышался трон, подтолкнули того самого согбенного человека. Он смотрел по сторонам, сжимался все сильнее. Явно хотел удрать куда-то. Только вот куда? Да и сил на побег ему явно не доставало. Откуда им взяться, да против такого количества вооруженных людей.

— Признаю. — Проговорил сухо Гермоген. — Это лекарь Василия Шуйского, личный. Артемий.

— Ну что, Артемий. — Я взглянул на него пронизывающим взглядом. — Обвинения против тебя серьезные. Мать с младенцем убить хотел? Говори!

Он дернулся, глаза забегали.

— Да я, да как… Ошибка все это, милостивые государи, ошибка же.

— А как так вышло, что Василий Шуйский сейчас вот в таком состоянии. Ни жив, ни мертв. Что ты ему давал? Почему он болен?

Я то понимал, что, скорее всего, травил его Мстиславский, а лекарь то ли боялся боярина, то ли был им куплен. Мало ли какое давление можно на человека оказать. Но чтобы человека заставить такие дела творить, это нужно быть очень убедительным.

Вспомнился мне опыт Маришки и ее людей там еще под Воронежем. Они же писаря запугали. Сын его у них в плену был. И не по злобе тот Савелий действовал и жизнью своей рисковал во благо разбойников, а из-за стремления облегчить участь самого родного человека, сына. Может, и здесь так. А может лекарь тоже из этих — иезуитов?

Качай, Игорь!

Затянувшуюся паузу нарушил вскочивший Шереметев.

— Говори, собака, что молчишь!

— Да я, да что… Я последние дни то… — Артемий весь затрясся. — Екатерина же родила третьего дня. Я при ней все время. При ребенке.

— Да как ты допустил! — Взвился Шереметев. Злость не покидала его. — Да я тебе… Плетьми до смерти забью.

— Федор Иванович, остынь маленько. — Проговорил я спокойно.

Тот дернулся как ужаленный, повернулся ко мне, а я повторил ему прямо в глаза.

— Остынь. Мы же тут не расправу чиним, а понять хотим. Что произошло.

— Я еще понять хочу, как ты здесь… — Зло процедил он, бросил взгляд на Голицына. — Кто ты и что ты.

Проигнорировал его слова, перевел взгляд на лекаря.

— Скажи, Артемий. — Я улыбнулся ем по-доброму. — Значит, ты последние дни здоровьем Шуйского не занимался? Не говорил тебе он, что чувствует плохо, так?

— Да, милостивые государи, истинно так. — Он хлюпнул носом. Видел я, что чертовски страшно этому человеку за свою жизнь, и не удивительно. Он же в заговоре участвовал, а заговор раскрылся и не удался. И вот теперь как-то выплывать надо. А как? — Я бы крест положил, только руки…

Он опять шмыгнул.

— Крест, это хорошо. — Я вновь ему улыбнулся. — Ты не бойся, мы не тати, не убийцы, мы понять хотим. Что да как. Вот скажи, а кто к Шуйскому впущен был, кто последние дни с ним говорил. Может, передавал чего, может зелье какое, лекарство, настой?

Лекарь замотал головой, но уверенность моя в том что лжет, все больше росла.

— Не передавали лекарств. Государи, да как же. Все лекарства только через меня. Только я, сам лично все. Нельзя же иначе. Я же на то и лекарь при Шуйском, чтобы так.

— Ну а по людям что, Мстиславский у него же бывал часто последние дни?

— Да, истинно так.

— А ты с ним особо не говорил, с Екатериной и младенцем все время. Да?

— Да, ночи не спал, смотрел.

— И то, что говорят, будто ты ее порезать хотел, это наветы все, так? — Я улыбнулся, руку поднял, видя, что бояре хотят уже чуть ли не кинуться на этого лекаря и разорвать его, допросить не хитростью, а силой. — Ну скажи, мил человек, наветы же все, так?

Я добродушно улыбался.

— Все так, милостивые господари, все так. Да, наветы это. Я же…

— И ножа в руке твоей не было, так?

— Все так. Господарь. — Он видимо ощутил ту самую ниточку, веревочку, по которой сможет выбраться из всего того кошмара, в который влез. Во мне узрел некую опору. Я не орал, не хотел его резать или бить, улыбался, говорил по-доброму. Верил.

А он меня нещадно обманывал.

— И деньги у Мстиславского взял, так?

— Да, серебром, сто ру… — И здесь глаза его расширились, он задергался, но мои бойцы тут же его более крепко схватили. Они уже были привычны к моим играм и ждали чего-то такого.

— Падаль! — Заорал Шереметев. — Тварь продажная.

Вновь вскочил, кинулся было с кулаками на этого несчастного. Тот задергался, заверещал. Но между боярином и пленным встали еще пара моих бойцов. Они недвусмысленно намекнули, что рукоприкладства без моего приказа не допустят.

— А как! Как иначе! Либо так, либо мне смерть! — Верещал Артемий, дергаясь, вырываясь. Резко обмяк, забубнил себе под нос. — Он же как говорил! Надо так! Надо! Иначе меня! И всю родню мою… Всем грозил.

— Фёдор Иванович, ну что ты, ей-богу. — Я уставился на него зло. — Отец Гермоген, ты его вразуми. Ярость переполняет. Сейчас решим, что да как. Чего скакать-то.

Патриарх, видимо, со мной согласен был. Только вот сказать боярину ничего не мог. А тот резко повернулся.

— Так! Все! Мне это надоело! Ты! Ты кто такой! Какой-то Игорь Васильевич. Не боярин, не князь, не воевода царский. — Это слово он подчеркнул. — Ты мне здесь не указ. То, что ты в палатах, здесь, в хоромах сидишь, это все лишь…

Он запнулся, уставился на меня. А я буравил его взглядом. Злобно так смотрел. Поднялся, вышел из-за стола. Двинулся прямо к нему. И, это подействовало. Он дернулся, глаза его расширились, а я заговорил холодно и спокойно. Но так, чтобы решить проблему раз и навсегда.

— Ты, Федор Иванович, либо сейчас сядешь и заткнешься. — Я выдержал паузу, упер руку в саблю, показывая, что готов пустить ее в ход, если надо будет. — Ты будешь слушать то, что тебе говорят и не перебивать, не вскакивать, не орать… Либо я убью тебя. Сам. Прямо здесь и сейчас. Вот этой саблей. Один на один. Решай.

Еще миг боярин держался, но в какой-то миг глаза его дернулись. Он переглянулся с Гермогеном, прошептал себе под нос что-то очень похожее на:

— Этого быть не может… невозможно.

Сел на лавку, чуть сжался, замолчал.

— Вернемся к тебе, Артемий. — Я, раз уж поднялся из-за стола, подошел к нему вплотную. — За что тебе Мстиславский заплатил?

— За… За…

— Давай так. — Я буравил его взглядом, говорил холодно, но понимающе. — По существу. Ты участвовал в заговоре?

— Нет… Нет… — Он замотал головой. — Я, нет…

— Участвовал. Это факт.

При этих словах лекарь совсем осунулся, понял, что ему конец.

— Я предлагаю тебе сделку.

Он вскинул голову, уставился на меня.

— У тебя же семья? Так?

Артемий кивнул.

— Ты оступился, так?

Последовал еще один кивок.

— Но ты предал доверившегося тебе человека. Ты предал того, на кого работал, кто вверил тебе здоровье, себя, своих близких и, что самое важное, детей своих. А ты, что ты сделал?

— Предал. — Простонал изменник после краткой паузы.

— Да. Артемий, ты же понимаешь, что это смерть. — Я знал, что за такое дело, тем более по отношению к царственной особе, а Шуйский, хотя я это и отрицал, все же считался царем. Сидел на троне и исполнял функции единого правителя.

Он вздохнул.

— Но. Я… Мы можем сделать так, что твоя семья не пострадает. Они узнают, что ты погиб во время боя во дворце. И… — Я перешел на шепот. — Если ты нам все сейчас расскажешь, я постараюсь, чтобы они остались здесь и стали слугами. Как те, кто был семьей достойного человека.

— Как… Как? — Он поднял на меня взгляд.

— О том, что ты сотворил знает не так много людей. Твоя семья же не виновата. А ты помогал убить кого? Ну?

— Царя… — Простонал он, понимая, что весь его род подвергнется страшной каре, если мы здесь собравшиеся только захотим.

— Рассказывай.

Он вздохнул, смирился и начал вываливать на нас весьма неприятную, но полезную информацию. Я хмурился и понимал, что подтверждения этому я, скорее всего, найду в поместье Мстиславского, что в кремле, которое еще предстоит осмотреть.

По словам Артемия выходило, что у Мстиславского здесь были везде свои люди. Весь дворец пропитался ими. Было страшно что-то даже сказать или подумать против воли этого человека. Многие, как считал лекарь, перешли из истинной православной веры в латинскую. Тайно крестились. Но он — нет. Он был верен до последнего, хотя ему не раз предлагали, но не смог. Да, Шуйского он предал, но веру не посмел. Последние годы он просто служил, как и положено при дворе, но последние месяцы все чаще Мстиславский передавал ему какие-то микстуры и отвары для Шуйского. А совсем недавно, с неделю где-то, строго наказал не лезть в здоровье Василия. Вручил Шуйскому какой-то флакон, назвав его святой водой из Иерусалима. А ему — Артемию лично, что было не так часто, сказал: «Занимайся царицей, а Василия оставь мне. Спросит про воду, что я принес, скажешь, это святая вода. Все».

И да, действительно, денег за это Мстиславский ему дал, не обманул.

А что до сегодняшнего дела. Он, оказавшись запертым в женском крыле, решил что ломятся к ним люди Мстиславского, и решил помочь им. Думал, надеялся на что-то. Но ничего у него не вышло.

Закончив рассказ, замер он, весь трясущийся и нервничающий. Дышал неровно, смотрел то на меня, то на других.

— Это все. — Голову опустил, поник совсем.

— Как мы закончим, проси патриарха. — Я кивнул ему. — Может быть, он смилуется и решит твою судьбу иначе, чем я.

С этими словами его увели куда-то, а Гермоген уставился на меня. Спросил холодно.

— Хочешь, чтобы я судьбу этого несчастного решил?

— Да. Не знаю, выглядит ли сказанное, как раскаяние или нет. Смерть или монастырь. — Пожал плечами, добавил. — Тебе решать, владыка.

Занял опять свое прежнее место за столом. Взглянул на бояр. Шереметев сидел все так же насупившись. Пялился в стол. Я его жестко осадил, но по-иному никак нельзя было. Горячий он, как факел вспыхивал. А для дела, для разговоров — это безумие какое-то. У нас здесь политика, дипломатия, а не вот эти скачки и хватание за саблю.

— Значит так. — Обвел всех троих пристальным взглядом. — Теперь говорить буду. На вопросы отвечать кто я, что я и зачем я здесь. Вроде уже сказано было, но, видимо, не все поняли.

Выдержал паузу, вздохнул поглубже, начал:

— Я Игорь Васильевич Данилов. Волею судьбы воевода армии юга. Уверен, вы про меня всякое слышали. И про колдовство, и прочую небыль, и жуть. — Хмыкнул, но быстро выровнял темп речи. Вернулся к холодному повествованию. — Войско мое идет к Москве. Здесь я с малыми силами. — Улыбнулся при виде того, что слова мои о малых силах вызвали некоторое удивление. — Я пришел навести порядок. Собрать Земский Собор. Такое мое слово. Пока он будет собираться, основные силы мои пойдут к Смоленску и будут бить ляха. Здесь оставлю своих людей, чтобы опять чего чудного не случилось в столице. Это первое и основное.

Перевел дыхание, продолжил.

— Дальше. Спросите кто со мной? Скажу. Весь юг Руси. Много нас. Сюда я пришел авангардом, потому что нужно было. Предполагал, что Мстиславский после разгрома Дмитрия Шуйского начнет заговор свой реализовывать. Как оказалось, не зря пришел. Москву, уверен, от пожара спасли мы. А трон от попытки посадить на него ляха.

— А что Димитрий, что в Коломне сидит? — Подал голос Голицын. — Он тоже на престол метит.

— Матвей, сын Веревкин и блудливая жена его, шляхтянка Марина Мнишек у меня в плену. — Я сказал это без каких-то эмоций, но вызвало это удивление в глазах бояр. — Я же, люди мои, письма вам писали, что и как. Призывали сплотиться против предателя и изменника Мстиславского? Не дошли гонцы.

— Дошли. — Прогудел Голицын. — Веры только… Веры не было.

Шереметев все также сидел нахохлившись, надувшись, пыхтел и молчал.

Да и плевать. Дальше идем.

— Со мной, из известных бояр, получается… — Я задумался, кого называть, Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. Со всеми оставшимися силами присягнул. Под руку мою пошел. Воротынский, Иван Михайлович со стрельцами тоже. После разгрома Дмитрия Шуйского смирился и присягнул. Ляпуновы со мной. Романов Филарет… — Я выдержал паузу, смотрел на реакцию Гермогена. Но тот смотрел на меня спокойно, слушал.

Я продолжил после краткой паузы.

— Друг твой, Долгоруков Владимир Тимофеевич. — Уставился я на Шереметева. Тот дернулся, глаза поднял и сразу опять опустил. — Вроде в плену, но думаю отпущу его, если слово свое, боярин, за него скажешь.

Тот вновь непонимающе на меня посмотрел, а я продолжал.

— Пленников интересных много. Делагарди, сам, например.

Это вызвало удивление на лице Голицына.

— А что Дмитрий Шуйский. Брат царя. — Не унимался Гермоген, все называл Василия тем титулом, который ему-то особо и не принадлежал никогда. — Молва людская страшные вещи несет.

— Михаил Глебович Салтыков Кривой его убил. Свидетели есть.

— И что же ты… И как же ты нами править-то будешь? — Проговорил, собравшись с силами, Шереметев.

— Я? Править? Вообще, не хочу. — Улыбнулся я, от чего тот вновь дернулся.

Склонился к Гермогену, прошептал ему что-то. Тот дернулся, обернулся резко, спросил громче, чем того требовалось.

— Уверен?

Боярин плечами пожал.

— О чем вы там? У нас переговоры, а не перешептывания. — Проговорил холодно.

— Да говорит Фёдор Иванович, что глаза ему твои уж больно знакомы. Взгляд, как у одного человека, с которым он в родстве был, когда-то давно, еще в детстве. От этого и запомнил. Тот человек. — Лицо Гермогена не выражало ничего, хотя вся эта история выглядела весьма комично. — Он ему тогда шапку то эту и подарил.

О… Вот и раскрылась история, почему боярин приехал летом в кремль во время заговора в этом головном уборе. Видимо, что-то значил он. И москвичи многие знали это, а я, что я? Я же не москвич, я вообще из иного века. Откуда мне знать такое.

— И кем же шапка дарена? — Спросил я спокойно.

Шереметев поднялся, стащил ее, помял, выдал

— Иваном, Великим, на смертном одре.

Повисла тишина.

А в моей голове всплыли мысли — все сводится к тому, что я родич Грозного, хоть и по боковой линии. Но если даже бояре видят во мне какие-то его черты, то противиться такому уже как-то бессмысленно.

Тишину в тронном зале нарушать пришлось мне.

— Есть свидетельства и бумаги! — Проговорил, давая понять, что вполне возможно я имею прямые права на престол, добавил. — Но сейчас это все не важно. — Я смотрел на них и видел растущее удивление в глазах. — Повторяю, еще раз. Я здесь для того, чтобы созвать Земский Собор. Не треть Москвы, а полноценный, со всей Земли. Пока он будет собираться, нужно выдворить ляхов и что-то решить со шведами. Шуйский им же обещал часть земли отдать. Это недопустимо. Это Русская земля, за нее люди наши кровь проливали. Еще вопросы есть?

Они переглянулись. Все больше чувствовалось, что постепенно даже яростный Шереметев смиряется с тем, что пока я здесь за главного. И я ими правлю, а не совет у нас. Говорю с ними, как с равными только до той поры, пока они со мной, а если что против задумают, то разговор пойдет уже в ином ключе. И это не будут угрозы, это будет дело — быстро и жестко. Сложный век, сложное время — пресекать неповиновение нужно решительно.

— А что с Шуйским, с женой его, с ребенком? — Гермоген поднялся, взглянул на меня. Радовало то, что он сменил риторику, перестал говорить о Василии, как о царе.

— Лекаря надо нового найти. Василий болен, думаю, что отравлен Мстиславским. В Филях у князя ведьма. Мы ее пленили, пошлю гонца, может от своего яда противоядие сделает.

Патриарх перекрестился.

— Отец небесный, ведьма?

— Ну… Отец, я в делах колдовских несведущ. Может ведьма, может знахарка. Но там очень много зелий, кореньев, трав и список всего, что и кому она готовила по требованию князя.

— Храни нас господь. — Патриарх перекрестился.

Бояре смотрели на меня со все большим удивлением. Казалось, я открывал перед ними все более глубокие чертоги заговора. Но, мне как-то не очень верилось, что вот совсем они были не в курсе. Какие-то слухи-то слышали, что-то знали. Да и с самим Мстиславским, уверен, какие-то дела вели. Или против него копали. Раз он за ляхов был последние годы, за воцарение Владислава у нас на Руси, а они против этого стояли.

— Она сварила яд для Скопина, это точно. — Произнес я холодно. — Уверен, еще много смертей, почитав ее записи, мы вскроем.

Гермоген перекрестился. Шереметев и Голицын переглянулись. Лица их посуровели. Вера их в слова мои росла все больше. И это отлично, не нужно что-то выдумывать, убеждать. Факты есть, доказательства показать, предъявить могу. Время только нужно.

— Знаешь что в том флаконе со святой водой было? — Перевел взгляд на Артемия.

— Нет, нет, господин. Мне же…

Я потерял к нему интерес, и он замолчал.

— Покои осмотреть надо, флакон принести, может этот… — Я указал на лекаря. — Что-то толковое скажет. Сколько у нас времени на поиски нового уйдет?

— С хорошим сложно. — Покачал головой Голицын.

— Мой в Вяземах, это сутки гонца туда, сутки обратно. — Покачал головой Шереметев. — Если ведьма в Хвилях, до них-то ближе, только.

— Да вы что, нечестивую в терем царский! — Возмутился стоящий и смотрящий на происходящее Гермоген. — Побойтесь бога!

— Да что в Москве лекарей нет, что ли. Не верю! — Проговорил я зло, поддержав владыку. — Найдите хоть кого-то. Любой сейчас лучше бездействия!

Повернулся к своим бойцам, указал рукой на самых с виду шустрых и сообразительных.

— Аптекарь какой-то нужен, травник, кто в ядах разбирается. И лекарь. Давайте, посылайте людей. На торге в Китай-городе уверен есть такие. Возьмите кого из людей боярских, чтобы не заплутать, скажите дело срочное и важное. Федор Иванович, кого из своих пошлешь?

Тот дернулся оттого, что я его назвал, но быстро пришел в себя. Все же угрозы мои его прилично так укоротили.

— Да, Савка из Толстовых, он в Москве все знает. Скажите, что я приказал.

— Вот, берите этого Савку и живо!

Пара моих служилых людей шустро двинулись к дверям, ведущим на площадь к соборам.

А я задумался на миг. Зачем мне нужен живой Шуйский? Да в целом незачем, но как-то просто так взять и бросить человека, отравленного и нуждающегося в помощи, казалось мне неверным. Сам лечить его своими методами я считал излишним. А пригласить лекаря и положиться на него — вполне рабочий план. К тому же этот человек много знает, все же страной управлял несколько лет. Если только ум его еще жив, может сгодиться. Черт знает, чем его Мстиславский поил.

Повернулся обратно к двум боярам и патриарху.

— Что с семьей… Шуйский, как я это вижу, Собором Земским выбран не был. — Порадовало, что протестов у этих троих такая фраза не вызвала. Слушали, внимали. — Дмитрия, что до него на престоле был, скинул и убил. — Уставился на Голицына, видя в его глазах зреющий протест. — Что сказать хочешь в его оправдание, Василий Васильевич?

— Хочу. Дмитрий тот ляхов на Русь привел. А сын он Ивана Великого или нет… — Старик головой покачал. — Сложно сказать. С Дмитрием все это, чудо. А чудеса случаются редко, очень редко.

— На латинянке женился. — Добавил Гермоген, перекрестился. — У ляхов жил. Оттуда к нам пришел. Мало ли какую мысль они ему там в голову вбили. Может, он сам от веры нашей отошел.

Ага, вот ты чем оправдал для себя убийство Дмитрия, понятно, владыка.

— Да, все так. Только брак этот в церкви православной был. По нашему обряду. Так? И Дмитрия на трон тоже посадили, на царство венчали. Так? Получается, Василий тоже заговорщик? Или как, по-вашему?

Они глаза опустили, понимали, что вся эта Смута, как Федор Иванович умер, так и корнями все глубже пошла. А как еще? Наследника нет, за трон борьба идет. Годунов поначалу-то крепко сел. Только болезнь, а может быть, в открывающихся реалиях яды Мстиславского, его сгубили. Но то, что сел именно Борис, сделало невозможным поместить на трон может быть и более легитимного, но более слабого кандидата. Меня, например.

Это же десять лет назад все было, а значит, был я тогда еще дитем неразумным. И кто бы пошел за мной? Отец мой — как вариант. Но Мстиславский играл в сложную и опасную игру. Осторожничал. Вот и не разыгрались тогда карты, отложились.

Раздумья эти навели меня на единственно верную мысль.

— Значит так! — Проговорил я громко и холодно, выходя из задумчивости. — Дела прошлые, я считаю, прекратить надо. Мы так ни до чего не договоримся. Кто кому какой родич и кто трон захватил силой, а кто по праву за последние десять лет, это все сейчас роли не имеет. Все хороши. Смута у нас, со всех сторон обложила. Ляхи у Смоленска, шведы земли себе прибирают на севере, татар Шуйский по советам Мстиславского на землю Русскую пригласил. — Смотрел на них, видел, что в курсе они татарских этих дел, но по глазам понимал, не поддерживали они этого решения.

Продолжил.

— Брат на брата войной. Самозванцев по стране, штук десять. Видано ли! — Перевел дыхание. — Я Смуте конец положить решил. Силой трон брать не намерен. Зарубите себе это на носу. Но! Шуйский, Дмитрий, Годунов, через которых Русь Смуту пережила, это все прошлое. Кончается оно, новое начинается. Здесь и сейчас говорю вам последний раз. Собор Земский соберем и выберем царя. — Сделал паузу. — Что до Шуйского. Он болен. Грехов на нем, патриарх, думаю ты меня поймешь, грехов-то много.

Владыка вздохнул, перекрестился, а я продолжил.

— Править он не может. — Махнул рукой в его сторону. — Мстиславский его ядом вон до чего довел. Лежит, хрипит. Кто знает, доживет ли до вечера. Жена его молодая в чем повинна? В том, что ее замуж за него выдали? Да вроде нет в этом греха. Так святой отец?

Гермоген вновь закивал.

— А ребенок что? Дитя неразумное. Мстиславский, упырь, видано ли, убить его поручил людям своим. А я грех такой брать не желаю, смысла не вижу. Поэтому мыслю так. Шуйского в монастырь, лечить, восстанавливаться. Он уже старик, ему срок свой, богом отпущенный дожить, грехи замолить. Жену его… — Задумался показательно, произнес, выдержав короткую паузу. — С младенцем пока при дворе, а там… Поглядим.

Отпускать ее я не хотел по ряду причин. Во-первых, куда роженице идти-то? Да она и ходить толком пока не может, скорее всего. Женское дело оно же нам мужикам непонятное. Врач сказать должен. А он у нас… Отравитель и предатель. Его к ней пускать нельзя никак. Во-вторых, отпусти, так ее какие-то заговорщики приберут, использовать начнут. А здесь поглядим, что да как. В-третьих, особо ретивые могут ее вне дворца убить. А такого мне не надо. Эту смерть на меня спишут. Скажут подговорил, людей нанял. Вон с пожарами-то, как Мстиславский ловко все решил.

— А нам что? — Проговорил Голицын.

— Вам? Боярам к походу собираться. Ляхов бить, это не разбойников гонять, здесь вся сила нужна будет. Всей Русью если выступим, то сломить их сможем. Так думаю. Ну а патриарху что? Молиться за нас, за войско христолюбивое. Я распоряжусь, чтобы письма, зазывные на Собор, начали печатать. И гонцов рассылать начнем.

Бояре закивали. В целом, худо-бедно все успокоилось, со всем договорились.

— Так. Теперь о насущном и важном. Ты, отец святой, Гермоген, скажи. Думается мне, что Мстиславский и люди его в латинскую веру тайно перешли. Это же…

— Грех это страшный, от веры отвернуться. Господь все видит. И за предательство князь поплатился. Прочие же люди его тоже поплатятся. — Гермоген продолжал стоять, перекрестился. — Кто от веры православной отступился, того кара ждет.

Интересно, а чего он сидеть-то не желает. Старик, лет ему уже восемьдесят наверное, а замер и на лавку не глядит даже.

— Латиняне. — Я покачал головой. — Насколько я понимаю, за Жигмонтом Вазой стоят иезуиты, орден их. И князь из их числа людей к себе приблизил. Там в храме, отец, немцы же были, так? Допросить думаю.

— Дело верное, Игорь Васильевич.

— Давайте пленников. Всех троих. — Распорядился.

Троих ввели. Выглядели они изрядно помятыми, но несколько лучше тех двух рынд, которых мы здесь нашли связанными, когда только в тронный зал с боем вошли. Один наш был и одет по-нашему — кафтан, глаза голубые. А двое в одеждах имели признаки иноземного покроя. Я за эти месяцы пребывания здесь уже немного поднаторел, и своих от чужих отличать получалось.

Да и если приглядеться, лица этих двоих, самых для меня интересных, были более смуглыми, глаза темными, и на русских они походили очень с большим натягом.

— Ad majorem Dei gloriam. — Выдал я тот самый девиз, которым меня пытался удивить Мстиславский. — К вящей славе Божией, не так ли?

Все трое дернулись. Но в глазах двух немцев я внезапно заметил интерес.

Хм, а на этом нужно сыграть. Только вот не при боярах и большом скоплении своих людей.

— Верой и правдой вы служили князю Мстиславскому. Даже в самый последний момент, когда уже все кончено было и виден был перевес в силах, не опустили оружия. Что же управляло вами?

Они молчали, двое немцев как могли поднимали подбородки, показывая, что они здесь хозяева положения и не будут говорить вообще ничего.

— Ну что, по-хорошему не хотят. В подвалах, думаю, языки-то развяжутся. — Я улыбнулся кривой ухмылкой. — Там у нас к иноверцам особый подход.

Здесь в разговор вступил патриарх. Это несколько внезапно было. До этого стоял он смотрел на них и не видел я его лица. Но в тот миг, что я пригрозил пытками, он сделал несколько шагов, смотря на третьего, русского среди них человека. Подошел к нему прямо вплотную.

— Сын мой. Как же ты от веры-то отступился, православной. — Заговорил он по-доброму, наставительно, как отец сыну, или даже внуку. Ведь слушающий действительно ему годился чуть ли не в правнуки. Молодой он совсем был. — Как же сын мой от бога отошел? С латинянами заодно стал? Разве мало мы бед от них видели? Разве не предали они традиции веры истинной? Не откололись, не отринули истинного, первозданного учения нашего?

Парень начал озираться. Тяжело ему было речи эти слышать, корил его владыка. А это стоило многого. Такой человек и выговаривает за деяние богопротивное.

— Я… Я…

— Молчи, брат! — Выкрикнул один из немцев. Речь у него была отлично поставлена. Акцента почти не слышалось. Думаю, если бы не многолетний мой опыт из прошлой жизни, вообще не распознать было.

Излишне разговорчивому иноземцу заломили руки, он скривился, согнулся.

— Страхом тебя заставили? Золото сулили? Принудили? — Продолжал владыка. — Не верю я, что такой человек, молодой, которому жить да жить, сам, по своей воле к латинянам переметнулся. Смутили тебя, обманули.

А патриарх-то, молодец. Верные точки нашел.

— Я… — Видел я, что слезы выступили на лице у паренька. Его аж всего затрясло. — Я… Я Мстиславскому верен был. Что он говорил, то и я. Все делал. Он же меня нашел, вытащил, в люди вывел. Я же… Я же из холопов боевых. Отец мой не дворянин даже, а князь… Князь мне все… А потом… А как я мог… Не мог я… — Он вскинул голову, уставился на собравшихся, как будто искал у них помощи. — Не мог я иначе! Не мог! Верен был ему! А он… Он!

— Изменником оказался. Предателем. Смутил тебя, дитя. — Патриарх коснулся его своей рукой, и тот чудным образом начал на колени падать.

Мои бойцы, что удерживали его, ослабили хватку.

— Не мог я! Не мог!

— Вера твоя надломилась. Ты думал, что человеку служишь, а от господа отступился. С пути праведного, нашего, православного сошел. Испугался.

Парнишка плакал.

— Но дьявол, он в людях кроется, между ними ходит и души наши смущает. Вот и твоей коснулся. Нашел к ней подход. Расскажи все, скажи как есть и грехи твои отпущу, пострижем тебя в монахи, до конца жизни искупать будешь… Но, если господь даст, к старости, к дряхлости, к одру смертному предательство свое искупишь трудом и молитвой.

— Я… Я все… Скажу я, владыка! — Последнее выкрикнул он громко.

И начал свой рассказ.

Пока он говорил, я махнул рукой и потребовал этих двоих немцев, злящихся, плюющихся слюной и ярящихся, увести и посадить порознь. А дальше слушал.

В целом, парнишка ничего особо нового не рассказал. Его слова дополнили то, что и так складывалось в моей голове. А вот для бояр и Гермогена многое стало открытием.

В веру латинскую перекрестился Мстиславский давно. Когда, парень не знал. Вроде бы князь занимал какую-то важную должность в ордене, но какую, он тоже не знал. Часто списывался с Жигмонтом, что Смоленск осаждал. Сам парень один раз ездил туда, возил письма, по зиме еще. Про яды тоже слышал, но не знал ничего. Эта тема больше на уровне легенд бытовала, что, мол, кара божья настигнет неугодных. В Москве затеяно было все уже несколько недель как. Был план, как войско будет разбито у Смоленска или по дороге к нему, так и сместит Мстиславский Шуйского. Встанет во главе боярской думы и пригласят они на трон Владислава. Об этом и шла переписка с Жигмонтом. Тот, будучи тоже иезуитом, хотел править сам, но рыцари, что при нем там были, холодно к этому относились. По слухам, которые слышал мальчишка — недовольны они были отсутствием смирения в короле Речи Посполитой.

Удивляло меня то, что он меня не признал, а я его. Значит не из Филей он отправлялся, а отсюда. Из этого поместья князя. И мы с ним почти не взаимодействовали. Выходило так как-то.

— Что вы с Шуйским делать собирались? — Это был важный момент, поскольку ставил конкретные обвинения Мстиславскому.

— Так это… В монахи постричь думали. Ко владыке его явили, принудить хотели. Но… Но…

— Времени не хватило. — Подсказал я. — На пятки вам я наступал. А с женой его? С Екатериной и младенцем?

— Так… — Мальчишка совсем смутился. — Так… Князь приказал убить их.

Голову опустил, продолжил совсем уж тихо.

— Ну а мы, вот вшестером, при нем быть должны были. И еще двенадцать, вход охранять.

— Ясно.

Дальше он рассказал примерно то же самое, что и лекарь Артемий. На все про все ушло минут десять, может, пятнадцать. Под самый конец его монолога в зал быстрым шагом влетел было, у двери замер, прокопченный весь, в саже и пахнущий дымом, боец. Гонец явно от тушащих пожар моих сил.

Уставился на него. Это было важно. Спросил резко и громко.

— Ну что? Сотоварищ мой!

Опытный аудитор попадает в тело писаря при ревизоре XIX в. Он знает схемы и видит ложь в отчётах. И вся уездная власть ещё не понимает, что для неё игра уже началась.

https://author.today/reader/543269

Запах гари проник вместе с этим человеком в тронный зал. Но по лицу его, хоть и утомленному, покрытому сажей, видел я, что наша берет. Или уже взяла.

— Господарь! — Он выкрикнул громко, словно слуха немного лишился. Видимо наорались они там на тушении. — Господарь! Восток отстояли!

— Добрая весть! — Я поднялся, двинулся к нему. — Добрая! Что Замоскворечье?

Он чуть посуровел, скривился.

— Дымит еще. Там тяжелее. Туда совсем поздно поспели, но… — Воспрянул духом, подтянулся. — Совладаем. Полгорода там, тушат все. Одолеем.

— Молодцы! — Подошел, хлопнул его по плечу, не чураясь грязного вида. — Чершенскому передавай, что рад я его достижению. Спасибо ему.

Совместный труд, он людей объединяет. Это хорошо, что мои южане, служилые люди Рязани, всех городов за Окой, кто-то из Северской земли, кто еще откуда, вместе с москвичами здесь работали. Так люди ближе становятся, когда общее дело делают. К тому же такое тяжелое.

— Господарь. — Вестовой голос пониже сделал, глаза опустил. — Тут люди говорят, красота неописуемая есть. Говорят, словно ангелы со стен смотрят. Мы всем куре… — Сразу понятно стало, что он из казаков, раз до сих пор название это использовал. — Мы всей сотней бы, а то и всем полком на службу бы вечернюю. — Он перекрестился, подняв глаза. — Нам больше и не надо, это же награда великая, в центральном храме отстоять.

— Что, владыка, уважишь моих людей, службу вечернюю отстоят они в Успенском соборе?

Глаза бойца полезли на лоб, он перекрестился и поклонился владыке.

— Коли надо, коли огонь остановили, коли просят о таком, как не сделать. — Он довольно улыбнулся. Приятно старику было слышать такое и от меня, и от этого казака.

— Передавай. — Я еще раз хлопнул казака по плечу.

Тот поклонился, слезы видел я в его глазах. Слезы радости неописуемой. И помчался он обратно к своим. А за спиной его уже новый вестовой, да не один, вел несколько удивленных, растерянных и испуганных человек.

— Это кто? — проговорил я, стоя у дверей.

— Господарь! Как ты просил, аптекари, лекари, травники. — Отчеканил один из моих бойцов, сопровождавших всю эту процессию, а было их там не меньше десятка. — И Савка из Толстовых с нами. Он помогал. Всех и нашел.

Я сдвинулся в сторону, пропуская всех их в зал, указал на Шуйского.

— Вот, человек без сознания лежит. Вот тот, кто его ранее лечил. — Я указал на бывшего царского медика, которого еще не вывели. — Так, а где это зелье? Что там он пил?

— Господарь, прими. В опочивальне нашли, на столике при ложе. — Боец подскочил, протянул.

— Это же… — Прошептал один из приведенных, глаза его на лоб полезли при виде того, с кем им сейчас всем нужно было работать.

— Да, Василий Шуйский. Собственной персоной. Занимайтесь. — Протянул бутылочку самому ближнему. — Здесь, скорее всего, яд, которым его травили. Яд действовал медленно. Пил он его несколько дней. Эффект налицо. Работайте.

Бойцы мои окружили всех этих медикусов, которые пришли в приличный такой шок от увиденного. Все же не каждый день выпадает возможность лечить бывшего царя в его покоях. Хотя, уверен, никто из них даже не думал, что он бывший. Оглашено же не было ничего.

А я вернулся за стол.

— Так, москвичам вечером на лобном месте огласим некоторые изменения. Про Земский Собор и про поход на ляхов. Если вопросов нет, то не смею задерживать. Патриарх… — К нему я обратился первым. — Организуй пострижение в монахи Василия Шуйского и к вечерней службе жди людей моих. Думаю, не сотню приведет казак, а всех. — Улыбнулся. — Они люди простые, но богобоязненные. Для них молитва, порой, важнее хлеба. А если ты сам ее читать будешь, так они за такое и в огонь, и в воду. И на шведа, и на ляха. А сейчас это важно.

Владыка склонил голову, выжидал, что я боярам скажу.

— Василий Васильевич Голицын, тебе спасибо за помощь. Без тебя горела бы столица. — Я кивнул ему. — Людей своих собирай, думаю дней через семь, может десять, как все готово будет, на Смоленск пойдем. Пока не смею задерживать. А как мои бояре, люди верные, с основным войском придут, так за тобой к воротам пошлю. Ты же там воеводой, или служба эта тяготит тебя?

Он к последним словам отнесся как-то с удивлением.

— Там я, да, господарь. — Обращение он словно на вкус опробовал. — Господарь, видимо так, пока Собор не соберется, тебя именовать следует.

— Выходит так. — Улыбнулся я ему, добавил. — Сыну своему, Андрею Васильевичу напиши. Изложи все как есть. Поясни, что на него сейчас сила польская двинется или уже идет. Жолкевский в полной уверенности, что его к Москве без боя пропустят или с малыми столкновениями. Войско же, как ляхи думают, разбито где-то на юге. Мстиславский, уверен, им заранее гонцов слал.

Василий Васильевич кивнул, насупился.

— И что же делать? Сил-то у нас там совсем мало.

— Сколько?

— Валуев и Елецкий с передовым полком, это тысячи… — Он задумался, бороду погладил. — Думаю полторы. Вряд ли там до двух будет. С Андреем моим где-то две. Еще Пьер Делавиль и его конница, рейтары. Эверт Карлсон Горн и часть шведов. Тысяч семь всего. Еще посошной рати сколько-то. — Он вздохнул. — План-то был… И мы поверили, даже артиллерию с основным войском отправили против тебя. Думали, надежнее так.

— Мстиславскому поверили. Всех он обманул. — Проговорил я холодно. — Тяжело такое признавать, но факт есть факт. Теперь расхлебывать будем.

Повернулся к Шереметеву.

— Ты, Фёдор Иванович, боярам и детям боярским, которые с тобой пришли, скажи что здесь слышал. Тоже людей собирай. Против ляха вся сила нужна будет. — Если что, я здесь буду, в кремле.

Он кивнул в ответ, господарем называть меня пока не осмелился, или сил не набрался решиться. Горячий, но если показать ему место, одернуть, сгорает мигом. Опору под ногами чувствовать перестает.

— И вот еще. — Я действительно во всей этой суете подзабыл про некоторых людей, которых мне нужно было бы поймать и допросить. — Фёдор Иванович, ты как раз бояр-то собрал. Мне бы сюда Михаила Глебовича Салтыкова, которого Кривым кличут. К ответу его призвать бы. Спросить, что там с Дмитрием Шуйским произошло. Это раз. А второй, Куракин, Иван Семёнович. Тоже он за Мстиславского стоял. Его бы тоже допросить, поговорить. Уверен, знает он многое. Он же воеводой в Серпухове стоял.

— Стоял. — Скрипнул зубами Шереметев. — Ну как стоял. Он же больше войска объезжал, остроги, дворян, бояр собирал. Серпухов, это больше место под лагерь. Как весть о татарах идет, так туда все собираются. Товарищ мой. Знал я, что он с Мстиславским близок, но чтобы князь в грехах так погряз. Все понять могу… — Он сокрушенно мотнул головой.

А я подметил, что говорил он несколько больше, чем следовало. Видимо, военачальником он был толковым, все же по Волге прошел, очистил от банд и от людей Лжедмитрия. А вот дипломатом и интриганом примерно никаким.

— Не могу… — Продолжил боярин. — Как от веры отступить можно. Предательство — великое зло. Но власть — она. Власть глаза затмевает. Но от веры.

— Всякое бывает. — Подытожил я. — Найдите мне этих двоих. Если к ляхам еще не ушли, надо бы допросить.

Здесь же в голову мне пришла мысль о Лыкове-Оболенском. Этот князь, боярин, он в латинскую веру перешел? Судя по нашим с ним разговорам, не похоже было. Он своим происхождением кичился, гордый был сверх меры, за что и получил там, при штурме усадьбы в Филях. Мог ли и он?

Послать за ними надо, чтобы все они в одном месте были. В кремле.

Подумывал я убраться отсюда сам утром. Но прикинул, что все же лучше из столицы из самого центра контролировать весь процесс. А значит, сюда надо собрать и моих бояр, и всех пленников. Держать под рукой.

И чтобы люди московские пообвыкли, что некий Игорь Васильевич в кремле сидит и до времени Земского Собора управлением занимается.

Разговор с боярами и патриархом вроде бы сам собой как-то и закончился.

Я махнул рукой своим людям и двинулись мы, оставляя за спиной тронный зал, вновь на площадь. Оттуда стоило зайти в приказы, но я даже не представлял, а чего я там найду и какие наставления делать. Григорий прибудет, тогда и разберемся.

Гонцов в войско я отправил ранее, должны они уже добраться. Завтра глядишь, и все мое основное боярство здесь будет. Тренко, хорошо что не из этих, не из родовитых. Он останется в Филях-Хвилях лагерь организовывать и к походу готовиться. Действовать будем вместе с моими иностранцами. Их количество подросло и теперь тренировать войско будет гораздо больше народу. Это упростит задачу подготовки.

Так, золото только найти надо, а это казна. Но это можно и вечером, уже после всех допросов и прочих приключений. Пока что время за полдень только-только перевалило. Только вот точно не кремлевскую пищу от ее поваров. Насмотрелся я на все эти отравления, сыт ими по горло.

Но для начала кремлевское поместье Мстиславских.

Я с небольшим отрядом вышел из царских хором. Площадь была почти безлюдна, лишь небольшие отряды конных располагались у монастырей, да у входа было несколько десятков моих людей, осуществляющих охрану. Бояре, что прибыли с Шереметевым, куда-то убрались. Вероятно мои люди, уходя на помощь с тушением пожара, выдворили их с территории кремля. И верно. Негоже здесь какому-то военному контингенту находиться.

В целом все выглядело вполне рутинно, как будто и не было никакого переворота Мстиславского, и контрпереворота уже за моим авторством.

К небу на юге поднимались черные дымы, но было их мало. Восток вообще как-то выглядел чистым. А солнце. Перевалив зенит, начало клониться к закату.

Добрались до поместья, благо здесь рядом все было.

Здесь было много моих людей. Недаром я приказал остановиться и ставку свою, главный штаб, обустраивать здесь. В целом поместье мало чем отличалось от того, что я видел в Филях. Забор, терем, дворовые постройки. Прислуга, человек тридцать примерно, если не больше, сидит вся понурая, связанная во дворе. Кстати, а чего их так много-то? В Воронеже и Ельце — там-то понятно, места опасные, разбойники, татары, там охрана усиленная. А здесь кого бояться? Скорее всего, часть этих граждан такие же охранники и участники заговора. На низших ролях, надо думать. Поэтому их здесь и много. Числятся писарями, конюхами, поварами, а на деле — боевые единицы.

Посмотрел на лица. И действительно, женщин здесь было шесть. Вот эти то как раз и были основными рабочими лошадками. На них и держалось хозяйство. Крепкие, с простыми, какими-то никакими, совершенно обычными, угнетенными, замученными жизнью лицами. А ведь они, скорее всего, хорошо здесь питаются, судя по физическому состоянию. Только вот как и в Филях, руководство держит их в ежовых рукавицах. Чуть что — наказание. И слушать нельзя, говорить нельзя, можно только работать.

Такая себе жизнь. Но кому сейчас на Руси, в Смуту-то, легко?

Как только вошли мы во двор, меня сразу заприметили. Подбежал ко мне Василий Чершенский. Вот кого не ожидал я увидеть, так его. Вроде как с братом — полковником он ушел. Ан нет, оказался здесь.

— Ой, что виделось! Что виделось! Господарь, Игорь Васильевич. Это, как мудрые говорят, ни в сказке сказать, ни пером описать. — Он слегка пританцовывал.

Я уже и позабыл, как говорить с этим чудаковатым человеком. Хотя там, еще под Воронежем, да и в походе не раз отмечал, что за показушной глупостью его и чудаковатым поведением скрывается уникальный ум.

— Здравствуй, Василий. Давно не виделись. — Улыбнулся ему.

— Господарь, это ты меня не видел. А я-то за тобой во все глаза слежу, да дивлюсь, да радуюсь. — Он сложил руки очками, приложил к глазам. — Слежу. — Внезапно сделался серьезным. — Но не о том сейчас, господарь. Мы здесь переписку нашли, важную. И… — Он улыбнулся криво, наклонился ко мне, подмигнул заговорщически. — Это мой тебе подарок, господарь.

— Что за подарок?

— Тс-с-с. — Он палец к губам приложил, по сторонам посмотрел. — Знаю только я и еще несколько надежных молодцов. — Дело-то опасное. Там в сундуках… Серебро.

Вот это отлично. Я уставился на казака, как-то даже не верилось, что не соблазнились они и не утянули. Все же это не наше, не казенное, за которое я покарать мог. А так разобрали бы и не узнал бы я. А здесь — удержались.

— Не веришь. — Чершенский вздохнул. — Я вот тоже сам себе не поверил. Только вижу. Вот те крест. — Он размашисто осенил себя крестным знамением. — Вот те крест, господарь. Вижу я, что делаешь ты, и не могу иначе. Не себе, не людям, а тебе для дела.

— Спасибо, Василий. — Я хлопнул его по плечу, и он в шутку согнулся, как будто рука моя тяжела. — Что еще.

— О, да, много всего, Игорь Васильевич, очень много. Но если так подумать, то думаю, ты там в этих… Хвилях, то же самое видывал. Бумаги всякие, книги. Крест еще не наш, в подвале. Прямой, латинянский и молитвенников несколько, тоже на ихнем. — Вдохнул Василий, словно принюхивался, на меня посмотрел, улыбнулся широко, специально растягивая губы, оскалился. — Немцем пахнет из дому. Точно тебе говорю.

Вот как. Не стеснялся Мстиславский, выходит. Устроил здесь в самом центре Руси себе небольшой костел.

— Веди, показывай, чего уж. Глянем.

— Милости прошу. — Казак поклонился, махнул рукой. — Только вот этих, ууу… — Он пальцем погрозил связанным. — Я бы повесил. Для профилактики. Мыслю. Кроме баб и вон тех двух доходяг… — Пока мы шли, он рассуждал и прямо пальцем тыкал в обозначенных людей. — Мыслю тут все в веру немецкую перешли, это раз. А во-вторых, ты рожи их видел, господарь? Не у каждого казака такая есть. А мы-то, казаки, народ лютый. Это же разбойники сущие. Каждый первый… — Опять улыбнулся он, доведя меня с отрядом до ступеней терема. — Каждый первый убийца и тать. В петлю просится.

Я вздохнул, ответил.

— Судить твой брат будет. Они все же невеликие люди, чтобы я ими занимался. Как решит, так и делайте.

— Брат, большой человек. Его послушаю.

С этими словами мы вошли в терем. Здесь была охрана, но как-то не многолюдно. В основном, как я приметил подходя, люди Василия Чершенского занимались обысками и работой по другим зданиям. Размещались отряды на постой.

Где-то полчаса ушло у меня на осмотр всего интересного. Казак показывал, а я кивал.

И действительно. Увидел я и сундуки с серебром. Не так уж много, как мне по словам Василия показалось, но вполне прилично. Казну пополнить на некоторое время хватит. С немцами и прочими наемниками будет проще договариваться, да и со шведами тоже. Будет что посулить, предложить. Документации опять были горы. Вел учет Мстиславский всем своим делам. Доходы записывал, расходы отмечал.

Беглого взгляда на эти учетные книги хватило, что помимо поместий, которыми он владел, были статьи дохода от неких благожелателей. Ну а расходы были колоссальные и очень интересные. Имена, фамилии, статьи. Если там, в Филях, Авдотья ведьма скрупулезно записывала про все зелья, то здесь — сам князь вел записи бухгалтерские.

И оружия немного мы нашли. Ну так, сотню вооружить где-то. И пороха запас приличный.

Ну а напоследок глянул я в потаенную комнатку в подвале. Так с первого раза и не найдешь. Сделано было интересно, с толком. Шкаф с каким-то барахлом к ней подход перекрывал. Но если отодвинуть, бочком пройти… Интересно, а как Мстиславский, человек довольно кряжистый, широкий, сюда влезал? Точно не один ходил, каждый раз помогали ему двигать туда-сюда мебель.

Чершенский пожал плечами и сообщил, что именно по потертостям на полу решил глянуть, что там. Ну и оказалось, очень интересное.

В комнате на стене висел простой прямой без второй перекладины, как у нас принято, крест. Деревянный, без изяществ. Лежал на возвышении открытый молитвенник. Огарки свечей были, кое-какие горели. Казак пояснил, что это его рук дело. Тут-то вообще темень кромешная была. Но раз показывать, то зажег, оставил. Не испугался, что разгореться что-то может.

Подошел я, взглянул на страницы — латынь. В ней я понимал плохо, но буквы-то понятны, а слова нет. Все же несколько языков я знал и кое-какие фразы на этом мертвом понимал, пользовался крылатыми выражениями. Это точно была она.

Хлопнул Чершенского по плечу.

— Молодец, Василий! Большое дело сделал.

Тот только улыбнулся. В сумерках подвала, при свете свечей лицо его больше напоминало маску актера. Менялось часто, выражало какие-то выдуманные эмоции. Ненатуральные.

Выбрались мы.

Снаружи как-то шумно было. Со ступеней всмотрелся, понял, что с победой над пожаром возвращаются мои сотни. Совладали, справились со стихией, побороли пламя. Помятые, усталые, закопченные, но невероятно довольные. Они пели песни, говорили, шумели. Кремль постепенно занимался моими отрядами. Да, дозоры и патрули по всему городу будут, но всю силу основную до прихода воинства я здесь держать буду.

Примчались несколько гонцов, доложили по ситуации. Вроде бы все было хорошо. Все ладно.

Значит, пора заняться разговором с пленными немцами. А там глядишь и ночь, а на завтра из войска подмога придет моя, административная. Их сразу в работу и включу.

И тут от одной из надворных построек выбежал ошалелый, но очень довольный собой, какой-то весь перемазанный грязью, казак. Осмотрелся и рванулся ко мне. Я притормозил, понял, что случилось что-то важное и интересное.

Подбежал, шапку стащил, поклонился.

Пахло от него откровенно говорят ужасно. Видимо, досматривал он конюшни, а эти сооружения при всей моей любви к лошадям, при долгом использовании превращались в настоящий рассадник невероятной вони. Особенно если чистить плохо. Да, даже если хорошо. Помню, как в прошлой жизни, в Афганистане попал я в одно такое строение, которое служило конюшнями не одно столетие, и даже мой прошедший через многое организм был шокирован. Находиться там было максимально неприятно.

Уставился я на бойца, и Василий Чершенский как-то удивленно глядел на него. Мол — «ты, казак, чего, совсем дурной, в таком виде к господарю».

Но тот быстро начал говорить.

— Мы это… Ма господарь… — Его аж распирало.

— Так! Коня нашли, пошли смотреть. — Чершенский уставился на него многозначительно.

— Да не… Не. Какой конь?

— Ну так и не ори. — Понизил голос Василий. — Коли нашли такое, о чем, измазавшись во всем вот этом, ты примчался говорить ни кому-нибудь, а самому. — Почему-то при этом он показал не на меня, а на небо.

Боец икнул, глаза вытаращил.

— Да, господарь, коня нашли. Такой конь! Дивный! Пойдемте, поглядим.

— Ну пойдем. — Я махнул своим телохранителям, и мы двинулись к зданию.

Вошли. Здесь стоял полумрак, а еще, как я и думал, все подавляющий запах конского навоза, пропитавший и пол, вполне хорошо чищенный, и стены, и потолок. Кони здесь действительно были, но боец повел нас дальше, к самым что ни на есть залежам отходов жизнедеятельности животных. Там нас поджидало еще трое таких же чумазых. И стояли они у дырки в полу.

Ох ты ж… Лаз!

— Мы, господарь, все осмотрели. А тут… А тут… — Начал уже более деловито тот вестовой, что нас сюда привел. — Смотрим, ну как-то уложено странно. Там вон выгреб, чтобы на улицу все это грузить, вывозить значит. А здесь получается место такое странное, закуток какой-то. Смотрим, а оно ну как-то укреплено. И вроде бы сюда и не скидывали ничего давно. Засохло все. Ну мы покопались… — Он кашлянул. — Потыкали, стало быть, лопатами поскребли…

Орудия их труда действительно стояли рядом.

— Ну и вот. — Завершил казак.

— Внутрь лазили, куда ведет?

— Да как не слазить-то. — Он плечами пожал. — Мы то и чумазые такие, потому что лазили. Господарь. Долго идет, местами сыро там. Местами прямо глубоко уходит. И укреплено там. Доски новые, бревна. Крепили недавно. Может год или два. А сам лаз старый. Видны кое-где прямо гнилые бревна, но на их место уже новые стоят… Вот… — Он перевел дух, продолжил. — Но, как мыслю, на восток. А там, значит, посуше становиться и…

— И?

— Да, люк и люди, голоса.

— Не лазили?

— Нет, господарь, мы вначале вам… Решили вам. — Он поклонился.

— Молодцы. Про лаз никому. Самим себя в порядок привести. — Повернулся к Василию. — Выдать бойцам сменную одежду, какую из хором. И наградить.

Казаки заулыбались, довольные.

— Добр ты господарь, люди-то молодцы, но с боярского плеча им кафтаны взамен замазанных давать… Негоже. — Посмотрел на своих подчиненных строго Чершенский, руки развел. — Вы шо удумали, что вам за такое сразу шапку Мономаха дадут что ли? А?

Служилые люди, явно привыкшие к странностям своего сотника, подтянулись, молчали.

— Не кипятись, Василий. Награди, чем считаешь нужным. — Я хлопнул его по плечу. — Бойцы славно потрудились. Но напоминаю, никому ни слова. Будем ловить.

Уставился с прищуром на Василия, тот пританцовывая, хлопнул себя по ногам.

— Ох, рыбалочка, это я люблю. Вот такую рыбу поймаем. — Он рубанул себя ладонью по локтю, формируя вполне неприличный жест. Рассмеялся. — Всем боярам рыба, рыбеха будет.

— Пока тихо. Думаю ночью могут полезть, а пока. Ну так, пригляд поставим. Спасибо, бойцы.

— Все сделаем. Этих наградим, сюда поставим, а тех половим. — Тоже вытянулся по струнке Чершенский.

Я с телохранителями вышел на свежий воздух. Проговорил.

— Славные кони у Мстиславского. Но, дела не ждут.

Отрядом двинулись к хоромам царским, и уже минут через пять по моим прикидкам вошел я в комнату, куда одного из немцев посадили. Она больше напоминала какой-то чулан. Полуподвальное помещение в части, где обитали слуги. Развели подчиненных Мстиславского далеко, чтобы даже перекрикиваться не могли.

Маленькое окошко, земляной пол, пара бочек, на которых и сидел немец, тюфяк, кинутый в угол, ведро отхожее. Прямо толково разместили человека.

Я вошел со свечей в руках, но потушил ее, прижав пальцами пламя. Все же здесь достаточно светло. Так поговорим.

Телохранители остались снаружи, а малый отряд, с которым я последние несколько часов перемещался по кремлю, отправил на отдых. Одних людей на иных сменил из тех, кто остался из сотни Якова. Сейчас такая защита, пожалуй, лишняя. А вот ночью, с учетом того, что мы нашли только один тайный ход, а их, скорее всего больше, понадобится вся бдительность. Большое войско по таким путям не перекинешь, да и нет его у бояр здесь. А вот пару десятков человек, чтобы поджечь, панику навести, отвлечь, а потом ударить в самое сердце — это можно. И этого допустить никак нельзя.

Уставился я на немца, а тот насупился и в пол смотрел.

— Ad maiorem Dei gloriam. — Проговорил я уже используемую ранее славу, девиз ордена, перешел на французский и проговорил негромко, спокойно, смотря на этого человека. — Здравствуй, брат.

Он дернулся, поднял на меня глаза.

Про иезуитов я знал чертовски мало. Основан он Игнатием Лойолой в шестнадцатом веке, то есть лет пятьдесят назад. Когда точно, не помню, а жаль. Как и все тайные общества того времени, да и в последующей истории, пытался вмешиваться в политику, за что и был нелюбим некоторыми, если не большинством власть имущих персон. Хотя, конечно же, некоторые элиты пытались заручиться помощью такой силы, как орден, к вящей славе своей. А скорее даже не к славе, а к решению своих проблем. Богатство, власть, статусность. Хотя, уверен, в то время были такие, кто служил на благо ордена исключительно по религиозным соображениям. Орден же был католический, подчинялся Папе Римскому. В отличие от военных орденов, этот был гораздо более интересен тем, что разрешал своим членам вести светскую жизнь. И, насколько я помнил из скудных сведений, творить все то угодно, если это принесет пользу делу борьбы против Реформации.

Да. Орден был создан для противостояния тем, кто решил отколоться от истинной, как казалось католикам, веры и перейти в протестантство. В ближайшее время, в восемнадцатом году в Европе вспыхнет тридцатилетняя война. К ней уже все идет, потому что противостояние между религиозными фракциями уже очень и очень сильно.

Ну и орден, насколько я понимал ситуацию, имея приличный опыт разведки и построения агентурной и шпионской сети, занимался как раз этим. Создавал структуру, которая могла повлиять на ситуацию изнутри общества. Это не дуболомы с мечами, хотя и такие среди них есть — это хорошо организованная, эдакая «пятая колонна», действующая в достижении своих целей. Еще и достаточно фанатичная и хорошо замотивированная.

Я пристально смотрел на сидящего предо мной человека и раздумывал, как бы компенсировать знания в структуре ордена теми, которые я имел.

Была не была. Я ничего не теряю, в крайнем случае, у меня есть второй. А если не выйдет с обоими, то их будут раскалывать палачи. Не люблю я это дело, но порой приходится прибегать к кардинальным решениям.

Здесь ситуация именно такая. Будь Мстиславский просто заговорщиком, это одно. А здесь вышло, что за ним стоят более могущественные силы. И вот насколько глубоко орден проник в московское общество, нужно понять.

По словам русского члена ордена, который раскололся, но был слишком молод, в столице Мстиславский сумел создать вполне прочную структуру заговорщиков. А теперь попробую выйти, так сказать, на заказчиков.

— Цель оправдывает средства. — Улыбнувшись, проговорил я все на том же французском и добавил. — Брат.

Видно было, что он понимает меня, хотя все же сам этот человек не был уроженцем этой далекой страны. Скорее юг Австрии или Италия.

Он смотрел на меня несколько удивленно, задумчиво. Видно было, что в голове его начали путаться мысли. Видимо, не видел он здесь никого, кто общался бы на этом языке.

— Брат, я принес тебе подарок.

Я с улыбкой извлек небольшую книжицу, которую прихватил в том секретном молельном помещении в доме Мстиславского. Также протянул ему простенький деревянный прямой крест, найденный там же.

— Я не смогу оставить тебе свечу, брат. Но ты сможешь читать при свете дня и при луне.

— Ты… Кто ты такой?

Это был прогресс. Если начал говорить, задавать вопросы, значит хочет получить ответы. А это полдела. Этот человек готов слушать и услышать. Моя задача сделать так, чтобы он принял сказанное, как истину.

— Брат, Мстиславский… — Я пристально посмотрел на него, решился. Скажу самую подходящую версию. — Брат, он сделал все, как должно. Он не знал всего плана. Но он подготовил место для меня. Я его ученик, я прожил в его имении много лет, меня учили лучшие учителя. Ты же видел, как я орудую саблей. Ты видел, сколько людей я за собой привел?

Я улыбнулся ему.

— Но… Ты… Ты убил его. Убил Провинциала, назначенного Генералом. — Он смотрел на меня с подозрением. — Ты обманываешь меня, хочешь сбить с пути истинного. Но бог! Бог хранит меня!

— Брат. Ты же знаешь. Цель оправдывает средства. А наша цель, какова она?

— Скажи мне… Скажи сам! — Он нервничал, злился, не доверял.

Ну здесь все просто.

— Наша цель, безоговорочное служение Папе. — Начал я с самого логичного. — Наша цель, искоренить всех еретиков и язычников. Наша цель, вернуть в лоно церкви тех, кто оступился, а тех кто будет упираться… Да поможет им бог, ведь на них обрушится весь его гнев.

— Ты говоришь мудро. Но… — Он дернулся. — Я не верю тебе. Ты, ты убил его. Тебя не было с нами, ты не стоял никогда подле нас и не молился истинному господу. Да, я видел тебя. Мне знакомо твое лицо. Тебя недавно отправили с какой-то миссией. Вроде так. Но… Ты убил его и убил бы всех нас. Как ты можешь быть одним… Одним из нас? — Он смотрел на меня с подозрением, но видно было, что в душе его что-то надламывается.

То, что он когда-то видел меня прошлого, помогало. Надо качать дальше.

— Брат. Ты же знаешь наш завет. Цель оправдывает средства. Не так ли?

Он дернулся.

— Нет, не в этот раз. Он все подготовил, все…

— Да. — Я поднял все свои религиозные познания и выдал мудрую, как показалось мне, фразу. — Да, но Иисусу тоже предшествовал Иоанн. И он проповедовал, и он крестил его. Разве не так?

Немец замотал головой.

— Но как? Как!

— Генералу… — Раз Мстиславского ставил он, значит и я послан им, как иначе. — Генералу нужен молодой. Опытный все подготовил и должен уйти. А я… — Я сделал шаг вперед, склонился чуть к пленному. — Послушай. Ты же видишь, сколько людей я привел. Ты же видишь, они идут за мной. Вся Москва теперь у моих ног, потому что я одолел изменника. Шуйский мертв, Мстиславский мертв, править пока буду я и бояре. Кто бояре — пыль под моими сапогами. Спросишь почему? У них нет людей, нет войска, нет ничего. И когда Генерал посчитает нужным направить сюда достойного человека, я склоню перед ним колено. Передам ему царство и Москву. Пойми. Никто не сможет мне противостоять. Нам! Ведь ты, брат, должен помочь мне.

Он смотрел на меня, и я видел, что недоверие уходит, появляется уверенность.

— Ты понимаешь… — Продолжал я. — Провинциал Мстиславский многое хранил в тайне и не передал мне. К тому же, как ты знаешь, я два месяца по его поручению и самого Генерала собирал войско на юге.

— С юга должны были явиться татары. — Немец вновь дернулся. — Провинциал готовился к этому. Он готовился женить их хана на…

Немец дернулся и замолчал.

— Этот план стал неинтересен Генералу. Татары, сам посуди, брат. Татары, это же магометане и язычники. — Я строил доводы как мог. — Как на них можно положиться. Они бы разорили все.

Пленник смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Я знаю. — Я перешел в наступление. Была не была. — Готовится война. Великий Крестовый поход нас, людей истинной веры, на тех, кто отступился от нее. Я знаю, Генерал давно готовится. И вся эта необъятная и богатая страна, огромная Русь должна идти первой. Самой первой. Ты же понимаешь, что лучше бы еретики убивали еретиков, чем гибли наши славные воины. А потом, когда враг ослабнет, мы заберем себе победу. К вящей славе.

— Да будет так. — Пленник перекрестился.

Победа! Я сделал это. Видимо что-то внутри этого человека надломилось.

— Только скажи мне. Скажи, что Провинциал Мстиславский сделал, пока меня не было.

— Брат… — Он с трудом выговорил это, и на глазах его появились слезы. — Скажи, я лишь разменная монета? Я лишь песчинка в руках господа?

— Почему же, брат? — Я наигранно удивился. — Я пришел к тебе, зная, что ты достоин большего. Я приближу тебя к себе и мы вместе поведем этот Крестовый поход. Всех этих людей.

Он рухнул на колени. Схватил меня за ладони.

— Спасибо брат. Я боялся, я молился. Мне… Мне так страшно умирать. Ты был так страшен там, когда пришел и убил его… Я думал все кончено. Я решил, что сердце мое крепко, что душа моя отойдет к господу. Но… но я слаб, это так страшно сидеть и ждать… Ждать эту старуху с косой. Ждать… — Он поднял на меня заплаканные глаза. — Смерть.

Мне было в душе несколько противно оттого, что я откровенно обманываю этого человека. Все же обманываю я его веру. Но, черт возьми — это моя работа. Я должен сделать так и плевать. Он поверил в это все только потому, что действительно все это было задумано, и он так или иначе про многое из этого знал. А значит, он считал нормальным убить сотни, тысячи моих соотечественников, бросив их в каком-то виде в горнило войны, до которой Руси нет дела.

Иезуиты решили обмануть нас всех. Но, хрен им. Так уж вышло, что это сделаю с ними я.

Замер, задумался на миг, а как же вышло на самом деле, в реальной истории. Видимо, каким-то невероятным божьим проявлением ополчения смогли избежать влияние ордена и освободить Москву. Отбиться и не влезть не в свою войну.

А потом восстанавливать государство, пока вся Европа кипела в горниле Тридцатилетней войны.

— Расскажи мне, брат, чего достиг Мстиславский за месяцы моего отсутствия. А когда придет время, я приду за тобой. Будешь служить мне, при мне. Ad majorem Dei gloriam.

— Ad majorem Dei gloriam. — Повторил он и начал вещать.

В целом подтвердилось все то, что было озвучено его русским собратом, моим соотечественником. Только вот этот немец знал гораздо больше. Видимо, Мстиславский не очень-то доверял своим. Все же у них были жены, дети, родичи. Как не пытался он набрать беспризорников и отморозков, все же и они были как-то социализированы и могли что-то сболтнуть. А вот немцы — дело другое. Зачем им болтать с русскими, о чем? Они же представители иной нации, иной культуры. И здесь — исключительно по воле Генерала, направлены сделать дело и уехать.

Я запоминал адреса, титулы, профессии тех, кто переметнулся, и сочувствующих. Уточнял, когда некоторые фамилии не появлялись в списке. К примеру, Лыков-Оболенкий так и не склонился к истинной, по мнению немца, латинской вере, не перешел в нее. Мстиславский был уверен, что случится это, когда все у них удастся.

Где-то за полчаса разговора я уже отлично понимал, как устроена в Москве сеть. К моей не показываемой радости и горю собеседника в иные города иезуиты просочиться особо не успели. Да и не ставили это целью. В Новгороде и Архангельске, как крупных торговых центрах, было по нескольку человек. Но ячейки больше осведомительные, чем хоть мало-мальски боевые. И надежность их под вопросом.

Я слушал и понимал, что в торговле со шведами за сданные Шуйским земли у меня появился еще один козырь. Ведь они протестанты, а я им смогу дать некую информацию по тем, кто им противостоит. А если удастся в стане ляхов схватить еще людей из верхушки ордена, то… Это прямо будет козырной король, не меньше.

Тузом я все же считал свои войска. Если и их не будет за плечами, то переговоры в целом — не пойдут.

— Спасибо, брат. Как будет время, я пришлю за тобой. Дай мне три дня. Три дня постись и молись. А на рассвете четвертого ты предстанешь предо мной.

Я действительно подумывал взять его в телохранители до срока. Он стал абсолютно верен мне, сломался и видел во всех действиях стремление к цели ордена. Ведь цель для них — оправдывает средства. Значит, я мог играть роль патриота, любимца народа, царя, господаря, да кого угодно. Если это идет на пользу ордену — значит, это хорошо.

На этом я и сыграл.

Распрощался с ним, вышел, вздохнул. Дел еще невпроворот, обед я пропустил. Ужин скоро.

— Идем в тронный зал. Думаю, там гонцов уже не один собрались.

Махнул рукой своим верных охранителям. Двинулись в полумраке.

— Ну как? — Богдан не утерпел. Отвлек меня от раздумий о грядущих делах.

— Собратья. Все узнал, сейчас сработаем.

— Ты же даже не пытал его. — Лицо казака стало удивленным.

— Эх, Богдан, есть методы иные. — Улыбнулся я ему. — Только… Теперь нужен он нам живым. Вот думаю либо вы за ним присматривать будете, либо…

— Это что же, немец да при тебе, господарь. Люди не поймут. — Прогудел Пантелей.

И в этом был резон. Богатырь мой дело толковое говорил. Если станет он моим четвертым телохранителем, войско такого не поймет. Да, мы прошли через многое и люди доверяют мне, пожалуй больше чем себе. Я для них стал настоящим царем. Но, есть те, кто присоединился недавно. На них факт наличия немца в телохранителях станет ощутимым. Есть москвичи, уважение и признание которых нужно заслужить. Да, мои люди помогли потушить пожар. Даже, пожалуй, возглавили это тушение, мобилизовав само население. Но, это только один шаг.

Немец может все это дело испортить. Выходит, варианты иные искать надо. И они у меня есть.

— Ну значит, как Франсуа, голландцы и прочие немцы прибудут, куда-то туда пристрою. Лучше всего к французу. — Проговорил я задумчиво. — Вестовых бы мне, работы очень и очень много.

— Уверен, ждут уже нас в тронном зале. — Криво улыбнулся казак. — Такое дело сделали, огромный город взяли. Диво дивное, господарь.

— Взять-то взяли. А вот править таким, дело может и посложнее встать.

— Тут не знаю, господарь, ты мудр, а мы лишь воины твои.

Эка ты от ответа ушел, казак. Уму-разуму набираешься.

Мы прошли по коридору, свернули раз, другой, вышли к тронному залу. Шуйского здесь уже не было. Интересно что с ним, узнать надо. Здесь же застыли несколько вестовых с докладами, как я и ожидал. И пошлю я их со своими делами раздавать указания сотникам.

Тут же подскочил паренек, один из посыльных, самый расторопный, поклонился, произнес.

— Господарь, вас дожидается десятник Афанасий Крюков.

— А это кто? — Я удивленно уставился на него.

— Да тот, кто башню-то не сдавал полдня. Недавно сговорились. Но, требовал вас видеть.

Требовал. Не промах этот Афанасий, поглядим.

— Еще что?

— Сотоварищи вести принесли. Доложить?

Вот у меня и распорядитель информации появился. Улыбнулся ему, проговорил:

— Докладывай.

Парень действительно изложил все достаточно толково.

Пожары потушены, основные силы вернулись в кремль. На улицы города отправлены патрули, чтобы следить за порядком и помогать пострадавшим. В пострадавших от пожаров районы и улицы патрули усиленные. Там люди справляются сами, но нужно следить за порядком. Пресекать мародерство и какое-либо мошенничество.

Я кивал, подумывал, что нужно организовать выдачу хлеба пострадавшим. А тем, кто потерял все, как-то помочь с жильем и имуществом на первый срок. Это сложно, надо делегировать, а кому? Григория нет. Видимо, придется местным боярам поручать. Главное, чтобы порядок сохранялся и народ бунтовать не начал.

— Что дальше?

Дальше кратко парень изложил, что схвачено двадцать три поджигателя. Процент достаточно большой. Потому что примерно столько же, по его словам, пострадали от рук толпы. Москвичи, когда видели, что творится и что некто пытается поджечь дома и улицы, затеять пожар, действовали по всей строгости. Проявляли невероятную агрессию. И их можно было понять.

Люди Голицына и Шереметева, а также прочих боярских родов менее важных, но обитающих в Москве, пришли на помощь в трудную минуту. Тоже участвовали в тушении. Действовали самоотверженно. Вражды какой-то к моим людям не проявляли. Было три случая попытки грабежа, но татей скрутили, избили. Толпа их выдавать не пожелала, мои люди не настаивали. Времени на то, чтобы вершить суд над неудачливыми ворами, у меня не было. Пускай по месту сами разбираются. Используют старое народное правосудие.

Я почесал подбородок. Если так задуматься, этим разбойничкам не позавидуешь. Если не вступится никто и не защитит, сказав, что по дури и по соблазну, бес попутал, разорвать могут.

Народ в то время был жесток, но вполне справедлив.

О боярах, которых я искал, Салтыкове и Куракине почти ничего известно не было. Вроде бы схоронились. Почему почти? Караулы на восточной части укреплений говорили, что какой-то отряд выехал из столицы, как только пожары начались. Они-то преимущественно кинулись помогать в тушении. Особо не расспрашивали, кто и куда. Сумятица была. Потом только ворота закрывать стали, когда мои люди подошли.

То ли кто-то из искомых, то ли кто-то еще.

Шуйскому полегчало. Гермоген его с парой лучших лекарей, что выискались из толпы, забрал к себе. Сказал, что больному здесь делать нечего. Людей много, беготня, а нужен покой. А хоромы царские не для него, нужно к иночеству готовиться и смирению.

— Так и сказал? — Я бровь поднял.

Парень плечами пожал, повернулся, махнул рукой.

Подбежал один из бойцов, несших здесь дозор. Я подметил, что докладывающий боец видимо был невероятно разговорчив, он умудрился без моего ведома у всех сплетни пособирать, все переработать и важное мне докладывать. Хороший навык, только пока зависеть от такого человека не вижу смысла.

Почему зависеть? Если кто-то может фильтровать тебе информацию, то он будет подавать ее так, как важно и нужно ему. Поэтому важно, по возможности, получать сведения из первых рук. Это всегда сложно, порой невероятно сложно. В этом всегда проблема разведки и есть. Найти того, кто знает все точно. А такие люди обычно либо охраняются, либо находятся на режимных объектах, круг их общения строго регламентирован. Попробуй подкати. Очень сложно и приходится собирать косвенные сведения из разных источников, чтобы снизить процент искажения.

Вот и сейчас, парень фильтровал. Может, и хорошо, и толково, и в мирное время, наверное, стоило бы его приблизить. Но Смута, решения надо принимать точно и выверено. Поэтому лучше уж каждого послушать и получить полную картину.

— Что Гермоген сказал? — Я смотрел на него пристально. — Как дело было?

— Да, это… Господарь. — Боец поклонился. — Ты как ушел, они тут, эти лекари, стояли галдели, думали, гадали. Боярин этот… Шереметев смотрел, смотрел, все краснел. Подскочил, как гаркнет, что, мол, чего вы тут творите. Человек то страдает, а вы решить не можете, то ли ему зад подтереть, то ли перекрестить…

— Так и сказал⁈ — Я усмехнулся.

— Господарь, это я еще… Смягчил, господарь. — Боец покраснел.

— Ясно, дальше давай.

— Ну и они ускорились. Переругались, но вроде как двое сошлись во мнениях, что делать надо. Один отправился к себе в аптеку на торговые ряды. Второй поить Василия начал, водой. Ну и того исторгать начало. Тогда… Тогда и решили вынести его. Патриарх встал и приказал к нему нести. И удалились они.

— А Голицын?

— А он раньше ушел. Почти как ты. Парой слов со вторым боярином перекинулся и двинулся.

— Ясно.

Я укоризненно посмотрел на докладывающего парня, тот покраснел, потом побледнел. Поклонился, отступил.

Вот она проблема. Люди, может и не желая того, часто выдают желаемое за действительное. А чаще, чтобы выслужиться, приукрашивают факты. Из первых рук можно такого наслушаться — мама не горюй. А если информация из третьих уст идет, то ее можно вообще делить на десять и сто, зачастую.

Дальше стал выслушивать доклады. Все было вполне рутинно. Пленных допрашивали, сотники спрашивали, как суд организовывать. Я делегировал это соответствующему приказу. Москва же, здесь должны быть штатные судьи. Ладно бы какие-то великие бояре нам попались, с ними я бы говорил и решал что делать. А рядовых заговорщиков пускай обычный суд судит. Кто повинен, кто неповинен — решает.

Да — жестоко. Я понимал, что скорее всего, всех этих людей ждет смерть. Но, век такой, да и проступок их приличный, особенно если они в веру латинскую перешли. А времени у меня всем этим заниматься нет.

Подошел незнакомый мне человек. Вроде он из Голицыных был, поклонился.

— Господарь. — Точно, говорит как-то непривычно. — Меня, Василий Васильевич, к цари… Э… К жене Шуйского, княжне Екатерине приставил. Так… Она встречи просит, говорить с тобой хочет, умоляла меня передать.

— Как она? Натерпелась небось, да и… — Я сделал паузу, дела все эти женские как понять, может она ходить не может. Насколько ей после родов плохо. Мужчине в таких делах сложно, опыт неведомый.

— Очень просила, челом била. Как прикажешь, придет пред очи твои за мужа просить.

Я вздохнул.

Самому к ней идти? Да, проявление уважения, но не силы. А сейчас нужна именно она.

— Иди говори, что приму. — Взглянул на бойца холодно. — Проследи, чтобы сопровождали ее, чтобы не случилось ничего.

Тот глянул на меня несколько удивленно, кивнул, видимо понял.

Последним докладывал гонец от моей, движущийся к столице армии. Выглядел он уставшим. Еще бы, большое расстояние преодолел. Думал нас найти в Филях, но оттуда его отправили в столицу.

В целом ситуация была обыденной. Полки переформировывались, перекомплектовывались. Франсуа развернул бурную деятельность по обучению. Взялся вместе с перешедшими под нашу руку французами муштровать конницу. Голландцы принялись за пехоту. Доклад был передан Григорием. Вестовой отметил, что тот завален работой, поэтому передал преимущественно все на словах. Лазарет работает, люди идут на поправку. К штурму Москвы будут готовы, но… Здесь замялся вестовой, я махнул ему, чтобы продолжал по существу. О штурме Москвы речи уже не шло. Уже все случилось так, как оно случилось.

Вестовой говорил еще с минуту. Выдал полную картину, в целом вполне обыденную. Я надеялся, что сейчас или хотя бы к вечеру, к заходу солнца, гонец от меня к войску доберется и сообщит, что Москва взята. Передаст требования. Потому что мне здесь без дополнительных сил, особенно административных, которые в управлении сильны, тяжело. Я могу делать многое, но все — это уже невозможно. А тут, мало ли, может в приказе каком крамола, заговор и сидят там люди Мстиславского или пропольские. Пушки попортить могут, работу дипломатов нарушить, восстание в Москве спровоцировать.

Да, у меня есть несколько тысяч человек, но они бойцы, а не администраторы. А сотников их отправлять работать в приказы, наблюдать, надзирать над писарями, дьяками и подьячими, так никакой армии не хватит.

Нужны доверенные люди, чтобы все наладили.

Вздохнул я, отпустил вестового отдыхать.

— Где там этот, башенный страж. — Я улыбнулся устало. Ощутил признаки голода в молодом своем организме. Но, пока некогда, нужно терпеть.

Пока ждал, отрядил Абдуллу разузнать, где наши бойцы, самые ближние из сотни Якова планируют харчеваться. Все же нам тоже, и не только мне, но и телохранителям, нужно подкрепить силы. А есть пищу, сготовленную местными поварами, душа у меня не лежала. Я и бойцам запретил, потребовал, чтобы готовили ближайшие дни сами. Всех на постой поручил размещать сотникам. И получалось у нас — кремлевские стены и башни, царские хоромы да двор Мстиславского. Три локации, где войско мое разместилось.

Абдулла кивнул, улыбнулся.

— Я узнать. А то уже стена брюха к стене липнуть и стонать.

Он ушел быстрым шагом, а предо мной предстал парень. Пожалуй, даже более молодой, чем я сам. Худощавый, долговязый, светловолосый и голубоглазый. Борода только-только укоренилась на лице. Усы совсем редкие, на щеках — щетина. Одет был в темный, какой-то достаточно бесцветный кафтан, без доспехов, как и множество в это время.

Вошел, поклонился, замер недоумевая, смотря на меня.

— Ну что, Афанасий, видеть меня хотел?

— Так это… — Он смотрел на меня и, видимо, что-то не понимал.

Видимо, думал здесь умудренный летами тучный боярин. А против него, за столом на лавке, не на троне, восседает парень чуть старше его самого. Да, сложно поверить, что такой смог организовать людей и столько народу за ним пошло. Невероятно.

— Ты встречи требовал. Вот он я, Игорь Васильевич Данилов. — Я улыбнулся. — А ты молодец. Пока другие десятники и сотники, что стражу нести должны были, упились, своим не позволил. А когда неразбериха пошла, запер все и оборону держал.

— Да я недавно же… Я тут всего-то…

— Ты чего хотел-то? А то дел у меня много. С тобой говорить готов, потому что ценю службу такую. Но если просто посмотреть. — Я ухмыльнулся. — Смотри, вот он я. Служи. Хочешь, сотню тебе дам, на Смоленск пойдем ляхов бить.

— Ляхов? — Глаза его были широко раскрыты.

Я пытался понять, что же он хотел здесь увидеть, вместо меня

— А кого. Ляхи, шведы и прочие немцы на земле нашей. Татар я спровадил. Пока Собор Земский собирается, надо Смоленск освободить. А то воевода Шеин там сидит. Он человек крепкий, но долго не высидит. Припасы кончатся, и придется сдавать город. Так-то не возьмут его. У ляхов пушек нет особо. Они же конницей сильны всегда были, а артиллерией, нет.

— Я государь. — Он вытянулся по струнке. — Служить завсегда готов. Коли ляхов бить надо, побьем. Только… только… — Смешался он. — А Василий Шуйский же… Царь наш. А вот кто ты… Я…

Люди вокруг меня напряглись, но я улыбнулся мальчишке.

— Шуйский болен. На престол он взошел сам, а не по воле земли. Я не царь, не государь. Я порядок навести пришел. А ты, я вижу, тоже порядок любишь.

— Так это… В войске без порядка смерть. — Кивнул Афанасий.

— Я Собор Земский собирать хочу. Бумаги уже печатаются. Рассылать буду по всей Земле. А пока соберутся люди, с войском христолюбивым пойдем мы ляхов от Смоленска отвадить. Со мной пойдешь? Сотню дам.

— Пойду. Ляхов гнать надо. — Он вскинул подбородок. — Только я же за царя-батюшку воевать… За него кровь проливать. А иначе то как? Как без него?

Вот ты упрямый какой. Но сразу было видно, что он такой и есть, раз не сдал ворота и сидел там малым отрядом полдня.

— Нет царя, пока нет. Но будет, Землей избранный. Ты, Афанасий, подумай. Царь он же кто?

— Кто? — Парень произнес это удивленно.

— Он богом поставлен, венчан, а на ком? На Земле Русской. Он ее защищать должен, хранить от супостата всякого. Вера православная ему в этом первый помощник, а второй, это войско христолюбивое. — В целом логично все складывалось как-то в моей голове.

Говорил я уже в риторике человека того времени, добавляя мысли свои и видения свои. Все же патриотизм и служение Родине в то время еще только-только зарождалось. Сильны были пережитки феодального служения. Не земле, а человеку, сюзерену служит воин. А человек, он что? Смертен он и подвержен грехам и соблазнам всяким. Династия. Один великий, второй, ну… никакой. Может больной, кривой, хворый. Опять же давление со всех сторон, бояре, церковь, магнаты крупные, общества тайные, всякие люди мудрые, что при человеке есть, они же на него действуют и в свою сторону гнут. А Земля, Родина, она же беспристрастна, безгрешна, и в то же время именно она дает все, как мать родная. И пищу, и место для жизни. Учит многому, если мало-мальски желание учиться есть.

После паузы некоторой продолжал я, смотря на задумавшегося парня.

— Царь, он человек. А Земля, она вечна. И, если так разобраться, царь же ей служит. А раз нет царя, то мы, все войско христолюбивое, все люди русские, на Земле живущие, вспомнить должны, что она, кормилица, нам дает. И встать должны за нее. Ну а царя сильного, достойного, мы сами выбрать сможем, когда землю освободим от иноземцев враждебных. Так как-то.

Бойцы мои, что в карауле, смотрели и за спиной моей кивали, на лицах их было понимание. Слышали они это уже не раз от меня, от сотников своих. И мысли эти пропитали их сознание. Внушил я им, постепенно, что хоть и царь над ними властен, хоть и правит он, как фигура помазанная богом на это священное дело, все же все они сражаются не только ради него и за него. А за Землю. Она всего важнее. Она родная, вторая мать.

— Мудр ты, Игорь Васильевич. — Парень смотрел на меня ошалело, дернулся, неловко поклонился. — Коли возьмешь, пойду служить и просто десятником, и сотником.

— Вижу, человек ты упрямый и стойкий. Такие в деле ратном нужны. Как войска основные мои подойдут, сотню тебе дам. Каких-то новобранцев из москвичей как раз. Возьмешь и вобьешь в голову то, что я тебе сейчас сказал. Те, кто со мной давно, об этом уже знают, а вот недавно перешедшие под руку, еще не понимают в чем суть.

— Сделаю, Игорь Васильевич. — Он опять поклонился.

— Служи, боец.

Он развернулся и вышел, малость ошалевший.

А из-за трона вышел опять тот служилый человек от Голицына, поклонился.

— Господарь, Игорь Васильевич, княжна Екатерина Буйносова-Ростовская просит дозволения говорить с тобой. Ждет за дверью со спутницей. Просит прощения. Ходить ей пока еще тяжело.

Ну что, поговорим.

— Приглашай.

Дверь в женскую часть дворца распахнулась, и оттуда, поддерживаемая служанкой, вошла княжна.

Платье на ней было в пол, узорчатое, расшитое. На голове был какой-то убор. Как все это называлось, память прошлого меня не подсказывала, а я, человек двадцатого века, понимал, что это вероятно понева и верхний княжеский наряд, а вот что еще… Мне как-то больше были интересны более функциональные вещи истории, как например фехтование.

Она вышла, замерла на миг, глянув на пустующий трон, оторопела. Уверен, ждала застать узурпатора на нем. В ее глазах я, скорее всего, был именно тем самым злостным захватчиком, кто покусился на ее супруга и ребенка. Хотя… Справедливости ради, их то я как раз и спас.

Двинулась вперед, огибая трон и подходя к столу.

Бойцы мои смотрели на нее с неким интересом. Не каждый день простой казак княжну видит.

А я изучал. Бледная, усталая, болезненно выглядящая женщина. Уже не юная, но вполне молодая. Я бы дал ей лет двадцать пять на вид. Взгляд пристальный. Смотрит задумчиво, понять пытается как себя вести.

Обошла трон, замерла. На бойцов моих не смотрела, меня взглядом буравила.

— Я… — Проговорила она довольно тихо, сбилась, чуть повысила тембр голоса. — Я испросить хотела, где супруг мой, жив ли, что с ним?

— Пока жив. — Смотрел на нее, примечал изменения в мимике. Но, слишком уж измученной она выглядела. Держалась на неимоверной силе воли. Ей бы постельный режим, видимо роды прошли не очень хорошо. Но, решила явиться, и что первое спросила не про себя и ребенка, а про супруга.

Фраза все же вызвала у нее удивление и некоторые смешанные чувства.

— Екатерина, княжна Буйносова-Ростовская… — Начал я, но услышал тихое.

— Не царица. — Сказала она это тихо, но все услышали. Добавила. — Так значит.

Перебила меня, но… понять ее можно.

— Княжна. — Продолжил, как бы не замечая ее слов. — Василий был отравлен Мстиславским. Ваш лекарь… Ты же сама видела, что он сотворить хотел. Он же при тебе был.

— Я бы ему глаза выцарапала, если бы… — Она зыркнула на меня злобно, но дернулась. Стоять ей было тяжело. Служанка успела поддержать.

— Ты, Екатерина, себя побереги и ребенка. С заговором мы разберемся, всех людей Мстиславского изловим и к ответу призовем.

— Да? — Она была несколько удивлена. — А ты кто же такой, если не его человек. Помню я тебя, видела при нем.

О как. А княжна-то молодец, примечала все. Видимо в политику тоже лезла по-своему, по-женски. Пока муж страной правил, ну или пытался — здесь как посмотреть, она подмечала то, что оставалось вне его поля зрения.

— Был его, теперь сам по себе. Свой, собственный. — Я ей улыбнулся. — Зла я тебе не желаю. И ребенку твоему. Кстати, скажи, мальчик или девочка?

Я специально вначале сказал про то, что ребенку ничего не угрожает, а только потом, уточнил пол. Уверен, разница-то была большая. Девка — как бы, а какой с нее толк. Мстить не сможет, на трон покушаться не в силах. А вот парень. Здесь дело может принять другой оборот. И заговорщики, что и проделывал Мстиславский, его постараются со света свести.

Княжна смотрела на меня, молчала.

— Ну не хочешь говорить, не надо. Мне все одно. Раз пришла, вижу духом сильная ты, скажу тебе то, что не понравится.

— Говори. — Она вздохнула тяжело, и служанка сильнее вцепилась в ее руку, начала поддерживать с еще большим рвением.

— Муж твой болен. Мстиславский его травил. Это факт. Выживет или нет, то одному богу известно. Гермоген и лекари московские за ним приглядывают. Это тоже факт. На трон супруг твой сел не по праву…

Она вскинула голову, зло уставилась на меня, но я во взгляде ее видел даже некоторое облегчение, что ли. Играла она какую-то свою игру. Под маской наигранных чувств проступали иные. Неужели она с Мстиславским заодно была, или? Да нет, не может быть такого. Он же ее и ребенка убить хотел, людей послал. Какой здесь союз, или обманул ее князь.

Качать надо, разбираться.

— Шуйский трон занял не по праву. Собор Земский был на пол-Москвы. Я соберу настоящий, большой. Выберем царя.

— Что будет с моим ребенком? Что будет с мужем?

— Муж болен. — Я повторил это. — Править он не в силах. Мы с патриархом сошлись во мнении, что ему дорога в монастырь.

Ее начало трясти, видно было, что силы покидали ее. Но раз хотела ответа эта стойкая женщина, нужно было его ей дать.

— Ребенок, как я и сказал, вне опасности. Неважно, мальчик, девочка. Он невинное дитя человека, который силой взял трон.

— Силой. — Проговорила она, как бы пробуя на вкус это слово. — Силой. Девочка у меня, Игорь Васильевич.

Она побледнела еще сильнее, качнулась.

— Госпожа, зачем вы… — Прошептала нянька, вцепившись в княжну.

— Кончено все. — Прошептала она бессильно.

Интересно, что. Здесь была какая-то иная игра. Мне казалось, из всех иных разговоров и допросов, что родился мальчик. Открыто никто не говорил, но с момента моего вступления в хоромы и начала расспросов ребенок звучал в мужском варианте. Но, не конкретно — мальчик родился. А просто ребенок — он.

Эта женщина вела свою игру.

— Что кончено?

— Царство супруга моего. — Она перекрестилась трясущейся рукой. Но фраза эта удивила меня еще больше. Казалось бы, люди за власть цепляются, бьются, грызутся. А здесь, что-то иное. Она наоборот, чем больше я смотрел, тем отчетливее видел, тяготилась всем этим.

Ну а что? Если так подумать — брак неравный. Ей двадцать с небольшим, ему за пять десятков. Он царь и человек, погрязший в интригах. Она молодая княжна. Та, чья основная задача — родить мальчишку. Продолжателя рода, укрепить на троне своего суженного.

А суженный — он для нее кто? Да и как обращался с ней?

— Отпусти нас, воевода. — Простонала служанка, с трудом удерживая Екатерину. — Христом богом прошу, отпусти.

— Куда? — Я опешил. — В Москву? В таком состоянии?

Она смотрела на меня с просьбой в глазах.

— Идите обратно. Как княжна в силу войдет, так думать будем. Живите. Вы здесь не в плену. Но. — Я повысил голос. — Но! Пойми, княжна, мальчик там или девочка, вне царских хором ребенку угрожает опасность. Кто-то может использовать его в своих целях. Кто-то может решиться убить вас. Я не хочу вашей смерти и защищу как могу. Поэтому пока вы здесь. А дальше, поглядим. Держать не буду.

— Спасибо. — Одними губами проговорила княжна.

Начала поворачиваться, но силы стали покидать ее. Это было видно. Не играла она, а действительно лишившись чувств, стала заваливаться. Бойцы мои рванулись вперед, но я руку поднял.

— Стоять. — Сам поднялся.

Служанка держала ее на плечах с трудом, а та без сознания висела на ней. Еще миг и уронит. Все же бесчувственного человека удерживать не так просто.

Аккуратно подхватил, поднял.

— Сам отнесу. — Проговорил, смотря на бойцов. — Собратья, здесь ждите.

Телохранители переглянулись, кивнули. Давно я один никуда не совался, все время с ними был. Как-то привыкли они уже, что словно тени за мной ходят.

— Веди. — Обратился к немного ошалевшей служанке. Рука почувствовала кровь.

Эх, дура девка, зачем пришла. Не могла пару дней потерпеть.

Мы двинулись на женскую часть.

— Повитуха у вас там есть? Она не должна помереть. Слышишь!

— Да воевода, да господин, хозяин наш… — Засуетилась та, быстро пошла вперед, указывая дорогу.

Мы вошли на женскую территорию дворца. Коридор, ответвление, лестница. Служанка вела быстро. Выкрикнула несколько имен, собирая служанок. Требовала тащить воды, ткани, звать бабку Агафью.

— Господарь, тут же как. Мы же все понимаем. Она же нас так просила… Так просила. — Тихо заговорила она. — Не говорить про девочку никому. Втайне держать. Как сказал… Слово-то умное. Интрига, вот. Просила намекать, что мальчик. Везде говорить младенец, ребенок. Как войско пало, как разбил его южный дьявол…

Видимо, служанка не очень понимала, что с ним она сейчас и говорит.

— Как разбил, как побил всех и посек, сказала что лучше бы он к ней пришел и забрал жизнь ее, чем так. Сказала, что видит тени в хоромах. Что чертей за троном все чаще, и что сами они к мужу ее хаживают. Мы думали горячка, но так она просила, молила. И за день до родов к патриарху ходила, просила. Вернулась госпожа, плакала.

Вряд ли это были галлюцинации. Скорее пыталась она иносказательно как-то передать опасения свои. Говорить правду и называть тех, кто вокруг творил заговор не решалась. Кто бы ее еще послушал. Женская доля в это время была тяжелая.

Она резко замолчала. Увидела, что другие служанки засуетились, забегали. Вот уже впереди покои были. Еще шагов десять и внутри.

А я все думал, что здесь эта княжна задумала, что затеяла. Почему ей лучше было бы, чтобы посек я ее. Да и с чего мне ее сечь? Неужто так тяготила ее жизнь в хоромах царских и настолько противен был супруг.

Внес ее я в покои, осмотрелся. Но особо понять, что здесь и как не получилось.

Встала предо мной сущая старая карга. Вот правда, что ни есть Яга.

— Ты кого привела, дура! — Заголосила какая-то скрюченная старуха. — Видано ли, в женской половине, мужик. Не муж, не монах… А ты, охальник…

— Я воевода, лицо должностное. Мне можно. Куда класть. — Спокойно проговорил я. Добавил. — Ты мать не кричи, положу и уйду.

Служанка, что со мной была, подскочила к бабке начала что-то шептать. Та ее пихнула, сильно, больно, раз, другой, но та не отставала.

Слушая, эта Яга указала на кровать.

— Клади и выметайся… Прочь к своим этим… И князю скажи, воеводе…

Я аккуратно положил Екатерину на ложе, спокойно, не провоцируя разоравшуюся старуху, повернулся и вышел, контролируя спину. Вряд ли, конечно, она бы кинулась на меня с ножом, но мало ли. Скорее всего, просто на старости лет у нее совершенно отключилось чувство страха. А традиции и их почет заняли огромное, главное место в голове.

Сделал несколько шагов, услышал, что преследует меня кто-то.

Резко повернулся, ушел с линии атаки, за саблю схватился, но тут же понял, что вот-вот и порубил бы ту самую служанку. На лице ее ужас застыл.

Она тут же пала на колени, креститься начала и кланяться.

— Помилуй, помилуй, господин, князь, боярин, воевода, помилуй нас грешных! Не гневись на Агафью. Старая она, совсем из ума выжила, но столько родов приняла, сколько тебе людей за день не посечь. В этом она лучшая. Ее вся Москва знает. Не гневись, господин, прошу.

— Встань. — Я проговорил спокойно, убрал руку с сабли. — Не из гневливых я. Все понимаю. Традицию нарушил. Пришел в женскую часть хором. Ухожу. — Посмотрел на нее пристально. — Обещай мне, что не помрет Екатерина.

Глупые слова были. В эти времена далеко не все зависело от тех, кто присматривал за больным и раненым человеком, а также за роженицей. Оно и в мое время, бывали случаи тяжелые, смертельные, а уж в начале семнадцатого века — все ощутимо хуже было.

— Встань. Иди работай.

Я повернулся и благополучно добрался по всем переходам этим до тронного зала.

— Ну что, собратья. Вроде основное сделано. Москва наша. — Улыбнулся тем, кто здесь был, проходя мимо трона. Продолжил. — Время поесть и на вечернюю. Сам патриарх обещал, что сослужит нам службу.

Бойцы закивали. Предложение их явно радовало. День выдался суетной, много беготни. К тому же подавляющее большинство моего малого воинства еще и принимало участие в тушении пожара. Люди натерпелись прилично. Уверен, это было тяжким испытанием, сопоставимым с боем.

Как раз вернулся Абдулла, доложил, что нашел и что все готово.

Где-то с полчаса ушло у нас на ужин. Остатки сотни Якова, все же многих сотоварищей она потеряла в бою под Серпуховом, когда пришлось мне вести этих людей в яростную атаку и биться с личными телохранителями Якоба Понтуса Делагарди, разместились вблизи трапезной. Мои люди захватили кухню и припасы, выдворили поваров, посчитав, что те могут их потравить. Вид Шуйского был показателен, и бойцы в отношении еды вели себя очень нервно. Парочку прислуги оставили прямо здесь связанными и все приготовленное заставляли их пробовать.

Кашеварили сами. Здесь же примерно этим же занимались бойцы из других сотен. Кто-то размещался на улице, кто-то в трапезной. Споров особо не было, все в пределах установленной дисциплины. Ели, радовались, смеялись. Кто завершал прием пищи, уступал места и принимался приводить в порядок одежду, чистить оружие, латать сапоги. Сотники выделяли дозорных, вестовых, а также тех, кто отвечал за готовку. Мытье посуды свалили на прислугу, здесь она никак уже не могла сотворить чего-то неблагого.

Завидев меня и телохранителей моих, люди расступались, кланялись. На лицах их было воодушевление. Сам господарь с ними будет принимать пищу.

— Туда, туда. Туда нам надо. — Абдулла указывал путь, и вправду накрыто было. Но еды не было.

— Из общего котла надо. — Улыбнулся татарин. — Чтобы точно без яда.

В чем-то он был прав. Да и показать, что мы с этими людьми. Мы общее дело делаем, и они не только на словах, а на деле собратья мои.

Я взял миску, ложку, двинулся к огромному котлу. Там была сварганена какая-то похлебка. Солдатская пища, простая и сытная. Наложил себе. Субстанция была густая, в меньшей степени напоминала суп, а больше жидкую кашу с мясом и овощами. Прихватил краюху хлеба. Прошли мы на освобожденные для нас места.

Замер, повернулся ко всем собравшимся, кто видел меня. Было здесь в трапезной и на улице близ нее человек двести, наверное.

— Собратья! Сегодня был славный день! Верится ли! Мы в Москве! Земский Собор не за горами! И тогда! Тогда Смуте конец придет. — Я перевел дыхание. — Уже сейчас! Виден он! Видно, что смогли мы! Сможем собрать людей! Всю силу Русскую! И выбрать царя, сильного и крепкого! Достойного!

Оглядел я всех их, смотрящих на меня и по-настоящему счастливых от этого. Мало кто из них мог мечтать оказаться здесь в кремле. Ощутить себя освободителем государства от оков Смуты. А я продолжил.

— Рад я, собратья, что делю здесь! Делю эту трапезу с вами! Нет мне никого ближе вас! Собратья! Все мы! Мы войско христолюбивое! И нам! Нам по плечу все! Ура!

— Ура… — Заревели они. Радостно, довольно.

Поднимались, кланялись. К протяжному крику стало добавляться

— Ура господарю… — Может там слышалось несколько иное — «государю». А еще — Слава! Слава господарю! Ура!

Сел я, воодушевленный, хоть и прилично усталый, начал есть. Все же день выдался долгим, томительным. Да и эта пара без малого месяцев, словно целая жизнь. Так много всего за плечами. Казалось бы, попал я сюда с огромным опытом, но здесь укрепил его, усилил. Много всего увидел и людей новых узнал и в интриги влез по самые уши. И дел столько сделал. Историю в иное русло повернул. Удастся все, так вообще страна не провалится еще на два года в ад кровавой братоубийственной, междоусобной войны, и пойдет по пути развития быстрее, чем в реальной истории. К этому все идет. Осталось ляхов да шведов прогнать. Дело-то непростое, ведь за ними иезуиты стоят. Но, сдюжу. Предки-то в двенадцатом году смогли их из Москвы выгнать, а потом, имея за плечами больше лет Смуты чем сейчас, все же выбили и одних и других. Восстановили Русь и двинули ее к развитию своему. К золотому веку.

Значит и мне туда ее вести. Ведь, если Смуту переломлю на два года раньше, это сколько жизней спасено будет.

От этих мыслей сердце мое радовалось и вкус похлебки казался более насыщенным. Или это голод играл в моем молодом теле.

Ну а после трапезы собрались мы и всеми, кто был, кто не занят оказался в постовой и караульной службе в дозорах и разъездах в самой Москве, двинулись к собору. Договорились с сотниками, решили так, что часть войска отстоит вечернюю. Потом поутру сменится, и вторая часть явится на заутреню. Чтобы каждый боец побывал в храме и отстоял там службу. Чтобы благословил его словами своими патриарх Гермоген. И понимал и простой казак и стрелец, да кто угодно, кто пришел со мной сегодня — что не просто так они здесь. И людей в пожаре спасали и столицу от ужасов спасли, а может, и всю Русь от нового витка Смуты.

Патриарх поначалу предлагал служить на площади, людей-то много было. Но я настоял на делении на две части.

Вот и началось все. Священнодействие, в котором я за последние месяцы несколько поднаторел. Пришлось занимать место у самого алтаря, в первых рядах. А кому как не мне здесь стоять-то. Ну и привыкать ко всему этому. Мне здесь жить, и мне каждый раз, выберут ли меня царем или нет, отстаивать службы. Христолюбивость и богобоязненность в эту эпоху дела очень важные. А я, признаться, в них не очень-то хорошо разбираюсь.

Но, с божией помощью.

Патриарх вышел к алтарю и начал.

Он проснулся в своём детстве, сохранив память взрослого. Время сделало петлю.

Как протянется нить его жизни и жизней тех, кто вокруг него?

Ведь петли затягиваются… https://author.today/reader/540235

Я стоял максимально близко к алтарной зоне.

За спиной чувствовал, как целое людское море замерло в ожидании. Если даже мне, человеку двадцатого века, убранство храма кажется невероятным, то что говорить о них. Казаки, люди служилые, которые и каменных строений-то видели раз-два и обчелся. А здесь — невероятная давящая мощь. Пленительные, завораживающие фрески, изображающие ангелов и всяческие священные действа из писания.

Сумрачно.

Мерцающий мягкий свет исходит от стен, где размещено множество восковых свечей. Да, дорого, но патриарх не поскупился. Все же он, как я понял, хотел произвести на этих людей максимальное впечатление. Заворожить их, показать, что вера наша — часть жизни нашей. И не только в бою, в поле, где-то у себя дома молиться стоит, но и в таких местах, где сами цари молились, и коли достоин воин, то и он может приобщиться к великому. Ведь господь для всех един и милостив.

Свет танцевал, и казалось, что фрески на стенах оживают. Чуть двигаются, смотрят на собравшихся с высоты.

Ноздрей моих касался аромат, густой пряный запах ладана. Столь привычный для служителей культа, но не для меня и простых бойцов, которые собрались под сводами храма. Этот мощный, основной запах смешивался с другими. Воск, который выгорал и таял, немного дыма от горящих свечей, а еще — цветы. Несколько икон были украшены простыми полевыми цветами, достаточно свежими, видимо, собранными сегодня.

Перевороты, интриги, убийства, одного узурпатора скидывает другой, а потом его смещает тот, кто не хочет садиться на трон и требует созвать Собор всей земли Русской. Да, все так — время течет, события происходят, но служба идет своим чередом. Служки в храме делают то, что должны. Нужны цветы — значит они будут.

Патриарх замер у алтаря. Он сам зажег несколько свечей, установил их в алтарной зоне.

И…

Началось. Гермоген призвал нас всех к молитве. Произнес слова, говорящие о смирении, о борьбе с грехом и теми, кто несет его в своем сердце. О праведности и честности, о богобоязненности и аскезе. Начал читать какой-то псалом, который был мне незнаком. Писания-то я не читал. Так, полторы молитвы наизусть знал, и то из детства это знание досталось. Воззвал и прославил громко Господа и Богородицу.

И здесь к словам Гермогена подключились дьяки. Они запели, завели своими мощными голосами речитативное пение священных текстов. Собравшиеся за моей спиной пытались подключиться, тянуть вместе, но получалось у них явно невпопад. Все же, христолюбивое войско мое хоть и было все полностью, кроме Абдуллы, которого я оставил снаружи за порядком присматривать, христианским, культуры молиться вот так у них не было. Все они преимущественно с пограничья. Там церковки маленькие. Идут туда люди одухотворенные, но не всегда могут совладать с паствой и настроить ее верное и четкое следование каноническим традициям. И так выходит, что в каждом приходе оно чуть по-своему служится. Да и книги различаются, и батюшки, стоящие во главе приходов, каждый на свой лад действует.

Поэтому у простого люда зачастую, хоть и глубокая вера, но сильно отличающаяся в каноне от той, что в самых основных соборах столицы в массы несется. Отсюда и реформа, которая через полстолетия будет в известной мне истории, и раскол. Потому что не все согласятся с единым устоем. Для них уже сложился некий канон, свой собственный — а нарушение его, это отказ от прижившейся традиции.

Я тоже пытался попадать в такт, как и Богдан и Пантелей. Но уровень молитвы и пения у нас был примерно одинаковый.

Хор замолчал также резко, как затянул. Гермоген начал читать какой-то священный текст. Речитативно, красиво, громко. Звук отражался от стен собора, от его сводов, разносился эхом. А я дивился. Как же такой старик, в котором и сил-то с виду было раз и обчелся. Даже не раз-два. А мог он вот так громогласно вещать на такую массу людей.

Дьяки, спустя краткое время, вновь поддержали своего владыку и громогласно запели уже все.

Паства начала вновь подстраиваться, креститься, кланяться.

Дальше в дело пошли молитвы. Прославлялись в них в первую очередь Господь и все ангелы его, все воинство небесное. Богородица, Иисус, и святые угодники. Отдельно молитва была прочтена о святом Георгие, что меня несколько удивило. Но видимо патриарх решил, раз здесь собрались люди военные, то стоит ввести такое в службу. И он в этом не прогадал. Люди повторяли, кланялись шептали губами.

А патриарх, подняв кадило, и кропило, двинулся прямо в толпу. Люди расходились, пропускали его. Хоть и многолюдно было в храме, народу-то много пришло, но как-то теснились. А он шел невероятно величаво. Говорил слова молитвы, а хор за его спиной, в алтарной зоне, тянул и поддерживал его.

Я всмотрелся в свое воинство, чуть повернувшись, наблюдая и за Гермогеном.

Не удивительно, у многих на глазах блестели слезы. Многие были невероятно воодушевлены и смотрели на происходящее широко раскрытыми глазами.

Патриарх завершил свой ход, вернулся обратно. И священное действо двинулось к своему завершению. Он начал благословлять нас. Говорить, что великое дело делает войско христолюбивое. Что стоит оно на защите веры православной и земли Русской. Что негоже ляху, шведу, немцу и татарину топтать ее и мы, как те, кто может защитить ее, несем в себе силу освободить ее от поругания.

На удивление ни слова не сказано было о царе и о боярах, о высших чинах знати. Патриарх построил свою финальную речь так, словно обращался к святому войску и наставлял его на великие дела. Благословил на ратный подвиг.

— Аминь! — Прозвучало в очередной раз. И все замерло.

Служба окончилась, но люди стояли, замерев и не веря своим глазам и ушам. Для них это было невероятно. Уверен, каждый из моих служилых людей запомнит это на всю свою жизнь.

Но, все же постепенно нужно было начинать расходиться.

Я, перекрестившись и поклонившись неглубоко в очередной, уже неведомо какой раз, показал телохранителям своим, что пора двигаться. Они неловко, как-то неуверенно пошли вслед за мной.

Народ в целом был слегка заторможенный, воодушевленный, рассеянный. Тяжелый день и служба в таком невероятном месте давала свой эффект.

А значит…

Чуть замедлился. Дело опасное, здесь же в толпе могут не только свои быть. Сотен много, да люди друг к другу примелькались, но далеко не факт, что в лица друг друга знают. Да и переодеться местным служителем, который за свечами, например, следит — тоже можно. Смешаться с толпой. Пока мои рты разинули, двое или трое могут провернуть нападение. Что-то по типу того, что уже в Воронеже было. Только там на паперти, а здесь… Здесь логичнее прямо в храме заколоть меня.

Только вот кому оно нужно? Мстиславский мертв. Иезуиты — если только они.

Всмотрелся. Понять сложно, но давай, Игорь. На кону жизнь. Людей слишком много.

— Пантелей, Богдан. — Проговорил холодно, толкнул обоих ненароком, чтобы особо приметно не было. — В оба глаза смотреть. Чую недоброе.

Они оба словно из сна вывалились. Здесь же как-то собрались.

— Какая же тварь… В таком месте. — Сквозь зубы прошипел казак.

Через секунду Пантелей прогудел.

— Думаю вон, слева.

Я тоже уже туда смотрел.

Какой-то паренек двигался ловко через толпу, слишком ловко для моих восторженных бойцов, огибая их.

— Он на тебе. Скорее их два или три.

— Понял. — Одними губами ответил Пантелей.

Мы не спеша шли к выходу. А я вглядывался в толпу. Если кто-то идет слева, то и справа должен быть, а еще — отвлекающий маневр. Он обязательно случится. Просто обязан. Без этого никак.

— Ты чего творишь! Ирод! — Вдруг раздалось чуть за спиной, вне поля зрения. Но довольно далеко. Это обманка.

Раздался громкий звон. Что-то рухнуло. Люди закричали, и сразу стало ясно: туда смотрят все. Но не я и мои телохранители, и не те, кто решил напасть.

Двое. Зашли с разных сторон. А может третий еще, со спины. Хорошо работают, опытные черти.

Здесь один из моих служилых вдруг повернулся к идущему на нас справа и громко так спросил, негодующе.

— А ты кто такой? Ты же не из наших…

Вряд ли боец понимал, что раскрыл убийцу. Скорее просто возмутился, что мимо него кто-то лезет и мешает восторженно наслаждаться самим видом и мощью храма. Но, это привлекало к пытавшемуся действовать незаметно внимание. Он на миг потерялся.

Завертелось.

Пантелей в своей невероятной и нехарактерной для такого массивного тела скоростью рванулся в сторону. Туда, куда я ему показал.

— Богдан, спину прикрывай! — Выкрикнул сам.

Видел как тот, что шел слева, начал выхватывать пистолет. Вот это самое неприятное. Уверен, он основной. План они состряпали шикарный. Один отвлекает массы, а может, и меня. Не знали же они, что я готов буду к их работе. Дальше еще один, на которого мой богатырь налетел, кидается в бой. Мы все поворачиваемся, и тут мне прямо в спину разряжают пистолет. Но уверен, есть еще один на подстраховке.

Согнулся, уходя с линии огня. Это все же непривычные мне многозарядные пистолеты. Против таких сложнее пришлось бы. Шаг. Оттолкнул какого-то служилого человека, растерянного и не понимающего как так, господарь летит мимо. Еще шаг и еще один летит на землю. И вот уже предо мной с перекошенной рожей, средних лет вполне себе казак, целящий туда, где я был миг назад из пистоля.

Сзади заорал Богдан.

— Хватай! Вон он с ножом!

Но я был занят. Далеко, значит плевать.

Поднырнул под руку, которая уже разворачивалась на меня. Ударил в локоть, схватил, крутанул. Ушей моих достиг вопль, перерастающий в стон. Он попытался вырваться, но держал я крепко.

Следующий мой удар пришелся стрелку по ноге. Подсек, лишил равновесия, и убийца начал заваливаться вперед ничком. Заорал что было сил. Руку же я не отпускал, и она в плечевом суставе сейчас выворачивалась и весь его вес ломал и давил, причиняя нестерпимую боль. Пистолет, конечно, выпал на пол. Звякнул о камень. Следом мешком шлепнулся его владелец.

Он кричал, пытался вывернуться, но я стоял над ним и резко озирался.

Служилые мои расступились. Я оказался в небольшом свободном пространстве. Эти несколько мгновений словно вырвали прихожан из спячки. На лицах выражение благодати сменялось злобой и яростью. Какие-то твари решили в святом месте не просто нарушить священное действо, кровь пролить! Они покусились сейчас не только на меня — господаря почти всех здесь собравшихся. Их воеводу и человека, который собрал воедино всю силу юга. Эти заговорщики сотворили нечто за гранью добра и зла.

И это понимал каждый.

Я шустро огляделся, пиная и топча ногами упавшего пленника. Тот извивался, орал от боли, но смотреть на него мне было некогда. Важно понять — есть ли еще угроза или нет

Вроде бы обошлось. Пантелей, который на фоне всей толпы выглядел эдаким колоссом, трамбовал еще одного заговорщика. Я видел как он, замахнувшись, врезал куда-то в толпу. Там ему уже стали помогать. Выходящие из ступора мои бойцы, вступали в драку.

Богдана видно было хуже. Но где-то шагах в десяти приметил я тоже какую-то возню. Крики.

— Живыми брать! Не сметь их убивать! — Заорал я.

Там, где все началось, уронившего что-то звонкое и явно массивное из храмовой утвари, тоже крутили.

Приказ мой громом разнесся под сводами храма.

— Живыми! — Повторил я.

Осмотрелся еще раз. Все кончено. Сел на уже почти потерявшего сознание от боли стрелка.

— Ну что же ты, тварь такая, убить меня решил? А?

— Ad maiorem… Ad… — Донеслось снизу.

Ага, ну как я и думал. Иезуит. Интересно, он вообще понимает эту фразу или заучил ее просто наизусть и сути не смыслит.

Присел над ним, отпустив руку. Тот дернулся в последней конвульсии, застонал расслабляясь. Мука завершилась. Все же плечевой сустав его и связки пострадали сильно. А здесь, облегчение пришло некоторое.

Сел, коленом его придавил, прошептал.

— Что, цель оправдывает средства?

Вряд ли он меня слышал. Скорее всего сейчас в его голове стучали молотки. Нестерпимая боль уходила, но оставалась обычная, от вывихнутого сустава.

— Так мы их! Господарь! — Один из бойцов смотрел на меня ошарашено. На пленника, на пистолет. Его примеру следовали остальные. Их руки клались на рукояти сабель, на пистолеты, что у кого-то хранились на поясе или на груди в специальной кобуре.

— Господарь… Господарь… Да как же это… В месте святом…

Люди все отчетливее понимали, что произошло, начинали гудеть. Все это воинское море волновалось все сильнее и сильнее.

— Тише, собратья! Тише! — Выкрикнул я поднимаясь.

Здесь ко мне подошел Пантелей, тащивший скрученного, со связанными руками молодого налетчика. Богдан тоже, как я видел, вел сюда своего пленного. Лица их были злы, полны боли и разочарования. Им не удалось. Господь не встал на их сторону, как им казалось. Не дал сил, чтобы сделать задуманное.

Самоотверженные парни, надо признать. Там, под Воронежем, если бы меня убили, то был приличный шанс, что убийцам бы ничего не было. Власть шаталась на волоске, воевода Войский сам сидел и держался за какие-то свои иллюзии. Не был он человеком твердой руки. Поэтому разбойники там да — рисковали, но не так чтобы сильно.

Здесь ситуация иная.

Эти трое, а может и четверо. Надо еще выяснить, служка тот, он с ними или нет, рисковали всем. Убей они меня, шансов выйти было мало. Да, началась бы сумятица. Но тех кто напал, скорее всего вычислили бы, разорвали на части. То есть эти четверо понимали — они идут на смерть. И пошли. Сильные духом или фанатики?

Нужно допросить. Опять допросить. Что-то слишком много сегодня разговоров. Давно такого насыщенного дня у меня не было. А ведь ночью с Василием мы будем ловить «рыбу». Уверен, она тоже полезет из того «проруби» — лаза в поместье Мстиславских. Интересно, а эти группы заговорщиков координируют свои действия или нет?

Думал я поутру начать аресты по рассказам того запертого и переманенного на свою сторону иезуита. Но, может быть, стоит сделать их ночными?

Подумаю.

— Что делаем, господарь. — Прогудел Пантелей.

— Да что, к Мстиславскому их, в поместье, на допрос.

Люди вокруг продолжали галдеть, переглядываться, переговариваться. Но внезапно начали расступаться. Окруженный людьми из хора, к нам шел, высоко подняв голову, Гермоген. Повинен ли он в этом? Сомнительно. Все же он патриарх православной церкви. Вряд ли он может стоять за организацией иезуитов в Москве. Уж кому-кому, как не ему, бороться против этих сектантов. Победи они, приди сюда ляхи, владыке, да и всем православным, стало бы только хуже.

Скорее — он мой союзник в этой борьбе.

— Что здесь? — Проговорил он грозно. — В храме святом! Драка! Как так…

— Владыка, так вышло, что вот эти трое, а может, четверо. — Я распрямился, улыбнулся ему. — Кровь мою пролить удумали и жизни лишить. Пока люди слушали речи твои, пока господу молились, пока сердце свое смиряли. — Начал я говорить, что уверен, хотел услышать от меня патриарх. — Эти фанатики крались ко мне. И вот на выходе, сам видишь.

В глазах его я видел и удивление, и злость. Не думал старик, что кто-то решится на такое в одном из главных храмов Руси.

— Храни нас господь. — Он посмотрел на пленников, на меня. Перекрестился, продолжил уже менее агрессивно. — Кто же эти люди? Как посмели? Ведь… Ведь…

— Ну что. — Я вновь чуть крутанул своего пленного за исстрадавшееся плечо. — Что ты мне там на полу лепетал? А? Повтори перед патриархом! Давай!

Тот скривился от боли, дернулся и громко, чтобы слышали все выкрикнул.

— Вас всех ждет геенна! Еретики! Отступники! Ad maiorem Dei gloriam.

Последняя фраза как-то не очень лепилась к остальным. Вряд ли он хорошо понимал ее значение. Значит, наш, русский. Кто же ему черт, так мозги-то промыл?

Я выкрутил ему руку еще сильнее, и он закричал от боли, застонал, пал на колени. Гермоген стоял, смотрел ошалело на моего пленника. А люди вокруг начали галдеть все сильнее. Слышались откровенные призывы учинить самосуд и прикончить гада. И я понимал их. Сейчас нанесено было тяжкое оскорбление всей вере православной.

Поднял взгляд на Гермогена, что он скажет.

Патриарх замер. Казалось, дар речи потерял.

Люди, что вокруг стояли, переглядывались. Кто самый ближний ко мне — скалились злобно. Руки на оружие клали. Схваченные люди им совершенно не нравились. За такие слова, да в храме святом, да в самом центре Руси, в столице — порвут только так. Если бы не мой авторитет, уже бы всех этих четверых ждала смерть.

— Убить… — Заговорил один, второй. И как-то все это разнеслось по храму.

— Стоять! Собратья! Мы что же! Такие же, как они? — Выкрикнул я громко. Так, что голос мой эхом от сводов отразился. — Без крайней нужды кровь проливать в храме! Негоже! Назад все!

Повернулся к патриарху, тот вроде бы более или менее в себя пришел.

— Ну, что скажешь, владыка?

— Это… Это святотатство страшное. — Он говорил тихо. — В святом месте. Нас всех. Все войско христолюбивое. Всех прихожан, только что службу отстоявших… — Покачал старик головой. — Был бы немец. Так смотрю наш, русский. И эти, что вон с ним.

Вздохнул. Руки поднял перед собой.

— Войско христолюбивое! Люди православные! Этих людей вверяю я Игорю Васильевичу! Пусть допросит их! А потом суду предадим! Негоже таким землю нашу топтать! Негоже стоять рядом с нами в храме этом. И любом другом! Они веру нашу предали. — Он перекрестился, уставился на одну из фресок с изображением Иисуса. — Прости их господь за неразумение. За глупость их. Собратья!

— Ого, он уже и мою риторику перенял. — Продолжил Гермоген.

— Собратья! Лихо над землей нашей нависло. Страшное лихо! Раз в самом храме, здесь люди какие-то русские меня! Всех нас с вами в ереси обвиняют! Ляхи смутили их! Ляхи и шведы.

— Постой, владыка. — Я поднял руку. — Постой.

Патриарх зло уставился на меня.

Но, здесь-то дело иное. Иноземец иноземцу рознь. Мы так дойти можем до того, что всех иностранцев в Москве перережут, узнав, что произошло.

— Собратья. Владыка прав! Только сказать хочу! Добавить! Это же русские люди. И стоял за ними, человек русский. А у меня на службе Француз есть. Он нас же всех научил многому. Науке воинской. Так?

Толпа что-то загудела, но вроде в позитивном ключе люди ворчали.

— Собратья. Судить надо за дела и по ним!

— Верно! — Выкрикнул стоящий рядом боец. — Француз меня сам научил, ругал зло. Но… Но это же ради дела все! А эти…

Служилый посмотрел в глаза одного из пленников.

— Как же ты, русский, а от веры православной отошел. — С пренебрежением глянул.

Тот молчал, но смотрел волком.

— Так! Собратья! Все наружу! И по делам! Служба не ждет! — Распорядился я громко. — Пантелей, Богдан. Этих троих и четвертого, что там вон поймали… — Рукой махнул в сторону, где гремело что-то недавно. — В поместье к Мстиславскому. Давайте, людей найдите, чтобы сопроводили и не прирезали их, и ко мне живо.

Толпа вокруг колыхнулась. Люди кланялись мне. Переговаривались, обсуждали службу и произошедшее после нее. Я отчетливо слышал, как говорят про мудрость мою и христолюбивость. Чего-чего, а вот второго я не ожидал. Никогда не был я человеком верующим. Мирским всегда был, что в Союзе, из которого я родом, в целом поощрялось. А здесь — человек по законам божьим живущий. Чудно. Это же вроде законы морали, правды, справедливости. Видимо, что божьи, они и есть общечеловеческие, если без всяких сомнительных перегибов смотреть.

Люди стали расходиться. Телохранители мои быстро нашли кого-то из сотни Якова, перепоручили им сопровождение, а сами замерли за спиной моей.

Патриарх молча замер подле, смотрел на меня с укором.

— Что, не любо, когда говорят наперекор, владыка? — Произнес я, смотря на него пристально.

— Молод ты… И… — Вздохнул Гермоген, посмотрел по сторонам, и все его сопровождающие как-то сразу поняли, что у них много иных дел. — И не понимаешь многого…

Я улыбнулся, как можно более глупой улыбкой. С трудом смех сдержал. Если по возрасту судить, то, наверное, все же Гермоген меня старого превосходит. Хотя… Да черт знает, сколько ему лет точно. И, уверен, опыта у него очень и очень много. Стать патриархом в это время, это пройти через невероятные испытания. Однако слова о том, что не понимаю — звучали смешно.

Все я понимал. Владыка, хранитель традиций. Свою роль играет. У него своя, как это говорится — «кремлевская башня». Свои инструменты давления, своя власть, свои идеи и идеалы. Только вот стар он. Умрет скоро, а мне еще жить и государство Русское обустраивать. И помощью церкви заручиться надо. Но! Но нельзя забывать и про учителей иных. Церковь хорошая поддержка, но без крепкого войска не поможет она.

— Говорить хочу с тобой. Начистоту, Игорь Васильевич. Как есть. — Смотрел он на меня холодно. — Твои люди… — Взгляд его устремился на телохранителей, они…

— Если ты желаешь лично. Один на один, то уважу тебя. — Повернулся к двоим, замершим за спиной. — Собратья, здесь или у входа подождите. Уважу владыку и приду.

— Следуй за мной, Игорь Васильевич.

Мы прошли чуть в сторону от алтаря. И даже не стали удаляться в какое-то отдельное помещение. Меня это несколько удивило, но когда патриарх, повернувшись ко мне и замерев у стены при тусклом свете свечей, заговорил, это поразило еще сильнее. Звук вообще не распространялся. Акустика была устроена таким образом, что громогласный голос разносился от того места, где обычно стоял тот, кто читал проповеди и служил службу. Естественно, в центре храма тоже подавить звук было немыслимо. А вот у стен были зоны. Конечно, если бы нас кто-то внимательно слушал — он бы услышал все что хотел. Но отсюда просматривалось довольно обширное пространство, и укрыться от нас, говоривших, казалось очень сложной задачей.

— Игорь Васильевич, смотрю я на тебя и удивляюсь. — Начал старик. Он смотрел на меня спокойно. Тот гнев, что видел я на его лице, сошел на нет. Патриарх отлично умел контролировать свои эмоции и смирять себя.

— Что же удивляет тебя, владыка?

— Мудр ты не по годам. Может, и правда… — Он перекрестился. — Господь тебя нам всем послал. Я же молился. Молился о спасении царства Русского.

Ну, уверовать в то, что я здесь очутился в этом теле в это время каким-то божественным проявлением в целом можно. А как еще? Только что это дает и какую роль играет? Есть факты, есть суть, а весь этот мистический подтекст — он… Он конечно важен для людей этого времени, но… Но! Первое — я не могу взять и сказать, да! Да! Гермоген, вот сам бог меня сюда и прислал — это чушь полнейшая. Смех сквозь слезы это только вызовет. Второе — а какая к чертям собачьим разница, как я здесь очутился? Дело делать надо.

Поэтому я смотрел на владыку и ждал, чтобы он уже изложил все как есть. Тот тоже буравил меня взглядом, но сдался первым. Все же он звал меня говорить, значит, ему и начинать.

— Вера православная всегда опорой царству нашему была. — Начал он издалека. — Последние мы остались, верные истинному учению. Греки что? Греки под басурманами. Вся их вера попрана. Храмы в мечети переделаны. — Он вздохнул. Тяжело было ему от этих слов, но факты говорили сами за себя. — Ты пойми, Игорь Васильевич, если кончится Русь, не устоит… — Он вновь тяжело вздохнул. Головой мотнул. — Если не устоим мы, то царства божьего на земле не будет. Не будет веры истинной.

Ох, загнул… Но, я понимал его, для старика важно все это было, поэтому проговорил.

— Отец, я человек служилый, мудрости богослужения знаю, но так… Ну ты вот как знаешь дело воинское? Так и я дело церковное. — Улыбнулся ему, немного глупо. Наблюдал, хотел, чтобы он раскрылся предо мной. Высказал все, что наболело и что, черт его дери, он хочет.

— Так-то оно так, сын мой, так-то оно так. — Он в очередной раз вздохнул. — Но господь, он же всех нас направляет, а ангелы-хранители хранят. Вижу я силу в тебе. Только… Только вот от бога она или нет, то не ведомо мне пока что.

Что, не понравилось, что я Шуйского с трона сместил?

— Отец… — Я попытался показать удивление. — Я же по божьему закону. Хочу, чтобы собор был и царь выборный. Не силой вставший, не хитростью, не заговором. Ты пойми. Я же не царь. Если кто из моих людей так говорит и думает, то… — Сделал паузу. — Они же люди простые, казаки, однодворцы, дворяне с окраины. Там боярских детей, на юге-то, раз два и обчелся. Читать считай, если подумать, да каждый сотый наверное только умеет.

Здесь я не знал, сказал наобум. Но понимал, что грамотность для того времени — дело далеко не всеобщее. И даже многие достаточно знатные люди читать и писать не умели. Пожалуй, только печать свою родовую ставить и роспись какую-то малевать на документах важных.

— Собор, это ты верно говоришь. Собор соберем. — Он кивнул мне. — Говорю с тобой я потому, что вижу радеешь ты за веру православную. За царство, за землю Русскую.

— Да, отец, еще за людей радею. — Добавил я. — Без людей земля бурьяном порастет.

— Я одного понять не могу… — Вот, видимо, карты раскрываться наконец-то начали. А то вокруг да около ходит, думает как зайти. — Как ты у Мстиславского был, служил ему, а тут… Против него встал?

— Все просто, отец. — Я вновь глуповато улыбнулся, чтобы казаться ему одухотворенным простачком. Лучше так, поглядеть что он задумал, а дальше уже действовать по-своему. — Во-первых, со свету сжить он меня хотел. Дал письма подметные и людей подговорил убить меня. Вот с этого все и началось. Ну а второе, изменила меня дорога на Дон. Ох люто изменила. И пословицу я припомнил, что за одного битого, двух небитых дают.

Недоверие я видел в его глазах. Начал понимать, что не понимал патриарх, как я смог людей собрать. Думал, и я в этом все более убеждался, что марионетка я. Только вот некоторые поступки вразрез с этим мнением шли. Так-то везение — удалось мне Москву взять. Войти. Лихость — Мстиславского здесь прямо во время заговора свалить, посечь.

Но!

Там. Где основные силы мои стоят — вовсе не мои они, а… А вот интересно чьи они для Гермогена.

— Сын мой. С Мстиславским ладно. А войско. Как же? Ты же один там… Одному же не управиться.

Точно.

— Отец. Понимаю сомнения твои. — Я резко изменил свое выражение лица. Распознал, значит, давить надо. Показать, что не стоит за мной никто. — Но, скажи мне, а кто за Русь встать сможет? Кто войско поведет? Кто Ляхов бить будет? Мои люди за боярами не пойдут. — Я поднес ладонь к горлу. — Вот где власть боярская у них всех. У людей простых. Яды, наветы, письма подметные. Довели страну до Смуты. Кто? Бояре.

Патриарх чуть отшатнулся. Не ждал он от меня такого набора, но почти сразу совладал с собой, а я продолжал.

— В войске моем и Романов, и Ляпунов, еще несколько людей известных на всю страну. Только… — Я пристально всмотрелся в глаза его и увидел там то ли нарастающий страх, то ли непонимание и растущее уважение, что ли. Кого он видел во мне? Ангела или дьявола? — Только. Все они мне служат и мою волю выполняют. А что до царя. На трон я садиться не хочу. На земле людей много, уверен, достойней меня кто есть. А пока Собор будет собираться, мы ляхов бить пойдем. И ты мне, отец, благословение свое дашь и войску моему. И тогда одолеем мы их. И эту погань сектантскую… — Черт, а знает ли он такое слово-то? Да плевать. — Фанатиков этих, иезуитов с земли нашей изгоним. Это я тебе говорю, Игорь Васильевич, правнук Василия третьего, который отцом Ивану Великому приходится.

Ну, кинулся я в омут. Тоже карты раскрыл, смотрел на реакцию патриарха. А тот замер, словно вкопанный.

— Ты? — Глаза его округлились.

— Я. — Оскалился злой улыбкой. — На то бумаги есть и свидетельства. И татары родство мое признали в Степи уходя, битые моей рукой. И ляхи признают. Только… Хоть так выходит, что трон мой по праву, не желаю я на него вот так садиться, как всякие заговорщики и изменники. Собор должен быть.

— Не может… Нет… Невозможно…

— А коли не веришь, то невеста у меня тоже есть. — Я подошел совсем близко, прошептал тихо на ухо Гермогену. — Дочь Федора Ивановича. И свидетельства, и документы. Тоже все есть. Так что… Я по праву крови за Русь святую меч свой поднимаю. А ты, владыка, думай. Крепко думай. Со мной ты, или против меня. Мне третьего не нужно.

Он отстранился, перекрестился. В глазах его страх я увидел. Но и какое-то невероятное уважение. Этот ужас, что бушевал сейчас в груди патриарха, был из разряда — «Боятся, значит, уважают».

Он мотнул головой, перекрестился, прошептал одними губами, но я услышал.

— Если ты ангел падший, то не посмел бы войти в стены собора… А если ты ангел небесный… — Он вновь перекрестился. Губы его затряслись.

— Благослови, отец. — Проговорил я холодно. — И отпусти. Дел много мирских. А ты пока за нас всех, за меня, за войско христолюбивое молись. Крепко молись, отец.

Он, явно не очень понимая что говорит, перекрестил меня и что-то произнес.

Я поклонился ему уважительно так, кивнул больше.

— Храни тебя господь, отец.

Повернулся, двинулся к своим. За спиной услышал слова истовой молитвы.

Телохранители встретили меня с удивленными лицами. Я молчал, не говорил ничего, да и смысла не было. Вышли наружу. Здесь уже вечер властвовал. Солнце постепенно клонилось к горизонту. А дел у меня только прибавилось. Ваньки нет, баньку топить отрядил нескольких бойцов. Выдал еще несколько поручений по организации. Выслушал еще нескольких вестовых.

В целом — все рутинно, все обыденно. Город после попытки массового пожара приходил в себя. Торг разошелся. Гарнизоны башен бунтовать даже не думали. Все местные служилые люди, которые охраной занимались, приняли мой приход как данность. Видимо уже привыкли, что власть меняется, а служба идет.

К тому же слухи о болезни Шуйского и предательстве Мстиславского разошлись быстро. А то, что я спас город от огня и убил князя, который переворот устраивал, а себя царем не назвал — вызвало у многих уважение.

Слухи о Земском Соборе также разлетелись, и простой народ принял их очень позитивно.

До отдыха нужно было проделать еще два дела.

Первое — основное. Роздал приказы бойцам из сотни Якова, самым опытным. Готовили они ту самую «рыбалку», только готовили так, неприметно, по моему наставлению. Дальше выдал Чершенскому старшему, вернувшемуся утомленным и прокопченным, задачи на завтра. Некое развитие поимки ломившихся в кремль заговорщиков.

А именно: рано поутру подняться до рассвета, взять местных по одному на десяток и пройтись по списку адресов. Список был составлен пленными заговорщиками, захваченными вместе с Мстиславским. Задача — никого стараться не убить, схватить, привести в кремль и допрашивать. Это должно было помочь переловить и устранить примерно девяносто, если не сто процентов сочувствующих иезуитам людей.

Может, конечно, приближенные к князю знали не всех, но у нас впереди еще ночные допросы.

При мысли об этом я вздохнул. Но скрепил сердце. Да, работа по наведению порядка она такая — нелегкая. Совсем.

Уверен, там среди схваченных будет что-то интересное. Ведь это основная боевая группа попытается ночью нас поджечь, убить охрану и сделать то, что не удалось в храме. Их мы ждали и готовились.

Ну а второе дело — допросить этих незадачливых убийц.

Пришлось делать это самому, потому что убивать они же шли меня, а значит, и давить их, вытягивать из них информацию тоже мне. Это особое психологическое давление, когда жертва внезапно меняется с охотником местами. И охотник понимает, что он не в тех условиях.

Действовать решил жестко ввиду недостатка времени и полнейшего отсутствия сострадания к этим фанатикам.

По моему приказу их привели, всех четверых в приемные покой. Там под охраной я начал рутинную работу. Как обычно, запугивал, давил, убеждал, апеллировал фактами, угрожал. Одному пришлось в плечо вогнать свой бебут, потому что только я дал ему слово, как начались привычные мне уже слова про собаку, пса и прочее.

За полчаса работы удалось выяснить и подтвердить примерно то же самое, что сказали мне два других иезуита. Русский, тот мальчишка, который сдрейфил быстро и все выдал еще в тронном зале, и немец, с которым пришлось повозиться.

Только из интересного и я был уверен, что это правда — ни о каком ночном налете они были не в курсе. Говорили, что они — последние из верных и должны были отдать свои жизни за правое дело. За орден. И обретут они, как мученики царство господне. Правда, говорили сбивчиво, во всех своих фанатичных мотивациях путались, и это значило, что обработали их хоть и хорошо, но впопыхах. Видимо, Мстиславский готовил запасной план на всякий случай. А может быть… Не Мстиславский.

Когда речь зашла о том, кто за ними стоит, они долго уходили от ответа. Но все же удалось мне наконец, играя фактами и давя силой, выбить имя — Куракин, Иван Семёнович. Он, дескать дал им поручение днем. А сам отъехал к Жигмонту с вестями. Они должны были ему письмо послать о том — удалось или нет. С вестовым. Точнее, письмо отправится само с человеком, ведь все они скорее всего погибнут к вящей славе божией и отправятся ни куда-то, а прямо в рай пред ликом господа.

Схема были интересной. Еще пара человек в ней замешаны, и на этом нужно было сыграть. Человек ждал весть и утром, как ворота открывают, отправлялся. И это было отлично. Весть должна прийти та, что нужна нам.

Сел обдумывать план по передаче ее в нужные руки и в то же время ждать гостей из-под земли. Москва затихла. Солнце закатилось за горизонт и в мир вошла ночь. Мрак, предвещавший нам новые приключения.

Но, я и мои люди были готовы.

Ночь вступила в свои права.

День выдался тяжелым и насыщенным не только для меня, но и для всех служилых людей, что пришли со мной в столицу. Да что там говорить, для обитателей кремля и всей Москвы он тоже был непростым. Да, в Смуту многого можно ждать, но смена власти — дело не частое, а поджоги — так вообще ужаснули весь город.

Я снял доспех, прилично давящий на плечи, привалился к стене в приемном покое. В баньку сходить не удалось. Поздно закончил, да и дел много еще, а жар может разморить утомленное за день тело и разум. Обошелся водными процедурами у колодца и сменой одежды. Благо гардероб у Мстиславского был приличный. Конечно, в его наряды я облачаться не стал — не по размеру, да и слишком вычурные, богатые. Но нашлось что-то попроще. Исподнего-то было много, да и кафтан какой-то не бедный, но и не расшитый золотом подобрал.

Ваньки явно не хватало. Слишком много работы, денщик нужен.

Все же нет здесь в семнадцатом веке всей этой пришедшей к нам на переходе двадцатого в двадцать первый роботизации. Стиральных машинок, кухонных комбайнов, мультиварок, микроволновок. Поэтому процесс подготовки бойца или служащего к работе обеспечивался другими людьми.

Богдан и Пантелей были в соседней комнате. Я отправил их отдыхать, пока занимался допросами. Все же людям нужна передышка. Они и так прикрывают меня днем и ночью. Да — работа такая, меня защищать. Но, чем лучше все мы отдыхаем, тем эффективнее трудимся. А их труд — это моя жизнь. В Москве, да и дальше, поскольку я столкнулся с орденом иезуитов, часть служителей которого сущие сектанты — нужно держать ухо востро.

Абдулла отдыхал на крыльце. Изъявил желание разместиться там.

Ну а я остался на попечении людей из сотни Якова. Им я доверял ничуть не меньше, чем самым близким телохранителям.

Подремал пока было время. Думал о том, как там основное мое воинство. Хотелось чтобы скорее все эти люди прибыли. Хотя бы Григорий. На него можно свалить гору бумажной и административной работы. А дальше… Дальше на остальных — Ляпуновых, Трубецкого и прочих моих князей и бояр переложить работу с приказами. Реформы нужны, но не сейчас. Первостепенно нужно разбить ляхов и дать понять шведам, что нашей земли им не видать. Пускай выматываются. А еще хотелось бы, чтобы оставили нам земли, где в мое время гордо стоял город, возведенный Петром первым.

Мечты. Не отдадут. И это война. А она сейчас моему отечеству ох как не нужна.

В какой-то момент я уснул, но почти сразу, как посчитал мой организм, но, скорее всего, спустя пару часов привычка вырвала меня из сна. Что-то происходило. Я знал это, чувствовал.

Поднялся, перепоясался. Медленно начал облачаться в доспех. В темноте тут же возник один из бойцов Якова. У дверей стали двое. Молча он начал помогать. Все они были в курсе того, что произойдет сегодня ночью и раз господарь собирается, значит так нужно. А шума создавать нельзя. Все должно выглядеть словно мы все спим, и только небольшое число дозорных стоят на посту.

Юшман мой старый и добрый, уже проверенный несколькими боями, потрепанный, но отремонтированный в спешке воинскими мастерами, лег на плечи, придавил к земле.

Аккуратно дотронулся до плеча сотоварища, кивнул ему благодарственно. Тот в ответ поклонился.

— Тихо буди Пантелея и Богдана. — Прошептал одними губами.

Тот кивнул. Мы оба вышли в коридор. Второй дозорный вытянулся по стойке смирно.

Вышел во двор, аккуратно пробрался к месту, где организовал себе ночлег Абдулла. Татарин уже тоже проснулся, из темноты на меня смотрели два его глаза. Поблескивали в лунном свете.

А ночь действительно была прекрасна и немного сказочна. В походе, в лесах и полях постоянно я смотрел на звезды и луну. Засыпал в их свете. И сейчас небо казалось совсем близким. Не горели привычные мне по прошлой жизни огни большого города. Только немного дозорных факелов пылало на стенах и башнях кремля. Не повезло заговорщикам. Были бы тучи или облака — все проще было им. А так все как на ладони. Люди семнадцатого века вполне нормально переносили темноту. Они не привыкли к электрическому массовому освещению и действовали, используя естественный свет. Да, снайперски бить по мишеням вряд ли удастся. Но здесь и оружие не такое точное, как в мое время. А для рукопашной все отлично видно.

Смотрел я во двор. Примечал свои, расставленные и укрытые хорошенько засады. Люди готовились, понимали, что вот-вот что-то будет. Шорохи раздавались из конюшни. Заржала лошадь, но тут же как-то умолкла.

Все, идут.

Я замер, скрывшись за оградой крыльца, проверил пистоль на груди и карабин в руках. Сабля в ножнах, бебут под рукой. Все готово.

Ворота конюшни приоткрылись. На открытое пространство высунулся, а потом и выбрался вооруженный саблей человек. Осмотрелся. Один мой дозорный показушно дремал у ворот в поместье шагах в двадцати пяти от того, где появился налетчик. Еще один замер над воротами, тоже в расслабленной, дремлющей позе.

Только вот под воротами за ящиками, телегой и каким-то наваленным на нее хламом, скрывалось еще десять человек. Также за конюшней, на крышах соседних зданий и строений, за их углами везде были сокрыты служилые бойцы из сотни Якова и отрядов Чершенского. Все же я решил не рисковать, и собрал человек сто для ликвидации попытки нас всех перерезать ночью и пожечь. Чем больше противодействие, тем меньше шанс потерять людей. Я и так лишился приличного количества самых верных и лучших бойцов под Серпуховом. Но там — это было нужно, жизненно необходимо. А сейчас — нет. Каждый боец на счету. Каждый должен против ляхов выступить.

Первый налетчик медлил. Озирался. Ему явно было страшно.

Из-за спины появился другой. С пистолем и факелом в руках. Еще не зажженным. Но, видимо, план был запалить его от колесцового механизма спуска. Умно. Но тогда оружие не заряжено. Ведь это очень и очень громко будет.

Второй толкнул первого вперед, махнул рукой куда-то внутрь.

Указал на парапет, на терем. Он явно раздавал приказы, и я всматривался в него. Одет просто, но снаряжение довольно богатое. Помимо пистолета в руке есть еще один в кобуре на груди. Сабля добрая на поясе болтается. Есть ли там позолота или серебро в ночи, даже при хорошем освещении звездами и луной, разобрать с такого расстояния тяжело.

Они стали выходить. Озирались, кидались выполнять приказы. Медленно пригибаясь к земле, двигались в разные стороны.

Миг.

Началось!

— Стоять! — Заорал я и пальнул в воздух. — Оружие на землю! Вы окружены!

Из-за телеги у ворот высунулось с десяток моих бойцов, вооруженных аркебузами. На крышах тоже поднимались бойцы, но уже с луками. Вооруженные саблями и копьями также явили себя, выходя на открытое пространство, показывая себя.

Сейчас в тыл им в помещение конюшни через запасные выходы тоже врывались мои люди. Они были заперты ими, чтобы не дать возможности пройти. Перекрыты так, чтобы изнутри увидеть и найти было сложнее, а вот снаружи влететь и отрезать путь к отступлению — проще.

— Бежим! — Заорал кто-то еще не успевший отойти далеко от ворот, откуда все они просачивались. — Бежим!

— Курва! — Раздалось громкое не наше.

Неожиданно, здесь даже поляки есть… Хотя, почему бы и нет. Раз они их человека на царство продвигают, то вполне может быть, что среди диверсантов есть ляхи.

Чиркнул колесцовый механизм, выдал искру и факел все же вспыхнул. Света стало больше. Зачем? Может нервы не выдержали.

— Назад! — Выкрикнул кто-то из замерших в окружении.

Несколько человек, что стояли ближе всего к воротам конюшни, ломанулись туда, но их встретил дружный залп. Там уже были мои люди, всех отступающих во мраке ждал только огонь аркебуз и смерть. Это было мое условие и четкий приказ. Да, лучше брать живыми, но в темноте мои люди могут пострадать, мало ли кто там окажется и чем будет вооружен. Света факелов внутри точно будет мало, то ли успеют мои их зажечь, то ли нет. Поэтому — стрелять без промедления. А дальше — разберемся.

Влетели, решили отступить — хрен вам!

— Стоять! — Кричал я, вселяя в оставшихся в окружении ужас. — Бегство, это смерть! Сдавайтесь!

— Вперед! — Заорал человек с факелом. — Убьем его! Это Игорь! Это сам дьявол! Убьем, остальные разбегутся!

Наивно, но это хоть какой-то план.

Не теряя времени он рванулся вперед, но путь ему преграждали человек сорок, примерно. И где-то полсотни шагов, часть из которых нужно было еще пробежать по ступеням терема вверх. Ну а вслед за ним кинулись только трое. Остальные, и их оказалось большинство — человек десять или даже больше, в суете не разобрать, замерли, оглядывались. Один медленно стал опускаться, класть оружие на землю.

Миг, второй и сдадутся все.

— Этих живьем! Того, что с факелом, особо! — Вновь выкрикнул я, видя, что бегущий метнул его в первого попавшегося на пути из моих людей. Тот увернулся, но все же получил в бок огненной головешкой. Сбил пламя, отступил.

Враг выхватывает саблю. А вторая рука тянется к пистолю.

Но это было бесполезно. Силы не равны. За спиной борющегося с огнем встали еще трое. Пара десятков были на подходе, окружали, отсекали тех, кто бежал следом за главарем.

Рванулись бы с ним все, возможно хоть что-то у них получилось. В неразберихе отряд в полтора десятка все же мог как-то продавить, пробить мои полсотни. Кто-то из них имел шанс пробежать, прорваться. Один, может, два. И тогда уже выстрел вблизи был опасен для меня.

Но… В той ситуации, которую я наблюдал, все уже кончилось не начавшись.

Стремящегося вперед предводителя окружили. Остановили. Он отмахивался саблей, но моих людей было слишком много. Они заходили со спины. Удар древком копья по ногам со спины выбила из равновесия. Навалились, отобрали саблю. Он шипел, ругался, вырывался. Но ремень стащили, кинжал и пистоль тоже отшвырнули на землю. Начали вязать, ставя на колени.

Его сопровождающих ждала та же участь.

Налет закончился очень быстро. Фактически не успев начаться.

Я знал, что сейчас мои люди аккуратно идут по подземелью вперед. Нужно дойти до входа, понять точно, кто из торговцев в Китай-городе всех этих людей пустил, куда точно ведет лаз. Там тоже дежурили с десяток моих служилый людей, посланных еще днем. Они нашли неприметное место и схоронились. Только беда в том, что точно не знали где ждать. Наблюдали, подать сигнал не могли. Раций-то не было, а бежать куда-то ночью по Москве начала семнадцатого века — это значит у трети города привлечь внимание. Но, само их там присутствие точно помогло понять где лаз. А еще приметить, куда направился отряд в двадцать человек — это же много. Не могут они незаметно просочиться, они окружат место. Не дадут они разбежаться тем, кто ждет возвращения лазутчиков.

Осмотрел площадку перед теремом, вздохнул. Действовать дальше надо быстро. Уверен — этот отряд только начало. Скорее всего, это очередная, надеюсь последняя попытка заговора. На этот раз уже против меня.

Налетчиков скрутили, поднимали и готовились вести, куда прикажу.

Тем временем мои люди выкатили на открытое место телегу с хламом, подожгли ее. Все же пламя, разгорающееся в кремле, в поместье Мстиславских, должно быть для кого-то сигналом. Если помимо налета через подземный ход планируется что-то еще — оно произойдет сразу же, как будет виден пожар.

— Связать. Главного сюда, ко мне, остальных в клети. — Распорядился я. — Пусть до утра поваляются там, подумают. Потом допросы. Время сейчас не тратим, собратья.

Бойцы ретиво приступили к выполнению.

Сам сбежал по ступеням. Того самого, что был с пистолетом и факелом уже тащили ко мне. Выглядел он не очень, глаз подбит, бровь рассечена, грязный весь. Но в сознании, а это отлично.

— Сюда его, живо! — Махнул рукой. Чувствовал, что Абдулла ходит за мной тенью, прикрывает спину. Хорошо.

На площадке уже прилично так полыхал воз. Мои бойцы контролировали, чтобы пламя не перекинулось на соседние строения. Этого допустить точно было нельзя. Уже тащили ведра. Сигнал подан, надо узнать, что же планировалось дальше и действовать наперерез, вопреки. Ну а здесь — все тушить и приводить в порядок.

Предводителя налетчиков кинули к стене дома. Я навис над ним.

— Где⁈ Где еще люди⁈ Откуда нападут?

Он смотрел на меня злобно. Лицо его какое-то кривое, рассечено старым, очень старым, давно зажившим, полученными еще возможно в детстве, шрамом. Из-за него глаз один прищуренным всегда казался, а рот искажала неприятная ухмылка. Воняло от пленника прилично. Чумазый, измазанный слегка конским навозом. Все же лезли они там же, где и мои бойцы, нашедшие ход. Не могло быть иначе. К тому же — сейчас ночь, темно, а мои то действовали днем.

Но, улов-то хороший. Отряд заговорщиков пленен, с нашей стороны потерь вроде бы нет. Так, синяки и ссадины — но они не в счет.

Тряхнул молчавшего и злобно зыркающего на меня предводителя.

Неужто сам Кривой? Рожа-то самая подходящая под такую кличку. А вживую я его не видел ни разу. Тот, что Дмитрия Шуйского убил и всю его свиту. Заговорщик один из первых. Если он — то отлично. Много чего узнать можно. Разговорить только надо.

— Где⁈ — Тряхнул его. — Засеку гада!

— А пес… — Начал было, но я резко отвесил ему звонкую оплеуху.

— Падаль! — Тряхнул его, не давая упасть по инерции. — Какие ворота, где еще твои люди? Говори!

— А… — Тот оскалился только. — Хрен те черт безродный. Шоб ты сдох, м…

Еще одна оплеуха заткнула этот поток брани, заставила его завалиться набок. Заревел он, застонал, стискивая зубы. Дернулся раз, другой, проверяя путы на прочность. Дикий мужик, яростный, злой.

— Саблю дай, падаль! Саблю! — Выпалил он, смотря на меня от земли. — Я тебя… Тебя как щенка! Порву! Тварь!

— Говори. — Навалился на него, придавил коленом. — Говори, собака, забью.

Что-то меня тоже потянуло на эти песьи ругательства.

— Убью! Тварь! — шипел он вырываясь. Но сделать это со связанными руками было непросто. А от такого опытного человека, как я, невозможно.

— Кого ты убьешь? — Рассмеялся, выдал свое виденье ситуации. — Ты весь мой. Я тебя резать буду. Вначале кожу. Потом… — Встряхнул его, привалил обратно. — Пальцы отрежу, потом уши, потом… Говори!

Он кривился и молчал. Терпел, упертый, стойкий гад, явно мотивированный.

— Черт с тобой.

Толкнул его, поднялся, уставился на своих бойцов, которые вели схваченных. Подошел быстрым шагом к первому попавшемуся. Молодой, вихрастый парень с широко раскрытыми глазами. Его немного трясло, тоже грязный, испуганный, взгляд бегает.

— Сигнал, какой сигнал⁈ Где ваши люди? — Схватил его за подбородок.

Мои бойцы, что вели его чуть отступили, поняли, что взял его сам в обработку.

— Я, а, что…

— Жить хочешь?

— Не говори! Убью! — Донеслось из-за спины.

— Заткните эту падаль. — Выкрикнул я, и все та же пара моих людей тут же кинулись выполнять приказ. Раздался звук удара, потом мычание. Главарю пленников явно заталкивали в рот кляп, а тот отбивался.

— Жить хочешь? Не он, а я теперь решаю, жить тебе или сдохнуть. — Тряхнул его, тоже прижал к стене, уставился смотря прямо в глаза. — Жить… Понимаешь… Хлеб есть… по бабам ходить… Или резать тебя начать? Так, что через полчаса не останется ничего кроме куска мяса. А?

Действовать надо быстро, резко, зло — иначе никак. Если у них есть еще команда поддержки, которую хотят пустить в кремль, нужно понять — откуда. Какие ворота попытаются открыть, где их отряды. Куда должен прорываться этот после поджога, куда отступать. Вряд ли Кривой, а я все больше уверял себя, что это именно он, пошел насмерть сам. У него точно был план, и к бабке не ходи — подмога за стенами кремля.

Парень хлопал глазами, трясся.

— Говори! — Выкрикнул я после краткой паузы. — Какой сигнал? Где еще ваши силы? Ну? В огонь швырну.

Я кивнул в сторону горящей телеги. Та уже полыхала вовсю, и жар от нее на весь двор шел.

— Дядька Кривой меня… Меня…

Все же да, Кривой собственной персоной. Не ошибся я в догадке своей. Еще один пропольский боярин и предатель.

— Дядька твой не жилец. Труп он уже. Заговорщик. Башку ему отрубят поутру. Слышишь! — Вновь тряхнул его. — А ты… Ты жить еще можешь, ну! Говори!

— Да я это… Я… Мы должны тут поджечь все и к арсеналу идти, отходить. — Начал он сбивчиво. — Там отряд. Они днем вроде б сюда, все это, в сумятице просочились. Человек двадцать может. Не знаю! Не знаю!

— Дальше!

— Дальше к воротам! К Спасской башне и там… там…

— Что?

— Там в ночи сотня Ивана Салтыкова подойти должна.

— Это кто? Еще кто с вами?

— Сын… Сын Кривого. Он… Кривой дюже злой был. Его другие не поддержали… Не пришел считай никто… Мало нас, ой как мало… — Он дернулся, затрепетал всем телом. — Только меня… К ним нельзя меня. Они же это… Они убьют… Я… — Слезы текли из его глаз. — Я все сказал. Я не знаю больше. Я у них в поместье… Я у них вообще на кухне был… Людей мало… Всех взяли. И меня.

— Молодец. — Я хлопнул его по плечу. — На жизнь ты себе наговорил. Утром решим, что с тобой.

Махнул своим людям.

— Этого отдельно. Пригодится еще.

А нас ждал путь к арсеналу и Спасской башне. Там еще заговорщики и их надо ликвидировать.

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

https://author.today/reader/546410

Москва. Кремль. Царские Хоромы. Женская часть.

Екатерину разбудили хлопки. Громкие выстрелы за окнами, заглушенными ставнями. Опять неспокойно, опять что-то грядет. Да сколько же можно! Сколько злости и гнева вокруг. И в такой мир — ужасный и безжалостный она привела ее, свою маленькую дочурку. Настасьюшку.

Слезы навернулись на глаза.

Ей было больно и плохо. Хотелось пить. Болело все. Сама душа. Все чрево. Ноги, живот. И боль эта от низа шла к ее голове. Она вздохнула, завозилась, давая понять прислуге, что жива. Бабка Агафья похрапывала на лавке, привалившись чуть на бок. Она сделала все и даже больше, чтобы царица не умерла, и чтобы дочка ее выжила, явилась на свет. А потом…

Да… Какая она к чертям теперь царица?

И что такое — царица? Когда ты не властна ни над чем. Даже над собой и своим телом.

Один зверь пожрал другого, но не смог защититься от третьего. Молодого и лихого. А теперь, видимо, этого самого третьего зверя тоже жрут. Какие-то еще силы — бесы, дьяволы, злодеи все время съедают друг друга в этом кремле. И все, кто бы сюда не попал — умирают. Как правило, чем больше они жаждут власти и богатства, тем хуже их конец.

Она знала не про всех, но про многих. Их участь пугала ее.

Перед глазами встали лица младших Годуновых. Она знала их, видела. А потом их не стало. Мальчишку говорят зарубили, а потом над телом насмехались, вытаскивая из царских палат. Дочку отправили в монастырь. Славная, желанная участь. Только вот натерпелась она до этого, ужас. Дмитрий этот… Что он с ней делал… Еще одно чудовище.

— Хозяйка моя, чего изволишь? — Из темноты появилась верная служанка, склонилась над ней.

— Воды… Воды принеси. — Княжна не узнала своего голоса. Губы с трудом раскрывались, высохли совсем. Язык во рту еле-еле ворочался.

Женщина исчезла так же тихо, как и появилась. Навык не привлекать внимания был очень полезен. Мужчины здесь слишком властны и порой лучше им не попадаться на глаза.

Екатерина вздохнула.

Она была довольна собой.

Она смогла дать отпор, смогла использовать ситуацию и хоть как-то обезопасить и себя и Настеньку. Хоть как-то, хоть на время. Она знала, что Мстиславский что-то затевает. Он слишком часто ходил к Шуйскому, много говорил, был слишком добр и льстив. Она в какой-то момент стала понимать, что такое поведение ведет к ужасным последствиям. К предательству. Василию с каждым днем становилось хуже. Но в эти дни ей было не до него. Хуже, значит ей лучше. Он меньше обращал на нее внимание. А Мстиславский все плотнее вился вокруг него и трона. Об этом знали все, все все понимали, но не ее муж. Муж ли, или зверь?

Слезы накатились на глаза…

Грех так о супруге, с которым венчана, еще больший грех о том, кто может быть уже мертв. Но… А как иначе, когда жизнь при дворе вместо сказки стала мукой. Сущим адом, когда ты боишься даже к куску хлеба притронуться. Анна, первая ее девочка, умерла быстро. Словно сгорела. Это точно был Яд. Бабка Агафья утешала ее, говорила, что бывает так, но тогда внутри Екатерины что-то оборвалось.

Екатерины?

Да ее звали не так на всех этих официальных приемах и застольях, где она должна была присутствовать. Царь называл ее Марией, для всех она была именно Марией. И когда венчали их, то имя пришлось сменить. Только слуги, по ее просьбе, когда не было мужчин звали ее по-старому Екатерина. Почему? Не царственное имя. Не звучит — Катька, Екатерина.

Тогда она смирилась. Суженый, царь, хоть и старше ее в два раза, но повелитель всего, всея Руси. Достойнейший из достойных. Но… Как оказалось, он монстр, чудовище и вокруг него такие же зубастые демоны. Все здесь — словно клубок змей, ждущих как бы ужалить друг друга. Или гиен, стремящихся откусить кусок побольше.

И вот Мстиславский пожрал Шуйского.

Улыбка появилась на ее лице.

Ведь она ускорила это. Видя, как он все больше вьется вокруг ее супруга, она потребовала, чтобы вся прислуга говорила о Анастасии, ее Настеньке в мужском лице. Она упросила Гермогена сказать отцу ребенка, Шуйскому, что ребенок родился болезненный и пока что его навещать и смотреть нельзя. Она держала это в тайне целых три дня. С каждым новым все сложнее это было. И она понимала, что вот-вот все это раскроется. Всем станет понятно, что родилась девочка.

И… Она опять заплакала. Ее опять отравят. Опять!

А мальчик — скорее всего его ждала такая же участь, но! Но! Рождение наследника подтолкнуло бы всех, кто стоял против Шуйского к действиям. Мстиславский бы начал действовать, может быть, совершил бы ошибку, перегнул палку и они, как надеялась Екатерина, пожрали бы друг друга. Так и случилось, с одним только «но». Появился третий, которого никто не ждал. Тот бес, что вел чертей и упырей, поднявшихся из могил, татар и кого только там не говорили люди. Он со всей этой темной силой разбил войско брата царя. Убил его.

И все завертелось.

Они все, за эти три дня, словно в клубок сплелись. Все перегрызлись. И победил сильнейший.

Самый страшный — Мстиславский. Он проявил себя. Он пожрал все и всех. Казалось.

Страх пробил ее от пяток до макушки. Страх смерти и страх потери самого ценного — ребенка. Если бы не люди этого Игоря — черта и самого дьявола, но выглядящего обычным молодым боярином, то ей бы точно пришел конец. И Настеньке тоже. Она выдержала три дня, но что ей делать дальше? На кого положиться? Может ли она верить этому колдуну?

Он был очень убедителен. Говорил, что не желает ей зла.

Так что, что там за стрельба на улице, что за грохот и зарево? Кто-то пытается вновь пожрать других в этом проклятом месте? Нет! Нельзя! Хватит! Этот Игорь должен жить. Да, он такое же чудовище, как и все в кремле, хоть красив и приятен собой. Но… Но…

Она помолится за него.

Помолится, чтобы он защитил ее и Настеньку.

Служанка вновь появилась из темноты и принесла ей воды. Екатерина пила и медленно начинала нашептывать слова молитвы.

Минуты хватило мне, чтобы собрать вокруг себя сотни полторы бойцов, готовых действовать. Авангард в двадцать человек — примерно столько, сколько собрал сам Кривой, шел под моим началом впереди. А остальные двигались более неприметно, чуть отставая или иными путями, в обход. К зданию арсенала можно было зайти с разных сторон, поэтому силы я разделил.

Налететь на ожидающую там подмогу, которая видя пожар, начала группироваться, нужно резко и внезапно. Положить всех и двигаться к воротам.

А дальше?

Откроем их, впустим и залпом аркебуз завершим дело. Вот такой план.

Действовали шустро. Пока основные силы заходили к арсеналу со всех сторон, мы малым отрядом самых лучших бойцов двинулись вперед, прямо внаглую. На территории кремля становилось вновь шумно. Огонь и выстрелы пробудили обитателей окрестностей. Здесь же и духовенство обитало, и дворы бояр самых приближенных к царю существовали. Пока их предводители, да и дети боярские во множестве, воевали где-то в Смутное это время, все подворья существовали и жили мирной жизнью. Некоторые были законсервированы, что у меня, по донесениям вызвало некоторые вопросы. Вроде бы земля эта самая ценная — самый центр Москвы, а часть ее застроена дворами бояр, которые в опале. И помимо половины десятка слуг, присматривающих за сохранностью и больше отнесенных не к конкретному боярину, а к царю — никого на них не было.

Впереди показался арсенал. Это было каменное здание, утопающее в земле. Чем-то оно мне напомнило зелейный погреб в Ельце. Только побольше и побогаче выглядело. Горело несколько факелов и доносились удары чего-то тяжелого в массивную дверь.

Ничего себе, таран притащили.

— Навались! — Раздалось

— Наши, вон наши идут. — Выкрикнул кто-то из штурмующих подземное сооружение, в котором хранилось оружие и порох. Причем первого то там было не так уж и много. За Смуту обнищал арсенал, мне доложили об этом еще вечером. Считать не считали, но в общих чертах снаряжения было мало. Все ушло в войско, выступившее против меня к Серпухову и в отряды, ушедшие на запад против ляхов. А вот пороха и свинца было прилично.

Угу. Сейчас я вам покажу — «наши».

Кривая ухмылка исказила лицо.

Мы уже были в пределах огневого боя, но бить стоило наверняка. Этих в плен я брать даже не думал. И так уже все клети ломятся от всяких предателей и перебежчиков. Нового ничего не скажут. Раз служат тем, кто за ляхов, иезуитов и прочих иноземцев — разговор с такими короткий. По законам военного времени.

— Мы тут, боярин, светлость твоя, решили…

Лица людей, пытающихся взять штурмом арсенал, начали меняться. Понимание, что это не люди Кривого а кто-то иной, привело их в шок и состояние паники. Мои парни подошли метров на десять, вскинули аркебузы. Сам я был в первом ряду, тоже подкинул ее уже привычно, почти не целясь спустил курок.

Грохнуло, ухнуло, отдача привычно ударила в плечо. В ноздри ударил кислый запах, поднялся дым от наших позиций.

— Сабли вон! — Выкрикнул я, перекидывая аркебузу за спину.

Впереди раздались крики, стоны, вопли. Заговорщики падали, хватались кто за грудь, кто за живот. Некоторые, выжившие и не пострадавшие попытались удрать, воспользоваться темнотой вокруг, но там уже им навстречу подходили мои бойцы.

Лишние секунды выигрывали эти диверсанты перед тем, как погибнуть от сабель верных мне служилых людей.

Я скорым шагом двинулся вперед. Картина, в целом, была ожидаемая. Полтора десятка вооруженных человек притащили, где-то достав, увесистое бревно. Судя по всему, они вначале ждали в темноте, прикрываясь стенами и укрываясь вблизи опустевших поместий. Но потом услышав стрельбу и завидев пожар, поняли, как я и думал, что Кривой добился своего.

Да, были какие-то крики, шум. Но разгоралось хорошо, зарево поднималось. Значит — удачно налет произошел.

Ну и решили выломать дверь. А там мои парни сидели. Небольшим числом, но крепко запершись и готовые давать отпор. Это не охрана кремля, на которую неясно, то ли можно положиться, то ли нет. Мои люди. И если бы дверь поддалась, завязался бы там тяжелый бой. И еще не известно кто бы верх взял.

Но мы подоспели вовремя, и все прошло удачно.

— Осмотреть всех. Оружие собрать, сложить у входа в арсенал. — Скомандовал я. — Раненых связать. Мертвых пока не трогать. Пятеро здесь останутся.

Люди действовали по моим приказам, а еще по наитию, уже привыкнув к тому, что делать.

Сам я стукнул в дверь арсенала особым стуком, условленным.

— Это мы, Игорь Васильевич и люди мои. Чисто все. Но вы посидите пока. Вдруг еще кто придет.

— Господарь. Сделаем. Сидим, ждем. — Прогудел с той стороны басовитый голос.

Повернулся, осмотрелся, здесь все уже кончено, сделано, идем дальше.

— За мной!

Мы спешным шагом, огибая арсенал и двигаясь вдоль стены, пошли к Спасской башне. Там были Фроловские ворота, и там, судя по рассказу пленного, на другой стороне рва собралась некая сила, готовая влететь в кремль и учинить здесь опять какой-то передел власти.

Пока шел, думал.

Кривой, получается после убийства Дмитрия Шуйского, отступил к Москве. И вот он здесь. С ним было, по рассказам очевидцев, порядка двух сотен человек. Кто-то был ранен, кто-то дезертировал при первой возможности, что тоже не исключалось. Но в целом сила в две сотни — вполне приличная. Как связан он с Мстиславским? Прямо подчиненный его или вольный игрок. И если второе, то насколько? Мне было важно понять фактор связи, чтобы осмыслить взаимодействия с ляхами.

Мстиславский — это крупная фигура. Человек, готовящийся стать черным кардиналом. Возможно, даже игравший под дудку не Жигмонда, а самого Папы и глав ордена. Ну или думающий, что так играет. Как я понял — он хотел стать за спиной Владислава и править от его имени. Этакий черный кардинал.

Долго ли? Сомнительно. Все же он стар был, а детей у него не имелось.

Или, уверовал в вечную жизнь и всякое колдовство, которое могло ему это дать? Сколько себя помню — многие хотели жить вечно и Чингисхан, и Тамерлан. Уверен и многие иные великие ханы и правители, а также сами Папы Римские. Но, пока что никому это не удавалось. Ни магия. Ни медицина, даже уровня моего двадцатого века до этого не дошли и… Чего уж там, я надеюсь, никогда не дойдет. Тот, кто живет вечно — нарушает само естество природы. Ничто не вечно — все растет, меняется, погибает, оставляя потомство.

Вечный человек — это уже и не человек вовсе.

Но не о том. Кривой этот. Стоит ли за ним орден или нет? Что их связывает с Куракиным? Что он делал в войске и почему решил убить Шуйского. Ох, на допрос очень много вопросов, только вот… Ретивый он гад, просто так не расколется.

В этих мыслях мы добрались до ворот.

Караулы были на месте. Отрапортовали, что там, в темноте какая-то возня есть.

— Господарь. — Говорил дозорный, спустившийся с башни. — Может по ним из пушек вдарить?

Идея хорошая. Был бы день…

— Нет, разбегутся. Всех не положим. Бойницы, бьющие в проход сверху вниз, в башне есть?

— Конечно. — Он закивал. — Само собой.

— Отлично. Значит действовать будем так… — Я изложил ему план. Глаза вестового ширились, но он все понял, кивнул и помчался наверх, докладывать десятнику, который занимался тут дозором и защитой башни.

Ну а я начал раздавать указы здесь.

Минута и все завертелось, начался очередной этап всего этого представления.

В башне началась стрельба. Крики, шум, звон стали. Действовали ребята хорошо, с толком, с делом, с расстановкой. Все, как я сказал — имитировали бой и захват на все сто десять процентов. Ворота заскрипели, начали открываться. Ну а мы. Мы ждали, затаившись с двух сторон от въезда, чуть отступив к стенам Вознесенского монастыря и какой-то церквушке вблизи него. Засели по обе стороны улицы.

— Вперед… Ура… Бей не жалей… — Донеслось снаружи.

Следом послышался звук копыт. Ого, они сюда еще и конницу привели, ночью. Лошади будут крайне не рады тому, что сейчас с ними произойдет. Через башню в тусклом свете луны, звезд и малого числа факелов внутрь, в кремль ворвался отряд заговорщиков. Числом их было много, пожалуй, чуть больше сотни. Человек тридцать конных летели вперед, как авангард.

Ворвались они и чуть опешили, летя вперед. Их здесь никто не встречал, а видимо, должен был.

Ворота за спинами стали закрываться.

— Пли! — Заорал я.

Мы поднялись слева и справа от улицы, когда от всадников, замедливших темп и закрутившихся на месте, было где-то метров десять-пятнадцать. Грохнул стройный залп слева, потом, почти сразу справа.

Я стрелял вместе с бойцами, особо не целясь. Оружие того времени давало хороший эффект при кучности стрельбы. Точности в нем было не так чтобы много. Все стал застилать пороховой дым, бьющий в ноздри. Кони ржали, люди орали, словно их режут. А, в целом с ними это и происходило. Пули же оставляли страшные рваные раны.

С башни, на ошеломленную пешую часть полетели гранаты, раздались взрывы. Из бойниц по тем, кто пытался удрать назад, били из луков и аркебуз.

— Пистолеты готовь! — Выкрикнул я. — Сабли вон!

В таком дыму видеть что-то и стрелять хоть как-то прицельно было невозможно. Нужно довершать дело врукопашную, ну а пистоли с левой руки, хороший помощник в таком деле.

— Вперед!

Выскочил на дорогу, помчался вперед. За секунду до этого приметил вроде бы их главного. Самого богато одетого и на более высоком коне. Родич Кривого вроде бы. Сын. Хорошо бы захватить, но, если не выйдет, да и черт с ним. В неразберихе боя, может статься, не до всего этого.

Прямо на меня из дыма вылетел конь. Он несся, куда ноги несли и глаза глядели. В ужасе, обезумевший от боли, грохота и запахов. По земле, вслед за ним, застрявший ногой в стремени волочился седок. Он был уже мертв, в груди зияла приличных размеров кровавая дыра.

— Ух… — Раздалось слева.

Это Пантелей еле-еле успел увернуться от животного, отпрянул в сторону.

Еще один зверь поднялся справа на дыбы, издал какой-то невероятный звук. Седок пытался удержаться на нем, был легко ранен. Я видел, что рука его повисла плетью, но второй он держал удила. Но животное пыталось убраться отсюда.

Человек же хотел выжить и безумно орал что-то несвязное. От этого лучше не становилось.

Я, проносясь мимо, легко резанул в направлении креплений седла. Лошади, надеюсь, я навредил немного, поцарапал саблей, а вот ремень надрезал. Мгновение, он треснул. Я увернулся от удара копытами. Всадник рухнул навзничь вместе со всем седлом, а лошадь понеслась куда-то мне за спину.

Шаг, завис над ним, оценил ситуацию.

Труп. Череп проломлен при падении.

Здесь на меня откуда-то из дымки вылетел одуревший от ужаса боец. В руках сабля, глаза навыкате, орет что-то совершенно бессвязное. Принял его неумелую, размашистую атаку на свой клинок, спустил. Подшаг. Удар. Рукоять моего оружия влетела ему прямо в лицо. Куда, я уже не смотрел. Он выронил свою саблю, застонал, схватился за разбитый нос, пытался удержать кровь.

В последний миг решил не убивать его.

Врезал по ногам, под колено. Он завалился, заныл.

Еще шаг, оттолкнул саблю ногой, пнул раз, другой. Вроде бы двигаться и подавать признаки сопротивления перестал. Идем дальше. Осмотрелся.

Сквозь дым было видно, что мои бойцы теснят врага. Даже нет, гонят тех, кто выжил после первого залпа, к запертым воротам. Удрать никто не мог. Несколько лошадей прорвались, но на них не было всадников. Все заговорщики остались здесь.

— Ко мне! Прорываться! — Услышал я выкрики. В них была паника, но человек явно пытался собрать вокруг себя людей.

Осмотрелся. Вот он, молодой, крепкий, хорошо одетый и снаряженный. Сабля в руках, отбивается ею от моих, наседающих на него. Хорошо двигается, но ему до меня, как до луны. Слева движение. Инстинктивно повернулся. Какой-то боец поднимался, тряс окровавленной головой.

Богдан оказался тут как тут. Удар рукоятью — и человек рухнул обратно на брусчатку.

Все же казак решил не убивать — это хорошо. Да, пленных у нас с избытком, но осудить, это более верно, пожалуй.

Я рванулся вперед к тому, кто руководил всей этой вылазкой.

— Оружие на землю! — Мой голос звучал куда более убедительно.

То, что за спиной моей было не три-четыре десятка испуганных, раненых, оказавшихся в западне людей, а полторы сотни нацеливающих пистоли и готовых применить их, а потом довершить дело рукопашной слаженных бойцов, также выступало веским аргументом.

— Вперед! — Выкрикнул предводитель того, что осталось от ретиво влетевшей в кремль группы заговорщиков, попавшей под огонь аркебуз. — Вперед! Убьем его и всему конец!

Ох… что же они все дружно решили, что, убив меня дело решится само собой.

Я уже сотворил такое, что… Да даже если меня не будет. В Москву со дня на день войдут мои силы. Да, будет тяжело. Будет дележ власти, но, уверен, договорятся.

Улыбнулся криво, отбросил мысли. Я жив и помирать не собираюсь. Скорее они уже все здесь полягут. Сила за нами!

— Иди сюда! — Выкрикнул этому ретивому парню. — Вызываю тебя на бой!

Ночь пахла дымом и кровью. А звучала стонами и звоном сабель.

Первая ночь в кремле после тяжелого, насыщенного смертями дня.

Мои люди заняли господствующее положение. Если изначально силы более или менее были равны, даже численное преимущество казалось на стороне заговорщиков, то после первого залпа и нескольких гранат, прилетевших в тыл к ворвавшимся с надвратной башни кремля, все сильно поменилось.

Внезапность и действие из засады решили исход боя.

Мы ввергли их в панику, оттеснили, прижали. И сейчас бой уже шел не на улице, а под стенами кремля. И вот-вот он должен перейти внутрь башенного прохода, где из бойниц разили стрелы и редкие выстрелы аркебуз. Там противникам и настанет конец.

Враг терял последние остатки стойкости. Люди озирались, понимали, что им всем конец. Почти все понимали — им конец. Шансов на победу ничтожно мало.

— Ну! Иди сюда! — Заорал я, засовывая пистолет в кобуру и показывая, что готов к честному бою. — Убить меня решил, вот он я. Иди! Возьми!

Богдан, что замер за моим левым плечом, проворчал что-то недоброе. Я знал, что он дивится моей лихости. И если сам когда-то считал себя бесстрашным, то при общении со мной понял, что нет предела совершенству. Но все же здесь было несколько нечестно по отношению к нему. Я обладал опытом, в несколько раз превосходящим казацкий. Но, это было моим секретом.

— Ну! — Повторил призыв.

Предводитель отряда заговорщиков скривил лицо. Он действительно был похож на своего отца, если оценивать без отвратительного шрама через все лицо старшего. Точно — сын. А значит — нужен живым, чтобы раскрутить обоих. Кривой неразговорчив и зол. Может наличие пленного чада урежет его гонор.

Сделал шаг вперед.

— Тесните их, но не убивайте. — Спокойно отдал приказ, смотря на противника.

Еще шаг, стал в боевую позицию. Предварительно оценил не готовится ли кто-то стрелять и нарушить наш славный поединок недоброй пулей. Вроде бы нет. У заговорщиков было много других проблем. На каждого было уже по трое, как минимум, моих.

— Дьявол. — Выкрикнул младший Салтыков. — Я убью тебя.

— Попробуй. — Улыбнулся ему. — Отец твой не смог, и ты…

Но он не дал мне договорить. В целом, я примерно на это и рассчитывал. Молодой, горячий, вытянуть его на удар и быстро завершить весь поединок — такой план. Атака была яростной, но не очень-то умелой. Он целил мне в правый глаз. Я сместился, встретил клинок уверенной защитой, начал спускать, проворачивать руку. Он не ушел из атаки, попытался выйти на укол, прогнулся вперед.

Идиот. Головой вперед воюет. Если бы я хотел убить…

Шаг в сторону. Его равновесие было окончательно сбито. Ноги работают никак, это подводит. А я был уже рядом. Перехватил свою саблю левой рукой. Потратил миг, чтобы не убить. Правой врезал противнику в бок. Куда-то в область подмышки. Он отлетел в сторону, оступился, застонал, упал. Но клинок свой не уронил. Приподнялся резко на локте, начал вставать.

Шаг.

Я оказался над ним, сбил его саблю хлестким ударом, чуть наклонился и вновь свободной правой всадил ему четко в нос.

— А! — Заорал он, откинулся назад, но не сдался. Перекатился резко. Я даже такого как-то и не ждал. Сопротивлялся он яростно. Вскочил, все еще держа саблю. А вроде же выронил.

Темляк, хитро, я в темноте и не приметил ремешок, который захлестывал у него запястье. Снижает маневренность, но в бою, от сильного удара оружие не потеряешь. Толково, но не спасет.

Он стоял чуть кособоко, выставил саблю вперед. Слишком далеко, слишком неловко. Дышал тяжело, хлюпал разбитым носом. Глаза слезились, и зрение его, я был в этом уверен, сейчас плыло.

Но младший Салтыков отважно пытался сражаться дальше.

— Бес! Тебе не… Не победить!

Мои люди вокруг уже оттеснили его оставшихся бойцов, разоружали, пленили. Те не пытались сопротивляться. Все уже было для них кончено. Единственная, какая-то безумная надежда, если командир одолеет этого черта, дьявола, того, за кем встают мертвецы и сами бесы перенесли его через московские стены. Уверен, что-то такое было у них сейчас в головах.

— Ну! — Я улыбнулся младшему Салтыкову. — Давай! Побеждай сам.

— Господь! Не оставь меня! Матерь Божья… — Он шагнул влево, вправо. Искал брешь в моей защите. Вновь становился в позицию, готовился биться.

В его словах я не слышал этих сектантских призывов, латинских фраз и прочего иноземного колорита. Отлично. Мозг ему окончательно не промыли, значит, может и на нашу сторону этих двоих перетащить получится. Если хорошенько поработать. Или хотя бы младшего. Старший же совсем злой и дикий. Убийца, как никак — Дмитрия, но, судя по всему, предательством с приличным числом людей, со всей свитой забил. Сыграем, покрутим.

— Нападай. — Я проговорил холодно.

Но младший Салтыков стоял в защитной позиции, молился, хлюпал носом, гундосил.

А, черт с ним, быстро завершу все это.

Шаг, второй, сократил дистанцию — и резкий удар из основной стойки от бедра резко вверх и слева. Противник не ждал такой прыти. Отпрянул. Они здесь вообще не очень понимали, что такое искусство фехтования, и этот человек не был исключением.

Я рубил слева и справа, не особо напрягаясь. Следил, чтобы он не учудил чего-то.

Все мастерство — конные сшибки и резкие, сильные, секущие удары, призванные развалить врага пополам или пробить доспех. Тоже некое мастерство. Но, не для поединка

Младший Салтыков только и делал, что пытался подставить свой клинок в последний момент. Неумело, медленно, неверно. Не спускал, не гасил, и инерция всей своей силой влетала ему в кисть. Рука качалась все сильнее.

Удар еще удар, вот-вот и клинок вылетит.

Я рубил с одной, потом атаковал с другой стороны, просто делал мулинет, раскачивая, раздергивая его защиту. Раз, второй, третий. Сверху осыпал его ударами, изматывал. Выбрал мгновение, когда он был уже на пределе. Резко ушел с траектории и кольнул в бедро, неумело выставленное слишком далеко вперед.

Он взревел. Слезы выступили на его глазах.

— Ты! Дьявол!

Последовала атака, но… Она оказалась слишком глупой, слишком наивной. Глубокий выпад, в который было вложено все. Опять головой вперед воюет. Ему так ее срубили бы уже пару раз. Здесь я уже не мелочился. Отшагнул, крутанулся немного. Занял позицию сбоку, хлестко рубанул по клинку, выбивая его из усталой кисти. А следом пнул противника под колено.

Он рухнул со стоном. Опять попытался перехватить саблю. Но я бросил свою на брусчатку, завис над ним.

Глупо, но надо брать его живым. А имея в руках оружие, есть шанс выбить из него последний дух.

Резко правой схватил его ведущую руку, сжал, крутанул так, чтобы он не смог вновь вернуть себе оружие. Контролировал повисший на запястье клинок. Оттянул в сторону. А левой врезал по голове раз, второй. Потом ребром ладони по шее. Можно было действовать и обухом сабли, но ему и так прилично досталось, а мне он нужен был более или менее бодрый. Чтобы устроить перекрестный допрос.

— А… А…

Он пытался вырваться, но после четвертого удара, пришедшегося в ухо, обмяк, сдался.

Я ловко выхватил бебут, резанул шнур, перехлестывающий его запястье. Клинок выпал, зазвенел о брусчатку. Толкнул ногой в сторону.

Кончено, все кончено.

Поднял свое оружие, уставился на бойцов, крутящих заговорщиков. Улыбнулся криво. Они с уважением и неким трепетом поглядывали на меня. Те, кому еще не приходилось видеть мои опусы в сабельном и рукопашном бое, выглядели прилично так ошарашенными. Но таких оказалось всего человек пять. Основной костяк, что я привел к Спасской башне ночью — это те, кто еще с Воронежа идет со мной. Те, кто видел мой поединок с Франсуа, а там было гораздо больше интереса, красоты и стиля.

А тут так. Ну подрались, ну обезоружил, выбил дух. Рутинная схватка.

— Здоровых в клети! — Начал раздавать приказы. — Раненых, кто выжить может, перевязать и туда же, утром разберемся. Этого… — Я указал на валяющегося под ногами младшего Салтыкова. — Этого в терем. В чувства привести, к допросу подготовить.

Они забегали, а я поднял глаза к надвратной башне, махнул саблей.

— Ура! Наша взяла, собратья! Благодарю за службу.

Я хотел показать тем людям, что мы здесь справились. Все же сверху могло быть не очень понятно, все или еще нет. Но вокруг на мои слова громыхнуло бодрое:

— Ура! Рады стараться! Господарь!

Мы шли через кремль. На удивление все было тихо.

Шумели здесь только мы и заговорщики.

Видимо все, кто слышал стрельбу и звуки боя, посчитали за лучшее не высовываться. Помолиться, чтобы творящееся на улице не пришло к ним в дома. Смута. Власть меняется. Простые обитатели кремля к этому уже привыкли. Стоящие на страже в башнях не имели права идти кому-то на помощь, покидать свой пост. Мои же бойцы отдыхали, расположившись в разных местах кремлевских зданий. Все же эта крепость могла вместить много народу и мое малое войско вполне комфортно здесь разместилось.

Скорее вестовые сейчас могут встретиться нам.

Так и вышло.

Мы возвращались той же дорогой, что и шли к Спасской башне от арсенала. Там уже почти не было следов недавней стычки. Стояли часовые, которые на наш подход отреагировали, вытянувшись по стойке смирно и проговорив приветственное, несколько сбивчивое.

— Ура! Господарю!

Точно тренировались.

Я кивнул, мы проследовали дальше. Добрались наконец-то до поместья. Здесь у входа гарцевало несколько вестовых. Как я и думал, от размещенных на постой в дальних частях кремля частей прибыли гонцы. Лица их были встревоженными, напряженными.

Да, их полковники знали, что может произойти недоброе. Я вечером разослал везде вестовых с предостережением. Но, как верные мне, они прислали людей узнать — все ли в порядке.

Отпустил всех быстро с приказом не расслабляться, караулы не снимать. Да, кризис миновал, и главные силы заговорщиков повержены, но могут быть еще какие-то действия с их стороны. Вдруг кто-то где-то еще затаился и попытается что-то поджечь, взорвать или сломать. Мало ли. Поэтому пока нужно держать ухо востро и готовиться к отражению угрозы.

Ну а основной массе бойцов — отдыхать.

Вестовые умчались, а мы вошли в поместье. Воз, точнее то что от него осталось, продолжал дымить. Пламя мои люди затушили, но разбирать сгоревший остов решили уже утром. Да и верно в целом. Сейчас не до этого. Посты были на местах, гарнизон ушел со мной на дело, так что лишних рук заниматься всем этим не было.

Салтыкова младшего окатили водой, от чего он вмиг пришел в себя, стал отплевываться.

— Этого в приемный покой. Отца его, туда же. — Распорядился я. — И свечей притащите. Чтобы видел я их рожи.

Сам отправился к колодцу. После беготни принял водные процедуры. Ледяная вода восстановила бодрость и поставила мозги на место. А то от беготни, боя сразу к допросу, после тяжелого дня — перестроиться нужно хотя бы пару минут. К тому же сложный он будет. Кривой — тот еще головорез.

Встряхнулся, собрался.

Готов ломать граждан заговорщиков.

Вошел в приемный покой. Тут было для ночного времени непривычно людно. Мои телохранители ждали приказа, разместились в углу, переговаривались, обсуждали что-то. Салтыковы и по два охранника на каждого за плечами. У входа усиленная охрана. Привыкли мои люди уже работать. И днем и ночью действовали слаженно.

Отпустил свою троицу отдыхать. Сегодня они мне не нужны, а вот завтра лучше бы им быть в максимально хорошей форме. Мало ли что. А я полночи, если не больше, без сна. Такое все же сказывается на внимательности. Хотя я человек и опытный, а организм молодой — страховка в виде трех готовых ко всему собратьев не помешает.

Ну-с, приступим.

Всмотрелся в лица отца и сына.

Кривой, его мои бойцы немного отмыли, тоже водой окатили. Запах поубавился, но все же остался. Лицо опасное. Прямо человек, готовый ко всему и ради своей цели идущий по головам, а может и телам поверженных врагов. Сын выглядел менее зло. Все же не так закален был и не так прожжен. Чувствовалась в нем еще некая душа, стремление к какому-то идеалу, а не только забота о себе, своих мыслях, своих целях.

— Михаил Глебович. — Я улыбнулся, обратился к старшему. — Что вы собирались сделать? Зачем проникли на территорию кремля с отрядом вооруженных людей?

Рутинный вопрос, казалось бы, но он должен был разговорить человека. Тот был слишком напряжен, зол, ярился и, уверен, кинулся бы на меня, если бы не два бойца за спиной и не связанные руки.

— Тебя убить… — Прошипел он, хотел добавить что-то еще, но смолчал. Понимал, начнет оскорблять, сквернословить, ему будет больно. А толку, только пар выпустить.

Разумный все же он человек. Умеет в руках себя держать когда надо.

— Меня. — Протянул неспешно. — Отомстить за Мстиславского?

— Плевал я на этого борова. — Ощерился Салтыков старший. — Жил, был, кормил меня, польза имелась. Помер… Царство небесное, вечный покой. Место освободил, подвинулся. — Цыкнул зубом. — Так, я за ним следом встану.

— Ты что же, на престол метил? — Я усмехнулся.

— Я? — Он рассмеялся. — С моей то рожей? Царь? Нет… Как там тебя, Игорь Васильевич, это ты у нас красавец… Жаль, саблей тебя приласкать не удалось, уж больно молодцы твои прыткие.

Толково в целом.

— А так чего? Пришел бы, смирился, поговорили бы мы с тобой и…

— С тобой? Мне? Говорить? — Он рассмеялся. — Да кто ты такой? Ты же… — Он дернулся, понял, что вот-вот ляпнет то, за что поплатится, замолчал на миг, но продолжил. — Ты же руку кормящую сам отрубил. А за ней теперь что? Не видишь?

Хм, под рукой кормящей он Мстиславского, что ли, подразумевает? Так, эта длань меня прошлого насмерть отправила. А дальше — я как-то сам кормился, выживал и пришел сюда не как человек Ивана Федоровича, а как господарь и воевода, ведущий за собой тысячи.

— И что за ней? — Я всмотрелся ему в глаза.

Дурит ли он или действительно считает, что я человек Мстиславского. Такой же, как он, только каким-то чудом обыгравший своего господина.

— За ней пустота. Нет ничего. Ты без своего господина кто? Войско тебе кто дал? Кто этих всех людей собрал? Кормил? Думаешь, ты под Серпуховом нас одолел. Нет… Нет! — Он рассмеялся мне в лицо. — Это мы… Мы Шуйского кинули. Брата его я вот этими руками. — Он облизнул губы. — Вот ими, взял и как порося…

Я видел наслаждение на его лице. Страшный человек. Он же получает удовольствие от всей жестокости, которую приносит в этот мир. Прямо одержимый. И он же живет в какой-то своей реальности. Какие люди? Кто здесь за кого и с какого рожна он решил, что Мстиславский причастен хоть к каким-то моим действиям с момента, как я оказался в Чертовицах.

Что за бред?

— То есть под Серпуховом вы бились сами с собой, выходит? — Я усмехнулся.

— Кто с кем бился. — Он криво улыбнулся, ощерился, уставился мне в глаза. — Кто с кем бился, да плевать. Одно войско кровью умылось. Второе перестало существовать. А это наша победа.

Да у него вообще мозги набекрень и правда какая-то своя.

— Ага, именно поэтому ты здесь сидишь связанный, а я тебя допрашиваю.

Он уставился на меня, вновь облизнул губы.

— Мальчик. Оставили бы нас один на один с саблями… Да, или с ножами… Я бы тебе…

— Отец. — Подал голос младший. Видимо хотел предупредить, что один на один со мной вставать не стоит.

— Заткнись, рохля! — Резко выкрикнул старший Салтыков. — Где мои люди? Тварь! Доверил! И что? Где все они? А? Теперь одна надежда…

Он резко замолчал, на меня вновь глаза перевел.

— Я бы тебя славно резал, мальчишка.

Бойцы мои за спиной его напряглись. Вроде бы не сквернословил он, но угрожал. Стоило ли его за это бить лицом о столешницу или как-то еще угнетать. Я покачал головой, показывая, что нет — не надо. В целом и так все ясно было. Этого человека в живых оставлять нельзя.

— Мне вот не ясно одно. Ты же русский человек… — Начал я заходить с иной стороны. Сущность мне его стала понятна. Чем он живет, в целом тоже. Но основная задача-то была в другом. — Зачем тебе тут ляхи? Зачем Жигмонт и сын его Владислав. Он же такой же… — Сделал краткую паузу, смотря на него. — Такой же как и я, молодой?

— Смекаешь. — Он засмеялся, закашлялся, продолжил. — Ляхи свободу нам несут. Что, не по нраву роскошь. А мальчонка этот польский, так вокруг него-то мы будем. Бояре. Что он здесь сделает. А власть… — Он вновь облизнулся, словно голодный волк. — Власть… Вся наша будет.

— Власть… — Я взвесил это слово, почувствовал его на языке, а он, не останавливаясь и не слыша, продолжал.

— Мы, бояре, править будем. Хотим убивать — бьем. Хотим жечь — палим. Хотим пленить — берем в полон. Все наше будет, вся земля и никого над нами не будет. И тот… Тот, кто сильный и смелый… — Он улыбнулся дико. — А это я и такие, как я… только больше получат, выиграют во всей этой смуте.

Да ты, гражданин, сущий маньяк, демон воплоти. Тебе волю дай, ты же все сожжешь, пеплом покроешь и кровью зальешь.

— Ну так, а я-то тебе чем не угодил? — Я с трудом усмехнулся. Говорить и улыбаться такой твари было как-то тяжело, отвратно совсем уж.

— Так, ты же от рук отбился. Вот и наказать тебя. — Он вновь облизнулся. — Порезать тебя хотел. Василия, ох как я с удовольствием… Прямо.

— Отец. — Лицо сына исказила негодующая гримаса. — Отец…

— Молчи, щенок. Не видишь, взрослый говорит с тем, кто… Кто себя считает таким. — Он вновь улыбнулся мне самодовольной улыбкой.

М-да. Я то думал, что сущим чудовищем Смуты был Лисовский, а здесь и среди наших бояр, князей те еще твари существуют.

— Ну что, а мне служить будешь?

— Тебе? Зачем? Ляхи придут, вас всех в грязь втопчут. Жолкевский уже конницу сюда свою ведет. А как сядет он тут, крепко гарнизоном встанет, так… Так и Владислава батюшка его отпустит. У рыцарей же все расписано.

Допрос старшего и младшего Салтыковых прошел успешно. Многое встало на свои места. Но Ивана мне было откровенно жаль. При таком отце адекватным вырасти вряд ли возможно. Гнобил он сына, с грязью смешивал. Даже не задумался, когда спросил его что сделает.

Убьет.

М-да.

Потер виски. Стащил с себя доспех. Помог мне в этом один из охранников. Все тот же, что и облачаться помогал. Идти куда-то еще, занимать покои, спальню Мстиславского можно конечно было. Но на это время пришлось бы тратить. Бойцы не доложили, что все готово. Они, уверен, даже не думали об этом. Заняли поместье, разбили между собой места для отдыха и дежурств. Десятники и сотники установили кто, когда и где караулит. Все.

Да, без Ваньки моего с комфортом и не отдохнешь. Но ничего, скоро он приедет. И заживу.

С этими мыслями я постелил свой кафтан на лавку, здесь же лег и провалился в сон. Сразу же. День был сложным, и усталость взяла свое.

Я замер над человеком, которого большая часть Руси считала царем последние несколько лет. Был ли он им? Вопрос сакральный и сложный. Все же каким-то далеким Рюриковичем он был, хотя прямого права на престол, конечно, не имел. Но и Годунов не имел, а его избрали. И, там вроде бы даже Земский Собор сложился более или менее нормальный.

А вот у Василия Собор даже всю Москву не собрал. И пришел он к власти на коне и с саблей в руках, вознесенный заговорщиками боярами, которым Дмитрий, Лжедмитрий первый, поперек горла встал, как и его ляхи.

Выглядел он плохо. Жизнь теплилась, но видно было, что последние годы, когда казалось он достиг уже всего чего только хотел, и осталось решить только малую часть проблем — доконали его.

Последняя капля — яд. Ну и я. Ужасы, которые обо мне рассказывали, свели его с ума.

В том и был план. Только, как оказалось, действовал я не один, а с большой группой заговорщиков, оказывая давление на психику Шуйского с разных сторон.

— Поговорим. — Произнес я холодно, смотря ему в глаза.

На губах у того кривилась злая усмешка. Уверен, он хотел разразиться гневной тирадой, обозвать меня, требовать, кричать, но сил было мало. А еще он понимал, что он теперь никто.

— Что меня ждет? — После короткой паузы выдал, словно выплюнул, Василий.

— Отдых. Выберем тебе какой-то приличный монастырь. Где не холодно, нет постоянных налетов татар, хотя… — Я улыбнулся. — Пока я шел сюда, отличное место увидел, славное, по-настоящему богом отмеченное. На Дону. Задонск зовется. И люди там Кирилл и Герасим, великие. Но… — Я отбросил эту идею. — Лучше куда-то под Нижний Новгород, пожалуй.

Пока говорил, приметил, что патриарх при упоминании старцев головой доброжелательно закивал. Знал он их, в этом я был уверен. Может сам и благословлял.

— Не убьешь? — Проскрежетал Шуйский. — Не боишься?

— Ты стар, власть и яд Мстиславского подточили твое здоровье. Сомневаюсь, что ты сможешь когда-то еще сесть на коня и оружие в руках держать. — Я пожал плечами. — За тобой никто не пойдет.

Это была сущая правда, но она резала глаза и была ой как болезненна.

На лице Шуйского я увидел гримасу бессильной ярости.

— В монастырь запечь. Меня! Царя!

— Ты не кричи, силы береги. — Спокойно произнес я. — Федору ты родичем не был. Собор тебя не выбирал…

— Выбирал!

— Нет, это не Собор, Василий. Это смех один.

— А ты что же! Ты решил, значит, меня скинуть и сам! Сам сесть! Да кто ты такой? Кто ты, черт… Какой-то Игорь! Я тебя в палатах царских не видел ни разу. На богомолье с нами не ездил. Казак какой-то безродный. Кто ты?

Он кричал, злился, пытался привстать на локтях.

— Я? — Хмыкнул. Говоря ему слова о том, кто я такой, больше произносил их еще раз для Гермогена. Его сила и власть мне были нужны, а этот мешок с костями уже не особо-то полезен. — Я тот, кого сотворила Смута. Так вышло, что я появился, чтобы ей противостоять. Я сила Земли Русской. Я людей привел и Собор Земский соберу. Продолжать?

Он кривился, его трясло от напряжения.

— А так, если дальше. — Лицо мое все отчетливее кривила улыбка. — Я созданный Мстиславским человек. Воспитанный потомок Василия третьего. Отца Ивана Великого.

— Невозможно. — Дернулся Шуйский, глаза его резко распахнулись.

— Я тоже так думал. Но все вокруг, бояре, казаки, верные сотники мои говорят об этом. Я для них — господарь. Тот, кого юг Руси хочет на трон посадить.

— Других одолей вначале. — Рассмеялся Василий.

— Кого? Вася… — Я специально сказал это пренебрежительно. — Жигмонт один остался. И так, разбойники типа Лисовского. Да, отвратные люди. Но они не войско, они банда. И мы их всех переловим и… — Я ощерился по-волчьи. — Поверь, тем, кто людей русских резал, от меня не уйти. По кому веревка плачет, а для некоторых, я думаю, мои люди колья подготовят. Чтобы панам неповадно было впредь на землю нашу ходить.

— Мальчишка. — Прошипел Шуйский зло. Силы покидали его, он тяжело дыша, рухнул на кровать.

— Да. — Я пожал плечами. — Но мы не о том говорим, Василий. Я пришел сюда сказать тебе, что ты больше не царь. Это раз…

Он выдал что-то злобное и бессвязное. Глаза его выпучились, зубы оскалились, рука, которую я видел, вцепилась в перину. Но все это были потуги бессильного человека.

— Я не хочу тебя мучить этим разговором. Тебе придется смириться. — Вздохнул, смотря на него с пренебрежением. — Мне важно понять, что с приказами, что с послами, что с казной.

— А… — Простонал Шуйский. — Грабить решил, все бери… Все.

Я посмотрел на Гермогена, вздохнул. Тот понимающе пожал плечами.

— Мне Жигмонта бить и его ляхов. А ты все серебро татарам и шведам роздал. Хочу понять, все ли?

— Тебя не спросил.

Обида переполняла его.

— Василий, тебе хоть немного до Руси, до людей дело есть? Или ты только за власть цепляешь? Власть, это же ответственность. Где она? За что ты отвечаешь? — Я вздохнул. — Что шведам отдал за корпус Делагарди, где бумаги?

— Серебро. Сто тысяч ефимков. Это все.

— Врешь. — Я покачал головой. — Швед у меня в плену. Он все рассказал.

Краем глаза я увидел, что патриарх вскинул бровь.

Шуйский смотрел на меня, напрягся, дернулся, сдался.

— Корелу, крепость с уездом. — Выдохнул, оскалился. — А что… Что мне было делать?

— Молиться и Собор Земский собирать. — Держал я ответ. — Дальше идем. Татарам что?

— Селямет Герай не придет. — Мотнул головой Шуйский. — Его сын приемный ушел в степь.

— Я знаю, я с ним говорил лично. С Джанибеком Гераем. Один в его шатре. — Улыбнулся, смотря на Василия в его пустые, обессиленные глаза. — Что ты им обещал? Говори.

— Серебро, камни…

— Артемий Шеншин их вез, так?

Он вновь удивленно дернулся.

— Он тоже у меня. И деньги у меня. То, что от них осталось. Большая часть ушла на оплату жалования войскам. Но, за них тебе спасибо, помогли. Что еще?

— Все.

— Врешь. — Я был уверен, что татарам был обещан грабеж, и это было частью договора. — Что крымчаки сделать должны были?

— М-м-м… — Он головой тряс.

Владыка пристально смотрел на Шуйского, на меня. Неужели он не знал?

— Отец, ты не знал?

— Я… Я не верил. — Тихо проговорил патриарх.

— Поверь. Они с Мстиславским решили, что удар по тылам Лжедмитрия, по югу Руси отличный план, чтобы разбить самозванца.

— А как, как еще! Этого царика, вора! Как!

— Не знаю. У меня он в плену сидит и жена его блудливая тоже.

Гермоген еще шире глаза открыл, и я все больше понимал, что говорю это для него

— Так где бумаги, для хана, для Шведов. Тайная переписка. Не верю, что ты ее поручал кому-то случайному из посольского приказа. Где хранится?

— Ищи.

— Найду, только времени потеряю. А время не только мне, но и государству Российскому потребно. Мало у нас его. Ляхи идут, Мстиславским приглашенные.

— У него спроси, он все знает.

— Мертв он. — Я толкнул саблю свою вперед, звякнул. — Вот этой рукой его убил.

— А… собаке собачья смерть. Лжец и предатель.

— Да, травил тебя. А ты думал, это чары мои. — Я усмехнулся ему прямо в глаза. — Говори, и ребенок твой жить будет.

Я пошел на последние меры. Конечно, дочку Екатерины я и пальцем не планировал трогать, но для него, это же что-то должно было значить. Хоть что-то. Гермоген уставился на меня удивленно, но я буравил Шуйского взглядом.

— Говори. Или конец им всем.

— Брут. — Прошипел Василий. — Но ты ошибся. Плевал я на нее! На сына! На всех! Что мне с этого! Кто я теперь! Скажи мне! Кто!

Я вздохнул, посмотрел на патриарха, покачал головой.

— Екатерине и Настеньке, дочери ее, не угрожает ничего. Я обещал их беречь. — Это я сказал владыке. — Мое слово. А с этим человеком я больше дел иметь не буду. Монастырь и молитва его удел. Прости владыка, дела у меня. Да и ты… Ты обещал заутреню сослужить, люди мои заждались. А ведь пока ты не начнешь, вся Москва к заутрене не пойдет. Люди же ждут у храмов уже, гадают, может стряслось что.

— Твоя правда. — Гермоген выглядел озадаченно.

Я повернулся, двинулся из этого небольшого помещения. С этих минут то, что будет с Шуйским меня не волновало. Он был политическим трупом, бесполезным, никчемным человеком, потерявшим все. Власть сожрала его душу. Вот поэтому-то я на трон и не хочу. Не за нее боюсь. Не верю я в эти все мистификации. А таким вот человеком стать к старости не желаю.

Вышел, махнул рукой своим бойцам.

— На заутреню идем. Собратья.

Вестовой слетел с коня, быстрым шагом поднялся по паперти, поклонился.

— Господарь, я от самого Чершенского. Семь семей взяли, а еще две… — Он кашлянул. — Точнее одна и человек один, они… Они в Московской компании у англичан сидят.

— Англичан?

— Истинно так, господарь.

Я и забыл что в это время, а точнее еще со времен Ивана Грозного, в Москве функционировало торговое представительство этой далекой островной державы, выполнявшее за одно еще и функции посольства. По договору они должны были возить свои высококачественные товары, а вывозить сырье. Эх… Сколько лет прошло и в моем двадцатом веке считай особо ничего не изменилось. Ввозим теологический продукт, продаем добытое в недрах матушки России.

Естественно какое-то влияние в Москве английские послы имели. И на торговцев, и на бояр и даже на самого царя. Все же представители иной державы, владеющие и бизнесом, и некоей политической силой. А еще, как это часто бывает, гости из дальних земель вызывали трепетный интерес у некоторых слоев населения.

И вот сейчас это влияние проявлялось. Заговорщики засели в посольстве.

Конечно — до политического скандала мне дела особо нет. Смута. Пока информация дойдет до Лондона пока что-то там начнет происходить… Но, если так подумать — ссориться с дальней страной смысла нет никакого. В это время Англия далеко не царица морей и не сверхдержава. Пожалуй, она в какой-то мере даже похожа на Россию. Для центральной Европы — некий отщепенец. Мы на востоке, со своими бескрайними просторами и степями полными диких татар, а они на острове.

— Подворье их где? — Спросил я, выходя из раздумий. — Где все это происходит? И что вы предприняли то?

— Так это… Чершенский к зданию подступился, а они оттуда кричат, чтобы мы вон шли. Людей выдавать не хотят, грозятся стрелять. Так-то мы их взять то…

— Погоди!

Взять штурмом это мы еще успеем. Нужно говорить.

Если память мне не изменяет, у британцев всегда были не очень теплые отношения с папой. А ловим мы иезуитов. А значит — возможно некоторое недопонимание, переговоры и компромиссное решение. И если повезет, то наши взаимоотношения с Британцами в истории могут пойти по иному руслу. Хотя, англосаксам доверять опасно.

— Значит так, боец. — Я улыбнулся вестовому. — Куда ехать, объясняй.

Он коротко выдал информацию, замер в ожидании дальнейших приказов, и они конечно же последовали. Было недалеко. В Китай-городе. Надо действовать.

— Езжай к Спасской башне, там десятником Афанасий Крюков. — Начал выдавать распоряжение. — Человек он толковый. Бери его, берите пару пушек вместе с ним, которые легко перевезти можно на подвесах к коням. На ремнях, как под Воронежем делали. Легких каких-то орудий. Ядер к ним десятка два всего, ну и пороху. И людей сотни три собирай. Именем моим. Первых попавшихся сотников из наших. — Махнул рукой. — Вот они тут все и есть.

Он кивнул, запоминая. Бойцы мои расходились после богослужения и прихватить с собой три сотни не было проблемой.

— Ну а как соберешь, к зданию тому всеми идите и пушки везите. Прямо с трубами, барабанами и песней! Чтобы красиво все выглядело.

— Все сделаю, господарь. — Он поклонился и начал резко озираться по сторонам, высматривая сотников. Видимо приметил, потому что тут же кинулся куда-то в толпу с призывным криком.

— По коням. — Я спокойно произнес это своим телохранителям и тем служилым людям, которые десятком сопровождали меня.

Через пару минут мы уже проезжали через Константино-Еленинские ворота. Ехать было недалеко. Но здесь перед нами открылось нечто по-настоящему невероятное, от чего даже я в стременах поднялся и по сторонам смотреть начал.

Торг!

Мы же вчера в кремль с западной стороны заехали, через Белый город. А вся жизнь, вся торговля и очень много всего прочего творилось в Китай-городе. Китай? Это не потому, что китайцы его строили, как бы сказали доморощенные псевдоисторики из моей прошлой жизни. Название это идет от того, что в отличии от кремля эта часть города была ранее обнесена валом и простым частоколом. То есть вроде и не центр города, не крепость, но место защищенное. Китай.

Прямо по левую руку от нас к небу поднимались купола Собора Василия Блаженного, как в народе его зовут, а если официально, вспомнилось — Собор Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву. Красота неописуемая, приводящая бойцов моих, не видевших такого, в благоговейный трепет.

Службу там служить большим числом неудобно. Он сделан как несколько отдельных малых церквей, взлетающих куполами к небу. А еще, как крепость. И бойницы, и узкие переходы. Но само здание, снаружи вызывало у стороннего наблюдателя того времени шок.

Чудо русской архитектуры.

За ним, если смотреть налево от стен кремля, открывалось широкое пространство — Красная площадь, которая упиралась в торговые ряды, Средние и Верхние. А прямо перед нами тоже шла торговля. Это так называемые, Нижние ряды.

Торговали тут преимущественно оптом. Сговаривались о ценах, спорили, кричали. Не было здесь роскоши и величия. Такое продавалось выше. Зато тут вовсю шли переговоры и операции. А еще стоял запах рыбы, смешивающийся с ароматами химии.

Тот еще аромат, надо признаться.

Народу, не смотря на только что прошедшую заутреню, было много. После молитвы сразу к делу, на торг. Уверен через час здесь вообще будет не протолкнуться. Несмотря на смутное время и тяжелую экономическую ситуацию в стране в целом, центральная торговая площадь столицы функционировала, как и в любые другие времена. Люди покупали и продавали, кричали, ругались, вступали в жесткую полемику, пытаясь выбить себе лучшие условия сделки.

Да, народ выглядел напряженным. На нас, как на вооруженный отряд, поглядывали с опаской. Еще бы. Слухи то расходятся быстро. И о том, что власть меняется — скорее всего вся Москва уже знала.

А еще мои люди тушили вчера пожары, а сейчас патрулировали город. Это тоже стало очень важным фактором.

Приметив меня — человека в металлическом доспехе, отблескивающем в лучах солнца, многие снимали шапки, кланялись. Уверен — они не знали меня в лицо и вряд ли догадывались, что именно я тот самый человек, который на текущий момент выступает И. О. царя. Тот, кто зарубил заговорщика Мстиславского и собирает Земский Собор. Но наличие богатой брони и отряда сопровождения вызывало уважение. Да и не будет человек просто так в доспехах разгуливать. Коли облачен — то на дело едет, а это опасность. А раз человека опасаешься, то и уважить его поклоном стоит, как- никак.

Дорогу нам освобождали, расступались.

— Собратья, внимание! — Выкрикнул я, понимая, что люди мои, в том числе телохранители, смотрели по сторонам с удивлением. Все это было так непривычно, настолько людно здесь было. Слишком шумно и насыщенно всяческим таким, чего они в жизни никогда то и не видали.

А служба их заключалась в том, чтобы не ворон считать, а меня защищать от врагов всяких.

Вроде бы да, всех или почти всех мы изловили, но расслабляться никак нельзя.

Мы проехали сбоку от Нижних торговых рядов. Ровно по большому проезду, отделяющему их от Средних. Эти уже больше напоминали мне привычный открытый рынок из девяностых — вещевой. Ткани, одежда, обувь. Только, на удивление, организовано здесь было все очень четко. Это не были хаотично расставленные палатки. Торговые ряды — это качественно построенные сооружения, имеющие навесы, где каждый торговец занимал выделенное ему место.

Разгорись оно вчера и дойди пожар сюда — это сколько убытка было бы.

Торговцы то мне по гроб жизни обязаны, получается. Я и мои люди им товар спасли от заговорщиков и лиходеев — поджигателей.

За торговыми рядами располагались складские помещения, стояло тут много возов, лошадей, бегали слуги. Как это всегда бывает, торговые ряды — красивая выкладка товара, а здесь, чуть за ними — логистический хаб, полные суеты и хаоса. Слово то какое новомодное вспомнилось.

Ну а за торгом, людным и шумным, к небу свои купола поднимала еще одна церковь. Название ее я, точнее память прошлого меня подсказала — Святой Варвары. А все потому помнилось название, что за ней шла улица, прозванная в народе Варварка, и прямо на ней видел я своих конных и пеших людей. Человек сто, что Чершенский сюда привел.

В целом верно — какой смысл на облаву брать толпу? Еще вчера мы обсудили как действовать и решили, что человек по десять, максимум пятнадцать на каждый адрес. Схватить в одно время всех, по возможности, и отвести в кремль.

Почти со всеми получилось, кроме двух семей, как сказал вестовой.

Иван занимался организацией. Люди сновали вокруг. Здание было окружено, но на приступ никто не шел.

Вообще строение выглядело крепким. Выполнено из камня. Как многие, да почти все здания того времени, оно больше напоминало укрепление, чем жилье, где с комфортом можно расположиться. Окна небольшие — бойницы, да и не много их, стены толстенные. Тут могут и пушки, которые я потребовал доставить, не помочь. Но поглядим, хотелось бы, чтобы не понадобились они. Входа два — один в цокольное, полуподвальное помещение — двустворчатый. Видно, чтобы можно было телегу подвезти, загрузить, разгрузить. А второй уже для гостей серьезных, достойных, по лестнице чуть наверх и внутрь. Оба закрыты.

Охраны не видно. Но ставни, где они были, все закрыты, однако преимущественно окна-бойницы прикрывали кованные решетки. Дверь и ворота тоже выглядят не гостеприимно. На втором этаже, я уверен, сидят люди с аркебузами и ждут. Несколько дымков видать.

Пускать нас явно не хотели. Но в целом — оно и понятно, может мы грабители какие.

Вокруг — с одной стороны улица, напротив деревянный комплекс строений — гостиный двор. Тоже нелюдимый. Улица, конечно, тоже пустовала. Все, кто думал идти здесь, двигаться к торговым рядам, не рискнули лезть на рожон. Но там, дальше на восток по направлению у стен Знаменского монастыря, уже собиралась толпа любопытствующих.

Ну и за нами, как мы заехали сюда от собора, от торговых рядов народу прибавлялось. Лезть близко пока не решались, но глядели с интересом. Что это происходит и чего какие-то вооруженные люди от Московской компании, от англичан хотят.

— Иван! — Выкрикнул я. Махнул рукой.

Он заметил меня, тоже замахал, подбежал.

Я спешился, а он поклонился. Лицо было разгоряченное и несколько перекошенное, напряженное.

— Ну что?

— Да что. Семь семей схватили. А одни… Вчера еще видимо почуяли неладное и попросили убежища тут вот. Хорошо мы пару слуг у них застали. Они хоть и должны были, не ушли. Остались. Было кого допросить. — Он скривился. — И что делать? Мы то можем, только… Это же какие-то… Англы.

— А что за семья, чем занимаются? Кто такие?

— Да там как. Ювелиры…

— Ювелиры? — Я был удивлен, это было интересно.

— Ну да. Камни, золото. Богатства много, как я понял, и чтимые люди, уважаемые. Терем у них в Белом городе, славный такой, подворье прямо. Аким Иванов, звать человека. Он в оружейной палате значился, как этот… пленный сказал. Ну мы пока до туда дошли, пока поняли, что там нет их. Пока допросили…

— Ясно, а второй?

— Ну а второй, мутный какой-то парень. Жених дочки старшей этого ювелира. В посольском приказе он работал.

— И они тут.

— Выходит. — Он плечами пожал. — Слуги так говорят, а эти англы, особо не разговорчивые.

— Ясно. — Ну попробуем.

Повернулся я к телохранителям, проговорил.

— Так, идем говорить. Я говорю, кричу даже, чтобы слышно им там было внутри. А вы в оба смотрите. Если откуда стрела или аркебуза высовывается в окно, живо все назад и меня прикрывать. Ясно?

— Ясно, господарь.

По-хорошему надо было бы сделать осадный какой-то щит, но я надеялся на здравый смысл англичан. Если они начнут стрелять первыми, если убьют кого-то из моих людей, их тут просто в землю впечатают. Причем не только мои бойцы, но и простые москвичи вполне могут проявить агрессию. Так может случиться, что камня на камне не останется.

Так, а как представляться то. Вот черт? И. О. царя тут как-то не прокатит же. Ладно, импровизируем.

— Господа англичане! — Выкрикнул громко. — У нас возникло недопонимание! У нас на территории… — А как это здание то обозвать. Плевать. — У вас скрываются люди, замешанные в заговоре против царя. Они иезуиты! Выдайте их нам и никто не пострадает. — Помолчал чуть, добавил. — Гарантируем им справедливый суд!

Вначале все было тихо и никто не отвечал, но потом из одной из бойниц я услышал слегка гундосый, чуть картавый, наделенный сильным акцентом:

— С кем имею честь?

Вот сложный момент и всплыл.

— Игорь Васильевич Данилов! Воевода, боярин, инфант, господарь! — Угу, еще добавить плейбой, филантроп и просто хороший человек. Кривая ухмылка пересекла мое лицо.

Народ, что толпился на улице, все это слышал и когда дело дошло до моего титула и имени, начал переговариваться еще сильнее. Уверен, мальчишки сейчас помчались созывать толпу. Все же тот, кто вчера вошел в кремль, кто спас город от пожара и здесь — это же событие интересное. Нужно обязательно посмотреть. Любознательность русского человека она очень и очень высокая. Но мне здесь толпы зевак вот совсем не хотелось бы видеть. Быстрее решить всю эту ситуацию и славно.

Видимо мешанина титулов произвела на переговорщика некоторое ошарашивающее воздействие. Ответил он не сразу.

— Зачем вы пришли? Мы здесь по приглашению вашего царя. Мы торговцы, а не воины.

— У вас скрывается семья причастная к заговору! Выдайте ее и мы уйдем!

— У нас только члены Московской компании. — Проговорил он, но в голосе я слышал сомнения.

— Англичанин, не знаю твоего имени и титула! Мои люди уверены, что опасные заговорщики скрываются у вас. Англичанин! Я знаю! Твоя страна не очень-то ладит с Папой! А эти люди! Они иезуиты! Они его рыцари!

— Меня зовут Джон Мерик! Я глава Московской компании! — Выкрикнул человек из окна. — Я дипломат и торговец. Мы здесь не для войны.

Говорил он несколько сбивчиво. Слова про иезуитов его явно ввели в еще большие раздумья. Но пока что наличие у него гостей этот человек скрывал. Еще бы — ювелир, это же настоящий кладезь, сам по себе. А если у него еще при себе украденные или накопленные сокровища…

Припомнилось мне, что вроде бы в Смуту, чтобы получить серебро для найма войска, Шуйский продавал украшения из казны. Не через него ли шел весь этот торг? Может быть британцы по выгодным ценам, а может каким-то обманом и сговором получали украшения. Возможно за некоторые из них еще не было уплачено. Все же произошло довольно быстро. Шуйский же не планировал слетать с трона, а платить войскам как-то и чем-то было нужно. Наличие камешков — это хорошо, их ценность велика, но простые солдаты хотят звонкой монеты.

Интересно — британцы располагали серебряной казной? Они же как — никак торговая компания.

— Джон Мерик! Дипломат! — Я выкрикнул это с позитивными и уважительными нотками в голосе. — Если ты утверждаешь, что у вас нет скрывающихся заговорщиков, то возможно ты пригласишь меня и самых близких мне людей внутрь, поговорить?

— Господарь. — Заворчал Богдан. — Там же коридоры узкие. Зайдем, перебьют нас там. Может мы их всех из аркебуз, залпом…

Хорошо, что он догадался говорить это тихо.

— Рано, казак, рано.

Ответа никакого не последовало.

— Джон! Может быть ты хотя бы выйдешь? И мы поговорим с тобой лицом к лицу, как благоразумные люди? Чего горло драть! Мы не желаем вам зла! Мы ищем людей! Возможно, произошла какая-то ошибка! Возможно, нас обманули и это все происки наших совместных врагов. — Когда говоришь человеку о чем-то совместном, это всегда сближает.

— Хорошо! Я выйду к тебе! Дай слово, что твои люди не нападут.

— Клянусь! — Я поднял руку, повернулся и также громко стал раздавать приказы, чтобы мои люди не в коем случае не восприняли выход этого британца, как повод к началу штурма. Мы поговорим и решим все миром.

Я обошел здание и занял место так, чтобы были видны и технический и парадный входы. Время шло. Дверь отворилась и на крыльцо вышел человек. На нем был непривычный для Руси наряд. Западноевропейский камзол, шляпа. На перевязи висело клинковое оружие. Шпага вроде бы. На вид он выглядел уже стареющим господином, волосы покрыла седина, лицо испещрено морщинами. Спускался он медленно, величаво.

За спиной его двигался юноша. Молодой парень, возможно телохранитель, а может быть, сын или племянник. Сходство вроде какое-то было. Но все же они были иноземцами и возможно для меня, да с такого расстояния, могли казаться схожими.

— Идем. — Я махнул рукой своим телохранителям. — На окна смотрите.

Казалось безумием, что по нам будут стрелять, но все же.

Пожилой торговец и его спутник замерли, спустившись по лестнице. Смотрели на нас как-то предвзято, подняв подбородки.

— Я официально заявляю, Игорь Васильевич… — Имя мое он прямо сильно исковеркал, но я не увидел в этом чего-то недостойного. Иностранец как — никак. — Никого чужого в здании нашей компании нет.

— Возможно, Аким Иванов, вчера стал вашим. — Я улыбнулся ему. — Мерик Джон, он может быть опасен и для вас.

Смотрел на него пристально, изучал. Он точно что-то скрывал.

Но тут, стоящий чуть сзади молодой человек подал голос.

— Отец! Это тот самый человек, о котором говорят. Отец? — Он говорил на английском, но я вполне хорошо понимал его.

Джон молчал, у нас с ним была пока что моральная дуэль. Он не хотел сдаваться, отводить взгляда. Но с каждым мигом я все отчетливее понимал — ювелир здесь. Он нужен британцам. На кону стоят какие-то большие деньги.

Юнец не унимался, а одернуть его родитель пока не мог.

— Отец, это же он, как говорят, хочет собрать… Как это… Земский Собор. — Последнее было произнесено по-русски. — Какое варварство! Отец! Давать простым мужикам… — Это слово тоже было сказано русским. — Какие варварские традиции. Король, помазанник божий, его нельзя выбрать. Он дарован богом. Демократия, это так несовременно и отстало.

Тут я не выдержал. Да, черт возьми, я проиграл игру в гляделки с британцем, но… Но я рассмеялся по настоящему дико, от души, заливисто.

— Демократия⁈ Несовременно? Пережиток прошлого⁉ — Выдавливал я из себя фразы.

Да, для меня, человека двадцатого века, услышать такое из уст британца. Это просто хохма и устоять от смеха я не мог.

Джон уставился на меня непонимающе, глаза его полезли на лоб. А вот его сын воспринял это как личное оскорбление.

— Что этот русский пес о себе возомнил. — Он перешел на русский и выдал с акцентом. — Я вызвать тебя. Мы биться здесь! Сейчас! Сабля к сабле!

Мда, говорил он плохо.

Но, за пса, хоть и на английском, должен ответить. Я уставился ему прямо в глаза и на его родном языке произнес столь характерную для русского человека фразу.

— За пса ответишь, щенок. Тащи свою шпагу.

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в одиннадцатом томе — https://author.today/reader/546366/5157362

Пожалуйста не забывайте ставить лайк. И на этот том и на следующий и конечно на первый!

Добавляйте новую книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного. Развязка все ближе, Москва наша. Сборы Земского Собора стартовали! Переходим к походу на Смоленск.

Приятного чтения!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.