В оформлении использованы иллюстрации Саши Николаенко

© Авторы, текст, 2026

© С. Николаенко, ил., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Однажды в нашем кошачьем приюте рухнул потолок. Не сам. Кошки его обрушили. Одна каким-то образом залезла, потом других научила, трусливые забились туда и не смогли выбраться, натяжной потолок не выдержал и стал падать частями, прямо на головы сотрудников. В течение месяца это стало кошмаром для всех, и силы были не равны. Но именно этот случай послужил точкой отсчета для этого сборника рассказов, однако обо всем по порядку!

Меня зовут Ия Эсаулова, и я мама кошачьего приюта «Счастливый хвост» в городе Пермь. С самого детства я любила животных: тащила домой уличных кошек и собак, ревела часами, уговаривая маму оставить нам очередного несчастного. Когда переехала от родителей, тут же подобрала кошку, собаку, потом еще и еще. Стала волонтером в приюте и взяла под опеку несколько вольеров с собаками. Когда в моей однушке стало тесно, решила, что надо бы нам переехать в дом. С постройки дома за чертой города и начался настоящий приют. Сначала в доме было десять котиков, потом двадцать, потом тридцать, а затем на территории участка удалось построить домик, вмещающий уже сто котов! Как хватает на все времени? Не знаю, главное – все получается. Тут нужно добавить, что у меня счастливый брак, чудесный сын, в общем, полноценная интересная жизнь, просто работа в приюте делает ее еще лучше.

Итак, в 2024 году мы переехали в город и арендовали двухэтажное помещение – это почти двести квадратных метров для размещения котиков, медицинский кабинет и три изолятора. Все коты и кошки выдаются стерилизованными, обработанными и привитыми. Также у нас есть «детский сад» – это комната в квартире, которую мы оплачиваем, и там содержатся котята.

На сегодняшний день в приюте уже больше ста пятидесяти котиков с учетом того, что мы почти каждый день кого-то выдаем, кого-то принимаем. Коты и кошки попадают в приюты по разным причинам, далеко не всегда их подбирают волонтеры с улицы. Об этом я тоже хочу рассказать.

Начну с истории Таты. С этой кошки начался приют, она одной из первых попала в мой дом. Это белая пушистая кошка из маленького городка Пермского края. Там расселили барак – люди переехали в новую жизнь, в новые квартиры и посчитали, что их кошкам там не место. Тата приехала к нам как прародительница множества бездомных котиков. В приюте она быстро набрала большой вес, потому что еда была в доступе всегда, а изолировать ее мы не могли. Надо было что-то придумать, и наш волонтер Ирина взяла Тату на домашнюю передержку. Мы возили Тату на выставки, и как только подходили люди, чтобы познакомиться, Ирина сразу же появлялась из ниоткуда и начинала задавать хитрые вопросы, ей постоянно что-то не нравилось. Полтора года спустя она сказала, что хватит искать Тате хозяев, это ее кошка. Мы, конечно, это уже давно поняли. Тата прожила у Ирины счастливую домашнюю жизнь, и мы хотим сохранить о ней память. Толстая белая кошка сейчас на логотипе нашего приюта.

Следующая история про кота Лео, это породистый красивый кот. Он был куплен в питомнике и всю жизнь был любимым котом, а потом в семье начался разлад между хозяевами. И кота отдали в приют. Знаете, когда кошки попадают в приют с улицы, их жизнь становится лучше: появляется еда, забота и тепло, им становится хорошо. А когда в приют попадают домашние кошки, то им становится хуже. И, естественно, они переживают стресс, закрываются и начинают болеть. Так произошло и с Лео. Он сильно заболел: сначала поймал одну инфекцию, потом другую. Нам не удалось его спасти, хотя для него было собрано много денег, но никакие деньги не спасут страдающее сердце. Он понял, что его бросили, он отчаялся, впал в депрессию и просто не захотел бороться.

Кота Ирбиса нашли на дачах. Когда заканчивается дачный сезон, потом остается очень много кошек. Шквал звонков в приют начинается как раз в начале осени. Ирбис, когда приехал к нам, был в шоке: защищался, не подпускал к себе ни котов, ни нас. Очень долго мы искали к нему подход. Затем он немножко оттаял, и мы стали замечать, что кот начал худеть. В итоге ему поставили две неизлечимые болезни: ВИК и лейкоз. Специально для него в общей комнате мы сделали отдельный бокс – ему нельзя общаться с другими кошками, потому что для них это опасно. Для людей, разумеется, нет. Ирбис вынужден сидеть один. Он полюбил людей и внимание, с радостью общается с человеком, он научился доверять. И хотя уже немолодому и одноглазому котику найти хозяина тяжело, Ирбис его очень ждет.

Гремлин – это малыш, который выбрался из страшной жизни. Наш приют известен тем, что мы за один раз можем спасти очень большое количество кошек, вывезти их откуда-то и т. д. Например, бывают люди с психическими расстройствами, которые устраивают у себя в квартирах буквально кошачьи тюрьмы. Подбирают кошек, те голодают, плодятся, болеют, умирают. Там плохо и котам, и людям – им всем нужна помощь. Гремлин из такой квартиры. Когда я туда приехала, первым меня встретил вот этот маленький котенок. Он был жутко истощен, один глаз у него болел. Он усердно мяукал, заполз ко мне на руки и всем своим видом заявлял, что хочет оттуда выбраться. Так и получилось. В итоге мы смогли спасти почти всех кошек. И пока готовился сборник рассказов, малышу Гремлину удалось найти дом!

И наконец, Бусинка. Эту красавицу-кошку привезли с завода. К нам обратились заводчане, рассказали, что на территории живут никому ненужные кошки. Были те, кто их подкармливал, другие – были против кошек, люди просили помочь и забрать тех, кого можно спасти. Бусинка приехала к нам с большой партией хвостатых с этого завода. Она до сих пор нелюдима, наверное, поэтому она у нас уже года три. Бусинка очень харизматичная, но пока так и не научилась доверять человеку, не знает, как это – быть домашней кошкой. И хотя найти ей дом крайне тяжело, Бусинка не сдается и тоже очень ждет своих хозяев.

Эти пять историй показывают частые причины появления в приюте кошек. Конечно, причин гораздо больше, например, часто отказываются от домашних питомцев из-за появившейся аллергии. Такое тоже бывает.

А помощь приютам очень важна и нужна. Помощь не бывает маленькой или большой, но бывает, что ее нет либо она есть. И каждый человек помогает так, как может. Кто-то ежемесячно и стабильно перечисляет пожертвования – мы можем на них рассчитывать и понимать, что эта помощь точно будет. Некоторые берут у нас котиков на передержку либо на социализацию. Кто-то приезжает в приют и помогает с уборкой либо с уходом за животными. Помогают с транспортом. Предлагают проводить в приюте мастер-классы, йогу или выставку. Кроме того, каждому хозяину котика важно понимать, что стерилизация питомца – это не только забота о его здоровье, но тоже большая помощь приютам.

А как появился этот сборник? Я начала с того, что однажды в арендованном помещении обвалился потолок. Мы объявили сбор денежных средств, и друг нашего приюта писательница Аня Безукладникова вместе с литературным редактором Марией Головей придумали, как можно поддержать нас финансово. Они решили собрать для нас эту книгу, чтобы средства от ее продаж могли помочь приюту. В этом сборнике – что очень ценно и важно – только счастливые и добрые истории от талантливых писателей и писательниц. Я участвовала в его составлении, с удовольствием прочитала все рассказы и надеюсь, что вам они тоже понравятся! Читая нашу книгу и рассказывая о ней друзьям, вы тоже очень помогаете, большое вам за это спасибо!

Так же как город, в котором мы живем, рассказывает что-то о нас, так и мы сами незаметно становимся частью его большой истории. Каждый вечер Марьяна, закрывая дверь на ключ, садится на крыльцо и смотрит, как мимо ее букинистического магазинчика дребезжит трамвай номер пять – старенький, ржаво-красного цвета. Трамвай этот едет через весь центр, делает очередную остановку в десяти метрах от Марьяны и высаживает людей возле небольшого торгового центра, рядом с которым – кофейня.

Марьяна дожидается, когда трамвай скроется за углом, и перебегает рельсы, торопится в кофейню, чтобы выпить терпкий горячий шоколад, его варит молодой студент, чьего имени она до сих пор не знает. У него добрые глаза и много татуировок. За барной стойкой почти всегда стоит он, реже – женщина с высветленными волосами, и, хотя внешне они очень похожи, женщина нравится Марьяне чуточку меньше.

Марьяна покупает шоколад и еще овсяное печенье, половинку которого размачивает в стаканчике и съедает тут же, а остатки крошит на улице, угощая и без того толстых пермских голубей. Потом она идет домой, всегда пешком – ей нравится гулять, особенно весной, когда расцветает ароматная сирень и ею не надышаться. В контрастном центре города уютно – купеческая архитектура сохранила благородное величие, на ее фоне современная застройка не выпячивается совсем. Марьяна заходит домой, принося с собой запах старых книг и свежей сирени, заваривает лапшу быстрого приготовления – пакетики с маслом и специями выбрасывает – наливает сладкий черный чай и устраивается за ноутбуком, чтобы до поздней ночи сидеть в социальных сетях – писать посты, отвечать на комментарии, оставлять отзывы о книгах. А потом еще немного читает перед сном.

Букинистический магазинчик достался ей от отца.

Крохотное помещение в торце трехэтажки, которое делилось на три части. В первой, куда случайный прохожий попадал сначала, пестрели открытки с видами на Каму, панорамами города, граффити. А еще сувениры и прочая туристическая дребедень, за счет которой и выживал магазинчик.

Марьяна больше любила его вторую часть, которую занимали стеллажи до потолка – там пылились старые книги, которые отец когда-то выменивал или скупал по дешевке: собрания сочинений классиков, научная фантастика, переводная литература, советский самиздат и множество сокровищ, мало кому понятных и интересных, кроме самой Марьяны. Когда редкий покупатель или дотошная пенсионерка из квартиры сверху не отвлекали ее, она возилась среди полок, выискивая чтение себе по душе, просматривая страницы книг, чтобы потом к ним вернуться, когда будет время.

Дотошная пенсионерка из квартиры сверху не любила книжный магазинчик. Давным-давно ей не понравилась приобретенная брошюра «Сто рецептов из кабачка», и она требовала вернуть за нее деньги. Но отец Марьяны пошел на принцип и отказался – из-за многочисленных пометок и исправлений на полях издания, сделанных шариковой ручкой. Вызванный участковый встал на сторону отца, чем окончательно положил начало конфликту, растянувшемуся на долгие годы.

Марьяна привыкла к этой соседской нелюбви, более того – научилась с ней сосуществовать. И поэтому не обращала внимания на то, как часто на крыльце лежал мусорный мешок, набитый упаковками от яиц, консервными банками и пустыми пакетиками из-под кошачьего корма. Осенью на крыльце также находились гнилые кабачки как символ неразрешимой вражды.

В третьей части магазинчика были огромные стопки неразобранного и неотсортированного, а еще маленькое кресло и окно во двор. Из окна был вид: кусты сирени, стена соседнего дома и больше ничего. А еще множество голубей, воробьев и скворцов. По утрам, если открыть окно настежь, можно было слушать щебет птиц, Марьяна любила их перепевы, словно эта музыка была настроена на ее внутреннюю частоту и ритм.

Однажды утром, она, как обычно, открыла окно.

Шел дождь, воздух был свежий и, как всегда весной, цветочно-сладкий. Марьяна проверила кассу – хватает ли чековой ленты – ее было очень много, и вдруг услышала: «Мррр-ррр». А потом еще раз: «Мр-рр-мррр».

За книжными стопками сидела кошка. Самая обычная и одновременно необычная кошка – трехцветная. И было понятно, что это совсем не кот. Марьяна присела и протянула ей руку. Кошка тут же доверительно ее боднула и замурчала сильнее.

– Как ты здесь оказалась? – самым ласковым голосом на свете спросила Марьяна и нашла ответ сама.

Видимо, кошка забралась сюда, чтобы спрятаться от дождя. И как только он немного утих, кошка запрыгнула на подоконник и затем аккуратно спустилась в кусты. «Надо же», – подумала Марьяна. Днем она снова обнаружила кошку, на этот раз – спящей в кресле. Кончики ее усов дрожали.

Вскоре кошка начала приходить регулярно. Ей нравилось сидеть на подоконнике и вертеть головой в разные стороны, наблюдая за воробушками. Из всего сложного птичьего мироустройства двора больше всего кошку привлекали именно они. И, видимо, когда ей приходило в голову, что нет ничего на свете вкуснее кусочка сосиски, которую Марьяна брала себе на обед, кошка терлась о ноги, выразительно мяукала и топталась, а заполучив угощение, довольно потягивалась и засыпала.

Кошка чувствовала себя в магазинчике хозяйкой – она деловито прогуливалась по комнатам, забиралась на кассу, чтобы умыться и привести себя в порядок. И пока Марьяна общалась с покупателями, кошка сидела рядом, но каждый раз перед закрытием она уходила по своим делам.

О том, что в магазин собирается прийти прокурор, Марьяна узнала случайно. Бумажку с предостережением она не увидела в куче разноцветных рекламных буклетов и конвертов со счетами за коммунальные услуги и случайно заметила ее, когда собралась перед выходом выгрести все из почтового ящика на выброс.

«Проверка соблюдения санитарных норм… 19.05 в 10:00…»

Вчера было восемнадцатое, значит, прокурор придет уже сегодня!

Марьяна тряслась в трамвае – пешком не успела бы прийти пораньше – и подогретые весенним солнцем испуганные мысли слетались к ней в голову, как голуби на овсяное печенье.

Из чего состоит классический прокурор?

Из фирменного темно-синего обмундирования, кожаной папки с документами и в меру чистых ботинок. Из стабильной общественно значимой работы, которую он делает с большой ответственностью и аккуратностью, изучая обращения граждан и составляя строгие, правомерные, не лишенные вежливости ответы.

Прокурор был именно таким, а еще самоуверенным на работе и робким в личной жизни, у него были маленькие грустные глаза, и он рано начал лысеть. Ему было почти тридцать семь, и он никогда не был женат. Из дома он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, поэтому не решался даже завести кота.

Приходя домой, он сидел на кухне, глядя маленькими грустными глазами в окно на набережную Камы. Красные буквы обещали ему, что счастье не за горами. Потом закатное солнце ломилось к нему в окно, а прокурор не пускал – завешивал плотно шторами. И ложился спать, говоря себе, что из-за ответственной должности на любовь у него совсем нет времени. Раз в неделю по субботам он убеждает в этом же свою бабушку по телефону.

– Придурок, – обычно отвечает ему бабушка, наверно, единственная в Закамске, кто может себе позволить так разговаривать с прокурором.

В это утро прокурору нужно было съездить в букинистический магазин, на который пришла жалоба от женщины сорок девятого года рождения, проживающей над магазином. Он добрался быстро и стоял у входной двери, рассматривая облезлую вывеску, и не заходил внутрь до тех пор, пока его часы не показали десять утра. За кассой никого не было.

В магазинчике прокурор почувствовал себя великаном. Он осмотрел потолки, полки с сувенирами и открытками. Громко вздохнул. И уточнил:

– Есть кто-нибудь?

Откуда-то появилась девушка с взволнованным лицом. Она сказала, что прямо сейчас в соседней комнате у нее рожает кошка, и если это считается нарушением санитарных норм, то она готова заплатить штраф или даже сесть в тюрьму, но пусть все это случится потом – сейчас ей нужна картонная коробка и теплая вода.

Студент, подрабатывающий бариста в кофейне матери, удивился, когда в дверях появился прокурор. От неожиданности студент даже вылил клиенту в кофе чуть больше сливок и орехового сиропа, чем было нужно. На всякий случай он приосанился и опустил рукава рубашки, спрятав фривольные татуировки на руках.

Хотя почему обязательно должно было что-то случиться?

Может быть, прокурор мог просто захотеть выпить капучино? Но нет, ему потребовалась теплая вода и картонная коробка. В подсобке было их, к счастью, предостаточно.

Студент потом долго вспоминал эту историю, а когда рассказал о ней матери, она на всякий случай проверила наличие медкнижек у персонала, исправность огнетушителя и сроки годности продуктов в холодильнике.

Все было в порядке, но… Знаете ли.

Трамвай номер пять, дребезжа и звеня, проехал очередной раз мимо букинистического магазинчика, в котором рожала трехцветная уставшая кошка. И когда на свет появился черный котенок, Марьяна от радости обняла прокурора.

А прокурор потянулся к уставшей кошке, и она не только позволила себя погладить, но даже, мгновение поколебавшись, тихонечко заурчала. Прокурор наклонился и поцеловал кошку между ушек. Та сразу же потянула свои лапы к прокурорскому сердцу. И не думая о том, что он говорит и делает – так бывает в минуты особенных душевных порывов, – прокурор сказал, что давно мечтал о черном коте.

Когда в магазинчик забежала взволнованная пенсионерка, прокурор заполнял отчет, а кошка вылизывала котенка в коробке.

– Ах вот ты где, Тусенька! – радостно выдохнула пенсионерка. – А я весь район оббежала, пока тебя искала, всех на уши подняла. Последнее место осталось, и надо же, тут! Что у вас такое происходит?

– Ваша Туся сегодня родила котенка, – сказала Марьяна.

– Роды прошли успешно, – не поднимая головы, сказал прокурор. – Котенок черного цвета в количестве одна штука. Я его себе заберу для дальнейшей счастливой жизни.

– Спасибо вам огромное, – растрогалась пенсионерка.

– Она часто сюда забегает, – улыбнулась Марьяна.

Кошка мурчала. Прокурор на нее отвлекался.

– Дома орет, – задумчиво сказала пенсионерка. – Просит пустить гулять. Слушайте, если бы я раньше знала, что Тусеньке здесь нравится, то давно бы мириться пришла.

Пенсионерка обернулась к прокурору:

– Если вы по моей жалобе сюда приехали, так я ее отменяю. Я на самом деле все это не серьезно. Я пошутила.

– Вам заняться больше нечем? – строго спросил прокурор.

– Скучно на пенсии, – ответила она.

– Займитесь чем-нибудь, – сказал прокурор. – Вы, значит, бегать любите? Это хорошо, это полезно для здоровья. Забеги по всему миру проходят, участвуйте и отчитывайтесь регулярно. В письменном виде.

Разумеется, немногим позже прокурор закончит нужную для работы бумагу и возьмет с Марьяны подпись «там, где галочка», а потом беседа быстро перепрыгнет на другую тему. Марьяна начнет смущенно улыбаться, и прокурор будет смотреть на нее иначе, чем на просто девушку.

Спустя несколько долгих дней, придя субботним вечером с разными людьми в одно и то же место – цветущий сквер возле театра оперы и балета, они улыбнутся друг другу как хорошие знакомые и немного поговорят – как поживает котенок и когда его уже можно забрать, как дела в магазинчике, – будет в этом какое-то неловкое удовольствие и искренний интерес. Марьяна удивится, что прокурор в обыкновенной жизни носит толстовку и джинсы, а прокурор подумает, что надо бы пригласить Марьяну на свидание.

– Наконец-то, – радостно поддержит его вечернюю новость бабушка и решит по этому поводу испечь яблочный пирог, который так сильно любит ее внук.

Хозяйка кофейни до сих пор тщательно следит за порядком – ее жизненный опыт не дал отпустить ситуацию, она предпочитала жить «начеку». Ее сын сдал сессию на отлично и придумал новый сливочно-ореховый кофе, обязательно попробуйте его, если окажетесь в Перми: надо сесть на трамвай номер пять и выйти на остановке возле букинистического магазинчика.

Если у вас найдется время – загляните и туда, скорее всего, найдете там трехцветную кошку, которая обычно лежит на прилавке и разрешает себя погладить. Ее пожилая хозяйка известна тем, что участвует в забегах и марафонах по всему миру. И отовсюду шлет фотографии, которые вы увидите здесь же, в магазинчике, на пробковой доске.

А Марьяна с прокурором живут своей самой уютной жизнью и даже не догадываются, что счастье их семьи в освещенном окне, на котором черный котик дерет штору, стало еще одной городской историей, которая могла бы даже называться легендой, если бы только все это не могло случиться на самом деле.

– Дед, как думаешь, что теперь будет?

– Не начинай. Ничего они не сделают, по закону это наша земля. Лучше хлеба принеси.

Даня поджала губы, бросила ложку в почти пустую тарелку – со дна, сквозь суп с протертой курицей, светились голубые незабудки – и пошла на кухню. Пока гремела шкафами, Шалфей сделал несколько восьмерок вокруг ее ног. Она чихнула, закашлялась, сунула руку в карман за баллончиком-ингалятором.

Кот вальяжно прыгнул на стол.

– А ну, кыш! Куда залез, зараза!

– Шалфея не трожь! Кому сказал! Иринка за ним вернется! – загремело из комнаты.

Кота когда-то и правда завела Иринка, мама Дани. Она была художницей и никого не любила, кроме Матисса и Ван Гога. Кот не значился в ее долгосрочных планах, он был, скорее, порывом, как и многое, что она делала в жизни.

Когда Иринка внезапно решила переехать в Италию, она лишь разразилась гневным постом в соцсетях, мол, чипирование и прививки – грабеж среди бела дня, а уж транспортировка кота за границу – и подавно, гребаные тысячи евро. Френды поохали в комментариях и надонатили сколько смогли, но то ли цена на транспортировку оказалась еще выше ожидаемой, то ли кот все-таки представлял небольшую ценность в мире высокого искусства и архитектурных биеннале – словом, мать осталась в Венеции с новым мужем, а Шалфей – в Москве. Дане тоже кое-что осталось с тех времен: аллергия, переросшая в астму, но от нее не помогали ни донаты, ни праведный гнев, ни то, что она исправно держала его при себе, а матери с тех пор перестала звонить. Та отвечала взаимностью.

Даня аккуратно подхватила кота под живот и вынесла из кухни, потом тщательно вымыла руки средством для мытья посуды с запахом химического яблока и стала тереть их вафельным полотенцем. Клеточки с него давно сошли.

– Да не вернется твоя Иринка.

Сказала она это как можно тише – не хотела, чтобы у деда поднялось давление, как обычно, когда они начинали говорить о матери. Подняться, чтобы отчитать Даню как следует, дед не мог – год лежал, прикованный к кровати после инсульта.

На той же кровати, похожей на кузов военного грузовика с несколькими продавленными матрасами, когда-то умерла Данина прабабка Галина – летним беззаботным днем, под дешевыми образами, тронутыми золотом. Теперь за углы икон цеплялись черно-белые фотографии дедовых бывших друзей – рыбаков, охотников, шоферов и моряков. Они пили и смеялись, подтягивались в белых майках на турниках, показывали в камеру огромных щук и гроздья тощих уток, вытягивали руки по швам; была даже фотография с чьих-то похорон – один лежал в гробу, остальные сгрудились рядом, но деда это абсолютно не смущало.

«Охотники на привале», – думала про них Даня, а солнце грело рыхлые карточки и зеленые обои между ними, изредка вспыхивая в узорах, что почти выгорели от времени. В других комнатах дома солнца почти не бывало – все перекрывали многоэтажки снаружи. Так, залетят иногда какие-то брызги света – и исчезнут, а стены после этого стонут, меркнут и только сильнее врастают в невидимую землю под полом.

Внимательно глядя на трущую руки полотенцем Даню, Шалфей прокрался обратно в кухню, стянул со стола кружочек колбасы и, довольно урча, понес в угол.

– Хлеее-ба! – донеслось из дедовой комнаты.

Хлеб кончился, но сходить за ним в магазин Даня уже не успевала – через сорок минут урок в музыкалке, снова придет Егор в родинках и будет заваленными руками перебирать клавиши: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си, тили-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом!»

Дед застучал ложкой о тарелку – одна из немногих форм протеста, на которую он был способен.

– Невыносимо, – пробормотала Даня, не понимая до конца, кому это – Егору, деду или коту.

Вложила раструб ингалятора в рот, пытаясь достать как можно глубже, пшикнула, вдохнула-выдохнула – и пошла в комнату.

– Нету хлеба, – сказала Даня из-за изголовья кровати, предусмотрительно не подходя ближе. – Вечером куплю.

Дед резко метнул ложку за спину – та с грохотом приземлилась в углу прихожей, а Даня едва успела увернуться.

В глазах защипало. До болезни дед не был таким – наоборот, таскал в дом всякую мелочь вроде часов с кукушкой, музыкальных шкатулок, прошитых белым шпагатом нотных сборников с тиснением, мальков золотых рыбок, отростков экзотических растений с рынка «Садовод», губных гармошек, маленьких колокольчиков, томиков приключенческих романов с желтыми страницами и черно-белыми иллюстрациями – только чтобы Даня не думала, как там ее мама в Венеции.

Но Даня давно уже не думала.

– Я в музыкалку. Не злись.

Дед, кряхтя, попытался развернуться. Она знала – он не может и этого, только пугает.

– Хозяюшка-завала, ни хрена в доме нет! Вечно приносишь одни огрызки, дай хлеба нормального кусок… Толстый! Что у тебя, ножи не наточены, что ли? Так принеси – наточу! Только чтобы я больше этих корок мышиных здесь не видел!

Даня терпеливо смотрела в одну точку, стараясь не спорить. Дед больше года ничего не мог жевать, вставные челюсти лежали рядом с кроватью в стакане, но он ими принципиально не пользовался. Поэтому хлеб перед каждым кормлением Даня превращала в мякиш, похожий на тот, что дед когда-то крутил в мясорубке для приманивания рыб. Точить ножи дед тем более был не способен – руки плохо слушались. Поэтому раз в месяц Даня сама елозила лезвиями меж облезлых камней в красном пластиковом корпусе. Ножи магическим образом оставались тупыми.

– Буду в восемь, не теряй.

Дед тяжело дышал и смотрел на свою стену с фотографиями, что-то жевал пустыми губами – может быть, воображаемый хлеб. Выцветшие глаза его в последнее время все чаще были полны мутной воды – и потому Даня не смотрела в них, словно боялась заразиться от деда чем-то, о чем лучше не говорить.

– Стой! Сто-о-ой, кому сказала! Люди, держите Лозницкую, вон она, в кофте адидасовской! Куда побежала, ща полицию вызову! Подписывай отказную! Людям детей негде гулять!

Даня поморщилась от «детей негде гулять», натянула капюшон и побежала к воротам их элитного комплекса «Новоград». Наташа торчала на своем обычном посту, на балконе легоподобной многоэтажки напротив, опасно налегая грудью на створку стеклопакета. Нарощенные, с модным окрашиванием «омбре», локоны соседки рвал ветер, на груди блестела надпись California. Наташа посасывала розовый пластиковый кубик, выдыхала наружу сладкий дым и ругательства. После того как позавчера у какого-то блогера-миллионника (то ли Сплэша, то ли Паши какого-то) вышел ролик про дедов голубой дом, жизнь Дани из просто тяжелой превратилась в почти невыносимую. Кто-то уже шел за ней уверенным шагом, обернулась – мужик с телефоном, снимает, ухмыляется.

– Все равно не убежишь.

Рыжие шлепанцы-биркенштоки, розовые ухоженные пальцы, зауженные летние шорты из бежевого хлопка, торс в белой футболке – кажется, этот мужик был членом ТСЖ и месяц назад на голом пеньке, оставшемся от спиленной яблони в центре двора «Новограда», собирал голоса за снос голубого дома. Остальные яблони уцелели только благодаря шаткому забору, который дед лет сорок тому назад сам и ставил.

– Лучше б ты так стрелка снимал в прошлом месяце. А то ни камер, ни свидетелей – все, как обычно.

– Не твоего ума дело, бомжиха.

– Я не бомжиха, это наша земля.

Член ТСЖ показал ей неприличный жест и продолжил снимать.

Даня развернулась и быстрым шагом пошла к остановке автобуса.

Вернулась Даня только к началу девятого, когда совсем стемнело. Лил дождь, ветер рвал ветви яблонь в саду, с глухим стуком роняя в траву «бледный налив», как называл его обычно в шутку дед. Свет в окнах спальни не горел, Даня заметила это издалека и, брызнув в рот ингалятором, побежала что было сил. Ночник стоял у деда под рукой, включить его не составляло труда, тем более, что Даня оставляла на тумбочке по паре новых книг каждый день – читал дед быстро, несмотря на болезнь.

Она тихо вошла в темную спальню, посмотрела на изголовье кровати, потом на тумбочку – книги лежали там же, где она их оставила днем.

Яблони стонали за окном, Шалфей глухо мяукал в углу, не подходя ближе, а Даня судорожно перебирала в голове цифры маминого итальянского номера.

Она медленно пошла на кухню и взяла со стола нож. Вытащила хлеб из шуршащего пакета, сняла упаковку, долго пилила бок тупым лезвием. Дышать было тяжело, подняла мокрое лицо вверх на секунду – оно блеснуло в свете фонаря, который горел раскаленной сваркой на крыше строительного вагончика прямо за забором их участка.

С улицы вдруг оглушительно заорало: «Ели мясо мужики, пивом запива-а-али…»

Потом по привычному уже плейлисту – группа «Звери» – «Районы-кварталы».

Дальше – неопознанный метал.

Следом «Группа крови».

И почему-то – Надежда Кадышева.

С месяц назад какой-то строитель в болотного цвета футболке подогнал свой вагончик вплотную к их участку и, как по расписанию, начал слушать музыку на предельной громкости. В будни и выходные, с восьми тридцати вечера до пяти утра. После этих сеансов он обычно выкуривал сигарету, глядя в дедов сад, посматривал на яблоки, но никогда не дотягивался до них из-за забора, потом тушил сигарету ботинком и уходил спать. Окурки он почему-то всегда уносил с собой. При встрече строитель вежливо кивал Дане, словно они были добрыми знакомыми.

Даня как-то раз не выдержала и спросила, кто именно отправил его сюда.

– Сверху, сами понимаете. Я человек маленький, куда сказали, туда и встал. Съехать бы вам. Большинством голосов постановили, что это не ваша земля теперь. Люди так захотели, понимаете? Которые здесь живут.

– Но мы тоже здесь живем…

– Ну так квартирку себе возьмите в Новой Москве, вам же предлагали много раз, а вы отказываетесь. Нехорошо.

– Но мы не хотим жить в Новой Москве в многоэтажке. У меня дед лежачий. И по документам это наш дом…

Строитель только вежливо улыбался в ответ.

– Дед, ты как думаешь, что-то будет? – спрашивала обычно после таких разговоров Даня.

– Да ничего не будет! Не войной же они на нас пойдут, в самом деле. Пугают только. А скоро и Иринка вернется, она по первому образованию юрист, перепишу на нее дом, и пусть тогда попробуют с ней закуситься! – дед свято верил в то, что говорил, а у Дани не было сил спорить.

Она так и не смогла отпилить кусок хлеба тупым ножом, просто отломила – и поплелась обратно в спальню.

Там не было видно ни зги, словно тьма окончательно поглотила их дом и смотрела теперь из угла желтыми кошачьими глазами.

– Шалфей… Шалфеюшка. Кс-кс-кс.

Кот не отвечал и не моргал, глядя на то, что лежало в кровати.

Даня, дрожа, накрыла куском хлеба нетронутый стакан с водой на тумбочке и закрыла глаза.

Ее лицо, и окна, и весь дом заливала вода – черная, без конца и края, изнутри и снаружи.

С похорон прошла уже неделя, а Даня только сейчас смогла заставить себя вернуться в «Новоград». Стоя у забора голубого дома, она смотрела на яблони – там почти не осталось яблок, трава притоптана, шпингалет калитки вынут – только светлые следы на дереве от вырванных наживую саморезов. Калитка теперь закрывалась на тонкую витую красную проволоку. Кто это сделал, Даня не знала.

Ночевала она эту неделю в хостеле на сорок восьмом этаже Москва-сити. Там вечно толкался народ и никогда не гас свет, что было для нее сейчас жизненно необходимо.

Гастарбайтеры, одинокие мамы с детьми, приезжие из регионов, разнорабочие, студенты – их шум заглушал рой ее собственных мыслей, которые она не могла собрать, чтобы наконец позвонить.

Даня медленно открутила красную проволоку с калитки, прошла сквозь сад, собирая остатки дождя на спортивные штаны, вставила ключ в замок.

Чешуйки голубой краски посыпались из-под руки.

Вошла в незапертую дверь. Ошметки обоев повсюду, мебель перевернута, пустая дедова кровать сломана по центру, словно в нее ударила молния.

На кухне пусто, холодильник отключен и распахнут, продукты кто-то вывалил на пол, перевернутые чьим-то грязным ботинком лежат маленькие кошачьи мисочки, засохшая кожура от колбасы в углу.

– Шалфей… – выдавила Даня, но кота нигде не было. – Шалфей!

«Хозяюшка-завала, даже поесть ему не оставила».

Даня рванула наружу, обежала вокруг разграбленного участка, оглянулась – полдень, все на работах, в садиках и школах, тишина и безмятежность, даже Наташа куда-то исчезла.

Только вагончик стоял на своем привычном месте. От волнения она несколько раз брызнула в горло ингалятором – и постучала.

Изнутри долго не доносилось ни звука, наконец раздался скрип пластиковых плиток времянки – и из-за шторы в мутном окошке показалось заспанное лицо строителя.

– Извините, пожалуйста. Может, вы видели кота? Я не знаю, кто это сделал с нашим домом. Мне ничего не нужно, я все равно больше не смогу здесь жить, никогда. Только, пожалуйста, отдайте кота. Его зовут Шалфей.

Строитель сначала долго чесал шею, потом зевал, ушел куда-то вглубь вагончика, вернулся с телефоном, покопался в нем, опершись о дверной проем.

Даня стояла молча и не уходила.

– Знаешь ты все. Сама до этого довела, не хотела договариваться – вот и получила. Ладно, ща. Забирай своего кота, он мне все углы зассал.

Строитель вынес Шалфея за шкирку, двумя пальцами, почти брезгливо – Даня поймала его, царапающегося, в сложенную вдвое адидасовскую кофту.

– Тише, тише. – Она гладила и обнимала кота, чувствуя, как кашель и слезы раздирают горло. – Я рядом. Все хорошо. Я с тобой.

Строитель ухмыльнулся, снова пропал в вагончике, вернулся с яблоком и ножом.

«Белый налив», – зачем-то констатировала про себя Даня.

Она смотрела на человека из вагончика мокрыми глазами – но его глаза были сухи, светлы и беспощадны.

– Это мои яблоки. И мой дом, – прошептала она.

Он взрезал плод как ни в чем не бывало – нож блеснул в руке, идеально острый – и сунул первую, самую сочную дольку в рот.

– Не-а, – ответил строитель, лениво жуя. – Он наш.

Даня только покачала головой, улыбнулась – куда-то мимо него, внутрь, в глубину – и пошла-полетела, как пушинка, огибая темные доски забора, завалы на участке, горы веток, раздавленные чужими ногами яблоки, и только теплое существо копошилось у груди, пытаясь унять страшное чувство свободного падения.

Шалфею не нужно было рассказывать об этом: он все давно знал, кошки почему-то всегда знают о смерти и свободном падении больше, чем люди. Может быть, потому, что люди просто не в силах ничего подобного выдержать и остаться невредимыми. А кошки – могут. И Даня словно стала теперь одной из них.

Красный поезд нес ее сквозь августовское марево, дачные поселки и немые палисадники, усыпанные георгинами и астрами, мимо таких же, как у них с дедом, заборов или совсем других – сетчатых, пятнистых, серых, бетонных, тусклых, ребристых; ветер трепал паруса застиранного белья, вишни качали облысевшими головами – ягоды давно собраны в ведра и превратились в варенье или опали; только яблони еще держатся – крепкая кислая антоновка, рыхлая «слава» и сочная «пинк леди», полосатая «гала» – и что-то еще, чего Даня не помнила, но о чем когда-то рассказывал дед. Чьи-то дома за заборами махали ей на прощанье окошками, занавесками, карнизами, выгоревшими рубероидными скатами крыш, какие-то из них были заброшены, в каких-то кипела жизнь – и Даня словно видела за ними свой: вот же он, мелькает голубыми бликами, как небо, как нагретая вода в надувных бассейнах на задних дворах, как резиновые сапожки малыша, брошенные на крыльце после недавнего дождя.

Кот спал рядом, свернувшись в переноске, и она иногда открывала дверцу, чтобы погладить его.

Перед ней на коленях лежала раскрытая и исписанная тетрадь.

Слева на нотном стане были рассыпаны кружочки и палочки – это Егор неуверенно выводил ноты мягким карандашом. Она не сказала ему, что уезжает – просто позвонила родителям и попросила их не мучить его больше занятиями музыкой. Они с удивлением согласились.

Справа, ее почерком, тоже несмелым, были набросаны слова: шпаргалка ко взрослой жизни, чтобы не сбиться, не забыть, не растерять все дыхание и не заплакать, пока будет говорить.

Даня глянула на левый лист.

«Тили-тили-тили-бом, загорелся кошкин дом».

Глянула на правый лист.

Выдохнула.

Набрала номер.

Приложила телефон к уху.

Послушала гудки.

Почти увязла в них.

И вдруг услышала:

– Pronto! Алло?

– Не надо, не надо скорую, сейчас пройдет…

– Воды принесите! У кого-нибудь есть обычная вода?

– Сажайте ее сюда, в тень.

Вокруг скамьи у музейной калитки столпились люди. Надежда Львовна, которая вела эту группу, притащила из будки кассира тетрадь регистрации и обмахивала ею несчастную женщину, как веером. Та сидела, то оттягивая, то отпуская ворот цветастого платья, и тяжело дышала. Жара, шептались остальные, ну и жара. Вика и сама без конца бегала к роднику, чтобы освежиться: к счастью, ее экскурсии на сегодня закончились, теперь можно было на озера – и в воду, а после готовиться к Купале.

– Что случилось-то? – шепотом спросила она Надежду Львовну, пока девочка лет восьми, внучка упавшей женщины, гладила бабушку по румяной щеке.

– Жара, чего, – вполголоса ответила Надежда Львовна, создавая ветерок журналом. – Возвращались уже, все разбрелись, фотографировались с мельницей. Вдруг крик, хорошо, вон те ребята подхватили ее и довели до лавки. Говорит, кота увидела.

– Нашего кота? Порфирия?

Люди проверяли телефоны, благодарили за прогулку и выходили к своим машинам. До ближайшей трамвайной остановки – полчаса пешком, мало кто отваживался в такое пекло.

– Давайте я вызову вам такси. За счет музея, – решила Вика, когда из всей группы остались только бабушка с внучкой. Подумалось, что эти-то как раз шли, вот коты и мерещатся.

– Не нужно, мы тут рядом, в СНТ.

Тяжело поднявшись, женщина двинулась к воротам. Девочка подскочила было следом, но задержалась, глянула снизу вверх голубыми глазами. Выпалила:

– Я тоже его видела, – и побежала догонять бабку.

– Да кого?

Надежда Львовна отнесла в будку журнал и сидела теперь внутри, подставив лицо под вентилятор.

– Кота, – повторила она монотонно. – С человеческими руками. За нашей мельницей. Вроде такого.

Среди картин на стене будки действительно был похожий кот, и Вика об этом знала и, услышав «кот с человеческими руками», сразу представила именно его: упитанный серый котище сидит возле водяной мельницы на музейном склоне и указывает пальцем в подернутое тучами небо. Художники с мольбертами были частью музейной рутины – приходили обычно с утра, платили по двести рублей за вход и устраивались под деревьями: кто напротив ступального колодца, кто возле малой, с почерневшими бревнами, Покровской церкви XVII века из села Зеленого или более внушительной, из Старых Ключищ, что стояла на холме за плотиной, запертая после пожара. Иногда дарили картины музейщицам: эти пейзажи были здесь повсюду.

Поморгав, Вика оторвалась от сказочного кота и перевела взгляд на разноцветные ленты, свисающие с березы. Ни одна не колышется…

– Они билеты здесь покупали?

– Вообще мне на карту, но женщина с внучкой да, наличкой через кассу.

– Тогда понятно, увидела и впечатлилась. Может, перевесим?

– Не буду я без Ларисы ничего перевешивать, придет с обеда – обсудим. Ты купаться собиралась? Беги, грозу обещали, перед дождем душманит.

– Да ладно. – Вика присела на раскаленную лавку и открыла прогноз. Действительно, гроза, со шквалистым ветром, а ведь еще утром ничего не было.

– И мастеров наших с собой возьми – с ночи сидят, все доделывают, пусть хоть кофе выпьют.

Отмахиваясь длинной травинкой от мошкары, Вика побрела мимо дома Павловой, что стоял с распахнутыми настежь дверями, к церквушке из села Зеленое. Местный кот Порфирий лизал свою обычную лапу, примостившись на бревенчатом станке для ковки лошадей. Вика потянулась к нему, чтобы погладить, но обычно дружелюбный Порфирий глянул ей за спину, вздыбил шерсть и с шипением метнулся в кусты. Вика тщательно осмотрелась, правда, причин для такого кошачьего поведения не обнаружила – в той стороне стояли три музейных амбара, между которыми бродили посетители. Крикнула: «Можно заходить внутрь!» – некоторые любопытствовать отчего-то стеснялись, хотя после реставрации все объекты стали доступны для осмотра, только церковь запаздывала. Именно туда, нырнув под красно-белую ленточку с надписью «Смена экспозиции», Вика сейчас и направилась.

Внутри было темно, прохладно и тихо – именно так, как нужно. Тишина, впрочем, настораживала. Куда они все подевались? Вика рассмотрела приоткрытый гроб, установленный прямо за дверью. Узкий какой… Она измерила руками ширину и приставила ладони к плечам: ну да, тесновато. Однако, неплохо они все здесь обустроили: деревенские фотографии, венчальные венцы под стеклом, аналой… В полумраке Вика не сразу заметила неподвижного батюшку в сиреневой фелони и клобуке. Кашлянула, но тот не шевельнулся – так и стоял, склонившись над чем-то в углу.

– Еще и манекен притащили, – пробормотала она.

Священник дернулся, разводя в стороны руки. Вика отскочила к дверям. Задела крышку гроба, и та с грохотом повалилась со скамьи. Эхо гулко прокатилось по храмовой клети и затихло.

– Паль, ну ты дурак, – отчетливо произнесла в наступившей тишине Вика.

– Прости.

Приятель был доволен и даже не пытался этого скрыть: пока снимал облачение, так и сиял всей своей монашеской физиономией, а ведь обычно ходил отрешенно-мрачный, как есть монах, если бы не драные джинсы и молоток в заднем кармане. Молоток был там и сейчас. Вика зябко растерла предплечья.

– Где остальные?

– На озерах давно.

– А ты почему не пошел?

– Доделывал монтаж.

Попинав деревянные козлы, служившие ограждением, Паль, кажется, остался доволен. Отложил молоток и жестом предложил Вике выйти на улицу первой. Будто в духовку шагнула, но снаружи внезапно стало легче. Непонятная дрожь, чем бы она ни была вызвана, – ушла.

– У Надежды на экскурсии женщина в обморок упала, – невпопад сказала Вика. – Кот с руками померещился.

Краем глаза она заметила, как Паль снимает футболку. Посетителей совсем не осталось – неудивительно, самый зной…

– И я его видел, – признался он серьезно. – Позавчера и прошлой ночью на мосту через плотину. Тимофей говорит, к пожару.

– Какому еще пожару? – ахнула Вика.

Сразу за воротами он закурил и молчал почти до самых озер. Вика взяла в кофейном ретро-вагончике лимонад: пока ждала, рассматривала усыпанный отдыхающими берег. Надо идти на первое – это долго, и нет там ни вагончиков с едой, ни деревянных настилов, которыми заменили осыпавшийся асфальт, зато народу поменьше.

– Байки, – снова включился Паль, вкладывая ей в руку влажный пластиковый стакан.

– Нам нельзя пожар, у нас дерево. Только отреставрировали же, и то не на все денег хватило. А вечером Купала…

Не сговариваясь, они обогнули поросшее ряской второе озеро, которого избегали даже самые отчаянные, и свернули под липы, где виднелась заброшка лодочной станции, изрисованная граффити и обугленная с торца. Пожар… Несуеверной Вике захотелось перекреститься.

– Тимофей, конечно, ненадежный свидетель, вот только он работает в музее сколько иные люди не живут. И говорит, что кот с руками появлялся здесь в девяносто восьмом и в две тысячи втором тоже.

– Когда горели дом Салтыкова и большая Покровская церковь, – сопоставила Вика и прищурилась: – А руки ему, ну, коту, – чтобы спичку подносить?

– Возможно, – задумался Паль с несоответствующей шутке глубиной. – Возможно. Давай исходить из того, что я видел кота, твоя дама с экскурсии видела кота, и на рисунке случайной художницы кот, а значит, он есть. Рисунок точный: кот крупнее обычного, серый, и ручки, знаешь, не детские, а как у взрослого мужика, только маленькие. Мы про эти дома, которые сюда со всей области свозили, что вообще знаем? О чем ты туристам рассказываешь?

– Про… быт. Про то, как все сделано и для чего использовалось.

– Вот именно. О хозяевах – хорошо если имена и профессия. А чем, например, занималась по ночам в своей бане крестьянка Сутягина из деревни Яндовы?

– Парилась, – пробормотала Вика. Спросила встревоженно: – Ты это к чему?

Но Паль уже спрыгнул на песок, на ходу стягивая джинсы. Вика тоже взялась за подол сарафана, радуясь, что с утра надела купальник, и вздрогнула – на миг ей показалось, что вслед за Палем, который без всплеска нырнул в воду, двигалась не одна, а две тени. Проклятая жара.

Колдовство – вот он на что намекал. Кот этот – не просто так кот, а чей-то помощник. Среди музейных объектов значились две мельницы – водяная и толчея, овин, три амбара, дом кузнеца Пашкова из села Перелаз и баня, все собрано по деревням да селам и теперь стоит здесь. Колдуй – не хочу… Правда, если и затесался один когда-то, насколько же крепки его чары, если действуют даже после полной пересборки? Потому что из подлинного остались только сгоревшая большая Покровская церковь и та самая изба кузнеца – на них реставрационного бюджета не хватило.

Думая так, Вика переоделась в подсобке в длинное белое платье, повязала пояс и опустила на еще влажные волосы венок из листьев. К шести часам начнут подъезжать посетители: фолк-музыканты уже наигрывали звонкий пляс на открытой веранде чайной, в доме Павловой готовились плести венки, а на поляне у церкви – исполнять с детьми обряд «кормления кукушки» и водить хороводы. Сама она в своем русальем платье собиралась рассказывать, как стемнеет, страшные истории на мельнице, а пока бродила вокруг, бормоча себе под нос, чтобы ничего не забыть, жевала бутерброд и поглядывала в небо. С грозой, похоже, обманули.

Водяное колесо чуть слышно скрипнуло. Подобрав юбку, Вика заглянула под мельницу – воды там, конечно, не было, только ручей, сочащийся с плотины, натаскал зеленоватой мути. Что-то шустро вскарабкалось вверх по лопастям, будто избегая взгляда. Само колесо было скрыто стенами и крышей, отчего так – никто в точности не знал, и Вике пришлось взбежать по деревянной лесенке внутрь сруба.

– Стой! – крикнула она, когда серый комок метнулся на этот раз вниз, и задержала дыхание, разглядев вцепившиеся в доску крошечные пальцы. – Я тебя не трону…

Шерстяная морда с прижатыми ушами, размером с две обычных, замерла прямо напротив ее лица, хвост встопорщился. Задними – кошачьими – лапами существо отчаянно скребло по бревну. Внезапно Вике стало его жаль.

– Ты зачем людей пугаешь? – спросила она шепотом.

Тиш-ша, прихвостень, – прошелестело в голове.

– Тиша? Так тебя зовут?

Кот чутко смотрел на нее огромными желтыми глазами.

– Чей же ты прихвостень?

Дарьин прихвос-стень.

Спрыгнув на полати, кот обернул себя хвостом, как домашний питомец, и лизнул ладонь – должно быть, подцепил занозу. Вика хотела было бросить ему кругляш колбасы, но сдержалась, протянула по-человечески. Кот взял колбасу обеими руками и надкусил с краю.

С-садись. Я расскажу.

Вика помедлила и все-таки села. Страха не было: ей казалось, что она по-прежнему на пляже с Палем – наслушалась, перегрелась, задремала, но он обязательно будет рядом, если начнется кошмар.

Жил-был кузнец…

Жил-был в селе Перелаз Нижегородской губернии кузнец, который знался с нечистым. Кузнец захотел стать колдуном и продал свою душу – взамен нечистый дал ему колдовскую силу и чертовых гвоздей числом тринадцать, чтобы тот завязал их в заломы на тринадцати полях. Как сгубит тринадцать урожаев – начнет повелевать землей и людьми на той земле. Спортил кузнец одно поле, второе, пошел по деревням голод, а о том, кто колдует, люди не догадывались. Только родилась и выросла уже в Рябиновке Дарья, мельника дочь, а родилась она ведьмой. Поневоле начала Дарья колдовать, да знала, что Бог ее простит, потому что ведьмой быть она не выбирала, хотя и портить, и подселять приходилось, но старалась, чтобы нечасто. Прознали сельчане о Дарье и стали просить у ней защиты с урожаем. Дарья умела и заломы найти, и сказать, что против них нужно сделать. Дело у кузнеца застопорилось, а вскоре и сам он себя выдал: знаткая Дарья истопила в Перелазе печь осиновыми дровами и села ждать, кто золы просить придет. Тут кузнец пришел, и все поняли, кто колдун. Сильно побили тогда кузнеца, он умирал, но не умер, потому что никто к нему не подходил и ничего от него не брал, чтобы колдовство не взять. Отлежался кузнец на печи, запугал соседей красным петухом – а и впрямь мог одним взглядом пожечь. Начал думать, как отомстить Дарье. Та тоже не дремала – истолкла порченое зерно, смолола в муку, испекла хлеб и накормила дворовую кошку. Не мылась, не молилась, весь срок за кошкой ходила, заговоры читала, пока кошка не принесла приплод – пятерых простых котят и одного с руками. Взяла Дарья своего прихвостня и на мельнице поселила, говорила с ним – он отвечать начал, а как подрос – к кузнецу отправила, чтобы прихвостень про чертовы гвозди вызнал. Прихвостень колдовство подглядел, забрался в дом кузнеца, гвозди из сундука схватил и убежал. Долго бродил по губернии – все по гвоздику разнес, позатыкивал то в амбар, то в овин, то в церкву под стреху. Как последний воткнул, занялось в груди кузнеца пламя – жар такой, что кузнец по земле катался, выл и рубаху на себе рвал. Послал он со зла тот жар по ветру до деревни Дарьи, Рябиновки. Полдеревни сгинуло вместе с мельником, женой его и тремя сыновьями, только Дарья из своей семьи осталась, потому что сидела в ту пору на водяной мельнице у речки Белбаж и ворожила, дождь насылала.

Тем колдовская вражда и кончилась – Дарья при могилах, а кузнец все бродит, ищет чертовы гвозди, потому что без них его нечистый назад не берет.

– Это что же такое, котик, – надломленно произнесла Вика, не замечая, что давно гладит кота по спине, а тот не противится, – амбар, овин, церковь… Наши? И где-то здесь ходит бессмертный колдун, который ищет свои старые гвозди? Но у нас реставрация, новодел!

Где были, там сыскал. Только один и остался.

– Да разве можно найти в доме единственный гвоздь?

Нельзя, – довольно мурлыкнуло в голове. – Вот он их целиком и жжет.

– Это ты гвозди спрятал! Верни ему обратно!

Не могу вернуть, не могу! Места подзабыл…

– Как остановить колдуна?

– Вика? – Стукнув в косяк, внутрь заглянула Надежда Львовна. – Ты чего тут, репетируешь?

– Да-да, репетирую. – Вика широко распахнула юбку. – Уже бегу. Так как мне узнать колдуна? – зашептала она снова прижавшему уши коту, как только затих скрип ступеней. – Не могу же я прямо здесь осиновые дрова растопить.

Ты веточку рябиновую сломай и встань с ней в церкви, будто бы со свечкой. Стой да жди. Кто спиной к алтарю повернется, тот, выходит, и есть колдун.

– Пойду. Сиди пока тихо, – велела она и протянула второй кружок колбасы, – чтобы никто из гостей тебя не видел.

А снаружи вовсю плясало, пело, вертелось Купальское гулянье. Чьи-то теплые руки подхватили Вику и затянули в хоровод – белые рубахи, красные сарафаны, зеленые ленты, вкруг поляны и мельницы, мимо моста и запруды, алое солнце на траве, быстрее, быстрее! Возле ступального колодца она вырвалась из круга, смеясь сама не зная чему, и побежала по тропинке к маленькой церкви. Не глядя отломила ветку, сжала ее в пальцах. Ленточку ограждения сняли, и теперь внутри бродили посетители. Все еще посмеиваясь, Вика встала лицом к амвону. Поначалу на нее косились, ожидая действия, но вскоре поняли, что ничего не предвидится, и вернулись к экспозиции: парень с девушкой, пожилая пара, семья с детьми, несколько подруг… Яркий закат на миг пробился сквозь зарешеченные оконца – Вика прикрыла глаза, а когда убрала руку, на нее с улыбкой смотрел колдун. Он стоял спиной к алтарю, и две длинные черные тени тянулись от его ног к Вике.

– Ты… – выдохнула она.

Паль наклонился, подобрал из-под лавки молоток и стремительно вышел. Вика бросилась следом. На крыльце столкнулась с плотником из бригады, стариком Тимофеем. Крикнула:

– Где Паль?

– Какой Паль? – отозвался тот, разглядывая гроб.

– Реставратор. Он с вами три года работает.

– Да не было таких никогда…

Тут грохотнуло, покатилось. С запада наползали тучи. Хоровод рассыпался – все спешили укрыться в доме Павловой. Ветер гнул деревья, шелест листьев заглушал даже далекие раскаты грома.

– Догадалась. Прихвостень научил.

Вика отбросила изломанную ветку и обернулась. Они остались на поляне совсем одни.

– Это шутка, да? Купальское гулянье. Чертовы гвозди, колдун, кот с руками… Я тебя знаю. Я же давно тебя знаю!

– Как меня зовут?

Вика запнулась. Паль – так он представился, когда она впервые пришла посмотреть, как разбирают старую мельницу. Вика тогда поразилась бережности, с которой он обращался с деревом, не предназначенным для сохранения. Каждый фрагмент гладил, прощаясь. Нет, не прощаясь – будто разыскивал что-то! Вечно один, хоть и говорит, что работает в бригаде. А вот с бригадой она ни разу его не видела…

Венок слетел с головы и покатился по ветру, кувыркаясь.

– Гришка Пашков, кузнец с Перелаза, – произнес Паль отчетливо. Крутанул в руке молоток: – Айда венчаться.

Он должен был уберечь ее от кошмара, а не сам становиться кошмаром. Хоть бы кто вышел, вмешался, ведь они здесь, неподалеку! В нарядном, как пряник, доме Павловой мягко засветились окна, скрипнула и захлопнулась дверь. Вцепившись в платье, Вика едва поспевала – Паль тащил ее обратно к малой церкви.

– Не надейся, никто тебе не поможет, – издевательски заключил он, прежде чем втолкнуть ее внутрь. – Они все про тебя… забыли.

«Тиша! – мысленно всхлипнула Вика. – Тиша, где ты?»

Но прихвостень не отзывался. Паль тем временем взмахом молотка расколотил витрину, в которой хранились венчальные венцы. Вложил один, крошечный и хрупкий, в трясущиеся Викины пальцы, другой поднял над ее головой.

– Для чего это?

Он смотрел невероятно знакомыми глазами и будто снова стал прежним: тем, кто увлеченно рассказывал об устройстве мельницы, печи, овина, амбара… Тем, кого она встречала почти каждый день с тех пор, как началась реставрация – тихий, вежливый, умный, он всегда был здесь. Иногда соглашался прогуляться вокруг озер, провожал к машине. В том-то и дело, что он был только здесь…

– Страшно умирать одному.

– Ты поэтому рассказал мне про кота? Чтобы я обо всем узнала?

– Я сегодня отыщу последний гвоздь и умру. Уже и не надеялся… А ты пришла, заговорила со мной. Ты меня через это при себе оставила. Если бы промолчала, мимо прошла – я бы ни к тебе, ни к этим домам не смел приблизиться. А так нашел, почти все нашел. Какие холодные у тебя руки… Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Я и сам тебя боюсь. Возьми венец. Держи вот так.

Он стоял теперь совсем близко. Пах ольховой щепой, липовым цветом после дождя, речной водой, дымом. Ничего человеческого не было в этом запахе и в нем самом, когда он, чуть склонив голову, легко коснулся губами ее губ – обожгло, Вика дернулась от боли.

– Все, что было мое, теперь твое. Спасибо тебе.

Отступись от девки, колдун. Я вспомнил, где спрятал последний. Я отдам.

– Приручила ты, смотрю, Дарьиного прихвостня, – подмигнул Паль и вышел вслед за мелькнувшим в дверях серым хвостом.

Вика осталась. Внутри разливалось ровное, ясное тепло, и оно прогоняло страх – страх привычный, родной, ставший уже ее частью. Что зарплаты экскурсовода не хватит даже на бензин. Что, как пророчила мама, она так никого и не встретит, потому что в своих этнографических экспедициях общается только со стариками, а в музей деревянного зодчества к ней приходят пары с детьми или одинокие женщины. Страх за родителей, за будущий день, каждое сказанное, прочитанное, услышанное слово. Легко шагнув на крыльцо, Вика впервые по-настоящему вдохнула, с удовольствием подставила лоб и щеки первым мелким каплям дождя. Можно было бы сбежать – сесть в машину, оставить, забыть все это, но она в точности знала, что делать – впервые.

Прямо тут в малицу и забил, – мурлыкнул в голове Тишин голосок. Отбросив ногой разбитый замок, Вика ступила в избу кузнеца, стоявшую запертой последний десяток лет.

– В моем собственном доме! – усмехнулся Паль. – Хитро тебя Дарья выучила.

А ты ладно подстроил, чтобы все мои тайнички в одно место свезли.

– Долго ждать пришлось. Хотя времени у меня была целая вечность…

Кончилась твоя вечность, колдун. Помирать пора.

Хрустнул выдранный из гнилой древесины гвоздь. Заглянув в горницу, Вика разглядела в потемках тот самый гроб, опертый на две табуретки. В изголовье его, потирая ручки, вертелся огромный кот. Расстегнув поясную сумку, Паль извлек оттуда длинные ржавые гвозди, совсем на гвозди и не похожие. Протянул молоток, и кот принял его, держа наперевес.

– Твоя правда, пора, – запросто согласился Паль, как ранее соглашался с Викой, когда она верно отвечала на какой-нибудь хитрый вопрос, и улегся в гроб.

Приподнял над собой крышку, но внезапно заметил ее, спрятавшуюся за дверным косяком, и смотрел, смотрел…

– На мельницу беги. За мной сейчас явится тот, с кем ты повстречаться не хочешь. Дарья прощена – к ней он не сунется.

Уговор, колдун! – мявкнул прихвостень, и тот разом опустил голову. – Ну, теперь держись.

Один за другим вогнал гвозди в крышку, утолкал молоток за печь и ловким прыжком взлетел на Викино плечо.

Бежим!

Трава хлестала ее по ногам, ветки цеплялись за волосы. Ленты, развешенные в Троицу на березе, сорвало порывом ветра и наперегонки потащило куда-то. Только Вика вскочила по деревянным отмосткам в мельницу, небо раскололось над их головами. Горько потянуло гарью.

– Нет, – прошептала она, глядя, как с крыши избы кузнеца поднимается дым. – Дождя месяц не было, трава сухая, тут все сгорит!

Режь, режь тучи, режь! – заверещал кот. Легко сказать – «режь».

Раскладной ножик остался в рюкзаке, рюкзак – в подсобке. Сунувшись в мельничное нутро, Вика поискала глазами что-нибудь подходящее. – Серп хватай!

Верно – зазубренный серп, чтобы напоминать о смежном ремесле, покачивался над мельничным макетом. Сдернув его с крючка, Вика выскочила наружу, махнула крест-накрест, да так, что старый серп вылетел из ее руки, описал дугу и воткнулся в землю.

Ай да ведьма, сильна…

С неба ливануло. Бестолково прикрываясь зонтами, к дому кузнеца бежали музейные работники. Дым посветлел, рассеялся, а потом иссяк вовсе. Из своего укрытия Вика наблюдала за суетой вокруг. Наконец, заметив ее, к мельнице метнулась Надежда Львовна. Она размахивала руками и кричала:

– Молния! Прямо в конек ударила! Дождь спас! – А добравшись, уперлась ладонями в колени, пробормотала, задыхаясь: – Была бы нам всем сейчас Купала. Представляешь, кто-то замок сломал и гроб с выставки внутрь перетащил. Он там развалился, одни доски валяются…

– Пустой?

– Да уж пустой, слава богу. Глянь, пролило вроде? – выглянула она, держась за поясницу. Вика украдкой пошептала в кулак, и Надежда Львовна распрямила спину, хотя сама того не заметила.

Ты даром-то давай не разбазаривай, – сварливо заворчал кошачий шепоток, – и вообще не радуйся: ведьмой стала, знать, скотину и урожай портить придется, непогоду насылать, подселять икотку и всякую хворобу, а за избавление брать мзду большую и малую чем придется…

– Вот скотину я портить отказываюсь, – отозвалась Вика, – а с остальным потом разберемся.

Прикрыв глаза, она слушала, как шумит в переполненной запруде, как потрескивает подточенная ручьями ветхая плотина, и, ощутив нетерпение воды, вскинула руки, помогая ей проложить новый путь: проломив преграду, поток хлынул через сухое русло, ударил в лопасти, и смазанное, свежее колесо крутанулось раз, другой, завертелись жернова, дрогнула ожившая мельница.

Ай да ведьма! Сильна!..

Ей не хотелось никого встречать на озере сегодня вечером – так и вышло. Совпадение это или еще одна привилегия, Вика не знала. Прихвостень выбрался на берег из рюкзака, в котором она вынесла его из музея, и, помогая себе руками, приводил в порядок шерсть. Вика сняла с головы венок, закрепила в переплетенных стеблях свечу, щелчком пальцев разожгла огонь и смотрела, как крошечное пламя, разгораясь среди цветов и листьев, отражается в золотистых глазах ее нового помощника.

– Удивительно, – сказала она, – я как будто знаю одновременно очень много и совсем ничего, но меня это нисколько не волнует.

Ведьмина доля. Тужишь о нем?

Вика сжала губы, глянула на песок, где еще сохранились их с Палем следы.

– Мы теперь будем с тобой жить. Бабушкина квартира – не мельница, конечно, но ничего, поместимся. Надо соседке помочь – у нее муж запойный, родителям еще, сестре в Москве с работой, тут гончарную мастерскую открыть, в приюте поволонтерить – быстро всех по домам пристроим, да… Да.

Подойдя к воде, она опустила венок и толкнула его от берега прочь. Огонек забился, но не погас, только все плыл вопреки течению, будто кто тащил венок прямо на середину озера. Наконец из глубины поднялся темный, с тиной в волосах, колдун. Задул свечу, надел венок и скрылся.

Котенка от Муськи хотели все. Еще бы! Музейная, околокосмическая кошка из дома Гагариных в Клушино. Она спала на гагаринской печке, умывалась на порогах, через которые переступали ноги будущего космонавта, провожала посетителей в землянку, в которую во время Великой Отечественной семью Гагариных выселили занявшие их дом немцы. Муська была красивая – коричнево-полосатая, круглая, мягкая, ласковая и умная. Казалось, умей она говорить, так рассказала бы про детство первого космонавта не хуже экскурсовода.

Беременность Муськи взбудоражила всех: и музейных работников, которые не могли понять, где не уследили, и местных жителей – потомства от околокосмической кошки ждали впервые, и заезжих туристов, которые звонили в дом-музей тем чаще, чем ближе становилась дата родов, спрашивали, нельзя ли уже ехать за котенком. Очередь на Муськино потомство выстроилась такая, что всем не хватит.

Ваня, пятиклассник из Клушино, тоже хотел забрать «гагаринского» котенка. Хоть и знал, что дом этот ненастоящий – бутафорский. По его половицам не ступали ноги Юрия Гагарина, а на печи, которую облюбовала музейная кошка, не пекла пирожков Анна Тимофеевна, мать Гагарина. Настоящий дом в 1945-м перенесли по бревнышку в Гжатск, где он и стоит до сих пор, тоже музеем, отдаленно похожим на Клушинский.

И кошки у них там нет.

Ване было все равно: настоящий дом, не настоящий, гагаринский, не гагаринский. Здесь, пусть и не внутри этих стен, рос первый в мире космонавт, дышал клушинским воздухом, ходил по этому двору, по которому, подняв вверх хвост, гуляла важная, тяжелая от круглого беременного живота Муська.

– Кс-кс-кс, – подозвал ее мальчик, протянув сквозь тонкие рейки забора руку.

Муська подошла не спеша, словно чувствуя свою важность: меня дождутся. Потерлась серой головой о протянутую ладонь, лизнула пальцы.

– Мусь, ну ты когда уже окотишься?

Ваня боялся, что мама передумает брать котенка. Он еле уговорил ее:

– Ма-а-ам, ну пожалуйста, ну одного котеночка! Я сам буду за ним ухаживать!

– Знаю я эти ваши «сам», – отвечала мама. –  А потом животное голодным ходит, меня по утрам будит.

– Когда такое было? – возмутился мальчик. Он, в отличие от сверстников, не притаскивал домой котят, щенков или кроликов.

– Пока никогда, но будет, если ты притащишь в дом котенка.

Ваня подготовил презентацию. Слайд за слайдом мальчик доказывал маме, что Муся – идеальное животное, воспитанное, ласковое, что она – кошка международного значения. Космическая (фото Муськи с прифотошопленным скафандром)! «Это очередь за котятами из московских туристов», – гласил последний слайд.

– А мне обещали первому отдать. Сказали, хорошо, чтоб Муськины котята в Клушино росли.

И мама сдалась.

– Еще месяцок походит.

Музейный сторож, дядя Коля, выдернул Ваню из воспоминаний, привлек Муську к себе. Она тут же принялась тереться о растрепанную метлу, выпрашивая угощения.

– Вы не забудьте только…

– Да-да, первый котенок твой. Помним, помним, Ванечка. Как только родит наша Муся, я тебя позову, чтоб сразу посмотрел и выбрал, какой твоим будет. Уж мы его никому другому не отдадим.

Весь месяц Ванька приходил к дому-музею: гладил кошку, подкармливал рыбными остатками со вчерашнего ужина, ревновал к посетителям, которым Муся уделяла больше внимания, чем ему, но однажды не застал ее на месте.

– Дядь Коль? –  удивленно спросил мальчик у вышедшего на улицу сторожа.

Ваня уже час торчал у забора, а кошка так и не вышла. Мальчик решил, что свершилось – родила. Сердце забилось бешено, отбивая «ко-те-нок, ко-те-нок, ко-те-нок, мой-мой-мой-мой-ко-те-нок». Но дядя Коля удрученно покачал головой и пошел подальше от забора, не глядя Ване в глаза. Сердце мальчика последним тяжелым ударом прихлопнуло внутри «ко-тен-ка» и осталось лежать внизу, в животе камнем.

Ваня шустро перелез через забор, побежал за дядей Колей.

– Ч-что? Что случилось?

От волнения он начал заикаться, воздуха на короткий вопрос едва хватило.

– Пропала наша Муська. Вчера начала рожать. Мы ей коробку подготовили с тряпьем, чтоб мягенько – не понравилась. То там пыталась устроиться, то сям. Мы за ней ходили-ходили, а потом туристы приехали, целая группа, мы отвлеклись, а Муська пропала. Проворонили.

Сторож говорил это, одновременно пытаясь стереть с дверцы в землянку темные, крохотные, едва заметные пятнышки.

– Это Муськины? Это что, кровь? –  дрожащим голосом спросил Ванька.

Дядя Коля вздохнул и накрыл пятна мокрой тряпкой.

Муська вышла к вечеру, живот частично сдулся, шерсть слиплась. Кошка требовательно орала. Музейные работники и Ванька, весь день проторчавший на лавочке под гагаринской яблоней, бросились к Муське. Она отстранилась от людей, боком-боком отошла в сторону, не давая себя погладить, снова громко мяукнула. Ей тут же налили молока, воды, выдавили влажный корм из пачки – что хочешь, выбирай. Муська выбрала все: сначала вылакала молоко, затем съела корм и запила водой.

– Намаялась, бедненькая, – всплеснула руками экскурсовод. –  Оголодала.

– А где котята? –  несмело спросил Ванька.

– И правда, – поддержал дядя Коля. –  Куда котят дела?

– Нужно подождать, – сказала экскурсовод. –  Она отдохнет, и сама нас к детям своим приведет.

Муська же, наевшись, стала ходить от одного человека к другому, неловко терлась о ноги, ложилась рядом, спала быстрым сном, потом снова начинала бродить и жалобно мяукать, требуя не то еды, не то еще чего-то. К котятам так и не шла.

– Какая-то нерадивая мать, – качала головой экскурсовод. –  Они же там у тебя помрут от голода.

У Васьки внутри все сжалось и словно тоже жалобно замяукало, вторя Муське.

– Надо котят найти! –  заявил мальчик, вскакивая с лавки.

– Попробуй, – махнул рукой на двор сторож. –  Тут столько закоулков, в которых она могла окотиться, вовек котят не сыщешь.

– Я найду, – настаивал Ванька.

Муська пошла за мальчиком, попискивая, словно пытаясь подсказать. Засунула голову под сенник, выглядывая – не здесь ли котята.

– Мусь, ну ты что, сама забыла, где окотилась? –  покачал головой Ваня.

– Мявк, – сипло ответила кошка.

Сторож не выдержал и тоже стал обыскивать музейный двор. Ворчал без остановки, ругая нерадивую кошку-мать и себя за то, что не проследил за ней.

Через час, уставшие, сели Ваня и сторож на лавку перед домом Гагариных.

– Пусто, – вздохнул сторож.

– Мя-аааа, – тревожно заорала Муська, пытаясь потереться о ногу мальчика.

– Что мя? Ну что мя? Потеряла котят, а мы ищи?

– Мя-аааа.

Ваня чувствовал, что вот-вот расплачется. Котята без тепла и молока не выживут. Он встал, пошел в поле за домом, хотел высвободить слезы, но так, чтобы никто не увидел. Вдруг услышал тонкий-тонкий писк. Подпрыгнул от неожиданности. Слезы тут же перестали течь.

– Котята! –  догадался Ваня. –  Где-то тут. Где-то рядом.

Поле небольшое и пустое – ни кочки. Лишь с края стоял обтянутый пленкой самолет. Говорят, на нем сам Юрий Гагарин когда-то летал – испытывал. Теперь музею передали. Позавчера привезли, не успели раскрыть, собрать, выставить.

Ваня приблизился к самолету. Писк становился громче. Тут же под ногами засуетилась Муська – почуяла, прибежала. Она жалобно мяукала, поглядывая на самолет.

– Так вот оно что, – сказал Ваня. –  Ты обратно попасть не можешь? Вот о чем ты нам все это время мяукаешь. Дядь Коль!

Музейный сторож подошел к Ване, самолету и без вопросов догадался, зачем звали.

– Ну это надо так придумать, – сказал он, глядя на Муську. –  Ты как вообще туда забралась? И зачем? Плохую, что ли, я коробку тебе приготовил?

– Мя, – ответила Муська.

– Опять мя. Слышали уже.

Дядя Коля осторожно стащил с самолета пленку, открылось болотное, недавно покрашенное крыло, винты, сопла, кабина, в которой на коричневом сиденье лежали четыре крохотных котенка, тыкаясь друг в друга слепыми мордочками и жалобно пища.

– Ну вот, нашлись, – сказал дядя Коля, осторожно вынимая котят из кабины пилота. –  Вань, беги за коробкой, она у порога стоит.

Мальчик принес коробку и наблюдал, как сторож кладет туда котят, как тут же залезает внутрь Муська, начинает кормить детей, благодарно глядя на дядю Колю и Ваню.

– Нашлись, – ласково повторил сторож. И обратился к мальчику: – Ну что, выбрал, какого себе заберешь?

– Вот того, – ответил Ваня. –  Со звездочкой.

Серый котенок с неровным пятнышком на лбу приглянулся мальчику сразу. Самый дерзкий – первый полез к титьке, распихивая братьев и сестер, хоть и самый маленький. Он напоминал Ване первого космонавта: Юрий, как известно, был невысокого роста.

Мальчик забрал котенка два месяца спустя, когда тот раскрыл глазки, темно-синие, как ночное небо, по которому когда-то летал Гагарин.

– Придумал, как назовешь? –  спросил дядя Коля.

– Юркой, – ответил Ваня, прижимая котенка к себе.

– Мяу!

Лола подскочила на кровати. Сердце бултыхалось, как бывает после хорошей пробежки. Ну еще бы. Ей приснилось, будто планету захватили кошки, мутировавшие от нового агрессивного вируса, и творили что им вздумается. Последнее, что ей запомнилось перед пробуждением, – отбывающая с Земли спасательная капсула, в которой она с Васенькой, возможно, последним нормальным котом, укладывается в криокамеру. Вытягивается в космическом неглиже, а следом заскакивает Васенька и клубком сворачивается у нее на груди. Тарахтит громче ракетного двигателя. Дальше крышка камеры медленно ползет вниз, но не успевает закрыться – на прозрачный плексигласовый купол бросается кошачья зверина и истошно визжит, запуская лапы-щупальца под прочное оргстекло.

Бодрит, однако. Отдышавшись, Лола подняла голову и на автомате поискала взглядом Ваську. Он сидел на письменном столе у окна, умиротворенно и абсолютно неподвижно, словно статуэтка из египетской сувенирной лавки, и смотрел через кружевную занавеску на розовое сияние набирающего силу солнца.

Лола не удивилась – она уже привыкла. Кот любил встречать рассветы и провожать закаты. В остальное время его было сложно вывести из состояния тотального безразличия ко всему происходящему. Угрюм, безэмоционален, нелюдим – так она написала бы в его досье, если бы оно у него было.

Она прошлепала на кухню, распахнула форточку в надежде на утреннюю свежесть, но уже парило. Поставила чайник, смахнула блокировку телефона (и от кого тут прятаться, живет одна, не от кота же?), открыла канал с новостями. Васька притопал за ней, запрыгнул на диванчик, стал обмахиваться пушистым хвостом.

– Так, что тут у нас… ожидается аномальная жара… вспышки на солнце… магнитные бури. Возможны головные боли, скачки артериального давления, повышенная плаксивость, тревожность… У меня это и без вспышек каждый день… Могут участиться случаи неадекватного поведения домашних животных.

Лола глянула на кота. Васька грациозно свесил с дивана заднюю лапу.

– А кого-то даже упавший метеорит не проберет. – Она продолжила читать: – Также вероятны незначительные перебои в работе связи, электроприборов и навигационных систем… Угу-угу-угу… И пейте больше воды! Ты понял, Василий?

Она встала, поменяла в миске воду, досыпала сухого корма, кот только муркнул и перевернулся на другой бок. Лола подумала, что раз сегодня жара, надо бы отпроситься у шефа пораньше, списаться с кем-нибудь из приложения знакомств и предложить погулять по набережной, съесть мороженое, выпить кофе, пригласить в гости…

– Мяу!

– Ну а что мне делать, Вась?

– Мяу!

– Вот уже третий год, как ни с кем не клеится… – Она поджала губы.

Запиликала микроволновка. Лола достала подогретые блины, налила кофе, села завтракать.

– Третий год… – повторила она. – Слушай, так может, это ты во всем виноват? Ну да! С тех пор, как я тебя подобрала, еще ни один ухажер не дошел до моей квартиры… То одно, то второе. Ах вот оно что! Ты просто отваживаешь от меня всех мужиков, да? Ревнивец!

Васька сладко зевнул, растопыривая во все стороны усы, похожие на антенны. Ей даже показалось, что они блеснули каким-то металлическим отливом. Резко затарахтел холодильник, Лола вздрогнула. Она хотела открыть приложение знакомств, но телефон вдруг стал неожиданно перезагружаться. Пока устройство оживало, она вспомнила их первую с Васькой встречу.

Она шла в тот день домой с корпоратива. Помятая, уставшая, оскорбленная. Сжимала в кармане телефон, ждала спасительной вибрации хоть от кого-нибудь, но гладкая болванка холодила руку безучастным космосом. Лоле вдруг вспомнился их недавний разговор с Деном. Он сказал, что ему нужно подумать, что к новой семье и новым детям он пока не готов. Это в сорок один-то. Ну ладно, не пристегнешь же его к батарее. Потом она перескочила мыслями к маме, которая вдруг решила уйти от папы и даже уже купила билеты до какой-то глухой деревни в сибирской тайге. А затем Лола принялась крутить в голове сегодняшний скандал на корпоративе. Ну откуда она могла знать, что тот пьяный программист из айти-отдела – фаворит ее начальницы? Всего-то один поцелуй, и из-за этого лишать ее, Лолу, должности, на которую она метила целых полгода и практически не спала ночами, разрабатывая проекты? Да и отдали кому? Той покладистой и вечно кивающей серой мышке. Как ее вообще зовут? А его? Антон? Антон… впрочем, тут и без рифмы было все понятно. Хотя надо признать, целовался программист неплохо. Лола пальцами стерла с губ остатки помады. Скорее бы добраться до дома, лечь и впасть в летаргический сон.

Над головой проплывали разорванные серые облака, мерзко накрапывал дождик, ветер трепыхал мокрые листья. Ей думалось: вот небо же тоже не всегда ясное. И что? Тучи при любых раскладах рано или поздно рассеиваются. Значит, и ей можно потерпеть, ведь правда?

В кармане завибрировало. Ден – соскучился и хотел встретиться через часик. Жена с детьми улетели в Судак. Можно повеселиться.

Лола остановилась, тяжело вздохнула, поглядела в просвет между тучами, где виднелся кусок чистого ночного неба. Неужели это все, чего она заслуживает в этой жизни? Небо ответило хлестким порывом ветра. Ладно, ей не нужно большой и чистой любви, но ведь можно послать хотя бы какой-то смысл.

– Мяу! – услышала она, подходя к подъезду.

Из-за старой яблони, которую не тронули при строительстве их высотки, к ее ногам бесшумно выпрыгнул дымчатый кот. Лола опасливо обошла животное, вбежала по ступенькам крыльца, поднесла к домофону таблетку ключа. За спиной было тихо. Лола дернула дверь и уже хотела войти, но то ли любопытство, то ли что-то еще заставило ее обернуться.

Ну и что такого! Кот как кот. Сидит у скамейки, смотрит на нее в упор, молчит, а на его голову медленно, словно снежное конфетти, падает яблоневый цвет.

Она спустилась, подошла к животине, присела на корточки, погладила по мокрому бархату шерсти.

– У тебя тоже жизнь – сплошная серость?

– Мяу!

– Понятно. – Лола тяжело вздохнула. Кот обошел вокруг нее, потерся о колени. – Странно, ты вон какой упитанный, прямо генерал. Может, ты просто потерялся?

– Мяу!

– Это «да» или «нет»?

– Мяу! – снова повторил кот, и ей почудилось, что раздался тихий щелчок и застрекотали еле слышные радиоволны, будто кто-то совсем рядом включил невидимый приемник. Она помотала головой.

– Лолочка! – Под оглушительное пиликанье домофона из темного подъезда вывалилась тетя Маша, консьержка. – А я смотрю в камеру, ты не ты…

– Чей-то, наверное. – Лола провела рукой по дымчатой спинке.

– Да ничейный он. Недавно приблудился, я даже объявления ходила развешивала, никто не откликнулся, а потом он пропал куда-то и вот теперь опять явился! Да гони ты его в шею, Лола! Блохастый наверняка.

– Надо накормить. – Лола подхватила кота и утащила его, минуя широкую спину тети Маши, в подъезд.

– Ты потом на его кормежку работать будешь! – крикнула ей вдогонку тетя Маша, но в ответ услышала только цоканье каблуков.

– А может, и вправду гнать тебя, а, серый? – спросила Лола, когда они поднимались по лестнице. – Серый, серый, м-м-м, может, ты Дымок?

Кот, послушно сидевший у нее на руках, повернул голову в ее сторону и прожег презрительным взглядом. По спине пробежали мурашки, будто ее просканировали.

– Не нравится, что ли? – Лоле стало смешно, она радовалась, что хотя бы ненадолго можно отвлечься от проблем. – Ну окей, давай по алфавиту. Азраэль?

Кот покачивался в такт шагам, но молчал.

– Нет, тот же был рыжим. Барсик?

Молчание.

– Васька?

Кот муркнул и затарахтел.

– Василий!

На том и порешили. Проходя мимо восьмого этажа, она услышала, как у кого-то из соседей зазвенела за дверью упавшая на пол посуда.

От сквозняка форточка ударила по раме. Лола очнулась. Пора было бежать. Она схватила тарелку с чашкой, хотела помыть, но кран утробно загудел, затрясся, как в припадке, и не выдал ни капли. Лола решила разобраться с этим позже и поспешила на работу. Васька даже не вышел проводить ее в коридор.

Когда она спустилась на первый этаж, тетя Маша резко распахнула окно дежурки. Зыркнула на нее поверх толстых линз очков.

– Лола, сегодня окна на неисправности будут проверять, ты к шести вернешься домой?

– Не знаю, теть Маш. – Отменять прогулку ей не хотелось. – Если успею… дела вечером…

Консьержка покачала головой, цокнула, крикнула убегающей на каблучках и в коротком летнем платье Лоле:

– Воды больше пей! Сегодня вспышки на солнце!

А и вправду какая-то аномалия сегодня, подумалось Лоле, когда она вышла из подъезда в июньскую парилку. Из-под козырька ладони она попыталась посмотреть на солнце в надежде разглядеть исполинские протуберанцы, но тут же отвернулась, махнула рукой, мол, все тлен. Единственное, что ее сейчас волновало, – не промокнуть как мышь до вечернего свидания хоть с кем-нибудь.

Отпрашиваться не пришлось, начальник сам ушел из офиса сразу после обеда. Укатил на озеро и вряд ли будет звонить и проверять, все ли на месте. Можно было сбежать, но двигаться не было сил. Лола лежала на офисном столе. Включенный вентилятор ерошил волосы, поднимал пряди антеннами к неизведанной выси. Опухшая от жары голова не варила. Лола повернулась и сквозь пелену духоты посмотрела на настенные часы – стрелки, казалось, уже целый час стояли на половине шестого. За день ее подмышки намокали и высыхали несколько раз кряду, оставляя на оранжевой ткани платья белесые разводы. Эти слоистые пятна были похожи то ли на кривые кольца Сатурна, то ли на трутовики – в общем, идеальный видок для свидания мечты.

– Лолка, – в кабинет заглянула свеженькая румяная Оля из отдела развития. Она была похожа на вымытую редиску из огорода. – Хочешь с нами в рестик на воде? Ты, я и мой Вадька. Посидим, шашлыки закажем, вино…

– Ой нет. – Лола откинулась на кресле, взяла перекидной календарь, стала им обмахиваться. – Вино нельзя, не слышала, что ли, всех, кого сегодня не убьют магнитные бури, доконают эмоциональные всплески? Я домой пойду.

Когда Оля, что-то неразборчиво проворковав, хлопнула дверью, Лола снова посмотрела на часы. Десять минут. Рука сама собой потянулась к приложению знакомств. Выбрала часто используемые контакты. Марк (симпатичный, но слишком молодой), Олег (ни туда ни сюда), SEX-машина (шикарен и опасен), Юджин (без аватарки), Алехандро (собирает кристаллы на новую улыбку).

Написала всем: «Привет, погода – бери колбаски и жарь! Как насчет посидеть на набережной прямо сейчас?» Никто не отвечал. Лола гипнотизировала взглядом чаты. Наконец Юджин принялся что-то печатать. Печатать и печатать…

– Ну! – Лола тыкала пальцем по дисплею – приложение висело. – И хрен с вами! Она выключила телефон и швырнула его в сумку.

В подъезде было тихо и сыро. Только что вымыли пол, пахло влажным бетоном. Тетя Маша звякнула ручкой ведра и выплыла из-за угла.

– Лолочка, как хорошо, что ты пришла! Мастер уже где-то наверху окна проверяет. Скоро к тебе придет.

– Да у меня все нормально с окнами.

– Сейчас нормально, а потом что? Ну, если закрываться перестанут… У меня всю зиму собаками ветер выл. А тут – диагностика. Надо!

Оказавшись дома, Лола в ту же секунду забыла о тете Маше, воющих собаками окнах и мастере-диагносте. Приняла душ, смыла с себя остатки аномально раскаленного дня, стерла с лица макияж, надела домашнюю пижаму.

Васька спрыгнул с дивана, потянулся передними лапами, потом задними. Лола хотела взять кота на руки, но в висках настойчиво запульсировало, зашипело, словно нужная эфирная волна никак не находилась. Будь они неладны, эти бури и вспышки. Васька мяукнул, увернулся и сиганул в комнату. Лола пошла за ним, остановилась в дверях – кот снова сидел на столе и сквозь кружевную штору смотрел в окно. Закат растекался по синеватому вечернему небу лососевой краской.

Она подошла к столу, почесала Ваську за ушком, он зажмурился, ответил ей еле слышным урчанием. Помехи в голове притихли.

– И что ты там на этом небе забыл, а?

– Мяу!

– Мяу да мяу! Ничего не понимяу!

Паузу прервала трель дверного звонка. Васька не шелохнулся.

– Конечно… Опять мне все решать? Безучастное животное! – Лола постояла несколько секунд, играя с котом в гляделки, и поплелась все же открывать.

В квартиру зашел мастер в засаленной рабочей робе, разулся, аккуратно приставил свои ботинки к Лолиным босоножкам.

– Показывайте! – строго приказал он и тряхнул кудрявой шевелюрой.

Лола инстинктивно подтянула разнузданный вырез пижамы.

– Я про окна и балконные двери. Неработающие есть?

– А… не знаю. Вот тут кухня, а дальше комната, смотрите.

Мастер по-свойски прошел на кухню, проверил окно.

– Норма.

– Я же говорю, – опережая мастера, Лола кинулась к балконной двери в спальне. – У меня все в порядке. Но дверь не поддавалась. Лола дергала, дергала, рама натужно дрожала и сопротивлялась. Васька широко зевнул.

– Дайте! – Дверь со стоном облегчения сдалась мастеру. В комнату ворвалась густая свежесть июньского вечера. Васька задергал носом, втягивая в себя остывающий день. Спрыгнул со стола, выгнул спинку и вальяжно поплелся в коридор.

– Неисправна система закрывания из-за перекоса створки. Надо менять.

– Меняйте.

– Сегодня только диагностика, девушка. Звоните, запишу вас на ремонт.

Он протянул визитку. Лола пробежалась по ней глазами – Мурзин Евгений. Мастер на мгновение замер, прикрыл глаза, словно преодолевая адскую боль, а потом, взяв себя в руки, быстро направился к выходу.

Лола чуть задержалась в комнате, чтобы не смущать Евгения и дать ему спокойно обуться.

– Ешкин ты кот! – прогремело из прихожей.

– Мяу!

Лола метнулась туда. Балансируя на одной ноге, Евгений ошарашенно глядел в ботинок, словно нашел там клад.

– Нассал, зараза!

Васька сидел на тумбочке и деловито умывал мордочку лапкой.

– Да Васенька никогда до этого… – Лола схватилась за ботинок и потянула на себя. Мастер не отдавал. – Он вообще равнодушен к людям. Никогда… ни на кого… Боже мой, давайте я постираю! У меня машинка есть… С сушкой!

Наконец Лола вырвала из рук мастера разящий едким амбре башмак.

Евгений как-то странно долго на нее посмотрел, потом почесал затылок:

– Ладно, подожду. – Он шумно выдохнул. – А таблетка у вас есть от головы? А то с этими аномальными вспышками… трещит весь день не переставая.

– Наверное, есть, – сказала Лола и пригласила ботинком Евгения на кухню.

Запустив стирку, Лола принялась шерстить домашнюю аптечку. Евгений же скромно сидел на табуретке, уткнувшись в телефон.

Вдруг знакомо пиликнуло уведомление из приложения знакомств. Подав мастеру стакан воды и таблетку, Лола открыла список чатов. Из всех собеседников ответил только Юджин. Извинялся, что пропал, было много дел. Следом второе сообщение, написанное только что – насчет сосисок не против. Но ему нужен час, чтобы привести себя в порядок после работы.

Лола ответила, что согласна, у Евгения пиликнуло. Они подняли друг на друга глаза. Лола тут же опустила взгляд, напечатала – а может, бокал вина после трудового дня?

Юджин ответил – не, с таблеткой лучше не надо, может, чай?

Васька вернулся в комнату, запрыгнул на окно, розовый диск солнца, словно доходящий на сковороде кружок колбасы, медленно опускался за высотки, торчащие на другой стороне озера. Жара спадала, но где-то там, за плотным одеялом атмосферы и миллионами километров холодного космоса, на раскаленной звезде неизменно выстреливали и тут же опадали протуберанцы. Энергия верховного солнечного божества разливалась по галактике и улавливалась вибриссами всех кошачьих существ на обитаемых планетах.

Василий еще немного посидел, а потом улегся на подоконник, укрыл лапы пушистым хвостом и еле слышно затарахтел: «Верховному Свету от генерала Ва-Силиуса, командора Межгалактического Корпуса Гармонизаторов Живых Существ отчет. Миссия № 1273 завершена. Субъект ЛОЛА-ЧЕЛ стабилизирован. Идеальный партнер идентифицирован и аккуратно внедрен. Потенциал устойчивой симпатии – высокий. Совместимость по ключевым параметрам – максимально возможная в галактике. Продолжаю наблюдение в фоновом режиме без прямого вмешательства (за исключением моментов эмоциональной перегрузки, требующей кратковременного тактильного контакта и акта разделения вселенской любви)».

Больше всего на свете Никиш любил путешествовать. Он даже рисовал крестики на стенке гаража – в честь каждого места, в котором побывал. Это мог быть город или село с красивой церковью, а еще он любил заброшенные деревни, которых так много стало вокруг. Там природа побеждала цивилизацию: на крышах сараев росли березы, бревенчатые стены изб темнели от дождей. В избах оставалось много интересных вещей. Нет, Никиш не был мародером! Все, что его интересовало, – фотографии. В этих снимках прошедшей – ушедшей, сбежавшей – жизни было что-то такое, что от них становилось сильно не по себе: и хорошо, и плохо одновременно. Никиш, обработав, выкладывал снимки в сеть. Кто-то их смотрел, кто-то даже отзывался… С десяток отзывов да крестик на гараже – вот и вся корысть путешественника.

Гараж, проржавевшая коробка без электричества, которую Никишу было лень покрасить, стоял прямо во дворе. Этот район города был когда-то самым престижным, и квартиры здесь выдавали только начальству. Отец Никиша, который давно уже умер, как раз и был начальником, руководил строительно-монтажным управлением: по иронии судьбы стараниями отцовского СМУ район в конце концов и превратился в окраину. Летом здесь даже траву не косят, она вырастает чуть ли не до пояса, вместе со всякими колосками, ромашками, еще какими-то синими цветочками, названия которых Никиш не знал. Летел тополиный пух, собирался возле стен гаража в белые войлочные сугробы.

Мать Никиша после смерти отца не захотела тут оставаться. Уехала в Германию, стала няней в какой-то русской семье: «У тебя детей нет, так хоть чужих понянчу». В этих словах отчетливо слышался упрек, но Никиш пропустил его мимо ушей. Дети? Вот уж спасибо. Отъезду матери, честно говоря, он обрадовался. В двадцать пять лет отдельная хата – чего еще надо, вообще?

Отцовскую машину они продали: с похоронами пришлось влезть в долги, а мать никаких долгов не выносила. Но Никиш, взяв кредит, купил себе старенькую тойоту: на ней-то и гонял по округе, иногда с пацанами, а чаще один – его интерес к заброшенным деревням приятели не разделяли. Гонял, насколько хватало денег; а времени у него было много всегда: работал дизайнером-верстальщиком в местной газете, и его там не угнетали – в офис хоть совсем не приходи, сдавай только вовремя готовые полосы. Крестики на гараже прибавлялись.

А не было денег или охоты куда-то гонять – играл в танки. Никиш на эту игру не то чтобы подсел, но если находило, мог всю ночь проторчать перед компьютером. По квартире разносился грохот орудий. Когда старика-соседа увозили в психушку, тот орал: «Впер-р-ред! Бронебойными! Огонь!» В психушке он не прожил и полугода, и во дворе состоялись многолюдные старомодные похороны: с гробом на двух табуретках, с блюдечком в ногах покойного, куда соседи, вынув из кошельков, клали бумажки.

Оставшись без своего деда, бабка-соседка, видать, тоже поехала кукухой. Вбила себе в башку, что это Никиш свел старика с ума.

– Это ты, ты виноват! Взрывы твои! Я все слышу!

Никишу сначала стало не по себе: это что, правда он виноват? Да не, что там старик мог слышать, они же сверху живут… Старуха-то, может, и слышала: она же вечно по вечерам на скамейке сидит, а у него форточка открыта.

– Может, вы и голоса слышите, я тут при чем?

– Душегуб! Изверг!

Никиш поражался интенсивности соседкиной злобы. Как можно так люто ненавидеть, вообще? При встречах она поносила его последними словами, и так громко, что наверняка и остальные соседи теперь думали, что Никиш изверг и душегуб.

Он даже поразмышлял немного, не поменять ли квартиру, но такие мысли, конечно, были не совсем всерьез. Столько всего перевозить, таскать… Да и где он так хорошо устроится еще? Гараж во дворе! Он выбрал другой путь – научился избегать эту адскую бабку. Это оказалось не так уж и трудно: бабка жила по режиму, как солдат. В одно и то же время ходила в магазин, гуляла всегда в одном месте: на старой городской площади, у Вечного огня, где кормила голубей. А перед сном сидела на скамейке у подъезда. Единственное, чего не знал про нее Никиш, – это имя, поэтому называл ее про себя Сциллой Харибдовной.

Как-то раз, вернувшись поздно вечером из очередной поездки, он загнал машину в гараж и вдруг услышал слабое мяуканье. Никиш сначала решил, что ему чудится. Как в гараж могла попасть кошка? Или – он похолодел – еще когда я уезжал, забежала? И теперь у меня тут все обоссано и обгажено!

Однако ничем таким не пахло. Пахло, как всегда в гараже: старым железом, бензином, пылью. Мяуканье тем временем слышалось все отчетливей.

Никиш стал искать, чертыхаясь и вспоминая поговорку про черную кошку в темной комнате. Завел машину, включил фары. Не помогло: из-за их направленного света тьма по углам только сгустилась. И в этой тьме вдруг блеснули зеленые кошачьи глаза.

Никиш чуть не заорал от ужаса. Потом взял себя в руки, бросился к кошаку, успел схватить за шкирку: ага, не убежишь! Держа животное одной рукой – на отлете, чтоб не переползли какие-нибудь блохи, – Никиш заглушил двигатель, вышел из гаража и запер дверь.

В свете дворовых фонарей кот – точнее, котенок, мелкий кот-подросток – показался ему до жути грязным, хотя цвета был белого. Слой грязи лежал даже внутри ушей. Морщась, Никиш потащил зверя в соседний двор: отпустить подальше от дома, а то привыкнет еще в гараже тыриться, за ними, котами, не уследишь…

Путь лежал мимо подъезда. Сциллу Харибдовну, устроившуюся подышать перед сном, Никиш заметил поздно.

Проворно встав, соседка заступила ему дорогу. Он тоскливо приготовился к обычному концерту, но Сцилла Харибдовна не стала орать и вообще на Никиша не взглянула: ее взгляд был прикован к котенку.

– Ишь… Зайчик… Был у нас с дедом тоже кот. Давно. Вот прямо как этот: белый, пушистый. Сёмой звали. Дед мой очень его любил. Телевизор вместе по вечерам смотрели…

В ее голосе Никишу послышалась просьба. Однако застарелая вражда мешала ему сделать бабке что-нибудь доброе. Ведь казалось бы: так просто решить это дело. Отдать бабке котенка. Или бабка – возьми и попроси. Но нет. Никиш не мог отдать, бабка не могла попросить, и все из-за этой ненависти, которая, как бронебойное стекло, стояла между ними.

Попытавшись и не сумев преодолеть себя, Никиш внутренне махнул рукой и подумал: да ладно! Все равно – ну куда ей котенок, она же помрет не сегодня завтра…

Соседка, очевидно, уловив эту мысль, уперла руки в боки и заговорила совсем другим тоном:

– Куда кота потащил, изверг?

– Не ваше дело.

– Души в тебе нет!

И она, все повышая голос, принялась орать, что, конечно, Никиш тащит невинную божью тварь на помойку, что котеночка разорвут собаки, и, конечно, опять завела про деда, который тоже помер из-за бездушности Никиша…

Из окон начали выглядывать соседи.

Никиш заскочил в подъезд. Ладно, подумал, кота можно и завтра спровадить. Пусть пока остается.

Грязен он и правда оказался до невозможности. Никиш слышал, что кошки воду не терпят, и приготовился сражаться, но котенок то ли устал, то ли не был похож на обычных кошек. Мытье вытерпел почти спокойно, и Никиш даже ощутил к нему что-то вроде благодарности. Вытер своим полотенцем, налил молока и свалился спать.

Проснувшись, обнаружил, что зверек притерся к нему под бок. Никиш стал его разглядывать. При утреннем свете кот казался очень милым.

– Эй, Заяц! – сказал ему Никиш. – Кс-кс…

Заяц лениво открыл глаза и потянулся, выпустив маленькие загнутые когти.

Когда Никиш отправлялся в свои поездки, Заяц скучал. И всегда встречал его в прихожей. Как собака. С той единственной разницей, что собаки не умеют укоризненно мяукать. Может, с собой его взять в следующий раз? Никиш настучал в строчке поисковика: «Путешествия с котами». Получалось, что люди котов в поездки – берут. Не всегда это хорошо кончалось, иногда коты сбегали, иногда, оставленные в машине на несколько часов, погибали от жары. Но, если не тупить, все могло получиться. Другое дело, как Заяц машину выдержит? Вдруг будет блевать? Или беситься?

Коту в машине явно понравилось. Он внимательнейшим образом все обнюхал, сам выбрал место – на заднем сиденье. Разлегся там и начал, как ни в чем не бывало, вылизываться.

Так Никиш стал гонять по окрестностям вместе с ним.

Это оказалось даже прикольно. Он только сейчас осознал, что ему не хватало спутника. Хвостатый спутник, конечно, большей частью дрых: подрастая, Заяц становился ленив, но все ж таки это была живая душа.

Никиш обзавелся походным лотком, нагрудной переноской – вот я прямо кошачий папа, думал про себя, усмехаясь. Надо матери селфи с котом послать. Он привык доверять Зайцу, знал, что тот никуда от него не убежит, и даже выпускал иногда в этих самых брошенных избах: вдруг захочет поохотиться на мышей?

Идиот. Разве котам можно доверять…

Заяц сбежал. Сбежал уже дома. Выскочил из машины, видимо, пока Никиш, достав краску, малевал на гараже очередной крестик. Вернувшись к машине, чтобы загнать ее на место, Никиш увидел, что задняя дверь приоткрыта, но значения не придал: захлопнул, да и все. И только въехав в гараж, увидел, что Зайца нет.

Полночи он бегал по соседним дворам. И весь следующий день тоже шнырял по городу. Кривясь от неловкости, распечатал и расклеил объявления, на столбах, на подъездах: «Пропал кот, белый, пушистый…» Через час погнал проверять: не оторвал ли кто листок с телефоном?

Нет, все были на месте. Подумав, что кота вполне могут найти дети, которым родители не дают с собой мобильник, Никиш решил сделать другой вариант объявлений. Да и фото же нужно, как он сразу не подумал? Оно внимание привлекает, и вообще… Нашел годный снимок, подправил текст: рядом с телефоном указал адрес. Крупными буквами. Специально для детей. Он уже представлял себе этих детей: шустрого парня и умненькую девочку, как они найдут Зайца, живого и невредимого – Никиш изо всех сил отгонял от себя мысль, что кота загрызли собаки. Найдут. И притащат к нему домой.

Теперь он разрывался, не знал, что делать: бегать искать самому или сидеть в квартире, ожидая этих самых детей. Выбрал компромисс. По ночам бегал. Днем сидел.

Он никогда не думал, что можно так мучиться от исчезновения кого-то из своей жизни. Даже пожалел Сциллу Харибдовну: как ей плохо, должно быть, без деда. Эх, надо было отдать ей котенка! Сейчас, по крайней мере, точно был бы жив.

А еще он стал ненавидеть собак. Всех. Овчарок и ротвейлеров. Шпицев и явно беспомощных той-терьеров. Все они были враги его Зайцу.

Всегда молчавший домофон теперь, как нарочно, начал петь каждый день. То сосед забыл ключ, то газеты принесли, то ошиблись квартирой. Никиш весь издергался и в конце концов просто стал нажимать на кнопку, даже не спрашивая, кто пришел на сей раз. Поэтому при очередном звонке он машинально отправился сначала к двери и только потом осознал, что звонит – мобильник.

Незнакомый женский голос сообщил:

– Я нашла вашего кота.

– Где вы? Я сейчас приеду!

– Да я лучше сама… Мне тут недалеко. Адрес ваш у меня есть.

Он ни на что, собственно, уже не надеялся – прошел почти месяц. Но вот же она стоит, печальная молодая женщина с сумкой. Никишу хотелось броситься к ней: да что же ты стоишь, выпускай скорее Зайца!

Она осторожно поставила сумку на пол, открыла. Оттуда трусливо высунулась кошачья морда. Никиш, сделав шаг назад, прислонился спиной к стене.

– Не ваш? – догадалась женщина. – А так похож. Я сверяла с картинкой. Он в нашем подъезде живет. Давно уже. Ну…

Кот осторожно вылез из сумки и осмотрелся. У него были круглые голубые глаза. Никиш, обессиленный сначала появлением, а потом исчезновением надежды, молчал.

– А может быть… – беспомощно сказала женщина, – вы меня простите, но ваш кот, может быть, не найдется, а тут… У нас соседка такая злая… Говорит, от него блохи, и вообще… Будто бы кошки болезни какие-то переносят… Что девочка пройдет там, где кот сидел, а когда вырастет, у нее не будет детей. Ну, чушь несет, в общем. И отравить угрожает. А я боюсь. Вдруг и правда отравит? Есть такие люди, знаете, неадекватные. Я бы сама его взяла, но у меня аллергия. Видите? – Она протянула руки. На них были какие-то жуткие красные пятна.

Не надо было, конечно, всему этому поддаваться. Ведь здесь явно давление обстоятельств, а принимать решения надо трезво, исходя из собственных интересов. Никиш думал об этом, а кто-то тем временем говорил его голосом:

– Оставляйте.

Он насыпал коту корм, оставшийся от Зайца. И тут понял, что Заяц уже не вернется. Вообще не вернется, никогда. Потому что – некуда. Пока он, Никиш, его ждал, в пространстве как будто была дыра, пустое место, которое притягивало к себе. Теперь это место занял чужой кот.

Белый и пушистый.

Кот оказался, в общем, нормальным. Только пришибленный какой-то, слишком тихий. Никиш и назвал его Тихоном. Тихон в компанию не навязывался, большую часть времени его просто не было видно. Никиш иногда про него даже забывал.

Про свои объявления он тоже забыл.

Но однажды в дверь позвонили.

Это были дети. Почти такие, каких он воображал себе, когда писал объявление, только наоборот: девочка шустрая, а пацан… Не понять, какой пацан. Аккуратный, гладко причесанный. А глядит как-то по-волчьи. Кота держал именно он.

– Ваш кот, – вежливо сказал пацан. Утвердительно сказал, без вопроса. Просто информировал: ваш, мол. Забирайте.

– Это не мой, – отрекся Никиш.

– А вы посмотрите получше, – посоветовала девочка. – Белый же, пушистый.

– Да что мне смотреть – не мой. Уносите откуда взяли.

– А вы своего кота что, уже нашли? – не отставала она.

– Нашел.

И он позвал:

– Тихон, кыс-кыс!

Тихон, конечно, и носа не высунул.

– Врете, – уличила девочка. – Нет у вас никакого кота. Возьмите этого. Он бездомный. Вы знаете, какая у бездомных жизнь?

Опять на жалость давят! Ни за что не возьму, подумал Никиш. Что у меня тут, приют для белых котов, что ли?

– Не возьмете – его убьют, – вдруг сказал пацан. – Знаете Чуху? Он кошек убивает. Душит прямо руками. Говорит: в кошках дьявол. И на гараже отмечает крестиками, скольких уже задушил. Гараж этот в вашем дворе стоит, можете сходить, посмотреть.

Никиш хмыкнул. Такая наглость ему неожиданно понравилась. Целеустремленные детки…

– Ладно, – сказал он. – Давайте сюда свое животное. Но вы, – крикнул вслед им, уже убегавшим, – чтоб все объявления посрывали!

– Сорвем! Спасибо! Сорвем обязательно!

Коты, как ни странно, не ссорились. Видимо, каждый из них уже знал почем фунт лиха и ценил пребывание в семье. Нового Никиш назвал Батей – за привычку подолгу сидеть в лотке.

Дети то ли не выполнили свое обещание, то ли выполнили, но поздно: на следующей неделе к Никишу притащился мужик. Бухой. Со старой спортивной сумкой. Сумка ходила ходуном: в ней кто-то неистово брыкался.

– Короче, кота твоего нашел. Но с тебя – на бутылку.

– Какая бутылка, дядя? Мозги пропьешь. Мой кот дома. Сам смотри.

Никиш открыл дверь в комнату, чтоб продемонстрировать Батю. Тот как раз расположился на полу, задрав одну ногу, и вылизывал себе яйца. Рядом с ним устроился Тихон – в той же позе и за тем же делом. Картина маслом.

Алкаш какое-то время смотрел на них, потом перевел красные глазки на Никиша.

– Да, – подтвердил Никиш. – Это мой кот.

– Коты? – спросил алкаш с надеждой.

– Кот, – безжалостно сказал Никиш.

Алкаш повесил голову. Потом еще раз затравленно посмотрел на котов и побрел из квартиры.

– Э! Сумку-то забери! – Никиш выскочил вслед, но того уже не было: словно сквозь землю провалился, едва переступив порог.

Этот кот оказался даже не белым. Рыжим. Выпущенный на волю, он возмущенно рявкнул и рванул на улицу.

Пришел август. Лето на полставки: днем жара, а ночами холодно. На зеленой траве лежат желтые листья от тополей, и воздух пахнет будущими дождями.

Жизнь наладилась, как всегда налаживается, – постепенно. И только иногда Никиш чувствовал острые уколы горя. В эти дни он не мог сидеть дома, где ни один из белых котов не был Зайцем, и уходил бродить по городу. Город, будто сочувствуя Никишу, старался чем-нибудь удивить. Вот в кустах боярышника стоит памятник пограничнику с собакой, покрашенный в наивные цвета – так обычно дети раскрашивают свои рисунки: лицо ярко-розовое, а собака коричневая, как шоколадка. Или попадался двор, где кто-то вывесил на просушку ковер, набросив его на гнутую в виде арки железную лесенку (такие в Никишевом детстве называли «лиана»). Получился как бы домик – и к нему, с явным намерением обосноваться, уже бежали две девочки с куклами. В другом дворе оказалось множество голубей – прямо площадь святого Марка! – и какая-то старуха сыпала им семечки. Да не какая-то… Никиш ощутил холодок в желудке.

Сцилла Харибдовна.

В одной руке она держала конец длинного поводка.

На поводке был белый пушистый кот. Напружинившись и прижавшись к земле, кот тихонько крался к крайнему голубю, имея явно злодейские намерения. У Никиша забилось сердце.

Он осторожно подошел поближе.

– Сёма, – с укором говорила соседка, – ну что ты творишь? Ведь все равно же не поймаешь. Иди сюда.

Она вдруг ужаснулась:

– А если поймаешь? Сюда, Сёма!

И тут Никиш позвал:

– Заяц!

Кот мгновенно рванулся – поводок выскочил из бабкиных рук – прыгнул, Никиш поймал его, и Заяц, как человек, обнял хозяина за шею.

Старуха смотрела на них, поджав губы.

Потом повернулась уходить.

– Подождите!

Он сам не знал, зачем это крикнул. Наверное, хотелось выяснить, как все вышло. Хотя не один ли черт, как все вышло: Заяц был вот он! И яркая, как солнце, радость затмевала все остальные чувства.

– Я искал его, все время искал, – сказал Никиш.

Бабка отвернулась и потащилась к дому, ничего не ответив. Кремень старуха, подумал Никиш и пошел рядом. Так они и шли. Молча. Только у самого подъезда она сказала сварливо:

– Любишь, значит, котейку…

Вечером в дверь позвонили. Ужаснувшись, что это опять принесли кота, Никиш подумал было не открывать. Но звонили настойчиво.

Это оказалась Сцилла. В руках у нее была круглая большая тарелка, накрытая полотенцем. Коты, все трое, выскочили и начали накручивать восьмерки у ее ног. Соседка, кажется, растерялась.

– Тихон, Заяц, Батя! – строго сказал им Никиш. – Ну-ка, брысь! Проходите, Сц… э-э-э… не знаю, как вас зовут…

– Ольга Петровна.

Под полотенцем у нее оказался яблочный пирог.

Никиш заварил чаю, и они сели на кухне.

– Ты на меня зла не держи. Вижу, в машине сидит, пушистый, беленький… Ну вылитый Сёма. Как черт попутал. Куда, думаю, этому извергу, тебе то есть, кот? Все равно ведь загубит… – соседка вздохнула. И, по-детски глядя, сказала: – А мне самой-то – куда? Дед вот сниться стал. Каждую ночь. Зовет, значит. Помру не сегодня завтра.

– Да ну, чего помирать, – неловко забормотал Никиш. Сроду не знал, как реагировать, когда такие разговоры. – Ольга Петровна! А если вы белых котов любите, может, вы могли бы иногда за моими присматривать? Я уезжаю, так им тут скучно одним.

– Хороший ты человек. – Соседка покачала головой. – А так сразу-то и не скажешь.

Никиш хмыкнул. Хороший, ага. Белый и пушистый.

– Вы берите, берите котеночка, девушка! Посмотрите, какой он хорошенький…

– Это кот?

– А вы кошечку хочите?

– Мам, возьмем! Мам, возьмем!!!

– Погоди. Это девочка?

– Это девочка, девочка, девушка! Люсенька, да, же, Люсенька?

– Мяу-у-у…

– Мам! Возьмем!

– Всё, пойдем…

– Ма-а-ам…

– Мяу-у-у…

– Всё, нам папа не разрешит.

– Поз-во-ни…

– Папа не разрешит?! А зачем же нам папу-то спрашивать, да, же, Люсенька? А зачем же нам папа такой, у которого спрашивать, да, же, Люсенька? Да, сынок?

– Всё, пойдем…

– Ма-а-ам…

– Мяу-у-у…

– Поз-во-ни-и-и…

– Сам звони.

– Папа, пап?..

– Да, сынуленька? Что, сынуленька?

– Можно нам взять котеночка…

– Что, сынуленька?

– Кошечку…

– Кошечку? Где там мама твоя? Маме трубку, пожалуйста, дай…

– Юр, он хочет котеночка…

– Ну, скажи ему, что возьмем.

– Нет, он хочет сейчас.

– А вы где?

– В переходе мы, тут котеночек, кошечка…

– Щас включу вас на громкую связь, за рулем…

– Ма-а-ам!!!

– Мяу-у-у!!!

– Юр, он хо… чет ко… те… но… ч… ка…

– Понял, хочет котеночка.

– Это кошечка…

– Кто?!

И впервые так страстно, решительно, оглушительно:

– Я ХОЧУ!!!

Мы идем совершенно счастливые, из-под маминой куртки доносится возмущенный отчаянный писк.

– Ну, входи!

На паркет приземляется наша кошечка, наша Люсенька, наша красавица! Как помятая серая варежка, глазки круглые, уши бантиком, попа в юбочке, выгибается и шипит. Расступаемся. Пару метров проходит уверенно, и всё так же уверенно падает на паркет. Люся спит.

– Мама, свет погаси…

Время к вечеру, папа наш на проспекте Вернадского, папа в пробке стоит, папа ближе и ближе, паркуется, папа в лифте уже поднимается… Наша Люся проснулась, поела, потом погуляла по комнатам, место выбрала и свернулась калачиком в кресле папином. Папин кухонный трон…

– Это что?!

– Это Люсенька… Табуретку возьми.

В общем, царь зверей – это лев, царь природы – разумное человечество, царь разумного человечества – это кот.

– Ольга, это же кот!

– Нам сказали, что кошечка, Люсенька…

– Это Люс.

Папа против кота, мама в панике, у нее на работе есть женщина, что согласна котеночка взять. Взять котеночка нашего, Люсика… Предлагают голосование семейное, тайное, если что, я проголосую за Люсика, против них.

На бумажках написано маминым, папиным почерком, Люса лапою и моим:

Это – Люс. Это Люс, это Люсик, Люсюшечка, погрызушечка-поскакушечка, лапонька. «Ой, какая красивая кошечка… – Это КОТ!» Лютый кот Люсефер! Днем он спит, а ночами на спящих охотится, в темноте…

– Ты бессовестный кот, ты чудовище! Ты зачем всё из шкафа повыкинул? Ну, скажи, кто из шкафа всё выкинул?

– Мя?

– Вот увидишь, еще раз так сделаешь, вышвырну! Точно вышвырну…

– Мя?!

– Голубей будешь лопать на улице…

– Мя??!

Первый класс, пятый класс, выпускной… Люс на даче, в машине, на яблоне, на шкафу, Люс в стиральной машинке, в тахте, под тахтой…

Шерсть на свитере, шерсть за плинтусом, на паркете царапины, все обои изодраны, не годами прошедшими, промелькнувшими, не потерями жизнь измерена, а любимым котом.

Вышел из дома и не стал закрывать дверь. Сначала аккуратно притворил, оставив щель в палец. Потом, напряженно шевеля растрепанными седыми бровями, покачал высокую бугристую дверь. Примерялся, так и сяк – пошире и поуже. Кто ж его знает, какой ширины удача. Может, с кулак, а может, как от кулака до локтя. Уж наверняка не толстуха, раз такая хрупкая и неуловимая. Деревянная много раз окрашенная дверь, которую в последнее время открывали редко, покряхтывала, поднывала нераспетыми нотами и вот – когда наконец перестали дергать – щелкнув петлями, умолкла.

Он еще свет оставил на кухне, в дальнем углу квартиры. Оттуда, от старого абажура над маленьким, на двоих, столом, до прихожей доходил только теплый красно-желтый отсвет. Как раз такой, чтобы интересно было заглянуть или хотя бы заподозрить уют.

Уюта, конечно, не было. Было чисто – он себя держал, не опускался. Сначала больше в память о Ней – вот Она-то любила порядок. Потом признался, проговорил себе даже, что Ей уже все равно. Но уже привычно было по вторникам и субботам мести, мыть, протирать. Только яснее и яснее становилось, что чистота эта была мучительной. Не для, а от. Пустота, в сущности. С тех пор, как он остался один, она блеклой ряской затягивала все вокруг – пространство, звуки, запахи. Удивительно было даже, что когда-то пахло пирогами – сладким тестом, корицей, что стрекотал до противного телевизор, что на десятки минут, на часы даже вытягивался в струну кудрявый провод телефона. По-другому теперь пропадали вещи. Не от того, что их зачем-то опять переложили, а от того, что стали недвижимы – вросли в общий фон, паттерн из одинаковых дней, неразличимый в деталях, как выцветшие обои.

Пустота давила. Уже и сидел – сгорбившись, лежал – съежившись, а она – дальше: заползала в вечерний чай, пробиралась в сумку, с которой ходил за продуктами, цеплялась за тапки, заставляя шаркать. Так надоела, измаяла, что со временем он перестал стесняться желания ее заполнить. Но от мысли позвать в нее кого-то было по-прежнему неловко.

Вот если бы кто сам к нему пришел. Может, хотя бы случайно. Тоже, конечно, неудобно, но, если повезет, только в начале, а потом – выправится. Ведь у него и историй удивительных, хоть от Москвы до Владивостока катись, а потом обратно – не закончатся; и терпение к капризам и чудачествам – за столько лет, что он живет, из опыта и мудрости вдоволь выплавилось. И забота. И…

А вдвоем – с пустотой этой точно справятся. Она ведь как большое покрывало: одному не ухватить – ерошится, из пальцев выскальзывает, а вдвоем за уголки схватишь, раз-два-взяли – и уходит облаком пыль. И только чих и смех остается. Чих и смех, правда что.

А потом и вовсе придумал уйти, не закрывая дверь. Брать у него особенно-то и нечего, а если кого и застанет по возвращении, так тот, пожалуй, больше переживать будет. И если гостя великодушно успокоить, мол, ничего страшного, для вас эту дверь и оставил открытой – «Да? Для меня?» – то завяжется разговор. А там уж все само собой куда-то выведется.

– Ну точно с ума сошел старик! – посмеивался. Да другого ничего не придумывалось.

По гулкой широкой лестнице спустился не спеша. По теплой улице пошел не оглядываясь. Маршрут собирал долго, бережно, только быстро показалось, что заблудился. Где был стадион, там дом, где гаражи – теперь парк, на набережной вместо бетона – гранит, где была осень – весна. Сначала волновался, а потом легче стало – понял, что город живой просто. «Он другой, он живой, ждет весну на посту», – сложилось. «И-ему-пото-му-пусто-та-невмого-ту», – простучало в такт где-то внутри, а снаружи – чем-то неясным, но родным овеяло. Долго бы так бродил – соскучился, оказалось. А еще, конечно, очень хотел дать удаче побольше времени, чтобы, если скромная, успела освоиться, заглянуть в открытую его дверь. Да только устал с непривычки – пришлось возвращаться.

В подъезд шагнул, будто в темный омут бултыхнулся. Глухой, слепой после улицы, испуганный – перед тем, что ждет. Последний пролет к своему этажу все в ноги смотреть пытался, но не выдержал – и на дверь. На том же месте, не распахивал никто. Стал смеяться над собой по-злому: выдумщик тоже нашелся! Кто ж в нее вот так зайдет? Еще свет оставил – маяк, не иначе!

Только упав в старое кресло, вытянув бесполезно измученные ноги, увидел, что зря смеялся – зашла-таки. Простой серой и совсем не пугливой кошкой. И ведь не показалось. Разве только, если совсем с ума сошел. Вот же – вышла из-под кровати, села посреди ковра, посмотрела сначала строго, как будто сличая, хозяин ли квартиры, облизала лапу и снова на него – теперь уже устало щурясь. Он засмеялся, заспешил встать, закрыть дверь, но сообразил вдруг, что кошка, по всему видно, домашняя – чья-то. Выходит, закрой он сейчас дверь – украдет. Краденого ему не надо. В груди трепыхалось все, как одурелая от воздуха рыба, но убедил себя, что правильно поступает.

Успокоился чуть. Сообразил, что надо бы покормить ее – Удачу. Сходил на кухню, отрезал колбасы, положил на блюдце к лапам. Приняла. Молоком угостил. Его тоже – с благосклонностью.

Не запирал двери до самой ночи. Ну а на ночь – вроде как уже не грех, а благоразумие. Да Удача и не подходила к двери ни разу. Ни в тот вечер, ни день после. Будто и некогда ей было – деловито изучала его пустоту, проверяла. Терла ее боками, водила по ней хвостом, пробовала лапой. Внюхивалась, всматривалась в углы, вилась узкими дорожками под диваном, за столом. А он – уважительно, услужливо даже – уточнял, пояснял, рассказывал.

Только на третий день понеслась Удача в прихожую – когда в дверь позвонили. Резко сорвалась с его коленей, заторопилась сначала рысью, а потом и галопом. В глазок глянул, все понял: сжимая листовки в руке, стояла испуганная немолодая женщина, на учительницу бывшую похожа. Отворил робко, медленно, но в конце концов широко. На листовках, как и думал, его-ее Удача. Всплеск изящных рук, слезы на красивом лице, седая прядь к щеке прилипла. Благодарить бросилась, что приютил. Сначала было неловко, а потом ответил, что, мол, ничего страшного, специально дверь тогда открыл. Удача на них смотрела-смотрела, но не выходила. Та звала-звала, не понимая в чем дело, руки тянула, сама тянулась и так незаметно вошла.

Я бы в драматических красках расписала голодное детство, злобных псов, пугающих крыс, глумливых детей, равнодушных продавцов продуктовых лавок и неравнодушных бабушек, чьей пенсии все равно не хватит на каждого облезлого котенка со впалым животиком. Но нет. Нашего вполне благополучного героя взяли из хорошей семьи в семью не менее благородную.

Хозяин, тогда еще будущий, поднял на ладони меховой шарик с полосками цвета спелой хурмы, покачал его в воздухе и пробормотал:

– Таити, Таити… не были мы ни на какой Таити, нас и тут неплохо кормят… Надо бы тебе позже джинсовый комбинезончик справить…

Судя по мощным лапкам и ладно скроенному телу, котенок обещал вырасти в зверя приличных размеров и не подвел. Так и назвали его – Таити.

Время шло, жили они душа в душу. Таити позволял Хозяину себя любить, кормить элитными кормами, вычесывать рыжие космы и умеренно волноваться во время долгих отлучек – а на югах у настоящего кота март всегда затяжной, если не круглогодичный. Впрочем, Хозяин, тоже считавший себя вольным стрелком, был доволен тем, что есть дом, есть любимая работа, будет теперь и тот, о ком можно заботиться, не прилагая излишних эмоциональных усилий. Появлялись и исчезали какие-то девушки, одна другой краше, но все словно патроны в обойме – на одно лицо и манеры. Кот презрительно фыркал, мол, у меня во дворе и то – ассортимент, а у Хозяина никакого вкуса-то. Зато никто не мешал их сложившемуся дуэту.

Хозяйские друзья постепенно обзаводились семьями, растили слюнявых отпрысков, в гостях появлялись все реже, в общем, всячески доказывали Хозяину и Таити, что настоящая жизнь – вот она, у них, а все то – трепыхания и цепь у будки, как у распоследнего пса. Но со временем Хозяин что-то начал тосковать: процесс с годами не менялся, несмотря на перестановку мест и даже замену некоторых слагаемых, и морального удовлетворения приносил все меньше.

Однажды вечером Таити тискала, по-девичьи всплескивая радостью и сюсюкая, как с человеческим младенцем (пожалуй, самую малость пережимая с эмоциями), очередная хозяйская пассия.

– Ой, – сказала она, перебросив через плечо сказочную косу модного оттенка strawberry blond, и затрепетала ресницами, – вот бы мне такого! Но в общагу не пустят…

Хозяин посмотрел на опечаленную пери и неожиданно для себя предложил:

– Так переезжай ко мне, будет тебе кот и не будет комендантши!

Пассия взвизгнула и стиснула Таити в объятьях. Потом, пытаясь удержать литого и мохнатого, как миниатюрный безрогий як, зверя на вытянутых руках, посмотрела на него совершенно счастливым слюдяным взглядом. К такому повороту Таити не был готов. Не то чтоб не хотелось безоговорочного обожания, но, во-первых, он не любил, когда его трогали без разрешения, а во-вторых, потенциальная соседка злоупотребляла парфюмерией. В-третьих, она не вписывалась в концепцию стаи – никаких самок.

Вообще Оксана котов не любила, но еще больше она не любила общагу и неопределенность: диплом уже маячил на горизонте, но специальность «инженер-робототехник», в которой она ни черта не смыслила, грозила местом на умирающем производстве среди одышливых теток в технических халатах и в толстых очках с захватанными линзами – насмотрелась на них на практике. А переезд сулил какие-то еще не ясные, но уже более приятные перспективы.

«Я тебя выживу», – одновременно подумали, сладко улыбаясь, девушка и, ласково щурясь, кот. Напротив них стоял Хозяин с совершенно не идущим ему (щенячьим каким-то, как заметил краем глаза кот) восторгом на интеллигентном лице.

И началось великое противостояние. Таити даже гулять перестал – так боялся оставить квартиру, превратившуюся в поле битвы. Какие аргументы у слабой женщины? Слезы, кружевное белье и борщ из доставки. Маловато. Накладная коса, превращенная в паклю. Ресницы – тоже искусственные, выкраденные из косметички и как бы случайно упавшие в унитаз. Помеченные туфли. Изорванные платьишки. Все это чушь для первогодков, но на войне никакими средствами не брезгуют. Таити и не брезговал. К тому же Оксана совершенно не умела молчать, трещала без умолку и требовала внимания. А Таити просто приходил к отдыхающему после работы Хозяину и молча садился рядом. Он даже научился делать заинтересованную морду, следя за прохождением квестов на мониторе, и пристрастился к хоккею, умостившись на компьютерном столе и напряженно наблюдая за происходящим (кстати, постепенно и правда втянулся в мельтешащие на льду страсти). Хотел было научиться лакать пиво из хозяйского бокала, но это были уж какие-то совсем дешевые фокусы, да и запах отвратительный, – передумал.

Оксана ненавидела профессиональный спорт и избегала пива, от которого – у одного блогера слышала – полнеют и кожа портится. В RPG и шутерах она ничего не понимала и не собиралась разбираться. Телевизора в доме не было. Потанцевать Хозяин чаще, чем раз в год по чьему-то приглашению, не ходил, а разговоры заводил какие-то такие… в общем, не то чтоб она была глупая девочка или совсем уж поколение «ТикТока», по мнению все более отдалявшихся хозяйских друзей, которым Оксана была все же по очереди представлена, но поддержать разговор о последней статье на «ПостНауке» (ну и что, что я инженер, оно мне надо сверх лекций еще че-та читать? и так голова пухнет) или погоревать на смерть какого-то бородатого старичка в черной шляпе с вороньими полями (вроде писатель какой-то, да мало ли их – Толстой там, Дюма, в школе, что ли, не начитался?) не могла. Не разделяла. А еще в новом Оксанином доме шерсть. Повсюду рыжая шерсть – на диванах, в шкафу, даже в кружке с кофе и ванне, наполненной ароматной пеной. Впрочем, риллзы о мерзкой кошатине, ради которых пришлось потакать Таити и позволять ему портить вещи, принесли десятки тысяч просмотров, парочку рекламодателей и предложение стать контент-креатором в штате небольшой косметической компании.

В то утро, когда я встретила Таити по дороге в булочную, он впервые за два месяца вышел из дома. Его триумфальное шествие и вымпелом выстреливший в летнее небо роскошный, как перо сказочной цапли, хвост были самим воплощением победы. Но, судя по таргетированной рекламе в моей ленте одной там соцсети, это была ситуация win-win.

Маргарита считала себя бракованной. Не дал Бог неземной красоты, не дал ни работы престижной, ни успеха успешного, ни мужа хорошего, не дал даже букву «р» выговаривать, оттого особенно стыдно было представляться:

– Маггагита. Очень пгиятно.

«Не очень», – отвечало лицо собеседника. Потому Маргарита лишний раз не знакомилась. Все равно ее такую бракованную никто не любил. Так и жила в одиночестве, с разбитым сердцем и перспективой завести сорок кошек. Но больше одной она прокормить не могла. И то, уж год как схоронила любимого кота-долгожителя и зареклась заводить других.

А тут устроился к ней в отдел солидный, симпатичный мужчина и снова смотрел мимо нее, на коллегу помладше, всю такую ликвидную, и то ли дома, то ли в груди стало так пусто, что с порога хоть волком вой. Вот и разрыдалась вечером Маргарита, даже не разулась, не разделась, как есть, села и плакала. Будто назло, сестра позвонила. Эта вечная беспечная жила припеваючи, как в индийском кино, и дразнила себя с младшей Зита и Гита.

– Ну что, Гита, не околела одна? Я тебе жениха нашла! Ой, да не причитай, я пушистого. Такого котика на передержку взяла, загляденье! Милый, ласковый, уже взрослый. Да нет, не уличный, брошенка, в подъезде неделю жил, никому не нужен, а видно, что домашний. Такой красавчик! Тебе понравится, сейчас скину.

С фотографии смотрел угольно-черный кот с черным носом, черными усами, только на груди бабочкой белел клочок шерсти, а глаза горели золотом обручальных колец. Маргарита утерла слезы. Отчего бы и не сходить?

Вживую кот оказался сокровищем. Симпатяга, добряк, умница: чуть хлопнешь по коленям – прыгал, подставлял голову под ладонь. И до того занятные издавал звуки, не мяукал, а курлыкал будто, даже скорее журчал. Прелесть, конечно, но Маргарита сомневалась. А как увидела, что племянница игралась удочкой с бубенчиком на веревке да попадала бубенчиком по кошачьей мордочке, а кот сносил все безропотно, так сердце екнуло, захотелось забрать его, защитить. И решилась:

– Мой!

Кот ехал до дома смирно, вел себя в квартире интеллигентно и вежливо – обои не драл, вещи не трогал, лоток и миску признал с первого раза и под кровать не прятался, только с кротким любопытством обнюхивал территорию. Маргарита думала над кличкой. Из-за премилых звуков, с которыми кот мурзился у миски, на ум приходил один только Мурзик, но ох уж эта треклятая «р». Маргарита присматривалась. Вроде не Васька. И не Тишка. А на утро заметила, что это в искусственном свете кот черный, а под солнцем у него коричневая шерсть и даже проступали полоски, еще оттенок такой, будто темная, сырая земля – чернозем. Маргарита с ее картавостью сократила:

– Зём, Зёма.

Так имя и прицепилось, а через пару дней вдруг проснулась в коте егоза – стал играться, носиться, как гоночный болид, караулил Маргариту за углом и хватал за ноги, без когтей, щекотно и робко. Маргарита хохотала и поддавалась, пряталась, коверкала:

– Егозёма!

Вся кошачья интеллигентность стаяла, как апрельский снег, а после Маргарита заметила и другие странности. Кот ее звонко журчал по утрам, требуя еды и внимания, но совершенно молча мурлыкал. Пока другие кошки тарахтели на всю комнату, точно тракторы, Маргарита могла различить, мурлыкал ее кот или нет, только приложив пальцы к шее, или по тому, как он похрюкивал носом. И еще он не любил коробки. Просто игнорировал их, а насильно посадишь – вылезал. Это кот вообще?

Месяц за месяцем Маргарита выясняла, что кот ее не любил греться на солнышке или обожал воду, часами сидел в ванной и охотно мылся под душем, хоть каждый день его поливай. Спал он в причудливых танцевальных позах или клубком с вытянутыми задними лапами, отчего походил на креветку. На колени по первому зову уже не прыгал, зато питал страсть к разговорам по телефону и рукоделию – забирался на руки и мешался: то выталкивал телефон из ладони, то налегал всем весом, что и пальцем не шевельнешь.

– Ты у меня тоже бракованный, да? – вздыхала Маргарита, но без упрека, с любовью. Впервые в жизни она поняла, как сильно можно любить того, кто неправильный, неудобный, какими очаровательными могут быть недостатки. Она прикипела к коту всем сердцем. Берегла его от опасностей, не выпускала на улицу, потому удивилась и перепугалась, когда у кота вдруг что-то защелкало в ухе.

Ветеринар выявил ушных клещей. Маргарита, у которой всю жизнь водились только шпротно-серые кошки, думала, что у черного кота с черными усами, губами и носиком, с черными подушечками на лапах и уши с пигментными пятнами, а оказалось, с налетом. Девять месяцев Маргарита не подозревала о беде, а кот не жаловался, почти не чесался, стойко сносил мучения. Что ей стоило сразу отнести кота на осмотр? Такой хорошенький был, ухоженный, всего-то на неделю потерялся, а хозяева не спохватились, не нашлись, но видно же, что заботились. Глупая! Беспечная! Бракованная…

Горько плакала Маргарита, ругала себя и, конечно, лечила котика, но с чувством, что недостойна любви столь чудесного, терпеливого существа. Потому на прием к ветеринару вернулась она в таком потерянном состоянии, что даже улыбчивый волонтер, будто норовивший найти ее, не вызывал интереса.

– Вас как зовут?

– Маггагита, – выдавила она.

– Какое красивое имя! И какая красивая девушка. А уж кот какой…

Он помогал вынимать кота из переноски. На кармане форменной футболки болтался бейдж с именем «Максим», но Маргарита смотрела только на Зёму.

– Что с ним? – спросил волонтер.

– Уши, – всхлипнула Маргарита.

– Всего лишь уши! Мне сегодня кота на колеса ставить, без задних лап остался, бедняга, и то еще побегает, а ваш тем более живчик.

– Без лап… – Слезы сами потекли по щекам. Она глянула сквозь дверное окно на отделение приюта, где в клетках сидели кошки, и в каждой ей мерещилась некая травма, трагедия. – Тоже бгакованные, – прошептала Маргарита.

– Да вы что! Какие бракованные? – возмутился волонтер. – Уникальные! Со своей историей исцеления. А бракованных не бывает. Только брачующиеся. – Он подмигнул Маргарите, и в кабинет зашел врач.

Уши коту вылечили, прививки сделали, и Зёма продолжает молча мурчать, презирать коробки, ловить Маргариту за ноги. И Максима тоже.

– Ну, не дорежем салаты так не дорежем! Колбаса и сыр есть, на первое число покупали. И красную рыбу брали. Так что не проблема, стол пустым не останется. Надо иногда и о себе подумать. Можно было бы и к девяти прийти в бигудях. Но я хотела нормально выглядеть, ведь столько народу будет!

Дуся и Катя медленно брели от автобусной остановки, покачиваясь на высоченных каблуках. Дуся пропускала оправдания подруги мимо ушей. Меньше всего ее интересовало, кто приготовит таз оливье людям, которых она ни разу не видела. Но сами люди беспокоили очень сильно. Дуся была девушкой стеснительной, а экзотическое имя традиционно добавляло ей проблем. Дуся ужасалась мысли, сколько раз за сегодняшний вечер придется объяснять выбор родителей, назвавших ее как домашнего питомца. Можно, конечно, представляться Евдокией, но в полном имени Дусе слышалось страдание. А страдать она не любила.

От печальных раздумий ее отвлек странный звук. Дуся остановилась и прислушалась, пропуская подругу вперед.

– Как будто ребенок плачет… Слышишь?

– Не пытайся откосить. Мы договорились отмечать Новый год с этими ребятами, и мы туда дойдем, – строго сказала Катя. – Там будут классные парни, Машины однокурсники. Она их специально для нас привела. Ты осознаешь степень ответственности?!

– Вполне… Но плачет ведь, разве нет?

Дуся пошла на звук, оскальзываясь на льду и проклиная каблуки. Звук доносился из-под крыльца старого здания в три этажа.

– Кто-то оттуда пищит, – взволнованно сказала Дуся. – Теперь-то слышишь?

– Крысы, небось! – фыркнула Катя. – Пошли скорее. И так опаздываем!

– Но надо же проверить! Вдруг помощь нужна. Я попробую посветить фонариком.

Дуся включила фонарик на телефоне, и пока Катя бродила вокруг здания, пытаясь найти охранника, посветила в дыру на нижней ступеньке. Темнота проглотила тонкий луч. Однако тот, кто сидел под крыльцом, запищал еще отчаяннее.

– Никого здесь нет, кроме твоей крысы. Новый год ведь, блин! – Катя посмотрела на часы. – Одиннадцать часов! Хорош играть в охотников за привидениями, у нас праздник срывается!

Но Дуся уже приняла решение: она попытается вытащить того, кто плачет под крыльцом. Пока непонятно, как это сделать, но есть же полиция, МЧС и всё такое… Зато не надо будет ни с кем знакомиться на новогодней вечеринке.

Но прямо сказать об этом Кате она не решилась.

– Ты иди, а я догоню. Сейчас только выясню, кто там плачет, – и приду. Адрес у меня есть. – Дуся попыталась надавить на жалость. – Не могу его тут бросить, весь праздник буду думать… Холодно же, он замерзнет насмерть.

Еще раз посмотрев на часы и проклиная упертую подругу, Катя заскользила прочь по льду. А Дуся осталась наедине с благими намерениями и вопящим под крыльцом кем-то. Как его вытащить? Заглянула в сумку и не нашла ничего полезного, кроме косметики и лака для волос. Даже приманки нет. «Сейчас оливье бы пригодилось или Катина колбаса с сыром!» Дуся решительно опустилась на колени, начала отдирать прогнившую доску, пытаясь расширить проем под крыльцом. Поэтому и не услышала шагов за спиной.

– У вас всё в порядке? Помощь нужна? – Рядом с Дусей стоял какой-то парень и смотрел на нее сверху вниз.

– Нужна, если вы сможете залезть в эту дыру. Там кто-то застрял. Я тут всё немного разломала, – ответила Дуся.

Молодой человек внимательно осмотрел отверстие и покачал головой.

– Мне сюда не протолкнуться. А вот вы, наверное, сможете. Если застрянете, то я вытащу вас… за каблуки, – осторожно пошутил он.

Дусе понадобилось несколько секунд, чтобы окончательно попрощаться с перспективой встретить Новый год в более-менее приличном виде. Скинув шубку, она решительно протиснулась в дыру.

И узнала, что такое клаустрофобия. Холодная тесная чернота подпирала со всех сторон. Дуся отчаянно ползла вперед на тоненький голос, светя перед собой фонариком. Ползла она несколько часов или дней – так ей казалось в этом холодном ужасе, – пока не уперлась лицом в маленькую открытую пасть. Пасть захлопнулась на высоком звуке, и в Дусю вперились два таких же маленьких глаза.

– Это котенок, – закричала Дуся. – Он в проволоке запутался!

Дуся начала распутывать проволоку на шее котенка, который мешал ей, пища и царапаясь. Справившись с задачей, спасительница поглубже затолкала телефон в карман джинсов. Одной рукой крепко прижала к себе малыша и поползла назад. С теплым котенком ползти было не так страшно, пусть даже и в полной темноте. Перепутав направление, Дуся промахнулась мимо лаза. Вот тут-то и пригодился помощник, который подсказал верный путь – и вытащил за ноги!

Они стояли друг напротив друга и радостно улыбались в свете единственного фонаря.

– Вы бы себя сейчас видели, – усмехнулся парень. – На вас новогодний костюм крота!

– Плевать, – философски отреагировала Дуся. – Главное, что мы мелкого крота спасли. Только что с ним теперь делать? У моего брата аллергия на всех зверей, кроме черепах.

– Думаю, можно ко мне попробовать на время… – неуверенно сказал Дусин помощник. – Потом будем хозяина искать – вдруг он чей-то?.. А где вы, кстати, Новый год собирались отмечать? Он уже через пару минут наступит.

– Класс, – спокойно ответила Дуся. – Ну, как говорится, неважно как, важно с кем. – Она посмотрела на котенка, затем перевела взгляд на парня. – А у меня отличная компания! Как вас, кстати, зовут?

Спросила – и поняла, что задала этот вопрос впервые в жизни. Она так боялась разговоров на тему своего имени, что никогда не спрашивала других. А тут расхрабрилась – и выпалила!

– Серафим, – сказал парень. – Приятно познакомиться.

Секунду Дуся молчала, а потом засмеялась, и задремавший на руках котенок завозился с удвоенной силой. Дуся хохотала и хохотала, выплескивая накопившееся напряжение.

– Меня Катька завтра спросит: «Дуся, с кем ты Новый год встречала?» А я ей: «С Симой». А она: «С какой такой Симой?»

Парень поднял с земли брошенную сумку и достал оттуда пакет с соком.

– Так выпьем за Дусю и Симу! Кстати, сейчас как раз куранты бьют. Загадывайте желание!

Сима и Дуся, попеременно отхлебывая сок из пакета, молча загадали желания под бой воображаемых курантов.

– Прикольный вкус, – сказала Дуся, передавая Симе пакет. – Похож на апельсиновый, но не апельсиновый.

– Мандариновый. Мамин любимый. Специально за ним выходил к круглосуточному, она очень просила. Мама болеет, вот я и остался с ней в Новый год. Пока не попал в приключение.

– Ой, а она, наверное, страшно волнуется! И сок мы выпили! – заволновалась Дуся.

– Сока я купил с запасом, потому что первого января магазины работают по странному графику. Но волнуется – это точно. А что с ней будет, когда я припрусь с котенком…

Серафим на мгновение задумался.

– Пойдемте со мой? При вас мама ругаться не будет. Почиститесь, покормим котенка. И выпьем, наконец, шампанского!

Дуся не стала сопротивляться, хотя перспектива идти к чужой маме с котенком под мышкой казалась ей сомнительной. Да еще в костюме крота! «Здравствуйте, Симина мама, это мы – кот и крот!» Но ведь как Новый год встретишь, так его и проведешь. И уж если Дусе суждено теперь ползать по катакомбам за котятами, то лучше делать это в проверенной компании!

Петрович нахмурился.

Звук раздражал его все больше. Такой противный, тонкий, но короткий скрип. Сначала он было решил, что скрипит одна из створок окна, на маяке их было шесть, но версия легко проверялась и уже через двадцать минут была отброшена как несостоятельная.

Затем он проверил все двери, немногочисленную мебель, оборудование, выходил на улицу, поднимался наверх и, наконец, остановился у двери в подвал.

Петрович был старый солдат: не терпел недомолвок, нерешенных дел и невыясненных обстоятельств, но всячески, максимально, просто до колик ненавидел подвалы, такая вот недетская травма – когда его и всю семью накрыло сильнейшим землетрясением, он чудом остался жив. Поэтому сначала Петрович убедился, что над землей он проверил всё и даже больше, и только потом обреченно поплелся к двери. Подвал был даже и не подвалом по сути, цокольным этажом, на две трети зарытым в землю, и по совместительству местом скопления хлама, посылок и припасов, которые привозили время от времени с Большой земли.

Потоптавшись у двери, он несколько раз пощелкал обоими фонарями, один положил в карман, второй поднял повыше над головой и вошел внутрь, ругаясь про себя, что не сделал этого раньше, когда в крохотные «смотровые» окна под самым потолком еще пробивался дневной свет короткого северного дня. Медленно шагая вперед, он двигался на звук, приближая развязку тайны.

– Петрович, а это точно котенок? Прием.

Дед покачал головой и нажал кнопку рации.

– Нет, Борь, поросенок. Чего я, котят не видел? Прием.

– Откуда просто на острове коту взяться? Прием.

– Ты если не хочешь слышать глупых ответов, Боря, не задавай глупых вопросов, – раздраженно пробасил Петрович. И добавил: – Прием.

Рация обдумывала.

– А как ты его нашел-то? Прием.

Петрович оглянулся, потом порывисто подошел к коробке, сунул рацию котенку в морду и нажал кнопку.

– Мяукай, – приказал Петрович.

Кот уставился на шипящий кирпич в руке.

– То есть теперь ты молчишь? – возмутился Петрович. – Сутки орал без продыха, а теперь молчишь? Ты посмотри, гадость какая мелкая.

– Петрович, я бы попросил, – возмутилась рация.

– Тьфу ты, Борис, это не тебе. Прием.

– Слушай, Петрович, а тебе только кот видится? Или еще какие-нибудь животные? Корова, например, на острове не обнаружилась? Прием.

Петрович схватил котенка и потряс перед рацией.

– А ну, давай, скрипи, я сказал.

Котенок молчал.

– Свинство, – выругался Петрович и посадил котенка обратно в коробку. Тот жалобно мяукнул.

Дед нажал на кнопку рации.

– Вот, сейчас слышал, прием?

– Ничего не слышал, Петрович, – захрипела рация, что-то обмозговывая, – я начинаю подозревать, что ты там не котенка, а бутылку водки нашел, прием.

– Дурак ты, Боря! – выкрикнул Петрович и швырнул рацию в угол рабочего стола.

Котенок громко мяукнул. Петрович громко выругался. Повисла тишина.

Петрович вспомнил, как однажды на улице примерно такого же кота подобрала дочь, только этот обычный, дворовый, цвета мягкой мебели, а тот был черный. Алёнка два дня его из рук не выпускала, кормила, гладила, даже спала с ним. Вспомнил и почувствовал вдруг, как намокли его глаза. Дня не проходило, чтобы он не видел, не разговаривал и не думал о своих. Прошло уже так много лет с того трагичного девяносто пятого года, но никак не мог Петрович взять в толк, зачем он здесь, когда их больше нет. Много жизней поломало это землетрясение, включая жизни тех, кто случайно выжил.

– Так, ну расскажи мне, старому, как ты здесь оказался? Один, в закрытом подвале, на острове в пяти милях от берега. Ну не вплавь же ты добирался, ей-богу.

Но, согревшись после подвала в теплой коробке, котенок спал, и вопросы Петровича повисли в тишине. «Ну, хотя бы скрип прекратился», – подумал Дед, потирая подбородок.

– Ерунда какая-то, – кинул он в пустоту и вышел из радиорубки.

Ночь на маяке не время для крепкого сна. Автоматизированный еще при СССР, маяк все время норовил поломаться. Возить ремонтную бригаду оказалось дороже, чем поселить смотрителя маяка на постоянную.

Петрович согласился сразу, вакансия не провисела и пары дней. Там, как нельзя кстати, пригодилась и его бессонница. Поэтому сон, так редко приходивший сам по себе, совпадающий при этом с налаженной бесперебойной работой механизма лампы, сон, который давал робкий шанс увидеть семью, был ему так дорог.

– Мяу.

Петрович резко сел в кровати, пытаясь спросонья сообразить, что это.

– Мяу.

Сообразил.

– Мяу.

Кулаки стиснулись сами собой. «Что это, как не наказание?» – подумал он, отыскивая глазами коробку.

– Мяу.

«Звук не из коробки», – понял Петрович.

– Молись, чтобы ты оказался не в подвале, – стиснув зубы, процедил дед. – Я ненавижу подвалы, ты понял? И всё, что связано с котами.

Он резко встал, накинул куртку и вышел в коридор. Маяк был огромным, почти десять метров в основании, он устремлялся в небо бесконечной винтовой лестницей, то тут, то там пропуская свет в редкие стройные окна. Его верхушку венчала громадная лампа в человеческий рост, за плановой работой которой и следил последний год Петрович. Кот сидел на ступеньках, разглядывая еще подслеповатыми глазами мир вокруг. Дед вздохнул, нагнулся и сгреб котенка в руки.

– Есть небось хочешь. Имей в виду, молока нет.

Тот орал не останавливаясь. Петрович понял: стадия голода подбиралась к «готов на всё» – и пошел открывать банку с тушенкой, ее было завались. Открыв ножом и отогнув крышку, дед неловко вывалил немного на блюдце и подтолкнул кота.

– Ешь.

Маленьким ртом большие куски есть получалось плохо, но облизывать – вполне.

– Как тебя звать-то? – рассеянно протянул Петрович. – И что прикажешь с тобой делать?

Он сел рядом на табурет и внимательно рассматривал, как эти на вид сто грамм меха, издавая громкое мурчание, разливающееся эхом на несколько метров вокруг, пытались вытащить из блюдца кусок мяса размером с самого кота.

– Лопнешь, – покачал дед головой. – Скажут потом, что ты и правда не существовал. – Он налил в большой металлический чайник воды, разжег огонь и поставил на плиту.

Где-то зашипела рация:

– Петрович, прием.

– Прием.

– Ну, что там, кот не рассеялся, как дым? Прием.

Дед поднес рацию к коту и дал тому вволю помурчать в эфире.

– Понял тебя, прием.

– Боря, а нельзя катер за ним прислать, чтоб забрали? Прием.

– А вертолет не прислать? – занервничала рация. – Даешь тоже. У меня солярки пол-литра. Потерпишь до марта. Прием.

Дед поджал губы.

– Слушай, пропадет он здесь. Ну и не до него мне. Забери, очень прошу. Прием.

– Петрович, – ответил Боря, – понимаю, что не хочется возиться, но ничем помочь не могу. И еще, там ветер усиливается, идет грозовой фронт, поштормит у вас, прием.

– У кого это «у вас»?

– Ты только, бога ради, не лезь больше в шторм ничего чинить, мне за твои подвиги чуть выговор не влепили. Прием.

Петрович молчал.

– Дед? Ты здесь? Прием?

Петрович кивнул. Потом понял, что в рацию не видно, и крякнул что-то нечленораздельное.

– Ну и отлично. Конец связи.

Чайник готов был взорваться, Петрович, словно очнувшись, столкнул его с огня и достал кружку.

– Жить нам с тобой теперь месяц вдвоем, – крикнул он коту через плечо, – там с земли лодка придет, заберут тебя.

Кот не отвлекался на эти глупости, вылизывая лапу. Дед вдруг заметил, что при общей расцветке максимально невнятного оттенка обе передние лапы на концах были белые, как будто тот наступил в молоко или…

– Будешь Кефиром, – кивнул Петрович. – Временно. А там, глядишь, придумают тебе нормальную кличку.

Кот продолжал сосредоточенно разглядывать собственную шерсть. Дед подошел поближе и пощелкал перед мордой пальцами, привлекая внимание:

– Слушай меня, лохматый, сейчас раз и навсегда уясним правила проживания на этот месяц. Во-первых, не дай бог тебе с первого раза не уяснить, где туалет, ты понял? – ткнул Петрович пальцем Кефиру прямо в нос. – Во-вторых, разобьешь что-нибудь, перегрызешь, поцарапаешь и тому подобное – и сразу пойдешь жить на свежий воздух, договорились?

Петрович почесал затылок.

– И шерсть свою собирай до кучи. По-братски.

Но Кефир уже не слушал, он свернулся удобно клубком прямо на столе и закрыл глаза. Дед вздохнул:

– Не было мне проблем, принесла тебя нелегкая.

Он подошел к окну и всмотрелся в горизонт. Там, где море соединялось с небом, пролегла, как морщина, тонкая черная полоса. Ничего хорошего такие не предвещали, Петрович повидал уже на своем веку. В прошлый раз штормило так, что сломало одну из створок фонарной башни и выбило окно, пришлось срочно чинить. Окно забил кое-как, а наверху было совсем непросто, чуть не смыло его, Борис не зря переживал.

Маяк плохо отапливался, Петрович поежился и поискал глазами свою тужурку, старательно обходя взглядом стол. Потом закатил глаза и, громко выдохнув, вышел из комнаты, чтобы вернуться через пару минут с небольшой подушкой в руках.

Дед проснулся от громкого звука. Первая огромная волна хлестнула в нижнее окно, понял он. Значит, началось. Он зевнул и потянулся.

– Кефир? – позвал он. – Есть хочешь?

Он вслушался: вой ветра на острове был особенно жуткий, заставлял тело покрываться мурашками размером с грецкий орех. Первое время Петрович застывал от ужаса, сейчас уже почти не замечал, человек – существо, привыкающее ко всему, кроме тоски по близким.

Петрович встал и побрел в служебное помещение, разгоняя в глазах «песок» от остатков сна.

Что Кефира нет, он понял только через час, может, больше. Петрович сначала расслабленно бродил по маяку, иногда выкрикивая «кыс-кыс-кыс», потом пошел по второму кругу, теперь уже заглядывая в закутки и щели. К концу второго обхода Дед нахмурился, силясь понять, не привиделось ли. Так нет, вон подушка, вон тарелка с тушенкой, был кот, точно был. Повторяя маршрут позавчерашнего дня, он пошел в третий обход, скрупулезно рассматривая все, что могло вместить котенка. Но маяк был пуст.

Петровича залихорадило.

– Что за черт? Кефир! Кефир!

В конце концов, он остановился у входной двери…

– Петрович, прием.

Дед пришел на звук из соседней комнаты.

– Слушаю тебя, прием.

– Представь, я кота твоего нашел? Прием.

– Кого нашел? В смысле нашел? – Дед оглянулся на Кефира, который растянулся на подушке. – Ты о чем, Борь? Прием.

– Ну ты даешь, Дед. Я про кота твоего, который из ниоткуда у тебя. Короче, оказывается, Лёнька наш, когда последний раз привозил тебе провизию, брал с собой котенка, ну типа ему дали для дочери, а деть некуда, ну, чтоб не сбежал, он его с собой взял. А тот, видать, залез в одну из коробок, его к тебе в подвал и сгрузили. Прием.

Дед молчал.

– Ну, он уже и искать перестал, думал, тот за борт выпал, а сегодня рассказывает мне, так, мол, и так. – Борис захохотал в рацию. – Бывает же такое? Прием.

Дед молчал.

– Петрович, ау. Ты тут? Ну, короче, он завтра как раз к тебе, заберет его. Прием.

– Борь, ты знаешь, – наконец сказал Петрович, поглаживая Кефира между ушей, – такое дело, нет кота. Прием.

– Как это – нет? – удивилась рация. – А где он? Прием.

– Смыло. В шторм. Выбежал – и всё. Я потом искал, искал, всё без толку. Лёня и так не искал уже, другого взял поди, поэтому пусть не расстраивается. Такие дела. Прием, Борь.

Одна девочка-отличница приехала из жаркой Киргизии в заснеженный и морозный Алтай. У себя на родине она выучилась на междугородного связиста и мечтала, что будет соединять между собой города и страны, чтобы люди, которые жили далеко друг от друга, могли услышать собеседника по телефону, будто он находится совсем неподалеку. В те времена еще не было никаких мобильных телефонов, а для междугородного звонка нужно было позвонить дежурному оператору на станции, чтобы он щелкнул тумблером и зарезервировал линию именно для этих двух абонентов. Вот таким оператором – их тогда называли ласково «дежурами» – и была та девочка-отличница из далекой жаркой республики, попавшая в маленький алтайский городок по распределению сразу после техникума.

В Сибири девочка постоянно мерзла и никак не могла привыкнуть к морозам, кутаясь в свое тонкое пальтишко, потому чуть не заплакала, когда увидела однажды прямо у служебного входа маленького и не слишком пушистого котенка с надломленным ухом, который жался у двери и уже даже не пищал. Это был кот породы британская короткошерстная, но девочка этого не знала, потому что ей было не до выяснения таких тонкостей – сначала надо было согреть и накормить котенка.

На работе на девочку сразу накричал начальник, возмущенный тем, что в их почти стерильную комнату, где на работоспособность тысяч телефонных ячеек может повлиять любая пылинка и, уж тем более, шерстинка, девочка притащила какого-то блохастого подобрыша, пусть уносит его куда хочет к таким же сумасшедшим друзьям-товарищам или немедленно увольняется к чертям кошачьим!

У девочки в этом городе не было никаких друзей и товарищей – и она даже растерялась, не зная, что делать. Но вдруг к ним в эту самую почти стерильную комнату зашел молодой техник-связист, тестировщик оборудования, с которым она еще даже не была знакома, и сказал, что он все слышал, потому заберет до конца рабочего дня котенка к себе в кладовку, а если еще раз начальник попробует повысить на девочку голос, то сам отправится к тем самым кошачьим чертям.

В итоге никто никого не уволил и не отправил к чертям, а когда девочка пришла после рабочего дня к своему защитнику, то увидела мирно посапывающего и уже накормленного и согретого котенка, для которого рукастый молодой человек даже устроил что-то вроде будочки из старых кожухов для оборудования. А еще техник сказал, что девочка не донесет котенка по такому морозу до дома, сама бы не замерзла, потому он сейчас договорится, чтобы их довезли на казенной «буханке». И еще, сказал он, надо взять по пути котенку молока и всякой нормальной еды «для мужика»: молодой человек каким-то чудом уже определил, что котенок – мальчик, между прочим, в первый и последний раз в жизни угадав с полом – потом он всякий раз ошибался даже с прогнозом того, кто у него родится, мальчик или девочка. Это сейчас считается, что молоко для кошачьих вредно, но в те времена мудростям не слишком доверяли, и если заведено было дедами кормить котов молоком, то так тому и быть.

В тот вечер девочка со своим провожатым отстояли почти целый час в очереди за молоком, забрав последние пару стаканов со дна тридцатидвухлитрового бидона, которые им налили в пакет. А дома девочка сначала накормила котенка, который беспрерывно хотел есть, а уж потом сделала гостю-помощнику омлет из остатков молока и последних трех куриных яиц, вывешенных в пакетике за окно, потому что холодильника у девочки не было. Гость уплетал омлет за обе щеки и сказал, что с холодильником надо что-то решать, нельзя так жить, зима в Сибири не вечная, всего восемь месяцев, надо заранее подготовиться к лету.

И к лету у них с девочкой уже и вправду появился холодильник, а еще – собранное из деталей радио и даже проигрыватель, на котором крутились пластинки на их свадьбе, на которую они даже позвали того злого начальника, который к лету подобрел и подарил их котенку, за полгода выросшему во вполне взрослого красавца-кота породы британская короткошерстная, пахнущий мятой мячик, который привез из турпоездки в Болгарию.

Свадьбу они отпраздновали восемнадцатого июня, а восемнадцатого марта, ровно через девять месяцев, у них родился сын – это с ним отец не угадал, думая, что будет девочка. Девочка у них родилась через три года – и конечно, отец был уверен, что в этот раз будет точно мальчик. Но мальчик, уже третий ребенок, братик старшего, родился еще через три с половиной года. Самым же болезненным из детей при этом был как раз старший, первенец, и однажды у него случился такой озноб после простуды, что ни таблетки, ни растирания спиртом не могли согреть ребенка, – и тогда в лечение вдруг вмешался тот самый котенок – конечно, не котенок, а уже здоровенный котище, на которого хозяин дома ворчал и даже ругал каждый раз, когда кот нагло делал свои дела не в лоток, а почему-то рядом со входной дверью, будто испытывал терпение хозяев, – но говорят, это обычное дело у наглых британцев. И вот этот негодяй-кот вдруг забрался под одеяло к младенцу и прижался к нему так тесно, что никто его не стал прогонять, – и у мальчика внезапно упала температура, он согрелся, перестал плакать и уснул, порозовев и засопев как совсем здоровенький ребенок.

После этого, конечно, никто больше не ругал кота за любые его пакости – кто же попрекнет спасителя и исцелителя.

Через много лет тот болезненный мальчик, теперь вполне здоровый мужчина, увидит зимой на улице мерзнущего котенка, почти бесшерстного и голодного, и возьмет его к себе домой. Когда котенок вырастет, он окажется красавцем породы британская короткошерстная.

Однажды отец выросшего мальчика, тот самый рукастый техник-связист, теперь пенсионер, увидит кота в видеотрансляции своего сына (теперь, чтобы поговорить друг с другом, не нужны дежурные операторы, достаточно запустить нужный мессенджер) и удивится, сказав, что его кот – точь-в-точь тот котище, который когда-то спас ему в младенчестве жизнь, даже кончик уха такой же надломленный. «Жаль, – сказал он, – этого персонажа не может увидеть твоя мама, та самая девочка из жаркой республики, она была бы рада встретиться с этим хулиганом, близнецом нашего с ней котенка. Ты только не ругай своего наглеца, – сказал сыну отец-пенсионер, – эта порода гордая и строптивая, но с ними как-то уютно и надежно, они не предадут».

И я, старший сын той девочки и ее нежданного спасителя, моего отца, конечно, не ругаю нашего кота, который, как и его предшественник, нагло игнорирует лоток. Что бы я ни предпринимал, кот все равно поступает каждый раз по-своему, а мне остается лишь терпеть такое его поведение.

Ведь у наглых британцев, говорят ветеринары, это обычное дело.

– Томас, какой отпуск? Какой клуб, я тебя спрашиваю?! Ты же кот!

– И что-у? Котам не положен отпуск? Где-у такое прописано-у?

Планерка в утро понедельника – сама по себе то еще развлечение. Планерка в утро понедельника, которая начинается со скандала, – будет сниться в кошмарах ближайшие девять жизней. Ну, как минимум восемь – точно.

Каждое утро понедельника в Кошачьем отделе терапии и комфорта – сокращенно КОТиК – начиналось одинаково. Работники Душевной канцелярии делились у кулера сплетнями, собранными за неделю у людей, жаловались на «хозяев» и ждали новых назначений. Сегодняшнее утро тоже проходило по канонам этой непризнанной традиции.

На огромном подоконнике растянулся Воланд – смазанный солнечным светом, будто сливочным маслом. В густые и черные волосы тут и там прокралась седина: ему давно пора на пенсию или хотя бы на офисную работу в Канцелярию, но он из раза в раз возвращался в кошачью форму и подолгу нес свою службу рядом с людьми. Часы на руке Воланда разбрасывали солнечные конфетти, за которыми охотился Матисс – рыжий, кучерявый и слегка косоглазый. Ему лет, конечно, поменьше – и в канцелярских, и в кошачьих, – но все равно для беготни за осколками света он, нужно сказать, староват. Вот только кого это когда останавливало? Точно не Матисса, а Воланд – не зря же имя такое носит все кошачьи воплощения – только и рад раззадорить соседа по людской квартире.

– Ты на месяц ушел от семьи в какой-то клуб! Это возмурчительно! Ты же послан был души залечивать, а не сводить с ума своих «хозяев»!

– Но я же на-у-шелся… – Длинные седые усы Томаса чуть заметно подрагивали.

– Он просто дорогу домой найти не смог! – Лукум, который до этого ерзал на стуле, выдал тайну коллеги и тут же откатился к окну под аккомпанемент из шипения.

– То-у-же мне – друг! Чтоб тебя одним «вискасом» кормили!

– Тихо вы! – Руководитель КОТиКа Черныш устало потер шею и расстегнул ворот белой рубашки. – Томас, объяснительную все равно писать придется. Так что рассказывай, как дело было.

– Я просто-у выпрыгнул в окно-у – ну там птичек погонять, травку покушать. А там шум круго-у-м, я что-то-у испугался и побежал. Я сто-у-лько-у лет не выходил из до-у-ма! Ну и бегал, искал, нашел людей, которые меня погладили и покормили. Я же не знал, что это клуб. Там весело-у: мурзыка играет, все смеются, гладят меня. Ну я и остался – а куда-у идти было-у? Котам навигатор не положен!

– Семья твоя с ног сбилась, объявления расклеивала, плакала… Придется возмещать ущерб.

– У меня ничего-у нет!

Глаза Томаса блестели, но Черныша поддельными слезами не купить – слишком давно он заведует самым хитрым и изворотливым отделом Душевной канцелярии.

– У меня замурчательная идея появилась… – Театральные паузы – конёк Черныша.

– Только не говорите, что-у вы отправите в мою семью одного-у из этих блохастых бездельников!

Соперничество отделов – вечная история, и Душевную канцелярию – увы – она не обошла стороной. КОТиК то и дело сталкивался лбами, лапами и когтями с представителями Патруля ёкающих сердец – сокращенно ПËС.

– Не сметь так высказываться о коллегах! Мы одно дело делаем – души людские лечим, а вы только и знаете, что шипеть и драться. Кстати, Матисс, ты получаешь выговор за драку с собакой в новом доме. Я предупреждал вас с Воландом, что в этой квартире, помимо человека, есть еще и наш сотрудник, но ты все равно умудрился расцарапать ей нос и устроить погром.

– Я? Да она сама на меня гавкать начала! – Матисс бегал по переговорке из угла в угол, словно сам стал тем самым солнечным зайчиком с часов Воланда. – Мы столько лет берегли «хозяйку», чтобы вместе с человеком она получила еще и псину в придачу? Да щ-щ-щас-с-с!

– Побольше уважения к коллегам! Собака, между прочим, тоже много лет берегла человека, чтобы он эмпатичным и добрым вашей «хозяйке» достался. Это просто возмурчительно! Так что выговор и неделю без игрушек. А Воланду – в двойном размере.

– Осмелюсь спросить, – лениво начал тот, даже не изменив позицию, только зрачки превратились в тонкие полоски гнева, – с какой стати наказание за этого оболтуса получаю я?

– За подстрекательство. Думаешь, я не знаю, как ты подговариваешь молодняк и их лапами все козни совершаешь? Ты, конечно, знатно примурспел в своих интригах, но я твои игры изучил за эти жизни от и до.

Воланд в ответ промолчал – сливочный язык солнца перебрался на макушку, отчего затевать спор ему явно расхотелось. Но Черныш знал, что в этой хитрой голове уже роятся планы, как отомстить каждому участнику его наказания. Резкий хлопок и нестройный хор шипения вывел руководителя из задумчивости, в которой он невидящим взглядом уставился в стену.

– Что смурчилось?

– Лукум схлопнулся. Его опять разбудили люди, так что с планерки он слинял.

– Это ненадолго, Кузька, – усмехнулся самый молодой и юркий Лексус. – Сейчас пару «подписей» поставит на тех, кто спать ему мешает, и вернется!

– Какой я тебе Кузька?! – ощетинился тот в ответ.

– Как же я от вас устал. – Черныш снова потер шею и застегнул ворот рубашки. – Мусильда, а где отчет о количестве возможных сотрудников на вверенном вам частном секторе? Мусильда?

Женщина за сорок в свободном домашнем платье сидела спиной к столу, коллегам и начальнику. На все вопросы и оклики гордо не реагировала. Такие стойкость и нежелание оборачиваться очень помогли бы Орфею, но на планерке обещали лишь новый виток скандала и пару очередных седых волос на голове Черныша. С такими сотрудниками ему придется менять имя на Седыш уже в ближайшие месяцы.

– Муся, не нервируй меня!

– Да она обиделась, вы что, не знаете ее? Лексус съел все мятные леденцы, и ей не досталось, вот она спинку всем и демонстрирует. С людьми, кстати, так же себя ведет.

– Кузьма, спасибо за пояснения, но я повадки Мусильды не хуже тебя знаю. Ты бы лучше репетировал свой концерт – вы с «хозяйкой» неплохо спелись.

– Она – мой аккомпаниатор, пою там только я!

– Сейчас морда от гордости треснет.

– О, Муся, ты заговорила! Я не стану, как твой человек, тебя уговаривать и умасливать. Получишь замурчание за отсутствие отчета и все!

– А вы скоро совсем полиняете от злости – и все! Так и быть, схожу распечатаю. – Мусильда медленно поднялась со стула, но лицом так и не развернулась к коллегам. Она проплыла к дальнему выходу, словно и вовсе не касалась этого скучного офисного пола. – Дверь мне кто-нибудь откроет?

Матисс, сбив на пути три стула и Кузьму, подлетел к Мусильде, но затормозить вовремя не смог – влетел спиной в стену. Получив подзатыльник от виновницы всей этой заварушки, он все же открыл дверь, выпуская плывущую к ксероксу даму с характером.

– Там и стой, – махнул на него Черныш. – Сейчас же вернется, будет скрестись, но сама дверь не откроет. Так и слиняет, не сдав отчет. А что это так тарахтит?

– Так это Лексус от леденцов уснул. Молодняк. – Кузьма недовольно оглядел стол и заправил за уши непослушные мягкие пряди.

И действительно, прямо на столе растянулся Лексус, смешно дрыгающий во сне конечностями и тарахтящий, как маленький трактор. Его не смог разбудить даже новый хлопок, возвещающий о появлении Лукума.

– Ты там всех расцарапал?

– Да-у.

– И вазу с цветами уронил?

– Да-у.

– Спать всю ночь не давал?

– Да-у.

– Со стола еду воровал?

– Да-у.

Черныш пристально глянул на кивающего в такт своим однообразным ответам Лукума и мгновенно поставил диагноз нерадивому сотруднику:

– Опять мемы с людьми смотрел?

– Да-у.

– Где я? – промурчал наконец продравший глазки Лексус.

– Просыпайся, мы все уронили!

Лукум резко столкнул со стола коллегу под сдержанные смешки остальных. Хорошо хоть кошачьи рефлексы работают лучше всего отдела вместе взятого – Лексус тут же подскочил, словно не он только что сонно бормотал, заняв собой половину стола.

– Уйду я от вас… С каждым днем все тяжелее справляться.

– Это все потому, что у вас – лапки, товарищ Черныш.

Начальник только хотел разогнать всех по рабочим местам, но тут переговорку заполнила тоненькая смешливая мелодия «хаппи-хаппи-хаппи».

– У кого такой омурчительно плохой вкус в музыке? – Кузьма аж подсобрался весь в большой раздраженный комок.

– У меня, – пробасил в ответ Черныш и взял телефон со стола. – Ни мяу всем, это начальство!

Спустя пару минут в переговорку несмело заглянул молоденький стажер – его уши смешно торчали и немного светились на солнышке.

– Ирис, поздравляю. Ты получаешь свою первую жизнь и важную задачу.

– Меня отправят к человеку? – В тоненьком голоске было столько надежды и трепета, что Черныш едва не прослезился, вспомнив свою первую миссию в Душевной канцелярии.

– Именно, малыш. Ты должен помнить, что наша главная задача – лечить людские души. Помогать им, любить, учить эмпатии и доброте. И поддерживать! Если шкодишь – это чтобы отвлечь от других проблем, если болеешь – то забираешь беды на себя. Да, сложно, да, не все люди замурчательные и справляются. Но тебе, малыш, выпала отличная «хозяйка» – она тебя не обидит. Тебе поможет наш старожил, он ее в детстве оберегал, теперь – твоя очередь.

– Я буду хорошим котиком.

– Мы все так говорили, – засмеялся Лукум.

– Не слушай их. Они уже обжились – у хороших и добрых людей, вот и гонор свой показывают. Но все равно очень любят своих «хозяев», только тут примуриваются! Ты запомни: люди без нас очень грустят, но и мы без них не можем. Мы им души лечим, они отплачивают любовью. Так и живем. А теперь всем быстро просыпаться и работать, а тебе малыш – на обучение. Псик!

Работники КОТиКа с хлопками стали исчезать из переговорки. Там в своих семьях они все это время сладко спали – еще бы, утро понедельника ведь! И пока люди занимались делами, собирались на учебу и работу, готовили завтраки и смотрели прогноз погоды, их пушистые лекари душ посещали еженедельную планерку. Чтобы потом снова проснуться и взяться за дело – чередовать любовь и шкодничество. Так по уставу Душевной канцелярии положено, вы уж не серчайте.

И если ваш кот еще не встретился вам на пути – не грустите. КОТиК просто долго обрабатывает запрос – видимо, кто-то снова съел все мятные леденцы в офисе. Но вы оставайтесь на линии ожидания – ваша любовь очень важна для нас.

Перед самым открытием в чайной лавке всегда стоит особенная тишина. Старое двухэтажное здание, выкрашенное поблекшей от времени и дождей зеленой краской, пощадила современная городская застройка. Даже несмотря на то, что оно оказалось буквально зажато между двумя большими домами, на рассвете в окна пробивался солнечный свет, рассеивающийся в пыльном воздухе четкими, словно бы прорисованными лучами, которые скользят по теснящимся на полках баночкам, керамическим чайникам, чашкам и прочим многочисленным, самым разнообразным предметам, которые время от времени вызывают интерес посетителей и приносят Мамии-сан, хозяину всего этого великолепия, скромный дополнительный доход. Однажды молодая клиентка, заглянувшая в лавку в поисках недорогих традиционных сладостей к чаю, заметила, что, окажись в этом магазине маленький ребенок или кошка, посуде и фигуркам-окимоно точно бы не поздоровилось.

Коитиро Мамия от этих слов на мгновение остолбенел и постарался как можно скорее выпроводить женщину, наспех завернув ее покупки в тонкую шуршащую бумагу и кое-как перевязав упаковочной лентой, которая совершенно не подходила по цвету. После того как женщина ушла, он еще некоторое время стоял неподвижно, с некоторой опаской глядя на закрытую дверь, как будто в любой момент та могла распахнуться и в магазин бы вбежала, заливисто смеясь, его пятилетняя племянница – дочь младшей сестры, которая в детстве тоже не могла больше двух минут усидеть на месте и на чьем счету было немало разбитых в родительском доме чашек и сломанных вещиц. Однажды она опрокинула вазу с веткой священного дерева сакаки, стоявшую на полочке домашнего алтаря. В тот раз их отец не выдержал и все-таки ей всыпал. Вспомнив тот случай, Мамия-сан зябко повел плечами, как будто по магазину вдруг пролетел сквозняк.

Все детство, сколько он помнил младшую сестру, она выпрашивала у родителей кошку и ударялась в рев, услышав очередной отказ. Можно себе представить, во что бы превратился их дом, если бы Ицуки действительно подарили кошку. Мамия-сан снова поежился. Да уж, они с сестрой были очень разными, как будто только он был настоящим ребенком их скромных, приверженных традициям родителей, а Ицуки подбросили любящие подшутить над людьми божества. Неудивительно, что именно ему отец с матерью доверили семейный чайный магазин, а сестра при первой же подвернувшейся возможности выскочила замуж и покинула семью. Правда, муж долго терпеть ее взбалмошный характер не смог, и брак распался. Вскоре Ицуки вышла замуж повторно и родила маленькую Саэко, как будто назло родственникам выбрав имя, которое записывалось на современный лад катаканой, а не кандзи. Когда Саэко исполнилось три или четыре – Мамия-сан точно не помнил, – сестра снова осталась в одиночестве, и ей пришлось работать с раннего утра до позднего вечера, чтобы позволить себе крохотную съемную квартирку в кондоминиуме на окраине Токио и обеспечивать Саэко всем необходимым. Благодаря ее бьющей через край жизненной силе она в основном справлялась, но время от времени приводила Саэко в чайную лавку к брату и просила его присмотреть за племянницей. Эти визиты случались всегда неожиданно, и Мамия-сан испытывал к ним смешанные чувства страха за сохранность содержимого лавки и трепетной нежности к Саэко, которая, как ни крути, была все же очаровательным ребенком.

На деревянном прилавке рядом с кассовым аппаратом сидела старинная керамическая манэки-нэко, когда-то покрытая белыми, черными и рыжими пятнами и украшенная красным шелковым шнурком с бубенчиком. Краска большей частью вытерлась и осыпалась, в трещины и шероховатости глины въелась грязь, шелковый шнурок истрепался, а мордочка приобрела какое-то странное осмысленное выражение, словно кошка внимательно слушала собеседника. Мамия-сан решил, что статуэтка относится к эпохе Тайсё или, может быть, даже к поздней Мэйдзи, и планировал в ближайшее время проконсультироваться на этот счет со знакомым антикваром. Такая манэки-нэко могла стоить гораздо больше, чем он определил навскидку, – даже несмотря на не очень хорошую сохранность. Так что пока рядом с кошкой не было ценника, и она служила украшением чайной лавки, привлекающим посетителей. В прошлый раз, когда младшая сестра по своему обыкновению неожиданно заявилась вместе с Саэко, Мамия-сан едва успел спохватиться и переставить статуэтку на верхнюю полку, чтобы девочка не могла до нее дотянуться. Конечно, стоило убрать кошку подальше на случай, если визит родственников повторится, но с того дня прошло совсем немного времени, так что это вряд ли должно было случиться скоро. Каждое утро, открывая магазинчик, Мамия-сан с сомнением смотрел на керамическую фигурку и принимал решение переставить ее на одну из верхних полок завтра утром. С появлением манэки-нэко в чайной лавке и правда стало больше посетителей, словно ее поднятая вверх лапка с отбитым когтем действительно обладала магической силой.

Многие годы имевший дело со старинными вещами, Мамия-сан не верил ни в магию, ни в приметы, ни в популярные среди молодежи городские легенды. Будь иначе, он бы попросту не смог поддерживать существование доставшегося ему в наследство магазинчика, и ветхое здание давно бы уже было выкуплено и разрушено, а на его месте появился бы комбини с товарами первой необходимости. Часть вещей, которые он продавал, приносили ему владельцы, которым от умерших дедушек и бабушек остались сделанные из древесины павловнии и украшенные печатями мастеров коробки, где хранились предметы для чайной церемонии, театральные маски, керамические и фарфоровые вазы и еще множество всяких вещей, которые так любят туристы и собиратели редкостей. Однако стоило признать, что их продажа была наименее прибыльной, поскольку Мамии-сан оставалась лишь его скромная комиссия, которую он давно не решался повысить. Главные же предметы, благодаря которым нередко удавалось покрыть коммунальные платежи на целый месяц вперед, попадали в руки Мамии-сан совершенно иным способом, который наверняка бы не понравился тем, кто платил за них хорошую цену.

Один из школьных приятелей Мамии-сан, после окончания колледжа работавший в клининговой компании, оказался достаточно решительным и предприимчивым, чтобы открыть собственное дело. Его фирма – одна из немногих подобных в Токио – занималась уборкой помещений от сильных загрязнений, в том числе – квартир стариков, умерших в одиночестве. Хотя в Японии и считается, что любая работа заслуживает уважения, школьный приятель Мамии-сан старался лишний раз не уточнять, каким ремеслом он зарабатывает себе на жизнь.

Получив в наследство от родителей чайную лавку, Коитиро Мамия довольно скоро понял, что ему придется приложить немалые усилия, чтобы кое-как свести концы с концами и избежать постоянных долгов. Одно дело, когда у тебя киоск с сувенирами на узловой станции или в оживленном подземном переходе, по которому с утра до вечера снуют люди, и совсем другое – старый домик посреди современного делового района Роппонги, где, по счастью, хотя бы достаточно богатых иностранцев, которые могут захотеть приобрести себе «что-нибудь экзотическое». Но все-таки большинству иностранцев не очень нравится японский порошковый чай маття, и они не способны в полной мере оценить его горьковатый вкус.

Идея разнообразить ассортимент товаров необычным способом пришла Мамия-сану, когда они со школьным приятелем выпивали в одном из недорогих и относительно тихих баров на соседней улочке.

– Так, выходит, у стариков этих нет никого из близких, совсем одинокие? – протянул Мамия-сан, поворачивая в пальцах полупустую пивную кружку. Свет ламп преломлялся в напитке, придавая ему необычный зеленоватый оттенок.

– Угу, – кивнул тот, уже порядком набравшийся, – есть такие, у которых даже дальних родственников нет. А может, и живут где-то в провинции, просто не хотят, чтобы их разыскали. Тоже понять можно, кому сейчас нужны лишние проблемы. Квартиры эти обычно с большими долгами, да и редко бывают оформлены в собственность. Ну и, сам понимаешь, у них дурная слава…

– Печально. А как же…

– Соседи, обычно они сообщают в полицию, а те уже нас вызывают. Ну и работенка, я тебе скажу…

– Я не об этом хотел спросить, – махнул рукой Мамия-сан. – Что происходит с их вещами?

– С вещами?.. Ну, если нет наследников, поступаем как с обычным мусором. Сортируем и сдаем в переработку. У них ведь обычно и нет ничего такого, что было бы жаль выбросить. Ну, разве что всякое старье. Иной раз бывает очень жаль какое-нибудь шелковое хаори или юката сдавать, которое хозяин не успел продать при жизни, да ведь в секонд-хенд или в музей такое добро не примут. К тому же ткань впитывает запахи, а вызывают нас обычно спустя несколько дней, а то и недель.

– А утварь? – перебил Мамия-сан. – В таких старых квартирах часто ведь всякие куклы, окимоно, опять же, посуда остается. Неужели и их тоже в переработку сдаете?

– Куклы? – приятель Мамии-сан даже немного протрезвел. – Этого добра и правда хватает… да вот только с куклами дело обстоит непросто. У нас в офисе даже специальная комната есть – ну, как комната, скорее, большой стенной шкаф, куда мы складываем всякие игрушки. Каких там только нет, даже марионетки из театра бунраку и куклы для праздника хина-мацури, изображающие императорскую семью. Бедные старики хранили их как сокровища, а теперь они никому не нужны. Это и правда печально…

Он сделал глоток пива и замолчал, задумчиво разглядывая поверхность стола, покрытую царапинами и следами от кружек и тарелок. Мамия-сан вздохнул, тоже отхлебнул пива, собираясь с мыслями, и наконец решился:

– А что, если попробовать их продать?

Приятель ответил не сразу. Он медленно поднял голову и уставился на Мамию-сан, словно пытаясь сообразить, серьезно тот говорит или пошутил, – и если это шутка, то над чем тут нужно смеяться. Он все же неуверенно усмехнулся и переспросил:

– Продать? Что ты имеешь в виду? Мы их даже в переработку сдать не можем, ведь считается, что у каждой куклы есть душа наподобие человеческой. Когда их скапливается такое количество, что они уже не помещаются в отведенном для них пространстве, мы вызываем буддийского священника. Он читает над ними специальные сутры, вроде поминальных, и только после этого кукол можно сжечь, иначе их души не найдут покоя и могут превратиться в мстительных призраков.

– Ты это серьезно?

– Еще как серьезно. Даже в правилах работы нашей фирмы написано, что все вещи, изображающие людей и животных, считаются не просто вещами, а одушевленными предметами.

Коитиро Мамия ушам своим не верил. Этот его приятель никогда не производил впечатление набожного человека, даже напротив. Будучи школьником, он несколько раз забирал монетки, оставленные прихожанами в святилище, чтобы потратить их на гасяпон. И вдруг он с умным видом рассуждает о поминальных сутрах для игрушек, сделанных из дерева и папье-маше.

– Только не говори мне, что ты веришь во всю эту чушь.

Мужчина пожал плечами, но ясно было, что он уже колеблется.

– Не знаю, Мамия-кун… просто так положено.

– Разве не жалко превращать в пепел столько хороших вещей? Они ведь могли бы еще послужить.

Мамия-сан подозвал официантку и заказал им еще по кружке пива за свой счет и соленые крекеры с креветками.

– Да жаль, конечно, но что поделать, если такие правила… взять эти вещи – это все равно что обокрасть покойников. За такие дела можно и в полицейском участке оказаться.

– Да ну, брось, если взять несколько предметов – никто и не заметит.

– Так-то оно так, конечно…

Официантка поставила перед ними свежее пиво и забрала пустые кружки. Видно было, что школьный приятель Мамии-сан сомневается, но никак не может принять верное решение. И тут Мамия-сан привел последний, на его собственный взгляд, самый убедительный довод.

– Ну ты сам подумай, если у всех этих вещей и вправду есть душа, разве правильно бросать их в огонь? То, что их хозяева померли, вовсе не означает, что им тоже должен прийти конец. Тебе не кажется, что это жестоко?

Этим он окончательно припер хозяина клининговой фирмы к стенке. Тот, не проронив ни слова, одним глотком опрокинул в себя пол пивной кружки, закинул в рот несколько крекеров и принялся их тщательно жевать, не спуская глаз со своего школьного друга.

Так в чайной лавке Мамии-сан и появилась керамическая манэки-нэко, когда-то раскрашенная белыми, черными и рыжими пятнами и украшенная красным шелковым шнурком с бубенчиком. Прежняя хозяйка назвала ее Сатико́ – по имени своей единственной дочери. Иногда люди, чьи дома приводила в порядок клининговая фирма приятеля Мамии-сан, становились одинокими не потому, что прервали связи со своими родственниками или родственники сами их бросили, а потому что они действительно были одни во всем мире. Прежняя хозяйка керамической кошки осталась в одиночестве после смерти своей дочери, когда была еще совсем молодой женщиной, и с мужем они, как это нередко случается в таких историях, вскоре разошлись, не вынеся бремени общего горя. Впоследствии она так и не решилась создать новую семью и завести еще детей. Однажды, поехав во время Золотой недели в Киото, она увидела в сувенирной лавочке, где в том числе продавался антиквариат, старинную манэки-нэко и не раздумывая купила ее, хотя раньше никогда не интересовалась подобными вещами. На мгновение ей показалось, что нарисованные глаза кошки выглядят в точности как глаза ее любимой Сатико. Имя «Сатико» состоит из иероглифов «幸» – «счастье» и «子» – «ребенок», так что оно прекрасно подходит для манэки-нэко. Керамической кошке оно нравилось. К тому же раньше у нее никогда не было имени.

Вообще-то, манэки-нэко приносят своим хозяевам счастье, и раньше Сатико неплохо с этим справлялась. Но ее прежней хозяйке невозможно было принести счастье, ведь она давно его утратила и отчаялась. Только однажды, когда женщина раздумывала о том, чтобы свести счеты с жизнью, Сатико упала со своей полки, и у нее откололся кусочек лапки. Поднимая ее с пола, хозяйка сильно поранилась. Увидев каплю крови, стекающую с пальца, она приняла решение жить дальше. На лапке у Сатико так навсегда и осталось бурое пятнышко впитавшейся крови.

Трудно сказать, было ли это хорошей работой манэки-нэко, но ее хозяйка дожила до глубокой старости, и иногда в ее жизни все же случались радостные моменты. Время от времени она брала Сатико с полки и качала в руках, говоря ей всякие ласковые слова, какие обычно говорят маленьким детям. Но Сатико прекрасно понимала, что не может ничего для нее сделать, и это ее сильно печалило. Манэки-нэко, которая не может порадовать своего владельца, превращается в бесполезный предмет.

Еще сильнее огорчало ее то, что после смерти хозяйки ее, скорее всего, никому не отдадут. Священник прочтет над ней поминальные сутры, после чего ее разобьют на мелкие осколки и бросят в огонь, а затем перемешают с золой, оставшейся от сожжения деревянных и бумажных кукол и прошлогодних талисманов о-мамори. Так что, когда ее хозяйка умерла, и пришедшие в квартиру работники взяли Сатико с полки, наспех замотали в пленку и положили в непроницаемый черный пакет, где уже было несколько предметов, не подходящих для сдачи в переработку, манэки-нэко была уверена, что все, что ей остается – это смиренно ждать неизбежного. И ждать, судя по всему, недолго, потому что в большом стенном шкафу, куда ее сунули, достав из пакета, накопилось уже немало таких бедолаг, оставшихся без хозяина. Там было столько кукол и фигурок, что можно было бы открыть небольшой музей. Когда раздвижная дверь приоткрывалась, и рука работника клининговой фирмы помещала на ломившиеся от вещей полки очередную кокэси, европейскую пластмассовую куклу эпохи Сёва или круглого даруму, Сатико пыталась рассмотреть своих соседей, но успевала заметить лишь пару деревянных или фарфоровых лиц или же яркий лоскуток одежды какой-нибудь дорогой куклы, после чего вновь наступала темнота, пахнущая старыми благовониями, плесенью и пылью.

Так что, когда спустя несколько недель дверь шкафа распахнулась настежь и внутрь хлынул дневной свет, в котором кружилась поднятая с полок пыль, Сатико не на шутку перепугалась. Однако перед ней был всего лишь один из сотрудников фирмы, а вовсе не буддийский священник. Сотрудник фирмы, озираясь, – словно боялся, что кто-нибудь случайно войдет в офис и увидит, чем он здесь занимается, – выбрал из стоявших на полках кукол самых дорогих на вид и нарядных и бережно упаковал в заранее приготовленные картонные коробки. Сатико он забрал последней: предварительно он повертел ее в руках, с сомнением осмотрел все потертости и поскреб ногтем бурое пятнышко на поврежденной лапке.

– Ладно, ты тоже, пожалуй, сойдешь, – произнес он наконец. – Выглядишь, конечно, очень потрепанной… но жаль выбрасывать такую хорошую манэки-нэко, верно?

С этими словами он положил ее в картонную коробку и закрыл крышкой. Сатико снова оказалась в темноте.

Она совершенно не представляла, что будет с ней дальше, но ясно было одно – вряд ли ее собирались сжигать. Этот работник, очевидно, попросту украл предназначенных для сжигания кукол. Конечно, это было нарушением правил, но для Сатико это было большой удачей. Мастер изготовил ее из глины больше ста лет назад, но за все это время это был первый случай, когда она принесла удачу самой себе, а не кому-то другому. Может быть, ей еще представится шанс «приманить счастье» для нового хозяина. С этой мыслью Сатико успокоилась и решила полностью довериться своей судьбе, что бы та для нее ни приготовила.

– Мамочка, смотри, там нэко-тян! Мамочка, да посмотри же!

Девочка четырех с небольшим лет нетерпеливо подпрыгивала и показывала пальцем на Сатико, сидевшую на верхней полке в маленьком чайном магазине. Туда ее переставил хозяин, человек по имени Коитиро Мамия, услышав голоса женщины и девочки, входивших в его магазин. Этот человек не очень-то нравился Сатико, но, сидя возле кассового аппарата на прилавке, она все же старалась привлекать к нему посетителей в благодарность за свое неожиданное спасение. А вот девочка ей сразу понравилась. Когда та ее заметила и стала подпрыгивать, протягивая к ней ручонки, Сатико захотелось спрыгнуть к ней. Но она только слегка пошевелила поднятой вверх лапкой. Девочка взвизгнула от восторга.

– Кого это ты там увидела? – спросила женщина, сощурившись и пытаясь отыскать среди многоцветной мешанины на полке предмет, так заинтересовавший ее дочь. – О, кажется, это старенькая манэки-нэко. Тебе она понравилась, Саэко-тян?

– Да нет же, мамочка, там настоящая нэко-тян! – возразила девочка. – Нэко-тян, спустись к нам, пожалуйста! Ойдэ, ойдэ…

– Ну что ты выдумываешь, Саэко-тян? Это всего лишь игрушка, нет там никакой кошки.

Женщина старалась говорить ласково, но ее голос звучал немного устало. Должно быть, каждый день ей приходилось много работать. Она тоже понравилась Сатико.

– Мамочка, ну как же ты не видишь! – Девочка даже ногой топнула от разочарования, но капризничать не стала и просто обиженно замолчала.

– Хорошо, Саэко-тян, в следующий раз попросим дядю подарить тебе эту кошку, – пообещала женщина.

Ясно было, что она вряд ли собирается это сделать, и говорит так, только чтобы успокоить дочку.

Но Сатико, переставленная обратно на свое место возле кассы, с нетерпением ждала их возвращения, с надеждой глядя на каждого входившего в магазин посетителя.

Услышав глухой звук раскалывающейся об пол керамики, Мамия-сан бросился в магазин. Стоило на несколько минут отвлечься и пойти в подсобное помещение, а младшая сестра уже тут как тут! И конечно же, не усмотрела за Саэко! Если она не может сама справляться, пусть устроит девочку в детский сад, где с ней согласятся сидеть дополнительные часы, а его терпению настал конец. С этими мыслями Мамия-сан распахнул дверь подсобной комнаты, собираясь высказать Ицуки все, что не позволяло высказать раньше его чувство долга как старшего брата. Но вместо этого он так и застыл на пороге с разинутым в удивлении ртом.

На прилавке возле кассы, жмурясь от льющихся в окна солнечных лучей и громко мурлыкая, сидела большая трехцветная кошка. Маленькая Саэко осторожно гладила ее лоснящуюся шерсть и чесала за ушами. На полу валялись осколки разбитой керамической статуэтки.

– А, Коитиро-кун! – Сестра, с улыбкой наблюдавшая за этой сценой, повернулась к нему. – Прости, что так внезапно нагрянули! Ты не говорил, что завел кошку!

– Понятия не имею, откуда она здесь взялась, – пробормотал Мамия-сан. – Может, с улицы забежала?..

– Да нет же, – возразила его племянница, – это та самая нэко-тян, которая сидела на полке, когда мы в прошлый раз к тебе приходили, дядя.

Коитиро Мамия не мог заставить себя сдвинуться с места.

– Так это не твоя кошка, Коитиро-кун? – переспросила сестра. – Похоже, она уже давно в твоей лавке обретается. А Саэко как раз уговорила меня завести в квартире кошку, и хозяйка наша не против. Тебе нравится эта кошка, Саэко-тян?

– Да, мамочка! – Девочка обхватила огромную кошку ручонками, и та замурлыкала еще громче. – Давай возьмем ее к нам?

– Ты не против, если мы заберем эту кошку, Коитиро-кун?

– Ну… не знаю даже, – промямлил Мамия-сан. – Забирай, конечно, если хочешь.

Ицуки, наклонившись, собрала с пола осколки и вдруг радостно вскрикнула, найдя среди них красный шелковый шнурок с золотым бубенчиком. Она протянула его Саэко, и вместе они аккуратно повязали его на шею Сатико.

«Это невозможно».

Не та фраза, которую хочешь услышать ночью в аэропорту на стойке регистрации – от черноволосой грузинки с галстуком цвета граната.

Не та фраза, которую хочешь услышать из уст сотрудника авиакомпании – круглолицего, со спутанными вьющимися волосами, уставшим взглядом греческой мойры, отработавшей двойную смену.

Ты зависаешь, как бы не желая верить в то, что тебе только что сказали. На стойке перед тобой – разложенные документы: паспорт, билет, два ветпаспорта, сертификат о выезде и титры. Уважаемый суд, защита пришла подготовленной. Уважаемый защитник, суд отклоняет ваше ходатайство.

Ты цепенеешь, будто тебя пригвоздили к полу звуком траутониума – как у Хичкока, когда нападают птицы.

Месть повелителей воздуха, которым не по нраву кошачье.

У тебя тяжелый рюкзак и большая замшевая переноска на металлическом каркасе.

Не переноска – двухэтажный домик. Из одного окошка выглядывает черный нос, из другого – розовый. Носы водят по воздуху, шевелят ноздрями. Они улавливают адреналин – как громоотвод ловит молнию.

У меня билет на последний рейс до Берлина, мои вещи улетели вперед, но меня с переноской не пускают из-за перевеса. Мое кошачье весит на четыре килограмма больше, чем допускают птичьи повелители воздуха. Сотрудник авиакомпании, уставший говорить по-английски, смотрит на меня с холодной безнадежностью – он знает, что я буду спорить, как будто не знаю, что он знает, что я знаю, что я неправ.

Так делают коты, когда выпрашивают колбасу, хотя им положен только диетический «Проплан».

Он не ошибается.

«Ты живешь в семье, которая очень любит собак».

Так сказал дед, когда в одной из комнат нашего краснодарского дома появилась картина: щенок сенбернара, собрав перед собой передние лапы, поджав задние, глядит на зрителя большими коричневыми глазами. Уши висят по бокам. Он вроде бы расслаблен, но собран. Он ждет команды.

В нашей семье и правда всегда любили собак.

Тогда у нас их было две – обе овчарки, оба кобели, постоянно выяснявшие отношения между собой, чаще даже, чем с соседскими псами.

Я не то чтобы не люблю собак. Младшего я обожал – он был смышленый, добрый, плюшевый. Я рыдал, когда много лет спустя он умер от рака желудка.

Но вообще к собакам я настроен отстраненно.

Возможно, потому что, когда я родился, у нас уже был щенок ротвейлера. И, кажется, он мечтал съесть мне лицо из ревности.

Когда мне было три, я споткнулся во дворе и упал. Он подбежал и начал катать меня по каменной плитке, будто ждал, что я с ней смешаюсь, а любовь вернется к нему. На память остался шрам.

Может, дело в том случае в булочной, когда мне было семь. Впереди стоял мужчина с пекинесом. Пекинес смотрел на меня – вроде бы дружелюбно.

Я улыбнулся и помахал рукой. Я еще не знал, что собаке нельзя смотреть в глаза и обнажать зубы. Особенно – размахивая руками.

На память остались порванные джинсы.

А может – в энциклопедии про НЛО, призраков и чудовищ. Там была история про призрачную собачью тень, которая бродила по рынку и жрала фрукты, овощи и мясо. Лавочники думали, что это воришки, пока однажды не увидели огромную черную тень – собачью, но без тела.

На память остались кошмары: я бегу, а за мной – черные призрачные псы. Они мне все еще иногда снятся.

Может быть, поэтому я отношусь к собакам с недоверием. В один момент они расслаблены, в другой – сожмут челюсть на твоей лодыжке.

Говорят, волков приручили, а кошек нет, потому что кошки в дикой природе не опасны.

Все красиво в этой теории, кроме одного нюанса: кот у нас появился раньше овчарок. Ротвейлер к тому моменту к моему присутствию уже привык. Или постарел и размяк. А тут – кот. Рыжий, как и полагается всем дьявольским котам. Сначала он ел магазинный корм. Потом – стал требовать премиальный. Потом – выселил ротвейлера из будки. Потом – попытался выселить меня. Делал засады, царапался, кусал ноги. Мог внезапно прыгнуть на плечи и отправить меня с криком вниз по лестнице. А потом – просто ушел. Стало скучно, наверно. Хватило с него псин и детей, и он отправился искать новые приключения.

Странно, что моя любовь к котикам после него не исчезла. Хотя, если бы теория работала, я должен был бы и к ним относиться с осторожностью.

Но, может, в этом и суть человеческих чувств. Их нельзя подогнать под теорию.

Полуночный аэропорт Тбилиси. Галогеновые лампы делают всё белым и кристально ясным.

Я мечусь между стойкой регистрации и представительством авиакомпании. Вспотел так, будто бегал по посадочной полосе. Глаза болят.

Девушка на стойке участливо советует поискать переноску поменьше – вдруг в магазинах найдется.

Но я знаю: дело не в переноске. Кошек у меня две. И объединить их нельзя. Как нельзя соединить молочный кипяток ян и холодный кофейный ин – будет взрыв.

До вылета двадцать минут. У моего отчаяния появляется таймер.

В отличие от собак, кошки умеют появляться внезапно. Кошки – анархичные существа. Они не спрашивают разрешения, не ждут команды. Просто приходят. Остаются. Или идут дальше.

Когда мне было пятнадцать, к нам повадилась ходить уличная кошка – цвета шпрот в банке. Она пробиралась в дом через вентиляционную дыру в стене и ложилась в подвале. Там она спала – в тепле, среди бабушкиных закаток и старых учебников, под репродукцией Глазунова в стекле, подаренной когда-то кем-то и забытой. На ней были пророки, политики, черепа, огни. Кошка лежала на фоне конца света, свернувшись в комок. Кошки – это маленький апокалипсис.

Я начал ее подкармливать – остатками со стола, дешевым кормом из супермаркета… Продолжения истории не будет. Мы не оставили кошку. Она не стала нашей. Она не родила котят. Не обустроилась в подвале.

Просто однажды бабушка заложила дыру кирпичом.

Кошка больше не пришла.

Официальная версия – чтобы собаки не поймали. Или чтобы не повадилась рожать у нас.

Бабушка говорила с упрямой непреклонностью: в этом доме не будет ни одной кошки. Никогда. Возможно, история с рыжим котом подействовала на нее сильнее, чем на меня.

Когда мы с Эльсой приезжали в Краснодар, я вспоминал это предсказание. И улыбался.

Сейчас Эльсе пять. Как все ковидные дети, она немного тревожная. Стесняется приближаться к новым людям – сначала аккуратно нюхает, а потом прячется, если кто-то торопится с ней познакомиться.

Она не любит всевозможные кошачьи вкусняшки – ни мяту, ни сырную пасту, ни йогурт, ни все то, от чего другие кошки сходят с ума.

Она никогда не ложится на колени, не любит, когда ее берут на руки, и возмущенно рычит, если ее вычесывать. Ее тело – ее дело. Не лезь своими гладкими обезьяньими лапами.

Даже в клинике ее возмущает не укол или забор крови – а то, что ей перетягивают лапу жгутом или надевают воротник, чтобы она не покусала себя или врачей.

Свобода есть свобода. Ее надо отстаивать. Даже если в обычной жизни ты похожа на моток сахарной ваты, из которого выглядывает круглая головка и короткие лапки.

Зато Эльса любит, когда ее гладят – особенно почему-то ногами. Мяукает за дверью, едва ты входишь в подъезд, – ее слышно через несколько этажей. Кувыркается на полу, когда ты возвращаешься. Ночью разглядывает твое лицо: хорошо ли ты спишь? Спокойно ли дышишь? Всегда держит тебя в поле зрения. Не отпускает.

Иногда я удивляюсь, почему Эльса до сих пор не собрала свои пеленки, игрушки, подушечки с мясом, скомканные бумажки, зубочистки и прочие ее радости – не пришла и не сказала: «Пап, ты задолбал, я съезжаю».

Не сделала этого ни после того, как ее пришлось дважды стерилизовать (привет врачебной ошибке), ни после того, как я шутки ради окатил ее водой из душа – она потом долго сидела и орала на меня. Ни после купания в ванне, когда она царапалась, кусалась, вцеплялась в кожу, лишь бы сбежать из убийственной влаги.

Ни после всех переездов и перелетов, которые она со мной перетерпела.

Может быть, потому что любовь – это терпение. И кошки понимают это не хуже людей. Даже если выразить не могут.

А может, потому, что терять больно – даже кошкам.

Эльсе было шесть недель, когда мы познакомились. Вернее, я познакомился, она об этом еще не знала. В паблике приюта в ВК появилось фото пушистой уличной кошки с серо-белым котенком. Котенок мял мамин живот и смотрел красивыми голубыми глазами в камеру. «Бери серо-белую девочку!» – прокомментировала подруга. Был апрель двадцатого, начался карантин, и проводить его в одиночестве не хотелось. Я сел в электричку и поехал в Рузу за котенком.

Мне отдали ее просто – в маленькой переноске, зеленой, как лес вокруг. Наверное, в таком лесу она и родилась – отсюда и чуть-чуть дикая.

На обратном пути Эльса много мяукала, а я медленно осознавал, что впервые в жизни взял ответственность за живое существо – и ни с кем его не делю.

Эльса очень скучала по матери и еще двое суток мяукала. В конце концов я стал откликаться собственным мяуканьем, и она успокоилась. С тех пор она чаще откликается на попытки мяукнуть, чем на имя.

В шесть недель котятам еще нужна мать, и потеря отпечатывается. Страх потери может быть силен, даже если ты кошка. Эльса лежит на полу, вытянув лапы в мою сторону. Я не шевелюсь, чтобы не спугнуть.

В этот момент в тбилисском аэропорту нас четверо. Я, Иракли – представитель авиакомпании, и две кошки.

Внизу, в нижней секции переноски, – Эльса. Она молчит. Не мяукает, не двигается, только смотрит. Ее глаза будто говорят: «Переждем». Как и всегда, она предпочитает наблюдать. Даже сейчас, среди шума, жары, запаха чужих тел и напряжения, которое сочится из моей кожи. Она не вмешивается. Просто лежит, свернувшись, как будто знает: иногда единственный выход – подождать, пока буря сама уляжется.

А вот Мистра – в верхней секции. Улавливает мое возбуждение и панику, как радиоволны.

И мяукает. Надрывно, громко, снова и снова.

Ее трехцветная мордочка с глазами цвета зеленого ореха появляется в окошке. Она смотрит прямо на меня – упрямо, требовательно. И снова мяукает. И еще.

Ее голос накладывается на объявления по громкой связи – про опоздавших, про багаж, про посадку. А наш таймер тикает все громче.

Мы с Иракли стоим по обе стороны стойки, между нами – переноска. Мистра орет.

На момент знакомства с Мистрой к кошкам я приглядываюсь уже вторую неделю. Мы с Эльсой живем в каменной тбилисской высотке, окно выходит на красные крыши Сабуртало и чернеющий за рекой стадион «Динамо». Вид красивый, но не особенно интересный с кошачьей точки зрения. Птицы летают только по весне, и те – стрижи. К ним не приглядишься, не поймаешь. Я приходил домой только ближе к вечеру.

Мне стало казаться, что Эльсе скучно и ей нужно завести подружку. Ну, или внутренний кот призвал подарить дом еще одному существу. А может, просто так – любовь штука иррациональная.

Говорят, кошки эволюционно стали больше походить на младенцев, чтобы люди крепче к ним привязывались. Отсюда громкое мяуканье, похожее на плач, и большие глаза.

У Мистры очень большие глаза. На видео ей два месяца. Она сначала смотрит мимо камеры, на оператора – как бы прицеливаясь. Приподнимает головку, проверяя, смотрит ли он. Потом пробует лапками штангу, по которой ползет навстречу. Лапки скользят, а коготки еще слишком короткие, чтобы уцепиться. Она замирает в нерешительности, снова поднимает глаза – и смотрит.

Если бы у кошек был свой Диккенс, прототипом его Оливера Твиста была бы Мистра. У нее было три брата, все рыжие. Весь помет выбросили на жаркий августовский пустырь, когда им еще не было и пары недель. К животным в Грузии отношение не очень хорошее, и перспективы у беззащитных котят были не очень – они могли умереть от голода, от жажды, быть съеденными сворой уличных собак или попросту выброшенными на помойку. Но им повезло, они выжили. Днем люди приносили им еду, а ночью котята жались друг к другу, спасаясь от холода, а Мистра умывала братьев, чтобы им было не слишком тревожно.

Потом их забрали на передержку. Котята разошлись – все, кроме Мистры. Трехцветок в Грузии не ценят, ценят рыжих котов – считаются счастливыми. Мистре не везет: котят много, чаты переполнены объявлениями о продаже или передаче в добрые руки. Наконец откликается женщина – но она в Батуми, питерские ребята с передержки не уверены, как ее отправлять.

Когда я прихожу знакомиться, то ожидаю, что Мистра будет вести себя как Эльса в свое время. Шипеть, ходить кругами, аккуратно принюхиваться.

Но Мистра бросается обниматься, играть и кусаться, стоит мне приблизиться. Она лезет мне на колени, потом – на плечи, падает в воротник худи, потом вытягивает маленькие коготки и снова лезет по плечам. Потом она заглядывает мне в лицо и обнюхивает – начиная почему-то с глаза.

В общем, мы друг другу понравились.

Чего не сказать об Эльсе с Мистрой.

Проблема была не в Эльсе, хотя она новую кошку и не вполне спокойно восприняла.

Проблема была с Мистрой, потому что для ее бешеной энергии не было такого контейнера, который мы с Эльсой могли бы предоставить. Я вообще не уверен, что в первые месяцы Мистра спала – она играла круглыми сутками, и даже спать с ней в одной комнате было тяжело, потому что среди ночи тебя могли начать кусать и царапать.

Эльсе тоже доставалось, потому что вместо спокойной подружки она получила трехцветный огненный шар, сносящий все на своем пути и требующий все время играть. Его сдержать не могли никакие мои попытки разделить комнаты или делать барьеры. Мистра легко их все перепрыгивала или пролезала – ей нужно было попробовать все на ощупь, везде оставить свой запах, словно от этого зависит ее жизнь.

Больше у нее не будет страшной коробки под палящим солнцем, теперь у нее будет только свобода, за которую она будет цепляться когтями, зубами, а если потребуется – то и хвостом (во всяком случае, она до сих пор старается так делать, когда запрыгивает на верхушку душевой двери и пытается там удержаться).

Если свобода Эльсы – чувство границы и собственного тела, свобода Мистры – в возможности бегать, драть то, что можно подрать, залезать по мебели и шторам до потолка и пробовать мир на ощупь. Даже если это потребует сбросить на пол стакан с карандашами, или все зарядки, или вазу – у свободы нет границ.

А еще она любит сворачиваться на коленях калачиком и мурчать. Или ложиться в ноги, когда ты спишь. Или тереться щекой о щеку.

И очень не любит сидеть в переносках. Как будто внутри нее еще живет воспоминание о тесной коробке и холодных ночах. Я бы хотел лишить ее этого воспоминания – но не могу. У любви тоже есть границы.

Египтяне верили, что богиня с кошачьей головой Баст может прийти на защиту бессильных, когда им требуется помощь. В первую очередь, конечно, к кошкам.

Я не знаю, что произошло той ночью в аэропорту, на маленьком пятачке между двумя кошками, мной и Иракли. Может, Иракли утомился на смене. Может, Баст положила мягкую лапу на плечо и мяукнула: «Пусти их».

А может, сердце оказалось сильнее правил авиакомпании. В конце концов, ее офис где-то там, в сонной Европе, а мы, живые, отчаявшиеся, были здесь.

«Ладно, – сказал Иракли, глядя мимо меня. – Но если вас снимут с рейса, я не при делах».

Я бы мог написать красивую сказку.

О кошке, которая приходит к девочке, у которой недавно умерла кошка.

О девятой жизни котенка.

О доме, в котором люди меняются, а кошка остается и ведет хронику их исчезновений.

О магическом кошачьем ордене, который охраняет дома хозяев от домовых.

О коте, который научился говорить, но разговаривает только во сне.

И это были бы хорошие, добрые истории – с драматургической вязью, неразрывной цепью актов, красивой кульминацией и трогательным финалом.

Но во время катастроф хватаешься не за сюжет, а за спасительное: за тепло, за взгляд, за дыхание рядом.

Это не сказка. Просто одна из тех историй, что случаются, когда никто не сбегает.

Когда кошка держится – даже если боится.

Когда человек остается – даже если устал.

Когда кто-то не отворачивается – даже если может.

Я хотел бы уметь закончить эту историю. Провести линию, поставить точку, сказать: вот здесь финал.

Но у этой истории нет финала. Это просто кусочек жизни, в котором мы – я, Эльса и Мистра – уцелели чуть дольше, чем ожидали.

Кошки учат, что, если тебе есть о ком заботиться и с кем быть рядом, – этого уже чертовски много. Даже если вокруг эмиграция, чемоданы, очередной переезд, ночной аэропорт и мокрый корм с невкусным запахом.

Потому что держаться друг за друга – даже сквозь панику, усталость и переноску не по габаритам – это и есть любовь.

И да, в этот раз мы-таки улетели.

В Самаре, на улице Степана Разина, в красноватом кирпичном доме, жила Глупая Кошка. У нее было много друзей: Лиловый Лис, немного выцветший от солнца и ветра, Пчела, измеряющая температуру на улице, Учебник Математики для второго класса, но он ни с кем не разговаривал. Он вообще немного высокомерен. Девочка должна была носить его с собой в школу каждый день, но он из гордости прятался за шторой, поворачивая обложку так, чтобы было видно только Атик. Девочка, конечно, не знала, что это значит, поэтому всегда оставляла Атика дома.

В школе учительница ругала Девочку, но изо дня в день история повторялась. Глупая Кошка даже называла про себя Учебник не Учебником Математики, а зловредным, злокозненным Атиком, из-за которого страдает Девочка. Та иногда даже приходила с едва заметными следами слез – в такие дни Кошке приходилось подсаживаться близко-близко к ее лицу и умывать, потому что люди не умеют умываться сами. То есть, конечно, умеют – ходят в ванную, где подставляют руки и все части тела под злые мокрые струи. Но только после воды ничего не отмывалось. Печаль оставалась печалью, горе – горем, двойка – двойкой. Наверное, Девочка что-то такое подозревала, поэтому умывалась не слишком старательно.

Иногда Мама даже сердилась и говорила: «У тебя рот в зубной пасте, ты что же, не смотришься в зеркало?»

Девочка на самом деле никогда не смотрелась в зеркало, этому тоже научила Кошка. Если будешь смотреться в зеркало, то непременно увидишь Другую Кошку или Другую Девочку. А на них нельзя смотреть.

Перечисляя друзей Кошки, мы не назвали саму Девочку. Но только нельзя же, в самом деле, ее называть после Лилового Лиса, Сухой Макаронины, Пчелки и Учебника?.. Потому что она была лучшей подругой Кошки, самой лучшей, самой первой.

Однажды, когда Девочка пришла домой и плакала особенно громко, Кошка решила проучить зловредного Атика.

Ночью она запрыгнула на подоконник.

Атик спал.

Делал вид, что спит – ведь учебники никогда не спят.

И тогда Кошка сделала страшное – она сбросила его с подоконника. Атик и закричал только: «Спасите!» Но учебники не умеют так кричать, чтобы их слышали. «Будешь еще так? – повторяла Кошка. – Будешь?»

Ведь каждый из нас родился для самого важного, самого хорошего дела, и твое дело – быть на уроках математики, на то ты и учебник. Если бы я была учебником, то не пропустила бы ни одного занятия, ни единого. Даже если горло болит. Даже если…

Проснулась мама и подошла к окну. Она сразу поняла, что произошло.

– Ах ты Глупая Кошка, – сказала Мама без злости.

Сухая Макаронина и Лиловый Лис аплодировали беззвучно.

Утром Атик сам прыгнул в синий портфель Девочки и с тех пор всегда хорошо делал свое самое важное дело.

Раз в две недели Мама садилась на бортик ванны и занималась ногтями – этими человеческими когтями, тонкими и беззащитными. Она долго скребла их специальной маленькой когтеточкой, подрезала ножничками, потом покрывала блестящим серебристым лаком. Вернее, он был все время немного разным, но кошке все равно казался серебристым.

Серебристо то, что красиво.

Зеркало.

Рыбка.

Вода далеко-далеко за окном, о которой она уже знала – большая, глубокая вода.

Потом Мама выходила из ванной и слегка встряхивала руками, сушила лак. Тогда ей некоторое время ничего нельзя было делать, она даже просила Девочку вымыть чашки и включить свет.

И тогда Глупая Кошка подумала: а почему у нее нет такого времени, когда ничего нельзя делать – запрыгивать на подоконник, дразнить Сухую Макаронину, гонять по полу упавшие резинки для волос? Может быть, она тоже будет долго вальяжно сидеть на подлокотнике кресла, дуя на свежий застывающий лак?

Но для того, чтобы добиться такой необыкновенной, маминой длины, когти следует отрастить.

И Кошка отращивала.

Отращивала целый час. Потом еще час. И еще.

В конце дня, потеряв терпение, она забежала в ванную и хотела уже взять мамину когтеточку, когда поняла, что когти у нее совсем не выросли, а значит, их бессмысленно покрывать блестящим серебристым лаком.

«Получается, у меня не будет ничего красивого», – подумала Кошка.

Такого, как рыбка.

Как далекая вода.

Но вечером Атик, Учебник Математики, увидев пригорюнившуюся Кошку, сказал – не плачь, я подарю тебе серебристый грифель от карандаша (грифель давным-давно кто-то оставил между страницами, потому что учебник был библиотечным, вечно-передаваемым-из-рук-в-руки).

Кошка долго сомневалась, стоит ли ей брать грифель, но потом решилась.

Он был совсем серебряный.

Всё изменилось с той поры, как Кошка стала дружить с Атиком – он стал таким умным, серьезным, когда стал хорошим учебником. Он показал ей геометрический фигуры: теперь Кошка узнала, что эта, похожая на юбочку, называется трапецией, а другая, напоминающая другую юбочку – треугольником. И настолько Кошка увлеклась устным счетом, сложением и вычитанием, что Атик даже сказал: «Ты можешь не быть больше Глупой Кошкой, если не хочешь. В конце концов, откуда глупая может знать о трапеции?»

Вначале Кошка очень обрадовалась.

Можно больше не быть глупой, раз даже Атик признает – а он очень, очень придирчив, особенно после того, как сам вернулся в школу. Кажется, он даже сам сделался умнее и толще после возвращения к занятиям.

Но однажды Кошка подошла к зеркалу и увидела в нем Глупую Кошку – не круг, и не трапецию, и уж точно не треугольник.

У Глупой Кошки была красивая снежная шерсть, похожая на облако сладкой ваты, миндалевидные голубые глаза, аккуратные вибриссы, немного вьющиеся после того случая с газовой плитой, о котором мы расскажем позже.

У Глупой Кошки были мягкие уши без кисточек.

«Но ведь это мое имя, – подумала она, – я просто узнала немного больше и узнаю еще».

И Другая Кошка подмигнула ей из зеркала.

Лиловый Лис заболел. Это было сразу видно.

Был лиловый, а стал светло-сиреневый, серый почти, какой-то не такой. Кошка потрогала лапой его ровный мягкий лоб – не горячий, но кто знает, какой температуры должны быть лисы? Может быть, для него обыкновенная кошачья температура – сильный жар?

Кошка сказала Девочке, но та последнее время меньше интересовалась Населением подоконника – во втором классе начались по-настоящему интересные уроки, новые люди. Роза Петровна, только что из педагогического института, пахнущая леденцами и медовой акварелью.

– Лис больной, – два раза мяукнула Кошка.

Девочка рассеянно кивнула, что-то вырисовывая в альбоме. На завтра задали нарисовать окно, но кто знает, как нарисовать окно? Оно же прозрачное, его нет. Или имелось в виду то, что за ним? Но за ним нет ничего интересного, поэтому Девочке совсем не хотелось рисовать.

– Лис больной, – мяукнула Глупая Кошка и Сухой Макаронине, и Пчеле. Макаронина сочувственно покивала, чуть не сломалась, бедная. Кошке на секунду даже стало страшно за нее.

– Ладно, ладно. Я тебе больше ничего не скажу, ты только не кивай.

В конце дня вернулась Мама. Она села на табуретку и стала расшнуровывать высокие красивые ботинки.

– Лис… – Кошка потерлась о мамины ноги, но та не поняла. Медленно прошла она по комнате, подмечая то, что сегодня не так. Подняла брошенную Девочкой резинку. Смахнула пыль с фарфоровой статуэтки. Остановилась у подоконника, внимательно разглядывая Население. Взгляд ее упал на Лиса.

– Э, да он у тебя совсем запылился, – с укором сказала Мама, – да и остальные игрушки не лучше. Вставай, помоги мне его постирать.

– Как это – постирать? – подняла голову от альбома Девочка.

– Обыкновенно, в стиральной машинке.

И они посадили Лиса в барабан стиральной машинки, и залили детским жидким моющим средством, и включили щадящий режим стирки.

Потом игрушки долго сохли в ванной, Кошка и Девочка боялись заходить.

Однажды Мама смотрела по телевизору фильм, который заканчивался свадьбой героев. Кошка смотрела-смотрела и подумала: неплохо бы устроить нечто похожее, пригласить гостей, включить веселую музыку, а то Население подоконника в последнее время сделалось мрачным, потому что весна всё никак не наступала. Откровенно говоря, Кошка и сама иногда не верила, что придет тепло – не тепло батареи, которое всё же казалось чуточку ненастоящим, а то самое, мартовское.

– Атик, у вас с Макарониной будет свадьба, – сразу же сказала Кошка. Население отреагировало бурно: Атик вскочил, зашелестел страницами, заволновался. Он не может жениться на Макаронине. Она же сухая совсем, что же выйдет? А он умный, плотный. Ему будет скучно с ней.

Кошка не очень себе представляла, что значит – жениться. Она только хотела создать красивую атмосферу на подоконнике, принести вкусную еду, послушать музыку.

– Ну хорошо, тогда женись на Пчелке.

– И на Пчелке не могу, – стоял на своем Атик, – она слишком высоко, она на окне сидит – как смогу дотянуться? И потом, она ведь ни одного слова не знает, знай только повторяет свои ж-ж-жуткие истории, куда от них денешься?

(Да-да, мы помним, что обещали рассказать несколько ж-ж-жутких историй Пчелки, потерпите немного!)

– Тогда… не знаю. Женись на Старой Кукле. На Рабочей Тетради по русскому языку. На…

– Стой, стой, хватит уже, не придумывай лишнего.

И верно – Кошка уже стала перечислять тех, кто совсем не разговаривал и не относился к Населению подоконника.

– Давайте устроим ужин просто так, – предложил Атик. – Я скажу Девочке.

Девочке очень понравилась идея. Она принесла варенье, конфеты, хлеб. Включила музыку на телефоне. В тот вечер танцевали все – только не Макаронина, потому что она, как известно, боялась сломаться.

А Кошка не боялась – и кружилась, кружилась, пока музыка не смолкла.

– Вот ты говоришь, – сказала Девочка, – что такой-то и такой-то не относятся к Населению подоконника. Хорошо, допустим. Но скажи тогда, пожалуйста, по какому признаку ты это определяешь? По форме глаз? Цвету волос? Почему, например, Макаронина – это Население, а Старая Кукла – нет? Только потому, что я в нее больше не играю? Но я, знаешь ли, уже немного выросла из игры в куклы.

Но Глупая Кошка знала, что на самом-то деле Девочка не выросла, и подозревала, что причина совсем в другом, хотя об этом не хотелось думать: она не играет со Старой Куклой только потому, что та – старая. Вот о чём подумала Кошка. Но это совсем плохие, неправильные мысли, их не хочется думать про Девочку.

«Как бы тебе объяснить, – снова стала думать Кошка, – Население – это те, что любят друг друга. Например, Лиловый Лис любит Сухую Макаронину. Иногда они ругаются, конечно, но он все равно ее любит. А Пчелка – разве она не любит того же Лиса, не жужжит над ним ласково и бережно?»

Кошка не знала, отнести ли себя к Населению. Скорее да – ведь и она кого-то любила. Не кого-то, а Маму и Девочку. Это она понимала о себе точно.

– И мне немного непонятно, – продолжала Девочка, – почему ты так часто добавляешь к Населению подоконника тех, кто раньше был Жителями шкафа, полки? Но я знаю, что с этим можно сделать.

«И что же, глупая ты моя Девочка?» – подумала Кошка.

– Мы устроим перепись Населения, вот что. Мы навсегда запишем их имена и никогда больше не будем путаться.

И тогда они с Кошкой записали на полях тетради по математике все-все имена, которые вспомнили, но Кошка знала, что имена еще непременно добавятся, не может быть иначе. Атик немного поворчал, но его записали тоже.

– А еще есть такой красивый город, – волновалась Девочка, – он немного похож на наш, но только там всегда лето, а вместо Волги – самое настоящее море! Ты знаешь, что такое море?

Еще бы Кошка не знала. Ведь Девочка постоянно включала на большом экране, похожем на уснувший в тишине аквариум, коротенькие ролики, где были брызги, большие чайки. Иногда такие брызги попадали прямо в камеру, и тогда Кошке хотелось попробовать воду – правда ли она такая невкусная, горько-соленая?

Лето близилось, и однажды Девочка вбежала в комнату радостная, с покрасневшими от солнцами плечиками в открытом сарафане, она закружилась по комнате, словно хотела поймать свой хвост; конечно, никакого хвоста у Кошкиной подруги не было, а просто это была активная, веселая Девочка, которая за время начавшихся каникул уже успела исследовать весь город, его дворики и закоулки, канализационные люки и городские сады со всеми расцветающими растениями.

– А знаешь, что! Знаешь? – ликовала Девочка. – Знаешь, что мне сейчас сказала Мама? И она не обманула, она совсем точно сказала! Что мы! Поедем! В Сочи! К морю! И я буду купаться каждый день по несколько часов, есть мороженое, кормить чаек вафельными стаканчиками! Можешь ты себе такое представить?

Кошка могла представить. Кошка ждала. Ей вдруг сделалось сонно и грустно – даже захотелось выйти из маленького солнечного озера, в котором она грелась почти час, и отойти в самый темный угол, в котором словно бы уже давно наступил закат. Но она осталась. Она подумала: раз Девочка радуется, нужно порадоваться вместе с ней. Девочка училась весь год, старалась, вон даже Атик наконец-то доволен – так почему ей с Мамой не поехать в Сочи, не покормить чаек крошками от вафельных стаканчиков?

И Кошка замурчала, потерлась о ноги Девочки. Девочка тоже вступила в солнечное озеро.

– Ой, – вдруг опомнилась Девочка, – я не спросила у Мамы: это что же, мы поедем без тебя? Тогда я не хочу ехать.

– Ты должна ехать, – курлыкнула Кошка, – в конце концов, в этом нет ничего страшного. Я останусь с Населением, мы будем жить не тушить.

Или жить не тужить – Кошка не знала, как будет правильно, все равно один шелест, мышиное шуршание: ж-ж-жи-ш-ши, ж-ж-жи-ш-ш-ши.

– Мы ведь посчитали всё Население, все они останутся со мной. Их много.

– Нет, – упрямилась Девочка. – Я не поеду одна. Я тоже хочу, чтобы ты попробовала на вкус море и смешно зафыркала, потому что это тебе совершенно точно не понравится. Хочу, чтобы ты попробовала пахлаву и трубочки. И креветок с маленькими хвостиками. Хочу, чтобы мы купила корабль из ракушек, знаешь, такой…

И Девочка что-то показала руками в воздухе.

Вечером Девочка долго возилась в коридоре, потом вытащила огромную черную сумку с сеточкой – в ней Кошку уже несколько раз носили к ветеринару, поэтому она ощутила смутную тревогу.

– Ну же, глупенькая, – ласково сказала Девочка. – Полезай. Ты поедешь в Сочи с нами.

«А как же Сухая Макаронина?» – подумала Кошка.

Девочка сказала, что завтра они с Мамой уже начнут собираться, поэтому нужно срочно решить – едет Кошка или нет. Кстати сказать, Маме они решили не говорить, потому что она же наверняка обрадуется, если их питомица вдруг вылезет из черной сумки-переноски? Конечно. Не одним же гулять по Сочи, наслаждаться набережной, фотографироваться. Поэтому Кошка должна поехать. С другой стороны…

С другой стороны она была на самом деле не такая уж глупая, поэтому поняла, что Мама сразу заметит, что Девочка берет что-то с собой. Да и одну в квартире оставить ее не смогут.

– Как же быть? – спросила Кошка у Сухой Макаронины.

Почему-то подумала именно про нее, что она может помочь. Может быть, и Атик оказался бы хорошим советчиком, но он может и разболтать. Кто его знает.

Макаронина свесила тоненькие-претоненькие ножки с подоконника, поболтала ими, рассматривая красные лаковые маленькие туфельки с пряжками и ленточками. Кошка следила за тем, как болтаются ножки, очень внимательно – как кошка.

– Как же мне быть, Макаронина? Ехать или не ехать?

– А сколько тебе лет, Кошка? – вдруг спросила Макаронина.

– Мне?

Кошка растерялась. Никто не спрашивал ее об этом. Ей было, кажется, два года.

– Два года, – продолжала Макаронина, – для нас, для Населения, это очень мало, мы хранимся гораздо дольше. Но для кошек – это целых четырнадцать лет, ты знала?

Кошка не знала.

– А тот, кому четырнадцать лет, не пытается обмануть Маму. Он остается в квартире, как ему сказали, занимается своими делами. У тебя есть какие-нибудь дела?

Так Кошка поняла, что у нее есть множество собственных дел, хотя от этого и было грустно.

Так Кошка поняла, что теперь совсем взрослая.

С утра Мама ходила загадочная, уже сама достала со шкафа большую сумку-переноску, раскрыла ее, чтобы Кошка привыкла, принюхалась.

Что же она хочет, думала Глупая Кошка, неужели они все-таки договорились и решили взять меня в Сочи? Но тогда почему Девочка такая загадочная – не грустная и не веселая, а какая-то другая?

– Мр-рау, что же случилось, мр-рау? – говорила она.

(Мы же помним, что наша белая красавица говорит не как все.)

– Мы поедем, милая, только недалеко и ненадолго, Мама говорит – нужно, чтобы ты потихоньку освоилась на улице. Поэтому мы едем в парк!

Парк находился в двадцати минутах от дома, но пока её несли, Кошка уже подумала, что это никогда не кончится: столько нового шума, столько запахов! «Когда мы уже придем, мр-рау, ну когда?»

И они пришли.

В парке пахло желтыми пушистыми цветами, что Девочка, кажется, и раньше приносила домой, а Кошка только фыркала над ними, а один раз даже уронила вазочку: цветы упали, а вода пролилась, и Девочке быстро пришлось бежать за тряпкой, пока мама не увидела.

– Ну вот, – сказала Девочка, – видишь – вот и лето пришло, и никаких мр-рау не нужно, правда ведь?

И Кошка пошла по траве, медленно осваивая новое место.

«Ты не расстроилась, – хотела спросить Глупая Кошка, – что мы так и не поехали в красивый город Сочи?» Но даже здесь она понимала, что не стоит говорить вслух, когда подоконник далеко и может услышать кто-то, не привыкший к говорящим кошкам. Например, маленькая рыжая белка, вдруг мелькнувшая в раскидистой кроне дерева. Белка зацокала, дразнясь.

Мама купила три порции белого мороженого – себе, Девочке и Кошке.

Нужно было, наверное, оставить немного друзьям из Населения, но мороженое было таким вкусным… Да и Кошка понимала, что по дороге обратно пломбир растает. Так что она долго вылизывала белую поверхность своим маленьким розовым язычком, а потом поняла, что совершенно, совершенно наелась.

Девочка качалась на качелях, поэтому наша красавица решила угостить Белку.

Белка всё еще цокала там, высоко.

– Эй, хватит! – закричала Кошка. – У меня уже голова от тебя болит. Спускайся – угощу мороженым.

– Я не ем мороженого, – сказала Белка.

– Вот еще глупости. Совершенно все на свете едят мороженое. Ты просто боишься. Не бойся. Лиловый Лис тоже сейчас не ест мороженое, но он недавно болел, поэтому боится застудить горло.

– Лиловых лис не бывает. И лисы тоже не едят мороженое.

– Как это – не бывает! Да знаешь ли ты, Белка, какой это Лис – мягкий, плюшевый, лиловый, прямо фиолетовый совсем!

– Всё глупости одни, – пискнула Белка и упорхнула.

Мороженое таяло, растекалось по обертке.

Тогда Кошка заметила жука-пожарника.

– Простите, – вежливо начала Кошка, – вы любите мороженое? Оно, правда, уже почти совсем превратилось в молоко.

Жук покачал рожками и пополз по своим делам.

– Простите, – сказала Кошка дождевому червю, – вы не…

Но она уже и сама поняла. Ей стало совсем грустно.

Но вдруг Кошка увидела странную птицу – большую и серую. Птица задорно улыбалась, приоткрыв клюв.

– Хотите мороженое? – обреченно проговорила Кошка.

– Кхвар-р! – сказала птица. – Конечно, хочу.

И птица быстро стала клевать мороженое, сетуя, что это не очень удобно и что в следующий раз Кошке стоит принести ей целенькое, хорошо и тщательно замороженное.

А еще лучше – эскимо в шоколадной глазури.

– Кхвар-р, – повторила птица, – с орешками.

Помните, мы обещали рассказать несколько ж-ж-жутких историй от Пчелки?

Кажется, самое время сделать это сейчас, когда Кошка, Девочка и Мама вернулись домой из Струковского парка и прилегли отдохнуть, немного уставшие, но радостные от мороженого, от стольких встреч с жучками и паучками.

Однажды вечером, еще, кажется, зимой или ранней весной, Пчелка спала на стекле, а на подоконнике дремала Кошка (она – не главная героиня этой истории, но что же делать, если Пчелка ее видела). Вдруг странное чувство пробудило Пчелку – ей показалось, что какой-то чужой человек остановился напротив окна их первого этажа и внимательно смотрит внутрь! Пчелка забормотала, засуетилась – что делать, позвать Маму?

Но Мама почему-то никогда не слышит, хоть зови, хоть нет.

Что же делать?

Что хочет незнакомец от Населения, от маленькой двухкомнатной квартиры, спящих зверей и других существ?

Но краем глаза Пчелка заметила, что Кошка не спит – только прикрыла глаза, а не спит, делает вид. Так всегда не спят кошки, когда чувствуют опасность.

Незнакомец что-то забормотал – Пчелка напряглась, чтобы расслышать, Кошка открыла глаза.

– Кис-кис, – говорит незнакомец, – какая красавица тут живет! Как ты хорошо сидишь на окне!

Он говорил это словно бы не Кошке, а самому себе.

«Это что же, – подумала Пчелка, – это ему Кошка так понравилась? Эх, а я-то уже решила, что он разбойник какой-нибудь».

Кошка открыла глаза и пригляделась к незнакомцу – это был юноша, почти мальчик, со светлыми волосами. Он смотрел на Кошку с нескрываемым восхищением – может быть, потому, что сам был беленький, тоненький.

«Иди, иди», – подумала Пчелка.

Может быть, она немного завидовала.

Пчелка существовала для того, чтобы все дома одевались по погоде. Она всегда показывала температуру на один или два градуса ниже, чем на самом деле – заботилась о Маме и Девочке, не хотела, чтобы они простудились, надев опрометчиво слишком весеннюю красивую одежду. Так, всего только десять градусов, – глядишь, подумает Девочка и возьмет с собой шарфик и тонкие нитяные перчатки.

Однажды Мама подошла к окну, и Пчелка заметила, что у нее насморк: нос был красный, захватанный. Но она явно собиралась на работу, была в серой деловой юбке и пиджаке, но только совсем-совсем простуженная.

– Что же делать, – подумала Пчелка, – я же не могу выпустить ее на улицу в таком состоянии? Там ей точно станет хуже.

– Ты же отвечаешь за температуру, – ответила на ее стенания Сухая Макаронина, – ну так сделай так, чтобы она была совершенно низкая, такая, что на улицу нельзя.

И Пчелка принялась понижать температуру. На самом деле она не умела влиять на погоду, а сама была обыкновенным термометром, но все-таки в одном она была свободна: показать сейчас ровно столько градусов, сколько нужно для того, чтобы спасти Маму.

– Ого, – Мама воскликнула удивленно, – смотри, милая, на улице минус двадцать – в сентябре! Это какая-то аномалия.

Пчелка и Девочка не знали такого слова.

За окном еще не осыпались деревья, а люди ходили в рубашках с коротким рукавом, запоминая окончание лета, а Пчелка старалась и старалась. Наконец Мама обратила внимание, что сама пластмассовая поверхность Пчелки стала холодной и безжизненной.

Мама погрела руки над стаканом с чаем, открепила Пчелку от стекла и привела в чувство.

В конце концов, Пчелка была всего лишь термометром, но от этого Мама любила ее не меньше.

Но это была старая осенняя и ж-ж-жуткая история, а теперь мы снова переносимся в лето.

Тем временем Глупая Кошка отлично выспалась после прогулки по Струковскому парку, но открыла глаза не сразу – сощурившись, присмотрелась к изменившейся квартире. В воздухе висели блики и пушинки, за которыми можно было бы и прыгнуть, достать острыми коготками, но Кошке было лень.

Лень стало и просыпаться, поэтому она закрыла глаза снова и принялась досматривать сон (между тем мы должны отметить, что у Кошки была примечательная черта: любой сон она умела ставить на паузу, прямо как мы – видео, чтобы потом вернуться в более удачное время).

Во сне над Кошкой летела птица, хищная, большая. Кружилась, не приземлялась – кажется, охотилась на Кошку, но отчего-то той не было страшно, скорее любопытно.

– Как тебя зовут? – крикнула Кошка в небо, хотя во сне не произносились слова.

Птица продолжала кружить, и тут стало тревожно: «А что, – думала Кошка, – если я так и не успею спросить, не успею ничего узнать, а меня разбудит Девочка? Она ведь часто будит, чтобы просто пообниматься, погладить по шерстке. Только бы не сейчас».

Птица приближалась, груди свивались в спираль.

Вот сейчас она приземлится рядом, тогда спрошу. Что толку орать, в самом деле?

Птица приземлилась, без труда огромные лапы держали мощное тело.

Вдруг Кошка обратила внимание, что голова Птицы превращается в беличью, знакомую: не ее ли они недавно видели в парке?

– Извините, а вы Белка? Почему все-таки вы не захотели мороженого? – вежливо спросила Кошка.

– Кхварр, – сказала Белка.

И Кошка проснулась.

Над ней сидела Девочка и нежно гладила по голове.

– Интересно, что снится кошкам? – задумчиво спросила Мама, присаживаясь на подлокотник кресла. Кошка еще не встала, а спинку заняла целиком, такая была длинная, мягкая кошка. – Наверное, ничего: они столько носятся днем, что ночью должны отдыхать и ничего не видеть.

«Как так, – про себя возмутилась Кошка, – я, конечно, много всего делаю днем, могу повиснуть на шторах, поточить когти об диван, но ночью-то еще интереснее. Мама спит, девочка спит, всё вокруг такое интересное, но другое. Население подоконника тоже не спит, вот нам весело иногда бывает, когда никто не видит!..

А дремлю я всё чаще днем, как вот сейчас после прогулки. Рассказать бы Маме про сон, но только она может решить, что я видела Птицу на самом деле, решит так и испугается. Напугает Девочку. Нет, не буду говорить».

– Милая, налей ей водички, пожалуйста, – попросила Мама, Девочка поленилась немного, посидела, потом встала и пошла на кухню. Она очень любила Кошку и, конечно же, налила бы ей водички и без просьбы, но только никогда же нельзя сделать ничего сразу, когда тебя просят. Кошка сама из таких.

– Пока ее нет, я тебя хотела попросить, – вдруг обратилась Мама к Кошке, – я недавно заметила, что дочке снятся кошмары. Но когда ты спишь у нее в ногах, как будто бы и не снятся. Не можешь ли ты всегда спать на ее кровати и охранять, отгонять плохие сны? По крайней мере, пока она не повзрослеет.

Кошка не могла ей ответить.

Но мы, конечно же, знаем, что она ответила.

Что же, они так и не поехали в Сочи? – спросит внимательный читатель. Ведь Девочка так радовалась, доставала и чемоданчик, и переноску, и красивые платьица, и новый ободок для волос с маленьким розовым бантиком. Да и Маме пора было отдохнуть: на своей ответственной работе она иногда проводила столько времени, что приходила домой слишком усталая, чтобы лишний раз поиграть с Кошкой.

Нет, не поехали.

Не поехали, но обязательно поедут на следующий год. Жаль только, что Атика пришлось вернуть в библиотеку, потому что Девочка перешла в третий класс и ей дали другой учебник математики, который почему-то оказался просто обычным учебником. Девочка немного погоревала, а потом успокоилась: в конце концов, теперь Атик знает, как важно делать свое очень важное и хорошее дело и никогда никого не подведет. Ведь и Макаронина, и Лиловый Лис, и даже Пчелка остались – их-то никто не отнимет.

И конечно, Глупая Кошка.

Глупую Кошку ей подарили в старшей группе детского сада: всем дарили мягкие игрушки, зайчиков и мишек, а вот она выбрала кошку, смешную такую, с пушистым стоячим хвостом, похожим на облако сладкой ваты. Но только Кошка почему-то считала, что ей два года, хотя было, конечно, немного больше. Глупая, глупая Кошка.

А в Сочи они обязательно поедут, и незачем особенно расстраиваться – следующий год обязательно наступит, время пролетит.

Если вы когда-нибудь приедете в Самару, обязательно прогуляйтесь по улице Степана Разина, внимательно заглядывая в окна (но только тихонечко, чтобы люди, живущие на нижних этажах, не разозлились) – вдруг вам посчастливится разглядеть Кошку, сидящую на подоконнике?..

Тогда улыбнитесь ей и идите дальше.

Александр скрылся за кулисами, а шквал оваций все не смолкал. Прожекторы слепили – мужчина прислонился спиной к прохладной шершавой стене кирпичной кладки и прикрыл глаза, в которых назойливо мельтешили мушки. Его мутило.

Столы в зале ломились от деликатесов, в высоких бокалах золотились пузырьки Moёt. Гости, разодетые, нацепившие дорогие аксессуары и пахнущие парфюмом на все лады, не уставали петь дифирамбы в честь Александра. И от их приторно-сладких слов мутило еще больше. Кажется, еще совсем недавно те же самые, любезно улыбающиеся теперь лица поджимали губы в ответ на его просьбы об инвестициях. «Идея сыровата», «нет свободных средств» и «дайте мне гарантии» били ниже пояса.

Саше пришлось начинать с нуля. С деньгами дело взлетело бы намного быстрее, а так… Пришлось пахать, как проклятому. Постоянные недосыпы, голод, долги. Не раз опускались руки и сдавали нервы. Не раз он сидел в подвальной подсобке одного из домов, где помимо основной работы подрабатывал дворником по утрам и плакал от злости и безысходности.

И вот сейчас, спустя шесть лет, Александр стоял и смотрел на тех, кто ему отказал, со сцены. За фальшивыми улыбками пряталась зависть. Каждому гостю в этом зале хотелось урвать кусочек его успеха, добытого неимоверными усилиями. Он переплюнул их всех.

Саша расстегнул верхнюю пуговицу сшитой на заказ рубашки. Душно. Казалось, давили и стены, и высокие потолки. Не без труда он нашел черный выход. На узкой лестнице толпились официанты, пускали сигаретный дым и громко смеялись. Впрочем, завидев его, они тут же умолкли, быстро потушили бычки и вернулись в зал.

Но и здесь воздуха не хватало. Он будто бы едва просачивался в легкие. Сердце судорожно сжималось, натужно качая кровь, словно та стала в разы гуще. На лбу выступил холодный пот. А в следующее мгновение грудь внезапно обожгло нестерпимой болью. Свет угас в глазах вместе с мыслью: «Не может быть. Не сейчас».

По окну ползала жирная муха. Иногда она отрывалась от его поверхности, противно гудела, билась о дребезжащее стекло, за которым вовсю цвела старая яблоня. Но вылететь в приоткрытую форточку, как ни силилась, не могла.

Саша хотел было встать и выгнать ее наконец, но стоило только пошевелиться, как длинный шов на груди снова заныл.

– Ну, где она ходит? – недовольно заворчал он.

Сразу после того, как Александр очнулся после наркоза в реанимации, он попросил перевести его в платную палату. И надеялся, что уровень сервиса будет соответствовать. Однако большой разницы не заметил: еда и отношение персонала были те же. Разве что на этот раз палата была одноместная, с косметическим ремонтом и маленьким телевизором. Да и кровать, кажется, удобнее.

Спустя десять томительных минут ожидания в дверь, наконец, постучали. Правда, совсем не санитарка: в проеме показалось улыбчивое морщинистое лицо Андрея Павловича – хирурга, оперировавшего сердце Саши.

– Ну что? Как вы тут?

– Неплохо, спасибо. Домой хочу, – с непривычными для себя самого капризными интонациями произнес Александр.

– Все домой хотят. И я не исключение, – пошутил Андрей Павлович, а затем добавил уже серьезно: – Рановато вам еще. Все-таки инфаркт – не шутка. Вам еще повезло, что девчонка ваша не растерялась, скорую сразу вызвала.

– Какая девчонка?

– А та, что с вами в приемное отделение приехала, – дернул плечом хирург, а после, заметив, видимо, недоумение на лице пациента, спросил: – Что, не ваша?

– Не моя, – поджав уголок губ, покачал головой Александр. – Нет у меня никакой девушки.

– Ну, ничего, – махнул рукой Андрей Павлович и подмигнул с улыбкой. – Организм молодой, крепкий – скоро поправитесь и можете хоть сразу двоих завести. Если не будет осложнений, к концу недели выпишем.

Он уже собрался уходить, но в дверях обернулся:

– Только вы это… С делами постельными не спешите – поберегите пока сердечко свое.

На часах было восемь вечера. Она опаздывала. Саша в который раз нервно выглянул в окно – высокое, от пола до потолка. Мимо, спеша домой или по своим делам, проходили люди. Попадались среди них и девушки. И он, в который уже раз, пытался угадать, какая из них та, что спасла ему жизнь.

Андрей Павлович не соврал – его выписали в пятницу. Забирая историю болезни, Александр за коробку дешевых конфет из больничного ларька узнал номер телефона того, кто вызвал скорую. Ее звали Элеонора.

И вот Саша сидел в ресторане, весь при параде, с пышным букетом роз, ждал свою спасительницу, чтобы отблагодарить, и переживал так, словно оказался на первом свидании. Фантазия рисовала перед глазами ангела во плоти. И каково же было его разочарование, когда официант проводил к столику невзрачную девушку с усталым взглядом, небрежным пучком вместо укладки и темными кругами под глазами. Толстовка, джинсы, рюкзак, прижатый к груди исцарапанными руками – все в кошачьей шерсти. Ни макияжа, ни маникюра, словно выскочила из дома впопыхах. Казалось, ей все равно, что о ней подумают люди. Александр уже давно не мог себе такого позволить – статус одного из самых успешных бизнесменов города заставлял «держать марку».

Элеонора поздоровалась и неуверенно присела на краешек дивана, будто собиралась вот-вот бежать куда-то дальше. Саша вдруг пожалел, что купил цветы, а секундой позже устыдился собственной мысли. В самом деле, он ведь отблагодарить хотел, а не в парни набиваться.

– Рад, что вы все-таки согласились встретиться со мной, – улыбнулся Александр, чувствуя себя наконец хозяином положения, и придвинул меню к ней поближе. – Выбирайте.

Девушка смерила его пронзительным долгим взглядом, от которого ему стало не по себе.

– Вы для этого меня позвали? – устало поинтересовалась она. – Накормить?

– Нет, я… – стушевался вдруг Саша, допил остатки апельсинового сока в бокале одним большим глотком. – Я хотел сказать огромное спасибо за то, что вызвали скорую. И надеялся, что вы примете мою благодарность.

Элеонора скосила глаза на розы.

– Ах да, это тоже вам! – Александр подхватил поспешно увесистый букет и протянул через стол. – Но я оцениваю свою жизнь гораздо дороже, чем ужин в ресторане и цветы. Скажите, пожалуйста, как я могу отплатить?

– Отплатить? – усмехнулась девушка – букет она взяла, а к меню не притронулась даже. – Уверены, что потянете?

Саша на мгновение замешкался. Что она собирается попросить? Машину? Квартиру? Безбедное существование до конца ее жизни?

– Надеюсь, – поерзав на внезапно ставшем неудобным диване, выдавил он.

– Что ж, выбирайте. – Элеонора отложила цветы, достала что-то из рюкзака и вытянула вперед две сжатые в кулаки ладони.

Александр уставился на них в недоумении. Что она задумала? Сердце сжало тревожное предчувствие.

– Ну же! – поторопила его девушка и тут же спросила ехидно: – Или передумали?

– Правая, – выпалил Саша и, испугавшись вдруг, исправился: – Нет, левая!

Элеонора перевернула кулак ладонью вверх и разжала его. Там оказался смятый листочек бумаги.

– Берите-берите, не бойтесь.

Александр взял его и, разворачивая, услышал:

– Жду вас там завтра с двенадцати до семи. Как будете подъезжать, напишите мне.

На листочке, похожем на дешевую визитку, оказался незнакомый адрес. И пока Саша выбирал вопрос из тех, что роились в его голове, девушка вдруг встала, попрощалась и ушла. А букет так и остался лежать на столе.

Александр слушал отчеты команды, уныло поглядывая на опустевший стаканчик из-под кофе, и зевал отчаянно, до слез. Он почти не спал прошлой ночью. Крутился на смятых, влажных от пота простынях, гадая, чем же придется завтра расплачиваться с Элеонорой. Еще и заживающий потихоньку шрам на груди зудел, будто напоминая о долге. Лишь под утро провалился в беспокойный сон, где то ли за кем-то бежал, то ли, наоборот, убегал от кого-то.

Позавтракать не успевал – стрелки неумолимо приближались к двенадцати. Он мог, конечно, приехать на место и позже, но ожидание изводило бы Александра неизвестностью и отвлекало от накопившихся за время его отсутствия дел. Ночью, перед тем как лечь спать, он забил адрес в навигатор, но тот ничего толком не прояснил: на карте высветился дачный кооператив за чертой города.

А еще Саша злился. Эта злость жгла в груди, жалила его самого. Вчера, сидя напротив Элеоноры, он вдруг будто снова вернулся в те времена, когда был никем. Он чувствовал себя… Униженным? И хотя умом Александр понимал, что девушка не сделала и не сказала ничего, что могло бы его обидеть, но то, как она на него смотрела, с какой интонацией говорила… Элеонора не стала ужинать с ним и не приняла цветы. Догадывалась ли она, кто перед ней?

Ворочая в голове такие мысли снова и снова, Саша заехал в любимое кафе – недорогое, хоть и готовили там отменно – и заказал пиццу с собой. Пока ждал, разгреб немного завалы электронной почты, а когда официант вручил ему пакет с двумя коробками, удивленно приподнял бровь:

– Не ошиблись? Я одну просил.

– А у нас сегодня акция, – бодро ответил паренек с улыбкой, проводя банковской картой по терминалу. – С девяти до двенадцати вторая в подарок. Приятного аппетита!

Саша тут же, в машине, съел пару кусков, пока горячие, чувствуя, как голод, терзавший еще с бессонной ночи, отпускает. А вместе с ним, кажется, и злость утихла, затаилась где-то на самом дне сердца.

Он без приключений добрался до дачного кооператива и только тогда вспомнил, что Элеонора просила написать. Пока ждал ее ответа, сжевал еще два куска пиццы. Правда, второй уже без особого аппетита. Наконец девушка появилась из-за поворота – в той же одежде, в которой была вчера, – и помахала рукой, показывая, чтобы следовал за ней. Дорога оказалась здесь вся в ямах и рытвинах. Ехать приходилось осторожно. Однако, через пару минут Элеонора остановилась у высокого темно-синего забора и указала, где можно припарковаться.

А еще через пять минут Саша стоял посреди просторной комнаты, уставленной деревянными трехуровневыми «нарами», на которых в ряд выстроились коробки с подушками, лежанки и сложенные в несколько слоев пледы и одеяла. В воздухе висела вонь кошачьей мочи. В одном углу расположилось несколько лотков с древесным наполнителем, в другом – множество разномастных мисочек с едой: больших и маленьких, металлических и пластиковых. У ног терлось сразу несколько пушистых и не очень созданий, кто-то жалобно мяукая, кто-то заглядывая в глаза с немой мольбой, сжимающей сердце.

– Что это? – ошарашенно спросил Александр, снова обведя комнату взглядом.

И только сейчас он заметил, что большинство котов и кошек изувечены: слепые, хромые, а то и вовсе ползающие на передних лапах, в то время как задние безвольно тянутся по полу.

– Приют, – пожала плечами Элеонора. – Надеюсь, у вас нет аллергии на животных?

– Ч-что? – растерялся Саша, продолжая стоять столбом посреди комнаты. – Да нет, вроде нет.

– Вот и отлично! – обрадовалась девушка и, кажется, впервые за все время их знакомства улыбнулась – не с насмешкой, а по-настоящему. – Выбирайте!

– Что выбирать?

– Не что, а кого, – поправила Элеонора, наклонившись, чтобы взять одну из кошек на руки. – Если надо, я могу о каждой живой душе здесь рассказать.

И тут наконец до Саши дошло.

– Вы хотите, чтобы я…

– Укотовил кого-нибудь, – с абсолютно серьезным лицом подтвердила девушка его догадку.

Александр, наплевав на весь свой четко выверенный график и планы, ехал домой. Он молчал. Молчала и кошка в старенькой пластиковой переноске. На светофорах он бросал на нее обеспокоенные взгляды. А вдруг она умрет прямо у него в машине? Вдруг с ней что-то случится по дороге домой?

Но кошка, хоть и трехлапая, покидать бренный мир, кажется, не собиралась. Она сидела с приоткрытой пастью, чуть высунув язык, и часто дышала, настороженно поглядывая на Сашу через решетку дверцы.

Перед тем как сесть в машину, он, выслушав подробную лекцию о том, как ухаживать за Селестой, вдруг вспомнил о пицце. Предложил вторую коробку Элеоноре, и она, на удивление, согласилась ее взять. Пообещав ежедневно слать фото- и видеоотчеты, Александр прямиком направился в зоомагазин. Так что теперь багажник его внедорожника был забит всякой всячиной: от дорогого корма, наполнителя и лакомств до питьевого фонтанчика и самоочищающегося лотка.

И только дома, наблюдая за забившейся в угол между душевой кабиной и джакузи Селестой, он понял, как погорячился. Кошка не входила в его планы. Да что там говорить! Саша лишь недавно стал задумываться о том, что пора бы завести семью. Но его бизнес, его детище отнимало все свободное время. А тут вдруг эта странная Элеонора с ее приютом. Интересно, что было бы, если бы он все-таки выбрал правую руку в ресторане?

В голове промелькнула дельная мысль: а не вернуть ли Селесту назад, сославшись на внезапно возникшую аллергию? Но он тут же ее отмел. Она поймет. Она точно все сразу поймет и опять будет смотреть на него как на ничтожество. Казалось бы, какое ему дело до взглядов этой девицы? Кто она ему? Никто! И все же…

Следующие пару дней Александр работал из дома. И все это время кошка продолжала прятаться в ванной, лишь на вторые сутки выбравшись украдкой поесть, когда его самого на кухне не было. А на третий день, перед тем как он ушел из дома, она совсем осмелела. Селеста ела жадно, глотала корм, почти не жуя.

– Тебя там что, голодом морили? – пробормотал Саша сочувственно, боясь пошевелиться – вдруг спугнет.

А затем перед глазами снова встали ряды лежанок и мисочек. И как Элеонора умудряется прокормить такую ораву усатых морд?

Селеста невзлюбила Александра с первых же дней. Она не разрешала к себе прикасаться: шипела, вырывалась и пускала в ход острые когти вместе с зубами. Руки его, холеные, с аккуратным маникюром, вскоре избороздили глубокие болезненные царапины. Однако первой кошка никогда не атаковала.

Так они и жили. Саша уходил из дома, покормив Селесту и каждое утро тратя по десять минут на то, чтобы убрать липким роликом шерсть со своей одежды. Вечером он возвращался, снова кормил ее, чистил лоток и подсыпал наполнителя. Иногда разговаривал с ней, чувствуя себя неимоверно глупо. А Селеста порой отвечала на своем, кошачьем.

Александр регулярно отчитывался Элеоноре, каждый раз порываясь написать, чтобы та забрала кошку назад. Но не решался. Он не проникся к Селесте любовью ни через неделю, ни через месяц. Кошка была ему обузой, досадным обязательством в дополнение ко всему, что уже лежало на его плечах. А затем случилось то, за что Саша еще долго себя корил.

В один из дней, когда Александр подписал договор с поставщиками на очень выгодных условиях, он вернулся домой поздно. Кошка, встречавшая его обычно у двери с небольшим опозданием, на этот раз не вышла совсем. Посмеиваясь себе под нос – совсем разленилась, он стянул с ног туфли, снял опостылевший костюм и пошел в душ. И только после того, как вышел оттуда, завернувшись в полотенце, заподозрил наконец неладное. Селеста так и не появилась в поле его зрения. Лишь спустя десять минут поисков Саша нашел ее в корзине для белья. Брюки его оказались в рвоте, а сама кошка не реагировала ни на звуки, ни на прикосновения и казалась вообще мертвой. Однако присмотревшись он понял, что она все еще дышит. Испугавшись не на шутку, нацепил первую попавшуюся под руку одежду, завернул зачем-то кошку в чистое полотенце и, схватив ключи от машины, понесся вниз. По дороге к парковочному месту набрал Элеоноре – к счастью, она еще не спала. Получив адрес клиники, Саша рванул туда, молясь, чтобы Селеста выжила.

Элеонора была уже там. Их приняли вне очереди. Сначала УЗИ, затем, обнаружив застрявший в желудочно-кишечном тракте инородный предмет, кошку отправили на срочную операцию. Все это время хозяйка приюта поддерживала его, Сашку, бледного, с трясущимися от страха руками:

– Не переживай, Светлана Николаевна – замечательный хирург. Все будет хорошо.

– Это же я виноват… Я, – зарылся он пальцами в до сих пор влажные после душа волосы. – Если бы я не оставил на столе тот…

– Все. Будет. Хорошо, – отчеканила Элеонора.

И Саша поверил ей. А еще вдруг подумалось: а каково ей самой? Сколько раз она бывала здесь со своими подопечными, спасая их от смерти?

Операция прошла успешно. Селесту забрали в стационар, а Саша отвез хозяйку приюта домой и, попрощавшись, поехал к себе. И на этот раз, переступив порог, почувствовал вдруг, как сердце сжалось от тоски. Он и сам не заметил, как привык за эти несколько недель к тому, что дом перестал быть пустым.

Селеста провела в стационаре трое суток. Каждый день Саша навещал ее утром и вечером, разговаривал с ней, пока та лежала под капельницей. Кошка быстро шла на поправку, позволяла себя гладить: поначалу с опаской, затем стала сама подставлять подбородок – ей нравилось, когда там чесали. На четвертый день Селеста вернулась домой, где ее уже ждали и сильно скучали по ней.

А ближе к обеду к приюту в дачном кооперативе, едва протиснувшись на узкой улочке, подъехала фура. Чего в ней только не было! И новые мягкие лежанки, и дорогие корма на любой вкус, и лекарства… А Элеонора, поглядывая из окна за тем, как все это добро заносят грузчики в приютский домик, счастливо улыбалась, вдыхая аромат любимых роз.

Присев на край ванны, я высыпаю в нее пузырек ароматической соли с сухоцветами. Вдыхаю терпкий, пряный запах корицы и апельсинов. Рукой делаю в воде круг, еще круг. Образуется воронка, в центре кружатся лимонно-желтые кристаллики соли, а выцветшие лепестки, в основном бежево-коричневые, послушно пляшут на невысоких волнах.

– Ты правда собираешься в этом купаться? Тут как будто семья молей утопилась. – Соня, которая пришла за ушными палочками, косится на спиральную композицию. В двадцать один год ей особо некогда разделять мой бытовой эстетизм, к тому же она предпочитает не очаровываться по пустякам.

– Мяу, – отвечаю я с выражением «кому как». Это наше семейное лайфхак-междометие на все случаи жизни, в зависимости от интонации.

Летом две тысячи девятнадцатого года Соне было шестнадцать, выглядела она на восемнадцать и всем вокруг говорила свою правду. Мужчине с велосипедом, который добивался в парке ее расположения, позже описанному мне как «пожилой, где-то твоего возраста», она посоветовала обратить внимание на ровесниц. Я в двадцати метрах стояла в очереди за кофе, так что, подумав, она решила сохранить его номер для меня. Еще подумав, отказалась от этой мысли и окончательно отшила его фразой:

– Вы даже для моей мамы староваты, ей нравятся парни помладше.

Порой я думаю, что у мужчин, родившихся ближе к развалу Союза, меньше неудобоваримого прошлого. На деле часто оказывается не совсем так, но кто мне запретит жить иллюзиями?

По выходным мы ходили гулять с Димой. У него была модная профессия – что-то айтишное, сейчас уже не вспомню точное название. Несмотря на то, что первый паспорт ему выдали на десять лет позже, чем мне, у него в анамнезе тоже имелся развод и ребенок, один. Бывшая жена жила в Черногории, иногда приезжала в Москву с их сыном. Тогда Дима просил порекомендовать ему места детского досуга, куда я ходила с Саввой, моим младшим. Наши с Димой прогулки на время родственных визитов прекращались.

Он писал повести в жанре фэнтези и доверял моему литературному вкусу, поэтому я читала их первой. На нашу встречу в начале июля он принес новую повесть и безотлагательно хотел моего аргументированного мнения. К сожалению, больше Дима ничего моего не хотел.

Мы сидели на траве у Новодевичьего пруда в тени цветущей липы, вязкий медовый запах обволакивал мою голову, подобно шифоновой фате. Я наблюдала, как суетливые утки разбивают на бликующие пазлы отражения облаков, зубчатой стены и коронованных башен, слушала, как Дима читает вслух. Его голос густой теплотой разливался у меня в груди, мешал думать о сюжете и стиле. Я сказала, что острые диалоги особенно хорошо ему удаются, хотя последние несколько абзацев вовсе не слушала, и он кивнул, не поднимая взгляда от планшета. К развязке фабульного конфликта моя белая футболка оказалась заляпанной ярко-зелеными микрокаплями.

– Что нового? – спросил Дима, когда мы вдоволь обсудили портретные характеристики персонажей, а также средства, которыми можно отстирать зелень с белого. Я отфильтровала в голове информацию с полки «Новое» и ответила:

– Дети снова просят котенка. А мне так не хочется связываться со всем этим. Снова кто-то беспомощный в доме. Будет царапать обои и мебель. Возиться с его стерилизацией, опять же.

– Ты собираешься отре́зать коту яйца? – спросил Дима с нажимом, без иронии.

Он взял меня за локоть – вот уж стоило поднять тему стерилизации. Я залюбовалась было смуглостью его пальцев по сравнению с моей кожей, но быстро спохватилась.

– О господи, ну не так же буквально! – воскликнула я.

Хотела добавить, что детям нужен кот, а не основатель звериной династии. Ты вот, Димочка, не пользуешься своими тестикулами по прямому назначению, и никакие разрезы на юбке не помогают мне тебя расшевелить. Но добавила другое:

– Вот поэтому я не хочу никаких домашних питомцев. Опять за кого-то принимать судьбоносные решения, я как-то устала.

– У меня вообще аллергия на кошек, – произнес Дима подытоживающим тоном, откинулся на траву, положив руки под голову, и, кажется, задремал.

Я задержала выдох, уловив в его фразе нечто обнадеживающее: заведи я кота, это создаст неудобства для наших встреч наедине – в форме ринита или свидетеля.

Психолог Лена, выслушав как-то мой восторженный отчет о покупке домой дивана, спросила, какому мужчине я позволила бы на нем лежать. Не прилечь, а именно лежать, в любых состояниях – похмельным, например, или в депрессии. Я тогда только въехала в квартиру, еще не перевезла детей. Диван идеального бежевого цвета, с ортопедическим матрацем, был моей первой покупкой, вымечтанной. При одной мысли о нем меня охватывало почти благоговение. Диме я, пожалуй, позволила бы трансгрессировать на диван с газона у Новодевичьего пруда.

Мне нравилось, пока он дремлет, смотреть на его грамотно подкачанные руки, выбритые виски с пробивающейся сединой, волосы, собранные на макушке в пучок, губы, полные и яркие, будто бы нарисованные. Когда он смешливо блеснул на меня глазами, я, вскочив на ноги, оправила футболку, выбившуюся из-за пояса, и предложила прогуляться.

Под палатами царевны Софьи я спросила Диму, не хочет ли он следующие выходные провести у меня, погулять в замкадном лесу, поесть хинкалей, которые я предусмотрительно научилась лепить на мастер-классе в грузинском ресторане. Напомнила, что дети у бабушки и «хата на отвязе».

– Если у тебя есть время и возможность ехать в наши немодные дали, конечно, – добавила я, прерывая паузу, затянувшуюся до неловкой.

Диму настораживали приглашения в гости, не связанные с литературными чтениями, так что обычно он под разными предлогами отказывался, но в тот день вежливо пообещал подумать. Мы обошли монастырь и двинулись на кладбище, которое я выбрала любимым местом прогулок, еще когда жила в Москве одна и снимала комнату. Стоило миновать его зеленую калитку, меня охватывал покой и мысли переставали рябить в голове суетливой ряской.

У склепа Чайковского Дима вспомнил о похожих витражных окнах на даче под Можайском, где он провел детство. Я попыталась представить его маленьким, но не смогла. Спросила, есть ли у него в телефоне какие-нибудь детские фотографии, и уже предвкушала умиление.

– Вряд ли, – ответил он, но открыл галерею снимков и, быстро перелистывая их большим пальцем, между прочим сказал, что ему предложили работу с переездом осенью в Германию и он, скорее всего, согласится.

Детских фотографий не нашлось. Новость о Германии меня огорошила, но через полсотни шагов придала походке определенную легкость – перестали тяготить несбыточные надежды. Дима уедет, и все закончится, толком не начавшись. Я старалась думать о том, что лета осталась бо́льшая половина, и о новой юбке из невесомого струящегося шелка, на покупке которой настояла Соня. Радовалась дочерней настойчивости всякий раз, когда замечала свое летящее отражение в витринах и автомобильных стеклах.

У рекламного щита на подходе к станции «Спортивная» я задержалась и прочитала надпись по диагонали: «Домой!», и помельче: «Выставка-пристройство». Когтистая кошачья лапа, казалось, стучала в стекло.

– Только не говори, что возьмешь кота из приюта, – недоверчиво сказал Дима, прервав мои мысли.

Он встал рядом так, что я слышала его дыхание.

– Почему нет? – спросила я.

– Потому что это полный кот в мешке, – он довольно улыбнулся своему элегантному каламбуру, – а ты идеалистка и любишь все контролировать.

И тут же без перехода спросил:

– Приедешь навестить меня в Берлине?

– Если смогу расстаться с котом из мешка, – проворчала я.

На входе в метро он не придержал дверь, она полетела мне в лоб, так что я едва успела отскочить. Заметив это, Дима сконфуженно пробормотал:

– Прости, я думал, ты идешь рядом и сама откроешь.

– Я вообще-то тут в качестве женщины иду, – попробовала я отшутиться, – беспомощной и беззащитной, не приспособленной для борьбы с дверьми и обстоятельствами.

Он с готовностью растянул губы в улыбке.

Начало сентября ознаменовалось жаркими, выше двадцати градусов, погодами и Диминым отъездом. Он попросил, чтобы я приехала проводить его в Шереметьево, и мы киношно поцеловались у паспортного контроля. В виртуальном отношении разлука была недолгой – до самого взлета и сразу после приземления его сообщения сыпались одно за другим, он волновался, как все пройдет, каким покажется ему Берлин. В первые недели после переезда писал много и обо всем, что происходит, слал фото из хозяйственных магазинов. Так я узнала, что он обзавелся силиконовым дуршлагом и нескользящим ковриком для ванной. Все Димино бытописание имело довольно витиеватую форму, как будто по-прежнему в расчете на мой литературный вкус.

Во второй половине месяца погода резко изменилась. Без каких-либо прелюдий засвербели привычные дожди, тротуары быстро затягивало желто-коричневой сеткой опадающих листьев. Утром в субботу мы с детьми вышли из дома, особо никуда не направляясь. Решили, что, проголодавшись, пообедаем в первой же кафешке, а если зарядит ливень, пойдем спасаться в кинотеатр. Стараясь идти по тротуару так, чтобы наступать именно на яркие пятна, я прислушивалась к глухому стуку редких капель, шуршанию листьев и пропустила начало разговора между Соней и Саввой, до меня долетела только фраза сына:

– Хорошо бы домой котейку, серого, бархатного.

– Было бы славно, – отозвалась Соня без какой-либо интонации. Она старалась не поддерживать разговоры на кошачью тему, заранее предполагая, что они никуда не приведут.

В голове начала слабо пульсировать надпись «Домой», и вытянутая когтистая лапа постучала в разделявшее нас воображаемое стекло. Без молчания несчастных счастье счастливых было бы невозможно – так, кажется, у классика? Еще не успев осознать ни смысл, ни цель того, что я собиралась сделать, я откликнулась:

– Только не мелкого. В идеале уже стерилизованного, привитого и без вредных детских привычек ссать в наши постели. Потому что учить его манерам некому и некогда.

– Ух ты, – отозвалась Соня, повернулась ко мне и взглянула с любопытством. – А где таких готовых берут?

Я уже набирала в поисковике: «Выставка-пристройство».

Пятнадцатого сентября, такую дату выдал поисковик, мы поехали на выставку с одной Соней, ничего не сказав Савве.

– Будет тот еще киндер-сюрприз, если мы встретим кого-то подходящего, – объясняла я свой план дочке. – Но, если ничего не выйдет, я не готова иметь дело с детским разочарованием.

Мы стояли в очереди на вход – специально приехали к открытию, пока не разобрали всех серых и бархатных. Даже не предполагая, что нас ожидает, я трещала без умолку, Соня же больше помалкивала. Стоило нам войти, от одного только вида животных, скученно сидящих и лежащих в вольерах за тонкими металлическими прутьями, она заметно сникла, взяла меня за руку. Я же быстро убедилась, что, невзирая на перенаселенность вольеров, хвостатые не представлялись жалкими. Большинство кошек спали или просто лежали, не обращая внимания на проходящих мимо людей.

Когда в поселке в Тульской области, куда дети уезжали на лето к бабушке, сносили бараки, построенные еще немецкими военнопленными, их жители при переезде на новое место забирали с собой не всех животных. Тех, что несли яйца, давали молоко и годились на холодец, продавали. Тех же, кто лаял и мяукал, оставляли просто на улице. Собаки жались друг к другу, сбивались в стаи и по-сиротски тянулись к людям. Кошки же, пока их не разобрали по новым домам или они сами не обретали приют в ничейных сараях, держались особняком, ходили гордо, не трусили и не поджимали хвостов. А уж если приходилось бежать, делали это с упругим изяществом. Я как раз собирала себя после развода и сталкивалась во всех зеркалах с таким же выражением, как у выброшенных на улицу собак, поэтому встречать их где-то в поселке не любила. То ли дело кошки, мне страх как хотелось походить на них и сохранять в спине и во взоре такую же прямоту, даже если в груди пружиной сжимался тоскливый собачий вой.

Соня показала мне на вольер, в котором среди других, вытянув передние лапы, лежал на боку серый кот. Присев перед решеткой на корточки, я улыбнулась, привет, мол, дружище. Даже если он заметил меня, внешне ничего не изменилось, разве что веки дрогнули.

– Все, как мы хотели, – вполголоса сказала Соня, наклоняясь ко мне. – Кот, серый, бархатный.

– Я хочу увидеть остальных, – заупрямилась я.

Когда что-то идет в руки очень быстро и именно так, как задумывалось, это вызывает у меня необъяснимую тревогу, сомнения и желание перечить.

Мы бродили между вольерами, прислушиваясь к мяуканью и сдержанному гулу голосов посетителей, которые расспрашивали опекунов о кошках: кто как попал в приют, сколько там находился, как ведет себя с другими. Я уже хотела возвращаться к серому котейке с такими же расспросами, как мне попалась табличка с именем Мэрилин. В отрочестве я пересмотрела почти все фильмы с Монро и, как сказали бы мои дети, увидь они меня тогда, отчаянно ее косплеила. Я остановилась перед вольером, мурлыкая про себя: I wanna be loved by you, just you…

Рыжая кошка с белой кисточкой на хвосте и глазами цвета неспелого крыжовника, заметив, что мы остановились у вольера, немедленно поднялась и повернулась к нам в профиль.

– Соня, она позирует, – я показала дочке на кошку.

Одна из девушек за вольером, проследив за моим взглядом, взяла в руки игрушку – указку с перышками на конце. Ни один из котов ухом не двинул и только та, в имени которой я уже не сомневалась, выгнув спину, потянулась к игрушке.

– Меня зовут Аня, кошку Мэрилин, – сказала девушка и сразу перешла к делу: – Сколько в семье человек и кто будет общаться с кошкой чаще всего? Были у вас когда-нибудь животные, умеете за ними ухаживать?

До этих вопросов мне казалось, что с нами как раз все понятно: если пришли за приютским животным, это автоматически означает, что мы хорошие люди и ему у нас будет хорошо.

– Юля, – представилась я и кивнула в сторону Сони. – Это моя дочка, ей шестнадцать, еще у меня есть сын, ему десять. Вот и вся наша семья.

Долгое время я училась не запинаться на слове «муж» и не задыхаться от чувства вины, говоря, что мужа у меня больше нет. Сама себя грызла: не удержала, не уберегла, не сохранила. Однако там, на выставке, среди бездомных кошек и помогающих им людей, говорить о собственной оставленности мне не было стыдно.

– Животное было только у меня, собака, – уверенно продолжила я. – С кошками опыта нет.

– Мэрилин универсальная кошка, – начала рассказывать Аня. – Если вам нужно подумать или погрустить, она просто полежит рядом. Составит компанию мальчику в игре, но навязываться никому не будет.

Все это было очень знакомо мне. Чаще всего я слышу о себе: «Приятная женщина». На моей приятности и универсальности в целом строился мой брак и часть дружеских отношений, они же плюсуются мне в карму на работе.

– А еще она знает себе цену и никогда не даст себя в обиду.

Надо же, подумала я, даже кошке это доступно без психотерапии.

– Ма-а-ам, – шепнула мне на ухо Соня, – я хочу пойти к серому и спросить, можно ли его забрать.

Хоть бы уже забрали, мелькнула у меня мысль, но я от нее отмахнулась и наскоро обозвала себя плохой матерью. Приехала, называется, за питомцем для детей.

– Да-да-да, – рассеянно ответила я и обратилась к Ане: – я уже влюблена в вашу Мэрилин и очень хотела бы ее забрать.

Соня воззрилась с удивлением, и я быстро сказала ей:

– Представь, как шикарно она будет лежать на нашем диване? – И тут же сама себя одернула. – Нет, не так. Просто эта кошка… она про меня, – на последней фразе мой голос стал почти умоляющим.

– Возьмите ее на руки, – предложила Аня, улыбнувшись.

Хотя кошка не выражала желания обниматься и уперлась замшевыми лапами мне в грудь, я знала откуда-то, что она мне доверяет, и от этого хотелось плакать и было невыносимо передать ее даже Соне. Дочка взяла у меня Мэрилин с бережной нежностью.

На фото с выставки мы с Соней позируем, усевшись на барные стулья, обе в джинсах и водолазках. Она улыбается расслабленно и уверенно, я же напряженно стараюсь подтянуть второй подбородок и не моргнуть. Кошка у Сони на коленях, отвернулась от камеры и не реагирует ни на какие «Кис-кис-кис», демонстрируя свой идеальный профиль. На фото этого не видно, но моя водолазка в ее рыжей шерсти. Спустя какое-то время она совершенно избавилась от привычки линять или я перестала замечать шерсть на темной одежде.

С подачи Саввы кошка стала Мусей. Принципиальная картавость, с которой не справились два логопеда, не позволила ему согласиться с тем, что Мэрилин – это красиво. Я называю ее Мусё, в рифму с именем известного японского поэта.

Запрыгнув на край ванны и устроившись рядом, она смотрит на созданную мной воронку из лимонно-желтых кристалликов соли, на выцветшие лепестки, в основном бежево-коричневые, пляшущие на невысоких волнах. Если ее позвать, она не сразу откликнется. Сначала кончики ушей станут острыми и повернутся в сторону звука, еле заметно напрягутся лопатки и выпрямятся передние лапы. На повторный зов кошка, по логике хайку, повернет голову, взглянет на меня снизу-вверх, и в памяти всплывут стихотворные строчки о хрупкой красоте и умиротворяющем покое.

Диме я отправила наше селфи с Мэрилин уже в конце зимы двадцатого года, он не выказал удивления и сразу ответил: «У вас с кошкой глаза одинакового цвета». Я не согласилась. У кошки они крыжовниковые, у меня – нефритовые, тебе ли, как писателю, этого не знать. Мы немного пошутили про его аллергию на кошек и модный китайский вирус. Дима снова спросил, приеду ли я к нему в Берлин. Я обещала подумать.

Во всех пособиях по собаководству (это относится на самом деле и к кошкам) содержится категоричное требование: «Не очеловечивайте своего питомца!» Но как, как такого не делать! Я не Брем, не Сетон-Томпсон, не Джеральд Даррелл (чье название книги «Моя семья и другие звери» кажется мне эталонным), но и у меня были собаки и кошки. И моменты счастья, и горечь утраты любимцев мне довелось пережить.

Наверное, я неправа, но меня безмерно раздражает эвфемизм «ушел на радугу», когда речь идет об уходе из жизни любимого питомца, распространившаяся в последнее время легенда о некоем Радужном мосте, где старые животные становятся вновь молодыми, полными сил и ждут не дождутся своих земных хозяев, чтобы вместе с ними отправиться на небеса. Рискну показаться брюзгой, но меня и слово «питомец» раздражает своей слащавостью и, в сущности, неточностью: да, они зависят от нас, но и мы зависим от них, в конечном счете мы воспитываем друг друга.

Есть великое множество размышлений богословов со ссылками на Евангелие, Тору и Коран в попытках ответить на бесконечные вопросы прихожан священнослужителям всех конфессий: «Есть ли душа у животных?», «Можно ли за них молиться?», «Обретут ли они жизнь вечную?». Однозначного ответа нет, но многие говорят о некоей «мировой душе», «коллективной душе», в которой сливаются души всех живых существ, кроме человека.

Так или иначе совету не очеловечивать своих зверушек я не смогла последовать.

В детстве никаких животных у меня не было. Хотелось, конечно, но я никогда никого не просила. Только тихо завидовала подружкам, у которых дома жили пушистые четвероногие.

Первая собака пришла без приглашения – рыженький щенок с обрывком веревки на шее стоял у дачного крыльца и вилял пушистым хвостиком. Как было не покормить? После чего, как и следовало ожидать, собачка свернулась калачиком, мирно уснула на половичке и осталась у нас жить. Она была чудесная дворняжка, наша Рыська, мы привязывались к ней все сильнее. Но росла она не по дням, а по часам. И вместе с ней росло мое отчаяние. Конечно же, мысль о том, чтобы уехать с дачи и бросить ее, не приходила нам в голову. Но и представить собаку со всеми сопутствующими обстоятельствами в московской жизни тоже было трудно. К началу августа Рыська стала большой пушистой красавицей. Выход нашелся совершенно неожиданно. Наши соседи, молодая пара с ребенком, так называемые зимники, то есть живущие на даче круглый год, вдруг сами предложили забрать ее, они как раз хотели завести собаку. Всю осень мы навещали Рыську, привозили всякие собачьи лакомства. Она встречала нас радостно, но было понятно, что она уже признала новых хозяев. А потом случилась трагедия. Рыська побежала за ними в магазин на другую сторону платформы и попала под электричку…

Летом мы приехали на дачу, но наступление долгожданного тепла и цветения было омрачено воспоминаниями и мучительным чувством вины. Наша дочка, которой было одиннадцать лет, тогда увлеклась выжиганием, у нее был специальный приборчик. И на дощечке, которую укрепила на пригорке в углу сада, она начертала: «Сей холм хранит память о незабвенной собаке Рыське». Через две недели она принесла на ладошке крошечного серого котенка со словами: «Если мы его возьмем, мы замолим вину за Рыську».

Так у нас появился кот Бурбон, Бонечка, который был с нами двадцать лет. Всю жизнь он болел: нет, наверное, в Москве ветеринарной клиники, где мы с ним не побывали. Не одно, так другое. Когда ему было девять лет, врач сказал, что он уже старый, не выдержит еще одного общего наркоза, необходимого для очередной операции, и надо его усыпить. Я заплакала, прижала к себе кота и тут увидела, что у мужа по щеке потекла слеза. Я схватила Бонечку, забрала домой, научилась несколько раз в день делать ему уколы и, как говорится, вы́ходила его. Он прожил еще одиннадцать (!) лет.

Решение завести собаку стало совершенно спонтанным, импульсивным. Когда коту было восемь лет, мы принесли в дом щенка, двухмесячного бастарда, которого от неизвестного кобеля родила лайка наших деревенских друзей. История поначалу казалась таинственной, поскольку, по убеждению хозяев, у нее не было шансов на встречу ни с одним кавалером. Для меня решающей стала промелькнувшая нелепая мысль: «Если сейчас не взять это непонятное существо, так и жизнь пройдет без собаки!»

Кот встретил щенка настороженно. По размеру они были совершенно одинаковые, только Бонечка по масти «черно-мраморный», а щенок, названный Бароном, абсолютно черный. Отношения у них очень скоро определились: кот навсегда остался старшим: ему доставались лучшие куски, в машине он занимал две трети заднего сиденья, а Барон, даже когда вырос в огромную псину, ютился на оставшемся уголке. Если что, кот мог залепить ему лапой по морде, тот никогда не отвечал даже рычанием. Но при этом они всегда были рядом и страшно тосковали, если на день-другой разлучались.

Когда щенок начал подрастать, то стал подозрительно напоминать соседского ризеншнауцера – огромного и злого. Мы были в ужасе. Проведя расследование, поняли, что грех случился в мой день рождения, когда за длинным столом в саду мы мирно выпивали, упустив из виду собак. Делать было нечего: нам предстояло жить с крупным зверем. Приглашенный для воспитания Барона кинолог вынес приговор, который в семье навсегда стал мемом: «Хороший у вас щенок, понятливый, умный. А вот с вами есть проблемы». Он был абсолютно прав – в строгие хозяева мы не годились. Барон так и остался анархистом, но, на наше счастье, обладал прекрасным характером и невероятной доброжелательностью – не то что укусить, облаять по-настоящему не умел. Счастье длилось двенадцать лет. Особенно ярким оно бывало в летние месяцы, когда наши звери носились по деревне, свободные от квартирных стен. Почему-то не просто помню, ощущаю, как мы сидим вечером на крыльце, вокруг лампы кружат ночные бабочки, а на ступеньках мирно и уютно лежат Барон и Бурбон.

Кот медленно старел, слабел и однажды утром не проснулся. Когда Бонечки в доме не стало, Барон отказался есть, лежал, отвернувшись к стене, и, несмотря на ежедневные поездки к ветеринарам, ласки, уговоры, уколы и капельницы, умер через две недели. Врачи говорили, что он был немолод и болен, но, если бы не горе потери друга, мог бы еще пожить.

Мы буквально осиротели, дом опустел, ход жизни был нарушен, повсюду мерещились шаги и звуки… Мы были в таком состоянии, что поклялись друг другу: больше никогда, никогда не будет у нас зверей. Пережить такое еще раз было бы невыносимо.

Продержались мы полгода. Темным ноябрьским утром за кофе муж задумчиво спросил: «Может, хоть кошечку возьмем?» И мне так остро захотелось опять прикоснуться к пушистой теплой шкурке, услышать скребущий звук когтей, раздирающих обивку любимого кресла (мелочи жизни!), что я не сразу ответила. А он добавил: «Только сегодня, завтра мы передумаем». Через два часа я рыдала у компьютера над историями оказавшихся в приюте котят. Тощая, ушастая, с грустными взрослыми золотистыми глазами котишка была спасена девочками, буквально отбита у соседки, которая несла к пруду топить новорожденных котят. Она была трехцветная (а мы сразу договорились, что ищем непохожую на Бонечку). Я позвонила, мы за ней поехали. Спросили, сколько ей месяцев. Получили поразительный ответ: «Мы знаем даже день, когда она родилась, ведь топить сразу понесли». И назвали день моего рождения. Судьба! Имя пришло сразу – Марыся, Рыська, в память о нашей первой погибшей собаке.

Поначалу было трудно. Марыся оказалась неласковой, дикой, большую часть времени сидела за шкафом. Мы не говорили об этом вслух, но были разочарованы – никакого тепла. Но постепенно она отошла и болезненно к нам привязалась. Когда мы приехали в деревню, не отпускала нас далеко, даже в рощу за грибами норовила идти с нами. Спокойно из дома можно было уйти, только заперев ее на замок и закрыв окна или же уехав на машине – это почему-то она переносила стойко, лишь грустно смотрела вслед. В отличие от Бонечки, который был философом и мудрецом, Марыся была ласковой кокетливой девочкой, очень общительной, но при этом невероятной охотницей – грозой полевых мышек, которых душила и складывала на ступеньках, ожидая похвалы. Увы, иногда к ней в лапы попадали и птички. Ну как было ей объяснить, что мышек можно ловить, а птичек нельзя…

Однажды мы уехали на выходные в деревню, оставив Марысю на попечение дочки. Написали подробную Инструкцию.

Марыся участвовала во всех домашних делах: валялась на бесчисленных рукописях, неизменно влезала в кадр на всех моих онлайн-занятиях и требовала внимания приходящих гостей. Мягкой лапой без когтей теребила меня по щеке, когда ей хотелось пообщаться среди ночи, мурчала на весь дом, когда все было в порядке, и возмущалась, когда я слишком надолго уходила. Одним словом, все больше очеловечивалась. При своей субтильности она отличалась отменным здоровьем и кроме ежегодных прививок у ветеринара не бывала.

Почти семнадцать лет она украшала нашу жизнь, утешала меня, когда я похоронила мужа.

Теперь я осталась одна. Рискну ли еще на одну привязанность, пока не знаю. Знаю, что мои звери были мне родные, были со мной на равных, а может быть, и лучше меня. И верю, что они пребывают в каком-то кошачьем и собачьем раю – заслужили.

У Ивана Сергеевича Тургенева есть стихотворение в прозе, которое так и называется – «Собака». Финал такой:

«…Мы тожественны; в каждом из нас горит и светится тот же трепетный огонек. Смерть налетит, махнет на него своим холодным широким крылом… И конец! Кто потом разберет, какой именно в каждом из нас горел огонек? Нет! это не животное и не человек меняются взглядами… Это две пары одинаковых глаз устремлены друг на друга. И в каждой из этих пар, в животном и в человеке – одна и та же жизнь жмется пугливо к другой».

Да, именно так – две пары одинаковых глаз.

Живет в городе Заречном Свердловской области. Окончила Уральский государственный университет по специальности «филология». Работала корреспондентом местной газеты, в настоящее время преподаватель технологического колледжа – филиала НИЯУ МИФИ. Автор двух сборников повестей и рассказов: «Дальний Лог», «Остановка грачей по пути на юг»; оба вышли в издательстве «Альпина. Проза». Лауреат литературных конкурсов, в том числе международного конкурса-фестиваля «Русский Гофман» и премии журнала «Сибирские огни». Если бы родилась кошкой, то была бы рыжей, ленивой и толстой.

Писательница, юрист, автор рассказов в литературных журналах «Юность», «Знамя», «Волга», «Дружба народов», «Сибирские огни». Всю жизнь живет с котами и кошками. Много лет дружит с кошачьим приютом «Счастливый хвост», воспитывает кошку Асю и кота Семена, имеет две татуировки, посвященные любимым котикам, найденным однажды в подъезде.

Писатель, живет в г. Минск. «Помогаю финансово нескольким приютам города и волонтерам. Рисую кошек. Воспитываю свою любимую девочку, кошку Мисти».

Литературный редактор, кандидат филологических наук, хозяйка редакторского бюро, автор романа «Русская Голгофа» (Inspiria). Моя самая большая страсть – литература. А природа и животные – то, что всегда вдохновляет и радует. Кошки, наверное, самые независимые и самодостаточные существа на планете, и именно этим они меня и привлекают, мне кажется, что у нас есть что-то общее.

Переводчик с английского и японского языков, автор романа «Поселок на реке Оредеж», бестселлеров «Осьминог» и «Смерть знает твое имя» – о приключениях русского банковского служащего в Японии. Состоит в Союзе писателей Санкт-Петербурга, живет и работает в Санкт-Петербурге, Москве и Токио. В 2024 году по инициативе писательницы в Ботаническом саду Петра Великого поставили бронзовый памятник кошке Мусе – всеобщей любимице, хранительнице оранжерей, много лет защищавшей растения от грызунов.

Редактор, немного переводчик, автор телеграм-канала о книгах. С пятнадцати лет мечтала работать с книгами и так с тех пор этим и занимается. Живет в Петербурге вместе с мужем-контрабасистом и кошками Женевьевой и Урсулой. Несколько лет назад Урсула потерялась во время похода в лесу, и во время поисков для «поправки кармы» было решено взять вторую кошку, взрослую, которая нуждалась бы в новом доме. С появлением Женевьевы карма, видимо, настолько улучшилась, что Урсула сразу нашлась, и с тех пор в доме две кошки.

«Я живу в мур-мур-Муроме и с детства обожаю кошек. Не могу устоять перед вещами с кошачьим оформлением и свято верю: без кота жизнь не та. На рассказ меня вдохновил мой домашний любимец Зёма, что о нем написано, всё – правда! Также я пишу другие истории, где не обходится без мурчащих».

Писатель, автор рассказов. «Кошка появилась в нашем доме, когда ими заполняли не соцсети, а катушки пленки в «мыльницах». Та первая кошка кроме того, что была фотомоделью, ездила с нами в поезде, летала на «Ан-2», ходила за грибами и ягодами (без поводка), пасла дедушкиных куриц, следила, чтобы я не ходил по холодному полу босиком (иначе бросалась на ноги). В детстве я искренне ждал, что из нее выйдет спрятанный в ней человек. Иначе откуда она такая умная? Сейчас у меня Воланчик – метис сфинкса, черти-кот, и я очень рад, что он никогда не станет человеком, потому что люди так не умеют».

Писатель, журналист, автор романа «(не)свобода» (АСТ, 2022), телеграм-канала «Книгижарь». Внештатный автор и редактор в независимых медиа. Публиковался на порталах «Прочтение», «Дискурс», в журнале «Юность». Владелец двух кошек.

Писатель, сценарист и редактор. Родилась в подмосковном Ногинске. По образованию педагог и психолог, но большую часть жизни проработала на телевидении. Автор повестей и рассказов, в различных журналах и издательствах. Обожает кошек – особенно с трудной судьбой – и в меру сил пытается их судьбу облегчить: кто-то из подобрашек осел в семье, кому-то Светлана нашла новый дом. Постоянный донатор приюта «Территория кошек» в Калуге и помощник котоволонтеров.

Родилась в Ташкенте (Узбекистан). С 2010 года живет в Москве. По образованию филолог, по профессии HR, работает в сфере градостроительства. Мама двоих детей и счастливая хозяйка рыжей кошки Муси-Мэрилин с глазами цвета крыжовника. «Иногда (очень часто) мне кажется, что это Муся приютила нас и взяла на воспитание».

Писатель, поэт, автор романов «Фанатки», «Мы вернемся» и «По ветру». По совместительству – заслуженная котоняня двух столиц: Минска и Москвы. «Природа жестоко наградила меня аллергией, но это не помешало присматривать за котами всех подруг, быть их любимой подушкой и – тем более! – вписывать в стихи и книги. Рассказ я смело посвятила всем пушистым своенравным друзьям, которые жили со мной в разношерстных квартирах, встречали в гостях и берегли моих любимых людей в разных точках земного шара».

Литературный редактор Бюро Марии Головей, сотрудничает с издательствами Inspiria, Clever, «Бель Летр», Freedom, литературной школой Band и независимыми авторами. В работе над всеми проектами принимает участие секретарь и помощник – кот Снежок.

«Кто-то знает меня как последнего лауреата литературной премии «Русский Букер», данной мне «за лучший роман на русском языке», «Убить Бобрыкина. История одного убийства», кто-то смотрел в «Современнике» спектакль по этому роману, поставленный Гариком Сукачевым, кто-то слышал обо мне как о лауреате премии Эрнеста Хемингуэя, кто-то знает, что я лауреат премии журнала «Новый мир» и «Знамя», а кто-то слышал, что это меня наградили литературной премией «Ясная Поляна», в номинации «Современная русская проза». Для кого-то я художник, иллюстратор, для кого-то писатель, для кого-то то и другое, и всё это очень круто и здорово, но! Моим кошкам, Нюсе и Даше, на мои победы чихать, они и знать не знают, что я художник и писатель, они не читают книг и не пишут романов, они – неподкупны! Их любовь нельзя заслужить ни премиями, ни сосисками, они рады мне просто так, как и я рада им, и не представляю жизнь по-другому!»

«Живу в Новороссийске, что город-герой у кромки Черного моря. Я морезависимая и маякоманьяк, стараюсь если не держаться в лучах прожектора, то освещать дорогу другим сама. Всю жизнь у меня были только черные коты, и всех звали Демон, а потом у меня завелись дети, поэтому последнего кота зовут Фунтик. Я не согласна, но разве детей переспорить?»

Автор романов «Бабушка сказала сидеть тихо», «Сгинь!». Опытный кроликовод, но при написании рассказа для сборника неожиданно для себя стала хозяйкой шикарного серого котенка, застрявшего между стенками пустого дома. Порода: вологодский обыкновенный. Кличка: кот Баюн (поет-мурлыкает громко и успокаивающе). Привычки: кусать ноги, мешать хозяйке читать книги.

Много читал в детстве и мечтал, когда вырастет, валяться на диване, еще больше читать и получать за это деньги. Учился на математика, но стал завотделом прозы и даже главредом старейшего толстого литературного журнала «Сибирские огни». После ушел в свободное плаванье литературного редактора. Мечты сбылись: лежит на диване, читает, редактирует, открывает новые имена и получает за это гонорары. Тратит их на воюющих меж собой котов – агрессора британца Плюшу и крошечную провокаторшу Чучу, спасенную дочерью из проруби. Пока с разгромным счетом побеждает девочка.

Автор романов «Двоедушники», «Колдун с Неглинки», «Не говори маме». Как писательница, литературный редактор и увлеченный книголюб, я уверена, что истории способны согревать, как пушистый кот на коленях – нужно только приманить их любовью и угощением. Поэтому вот уже несколько лет я преподаю писательское мастерство: вместе с участниками занятий мы ищем слова, которые станут для людей таким же приютом, как дом – для спасенного с улицы животного. Так случилось однажды с моим бывшим уличным котом Симоном: это не я его, а он меня выбрал и появляется теперь перед камерой, когда я провожу свои вебинары, а потом дремлет под пледом, как бы утверждая: «Искать идею не значит знать больше. Это значит быть внимательнее к тому, что есть».

Живет в Москве. Окончила БГУ по специальности «журналистика» и Британскую высшую школу дизайна. Долгое время работает в сфере креативных индустрий: в маркетинге, дизайне, на стыке технологий и медиа. Автор романа «Девочка со спичками» о будущем, технологиях и психологической уязвимости человека, где главные герои пытаются сохранить себя в мире наблюдения, симулякров и власти над сознанием. Лауреат премии «Рукопись года», номинант «Ясной Поляны», финалистка премии Livelib. Резидент «Переделкино». Если бы родилась кошкой, была бы черной, юркой и несговорчивой.

Прозаик, эссеист, редактор, преподаватель творческого письма. Заведующая отделом прозы журнала «Знамя». Автор двенадцати книг. Финалист национального конкурса «Книга года» и Национальной литературной премии «Большая книга». Если бы родилась кошкой, была бы рыженькой или трехцветной, но едва ли серой и уж точно не черной. Не стала бы охотиться, даже на мышек. Любила бы гулять сама по себе, но чтобы при этом все родные и близкие были в поле зрения.

Поэт и прозаик (прокошек больше), автор романов «Салюты на той стороне», «Камни поют» и «Как тебя зовут», вышедших в издательстве «Альпина. Проза», финалистка премии «Большая книга». До двадцати лет жила с самым прекрасным на свете родительским котом по имени Гоша – его уже нет на этом свете, но это не значит, что нет в сердце. И до сих пор пор, когда встречаю таких с характерным окрасом – белая грудка, белые лапки – называю их только «Гошами», всех сразу. С учетом того, что для близких друзей я «мисс кошка» или просто «кошка», то написать рассказ для сборника было моей святой обязанностью.

«Чем бы ни занималась я, какие бы премии ни получала, все равно меня чаще всего узнают как «ту самую коллегу СаввыИгнатьича». Широко известный в узких кругах рыжий кот мраморного окраса уже лет восемь любимец подписчиков и маскот моего тг-канала. Мы с мужем нашли его практически на помойке, принесли домой и от очисток очистили, как дядю Шарика, но СавваИгнатьич уверен, конечно, что это он нас усыновил. Вместе с Саввушкой мы читаем, пишем, делаем и продвигаем книги, ведем лекции по литмастерству и канал – о книгах, конечно. Без него все мои истории были бы совсем другими».

Лингвист-переводчик, редактор, писатель. Автор романа «Филькина круча». И литература, и котики в моей жизни случились довольно поздно, но котики все же раньше. Родители сдались под натиском моего «хочу кота», только когда мне было четырнадцать. С тех пор я даже не могу представить, как это жить без пушистика. Сейчас у меня живет кошка Фиби. Я ее назвала в честь сестренки Холдена Колфилда из «Над пропастью во ржи». Когда сажусь печатать текст, она всегда приходит и ложится рядом, охраняет мой рабочий настрой.

Да, действительно, все началось с того, что в помещении кошачьего приюта «Счастливый хвост» в городе Пермь обвалился натяжной потолок. С хозяйкой приюта Ией Эсауловой и самим приютом я дружу давно – оттуда ко мне в Москву восемь лет назад приехал пес – и по возможности помогаю финансово, но в этот раз мне подумалось: можно ли сделать что-то еще?

Расходов в приюте очень много. Это и аренда помещения, и корм, лекарства, лечения и обследования котиков, различные транспортные расходы, не говоря уж о наполнителях, когтеточках и оплате труда команды приюта. А тут еще и потолок…

И тут же вспомнился замечательный проект писательницы Даши Благовой – сборник рассказов «Оттолкнуться от паузы», который она написала для благотворительного фонда «Подари жизнь» и группы компаний «Литрес», средства от продаж которого идут в фонд. Даша, спасибо тебе за эти рассказы, они отличные!

И за вдохновение тоже спасибо!

Подумалось: а что, если мы соберем книгу рассказов про котиков, и средства от ее продаж пойдут в помощь приюту? С неоформленными до конца мыслями я пошла в личку к литературному редактору Марии Головей, и она быстро, буквально за несколько минут ответила: «Да, конечно». Такая уверенная и быстрая поддержка от профессионала, отлично знающего литературные процессы и понимающего объемы работ, сразу дала понять, что все будет отлично.

Мария, огромное вам спасибо, без вас этого сборника просто не могло бы быть.

Каждый, с кем мы общались и обсуждали идею сборника, был для нас важен.

Но особенно хочу сказать слова благодарности редактору издательства «Редакция Елены Шубиной» Веронике Дмитриевой за поддержку, важные напутствия и помощь в понимании, как работают сборники рассказов.

Благодаря Веронике я познакомилась с чудесной Сашей Николаенко, которая не только написала для сборника рассказ, но и проиллюстрировала все тексты! Коты и кошки с ее рисунков – наша отдельная радость и удача!

Вероника и Саша, вы прекрасны.

Рассказы, которые пришли на опен-колл, нужно было прочитать и отобрать из них самые-самые. Такие, чтобы подходили для сборника, хорошо смотрелись друг с другом и обязательно были бы со счастливым концом.

Огромное спасибо первым читателям: книжным обозревателям Елене Чернышевой, Саше Прохоровой и Марусе Носковой, которым досталась эта непростая и ответственная работа по отбору рассказов.

Большая благодарность, которую на самом деле невозможно уместить в короткий текст и выразить буквами, команде издательства «Астрель-СПб» и лично редактору Ирине Епифановой за доверие, и за то, что все это случилось по-настоящему. Ни с кем другим нам не было бы так понятно, комфортно и спокойно.

Спасибо талантливому комику и ведущей замечательного шоу «Читатели» Зое Яровицыной за поддержку проекта. Мы мечтали об отзыве на книгу от человека, который искренне любит котиков и читать и много делает для того, чтобы и другие полюбили котиков и читать.

Спасибо каждому автору, кто откликнулся на предложение написать рассказ или поучаствовал в конкурсе. Ваше внимание, желание рассказать историю и поддержать литературой котиков из приюта – бесценны!

Мы успели полюбить ваши истории и очень ими гордимся.

Спасибо вам, наш читатель, за то, что выбрали эту книгу и помогли приюту «Счастливый хвост». Чарльз Буковски говорил, что, «если тебе плохо, поглядишь на котов – и сразу полегчает, потому что они знают, что всё – как есть, просто как есть. Чего тут дергаться? Они понимают – и всё. Они спасители. Чем больше у тебя кошек, тем дольше живешь. Если у тебя сто кошек, проживешь в десять раз дольше, чем если у тебя их десяток. Настанет день, когда сделают это открытие. И тогда люди заведут себе по тысяче кошек и будут жить вечно» (Чарльз Буковски, из интервью 1987 г.). Надеюсь, наша книга поможет вам сделать шаг к вечной жизни.