В юности я особо ни о чём не думал, что стану, там, воином, защитником Отечества. Ничего такого. Родился я на Сахалине, потом семья перебралась в Иркутскую область. Посёлок самый простой – сенокосы, покосы, хозяйство, коровы. Жизнь деревенская, суровая, но честная. Вырос я крепким мужиком, привык к работе с малых лет. Как пришло время – пошёл в армию.

Больная тема – армия. Срочная служба, потом Грузия, Чечня. И больная она потому, что в отличие от командировок в Компанию, от которых остались сотни воспоминаний, про армию вспоминать-то особо и нечего. Ни хорошего, ни толкового опыта.

Началось всё весной, в мае 2002-го. Тринадцатого числа, в день проводов. Проводы в армию, по сути, превратились в деревенский бедлам: вся деревня бухала как в последний раз. Водка лилась рекой, потом перешли на спирт. Две фляги, восемь литров разведённого спирта выдули за сутки. Очнулся я уже в военкомате, ничего не помню. Там сразу погрузили в поезд и увезли на распределительный пункт.

На распределителе картина была та ещё: народ в стельку, дисциплины – ноль. Кто-то даже догадался в заборе дырку пробить, сбегал в магазин за бухлом и обратно вернулся, по пути ещё и патрулю морду набил. Всё пофиг, полный хаос.

Через несколько дней построение: приезжали «покупатели» – представители частей. Читали фамилии и уводили в автобусы. Тут и моя очередь подошла: какой-то строительный батальон из Улан-Удэ. Смотрю – штукатуры-маляры, стройбат. Думаю: «Ну, заебись, блядь». Автобус подъезжает, всех грузят. А мы с одним Санькой, с которым на распределителе познакомились, глядим друг на друга – и ноги в руки. В дыру в заборе – и гулять.

Четыре дня где-то шарились. Пили, отрывались. Вернулись потом на распределитель. Нам ничего предъявить не могли: присягу-то мы ещё не принимали. В итоге автобус со стройбатовскими ушёл без нас. Командиры орали, сержанты психовали, а пацаны в казарме только респект кидали: «Красавчики, мол, так и надо».

На следующий день снова построение. Опять фамилии, и снова моя. Только теперь – уже в Дагестан. Тут мы с Санькой решили больше не выпендриваться. Сели в автобус и поехали.

Сели мы тогда в поезд, и дорога сама по себе стала продолжением проводов – пьянка, гулянка, постоянный дурдом. Вагон наш то перецепляли, то снова зацепляли, казалось, мы никогда не доедем. Недели две тряслись, пока наконец не добрались до Дербента. Там началась учебка.

И вот тут я понял, что значит армейский долбоебизм в чистом виде. Построения по 15 миллионов раз в день, бессмысленная беготня, зарядки до изнеможения. Жара такая, что асфальт плавился, земля трескалась. Но всё равно – марш-броски, кроссы, круги. Готовили нас под горы. И действительно: бегали до хуя.

Меня особенно поразила утренняя зарядка. Я сначала, как все, в колонне – потом гляжу, силы есть, дёрнул вперёд. Прибежал первым. Потом ещё раз – и снова первый.

Так постепенно в этих забегах первое, второе, третье места закрепились за мной. Командир взвода – сержант, назначенный, такой удивлённый: «Чё ты так носишься, откуда скорость? Занимался чем?» Я ему и объясняю, дескать, да, занимался. Сначала у меня был «Восход» – мотоцикл, который с полпинка никогда не заводился. Вот и приходилось полдня бегать, с толкача, пока не заведётся. Потом «Юпитер», потом «Планета» – и та же хуйня. Вот и весь мой спорт.

Три месяца эта учебка длилась, чистая прожарка. Основной упор – физуха. Стрелковка? Да пару раз на полигон вывели, магазинов по два отстреляли – и всё. Всё остальное – качали ноги, лёгкие, выносливость. Там служба такая, что без ног не проживёшь: всё время маршами, подъёмы, спуски, километры за плечами. Командиры тогда ещё были старой закалки: прапорщики, лейтенанты, офицеры – советская школа, настоящие дядьки.

В учебке был один майор, фамилия Амбросимов – боевой мужик, таких ещё поискать. Под Степанакертом служил, прошёл огонь и воду, и нам передавал всё, что сам знал. Учил по-настоящему, не по бумажкам.

А потом началось самое интересное: меня отправили на заставу в горы Дагестана. Вот там армия и показала другое лицо. Старики, контрактники, дембеля – уже матерые мужики. Дедовщина, да, была, и жёсткая. Но не такая, как многие рассказывают. Просто так пизды никто не раздавал. Получал, если накосячил. А так всё больше напоминало большую семью человек в сто: боевые дежурства, наряды, выходы на участки границы.

Поначалу было тяжко – и морально, и физически, но втянулся. Даже понравилось. А потом служба закончилась. Два года пролетели, и вернулся домой – другой, уже с пониманием, что армия научила терпеть и работать в коллективе, хоть и без особого «романтизма».

Два года срочки пролетели. Вернулся в деревню, пару месяцев поработал в колхозе – сено, коровы, трактор. Но быстро понял: не моё это, нечего мне там делать. Там ничего не изменилось. Все как пили, так и пьют, работы никакой, перспектив ноль. Душа скучала по движению, по строю, по делу настоящему. Тогда как раз в 2004-м по всей России начали формировать контрактные бригады. Я пошёл в военкомат – и подписал контракт.

Так я оказался в 11-й десантно-штурмовой бригаде. Легендарная часть, потом она ещё высаживалась в Херсоне. Служба там закалила, дала понять, что армия – это уже не просто школа жизни, а сама жизнь. Там я отхуярил три года, а потом судьба занесла в Чечню. Сначала был Дагестан, потом уже 42-я дивизия в Чечне. Там и знакомые у меня были, и в итоге оказался я в составе 58-й армии, в РСПН – роте спецназначения.

Чечня сама по себе воспринималась тогда уже иначе – без той жути, которая была раньше. Да, армейский долбоебизм никуда не делся: постоянные построения, задрочки, показуха для начальства. Но спасало то, что у нас регулярно были выходы.

Мы работали на севере Грозного, в районе Сунженского заповедника. Ходили туда постоянно, дежурили, прочесывали местность. Иногда уходили в горы – там чаще всего заброска на технике, потом пешком. Были и стычки, но по меркам тех лет – всё по лайту. Там группа, тут группа, перестрелка, кого-то ликвидировали. Но сейчас, когда прошло время и за плечами накопилось куда больше боевого опыта, понимаю: тогда это всё было ерундой. Лёгкие задания, для которых риск был минимальным.

Основная нагрузка ложилась на физику. Постоянные марш-броски, работа на ноги – ходить, ходить и ещё раз ходить. Нас готовили именно к выносливости. Важнейшей частью подготовки был полигон Дарьял. Это было настоящее сокровище. Там работали инструкторы – профессионалы высочайшего уровня. Многие из них – выходцы из знаменитого «мусульманского батальона», участвовавшего ещё в Афганистане. Другие прошли через обе чеченские кампании. Опытные офицеры, закалённые войной.

Они давали нам отличную базу: горная подготовка, ведение боевых действий в условиях горного рельефа, диверсионная работа, инженерные занятия, минно-подрывное дело. Научили собирать взрывчатку из подручных средств, правильно маскироваться, работать малыми группами. В отличие от типичного армейского «строевого дебилизма», здесь было всё по делу.

Даже стрельбу учили не так, как по старым советским уставам – с расставленными ногами «как лыжник», а по-боевому, чтобы реально работать в сложных условиях.

Начальник полигона тогда был майор – очень грамотный, толковый мужик. И судьба его ещё раз свела со мной: уже в 2015 году, когда мы заходили на Луганщину в составе Компании, он оказался моим командиром взвода. Забавно: сначала мы вместе служили на Дарьяле, а потом встретились уже на другой войне, в других обстоятельствах.

Шёл 2008 год, ещё до августовских событий. Нас тогда укомплектовали в полноценную разведдесантную роту и направили на Дарьял. Но там особо ничего не вышло – вернулись обратно. И уже потом, в составе 58-й армии, пошли в Грузию.

Командировка сама по себе по сравнению с Чечнёй казалась «лайтовой». Но один момент меня реально убил. Как только на базе в Ханкале узнали, что нас отправляют в Грузию, сразу нашлись такие, кто начал «пятисотиться». Хотя тогда такого термина даже не было – просто говорили «увольняться», «косить». Представьте: Ханкала, спецподразделения, и вдруг люди, привыкшие к войне, массово отказываются. Для меня это дико было.

Сперва зашли в Цхинвал. По темноте заняли позиции в центре города, расквартировались. Рядом ложились «Грады»[3], вокруг всё пылало. Помню, когда вышли на базу к миротворцам – там пацаны ошалевшие, потрёпанные, с потерями. База вся разбитая, вокруг сгоревшие танки, трупы – негры, грузины, кого только не было. Техника дымилась, гильзы валялись. Мы недолго там задержались и пошли дальше – в сторону Гори.

Когда двигались в сторону Гори, на левом фланге с десантниками, 76-я дивизия рядом шла, мы в одном из посёлков зарубились с грузинами. Выбили их, заняли позиции. Помню, там недалеко была какая-то форелевая ферма. Потом уже вошли в сам Гори. Дня три мы стояли на возвышенности над военной частью, держали оборону.

А дальше был приказ идти к Тбилиси. Дошли до поста полиции, здание такое – будто советский космический шаттл: снизу узкое, сверху стеклянный «гриб». Разоружили пост, забрали уазик, оружие. И тут приходит отбой. Это как раз тот самый день, когда Саакашвили свой галстук жевал. Мы были всего в 20 километрах от Тбилиси, но приказ – возвращаться.

Нас перебросили в отдалённые районы, якобы для зачистки: мол, там видели танки. Но это оказалась полная хуйня – ни танков, ни даже следов на дорогах. Вернулись ни с чем. Потом снова стали у Цхинвала, постояли там дней пять – и домой.

Вся эта командировка вышла с 8 августа и до конца месяца, буквально три недели. Выход был тяжёлый. На Ларсе развернули временный таможенный пункт, где шмонали всех подряд. Искали оружие, боеприпасы, ножи, трофеи – забирали всё подчистую.

Работали мы там вместе с батальоном «Восток» Ямадаевых. Тогда ещё Сулим Ямадаев[4] был жив, пересекались с ним лично. Харизматичный мужик, серьёзный. Его бойцы не стеснялись – «Хаммеры», «Рейндж Роверы» и прочую трофейную технику под себя забирали. Ну, а мы делали свою работу – как положено.

Всегда нужно учиться и готовиться – я это понял давно. Но самое главное, чему меня научила война – как смотреть смерти в глаза и принимать её, когда приходит час. Боятся все, и я тоже боялся, но со временем научился контролировать свой страх, направлять его в нужное русло. Главное – не паниковать. Страх должен помогать тебе выжить, а не ломать изнутри.

Когда вспоминаю срочную службу – ничего хорошего в голову не приходит. Там не было интересного. Разве что выходы в горы: идёшь группой, движешься – вот это ещё можно вспомнить. А всё остальное… блевотина. Каждый день одинаковый, бессмысленный. Отслужил десять лет, и эти десять лет можно выкинуть коту под хвост.

Если честно посчитать – в день по три часа я просто стоял на плацу. Утром – час, пока всех соберут. Потом – на обед построение. Потом ещё вечером. Три часа в день вхолостую, без малейшего смысла. Да, традиции, подъём флага, привет-пока, но по факту – стояние ради стояния. В двадцать первом веке бойцов заставляли косить траву, красить бордюры, заниматься какой-то хернёй.

А ведь всё должно быть по-другому. Боевая часть должна жить подготовкой. 24/7 – сон, еда, тренировки. Пожрал – пошёл стрелять. Опять пожрал – снова стрельба. Тактика, огневая, спецподготовка. Сейчас ещё БПЛА, современные системы, куча вооружений – всё это должно отрабатываться каждый день. А у нас вместо этого люди убивали время на плацу.

Когда я попал в Контору, у меня, если честно, мозг перевернулся. За месяц я выучил всё вооружение бригады: ТТХ[5], как зарядить, разобрать, собрать, как стрелять. Всё – от индивидуального ствола до коллективного оружия. Даже артиллерию – корректировка, огонь, работа с расчётами. И это не я один. Каждый, у кого было желание, за месяц превращался в бойца, который мог взять любое оружие и уверенно им пользоваться.

И это было не прихотью, а суровой необходимостью. У тебя сломался автомат? Да похуй. Подобрал у погибшего товарища ДШК[6], АГС[7], РПК[8] – и сразу работаешь. Никакого «Окей, Гугл, как стрелять с АГСа?» – просто взял и хуяришь. Потому что иначе – сдохнешь. У нас учили всех всему. Любой боец мог заменить расчёт, встать к пулемёту, работать с гранатомётом или миномётом. И это спасало жизни.

Я невольно сравнивал всё это с армией. Там за десять лет службы я толком-то ничего не видел, кроме автомата и СВД[9]. Дедовщина, тупые построения, офицеры-алкаши. Боевые офицеры – те, кто прошёл Афган, Чечню, – уходили на пенсию или спивались. А оставались пустые места.

Я помню, как в армии подошёл к командиру и спрашиваю: «Товарищ лейтенант, вот стоит СПГ[10], как с ним работать?» А он даже сам не знал. Понимаешь, у него на глазах безоткатное орудие, а он даже не может нам ничего сказать. Мне тогда говорили: «Ну, стреляет на километр». А потом, уже в Компании, я сам изучил и узнал, что осколочный боеприпас СПГ может работать на три километра, и для этого есть прицельные приспособления. Я это понял только через десять лет после армии. А в реальном бою это могло стоить жизни – моей или пацанов рядом.

В армии ты был винтиком в тупой системе. В Компании ты был бойцом, которому давали свободу и инструменты, чтобы выжить и победить.

За все годы армии я толком изучил только автомат, снайперскую винтовку и гранатомёт. Всё. Другие виды оружия я видел разве что мельком, один раз на полигоне. Даже в руках не держал. Вот и вся подготовка. А потом – иди воюй и выкручивайся. Хорошо ещё, что настоящая жизнь и сама война научили тому, чему армия не смогла.

За эти грёбаные десять лет службы, из которых половину времени я тупо стоял на плацу или дежурил у ворот, открывая их по команде, я всё-таки что-то вынес. Нашёл в себе силы не просто проебать время, а взять то, что действительно пригодилось. Физуха – до сих пор чувствую, что она заложена там, в молодости. Базовые навыки ведения боя, нормы из устава, инженерно-сапёрное дело – всё это я впитал. Учебник сержанта штудировал, потому что жаждал знаний. То, что было нужно – взял сам, вырвал зубами из этой системы.

Всё остальное – показуха, бессмысленная херня. Хождение по квадрату, строевая подготовка – может, для Кремлёвского полка и надо, но зачем это десантникам, которые должны первыми встречать смерть в лицо?

Но есть один момент, из-за которого я, наверное, благодарен армии. Сколько бы я её ни хаял, особенно по сравнению с Компанией – именно она меня вытащила. Контракт, Грузия, Осетия, Чечня – это не просто командировки, это было спасение. Если бы я не пошёл в армию, «гражданка» бы меня сожрала. Без вариантов. Я тогда бухал, гулял, курил всё подряд, в том числе то, что курить не надо, крутился рядом с бандосами. И в итоге меня либо посадили бы, либо убили. Третьего не дано.

А так я пошёл в армию. И, как бы это ни звучало, нашёл себя. Нашёл дорогу. Нашёл ту линию, по которой двигаюсь до сих пор. И да, я живой. Пока что. Дай Бог, чтобы надолго.

Так и тянулось моё житьё до десятых годов. До 2010-го служил, потом уволился из армии. Жить как-то надо – работал сам на себя, взял «Газельку», таксовал, подрабатывал перевозками. Казалось, жизнь устаканилась: день – за рулём, ночь – дома, никакой формы, никакого строя. А потом грянул четырнадцатый год.

Сначала новости: телевизор одно талдычит, люди другое рассказывают. В голове каша. Я пытался разобраться – где правда, где ложь. И всё больше понимал: пока сидишь на месте, не узнаешь. Я как раз к тому времени развёлся, остался один. Ни особых планов, ничего. Вот так и решил: беру рюкзачок – и еду добровольцем на Донбасс.

В августе четырнадцатого я туда и зашёл. Сперва оказался я на мариупольском направлении. Широкино, Новоазовск, в тех краях и крутились. От Новоазовска работали в сторону Широкино, осваивались, приглядывались.

Ситуация там, по моему мнению, на конец четырнадцатого – это ещё не война в том виде, какой она стала потом. Это были локальные пострелушки. Где-то под Тельманово, все помнят ту историю, как ребята на проводах висели… такие картины врезаются в память намертво. А в целом – огромные дыры. В самом Мариуполе тогда, если по правде, было максимум две-три роты. Ничего серьёзного.

Широкино запомнилось по-другому. Мы туда въезжали и первым делом искали, где спать. Негде. Ложиться прямо на бетон? Так не проживёшь. Брали кровати и матрасы с дач. Кто-то со стороны скажет: мародёрство. Я считаю иначе. Это была мера выживания.

Есть тонкая грань. Когда человек тащит из квартиры вещи ради наживы, чтобы потом сбыть – да, это мародёрство. А когда ты берёшь матрас, чтобы не умереть от простуды, или посуду, чтобы есть горячую еду, – это не грабёж, это жизнь. На войне такие вещи решают, продлевают твой срок. Зачем мне телевизор в окопе, когда генератор жрёт дизель и я включаю его на четыре часа в день только ради зарядки раций? Он мне и нах… не нужен! Так же как стиралка или унитаз. Стирались из пятилитровок, в тазиках, кто-то даже в полторашке прямо в окопе носки полоскал – и всё, они чистые. Так и жили.

Из Широкино мы ушли уже в пятнадцатом. Если честно, вся эта история с тем посёлком больше походила на пиар-акцию. Его сделали символом, надули значимость. По факту же – каша и возня.

А ведь тогда, я считаю, можно было Мариуполь брать. Разведгруппы наши заходили далеко за город, выходили к Бердянску. Дыры в обороне зияли такие, что хоть ротой, хоть взводом проходи. Доходили до Павлополя – всё открыто, бери и занимай позиции, отрезай Мариуполь. Любой грамотный манёвр – и город мог оказаться в клещах. Но решать это было не нам. Я тогда видел всё глазами командира группы: серьёзных боёв не было. Локальные столкновения, артиллерия работала точечно. Катались «Гвоздики»[11], «Ноны»[12] – корректировали, наводили, обстреливали. Всё выглядело по-лайтовому, если сравнивать с тем, что было потом.

Конец четырнадцатого – главным местом, где кипело по-настоящему, был Донецкий аэропорт. Там шёл бой за каждую плитку бетона, каждая стена была на вес жизни. А вокруг, по сути, штурмовали объекты, которые не имели особой военной ценности. Пригороды, как Авдеевка тогда, или тот же аэропорт… Да, врага оттуда выбить было нужно. Но если смотреть с точки зрения стратегии – почему бы не отойти на десять километров влево, не прорвать оборону, не зайти в тыл? Сделать охват, обманный манёвр, любую другую комбинацию.

Но командование тогда видело всё по-своему. А мы, простые бойцы, не задавали вопросов. Мне многое казалось странным, порой даже нелепым. Но я приехал туда не рассуждать – я приехал выполнять задачи. И выполнял их.

В «Спарту»[13] я пошёл не случайно. Там у меня уже были знакомые – кто-то через Пашу Губарева[14] заходил, кто-то сам по себе, у каждого своя тропинка. Ребята были надёжные: из Краснодарского края, с которыми потом мы пересекались уже и в Компании. Хорошие пацаны, боевые.

«Спарта» по сути была российским подразделением. Процентов восемьдесят, а то и восемьдесят пять – россияне. Народ битый, закалённый: кто через Чечню прошёл, кто по другим горячим точкам ходил. Внутренние войска, СОБР, ВДВ, морпехи. Такие волчары прожжённые – их учить не надо. Небольшое слаживание – и можно работать. Остальные пятнадцать процентов – местные, или те, кого по кумовству подтягивали.

Почему именно туда? А потому что на широкинском направлении, в девятом полку, куда я попал, началась гниль. Коррупция, торговля гуманитаркой. Таскали всё налево, продавали. А у нас на передке ребята сидели в окопах: жрать нечего, форма рваная, ни снабжения, ни хрена.

Помню, приехал я тогда в штаб на совещание. Слушал их – и не выдержал. Встал и начальнику прямо в лицо всё высказал: и про воровство, и про бардак. Развернулся и ушёл. Мы же добровольцы, нам никто присягу не читал. С пацанами вышли на трассу, поймали маршрутку, доехали до Донецка. Там и попали в «Спарту».

Переоделись, экипировались, вооружились. Собрали своё подразделение. Мотор[15] дал добро – и мы начали работать.

Впереди стояло наступление на терминал Донецкого аэропорта. В те дни казалось, что весь Донбасс держит дыхание – ждёт, когда мы наконец пойдём на штурм. У меня своя группа была, разведка, сапёры, как правильно назвать – не знаю. Мы и минировали, и наблюдали, и в штурм шли, когда прижимало. Ополчение, оно и есть – кто умел и мог, тот и делал. Я командовал этой маленькой группой, но у нас над всеми был Матео, командир, позывной такой.

Подготовка к штурму шла быстро. На базе стоял «Урал», на боку краской жёлтой было выведено «Мотороловцы» – так мы тогда и жили, война вперемешку с анекдотом. Работали Раф, Алекс, Окунь, Кощей.

Я помню, как ребята из моей группы собирали «урку»[16] – самодельный реактивный снаряд. Первый пуск вроде бы удался: ракета улетела, но подрыва не случилось. Взрыватель вылетел на рывке, зажигательные трубки вылетели. Все только переглянулись, мат-перемат – и сразу решение: собирать вторую. Когда вторую «урку» подорвали, удар был такой силы, что стекло посыпалось из окон, а «укры» – нам потом ребята со старого терминала рассказывали, мы сами не видели – вылетали оттуда, как чёртики из табакерки. Мы стояли на дистанции, и даже оттуда чувствовалось – землю качнуло, будто молотом.

А потом пошёл сам штурм. Впереди шли Барон, Патрик, Голд со своей группой – они брали терминал. Мы – разведка – шли чуть сбоку, держали связь, отмечали огневые точки, сапёры тащили колбасу со взрывчаткой, чтоб пробивать проходы. Ночью там, в этом бетонном аду, всё было перемешано: грохот, дым, крики, треск стекла, запах пороха. Мы продвигались медленно. Украинцы сидели плотно, работали грамотно: пулемёты, снайперы. Но и наши не уступали. Штурм пошёл всерьёз.

Когда в новый терминал встали, Барон и ещё компания ребят – они тогда вывесили флаг на терминале. Я не знаю его судьбу, где он сейчас находится, Патрик и Голд погибли. А всех остальных уже не вспомню, много было позывных. Но вот Барона и Патрика я лично знал – обалденные были ребята.

Терминал вообще – это бетонный гроб. Коробка, где каждый этаж был отдельной войной. Мы заняли первый и четвёртый, а второй и третий держали хохлы. Получился бутерброд: мы снизу и сверху, они – в середине.

Поначалу пытались штурмовать второй этаж. Несколько штурмовых групп заходили с лестничного марша. Патрика там снайперша сняла. Лежал он, не двигаясь, только кровь темнела под ним. Они с пацаном вдвоём, короче, остались за колонной, спрятались. И он сказал пацану кинуть назад гранату – и рывком к своим. В момент взрыва тот уходит, а Патрик остается лежать. Потом Голд заходил и вытаскивал Патрика. Голд погиб, и Патрика вытащили, и Голда вытащили.

Мы ещё тогда поняли: терминал никому живым не дастся. Хохлы попытались зайти во второй этаж терминала, короче, ну и всё. А мы взрывали, бурили дыры, короче, до 17-го числа.

Бурили перекрытия, а на нас скидывали гранаты. Представь бутылку – вот так и выглядело. Мы сверху спускали взрывчатку на проводах от оторванной электрики, либо мешки, либо ящики – закидывали прямо на головы хохлам. Они то же самое делали вниз – мешки, гранаты, самопалы, со второго этажа на первый. Заливали нас сверху солярой, бензином, поджигали.

Каждый день – дым, копоть, крики, взрывы. Ты стоишь в бетонной клетке, а под ногами стекло, арматура, осколки, гильзы. Ночью не спишь – слушаешь, как они сверху бурят. Утром мы бурим уже им. Слой за слоем, бетон за бетоном. И вот где-то по 17-е число мы так и жили – бурили, подрывали, закидывали. Иногда думаешь: «Ну, всё, конец». Потом снова находишь в себе силы.

Почему Моторола решил терминал взрывать? Да хрен его знает. История умалчивает, как говорится. Но я для себя понял одно: сидеть и бодаться там позиционно – это только терять людей. Каждый день – «двухсотые», «трёхсотые»[17], каждый коридор – как мясорубка. Сколько можно? В итоге приняли решение: проще его въебать к чёртовой матери. И это было правильно. Потому что дальше играть в эту перестрелку смысла не было. Там укров сидело больше, чем нас.

Не совру – человек сто минимум мы там под завалами оставили. Да, звучит жёстко. Но это война. И лучше уж один взрыв, чем месяц гнили и крови по этажам. А мы своё сделали. Шестнадцать живых оттуда вывели – и для тех условий это был результат. Хорошо ещё, что мы сразу заняли четвёртый этаж. Это решило многое. Оттуда и держали, и работали. В принципе, да, решение было тяжёлое. Но в тот момент оно спасло нам жизни. Иначе бы так и продолжали каждый день хоронить своих.

Спал я тогда на столе – смешно, да, но там, в новом терминале, был этот, пункт обмена валют. Стекло треснутое, щитки с курсами где-то под потолком, буквы висят кривые. Стол узкий, пластиковая кромка отломана, но сухо и без осколков – значит мой. Снял разгруз, автомат под локоть, каску на живот и вырубился. Дышать было тяжело уже тогда – солярой тянуло сверху, жжёной проводкой, штукатурка пахла как мокрый гипс, но усталость победила.

Проснулся не от выстрелов – от рывка. Кто-то хватает за сапог, дёргает. Сквозь ватный сон слышу шёпот с матом:

– Вставай, блядь! Дым пойдёт сейчас! Вставай, давай, давай!

– Чё… – кашель перехватывает горло, во рту гарь, как будто пепел пожевал.

Это Раф. Узнал по голосу. Он меня уже на пол стаскивает, плечо подставляет, и я только тут понимаю – не «пойдёт», а уже пошёл. Дым лезет из-под потолочной панели, как чёрная медуза, раздувается и свисает клочьями. Где-то сверху плеснули и подожгли – «залили и подожгли», как мы сами делали им днём раньше. Потом всё было зеркально. Бутылка, говорю же: мы сверху – им вниз, они сверху – нам вниз.

– Быстро, – Раф давит на мои лопатки, – маску намочи!

Глаза режет так, что хочется их выкрутить пальцами. В проходе уже рычат ребята, кто-то орёт: «Влево, влево по стене, не отходить!»

Мы ползём. Не бежим – ползём. Стоять нельзя: наверху уже хлопает, и огонь идёт волнами по потолку. Панели вспыхивают и с шипением гаснут, как будто кто-то там наверху дёргает невидимый кран. Раф меня тянет за бронеплиту, как за чемодан. Я по пути умудряюсь автоматом в стол удариться, и он с пластиковым скрипом переворачивается плашмя, – вот там я минуту назад и спал.

У лестницы нас встречает Алекс. Глаза красные, на щеке копоть, на шее кабель как шарф. Он кричит, что проход забило рамами, «держим правый проём», и сам между косяками вжимается, стрекочет короткими. Сверху в ответ – граната, классическая, с металлическим кашлем. Мы падаем. Осколки бьют по плитке, как горох по жестянке.

Раф не отпускает. Я уже сам цепляюсь, втягиваю воздух через мокрую тряпку маленькими порциями, иначе рвота. Голова гудит, грудь скребёт изнутри. В какой-то момент всё сужается в тонкую щель: тёмный проём, белая кромка дыма, рука Рафа. Только это и есть.

Мы выскакиваем в коридор, где снаружи, у панорамных окон, когда-то сидели пассажиры. Теперь там матрасы, мешки, бруствер – просто ткань и пластик, скукоженные от огня. Раф садится рядом, спиной к бетону, рывком стаскивает с меня каску.

– Ты сколько там лежал? – спрашивает.

– Да хер его знает, – говорю честно. – На стол лёг на пять минут.

– Пять минут в аду тянутся как пять часов, – хмыкает. – Ничего, выкарабкались.

Я киваю и упираюсь затылком в холодный бетон. Вспоминается Патрик – как он остался там, на колонне, и Голд, который пошёл за ним и не вернулся. Вспоминается жёлтая краска на борту «Урала», смешная и гордая надпись «Мотороловцы». И от этого почему-то становится легче – значит, мы всё ещё «мы», не растворились в копоти.

Ночь на Крещение выдалась тихая. Мы сидели на четвёртом этаже, ждали ротацию.

Должны были менять нас днём, 19-го числа, и все только об этом и думали: вот ещё немного – и поедем на Кальмиус. Кальмиус – речка в Донецке, там как раз по обычаю можно будет в прорубь залезть.

А Раф, короче, он азербайджанец, ещё совсем пацан, а я вообще неверующий. То есть как бы и не христианской веры, и как бы не то чтобы там атеист. Я говорю: «Ну, просто, бля, я на Крещение всегда купаюсь». Он такой: «Ну да, заебись, я бы тоже искупался». Я ржал:

– Ты, азербайджанец, куда купаться?

– Так ты ж неверующий?

– Да похуй, зато отдохнём хоть ночь в буферной зоне.

Перекидывались словами, сменяли друг друга по часу на дежурстве. Я час отсидел, передал Рафу, потом скрутился клубком в углу. Холод пробирал до костей, бушлат ватный, старая «флора»[18], штаны ватные – всё равно мороз. Уснул, как в яму провалился. И снится мне сон: где-то рядом гусеницы лязгают, дизель гудит. Я дёрнулся, глаза открыл – а звук не во сне. Реально техника идёт. Смотрю – все спят. Пинаю Рафа:

– Ты охуел? Чё спишь?

Он подскочил, глаза протёр:

– Я смену передал. Третьему номеру.

Часы глянул – три ночи. По расписанию действительно не его очередь. Не его косяк. Я его зря обматерил. Но звук всё ближе – дизель не тяжёлый, не танковый, скорее, МТЛБ[19] или БМП[20]. Северо-западный угол терминала – именно там укры постоянно врывались, ротации делали туда.

Я схватил две «монки»[21] –сотки: одна круглая, одна большая, такая, ну, как параллелепипеды согнутые, как брусок. И пополз к углу. Сердце в горле, пальцы деревянные. И в момент как раз, когда эта бээмпэшка залетала в терминал, я одну поджигаю, чтобы трубку поджечь. Зажигалка факельная, короткий огнепроводный шнур. Чиркаю – а он не загорается. Второй раз – вспышка. В этот момент меня, видать, пока я там тыркался, спалили тепловизором.

Первая «монка» успела пойти. Потом вторую зажёг. Кинул вниз, под самую БМП. Там, метров пятнадцать глубины, первый этаж наполовину под землёй. Внизу укры завизжали, будто их кипятком облили. В этот же миг рядом бахнуло так, что у меня мир вспыхнул белым светом.

До сих пор не знаю, чем именно меня накрыли – РПГ, мина, снаряд. Всё слилось. Боль в ноге такая адская, просто пиздец. Я заорал, тут Раф с ещё одним подскочили, схватили меня волоком. Ору, а они мне рот зажимают, тащат через завалы. Ремень с автомата лопнул, кусок в руках остался. Бросил его. И только одно в памяти – вспышка, гул в ушах, ни хрена не слышу, только свой крик. А потом темнота и чужие руки, которые не дают провалиться.

Раф тащил меня волоком, как мешок. В глубине четвёртого этажа сидел Виргиль, командир роты в «Спарте», он мне обезбол вколол. И пассатижами из ноги кусок железа вытащил.

Из штанины у меня торчал осколок, сантиметров пять, точно. Прямо сквозь ткань, как гвоздь вбили. Виргиль хмыкнул: «Терпи. Видишь мультитул?» – И вытащил свой новенький, блестящий «Leatherman». Практически игрушечный. И этим мультитулом, как пассатижами, ухватил железяку и дёрнул.

Я заорал, думал, лопну. Всё заволокло красным. В голове только одно: «Терпи, терпи, только не отключайся». Железо вышло, в ноге осталась дыра – с пачку сигарет. Горячая, пульсирующая, вся пропитанная кровью. «Всё, – сказал Виргиль спокойно. – Будешь жить».

Потом меня повели вниз по лестнице. Я прыгал на одной ноге: обезболили, но толку мало – в глазах плыло, стены дышали. Я будто в тумане шёл. Потом мне ещё кто-то чего-то уколол.

С терминала меня на БТР–80 вывезли – на «восьмидесятке», на Буцефале. Дотащили до «девятки». Там ждала бронированная «Нива», за рулём, Конь, а рядом с ним – Мышка, наша медичка. Очнулся уже в Донецке, на базе, в больничке. Я лежал, а пацаны из моей группы всё ещё там, в терминале, продолжали долбиться, бурить, закидывать, штурмовать. А я – в бинтах, с дырой в ноге, на таблетках, с привкусом железа во рту. Вот такое Крещение выдалось…

После Крещения и ранения, когда я уже выбрался из того ада, у меня и появился позывной. До войны всё было проще: в армии всегда брился налысо, и звали меня банально – «Лысый». В ополчение пришёл в четырнадцатом, тогда вообще не заморачивался по этому поводу. Мы тогда и сами не знали, что такое война, что такое позывной – всё было вразнобой.

А вот после января пятнадцатого, после того как мне ногу разорвало в терминале, пацаны посмотрели на меня иначе. Алекс, Рафчик – все в один голос: «Ты самоубийца, на хера ты полез туда, эти мины сбрасывать? Ну пиздец же! Самоубийца!» Смех со злостью, с уважением, с тем самым приговором, который пацаны произносят один раз и навсегда.

А я внутри уже думал про другое. Тогда ещё никто не знал, что дальше будет «Вагнер», что я туда попаду. Но в голове сидела мысль: следующий мой позывной – «Шахид». Вот так и сказал вслух: «Буду, значит, Шахидом». Сначала все ржали: «Шахид, шахид…» Ну а дальше приклеилось сокращённо – «Шах».

Было в этом и что-то личное. Я в те годы увлёкся Востоком, читал Коран, вникал в суры, в историю Пророка, разбирался, откуда всё пошло, как веры рождались и становились религиями. Для меня это был интерес – так же, как и в христианстве, понять корни, откуда вера вышла, какие у неё были зачатки.

Сам я русский, славянин, и душой всегда ближе к нашему роду, к славянской истине, к нашим богам. Но тянуло изучать всё – и Восток, и ислам, и христианство, и то, что было раньше.

Вот так и вышло: из ранения, из слов парней, из шутки, полусерьёзного слова родился позывной. «Шахид», а по-свойски – «Шах». И с того Крещения пятнадцатого он со мной всю дорогу.

После ранения я долго не лежал. Неделя на костылях, и всё. В феврале уже снова в строю. Какая на хрен реабилитация? Дыра в ноге, железка ещё недавно торчала – а ты уже идёшь. Да и выбора не было: фронт жил своей жизнью, и сидеть в стороне означало предать своих.

Сначала нас перекинули под Пески. Там, в этих ебучих Жабуньках – дачный посёлок такой, вроде «Весёлый» называется, – мы и стояли. Половина Песок и начало Жабуньков были под хохлами, а мы держали линию до кладбища. Периодически вылезали вперёд, щупали позиции, проверяли, где они дышат, где слабее. Постоянные короткие вылазки, разведка боем. Я там пробыл всего неделю. Потом началось новое – штурмы в Углегорске. По датам уже не вспомню, но это начало февраля. Числа седьмого, а к Дню святого Валентина мы точно были там.

И вот представь: я, с пробитой ногой, после Песок, сажусь в «Ниву» вместе с Рафом и Алексом. И мы втроём хуячим прямо туда, в Углегорск. Город пылает, на улицах работа идёт, а мы мчимся, как сумасшедшие, тащим взрывчатку, БК[22], ещё какой-то груз. Одни, никого рядом. Только «Нива» прыгает по этим дорогам и мотор воет, как бешеный. Я сидел и думал: «Ну всё, самоубийцы, нам пизда». Но в тот момент это было нормально. Для нас – обыденность.

Поехали, короче, туда. В Углегорск заходили штурмовые – «Оплот»[23], казаки, все, кто был под рукой. Мы подтянулись на следующий день. Пацаны на танках прорвались с запада: со стороны Енакиево мост через железку был взорван, поэтому заходили в обход. Когда мы ворвались в город, бои кипели уже в центре – возле админздания. Там убили возле административного здания лейтенанта, командира взвода. Садсюк фамилия у него была. Он лежал, его собаки обглодали – выглядел прямо как Терминатор, такой же покоцанный весь.

Подъезд к Углегорску – это был полный пиздец. Едем после Енакиево, а там мост взорван. Куда дальше – хрен его знает. На самом мосту стоят какие-то ополченцы. Мы подруливаем, спрашиваем:

– Куда ехать-то?

Они руками машут, мол, вот туда, вдоль газовой трубы, а потом налево.

Мы покивали, поехали. Но, как это часто бывает, заблудились к хуям. Перед нами мелькала БМП – перекрашенная, хохляцкая, с тройкой на борту. Рядом – «Урал». Мы крутимся возле Углегорска, не понимаем, куда ведёт дорога.

И вот каким-то чудом заносит нас в посёлок Красный Пахарь. А он, сука, под хохлами. Мы через Александровское туда залетели. Едем – и прямо в упор наталкиваемся: БМП и «Урал» стоят, горят. Только что их ёбнули, минут двадцать назад. Дым столбом, искры летят. Мы с Рафом в ступоре – что делать? Мы вообще не там. Ни карты, ни ориентиров.

Начинаем петлять назад, всё горит вокруг, валяется металл, и ты понимаешь, что попал в мясорубку, но без мяса – только дым и железо. Газуем обратно, педаль в пол. Вылетаем к полю, там балка, лесополка, низина. Надо сматываться ближе к своим, к тем местам, откуда приехали. Но дорогу перекрывает газовая труба – не переехать. Начинаем искать хоть какой-то проезд. И тут – в балке артиллерия стоит, пушки торчат. Мы катим на «Ниве», а навстречу выскакивает тип:

– Вы кто такие? Валите на хер отсюда!

Мы в ответ:

– Свои мы, блять, свои!

А он на нас глазами сверкает:

– Мы думали, хохлы летят, сейчас шарахнем.

Оказалось, это наши артиллеристы. Говорим им:

– Нам в Углегорск надо, как попасть?

А они смеются:

– Да вы вообще блуданули, парни.

И правда. Пришлось возвращаться обратно в Енакиево, заново искать дорогу. Только со второго раза залетели в Углегорск. И как раз вовремя – ровно в тот момент, когда там началась самая движуха. Т-образный перекрёсток. Там стояла сгоревшая «мотолыга» – движок расплавленный, дым сизый, и тела хохлов вокруг, как тряпки брошенные. Мы подлетаем к этому месту на нашей «Ниве» – и ровно в этот момент она берёт и ломается. Встали посреди перекрёстка, как на витрине.

И тут же по нам начинают работать миномёты. Хлопки один за другим, осколки бьют по стенам, по асфальту. Мы прижались к забору, сели, притаились. Рядом – овчарка, и она грызёт убитого хохла, рвёт его зубами. Картина такая, что даже на войне мороз по коже.

С нами рядом были пацаны из соседнего дома, кажется, с «Востока»[24] – или из «Оплота» Захарченко[25], не помню точно, всегда их путал. Я одному говорю:

– Слышь, у тебя пистолет с глушителем есть? Пристрели собаку, ну на хер, человека жрёт, это пиздец уже.

Он достал ствол, выстрелил. Собака дёрнулась и упала. И тут из разваленного ларька выскакивает хорёк – маленький, сгорбленный, и начинает грызть уже эту овчарку. Я стою и думаю: «Какое-то всемирное поедалово. Все жрут друг друга. До самого низа».

Отработали мы задачу – доставили, что нужно. Пехота дальше пошла в штурм, а наша миссия закончилась. Мы с Рафом на этой же «Ниве» двинули назад, в Донецк. Ночь, дорога в хлам, и мы снова заблудились. Миномёты где-то сзади гремят, а мы хуярим по каким-то просёлкам. Колёса в клочья – до самого Донецка на одних дисках приехали.

На блокпосту нас чуть не расстреляли: слышат гул, видят искры, думают – БМП идёт. А это мы, два ебаната, на «Ниве» без резины. Где-то в районе Горловки вылетели. Как туда попали – хрен его знает. Ни карт, ни навигации. По компасу примерно юго-запад держали, вот и вышли.

К утру въехали в какой-то мотель. Там шаурмячная только открывалась. Сели, похавали этой шаурмы. Сидим счастливые, как дети. На голых дисках из войны – и шаурма. Вот так и бывает.

Вышли мы тогда из Углегорска, Дебальцево взяли – и на этом всё закончилось. Особой активной фазы у меня там уже не было. Мотались по заданиям, где-то что-то взрывали, где-то разведывали. Всё шло по лайту, без больших мясорубок. Дебальцевский котёл закрылся, шум стих, и наступила пауза. В Донецке я созвонился с Фиделем – мы с ним познакомились ещё в аэропорту. Он коротко сказал:

– Приезжай в Молькино[26]. Поедем работать.

И я поехал. С ногой, которая всё ещё была разъёбанная после ранения. Сначала – в Краснодар: неделю в больнице подлатался, подлечил то, что можно было. А потом – в Молькино. И вот там началась уже новая полоса истории. Компания. Другая война, другой уровень.

Март 2015-го. Именно тогда я и заключил контракт. Всё началось с созвона с Фиделем. Он сказал:

– Я пока в отпуске, приеду позже. Езжай в Молькино, устраивайся. Скажешь, что от меня.

– Заебись, – отвечаю. – А куда именно идти-то?

– Приезжаешь в посёлок Псекупс. Выходишь, переходишь железку. Потом через поле – там красно-белое здание, а вокруг палатки. Подходишь к первой палатке у шлагбаума. Все знают, что делать.

Я понял, кивнул и поехал.

Денег было немного. После больнички в Краснодаре, где я подлатал свою ногу, на руках оставались сущие копейки. Вещей тоже почти ничего. На мне старый маскхалат, двухцветный пиксель – светло-тёмно-зелёный, когда-то пограничная форма такой была. Вот в нём я и топал ночью по Псекупсу. Денег нет, жрать нечего, ночевать негде. Иду через поле, ищу то самое белое здание.

К утру добрался. Вижу шлагбаум, палатку. Захожу, говорю:

– Здорово, здесь набор идёт?

На часах пять утра. Какой-то мужик поднимает голову:

– Ты кто вообще?

– Я на работу приехал. К Фиделю устраиваться.

И тут же меня – в контейнер. Забрали нож, рюкзак, закрыли изнутри. Сижу и думаю: «Вот я приехал устраиваться, заебись. Начало карьеры, мать его».

Рассвело. Выпустили. Передо мной вагончик стоит. Внутри сидит Лысый. Его я сразу узнал – после Дебальцева ему ногу оторвало, теперь он здесь на пропускном пункте. Вещи мне вернули. Он смотрит внимательно и говорит:

– Ну давай, рассказывай. Как сюда попал? Как проник? Организация секретная, всё под контролем.

Я объяснил, что созвонился с Фиделем, показал номер. Они там прозвонили, проверили. На полигоне тогда ещё Гюрза был, позывной такой. Уволился он позже, в пятнадцатом. А пока – набирал людей, не хватало бойцов. Меня к нему и направили.

Дали кучу бумажек, я всё заполнил. Хромаю, нога болит, каждый день перевязки, катетер, а они мне:

– Молодец, пиши-пиши.

Заполнил всё. И в конце – как пощёчина:

– Ну всё, теперь пиздуй на физо.

А у меня нога еле живая, как я с такой на физо-то пойду?! Сижу и думаю – что дальше делать? В палатке мы тогда толпой жили: приехали пацаны из Луганска – Назар, Куба, Мирон, Сайгон, Парфюмер, Чакра… Ещё Чип с Дейлом. Чёрт ногу сломит, полный шатёр. Народ весь старый, бывалый.

И вот всей этой гурьбой мы пошли сдавать физо. Принимает его Отец – такой позывной у него был. Царствие Небесное, потом он в Ливии погиб. Я подхожу, закатываю штанину и говорю:

– Братан, я не смогу бежать. Видишь? У меня дырка не затянулась, резинки торчат, всё на пластырях.

Он спокойно отвечает:

– Похуй. Сказали сдавать – значит, сдавать. Вагнер сказал – Девятый[27].

Ну и что делать? Пошёл. Дистанция три километра. Я хромаю, мышца наполовину порванная, год потом срасталась. Но рядом Сайгон идёт:

– Давай, братан, я помогу. Если упадёшь – подниму.

Так мы и прошли. Минут за двадцать пять, ускоренным шагом, прихрамывая. Пришли к финишу. Отец посмотрел на меня, кивнул и поставил пятёрку. А я думаю: «Вот это заебись». С того дня мы с ним и познакомились. Он был начмедом всей Компании. Дядька охуенный, таких мало.

Потом начался подготовительный период. Март, апрель. Два месяца формировали состав. После десяти лет армии и ополчения полигон мне пришёлся по душе. Приходили на стрельбы, ещё толком не распределённые по должностям – банда разнокалиберная. Но в этом хаосе уже чувствовался порядок, который скоро станет настоящей боевой работой.

Помню первые стрельбы. Нас тогда ещё не распределили по должностям. Старшим был Парфюмер. Приходим на полигон – стоит ящик:

– Давайте стрелять.

Разобрали оружие, хуяк-хуяк – приведение к бою. Лёжа с упора, всё по правилам. Бум-бум – пристреляли. Потом – уже стрельба, потом тактика. Всё шло живо, по делу.

Не было вот этого типичного армейского долбоебизма: бесконечных построений, бессмысленной муштры, выматывания ради галочки. Никто не стоял, не «проёбывался», все занимались. Занятия строились так, чтобы тебе самому было интересно. Чтобы ты учился, а не ненавидел каждую минуту.

В армии ведь всё по-другому. Там задача – замордовать человека, чтобы он, уставший и злой, только падал на койку и спал. Здесь же было иначе. Тут инструкторы – матерые, старые дядьки, гээрушники, прошедшие Чечню. Они показывали такие вещи, каких нам никогда в армии не давали. И мы учились, хватали каждое слово. Жизнь кипела.

Потом началось формирование рот. Приехал Фидель, его поставили командиром взвода. А он меня – командиром отделения. И пошли тренировки уже по-серьёзному. К весне 2015-го сформировалась вторая рота. Первая – у Ратибора[28], вторая – у Чукчи, третья – у Ника, четвёртая – у Бродяги[29]. Подразделения выстроились, каждая рота знала своё место. И мы, уже в составе этих рот, начали настоящую работу.

Это был март. А в мае, в первых числах, нас всех погрузили в «Уралы». Колонна рванула на Луганщину. Полным составом.

В Молькино самое главное было – как выстроили подготовку молодых. Никто сверху нам готовых схем не спускал. Всё делали сами. Люди с боевым опытом сразу встали во главе подразделений – кто что умел, кто где воевал, кого знал. Кто-то стал командиром взвода, кто-то – отделения, кто-то роты. Всё зависело от навыков и от того, что за плечами.

Я в пятнадцатом со своим отделением занимался. Сам стоял старшим на участке стрельбы, контролировал, чтобы не было ни «трёхсотых», ни «двухсотых».

Боеприпасов было навалом. Патроны, гранаты, всё, что угодно. На стрелковое вооружение роты – хватало с головой. Мы сутками стреляли. Мишени любые ставили, отрабатывали из разных положений. Могли позволить себе стрелять двадцать четыре на семь.

Я гонял своё отделение сам: боевое слаживание, налёты, обходы, охваты, продвижение в тыл противника. Всё отрабатывали, как должно быть. Своих учил и сам учился вместе с ними.

И ребята мои выросли. Большая часть потом пошли выше: кто стал командиром взвода, кто роты, кто ещё дальше. Кто жив остался – до сих пор растут. Некоторые уже целыми отрядами командуют, другие заместители командиров батальонов, третьи – сами командиры батальонов. Не только в «тринадцатом», но и в других местах.

Инструкторов тогда было мало. Я помню одного – Мастер. Мы с ним на одном направлении познакомились, потом часто пересекались. В остальном вся работа строилась на боевом опыте самих бойцов. Кто из-под Дебальцева вышел, кто из Чечни вернулся – все делились тем, что знали.

Вот, группа Дмитрия Валерьевича – потом весь состав ушёл в управление бригады. Достойнейшие люди. Ратибор, сам дядя Дима Уткин, Бродяга. Они тоже участвовали в занятиях своих рот. Подсказывали, показывали ошибки, вместе с нами на полигоне работали. Там не было «я начальник, ты дурак» – там все были бойцами.

Мы учились друг у друга. Делились опытом. Сидели у костра после выхода, брали сухпай, разбирали: вот у меня был такой бой, вот у тебя такой случай. Другой рассказывал свою историю, третий – свою. Не выдумка, не книжки, не «ютубное тактикульство» – а реальная практика, реальная кровь. Конечно, потом просачивались и такие – начитавшиеся, насмотревшиеся в интернете, рассказывали херню про приёмы. Но тогда, в пятнадцатом, в Молькино, мы занимались самым главным.

Учились выживать.

А чтобы выжить самому – нужно убивать. Вот и вся наука.

Перед самым заходом у Фиделя случились какие-то непонятки с Чукчей. Что там было – не знаю, но в итоге Фидель отошёл, и его место занял другой. Командиром взвода поставили Сирень. Дядька матерый, боевой. Я его знал ещё по Чечне: мы туда ездили заниматься, он был начальником боевой подготовки на полигоне «Дарьял» в Осетии. Тогда он майором служил. Две чеченские войны за плечами. И вот теперь его ставят взводником. Для нас – только плюс. С таким человеком в бой идти не страшно.

Зашли на Луганщину. Разместились в здании СБУ. Освоились, наладили жит-быт. Постепенно подразделения распределили по задачам. Я был командиром отделения во втором взводе. Моё отделение высадили под частным сектором. Сначала Обозное, потом Ленинские дачи. Мы зашли пешком, провели доразведку, закрепились.

И всё – встали там. Всё обшарили, каждую тропку, каждую дырку в заборах знали. Наблюдали за мостом у города Счастье и Счастьевской ТЭЦ. Моё отделение держало позицию, плюс к нам поставили группу огневой поддержки. Там Чип и Дейл были, командиром Татарин. Мы расположились прямо на дачах, на Ленинских.

С мая по август мы там и стояли. Минские договорённости тогда уже объявили, и на фронте началась настоящая позиционная война. В основном – артиллерийские дуэли, периодические обстрелы.

Хохлы били по нам регулярно – и мы давали ответку. Всё просто: у каждого был свой участок, зона ответственности. Моё отделение, плюс приданные огневые средства. Взвод огневой поддержки держал Палыч, по позывному «Джугут». Миномётки стояли чуть выше нас, а мы располагались в семистах метрах от самого моста на Счастье.

Слева от нас шла дорога. За дорогой – первый взвод, дальше другие. А я стоял справа. И вот был негласный приказ от Дмитрия Валерьевича. Он сам приехал на позицию, сел со мной, поговорили. Сказал прямо:

– Ребята, у нас «Минск»[30]. Официально – запрет на открытие огня. Но если видите противника и можете его убить – убивайте.

Я кивнул:

– Понял, командир.

И мы всё делали красиво. Подползали в упор, подходили максимально близко и били из гранатомётов. Не в молоко, а точно.

Иногда и по-своему развлекались. Помню, забрасывали к ним колонки с музыкой. Врубали какой-нибудь нашид, или запись звука вертолёта. И эта колонка орала восемь часов подряд, пока батарейка не садилась. Одна песня, снова и снова. Мы их этим в край заёбывали.

На трубах Счастьевской ТЭЦ висели камеры наблюдения. Там же – флаг нациков, флаг ООН, какие-то круглые значки-звёздочки. Мы это всё снесли к хуям птурами[31]. И держали их в постоянном тонусе.

Так и действовали. Потому что оборона, как в боевом уставе написано, должна быть активной. А активность достигается непрерывными действиями. Мы это понимали и выполняли. И у нас было добро сверху, при свидетелях сказанное: если видите противника и можете убить – убивайте.

Под Счастьем тогда 93-я бригада нехило огребла. Мы им машину спалили к чёртовой матери, да и людей там прилично положили. У них даже видео всплыло: то ли комбриг, то ли замкомбата бегал, орал – мол, «по нам танки работают!». Помню, у Бармалея видел видос. А на самом деле всё было куда проще. Никаких танков. Сначала их накрыла наша миномётка, потом отработал АГС, сверху подключилась группа снайперов, командир у них был по позывному Арба. Дядька серьёзный, хорошие ребята. С ними познакомился – и до сих пор некоторые работают. Недавно встречались. Может, прочтёт, вспомнит, как было дело. Красавчики, честно. Сделали всё как надо: и в технике дырок наставили, и по личному составу прошлись. Навели ужасно шороху. Молодцы.

С ОБСЕ[32] у нас там, на Ленинских дачах, отдельная история вышла. Стычка, можно сказать. Был там мостик небольшой. И вот однажды эти обээсешники попытались проехать через него. Мы понимали: если пройдут – начнут фиксировать, потом бумажки писать. Оно нам надо? И тогда приняли решение: встречать их огнём. Но не напрямую, а хитро. Открыли огонь из 82-х миномётов так, чтобы выглядело, будто бьют хохлы.

Миномётчики сработали филигранно. Мины ложились вокруг, но никого не задело – специально. Это ж не противник, по логике вещей; так, припугнули слегонца. Разрывы – в двухстах-трёхстах метрах, безопасно. Красота. Картина такая, будто рядом завязалась бойня. Взрывы легли кольцом вокруг, как предупреждение. Обээсешники поняли намёк сразу. Развернулись и уехали.

Потом нас перебросили на другие дачи, ближе к Станице Луганской. Там уже задачи были другие – наблюдение. Железная дорога тянулась прямо в сторону Украины, и мы смотрели, что они туда завозят, что вывозят. Плюс разведка местности: тропы, блокпосты, маршруты снабжения.

Так всё лето и прошло в позиционке. Никаких больших штурмов, только постоянная работа: миномётами накрывали их позиции, гранатомётами разваливали блокпост на мосту, с АГС били по укреплениям. Монотонно, но нужно.

Вот так и ушёл весь пятнадцатый год – в дыму, в наблюдении, в коротких боях, где каждый день похож на другой, но каждую ночь ты ложился спать с мыслью, что выжил.

После Луганщины нас вернули назад в Молькино. Дали месяц отпуска – перевести дух. А потом началась подготовка к Сирии.

Пацаны выехали туда ещё в конце пятнадцатого, в декабре. А у меня паспорт оказался просроченный. Пока менял, уже и Новый год прошёл. В итоге я никуда не улетел. Шестнадцатый наступил, а я всё ещё в Молькино.

Загранки не было – в Сирию не попал. Остался в лагере, занимался самой чёрной работой: разгрузкой боекомплекта. Приезжают поезда, мы разгружаем. Грузим в машины, потом снова поезда, снова разгрузка. Ад кромешный. 152-е снаряды, 120-е – тащили всё на руках. Месяц с небольшим этот ад длился.

Параллельно шли занятия, стрельбы на полигоне. Жизнь в лагере кипела, но я в основном жил между эшелонами и складами. Пацаны уже улетели в Северную Латакию – первая командировка ЧВК в Сирию, конец 2015-го. А я остался в России, погребённый под ящиками с боекомплектом.

Помню один момент, до сих пор с улыбкой вспоминаю. Хоть и тяжёлое время было, но без таких эпизодов война и лагерь были бы совсем чёрными.

Грузили мы тогда целый день боекомплект. Под вечер собрали нас всех в палаточном лагере. Старшие пришли, в том числе Рубин – он отвечал за направление, за лагерную работу. Стоим, он говорит:

– Завтра эшелон приходит. Разгружать будем в шесть утра. Надо людей. Ты, ты и ты – выходите.

Мы переглянулись: «Ну ладно». Но внутри каждый думал только об одном – как бы до кровати доползти и вырубиться. Усталость уже в кости въелась.

И вот утро. В палатке у всех будильники трещат. Но никто не встаёт. Просто все вырублены наглухо. Будильники звенят – ноль реакции. Никто даже не отреагировал.

Очнулись только часов в десять. Медленно раскачались, кто носки натянул, кто умыться пошёл. Выхожу в центральный проход между палаток, а там Рубин стоит. Смотрит на меня. Я голову опустил, как школьник.

Он только качает головой:

– Не хуя вы меня подъебали.

Я развёл руками:

– Извини, Рубин. Все проспали. Разом.

– Прям все? – спрашивает.

– Да, – говорю, – устали. Будильники не слышали вообще.

И правда: тяжело было. Каждый день эти ящики – 152-е, 120-е, снова и снова. Вагонами. Их же нельзя оставить – пришёл эшелон, значит, разгрузить, развезти по складам, дальше отправить. Потом новый эшелон.

Поле рядом с лагерем, где всё это выгружали, было завалено БК. Настоящий ад. Ты смотришь и думаешь: «Откуда столько вообще взялось?» Ящики, ящики, ящики – без конца.

В итоге в Сирию наш отряд зашёл в феврале 2016-го. Тогда ещё летали гражданскими бортами, обычными самолётами, как туристы. Только вместо чемоданов – рюкзаки, да и лица совсем не отпускников.

Первое впечатление от Сирии? Сушняк такой, что хоть волком вой. За день пять литров воды выдул – и всё равно в горле пустыня. Ноги отекли. Сижу и думаю: «На хуй я сюда приехал вообще?» Пекло, солнце палит без пощады, кожа за пару часов волдырями пошла. Руки вздулись, горят. Отвращение одно. Казалось – какой-то ад, а не страна. Настолько всё чужое и сухое.

Ещё из первых впечатлений помню одну картину. На базе, прямо у входа, сидела на цепи здоровенная птица. Не пойму – то ли пеликан, то ли цапля. Но размером – как лошадь. Клюв длинный, как кирка шахтёра. И она постоянно кидалась на всех. Идёшь мимо – а она щёлкает клювом, словно голову снести хочет. До сих пор стоит перед глазами, будто кошмар.

А вообще, если вспоминать Сирию, то главное ощущение у меня тогда было одно: я вообще не понимал, что происходит. Всё время куда-то ехали. Весь шестнадцатый год – в движении. Сначала на Джазаль[33], потом в пустыню, потом обратно, потом снова куда-то. Постоянное перемещение, постоянная суета. Что-то делать надо, задачи есть – но что именно, где конец и где начало, было непонятно. Одно большое «туда-сюда».

Про союзников, сирийцев, отдельная песня. Всё у них было хуёво – и оставалось таким до самого последнего момента, пока Башара Асада не свергли[34]. Люди неуправляемые абсолютно. Вся их жизнь – это мотоцикл, матрас и кальян. И всё.

Но «хуёво» в каком плане? Я смотрел на их снабжение и охреневал. Стоит рядом с нами их застава – человек тридцать. Им привозят на всех одно ведро оливок, пару десятков яиц, немного фруктов и овощей. Всё. И вот этот лаваш – в брикетах, как кирпич. Он высыхает, они его размачивают, снова делают лаваш. Из лаваша – снова лаваш. Бесконечный круговорот этого лаваша. И всё.

Из жрачки – ноль. Патроны? Почти не дают. Потому что сирийцы их то ли пиздят, то ли продают. А на передке это означало одно: жопа. И всё это шло от их верхушки, от командования.

Были, конечно, исключения. Встречались нормальные бойцы. Например, те, кто потом стали первыми «Охотниками на ИГИЛ»[35] – парни из Скальбии, христиане. Вот это были воины. Воевали честно, рубились до конца, тащили раненых, не бросали своих. С ними можно было работать.

А были и такие, что в грош не годились. Помню на Джазали: вечер, подстемнело, духи[36] попёрли. Мы насчитали пятнадцать или семнадцать пикапов. И что делают сирийцы? Начинают крестики свои закапывать. Реально, в землю. Переобуваться на ходу. «Охотники», «не охотники»… Звучало грозно, а на деле пустота.

Вообще, на Джазале, в шестнадцатом, тогда были среди них нормальные ребята. Держались, работали рядом с нами. Можно было сказать – достойные воины. Но дальше… В семнадцатом мы снова оказались плечо к плечу. И вот там они себя показали с другой стороны. Ситуация была серьёзная, а толку – ноль. Один-два парня держатся, что-то делают, а сорок остальных разворачиваются и бегут. Всё. И это перечёркивало любые хорошие впечатления.

В интернете потом писали, мол, у «охотников» всё было «более-менее нормально». А по факту? Да ничего они толком не сделали. Просто массовка. Шли рядом, создавали видимость. Для отчётов годилось, а в бою – нулевые. Я помню, как во второй раз, в том же семнадцатом, мы их использовали как вьючных животных. Они видят: мы идём и не уходим – значит, и они рядом топают. Но взять на себя задачу, спланировать что-то, выйти на цель – нет. Индивидуально, как боевая единица – ноль. Один человек, тройка, даже целое отделение или взвод – никакие.

И вот так в процентном соотношении: восемьдесят процентов сирийской армии – это просто было мясо. Без толку, без воли. А двадцать процентов – отдельные люди, на которых ещё можно было худо-бедно положиться.

С «фатимидами»[37] я тоже пересекался. Это, можно сказать, совсем другая каста воинов. Молодые пацаны, максимальный возраст двадцать – двадцать пять лет. Но при этом – отчаянные, смелые до безрассудства. С ними было приятно работать. Достойные воины.

В Дейр-эз-Зоре они шли с нами по левому флангу. Молодцы – от начала и до конца держались. Потом слышал от ребят из четвёртого отряда: те тоже работали вместе с «Фатимидами». Говорили, что те по скалам заходили с другой стороны, в тыл к духам вылезали, прикрывали «четвёрку». И делали это грамотно. Так что за ними закрепилась репутация настоящих бойцов.

С иранцами довелось встретиться позже, под Абу-Кемалем. Среди них были такие, кто попадал ещё в Багдаде под фосфорные удары[38]. По ним это сразу видно было: руки, ноги изуродованные, язвы до кости. Глаза такие, что словами не передать. Люди, которым уже всё равно. Им без разницы, кого убивать. Отчаянные до предела. А ещё были наёмники – сирийцы, работали с иранцами. У них там каша была, сборная солянка. Но среди них попадались достойные ребята. Те, кому было нечего терять, кроме заработка и собственной жизни. И от этого они шли до конца.

Про духов могу сказать одно: у себя дома они делали всё возможное. Надо отдать им должное – я у них многому научился. Особенно в плане маскировки и передвижения.

Они читали местность так, как мы читаем книгу. Без карт, без приборов – ничего им не надо было. Потому что они выросли там, каждый камень, каждый куст знали. Для них ориентироваться было так же естественно, как дышать.

А мне, чтобы проложить маршрут, нужна была карта. Чтобы понять, что за той горой, как пройти, составить треугольник видимости, составить РВП – расчётное время прибытия. Нужно было расписать всё: сколько дней в пути, сколько еды, сколько воды, как организовать подвоз. Всё до мелочей.

А у них всё это было в голове, от природы. Они знали эту землю, как свои пять пальцев. Это была их сила. И это всегда нужно было учитывать.

Если их с кем-то сравнивать… да бесполезно. Ни с чехами, ни с хохлами – это разные вселенные. Я для себя одно уяснил и уверен в этом на сто процентов: если бы духам передать то вооружение, которое сейчас у хохлов, и если бы они воевали на территории Украины с тем арсеналом – война бы уже шла где-то по Уральскому хребту.

Почему я так говорю? Потому что мы, имея артиллерию, авиацию, хорошее стрелковое, коллиматоры, приборы ночного видения – всё, что угодно, – не могли иногда взять одну высоту. Сутки штурмуем, двое суток штурмуем – и никак. А на той высоте сидело десять-пятнадцать человек, иногда даже меньше. И у них в руках были только простые автоматы. Из тяжёлой огневой поддержки – разве что баллономёт, который стрелял десятилитровыми баллонами. И они всё равно давали нам пизды.

Да, в итоге мы их ломали. Но какой ценой? А ведь это были простые ребята, в тапках, у которых из «богатства» на всю толпу – у одного в кисетике в трусах было зашито сто баксов. На всех – две банки оливок и два лаваша. И всё равно они держали высоту и бились так, что уважение невольно просыпалось. Это было мужество, это был дух.

Такого противника нельзя недооценивать. Его не убиваешь просто так – на него нужно идти с хитростью. Изобретать, ухищряться, придумывать что-то новое, использовать тонкости, которых в уставе не найдёшь. Там, где сухая инструкция заканчивалась, приходилось включать голову и импровизацию. Мы перенимали их тактику, учились у них.

Они, к примеру, били с закрытых позиций, хуярили со всего подряд – из зушек[39], с танков, с того, что под руку попадалось. И мы долго не могли понять, где они стоят. Сидишь под огнём и ловишь себя на мысли: «Как, блядь, они это делают?»

И тем не менее я отдаю им должное. Честно. Потому что это был достойный враг. И воевать с таким врагом – значит, и самому становиться сильнее.

Февраль шестнадцатого стал для нас началом полноценной работы. Тогда ещё летали гражданскими бортами – обычные рейсовые самолёты, только лица у нас были далеко не туристические.

Готовились к бою серьёзно. В Молькино полигон работал без остановки. Если не было погрузки или разгрузки боекомплекта, шли на занятия и стреляли. Всё отлажено: никакой бюрократии, никакого геморроя с оружейками. Надо патроны – пошёл, расписался, получил. Через час ты уже на рубеже. Поддержка боевой готовности шла постоянно, и это чувствовалось.

Зашли мы, по сути, в январе, потому что весь месяц занимались подготовкой. База стояла рядом с институтом, а чуть дальше – палаточный лагерь для местных бойцов. Сирийцы. Половина из них – амнистированные боевики, сброд со всех окраин. Кто вчера был против нас, сегодня вдруг «союзник». Задачу поставили чётко: каждому из нас готовить себе роту из этих местных. Готовь, обучай, бери с собой на задачу. Кто согласен подписаться – идёт. Я согласился. Несколько ребят тоже.

Из нашей роты взяли некоторых инструкторов, подключили людей из управления бригадой. Помню Рубина, Топаза – они тоже занимались. Мы жили всей ротой там же, в палатках, и каждый день проводили занятия с «садыками»[40].

У меня упор шёл сразу в две стороны: своё отделение держал в форме и одновременно гонял этих сирийцев. Учились по полной: стрельба, движение в составе группы, работа в паре. Сначала всё было как у детей – то оружие не так возьмут, то строем идти не умеют. Но потихоньку втягивались.

Месяц мы так пахали. Потом что-то поменялось. «Садыков» вдруг от нас отделили, куда-то отправили самих по себе. Куда именно – уже не знаю. Их дороги ушли в сторону. А мы – поехали дальше.

Первый раз нас поставили на горе Джазаль. Так она и называлась – Джазаль. Встали на позиции, обустроились. Простояли там недели две, может, чуть больше. И всё это время было ощущение какой-то мутной игры. Мы сами до конца не понимали, что происходит. Давали участок – мы отрабатывали. Потом вдруг приказ: сворачиваться, ехать дальше. Опять участок, опять работа. Всё в движении, без ясной картины.

Помню момент: встали мы с сирийцами на Джазали. Я вышел на смотровую площадку, поднялся выше. Машину оставил внизу. Стою, смотрю – а там, представь, туристы! Какие-то люди, как будто случайно оказались. Вокруг всё гремит, а они возле машины стоят, фоткаются. На фоне войны – как на экскурсии. До сих пор перед глазами стоит это нелепое зрелище.

Сама Джазаль – это высота, откуда далеко видно. И впереди, и слева от нас стоял противник. Там, если смотреть в сторону завода, дорога уходила вправо – и как раз оттуда можно было ждать движения. Мы знали, что они там. Всё время жили в напряжении. Джазаль стал для нас первой точкой в Сирии. Первым настоящим соприкосновением. И первой площадкой, где мы поняли: здесь всё будет совсем иначе, чем дома.

Когда мы встали на Джазали, прямо напротив нас, по фронту, стояли духи. Между нами – беспокоящий огонь: то они давали пару очередей, то мы отвечали. Так продолжалось недели две. Сидели, наблюдали друг за другом, словно два зверя по разные стороны оврага, каждый ждал удобного момента. А потом – спонтанно, как это часто бывало на войне. Где-то около полудня поступает приказ: «Вперёд! Штурмуем!» И пошло-поехало.

В авангарде двинулись «садыки» – тогда это был первый состав «Охотников на ИГИЛ», родоначальники. Руководили ими комендантский взвод и служба безопасности, по сути именно они поднимали людей в атаку. Мы подключились чуть позже: Скиф со своей группой пошёл по правому флангу, моя группа зашла левее, мы держали края, прикрывали.

В один момент тишина закончилась. Начался штурм. Сидели мы, сидели – и вдруг пошло движение. Спустились вниз – не в ущелье, скорее, на низкий холм, складку местности. Там и закрепились. Справа зашёл Скиф со своим отделением. Царствие ему Небесное, покойничек. Он занял отличную позицию с правого фланга и там, как говорится, намочили они крепко – вырезали всё, что перед собой увидели. Красиво отработали.

Мы же с левого фланга отбивали заходы. Несколько боевиков пытались обойти нас сбоку. Двоих-троих мы там сразу прижали. Всё это длилось до самого вечера. Бой тянулся, и постепенно стемнело.

Картина боя была жёсткая, но по-своему будничная. На горе тогда остался череп одного убитого боевика. Фергана, Царствие ему Небесное, отпилил ему голову и бросил на позициях. В назидание, чтобы духи не поперли: они же, считай, крестьяне – народ суеверный. Год спустя я вернулся на ту высоту и нашёл этот череп – отполированный песком, почти как камень. В пустыне всё мумифицируется быстро. Но это уже другая история.

Когда всё уже клонилось к ночи, вытащили Скифа с позиции, прихватили пару трофейных «Хайлюксов»[41]. Только вроде перевели дыхание – как началось новое. Духи подсидели нас. Ждали. И тут они начали подгонять резервы. Мы считали: семнадцать пикапов летели в нашу сторону. Представь эту картину: ночь, свет фар, пыль в воздухе, и колонна духов несётся прямо на нас. У них так всегда: заняли НП – наблюдательный пункт – оставили там пару человек, а основные силы держат в резерве. И как только начинается кипиш, сразу тянут резервы. В тот раз было именно так.

Мы поняли: силы несопоставимы. Поэтому откатились назад, встали на своей линии обороны и встретили их там. Дальше – ночь, огонь и нервы на пределе. Сумерки, рёв моторов, очередь за очередью – и сирийцы, что стояли по центру под горой, прижались, не зная, что делать. Скиф зашёл сбоку, мы держали фланг.

И именно в этот момент я впервые увидел, как садыки начали «переобуваться». Большинство из них были из Скальбии, христиане. И вот они, при виде приближающихся пикапов, начали снимать крестики с шей и закапывать их в песок, пряча символ своей веры. Страх сильнее веры.

За это им потом дали хороших пиздюлей. И правильно сделали. Война быстро показывает, кто чего стоит на самом деле.

Постояли мы на Джазале, поработали, а потом снялись и ушли в пустыню. Встали где-то между самой Джазалью и 939-й высотой[42]. Честно сказать – зачем и почему, я так и не понял. Тогда многое было похоже на хаотичное брожение. Перемещались туда-сюда, как цыганский табор: то на один опорник[43] встанем, в какой-то долине, то на другой. Ночью вдруг – марш назад, возвращаемся к Джазали, но уже с другой стороны, со стороны долины. Потом снова – отход. Постоянная непонятка: куда мы движемся и ради чего.

Три раза пытались подходить к Пальмире. Был там район, вроде водокачки, и оттуда мы пошли в сторону каменоломни, влево. Шли при поддержке сирийской авиации, вместе с садыками. Тогда рядом ещё «Соколы пустыни»[44] действовали. Продвигались, как могли. Помню тот день: то ли «трёшка», то ли «копейка» шла – не вспомню точно – и прямо в толпу к ним попала мина. Разорвалась так, что земля загудела, воздух стал густым. Несколько секунд всё было в дыму и грохоте.

Там был пятачок примечательный, будто Стоунхендж. Огромные каменные глыбы, будто нарезанные и расставленные в хаотичном порядке. Среди этих валунов мы и двигались, искали путь, выбирали позиции. Заняли высоты – сначала разведкой. Садыки пошли вперёд, но, как обычно, получили по зубам и откатились назад. Мы держали, бодались дня три, наверное, обменялись огнём, попробовали на прочность друг друга.

Бодались мы там дня три, наверное. Позиционная возня, без прорыва, без ясного конца. Наш расчёт АГСа тогда вёл Восток – позывной у него такой был, парень с Приморья. Работали они уверенно. А духи в ответ на АГСы баллономёты подключали, накрывали позиции. Помню, как один такой баллон ебучий угодил так близко, что у меня в зубах зазвенело, в голове гул стоял. Будто прямо в мозг ударило. А Восток как раз тогда, при ударе и погиб – они сидели вместе, Восток, рядом Чип и Дейл, расчёт «Утёса»[45]. И когда прилетело с баллономёта, Востоку голову разорвало.

Вроде бы всё было серьёзно: наблюдательные пункты, выходы на высоты, техника… А ощущение оставалось – цирк. То на гору залезем, сделаем себе НП[46], будто картинка для учебника; то снова спускаемся, откатываемся назад. Вроде красиво, по-боевому, а результат – ноль. В итоге все получили своё – опиздюлились, как говорится, и откатились назад. Разбрелись по пустыне, снова метания. В пустыне дни сливались в одно: жара, камни, короткие вспышки боя и вечная непонятка – куда дальше.

Потом движение началось от той самой водокачки. На этот раз – в другую сторону, вдоль дороги. Потянулись к другой каменоломне и к перекрёстку, который вёл на Пальмиру, к дороге на Дамаск. Слева от перекрёстка как раз и стояла та каменоломня. Там и собрались, готовясь к следующему рывку.

На каменоломню мы пошли двумя отрядами: третий и наша «двойка». Сирийцы шли впереди, прокладывали дорогу. Ночью. Шли осторожно, но херачили быстро, как могли. Я прикинул потом по шагам: по этой тропе мы прошли около восьми километров. Налегке, без тяжёлого груза. Ночью, по минным полям. Темнота, только дыхание рядом слышно и редкие шорохи. Иногда – короткая остановка.

И вот на одной из таких остановок один из садыков – абрек, шёл с нами, – отошёл чуть в сторону, поссать. Всего два шага – хуяк! Взрыв. Миной ему обе ноги оторвало. Остался обрубок. Его пацаны тут же схватили, замотали в спальник, стянули скотчем. Замолчали. Дальше идти он уже не мог. Его, и ещё пятерых-шестерых таких же, что не выдержали, отправили назад. А мы продолжили.

Помню, когда уже шли на задачу, я повернулся к Беру и спрашиваю:

– Слушай, а кто вообще эту задачу планировал? Кто гений, блядь, такой?

Он мне отвечает уклончиво:

– Да какой-то генерал. Военный. Фамилию не помню.

Я не выдержал:

– Ты мне хоть скажи его имя. Если я живым выйду из этой мясорубки, я его найду. Найду и ебало ему разобью. Потому что это не план, а хуйню какую-то придумали. Пусть хоть знать будем, за кого погибаем. Кто этот «великий стратег», мать его.

И шли дальше. Каждый думал о своём, но слова эти повисли в воздухе.

С рассветом зашли. Первый взвод пошёл на прорыв. Третья рота («трёшка») пролетела первой. Они прошли первый хребет – духи ещё спали. Наши прошли сквозь них, как нож сквозь ткань, и прорвались дальше, в сторону Пальмиры: завод, автостанция – туда, вглубь. Первый хребет… С него уже сама Пальмира видна. Там они и закрепились, и начался бой. Пока духи просыпались, их всех положили.

Мы тоже поднялись на этот хребет, заняли позиции. духи начали просыпаться, поднимать головы. Всё смешалось: выстрелы, грохот, дым. Первый взвод ворвался в окопы.

Мы, по сути, сами себя в котёл загнали. Отрядом зашли в эту западню, втянулись глубоко. Моё отделение заняло оборону наверху, на каменоломне. Внизу зиял обрыв, карьер, а мы сидели на самой кромке. Впереди – склон, справа высота 939, за которую потом ещё придётся драться до последнего. Внизу кривой лес, камни, старые воронки от снарядов. Вот там мы и расселись, готовые встретить любой налёт.

На нас налегло немало, но мы держались. Впереди «троечка» ебашилась – и мы их прикрывали. С правого фланга давили духов, которые пытались зайти во фланг «тройки». Получалось так: по фронту они били, а мы отсекали сбоку. Вперёд стрелять не могли, чтобы своих не зацепить, поэтому вся наша работа была – прикрыть ребят от обхода.

К обеду началась привычная беда: боекомплект подходил к концу. Духи тем временем начали подтягивать резервы к Пальмире. В эфире я слышал, как Кэп – тогда он был замкомандира отряда – работал с артой и авиацией. Передавал координаты прямо с высоты. И потом началось настоящее месиво. Колонны духов просто крошили. Авиация вжарила, артиллерия разнесла. По радио слышно, как они горят, как их рвёт.

Первый залп, правда, был по нам. Армейцы дали 152-й[47] и накрыли наш сектор. Мы едва не легли все разом. Повезло, что никто не погиб – только пыль, осколки да мат на всю высоту. Потом выяснили: армейцы ошиблись в подсчётах. Но дальше уже всё пошло по плану.

Авиация встала над головой, и пошёл такой гул, что земля дрожала. Часам к двум-трём дня начали к нам прорываться свои – техника пошла, чтобы эвакуировать. Потому что стало ясно: мы в жопе, нас уже начинали отрезать.

Первым рванул БТР. На нём был Рама – здоровенный мужик, позывной у него такой. Полетел прямо к нам – и въебался. Его накрыли птуром. Я успел заметить, откуда хуячили. Спалил позицию расчёта, дал координаты нашим миномётам, 120-м. Те накрыли точно, точку птуристов разнесли в щепки. Но духи быстро перестроились. Огонь перенесли во фланг, начали оттуда прижимать.

Помню ещё один момент. Садыки тогда приехали – куча их, на броне. То ли две БМП пролетели, то ли БМП с танком, вместе с пехотой. Это было сразу после того, как Рама подорвался. Немного путается хронология, время уже прошло, но картину я помню чётко. Они залезли вниз, под гору, загнали технику в карьер – и сидят там, прижавшись, как крысы.

Кэп мне орёт в рацию:

– Шах, пиздуй к садыкам! Выводи их на фланг! Пусть держат направление, нам фланг закрыть надо!

Я бегу туда. Вижу этих садыков: кучка сидит, головы прячут. Смотрю, кто у них главный – у кого на погонах звёзды побольше. Нашёл одного. Подхожу, разворачиваю его мордой туда, показываю рукой:

– Fire! Fire! Туда, огонь вести!

Он глазами хлопает, рукой машет: «Да-да». Разворачиваюсь – а они как сидели, так и сидят. Ни один не двигается.

Я снова в рацию Кэпу:

– Кэп, они не идут ни хера.

Он отвечает жёстко:

– Ебашь их до полусмерти, но чтоб вышли! Нам пизда будет, если фланг не закроем!

Я достаю «стечкин». Беру его за ствол, как молоток. Подхватываю этого «звёздного» за грудки и со всей силы прикладываю «стечкиным» ему по башке. Только после этого дошло. Вскочили, поднялись. И наконец, пошли вперёд на фланг, куда их и надо было выставить.

Поднялся опять наверх, к себе, на кромку карьера. Следом на «Дозоре»[48] прорвался Сорока. И проводил эвакуацию раненых – он несколько раз заежал, мотался между позициями. Вытаскивал. Потом пошёл наш «Урал». Вёл его Керя. Машина была за нашим отделением закреплена – 113-й «Урал», помню, как сейчас. Керя, Монсон и Дрон – втроём. Летели прямо по полю, напрямую.

Я по рации их вёл, объяснял, как идти по нашей тропе, чтобы чисто. И вдруг – взрыв, мощный, примерно в трёх километрах от нас. Поднялся, смотрю – столб жёлтого дыма. «Урал» подорвался. Вообще, жёлтый дым от взрывчатки – это характерный почерк духов: его дает селитра. Духи порой закапывали по 4–5 килограммов заряда – чаще всего любую железную ёмкость забивали под самую крышку и зарывали.

Все в «Урале» остались живы, Керя только получил компрессионный удар по позвоночнику. Но сам «Урал» остался на поле. Потом, уже в 2017-м, когда Пальмиру мы окончательно отбили, «Урал» всё ещё стоял там. Год простоял, ржавел на том же поле, как памятник. Только когда пошли за Пальмиру второй раз, тогда машину и вытащили. Он так в поле и стоял – никто не ходил, не забирал, не разминировал местность. Мин там было натыкано – мама не горюй!

Обидно было смотреть. А у меня в том «Урале» остался кнопочный телефон. И мешок арахиса – пятикилограммовый, только купленный. Пацаны ездили в город, я попросил привезти. Мечтал разложить его по карманам, грызть в дороге. И вот всё это ушло к чертям.

Я Дрону говорю:

– Весь арахис мой проебали.

А он на меня:

– Какой на хуй арахис? Ты видел, что с машиной случилось?!

И правда, когда «Урал» напоролся на мину – он на задние колеса встал, как лошадь на дыбы, и потом со всего веса грохнулся вперёд. Бронированная махина, а его так выгнуло. И ведь не один он. Потом ещё один пикап подорвался. И так, шаг за шагом, методом подрывов, колонна всё-таки смогла пробиться к нам.

Потихоньку к нам в карьер зашла колонна. Карьер был вырыт прямо в скале, углубление, словно чаша из камня. В него заходила техника – одна за другой. Первой пошла «тройка». Мы прикрывали её огнём, пока они выходили. Машина выкатилась, бойцы забрались внутрь и ушли. Мы же оставались крайними. Кэп в рацию просигналил, чтобы и мы тоже спускались вместе с «тройкой». Я ему отвечаю:

– Подождём, пока «тройка» выйдет полностью. Если мы сейчас спустимся раньше, их взвод отрежут, и всё – потеряем людей.

И только когда «тройка» вышла вся, мы пошли следом. Они уехали, а мы прыгнули в следующую машину. «Урал» – битком. Едва втиснулись. Колонна рванула. Уже начинало темнеть. Мы летим и со всех стволов хуячим в стороны. Влево, вправо, назад – непрерывный огонь. Команда была одна: «Огонь!» И все палили, не жалея. Вся колонна, пять-шесть «Уралов», «Дозоры», всё вместе – походило на стреляющий автопоезд. Грохот, очередь за очередью, трассеры режут темноту. Вся дорога дрожала от этого гула. Вот так и уходили. Война во всей своей первобытной сути.

Первая Пальмира была уникальной сама по себе, но 939-я высота – это, пожалуй, самая тяжёлая задача из всех, что у меня остались в памяти. Настоящая мясорубка.

После перекрёстка и карьера мы снова вышли в пустыню. Ходили туда-сюда, «мутировали» по пескам, искали позиции, обустраивались на опорниках, делали видимость бурной деятельности. Вроде бы передвижения, манёвры – но всё это было лишь прелюдией. Команда пришла позже – уже осмысленная, грамотная: нужно забирать господствующие высоты. И вот тогда мы пошли на 939-ю.

Вышли мы ночью. Пешком. пересекли равнину и поджались к подножию хребта, залезли на него и начали движение в сторону высоты 939. Я прикидывал шаги – километров двадцать пять, может тридцать. По пути сталкиваясь с огнём противника, под прикрытием артиллерии и вертолётов, с боями и потерями – к вечеру мы вышли к подножию высоты…

На подъёме к 939-й высоте рядом со мной шёл Кривой. Парень серьёзный, крепкий, разгрузка-«афганка»[49] у него была набита до отказа – если не ошибаюсь, штук пятнадцать магазинов он туда напихал. Поднимаемся, и вдруг он останавливается, бледнеет:

– Что-то, блядь, болит…

Сняли с него разгрузку, смотрим – пуля вошла. Первый магазин пробила, во втором застряла в патронах. Грудь рассечена, ребро лопнуло. Но именно магазины спасли ему жизнь – удар смягчили, пуля дальше не пошла.

Кривой был охуенный парень, «краповик». Потом он погиб уже в Ливии, но тогда, на 939-й, смерть прошла в двух сантиметрах от сердца.

К утру, до самого рассвета, мы подошли к небольшому посёлочку на дороге. Оттуда пошли пешком. Перешли поле, чуть правее линии электропередачи, и вышли на хребет. Это тот самый, что вёл к 939-й высоте. Дальше работала авиация. Вертолёты заходили низко, артиллерия прикрывала. Мы оттолкнулись вперёд под их огнём. Первое столкновение произошло ещё перед ЛЭП. Там духи выскочили первыми.

Именно с этого момента бой начался по-настоящему. Там, на подъёме, у нас Кузя затрёхсотился. Ещё парни пострадали. Все были вымотаны до предела, просто до состояния, когда ноги сами подгибаются. Мы целый день шли и, наконец, дошли до ЛЭП.

Я с группой пошёл дальше, на разведку. Первый взвод двинулся левее – там Лис, Волк и ещё ребята держали направление. Мы же ушли правее. Со мной был Буба. Назар с Сайгоном прикрывали. Я нащупал по склону тропу – духовскую, незаминированную. Она вела в обход, мимо минных полей. Всё это было затянуто проводами, растяжками, – духи там изрядно потрудились. Но авиация помогла: вертолёты отработали по квадратам, разбомбили часть минных заграждений. В итоге дорога оказалась проходимой.

Вернулся я тогда назад, к ЛЭП, говорю Кэпу:

– Смотри. Нашёл выход. Так и так, можно подняться.

В это время подтянулись ещё ребята, в том числе комендантский взвод. С ними были и сирийские христиане, союзники. Командир сказал:

– Забирай вот эту банду «сирипутов»[50]. Человек тридцать пять – сорок. Выводи их туда. С утра начнём штурмовать, надо базироваться.

Ну и я повёл. Взял этих сирийцев, повёл по той тропе. Полчаса поднимались по камням. Вышли к подножию 939-й. Там было место, уже подготовленное. Каменные насыпи, укрытия – видно, что духи сами раньше там сидели. Мы и забазировались на этом склончике. Первая точка опоры перед самым штурмом.

Когда мы поднимались, по нам работал крупняк. Гранатомётчик и пулемётный расчёт духов не давали поднять головы. Но строчил их пулемёт как-то по-другому – не как наши «Утёсы». Пули били по камням, и от ударов сыпались яркие искры, словно сварка.

Когда первый взвод захватил этот пулемёт и спустил его вниз, мы охуели. Это оказался браунинг[51]. Мы заглянули в ствол – а там нарезов нет вообще. Гладкий, сточенный, как на ружье. Как выяснилось потом, духи переснаряжали его самодельными патронами: точили болванки из железа, обычные стальные болванки под 12,7 калибр, и забивали в ленты. Они стреляли ими так, что ствол сточился в ноль. Увидеть такое – это было что-то новое даже для нас.

На высоте мы потом у них собирали патроны, дозаряжались. Интересного хватало. Впервые встретил у них 7,62×39 с маркировкой Луганского военного завода – «ЛВЗ» было выбито. Серые такие патроны, не в латунной гильзе, а покрытые краской. И стреляли они хуёво: стволы забивало этим лаком так, что прочистить потом было просто пиздец.

Попадались и патроны с маркировкой «Red Army» – советские запасы, раскочегаренные по миру. Много всего намешано: и старьё, и трофейное, и кустарщина. На войне каждый выживает, как может.

Казалось, 939-я высота – рукой подать. Глядишь, вроде близко, вот она, перед глазами. Но идти до неё приходилось долго, и каждый шаг отдавался тяжестью в теле. Утром, часов в шесть-семь, снова появились вертушки. Зашли низко, пошли работать по квадратам, подчищая путь. Ветер от лопастей до нас долетал, запах керосина вперемешку с гарью наполнял воздух. Было понятно: начинается очередной виток этой мясорубки.

Первое столкновение случилось почти сразу. Точнее, для кого-то оно было первым, для кого-то уже вторым-третьим за эти дни. До укрепрайона оставалось метров семьдесят-восемьдесят. Вроде немного, но каждый метр был как вечность. Впереди, за камнями, засели духи. Мы пошли вперёд, и тут из-за укрытия выбегает один из них. В правой руке граната, в левой – автомат. Отчаянный, уже на грани. Идёт прямо на нас, стреляет, кричит, кидает гранату. Осколки и пули полетели в нашу сторону. Толику Монголу, командиру первого взвода, задело руку – кровь пошла сразу. Русу прилетела пуля в каску. Секунда – и мог бы быть конец, но каска выдержала, пуля рикошетом ушла в сторону. Руса только мотнуло, но он устоял.

Этого духа всё-таки завалили – вышли сбоку и положили его точным выстрелом. Но до того, как мы его сняли, он успел всадить из гранатомёта. Заряд врезался прямо в наш бруствер. До моей головы оставалось всего метр. Грохот, вспышка – и тьма. Меня накрыло ударной волной, оглушило так, что мир превратился в гул и звон. Меня вывернуло – блевал прямо в землю, шатало, перед глазами всё плыло.

Пацаны спустили меня вниз, подальше от линии. Доктор там был, наспех капельницу поставил, кое-как привёл в чувство. А бой наверху продолжался. Ребята рвались вперёд, карабкались на склоны, шаг за шагом продавливая оборону.

И к концу дня они залезли. Взяли этот хребет, заняли 939-ю. Для всех нас это стало точкой. Тяжёлой, кровавой, но победной. Захват этой высоты увенчал операцию. А дальше уже пошло добивание. Подтянулись другие отряды – «Копейка», «Двойка», ещё части. Они заходили в саму Пальмиру, добивали, зачищали город.

Для меня этот день закончился внизу, под укрытием, с привкусом рвоты и горечью в голове. Но для пацанов он стал днём победы. 939-я высота пала. А значит, дорога в Пальмиру была открыта. Когда уже пошли в саму Пальмиру, там особых боёв не оказалось. По сути, вообще никаких столкновений. Духов в городе не было – как только мы забрали высоты, они поняли, что держать сам город бессмысленно. Пальмира лежит в низине, а вокруг – господствующие точки. Если вершины под контролем – то в самом городе тебя просто сотрут в пыль. Они это понимали и потому ушли.

Так и получилось: мы взяли высоты – и Пальмира досталась нам почти без боя. Дальше уже работали другие отряды, «Копейка», «Двойка», кто-то ещё. Они зачищали улицы, проверяли дома. Но серьёзного сопротивления там не было.

Мы сделали главное – выбили их с вершин. А город сам лёг нам в руки.

Семнадцатый год для меня начался с января, с Рождества. В Сирию я тогда заехал вместе с комендантским взводом. После 16-го года работы толком не было, и когда предложили перед Новым годом: «Поедешь?» – я даже не сомневался. А что делать? С Чукчей работать я больше не собирался, там было одно наебалово с премиями и постоянное кумовство.

А у Чукчи история была, мягко говоря, мутная. У Чукчи была своя «тактика» управления подразделением. Если это вообще можно так назвать. Суть её заключалась в простом: разрешить всем всё. Бухать – пожалуйста. Делать что хочешь – без проблем. Атмосфера полной вседозволенности. Но за этим всегда следовало продолжение. В один момент он неожиданно появлялся на каком-нибудь опорнике или в расположении, ловил бойцов за руку с бутылкой или ещё чем-то запрещённым. И начиналась его любимая игра: штрафы. Ставил на деньги, заставлял скидываться в общий котёл, и так постоянно. Фактически это была система поборов. Человек сам по себе гасился в тылу, особой пользы на фронте не приносил, но зато умудрялся держать на крючке всех остальных. Любой, кто служил в Компании, подтвердит мои слова: так оно и было. Исключение составляла лишь небольшая горстка его приближённых – буквально несколько человек, которых можно было пересчитать по пальцам. Для них всё было иначе, к ним претензий у Чукчи не возникало. А для всех остальных он был именно таким – недокомандиром. Человеком, который больше заботился о собственном кармане, чем о боевых задачах. И до сих пор я не понимаю, как этот человек вообще стал командиром роты.

После 939-й и Пальмиры мы домой поехали с чистой совестью: работу сделали, задачу выполнили. Деньги хорошие получили. Но особенно – те, кто был ближе к Чукче. Он тогда считался командиром отряда. Только на самом деле на штурме 939-й его не было, как и в Пальмире. Он появился потом, когда всё было кончено, пофотографировался с флагом и уехал. Красавец-«герой».

А настоящими командирами были Кэп и Бер. Вот они всей движухой и руководили. Кэп тогда вообще болел, температура под сорок, но всё равно шёл с нами, работал, тащил. Вот такие люди и вытягивали. А Чукча тем временем отсиживался на Т–4[52]. Лошадь, блядь.

А здесь – комендачи. Многие относились к комендантскому взводу снисходительно: мол, охрана лагеря в Молькино, что с них взять. Но мало кто знал, как они реально работают на направлении. Я сам впервые познакомился с ними ещё на Джазали. И тогда эти ребята пошли в штурм вместе с сирийцами, с чужими людьми, без всякого прикрытия. Авантюра чистой воды, которая могла закончиться трагедией. Но они пошли – и это уже многого стоило.

В составе взвода было около пятидесяти человек. Среди них – Мастер, инструктор, который ещё в пятнадцатом году в Молькино учил нас тактике. Хорошие товарищи, боевые ребята, без понтов.

Первым делом мы прилетели в Дамаск, на базу Мухабарата. Мухабарат – это сирийская госбезопасность, что-то вроде нашей ФСБ. И у них там этих «мухабаратов» – как грязи: морской, сухопутный, внутренний, наружный… Чёрт ногу сломит, где какой. Они сами, наверное, с трудом понимали, кто за что отвечает. Впрочем, у нас в стране ситуация похожая: отделов ФСБ тоже хватает.

Так вот, мы прилетели именно на одну из этих баз, и там с нами был инструктор – человек редкий, позывной Медоед. Таких, как он, единицы встречаются. С ним реально повезло.

База была небольшая, плац скромный, вместо стен вбили металлические кровати и обтянули их сеткой-рабицей, чтобы хоть как-то создать иллюзию укрытий. Там мы и отрабатывали: выход из-за укрытия, работа в ближнем бою, взаимодействие парами. Медоед показывал вещи, которые для нас тогда были новыми, настоящие «ноу-хау». Он давал нам техники, которые потом реально спасали жизнь в бою. И это не сухая теория, а именно практика. Он сам у нас учился чему-то, а мы у него. Такой взаимный обмен опытом.

Мы занимались так три-пять дней. Но этого хватило, чтобы понять – перед нами настоящий мастер. Медоед умел не только учить, но и дополнять то, что мы уже знали, подстраивать под реальные условия. В командировке он был с нами и даже потом продолжал работать, вести свои направления. Хороший мужик. Из тех, кого с уважением вспоминаешь даже спустя годы.

Из Дамаска, с базы Мухабарата, нас перебросили на Т–4. Там мы и расположились, в палатках.

Помню ту зиму до мелочей. Январь. Дождь лил, промозглый, холодный. Мы спали на матрасах прямо на земле. Ни коек, ни нормального укрытия. Палатка вся мокрая, всё сырое. Ночью лежим – зуб на зуб не попадает, от холода трясёт. Рядом Йорик валяется, тоже весь замёрзший, кутался в бушлат, толку никакого.

Просыпаемся ночью – пальцы окоченели, дыхание паром. Разводим газовую горелку, чайник накипятим. Чай крепкий, тёмный, горький, зато хоть немного согревались. Сидим в темноте, при свете горелки, тянем этот кипяток, закусываем чем придётся и думаем только об одном: когда уже начнётся работа.

Тяжёлый был январь. Слякоть, сырость, грязь под ногами и ожидание. Но мы держались, готовились к задаче. Там, на Т–4, закалялось терпение.

После Т–4 нас перебросили на «Танкодром»[53]. Жили там какое-то время, занимались, готовились, а потом уже с «Танкодрома» выдвинулись на задачу. Память иногда подвёртывает, но примерно так оно и было.

Помню один момент за три дня до выхода. Сижу на КПП вместе с Ваней, позывной у него был Монах. Ваня был здоровенный мужик: рост под метр восемьдесят, весом под полтора центнера. Такой массивный, громоздкий, словно медведь.

Сидим мы с ним в карауле, разговорились. Он вздыхает:

– Меня, говорит, на задачу не берут. Обидно, пиздец…

Я на него посмотрел и честно говорю:

– Вань, да на хуй ты нужен на этой задаче?

Он вылупился на меня:

– В смысле, не нужен?

– Ну вот представь, – объясняю ему, – ранит тебя на высоте. Всё, братан, это пиздец. Тебя придётся десятерым тащить вниз, а у нас и так людей мало. Я тебя сам пристрелю, если что, чтоб не мучиться.

Ваня глаза округлил, шары выкатил – не понял, обиделся. Но правда жизни на войне бывает жёсткой.

А ещё Ваня жутко любил семечки и кексы. И я тогда подговорил садыков, сирийцев наших. По-арабски семечки звучали как «бизер». И вот они, как заведённые, начинали его дразнить: «Бизер, бизер, кексы, кексы!» – ещё руками разводили в стороны, качались, пародировали его. Монах бесился, психовал, орал, а мы ухохатывались.

На «Танкодроме» стояли, готовились. Снаряды подвезли, мы сидим, собираемся. С нами парень был один, позывной уже не вспомню – с автоматом служил всегда. А тут командир взвода вручил ему РПГ.

Он сидит, крутит его в руках и растерянно спрашивает:

– А как вообще с него стрелять? Что делать-то?

Я усмехнулся. Видно было, что паренёк впервые держит в руках гранатомёт. Быстро ему объяснил азы – как прицеливаться, как заряжать, как стрелять.

Потом он спрашивает:

– Слушай, а какие выстрелы лучше брать на высоту?

Я подумал и говорю:

– Смотри. Если техника выйдет на дорогу, можно одноразниками въебать. Но всё равно, на всякий случай, возьми пару ВЛ – кумулятивных выстрелов. А так бери осколочные, «карандаши» с насечками. Они дальше летят, ликвидатора у них нет, удобнее работать.

И вот картина. У парня туристский рюкзак, спортивный, синий, такой, будто школьник на секцию собрался. И он начинает туда набивать эти выстрелы. Штук двадцать, если не больше. Набил полный, рюкзак тяжеленный, пиздец просто.

Я на него смотрю и офигеваю. А он говорит:

– Да и хуй с ним, только воду и выстрелы возьму. Всё. Этого хватит.

Задача тогда у нас стояла серьёзная – выход на высоту 725[54] и последующее её занятие. Поддержку обещали дать: подтянули взвод четвёртого отряда под командованием Емели, плюс миномётчики, патрульные. Но «двойку» ещё не перебросили, и сил у нас было немного.

Я тогда был просто бойцом – не особо вникал во все эти движухи, планирование, рекогносцировку. Делали её другие. Нам лишь объяснили задачу: выйти и закрепиться.

Задачу изначально озвучили ещё 15 января. На Т–4 мы встретились с эсэсошниками[55], они только глянули на нас, покачали головами:

– Вы что, какая на хуй высота? Вас всего человек сто. Это же нереально.

Они, как оказалось, за пару дней до запланированного начала наступления прошлись вокруг этой высоты «Леером»[56]. Это специальный беспилотник, который считывает абоненты, сим-карты и всё остальное. И у них на расшифровке показало: противника там – тьма. Сотни. «Куда вы лезете?» – сказали они нам.

Задачу тогда переложили, отложили и в итоге перенесли на 21 января. Перед заходом на 725-ю высоту нас выгрузили. «Девятый» был с нами. Высадились у небольшой горки, рядом сирийские позиции, а дальше – сама цель. Если ехать от Т–4 на Пальмиру, то она слева встает стеной. Глыба камня, откуда полностью простреливается вся дорога на Пальмиру. Тогда духи контролировали её так, что каждая машина могла стать мишенью. Там и техника сожжённая валялась, и позиции птуров – всё говорило о том, что здесь шли бои.

Мы постояли с «Девятым», перекинулись парой слов. Он, как всегда, бодро:

– Давайте, ребята… всех убьём!

И вот она, эта ночь. Задача уникальная, опасная. Надо было поджаться к небольшому отрогу – высота метров 250, потом вниз спуск, и уже по промоинам, по пересечёнке выходить на нужный рубеж.

Приехали мы туда на «Уралах», выгрузились. Дождались темноты. Ночь чёрная, как смола. Где-то около четырёх утра выдвинулись.

Я шёл в «головняке»[57] – вёл группу. Со мной Шаман и Пазик. Замыкали колонну остальные. Нас было около сорока человек, и ещё десяток «Охотников на ИГИЛ» присоединили.

И вот мы потихонечку, почти бесшумно, начали двигаться к той высоте. Поджались к подножию высоты, нашли промоину, ямку – укрылись там. На небе уже серело, тянуло рассветом. Я развернулся к пацанам:

– Слушайте, рюкзаки и лишнее всё скидываем. Нам сейчас вверх хуярить с боем. Как только духи нас заметят, придётся бодаться. Рюкзаки станут обузой. Высоту займём – потом отправим человек пять, притащат оставшееся. А сейчас только вода и боекомплект. Всё.

Идею поддержали сразу. Отвязали спальные мешки, скинули всё ненужное, что тянуло вниз. Каждый понимал – наверху каждая секунда и каждый шаг будут на счету. После этого мы немного перемешались. В итоге впереди пошли я, Шаман и Штурм, а с нами ещё парень-гранатомётчик с тем самым синим рюкзаком, набитым «карандашами». Мы заходили прямо по центру.

Сирийцы держались правее, но честно скажу – я даже не отслеживал, где они. Левее или правее – мне было похуй. Никаких надежд на них я не возлагал. Мы шли своей дорогой. Слева зашла группа комендантского взвода во главе с Кабаном. Остальные ребята распределились по своим секторам.

Мы полезли на хребет почти внаглую, без всякой хитрости, будто нас кто-то сверху держал за шкирку и подталкивал. С нашей стороны гора была пологая, и казалось, что мы идём по обычному склону. Но стоило поднять голову – и видишь, что за спиной она обрывается отвесом, а за этим обрывом – тропы, пещеры, духовские ходы. Чёртова крепость.

Мы вывалились прямо на позиции пулемётчиков. Упор, метров сорок, не больше. И как только они нас заметили – такое началось… Строчит, сволочь, не останавливаясь. У Штурма пробило короб пулемётный, мне попало в магазин. Мы жмёмся к земле, стреляем, откатываемся чуть назад, и снова вперёд. Это не минутная перестрелка – час, полтора нас месили. Лежишь в пыли, закрываешься автоматом, будто щитом, и понимаешь, что любой рикошет – и всё. Ни каски, ни брони, ни толком укрытия – только земля, ствол и злость.

Потихоньку-потихоньку мы всё же подавили пулемёт. Но стоило перевести дух – справа по гребню пошли новые силуэты. Человек десять, не меньше. Идут цепью, поливают нас свинцом. Я оборачиваюсь: нас всего четверо – пара ребят позади, Йорик с Мишей, и я понимаю: всё, это конец.

– Бей! – ору я парню с гранотомётом.

А он только руками разводит: рюкзак у него битком набит выстрелами к РПГ, а пороховых зарядов нет. Тупо железо тащил всю дорогу. Смотрит на меня и матерится:

– Да на хуя я это всё тянул?!

Я только зубами скриплю, и тут, как спасение, грохнул «Шмель»[58]. Кто-то из наших – уже не помню кто – шарахнул из реактивного огнемёта в эту группу. Взрыв, огонь, камни посыпались сверху. Мы выдохнули…

И тут доходит: это были не духи. Это оказались «Охотники на ИГИЛ». В полумраке перепутали. Хорошо хоть не в лоб, а в середину накрыло – обожгло их, но все живы остались. Но момент был такой, идиотский.

Бой тянулся уже несколько часов. Мы держали фланг, втроём откатились чуть назад, перекрывали направление, пока наверх подтягивались другие ребята. Патроны уходили один за другим, автоматы уже были горячие, дымные. В какой-то момент особенно выделился Рыжий – парнишка с огненной шевелюрой, за что и получил позывной. Он бился отчаянно, несколько духов успел уложить, но пуля всё-таки нашла его. Влетела прямо в грудь. Я только увидел, как он дернулся и, будто выбитая кукла, скатился вниз, на узкую тропинку.

Время приближалось к трём или четырём часам дня. БК – на исходе: у кого магазин остался, у кого два. Плотность огня падала. У садыков уже один убитый, несколько раненых. У нас – Рыжий «двухсотый», один пацан контужен. Докладываем наверх, ждём команды. Ответ приходит короткий, как приговор:

– Отходите.

И мы начали откат. То был настоящий тир: духи сверху поливали нас огнём, а мы с этого проклятого склона рвались вниз. Спасала только скорость – бежать сверху вниз, короткими рывками, по одному, перебежками от промоины до промоины. Сотня метров, казалось, пролетала буквально за один прыжок. Земля брызжет из-под ног, пули щёлкают, камни звенят.

Помню один момент. Бегу по промоине, она уходит вправо, и вдруг рядом из-под скалы вываливается садык. Выскочил, дал очередь по склону, и в тот же миг его тело сложилось, будто кто-то выключил рубильник. Я подбежал, он лежит. Крови нет, с виду целый, но пуля попала прямо в рот, прошила и вышла в позвоночник. Мы пытались его вытащить, вкололи обезбол, но он дышал ещё минут десять-пятнадцать – и всё.

Откатились мы вниз, отступали уже другим путем. Все, что сбросили перед штурмом – рюкзаки, спальники, сухие носки, сникерсы, теплушку – всё осталось там, на склоне. Вышли на исходные позиции, где стояли наши миномётчики и расчёт АГС. Там уже подтащили боекомплект, и мы наскоро дозарядились.

Пока мы дрались на фланге, на соседней горке держалась «четвёрка». Им было чуть проще – БК они брали снизу, из низины, прикрытой от огня. У них боекомплект не резали так беспощадно. Мы к ним двинули, вышли на позиции четвёртого отряда. Подзакрепились, обжились, даже начали думать, что чуть отдышались.

И тут с нами произошла беда. Один из наших снайперов поднялся выше. Позывной у него был Терек – парнишка был хороший. Он успел только в рацию прохрипеть: «Пацаны, я «триста»»… Йорик, Миша-Цыган и ещё несколько ребят бросились его вытаскивать. Когда его уже спустили, стало ясно: это не «триста». Это конец. Пуля вошла в бок, прошила оба лёгких и сердце. И он всё же нашёл в себе силы в последний миг подать голос, сказать, что он жив… А через пару минут жизнь ушла.

Мы стояли вокруг него молча, не находя слов. На войне быстро привыкаешь к смерти, но каждый раз, когда падает хороший пацан – будто кто-то вырывает из тебя кусок. И всё равно идёшь дальше. Потому что выбора нет.

Ночь на 22 января стала одним из самых тяжёлых испытаний. Мы сидели на склоне, вчетвером, укрывшись двумя старыми плащ-палатками. Одну постелили на камни и колючки, вторую натянули сверху – и всё равно промерзали до костей. Сначала дождь моросил, потом он перешёл в мелкий снег, а температура на высоте падала всё ниже. Никто из нас не сомкнул глаз: час лежишь, дрожишь всем телом, потом встаёшь на наблюдение, пытаясь согреться хотя быпо кругу.

Когда на горизонте показался первый луч солнца, мы, словно сурикаты, поднялись разом, вытянув лица к теплу. И в тот же миг началась стрельба: духи отработали свой намаз и открыли огонь.

Но к утру мы с «четвёркой» всё же дожали высоту. Выбили противника и закрепились. Я, Шаман, Кабан и Мастер полезли на обратный скат горы и наткнулись на хабара целую кучу. У духов там лежали горы вещей – еда, снаряжение, какие-то мешки. Я первым нырнул вниз, проверил: уж слишком подозрительно это выглядело. Думал – минировано. Кабан сверху кричит:

– Ну что там?

– Не спускайтесь! Тут всё заминировано, – отвечаю.

Осмотрев внимательнее, понял: чисто. Просто навалено добра. И вот там, среди этого хабара, я первым делом наткнулся на несколько банок фасоли. А у нас вода закончилась ещё ночью – у кого-то пробило пулей бутылку, у кого-то просто оставалась пара глотков. Так что сок из этих консервов показался настоящим спасением. Мы вскрыли банки ножами и пили жадно, даже не думая. Солоноватая жижа казалась вкуснее любого вина. Только потом всех проняло – весь склон наполнился оглушающим, почти комическим пердежом. Смеялись и матерились, но пили до капли.

А потом пришло время тяжёлого дела – пацаны пошли вытаскивать тело Рыжего. Когда он упал вниз, мы думали, что его смерть была быстрой. Но оказалось, что духи нашли его и выпустили в грудь по два магазина – может, больше. Добили уже мёртвого. Мы подняли его тело и молча тащили обратно. Каждый шаг отзывался болью внутри: Рыжий был «своим», простым и настоящим, и терять такого было тяжело.

После боя и недельного стояния на высоте мы с комендантским взводом спустились вниз. Фасоль, которой тогда утоляли жажду, осталась только в воспоминаниях, а впереди снова были новые задачи. Наши позиции передали «четвёрке» и другим подразделениям – им предстояло брать так называемый «спортгородок»[59]. Мы же уже туда не пошли.

Нас перебросили на «Танкодром» – базу и полигон. Там основная работа была совсем иной: охрана территории, сопровождение грузов и «особых персон». Командование возложило на нас функции службы безопасности – мы шефствовали и над колоннами, и над отдельными лицами. Жизнь на «Танкодроме» текла между занятиями на полигоне и выездами по заданиям. Постреляли по мишеням, отработали движение с огнём, сходили на высоту для тренировки – а на следующий день уже сопровождение: то груз, то чиновника, то связку ящиков со снарядами.

Для работы имелись свои машины – бронированная «Камрюха»[60] и бронированный «Крузак»[61]. С ними и катались по всей Сирии. Дамаск, Латакия, даже до границы с Ливаном. В поездках бывало всякое. Однажды, когда спускались к Дамаску, прямо у кольцевой развязки с надписью «Я люблю Дамаск» у «Камрюхи» внезапно сгорели тормозные колодки. Машина тяжёлая, броня давит, тормоза просто не выдержали. Позвонили – через какое-то время примчались местные ребята из официального сервиса Toyota. Красные халаты, фирменные чемоданчики с инструментами. Представь: сирийские мастера в корпоративной униформе посреди военной зоны, на кольцевой развязке под Дамаском меняют тормоза бронированному автомобилю русских. Картина из другой реальности.

Бывало и веселее. Возвращаемся однажды в Латакию, а с нами в колонне парень – новенький, первый раз в такой поездке. Мы с пацанами переглянулись и решили «проверить на прочность». До развязки оставалось пару километров, а там как раз поворот на Ливан, огромная табличка – Lebanon. Я начинаю гнать ему байку:

– Зачем нам в Латакию? У нас при себе кэш, груз хороший. Поворачиваем сейчас в Ливан, садимся на сухогруз – и в Австралию. Живём как белые люди, и никто ничего не узнает.

Парень побледнел, слушает, глаза как у оленя в свете фар.

– Да ну на хрен! – говорит. – Вы серьёзно?

Мы смеёмся:

– Конечно, серьёзно. Вот поворот, смотри!

В итоге выдержал проверку, не стал поддакивать, не соблазнился на «лёгкую жизнь». Мы потом долго ржали, но такие «психологические тренировки» многое показывали. Сразу становилось понятно, кто рядом с тобой: товарищ, которому можно доверять в бою, или тот, кто при первой возможности сорвётся в сторону.

Мы тогда уже понимали: скоро будет серьёзная работа. Подтянулся первый отряд, и нам нарисовали задачу – встать на усиление. Место выбрали характерное: перед заводом[62], где дорога уходила налево, в сторону Шаирских полей. Там и стоял подбитый танк – сирийский он был или духовский, уже никто не вспоминал. Башню оторвало взрывом, останки экипажа валялись вокруг, обветренные, мумифицированные, кое-что зверьё растащило. Картина была жуткая, но для нас этот танк стал ориентиром, почти символом позиции.

Вокруг него мы оборудовали оборону. Несколько линий валов, брустверов, окопы – подзакопались основательно. Сначала здесь держала рубеж «четвёрка», мы их сменили. Но несколько их отделений остались рядом, вместе с нами. Среди них был Ткач – молодой спортивный и подвижный парень, с которым позже, уже осенью, мы снова встретились, когда он стал моим замкомвзвода.

Рядом со мной в позиции сидел Хонда. Он, как только встал на участок, тут же вырыл себе аккуратный окопчик, всё под себя обустроил. Мы тогда стояли плотной связкой: одно или два отделения четвёртого отряда и мы. Каждый отвечал за свой сектор, и каждый понимал, что в случае наката держать удар придётся именно здесь – у этого ржавого танка с оторванной башней.

Сидим на позициях, напряжение висит в воздухе. С высот, что напротив, по нам начал работать танк – с закрытой позиции. Самый неприятный вариант. Снарядов не видно до последнего: то перелёт, с грохотом где-то позади, то недолёт, и земля вздымается прямо перед носом. И сидишь, ждёшь, куда в следующий раз прилетит.

И вот в один миг – прямое попадание. Снаряд угодил точно в окопчик Хонды. Его всего засыпало песком и каменной крошкой. Хонда был невысокого роста, худощавый парнишка, и, наверное, только это его тогда и спасло. Позже он погибнет, в 2019-м, тоже в Сирии, но уже в другой истории, не с нашей Компанией. А тогда… Тогда он выбрался.

Я был всего в метре от него, в своём заглублённом окопе. Я на всякий случай укрепил его куском железа от того самого подбитого танка, что торчал рядом, сделал перекрытие. Когда удар прошёл, мы с ребятами сорвались с места и начали его раскапывать. Земля рыхлая, песчаник, пыль клубами. Сердце в горле: живой – не живой?

И вдруг он сам поднимается, весь облепленный песком, глаза круглые, но живой. Откапывается, отфыркивается и говорит:

– Заебись! Меня не убьют – я маленький. Мне окоп копать меньше надо!

Мы сперва стояли, как оглушённые, а потом заржали все вместе, прямо среди этой пыли и вони от снаряда. Смех был нервный, но настоящий, от облегчения.

Ночью дежурство, смены короткие, сон урывками. Я был с тепляком – прибор хороший попался, «Фортуна»[63], на несколько километров брал, ошибиться было невозможно. Сижу, смотрю – и вдруг вижу: из-за холма, метрах в трёхстах, силуэт. Тёплая сигнатура. Человеческая.

Сначала мелькнул, потом будто растворился. Я аж присел: да ну на хуй, думаю, показалось? Но нет, жду. Минуты тянутся, дыхание в уши бьёт. Толкаю пацанов:

– Подъём, вкруговую! Духи лезут.

И точно, опять вспыхнула голова на тепляке, вынырнула из-за холма. Версия напрашивалась сама собой – может, вытаскивали своих убитых командиров из той низины, где «четвёрка» неделей раньше устроила им мясорубку. Там тогда человек сорок положили, все валялись в куче, жмурики. Эти были другие – монголоидного вида.

Мы долго гадать не стали. В спарке пулемёт и АГС – и как навалили туда! Вспышки, очередь за очередью, гул гранатомёта. Потом – тишина. Всё, заебись, мы знали: никто живым оттуда не уйдёт.

Через несколько дней по нашим же боевым порядкам пошла «Копейка». Двигались вдоль дороги, дальше на штурм. Тогда как раз начался ад по подрывам. Потому что духи, когда брали Пальмиру, затрофеили взрывчатки до хрена: и ОЗМ[64], и тротил, и прочее добро. В ангарах этого барахла – завались, и всё потом шло против нас.

Я помню, сидим мы, прикрываем сектор, а впереди двигаются пацаны «Копейки». Двое или трое – и вдруг взрыв. Их подкинуло метров на двадцать пять вверх, как кукол. Оранжевый огненный гриб, характерный оттенок селитры, гул в ушах. Один упал уже мёртвый, моментально. Другие – не знаю, туда мы уже не шли, это был их участок.

Мы продолжали держать свои сектора, прижимая зубы. Но «Копейка» задачу выполнила. Пусть и ценой крови, пусть через ад этих подрывов – но они вытеснили духов с высот и двинулись дальше.

После того как фронт удалось протолкнуть дальше, мы на своих позициях уже оказались не нужны. Нас отправили обратно на «Танкодром». Там как раз начали подтягиваться новые силы: второй отряд разворачивался, первым делом их отправили на те же Шаирские поля и высоты у Джазали.

Я тогда выехал на Т–4, но вскоре пришла новая задача – работать вместе со вторым отрядом. Толик-Монгол вёл свой взвод, Назар тоже был с нами. Мы пошли дальше от Джазали, в сторону высоты, которую называли «Зуб». За ним тянулась дамба, плотина, а нам предстояло двигаться по правому флангу. Вторая рота зажимала справа, мы шли крайними, замыкали хребет.

Заняли мы этот самый «Зуб», и вот что удивительно – нашли там ретрансляторы натовского образца. Настоящее радиоэлектронное оборудование, генераторы, какие-то модули с гнёздами под сим-карты, антенны. Мы в технике особо не разбирались, просто собрали всё и передали наверх для анализа. Потом сказали, что за находку нам премию выписали.

На одной из высот мы увидели огромный чёрный флаг ИГИЛ[65]. Висел он на металлической трубе, метра четыре на четыре, как парус. Стоял он там с самого начала войны, года четыре. Местные потом рассказывали, что у подножия того холма боевики устраивали казни: пленников в оранжевых комбинезонах расстреливали, резали на камеру, именно под этим знаменем. Когда мы добрались туда, флаг ещё развевался. Я снял его и увёз как трофей, потом подарил Фиделю.

С тех пор мы закрепились на высоте 1050, неподалёку от «Зуба». Фактически до августа держали там позиционку. Духи периодически вылезали, пытались делать накаты, особенно на позиции второго отряда. Иногда прибегали к ухищрениям: гнали вперёд стада баранов, на которых вешали фонарики от зажигалок, чтобы создать иллюзию наступления. Сначала был кипиш, потом разобрались.

А на «Зубе» справа уже встали военные, связисты, кажется из 45-й бригады. Поставили наш ретранслятор, к ним время от времени заходили от ССОшники. Так мы и работали бок о бок – кто в поле, кто с техникой, кто прикрывал высоты.

На высоте 1050, где мы тогда стояли, бывали и такие эпизоды, от которых потом неделями кипела злость. Сижу я на наблюдательном пункте, кручу в руках трубу пятидесятикратного увеличения – и вдруг замечаю, как из-за холма выкатывается «Град». Всё видно, как на ладони: техника выехала, духи суетятся. Немедленно выхожу на связь с ретранслятором по позывному «Рысь–2», даю координаты. Информация уходит наверх, подключают авиацию. Прилетает наш самолёт, проходит боевой заход – и мимо. Снаряды легли где-то рядом, «Граду» только колёса посекло, боекомплект тоже зацепило, но сама установка уцелела. Духи быстро смекнули, свалили, а «Град» на месте остался.

Через пару дней – снова дежурю на НП. Смотрю: по дороге медленно ползёт тягач «Мерседес». Я сразу понял, за чем он едет: забирать тот самый «Град». Снова докладываю «Рыси–2», координаты называю точные, даже детали описываю: вижу, начинают лебёдкой затаскивать установку на платформу. До них километров пятнадцать, но с высоты в тысячу пятьдесят метров вся картина как на ладони.

А в ответ – смех. «Да ладно, что ты гонишь, чего угораешь?» – связисты думают, что я прикалываюсь. А я через трубу наблюдаю, как духи спокойно увозят повреждённую установку. И только когда колонна уже показалась на дороге в районе «Головы Круглого», наши на земле сами увидели этот трал, но было поздно: техника ушла. Тогда Кэп разнёс связистов в пух и прах – за то, что прозевали. А у меня осадок остался: ведь всё видел, всё доложил, а поверили только тогда, когда уже поздно.

Такие были будни. Мы наблюдали, корректировали артиллерию, бомбили позиции духов, а они тоже не сидели сложа руки, постоянно пробовали на прочность, искали слабое место. Пару недель нас «щупали», но поняли, что лезть бесполезно, и перенесли удары на другие направления. В первом отряде, например, случилась беда – туда врезался шахид-мобиль, разведвзвод понёс тяжёлые потери.

А мы так и простояли на этой высоте – долгие месяцы. Жили в пещере, ели шоколадки «Алёнка», обёртками от которых я зачем-то обклеивал стены изнутри, от скуки или, может, чтобы хоть немного согреться мыслью о доме. Медленно сходили с ума в этой тесной каменной берлоге, смеялись, спорили, молчали. И вот так, шаг за шагом, продержались до конца командировки. Потом – спуск вниз, дорога домой, долгожданный отпуск.

Когда продолжалась моя командировка с «комендачами», прилетели мы тогда на базу Т–4, и встретился я там случайно с Кэпом. Обнялись, «привет-привет». Он и говорит:

– Слушай, Чукчу убрали. Меня сейчас командиром отряда поставили. Давай к нам возвращайся, заходи снова.

Я Кэпу тогда говорю:

– Я сейчас уже с другим подразделением зашёл. Давай командировку добью с ними, люди на меня надеются. Потом выйду в Россию, отдохну и тогда уже к вам присоединюсь.

Он кивнул:

– Всё понял. Отгуляй и заходи.

Я ещё тогда попросил:

– Слушай, только давай без экстрима. Заебался я, подустал. Дай мне должность попроще. Хоть водителем. Хоть на «Урал» или на легковушку, мне похуй. Лишь бы спокойно, без этих мясорубок.

– Ладно, – сказал он. – Разберёмся.

Ну и все, руки пожали, вискаря выпили – сугубо, там, по три рюмочки. Договорились.

Командировку с комендантским взводом я закончил, домой вернулся к концу лета семнадцатого. Отпуск, неделя-другая – и снова звоню Кэпу.

– Ну что, я готов заходить.

А он отвечает:

– Езжай в Молькино. Там сейчас сидит Бер, он в курсе. Всё тебе расскажет: где контракт подписывать, на какую должность.

Я собрался и полетел. Приезжаю в Молькино, встречаемся с Бером. А он мне сразу:

– Ну что, принимай разведвзвод.

Я охуел. Стою и думаю: «Вот тебе и водитель. Хотел покататься на «Урале» – получил взвод». Ну что ж, отступать было поздно. Так началось формирование моего разведвзвода.

После Молькино мы особо долго не задерживались. Немного постреляли, провели тренировочные занятия – и в путь. Новая командировка. На этот раз – Дейр-эз-Зор.

В Сирию прибыли штатным составом. Тридцать три человека – полный разведвзвод. Все свои, обкатанные. Прилетели, выгрузились – и сразу на позиции. Евфрат к тому времени уже был форсирован другими отрядами. Мы заходили сменой.

Встали в деревушке Мрейя – или как её там точно произносить, уже не упомню. Посёлочек небольшой, глиняные дома, пыльные улицы, арыки. Там мы просидели пару недель в обороне, держа направление. Тогда произошла история, «шестёрка» попала под удар: колонну обстреляли, двое наших оказались в плену[66]. Ситуация мутная вышла. Слухи поползли, что якобы снабжение обрезали, что-то там не довезли. Никто толком не понимал, где правда, где вброс. Но настроение это сбило.

Потом снова в движение. Мы сменили четвёртый отряд и пошли по левому берегу Евфрата. Задача была ясная: выйти к главной транспортной артерии, что идёт из Дейр-эз-Зора в сторону Ирака. Надо было зачистить все посёлки вдоль дороги и тем самым отрезать город. В самом Дейрике тогда ещё оставались боевики, и каждый наш шаг вдоль берега был под прицелом. Мы продвигались медленно: квартал за кварталом, дом за домом.

Был эпизод, который до сих пор помню. Я отправил ребят в доразведку – всего-то метров на сто пятьдесят вперёд. Задача простая: глянуть, не притаился ли кто. Пацаны пошли вдоль дороги, по арыку, что тянулся вдоль огородов. И нарвались. В одной из хат духи уже сидели, наблюдали за нами. Как только ребята вышли ближе – открыли огонь.

Сапсан получил пулю в голеностоп, повалился. Остальные сразу среагировали: вытащили его назад, прикрываясь огнём. Мы их оттянули, отошли на безопасное расстояние. А потом накрыли ту хату миномётами. В клочья разнесли.

Так и двигались: шаг вперёд – кровь, шаг назад – ответный огонь.

На следующий день с утра снова пошли вперёд. Медленно, шаг за шагом. Продвижение давалось тяжело. Каждый метр – под угрозой огня. К обеду мы вышли к школе, сделали там рубеж. Я держал левый фланг, пацаны из первого взвода взяли чуть левее, прорвались туда, вперёд. В том бою погибКруглый… до сих пор сердце сжимается, когда вспоминаю. Отличный парень был, здравый, надёжный.

Мы давили вперёд. Давили и понимали, что враг сдаёт неохотно. Вдоль Евфрата попадалось многое: схроны, оружие, целые склады. В одной деревне наткнулись на ангар – трёхэтажное здание, под несколько грузовиков. Внутри – производство взрывчатки. Масштабы просто ебанутые: машины заезжали, их там разбирали и упаковывали в «шахид-мобили»[67].

Мы находили и сами «шахидки», готовые, полностью собранные. Внутри – по две-три тонны взрывчатки. Всё аккуратно сложено, уже заряжено. Видишь это и думаешь: если бы они успели выкатить на нас хотя бы половину – мы бы тут все легли. Особенно жутко было видеть, как они минировали всё подряд. Колонки, детские игрушки, кухонную утварь. Гондоны, блядь. У них не было границ. Хоть ребёнку в руки попадись – всё было начинено смертью.

До трассы, которую нам надо было перерезать, оставался всего километр. Казалось бы – рукой подать. Прямая дорога, видно всё как на ладони. Но именно этот километр стал самым тяжёлым.

Под Дейр-эз-Зором было полно таких нервных ночей, когда засыпаешь, и всё внутри ждёт подвоха. Мы тогда заняли большой ангар – трёхэтажное здание, удобное для обороны. Позиции развернули прямо внутри: пулемётные точки, наблюдение, дежурные смены. До самого перекрёстка, куда нам предстояло выйти, оставалось ещё далеко, но здесь мы встали надёжно.

И вот ночью духи решились на накат. Подползали осторожно – вдоль арыка, рядом с оливковым деревом во дворе. Цель у них была простая: подобраться поближе, заложить мины, подорвать нас прямо в ангаре. Мы услышали шорохи, напряжение повисло в воздухе. Расстояние – метров триста, не больше.

И тут Монсон – светлая ему память, позже он погиб уже на Украине, под Херсоном – показал себя во весь рост. Не раздумывая, вскинул РПО[68] и дал два залпа прямо по силуэтам. Влетело прямой наводкой – вспышки рванули в темноте так, что ночь на секунду стала светлее дня. Мы в тот же момент открыли огонь из пулемётов, прошили всё пространство перед ангаром.

Когда пыль осела и шум боя стих, пошли смотреть, что осталось. От тех двух или трёх духов ничего не уцелело. Только куски земли, выжженной огнём, да одна нога, отлетевшая в сторону, – её нашли отдельно.

Мы вышли на перекрёсток. Место сразу бросалось в глаза – открытое, словно специально подготовленное. И именно там нас ждал укрепрайон. Серьёзный, грамотно сделанный.

До этого духи в основном отходили. Мы буквально сидели у них на плечах: они едва успевали отступать, перегруппировываться. Мы двигались за ними по пятам, не давали закрепиться. Сопротивление было, но не жёсткое: отстрелялись – и откатились. Иногда пробовали задержать, но мы давили, и они уходили.

Двигались по улицам открыто, но не прямо – пробивались сквозь стены, перелезали через заборы, проламывали ходы через дома. Каменные стены, дыры в глиняных постройках – всё становилось дорогой вперёд.

И вот мы вышли на этот грёбаный перекрёсток. Я шёл левым флангом, справа держался второй взвод, дальше подтянулся первый. Но там местность была такая, что обойти не получалось – голое поле, простреливаемое со всех сторон.

И я упёрся прямо в их укреп[69]. Стена огня, настоящая. Всё, что было до этого, показалось мелочью. Здесь они стояли насмерть. Там стоял дом – а у них каждый дом, по сути, крепость. Стены из ракушечника, плотные, с бойницами. Вроде бы хлам, а простыми очередями не возьмёшь.

Я вышел на связь с Кэпом, говорю:

– Кэп, надо разбирать. Давай танки, давай зушки, пусть хуярят по нему.

Дом этот стоял прямо на перекрёстке. Внизу – магазин какой-то, внутри обнаружили даже кабинет гинеколога, кресло стояло среди обломков. Всё вперемешку. А сверху укреп. Моё первое отделение зашло слева, глубже, и их в итоге в этом закутке духи зажали. Заняли круговую оборону, обосновались крепко. На крышу выставили снайпера. Позывной у него был Гурзуф. Он попытался оттуда вести огонь, но его прижал к земле снайпер. Пришёл к старому, дедовскому способу: надел каску на палку, выставил и тем самым выяснил, что снайпер ориентировочно вёл стрельбу с мечети, работал по нам с минарета. И Русич его снял.

Мы несколько раз пытались проломить этот дом, но каждый раз упирались в стену огня. Тогда Рэд пошёл левее, в зелёнку, попробовать обойти. Вышел – и нарвался на встречный выстрел. Они с духом выстрелили почти одновременно, с полутора сотен метров. Обоим досталось.

Слева зайти не получилось. Моё отделение оказалось фактически отрезано. Мы были в глубине, а они нас прижимали так, что голову поднять было нельзя. Любая попытка высунуться заканчивалась свистом пуль. Надо было прорываться, иначе нас просто похоронили бы в этих кварталах. Но прорваться в тот момент казалось почти невозможным.

До духов оставалось не больше семидесяти метров. Впереди – этот ёбаный дом, в котором они засели, а чуть дальше – старая больница, и там тоже сидели. Всё это вместе выглядело как заранее подготовленный узел обороны.

Через перекрёсток шёл бетонный канал, сухой, заросший пылью и мусором. По сути – ров, только выложенный плитами. В нём можно было ползти, как в окопе. Но вся эта «укрытость» была иллюзией. Канал простреливался, и каждое движение могло стоить жизни. Настоящая фальсификация безопасности.

Пацаны попробовали зайти справа, штурманули один дом. Я же держал левый фланг, за зданием, где закрепился Рэд. Мы тянули время, обтягивали позиции. Но ребята, что пошли вперёд, сами были вынуждены откатиться назад. Слишком плотно их прижали.

Я вышел в эфир:

– Кэп! Нужен танк. Без него мы этот дом не возьмём.

Кэп ответил коротко:

– Будет.

Через минут десять подъехал танк. Экипаж толковый, боевой. Подбежали наши, показали цель – тот самый дом, где засели духи. Башня повернулась, грохот – и первый снаряд лёг прямо в фасад. Камни и пыль посыпались вниз.

Но духи тоже не спали. В ответ они ебанули из гранатомёта. Заряд прилетел в здание, где находился мой замкомвзвода с отделением – человек шесть-семь. Удар пришёлся в колонну, рядом со стеной. Каменные обломки разлетелись во все стороны, как шрапнель. Николаевич – мой замкомвзвода, старый пограничник, ему за пятьдесят. Дядька живой, бодрый, всегда поддерживал ребят словом и делом. Тогда его тяжело зацепило. Ранение в голову. Позже я узнал, что он погиб уже в Мали, на другой командировке. Но именно в тот день на сирийской земле он стал для нас примером стойкости.

Командир отделения держался до последнего, продолжал руководить, пока рядом ещё двоих пацанов не зацепило. Надо было срочно эвакуировать. Мы оттянули раненых назад, а тут как раз подкатил «Урал». С «Урала» посыпались молодые пацаны – свежак, пополнение. Они быстро подхватили раненых, забрали их в кузов и утащили назад, в тыл. А мы остались на этом ёбаном доме – я, Кэп и ещё четверо бойцов.

Танк своё дело сделал: пару раз влупил по стене, разворотил её, а потом отошёл на перезарядку. Дом держался, но уже дышал на ладан. Мы поняли: тянуть больше нельзя, пора на рывок. Собрались: я, Спокойный, Кук, Фантом – и ещё пара человек. В итоге нас было человек шесть-семь. Вдохнули и рванули через бетонный канал. Прыгнули в него, переползли, выскочили к самому дому. Прижались к стене, сердце колотится так, будто выскочить хочет.

Танк выбил только одну сторону дома, остальное держалось крепко. Мы ввалились внутрь. Первых двоих духов завалили сразу, они не успели опомниться. Перестрелка началась мгновенно, в дыму и пыли. От этого здания уходил проход вправо, в сторону кабинетов. Смешно вспоминать: среди развалин всё ещё стояли гинекологические кресла, кабинеты с табличками. Смерть и мирная жизнь переплелись в одном пейзаже.

Мы прорвались в соседний дворик, забрали второе здание. Духи откатились, но тут же открыли огонь с другой стороны, из следующего дома. Расстояние – десять-пятнадцать метров. Нас зажали за стеной, прижимали плотным огнём. Я пытался выглянуть и отработать по ним, но дом оказался не монолитным, а полугнилым, с пустотами. Они хуярили прямо в угол. Одна из очередей прошила кирпич рядом со мной.

Я был без каски. Секунда – и голову мне посекло осколками. Зашибись, но хотя бы очки были на глазах. Кирпичная крошка летела во все стороны, резала лицо. По вискам потекла кровь, голова гудела, будто по ней кувалдой ударили.

Кук стоит у меня за спиной. Я оборачиваюсь и кричу ему:

– Кук, давай! Я прикрываю, перебегай! Вниз, за угол того дома вставай!

Расстояние небольшое – метров десять, не больше. Но на этих десяти метрах решалась жизнь.

Кук делает рывок. Я открываю огонь, поливаю сектор, где могли быть духи. Он бежит, а в тот самый момент из ниоткуда начинает хлестать автоматная очередь. Я не вижу, откуда стреляют. Только слышу сухой треск и вижу, как Кук зависает посреди перебежки, падает на колени.

– Чего ты сидишь?! Беги! – кричу ему.

– Куда?! – отвечает он.

– Назад оттягивайся!

Мы понимали: каждое замешательство может стоить жизни.

А вокруг – реальность боя. Мы, всего шесть человек, держим два дома. Первый – развороченный, метров сорок квадратных, груда камней, из которой ещё можно вести огонь. Второй – тоже около сорока квадратов, одноэтажка, но крепкая.

На том здании сидело четверо наших. Спокойный с пулемётом держал дорогу, остальные двое страховали по краям, чтобы нас не обошли. Мы же втроём заняли соседний дом, прикрывали фланг.

Картина была тяжёлая: два обугленных, разваленных дома, и в каждом – горстка людей, держащая удар.

Я вышел на связь с Кэпом:

– Людей не хватает. У меня там, за дорогой, ещё группа зажата. Давай взвод через наши боевые порядки подтягивай! Заходите, расширим фланги и дальше даванём. Пока они не очухались, надо толкать, давить!

В итоге к нам пробился первый взвод. Парни шли под огнём, но нашли ход – под дорогой тянулся старый туннельчик. Низкий, сырой, весь в пыли, но он спас. Они пролезли через него, перебежками, под обстрелом, и вышли к нам.

Когда вломились, стало легче: ещё десяток стволов – и обстановка сразу поменялась. Уже не мы одни держали фланг. Вместе развернулись, дали залп за залпом и проломили этот перекрёсток, который весь день упирался нам в горло.

Бодались полдня как минимум. Каждый час казался вечностью. Но к вечеру мы всё-таки продавили их оборону. Вышли вперёд ещё метров на триста.

Солнце уже клонилось к закату, тени вытягивались по улицам, и было ясно: дальше не идти. Надо закрепляться. Мы прочистили соседние дома, зашли в каждую комнату, в каждый дворик. Радиус метров на сто пятьдесят – двести вокруг себя зачистили, проверили, чтоб за ночь не подкрались. И встали. Подготовили позиции, устроились кто в развалинах, кто в подвалах. Разложили оружие, проверили боекомплект, договорились о дежурстве. Ночь обещала быть длинной.

Ночью мы стояли на позициях, усталые и разбитые, но всё же держащие оборону. И вот именно в такие часы, когда вроде бы фронт замирает, вылезают самые подлые истории. Место, где мы забазировались – добротный трёхэтажный дом, каменный, монолитный. Казалось бы, всё под контролем, но в такой застройке мёртвых зон всегда море – сколько ни держи сектора, всё равно где-то пустота, которую перекрыть некому.

Тогда и случилась беда. Виджа, пацан из Краснодара, выскочил из дома, чтобы досмотреть сектор. И именно в этот момент из-за угла, с тыла, выскочил дух. Выпустил очередь – пули полоснули по ногам Виджи, одна пробила икроножную мышцу. Дух, не задерживаясь, вскочил на мотоцикл и рванул прочь. Наши на «Дозоре» открыли огонь из КПВТ[70] по дороге – снесли мотоциклиста, только уж тот ли был – неизвестно.

Но этим дело не закончилось. Минут через двадцать к нам понёсся грейдер – фронтальный погрузчик, начинённый взрывчаткой. По прямой, напролом, словно стальная махина смерти. Мы уже закрепились в трёхэтажке, и Машук, не теряя ни секунды, затащил на крышу АГС. С крыши угол обстрела был как раз подходящий. Несколько выстрелов – и погрузчик дёрнулся, съехал в кювет и там завалился на бок. Слава богу, не рванул, иначе нас бы вместе с домом разнесло в клочья.

А ещё до этого был эпизод с «дедом». Мужик лет пятидесяти, безоружный, попался нам. Сначала решили, что гражданский. Назар махнул рукой: мол, пропустите. Тот прошёл мимо, ушёл, и всё вроде спокойно. Но ночью этот «дед» вернулся. Подполз к нашему двору, где пацаны натянули палатку от комаров, и закидал её гранатами. Взрывы оглушили весь двор, осколками тогда задело Ставчика. Вот так, на своей шкуре мы снова убедились: в той войне доверять никому нельзя. Даже безоружный на вид человек мог обернуться смертельной угрозой.

Во взводе к тому моменту почти все были ранены или покоцаны. Каждый с какой-то дыркой или порезом. Осколками посекло, кровь залила подбородок, но в сравнении с другими это было херня.

Закрепились. Круговую оборону заняли, вытянули к себе соседнюю группу, что зажата была. Пробились дальше метров на сто пятьдесят, может, триста. И там нашли странное место.

На дороге, среди разбитых тракторов, валялась целая гора холодильников. Настоящее кладбище техники. Холодильник к холодильнику, будто их кто-то специально сюда свозил. Десятки, если не сотни. Мы переглянулись и усмехнулись: «Ну, вот вам и база – „Холодильник“». Так место и прозвали.

Встали там на ночёвку. Темнота только опустилась – и сразу же духи выкатили миномёт. В километре от нас засели и начали хуярить. Сначала по площади, потом плотнее. Мины рвались рядом, осколки шипели в воздухе. Но мы быстро вычислили их позицию. Навели артиллерию. Арта отработала – и полквартала просто снесло.

На следующий день двинулся второй взвод. Сайгона тогда зацепило – лёгкое пробило, но, к счастью, не смертельно. Ещё нескольких ребят ранило. Зато нашли те самые миномёты. Уже разнесённые в куски. И после этого мы снова пошли вперёд. Рывком, как всегда. С кровью, с потерями, но без остановки.

На «Холодильнике», кроме горы техники и белых коробов, мы нашли ещё один сюрприз – склад с духовской формой. Халаты, штаны, чалмы – всё аккуратно сложено. Настоящая амуниция боевиков. Мы сначала посмеялись, попозировали, фотки сделали, но потом придумали, как это использовать.

«Головняк» – наша передовая группа, которая первой шла вперёд, полностью переоделась в эту форму. Сделали из себя духов. Вышли на дорогу. Впереди шли Монсон, Мохча и Будулай. Подобрали их специально: Мохча плечистый, широкий в кости, Будулай крупный, смуглый, на араба похож, и Монсон – тоже здоровый парень, мощный. В этой одежде они и правда смотрелись как местные.

И вот они идут, а навстречу выходит группа настоящих духов. Человек десять, может больше. Те сразу насторожились, но, видимо, форма и вид сделали своё дело. Остановились, вскинули руки:

– Салам алейкум! Аллах акбар!

Монсон не растерялся:

– Аллах акбар!

Поздоровались, словно старые знакомые. Духи подпустили их ближе. И в тот самый момент Монсон вскинул пулемёт и дал очередь. В упор. Троих положил сразу, остальные от неожиданности даже не успели сориентироваться. Завязалась короткая, но жёсткая стычка. Всё решилось за секунды.

Пока мы двигались дальше, сверху нас прикрывала авиация. Каждое утро штурмовики заходили и отрабатывали по нашим целям. Мы передавали координаты, отмечали скопления противника. И результаты были охуительные: десятки духов оставались на месте, воронки горели огнём. В тот момент у нас всё складывалось: хитрость, сила и поддержка сверху. И мы чувствовали – дорога вперёд открыта.

После «Холодильника» пошли дальше, вглубь. Дома становились плотнее, улицы уже напоминали город. В тот момент мы подключили перехват духовских частот. Работали с помощью «фатимидов» – они нам переводили арабский базар, помогали разбирать, кто о чём говорит.

И вот что мы услышали: духи начали обсуждать, что пора минировать всё подряд. Животных, скотину, даже собак. Хоть корова, хоть дворняга – всё превращали в оружие. Такая у них была война: подлость, доведённая до крайности.

И случился в тот раз такой момент. Стоим на позициях – видим, выбегает женщина. Самая настоящая шахидка. Пацанам сразу по рации кричат:

– Баба! Шахидка!

Я только и успел сказать:

– Вали её нахер! Немедленно!

Секунда – и всё. Взрыв. Она не добежала до нас, рванула раньше. Огненный шар, куски земли и пыли в воздухе. Мы лежали в укрытии, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

И это был не единичный случай. Пацаны из другого отряда рассказывали, что на них собака с привязанной взрывчаткой как-то выскочила. В те дни мы знали: в любой момент могла выбежать та же собака, или корова, или вот такая женщина. Враг не гнушался ничем. Всё, что двигалось, могло быть начинено смертью. Но тот день запомнился именно этой бабой-шахидкой. Как символ той войны: грязной, нечеловеческой, где даже жизнь превращали в мину.

Потихоньку, рывок за рывком, мы ушли от «Холодильника» и прорвались дальше. Вышли к той самой федеральной трассе, что шла из Дейр-эз-Зора в сторону Ирака. Огромная дорога – четыре полосы в одну сторону, четыре в другую. Настоящая артерия. Перерезать её было ключом к задаче.

Мы вышли к перекрёстку и закрепились там. Чуть правее от дороги виднелась промышленная зона – несколько огромных зданий на территории бывшей базы. Каменные коробки, ангары, склады. Даже сейчас, если глянуть на карту, эти здания ещё стоят. Вокруг тогда валялись десятки «хаммеров» – сгоревших, разбитых, брошенных. Картина войны: мёртвые машины, воронки, чёрные стены.

Мы окопались на этой базе, отрезали перекрёсток. Два дня держались там, перегруппировывались, пополняли боекомплект. Первый взвод, второй – все на месте. Я, как всегда, на левом фланге. С этой базы мы начали корректировать артиллерию. Работали плотно. Духи, что сваливали из-под Дейра, пытались уходить по трассе, небольшими группами, накатами. Мы ловили их и косили. С пулемёта я тогда сам снял несколько человек – вышли под открытое, не успели даже разбежаться. Потом пошли дальше. С этой базы вышли к старой дороге, к железнодорожному вокзалу. Здание мёртвое, полуруины, но всё ещё стояло. Мы ударили по нему.

И там нас плотно встретили. Завязалась серьёзная перестрелка, мы заебались тогда крепко. Итог – два «трёхсотых» у нас. Один пацанёнок словил осколок в спину, снесло кусок. Меня самого зацепило в ногу – осколком прихуярило, кровь пошла, но ещё держался на ногах.

Мы закрепились на базе. Там же нашли несколько разобранных миномётов, камеры, всякую мелочь. Казалось, это был их временный склад, откуда они готовили вылазки. От базы до железнодорожного вокзала было всего метров триста. Казалось бы – рукой подать. Но даже на этом клочке земли духи не оставляли нас в покое.

Они вылетали на мотоциклах, парами и тройками, пытаясь на скорости врезаться в наши порядки. У нас на прикрытии оставалась группа поддержки на «Дозоре». И вот прямо на глазах несколько духовских мотоциклистов выскочили на дорогу. «Дозор» отработал мгновенно. Очередь – и тела упали вместе с железом. Чёрные силуэты валялись прямо на асфальте, моторы ещё гудели, пока кровь растекалась по дороге.

Ночью пришлось держать круговую оборону. В темноте всё оживает вдвойне: тени становятся врагами, каждый шорох отдаётся в сердце. Духи начали подползать. Думали, что мы остались на базе, а мы уже сместились к вокзалу. Они пытались минировать подступы – ставили фугасы, растяжки, возились прямо у дороги.

Мы услышали их и начали работать. В упор. До них было метров пятьдесят, не больше. Видели, как они копошатся, как ставят заряды. И тут же – залп за залпом. Вспышки, крики, тела рвались на куски. Крови было море. Кого-то они утащили, но большинство осталось лежать там же, в пыли.

Под утро вышли дальше. С этого проклятого вокзала шагнули на крайний посёлок у Евфрата. Зачистили его, нашли автобус. Настоящий, из Дейр-эз-Зора. Внутри даже расписание висело – до сих пор помню этот абсурд: война вокруг, а на стенке – табличка с часами отправления рейсов. Автобус, кстати, потом нам отдали. Он ещё долго служил в компании. Когда мы позже работали в Латакии, эта машина возила бойцов, служила нам верой и правдой. Казалось, в ней сама судьба – из-под обстрелов к обычной работе.

В том посёлке мы ещё накрошили духов. Четверо, может, пятеро-шестеро точно легли. Очередная зачистка, короткая и жёсткая. Но по сути, ключевая. Потому что, зачистив этот посёлочек, мы окончательно отрезали путь боевикам из Дейр-эз-Зора.

Война войной, но желудок всегда требовал своего. Сухпайки быстро начали приедаться: однообразные консервы, фасоль, галеты – через неделю они уже вызывали не аппетит, а тоску. А впереди месяц, полтора… Народ уставал, людей много, мясо улетало в первый же день. Приходилось выкручиваться.

Скотина в опустевших сирийских деревнях бродила без присмотра. Корова, коза, барашек или курица могли просто пастись сами по себе – там ведь практически никто не жил уже к тому моменту. Домашнюю скотину мы не трогали – а вот встреча с таким диким животным означала ужин. Брали то, что подворачивалось: то кролика подстрелим, то барашка. Иногда даже лошадей резали, хоть и жалко было.

Особенно запомнилась история с коровой. Пермяк, Царствие Небесное, и Фианит пошли по пустым домам – искали что-нибудь съестное. Через время возвращаются, тащат за рога здоровенное коровье стегно[71]. Я только собрался спросить, откуда мясо, как по рации орёт Лейтенант, заведённый до предела:

– Кто мою корову убил?!

Выяснилось: пацаны увидели издали корову, метров за сто. Стоит, без привязи. Решили – ничья, можно брать. Стрельнули. Она рухнула, и только потом увидели, что сбоку на бочине краской написано: «Лейтенант». Артиллеристы держали её на цепи ради молока. Доили, молочко пили. А наши сорванцы увидели мясо – и не удержались. В итоге все вместе корову освежевали, стегно оставили себе, остальное – на общее. Поели на славу.

В Сирии ели всё подряд. Фазанов стреляли – мясо жёсткое, но похоже на курицу. Павлина кто-то завалил – так, ради интереса, потом смеялись. С ишаком вообще отдельная история: мясо варишь – а его не прожуёшь. Тугое, как подошва. Тогда додумались делать фарш: проваривали, перемалывали и уже из фарша лепили котлеты. Так хоть более-менее съедобно получалось.

В Ливии потом уже дело дошло до верблюдов. Там тоже ели всё: кур, баранов, верблюжатину. Война быстро учила – хочешь жить, умей вертеться. Сухпай – это хорошо, но иногда даже жёсткая котлета из ишачьего фарша казалась деликатесом.

После зачистки посёлка мы рывком ушли налево, в сторону острова[72]. Вышли на крайний населённый пункт, название его уже выветрилось из памяти, и там упёрлись в линию. Получалось так: с Дейр-эз-Зора духов теснила сирийская армия, и они через русло Евфрата шли на остров. Но мы преградили им путь, тем самым замкнув кольцо.

Перед нами дорога, а дальше – юг. И именно там, на этой линии, мы получили распоряжение от Девятого: встретиться с курдами[73]. Сказали: «Увидите жёлтые флаги – это курдские. С ними не воюем, стрелять нельзя. Даже если откроют огонь, просто стойте».

А в тот день всё спуталось. Первые, кого мы встретили, оказались духи. Завязалась перестрелка, пошла ответка туда-сюда. А потом, под утро, видим – впереди действительно висят жёлтые флаги. Курды. Значит, всё: стрелять нельзя. Мы остановились на этом месте, замерли.

И тут началось самое интересное. Получилось так, что мы фактически перерезали выход из города. Весь поток духов из Дейр-эз-Зора рванул на тот остров. И там скопилась вся эта банда: человек триста, не меньше. С ними жёны, женщины, дети – «мирняк» в заложниках. Вся масса людей оказалась зажата на клочке земли.

С острова они пытались просочиться через нас. Но сперва пошли в сторону курдов. Мы же всё вокруг заранее заминировали. Ночью начиналась эта возня: духи выползали к берегу и каждый раз рвались на наших минах. Грохот, крики, вспышки – и снова тишина. Кого-то мы подбирали, если ещё можно было дотащить. Был случай: двое духов выползли на берег, напоролись на наши мины. Один совсем всмятку разорвался, но ещё живой был – смысла не было его в лагерь тащить, он бы по пути кровью истек. Сжалились, добили. А второй выжил, но с перебитыми ногами. Его замотали, вытащили, отдали его особистам. Пока проверяли этих двоих, нашли кучу всего: деньги, какие-то бумаги, записки. Деньги, понятно, мы себе забирали – война есть война. А вот бумаги и записи уходили в СБ. Это уже было не наше дело.

Так остров стал ловушкой. И они сами туда загнали себя.

Мы закрепились у острова, заняли позиции. Я для себя сразу организовал позицию для корректировки на минарете. Удобное было место с видом на воду. С него открывался хороший сектор, и можно было корректировать артиллерию. Вот там я и сидел.

Через реку шла постоянная возня. Бойцы хуярились туда-сюда, по двадцать-тридцать раз в день. Перестрелки, попытки прорыва, ответка артиллерии. Каждый раз вода вздрагивала от взрывов, и казалось, что сам Евфрат гудит от этой бесконечной бойни.

Я наводил артиллерию, как мог. Корректировал, вызывал огонь на участки, где духи пытались сосредоточиться. И каждый раз облегчение: видишь, как накрывает квадрат, и понимаешь, что ещё одна атака сорвана.

Долго мы там стояли. Четвёртый отряд туда заходил. Я так и не понял, зачем вообще их туда загнали. «Четвёрка», первый – все там отметились. Загнали даже танк на остров. А танк застрял – то ли во рву, то ли в окопе. Так и заклинило его на полпути. Пацаны зарубились там крепко. Потери тоже были. Всё накрылось перекрёстным огнём: стреляли и спереди, и с флангов, и сверху. Такая каша, что трудно было понять, где свой, а где враг.

Так мы закрепились и остались там. Ноябрь. Холодный, тяжёлый месяц. Фантом тогда погиб. На том месте мы ему поставили крест. На табличке выбили позывной – «Фантом», номер жетона – 0430 и годы жизни. И это было правильно.

Мы их долбили-долбили, день за днём, не давали поднять голову. И тут они вылезли на берег. Подняли руки, начали орать что-то на своём. Типа: «Будем сдаваться! Ля-ля-ля…» Сначала мы не поверили. Позвали переводчика.

Духи начали выставлять условия: мол, мы готовы сложить оружие, но только если сюда приедут представители ООН, Красного Креста и прочие «международные службы». Только тогда, говорят, выйдем. Наши послушали и сразу на хуй послали. Сдаваться – так сдаваться. Какие ещё условия?

Кэп тогда в рацию сказал:

– Переговоры зашли в тупик…

И мы прямой наводкой открыли огонь из зушки.

И вот уже потом стало ясно: они изнемогли. Первая партия пошла на сдачу.

Сначала просили лодки – охуевшие, думали, что их ещё возить будут. Потом нашли какую-то дырявую посудину и переплыли на ней. Так и началось: один за другим потянулись, переплывали реку.

Дальше уже подключились другие службы. Мы прикрывали, держали периметр, а они принимали сдающихся. Толпами выходили на берег, дрожали от холода, бросали автоматы. Кто-то падал прямо в грязь, кто-то держался за детей.

Пошла массовая сдача. Один за другим, сотнями. Потом мы зашли на сам остров. Зачистили всё: дома, схроны. Выносили оружие, документы, деньги. Кто-то искал записи, списки. В каждом доме – следы бегства: одежда, игрушки, брошенные рюкзаки. И вот так остров мы зачистили.

Когда боевики с острова начали сдаваться, на наш берег прибыла делегация для их приёма. Картина была жуткая, пронзительная до дрожи: у нас их медик осматривал – там женщины, дети. Потом рассказывал: вот сидит девочка, там жалобы на плохое самочувствие, на боли. Девочке, грубо говоря, лет 10–11, а у нее разрыв половых органов. И это был не единичный случай. Они с духами жили там, и их насиловали всем островом. Некоторые жены были привилегированные, имели статус, а эти были просто наложницы, которых там драли всей коммуной, вместе с детьми. Ужас!

Из толпы пленных выделялись не только сирийцы, но и граждане России, Узбекистана, Таджикистана, Иордании. Каждой твари по паре – вот как это выглядело. Помню отчётливо: один парень был из Пскова, ещё один из Грозного, кто-то из Дагестана. Таких сразу «передавали по назначению». Местных сирийцев среди них оказалось удивительно мало.

Потом организовали мини-фильтрационный лагерь. Старики расходились по домам, женщины и дети, которые числились в заложниках, возвращались в Дейр-эз-Зор. Мы же уже стояли около зачищенного острова, выполняя лишь наблюдение за курдами, проверяли их движения. Теперь, спустя годы, я понимаю: нас готовили к следующему этапу – к возможному продвижению вперёд, а значит, и к стычкам уже не с духами, а с курдами.

В один из тех дней выхожу на НП – у меня там бочки, выставленные змейкой через дорогу. В рацию выходит Кэп:

– Шах, к тебе делегация едет. Встреть, пожалуйста.

– Понял, принял, – отвечаю.

Ждём. Слышим гул моторов. Подъезжают два «Тигра». Машины аккуратно заводят в укрытия. Я выхожу навстречу, и тут открывается дверь. Высыпает группа офицеров – майоры, полковники, охрана. И среди них он.

Я сначала не поверил своим глазам: Зусько Михаил Степанович. Когда-то, ещё в моей службе в 11-й десантно-штурмовой бригаде, он был моим командиром батальона. Тогда я знал его молодым полковником, а теперь передо мной стоял генерал.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – машинально отдаю честь.

Он смотрит на меня внимательно и с лёгким удивлением:

– Ты чего здесь делаешь?

– Да я уже на ПМЖ тут, – усмехаюсь в ответ.

Рядом какой-то офицер тут же встрял: «Кто он такой?» – и попытался прервать разговор. Но Зусько резко оборвал его:

– Да успокойся, всё нормально.

Мы постояли, поговорили. Я ввёл его в курс обстановки, объяснил, что и как, мы обсудили рабочие вопросы. Всё было строго, по делу, но с человеческим теплом. Пожали руки.

Честно признаюсь: тогда я испытал настоящую радость. Встретить в сирийской пыли человека, под началом которого когда-то начинал службу, – это было как возвращение в прошлое.

После боёв за Дейр-эз-Зор часть наших подразделений перекинули дальше, на два небольших посёлка, которые мы для простоты называли Первый Хишам и Второй Хишам. Там закрепились, если память не подводит, третий и первый отряды. Остальные ещё стояли возле острова – добивали сопротивление, собирали пленных.

Мы простояли там до конца года. А уже перед самым Новым годом нас перебросили в Хишам. За ним, километрах в трёх-четырёх дальше по линии, начинался посёлок Акидат[74]. Вот туда и смотрели наши стволы.

Мы окопались, оборудовали позиции, вели наблюдение. Пыльные улицы, низкие дома, арыки и пальмы – всё это стало для нас новым фоном. Днём вели доразведку, изучали маршруты, запоминали, где можно пройти, а где точно ждут засады.

За неделю до событий, которые произошли 7 февраля[75], мы уже знали: задача будет именно здесь, в нашем районе. Что именно предстояло – никто толком не объяснял. Нам дали лишь общее указание: провести доразведку и выйти на окраины Акидата.

И мы пошли. Выдвинулись мы тогда группой в десять человек. Для прикрытия выставили миномёты, на них остался Лейтенант, чтобы в случае чего сразу накрыть сектор. А сами пошли вперёд, к окраинам.

И наткнулись на минное поле. Три километра сплошной смерти. Все подступы к посёлку духи заранее заминировали. Эти их «нажимники» мы уже знали: длинные провода, шарики, замотанные скотчем, контактные замыкатели и сама мина – чаще всего таз, кастрюля, любой железный объёмный предмет, набитый взрывчаткой. Вес от пяти килограммов и выше. Для пехоты – гарантированная смерть. Для техники – конец без вариантов.

Мы осторожно прочесали поле, сделали тропу. Отметили проходы, чтобы потом самим не угодить. Вышли к водокачке на окраине, полазили, проверили. Оттуда дошли до первых домов. Осмотрелись, прикинули – и решили судьбу не испытывать. Ушли по асфальту. На асфальте хоть видно: есть мина или нет.

Вернулись назад. А уже шестого числа, за сутки до основного события, нас сняли с позиций и перебросили в Малый Хишам. Там всё собиралось в кулак: сначала Акидат, потом Большой Хишам, потом Малый. Именно отсюда должна была стартовать операция.

В ночь с шестого на седьмое вывели садыков – 5-й ДШК[76], человек пятьдесят. Завели их в Акидат, показали тропу, провели проводника. Отправили их вперёд.

Мы знали, что основное время операции назначено на десять вечера – 22:00. И каждый час ожидания до этого был словно натянутой струной. Все понимали: вот-вот начнётся что-то, что войдёт в историю. Но никто не знал, чем именно это закончится.

Вышли мы в Хишам и сразу рассредоточились. Технику загнали подальше, замаскировали. У нас на взводе были «Дозор», БМП, «Урал» и уазик. Я сразу дал команду водилам: двигатели не заводить, пусть будут холодные. Потому что ещё недели полторы до этого над нами постоянно висел американский беспилотник. Он кружил день за днём, словно выискивая каждое движение.

И это был не единственный сигнал. Несколько раз над районом проходил штурмовой истребитель. Мы видели его заходы – резкий пикирующий разворот, имитация атаки, выход на форсаже вверх. Он не бил, но показывал: мы здесь, мы за вами наблюдаем. Это нервировало.

К ночи всё начало разворачиваться. Часов в десять или одиннадцать в движение пошёл пятый отряд. А мы сидели за железной дорогой, за небольшим опорником, вместе с первым взводом. Наша задача была ясна: рывком взять первый опорник. Круглый, с песчаным валом – ключевая точка, которую нужно было закрепить. Работать должны были при поддержке миномётов.

Мы сидели в ожидании команды. Все были на взводе, каждый ждал команды, и тогда рванули бы вперёд, ломая всё на своём пути. Адреналин бил так, что руки тряслись. Я помню, тогда ещё предтрена принял – сердце колотилось, мышцы горели, и внутри одно чувство: «Скорее! Вперёд!»

И вдруг – гул. Сначала далёкий, потом всё громче. Низкий, тянущий звук. Самолёты. Мы вскинулись, переглянулись. Первая мысль у всех была одна: «Наши! Подкрепление! Авиация пришла!» Взвод загудел, будто током прошило. Люди радовались, смеялись, кто-то даже крикнул: «Ништяк! Сейчас будет огневая поддержка!» Мы уже представляли, как к утру будем на заводах, как будем добивать этих курдов продажных. Всё внутри кипело: «Ну всё, суки, сейчас мы вам устроим дискотеку!»

Но радость длилась недолго. Миномётчики открыли огонь. Я наблюдал за обстановкой и вдруг заметил в небе свет – тонкая точка, которая спускалась вниз. Я сразу доложил командиру:

– В воздухе сход ракеты. Ориентировочно самолёт или БПЛА[77].

Точка двигалась странно: сначала просто падала, оставляя за собой след, потом вдруг загорелся маршевый двигатель. И ракета пошла в сторону наших артиллеристов.

Получилось так. Как только отработала артподготовка – в дело вступила американская авиация. Сначала зашёл штурмовой истребитель, прошёл над нами низко, грохот стоял такой, что казалось, небо падает. Потом в небе появился «Ангел Смерти» – американский самолёт с бортовой пушкой. Его залпы разрывали тишину, гул стоял, будто небеса сами лопаются. Бомбили они долго, методично, один заход за другим.

Хорошо помню тот эфир. Ночь, станция у меня включена, и мы слушаем. Где-то между часом и двумя начался самый жёсткий бой. По рации выходит командир, докладывает «Девятому»:

– Надо технику выводить, людей частично уводить. Против авиации мы ничего сопоставить не можем. Где авиация?

В ответ голос «Девятого»:

– Потерпи, Кэп. Потерпи, подожди немного.

Слышно было, что у него в голосе есть надежда. И я понял, что эта надежда – на то самое, что нам обещали. Что должна была быть прикрывающая авиация, должны были работать «Панцири»[78]. Нам говорили: «В случае чего, с воздуха вас поддержат». Но по факту их не было.

Не было ни «Панцирей», ни даже переносных ПЗРК, простых «Игл»[79]. А ведь если бы они были – мы могли бы держаться дольше. У нас был бы шанс отбиться от налётов. Но мы оказались голые против авиации.

И всё, что у нас оставалось, – это зушка. Но что такое зушка против беспилотника? Бессмысленная трата боеприпаса. Поднять ствол и надеяться на чудо. Вот так и стояли мы тогда, зная, что сверху смерть, а у нас – только автоматы, да несколько стволов, которые не достанут небеса.

Был ещё один момент, в разгар всей этой катавасии. Мы тогда зашли на позиции первого взвода. Именно там всё и накрыло по полной: над головой беспилотник висел, потом «хаймарсы»[80] полетели, сверху начала работать авиация. Грохот стоял такой, что уши закладывало, а земля дрожала под ногами.

У первого взвода укрепления были серьёзные: бочки, засыпанные землёй, бойницы аккуратно выложены. Мы туда ввалились гурьбой, обстрел начался мгновенно. Каждый прятался, куда мог, – кто в землю вжимался, кто в эти самые бойницы забивался.

Я заметил, что в одной из бойниц уже сидят Пермяк и Фианит. Держали сектор, готовые в любой момент встретить противника. И тут к ним подбегает один из бойцов первого взвода. Видно, что в панике, хочет укрыться. Кричит:

– Это моя бойница!

Фианит даже не повернулся, только гаркнул в ответ:

– На войне, как на войне! Проебал – убило!

И в этих словах была вся правда того дня. Там не существовало понятий «моё» или «твоё». Кто успел – тот и жив. Кто замешкался – того уже нет. Мы сидели в этих бойницах, глотая пыль, стиснув зубы, и понимали: война не ждёт, война не делится местами. Она либо берёт тебя, либо ты успеваешь вырвать у неё ещё один вдох.

Я отправил старшину, и без света колонна начала выдвижение. Но почти сразу попали под обстрел – подтянулись курды, начали простреливать мост. Мы ожидали этого, поэтому двигались осторожно, без фар. Вытянулись, вышли без потерь. Старшина, кстати, на обратном пути заехал в отару, вернулся не с пустыми руками – привёл двух баранов. Война войной, а жрать всё равно надо.

В итоге он вывел две группы. Одна осталась со мной, другая пошла дальше. Где-то через час я отправил «Урал» за шестым отрядом. Они сидели в Хишаме, недалеко от Акидата, на моих прежних позициях. «Братск» был водителем на том «Урале» – он вытащил их, загрузил личный состав, погрузил зушку и тоже подогнал без света, аккуратно. Всё прошло чисто.

Ближе к утру пришла команда отходить. Задача была ясна: если на пути встретим брошенную технику – уничтожить. Нельзя было оставлять её врагу.

По дороге наткнулись на «Урал» артиллеристов, полный снарядов. Решение приняли сразу. Заложили заряд, облили бензином из канистр, которые нашли в кузове. Через несколько минут раздался грохот – такой, что уши заложило. Огненный столб взлетел вверх, и всё вокруг осветилось, будто день наступил. Мы оставляли этот берег, но уходили так, чтобы врагу досталась только пустая земля и дымящиеся остовы машин.

Мы пошли дальше. Прошли мимо наших прежних позиций, где стояли орудия. Картина была жуткая: пушки разворочены, попадания пришлись точно. У одних орудий стволы оторваны, у других казённики вырваны, колёса валялись в стороне. Между ними лежали пацаны. Кто-то – целый, будто просто спящий, а кто-то разорванный взрывом на куски. Тяжёлое зрелище. Мы шли молча, лишь крепче стискивая автоматы.

Дальше двигались короткими рывками – от стены к стене, от дома к дому. Сразу занимали укрытия, старались не задерживаться на открытом месте. Любая секунда могла закончиться артиллерийским ударом или налётом авиации. Постепенно вышли к дороге. И тут удача – Назар, командир второго взвода, как раз подъехал на пикапе. Рядом стоял «Дозор». Часть людей запрыгнула туда, а мы вскочили в кузов пикапа. Так, короткими перебежками и на броне, мы пережили ту ночь. Вышли, перешли переправу, ушли на тот берег.

Авиация противника работала без остановки. Гул двигателей, редкие вспышки бомб, рёв воздуха над головой – всё это сопровождало нас до самого рассвета. У нас в отряде потерь не было, только несколько раненых, кого-то зацепило осколками. Но вот «пятёрку» разнесло сильно.

Сирийцы в ту ночь зашли в Акидат. Их было около пятидесяти человек. Они завязали бой. Судя по всему, заняли посёлок. Но ближе к утру туда двинулась колонна противника. Фары включены, едут нагло, уверенно. Я успел насчитать машин двадцать, потом сбился.

Бой там был серьёзный. Стрельба не смолкала около полутора часов. Грохот шёл стеной. А потом, уже к рассвету, к шести– семи утра, всё стихло. Тишина гробовая – даже в радиоэфире. Судя по всему, сирийцев там всех положили.

По Дейр-эз-Зору что сказать… Прикольно поработали. Мне, если честно, понравилось. Там была настоящая работа – слаженность, команда. Мы действовали как единый механизм.

Взвод у нас тогда был особенный. Многие – первоходы, пацаны, которые только перешли, только входили в боевой ритм. Для них всё это было новым: стрельба на ходу, откаты под огнём, работа без пафоса, но по-настоящему. И всё прошло мягко, как будто в тренировке – но боевой, реальной, со всеми рисками.

Такая вот ебень: чужая земля, жара, пыль. Но мы справились. И главное – каждый проявил себя. Не было тех, кто прятался за спины. Все отработали наравне.

Раненые были, почти весь взвод. Кто-то схватил осколок, кто-то пулю, кто-то просто выбился из сил. Так оно и было: война никого не щадит. Но все держались. После боёв часть ребят отъединилась: кто-то уехал в Россию на лечение, кто-то остался подлечиться в Сирии и потом вернулся назад в строй. Как раз тогда, после событий в Хишаме, мы отправились патрулировать район Абу-Кемаля. Это уже самая граница с Ираком практически.

Зашли мы потом ещё раз в командировку. Уже не такая жесть была, как раньше, скорее «лайт», если так можно назвать. Там, посреди пустыни, стояла нефтеперекачивающая станция – вроде бы называлась Т–2[81]. На ней мы и забазировались.

Место – глухомань. До ближайшей нашей базы километров сто пятьдесят, если не больше. Может, все сто восемьдесят. Ощущение, что мы сами по себе, вырезаны из карты. Один взвод – и вокруг только камни, песок, жар и ветер. До самого Абу-Кемаля рукой подать, а за Евфратом на той стороне ещё оставался анклав духов. Их уже зажали, но они цеплялись за каждую щель, за каждый дом.

Мы сидели напротив, вдоль берега, и постоянно чувствовали дыхание войны. Деятельность у нас была простая, но изматывающая. Наблюдение, разведка, корректировка. Мы высматривали их позиции, фиксировали движение, докладывали дальше. Периодически устраивали обстрелы: наши машины выезжали к воде, работали по целям и откатывались назад.

Так и жили на этой нефтеперекачивающей станции. Смотрели через речку на врага, который понимал, что это его последний анклав.

Один раз поехали мы в сам Абу-Кемаль. Там всё было перемешано: несколько группировок держали город и окрестности. Сирийская армия, бригады «фатимидов», ливанская «Хезболла»[82] и ещё какие-то местные формирования.

Мы хотели выйти к реке – нужно было провести наблюдение за посёлком Аль-Багуз, посмотреть, что духи делают на том берегу. Но тут и началось. Нас просто не пустили. Встали стеной, под стволы. Мы приехали двумя машинами, человек десять всего, а против нас – их банда, человек двести, не меньше. С крыш, с окон, из-за стен – отовсюду направлены автоматы, крики, шум.

Напряжение было дикое. Вроде бы союзники, а в тот момент выглядело так, будто сейчас начнётся перестрелка. Мы переглядывались, пальцы уже лежали на спусковых крючках. Чужая страна, чужая война, и вдруг свои же союзники готовы стрелять в тебя.

Только когда подошёл переводчик, удалось более-менее объясниться. Ломаный русский, немного английского, немного арабского – и всё в кучу. Постепенно страсти улеглись, оружие опустили. Но осадок остался. Чёткое понимание: доверять тут никому нельзя. Сегодня они союзники, а завтра уже встанут у тебя на пути.

В районе Абу-Кемаля, когда прочесывали берега Евфрата, постоянно натыкались на схроны. И каждый раз это было как в музей заходить – только музей войны. В ямах и подвалах лежали гранаты и патроны, но не сирийские, а все зарубежные. Калибр 5,56 попадался регулярно, а среди гранат – французские «шарики», круглые осколочные, почти копия наших РГО[83].

Но самое интересное было не оружие, а мастерские. Казалось, что весь район пронизан подпольными цехами. В обычных домах, прямо в жилых кварталах, духи оборудовали производство беспилотников. Использовали поликарбонат, готовые корпуса и чертежи, которые можно было спокойно заказать на AliExpress. Нашли матрицы для отливки 120-мм и 82-мм мин – такие же формы, как в детстве для петушков на палочке, только вместо сахара в них заливалась взрывчатка. Были и станки для релоада патронов: обжимные, под нарезное оружие. Всё поставлено на поток – кустарная, но настоящая «военная промышленность» в миниатюре.

В это же время в Меядине держали позиции наши – часть российских войск, в том числе десантники из 45-й бригады. Там стоял мой замкомвзвода Ткач со своим отделением. Именно на них духи катили очередной накат, чуть не отбили «Ураган»[84]. Наши бойцы тогда поднялись по тревоге и помогли армейцам отбить атаку. А на соседнем рубеже находились союзники – наёмники, фракция из «Хезболлы». Когда начался штурм, они не выдержали – бросили позиции и побежали прямо к нам, раненые, измученные. Мы их приняли, разместили, встали круговой обороной.

Среди этих бойцов я увидел человека, которого знал ещё с 2016 года. В то время он был в числе амнистированных игиловцев, которых мы тренировали на базе института. Тогда он проходил у нас подготовку, а теперь оказался в рядах «Хезболлы». Узнал меня сразу, глаза засияли – будто встретил старого друга. Внешне он сильно изменился: руки и ноги были покрыты ожогами, кожа в струпьях, с дырами, словно прожжёнными огнём до кости.

Были и другие моменты. Как-то мы зашли небольшим составом в Абу-Кемаль – я, Пазик и ещё отделение моих ребят. Дорога туда шла по трассе в сторону Ирака. Справа виднелась иранская база, туда мы и свернули. База как база: движение, взаимодействие, рабочая обстановка. А напротив неё, через речку – посёлок, последний крупный оплот ИГИЛ в тех краях[85]. Он тогда ещё держался, дышал, только спустя пару недель его американцы сравняли с землёй авиацией, выжгли подчистую.

На этой базе к нам подошёл местный генерал. Показал фотографию сына: молодой парень в форме. Генерал сказал, что сын пропал без вести во время боёв, где-то в пальмовой роще, и попросил нас прочесать местность. На фото парень выделялся – на нём были необычные наколенники, не боевые, а словно спортивные: маленькие сферические «шарики» на креплениях, как у тех, кто катается на роликах. Смешно выглядело, но запоминалось.

Мы пошли в рощу и вскоре наткнулись на окоп. Там, среди мусора и гильз, лежал мёртвый парень – тот самый, с фото. Рядом в том же окопе – труп боевика, уже высохший под солнцем. Мы вытащили останки, аккуратно завернули и передали генералу. А он, собравшись, подошёл к моему бойцу с позывным Ставчик, и в знак благодарности снял с руки часы. Швейцарские «Tissot», золотая оправа, то ли 71-я модель, то ли 81-я. На циферблате – портрет Башара Асада, редкая штука. Вдобавок генерал достал из кобуры браунинг 911-й[86] и его тоже нам подарил.

Меня этот генерал, если честно, очень сильно удивил и вдохновил. Интересно, какая у него сейчас судьба, после того, как в Сирии всё вот так получилось? Я уж не помню, честно говоря, ни фамилии, ни имени его. Но такой интересный человек. Седой, в годах уже.

Была тогда возня странная, мутная, будто тень легла на фронт. В сводках проходила информация: со стороны зоны Эт-Танф[87] американцы и французы что-то крутят. По воздуху туда-сюда бегал вертолёт, оставляя после себя ощущение тревоги.

В тот же период рухнула наша вертушка[88]. Один из отрядов выдвинулся на поиски, нашли только останки экипажа и бойцов. И в этот момент духи рванули под Дейр-эз-Зором: переправились через реку, заняли остров, рассосались по домам. Шахиды кидались на сирийские танки, забегали в казармы и взрывались – мальчишки по 15–16 лет, ещё дети, превращённые в бомбы.

А мы стояли на перекачке, на основной базе Т–2. Смотрим – группа человек восемь чешет в нашу сторону. Потом – раз, и исчезли. Вертолёт где-то шумел в том же направлении. По моим ощущениям, это было не случайно: под шумок вывели какую-то группу «иностранных специалистов». Вывели тихо, без лишнего шума.

Я потом для себя сделал вывод: эвакуация шла именно оттуда. Слишком уж характерно всё сложилось. Ведь всем известно – Эт-Танф это не просто точка на карте, а база, где под крышей американцев готовили боевиков. И мы сами, своими глазами, наблюдали: вертолёты коалиции – тот же «Чинук»[89] – садились и взлетали там регулярно.

И что интересно: если бы это было прикрытие для боевых задач, если бы реально работала группа разведки или шли какие-то операции, то на том берегу были бы вспышки, стрельба, какой-то заметный кипиш. А так – тишина. Вертушки сели, взлетели, и будто ничего не было. Всё выглядело как аккуратная операция, проведённая влёт, под прикрытием общей суматохи.

В целом, абу-кемальская командировка вышла на редкость спокойной – почти «отпускной», если можно так выразиться. Мы стояли вдоль Евфрата, наблюдали за последними анклавами духов, перехватывали их переговоры по рациям, вели прослушку. Работа больше аналитическая, чем боевая.

Помню, с нами тогда катался замначальника разведки. Сидели мы, слушали эфир, а у духов попадались русскоязычные переговоры. Там явно кто-то из наших бывших, с Кавказа. В памяти до сих пор отложилось: «Толик ранен…», «Привезите лёд». Сначала все решили, что речь идёт о живом человеке, что раненый где-то там у них лежит. Но вскоре стало ясно – «Толиком» у них обозначали ДШК, который постоянно ломался. А «лёд» – это вовсе не лёд, а боеприпасы. Вот так и жила их шифровка: простая, топорная, но со временем раскалывалась на раз.

Со временем начинаешь понимать такие коды не хуже самого противника. А всё потому, что они шифровали неправильно. Основные ошибки в том, что маскировали существительные, а надо было шифровать глаголы, действия. Тогда бы реальное понимание наступало куда медленнее. А так – подслушал десяток переговоров, сопоставил с картиной на земле – и всё ясно.

На деле же, в бою все эти игры в шифровки превращались в фикцию. Когда начинается мясо, никто не вспоминает кодовые слова. Все орут в эфире открытым текстом: «Колян, уеби из АГСа по тому дому!» – и точку указывают. Потому что здесь и сейчас важна скорость, а не соответствие какой-то там бумажке.

И вот это, пожалуй, самое раздражающее. Сидишь с таблицей шифровок, каждый месяц новые условные слова. Только выучишь одно – приходит следующее. Теряешь время, голову забиваешь ненужной хернёй, а толку от неё – ноль. Потому что на передке важно одно: быстро и точно передать приказ, а не копаться в бумажках. Эта вся «армейская дисциплина эфира» – не для войны, а для штабных, у которых всё на бумаге и по инструкции. А на земле решает реальность, и в ней такие правила – обуза.

Это был девятнадцатый год, май месяц. Под Абу-Кемалем мы простояли примерно три месяца, до августа. А потом нас перебросили дальше, на охрану нефтяных полей. Это уже были Аш-Шаир, месторождения в пустыне. Там по заставам рассредоточились, держали охрану. Сидели среди этих песков и качалок, охраняя чёрное золото. Такая работа – не столько боевая, сколько выматывающая.

После нас перебросили на Скальбию. Это был уже другой этап. Часть отряда управления улетела тогда в Ливию, Кэпа с нами не было. Я остался за старшего от второго отряда. Позже подтянулся Малец – он был выше по должности и взял на себя основное руководство. Наша задача на Скальбии была больше охранная, усиливали и сирийцев, и наши позиции. Бывало, случались накаты: короткие, локальные стычки, перестрелки. Но это уже не было тем адом, что раньше. По сути, командировки стали «лайтовыми».

Мы занимались укреплением обороны и одновременно постоянно тренировались. Где стояли, там и делали себе маленький полигон. Вкапывали железяки, вешали мишени, стреляли. Тактика занятия, тактика отхода, налёты, обходы – отрабатывали всё. Каждое свободное окно использовали, чтобы держать форму.

Конец восемнадцатого и девятнадцатый год прошли вот так: больше в охране, меньше в тяжёлых боях. Но именно в этот период взвод стал особенно крепким. Ребята подобрались такие, что душа радовалась. Толковые, с опытом, прошедшие уже через мясорубку. Все «трёхсотые», раненые – каждый со своей отметиной, со своей историей.

Они учились на ходу, учились у жизни и войны. И это сплачивало. Я на них смотрел и понимал: это мои бойцы, мои парни, за них я горой. Души в них не чаял. Настоящие красавчики.

После Сирии мы вышли домой. Отдохнули. Месяц, может, полтора. Побыли с семьями, перевели дух – всё как обычно после командировки. Но отдых пролетел быстро: начался новый сбор.

Собрались снова в Молькино. Я собрал свой взвод, укомплектовали людей, проверили всё до мелочей. И снова дорога – сначала в Сирию. Там наш взвод оказался первым, кто прибыл на полигон, на «Танкодром». Там встретились с частью шестого отряда. Они уже собирались уходить на ливийское направление. Часть их людей уже рубилась там, остальные готовились к вылету.

На полигоне мы начали занятия. Опять боевое слаживание, стрельбы, проверки. Всё знакомо, всё привычно – типичный предбоевой цикл. Это был конец года, если не ошибаюсь – ноябрь девятнадцатого.

И вот в один день нас собрали. Официально объявили: летим в Ливию. Всё стало на свои места. Слухи ходили, догадки были, но теперь всё подтвердилось.

Сели мы на борт Ил–76. Огромный транспортник, внутри техника, автобусы, пикап. В воздухе гудел, как железный зверь. В одном самолёте с нами летели и Первый[90], и Девятый.

Помню это особенно чётко. Потому что потом, после их гибели, начали ходить слухи: мол, Первый и Девятый никогда вместе не летали, всегда разделялись. Но это неправда. Мы летели с ними на одном борту. Я сам видел, сам был там. Так что все эти разговоры – выдумки, удобные оправдания для кого-то.

Прилетели мы тогда в Ливию. Сначала в Бенгази. Там, рядом с городом, на базе переночевали, а утром сформировалась колонна – и двинулись в сторону Триполи.

С нами шёл Русич, мой взвод, и, если не ошибаюсь, из связистов был Кузя. Колонна собралась разномастная: несколько бусиков, в которых мы сидели битком, техника позади. И вот так, не торопясь, потянулись по дороге.

Ехали долго, почти сутки. Для меня это было впервые – такая дорога, когда сидишь в тесном автобусе, жара, пыль, и ты понимаешь: впереди новая война.

Но удивило нас не это. В нашем автобусе водитель был местный, ливиец. Такой молчаливый мужик, лет сорока, не больше. Проехали мы где-то часа полтора от базы, и он вдруг достаёт пакет – обычную «маечку». А там – конопля. Полный пакет, до краёв утрамбованный коноплёй.

Мы переглянулись, а он спокойно, будто ничего особенного, начинает крутить косяк. Скручивает такую «козью ножку» – не огромную, но приличную. Забивает, подкуривает и едет за рулём, пуская дым. И вот так всю дорогу. Проходит полчаса – он достаёт снова, скручивает ещё. И снова курит, ведёт автобус, будто так и надо.

Мы сидим, охуеваем. Кто-то хохочет, кто-то матерится, а ему хоть бы что. Для него это было частью жизни, привычкой. И так мы ехали: колонна русских бойцов и впереди – ливиец, который через каждый час подкуривал новую «козью ножку». Степь, жара, запах этой травы вонючей и гул мотора. Странное сочетание.

Ехали мы колонной дальше, дорога тянулась через какие-то посёлки. Путь был однообразный, не особо интересный, но время от времени случались моменты, которые цепляли.

В одном из таких посёлков налетели мы на засаду. Кто это был – то ли местные ополченцы, то ли просто какие-то бандиты – так и осталось непонятным. С левой стороны вдруг начали стрелять по колонне. Может, и в воздух били, может, по нам – хрен его разберёт.

Наши сопровождающие – местная «армия», как её называли, – ехали впереди и сзади на пикапах с пулемётами. И вот именно они первыми перепугались. Вместо того чтобы понять, что происходит, начали палить во все стороны. Лупили хаотично, трассеры уходили в небо, по домам, в пески.

А мы сидели в автобусах вообще без оружия. Ни ствола, ни патрона. Просто ехали как есть – и смотрели, как вокруг всё превращается в цирк с огнём. И тут «обкурыши» на пикапах пошли в разнос. Один пулемётчик, сидевший в кузове, вывалился на ходу. Его тут же переехали своими же колёсами. Потом дёрнулись назад – и задавили второго. Мы только успели ахнуть, переглядывались между собой: «Ну и армия…»

Всё быстро затихло. Засада растворилась, стрельба утихла, дорога снова стала пустой. Но впечатление осталось тяжёлое. Пацаны потом по автобусам переговаривались: мол, все эти сопровождающие – наркоманы, один в один. И глядя на их поведение в том бою – верилось легко.

В конце концов мы доехали до базы. Это было под Триполи, в одном из мелких населённых пунктов. Там, наконец, все вооружились – автобусная одиссея закончилась, и началась настоящая работа.

Я зашёл взводом, и меня сразу передали в оперативное подчинение седьмому отряду. На тот момент им командовал Лотос[91]. Нас прикомандировали временно, отдали в их распоряжение. По всей линии фронта седьмой держал правый фланг. А самым правофланговым во взводе оказался Елачи. Именно он ввёл меня в оперативную обстановку, объяснил, что к чему, что происходит на земле.

Расквартировались мы сначала на старой базе. По сути, это был дом, который превратили в штаб. Сначала жили там, потом, когда отряд подтянулся полностью, переселились в другой дом, ближе к позициям. Всё делалось быстро, без лишних церемоний: приехали, обустроились, поставили охранение, вывесили карты, распределили сектора.

С Елачи мы вошли в боевую обстановку сразу. Он показал линию, рассказал, где свои, где возможные точки противника, какие есть задачи. И с этого началась работа. Всё развивалось стремительно – буквально за считаные дни мы втянулись в новое направление.

Первая задача в Ливии у нас нарисовалась уже на второй или третий день после того, как мы зашли в Триполи. Работали вместе с седьмым отрядом, на правом фланге, от позиций Елачи. Там проходила старая дорога, насыпанная, и наша цель была перейти её и занять небольшой микрорайончик.

То был, по сути, край города. Высоток там не было – максимум один-два дома на четыре этажа, а в основном двух– и трёхэтажные коробки, тесные кварталы, английского типа узкие улочки. Запутанный лабиринт, где каждый поворот мог стать ловушкой.

Мы двинулись ранним утром, с рассветом. Перешли дорогу сквозь боевые порядки «семёрки», зашли в первые дома. Тишина. Никого. Ни выстрела, ни крика. Улицы выглядели мёртвыми. Прошли ещё квартал, перекрёсток, поворот – и снова пусто. Мы вышли на рубеж, куда должны были, и до самого вечера всё проходило спокойно. Казалось, будто город вымер.

Но война всегда умеет напомнить о себе неожиданно.

Уже ближе к вечеру в одном из домов нас поджидал дух. Спрятался хитро: за дверью, в щели между кирпичами и верхним косяком. Засунул туда автомат и ждал.

Пацаны зашли в коридор. Первым шёл Ставчик. И в тот момент дух дал очередь. Три-четыре выстрела – короткая вспышка. Ставчику руку раздробило, пальцы вывернуло, автомат вырвало из рук. Кажется, ещё и в ногу зацепило. Дух, сделав своё дело, тут же убежал. А мы вытащили раненого, оттянули назад. Времени на раздумья не было – закрепились в доме и заняли позиции.

Так прошла наша первая задача в Триполи. Без громких боёв, без серьёзных столкновений – но с кровью. Это было напоминание: даже если город кажется пустым, смерть может ждать за любой дверью.

Со Ставчиком, кстати, был прикольный момент. Мы между собой его прозвали «Чавчик». Прозвище это прилипло к нему быстро и прочно. Дело в том, что он с сухпайков буквально с ума сходил по тефтелькам в томатном соусе. Для него это был деликатес, лакомство, ради которого он готов был менять что угодно: фасоль, кашу, мясо с гречкой – всё уходило в обмен на заветные тефтели.

Сидим мы, бывало, за едой: у всех стандартный паёк – у кого фасоль, у кого какие-то макароны, тушёнка. А у Чавчика неизменно тефтельки. Открывает, ложкой выковыривает эти шарики из томата, чавкает довольный, щеки раздуваются, глаза прищуренные, как у сытого спящего кота. Вот тогда-то и прицепилось прозвище – «Чавчик».

Здоровый он был, крепкий такой мужик, добродушный на вид, но в бою – настоящий зверь. И каждый раз, когда мы его видели с очередной банкой, не выдерживали – ржали: «Ну что, Чавчик, опять свои тефтельки глотаешь?» Он только ухмылялся, продолжая жевать, и махал рукой: мол, идите вы со своей фасолью, я своё знаю.

В Триполи у нас установилась позиционная войнушка. Мы сидели, держали линии, время от времени перестреливались. Ничего стремительного, но напряжение постоянно висело в воздухе.

К нам тогда ещё присоединились снайперы. Несколько человек во главе со Смайлом, всех позывных не помню, но работали они крепко, умели. Их включили в наши боевые порядки, и мы стали одной связкой.

Я держал самый правый фланг. Справа от меня стояла бригада «Тарик бен-Зияд»[92] и какие-то ещё местные ополченцы. Работали вместе с нами, хотя толку от них было мало. Но линия фронта шла единым куском – и мы с Елачи отвечали за свой сектор.

В один день отправили наших снайперов на высотку, правее, ближе к ливийцам. Задача простая: занять дом и работать оттуда по целям. Для прикрытия рядом поставили небольшую группу – всего четверо бойцов. Казалось, всё под контролем. Но вдруг начался кипиш. Местные ливийцы, что должны были держать соседние позиции, просто бросили их и убежали. Испарились, как будто и не было.

И получилось, что на высотке остались только наши снайперы и мои ребята рядом с ними. Духи быстро просекли слабину. Подтянулись, окружили дом. Начали давить. Снайперы забаррикадировались, держались изо всех сил. По рации они кричали:

– Ёбаный в рот! Помогите выйти! Нас зажимают!

И слышать это было тяжело. Ты понимаешь: пацаны в ловушке, они стоят насмерть, а у тебя выбор – либо бросаться выручать, рискуя угодить в ту же мясорубку, либо искать другой способ их вытащить.

Группа прикрытия, что сидела в соседнем доме, не могла выручить снайперов. Между ними был открытый участок, простреливаемый насквозь. Перебежать туда – значило попасть под очередь. И они так и оставались на месте, не в силах добежать до тех, кто уже задыхался в окружении.

А у нас ситуация была непростая. Весь фронт растянут, людей мало. Один взвод, всего тридцать пять человек, а держим городскую линию почти в восемьсот метров. Для города это колоссально. Там любой поворот, любая улица может стать угрозой. Снять людей с позиций – значит оголить сектор, дать духам возможность вломиться в спину. Мы это прекрасно понимали: любое смещение – и всё, нас могут разорвать.

Но снайперы сидели зажаты, и что-то нужно было делать. В итоге решились мы на вылазку маленькой группой. Я, замкомзвода Ткач, наш водитель Старшина и Русич. Четверо. Только мы. Собираемся и идём туда, сквозь гул выстрелов, по улицам, где каждый перекрёсток мог стать последним. Не было ни страховки, ни плана «Б». Была только мысль: вытащить пацанов, пока их не смяло окончательно.

Мы двигались квартал за кварталом, осторожно, перебежками. В это время группа прикрытия всё-таки смогла прорваться к Смайлику и его снайперам. Усилили их позиции, но выйти всё равно не могли. Их обложили плотным огнём.

Перед домом – открытое место, огороды, ни кустика, ни стены, чтобы укрыться. духи закрепились напротив, в северо-восточном здании. С крыши они простреливали каждый метр, не давая нашим высунуться. Снайперы забаррикадировались внутри и держались. Отбивались ожесточённо, укладывали врагов одного за другим. духи даже пытались зайти сбоку, прорваться через дверь. Но их там встретили в упор. Когда мы подошли ближе, увидели на земле следы этого боя – тёмные подтёки, лужа крови у входа.

Мы подтянулись к месту, вышли в улицу, контакт был почти мгновенный – метров сто-полтораста. Всё решалось быстро. Я помню, как по нам с Ткачом с крыши открыли огонь пара духов, когда мы продвигались по посёлку. Метров со ста. Мы технично их сняли, за несколько коротких очередей. Один из них рухнул прямо вниз с крыши. Плоская крыша, без бортика – и он полетел головой в землю.

Мы заняли точку наверху и начали подсыпать огнём по тем, кто мешал пацанам выбраться. Потом ворвались в здание, где сидели снайперы, и вытащили их. Всё прошло чётко: без потерь, без раненых. Только усталость, только выдох облегчения.

Смайл – настоящий красавчик. Настоящий снайпер. Запомнился мне навсегда. Держался как стальной, работал грамотно, без лишних движений. Он тогда показал, что значит спокойствие под огнём. Живой остался, сейчас работает. И я рад, что судьба тогда сохранила его.

Фронт тогда застыл. Мы немного продвинулись вперёд и встали, закрепились на участке. Ждали подкрепления, ждали, когда подъедут наши, когда подтянется весь отряд.

Так и стояли. Перестрелки были почти каждый день: то они нам насыпали, то мы отвечали. Обычная позиционная возня. Наш квартал заканчивался асфальтовой дорогой, и по ту сторону уже были духи. Дорога становилась своеобразной чертой: мы по одну сторону, они по другую.

Чуть позже прибыл наш второй отряд. Уже в полном составе. Зашли организованно, уверенно. Мы им передали свой сектор – те самые дома, которые занимали. Они там расквартировались, обустроились, встали на позиции.

А мы остались в своих, готовились к следующему. План был понятен: через пару дней нарисовать задачу, идти дальше, за дорогу. Там начиналась их территория, и именно туда предстояло рвануть.

И всё это время чувствовалось напряжение. Два дня сидишь, смотришь через дорогу, понимаешь – вот они там, так же смотрят на нас.

Помню, выдали нам тогда квадрокоптер – один из первых на взвод. Для всех это было в новинку. Никто толком не умел с ним работать. А у меня уже был опыт: ещё раньше летал на «Фантоме» – это такой маленький квадратный дрон от DJI[93], не «Мавик», но из той же серии. Я сразу взялся за управление.

Поднял его в воздух, прогнал маршрут, посмотрел сверху, где можно выходить, где закрепляться, как удобнее подойти. С воздуха всё выглядело совсем иначе: крыши, узкие улочки, кварталы, и сразу ясно, где засада, где прострел. Такая рекогносцировка стоила целого отделения разведки.

Тем временем артиллерия наша уже подтянулась и развернулась на позициях. Мы готовились к задаче основательно: два дня нам нарезали план штурма, отрабатывали детали. В это же время прибыл второй отряд, подтянулось усиление, приехали и другие подразделения. Фронт оживился, собирались двигать серьёзно.

План был такой: все отряды двигаются вперёд – «двойка», «тройка» и остальные. У каждого своя полоса наступления. А перед нами стояла цель, которую мы между собой называли «ментобаза» – полицейская академия. Это был ключевой объект. Дальше, сразу за этой академией, начинались ворота Салах-ад-Дина – южный въезд в Триполи. По сути, окраина города, настоящий порог. Взять «ментобазу» значило открыть себе путь в сам Триполи.

Мы готовились к этому долго. Целый месяц сидели в позиционке – тягомотина страшная. Причём работали в составе чужого отряда, своим взводом. Это давило морально: рядом не свои пацаны, а ты как будто «в гостях». Связь есть, задачи общие, но всё равно не то.

И с оружием тогда было худо. Выдали такие одноразовые автоматы, кое-какие стволы, но не то, что нужно для серьёзного штурма. Чувствовалась напряжёнка. Каждый понимал: идти придётся в бой, а «железо» в руках – еле живое.

Тем не менее всё спланировали чётко. Поехали в штаб, расписали движение, время, порядок. Когда именно переходим улицу, где закрепляемся. Потом я вернулся в свой опорный дом – ту самую базу, где мы сидели взводом.

Собрал командиров отделений. Сели, разложили карты, стали обсуждать: кто пойдёт первым, кто прикрывает, где будет работать пулемёт, кто отвечает за гранатомёты. В комнате пахло потом, порохом и пылью, но все слушали внимательно. Никто не спорил. Каждый понимал – от этих решений зависит, кто вернётся, а кто останется лежать на улицах Триполи.

И вот настал день штурма.

Назар со своим вторым взводом пошёл по правому флангу. Я повёл своих по центру. Слева двигался взвод Манула. Первый взвод оставили в резерве. Всё было расписано: кто куда идёт, какие улицы переходит, где занимает рубеж.

Именно тогда у нас пошли первые серьёзные потери. Пермяк погиб. Он был командиром первого отделения, крепкий мужик, надёжный, опытный. Его группа должна была перейти дорогу и взять здание напротив.

На той стороне был дом с глухой стеной, за которой можно было укрыться от прямого огня. План был простой и проверенный ещё в Сирии, в Дейр-эз-Зоре: подбежать к стене, заложить заряд, взорвать проход и войти внутрь. Мы для этого всегда делали такие деревянные кресты – их прислоняли к стене, крепили на них тротил или пластид, подрывали и пробивали дыру, превращая дом в точку входа.

Но оказалось, что там, где мы ожидали только наблюдателей, сидел пулемётчик. Тварь хитрая – раньше он никогда не высовывался, поэтому его и не засекли. А в тот момент он ждал. Пермяк с тремя бойцами успели перебежать дорогу. Они прижались к стене, готовились работать. И тут пулемёт ожил. Очередь хлестнула в упор.

Пермяку пуля попала в бронежилет, срикошетила и ушла в шею. Он погиб сразу, без мучений. Просто упал – и всё. Тут слышим – взрыв. У одного из бойцов, у Цунами, на спине был партплед с выстрелами под РПГ. Загорелся порох и сдетонировал выстрел к РПГ. Первым зацепило Нохчу – живой остался. Бронежилет у него принял удар, выдержал, но от взрывной волны у него все внутренние органы порвало. Четвёртый парень как раз перебегал дорогу. Пули перебили ему ноги. Он каким-то чудом откатился назад.

Всё закончилось тем, что на улице остались наши. Рядом лежали раненые – один парень с перебитыми ногами сумел отползти, но живой, но с разрывами всей «внутрянки». до укрытия. А Пермяк и Цунами остались там. Мёртвые.

И вот духи это прекрасно понимали. Им нужно было забрать тела. Не просто так – ради картинки, ради пропаганды. Чтобы потом показать по телевизору: мол, вот, россияне пришли и легли в ливийской земле. Как игиловцы делали – все так делают. Работать на СМИ.

Они пытались подползти справа, зайти, вытащить тела. Я сидел в доме на нашей стороне дороги. Оттуда был отличный обзор. Со мной был связист. Мы видели всё, как на ладони: где кто перемещается, как духи ползут к нашим погибшим.

И тогда я сделал всё, чтобы их не отдали врагу. Чтобы Пермяк и Цунами остались нашими, а не стали картинкой для чьих-то новостей.

С артиллеристами держали постоянную связь. Лейтенант был тогда на связи. Приданные средства у нас были – два ствола Д–30[94]. И я периодически давал им поправки, наводил их прямо по улицам рядом с тем местом, где лежали наши. Били точечно, чтобы не дать духам подобраться.

Полдня так и прошло. Время пролетело мгновенно, хотя каждый момент казался вечностью. Каждый обстрел, каждый хлопок заставлял сердце замирать: успеют ли они добраться до тел, или мы удержим.

В итоге удержали. Отбили. Не дали врагу забрать наших ребят. Их тела удалось вытащить. Кое-как, но всё же – они вернулись к своим.

Группа под командованием Кука пошла через дорогу. Они зашли в улицу и заняли первый дом. Разведданных у нас толком не было. Мы знали только, что духи где-то здесь, но сколько их, какая у них численность – никто не понимал. Всё решалось на ощупь. Времени не было, тянуть нельзя.

Кук и его ребята двинулись уверенно: не пальцем деланные мужики, все с опытом. Вломились в здание, зацепились. Но оказалось, что по диагонали, через дорогу, располагалась целая база. Там был штаб. И духов оказалось – как муравьёв.

Когда пацаны заходили, они успели на дороге въебать двоих. Судя по всему, это были не рядовые. Их начали тут же эвакуировать, прикрывать. Позже мы узнали, что это была группировка «Рада»[95], одна из местных, а вместе с ними – турки. Турецкое спецподразделение, перекинутое сюда. Вроде обычные бойцы, но именно они. И, скорее всего, мы тогда положили именно турок.

После этого духи вспыхнули как ошпаренные. Поняв, что наши штурмуют их базу, они подогнали зушку. Прямо в упор. С двадцати метров она начала хуярить по дому, где засели пацаны Кука.

Выжить там можно было только чудом. Зушка прошивала стены, разрывала перекрытия, всё ходило ходуном. Ребята просто легли на пол и лежали, молясь, чтобы бетон выдержал. В любой момент дом мог сложиться.

И всё это перемежалось автоматными очередями, гранатами, криками. Мы понимали: там ад. Но Кук и его бойцы держались, вцепились в этот дом. Ушли бы – получилось бы так, что дорога и дома были бы зачищены зря…

Когда стало ясно, что силы на исходе, я отправил в бой резерв. От него оставалось немного: замкомвзвода, пара пулемётчиков и ещё несколько человек – всего пятеро. Слабая горстка, но других у меня не было.

Они пошли левее, через боевые порядки третьего взвода Манула. Там у ребят тоже шло тяжело: духи их прижали в здании, выбраться было невозможно. Тем не менее наши прорвались ещё левее, дошли до Кука и усилили его бойцов. И вместе уже смогли начать продвижение.

К вечеру квартал был за нами. Но ценой – тяжёлой. Двое убитых, двое раненых. Заняли квартал, закрепились, но радости от этого не было. Война всегда берёт своё.

Я сам остался на этой стороне дороги. Со мной был водитель, Старшина, связист и расчёт АГСа. Держали позиции, контролировали обстановку.

Правее работал взвод Назара. Там были Назар, Сайгон, старички… И именно тогда погиб Сайгон. Они наткнулись на плотную группу духов, схлестнулись в здании. Те успели заминироваться, и в итоге бой обернулся кровью. Наши зацепились там, потеряли людей. В итоге правый фланг не продвинулся, остался открытым. И получалось, что ребята, которые ушли вперёд, назад через дорогу выйти не могли.

Пришлось принимать решение. Я дал команду взводу: укрепляться на месте. Где заняли – там и стоим. Круговую оборону, минировать подходы и ждать. А взвод Манула тем временем закрепился в главном здании полицейского участка. Это был ключевой объект.

План был такой: на следующий день пригнать танк и пробить им заборы. С помощью брони мы должны были расширить прорыв и закрепиться уже всерьёз. Танк в итоге пригнали – наш старый, огромный, добрый Т–72.

Так и стояли, так и жили. Через правый фланг нас поливали каждый день. Почти пять суток подряд, пока Назар со своими не смог продвинуться. Всё это время приходилось держаться на одном месте, под постоянным огнём, без возможности двинуться вперёд. Грёбаная гниль, выматывающая до костей. Встал я тогда в угол дома, держал дорогу. Смотрю, только голову высовываю – и сразу очередь. Две пули легли рядом, прямо в стену, так, что кирпичи посыпались. Чуть ниже – и меня бы уже не было.

В итоге мы закрепились на рубеже и снова всё встало в позиционку. Третий взвод занял свою часть, первый подтянулся левее, второй ещё дальше сместили. Мы все упёрлись в линию домов – в огромные пятиэтажки. Таких зданий было с десяток-полтора, по два-три подъезда каждое.

Вот там и упёрлись. Дальше идти было невозможно – впереди высились эти каменные коробки. За каждой квартирой могла сидеть смерть. И так мы там и бодались. Май месяц, жара, пыль, тесные дворы. Слева у соседей потери, на правом фланге постоянная возня. У нас – тягучая позиционная война. Вроде бы город, а на деле – каменные окопы. Каждый день одно и то же: держать позиции, стрелять, прятаться, ждать.

И тянулось это бесконечно.

Да, Ливия… Командировка, которая врезалась в память крепко и надолго. Там мы потеряли много хороших ребят. Кривущенко, которого все звали Кривой, парень из Красноярска – снайпер снял его прямо на позиции. Сидел он на наблюдении: выбитый кирпич в стене, дальше окно во второй комнате – оттуда вёл наблюдение за духами. Но враг оказался внимательнее: вычислили его и положили.

Фианит тоже погиб в той мясорубке. Он тогда перешёл в первый взвод, и именно с ними попал под удар. Словом, в Ливии кровь лилась густо, не так, как в Сирии. Там противник был куда более подготовленным, мотивированным, действовал грамотно.

Особенно отличалась группировка «Рада» – одно из пятнадцати местных бандформирований. Судя по всему, их вели турецкие ССО. Работали они тонко: сопровождали налёты квадрокоптерами, умели заходить во фланг, били точечно и жёстко.

На правом фланге второй взвод Назара нарвался на хохлов-наёмников. Это было как раз под Новый, 2020-й год. Хохлы вылезли из двора и начали ржать, орать нашим:

– Эй, братаны! Давайте самогонки попьём, Новый год же! Какая на хрен война, сдавайтесь, у нас тут охуенно!

Такая вот фронтовая «психологическая атака». Потом, когда «Тарик бен-Зияд» зашли, этих хохлов взяли в плен. Долго они не протянули – их убили. Нам потом уже принесли их документы. Мы их отфотографировали для отчёта, а тела оставили там.

Но если у хохлов всё выглядело скорее по-партизански, то «Рада» действовала совсем иначе. Когда мы выбили их с позиций и осмотрели трофеи, все охренели: бронированный «Крузак–200», миномёты, ПЗРК, оружия и боеприпасов – море. Амуниция у них была на уровне: рюкзаки турецкого производства, рейдовые, литров по 80, качественные, крепкие. Форма – не дешёвый хлам, как часто попадался в Сирии, а добротная, с запасом, несколько комплектов на каждого.

Упакованы они были по полной программе. Видно было: за ними стояли серьёзные люди и серьёзные деньги.

Я всегда старался не просто воевать, а анализировать то, что происходит вокруг. Постоянно наблюдал за противником: как он действует, как применяет своё вооружение. И понимал – если хочешь выжить, нужно не только бить, но и учиться, даже у врага.

По оснащению мы почти всегда были впереди. У нас оружия было больше, и оно было качественнее. Сравнивал, например: у нас миномёты штатные, заводские, у них – самопальные трубы, кривые, плохо скорректированные. Но я никогда не недооценивал. Смотрел, как они применяют даже такие вещи, перенимал их тактику.

В Ливии, как и в Сирии, всё крутилось вокруг пикапов с зушками. Казалось бы, что там особенного? А на деле – целая система. Они в городской застройке действовали хитро, дерзко, постоянно двигались. И мы со временем начали работать так же. Захватили трофейный пикап, поставили на него КПВТ и стали создавать давление на врага по их же лекалам. Это и есть настоящая оборона по уставу: она должна быть активной. Нельзя просто сидеть и ждать. Даже из обороны нужно постоянно давить противника, заставлять его нервничать, искать укрытия, ошибаться.

Духи это понимали. Они не стреляли вслепую. Они работали грамотно. Если не было дронов, то хотя бы наблюдатели. «Мавики» у них тоже были, корректировка шла нормально.

Главное – они постоянно меняли позиции. Запускали карусель. Вылетает зушка из одного дома, даёт короткую очередь, 50–100 патронов, и сразу съёбывается. Через минуту появляется другая – уже из соседнего двора, отрабатывает и тоже исчезает. Постоянное движение, постоянный хаос. И попробуй засечь.

Это работало. Мы перенимали этот приём и использовали его для себя. В нужный момент такой манёвр позволял вскрыть провал в обороне, врезаться туда и нанести максимальный урон. А с этого – и выгода, и опыт.

Так шаг за шагом я учился у противника. Неважно, кто он был – сириец, ливиец или кто другой. На войне умение наблюдать и копировать ценилось не меньше, чем меткий выстрел.

У меня из техники была БМП, но толку от неё в городской тесноте было немного, и один пикап. Настоящая ценность в тех условиях – это пикапы с установленными зушками. Манёвренность, скорость, возможность резко ударить и так же быстро исчезнуть – вот что решало. А пикапов катастрофически не хватало.

Мы с парнями обсудили схему. Суть простая: оформить потерю машин так, чтобы ливийцы дали новые. Ведь пикапы выдавались через них, и формально потом надо было возвращать. Но если техника сгорела – отдавать уже нечего. Значит, могли выпросить новые.

В дело посвятили лишь самых надёжных: меня, моего старшину с позывным «Дрон», Сепара и водилу. Всего четыре человека. Мы нашли подходящий момент: во время суеты после заварушки со снайперами валялись подбитые крузаки – старые, 70-е, 76-е. Их замаскировали, облили солярой, подготовили имитацию подрыва.

И вот, в один день, недалеко от базы, раздаётся взрыв. На связь выходит Дрон:

– Нас спалили, квадрик висит! Кроют!

Слышим ещё два хлопка. Дрон докладывает:

– Я машины бросил, одна горит!

Через пару секунд новый залп. Чёрный дым в небо – вся база видит. Я стою на улице, наблюдаю, а внутри ухмыляюсь: знаю, что это наш спектакль. Дрон выходит на «Тортугу», запыхавшийся, прибегает, ногами топает:

– Всё, пиздец! Второй пикап тоже разъебали!

На самом деле всё было куда хитрее. Мы заранее разбросали осколки, подорвали закладки из 120-х мин, а потом машины сожгли окончательно. Для убедительности. А настоящие пикапы спрятали в подземные гаражи двух домов неподалёку.

В итоге доложили наверх: два пикапа уничтожены. Ливийцы, по правилам, выдали ещё два взамен. Наши старые выкатили, уже под видом трофейных, со сбитыми шильдиками и номерами. Так вместо двух стало четыре.

Гриша, зампотех, когда узнал – только головой качал:

– Как вы мой пикап проебали?

– Да всё нормально, Гриш, теперь у нас четыре.

Правда, вскоре схему раскрыли. Пришлось один пикап отдать, чтоб не было лишнего шума. Но даже так – на руках у нас осталось три боевых машины. Для Ливии это был настоящий подарок судьбы.

Один из пикапов мы переделали в настоящего зверя. Дрон собрал на него спарку из КПВТ – тяжёлого пехотного пулемёта, который нам достался в Ливии как трофей. Это был не обычный КПВТ с башни, а пехотный вариант на треноге, с прицельным приспособлением – большая редкость для тех мест. У него даже плечевой упор был и механический прицел, по типу как у ДШК. Российского производства, добротная вещь. Я, когда впервые его увидел, сам охренел: в Ливии, среди песков и развалин, встретить такую штуку – почти чудо.

Кроме этого, у нас была зушка на базе GMC-пикапа. Её мы ещё из Сирии притащили, тоже трофей. Она числилась как «приданное средство», и время от времени мы с неё угощали духов плотным огнём.

Но на этом мы не остановились. В ход пошли самоделки. Смастерили направляющую трубу и начали запускать с крыш бетонобойные НУРСы[96], которые выпросили у вертолётчиков. Грубо, кустарно, но работало: по вражеским укрепам такие залпы действовали на ура.

В тот период я как раз полностью освоил квадрокоптеры. Утром встаю, беру «квадрик», залезаю на крышу первой позиции. Взлетаю, пролетаю по сектору, меняю батарейки – и так пару часов работы. С высоты всё видно: вот колонна, вот окопы, вот группа. Поднимал их в воздух каждый день – разведка, корректировка, поиск целей. Благодаря дронам наша артиллерия работала почти ювелирно. У меня на взвод было подтверждено по видео от 170 до 190 целей. И это только зафиксированные. Каждая цель – техника или живая сила: группа боевиков, отдельный стрелок, пулемётное гнездо. Где-то один человек, где-то трое-четверо, где-то целая машина.

Если делить по категориям, то вышло почти поровну: половина техники, половина живой силы. Каждая метка – это чья-то судьба. Мы не просто стреляли наугад, мы били точно. И именно благодаря такой работе наши позиции держались, а духи постепенно теряли и силу, и уверенность.

Однажды насчитал сорок три духа пехоты в одном месте. Навёл артиллерию – и накрыли их подчистую. Работали по ним плотно: корректировка огня, наводка, – и артиллерия косила всё подряд. Техники пожгли немало. Квадрокоптер давал нам глаза, а стволы – руки. И вместе это работало идеально.

Ливия, конечно, оказалась потяжелее Сирии. Противник был опытнее, лучше оснащён, а главное – у них были «Байрактары». Эти турецкие птички создавали немало проблем: висели над головой часами, высвечивали наши позиции, и в любой момент могло прилететь сверху. Но и с ними мы научились работать.

Колдун со своей группой грамотно работал на ПЗРК – перехватывали цели, сносили беспилотники, и всё это под постоянным контролем связи. Связь, кстати, у нас работала безотказно: ретрансляторы стояли так, что даже если кто-то за домом потерял контакт с группой, он мог переключиться на другой канал и выйти хоть до самого Девятого. Возможность была, хотя, конечно, никто не борзел и по пустякам командиров высшего звена не дёргал.

И работала система чётко: только прозвучало «Воздух!» – все мгновенно уходили под землю. Даже наблюдатели не маячили, сидели под укрытиями, наблюдали через щели и держали свои сектора. Отработал «Байрактар» – либо его сбили, либо он ушёл. И мы снова вылезали, занимали позиции и продолжали работать.

Передвижения ночью тоже приходилось адаптировать. Если в небе висела птичка, бойцы укрывались простыми одеялами, как пончо, и группами перебегали между домами. Делали туннели: два шкафа уронил, сверху завалил, и вот тебе проход. Где-то копали подкопы. Всё из подручных материалов, своими руками, но это спасало жизни и позволяло двигаться.

Всем охота жить, но и сидеть на месте никто не хотел. Так мы и выкручивались, шаг за шагом, делая невозможное возможным. Если с налёта, с нахрапа не удавалось взять какую-то высоту, укрепрайон или квартал в городской застройке – мы не ломились лбом в бетон. Переходили на давление позиционной войны. Бомбили, артиллерией и миномётами методично перемалывали противника, корректировали огонь с беспилотников, с наблюдательных пунктов. Неделю, две, сколько нужно. Ждали, когда враг измотается, расслабится, потеряет темп – и тогда уже штурмом добивали. В результате брали, но с минимальными потерями. Это был наш принцип: сохранить пацанов, сохранить костяк подразделения.

В Ливии мы стабильно наваливали духам по первое число – и, будь наша воля, давили бы дальше. Но почему-то наверху решили иначе: поступил приказ выводить подразделения. Хотя, честно говоря, мы вполне могли продолжать – у нас тактика была отработана до мелочей, от Сирии до Ливии и обратно.

К маю всё заканчивалось. В мае начали выводить подразделения, сворачивали фронт, собирали людей. Я сам уехал чуть раньше, в апреле. И причина была прозаическая: здоровье подвело.

Постоянные часы на холодном бетоне, полёты с дронами, наблюдения – я застудил себе всё, что только можно. Итог – геморрой и грыжа сразу вместе, три болячки в одном флаконе. Кэп мня отпустил – видимо уже знал, что командировка подходит к концу. А через пару недель после моего отбытия вывели и весь отряд. Приехал домой – отправился на лечение. Ходить нормально не мог, сидеть тоже, полежал на операциях. Вот так закончилась для меня та ливийская командировка. И это уже был двадцатый год.

Я вернулся домой. Война осталась там – а у меня впереди начиналась новая полоса. Подлечился, сделал несколько операций. Потом меня позвали в Питер работать. Как очухался, отработал – собрался снова в дорогу. На этот раз в Ливию, уже в роли инструктора предложили приехать. Думал: ну вот, новый этап, поеду учить молодых, передавать опыт. Но жизнь решила иначе.

Выехал из дома, пять километров не успел проехать – движок на машине стуканул так, что коленвал наружу полез.

Бросаю тачку на трассе, возвращаюсь домой. Беру у жены «Ауди», думаю: ладно, прорвусь. Еду дальше – и прямо у самого Молькино, на мосту, эта чёртова «Ауди» загорается.

Две поломки подряд. Две тачки за один день. Я воспринял это как знак. Может, высшие силы, может, судьба, может, просто тупое совпадение. Но я не полетел. Опоздал на отправку. Ливия так и осталась в планах.

А дальше дороги разошлись. Уже не с Компанией. В составе других подразделений, в должности командира роты, я пошёл на СВО. Но это совсем другая история, и её я расскажу в другой раз.

Так завершился мой путь в ЧВК «Вагнер».

Уже потом, когда все закончилось, я часто ловил себя на мысли, как бы хотелось снова вернуться в Компанию! Потому что оно того стоило. Когда работал в других местах, и после того, как повоевал на СВО, понял, что главное отличие нашей Компании было не в технике. Разница была в подходе.

Понимаете, обычно в армии все решения принимаются наверху. Сидят в штабе, рисуют стрелочки на карте, спускают приказы вниз. То, что реально происходит на земле, не всегда соответствует карте боевых действий. Приказ есть? Иди, выполняй. Если сказали сегодня штурмовать, значит, идёшь в атаку, даже если враг свежий, укрепился и шансов почти нет.

У нас было иначе. Да, приказы приходили сверху. Но окончательные решения принимались уже на земле – исходя из обстановки. Если я видел, что противник измотан, что он выдыхается именно на моём участке, я мог выбрать время, дожать его, придавить. Не только в день приказа, а и завтра, и послезавтра, пока не сломаем его окончательно. Мы действовали гибко, не привязывались к бумажным срокам. Вот в этом и была специфика. Приказ задавал направление, но детали всегда корректировались здесь и сейчас, под огнём.

И если сравнить – знаете, как любят отчитываться: «посёлок такой-то взят». Но на деле внутри ещё стрельба, ещё идёт зачистка, ещё работают группы. На бумаге – победа, в реальности – ещё три-четыре дня за населённый пункт идёт бой. Между штабом и передовой всегда зияет разрыв. У нас же всё было наоборот. Никто не гнался за красивыми отчётами. Главное – реальный результат. Пока мы не зачистим каждую улицу, каждый дом, никто не скажет, что задача выполнена.

В Компании действительно было многое, что оставляло только положительные воспоминания. Я бы сказал, девяносто девять процентов эмоций – это именно гордость и уважение к тому, как всё было устроено. И один из ярких примеров – система награждений.

Работало всё по-простому, но честно. От командира отряда вниз спускалось указание составить списки бойцов, которых нужно представить к наградам. Дальше уже начиналась работа на уровне взводов и отделений. Я, как командир взвода, отдавал поручение своим командирам отделений, а те – собирали мнения у бойцов. Главное правило: награда не за дружбу и не «по блату», а только за реальные поступки.

Собиралось отделение в десять человек, и командир спрашивал: «Кто проявился? Кто реально сделал что-то значимое?» Если парень просто воевал наравне со всеми, но без особых подвигов – значит, в этот раз не выдвигался. Но если он спас товарища, удержал участок, закрыл своим телом огонь – всё это фиксировалось. Коллективно принималось решение: вот этот заслужил.

На каждого писалось представление. И это были не сухие строчки, а описание конкретного боя, даты, обстоятельств, что именно сделал человек. Часто писали так же, как разговаривали в жизни: с крепким словцом, с эмоциями. Уже в штабе, конечно, текст редактировался, придавался официальный вид. Но суть не менялась: правда боя оставалась в этих бумагах.

Дальше всё шло наверх. И если командировка была длинная, то чаще всего возвращались домой уже с наградой. «За отвагу», орден Мужества, «Заслуги перед Отечеством» – это были самые ходовые, самые честные награды, которые получали бойцы. Вместе с медалью – денежное вознаграждение, и это тоже имело значение.

Я не помню, чтобы кто-то остался без награды. Каждый, кто реально работал, был отмечен. Особенно это касалось Ливии. Там наград выдали, наверное, больше всего за всю историю. И не только нашему отряду, а всем, кто прошёл ту командировку. Там никто не остался в стороне: все получили своё признание.

Выживать, воевать и двигаться дальше – всё это, конечно, было важно. Но самый главный стимул, если честно, всегда был один: вернуться домой и потратить заработанные деньги. Вот почему я говорю – это не служба, не какая-то «честь мундира». Это работа. Работа тяжёлая, смертельно опасная, но всё-таки работа, за которую платили хорошие деньги.

А ещё мне нравилось в Компании то, что там ты занимался любимым делом и тебе не били по рукам. Давали полный карт-бланш. Цель ставилась одна – выполнить задачу, победить, сохранить своих ребят. А как именно ты это сделаешь – решай сам. Главное, чтобы с минимальными потерями. И вот это было охуенно. В регулярной армии такого не будет никогда.

Простой пример.

Вот стоит впереди ротный опорный пункт противника. Мы напротив него. Подняли БПЛА, начали работать артой, накрыли позиции, и тут – бац! – попали в блиндаж. Всё, взвод противника в хлам. У нас появляется окно – прямо сейчас, в эту самую минуту, можно ворваться взводом, перебежками, занять окопы, добить оставшихся и закрепиться внутри. Враг дезорганизован, вызвать огонь на себя он уже не сможет, да и мало кто вообще решается на такое. Мы бы зашли, расширились и потянули бы его резервы на себя. Потери, конечно, были бы, но минимальные.

А теперь возьмём армию. Там планируют за 60 километров в тылу. Решение спускается сверху: «Штурм 30-го числа в 7 утра». И что? А к этому времени в том самом опорнике уже не рота, а целый батальон. Но на штурм всё равно отправляют роту. Или взвод. Или вообще отделение. Потому что приказ уже утверждён. И это в корне неправильно.

Компания же работала иначе – отталкивалась от реальности, от ситуации на земле. Информация не застаивалась. От бойца – к командиру взвода, от взвода – к роте, и вплоть до Девятого – всё доходило за считаные секунды. Всё в прямом эфире, без бумажек, без промедлений.

Я мог сказать Кэпу: «Вот сейчас момент истины. Либо двигаемся, либо проебём шанс». Кэп смотрит общую картину: если да, он говорит: «Действуй». И мы летим вперёд. Если нужно решение выше, Кэп докладывает Девятому: «Так и так, вижу возможность». Девятый оценивает: «Да, действуйте» – или наоборот: «Нет, стоп. Резервы подошли, поляжем зря, жди».

Вот так это работало. Всё было живое, гибкое, завязанное на реальную обстановку, а не на штабные бумажки. И именно поэтому мы часто брали то, что в обычной армии считалось бы невозможным. И в этом, наверное, и была суть Компании: мы жили войной такой, какая она есть на самом деле, а не такой, как её рисуют на картах.

И это действительно – лучшая работа в мире.

Русское добровольческое движение – явление древнее и одновременно всегда новое. Оно существует столько, сколько существует сама Россия. Ещё с дружин князей Киевской Руси и ополчений времён Смуты народ наш выдвигал бойцов, которые брали на себя тяжесть первых ударов и открывали дорогу армии. Эти люди не были частью постоянных войск, они не знали привилегий, их объединяло главное – чувство долга перед землёй и родом. Прошли века, сменились династии и формации, а сама суть добровольческого движения осталась неизменной. Оно стало не только школой мужества, но и механизмом, формировавшим особый тип воина – независимого, самодостаточного, готового к испытанию и внутренне свободного.

Современность показала, что эта традиция не прервалась. В горячих точках последних десятилетий – на Кавказе, в Сирии, в Африке – многие ветераны армии России, пройдя школу контрактной службы, вновь находили себя в рядах добровольческих соединений. Они не просто воспроизводили старую модель, но развивали её, сочетая армейскую выучку с личным боевым опытом и высоким уровнем самодисциплины. И квинтэссенцией этого пути стала частная военная компания «Вагнер». Её история – это концентрат многовековой традиции русского добровольчества.

Добровольческая история в России всегда была связана с идеей служения. В ЧВК «Вагнер» это служение приобретает современную форму. Здесь нет парадных строёв и длинных речей. Здесь есть конкретная цель: выполнить задачу и вернуться живым. Но именно через такие простые слова, через честное признание «мы пришли работать», проступает подлинное величие. Потому что за этим стоит готовность отдать жизнь за страну.

Опыт, обретённый в дальних походах, лёг в основу нового качества. Классическая регулярная армия – что в России, что в странах Запада – живёт по уставу и зачастую скована сложными бюрократическими рамками. Это необходимо для функционирования и управления большой государственной структурой, но не всегда соотносится с тяжёлой военной реальностью. В отличие от регулярных войск ЧВК «Вагнер» сумела соединить лучшие практики военной школы с гибкостью и свободой реального боя. В «Компании» ценили инициативу и поощряли тех, кто не только выполнял приказ, но и находил нестандартные решения.

В этой книге это проявляется особенно ярко: каждый эпизод, каждое воспоминание бойца – это не сухая хроника, а часть общей мозаики, где личное сливается с историческим. Где боец, приехавший из российской глубинки на «дальняк», становится наследником российской военной истории.

Тексты, лёгшие в основу данной книги, рождают у читателя ощущение подлинности. Это не выверенные доклады и не штабные сводки, а прямая речь людей, которые прошли суровые бои под Пальмирой и Дейр-эз-Зором, пережили затяжные перестрелки в ливийских кварталах и стояли насмерть под американской бомбардировкой в Хшаме. Сохранена важнейшая черта – непосредственность рассказа. Люди говорят, как умеют: с матерком, с паузами, с оговорками. Но за этой грубостью, непричёсанностью – колоссальный опыт войны.

Отдельные эпизоды напоминают страницы героической эпопеи. Штурм высоты, удержание перекрёстка, работа с беспилотниками – всё это не просто военные эпизоды, но символы новой войны, где решает не только мужество, но и способность быстро учиться. В ЧВК «Вагнер» не боялись брать всё лучшее: от классической артиллерийской школы до применения квадрокоптеров для корректировки огня. И именно эта гибкость, отмеченная бойцами, стала ключом к успеху.

Особое внимание заслуживает то, как авторы книги фиксировали отдельные моменты боёв. Например, описание обороны перекрёстка под Дейр-эз-Зором показывает, что даже при минимуме сил бойцы умели удерживать позиции, комбинируя артиллерию, миномёты и пехотные группы. Это не просто военная подробность – это штрих к пониманию, как из обычных людей ковались стальные бойцы.

Не менее впечатляет история о том, как из подручных средств делались укрепления, как импровизированные туннели между домами спасали жизни, как сплочённость взвода позволяла выжить там, где формально выжить было невозможно. Все эти детали раскрывают главный принцип.

Война – это всегда тяжёлая школа жизни. Кто непрерывно учится выживать под огнём неприятеля и использует прожитый опыт в следующем бою – тот сумеет выстоять даже в самых суровых жизненных обстоятельствах.

Воспоминания самих бойцов лишены лакировки, они предельно честные, подчас суровые. Эти тексты показывают, что ЧВК «Вагнер» вобрала лучшие практики регулярной армии – выучку, дисциплину, знание оружия, умение действовать в связке. Но при этом бойцы не стеснялись использовать опыт, полученный в реальном бою, в самых разных условиях – от сирийской пустыни до ливийских городов. Именно эта комбинация позволяла им действовать быстрее и результативнее там, где традиционные армейские механизмы буксовали.

Само собой, армейский опыт и служба в ЧВК «Вагнер» постоянно сопоставляются. Неудивительно, ведь один из авторов данной книги, Кирилл Деюре – до своего прихода в ЧВК «Вагнер» успел прослужить 10 лет в составе Вооруженных сил РФ. Автор отмечает, что в армии многое сводилось к формальности: бесконечные построения, ненужные проверки, трата времени на рутину.

В ЧВК же работа была направлена на главное – выживание и победу. Здесь никто не заставлял стоять по три часа на плацу. Вместо этого каждый боец учился обращаться с любым оружием, мог заменить сослуживца, взять управление на себя. Это превращало подразделение в живой организм, который учился на ходу и сразу применял знания в деле.

Подобный подход особенно важен в условиях современной войны. Там, где стандартные уставные схемы оказываются слишком тяжеловесными, бойцы ЧВК искали решения прямо на поле боя. В воспоминаниях участников событий – не только в данной книге, но и во многих других, которые попадались на глаза вашему покорному слуге, – много примеров того, как тактические ходы придумывались буквально за минуты. Использование дронов для корректировки огня, организация засад и обходных манёвров, применение трофейной техники – всё это делало подразделение непредсказуемым для противника и помогало достигать успеха в самых сложных условиях.

Недаром среди самих участников событий родилась крылатая фраза: «Там, где не пройдут войска, путь проложат ЧВК». Она отражает суть книги и самой философии ЧВК «Вагнер». Добровольцы брали на себя задачи, от которых иной раз отказывались целые подразделения. И решали их, опираясь не на сложные схемы, а на реальную смекалку, боевой опыт и готовность рисковать. Их сила была в том, что они действовали по обстановке, а не по бюрократическим инструкциям.

Эта книга – не просто книга о войне. Это зеркало эпохи, в котором отражается суть русского добровольчества XXI века. Оно показывает, что даже в условиях хаоса, даже в самых тяжёлых обстоятельствах русский воин сохраняет главное – способность к инициативе и к самопожертвованию. Это не только сборник воспоминаний, это документ эпохи, написанный участниками событий. Книга соединяет в себе личное и общее, работу и подвиг, приземлённое и возвышенное. И в этом её сила. Она напоминает, что добровольчество в России – это не архаика, а живая традиция, которая сегодня продолжает формировать лицо нашей страны.

Ну и конечно, пару слов стоит сказать о названии. Ведь выбрано оно тоже не случайно.

Когда Кирилл и Адиль попросили меня помочь с выпуском их книги, вопрос о названии встал достаточно быстро. Как можно было бы озаглавить целую жизнь современного русского воина? Это был действительно серьёзный вопрос. Но когда Кирилл предложил вариант «Лучшая работа в мире», ваш покорный слуга невольно ухмыльнулся.

Наше поколение неплохо знает эту фразу – впервые появилась она в фильме «Ярость» (Fury, 2014), где показаны будни американских танкистов в ходе Второй мировой войны. В сцене, где экипаж танка «Шерман» готовится к самоубийственной миссии, все члены экипажа вслед за своим командиром повторяют: «Это лучшая работа в мире!»

И хитрость заключается в том, что эту фразу я слышал достаточно часто – и от бойцов, прошедших боевой путь в рядах Компании, и от гражданских сотрудников, с которыми мне посчастливилось работать в структурах ИА «Федеральное агентство новостей» с 2015 по 2023 год. Да и сам, написав какой-нибудь сложный текст на 20–30 тысяч знаков, ставишь точку, выдыхаешь и невольно скажешь:

– Это лучшая работа в мире!

Любопытно, что сами бойцы зачастую описывали свой путь предельно приземлённо. Для многих это была просто работа. Заработать денег для себя и для своих близких. Так и говорили: «Это работа». И в этом нет ни цинизма, ни отречения от идеалов. Это честность.

Потому что за простыми словами стояло нечто большее.

Во-первых, сама ЧВК и связанные с ней структуры становились своеобразным социальным лифтом. Для людей, которые не видели будущего в армии или не могли пробиться в ней дальше определённого рубежа, служба в Компании становилась новой ступенью. Она давала возможность раскрыть себя, проявить инициативу, доказать свою состоятельность в бою. Во-вторых, сама работа сочетала в себе практическое и возвышенное. Боец мог кормить семью, зарабатывать деньги, не спиваясь, не работая на «гражданке» простым охранником – и при этом знать, что его труд идёт на благо России, что он защищает её интересы на дальних подступах. Эта двойственность и делает книгу особенной.

Да, это работа. Но это работа, которая превращается в призвание. Человек идёт за денежным вознаграждением, но остаётся ради чувства долга, ради товарищей, ради победы. И в этом заключается суть русского добровольческого духа.

В какой бы точке мира ты ни оказался, работа на благо своей страны – это действительно лучшая работа в мире.

Николай Андреев (Комиссар Яррик), журналист, публицист, аналитик, руководитель Telegram-канала Astra Militarum автор книги «ЧВК «Вагнер». Летопись».