© Владимир Чачанидзе, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Осенью 2023 года донбасский прозаик и поэт Владимир Чачанидзе побывал на сибирской земле на праздновании Дней духовности и русской культуры «Сияние России». Он входит в состав Союза писателей Донецкой Народной Республики и Международной Ассоциации писателей. У него издано 27 книг. Лауреат многих премий.

На иркутских мероприятиях мне дважды удалось встретиться с Владимиром Отаровичем. С первого знакомства я почувствовала его добрую и открытую душу. А потом мы стали друзьями на страницах «Одноклассников».

Ранее прозу В. Чачанидзе я не читала. В ОК он публиковал только свои стихи. Книга «Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться» меня заинтересовала своим названием. И электронный вариант я получила в тот же день, как Владимир сообщил своим друзьям ОК об ее издании. Прочла также быстро и с большим интересом.

Автор назвал свое повествование романом, хотя написано оно в виде документальной хроники или, точнее сказать, в виде дневниковых заметок. Для меня она является ценной именно этой документальностью. В ней нет ничего надуманного, ведь Владимир Отарович описывает свой фронтовой путь, который он прошагал, защищая свой Донбасс и Русский мир.

Я собираю материалы для очерка о молодом человеке из Усолья-Сибирского, который ушел на войну и погиб в Харьковской области. Орденом Мужества наш земляк награжден посмертно. Для «вживания» в события нынешней войны на Донбассе и Новороссии мне нужна была такая информация. Меня интересовало психологическое состояние бойца на войне, поведение людей в разных ситуациях, военный быт и взаимоотношения сослуживцев и командного состава. В книге В. Чачанидзе я нашла ответы на все свои вопросы и сомнения.

Пятидесятичетырехлетний доброволец Владимир Отарович Чачанидзе и его сын Отар, студент второго курса медицинского института, были мобилизованы на фронт из Донбасса в один день, 22 февраля 2022 года. На войне Отар спасал жизни бойцов, а отец выполнял боевые задачи. В книге автор упоминает нескольких отцов, которые воевали вместе со своими взрослыми сыновьями. И медицинский госпиталь Отара, по счастливой случайности, оказался недалеко от расположения роты отца.

Местом дислокации их 5-го казачьего батальона 125-го полка стала Херсонщина.

Четвертого марта 2022 года батальон прибыл в город Херсон и расположился в терминале аэропорта. Воздушный порт был уже взят, и прибывшие бойцы должны были его оборонять. Пятнадцатого марта аэропорт подвергся жестокому артобстрелу.

Вот как вспоминает автор: «С первых же выстрелов загорелся один вертолет, потом второй, потом бензовоз, за ним взорвался БК (боевой комплект) вертолета. Полыхало и гремело всюду. Дым, гарь, копоть, неимоверный грохот от разрывов и, что греха таить, в первые минуты сумятица и суматоха. Потом поступила четкая и громкая команда от нашего командира: «Всем покинуть терминал и занять круговую оборону на позициях!» Благо, команда была услышана и четко выполнена в режиме БЕГОМ! И мы бросились вон из терминала.

Можно назвать чудом, что в тот момент, когда мы еще находились в терминале, ни один снаряд не залетел к нам, это даже удивительно! По всем правилам военной баллистики первые снаряды должны были предназначаться именно нам, потому что без личного состава техника мертва. Этого не случилось. Мы были живы. Живы еще лишь чудом потому, что в трех метрах от нас, где мы спали, был сложен весь БК роты, и, если бы хоть один осколок или пуля попали в него, нас уже ничто не могло спасти. И все же туда в терминал, где мы спали, на наше место, что-то прилетело, но уже тогда, когда мы были на своих заранее подготовленных позициях. Именно оттуда, из окопов и блиндажей, мы наблюдали, как горел и полыхал терминал, как непрестанно визжали пули от полыхающего БК».

Надо отдать должное автору: описание читателю зримо и даже чувствительно.

Для тех, кто впервые знакомится с прозаиком-поэтом, Владимир умело вплетает воспоминания о прежней своей мирной жизни, и читателю не трудно проследить страницы его биографии.

Родился В. Чачанидзе в Абхазии, городе Сухуми, здесь прошли его детские и юношеские годы. Служил на Тихом океане мичманом крейсера «Новороссийск». Окончил два вуза: университет ДОНГУ и Торговый институт. После 2014 года создал концертную бригаду «Донбасский характер», с которой выступал перед бойцами в госпиталях, в Домах культуры, включая выступления в детских коллективах.

В книге «Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться» автор подробно описывает фронтовые будни, но большую часть текста он уделяет знакомству читателя со своими сослуживцами.

На войне люди находятся в постоянном стрессовом состоянии, не каждый может сдерживать свои эмоции, но Владимир Отарович умеет понимать своих сослуживцев и, если надо, то находить компромиссные решения. В каждой главе писатель высвечивает чьи-то конкретные имена, а по нынешней войне – имена заменены позывными. Наверно, такое обращение удобно, особенно во время боя.

У Владимира Отаровича позывной «Грузин», а рядом с ним его друзья – «Шева», «Сапсан», «Сармат», «Саныч» и другие.

Ярко описан образ «настоящего воина», так называет его Владимир, с позывным «Чечен». Это Руслан Анатольевич Гребенюк – атаман приазовского казачества. В полку его называли «Батя», для него СВО – это третья военная кампания. А начинал двадцатичетырехлетним в Чечне, в Грозном брал со своими ребятами «Дом Дудаева». О его ратных подвигах говорят и его заслуги: «Награды, которыми был награжден Руслан, лишний раз говорили и подтверждали то, что этот человек не зря прожил свою жизнь, честно защищая свой мир, свое мировоззрение. И это была правильно прожитая жизнь! Два Георгиевских креста, орден «За мужество». Две медали «За отвагу» и «Боевые заслуги». Медаль «За казачью волю», два креста «За казачью честь» 2-й и 3-й степени, крест «За казачий поход», медаль «Адмирала Макарова».

Как-то в разговоре с Владимиром Руслан сказал, что не любит оружие, на что он даже опешил. Позднее поэт посвятил своему воину-кумиру такие строки:

На войне Владимир Чачанидзе не расставался с блокнотом и карандашом. Он признается, что сочинение стихов помогало ему отключать мозги. В минуты затишья и отдыха от караулов он писал и эту книгу.

«Окопная поэзия» была популярной среди сослуживцев, они охотно слушали его сочинения. В книге автор пишет о других стихотворцах, которых встречал на фронте. И их стихи он отметил на ее страницах:

Бойцы батальона 125-го полка меняли позиции, но все равно окапывались недалеко от херсонского терминала. Однажды по аэропорту ударили ракетами системы «Хаймерс», и после жуткой бомбежки и шквала огня Владимиру не терпелось узнать, а как там Отар… Командир отпустил старшину, но до того, как узнать, жив ли сын, ему пришлось участвовать в спасении раненых. И хотя автор щадит своего читателя и не вдается в жуткие подробности войны, но иногда не сдерживается.

«Из-под плиты достали бойца, которого положили на носилки. Я бросился на помощь, потому что на раздумья не было времени, ибо у парня была оторвана левая нога чуть ниже колена, а левая рука перебита и болталась на сухожилиях. Боец кричал от боли. Пришлось остановиться, чтобы подобрать его руку, сунуть ее ему в правую и сказать:

– Держись, браток, и терпи, нам всем нужно выжить».

На войне каждому фронтовику приходилось встречаться с подобными ситуациями, это большой шок для любой психики, поэтому надо уметь расслабляться, переключаться на положительные эмоции, иначе можно сойти с ума. И не случайно бойцы любили моменты, когда можно пошутить или ввернуть крепкое мужское слово. И хотя автор овладел им в совершенстве, но в книге этого сленга не допускает. Есть главы о комичных историях, которые случались с бойцами.

Если говорить о фронтовом быте, то надо отметить, что боец постоянно находится в состоянии благоустройства своих мест для сна и спасения от непогоды и бомбежек.

Питание было скромным, но армейские пайки бойцы разнообразили тем, что бог даст. Подстреливали фазанов, и тогда суп был отменным. Летом грибы, рыба и даже раки. Доставали фрукты и овощи.

Однажды, на одной из позиций, их блиндаж оказался между полей. По осени, когда от горящих осколков загоралась спелая пшеница, ее успевали потушить, а какая есть живность сбегалась спасаться к людям. В блиндажах появлялись в большом количестве мыши и даже змеи. Руками их не поймаешь, а ночами они не давали ребятам отдыхать, забирались под одежду, съедали продукты.

Каждый боец был на виду у своих сослуживцев, как и они перед ним. Поэтому приходилось где-то сдерживать свои эмоции и страхи. В большинстве своем трудности мужчины преодолевали с достоинством, и каждый чувствовал поддержку своих товарищей по оружию. Воинское братство, казачье братство – Владимир постоянно подчеркивает в своей книге.

Нужно отметить, что Владимир Отарович хорошо знает историю своего края и напоминает читателю, что при Екатерине Великой и при прямом участии русского генерал-фельдмаршала Григория Потемкина совершались исторические события, которые сейчас не хотят вспоминать руководители стран ЕС и укронацисты.

«Именно под его руководством осуществлялось завоевание, заселение и экономическое освоение Северного Причерноморья, строились города Херсон, Николаев, Севастополь, Симферополь, Екатеринослав. Знаменательно и то, что похоронен Потемкин в Екатерининском соборе в Херсоне».

А сегодня автор пишет о новых исторических событиях, которые произошли, пока он был в окопах Херсонщины: «РЕФЕРЕНДУМ! Нас всех ждал Референдум – долгожданный, выстраданный, заслуженный, необходимый, как воздух. Он должен был поставить психологическую точку, закрепляющую в сознании всего мира, что Россия и русский народ, Русский мир силен и могуч, силен, быть может, как никогда! Так сравнимо только со временем Петра Великого. Многострадальный Донбасс возвращался домой, в Россию».

А далее автор передает такое же ликование 30 сентября 2022 года, когда были возвращены в Россию Донбасская, Луганская, Херсонская и Запорожская области.

Отдельные главы книги посвящены военным медикам, их Владимир видел не только здесь под Херсоном, но и тогда, когда ездил со своей концертной бригадой по госпиталям. Им посвящены его стихи и здравица их героической работе. Не обошел автор и детских писем на фронт, которые действительно необходимы бойцу.

Описал автор боевую атаку, когда первая рота пятого батальона пошла на захват школы в Александровке, а нацисты выставили по этажам школы заложников и заставляли их постоянно выходить в проемы окон, чтобы бойцы их видели. Конечно, это создавало трудности для боя, и этот факт становился причиной гибели бойцов. И в этой атаке появились и «двухсотые», и «трехсотые».

Для бойцов батальона, которые девять месяцев удерживали херсонское направление, теряли своих друзей и сослуживцев, оказалось шоком известие об их уходе на левый берег Днепра. Стрелок с позывным «Грузин», старшина резко выражает свои негодования относительно решения генерала Суровикина отвести войска. Батальон возвращался назад в Запорожье. После трех месяцев службы на новом месте Владимир Отарович Чачанидзе подпадает под категорию 55+ и возвращается домой. И сын Отар Чачанидзе тоже вернулся к учебе, согласно приказу Министерства обороны о демобилизации студентов. Отар получил медицинскую практику и психологическую закалку.

Перед возвращением домой у автора скопились хорошие новости: издана его книга фантастики, в честь поэта-фронтовика назван Международный поэтический конкурс имени Владимира Чачанидзе и теплит его душу память о херсонском выступлении на большой сцене во Дворце культуры молодежного центра, когда поэт Чачанидзе сумел вырваться с фронта. Позднее друзья отправили ему заметку из московского журнала «Аргументы и факты», и в ней фотография – он в своей военной форме, с одного боку пулемет, с другого пистолет, а впереди благодарный зритель.

Фронтовика зал встречал с восторгом. А поэт читал свои стихи:

Думаю, книга В. Чачанидзе «Уходили на войну, чтобы с неё вернуться…» может стать пособием в военных училищах, или по ней легко можно написать сценарий и снять художественный фильм. У автора это 25-я книга.

Пожелаем Владимиру Отаровичу дальнейших творческих успехов!

Галина Бакшеева, член городского литературного объединения имени Юрия Аксаментова. Город Усолье-Сибирское, Иркутская область.

Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться!

Была холодная, морозная ночь. Мы мчались в неизвестность.

Моторы машин мерно урчали в ночи. Колонна продвигалась вперед, увозя добровольцев Донбасса к Херсону. То, что они приедут в Херсон, будет известно гораздо позже, а пока в эту темную беспокойную морозную ночь машины мчались вперед. Где-то равномерно, а где-то нервными бросками, потому что впереди было неспокойно. Мало сказать, что неспокойно, там, в ночи шел бой. Бой кровавый и беспощадный.

И вот только сейчас, по прошествии почти года, уже дома, сидя за компьютером и работая над написанием этой книги, знаешь точно и понимаешь, что тогда в ночи наша колонна продвигалась вдоль линии боевого соприкосновения на расстоянии 500–800 метров от укронацистов, и мы были у них на прицеле, и только по счастливой случайности мы несколько раз умудрились заблудиться, что было не сложно в такой неразберихе. Тогда мы остались живы, потому что колонна не вышла вовремя на нужный маршрут по простой причине блуждания в ночи!

Тогда под раздачу попали совсем другие ребята. Те, кто не заблудился. Об этом мы узнали уже в терминале аэропорта потом, когда беседовали с оставшимися в живых. Самое интересное то, что об этом доложили в Москву, что якобы 5-й казачий батальон был расстрелян. Слухи эти дошли до многих родственников наших бойцов, с которыми они созванивались.

Как сейчас помню, что приехало несколько человек из Москвы – кураторов, журналистов, которые должны были прояснить этот вопрос. Именно мне и пришлось с ними беседовать тогда, находясь в терминале Херсонского аэропорта. Поговорив со всеми остальными и убедившись, что 5-й казачий батальон благополучно избегнул уничтожения, они, доложив об этом своему начальству, преспокойно удалились.

Итак, Пятый казачий батальон Сто двадцать пятого полка шел вперед к Херсону, вернее будет сказано, к Херсонскому аэропорту, ибо срочно требовалась поддержка тем ребятам, которые его отбили у укронацистов, и теперь было важно удержать аэропорт во что бы то ни стало, поскольку мало было захватить – важнее еще и удержать его! И это было главное событие и задачей в этой ночи!

Пятый казачий батальон был сформирован в военной части, как ее принято называть – в ПЯТЕРКЕ, в Макеевке 24 февраля. Именно оттуда началось движение полка в сторону Крыма, и то, что это будет Крым, многим даже в голову не приходило, поскольку все добровольцы были уверены, что они будут выполнять свою святую миссию и задачу именно здесь, на Донбассе, во всяком случае, где-то рядом. Но этого не случилось. Автобусная колонна перевезла воинов сперва в Иловайск, а потом составом по железной дороге движение началось в Крым. Но пока этого еще никто не знал, разумеется, кроме командного состава!

Восьмой год жестокого противостояния Донбасса против зажравшейся и обнаглевшей до беспредела нацистской хунты шел к своему логическому завершению, и именно мы – нынешнее поколение – поколение внуков наших дедов должны были завершить то дело, которое они не успели завершить в те годы смертельной опасности, когда фашистская Германия решила уничтожить весь Русский мир. Но этого не произошло, поскольку всегда русское оружие и, в первую очередь, русский дух побеждал супостата!

Имена ГЕРОЕВ всех времен яркими буквами вписаны в память поколений и благодарных потомков! Именно это понимание сподвигло ДОБРОВОЛЬЦЕВ сегодняшних дней трястись в кузовах военных машин в зимнюю ночь февраля под жутким обстрелом, под ответные залпы прикрывающих военную колонну «саушек», двигаться вперед на помощь своим братьям!

И там шел бой.

Это было слышно издалека! Яркие вспышки огня, гулкая канонада, летающие в воздухе снаряды, ракеты, что-то еще!.. Порою в этом звуковом месиве трудно было определить, что и куда полетело. Раз пять, а то и больше, колонне автомашин приходилось менять направление движения, и зачастую мы замечали, что движемся в обратном направлении, что заставляло всех нервничать, хотя нервы у всех и без того были на пределе. И только потом мы узнали, что это якобы были спецманевры, которые не позволяли противнику бить по нам прицельным огнем, но все это мы узнали потом, когда прибыли к намеченной цели.

Сейчас же, по прошествии почти года, когда мы вместе с сыном вернулись домой живыми и невредимыми, после участия в двух фронтах – в Херсонском и Запорожском, после долгих месяцев изнурительного противостояния, где были изведаны и зимний холод, и жара Херсона, и слякоть запорожских полей, ракетные атаки и обстрелы вражеской артиллерии, позволительно упомянуть о том, что тогда в блуждании ночи, когда наша колонна несколько раз заблудилась, вдруг выяснилось, что наш Пятый казачий батальон весь погиб, попав под обстрел укронацистов. Выяснилось это тогда, когда мы все же прибыли в Херсонский аэропорт, в его разгромленный терминал. Приехали из Москвы несколько человек то ли дознавателей, то ли журналистов, которым было поручено выяснить все обстоятельства этого дела. Каково же было их изумление, когда они узнали, что мы все остались живы и благополучно расположились в терминале Херсонского аэропорта. Лично мне пришлось с ними вести беседу о том, что мы живы и здоровы, и при всем при этом удалось узнать, что под обстрел попал кто-то другой.

Да, именно то, что двенадцать долгих, тяжелых и изнурительных часов шло продвижение колонны от Каховки (Каховское водохранилище) вперед, позволило нам остаться в живых. Над этим можно смеяться или подтрунивать сейчас, но тогда это было не смешно, поскольку уже в Москве докладывали, что нас нет. А тут, оказывается, мы живы! Удивительно, правда, дорогой читатель, но именно так обстояло положение дел. Мы наперекор всему добрались до Каховского водохранилища.

Именно там мы переночевали в жуткой тесноте – несколько тысяч человек на полу, на подоконниках огромных окон, на механизмах и, как говорят в народе, бог знает на чем!

Конечно же, у каждого в представлении поездка в Крым связана с достаточно приятными ощущениями. В поезде мы пытались еще шутить по этому поводу. Дескать, едем в Крым чуть ли не отдыхать!! Поезд, в котором мы ехали, был просто замечательным: светлые и чистые вагоны, мягкие и удобные сиденья – все было великолепным, особенно в свете того, что выдали сухпаи!

Миниатюрные запаянные судочки со всевозможными кашами, яблочными и овощными пюрешками для многих, а особенно для молодых, были в диковинку! Уничтожали мы их, как у нас принято было говорить, достаточно быстро, поскольку, галеты, которые входили в комплектацию сухпая, заменяли хлеб и, надо сказать, достаточно удачно. Сухпая было достаточно, его хватало на всех, ибо чем-чем, а этим батальон запасся! Все это выяснилось потом, гораздо позже, когда мы щедро делились с теми ребятами, колонны которых были уничтожены в пути. Рассказы этих ребят были очень печальны, и мы с горьким сожалением слушали, уже будучи в терминале Херсонского аэропорта, их рассказы о гибели друзей. Да, мы все сознавали и понимали, что СПЕЦОПЕРАЦИЯ – это название, а на самом же деле наша война длится уже восьмой год, и каждый день на этой войне гибнут люди – дети, старики, женщины, мужчины – наши воины и защитники.

Как бы нам ни хотелось, никто не сможет вернуть жизни погибших, никто. Остается лишь память и боль – горькая и безысходная боль.

Кто они – нынешнее, родившееся молодое поколение? Кто они – наши внуки, мои внуки, а их пятеро – Давид, Мироша, Демьян, Маргарита, Никита?

Так кто же они? Когда мне задают вопрос или когда будут задавать потом: а почему же такое название у книги, «Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться», у меня, как у автора и непосредственного участника данных событий, будет что ответить!

Мой ныне покойный отец, Чачанидзе Отар Александрович, родился в 1941 году и имел статус, как и все те, кто был рожден в ту пору, – «ДЕТИ ВОЙНЫ». Именно то поколение детей, носивших этот статус, познало трудности и лишения того тяжелого времени. И, действительно, они и были ими – детьми, рожденными во время войны. Теперь, возвращаясь к вопросу о том, кто же наши внуки, рожденные в настоящее время, которым уже по восемь лет? Какой статус у них? Наверное, тоже «ДЕТИ ВОЙНЫ», только уже этой войны. Войны бессрочной, циничной и не менее жестокой и опасной, чем та, в сороковые. Именно «ДЕТИ ВОЙНЫ», и никак не иначе. И именно поэтому книга так и называется «МЫ УХОДИЛИ НА ВОЙНУ, ЧТОБЫ С НЕЁ ВЕРНУТЬСЯ»! Именно, чтоб ВЕРНУТЬСЯ! Постараться ВЕРНУТЬСЯ, причем вернуться ПОБЕДИТЕЛЯМИ! Победителями сегодняшнего нацизма и национализма, победителями сегодняшнего зла. А зла накопилось очень много и именно в людях – в их душах, сердцах и умах.

Так случилось, что это наконец-то произошло! Республики Донбасса были признаны Россией, что произвело эффект разорвавшейся бомбы. Терпение у всех кончилось. Я позволил себе сказать у всех, имея в виду весь РУССКИЙ МИР и РУССКОЕ СООБЩЕСТВО, поскольку многолетние переговоры в формате Минских соглашений давно и успешно умерли, как говорят в народе, приказали долго жить! Многолетние циничные увертки неонацистов закончились тем, что Донецкая, Луганская, Херсонская и Запорожская республики были признаны! Всеобщая радость и ликование охватили всех тех, кто под обстрелами и бомбежками прожил эти долгие, тяжелые и изнурительные годы, сперва надеясь на Минские соглашения, а потом чуть ли не в открытую их проклиная. И на это была весомая причина. Поскольку многие считали, что в 2014 году нужно было идти вперед, не останавливаясь, и не сдавать города и территории Донбасса. Во всяком случае, так или иначе, жертвы были бы, но, по крайней мере, они были бы оправданными.

В конечном итоге в Россию вернулись четыре субъекта – Донецкая, Луганская, Херсонская и Запорожская области. Итак, 18 февраля 2022 года на Донбассе была объявлена всеобщая мобилизация, в результате которой уже на четвертый день, а именно 22 февраля, я прибыл в Киевский военкомат, который объединил три района – Ворошиловский, Калининский и, естественно, Киевский районы.

Надо сказать, что добровольцы прибывали отовсюду, со всех регионов Донбасса, и география эта была достаточно широка – как то: Донецк, Моспино, Новый Свет, Кировское, Торез, Снежное, Шахтерск, Харцизск, Амвросиевка. Что характерно, опять же, как и в 2014 году, это были все те, кому небезразлична судьба Донбасса, то есть судьба их семей! Это были шахтеры, работники энергетической отрасли, историки, танкисты, строители, автомобилисты, частные предприниматели, работники зеленстроя, медики и люди разных профессий, перечислить которые в полном объеме сейчас достаточно трудно. Именно 22 февраля в Киевском военкомате были созданы списки казаков, прибывших из различных округов и уже к вечеру того же дня получавших военное обмундирование в военной части сотой бригады на мясокомбинате. Вот именно оттуда мы уже прибыли в макеевскую «Пятерку». Но, надо сказать, что существовали и другие механизмы формирования и прибытия ополченцев-добровольцев в формируемую часть.

Конечно, когда говорится о воинской службе, а особенно в военное время, то упоминаются все тяготы и лишения, которые воин – солдат и защитник – должен переносить с должным мужеством и достоинством. Это неоспоримый факт, поскольку в свое время мне пришлось выполнять свой воинский долг в море на ТАКР[1] «Новороссийск»! Вот тогда и пришлось познать значимость этих слов!

Но никто и никогда в мире не привыкнет к дурошлепству, безответственности, безалаберности людей, в особенности если это военное руководство. Можно понять и принять многое, но во всем всегда и везде ценилось внимание к солдату, воину, защитнику. Хотелось бы привести в пример таких великих полководцев, как Суворов, Ушаков, Кутузов и многих-многих других мудрых военачальников, которые радели за судьбу солдата! Тысячи и тысячи добровольцев были собраны в ту ночь на сборочном пункте в макеевской «ПЯТЕРКЕ» в морозную ночь. Но никто даже не побеспокоился о том, чтобы хоть как-то согреть людей, завезти многоместные палатки. Везде то и дело слышался надрывный кашель, каждый день то и дело слышались вопли: «Врачааааа, врачаааа!»

Сперва, конечно, это казалось удивительным, но после проведенной на улице морозной ночи, после того, как сверху еще к тому же заморосил ледяной дождь, удивление перешло в недоумение, а потом и в негодование. Как же так, как могло такое произойти? Почему никто из руководства не побеспокоился хотя бы об элементарных условиях для личного состава. Возникал у всех вопрос: кому нужен боец с пневмонией, надрывно кашляющий, с температурой под 40 градусов?! Для чего и кому это нужно? Надеюсь, что история в этом разберется. Думалось многое: писать об этом или не писать, рассказывать об этом или нет? Решение пришло – нужно рассказать так, как это было.

Да, мы пришли защищать свою землю, своих родных и близких, движимые одним патриотическим чувством – быть там, где в нас есть необходимость. Но то, с чем мы столкнулись в первый же день нашего пребывания в «ПЯТЕРКЕ», насторожило и привело всех нас в недоумение. Ведь явно просматривался чей-то серьезнейший недочет, недосмотр, а люди все прибывали и прибывали, больных становилось все больше и больше.

Прошло время, и через определенный промежуток времени ситуация безответственности руководства повторилась точь-в-точь, когда нас из Херсонской области перебросили на другой фронт – в Запорожье, в Васильевку, где нашему батальону, вернее, его остаткам или осколкам, пришлось держать позицию длиной в восемь километров. Будучи выкинутыми в посадке, среди кукурузного поля промозглым утром, мы получили команду окапываться и строить блиндажи, не имея вообще ничего, что бы могло тому способствовать. Именно об этом я пишу далее.

Уже на второй день пребывания в части нам предложили разместиться в заброшенном и загаженном трехэтажном здании, которое, видимо, никто до этого не использовал для жилья. В нем не было ни света, ни по большей части стекол.

Тем не менее, благодаря некоторым умельцам, в здании появился свет, а окна заколотили кусками целлофана, непонятно где раздобытыми. Уже к следующей ночи каждый из нас получил индивидуальный пакет с перевязочным бинтом и жгутом, и, как было нам рассказано медсестрой, со всеми вытекающими подробностями о жестокости ранений на войне, мы узнали о правильном их использовании.

Батальон строился и перестраивался, его кроили и перекраивали много раз, что порядком всем поднадоело, ибо мы все рвались в бой, мы все жаждали быть полезными своей Республике, а тут неразбериха среди руководства и бесконечные и бесполезные построения. Так или иначе, 24 февраля 2022 года Пятый казачий батальон Сто двадцать пятого полка был сформирован. Конечно, мы все ждали того момента, когда нам будет выдано оружие, и этот долгожданный момент наступил. Уже к глубокой ночи оно было почти у всех, и каждый, кто его получил, с любовью его осматривал и уже пытался его смазывать, хотя смазочные масленки имелись не у всех.

Первая каша. «Пятерка» (ШСУ)

Мне был выдан новенький РПК с восемью магазинами емкостью сорок пять патронов и два подсумка. Обидным было то, что пулеметчикам штык-ножи не полагались по штатному расписанию, но тем не менее я его раздобыл и, думаю, не важно как! Главное то, что он у меня был! Последующие дни оказались не менее лихорадочными, ибо, как было уже сказано ранее, все хотели дела, настоящего мужского дела – защищать свой дом, свою землю. И дело появилось: мы поехали в арсенал – грузить боекомплект для наших бойцов, которые уже были на передке.

Восемь «Уралов» мы загрузили на одном дыхании. Конечно, полевые кухни раскачались не сразу, и для того, чтобы наполнить свой котелок, приходилось выстаивать большую очередь. И тем не менее, 28 февраля мы, погрузившись в автобусы, уехали на Иловайск.

В «Пятерке» (ШСУ)

Как бы то ни было, мы двигались вперед. Уже построившись на перроне, мы начали грузиться в эшелон, при всем при этом не забывая о нашем БК и, конечно же, о нашей медицине. Боекомплект был погружен достаточно быстро, ну и медицина тоже – ящики с разными инструментами, медикаментами, носилками.

Конечно, я не могу не рассказать о своем сыне, который пошел служить вместе со мной. Не дождавшись повестки, которая впоследствии пришла в деканат медицинского института, в котором он учился, заканчивал второй курс, мой сын Чачанидзе Отар Владимирович получал военное обмундирование, и мне было приятно присутствовать при этом, как бы руководя данным процессом. Понимание того, что твой сын рядом с тобой становится настоящим мужчиной, бойцом, защитником, успокаивало душу. Сразу же, без промедления, после короткого разговора с медицинским начальством, Отар был зачислен в медчасть и уже активно включился в работу.

Надо сказать, что у медиков работы было хоть отбавляй. Как было сказано ранее, еще там, в «Пятерке» падуны исчислялись десятками. Тут же, в поезде, их было гораздо меньше, но они были, и я не раз наблюдал за тем, как Отар носился туда-сюда по поезду, мчась в очередной раз к больному. Парень он был расторопный, и дело свое ему нравилось. В какой-то момент сын определил для себя, что хочет стать военным хирургом.

Сын Отар и пациент Олег Сачко (Сержант)

«Что ж, достойное желание, – сказал как-то я ему, – давай, сын, дерзай, стремись к своей мечте, это твоя жизнь!»

И он стремился! Сдав успешно экзамены в мединститут, поступил на бюджет. Отар учился, проявляя недюжинные способности в учебе. Это позволяло и позволяет мне гордиться своим сыном! И вот теперь мы вместе, испытывая судьбу, ехали на войну.

Веселые разговоры, порою разного рода догадки, споры, куда нас везут, куда мы едем, затягивались допоздна. Чем дальше мы уезжали от дома, тем осторожнее становилось движение состава. По просьбе руководства приходилось соблюдать светомаскировку. И наконец-то, в какой-то момент все прояснилось – мы шли на Крым.

Юра из медвзвода

Теперь, когда мы уже знали, что наша дорога ведет в Крым, телефонная связь «ФЕНИКС» уже перестала работать, и сообщить близким не было никакой возможности, тем более что еще в Иловайске в целях безопасности нас всех попросили выключить телефоны и даже вытащить сим-карты, что и было нами сделано, ибо в наш век технологий засечь любой телефонный разговор, а тем более массовое скопление людей и техники, не составляет особого труда, и впоследствии мы много раз в этом убеждались.

В какой-то момент состав пошел по Одесской железной дороге. Где-то он шел медленно, крадучись, а где-то мчал как сумасшедший. Всем было и так понятно, что нужно соблюсти максимум секретности нашего передвижения, в конечном итоге, всем нам это удалось сделать, и в скором времени мы проезжали станцию под названием Джанкой, потом был Армянск. Конечным пунктом назначения оказался Каланчак, где мы все успешно выгрузились. И вот потом, уже после очередного построения, погрузившись на КамАЗы, мы колонной двинулись вперед к Херсону. Именно с этого сюжета начинается повествование этой книги, которую я назвал «Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться»

Итак, с Каланчаков мы двинулись вперед, но прежде мы должны были пересечь реку Днепр и, как я уже писал ранее, добраться до Каховской ГЭС, что мы с успехом и сделали. Тогда, в тот день, мы шли первой машиной, и с нами в сопровождении в кузове находился боец, россиянин, который поделился с нами патронами, потому что на тот момент у нас не было ни одного патрона, и первый БК мы получили именно в ту жуткую ночь, которую нескольким тысячам бойцов из Донбасса пришлось провести на голом полу электростанции под гулкий шум турбин. Что ж, видимо, такова доля бойца во все времена.

А тогда колонна шла вперед к Каховке, и мы были в головной машине. Каланчаки удалялись от нас, и мы проезжали поля, села, какие-то деревушки, названия которых нас особенно-то и не интересовали, поскольку наши умы были заняты совсем другими мыслями. Мы двигались вперед, и где-то впереди гулко звучали разрывы, где-то там высоко пролетали «грады», «смерчи» и другие смертоносные штуки.

И вдруг удар, хлопок – наша головная машина захлебнулась и встала как вкопанная. Незамедлительно последовала команда: «Всем покинуть борт!»

Долго уговаривать никого не пришлось, хотя, надо признать, быстро взбираться на открытый борт «Урала» или КамАЗа без особых навыков или даже просто быстро покидать машину достаточно затруднительно, в этом еще нужна определенного рода сноровка. Мне не раз приходилось видеть, как некоторые бойцы просто падали с большой высоты вместе со всем своим вооружением. Надо сказать, что это было зрелище не из приятных. Секрет заключался в том, что нужно было знать правильную очередность постановки ног для того, чтоб взобраться в кузов или, наоборот, слезть с него. Представьте себе, что на бойце порядка двадцати килограммов веса амуниции!

Машину покинули быстро – в течение сорока секунд. Крупнокалиберная пуля разнесла двигатель машины. Мгновенно подъехала еще одна наша машина, благо, что она шла налегке (с небольшим количеством БК), и мы так же быстро взобрались в нее, и колонна помчалась вперед.

Многое мы замечали по дороге из кузова машины: обгоревшие останки вертолетов, самолетов и различной другой сгоревшей техники. Была и просто брошенная из-за всяческих неисправностей разного рода техника. Конечно, были потери и у нас, у наших ребят. Войны без потерь не бывает. Сейчас, когда пишется эта книга, при свете свечи или при тусклом свете лампочки, в минуты затишья или в минуты ракетной опасности, находясь в окопе или в блиндаже, пытаешься вспомнить каждый миг и каждое событие, боясь что-нибудь упустить или что-то забыть, и вдруг понимаешь, что ни одна секунда и ни один миг из того, что сейчас происходит с тобой, не может быть забыто и утеряно твоей памятью. Все помнится до мгновения. Особое впечатление произвело на всех то, когда мы увидели колонну пленных, которых провели мимо нас. Один из пленных нес впереди на палке нечто, напоминающее белый флаг. Что-то захлестнуло у меня в груди, заклокотало. Что это? – спросил я себя и сам себе ответил своим же стихотворением, написанным когда-то, – «Молчаливая, тихая ярость!».

Подходя к завершению этой главы, хочется отметить тот момент, что после Каховки мы двенадцать часов зимней, холодной ночью продвигались к Херсонскому аэропорту на помощь нашим бойцам, и, надо сказать, дорога была не из легких. Но даже и в эти минуты мы пытались шутить и смеяться, а это нужно было уметь и делать хотя бы ради того, чтобы просто не сойти с ума от перенапряжения. Это уже потом, после того, как напряжение спадало, мы смеялись. Вспомнить хотя бы тот момент, когда одному из нас вдруг так приспичило, как говорят, по малой нужде, что он уже криком кричал, что ему нужно-о-о и терпеть нет си-и-ил… Его на полном ходу придвинули к краю борта, и он сделал все то, что хотел, на лобовое стекло сзади идущей машины. Водитель, видимо, достаточно опытный боец, такой наглости не видел никогда. А тут ему такой сюрприз! Его истеричное негодование вылилось в безумном звуке клаксона. Надо заметить, что при диком реве моторов, звуке рвущихся снарядов и летающих в небе ракет звук возмущенного клаксона был просто детским смехом!

Слева направо: Олег Сачко (Сержант), Виктор (Хам), Владимир Чачанидзе (Грузин)

Но вспоминаются моменты, когда сперва было не до смеха. Как было сказано ранее, это потом уже мы могли и были в состоянии шутить. В очередной раз наша колонна спряталась под прикрытие наших «саушек», ведущих огонь по неприятелю, поскольку он пытался нащупать продвижение нашей колонны, и порой нам казалось, что вот-вот это ему удастся. Но каждый раз колонне удавалось извернуться и там, где несколько минут назад прошла наша колонна, падали снаряды. Водитель остановился рядом с «саушкой» настолько близко, что все отработанные газы пошли к нам в кузов. Стало невозможно дышать. И только после диких криков, матюгов и угроз физической расправы по отношению к лицу водителя тот вынужден был проехать чуть дальше. Я во всяком случае уже был готов распороть брезент, только чтоб не задохнуться от газов соляры.

Это уже потом мы позволили себе смеяться над всем тем, что раньше было не смешным. Мы были похожи на водолаза, который вынырнул с большой глубины супротив всех правил подъема и для того, чтобы избавиться от излишков азота в крови, чтобы тот не закипел и не разорвал сосуды, начал кричать как можно громче. Вот тогда есть шанс остаться в живых. Мы смеялись и хохотали, как сумасшедшие, и мы не сошли с ума, а остались живы! Бой в аэропорту был закончен, терминал наш, и, уже учитывая опыт прошлых лет, наши ребята погнали укронацистов дальше.

Везде перед лицевой стороной терминала были осколки стекла, валялись стреляные гильзы, куски еще чего-то, не разорвавшиеся гранаты, запалы от них, куски полевого провода и много всякого непонятного барахла, которое раньше было нужными вещами, а теперь стало бесполезным хламом.

Уже четвертого марта в морозное утро мы поднимались по ступеням в терминал Херсонского аэропорта. Я переступил через валявшийся под ногами взрыватель от гранаты и по хрустящим под ногами гильзам от «калаша» осторожно вместе со всеми пошел внутрь аэропорта. Наша первая рота заняла терминал, и уже потом в него начали входить остальные подразделения. Главное как бы было сделано – аэропорт стал наш. Перед входом в терминал Херсонского аэропорта стоял один из последних символов украинской государственности – жовто-блакитного цвета самолет, называемый в простонародье кукурузником. Он стоял сиротливо, весь посеченный осколками, видимо понимая, что в скором времени и ему придет бесславный конец, как и тем, кого он много лет представлял, демонстрируя государственную расцветку страны, которая превратилась в ужасного монстра.

Хотелось бы отметить, что именно так и произошло.

14 марта самолет был просто демонтирован.

И это казалось мне символичным, ибо так в конечном итоге будет и с государственностью нынешней нацистской Украины. Интересным было то, что обратная витражная сторона терминала осталась достаточно невредимой, что позволило нашей роте, а именно – нашему второму взводу, расположиться напротив витража, и там была видна абсолютно вся взлетная полоса, куда впоследствии стала приземляться воздушная боевая техника. Мы часто любовались, как мальчишки в детстве, красивыми и гордыми по виду произведениями военной индустрии – самолетами и вертолетами.

Мы расположились у противоположной стены, кто на чем.

Кто бы мог подумать, что потом, после того, как окажусь дома, я буду смотреть на эти фотографии и в оцепенении прокручивать все моменты того времени и тех мгновений, когда сильнейший обстрел вынудил нас всех бежать из терминала и укрываться в окопах на позициях. Особенно врезалась в память первая секунда обстрела, когда первый снаряд прошил вертолет, стоящий неподалеку от витража терминала. Это уже потом я смотрел на все то, что осталось от того места, где мы спали. Именно в том пожаре погибли мои два диплома о высшем образовании, которые я так опрометчиво оставил в своем вещевом рундуке. До какого-то момента я их носил с собой, но потом выложил, наивно полагая, что с ними ничего не может случиться.

Это было лишним доказательством того, что все документы на войне нужно носить с собой.

Конечно, в разбитые окна задувал ветер, но это было все же лучше, чем спать под открытым небом, и, надо сказать, что в те дни нас природа погодой особенно не радовала. То шел снег, то дождь, а солнце подолгу не удосуживало нас своим появлением. В особенности нам досаждал холодный, пронизывающий ветер, и только добротный военный бушлат спасал нас от переохлаждения. По ночам весь терминал содрогался от безудержного кашля. Абсолютно все были простужены, и у некоторых были явные симптомы пневмонии. Тем не менее жизнь продолжалась, и нам всем в первую очередь нужно было срочно организовать круговую оборону, чем мы и занимались все остальные дни до 15 марта.

Были выкопаны окопы и построены бункеры, построены пулеметные точки и помещения для БК. Прибыв на свои позиции, мы получили приказ окопаться и любыми средствами в кратчайшее время построить себе боевые точки. Во всяком случае никто из нас никогда этого не делал. Тем не менее мы целым взводом сходили на отбитые у укров позиции и принесли на своих плечах снарядные ящики, которые впоследствии и использовали для создания огневых точек. Конечно, и я постарался, потому что один из первых построил себе вольготную пулеметную точку, правда, над которой все просто смеялись.

Некоторые командиры даже приходили для того, чтобы заснять мое сооружение на телефон, и, обхохатываясь, показывали его другим. А мне было наплевать! Завидовали, наверное! Приказ был выполнен, и это было для меня самым важным. В ту же ночь мою пулеметную точку завистники сломали, но уже наутро была построена еще одна, лучше прежней! Надо сказать, что впоследствии именно эти точки на позициях спасли многим жизнь. Так все и продолжалось до какого-то момента. Служба текла своим чередом. Мы же укрепляли свои позиции. За этот промежуток времени нас свозили в баню, которая была неподалеку в воинской части. К слову будет сказано, что она тоже была отбита у укронацистов. Что характерно, и это заметил не только я один, вокруг казарм грудами валялась военная форма, брошенная хозяевами.

Ответ нашелся сразу. Чувствуя наше приближение, вэсэушники бросали свою форму, переодевались в гражданскую одежду и пытались раствориться среди местного населения. Кому-то это удавалось, а кому-то нет, ибо многих выдавала наколотая на разные части тела нацистская и украинская символика.

Тем не менее аэропорт ожил. И уже 14 марта он включил освещение на посадочной полосе. Аэропорт Херсона заработал. К тому времени мы уже несли круглосуточные караулы, которые были жизненно необходимы, поскольку обстрелы наших позиций велись постоянно, и многочисленные попытки укрофашистов прорваться назад и вернуть утерянный аэропорт набирали интенсивность. Многочисленные ДРГ[2] прорывались тут и там, пытаясь нанести ощутимый урон. Все они успешно уничтожались.

Итак, 14 марта 2022 года Херсонский аэропорт ожил, пока 15марта 2022 года около 14 часов не случился кошмар.

Надо сказать, что среди нас было очень много молодежи, которая оружие и в руках-то никогда и не держала. Зато они очень хорошо разбирались в современных телефонных гаджетах. Надо сказать, что их умение очень пригодились всем нам, поскольку связи не было никакой, а созваниваться со своими близкими мучительно хотелось. И вот она, эта молодежь, и проявляла чудеса смекалки, и в конечном итоге связь с близкими, какая-никакая, у нас таки была. Откровенно посмеиваясь над нами, «стариками», они с легкостью обходили всякого рода технические препоны, и, если возникало желание, то можно было созвониться с домом. Конечно, этого делать было нельзя, поскольку враг тоже был не глуп и не дремал, и с легкостью мог засечь массовое радиоизлучение, которое шло от телефонов.

Та самая балка, под которой пришлось лежать с раненым на носилках.

Видимо, так и случилось тем злополучным днем 15 марта 2022 года. Артобстрел начался неожиданно, впрочем, так было всегда.

Вэсэушники обстреливали нас с завидным постоянством, и мы как бы уже почти привыкли к этому обстоятельству, поскольку нас защищали наши «Панцири» – современное чудо нашей военной техники, которые сбивали любые формы летящих вражеских объектов. Но бывало и они промахивались, поскольку враг тоже был не глуп, применяя тактику ложных целей-обманок. Это когда запускается большое количество пустышек, а потом вместе с общей массой боевые заряды.

Видимо, так случилось и на этот раз, да и, скорее всего, отменно поработали вражеские корректировщики и наводчики. Начался массированный артобстрел тяжелыми калибрами. Сперва подумалось, что все обойдется несколькими залпами, но уже с первых же выстрелов загорелся один вертолет, который был от нас метрах этак в тридцати, потом – второй, потом бензовоз, а затем взорвался БК вертолета, остальное перечислять уже нет и смысла. Полыхало и гремело всюду. Да, они явно готовились к этому тщательно и основательно. Надо сказать, это им удалось. Дым, гарь, копоть, неимоверный грохот от разрывов и, что греха таить, в первые минуты сумятица и неразбериха. Потом поступила четкая и громкая команда от нашего командира: «Всем покинуть терминал и занять круговую оборону на позициях!»

Благо, команда была услышана и четко выполнена в режиме «БЕГОМ!». И мы бросились вон из терминала. Можно назвать это чудом, что в тот момент, когда мы еще находились в терминале, ни один снаряд не залетел к нам, даже удивительно! По всем правилам военной баллистики первые снаряды должны были предназначаться именно нам, потому что без личного состава техника мертва. Но этого, к счастью, не случилось.

Мы были живы. Живы, хотя в трех метрах от места, где мы спали, был сложен весь БК роты, и, если бы хоть один осколок или пуля попали бы в него, нас уже ничто не могло спасти. И все же в терминал, где мы спали, на наше место что-то прилетело, но уже тогда, когда мы разместились на своих заранее подготовленных позициях. Именно оттуда, из окопов и блиндажей, мы наблюдали, как горел терминал, как непрестанно визжали пули от полыхающего БК.

С поспешностью аэропорт стала покидать уцелевшая техника, это был хаос движения. Машины на пробитых скатах, с оторванными кабелями, с маскировочными сетями пытались покинуть место катастрофы, техника уносилась прочь. Кто-то что-то кричал, в панике раскрывая рот, искривленный от ужаса:

– Эвакуа-а-ация!

– Эвакуа-а-ация! – безумно кричал он, и я узнал его! Это был зампотех! Я узнал его, потому что это была жалкая надменная личность, которую многие недолюбливали. Человек крайне скандальный. Даже, скорее, его никто не любил.

Выскочив на дорогу и дико размахивая руками, он пытался остановить мчавшиеся на дикой скорости машины, и надо сказать, это ему удалось. Он остановил машину с техническим кунгом. Но вот же незадача – на задней двери висел замок. Попасть в него и удрать не было никакой возможности. Даже у водителя не могло быть ключа, поскольку эта машина была специального назначения, и посторонним вход туда был запрещен. Что же вы думаете, дорогие читатели? Этот тип, долго не думая, схватил автомат, отстрелил замок и, взобравшись в кунг, проорал еще раз на прощание дурным голосом:

– Эвакуа-а-ация!

Он еще раз истерично прокричал это и заперся в кунге.

Водитель, молодой парнишка, постояв несколько секунд в недоумении, сплюнув в сердцах на землю, развел руками.

– Парни, – сказал он нам, – может, вас подвезти?

– Нет, братишка, мы сами как-нибудь.

Мы с горечью шли на наши позиции, в наши окопы, которые готовили загодя.

Горький осадок, как мучительная изжога, тревожил наши души после увиденного и услышанного. Все мы много раз видели фильмы про войну, где именно вот такие паникеры-лжеофицеры занимали свою нишу в написанном автором сценарии, но никогда я не думал, что мне придется с этим столкнуться когда-нибудь в реальности.

Мы были на своих позициях. В этой суматохе под артобстрелом трудно было сразу сообразить, где наш взвод, и мы шли по дороге, лихорадочно соображая, но наконец-то мы нашли своих. Я успешно занял место со своим пулеметом, и вот тогда-то все по-серьезному и началось. Артобстрел увеличился в разы, все небо застилали едкие дымы. И вот тогда я очень сильно пожалел, что не успел взять свой противогаз. Как он сейчас был нужен. Многие над этим смеялись, когда нам их выдавали в «Сотке». Все эти правила написаны кровью, потому что противогаз – это жизнь! Так было всегда.

А тем временем огонь полыхал по всему аэропорту. Из окопа, где я стоял, было видно все. Видно, как взлетел в воздух очередной бензовоз, в терминале грохнул боезапас. Вот что-то огромное прилетело в районе трехэтажного здания, где расположилась наша медчасть и наше штабное руководство. За руководство особенных переживаний не было. Оно уже давно сидело в блиндаже.

«Сын! Сын! Сын!» – екнуло под сердцем. Защемило. Сердце само тут же и подсказало – с ним все в порядке.

Новый взрыв перекатил через поле очередной искореженный кусок горящего металла. Что это было до взрыва – разобрать не представлялось никакой возможности. Какой-то крупный по калибру снаряд разорвался совсем рядом с окопом. Поневоле пришлось присесть, настолько мощным он был. До самой темноты грохотало, свистело, прилетало и разрывалось. Клубы едкого дыма властвовали над округой. Одним спасением был ветер, который поднимал всю эту гарь вверх и уносил в сторону.

И вдруг как огнем обожгло! Дипломы, дипломы, которые я брал с собой? Они остались там, в вещмешке, в терминале. Надежды, конечно, было мало, но врожденное упрямство не давало покоя, мысль была мучительно навязчивой – необходимо попасть в терминал и попытаться их спасти. Нужно было признать, что глупее на тот момент мысли у меня не было. Там был сильнейший пожар, рвался БК, шел непрекращающийся обстрел… Что могло быть хуже? Долго ждать не пришлось – нашлись и единомышленники. Как оказалось, не только у меня одного что-то сгорело в терминале. У кого-то вообще все документы, у кого-то оружие с боезапасом, обмундирование.

В общем, пострадал не только я один. Нас собралось человек семь, и мы рванули в терминал, но уже на самом входе в него мы столкнулись с теми, кому эта мысль пришла гораздо раньше.

– Даже и не суйтесь туда, – сказали они нам, – там полыхает так, что уже через два метра плавится одежда.

Я все-таки попробовал сунуться туда, ибо, имея опыт службы на корабле в аварийных партиях по спасению жизней экипажа, был несколько самоуверен в своих силах и, как оказалось, переоценил свои силы. Надев на себя противогаз, я ринулся в пучину огня, думая проскочить рывком вперед, предполагая, что огонь может мешать огню и там впереди должна быть предполагаемая площадка без огня!

Не тут-то было!

Уже через два метра резина противогаза раскалилась, а подошва моих берцев потекла, ибо пол был настолько раскален, что продвигаться вперед оказалось просто самоубийством. Пришлось отступить. Я вернулся туда, откуда и зашел в пламя. Отовсюду слышался визг разлетающихся во все стороны патронов, которых во всем терминале было несколько тонн, так как готовились мы все основательно, и в патронах дефицита не было. Сами же для себя и старались, когда в Макеевском арсенале грузили БК на «Уралы» и КамАЗы. Как показала практика, все пошло прахом. Тут же на площадке второго этажа терминала аэропорта я почувствовал, что внизу тоже рвется сложенный под лестницей боезапас, и уже несколько пуль на излете чиркнули по ногам. Стоять и размышлять было небезопасно. С большим запозданием рванул еще один вертолетный топливозаправщик, а вместе с ним и его раскаленные колеса, рваные клочки которых отбросило в мою сторону. Пришлось увернуться и спрятаться за угол лестницы, и вовремя, потому что туда, где я стоял до этого, приземлилось несколько кусков рваной расплавленной, с торчащим в разные стороны кордом, резины.

Мимо меня пронеслось несколько сумасшедших. Вот идиоты, подумалось мне. И я помчался за ними. Одним сумасшедшим стало больше. Они бежали к другому входу – с другой стороны здания. Наверное, они тоже спасали свои дипломы! Вот тут-то я и ошибался, у них были свои задачи! Я все-таки прорвался на второй этаж, но противогаза у меня уже не было, ибо кто-то в этой кромешной суматохе попросил его, чтобы попользоваться, тем более что и противогаз-то был не мой. Да и ладно, подумал я, с этой стороны уже все почти прогорело, поскольку огонь бушевал только по краям, а по прямой линии пламени уже не было. И, развив скорость, можно было одним рывком достичь того места, где оставались мои вещи.

Набрав побольше воздуха в грудь, я рванул вперед без противогаза. Жар был терпимым, но глаза мучительно отреагировали на дым и продукты горения, я почти ослеп. Добежав до половины терминала, я подумал, что, если не поверну назад, то либо погибну, либо как минимум ослепну, и я повернул назад. Тут я увидел на полу брошенный кем-то противогаз. Моему упрямству не было границ! Чуть отдышавшись и кое-как протерев глаза, я напялил противогаз и, уже по всем правилам проверив фильтрационную коробку, успокоился и стал пробираться вперед.

Надо сказать, тут уж я победил. Но эта победа не радовала. Я шел по раскаленным железкам, по пеплу, который еще дымился. Я воочию увидел то, что осталось от наших вещей. Вернее будет сказать, я увидел, что от них ничего не осталось, кроме валяющейся рядом обгоревшей каски. Мои дипломы о высшем образовании – университетский ДОНГУ и ТОРГОВОГО института – успешно «приказали долго жить»! Они сгорели в терминале Херсонского аэропорта. С чем я себя и поздравил. Ведь все это время я документы носил с собой, и вот в какой-то момент решил их выложить в вещмешок. Вот и результат.

С горьким чувством и с осадком в душе я покидал терминал. Запах плавящихся подошв моих берцев напомнил мне о том, что нужно поторопиться и оставить свои размышления на потом, поскольку нужно было возвращаться, так как в любой момент могло что-нибудь прилететь или взорваться. Мельком я заметил, что витраж был разбит и оплавлен – ему досталось. Дырища зияла как раз напротив того места, где мы спали на полу. А теперь нужно было уходить.

И я вернулся на позиции, в наши окопы вместе с теми, кто пытался найти и спасти свои вещи и документы. А сгорели у ребят паспорта, так что мои переживания по поводу сгоревших дипломов казались сущим пустяком. Вокруг до сих пор все горело. Подходя к своей пулеметной точке, я увидел огромную воронку, которая находилась как раз напротив моего сектора стрельбы. Невольно подумалось: «Ой-ей-ей! Не долетела, дрянь, сука!»

Тогда, стоя в окопе и наблюдая за всем происходящим, я пытался высчитывать и просчитывать алгоритм перелетов и недолетов, что порой удачно получалось, когда снаряд попадал именно туда, куда я рассчитал, но были и досадные просчеты, когда они падали не туда, куда я определял. Это откровенно озадачивало… Почему и в чем же был просчет? Ответа нет самому себе до сих пор! Хотя можно было бы и догадаться, что все это связано с направлением ветра. Самое опасное в таких ситуациях, когда время бешено прокручивает мгновения, и часы обстрелов кажутся минутами – это паника.

Как я уже говорил о панике и истерике того персонажа, который называл себя зампотехом. Впоследствии мне потом неоднократно приходилось с ним пересекаться. А в тот момент, когда поступила команда выводить людей и технику из-под обстрела, нужно было это делать грамотно и уверенно, взяв на себя управление людьми, но, к сожалению, бывает и так. Артобстрел в конце концов закончился, везде все горело и дымило. Стали возвращаться и люди, и техника на позиции. На тот момент мы шли по пыльной, усталой дороге по направлению к нашим окопам, по засыпанной осколками дороге, на которой валялись обрывки военной амуниции. Один боец из моего отделения подобрал целый ящик говяжьей тушенки, что оказалось потом весьма кстати.

Наконец-то показались наши траншеи. Командир был там с нашим взводом и уже раздавал всем бойцам куски хлеба, который кто-то, видимо, в панике бросил. Вот тут-то тушенка и пригодилась, ибо когда заработает полевая кухня после такой встряски – было неизвестно. Тогда, когда шел артобстрел, траншеи были переполнены всеми теми, кто не успевал укрыться в своих окопах, ну а сейчас, когда обстрел прекратился, людей поубавилось. Я стоял у своей пулеметной точки, рядом с брошенной натовской формой, которой так щеголял молодой боец по фамилии Пула. Именно тогда он скинул ее, раздевшись до трусов и визжа от страха, и стоял в таком виде в окопе, боясь, чтоб его не пристрелили свои же, поскольку и тут нашелся кто-то из шутников, сказав, что того могут пристрелить свои же, подумав, что он враг. Зрелище было жалким. Я вытащил свою запасную форму и кинул ему. «Оденься», – сказал. Ни слова благодарности в ответ.

Да, и такое было.

Уже темнело, мы все собрались перед трехэтажным зданием, на первом этаже которого размещалась наша медчасть. Конечно, первым делом я бросился к сыну. Все было в порядке. Поговорив с ним, я услышал, что на входе назревает какой-то скандал. И, надо же, скандалил именно зампотех, всем доказывая, что он был на острие событий и организованно руководил отходом личного состава на безопасное расстояние. Многие тогда видели его позорное бегство и, конечно, были этим возмущены. Мало того, он бросил вполне исправную машину со всеми документами на личный состав, которые успешно и потерял. Теперь же ему нужно было выкручиваться. Он бил себя в грудь и что-то доказывал. Каково же было его удивление и даже изумление! Такого сюрприза он не ожидал! Нас увидеть он точно уж не предполагал, тем более не желал.

Мы тогда стояли от него в двух метрах, наблюдали за его трусливыми телодвижениями, а сейчас оказались рядом, и этот факт нельзя было опровергнуть ничем! Мы свидетельствовали – мы все рассказали, как было.

Самое удивительное то, что человеческий цинизм не имеет границ и, видимо, только вмешательство кого-то из руководящего состава (тот оказался его родственником) позволило ему уйти от ответственности, а нас – десять бойцов с командиром – отправили в район Чернобаевки на стратегическую высоту, где была скважина, снабжавшая весь регион, все армии водой, и это было очень важно!

Известно давно, что армия может быть успешной только в том случае, когда солдат здоров и накормлен, особенно, когда он доверяет командирам! Мы доверяли нашим командирам, и нас в полночь на КамАЗе выбросили на высоте в том, в чем остались после пожара в терминале аэропорта, без вещей, без питания с минимумом боекомплекта.

Не успели мы погрузиться в машину, как вновь начался обстрел. Прозвучала команда:

– Покинуть машину!

Мы, как горох, все посыпались вниз. Прошло некоторое время, и вот мы опять мчимся в ночи в неизвестность. Морозная ночь, мы все мокрые от пота и усталости, в горле пересохло. Хорошо, что есть фляжка под рукой. Она всегда выручала в трудные минуты. Вот и теперь к ней потянулись и остальные. Конечно же делишься, а как иначе, особенно с молодыми. Но можно было сказать, что ангина нам всем обеспечена, мне во всяком случае точно, что не заставило себя долго ждать.

Мотор мерно урчал, и, как только почувствовалось напряжение в двигателе, мы поняли, что машина пошла в гору. Надо отдать должное водителю, мы шли в полной темноте, без приборов ночного видения. Видимо, водитель хорошо знал дорогу.

Вдруг в ночи прозвучала автоматная очередь, и осветительная ракета взмыла в ночное небо, осветив все вокруг. Все напряглись.

– Сапсан, – прокричал водитель, остановив машину и открыв дверцу. – Зачем ты стреляешь, тебе что, делать нечего?

Они были знакомы, подумалось мне. Все облегченно вздохнули. Вот мы и на месте. Как оказалось, мы приехали на замену нашим ребятам, которые еще раньше, недели две назад, были направлены на охрану объекта, и теперь мы их сменяли. Ребята собрались достаточно скоро, и, загрузившись, машина умчала прочь. Кто мог подумать, что совсем через небольшой промежуток времени их командир будет тяжело ранен вместе с двумя его же бойцами, а один будет убит. Это случится потом в селе Александровка, которое стоит на берегу залива, под Николаевым. Это все случится потом, а пока была ночь 16 марта 2022 года, и высоту района Чернобаевка заняли бойцы Сто двадцать пятого полка, пятого казачьего батальона, первой роты, второго взвода. Итак, мы были на стратегической высоте – десять человек в полной темноте, без еды, без обмундирования, с минимумом БК, как я уже писал ранее. Площадь охраняемой территории была огромной, тем более, как оказалось, она не была никем зачищена. Чуть позже звеном, состоящим из нашей тройки, в которое входил и снайпер, мы успешно зачистили весь периметр.

Как только машина ушла, мы в кромешной темноте ушли охранять свои новые позиции, благо ребята, которых мы сменили, позаботились об их постройке. Нам не пришлось ночью рыть мерзлую землю. Хоть и на том огромное человеческое спасибо. Мы искренне были рады и этому! Восторгу нашему не было предела!!

Каждый день мы обеспечивали прибывающие машины водой, наполняя и отпуская их как можно быстрее. Двери и окна у них были завешены бронежилетами, поскольку вокруг действовали прорывающиеся ДРГ. И, надо сказать, жилеты спасали.

Месторасположение Херсонского аэропорта угадывалось по вспышкам взрывов и траектории летящих к нему ракет и тяжелых снарядов. Но хотелось бы еще раз отметить работу наших спасителей «Панцирей».

Шли дни за днями, со временем мы разжились всем. Кто-то поделился с нами тушенкой, кто-то крупами, кто-то патронами и гранатами, и даже бронежилетами. Вот только ночников (приборов ночного видения) не давал никто. Сигареты были – ночники нет! Хотя они нужны были нам, как воздух! Да и воздуха нам тоже вполне хватало, ибо великолепны сами по себе херсонские поля и степи. Степи, по которым, быть может, некогда проезжала Великая Екатерина вместе с Григорием Потемкиным со своими придворными. Теперь здесь были мы – и никаких тут вам царей и правителей. На тот момент мы были и царями, и правителями ночных степей Херсонщины.

Время шло, и о нас наконец-то вспомнили! Виват! Вспомнили! Вспомнило наше командование, что где-то там есть люди, которые честно несут свою службу, которые добровольцами ушли воевать, защищать свой многострадальный Донбасс! На этот раз привезли все то, что нам уже и не нужно. Особенным было впечатление от трехлитровых банок с суррогатным борщом и щами, у которых оказались вспучены крышки. Кое-кто из нас от умиления даже пытался шутить. В общем, я как автор опускаю всю непереводимую игру слов благодарности, которые мы в негодовании адресовали прибывшим, но так как мы считали себя культурными людьми, то не стали добрасывать эти банки вслед уходящей на больших оборотах машине, потому что и так уже было много битого стекла, а собирать все это предполагалось долго!

Так и шло время. Конечно, по прибытию мы сделали зачистку местности. О том, что мы нашли схрон, так называемый тайник с оружием, доложили сразу же руководству. Это случилось в день очередного прочесывания местности. Цинковые ящики, присыпанные землей, доверху набитые крупнокалиберными патронами, и еще чего-то. Дерн мы сверху аккуратно сняли, а вот дальше трогать находку было крайне опасно.

Конечно, природа была великолепна в своей красе. Особенно красивы фазаны, которые в изобилии водились в этой местности. Они были бесподобно вкусны именно тогда, когда нам было нечего есть, и повар делал из фазанов, которых мы подстреливали из автоматов (хоть и был запрещенный сезон для отстрела), великолепный суп! Тут делать было нечего – голод не тетка, рвали конский щавель и делали из него салатики, очень вкусно. Правда, через несколько дней у меня опухла физиономия! Как оказалось, это была пищевая аллергия. Было смешно и весело! Хотя?! Проверка на выносливость и выдержку в 55 лет это хорошо или плохо? Может, кто-то скажет, что хорошо, а кто-то – плохо. Так в жизни бывает.

Дни рождения на войне – в окопах и в блиндажах! Это, можно сказать, особый, чуть ли не священный ритуал для бойцов на передовой! Тут особо чувствуется внимание товарищей, потому что вдалеке от дома разлука чувствуется намного острее!

Так случилось и на этот раз, когда мы отмечали дни рождения наших товарищей.

Ну что можно подарить в таких условиях другу-однополчанину? Конечно же трофейное оружие – автомат, пистолет, пару гранат, патроны! Так мы и отмечали. Конечно, не обошлось и без стихов, которые я писал и дарил каждому имениннику, зачитывая поздравительные строчки за праздничным столом, ну и обязательно праздничные сто грамм, лишняя пачка сока, щепотка чая или кофе! Так и было, так и жили, и воевали! Конечно же были и ночные команды:

– В ружье-е-е!!

В таком случае у нас были считанные минуты, чтобы занять позиции, не считая часовых, которые действовали четко и слаженно.

Как-то раз так и случилось, когда кромешной ночью с загнанным в ствол патроном и полным боекомплектом мы брали в кольцо нужный объект. Первым огонь тогда из снайперки открыл один из наших стрелков, который к тому же великолепно готовил. В общем, он был мастер на все руки, особенно по части ремонта машин.

Думаю, что описывать последующие многочисленные авралы нет смысла, поскольку это может наскучить тебе, дорогой читатель.

Очень часто я пытался вычислить алгоритм динамики событий и движений в нашей военной жизни. Порою это удавалось, а иногда все исчисления заходили в тупик.

Большим событием явилось получение боевой гусеничной техники, которую пригнал наш механик. В тот день на позицию из штаба пришла машина и увезла командира и механика на ее получение. Всем было интересно, техника-то трофейная. У меня сразу возникли подозрения по поводу этого. Собственно, трофейной техники вокруг было достаточно много, но ей требовалась серьезная доводка и внимание. Как потом оказалось, я был прав. Но в тот день мы все с нетерпением ждали ее прибытия.

Прошло полдня, и вот мы все услышали характерный звук, вернее, рев двигателя.

Тут надо отметить, что один из наших бойцов уже семь лет был на военной службе по контракту в ДНР и был именно механиком-водителем данной гусеничной техники. Мы все выскочили посмотреть на «прибытие поезда». И он прибыл с диким ревом на большой скорости и нещадно чадившим двигателем. Из люка торчала довольная голова в шлемофоне с улыбкой на все лицо. Это были наши.

Лихо завернув и крякнув гусеницами, машина заглохла.

Со скрипом на башне открылся люк, и оттуда с матюгами, отплевываясь, вылез командир. Явно стало понятно, что у него очень плохое настроение. Медленно обвел всех взглядом и выдал тираду, которую неуместно приводить здесь. И его можно было понять. Как оказалось, в машине протекала соляра, масло двигателем выбрасывало наружу, и толстый, жирный слой машинного масла по всему корпусу и на башне машины говорил сам за себя. Я попытался было залезть на башню, но сильно пожалел об этом, потому что тут же вымазался в мазуте, как свинья!

Естественно, у командира не могло быть даже намека на хорошее настроение. Настроение-то было, но очень мерзкое.

Можно представить себе, как может чувствовать себя человек, который бултыхается в консервной банке вместе с соляркой, тем более что попытки открыть люк и высунуться наружу заканчивались тем, что брызги летящего машинного масла загоняли его назад внутрь. Естественно, что у человека и не могло быть хорошего настроения. В общем, это почувствовали все, в том числе и ваш покорный слуга.

Даже первый осмотр показал, что машина была не в порядке.

Но настойчивый водитель-механик оказался настроен решительно, и последующие дни он возился с машиной. Кроме всего прочего, у нее не работала зарядка генератора, и посему аккумуляторы подсаживались и уже на другой день машина просто не заводилась. Я старался держаться от нее подальше, поскольку имел печальный опыт того, что, сидя на башне, руководил движением машины, и стволом башни, которая почему-то не фиксировалась, меня чуть не смело вниз. После этого случая доверие к этой машине у меня исчезло напрочь. Больше к ней я старался не подходить, и это мне вполне удавалось, чему я был несказанно рад!

Частые запуски ракет наших минометчиков в сторону противника уже давно приелись, барражирование самолетов и вертолетов тоже нас уже не приводило в трепетный восторг. Все привыкали и, кажется, уже привыкли к такой жизни. Только одного хотелось всем… Всем мучительно хотелось домой, и с этим были согласны все.

Особо хотелось бы рассказать о наших друзьях. Среди многих и многих из тех, кто приезжал к нам, оказались ребята, которым было небезразлично наше существование, поскольку они видели, в каком положении мы находились. Именно они привозили нам необходимые продукты, которые доставали неведомо каким путем, и как говорится, дареному коню в зубы не смотрят!

Хочется сказать о нашем замечательном друге Тимуре (Тимофей, Ларик). Мне нравилось его называть Тимуром, Тимом. Удивительно рассудительный, он был настоящим воином. Это именно он снабдил нас добротными жирными фазанами, которых мастерски подстрелил для нас, чтоб мы могли сварить суп. И мы его варили. Хочется отметить, что я как бы даже руководил процессом их разделки. Да!

Знаменательно и то, что даже когда нас перебросили после высоты на другие позиции, ближе к аэропорту, то Тимур привозил продукты и воду нам и туда.

Так случилось, что мы подружились с другими ребятами-россиянами. Звали их Илья и Антон.

Илья и Антон оба были казаками. Илья – донской казак, как и я, а Антон – терский казак. Как-то раз они показали мне замечательные стихи, написанные ими в окопах. Это именно то, что я называю окопной поэзией.

Антон Путин и Владимир Чачанидзе

Как художественный руководитель Концертной бригады «Донбасский характер», я со своими ребятами много ездил по передовым, начиная с 2014 года, и встречал и слушал тех, кто писал строчки в блиндажах и окопах. Для того, чтобы это понимать, нужно стать частью этого понимания. Именно поэтому сейчас я сижу и пишу эту книгу на позициях, именно сидя не где-нибудь в каком-нибудь дорогом кабинете, у компьютера, а тут, сидя задней частью тела на земле в окопе.

И для меня очень важно, что на фотографиях вы увидите лица этих ребят и прочтете строчки, написанные ими тут, на войне, как сейчас принято говорить на СПЕЦОПЕРАЦИИ.

Автор строчек – Антон Путин, терский казак.

Настало 7 апреля. Это день, в который нас в очередной раз перебрасывали на другие позиции. Да, когда дело уже было налажено, когда острая опасность нападений ДРГ миновала, нас уже можно было заменить и нас заменили. На этот раз мы уезжали на другие позиции в окопы и блиндажи, чтобы защищать подходы с другой стороны аэропорта, видимо, без нас нигде не могли обойтись. Так оно и было.

И опять грузовая машина с проломленным бортом, дико мчащаяся по буеракам, скачущий по всему кузову нехитрый военный скарб бойцов, да и сами седоки подпрыгивали на каждой кочке чуть ли не на метр. На этот раз водитель попался просто сумасшедший.

Задний борт, к которому я сидел впритык, на ходу открылся, и я чуть не вывалился на полной скорости вместе со своим пулеметом. Дико заорав и поймав падающий борт, при этом удачно вывихнув большой палец правой руки, которая до сих пор не зажила, я умудрился не выпасть.

– Ловите-е меня, держиииииитееее!

Благодаря длинному росту и силе одного из бойцов падающий борт удалось отстоять и поймать. Теперь же сам боец, который меня поймал, оказался в лежачем положении и держал борт. Так мы и ехали, как в фильме «Кавказская пленница», где Георгий Вицин держал Юрия Никулина за штаны. При всем при этом возникло острое желание, когда приедем, поправить водителю лицо, но по приезде мы ограничились тем, что выпили по маленькой пачке вишневого сока. Маленькой потому, что больших у нас просто не было, поэтому можно сказать, что сок спас водилу от нашего физического замечания, а он стоил того, гад! Палец на моей руке так не зажил до сих пор.

Мы снова были около многострадального терминала, снова вернулись в аэропорт, и события того опасного дня 15 марта 2022 года вспомнились всем нам, я был уверен в этом, потому что каждая секунда тех событий могла для каждого из нас оказаться последней.

Пересекая взлетную полосу, мы, сидя в кузове машины, видели остатки всего того, что раньше ездило и летало. Это было ржавое, сгоревшее, искореженное зрелище.

Мы подъезжали.

Выгрузились на краю окопа, накрытого бетонной плитой, и это обрадовало, поскольку было где укрыться, если что! А это «если что» не замедлило себя проявить.

Мы выгрузили свои вещи, и водитель, чувствуя каким-то местом опасность, не замедлил удрать, видимо, зная, что тут далеко не безопасно. Обстрел мог начаться в любую секунду. Дело в том, что так оно было на самом деле – не больше, не меньше.

При первом же осмотре нам стало понятно, что тут придется немного попотеть. Обрадовало то, что в блиндаже стояли двухъярусные кровати, которые мы не замедлили занять, их хватило на всех. Все это время мы спали на полу – на картонках, стеллажах и на прочей дряни, а тут такой шик – кровати!

Для нас это была роскошь!

Сразу же был составлен график караула. Дело серьезное и важное, потому что он должен быть составлен таким образом, чтобы все могли в равной степени восстановить свои силы. Единственным радостным моментом было то, что нужно держать караул по полтора часа через семь или восемь, а то и десять, а вот на высоте два через два, что было крайне утомительным. Но мы справились тогда и, тем более, должны справиться и сейчас!

Обстрелы со стороны ВСУ не прекращались ни на день и были стабильными. Они могли начаться в любое время суток дня и ночи.

Однажды это случилось ночью. Мы все успели скрыться в нашем блиндаже, только в карауле оставалось несколько человек. Самую дальнюю точку караула мы называли «сапог» (стационарный противотанковый гранатомет), именно с того поста приходилось бежать около минуты, чтоб попасть в блиндаж.

Кассеты сыпались горохом, земля над головой содрогалась, едкий дым и гарь просачивалась через все щели. Буквально перед входом раздался сильнейший взрыв, разметавший в стороны все, что там находилось, слышен был звук металла, пробивавшего металл. Буквально накануне ко входу был принесен длинный ствол дерева без веток диаметром около 20–30 сантиметров и брошен у входа в блиндаж. Мы собирались его распилить пополам. Но то, что мы увидели после обстрела, удивило всех. Заряд, попавший в середину ствола, перерубил его, как нож масло. Теперь нам предстояло меньше работы. Это радовало! На импровизированной кухне тоже все разметало, и посуда была посечена, а котелки стали дуршлагами.

Снаряд разорвался буквально в нескольких метрах от входа в наш блиндаж, на «сапоге» тоже разрыв заряда произошел всего лишь в паре метров.

Как было отмечено мною ранее, наши защитники с «Панцирями» тоже иной раз промахивались, а вернее, интенсивность обстрелов была такая, что они просто не справлялись. Потом мы слушали рассказ об ощущениях караульного Юрия Гречихина, который успел спрятаться в укрытие, которое хоть и было слабеньким, тем не менее спасло ему жизнь. Заряд сработал практически у него над головой.

Потом опять приезжали саперы, и мы снова и снова помогали им очищать округу от неразорвавшихся зарядов, которые представляли собой смертельную опасность даже в таком состоянии покоя, лежа на земле. И снова камазовские покрышки улетали на 50 метров в высоту, потом снова были очередные обстрелы, но мы, как и в Донецке, научились жить в этих условиях. Часто по вечерам мы, свободные от караулов, собирались вместе в углу блиндажа и по телефонному андроиду одного из бойцов смотрели различные фильмы, которые он когда-то предусмотрительно закачал в телефон. Это в некотором роде было нашим досугом.

Периодически я читал свои стихи ребятам, которые писал почти каждый день, когда это было возможно.

Шел четвертый месяц нашей службы, нашего пребывания в херсонских полях. Надо признать, что природа херсонских степей и полей просто великолепна! Буйство трав и деревьев, изобилие кусачих комаров и клещей, муравьев и назойливых мух было просто огромным. Периодически кто-то из ребят снимал с себя пристроившегося клеща или просил помочь его выколупать из себя.

Ко мне же клещи и комары почему-то даже и не прикасались. Как я ни старался, ползая на пузе вдоль окопов по траве, метая ножи в амбразуру, стреляя лежа из пулемета, что только я ни делал, результат был один и тот же – ни одного клеща! Даже комары, подлетая ко мне, чтобы напиться моей родной кровушки, в какой-то момент шарахались от меня и, возмущенно пища, улетали прочь. Удивительно и даже как-то обидно. Меня это уже давно не удивляло, потому что за всю жизнь ко мне не присосалась ни одна пиявка, хотя при всем при этом те, кто входил со мною вместе в водоем искупаться, все выскакивали с воплями, обвешенные ими, как гирлянда лампочками. В общем-то, клещи вокруг меня ползать-то ползали, но обходили стороной, а если какой по неосторожности и взбирался на меня, то или сам сдыхал, или погибал мучительной смертью между моими ногтями. Продолжая говорит о природе, хотелось бы заострить внимание на том, что здешняя природа ставила и в тупик. Случилось как-то так, что, когда мы с одним молодым бойцом переползали через поле, он вдруг обнаружил передо мной хорошее, упитанное семейство луговых шампиньонов, которое я чуть было не раздавил.

Ну, то, что это были именно шампиньоны, я определил сразу. Когда-то, еще в давние времена, часто приходилось бывать на Клебан-Быке – в заповедной зоне (обнаженное дно Пермского моря) под Константиновкой. И там приходилось собирать грибы. Так вот, надо сказать, этого лугового шампиньона там было просто огромное количество! Убедив своего напарника в том, что это съедобные грибы, все равно есть-то особо было нечего, мы их собрали, а затем наш повар их пожарил, и мы все съели. Могу заверить всех, дорогие читатели, было вкусно! Живы остались все! Опять же, возвращаясь к описанию природы Херсонского края, хотелось бы сказать, что глаз и душа радовались, когда я смотрел на все это великолепие! Заросли облепихи, абрикоса и еще чего-то. Огромные пространства полей покрылись распустившимися маками.

Поневоле вспомнилась песня Юрия Антонова «Красные маки». Это было завораживающее зрелище. Несмотря ни на что, ни на какие войны, природа делала свое дело!!

Эх, думал я, если б не было войны!! И тут же я сам себе и отвечал, что, если б не было войны, то я сюда никогда и не попал бы! Где я и где Херсон, где Донецк и где поля Херсонщины. Да, дорогие друзья, так в жизни очень часто и бывает! Порою дороги жизни приводят тебя туда, куда ты никогда и не собирался! И вот сейчас уже за полночь, 30 мая 2022 года, а я сижу в окопе и пишу в херсонских полях эту книгу! Пройдет время, и, может быть, эти воспоминания для меня будут особенно ценными, а пока что нужно вернуться домой!

Однажды Юра Гречихин (Филин) соорудил клетку для поимки фазанов.

Сперва мы все несколько скептически отнеслись к его конструкции, но, когда уже через пару месяцев в клетку все-таки попалась самка фазана, мы ее тут же выпустили (честно говоря, выпускать мне не хотелось, ведь гипотетически это был суп) и пожелали ей здравствовать. После этого интерес к клетке у меня пропал вовсе! Округа все так же была переполнена всякого рода дрянью, которая все время прилетала к нам и глаз не радовала, все так же попадалось брошенное укроповское оружие. Как-то я чуть не наступил на взведенный, готовый к стрельбе ПТУР. Трогать его было небезопасно, а посему мы поступили мудро и не стали его трогать. Он и по сей день валяется там, в поле, заросший травой. А что ему сделается?! Пусть себе лежит и ржавеет! Если саперам до одного места, как они сказали, то нам и тем паче! Вот такая строгая, непререкаемая логика бывает на войне!

Наступило 30 мая 2022 года – предпоследний день весны. Сегодня удалось сделать вылазку к тому месту, где до того нашли шампиньоны, и – о чудо! – я их снова нашел на том же самом месте. Ну, на котелок грибного супа для всех вполне хватит! Больше грибов не было, как я ни старался их отыскать. И, кроме того, пошел дождь.

А в это время шли жестокие бои повсюду. Наши части утюжили вэсэушников и днем, и ночью. Как я уже писал ранее, долго не могли взять населенный пункт Александровку под Николаевом. Как оказалось, таких пунктов с аналогичным названием Александровка несколько, но эта была именно та, которая под Николаевом.

В военном деле очень часто бывает так, что ты до последней минуты не знаешь, какой приказ может тебя настичь. Хочется сказать, что это мы достаточно часто и весьма ощутимо чувствовали на себе. Потом вдруг оказывалось, что это было бессмысленно, бесполезно и бездумно. Но выбирать не приходилось, как говорят, приказы не обсуждаются.

Да нет, друзья мои, вот как раз такие приказы мы обсуждали весьма бурно, эмоционально, очень часто с невероятным количеством матюгов в адрес автора таких приказов, но, естественно, после выполнения оных. Обычно результатом выполнения таких головотяпских приказов являлась невероятная усталость и изможденность организма не только в физическом смысле, но и в психологическом, моральном. Защитной реакцией на всю эту тупость была готовность выполнить все это, но динамика выполнения происходила, как в замедленном кино, и зачастую это срабатывало. Не успевали мы начать выполнять такой вот приказ, как уже приходил диаметрально противоположный, который полностью противоречил предыдущему. Такова система этой машины, которая была, есть и будет, и никакое положение вещей не может нарушить тупость этой равновесной системы.

Расположение наших позиций было таковым, что со всех сторон от нас находились позиции различного рода подразделений. Это была и разведка, и связь, и огневая поддержка, и другие виды войск.

Надо сказать, что особенно тревожным было то, что очень часто вокруг нас свистели пули, которые то рикошетили, ударяясь о бруствер, то пролетали с визгом над головами, уносясь вдаль! Сперва это тревожило некоторым образом, а потом мы все привыкли. Надо сказать, что человек привыкает ко всему в этой жизни и к различным условиям. Весь вопрос в том, как к этому относиться! Иной раз так хотелось ответить из своего РПК по полной программе, но этого делать, как оказывалось, нельзя как минимум по той причине, чтобы не обнаруживать своего местоположения. Приходилось выполнять.

И главное, я видел этих стрелявших, все были у меня на прицеле! Буквально рядом с нашими окопами стояла боевая машина БРДМ. Можно сказать, многострадальная машина, поскольку она пережила абсолютно все обстрелы и каким-то чудом не взорвалась и не сгорела. Хотя ей досталось немало. Пробитые колеса, многочисленные пробоины корпуса, повреждения разного характера не сломили дух боевой машины, и каждый раз она оживала снова и снова.

Мучительно чихая и кашляя, выбрасывая сизые клубы дыма, она все-таки заводилась и все же двигалась, жила своей жизнью, как жили своей жизнью мы – добровольцы Донбасса, живущие в полях Херсонщины, защищая подходы к аэропорту уже четвертый месяц. Конечно, было трудно – как и физически, так и морально. Мы каждый раз учились общению друг с другом, пониманию друг друга, потому что другого было не дано!

Все мы были разные – молодые и старые. Одно только было неоспоримым – мы все плыли в одной лодке под названием ВОИНСКОЕ БРАТСТВО – КАЗАЧЬЕ БРАТСТВО! Над всеми этими постулатами я думал дивными звездными херсонскими ночами, когда со своим пулеметом лежал в окопе или, присев на бруствер, вглядывался в непроглядную темень, откуда мог прийти враг. Именно тогда, когда над головой одним мгновением проскакивали вниз ко мне яркие Персеиды, приходили мысли, которые расслабляли мозг и давали возможность отдохнуть от дневного напряжения, да и от всех, честно говоря.

В такие ночи думалось о многом. И о динамике развития событий, начиная с воинской части в Макеевке, и об оружейном арсенале, в котором мы грузили ящики с БК, которые уже рассыпались от времени, и о многом-многом другом. В такие моменты время просто пролетало как мгновение.

Особенно мучительным было то, что каждый раз при прослушивании новостей по радио, мы узнавали об очередных обстрелах наших городов и новых жертвах.

Так случилось и сегодня, 30 мая 2022 года, когда мы услышали, что обстрелян центр Донецка и были прилеты на Площадь Ленина, при этом погибли шесть человек. Каждый день новые жертвы. Понимание этого было, наверное, самым трудным. Попадания в Калининском районе, в Буденновском районе и во многих других местах. Практически за эти восемь лет не осталось районов, которые не оказались бы под обстрелом укрофашистов. Но, так или иначе, дело двигалось к своему логическому завершению, и мы все это знали и ждали, когда наступит момент истины, как это произошло в 1945 году, именно в мае девятого числа.

А впереди была Александровка!

Как мною было написано ранее, случилось так, что прибежал наш ротный, который сообщил, что через два часа придет машина и наш взвод должен быть готов к срочной ротации, то есть к переброске на другие позиции в злополучную Александровку, которая была под Николаевом, в которой погибли наши товарищи, а другие были ранены. Я уже писал об отделении Сапсана. Как раз к ним мы должны были прибыть на усиление. Собрались мы, на удивление, достаточно быстро, понимая важность нашей задачи, и стали ждать транспорт. Ждали мы его два дня и дождались.

Как говорят, если чего-то очень хочется, то обязательно сбудется. Оно-то и сбылось. Мы спали почти два дня на голых сетках кроватей, ели сухпай, ничего не распаковывая, потому что для передвижения в военных машинах все твои вещи должны быть добротно упакованы, чтобы они не растворились в забортном пространстве херсонских полей, что мы с успехом научились делать. Теперь же, сидя, как говорится, на чемоданах, у нас была возможность поупражняться в матерном словоблудии. Надо сказать, штука весьма заразная, потому что, когда ты начинаешь так говорить, то в какой-то момент себя уже не можешь контролировать, и, когда ты с кем-то ведешь разговор, этот способ передачи информации в матерщинном формате для тебя становится незаметным. Это можно заметить лишь по округленным и выпученным глазам собеседника. Только тогда начинаешь понимать, что что-то не то, что-то не так. Но в данном случае грех было себя сдерживать.

Мы все поочередно вспомнили всех родственников того, кто, отдав такой приказ, тут же напрочь забыл о том, что для того, чтобы нам его выполнить, нужно было по соответствующей инстанции отдать еще один приказ – о выделении транспорта для того-то и того-то действия!

Да, радости нашей не было предела, потому что нам удалось излить все то, что накипело, в особо изящных формах словесности.

Я – поэт, прозаик, член Союза писателей Донецкой Народной Республики, член Международной ассоциации писателей, лауреат всяких и прочее, и прочее разных дипломов, художественный руководитель Концертной бригады «Донбасский характер» – усердствовал в изощренных способах словоблудия особо. И это было удивительным для самого себя. Досталось, конечно, первым делом и водителю, который убеждал, что его вины тут нет (и это было действительно так), но нас это не останавливало, о чем мы потом сильно пожалели. Месть водилы не заставила себя долго ждать. Она была не менее изощренна, чем наша специфическая словесность, и случилась почти сразу.

Погрузились мы достаточно быстро, поскольку были готовы. И мы двинулись. Из кузова машины мы видели удаляющийся терминал аэропорта, с которым нас уже накрепко связала память. С некоторой грустинкой нам все думалось о том, что где-то в глубине души было немного жаль покидать согретые нашими телами и душами окопы и блиндажи. Мерно урча двигателем, КамАЗ двигался вперед, увозя нас в сторону Николаева, в Александровку. Можно представить себе дорогу, накатанную военными тяжелыми грузовыми машинами после дождя. По большей части для обычных машин это непреодолимое препятствие, но наша машина справлялась с этим достаточно легко. Местами водитель мчал как угорелый.

Я как раз сидел со своим РПК у заднего откидного борта. Моим прыжкам мог позавидовать любой гимнаст, поскольку у меня, в отличии от них, был мой пулемет, который с успехом мог отбить мне или сидящему рядом со мной бойцу любую часть тела. Поэтому жонглировать пулеметом гимнаст не смог бы, а у меня просто не было иного выхода, как научиться этому мастерству в боевых, походных условиях.

Мы проезжали по территории, которая до недавнего времени была украинской, теперь же она перестала ею быть, и мы понимали, что в этом событии есть и наша частичка участия, пусть небольшая, но есть!

На фото слева направо: Максим, Владимир Чачанидзе, Влад

Конечно, надписи на дорожных знаках были на украинском языке, ходили люди, кто-то гнал на выпас коров, кто-то возился в саду или на огороде, или винограднике. Надо сказать, что виноградники были здесь знатными. Постепенно начал проглядываться залив, и мы понимали, что скоро мы достигнем нашей цели. Мы много раз слышали от ребят, которые приезжали с боев из Александровки, что, казалось бы, вот-вот она будет отвоевана, но каким-то странным образом живая сила и БК противника пополнялись к утру. Это потом было обнаружено, что поставки всего этого производились через лиман катерами. И вот, когда это связующее звено было прервано, тогда противник был уничтожен.

И вот мы подъезжали. Тяжелое зрелище представилось нам: разбитые дома, сгоревшие машины, распухшие туши мертвых коров по обочинам, пристреленные собаки – все это говорило о том, что бои здесь шли жесточайшие. Предположительно мы должны были расположиться в школе на третьем этаже, в которой некогда сидели нацбатовцы, но, когда мы подъехали к школе, оказалось, что от школы осталось-то всего два этажа. Вокруг валялись куски бетона, кирпичи, осколки снарядов и много всякого смертоносного железа. Перед школой стоял БТР, придавленный огромным куском бетона, который был некогда, видимо, частью стены. С другой стороны школы во дворе стоял еще один подбитый БТР, который застрял в заборе. Мы, выгрузившись, пошли переговорить с ребятами, которые вышли к нам навстречу. Переговоры прошли быстро, и мы уехали в глубь Александровки искать себе место дислокации, поскольку школа практически оказалась непригодна для жилья. Дальше все оказалось еще интереснее. Оказывается, нас тут совсем и не ждали, и помощи нашей не требовалось, ибо россияне заняли все необходимые стратегические и тактические позиции, и необходимость в нас отпала.

И снова прозвучала команда:

– В машину!

И мы мчались уже обратно той же стороной. Дорога назад была уже и веселей, и быстрей. Нам то и дело пришлось уворачиваться на бешеной скорости от обозленных украинских артиллеристов. Сверху на мчащуюся машину что-то сыпалось, крошилось, бухало и слева, и справа, и сзади, и где-то спереди. Наши седалища превратились в мозоли. Но мы все-таки вернулись целыми и невредимыми, не считая того, что брезент на машине был разорван в нескольких местах. Каково же было удивление и изумление тех бойцов, которые оставались на наших позициях, оставленных нами всего лишь пару часов назад! Это надо было видеть!

Кровати наши были уже распределены между ними, а тут все пришлось возвращать нам на место. Но и тут мы справились. Буквально через пару часов все было, как прежде, даже еще лучше!

Время шло, конечно же были и свои казусы. Не секрет, что взрывчатые вещества тоже имеют свой срок годности и часто просто отсыревают. А посему им часто делают замену. И вот при очередной боевой тревоге мы всем взводом заняли свои позиции. Нужно было запустить ракету.

– Малой, – крикнул кто-то, – запускай ракету!

Ракета попыталась взмыть в воздух, но вместо этого она, едва крякнув и пшикнув, упала недалеко на поле и поскакала по нему зеленым мячом.

– Эх ты, – сказал я, – боец ты криворучка, не умеешь запускать ракету. Смотри, как нужно…

И, взяв одну из осветительных ракет, выставив правую руку с ракетой, а другой открутив колпачок, рванул за веревку. Надо сказать, что мы стояли рядом с нашим окопом и блиндажом, в котором хранились наши вещи и БК. Кухня тоже была в метре от нас.

Никогда в жизни я не испытывал такого стыда! Ракета вместо того, чтоб величаво взмыть в воздух, как это происходило на других позициях, даже не пшикнув и не крякнув, как это было у Малого, нырнула вдруг в окоп и начала там мельтешить. Весь взвод остолбенел. Я же стоял, выпучив глаза, с отвисшей челюстью и смотрел на пожар, который сам и устроил на нашей кухне. Тушить было бесполезно. Кухня сгорела. Столько много гадостных слов, сколько я услышал после моего фиаско от своих однополчан, я не слышал никогда. Когда все высказали все, что они думают о моих кривых ручках, о моей голове и количестве содержимого в ней, вот тогда все угомонились. Правда, я с ними не был согласен. Конечно, мы на следующий день ухохатывались над всем этим!

Можно ли учиться смеяться на войне? Можно и нужно, иначе сойдешь с ума.

Подсчет всего ущерба и обсуждение способов его восполнять решили перенести на завтра. Все это оказалось ерундой, окопной обыденностью, ибо снова начался обстрел, кассет насыпало со всех сторон тьму. Мы сразу определяли, откуда летит опасность и умело справлялись с этим. Нам всем было интересно узнать, справлялись ли те, к кому вчера прилетели наши калибры, мощно и гордо отправившись к своим целям. Думаю, вряд ли!

А Херсон тем временем уже жил своей новой жизнью. Именно 30 мая 2022 года были отключены все украинские операторы мобильной связи, потому что ВСУ разбомбили свои же точки связи. Естественно, интернета тоже не было. В тот же день по радио было объявлено, что вступают в работу операторы российской мобильной связи. Процесс был необратимым. Херсонская область семимильными шагами мчалась навстречу интеграции в Россию, в страну Великих правителей – великого преобразователя-реформатора Петра Первого, поставившего Россию на «дыбы», Екатерины Великой, Александра Первого, победившего Наполеона, Александра Второго, избавившего русский народ от крепостного права и многих их великих помощников, которые радели о мощи своей Родины, которая была и есть Россия! Великий Григорий Потемкин, благодаря которому были освоены многочисленные пустоши Российской империи, заложены многочисленные верфи, освоены и построены города, одним из которых является красивый город Херсон! Именно в те времена, когда эти края назывались Диким полем, Григорий Потемкин акцентировал внимание императрицы на целесообразности освоения этих плодородных земель.

Хотелось бы особо отметить и напомнить благодарному читателю, что оговариваемые земли принадлежали России еще с гораздо ранних времен – со времен Древней Руси. Если вдруг после войны вы попадете в этот благословенный край и отправитесь в путешествие по Древней Гилее, по серебряным излучинам Борисфена (Днепра), по густым дубравам и песчаным сагам, то обязательно насладитесь золотым побережьем Херсонщины, которое является уникальным местом и здравницей, имеющей выход к двум морям – Черному и Азовскому.

Именно благодаря светлейшему князю Григорию Потемкину и адмиралу Ушакову удалось ввести в военный реестр морских уставов различные важные новшества. Григорий Потемкин – выдающийся российский государственный деятель, генерал-фельдмаршал. С 1774 года – новороссийский генерал-губернатор. Именно под его руководством осуществлялось завоевание, заселение и экономическое освоение Северного Причерноморья, строились города Херсон, Николаев, Севастополь, Симферополь, Екатеринослав, проводилась реорганизация российской армии, запорожского казачества, создавался Черноморский флот. Знаменательно и то, что похоронен Потемкин в Екатерининском соборе в Херсоне. Земли, которым Григорий Потемкин дал, в некотором смысле, новую жизнь, новый статус принадлежности, земли, где на западе соединяется Днепр-Славутич с Черным морем, а с востока омываются Азовским морем, где скалистое правобережье переходит в степное Левобережье, – вот таким может показаться путнику край, который называется Херсонщина!!

Знаменательным оказалось и то, что среди захоронений раннего периода сохранились до наших дней и казацкие могилы. Известно, что первопроходцами в экономическом освоении этого края в XVI–XVIII веках были запорожцы. Немало их селилось в Херсоне. Город был сборным пунктом Черноморского казачьего войска. А посему в виде версии можно сказать, что поэтому, следуя исторической традиции, 5-й казачий батальон 125-го полка оказался именно на Херсонщине!

Так подумалось, дорогой читатель, что в книге, которую я пишу и которую, несомненно, ты уже читаешь, и в которой отображается некоторый промежуток военного времени, говорящий о пребывании в степях Херсонщины, не может не быть главы, описывающей историю этого края, а посему описания прекрасной земли явилось неизбежностью моего пера. И если читатель получил удовольствие от пересказанного мною и написанного, то можно сказать, что книга удалась, а пока впереди много новых событий, и самое главное – это путь домой… Зачастую для человека он бывает одним из главных событий в его жизни!

А сейчас наступило лето. Четвертое июня 2022 года. И было жарко. И вокруг идут бои, и мы снова каждый день слушаем радио, и опять обстрелы наших городов, районов. И снова гибнут люди.

Одна только замечательная радость – у многих появились карточки для телефонов с российским оператором, и уже второй день, как мы можем говорить с родными и близкими. До слез, до спазмов в горле! Конечно, мы не показываем вида друг другу, но каждый об этом знает.

На небольшие деньги стартового пакета много не поговоришь, но приловчились на остаток денег звонить, а потом сбрасывать, чтоб нам перезванивали наши близкие и родные, так и общались. Удалось поговорить с дорогим всем нам человеком, который является для меня эталоном культуры, мудрости и жизненной выдержки, – директором Дома работников культуры Майей Борисовной Калиниченко. Еле сдерживал себя. Горло сдавливало. Находясь далеко, за многие километры от дома, слышим родные голоса и слова поддержки и любви! Очень радостно было от того, что услышал Викторию Алексеевну Базилевскую, бархатный голос которой успокаивал на расстоянии! Как много это значит для нас, для тех, кто сейчас воюет, находясь в окопах, в блиндажах, в полях и в море, и в воздухе!!

Время, как кисель – так тягуче! Я когда-то так написал в одном и своих произведений, и оно действительно так! Ты ждешь звонка, долго, мучительно долго. Отвлекают ракеты «Калибр», которые своим мощным ревом оглашают все пространство и улетают в «гости» к противнику. Июнь… Мы воюем и завтра будем воевать до победного конца!! Мы – Донбасс!! Сегодня ночью, стоя на посту, в карауле, наблюдал за запуском ракет с кораблей российского флота и вдруг вспомнил замечательный фильм «Корабли штурмуют бастионы», где рассказывается о мощи русского морского оружия и о великом воине-полководце Ф. Ф. Ушакове. Вот и сегодня русское оружие проявляет себя на поле брани, громя неонацистов и их приспешников. И опять вспомнились письма детей, которые писали нам сюда на фронт – в блиндажи, в окопы, и мы все вместе, собравшись, их читали.

Вот одно из таких писем я бережно храню у себя под подушкой, порой перечитывая при горящей коптилке, которая зачастую нещадно чадит.

Так было и тогда, в далеких сорок первом – сорок пятом годах, когда наши деды были молодыми и точно так же защищали свою Родину, свою землю, да и всех нас с вами, наш Русский мир!

Сегодня 10 июня 2022 года, и мы продолжаем удерживать аэропорт и позиции вокруг исторического города Херсона. Только что к нам на позиции приехал начальник штаба и довел до нашего сведения, что готовится праздничное построение (скоро День России), и всем нам необходимо быть готовым к нему, но я в это время буду уже в госпитале. Жаль, а, впрочем, мне и там будет весьма хорошо, под капельницей-то! Уж скучать мне не придется точно!

И попал я в госпиталь. Никогда в настоящих госпиталях я до этого момента не был. Нет, не так! В госпиталях я был, и одно время достаточно часто, потому что мы там выступали и перед ранеными, и перед медицинским персоналом – по поводу и без. Еще раз отмечу, что все наши концерты были благотворительными, коими остаются и до сей поры, потому что мы – Концертная бригада «Донбасский характер», а я – ее руководитель, Чачанидзе Владимир Отарович, член Союза писателей Донецкой Народной Республики, член Международной ассоциации писателей баталистов и маринистов. Вспоминаются, как сейчас, и наш Донецкий травматологический центр, который находится на улице Артема, и госпиталь на Петровке, его еще называют больницей спинальников, и больница Калинина, и поселок Октябрьский, и хоспис, который находится на Песках, рядом с сожженной автостанцией «Западная», и многие-многие медицинские заведения и учреждения.

Но дело в том, что бывал я во всех этих учреждениях не как пациент, а как ведущий концертных программ, артист, поэт, читающий со сцены свои авторские произведения, вокалист. Теперь же я попал в госпиталь города Херсон как пациент и лежу под капельницей. Нас везли в госпиталь, и это было несколько волнующе, потому что имелось понимание того, о чем мною было рассказано ранее, в главе десятой, что славный город был заложен Григорием Потемкиным. Когда бы еще я попал сюда?

Война определила, как говорят, по воле случая.

Итак, машина выехала с территории аэропорта, проезжая мимо всех последствий войны, которые всегда сопутствуют именно ей. Разбитые, обгоревшие автомобили, брошенные, осиротевшие дома, черные, поваленные деревья, столбы с висящими на них проводами и много-много всякого такого, что замечает взгляд человека, живущего в окопах, блиндажах и воюющего за свой мир, в котором он родился и вырос, за правильный мир!

Глаз отмечал правильную стройность дорог, улиц. Перед въездом в город со стороны Чернобаевки наблюдались как бы барельефные ворота, с несколько вычурной архитектурной задумкой, но в конечном счете, производившие хорошее, приятное впечатление!

И вот въезд в город.

Конечно же блокпост. Нашу машину из медчасти, естественно, знают на блокпосте очень хорошо, поэтому бойцы приветственно машут нам руками или стволами автоматов, мол, проезжайте! И мы спокойно, не останавливаясь, проезжаем! Надо сказать, что наша машина, а это была «буханка», как ее называют по-простому, привозила больных достаточно много и часто – каждый день. У кого-то вывих чего-то, у кого-то перелом, и так можно перечислять многие и многие недомогания и недуги, которые есть и появляются у солдата, живущего в поле, в степи, в блиндажах и в окопах. Приходилось ждать и иной раз подолгу, потому что страждущих было много. Но надо отдать должное нашим медикам и всем тем, кто спасает солдата, лечит, выхаживает и фактически спасает его жизнь. Работа медиков, а в особенности военных медиков, я бы сказал – героическая!!

В тот день на втором этаже госпиталя шел концерт и, видимо, подходил к концу, потому что, когда я лежал на носилках и меня готовили к процедуре, я слышал финальные, заключительные речи ребят, которые пели замечательные песни и говорили нужные слова. Нужные, потому что была слышна реакция слушателей.

А пели ребята группы «Штурм». Я лежал и слушал, и было так радостно на душе, потому что опять в военных условиях я встретил тех людей, которые бескорыстно делают то, что на протяжении многих лет делает моя, да-да, я тут не оговорился, моя Концертная бригада «Донбасский характер», пятилетие которой мы отметили в прошлом году, а этим летом нам будет уже шесть лет!

По окончании концерта произошло приятное знакомство! Пусть и быстрое, мимолетное знакомство.

Я лежал на носилках с иглой в руке, а парень, который пел, подошел ко мне (мы с ним потом успели даже сфотографироваться) и назвал себя. Это был Лобанов Сергей Викторович – молодой человек тридцати трех лет (возраст Иисуса Христа, тогда подумалось мне), член Союза писателей России, действующий военнослужащий, старший сержант Воздушно-десантных войск, разведчик, который ныне живет в Ставрополе, а родился на Сахалине.

Кто знает, как в этой жизни все может повернуться? Жизнь покажет. А пока что нужно победить в этой войне, выжить и вернуться домой живыми – мы уходили на войну, чтобы с нее вернуться…

Очень приятно было ощущать культурное обращение и заботу врачей и медперсонала! Одной из таких оказалась девушка с красивым именем Александра, которой я посвятил и написал стихотворение под названием «Александра»!

Мне было приятно написать тут же еще одно стихотворение, посвященное всему медицинскому персоналу госпиталя города Херсон.

Что такое везение?

Это когда тебе что-то удалось сделать!

А что такое невезение?

Ну, соответственно, умный, нормальный человек тебе скажет, что это то, что у тебя не получилось!

И это будет правильный ответ.

А вот бывает такое, что то, что ты считаешь невезением, вдруг, неожиданно для тебя, становится везением.

На войне порою бывало именно так. Выйдет боец по нужде за бруствер и вдруг поскользнется неожиданно и упадет в какую-нибудь ямку, и все смеются, всем весело, все зубоскалят и подтрунивают. А через секунду прилетает к ним в окоп крупнокалиберный снаряд, и уже никто не смеется. Остается в живых только тот «неудачник», потому что невезение спасло ему жизнь.

Бывает невезение и другого характера. Вот о нем мне и хочется рассказать… Как мне сперва не повезло, а потом это же невезение стало моим везением.

В карауле как-то днем «на глазах» – так мы называли нашу точку, с которой просматривалось далеко все вокруг, – стоял один из наших бойцов. Мы, свободные от караула, разместились неподалеку. Каждый занимался кто чем! Я кидал ножи – тренировал руку (пассивно поддерживая форму), кто-то вытачивал из дерева фигурки. Надо сказать, что небо было облачным, и именно такая погода способствовала тому, что враг мог использовать методы скрытного воздушного сближения. Давно не секрет, и это уже всем известно, что противник использует турецкие «Байрактары», квадракоптеры для боевого применения, и их активно сбивают, как по всей линии фронта, так и далеко в тылах. Технические данные этих аппаратов позволяют им скрытно передвигаться далеко в глубину нашей территории.

Вот именно тогда над нашей позицией завис квадрокоптер, причем нагло, достаточно бесцеремонно, на высоте макушки высокого дерева, и стал спокойно передвигаться над позициями, естественно, ведя съемку. Такой наглости не ожидал никто. Но всем было известно, что за сбитый такой вот вражеский аппарат выплачивалась премия аж в 200 000 российских рублей. Во всяком случае, так говорили все!

В то время, пока мы размышляли, со стороны позиций россиян раздались первые автоматные очереди – всем, видимо, хотелось получить премию!

Мне сразу же подумалось: «А россияне зря стрелять не будут!»

– Ну, что делать, командир? – крикнул я.

– Давай, жги из пулемета!

Я бросился в блиндаж и уже через десять секунд выскочил из него с полным БК и с верным другом РПК. Еще на бегу я успел загнать патрон в ствол, предварительно сняв его с предохранителя! Из окопов шла стрельба, но все те, кто стрелял, были далеко от квадрокоптера, а он сам висел над нашими головами, хотя уже заметно ушел на высоту. Меня это нисколько не смутило, поскольку у меня был пулемет, и его дальность стрельбы существенно больше, чем у обычного автомата. Первые мои выстрелы – невероятно, но это случилось – осечка! Да, такое случается, именно в такие моменты, когда ты не ждешь подвоха, а он вот тебе, пожалуйста, получите! Мгновение, передергиваю затвор… Иииииии!!

Вот тогда и заработал мой РПК во всю свою силу и мощь!

Не хочется удивлять тебя, дорогой мой читатель, но надо сказать, что я не попал в квадрокоптер ни разу. Я держал его на мушке ствола, ведя по нему шквальный огонь! Мой мат был слышен далеко за пределами позиций, и мастерству, и витиеватости фраз позавидовал бы любой (как говорят в народе) сапожник!

Квадрокоптер уходил в облака! М-даааа, подумалось мне, там за пультом управления сидит неплохой оператор!

Таким образом, в тот день мне не удалось заработать 200 000 рублей, не удалось!! Мне в тот день не повезло! Зато мне повезло через несколько дней!! На позиции пришел наш командир роты и рассказал о том, что буквально несколько дней назад командование закупило несколько квадрокоптеров, и проводились их испытания, а мы их чуть не сбили, и только виртуозность нашего оператора помогла спасти дорогостоящую военную покупку! Ценой особых усилий оператор уводил машину от безумного бойца с позывным «Грузин» (а это был ваш покорный слуга), который носился по позициям с пулеметом, пытаясь превратить в щепки маленькую винтокрылую машину. Как описывал события этот оператор, надо было видеть это безумное чудовище, несущееся гигантскими шагами по степи, перемахивая с легкостью широкие и глубокие окопы, обгоняя и перегоняя БМП с сидящими на броне бойцами, которые, выпучив от удивления глаза, наблюдали всю эту дикую сцену погони!

Надо заметить, что этот летающий аппарат снабжен различного рода камерами, и ему удалось снять на камеру того самого (то есть меня) троглодита! Оператор, как говорили, еще долго возмущался по поводу того, что кто-то мне вообще дал пулемет… Я попросил ротного передать оператору от меня набор сочных матерных слов, которые, естественно, я здесь приводить не буду, поскольку считаю себя культурным человеком, хотя многие этому просто не верят, поскольку считают, что писатели просто не могут обладать таким изощренным набором и запасом матерных слов, которые получают от меня в полной мере!

Они говорят:

– Этого просто не может быть! Ведь вы, Владимир Отарович, писатель, поэт! Как вы можете так ругаться?

Могу, и даже очень! Да я их и не пытаюсь переубеждать! Моя задача как писателя – писать! Писать и говорить о том, задавая вопрос и себе, и ротному, и оператору:

– Кто тот идиот, который дает команду на испытания дорогостоящего летательного аппарата над своими позициями, забывая при этом оповестить всех окружающих?! В том числе и меня!

Вот и получается в конечном итоге, что везение и невезение – это весьма близлежащие структурные понятия, так что мне сперва не повезло, что я не сбил эту штуковину, а потом повезло, что я не сбил ее же! ПРОСТО СМЕШНО! Так-то!

Особое значение для нас, солдат, находящихся как на передовой, так и в тылу, были письма детей, школьников, которые присылали их нам сюда, в окопы, в блиндажи, где мы все их с трепетом, с волнением в душе читали. Это было особенно волнующе, потому что чувствовалась непосредственность и искренность маленького человечка, но уже с большой душой! Текст вот таких нескольких писем привожу в этой главе книги.

Баранова Ирина, МОУ СШ 57, 10Б класс

И еще одно письмо, которое мне хотелось бы привести здесь. Письмо, которое написано душой и сердцем!!

Когда мне пришлось побывать в госпитале, то на стенах палаты я увидел расклеенные рисунки и письма для бойцов, которые радовали душу и сердце. Нас помнили и о нас заботились и волновались, и это было самым дорогим на тот момент. Переживали дети, молодое поколение, ради которых мы и находились на этой войне – на нашей войне, всеобщей войне Русского мира с укронацистами.

И вот наступило 22 июня 2022 года.

Эту скорбную дату для всего Русского мира помнят все.

Мы, воины-добровольцы 5-го казачьего батальона 125-го полка, находящиеся на позициях, которые опоясывают всю прилегающую территорию аэропорта города Херсон, хорошо помнили эту дату и говорили об этом. От врага можно ожидать всего чего угодно, поэтому командованием был отдан приказ об усилении бдительности.

Хотелось бы рассказать об одном удивительном событии, которое является, в общем-то, достаточно редким на фронте, на передовой. Во всяком случае, я впервые принимал участие в таком мероприятии.

Один из молодых бойцов принял крещение тут на позициях, около окопов и блиндажей. Надо сказать, что пришедший к нам в окопы батюшка Валерий провел этот обряд по всем каноническим правилам, благословил всех нас и просто поговорил по душам.

Именно тут, в таких условиях для каждого воина, бойца важно СЛОВО! Доброе, искреннее напутствие – вот порой чего нам всем очень не хватает в жизни.

И мы оттаяли, немного смягчились душой и сердцем. Забылись, может, даже пусть и на время, всякого рода маленькие и большие обиды, дрязги, склоки. Мы простили друг друга, во всяком случае, попытались простить! И мир между нами наладился, благодаря отцу Валерию!

Конечно же нет никакого секрета в том, что люди, которые оказались в таких условиях, как мы, конфликтуют между собой, ругаются, и это естественно, поскольку сказывается постоянное как физическое, так и моральное напряжение. Ведь все мы разные, каждый со своим багажом жизни и знаний, со своими амбициями и укладом жизни… Мы выдернутые войной сюда, в окопы полей, из привычного уклада жизни. Конечно же и не секрет, что между нами возникали когда-никогда споры и в некотором роде недопонимание. И вот тут-то нам на помощь и приходили люди церкви, которые добрым и мягким словом напутствовали нас и благословляли. АМИНЬ.

Конечно, случаются и казусы – не без этого… Что-то где-то загорается, где-то что-то взрывается, потому что военное дело связано с взрывчатыми веществами и материалами.

Один из бойцов бросил в буржуйку, которая стояла на кухне при выходе из блиндажа, казалось бы, пустой мешочек из-под пороха. Я тогда находился в блиндаже.

Вспышка, едкий запах дыма, хлопок, привкус сгоревшего пороха, который не перепутаешь ни с чем, а затем громкий хохот.

Надо сказать, что наша самодельная походная, окопная буржуйка выдержала и на этот раз. Сколько ей, бедной, пришлось пережить. И повседневные обстрелы, после которых в ней нет-нет да и добавлялась дырка от шрапнели и осколков. Да и на этот раз тоже обошлось. Пыхнув во все стороны и подпрыгнув, она, как стойкий оловянный солдатик, осталась на месте, возмущенно извергая из себя снопы пламени и дыма. Хохотали все, кто был в блиндаже и вне него.

Мы все давно уже привыкли и к дыму, и к огню, и ко всякого рода взрывам.

В конечном итоге выяснилось, что порох в мешочке просто-напросто слежался, и бросавшему его в буржуйку бойцу показалось, что пороха там нет. Вот и получился очередной бабах, как у меня некогда с ракетой. Так мы и жили.

Да, день 22 июня 2022 года нам запомнился еще тем, что мы все наконец-то, после четырехмесячного пребывания на войне, получили документ – удостоверение, которое мы все так ждали!

И вот на руках документ, свидетельствующий о том, что ваш покорный слуга является прапорщиком Российской армии!

По казачьему статуту – сотник Войска Донского, а по статуту Российской армии – прапорщик! Дас-с-с, дорогие друзья, именно так! Как говорят, прошу любить и жаловать!

А где-то там, далеко, в многострадальном Донецке созрели и поспевают вишни! Уже закрыты компоты из черешни и вишни! Благодатное время природы. Спелая шелковица, поспевают яблоки и груши, и много чего такого вкусного и приятного! Мы здесь в окопах все знаем!! Там у нас, на Донбассе, идут жестокие обстрелы, и все те, кто нас там вспоминает, надеются на нас и ждут, когда же все это закончится, а мы все должны соответствовать этим ожиданиям, потому что по-другому не может быть!

И мы двигались и шли вперед. Каждый день вылавливая по крупицам информацию о положении дел на фронте, мы пытались следить по мере возможности за динамикой развития событий, и это было очень важно для всех нас. Порою информация была противоречивой, но так или иначе, нам удавалось иногда созваниваться со своими родными, близкими узнавать действительное положение вещей.

В один из летних дней радостным событием стало то, что после очередного обстрела Донецка укронацистами через город пролетело звено наших самолетов и по-серьезному дало прикурить вражеским войскам, давно засевшим в Авдеевке. В тот день, как сейчас помню, здесь в херсонских полях, вокруг аэропорта начались дожди после долгого периода солнечной погоды. Хотелось бы вспомнить, что именно 24 июня 2022 года пошел град и, надо сказать, стало так холодно, что пришлось на караул заступать в теплом, зимнем бушлате по всей форме.

В жизни часто случается так, что ты встречаешься с людьми и расходишься, умеешь дружить, а порою не удается найти взаимопонимания по различным причинам, причем причины могут быть разные. Разные люди из разных кругов общения, социальных слоев общества, со своим воспитанием, культурой восприятия и многими другими определяющими факторами. Так случается, когда собирается вместе большое количество людей… И так случилось, что мы подружились, найдя друг в друге взаимное уважение и понимание. Вот о таких людях я буду писать и говорить в дальнейшем своем повествовании.

И одним из первых моих однополчан – друзей, с которыми мне довелось воевать и вместе жить в окопах и блиндажах в степях Херсона и Николаева, стал мой друг Артем с боевым позывным «Саныч» (Артем). Тридцати лет от роду.

Родом Артем из города Антрацита. В 2010 году он переехал в город Шахтерск.

Собственно говоря, все наши города Донбасса можно определять как место жительства в той или иной степени, потому что в любом городе почти у каждого из нас есть родственники. Так оно было на самом деле, так что Донецк тоже оказался местом жительства у Саныча.

Как-то раз, сидя в блиндаже вместе с ребятами, мы разговорились и начали вспоминать события прошлых дней, недель, месяцев.

Как оказалось, у нас у всех были периоды, когда нам приходилось расставаться друг с другом по различным обстоятельствам военного характера, и не секрет, что такое случалось довольно-таки часто. Как, например, ротация в другое место дислокации, переброска для выполнения боевого задания и прочее. И, когда мы погружались в наши воспоминания, находили точки соприкосновения в динамике наших перемещений, тогда как-то по-особенному этому радовались, громко смеясь и увлекаясь подробностями.

Как раз так и случилось, когда мы с ребятами вспоминали пресловутое 15 марта 2022 года. Это день артналета на аэропорт Херсона. Именно в этот день Артем в составе боевой группы «Эскадрон», которой командовал боевой опытный командир с позывным «Сапсан», находился на стратегической точке, на которую мы после всех означенных событий и прибыли, чтобы их сменить, и именно оттуда они все наблюдали тот горький катаклизм, случившийся с нами.

Да, сказал Артем, мы тогда оттуда с высоты видели все, как это происходило, и я в который раз начинал говорить о своих ощущениях, если это можно так назвать, в момент артобстрела.

Собственно говоря, разговор наш начался с того, что я спросил Саныча:

– А скажи мне, дружище, откуда взялось такое интересное название – «Эскадрон», и кто его придумал?

Как оказалось, его придумал сам Сапсан. Вернее будет сказать, это название первоначальной его группы бойцов, с которыми у него был боевой опыт. Еще тогда, когда наш 5-й казачий батальон сто двадцать пятого полка четвертого марта 2022 года занял терминал Херсонского аэропорта, сам Сапсан и его команда, в которую входил и Артем (Саныч), проявляли большую боевую активность. Мне лично хорошо помнится, как его группа, вся вооруженная, как говорят – до зубов, носилась взад-вперед, туда-сюда, желая найти себе применение; собственно говоря, мы все этого и хотели, поскольку прибыли для того, чтобы воевать и защищать свою землю, своих родных и близких!

Тогда мы с Артемом (Санычем) не были знакомы, поскольку все происходит не по определенному в жизни закономерному правилу, а подчиняется всякого рода случайностям, а все случайности и закономерности являются тем самым ГОСПОДИНОМ СЛУЧАЕМ! Подсознание выплескивает и выталкивает на поверхность памяти кадры, вернее мозговую раскадровку, и я начинаю припоминать лица многих ребят, с которыми сблизился уже потом, вернее сейчас, именно в тот момент, когда мы сидим при коптящей горелке, сделанной из снарядной гильзы, и каждый включает свою память и воображение.

Именно этим объяснялось то, что посредством звонков знакомый знакомому, один другому ребята обменивались информацией, в результате которой все оказались в казачьем батальоне в макеевской «Пятерке».

Кто-то кому-то позвонил с «Девятки», кто-то пришел с «Шестерки», кто-то с «Сотки». Конечно, наш разговор коснулся и нашего погибшего друга – Владимира Гусева с позывным «Путин». Печально вспоминать и говорить о том, что Володина мама погибла еще в 2014 или 2015 году, и помнится, что отца он похоронил, когда уже был здесь, в Херсоне, как говорят, на боевых, и дата сорок дней после смерти его отца пришлась именно на этот период. К сожалению, Володя погиб. Нужно ли еще что говорить? И да, и нет, потому что ДА – это дань памяти, НЕТ – это минута скорби, минута молчания.

Так или иначе, все равно наш разговор нет-нет да и выходил на тему того, что каждый день кто-то из нас терял в этой войне близких, родных, товарищей, друзей. Мне тогда вспомнился День Победы 9 мая тут на позициях, когда под громкие крики: «урррраааааа!!» мы поднимали флаг России. И тут, в степях Херсонщины, и для нас это было очень знаменательным и важным событием в жизни! Скорбным днем для меня этот день оказался под вечер, в закате. Я узнал о гибели моего друга, поэта, барда, композитора Сергея Лысенко. Это была тяжелая утрата.

И мы с Артемом (Санычем) продолжали наш разговор. Время от времени к нашему разговору подключались другие бойцы – наши друзья, которые вносили ясность в некоторые невольные неточности, но в общем картина нашего общего передвижения была понятна. Мы все время были где-то рядом друг с другом и очень часто шли параллельным курсом, как в море корабли, иногда соприкасаясь бортами.

Чуть тиранув бортом один другого, мы уходили каждый в свое плавание, но все мы были одной эскадрой одного мощного военного флота под названием РОССИЯ!

Отмечу, что Артем рассказал, что в первоначальный состав сапсановского «Эскадрона» входили некоторые знакомые ребята, а именно Жора, Путин, Чекист, Карел. Кто-то, естественно, со временем отсеивался, потому что задания были опасными и прежде, чем выдвинуться на боевое задание, задавался вопрос: «Кто желает пойти?»

Дело было в том, что воевать пришли многие ребята, но не у многих из них был боевой опыт, а воевать следовало учиться, и лишних, бессмысленных жертв не было нужно никому. Так и воевали – не числом, а умением!

В один из дней, рассказывал Саныч, они погрузились на КамАЗы и выдвинулись вперед. Где-то через пять километров показалась какая-то ферма, вспоминал он, но задерживаться на ней они не стали. Их конечной точкой была дамба, вернее, несколько дамб, которые мог взорвать противник, вероятность чего была очень велика. Об этом свидетельствовала нарастающая интенсивность обстрелов той территории. Надо сказать, что вражеские корректировщики работали весьма активно. Зачастую поздние воспоминания выплескивают на поверхность различные детали, на которые ты как бы не обращаешь внимания, но потом с удивлением обнаруживаешь их присутствие в той или иной динамике событий. Надо ли говорить, что все перемещения, движения по местности или какая бы то ни была ротация сопровождались взрывами, обстрелами из различного рода оружия противником. Постоянные попытки врага применить кассетные ракеты или фосфорные заряды заставляли быть начеку, ибо в противном случае воспоминаний могло и не быть. В конечном итоге, как оказалось, направление движения было в сторону Николаева, который на тот момент был основной целью и задачей – освободить его от укронацистов. Да, к сожалению, приходилось констатировать, что враг за столько лет укрепился хорошо и времени зря не терял.

Итак, Александровка.

Первой задачей было выбить врага из школы, где он засел, и сделать зачистку. Надо сказать, это было не просто. Все подходы к школе простреливались со всех сторон. Нас на подходе встретил боец-россиянин, тоже доброволец, как и мы, добровольцы с Донбасса. В помощь нам предполагалось выделить две мотолыги (транспортное средство на гусеничном ходу), которые оказались весьма кстати, потому что периодически шли дожди, и зачастую передвигаться приходилось по раскисшей от дождей земле, а эти машины в данном деле были просто незаменимы.

Еще тогда, рассказывал Артем, когда подъезжали по полям к Александровке, на прекрасном природном фоне увидели вонзившиеся в землю тут и там остатки сбитых кассетных ракет, огромные воронки с обгорелой, раскиданной по сторонам, землей и травой, разбитую и сгоревшую вражескую технику (попадалась и целая, работоспособная). Это был удивительный диссонанс на фоне пришедшей весны.

Ворвались в Александровку со стороны кладбища – первой верхней улицы, второй или третий дом от ее начала, рассказывал Саныч. Да и так ли это сейчас важно, подумалось мне. Важно то, что ты сейчас сидишь со мной, рассказывая мне все это… Вот действительно, что для нас всех было главным!

Как только остановились, говорил он, тут же начался шквальный минометный огонь. Подбежал мехвод, молодой россиянин, и, пригибаясь от осколков, сквозь шум боя сказал, что оставляет нам один из транспортов, и, быстро юркнув в открытый люк машины, дав полный газ, увел машину в безопасное место, чтобы ее не подбили. Секунды, мгновения, минуты, часы – все перемешалось и превратилось в калейдоскоп событий. Уже трудно было вспомнить, сколько прошло времени. Красные, желтые, зеленые крыши и ворота – где что… Где бегом, где ползком, где перебежками. Враг был повсюду. Шквал огня, чьи-то крики, вопли, свист пуль и разрывы снарядов – все превратилось в какую-то какофонию звуков.

Да, сказал я Артему, мы все это слышали и видели издалека, точно так же, как и вы, когда нас накрыла арта противника 15 марта в Херсонском аэропорту.

«Мы заняли круговую оборону, – продолжил Артем. – Тем не менее кто-то умудрился глянуть на часы. Было 12 часов дня – полдень, и нас должен был встретить и поддержать огнем комбат с позывным Лео. И Лео встретил. Они встретились с Сапсаном, о чем-то говорили и вроде бы недолго, но в этой какофонии звуков казалось, что пролетела вечность. Так бывает, когда для принятия правильного решения требуется почти мгновенная реакция. Так и было… Карелу был дан приказ отогнать и спрятать в безопасное место мотолыгу, а его самого, Артема, послали за пацанами. Итак, все были в сборе. Прозвучала команда:

– Приготовиться к бою!

Дело в том, что, когда прибыли в Александровку, я, сидя у заднего борта машины, сразу заметил, что само село больше походило на симметричный параллелепипед, рассеченный на многие полосы улиц. С одной стороны села кладбище, с другой стороны – въездная улица с расположенной на ней стелой, неподалеку красовался обтрепанный и весь посеченный осколками баннер с расположенным на нем укрохероем. Вот именно эта симметрия улиц позволила произвести хорошую рекогносцировку на местности и выбрать расстановку личного состава для правильной динамики продвижения.

– Держаться как можно ближе к укрытиям, – прозвучала команда.

И команды, разбитые на группы по три человека, начали свое движение.

Надо сказать, что противник тоже действовал достаточно умело. Где-то на верхней улицы, ровно посередине, был выставлен трактор, и это было объяснимо. Дополнительная преграда позволяла противнику достаточно мобильно передвигаться за ней и укрываться, действуя в контрактивной фазе.

В то же время противнику на помощь приходила артиллерия в виде передвигающейся «Нонны» и танка, который был хорошо замаскирован на удалении за бугром и, надо отдать должное мехводу, доставил нашим ребятам много неприятностей, ибо после каждого обстрела он умело уходил в укрытие, и долгое время не удавалось его уничтожить. Приблизительно такая же ситуация обстояла и с неприятельской «Нонной».

Вот тогда и произошли печальные потери. Это было 31 марта. Тогда и появились у нас потери – три трехсотых и один двухсотый. Как сейчас помню, – говорил Артем, – в бой шли таким составом: Сапсан – командир, Студент (Тоха), Артем (Пика, Свист), Снайпер (Смех), Кот (Наждак), Чекист (Радик).

Начался бой.

Самым неожиданным из всего этого оказалось то, что укронацисты согнали часть жителей села в подвал школы и остальных распределили по этажам, прикрываясь ими, как живым щитом, периодически выставляя их напоказ, демонстрируя нам. Кроме этого, видя опасность нашего рывка и прорыва, они вызывали огонь своих означенных ранее орудий на себя. Конечно, все это сковывало наше продвижение вперед, и именно этим объяснялись большие потери. Нужно было быть крайне внимательным, чтоб не подстрелить заложника, да и не зацепить по ошибке своего же товарища. Ребята комбата Лео держали соседние улицы, пытаясь найти брешь в обороне противника. В районе школы все дома и дворы были заняты противником, который довольно-таки хорошо пристрелял все подходные пути и точки. Кроме того, везде, где только возможно, неприятелем были расставлены хитроумные растяжки разного рода – от простых до таких, для постановки которых требовалась изощренная изобретательность. Надо сказать, что вот на одной из таких и подорвался командир «Эскадрона» Сапсан. Владимир Гусев был убит, Тоха ранен и еще один боец тоже получил ранение».

Мы стояли как-то позже с ребятами и самим Тохой и вспоминали, что и как. Самым удивительным было другое…

– Если бы на мне в тот момент боя был бронежилет, то я уже с вами не стоял и не разговаривал.

– Как это так? – спрашивали его. – Как такое может быть? Ведь бронежилет предназначен для того, чтоб спасти жизнь.

Дело оказалось в том, что пуля вошла с задней левой стороны спины, чуть выше уровня левой почки, как раз сбоку, где не было защитных пластин, и вышла спереди чуть выше поджелудочной железы, не задев жизненно важные органы. Иными словами, пуля калибром 5.45 прошла навылет. Но, если бы на нем был бронежилет, то она, войдя сзади, ударилась бы о внутреннюю сторону пластины броника и, как говорят военные, пошла бы «гулять». Вот тогда бы гибели не удалось избежать.

С Сапсаном было все гораздо хуже, но тем не менее он выжил и вернулся к нам в строй. Да, собственно говоря, все, кто был после ранения, вернулись назад к нам, в свои подразделения и продолжают с нами воевать дальше, чтоб закончить наконец-то нашу священную миссию – добить укронацистского зверя!

Уже гораздо позже, редактируя эту книгу, 14 января 2023 года я с горечью дописываю, что Сапсан скончался в Москве на госпитальной койке от последствий полученных ран. А пока что сегодня, уже под конец июня – 29 числа 2022 года – в небе Херсонщины, Николаева и Одессы разворачивались воздушные бои, как в 1941–1945 годах, только это были бои несколько иного характера. Это было ракетное воздушное противостояние. Из последних сил, в агонии воздушные силы (ВСУ) нацистов пытались атаковать наши, российские позиции, засылая в воздух как можно больше ракет и в закат, и в рассвет, и днем, но их попытки атаковать терпели поражение. Неизменно ракеты противника сбивали еще на подлете к городу Херсон, и все это можно было наблюдать вверху, над нашими головами. Периодически вся сбитая дрянь, сгорая, падала на нас сверху, и нужно было быть внимательным, чтобы какая-нибудь часть, пусть даже раздробленная, не свалилась нам на голову.

А тем временем из-за сопок и холмов, со стороны водной глади Днепра поднимались с кораблей российские ракеты и уходили в сторону неприятеля, неся с собой кару и возмездие. Кару и возмездие за те долгие годы нашего терпения и стойкости народа Донбасса, который сражался за свою свободу, защищая ценности своего мира, нашего мира – Русского мира!

Так часто случается в жизни, что, встретившись с людьми, не всегда вот так сразу можно понять, кто есть кто.

И только время дает понять, что за человек оказался перед тобой, да и сам ты раскрываешься для них в полной мере. Это важный фактор.

Александр Бутыльский, я и Сергей Башкатов (Пионер)

И вот, когда, поняв друг друга и приняв со всеми недостатками, капризами и, как говорят в народе, тараканами в голове, происходит взаимопонимание… Тогда люди начинают нормально общаться, прощая друг другу слабости и недостатки. Не судите, да и не судимы будете.

Порою случается так, что те, кто тебе казался, по разным обстоятельствам, неприятен, вдруг оказывается твоим другом, готовым прийти тебе на помощь, а тот, кого ты считал своим другом и верным товарищем, обернулся мерзавцем и негодяем. У меня появились друзья на фронте, а вот те, кто именно считался ими, оказались весьма неприятными личностями, которые умело скрывали свое обличье. Я думаю, что о них не стоит вообще говорить и писать, ибо они не достойны такого внимания. Такие людишки всегда были, есть и будут, и никуда от них не денешься, поскольку наше общество устроено таким образом, что мы сами их и порождаем.

Николай Бутыльский (Колючий)

Я и Виктор (Хам)

Я и Сергей Пересада (Пиноккио)

Тут самое главное-выработать стойкий иммунитет против общения с ними. Но этому учит жизнь и приобретаемый опыт. А мы с вами будем говорить о хорошем.

Эдуард (Сармат)… Мягкий и добрый человек, который умеет и принять шутку, и сам пошутить. Человек, можно сказать, безотказный. Не могу упомнить случая, когда он кому-нибудь отказал в чем-то, за исключением того, что было не в его силах. Человек, любящий свою семью, своих близких, дом, землю. Вот таких людей побольше бы, иной раз думалось мне. Сколько раз мне приходилось обращаться к нему за помощью, и он мне помогал. Даже не дожидаясь обращения, он сам видел, в чем у человека проблема, и сам предлагал помочь. И это правильно – таким и должен быть настоящий человек. Сколько раз его пытались очернить злобствующие создания, я не берусь подсчитать, но могу сказать одно: грязь к чистому человеку не липнет. Вот именно таким человеком был и есть Эдуард с боевым позывным «Сармат», и я рад, что у меня есть такой друг. С ним чувствуешь себя просто, раскованно и есть, о чем поговорить. Сам он, как оказалось, родом из Старобешево (Новый Свет).

День рождения Валентина (Вольдемара). Справа – Асиф оглы. Справа от меня – Даниил Гурман

Валерий Шевченко (Шева)

Валерий Шевченко жил в Донецке в поселке Октябрьском – в месте, которое было одним из самых обстреливаемых зон города, потому что фактически поселок находился на западном направлении зоны соприкосновения с укрофашистами. Примечательным оказалось и то, что в поселке Октябрьском находится Дом культуры – ДК Шевченко, в котором родилась моя Концертная бригада «Донбасский характер», художественным руководителем которой я являюсь.

И мне было радостно об этом поговорить с ребятами.

Как оказалось, Валерий Шевченко знал погибшего нашего друга Сергея Лысенко. Вечная память нашему другу! Вечная память!

Александр Дудченко (Дуча)… Вот тут хочется рассказать и обозначить еще одного нашего товарища-однополчанина Александра Дудченко, с боевым позывным «Дуча».

Жил Саша в Старомихайловке. Спокойный, рассудительный, уравновешенный человек. Что интересно, он оказался близким другом сына Березина Федора Дмитриевича – председателя Союза писателей ДНР, депутата, писателя-фантаста с огромным библиографическим послужным списком.

И вот как-то в один из дней, когда мы с Дучей беседовали, и выяснился этот примечательный факт, мне удалось позвонить с позиций Федору Дмитриевичу и поговорить с ним отсюда, из херсонских степей, передать привет всем членам СП ДНР, ну и обозначить, что я жив, здоров, воюю, как все, как полагается. Пожелав друг другу всего хорошего, на том мы наш разговор и закончили, потому что долго тут в окопах не разговоришься, – враг не дремлет, и в любой момент могла начаться ракетная атака неприятеля.

И мне тоже дарили подарки.

Была холодная, морозная ночь. Мы мчались в неизвестность.

Моторы машин мерно урчали в ночи. Колонна продвигалась вперед, увозя… Так начинается первая глава этой книги под названием «Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться»

Да, действительно, когда-то давно – в 1986 году – я уходил, чтоб назад вернуться, и я вернулся! Я вернулся со службы на Тихом океане, с корабля с таким замечательным названием – тяжелый авианесущий крейсер «Новороссийск», который был сделан и спущен на воду в городе Николаеве. Именно в том городе, который мы сейчас должны освободить от неонацистов, укронацистов, националистических вражеских батальонов и от всякой дряни и мрази, которая засела там, прикрываясь мирными жителями, как это они делали в Мариуполе, как, впрочем, делают террористы во всем мире. Это и не удивительно, это их обычная практика.

А теперь в степях Херсона, на позициях под аэропортом, держа круговую оборону и каждый день подвергаясь обстрелам со стороны неприятеля, я вижу, как летят ракеты наших кораблей на Николаев, чтобы освободить его. И мы все ждем тот день, когда он наступит, а он наступит обязательно, и в этом нет никакого сомнения. Мог ли я тогда подумать, что спираль времени настолько затейлива, что как бы некоторым образом соприкоснет меня с прошлым, пусть даже вот таким образом. Мы тогда тоже уходили, но уходили далеко в моря, в океаны для выполнения боевых заданий, и мы их выполняли. Наш корабль способен был быть в автономке как минимум полгода. На нем было все. Трудно было сказать, чего на нем не было. Огромный корабль – красавец, наколки которого мы набивали себе на плечи, которые с гордостью носили и носим – я в этом уверен – до сих пор!

Таких авианесущих крейсеров было в Советском Союзе три: «Минск», «Киев» и «Новороссийск». Это были три брата-близнеца.

Три года службы в морях помнятся, как сейчас.

И вот я теперь неподалеку от города Николаева, где родился мой корабль, корабль, на котором я прослужил три года и ушел с него со званием мичман. По-сухопутному это звучит как прапорщик.

И сейчас я уже служу в Российской армии со званием прапорщик, как и было записано в военном билете образца времен Советского Союза. Почему же захотелось вспомнить и написать об этом сейчас, находясь на позициях в блиндаже, в окопе под Херсоном? А вот почему… Память паутинной нитью оплела переполненное эмоциями подсознание, которое спроецировало события последних лет войны, спрессовав года, дни, часы, минуты, секунды, мгновения в своего рода точку сингулярности моей памяти! И неразрывная цепочка времени потребовала не разрушать эту связь, а обозначить и продлить ее движение посредством своего слова! СЛОВА, без которого уже и не мыслима дальнейшая жизнь, поскольку мое СЛОВО стало моим спасением именно здесь, сегодня, чтобы, находясь тут, не сойти с ума!

Мы все называли ее Дашкой

Нам всем снятся сны, и у каждого они разные. Кто-то их помнит, кто-то – нет.

Мы, проснувшись, почти сразу их забываем. Вот и тогда мне снились сны. Они были разными. Сейчас тоже снятся сны, но это другие сны, и могу точно сказать, что они сильно отличаются от тех снов. И конечно же! Ведь тогда не было войны, и твой город не обстреливали, не разрушали. Тогда не погибали твои друзья, близкие и родные. Сейчас все по-другому, и в моих руках смертельный металл, предназначенный убивать, отнимать жизнь, и он будет это делать без какого-либо сожаления, потому что мой металл защищает мой мир, моих близких и родных, моих внуков, детей, всех тех, кто принадлежит к миру любви и созидания! Это мой мир, это наш мир, это РУССКИЙ МИР! И ничто в этом мире не может поколебать нашей уверенности!

Вот и сейчас на защиту Донбасса встали стеной многие люди разных национальностей прежних республик Советского Союза, кроме тех, конечно, власть в которых захватили неонацисты сегодняшних дней. И в этом видится сила и оплот русского духа, который был, есть и будет непобедим!

Помнится, тогда, в 1987 или в 1988 году, наша эскадра во главе с ТАКР «Новороссийск» прибыла в Северную Корею с дружественным визитом. Это был незабываемый праздник для всех. В то время лидером КНДР был Ким Ир Сэн.

А оружие нужно чистить

Гордое название нашего корабля – «Новороссийск!» Тогда я, как и мы все, испытывал неописуемую гордость за него. Вот и сейчас, сражаясь здесь за наш Донбасс, я испытываю гордость, что я воюю за НАШУ НОВОРОССИЮ, за наш ДОНБАСС, за НАШУ РОССИЮ!

А сейчас вокруг меня в поле поет сонм цикад. Это нечто завораживающее! Это неописуемый концерт, партитуру которого написал СОЗДАТЕЛЬ! И эти маленькие создания, которых и увидеть-то достаточно трудно, все поют и поют, особенно вечером под закат, когда мягкое и нежное солнце ласкает тебя, твою кожу, тем самым как бы извиняясь за то, что в полдень было несколько жестоким. Ничего и никто из этого бытия природы не догадывался, а может быть, и не хотел знать, что вокруг идет война. Да и зачем всему этому нужно было знать? Ведь все это – живой мир, где убивают и съедают один другого только по зову инстинкта, так было задумано природой!

Да, мы тоже были задуманы Творцом, созданы природой, но у нас у всех был, есть и должен быть РАЗУМ. В противном случае мы становимся животными, насекомыми, которые мотивируют свою деятельность только инстинктами. Порою задумываешься – ну почему же у некоторых, раньше вроде бы нормальных людей оплавились мозги и мышление превратилось в какую-то суспензию несуразности мотиваций и абсурдной аргументации. Вот загадка нашего времени и наших дней. И эту загадку приходится решать хирургическим методом вмешательства в организм общества, вырезая умственную раковую опухоль посредством силовых операций, что и привело к началу СПЕЦОПЕРАЦИИ.

И вот опять, как и в 2014 году, мечутся и мчатся машины по дорогам и по бездорожью, перевозя людей и оружие, происходят бесконечные ротации разного рода. Идет война, и мы все надеемся, что она завершится. Конечно же всем этого хочется и хочется, чтобы это случилось как можно быстрей!

Так было тогда, когда войну можно было предотвратить и даже уже начавшуюся закончить так называемыми президентами Украины. Я все эти годы ездил по дорогам Донбасса, проскакивал на машине между колоннами танков, пушек и другого вооружения, которое было отбито у врага и привезено из так называемых «котлов», отремонтировано и поставлено в строй, и теперь служило народу Донбасса! И это было правильно! А теперь каждый день и каждую ночь шло боевое дежурство, и яркий ковш Большой Медведицы смотрел сверху вниз, смотрел на меня. Сколько раз это было просто невозможно подсчитать, да и нужно ли было подсчитывать. Я просто сдружился с ночным небом, со звездами и со всеми его небесными жителями. Нам всем было очень хорошо вместе, и мы понимали друг друга, в отличие от людей, живущих тут внизу – на Земле. В то время, как со звездного неба звезды, срываясь, уходили вниз, к ним наверх взлетали светящиеся ракеты, неся смерть и разрушения. И в ночном небе это было видно особенно хорошо. И ракеты улетали в сторону Одессы, той Одессы, в которой в Доме профсоюзов сжигали живьем людей, проламывая головы брусчаткой, насилуя и убивая, потому что так хотелось животным в человеческом обличье. А теперь к ним летели наши ракеты, и это было правильно!

Глубокая красивая ночь помимо гулких разрывов наполнена прекрасной игрой цикад, которые неутомимы в своем исполнении. Это надо слышать. Природа живет своей жизнью, как это делала тысячи и тысячи лет, невзирая ни на что. И тут в полях некогда разворачивались различного рода битвы, и тут глубоко в земле спят могучие воины, чьи истлевшие давно кости едва ли напомнят о делах давно минувших дней. Разница лишь в том, что сейчас идет война ракет, битва техники и всякого рода так называемых военных гаджетов, которые должны человечеству помогать и созидать, а не убивать и разрушать. Но, к сожалению, люди себя загнали в такое положение, когда вынужденная необходимость, как у животного мира, убить, чтобы поесть-выжить, превратилась совсем в другое понимание этого значения. Так и получается! Убить, чтобы доминировать.

Нацистская, фашистская идеология, которой заразилась вся Украина, вернее, большая часть ее, да и не только она, а и многие государства. Они смотрели друг на друга и заражались общей болезнью – человеконенавистничеством.

А пока что на нас и на меня смотрят звезды в чистом ночном небе.

Вокруг огромные, нескончаемые поля и пшеницы, и овса, и еще чего-то злакового, но нам это было без разницы, ибо мы знали, что все это не сегодня-завтра погибнет. Огромные поля поспевшей пшеницы, но ей не суждено будет быть убранной в закрома, поскольку поля начали загораться от ракет, от падающих горящих остатков сбитых летательных аппаратов, да и просто от взрывов. Так и случилось буквально пару дней назад, а именно 29 июня. Неподалеку от наших позиций на пшеничное поле упала ракета, и колосовые загорелись. С каждой минутой пламя набирало силу, и это грозило серьезнейшими последствиями. Представь себе, дорогой читатель, что значит находиться посредине горящего поля? Противогазы могут спасти от дыма и гари, а вот от огня – нет!

Хорошо, что на соседней позиции ребята соображали быстрее нас, поскольку это были сапсановские парни из «Эскадрона». Человек десять из них бросились с лопатами, тряпками, огнетушителями спасать поле, да, собственно говоря, и нас. Огонь был потушен. Мы собрались все вместе – кто весь черный от сажи, дыма и копоти, кто в обгоревших штанах, и мы много нового узнали о себе самих в матерной форме. Тут в основном обсуждалась наша нерасторопность, и в общем, это было справедливо. Наши вялые попытки что-то обозначить в свое оправдание не увенчались успехом. Потом все вместе пошли пить чай – кто в блиндаж, кто рассредоточился по окопам.

Так мы жили и так мы воевали.

Ну а сегодня уже 1 июля 2022 года.

Сегодня мне голову заливали менавазином, ибо спирта не было, а портить голову и мою пышную шевелюру я не позволил. Спасла офицерская фуражка. Она вместе с моей пышной гривой приняла на себя основной удар по самой макушке. Могу с гордостью сказать, что голова у меня чугунная. Правда, пришлось малость поорать. Честно скажу, кричал от души. Вот другому бойцу с позывным «Пика» повезло гораздо меньше. Его увезли в госпиталь. Пока ехала к нам машина, я, осмотрев его ногу, уже предварительно мог сказать, что у него как минимум коленный вывих со смещением. Оказалось гораздо хуже.

Да, такое случается.

Хочу еще раз напомнить о том, что вокруг нас интенсивно горели поля. Погода стояла засушливая, я бы сказал, даже слишком.

Загорались они успешно как от кассетных ракет, так и от осветительных, взлетающих далеко вверх, да и просто от любой спички. Но дело в том, что именно с пожарами возникла другая как бы неприятность.

С полей с их возгоранием начали спасаться бегством разные животные и другие божьи твари.

Я сейчас не берусь перечислять всю живность и фауну херсонских полей, поскольку это занятие может затянуться на довольно-таки продолжительное время, ограничусь лишь тем что обозначу несколько видов живых существ, с которыми мы столкнулись в окопах и блиндажах довольно-таки вплотную.

Это оказались огромные полевые крысы и змеи. Ну, если крысы были нам всем знакомы, то вот змеиных представителей такого размера и окраса в своей жизни встречал не каждый из нас.

К примеру, взять меня!

В Сухуми, откуда я родом и где провел свое детство и юность, была и есть такая речка, про которую еще писал мой земляк писатель Фазиль Искандер, творчество которого я очень любил. Так вот в своих рассказах, которыми я зачитывался, он упоминал о нашей речке, которую я излазил, начиная с Известкового завода до Лодочной станции – места впадения речки в Черное море в районе Красного моста и выхода на Собачий пляж. Тогда, в мое время речку называли Беслетка, а во времена Фазиля Искандера – Баслой.

Так вот мне попадались на реке всякого рода представители змеиной фауны – гадюки и ужи. Других тварей этого рода я не видывал. А вот здесь в херсонской фауне мне и довелось увидеть, как его называли ребята, желтобрюха.

Надо сказать, что змея оказалась довольно-таки огромной, внушительных размеров. Сверху она была черного цвета, а брюхо с желтоватым оттенком, отсюда и название желтобрюх. Не так давно парни из соседнего блиндажа убили один такой большой экземпляр.

Я еще тогда подумал, что, если и у нас они появятся в блиндаже, то это будет не совсем приятное соседство. И оказалось, накаркал! Змеи появились.

Я сидел на улице после караула-дежурства на разбитом снарядном ящике и пил согретый на буржуйке чай, как вдруг дикий, жуткий вопль одного из бойца разорвал тишину херсонских полей.

Чуть не выронив кружку с горячим чаем из рук, но при этом пролив на себя изрядное количество кипятка, я вознамерился было освежить свою память в адрес вопящего словесным изящным орнаментом матерных слов, но передумал, когда увидел выметающихся из блиндажа кто в чем был бойцов с криками:

– Спасайся, кто может – змеяяяя, змеяяяя!!

С выпученными глазами и перекошенными от страха лицами ребята тыкали пальцами в глубь блиндажа и пытались передергивать затворы на автоматах.

– Ну и какого хрена вы тут разорались? – спросил подошедший замкомвзвода. – Вам что, делать нечего?

– Змея в блиндаже, огромная и черная, – пролепетал кто-то.

Замкомвзвода развернулся.

– Разбирайтесь сами, придурки, – кинул он напоследок, исчезнув в развилке соседнего окопа.

Дело в том, что я уже не так давно держал в руках убитый экземпляр данной особи. Надо сказать, довольно-таки длинная и тяжелая по весу змея оказалась.

Ребята начали кто с лопатами, кто с шомполами, а кто и с запаленным факелом носиться туда-сюда, пытаясь выкурить животину из убежища. Дым и жар выгнал этих тварей с привычного места обитания, и они, спасаясь от огня, нашли себе убежище около нас.

Естественно, нас такое соседство не устраивало.

Какое-то время парни пытались меня уговорить принять участие в поимке и уничтожении змеи, но мне таки удалось выразить им свое мнение по поводу данного предложения, конечно, не совсем в культурной форме, причем нисколько об этом не жалею.

В общем, как и замкомвзвода, я послал их туда же, куда и он. Когда через какое-то время он выглянул и спросил насчет змеи, я его послал туда же.

Я сидел на ящике из-под снарядов и писал стихи, вернее пытался. Был замечательный вечер, замечательное закатное солнце, хотелось прекрасной рифмы! Но ее не было, а была змея, пролитый на грудь кипяток, дикие вопли придурочных друзей-однополчан и нудотный замкомвзвода. А рифмы не было…

Ну а потом была опять ракетная атака.

В тот вечер я не написал ничего. Зато была бессонная ночь в блиндаже и нервные выкрики однополчан, динамику которых мне не хотелось бы приводить в этой книге. Я думаю, что при большом желании читатель и сам может ее, эту динамику, воспроизвести, представив себя на нашем месте. Спать в подземелье вместе со змеюками!! Каково, а?.. В любой момент ночью она могла свалиться вам на голову, погнавшись за очередной своей жертвой – крысой, например, которая попыталась бы спрятаться под вашим телом, считая вас естественным природным укрытием!

Где-то в глубине души я ребят понимал, глядя на то, как они лупят лопатами по земле, пытаясь поразить ползающую цель. Если в прошлый раз ребятам из соседнего блиндажа удалось убить одну такую змею, то на этот раз их охота успехом не увенчалась. Змеи удачно уползли под плиты блиндажа.

Кто-то предложил выпустить в нишу, где обнаружился ползучий гад, целый рожок (магазин) патронов, кто-то предложил вообще потравить его дымовухой. В общем, я решил держаться подальше от этих затейников, ибо такие «рационализаторы» хорошим не заканчивают.

Э-эх, подумалось мне, змеи так змеи, нам не привыкать, где наша не пропадала! Мне ли бояться какой-то змеюки!

Я смело проспал всю ночь, с ног до головы завернувшись в плащ-палатку. Уж ее змеюка прокусить точно не смогла бы!

Кроме всего прочего, добавлю, что почти каждодневные ракетные атаки неприятеля, сигналы командования «БОЕВАЯ ТРЕВОГА», бесконечные перемещения по полям, посадкам, естественно, тревожат всякую живность. Приходилось наблюдать такую картину: кружащий аист над степью, который потерял свою стаю. Он кружил и кружил, кружил и кружил, поджидая свою стаю, которую разметало по небу в разные стороны очередной ракетной атакой.

И появлялись птицы то тут, то там, летя устало на жалобный призыв своего вожака, который был неутомим в своем ожидании. Кружа в небе, он опускался все ниже и ниже, пытаясь сосчитать всех, а потом, видимо, недосчитавшись, вновь взмывал вверх, жалобно крича. И летели птицы, и летели, вновь собираясь в свою усталую, но преданную и дружную стаю, и это было трогательно. Вот тогда и появились, и пришли на ум строчки про аиста в небе!

И собравшиеся птицы, отдохнув на поле, улетали восвояси, туда, где был покой и уют, туда, где нет войны и где не стреляют. И конечно же, не все смогли добраться на призыв вожака, ибо для некоторых воздушное потрясение было настолько сильным, что они просто камнем падали вниз, но некоторые, раненые, из последних сил прилетали и присоединялись к стае. И только перья, медленно опускавшиеся в пшеницу, говорили о том, что тут лежит птица, теплая тушка которой только что летела в небе.

Так или иначе, но через некоторое время стая, недосчитавшаяся нескольких своих собратьев, улетала навстречу рассветному солнцу. А весной по зову природы из гнезд вылетит молодое поколение птиц, которое восполнит утрату стаи, и только старый вожак будет знать, скольких он потерял, но таков закон жизни и закон природы, таковы законы войны. А пока я вновь видел очередного аиста, совершающего большие круги над степью Херсонщины.

Тем временем птицы, змеи, несчетное количество разновидностей муравьев, жуков, комаров и другой живности ползало, летало, жалило, кусалось, поедало друг друга, в общем, жило своей жизнью, и им всем была глубоко безразлична жизнь людей, ибо мы, люди, пытаясь отыскать новую жизнь или цивилизацию где-то далеко в космосе, часто забываем про тех, кто живет рядом с нами, и забываем их неоправданно.

И каждый день, а особенно по ночам я думал об этом. Дивные теплые херсонские ночи в степи способствовали этому, ибо невероятно красивое летнее небо удивляло своей звездной красотой. И, подняв голову вверх, я явно видел один ЗВЕЗДНЫЙ КОВШ и почему-то упорно не мог найти второй. И я его искал и искал, угадывая другие звезды и созвездия, и тогда рождались новые и новые мысли, которые трансформировались в произведения. Мыслей был огромный поток, и я этому был рад как никто другой, потому что слышать в себе музыку слов – это истинный подарок жизни и Бога!!

Так писать на войне!

Каждому ли суждено такое, думал я. Писали многие, но вот так?..

Не знаю. И я писал, и пишу сейчас с пулеметом в руках, находясь в карауле, что не мешает мне нести службу!

И завтра будет новый день – 6 июля. Что он нам принесет?

А он принес новую жару, и я снова видел в небе аиста, видимо, уже другого, который пролетел над полем к виднеющейся невдалеке полосе деревьев и где-то там скрылся. Сколько их еще пролетит и скольких я увижу – кто знает?

Зато я четко знал, когда и где взлетит над степью наш беспилотник, запускаемый в небо нашими ребятами. Так случилось в очередной раз, когда опять объявили боевую тревогу. Нам понадобилось не больше пяти минут, чтобы наш взвод оказался на своих позициях.

И уже вечером мы знали, что наш беспилотник снимал на камеру все наши действия, и командование признало, что ополченцы из Донбасса оказались самыми мобильными и организованными. Надо сказать, нам это было приятно.

Скажу о себе, что каждую секунду я был готов к этому, да и не только я, а и все ребята. БК был под рукой всегда и оружие тоже.

И тогда, когда мы лежали в окопах, я находился у своей пулеметной точки, сделанной своими руками, над нами летали аисты. Держа оружие в руках, я смотрел на птицу, которая очень низко пролетела надо мной. Я пожалел, что не смог заснять летящую гордую птицу. Зато нас всех заснял наш боевой беспилотник, запечатлев во всей красе на боевых позициях!

Так и шли дни за днями, и уже 7 июля снова сводки из нашего Донбасса, снова обстрелы города, опять гибнут люди. На этот раз кроме обстрелов донецких районов пострадала Макеевка, прилеты были в районе, который называется Даки, где я раньше жил и где живет бывшая теща, которая сейчас находится со старшей моей дочкой Зариной и с моими внуками в России, в Курске.

Конечно, у многих тех, кто безвылазно сидит тут в полях и в окопах, и блиндажах вокруг Херсонского аэропорта, нервы на пределе.

В одной главе и даже в одной или нескольких книгах невозможно описать то, что случилось на Донбассе. Мне думается, что об этом еще будут писать и снимать фильмы, будут об этом говорить и говорить везде, где только возможно. Весь вопрос в том, как об этом будут говорить и кому говорить. Вне всякого сомнения, эти события – война на Донбассе, то есть СПЕЦОПЕРАЦИЯ – не что иное, как история. События, во время которых мы с вами живем, и мне пришлось и довелось принимать во всем этом самое активное участие. Рождающееся и подрастающее молодое поколение, которому уже восемь лет, хорошо знает, что такое взрывы, прилеты и улеты, что такое залпы системы «Град» и многое другое. Выступая перед ребятами в школах и интернатах, я говорю с ними строчками своего произведения «Что такое Родина?» Когда-то была идея написать и выпустить отдельную книгу, которая бы носила название «По военным дорогам Донбасса», но теперь эта задумка приобрела более весомое значение и получает более масштабное воплощение, поскольку мне, автору, пришлось уйти на войну, чтобы защищать свой мир, который остался дома, в Донецке, на берегу реки Кальмиус.

Припоминаются события 2014 года, когда «кровавый пастор» Турчинов объявил так называемую АТО, что положила начало всему противостоянию не только на Донбассе, но и во всей Европе Русскому миру и во всем мировом пространстве. Оголтелые страны, американские прихвостни, издавна желающие крушения России, с особым остервенением и злобой принялись за старое – любыми способами навредить ей. Кто-то сказал, уже не помню: «Каждый раз Россия должна намять бока всем желающим, чтобы очередные сто лет они помнили об этом!!» Лучше и не скажешь. Видимо, алгоритм этого выражения и есть constanta, то бишь формула взаимоотношений сегодняшних дней. По-другому до русофобского мира это не доходит. Он понимает только силу русского оружия!

Размышлять об этом можно очень долго, но я позволю себе повториться – важно, чтоб об этом было написано правдиво и честно.

Почти каждодневные прежние многолетние мои ранние, утренние поездки за рулем автомобиля, связанные с бизнесом, позволяют мне писать и трактовать различные события, происходившие в то время, непосредственным участником которых я становился. Можно сказать, что я могу в некотором хронологическом порядке перечислять все те события, когда начались обстрелы нашего города Донецка и не только его. Я помню почти все гумконвои, которые приходили в город, все обстрелы и почти все попадания, все жертвы, которые забыть нельзя. Горьким осадком осталась на душе гибель всех наших героев.

Помню, мне пришлось вывозить на своем фургончике женщин и детей из Марьяновки ранним утром, поскольку в то утро артиллерия врага усердствовала особо со стороны Еленовки.

Да многое приходит на память.

При всем при этом выступления моей Концертной бригады «Донбасский характер», которую я создал, проходили с присущей ей интенсивностью везде, где в этом была необходимость.

ГАЛИНА ПОЛЯКОВА, ЮЛИЯ ТЕЙБАШ, МАРИНА САЛАТИНСКАЯ, РОМАН СУХОНЕНКО, ЕЛЕНА ВЕРБИЦКАЯ, АЛЕКСАНДР ГРОСОВ, НАТАЛЬЯ КОЖУШКО, АЛЕКСЕЙ РЯБЧЕНКО и многие другие замечательные, талантливые люди, которые являются неотъемлемой частью бригады.

Все эти долгие годы они были всегда со мной и составляли костяк нашего дружного коллектива. Конечно, было много тех, кто принимал участие в выступлениях, кто-то не выдерживал и сходил с жизненной творческой дистанции, но те, которых я перечислил, являются гордостью нашего союза!

7 июля 2022 года, пятница. Скоро наступит дата – День молодежи, и нашей Концертной бригаде «Донбасский характер» исполнится шесть лет. И конечно же эта дата нами будет отмечаться.

Я думал о том, что, видимо, эту дату ребята будут отмечать без меня, поскольку я нахожусь на позициях, которые защищают подступы к городу и Херсонскому аэропорту. Я смотрел на возникающие в степи, как бы из ниоткуда, вихри, которые достигали внушительных размеров, а потом так же вдруг исчезали, и думал обо всем. Время покажет, и как говорится в песне: «Надо только выучиться ждать!» И я заново учусь этому, и надо сказать, что это не так-то просто.

А ракеты все прилетали, правда, уже реже, но прилетали, и их все так же неустанно сбивали наши «Панцири».

Жаркое лето 2022 года, 7 июля, 18:00. В военный бинокль с позиций мне хорошо были видны многоэтажки Херсона, которые молчаливо ждали, что вот-вот наконец-то прекратятся эти обстрелы. И мне хорошо видно, куда приходился прилет той или иной ракеты, которые были сбиты. Остатки все равно падали вниз. Это была неизбежность, поскольку силу притяжения Земли никто не отменял.

Вот и сейчас где-то далеко вновь сработал «Панцирь», и укропский «подарок», рассыпавшись на мелкие части, упал, не причинив никому вреда.

Понемногу к нам на позиции прибывало российское подкрепление. Интенсивно рылись окопы и строились блиндажи, мы обзаводились новыми соседями и новыми друзьями, но мучительно хотелось домой и главное – дождаться НАШЕЙ ПОБЕДЫ!

Каждый день, уже вечером, собравшись в блиндаже, ребята спрашивали:

– Ну что, Отарыч, есть что-нибудь новенькое.

И, конечно, новенькое было почти всегда, и я читал парням свои произведения. Читая, исподволь я наблюдал за лицами ребят, которые вдруг незаметно становились серьезнее, задумчивее, когда мои строчки, особенно некоторые строчки, будоражили душу и сердце, и это было мне понятно, и, естественно, как автору, приятно! Значит, я все пишу правильно. Так было всегда, потому что писать НЕПРАВИЛЬНО нельзя, никогда, ни в коем случае!

Как сейчас помню ранние военные годы, когда выходили мои новые книги – «Героями становятся не сразу», «Донбасский характер» и другие… Проезжая рано утром блокпосты, наши ребята тоже спрашивали:

– Отарыч, что нового?

И новое у меня было почти всегда! Я раздавал ребятам, дарил свои книги для мам, для невест, для дочек, для сыновей, в общем для всех, кто просил и хотел читать мои книги. И желание ТВОРИТЬ присутствовало во мне всегда и не покидает меня ни на одно мгновение. И я знаю, что так будет всегда, ибо это мое состояние души, чему я безмерно рад!

Если в человеке есть злоба и он сделал ее смыслом и сутью своей жизни, то она сжигает его самого, изъедает его собственной горечью изнутри.

После некоторого затишья сегодня ночью укрохерои снова попытались застать нас врасплох, но наша защита – «Панцири» – сработала безотказно. Зная, что возмездие не заставит себя долго ждать, зная, что будут новые бессмысленные жертвы, укрохерои продолжают идти на это… И каждому да воздастся!

А лето продолжало свое шествие, и солнце нещадно палило. Неимоверно жарко было внутри боевой техники – сущий ад. Это было мне знакомо по службе на корабле, когда мы стояли на боевых постах в машинных отделениях и приходилось нести вахту по четыре, а то и по восемь часов, бывало и по двенадцать часов. Тогда температура достигала и 80 градусов по Цельсию. Спасала верхняя охладительная система вентиляции, которую обеспечивала и моя холодильная команда. До металла невозможно было дотронуться, можно было получить ожог – такая вокруг была температура, и нужно было стоять под вентиляцией и следить за приборами, так что эта ситуация мне достаточно знакома.

Труднее с молодыми бойцами, которым было по восемнадцать-двадцать лет. Но и с этим мы все справлялись. Оставалось вокруг нас только одно поле, которое по счастливой случайности не сгорело, хотя туда были неоднократные прилеты. И это казалось удивительным. Каждый раз, когда я собирался писать продолжение, то думал, что начну с того, что поле таки загорелось. Ан нет! Пока оно цело! Отмечу только то, что и до нас начали долетать снаряды из пиндосовской дальнобойки. Их отличительная черта – почти бесшумный полет снарядов и своеобразный звук разрыва снаряда, похожий на глухой хлопок. Но нас разве чем-нибудь можно удивить?

Парни, ехавшие в тот день из города назад на позиции, рассказали, что они остановились на несколько минут на блокпосте, хотя не собирались этого делать. Решили поделиться с часовыми сигаретами. В это время, пока обменивались взаимными любезностями, впереди и ухнуло.

– Елы-палы, – произнес кто-то из ребят, сидевших в машине. – Аккурат там должны были быть мы!

Видимо, он успел просчитать временну́ю динамику.

– Да, – подтвердил кто-то, – это уже пиндосовские машинки.

Один из бойцов вспылил:

– Да неужели нельзя засечь эти шарманки и накрыть всех разом, ведь есть и космические силы, и другие наши возможности. Где все это, где? – несколько нервно закончил он.

Все молчали. И в этом молчании была некоторая правда.

Правда заключалась еще и в том, что опять по новостям и по сводкам наши дома, наши родные, наш Донбасс под огнем, и понимание этого было особенно болезненным в восприятии.

«По военным дорогам Донбасса» – так хотелось назвать когда-то книгу, которая теперь станет частью другой книги, которая называется «МЫ УХОДИЛИ НА ВОЙНУ, ЧТОБЫ С НЕЁ ВЕРНУТЬСЯ!».

Что испытывает человек, который осознанно берет оружие в руки? Могу сказать точно, он испытывает ощущение того, что он прав, и эта правда зиждется на его понимании справедливости, к которой взывают его РАЗУМ и ДУША.

Лежа в своей пулеметной ячейке, я держал пулемет в своих руках, а к нему двойной боекомплект (желал бы иметь и тройной), и думал обо всем этом. Хочу сказать, что легко об этом всем говорить и рассуждать тем, кто сидит в своих кресла, в своих кабинетах, стоит на трибунах, размахивая для убедительности руками и важно при этом раздувая щеки, бездумно пытаясь фантазировать и вырывать внимание людей из настоящей действительности, предлагая им мир своих буйных фантазий и своих фобий. А вот сунь ты их с оружием в реальность окопов и блиндажей, и все они потекут мозгами и не только ими.

Вот именно с такой действительностью приходилось порой сталкиваться сегодня, и всю эту реальность усиленно пытаются завуалировать, замаскировать, а иной раз даже выдать за действительность происходящих событий.

Именно поэтому все то, что должно сделаться быстро, оперативно и с должным результатом, происходит медленно, наперекосяк. То не вовремя прошла команда, то не вовремя ее отдали, то потерялись документы, и куча всевозможных глупых до абсурда аргументов приводит к недоумению.

Вот так и живем, вот так и воюем.

Наступило утро 9 июля. Оно обещало быть таким же жарким, как и предыдущие рассветы в херсонских полях. Ночь прошла тихо, спокойно, и все ждали наступления дня, чтобы каждый смог заняться своими обычными делами. Кто-то собирался заступать в караул, кто-то постирать форму, а кто-то просто подшить кое-где потрепанную форму, которая свои прорехи не преминула выставить напоказ, поскольку во многих местах нитки просто прогнили и лопались каждый раз в новых местах. Ничего особенного в этом не было. Я, отстояв в утреннем карауле, зашел в соседний блиндаж, чтоб пообщаться с друзьями и, в общем-то, поговорить ни о чем. Еще не знойный ветерок обдувал наши лица, пока мы сидели в беседке, которую ребята смастерили из снарядных ящиков, рядом с блиндажом.

И-и-и-и!! – начался кошмар, ад.

В предыдущих главах я упоминал об особой дате, не только для меня, но и для всех нас. Это было 15 марта 2022 года, тот злополучный день, когда мы все – наш батальон и другие ребята из различных полков – были вместе в терминале Херсонского аэропорта, и тогда ближе к обеду тоже начался сильнейший артобстрел.

Прошло почти четыре с половиной месяца. Но сегодняшний артобстрел был гораздо сильней и массированней. Но нам было не привыкать – мы все спустились в блиндажи и слушали, как над нами разрывались снаряды крупного калибра. Я выглянул с ротным из блиндажа, и сердце мое забилось в истерике. Две ракеты системы «Хаймерс» попали в штаб 22-го российского полка. Мало того, что горело все вокруг – и земля, и трава, и оставшаяся пшеница на поле, – горели боевые расположения наших друзей россиян, а самое главное – горело здание, где находился мой сын вместе с другими ребятами из медсанбата. Кровь прилила к голове, сердце мое сжалось в судороге, я его не чувствовал.

Везде все рвалось и полыхало, рвался боекомплект, свистели осколки, что-то визжало, перекатывалось. Я стоял и смотрел в ужасе. Выглянул мой командир и сказал:

– Я все понимаю, – сказал он, – чего стоишь, я знаю, тебя мне все равно не удержать, беги к сыну!

И я вместе с ротным рванул. Рванули мы вместе с ним, и все это время, как я заметил, он все-таки пытался меня собою прикрывать! Конечно, огромное спасибо ему за это, но тогда мои мысли были о другом.

Легкие выскакивали наружу, пот струился по нашим лицам. Мы добрались до взлетной полосы, шквал огня все усиливался. Боковым зрением удавалось замечать взрывы и менять траекторию движения. Это некоторым образом вселяло уверенность, что мы все-таки удачно проскочим, прикрываясь зданием терминала. И мы проскочили уже за терминал. Боковая сторона трехэтажного здания полыхала, море огня, взрывающийся БК, осколки, стекло, битый кирпич и бетон. Сколько раз уже приходилось все это видеть и ступать по всему этому?

– Саня, – кричал я ротному, – давай через окопы, через поле, сделаем круг, тогда подберемся к центральному входу.

– Давай, – не замедлил ответить он, и мы помчались. Я с пулеметом, а Саня с пистолетом навстречу огню.

Не так-то просто оказалось пробраться к центральному входу здания, поскольку зданием это сооружение уже трудно было назвать, ибо от него осталась чуть меньшая половина. Слышались душераздирающие крики и стоны, и во всем этом, тем не менее, слышались команды людей, которые руководили разбором завалов и вытаскиванием пострадавших, а они были. И наконец-то мы ворвались в холл здания. Зрелище было плачевным. Правой стороны здания не было, там лишь одни руины, в которых работала спасательная группа, причем, что удивительно, слаженно и довольно-таки хладнокровно. Из-под плиты достали бойца, которого положили на носилки и протиснули в проем, но одного человека не хватало, чтоб нести носилки с раненым. Я бросился на помощь, потому что на раздумья не было времени, ибо у парня была оторвана левая нога чуть ниже колена, а левая рука перебита и болталась на сухожилиях. Боец кричал от боли. Пришлось остановиться, чтобы подобрать его руку, сунуть ее ему в правую и сказать:

– Держись, браток, и терпи, нам всем нужно выжить.

А вокруг бушевало море огня, дым выедал глаза, раненого нужно было срочно выносить, а куда – никто не знал, ибо выход из здания был равносилен самоубийству. Парню укололи промедол. Тот чуть успокоился.

– Парни, – крикнул я россиянам, которые несли носилки вместе со мной, – давайте здесь будем прорываться!

И мы ринулись туда, где мог бы быть проход. Двадцать метров с носилками через растерзанные бетонные плиты, стекло, щебень и еще чего-то. Взрыв, дым, огонь, ужасающая волна воздуха. Две бетонные плиты над нами гулко хрустнули.

– Назад! – дико заорал я.

Парни послушались, и это было вовремя, ибо балка, которая еле держала плиты, не выдержала и рухнула, и только отменная реакция молодых парней позволила нам не остаться под этими плитами.

Плиты внизу под ногами сдвинулись, и правую мою ногу сжало, как клещами.

Ну вот и все – мелькнуло в голове. Но тут все мое естество взбунтовалось!

Больно засаднила нога. Плиты ее держали крепко. Мелькнула мысль, что все, тут и останусь! Ну уж нет! Рванул ногу вверх! Вышла, только без носка и без берца! Но вышла. Спасло то, что берцы у меня были до сих пор летние. Мне так и не удосужились выдать новые, поскольку те, в которых я ушел воевать, были куплены мною в магазине на улице Марии Ульяновой, и они были на боковой молнии (змейке). Именно это и спасло ногу. Молния разорвалась, и мне удалось выдернуть ногу. Потом я много думал об этом и понимал, что если бы была другая обувь, то ногу я выдернуть никак бы не смог.

Ручки носилок больно ударили в ребра под сердце. В глазах от боли потемнело. Дыхание исчезло. Только долгие годы тренировок с задержкой дыхания позволили переждать ступор. Дыхание потихонечку возвращалось. Ребра же дико болели. Я чувствовал их шевеление при каждом движении, и это было мучительно больно, но терпимо. И я терпел, потому что нужно было выжить. Огонь полыхал повсюду, дым стелился то над самыми осколками кирпича и щебня, то вдруг трубой уходил ввысь.

– Стойте, ребятки, нужно искать другой выход, будем возвращаться, здесь через завалы и стену огня нам не пройти.

Проем, через который выносили бойца

Я бросился через пролом и увидел парней из медсанбата.

– Ребята, куда нам с раненым?

– Ты что, не видишь, что делается, пока не знаем.

А здание уже заволакивало черным едким дымом, горело все внутри. Носилки с раненым вернулись назад. С разбитых этажей начали появляться бойцы с различными ранами – кто в голову, кто в руку, кто в спину…

Послышались крики:

– Куда выносить раненых?

Кто-то из медруководства кричал, зажав руками голову и мотыляя ею в разные стороны:

– Я не зна-а-аююююю…

Спас нас переменчивый ветер. Каким-то чудесным образом он увел огонь и дым в другую сторону, возникла некоторая пауза, и парни уже без моей помощи рванули с носилками на выход, где огонь чуть прекратился, и они проскочили.

Мы все собрались на небольшом, относительно безопасном пятачке в холле дрожащего по всем швам здания, и вдруг снова сильный взрыв. Нас всех колыхнуло взрывной волной. Рядом со мной стоял Толик (Ветер). Вид у того был впечатляющий – голова перемотана окровавленным бинтом, а сверху каска. Он еще пытался шутить. Вернее, первым попытался пошутить я, но шутка не удалась и затихла.

Я немного огляделся. Здесь было и несколько бойцов из сапсановского «Эскадрона».

– Может быть, рванем в окопы, – неуверенно предложил кто-то.

– Я не имею права так вами всеми рисковать, – сказала Юля, вытирая тонкой женской ручкой черное от копоти лицо. – Будем пережидать.

Рядом стоял молоденький паренек, наверное, ровесник моего сына. Я знал его, только не помнил имени. Вдруг, после взрыва, он начал оседать и упал нам на руки – мы успели его подхватить. Я рванул за носилками, благо еще одни оставались.

Уложив его на носилки, мы увидели, что нога его пробита осколком, который прилетел сквозь брешь, зияющую в стене. Док среагировал первым. Он быстро снял с бойца обувь, и было видно входное отверстие. Благо военная обувь, которая называется берцы, именно для этого и предназначена, чтобы защищать ногу бойца. Благодаря крепости обуви осколку не удалось разворотить ногу, и его быстро достали. Очнувшийся парень еще попытался шутить. Юля ему подыграла, всадив в него иглу с каким-то лекарством, которое знакомо лишь военным медикам. Таким образом, нога была забинтована, и боец уже смог ходить, чуть прихрамывая. Я видел все знакомые лица, мы все были в одной лодке, мы шли вместе с первого дня с макеевской «Пятерки», и мы все были одним целым, и нам нужно было всем уцелеть.

В это время я увидел заскочившего к нам, вернувшегося с задания моего сына Отара. Весь чумазый, с усталыми, но смелыми красивыми глазами! Это был он – мой сын, которого я взял с собой на войну! Мой сын, ради которого я, как сумасшедший, примчался с боевой позиции, невзирая ни на что, ни на кого. И меня, как отца, понимали!

– Иди, сын, ко мне, я тебя поцелую, – сказал я ему, потом поцеловал, скрывая предательски набежавшие слезы. И я надеюсь, что их никто не заметил.

Весь черный, в саже, в копоти, со ссадинами на лице! И тут я увидел своего возмужавшего сына, который всего лишь за полгода стал воином, бойцом!

– Ну что, Отар? – спросила сына его командир взвода медсанбата Юлия, повидавшая много всякой боли.

– Донесли, успели, – ответил Отар. – У парня была прострелена грудь, но мы успели, он был живой.

А что же тот боец, которого нес я вместе с тремя парнями, россиянами? Я тогда пытался подбадривать раненого, как мог, похлопывая по щеке:

– Потерпи, браток, потерпи, – говорил я ему, глядя на его почти оторванную левую руку и отсутствующую вообще ногу, которая осталась там, под растрощенными бетонными плитами здания трехэтажки.

Я этого не знал и узнаю ли вообще. Мне надо было возвращаться на позиции к своему взводу. Подхватив пулемет на руки, я крикнул всем, махнув рукой и получив такой же жест в ответ, и выпрыгнул в разбитый проем. А ребра болели все сильней. Они шевелились во мне.

Вслед мне слышались крики:

– Поосторожней там, Грузин!

И мне было приятно. И я был осторожен. Я был хладнокровен и спокоен. С сыном все было в порядке, а с ребрами как-нибудь разберемся потом!

Самое интересное то, что потом сколько раз Отар пытался увезти меня в госпиталь, сделать рентген, но всегда находилась какая-то причина, мешавшая это сделать. Так на мне все и зажило. Только несколько месяцев было очень больно спать и дышать. Но ведь выжил!

Уже подбираясь к взлетной полосе, я увидел горящую округу. Это было похлеще, чем 15 марта 2022 года. Да, но это была реальность.

Я добрался до подразделения Сапсана, где увидел ротного Саню и Саню (Свиста), которые заметили меня издалека. У них все было в порядке, и я этому тоже был рад. Еще немного, и я был уже у своих. Артобстрел утих, только еще продолжал взрываться БК. Ребра побаливали, но я помалкивал. Я никому не хотел ничего говорить. Это была война.

Понятно одно, что хитрость врага удалась. Как я и писал ранее, были пущены десятка три обманных целей, на которые наши «Панцири» истратили весь свой БЗ, и сразу же за этим были пущены ракеты американского производства, обладающие огромной разрушающей силой. Не было никакого сомнения, что мы победим и мы побеждаем, но понятно одно – нам расслабляться никак нельзя, ибо даже умирающая змея может больно ужалить! И был вечер – конец злосчастного дня, когда я с парнями сидел за столом, и мы пили чай. Говорить никому не хотелось. Но жизнь берет свое, и мы попытались восстановить хронологию событий, происшедших сегодня. Надо сказать, что почти у каждого из нас оказались временные провалы в памяти. Мы каждый что-то помнили, а что-то не очень, но в общем картина вырисовывалась одинаковая.

День закончился, впереди была ночь. Караулы, ночные дежурства и постоянное состояние стресса. Но вот что главное – мы все пришли к единогласному мнению, что в такие моменты забываются все болячки, забываешь про то, что у тебя повышенное давление, что у тебя болит голова, живот или еще что-то. Организм мобилизуется каким-то чудодейственным образом, и только потом вспоминаешь о своих болячках, которые беспокоили ранее.

Весь день проскочил, как нечто стремительное, мгновенное, как быстрая фотография на пляже. Я примчался на позиции с пулеметом в руках. Все те, кто был в блиндаже и прятался там, смотрели на меня как-то по-особенному. Это было заметно, чувствовалась и сквозила нервозность в разговорах со мной, а порой и неприкрытая неприязнь. Это было и понятно. Естественно, на фоне моих поступков они все чувствовали себя некоторым образом угнетенными из-за моих решительных действий. Где-то неподалеку работал подъемный кран, который разбирал завал из плит и периодически ребята кричали: «Вира-а!»

Всех тех, кто был рядом с блиндажом, смывало, как водой в летний дождь! Кто-то слышал в этом команду: «Воздух!»

Ну, это и понятно, поскольку страх порою сковывает человеческую волю, и это вполне объяснимо. Мы все люди, и это состояние присуще человеку. А им всем нужно было, чтоб я стал таким же трусом, как и они. Это травмировало их психику. В общем, в конце концов, я ушел из этого подразделения.

Я ушел в подразделение именно того Сани (Длинного), с которым мы под обстрелом мчались к моему сыну. Так или иначе, Длинный пытался меня прикрывать от осколков. В конечном итоге я был принят ребятами, которые душевно меня приняли, и мы чувствовали себя одной командой. И вот тут-то и пришла команда на ротацию. Пришла несколько неожиданно, хотя она давно должна была случиться. Буквально через несколько дней мы покидали аэропорт, наши позиции – окопы и блиндажи, в которых мною было написано очень много – аж две книги. И для меня это было очень важно, потому что я вырвался из оков глупого и надменного руководства, и, самое главное, я оказался рядом с сыном Отаром!!

Наш батальон снимался и по частям перемещался. Таким образом, одни из первых уехали медики и кухня. Мы с ребятами оставались на позициях до самого последнего, прикрывая ротацию наших войск, на тот случай, если вдруг врагу вздумается совершить какую-нибудь каверзу. Мы выполнили свою задачу.

Настал и наш черед!

И вот рано утром в среду 13 июля на КрАЗе мы мчались по взлетной полосе и покидали Херсонский аэропорт, воспоминания о котором будут долго будоражить память. Мы ехали в Антоновку – населенный пункт, который находится выше по Днепру на тридцать пять – сорок километров.

Из блиндажа мы забрали почти все необходимое, что пригодилось бы нам на новом месте службы. И мы прибыли. Какое-то количество подразделений разместилось в заброшенной части, какое-то в военном городке, где служили украинские «херои». Именно туда, в городок, был направлен медсанбат, и именно туда добрался и я. Порасспрашивав, где расположились медики, я направился к ним и, уже подходя, увидел сына, который бросился ко мне. Я обнял моего мальчика и, как всегда, поцеловал в макушку. Нам нужно было поговорить о многом, хотя после артобстрела прошло всего четыре дня.

И мы говорили.

Самым интересным оказалось то, что сын меня сразу огорошил вопросом:

– Пап, а ты уже знаешь?

– Что я знаю?

– Как, нам же с тобой дают отпуск!!

– Как? – вот тут уже удивился я.

– Да позвонил полковник из штаба и сказал, что нам двоим дают отпуск. А еще, добавил он, что это больше заслуга твоего отца.

Моему изумлению не было предела.

И уже завтра – 14 июля – мы с сыном едем в отпуск с войны – ДОМОЙ!

Мы с сыном разошлись – каждый к себе в подразделение, чтобы, уже встретившись завтра, рвануть в долгожданный отпуск! И целый вечер я перебирал свой вещмешок, чтобы взять с собой самые необходимые вещи, которые после пожара в терминале Херсонского аэропорта во время артобстрела 15 марта 2022 года успели накопиться, поскольку нам периодически выдавалась гуманитарка – носки, маечки, полотенца, зубная паста, бритвенные принадлежности и что-то еще другое. Все это несколько обременяет военного человека, когда вещей чересчур много, когда жалко что-то выбросить и таскать обременительно.

Буквально еще вчера глубокой ночью противник, запуская свои разведывательные летательные аппараты над нашими позициями, пытался вновь выяснить степень нашей боеготовности. И тогда, когда небо прорезали сотни и сотни очередей из разнокалиберного стрелкового оружия, мне думалось о доме, о сыне и о многом хорошем другом, а вот уже сегодня приятная неожиданная новость.

И опять на страницах своей книги я повторюсь: «НУЖНО ТОЛЬКО ВЫУЧИТЬСЯ ЖДАТЬ!»

Когда умеешь ждать и знаешь, сколько нужно ждать, тебе становится проще!

И этот день наступил! Тот день, когда мы должны были уезжать. Только в жизни это одно, а на войне совсем другое.

Наше всеобщее утро началось с того, что нам всем нужно было определиться, что есть, чтоб не быть голодными. Очень важно было понять, как в этой ситуации подойти к этому вопросу, потому что наша кухня не готова была решать ничего, ибо утомительные переезды в боевых условиях достаточно сложны и влияют не только на физическое состояние, но и на психологическое. Так было и в этом случае. Мы вполне могли остаться без пищи вообще, поскольку работники кухни были не в состоянии оперативно активизировать свою деятельность, а это было очень важно, так как бойцы должны быть накормлены. И уже тут на ум приходит избитая фраза: «Война войной, а обед – по расписанию!»

И вот наступил тот день, когда мы с сыном должны были ехать в отпуск. Вещи были сложены, новая форма подготовлена. Оставался один час до сбора, но, как я уже говорил ранее, в этой жизни нужно быть готовым к разным изменениям. Так и случилось. В какой-то момент, так судьбе было угодно, где-то там в верхних эшелонах руководства что-то переклинило. Сейчас трудно сказать определенно, что именно произошло, но… Срочно пришла директива собрать свои вещи и отбыть в Донецк в месторасположение части «Пятерка» тем лицам, которые и не собирались уезжать. Наш отпуск отменили, вернее будет сказано, просто по определенным причинам перенесли на неделю. Уезжали наш ротный Саша (Длинный), Валера (Хохол), Сапсан и многие другие бойцы. Самое интересное, что на место Хохла планировался мой друг Эдуард (Сармат), но выяснилось, что и тот в самый последний момент уезжал, правда недалеко, на охрану территории ГСМ. Ротным становился человек, который носил позывной «Чечен» – Гребенюк Руслан Анатольевич, или «Чех», которого многие ребята называли с любовь и с уважением Батя.

Надо сказать, что такое звание и отношение заслужить среди бойцов не так-то просто. Для этого нужно иметь особый боевой опыт и авторитет, который, несомненно, имел Чечен. Самое главное, что он умел находить нужные слова и подход к каждому бойцу. Мне же совсем неожиданно было предложено стать старшиной первой роты, должность, которая очень ответственна и обязывает учитывать все потребности каждого бойца, чтобы все были сыты, обуты, и даже простое общение с бойцами было важным фактором на этой войне для всех нас.

Очень часто ранее мне приходилось беседовать с ветеранами Великой Отечественной войны, и я искренне гордился тем, что могу услышать рассказы о войне из уст непосредственных участников, но, к сожалению, время беспощадно, и многих ветеранов уже нет в живых. Время берет свое. Хотелось бы упомянуть таких людей, как Козорез Всеволод Григорьевич, Тарновский Сергей Васильевич, Кулага Иван Иванович и многие, многие другие ветераны ВОВ. Зачастую это были немногословные люди, которые не особенно словоохотливы, поскольку не хотели уходить в воспоминания в прошлое, поскольку воспоминания о войне – это всегда боль потерь и невзгод, но иной раз везение было на моей стороне, и вот тогда я слышал рассказы, которые мне удавалось потом записать. Но это были рассказы о том тяжелом времени – сорок первом – сорок пятом годах.

Сейчас же мне выпала доля не просто слушать и записывать, а напрямую жить в этой войне, воевать за справедливость Русского мира. И сегодня я уже слушал рассказы своего командира – боевого атамана, который часть своей жизни посвятил военному делу. Передо мной стоял Чечен – атаман приазовского казачества имени Георгия Победоносца, начальник штаба полка, походный атаман, который жил в Харцизске.

Это был есть настоящий воин, для которого на сегодня это уже третий военный конфликт, в котором он участвует.

Хотелось бы сказать читателю, что первое участие Руслана обозначилось еще в Чечне, в Грозном, и, что характерно, он брал вместе со своими ребятами Дворец Дудаева. Три дня продлился этот бой, как вспоминал Чечен, когда мы коротали с ним вечера, после трудового, боевого дня.

– Мне тогда было 24 года, – рассказывал мой собеседник, – и со мной был, помню, как сейчас, один из моих боевых друзей – Покровко Владимир Владимирович, с которым мы учились в Севастополе в ШМиП[3]…

Мы часто разговаривали с атаманом, вспоминая дороги, которые нас сводили с ним ранее и разводили. Да, порою это были нелегкие наши воспоминания, в которых таилась грусть и печаль о погибших товарищах на этих войнах, в которых принимаем участие мы сами. Мы говорили о многом таком, чего не должно быть, но оно есть, мы говорили о грязной сущности войны и о том, как важно не очерстветь душой и сердцем, морально не огрубеть и остаться человеком. Я говорил с человеком, который по воле и прихоти судьбы оказался на Донбассе.

Он родился в Ивано-Франковской области, в селе Черемхово. И вот теперь он воин – Гребенюк Руслан Анатольевич, мой командир роты, человек, у которого было пять контузий, с осколками в ногах, человек, имеющий ранение в спину… Он вспоминал мгновения своей жизни, и, надо сказать, эти воспоминания были нелегки. Порою они давались с трудом. Да, воины и мужчины не плачут, они просто сглатывают свои слезы, с той болью, которую выплеснуло их уставшее подсознание. Как-то раз я спросил Руслана:

– А скажи, брат, что сейчас чувствует твоя душа, если проецировать 2014 год на год сегодняшний 2022-й?

Ответ был простой:

– Да, тело устало, но душа осталась неизменной!

Надо заметить, что под началом Чечена молодое поколение казаков, которые жадно перенимают боевой бесценный опыт командира! И это правильно!

Восемь лет шахтерской жизни под землей. Надо сказать, что я неоднократно слышал рассказы шахтеров о трудностях и опасностях их профессии, но каждый раз, когда мне рассказывали про тяжесть добычи угля, вспоминался поэт-шахтер Анциферов. Произведение Анциферова «Вельможа» известно достаточно большому количеству любителей поэзии. И об этом мы тоже говорили с Чеченом, и это была увлекательная беседа с моим командиром.

– Да, я такого поэта знаю, – как-то раз сказал мне атаман, и мне было приятно слушать своего собеседника.

Очень часто в мире войны люди забывают, что такое красота слова, огрубевая на войне, и зачастую матерный сленг имеет здесь первостепенное значение, поскольку в пылу боя именно его краткость выражения человеческих эмоций дает больший требуемый результат. И я могу заверить читателя, что так оно обстоит и на самом деле.

Наши воспоминания возвращали нас в прошлое, еще в те времена учебы в Севастополе, к Мухомору, другу Покровко, и все же мне удалось разговорить Руслана и повернуть русло разговора, чтобы поговорить о его боевых наградах. Надо сказать, что почти всегда такие люди стараются в этом вопросе быть скромными. Как-то раз я сказал Чечену:

– Один из знаменитых людей сказал, что если есть награды, то их нужно носить, чтоб другие видели, что твоя жизнь прожита не зря! Кто такие богатыри, кто такие герои!

Я когда-то написал книгу, которую назвал «Героями становятся не сразу…», в которой рассуждал об этом. Награды, которыми был награжден Руслан, лишний раз говорили и подтверждали то, что этот человек не зря прожил свою жизнь, честно защищая свой мир, свое мировоззрение. И это была правильно прожитая жизнь!

Два Георгиевских креста, орден «За мужество», две медали «За отвагу и боевые заслуги», медаль «За казачью волю», два креста «За казачью честь» 2-й и 3-й степени, крест «За казачий поход», медаль Адмирала Макарова.

Да, раны давали о себе знать, и в 2016 году Руслан был комиссован, а в 2018 году умерла его супруга Анна – кавалер Георгиевского креста 4-й степени, которая была санинструктором. Никогда война не приносила пользы никому. Сказались последствия ранения легких. Да, они были счастливы какое-то время, покуда смерть не разлучила их.

– Мы расписались 31 декабря в 2014 году, под Новый год, – вспоминал Чечен. Уходящих на войну и живущих на войне всегда подстерегали и ждут всякого рода опасности.

– У меня был боевой друг, у которого был позывной «Монах». Я бы даже назвал его своей тенью, поскольку он был везде и всегда со мной и подстраховывал, где только можно. Многочисленные стычки, окружение, попытки пробиться к своим и даже угроза плена под Благодатным. Но на этот случай у нас имелся уговор – в плен не попадать, лучше пуля.

И это были не просто слова. За спиной у него всегда был человек с позывным «Монах», который в случае конкретной опасности попадания в плен должен был выстрелом в затылок обеспечить уход в мир иной.

Я много раз слышал о том, что из-за бездарности военачальников или просто из-за халатности страдали солдаты. Вот и Чечену пришлось выполнить приказ, чтобы 36 ополченцев противостояли двум батальонам противника, а это ни много ни мало порядка 600–700 человек. Вот так и жили, вот так и воевали. Где умением, где хитростью, где просто везением!

Было всякое, рассказывал мне Чечен, был и Донецкий аэропорт, стрелковые боестолкновения. Была и первая, и вторая линии обороны, Новый Терминал. Было взаимодействие с легендарным Мотороллой – Арсеном Павловым.

– Помнится, как мы с Длинным, уже бывшим ротным Сашей, в Кировске в 2014 году приваривали колеса вагонов к рельсам, чтобы противник не смог пройти через вот такого рода препятствия, и это все сработало. Укронацистам не удавалось проскочить нахрапом».

Да, это говорил мне человек, который родился на Западной Украине… Мы воевали и воюем за своих жен, матерей, за нашу землю и за наш общий родной Русский мир. И сейчас идет противостояние выдержки и терпения, ибо наша война сегодня имеет значительное отличие от ее начала 2014 году.

В чем особенность и в чем отличие? – как-то задумался я.

Дело в том, что сейчас в основном воюют ракетами и артиллерий, а в 2014 году все было несколько иначе. Работа в наступлении или на зачистках территорий «двойками-тройками», правильное отсечение пехоты от тяжелой техники – это все было тогда! А сейчас это все почти не актуально, когда территорию накрывает шквальный огонь ракетных снарядов разного типа и разного калибра, когда местность, где засел противник, практически выжигается.

Мы беседовали, а в это утро снова нас обстреляли из «Хаймерсов», дальнобойного оружия, которое Америка поставляет укронацистам. Так, вчера ракета попала в мост в Антоновке, и утром тот же самый мост снова был под прицелом. До нас не долетело всего пару километров. Вот именно про это мне говорил Руслан, мой боевой командир, атаман из Харцизска.

– Я не люблю оружие, – как-то неожиданно сказал мне один раз Чечен. Это мне сказал человек, который хорошо в нем разбирался. Я несколько даже опешил, потом мне стало понятно. Он, боевой командир, как никто другой, знает, какое горе и беду несет это смертельное железо. Я НЕ ЛЮБЛЮ ОРУЖИЕ – так мне категорично заявил Руслан, и точка. Больше этот вопрос мы с ним не поднимали.

Так или иначе, жили мы в военном городке, который был напичкан оружием и трофейным, и нашим, которое мы, естественно, привезли с собой. Тут и там брошенная военная техника, которая отчасти не была на ходу, а другую еще можно было при большом желании починить, но такового желания у нас не появлялось. Разбитые стекла окон, вынесенные взрывом рамы, битое стекло, в общем, все то, что является признаком военных действий, тут присутствовало в полной мере. Забот хватало всем! А когда кончался день и, казалось, что дневные военные проблемы закончились, объявлялась в очередной раз ракетная атака, и это были не учения, а реальность. Вот и сейчас, когда время приближается к полуночи и должно наступить 21 июля, мы бежим в бомбоубежище, если его так можно назвать, которое находится в панельном домике военного городка и при первой же взрывной волне может сложиться, как карточный домик.

Мы с Чеченом мечтали о том, что после войны он выкупит землю и домик своего прадеда в Харцизске, будет ловить бычков в речке и, когда я к нему приеду в гости, он будет угощать меня жареными бычками, а я буду читать ему стихи и подарю книгу, написанную мной, в которой говорится о нас всех – о тех, кто сейчас мучительно думает о доме и о своих близких, которых изводят непрекращающиеся обстрелы и одолевают мысли о нас, ушедших на войну. А мы здесь, в Антоновке, и на дворе лето и арбузы, в небе – солнце и ракеты, неподалеку, совсем рядом, правый берег Днепра… Мы – это добровольцы Донбасса, ранее 5-й казачий батальон, а ныне – стрелки Российской армии.

И да, люди устали, поскольку завтра 22 июля и уже ровно пять месяцев мы безвылазно находимся на боевом дежурстве, каждодневно и еженощно подвергаемся обстрелам и ракетным атакам. И, естественно, люди порой не выдерживают и физически, и психологически. Все чаще и чаще наблюдаются эмоциональные срывы у бойцов. Да, их наказывают почти условно, посадив в «яму», как у нас принято говорить, но никто не мешает мне втихомолку отнести им поесть – огурцы, помидоры, хлеб, макароны с тушенкой и пряники, и сигареты. Разве что еще посекут вечером на колоде нагайкой для острастки, дескать, а вы не балуйте! Да, на войне бывает по-всякому!

А пока что генератор работал исправно, телефоны заряжались, у бойцов было и первое, и второе, свежие овощи, чай, кофе – в общем-то все то, что требуется человеческому организму, но это сейчас стало все, а несколько ранее бывало трудновато, когда приходилось считать каждую краюху хлеба и делить поровну галеты и оставшиеся продукты.

В понедельник 25 июля мой сын Отар должен уехать в первый свой отпуск, если, конечно, отпуск не отменят в очередной раз, ибо военная обстановка меняется каждый день и даже каждую секунду, и в любой момент может прозвучать команда: «РАКЕТНАЯ АТАКА!»

Аромат кипящих свежих фруктов будоражил всех вокруг. Запах доносился и до штаба, и до медсанбата.

Все терпеливо ждали, и вот компот был готов. С какой радостью я наливал красно-синюю ароматную горячую жидкость по кружкам, видя нетерпение молодых солдат и радостную сдержанность бойцов в возрасте. Больше всего я боялся, что кому-то не хватит. Мои опасения оказались напрасными, хватило всем, даже с лихвой. Это было здорово. Наконец-то ребятки попробовали не восстановленный концентрат, а свежие фрукты. Теперь я разливал компот уже медикам в трехлитровые бутыли.

А тем временем война шла своим чередом, если можно так выразиться.

Каждый день по нескольку раз водовозы доставляли нам питьевую воду. Я очень хорошо знал, откуда эта вода доставлялась к нам и не только, поскольку сам некогда отпускал ее именно с тех позиций, вернее, со стратегической высоты, которую мы когда-то охраняли и про которую я тоже писал в одной из глав. Я и тогда понимал, какую важную задачу мы выполняли, а сейчас мне это было еще понятнее, поскольку вода – это всегда жизнь!

Итак, вода у нас теперь была постоянно, генератор работал все время непрестанно, но и ощущение опасности присутствовало где-то внутри неизбежно тоже.

Сегодня вечером позвонил мой друг Юрий Гречихин, и я был рад этому, потому что общение с такими людьми радует всегда! Мы поговорили с ним, насколько это было возможно. Напомню читателю, что Гречихина Юрия комиссовали из-за его спины. Помню, что иной раз, скрючившись чуть ли не вполовину, он брел со своим автоматом на пост или пытался бежать в укрытие во время очередного кассетного обстрела. Хочу заметить, что у него включался синдром совести, когда он со мной разговаривал сидя дома. «СИНДРОМ СОВЕСТИ» – так я назвал это состояние, когда человек, вернувшийся домой, вдруг начинает испытывать угрызения совести, что он не с ребятами в окопах.

– Юра, – сказал я ему по телефону, – сиди дома и не рыпайся, тут есть кому воевать. Ты свое отвоевал!

Я напомнил ему, когда дальний пост, а это участок позиций, сильно выдающийся вперед от основных окопов, где стояло орудие с боезапасом, подвергся ракетной атаке и буквально в пару метров от укрытия, куда успел спрятаться Юра, прилетел снаряд. Тогда его, Юру, очумевшего от взрыва, пытались успокоить, потому что, как ни крути и ни верти, не каждый день случается такое. Но вот случилось. Повезло, что спина спиной, а чувство самосохранения сработало правильно. Надо сказать, что тут еще сработало везение. Укрытием то, куда он спрятался, назвать можно было лишь условно. Представьте себе деревянную дверь, присыпанную сверху небольшим слоем земли и дерна, куски проволоки – вот и все, собственно говоря, укрытие. Снаряд просто попал рядом, в стороне на пару метров, в противном случае было бы не совсем весело. Надо сказать, может быть и повторюсь, везло так, как Юре Гречихину, не каждому. Война есть война.

Вот именно об этом, насколько мне это удалось, я напомнил другу.

– Так что сиди дома и не рыпайся. Берлин возьмем и без тебя!

На том разговор наш и закончился.

И сегодня уже 24 июля 2022 года, лето. Сегодня ночью, когда будет уже 25 число, мой сын Отар поедет домой в отпуск и увидит маму. Для меня это тоже радостное событие, потому что мой мальчик, мужчина, воин, боец познает радость встречи. Когда-то вот так же давно я уезжал в свой первый отпуск со службы домой с Тихого океана, с авианесущего крейсера «Новороссийск», эмблема которого выбита у меня на плече.

И был вечер, и были вареные раки, которых я сварил для парней! Раков была целая кастрюля, и я раздавал их сперва по одному каждому бойцу, а потом, когда убедился, что каждый получил своего рака, стал снова раздавать их так, чтобы никто не был обделен. В общем-то дележка удалась, все остались довольны!

День закончился, и вот теперь я жду двух часов ночи, когда сын мой Отар в составе боевой колонны убудет в отпуск, где его с нетерпением ждут!

Ожидания, ожидания, ожидания, встречи, расставания…

Сколько времени, сколько жизненных минут связано у человека с ними? Вряд ли кто-нибудь это подсчитывал.

Терминал, аэропорт – именно то место, где сконцентрированы мгновения и секунды встреч и расставаний, время надежд и разочарований, время перемен и просто застывшее время, время, которое почти что застыло, но еще не совсем и прогибается, как желе в тарелке. Именно в терминале я слушал бойцов, которые, будучи в составе боевой колонны, подверглись атаке и потеряли многих товарищей, друзей, однополчан. Это было почти полгода назад, когда мы только начинали вживаться в жизнь войны и становиться необходимыми винтиками и шестеренками этого тяжелого жестокого механизма, пусть порой неповоротливого с первого взгляда, но это только кажущаяся неповоротливость, а на самом деле это маховик, который, раскрутившись, сметает все на своем пути – и жизни, и судьбы людей, да что там говорить, целые страны и поколения, целые миры. И название этому механизму – ВОЙНА.

Пес Буч

Я умел слышать и слушать, я умел видеть и замечать, ибо понимал, что это способность, которая вырабатывается у человека, может помочь ему выжить, в то время, как другой человек игнорирует эту возможность приобретения нужных навыков. Иной раз изощренная мгновенная изобретательность помогает выйти победителем в смертельной схватке с врагом.

Именно об этом и хочется рассказать. Мало кто из реальных участников боевых действий может поделиться такими воспоминаниями, разве что, если писательская фантазия не проявила свою изобретательность и не раскрыла свое воображение в полной красе.

И так!

Квартал, который невозможно было обойти по ряду технических и ландшафтных особенностей, вернее, его можно было и обойти, и просто стереть с лица земли, ну, наконец, просто сжечь одной ракетой «Солнцепек» или чем-то еще. Скажем, к примеру, как в Мариуполе. Нацисты засели, прикрываясь людьми, как живым щитом.

Не хотелось ненужных жертв.

Я и примус

Укронацисты засели на нескольких этажах, подобраться через разбитые ворота тоже было затруднительно, поскольку враги поставили несколько пулеметных точек, которые били как в копеечку.

Захватить здание нужно было в кратчайшие сроки. Опять вспоминается пресловутая Александровка под Николаевом, школа в Александровке, где у нас были большие потери. Тут была схожая ситуация, но главное – нужен был другой подход.

Здание нужно было захватить, и точка!

– Эхе-ей, хлопци, е хто тут живий! Я тут хлиба принис, отхугнись хто е!

– Ну е, ти хто такий? – прозвучало с верхних этажей настороженно. – Чи кулю хочишь у живит!

– Яку таку кулю у живит, я вам тут хлиба принис та тушняка!

– Стий там, або стриляю!

– Та пошли ви в срацю, придурки, сидити голодны, идиоты, я им жрать, а они мне кулю, придурки-и!

– Ладно, стий и не гурчи, положь кудысь.

Общепринято было везде хлеб разносить в мешках по подразделениям и раздавать по взводам, по отделениям, и мне кажется, что так было у всех. Просто так было удобно – закинул мешок на плечо и понес. Могу сказать, уже как старшина, что именно так я делал и делаю по сей день – получаю хлеб и раздаю именно так, да и тушенку тоже!

– Ти хти такий? – раздалось откуда-то сверху.

– Кака тоби разница, хто я такив и откуда я тоби хлиб принис, тоби шо жрать расхочется от цого, коль узнаиш отколь я? Коль так цикавить, так я от Трешника!

– И вправду, Мыкола, кака тоби разница, откуда вин принис. Принис, так принис, хай викладае з мишка и…

– А Трешник, хавчик получив, и горилкой с салом и ковбасочкой поделитись обищавси!

Это уже раздавались другие раздраженные голоса засевших «хероев».

– Добре, давай викладай и п…уй!

– Що там, давай!

– Вот вам три буханци хлиба, я пишов! Пошли ви на хрен!

И я, развернувшись, шмыгнул за разбитую плиту.

– Сто-ой, су-ука-а! Тушенку забыв отдать, ковбаса, горилка гдиии, су-ука-а?

– Ой мо, лишенько, – выскочил я из-за плиты, – две банки, наверно, хватит, вас немного, а другим тоже нужно! Да и ковбаса с горилкой тоже тутмо, – как мог прогундосил я.

В мешке вместе с хлебом и тушенкой лежал пистолет с вмонтированным глушителем. Таких у нас было мало. Но они были и предназначались для спецопераций. И самое главное, пистолет почти походил своим видом на требуемую хероями «ковбасочку». Это было как нельзя кстати.

Я снова подошел с мешком, но уже поближе к разбитому подъезду, и тут меня за шиворот ухватила чья-то рука.

– А нукась ходь сюды, паскуда, давай что принес!

– Мыкола, забырай побольше, знаим мы ентих тыловых паскуд. Дай ему пиздулин поболе! Да и, если есть, збери в него записный рожик с патронами, мне триба, а потим гоны в три шеи, суцуку!

Гнать меня никуда не пришлось. Отхватить причитающиеся мне физические позывы от «хероев» тоже не пришлось.

Первый выстрел из бесшумки был точным. Тело, державшее меня за шиворот, мягко осело. Пуля вошла точно в переносицу. В это время я начал громко что-то говорить про то, что хлеб не совсем свежий, что его не хватает на всех, тушенки тоже, при этом я просил ребят, сидящих наверху, сильно не обижаться и не ругаться. Именно эта моя просьба выявила всю некультурность того контингента, который мне угрожал физическим замечанием и расправой, ибо шквал нецензурных слов заглушал работу моего пистолета. Именно брань в мою сторону позволяла мне определить следующего претендента на «вечность».

Остальных не пришлось добивать. Они сдались сами. Надо было видеть их пьяные рожи, когда идущие за мной ребята из моего отделения брали их на местах. Надо сказать, что им просто повезло, они будут жить, пусть в заключении, но они остались живы, в отличие от тех, кто всегда скор на расправу, именно так, как это было в Одессе, когда такие сжигали и убивали людей, уповая на безнаказанность. Хочется к этому добавить: каждому да воздастся!

Отмечу, что вся эта операция (назовем ее так) удалась благодаря удачной прослушке. Одному «горе-вояке» должна была прийти передачка, в которой якобы была горилка, которой он должен был с кем-то поделиться из своих. Так как у него на плече была набита наколка в виде украинского трезубца, все звали его просто «Трешником». Вот именно эта деталь помогла провернуть это достаточно опасное лицедейство, которое поначалу казалось безумством, но на свой страх и риск это все удалось провернуть без сучка и задоринки. Всем известное пристрастие укронацистов к спиртному сыграло свою роль. Кроме того, к спиртному прилагалась «ковбасочка» и сало.

Да, дорогой читатель, читатель, который наверняка разбирается в том, что такое МОМЕНТ ПРАВИЛЬНОГО ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЯ. Конечно, могут возникнуть мысли у читающего эту книгу, а почему автор затрагивает эту тему и говорит об этом? Ответ очень простой! Сколько написано книг писателями о Великой Отечественной войне, написано стихов и рассказов писателями, которые сами воевали, сколько ролей сыграно артистами театра и кино, которые вошли в ЗОЛОТОЙ ФОНД и литературы, и кинематографии! Вспомнить хотя бы таких легендарных людей нашего времени Зиновий Гердт, Юрий Никулин, Алексей Смирнов и многих, и многих других наших знаменитостей современности, грудь которых увешана орденами и медалями! Чувствуешь гордость, искреннюю гордость за таких людей.

Так вот, в различных фильмах и рассказах, повестях, сценариях говорится о разных людях, о разностях их характеров, которые показывали артисты театра и кино. Максимально возможно до нас дошли их персонажи, были показаны их судьбы и лица.

Мы гордились подвигами, совершенными советским человеком, русскими людьми, и под словом РУССКИМИ я лично подразумеваю общность национальностей, потому что в то время беда была общая, и разделение по национальному признаку было всего лишь формальностью, по большому счету и воевали тогда все вместе, и били врага тоже вместе!!

Конечно, для того, чтобы успешно воевать и быть успешным военачальником, должно быть очень много характеристик, но даже и при наличии оных нужно иметь дар, талант, который нужно в себе развивать, и кроме всего прочего, должно быть и призвание! И это очень важно! Вот тут-то, дорогой читатель, мы и подошли к самому главному!

В свое время служба, которую я проходил на Тихом океане, позволила мне понять многие вещи, которые не прописаны ни в одном уставе и своде военных законов. Это как бы наука, которая написана между строк.

Приказы отдавать может любой командир и начальник, а вот думать о дальнейших последствиях своих команд и выполнении этих команд подчиненными, оказывается, могут не все.

Стоп, скажет кто-нибудь, как же так, ведь приказы не обсуждаются и выполнять их нужно неукоснительно!

Да нет, мой друг, это все словесная бутафория и грубая попытка жонглировать и смыслом, и словами. Сколько знает история ярчайших примеров, что не всякий приказ нужно выполнять, тем более, если он заведомо и в открытую глуп и бездарен, даже преступен по своему содержанию и результату. В истории немало таких примеров. Да, во время войны людей иногда бросали заведомо в мясорубку, и люди не трусили, они шли умирать с криками: «За Родину!»

Я долго размышлял и думал, писать об этом или не писать, и стоит ли!

Сомнения мои развеял в один момент все тот же Чечен, которому я посвятил главу в этой книге.

Чечен – человек, которого можно уважать только за то, что просто умеет находить подход к любому человеку, повторюсь – К ЛЮБОМУ!

Хотя он может прекрасно и витиевато ругаться, на кого-то кричать, но могу сказать, что на него никто не может обижаться, потому что «уважение этого человека идет впереди него самого» – так когда-то говорили старцы.

А случилось так, что вдруг наш атаман батальона прибегает и в панике сообщает нам всем, что американские спутники снова засекли наши позиции и нам всем нужно бежать, но уже чуть ли не куда глаза глядят!

– Как так? – задают ему все вопрос, начиная с ротного, взводного и солдата.

– Да, – отвечает он, – надо бежать в подсолнухи, в кусты и там прятаться от предстоящего обстрела.

В общем, друзья, я, как и пятнадцатого марта, когда писал в одной из глав о паническом бегстве из аэропорта, отходе или как угодно можно это назвать, стал в очередной раз свидетелем крайне неприятной сцены, когда руководящий чин, потеряв самообладание, поддавшись панике, дал заведомо ложные и, как мне акцентировал на это внимание мой командир роты, атаман Чечен, преступные команды.

Да, случается, что человек в приступе паники не может полностью отдавать себе отчет о реальности происходящих событий.

– Выгнать людей в поле, где любой разорвавшийся и даже сбитый кассетный снаряд запросто может уничтожить как минимум половину личного состава, потому что на открытой местности поражающие элементы поразят в любом случае цель, преступно. Я принимаю решение и беру командование в данной ситуации и всю ответственность на себя, если вы не в состоянии командовать правильно людьми. Мы остаемся охранять штаб, караулы остаются в штатном расписании и дежурстве, всем быть в боевой готовности! – произнес Чечен.

И команды от Чечена стали отдаваться для личного состава.

Это уже командовал командир роты, который фактически принял командование батальоном на себя, как минимум на этот период времени. Это командовал настоящий командир, прошедший войну в Чечне, на Донбассе в 2014 году и сейчас принимающий командование на себя!

Надо сказать, что все было сделано правильно. Псевдокомбат тихо, молча и приниженно удалился, потому что ему было страшно. Его даже прогнали сами штабисты, которых он фактически обрекал на произвол.

Мы долго потом размышляли на эту тему.

– Какой шальной ветер занес этого человека, даже не военного склада ума, характера, выдержки, сюда на войну, тем более кто позволил ему командовать людьми?

Но сейчас было не время для долгих рассуждений, нужно было принимать правильные, при этом быстрые взвешенные решения, и Чечен их принимал. Результатом этого явилось то, что все люди были живы-здоровы.

Да, обстрел случился, но благодаря тому, что паника была предотвращена, батальон продолжил выполнение своей задачи, и задачи по охране штаба полка были выполнены.

Странным в этой ситуации ничего не было в том смысле, что человек, у которого на счету участие в трех конфликтах, сразу принял волевое решение, которое впоследствии положительно сказалось на действиях всего личного состава, а тот, кто занимал высшую должность, оказался не в состоянии справиться с этим.

Мне думалось о том, как много раз мы это видели и слышали и по телевизору, и вообще в жизни, но как-то не придавали этому особого значения, а когда это все происходит на твоих глазах и фактически с твоим собственным участием, то тогда начинаешь задумываться.

Обстрелы – обычное явление на войне, и кто-то привыкает к этому в том смысле, что может отчасти определить степень опасности, вылет или прилет, куда и откуда, интенсивность и так далее, и так далее! Молодые, необстрелянные ребята дергаются и стремглав мчатся в укрытие, снося на своем пути все, что попадется.

Так мы утром все ухохатывались, когда при очередной ракетной атаке несколько человек промчались через импровизированную кухню, которая была расположена на улице, и снесли баклажки с водой и еще какую-то кухонную утварь. При этом кто-то из них умудрился потерять кто каску, кто запасной магазин, кто пачку патронов.

Да, на войне тоже нужно уметь и смеяться, и шутить, потому что это жизненная необходимость. Правда, не смешно было, когда мы обнаружили секретную лежку предполагаемого противника, который вел за нами наблюдение. Наши ребята их тоже засекли, но не подали вида, что противник обнаружен. Была поставлена боевая задача на сегодня – войти в полный контакт с захватом или уничтожением противника.

И мы будем выполнять задание! Мы будем выполнять его в то время, когда над нами будут вовсю сиять звезды и от красоты ночного неба будет захватывать дух, в то время, когда нас или кого-то другого будет ждать смертельный металл. Да, это будет романтическое обаяние ночного неба! И в этом небе, несомненно, присутствует романтика. Луна и Млечный Путь, да и все планеты будут окутаны прелестной неизмеримой тайной и в то же время будут видеть все происходящее, и они не будут понимать, зачем люди, копошащиеся внизу, занимаются противостоянием, которое порою бывает жестоким.

Зато мы – бойцы 5-го казачьего батальона под командованием Чечена – будем уходить в ночь! Уйдут на задание, конечно, не все, но гипотетически мы все выполняем одно дело – мы воюем за правое дело!

Мы будем разговаривать друг с другом в темноте одним движением губ, мы по жестам пальцев будем понимать друг друга, мы будем идти настолько тихо, что сможем подойти даже к ночной лежке кабанов и, чтобы не спугнуть их спящих и тем самым, чтоб не выдать себя, вынуждены будем их обходить и делать лишний крюк.

Не так давно одна такая свинья приняла мученическую смерть. Сперва на нее наехали случайно, так как она выскочила прямо под колеса военной машины – не задавили, потом в нее стреляли – не дострелили, потом все же зарезали, ну а далее, как водится, мы ее просто съели!

Можно много всякого вспоминать и писать об этом, используя чувство юмора, но это только потом, когда ты находишься в безопасности, а не на войне.

Каждый прожитый день Чечена – это борьба с противоположностями, с разницей характеров, да и, можно сказать, просто противостояние. Могу сказать лишь одно – нервы тут нужно иметь стальные!

Мне давно стало понятно, что за железной волей, выдержанным характером кроется тонкая, чувствительная натура, которая находится под своей защитой, как за крепостной стеной, и к этому вынуждает жизнь, а уроки жизни порой бывают жестокими, и у каждого эти уроки свои.

В минуты затишья нам удается поговорить о том, чего нам не хватает – о литературе, об искусстве и вообще о чем-то отвлеченном, но неизменно как-то так получается, что Руслана все время пробивает на фразу «Я НЕ ЛЮБЛЮ ОРУЖИЕ». И я его понимаю. За все это время он первый человек, который мне просто подарил разгрузку, куда я теперь смогу положить дополнительные рожки с патронами для моего пулемета, и меня это радует!

В этой разгрузке удобно носить гранаты, и, самое главное, я смогу носить свое любимое оружие – метательные ножи!

Наши ребята ушли в ночь. Но надо сказать, что прежде, чем они ушли на задание, вся эта операция была обговорена с российскими ребятам из разведки, которые стояли буквально рядом с нами. Рядом с нами стояли и морпехи, и разведка, и многие другие российские подразделения, и нужно было наши действия согласовывать и корректировать, чтобы не случалось накладок, а они, к сожалению, случались.

Стоявший у монумента на Саур-Могиле мальчик был пионером. Пионером, который, как полагалось ему – пионеру, поднимал правую руку вверх и громко, торжественно после побудительной фразы: «Будь готов!» – произносил заветную ответную фразу: «Всегда готов!»

Вокруг было людно, очень много красного цвета, и у всех было приподнятое настроение. И это было естественным событием, потому что советский народ – Русский мир праздновал День освобождения Донбасса и вообще все те праздники, которые являются духовной ценностью для тех, кто выиграл страшную войну – войну с нацизмом, с фашизмом.

И стоящий мальчик-пионер это понимал, и душа его была открыта для всего мира, для всего того доброго и хорошего, чему его учили дома и в школе. И мальчика научили любить свою землю, своих родителей, своих дедов и прадедов, которые тоже любили свою землю и свой мир и старались учить этому своих внуков и правнуков. И теперь этот мальчик-пионер как бы давал не то что клятву, а обещание самому себе – быть честным и добрым!..

Стоявший у монумента Саур-Могилы мужчина был умудренным в боях воином, оружие которого все в зарубках, поцарапано и во многих местах лишено краски.

Старый воин стоял у остатков монумента, вернее, это была нога солдата в сапоге, которая осталась от некогда весомой композиции. Когда-то он, воин, будучи пионером в той, прошлой жизни, стоял здесь в пионерском галстуке и, как многие его ровесники, верил в светлое будущее, а теперь, присев у разбитого обелиска и закурив сигарету, прислушивался к выстрелам почетного салюта у могил, где упокоились его друзья-однополчане, с которыми он защищал эту высоту. Курил и терзался воспоминаниями. Это было особенно больно именно потому, что память всколыхнула все те минуты и часы кровавого боя, в котором он потерял многих товарищей, прикрывавших ему спину, и он прикрывал спину им, потому что в жуткой круговерти сражения уже трудно было разобраться, кто кого прикрывает, ибо бой шел везде, осколки свистели повсюду.

Воспоминания, как густой утренний туман, накатывали волнами. Сколько было этих войн, сколько воды утекло? Война в Чечне, затяжная война на родном Донбассе. Сперва 2014 год, и вот теперь 2022 год – Херсон.

И вот теперь, после полугодичного противостояния, после того, как в марте, а именно четвертого числа, вошли в аэропорт, мы теперь находились в Антоновке.

В одной из разбитых комнат военного городка на втором этаже разместился командир первой роты Гребенюк Руслан Анатольевич с позывным «Чечен» – походный атаман из Харцызска. Второй – это я, старшина первой роты Чачанидзе Владимир Отарович, член Союза писателей Донецкой Народной Республики, член Международной ассоциации писателей и, наконец, художественный руководитель Концертной бригады «Донбасский характер», которую я создал, которая уже отметила свое шестилетие.

Руслан Гребенюк был тем самым мальчиком-пионером и тем самым воином, который курил сигарету около остатков некогда внушительного монумента, слышащий выстрелы над могилами своих друзей. А впереди, в будущем его, как и многих нас, будет ждать все та же высота – Саур-Могила, но только уже восстановленная, где мы все вместе будем праздновать нашу всеобщую ПОБЕДУ, новую ПОБЕДУ, окончательную ПОБЕДУ, уничтожив недобитую нашими отцами, дедами и прадедами фашистскую нечисть и сегодняшнюю укромразь. И вот именно об этом мечтают в разбитом бывшем военном укропском городке два воина Донецкой Народной Республики!!

Пронеслись параллельными путями следы времени, в котором, как в зеркалах, отразились судьбы многих людей. Людей, которые без долгих размышлений встали на защиту своей земли – исконно русской земли и исконно Русского мира. И в этой параллели времен видятся и угадываются лики и Екатерины Великой, и Григория Потемкина, и многих великих людей. Кто знает, быть может, когда-нибудь в отражении временных зеркал кто-то узреет и наши лица, и в наших взорах потомки смогут увидеть глубокую любовь к Русскому миру, который воспитал и породил в нас то сознание и понимание, побудившее нас говорить о нашей любви строчками прозы и рифмой стихов.

Мудрость человека определяется не количеством седых волос на голове, а его деяниями и тем следом его полезных дел, которые сами говорят за себя! Хорош он или плох – это и есть мера суждений о полезности жизни его на этой земле!

Все эти размышления хороши, но как бы то ни было ночью, когда нам с командиром не спалось, а это было около двух часов ночи, укропы снова решили проявить свою активность, и в ночном небе завязалась артиллерийская дуэль. Укронацисты снова попытались провернуть номер, который им удалось воплотить в жизнь девятого июля, но на этот раз корабельные ракеты не дали им этого шанса. Нам хорошо было видно, как в ночном красивом звездном небе уже наши ракеты мчались в сторону неприятеля и с ужасающим грохотом соответствовали своему назначению.

И, что характерно, именно под этот ночной рев ракет, я научил себя работать – писать, не тратя времени на дикие пробежки в укрытия, как это делали многие, кто потом, как бы оправдываясь, говорил о том, что «только дурак не боится!».

Мне на это было глубоко наплевать, ибо после девятого июля во мне что-то перевернулось!

Мы сидели вместе, в одной комнате с Чеченом, каждый на своей кровати, и под рев ракет и рассуждали, беседовали. Беседовали обо всем: и о наших бойцах, которые были из разных пластов общества со своими сложными характерами, и о том огромном грузе, который Чечен взвалил на себя, а именно, руководить ротой в таком составе, что говорило о твердости его характера.

Нет-нет и ночью команда по рации «РАКЕТНАЯ ОПАСНОСТЬ» поднимала всех и волной выносила по уже давно всем знакомой траектории – в бомбоубежище, вернее сказать, в подвал двухэтажки. Немногие, но все же игнорировали эту команду, поскольку она сильно поднадоела. Надо сказать, что в числе таких был и я сам. Конечно, такое игнорирование могло дорого обойтись.

Случилось так, что в один из обычных дней я ждал ребят, своих друзей, которые несли службу на ГСМ. Я их ждал, как обычно, для того, чтобы снабдить продуктами, которые я загодя подготавливал с кладовщиком, чтоб ребята не теряли зря времени. Обычно мы созванивались с Эдуардом, который мне сообщал, что, мол, ребята выехали, жди! Так и было, я ждал.

Как раз был День празднования Флага России.

Естественно, что укронацисты не могли упустить такой шанс, чтобы не сделать какую-нибудь гадость, и они не заставили себя долго ждать. Обстрел начался внезапно. Я насчитал семь взрывов. Это правильно сработала наша воздушная защита – «Панцири». Кассетные ракеты были сбиты, и, естественно, их целью был мост в Антоновке.

Почувствовав что-то неладное, а ребята задерживались, я схватился за телефон – вот тут-то его и не оказалось. Я его забыл на кровати, рванул за ним. В телефоне оказался пропущенный вызов.

Это звонил Саня (Дуча). Они попали под этот обстрел. Грека ранило. Осколок вошел в левую почку. С нами на позициях стояло отделение российских медиков, которые, запрыгнув в КамАЗ, умчались к мосту к раненым. Да, на войне такое случается и становится обыденным событием. Тем не менее жизнь продолжалась и война тоже. Понимание этого превратилось в своего рода желе, резинообразную массу восприятия, тягучую, бесформенную массу, которая давила на сознание каждого из нас.

Будни заполнялись различной динамикой движения.

Двадцать семь кур, которых мы завели, исправно начали нести яйца, и их, пусть понемногу, получали все. Мне удавалось делиться свежими яйцами и с россиянами, которые при случае делились с нами и капустой, и сосисками и всем тем, чем могли. И это было правильно, поскольку мы все были одной командой, которая защищала наш мир – РУССКИЙ МИР!

Мы все спали на оружии и с оружием. Оно было везде, поскольку только так можно ощущать и понимать, что ты есть боец, воин.

По нескольку раз приходилось каждый день проходить мимо обтекателей ракет, которые все называли «Точкой-У», и каждый раз думалось о том, что одна из этих дряней или все вместе могли лететь в нашу сторону, к нам домой, но теперь все это оказалось бесполезным и не нужным хламом, который им и останется, и, может, даже благодаря тому, что мы, бойцы с Донбасса, находимся здесь, это смертельное железо никогда и никуда уже не полетит, а благополучно сгниет в земле, как и его хозяева! Эти ракеты не успели смонтировать и использовать по назначению, поскольку укронацистам пришлось ускоренным темпом уносить ноги.

Конечно же и наша техника ломалась и выходила из строя, но общими усилиями удавалось ее чинить и даже находить технику-донора, с которого успешно снималась необходимая деталь, и техника снова начинала исправно служить. Надо сказать, что техника эксплуатировалась нещадно – ее попросту не жалели. Да и иначе и не могло быть. Мы жили на войне, мы воевали. Да, конечно, это была несколько иная, трансформированная война, но это ничего не меняло, абсолютно. Так же погибали люди, как военные, так и мирное население. Да и слезы не изменили своего состава, и была все та же горечь потерь. Одно радовало точно – мы все знали, что война, в конце концов, закончится и закончится нашей ПОБЕДОЙ!

А пока что сегодня, 24 августа 2022 года, перед нами полуразбитый бывший укроповский военный городок в Антоновке, где недалеко протекает Днепр, до него рукой подать. Рядом мост, по которому били всем, чем угодно – и «хаймерсами», и «градами», и еще чем-то, а мост стоит.

Кроме того, налаживается понтонная переправа, и наши ребята тоже там участвуют.

Переправа, переправа, берег левый, берег правый… Приходят на ум строчки, засевшие в голове. Вот именно на правом берегу вчера и был ранен один из наших бойцов, о чем я написал буквально чуть ранее, а могло быть гораздо хуже.

Когда пишу эти строчки, невольно создается впечатление, что это когда-то со мной уже происходило, что где-то я уже видел это, то есть, как говорят, дежавю.

А может, действительно есть какие-то параллельные миры, и, соприкасаясь и пересекаясь, они дают нам это ощущение. Хотелось бы, чтобы в этих мирах не было войны, очень хотелось бы.

И вот будет снова Саур-Могила, но только вновь отстроенная и будет пионер, но уже далеко в возрасте и постаревший…

Стареют люди, стареет время! Или время не стареет? Можно попробовать пофилософствовать на эту тему, но это уместно тогда, когда к этому располагает ситуация. К сожалению, такая возможность не всегда предоставляется событиями.

Да, того мальчика уже давно нет, он остался в том времени, а сейчас он стал умудренным опытом мужчиной и через несколько дней должен уехать домой из своего батальона, из своей роты, оставив своих людей с другим, вновь назначенным ротным.

Трудно верилось, что мы останемся без Чечена, Гребенюка Руслана Анатольевича.

Но в конечном итоге свершится то, что должно свершиться.

Мы говорили с ним накануне отъезда, вернее, пытались говорить обо всем.

Как-то я услышал такую фразу от ребят, которые по разным причинам сидели «на яме»: лучше сидеть на яме у Чечена, чем у какого-нибудь другого командира, и они были правы, потому что кормить-то их приходилось мне, старшине первой роты, прапорщику с позывным «Грузин».

У нас в роте не было выхолощенности отношений. Они были разные, как, впрочем, и люди разные.

И днем, и ночью нас обстреливали. А 27 августа у нас появились и «двухсотый», и «трехсотый».

Мы служили вместе. Вместе в одной части уже больше половины года.

Пошел седьмой месяц, как мы добровольцами ушли воевать, ушли на войну. На ту войну, которую принято называть СПЕЦОПЕРАЦИЕЙ.

За это время всем нам пришлось повидать и испытать немало – и жестокие обстрелы арты (артиллерии), и внезапные ВРАЖЕСКИЕ РАКЕТНЫЕ ВОЗДУШНЫЕ нападения. Не лишним будет сказано, что, конечно, при всем при этом первым страдает от всего этого человеческая психика. Как говорят, кто-то силен духом, а кто-то слаб, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, и все это мы называем ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ФАКТОРОМ.

Так бывает, что люди, бойцы сплачиваются между собой, опираясь на факторы восприятия друг друга, и зачастую образуются своего рода небольшие коллективчики, которые могут состоять как из двух человек, так и более. В таких коллективчиках бойцы стараются держаться друг за друга. Они вместе идут в бой, подстраховывая друг друга, создавая таким образом «активные звенья атаки», они едят вместе, строят вместе блиндажи и окопы, даже выпивают вместе, если такой случай представляется. Самое удивительное состоит в том, что они могут яростно ругаться друг с другом, вплоть до драки, и со стороны может показаться, что эти люди устойчиво не воспринимают друг друга. Но, если кто-то попытается их разнять или примирить, то это будет большая ошибка того, кто рискнет это сделать, поскольку конфликтующие, мгновенно забыв про свои распри, сообща и дружно накинутся на примиряющего.

Так образовалась и эта троица ребят, которые как-то сплотились между собой и, как ни странно, сплотила их водка.

Ни для кого не является секретом то, что водку пили, пьют и будут пить. Везде, всегда и при любых обстоятельствах. Найти это зелье умудряются где угодно.

Так и случилось, что эта троица достигла совершенства в том, что они могли найти, достать ПОЙЛО, как было мною уже сказано, всегда.

Но на фронте, на войне, да и вообще в жизни человеческую психику от перегрузки всегда спасало чувство юмора, умение посмеяться над тем, над чем другой нормальный человек вряд ли будет смеяться.

Один из наших персонажей – это тот самый боец, которого мы уже знаем как Сержанта, с которым мы уже познакомились в первых главах повествования.

Ну а природу появления двух других действующих лиц этой главы мы можем пропустить. Единственное, что можно было бы добавить, так это то, что второго бойца звали Андрей с позывным «Чекист», ну а третий был Игорь с позывным «Боба».

Вот именно эта троица умудрялась находить спиртное и напиваться до такого скотского состояния, что многие из любителей выпить удивлялись их мастерству пьянки!

Так случилось и в эту ночь.

Спиртного было много, и выпито было, естественно, без меры.

Пока Сержант и Чекист, опрокидывая рюмку за рюмкой, набирали свои градусы, Боба каким-то образом включил по телефону фильм «Белое солнце пустыни» и с умилением вслушивался во фразы Петрухи, типа «Гюльчатай, открой личико…».

Так или иначе, спиртное сделало свое дело. Чекист и Сержант свалились от выпитого. Чекист рухнул на свою кровать, а Сержант возлежал на своей, широко раскинув руки и ноги во все стороны.

Трудно сейчас сказать и предположить, что приснилось в этот момент Бобе, но то, что сподвигло его на дальнейшие действия, потом послужило поводом для насмешек и ржача над ним каждым бойцом нашей части, вплоть до командиров.

Ползущее тело по грязному полу в сторону храпящего на своей койке Сержанта никого не насторожило по той лишь причине, что этого не видел никто, окромя меня, соседствующего с ним и безмерно от этого страдающего.

Добравшись до свисающей с кровати грязной ноги с оттопыренным в сторону волосатым пальцем Сержанта, Боба, вцепившись в нее, начал томно приговаривать:

– Гюльчатай, открой личико!

Страсть и эмоции, вложенные в эту мизансцену, разбудили Чекиста. Изумлению его не было предела. Поначалу он подумал, что видит остатки своего пьяного сна. Дабы избавиться от этого внезапного наваждения в виде ползущего Бобы, целующего ногу Сержанту, Чекист с остервенением встряхнул головой. Сон не изчезал, ползущий Боба тоже, да и нога с оттопыренным пальцем была тоже на месте. Чекист тупо уставился на происходящее.

– Гюльчатай, открой личико! – вновь прогнусавил пьяный Боба. – Я хочу поцеловать твой пупок, – пробормотал он и впился губами в дышащий миазмами волосатый палец Сержанта, который в пьяном угаре похрюкивал во сне от удовольствия!

– Боба, какая Гюльчатай, какой пупок? Очнись, что с тобой, – попробовал Чекист потормошить собутыльника.

Результат оказался один:

– Пошел нах… – послышалось в ответ от Бобы, – это моя Гюльчатай!

В это время ничего не подозревающий Сержант открыл глаза!

В жизни он видел всякое. Даже в тюрьме сидел. Но такого он не ожидал увидеть.

На его ноге висел самец, который объяснялся его ноге в любви.

Первым побудительным мотивом Сержанта было то, что он попытался стряхнуть Бобу с ноги. Но нужно констатировать, что эта попытка не увенчалась успехом.

Кто-нибудь пытался выдернуть мясную косточку из пасти изголодавшейся собаки. В данном случае, это выглядело именно так.

Вторая и третья попытки тоже успеха не возымели. Жалкие причитания Чекиста можно просто опустить. Единственным средством, которое смогло спасти ногу Сержанта от циничного надругательства, оказался приклад его родного автомата, до которого, хоть и с трудом, но дотянуться удалось.

Удар по лбу был глухим, но четким.

Естественно, Гюльчатай мгновенно испарилась, но зато у Бобы появилась хорошая вмятина во лбу и, само собой, с обильным кровоизливанием наружу.

Перевязки, примочки, бинты, ваты – конечно же это было неотъемлемой частью дальнейшего представления.

О чем в это время думал Боба, сидящий с окровавленной рожей на кровати, трудно было предположить, но можно! Видимо, он думал о странном гадостном привкусе во рту, который странным образом совпадал с запахом грязных, нестиранных носков Сержанта, которые он периодически обнаруживал у себя под носом, после очередной прогулки по просторам сновидений от пьяного угара.

Потом было отрезвление и разбор полетов, который больше всего походил на поход в цирк, где была особенно смешная программа для зрителя, поскольку зрителями были мы все.

Кто-то втихаря приносил и подкидывал Бобе женские босоножки, лифчики, кто-то сережки и клипсы, найденные в житейском барахле, брошенном украми.

Да, известный юморист-сатирик М. Н. Задорнов говорил: «Для того, чтобы проблема ушла, над ней нужно посмеяться».

Смеялись мы все и долго, но вот тут-то и приходится немного не согласиться с классиком. Проблема-то осталась. А алкаш он и есть алкаш. Где бы он ни был. Хоть на гражданке, хоть на войне, хоть на спецоперации.

Шутники были всегда и везде. Собственно говоря, это хорошо, когда люди умеют и любят шутить. Особенно это хорошо тогда, когда хорошая остроумная шутка помогает сбросить напряжение и создать разрядку мозгам, когда нужно нечто иное, что может отвлечь и расслабить голову.

Я всегда уважал и любил таких шутников, да и сам был не прочь пошутить и подшутить над другими. Надо сказать, что, когда присутствует здоровый смех, люди, которые испытывали друг к другу некоторую неприязнь, могут благодаря такой вот шутке стать добрыми друзьями, приятелями, а посему в хорошей беззлобной шутке я всегда видел добрый знак. Но уж не думал, что частью такой шутки могу оказаться и я сам.

Так случилось, что военная часть – россияне, которые стояли неподалеку от нас, завезли кур-несушек, рассчитывая на то, что при удачном стечении обстоятельств бойцы будут снабжены свежим домашним яйцом. И эти расчеты, надо сказать, были оправданы в полной мере именно потому, что впоследствии то, что не удалось сделать россиянам, удалось сделать мне – старшине первой роты 125-го стрелкового батальона Чачанидзе Владимиру Отаровичу.

А дело было так.

Как-то раз Рома – водитель службы снабжения вместе с Серегой с позывным «Купол», побывав в одном из российских подразделений, сообщили о том, что часть вдруг неожиданно снимается со своих позиций и перемещается в другое место, оставляя свое хозяйство на произвол судьбы. Мало того, что куры были закрыты в замкнутом помещении и содержались из рук вон плохо, их еще к тому же ожидала голодная смерть.

Так и случилось – часть уехала, а куры остались погибать.

Надо сказать, и Рома, и Серега были людьми практичными, что позволяло им примечать то, что другой человек не приметил бы, и именно эта практичность позволила им припереть этих кур к нам в роту. Для этого дела мною были собраны и выделены мешки. Честно говоря, эта их затея мне поначалу показалась пустой, но в один из дней Купол, тужась от напряжения (ибо в одной руке у него была снайперская винтовка, а в другой руке он волок мешок), принес в мешке кур. От Сереги ничего и никогда не могло укрыться – ни своя вещь, ни чужая, ибо есть у некоторых некое свойство характера, при котором ничьи вещи становились собственностью.

Итак, я достал кур из мешка и первым делом обрезал им крылья. Куры оказались полудохлыми, но в течение двух дней они отъелись, напились воды и начали приходить в себя. Самое интересное то, что Рома и Серега стали сразу проявлять свою активность экономического характера: а много ли куры уже снесли яиц.

Я с сожалением покрутил пальцем у их виска и культурно послал в одно место, призвав их ум к порядку, поскольку мои попытки объяснить им, что у полудохлых куриц желания нести яйца нет никакого, не увенчались успехом. Насколько я был убедителен, судить об этом представилось на следующий день, ибо каким-то образом им удалось убедить и уговорить комбата, и он дал команду выделить машину для перевозки курей.

Тем не менее курей привезли, и они мною также были отправлены к первым трем, которые яйца нести пока и не думали. Таким образом, на обеспечении первой роты оказалось три десятка несушек коричневого цвета. Собственно говоря, я от них пока ничего не ожидал.

Тем не менее живой интерес к производству яиц у этой парочки не угасал.

– Ну что там с яйцами, есть или нет?

– А сегодня снесли или нет?

– А по скольку они будут давать яиц?

– А кому первому ты дашь яйца?

Так длилось с утра до вечера.

Естественно, все, кто слышал скануденье Ромы и Сереги, начали нервничать, но те были неугомонны.

И вот наконец-то настал тот долгожданный день, когда я вдруг обнаружил в гнездах (которые, надо заметить, старательно сделали один и второй претендент на урожай) яйца в количестве шести штук. Честно говоря, такая резвость кур меня тогда чрезмерно удивила, но не насторожила, а должна была бы, поскольку, по моим расчетам, куры должны пройти серьезную восстановительную реабилитацию для того, чтобы полноценно нестись, а тут сразу шесть яиц.

Меня даже не насторожила ухмыляющаяся улыбка Виктора, именно того самого Виктора, про которого я писал ранее, именно того Виктора, который по утрам орал на весь батальон:

– Буч, ко мне!

Буч – это его пес, которого тот подобрал и которого так старательно обучал командам. Кстати, вместе с его командами подскакивали в диком ужасе и все остальные бойцы, которые стали ненавидеть не только Витю, но и самого Буча. (Между прочим, очень хорошая собака.)

Может быть, этому способствует необычный херсонский воздух, да и курей я стал кормить отборной вареной гречкой и макаронами с тушенкой. Вот организм и форсировал события, выдав тем самым ожидаемый продукт – яйца.

Делать было нечего. Любители свежих яиц были тут как тут!

Торжественно и громогласно прогундосив победный клич, Серега помчался делиться яйцами с напарником.

Я мог ожидать всего, чего угодно, но только не этого.

На следующий день появился Рома с фингалом под глазом с одной стороны и тут же Серега, тоже с фингалом, но уже симметрично – с другой стороны.

Помню, что те, кто что-то жевал и стоял со мной рядом, чуть не подавились от вида этой парочки.

Любители яиц бросились ко мне с воплями, что я им дал протухшие яйца. Изумившись такой наглости, я чуть было не потерял дар речи.

– Вы что, с ума сошли? Ваши заявления как минимум безапелляционны!

Это были те единственные культурные слова, которые я изрек и которые могу позволить себе написать и привести ниже для читателя, ибо весь остальной набор слов не подлежит огласке. Надо сказать, что меня пришли послушать и другие командиры из других рот, поскольку их разговорный послужной список был весьма богат и изобиловал всякого рода словами указательного рода НА и В. Но тот словесный поток, что изрек я, даже для них был в новинку!

В общем-то, убедительными моими аргументами было то, что только что снесенные курами яйца не могут быть тухлыми, а, если они таковыми и оказались, то лишь из-за перенесенного курами стресса. Но дело оказалось еще в том, что и тот, и другой решили поделиться каждый своей долей яиц с Саней (позывной «Хан»), который нажарил полную сковородку картошки. От щедрости своей души он налил по рюмке водки каждому. И тот, и другой, предвкушая окромя водки полакомиться жареной картошкой, с гордым видом вбили в уже готовую, дымящуюся жареную картошку, для которой Хан не пожалел огромного количества дефицитных специй, принесенные ими куриные яйца.

Сперва послышался один глухой удар, затем такой же по силе и звуку – второй. Звук скачущей вслед кому-то сковородки был слышен всем. Многие, когда Хан успокоился, хотели спросить у Сани, откуда у него такой богатый словарный запас?

Тщетно потом и Рома, и Серега пытались натравить на меня Хана, говоря о том, что «свежие» яйца им дал старшина, то есть я.

Он им не верил.

– Старшина вам такую гадость дать не мог. Пошли оба на… пока и второй глаз я вам не подбил, придурки!

Я был горд тем, что Хан мне доверял, безумно горд! Он не поверил этим ябедам!

В жизни бывает всякое – весь вопрос в том, как к этому относиться!

Как оказалось, нашему Виктору, владельцу Буча, надоело слушать нытье двух особ, жаждущих и вожделеющих откушать куриные яйца, и в один из вечеров он подложил в гнезда к курам яйца, которые некогда были куплены в магазине и успешно протухли.

На следующий день я, ничего не подозревающий, обнаруживаю яйца в гнездах и успешно вручаю продукт ликующей парочке, которая успешно внедряет их уже дальше – в сковородку к Хану.

Ну а дальше, дорогой читатель, ты уже все знаешь.

И снова мы все вместе смеялись сами над собой…

Но были и те, кто упорно не желал смеяться, а это плохо, когда ты не можешь расслабить мышцы лица, поскольку с них еще не сошла синева.

Улыбайтесь чаще, смейтесь чаще. Говорят, что это продлевает жизнь. Так будем же все живы и здоровы!

Читатель помнит, наверное, историю, вернее будет сказать главу, которую я назвал «Яйцо или курица, курица или яйцо». Если нет, то ничего не стоит ее перечитать, и тогда сложатся две части – первая со второй, которая называется «А ты яйца не воруй!». Дело в том, что тут ничего не нужно ни придумывать, ни выбирать персонажи. Они появляются сами собой. Просто возникают не то что из ниоткуда, а в жизненных мизансценах они проявляют ту внезапную активность, которая и побуждает нас смеяться над всем этим. Просто в жизни есть такая категория людей, которые почему-то, по какому-то стечению обстоятельств аккумулируют в себе или своей персоной какие-то ситуации. Кто-то может посмеяться, кто-то просто молча улыбнуться, а кто-то равнодушно скажет: «Вот дурошлепы!»

Дурошлеп – это, видимо, тот человек, который в связи с отсутствием способности продумывать последствия своих действий, постоянно попадает в различного рода неприятности и приобретают окраску синего цвета под глазами с периодичностью – левый глаз, правый глаз.

И опять же это был Рома. Да-да, дорогой читатель, именно тот самый Рома, который в предыдущем моем рассказе принес Сане (Хану) тухлые яйца, за что и получил от него то, чего не ожидал.

На этот раз дело было так.

Мне нужно было уехать со штабными ребятами из Антоновки в Мыловое для встречи с нашим начальством, а, поскольку на мне висело обязательство ходить на кухню и приносить еду в термосе для роты, я попросил одного из бойцов подстраховать меня и обеспечить бойцов горячим питанием. Игорь с позывным «Хабиб» согласился, и я уехал. Зная, что иной раз Рома был бестолковым в некоторых делах и безответственным, именно его я просить и не стал. Поездка наша удалась, и мы мотались по делам по всей Херсонской области, а уже под вечер вернулись в расположение нашей части. Уже вечером стало известно, что опять Рома от Хана отхватил «горячих».

Нас всех это даже заинтриговало. Что на этот раз? Как ни странно, но дело касалось опять же этих пресловутых яиц. Как, опять? – подумалось тогда мне. Что на этот раз?

Пока меня не было, Рома пошел к нашим курицам и прошерстил все гнезда, откуда принес три яйца.

Довольный тем, что теперь никакой ошибки быть не может, что тухлых яиц не будет и что желаемые сто грамм он теперь от Хана уж точно получит, он пошел на аудиенцию. Крики и звук стука сковородки о голову Ромы было слышно далеко. Даже комбат, будучи на кухне, спросил:

– Что это так гукнуло?

Что же там произошло?

И тут меня осенило, я вспомнил!

Как-то раз Максим из штаба подарил мне резиновое куриное яйцо, точь-в-точь смахивающее на него. Отличить было невозможно. И цвет, и форма соответствовали оригиналу. Вот его-то я и подложил в одно из гнезд, чтобы несушкам было приятно к нему добавлять другие. Так всегда делали в деревнях хозяйки. Резиновая копия была настолько удачной, что ни Рома, ни куры подвоха не заметили. Поэтому счастливый Рома примчался к Хану с радостной улыбкой на лице.

– Хан, – начал он еще издалека, – готовь мои сто грамм, на этот раз не отвертишься!

Хан с недоверием посмотрел на прохиндея.

– Опять, – спросил он, – какую-нибудь гадость приволок? Смотри, ты у меня доиграешься. Снова пошутить удумал? – и показал Роме свой большой волосатый кулак, который был раза в три больше, чем голова самого Ромы.

Помня прошлые неудачи, тот невольно сглотнул слюну и выпустил судорожно воздух из замерших легких. Но тут же его попустило, поскольку на этот раз он был уверен в успехе. Грузин уехал, куриные яйца – законная добыча, бояться некого, и точка.

– Ну ладно, давай, – добродушно сказал Хан, – давай их сюда.

Рома с гордостью протянул ему свою добычу.

– Сейчас сковородку разогрею.

– Хан, а нельзя ли…

– Не сканудь, – оборвал его на полуслове Саня, – знаю, что не терпится, и налил в стакан заветную жидкость.

Предвкушая прилив потока желаемых импульсов в организм, Рома вцепился в стакан и начал медленно поглощать жидкость. В это же самое время Хан, желая разбить яйцо, стукнул по нему ножом, но оно вдруг отбросило нож назад, который угодил Хану в лоб, а само запрыгало по столу, упало на пол и продолжало подпрыгивать уже там. Рома, набравший в рот водки и уже готовящийся ее сглотнуть, от неожиданности выдал ее обратно таким фонтаном в лицо Хана, что ему позавидовал бы любой кит из морских глубин океана.

– Что ж ты, сука, опять принес? Гад, ты что, бессмертный? – тихо прорычал Хан. В его тихом рычании было все! И даже больше. – Ты где взял эту резиновую гадость?

Он взял два оставшихся яйца и, думая, что они тоже резиновые, со злостью шмякнул их об пол, себе под ноги.

Это был второй день, как Хан надел новые белые кроссовки, которые ему прислали из дома в посылке, которая очень долго шла. Ноги у него от казенной обуви отекали, а в кроссовках было очень удобно. Естественно, теперь они уже не были новыми и не были белого цвета. От силы и от негодования, с которой они были запущены, яичные брызги полетели в разные стороны, ведь они-то были настоящими.

Все те, кто был рядом, быстро и молча прошмыгнули вон. Рома этого сделать не успел. И снова звон сковородки и молчаливые глухие удары по чему-то из организма слышались далеко.

Еще были слышны вопли:

– Это не я, это все Грузин.

В ответ дикий рев Хана:

– При чем здесь Грузин, если ты – идиот? Его и в части-то нет.

И звуки сковородки, сковородки и еще раз сковородки по лбу.

Поделом тебе, а ты куриные яйца не воруй.

Витя. Опять этот Витя, снова этот Витя. Витя, который стал персонажем главы «Курица или яйцо, яйцо или курица», персонажем, который стал автором юмористической ситуации, ситуации, которая смогла развеселить, и это правильно, потому что мы должны уметь смеяться. Смеяться над всеми нашими недостатками – жадностью, тупостью, завистью, особенно глупостью, потому что глупость – признак того, что человек не хочет учиться и не учится думать мозгами, головой, причем потом обвиняя других в своей же глупости.

Надо сказать, что Виктор раньше работал в шахте проходчиком, и, по его словам, работалось так, как работалось. На работу приходилось вставать в 4 утра, а в 6 часов уже нужно было быть на наряде и после получения наряда в 7 или 7:30 шахта принимала в себя своих тружеников. И, как обычно, звено, спустившись в шахту, первым делом уминало домашнюю снедь, которую каждый шахтер приносил с собой из дому. Естественно, ранний завтрак сопровождался различными разговорами, пересудами, можно даже сказать, мужскими сплетнями, кои имеют место быть также, обсуждая всех и вся, впрочем, как это делают и женщины.

А дело происходило в отопительный сезон, и, естественно, разговоры крутились и муссировались вокруг закупок угля – где и сколько он стоит, где и какой продают и, конечно, какова цена и его зольность. Что, мол, выписывают по четыре тонны и так далее, и так далее, и так далее. Акцентировался разговор на том, что есть уголь, вроде бы хороший, но дает много сажи. Вот тут-то разговор и зашел о том, кто и как умеет трусить сажу и таким образом очищает дымоходы. Надо сказать, что мнений и способов было достаточно много, но при всем при этом ценилось то мнение и тот авторитетный совет по очистке дымоходов, который казался достаточно простым и эффективным.

Неподалеку, как рассказывал мне Виктор, сидел и уплетал молча свой тормозок один из его знакомцев, мужичок примерно пятидесяти лет. Тем не менее Витя одним из первых слопал свой завтрак, и ему было просто скучно, потому что эти житейские разговоры разного характера и разного калибра он слушал много раз, поскольку за десять лет своей работы в шахте наслушался всякого. Монотонность, неспешность и схожая однообразность происходящего действия заставили проявиться и включиться Витиной фантазии, и он начал рассказывать со всей уверенностью, что знает очень верный и простой проверенный способ, как избавляться от сажи. Из сидящих вокруг никто ничего не спрашивал, потому что все понимали и знали, кто такой Витя и что как минимум ко всему тому, что он говорит, нужно относиться сдержанно.

– Я вот сжигаю в печи картофельные очистки, и сажа вылетает сама.

– А я палю пластиковые бутылки, пластмасса трещит – сажа улетает.

Сколько там было других советов, сейчас трудно подсчитать, но то, что именно этот Витин совет был принят во внимание одним из слушателей – это факт.

– А я вот, – сказал Витя, – взобравшись на крышу, заливаю сверху три, а лучше пять литров бензина, потом подпаливаю снизу, и одним махом вся сажа улетает вверх. Эффект многажды проверен и действенен, работает безотказно.

Послушали-послушали, разошлись и отправились работать по своим местам.

На следующий день один из работников, который молча внимал Виктору, разошедшемуся не на шутку в своих фантазиях по технологии быстрой очистки местных печных дымоходов, удивительным образом не пришел на работу, поскольку все знали его отношение к тому, что каждый потерянный день скажется на зарплате, а деньги тот любил и был достаточно прижимистым мужичонкой, если не сказать, что жадным. За все время общения с ним было замечено, что он ни разу не поделился ни с кем ни кусочком хлеба, ни картофелиной, ни кусочком сала, вообще ничем, при всем при том, что сам любил дармовщинку и, как говорят в народе, «перекусить на халяву». Все это знали и видели. Не знал или просто не хотел знать, очевидно, только сам этот мужичонка. Возможность дешевой и быстрой очистки от сажи дымохода его привлекла не меньше дармовой колбасы, которую можно было выпросить у товарищей под различными благовидными предлогами типа: «А дэ жэ яйки варэни? Ой-ей-ей! Ой, теща забыва ковбасочки положити, а дэ ж огирки? Ай-яй-яй, жинка-тварука, не положила еще чого-то!»

В общем-то все всё прекрасно понимали, но относились к этому достаточно снисходительно. То ли с умыслом, то ли без оного, но Витя травил, как говорят, про передовые технологии очистки дымоходов, причем весьма действенные. Об этом якобы свидетельствовали положительные отзывы окружения, то бишь соседей, знакомых. Возможность дешевого способа очистки привлекала и манила. Понизив голос до полушепота, делая достаточно убедительные глаза, Виктор как будто сообщал какую-то государственную тайну, с придыханием, выпучив глаза, сказал:

– Нужно залезть на крышу, взять с собой бензин и залить сверху все, но только обязательно все в трубу. Таким образом бензин пропитает всю сажу, которая осела на стенках. Затем нужно, спустившись с крыши, запалить огонь в печке, и тогда вся сажа одним махом вылетит в трубу. Способ проверенный и достоин внимания.

Не вышел на работу этот товарищ ни на следующий день и ни в последующий. И только на третий или даже четвертый день он объявился, но объявился несколько странным образом.

Хорошо, что в тот день у Вити был отгул. Ребята рассказывали, что дверь в кабинет, где они собрались на пятиминутку, открылась с удара ноги, и в кабинет ворвалось какое-то вопящее чудовище, на перекошенном от ярости лице, если его можно было так назвать, отсутствовали брови, ресницы, а сама кожа лица была черной от въевшейся в нее сажи. Губы были черными и потрескавшимися, но то, что они извергали изо рта, было понятно всем:

– И де энта сцука, де энтот гандон, скотыняка?!

И далее шел еще более витиеватый сложный словесный колорит того самого знакомца, который, послушав Витю в шахте о том, как нужно чистить дымоходы, все точно воспроизвел дома у тещи. Надо сказать, что теща только-только сделала ремонт в доме. Полыхнуло так, что осветило далеко всю округу. Взрывная волна удачно вынесла несколько новых стеклопакетов, которые были недавно установлены и даже не закреплены анкерными болтами, но, вылетев из своих посадочных мест, удачно разбились вдребезги.

Ничего не понимающее начальство, которое собрало всех для планерки и проводило быстрое совещание, было в шоке. Перед ними бесновалось какое-то чудовище, отдаленно напоминающее того, кто уже третий день не выходил на работу.

Вот тут-то привычка Виктора частенько опаздывать на такие мероприятия, поскольку в них он не видел большой пользы, сыграла ему на руку. Уже подходя к кабинету, он услышал чьи-то гневные тирады и выкрики. Витиеватый шлейф ругательств был ему достаточно понятен, но он вряд ли мог предположить, что все это посылались в его адрес. Угрозы физической расправы неслись далеко за пределы шахтного корпуса.

– Дэ ента подключена сцука?! Дэ?! Шо я тепэр тощэ должен казати?! На кой хэр вин мэнэ посоветовав лити у трубу девяносто пяти бензин, я вас спрашую?

Виктор тихонько приоткрыл дверь в кабинет, но дверь, предательски скрипнув, не деликатно его выдала. Витя просунул голову в приоткрытую дверь, и его чувство самосохранения подсказало ему, что двигаться вперед не стоит. Наступила полная тишина. Было слышно, как запоздавшая муха, которая не успела спрятаться в щель и впасть в спячку, устало жужжала и билась в стекло. Именно это жужжание ввело в ступор всех тех, кто находился внутри. Жужжание мухи звучало как какой-то сдерживающий фактор. Прошло несколько секунд. Тот, кто находился рядом у окна, ногтем придавил муху. От нажима муха гулко лопнула.

Виктору бы помолчать и тихонько ретироваться, но его натура, а вкупе с ней его язык никогда не знали покоя. Витя тихо, сдержанно, но довольно-таки внятно в полной тишине сказал:

– Нужно было залить не 95-й бензин, а 76-й, в том-то и ошибка. Как ремонт сделаете, то в следующий раз попробуйте именно 76-й, в нем октановое число поменьше!

Данный Витей совет произвел эффект разорвавшейся бомбы. Эффект был неописуемым.

Раздался дикий рев, попытка взять Витю за грудки не увенчалась успехом, поскольку Витя, быстро шмыгнув за дверь, захлопнул ее перед самым носом ревущего. Не успев затормозить перед захлопнувшейся дверью, пострадавший врезался в нее. Как удалось Виктору избежать физической расправы, а может, даже и не удалось, никто у него не спрашивал, а сам он не рассказывал. Говорил, что тот гонялся за ним долгое время, чтобы воздать по заслугам, но, видимо, кто-то тому разъяснил, что такое есть человеческая глупость и жадность.

Принято говорить, что мужчины не плачут!

Плачут, да и еще как. Плачут по-разному. Кто тайком утирает слезу, как говорят, кто молча сглатывает слезы, кто плачет, еле сдерживая слезы, и только желваки и дергающийся кадык выдают душевное напряжение.

Что я могу сказать читателю насчет этого?

Да, плачут все и каждый по-своему, как я уже сказал, и это нормально, ибо организм у всех одинаково устроен, а вот душа у каждого своя, особенная. Но каждая душа чувствует, любит, ненавидит и переживает и боль, и радость. Можно много говорить об этом.

Вот тогда только была написана юмористическая глава, в которой мы все вместе и смеялись, и плакали. Смеялись и плакали от смеха, потому что мы захотели все вместе посмеяться над этим, и буквально через несколько дней Игоря Бодня, с позывным Боба, одного из самых смешных персонажей моего рассказа, не стало – он ушел из жизни. Везли его в госпиталь, но машина, на которой везли Бобу, попала под сильнейший обстрел укронацистов, и в этой суматохе от напряжения сердце Игоря не выдержало и остановилось.

Мы, все те, кто виделся с ним буквально вот-вот, несколько часов назад, были ошеломлены этим известием. Мы, сталкивающиеся почти каждый день со смертями своих друзей, товарищей, однополчан, как бы уже должны привыкнуть к этому, но нет, к этому привыкнуть невозможно. Единственное, что можно было бы отметить, так это то, что к смерти мы почти все стали относиться спокойно, можно сказать, философски.

Дни шли за днями – задождило. Местные собаки стали таскать наших кур. Обстрелы почти прекратились, поскольку наши войска пошли в наступление, но, так или иначе, переправы через Днепр оставались для противника лакомым куском, и попытки раз через раз попасть в них оставались для укров целью номер один.

Так, десятого сентября мы с Виктором (Хамом) готовили для всей роты зеленый борщ. Именно для этой цели Витя привез говядину, зелень и все необходимые ингредиенты, кроме яиц, поскольку их я позволил себе с особым шиком позаимствовать со своей куриной фермы. Наши несушки давали яйца довольно-таки исправно, и два десятка яиц ушло на сорокалитровую кастрюлю. Борщ удался на славу, и к нам ринулись с тарелками со всего батальона все желающие. Единственное, что омрачило всем это действо, в тот момент, когда я с Витьком резал лук и натирал морковку, за спиной раздался мощный взрыв. Все кинулись врассыпную. Это был «Хаймерс». Мы с напарником продолжали свое дело. Через несколько секунд раздался еще один, уже ближе.

Та-а-ак, – подумалось мне, – тут уже шутки плохи. Пришлось шмыгнуть за Виктором в укрытие, и как раз вовремя!

Вот тут уже взрывная волна (хорошо без осколков) ощутимо толкнула в спину так, как если бы кто-то стукнул кулаком по спине.

Практика показывала, что выстрелов должно быть не меньше шести. Насчитав их нужное количество, можно было вылезать из укрытий и продолжать свои дела, поскольку неприятельский расчет должен был быстро улепетывать, чтобы их не уничтожила наша артиллерия.

Солдатская каша всегда на первом месте

Огромная бадья зеленого борща была съедена быстро

Конечно, было очень приятно слышать благоприятные отзывы от ребят, а как же иначе? Я всегда говорил всем:

– Если кто проголодался, приходите ко мне, и я все дам, что есть у меня в наличии – и тушенку, и вафли, и печенье.

Не будет секретом, если я скажу, что прежний старшина был не просто прижимистым человеком, а просто жмотом и разгильдяем. В конечном итоге, у меня все были и одеты, и обуты. Мало того, я умудрился для некоторых ребят раздобыть и теплые свитера, и штаны, и куртки, поскольку впереди были холода, и важно, чтобы боец не перемерзал. Уж я-то хорошо знал, что это такое! Да, собственно говоря, мы все это прекрасно знали еще с Макеевки, о чем я писал ранее.

Но порою некоторые события удивляли более чем обычно.

Как-то раз, когда мы с нашим ротным Чеченом ехали после очередного сопровождения наших ребят, а это развоз по секретам, на переправу и по другим боевым точкам, Руслан мне сказал:

– Старшина, а зайди сегодня, как приедем, к комбату. Там пришла от крымских казаков гуманитарка, получи на нас, на всю роту.

– Будет сделано, командир, – ответил я.

И, надо сказать, я этого не забыл, поскольку привык выполнять все точно и вовремя. Как обычно, Док, один из наших главных медиков, он же и водитель таблетки (медмашины) зарулил в нашу часть, и мы, выскочив из машины, пошли заниматься каждый своими намеченными делами. Еще подъезжая, я увидел комбата, который, как всегда, ошивался возле кухни. Трудно сейчас вспомнить, что его привлекало там, но можно предположить, что аргументирующим посылом были именно запахи кухни. Удивительным было то, что, если нужно найти комбата, его искали именно на кухне и нигде иначе, и, как правило, всегда находили именно там. Так случилось и сейчас.

Пока я шел от машины к комбату, как будто предчувствуя, что он кому-то сейчас понадобится, комбат исчез, и только четкая подсказка одного из бойцов, куда скрылся комбат, позволила мне его обнаружить именно там.

– Комбат, – сказал я, – ротный велел, чтобы я зашел к тебе за гуманитаркой!

– А-а-а, да, да, да, это помощь от крымских казаков.

Видел ли кто-нибудь глаза размером с тарелку? Жаль, что никто не заснял мою физиономию на телефон в тот момент. В момент, когда так называемая гуманитарка явилась пред мои очи в руках комбата. Жалкие десять маленьких брошюрок богословского характера и с десяток пар тонких носков.

– На, получай! – с гордым видом сказал комбат и протянул их мне.

– А там еще трусы как бы полагались, – жалко пролепетал я, вспомнив слова ротного.

Я болел на тот момент бронхитом, и голос мой и так был сиплым, а тут я сам почти себя не расслышал.

Комбат на меня просто молча посмотрел, и тогда я понял, что мой вопрос как минимум лишний, если даже не глупый.

– Нет, трусов нет и не предвидится!

Хотелось сказать слово СПАСИБО, но мое подсознание усиленно сопротивлялось, и все то, что оно могло себе позволить сказать, – это всего лишь три слова: «Пошел на х..!»

Но самые удивительные вещи происходили, происходят и, видимо, будут происходить тогда, когда руководству не выгодно, чтобы личный состав решал свои личные дела в свое заслуженное время.

Что это значит? – читатель задастся вдруг таким вопросом. Как прикажете вас понимать, товарищ автор?

Да так и нужно понимать, товарищ читатель.

Вот тут-то и пойдет у нас разговор о том, как наше доблестное руководство умеет «поощрять» бойца, солдата, отпуская, нет, тут как раз и наоборот, не отпуская его в увольнение, в заслуженный отпуск. Вот именно, что в заслуженный.

Представьте себе людей, сидящих безвылазно в окопах, блиндажах седьмой, восьмой месяц, которым и помыться толком негде, людей, которые переносят фактически на ногах различные простудные заболевания, и зачастую нет возможности им уделить должное внимания их состоянию, поскольку это бывает в боевых условиях достаточно затруднительно. Не секрет, что все это время мы все подвергались жесточайшим обстрелам и ракетным атакам. Но тут нужно отдать должное нашим медикам и особенно молодому бойцу – студенту уже третьего курса Донецкого медицинского института, Чачанидзе Отару Владимировичу, который в свой двадцать один год повидал тут на фронте уже немало. И развороченные животы с кишками, и пробитые головы, и много, много всякого такого, чего иной медик за всю свою жизнь на гражданке не увидит! Конечно, кто-то может сказать: да, это же тяготы боевой службы. Это так, вне всякого сомнения, но кто, скажите на милость, приказал или приказывает дурачить солдат, которые, имея полное право на законный отдых, отпуск, не получают его, довольствуясь различными отговорками, причем где-то явно тупыми и бессмысленными, а где-то едва прикрытыми циничной издевательской брехней, в которую руководящие элементы сами-то и не особенно верят.

Вот и захотелось мне рассказать о моем боевом друге, товарище, однополчанине Дудченко Александре, который ехал, ехал, ехал, потом все собирался и собирался, собирался и собирался уехать в этот пресловутый обещанный руководством отпуск, но так и не уехал, а торчит до сих пор в нашем подразделении, в которое он прибыл с другого берега Днепра, чтобы было удобнее уехать, поскольку именно в нашем подразделении должна была формироваться колонна отпускников и тех, кто должен был комиссоваться. Как раз именно эта ситуация плотно коснулась и самого ротного – Чечена, который вместе с Дучей не мог уехать домой не просто по каким-то объективным причинам, а всего лишь по причине тупого, глупого самодурства руководства. Приходили мысли о том, а нужно ли писать об этом, нужно ли как бы поднимать муть со дна?

На фото слева направо: Александр Дудченко (Дуча), Владимир Чачанидзе (Грузин), Эдуард Глущенко (Сармат)

Скажу честно, когда пришла такая мысль, то сразу же пришел и ответ! Да, именно вот об этом и нужно написать, и рассказать читателю, что дураков и придурков хватало и хватает на войне. Главным моим аргументом является то, что при всем при этом в соседних частях и подразделениях такого не наблюдалось, и те бойцы, которые уезжали в отпуска и приезжали, были безмерно удивлены такому состоянию дел в нашем батальоне.

Вот такое отношение к нам, добровольцам, которые с первых дней СПЕЦОПЕРАЦИИ, а это, как я сказал уже ранее, ни мало, ни много как седьмой месяц безвылазного нахождения на боевых позициях, в состоянии постоянного стресса, более чем удивительно.

Александра (Дучу) в селе давно с нетерпением ждали не только дома, а, можно сказать, вся улица, чуть ли не весь поселок, и это было не удивительным, поскольку сам Саша из Старомихайловки. Именно из той самой многострадальной Старомихайловки, в которой нет ни света, ни воды. И вот Александр вознамерился, придя домой в отпуск, запустить водопровод для всей улицы, чтобы у людей была хотя бы вода.

Я опускаю все технические подробности, ибо, как говорят, было бы желание. Так вот, желание у Саши было огромное, но, соответственно, было и огромное препятствие в виде дебилизма и кретинизма нашего руководства. Можно ли об этом говорить и нужно ли? Думаю, что и можно, и нужно! Ибо, как я уже сказал, дурак он везде дурак, будь то мирное время или военное. Самое страшное во всем этом то, что создание такой ситуации подрывает доверие к руководству, и справедливо возникает вопрос: а правильные ли люди командуют тобой, и не только тобой, а большим количеством бойцов.

И сейчас вновь вспомнилось, как 13 июля я должен был ехать со своим сыном Отаром в отпуск, и буквально за час до отъезда отпуск отменили и перенесли на неделю. Это хорошо, что он был перенесен на неделю, а не на год или два, к тому же поехал только мой сын, и то слава богу, что так! Могло бы получиться и так, как с Дучей.

Так-то, дорогой читатель. И такое бывает, да еще как бывает.

Надо понимать так: если от солдата, бойца, воина требуется неукоснительное выполнение своих обязанностей, то и по отношению к нему тоже должна соблюдаться некоего рода ответная договоренность. В противном случае руководство очень рискует потерять доверие бойцов к командирам, что, собственно говоря, уже и произошло.

Частые нервные срывы, накал в отношениях – все это уже наблюдалось.

Да и что там говорить – алкоголь. Вот, что разрушает самосознание всех – и командиров, и бойцов! Тут не просто запьешь, а и завоешь не только на луну, но и на свое отражение в зеркале!

Быть на Херсонщине и не побывать на исторических местах – это немыслимо. Но это объяснимо, понятно и допустимо лишь том случае, когда по какой-то причине это невозможно и затруднительно.

Причина в некотором роде достаточно убедительная, ибо проходишь и бываешь в этих удивительно красивых местах исключительно по военным мотивам, держа в руках оружие и освобождая эту благословенную землю от неонацистов, от укропов, иными словами от всей той нечисти, которая давно пустила свои корни во всем нашем мире.

Так случилось, что я, старшина первой роты 125-го полка 5-го батальона, вместе с начальником штаба Максимом и замначальника штаба Владиславом мчали в Мыловое, где мы должны были встретиться с полковником, командиром нашего корпуса. Дело в том, что мне позвонили с донецкого Первого республиканского канала и попросили прислать видеоматериалы об обстановке, о быте солдат, вообще дать интересную информацию, естественно, с разрешения командования. Поскольку я много раз со своими ребятами выступал на телевидении, у нас с персоналом телеканалов вообще сложились очень дружеские отношения, и, зная мое пристрастие и способность делать репортажи, Анна Клепова, ведущая программы Первого республиканского телеканала, обратилась ко мне. Я с радостью согласился, поскольку считал, что выход такой передачи необходим.

Вот именно это послужило поводом для того, чтобы мы мчались на Изольде (машина «девятка») вперед по историческим местам Херсонщины. За рулем машины, которую мы все любовно прозвали Изольда, сидел Виктор, тот самый Витя, который явился персонажем моих юмористических рассказов. Но и сам же Виктор явился инициатором и автором различных смешных мизансцен, из которых состоят мои рассказы.

Витя жал на педаль, и мы мчались вперед по причине того, что нам пришлось пересекать переправы, поскольку мосты, которые соединяли два берега, левый и правый, Днепра были повреждены и каждодневно нещадно подвергались обстрелам и ракетным авиаударам. Хотя наша ПВО работала изо всех сил, тем не менее врагу удавалось прицельно бить по переправе.

Многочисленные блокпосты мы проезжали без задержек, поскольку на них стояли наши же ребята. Подъезжая к Антоновскому мосту, рядом с которым была наведена понтонная переправа, через которую путь вел в местность под названием Олешки, мы ушли в сторону и, петляя по дороге, умчались в сторону реки Ингулец.

Неописуемая красота, виноградники, поля, степь – все это приводило в восторг от ощущения полета, и только понимание того, что вокруг идет война, омрачало сознание.

Мы мчались сквозь время, проезжая те места, по которым проезжала когда-то карета Екатерины Великой, императрицы России, кавалькада Григория Потемкина и многих великих деятелей того времени. Рядом был Херсон – детище сиятельного князя.

Степи, по которым скакали когда-то табуны коней скифов, а вокруг курганы и курганы, курганы и курганы, окопы и окопы, окопы и окопы, разбитая и сожженная, покореженная техника. Все это было перед нами. Где-то там впереди на линии горизонта виднелась Новая Каховка, в сторону которой летели снаряды и ракеты, взрывы от которых мы видели то слева, то справа. Тут нужно быть начеку.

И вот она – река Ингулец, к которой мы приближались.

Мост, который соединял два берега реки, был закрыт для автотранспорта, поскольку, как и другие мосты, подвергся обстрелу со стороны ВСУ, но пешеходное движение населения было достаточно активным. Перед переправой уже собралась колонна машин, ждущих открытия движения через понтон. Мы спрятались под одним из раскидистых деревьев, и тут пошел дождь, да не просто дождь, а ливень, причем очень сильный.

– Будем возвращаться, – сказал Витя, поскольку спуск перед въездом на понтон размыло, и он превратился в жижу, по которой запросто машина могла съехать в реку. И, действительно, мы развернулись и умчались назад.

В тот день нам не удалось переправиться на другой берег Ингульца, и уже к вечеру мы были в части.

К ночи ливень закончился, и до утра земля вроде просохла. На следующий день мы предприняли новую попытку прорыва на Мыловое. Мы снова были у Ингульца. Прибыло несколько военных колонн, и движение через реку началось. И тут оказалось, что из-за ливня переднюю кромку реки сильно размыло, и существовала опасность того, что машина упрется передним бампером в переднюю кромку понтона. И, действительно, так и случилось. Предвидя это, мы выскочили из машины, чтобы облегчить ее вес, и бросились к понтону. Я стал подавать водителю знаки руками, пытаясь правильно сориентировать его. Бампер едва коснулся кромки понтона, достаточно ощутимо чиркнув по нему, но тем не менее машина помчалась на другой берег. Мы тоже помчались на другой берег Ингульца. Я наперевес со своим пулеметом. Надо заметить, что вес на мне был достаточно ощутимым. Разгрузка на мне с полным боевым снаряжением имела хороший вес, но я был в прекрасной физической форме, тем более что не курил и не пил, и все это вылилось лишь в небольшую одышку. Конечно, были вполне обоснованные опасения, что возможен вражеский обстрел, но все обошлось, и мы оказались на другом берегу Ингульца.

Мы прыгнули в машину и уже через несколько минут мчались вперед.

По дороге Влад листал страницы интернета, в котором он черпал информацию про реку, которую мы форсировали, а я тут же на ходу писал, и так родились эти поэтические строчки:

А впереди нас ждало Мыловое. Мы проезжали красивые места, которые восхищали взор и душу. Богатые плодами заброшенные виноградники, фруктовые сады, которые давали знатный урожай, но нигде не было видно тех, кто собирал бы его, поскольку можно было попасть под обстрел. Конечно же мы не отказали себе в удовольствии набрать в машину отборного, вкуснейшего винограда. По дороге туда и назад мы успевали сфотографироваться в этих знатных местах.

К вечеру мы были вновь на переправе, чтобы снова форсировать Ингулец, но уже в обратную сторону. Вот тут уже дело оказалось более сложным. Этот берег оказался размытым еще больше, чем правый, и Виктору пришлось развернуть машину задом. Впереди нас оказалась легковая машина седьмой модели, и в ней находились бойцы, которые, правда, не догадались выйти из машины, поэтому машина задними колесами не заставила себя ждать и застряла. Это было достаточно опасно, поскольку именно в такие моменты затора может произойти беда.

– Покинуть машину! – скомандовал я быстро.

Надо отдать должное ребятам, они быстро выскочили из нее, и мы дружно вытолкали машину на понтон, и она быстро перебралась на другой берег.

Наша же машина помчалась по понтону задом наперед. Было сильно заметно, что Виктор волнуется, и некоторые манипуляции руля были беспорядочны. Это было вполне объяснимо, поскольку руководить его действиями взялись чуть ли не с десяток желающих. Выглядело все это достаточно нелепо, поскольку водитель несколько растерялся и чуть было не скинул машину в реку. Дико взвизгнув покрышками и ударившись всем днищем о грунт, машина буквально, как лягушка, выпрыгнула на берег, остановившись в нескольких сантиметрах от другой машины, едва не врезавшись в нее.

Крики Влада и заместителя начальника штаба говорили о сильнейшем волнении по поводу такой езды, но, дорогой читатель, я воздержусь от цитирования этого диалога, поскольку читатель и сам может додумать предполагаемую дискуссию в такого рода ситуации. Единственное, что я смог бы добавить сюда, так это то, что Витя в довольно-таки эмоциональной форме сказал, что ему похрен, как он ездит, главное то, что он все-таки переправил машину на другой берег.

Что ж, на тот момент ни у кого не было никакого желания с ним спорить по поводу этого, поскольку нужно было быстро улепетывать и не ждать прилета «Хаймерсов», что мы успешно и сделали, прыгнув в машину и умчавшись прочь.

Дорога назад, домой (в нашем случае в часть) всегда кажется быстрее. Переполненные эмоциями, мы всю дорогу обсуждали события, очевидцами которых стали.

– Да, Отарович, – говорили они, – теперь у тебя есть материал, о чем писать.

И, действительно, мне было о чем писать. Во всяком случае, дорогой читатель, именно это я и сделал!

Мы все двигались во времени вперед. Казалось бы, с огромной скоростью, а с другой стороны казалось, что время так тягуче.

РЕФЕРЕНДУМ!

Нас всех ждал Референдум – долгожданный, выстраданный, заслуженный, необходимый, как воздух. Он должен был поставить психологическую точку, закрепляющую в сознании всего мира, что Россия и русский народ, то есть Русский мир силен и могуч. Силен, быть может, как никогда! Так сравнимо только с временами Петра Великого.

Многострадальный Донбасс возвращался домой – в Россию.

Над нами все так же продолжали летать ракеты, но уже реже, тем не менее они прилетали и сеяли разрушения и смерть.

Так, рано утром в херсонскую гостиницу «PLAY» прилетели две ракеты. И опять погибли люди. Мы все всё слышали, находясь на своих позициях. Каждый должен выполнять свои задачи, и наши противовоздушные силы выполняли свои. Конечно, на войне случается всякое – не бывает идеальных и постоянных побед, если ты не Суворов или Ушаков. Было сбита одна ракета, а другая угодила в центр здания.

Напряжение у наших людей все возрастает и возрастает. Кто-то ломается психологически, морально, устает душой и топит свою слабость в спиртном безмерно, но это не спасает.

Меня же все это с каждым разом укрепляет морально, и понимание этого делает сильней. Каждодневная работа, умственный тренинг – и пишется, пишется, пишется! Мысли становятся четче, острее, глубже, и хочется написать что-то еще лучше. Почему это так происходит именно со мной – пока не понятно. Пристрастие метать ножи не исчезло, наоборот – теперь у меня есть облегченный штык-нож, который безошибочно находит цель, и это радует. Глазомер работает, и рука все так же тверда – проверено! Нож летит и входит как надо! Периодические тренировки отвлекают, дают возможность мозгу переключиться.

И сегодня уже 27 сентября 2022 года… Идет восьмой месяц безвылазного круговорота событий. Конечно, приходится разнимать, успокаивать, спасать и так далее и так далее. Все пытаются разгадать загадку, почему старшина роты не пьет и не курит? Почему ему не надо, чтобы кто-нибудь его спасал, успокаивал?

Никто не знает, что я сам с собой могу все это делать, ибо у меня есть мои стихи, моя способность уходить, открыв двери в свой собственный мир, где я нахожу радость и успокоение. Там мною построенный из слов МОЙ ХРАМ! И это МОЙ МИР!

Кому-то было все равно, кому-то нет. Кто-то жил своей жизнью, напиваясь с утра купленной сивухой, которую в избытке (были бы деньги) могли привезти «поставщики».

Наши ребята несли службу везде. Приезжая с охраны переправы, видно было, как они устают психологически. Находиться постоянно под пониманием того, что в любую секунду могли прилететь ракеты, «Хаймерс» или кассеты, это было большим давлением на психику. И под этим пониманием и этим постоянным давлением мы все находимся уже восьмой месяц. Никакие деньги и оплата не могут заменить свободу мысли и свободу действия, тем более что люди погибают. Иной раз слышится чье-то горе и беда, когда узнаешь, что у того или иного бойца кто-то погиб. Так, вчера невольно стал свидетелем горя и беды одного из бойцов, которому сообщили, что его мама погибла от взрыва ракеты. Как можно утешить такого человека и какие нужно найти слова? А их нужно находить. И находишь, утешаешь, соболезнуешь…

В одном небольшом промежутке времени могут спрессовываться различные события разного характера.

Так, несколько дней назад ночью пришлось тушить шваброй с тряпкой небольшое возгорание щитовой нашего этажа. Заподозрив неладное, я выглянул из комнаты в коридор и увидел пылающий электрощит, который успешно горел, распространяя удушливый дым. Горели расплавленные пакетники. Один из бойцов, схватив пятилитровую баклажку с водой, принялся плескать водой на пламя. Пришлось ощутимо стукнуть сперва шваброй его по голове, чтобы он этого не делал, ибо электричество не было отключено, а потом, размахивая тряпкой, гасить пламя. Надо сказать, что и то, и другое мне удалось с успехом. Правда, швабра от удара лопнула, но мне ее не жаль. Пожар был потушен, но мы не хотели сидеть без света, поскольку хотели знать и наблюдать весь ход голосования по референдуму, и уже на следующий день ребята взялись за дело. Конечно, не обошлось без ругани и склоки, поскольку каждый мнил себя гениальным электриком и хотел сделать все по-своему. В этой упорной борьбе победил все тот же Витя, любитель шуток. Надо сказать, что с делом этим он справился достаточно быстро и профессионально. Везде поставил нужные пакетники, которых было вокруг в изобилии.

Но почти никогда день в нашем подразделении не заканчивался просто так. Надо заметить, что в окружающем нас пространстве находились люди с расстроенной психикой и почти душевнобольные люди, поскольку, как я уже писал ранее, людей набирали без разбору. Фактически без медицинского освидетельствования. Их просто можно было назвать идиотами. Одним из таких и оказался персонаж по прозвищу Сандаль. Вот именно его мне пришлось сегодня спасать от своих разъяренных ребят, и это было не в первый раз. Один раз он, накушавшись их же водки, угрожал их всех убить из своей снайперки, которой он размахивал над головой и которую мне же пришлось у него отобрать. Тогда ему повезло. Он удрал. На этот же раз удрать после очередной попойки Сандалю не удалось, и прибежал я как раз вовремя. Тот лежал на полу, визжа, как свинья, закрыв голову руками, а его лупасили ногами со всех сторон. Пришлось распихивать своих хорошо подвыпивших парней руками, которые мудохали придурка со всех сторон увесистыми пинками. Подняв того с пола, размазывающего кровавые сопли, пришлось тащить его на выход из подразделения, приговаривая при этом:

– Ну что, придурок, я тебе говорил, чтобы ты здесь не появлялся и не хулиганил. Ты не послушал, вот и получил.

Уже на выходе, почувствовав, что опасность миновала, он опять начал возбухать, не подозревая о том, что за ним продолжали наблюдать, но было поздно.

Сандаль было рванул бежать, но был настигнут, и, честно говоря, мне его было не жаль. Дурак он всегда дурак. Подобрав в траве какую-то железку, он опять принялся угрожать ею, размахивать над головой. Тем не менее это его не спасло. Кара разъяренных парней не заставила себя ждать. Кровавых слюней и синяков прибавилось.

Выскочивший его командир и спас его, влепив ему пять суток ареста на «яму», за то, что тот напился. Человек, который приходит в гости, где его кормят, поят и где он потом безобразничает, достоин такой участи.

А по всем каналам показывали и рассказывали про проведение нашего референдума. Это радовало. Беспокоило то, что укронацисты никак не успокаивались. Обстрелы продолжались.

Беда пришла ночью.

Лоб в лоб столкнулись наши две машины. Одна из них наша медмашина, которую мы называли «буханкой», за рулем которой сидел Док.

Я сидел у себя и писал именно вот эту главу, когда ко мне прибежал очень взволнованный мой сын Отар.

– Док попал в аварию, его зажало, нужен Виктор, чтобы ехать и его спасать.

Самое страшное то, что машина была полна людьми, которые ехали с задания. В них врезалась машина с россиянами. Удар был такой силы, рассказывали потом ребята, что некоторых из них выкинуло из машины метров на двадцать, а консервы лопнули от удара.

Свечение от места происшествия до нашей части виднелось издалека, поскольку до этого места было этак километров полтора.

Через некоторое время промчались эмчеэсники, потом скорая помощь. Все происходило как будто в каком-то сне.

Привезли пострадавших ребят, которым сразу же наши медики начали обрабатывать ссадины и ушибы. Все были в возбужденном состоянии, и это возбуждение не прошло даром.

Приехал КамАЗ, который за собой тащил огромное оружие. Это была пушка калибра 152. Но дело в том, что из машины нужно было выгрузить питьевую воду в баклажках, которую уже наутро необходимо погрузить в другие машины.

Собственно говоря, этим день и закончился. Я лежал и смотрел новости по телевизору, думая о бренности нашего бытия. Все происшедшее за короткий промежуток времени как-то не укладывалось в голове.

Еще днем я видел Дока, общался с ним, еще днем мои мысли были заняты виноградом и будущим вином, приготовлением которого я руководил по телефону со своей Леночкой, и в один момент все смешалось. Все!

Референдум, Док, авария, пушка, вода, Сандаль и еще что-то.

Отар, конечно, находился рядом с Доком и пытался спасти его, когда я позвонил и спросил:

– Сын, помощь моя нужна?

– Папа, сейчас не до тебя!

И я понял, что иной раз помощь состоит в том, чтобы не мешать.

Сейчас Отар был именно в той ситуации, когда жизнь делает его характер упрямее и крепче. Именно в таких ситуациях закаляется характер. Мы с ребятами стояли и ждали, и все мы хотели помочь. Как минимум мы готовы были сдать кровь.

Все смешалось в эти последние дни сентября – и события, и чувства, и эмоции, удача и неудача, ожидание и усталость от оного события.

Новый день после ночных тревожных событий начался в пасмурных красках. Дождь не знал, срываться ему или подождать. Редкие капли падали вниз, взбивая пылевой бурунчик, но тем дело и заканчивалось. Дождь на небе созревал для того, чтобы потом обрушиться обильным потоком.

Выяснилось, что Док жив, ногу ему собрали, и больше ничего известно не было. Тем не менее уже поговаривали о том, что его отправят на эвакуацию. Слово было всем знакомо, но что оно означало для Дока конкретно – в этом случае не было понятно никому. Так и прошло несколько дней, пока по эвакуации все прояснилось. Пострадавшего увезли, чтобы дальше восстанавливать.

Время и только время расставляет все по своим местам, дает понимание произошедшего, притупляет боль, как говорят, лечит раны.

Израненную, искореженную машину притащили в часть. Вид ее был ужасен. Не верилось, что водителя совсем не расплющило.

Надо отдать должное командованию, но на следующий день мы получили другую, точно такую же машину, и парни целый день с ней провозились. Поменяли стартер, свечи, провода и пытались ее заводить.

Будучи рядом, я подошел к ним, чтобы дать несколько важных и нужных советов. Парни были чумазые с грязными руками. Машина чихала, стартер крутил, но аппарат заводиться не хотел.

– Разверни трамблер по часовой стрелке!

– Провода проверь.

– Выкручивай свечи и протирай, видишь черная бахрома сажи, и видно, что их заливало.

Чихнув несколько раз, машина завелась. Это уже радовало.

Подкрался вечер и день подошел к концу. Многие стали названивать своим близким. Конечно же не преминул созвониться с Леночкой и я. Минут пять ушло на всякого рода расспросы. Лена закрывала яблочное варенье.

Больше всего меня беспокоил вопрос приготовления вина. Первый раз за всю свою жизнь мне пришлось доверить важный процесс приготовления вина женщине. Вообще-то такого я никогда не слышал и не видел. В одном из разговоров с Ленусиком я сказал:

– Для меня это то же самое, как по телефону диктовать стюардессе, как сажать самолет, а тут по телефону нужно руководить процессом приготовления вина.

Надо сказать, что в успехе я был уверен. По всей симптоматике, которую мне обрисовывала Лена, все шло хорошо и по плану. Шапка жмыха поднималась вверх, как положено.

И опять вспомнилось детство, и опять навеяло воспоминания, как я, будучи маленьким худеньким мальчиком, чистил кувшины в марани[4]. Чистка кувшинов являлась наиважнейшим звеном в виноделии, ибо от чистоты кувшинов зависела сохранность вина в них. Для этого требовались особые навыки и особые приспособления в виде скребков из коры специальных деревьев. А это бук и дуб, поскольку кора именно этих деревьев обладает дезинфицирующими свойствами.

Все это навеяло в тот момент, когда мое внимание было приковано к телевизору нашего подразделения, по которому говорилось о результатах референдума, что для нас всех было очень важной темой. Именно понимание того, что мы – защитники Русского мира являемся очевидцами важнейшего исторического события. Возвращение домой после стольких лет мук и ожиданий исконно русских земель с людьми, которые сражаются за свои ценности и которые не бросили свои города. Вот это и есть донбасский характер. Мы все вместе и есть донбасский характер.

А тем временем грядущие события будут нанизываться друг на друга, как нить времени, свертываясь в тугую спираль, чтобы потом вдруг вырваться из временного континуума и всей накопленной энергией шарахнуть в пространстве информационной астероидной бомбой.

Признание

И эта бомба шарахнула. Да еще как шарахнула.

Наступил тот долгожданный день, когда весь мир следил уже не столько за итогами референдума, а событием исторического масштаба.

Мы стали Россией! Наконец-то. После стольких лет ожидания и мужества нашего, донбасского народа, который жил и сражался и продолжает сражаться сейчас.

Ликование, ликование и ликование!! Президент России В. В. Путин сделал то, что должен был сделать. Мы стали неотъемлемой части России, Русского мира!

Восторжествовала историческая справедливость.

Я был рад тому, что мое нахождение здесь, под Херсоном, у самого берега Днепра, в Антоновке после многомесячного пребывания в окопах и блиндажах под каждодневным обстрелом прошло не зря. Наша миссия была не напрасной, и это окрыляло и давало надежду на то, что скоро все изменится. И самое главное, что мы победим! Да, собственно говоря, то, что случилось 30 сентября после референдума – признание и принятие четырех областей в состав Российской Федерации, было долгожданным и выстраданный событием.

Естественно, что укронацисты и весь мировой враждебный лагерь показали свой звериный оскал. Этого и следовало ожидать, ибо после Второй мировой войны, в которой победили наши деды, русский народ, советский народ, недобитки нацизма пустили свои корни в сознании людей и долго дожидались того момента, когда наступит удобный момент, чтобы вцепиться мертвой хваткой в горло Русскому миру. Что ж, сражаться, так сражаться!

Сегодня мой сын Отар снова боролся за жизнь бойца. Не секрет, что добровольцами в ополчение с первых дней стали люди немолодые, в возрасте, тем не менее это их не остановило, поскольку дух патриотизма требовал от них этих шагов. И все-таки они делали свое дело. Естественно, при таких нагрузках возраст сказывался, и зачастую давление и многие болячки вылезали наружу.

Это некогда прочувствовал и я на себе, когда давление зашкаливало так, что терял сознание.

Надо сказать, что почти каждый день происходило что-либо подобное. И, когда вчерашний боец с приступом боли, благодаря усилиям Отара становился в строй, было радостно на душе от того, что есть на кого надеяться нашим бойцам. Так и сегодня мы, можно сказать, вытаскивали бойца с того света путем различных медицинских манипуляций, в которых я принимал непосредственное участие. И боец становился в строй. И это было очень важно.

Вокруг продолжало греметь, шли бои. Наши войска били и били врага! Конечно же и мы теряли людей.

Порою все зависело от того, как быстро бойца доставляли в госпиталь, и от первичной помощи, оказанной ему. От этого зависела его жизнь. Мне до сих пор мучительно хотелось узнать, выжил ли тот боец, которого я вместе с российскими медиками вытаскивал на носилках из-под обстрела в аэропорту, когда ракеты попали в здание и из-под руин мы его пытались вынести. В моем сознании все время всплывали кадры оторванной ноги и болтающейся на сухожилиях руки того бойца, которому я вложил его оторванную левую руку в его правую руку со словами:

– Потерпи, браток, по-другому пока не получается.

Вспоминается дикая боль в смещенных ребрах в районе сердца, куда с размаха мне врезались носилки. Со временем боль прошла, раны зажили, но воспоминания иной раз нет-нет да и всколыхнутся, тревожа душу.

Тем не менее сегодня я принял участие в ремонте другой машины вместо погибшей, остатки которой притащили трофейным КрАЗом. Машина работала, и теперь у нас был рабочий транспорт.

Сегодня первое октября. Уже в понедельник я лично буду восстанавливать трофейный «жигуль» седьмой модели, и у батальона появятся дополнительные транспортные мощности малого калибра, которых зачастую так не хватает.

Коль речь зашла о транспорте батальона, то хочется остановиться именно на той, другой «буханке», которую мы получили вместо погибшей, на которой ездил Саша (Док). Надо сказать, что эта «буханка» оказалась желтого цвета. То, в каком состоянии она нам досталась, желало быть лучшим. Машина не заводилась, а, если ее и удавалось завести с «толкача», то работала, если это так можно назвать, крайне отвратительно. Аппарат чихал-пыхал и просто не хотел ехать.

И вот вдруг объявились желающие, которые обязались привести машину в нужное рабочее состояние. Этими желающими оказались молодые энергичные ребята из моей первой роты. Это были два Сергея – один с позывным «Пиноккио, а другой с позывным «Башка», третьим был Даниил. Надо сказать, что к ним потом присоединились еще с пяток друзей-товарищей, ноги и руки которых при ремонте торчали отовсюду. Шум и гвалт был слышен издалека. Видя такой энтузиазм, наше начальство плюнуло на все это слюной, ибо важен и нужен был результат. Целый день по части слышались дикие крики и матюки.

– Придурок, ты не в ту сторону крутишь трамблер!

– Пошел на х… ты сам придурок, тут нужно против часовой стрелки…

– Сука-а, ты мне палец ключом придавил…

– Скотина, зачем ты этот болт открутил, я его с трудом полчаса закручивал?!

– А-а-а, какая падла на меня сверху харкнула, твари, животные…

– Вы все мрази и животные! У вас совести совсем нет. Можно не пердеть под нос, я же не могу отвернуться, я же кручу гайку…

Да, дорогой читатель. Как автор, я тут совсем не деликатен, но это оказалась правда жизни, и, может быть, в этом и есть вся правда, и подслушанная, и подсмотренная непосредственность.

Я умышленно не стал мешать ребятам, которые с рвением бросились проявлять себя.

Надо сказать, что к вечеру им кое-как удалось завести несчастную машину, причем с толкача. В этом я тоже принимал участие, и они уехали забирать ребят с секретов, чтобы поставить новую смену.

Прибыли ребята, которые сменились.

– Ну как вам новая машина, парни? – спросил я их, ожидая слова благодарности.

– Да пошли вы все в жопу со своей машиной. Мало того, что мы сутки простояли в секрете, так еще полдороги пришлось толкать жопами вашу сраную, долбаную машину вместе с придурками-мастерами, которые всю дорогу ругались. Придурки и идиоты!

Я опешил. Как так?

Придя в расположение, я заметил, что все горе-мастера лежали каждый на своей койке молча, отвернувшись к стенке, и усиленно делали вид, что заняты своими телефонами.

– Ну как дела парни, все в порядке? – спросил я, надеясь поехидничать.

Невразумительное бурчание было мне ответом.

Каково же было мое изумление, когда я увидел горемыку-аппарат. Раскрыты все двери, разбросаны повсюду инструменты, запчасти, катушки зажигания, провода, раскурочен моторный отсек, вырваны провода и еще чего-то. Вокруг понемногу собирались остальные любопытствующие личности.

– Ну что там, как дела у наших героев-мастеров? – послышался издалека голос комбата, радующегося заранее тому, что у батальона появился транспорт вместо разбитой единицы.

Жаль, что я не додумался сфотографировать его лицо.

Подойдя ближе, он вдруг громко крякнул от удивления, как настоящий утиный селезень. Воцарилась гробовая тишина. Кое-кто, кто получил амнистию с гауптвахты, судорожно засучили ногами, в надежде на то, чтоб быстро скрыться. Это им не удалось. Ярость комбата вернула их назад.

– Какого х… вам амнистию! Все назад, сукины дети, в камеру. Я вам всем покажу! Где эти мерзавцы? Они что натворили?

Весь красный с лица, проглатывая слова, комбат был страшен в гневе. Еле удалось его успокоить, пообещав ему, что завтра машина будет на ходу.

С разбитой машины я при комбате слил 15 литров бензина. Десять я отдал водителю желтой «буханки», а пять литров оставил для «жигуля».

Да-а-а, подумалось мне, таких помощников мне не нужно. «Старшина, хочешь мы тебе поможем с жигуленком?» Чтоб духа вашего близко не было! И близко чтоб не подходили.

Делая диагностику, единственное, что я им поручил, так это то, чтобы по списку, точь-в-точь они доставили мне запчасти.

Вот так и закончился наш день в трудах и заботах, дорогой читатель.

Только были слышны причитания комбата, который все охал и ахал!

Как оказалось, этот Серега (Пиноккио) на гражданке утопил его трактор.

Единственное чему я искренне возрадовался, так это тому, что они не попросили танк отремонтировать. И для меня это была действительно большая радость. А я приложу все силы, чтобы этого не произошло.

Хочется рассказать и о том, что в какой-то момент командованию пришло в голову попытаться обмануть противника. А он, видимо, по их мнению, был настолько глуп, что мог поверить в то, что было задумано сделать. Это при наличии такой точной техники, как квадрокоптеры, всевозможные спутники, время пролета которых постоянно вывешивал на дверях штаб. Постоянные истерические визги, которые мы слышали:

– Всем быть в укрытии, не высовываться!

Это при всем при том, что многим им же самим на эту маскировку было наплевать. Конечно же и у меня, как и у многих бойцов, такой вот лицемерный подход вызывал как минимум усмешку.

Тем не менее мне поступило предложение сделать из старой военной формы муляжи, чучела для ложных позиций. Что ж, приказ есть приказ, и я принялся за дело.

Надо сказать, что уже через несколько часов моей усиленной творческой работы чучела были готовы. Сделал я их несколько штук, и к ним приходили многие бойцы, чтобы сфотографироваться на память. Потом прибыла машина и увезла их на свое постоянное место дислокации.

Разрыв снаряда, осколки которого пролетели совсем рядом, был по счету третьим. Первые два снаряда взбудоражили всех, ну а третий нашел свои цели.

В то время ребята из ПТУРов были в районе разбитых казарм, и шрапнель от разорвавшегося неподалеку снаряда настигла их. Я явно услышал знакомый свист уже пролетающего мимо осколка. Как всегда, в голове промелькнула мысль – кланяться поздно, осколок улетел уже далеко.

Здание хорошо тряхнуло, и все же я соизволил спуститься на первый этаж. Сверху скатились кубарем ребята. Один из них держался за голову, это был Серега (Пиноккио), а у второго, Даниила, из плеча сочилась кровь. Осколок залетел в сустав плеча.

Где-то за зданием, у казарм дико закричали:

– Врачааа, докторааа, санитараааа…

Это за зданием накрыло наших ребят.

И опять мой сын Отар помчался со всех ног к раненым.

Сергей Каштан, которого я знал еще с Макеевки, со своим отцом были все время рядом, но на этот раз отца с ним не было. И случилась беда. Две шрапнели попали ему в голову и застряли в мозге. Наша машина помчалась в госпиталь. Первая остановка сердца была на месте попадания снаряда, вторая и третья уже в машине по дороге в госпиталь. Но Отару удавалось каждый раз запускать сердце парню. Во всяком случае уже в госпитале парня подключили к аппарату ИВЛ. Он выжил и был эвакуирован, где ему должны были сделать операцию.

– Старшина, – услышал я за спиной, – спасибо тебе за такого сына, спасибо Отару!

Это был отец Сережи. Мне было жаль его. Почерневший с лица – горю его не было предела. Теперь вся надежда только на врачей.

Да, мне подумалось о том, что нет ничего страшнее, чем переживать за близкого тебе человека, который, казалось бы, вот только что был с тобой, а теперь он в тяжелом состоянии, и в голове у него смертельное железо.

В тот день еще одного парня, которому шрапнель перебила кости руки и ноги, повезли уже на другой машине вместе с контуженым.

На следующий день Отар повез в госпиталь еще несколько человек, которые получили осколочные ранения – кто в шею, кто в руку, чтобы вырезать осколки.

Как оказалось, у Даниила шрапнель зашла глубоко в сустав, и вытаскивать ее врачи не рискнули, поскольку могли разворотить весь сустав, и было решено оставить осколок там, но бумагу о ранении все же выдали.

Так все и было, а время шло своим чередом. Происходили и другие события, в круговерти которых день пролетал незаметно. Чувствовалось, что вот-вот должны произойти какие-то события.

Еще в макеевской «Пятерке» я дал себе слово, что, идя на войну, не буду связываться ни с какими механизмами, в особенности с машинами. Долгое время мне удавалось сдерживать свое обещание, данное самому себе. Много раз приходилось наблюдать, как выскочки и недоучки уничтожали и убивали механизмы по глупости и незнанию. Первый их порыв «порисоваться» или, попросту будет сказано, повыпендриваться, заканчивался неизменно крахом. В итоге в реальности оставался исковерканный, испорченный аппарат. Мне всегда удавалось безошибочно вычислять таких «ломастеров».

Генератор, который обслуживал электропитанием нас всех, принадлежал россиянам, вернее, батальону разведки, ну а мы, так сказать, были у них на электрическом иждивении. Абсолютно все – и дизтопливо, и обслуживание было с их стороны. За все это время неоднократно менялся договорной статус по электричеству. Изначально с командиром батальона разведки Сергеем (Сапфиром) договаривался и Валера (Хохол), и ротный Тищенко Александр (Длинный). Потом эта обязанность перешла к Чечену, теперь настала и моя очередь договариваться. По некоторым соображениям, я опущу все детали всего этого, поскольку это может показаться читателю нудным и скучным, ничего не значащим действом. Тем не менее один из агрегатов вышел из строя, и мы все обеспечивались электропитанием другим, вновь привезенным аппаратом. И до какого-то момента все шло хорошо, пока генератор не стал часто отключаться. Он просто перестал справляться с нагрузкой, и в один из дней нас – добровольцев-ополченцев из Донбасса – просто отключили от генератора, мотивируя это весьма аргументированным фактором. Несколько дней пришлось просидеть в потемках. Почти у всех отключились и телефоны, и повер-банки.

Положение было удручающим. И в один из моментов, проходя мимо неисправного генератора, я бросил взгляд на то, что вокруг него валялись различные запчасти, патрубки, крыльчатки и еще что-то, принадлежащее, видимо, этому агрегату. Краем глаза я видел, что пару дней назад ребята возились с ним, но запустить его им не удалось. Бросив привычно оценивающий взгляд инженера-механика на весь механизм, я вдруг понял, что для того, чтобы его отремонтировать и запустить, нужна всего лишь смекалка, сноровка и знание того, что ты делаешь. А я знал, что мне нужно! Мне нужно собрать систему охлаждения из тех запчастей, что были в наличии, и вывести агрегат на рабочий режим. Недолго думая, я взялся за дело. Тем временем ко мне присоединился еще один знающий человек из нашей роты – Игорь. В четыре руки дело у нас спорилось. И вот свершилось, генератор заработал, а на душе было радостно, потому что это было лишним подтверждением того, что ЗНАНИЕ – сила!

Оставалось дело за малым. Россияне дали сперва двадцать литров солярки, потом еще сорок, да и мы подсуетились, раздобыв еще двадцатку дизеля. Не так страшен черт, как его малюют!

Сегодня уже 8 октября. Утром узнали, что совершена диверсия на Крымском мосту.

В жизни случается всякое, но, в любом случае, нужно уметь держать удар. Так и будет.

Может, кто-то из читателей подумает или у него создастся впечатление, что общение между личным составом проходило гладко, так я вам скажу, что нет, это не так. Не редки были и конфликты, и эксцессы, которые основывались на нервных срывах и психологическом напряжении. И конечно же, как я писал уже ранее, люди были разношерстного состава. Большая беда для подразделения, когда в него попадал алкоголик или наркоман, а тем более, группа и тех, и других. Вот это было настоящей бедой. Они находили свое зелье где угодно и когда угодно. Были они патологически лживыми, и верить их словам, конечно, было нельзя. Тем более, трусливее этих созданий найти было невозможно.

Уже ночь, и приходится проверять арестованных на яме.

Каково же было наше удивление, когда выяснилось, что они умудрились и там напиться вусмерть. Конечно, тут не обошлось без их дружков. Но разговор был коротким – затрещины, зуботычины они понимали сразу, но ненадолго.

А тем временем в госпитале погибал наш товарищ с большими осколками в голове. Достать один из них врачи не могли, поскольку он накрепко вошел в мозг. Живым оставалось пока еще само тело, поскольку сердце обкалывали специальными препаратами.

Сергей Каштан. Каждый день мы справлялись о нем у его отца, но прогнозы были неутешительными.

События за событиями, потери за потерями, дни за днями.

Удалось запустить генератор, но через несколько минут пришлось выключить из-за сильного непонятного шума. Досадно и обидно. Вот так удача чередуется с неудачей, впрочем, это жизнь. Нужно ли тут удивляться? Думаю, что нет! Пора бы привыкнуть, ан нет! Конечно, каждому из нас хочется, чтобы удача сопутствовала ему всегда и во всем, но все это происходит лишь на словах и в застольных тостах, которые мы произносим, желая друг другу счастья и удачи.

Вот так, вращаясь в кругу сослуживцев, познавая их характеры, порою перенося эти персонажи на страницы своей книги, думалось, что нигде на гражданке я не смог бы получить и познать такой богатый мир характеров, нравов, их особенностей. И я старался их познавать, и примером для меня в этом познании был Достоевский!

Ибо, по моему мнению, он был мастером в описании человеческих характеров, и прежде всего их психологической составляющей! И я учился этому. Дело в том, что это познание помогало в дальнейшем контролировать самого себя. Надо признать, что были моменты, когда я выходил из себя, из равновесия, ибо этому способствовали определенные обстоятельства. Конечно же, потом мне было неудобно перед самим собой, что не сдержался. Да, такое случалось. Но все чаще и чаще мне удавалось просчитывать ситуацию наперед, и это было радостно.

За окном раздались выстрелы и крики. Что опять там случилось?

Хуже всего, когда оказывалось, что в темноте, не разобравшись, один мог пристрелить другого. Да, дорогой читатель, на войне такое бывает. И случалось.

Схватив свой пулемет и пистолет, я бросился на улицу. Там уже мельтешили бойцы. Увидев заместителя начальника штаба и захватив с собой еще несколько бойцов, мы помчались в ночь, на звуки выстрелов и голосов.

Антоновка, Антоновский мост. Антоновская переправа. Паром.

Все эти слова связаны между собой. Так случилось, что за последнюю неделю, за последние дни произошли события, которые взволновали всех, но только не меня. Да, была объявлена эвакуация тех районов, которые могли быть затоплены в случае повреждения Каховской АЭС. Именно той самой, в которой пришлось провести несколько жутких ночей, когда мы еще только в марте двигались на Херсон. Об этом я писал в первых главах книги, которую ты уже читаешь, дорогой читатель. И вот теперь, когда прошло восемь месяцев, невольно возвращаешься к событиям тех ночей, когда наша колонна шла в ночи, под обстрелом, как оказалось, в непосредственной близости от укронацистов.

И все это было восемь месяцев назад. Уже сегодня начался отсчет девятого месяца непрерывного нахождения нас безвылазно на войне, которая называется СПЕЦОПЕРАЦИЕЙ.

Мы говорили об этом с сыном, он был сегодня у меня. Я ему позвонил, и он пришел ко мне, и мы говорили о том, что с нами произошло за эти последние дни, а событий произошло достаточно много, причем волнительных событий, но, наверное, надо обо всем по порядку!

Обстановка на всех фронтах обострялась и накалялась, и, надо сказать, что информационная война шла полным ходом, как с одной стороны, так и с другой. Меня эти информационные движения не особенно-то беспокоили, поскольку я практически не поддавался никаким информационным воздействиям. Надо сказать, что то, что в Херсоне усиленно начали муссировать идею подрыва Каховской ГЭС и возможного затопления местностей, что повлекло за собой, в некотором смысле, панику и истерию практически почти на всех уровнях, свое дело сделало. Мне это не нравилось и раздражало. Даже то руководство, которое должно было укреплять личный состав и не позволять распространяться истерикам, само подверглось панике.

То ли хитрый тактический ход какого-то военачальника, то ли еще какой-то фактор сыграл свою роль, но жителей определенных окрестностей стали эвакуировать с правого берега Днепра на левый. Переправа работала на всю свою мощь, если можно так выразиться. Укронацисты продолжали обстрелы переправ, при всем при этом получая ответку в полной мере, но гибли люди. Так, при очередной работе переправы ночью погибли несколько человек, в том числе и дети. Это было ужасно, и, конечно, к этому нельзя было привыкнуть. Тем не менее люди переправлялись слаженно и организованно, без паники, поскольку всем этим руководили наши ребята, наши военные.

Надо сказать, что чувствовалось, что затаившиеся ждуны, которые надеялись на возвращение власти укропов, воспрянули духом. На рынках сразу же изменился курс и отношение к введенному рублю. Во многих местах, а особенно на рынках, не хотели принимать от покупателей российские деньги. Что ж, всему свое время, думалось мне, мы уже это проходили у нас в Донецке. Подождите, сволочи, придет час!

В один из вечеров я вдруг увидел и услышал по телевизору рекламу будущего концерта, который должен был состояться в центре Херсона, в одном из культурных учреждений 22 октября нынешнего года. Должен был состояться музыкально-поэтический концерт, посвященный открытию выставки живописи и графики Вячеслава Громыхина, то ли в филармонии Херсона, то ли в театре. Самое интересное, что эта реклама прошла как-то быстро, и увидеть мне ее удалось лишь мельком. Но я запомнил главное. В голове промелькнула шальная мысль, которая потом стала устойчивой.

Надо же, подумалось мне, вот какие молодцы! Такое напряженное время, а они готовятся провести концерт. Это тогда, когда многие объяты паникой и истерией. Вот с этой идеей я и направился в наш штаб, где объяснил начальнику штаба, замначальника штаба о своих соображениях поучаствовать в этом концерте. Надо отдать должное ребятам. Зная мой статус поэта-прозаика, они поддержали меня, и уже наутро мы мчались на нашем покореженном «форде» в центр Херсона, где пытались разыскать филармонию, в которой якобы должно проходить это действо. Надо сказать, что результата в поисках мы достигли не сразу, ибо многим херсонцам было не до каких-то концертов, и, что самое удивительное, они сами не знали в своем городе где что находится!

Тем не менее мы добрались до музыкального центра, и вот я уже захожу в красивое здание музыкального учреждения, где сразу же на входе встретился с первым заместителем министра культуры Артемом. Как и положено, я представился, и уже через несколько секунд мы беседовали с ним. Артем оказался достаточно приятным молодым человеком. Я видел и чувствовал, что он озабочен ситуацией и пребывал в некотором замешательстве из-за того, что вышестоящее руководство давало ему и другим творческим коллективам довольно-таки панические распоряжения и указания к бегству, даже сжигать декорации. Я, как мог, попытался успокоить Артема, и он сказал, что концерт должен пройти во Дворце культуры. Позвонив художественному руководителю дворца, мы встретились с ним и решили поехать и посмотреть сцену. Как принято говорить в среде артистов, почувствовать и увидеть сцену.

Да, дворец оказался большим стеклянным зданием. Он еще носил статус Молодежного центра. Надо сказать, что я был впечатлен. Это было просто здорово!

Заранее захватив свои концертные материалы, мы прошли на сцену, и вот там мне удалось со сцены продемонстрировать свое мастерство автора и декламатора. Без излишней скромности скажу, что мне сразу удалось произвести впечатление. И вот мы договорились о том, что на следующий день выступаем в концерте. Должно было присутствовать телевидение!

И мы уехали готовиться. Приехав в наше месторасположение, мы рьяно принялись репетировать. Я оставил Влада и Макса в состоянии аффекта от того, что вот так вот уже назавтра нужно выходить на большую сцену и читать стихи.

Хочу отметить, что для того, чтобы выйти и выступить на сцене перед зрителями, нужно иметь определенную смелость!

Как оказалось на другой день, смелость у наших ребят из штаба улетучилась. Ее как не бывало.

Уже утром, зайдя к ним, я вдруг выяснил, что якобы комбат дал команду быть всем наготове и никуда не выезжать. Честно говоря, в некотором роде по опыту я ожидал какую-нибудь гадость и не ошибся. Ребята, хоть и репетировали всю ночь, не давая спать друг другу, видимо, страх и робость перед сценой сыграли свою роль, и как бы такое развитие событий их вполне устраивало. Но не тут-то было.

Мое красноречие и убедительность позволили мне отбить свое участие в концерте, и я в сопровождении своих друзей поехал на концерт. Нас встретили, и, уже подъезжая к Дворцу культуры, я увидел художественного руководителя Виктора Сергеевича, который собирал для сцены листья.

Виктория, так звали его помощницу, с обворожительной улыбкой и теплыми словами встретила нас у машины. Да, нам выделили гримерную, в которой мы расположились, куда нам принесли, в некотором роде, угощение в виде пирожков, которые мои ребята не преминули уплести.

Ощущение предстоящего выступления, самого концерта, ощущение сцены – это непередаваемое чувство. Чувство свободы и свободного полета, парения.

Время приближало начало, и оно наступило. На центральном входе появилось заметное оживление. Стали приходить гости, светилось телевидение, стараясь взять в кадр необходимый ракурс. Грянул духовой оркестр, и действо началось. Мы стояли и внимали. Восемь месяцев я был далек от этого прекрасного, и вот я слушал музыку. Затем все перешли в выставочный зал.

Наступил и мой черед. И вот ведущий, Виктор Сергеевич, виртуозно захватив внимание зала, объявил мой выход. Весь в своем боевом облачении, с пулеметом на боку с одной стороны и с пистолетом на другой стороне, я вышел на сцену. Я почувствовал зал, его энергетику, зрителя. И я начал читать. Я летал наяву, в этой реальности. Зал аплодировал. Это был именно тот полет, который я ощущал во время своих снов. Вот оно!

Передо мной была съемочная камера телевидения, но она мне не мешала.

Крики «Браво!» из зала и аплодисменты были мне наградой, именно той наградой, которую ждет каждый выступающий, который действительно живет духом сцены!

А потом были цветы и теплые слова. И я снова жил! Жил той жизнью, которую ранее подарила мне судьба и мои строчки! Это было великолепно!

Закончив свое выступление, я уехал, едва попрощавшись с Виктором Сергеевичем, едва успев подарить Виктории букет цветов, который мне подарила девушка, догнав у кулис. Радовало то, что моя поэзия, вернее, моя поэзия, посвященная нашему Донбассу, нашла отклик и понимание зрителя!

– А давайте, Владимир Отарович, через пару недель сделаем полный концерт, посвященный Донбассу!

Такого я и не мог ожидать!

– А давайте! – с радостью ответил я.

И мы уехали.

Мы ехали с ребятами, и у меня в руках была охапка цветов, которые мне надарили благодарные зрители, и мне вспомнился фильм «Берегись автомобиля», где Юрий Деточкин, которого играет замечательный актер Иннокентий Смоктуновский, едет в машине с охапкой цветов, умиротворенно улыбаясь. Наверное, и на моем лице было точно такое же выражение, как у Деточкина, поскольку ребята, которые были со мной в сопровождении (охрана), добродушно стали подтрунивать надо мной. Я видел и понимал, что они были далеки от всего происходящего, как в зале, так и на сцене. У них были свои критерии ценностей в жизни, и мы все вместе весело шутили.

Нашу веселость смыло, как водой, когда на стоянке около большого супермаркета, куда ребята зашли закупиться, к нам подошла женщина с собачкой и попросила о помощи.

Надо сказать, что прежде, чем мы успели выйти из машины, нас стали осаждать различного рода попрошайки, а их было в этом месте предостаточно. Кто-то клянчил денег на выпивку и опохмелку, а это в основном местная алкашня, кто-то из них же в полупьяном состоянии предлагал помыть лобовое стекло, получив за это три пачки сигарет.

Первой мыслью было вот еще одна попрошайка.

Но нет. Женщина была культурна в обращении, с собачкой на поводке, добротно одета. На выпивоху она совсем не была похожа.

– Ребятки, помогите, если сможете. Сосед по площадке совсем житья не дает, а сегодня и вовсе, пробравшись в квартиру, украл телефон. Совсем житья не стало. Я – русская, и он мне все время этим тычет в глаза. Для всего нашего дома, да и для всей округи просто беда.

Женщина за эти пять минут успела рассказать об этом негодяе.

– Присаживайтесь, – пригласили мы женщину в машину.

– А почему вы в полицию не обратитесь, – спросили мы ее.

– Да была я у них много раз, да и сейчас была у них. Они сказали, что в такое время у них нет группы быстрого реагирования, и посему ничем помочь не могут.

– А далеко вы живете?

Как оказалось, женщина жила в нескольких кварталах отсюда.

Поехали! И мы рванули.

Каждый из нас думал о том, что сколько вот таких вот мерзавцев живет и отравляет жизнь другим. Особенно, когда видят, что люди в возрасте беззащитны и не могут дать отпор.

И мы ехали. Во всяком случае, я уже представлял наглую пьяную физиономию негодяя, и, дорогой читатель, нужно сказать, я не ошибся. Именно таким он оказался, когда со связанными руками мы его выводили. Даже тогда он ощущал себя безнаказанным и вел себя соответственно. Но это было пока! Пока мы не закинули его в машину.

Я сидел рядом с ним, и приклад моего пулемета, упершийся ему в ребра, стал менять ему его настроение. Хамство и наглость стали исчезать. Сперва в голосе появился страх, а потом осознание того, что он доигрался. Уж это я ему постарался объяснить, пока ребята проводили первый обыск с понятыми у него в квартире. До этого мы тщательно опросили соседей и живущих рядом людей.

Надо сказать, мерзавцем он оказался знатным.

Мы сделали то, что должны были сделать, и осознание этого успокаивало. Тревожило другое.

В скором времени нам пришлось уходить из Херсона на другой берег Днепра. Так решило высшее командование. Трудно сейчас говорить и писать об этом, но писать нужно, чтобы быть честным до конца перед самим собой. Во всяком случае, именно мне это очень не понравилось, да и многим другим ребятам тоже. Сколько ребят мы там потеряли, уже и не подсчитать. Потери были и в нашем батальоне, в нашей роте.

На фото слева направо: Саша (Псих), Владимир Чачанидзе (Грузин), Антон Адамович (Тоха)

В какой-то момент генерал Суровикин решил отвести войска на левый берег Днепра, сообразуясь со своими какими-то измышлениями, о которых мы и не могли догадываться по причине своего военного скудоумия. Видимо, это было так. Но делать нечего, и в течение нескольких дней мы перебрались за Олешки в местность, которая называлась Капани. Надо сказать, что это оказался грибной рай.

Вот именно оттуда мы и начали наше движение в сторону дома, но до этого еще было далеко, поскольку нам предстоял путь на второй фронт – в Запорожье, в Васильевку.

В один вечер, получив приказ собраться, уже ночью мы грузились в машины. Конечно, было жаль покидать уютный деревенский домик, где мы спали на койках.

И колонна тронулась в путь.

И снова, как в первой главе, я процитирую самого себя. «Моторы мерно урчали в ночи… Колонна двигалась вперед».

Да, дорогие друзья!

И снова, и опять ночь. Эта долгая, бесконечная ночь. Ночь в напряжении, в переживаниях, в заботах. Это при всем том, что вокруг не переставало что-то куда-то лететь, взрываться, бухать и бахать. Разница была лишь в том, что тогда девять месяцев назад мы мчались в грузовиках в Херсонский аэропорт на подмогу нашим ребятам под грохот канонады всего в пятистах-восьмистах метрах от укронацистов, а сейчас мы уезжаем на другой фронт, и тогда для нас все происходящее было в новинку. Теперь же мы были привычны ко всему происходящему и относились к этому более спокойно.

По дороге наша колонна замедлила ход из-за какой-то крупной аварии на дороге, и только потом я узнал, что это была за авария и кто в ней погиб.

Мы шли на Мелитополь. Где-то колонна набирала ход, где-то приходилось ползти змеей, переходя с полосы дороги на полосу, ибо на сегодняшний день это была военная дорога, поскольку во многих местах стояли блокпосты, на которых неусыпно дежурили бойцы. Порою их было не видно, но они незримо присутствовали на своих постах и следили за передвижением транспорта.

На этот раз наша колонна не плутала и не искала прохода и бреши в стене огня, как в ту ночь с третьего на четвертое марта 2022 года, когда четвертого марта холодным утром мы выгрузились у терминала Херсонского аэропорта.

Мы, пусть и медленно, но уверенно двигались на Запорожье. Несколько раз колонна останавливалась, и на то были причины разного рода. Ну, во-первых, по физиологической необходимости личного состава, и это естественно, а во-вторых, так или иначе требовалась корректировка динамики движения колонны.

Во время небольших передышек были слышны запуски и полеты ракет в небе и где-то в ночном горизонте, прилеты и уход снарядов, и их разрывы.

И мы уходили. Мы уходили из Херсона, и было немного жаль. Вернусь ли я когда-нибудь сюда.

Да, самым ярчайшим впечатлением от пребывания в этих краях для меня было пусть и короткое, но впечатлительное знакомство с артистами Дворца культуры Молодежного центра Херсона, с их художественным руководителем Виктором Сергеевичем и первым замминистра культуры Артемом. Жаль, что фамилии их мне не удалось запомнить, но так уж получилось.

И, конечно, мое фееричное выступление на большой сцене! Мой успех! И я бы назвал этот момент в моей жизни МОЙ ХЕРСОН!

Тяжело было на душе в эти минуты, находясь в яме-блиндажике, в спальном мешке, от мыслей, которые одолевали меня. Как там в Херсоне те прекрасные люди, с которыми мне довелось познакомиться и пообщаться, когда доходят вести, что правый берег Днепра приходится оставлять врагу. Как теперь там будут те люди, которые поверили нам и так надеялись на нашу защиту. Горько сознавать то, что получится так, как получилась с Красным Лиманом, когда оголтелые и озверевшие укронацисты начали выявлять и вырезать пророссийски настроенных людей. Обидно и горько за тех, кто тебе стал дорог. И нет тут слов утешения, когда в таких случаях какой-нибудь высокопоставленный умник из военных с откормленной красной рожей будет говорить:

Херсон. На открытии выставки во Дворце культуры Молодежного центра

– Ну что поделать, это же война!

Нет, от этого легче не становится, да и в конечном итоге это не аргумент, когда из-за бездарности и неумения, и даже нежелания управлять людьми происходят такие вещи.

Может быть, я оказываюсь в чем-то не прав или чего-то не понимаю, но наше девятимесячное пребывание и удерживание города Херсона и его аэропорта пошло, как говорят в народе, псу под хвост. Да простит меня мой читатель, иначе здесь выразиться по-другому и не хочется.

Сегодня приперлись на наши позиции два полковника, которые пытались нам объяснить, как нужно рыть для нашей же безопасности окопы, не имея для этого, кроме пары лопат, абсолютно ничего. Это именно тогда, когда в космос пытаются запускать как можно больше ракет, на весь мир объявлено о мощи русского оружия, а нам запрещают использовать спецтехнику, которая для этого предназначена. В общем, разговора не получилось. Послонявшись по другим позициям, они уехали восвояси. Прошли слухи о какой-то проверке, которой мы не нужны были почти целый год и которой было до одного места наше пребывание в окопах и блиндажах, а тут нате, пожалуйста, вынь и положь. Что ж, поживем, увидим.

Тем не менее, собравшись вместе и посовещавшись, мы приняли решение, что у нас достаточно много лопат и мы можем осилить этот земляной объем.

И мы рьяно принялись за дело. Надо сказать, что работа спорилась и дело продвигалось. Меняя друг друга, мы ушли в глубь земли на три штыка лопаты, и на этом в тот день решили закончить с копанием, чтобы утром снова взяться за работу.

Караулы у нас были выставлены грамотно, и я с Вольдемаром вышел в ночное охранение в 23:00. Тепло одевшись, взяв с собой пистолет и пулемет, я пошел в караул.

За время нашего караула по всему небу взад и вперед сновали различного калибра ракеты и снаряды. Летая взад и вперед, они создавали определенную психологическую обстановку, что для нас всех было давно уже не новым. Тут главное было вовремя сориентироваться и быть начеку, чтобы в нужный момент успеть спрятаться. И, конечно же, самое главное – быстро понять, что это летит в твою сторону.

Происходили события, которые нас не радовали. А это была информация, которая говорила о том, что наши войска полностью оставили правый берег Днепра, и там теперь вовсю веселились укронацисты.

Да, мало сказать, что это было горько. В душе полыхала обида. Как же так? Но нужно было терпеть. Новый, начинающийся день заканчивался в суете и суматохе. Целый день мы рыли блиндаж, вгрызаясь все глубже и глубже. Землю все трудней и трудней приходилось выбрасывать лопатами наверх.

В шутках и словесных перепалках, порою в ничего не значащих ни для кого склоках проходила наша трудотерапия с лопатами. Ребятки периодически цапались между собой, и это было забавно. Мне, пятидесятипятилетнему человеку, было забавно за ними наблюдать, и периодически я пытался как-то разрядить обстановку, переключая их внимание на себя различными своими умозаключениями. Радовало то, что мне это удавалось. Ребята, в целом, были неплохие. Каждый из них представлял особую индивидуальность характера.

Питания нам хватало, во всяком случае, нам удавалось подстрелить какую-нибудь живность типа фазанов, кои в изобилии водились в этой местности, поскольку вокруг нас распростерлось огромное кукурузное неубранные поле с замечательными початками.

Вчера 13 ноября 2022 года был подстрелен фазан, а сегодня 14 ноября мы уже ели замечательный суп.

Решили снова под вечер снарядить наших охотников за добычей, которые часа два лазили бог знает где и вместо приличной добычи приперли какую-то когтистую дрянь в виде сокола или из семейства подобной же дряни. Выслушав все мои матюги в виде рукожопости охотников и, взяв лопаты, они пошли все это закапывать.

Вечером мы провели общее собрание, на котором были обсуждены все наболевшие вопросы. Было интересно, и каждый смог высказать свое мнение по поводу происходящего. Важно было понять нам всем, что блиндаж по форме два нам нужно выкопать как можно быстрее, пока не пошли дожди и не наступили морозы. В итоге мы все разошлись с ожиданием нового дня, с наступлением которого придут и новые ощущения реальности.

И была уже ночь. Замечательная звездная ночь. В ночном прекрасном небе я видел падающие Персеиды, которые маленькими быстрыми искорками падали вниз. Хотелось смотреть в это морозное небо и думать о чем-то прекрасном, но подсознание то и дело возвращало меня с ночных небес на землю, напоминая о том, что я нахожусь на войне, и сейчас каждую секунду с неба может прилететь не Персеид, а что-то весьма неприятное и смертельное типа ракеты.

Мучительно захотелось домой. Вот мучительно, и все тут! И в это верилось, очень верилось, что я и сын Отар вернемся с войны.

И желание стало понемногу превращаться в реальность. Вышел указ и Президента Путина и Пушилина о том, что студентов следует демобилизовать и отправить домой на учебу. К нам на позиции пришел начальник штаба Максим и сообщил новости, в которых говорилось об этом и о других вещах, которые могли только радовать.

Но первым делом я потащил его посмотреть на наш блиндаж и окопы, которые мы выкопали за эти дни. И надо сказать, ему понравилось, а еще больше довольными оказались мы сами, потому что мы старались.

Мой маленький блиндажик, в котором я спал, казался и вовсе игрушечным по сравнению с тем, что мы выкопали на шестнадцать человек. Каждый раз вечером, когда мне на голову сыпалась земля, полевые мыши и всякого рода другая дрянь, я задумывался над тем, что как же трудно выкопать в бетонной земле вот такое укрытие, а мы уже выкопали огромный котлован. Конечно же работа была адская, но делать ее нужно было, ибо без укрытия на войне не обойдешься. И мы копали.

Сегодня уже утром меня разбудил Асиф.

– Старшина, – прозвучало снаружи морозным утром, – ты не спишь?

Мороз был этак градусов пять ниже нуля. Я посмотрел на часы – восемь утра.

– А что я по-твоему тут делаю так рано утром в своем же блиндаже, балбес! – ответил я ему.

– А-а-а, ну хорошо, – послышалось мне в ответ.

Чего приходил? – подумалось мне.

Бойцы уже были на ногах. Понятно, что после вчерашнего вечернего разговора все ожидали чего-то.

Что ж, два человека на «форде» уезжали за водой, а остальных я стал расставлять по своему усмотрению по периметру той схемы, которую задумал.

И-и-и тут началось. Этому не нравилось то, второму – это, третьему – еще что-то. В общем, крик стоял несуразный. Оборону мне пришлось держать по всему фронту. Особенно заядлые крикуны старались навязать мне удобную им позицию, но этого не произошло, и потихоньку все затихли, продолжая свою работу, время от времени бросая в мою сторону колкости. Но мне было не до этого. Задуманная мною работа выполнялась, а этого мне было вполне достаточно.

Два человека готовили еду, и готова она была вовремя. Все были сыты. Так и прошел день, пока к нам не пришел вечером Максим из штаба, как писал об этом я чуть ранее.

Самым приятным сюрпризом для меня стало то, что по интернету мне прислали статью Московского журнала «Аргументы и факты», где красовалась моя фотография на сцене херсонского Дворца культуры, где я выступил перед тем, как покинуть город Херсон. Это было невероятно приятно.

Вторым приятным событием был выход моей новой книги фантастики, которая была написана еще до того, как я ушел на войну, и вот теперь она вышла в свет в Донецке. Это была еще одна маленькая моя ПОБЕДА! Можно сказать, очередное литературное достижение.

И я был счастлив.

Можно ли быть счастливым на войне? Оказывается, можно!

Периодически приходили сообщения от разных мальчиков и девочек, которые участвовали в международном поэтическом конкурсе имени поэта и прозаика Чачанидзе Владимира Отаровича, и этот конкурс набрал масштабные обороты, успешно прошел, и призеры будут награждены призами, которые я учредил в виде моих книг.

Наши военные будни продолжались. Пошли дожди, периодически прекращаясь ненадолго. Вот в этот промежуток нужно было успеть напилить для выкопанного блиндажа бревна, закончить длинную цепь окопов и много чего еще.

Парни снова сходили на охоту и на этот раз добыли настоящую дичь – большого фазана, а это значит, что у нас завтра будет горячий суп.

Завтра уже восемнадцатое ноября. Прошла информация, будто нас, несколько человек, отправят по нашим рапортам, которые мы написали несколько месяцев назад, на «Пятерку». Правда это или нет – узнаем через несколько дней, а пока что опять дождь – мелкий и нудный.

Ночью он залил всех. У меня каким-то образом затекло в спальный мешок, все отсырело. Простые спички превратились в квашню, и только армейские спички, естественно, выдержали достойно испытание сыростью. Они зажигались великолепно. День следующий, а это было уже восемнадцатое ноября, прошел без осадков. Удалось проветрить хоть немного сырые спальники, развесив их по кустам. Совместными усилиями был общипан подстреленный фазан и успешно съеден в виде супа.

Уже, когда совсем стемнело, пришел полковник, чтобы посмотреть, как продвигаются наши работы, и остался доволен, а я уже к тому времени втиснул свое похудевшее туловище в спальный мешок. Сопровождал полковника Серега (Пиноккио). Как оказалось потом, полковник зацепился ногой за ветку и, грохнувшись о землю, расквасил физиономию. Думаем, что теперь в следующий раз появится он к нам не скоро. Да, как-то и не особенно хотелось.

События у нас происходили почти каждый день. Пришла информация, что с оружием сбежал Сержант. Да, да, дорогой читатель, как раз именно тот Сержант, который стал одним из персонажей моего юмористического рассказа. В конечном счете его поймали пьянющего в стельку около сельского магазина, а это около четырех километров от расположения. Опять ему яма, да и ему не привыкать.

Позвонила моя Леночка и рассказала, что успешно выполнила все мои поручения по раздаче книг и это было просто замечательно. Замечательно именно потому, что книги получали библиотеки и те люди, кому они были нужны.

И снова я после дозора и караула пишу в своей крошечной военной землянке. У меня остался небольшой запас свечей, но и он уже подходит к концу. Где-то вдалеке что-то летает, грохочет, взрывается. Организм и подсознание давно уже к этому привыкло и реагирует на все это по мере необходимости.

Последние несколько дней дождь моросил непрестанно, все промокло, спички отсырели, спальник стал сырым, и ноги стали подмерзать. Наступало пасмурное утро следующего дня – и все то же самое. Но потом что-то сдвинулось в этой круговерти дней.

Пришла информация, чтоб студентов, которые воевали, всех демобилизовать. Эта радостная новость воодушевила всех отцов, сыновья которых были призваны со студенческой скамьи, и уже была назначена дата и время, когда они должны были собраться в назначенном месте, чтобы уехать. Но по определенным обстоятельствам все было перенесено на несколько дней. Эти несколько дней затянулись в ожидании, как резина. И, как я и отмечал, наступил тот долгожданный день. Отар и сын Пресли Даниил с позывным Фартовый наконец-то уехали рано утром домой. Я с нетерпением ждал вечера, чтобы убедиться, что сын вернулся домой в объятья своей матери, и это случилось. Вечером я позвонил Ирине, и она была счастлива от радости, что ее сыночка вернулся живой и здоровый с фронта, с войны, со Спецоперации.

Теперь предстоял мой черед возвращаться. По крайней мере я уже был спокоен и горд за сына. Он сделал, что должен был сделать, и сделал это с достоинством.

И теперь мне оставалось только перейти к завершающей главе, которая будет называться «Дорога домой!».

Да, дорогой читатель, почти год войны! Этот год войны из девяти лет противостояния Донбасса всему неонацизму сегодняшних дней.

Итак, мы с вами подошли, думаю, к завершающей главе этой книги под названием «Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться».

Сегодня уже заканчивается прошедший день – 24 ноября. Радостен он по нескольким причинам.

Во-первых, сын вернулся домой, а во-вторых, мы сегодня перекрыли полностью блиндаж, застелили целлофаном крышу и чуть присыпали землей. Главное – мы затопили печку-буржуйку. Это было радостное событие, постольку-поскольку дожди и наступающие морозы никого особенно на радовали, и поэтому нужно было поторапливаться. Тем не менее печка уже обогревала блиндаж на шестнадцать человек. Бойцы могли уже не мокнуть под дождем, могли обсушиться и согреться.

Сегодня же мною был написан рапорт на увольнение по возрастному сроку.

Близилось 8 декабря – день моего рождения. Мне исполнялось 55 лет.

Мучительно хотелось домой к своим саксофонам, к моим девчатам, к своей любимой бригаде «Донбасский характер» – к моему детищу!

В планах было издание почти сразу четырех книг.

Работать и работать – выступать и выступать.

И сегодня комбат подписал мой рапорт. Насколько быстрой окажется динамика движения, пока неизвестно, но движение началось. Пришел начальник штаба Максим, собрал наши паспорта для того, чтобы сделать ксерокопии для денежных карточек. Завтра же обещал забрать и мой, уже подписанный комбатом, рапорт.

Наступило двадцать пятое ноября. Мы с утра успели выпить чай, как обычно, приготовленный на костре. С вчера оставалась гречневая каша, которую смешали с новоприготовленной зажаркой, и все позавтракали. Собираясь у костра, мы говорили о том о сем. А вокруг нас гремела канонада. Скорее всего, это было в Гавриловке. До нас пока не долетело, а вернее всего, перелетало через нас что-то весьма тяжелое. Это определялось по мощности разрывов и сотрясению земли. Особенно это чувствовалось и ощущалось по земле, которая иной раз просыпалась за шиворот, на лицо, на руки, в котелок и еще бог кто знает куда. Это уже стало привычным делом. Еду оставлять было нельзя, поскольку глина могла испортить весь обед, рухнув с потолка и стен. Конечно, немало досаждали и мыши. Вот их вокруг было великое множество. Они были всюду и везде. Они бегали по нам, спящим, проникали всюду, сжирая даже сигареты. По утрам были слышны вопли курящих:

– А-а-а, вот сволочи, все сигареты сожрали-и!

И, действительно, мыши съедали сигареты, как печенье и бублики, сгрызая сумки, обувь и все, что только им попадалось!

Как же так? Ведь всегда говорили, что капля никотина убивает даже лошадь. А тут какая-то мелкая мышь уничтожает целые блоки сигарет, просто их съедая, и ничего – прекрасно себя чувствует. Да, это было удивительным. Каждую ночь были слышны звуки того, что они что-то грызут, бегают по стенам и по бревнам потолка нашего блиндажа.

Как-то ночью дикий вопль огласил наш блиндаж. Это мышь залезла Сереге (Пионеру) то ли в трусы, то ли под майку. Конечно же тут мышь была убита на месте преступления. Естественно, что Сережа не мог допустить, чтобы эта «мелочь» отгрызла его «хозяйство». Уже в следующий раз, когда он сидел на своей кровати прямо надо мной и охотился на мышей, нервы у него не выдержали, и он пристрелил мышь из пистолета Макарова, который взял у Даниила. Выстрел грохнул. Мышь погибла.

Снова заморосил мелкий противный дождик. Мы шутили у костра. Больше всех от наших шуток доставалось Асифу. Лезгин по национальности, он был вспыльчив, но в то же время и отходчив. Сам не подозревая того, он умел шутить, но порою был не обуздан в своих эмоциях.

Но мы все старались не унывать при любой погоде.

Наступил момент, когда мне пришлось переписать и расписать по-новому все караулы. Промониторив вновь создавшуюся обстановку, а она подразумевала убытие и прибытие наших отпускников, заболевших бойцов, которых отвезли в госпиталь, я взялся за дело, и уже через небольшой промежуток времени у меня был готовый список ночных караулов. Вместо двух человек я поставил по одному караульному, поскольку начались морозы и очень сильный непрекращающийся промозглым ветер. И это оказалось правильным.

Печка в блиндаже топилась исправно и подсушивала и земляные стены, и бревна. Сразу не сделанная отдушина доставила нам некоторые неудобства в виде обильной капели с потолка, но совместными усилиями мы преодолели и этот жизненный барьер. Башкатов Серега (Пионер) проявил инициативу, и уже через пару часов отдушина торчала из блиндажа, которую мы успешно засыпали землей.

Каждый раз я выходил в свое время караула заранее, что считал правильным, и не давал спуску никому, поскольку считал, что караул в боевых условиях есть жизненно важная, необходимая позиция. Именно от караула зависела жизнь всех бойцов.

Конечно, случались и смешные казусы.

Одним из таких смешных случаев я был свидетелем.

Стоя ночью в паре с Вольдемаром, я увидел, как из блиндажа вышел Андрюха (Чекист), который стал справлять малую нужду. Дело для человеческого организма это естественное, и поэтому тут ничего ни для кого не было удивительным. В ту ночь ветер особенно разгулялся. В то время, когда Чекист был занят своим делом, Вольдемар вдруг громко, на всю округу крикнул:

– Стоять, кто тут?

Честно говоря, я сам не ожидал от него такого. Всегда спокойный, взвешенный и рассудительный, он решил пошутить.

От неожиданности Андрюха выронил из рук предмет своего организма, с помощью которого он изменял размер мочевого пузыря, и от неожиданности крякнул так же громко, как громко проорал Вольдемар.

– Нууууу, е-моеее, – протянул тот, – вот что теперь делать и как его достать?

Дело в том, что руки были в зимних пятипалых военных перчатках, и, действительно, процесс уже было не остановить, и он продолжался уже в штанах, поэтому огорчение Чекиста было понятно.

– Придурки, идиоты, – крикнул он нам в ночь и, подергивая ногами, исчез в брюхе блиндажа.

Хохот, который раздался из него, говорил о том, что чувство юмора у наших ребят хорошее, и упускать момент, чтобы поерничать над сотоварищем и поехидничать, никто не собирался.

На следующий день Вольдемар развесил на ветке дерева все свои интимные пожитки в виде трусов, носков, кальсон, маечек и еще чего-то, чтобы просушить над костром. Туда же на ветку я приспособил свои перчатки и какую-то трикотажную мелочь в виде носков, тряпочку для протирки оружия.

В это время Асиф, который проходил мимо и разговаривал со своею семьею по телефону, обсуждая, как обычно бурно, какие-то моменты, не заметил, что Чекист тихонечко конец ветки зацепил ему за лямку ремня и удалился в стороночку. Результат его действа не заставил себя долго ждать.

Ветка выгнулась, словно гигантский лук. Ииииии! – вырвалась из зацепления. Услышав гулкий хлопок, все повернулись в сторону хлопка, и о чудо!!

Все, что было на ветке, одним махом воспарило вверх, как птичья стая, и благополучно опустилось в костер, который радостно заполыхал с удвоенной силой, радуясь богатой добыче.

Теперь в сторонке задыхался от смеха сам Чекист.

– Так вам и надо, придурки, – прокричал он нам, скрываясь за деревьями, справедливо считая, что нужно вовремя удрать от возможного возмездия с нашей стороны.

– Сам дурак, – единственное, что вырвалось из уст раздосадованного Вольдемара.

Конечно же и мне было жаль моих перчаток. Но я уже видел картинку нового смешного сюжета, и хорошее настроение не покинуло меня. Потом мы все вместе смеялись над всем этим.

А получилось это так!

В один из морозных дней Андрюха (Чекист), будучи главным на кухне в нашем большом кукурузном шалаше, который был построен изначально, заснул около большой буржуйки, которая очень плохо разгоралась из-за сырых дров, пропитанных водой. Даже в самом пылу печи дрова шипели, испаряя воду, тлели, но нужного пламени и жара не давали.

Тем не менее Чекист заснул у печи на дровах, тем более что умудрился «махнуть», как говорится, рюмку-другую. Вообще-то, это он говорил, что рюмку-другую. Сколько он их махнул, было известно только ему самому.

Как он рассказывал потом сам, приснился ему сон, да не простой.

А снилась ему красивая девушка, причем почти без одежды. Из одежды на ней были только красные труселя, как рассказывал он сам. И вот она их снимает и машет ими ему. Мол, пойдем, парень, со мной, кое-чего покажу. А чего показывать, ежели и так уже все видно.

Так вот, манит она его, манит и манит этак ручкой, другой усердно машет. А потом возьми, да и протяни к нему свою руку – типа подожди, я сейчас к тебе иду, и он даже как бы уже дотягивается до того обнаженного места, где должны быть эти самые труселя, до того самого места, которое является вожделенным для каждого здравомыслящего мужика, а поскольку Чекист считал себя абсолютно здравым мужиком и уже девять месяцев он вживую не видел предмета своего вожделения, рука-то и потянулась за счастьем, на котором отсутствовали эти самые красные труселя.

И он как бы во сне все же дотягивается до этого самого места, но что-то, видимо, во сне пошло совсем не так, как обещало. То самое вожделенное место вдруг превратилось во что-то огненное, скорее всего, это оказалась кусачая пасть собаки, которая цапнула его за руку!

От дикой боли Андрюха проснулся.

Это надо же было, что печь именно в тот момент по какому-то известному только ей закону вдруг разгорелась и пришла в полную свою боевую готовность, и чуть ли не раскалилась.

Естественно, что печь не знала об Андрюхином эротическом сне и, тем более, про женские красные труселя. Вернее, об их отсутствии на теле приснившейся ему красотки.

В конечном счете, дико проорав в ночи и донельзя напугав караульного, которым стоял именно Вольдемар, Чекист получил хороший ожог руки, именно той самой, которой он тянулся, чтобы потрогать желаемый предмет.

Несколько дней усиленных перевязок, мазей, присыпок и чего-то там еще привели к тому, что рука медленно, но верно начала заживать. Естественно, такой шанс, чтобы не поиздеваться над ночным эротоманом, я, как и все остальные, упускать не желал.

– Эй, любитель красных труселей, иди, мы в очереди, чтобы помочиться на твою руку, чтобы она побыстрее заживала! – кричали мы ему вслед.

– Пошли вы все на…! – огрызался он, и мы все поочередно упражнялись в гадостном словоизвержении. Делать нечего. Таковы были и есть реалии окопной, полевой, степной, блиндажной, солдатской жизни. Думаю, что, если это было услышано в культурных слоях жизни, то уши завернулись в трубочку у многих.

Но нам было весело, смешно, пока куда-нибудь не прилетали что-нибудь из ракет, и мы, кто быстро, а кто не очень, прятали свои телеса по щелям в укрытие. Потом, когда опасность исчезала, все начиналось снова, но уже в некоторых других интерпретациях.

Так и жили, шутили, веселились как могли.

Вскоре морозы исчезли, и внезапно потеплело настолько, что несколько дней дождя проявили себя тем, что в блиндаже стало протекать.

Был декабрь, и случилось то, что должно было случиться – уже с 19 декабря по 23 декабря наша часть должна была сняться и уехать в сторону Донецка.

И это был путь домой. Десять месяцев войны, десять месяцев СПЕЦОПЕРАЦИИ.

Но эта война не окончена.

Тем не менее мы уходили на войну, чтобы с нее вернуться!

Вернуться живыми, но не все смогли. Многие ребята уже никогда не вернутся домой. Лишь светлая память о них возвращается вместе с нами! Светлая память, честь и мужество!

Сегодня наступает 18 декабря, и уже через несколько дней мы двинемся домой. Много вопросов пока что остаются без ответов, но и до этого дойдет своя очередь.

Порою путь домой не всегда бывает легким.

Мы с Женей (Пресли) сдали лишнее оружие, которое нам сносили бойцы. Я писал рапорты о приеме – дело было не сложное. В тот день мы сдали и весь шанцевый инструмент – лопаты, топоры. Рытье окопов было закончено. Я смотрел со стороны и думал о том, что какая колоссальная работа была проведена в таких условиях мною с бойцами. В это трудно было поверить. Сколько раз по телевизору я смотрел фильмы про войну, где бойцы копали окопы, и как-то не задумывался о том, насколько это трудная и изнуряющая работа. Уму непостижимо. Но это было сделано, и в этом деле я играл немаловажную роль. Сколько нервов, криков, матюгов все это сопровождало. И бойцов можно было понять.

Мы были выкинуты холодным утром 6 ноября 2022 года среди посадки в районе Васильевки Запорожской области у края кукурузного поля без ничего с фразой: «Окапывайтесь!»

И все!!

Тогда это казалось какой-то дикостью.

Сейчас это была готовая реальность.

Были вырыты глубокие окопы, переходы к ним, выкопан и перекрыт огромный блиндаж на 16 человек, в котором мы сейчас и жили. А тогда это казалось невероятным и невозможным. Человеческие ресурсы огромны, и, самое главное, нужно суметь поверить в свои силы. Важным фактором именно для меня стало то, что мне приходилось работать за троих, чтобы бойцы видели, что старшина не сидит без дела, а тоже пашет, и это сработало. Порою приходилось выбиваться из сил, но я видел, что от того, как я буду вести себя, зависит то, как бойцы будут относиться ко мне. И надо сказать, что этот подход сработал. Да, бухтели, капризничал, пытались показывать свой характер и показывали. Но за моими плечами был опыт службы, и вот он как раз и помог. В некотором роде я мог разбираться в психологическом поведении солдат, и зачастую прошлый опыт общения очень помог. Как-никак и тогда, в годы службы на авианесущем крейсере «Новороссийск», я был старшиной команды в дивизионе живучести, а это очень даже немаловажно.

И наступил тот день, когда это случилось. Случилось то, чего все так мучительно ждали. Почти год без замены, без отдыха, почти без отпусков, без информации.

И вот сегодня уже раннее утро 18 декабря. Ночью была боевая тревога. Попытка прорыва вражеской ДРГ. Все обошлось, никто никуда не смог прорваться. Как обычно. Все в порядке, все на местах. Конечно же молодежь нервничает. Те, кто постарше и поопытнее, спокойны, в разгрузках, с полным боекомплектом. Утром слышны разрывы – где прилеты, где улеты.

Да, сейчас, лежа в блиндаже, под защитой относительно толстых бревен, думается спокойней, чем в окопе на открытом пространстве.

Конечно, случались и неприятные моменты в нашей военной жизни. Были и отъявленные разгильдяи, и алкоголики, и наркоманы, которые умудрялись находить свое зелье где угодно и как угодно. Один из таких разгильдяев, которого я неоднократно наблюдал на яме еще в Херсоне, в Антоновке, с позывным «Шерсть», умудрился напиться и, похитив автомат сослуживца, удрать в Васильевку. Именно в ту Васильевку, где не так давно ДРГ противника похитила двух наших бойцов.

Нашли мы этого негодяя вусмерть пьяного в одном из заброшенных домов и привезли в расположение части. То, что он взял чужой автомат, выяснили чуть позже. Хозяин автомата Виктор (Печка) чуть ли не сходил с ума, поскольку за утерю личного оружия по головке никто не погладит. Уже во второй раз нам предстояло найти похищенный автомат.

Автомат мы нашли, за что счастливый хозяин пропажи не поскупился и, купив в ближайшем магазине большую коробку с пирожными, торжественно вручил ее нам. Честно говоря, мы недолго отказывались, а вообще не отказывались и целый день наслаждались лакомством. Довольны были все – и хозяин оружия и мы. Плохо было только разгильдяю. Он, как обычно, сидел в очередной раз на яме.

На следующий день Виктор (Печка) пришел к нам в гости на наш фланговый участок.

Тут я не отказал себе в удовольствии поерничать и пошутить, а это в последнее время мне было в удовольствие! Надо сказать, что это могло и должно послужить ему уроком, чтоб следил за своим оружием и не разбрасывал его где попало, тем более что это могло послужить наглядным примером и для других бойцов.

– Вива-ат! – проорал я дурным голосом. – Да здравствует Виктор Печка!! Слава Богу и Слава Аллаху, что есть такие люди, как он!! – не унимался я.

Конечно, Витя ошалел от такой моей бравады, несколько смутился, ничего не понимая.

– Спасибо, Витя, что ты родился и есть на этом свете!!

– Чевой-то? – по-простецки спросил меня Витя, до сих пор не понимая, что я дурачусь. Уже весь красный от смущения, хотя смутить его было достаточно трудно. Видимо, это удавалось только мне.

На фото посередине Виктор Крикун (Печка)

– Виктор, ты великий человек! Эврика, с нами находится такая величина!

Вот тут у Виктора глаза-то и забегали. Он вспомнил, что я поэт, писатель, пишу к тому же фантастику. Тут-то он и заподозрил неладное.

– Так чего же это я великий человек?

– Как? Неужели ты не понимаешь? Да, если бы не было таких людей, как ты, которые могут пролюбить свое оружие, то мы бы целый день не ели таких вкусных пирожных. Давай, друг, так и дальше, а мы будем искать его, а потом есть вкусняшки. Только лимонад не забудь взять в следующий раз.

Гоготали все, и Витя в том числе. Было весело и смешно.

Я объявил всем, что обязательно об этом всем напишу. И я это делаю.

И наступил тот день, когда это случилось. Случилось то, чего все так мучительно ждали. Почти год без замены, без отдыха, практически без отпусков, без информации.

Поступила информация готовиться к переезду. Но сперва к нам приезжали несколько раз военные, россияне, чтобы изучить позиции. И тогда стало понятно, что в скором времени привезут мобиков. Так и случилось. Весь наш оставшийся личный состав стал грузиться в машины, а на наши позиции стали прибывать бойцы, которые нас заменили. На позициях остался я со своим пулеметом и Женя (Пресли). Через час мы увидели тех, кто стал выгружаться из «буханок» в полной боевой амуниции. Что ж, настала и наша очередь. Приехал Серега (Пиноккио), мы прыгнули в машину и умчались вслед нашему батальону.

Я смотрел на удаляющуюся посадку, которую мы основательно проредили, ибо другого выхода у нас не было, поскольку нужен был лес, дерево, и мы пилили его для перекрытия блиндажа. Теперь это становилось прошлым прямо на глазах. Мы удалялись от наших позиций, от моих позиций – правого фланга, который перекрывал две дороги на Васильевку.

Как оказалось, мы переехали совсем недалеко – на зернохранилище, в котором хранился урожай подсолнуха, причем в большом количестве.

Вот тут-то мы и прожили два дня, пока рано утром не погрузились в машины и двинулись в путь – домой!

Именно там, на зернохранилище, мы дожидались прибытия всех частей батальона. И вот рано утром, около пяти утра снова прозвучала команда: «По машииинааааам!»

И наша колонна тронулась в путь.

Сложив свои вещи в старую, но еще живенькую «вахтовку» (ГАЗ-53), в составе восьми человек, мы, хоть и медленно, но уверенно продвигались по дорогам Запорожья. Я со своим РПК примостился в кабине автомобиля и смотрел по сторонам, не веря в происходящее… Я ехал домой!!

Пять или шесть часов мы двигались вперед. Один раз кто-то из колонны умудрился заблудиться и отстать. Колонна остановилась, и прошло не менее получаса, пока мы не дождались заблудившихся. Там, куда мы должны прибыть, нас должна была ждать другая колонна КамАЗов, в которую мы, погрузившись, уже прямиком должны были следовать в Донецк.

К большому моему удивлению и изумлению, колонна прибыла раньше нас и уже дожидалась перегрузки личного состава. На перегрузку ушло не более пяти минут, и мы уже мчались к Донецку.

Да, это было великолепно! За рулем КамАЗов сидели настоящие профессионалы – военные водители. То, как они справлялись со своим делом, вызывало восхищение.

Уже на Мангуше, где пробка из автомобилей тянулась около десяти километров, нашей колонне пришлось идти по полям, где обычный автомобиль не прошел бы никак. И этому была наглядная картина из завязших в грязи множества брошенных автомобилей.

– Где ты так научился ездить? – спросил я водителя.

– Да вот тут-то и научился, – ответил мне водитель.

Как оказалось, его звали Виталиком, и у него была хорошая память, в отличие от меня.

– А вас я помню, – сказал он мне. – Я тогда в «Пятерке» кашу привозил.

И тут-то я его вспомнил. Действительно, это был он. В феврале он привозил полевую кухню, а теперь предстал во всем великолепии военного водителя.

И вот он, наш многострадальный родной Город-герой Донецк!

Пришли строчки, которые я публикую в начале этой главы!

Ну, здравствуй, Город – Город мой родной!

Как оказалось, нас везут на шахту Ясиновская Глубокая, которая находилась в Ханжонково.

И вот мы прибыли. Снова суета, разгрузка, построение, пересчет личного состава. И построение по старой штатке и старому расписанию. Все те наработки и связки между бойцами потеряли свою значимость. Это несколько обескуражило. Но мы привыкли уже ко всякого рода дурошлепству нашего руководства.

Уставшие люди ждали чего-то хорошего, доброго, обнадеживающего. Опять непонятки, недоговоренности, отсутствие какой-либо информации. В конечном итоге все расположились в левом крыле на втором этаже шахты. Опять промозглый холод на бетонном полу, угольная пыль и сухпай.

Виват! Эврика!

С чего начиналось – к тому же вернулись. Что ж, спанье на бетонном полу в продуваемом помещении не прошло даром. Опять повсюду слышалось кашлянье, чихание.

Наконец-то было решено руководством отпустить небольшую часть бойцов на сутки домой. Конечно, возникли сложности даже с этим, поскольку многим было далеко ехать, и лучшее, на что они могли рассчитывать, так это на то, что, приехав домой, поцеловать порог своего дома, и уже нужно было бы спешить обратно на шахту, чтобы вовремя попасть на построение к 9:00.

С первого января 2023 года часть наша расформировывалась и превращалась в первый штурмовой батальон первого корпуса, но ко мне это уже никак не относилось.

Я, как старшина, стал принимать оружие первой роты в помещение, которое мы приспособили под оружейку.

Так или иначе, но подошло время, и было объявлено, что всем тем, кто подпадает под категорию 55+, следует готовиться к демобилизации.

Наконец-то это случилось. И я уже дома.

Мы с сыном вернулись домой. Живыми и здоровыми. Не вернулись многие, и война далеко еще не окончена.

С войны возвращается только память о погибших, и это – святая память, которая всегда будет с нами. Мы уходили на войну, чтоб с нее вернуться!

Вернувшийся с войны

Вряд ли найдутся слова утешения для тех матерей, для тех, кто потерял своих близких и родных.

Таких слов просто не существует. Боль потери – самая тяжелая боль.

Тяжелый авианесущий крейсер.

Диверсионно-разведывательные группы.

Школа мичманов и прапорщиков.

Помещение для вина в кувшинах, закопанных в землю, и алкогольных напитков.