© Трауб М., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Про подростков написано бесконечное число книг. Для психологов это благодатная тема: как с ними разговаривать, как их услышать, понять, как реагировать или не реагировать на их, подростков, поступки и слова. Что творится у них в голове, о чем они думают или, точнее, вообще не думают. Все взрослые пытаются разобраться с собственными детьми, которые вдруг превратились из сладких пупсиков в страшных орков. Родительские ресурсы в интернете изнемогают от комментариев, советов, пересказов скандалов и снова советов. У каждого родителя своя точка зрения, своя история. Впрочем, подключаются и те, кому еще только предстоит стать родителями подростков. Как правило, они самые активные советчики, которые все знают лучше всех. Хуже только мамы, окончившие психологические онлайн-курсы.

Я очень уважаю специалистов, взявшихся разобраться в этой теме, да еще и умеющих объяснить возникающие проблемы широкой аудитории доступным языком. Возможно, многим они действительно помогают справиться со сложной ситуацией. Я не психолог, я обычная мама, которая сумела справиться с сыном-подростком и теперь худо-бедно справляюсь с дочерью. Сразу скажу, мои дети не самый показательный пример. К счастью, обошлось без громких бунтов, уходов из дома и прочих опасных ситуаций. Но это не значит, что мне проще, чем остальным. Если честно, я все равно ничего не понимаю про этих детей. Возможно, потому, что в мое время не существовало проблемы подросткового возраста. Кажется, мы после яслей, куда нас в возрасте около года сдавали работающие родители, сразу становились взрослыми. Я пытаюсь сравнить себя и моего ребенка в возрасте тринадцати, четырнадцати, пятнадцати лет и не нахожу ничего общего. Вообще. Так что советы вспомнить себя в таком же возрасте мне не очень помогают.

Я родилась в 1976 году. Работаю с шестнадцати лет. С того же времени жила отдельно. Как-то училась, как-то зарабатывала. Помню, что получила в сберкассе гонорар за какую-то малюсенькую статью в газете и нет, не радовалась, не скакала на месте. Думала, на что потратить: на ужин или на новые колготки. Конечно, колготки оказались важнее и нужнее. Из своего подросткового возраста я помню только отчаянное чувство голода. Есть хотелось всегда. Я долгое время считала, что такое было только у меня, поскольку я выросла не в самых благоприятных условиях. Оказалось, нет. Моя давняя подруга, девушка из очень приличной и обеспеченной семьи, как-то призналась, что ей все равно, что есть. С детства привыкла. Есть хлеб и колбаса – отлично, нормальный ужин. Родители или в командировках, или на работе. А ее муж, выросший под присмотром обожающих его бабушек, так и не может понять, почему ей не хочется готовить, стоять у плиты, накрывать на стол. Обижается, что она принесла котлеты из кулинарии, а не слепила их сама. Подруга говорила, что котлеты просто отличные, она бы такие точно не приготовила. Но муж недоволен. И не понимает, как она может съесть на ужин огурец и вчерашнюю котлету, причем холодную.

А я понимаю. Котлета из кулинарии в моем подростковом возрасте была счастьем, практически праздником. Наши родители вообще не спрашивали, ели ли мы сегодня. Не готовили нам завтраки. Это мы сейчас встаем рано утром, чтобы уложить для ребенка ланч-бокс. Непременно свежее, питательное. Огурчики в одном отсеке, роллы с семгой домашнего посола, огурцом и сливочным сыром в другом. Еще шоколадка, сыр, яблочные дольки. В отдельном пакете на всякий случай печенье.

Мне кажется, наше поколение выжило ради того, чтобы крутить рано утром диетические роллы своим детям-подросткам. Чтобы они всегда могли съесть шоколадку или печенье. Лишь бы не ходили голодными, как мы.

Моя дочь Серафима, Сима, всегда занималась спортом. Я мама спортсменки и знаю миллион рецептов, как накормить ее белком, овощами и фруктами. Она всегда была худой с длиннющими ногами. Когда ей исполнилось четырнадцать, дочь объявила, что она толстая и теперь будет сидеть на диете.

Я кивнула. На диете вес не снижался. А на нормальном питании с дополнительными тренировками она сбросила нужные килограммы. Но я не возражала против диеты. Это должен был быть ее выбор. Только рассказала, что в командировках предпочитаю пить кипяток. Если есть лимон и мед – вообще счастье. Лучший способ справиться с голодом. Да, сейчас в свои почти пятьдесят лет я предпочту поголодать, чем потом буду мучиться желудком. И еще никто не придумал лучший способ похудеть, чем есть кефир вилкой. Но кто из подростков верит маме? Так что дочь испробовала все диеты на себе. И пришла к выводу, что лучше есть, чем не есть.

Подростки-девочки и подростки-мальчики. Это две разные стихии. Сын все крушил и ломал. Дочь рыдает. С сыном можно было разобраться просто: поговорить, попросить починить то, что разнес, поменять лампочку в люстре, отреставрировать дыру в паркете. С дочерью это не работает: не нужны разговоры по душам, чистка картошки в качестве отвлечения. Ей оказался нужен специалист и верно подобранные препараты. Дочь прагматик, перфекционист. Она предпочитает общаться с врачом, я лишь слежу за назначениями. Дочь меня обнимает и благодарит. Говорит, что не все мамы такие. Точнее, почти все не такие. Не отводят к врачу, падают в обморок от слова «психиатр» и твердят, что все пройдет само собой. Раньше ведь подростков не тащили к психиатрам. Как-то сами справлялись и перерастали.

Сейчас я вспоминаю себя в возрасте своей дочери. Хочу ли я для нее такой же жизни? Ни за что на свете. В семь лет я должна была уметь сварить борщ, замесить тесто и перегладить постельное белье в количестве четырех комплектов. Хотела бы я, чтобы моя дочь в семь лет это умела? Да упаси боже. А если еще раньше? Я ходила в детский сад самостоятельно, чуть ли не с трех лет. В школе сама записывала себя на кружки и секции. Сама туда же и ездила на автобусе. Это в семь-восемь лет. Заходила в магазин, чтобы купить еду на неделю, в восемь-девять лет. Когда мне исполнилось четырнадцать, я попросила маму организовать праздник. Мама привезла продукты, оставила книгу с рецептами и пожелала хорошо провести время. После этого я ее не видела три дня. Дня рождения не было. В рецептах были одни ингредиенты, в пакете другие. В рецепте куриная грудка, в пакете синяя, умершая и похороненная в леднике курица. В рецепте индейка, в пакете колбаса. Помню, что сидела одна и плакала. Ни одного подарка не получила. Мама не поздравила. Как и много раз до этого. Она просто забывала. Я верила, что мама не смогла позвонить. Не во всех местах тогда имелись телефоны. С тех пор не люблю свои дни рождения.

– Тогда было другое время, – отмахнулась от меня мама, когда я сказала, что повзрослела существенно раньше положенного срока.

– Время всегда другое, – ответила я.

– Что ты от меня хочешь? Я вообще после войны росла! – закричала мама.

Да я ничего не хочу. Многие из моего поколения ничего не хотят, они обязаны помогать родителям, работать, зарабатывать, чтобы родители не жили на пенсию, а дети могли получить то, чего не было у нас. Мы всегда, с раннего детства жили в страхе остаться без средств к существованию, потерять все в один момент. Многие из наших родителей умели это делать – с легкостью менять мужей и жен, переезжать в другой город с одним чемоданом. Их мало заботили социализация и будущее собственных детей. Как и их образование. Поступил в институт – удивительно, конечно, но ладно. Лучше бы в училище, надежная работа в руках. Сантехник, например, или швея-мотористка. Хоть копейка, да всегда будет. Если родители были врачами или учителями, дети, как правило, шли по их стопам. И это было счастьем. Родители их всегда поддерживали, подключали связи. Если ребенок, подросток, выбирал другое для себя будущее, родители всегда сомневались. Мой муж решил поступить на юрфак МГУ. Потому что туда решил поступать его лучший друг. А муж сломал ногу и понимал, что до исторического факультета, о котором мечтал, просто не доковыляет без помощи, а до юрфака его друг доведет. Родители его отговаривали. Туда, мол, поступают умные дети, а ты – ну, не блещешь способностями. И вот мой будущий супруг, которого друг водил на экзамены, буквально таща на себе, поступил на юрфак. Два года после окончания университета отработал по специальности и решил уйти. Родители опять сказали, что у него ничего не получится. Здесь надежное место, стабильность. А там неизвестность. Но получилось. И каждый раз, с каждым витком карьеры моего мужа родители говорили ему, что нет, не надо. Там все очень умные, а ты так себе, не гений. Лучше сиди на старом месте, где надежно и стабильно.

У меня была совершенно противоположная ситуация. В подростковом возрасте я была предоставлена самой себе. Мама вообще не знала, чем я занимаюсь. Например, что бросила школу, ходила на курсы скорочтения и училась печатать вслепую десятью пальцами. Потом записалась в колледж, в котором обучали секретарей – стенография, делопроизводство. Училась на курсах в Литературном институте, занималась французским языком. Бегала по газетам и журналам, пытаясь устроиться куда-нибудь хотя бы стажеркой. Мама не знала, где я провожу дни, когда ухожу утром из дома и во сколько возвращаюсь вечером. Она снова была невестой и готовилась к очередной свадьбе. Я в ее жизнь уже не вписывалась. Считалась взрослой и самостоятельной. Конечно, она спросила, не буду ли я против ее очередного замужества. Я пожала плечами. Мне было все равно, я даже не удивилась. Давно привыкла. Но для другой девочки-подростка это могло стать концом жизни. И я знаю, о чем говорю. Когда мама Миланы, моей подружки по курсам скорочтения, решила выйти замуж, подруга напилась какого-то явно поддельного коньяка и вышла в окно. С четвертого этажа. Ее спасло то, что она зацепилась за ветку дерева, потом за козырек подъезда и только после этого упала на землю. Она умерла не сразу. Лежала в реанимации. Скончалась через две недели. Ее мама через месяц после похорон дочери вышла замуж, ей было важно начать новую жизнь. Без проблемной дочери-подростка. У Миланы была любящая семья, мама, папа. И она оказалась не готова к их разводу, к тому, что у папы, как выяснилось, давно другая семья, а у мамы вдруг объявился жених. Милана не придумала ничего лучше, чем напиться паленого коньяка. Потому что просто не знала, как жить дальше, в отличие от отца и матери, для которых это не было проблемой. Новая жена отца ждала нового ребенка. Мать тоже собиралась рожать для нового мужа. Именно «для», чтобы у них был общий ребенок. Милана вроде как стала побочным эффектом предыдущего брака. И не захотела принять новую конструкцию семьи.

Родители, похоронив дочь, жили дальше. Не знаю как. И не хочу себе представлять. Как и моя мама, выходившая замуж, переезжавшая, разводившаяся, отселявшая меня в съемные квартиры, вдруг возвращавшаяся. Наши родители жили своей жизнью. Дети были тем самым побочным эффектом. Но именно мы, как правило, случайные, незапланированные дети, или запланированные, только чтобы «удержать» мужа, содержим их в старости. А до этого принимали сводных братьев и сестер, до которых никому не было дела.

Наверное, поэтому собственных детей мы растим в гиперопеке. Потому что хотим, чтобы они не испытали того, что испытали мы. Мы выжили, а они не смогут. И да, нам с детства вбивали в голову, что мы обязаны всем помогать: родственникам, друзьям, соседям. Даже когда нас об этом не просят. Мы обязаны по факту рождения. Родителям, детям, внукам.

Много лет меня стрижет и красит Вика, она замечательный мастер. Мы почти одногодки, одного поколения. У нее взрослая дочь, рано вышедшая замуж, и уже двое внуков.

«Когда звоню, сразу нужны деньги. Когда не звоню, вроде все в порядке», – сообщила Вика. Она ездит по клиентам с утра до ночи. Зарабатывает на ремонт квартиры для дочери, оплачивает частные занятия для внука и внучки. Отправляет пожилую маму на отдых. Вика работает сутками. И все равно всем мало.

Моя мама такая же. Если звоню, все плохо, колодец на даче высох, насос сломался, нужны деньги. Если не звоню и не спрашиваю про колодец, вроде как все хорошо.

Для сына и дочери я всегда устраивала праздники: квесты, квизы, боулинги и прочие радости. Всегда была рядом. У меня всегда все идет от обратного. Я никогда не хотела, чтобы дети повторили мою судьбу или мой опыт. «Проработайте это с психологом», – заметят многие. Что ж, я не хочу это прорабатывать. Я просто хочу, чтобы у моих детей было счастливое, беззаботное, радостное детство. Чтобы им в семь лет не приходилось варить борщ, а в десять стоять с утюгом, переглаживая спальные комплекты. Я всегда хотела быть такой мамой, чтобы эти невыносимые подростки оставались детьми как можно дольше. И когда им плохо, всегда могли обратиться ко мне. Когда-нибудь я хочу стать бабушкой. Которая приедет, приготовит, погуляет. Которая будет рядом всегда, а не по праздникам. Я давно сделала выбор: дети, снова дети и опять дети. Мне ничего не нужно, лишь бы они были счастливы. И я надеюсь, что, когда мне будет столько же лет, сколько моей маме, мои дети не будут содержать меня лишь потому, что обязаны. Они будут ждать моего приезда, гордиться мной. Я точно не хочу, чтобы они меня обеспечивали. Хочу работать до пенсии. Пенсии внуков, желательно.

Да, вступление получилось длинным и хаотичным, бессистемным. Как и сами подростки. Они вроде как взрослые, и вдруг совершенные младенцы. Ранимые, уязвимые, тревожные, плохо засыпающие. Взрывные, только поднеси спичку. Нежные, чувствительные. Они не знают, как жить, как справляться с обстоятельствами и с самими собой. Зато мы, родители, можем быть рядом. По-настоящему рядом, а не просто в соседней комнате.

Недавно моя знакомая, тоже мама подростка, пожаловалась, что ее раздражает лицо ребенка по утрам. Лицо это всегда недовольное и раздраженное. Будто мир уже рухнул, а подростка с собой в небытие забрать забыл.

– Ты понимаешь, вот яичницу ему на голову готова шмякнуть, – жаловалась приятельница. – Все есть, здоров, спорт, увлечения, друзья, а все равно каждое утро выходит на кухню с таким лицом, будто я ему не мать родная, а какашка какая-то. Смотрит на меня и морщится. А еще страдает отчаянно. Всем видом!

– Ну, я тоже по утрам отчаянно страдаю, – призналась я. – Может, утро не его время?

– О, можно подумать, оно мое! Но я же лицом не страдаю! – воскликнула приятельница. – Можно хотя бы «доброе утро» матери буркнуть?

– Можно, но иногда утро добрым не бывает, – попыталась пошутить я.

– Ты еще коньяк или магний посоветуй! – огрызнулась моя знакомая. Видимо, уже нашлись советчики.

На самом деле я верю в магний. Давать всем. А еще в витамин D. Тоже всем. И взрослым, и подросткам особенно. Если ребенок занимается спортом, любой врач вам скажет, что без магния и витамина D никуда.

Мой сын по утрам тоже был совсем не милым ребенком. Прямо жить не хотел. Точнее, не мог стоять в вертикальном положении. А чего еще ждать, если он лег в два часа ночи и встал в шесть утра, чтобы доделать какую-то школьную работу? Повлиять на своевременные укладывания подростка не представляется возможным. Он ведь сам лучше знает, когда ему лечь. Спорить бессмысленно, особенно по утрам.

Однажды я сварила сыну кофе на молоке. Я пила кофе лет с семи, и это считалось нормальным. Мама варила себе кофе и отливала из турки мне, чтобы не возиться с чаем. А сыну я сварила кофе, который готовила для меня бабушка, вариант современного рафа. Там всего одна ложка кофе, и все варится на молоке, без добавления воды. И лучше положить две ложки сахара. Мой сын на таком кофе вполне себе взбадривался и уходил в школу уже без желания кого-нибудь убить. Опять же, я считаю, что сваренный кофе куда лучше энергетиков. Сыну я целые лекции читала об их вреде, особенно для подростков. Рассказывала про желудок, поджелудочную железу и что с ними будет, если закидываться энергетиками как водой. Сын вежливо слушал, а потом выдал: «Мам, я не пью энергетики. Они газированные. А мне не нравится газировка, ты же знаешь».

Совет «высыпаться», конечно, очень правильный, но совершенно не рабочий. Я вот не высыпаюсь, предпочитая работать поздними вечерами. Почему я должна ждать здорового сна от подростка, к которому муза вдруг прилетела в двенадцать ночи, например? И он собрался сделать проект, сдать все долги и написать все тесты непременно сегодня? У меня тоже такое бывает. Разница в том, что мне везет больше, чем подростку. Я могу прикорнуть днем на диване минут на двадцать, а подросток уснет на парте. И хорошо, если учитель не станет будить. В школе у дочери такой историк, например. Он сам не так давно вышел из подросткового возраста, так что понимающий. Если видит спящего ребенка, начинает говорить тише и все остальные тоже стараются не орать.

Потом наступает момент, когда именно утром срочно понадобятся именно такие носки и именно такая футболка. Которая, конечно же, мятая. Хорошо, если постиранная. Мама должна кидаться гладить? Наверное. Но я не могу. Я тоже имею право на недовольное лицо, повышенное давление и ненависть ко всему миру. Так что утром футболку я точно гладить не буду. Как и срочно искать носки. Подростки очень быстро понимают, что мать с лицом – та еще проблема, так что сами берутся за утюг или самостоятельно залезают в шкаф в поисках носков. Они будут страдать, бурчать, огрызаться, но вполне себе справятся. Мне остается только встать и поцеловать их, когда они уходят в школу. Главное не врать. Если мне плохо по утрам, я им так и говорю. Если шарашит давление или самой надо срочно собираться на встречу, так им и надо сообщить. Кстати, лучше с вечера. Тогда не придется выгонять ребенка из ванной – некоторые имеют обыкновение уснуть под душем. Не придется долбить в дверь, как спецназовец на задании, с намерением ее уже выломать.

Кстати, про дверь. Рано или поздно это случается со всеми подростками и право на личную жизнь они имеют такое же, как и взрослые. Кто-то уже в двенадцать лет вешает на дверь табличку: «Не входить, убьет». Кто-то требует приватности в четырнадцать. Мне было проще, наверное. Мой старший сын с девятого класса был увлечен физикой, и всерьез. Он потом поступил на физический факультет МГУ. А физика подразумевает эксперименты. Я просто боялась заходить к нему в комнату, не зная, какие изотопы там летают. И всегда стучалась. Потом выжидала некоторое время, давая сыну возможность закрыть окна на компьютере, которые он не хотел афишировать, и выветрить то, что хотелось выветрить. Сын, уже позже, признался, что да, иногда играл онлайн. В шахматы. И мог провести за игрой несколько часов, не замечая времени. Шахматы. Я считала себя счастливой матерью.

Младшая дочь Сима с детства видела, что в комнату брата родители стучат, прежде чем войти. Она точно так же приучилась стучать. Правда, не выжидала, а врывалась сразу же. Старший брат на нее никогда не злился. Точно так же дети всегда стучались, если я или муж закрывали дверь в кабинет. Значит, у нас или важный разговор, или эфир. Точнее, они не стучались, а ждали, когда мы откроем дверь. Я не объясняла им правила этикета или поведения. Они просто в этом жили. Единственное правило, которое всегда нарушалось, – дверь на кухню. Я работаю на кухне. И, конечно, дверь открывается туда-сюда. Она у нас называется «раскладушка». И по модели, и по функциональности что есть она, что ее нет. Не дверь, а дизайнерская ошибка какая-то. Я привыкла и начинаю переживать, если кто-то из родных давно не заходил на кухню. Сама бегу узнать, не хотят ли они поесть или чаю попить.

Дочь попросила о закрытой двери достаточно поздно, лет в четырнадцать. Но этому тоже было объяснение. Мой шкаф находится в ее комнате, других просто нет, и их некуда встроить. Так что мне приходится переодеваться у нее. Опять же, в ее комнате есть зеркало в полный рост. Когда я не могу определиться с выбором наряда и переодеваюсь уже в пятый раз или мне вдруг понадобилась другая сумка и я снова стучусь в комнату дочери, она, конечно же, недовольна.

– Нет, я все-таки попрошу на день рождения врезать в дверь замок, – как-то пригрозила она.

– Да, конечно, но тогда тебе придется вставать и открывать мне дверь. Иначе я буду вынуждена уехать на встречу в пижаме, – ответила я.

Тут было бы совсем смешно, если бы не было так грустно. Я устала и прилегла подремать. Видимо, уснула, и глубоко. Проснулась от телефонного звонка, не понимая, сколько проспала и что уже успела проспать. Это наш семейный мем. Если вдруг я засыпаю днем или позволяю себе лишний час утром, обязательно что-то случится. А я, то есть мама, опять все проспала. Так что я выхожу в коридор с вопросом: «Что я успела проспать?»

А тут я проснулась, что-то промычала в трубку мошенникам, которые отключились сами, решив, что от меня им толку точно не будет, и решила отправиться на кухню сварить кофе. Дверь в гостиную, где я уснула на диване, оказалась закрытой. И я, действуя подсознательно, на автомате, постучалась и лишь потом ее открыла. Долго соображала, что сделала и почему оказалась в коридоре. Потом постучалась в комнату дочери и рассказала, что уже стучусь в свою собственную дверь. И не перед тем, как войти, а чтобы выйти. Совсем уже головой тронулась. Дочь посмеялась, сказала, что все слышала и собиралась идти меня проверять на предмет здравого рассудка. После чего разрешила мне не стучать в дверь своей комнаты в том случае, если я постучалась в свою. Я же не дятел какой-то, в конце концов.

Да, подростки требуют внимания. И поговорить тоже иной раз хотели бы. Но только они определяют время для разговора. И как правило, оно совсем не совпадает с родительским графиком. Когда я спрашиваю у дочери, как дела в школе или как поживает биологичка, которой неминуемо должна прилететь кара небес за двойки всему классу, и что в результате поставила за тест физичка, Сима закатывает глаза и отвечает: «Не сейчас». Она устала, хочет побыть в одиночестве.

В принципе, я такая же. После важных событий мне нужно побыть одной. Я не спешу делиться впечатлениями с окружающими, даже с родными и близкими. Мне нужно переварить информацию. Я пытаюсь найти момент, когда дочь готова поговорить, но все равно не попадаю. То тренировка, то художка, то еще что-то.

Когда у Симы находится время на разговор? Конечно, в тот самый момент, когда я сажусь работать. Часов в девять вечера. Или в половине десятого, когда я погрузилась в текст и боюсь потерять мысль. А с возрастом мысли теряются не просто быстро, а мгновенно. Вот секунду назад еще помнила, что хотел сказать автор, и уже забыла. К счастью, в школах мои произведения изучать не будут, а школьникам не придется гадать, что же я хотела сказать.

Я отрываюсь от текста и терпеливо слушаю про тест по математике. Нику, которая хочет поступать в питерский, а не московский вуз. Конфеты, которыми всех угостила математичка, и дежурство по школе, на которое непременно нужно опоздать, чтобы не дежурить.

А еще вспоминаю, как одна знакомая женщина, тоже писательница, рассказывала, что ее творчество – священное время. Никто не должен ей звонить и беспокоить. Никто не имеет права зайти в комнату. Потому что она пишет. Мне хотелось спросить: «А что, так можно было?»

Сима пришла ко мне на кухню в половине десятого в пятницу вечером и легла лицом в стол. Я набирала ей ванну, доставала курицу из морозилки, чтобы приготовить завтра на обед, и пыталась вспомнить, сохранила ли я последний кусок текста или забыла.

– Симуль, я хотела сегодня поработать, – намекнула, нет, попросила я.

– Мы с тобой целую неделю не виделись, – заявила обиженно дочь.

Тут я сильно удивилась, но с лицом справилась. Не то чтобы у моей дочери была память как у рыбки Дори, но вряд ли она забыла, что я ее кормлю завтраками по утрам, а по вечерам накручиваю кудри на новомодное изобретение – колбасу, непонятно из чего сделанную, с прилагающимися резинками и заколкой-крабиком. Эту колбасу нужно прикрепить на затылок и накрутить волосы. Лечь спать. Утром проснуться богиней с локонами. Но там если не досушить или пересушить волосы, локоны не получатся. Если не намазать специальной пеной для кудрей, результат выйдет тоже так себе. И я через день экспериментирую с укладкой. Опять же, днем дома я встречаю дочь после школы и кормлю ее обедом. Да, вчера не встретила, застряла на шиномонтаже, меняла шины. Позавчера была на встрече, но приехала через пять минут после ее возвращения. Не то чтобы мы не виделись. Да, по утрам я мало что помню, но забыть, как варю овсянку спозаранку, потому что дочь решила перейти на правильное питание, точно не смогу.

И тут вдруг она мне говорит, что мы не виделись всю неделю, а в вечер пятницы я ее игнорирую. Ну вообще. Вот она вырастет и расскажет психологу, что мать ее совсем не кормила, виделись редко – и поди докажи, что такого не было.

– Симуль, мне правда надо поработать. И мы с тобой виделись вообще-то. Помнишь, я приставала к тебе с расспросами после школы? – напомнила я.

– Да, помню. – Дочери пришлось признать этот факт. – Но разве ты не хочешь со мной поговорить?

– Сейчас? Точно нет. Я хочу поработать, – честно ответила я.

– Мам, так нельзя разговаривать с подростками, – заявила дочь.

– Ага, – ответила я, снова погружаясь в текст.

– Тебе все равно, что ли? – снова возмутилась дочь.

– Ага, зайка, как скажешь, – ответила я, потому что вспомнила мысль, которую хотела записать.

– Ну вообще, – хмыкнула Сима. – У всех родители нормальные, а у меня…

– Твой брат говорил, «гуманитарии». Статус «все сложно», – подсказала я, не отрываясь от текста.

– И как ты так быстро печатаешь? – удивилась дочь. Я печатаю вслепую десятью пальцами.

– У меня были тяжелые детство и юность. А подросткового периода вообще не было, – ответила я.

– Ага, я так и поняла, – ответила дочь и больше не тревожила меня по вечерам, когда я пыталась работать.

Если в школу подростка отправляет мама, то она уже привыкла не реагировать приблизительно ни на что.

– Где расческа? Где резинка? Где учебник? – кричит с утра подросток.

Кстати, телефоны, в отличие от родителей, они никогда не теряют и не забывают. Я вот могу оставить телефон на беззвучном режиме и долго бродить по квартире в его поисках. Подросток никогда так телефон не потеряет и без него из дома не выйдет. Он скорее голову дома забудет, чем телефон.

Но когда вдруг утро проходит по другому сценарию, скандал неизбежен.

Моя подруга Катя рассказала, что ее муж, отец троих детей, никак не может оправиться после того, как случайно провел утро со старшей дочерью, тринадцатилетней Алисой. Обычно он не вставал в это время, но вдруг пришлось по работе.

– Доброе утро, доченька, – ласково пропел отец семейства и попытался поцеловать дочь, понуро шедшую в ванную. Отец, собственно, направлялся туда же.

– Привет, – рявкнула Алиса, захлопнув дверь перед носом отца.

– Алиса, можно побыстрее! Мне нужно на работу! – спустя минут десять постучался в дверь отец.

– Можно оставить меня в покое? – крикнула Алиса и просидела в ванной еще минут десять.

Когда она наконец вышла, у отца накопилось много вопросов.

– Почему ты разговариваешь со мной в таком тоне? Я тебе сказал «доброе утро», попросил побыстрее освободить ванную, у меня срочное совещание, а ты мне нагрубила.

– Ааааа! – проорала Алиса.

– Что это значит? – повысил голос отец. – Я хочу с тобой поговорить!

– Аааааа! – снова, на два тона выше, прокричала Алиса.

– Так нельзя себя вести, нельзя так разговаривать, нельзя занимать ванную, когда тебя просят ее освободить, – принялся объяснять отец.

– Почему от меня не могут все отвалить? – Алиса сорвалась на мощные децибелы.

– Началось в колхозе утро, – тихо прошептала Катя и сделала вид, что сладко спит.

Позже отец семейства допытывался, почему Алиса ужасно себя ведет, почему Катя, ее мать, ничего с этим не делает?

– Бесполезно, – отмахнулась Катя. – Просто не реагируй.

– Я не могу не реагировать! – воскликнул отец семейства.

– Тогда начинай реагировать, когда она вернется из школы и поест. Потом выжди еще полчаса и после этого можешь начинать реагировать. Лучше, если принесешь Алисе чай и шоколадку и дождешься, когда она выпьет хотя бы половину чашки и съест половину шоколадки. Вот тогда можешь обсуждать с ней все что захочешь.

Да, утро вечера, конечно, мудренее, но точно не в случае с подростками. С ними выяснять отношения по утрам однозначно плохая затея. И бессмысленная. Поругаетесь в ста процентах случаев из ста. Лучше оставить все на послеобеденное время, заложив время на чай и шоколад. Тогда ребенок может стать более или менее милым. Хотя бы орать не будет. Если не уснет, конечно. Подростки имеют обыкновение засыпать внезапно, как щенки: вроде шел и вдруг упал и уснул. Впрочем, я бы тоже устроила скандал, если бы мне утром сообщили, что я не тем тоном пожелала доброго утра. Вот это все Катя и пыталась объяснить мужу. Он не понимал.

– Но Полина и Ева не такие! – воскликнул он.

Катя застонала и закатила глаза не хуже Алисы. Катя тоже мастерски умела закатывать глаза до затылка.

Средняя, еще не подросток, Полина по утрам была занята исключительно тем, как нарядиться. Она каждый день желала ходить в школу в блестках, нарядных платьях, перьях и пайетках. Впрочем, при всей любви к ярким появлениям, Полина могла забыть дома и голову, и телефон, и рюкзак целиком. Крошечную сумочку, в которую помещался только блеск для губ, она бы не забыла ни за что на свете. Катя без конца доносила в школу что-нибудь из забытого Полиной. Поэтому старалась не планировать важные дела раньше чем на одиннадцать утра. Обычно к этому времени она переставала работать курьером, курсирующим от дома до школы.

А младшая, пятилетняя Ева, пока оставалась самой ласковой. Только она прибегала к родителям в кровать, ложилась и обнималась. Только она говорила маме и папе, что их любит, и только она целовала папу в щеку, а потом еще раз, пока папа не оказывался в слюнях по пояс. Очень ласковая девочка росла. Так что мужа Кати я могла понять. Из ласковых котеночков они вдруг превращаются в рычащих львиц.

По утрам от них действительно лучше держаться подальше. Другого совета нет и ни у кого не будет.

Ну, я считаю, что моему сыну Васе еще очень повезло. Разница в восемь лет не критичная. Когда он стал подростком, Сима была уже во вполне сознательном возрасте. Скорее она от него страдала, а не он от нее. Во-первых, он забирал ее краски, пластилин, потому что они требовались для его физических экспериментов. Причем забирал самую любимую и нужную краску или самый нужный цвет пластилина. Сима безутешно рыдала. Брат использовал и саму сестру для опытов. Заставлял возить арбуз в хозяйственной сумке-авоське по ванной, чтобы рассчитать скорость движения не помню уже чего по морю. Эта сумка была, на минуточку, дизайнерской и стоила как натуральная кожаная. При этом Вася давал младшей сестре в руки фен, чтобы она им дула и создавала морской бриз. Когда я это увидела, мне поплохело. Я долго объясняла сыну, будущему физику, что электричество и вода вроде как несовместимы. И не хватало еще, чтобы Симу шарахнуло током. Вася кивал, кажется собираясь переключиться с арбузов в воде на эксперименты с электричеством. Я молилась всем богам, чтобы сын не додумался раскрутить розетку и засунуть туда пальцы младшей сестры, чтобы посмотреть, что будет. В моем детстве розетки, штепсельные, ну, те самые, в которые нужно воткнуть вилку, считались лишней тратой денег. Зачем, если можно воткнуть прямо в основание, во все эти провода и ничем не прикрытые контакты. Такая штука располагалась над моей кроватью. Напомню, детской. И однажды я, конечно же, засунула туда пальцы, хотя бабушка сто раз говорила этого не делать. Так что я прекрасно знала, что случается при таких опытах. На себе испытала. Решила не рассказывать сыну. Он тогда увлекся хоррором – Стивеном Кингом, Эдгаром Алланом По. Я была счастлива, что сын предпочитает своего рода классику, но все же не хотела поддерживать его увлечение жанром. А я с розеткой вполне в него вписывалась. Попросила не привлекать младшую сестру к опытам с водой, электричеством, опасными веществами, а лучше вообще ни к каким опытам. Я не готова была пожертвовать дочерью ради науки. Сыну пришлось смириться, что его мать гуманитарий и не хочет приумножать естественнонаучные знания.

Позже Василий никому не разрешал заходить в его комнату. Кроме Симы, конечно же. И та исполняла роль домашней феи – собирала его грязные носки, футболки, бурчала, уносила в стирку, приносила уже чистое и поглаженное.

Однажды на кофе заехала Катя. У нее, как всегда, были новости. Старшая, четырнадцатилетняя, та самая рычавшая утром на папу Алиса, уехала на спортивные сборы. Младшая, теперь уже шестилетняя Ева быстренько перетащила свои вещи в освободившуюся комнату. До этого она делила спальню со средней сестрой. Катя и не заметила переезда. Не до того было. Многодетные матери не всегда замечают передвижения детей даже по собственной квартире. Она только помнила, что все стало неожиданно тихо, никто по вечерам не кричал, не спорил, ничего не делил. Как многодетная мать, Катя воспользовалась возникшей ситуацией и тоже спала спокойно, не вникая в причины случившегося вдруг затишья.

Когда со сборов вернулась Алиса, она не узнала свою комнату. Та была завалена игрушками младшей сестры. Ева уже спала в позе медузы на кровати Алисы. Поскольку был поздний вечер, Катя решила оставить разбирательства на утро. Алиса провела ночь в детской кроватке Евы в комнате средней сестры. То есть попала в свой самый страшный детский кошмар. Она ведь так мечтала о собственной комнате. Утром, конечно же, случился скандал.

– Ева, ты не можешь спать в моей кровати. Это моя кровать! – кричала Алиса.

– Ты же уехала, – ответила спокойно Ева.

– Но я же вернулась! – возмутилась Алиса.

– Жаль, – пожала плечами Ева.

– Я старшая и могу жить в отдельной комнате. Когда ты будешь старшей, тоже будешь жить отдельно! – объявила Алиса.

– Надеюсь, ты быстро выйдешь замуж, – заявила Ева.

– Мам, кто ее этому научил? – ахнула Алиса. – Ева, я не собираюсь быстро замуж, если что! Так что придется потерпеть!

– Да, Полина замуж точно быстро не выйдет. Она странная, – заметила Ева, глядя на среднюю сестру. Полина, прирожденная актриса, кажется, репетировала в тот момент стихотворение Хармса «Удивительная кошка», которое должна была читать на школьном концерте. То самое, где «Несчастная кошка порезала лапу. Сидит и ни шагу не может ступить. Скорей, чтобы вылечить кошкину лапу, воздушные шарики надо купить…

Полина пыталась изобразить кошку с больной лапой. Похоже было так себе. Алиса закатила глаза, она считала, что ей досталась не очень умная средняя сестра.

– Ладно, тогда я первая выйду замуж, – объявила Ева.

– Успехов, – кивнула Алиса. – Можешь уже сейчас собирать свои вещи и готовиться к переезду к будущему мужу.

Ева подумала, кивнула и пошла собирать вещи.

Она выставила в коридор корзину с игрушками и еще одну, с вещами. Поскольку будущий муж на пороге не появился, Ева вернула все назад.

– Ева, почему ты опять в моей комнате? – ахнула Алиса.

– Муж не пришел, – ответила спокойно Ева.

Пришлось перетаскивать кровать Евы из комнаты Полины в комнату Алисы. Алиса возмущалась, она не хочет опять жить с кем-то еще в одной комнате. И ей обещали свою собственную! Личное пространство!

Но все быстро уладилось. У Евы с Алисой оказались общие графики. Полина рано засыпала, могла проснуться ночью, пойти попить воды, перебудив весь дом. Потому что обязательно роняла то стакан, то бутылку с водой, то себя, врезаясь в стул. А Алиса ложилась поздно, как и Ева. Обе сидели в наушниках. Катя решила, что ее сон тоже имеет значение, поэтому снова наслаждалась тишиной и не выясняла, из-за чего вдруг это случилось. Алиса подписала Еву на какие-то мультики и игры. Иногда они смотрели их вместе. Подростки и дети-дошкольники очень похожи, если что. И обе страдали, когда Катя будила их утром одну в школу, другую в детский сад. Обе долго собирались и опаздывали. В общем, у них обнаружилось полное взаимопонимание.

– Может, неправильно, что Ева живет с Алисой? – уточнил муж Кати. – Ей нужен другой режим.

– Ты хочешь спать или правильно воспитывать детей? – спросила грозно Катя.

– Спать, конечно, спать, – ответил муж.

Опять же благодаря Еве Катя узнала, что существуют на свете маленькие дети, которые не желают нажимать кнопку вызова лифта или домофона. И эти кнопки не для всех детей являются привлекательными до такой степени, что никто, кроме них, не имеет права трогать первым. Да, если взрослый стоит в подъезде и заходит ребенок и взрослый отскакивает от лифта, будто увидел там монстра, значит, он точно родитель. Ведь известно: только ребенок может нажать на кнопку и первым войти в лифт. Иначе не считается. Или все долго будут стоять и ждать, пока лифт уедет, чтобы снова его вызвать. Но терпения у малышей не хватает, поэтому они жмут на кнопку до того, как лифт успел доехать до второго этажа. Поэтому никто никуда не едет. Ни соседка, которая по недоумию уже вызвала лифт, ни мать с ребенком, который ждет, когда эта тетя уже уедет, чтобы нажать кнопку лифта. Лифт тоже уже готов обрести искусственный интеллект, чтобы справиться с вызовами. Но пока только дергается и хлопает дверьми. Очень глупый лифт. Это не мое мнение, а так считает очередная малышка.

Катя думала, что Ева такая же. Алиса и Полина были зависимы от кнопки, как и все нормальные дети. А с Евой Катя никак не могла понять, почему лифт не едет. Сломался? Жаловалась консьержке, звонила в службы. Лифт не срабатывает. Не вызывается. Приходится подолгу ждать. А они опаздывают. Когда Алиса с Евой в очередной раз проспали и Катя развозила их вместе, выяснилась правда. Алиса нажала на кнопку лифта. Катя ахнула от ужаса, ожидая скандала.

– Спасибо, – вежливо сказала Ева.

– Угу, – ответила Алиса и надела наушники.

– Разве ты не хотела нажать сама на кнопку? – уточнила Катя у Евы.

– Мам, надоело. Почему ты не можешь вызвать лифт? Не умеешь? Только Алиса умеет? – удивилась Ева.

– Но разве тебе не важно нажать самой на кнопку? – Катя все еще была в ступоре.

– Что в этом важного? – не поняла Ева. – Ты попроси Алису, она тебя научит лифт вызывать.

– Алиса, почему ты мне не сказала, что у Евы другой взгляд на лифт и кнопки? – чуть не закричала Катя. – Мы тут по пятнадцать минут торчим по утрам, я уже все службы вызвала, думая, что лифт сломался, а оказывается, его никто и не вызывал!

Алиса отодвинула один наушник с уха:

– Ты что-то сказала?

Катя застонала.

Да, это дико раздражает. Вот честно. Даже меня. Даже после пустырника и валерьянки. Даже в сочетании. Даже больше, чем закатывание глаз до позвоночника – подростки это умеют. У них иногда белки вместо глаз, как у зомби. Страшное зрелище, если что. Они все время в наушниках – проводных, беспроводных. Доораться можно, но приходится прилагать усилия. Я с детьми договаривалась, что хотя бы один наушник будет сдвинут с уха. Я тоже смотрю сериалы с одним наушником, чтобы слышать, когда они придут домой, и открыть им дверь. Просто проявить уважение. Если я захожу в комнату, значит, нужно снять оба наушника. Вдруг я скажу что-то важное? Я тоже снимаю наушники, когда мой муж заходит на кухню и растерянно спрашивает, включил он чайник или нет. Для меня это не важно, а для него очень даже. Можно же проявить уважение! Я же не закатываю глаза и не превращаюсь в зомби! Спокойно снимаю наушники и включаю чайник. Так что и дети могут потерпеть.

С сыном однажды было еще веселее. Когда я собиралась прочитать ему лекцию о правильном поведении подростка в разговоре с матерью, оказалось, что он задремал. Вася умел засыпать в любое время, в любом месте. Чуть ли не с открытыми глазами. Я тоже иногда делаю вид, что сплю, хотя в это время смотрю соцсети или новости. Но официально я сплю, дверь закрыта, свет в комнате выключен. Мне кажется, любому человеку нужны эти минуты для новостей, музыки, фильмов, не важно чего. Минуты, во время которых его точно никто не побеспокоит. Железобетонно. Никто не войдет в комнату… Но наушники, боже, как же это раздражает. Я не могу орать, у меня несмыкание связок, официальный диагноз. Из-за этого и голос с хрипотцой. Я несколько раз выступала на больном горле, и все, сначала онемела, а потом начала говорить на четыре тона ниже моего прежнего голоса. Поэтому музыку в наушнике точно не переору. Убью молча, чтобы сохранить голосовые связки. Мои дети это быстро поняли, поэтому научились сдвигать наушники на шею еще до того, как я стучалась в дверь. Они не слышали, как я иду, но чувствовали мое приближение. Очень понятливые дети оказались.

Наушники – это не всегда весело. Однажды, это было несколько лет назад, мне позвонила давняя знакомая, которая хотела узнать про школы-интернаты. Отчего-то считалось, что я разбираюсь не только в спецшколах, но и во всех остальных. Знакомая, назовем ее Леной, призналась, что беременна. И это счастье. Разница в возрасте у детей пятнадцать лет. Лена боялась, что муж не выдержит нежданного счастья и уйдет. Поэтому хотела сосредоточиться на новорожденном (будет сын) и муже. А старшая дочь, Лиза, вроде как взрослая, может и в интернате пожить. Домой приезжать на выходные. И вообще ей в интернате будет лучше, совсем от рук отбилась. Не учится, вечно в наушниках, слушает не пойми что, огрызается, дерзит. Лена же рассчитывала, что дочь станет идеальной старшей сестрой для младшего брата. То есть, откровенно говоря, нянькой. В планы дочери это точно не входило. И она отгораживалась от всего мира, устроенной мамой гендерной вечеринки с прокалыванием шариков, самой мамы, будто сошедшей с ума на почве долгожданной беременности, отца, который казался отстраненным, только мама этого не замечала. Лиза всегда была в наушниках. Я не помню, чтобы видела ее без них. Лена иногда в припадке материнского гнева пыталась их сорвать. Лиза позволяла. Но потом снова надевала их и ничего не слышала. Да и не видела, уткнувшись в телефон.

Лена рассказала, что после родов пытается снова стать привлекательной для мужа. Новорожденный сын был отослан к бабушке и няне. Лиза не хотела возвращаться из интерната на выходные дни. Лена радовалась, что дочери там нравится, раз не просится домой. А если плачет в трубку, то это тоже нормально, переходный возраст, все подростки рыдают без причины.

Я прекрасно понимала Лизу. Моя мама в очередной раз вышла замуж, как раз когда мне исполнилось пятнадцать. Я и до этого не жила в благополучной семье, это был уже, кажется, пятый по счету брак мамы, но тогда мне стало вдруг удивительно больно. Конечно, я сказала, что рада за нее, что было неправдой. Я не была за нее рада, совсем. Мне хотелось, чтобы она была со мной. И я не считала себя взрослой. Мне мама была нужна, прямо как младенцу. Я ничего не понимала ни в жизни, ни в отношениях, ни в физиологических моментах. От менструаций с прокладками до скачков настроения из-за ПМС. Не знала, что нормально, а что нет. Спросить было не у кого. Потому что моя мама вышла замуж и, кажется, собиралась родить ребенка. У нее не получилось по медицинским показаниям. ЭКО в те времена еще считалось чудом из будущего. Мама была озабочена собой, новым мужем, которому непременно хотела подарить ребенка. Уже имеющийся, то есть я, в ее сферу интересов не вписывался.

А у Лены получилось. С первой попытки ЭКО. И она родила мальчика, как и мечтал ее муж. Вся жизнь теперь крутилась вокруг Лены и ребенка. Тогда-то Лиза и ушла в наушники. Лена считала это счастьем, дочь сидела тихо, не скандалила, не возмущалась. Не бунтовала. А Лиза считала своих родителей монстрами. Мать, зависящую от отца. Отца, требовавшего, чтобы жена родила ему сына, встречала ужинами, свечами и непременно в прозрачном белье. Лиза слышала, как мама, натужно смеясь, включает дурацкую музыку, якобы романтичную. Она слышала, как в соседней комнате мама изображает из себя не пойми кого, чтобы соблазнить собственного мужа. И поклялась себе никогда такого не делать. Ни за что в жизни. Ни за какие коврижки.

Да и коврижки в их семье были так себе. Квартира, в которой они жили, принадлежала родителям мамы, как и дача. Отец вроде как искал себя. В процессе требовал от жены прозрачного белья и наследника мужского пола. И Лене не приходило в голову сказать мужу, что у него, возможно, кукуха поехала. И берега он точно попутал. Лена не хотела второго ребенка, но проходила все, что положено, делала уколы в живот, мучилась от гормональной перестройки. Лиза видела, как мама страдает, насколько ей плохо. И ненавидела за это отца, который в шутку замечал, что мама растолстела, подурнела. Потом Лиза стала ненавидеть отца за то, что он заставил маму это делать с собой, с собственным здоровьем и организмом. Потом ненавидела бабушку с дедушкой, к которым ее отправили, они не вмешивались. Даже бабушка, считавшаяся боевой, резкой, прямолинейной. Она не заступилась за дочь, не вмешалась. А потом Лиза стала ненавидеть весь мир. В ту школу-интернат она не поступила, сознательно завалив все экзамены, которые оказались не такими уж сложными. Но мама или обеспеченные бабушка с дедушкой заплатили за ее обучение и все-таки в этот интернат отправили. При этом все твердили, как ей повезло, престижная школа, впереди лучшие вузы, блестящее образование.

Лизу я случайно встретила в надземном переходе. Если бы не наушники, я бы ее не узнала. Лиза похудела, кажется, вдвое, хотя и до этого была стройной. Сейчас на ней болтались джинсы, толстовка. Она шла, глядя себе под ноги, и оступалась на ровном месте. Я, не сдержавшись, подскочила, взяла Лизу за руку. От руки там тоже почти ничего не осталось. Скелет, обтянутый кожей.

– Привет. У тебя все в порядке? Нормально себя чувствуешь? – спросила я.

– Да, спасибо, все хорошо, – ответила, улыбнувшись, Лиза.

Она меня не узнала. Казалось, она вообще никого и ничего не узнавала. Оглядывалась по сторонам, будто пытаясь понять, где находится и как очутилась в этом переходе.

Позже, уже где-то через год или два, я узнала от общих знакомых, что Лену бросил муж. Что стало с Лизой? Она выпила бабушкины успокоительные таблетки, видимо, пытаясь уснуть. Бабушка спала, поэтому ничего не слышала и только утром нашла внучку в кровати. Лиза была мертва. Почему она это сделала, ни мама, ни бабушка не знали. Все ведь было хорошо. Обычный подросток. Разве что в наушниках все время сидела, не снимая даже ночью. Ничто не предвещало. Благополучная, полная семья.

Муж бросил Лену позже, и это никак не связывали с трагедией. Он просто нашел другую женщину, готовую ходить ради него в прозрачном белье, зажигать свечи и устраивать танцы с бубнами. С одной лишь разницей: новая возлюбленная была на пятнадцать лет моложе Лены. И она обещала родить сына «нормальным» способом, а не через ЭКО. Бывший муж Лены вдруг перестал верить в достижения медицины, а поверил в то, что женщины должны рожать чуть ли не в поле, сами. Без кесарева, с помощью которого родилась Лиза. Дочь тоже в его глазах вдруг стала ненормальной, ущербной, неправильной. Он с ней больше не виделся.

Лена надолго пропала, никто из общих знакомых о ней не знал. Пока однажды я не встретила ее в парке. Лена была беременна. Она светилась, рассказывая, что встретила прекрасного мужчину. Они ждут сына. И она должна вернуться, чтобы успеть приготовить ужин.

– Со свечами? – уточнила я.

Лена не поняла, о чем я спрашиваю, или сделала вид, что не понимает.

– Как Леня? – спросила я, вспомнив, что мальчика назвали Леонидом.

После того, как бывший муж Лены ушел в поля, а Лена нашла новую любовь, мальчик оказался никому из родителей не нужен. Его взяли на воспитание бывшие свекры. Лена сказала, что у него все хорошо. Я не стала спрашивать, давно ли она видела сына. Лена всегда жаловалась на свекровь, вряд ли у них улучшились отношения.

Лена потеряла двоих детей. Лиза умерла, Леню воспитывали чужие люди. Но Лене было нормально. Она ждала нового ребенка, спешила приготовить новому мужу ужин со свечами и верила, что на этот раз все будет по-другому. А все началось с наушников, которыми Лиза отгораживалась от собственной семьи и всего мира.

Все подростки ходят с наушниками, это элемент дресс-кода. Они с ними не расстаются. Но иногда, хотя бы изредка, просите их сдвинуть с уха хотя бы один. Чтобы они услышали вас, родителей. Им это нужно. Больше, чем вы думаете.

Желание уединиться и иметь собственное пространство связано еще с одним моментом. Не самым очевидным, конечно. Но если ваши дети творческие личности, это становится жизненно важным. Принципиальным. Сын, разбрасывая скомканные листы с физическими формулами по всей комнате, знал, ни я, ни кто-то из домашних ничего в них не поймут. Дочь занимается рисованием. На столе лежат ее эскизы. Она терпеть не может, когда кто-то смотрит на ее еще не оконченную работу. Даже тайно, когда она в школе, например. И никто, включая отца, который прилично разбирается в живописи, не имеет права комментировать наброски и незавершенные работы. То же правило распространяется на мольберт, где прикреплена ее работа по композиции или рисунку. Мольберт стоит в кабинете, считающемся общим, семейным. Сима отворачивает его к окну.

Я это прекрасно понимаю. Когда-то я работала в ежедневной газете, в общем ньюс-руме. И для всех действовало правило: не заглядывать в компьютер коллеги, не нависать над ним, когда тот пишет или редактирует текст. Это считалось дурным тоном, чем-то неприличным. Любая творческая работа требует приватности.

Если ребенок рисует, пишет фантастический роман, плетет из бисера, вяжет, делает проект, не заглядывайте ему под руку. Не стойте за спиной. Ничего, кроме раздражения, это не вызовет. Попросите показать готовый вариант. И это очень важно. Подростку нужно с кем-то поделиться, посоветоваться, получить одобрение. Впрочем, как и взрослому. И не стоит выступать с критикой. Для критики найдутся другие. Пусть хотя бы близкие поддержат начинание. Для взрослого это больно и невыносимо, а для подростка умножьте эти эмоции на десять, а лучше на сто, и получите то, что он чувствует в тот момент, когда вы высказываете свои соображения. Мыло не так пахнет, яблоко на рисунке не похоже на яблоко, проект так себе, текст слабенький, да еще и с ошибками. Не важно, о чем идет речь. Важно поддержать. Дети очень разные. Одни готовы биться до последнего, другие сдаются сразу.

Вася всегда считался гением. Он в себе никогда не сомневался. Потрясающая уверенность в собственных силах, впрочем подтвержденная знаниями. Я восхищалась этим свойством, природным. Но была и обратная сторона: если Васю кто-то не считал гением, он обижался и отступал, не собираясь что-то доказывать. Он мечтал поступить в МФТИ, ездил в олимпиадные школы, знал всех в общаге, но ему не хватило баллов для факультета мечты. Впрочем, хватало для поступления на другой факультет. На бюджет. Но Вася уже обиделся. В его гениальности засомневались. И он поступил на физфак МГУ, тоже на бюджет.

Сима совершенно другая. Очень ответственная, пунктуальная, трудолюбивая, что всегда подкупает преподавателей. Они с подругой защищали проект. Сима учится в айти-классе. Их было трое: Сима, совершенно не собирающаяся связывать свою жизнь с айти, Даша – гимнастка, кандидат в мастера спорта, мечтающая получить мастера, и Соня, круглая отличница, признанный гений, которая вдруг решила поступать на журналистику. В них никто не верил. Их даже на конференцию не собирались отправлять. И вдруг эти девы прошли в следующий тур конкурса. Одни из тридцати, условно говоря. На конференции эксперты задавали вопросы, и Сима вдруг начала отвечать. Очень уверенно и обоснованно.

– Ты не испугалась? – спросила я, зная, что Даша с Соней потеряли дар речи.

– Мне нужно было успеть в художку, на живопись, – спокойно ответила Сима.

Да, это мотивация. Когда есть главное, ты делаешь все, чтобы поскорее избавиться от менее важного. И плевать, что это комиссия, выступление, защита, девочки в обмороке и так далее.

У подростков дикое количество экзаменов, проверочных, тестов. Но важно понять, какой у вас ребенок, чтобы ему помочь.

У Васи было ценное и очень редкое качество у спортсменов – оно называется «плюс старт». Он плохо тренировался, но на соревнованиях выступал блестяще. В подростковом возрасте занимался стрельбой из пневматической винтовки. И очень быстро дострелялся до первого взрослого разряда. Он говорил, что успокаивает дыхание, повторяя физические формулы. Между тренировками сын ездил в олимпиадные школы по физике и математике. Я и все учителя знали, что Вася может завалить все школьные обязательные тесты и контрольные, а потом на экзаменах выдать блестящий результат. Что и случалось.

Сима же совсем другая. Она не считает себя гением, при этом съест себя за четверку. Она перфекционистка, у нее все должно быть идеально и по графику.

Тогда, на конференции, их презентация задержалась, и Сима ответила лишь потому, что хотела всю конференцию, не только их презентацию, вернуть в заявленный регламент. Поэтому отвечала на вопросы коротко и исключительно по делу.

В эту троицу никто не верил. Даже учительница по информатике, отвечавшая за проекты, удивлялась, как они вообще прошли. А эти звезды мало что прошли, но еще и стали лауреатами. Не победили, но и не стали худшими.

– Не понимаю, что в вас нашли, – удивленно заметила учительница информатики.

– Им виднее, – хмыкнула Даша, у которой выходила тройка по предмету. Если становишься призером или лауреатом конкурса, получаешь автоматически пять. – Пожалуйста, не забудьте поставить нам в журнал. И если что, у нас была суперпрезентация. Жаль, что вы ее не видели.

Да, подростки такое не прощают – невнимание, отношение «для галочки».

Учительница, обязанная присутствовать на презентации, решила, что этому проекту точно не стоит уделять внимание, и пошла пить кофе. Она не слышала, как выступают девочки, какие вопросы им задают эксперты.

– У тебя все получится, – обязательно твержу я дочери, как до этого твердила сыну. – Ты умная, талантливая, работящая. У каждого своя история успеха. У кого-то получается, у кого-то нет. У тебя получится. Я не сомневаюсь.

– Мам, ты так говоришь, потому что ты моя мама и ты меня очень любишь. Ты не можешь оценивать меня адекватно, – ответила дочь.

– Да, люблю, но и оценить могу. То, что ты делаешь, очень талантливо, и ты всего добьешься. Между прочим, я то же самое говорила твоему брату и оказалась права. Он успешный, замечательный, строит собственное будущее, – заметила я.

В подростков нужно верить безусловно. И иногда «заглядывать за спину», если они вдруг случайно, а на самом деле специально оставили работу на видном месте. Сима иногда отворачивает мольберт от окна. Ей все-таки важно узнать наше мнение.

Тут я совсем не показатель. Меня всегда считали тревожной мамой, замучившей детей гиперопекой. Мама-наседка, квочка. Так и есть, не отрицаю. Я всегда возила детей, везде встречала. Даже если отправляла в лагеря, олимпиадные школы, на спортивные сборы, всегда говорила, что приеду в любой момент, по первому зову. И всегда была на связи. Сын начал ездить самостоятельно уже в шестнадцать, но знал, что я найду способ прилететь, доплыть, доехать, если с ним что-то случится. Студентом он объездил всю Россию, путешествовал по городам, где жили его однокурсники и друзья. Сейчас живет отдельно. И моя гиперопека на его самостоятельности никак не отразилась. Он взрослый человек, принимающий взрослые решения.

С дочерью было сложнее. Если сын со второго класса ходил в школу сам, дочь мы провожали до шестого. Она занималась художественной гимнастикой, и ее «не видел» лифт. Слишком мало весила. Поэтому приходилось ее спускать, а потом поднимать. Так что самостоятельно она стала ходить в школу в классе седьмом, когда набрала нужный вес.

Но на дополнительные занятия мы до сих пор ее возим и встречаем. Мне все еще страшно. Это мои травмы, не ее. Помня себя в пятнадцать лет, не хочу, чтобы она пережила то же, что и я. На нашей станции метро буквально жил, иначе и не скажешь, эксгибиционист. Он ходил голым. Пальто было накинуто на голое тело. При любом случае этот мужик, звали его Славик, старался его распахнуть и показать себя всем желающим. Славика забирали, отправляли в психушку, откуда он выходил и принимался за старое. Все знали, что он хоть и сумасшедший, но безобидный, что было правдой. Он никогда ни на кого не нападал. Но я бы не хотела, чтобы моя дочь столкнулась в метро с пусть и безобидным эксгибиционистом. И не хочу ей рассказывать, как Славик однажды перешел черту и накинулся на девочку, стоявшую на платформе. Девочка его толкнула. Славик упал на рельсы. Поезд не успел затормозить. Девочка все видела – как голова Славика разминается колесами поезда.

А еще я помню, как один маньяк позарился на мои золотые сережки-гвоздики. Я шла от метро, дорога тогда занимала минут пятнадцать. Золотые гвоздики мне подарила бабушка. На повороте находился магазин «Вино». Я надеялась, что мужчина, следующий за мной по пятам, зайдет в магазин. Но нет. Именно там, у витрины, он меня зажал и потребовал снять сережки. Мимо шли люди. Один мужчина хотел вмешаться, но жена его остановила: «Не лезь. Нам проблемы не нужны». И мужчина прошел мимо. Еще я видела машину милиции, которая всегда дежурила у магазина, но они уехали. Хотя прекрасно видели, как мужик практически душит девочку-подростка. Я обещала этому маньяку снять сережки и отдать. Отчего-то было дико страшно, что он порвет мне мочку уха. Страшнее, чем пырнет ножом или задушит. Но он не хотел сережек. Ему нравилось душить. Меня спасла Зина, продавщица в магазине. Она вышла и шандарахнула этого маньяка по голове бутылкой коньяка. Я тогда еще подумала, это же куча денег. Маньяк разжал хватку и упал.

– Беги уже, – сказала мне Зина, – сама разберусь.

Прошло очень, очень много лет, но я до сих пор помню те ощущения, как он меня душит, как я боюсь за мочку уха, как Зина его бьет и он сползает по мне. Помню запах коньяка и мочи. Я описалась от страха. Еще помню лицо того мужчины, который хотел за меня вступиться, но не стал. Надеюсь, он жил с этим лицом много лет. Лицо труса. Хочу ли я всего этого для своей дочери?

Я тогда рассказала маме, что случилось. Мама пожала плечами:

– Зачем ты там пошла? Другой дороги, что ли, не было? Сама виновата, – заявила она.

Получалось, что я виновата в том, что со мной произошло. Пошла не той дорогой. И я думала, что да, сама виновата. Зачем пошла по дороге, считавшейся опасной? Я просто хотела побыстрее прийти домой, а та дорога экономила десять минут, была короче.

И тут появляется еще одна тема, о которую ломаются родительские копья.

Если хотите почитать самые жаркие комментарии по этому поводу, откройте первую попавшуюся ссылку в интернете.

Тут я опять не показатель. Во-первых, считаю, что следить за личной жизнью человека как минимум неприлично. Вам бы понравилось, если бы, например, муж повесил на вас «жучок» и знал о каждом вашем шаге? Телефон мужа смотреть, как мне кажется, тоже плохая идея. Как залезать в чужую сумку. Как взять чужую вещь. Преступление, если хотите.

Сейчас у каждого подростка есть банковская карта. А раньше, например, когда мой сын был подростком, все предпочитали наличные. И если он просил у меня деньги, а я, например, была занята и говорила: «Возьми в кошельке», – он приносил мне сумку. Чтобы я сама достала кошелек и сама выдала ему нужную сумму. Он бы не позволил себе залезать в мою сумку и в мой кошелек.

Но возвращаясь к родительскому контролю. Помню, как в школе появилась система оповещения по СМС. «Ваш ребенок зашел в школу во столько-то», «ваш ребенок вышел из школы во столько-то». Только система все время сбоила. И я получала сообщение, что мой ребенок вышел из школы, когда этот ребенок уже сидел на кухне и обедал. Так что я ее отключила, чтобы не вздрагивать в одиннадцать утра от сообщения, что мой ребенок вошел в школу. С сыном, когда он был в поездках, у нас существовала договоренность: он звонит и ставит меня в известность о своем состоянии. Если он должен выйти на связь, допустим, в одиннадцать утра, значит, это одиннадцать, а не одиннадцать ноль пять или одиннадцать десять. Потому что мама за эти пять-десять минут побегает по потолку, понервничает, потом возьмет себя в руки, заодно купит билет на самолет и свалится как снег на голову. Опять же, у меня был номер телефона друга сына, соратника по авантюрам и путешествиям. Для экстренной связи. Я ни разу им не воспользовалась.

Однажды Вася собрался поехать в Казань с друзьями. Кажется, первое его самостоятельное путешествие. Он сам забронировал квартиру, билеты. Мой муж был категорически против поездки, считая, что рано, опасно. Подростки, с ними что угодно может случиться. Тогда я написала знакомым в соцсетях, кто живет в Казани и в случае чего может присмотреть за тремя парнями, с виду уже взрослыми, а на самом деле еще не сильно разумными детьми? Откликнулись многие, друзья и совсем не знакомые люди, за что я не перестаю всех благодарить. Я пришла в комнату к сыну и показала переписку.

– Выбирай, кого ты хочешь видеть на пороге своей квартиры, если вовремя мне не напишешь или не позвонишь, – сказала я.

Вася мог выбрать из оперной певицы, известного журналиста, мастера спорта по вольной борьбе, бабушки с пирожками и еще человек двадцати разных профессий и талантов.

– Мам, я все понял, – кивнул Василий.

Я оценила его ответственность, когда он позвонил мне в нетрезвом виде и, еле ворочая языком, сообщил:

– У меня все хорошо. Не надо бабушки с пирожками.

После этого, кажется, упал и заснул. Но позвонил вовремя. А незнакомая бабушка с пирожками, кажется, врезалась ему в память как самое страшное, что может произойти. Странно, конечно. Я бы больше боялась мастера спорта по вольной борьбе.

Когда сын стал жить отдельно, я, конечно, волновалась. Чудят не только подростки, но и вполне сознательные люди. Но в нашем случае скорее сын волновался за меня и отца. Я в семье отвечаю за экстренные случаи, а муж за лирику. Если звонит отец, можно перезвонить не сразу. Отца может интересовать, взял ли сын зонтик, потому что обещали дождь. Если звоню я, Вася перезванивает через секунду. Я не беспокою без веского повода. На сообщения Вася отвечает тоже по-разному. На вопрос «Как дела?» папе он пишет: «Хорошо». Мне же «Все хорошо», потому что я предпочитаю распространенные предложения. Но тут я написала ему, можно ли позвонить, поговорить. Вася перезвонил в панике: «Что-то случилось?» Мне даже стало обидно, я просто хотела услышать голос сына, соскучилась. То же самое было, когда он получил от отца сообщение: «Васюша, как ты?» Васюшей сына называю я. Сын решил, что что-то случилось, раз я пишу с телефона папы. Тут уже обиделся муж, заявив, что он тоже всегда называл Васю Васюшей.

С дочкой с родительским контролем тоже получалось плохо. У меня нет доступа даже в ее электронный дневник. Опять что-то произошло с системой, и, чтобы восстановить все коды и пароли, пришлось взломать мой, родительский доступ. Дочь, как я уже писала, учится в айти-классе, у Васи тоже хорошо с программированием, так что они меня дружно взломали, а наладить обратно забыли. Но дочь иногда показывает мне оценки.

Если бы я и хотела установить геолокацию на ее телефоне, без Симы точно бы не справилась. Обычно она мне все устанавливает и скачивает. У нее это получается в разы быстрее. Опять же, телефон дочери – ее личная жизнь. Она знает, что я не позволю себе читать ее переписку.

У нас есть договоренность. Если она уходит гулять с подругами, отправляет мне сообщения, что все хорошо. Они доехали, дошли, куда бы ни направлялись. Однажды подружка пригласила ее на день рождения в торговый центр. Хотели поиграть в боулинг, съесть пиццу, но завернули еще в кино. Кажется, шел трехчасовой «Аватар». Про кино я подозревала, но не про три часа. Сима позвонила, когда вышла из зала:

– Мам, ну тринадцать пропущенных звонков – это уже слишком! – заявила она.

Да, она права. Слишком.

Совсем недавно я предложила придумать кодовое слово на тот случай, если ей будет грозить опасность. Чтобы я понимала, что ей требуется помощь. Так, кстати, советуют многие психологи. Сима посмотрела на меня с жалостью и поставила диагноз:

– Мам, ты смотришь слишком много сериалов.

Опять пришлось с ней согласиться.

Да, я не показатель. Мне достались очень ответственные дети. Они не прогуливают школу, не обманывают. Но, может, потому, что им не нужно меня обманывать? Если за ними не следят, то и скрываться нет никакой необходимости. Если раньше сын, а теперь дочь устают от бесконечных уроков, они спокойно могут мне сказать, что завтра хотят прогулять. И послезавтра тоже. Я пишу классной руководительнице, что у нас «семейные обстоятельства» – фраза-оправдание для всего на свете, от поездок до прогулов, и проблем не возникает. Но у подруги дочери, например, мама строгая и заставляет ходить в школу. Девочка кивает, уходит и плачет на переменах в школьном туалете. От усталости, недосыпа, оттого, что не может сказать маме правду: ей хочется просто отдохнуть один день. Другая подружка тоже уходит в школу, но доходит до кафе, где и сидит полдня. Что делает? Рисует, смотрит аниме, мама категорически против подобного увлечения. А я не могу представить, как можно подростка заставить что-то сделать. Вот чисто технически? Если я скажу дочери, что она без разговоров должна идти в школу, Сима посмотрит на меня с жалостью и спросит, как я себя чувствую. Может, давление опять скачет? Я не представляю, как можно заставить человека сделать что-то против его воли, если речь идет о родителях и детях. Да и глобально тоже не представляю. Подростки отказываются что-то делать лишь по веским причинам, это я точно знаю. Они не всегда их озвучивают, но причины точно есть. Может, лучше просто спросить, чем ломать через колено?

Моя приятельница, умная, образованная, тактичная женщина, следит за дочерью безостановочно. Там не только родительский контроль, там тотальная слежка. Девочка об этом знает, но еще не разбила телефон об стену, чтобы не расстраивать маму. Впрочем, в каждой ситуации есть две стороны. Когда этой девочке, назовем ее Соня, было лет десять, она с подружкой после тренировки решила пойти в торговый центр. Бабушка, которая должна была ее встретить, задержалась, а Соня не захотела ждать. Телефон был выключен, чтоб не трезвонил в раздевалке. Бабушка оббегала всю школу, обошла все туалеты. Наконец охранник вспомнил, что две девочки выходили одни. Сказали, что родители ждут их на улице. Да, многие приезжали на машинах и ждали детей, не глуша мотор. Мама второй пропавшей девочки собиралась бежать в полицию. Когда родители уже сошли с ума, а бабушке не помогал валокордин и валидол, эти две звезды заявились домой. Точнее, каждая в свой дом. Довольные и радостные. Оказалось, мама второй девочки оформила ей детскую карту и положила на нее пять тысяч. Чтобы дочь чувствовала себя самостоятельной и развивала финансовую грамотность и ответственность. Дальше девочки справились сами: загрузили яндекс-такси, привязали карту, вызвали такси, доехали до торгового центра, погуляли там, потом снова заказали такси на два адреса, благополучно доехали. В свое оправдание заявляли, что вызвали «детское такси», то есть вроде как безопасное. После того случая моя приятельница и начала следить за дочерью. Ее можно понять.

Когда я уже написала этот текст, думая, что все делаю правильно, жизнь показала, что все не так. И если вдруг знаю, как правильно, то ошибаюсь.

Как поседеть за два часа даже с окрашенными волосами? Легко. Перестать есть? Тоже, оказалось, никаких проблем. Даже желания не возникает. Дрожат руки, давление подскакивает, и кажется, что сейчас взорвется голова. Мозг не работает, логика отключается. Последнее, что помню, как ищу в интернете координаты «Лизы-Алерт».

Дочь, как я уже рассказывала, предельно пунктуальная. Она всегда соблюдала договоренности: звонить, предупреждать, если задерживается, держать меня в курсе своих перемещений, в том числе незапланированных. Да, я мать с гиперопекой и очень тревожная, о чем Сима прекрасно знает. И старается меня не расстраивать. Да и не в ее характере пропасть и не выходить на связь. Она самостоятельно ездит в художественную школу, гуляет с подружками, но я всегда, безо всяких трекеров знаю, где она находится и с кем.

У дочери появилась новая подружка по фехтовальному клубу. Я была с ней не знакома. Знала лишь, что она старше моей дочери на два года. В воскресенье девочки собрались погулять в парке. Сима, как обычно, мне писала: все хорошо. Мы заранее договорились, когда она должна вернуться домой. И ни разу до того случая дочь не задерживалась. Прошло уже больше часа, как я получила от нее сообщение, что все хорошо. Пыталась приготовить ужин. Через два часа написала, что пора бы ей пойти домой. Еще через пятнадцать минут, что вот правда надо домой. Завтра в школу, рано вставать. Что меня испугало? Сообщения в вотсапе были с одной галочкой, то есть недоставленные. И, конечно же, непрочитанные. Я звонила несколько раз, дочь не ответила. Моя Сима, которая ни разу за все шестнадцать лет не проигнорировала мой звонок или сообщение. А еще связь – где она может находиться вне зоны доступа? Почему не получила мои сообщения? Через два часа после того, как дочь должна была быть дома, но все еще не отвечала ни на звонки, ни на сообщения, а у меня уже тряслись руки, я написала тренеру, узнала телефон мамы ее подруги, написала ей и позвонила. Тренера, кстати, я нашла в Уфе, куда он уехал на соревнования. Но мне не привыкать разыскивать людей в других городах. Потом нашла контакты «Лизы-Алерт» и собиралась заявлять о пропаже ребенка.

Это были самые страшные два часа в моей жизни. Конечно, я представила себе самое худшее: дочь похитили, увезли, завлекли в какую-то квартиру, напоили, что-то подсыпав, и так далее. Но моя дочь никогда бы не поехала не пойми куда не пойми с кем. Или я плохо ее знала? Самое страшное, что я, переписываясь с тренером, дозваниваясь до мамы другой девочки, действовала как автомат: собрала документы, нашла фотографию дочери, записала, какая на ней была одежда. Я накрасила ресницы и переоделась. Собрала отдельную сумку, положив туда теплую куртку, свитер. Налила в термос чай. Бросила шоколадку. Потом собрала аптечку для экстренных случаев. Ходила по квартире и не знала, что еще должна собрать.

Я, не веря ни в какого бога, молила всех и сразу сохранить мою дочь. Забрать мою жизнь, только не ее. Молила так, что меня даже Будда должен был услышать, хотя он точно за нас не отвечал.

Дочь позвонила сама. Когда я уже даже молиться перестала. Голос был не ее, другой. Опрокинутый.

– Мама, прости, я сейчас приду, – сказала Сима.

Пока она шла, я распотрошила аптечку: достала зеленку, бинты, перекись водорода. Не знала, что увижу.

Оказалось, девочки просто засиделись и заболтались. Сима забыла о времени и о том, что должна меня предупредить, если задержится. Почему не доходили сообщения? Видимо, в том месте не было связи.

Я расплакалась. Мне было очень больно. Я пережила дикий страх за ребенка. Сима же твердила: «Прости, я так больше не буду».

Я сказала, что просто за нее испугалась. Она ответила, что больше не будет гулять с подружками, если мне так будет спокойнее. Я говорила, что нужно было всего лишь предупредить, а дочь отвечала, что я ее никогда не прощу. И все время буду припоминать ей этот случай. Я снова твердила, что «сержусь» – не совсем уместный глагол. Я боюсь за нее, переживаю так, что сердце останавливается.

– Теперь я чувствую себя виноватой. Пожалуйста, прости меня, – повторяла Сима.

Да, она не сопротивлялась, когда я ее тискала и прижимала к груди. Целовала и обнимала. Она пообещала, что будет держать меня в курсе своих перемещений.

Но правда, в тот момент я хотела только одного – поставить ей в телефон трекер, чтобы знать, где она находится. И еще один на ее рюкзак. Да облепить всю ее любыми средствами слежения, чтобы больше никогда не выпускать из виду. Два часа без связи. С телефоном, который не подает признаков жизни. Я имею право считаться нервной мамой. Иначе почему меня до сих пор трясет.

Трясло, надо сказать, не только меня, как выяснилось. Наш тренер, находясь в Уфе, тоже названивал маме той девочки и той девочке тоже. В перерыве между выходами своих воспитанников. Когда я написала ему, что все нашлись, он тоже выдохнул. Я это почувствовала. Наш тренер лучшее, что могло случиться с девочкой-подростком. Он чуткий, понимающий, серьезный. И у него растет маленькая дочь. Папы дочек – они другие. Они за любую девочку, маленькую или уже вроде как большую, всю сборную по фехтованию поставят на уши со шпагами наголо. Еще и саблистов с рапирщиками привлекут. Но, что еще важнее, тренер тоже позже не вспоминал ту историю, как и просила Сима. Но теперь она точно знала, что не может подвести не только меня, но и еще тренера, а еще и юношескую сборную по фехтованию, которую он тоже тренирует.

Всегда злободневная тема, которую не очень принято затрагивать. Да, подростки пробуют разные напитки. И да, они приносят алкоголь в школу. А еще курят в школьных туалетах. Раньше обычные сигареты, сейчас дымят вейпами. Объяснять, что это плохо, бесполезно. Предлагать пробовать, например, вино за семейным столом – тоже так себе идея. Мало кто из подростков хочет пить с родителями. Это все равно что смотреть, как родители целуются. То есть неловко, что ли. Психологи советуют дружное семейное воздержание и просмотр соответствующих фильмов о том, как алкоголь уничтожает клетки мозга и печень. А заодно и все остальное. За воздержание полагается награда, деньги в семейную копилку, например.

Мне этот способ не подходит. Почему я должна лишать себя бокала вина? Я уже вышла из подросткового возраста. И взрослым действительно позволено больше. А вот объяснить подростку, что нужно знать меру, очень даже стоит. У каждого она своя. И обязательно рассказать, что градус можно повышать, а понижать нельзя. То есть пить пиво после водки однозначно плохая идея. Но что бы вы ни рассказывали, сколько бы ужасных случаев, когда алкоголизм приводил к смерти, ни вспомнили, подростки все равно все попробуют на себе. Кто же верит родителям в таких вопросах? Никто, конечно же. И обязательно случится тот раз, когда ребенок ввалится домой на бровях и даже слова «мама» произнести не сможет. Мой сын тоже однажды приехал в таком виде. Правда, в свое оправдание успел сказать, что был в общаге МФТИ и студенты-физики научили их замораживать водку в жидком азоте, а потом мазать на хлеб, изготавливая своего рода бутерброд. Закуску они, видимо, разжижали до молекулярного состояния. Чтобы было веселее.

Прятать алкоголь вообще бесполезнейшая идея. Это как прятать конфеты от маленьких детей. Все равно найдут и съедят больше, чем собирались. Но вот если бы кто-то взял без спросу мое вино или виски отца, я бы устроила скандал. И сын прекрасно это знал.

Опять же, мне, наверное, просто повезло. И сын, и дочь занимались спортом. А это не очень совместимо с возлияниями и курением. И им бы пришлось иметь дело не только со мной, но и с тренерами. Так себе перспектива. Из секции бы точно выгнали.

Когда родители заламывают руки, я хочу напомнить: разве вы никогда не лежали лицом в унитазе? Вот ни единого раза за всю жизнь? Лучше перестать орать, а побыстрее поставить человека на ноги. Рецептов и способов миллиард. Подросток будет вам только благодарен. И, поверьте, ему будет очень-очень стыдно и без ваших нравоучений. Подростки, как ни удивительно, очень совестливые люди. И прекрасно понимают, когда переходят грань.

А еще они умеют удивлять. По-хорошему. Дочь моей знакомой, четырнадцатилетняя Саша, занимается современными танцами. Саша пошла в папу, высокая для своих четырнадцати. И талантливая. Так что ее досрочно перевели в старшую группу, от шестнадцати и старше, где танцуют и взрослые, уже студенты. При этом Саша самостоятельная. В их танцевальном клубе часто бывают видеосъемки выступлений. И чаще всего они проходят поздними вечерами – дешевле арендовать студию и аппаратуру. Так что Саша могла самостоятельно добраться до дома поздним вечером или уже под утро, если съемки затягивались. И, конечно, всегда оставалась на связи с родителями.

Коллектив отправлялся на конкурс в другой город. Если младшие группы ехали организованно, под приглядом руководителя и мам из числа активисток, то старшим просто сообщали, где они должны быть и во сколько. Моя знакомая никак не могла вырваться с работы, чтобы отвезти дочь на конкурс, а Саша мечтала поехать. Это был ее дебют в коллективе старших. И у нее была пусть и небольшая, но сольная партия. Без нее ломался бы весь рисунок танца. Саша переживала, моя приятельница не знала, как поступить правильно. Наконец выяснилось, что в их группе есть девушка Настя, которой уже двадцать один год. То есть вроде как взрослая. И многие мамы отправляют своих девочек вместе с Настей, которая очень ответственная, всегда на связи и так далее. Моя знакомая обрадовалась, узнала, каким рейсом летит Настя, и взяла билет для Саши на тот же. Связалась с мамой Насти, и та подтвердила, не стоит беспокоиться, ее дочь присмотрит, проследит. Настя тоже поклялась, что не выпустит Сашу из виду и все будет в порядке.

Моя приятельница миллион сто пятьдесят раз проталдычила дочери, чтобы та держала при себе паспорт и телефон. В любой ситуации. Счастливая Саша кивала. Мама взяла слово с дочери, что та может делать все что угодно, идти на дискотеку до утра, гулять по городу, но только не пить. Ни грамма. Ничего. Даже если будут уговаривать или самой очень захочется. И если она не сдержит обещание, все поездки закончатся на этой.

Когда в пять утра зазвонил телефон, моя приятельница чуть не поседела. Звонила Саша и плакала в трубку.

– Мам, что мне делать? – рыдала она.

Приятельница успела подумать о самом ужасном, включая мошенников, которые звонят голосом детей и просят срочно привезти или перевести деньги, потому что ребенок на электросамокате сбил насмерть пешехода или совершил еще какое-нибудь преступление.

– Саша, как я называла тебя в детстве? – спросила ледяным тоном приятельница.

– Мам, ты с ума сошла? У меня тут такое! – закричала Саша.

– Или отвечаешь, или я вешаю трубку, – заявила приятельница.

– Шура, как бабушку, – простонала девочка.

Приятельница вдохнула, выдохнула. Это действительно была ее Саша. И она терпеть не могла, когда ее называли Шурой.

– Говори, что случилось. – Приятельница, прижимая телефон к уху, включила ноутбук, чтобы проверить расписание рейсов и каким ближайшим она сможет вылететь за дочерью.

– Настя, ей совсем плохо. Она даже встать не может. Я не могу ее растолкать, а у нас рейс через три часа. И телефона ее нет нигде, и паспорта. Я проснулась по будильнику, не слышала, как Настя вернулась в номер. А теперь она лежит и не реагирует. Как мне ее поднять? – лепетала Саша.

– Она дышит? Проверь пульс, – велела моя приятельница, кстати, врач по профессии.

– Где? – растерялась Саша.

– На сонной артерии, где еще? – возмутилась мама-врач. – Между кивательной мышцей и хрящами гортани.

– Маааам! – простонала Саша.

– Прости, посередине между головой и ключицей. Слегка надави, но не сильно.

– Я как будто в медицинском сериале оказалась. – Саша, кажется, улыбнулась. – Да, есть пульс, я его чувствую. Мам, это очень круто.

– Настя совсем в муку? – уточнила мать.

– Не знаю, что это значит, но, кажется, да, – ответила Саша.

– Поверни ее на бок, если она лежит на спине. Подставь тазик. Если получится, дай ей воды. Тазик держи наготове. Постарайся ее разбудить, плесни холодной водой на лицо. Побольше. Заставь ее попить, если вырвет, это хорошо. Если Настя что-то начнет соображать, пусть засунет себе два пальца в рот и вызовет рвоту, – инструктировала мама-врач. – Она только пила или принимала какие-то таблетки?

– Я не знаю! Говорю же, после выступления пошла спать. Очень устала. А Настя пошла в бар! – прокричала Саша.

– Ладно, ты молодец. Как она там?

Кажется, Саша выронила телефон, а потом отключилась. Позвонила через сорок минут. За эти сорок минут моя приятельница прожила несколько жизней, успев умереть от переживаний и воскреснуть на случай, если дочери потребуется помощь.

За это время Саша съездила в бар, где нашла сумочку Насти с телефоном и паспортом. И еще одну забытую сумочку с таким же набором. Саша разбудила руководителя коллектива и выяснила, кому принадлежит вторая сумка. Поехала в гостиницу и отдала находку владелице. Та лежала приблизительно в таком же состоянии, что и Настя. После этого Саша вернулась в свою гостиницу, собрала свои и подруги вещи и снова пыталась привести ее в чувство.

– Мам, я не могу ее бросить, – позвонила Саша. – Можешь купить мне билет на следующий рейс? И позвони маме Насти, чтобы она тоже купила ей билет.

Моя приятельница говорила, что в тот момент была очень горда своей дочерью. Да, пришлось выложить еще двадцать тысяч за обратный билет. Но Саша, вернувшись, валясь с ног от усталости и нервов, успела сказать маме, что она лучшая.

– Я боялась, что Сашка напьется. Боялась, что потеряет телефон или паспорт. Я бы в четырнадцать лет, одна, в другом городе, в компании взрослых, так бы и поступила. А она оказалась другой. Настю никто не искал, никто не побеспокоился, где она и как. Только моя Сашка, – рассказывала мне мама-врач.

– Да, они другие, – согласилась я. – Но Насте я бы все же при случае оторвала голову.

– Нет, она потом миллион раз извинилась. Рассталась с парнем – ну и напилась с горя. Хорошая девчонка на самом деле. Очень добрая и ответственная. Теперь от Сашки не отходит. Опекает, – рассмеялась приятельница.

– Да, у меня тоже достижение. Разрешила дочери ездить одной в художественную школу. Метро с пересадкой, автобус, потом пешком, – призналась я. Сима все равно считает, что я плохо справляюсь со своими демонами и тревогами. Надо вколоть дополнительный ботокс, а то старый быстро рассосался. И волосы красить приходится раз в три недели, корни отрастают совсем седые. И сердце иногда колотится так, что я его руками держу под грудью, чтобы не выпрыгнуло.

Это нормально. Подросток имеет право разочароваться не только глобально в жизни, но и в конкретных вещах. Учится в айти-классе и вдруг решил перевестись в медиакласс, заниматься журналистикой. Пошел по стопам старшей сестры, студентки медицинского вуза, и поступил в медицинский класс в школе, а через год решил перевестись куда угодно, лишь бы не оставаться в медклассе.

Сейчас детей в школах заставляют определиться с направлением чуть ли не в пятом классе. Без права передумать. Выбрал специализацию – все, судьба твоя решена. А подросток терпеть не может, когда за него кто-то и что-то решает, поэтому бунтует. Одноклассница моей дочери Ксюша решила перевестись из инженерного класса с профильной математикой, потому что поняла, что не хочет поступать в архитектурный институт. МАРХИ окончили Ксюшины дедушки, бабушки, мама с папой. Даже старший брат страдает, сдавая сессию. Ксюша пошла против семьи и сознательно завалила все экзамены, автоматически отчислив себя из инженерного класса. Родители заламывали руки. Точно так же заламывала руки я, когда мечтала, чтобы мой сын учился в престижной школе. И год возила его на подготовительные курсы, чтобы туда поступить. Вася же хотел играть в шахматы, футбол и иметь еще что-то в жизни, кроме уроков. Он не просто завалил английский, который мог написать с закрытыми глазами, он сдал лишь пустой листок, даже не потрудившись хоть что-то там нацарапать наобум. Так что мои родительские амбиции разбились еще в четвертом классе. Да, Васю уже тогда было сложно заставить делать то, что он не хочет.

– Почему? – воскликнула я, как охрипшая чайка. А я тогда так переволновалась за его экзамены, что потеряла голос.

– По-другому ты не понимала, – ответил сын.

Я не нашлась что ответить. И это заявил четвероклассник. А теперь представьте подростка, который не хочет никуда поступать – дополнительные курсы, престижную школу, не важно, но все еще боится расстроить родителей. А родители каждый день талдычат, что он должен подумать о будущем, что-то понять и осознать. Подростки, как и маленькие дети, не умеют мыслить в подобных категориях, да и не должны. Они живут здесь и сейчас. Будущее для них не просто расплывчато, его вообще нет. Понять и осознать они тоже не могут, им бы с собственными габаритами справиться. Руки и ноги выросли, а как ими управлять, мозг еще не понял. Поэтому они без конца все роняют, бьют и врезаются в стены и шкафы на полном ходу. И им в этот момент предлагают подумать о своем будущем. Господи, да хоть бы до вечера дожили без кровотечений из носа, слез и обмороков.

Что делать? Предлагать. Огрызаются, отказываются – нормально. Можно сделать очередную попытку через день. Но только не оставлять в одиночестве. С подростками, как мне кажется, происходит та же история, что с грудными детьми. Если ребенок плачет и просится на ручки, еще поесть, еще песенку, еще поиграть или просто посидеть, то можно ему уступить или оставить одного, проплачется и уснет. Поймет, что плач не действует. Я всегда выбирала первый вариант. Как оставить плачущего ребенка без своего внимания, без поцелуев, нежности, гуляния по полночи на руках? Нет, я не могла. Ребенок ведь должен знать, что мама рядом, всегда, и днем и ночью. И сразу все отступит, все страхи улетучатся. Потому что мама будет шептать «шшш» и прижимать к груди.

Нет, я не призываю прижимать подростков к груди круглосуточно, но им отчаянно нужно знать, что мама рядом. Что хоть один человек в этом, как они считают, ужасном злобном мире находится на их стороне. И всегда поддержит. Я никогда не верила в свадебную клятву «быть вместе и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии». Я считаю, что такую клятву родители должны давать своим детям-подросткам. Не оставлять своих детей, даже когда они говорят «Мам, ну хватит меня обнимать», «Мам, ну можно хоть пять минут мне одной побыть?». Мои дети ни разу не сказали мне «отстань». Они не хотели, чтобы я от них отставала, или знали, что все равно не отстану.

Если подросток не знает, чем ему заняться, предлагайте мастер-классы, лекции, все что угодно, только не отставайте. Сын сам искал себе олимпиадные школы, дополнительные занятия, мне оставалось только оплатить и пожелать удачи. Дочь тоже искала сама, но хотела, чтобы и я участвовала в поисках.

Так я оказалась на мастер-классе, где и старших школьников, и взрослых учили красить ткани натуральными красителями, вязать крючком, вышивать крестиком и показывали другие техники. Сима была в полном восторге, тут же включившись в процесс, ей было интересно все. А я села за стол и пыталась дышать, чтобы снять стресс, глубокий вдох, глубокий выдох. Я видела горящие глаза дочери, которая то что-то красила, то вязала, то плела, и вспоминала свое детство. Да, именно я научила дочь вязать и на спицах, и крючком. Показала ей, как вышивать крестиком. Сима владеет всеми строчками на швейной машинке и умеет много чего еще. То, что в моем детстве считалось обязательным навыком, сейчас превратилось в увлекательный мастер-класс. Я вязала салфетки крючком, которые потом кладут на телевизор, чтобы было красиво, – так было принято в нашем северо-кавказском селе. Если не свяжешь и телевизор окажется без салфетки – позор перед соседями. Порвались носки? Надо поставить заплатку. Тоже особым способом. Стало мало платье? Можно надставить рукава. Пристрочить к подолу кружева. Как и многие женщины моего поколения, я умею сострочить наволочку и пододеяльник. Подшить брюки. Владею всеми видами ручных швов, включая потайной.

Я вспоминала, как однажды сломала швейную иглу на ножной швейной машинке в школе, и бабушке пришлось заказывать ее аж в Москве. Я тогда чувствовала себя вредительницей, преступницей. Швейная машинка для поколения моих учителей была бесценной кормилицей и поилицей. Я видела, как учительница труда плачет, глядя на сломанную иглу. Найти запасную было практически невозможно. На этой машинке учительница подрабатывала, о чем все знали, шила платья на выпускной, постельное белье, подшивала занавески, брюки, подгоняла платья по фигуре. А я лишила ее заработка. Пусть и по неосторожности. Я была подростком. И мне в тот момент хотелось только одного – умереть. Хорошо, что рядом была бабушка, которая пообещала учительнице достать любые иглы для любых тканей. А если бабушка что-то обещала, она это обязательно делала.

– Из-за какой-то иголки рыдать точно не стоит, – сказала она мне, когда я, заливаясь слезами, гадала, как лучше самоустраниться. – Вот когда я умру, тогда и поплачешь. А из-за остального не стоит, поверь.

И вот когда я увидела дочь, сидящую за ткацким станком, мне опять стало нехорошо. Этот современный станок был похож на тот, из моего детства, лишь отдаленно. Мой был больше, и к нему нужно было «подсаживаться». Так это и называлось «подсесть к станку». Не станок для хозяйки, а хозяйка для станка. Я сидела, скрючившись, пока тетя Неля, наша соседка, учила меня плести коврик для прихожей. Если девушка не умеет плести коврик, грош ей цена. Кто такую замуж возьмет? Я никак не могла справиться с челноком, деревянным бруском, который требовалось продевать сквозь нити. Тетя Неля без конца твердила, что нельзя рвать, нужно быть аккуратнее, но у меня не получалось. Я сидела, скрючившись, перед старым ткацким станком. Тетя Неля говорила, что на этой табуретке сидела еще ее прабабушка, а челнок специально для нее в подарок сделал прадедушка. И это был просто шикарный подарок. Я не понимала, как можно восторгаться челноком и кому вообще нужны эти самотканые коврики, когда можно купить в магазине любой ковер. Но тетя Неля считала иначе и вырывала нитки, которые я сплела. Несколько часов работы. Все не так, плохо, недостаточно плотно. Надо переткать. Я чуть ли не в голос орала и плакала от отчаяния. Там, за окном, была настоящая жизнь, цвела сирень, Мурат хотел позвать меня на свидание, о чем мне тайно сообщила моя подруга Мадина. А вместо всего этого я сидела в сарае тети Нели над ткацким станком, с этим дурацким челноком, который никак не впихивался между нитями.

Конечно, я злилась, уже сама рвала нити, понимая, что тетя Неля все равно их оборвет. Однажды совершила страшное. Просто мне все до одури надоело, хотелось гулять, развлекаться, жить обычной жизнью, а не сидеть часами, прикованной к станку. Тетя Неля зудела все про то же: что я должна подумать о своем будущем, стать хорошей хозяйкой в доме, а для этого необходимо научиться плести напольные ковры, иначе никто замуж не возьмет. Я не хотела замуж, я хотела на свидание с Муратом, которому в тот момент было наплевать на коврики, как и мне. Вряд ли он видел меня своей будущей женой. Я совершила преступление. Оторвала челнок, считая его виновным в моих кривых руках и никак не удававшемся плетении, забежала на кухню, где всегда была разожжена печка, открыла, обжигая пальцы, заслонку и бросила челнок в огонь. Стояла и смотрела, как он горит. Горел он, надо признать, очень медленно. Вдруг рядом оказалась тетя Неля. Она увидела челнок в печке и попыталась его достать, голыми руками. Что было потом, я уже плохо помнила. Бабушка рассказывала, что я пыталась спасти тетю Нелю, которая решила зажариться в печке вместе с челноком. Я ее оттащила, но горящие угли все же попали мне на руки. Поэтому я получила сильные ожоги. Вместо того, чтобы полить ожоги растительным маслом, как делали все в деревне, я налила таз с холодной водой и засунула туда руки тети Нели и свои. И только поэтому спасла всех от пересадки кожи. Иначе обе остались бы инвалидами. Про то, что ожоги нельзя заливать маслом, мне рассказала бабушка. Она прошла всю войну, и у нее, помимо контузии, разрыва барабанной перепонки, остался ожог на бедре. И тогда врач заливал ее холодной водой, а не маслом. Бабушка твердила, что народные рецепты полить маслом облепихи, как делали в деревне, не самый лучший способ.

В больнице я пришла к тете Неле. Мы лежали на одном этаже.

– Почему вы стали вытаскивать челнок? – спросила я. – Вам так важна память о прадедушке? Это же просто деревянный брусок, больше ничего.

– Да, ты права, просто брусок. Даже не знаю, почему я за него так держалась. Этот брусок прадедушка сделал из кизилового дерева. Тогда считалось, что именно такие челноки, непременно из кизилового цветущего дерева, станут самыми гладкими, самыми легкими и послушными. И их тяжело расколоть, они прочные.

– Да, красивая легенда. Из кизилового дерева, которого тут полно, любой дурак челнок сделает, – хмыкнула я.

– Да, это так, – улыбнулась тетя Неля.

– Получается, я уничтожила вашу семейную реликвию! – Мне стало страшно – а вдруг какая кара настигнет?

– Ничего ты не уничтожила, не переживай, а реликвию восстановили.

– Как это? – не поняла я.

– Тимур, мой сын, сделал такой же челнок, лучше прежнего. Очень гладкий, – рассмеялась тетя Неля.

– Не понимаю, – призналась я.

– Ну что непонятного? Челнок что, долгожитель какой-то? Или ты первая решила его сжечь? Ой, я тебя умоляю! Мое дело поддерживать легенду. А Тимур мне помогает, всегда все отреставрирует как было. Не придерешься, – отмахнулась тетя Неля.

– То есть это не челнок вашей прабабушки, который подарил ей ваш прадедушка? – Я все еще пыталась собраться с мыслями и чувствами.

– Нет, конечно! Каждый сам придумывает себе историю, в которую хочет поверить. Я сама этот челнок столько раз в печку бросала! Не сосчитать! Думаешь, только у тебя терпения не хватало? Да я однажды, как раз в твоем возрасте, разобрала этот станок и решила его сжечь, чтобы больше не мучиться. Мама остановила, когда я собралась первую доску в печку забросить, – пожала плечами тетя Неля.

– И что вам за это было? – ахнула я, представляя весь ужас ситуации.

– Еще месяц собирала на огороде колорадского жука. А я его ужасно боялась.

Да, и я собирала колорадского жука с картошки. Его нужно было снять с листа и погрузить в консервную банку, в которой плескался керосин. Жуки никогда не заканчивались. Только соберешь, можно начинать сначала. Это было проклятием и тем еще наказанием за проступок. Лучше уж все сковороды песком оттереть от ржавчины и налета. Но я жуков никогда не боялась, даже не знала, что бывает такой страх. О чем и сообщила тете Неле.

– Ой, ты не представляешь. У меня начиналась рвота, когда я только этого жука видела. Мне плохо становилось так, что я замирала на месте, на грядке с картошкой, и шагу не могла ступить! – воскликнула она. – Больше ничего не боялась, только этих жуков. Все об этом знали. Так что мне досталось самое худшее наказание из возможных. Наверное, поэтому я решила плести. Чтобы больше не возвращаться на огород.

…Я посмотрела на Симу. Она сидела за ткацким станком. Преподавательница показывала, как сделать удобнее, что поднять, что опустить. Должно быть удобно ткачихе, а не станку. Да и станок стал подвижным, он поднимался, опускался, отклонялся и разве что сам не плел.

Да, челнок остался. И вряд ли он был сделан из цветущего кизилового дерева. В лучшем случае из обычного. А так из спрессованной древесины. Тетя Неля твердила, что челнок всегда чувствует, из чего сделан. Этот, на мастер-классе, вряд ли был из хорошей семьи, как говорят. И даже преподавательница в какой-то момент запуталась в нитях. Я, не сдержавшись, встала и показала, как все исправить. Кажется, Сима смотрела на меня с ужасом. То есть она знала, что я много чего умею из-за тяжелого детства, проведенного в селе, но не до такой же степени!

И я опять настаиваю, будьте со своими детьми-подростками и в горе, и в радости. Иногда вам это нужнее, чем им. Я на том мастер-классе смогла отпустить свои страхи, и мне наконец перестала сниться тетя Неля с колорадским жуком и я сама на берегу обрыва, готовая сброситься в бурлящую реку от страшного позора. Потому что другого выхода нет – я сломала иглу на швейной машинке.

Помните наши школьные годы? Был такой предмет, как УПК, учебно-производственный комбинат. Раз в неделю все старшие школьники в обязательном порядке должны были осваивать определенную специальность. Мальчикам предлагали на выбор профессию водителя, что считалось ну очень престижным, или электрика, слесаря-сантехника, что давало возможность иногда подрабатывать. Девочкам предлагалось на выбор: повар, машинистка-стенографистка, мужской парикмахер. В некоторых школах список был шире, можно было отучиться на швею, раскройщицу, повара-кондитера.

Я выбрала машинистку-стенографистку, и этот навык мне до сих пор очень помогает: печатаю вслепую десятью пальцами. Стенографию забыла, но, если потребуется, быстро вспомню. Мои одноклассницы, выбравшие парикмахерское мастерство, с легкостью могли устроиться после школы в любую парикмахерскую. Салонами они в те времена еще не назывались. Девочки прекрасно стригли, особенно удавались мужские стрижки, благо недостатка в клиентах они во время обучения не испытывали. В те годы в школу нельзя было приходить в сережках или других украшениях. А за длинные волосы мальчиков отправляли в кабинет УПК, где старшеклассницы, вооружившись ножницами, уже ждали нарушителей. Первоклашек или второклашек отлавливали на входе в школу дежурные и тоже отправляли в класс УПК состричь лишнее. Родители вряд ли замечали изменения во внешности ребенка. Вернулся невредимым, и на том спасибо. А то, что подстригли криво, тоже не беда. Зато сэкономили. Если стрижка была признана совсем неудачной, подопытного брили наголо машинкой. За что родители тоже были только благодарны. Опять в классе вши завелись, так что лучше под машинку.

Все сдавали обязательный экзамен в конце обучения. И он был очень строгим. Я печатала на скорость и время. Учитывалось количество опечаток и ошибок. Кажется, я за итоговый диктант по русскому языку так не волновалась, как за УПК. Еще должна была быстро поменять ленту на механической машинке и починить электрическую. Чуть ли не с завязанными глазами. Девочки-парикмахеры тоже стригли так, будто от этого зависела вся их дальнейшая жизнь. Про экзамен поваров ходили страшные слухи: они сдавали не только практику, но и теорию. После экзамена всем присваивалась категория. Например, я получила квалификацию четвертого разряда. То есть считалась машинисткой первой категории. Печатала со скоростью больше двухсот ударов в минуту.

Сейчас в школах тоже пытаются вернуть старый формат УПК. Только это плохо получается. Для начала детей запугивают: если не будут делать проекты, участвовать в конференциях, аттестат о среднем образовании не получат. Потом к детям приставляют специалиста из вуза, который должен помогать с проектом, но специалисту эти дети даром не нужны. Он хочет, чтобы от него все отстали. Как, впрочем, и дети, которые хотят, чтобы от них уже все отвалили. Все делается в последний момент на коленке, и все изнывают от тоски уже с полным осознанием того, что всё исключительно для галочки. Подростки не идиоты, они сразу понимают, где профанация. Еще нужно в выходные дни ездить в вузы, в которые человек совершенно не собирается поступать, и просиживать штаны, занимаясь ничем, ради общей фотографии на фоне института, которую потом отправят куда надо для отчетности. И снова детей запугивают: не поедешь – не засчитают, не выдадут диплом.

Еще восемь лет назад все было по-другому. Сын учился в физмат-классе и дома конструировал камеру Вильсона. Ему было интересно, рядом рыдала маленькая Сима, потому что Вася забрал ее черную краску, чтобы покрасить камеру, на самом деле картонную коробку. Это было даже весело. Мне не очень, потому что я потом отмывала эту краску по всей квартире, а Васе вполне. И защищал он проект в школе, а не в отдаленном районе Москвы во внеурочное время, как требуется сейчас. Вася делал то, что ему нравилось. И было достаточно справки о том, что он уехал в олимпиадную школу, победил в олимпиаде по физике для того, чтобы от него все отстали с внеклассной деятельностью. Наоборот, его все учителя поддерживали.

Мы тоже имели возможность выбора, которого у нынешних старшеклассников нет. А теперь, если учишься в айти-классе, защищай проект по айти. Если в медиаклассе, то исключительно связанный с медиа. Шаг вправо, шаг влево, и тебе снова грозят невыдачей аттестата о среднем образовании. Я разговаривала с классной руководительницей. Предлагала найти компромисс.

– А если все захотят защищать проект по другой специальности? – воскликнула классная. – Тогда из школы уберут айти-класс! И мы опустимся в рейтинге!

Я не стала спрашивать, почему моя дочь должна отвечать за всех, школу, в частности, и городской рейтинг в целом.

Подкосило меня другое. Сима пришла из школы и спросила:

– Что такое эвээм?

– Дай хотя бы направление, из какой области, – попросила я.

Чтобы хоть как-то рассмешить дочь, которая чуть не плакала, рассказала ей, как однажды, приехав в командировку в другой город, не смогла найти водителя, который меня встречал. На листочке было написано ГБ. Я решила, что это может быть горбольница, госбезопасность, государственный банк, а оказалось городская библиотека.

– Нам в конце одиннадцатого класса должны вручить диплом колледжа, что мы являемся операторами эвээм. А я даже не знаю, что это такое, – призналась Сима.

– Электронно-вычислительная машина. Так раньше назывались компьютеры, – догадалась наконец я. – И они были размером с ваш класс. Только потом уменьшились.

– Но я не могу быть оператором! Я даже не знаю, как это выглядит! – ахнула Сима.

Она всегда за честность. Перфекционистка. Сначала идет правда, потом она. Это очень мешает в школьной жизни. Классная руководительница поставила ей все посещения всех дополнительных вузов и консультаций, лишь бы Сима не начала задавать прямые вопросы и не требовала правды и честности. Что такое «для галочки», я так толком и не смогла ей объяснить.

– Ты же умеешь печатать, значит, вас учили. – Дочь все еще хотела получить ответы на свои вопросы. – Почему тогда нас не учат? Многие программы уже не действуют, нам же нельзя пользоваться пиратскими, это ведь нечестно. Тогда как нам сделать презентацию?

– Не знаю. Я не могу тебе ответить, – призналась я.

– Хорошо. Я не собираюсь становиться айтишником. Не буду работать с этими эвээмами. Но как тогда медицинский класс? Они тоже все делают для галочки? Они так же разбираются в медицине, как мы в этих машинах, которые никогда не видели? Да мы ни одной программы написать не можем! А как медики? Они же будут лечить людей. Живых. Не машины какие-то. Это ведь нечестно, неправильно! – Сима готова была расплакаться.

– Да, только ты не сможешь ничего изменить. И я не смогла, хотя разговаривала с классной руководительницей, даже звонила в министерство образования, чтобы разобраться в деталях, – призналась я.

– Наша классная смотрит на меня так, будто я подвела всю школу, – призналась дочь.

– Думаю, она с этим справится. Просто помни, что ты всегда можешь передумать. Это твой выбор. Не классной руководительницы и не школы. Твоя жизнь. Я тебя всегда поддержу, – сказала я.

– Ага, наша классная уже боится твоих сообщений, – рассмеялась дочь. – Я с ней сама поговорю про защиту проекта, не пиши ей. Ей тоже сложно. Она же должна обеспечить стопроцентную явку на все мероприятия.

– Ну, ты же айтишница. Вклей себя в фотографию, – предложила я.

Я думала, что пошутила. Но шутка неожиданно прошла. Сима вклеивала себя в отчетные фотографии, и все были довольны.

– Мам, все равно это неправильно. Я не должна получать этот диплом. Я не оператор эвээм. А Катя из медицинского класса вообще боится вида крови. Их учили брать кровь из вены на анализ, так она в обморок упала. Но она тоже получит диплом медсестры. А вдруг она кому-нибудь проткнет вену?

– Не проткнет. Медсестрой Катя точно не станет. У нее уже отбили желание. Будем надеяться, что она найдет себя в другой медицинской специальности.

– А наш инженерный класс? Они ведь должны уметь построить дом, а они не могут. Саша мне рассказывал, что вообще ничего не понимает. Ходит везде, на любые дополнительные занятия. Лишь бы дома не находиться. У него родился младший брат, так что дома творится дурдом. Саша ходит на все лекции, мероприятия, но не вникает. Сидит в наушниках. Какой из него инженер? Он вообще не хочет поступать в инженерный вуз. Ему музыка нравится. Он на гитаре играет.

Я не знала, что ответить дочери. Про то, что многое делается ради галочки, она уже поняла. И мне было очень больно оттого, что детям отбивают всякое желание смотреть в другую сторону, менять мнение, выбирать другую специальность, самим отвечать за собственный выбор и будущее.

…Муж уходил на встречу и попросил завязать галстук. Он не умеет завязывать галстуки. Да, такое бывает. Как не умеет водить машину, что всегда всех удивляет. Водитель в семье я.

– Ты всему этому научилась в школе? – ахнула дочь.

– Да, но не потому, что этого хотела. Мне пришлось. Поэтому я стараюсь оградить тебя от лишних знаний, – призналась я.

Было лето, мама тогда потеряла работу, и мне пришлось пойти работать помощницей в магазин. К маминой подруге, которая меня как-то туда устроила. За три летних месяца я научилась идеально складывать мужские рубашки так, чтобы не оставалось заломов. Подкалывать скрепками воротнички. Завязывать галстуки разными узлами. Позже, когда училась в институте, этим подрабатывала. Шла в магазин и помогала покупателям завязать галстуки. За помощь мне дарили шоколадку, коробку конфет или немного денег, которых хватало на ужин. Когда уже работала в газете, меня сразу же сочли ценным кадром: я завязывала галстуки для коллег лучше всех. Даже начальник отдела меня вызывал, чтобы я повязала ему галстук и помогла управиться с запонками. Когда началась мода на светские мероприятия, я вообще стала нарасхват, галстук-бабочку завязать вообще никто не мог, даже не представляли как.

Меня этому научила та самая продавщица в магазине, мамина приятельница. Я ее часто вспоминала. Светлана Владимировна. Она окончила театральный институт, собиралась стать актрисой. Но случился роман. Она влюбилась в дипломата. То ли из венгерского посольства, то ли из болгарского. Тот оказался прочно женат, отец троих детей. Узнав об адюльтере, его быстро отправили на родину, к жене и детям, а Светлану Владимировну, Светочку, посадили в тюрьму за связь с иностранцем. По подозрению в шпионаже. Что не подтвердилось. Но после нескольких лет в тюрьме Свету уже не ждали на киностудиях и в театрах: она перестала быть красавицей, растеряла зубы, мраморную кожу и взгляд с поволокой. Ей удалось устроиться только в магазин одежды, что уже было счастьем. Моя мама, в те годы работавшая адвокатом, пыталась отсудить для нее квартиру родителей, которую заняли дальние родственники. И маме это удалось. Так что Света была настолько благодарна, что взяла меня в ученицы и три месяца со мной возилась. Про галстук-бабочку и запонки просила никому не рассказывать. Этими навыками обычные советские продавцы не владели. Советские граждане, как правило, не носили рубашки с петлями для запонок и уже тем более смокинги с галстуками-бабочками.

Еще одним навыком, оказавшимся очень ценным, я тоже овладела помимо своей воли. Опять были летние каникулы. Моя мама снова переживала кризис в профессии. Денег не хватало даже на хлеб. Мама ничего не знала про финансовую подушку безопасности, жила по принципу «здесь и сейчас», не думая о том, на что мы купим еду завтра. Она, получив аванс за очередное дело, могла его спустить в тот же вечер, в ресторане. Или купить себе сапоги, мне платье, которые ни ей, ни мне не нужны. Сдать вещь тогда было невозможно. А сапогами и платьем сыт не будешь. Тогда мама, уехав в очередную командировку, обещавшую хороший гонорар, отправила меня к тете Наде, тоже своей бывшей клиентке. Кажется, мама помогла той отсудить алименты и разделить имущество после развода. Тетя Надя работала старшей медсестрой в больнице. И меня отправили туда вроде как на практику. Жила я в той же больнице. Тетя Надя научила меня делать уколы, ставить капельницы, разводить препараты физраствором или водой для инъекций, внимательно читать инструкции по применению лекарств, переворачивать лежачих больных, обрабатывать пролежни, подставлять утку для женщин и мужчин. Вставлять катетеры для мочеиспускания. Снимать налипшие на рану бинты, чтобы было не так больно. Накладывать новые. За три месяца я многому научилась. Знала, где можно поспать в случае чего, где поесть. Где найти врачей, где ординаторов. В какой подсобке лежит чистое белье и пеленки.

Когда много лет спустя моя мама оказалась в больнице, я действовала автоматически и интуитивно пошла, достала, перестелила. Поставила капельницу, нашла врача в ординаторской. Все больницы были устроены по одному принципу. Ничего с годами и десятилетиями не поменялось. Я подружилась со старшей медсестрой, зная, куда положить деньги, чтобы она обеспечила моей маме достойный уход. Я вышла из больницы и села на скамейку. На той, где курили врачи и медсестры. У меня тряслись руки. Какой-то ординатор молча протянул мне фляжку. Я знала, что там коньяк. Кивнула, не улыбнувшись, не поблагодарив. Ординатор счел меня своей. Он мне звонил и рассказывал о состоянии моей мамы. Он же добавил дополнительные обследования. Я привезла ему бутылку виски и книги. Он потом написал, что не пьет, а его мама стала моей поклонницей. И можно еще книг?

А после института, работая в ежедневной газете, я делала уколы секретарше, редактору и… кого я только не колола. Включая домашних питомцев от кошек до собак. Все говорили, что у меня легкая рука. Потом, когда родились дети, я сама делала им уколы и массаж. Теперь колю соседок по подъезду и мужа. Собаки тоже иногда приходят. Капельницу на швабре я уже вряд ли поставлю, хотя раньше могла. Но по-прежнему смотрю с телефонным фонариком уши, нос и горло детям. Слушаю их стетоскопом. Тетя Надя меня и этому научила.

– У меня много лишних знаний, и все поверхностные, – шучу я, когда опять угадываю с диагнозом и лекарствами. Всегда вызываю врачей, чтобы они подтвердили мои догадки.

Вот не знаю, хочу ли я, чтобы мои дети владели лишними знаниями. Наверное, нет. Сын, уже будучи студентом, решил стать волонтером и записался на курсы оказания первой помощи. На первом же занятии выяснилось, что он боится вида крови. Я это и так знала и давно его предупреждала. После каждого забора крови из вены Вася падал в обморок. Но он мне не верил, пока не увидел, как кровь может течь не в пробирку, а на пол.

– Почему ты не боишься? – спросил он меня.

И я не смогла признаться, что видела смерть, разные ее проявления, от несчастных случаев до естественных, с раннего детства. В селе все время кто-то умирал. А потом, кровь лилась просто рекой: резали баранов, куриц на поминки, свадьбы, торжества. Так что внутренностями, кишками, сердцем, почками и прочими органами меня сложно удивить, я их с раннего детства промывала для последующей готовки.

Вася едва смог окончить волонтерский курс. Ему было плохо от всего – вида крови, запаха экскрементов, дневной духоты, сменяющейся ледяным ночным ветром. Он сдал экзамен в теории, так и не научившись на практике делать искусственное дыхание, действовать при эпилептическом припадке, затягивать жгут, когда повреждена вена. Я всю жизнь сама делала себе уколы. В мышцу. Даже беременная. Изворачивалась и втыкала иглу. Да куда угодно. Мои дети на это не способны. Хорошо это или плохо? Не знаю, правда. Но отчего-то думаю, что хорошо. Я не хочу, чтобы эти знания им потребовались. Я не хочу, чтобы они выживали, хочу, чтобы просто жили.

Я никогда не настаивала на том, чем должны заниматься мои дети, потому что не знаю, как им будет лучше. Когда рассказываю знакомым, что дочь хочет стать дизайнером, меня спрашивают: «Это будет ее основным образованием?» Да, история про «сначала получи нормальное образование, а потом занимайся, чем хочешь» так себя и не изжила. Если не родители вдалбливают это детям, то классные руководители, завучи и даже директор школы с радостью выполнят эту роль. Не знаю, как моя дочь переносит подобное давление, хотя я уже сто раз поговорила с классной руководительницей. У Симы профильная математика, она среди лучших по математике и теории вероятностей. И ее желание стать дизайнером считается проявлением переходного возраста. Вроде как блажь, само пройдет, одумается. А то, что я не спорю, поддерживаю, говорит обо мне как о плохой матери, которая не желает дочери успешного будущего. Сима просто хочет заниматься тем, что ей нравится, доставляет удовольствие. Только это никак не вписывается в общую картину. Классная руководительница каждый божий день твердит ей, что она должна поступить в инженерный вуз, получить «нормальную» профессию, а потом, выйдя замуж, можно и дизайном заняться. На досуге, так сказать. Но это не считается профессией, достойным образованием. Видимо, учеба должна приносить страдания, а не радость.

Мне хочется кричать. Да я и кричу в трубку классной руководительнице, чтобы она уже перестала направлять мою дочь «на путь истинный», потому что якобы я не могу. Я могу, очень даже, но это ее путь, а не мой. И ее дело, не мое. Ее страсть, увлечение, которое она хочет сделать своей профессией. Слишком много примеров перед глазами, которые заставили меня думать именно так. Не мешать таланту, творчеству. Не ломать мечту через колено. Не растаптывать надежды, когда они еще в зачатке. Это не ваша жизнь, а чужая. Пусть даже и вашего родного ребенка. Он ваш, всегда будет. Но не его жизнь, не его работа, не его достижения. Они будут только его.

Лика моя соседка. Живет двумя этажами выше. Мы часто сталкивались. Особенно рано утром в выходной день. Я везла дочь на соревнования по гимнастике, Лика ехала на соревнования по бальным танцам. Именно она мне советовала, какой автозагар лучше использовать для выступлений и какой гель для волос подойдет для прически. Лика была мастером спорта по бальным танцам. Она этим жила, умудряясь вполне прилично учиться. Наша школа, самая обычная в смысле учебной нагрузки, позволяла детям заниматься тем, что им интересно. В каждом классе или кандидаты в мастера спорта, или мастера. Окончившие или музыкальную, или художественную школы. Дети-актеры, певцы, кого у нас только нет. Лика, кажется, с восьмого класса мечтала поступить во ВГИК или в физкультурный институт, или куда угодно еще, чтобы ставить детям танцы, стать хореографом-постановщиком. В любых стилях. Ей хотелось заниматься именно танцами и ничем больше. Она подрабатывала, давая частные уроки в своем же клубе. Но папа выбрал для нее другое будущее – менеджмент в институте, где деканом факультета был его бывший однокурсник. То есть судьба Лики была решена еще до сдачи ЕГЭ. Она уже, можно сказать, туда поступила. Девочка плакала и просила маму вмешаться. Но мама ответила, что отцу виднее и его стоит послушать. У мамы были свои мотивы такое говорить. Они с мужем были в разводе. У Лики два младших брата. Отец заявил, что, если жена станет отговаривать дочь от нормального института и нормальной профессии, он перестанет оплачивать содержание сыновей. И пусть обращается в суд, подает на алименты. Которые будут намного, намного меньше, чем нынешние переводы на детей.

Мать Лики не могла признаться дочери, что на кону стояла их обычная жизнь и благополучие братьев. Да, пусть и такой ценой. Ничего ведь ужасного на самом деле. Не такая уж трагедия. Да, папа прав: пусть получит образование, которое может гарантировать ей работу, а потом делает что хочет. Поступает в физкультурный или во ВГИК. Лика, нацепив наушники, не слышала, как мама плачет, чуть ли не воет из-за того, что ей пришлось делать такой выбор. И решила, что мама тоже ее предала.

Лику я видела уже не так часто. Но в моменты коротких встреч она рассказывала, что поступила на менеджмент. Да, вроде все норм. Папа, во всяком случае, доволен. Лика изменилась. Повзрослела. Но дело было не только в этом – ее взгляд стал совершенно потухшим. Отвечала вежливо, спокойно, но больше не рассказывала взахлеб, как прошли соревнования, не советовала новый автозагар и не спрашивала, как дела у моей дочери. Хотя до этого она могла слушать про соревнования гимнасток сколько угодно. Лика вдруг из задорной, яркой, смелой и даже отчаянной девчонки превратилась в бледную тень самой себя. Милую девушку, которую вообще ничего не радовало в жизни. Пустую внутри. Точнее, опустошенную.

– Ты еще занимаешься с детьми в своем клубе? – спросила я, зная, что для Лики это было и стабильной подработкой, и практикой, и хобби. Всем вместе.

– Нет, времени не хватает, – ответила она.

Что было неправдой. Эта девочка могла найти не то что дополнительный час в сутках, а еще одни сутки, если ей было нужно. Кажется, она просто запретила себе думать о любимом деле, о страсти, занятии, которое приносило ей радость. Она пыталась стать обычной студенткой факультета менеджмента, что было ей совершенно неинтересно.

Каждый раз, когда я видела Лику, мне становилось за нее страшно. Я еще думала, неужели мама и отец не видят, что с ней происходит? Она сильно располнела, очень сильно. Из тонкой и звонкой девушки с прокачанными ногами и прессом превратилась в девушку с лишним весом. Лика всегда подчеркивала свои бесконечно длинные ноги, тонкую талию, а теперь ходила в широких штанах и толстовках оверсайз. Она перестала краситься, хотя искусством макияжа владела куда лучше многих. Знала, как подчеркнуть высокие скулы, глаза, и так занимавшие пол-лица. Лика начала носить очки, хотя всегда ходила в линзах.

Все случилось на втором курсе института. Лика успешно сдала летнюю сессию, но в сентябре на занятия не явилась. Однажды я увидела ее в семь утра, сидящей на лавочке перед подъездом. Лика была пьяна. Ее рвало. Она плакала. Ее снова рвало.

– Я больше не могу, – прошептала она. – Просто не могу.

Я хотела ее забрать к себе, привести в чувство, поговорить, но из подъезда выбежала ее мама и потащила домой. Лика не сопротивлялась. Мама при мне сдерживалась, но едва закрылись двери лифта, как она начала кричать на дочь. Лика не отвечала. Хотя она умела постоять за себя, ей палец в рот не клади. У Лики всегда был сильный характер. Неужели понадобился всего год, чтобы ее сломать? Впрочем, чтобы лишить человека, маленького или большого, любимого дела, желания жить, много времени не требуется. Особенно когда это делают родные люди, объясняя заботой. Лика не хотела расстраивать папу. Видимо, знала, что стоит на кону и что отец взамен потребовал от мамы. Не могла не знать. Она не хотела, чтобы ее младшие братья в чем-то нуждались. Отец никогда не отказывал в деньгах. Мама же никогда не работала. Так они когда-то решили. Точнее, отец так решил, а мама подчинилась. И продолжала подчиняться, несмотря на давний развод.

Потом Лика пропала, я ее не видела. От консьержки узнала, что Лику положили в клинику, вроде как психиатрическую. Отец настоял. Из института ее отчислили, несмотря на связи отца. Консьержка говорила, что после клиники Лику отправили в модный рехаб для восстановления. Потом я увидела ее маму и спросила про Лику. Мама ответила, что Лика переехала в другой район. У нее в глазах точно стояли слезы, когда она об этом говорила.

И все это ради чего? Чтобы девочка получила «нормальную» специальность, а не занималась любимым делом? Лика не выдержала, сломалась, подчинилась. Выбрала интересы семьи, точнее, ее мама выбрала за нее.

Так вот пусть моя дочь занимается тем, что считается ненормальным, лишь бы ей это приносило счастье и удовольствие. Как Лике когда-то постановки и танцы. Родители ее сломали. Да, Лика уже не была подростком, но дети в семнадцать, восемнадцать лет все еще дети. Они не выросли в трущобах, не привыкли выживать. Они росли в благополучных и вполне состоятельных семьях. Им не приходилось бороться, нет такого навыка. И они ломаются. Талантливые, умные, дерзкие, вроде как сильные. И делают то, что обычно творят подростки в момент кризиса: все бросают, уходят из дома и пытаются вырваться из действительности и реальности любыми способами.

Еще одна история случилась с Аней, дочкой учительницы начальной школы. Наталью Степановну все очень любили, она вела дополнительное образование, руководила ансамблем народного танца, кружком вышивания, могла заменить учителя рисования и музыки. Наталья Степановна играла на раздолбанном пианино старые детские песни, игнорируя новенький электрический инструмент. Она показывала, как из двух кружочков нарисовать котика или цыпленка. Учила пришивать пуговицы, принося здоровенные, невероятно красивые. Даже мальчики просились на ее занятия. Наталья Степановна всегда была на стороне ребенка, первая готова была защитить самого распоследнего хулигана.

У нее была дочь Аня, ее все называли Нюсей. Она училась в той же школе и была такой же чудесной, как и мама. Ее тоже все любили. Нюся всегда была первой на дежурствах, вечная староста класса, всегда пунктуальная. Когда Нюся сдавала ОГЭ и ЕГЭ, Наталья Степановна выступала в качестве независимого наблюдателя. Она сопровождала учеников в другие школы, связывалась с родителями, всех успокаивала. После окончания школы Нюся поступила в какой-то странный вуз, хотя ЕГЭ сдала прилично. Но Наталья Степановна выбрала за дочь заштатное заведение лишь по той причине, что на той же станции метро жила ее мама, бабушка Нюси. Наталья Степановна довозила Нюсю на метро до института, а бабушка встречала во дворе института и вела домой кормить обедом. Потом приезжала Наталья Степановна и забирала дочь домой. Нюся все время была под неусыпным контролем. Ей даже на метро не разрешали ездить самостоятельно. Наталья Степановна обещала, что разрешит, когда Нюся перейдет на второй курс.

Когда все барышни в институте самовыражались как могли: ходили лысые, с разноцветными волосами, в коротких шортах и вообще, как угодно, – бабушка хваталась за сердце и брала у Нюси очередное торжественное обещание, что она так никогда не сделает. Нюся выдавала бабушке таблетку от сердца и обещала. Она все еще ходила с косой до пояса, которую каждое утро заплетала ей мама. Не красилась, потому что мама считала, что она и так красивая и ей это не нужно. Одевалась, как требовали в школе: платья с белыми воротничками, строгий деловой стиль. Когда Нюся располнела, Наталья Степановна, конечно, заметила. Нюся тайком закалывала не сходившиеся в талии брюки на булавку. Позвонила маме, чтобы та перестала кормить внучку пирожками. Бабушка призналась, что пирожки давно не пекла.

О беременности Нюси Наталья Степановна узнала, когда дочь была уже на шестом месяце. Наталья Степановна заламывала руки и не понимала, как вообще такое могло произойти – дочь всегда была под контролем. А главное, не понятно, что теперь делать. Нюся молчала и не отвечала ни на один вопрос. Наталья Степановна перестала спать по ночам, с ужасом думая, что теперь будет с ней? Какой она преподаватель, если не уследила за собственной дочерью? Что о ней подумают? Кто доверит ей ребенка? Что она и сообщила Нюсе.

И та вдруг сделала то, чего от нее вообще никто не ожидал. Побросала вещи в сумку и уехала. Да, и дверью громко тоже хлопнула. После чего отключила телефон, хотя никогда этого не делала. И никакие просьбы, мольбы, крики, что бабушке стало плохо и у нее случится инфаркт, на Нюсю не действовали. Она заблокировала маму и бабушку в телефоне. Наталья Степановна чуть ли не каждый день дежурила у входа в институт, но дочь так и не увидела. На кафедре ей тоже ничего не сказали. Однокурсники пожимали плечами, они Нюсю вообще не помнили. Что не удивительно – Нюся ни с кем не дружила, у нее не было на это времени. Ее бабушка ждала.

Нюся исчезла. Наталья Степановна ходила на работу, разучивала с детьми песни и все время думала о дочери. Где она? С кем? Почему не позвонит? Ведь она была готова ей помочь, хотела, чтобы Нюся оставила ребенка. Но не успела ей этого сказать.

Нюся уехала жить в дальнее Подмосковье. Отец ее ребенка оказался не подлецом, и они планировали свадьбу. Семья там была очень простая, но Нюся попала в добрые руки многочисленных тетушек, бабушек и прочих родственников. Там не читали книги, не рассматривали репродукции в альбомах по вечерам, но забирали новорожденную малышку, которую назвали Таисией, Тасей, и не спускали с рук. Носили все по очереди. Нюся отдавала себе отчет, что это не совсем ее жизнь, не то, что планировала для нее мама, но ей было хорошо. Да, она росла в заботе и любви, но только сейчас ее никто не контролировал. Даже муж. Она могла делать что захочет. И вся семья готова была помогать, а не указывать, что ей стоит делать, чего не стоит.

Нюся заблокировала звонки от мамы и бабушки, потому что не представляла, как познакомит их с Юрой. Он бы им точно не понравился, Вивальди от Чайковского едва ли отличит. Да и вряд ли произнесет их имена правильно. Мама Юры, попросившая Нюсю называть ее мамой, даже еще не официальная свекровь, тоже вряд ли нашла бы общий язык с Натальей Степановной. Нюся прямо видела, как Наталья Степановна «делает лицо», когда Нюся обращается к свекрови «мама». Они не читали Пастернака, не цитировали Цветаеву, но они Нюсю приняли как родную, сразу же. Не требуя доказательств в виде анализа ДНК и печати в паспорте. Да, так случилось, но ребенок ни в чем не виноват. Нюсю никто не осуждал, не выносил ей приговор, достойна или не достойна. Ее просто приняли. В их семье такого быть просто не могло. Мама всегда подчеркивала, что Нюся должна выйти замуж за «достойного» мужчину. То, что ее отец бросил семью, когда Нюсе исполнилось два года, во внимание не принималось. И то, что он никогда не поддерживал семью, не признал дочь, тоже вроде как было не важным. А важно было лишь то, что отец Нюси был профессором, очень умным человеком. То, что он совершил недостойные поступки, предал свою семью, завел роман, родил ребенка, будучи женатым, так это мама вроде как забыла.

У Натальи Степановны был юбилей, шестьдесят лет. Школа и дети устроили ей праздник: концерт и поздравления. Она, выйдя на сцену, попросила только об одном: позволить ей продолжать заниматься с детьми, не отправлять на пенсию. Потому что она живет ради детей. Все, конечно, чуть не прослезились. Она никому так и не рассказала, что больше не видела дочь, не видела внучку, даже не знала, как ее назвали. Похоронила маму, но Нюся не приехала на похороны, она тогда лежала в больнице на сохранении. Но Наталья Степановна этого тоже не знала. Так что ждала дочь до последнего, хотя бы на поминки. После этого поняла, что их связь, такая близкая, оборвалась. И больше ничто ее не восстановит. А Нюся думала, что не может пригласить маму в свой новый дом, в котором ей хорошо и спокойно. Потому что здесь никому не нужен ее непременно красный аттестат в школе, золотой значок ГТО и прочие достижения. Здесь она нужна своей дочке и мужу, они сыграли очень простую свадьбу, на которую Нюся маму не пригласила. Она была бы в шоке и назвала бы все пошлостью. Нюся называла свекровь мамой, и с каждым днем это звучало все естественнее. Свекровь забирала внучку на ночь, позволяя Нюсе выспаться. И она всегда была на стороне невестки, а не родного сына. Юра соглашался и кивал. Он стал очень хорошим мужем и отцом. Нюся была с ним счастлива. Она не скучала по матери, вообще. У нее появилась новая мама, которая всегда рядом, всегда поможет.

Наталья Степановна все еще преподавала в школе, вела кружок вышивания. Про дочь не вспоминала. Будто ее никогда и не было. Зато были другие дети. И Наталья Степановна их искренне любила. Она считалась великим учителем. Ее все обожали.

Как обычно, у всех все сильно по-разному. Наверное, мне опять повезло. И сын, и дочь к влюбленностям относились спокойно. Думаю, все дело в спорте. Вася в пятнадцать-шестнадцать лет ходил в секцию стрельбы из пневматической винтовки. Я как-то была на одной тренировке. Одни мальчишки и вдруг зашла распрекрасная красавица. Блондинка, волосы до пояса, ноги невероятной длины. Я открыла рот и подумала, что все, сейчас все эти мальчишки забудут, как дышать от такой красоты. Девочка тем временем облачилась в амуницию, там какие-то бесконечные накладки, держатели, улеглась на мат, прицелилась и отстреляла так, что мальчишки, если бы курили, ушли бы нервно в коридор. Эта красотка уделала всех. Мальчишки сосредоточились на стрельбе, пыхтя от усилий. Потом началась ОФП, общая физическая подготовка, и эта звезда отжималась наравне с мальчиками. И пресс качала так, что у нее точно на животе были кубики. Потом она разметала ноги в поперечном шпагате, и мальчишки сказали «ой». Они так не могли. Никогда. Можно и не пытаться. Они все дружно относились к этой девочке с бесконечным уважением как спортсмены к спортсмену.

– Вася, какая красивая девочка! – заметила я.

– Да, очень круто стреляет, – ответил сын. – Ты видела ее мишень?

Мишень не позволяла сосредоточиться на внешних неземных данных. Я выдохнула.

Дочь, бросив художественную гимнастику, увлеклась фехтованием. Та же история, одни мальчишки, она почти единственная девочка. И тоже с длиннющими ногами. Я как-то подсмотрела – Сима сидит в поперечном шпагате, сложив ладони под подбородком, и слушает тренера. Рядом корячатся мальчишки. Они помогают ей поднять сумку, прицепить шнур, отцепить шнур. Очень уважительно относятся, потому что Сима неплохо фехтует. И она помнит, что у нее есть старший брат, красивый и умный, да и стреляет еще как, так что ей есть с кем сравнивать. Пока никто из поклонников не дотягивает.

У Симиной подружки Алисы, тоже спортсменки, случилась настоящая любовная драма. Они со Степой вместе занимались в секции по гребле на байдарках. На сборах решили, что будут встречаться. Степа по утрам прибегал в класс Алисы, обнимал ее, желал хорошего дня, говорил: «Увидимся на тренировке!» Алиса кивала. На тренировках было не до общения, выжить бы и доползти до раздевалки. Утром Степа опять прибегал в класс Алисы, обнимал, желал и так далее. Иногда приносил на тренировку бутерброд или шоколадку. Впрочем, сам ее и съедал, рассказывая, как они тренировались и кто что не так сделал. А потом Степа получил травму, ничего серьезного, но врач настоял на перерыве и реабилитации. И на сборы Степа не поехал. На тех самых сборах Алиса встретила Сашу. То есть они давно были знакомы, но тренировались в разных клубах, встречались на сборах и соревнованиях. А тут вдруг разговорились за обедом, потом за ужином. И вечером в комнату Алисы постучал курьер. Букет цветов. От Саши. Утром от него же круассаны из кондитерской. Вечером суши вместо котлеты на ужин. А в перерывах бесконечные сообщения в мессенджере: «Как ты там? Жива? Совсем вас укатали? Держись! Что хочешь? Давай пиццу закажу? Ты какую любишь?» Алиса призналась, что забыла дома пауэр-банк, а телефон быстро разряжается. Уже на следующий день у нее на столе лежал новенький красивый пауэр-банк. «Не стоит из-за такого расстраиваться», – написал Саша в записке. Конечно, Алиса была покорена. А кто бы нет? Тут тебе и забота, и внимание, и цветы. А не просто обнимашки и пожелания хорошего дня. Алиса собиралась написать Степе и сказать, что они останутся друзьями по команде, но все никак не решалась. У человека травма, пропустил сборы, что для спортсмена не очень хорошо. Степа узнал обо всем сам. Видимо, товарищи по команде рассказали. И страшно обиделся. Обвинил Алису, что она бросила его в тяжелый период ради цветочков и суши. Алиса звонила подружкам и спрашивала, что ей делать. Неужели она такая плохая, как твердит Степа? Но ведь ей и вправду были приятны знаки внимания. И пицца на ужин вместо капустного салата и опостылевшей котлеты с пюре тоже приятна. Как и цветы в комнате. Как и пауэр-банк. Очень, очень приятно. Это ведь забота. Кому такое не понравится? Подружки говорили, что всем понравится и она ни в чем не виновата. А Степа действительно мог чаще писать хотя бы. Это ведь Алиса первая ему писала «как ты, как физиотерапия?». А Степа отвечал. И ни разу не спросил, как чувствует себя Алиса. И как там на сборах? Они хотя бы еще живы?

Степа поставил ультиматум: или Алиса немедленно бросает Сашу и не ездит на те сборы, где будет он, или всё, они больше не пара. Алиса ответила ок, не пара. Пропускать весенние сборы она точно не собиралась. А в компании Саши они ожидались очень даже замечательными.

Алиса несколько раз пыталась подойти к Степе в школе. Но он не хотел с ней разговаривать. И друзьями оставаться не собирался. И чуть ли не ее обвинил в том, что его плечо так и не заживает, несмотря на физиотерапию и прочие процедуры. Степа заявил, что именно Алиса виновата в его травме: он думал о ней и потерял концентрацию. Девочка плакала и не знала, что делать.

– Мам, что ей делать? – спросила меня Сима.

– Забыть и готовиться к сборам. У Алисы со Степой нет общих детей, дома и хозяйства. А Саша мне кажется очень привлекательным. И если молодой человек начинает винить девушку в том, что она несет ответственность за его травмы, отсутствие концентрации, то в чем он станет винить ее дальше? Очень легко переложить вину на другого человека и очень тяжело взять на себя ответственность. Так что скажи Алисе, что пицца, роллы, цветы и пауэр-банк в отношениях все-таки важны. Обнимашками сыт не будешь. Да и газлайтинг ей точно не нужен.

– Мам, ты знаешь такие слова? – ахнула Сима.

– Я много других слов тоже знаю, – ответила я. Дочь опять посмотрела на меня с ужасом.

А потом с тем же ужасом в глазах сообщила, что одноклассница Арина влюбилась в бота. По-настоящему. Она с ним переписывается целыми днями. Забросила секцию танцев, не делает домашку, даже на переменах сидит в телефоне и переписывается со своим ботом. То, что это бот, она знает. Но твердит, что это лучшее общение в ее жизни. И другое ей не нужно. Девочки пытались вернуть Арину в реальность. Звали погулять по парку, сходить в торговый центр, но даже на прогулке Арина сидела в телефоне. Бот, в отличие от реального мальчика, юноши, отвечал быстро и так, как того хотела Арина. Он был внимательным и заботливым. У него не было недостатков. Он всегда и во всем поддерживал Арину. Им нравились одинаковая музыка и фильмы. Бот умел рассмешить Арину, поддержать ее, написать те слова, которые она хотела услышать в тот самый момент.

Дочь спросила, что делать. Как помочь Арине избавиться от зависимости? Общение с ботом – это ведь зависимость. Тут я не нашлась что ответить. В моей молодости таких проблем не было. Это все равно что заявить: ты влюблена в инопланетянина и пишешь ему письма на Венеру или Марс. Одноклассники в лучшем случае поржут, в худшем назначат «сифой», то есть будут кидать в тебя тряпку, испачканную мелом. Перед каждым уроком. Ну а что еще делать с умственно-отсталой? Идеальный объект для издевательств. Так что мое поколение крепко стояло на ногах и с инопланетянами не общалось. Ради собственной безопасности. Инопланетяне на помощь не придут, когда в тебя кидают тряпкой или сзади выбивают стул, когда ты пытаешься на него сесть.

Откуда я это знаю? От моего одноклассника Ильи. Он считался странным. Над ним все издевались. Он не разговаривал с инопланетянами, но верил в высший разум, что ли. Илья был гениальным математиком и иногда разговаривал, спорил сам с собой. Если Арина общалась с ботом, Илья общался с тетрадкой, где были записаны формулы. Он спорил с цифрами, не соглашался с ними, радовался, когда находил общий язык. Илью сломали в выпускном классе. Он однажды пропал. Ходили слухи, что его упекли в психушку. Никто не знал, что с ним произошло. Арина тоже однажды исчезла. Сима сказала, что ее вроде бы перевели в другую школу. Но никто не знал, что именно случилось. Арина не появлялась в социальных сетях, все контакты заблокировала. Учителя отмалчивались.

Правду узнали девочки-одноклассницы, уж не знаю, каким способом. Арину отправили к бабушке и дедушке в Армению. В село, где не было интернета, вай-фая, про тик-ток никто не слышал. Перевели на домашнее обучение. Она должна была приехать в Москву сдавать ЕГЭ. Ей запретили переписываться с одноклассницами и подружками по танцам.

– Ей же будет страшно. Как она одна? – переживала Сима.

– Не знаю. Но ей точно будет страшно, – кивнула я.

– Арина ни в чем не виновата. Она просто хотела, чтобы ее любили, – сказала дочь.

– Да, так и есть. Хотя бы бот, – согласилась я.

– А теперь ее сослали в село, и она не ходит в школу! Ей даже в город не разрешают уехать! Разве так можно? – не понимала дочь.

– Я не знаю, правда. Как можно, а как нельзя. Не знаю, как бы я поступила, если бы ты влюбилась в бота. Вот честно. Но у нас нет родственников в селе без вай-фая, так что я бы тебя точно никуда не могла сослать. – Я пыталась пошутить.

– Я бы не влюбилась в бота. Это ведь ненормально, когда тобой так восхищаются. Вы с папой все время ссоритесь, спорите, но вы же живые люди, – ответила дочь. – Что будет с Ариной?

– Думаю, она окончит школу и выйдет замуж, – предположила я.

– Так рано? Кто выходит замуж после школы? – ахнула дочь.

– В селах, в деревнях это считается нормой.

– А как же карьера? Арина хотела стать архитектором! Она ходила на подготовительные курсы! – Сима была потрясена.

– Теперь она сможет спроектировать разве что собственный дом, да и то вряд ли, – пожала плечами я.

– Откуда ты знаешь? – спросила дочь.

Я выросла в селе. Не в армянском, а в северокавказском. И прекрасно помню, как мою подругу по музыкальной школе, Мадину, выдали замуж, не позволив сдать выпускной экзамен. Мы играли в ансамбле: я на фортепиано, Мадина на осетинской гармошке. Без гармошки моя партия казалась куцей и ущербной. Мадина вела главный мотив. И это было прекрасно. Она была очень талантливой, и все учителя твердили, что девочка должна поступать в училище в городе, а потом в консерваторию. Но планы родителей Мадины были другими: они ее сосватали, быстро сыграли свадьбу. Мадина переехала в другое село, в новую семью. Где никто не играл на фортепиано или осетинской гармошке. И Мадине пришлось забыть об училище, а после родов ей стало вообще не до музыки. Талант, если его не поддерживать, умирает. И очень быстро. Из талантливой девочки, подающей большие надежды, имеющей уникальный голос и технику, она превратилась в обычную молодую женщину с ребенком на руках. Она приезжала в родное село показать сына. Все радовались и поздравляли. Только Иветта Альбертовна, наша учительница музыки, тихо плакала. Она так ничего и не сказала Мадине. Не могла, не имела права. Но я на всю жизнь запомнила, как Иветта Альбертовна оплакивала и свои усилия как педагога, и творческую жизнь самой талантливой из ее учениц. Она молчала, потому что ее никто бы не понял. Разве что Мадина, которая улыбалась, а глаза были наполнены слезами. Ей было больно, что для нее все закончилось. И старая жизнь, надежды, планы никогда не осуществятся. Она смотрела на своего педагога и не имела права даже расплакаться. Никто бы не понял.

Да, такое бывает. Если вы с этим не сталкивались, вы счастливая мать. Мой сын однажды заявил, что я должна была родить его в Новосибирске. Тут я поперхнулась кофе.

– Почему? – уточнила я.

– Там отличный физфак. Я бы поступил в Новосибирский университет, – ответил сын, на тот момент пятнадцатилетний, и пошел страдать в свою комнату.

– Ты можешь туда поступить, раз уж так хочешь, – сказала я, когда он выполз из комнаты на запах котлет и жареной картошки. Это был запрещенный прием, знаю, но он всегда действовал.

Через полгода сын заявил, что я должна была родить его в Казани. Только там и нигде больше.

Я опять кивнула, но картинка в моей голове уже сложилась. Вася всерьез занимался физикой и ездил в олимпиадные школы, которые проходили в Новосибирске, Казани и других городах. И там всегда находились прекрасные барышни, в которых он был влюблен. И именно поэтому хотел переехать. Впрочем, обе девушки, и из Новосибирска, и из Казани, его об этом не просили. Сами собирались переезжать в Москву и поступать в столичные вузы. Так что желание Васи переехать к ним не оценили.

Я вспомнила эту историю, когда Сима рассказала, что ее подруга Ника хочет поступать в питерский вуз. Не в московский. Потому что в Питере интереснее, там все по-другому, и это прекрасная возможность избавиться от родительской опеки. Жить в общежитии, гулять, сколько и когда захочешь. Свобода!

Не то чтобы Ника хотела получить какую-то уникальную специальность, которой обучали только в Питере. Она хотела стать инженером.

– Значит, у нее там появился возлюбленный, – ответила я.

– Мам, ну какой возлюбленный? Ника даже в Питере никогда не была!

– Значит, она с ним переписывается. Любовь на расстоянии. Если окажется не ботом и не маньяком, уже хорошо, – пожала плечами я. – Ты же в курсе, что действие «Преступления и наказания» происходит в Петербурге? Так вот там до сих пор расчленяют молодых девушек и сбрасывают их в Неву. Расскажи об этом Нике, если вдруг она еще не дошла до Достоевского. И ее молодой возлюбленный вполне может оказаться сорокалетним дядечкой.

– Мам, только ты не начинай! Нам уже учителя про маньяков в интернете все уши прожужжали. Мы же айти-класс! Мы МЦКО пишем по информационной безопасности! – возмутилась Сима.

– Да, только одно дело МЦКО написать, а другое переписываться с человеком, который выдает себя за другого. Даже взрослые женщины на это попадаются, не то что подростки, – заметила я.

– Ты опять пересмотрела сериалов, – заявила дочь. – В жизни бывает и по-другому. Не обязательно все вокруг маньяки и убийцы!

Я решила не спорить. Хорошо, что дочь все еще верит в светлую сторону человечества.

Через неделю Сима пришла с новостью, что я оказалась права. Ника объявила родителям, что будет поступать в Питер, и упросила маму отвезти ее на день открытых дверей в институте. Мама сдалась, согласилась на поездку и взяла отпуск на работе. Нике оставалось только придумать, как сбежать от мамы к возлюбленному. Потом Ника еще немного подумала и решила не сбегать, а сразу познакомить возлюбленного с мамой. Раз у них все серьезно. Маме будет спокойнее, если она узнает, с каким замечательным мальчиком встречается ее дочь. И тогда точно согласится отпустить ее поступать в Питер. Восторженное предложение Ники не встретило ожидаемой реакции. Молодой человек заблокировал ее во всех мессенджерах. Ника корила себя за поспешность. Это она виновата, что решила сразу познакомить его с мамой. Ника безутешно рыдала в школьном туалете, ведь ей вовсе не хотелось переезжать в Питер, ей и дома было хорошо. Все ради него. Он ведь говорил, что любит, мечтает о встрече, дни считает до ее приезда. Ника убеждала себя, что он попал в беду, лежит в больнице, в коме, на грани жизни и смерти, поэтому не выходит на связь. Она собиралась все равно поехать в Питер, как они и договаривались, и там искать его по больницам. Сидеть в реанимации и держать за руку. Разговаривать, если он подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. А потом, когда он очнется и увидит Нику у своей кровати, немедленно сделает предложение. И Ника выйдет за него замуж. И плевать на учебу. Она будет о нем заботиться.

– Ты сама-то в это веришь? – Сима не стала поддерживать подругу в ее заблуждениях и фантазиях. Моя дочь умеет быть прямолинейной и честной.

Ника не смогла признаться маме, что все было ради него, тайного возлюбленного. Поэтому поездка в Питер все же состоялась. Нике не понравился институт, маме тоже. Они сходили в музей, съездили на экскурсию в Петергоф и вернулись домой. Ника решила поступать в московский вуз. Мама была счастлива, что у нее растет такая разумная дочь.

Слушая Симу, которая рассказывала про подругу, мечтавшую о раннем замужестве, а не об учебе, я вспомнила совсем недавнее прошлое. Хотя, кажется, прошло уже сто лет.

Это произошло в те годы, когда я училась в школе в том самом североосетинском селе. Мне было, кажется, двенадцать. У меня была подруга по музыкальной школе и ансамблю танца Дагиза. Она была старше на несколько лет, считалась главной красавицей школы, да и всего села. Дагиза в переводе означает «кошечка», и это имя очень ей подходило. Она была невозможно гибкая, притягательная, с длинными ногами, тонкими руками. Когда Дагиза танцевала, все замирали, настолько это было нежно, мягко, при этом сильно и всегда технически и музыкально точно. Дагиза и внешне походила на кошечку: густые черные волосы, огромные глаза, обволакивающий взгляд. Она смотрела так, будто видела всех насквозь. Единственное, чего ей не хватало от кошки, – характера. Дагиза была очень послушной дочерью, никогда не спорила, не взбрыкивала. Она была идеальной, не доставляла ни малейшего беспокойства, не сбегала в кино, не пропускала уроки и репетиции. К ней начали свататься чуть ли не лет с одиннадцати. Дагиза, кажется, не отдавала себе отчета в том, насколько она красива. Оставалась скромной, послушной. Дагизу всем девочкам ставили в пример и учителя, и родители. Руководитель ансамбля танца Белла Артуровна умоляла Дагизу подумать о поступлении в хореографическое училище – данные просто потрясающие. Завуч в музыкальной школе твердила, что нужно поступать непременно в музыкальное училище. Такой талант не должен пропадать. Классная руководительница считала, что Дагизе не нужны никакие училища, только институт. Золотая голова.

Дагиза вдруг пропала. В один день. Не появилась ни в школе, ни в музыкалке, ни на репетиции ансамбля. Меня отправили к ней домой спросить, что случилось.

– Передай, что Дагиза больше не будет заниматься, – ответил ее отец. Меня впервые не пригласили войти в дом, что было странным. Отпустить ребенка, не накормив – такого в селе не случалось. В дверную щель я увидела, как плачет тетя Соня, мама Дагизы.

Точно знаю, что про Дагизу ходили узнавать и руководитель ансамбля, и завуч музыкалки, и классная руководительница. Отец всех выставлял за порог. Но слухи в селах расходятся сами собой, круги по воде за ними не успевают. Выяснилось, что отец Дагизы ее сосватал. В шестнадцать лет. Да, в те времена (не знаю, как сейчас), если было согласие родителей, брак могли заключить официально, не дожидаясь совершеннолетия. Дагизе было столько же лет, сколько сейчас Нике и Симе. И, кажется, именно это заставило меня вспомнить прошлое. Дагиза была ребенком. Да, как и у каждой девочки в селе, у нее тоже были мечты о счастливом замужестве, семье, но вряд ли она представляла себе именно такое будущее.

Дагизу отправили в другое село, в семью жениха. Учебы и таланты больше никого не волновали. Выдали замуж, чего еще желать? Дагиза забеременела, но умерла при родах. Как и ребенок. Никому и дела не было до ее особенностей: узкого таза, анемии и других проблем со здоровьем. В городскую больницу ее даже не пытались довезти. Дагиза мучилась в доме мужа, истекала кровью. Ребенок уже родился мертвым. Если бы вовремя сделали кесарево сечение, спасли бы и мать, и ребенка.

Моя бабушка, знавшая семью и работавшая главным редактором районной газеты, часто писала о таких случаях, пытаясь докричаться до родственников. Не нужно рожать дома, медицина не стоит на месте. Но в селах все еще считали, что кесарево сечение зло. Раз женщина не может родить сама, значит, она и не женщина. Бабушка всеми способами спасала женщин в своем селе, но за его пределами была бессильна. Да и никто к ней не обращался за помощью.

– Почему ты мне не сказала? Ты же знала! Не могла не знать! – Бабушка ворвалась в дом и накинулась на тетю Соню. – Ты мать! Ей нельзя было замуж так рано!

Тетя Соня продолжала плакать.

Она себя так и не простила. Умерла меньше чем через год после смерти дочери. Говорили, сердце не выдержало горя. Бабушка тогда тоже сильно сдала. Перестала ездить в командировки, писать репортажи – ее любимый жанр. Она считала и себя виновной в смерти Дагизы. Не смогла ее уберечь, не подключилась вовремя.

Отец Дагизы, как и семья ее мужа, виноватыми себя вовсе не чувствовали. Отец после смерти тети Сони быстро нашел себе новую жену, как и вдовец Дагизы. Все продолжали жить, будто ничего особенного и не случилось.

Но когда я услышала похожую историю недавно, мне стало плохо. В классе дочери появилась новенькая девочка, Аля. Ее тепло приняли, класс много раз перемешивался, так что все привыкли к новеньким. Аля рисовала, но не училась в художественной школе. Участвовала в театральных постановках, неплохо пела, хотя не занималась вокалом. В музыкальной школе тоже не училась. Самоучка. Аля всем нравилась, но не участвовала в каких-то совместных выходах ни в кино, ни на каток, ни просто посидеть с подружками в кафе.

Однажды Сима рассказала, что после уроков Аля заматывается в платок. Ее всегда встречает у ворот школы какой-то мужчина.

– Может, папа? – предположила я.

– Нет, он молодой.

– Ну, наверное, брат.

– Раньше она не ходила в платке. Что это значит? – спросила дочь.

В нашей школе много представителей разных конфессий. Но все соблюдали главное правило: школа – светское учреждение. Девочки не ходили в школу в платках. Мамы на собрания тоже, даже если в обычной жизни носили платки. Я объяснила Симе, что такое хиджаб, что означает «покрыться». Заодно пришлось объяснять, почему наша соседка, воцерковленная, родила седьмого ребенка и чудом выжила. Об этом все соседи говорили, так что дочь поневоле услышала. Пришлось рассказывать про контрацепцию, что в религиозных браках она невозможна и так далее.

Но самое ужасное произошло потом. Аля пропала. Девочки переписывались и узнали, что с ней произошло. Тот самый вроде как не отец, а дядя оказался ее молодым человеком. Очень старым. Двадцать пять лет. И он взял Алю замуж по какому-то обряду. И теперь Аля живет у него в другом районе Москвы, не ходит в школу, а ходит в какую-то другую. И ОГЭ после девятого класса она точно не сдаст. Не записалась.

– И что она будет делать? – спросила с ужасом Сима.

– Не знаю. Правда, – ответила я.

– А почему ее родители не вмешались?

Кажется, Сима представила, что бы сделала я в подобной ситуации. То есть был бы полный кошмар. Да, она права.

– Этот молодой человек – преступник, – ответила я. – Ваша Аля несовершеннолетняя. За интимные отношения с несовершеннолетними положен тюремный срок. Ее маме было достаточно сообщить в полицию, и все.

– А если у них любовь? – уточнила дочь.

– Да, только Аля не Джульетта, а этот мужчина не Ромео. И сейчас не Средневековье. И даже не прошлый век. Так что никто не мог заставить Алю насильно выйти замуж, как было раньше. И никто не имеет права заставлять несовершеннолетнюю девочку отказываться от учебы и семьи. Любовь тут совсем ни при чем. Точнее, это вообще не про любовь, а про зависимость, насилие, извращения.

– Всегда?

– Да, если ребенок несовершеннолетний. За него несут ответственность родители.

Сима замолчала.

Она потом рассказала, что Аля пыталась писать подружкам, пока муж не забрал у нее телефон. Мама Али вроде как встала на сторону дочери и поддержала ее выбор. Отец давно ушел из семьи. Больше про Алю никто ничего не слышал.

И это было не северокавказское село, не прошлый век. Сегодня, наши дни, столица.

Не отказывать в инициативе. Не заламывать руки, не читать нотации. Реагировать спокойно и по делу. Ребенок к такому точно окажется не готов. Сын собирался забить «рукав». Тогда это было модно и смело. Я кивнула и предложила съездить на консультацию к врачу, у сына очень много родинок по всему телу. Вдруг татуха как-то повлияет? Разумно, решил сын. Врач прочитала ему лекцию о шрамировании, дерме и посоветовала повременить с татухой до двадцати одного года. А там хоть заколись целиком. Но куда эффективнее оказался запах. Так уж получилось, что до нас врач удаляла татуху у девочки-подростка. И запах сожженной кожи произвел на моего сына неизгладимое впечатление. Как и слезы девочки. Удалять тату очень больно и дорого. Да и одного сеанса не хватит.

Когда дочь решила сделать себе прядки – все девочки то высветляли пряди волос, то красили их в разные цвета, – я кивнула. Отвела в салон, пряди высветлили. Дочь походила некоторое время, потом решила сделать челку, и пряди отрезала. Как и косы. Все. Теперь она снова отращивает волосы, потому что длинные волосы можно завить, выпрямить, сделать хвост или заплести косу. Есть вариативность. А с короткой стрижкой особо не разгуляешься.

Если ребенок хочет проколоть себе, например, нос, можно сначала купить фальшивую сережку и предложить походить. Если понравится и не надоест, тогда колоть. А можно рассказать, что после прокола возникают осложнения и заражения. Так что вместо красоты появится реальная проблема.

Иногда подростки хотят сделать тату в виде памятной даты знакомства с любовью всей жизни, первого свидания и так далее. Тут, конечно, стоит напомнить, что даты легко перечеркиваются на бумажном носителе, а вот на теле перебивать их сложно и муторно. Так что лучше подождать до еще какой-нибудь знаменательной даты, чтобы уж наверняка.

Но главное, ребенка все же стоит отвести к специалисту, врачу, татуировщику, который ответственно скажет, что все татуировки лучше делать после двадцати одного года. Подросток растет, и неизвестно, во что с ростом превратится желаемый дракон или цветочек. А дополнительные дырки в ушах, носе, губе и прочих местах зарастают очень и очень долго.

Но, как однажды сказала мне врач, если человек хочет нанести себе татуировки на лицо, например, сделать тоннели в ушах или шрамирование, тут в дело должен вступить психиатр. Врач, а не психотерапевт. Селфхарм поддается лечению, если этим всерьез заниматься. Это болезнь, а не подростковый бунт.

А еще лучше честно признаться, как это происходило с вами. В моей молодости были популярны проколы пупка. Стоило дорого, считалось очень круто. Моя институтская подруга проколола пупок и потом каждый день в туалете я видела, как она меняет повязки на загноившейся ране. То еще зрелище. А однажды она упала в обморок прямо в институтском туалете, отлепляя пластырь от раны. Вызвали скорую, увезли в больницу. Оказалось, при проколе занесли инфекцию. Однокурсница перенесла операцию и еще долго ходила в институт, склонившись в три погибели, держась за живот. Ей было больно. Она пила таблетки горстями. После этого я передумала прокалывать пупок.

Нынешние подростки, девочки, не хотят что-либо делать с пупком. К счастью, это уже не модно. Самое радикальное, на что они способны, – «бахнуть карешку» в каникулы. Причем массово. Сима с ужасом сообщила, что три ее подруги отстригли длинные волосы. Две до каре, одна чуть ли не налысо.

Покрасить пряди не актуально. Сима и ее подружки уже не экспериментируют с цветами. Наверное, потому что их биологичка пришла в школу с оранжевыми волосами. Возможно, она добивалась какого-то другого оттенка, но что вышло, то вышло. А физручка покрасила отдельные пряди в красный. Так что девочки, еще не испробовавшие все цвета на своих волосах, решили даже не начинать. Не хотели выглядеть как биологичка и физручка.

А вот Вика, русоволосая, мечтала стать блондинкой. Мама сказала, что это дорого и бессмысленно. Вика купила краску и покрасилась сама. Стала желтой, чего и следовало ожидать. Теперь носит бейсболку, которую все учителя требуют снять. Вика страдает, выбегает из класса, плачет в туалете. Девочки ее успокаивают, говорят, что краска скоро смоется. Вика моет голову по три раза на дню, начинает рыдать с новой силой – не смывается.

Мне ужасно жалко Вику, и я, если честно, не очень понимаю ее маму. Ну что стоило отвести девочку в салон? Да, бессмысленно, чего уж спорить. Но разве мы в подростковом возрасте не совершали бессмысленные поступки? Да, в мое время все красились сами чем придется. И стриглись под ноль, потому что сжигали волосы химической завивкой. Даже салон ничего не гарантировал. Как-то после рождения сына я пришла в очень приличный салон. Хотела стать шатенкой. Без пробивающейся раньше времени седины. Из салона вышла фиолетовой. Мастер сказала, что у меня сложные волосы, предыдущая краска не смылась и что-то еще. Я помню, что шла по улице и горько плакала. И случайно увидела в соседнем доме еще один салон красоты, куда и зашла, безутешно рыдая. Там меня напоили кофе, успокоили и перекрасили в жгучую брюнетку. Так я выгляжу и сейчас. Помню ощущение, когда увидела себя в зеркале. Это была я. Совершенно другая, но я, настоящая.

Если девочка-подросток хочет покраситься как светофор, отрезать челку, косу, не мешайте ей, помогите найти хорошего мастера, который не испортит волосы и сделает все как нужно. И вы никогда не узнаете о том, что ваша дочь плачет в туалете, прикрывая неудачную прическу бейсболкой.

Вот тут я совершенно не согласна с современными психологами.

Однажды я услышала совет: мол, если ребенок бросил грязную посуду в раковину и ушел готовиться к экзаменам или делать домашнюю работу, то мать должна выдать завтрак на той же грязной посуде. Так сказать, преподать урок. Или мой посуду, или ешь из грязной. По мне так это дичь какая-то. Если у ребенка экзамены на носу, проекты, другие важные дела, экзамен в музыкальной школе, сдача рисунка или композиции в художественной школе, разрядные соревнования – ему точно не до мытья посуды. Если я, например, работаю над текстом, про кастрюлю в раковине точно подумаю в последнюю очередь. В этом вопросе, мне кажется, даже договариваться не нужно и обсуждать нечего. Все делают то, что могут. Если работаю я, посуду моет муж. Если работает он, уборка на мне. Если ребенок занят, пусть занимается. Если свободен, помоет за собой тарелку. В бытовых вопросах, опять же, по моему мнению, важно взаимоуважение, а не какое-то распределение обязанностей, график, прикрепленный к холодильнику, и прочее.

Еще раз повторю, я не классический пример. Моя дочь, например, пошла в отца. Она педантична, аккуратна, у нее в шкафу все футболки и рубашки висят на отдельных вешалках. И она сама их туда вешает. Как и раскладывает носки, скрученные в аккуратные валики. Если ее смущает одна-единственная складочка на брюках, она пойдет их гладить. Она сама следит за чистотой в своей комнате, потому что просто не любит, когда ее вещи трогает кто-то еще. Ее любимые мягкие игрушки на кровати лежат в строгом порядке. Все разложено по ящикам, включая рукоделие. Бусины в специальных контейнерах, пряжа в отдельной корзинке. У нее даже кисточки для рисования лежат по размеру. Такое свойство натуры. Мы с сыном другие. Я тоже очень люблю чистоту, особенно на кухне и в ванной. Пол мою каждый день. Грязную тарелку ни за что не оставлю на утро. Но домашние штаны, футболки могу запихнуть в шкаф абы как. Вася в подростковом возрасте был таким же, да и сейчас мало изменился. У него в шкафу лежат аккуратные кучки. Но это очень осмысленные кучки с носками, футболками. Он ничего не вешает, а складывает в комочки и запихивает в шкаф. В подростковом возрасте он тоже сам занимался уборкой, чтобы я, не дай бог, не разобрала какую-нибудь из его кучек. А когда был помладше, всегда складывал в прорезь между кроватью и стеной фантики от конфет, обертки от шоколадок. Я купила маленькое мусорное ведро и поставила рядом с кроватью. Ведро оставалось пустым, а за кроватью появлялись новые обертки.

– Васюша, ну почему? Неужели сложно донести до мусорного ведра? – не понимала я.

Сын утверждал, что не помнит, как запихивал фантик за кровать. Какая-то потусторонняя сила им управляла в тот момент.

Когда ему было лет двенадцать, я успешно справлялась с его выплесками эмоций с помощью трудотерапии. Отлично работала просьба сменить постельное белье. Пока Вася пытался засунуть одеяло в пододеяльник, аккуратно заправить простынь, все его недовольство миром сосредотачивалось на пододеяльнике. Он с ним ругался, пытался его разорвать. Вставить подушку в наволочку было завершающим аккордом. Сын выходил из комнаты обессилевшим, будто поборол дракона. И становился очень милым со мной, то есть с мамой. Я справлялась с пододеяльником и наволочками.

Если постель не требовала срочной смены белья, всегда можно попросить подростка почистить картошку. Только не специальной чистилкой, а ножом. Я сама пользуюсь только ножом, по старинке. После пяти картофелин ребенок будет любить вас, преклоняться и делать любые дела по дому, кроме чистки картошки. Если вы очень злы на подростка, дайте ему почистить и порезать лук. И не рассказывайте, что, если подержать его под холодной водой, при нарезке не обрыдаешься. Это жестоко, но очень действенно. С мамой ребенок будет очень милым, и достаточно долго, полдня точно гарантировано.

Недавно в соцсетях я прочла про еще один способ заставить подростка убрать в комнате. Нужно купить черный рис и разбросать по комнате. Особенно щедро там, где остались грязные тарелки и стаканы. Когда подросток увидит нечто, что до сих пор не появлялось в его комнате, надо заявить, что это мышиный или крысиный кал. И тогда подросток быстро сам уберет комнату. Ну да, возможно, это действует в отдельных случаях. Но не в моем точно.

Рис я специально не разбрасывала, просто несла на кухню, по дороге завернув в комнату сына. Пакет рассыпался случайно. Это был не рис, а киноа. Я пыталась худеть и есть правильную пищу. Если честно, даже не заметила, как не донесла киноа до кухни. Потому что выгружала из комнаты сына грязные чашки, обертки, пластиковые бутылки и грязные носки. Сын сообщил, что у него в комнате завелся неизвестный науке зверь, который какает не пойми чем. Но сообщил не с ужасом в голосе, а с восторгом. Я тогда хотела спать, чтобы от меня все отстали и, конечно, забыла про киноа. К вечеру Василий разбросал по комнате куски сыра, яблока, салатные листья, чтобы определить, кто завелся в его комнате. Поймать за ужином, так сказать. Уборка в его планы точно не входила. Мне оставалось тяжело вздохнуть. Когда салатные листья пожухли, а кусочки сыра пахли так, будто стали деликатесом с плесенью, я все убрала. Долго проветривала комнату. Вася страдал: неизвестный науке зверь, какающий бело-коричневыми какашками, так и не появился. А мне пришлось отказаться от полезного питания, поскольку я не хотела, чтобы сын видел, как я поедаю чьи-то экскременты.

Когда сын стал жить отдельно, он научился готовить, убирать квартиру, разобрался в средствах для стирки и чистки. Прекрасно пылесосит. Но он по-прежнему складывает одежду в аккуратные кучки. Впрочем, теперь это не моя проблема, а его девушки. Пусть уже она развешивает его футболки.

Но главное, что я всегда хотела объяснить своим детям: быт это не про обязанности, а про заботу.

Это звучит лейтмотивом каждый день. Если честно, меня это очень пугает. С сыном такого не было. Когда ему становилось плохо, он швырял ручки в стену, на худой конец разбивал настольную лампу. Однажды разбил плитку в ванной, но потом долго извинялся и говорил, что не помнил, как это сделал. Да, я тоже иногда не помню, как и что сделала, так что я ему верила. Дочь же через день сообщает, что они все умрут. Когда речь шла о сдаче экзамена ОГЭ и их накручивали учителя, я еще могла понять. Но когда все продолжилось в десятом классе, я заволновалась уже всерьез. Опять, примерно в это время, дочь сообщила, что уже трем ее подругам поставили диагноз подростковая депрессия. И они сидят на антидепрессантах. Одной из подружек уже даже повысили дозу. Сказали, что, если не поможет, придется лечь в больницу.

Я вспомнила себя в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет. Хотела ли я умереть? Были ли у меня подобные мысли? Нет, никогда, ни единого раза. Я отчаянно хотела выжить. Но мои подростковые годы пришлись на непростые времена. Продукты в магазине, например, тогда можно было купить по продовольственным карточкам. Москвичам они выдавались без проблем. А тем, кто не был рожден в Москве, в карточках часто отказывали. Так получилось с нашей семьей. Мама родилась в крошечном городке под Калининградом, а я уже в Москве. Так что в магазин за продуктами ходила я. Мне было четырнадцать. И мне нужно было растянуть одну карточку на месяц. Я хотела выжить. Отчаянно, любыми способами. От меня зависела жизнь мамы, которая вдруг потеряла работу и даже возможность ходить в магазин. На последние деньги мы купили печатную машинку, настоящую, электрическую. Я зарабатывала тем, что перепечатывала дипломы, курсовые работы. Потом мама, пользуясь старыми связями, нашла себе подработку, стенографировать за писателем его текст, потом перепечатывать и читать писателю вслух. Но мама не умела стенографировать и не владела навыком печатать вслепую. Писателю было все равно. Так что вместо мамы подрабатывала я. Он был бездарен. Меня буквально коробило от его текстов. Но он считался заслуженным, уважаемым и, главное, платежеспособным. Позже, уже став взрослой, я пыталась найти его работы, не нашла ни одной.

В общем, между походами в магазин, учебой и подработкой у писателя у меня не оставалось времени подумать о смерти. Поэтому мне было странно слышать эти слова от собственной дочери. У нее было все хорошо, она прекрасно училась, ее любили преподаватели, были подружки, сплоченная компания. И не одна. Она параллельно училась в художественной школе и ходила в секцию фехтования, где тоже были друзья, а педагоги и тренеры ее обожали. Она делала успехи. Ее не буллили, как сейчас говорят. Она очень гордилась тем, что мальчишки из секции первой вызывали ее в команду, когда начиналось командное соревнование. За нее буквально дрались. Даже если речь шла о шуточной эстафете или другой игре в качестве разминки. То есть у дочери не было ни единого повода уйти в мир иной раньше времени. Любовь? Тоже нет. У нее был старший брат, старшие ребята из секции, которые относились к девочкам, девушкам с исключительным уважением и так же исключительно как к друзьям. Дочь считала, что мальчики должны помогать донести сумку, быть воспитанными, придержать дверь раздевалки, помочь, если требуется. Дочь благодаря старшему брату неплохо разбиралась в футболе, благодаря отцу в хоккее, так что могла поддержать разговор. Мальчики тут же становились друзьями. Исправно носили сумки и открывали двери. Так почему «мы все умрем»?

– Мам, ты же писатель. Даже в книгах все всегда умирают, – ответила дочь.

Да, не поспоришь. Я помню, как в институте у нас был отдельный урок, литературное чтение. На французском языке. Обычно что-то из классики. Прочитать целиком произведение, как правило, никто не успевал. А тот, кто успевал, как правило, не укладывался с пересказом содержания всем желающим в перерыве между занятиями. Концовка обычно звучала так: «Короче, все умерли».

– Да, умирают, но сначала придется прожить жизнь, полную мучений. Опять же, согласно литературе, – ответила я.

– А без мучений никак? – уточнила дочь.

– Никак. А еще не получится без разочарований, личных трагедий, потерь и прочих насущных проблем.

– Мне кажется, ты должна что-то оптимистичное сейчас рассказывать, – хмыкнула дочь.

– Ну, я же писательница, мне простительно, – рассмеялась я.

Дочь пришла из школы ужасно бледная и раздраженная.

– Что-то болит? – спросила я, имея в виду голову, живот, да что угодно.

– Душа, – ответила Сима.

– Хорошо, пойдем, дам тебе таблетку – кивнула я.

– Мам, от душевной боли разве есть таблетки? – Сима смотрела на меня с подозрением, будто ее мать головой поехала.

– Есть, все есть. И от этого тоже.

После дополнительных вопросов выяснилось, что душа болит в районе живота, так что после но-шпы все прошло.

Да, у подростков есть два варианта ответа на вопрос «Как дела?»: «Мы все умрем» или «Пока живем». Но, как объяснила мне дочь, «пока живем» вовсе не означает, что мы все не умрем. Настроение у подростков меняется чаще, чем весенний ветерок. Мой сын в подростковом возрасте хотя бы в рефлексии мог некоторое время полежать. Часа два разглядывать стену и потолок. Думать о судьбах человечества. Современные подростки даже не знают, что такое рефлексия. Пришлось объяснить, предложить полежать и подумать о вселенной, собственном предназначении в жизни и понять, что ты все еще не совершил ничего стоящего. Дочь посмотрела на меня с жалостью. Она решила, что у меня делегированный синдром Мюнхаузена: я считаю, что мои проблемы это ее. Меня больше удивило другое – про рефлексию современное поколение не слышало, а про синдром Мюнхаузена пожалуйста. Ужас какой-то. Куда катится этот мир?

Я думала, что все, свое отплясали, оттанцевали, отвыступали. С начальной школы Симы я была режиссером постановок чуть ли не на все праздники – на День учителя, Восьмое марта, Новый год и так далее. Ставила музыкальные номера на троих детей – одна девочка поет, две танцуют, на одну свою дочь, на пятерых. Разве что хором не дирижировала. Постановки – это не только сценарий и репетиции в последний момент, но и костюмы, прически, музыка, нервы. А еще родители. Однажды мама мальчика, который у меня был главным танцором, написала поздно вечером, что они не смогут участвовать в школьном празднике – уезжают к бабушке. Я помню, как в ночи искала ему замену из числа хоть каких-нибудь мальчиков, которым за десять минут смогу объяснить все движения. Тогда все закончилось хорошо: девочка Настя занималась бальными танцами. У нее не было мальчика-партнера, она тренировалась с девочкой. Поэтому Матвея – спасибо огромное его маме, которая согласилась притащить сына в школу и оставить мне и Насте на растерзание – Настя взяла в позицию и не отпускала. Матвей быстро научился уворачиваться от Настиных танцевальных туфель, точнее каблуков, которыми девочка пользовалась вполне профессионально: так наступала на ногу Матвея, когда тот делал неверный шаг, что даже мне его стало жалко. Так что мальчика я оставила Насте, а сама побежала за кулисы, проверить, как там моя дочь. Она должна была красиво бегать по заднику сцены с тканями, которые, по сценарию, развевались за ее спиной. Но вместо дочери я наткнулась на Софу, главную солистку класса. Она пела в народном хоре, в хоре в музыкалке и еще в каком-то хоре. То есть лучше ее никто в классе не пел. И вдруг я увидела сидящую на диванчике Софу. Она не распевалась, как обычно, не рассматривала себя в зеркало – она любила смотреться, когда поет, чтобы выбрать нужный ракурс для съемки. Софа сидела и горько плакала.

– Софа, зайка, что случилось? Ты волнуешься? – спросила я, хотя прекрасно знала, что Софа робот. Она не умеет волноваться. У нее такой опыт выступлений, какой мне не снился.

– Неееет, – прохрипела девочка.

Тут мне опять поплохело.

– Ты простыла? Горло болит? – уточнила я на всякий случай, хотя и так все было понятно.

– Да. – Софа говорила как вышедший из забоя шахтер. Она достала бумажную салфетку и отплевалась.

– Господи, зачем ты тогда пришла? – ахнула я.

– Мама сказала, что я не могу вас подвести, – ответила Софа.

Да, мама Софы считала, что не выйти на сцену можно только в двух случаях – комы или смерти. В остальных выходишь и выступаешь. Она готовила дочь к большой карьере, которая не предусматривает отпусков по болезни и прочих не предсмертных состояний.

– Ты же не сможешь петь, – сказала я.

– Мне очень жарко и тошнит, – призналась Софа.

Я положила ей руку на лоб – он горел. Пришлось срочно звонить маме Софы и требовать, чтобы она забрала дочь домой. Мама приехала недовольная, но все же смирилась с требованием вызвать Софе врача.

Так я лишилась солистки, на которой держался весь номер. Про свою дочь в тот момент я, если честно, забыла. Но пришлось вспомнить. Матвей пришел и сказал, что Сима лежит за кулисами. Я использовала ненормативную лексику, но строго запретила Матвею ее повторять. Он послушно кивнул. Очень хороший мальчик.

Поскольку у меня оставалось буквально двадцать минут до вывода на сцену детей, я сунула Симе под нос салфетку, пропитанную нашатырным спиртом. Великая вещь. Я это знаю, потому что мне выдают такие салфетки, когда я сдаю кровь на анализ и в тот же момент падаю в обморок. Так что таких салфеток у меня набралось с запасом. Сима очнулась. Я сунула ей шоколадку в рот и не знала, что делать дальше. Надо мной склонились три ребенка – Сима, Матвей и Настя. Я заплакала.

– Софа заболела. Она не сможет петь, – призналась я, продолжая плакать, – я вас подвела. Вы не сможете выступить. Простите, что так мучила вас репетициями. Все должно было быть по-другому.

– Как всегда, – ответила спокойно Настя. – Перед выступлениями всегда все срывается, я привыкла.

– А вот я нет. У меня никогда не срывалось. – Я продолжала горько рыдать, что мне вообще-то совершенно не свойственно. Сима сунула мне под нос салфетку с нашатырем. – Я не хотела вас подводить, простите. Хотела, чтобы все было идеально.

– У твоей мамы синдром отличницы? Она перфекционистка? – спросила строго Настя у Симы.

– Не знаю, – ответила дочь. – Это у меня синдром отличницы.

– Все понятно, – хмыкнула Настя. – Я смогу спеть. Тогда Сима станцует вместо меня.

Кажется, обморок был дружным – я, Сима и Матвей решили полежать в отключке, лишь бы в этом не участвовать. Но Настя готова была обойтись без салфеток с нашатырем и просто настучать нам всем по головам.

– Собрались. У нас еще есть время, – гаркнула она.

За оставшиеся двадцать минут Сима выучила движения, а Настя, которая помимо бальных танцев занималась еще и вокалом, выучила слова песни. Мы, то есть мои дети, заняли второе место. И это было победой. Первое занял класс, где были мама – настоящий режиссер, мама – профессиональный костюмер и мама – хореограф со стажем. Мы обнимались и целовались после выступления. Кубок я отдала Насте, это была ее заслуга. И в сложных ситуациях всегда вспоминала именно ее. Есть двадцать минут? Значит, мы еще можем что-то сделать. Гениальная девочка.

Сима перешла в среднюю школу. Я ставила ей лирические этюды к Новому году. Она занималась художественной гимнастикой, так что проблем не возникало – красивая музыка, шпагаты, пируэты, лента, расшитые стразами купальники. А потом дочь бросила гимнастику и стала заниматься фехтованием, которое никак со школьной самодеятельностью не пересекалось. Сима предлагала принести шпагу и поставить этюд в стиле мушкетеров, но классная руководительница размахивала руками и говорила «что угодно, только не холодное оружие». Сима твердила, что шпага не холодное оружие и вообще не оружие, но классная все равно была заранее напугана.

На школьных выступлениях все танцы исполняла Даша, лучшая подруга Симы. Кандидат в мастера спорта по художественной гимнастике, шла на мастера. Она была действительно хороша, чего уж говорить, и постановки, и костюмы – все было на высочайшем уровне. Минута тридцать выступления, за которые Даша умела сгладить и неудачный сюжет, и вообще все. И тут случилось страшное.

Десятый класс. Дети сами пишут сценарий, используя заданное ТЗ. В нашем случае серпантин у каждого участника. Злая колдунья из Волшебника Изумрудного города в сюжете и что-то еще, не помню. За сюжетную линию, сценарий всегда отвечали Маша и Аня. И они оставили в сценарии танец специально для Даши. Однако перед этим Даша поругалась с Машей. Никто уже не помнил, по какому поводу. Вроде как Маша умоляла поучаствовать в постановке Сашу – мальчиков катастрофически не хватало, а Дашу она умоляла не так активно, как Сашу. И Даша обиделась, заявив, что ни за что не станет участвовать в постановке, пока Маша не извинится. Маша искренне не понимала, за что конкретно извиняться, и подошла к Симе. А Сима подошла ко мне. Нужен был срочно танец на тему «новогоднее чудо». Поставить, подобрать музыку, отрепетировать, придумать костюм, исполнить. За эти годы между гимнастикой и фехтованием Сима забыла про хореографию приблизительно все, и это нормально. Я честно не знала, как ей помочь.

Тогда дочь реанимировала свой старый телефон, в котором сохранила записи своих выступлений, и стала показывать их мне для вдохновения. Через пять минут просмотра мы уже обе рыдали. В телефоне сохранились видео, где она, совсем малышка, делала БП, упражнение без предмета, на соревнованиях. Там же ее выступление в пятом классе на новогоднем концерте – Сима танцует в настоящей пачке балерины. Ну и, конечно же, нашлось выступление у Васи на последнем звонке. Сима хранит все. Пока мы вытирали слезы, стало понятно, что ничего из выше просмотренного дочь сделать не может в силу физической формы и возраста. Все-таки в пятнадцать лет недостаточно просто покрутить гимнастической лентой и сделать колесо, чтобы все умилились. Когда так делают шестилетки, это ужасно трогательно.

Я предложила выступить посредником и срочно помирить Машу и Дашу. И пусть выступает Даша. Примирение состоялось, но Даша сказала, что раз уже выбрали Симу, то так тому и быть. Может, Сима больше хочет выступить. Сима пыталась сказать, что не очень-то и хочет. Но в то же время не хочет обидеть Машу, все девочки в последнее время стали обидчивыми на ровном месте. Так что мы вернулись к постановке. Я вспомнила, как обрезать музыку, как на ходу придумать костюм и как замаскировать недотянутые стопы и все остальное. Ткань. С развевающейся за спиной тканью очень красиво можно бегать из одного угла сцены в другой. Красиво бегать Сима умела. Я позвонила своей подруге Кате, которой давно отдала все ткани – и органзу, и шифон, и белого цвета, и красного, и зеленого. У Кати три дочери, обе активно участвуют в самодеятельности. Им точно нужнее. Катя обещала привезти все и еще несколько на выбор.

Договорились, что ткани моя подруга привезет в понедельник, потому что у Симы в восемь утра репетиция в костюмах. Утром в понедельник Катя написала, что перерыла всю квартиру, но ткани исчезли. А там было два увесистых пакета. И где они могут быть, она просто не представляет. Но постарается узнать.

Выяснилось все быстро. Катин муж менял резину и заметил в багажнике автомобиля два пакета не пойми с чем. Выгрузил в гараже, собираясь позже отсортировать. Катин муж, надо сказать, очень заботится об экологии и мусор тщательно сортирует. Он даже макулатуру собирает и сдает, куда надо. Обычно в школу. Видимо, он просто не решил, куда сдавать ткань, это же не пластик, не стекло и не бумага, поэтому два пакета чудом сохранились. Катя в очередной раз хотела его убить. И в очередной раз ей пришлось отложить исполнение, потому что она спешила ко мне с тканями. Когда на одной чаше весов выступление ребенка на школьном концерте, а на другой убийство мужа, всегда перевешивает школьный концерт. Катя знала, что я жду ее с тканью, поэтому пообещала себе разобраться с мужем при следующем удобном случае, который представится буквально завтра, если не сегодня. В долгой семейной жизни при наличии детей женщина не думает о разводе, она вынашивает план убийства. Так ей легче смириться с действительностью – и это залог счастливого брака.

Да, выступление прошло прекрасно.

Сима прибежала ко мне, выпучив глаза. Она иногда любит посидеть в комнате брата – там спокойно и в кресле можно спрятаться. За перегородкой его не видно. Мы все там периодически скрываемся. Так вот, если смотреть из окна, то видно окно квартиры другого подъезда. И вот из соседского окна высунулся Артур и начал кричать: «Халява, приди!» – размахивая зачеткой. Сима ничего не знала ни про Артура, ни про халяву. Она перепугалась, услышав крики, и прибежала ко мне.

Артура я помнила совсем маленьким и никак не ожидала, что он уже стал студентом. Поэтому пошла посмотреть, он ли это завывает за окном или нет. Вроде бы он. Я рассказала Симе про давнюю студенческую традицию, которая мало кому помогает, но все в нее верят.

– А все, что хочешь, можно кричать? – уточнила серьезно Сима.

– Ну, в принципе, да, – пожала плечами я.

Сима открыла окно и закричала: «Не хочу завтра в школу!»

Где-то внизу открылось окно и явно подросток прокричал: «Я тоже!»

Кажется, они так кричали двумя подъездами. Возможно, всем домом, но я слышала только наш и соседний подъезды. Артур обалдел и прекратил зазывать халяву. Подростки ему не то что слово, возглас во Вселенную не давали вставить.

В домовом чате интересовались: «Кто устроил флешмоб? Это по всей Москве или только в нашем районе?» Но взрослые как-то спокойно реагировали. Подростки, прооравшись на всю Ивановскую, покорно пошли спать, а утром в школу.

– Хороший флешмоб. Надо родителям тоже такое устроить с криком: «Не хочу завтра на работу!» – предложил кто-то.

– Мам, а правда, что перед экзаменом нельзя мыть голову, иначе все знания смоешь? – пришла ко мне Сима. Ей, кажется, опять было плохо. И я понимала почему. У нее все по графику, включая мытье головы. Она, как и я, не может выйти из дома с грязной головой. А тут ее график нарушал какой-то важный тест по теории вероятностей и статистике.

– И кто тебе это сказал? – уточнила я.

– Вера Васильевна, – ответила Сима.

Вера Васильевна была учителем математики. И я бы ни за что не могла предположить, что математичка верит в подобные приметы.

– Она пошутила, – ответила я.

– Не уверена. Мальчикам она сказала, что нельзя бриться перед экзаменом, – заметила Сима. – А эпиляцию делать можно?

– Господи, Симуль, ну ты чего? Ваша Вера Васильевна так шутит! Ну хорошо, иди в школу с грязной головой и волосами на ногах и верь, что от этого ты сдашь тест, – предложила я.

– Какой кошмар.

Дочь помыла голову, сделала эпиляцию и прекрасно написала тест.

– Ну как? Приметы действуют? – уточнила я.

– Не знаю. Но Вера Васильевна всем сегодня сообщила, что мы должны пойти домой, пообедать, помыть голову, побриться и выспаться. Теперь уже можно, – ответила дочь.

– Ну слава богу, – рассмеялась я.

– Между прочим, все мальчики сегодня пришли не бритыми, а девочки не мыли голову, – призналась Сима.

– Они хотя бы мылись? Или тоже нельзя смывать душем знания? – хмыкнула я.

– Не мылись! – закричала Сима. – Это какой-то кошмар был! Зачем Вера Васильевна рассказала эти дурацкие приметы? Все воняли так, что она сама пожалела, что так пошутила!

– Вот поэтому я всегда считала, что все ужасы жизни лучше встречать с чистой головой и маникюром, – заметила я. – А лучше еще и с педикюром.

Попросить составить вишлист. Они это прекрасно умеют делать. Главное – определить сумму желаемого подарка. Они даже сами найдут и скинут ссылку, артикул. Очень ценное качество. А вот сюрпризы они точно не любят. Да, и они еще составляют антивишлист, что дарить точно не стоит. Очень удобно на самом деле.

Я поехала к подруге. Ее старшей дочери двенадцать. Младшей чуть больше года. Большая разница в возрасте. Подруга переживала, что старшая, Аня, не захочет заботиться о младшей Арише. Да и вообще у них не будет ничего общего, никакой родственной связи и так далее.

Я приехала с подарками для Ани – всякие маски для лица пузырящиеся, не пузырящиеся, не пойми какие, которые так обожают девочки. Зачем им эти маски, не очень понятно, но вариант беспроигрышный. Для Ариши купила мячик, потому что нет ничего лучше для годовалого ребенка, у которого все есть.

У подруги была еще собака Веста. Она такая дружелюбная, что любит всех гостей и без всяких подношений. Но на пороге меня встретила не Веста, а Джесси. Это я потом узнала, что она Джесси, а пока стояла в ступоре, решив, что перепутала квартиры, у меня начались провалы в памяти и прочие возрастные проблемы. Веста была породы акита-ину, у которой хвост в виде баранки, она рыжая и смешная, а встретившая меня псина была явно смесью овчарки с кем-то еще. К счастью, на кого-то еще собака была похожа больше, чем на овчарку. Но смешной она точно не была.

– Прости, мама уехала в отпуск, отдала мне Джесси. – На порог выбежала моя подруга. – Не бойся, она только с виду такая неприветливая.

Джесси, решив показать, какая она неприветливая, начала скалиться и рычать.

Кое-как я вошла. Вручила подарки. Мы сели за стол, собираясь спокойно поговорить. Но я забыла, что в доме, где есть разновозрастные дети, поговорить спокойно точно не получится. А если там есть еще и собаки, можно вовсе забыть о разговорах.

Я выдала Арише мячик. Ариша уже бодро ходила, только не всегда вписывалась в повороты. И она не умела просто ходить – бежала от стула до стола, чтобы ухватиться. Падать на попу Арише совсем не нравилось. Я села на пол и бросила Арише мячик. Малышка решила бросить мячик Весте. Тогда я поняла, что это была моя грандиозная ошибка. Следующие полчаса Веста с Джесси бегали за мячиком, по дороге роняя Аришу. Девочка падала на попу, плакала, успокаивалась и бежала за мячиком. Мячик был маленьким и прыгучим, Джесси с Вестой никак не могли его поймать. А вот Ариша могла поймать мячик. Но тогда Джесси с Вестой бежали к Арише и снова сносили ее с ног. Ариша роняла мячик, и беготня начиналась по новому кругу.

Аня, посмотрев на все это, закатила глаза и ушла в свою комнату. Но когда мы решили поужинать, а на самом деле отвлечь собак едой и дать передохнуть Арише, на кухне появилась Аня. Собаки дружно радостно залаяли, а Ариша зарыдала, что есть мочи.

– Дурдом какой-то, – заявила Аня. – Мам, можно мне еду в комнату?

– Может, ты поешь вместе с нами? – Подруга решила включить родительницу.

– Ага, – хмыкнула Аня и повернулась лицом к Арише и собакам. Те опять стали голосить, будто их режут, пытают и вообще «спасите, помогите!».

– Аня права, – сказала я подруге. – Лучше пусть в комнате поест.

Аня налепила себе, кажется, сразу две маски зеленого цвета на лицо, а еще одну для губ, увлажняющую. Эта маска в виде двух здоровенных губищ, которые нужно прилепить на свои губы и держать. Короче говоря, зрелище не для собак и младенцев.

– Это моя вина. В следующий раз буду спрашивать, что дарить, – сказала я подруге.

Каждая девочка составляет для подруг вишлист перед днем рождения. В списке наклейки, чехлы на телефоны, бюджетный блеск для губ и прочая милая ерунда. Никто не знает, что творится у них в голове. Да, крутые наушники давно стали деталью гардероба и образа. Отличный подарок. Девочки могут выйти без сумки, но с наушниками на шее. Гаджетами их не удивить. Брендовые сумки, кстати, у подростков сейчас вообще не в моде, если что. Как и дорогая косметика. Они или готы, или, как правило, вообще не красятся.

Моя дочь в разные годы просила на день рождения швейную машинку, маленькую гладильную доску и портативный утюг, нож для раскройки и специальный исчезающий маркер тоже для раскройки, обмылком больше никто не обводит выкройки. Еще мольберт, раскладной стульчик для пленэров. Но это вроде как не подарок, а профессиональная необходимость. На шестнадцатилетие Сима захотела ткацкий станок. Я погуглила, тяжело вдохнула, выдохнула. В моем детстве ткацкий станок точно столько не стоил. Потом Сима передумала. Вдруг ей не понравится ткать? Да и ставить некуда. И попросила велосипед и скейтборд. Непременно с рисунком с летучими мышами. Даже показала, что он продается со скидкой семьдесят процентов. На Новый год мы дарили ей новую шпагу с ручкой-пистолетом для ее занятий фехтованием. И футболку с фехтовальной символикой. И вот теперь подарили велосипед и скейтборд. Наверное, это счастье. Дочь каждый день катается по парку. Наверное, опять думаю я, мне повезло с ребенком.

Сын в пятнадцать лет просил переносной холодильник, в котором бы хранил реактивы и прочие опасные вещества для опытов. Еще просил подпопник для походов и фонарик на голову – он тогда увлекался поездками в Карелию и сплавами на байдарках. Набор походной посуды, термос, складной нож тоже были лучшими подарками. Спальный мешок, как и палатка до сих пор лежат на балконе, сын не готов с ними расстаться. Они ему дороги как память. Как и драные ботинки, тоже подарок. Выбросить их я не могу. Мне кажется, они до сих пор пахнут болотом, и одна лягушка точно умерла в этих ботинках. И, наверное, из-за нее благоухает весь обувной ящик, который я неустанно перемываю. Но когда я смотрю на эти ботинки, думаю о сыне, который живет отдельно, и безумно по нему скучаю.

Кстати, он всегда дарит сестре разнообразный мерч. Он окончил физфак МГУ, и у них ко Дню физика выходит лимитированная коллекция футболок, магнитиков и прочих сувениров. Никто не знает, что будет изображено на футболке. Можно выбрать только размер. Остальное страшная тайна. И для Симы это лучший подарок и сюрприз от брата. Мы созваниваемся, и Вася объясняет, что означает рисунок на футболке, кроме него никто в доме понять этого не может. Но футболки отличного качества, неубиваемые. Годами не теряют форму и цвет. Физики точно что-то подмешивают в красители. Так что у Симы два вида футболок: фехтование или «Осторожно физик!». Я каждый раз возмущаюсь, что физики опять не поставили запятую после «осторожно».

Это уже стиль, прокомментировал сын.

Тут случился день рождения у Симиной подруги. Их девичья компания обменивается теми самыми вишлистами и антивишлистами. Надо признать, девочки стараются не превышать разумную сумму. Кажется, у них договоренность: подарок должен стоить не больше полутора тысяч. Мне было интересно, чего хотят девочки, уже девушки, Симиного возраста, и я попросила дочь показать эти вишлисты. Какие же чудесные комментарии!

Лиза попросила книги, настоящие, бумажные, любого жанра, но лучше романтику. Брелки – хочет новый рюкзак забить ими полностью. Тут я, конечно, не удержалась и прочла дочери лекцию, что правильно не брелки, а брелоки. И «забить рюкзак брелоками», а не «брелками».

– Мам, тогда вообще бы никто не понял, что хочет Лиза, – ответила Сима.

Лиза обожает сливочную помадку – «моя любовь до конца дней», как она объявила, – и плюшевые игрушки.

У Сони в вишлисте тоже книжки, только не хоррор. Фигурки Джека Воробья, Дамблдора и Гаррика, то есть Гарри Поттера. «Что-то прикольное для декора комнаты», настольные игры, браслеты, кулончики и «сладенькое»!

Вишлист Даши меня просто покорил. Сразу видно, что художественная гимнастка. Хочет в подарок протеиновые батончики и протеиновые же печеньки (артикулы указаны). Нутеллу и твикс (потом идут многочисленные эмодзи от рыдающих до тех, что с сердечками). Орехи в шоколаде. Дальше тоже все по делу: «тональник» (комментарий «очень нужная вещь»), декоративная косметика (артикулы прилагаются), утюжок для волос (не Дайсон, очень бюджетный вариант; Дашин старый утюжок отобрала младшая сестра, тоже гимнастка). Зипка (для неосведомленных – худи с молнией), еще одна зипка (любимую зипку тоже отобрала младшая; мама разрешила, хотя Даша не разрешала). Кисти для макияжа (угадайте, кто забрал набор старых кистей. Ага).

Из вишлиста Насти я, если честно, вообще ничего не поняла. Орфография и пунктуация автора сохранены: «Буду особенно рада блокнотам в клетку, например, с Ё Тэджу из Ночь к берега (манхва такая), либо с Всеведущим читателем (манхва), либо с Волейболом (аниме), либо с кем-то из геншина (предпочтительнее Итто, Оророн, Сетос, Нёвиллет). Любые вкусняшки: кислые, сладкие, острые (если вдруг будут), главное, не горькие, если вдруг найдется что-то кофейное, то ваще шик. Если будет что-то самодельное, то это просто вау-вау-вау, мне будет очень приятно».

А Милана хочет мерч «Rammstein, Massive Attack. Косплей на Кли». Опять же вкусняшки, «в приоритете мармелад».

Еще у девочек-подростков в моде маленькие вентиляторы в виде кошечки (от кошечки там ушки), разнообразные значки, которыми они обвешивают рюкзаки и пеналы.

Мне кажется, они чудесные. Только я так и не поняла одного – почему подружкам или друзьям можно отправлять вишлисты, а родители должны сами догадываться? Почему нельзя составить такой же список для родителей? Вот нам в голову не приходило, что Сима будет счастлива с новым велосипедом. Точнее, пришло после того, как она села на старый. Ну можно было не крутить педали, а просто перебирать ногами по земле. А про скейтборд мы вообще не подозревали. Впрочем, когда я сказала, что знаю значение слова «косплей», «косплеить», Сима решила не сдавать меня в утиль. Еще я выбор Миланы похвалила – «Рамштайн» уже считается классикой. А когда я читала про вкусняшки, чуть не плакала. Тоже, кстати, люблю орехи в шоколаде, хотя мне, как и Даше, на сладкое даже смотреть нельзя.

Я хочу поблагодарить всех учителей, которые подкармливают детей на уроках, переменах, вне уроков. Шоколадками, конфетами, сушками. Наливают крепкий сладкий чай. Подростки имеют обыкновение падать в обмороки, не есть, не спать. У мальчиков кровь идет носом, у девочек низкое давление, недостаток железа, головокружения и болит живот, голова и обе ноги. Это чистая правда, они не преувеличивают, не обманывают. У них и вправду все и сразу болит. И когда им по-настоящему плохо, они никогда не врут. Если подросток жалуется на головную боль, лучше в это поверить, чем заставлять его сидеть до конца урока. Если девочка посинела, позеленела и просится домой, лучше ее послушать и отпустить.

В школьной столовой опять оказались недоваренные пельмени. На следующий день две девочки из класса не пришли, сильно болели животы. Еще через неделю пельменей просто на всех не хватило и детям предложили поесть капустный салатик. Мама Даши кричала на дочь за то, что она забыла взять ланч-бокс. Кричала так громко, что слышала учительница. Даша, судя по крикам, в последний раз ела вчера утром, а сейчас было уже три часа дня. Учительница быстро сделала чай и заставила Дашу съесть половину шоколадки, три сушки и один бутерброд с колбасой. Даша ела и плакала, что у нее диета, она жирная. Да, у Даши оказалась булимия. Ее рвало в туалете. Вечером я объясняла Симе разницу между булимией и анорексией. И что из-за этого происходит с организмом.

А еще есть убеждения. Подросток вдруг решил стать вегетарианцем. Так было с моей дочерью. Она объявила, что не будет есть мясо животных. Ей их жалко. И когда видит котлету, сразу представляет себе корову. И не может проглотить ни куска.

– Это котлета из индейки, – заметила я.

Сима замолчала. Кажется, она силилась вспомнить, как выглядит индейка, и не могла. Поэтому не понимала, стоит ее жалеть или нет.

– Если ты не будешь есть мясо, тогда переходи на рыбу, – предложила я.

Сима очень спокойно относилась к рыбе, хотя ела ее без всякого удовольствия, но и никакой жалости к бедным рыбешкам не испытывала.

– Да, и ты какой именно веган? – уточнила я. – Тебе яйца и молоко можно? Если нет, тогда без омлета и гренок по утрам. Сыр, кстати, тоже нельзя, в нем есть молоко.

Да, это было жестоко. Сима любила сыр и гренки. И гранолу с молоком тоже.

– Если ты не будешь есть мясо, тебе придется пить витамины. У тебя еще растущий организм, так что по-другому никак нельзя. Ты растешь. Вот, приблизительный список того, что должна будешь принимать. Трижды в день – это штук десять таблеток ежедневно.

Сима сказала, что передумала становиться вегетарианкой, и начала есть мясные котлеты.

Знаю, я действовала слишком радикально. Купила соевое молоко, кокосовое и миндальное и предложила дочери перейти на них, а не на обычное, коровье. И еще соевый сыр. Не зашло. Дочь сказала, что не хочет есть соевый сыр, а хочет нормальный. И молоко тоже нормальное.

Когда дочь попросилась пойти с девочками в кафе популярной сети фастфуд, я не возражала. Знала, что ничего особенного она там пробовать не станет. Но хватило молочного коктейля и картошки фри. Следующие три дня дочь лежала с сильнейшим отравлением. С остальными девочками все было в порядке, у Симы рвота, понос, температура. Врач подтвердил отравление. Больше дочь не ходила в то популярное заведение. То есть ходила, но ничего не ела. Я была только рада, что дочь и фастфуд оказались несовместимыми, но не хотелось, чтобы это знание обнаружилось такой ценой.

Но это был еще не конец. Сима решила худеть. Попытки объяснить, что при ее росте вес абсолютно нормальный, ни к чему не привели. Дочь решила, что она растолстела, видимо вспомнив свое гимнастическое прошлое, в котором ее ноги в обхвате были приблизительно такими же, как руки. Ну ладно, все в пятнадцать лет страдают от собственного несовершенства – слишком толстая, слишком худая, коленки не такие, нос не такой и так далее. Хотя Симе досталась фигура отца: она худощавая и высокая. Ноги, ноги, ноги, шея. Я посоветовала не есть хлеб и отказаться от булок в кафе, куда они иногда заходят с подружкой из художественной школы. Булки и круассаны там действительно очень вкусные. Я, например, тоже не справляюсь с соблазном. Но Сима заявила, что хочет худеть на правильном питании.

Я нашла кучу рецептов правильных завтраков, диетических обедов и белковых ужинов. По вечерам готовила ей на пробу что-то из меню завтрака, чтобы дочь решила, будет она это есть или нет. Ну, овсянку на воде я тоже не могу проглотить, так что тут мы с Симой оказались солидарны. Гречку она не любит. А на яйца с авокадо даже я уже не могу смотреть. Овсянкоблин, смузи с семенами чиа, смузи с гранолой и фруктами. Кажется, я вернулась во времена ее младенчества, когда убивалась на кухне, чтобы приготовить столовую ложку еды, а Сима ее тут же выплевывала. Главное, что меня раздражает, от этого пэпэшного питания остается гора посуды. Это промолоть в блендере, это протушить, это взбить. Вся раковина завалена грязной бытовой техникой, и я уже заранее начинаю стонать, представляя, как буду все это перемывать. Как правило, все заканчивается так же, как во младенчестве: дочь осторожно пробует приготовленное по всем правилам супер-мега-диетическое-низкокалорийное блюдо и делает страшное лицо. Выплюнуть – вроде как меня обидеть. Проглотить тоже не представляется возможным. Хотя я очень хорошо готовлю, правда. Но куриную грудку, запеченную в диетическом йогурте, даже я есть не смогла. Ну правда, я могу понять дочь. Только я тайно съела бутерброд с колбасой и сыром сверху, а дочь действительно держится. Еще вспомнила, как пряталась в комнате сына, когда дочь занималась художественной гимнастикой и ей нельзя было приблизительно ничего. Я равнодушна к конфетам и тортам, но совершенно не способна устоять перед чипсами. Не новомодными, а старыми, из моего детства, там девочка на упаковке нарисована. Они, конечно, не такие, как в детстве, но все равно иногда зверски хочется. И я прятала чипсы в комнате сына, заходила к нему, съедала несколько штук и прятала упаковку в его тумбочку. Сын спасал меня от лишних килограммов, подъедая за мной. Каждый раз я видела уже пустую пачку вместо почти полной. Теперь сын вырос и живет отдельно, а мне не нужно прятаться в тумбочке. Но я все равно стараюсь есть «запрещенку» тайно, у меня тоже психологическая травма. Я тоже всегда отчаянно худела. Я невысокого роста, и мне с детства в ансамбле танца, где я занималась, твердили, что попа у меня под коленками, а грудь вырастет такая, что я ни один пируэт не смогу скрутить, потому что гравитация притянет грудь к полу. И вообще я вся неудачная, ноги коротковаты, руки тоже. Шея, да, есть. Но на одной шее много не натанцуешь.

Опять же, рано или поздно мне придется рассказать дочери про родовое проклятие. У нас в семье по женской линии все готовили, кроме моей бабушки. Хотя и она, при желании и необходимости, могла напечь тазик невероятно вкусных пышек. С тестом управлялись все, кроме меня. Моя мама до сих пор печет какие-то невероятные чебуреки, беляши, пирожки, но не раскрывает семейный рецепт. Говорит, у меня все равно не получится. Наверное, она права. Я пеку пироги, но мои коронные блюда – супы и похлебки. Из чего угодно. Накрыть стол на пятнадцать-двадцать человек – легко. Никто, ни мама, ни бабушка не умирали у плиты. Да этого и не требовалось. Я была всеядной. В детстве больше всего любила пшенную кашу, которая считалась «цыплячей». Ею кормили цыплят. А для меня добавляли масло и немного молока. На огороде всегда был перекус – перья зеленого лука, редиска, морковка. Хочешь есть – иди съешь редиску. Еще одно лакомство – зеленые, еще недозревшие яблоки, которые непременно нужно обмакнуть в соль. Вкус такой, что скулы сводит. Тутовник всегда под рукой.

Мне же достались не едящие дети, и я была готова умереть у плиты ради того, чтобы они съели хоть что-то. Сын начал нормально есть, когда ему исполнилось семь. Дочь до сих пор не начала. Поэтому в моем холодильнике, как правило, два вида супа – сын любил борщ, дочь куриный. На второе курица для сына, паровые котлеты для дочери, для мужа оджахури. Дочери на гарнир рис, сыну пюре, отцу семейства отварную картошку. Нет, это не капризы. Просто они предпочитали что-то конкретное и мне хотелось их порадовать. Заставлять есть я не умею. Я умею приготовить вкусно, чтобы захотелось поесть. Надо сказать, что в спутники жизни все женщины нашей семьи выбирали себе мужчин, не способных пожарить даже яичницу. А любая попытка порезать что-то сложнее куска хлеба, например, разрезать помидор на дольки, заканчивалась генеральной уборкой, приходилось отмывать от крови кухню. Хозяин дома палец порезал и страдает так, будто руку себе отрубил.

– Ольга Ивановна, вы, наверное, любите готовить, – спросила однажды моя подруга у моей мамы.

– Нэнавижу! – искренне, с кавказским акцентом, ответила мама, кромсая ножом петрушку.

– Ты любишь готовить? – спросила меня пришедшая в гости женщина, жена друга мужа.

– Нэнавижу! – ответила я и воткнула в дощечку нож.

При этом мама считала, что я должна уметь готовить, потому что «хрен бы с ним, с мужем, поменяем, если что, а вот ребенка вкусно накормить обязана». У меня до сих пор хранится книга для записи кулинарных рецептов с мамиными наставлениями:

«Подавать целыми картофелинами, крупными… чтоб все гости подавились»; «если не получится, выброси все в мусорку и свари себе кофе»; «закрой кастрюлю и забудь на полтора часа»; «если нет масла, положи маргарин, если нет маргарина, то плюнь».

У нас есть семейные беспроигрышные рецепты и передаваемая из поколения в поколение мудрость: «Как за три часа накрыть стол на десять человек». На генетическом уровне заложена последовательность расстановки кастрюль на две конфорки. Две конфорки были у бабушки, но я почему-то тоже пользуюсь только двумя. Но вот что странно, как только пытаюсь изменить памяти рода и приготовить что-то из традиций другой кухни, остается только плюнуть и выбросить.

Когда мой будущий муж пришел ко мне в гости на первый романтический ужин, я сварила ризотто с морепродуктами по рецепту из женского журнала. Муж подавился неразмороженной мидией и, уходя, трагически произнес: «Мы с тобой разные в быту». Полгода ушло на то, чтобы его убедить в обратном. Он повел меня знакомиться с родителями и прочими родственниками. На радостях я решила приготовить блинчики с абрикосами к общему столу по рецепту, вычитанному в книге «Молодой семье о кулинарии». Семья ковыряла вилками в блинчиках, улыбалась из последних сил и вынесла мне утешительный вердикт: «Зато она молодая». Еще полгода псу под хвост. Через год, когда будущий муж опять решил на мне жениться, я повезла его знакомиться с мамой. На нее я рассчитывала не то слово. Мама нажарила беляшей размером с тарелку, горячих, острых, сочных. Будущий муж взял вилку с ножом и приготовился пробовать. Но моя мама отобрала у него приборы и сказала: «Ешь руками. Вытечет». Пока жених соображал, с какой стороны взять беляш, мама подошла к нему сзади, схватила беляш и засунула будущему зятю в рот. Тот поперхнулся, обжегся и закашлялся. Но мама стояла за его спиной и твердила: «Жуй, жуй, смотри, какой беляшик красивый». В руке у нее был уже второй кусок, который она впихнула потенциальному зятю в рот, как только тот проглотил первый. Я мысленно попрощалась с замужеством еще как минимум на полгода.

– Мама! – взвыла я, когда мы ушли на кухню.

– А что? Зато я знаю, что теперь он сытый! – объявила мама.

С такими бабушкой и мамой моя кулинарная подготовка была тяжелой. Например, я до сих пор помню запах свежезарубленной курицы, только что ошпаренной кипятком. Бабушка-фронтовичка, проживавшая в северокавказском селе, выдавала мне, маленькой девочке, топор и приговаривала: «А если завтра война? Что ты будешь делать? Ходить вокруг этой курицы?» Курицу я поймала и тяпнула топориком. Мимо. С тех пор знаю, что курицы клюются очень больно. Бабушка отобрала топор, взмахнула, и безголовая курица побежала по двору.

– Бабушка! – закричала я.

– На войне и не такое было. Я тебе потом расскажу, что надо делать при ранении осколком, – хмыкнула она и пошла за чайником.

Мама тоже далеко от бабушки не ушла. Помню, как я, уже подросток, стояла над ванной, в которой плескались два веселых карпа, держала топорик для мяса и рыдала. Мама хотела научить меня убивать рыбу с одного удара. Мокрая, отхлестанная хвостами по лицу, я била и не попадала, опять била и не попадала. Когда в ванную зашла мама, отобрала у меня топорик и, стукнув два раза, вручила мертвых рыбин, я поняла, что с мамой лучше не спорить. До сих пор ее побаиваюсь.

А свиная голова, которую моя родительница решила приготовить на Новый год? Нет, у бабушки я ела и куриные мозги, считавшиеся деликатесом, разбивая крошечный череп тупой стороной ножа. Подвешенные на крюках туши зарезанных барашков вообще никаких чувств не вызывали, привыкла. Отрезанные бараньи тестикулы – тоже мне удивление. Обычное блюдо. Сама снимала с них кожицу. Как-то подружка Фатимка, с которой нас посадили перед эмалированным тазом мыть и чистить эти яйца, шепотом поведала страшную тайну: у мужчин такие же. Как мы хохотали! Нет, ну точно ерунда. Какие там яйца? Где?

А эта поросячья голова с торчащими ушками! Голова на меня смотрела так грустно, так пронзительно!

– Мама, она на меня смотрит! – закричала я.

– Да нужна ты ей! – ответила мама. – Давай смотри, что надо делать, и я буду за тебя спокойна. Не пропадешь в жизни.

Такое же чувство у меня вызывала ножка кролика. Я уже родила сына, который, с точки зрения бабушки, «любил» кролика. Сыну был годик, и я умирала на кухне.

– Если ты накормишь моего внука магазинной банкой, прокляну! – заявила моя мама.

Так вот она же погнала меня на рынок за кроликом. Я стояла над прилавком и рыдала: мне дали кролика с одной пушистой лапкой. Лапку оставили в качестве доказательства, что это не какое-то другое животное.

– Что ж мы такие нежные! – возмутилась мама, когда я, зареванная, принесла этого кролика домой и отказалась его варить. – Раньше ты как-то покрепче была…

Она одним махом отрубила пушистую лапку и, размахивая ею, запричитала над внуком:

– А кто будет кролика? Вкусного! С лапками! Сейчас мы его как сварим! Как накормим нашего мальчика!

Когда я говорю маме, что к нам придут гости, она спрашивает, собираюсь ли я фаршировать рыбу и запекать поросенка целиком?

– Нет, мам. Сделаю салат, фасоль, лаваш с сыром… – перечисляю я.

– А чем ты будешь гостей кормить? – удивляется мама.

Гости пошли не те, кто-то на диете, кто-то постится, у кого-то аллергия, кто-то принципиально не ест мяса. А мои руки, обладающие генетической памятью, все еще готовят на маленький аул.

Через неделю диеты весы не показали дочери ничего утешительного. Даже на килограмм не похудела. У меня была такая же история, несмотря на вынужденное доедание за дочерью диетических блюд, которые я не заедала колбасой. Вот честно. И хоть бы какой-то результат. Мы обе ходили разочарованные, голодные и злые. Обе отчаянно хотели хлеба. И в принципе поесть нормально. Я склонялась к тому, чтобы на выходных плюнуть на готовку и заказать пиццу. Опять же, как в детстве, когда пытаешься впихнуть в ребенка брокколи или цветную капусту, а потом в отчаянии и истерике варишь макароны. К выходным Сима оказалась готова к пицце. Да и зачем ей худеть? Ноги, ноги, ноги, шея.

И вдруг мой супруг, очень толерантный, очень терпимый и, можно сказать, человек с современными взглядами, спросил, когда я начну учить дочь готовить? Ведь так важно передать ей знания и умения. Иначе как она будет жить?

– Закажет доставку, – отмахнулась я.

– Нет, ты должна ее научить, – резко заявил супруг. Я чуть со стула не грохнулась. Мой супруг прекрасно умеет приготовить два блюда – яйца в мешочек и кофе в турке. Оба блюда получаются идеальными. Но если ему предстоит сварить сосиску или пельмени, он будет бомбардировать меня сообщениями, в холодную или кипящую воду бросать сосиски или пельмени. А сколько точно варить по времени? Помню сцену, как маленький Вася меня разбудил, тыча тарелку под нос:

– Мам, это можно есть? Папа приготовил мне омлет, но он зеленый!

Я не знаю, как муж добился такого эффекта.

– Сима должна уметь готовить, – продолжал талдычить муж чуть ли не каждое утро.

– Захочет – научится, – отмахивалась я.

– Ты должна ее начать учить, – бухтел муж. Спасибо, что не продолжал «иначе кто ее замуж возьмет?».

Тут я напомнила, что его лучший друг недавно запек гуся, сделал паштет из куриной печени и замариновал семгу. И если мой муж сделает то же, я, пожалуй, поставлю дочь к плите. Но до этого момента пусть сама решает, когда ей захочется сварить суп и захочется ли вообще.

Я готовила, сколько себя помню. Но никогда не любила это делать. Просто у меня всегда все получалось. Меня жизнь заставила готовить. Умудриться из одной куриной тушки приготовить еду на неделю. Да, фаршированные шеи я тоже умею делать. Я, можно сказать, выросла на кухне. Так было принято в селе. Это было обязанностью, наказанием, но никак не увлечением или удовольствием. Когда ты часами стоишь у плиты или тазами перемываешь зелень и овощи, потом отмываешь посуду и трешь песком сковородки, сил даже поесть не остается.

Однажды, много лет назад, когда сын был маленьким и поехал на спортивные сборы, я нанялась помощником повара. Чтобы быть рядом с сыном, приглядывать. Спустя две недели я похудела на шесть килограммов, весила чуть больше сорока. От меня остались только глаза. Руки и пальцы были перемотаны бинтами и залеплены пластырями – я обжигалась, резалась. Тогда я научилась профессиональной нарезке и могла не глядя накромсать лук или морковь на ломтики. Но я знала, ради чего это терплю: весь лагерь ел макароны по-флотски, а для Васи я варила гречку. Все ели щи, а Васе я варила куриный суп. Сын был избирателен в еде. К концу смены я варила «Васин суп», как его называли дети, на всех спортсменов, жарила сырники тоже на всех. Главная повариха меня ненавидела. Я же радовалась, что детям было вкусно. И они просят добавки.

Да, я очень хочу передать дочери свои знания. Научить ее готовить на глаз, быстро, не гипнотизируя плиту. Забросить жаркое в духовку и уйти заниматься своими делами. Смешать специи так, как чувствуешь, а не как написано в рецепте. Смешивать травы, добавляя чеснок. Наслаждаться запахами. Но Сима пока не готова.

Не только я в этом виновата. В воскресенье в гости пришла Симина подружка Ника.

– Господи, что с тобой? – ахнула я. Половина кисти Ники была забинтована.

– А, это, мы вчера с Миланой готовили. Рагу, – ответила Ника.

– Из чего? – уточнила я. Отчего-то мне было важно узнать, что за мясо, а не что произошло в процессе.

– Хотели из свинины, потом из говядины, но получилось из курицы, – расстроенно заявила Ника. – Это не по рецепту.

– А какой рецепт? – спросила я.

– Из Геншина, – ответила Ника так, будто я должна быть в курсе.

Я кивнула, решив потом спросить у Симы, какой это автор? Знаменитый автор кулинарных рецептов, шеф-повар со звездами Мишлен?

Оказалось, что Геншин – популярная мобильная игра и там есть не только своя вселенная, но и рецепты, по которым можно готовить. В том числе рагу. Ника с Миланой решили приготовить ужин по этому рецепту. Все шло неплохо, пока не понадобилась томатная паста. Ее, согласно рецепту, требовалось смешать с водой, с чем я, кстати, категорически не согласна. Как и с рецептом рагу. Это не рагу, а каша несъедобная какая-то. Не важно. Важно то, что Ника решила открыть банку с томатной пастой консервным ножом. Уж не знаю, где она нашла такую древнюю, которую надо было открывать именно так. Консервного ножа, конечно же, в доме Миланы не нашлось, да и мало у кого бы нашлось. Ника не сдалась и решила резать банку ножом. И чуть не отрезала себе палец! Только не ножом, а банкой. Рана, конечно же, оказалась рваной. Кровь полилась на курицу. Ника, чтобы не портить блюдо, отошла к столу, продолжая заливать кровью кухню. Потом упала в обморок. К счастью, в это время пришла домой мама Миланы, думая, что девочки мирно готовят ужин. А застала кровавую баню и девочку в отключке.

Не знаю, даже не хочу представлять, что в тот момент подумала и пережила мама. Я бы на ее месте повесила амбарный замок на дверь кухни. Нику откачали, залили рану перекисью, забинтовали, отправили домой. Ника уже на следующее утро побежала встречаться с подружками и заскочила к нам на обед. Уверяла, что прекрасно управляется оставшимися пальцами, а после нас опять поедет к Милане – она ведь так и не попробовала рагу! Милана обещала ей оставить.

– Ника, может, в следующий раз попробуете испечь безе? – предложила я. – Это куда безопаснее.

– Ага, хорошо, – ответила Ника.

В следующий раз они с Миланой делали безе. Девочки не рассчитали размер кастрюли и скорость вращения миксера. Безе разлетелось по всей кухне мелкими каплями. Девочки посмотрели на это и решили отмыть потом. Они ведь не знали, что хуже, чем засохший белок на кухонных поверхностях, может быть только гречка, прилипшая к не помытой вовремя тарелке. Кстати, тарелку с остатками яичницы тоже стоит помыть сразу, чтобы потом не мучиться.

Но кухня, которой требовалась генеральная уборка, оказалась не самым страшным в тот день. Ника каким-то удивительным образом умудрилась засунуть руку в миксер, работающий на высокой скорости, и провернуть руку вместе с кремом. К счастью, миксер был домашним, не промышленным, поэтому относительно безобидным. Ника отделалась вывихнутым пальцем. Спасибо, что не отрезанным. Опять же мама Миланы, пришедшая домой после работы, застала не только кухню в стиле «хлопья безе на потолке», а еще и Нику с вывернутым пальцем. Нику отвезли в травмпункт, поставили лангету, категорически запретили готовить в ближайший месяц. Мама Миланы устала повторять, что она не мама Ники, и на все соглашалась, подписывая нужные документы. До мамы Ники она не могла дозвониться, а принимать решения нужно было срочно.

– Когда снимут лангету, приготовим что-нибудь еще, – радостно сообщила Ника Милане.

– Нет! – закричала мама Миланы.

Я могу ее понять. Ей еще кухню предстояло отмыть.

Я никогда не была сильна в разговорном сленге подростков, спасибо за это моим детям. Они выучили правило: все, что услышано на футбольном поле, остается на футбольном поле. То есть дома мы говорим на человеческом литературном языке. Впрочем, у каждого поколения был свой сленг. Оба моих ребенка условно относятся к поколению «зумеров», но я бы не обобщала. Оказывается, в Сети существуют словари для родителей и старших сестер и братьев, которые хотят понять хоть что-то из речи нынешних подростков. Да, я не совсем отсталая. Кто такой скуф, прекрасно знаю. И что такое вайб, тоже.

Но тут дочь вдруг принесла фразу: «Лучше бы я не в десятый класс пошла, а в шарагу». Тут я, конечно, удивилась.

Оказалось, десятиклассники «шарагами» называют училище, в котором, судя по контексту, им было бы легче учиться, чем в школе.

– Ты знаешь, откуда произошло это слово? – спросила я дочь.

– Мам, у тебя все слова откуда-то произошли, – ответила она.

– Шарагами или шарашкиными конторами называли заведения, в которых работали известные конструкторы, ученые, инженеры. Только они были арестованы. Как правило, ни за что. Но их не расстреливали, а отправляли в такие шарашки, чтобы они приносили пользу государству. И все равно это была тюрьма. Вряд ли твои одноклассники об этом знают, – объяснила я.

– Там люди умирали?

– Да, умирали. Иногда оставались без связи с родными. Они были ценными заключенными, их не отправляли в лагеря валить лес. Но все равно это была невыносимая жизнь и каждодневная пытка.

Больше дочь не говорила, что хочет в «шарагу».

Но тут мне написала Алиса, моя бывшая ученица, старшая дочь моей подруги. «Маша, привет. Я нефига не понимаю в причастиях».

Алисе тринадцать, она очень прогрессивный подросток. Моя дочь по сравнению с ней одуванчик. Алиса знает, что мне не очень нравится, когда она говорит «блин» или «короче». Поэтому старается говорить правильно. «Алиса, позвони мне срочно!» – ответила я.

– Блин, где я прокололась? – перезвонила Алиса.

Опять же, она прекрасно знает, что если кто-то в письменной речи употребляет сленговые или просторечные слова, то они тоже должны быть написаны правильно. Пришлось прочитать лекцию про «ни фига». И что «фига» в этом случае существительное, а «ни» частица. И поэтому они пишутся раздельно. Заодно выяснили, как пишется «на фиг», «пофиг» и в каких значениях. Потом я, конечно, увлеклась и, чтобы два раза не вставать, объяснила Алисе значение выражения «держать фигу в кармане» и что у «фиги» есть синонимы «шиш», «кукиш», «дуля». Когда я добралась до «фигового листа», Алиса, кажется, готова была упасть в обморок.

– Ладно, надеюсь, ты будешь правильно писать «ни фига». Завтра разберемся с твоими причастиями, – решила я не мучить ребенка.

Оказалось, что Алиса все знает и особых проблем я не заметила.

– Что тебя смущает? – уточнила я. – Ты знаешь эту тему.

– У меня нет личного пространства, – призналась Алиса.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила я, не понимая, как причастия соотносятся с личным пространством.

– Она надо мной нависает. И все время проходит мимо. Еще руку на мою парту кладет. Ужасно бесит, – рассказала Алиса.

– Она – это учитель, правильно?

– Ага, Екатерина Сергеевна, – ответила Алиса.

– И ты сидишь у прохода? – уточнила я.

– Да. Но меня бесит, когда она присаживается на мою парту и пытается погладить меня по голове!

– А поменяться с соседкой по парте не пробовала? – спросила я.

Алиса замолчала. Кажется, эта мысль не приходила ей в голову.

– Ну, меня бы тоже бесило, если бы кто-то садился попой на мой стол. Но всегда можно найти компромиссное решение. С кем ты сидишь?

– С Софией.

– Может, Софии и будет приятно, если учительница будет гладить ее по голове? Попробуй поменяться. А ты сможешь сидеть у окна со своим личным пространством. Объясни, что тебе нужен свежий воздух или определенный вид на школьный двор, иначе у тебя начнется паническая атака. Ну придумай сама. Ты подросток. У вас может все что угодно случиться. Так что давай, действуй, а не злись. Решай проблему. Твои причастия тут точно ни при чем. С ними все хорошо. Почему ты маме об этом не рассказала?

– Она не поймет, – буркнула Алиса.

– Ну конечно. Сима тоже говорит, что я не пойму, – ответила я. – Давай, глубокий вдох, выдох, и меняйся местами с одноклассницей.

Алиса сделала так, как я ей посоветовала. Сообщила, что у нее что-то вроде панических атак и ей нужно сидеть у окна. Учительница перепугалась, учителя вообще боятся подростков, если что, и пересадила к окну без всякого соседства. Алиса прекрасно написала диктант.

Я в таких случаях сама впадаю в состояние паники и бессилия – ну почему эти дети не могут поговорить с родителями, с учителями? Почему боятся сказать, что им дискомфортно? И как их научить высказывать свои чувства, ощущения, тревоги, я так и не знаю. И почему они твердо убеждены, что родители ничего не поймут, хотя мы не давали им ни малейшего повода так думать?

У моей дочери есть одноклассник Тимофей Могильный. Конечно, все его зовут Тимоха-Могила или просто Могила. Тимофею нравится его прозвище, вроде как добавляет интриги и саспенса. Проблема в том, что Тимофей не умеет приходить в школу вовремя. Все время опаздывает, хотя живет в пяти минутах ходьбы. Он считает это кармой, или проклятием, или злым роком, в чем все время пытается убедить охранника и классную руководительницу. Ну вот вышел он вовремя, даже заранее, но сломался лифт. Он же в этом не виноват! Во всем доме лифты меняют, срок годности истек, можно проверить. Да, так все и было, во всем доме меняли лифты. То старые застревали, то новые не вызывались.

Или Тимофей заявлял, что просто не мог бросить соседку, девочку-второклассницу, одну. Девочка испугалась собаки, которую другой сосед выводил на прогулку, и застыла у подъезда. Тогда Тимофей взял ее за руку и отвел в младшую школу, а потом пошел в старшую. Эта версия тоже подтвердилась: охранник младшей школы заявил, что именно Тимофей довел перепуганную Ксюшу до школы, помог ей раздеться и проводил в класс. Очень хороший мальчик.

На следующее утро Тимофей опоздал опять по уважительной причине: помогал пожилой соседке донести сумки до квартиры. Она вернулась с дачи, бабушке уже далеко за семьдесят. Куча пакетов. Он же не мог не помочь!

Классная руководительница Тимофея, Вера Васильевна, жившая в том же доме, что и ее ученик, но в другом подъезде, не поленилась и зашла к консьержке. Та подтвердила, так все и было. Тимофей помогал. Очень хороший мальчик. Всегда вежливый. Дверь придержит, в лифт пропустит, поздоровается со всеми соседями.

Все было бы ничего, если бы в школе не ввели новое правило: писать объяснительные записки за каждое опоздание. Пять опозданий – и ребенка ставят на внутришкольный учет вне зависимости от причин, уважительных или нет. Устроили даже некое соревнование – лучший класс по опозданиям, точнее, отсутствию таковых. Класс Тимофея никак не мог пробиться на первое место именно из-за него. Не то чтобы Вера Васильевна хотела для своего класса первенства, она лишь пыталась привить Тимофею пунктуальность. Но Тимофей продолжал опаздывать. Вера Васильевна звонила родителям мальчика, и те клялись, что он вышел из дома не просто вовремя, а за тридцать минут до «вовремя». Вот лично проводили. Но Тимофей и по дороге умудрялся найти себе заботы. То помогал распутать поводок собаки, хозяйка никак не могла справиться, а маленький шпиц страдал, чуть не задохнулся. То искал потерянную игрушку, которую малыш уронил и теперь требовал назад, а молодая мать не знала, в какую сторону кидаться. По всему выходило, что именно по утрам перед школой Тимофей спасал мир, был супергероем и так далее.

Вера Васильевна умоляла своего ученика спасать мир после уроков, но он лишь пожимал плечами. Мол, он не может отвечать за провидение. Объяснительные, впрочем, писать приходилось, хотя классная руководительница иногда закрывала глаза на опоздания учеников. Могла «потерять» объяснительную. В случае с Тимофеем этого оказалось недостаточно. Так что он сидел и писал очередную объяснительную, которые Вера Васильевна складывала в ящик стола, не передавая завучу. Однако бесконечно прикрывать Тимофея она не могла.

Как всегда и происходит, все раскрылось случайно. К географичке пришла завуч и объявила, что их класс скатывается на третье место по опозданиям. И все из-за Паши Егорова, который опоздал уже трижды в этом месяце. Географичка посмотрела на Пашу Егорова, который даже на минуту не мог опоздать, всегда приходил на полчаса раньше, и, мягко говоря, удивилась. Начали выяснять. Обнаружили регулярно опаздывающим Ивана Петрова, которого в параллели вообще не было. Как и Петра Иванова. Географичка отметила, что все объяснительные написаны одним почерком. Оставалось узнать, кто автор. Тут Вера Васильевна тяжело вздохнула и призналась: это ее ученик, Тимофей. Да, регулярно опаздывает, но не по своей воле, а по воле судьбы. Она лично проверяла. Но действительно, мальчик только хорошие дела делает, которые именно на его голову прилетают. И наверное, можно сделать в этом случае исключение.

Однако географичка и завуч заявили, что наговаривать на остальных так себе хорошее дело. Вера Васильевна предположила, что Тимофей просто придумывал банальные имена, не зная, что в других классах могут оказаться ученики с такими же. Когда вызвали Тимофея, он не стал отрицать. Да, думал, что Петров Ивановых и Иванов Петровых в реальной жизни не существует. Поэтому и вписывал их в объяснительные. Уж точно не хотел создавать проблемы и оговаривать. Вера Васильевна привела доказательства оправданных опозданий Тимофея: девочку до школы довел, собаку спас от удушения поводком, бабушке помог. Завуч заявила, что «возьмет Тимофея на карандаш», что означало: за ним будут следить, за любыми проступками. Тимофей кивнул. Но у завуча с карандашом тоже не заладилось, Тимофей опаздывал по очень веским причинам. Не ребенок, а правда супермен какой-то. Он и коляски с младенцами с десятого этажа спускал, когда сломался лифт, и скорую помощь вызвал, когда бабуля упала перед подъездом из-за гололеда и сломала шейку бедра.

Вера Васильевна чуть не плакала, радуясь очередному маленькому подвигу своего ученика. Да и завуч тоже. Тимофею собирались вручить грамоту в конце учебного года за помощь населению или что-то вроде того. Когда Тимофей вытащил девочку из пруда в парке – она хотела посмотреть на уток и зашла на тонкий лед, а он ее спас, – его чуть ли не к медали собирались представить. Вера Васильевна звонила родителям Тимофея, говорила, как она гордится учеником и какого замечательного сына они вырастили. Оба родителя что-то мычали в ответ. Даже не благодарили, что Вере Васильевне показалось странным – неужели не гордятся собственным сыном? Неужели им все равно? Но она быстро отбросила свои сомнения. Ее педагогический опыт доказывал, что даже у самых равнодушных родителей могут вырасти замечательные дети.

Однако очередной из подвигов Тимофея не нашел подтверждения. Бабушка шейку бедра не сломала, и Тимофей не ездил с ней в больницу. Та самая бабуля с лыжными палками бойко побежала в парк.

– Да я по десять километров каждый день прохожу! – объявила она возмущенно Вере Васильевне. – Да у меня растяжка, какой у молодых нет! Хотите на шпагат сяду?

Учительница попросила не садиться, заявив, что и так верит.

Когда Тимофей написал объяснительную, что поднимал очередную коляску с младенцем на десятый этаж, Вера Васильевна зашла к консьержке. Лифты работали идеально. Никто никуда никакую коляску не тащил. Когда Тимофей заявил, что помогал вылавливать человека из Москвы-реки, учительница не поленилась и пошла на местную станцию моржей. Если кто и решался совершить заплыв в начале мая, то только там. Вере Васильевне подтвердили да, был один новенький, неподготовленный. Сиганул в реку, но быстро вылез. Самостоятельно. Даже гребка не успел сделать. А Тимоха, да, ошивался рядом. Но в реку не лез, кто бы ему разрешил? Кстати, почему школа не следит за учениками? Почему они шляются без пригляда? Куда вообще родители смотрят?

Вызвали в школу маму Тимофея, которая призналась, что сын до глубокой ночи сидит в компьютере, а утром его не добудишься. И она уже сама устала вставать в шесть утра и работать будильником каждые десять минут. Она делает все возможное, чтобы вытолкать сына в школу, но он уже взрослый, не может же она его за руку отводить. У нее своя работа, а муж все время в командировках. И она просто не знает, куда отправляется ее сын вместо школы.

Тимофея все же поставили на школьный учет. Выяснилось, что о многом он попросту врал. Точнее, привирал. Соседки, бабушки, собачки были, но не в таких количествах, как рассказывал Тимофей. В тот день, когда его вызвали к директору, чтобы сообщить: если он еще раз соврет, отчислят из школы, – Тимофей сломал ногу на физре. И это было чистой правдой. Настоящий перелом. Андрей Сергеич, физрук с тридцатилетним стажем, не понимал, как такое вообще могло произойти. Ничего же особенного не происходило, отжимались, пресс качали. Все как обычно. В какой момент Тимофей умудрился сломать ногу, вообще не понятно. Но вызвали скорую помощь, сообщили классной руководительнице. Вера Васильевна бросила урок, взяв обещание у другого класса, что дети досидят до конца тихо, и кинулась к физкультурному залу. Перед уроком все дети сдавали мобильные телефоны. Учительница думала, что надо оповестить родителей Тимофея о том, что его забирают в больницу. Он ведь не сможет им сообщить о своем состоянии и где находится.

– Телефон! Надо ему вернуть! – закричала Вера Васильевна Андрею Сергеевичу. – Родители с ума сойдут!

– Да, – ахнул тот, сразу все поняв, и побежал в раздевалку.

Он вернулся со старым кнопочным телефоном, выключенным еще в прошлом веке. Показал его Вере Васильевне, не зная, что и думать.

– Блин, – сказала учительница.

И это было совсем плохо. Учительница никогда не ругалась. Если она говорила «блин», ученики понимали, что сейчас будет капец, пипец и все остальное в виде контрольной работы по теории вероятностей и статистике. Которую не спишешь, поскольку лучшие умы класса не смогли найти ресурс, с которого Вера Васильевна брала контрольные. Так что оставалось думать своей головой, безо всякой надежды списать. Тут учительница снова сказала «блин», и физрук перепугался.

Тимофей, как оказалось, сдавал перед уроком старый, давно не работающий телефон, а новый держал при себе.

– Ты позвонил маме? – нависла над ним и его сломанной ногой учительница.

– Да, – ответил Тимофей.

– А нога у тебя точно сломана или стоит проверить? – Кажется, Вера Васильевна занесла собственную ногу, чтобы наступить на сломанную своего ученика.

– Да, точно! – заорал Тимофей.

– Я бросила класс, дала им самостоятельную из-за тебя. Ты же понимаешь, как они меня теперь ненавидят.

– Да, понимаю, – кивнул мальчик.

– Если ты еще раз опоздаешь, я тебе сама вторую ногу сломаю, – ответила Вера Васильевна. – Пока сюда к тебе бежала, думая, что ты без телефона и не можешь позвонить маме, чуть инфаркт не получила. Да, завтра же начну бегать по парку. Совсем в плохой форме. Но ты больше не заставишь меня носиться по коридорам. И больше никогда, ни единого раза не опоздаешь. Наш класс станет образцово-показательным во всех смыслах. Мы победим во всех соревнованиях, чтобы от нас уже отстали. Приходи вовремя, а потом вали куда хочешь, спасай хоть человечество, хоть марсиан. Мы договорились?

– Да, Вера Васильевна, – кивнул Тимофей, поскольку учительница все еще нависала над его второй не сломанной ногой.

В конце одиннадцатого класса Вера Васильевна поставила Тимофею четыре в аттестат по алгебре. А Тимофей поступил на бюджет мехмата МГУ. Учительница очень им гордилась, считая лучшим своим учеником. Но каждый раз, когда они встречались во дворе или в магазине, Вера Васильевна изображала, как будет ломать Тимофею ногу. Тот пугался. Мама Тимофея поздравляла Веру Васильевну со всеми праздниками, считая, что именно она сделала из сына пунктуального человека. Никогда не опаздывает на пары, все работы сдает вовремя. Просто магия какая-то.

Одноклассник Симы заболел микоплазменной пневмонией, и весь класс отправили на карантин – закрыли в одном, самом большом по площади, классе. В туалет можно выходить только во время урока, на переменах в коридоре появляться нельзя, ходить в столовую вне расписания тоже. Так себе карантин, конечно. Но после глобальной изоляции этим детям ничего не страшно. Они решили обустроить жизнь на ближайшие две недели и принялись за дело. Для начала перетащили в класс кулер из коридора. Раз нельзя выходить, значит, кулер нужен в классе. Классная руководительница Вера Васильевна это решение поддержала, даже сходила к завучу и предупредила, что кулер не пропал, а теперь стоит у детей, запертых на карантине.

Поскольку Вера Васильевна не была освобождена от других уроков, ей приходилось бегать из класса в класс. Так что пропажу дивана из коридора она заметила не сразу. Не до того было. Завуч, одобрившая перенос кулера, ушла на больничный, а другая завуч с больничного только вышла и еще не очень хорошо себя чувствовала. Поэтому, когда не увидела в коридоре желтый диван, списала на проблемы с памятью после болезни. Отсутствие дивана заметила уборщица тетя Катя, но никому не сказала: ей же проще, не надо двигать, чтобы помыть полы. Спина давно болела, пора к врачу или уже сразу на пенсию. Тетя Катя отмыла пол там, где когда-то стоял диван, и забыла про это. Подростки же за это время принесли из дома подушки, пледы и устроили из дивана полноценное спальное место. Если кто-то не выспался, мог завалиться туда и вздремнуть. Диван они додумались поставить в дальний угол, чтобы его не было видно с другого конца класса. И если бы не Гоша, который встал, дошел до школы и снова лег на диванчик, вряд ли бы пропажа обнаружилась. Гоша захрапел. И так, что Вера Васильевна перепугалась не на шутку. Она обвела взглядом класс, но никто из лежащих на партах детей не храпел. Так, слегка подремывали. Гоша же, по всей видимости, совсем неудачно лег и снова всхрапнул. Кто-то из сидящих за партами одноклассников пытался кинуть в него ручку, ластик, чтобы Гоша перевернулся на другой бок. Но Гоша продолжал сладко спать и храпеть совсем не по-детски. Потом он объяснял, что вообще не виноват. У всех мужчин в их семье такая особенность: храпят как незнамо кто. И дед, и отец. Мама из-за храпа отца спит в другой комнате. И чего только не делали, и какие-то зажимы на нос ставили, и капли пили – ничего не помогает. Храпят. Вот и Гоша такой же. Короче говоря, Вера Васильевна пошла на звук и увидела Гошу. Погладила по руке, чтобы разбудить, но не напугать. Гоша улыбнулся, перевернулся на другой бок и снова захрапел.

Вера Васильевна посмотрела на Гошу даже с нежностью. Ей очень хотелось оказаться на его месте. Лечь на диванчик, укрыться пледом и уснуть. Вера Васильевна тоже храпела. Муж над ней подтрунивал. Так что она понимала Гошу как никто.

– Пусть выспится ребенок, – ласково заметила она. – Пишем самостоятельную работу. И чтобы тихо.

– Так нечестно! – воскликнул Кирилл.

– Тихо, я сказала! – рыкнула Вера Васильевна.

– Я тоже хочу спать, но ведь держусь! Почему мы из-за Гоши должны писать самостоятельную? – жарким шепотом просвистел Кирилл.

– Обещаю, в следующий раз, если уснешь ты, я тоже не стану тебя будить, – пообещала Вера Васильевна.

– Ну да, кто первый лег, того и диван, – обиделся Кирилл.

После успеха с диваном, подростки, кажется, решили подумать о здоровом образе жизни. Они составили вместе столы, кажется, как раз Кирилл принес сетку для настольного тенниса. Ракеток не было, поэтому они играли учебниками. Но уже на следующий день дети приволокли ракетки на любой вкус и цвет. Теперь на переменах они резались в настольный теннис. Даже те, кто не умел, вошли во вкус. К детям часто присоединялась и Вера Васильевна, игравшая вполне прилично, как оказалось. Дети ее и так уважали, а тут зауважали с новой силой. Вера Васильевна принесла детям чайник и запасы сладостей, оставшихся с последнего праздника. Чего там только не было – и конфеты, и печенье. Так что в любой момент они могли перекусить.

Все было хорошо до того момента, пока с больничного не вышла первая завуч. Она прошла по коридору и вернулась. Постояла на месте, решив, что чего-то не хватает, хотя, возможно, это у нее провалы в памяти. Но нет. Завуч зашла в карантинный класс и увидела полную вакханалию, а не карантин: на диване кто-то сладко спал, за одним столом устроили чаепитие, за другими Вера Васильевна резалась в теннис с Кириллом. Остальные болели. Вера Васильевна пока вела в счете, но Кирилл не сдавался. На стульях лежали мягкие игрушки, подростки притащили из дома каких-то уток, змей и зайцев, чтобы создать атмосферу уюта. Так оно и было на самом деле, а мама одного из учеников еще и пирожков напекла на весь класс. И пахло домашней выпечкой. Одуряюще вкусно. Завуч застыла на пороге. Кирилл заметил ее первым. И остановился, пропустив удар. Вера Васильевна закричала от радости и подняла вверх ракетку – удар был решающим, она победила. Болельщики тоже закричали в восторге и принялись обнимать Веру Васильевну. Кирилл стоял, обалдев.

– Не расстраивайся. Хочешь матч-реванш? – предложила учительница.

Кирилл так активно вращал глазными яблоками, что Вера Васильевна решила, что он очень расстроен.

– Там завуч, – прошептал Кирилл.

– Можете не шептаться, я проснулся. – С диванчика поднялся Гоша, свежий и радостный. – О, пирожками пахнет. А кофе есть?

Гоша поднялся, намотав на себя плед. Кто-то принес из дома смешной в лосях. Растрепанный Гоша тоже был смешной и ужасно милый.

– Там завуч! – Кирилл по-прежнему вращал глазами, пока Вера Васильевна с нежностью смотрела на Гошу.

Наконец классная посмотрела в сторону двери и ахнула. Невольно, как подросток, которого застали за курением, спрятала за спину ракетку и принялась рассматривать потолок.

– Если что, это все мы, – встал на защиту классной Кирилл. – Мы все придумали и притащили. Она ничего не знала и не могла с нами справиться! Мы же неуправляемые!

– Не она, а Вера Васильевна, – грозно поправила завуч. – Неприлично говорить о человеке в третьем лице в его присутствии. Стыдно для десятого класса этого не знать. Я поговорю с учителем русского языка.

Завуч вышла из класса.

– И что, это все? – удивился Кирилл.

– Елки-палки, – сказала Вера Васильевна. В ее устах это было страшнее, чем «блин». «Елки-палки» имело много окрасок. Когда Сима подарила ее портрет, который нарисовала тушью, Вера Васильевна сказала «елки-палки». Когда Ника не смогла решить ни одну задачу на самостоятельной, Вера Васильевна, проходя между партами и заглянув в тетрадь, тоже сказала «елки-палки». Когда кто-то делал одну и ту же ошибку в задаче в сто пятидесятый раз, Вера Васильевна тоже говорила «елки-палки».

– Вам что-то за это будет? – уточнил Кирилл.

– Не знаю, – честно ответила Вера Васильевна.

– Если что, валите все на нас, – благородно предложил Кирилл.

– Да, можно на меня! – заявил Гоша, все еще замотанный в плед с лосями.

– Вот, выпейте кофе, – подсуетились девочки.

– Хотите пирог? Я сам испек, – предложил Никита. Он стал вроде как местным шеф-поваром. Сам готовил салаты, закуски и приносил одноклассникам на пробу. Хотел поступать в пищевой вуз или знаменитую гастрономическую школу.

Вера Васильевна съела пирог от Никиты и выпила кофе.

– Все, теперь я на все готова, – улыбнулась она.

Однако на педсовете завуч ни слова не сказала ни про диван, ни про кофе с чаем и пирожками, ни про настольный теннис.

– У вас пирожки остались? – тихо спросила она Веру Васильевну.

– Да, с картошкой и с яблоками, – ответила та. – Еще капустный пирог от Никиты. Очень вкусный. Принесу вам после педсовета.

Завуч кивнула.

К концу второй недели карантина подростки превратили класс в дом. Там было все, что захочется: чашки для чая со смешными надписями, тарелки, вилки, ложки. Занавески на окнах, маски для сна, чтобы Гоше лучше спалось. Одноразовые тапочки для всех желающих. Помимо тенниса, на отдельном столе лежали настольные игры и пазлы для тех, кто хотел успокоить нервы. Самодельные маски для игры в «Мафию». Дети сделали из класса уютное пространство и очень сожалели, что карантин заканчивается и все придется возвращать на свои места. Гоша кричал, что только на этом диване высыпается. Никита страдал, что ему некого будет кормить и не для кого готовить. Вера Васильевна тоже страдала, она привыкла на переменах играть с Кириллом и с остальными в теннис, пить кофе, который ей заваривали девочки. Ей тоже было в том классе хорошо и уютно. Она точно знала, что ее никто не выдаст, иногда она давала детям самостоятельную и ложилась на диванчик подремать. Дети сидели тихо, берегли ее сон.

Но все всегда заканчивается, и хорошее, и плохое. Такова жизнь. После карантина весь класс заставили вернуть на место диван и кулер, унести домой игрушки, пледы и подушки. Снять занавески и избавиться от всех продуктов.

Дети все вернули на места. При завуче делали скорбные лица. Девочки почти натурально плакали.

И только спустя месяц обнаружилось, что эти подростки во время карантина оборудовали себе не только уютный дом, но и кухню. Так и не выяснилось, чья была идея. Дети молчали как партизаны. И мальчики, и девочки. Завуч, вызывавшая каждого по отдельности, чуть ли не стонала. Ну вот что ей делать?

Спустя месяц после карантина в школу пришла медсестра. Это раньше они дежурили в школах каждый день, а сейчас приходят дважды в неделю. В случае происшествий школа сразу вызывала скорую помощь, ребенка отправляли в больницу. Раньше его могли отвести к медсестре, которая дала бы аскорбинку от всех болезней и позвонила родителям, чтобы забрали. А теперь школьная медсестра отвечала за многочисленные бумажки-справки, согласия и отказы от прививок. Новая медсестра старалась ничего не делать, чтобы не испортить, а прежняя медсестра была на больничном.

Прежняя медсестра, вышедшая с больничного, захотела положить контейнер с едой в холодильник и зашла в подсобку. Холодильника она там не обнаружила. Новая медсестра про наличие подсобки и холодильника в ней вообще не подозревала. Но прежняя медсестра точно помнила: холодильник был и вдруг исчез. Она грешила не на свою плохую память, а на то, что его забрали на кухню. Там вроде как нужнее, чем в медицинском кабинете, который большую часть года стоял закрытым. Так что прежняя медсестра положила контейнер на подоконник, от которого всегда дуло – окна давно следовало поменять. Но когда пришло время вакцинации, а вакцины все же надлежало хранить в холодильнике, а не на подоконнике, медсестра пошла к завучу. И сообщила о пропаже. Та обещала выяснить и вернуть. Первым делом подумала на дядю Петю, охранника. Тот вечно жаловался, что ему нужен хотя бы самый маленький холодильник в комнату, но покупать за свои деньги не хотел. Надеялся, что школа выдаст, как раньше ему выдали телевизор. Завуч пошла в каморку дяди Пети, где обнаружила много нарушений и вообще много всего лишнего, но только не холодильник.

– Потом с тобой разберусь, – пригрозила завуч.

На кухне и в столовой лишнего холодильника тоже не оказалось. Завуч до последнего отказывалась верить в то, что холодильник из медкабинета находится там, где она думает. Но пришлось.

Он так и стоял там, в углу. В бывшем карантинном классе. Завуч его открыла – в холодильнике был идеальный порядок, все контейнеры подписаны именами, числами. Ни одного просроченного йогурта, ни единого заплесневевшего куска сыра. Все было идеально. Дети рисовали на контейнерах смешные смайлики, послания, кто что может взять. Блюда от Никиты занимали отдельную полку, они ее так и подписали «Полка Никиты». Завуч, борясь с приступом голода, все же нашла в себе силы закрыть холодильник.

Медсестре она сообщила, что холодильник забрали для столовой. И заказала новый, современный, медицинский, а не обычный бытовой. Теперь и она тайно приносила в холодильник еду в контейнере. И всегда находила записку для себя на кусочке пирога, порции бефстроганова. «Завуч, съешь меня!» Завуч невольно улыбалась. Никто и никогда не кормил ее так вкусно, как Никита, подросток, решивший стать великим шеф-поваром. И никто не готовил для нее такой кофе, как делали девочки из этого класса. О ней вообще никто и никогда так не заботился.

Подростки? Они самые честные, самые трогательные, самые верные люди. Десятиклассники, детям по шестнадцать-семнадцать лет. Они чувствуют и любят близких как младенцы, безоговорочно, на сто миллионов процентов, верят в лучшее, бросаются на амбразуру, чтобы защитить то, во что верят и что ценят. Их невозможно обмануть, они чувствуют фальшь кожей. Но точно так же они чувствуют любовь. Подростки будут вам верны всегда. Они на вашей стороне. До последнего. Только не обманывайте их и не считайте идиотами. Этого они не прощают.

Обычно он очень небольшой, даже весьма ограниченный, точнее, лаконичный. Если родитель задает какой-то вопрос, подросток непременно заметит, что он глупый. Если родитель говорит что-то не особо глупое, подросток отвечает, что это «логично». Если родитель просит сменить тон на более вежливый, подросток заявляет: «Я нормально отвечаю, это ты так реагируешь». То есть родитель в любом случае остается идиотом.

Я, опять же, не показательный родитель. Точнее, дети считают, что у меня профессиональная деформация, и тяжело вздыхают, но правила соблюдают. Даже в сообщениях я требую знаков препинания, как минимум выделение запятыми обращений и слова «пожалуйста», если от ребенка поступает просьба. И если «пожалуйста» стоит в середине предложения-просьбы, то я требую запятых с двух сторон. Даже в условиях спешки. Есть у меня такой пунктик. Опять же, в деловой переписке я очень требовательна. Если мне пишут просто: «Добрый день», не называя по имени, я могу и не ответить. Потому что обращение, Мария или Маша, а потом уже «добрый день» или «добрый вечер» – это тоже мой пунктик. К детям он тоже относится. «Мам, привет». «Мама, напиши, пожалуйста, классной». «Мам, сейчас говорить не могу, перезвоню». И так далее. Странное требование? Возможно. Но у каждого свои странности. Мне все же хочется, чтобы дети не переходили грань, я для них мама, а не подружка.

Кстати, это позволяет мне успешно избегать мошенников, которые пишут от имени издательства или других редакций, где я когда-то работала. Они прокалываются сразу: никто никогда не обращается ко мне по имени-отчеству. И все знают мой пунктик про запятые при обращении. Так что мошенников, не знакомых с орфографией, я успешно блокирую.

Вы думаете, подростки не способны грамотно складывать слова в предложения? Еще как способны. Просто блестяще, на мой взгляд.

Домашнее задание по русскому. Привести примеры по теме «Правописание форм глаголов и причастий по спряжениям и залогу, действительному и страдательному». Если интересно, вспомните правило, но дело не в нем, а в ответе Насти. Преподаватель русского языка Елена Юрьевна, в этом году отмечающая двойной юбилей, семьдесят пять лет и пятьдесят лет работы в школе, попросила Настю прочесть его вслух. И внесла в свою коллекцию лучших «домашек». «Страдать, заставлять, гниющий, убивающий, хоронящий, оплакиваемый, отпеваемый, зависимый, гонимый, невыносимый, ненавидел, погибший, застреливший, добивший, похороненный, изгнанный, разбитый».

– Настя, детка, это прекрасно, но что творится в твоей голове? – Елена Юрьевна не знала, то ли восхищаться, то ли вызывать скорую помощь. При этом Настя хохотушка. Не расстается с барабанными палочками – она играет на ударных и без конца лупит по парте этим палочками. Правда, так красиво, что учителя не одергивают. Однажды Настя даже сорвала контрольную по истории. Историчка, Татьяна Витальевна, была очень переживательной женщиной. Первый год, когда ей дали старшеклассников. До этого она работала с пятиклашками и шестиклашками. Так что Татьяна Витальевна, не скрываясь от подростков, пила пустырник и прочие успокоительные, потому как не знала, что произойдет в следующий момент. Подростки ведь непредсказуемы, то им плохо, то хорошо так, что они превращаются в бешеную белку, то кто-нибудь в обморок норовит упасть, причем головой непременно в угол стола, чтобы не просто так, а до сотрясения мозга. Результат – вызов скорой. И обязательно на истории.

Татьяна Витальевна спрашивала у географички и у биологички, как у них, так же? Те ответили, что ни разу никто не падал и кровью не истекал. Татьяна Витальевна не знала, за что ей такая кара досталась. Поэтому держала аптечку, в которой было приблизительно все, от нашатырного спирта до женских прокладок. У нее же всегда можно было попросить шоколадку, кусковой сахар, чтобы погрызть, когда давление падает, чай. Ну и все виды салфеток, от бумажных до спиртовых, естественно.

У Татьяны Витальевны своих детей не было, не случилось. И иногда она даже этому радовалась. Дети ее пугали. Подростки вызывали ужас. Так иногда боятся собак, или змей, или пауков. Неосознанно. Вот так же Татьяна Витальевна боялась своих учеников. При этом всячески пыталась им помочь. В одной из статей она вычитала, что классическая музыка способствует нормализации давления, снижает стресс, успокаивает и вообще очень благотворно влияет практически на все. Татьяна Витальевна скачала Моцарта, Вивальди, Чайковского и торжественно объявила десятиклассникам, что контрольную они будут писать под музыку. Но опять все пошло не по плану. С этими подростками всегда так. Сначала Лева, лучший ученик класса, олимпиадник, объявил, что музыка ему мешает сосредоточиться. Вот если в наушниках, то нормально, но только рок, а не классика. А так совершенно невыносимые условия для контрольной. Его горячо поддержал Даня, худший по успеваемости в классе. Он надеялся, что контрольную вообще отменят в силу невыносимых условий выполнения.

Кажется, Даша собралась падать в обморок, но пока упала только головой на парту и перепугала соседку Соню. Та в кои-то веки решила пойти на обман и очень по этому поводу нервничала. Соня тоже была не сильна в датах по истории, но очень старалась. Старания успехом никак не увенчивались: переваливалась с тройки на четверку. Родители же пообещали, что, если Соня окончит год без троек, купят ей гитару – девочка мечтала научиться играть на гитаре. И тогда Соня решила поступить, как многие одноклассники, списать. Она забрала у младшей сестры телефон, пообещав ей приблизительно все, от вкусняшек до помощи с домашкой, и перед контрольной сдала его вместо своего. Соня собиралась отпроситься в туалет, посмотреть даты правления и годы жизни правителей и написать контрольную на отлично. Тогда бы вышла четверка в триместре, что давало надежду на четверку в году.

А тут все пошло не так. Сначала Татьяна Витальевна со своей классической музыкой, потом Лева, всегда тихий и беспроблемный. Гений. С чего вдруг он устроил скандал? Да и Даня, как всегда, в своем репертуаре, тому лишь бы на него внимание обратили. Клоун. Соня от расстройства вдруг расплакалась. Да так горько, что даже Даша передумала падать в обморок и начала ее успокаивать. Татьяна Витальевна не знала, куда броситься: к аптечке за успокоительным для горько рыдающей Сони, за телефоном, чтобы вызывать скорую помощь вроде как упавшей в обморок Даше, или выключать музыку. Лева пытался сосредоточиться на тесте. Даня продолжал рассуждать о целесообразности включения музыки на контрольных и есть ли на эту тему исследования, которым можно доверять. Точно ли классическая музыка имеет успокоительный эффект? На всех действует? Кажется, нет. Иначе почему Соня рыдает, да и ему хочется кричать? Вот ничего с собой поделать не может, так расстроен, что точно ничего не напишет. Очень хотел, готовился, а Татьяна Витальевна все испортила. Весь настрой. Соня подскочила и поддержала Даню. Даже Лева, если честно, обалдел и отвлекся от задания. Но никто же не знал, каких моральных усилий стоило Соне решиться на обман, забрать телефон у сестры и так далее. И тут вдруг все пошло не так. Именно в этот день. Именно на истории. Ну могли бы сорвать географию, например. Или биологию.

Татьяна Витальевна растерялась. Она и вправду не знала, что делать. Ее даже жалко было. Даня продолжал разглагольствовать, спасибо, хоть на парту не забрался, чтобы его было лучше видно и слышно. Соня тихонько плакала. Даша решила накрасить ногти, раз есть пауза. Фоном звучали «Времена года» Вивальди, которые Татьяна Витальевна не успела выключить. И тогда Настя достала свои барабанные палочки и начала отбивать ритм. Вивальди зазвучал по-другому. Все замолчали. Настя устроила импровизацию. Вивальди был не против. Это было очень здорово, очень круто. Соня перестала плакать, Даня замолчал. А Татьяна Витальевна вдруг расплакалась и продолжала всхлипывать, пока Настя стучала палочками по парте.

В тот же день Татьяна Витальевна пошла к директору школы и попросила перевести ее к пятиклашкам и шестиклашкам. Иначе она уволится сегодня же. Директор спросила, что случилось. Но Татьяна Витальевна не смогла ответить. Только разрыдалась. Да и как объяснишь, кто виноват? Вивальди, Моцарт, Соня или Настя? Или Даня. Или все же Рахманинов – импровизация Насти под Рахманинова была гениальной.

– Всю душу из меня вынули, – сообщила директору Татьяна Витальевна и не соврала.

Ее вернули преподавать к младшим школьникам. Но десятиклассницы знали, что именно к Татьяне Витальевне можно бежать за таблетками, прокладками, шоколадками и чаем. Татьяна Витальевна была рада видеть своих бывших учеников и никогда ни в чем не отказывала, регулярно пополняя содержимое аптечки и запасы вкусностей. Даже стала приносить бутерброды. Лева к ней регулярно заглядывал, чтобы обсудить исторические коллизии. Он вдруг увлекся историей. Даня присоединялся и, кажется, впервые в жизни шел на твердую четверку. Татьяна Витальевна радовалась, что теперь не несет ответственность за подростков, а может просто с ними иногда заниматься, кормить бутербродами и поить чаем.

Хотя об ответственности Татьяна Витальевна задумывалась редко. По крайне мере, до того момента, как Лева с Даней не ввалились к ней во время урока с пятиклашками. Они ходили куда-то классом, а чтобы уйти раньше времени без сопровождения учителя, нужно было, чтобы родители писали записки: «Прошу разрешить моему ребенку… ответственность за жизнь и здоровье своего ребенка беру на себя…» Лева хотел спокойно разобраться в правлении Ивана Грозного, а Даня увязался следом. Они слопали все бутерброды и печенье. Лева, думая об опричниках, прошелся по классу и всем пятиклашкам, которые, кажется, описались от ужаса, подсказал, где у них ошибки в тесте и какой ответ правильный. Даня шел следом и повторял. А Татьяна Витальевна смотрела на листы формата А4, которые они ей выложили на стол. Мол, им разрешили уйти. И они ушли, только не домой, а к Татьяне Витальевне. Она удивилась формулировке про ответственность. Кто ее придумал? А кто, как не родитель, несет ответственность за жизнь и здоровье своего ребенка? Она бы так не смогла. Наверное, судьба об этом знала, поэтому и не дала ей своих детей.

Когда Лева стал призером всероссийской олимпиады по истории и мог поступить в любой вуз, а Даня сдал ЕГЭ по истории на девяносто шесть баллов и поначалу собирался поступать на истфак МГУ, Татьяна Витальевна была счастлива. Они оба написали ей почти в двенадцать ночи, когда пришли результаты, и благодарили. Именно ее. Хотя все лавры доставались новой историчке, которую дали тому классу вместо Татьяны Витальевны, Лева с Даней написали именно ей.

Дети. Это такое счастье на самом деле. И такая гордость. Татьяне Витальевне большего было и не нужно. Потом ей написали мама Левы и мама Дани. Обе благодарили. Татьяна Витальевна сохранила их сообщения с теплыми словами и иногда перечитывала. Для вдохновения. Чтобы знать, что она все делала правильно.

Невыносимые подростки. Пугающие, плохо пахнущие, дерзкие, злобные, раздражающие. При этом талантливые, умные, нервные и ранимые. Лева написал Татьяне Витальевне, что поступил в МГУ на бюджет, мехмат, как и хотел. Все же он математик, а не историк. Даня тоже поступил на бюджет, на истфак в педагогический, потому что хотел стать учителем, как Татьяна Витальевна, о чем тоже ей написал, доведя до слез. У Сони и Насти все сложилось хорошо, они пошли не по профилю. Но тоже написали Татьяне Витальевне благодарности. Она все еще преподавала в их школе. В пятых-шестых классах. Но всегда вспоминала тот десятый класс. И тосковала по тому времени, когда каждый день будто сидела на пороховой бочке. Сейчас все было спокойно, уравновешенно. Татьяна Витальевна не знала, как правильно. Душой и сердцем она все еще была со своими десятиклассниками, от которых отказалась ради работы с пока еще не проблемными пятиклашками.

Сима каталась на коньках. Упала, разбила губу. На зубах брекеты. Губа, как заявила дочь, «больше головы». Консьержка посочувствовала: «До свадьбы заживет».

– Все, до свадьбы из дома не выйду, – заявила дочь, решив, что консьержка говорила правду.

Кое-как ее переубедила, объяснив значение фразеологизма. Заодно дочь узнала, что это известный фразеологизм, а не консьержка его придумала. Я вспомнила, как спросила у своей бабушки, почему так говорят? И бабушка ответила, что это вроде как защита от злых духов. Если человек думает о проблеме, то невольно призывает злых духов, которые эту проблему сделают бедой. И надо не «расчесывать царапину», так сказать, чтобы она не стала раной. Но потом я узнала, «до свадьбы заживет» имеет вполне практический смысл. В селе, где я выросла, перед свадьбой устраивали смотрины, на которые приглашались не только родственники, но и местная гадалка, по совместительству знахарка и повитуха. Сваты хотели убедиться в том, что невеста сможет рожать детей, заниматься хозяйством, не страдает какими-то заболеваниями. Так что к смотринам всех девушек старались привести в наилучшую физическую форму. Не дай бог насморк или кашель. Смотрины переносились. Слишком бледная – в ход шли румяна. Слишком худая – девушку начинали откармливать как на убой. Слишком толстая – сажали на хлеб и воду. В буквальном смысле слова. Это сейчас все худеют для красоты, а тогда, полвека назад, любая знахарка знала, что лишний вес не позволит девушке забеременеть. Как и излишняя худоба. Все смотрины сводились, говоря грубо, к проверке здоровья. А до этого собирался анамнез семьи: кто в роду чем болел, от чего умер. Если соседки припоминали, что прабабка страдала нервами, а прадед вдруг сошел с ума, сваты могли и передумать. Даже если невеста отвечала всем требованиям. Впрочем, такие проверки тоже не всегда гарантировали идеальный брак и рождение здоровых детей. Разные были случаи. Даже самая идеальная невеста, став женой, оказывалась неспособна родить ребенка. Или рождался больной ребенок. Но проверяли только девушек, на женихов это правило не распространялось. Во всем всегда винили женщину, не мужчину. Считалось, что все болезни передаются через женщину и ее род.

– Бабушка, я не хочу так, – сказала я тогда. Дочь наших соседей, Алану, выдали замуж. Все было не по договоренности, а по любви. Алана с Сосланом были знакомы с раннего детства, и еще в школе все считали их парой. Сослан обожал Алану, а Алана рядом с собой не хотела видеть другого жениха. Семья Сослана не собиралась проверять невесту, они ее с детства знали. Семьи дружили поколениями. Свадьба была настолько пышной и громкой, насколько это вообще возможно. Молодые были счастливы, как и все родственники. Но прошло полгода, год, два, а Алана так и не могла забеременеть. Ее проверили все врачи и заявили, что она совершенно здорова. Спустя три года Алана вернулась в родительский дом. Можно сказать, с позором. Так это тогда называли. Она не смогла стать матерью, не оправдала ожиданий. Развод устроили тихо. Замуж Алану больше никто не звал, да она и не хотела. Однажды отдав свое сердце Сослану, она осталась ему верна.

Даже когда семья подобрала Сослану другую невесту, и та уже в браке с ним снова не смогла подарить семье наследника, никто не подумал, что проблема не в женщине, а в мужчине. Считалось, что мужчины не могут страдать бесплодием. Сколько браков, жизней, судеб из-за этого было искалечено. Никто не считал. И никто не знает, насколько это все еще живо сейчас. Во многих семьях. Не сельских, а городских, образованных. Где по-прежнему считают, что во всем виновата женщина.

Врачи, к сожалению, поддерживают в девочках чувство ущербности. Не все, конечно. Но иногда мне хочется спросить, у вас вообще есть голова на плечах? Как можно какие-то вещи говорить подростку? Позвоните мне, матери, тем более что так положено, если ребенку не исполнилось шестнадцать лет, поговорите со мной, но неужели нельзя быть хоть немного корректнее с подростком? На дворе же не прошлый век, когда девочек в шестнадцать уже сватали замуж, а в семнадцать устраивали свадьбу.

Дочь была на школьной диспансеризации. Пятнадцать лет, десятый класс, остальным девочкам в классе по шестнадцать. Пришла в слезах. Начала рассказывать. Во-первых, возникли проблемы с гинекологом. На самом деле это очень важная тема, если можете, обратите на это внимание.

Девочки-спортсменки не обычные девочки. Они не попадают под норму. Менструация может начаться в пятнадцать лет, в семнадцать, в восемнадцать. Менструация может начаться, но пропасть на несколько месяцев – многочасовые тренировки, сборы, выступления, потеря веса. Районный гинеколог скажет девочке-спортсменке, что у нее серьезная проблема, она не сможет родить ребенка и так далее.

Поскольку девочка-спортсменка уже привыкла к подобным диагнозам, она плакать не станет. Но тут к гинекологу подключаются ортопед и хирург.

И Даше, кандидату в мастера спорта по художественной гимнастике, и Симе, бывшей гимнастке, теперь фехтовальщице, врачи поставили диагноз сколиоз. На глаз. Даше посоветовали бросить гимнастику, Симе фехтование. Для обеих это конец жизни. Обе гнутся во все стороны, сидят на всех шпагатах и делают такие мостики, которые при сколиозе не сделаешь. Но врачи сказали, что причина именно в гимнастике и в фехтовании. Надо ходить на лечебную физкультуру. Обе девочки наблюдаются в физдиспансере, иначе их не допустят до соревнований. Да, плоскостопие есть, но сколиоз никто не ставил.

Сима плакала, что ей придется бросить фехтование. Я показала ей фотографии, как выглядит спина при сколиозе, записала к другому врачу. Опять твержу, что нужно второе мнение, третье, четвертое, если понадобится. Даша и Сима ходят как балерины, у них идеальная осанка. Обе мучаются ОФП, общей физической подготовкой, которая не идет ни в какое сравнение с лечебной физкультурой. Обе регулярно проходят курсы массажа.

Но у меня другой вопрос. Почему врачи не звонят мне, родителю, и не сообщают о проблеме? Почему они сразу, без рентгена, без обследования объявляют, что ребенок должен отказаться от любимого спорта? Сыну тоже ставили сколиоз в той же поликлинике, он занимался большим теннисом, и правая лопатка у него была чуть выше левой. Прошло почти десять лет. Ничего не изменилось.

Эти подростки, у которых и так все черно-белое безо всяких полутонов, реагируют на слова так, будто завтра их жизнь будет окончена. Из-за сколиоза, которого нет. Или он есть, как и у всех подростков, которые еще растут, сидят часами перед компьютерами, при этом умудряются находить время на спорт. И тогда нужен врач, который специализируется на спортсменах, и лечебная физкультура, тоже специальная. Ищите, используйте сарафанное радио, и вы найдете врачей, которые помогут и будут общаться с подростками на языке спортсменов. Эти дети неплохо знают анатомию, все понимают про свои мышцы и про то, как они работают. Они никогда не скажут: «Болит вот здесь». Они четко говорят: «болит икроножная мышца», «потянула паховую связку». Да, они знают, что такое плюсна и предплюсна!

Последнюю точку в диспансеризации поставил эндокринолог. Моя дочь при росте сто шестьдесят семь весит сорок девять килограммов. На что врач сказала: «Ну, хотя бы не толстая». Как можно такое вообще говорить девочке-подростку? Они и так то худеют, то становятся вегетарианками, то у них булимия, то еще бог знает что. Да, не толстая. После гимнастики я ума не приложу, чем ее накормить. Сима все еще ограничивает себя в еде, хотя фехтовальщицам есть можно и нужно. Иначе не будет сил выдерживать поединки.

– Мам, я вся кривая! – рыдала Сима. – У меня кривые зубы, кривая спина. Я еще и слепая!

– Зрение минус один – не слепота, – заметила я.

– А еще у меня нервы! И мне только пятнадцать! Что будет дальше?

Я не стала рассказывать дочери, что будет дальше. Просто положила под язык таблетку от давления. Опять скачет. Мне нет еще пятидесяти. Что будет дальше?

Дальше позвонила мама. Она в свои семьдесят пять любит включать режим дряблой старушки с деменцией. Но при этом может планировать очередную свадьбу. Свою собственную. Я сбилась со счета какую. Когда говорю, что шестую, мама кокетливо смеется, будто речь идет как минимум о десятой. Мама прекрасно освоила образ вдовы. Двух ее мужей она похоронила за мой счет. Я шла за гробом рядом с совершенно не знакомыми мне людьми, бывшими женами, бывшими невестками и искренне не понимала, почему я за все плачу. Место на кладбище, отпевание в исполнении косноязычного священника, поминки в кафе. После того, как я съездила на похороны маминого последнего мужа, выбираясь из непролазной грязи дорог, скандалящей первой жены и заикающегося священника в недостроенной церкви-новоделе, я сказала маме, что больше ни за что не буду платить. Ни за ее свадьбу, ни за похороны очередного мужа. А то у нее есть уникальное женское свойство: она может выйти в магазин и найти там свое счастье. На всю жизнь. И каждый раз сама в это верит.

Когда мы снова заговорили про возраст, мама опять включила режим деменции и бабульки-стародульки, хотя я точно знала, что она в тот момент играла на деньги в покер или в преферанс. Она вдруг романтично объявила, что хочет вернуть свои шестьдесят. Моему мужу, ее любимому зятю, в этом году как раз исполняется шестьдесят.

– Я ему сказала, что в шестьдесят два я окончила школу вождения и села за руль. И вышла замуж, – заявила с явным намеком мама.

– Ты попала в тяжелую аварию, у тебя переломан позвоночник, а твой тогдашний муж уже был тяжело болен. Ты лежала в больнице. Твой муж в хосписе. И я оплачивала ваше лечение. Пожалуйста, хватит, – не сдержалась я.

– А что такого я сказала? – возмутилась мама.

– Только то, что предлагаешь моему мужу, с которым я живу уже почти тридцать лет в браке, бросить меня, снова жениться и сесть за руль. Да, он не водит машину, я семейный водитель, – ответила я.

– Ты всегда все усложняешь! Гениям нужны новые музы, – заявила мама.

– Все, не хочу даже слышать.

Наверное, это счастье, когда теща обожает зятя. Когда у них особая связь. Но это забавно только в том случае, когда это не ваша мать и не ваш муж. А так да, со стороны все весело.

Кстати, про бабушек, которые бывают разные. Девочка-подросток в поликлинике с бабушкой. Бабушка хочет пить, посидеть, таблетку под язык. Подросток требует активных действий и поговорить:

– Мама тоже работает, но всегда все для меня делает. А папа вечно занят. Мам, можешь заказать нам с бабушкой такси? Да, выходим. Потом расскажу. Папе звонила. Он опять не может говорить.

– Маша, куда тут нажать, чтобы вода полилась? – уточнила бабушка, пытаясь справиться с кулером, пока внучка звонила маме, успевая сообщать бабушке о семейных проблемах.

– Вот сюда. – Маша подставила стаканчик и налила воды. – Мама нам такси вызовет, а папа опять не при делах.

Девочка продолжала возмущаться, перескакивая с информатика, который поставил ей ни за что трояк, на Пашку, который оказался дебилом.

– Маша, не пыли, – тяжело выдыхая, попросила бабушка.

– Что это значит? – не поняла девочка.

– То и значит, не пыли, – ответила устало бабушка.

Очень мудрый совет на самом деле. Я, когда хочу закатить скандал, всегда теперь себе говорю: «Маша, не пыли!»

Да, заходить в комнату подростка страшно. Никогда не знаешь, что там найдешь. Меньше знаешь – крепче спишь. Для матери подростка это очень верный рецепт. Но иногда заходить приходится. Например, когда из-под двери начинает доноситься кое-какой запах, и точно не парфюма. Да, я, как и все матери, умела зайти и выйти так, чтобы подросток не заподозрил взлом. Выносила чашки со следами плесени, норовившей прорасти сквозь дно кружки. Пока отлепишь эту кружку от тумбочки, сто раз подумаешь, то ли сломать на фиг тумбочку, то ли разбить кружку. Кружки подростков имеют особенность прилепляться к столешницам намертво. Как и разнообразные предметы ко дну ящиков.

Когда мой сын уже уехал и забрал с собой все ценное, я решила помыть его тумбочки. Если что, монеты, приклеившиеся ко дну ящика, не отлепляются никогда, не отдираются никакими средствами и способами. Мне кажется, артефакты, которые находят археологи, сохранились благодаря подросткам из прошлого. Спрятали монету, залили сверху чаем или еще чем-то – и все, подарок археологам будущего готов. Еще не отлепляются пластиковые карточки, например, электронная проходилка в школу, считавшаяся утерянной еще в младших классах. Карта «Тройка», еще одна и еще одна. Они давно стали частью тумбочки, вросли в нее. Какие-то старые, видимо, очень ценные шпаргалки тоже не желают отрываться, хоть водой их замачивай, хоть поливай хлоркой. Часть интерьера. Спрятанные в самый дальний ящик бутылки с холодным чаем. Спасибо, что не банка с энергетиком. Шоколадки, срок годности которых истек лет десять назад. То есть Вася их не стал есть, но и не выбросил. Я удивлялась, как у него в комнате мыши и крысы еще не завелись. Хотя разгадка нашлась быстро: в одном из ящиков лежали ингредиенты, или не знаю, как правильно это называется, для экспериментов. Включая, кстати, здоровенную бадью, пятилитровую канистру с изопропиловым чистым спиртом 99,7 процентов. Даже в медицинском меньше. Вот зачем сыну понадобился спирт в таком объеме? И почему я раньше не увидела эту канистру?

На всякий случай я надела перчатки, выбросила все в пакет, потом еще в один, крепко завязала. В мусоропровод выбрасывать не рискнула, вынесла в контейнер на улице. Если честно, очень переживала, как бы там все не взорвалось. Но успокаивала себя тем, что жила с этим не пойми чем несколько лет и вроде ничего, выжила. В отдельном ящике лежали мелки для мебели, краски, кисточки, паркетный лак, клей, шпатлевка и много чего еще. Поскольку паркет в Васиной комнате был давно убит и я не заметила следов реставрации, значит, Вася взорвал паркет в какой-то другой квартире. Поскольку все было открыто и использовано, а мне не звонили другие разъяренные мамы, я надеялась, что реставрация прошла успешно. Я разглядывала мелки и лак. Подумала, что можно и наш паркет отреставрировать, цвета подходили идеально.

Однажды нашла в Васиной комнате упаковку с лапшой быстрого приготовления, и это, пожалуй, было самой страшной находкой. Я тогда орала, что переживу все что угодно, только не «это» в моей квартире. Вася перепугался, объяснял, что это не его, а друг принес, но есть не стал, потому что у нас дома всегда вкусная еда. Ну не везти же ему пачку назад? Ладно, убедил. Поклялся, что друзья тоже не будут приносить в дом псевдоеду. А будут пользоваться холодильником с человеческим питанием.

Потом я нашла на сушилке женские колготки, точно не свои. Но Вася объявил, что и не его. Логично. И не его девушки, потому что на дворе зима и вряд ли бы она решила снять колготки и постирать их вместе с остальным нашим бельем.

– Мам, это мои! – закричала Сима.

Я все еще не могла привыкнуть к тому, что моя в то время еще сравнительно маленькая дочь носит взрослые колготки. У нее длинные ноги, и взрослый размер ей впору. Мой мозг, видимо, решил избавиться от этой травмирующей информации. Пришлось извиняться и пить успокоительные. Я тогда перенервничала, представляя себе Васину девушку в этих колготках. Я уже ей и характер придумала, и внешность, и даже то, что она не умеет готовить. Конечно, что ожидать от девушки, которая носит такие колготки? Кажется, во внутреннем монологе я уже вошла в роль полноценной классической свекрови.

– Мам, у тебя слишком буйное воображение. Даже для писателя. Странно, что ты не хорроры пишешь, – заметил Вася.

Я кивнула. Да, странно, что не хорроры. Я часто себе представляю самое апокалиптическое развитие бытового сюжета, отталкиваясь даже от колготок.

Как-то нашла в Васином шкафу пакет с вещами. Я не по доброй воле туда залезла, правда. Из шкафа доносился уже нестерпимый запах. Я боялась, что там кто-то давно умер, превратился в скелет и сейчас на меня вывалится. Говорю же, у меня буйное воображение. В пакете лежала мужская футболка, которая воняла так, будто ее по очереди носила вся футбольная команда, причем в течение года, не снимая. Православный крестик. Мягкие пушистые тапочки в виде зайчиков. Вязаная шапочка, которую носят мусульмане. Спортивный топик и кокетливый лифчик с пушапом. Согласитесь, сочетание, которое кого угодно поставит в тупик. Тем более мать подростка. Я зависла надолго. Разложила предметы, как делают в сериалах сыщики, пытаясь хоть как-то их связать. Да я почти детектив в голове написала! Странно, что стикеры не начала на стену клеить с характеристиками подозреваемых. Вася застал меня, когда я сидела в позе лотоса и уже собиралась с помощью ниток и булавок расставлять причинно-следственные связи.

– Мам, ну ты вообще. – Сын не разозлился, а испугался. За меня.

– А что я должна думать? – воскликнула я, размахивая мотком шерсти и булавками, нацепленными на ручную подушечку, какие бывают у швей.

– Мы отмечали день рождения друга. Ты помнишь. В коттедже. Я тебе сто раз говорил. Я просто уходил последним и собрал все вещи, которые там остались. Не все оказались наши. Кажется, я собрал и чужие, оставленные на прошлых вечеринках, – объяснил Вася.

– Господи, а сразу нельзя было сказать?! Я чуть не умерла от волнения, пока все это рассматривала!

– Так и скажи, что ты уже придумала новую историю для романа, – улыбнулся Вася.

– У меня было слишком мало времени и исходных данных, – отмахнулась я. – А вдруг ты покрестился, потом передумал и принял ислам? Ты же вроде агностик!

– Ага, а попутно встречался с девушкой-спортсменкой и девушкой, которая хочет, чтобы ее грудь казалась больше, – хмыкнул Вася.

– Это я почти связала. Но тапочки в виде зайчиков никуда не впихивались. Мое воображение отказывалось их принимать, – рассмеялась я.

Короче говоря, у меня был огромный опыт находок, нужных и ненужных. Казалось, я уже ничему не удивлюсь. Но Симе все же удалось заставить меня понервничать.

Она увлеклась росписью тканей. То есть она рисует на всем, на чем только можно. Мои любимые конверсы расписала в стиле Ван Гога, и теперь это уже ее любимые конверсы. Кроссовки для фехтования, ставшие непригодными для тренировок, но все еще подходящими для повседневной носки, расписала в технике два-дэ, как в мультиках. Со стороны они действительно кажутся двухмерными. Очень круто смотрятся.

Джинсы Сима расписала персонажами из мультиков Миядзаки, а джинсовую рубашку тоже в стиле Ван Гога. Она ходит в них в школу, и учителя не возражают, хотя в школе принят деловой стиль.

Футболки, рубашки, находящиеся в процессе росписи, Сима обычно вешает на вешалку, на дверную ручку моего шкафа, чтобы краски высохли. Обратной стороной к двери, конечно же, чтобы никто не увидел незавершенный арт-объект. Поскольку мой шкаф тоже находится в комнате дочери, я к ней захожу достаточно часто. Но, как правило, уже не замечаю развешанных на дверях вещей. А тут меня что-то остановило. Какая-то нестыковка. Я застыла, пытаясь понять, что не так. Не так было то, что вещи на двери были мужскими, причем в количестве двух штук. Летняя рубашка и рубашка-поло. И они точно не принадлежали ни сыну, ни мужу. Мне поплохело. Тут даже моя бескрайняя и буйная фантазия не могла найти хоть какое-то не то что разумное, а даже и безумное объяснение.

Опять же, если у сына я все могла спросить напрямую, то с дочерью у меня вдруг случился ступор. Отчего-то к лифчикам в пакете сына я отнеслась с юмором, а к мужским рубашкам в комнате дочери очень тревожно. Если честно, мне стало очень страшно и очень плохо. До тошноты. Тут же подскочило давление.

– Мам, тебе плохо? – спросила вернувшаяся из школы дочь.

– Да, принеси мне тонометр, пожалуйста, – попросила я.

– Ты из-за работы так перенервничала? – Сима за меня волновалась.

– Не знаю. – Я правда не знала, как ей сказать, что меня волнует по-настоящему. До боли в груди, до панической атаки, до помутнения рассудка.

– Ты потом сможешь мне помочь перевести на ткань переводилки? Когда тебе станет получше. Я придумала, как их лучше расположить. Там надо прогладить определенным образом, но обязательно ровно, – попросила дочь.

– Какие переводилки? – не поняла я.

– Из «Доктора Кто». Наверняка ты смотрела этот сериал, ты все сериалы смотришь.

– «Доктор Кто», ага, британский сериал, считается классикой. – Я вяло соображала, как связать сериал с переводилками. – Ты тоже им увлеклась?

– Нет, конечно, – рассмеялась Сима. – Это Николай Павлович, – продолжила она, будто я должна знать, кто такой Николай Павлович.

– Кто у нас Николай Павлович, который фанат «Доктора Кто»? Впрочем, у него хороший вкус, – заметила я, заглатывая еще одну успокоительную таблетку.

– Мам, ну как кто? Наш информатик! Ему очень понравилась моя рубашка, и он захотел такую же! Представляешь? – Сима была в полном восторге.

– То есть рубашка и поло Николая Павловича? – уточнила я.

– Конечно! На поло надо приклеить переводилки. А рубашку расписать, там пламя, ничего сложного, я за вечер успею, – ответила радостно дочь.

– И что тебе за это будет? – уточнила я.

– В каком смысле?

– Николай Павлович тебе заплатит за работу? Или хотя бы мне? Он хоть понимает, что переводилки на его поло будет клеить писательница? – Я уже тоже улыбалась. Если честно, как дурочка. Ну как я могла не подумать о самом очевидном? Почему я сразу представляю себе кошмары наяву?

– Мне было неудобно ему сказать про оплату, – призналась Сима. – Но я же смогу это использовать, работа пойдет в портфолио! Так ты поможешь с переводилками?

– Конечно, помогу, – ответила я.

Когда я целый час приклеивала наклейки на поло, бурчала:

– Надеюсь, Николай Павлович будет ходить только в этом поло и в рубашке, которую ты распишешь. И всем рассказывать, что это твоя работа. Пусть делает рекламу. Лучше бы мне что-нибудь расписала. У меня встречи с читателями. Я хочу выглядеть необычно. И гордиться твоим талантом. Мама же лучше Николая Павловича! Я же важнее! Распиши мне рубашку!

Николай Павлович за работу расплатился чаем, кстати неплохим. А еще пакетиками с растворимым горячим шоколадом и значками в виде кошечек. Все это упаковал в красивый пакетик. Сима была абсолютно счастлива.

– Смотри, как он старался! – восхищалась дочь.

– Да, все начинают с работы за еду. Потом переходят к деньгам, – заметила я.

– Я не только за еду. А еще за значки. Мам, он учитель вообще-то и очень помог нам с проектом, – воскликнула Сима.

– Да, конечно.

Я очень ревновала Симу к Николаю Павловичу, точнее к тому, что дочь расписала его рубашки, а не мои.

Когда я выдала Симе свою футболку для росписи, оказалось, что она уже приняла заказ от одноклассницы и мне придется подождать. Тут я даже не нашлась что сказать. Покорно встала в очередь.

Психологи и психиатры часто дают подросткам тест «Четвертый лишний». Из четырех изображенных на картинках предметов нужно выбрать лишний и объяснить почему. Таким образом оценивается интеллектуальное мышление: сравнительное, аналитическое, образное, а также уровень интеллекта и мыслительных способностей. Этот же тест используется для выявления подозрений на органические поражения головного мозга и шизофрению.

По Сети гуляют японские тесты: найди пять отличий, десять отличий в рисунках. Если найдешь, значит, у тебя нет деменции. Вот я когда вижу эти картинки, всегда зависаю и пытаюсь пройти задание. Не всегда успешно. Почти всегда заваливаю тест найти на картинке белку, сапог, змею или что-то еще, чего там вроде как нет, а на самом деле есть. Так что, когда Сима рассказала про тест на четвертый лишний, я тут же решила проверить себя на шизофрению и интеллект. Ну что сказать. Шизофрения, кажется, есть, мозгов точно нет.

Спасибо, что в моем подростковом возрасте такие тесты подросткам не предлагали. У нас был естественный отбор: дожил до подросткового возраста, молодец, живи дальше.

Если среди читателей есть люди моего поколения, родившиеся в семидесятых, попробуйте, проверьте себя. Лучше с ребенком, который наверняка ответит правильно и объяснит. Как минимум посмеетесь. Сима после этого теста начала относиться ко мне с нежностью и немного с жалостью. Ну что взять с мамы, которая совсем ку-ку? Правильно, нечего. Значит, не стоит и предъявлять к ней таких завышенных требований, как быстрая реакция по утрам, сочувствие днем, срочно требующийся диетический ужин вместо блинов вечером.

Так вот, возвращаясь к тесту. Четыре картинки. Например: ложка, чайник, тарелка, бочка. Только не говорите, что это очевидно. Я пыталась собрать лингвистический анализ по буквам и звукам, гадала над анаграммами и прочими словесными шифрами. Дочь объяснила, что все перечисленное относится к посуде, из чего можно есть и пить, кроме бочки. Не знаю, какой ответ верный, но этот показался мне разумным. Я тупила уже минут пять, хотя отвечать нужно быстро. Тест на время. Или другой вариант: керосиновая лампа, электрическая лампочка, свеча, солнце. Да, вроде как все светит. Лишним оказалось солнце, все остальное искусственное освещение, созданное руками человека. Опять же, не мое, а Симино объяснение. Смотрим дальше: шкаф, кровать, комод, этажерка. Ладно, тут я оказалась на высоте. Сима не знала, что эти полочки называются этажеркой. Я объяснила. У нас дома никакой этажерки, как и комода, нет. Так что дочь отвечала скорее по наитию. Лишнее кровать. Все остальное используется для хранения вещей. Логично. Хотя я думала, что ответ в том, что эти предметы быта стоят в разных комнатах. Комод и этажерку точно никто не будет ставить в одну. Тоже вполне себе логика. Бытовая.

Вопрос на засыпку. Я так и не смогла ответить. Даны: лодка, мотоцикл, строительная тачка, велосипед. Я предположила, что все сухопутное, кроме лодки. Да, Сима ответила так же, лишний предмет лодка, но дала другое объяснение. У всех транспортных средств есть хотя бы одно колесо, а у лодки колес нет.

Ура! Я правильно ответила на один вопрос! Ножницы, наперсток, катушка ниток, курительная трубка. Конечно, лишняя трубка, потому что все остальное – инструменты для шитья. Сима меня похвалила. Хотя я тут же задумалась: возможно, трубка вовсе и не лишний предмет. Вот тетя Неля, которая учила меня плести на ткацком станке коврики для прихожей, курила, когда работала. Не трубку, конечно же, а самокрутки. Она заворачивала в папиросную бумагу табак, и я никогда не видела ее без самокрутки во рту. Она умудрялась ткать, затягиваясь и выпуская дым, не используя руки. Говорила, что так же делали ее мама, бабушка и прабабушка. В обычной жизни они не курили, только за работой, за ткацким станком, придумывая узор, например. Так что в том тесте швея тоже вполне могла курить трубку во время или после работы. Кто знает? Этим соображением я поделилась с дочерью.

– Мам, ты как всегда. Это не роман и не рассказ. Ты уже придумала историю, которой нет. Тут все просто и очевидно, – пожала плечами Сима. – Писатели, что творится у вас в голове?

– Вам в школе задали сочинение по теме «Что хотел сказать автор?» – улыбнулась я.

– Ага, почти. Написать, за что я люблю или не люблю Достоевского, – тяжело вздохнула Сима. – Поможешь?

– Да, это уже классическая шутка. Почему я в свои двенадцать лет на уроке литературы в разборе стихотворения обязан понимать и объяснять, что в депрессии и с похмелья пришло в голову поэту.

– Не смешно, – заметила дочь.

– А нам раньше было очень смешно.

Я чуть не прослезилась, вспомнив, как мои дети проходили психологические тесты перед первым классом. Оба, кстати, не прошли. Подростки мало чем отличаются от тех малышей, которым предлагают выполнить страшные задания, причем быстро. Ну поставьте себя на их место. Я бы сначала описалась от страха, потом на нервной почве началась бы диарея и рвота. Ну, можно еще в обмороке для разнообразия полежать. Я в институте перед экзаменами не могла выйти из туалета. Спасибо однокурсницам-подругам, которые выволакивали меня оттуда в последний момент и кое-как доводили до аудитории. Вася просто молчал, если вопросы казались ему глупыми. А Сима дорисовывала распечатанные картинки, где забор не пропечатался, где коровы. Сидела и доводила рисунки до совершенства. Задания ее вообще не волновали. Она перфекционистка. Или распечатайте нормально, или я не собираюсь отвечать на ваши вопросы.

Я твердо убеждена, что мы, родители, точно не справились бы со всеми тестами, от литературных до психологических, которые проходят наши дети. Мы бы сдались приблизительно на втором вопросе. А эти подростки терпят, держатся. Так что, если хотите понять, что они чувствуют, пройдите хотя бы один тест по МЦКО, ВПР или информационной безопасности. И тогда вы поймете, что ваш школьный Достоевский цветочки.

Кстати, вот еще один тест. Что лишнее: клевер, кошка, ромашка, колокольчик. Сима ответила, что кошка, остальное растения, а не животное. А я ответила, что ромашка, все остальные слова на букву «к» и только ромашка на «р».

Никита Трофимов – герой класса. Я его не видела, но очень хочу с ним познакомиться. Он и мой герой. Когда он ухаживал за Ксюшей, каждый день кормил ее обедом. А для этого вставал рано утром и готовил: варил рис, резал огурец, заворачивал его в роллы с творожным сыром и малосольной семгой, складывал в контейнер и нес Ксюше. Ксюша ела рис, роллы, но все еще не отдавала свое сердце Никите. Хотя я бы давно отдала. Он и всех остальных в классе подкармливал: Маше отдавал свои талоны. Маша всегда была голодной, а Никита льготником, то есть имел бесплатные талоны на питание в школьной столовой. Сам он там никогда не ел, предпочитая готовить дома. И есть домашнее.

Ксюше было приятно, что ее кормят, но вскоре начало утомлять. Маша была счастлива, питаясь за Никиту. Но высшее счастье наступало в тот момент, когда у Никиты начинался кризис в личной жизни, и он кормил домашними обедами Машу. Поэтому Маша недолюбливала Ксюшу, как до этого Таню, а до этого Дашу. Девушки Никиты менялись, а Маша оставалась. И всегда твердила, что они Никиту, и уж тем более его разносолов, не достойны. Одна дурында, другая тоже не лучше. Третья не дурында, но странная. Четвертая не просто странная, а немного сумасшедшая. Ну кто в здравом уме откажется от Никиты и предпочтет ему Степу? Да никто! Только сумасшедшая.

Никита верил Маше. И во времена личного кризиса пек оладьи или вафли. Маша очень любила Никитины оладьи и вафли. Ее не беспокоил лишний вес и диеты, как Ксюшу. И не беспокоили причины, по которым Никита готовит, а не занимается дополнительно программированием, что считала неразумным поведением очень разумная и прагматичная Даша. Маша не искала ответ на вопрос, почему Никита выбрал именно такой способ ухаживания, через угощение. Таню, наоборот, очень это беспокоило. Исключительно с психологической точки зрения – девушка собиралась поступать в медицинский.

У Маши с Никитой была особая связь. Никита мог сделать что-то странное, а Маша всегда находила этому поступку разумное объяснение. Если Никиту вызывали к завучу или к директору, с ним всегда шла Маша, выступая в роли адвоката. И каким-то образом так переворачивала ситуацию, что чуть ли не завуч оказывалась во всем виноватой. Никита был благодарным клиентом, пек тортик и приносил в школу специально для Маши. А потом сидел и смотрел, как Маша ест. Надо признать, она очень вкусно ела и теперь уже Никита был счастлив. Откровенно говоря, ему больше всего нравилось кормить именно Машу.

Но сердцу не прикажешь. Когда Никита вроде как влюбился в Ксюшу, он испек для нее торт. Безглютеновый, пэпэшный и все прочее. Полночи над духовкой колдовал, чтобы бисквит без сахара пропекся. В тот день он хотел предложить Ксюше встречаться. Никита вообще-то не любил все эти пэпэшные эксперименты, предпочитал сахарную пудру, даже мастикой не брезговал. Но Ксюша считала калории, вела дневник питания, и Никита не хотел ее расстраивать неправильным тортом. Девочка в тот же день решила сообщить Никите, что они не могут быть парой. Слишком разные. Она на диете, поэтому встречаться с мальчиком, который все время готовит, не может. Сорвется и начнет есть. Ее уже тошнит от запахов, которые доносятся из контейнера Никиты. Просто невыносимые. У нее уже не осталось никакой силы воли, чтобы это выдерживать.

Никита даже не успел преподнести торт и сделать официальное предложение. Ксюша первой сообщила, что все. Тогда Никита решил выбросить торт в мусорное ведро, но его остановила, как легко догадаться, Маша. Она линейкой разрезала торт на кусочки и позвала девочек в туалет. Ну а где еще есть торт, разрезанный линейкой? Другого же подходящего места для трапезы не найти! Там их и застала завуч. Девочки пытались проглотить то, что успели запихнуть в рот. Молчали. Они не знали, что им будет за то, что они не курят в туалете, не пьют энергетики и прочие запрещенные напитки, а едят пэпэшный безглютеновый торт. Такого в истории школы еще не случалось. А если и случалось, то об этом все молчали.

Завуч, поняв, что девочки не пьют, не курят, а давятся тортом, тоже не сразу нашлась чем им пригрозить. Пока завуч лихорадочно соображала, какой пункт школьных правил нарушает поедание в туалете торта, в дверь настойчиво постучали. На пороге женского туалета стоял Никита, решительно взявший вину на себя. Он принес торт, он же, по его словам, нарезал его линейкой, потому что подходящего ножа в столовой не оказалось. Что, конечно, совершенно неприемлемо. Потому что разрез оказался просто ужасным, ему, как повару, было больно на это смотреть. Будто не торт линейкой порезали, а его сердце. Ведь всем известно, что повара сначала оценивают разрез и тонкость слоев, а потом уже вкус. А как оценить разрез, если в столовой нет нормального ножа? Из дома же не принесешь!

Тут подключилась Маша с остатками торта, предложив завучу оценить разрез. Даже при грубом орудовании линейкой, надо признать, разрез получился идеальным. Потом Маша рассказывала, какого размера должен быть идеальный корж бисквита, как должен лежать крем. Никита кивал. Девочки успели прожевать то, что держали во рту. Завуч тоже была увлечена кондитерским делом, о чем, конечно же, никто не знал. И пэпэшный торт ее впечатлил. Маша продолжала рассказывать про крем, добавки, заменители сахарной пудры. Какой температуры должны быть яйца и как лучше просеивать муку: через специальное сито или обычное. Никита поддакивал. Девочки по одной выползли из туалета и побежали на урок, сообщив Вере Васильевне, что Никита с Машей задерживаются в туалете с завучем. Вера Васильевна сначала собралась бежать на помощь ученикам, но, поразмыслив, решила не вмешиваться. Эти двое точно справятся с завучем. Так и вышло. Уже в кабинете директора Машу и Никиту поили чаем. Маша рассказывала, как Ксюша заставила Никиту страдать своим отказом. Никита кивал. Директор доедала остатки торта. Линейка лежала рядом, ею она и резала. Да, в столовой действительно не нашлось нужного ножа. Завуч вытирала салфеткой слезы и остатки безглютенового крема.

Никите разрешили приносить торты, и нож тоже. Резать в кабинете, а не в туалете.

– Охранника, дядю Петю, предупредите, – строго потребовала Маша.

– Да, конечно, – пообещала завуч.

С тех пор Никита мог приносить в школу не только еду, но и кухонные приборы, включая скрутку – профессиональную сумку-чехол для ножей.

В апреле вдруг наступила июльская жара. В школе продолжали жарить батареи. Никита принес в школу вентилятор. Тот самый, старый, тяжеленный, гудящий, который подключался к розетке и в мои школьные годы всегда стоял на учительском столе. Никита нес его в руках, даже в пакет не положил. Охранник дядя Петя открыл рот и забыл его закрыть. С чем только в школу не приходили: булавы, мячи, даже шпагой для фехтования его было не удивить. Многие старшеклассники занимались в спортивных секциях и после уроков сразу ехали на тренировки. Дядя Петя мог отличить баул на колесиках фехтовальщика от баула хоккеиста. Он прекрасно знал, что, если девочка весом килограммов тридцать несет рюкзак весом килограммов сто, значит, точно гимнастка, а в рюкзаке утяжелители всех видов и весов. Дядя Петя привык, что Никита иногда приходит с громадной сумкой-холодильником: он что-то испек на весь класс и принес на дегустацию. Опять же, охранник знал, что с сумкой-холодильником может заявиться в школу Сева, школьный гений, физик. И лучше не просить его открыть сумку: Сева с радостью это сделает и начнет объяснять, что там и для чего. Опоздает на урок, а дядя Петя опять окажется виноватым. Сева был счастлив, когда его кто-то слушал, он был прирожденным лектором и популяризатором науки. А дядя Петя, не понимавший ни слова, благодарным слушателем. Но охранник никак не ожидал, что Никита придет в школу с вентилятором. Поэтому не сразу сообразил, можно ли проносить в школу вентилятор? А если можно, то какого размера? Никита вежливо поздоровался и спокойно прошел мимо дяди Пети.

Кажется, классная руководительница Вера Васильевна вспомнила свою молодость и забрала вентилятор себе на стол. Дала детям самостоятельную и сидела, наслаждаясь прохладой и звуком гудящего моторчика. Она счастливо улыбалась.

– Так нечестно, – заявил Коля, подошел к Вере Васильевне, присоседил стул к учительскому столу и писал тест, тоже наслаждаясь гулом и ветерком.

– Так нечестно, – заявил гений Сева, оторвавшись от работы. – Смотрите, я уже посчитал. Если поставить вентилятор на первую парту, то угол обдува будет… А если вот сюда, на вторую, то тогда…

– Сева, дорогой, можешь просто тест решить? – взмолилась Вера Васильевна.

– Так я давно. – Сева положил на стол готовый тест. А рядом расчеты с рисунками и графиками обдува вентилятора. – Только я не учел вес, и траектория поворота вентилятора не совсем точная. Он иногда зависает и не двигается.

– Это вентилятор моего дедушки. Имеет право зависать, – обиделся за вентилятор Никита.

– Дети, зависают компьютеры. А вентиляторы этим навыком еще не владели, – нежно, с ностальгией в голосе заметила Вера Васильевна и принялась рассказывать, что в ее детстве у бабушки вентилятор был встроен в люстру. А в родительской спальне стоял напольный, просто огромный. И он дул так сильно, что сдувал проходящую мимо кошку.

– О, круто! – воскликнул Сева. – А какой был размер лопастей в вентиляторе на потолке? Ну хотя бы приблизительно? А сколько весила кошка? А напольный какой имел угол обдува?

Остаток урока все решали задачи с вентилятором и сдуваемой кошкой. Даже Вера Васильевна увлеклась. Она была кошатницей. Ее Бася регулярно раздирала тетради с домашними заданиями, а все подростки после контрольной молились всем кошачьим богам, чтобы Бася напи́сала на стопку листочков. Или, на худой конец, свалила вазу с цветами, а вода разлилась бы на контрольные. Так уже бывало. Бася не раз спасала учеников: проливала на тетради то воду, то чай, а Вера Васильевна их потом сушила, развешивая на сушилке, как белье после стирки. Если Бася точила когти о чью-то контрольную, Вера Васильевна собирала клочки и склеивала их скотчем. В процессе сборки могла пропустить ошибку и поставить оценку на балл выше. Басю все ученики Веры Васильевны обожали. И требовали показать новые фото. Учительница показывала гордую кошку, сидящую на кипе тетрадей. Иногда в знак благодарности ученики приносили для Баси игрушки или вкусности.

Вера Васильевна сама не заметила, как включилась в решение новых задач про вентилятор. Сева вышел к доске и рисовал графики и формулы. Остальные спокойно списали тест. Никита стал героем дня. Как и Сева. Таня, у которой выходил трояк по алгебре, но благодаря списанной работе могла выйти четверка, кокетливо улыбнулась Севе. Тот слегка перепугался и вернулся к формулам. Он не привык, что девушки ему улыбаются. Никита тяжело вздохнул, понимая, что Таня улыбнулась не просто так, а с конкретной целью. Еще одна работа – и она перестанет балансировать между четверкой и тройкой.

Тот тест все написали блестяще. Веру Васильевну поздравляли и выдали премию как учителю, класс которой написал тест с лучшими результатами в параллели. Причем никто не уходил в туалет, чтобы списать – проверили по камерам в коридоре. И на уроке никто не списывал. Тоже проверили. Все сидели, уткнувшись в тетради. Видимо, сняли тот момент, когда все высчитывали скорость движения вентилятора, помноженную на квадратные метры кабинета. А Сева как раз сидел на месте Веры Васильевны под вентилятором. Но он прекрасно знал, что туда камера не добивает, о чем сообщил Вере Васильевне, рассчитав «мертвые зоны», которые камера «не видит». Учительница в тот момент была в подсобке и заваривала чай для детей. Никита помогал разложить конфеты и сушки. Они обсуждали кексы. Вере Васильевне они никак не удавались, и Никита делился советами. Потом пришла завуч, прокралась по стеночке в подсобку и записывала рецепты Никиты. Заодно сделала заказ – торт на день рождения дочери. Никита, конечно же, согласился.

Зачем я рассказала эту историю? Никогда не знаешь, когда твои лишние знания неожиданно пригодятся, о чем стоит рассказать подросткам. Никогда не знаешь, как поведут себя другие люди, которых считаешь чуть ли не врагами. И иногда обычный вентилятор может изменить жизнь сразу многих людей. Дядя Петя точно был счастлив, когда директор пообещала его не увольнять за несанкционированный пронос вентилятора, а, напротив, выписала премию.

На самом деле это тоже больная тема. Бабушки хотят считать себя идеальными, даже если таковыми не являются. Моя мама, например, убеждена, что каждое лето внучка проводила с ней на даче. И все было просто замечательно. В реальности Сима была на даче один раз. Когда я увидела дочь спустя неделю, плакала, кажется, еще месяц. Мама решила, что Симе очень мешают волосы, поэтому просто их отстригла. Криво и почти до корней. Кажется, садовыми ножницами. Мама утверждала, что это челка. Нет, челкой это точно не было. Я отправляла к бабушке дочь с двумя косичками, а мне вернули ребенка, переболевшего тифом. Больше Сима на дачу не ездила. Когда мама накормила своего любимого внука клубникой и мне пришлось везти врача из Москвы, чтобы поставить диагноз, – Вася весь покрылся сыпью – я тоже зареклась отправлять к бабушке внука. Но бабушка очень просила. Я снова отправила к ней сына. Вася заблудился в лесу. Его искали силами милиции и добровольцев. После этого Вася на дачу к бабушке не ездил. Бабушка, кстати, так и не поняла, что такого-то? Нашли ведь! Ну заблудился, в следующий раз будет знать, куда идти. Тоже мне проблема. Да, поколение моих родителей, родившихся в конце сороковых годов, думает иначе: ребенок выжил, ну и ладно. Странно, конечно, сто раз должен был умереть, но бывает.

Васе в старшем подростковом возрасте с бабушкой было интересно. Он тогда всерьез увлекся нумизматикой: собирал монеты и банкноты. Бабушка всегда дарила ему на день рождения золотую монету или ценную банкноту. Но куда ценнее оказались ее знания в области нумизматики и неожиданные связи в этой сфере. Когда Вася говорил, что хочет встретиться с кем-то на Таганке, чтобы перепродать купюру или купить монету, я звонила маме. Мама была преферансисткой, играла в покер онлайн, в шахматы, но о ее связях в кругах нумизматов даже я не подозревала. Да, в прошлом, очень далеком, она была адвокатом и, пока не начала вести дела о разделе имущества, наследстве и бракоразводные процессы, занималась уголовными делами. Точно знаю, однажды она защищала человека, обвинявшегося в торговле валютой, что в те годы считалось очень серьезным преступлением. Известный карточный шулер, которого она тоже защищала, обучил ее своему искусству в знак благодарности. Мама мухлевала очень искусно. Она была адвокатом организатора подпольных рулеток. Но про нумизматов в ее практике я не слышала.

Я просто боялась за сына. Но он, вернувшись с толкучки на Таганке, сказал, что все прошло отлично. Хорошо продал, хорошо купил то, что хотел. Я позвонила маме, и она сообщила, что позвонила Жорику. Кто такой Жорик и что у него было с моей мамой лет пятьдесят назад, я даже знать не желала. Но благодаря этому человеку к Васе там отнеслись со всем уважением. Когда поняли, что этот мальчонка-подросток разбирается в теме, уже звонили сами, предлагали что-то продать, что-то купить. Я старалась не вникать. Но когда Васе, уже студенту, требовались лишние деньги, он доставал свою коллекцию и ехал на Таганку. Мог уехать жить в гостиницу с девушкой на выходные, поехать в Питер или еще куда-то. И за все это платил из своих денег. В нумизматике он и вправду неплохо разбирался. Бабушка очень гордилась внуком.

С внучкой так не получалось. Сима была совсем другой. Если Васю бабушка научила играть в карты где-то в шесть лет, а в семь Вася уже мухлевал как заправский шулер, то Сима увидела карты где-то в двенадцать. И играть ее научил старший брат, чтобы подготовить к спортивным сборам. Для социализации, так сказать. Стыдно же, все начнут играть в дурака, а она не умеет. Никакого мухлежа, конечно же. Никакого преферанса и покера. Допустимый максимум – подкидной дурак. Вася блестяще играл в шахматы и в шашки, они с бабушкой могли часами сидеть над шахматной доской. Сима любила играть в го, а к шахматам оказалась равнодушна. Бабушке с внучкой было неинтересно. Сима для нее была слишком правильная, слишком разумная. Слишком похожая на меня. Моя мама всегда считала, что я живу очень скучной жизнью, в которой нет взлетов и потерь, разочарований и трагедий, сожженных мостов и новой жизни. Да, все так. Я не хотела сжигать мосты и переживать потери, созданные своими же руками. Я не кидалась в авантюры, не играла в азартные игры.

Мама все это чувствовала. Сима улыбалась, была вежливой, но близости не случалось. Они с бабушкой оказались слишком разными. Но только пока не активизировались мошенники. И пока Сима не стала подростком из айти-класса.

Мы купили бабушке новый телефон. Я попросила дочь поставить на него отслеживающее приложение на всякий случай. Сима заодно поставила родительский контроль и защиту от мошенников. Подключила еще какие-то опции. И когда появлялись сообщения о новом мошенническом способе, Сима отправляла новость бабушке.

Бабушка каждый раз сообщала внучке, как избавилась от очередных мошенников. Для этого не требовался ни родительский контроль, ни спецзащита. Бабушка сама была прирожденным шулером. Кажется, мошенники внесли ее в черный список клиентов, которым нельзя звонить. Очень странная пенсионерка, которая начинает ругаться матом, цитировать статьи Уголовного кодекса, не имеет аккаунта на Госуслугах и не может найти свой СНИЛС. Не может, потому что потеряла его лет десять назад. Бабушка читает мошенникам лекции и объясняет, что им грозит с точки зрения законодательства. Последний раз она довела девушку до слез. Та представилась координатором колл-центра и якобы записала бедную пенсионерку на общее обследование в поликлинике. Практически перевела бабушку через дорогу. Оставалось только сверить данные СНИЛС.

Только девушка не учла один момент: моя мама умеет не только мухлевать в карты, но и подделывать документы. Ее настоящему паспорту вообще нельзя верить: перепутан не только день рождения, но и год. Мама решила продлить себе молодость. И сделала это не в первый раз. По паспорту ей, кажется, шестьдесят пять, но она очень радуется, когда ей дают не больше шестидесяти. На самом деле семьдесят пять. И я все время забываю, когда ее нужно поздравлять, в июне или в июле. В разных паспортах разные данные. Как, кстати, и в моем свидетельстве о рождении. В одном у меня есть отец, в другом стоит прочерк. И оба документа вроде как официальные.

Сына-подростка очень увлекали семейные легенды, согласно которым мой дед был осетином. Конечно же, князем, как иначе. Там, если верить преданиям, каждый второй князь. Когда же появились тесты ДНК – нужно поводить ватной палочкой по внутренней части щеки, отправить на анализ, – Вася его заказал. Заставил меня открыть рот, лично собрал материал. Из результатов следовало, что к Осетии я не имею ни малейшего отношения. А почти все мои предки – балты. Я жгучая брюнетка. Меня часто принимают за свою грузины, армяне, осетины. То есть я похожа сразу на всех и ни на кого конкретно. Но на балтов я точно не похожа. Вася хотел узнать историю семьи. Бабушка опять отделалась каким-то мифом. Вроде как все жили долго и счастливо, а потом умерли в один день. Все предки разом. И только одна мама, то есть бабушка, осталась в живых.

Вася очень впечатлился рассказом, результатами ДНК и решил дальше ничего не выяснять. Как и я в его возрасте, когда хотела узнать, кто мой настоящий отец. Розыски ничем не закончились. По одним документам, моя мама рожала чуть ли не в окопах безо всяких документов, а по другим – в роддоме на Пятницкой в Москве.

Детей эти факты просто завораживали. Они считали, что у них крутая бабушка. Я совсем так не считала, но поддерживала семейную легенду. Дети, особенно подростки, очень любят чудаковатых бабушек и немного сумасшедших дедушек. Те тоже иногда ведут себя как невыносимые подростки: бросают трубки, не отвечают на звонки, закатывают глаза, капризничают и обижаются на весь мир. У них сегодня все плохо, они собираются умирать немедленно, а уже завтра, предварительно доведя до инфаркта собственных детей, бегут на свидание в близлежащий парк с очередным перспективным пенсионером. Когда подростковый возраст детей совпадает с таким периодом у бабушек и дедушек, родителям остается только пожелать терпения.

Моя дочь объявила, что никогда не будет улыбаться, несмотря на то что носит брекеты для прекрасной улыбки, потому что жизнь – это боль. А моя мама в тот же день сообщила, что подумывает о новом замужестве. Я зависла над аптечкой. Валерьянка, пустырник, антидепрессант? Может, лучше сразу выпить яду, чтобы не мучиться? В конце концов открыла бутылку вина. И никто не может меня осудить за этот выбор. Бабушки с матримониальными планами в сочетании с подростками в нервном срыве – та еще адская смесь.

Как заставить подростка читать? Не знаю.

В списке чтения для старших классов по-прежнему значатся и Шекспир, и Гофман, и Хемингуэй, и Сэлинджер.

Как заставить подростка читать Гофмана? Я пользовалась запрещенным приемом. Рассказывала, что в оригинале Машу, Мари, звали Марихен, а Клара, которая встречается в некоторых балетных постановках, была любимой куклой Марихен. Все, что с ней происходило – Щелкунчик, крысы – галлюцинации. Она порезалась стеклом от разбитого шкафа, где хранились ее игрушки, включая Щелкунчика. Подросток не верит? Тогда расскажите ему, что в варианте Золушки от братьев Гримм одна сестра отрезает палец, чтобы втиснуться в туфельку, а другая подрубает пятку. А еще расскажите, что Пушкин писал не только письмо Татьяны Онегину, но и непристойные стихи. Пока подросток их найдет, всего Пушкина перечитает. Конечно, нужно делать поправку на возраст и пол. Мою дочь не впечатлили рассказы про галлюцинации или подрубленные пятки. Современные девочки-подростки знают, что такое эпиляция, брекеты, после которых болит все лицо. А втискиваться в туфельку они вообще не собираются – проблема принца, что он такой абьюзер. Пусть полюбит Золушку в кроссовках. Галлюцинации тоже не вариант. Три раза в неделю такое происходит на физике, когда вообще ничего не понимаешь, то ли спишь, то ли нет. И формулы все такие странные. Да и физичка то возникает за спиной, то исчезает. И вроде только сейчас смотрел на листок с работой, а уже в следующий момент лежишь на полу и ничего не помнишь. Только лицо физички перед глазами. Подростки падают в обморок, как снег в мае. Неожиданно и непредсказуемо. Но регулярно.

Но тут Сима пришла домой явно в возбужденном состоянии.

– Мам, ходят слухи, что в «Ромео и Джульетте» все умерли. Это правда? – спросила она, не успев снять куртку.

– Не стоит верить слухам. Да, они умерли, но не сразу. Сначала долго мучились, – ответила я. – Сразу прочтешь пьесу или посмотришь фильм?

– А что, есть фильм? – удивилась дочь.

– Экранизаций очень много, – ответила я. – А еще есть советский фильм-балет. Джульетту танцует великая Галина Уланова.

– Угу, – кивнула Сима. Кажется, она не собиралась смотреть старый фильм-балет.

– Между прочим, ей было уже сорок пять лет, а она танцевала юную девушку! – воскликнула я.

– А еще какие варианты? – уточнила Сима.

– Если смотреть, то фильм Франко Дзеффирелли. Это классика, – объявил мой супруг, появившись на пороге.

– Это в каком веке снято? – Сима снова закатила глаза.

– В прошлом, конечно же, – радостно подтвердила я. – Но есть фильм с Леонардо ди Каприо!

Дочь посмотрела на меня с тоской. Да, я опять забыла, что это в моей молодости все девочки сходили с ума по Леонардо Ди Каприо, а для нынешнего поколения он какой-то пенсионер.

– Ладно, есть еще экранизация 2013 года, – вспомнила я.

– Кажется, проще прочитать, – вздохнула Сима.

Да, с подростками сложно обсуждать литературу. Особенно школьную.

– Мам, а мне должен нравиться Достоевский? – спросила дочь, обреченно глядя на меня.

– Ну, обычно Достоевский или очень нравится, или совсем нет, – ответила я. – Новый сериал можешь не смотреть, не поможет.

А вот Симина подруга Соня, посмотрев фильм «Пророк. История Александра Пушкина», вдруг увлеклась его творчеством. Ну и ладно, хоть так.

Я вспомнила, как сын Василий, когда был младше Симы, в раннем подростковом возрасте, изводил меня комментариями.

– Мам, а у Льва Толстого было тринадцать детей, представляешь! – объявлял он.

– Нет, не представляю. Очень много, – отвечала я.

– А когда же он ими занимался, если столько писал? Значит, не занимался он детьми! А почему он из дома ушел?

– Это было его решение.

– И его жена отпустила? И ничего не сделала? У него совести совсем не было – бросать жену и тринадцать детей! Вот ушел, простудился и умер, а был бы дома – жена бы его вылечила, – выносил вердикт по Толстому Василий.

– А кто такая Полина Виардо?

– Женщина, которую любил Тургенев.

– Жена?

– Нет.

– Значит, любовница.

– Васюш, не стоит так заявлять на уроке. Скажи, любимая женщина, муза.

– Что, Елена Юрьевна не знает, кто такая любовница? Тоже мне тайна.

– Гаршин страдал душевной болезнью, долго лежал в больнице. Покончил жизнь самоубийством. – Василий читал то, что я ему написала для урока литературы, пока он решал задачи по теории вероятностей. – Тогда все понятно. Я вот думал, что очень тяжело придумать историю про лягушку-путешественницу. А если он был сумасшедшим, то все сходится. А что он еще написал?

– Я, если честно, не знаю.

– Вот, написал про лягушку и сошел с ума окончательно. Не, лучше даже не начинать сочинять. А то так и останешься автором одного романа и застрелишься от горя…

Когда Василий был помладше, отношения его тоже беспокоили.

– Чехов женился на актрисе МХАТа Ольге Книппер. – Василий пересказывал мне биографию Чехова. – А у нас Алиса мечтает стать актрисой. Только я на ней ни за что не женюсь.

– Ну, ты не Чехов, – хмыкнула, не сдержавшись, я.

– А она не Книппер! – объявил Василий.

– Знаешь, за что мне пятерки ставят? – гордо спросил Вася.

– За что?

– За последнюю фразу. Это очень легко. Она всем писателям подходит. Учительница один раз сказала, а я запомнил. Прямо волшебная фраза: «Человек сложной судьбы». Ей очень нравится. Я про всех писателей так говорю и пятерки получаю.

Это еще цветочки. Сын моей знакомой, замечательно образованный мальчик Миша, заявил учительнице после прочтения «Мцыри»:

– Только проблемы у него… э… как бы это помягче сказать… надуманные…

Василию повезло. Его классная руководительница, учительница математики, была большой театралкой. И водила детей на спектакли. В репертуаре никогда не было пьес по произведениям из школьной программы. Всегда что-то современное, интересное. Мы, родители, были счастливы. Дети бежали в театр, отменяя все дела. Мама из родительского комитета, имевшая связи в театральных кругах, каким-то чудом доставала билеты для всей этой толпы на лучшие спектакли. После этого подростки читали, что положено по школьной программе. Возможно, они смотрели на это другими глазами, представляя себе спектакль. Ну, и таково было условие классной руководительницы.

Симе не настолько повезло. Театралов в ее классе не нашлось. Мы пытались ее увлечь, но не школьной литературой, а другими постановками. Чтобы она поняла, что Островский блестящий драматург. Чехов гений. В детстве это получалось. Но когда Сима стала подростком и я радовалась, что теперь мы можем смотреть взрослые спектакли, где играют замечательные актеры, которых я так люблю, все оказалось сложнее.

Мы пошли на спектакль. Я мечтала показать дочери игру Константина Райкина. Она была насмотрена, и я не волновалась, что она что-то не поймет. За пятнадцать минут до антракта, когда свет был ярче обычного, я увидела, как Сима побледнела. Больше я не могла следить за действием, ловила только взгляд дочери. Она едва держалась. Обычно я носила с собой аптечку на экстренные случаи: нашатырь, ватные диски, зеленку. Тут же впервые взяла крошечную сумочку, в которую помещались телефон и ключи от квартиры. Эти последние пятнадцать минут до антракта я думала о том, что в аптечке лежит «Снежок», старый советский препарат, надо наступить ногой, и будет холодный компресс. А еще новшество – ватные палочки, пропитанные зеленкой, йодом и нашатырем. Надо лишь сломать в определенном месте. Очень удобно и компактно. И я ничего не взяла. В антракте успела поймать дочь под руку и вывести на свежий воздух. Она призналась, что больше не может терпеть. Ей плохо. Душно. При этом уходить не хотела, мы ведь заплатили за билеты, мне, то есть маме, нравится спектакль, да и актер замечательный. Она чувствовала себя виноватой, а я не могла ей объяснить, что здоровье дороже. И надо кричать, если чувствуешь себя плохо. Даже во время спектакля.

– Мне бы не хотелось соскребать тебя с пола, когда на сцене Райкин, – заметила я.

Подростки. Они иногда боятся признаться, что им плохо, душно, тошнит, болит голова, живот. Они терпят из последних сил, чтобы не расстроить маму или папу. Они вдруг становятся будто младенцами. Их состояние можно прочесть только по глазам и кожным покровам. При этом они не плачут, как младенцы, а просто без предупреждения бахаются в обморок.

Так было и с Васей. Мой муж тогда оставался по утрам дома. На работу уходил после обеда. И почти каждое утро бежал в школу забрать сына – Вася отключался то на физкультуре, то на биологии. Скорую тогда не вызывали, звонили родителям. Я каждое утро приводила себя в порядок: красила ресницы и надевала что-то приличное. Ждала, что позвонят из школы и вызовут. Так и случалось. Я шла объясняться с дежурной медсестрой, муж чуть ли не на себе нес сына домой. Потом я отпаивала Васю чаем, себя валерьянкой…

– Мам, я всех опозорила? – спросила дочь.

– С чего ты взяла? – не поняла я.

– Мы ушли в антракте. Там будут два свободных места. Это ведь очень плохо. Актеры увидят. Они расстроятся. – Дочь готова была расплакаться.

– Не переживай, бывает и хуже, – ответила я.

– Куда уж хуже? – Дочь заплакала. Она страдала оттого, что подвела и меня, поскольку мне нравился спектакль, и актеров, которые играли прекрасно, а мы все-таки ушли.

Пришлось рассказать, как ее брат сорвал мою первую премьеру. «Дневник мамы первоклассника». Премьера в легендарном Доме кино, который сейчас сносят, и дочь его уже не увидит. А я тогда была счастлива, что мой сын-подросток побывает в здании, хранящем дух Лили Брик, Майи Плисецкой, Марчелло Мастроянни, Владимира Высоцкого и Олега Даля. И многих других великих актеров. Нам с Васей нужно было сказать приветственное слово. Буквально полминуты. Я пошла на сцену, а Вася пошел куда-то в сторону. В следующее мгновение я будто в замедленной съемке видела, как он падает на пол плашмя. Лежит, не двигаясь. Я была в белом платье. Следующее, что помню, – травмпункт, куда нас привезли продюсеры. Вася лежит на мне, я в уже окровавленном платье, но не могу отпустить от себя сына. И никто его не может от меня оторвать. Подбородок ему так и зашивали, пока он лежал на моих коленях. Мне дают что-то выпить, какие-то успокоительные, но ничего не действует. Я в полном сознании. Вася вцепился в мою руку и не отпускает. Я лишь помню, что он так делал, когда был совсем маленьким. Держал за руку и только после этого засыпал. Теперь он был подростком, но все еще цеплялся за мою руку. Наверное, мы представляли странное зрелище. Но мое залитое кровью белое платье не позволяло задавать лишних вопросов. К нам все отнеслись очень бережно.

Потом я рассказывала, что в том коридоре, где Вася лежал в обмороке, ходили легендарные личности. Целая эпоха!

Вася, кстати, тот вечер плохо помнил. Только почувствовал, что ему душно, и побоялся мне об этом сказать. Не хотел подвести.

Что мне оставалось делать? Рассказать, как было в мои школьные годы, очень далекие. Эти рассказы неизменно смешили моих детей. Они казались им чем-то фантастическим. Неужели такое и вправду было или я все придумала?

В мои школьные годы поход с классом в театр на спектакль «Ревизор» был обязательным. И именно поэтому «Ревизора» никто не читал. Зачем? Все равно заставят пойти. Прогулять или заболеть в этот вечер тоже не позволялось, каралось двойкой в четверти.

Тот вечер я помню хорошо. Только сам спектакль не остался в памяти.

Я выпросила у мамы ее вечернюю сумку, лаковую, на длинном ремешке. Моя закадычная подруга Анька от зависти отгрызла себе ноготь до крови. Она когда волновалась, всегда ногти грызла. Одного съеденного ногтя ей показалось мало, и к театру она приехала окровавленная и перемотанная носовыми платками. Через пять минут после начала спектакля из зала «смылись» Леха с Гариком. Они сползли со стульев и на четвереньках проползли по ряду.

– Курить пошли, – заметила Маринка, которая достала из сумки домашние бутерброды, шоколадку и аппетитно зашуршала фольгой, как только в зале погасили свет.

– Ага. Везет, – подтвердила Анька, отвлекшись от созерцания обглоданного маникюра и поцелуя с Витьком. – А где Лаванда?

Лавандой прозвали нашу учительницу русского и литературы. У нее была отвратительная привычка: когда мы писали сочинение или другую работу, она напевала «Лаванда-а-а, горная лаванда…», чем сбивала с мысли. А еще она не расставалась с ароматическим мешочком, на котором тоже были нарисованы голубенькие цветочки. Возможно, там действительно был этот запах, но у Лехи с Гариком на этот счет имелись сомнения. Они уверяли, что там нюхательный табак или что-то вроде того.

– В буфете осталась, пить, – ответила всезнающая Маринка, чистя мандарин, которым запахло на весь зал, – ее сожитель бросил.

– Да ты что? – ахнула, отлепившись от Витька Анька. – А ты откуда знаешь?

– Моя мать говорит, что бабы только из-за мужиков пить начинают, – ответила авторитетно Маринка.

– Тихо! А то выведу всех из зала, – прошипела подскочившая администратор.

– А я и сама выйду, – обрадовалась возможности уйти на «законных основаниях» Анька и, подхватив Витька, гордо двинулась к выходу. Маринка засеменила следом, изо всех сил изображая недержание.

Назад ехали долго, потому что Витьку приходилось буквально на себе тащить пьяную Лаванду. В вагоне метро Анька плевала на окровавленный носовой платок и безуспешно вытирала с лица учительницы размазавшуюся тушь и помаду. Та всхлипывала, громко икала и доедала бутерброд с сырокопченой колбасой. Маринка скармливала мандарины Лехе и Гарику, от которых несло табаком и водкой.

На следующий день мы писали сочинение по «Ревизору». Лаванда не пела. Она сидела за столом, смотрела в одну точку, нюхала свой мешочек и все повторяла шепотом: «Немая сцена, немая сцена». Все дружно списывали с предисловий и послесловий.

– Че это она? – спросила Анька.

– Так она сожителя с бабой застукала. Нагрянула к нему неожиданно, – объяснила всезнающая Маринка.

Да, мои дети правы. Сейчас представить себе подобную ситуацию с моей дочерью и ее одноклассниками я не в силах. И слава богу, если честно.

Я тоже не очень жизнерадостный человек, но и не такой отчаянный пессимист, как мой муж. Сын пошел в меня: он умеет радоваться солнцу, шутит, пусть его юмор и отдает цинизмом. У моего мужа в этот момент настроение «все плохо». А завтра все станет еще хуже. Сегодня смеемся, значит, завтра точно будем горько плакать. Дочь пошла в мужа. Иногда они меня заражают.

– Мам, тебя папа, что ли, укусил? – спрашивал сын, когда я тоже впадала в состояние «ужас ужасный».

Как ни удивительно, здесь опять помогает спорт, точнее, тренер.

Тренеры по художественной гимнастике, кажется, все время находятся в состоянии «завтра все умрем». У них каждый день как последний. Каждая тренировка – конец жизни. А соревнования вообще апокалипсис. Когда Сима перешла на фехтование, я слегка опешила.

Хочешь пострадать, уже и лицо заготовила, и слезы уже в глазах плещутся, и тут приходит тренер, молодой красивый мужчина, и радостно спрашивает:

– Все ведь хорошо?

И спрашивает очень уверенно, будто и нет другого варианта ответа. И я заставляю себя расплыться в улыбке и кивнуть, да, все хорошо. Потом думаю: а что плохого-то? Сима бьется на соревнованиях с профессионалами, продула уже два боя, сейчас продует третий, пойдет рыдать в коридор. Но в целом ведь все хорошо. Соревнования. В коридоре есть чай, кофе, печенье. Подружки в раздевалке успокаивают, поддерживают. Чей-то папа уже на всех заказывает пиццу – фехтовальщикам можно есть все. И что плохого-то? Да это счастье – смотреть, как дочь побеждает хотя бы в одном бою. Как тренер ей подсказывает. Как у дочери светятся глаза.

И я вдруг тоже как-то собираюсь, подбираюсь. Да, все хорошо, а что плохого-то?

Рядом по коридору бегают девочки из секции бокса. Да, именно девочки. Они лупят по груше так, что я на диване подскакиваю. Девочки выбегают в коридор отдышаться. Грушу они уже завалили. Радостные. Разве это не счастье?

Из зала вышла женщина. На вид до сорока точно, ну, может, тридцать семь. Я знала, что ее зовут Наталья и она чуть ли не легенда в секции фехтования – третье место на соревнованиях среди ветеранов на турнире гран-при.

– Не могу фехтовать с детьми, – заявила Наталья, отбрасывая шпагу. – Если я сейчас выиграю у Дани, он пойдет рыдать. Я не хочу, чтобы он плакал. У него и так нестабильная психика, тяжело переносит любой проигрыш. А если я ему проиграю, он поймет, что я ему поддалась, и тоже пойдет рыдать. Он умный парень, догадается. И что мне делать?

Даня не был младенцем, если что. Он был подростком. Пятнадцать лет. У него вдруг отросли все конечности сразу, и он пока не осознавал, как справиться с габаритами собственного тела. Почему плакал, тоже не мог объяснить. Потом жарко всех уверял, что вообще ни слезинки не проронил. Не было такого.

Сима перешла в старшую группу и тоже фехтовала с Натальей. Один раз выиграла. Была совершенно счастлива. Победа побед. Думаю, Наталья ей поддалась. Я знала, что Наталья воспитывает троих сыновей, в прошлом мастер спорта. Ходит в секцию, чтобы снять напряжение. Мальчишки вообще не спортсмены, как и ее муж. Муж, кстати, был уверен, что жена ходит на пилатес, а не на фехтование. Наталья хранила сумку в багажнике машины, а форму стирала тайно. Муж не знал, что его жена – мастер спорта по фехтованию и до сих пор участвует в соревнованиях.

– Почему вы ему не расскажете? – удивилась я.

– Ну, это моя жизнь. Только моя. Он не поймет. Зачем его расстраивать? – пожала плечами Наталья.

Я решила, что это ужасно. Наталья могла пригвоздить мужа к стене шпагой и объяснить один раз, кто что должен делать, а что не должен. Она была яркой, техничной, но не агрессивной. Когда были совместные тренировки, она становилась мамой, а не спортсменкой: старалась колоть нежно, поддавалась, объясняла, в чем ошибка. При чем здесь подростки? Ее старший, сын-подросток, начал хамить. Ни во что мать не ставил. И она терпела.

– Почему вы не приведете его в секцию? – спросила я.

– Не знаю. Ему может не понравиться, – ответила она.

– Пока не попробуете, не узнаете, – ответила я.

Так уж случилось, что в тот день были занятия для всех. Тренировки объединили из-за праздников. Тренер привел на тренировку дочь полутора лет, Агату. В зале собрались и подростки, и старшие, и совсем взрослые люди. Агата, увидев, что папа отвлекся, вытащила шпагу и подошла к сыну Натальи, Илье. Наставила на него шпагу – как она ее только подняла? Шпага тяжелая вообще-то. Илья растаял и всю тренировку носил Агату на руках. Наталья делала вид, что не замечает. А если сморкается, то это аллергия на березу. На самом деле она плакала. Илья после этого решил ходить на тренировки. Увидел, как фехтует мама. Попробовал сам, и у него ничего не получилось. Тогда он понял, что мама крутая и ей не стоит дерзить и хамить. Когда отец начал придираться, что Наташа не приготовила ужин и не пойми чем занималась, Илья встал на защиту матери. Достал кастрюлю и предложил отцу почистить картошку. Папа, конечно, офигел. Как и Наталья. Но после этого все изменилось. Наталья приезжала на тренировки с сыном. Илья увлекся, делал успехи. Когда мама заняла второе место на очередном турнире, Илья кричал громче всех. Он стал ее главным болельщиком. Когда отец заявил, что Наталья совсем перестала заниматься домом, что она самая ужасная жена и мать и ему все не нравится, он давно хочет уйти из семьи к другой женщине, Илья выступил вперед. Посоветовал отцу собрать чемодан и убираться. Отец замахнулся. Илья перехватил удар. Пошел в комнату и достал две шпаги, свою и матери. Отец подхватил сумку и сбежал. Илья знал, что отец бьет маму, но не понимал, почему она это терпит. Сейчас спросил еще раз.

– Ради вас, – ответила Наталья.

– А твои синяки на теле, это не от шпаги? – спросил сын, который видел, как мама мажет синяки на теле мазью.

– Не всегда, – призналась Наталья.

– Не надо было терпеть, – заявил Илья.

После развода, чтобы содержать себя и сыновей, Наталья начала преподавать в другом клубе. Дети ее обожали. В наш она ходила для себя, для поддержания формы. Илья продолжал заниматься фехтованием. Средний сын, Кирилл, пошел в секцию баскетбола. А младший, Никита, – на спортивную гимнастику. Отец мальчиков больше не появлялся. О нем никто и не вспоминал.

Наталья сидела на диванчике, на котором родители ждали детей с тренировки, и рассказывала. Я молчала, не в силах ее прервать.

– Скажите, вы поддались Симе? – спросила наконец я.

– Нет, она выиграла честно. Очень умная. Просчитывает противника, проигрывает, а потом бьет туда, где увидела слабость. Ей нужно время на анализ. Только в спорте не всегда на это есть время, – ответила Наталья и улыбнулась.

– Спасите, помогите! – В коридор выскочил красный и потный Илья. За ним бежала Агата. – Мам, эта малявка меня уделала!

Илья шутливо начал перелезать через диван. Агата тоже вскарабкалась. Наталья улыбалась. Я тоже, помогая малышке перекинуть ноги через подлокотник дивана.

Нет ничего счастливее подобных моментов: видеть, когда твой уже почти взрослый сын возится с малышкой. Когда подростки вдруг тоже становятся детьми и играют в вышибалы, «летел лебедь по синему небу». Правда, выбывшие идут отжиматься или качать пресс.

Надя на очередной тренировке так сделала выпад, что попала Наталье в коленную чашечку. Наталья охнула и упала на пол. Илья бегал за заморозкой, переживал, вел маму в раздевалку. Приехали и другие сыновья. Они бережно выводили хромающую маму в коридор, помогали спуститься по лестнице. Трое парней, резко повзрослевших. Илья, ставший главой семьи. Мне было жаль их отца. Он упустил самый важный момент в жизни, момент, когда сыновья становятся мужчинами. Заботливыми, нежными, верными. Разве его новая жизнь и любовница стоили такого? Точно нет.

Когда я вижу Наталью и ее мальчишек, малышку Агату, тайком утаскивающую шпагу и пытающуюся натянуть на себя фехтовальную форму, мне точно хочется жить.

Почти у каждого учителя, классного руководителя или предметника по профильным дисциплинам, есть отдельный чат с учениками. Без участия родителей. Нет, нам, конечно, дублируют список должников, новости, когда нужно прийти в школу в парадной форме, но я не понимаю зачем. Кажется, в старшей школе подростки уже способны нести ответственность за несданные работы и вспомнить про белую рубашку. А если нет, то родитель точно не запихнет подростка в выглаженные брюки и не заставит сделать домашку.

Но есть учителя, перед которыми я преклоняюсь. Они умеют не только найти общий язык с подростками, но и переписываться с ними. В этом году моим героем стала математичка Вера Васильевна. Она преподает только в профильных классах, и математика у нее серьезная. Там, помимо алгебры, еще ТВИС: теория вероятностей и статистики и геометрия. Вера Васильевна не только сушит тетрадки на бельевой веревке, не только клеит их после того, как кошка поточила о самостоятельную когти, но и находит время переписываться с детьми. Вера Васильевна идеальна во всем, кроме одного: слишком много задает на праздники, включая новогодние и майские. А стандартную «домашку», размером с километр, выкладывает поздновато. Когда многие из детей уже ушли на тренировки и другие занятия, а после они способны только доползти до кровати и упасть лицом в подушку. Сразу скажу: чат с учителем я списала с разрешения дочери и под ее контролем. Так что все честно. И очень смешно, откровенно говоря.

«Повторить теорию, выполнить чертежи к задачам, п. 2, п. 3, остальное вы знаете», – написала Вера Васильевна.

«Спасибо за выходные!» – ответил ученик под ником Дима Билан. На самом деле он и вправду Дима, но с другой фамилией.

«Заберите тетради и листки с работами. Буду ждать в 342 кабинете», – пишет учительница.

Дима присылает селфи – гневное лицо и подпись: «Вас нету! Вы обманщица». Вера Васильевна не растерялась: «Зато там есть твой листок!» – «О, щас пороемся», – отвечает Дима. «Я тебе пороюсь!» – пишет Вера Васильевна. Я бы на месте мальчика испугалась и не рылась. Но Дима не отступил. Прислал в чат фотографии исчерканного красным листа с контрольной. «Нашел. А где оценка? Где 5?»

«Просто забери», – ответила Вера Васильевна. Я прямо ее голос услышала.

«Ок», – ученик сдулся.

Да, я могу приблизительно определить возраст пишущего. Если получаю сообщения не одним текстом, а по предложениям, значит, точно молодежь. Они не умеют в один абзац все написать. И без эмодзи тоже.

Я каждый раз бью себя по рукам, когда хочу в ответ на какое-то рабочее сообщение спросить: а нельзя сразу, одним текстом, в одном сообщении? И вовсе не обязательно слать мне цветочки, сердечки и прочее, украшая каждое предложение. Кажется, Вере Васильевне это тоже не нравится. После очередной выставленной «домашки» в чате появились рыдающие смайлики от учеников: с одной слезой, с двумя, с открытым ртом, с ладошкой. Вера Васильевна, возможно, как и я, очень раздражается в подобных случаях:

«Если надоела финансовая математика и закончились эмодзи, начни новый год с хороших оценок! С наступающим Рождеством! Скоро в школу!»

«Вхвхв», – ответили Настя и Соня.

– Сим, что это значит? – спросила я, не знакомая с подобной аббревиатурой.

– Ну, есть же разные виды смеха, – начала объяснять Сима, – это не «ха-ха-ха», а вроде как «хы-хы-хы» или «хи-хи-хи».

Я сделала вид, что поняла.

«Всем, кто не спит. Принесите завтра тетради по ТВИСу, разберем задачи». – Вера Васильевна написала около десяти вечера.

Дима прислал лягушку, пьющую кофе. Кто-то прислал картинку сонного ежика, кто-то совы, хлопающей глазами.

«Никто не спит, все делают домашнее задание по математике, Вера Васильевна», – прокомментировал Дима.

«Кто кинул обертку «Твикс» у парты возле окна?» – Это было пересланное сообщение. Видимо, от учителя другого класса, который вел занятия после нашего.

«Злые люди, даже не поделились», – ответил некто под ником Плаки-Плаки.

«Простите, это я, случайно из рюкзака вывалилась. Хотела позже выбросить», – призналась Даша, к.м. с по художественной гимнастике, которой на сладости даже смотреть нельзя. Только с расстояния ста метров. Не приближаться, не трогать.

«Не ругайте Дашу, это я ее угостил. Моя вина», – написал Саша, показав себя джентльменом.

«Ты ее силу воли тренировал?» – уточнила Соня.

Да, все в классе знали, что Даша готовится к важным соревнованиям и ей нельзя ничего. Даже дышать рядом с хлебом и макаронами. Она пила энергетик утром, который заедала какими-то витаминными конфетами. Ее даже от воды уже тошнило. Учителя разрешали ей выходить в туалет в любой момент. Даша торжественно клялась, что после соревнований начнет нормально есть. Даже подружки отказались от печенья и прочей запрещенки в школьное время, чтобы Даша не так сильно страдала. А Саша взял и принес ей мега-калорийный батончик. Ужас ужасный. Вообще ничего в гимнастках не понимает. Впрочем, после этого Даша и Саша начали встречаться. Видимо, он нашел верный путь к сердцу гимнастки.

А я вспоминаю любимую и незаменимую Елену Юрьевну, преподавателя русского и литературы. Только она могла чистить речь у подростков. За «короче» и «типа» оставляла на дополнительный русский, объясняя правила, исключения. Когда ученики видели свою учительницу, у них в головах поворачивался невидимый тумблер и они мысленно начинали выстраивать речь правильно. Если Елена Юрьевна слышала «типа» дважды в одном предложении, выгоняла из класса учить два стихотворения наизусть. Трижды – три стихотворения. И пока не сдашь, она не аттестует. Дети учили Пастернака, Цветаеву, Ахматову. Сима не говорила «типа» и «короче», но помогала подружкам учить стихи, проверяла. Заодно и выучивала сама. Даже я не могла бы придумать лучший способ заставить подростков учить стихи и постепенно начинать наслаждаться рифмой и смыслом. А они начинают и чувствовать, и понимать, и наслаждаться. Пусть и не по доброй воле. В этом и заключается дело учителя.

А еще в том, чтобы вселить в них уверенность в своих силах. Елена Юрьевна дает десятиклассникам, ее любимому классу, который она ведет с шестого, проверять домашние задания одиннадцатиклассников. Тех она взяла первый год, и не по собственной инициативе. Елена Юрьевна такое не любит. Она предпочитает физиков, информатиков, математиков. Когда эти физики или айтишники сдают ЕГЭ по русскому на девяносто восемь баллов, учитель кивает. Так и должно быть. А навязанные ей одиннадцатиклассники-гуманитарии сильно проигрывают десятиклашкам-айтишникам. Елена Юрьевна прекрасно знает: нет лучшего способа проверить собственные знания, чем искать ошибки в чужих текстах. А потом еще объяснять учителю, в чем именно заключалась ошибка. Десятиклашки чувствуют себя крутыми знатоками русского, они уделали гуманитариев. И добровольно идут повторять правила, чтобы объяснить Елене Юрьевне, какая допущена ошибка. Учительница разрешает детям писать шпаргалки, даже настоятельно советует это делать. И та же Елена Юрьевна терпеть не может обязательные МЦКО по русскому языку. Слишком нелогичные задания, слишком сложные, подходящие для студентов-лингвистов, но никак не для школьников.

Однажды она чуть не билась головой об стену. В одном задании появилась чернобурая лисица. Да, все дети написали прилагательное через дефис, как пишутся оттенки красок красно-синий, серо-буро-малиновый и так далее. Но именно с лисицей это правило не работает, только в этом случае «чернобурая» пишется слитно. Дети-шестиклассники, семиклассники знать этого не должны и не обязаны. Многие лингвисты не знают этого правила. Елена Юрьевна кляла составителей работ на чем свет стоит. Дети ее успокаивали и просили не нервничать.

Та же история случилась на математике. Десятиклассникам в какой-то важной заключительной работе дали задания уровня даже не профильного ЕГЭ, а первого курса мехмата. Когда Вера Васильевна их увидела за пять минут до начала контрольной, быстро загнала детей в класс, выдала контрольную и объявила, что у них есть три минуты до начала. Мол, воспользуйтесь ими с умом. Те, кто пришел вовремя, за три минуты успели что-то посмотреть и запомнить. Те, кто опоздал, смотрели на лист так, будто им предложили сдать экзамен по китайскому языку уровня В2 как минимум. Сима потом рассказывала, что они эти темы вообще не проходили, даже не слышали о таких. Наверняка составители перепутали или классы, или курсы института. То есть там не было ни одной темы, относящейся к программе десятого профильного класса. Шансы написать работу хотя бы на тройку стремились к нулю, даже у отличников, даже у Сони, считавшейся гением математики, олимпиадницей. Соня тоже зависла над заданиями и не отвисала. А потом еще десять минут шептала: «Это нелогично, это неправильно. Такого не должно быть. Здесь какая-то ошибка». Как выяснилось позже, в задании действительно была ошибка, поэтому все ответы заранее считались неверными. Только виноватыми оказались не составители, а дети. Соня, кстати, нашла ошибку в задании и расписала, как оно должно выглядеть правильно. Но она все равно потеряла два балла. И еще два, потому что не успела выполнить последнее задание, потратив время на поиск ошибки составителей.

Вера Васильевна усердно поливала цветы, протирала пыль на подоконнике. Потом объявила, что очень хочет пить, и пошла в коридор, где стоял кулер. Хотя кулер стоял и в кабинете. Дети лихорадочно списывали, даже не понимая, что именно они списывают.

– Вера Васильевна очень смешная, – рассказывала Сима. – Она в коридоре шагала как на плацу. Топала ногами, чтобы мы услышали и успели положить телефоны в корзину.

– Вы все успели списать? – уточнила я.

– Нет, конечно, но хотя бы не будет сплошных двоек, – ответила Сима.

– Вера Васильевна у вас крутая, – согласилась я.

– Да, только Соню жалко. Она так перенервничала, что упала в обморок. Вера Васильевна отпаивала ее чаем, держала ватку с нашатырем под носом. Соня не умеет списывать, она ведь гений. И не понимает, как задача может не поддаваться логике и вычислению. Ну и мы не могли ничего списывать, потому что очень переживали за Соню. Даня даже вскрыл заклеенное окно, чтобы Соня могла подышать свежим воздухом. А Даша поделилась шоколадкой. Представляешь? Даша никогда ни с кем не делилась шоколадкой. Она на нее только смотрит, но не ест. Мы все очень испугались за Соню и за Веру Васильевну, которая вдруг расплакалась. Ты же знаешь, Вера Васильевна всегда такая веселая, жизнерадостная. А тут она сидела на полу, держала голову Сони на своих коленях и плакала. Говорила, что никакая работа не стоит нашего здоровья. И чтобы мы забыли об оценках, занимались только любимым делом и никогда не сомневались в своих способностях. А все эти работы проверочные не имеют никакого отношения к реальным знаниям. А еще она поддержала нас с Ксюшей. И сказала, что мы поступаем правильно, решив сдавать ЕГЭ в десятом классе. Раз нам не нужна профильная математика, значит, надо облегчить себе жизнь. Мы с Ксюшей чуть в обморок не грохнулись. Нас ведь все завучи отговаривали и продолжают давить. Вера Васильевна сказала, что она со всеми поговорит и от нас отстанут. И она лично отвезет нас на экзамен в качестве сопровождающего учителя. Тут сначала заплакала Ксюша: она решила стать журналистом. А потом и я заплакала. Потому что Ксюша плакала очень горько. Даша, не выдержав, тоже начала хлюпать носом и рыдать. Гимнастки – они такие, все время рыдают. Но когда заплакал Даня, у нас тут же слезы высохли. Даня плакал, как маленький – от страха, испуга, нервов. Даня, такой сильный, капитан клуба по гребле на байдарках и каноэ. Даня выше Сони и Веры Васильевны на три головы. Обладатель золотого значка ГТО. Даня сидел рядом с Соней и Верой Васильевной и плакал, как маленький. Говорил, что боится. Что тоже хотел сдавать математику в этом году, как Сима с Ксюшей, но родители не разрешили. Он хочет поступать в институт физкультуры, но родители против. И он не знает, что делать. Не может им объяснить, что не хочет быть айтишником, а хочет стать… Да кем угодно, только не айтишником.

Соня очнулась. Съела Дашину шоколадку и выпила еще чаю. Уже весь класс сидел на полу, рассуждая, кто кем хочет стать и не сможет. Вера Васильевна заявила, что поддержит любое наше решение, каким бы безрассудным оно ни казалось. И готова разговаривать и убеждать наших родителей. Потом мы обнимались и снова плакали. Это была лучшая контрольная в моей жизни.

Мы подарили Симе на день рождения новый велосипед. Она любит кататься по парку. Оказалось, не просто катается, но и многое замечает. Я даже предположить не могла, что ее взгляд похож на мой. Только я замечаю детали как писатель, а она как художник. Я записываю фразы в блокнот, она делает наброски в скетчбуке. Дочь катается по тем же дорожкам, по которым я хожу в парке с палками для скандинавской ходьбы. Мне важно проходить пять километров, чтобы подышать, перезагрузиться, почувствовать себя живой. И даже я не видела того, что увидела дочь.

Опять же, с ее разрешения, я листала скетчбук. На одной из страниц увидела рисунок мишки, плюшевой игрушки, уже потрепанной. Мишка сидел на скамейке рядом с детской площадкой. Кто-то положил шишку, еще кто-то баранку, конфетку. Чтобы мишка не остался голодным. Игрушка явно была любимой, случайно оставленной на площадке. Я была уверена, что через пятнадцать минут, максимум через полчаса на дорожке появятся взмыленные мать, или отец, или бабушка с дедушкой, которые будут искать потерянную игрушку. Без которой ребенок не согласится ни есть, ни пить, ни спать. К «потеряшкам» в нашем парке относятся очень бережно. Потом я представила, как мама или папа, бабушка или дедушка найдут мишку, принесут домой вместе с баранками, конфетами и шишкой показать малышу, что мишка играл, не голодал, о нем заботились.

С подростками, кстати, точно так же. У моей дочери, которой недавно исполнилось шестнадцать, вся комната завалена игрушками, они повсюду: на шкафах, на кровати, под кроватью. И ни с одной из них она не готова расстаться, как бы я ни просила. Я даже спрашивала у знакомых, дочери которых уже учатся в институте, спят ли они с игрушками? И все отвечали, что да, спят. Кто с мишкой, кто с зайчиком.

Мой сын, магистрант, ему двадцать четыре. Живет с девушкой. Самостоятельный парень. И что он купил, когда поехал за сковородкой и прикроватным ковриком? Плюшевую змею, которую назвал Винсентом. Потому что его девушка художница. То есть в честь Ван Гога. Теперь они спят втроем: Вася, девушка Васи и плюшевый Винсент. Девушка, кстати, очень рада. Кажется, они спорят, кому именно принадлежит Винсент. Девушка заявляет, что это она заставила Васю поехать в магазин, поэтому он увидел там Винсента. Так что, если они расстанутся, будут делить Винсента. А они, замечу, давно не подростки.

Если ребенок спортсмен, это тоже нужно учитывать. Игрушки для них – талисман на соревнованиях. Посмотрите выступления. Даже взрослые выходят, передавая тренеру собачек, кошечек, мышек и бог знает кого еще. Они верят, что игрушки-талисманы принесут им победу.

На следующий день Сима опять каталась по парку и увидела брошенный в кусты букет роз. Очень красивый. Она сфотографировала, чтобы потом нарисовать. Это ведь настоящая драма, которую можно придумать как угодно. Под старым деревом с обломившейся от шторма веткой лежит красивый букет. Розы еще свежие. Значит, драма произошла, скорее всего, накануне вечером. Возможно, девушка выбросила преподнесенный ей букет, заявив, что все кончено. А может быть, юноша бросил букет в кусты, увидев возлюбленную с другим.

– Могли бы выбросить в мусорку, было бы ярче, – заметила Сима.

– Да, но слишком очевидно. А тут разгул для фантазии, – заметила я.

– Ты права, – кивнула Сима и пошла рисовать букет, застрявший в траве, в ветках сломанного дерева.

Я же на соседней тропинке чуть не получила инфаркт. Остановилась попить воды, присела на лавочку. И вдруг за спиной услышала: «Поднимите меня, пожалуйста». Мне стало плохо – кто из лесных обитателей заговорил?

Я уже дала имя голубке: она, белая и нежная, прибилась к стае сизых голубей. Прижилась, хотя я за нее беспокоилась. Палома. Теперь каждое утро смотрю, как Палома клюет семечки. Дети стараются накормить именно ее в первую очередь. Она остается кипенно-белой. Просто удивительно.

С белками я пока не разговариваю, хотя знаю, что одну из них зовут Лукерья. Она имеет обыкновение выгнать голубей из кормушки, сидеть там и грызть орешки. Прямо иллюстрация к сказке Пушкина. Лукерью с другой белкой не перепутаешь: голуби пытаются подлететь, но она дает им лапой по крыльям, не отрываясь от трапезы.

Но кто может говорить в парке металлическим голосом, достаточно жалобным, надо признать, я понятия не имела. Если честно, подумала, что голос звучит в моей голове. Да, возможно, не стоило смотреть на ночь очередную антиутопию.

Я медленно оглянулась, но ничего и никого подозрительного не увидела. Даже привстала, чтобы посмотреть. И тут снова услышала: «Поднимите меня, пожалуйста». Я успела подумать, что до общественного туалета точно не добегу. И писаться на дороге вроде как не по возрасту. Я собиралась сбежать, но поступила так, как всегда делают герои в ужастиках: пошла туда, когда точно не стоило идти. В ужастиках герои идут в самую страшную комнату. Я пошла в глубь парка. И буквально через пару шагов увидела лежащий на боку самокат. У нас их часто бросают около лестницы, ведущей к набережной реки. Около выхода из парка тоже, как правило, стоят несколько. Но на тропинке, точнее за лавочкой, самокатов я еще не видела. Я его подняла и приставила к скамейке. «Спасибо», – сказал самокат. «Не за что», – ответила я на автомате.

Да, я начала разговаривать с самокатами. На следующий день пошла по той же тропинке, самокат так и стоял, прислоненный к скамейке. Мне стало его жаль. Он казался забытым и оттого несчастным. Еще очень злилась на того, кто его бросил в совсем неподходящем месте.

Я дошла до стоянки под домом, завела машину и сказала ей, что она умница, раз завелась. Ей уже много лет, аккумулятор пришлось поменять, но она держится. Я переставила машину в тень, сообщив ей, что так она не получит солнечный удар. После этого пошла домой, решив, что человеческий долг перед машинами я выполнила до конца. Может, когда они начнут управлять миром, меня пожалеют. Я была к ним добра. Еще гадала, засчитается ли самокат в мою карму? Впрочем, родным я не стала сообщать, о чем задумалась, хотя они интересовались.

Сима же в очередной из дней привезла из парка новый набросок. Я думала, что ее привлечет Палома, но ее заинтересовали рыбаки. Одна компания собирается на реке, другая на пруду. На пруду живут утки, но я сомневаюсь, что в нем водятся рыбы. Однако рыбаки сидят, гипнотизируя удочки. И вдруг там появилась женщина. У нее все было как у настоящего рыбака, от одежды до удочек и прочих сопутствующих аксессуаров. Она всегда сидела на одном и том же месте, прямо на деревянном мостке, который обычно занимали для фотосессий или выездных игр с детьми. На мостках любили обустроиться компании подростков или лекторы выходного дня. Но эту женщину – на вид ей было за семьдесят, хотя кто знает – никто не смел потревожить и, так сказать, присоседиться. Кстати, именно у нее всегда был клев. Она ловко вытаскивала удочку и через секунду держала в руках крохотную рыбешку, которую опускала в пятилитровую бутылку с водой. К ней всегда подбегали малыши и любовались рыбками. Родители подлетали, останавливали детей – «осторожно», «не упади», – но малыши не понимали, о чем речь. Они и не собирались падать в пруд. Зачем? Рыбки же здесь плавают, в пятилитровке. По завершении рыбалки начинался особый ритуал: всем желающим детям женщина разрешала выпустить рыбок в пруд. Взять в ладошки и бросить в воду. Малыши были счастливы. Правда, собаки слегка нервничали, надеясь урвать хоть одну рыбешку. Но под взглядом женщины даже самые дерзкие и громкие отступали и прекращали лаять.

– Не надо пугать детей, – говорила собакам она. И те тут же забывали, что собирались полаять.

Сима нарисовала эту рыбачку. И детей вокруг нее.

Я же гадала, почему не подошла к ней, не узнала, как она пристрастилась к рыбалке и почему именно к рыбалке. Вопрос, о котором много думаешь, как правило, быстро получает ответ. Во всяком случае, так бывает со мной.

На следующий день, проходя свои пять километров и остановившись у пруда, я услышала, как разговаривают два рыбака. Они обсуждали, что надо возвращаться на реку. Тут сидеть никакого смысла. И в этот же момент женщина-рыбак выловила крупную рыбу. Я и не предполагала, что такие могут водиться в старом, давно не чищенном пруду, где растут кувшинки, деревья уже легли кронами в воду. Даже обидно. Пруд-то красивый. Рыбаки охнули и вернулись на исходные позиции на раскладных стульчиках. Они поглядывали на соседку, а она на них не обращала никакого внимания.

Я присела на лавочку. Все-таки бердвотчинг, наблюдение за птицами, пусть и утками, очень успокаивает. Рядом присела бабуля из тех, кто всегда в блузке и в шляпке.

– Это Нонна, – сказала мне бабуля, показывая на женщину с удочкой, – мы раньше дружили.

– Раньше? – удивилась я.

– Да, гуляли вместе. Были подругами по прогулкам, если можно так сказать. Потом умер Гриша, муж Нонны. Он тут всегда рыбачил. А мы гуляли вокруг пруда. В яблоневый сад заходили. Тогда еще липовая аллея была недоступна. Забор снесли недавно.

Недавно – это лет пятнадцать назад, по моим воспоминаниям.

– Нонна после смерти мужа начала рыбачить? – спросила я.

– Да, а я потеряла подругу. Теперь она сидит с удочкой, а я на этой лавочке. Скучаю по ней. Она здоровается, но не разговаривает. У Гриши, кстати, никогда не было такого улова, как у Нонны. У нее настоящее чутье, рыба сама на ее удочку приплывает. Вот остальные и злятся. С Гришей все рыбаки дружили, а Нонна держится в стороне. Еще и «улов» назад в пруд выпускает.

– Может, это хорошо, что она увлеклась хобби мужа? – уточнила я.

– Господи, да она ненавидела эту рыбалку. И удочки чуть ли не каждый день обещала переломать, – улыбнулась бабуля. – Это она так мстит Грише и этим рыбакам недоделанным. Они ее терпят. Где вы еще видели женщину с удочкой? Да еще в возрасте? Вот-вот. Нонна им всем как бельмо на глазу. Они же этот пруд считают своей собственностью. У каждого свое место. Нонна садится там, где никто никогда не садился. Все правила нарушила. Да и дети теперь к каждому рыбаку подходят и, если видят рыбу, выпускают ее назад в пруд или в реку. Рыбаки от возмущения чуть собственной слюной не захлебываются, а родители не понимают – Нонна же разрешает. Жаль, что мы больше не гуляем вместе. Вот как эта птица называется? – Бабуля показала на птичку, деловито шествующую по дорожке.

– Не знаю, я не сильна в орнитологии, – призналась я.

– Вот и я тоже. А Нонна всех птиц знала. В нашем парке каждый год разные птицы: то кукушки яйца откладывают, то дрозды долбят, то вдруг вороны каркают, как перед катастрофой. Один год мыши бегают полчищами. А в этом году эти… Кажется, скворцы.

– Почему вы не спросите у Нонны?

– Не знаю. Я к ней подходила несколько раз, она мне не ответила. Ее теперь только рыбалка интересует, – пожала плечами бабуля.

– А дети у них были? – спросила я.

– И дети, и внуки, конечно. Только все давно разъехались. Нонна одна осталась. Нет, они звонят, конечно, не бросают. Но это ведь не то. У меня тоже есть и дети, и внуки, недавно правнучка родилась. Я ее не видела.

– Недавно?

– Три года вчера исполнилось. Думаю, я ее и не увижу. Не привозят. Все никак не получается, – призналась бабуля. – А я бы так хотела с ней погулять в этом парке. Уток покормить. И рыбок, которых Нонна выловила, с ней вместе в пруд отпустить.

– Да, ей бы точно понравилось, – ответила я.

Бабуля кивнула и пошла на деревянный помост. Положила рядом с Нонной пакет, постояла немного и ушла. Нонна, дождавшись, когда подруга уйдет, достала из пакета пирожок и стала с аппетитом есть. Бабуля же не ушла, а вернулась на лавочку. Она смотрела, как Нонна ест пирожок.

– Очень я по ней скучаю, – сказала еще раз она.

Я рассказала эту историю Симе. Она бросилась к скетчбуку и сделала новый набросок. Нонна стала бабушкой, которая с недоумением смотрит на удочку, будто у нее отобрали спицы. Рядом Сима нарисовала лавочку и бабулю, которая смотрит на свою подругу. Если честно, я тогда еле сдержала слезы. Набросок, сделанный подростком, оказался очень точным. Двумя морщинами Сима передала характер Нонны, а тщательно прорисованная блузка бабули говорила о ней больше, чем я могла бы описать словами.

– Вы опять ругались с папой. – Сима не спрашивала, а объявляла факт.

– Да, мы спорили, но не ругались, – ответила я.

– Я все слышу, и вы меня очень расстраиваете своими спорами. Очень сильно, – твердо объявила дочь. – Я не хочу слышать, как вы, пусть и шепотом, выясняете отношения. Ты сама мне всегда говорила, что в присутствии третьего лица непозволительно шептаться. Это не вежливо. Так что разбирайтесь в моем присутствии. Я тоже член семьи и должна знать.

– У меня может быть право на личную жизнь? – спросила я.

– Да, может. Но пока у тебя семейная жизнь, – ответила резко Сима.

Подростки остро переживают родительские конфликты. Им невозможно объяснить, что мама или папа могут плохо себя чувствовать, иметь разное мнение по каким-то вопросам, поэтому спорят. У подростков любой спор родителей означает ближайший развод. И они сделают все, чтобы их помирить. Заставить снова общаться. Они блестяще умеют манипулировать родительскими чувствами: виной, ответственностью. Именно поэтому я всегда горько замечала: нужно разводиться, когда дети еще маленькие. До тех пор, пока они не стали подростками. Тогда вы становитесь их заложниками. Потому что девочка может устроить ад матери, а сын отцу. Да, так часто бывает, девочки становятся на сторону отцов, а сыновья поддерживают матерей. Дальше начинается крах всего дома, то есть семьи. Кирпичи из годами выстраиваемого фундамента вылетают стремительно. В эти моменты невозможно принять решение. Все равно чаша весов перевешивает в сторону детей, у которых переходный возраст, брекеты, за которые еще предстоит оплата, репетиторы и так далее.

Однажды я прочитала у знакомой, что она все меряет в брекетах. Сколько попросить гонорар за поездку, выступление. Брекеты для дочери-подростка – ее наиважнейшая цель. Так делают многие матери: считают в брекетах, в плате за институт, в гимнастических купальниках для выступлений, шпагах, красках, подготовительных курсах в институт. И без помощи мужа это зачастую невозможно. Поэтому многие женщины проглатывают обиды – речь даже не про измены, а про поддержку, помощь, желание подстраховать – хоть с тещей, хоть с дальним родственником, который тоже вдруг свалился на голову со своими проблемами. Если человек не спрашивает, не просчитывает, а просто откликается на зов, это уже много. Ребенок-подросток считывает все с родителей. Папа помогает бабушке, значит, так надо. Родители готовы заплатить любые деньги за образование, но не за новые гаджеты, значит, надо учиться.

Я не всегда знаю, как правильно действовать, как разговаривать с подростками. Но врать им точно не стоит. Они слышат и видят сквозь стены, вы все равно ничего не утаите. И, повторюсь, если хотите развестись, сделайте это, когда дети еще младенцы. Хоть посуду о стены бейте, малыши ничего не услышат и не запомнят. Не верите?

Моя мама много раз выходила замуж. И каждый из ее мужей обожал меня как родную дочь. И каждого я считала родным отцом и называла папой. Правда, побочный эффект все же был. Мама при разводе сообщала мне: «Какой он, на хрен, тебе папа». Сначала это очень больно и страшно, потом просто недоумеваешь, а после становится все равно. И даже смешно. Наверное, только так это и можно воспринимать. Смеяться над ситуацией. Только не злиться. Злость съедает изнутри, медленно, очень медленно, высасывает все соки. Нельзя злиться и завидовать. Про пожелания счастья – это к буддистам, но я точно знаю, если начинаю злиться, заболеваю на ровном месте. Если завидую – та же история. Дети страдают, ищут себя, добавляют седых волос, надо краситься уже не раз в месяц, а раз в три недели. Они пугают так, что сердце заходится. Но они все еще остаются детьми, и им точно страшнее, чем вам.

Я убеждена, что психологи, советующие женщине «выбрать себя», просто не имели дела с подростками. Если выбирать между взрослым мужчиной и ребенком в пубертате, мне кажется, выбор очевиден. Взрослый мужчина может собирать чемодан и уходить, куда ему вздумается. А ребенку нужна мама. Иногда дурацкая фраза из обязательных родительских заявлений для школы по любому поводу: «Прошу отпустить моего сына… Ответственность за жизнь и здоровье своего ребенка беру на себя… дата подпись» – имеет смысл. Женщина не несет ответственность за мужа. Она несет ответственность за собственного ребенка.

Ника, одноклассница Симы, очень самостоятельная барышня. На самом деле она чудесная. Очень коммуникабельная, всегда приветливая и улыбчивая. Она не боится общаться со взрослыми, высказывать свое мнение. Выглядит немного старше своих лет, рассуждает тоже как взрослый человек. У нее есть младшая сестра, собака, три кошки, работающие родители, бабушки и дедушки в полном комплекте. Ника живет за городом и ездит в школу на электричке сама класса с шестого. Потом забирает младшую сестру из начальной школы и везет ее домой. Кормит обедом. Как и собаку и трех кошек.

– Можно я поеду с Никой покататься на велосипеде по нашему парку? – спросила Сима.

– Да, конечно, – ответила я.

– А можно я ее встречу у метро? – уточнила дочь.

От нашего дома и парка до метро пятнадцать минут пешком очень быстрым шагом. На велосипеде можно проехать только по шоссе и дворам, уворачиваясь от бессмертных доставщиков еды, которых я панически боюсь. Даже больше, чем самокатчиков. Даже больше, чем водителей каршеринга. Доставщики гоняют с немыслимой скоростью, подрезая автомобили, велосипедистов и все, что движется.

– Нет, конечно, – заявила я, представив, как мою дочь на велосипеде сбивает доставщик еды. Или самокатчик. Или водитель каршеринга.

– Да, Ника сказала, что знала, ты мне не разрешишь. Она приедет к моему подъезду, и мы сразу отправимся в парк, – сказала Сима.

– Это нелогично – тебе ехать до метро, а потом возвращаться обратно, – сказала я в свое оправдание.

Потом Ника зашла к нам на обед.

Мы прекрасно общались. Я опять не сдержалась и начала чистить речь: «типа», «короче», «чё» в речи не могу слышать. Кровь из ушей. Правда, до этого мы обсудили корейские и японские комиксы, так что Ника на меня не сердилась. Только замолкала ненадолго, чтобы правильно составить предложение, а потом его произнести вслух.

– А можно вопрос? – спросила она, когда уже выслушала лекцию по русскому языку, поела, выпила компот и съела второй десерт.

– Да, конечно, – ответила я.

– Почему вы не отпустили Симу к метро? И вообще никуда не отпускаете одну?

Я отшутилась, что бывают такие матери-квочки, с гиперопекой, повышенной тревожностью и так далее. Заверила Нику, что с собой борюсь и достигла определенных успехов: Сима уже ездит сама в художественную школу и на фехтование, мы только забираем. И только потому, что поздно, десять вечера, и автобусы ходят не по расписанию, а когда им вздумается.

– Если честно, я никогда такого не видела. То есть не встречала таких мам, – заявила Ника.

– Кстати, а ты написала маме, что с тобой все хорошо? Напиши, пожалуйста, мне так будет спокойнее, – попросила я.

Ника закатила глаза, но не очень далеко к затылку, и написала маме.

– Мои родители тоже меня опекали. Два раза. Первый раз, чтобы я запомнила дорогу на электричке, а второй раз проверить, что я ее запомнила правильно, – призналась Ника.

Я тогда рассказала Нике про свое тяжелое детство и отрочество: жила отдельно с шестнадцати лет, работала тоже с шестнадцати, мне пришлось рано повзрослеть, и я не хочу такого для своей дочери.

– Круть, – ответила восторженно Ника.

– Не совсем, – призналась я. – Это очень тяжело. Остаться одной в вашем возрасте.

– Настя с Полиной хотят поступить в один институт, снимать квартиру и съехать от родителей, – рассказала девочка.

– А за квартиру будут платить родители Насти и Полины? Как и за их обучение? Как и за их питание? – уточнила я.

– Не знаю. – Ника задумалась.

– Тогда это не самостоятельная жизнь, а та, которая удобна не родителям, а детям. Я бы за такое платить не стала. Свои квартиры и еду я оплачивала сама. Самостоятельность и ответственность не предполагают родительской оплаты за квартиру. Или вы уходите и все делаете сами, или живете с родителями, пока учитесь. Я за второй вариант.

– Ну, вы же нормальная. Очень даже современная, – заявила подруга дочери.

– Спасибо, но это только с виду, а внутри я сплошной комок нервов, – хмыкнула я. – Знаешь, почему самые великие достижения, открытия, подвиги совершают молодые люди? Потому что им не страшно. Они еще не знают, чего бояться. Когда мне было двадцать пять, я гоняла на машине на скорости больше ста. Сейчас я езжу, как бабулька, не больше шестидесяти километров в час. Две тяжелые аварии. Мне стало страшно водить. Я не знаю новых дорог, привыкла к старым. На новых теряюсь, по навигатору так и не научилась ездить.

– Почему? Все же водят по навигатору, – удивилась Нюся.

– Смотри, – я показала ей свой телефон, – сейчас он мне показывает, что я нахожусь в Химках.

– Ой, точно, а я вчера вроде как была в Шереметьево и проехала триста километров, хотя вообще из дома не выходила, – подтвердила Ника.

– Мы раньше ездили по картам, бумажным. Да, мы идем в ногу со временем, пытаемся. У меня приходит, например, верстка в новом формате, с которым я не знакома, но я же справляюсь. Учусь. А вот новое поколение не знает классики в профессии: не умеют править на бумаге, не знают корректорских знаков.

– Это какие?

Еще час я писала и объясняла Нике корректорские знаки: подчеркивание двумя черточками, чтобы обозначить заглавную букву, загогулину, которая означает перенос буквы. Еще одну – правильный перенос слова.

– Это красиво, – признала девочка.

– Ага, мне тоже всегда нравилось. Не текст, а рисунок получается, – ответила я.

– И все же, почему вы не отпускаете Симу?

– Наверное, потому, что могу себе это позволить. И всегда хотела добиться именно этого. Работать, но готовить и кормить семью. Отвозить, привозить, когда могу и хочу, а не когда меня заставила жизнь, – честно ответила я.

– Да, это круто. Мои родители так не могут, – заметила Ника.

– У каждого своя жизнь, у вас точно будет своя. И родители тут совсем ни при чем.

– У Аньки начались рвота и поносы. Я бегала в младшую школу почти каждый день. Анька уже синяя ходила. Я ее еле довозила до дома. Оказалось, у Герды, нашей собаки, глисты. Родители не дали ей вовремя таблетки. И Анька заразилась от Герды. В этом они тоже не виноваты? Бабушка здесь живет, через переход. Я хотела с ней жить, помогать. Но мама запретила. И теперь бабушка одна, к ней ходит социальная работница, а я езжу на электричке каждый день. Я могла бы заботиться о бабушке, жить рядом со школой. Но мама не разрешила.

Нику вдруг как прорвало. Она говорила и говорила. Про Аньку, младшую сестру, которая спит в электричке и на первых уроках, поэтому получает двойки. А на самом деле она все знает и очень умная. Про бабушку, которая каждый день ей звонит и спрашивает, когда Ника зайдет повидаться. Просит привести Аньку – бабушка уже год ее не видела. Но мама против, а папа не вмешивается.

После нас Ника поехала к другой подружке. Потом домой на электричке, таща на себе рюкзак и велосипед. Уехала из дома она часов в десять утра, даже не позавтракав, домой вернулась уже ближе к одиннадцати. Почему я не разрешаю такого своей дочери? Потому что я была как Ника. Могла уйти, когда захочется, и прийти, когда вздумается. Никто бы не стал беспокоиться. Вообще не заметил бы моего ухода и прихода.

– Я бы хотела уехать куда-нибудь в другой город. Поступить в институт, но Герду без меня усыпят. И Марсика тоже, он вообще никого, кроме меня, к себе не подпускает. Уже совсем старенький, ничего не видит. Мама давно хочет его усыпить, но я не даю, – призналась Ника.

– Думаю, родители тоже были бы не рады, если бы ты уехала, – заметила я.

– Ага, кто тогда Аньку будет отвозить и привозить в школу и обратно? – пожала плечами подруга дочери.

Я молчала.

– Меня Сима очень напугала, – призналась Ника.

– Когда?

– Зимой. Она плакала в туалете. И говорила, что не хочет жить, – ответила Ника, но тут на кухню вошла Сима.

– Симуль, я чего-то не знаю? – уточнила я.

– Нет, ты все знаешь, – ответила дочь.

– Хорошо. Про то, что мы все умрем, да, я в курсе. Про то, что незачем жить, тоже. Сейчас уже лучше. Сима находится под контролем врача, – заверила я Нику.

– Она же говорила, что не хочет рассказывать о своих чувствах не пойми кому! – воскликнула Ника, забыв, что Сима стоит рядом.

– Она и не рассказывает. Потому что я отвезла ее к психиатру, а не к психологу. Так что там все по делу, – улыбнулась я.

– Круть, – заявила Ника. – Вы правда все знали?

– Конечно, а почему не должна?

– Моя бы мама устроила скандал и к психиатру точно не повезла бы. А папа бы промолчал. Да я бы им ничего не сказала! – ответила Ника.

– Семьи бывают разные, как и представления о врачах. Как и представления об опеке, гиперопеке и так далее.

– Я не знала, что вы знаете, – ахнула Ника. – Если что, я за Симой присматривала. Она ведь пессимист и маленькая. Самая младшая в классе. Я за нее волновалась. А вдруг бы она с собой что-то сделала.

Когда Ника ушла, я спросила у дочери, не нужно ли мне знать что-то еще.

– Нет, просто Ника очень впечатлительная, – отмахнулась совершенно счастливая Сима.

– У тебя были суицидальные мысли? Почему не рассказала о них врачу? – уточнила я.

– Нет, я бы никогда с собой ничего не сделала. Я же нормальный человек, думаю о семье. О тебе и папе, о брате. Вы бы это не пережили. Вы и на пустом месте спорите и ругаетесь.

– Мы не ругаемся, но да, спорим. И мы бы это точно не пережили. Спасибо, что думаешь о нас. И если вдруг у тебя появятся подобные мысли, расскажи об этом врачу. Это лечится.

– Да, мам, я помню. У тебя все лечится, – рассмеялась дочь.

– Не все, конечно, но почти, если вовремя начать. И больше не пугай Нику рыданиями в туалете. Приди домой и порыдай в своем, а не в школьном. Здесь все же приятнее. Я как раз новые диффузоры поставила с запахом ванили.

– Маааам. – Сима все же закатила глаза.

Если честно, я очень скучала по родительскому чату, ставшему унылым, а не ярким и взрывным, как раньше. Да, тот чат, от которого стонешь, когда дети учатся в младшей школе, затухает классу к девятому. Если переругиваются, то вяло. Обсуждали введение карантина – конечно, не ввели. Коллективное письмо, не помню по какому поводу, так и не написали. Но тут возник вопрос о проведении выпускного после девятого класса. И чат вспыхнул, как раньше. Будто и не было этих лет добрососедской тишины и взаимопонимания. Голосовали за картинг, боулинг, шатры на свежем воздухе и за вообще не отмечать. Мамы девочек, кстати, дружно проголосовали за картинг. Мамы мальчиков сообщали, что там были на чьем-то дне рождения, и это невыносимо – дышать нечем, еда ужасная и так далее. Одна мама прислала фотографии с подписью: вот здесь мы отмечали годовщину свадьбы, прекрасное место. Да, несомненно. Но не все родители готовы гулять выпускной после девятого класса как свадьбу. Да и из класса никто не уходил, все переходили в десятый. Призыв «Отвергая, предлагай» потонул в потоке воспоминаний других мам, где и как они отмечали годовщины, юбилеи и так далее. За пункт «вообще не отмечать» никто не проголосовал, но исключительно чтобы не выбиваться из коллектива. Ну конечно, никому не хочется быть той самой мамой, которая лишила ребенка выпускного!

Но мне не привыкать. Учитывая анамнез класса, я точно знала, что никто ничего отмечать не будет, поэтому сразу проголосовала против. Спасибо, что меня не исключили из родительского чата, как было после четвертого. Тогда детям решили устроить выпускной в клубе байкеров. Я ничего не имела против байкеров, но понимала, что ревущие моторы, взрывающиеся факелы-фейерверки, дискотека до утра не очень подойдут моей дочери, которая не любит толпу и громкую музыку. Да и мотоциклы ее скорее испугают, чем впечатлят. Впрочем, я тоже не очень люблю массовые мероприятия, на которых приходится кого-то перекрикивать. Симе я показала высланную презентацию и видела застывший ужас в ее глазах.

– Мам, я должна туда идти? – Кажется, Сима заранее прощалась с жизнью.

– Нет, я уже написала, что мы не будем участвовать.

– Спасибо тебе большое. – Дочь и вправду была мне благодарна.

До того, как исключить меня из родительского чата, глава родительского комитета написала: «Ну, для вас одних мы не можем устроить выпускной в консерватории, или куда вы там ходите». Честно говоря, я очень обиделась за консерваторию. Она вполне могла посоперничать с байкерами. Как и филармония, если что. Хороший концерт еще никому не навредил.

Тем временем голосование по поводу выпускного после девятого продолжалось.

«А вот девятый «Т» едет на теплоходе по Москве-реке. Там будет барабанное шоу», – написала еще одна мама.

«Да, мы тоже ездили после четвертого класса. Дети отравились. Вы хоть знаете, сколько та еда там стоит под солнцем?» – ответила другая родительница.

Тут я чуть не прослезилась. После четвертого класса, еще с сыном, мы тоже катались на теплоходе. Это было, господи, почти пятнадцать лет назад. Я была молодой, активной мамой. Отвозила и привозила детей, учительницу, вызвалась сопровождающей, чтобы присмотреть за детьми. Помню, стояла на пристани и вдруг увидела, как девочки, уже загруженные на корабль, выползли на пристань. Они шушукались и показывали на меня. Ну, мне не привыкать. Я строго сказала, чтобы они быстро поднялись на корабль, иначе у них два варианта: или остаться на твердой земле, или плавать в Москве-реке, потому что трап сейчас поднимут. Девочки замерли. Я начала объяснять, что такое трап. Я и тогда любила объяснять детям незнакомые слова и расширять их лексикон.

Мы благополучно поднялись на корабль, я решила выдохнуть. У меня был час, который должен был занять аниматор. Но девочки все еще стояли кучкой и на аниматора не реагировали. Они показывали на меня. Я достала пудреницу, решив, что опять накрасила только один глаз, а про второй забыла, в таком виде я часто появлялась в школе на родительских собраниях. Но глаза, оба, были на месте. Да, футболка была заляпана детской кашей – я кормила маленькую дочь перед выездом. Но не больше, чем обычно. Я потерла ногтем остатки каши и вроде бы все оттерла. На мне были приличные джинсы, а не домашние штаны. Значит, я все же успела переодеться. Ура. Обычно меня хватало только на верхнюю часть туловища, про нижнюю я забывала. Так что, можно сказать, я была законодательницей стиля спорт-шик. Сверху пиджак, снизу спортивные штаны. Когда я посмотрела на ноги, стало понятно, почему девочки шушукаются. На одной ноге у меня была розовая балетка, на другой коричневая. Видимо, не приходя в сознание от исполнения материнских обязанностей, я засунула ноги в то, что стояло в коридоре. И стояло как придется, а не по парам. Так что выпускной сына я провела в балетках разного цвета. Я посмотрела на двух других мам из числа сопровождающих, и мне очень захотелось выпить – мамы были красивые, идеальные. Летящие платья, туфли на каблуках, одинакового цвета, конечно же. Локоны, стрелки. Боже. И я опять как черт-те что.

Прошло много лет. Очень много. И я все еще как черт-те что. С засохшей кашей на пиджаке так и не справилась. Только теперь в этом нельзя обвинить маленькую дочь. Это уже я оделась, потом решила что-нибудь съесть. Это что-нибудь вывалилось изо рта и ляпнуло на пиджак. Я кое-как замыла, но, оказалось, не до конца. Цвет кроссовок больше не путаю, но забываю переложить ортопедические стельки. Возраст дает о себе знать. Без стелек я ковыляю даже в кроссовках. И вот поди кому-нибудь объясни, что обычно я хожу красиво, но сегодня стельки забыла переложить из других кроссовок. Каблуки вообще проклятие. Я пшикаю туфли расширителем для кожи, хожу в шерстяных носках, но перед выходом сдаюсь и снова обуваю кроссовки.

Тогда я представила, в каком виде могу появиться на выпускном дочери, и мне стало нехорошо. Васе было все равно, как я выгляжу. Дочь все же девочка. Не могу же я ее опозорить.

Голосование в родительском чате перешло к фазе «сколько вы готовы потратить на выпускной». Большинство склонялось к цифре «не больше десяти тысяч». Но в переписке замечали, что пусть лучше пиццу закажут на весь класс и пойдут гулять в парк. Точно выйдет дешевле. Мамы-организаторы пересылали файлы со сметами и стоимостью допуслуг в виде того же барабанного шоу. Еще одна мама настаивала на шатрах, другая опять на теплоходе. Лейтмотивом звучало, что подросткам сложно угодить, что они сами не знают, чего хотят, и точно зависнут в телефонах. Так что им хоть барабанное шоу, хоть петарды – они все равно будут в наушниках. Ничего не услышат и не заметят.

В общем, никто никуда не поехал. Выпускной решили отмечать после одиннадцатого класса. Все вроде как выдохнули, но не тут-то было. Оказалось, выпускной после одиннадцатого класса тоже нужно заказывать заранее, лучше после девятого, иначе все места займут. Из традиционных мест предлагался Парк Горького, от которого все сразу же отказались. Еще был Кремль, тоже растерявший репутацию, потому что там буфеты с очередями и сложная логистика прохода и выхода. Так что голосование в этот раз не устраивали. Есть локация – ближайшее Подмосковье. Шатры, веранды и так далее. Буфет, фуршет, приглашенная звезда. Все согласились и внесли предоплату. Потому что если не внести за два года вперед, то все, выпускного не будет. Описывались преимущества площадки: строгий контроль, изъятие запрещенки, проверка портативным металлодетектором и никакого алкоголя, никаких вейпов.

– А родителям можно пить и курить? – спросил кто-то.

– За отдельную плату, в специально отведенных местах, – ответила организатор.

Тут я представила себе будку, где родители лихорадочно курят и отхлебывают из фляжек. Хотя нет, фляжки тоже нельзя.

В качестве доказательства тщательного досмотра организатор прислала фото того, что было конфисковано у детей в прошлом году. Да, эти бы технологии в мирных целях. Дети, оказывается, умудрялись залить водку в детское пюре. Детские смеси смешивали с виски. Если честно, я бы не заподозрила неладное. Но охрана складывала конфискованное в большую картонную коробку. Там была и детская игрушка, в которую была зашита маленькая бутылка коньяка. Вейпы удивительным образом поместились в детское бисквитное пирожное, да так, что кондитерское изделие полностью сохраняло форму и упаковку. Не дети, а мастера контрабанды. Даже Даша, художественная гимнастка и признанный мастер провозить запрещенку в виде шоколадок и конфет на спортивные сборы, восхитилась подобным умением.

– Да они даже мягкие игрушки вспарывают! – написала одна из мам. Мол, молодцы, какие.

Тут я представила, как охранник вспаривает брюхо любимой игрушке моей дочери, с которой она не расстается. Пингвиненок, которого зовут Лоло, как в старом мультфильме. И с Лоло Сима живет с рождения. Он всегда в ее сумке или рюкзаке. У меня вся жизнь дочери пронеслась перед глазами, когда я представила, как охранник достает из сумки ее пингвина и начинает кромсать ножом. Да тут никакой психиатр не справится.

Деньги все дружно сдали, не вникая в подробности. Только один папа спросил, а почему не в Кремле? Ему посоветовали присоединиться к другому классу, который в Кремле, и не мутить воду в этом чате, который не в Кремле.

– А что не так с Парком Горького? – спросил тот же папа.

Ему сразу несколько мам объяснили, что дети приезжают в парк заранее и делают там запасы спиртного. Чуть ли не под каждым кустом бутылка водки зарыта. И в итоге все, конечно же, напиваются.

– Прикольно, – заметил папа.

Потом еще минут пятнадцать огребал сообщения, почему это совершенно не прикольно.

– Я тебя заберу в любой момент, – сообщила я Симе.

– Думаю, это произойдет очень быстро, – ответила она. – До шести утра я точно не выдержу.

– А может, пиццу на всех и гулять в парк? – задала вопрос чья-то мама.

Думаю, ее многие хотели в тот момент поддержать, но не решились. Никто не хочет быть той самой мамой, которая лишила ребенка выпускного. Даже если ребенку это не нужно и не хочется. Традиция. Если ребенок не отгулял выпускной, считай, школу не окончил.

А вы помните свой выпускной?

Я вот не очень, если честно. Кажется, родители тогда напились быстрее выпускников и пошли танцевать. Мы сидели как приклеенные. Все же видеть, как твоя мать танцует с директором, а мама одноклассницы Алки с физруком, то еще испытание для подростковой психики. А потом еще наблюдать, как они целуются. Короче говоря, лучше это не вспоминать, а забыть сразу же. Выпускные тогда проводились в школах, а подсобки в кабинетах физики и химии чуть ли не по жребию разыгрывались. Я думала, что Леша Воронцов любит только меня, и вот, оказывается, он в подсобке любит лаборантку Свету, дочку завуча. Сейчас это называется «как бы это развидеть». А тогда никак не называлось, но остаток выпускного вечера я горько прорыдала.

Да, мы выросли другими. И мне сложно представить себе ситуацию, в которой бы я целовалась с кем-то из учителей дочери. Образ мамы в тот вечер у меня до сих пор стоит перед глазами. А учитывая тот факт, что директор школы потом стал моим отчимом на пару лет, можно сказать, что выпускной прошел удачно для всех, кроме меня.

Сейчас выпускные другие. На самом деле это большое счастье. Хоть какая-то гарантия того, что твоя мать после твоего же выпускного не выскочит замуж. А мать Алки не забеременеет от физрука, потом выйдет за него замуж, потом разведется – и все это в течение года или чуть больше. Алка из всего того года помнила только то, что экс-отчим-физрук выгонял ее на футбольное поле и заставлял бегать. Он был мастером спорта по бегу. Алка ненавидела бег, физрука, мать, которая обрекла ее на все это. Поэтому спустя год после окончания школы бросила Институт физкультуры – выбор ее отчима, конечно же. Я про Алку больше ничего не слышала после этого.

«Мы молодцы, все успели забронировать», – написала мама-организатор.

Значит, подумала я тогда, у меня есть еще два года, чтобы сбросить вес, найти подходящее платье и вколоть ботокс во все доступные места. Почти все родители записались на выпускной. А те, кто не поставил «плюс один» или «плюс два» в списках выпускников, вроде как не родители. Их не включили в отдельный чат для мам и пап, которые хотят посетить выпускной. Опять изгои. Подростки, живущие с постоянными проверками на рамках-металлоискателях, за которыми без конца следят камеры видеонаблюдения, хотят один вечер провести без тотального контроля. У всех такие противоречивые желания. И всех можно понять.

Да, тут я совсем не показатель. Так уж получалось, что, когда мой сын сдавал важные экзамены – ОГЭ, ЕГЭ, – ждал зачисления в вуз, меня рядом не было. Я уезжала с дочерью на спортивные сборы, куда угодно. Мне казалось, что второго истеричного и заполошного родителя Вася не выдержит. Так и оказалось. Он потом сказал, что был рад, что хотя бы я на него не давлю. Отца хватало. Впрочем, если бы не мой муж, Вася не поступил бы в МГУ на физфак. Муж его растолкал утром и чуть ли не пинками выпихнул за дверь. Вася подал документы в последний день приема, а ДВИ, дополнительное внутреннее испытание, от которого зависит очень многое, писал не проснувшись, левой задней ногой. Но он олимпиадник, поэтому написал блестяще. Поступил на бюджет. Муж бухтел, что я даже на Васину свадьбу не явлюсь, найду благовидный предлог. В принципе, он прав. Я пока не очень хочу на свадьбу сына.

В нашей семье, встроенной в график с рабочими дедлайнами, мной, матерью-перфекционисткой, маниакально пунктуальной и ответственной, иногда все идет не так, как положено. Точнее, все не так.

Дочь пошла в школу в шесть лет, в декабре месяце. Только потому, что я перепутала кабинеты и пошла не в приемную сдавать документы, а к первой учительнице Васи. Она же взяла Симу в свой класс. Для этого пришлось обращаться к профессиональным хакерам и взламывать систему, чтобы дочь, которая не проходила по возрасту, впихнули в первый класс. Так что, когда дочь решила досрочно сдавать ЕГЭ по математике, в десятом классе, я не удивилась. В обморок упали классная руководительница и четыре завуча. Надо признать, математичка Вера Васильевна Симу поддержала. Как и Ксюшу, которая училась в инженерном классе с профильными математикой и физикой. И Сима, и Ксюша были отличницами, математика им давалась без особых усилий. Только Сима решила поступать на факультет дизайна, где не требовалась профильная математика, а Ксюша зачем-то решила стать журналистом. Ей тоже было достаточно базовой. И мы, и родители Ксюши дочерей поддержали. Сказали: делайте, что решили. А девочки решили сдать базовую математику в десятом классе, чтобы в одиннадцатом заниматься литературой, а не теорией вероятностей и статистикой. Оказалось, что, если ты сдал ЕГЭ в десятом классе, в одиннадцатом можно не ходить на эти уроки. Еще одним гением класса стал Саша, решивший сдать досрочно русский язык. Ему как раз были важны профильная математика и физика. Поэтому он решил освободить себя от уроков по русскому.

Эта троица свела с ума всех завучей. Девочек убеждали получить «нормальную» профессию: инженера, айтишника, а потом заниматься всякой «фигней» вроде журналистики и дизайна. Завучи так и говорили, не выбирая выражений. Мне звонили классная руководительница и завуч. Пришлось сначала подтвердить, что я в курсе желаний дочери – они в этом сомневались, – а потом объяснять, почему дизайн является полноценной профессией. Как и журналистика. И почему я не позволю ломать своего ребенка через колено, лишая его мечты. Так что, если у меня и были сомнения, завучи выполнили за меня всю работу: они без конца твердили, что дизайн – это какая-то ерунда. И надо сдавать профильную математику, чтобы пригодилось. Базу сдают только идиоты. Сима с Ксюшей кивали, да, они, значит, идиоты. Но можно им дать заявление, они его заполнят и будут сдавать базу? Точно так же обрабатывали Сашу: нельзя сдавать русский в десятом классе. В одиннадцатом еще есть новые темы. И в конце концов, это крайне неудобно для школы: его должны сопровождать на экзамен и так далее. Положенные консультации перед ЕГЭ ни Сима, ни Ксюша, ни Саша не посетили. Им никто не рассказал, как правильно заполнить бланк, что нужно иметь две черные, непременно гелевые, ручки и что с собой можно взять воду и шоколадку. Однако их никто и не накручивал. Про них вообще забыли. Как, впрочем, и я. Мне были важнее брекеты дочери. И когда я хотела записать ее к врачу, она в очередной раз напоминала: мам, в этот день у меня ЕГЭ по математике.

Когда об этом узнали одноклассники, в классе чуть ли не бунт случился. Оказалось, многие не хотят поступать туда, куда запланировали родители. И им тоже не нужна профильная математика. «А что, так можно было?» – чуть ли не кричали дети. Да, можно. Только Симе, Ксюше и Саше пришлось преодолеть завучей и классную руководительницу. Убедить родителей и самих себя, что они все делают правильно. И у них нет шанса на провал. Они не смогут сдать профильную математику в следующем году, если завалят базу в этом. Дети шли против правил в школе, ведь нужны стопроцентные показатели: профильную математику должны сдать те, кто учатся в профильных классах. Базовая для общеобразовательных и гуманитарных, то есть, с точки зрения айти-класса, для «дебилов». Сима, Ксюша и Саша сломали статистику и матрицу. Только потому, что так решили сами, разобрались, что так можно, и их поддержали родители. Они выдержали давление школы и не передумали. Я знала, что Симу невозможно продавить: если она приняла решение, остается только смириться. У меня сильный характер, но по сравнению с ней я одуванчик. Я очень гордилась всей этой троицей. Эти дети точно далеко пойдут. Они смелые, даже бесстрашные. Они способны сломать любую систему и выбрать собственный путь. И спасибо Вере Васильевне, поддержавшей девочек, и Елене Юрьевне, отстоявшей право Саши сдать досрочно ЕГЭ по русскому. Учителя вместе с детьми ходили к завучам и выбивали разрешение.

Да, так можно. Если ребенок хочет сдать что-то досрочно, сдавайте. Только не давите, давления хватит и в школе, у которой есть график, отчетность и все прочее. Когда завуч в сто пятидесятый раз уточнила, не хотят ли Сима с Ксюшей перевестись в медиа-класс, раз им не интересен профиль, пришлось опять подключаться мне, объяснять, между прочим учителю, что школа – это не только знания, а еще и социализация. И в этих классах у них подружки, друзья и прогулки по парку. А менять класс и терять компанию в подростковом возрасте – так себе идея.

А я опять стала матерью года. В день, когда Сима сдавала ЕГЭ, меня не было в городе – командировка, выступление. Я решила, что это хороший знак. Так и вышло.

Экзамен по базовой математике длится три часа. Ксюша с Симой, две десятиклашки на весь поток, написали быстрее чем за час. Сима потом рассказывала, что одиннадцатиклассники смотрели на нее с ужасом, когда она подняла руку и к ней подошел учитель принимать работу. Ксюша сказала, что на нее так же смотрели. Потом эти две звезды купили мороженое и еще час играли на детской площадке в той школе, где они сдавали, она была какая-то уж очень замечательная. С тарзанкой. Дочь сказала, что работа была очень легкой и она вообще не поняла, отчего столько волнений. ОГЭ было пострашнее. А МЦКО уж тем более.

Потом Сима с Ксюшей поехали в школу, где их ждала Вера Васильевна с чаем и шоколадками. Она обняла девочек и пожелала им найти свою дорогу. И никого не слушать, только развивать свой талант. А я счастлива, что в жизни дочери была такая учительница математики. Настоящая. Которая вопреки всем правилам осталась на стороне своих учениц и поддержала их выбор.

И Сима, и Ксюша сдали математику на отлично. У Симы двадцать баллов из двадцати одного возможного, у Ксюши двадцать один. Саша тоже сдал с потерей одного балла. Вера Васильевна и Елена Юрьевна, которым они сообщили результаты, написали, что совершенно в них не сомневались. Они герои и молодцы.

Я не удержалась и посмотрела книги про подростков, которых оказалось куда больше, чем я могла предположить. В основном, конечно, от психологов, знающих, как обращаться с незамужними женщинами, женщинами в состоянии развода, после него и так далее. А заодно с мужчинами приблизительно в том же состоянии. Но мне встретились советы от врачей, профильных специалистов по аддиктологии, психиатров, которые работают с подростками. Как правило, везде описываются ужасы: как справиться с подростками, как с ними разговаривать или не разговаривать, какие они ужасные в частных проявлениях и в глобальном смысле. Они не моются, пьют энергетики, превращают комнату в свалку, не учатся, ничего не хотят, ничем не интересуются. И родители в этих советах представляются несчастными людьми, которых нужно учить правильно стучаться в дверь комнаты, правильно разговаривать, правильно отвечать, чтобы чадо не вспыхнуло через секунду. Родители должны выучить разнообразные приемы коммуникации, а заодно и как правильно то или иное обращение называется.

Я не хочу учить новые термины. Мне есть на чем тренировать память и развивать мозг. И даже знать не желаю, как правильно стучаться в дверь. Если чадо вспыхивает через секунду, то мне для вспышки нужно еще меньше времени. Так что мы можем еще посоревноваться, кто быстрее. Да, дети очень разные, даже выросшие с одними родителями, в одной семье. Разные по темпераменту, характерам, эмоциям, их проявлению. Мой сын всегда был вспыльчивый, но очень отходчивый. Всегда первым шел на примирение. Я очень, очень терпеливая и компромиссная, но до поры до времени. Если меня довести до точки кипения, я взрываюсь так, что мало никому не покажется.

Однажды я рассказала Васе, как в подростковом возрасте случайно взорвала скороварку. Ту самую страшную конструкцию, к которой сверху здоровенным болтом привинчивалась крышка. Кастрюля была одного объема – шесть литров. Этот жуткий агрегат, считавшийся волшебным помощником для вечно занятых мам, свистел, прыгал по плите, пыхтел и плевался паром. Да, пар там нужно было выпускать определенным образом, уже не помню каким. Эта скороварка меня пугала. Но мама варила в ней супы, гречку и мясо. Не могла нарадоваться, что не надо стоять у плиты, а можно все закинуть, закрыть и уйти.

Я не помню точно, что именно тогда произошло. Мне было пятнадцать, и я в тот день решила бросить школу. Мне там было плохо и скучно. Меня ненавидела классная руководительница, преподаватель литературы. Только за то, что я читала и любила Набокова. Классная, когда слышала фамилию писателя, начинала плеваться слюной от возмущения. Директриса требовала, чтобы я сняла золотые сережки и не провоцировала социальное неравенство. Сережки – крошечные гвоздики, я снять не могла. Это был подарок бабушки, которая уже умерла, и с ее смертью закончились мое детство и счастливая жизнь. Директриса на общей линейке подошла и схватила меня за мочку, намереваясь сорвать сережку. Так что пришлось дать ей по руке. В свое оправдание могу сказать, что до того, как вернуться из бабушкиного села домой, в Москву, мы с мамой несколько лет прожили в строящемся поселке на Крайнем Севере. Туда съезжались не самые благополучные люди, и все школьные разборки заканчивались двумя способами: стулом, обрушенным на голову обидчика, или битвой арматурой на заднем дворе. Проще говоря, железными прутьями. Когда мои новые одноклассницы на перемене завели меня в туалет и разбили мне губу об раковину, я не плакала. Не впервой. Умывшись и вернувшись в класс, я обрушила стул на голову заводилы. Все это – и директриса, и одноклассница, которой я устроила легкое сотрясение мозга и неконтролируемое мочеиспускание, – случилось в один день. Я пришла домой, из губы все еще текла кровь. Мама была на работе, скороварка пищала на плите. И мне вдруг стало все равно. Пищит она или нет. Видимо, адреналин закончился. Так что, когда скороварка взорвалась, я даже не пошевелилась. На грохот прибежали соседи и увидели, что с потолка свисает капуста, отлетевшей крышкой снесло кран и он фыркает и плюется кипятком. На полу и на стене ошметки картошки и морковки. А я спокойно сижу на стуле и не реагирую. Соседки вызвали с работы маму.

– В школу я больше не пойду, – сказала я ей.

Мама не стала спорить. Кажется, вида кухни, моей разбитой губы, почти разорванной мочки уха ей было достаточно для того, чтобы не задавать вопросы. Когда начал трезвонить телефон, звонила директриса, мама одноклассницы, завуч, я подошла и выдрала шнур. Молча. Тут мама тоже не стала задавать никаких вопросов.

Так что я рассказала сыну про скороварку и про то, что никогда не забуду то чувство, когда тебя шесть человек бьют в школьном туалете и ты чувствуешь, как зуб ломается от удара об раковину. И попросила быть с мамой милым и сменить тон, когда очень хочется его повысить. Вася все понял и больше никогда не повышал голос. Только спросил, что такое арматура. Пришлось рассказать в подробностях. И еще я злопамятная. Помню обиды. Отрезаю от себя людей, которые меня предали или подвели. Я та самая скороварка, которая может годами свистеть, пыхтеть, но однажды взорвется так, что придется делать капитальный ремонт.

Дочь же совсем другая. У нее очень твердый характер, и она не терпит. Она непримиримый боец за справедливость. Не выносит лжи, особенно от взрослых. Которые, как известно, все врут. Больше всего ее раздражает потеря времени. Она пойдет к четвертому уроку в школе, потому что на первых трех поставят замены и дети будут играть в игры и сходить с ума. Она лучше потратит это время, чтобы закончить работу для художественной школы. Я пишу классной руководительнице, что Сима не придет на первые уроки – плановый визит к врачу. Сын прогуливал честно, о чем все знали. И честно признавался: проспал, потому что до утра решал олимпиадные задачи по физике. Сын дерзил, но стоило мне сказать: «Будь с мамой милым», – тут же извинялся и становился милым. Дочь же будет бухтеть, вспоминать все случаи, в которых я повела себя неправильно, с ее точки зрения. И она права. Мне остается только признать ошибки и в миллионный раз извиниться.

Когда я говорю, что дочери уже шестнадцать, многие замечают: «Ой, она уже совсем взрослая». Да, взрослая. Но это не совсем так. Она ребенок, которому все еще нужны мама и папа, дом, в котором пахнет едой, ее кровать, заваленная игрушками, с которыми она не в силах расстаться. Когда ей плохо, тревожно или заболела, она приходит в нашу спальню и забирается под одеяло. Ложится ко мне на грудь. Я ее глажу, показываю в соцсетях смешные ролики с собаками, кошками, белками или капибарами. Если Сима пришла ко мне, значит, ей точно плохо. И я буду сколько угодно ее гладить, целовать, показывать рилсы, лишь бы она приходила ко мне, лежала рядом.

Так было и с сыном. Он, подросток, вытянулся за одно лето. Его тошнило, кровь шла носом, он то бледнел, то вдруг становился бодрым. Я подходила и целовала его, куда дотянусь. Обнимала. Говорила: «Терпи». Вася терпел мои объятия, в которых вдруг расслаблялся и растекался. Я его еле удерживала. Но чувствовала, что он успокоился. Потом приходила Сима и ложилась в кровать к брату. Они в пижамах играли в го, в шахматы, разбирали физические задачки. Оба немытые и нечесаные, и совершенно счастливые. Это было их время.

Подростки. Когда они перестают ими быть? Не знаю. У сына кризис наступил на четвертом курсе института. До этого он переболел коронавирусом и завалил экзамен. Вася никогда прежде ничего не заваливал. Он гений. Для него сдать на один балл ниже высшего – уже провал. Он даже успел написать в учебную часть, что берет академический отпуск. После этого пришел ко мне на кухню. Я жарила сырники. И те сырники никогда не забуду. Я накачала сына лекарствами, лихорадочно пытаясь рассчитать дозу, чтобы сын успел сдать экзамен, а потом вырубиться, когда подействуют седативные препараты. Сима плюхнулась в его кровать и гладила брата по голове. Потом муж с дочерью собрались и повезли Васю в университет на экзамен. Приставили к двери, чтобы он упал внутрь, а не вывалился наружу. Вася сдал блестяще. Позвонил мне после экзамена и сказал, что это я сдала экзамен, не он. Я тогда выбирала между таблетками и этилом, что пить. Да, он уже не был подростком, а считался взрослым. Подростком была дочь, и именно она заставила брата поехать на экзамен. Сработали не мои препараты, а ее нежность, объятия. Она говорила, что Вася гений и все сдаст.

Подростки – счастье. Они умеют убеждать и спасать. И таких случаев было много. Только мои дети-подростки заставляли меня, мать, вставать каждое утро по будильнику, готовить завтрак, потом обед и ужин, выходить в парк, чтобы пробежать пять километров. Никакая сила воли тут вообще ни при чем. Дети заставляли меня радоваться жизни, когда жить уже не хотелось. Они смешили, удивляли. Они всегда в меня верили и ценили все, что бы я ни делала. Даже если я проваливалась. Ради них всегда вставала и шла дальше. Подростки – лучшие мотиваторы для родителей, это я знаю точно. На все. Сделать ремонт в квартире, сменить профессию, изменить внешний вид, начать заниматься спортом, бросить заниматься спортом и радостно есть чипсы и мороженое за просмотром с подростком киноновинки.

В этой книге мне не хотелось рассказывать об ужасах, которых, конечно, очень много и которые встречаются чаще, чем хотелось бы и чем можно было бы предположить. Мне хотелось рассказать о том, что подростки – самые невыносимые, дурно пахнущие, говорящие на птичьем языке – на самом деле оказываются лучшими друзьями и союзниками. Они еще верят в честность и верность, в доброту и в то, что называется «правильным». Они любят малышей и животных. Переживают за бабушек и дедушек. Они настоящие. Еще они считают, что папа с мамой должны быть вместе. Что кошек и собак нельзя усыплять, а нужно лечить. Что дружба – это очень важно. И они думают не о себе, а переживают за родителей и младших братьев или сестер.

Мне хотелось рассказать о чудесных детях, которых называют подростками. Которые все еще остаются детьми, если им это позволить. Дать им залезть в кровать к родителям и полежать пять минут. Разрешить заплести две косички, как в младшей школе. Накраситься так, что после этого остается только умыться. И дело не в инфантильном поведении, дело в том, что даже подростки, которые выстроили все барьеры и баррикады, наклеили на двери угрожающие надписи в стиле «Не входи, убьет», все еще нуждаются в любви, объятиях, нежности.

«Не входи» не значит «не обними». Обнимайте их при любом удобном или неудобном случае. Целуйте, куда разрешат. В макушку, в носик. Держите за руку, если позволят. Подросткам, как и младенцам, нужны тактильные ощущения. Без них они не выживут.

Подростковый период заканчивается быстрее, чем кажется. Не успеваешь моргнуть, а перед тобой уже стоит взрослый сын или дочь. И они уже строят свою собственную жизнь. Наслаждайтесь этим временем.

Да, выгребанием грязных носков из-под кровати, выносом чашек со следами брожения тоже можно наслаждаться. Зная, что скоро, слишком скоро это пройдет. И вы будете прикладывать старую футболку взрослого сына к носу, чтобы вспомнить его запах. Или вдруг наткнетесь на его сумку, с которой он ездил в лагерь, и расплачетесь. Вы не сможете выбросить или отдать в добрые руки его старые джинсы, потому что вспомните, как он их носил и без конца бухтел. Или его костюм, в котором он был на выпускном. И тоже бухтел. Вы будете хранить его гель для волос, которым он пользовался, считая, что у него ужасная прическа, а волосы – мягкие, кудрявые, удивительного цвета с оттенками меди – вообще полный кошмар. А его старая зубная щетка опять вызовет приступ неконтролируемых слез.

Мой сын давно взрослый и живет отдельно. Но я до сих пор иногда ложусь в его кровать на его подушку и чувствую его запах. Муж и дочь делают так же. Муж садится в любимое кресло сына, а дочь иногда делает уроки за его столом. Для нас его комната так и осталась «комнатой Васи». И я помню каждую отметину на паркете: здесь он провел физический эксперимент; здесь еще один эксперимент, пришлось покупать новую люстру. На стене по-прежнему следы от его швырков ручки. Он так делал, когда не мог решить задачу. А в одном из светильников все еще нет лампочки, Васе так было нужно для каких-то очередных опытов.

Подростки очень быстро взрослеют. Но именно эти невыносимые времена вы будете вспоминать каждый день. Именно они окажутся счастьем. И, собираясь семьей, вы будет пересказывать все те же истории об опасных и смешных экспериментах. И, поверьте, в этот момент на улице обязательно выглянет солнце. Подростки – это солнце. Да, на нем бывают пятна, но разве это имеет значение в глобальном смысле?