СБОРНИК МИСТИЧЕСКИХ РАССКАЗОВ

КОЛЛЕКТИВ АВТОРОВ СООБЩЕСТВА БЕЛОРУССКИХ ФАНТАСТОВ «ШУФЛЯДКА ПИСАТЕЛЯ»

ISBN 978-985-17-2747-2.

Максим заметил опасность совершенно случайно.

Можно сказать, повезло. Он шел от театра к проспекту, думая о своем, когда боковым зрением зацепился за необычную для ночного парка текстуру.

Чешуя? В ту же секунду кто-то бросился в его сторону, но он уже был готов. Тварь замерла: то ли уловила запах, то ли еще как-то поняла, с кем имеет дело. Максим, не двигаясь, рассматривал ее: длинные темные волосы, ломкие бледные руки. Русалка, да еще так далеко от набережной! Он привычно сложил пальцы, готовясь бросить заклинание.

Русалка оскалилась и бросилась к реке. Она двигалась на удивление быстро, проворно перебирая руками по земле, и если бы Максим не помогал себе магией, то давно бы отстал. Он бежал вдоль декоративных каменных ваз на ограде парка, стараясь не потерять нечисть из виду. Добравшись до Свислочи, русалка нырнула в воду. Максим, не колеблясь ни секунды, прыгнул следом.

Вода была мутной, прохладной, но не леденящей.

Он осмотрелся под водой, и, не заметив следов русалки, двинулся дальше, небрежным жестом открывая переход в Подмирье. Пару мгновений граница между мирами сопротивлялась заклинанию, но вот Максим почувствовал, что давление ослабло: переход удался.

Последние пару десятков лет он бывал здесь нечасто: нечисть в целом поутихла, а уж такая, за которой приходилось ходить в Подмирье, тем более.

Удивительно, но за время его отсутствия все сильно изменилось. Оживилось, что ли. Корни духов деревьев теперь спускались с неведомой высоты в бездонные глубины, неспешно покачиваясь, как водоросли.

Сквозь заросли, пульсируя, текла сила. Разительный контраст с той пустыней, которая встретила его в Подмирье в прошлый раз. Уравновешивая себя заклинаниями, Максим стал осматриваться. Мелкие подмирные духи сновали между корнями, будто рыбки в мерцающем свете. Чародей повел рукой — движение оставило за собой легкий след из жемчужных пузырьков. Максим улыбнулся. Боги, он уже и вспомнить не мог, когда в последний раз Подмирье было таким. Интересно, что оживило магию…

В этот момент русалка атаковала.

Она внезапно появилась из сплетения колышущихся корней, стремительная и смертоносная. Схватила Максима за запястья, вонзив в сухожилия тонкие, как иглы, когти. Это обездвижило его пальцы, делая невозможной магию жестов. Здесь, в Подмирье, отсутствуют звуки, так что пользоваться магией слов он тоже не мог. Но он был магом-обережником, а у таких, как он, для беспокойной нечисти припасено немало неприятных сюрпризов.

Максим рванул русалку на себя, прижался к ней и силой воли перекинул их обоих из Подмирья в людской мир. Оглушенная неожиданным переходом нечисть ослабила хватку, и чародею удалось освободить руки.

Русалка, отчаявшись, открыла пасть и закричала. Максим успел бросить заклятье паралича за мгновение до того, как его накрыла волна русалочьего крика. Обездвиженная нечисть, яростно сверкая глазами, опускалась на дно Свислочи. Максим, чувствуя, как гаснет его сознание, бросил по ночному городу зов о помощи.

Очнулся он на ступенях набережной недалеко от моста. На лестницу был накинут легкий морок, чтобы отвести глаза случайных прохожих. Рядом сидел кот и вылизывал бока. Единственное, что было понятно об окрасе кота, — это белые носочки на передних лапах. В остальном, как и все кошки ночью, этот кот был сер.

— Не задалась рыбалка, да? — протянул кот, заметив, что Максим открыл глаза. — Теряешь форму.

Обережник прокашлялся. Во рту стоял противный привкус цветущей воды.

— Я думал, все русалки такой силы давно окаменели в Подмирье.

— Теряешь форму, я же говорю. Избалованный стал, расслабленный. Тоже мне обережник.

— Ты не задавайся, кот.

— Ладно, ладно. Поблагодарил бы хоть.

Кот закончил вылизывать бока и принялся мыть уши. Ночной ветер шумел в парке. По проспекту проезжали редкие машины. Над рекой пронеслась пара летучих мышей.

— Спасибо, кот.

Максим, все так же лежа на каменных ступенях, посмотрел на небо. Полную луну закрывали редкие тонкие облака. Вставать не хотелось, все тело болело от крика.

— Знаешь, кот, никак не пойму, отчего в последнее время такая активность. Русалка эта. Может, она из-за полнолуния на Купалу вылезла. Пару дней назад пришлось с призраками разбираться. Упыри тоже неспокойными стали. Да и вообще, с апреля все время что-то происходит.

Кот перестал мыться и посмотрел на Максима.

— Ты серьезно?

— Что?

— Ты правда не знаешь?

— Я б так не говорил, если бы знал.

Кот захихикал.

— Тебе надо больше с людьми общаться, Сим.

То в компьютерах своих сидишь, то по кладбищам за упырями скачешь. А в городе, знаешь ли, еще и живые люди есть!

— Ой, кот, ну перестань. Что ты знаешь?

— Так писатели же. — Кот снова занялся своими лапами.

Максим начинал терять терпение. Он знал эту привычку своего друга — покрасоваться. В конце концов, у того не каждый день выпадал шанс помочь чародею. Но всему есть разумный предел.

— Кот, не начнешь говорить нормально, брошу в тебя кроссовок.

— Писатели писали рассказы.

— Кроссовок мокрый, между прочим.

Кот закатил глаза:

— Писали писатели рассказы. Про Минск. Теперь их вычитывают. Скоро закончат.

— Я не понимаю, при чем тут рассказы про Минск.

Мало ли их, что ли, писали?

— Ну, много или мало — я откуда знаю, я вообще читать не умею. Но в этот раз, вроде, не просто про наш Минск пишут, а про Подмирье.

Максим закрыл глаза. Вот это поворот. Действительно, похоже, он теряет хватку. Просчитался, как стажер. Нечисть чувствительна к чужим мыслям. Про них так долго никто не вспоминал, а тут вдруг королевский подарок — рассказы. Становилось понятно, отчего так расцвело Подмирье: людское воображение и сила веры всегда были лучшей подпиткой для всех остальных миров.

Кот закончил умываться, поднялся на четыре лапы и сладко потянулся.

— Ну, я пошел. Не забудь про рыбку свою.

— Давай, кот. Не забуду.

— Слушай, хотел сказать. Тебе бы напарников подыскать.

Максим нахмурился:

— Это еще зачем?

— Ну, чтобы надежней было. Мы же видим вот, что силы твои уже не те...

Максим потянулся к кроссовку.

— Шучу! Шучу я. Писатели эти целый сборник своих фантазий соберут. Представляешь, что начнется, когда люди станут его читать?

— И когда это будет?

— Тебе понравится.

— Кот!

— М-м-м… Аккурат к концу октября.

Кот махнул на прощанье хвостом и растворился в сумраке.

Максим растрепал мокрые волосы, потом откинулся на каменные ступени и уставился на луну, которая снова показалась из-за облаков.

Проблем будет целый воз, это точно. С другой стороны, с весны ему никак не удавалось понять, отчего город был так взбудоражен, а теперь стало ясно. Старый Минск просыпался. И это было хорошо. Максим улыбнулся. Ну, а нечисть... С нечистью он как-нибудь разберется. Обережник он или нет?

В лавке выставлялись вещи совершенно разного толка: от уродливых, пожелтевших бумажных лебедей и янтарных пауков с кривыми лапами до известных миру картин, которые посетители принимали за копии. Так у всех под носом покрывались пылью одна из балерин Эдгара Дега и «Прогулка» Шагала. Последнюю хозяйка Вера берегла и каждый раз отговаривала покупателей, когда те проявляли к полотну слишком пристальный интерес. Эта картина была одним из самых ценных воспоминаний о детстве и тем немногим, что связывало ее с бесследно исчезнувшим отцом.

Хранились в лавке и совершенно удивительные вещи: бумажная карта в тяжелой раме, изображающая незнакомый район Минска (иногда улицы на ней менялись местами, а река каждый раз текла там, где ей вздумается); старинные настенные часы, стрелки которых останавливались и снова шли то вперед, то назад; комод с глубокой трещиной на крышке, ящики которого непредсказуемо выдвигались сами, а внутри каждый раз оказывалось что-то новое — то скомканная листовка, то засушенный пучок трав, то смятая пачка сигарет. Но, казалось, кроме самой Веры, никто и не замечал этих странностей.

Лавка практически не приносила денег и на деле была прикрытием. Самое интересное обычно происходило в глубине зала, где у стены громоздился стол, заваленный книгами, бумагами и обертками от шоколада. Среди них потерялась табличка с надписью:

«Найду что угодно. Дорого».

Вера со скучающим видом сидела за столом и безуспешно пыталась испепелить взглядом пустую папку с напечатанным «Дело №» на обложке. Мерно отстукивала ритм секундная стрелка на часах, сегодня они шли задом наперед и теперь показывали без пятнадцати семь. Веру клонило в сон, когда колокольчик на двери тихо звякнул.

В лавку вошла высокая статная особа в брючном костюме черного цвета, лицо ее скрывали широкополая шляпа, солнечные очки и угольно-черная медицинская маска. Вера сверкнула глазами, и стрелка на часах замерла, будто те прислушивались к происходящему.

— Добрый день! Что ищете?

В ответ женщина зашлась кашлем, и только когда приступ закончился, сухо выдавила:

— Время.

Вера на миг растерялась.

— Простите?

Женщина рывком сорвала маску, следом на пол с треском упали очки, обнажая морщинистое лицо.

— Время! Он украл мое ВРЕМЯ! — закряхтела она и тут же закашлялась снова.

Вера склонила голову в любопытстве и затаила дыхание. Новое задание, да еще какое! Не просто фамильное кольцо или кошелек — самое настоящее украденное время! Чего только ей не приходилось искать за последние два года, даже пропавшую в Минске музыку. Но это! Это был совершенно другой уровень. Вера поднялась с единственного стула в лавке и жестом предложила женщине сесть.

— Мы познакомились на вокзале, я возвращалась из командировки. — Женщина сложила руки на столе и принялась медленно снимать перчатки. — Представился Михаилом, опрятно одет, с манерами и страшно красив. Помог с чемоданами, вызвал такси и оставил свой номер.

Старуха сжала кулаки и перевела дух.

— Я никогда не звоню первой, не знаю, что на меня нашло, но стоило мне остаться одной, как я уже набирала этому мерзавцу. Мы стали ходить на свидания, каждый раз недалеко от вокзала. Он так восхищался башнями, ловил их в лучах солнца на закате, водил меня на смотровую площадку, мы ужинали под звездами прямо у подножья статуй. Он сочинял про них головокружительные истории. Это было самое романтичное, что случалось в моей жизни… И я не сразу поняла, что заболеваю. Сначала списывала все на усталость, первую седину — на генетику, ломоту в теле — на очередной вирус. Всему находила оправдания. Пока однажды, после нашего двенадцатого свидания, я не увидела в зеркале это чудовище.

Она раздраженно помахала рукой перед лицом.

— Вы ведь не думаете, что я сошла с ума? — старуха устало, почти без надежды посмотрела на Веру. — Я ходила к тарологам, гадалкам, даже к священнику, прости Господи. Но чем больше пыталась все исправить, тем как будто только быстрее старела. А потом мне рассказали о вас, что вы способны найти. Прошу вас. — Старуха подалась вперед и дрожащей рукой схватила Веру за плечо. — Помогите мне.

Вера хищно улыбнулась. В ушах уже нарастал рык зверя, жаждущего отправиться на поиски добычи.

— Конечно, — приободряюще ответила она. — Я беру полную предоплату.

Сладкий запах гнили заполнял легкие. Вера села и потерла глаза. В голове протяжно гудел отголосок гонга — вестник отступающей, но еще напоминавшей о себе боли. На этот раз зверь, взявший след еще в лавке, привел ее в яблоневый сад. Вера сидела под деревом, траву усыпали опавшие гниющие яблоки.

В руках, измазанных в грязи, она крепко сжимала металлическую шкатулку с выгравированной «М» на поцарапанной крышке.

— Так, могло быть и хуже. Всего лишь земля.

За последние два года Вера просыпалась в беспамятстве с неожиданными находками столько раз, что могла бы уже привыкнуть. Но всегда случалось что-то, способное ее удивить. Когда зверь-ищейка брал верх над ее сознанием, она могла встретить знакомых и вести с ними разговоры, которые потом не помнила, или просыпаться в местах, куда ни за что не отправилась бы, будь она просто Верой. Так однажды она очнулась в канализации, благо рядом с открытой крышкой люка. Самое обидное, что тогда ей даже не заплатили. Иногда ищейка казалась Вере некой сторонней сущностью, а иногда — привычной частью ее самой, чертой характера, без которой не было бы и самой Веры. Как ни старалась Вера это отрицать, но с каждой находкой ее связь с ищейкой становилась прочнее. Они сливались воедино, и в такие минуты Вера чувствовала себя всесильной.

Она вытерла руки о длинную юбку и открыла шкатулку. На бархатной обивке лежали старенькие наручные часы с ремешком из потрескавшейся кожи.

Вера выронила шкатулку на землю и оторопело прикрыла рот рукой. Потянулась к сумке и достала потертый от времени лист бумаги. Она смотрела то на два роковых слова, которые уже больше двух лет не отпускали ее ни на миг, то на найденные часы, когда-то принадлежавшие ее отцу.

Два года назад

В квартире было непривычно тихо.

— Мам, я дома.

Вера прислонилась к двери и сбросила туфли.

Ноги гудели от усталости.

— Я принесла торт.

Через тишину темного коридора пробивался стук клавиатуры и едва уловимая размеренная речь.

Вера прошла к спальне матери и бесшумно отворила дверь.

— Мам?

Комната была завалена бумагами, среди которых прямо на полу с ноутбуком на коленях сидела Маргарита и невнятно бормотала себе под нос:

— Если допустить возможность темпорального сдвига и расслоения времени в точке преломления пространства, тогда… тогда… возможен возврат в прежние пространственно-временные координаты, и этим можно объяснить выход из одной реальности…

— Привет. — Вера опустилась рядом и приобняла мать.

Маргарита нехотя оторвала взгляд от документа, в котором на английской раскладке печатала невнятный набор символов, занимающий уже с десяток страниц. Вера провела рукой по ее волосам, собранным в тугой пучок.

— Прервешься на чай? Тебе нужно отдохнуть, а я расскажу, как дела на новой работе.

Маргарита задумалась. Взгляд ее скользнул по лицу дочери и проследовал за лучом света, тянущимся из коридора. Минутная стрелка механических часов, которые почему-то теперь лежали на кровати, а не висели, как прежде, на кухонной стене, шумно передвинулась, и Маргарита встрепенулась.

— Верочка, милая, я почти нашла Валеру, осталось проверить одну гипотезу, и тогда, тогда… — Маргарита засияла улыбкой, на глазах заблестели слезы. Она перевела взгляд на документ, заполненный несвязным набором букв, будто кто-то бездумно стучал по клавишам или вовсе уснул на клавиатуре. — Здесь, — Маргарита смахнула слезу и ткнула дрожащей рукой в экран, — кроется ответ, куда пропал твой отец. — Она пылко обняла дочь и мокрой щекой прижалась к волосам Веры. — Я наконец-то смогу все исправить!

Мы вернем его домой.

Вера мягко отстранилась. Злость подкрадывалась тихо, зарождаясь внутри, как цунами. Еще одно слово или жест — и она обрушится на нее всей тяжестью и вытеснит тлеющее терпение. Еще немного, и она взорвется. Вере хотелось кричать: «Он не вернется! Он никогда не вернется! Он бросил нас — и тебя, и меня. Бессмысленно открывать новое измерение, чтобы найти человека, который больше тебя не любит. Который устал быть отцом для своей дочери».

Злые слезы градом покатились по щекам Веры.

Она больно прикусила язык, возвращая контроль над эмоциями. Конечно, мать не заслуживала злости в свой адрес, ей и без того тяжело дались последние годы: помешательство мужа на странностях в лавке, бесконечные ссоры, от которых она всеми силами старалась оградить дочь, ранняя деменция и пожирающее изнутри чувство вины. Вере следовало быть с ней помягче, они теперь остались вдвоем, и кто знает, сколько времени им еще повезет провести вместе.

А потому Вера в очередной раз собралась с силами и спокойно ответила:

— Я сделаю чай, расскажешь мне все.

Она заперлась на кухне, пыталась надышаться вечерним августовским воздухом и шумом машин за окном заглушить возобновившийся стук пальцев по клавиатуре. Сделала чай, отрезала кусок торта и пробралась в комнату, служившую отцу мастерской. Отец часто пропадал то здесь, то в своей антикварной лавке, и представить его за пределами этих двух пространств было невозможно.

Вера вошла в мастерскую и в тот же миг будто снова стала ребенком. По углам ютились тени прошлого. Они глядели ей вслед и мерно покачивались в такт маятнику в старинных часах. Пахло сыростью и масляными красками, которые навечно пропитали стены комнаты. Пол печально поскрипывал то под ногами, то где-то в углу, где снова и снова, как заевшая пластинка, проигрывались давно ушедшие дни ее детства. Прохлада опоясывала ноги и подталкивала вперед, в глубину комнаты.

В полумраке Вера забралась в старое кожаное кресло, пропитанное запахом растворителя, красок и табака, нащупала выключатель настольной лампы и откинулась на спинку. Опустила на колени тарелку с тортом и сказала в пустоту:

— С днем рождения меня.

Кресло приятно обнимало, будто она маленькая забралась к отцу на колени и, прижимаясь к запятнанному красками фартуку, наблюдала за ловкими движениями рук, которые повторяли одинаковый пейзаж: ворота Минска, две башни, охраняемые массивными статуями, по четыре на каждой. Отец изображал их то в ворохе тумана, то обласканными рассветным солнцем, то в бледном свете ночных фонарей.

— Почему ты так часто их рисуешь? — не раз спрашивала Вера.

Отец прятал улыбку в густых усах и неизменно повторял:

— Так я могу остановить мгновение.

Но, к сожалению для Веры, тот счастливый миг детства задержать не удалось. Вскоре отец перестал пускать ее в мастерскую, потерял интерес к дочери, стал приходить домой все реже, а однажды ушел навсегда.

Погруженная в воспоминания, Вера отвлеченно постукивала ногой по нижнему ящику стола. Она качнула ногой сильнее и больно ударилась о дно ящика.

Выругалась, пригнулась, чтобы осмотреть ступню, и краем глаза уловила торчащий кусок бумаги. Она осторожно потянула и вытащила сложенный вдвое лист, а затем дрожащей от волнения рукой поднесла его поближе к свету и прочитала:

«Найди меня».

Глубоко в груди что-то впервые отозвалось тихим урчанием. Предчувствие. Инстинкт. Пробудившийся зверь.

Сейчас

Привокзальные башни дремали в полуденном зное. Чутье несло Веру вперед, стук колес и людской гомон переполняли сознание. Рядом гремели чемоданы, и воздух пропитывался горьким запахом масла и жженой резины.

— Я не приеду сегодня, — говорил прохожий. — Снова опоздал на поезд. Да знаю, знаю, не злись! Какая-то чертовщина с этим временем, вечно опаздываю. Встретимся завтра?

Вера лавировала между прохожими и чувствовала, что вор уже совсем рядом. Она жадно хватала ртом воздух и пыталась унять опасную эйфорию.

Находка непривычно давила на запястье и нетерпеливо постукивала стрелками. Вскоре Вера разглядела через дорогу, прямо между башен, высокую фигуру в бордовом костюме. С такого расстояния черты лица рассмотреть было невозможно, бросалась в глаза одна только улыбка. Вера замерла в предвкушении, зверь внутри победно рыкнул и приготовился к прыжку.

Она сделала шаг в сторону подземного перехода, как вдруг на город обрушился колокольный звон.

Людские шаги замедлились, Вера и сама едва могла совладать со своим телом. Еще один долгий миг — и стремительный топот ног едва не повалил ее на землю. Время помчалось вперед, стекло на наручных часах лопнуло, а затем стрелки остановились, как и все вокруг. Вера подняла глаза на вора, тот стоял на противоположной стороне дороги и продолжал усмехаться.

Тик-так. Тик-так. Тик-так. С каждым стуком тело Веры слабело.

— Не смей! — закричала она и ринулась через застывшую толпу к переходу.

Зверь нес ее вперед, сердце гулко стучало в груди, запуская ее собственный часовой механизм, неподвластный вору. Преодолев подземный переход, Вера выскочила к подножью левой башни и замерла — на город опустилась ночь.

Вера чертыхнулась и сощурилась, рассматривая в тусклом свете фонарей неподвижные фигуры людей.

— Я найду тебя! Даже не думай скрыться!

Она перевела взгляд на крышу и увидела, как в свете прожектора блеснул ботинок и тут же исчез за одной из четырех статуй. Вера нырнула во двор башни, повинуясь зову внутри, вломилась в подъезд и побежала вверх по ветхим ступеням. Дверь в квартиру на девятом этаже призывно распахнулась прямо перед ней, поток ночного воздуха донес леденящий смех. Еще прыжок — и ищейка оказалась на балконе.

Три неподвижные статуи стояли на краю башни.

Средняя пошевелилась, и свет рампы очертил фигуру вора. Высокий и тонкий, как лоза, он победно раскинул руки в стороны. Вера сощурилась. Густые белесые брови, широкий лоб, глаза светлые, но взгляд тяжелый, колючий.

— Ну здравствуй, Верочка.

— Кто ты?

Вор театрально всхлипнул:

— Ну надо же, не узнаешь отца!

Вера нерешительно шагнула вперед и заметила знакомую щербинку между передними зубами, такая же была и у нее. Сердце кольнуло. Вор выглядел прямо как ее отец, только времен студенчества, каким она видела его на старых фотографиях в альбоме.

И этот нелепый бордовый костюм…

— Неужели это ты, папа?

Мужчина разразился хохотом.

— Все-таки нашла меня! Я думал, когда это случится. Оставлял тебе подсказки в лавке: картину с адресом, зацепки в ящиках комода. А ты, — он сложил руки на груди и смерил Веру строгим взглядом, — наживалась на несчастных и тратила свою силу на кошельки и сбежавших щенков.

— Я… — Вера попятилась. — Тебя не было больше двух лет!

К горлу подступили слезы.

— Мама тяжело болела, а ты нас бросил, оставил только свою бесполезную лавку, заваленную старьем.

Она искала тебя до последнего!

— Твоя мать предала меня, — вспыхнул он. — Стащила часы и не признавалась, где они.

— Она же пыталась тебе помочь! Ты сошел с ума…

Болезненные воспоминания непрошено оживали перед глазами: постоянные ссоры дома, болезнь матери, отец сам не свой. Когда он исчез, Вера убеждала себя, что он попал в беду и поэтому не может вернуться. Как же она ошибалась.

Отец продолжал:

— Мне пришлось искать другой источник силы. Я перебрал почти все часы в городе, пока не вспомнил про эти башни. Часы здесь, конечно, хороши, но как же неудобно с ними забирать время.

Взгляд Веры скользнул в сторону и уловил груду костей в углу, тошнота подступила к горлу.

— Ты себя вообще слышишь? Ты вор, убийца!

Вера не сразу поняла, что отец подошел к ней совсем близко.

— Тише, доченька, тише. — Он обнял ее за плечи и мертвой хваткой прижал к себе. — Не делай из меня злодея. Люди безбожно тратят свое время впустую. Я лишь забираю лишнее, чтобы показать им, как ценен каждый миг.

Вера проследила за его взглядом и увидела огромные часы над головой, на самой вершине башни.

Массивные стрелки тучно ползли по полотну циферблата, поскрипывали, шуршали, продолжали свой томительный бег, несмотря на застывший город вокруг. Часы на запястье Веры отозвались схожим звуком, стрелки вновь запустились, разворошив осколки лопнувшего стекла.

— Кстати, спасибо, что все-таки нашла их. — Отец схватил Веру за запястье. — Больше не придется торчать на этом балконе. Отдай их мне. — Его голос звучал обманчиво мягко. — Ты еще так молода и не понимаешь, не ценишь свое время. Не бойся, я возьму всего ничего: твои вечера перед телевизором, ожидания маршруток, очереди в поликлиниках, сон до обеда по выходным. Вот увидишь, тебе станет легче.

Останется только самое главное.

— Я не узнаю тебя, папа…

Вера нащупала в разбитом циферблате наручных часов секундную стрелку, и палец обожгло порезом об осколок. Она колебалась, разрываясь между образом отца из своего детства и тем человеком, который сейчас стоял перед ней. Вера закрыла глаза, вдыхая теплый воздух, надеясь, что и в этот раз звериное чутье ее не подводит, а после позволила ищейке завладеть сознанием.

— Доверься мне. — Вор ласково улыбнулся.

— Ты правда сошел с ума… Раз сила тебе дороже, чем я, забирай свои проклятые часы! И временем моим подавись!

Больше ищейка не колебалась. Она рывком расстегнула ремешок и ловко толкнула стрелку в противоположную сторону. Земля едва не ушла у нее из-под ног, но отец ничего не заметил. Вера всучила ему часы и выдохнула, когда руки ее опустели. Отец торжественно застегнул часы на запястье.

— Я знал, что ты примешь правильное решение. А сейчас потерпи немного, больно не будет. — Он снова протянул руку к Вере, и в тот же миг стрелки обоих часов ринулись вспять, забирая украденное время до последней секунды. Он закричал не то в агонии, не то в ужасе:

— Что ты наделала? Нет, нет, не-е-ет! Останови их!

Он заметался по крыше, царапая кожу, пытаясь сорвать ремешок с запястья, но силы его слабели, пальцы дрожали, взгляд затуманился. Он еще успел прокричать несколько проклятий в черноту ночного города, прежде чем состарился и истлел, осыпавшись на проспект мелкой пылью.

Ищейка спряталась в тень, оставив Веру погребенной под отчаянием и болью утраты. Она подошла к краю балкона, села у ног статуи и отрешенным взглядом провела по оживающему проспекту. «Теперь они все приедут вовремя», — подумала она и бережно спрятала сломанные часы в карман.

Привокзальные башни дремали, а город просыпался.

— Купите украшения! — Перед глазами Ани появилась картонная коробка, в белой внутренности которой цветными кучками лежали украшения из бисера: колечки с фигурными бусинками в середине, тонкие браслеты-нитки, модные ожерелья-чокеры. — Вот, посмотрите, я сама все сплела. — Девочка продолжала щебетать, с любовью демонстрируя свои сокровища: — Здесь колечки по пять рублей, браслетики по семь, а чокеры по десять. Можете примерить, все на крепких резинках, не бойтесь!

Легкие в своей технике украшения притягивали взгляд разнообразием цветов и мелких забавных деталей: полупрозрачными мишками, металлическими подвесками или бусинками с выдавленным рисунком. Завороженно Аня перебирала простенькие украшения, вспоминая, как сама когда-то закупалась бисером на все выданные деньги и плела с подружками браслетики по схемам из журналов. Вокруг шумно бурлила Немига: люди спешили, обгоняя друг друга или проносясь на желто-черных, будто пчелы, самокатах; возле KFC кучковались подростки, пока над ними ресторан со стеклянными глазами смотрел на остановку и сменяющие друг друга маршрутки. А украшения плавно друг за другом перетекали между тонкими бледными пальцами, пока в руку не попал браслет-нитка из зеленых и золотых бисерин, сходящихся к одной белой бусинке с зеленым сердечком.

— Ой, простите, этот браслет очень красивый, но тут слабовата резинка по сравнению с другими. Главное — не растягивать его сильно, и все будет носиться. Примерьте. — Голубые глаза девочки смотрели с хитрецой, пока уголки губ приподнялись в улыбке. — Не стесняйтесь! Я его вам за пять отдам, раз резинка не очень.

Браслет легко скользнул на руку и немного провис над косточкой, будто приобняв запястье. Рядом с более крупным серебряным браслетиком-жгутом на девичьей руке тонкий бисер не потерялся, а удивительно красиво вписался в общий вид.

— Ну как? Берете?

— Сейчас посмотрю, есть ли наличные. — В кошельке лежала потрепанная пятерка, каким-то чудом затесавшаяся между пластиковых карт. — Вот, держите.

— Спасибо! Носите с удовольствием! Зеленый цвет — цвет жизни. И не забудьте про резинку: потянуть сильнее — и порвется. — Девочка с коробкой неожиданно нырнула в людской поток и исчезла, растворившись среди людей. Аня нелепо вскинула голову, словно очнувшись от дремы, и обвела взглядом улицу, но так и не увидела, где скрылась маленькая торговка. Вздохнув, девушка посмотрела на циферблат часов, на котором безжалостные стрелки показали, что она уже точно опоздала на встречу, так что стоило поторопиться.

— Я уже подумал, что ты не придешь. Бросишь меня одного сегодня работать, — на каменном ограждении входа в метро сидел долговязый парнишка со взъерошенными светлыми волосами, — а может и вообще нормальную работу нашла и решила уволиться. Тогда бы я твой стол занял, мне он всегда больше нравился.

— Прости, задержалась. Вот это у тебя уже полет фантазии! Я пока не собиралась увольняться. Куда же я тебя одного брошу? Так что даже не засматривайся на мое место, — хмыкнула Аня, поправляя сумку на плече. — Что там у нас сегодня? И почему мы встречаемся тут, а не в офисе?

— Потому что отсюда удобнее добираться — нам на метро сегодня ехать. Так пришлось бы лишний раз туда-сюда ходить. Вот бумаги — я захватил по дороге. И что ты без меня бы делала? Завалила бы всю работу. — Парень притворно вздохнул и протянул тонкую зеленую папку.

Артем снимал маленькую комнату ровно над офисом, поэтому зачастую сам забирал все с работы. Точнее, втихаря тащил, потому что начальство не одобряло вынос документов за пределы рабочих кабинетов.

— Ой, все. Даже душно стало на улице. Давай сюда. — Аня усмехнулась и выхватила папку из рук.

Желтые шершавые листы поведали, что сегодняшнее дело — о «потеряшке», как Аня с Артемом называли между собой такие случаи.

Итак, дано: девушка девятнадцати лет, второй курс университета, в августе сняла «двушку» с подружкой на Притыцкого, пропала вчера по пути домой.

Последней ее зафиксировала камера в метро на станции «Пушкинская». Про пропажу пока никуда еще не заявляли, но Дед дал задание разобраться, а значит, что-то тут потенциально нечисто. Дед Барадзед, которого раньше знали детишки в качестве куклы, был очень даже настоящим и являлся директором Центра удивительного и диковинного или официально ООО «ЦУД». Бродя по снам, он узнавал как о сложностях у волшебных существ, так и о возможных проступках с их стороны и вмешательствах в жизнь обычных людей. Поскольку это были нечеткие видения, то разбираться потом приходилось в реальности (если только сами существа не приходили лично с какими-либо заявлениями). Так что Дед (как сокращали сотрудники между собой в офисе) распределял дела и направлял разбираться в ситуации. Поскольку Аня еще училась в универе, то работала в ЦУДе только на полставки, до этого успешно пройдя стажировку в течение пары месяцев.

— Предлагаешь рвануть на «Пушкинскую» и проверить, не заблудилась ли она среди выходов? Думаешь, опять Переходник начал хулиганить? — Аня взглянула на Артема, возвращая папку обратно.

— Естественно. Помнишь, как он группу туристов водил двое суток? А девчонка как раз только переехала — мог и начать ее путать, развлекаться от скуки, — кивнул Артем, спрыгивая со своего места и жестом приглашая первой спускаться в подземный переход.

До «Пушкинской» поезд домчал за несколько минут. Остановившись посреди станции, Аня с Артемом переглянулись, достали две шерстяные нити, переплетенные с вывернутой тканевой ленточкой, и повязали их друг другу на запястья. Со стороны улицы Берута проход был простой, поэтому ребята сразу направились в сторону проспекта Пушкина, где магазинчики, словно раскиданные в море островки, делили переход, образовывая чудный лабиринт с разбросанными выходами. Именно там обычно и кружил людей Переходник, не позволяя найти нужный путь. Он был мелким духом, родственным лешему (фольклористы полагали, что он и был ранее лешим, просто преобразовался после строительства городов), жил в метрополитене и баловался, как лесной сородич: путал, заставлял блуждать в поисках нужного выхода, забывать в метро вещи.

В этот раз Переходника первым нашел Артем.

Дух прятался за закрытым обклеенным афишами киоском. Невысокий щупленький подросток в растянутой кофте и широких темных джинсах жался возле стены, а перед ним возвышался Артем, зорко следя, чтобы нечистик не скрылся.

— Привет! Смотрю ты нервничаешь сегодня. Опять что-то натворил?

— Как тут не занервничаешь?! Налетели, схватили, проходу не дают и еще обвинять в чем-то собираются! — Переходник сделал обиженный вид, избегая прямого взгляда.

— Да ты посмотри на него! Опять у детей подворовывал вещи, в прошлый раз же по-другому был одет. А тут и шмотки новые, и какие-то вон висюльки. — Артем подцепил торчащий из кармана Переходника брелок с силиконовым ремешком.

— Отдай! Не украл, а честно оставил себе найденное! Не пойман — не вор!

— Ладно, мы не по этому вопросу. Но с присвоением чужого ты тоже завязывай, а то изгонят за плохое поведение в канализацию — будешь не в метро кататься и гулять по станциям, а с крысами черепашек тренировать, — пригрозил пальцем Артем.

— Каких черепашек?

— Вот и узнаешь!

— Так, мальчики, не отвлекаемся, — вступила в разговор Аня. — Ты тут никого опять не начал водить по переходу, голову дурить?

— Нет, я с этим завязал. Сами путаются и без моей помощи.

— А вот эту девушку не видел недавно? Вчера, например. — Аня протянула фотографию Переходнику.

— Хм, симпатичная. Знаете, видел как раз вчера — она тут с каким-то упырем встречалась. Он все вился вокруг нее, цветы принес, а она с таким недовольным лицом шла, что я еще подумал, такая дивчина поперек горла станет.

— С каким таким упырем?

— Так с обычным. Он в «Маке» тут работает в ночные смены — на «макдрайве». Я в понедельник зашел себе за картошечкой, так он на кассе стоял. Я его брата сразу по духу могильному чую.

— Ох-ох, только упыря нам не хватало. Дело начинает приобретать не очень приятный оборот, — задумчиво пробормотал Артем. — Может, уже и не найдем девчонку-то.

— Не нагнетай раньше времени. Ну упырь и упырь, это же не так страшно? Примерно как вампир, да? — Аня еще не встречала упырей по работе, поэтому возможность встретиться с новой сущностью даже приятно взволновала. Тем более, в современных книгах большинство вампиров отличались красивой внешностью, хорошими манерами и адекватным поведением.

— Ох, упырь — это тебе не вампир из книжки и не этот чувак из «Сумерек», — вздохнул Артем, что-то ища в своем огромном рюкзаке. — Помнишь, как он выглядел, имя?

— Ну, в форме, пухлый, глаза карие, волосы обычные, русые. Имя на бейджике я уже не рассматривал — как увидел, так быстренько смотался оттуда. Ребят, можно я пойду? — Переходник потихоньку отползал вдоль стены в сторону метро.

— Да иди уже. Только чтоб без краж! — на прощанье пригрозил кулаком Артем, но нечистика уже и след простыл. — Ну что, Ань, по бургеру или картошечке?

— А я только собиралась худеть, придется взять колу зеро, — притворно вздохнула девушка. — А под каким предлогом расспрашивать будем?

— Может, что ты влюбилась?

— А может, что ты влюбился?

— Что ты сразу начинаешь! О, давай скажем, что ты браслет жутко ценный потеряла! Вон у тебя их сколько, немудрено было не заметить, — воскликнул Артем, оценив украшения на руках девушки.

— Сколько? Артем, у меня всего два браслета и часы! Легенда с твоей влюбленностью и то поправдивее покажется.

— Целых два! А у меня ни одного. Тем более, три браслета на счастье было, а так — не комплект.

— Ладно, уговорил. Так что там с упырями? Давай рассказывай.

По дороге к точке фастфуда Артем успел поведать Ане об особенностях белорусских упырей и их отличии от вампиров европейского образца. Упырь белорусский был крайне беспокойным мертвецом (то бишь нежитью), который вместо того, чтобы в могиле отдыхать, зачем-то вставал и бродил по ночам в поисках жертвы, в первую очередь приходя к своей же горюющей по покойнику семье. В отличие от бледных вампиров, имел румяное, скорее даже красноватое лицо и такие же глаза. Кровь пил понемногу, так что жертва потихоньку чахла, будто заболела, и только через некоторое время погибала.

В упыря, кстати, от укуса жертва сразу не превращалась, да и вовсе могла не восстать. А еще бывали случаи, когда и трупоедством упыри промышляли.

Если раньше в деревнях соседи быстро обнаруживали неладное, то сейчас урбанизация помогала упырям ловко скрывать следы своих бесчинств. С другой стороны, развитие различных технологий несколько «очеловечило» упырей: некоторые «ходячие мертвецы» питались донорской кровью, за счет чего мирно «нежили» среди обычных людей. Колдовать упыри не умели, превращаться в животных тоже, да и красотой неземной не обладали — откуда же ей взяться, если это тот же человек, только мертвый. Дневной свет их также не страшил — просто спали они, как правило, днем, а ночью охотились.

— М-да, как-то не так все романтично, — задумчиво протянула Аня. — Так что, думаешь, это упырь виноват в исчезновении девушки? Хотя Переходник говорил, что они вроде как ругались…

— С учетом специфики этого товарища, скорее всего. Ну, ругались, и, может, он из-за этого на нее напал и утащил к себе в какой-нибудь подвал, чтобы кормиться, — пожал плечами Артем, ныряя в открывшиеся двери.

— Бр-р, звучит жутковато. — Аня передернула плечами и сморщила нос, представив, как румяный упырь жует руку несчастной девушки, лежащей почему-то среди пыльных банок с закатками на мешках с картошкой и невидящим взглядом смотрящей на плетенку с красным луком.

— Жутковато будет его разделывать: кол в сердце, голову с плеч, — подмигнул ей Артем, пробираясь поближе к кассе. — Эй, позовите администратора!

Наврав с три короба администратору о своем ночном визите на «макдрайв» и потере там очень ценного браслетика, ребятам удалось выудить информацию о работавшем там парне, подходящем под описание, данное Переходником. Потенциального упыря звали Вениамин, по словам администратора, он вроде как снимал комнату у какой-то бабули. Точный адрес и телефон администратор давать отказался, сославшись на защиту персональных данных. Как ни убеждали его ребята, что они не мошенники и не проверяющие, администратор остался непоколебим в своей позиции.

К счастью, разговор с администратором услышала работавшая на кассе девушка. Проникнувшись слезливым рассказом об утерянном сокровище (или красивыми глазами Артема, по его версии), она рассказала, где искать того самого Веника. Она заезжала как-то к одной бабульке-гадалке по рекомендации подруги, и там как раз жил Вениамин. Точного адреса она не помнила, но как найти нужный дом, объяснила. Поблагодарив свою спасительницу, Аня с Артемом собрались было отправиться в офис, чтобы подготовиться к встрече с кровососом, но для начала решили перекусить захваченным фастфудом и обсудить план действий.

— Итак, у нас есть потенциальный похититель в виде упыря, который живет где-то в частном секторе в районе Орловки. Ехать на квартиру к пропавшей смысла нет: судя по имеющимся от начальства данным, соседка уехала на все выходные домой, поэтому и о пропаже Юли ничего не знает, да и дверь нам никто не откроет. Домового у них тоже нет, чтобы расспросить, в квартире ничего странного, судя по отчету от Афоньки. Так что будем делать? Сначала в офис заскочим, потом к упырю? — Аня подтянула ногу под себя, устраиваясь поудобнее на деревянных рейках. Афоня был домовым, работающим в ЦУДе с весны. В тяжелый период своей жизни (когда сначала его дом снесли, а потом построили многоэтажку) он промышлял домушничеством: подворовывал с разных квартир и общих площадок, безобразничал, специально громко топоча ногами и имитируя постоянные звуки дрели. Соседи тогда чуть войну друг другу не объявили, обвиняя в нарушении порядка проживания и не подозревая, что это все бездомный домовой балуется. Аня с Артемом как раз занимались его делом, нашли воришку, поругали, конечно, но потом его Дед забрал к себе работать. Теперь Афоня специализировался на проверке жилья и помощи в оформлении сделок с недвижимостью.

— Я тут подумал, зачем нам лишний раз на офис мотаться, а? В принципе можно топорик небольшой в строительном захватить, гречку в продуктовом. Или горелку газовую взять, огонь вообще средство самое надежное. Чеки, главное, сохранить и в бухгалтерию потом предоставить, — задумчиво произнес Артем, рассматривая фонтанчик, расположившийся посреди сквера. Сильные струи воды били вверх, чтобы опасть и стечь ручьями по каменным склонам фонтана.

— И будем с горелкой за упырем по Минску бегать? Так и город спалить недолго, а потом будем потомкам рассказывать: Скажи-ка, дядя, ведь недаром Минск спален был тем пожаром, Артем с Анютой поджигали И упыря прочь прогоняли.

— Смотри, ты уже даже стихами заговорила, вот что с людьми труд делает. Из обезьяны — поэта! — захохотал Артем, расплескав колу и чуть не съехав с лавки в приступе смеха.

— Сам ты обезьяна! Может, во мне и правда поэт пропадает. Допустим, возьмем мы эту горелку на всякий случай, потому как осиновый кол мы тут вряд ли найдем в магазине. А гречка нам зачем?

— Ань, вот как тебя на работу взяли, когда ты основ упыриноведения не знаешь? Упырь же нежить педантичная и чистоплотная, если ты перед ним что-то рассыпаешь, он же пока не соберет и не посчитает все, никуда не двинется. — Артем лениво потянулся и поднялся на ноги. Накинув рюкзак на плечи, он протянул руку девушке: — Ну что, идем по магазинам и знакомиться с кровососом?

Поход по магазинам и беспокойство Ани за сохранность города все-таки спасли минчан от охотничьих костров. Вместо горелки в итоге была куплена тяпка, черенок которой, по заверению продавца-консультанта, был выструган из цельной осины. Для этого сначала пришлось пересмотреть все топорики и лопаты, найти на них инструкции и справки, а потом, когда выяснилось, что подходящего инструмента нет, переключиться на мотыги и в конце концов случайно найти трехзубчатую тяпку. Покрутив выбранный вариант в руках, Артем довольно заявил, что можно сначала приложить упыря тяпкой, а потом уже как-нибудь и проткнуть сердце. Да и в рюкзак тяпка спокойно влезала, а это дополнительная маневренность в случае стратегического отступления.

«А если бы у тяпки еще и зубцы были посеребренные…» — продолжал вслух мечтать парень, размахивая выбранным инвентарем. Продавец-консультант, услышав это, сплюнул и что-то пробормотал про странных ролевиков, но выбранный товар тактично забрал и на кассу все-таки занес. С гречкой все было еще дольше: то слишком дорого, то неудобный пакет, то мало, то много. Между желанием придушить придирчивого Артема и спасти свою нервную систему Аня даже предлагала дойти до ближайшего «Светофора» или «Маяка», если в местных магазинах он не может найти нужную крупу по подходящей цене.

В итоге остановились на гречке в пакетиках, чтобы разделить пакетики поровну и при необходимости ее рассыпать. Заодно захватили и по пакетику сушеного чеснока, решив, что лишним в борьбе с упырем он точно не будет.

Укомплектованные Аня с Артемом выдвинулись в сторону потенциального убежища упыря. Добрались до нужного места не очень быстро: на тридцать восьмом троллейбусе доехали до Орловской, а вот там пришлось поплутать по улочкам среди больших кирпичных коттеджей и маленьких деревянных избушек, пока не нашелся нужный дом. Затерянный где-то вдали от шумных улиц и проспектов синий домик с белыми резными наличниками казался безобидным. Окруженный яблонями, он смотрел окнами на тихую улочку, по которой изредка проезжали автомобили местных жителей. Металлическая калитка тихо скрипнула, приветствуя непрошенных гостей.

Входная дверь оказалась менее приветливой, чем калитка, — она была закрыта, и даже на звонок никто не спешил ее открывать.

— Может, дома никого нет? — Аня вопросительно посмотрела на Артема.

— Похоже на то, или нам просто открыть никто не хочет, — протянул парень, пытаясь высмотреть в находящемся рядом окошке признаки чьего-либо присутствия. — Могу попробовать вскрыть дверь, тут вроде замок обычный.

— Думаю, если ты начнешь ковырять тут двери, то соседи вызовут участкового и вряд ли кто-то поверит, что мы пришли по душу упыря, а не грабить дом. И поедем мы тогда по разным городам учиться шитью и кройке. — Девушка кивнула в сторону соседнего участка, на котором чересчур усердно в клумбе с георгинами копалась женщина средних лет, как бы невзначай поглядывая на ребят. Георгины уже были переполоты вдоль и поперек, а соседка все методично рыхлила землю, словно надеясь откопать клад среди корней цветов.

— А почему по разным?

— Потому что колонии вообще-то мужские и женские отдельно!

— Тьфу на тебя! Мы же не преступники, мы по делу пришли, спасаем невинную девушку, — недовольно скривился Артем, махнув рукой в сторону хихикающей подруги.

— Кстати, про ее невинность в наших документах информации нет, так что утверждать наверняка ты не можешь. Если ты, конечно, по фото не определил, тогда тебе в «Битву экстрасенсов», — протянула Аня, едва сдерживаясь от смеха.

— Я образно! Можем тогда с обратной стороны попробовать, через окно.

— О, еще и с порчей имущества — добавим отягчающее.

— Вообще-то окна старые, у нас на даче у родителей похожие были — там окно можно аккуратно снять с петель и все. Никакого ущерба!

— Вот так потом и будешь в протокол диктовать!

— Если такая умная, так предложи свой вариант, — насупился Артем, сложив на груди руки и недовольно уставившись на девушку.

— Ну-у… — Аня замялась, обдумывая возможные юридически безопасные варианты, — давай устроим засаду и подождем, пока упырь сам выйдет.

— Эй, ребятушки, погадать пришли?

Выясняя между собой, как попасть в этот дом и не попасть потом в казенный, Аня с Артемом не услышали, как скрипнула калитка и сзади подошла маленькая сухонькая бабулечка в изумрудно-зеленом с позолоченным розами платочке, из-под которого виднелись начесанные и залитые лаком седые волосы.

— Здравствуйте, нет. А вы здесь живете? Мы Вениамина ищем, работаем вместе, но что-то он дверь не открывает. Вы не знаете, дома он или нет? — пролепетала Аня, толкнув в бок Артема, застывшего от неожиданного появления бабули.

— Ой, наверное, отдыхает после смены ночной, вот и не слышит. Проходите в дом, сейчас открою.

— Бабуля, ловко оттеснив Артема от двери, достала из пакетика связку ключей и отперла замок.

Внутри пахло тем самым духом старого деревенского дома, со слегка подсыревшими обклеенными бумажными обоями стенами и повидавшими многих гостей атласными шторами с бахромой вместо двери в гостиную. С желтовато-серых фото в металлических ажурных рамочках смотрели то молодая девушка с короткой завитой в крупные букли стрижкой, то жених в сером костюме с той же девушкой, только уже невестой в светлом платьице и фатой до плеч.

Со стены в гостиной застенчиво выглядывал край узорчатого красного ковра, заправленного за спинку укрытого тонким вишневым покрывалом дивана с деревянными ручками. На трюмо с тройными зеркалами, накрытом накрахмаленными белыми салфетками, выстроились в ряд духи «Ландыш», баночки с кремами, помады в золотистом футляре, лак для волос, а также начатая пачка сигарет «Минск» с зажигалкой возле хрустальной пепельницы.

Проследив за удивленным взглядом ребят, бабуля хмыкнула:

— Дурная привычка, как по молодости начала, все никак не брошу. А вы не начинайте — курить вредно! А комната Вениамина вот эта. — Хозяйка ткнула кривоватым пальцем в дверь с металлической круглой ручкой. — Вы постучитесь только, а то неудобно может получиться, коли отсыпается. Еще потом будет ругаться, что я без спросу тут пустила вас. А я пойду чайку на кухню заварю, или вы кофе будете?

— Да что вы, мы и без чая обойдемся, — начал было отнекиваться Артем, но бабуля сразу же перебила парня:

— Все, ставлю чайник. Кружка чая для гостей — это святое!

После чего развернулась и пошлепала в сторону кухни, бормоча себе что-то под нос о современной молодежи, уважении к старшим и каких-то котлетках.

Аня с Артемом переглянулись, улыбнувшись и кивнув друг другу, и решительно постучали в указанную дверь. На первый стук никто не ответил, и ребята постучали снова, после чего послышался шум и сонный голос раздался из-за двери:

— Алеся Францевна, что-то случилось? — Белая дверь приоткрылась, и в щелку просунулась взъерошенная голова молодого парня. — Здрасьте, а вы кто?

— Гости! — резко ответил Артем и пропихнул ошалевшего от наглости парня обратно в комнату. Следом за ним проскользнула Аня и закрыла за собой дверь, держа наготове пакетик с гречкой. Убежище упыря больше походило на комнату холостого парня-студента, нежели логово монстра. Лучи обеденного солнца мягко освещали комнату из-под кружевных тюлей: разобранная кровать с постельным бельем в египетских символах, стол с гудящим от перегрева компьютером, рядом несколько грязных чашек и крошки от печенья, пустая упаковка (судя по крошкам от того же печенья) под столом, а в углу гора одежды, из-под которой торчат деревянные ножки, намекая, что где-то спрятался стул.

— М-да, как-то не такого я ожидала, — пробормотала Аня, расслабляясь и опуская руку с пакетиком крупы.

— Вы вообще кто? И почему вломились ко мне? — собравшись с духом, выдал парень, приглаживая растрепанные волосы. На упыря он тоже был не очень-то и похож, по мнению Ани: невысокий, пухленький (круглый животик выпирал из-под белой майки, намекая на любовь вкусно покушать), круглые красные щечки и нос картошкой. Аня вздохнула — романтический образ вампира разбился о жестокую реальность.

— Можешь не притворяться, Вениамин! Мы знаем, что ты не человек, а упырь! — грозно заявил Артем, в отличие от Ани, продолжавший сосредоточенно следить за парнем, пока доставал тяпку.

Вениамин вздрогнул, как-то испуганно взглянул на ребят и — особенно — крутящуюся в руках Артема тяпку и, оскалив белые длинные зубы, рванул под кровать. От неожиданности Аня оторопела на секунду, а Артем бросился за упырем следом.

— А ну вылазь, комар недоделанный, — пытался выманить свою жертву Артем, шуруя тяпкой в надежде дотянуться до упыря. Тот, прижавшись к стене, лишь тихонько скулил и пытался втянуть выпирающий живот, возле которого слишком близко пролетали металлические зубцы садового инструмента.

Благо кровать хоть и была старая, с лакированными спинками и немного просевшим матрацем, но двуспальная, и места откатиться подальше хватало.

— Признавайся, где Юля? Что ты с ней сделал?

— Ничего я с ней не делал! — завыл упырь с несчастным видом и шмыгнул носом, по мягким щечкам у него потекли крупные слезы. — Сначала она меня кинула, теперь вы ворвались и угрожаете расправой… У-у-у, даже после смерти я — ло-о-ох! И почему я не стал нормальным вампи-и-иром!

— Тем, мне кажется, что он не врет. Ты посмотри на него, какой из него злодей? Он же от тебя спрятался даже, — попыталась вразумить боевого товарища Аня, стоя рядом на четвереньках и вглядываясь в спрятавшегося парня. Но Артем уже вошел в кураж и пытался тоже залезть под кровать. Упырь же активно отпихивал своего преследователя ногой, чтобы тот не смог подползти ближе.

— Ребята, я чай заварила, идите пить, а то все остынет! — откуда-то из-за двери послышался голос Алеси Францевны, спасая незадачливого жильца, потому как Артем уже наполовину скрылся под кроватью. Напоминание, что они не одни в доме, заставило его замереть на полпути к плачущей цели. Аня крикнула в ответ:

— Да-да! Сейчас подойдем, спасибо! — и уже чуть тише добавила: — Все, Артем, заканчивай! Вылезай сам и помоги Вениамину. Мне кажется, что тут не так все просто, как ты думал. Давайте спокойно поговорим за чашкой чая.

Пригрозив тяпкой со словами «смотри у меня тут», Артем выполз из-под кровати и протянул руку Вениамину. Тот боязливо, чуть покряхтывая, также вылез, весь пыльный и с серой паутиной на плечах и спине. Еще раз взглянув на незадачливого кровососа, Аня удивилась, как он под кровать поместился с его габаритами, при этом нигде не застрял и не развалил и так опасно скрипевшую от потасовки мебель.

На кухне на столе уже были расставлены оранжевые в белый горох дымящиеся чашки с блюдцами, пластиковая корзиночка с салфеткой и выложенными внутри бубликами и конфетками «Столичные», а в центре стояла белая сахарница со светло-коричневым налетом по краям крышки и воткнутой в горку сахара пластиковой ложечкой.

— Садитесь, садитесь. Места тут всем хватит, — радушно захлопотала вокруг ребят бабуля, вытирая руки о свой цветной халат. — Чай вот вкусный вам заварила. Давай, Веничек, угощай гостей. Не буду вам уже своей старостью тут мешать, прилягу пока, отдохну, а то что-то спина разболелась, да и ноги уже не те. Бублики берите, я свежие купила сегодня. И конфетки обязательно, очень вкусные! Все, не стесняйтесь!

Рассадив ребят по местам и проследив, чтобы все обязательно попробовали чай, Алеся Францевна, как и говорила, ушла к себе, шаркая тапочками на резиновой подошве и потирая поясницу. В кухне воцарилась тишина. Артем все так же пристально следил за Вениамином, тот в ответ бросал недоверчивые взгляды то на него, то на Аню (на нее даже с какой-то надеждой), а вот Аня устало откинулась на деревянном стуле и попеременно смотрела на обоих парней, ожидая, кто же начнет примирительный разговор.

Подождав пару минут, девушка тихо выругалась, взяла конфетку и с удовольствием запихала ее целиком в рот. После чего повторила действие с конфеткой еще раз, выдохнула и развернулась к Вениамину:

— Что же, давай начнем по порядку. Меня зовут Аня, его, — тыкнула пальцем в насупившегося друга, — Артем. Мы работаем в ООО «ЦУД», может, слыхал? Это специальная организация для помощи сказочным, волшебным, мистическим, мифическим и другим существам, а также людям, когда эти самые существа или предметы с ними контактируют не очень удачно. Так вот, мы ищем Юлю, потому что поступили сведения, что она пропала и что-то нечисто с ее исчезновением. Вышли на тебя как последнего, кто с ней контактировал в вечер исчезновения — вас видели на «Пушкинской». Мы знаем, что ты упырь, так что давай рассказывай, что и как: про себя, про Юлю, про ваши отношения и куда она могла исчезнуть, а не то придется мне разрешить Артему пустить в ход тяпку.

Выдав всю информацию за раз, Аня уставилась на погрустневшего от упоминания имени «Юля» упыря.

Тот шмыгнул носом и, уткнувшись в чашку, поведал, как все было, прерываясь на заедание бубликом особо печальных моментов в его истории.

Вениамин был родом из Дрибина, в столице обитал уже несколько лет — поступил на платное в БГУИР, рисовал себя в мечтах крутым программистом.

Реальность оказалась другой: пока одногруппники что-то себе «кодили», разрабатывали и «дизайнерили», Вениамину сопутствовал какой-то успех только в онлайн-играх по ночам. Дотянул до второго курса, а потом его на зимней сессии и отчислили. Возвращаться домой было как-то стыдно: столько денег на учебу ушло, а мама одна его растила и тянула все оплаты, да и хвастался всем, что будет крутым айтишником. Вера в светлое будущее утекала сквозь пальцы вместе с намечающимся риском попасть на весенний призыв. Вот тогда-то Вениамин и погиб, как-то случайно и глупо: решил, сделает вид, что суицидник — такого и в армию не возьмут, и дома пожалеют, мол, в депрессию парень впал, спасать надо.

В общем, наглотался он таблеток, раскидал упаковки (чтобы сразу было понятно, что к чему) да лег поудобнее, ожидая, когда его найдут. Но вот незадача: в тот день бабуля встретила старую соседку, и та пригласила зайти в гости на чашечку кофе с капелькой бальзама («Исключительно в лечебных целях!» — как потом говорила Алеся Францевна). Поэтому и не нашел никто парня вовремя. Очнулся он только ночью сам, правда уже не человеком. Когда осознал, обрадовался, что снова вернулся в этот мир, да еще и превратился в вампира, но и тут оказалось все не так просто. Ни суперспособностей, ни красоты не прибавилось: лицо и глаза покраснели, живот еще больше раздулся, как бывает у трупов, и ногти слишком быстро стали расти. И к тому же появилась потребность в употреблении крови, а Вениамин крови-то и при жизни боялся. Даже в упырином облике бледнел при виде нее и почти падал в обморок, так что принимал кровь быстро и в очень малых количествах (ребята удивленно переглянулись, а парень жалобно вздохнул).

Поскольку никто не успел заметить смерть парня, то он продолжал прикидываться обычным человеком: купил себе цветные линзы, устроился в ночные смены в «Макдональдс» да в больницу санитаром. В последнем месте иногда кровь и подворовывал, а днем отсыпался. Мясо, колбасы, сладкое и гематоген тоже помогали поддерживать нелегкое упыриное существование (тут Артем не сдержался и хмыкнул, слишком уж красноречиво посмотрев на упитанную фигуру упыря). Так и остался Вениамин жить в Минске, сам за комнату платил, деньги откладывал. А вот ехать домой побоялся: мало ли прознает мама про случившиеся, и тогда либо ему не жить, либо еще хуже — вдруг мама с нервным срывом в больницу попадет, а у нее давление и так высокое, да и организм уже немолодой. Хорошо еще, что Алеся Францевна сжалилась над парнем, поскольку тот был ее троюродным внучком, и ничего его маме не рассказала.

— Так Алеся Францевна твоя родственница? — внезапно влез в рассказ парня Артем.

— Ну да, далекая только, типа троюродной бабки. Это мама как-то на нее вышла, когда мы жилье в Минске искали. Общежитие я не получил, а однушки по триста баксов дороговаты для меня. Тут вот и бабуля нашлась через родню, сдала комнату за сотню да и без залога.

С Юлей история была еще печальнее. Оказалось, что она была той самой «дочкой маминой подруги»: умница и красавица, поступила в Минск на бюджет, училась, а перед летней сессией попросили ее небольшую передачку Венику отдать. Вот они и познакомились. Парень ей наплел, что учится на программиста и уже даже зарабатывает. Пригласил на свидание, почти не надеясь, что ему повезет, а она согласилась. Так как-то и начали встречаться. Почти три месяца их роман развивался, пока однажды они не встретились случайно с ним в том злополучном «Макдональдсе» на «Пушкинской». Только вот Веник стоял на кассе, а Юля зашла с подружками.

— Я же ей все — цветы дарил, конфетки ручной работы приносил, в кино водил. Все, что получал, на нее тратил. Даже в тренажерный зал пошел, надеялся, что смогу накачаться. Только вот после смерти я уже не меняю-ю-юсь, у-у-у, — снова завыл несчастный парень, с досадой хлопая себя по округлому пузику, а то в ответ слегка закачалось, как холодец. — Она сказала, что я обманщик, что видеть меня не хочет, да еще и призналась, что нашла себе другого, настоящего айтишника-а-а…

— Ну-ну, не плачь, подумаешь — бросила. Найдешь себе другую девушку, что тебя полюбит — у тебя же куча времени впереди. Вот Юля постареет, а ты все такой же молодой будешь! — Аня попыталась утешить парня, растирающего по щекам слезы.

— Это если мы ее найдем и с ней все будет хорошо, а то, может, ты и так уже дольше нее живешь, — поддакнул Артем, за что сразу же получил ощутимый пинок под столом от Ани. Та, грозно сдвинув брови, посмотрела на друга с немым укором.

— С чего вы вообще взяли, что она пропала? — вдруг спросил Вениамин, громко шмыгнув носом, и потянулся за конфеткой. — Она мне сегодня с утра писала, сообщила, что между нами все кончено.

— А что же ты сразу не сказал! — Артем аж подпрыгнул на стуле и уставился на парня. — Мы тут, понимаешь, ищем ее, слушаем твои страдания, а ты о главном молчишь!

— Вы вообще-то ворвались ко мне в комнату, сказали, что все про меня знаете, тяпкой угрожали — я испугался. Потом потребовали все рассказать, вот я все и рассказал по порядку, — удивленно посмотрел на ребят Вениамин, закидывая третью по счету конфету в рот.

— Так что конкретно она тебе написала? — уточнила Аня, спасая незадачливого упыря от уже кипящего негодованием Артема.

— Бросила меня окончательно. — Из недр кармана показался телефон с треснувшим экраном: — «Привет, Веник! Не звони мне и не приходи больше. Дело не в тебе, дело во мне. Найди себе другую девушку и будь счастлив», — выразительно зачитал парень, а после продолжил: — Хотя знаете, немного странно это сейчас звучит, как я перечитал. Она меня никогда Веником не звала, да и в последний раз, когда мы ссорились, сказала, что это я виноват.

А тут вдруг все наоборот, а она же упрямая, как баран. Не похоже это на нее — чтобы так быстро поменять мнение.

— Хм, и правда звучит странно. Особенно с учетом нашей информации о ее пропаже, — задумчиво протянула Аня и посмотрела на Артема. Тот нахмурился, крутя в руках чашку с остатками остывшего чая.

— Хотя, может, это я сам себе уже надумал странное. Что-то Алеся Францевна чай какой-то новый заварила. Странный такой, но вкусно, успокаивает, — принюхался к своей кружке Вениамин, а потом закатил глаза и рухнул со стула.

Артем подскочил со своего места, но пошатнулся и упал, стянув со стола скатерть в попытке удержаться на ногах. Это было последнее, что видела Аня, перед тем как отключиться.

Реальность возвращалась к Ане вместе с запахом сырой земли и почему-то картошки. Сразу вспомнилось, как она представляла похищенную девушку в подвале. Только вместо Юли теперь была Аня, и от этого становилось жутко. Конечности затекли и неприятно ныли, девушка попробовала двинуться, но руки и ноги были крепко связаны тонкой веревкой, что врезалась в кожу. Глаза не завязаны, но как бы Аня ни пыталась оглядеться, вокруг была только неприглядная темнота. Отсутствие возможности видеть вызывало чувство тревожной беспомощности: по рукам и ногам пробежали мурашки, а внутри все сжалось до тошноты. В памяти всплыла картина, как в детстве они шли по деревне с тетей Тасей и увидели на крыльце покосившегося дома сморщенную старуху в пуховом платке, которая смотрела полуслепыми глазами прямо на нее, будто внутрь залезала. Тетка сразу же отвела глаза и громко шепнула на ухо маленькой племяннице: «Анютка, а ну-ка фигу в карман хавай, эта ж старая карга сглазит еще. Вон аж дрожики побегли у тебя по рукам, как ее увидела».

Маленькой ручкой Аня скрутила фигуру из трех пальцев в кармашке шортиков, только вот взгляд так и не отвела, словно примагниченная смотрела в страшные белесые глаза. Правда в этот раз в ее голове деревенская ведьма почему-то менялась и превращалась в Алесю Францевну в зеленом платке и с жутковатой улыбкой. От навеянных воспоминаний темнота словно еще больше сгущалась, обретала тягуче-тяжелую форму и давила, как старое плотное пуховое одеяло. Девушке стало казаться, что ее душит эта беспроглядная тьма, лишая воздуха. На долю секунды она подумала, уж не в гробу ли лежит, прижатая толщей земли, но тут рядом кто-то застонал, а потом послышался робкий, немного осипший голос:

— Где это я?

— Веня! Ты тоже тут?! — воскликнула Аня, обрадовавшись появлению в ее темном царстве хотя бы упыря. Значит, она все-таки лежала не в гробу, там бы двое точно так свободно не поместились.

— Ага, только где «тут»?

— Ты видишь что-нибудь?

— Тут же темно, хоть глаз выколи!

— Так ты же упырь! Нежить ночная, — с удивлением произнесла Аня, крутя головой в надежде понять, с какой именно стороны находится ее сосед.

— Так у меня и при жизни было не очень со зрением… Мама говорила, из-за того, что я ночами в компе зависал и в телефоне, — смущенно произнес Веня. — Я, конечно, получше сейчас стал видеть, хотя бы без очков, но все равно не очень.

— Да уж, повезло нам с нечистой силой, — откуда-то из глубины и чуть правее послышалось недовольное бормотание Артема.

— Артем, ты тоже с нами?!

— А где мне еще быть? Кажется, что нас всех очень умело отравили…

— Я что, опять умер?!

— Отставить панику! Живой ты, тьфу, то есть по-прежнему неживой, но в том же мире живых. Нас усыпили и потом куда-то перетащили. Судя по тому, что я нащупал круглые холодные бока из стекла, есть предположение, что это подвал с закатками. Вень, у вас же есть такой?

— Есть, — неуверенно протянул Веня. — Погреб прямо в коридоре, под досками спуск. Только я не был тут никогда, один раз только видел вход в него, когда Алеся Францевна подметала и коврик отодвигала.

— Вот теперь ты в нем и побывал, — философски заключила Аня. Осознание того, что она не одна и рядом еще ребята, успокоило ее. — Неужели ты никогда не задумывался, где закатки хранятся?

— Да я из комнаты не часто и выходил…

— Так, давайте заканчивать тут рассуждать и поищем, как выбраться отсюда, пока не вернулась бабуля!

— Так ты думаешь, это она нас так? Но зачем?! Ой! — ахнул Веник, и, судя по звуку, куда-то скатился.

— А кто еще? Кроме нее же дома никого больше не было, — послышалось шуршание со стороны Артема.

— Так, Веня, про твое зрение мы уже поняли, но ты же сильнее должен быть, как упырь. Попробуй разорвать веревки!

— Какой такой еще упырь? — в темноте раздался тонкий девичий голос.

— ЮЛЯ?!

— Вы же не глюки, да? Я же не сошла с ума тут одна в темноте…

— Не глюки! Мы тебя пришли спасать! — звуки шуршания усилились, послышался глухой звук от падения чего-то тяжелого и тихое нецензурное бормотание Артема.

— Пока не заметно, что вы меня спасаете. По-моему, вас тоже тут закрыли! — Девушка находилась в состоянии между «мне уже все понятно в этом мире» и истерикой. — Что вообще происходит?! Зачем меня эта сумасшедшая бабка украла? Это какой-то глупый розыгрыш?! Мне не смешно, у меня уже все болит, я замерзла! И вообще я темноты боюсь!

— Не волнуйся! Мы сейчас придумаем что-нибудь, — постаралась успокоить девушку Аня, хотя пока не представляла, как им выбраться. Ощупывание пространства настолько, насколько это возможно связанными руками, показало, что она действительно лежала на сетках с картошкой.

— Опаньки. — Голос Артема звучал довольно.

— Так, Аня, иду к тебе, подай голос! Такое чувство, что бабка тут катакомбы под Минском построила, а не погреб вырыла!

Артему удалось разбить одну из закаток (судя по запаху, это была какая-то аджика) и осколком перерезать бечевку, которая связывала руки. Двигаясь на ощупь и на голос, парень освобождал пленников. Веню еще пришлось вытаскивать из-под лавки, с которой он упал, когда ерзал, пытаясь освободиться. Артем уже заканчивал пилить путы у Ани, как послышался скрип открывающейся где-то сверху двери и в подвале зажегся тусклый свет. Все замерли на своих местах: Веня — прислонившись к деревянной лавке, обнимая переползшую к нему Юлю с испачканными в паутине и луковой шелухе волосами; Артем — с осколком в перемотанных платком пальцах, почти освободивший Аню.

По ветхим ступенькам спускалась Алеся Францевна с топориком для мяса в руках. «Такой же, как у бабушки», — неожиданно для себя отметила в голове Аня, осматривая металлический инструмент с заточенным лезвием с одной стороны, молоточком для отбивных с другой и синей пластмассовой ручкой.

— Очнулись, касатики. — Сухие губы старушки растянулась в кривой усмешке, открывая пожелтевшие острые клыки. — А ну-ка назад по местам! Венечка, внучок, отпусти эту вертихвостку!

— Алеся Францевна, вы чего? — только и смог пролепетать «внучок».

— Что «чего»? Думаешь, я не замечу, что ты помер? Я ж уже не первый десяток лет живу, — глухо рассмеялась упыриха. — Жаль, что кровушку твою уже пить нельзя. Ну ничего-ничего, с голоду не помрем. Вон сколько у нас теперь свежего мяса будет. Я, конечно, думала сначала только девицу твою пить потихоньку. Тем более, что ты так страдал из-за нее, бедняжка. Но мы тебе другую найдем, ты парень у меня видный. А тут еще эти двое пришли, нос свой суют куда не надо. Придется на котлетки всех пустить, чтобы меньше шуму было. Ты же любишь мои котлетки, Венечка. Али голубцов натушить?

То ли от предложения по меню, то ли от осознания, с кем он жил, Веня побледнел, закатил глаза и рухнул в обморок.

— Да уж, молодежь уже не та. Помню, в мою молодость мы и на перекресток ночью ходили ворожить, и петухов резали для ритуала, и мертвецов под порог закапывали. А тут без сознания валяется уже. Тьфу! Слабые какие-то, — протянула бабка, рассматривая бесчувственного Веню. — Ничего, еще спасибо бабушке скажет потом.

Тем временем Артем уже успел освободить Аню и осторожно полз назад к полкам с закатками в глубине погреба.

— А ты куда полез? — отступление оказалось замечено, и упыриха начала медленно подходить ближе, шаркая ногами в резиновых тапках.

— Да так, варенья захотелось, — подмигнул Артем, резво подскочил к полкам, схватил пыльную банку и швырнул в бабку. Та с невероятной для ее старушечьего тела ловкостью увернулась, но следом летела уже вторая банка, а за ней третья. Словно Нео из «Матрицы», бабка продолжала изворачиваться, подбираясь ближе к парню и оскалив рот, полный острых зубов. Подвал наполнялся удушающе сладким запахом варенья.

— Что, попался, хулиган?! — радостно взревела упыриха, но сильный удар по голове заставил ее потерять равновесие и рухнуть на земляной пол. Это очнувшийся Веня схватил мешок картошки и оглушил старуху. На одном ударе парень не остановился и продолжал остервенело лупить бабку этим же мешком.

— На, получай, вампирша недоделанная! Котлеты она захотела, на, вот тебе! Кровь она мою пила и деньги еще за комнату требовала. Получай, старая карга! — Веник разошелся и просто хлестал увесистым мешком по всему телу бабки. Та шипела, пыталась увернуться, но разгневанного парня было не остановить.

— Какой крепкий мешок! — восхитился Артем, наблюдая за схваткой двух упырей.

— Бежим, быстрее! — Аня первой сообразила, что нужно уходить, пока упыриха отвлечена и не может встать, и, подскочив к ошалевшей от происходящего Юле, начала ее тащить к выходу. Та заторможено передвигалась, не сводя глаз с разъяренного Вени.

К девушкам подбежал Артем, помогая быстрее выпихнуть Юлю из погреба. Совместными усилиями им почти удалось вытолкать испуганную девушку наружу, но громкий грохот застал ее врасплох, и Юля, оступившись на последней ступеньке, чуть не слетела с лестницы.

— Куда собрались, не попрощались даже! — Бабка сумела вырваться от Вени и, разинув острозубую пасть, на четвереньках, по-звериному, понеслась прямо на ребят. Тонкая струйка слюны стекала по сморщенному подбородку и капала на цветастый халат. Скрюченные пальцы с пожелтевшими толстыми когтями вместо ногтей скребли по земляному полу, оставляя борозды. Веня лежал на полу, придавленный опрокинутым стеллажом с банками.

— Веня! — истошно завопила Юля, словно очнувшись, и попыталась рвануть обратно.

— Куда, дура! — рявкнула Аня и подтолкнула ее вверх. Артем пытался отбиться от клацающей зубами упырихи, но нежить превосходила силой обычного парня. Бабка навалилась сверху, придавив телом, и пыталась добраться до открытой шеи Артема. Аня с боевым кличем бросилась к упырихе и попыталась оттащить ее. Под завалом пошевелился Веня, он пришел в себя и ползком, царапая пол руками, выбирался из-под наваленных банок и досок. Мотнув головой, Веня ошалело заскользил взглядом вокруг и, увидев борющихся с бабкой ребят, зарычал и кинулся помогать. Ему почти удалось оттащить упыриху от Артема, в то время, как Аня, заметив синюю ручку топорика, торчащую под мешком картошки, которым не так давно ловко орудовал Веня, рванула за утварью. Схватив топорик, она, размахивая им, бросилась на помощь сражавшимся с агрессивной нежитью парням.

— Руби ее, Анька! Мочи бабку! Огня бы еще сюда! — радостно взревел Артем. Топор летал в руках у Ани, наносившей удар за ударом по упырихе и старавшейся не задеть ребят. Удары хоть и были сильными, но не вредили особо и так мертвому телу, так что бабка не сдавалась, извиваясь в руках Вени.

— Нам так не справиться с ней! — отчаянно прошептала Аня. Руки предательски ныли как от активного махания топориком, так и из-за порезов от бечевки.

Внезапно в открытую дверь просунулась Юля.

В руках она держала зажигалку и бутылку лака «Прелесть»:

— Ребята, сюда, быстрее!

Увидев свою возлюбленную, Веня просиял и чуть расслабил хватку, чем и воспользовалась бабка. Оттолкнув парня к стене, она освободилась и прыгнула на Аню, но девушка успела отскочить, и та лишь зацепила край ее кофты, повалив на колени.

— Пора добавить огня! Отступаем! — Артем, перехватив зажигалку с лаком, стал палить огненной струей в сторону упырихи, отгоняя ее вглубь погреба.

— Веня, сюда! — Веня, подскочив, побежал на выход к зовущей его Юле. Аня бросилась следом, а Артем прикрывал спину. Флакон был уже почти пустым, поэтому постепенно лак стал стрелять с перебоями и, последний раз издав предсмертный хрип, затих. Тем временем огонь уже расползался по погребу, облизывая стены и подбирая все на своем пути, а все потому, что Артем, размахивая самодельным огнеметом, подпалил какую-то ветошь. Аня уже вылезла из подвала, а Артем не успел, когда в конец потерявшая разум нежить бросилась к нему. Внезапно в голове прозвучал тонкий звонкий голос: «Потянуть сильнее — и порвется». Девушка посмотрела на тонкий браслет на своей руке и, стащив его с запястья, вытянула вперед.

— Попробуй посчитать! — крикнула Аня и рванула браслетик в разные стороны. Резинка с негромким хлопком лопнула, и зеленые бусинки покатились по ступенькам вниз, разлетаясь по полу.

Бабка остолбенела и через секунду со стеклянным взглядом стала собирать упавший бисер. «Одна, вторая, третья…», — упыриха ползала на коленях в поисках круглых бусинок, не замечая ни ребят, ни бушующего вокруг огня. Воспользовавшись моментом, Артем выскочил из подвала следом за Аней и захлопнул деревянную дверцу. Сверху они опрокинули трюмо, чтобы не дать упырихе выбраться.

Согласно утренним новостям, ночью в частном секторе сгорел старый дом, хозяйка дома погибла.

МЧС вызвал квартиросъемщик, который обнаружил пожар, когда вернулся домой вместе с девушкой.

Больше пострадавших нет.

— Знаешь, как вспомню эту бабку, так вздрогну.

Надеюсь, она точно уже не восстанет! — сказала Аня, отхлебывая черный горький кофе из своей кружки. — Даже в отчете про нее писать неприятно!

— Не, огонь — штука надежная, — уверенно отмахнулся Артем, пододвигая к подруге корзинку с печеньем. — Жаль, конечно, что у Веника все вещи при пожаре сгорели, да и жилья лишился. Но ничего, лучше уж новым барахлом обзавестись, чем с такой бабулей жить! Зато пока мне веселее с соседом будет, а там, кто знает, вдруг они с Юлькой съедутся.

— Да и с питанием его Афонька обещал что-то придумать. Ну, а с Юлей они, конечно, наворотили дел: сначала один наврал с три короба и признаваться не хотел, потом другая обиделась на это вранье и тоже выдумала себе кавалера. Если бы бабка ее не похитила, то так бы и разошлись их дорожки. А ведь любят же по-прежнему друг друга. Вон она даже упырем его приняла.

— Ну хоть какая-то польза была от старушки. И ты здорово с браслетом придумала!

— Да я его буквально утром на Немиге у девочки купила. Она еще так появилась внезапно и исчезла так же неожиданно.

— Так, может, это была сама госпожа Удача? — в кабинет проснулась косматая голова Афоньки.

— Подсобила тебе, от беды спасла.

— Боюсь, я этого уже не узнаю, — вздохнула Аня. — А ты, кстати, чего зашел?

— Так вот, папки с делами разношу. Вы по парку погулять хотите али на рынок за пирожками?

— Я за пирожки! — бодро подскочил Артем, протягивая к домовому руку.

— Тогда вам разбираться с войной кикимор на Комаровке. Вот, голубенькая папочка.

— Афонь, а если бы парк выбрали?

— Дык эта, лось-оборотень опять по Степянке гуляет, надо бы изловить и в лес переправить. Все, пошел я.

— Лови! Лови скорее!

Перед лицом вспыхнуло, и я зажмурилась. Мимо пронеслось что-то яркое, искрящееся и горячее. Такое горячее! Я невольно проверила брови — на месте ли.

А огненный шарик пролетел совсем рядом, с тихим мелодичным звоном ударился о покатый бок крыши, прокатился по черепице, отскочил от желобка водостока и — плюх! — исчез в недрах воронки трубы.

Мы оба — я и мой неизвестный ночной приятель — замерли на краю крыши, вслушиваясь.

«Дзынь-дрынь-дили-там!» — звенел огненный шарик, пока катился по железной горке, а затем выскочил где-то у третьего подъезда и — пшик — плюхнулся прямо в лужу. Потух.

— Ну вот, — раздосадовано протянул мой новый незнакомый. — Упустила! Такую звезду!

Он смотрел на меня разочарованно, будто я в жизни не совершала проступка серьезнее, а я на него — с любопытством. Гнездо светлых волос, веснушки, такие яркие, что видны даже ночью, полосатый цветастый шарфик перекинут через плечо… Откуда же взялся этот сердитый парень? Да и я откуда взялась? Тут, тут взялась — на крыше. Я вроде высоты боялась, да и вообще всего секунду назад просто…

— Новенькая? — спросил он, поправляя лямку от сумки, и я невольно отметила, что ни разу еще не видела, чтобы такой простой жест выглядел так деловито и профессионально. Продолжая нескромно рассматривать его, я автоматически кивнула, но тут же переспросила:

— Прости, что ты сказал?

— Сразу видно, что новенькая, — фыркнул он и, развернувшись на пятках, пошел вперед.

Так легко и спокойно, будто шел по выложенному плиткой тротуару, а не скользкому железному гребешку крыши! Мне подумалось, что походкой этой — руки в карманы, ботинки шаркают — он бы поспорил мастерством с самым именитым эквилибристом в мире.

— Понабирают по объявлениям, — не прекращая, бухтел он. — Все на свете потом проворонят!

Я семенила за ним следом в полуприседе, расставив руки для баланса и подстраховки, и все же не чувствовала ни тени былого страха высоты. Уже даже начала сомневаться, что вообще когда-то ее боялась.

— Прости, — извинилась, догнав незнакомца у самого конька крыши. — Я не хотела. Я задумалась.

Сказала и действительно задумалась. Я не помнила, о чем думала в тот момент. Я даже — ну бывает такое! — не совсем понимала, когда именно «тот» момент наступил.

— Такая звезда была! Хорошая звезда. Зимняя еще, последняя. Теперь такую до следующего года не дождешься. — Парень вновь сорвался в причитания, но попытался взять себя в руки. — Ладно, что уж теперь извиняться.

— Ночь длинная, — чувствуя себя накосячившей отличницей, сказала я. — Может…

— Вот сразу видно — новенькая, учить тебя еще, — перебил он. Глянул по сторонам, и во взгляде этом промелькнул если не испуг, то настороженность; затем зыркнул на меня — не заметила ли этого страха — и вздохнул. — Ладно уж, новенькая, не новенькая, а лишний Ловец не помешает. Тебя зовут хоть как?

— Яна, — представилась я.

— Женя, — в тон кивнул парень.

Он сверился с часами. Действительно с часами, в самом что ни на есть множественном числе! Циферблаты — механические и электронные, круглые и квадратные, большие, маленькие и очень маленькие — тянулись от запястья до локтя. И ни на одном стрелки не показывали одно и то же время.

— Будем с тобой сегодня в Центре работать. Тут спальников не так много, считай — повезло.

Он улыбнулся впервые с нашей встречи, но улыбка вышла нерадостной и усталой.

— Пойдем, — махнул рукой, приглашая следовать за ним. А затем — шагнул с крыши.

Я не вскрикнула, не ахнула и не бросилась следом. Ужас парализовал мышцы, и я замерла, не в силах сделать и шага.

— Новенькая, блин! — донесся возглас, и Женя вновь оказался на крыше, что напугало меня еще больше. — Сказал же, времени нет, — устало бросил он и потянул меня к краю крыши за руку с силой, которую нельзя было заподозрить в его вытянутой мальчишеской фигуре. — Ты просто шагай и не бойся. Пока.

Голос его стал теплее, но уверенности не прибавил. Там, где он легко, будто от дна бассейна, оттолкнулся от крыши, я бухнулась следом с грацией тазика с цементом и зажмурилась, ожидая, что, как тот тазик, вот-вот пойду на самое дно.

— Глаза открой, — усмехнулся мой новый знакомый.

Нашел дурочку! Я бы не хотела видеть, куда падаю.

Но мы не падали.

И не летели даже.

Просто… висели в воздухе.

Ничто не изменилось в моих ощущениях после того, как Женя шагнул со мной с крыши. Разве что сквозняк щекотал голые ноги. Я открыла глаза и тут же зажмурилась снова. Ощущения подвели меня.

Под ногами расстилался ночной город. Когда я рискнула посмотреть второй раз, он никуда не исчез: там, где заканчивались пальцы моих ног, начиналось небо Минска. Но мы все-таки не падали.

— Давай. — Женя то ли придержал, то ли подтолкнул меня за плечи, и, повинуясь этому движению, я сделала шаг.

Обычный шаг. Как по дороге.

— Давай-давай! — Ночной знакомый видимо решил, что не был достаточно невыносимым, и снова начал бухтеть.

Он тянул меня за руку, посматривая на часы, а я крутила головой во все стороны, как любопытный ребенок.

Город открывался, как на тех картинках с визуальными иллюзиями, которые размещали на последних страницах детских журналов и на которые нужно смотреть очень невнимательно. В упор глянешь — ничего не увидишь, а посмотришь вскользь, будто тебе совсем не интересно, — и вот картинка: хоккеисты, или маки, или слоны! Самая суть. Только и остается, что удивленно ахать: как так, они всегда тут были, только смотреть нужно было по-особому?

Вот и я теперь, как маленькая Яна много-много лет назад, не удержалась и ахнула. Крыши, «домики» вентиляционных труб, балконы, водостоки, телевизионные «тарелки» и гирлянды проводов — все это разрозненное и беспорядочное вдруг сложилось передо мной в дорогу. Нет, в дороги, будто бы переплетенные серебряным лунным светом! Улицы, проспекты, переулки и перекрестки — особая карта раскинулась над спящим городом. И я вдруг поняла, что знаю: куда бы я ни хотела добраться, эти пути приведут меня и к «Розочкам», и к «Зубру».

Женя шел по лунным дорожкам с целеустремленностью человека, который еще чуть-чуть и куда-то опоздает. Мы скользнули по куполу Комаровки, оттолкнулись от круглого балкона ближайшего дома-кукурузины, по проводам добежали до оперного театра и оттуда — Женя обхватил меня за талию, и мы вместе оттолкнулись от бортика крыши — перепрыгнули сразу на гребень жилого массива Немиги.

Женя сменил ворчливость на деловую сосредоточенность, а я была слишком занята разглядыванием всего вокруг, чтобы задавать вопросы. Привычный, знакомый до трещинки на асфальте Минск с высоты вдруг раскрылся совсем другим. Не город — ажурная салфетка!

— Не зевай!

Я, естественно, зазевалась, и в этот же момент в лицо мне прилетела рукавица. Огромная, тяжелая. В моих воспоминаниях в таких рукавицах работал дедушка-электрик, но у него их всегда было по две, а тут — одна-единственная.

— Чтобы не обжечься, — коротко ответил Женя на мой удивленный взгляд и тут же протянул мне защитную маску, как для сварки.

— Чтобы не ослепнуть? — спросила я, предполагая в этом вопросе шутку, но парень даже не усмехнулся.

— Надевай-надевай, новенькая. — Сам он остался как есть, без перчаток и очков, но зато с недовольством.

И в этот момент я увидела, как прямо у него над головой оборвалась звезда. Вспыхнула, будто подмигнула, и побежала по ночному небу. Женя что-то говорил про позу и хватку, про работу в паре и самостраховку на лунных тропинках… Я слушала его вполуха и наблюдала.

Звезда летела, как самая обычная звезда, которую ловишь порой летней ночью, — искорка и длинный хвост. Только те самые обычные звезды гаснут через секунду, а эта и не думала потухать.

Летела все ближе и ближе, будто бы точно знала, в какие руки ей надо приземлиться.

— Так что вот, — закончил Женя, который даже не заметил, что я его не слушала. — Одну звезду ты уже проворонила.

В этот момент искорка пронеслась над его головой, и он ойкнул от неожиданности или от жара, а затем звезда опустилась ко мне прямо в руки. Маленькая и лучистая, с холодным серебристым цветом. Я щурилась даже сквозь защитные очки, но не могла отвести от нее взгляда. Руку без перчатки покалывало, не более.

Женя откашлялся. Я посмотрела на него, и между нами повисла неловкая пауза.

— Молодец, новенькая, — сказал он то, что от него никак нельзя было ожидать, и протянул мне раскрытую сумку.

Звезды сыпались с неба сначала редкими хвостатыми искорками. Затем все чаще и чаще, по две — по три за раз! Одни закручивались в спирали, как фейерверки, и Женя бегал за ними с сачком, другие взрывались светом и, совсем ослабшие, сами опускались мне точно в руки. А были еще и те, что вдруг передумывали падать и замирали, застряв в редкой облачной ряске. Мы подпрыгивали, пытаясь дотянуться и сбить их. Один раз Женя с досады даже запустил в такую звезду рукавицей. Но вот в ночной зимней черноте вспыхивала новая небесная беглянка, и мы наперегонки неслись за ней.

Женя разгорячился и растерял свое напускное недовольство. Он дергал меня за подол пижамы, а иногда уж вовсе неспортивно подставлял подножки, чтобы первому успеть за звездой. А главное — смеялся.

Смех был ему к лицу.

— Лови! Лови! — кричал мне Женя. И я, словно вратарь, в прыжке доставала на излете очередную звезду, перебрасывала напарнику, и та исчезала в его бездонной сумке.

Каждый новый прыжок получался все легче, все выше. И вот я бежала по лунным дорожкам, не уступая грацией моему проводнику.

И в эту ночь не проворонила больше ни одну звезду!

Откуда была во мне эта легкость? Куда делся страх? Я не знала. Но теперь казалось, что я умела ловить звезды всегда.

Изменилось все в одно мгновение.

Мир вдруг искривился, и я споткнулась об него, будто о загиб на ковровой дорожке. В ушах загудело басовой струной, в сердце засквозило страхом, и очередной прыжок вдруг обернулся падением. Если бы Женя не подхватил меня под локоть у самого края крыши, я бы так и ухнула с нее.

Звезда выскользнула из моих рук. Она катилась медленно, будто нехотя. Мы провожали ее взглядами. И вот — пш! — лучистый огонек упал в лужу темноты. А может — пустоты. Звезда исчезла в ней в одно мгновение, не оставив после себя даже блика.

Вот она была — яркая и горячая, а вот осталась лишь чернота.

— Вот и все, — с тяжелым вздохом сказал Женя и не удержался — глянул на часы. — Самый темный час.

Пустота плотоядно забулькала и потянулась отростками во все стороны.

— Это что? — совсем как-то по-глупому спросила я.

Женя мягко оттянул меня от края крыши.

— Это кошмары, — бесцветно отозвался он и тут же поспешно добавил: — Но ты их не бойся! Это не твои кошмары!

Легко было сказать «не бойся». Улицы под нами наполнялись пустотой. Она выползала из подворотен и подземных переходов, стекала по водосточным трубам и собиралась в лужи во впадинах мостовых. И казалось, что все, чего она касается, просто перестает существовать, исчезает.

— Возьми. — Женя протянул мне сумку со звездами, а сам зачерпнул оттуда несколько жменей и рассовал искристые огоньки по карманам. — Только не трать все сразу, жди, когда кошмар начнет сниться, и только потом.

Я хотела переспросить, что потом, но в этот момент пустота потянулась к ближайшему жилому дому. Щупальце разрасталось и ветвилось, будто бы молодое деревце. И вот первый отросток перетек за оконную раму. Женя тут же сорвался с места, в несколько огромных прыжков оказался у окна и швырнул в него звезду.

Я инстинктивно съежилась, ожидая услышать звон бьющегося стекла, но этого не произошло. Окно мягко засветилось, будто в комнате кто-то смотрел телевизор. Пустота бросилась прочь. Она извивалась в конвульсиях, будто ей было очень больно, но я не услышала ни звука. В полнейшей тишине щупальце вернулось к потоку и больше не пыталось добраться до чужих снов.

— Не стой столбом! — Женя поспешил к следующему окну.

Его окрик вывел меня из оцепенения.

Я потянулась к сумке, но руки так дрожали, что первая схваченная звезда вновь нырнула обратно.

Один из кошмаров как раз полз в этот момент в полуметре под моей ногой, и мне вдруг показалось, что я слышу его мерзкое хихиканье. Щупальце протиснулось сквозь щель в оконной раме и в комнате расплескалось, затопив страхом пол.

Я наблюдала за этим с ужасом и отвращением.

Поверхность пустоты вдруг изменилась. Будто в пыльном зеркале в ней появились невнятные отражения чужих страхов: девушка чистила зубы в ванной комнате, а по стенам ползли пауки — пухлые тельца, длинные изломанные ножки. Десятки, если не сотни пауков. А она не могла ни пошевелиться, ни закричать, только водила щеткой по зубам.

И тогда закричала я.

Завизжала даже!

И что есть силы кинула звезду в самый центр кошмара. Как только холодный свет коснулся его, страх разбился. Вдребезги. Будто действительно это было зеркало. И щупальце пустоты бесформенной лужей стекло по стене дома к потоку.

— Молодец! — вдруг раздался за плечом голос Жени.

Я обернулась. На его лице появилось понимающее, сочувствующее выражение, но он ничего не сказал, только обнял меня всего на секунду, а затем зачерпнул из сумки еще звезд и убежал вверх по лунной дорожке. Но этого короткого объятия оказалось достаточно.

И я, вооружившись звездами, последовала за ним.

— Так много страхов, — вот и все, что я смогла сказать, когда уже многим позже мы сидели на крыше рынка. Солнце в дымке поднималось где-то в конце проспекта. В его мягком и обволакивающем свете улицы больше не выглядели опасными и пугающими.

Мы сидели бок о бок. Мне так о многом хотелось спросить! И еще о большем — сказать!

Но я смогла сказать только это:

— Так много страхов.

Женя шмыгнул носом, запустил руку в сумку со звездами и, основательно порывшись, вытянул оттуда бутерброды.

— Время такое.

Бутерброды оказались с сыром и вареной колбасой. И до этого момента я не ела ничего вкуснее.

— Тревожное, — уточнил Женя. — Работа сложная, ритм запредельный, машины эти кругом, тишины нет, неба за рекламой и смогом не видно… И звезд. Вот и расплодились. — Он поперхнулся, но я не нашла сил даже поднять руку и постучать его по спине.

— Кошмары то есть расплодились. Им-то что, они страхами только и питаются. — Женя откусил еще кусок и продолжил с набитым ртом: — Нет, один-два кошмара — это не страшно. Полезно даже. Ну, знаешь, помнить о своих страхах. Наши страхи — это тоже все-таки часть нас. Но если человек каждую ночь мучается…

Он замолчал, а я больше ничего не спросила, и бутерброды мы доели в тишине.

— Ты меня прости, — вдруг сказал Женя. — Ты как появилась, я сразу понял — ночь нелегкая будет. Новый Ловец всегда к кошмарам. А ты казалась такой, — он замялся, — ну, обычной совсем, что ли. Я подумал, что проблем не оберусь, а ты молодец — справилась.

— Это я — Ловец? — глупо спросила я, пропустив мимо ушей его похвалу.

— Это мы, — поправил меня Женя.

— И как я… — Мне сложно было подобрать правильные слова для вопроса. — Как я появилась?

— А что ты помнишь?

— Звезду помню, ту — первую, упавшую. И тебя.

— А раньше? Что делала?

Пришлось призадуматься. Все случившееся этой ночью казалось таким волшебным, таким удивительным и невозможным, что у меня даже не было времени подумать, как и почему я тут очутилась. Как во сне — не понимаешь, что спишь, пока не проснешься.

Я подумала об этом и загрустила.

— Получается, я сплю?

— Не совсем.

Он поднялся, отряхнул штаны и протянул мне руку.

Второй раз за эту ночь я приняла его предложение. Ладонь была теплая, почти горячая. Ну разве может такая присниться? Разве может присниться такой!

Мы шагнули на лунную тропинку, почти невидимую теперь в утреннем мягком свете, и Женя повел меня также за руку вдоль крыш проспекта в сторону дома.

Я шла за ним и ничему не удивлялась: ни откуда он знал мой адрес, ни как нашел в череде одинаково невзрачных балконов один-единственный — мой, и уж тем более не удивилась, когда мы спокойно попали в мою маленькую комнатку через балконную дверь. Отметила только про себя, что стоит проверить ее с утра — заперта ли.

Окна выходили на запад, и в комнате еще было хмуро. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, но не увидела ничего необычного. Диван был расстелен, простыня скаталась, одеяло наполовину лежало на полу, как всегда. Постель была пуста. Если я и спала всю ночь и прямо сейчас, то сон этот был качественным и очень правдоподобным.

— Нужно успеть немного поспать, — мягко, как ребенку, сказал мне Женя и подвел к дивану.

Я не сопротивлялась, но прежде чем улечься, вдруг спросила:

— Почему я?

— Ловцы всегда из таких людей получаются, из счастливых, — ответил Женя. Я не успела возразить, а он тут же продолжил: — Я не говорю, что у них в жизни все гладко. Просто отношение другое, взгляд другой — счастливый, по-другому и не скажешь.

Он дождался, когда я заберусь под одеяло, и потушил лампу.

— Это как в обычной жизни: если на себя света не хватает, то другим не поможешь. Ну а если хватает, — он вскочил на подоконник и продолжил, — если хватает, то как не помочь?

— Женя, — позвала я, испугавшись, что он сейчас исчезнет. — Мы встретимся снова?

Он улыбнулся совершенно по-хулигански и выудил из своей бездонной сумки последнюю звезду. Ту самую, что сама опустилась в мои ладони.

— Спокойной ночи.

Маленький шарик света замерцал под самым потолком.

Сегодня был выходной, и я проснулась поздно.

С закрытыми веками чувствовала, как солнечный свет проникает в комнату, но когда открыла глаза, увидела за окном пасмурное мартовское утро. Странно.

Перед тем, как пойти на кухню, я зачем-то подергала балконную дверь. Она была закрыта. Но разве могло быть иначе? И все же я подергала еще раз и только после этого, успокоившись, отправилась завтракать.

Несмотря на хмурую погоду, настроение было радостное. Мне смутно припоминался сон, никаких подробностей, только ощущения — тепло, свет и свобода. И еще немного грусти, такой светлой и доброй грусти, которая часто бывает, когда не можешь вспомнить хороший сон, но и она была мне приятна.

Вкусный завтрак, вкусный кофе, первый весенний день… К моменту, когда я решила прогуляться на рынок за овощами и фруктами, настроение стало еще лучше, и в итоге из дома я выходила, начитывая себе под нос стихотворение Евтушенко, застрявшее в голове еще со школьной программы: «Я не сдаюсь, но все-таки сдаю…». Оно, как и утренняя грусть, несмотря на содержание, неизменно вызывало во мне вдохновленные позитивные чувства, так что я читала с выражением и улыбкой, и весь мир вокруг как будто синхронизировался с моей интонацией. Даже городской чудак в переходе у филармонии, что мог часами наигрывать на дудочке три повторяющиеся ноты, попал в мой ритм.

— Возьмите, — вдруг отвлек меня кто-то.

Парнишка — гнездо светлых волос, веснушки, такие яркие, что видны даже в полумраке подземного перехода, полосатый цветастый шарфик перекинут через плечо — раздавал листовки.

Он вдруг показался мне таким знакомым! Я ведь и сама когда-то на первых курсах универа раздавала листовки. Как не помочь! Улыбнулась ему, взяла бумажку и пошла дальше. Но вместо того, чтобы по привычке скомкать листок и выкинуть, отчего-то пробежалась по рекламе глазами.

«Требуются Ловцы звезд. Оплата за ночь».

Когда я обернулась, Жени в переходе уже не было.

Кружево предательски хрустнуло, как старая ветка, зацепившись об ограду. Прыжок на пыльный тротуар вышел чуть менее ловким и грациозным, чем хотелось девочке лет восьми в нарядном светлом платье, оборки подола которого так близко решили познакомиться с острыми, как копья римских легионеров, пиками ржавого забора. Девчачьи пепельно-русые волосы были заплетены в две косы, причудливо перекрещенные между собой и образовывавшие некое подобие «корзиночки».

Конечно, эта юная леди не так представляла себе поход на нижние улицы — «темные крамы», как говорила ее бабушка, — в обход привычной калитки.

Она должна была, подобно любимому Робинзону Крузо, ловко сигануть через преграду, вызвав зависть и восхищение у всех обитателей Дома. Когда бы она вернулась, естественно. А то, увидев такое, они сразу пойдут ябедничать бабушке. Уж она в таком случае ни с каким Робинзоном Крузо сравнивать ее не будет.

Разве что с Алешей, мальчиком из глупой сказки Погорельского, где была одна мораль и выдумка, и никаких тебе настоящих, опасных приключений.

Тишину нарушал только легкий, как дыхание старушки, шелест осенних листьев. Они что-то еле слышно шептали увядающей природе и друг другу.

Девочка неожиданно закашлялась и сердито прикрыла рот локтем. Мимолетный страх наказания за испорченное в сотый, а то и тысячный раз платье сменился раздражением. К кашлю невозможно было привыкнуть, он мешал, он был назойливым комаром, который пищит у самого лица, а махнешь ладонью — его и след простыл, вот только через пару-тройку секунд ухо снова уловит тоненький писк.

Бабушка поворчит немного, кружево на следующий день уже будет на месте. А вот если копаться по дороге к крамам, grand-mère может устроить хорошую взбучку. Тем более идти было не то чтобы близко: до самого начала тракта, а потом к Низкому рынку, не доходя до Высокого.

— Юлианна! — звучный голос разлился по окрестности. Его обладатель явно пел в хоре, заставляя своими партиями подпрыгивать чувствительных концертмейстеров.

— О, Француз! Мой милый Француз! — Юлианна вприпрыжку бросилась навстречу человеку, поднимавшемуся на холм. На вид ему было не больше двадцати лет, коротко остриженные волосы торчали в разные стороны, будто прическу эту создавали не слишком острым ножом. На его худых плечах болталась меховая накидка из пушного зверя, скрывавшая под собой военный камзол синего цвета, а сапоги были настолько замызганные, что больше походили на разбойничий трофей в голодные времена. Звали его, безусловно, не Француз, но именно так он представлялся жителям Дома. Имя свое называть либо не хотел, либо и вовсе не помнил — такое тоже случалось, хоть и говорить вслух об этом было неприлично.

— Я кое-что пг’инес вашей бабушке. — Рот Француза тронула ласковая улыбка, но глаза остались грустными, полными зыбкого тумана. «Как у нашего старого спаниеля», — подумалось Юлианне.

— Ты ходил к Нижнему рынку?! — охнула она и нетерпеливо дернула за край накидки. — Рассказывай! Зачем тебе туда? Ты никогда раньше не ходил! Погоди, погоди, не давай ответа, я сама... — Глаза сверкнули победным блеском, и Юлианна захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте. — Я знаю, знаю! На Праздник к тебе приедет Родня! Ты ходил за Подарком, — уже шепотом продолжила Юлианна. — Меня бабушка тоже отправила, чтоб мы могли с нашими...

— Да, дитя. — Француз снова продемонстрировал свою измученную улыбку. — Пг’авда все не так, как ты, увлеченная оптимизмом, себе пг’едставляешь. Это для вас. Отнеси его своей бабушке. Мне в этот г’аз снова ничего не полагалось. — Из-под накидки появился квадратный сверток в вощеной бумаге, крест-накрест обмотанный шпагатом. Скорее всего, под оберткой была небольшая коробка.

— Нет, этого быть не может! — Юлианна картинно топнула ногой. Так когда-то делала ее мама, когда, по заявлению остальных домочадцев, «устраивала пошлую сцену, как артистка домового театра». — Не может...

Обжигающие, как расплавленное олово, и соленые, как воды Мертвого моря, слезы хлынули из глаз, собираясь на подбородке в крупную каплю-одиночку. Желание наигранно возмущаться исчезло вместе с осознанием слов Француза. Бабушка говорила, что в Дом зачастил приходить какой-то ученый, все записывал, помечал, постоянно сверялся с бумагами. Как после объяснял уже сам Француз, ученый этот был не совсем чтобы научным человеком, звался генеалогом и должен был наконец организовать встречу Француза с его Родней.

— Но как же ты теперь... Если без подарка... Как вы пообщаетесь?

— На меня г’ешили не тг’атить. Столько лет прошло, и никто не знал. Почему мы все подумали, что это изменилось? Что кто-то пг’дет ко мне в Пг’аздник? — Он взял Юлианну за руку и крепко сжал ее маленькую ладонь. — Пойдем, отдадим твоей бабушке.

Драмы с преодолением «зубастого» забора не случилось — протяжно скрипнула калитка, пропуская двоих.

Дом Юлианны был одним из самых старых. Кроме нее и бабушки в нем расположились несколько кузенов, парочка тетушек и один Альберт Витольдович. Кем он ей приходится, Юлианна так и не смогла понять, сколько ни объясняла бабушка. Хотя и с остальными обитателями их общего Дома родственные связи были не совсем чтобы простые.

— О, смотрю, вы уже готовы! — Высокая рыжеволосая девушка в свадебном платье ухватила Француза под локоть. — Говорят, и ты ждешь гостей! Никогда не думала, что увижу кого-то из твоих.

— Оставь меня, Николь. Тебе вообще можно не пег’еживать ни о чем — твои поклонники ходят сюда и на Пг’аздник, и в Годовщину, да и сг’еди недели — все ленточки у тебя там вяжут, желания загадывают. — Француз попытался аккуратно освободиться, но рыжая Николь держала крепко.

— Конечно, в этом плюсы шоу-биза! Тебя не забудут, главное, будь в меру скандален.

— Или без мер всяких... — Юлианна пнула носком туфли камешек.

Злобно зыркнув на девочку, Николь клюнула Француза напомаженными губами и, сделав всего один шаг с дорожки, растворилась в зарослях уже изрядно полысевшей ежевики.

— Хоть она и здесь, но несчастна, не может пг’инять себя. — Француз покачал головой. — Твоя бабушка вышла нас встг’ечать. Мадам! Для вас от пана Войцеха.

Статная женщина поднялась со скамейки серого мрамора, стоявшей у входа в Дом. Ее нельзя было назвать старой, на скуластом лице было совсем немного морщин, да и то все на лбу — признак того, что хозяйка часто хмурится.

— Спасибо, душечка. Не переживай, они придут. Что сердце тревожить напрасно. — Бабушка Юлианны Агриппина Александровна (так гласила табличка на Доме, да и она сама все прекрасно помнила) бережно забрала сверток из грязных, мозолистых рук Француза.

— Это мой последний шанс. До следующего Пг’аздника я не дотяну, — Француз опустил глаза в землю и на мгновение будто действительно стал невидим и неосязаем даже для Юлианны и ее бабушки.

Кроссовок предательски зачерпнул воду, стоило немного оступиться, балансируя на бордюре вдоль лужи. «Мамка прибьет», — эта мысль даже не была грустной, скорее просто описывала неизбежное развитие событий в жизни одного столичного пятиклассника. Поход в ближайший магазин формата «у дома», где всегда пахнет капустой и лежалым печеньем, местные помидоры подгнили еще на ветках в теплицах, а кассирша не предложит пакет, а рявкнет: «Сдачи нет, иди меняй в киоск!» — затянулся.

Мама с тетей небось уже ждали его у машины: был уговор, что к одиннадцати они будут на месте, посидят часик, а потом можно будет сходить к Глебу, его родня в этот день поехала в деревню и не планировала возвращаться до понедельника. Тревогу, крепко опутывающую сознание и подкрепленную мокрой обувью и перспективой опоздать, распалила еще на пару градусов вибрация телефона.

— Привет, ма. — Голос бодрился, но слишком высокие нотки выдавали панику.

— Максюша, давай скорее, где ты там копаешься? — Мама говорила ласково, и совсем не похоже, что она хоть каплю сердилась.

— Да я зашел к Глебу, игру ему отдал, а потом кроссовок этот...

— Что — кроссовок? Порвал? — В голосе тенью скользнуло беспокойство, но не более того.

— Да нет, промочил. Ты не злишься?

— Ерунда какая! Нет, конечно. Да и нельзя в такой день ругаться, плохая примета. Мы еще собираемся, но ты давай поскорее.

Максюша, он же Максим для школы, он же Макс для друзей и покойного дяди, вприпрыжку вбежал в подъезд дома, гордого представителя сталинского ампира. На лестнице немного пахло кошками, на каждом пролете стояли кадки с неопознанными комнатными растениями, совсем как в поликлинике. Открыв вторую дверь слева на третьем этаже своим ключом с брелоком в виде зомби из популярной игры для смартфона, он чуть было не встретился носом со старым паркетом. У самого порога громоздились пакеты с тарелками, любовно затянутыми пищевой пленкой ради сохранности бутербродов и других закусок, лоточками с пахучей курицей-гриль и вареными яйцами. Ко всем этим заготовкам для полноценного пира полагалось вино, за которым Макс и был отправлен в ближайший магазин. Конечно, с запиской от мамы — продавщице хоть и было все равно, кто там что покупает, «малолеток» она не любила и всячески блюла закон именно в их отношении.

— Зайчик, посиди пока у себя, не путайся под ногами. Зи-и-на-а! Я пока относить начну в машину, торт сверху поставим! — В коридор влетела худощавая женщина с всклокоченной гривой каштановых волос, от которых немного попахивало тухлыми яйцами — не очень высокая плата за кудри после химической завивки. Она подмигнула Максу и подхватила два пакета. — Давай, иди к себе, я тут носить буду.

Макс пожал плечами и, оставив свои покупки у коридорного трюмо, прямо в обуви пошел к себе в комнату. Все равно скоро снова обуваться, тетя вон сумками занята, а мама на кухне — может, и не заметит никто.

— Ты куда? — Открыть чуть перекошенную дверь, покрытую не одним слоем краски, Макс не успел.

В коридор вышла мама в теплом спортивном костюме, поверх которого уже была надета ярко-желтая дутая куртка, делавшая ее похожей на гигантского цыпленка.

— Спускайся вниз, я тоже иду.

Похоронив мысли о сражении с монстрами на приставке, Макс спустился во двор. Утреннее небо было затянуто ватными облаками, запах чуть подгнивших в лужах листьев щекотал нос. Тетя Марина уже сложила все пакеты в багажник старой лады невнятного цвета и теперь сидела на месте водителя, ожидая золовку и племянника. Раньше у них была нормальная машина, блестящая и большая — серьезный, как говорил дядя, внедорожник. Макс обожал, когда за ним на этом мини-танке приезжали в школу.

Пацаны с завистью вздыхали, кто понаглее — просили и их докинуть домой (они так и говорили, лениво растягивая слова: «Ну подкиньте меня»), остальные начинали рассуждать, что вот их отцы бы такую не взяли, уж слишком много жрет, да и парковок в центре нет. Ну, что еще там говорят в таких случаях?

А три года назад дядя погиб в автокатастрофе, прямо в этом «серьезном» автомобиле. Мама долго оплакивала брата, почти полгода Макс не видел ее глаз — они превратились в красные опухшие щелки от соленых слез. Тетя по мужу не плакала вовсе. Только однажды, когда он спросил, будут ли они покупать такую же машину-танк, взревела медведем и заперлась в своей комнате на целую неделю.

Теперь они ехали на кладбище. Они и раньше ездили каждое второе ноября — «проведать родственничков», как говорила мама. Накануне всегда шли масштабные приготовления. Максу казалось, что даже к дням рождения они не готовились так тщательно.

На кухне толкались, вспоминали любимые блюда бабушек и прадедушек, ругались, сколько вообще должно быть этих блюд. Семья мамы всегда готовила двенадцать, а с приходом дядиной жены — тети Марины, выяснилось, что кто-то на осенние Деды готовит тринадцать блюд. Макс особо не вникал в эти взрослые сказки: якобы в этот день души близких приходят к ним и сидят за одним столом. Да и не все ездили на кладбища — у его друга Глеба родня собиралась в деревне, где раньше жили дед с бабкой, и устраивала «застолье с привидениями» там.

Наконец спустилась мама. Максу на колени водрузили коробочку с маленьким «Наполеоном», и машина тронулась, иногда издавая странные звуки, которые тетя Марина называла исключительно «чихом из Преисподней».

За окном проносился строгий и немного неживой проспект Независимости. Макс принялся мысленно складывать дома плашмя на проезжую часть — дядя любил рассказывать, что после войны Минск отстраивали великие архитекторы и проспект спроектировали так, что ширина проезжей части равна высоте домов с двух сторон. За этими мыслями он и не заметил, как задремал, прижавшись щекой к холодному стеклу.

Тетя затормозила резко, ловко выкручивая руль для парковки. Машина дернулась, жалобно заскрипела тормозами и наконец остановилась. Хоть Макс и бывал здесь раньше, это было слишком давно, почти ничего не запомнилось. Потом удавалось отлынивать от участия в этом бессмысленном поедании пирогов на могилах людей, которых он никогда не видел.

Макс помог вытащить пакеты и, подойдя поближе к воротам кладбища, застыл в восхищении. Они были огромные, состоящие из трех арок — одной большой в самом центре и двух маленьких по бокам — и выше крон столетних деревьев. Но особенно манили барельефы — черепа, гробы и какие-то знамена.

— Ух ты! Круто! — Макс задрал голову так, что, казалось, может коснуться макушкой собственных лопаток. — А что там написано?

— «Вечный покой» по-польски. — Мама потянула на себя калитку в одном из маленьких проемов. — А ты знал, что Кальварийское кладбище такое старое, что тут даже есть могилы солдат Наполеоновской армии? Ну вот, теперь знаешь, блеснешь в школе. Пойдем.

Вопреки ожиданиям Макса, тихо на кладбище не было. То тут, то там слышались голоса приехавших почтить память своих близких людей, ветер играл хрупкими осенними листьями, отчего те шелестели, как страницы книг, стволы вековых дубов протяжно поскрипывали. Идти им нужно было по главной аллее, потом повернуть у костела и дальше повернуть еще раз. Макс заметно отставал от мамы с тетей, разглядывая надгробия: это были и фигурки Девы Марии, и обычные кресты, и кресты в виде бревен, обмотанных веревками, и даже усыпальницы-склепы.

Предков Макса тоже когда-то хоронили в склепе, но с годами новые могилы стали появляться просто вокруг него. «Надо спросить у мамы, остались ли там скелеты», — подумал он, как взгляд привлекла старая могила, надгробный камень которой был настолько древним, что его полностью опутали, как щупальца кракена, корни растущего рядом клена.

«Данный участок признан комиссией неухоженным. Нужно привести участок и надгробные сооружения в порядок. В случае невыполнения этого требования надгробные сооружения могут быть демонтированы и утилизированы», — гласила примотанная изолентой прямо к клену табличка.

— На самом деле тут двое. Но один уже исчез в небытии, даже если кто-то придет, это не поможет, — услышал Макс за своим левым плечом и обернулся.

Сначала он был уверен, что там никого нет, но стоило чуть прищурить глаза и поймать луч осеннего солнца... В метре от него стояла девочка в старомодном, если не сказать старинном платье ниже колен. Она смотрела прямо на Макса, хотя утверждать наверняка это было нельзя — фигура была бесплотной, в какие-то моменты можно было увидеть сквозь нее соседние надгробия.

— Кто ты? — Желания убежать не было. Зря он, что ли, перечитал всю серию «Страшилок» в школьной библиотеке? А ведь за это нещадно дразнили одноклассники — брать домой книжки было не в почете.

Макс даже обрадовался — он встретил привидение! Может, если повезет, тут и вампиры водятся. Жаль, что сейчас день.

— Меня зовут Юлианна. Бабушка запрещает вам показываться, но я ослушалась. Почему ты раньше не приходил на Праздник, Максим? — укоризненно спросила призрачная девочка.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? И я Макс вообще-то. — Несмотря на любопытство и подкованность в потусторонних делах благодаря сборникам рассказов для младшего школьного возраста, Макс чувствовал, как еле заметно дрожали колени. Чтобы не позориться, он решил сесть на самый краешек трухлявой скамейки, стоящей напротив клена. — Вы и правда приходите на Деды? Чтобы поесть?

— Мы не едим, — рассмеялась Юлиана. — Но приходим. Это самый важный Праздник! Можно увидеть всех своих, кто был и кто есть. А если повезет и тебя выберут, то даже почувствовать. Я из твоего рода вообще-то, вот и знаю имя. Так принято — всех знать.

— Вы будете танцевать макабр? — Макс решил удивить дальнюю или скорее древнюю родственницу познаниями в загробной жизни.

— Что-о-о? Э, нет.

— Да я, это, в книжке какой-то читал... Что вот мертвые... Ой, прости, я не хотел, — Макс покраснел густо, как пожарный гидрант в американских фильмах.

— Мы не говорим слово на букву «м», — строго, как бабушка, сказала Юлианна.

— Политкорректность, — со знанием дела кивнул Макс. — Как же вы тогда «чувствуете»? И почему люди не рассказывают, что видели привидений? Я же вот пришел на Дедов сюда и сразу тебя увидел.

Юлианна замялась. Она и так ослушалась бабушку и явилась к своему потомку без призыва. С каждым десятилетием, с каждым годом люди все больше их боялись и все меньше верили. Успокаивать визжащих от страха и паники правнуков или убеждать их, что шизофрении в роду не было, обитатели Дома не хотели. И если раньше находились энтузиасты, которые приносили сюда доски Уиджи (ах, как много их было сто лет назад! У каждого склепа сидели компании и, сцепив руки, нараспев звали покойных), то в последнее время способ взаимодействия был один.

— Мы можем обращаться в животных, — выпалила Юлианна и замерла в надежде, что не провалится в небытие прямо сейчас.

— Ух ты! Так ты еще и оборотень? — Колени все так же дрожали, но уже скорее от восторга.

— Нет, конечно, нет. Оборотней не бывает, ты должен это понимать. — Она хихикнула. Неужели в двадцать первом веке все так плохо с образованием?

В старое время классная дама с упорством Сизифа и под аккомпанемент собственных воплей престарелой гарпии старалась вложить в ее голову каждый урок. Иногда Юлианна была искренне рада, что могила дамы была на каком-то другом кладбище.

— Да это и есть оборотничество, ты же сама сказала — обращаться в животных. Ух, а превратись в летучую мышь!

— Это невозможно, — покачала головой Юлианна. — Я же сказала — не бывает оборотней. Накануне Праздника один из рода приходит в место, где жил раньше, и забирает там посылку. Бабушка говорит, что ее оставляют те, кто видит нас всегда, и им очень много лет. Но я сама их никогда не встречала. Вот в этом году я должна была идти, но почему-то ее забрал Француз. Он все надеялся получить свою собственную, но к нему никогда не приходила Родня на Праздник...

При упоминании Француза Юлианна погрустнела.

— Так что в посылке? — Макс ерзал от нетерпения.

— Порошок. Ты вдыхаешь его, будто снова можешь дышать, и становишься кошкой или собакой. Насчет летучих мышей не знаю, надо у бабушки спросить. Так вот, кошкой можно подойти к кому-то из Родни и почувствовать, как раньше чувствовал, кожу, тепло, биение сердца. Он живой и ты снова живой. И знаешь, что тебя не забыли и на следующий Праздник ты снова их всех увидишь, а не канешь в небытие, — мечтательно протянула Юлианна. — Я не знаю, кому в этом году бабушка отдала порошок. Она справедливая, точно выбрала, кому нужнее.

— Погоди, значит, ты теперь исчезнешь? — забеспокоился Макс. — Тебе не дали ведь эту штуку, и ты не кошка сейчас.

— Нет, что ты. Вы ведь все равно пришли на Праздник, вы Помните! — последнее слово прозвучало чуть громче остальных. — Просто прикоснется к вам в этот раз кто-то другой из рода.

Макс открыл было рот, чтобы задать самый главный свербящий внутри вопрос, но слова никак не хотели складываться в предложения. Осознав, как глупо выглядит, словно рыба на берегу, хватающая воздух, он принялся разглядывать надгробный камень без опознавательных знаков, ответственных за который искала администрация кладбища своим объявлением.

— А где ты живешь? — Юлианна бросила на Макса выжидающий взгляд.

— Около станции метро «Октябрьская», у Александровского сквера, там дом наискосок... — Он не успел закончить предложение, как почувствовал на руке арктический лед зеленовато-прозрачных пальцев. — Эй, ты чего! Холодно же!

— Расскажи мне про фонтан! — Юлианна и не думала ослаблять ледяную хватку. — Там правда лебедь?

— Ну да, лебедь. — Ошарашенный таким внезапным интересом, Макс осторожно высвободил ладонь. — Мальчик с лебедем. Мы его с пацанами называем «писающий мальчик», ну, будто в Брюсселе. А ты была где-то, кроме Минска? Ну, раньше? До того, как... — он запнулся. Вопрос снова не складывался. Вдруг новая знакомая обидится, а то и хуже — разозлится? Вон какая холодная! Еще драться придется, а она девчонка, к тому же мертвая.

— Я была в Петербурге. До того, как ушла. Пожалуйста, расскажи все-все про фонтан! Какая в нем вода? Она правда летит в самое небо, и ангелы начинают петь, являя радугу?

— Какое небо и ангелы, ты чего? — засмеялся Макс.

— Фонтан как фонтан. Хочешь, мы вместе пойдем на него посмотрим? Я скажу своим, что мне скучно и ребята в приставку позвали играть. Там долго идти, конечно, но я тебя отведу.

— Я его не увижу, — помрачнела Юлианна.

— Чего? Меня же ты видишь.

— За пределами Дома я все вижу так, как оно было до моего ухода. Я могу даже вернуться в свою комнату и поглядеть на вещицы. Хотя уже знаю, что дом разрушили, а потом построили заново.

Юлианна замолчала. Ее фигурка застыла на скамейке и даже как-то слилась с серостью осеннего кладбища и мрамором окружающих надгробий. Молчание длилось несколько минут, Макс уже начал переживать, что еще немного — и его юная прапрабабушка исчезнет, растворится в эфире или куда там они уходят после Дедов. В кармане пискнул смартфон. «Небось Глеб пишет, спрашивает, сколько я еще буду торчать тут», — решение проблемы появилось само собой. Как он забыл про телефон! А еще ребенок двадцать первого века, называется.

— Ты увидишь фонтан сама. Я не умею рассказывать, у меня «тройка» по литературе. — Улыбка заговорщика озарила лицо Макса.

Он положил смартфон, с которым явно следовало обращаться чуть бережнее, чем это происходило на самом деле, возле Юлианны. На экране отображалась галерея фото и видео.

— Смотри. — Макс запустил один из роликов, который его мама сняла на первое сентября, когда они возвращались домой со школьной линейки.

На видео невысокий мальчик в темно-синем костюме-тройке с набитым сахарной ватой ртом рассуждал о грядущем учебном годе. Но Юлианна смотрела не на Макса (а на экране был именно он), бессовестно облизывающего пальцы от липкой ваты. Ее взгляд притягивало сказочное сооружение на фоне. Скульптура мальчика, который обнимал за шею лебедя, была совершенной. Из клюва вырывался поток воды, он стремился ввысь и разлетался сотнями — нет, миллиардами прозрачных капель.

Они сплетались вокруг фигур мальчиков, живого и каменного, и будто так и оставались висеть в воздухе, удерживаемые добрым колдовством. На бортике фонтана сидели совсем как настоящие лягушки и тоже журчали струйками воды. Юлианне казалось, что она чувствует легкий запах тины и озона, как после майских гроз, и бабушкиных духов с ландышами, и даже свой смех.

— О, Макс! Это так прекрасно! Ты и есть ангел! — Макса будто окунули в прорубь в разгар февраля: Юлианна повисла у него на шее, сжав в объятиях.

— Можно у тебя кое-что спросить? — Он осторожно освободился от девчачьих нежностей.

— Конечно! Что угодно!

— Как ты умерла? — Вопрос тягучей паутиной застыл между ними.

— Что я чувствовала? Или что случилось? Твоя Родня не говорила никогда обо мне? — Глаза Юлианны погрустнели.

— Ну... Все. Нет. Просто скажи, что случилось. Ты заболела?

— Мы не говорим об этом. Даже друг с другом. Это очень неприлично. И страшно... — прошептала она.

— Но тебе я расскажу.

Теперь он сам взял ее за руку, и, на секунду поморщившись от холода, только сильнее сжал ладонь.

Юлианна вздохнула:

— Это случилось в последний день весны, в тысяча восемьсот тридцать пятом году. Мы с бабушкой пошли на ярмарку выбирать мне шляпку. Я хотела с такими голубыми лентами, как у моей мамы. Мама ушла за год до этого, и я очень грустила по ней…

— Но сейчас же вы вместе с мамой, да?

— Не перебивай! — Юлианна чуть оскалилась, но сразу выдохнула. — Так вот. Мы пришли на ярмарку, я зашла в ряды, и, понимаешь, там был погреб. Мне почему-то думалось, что там они будут хранить самый лучший товар — из Парижа, а может, вообще из Индии. И я спустилась. И все так быстро... Наверное, я плохо помню, потому что было очень много дыма, и я дышала им и потом видела всякое, чего не было на самом деле. Я сразу не поняла, что случилось, но было очень страшно, душно и жарко. И из-за стеллажей я никак не могла найти лестницу, чтобы вылезти наверх. Потом уже наверху было пламя, все сгорело, даже дома сгорели. Это было там, где ты сейчас живешь.

Она ласково улыбнулась:

— Не переживай, я правда не помню почти ничего. Только кашель. Он теперь всегда со мной. И это не так страшно, как сгореть заживо. Хватит о грустном. Пойдем к Родне!

Макс поднялся со скамейки и собирался было обойти старую надгробную плиту, как услышал легкий хруст гравия под чьими-то ногами. К их убежищу под кряжистым кленом приближались люди: суетливый мужчина средних лет, несший под мышкой пухлую папку, набитую до отказа бумагами, и молодая пара в модных бежевых плащах. Они о чем-то довольно громко говорили, однако разобрать слова было невозможно.

— Это французский! Они говорят на французском! Тот ученый нашел его Родню! — горячий шепот Юлианны раздался над самым ухом, но самой девочки уже нигде не было видно.

Макс дернул плечом и поспешил отойти подальше от могилы. Пора было возвращаться к семейному склепу. Среди старых кустов, плит и крестов он чуть было не пропустил нужный поворот.

— Юлианна? — позвал он, как только стал виден их семейный склеп в окружении других могил. Ответа не было. Только где-то вдали послышался серебряный девичий смех вперемешку с басовитым мужским.

— Макс! Ну где ты бродишь? Искал Наполеона? Смотри, кто пришел к нам! — Мама уже собирала грязные тарелки в пакеты, не забывая перед упаковкой поливать их водой из пластиковой бутылки. Рядом, на самом краю гранитной плиты, сидела тетя и гладила огромного дымчато-серого кота, свернувшегося клубком у нее на коленях. — Правда, красавец? — Макс протянул коту раскрытую ладонь. Тот осторожно понюхал ее и замурчал сильнее.

— Мы его заберем домой. — Макс в упор посмотрел на маму. — Он наш, член семьи. Я знаю.

— Не говори глупостей! Вон какой жирный, неплохо ему тут! Наверное, сторожа кормят. Отнеси пока вещи в машину. — Два тяжелых пакета оттянули руки чуть ли не земли.

— Зин, а давай и правда заберем его? — Тетя Марина поднялась на ноги и аккуратно поставила кота на землю. Тот уселся и принялся умываться.

— Вы сговорились? Он уличный! Да и удрал уже. — Мама неопределенно махнула рукой в сторону сестры. Макс проследил взглядом за ее жестом — никакого кота у могильного камня уже не было. Тетя удивленно озиралась вокруг себя.

— Мам, а мы в следующем году сюда придем на Деды? — Она никогда не слышала в голосе сына столько серьезности.

— Да, конечно. Это традиция.

— Меня возьмите. А я потом своих детей буду брать, когда вырасту.

— Ну, как захочешь... — Мама хотела еще что-то сказать, но Макс уже пошел в сторону выхода, к машине. На секунду ей показалось, что по дороге он разговаривает сам с собой и даже смеется каким-то ответам.

Перед девушкой в легком голубом сарафане на столе стояла одноразовая тарелка с увесистым куском торта, щедро покрытым кремом белого, зеленого и розового цвета.

«Нет, ты не хочешь этот торт!» — мысленно убеждала себя девушка.

Коржи были хорошо пропитаны, шоколадно-ореховая начинка так и манила взять ложку, зачерпнуть побольше крема и отправить в рот, смакуя целый спектр вкусовых оттенков: от горького какао, коньячной пропитки и терпкого привкуса грецкого ореха до мягкой сладости сливок. Ванильный аромат витал в кабинете, желудок предательски сжимался, умоляя наплевать на диету и съесть хотя бы кусочек. Всего один, маленький...

— Попробуйте, торт получился волшебным! — пожилая женщина-кондитер мило улыбалась, поблескивая двумя золотыми зубами, которые смотрелись инородно среди обычных. На широком морщинистом лбу собрались капельки пота.

Наташа решительным движением отодвинула торт подальше, а потом и вовсе переставила тарелку на стол коллеги. Стройность казалась важнее ежеминутных слабостей. После долгих лет работы кондитером Наташа изрядно набрала и, получив повышение до начальника комиссии, посадила себя на строгую диету, чтобы снова начать нравиться себе в зеркале. Не имея прямого доступа к тортам и пирожным, придерживаться правильного питания стало гораздо проще, но иногда кондитеры приносили свои творения на пробу, когда подписывали документы с подтверждением квалификации.

Кондитер посмотрела на Наташу с обидой, ведь ее торт не попробовали. Как назло, в кабинете больше никого не было, и ситуация становилась неловкой. Наташа думала только о том, как бы поскорее сбежать с работы, подальше от духоты кабинета без кондиционера, от сложных решений руководителя и соблазнительного куска торта. «Нет, я сильнее тебя!» — подумала Наташа и начала собирать вещи со стола в сумку. Рабочий день наконец-то закончился.

— Подождите, а заключение комиссии? — растерянно спросила женщина, подойдя ближе.

— А, да, точно, — озадачено пробубнила Наташа.

— Давайте паспорт.

— Я забыла его дома. — Женщина покраснела и опустила глаза.

— Ну все, заберете в понедельник с паспортом, — нервно заключила Наташа. — Без паспорта ничего не могу выдать, у нас с этим строго.

— Но… Я не смогу работать все выходные! — воскликнула кондитер.

— Ой, отдохнете хоть, ничего за два дня не случится. — Наташа начала судорожно искать телефон на заваленном документами столе. — О, нашла! Мир не рухнет из-за того, что вы пару дней не постоите у плиты, где бы вы там ни работали. До понедельника!

Наташа выпроводила расстроенную женщину из кабинета и побежала к выходу. Хотелось уже вдохнуть свежего воздуха, прогуляться по центру города пешком, а затем нырнуть в прохладное метро.

В планах оставалось всего одно дело — купить торт «Мечта». Бабушка и мама отмечали день рождения в один день — десятого сентября, и в семье была прекрасная традиция собираться всем вместе, пить чай и есть именно этот торт. Купить его можно было только в одном месте — в универсаме «Центральный», который неизменно находился в пятиэтажной «сталинке» с лепниной уже пятьдесят лет. В детстве Наташа очень любила эту традицию и всегда с нетерпением ждала появления на столе «гвоздя программы» с пышной розой из белкового крема. Ей нравилось наблюдать за тем, как мама расставляет по кругу цветные тонкие свечи, а потом вместе с бабушкой закрывает глаза, загадывает желание и задувает огоньки.

Раньше мама каждый год ездила за тортом сама, но в этом году попросила Наташу. Завтра бабушке исполнится восемьдесят лет, и по традиции они собирались устроить семейный обед. Наташа всегда с восторгом смотрела на бабулю, поражаясь, как она в свои годы остается такой жизнерадостной и влюбленной в жизнь.

Дом, где располагался магазин, выглядел ровно таким же, каким Наташа видела его последний раз: серое пятиэтажное здание, имитация коринфских колонн по обеим сторонам от входа и потрескавшаяся лепнина сверху. Внутри магазин слегка модернизировали, установив современные кассы и указатели.

Наташа подошла к кондитерскому отделу и остановилась перед полупустой витриной холодильника. В дальнем углу стоял тот самый торт «Мечта», но вид у него был уже слегка «поплывший» — крем потрескался, а листья розы съехали набок.

— Извините, а другого, посвежее, у вас нет? — обратилась Наташа к кассиру.

— «Мечты»? Нет, нету. И не будет сегодня. — Кассир потеряла к Наташе интерес и начала обслуживать следующего клиента.

«Ну ладно, куплю другой торт, круче, чем этот. И куда менее калорийный. В этом и сгущенка, и сливки, и орехи — вся диета пойдет коту под хвост», — размышляла Наташа по пути в любимую пекарню, где купила легкий творожный торт с фруктами и отправилась домой.

— Доча, а это что? — Мама с укором смотрела на Наташу, указывая пальцем на красивую цветную коробку.

— «Мечты» не было, взяла другой, — отмахнулась Наташа.

— Как не было?! — вскрикнула мама.

— Ну, точнее был, но какой-то несвежий, — начала оправдываться Наташа.

— Горе мне горе, просила же, а ты… — У мамы на глазах выступили слезы, и она выбежала из комнаты.

Наташа и не думала, что традиция есть именно этот торт в день рождения настолько важна, что отсутствие заветного десерта могло так расстроить маму. Не оставалось ничего другого, как ехать обратно в универмаг и купить хотя бы тот, последний.

Но на прилавке было пусто. Наташа метнулась к кассиру в надежде, что где-то в закромах отдела чудесным образом найдется еще один торт, но ответ был неутешительным.

В этот момент раздался телефонный звонок, и взволнованная мама сообщила, что бабушке стало плохо, приезжала скорая помощь и забрала ее в больницу. И все причитала, что это из-за торта, что его срочно нужно найти, во что бы то ни стало.

Мамино волнение передалось и дочери, и Наташа начала с еще большим упорством допрашивать кассира. Оказалось, торт «Мечта» изготавливается по фирменному рецепту и готовит его на протяжении тридцати лет один и тот же кондитер. На вопрос, когда будет готова новая партия тортов и где специалист, кассир разводила руками, администратор тоже была не в курсе, и только заведующая, грузная серьезная дама с бордовыми волосами, ответила, что кондитера не будет до понедельника.

День рождения уже завтра, бабушка в больнице, а торт будет только в понедельник! Наташу охватила паника. Она покачнулась, но заведующая подхватила ее под локоть и начала обмахивать папкой с меню.

— Слушайте, я не должна вам этого говорить, но наша кондитер Зоя Ивановна не смогла сегодня выйти. Какая-то малолетняя коза не выдала заключение комиссии о профпригодности, потому что, видите ли, паспорта с собой не было. Она сможет выйти только в понедельник, и будет вам «Мечта» в лучшем виде.

— О, боже. — Наташа снова начала задыхаться. — Кажется, малолетняя коза — это я…

Заведующая изменилась в лице и чуть не выронила папку.

— Пожалуйста, я вас очень прошу, дайте мне ее контакты! — Наташа смотрела на заведующую безумным взглядом, та даже перекрестилась. — Мне очень нужен этот торт! Понедельник… Вдруг это будет уже поздно!

Когда в руках оказалась бумажка с заветным номером телефона и адресом, Наташа вылетела из «Центрального». Абонент был недоступен, и девушка решила отправиться к кондитеру домой в частный сектор на улице Орловской.

Ехать пришлось в переполненном троллейбусе, стоя возле дверей. В голову лезли мысли о бабушке, нелюбимой работе… Внезапно раздался металлический скрежет, троллейбус несколько раз рвано дернулся, роняя пассажиров, и остановился. Водитель выбежал посмотреть, что случилось, безнадежно покачал головой и открыл двери, призывая недовольных людей покинуть транспорт. Причина была очевидной — провод, к которому подключался троллейбус, оборванной нитью лежал на земле.

Наташа перешла дорогу и села в автобус, но на подъезде к Орловской, он резко сменил маршрут, свернув направо, потому что впереди стояло ограждение. Пришлось выйти на первой же остановке и идти пешком. Вскоре стало понятно, почему путь решили перекрыть: возле дороги из земли поднималась вверх упругая струя воды, заливая асфальт. Вокруг суетились сотрудники ремонтной службы, пытаясь спасти ситуацию.

Нужный дом нашелся быстро. Наташа миновала калитку и громко постучала в деревянную дверь с облезшей зеленой краской.

На пороге появилась та самая женщина, которой она пару часов назад отказала в лицензии из-за отсутствия паспорта, о чем уже страшно сожалела. Жалела она еще и о том, что не съела тот аппетитный кусок торта на пластиковой тарелке, желудок сводило от голода.

— Вам чего? — угрюмо спросила женщина.

— Помощь ваша нужна! — воскликнула Наташа. — Очень!

— На кой черт вам на ночь глядя помощь старой кондитерки? Да еще и без аттестации? — Зоя Ивановна сложила руки на груди и скептически посмотрела на незваную гостью.

— Вы себе даже не представляете, насколько нужны мне!

От переизбытка чувств Наташа расплакалась и начала сбивчиво рассказывать про семейную традицию отмечать день рождения мамы и бабушки именно тортом «Мечта», о том, как бабушке стало плохо, а ведь завтра ей должно исполниться восемьдесят лет. Вспомнила и про приключения с транспортом и дорогами, которые случились по пути, на что женщина улыбнулась и воскликнула:

— А, так это ж у начальника дорожной службы сегодня день рождения! Из-за моего отсутствия он тоже без «Мечты» остался. Он постоянно загадывал горожанам спокойствия на дорогах.

Изумленный взгляд Наташи заставил ее опомниться и пригласить наконец-то гостью в дом. Внутри пахло травами, специями, сладким ароматом ванили, корицы и орехов. Живот снова предательски заурчал. Зоя Ивановна заметила это и повела Наташу на кухню. Простенький советский интерьер дополняли раритетные шкафы из массива, резные тумбы и красивые деревянные стулья, обтянутые зеленой атласной тканью. Кухня была заставлена различной кулинарной утварью: формами для выпечки, венчиками, банками со специями и какими-то колбами с жидкостью янтарного цвета. С высокой люстры свисал веник сухой мяты, а на столе лежали россыпью палочки корицы. В углу стояла мощная метла с толстой ручкой из темного дерева.

— Ой, извините, я тут со своими кулинарными делами разбираюсь. — Зоя смущенно заулыбалась, обнажив два золотых зуба. — Подумала, раз выходные, можно поэкспериментировать.

Она заварила ароматный чай и накормила гостью невероятно вкусным пирогом с яблоками и корицей, который буквально таял во рту. Наташа напрочь забыла про диету, подсчет калорий и размеры одежды.

Ей было настолько вкусно, что она даже застонала от удовольствия. Такого вкусного пирога она еще никогда не пробовала. Не было сомнений в том, что перед ней сидел самый талантливый кондитер из всех, кого она только встречала.

Наташа умоляла ее выйти завтра на работу и приготовить тот самый торт. Она была готова написать расписку от своего имени, только бы та согласилась, но Зоя Ивановна была непреклонна. Впрочем, отчаяние гостьи не оставило ее равнодушной, и в какой-то момент она хитро сощурилась и сказала, что готова выйти, если готовить будет сама Наташа под ее чутким руководством. И та согласилась.

На следующий день ровно в пять утра Наташа и Зоя Ивановна встретились у служебного входа и вместе вошли в цех. Пока кондитер включала оборудование, Наташа усердно месила тесто. Ночью бабушке стало еще хуже, мама постоянно плакала и просила привезти утром злополучный торт, будто он мог все изменить.

— Весь секрет в моих добавках, — заговорила довольная Зоя. — Я сама делаю экстракт ванили, корицы, имбиря и прочего. Ну и, конечно, добавляю щепотку магии.

— Щепотку чего?! — оторопело переспросила Наташа.

— Да, магии, — спокойно ответила кондитер.

— А ты думала, торт просто так называется «Мечтой»? — усмехнулась она и заговорила о своей жизни.

Кто бы мог подумать, что у кондитера из универмага окажется такая удивительная судьба. Чем больше рассказывала женщина, тем сильнее поражалась Наташа. По словам Зои Ивановны, она была знахаркой и колдуньей, но силы направляла в мирное русло — всю жизнь пекла торты, готовила шоколад и сладости, добавляя магию в свои кулинарные шедевры, делая их невероятно вкусными и волшебными. Но, чем старше она становилась, тем меньше оставалось сил: заклинания выходили слабее и отнимали много энергии, даже летать на метле больше не получалось. И тогда она сконцентрировалась всего на одном десерте — торте «Мечта». Он действительно мог исполнять мечты, но было несколько правил: желание нужно загадывать только в свой день рождения, хотеть нужно очень искренне, и желание должно быть направлено на другого человека, не на себя. Если соблюсти все условия, желание сбывалось.

Наташа вежливо слушала увлеченную собеседницу, но верилось ей с трудом. Ну о какой магии может идти речь в наше время? Но не перебивала и не смеялась, стараясь максимально точно выполнять все инструкции. Они вместе приготовили с десяток коржей со сгущенным молоком, щедро пропитали их кремом и сиропом из коньяка, сверху нанесли взбитые сливки и украсили теми самыми фирменными розочками из белого, розового и зеленого крема, выдавливая его по очереди из кондитерского мешка.

Сердце Наташи бешено колотилось, пока она бежала по лестнице между этажами больницы с заветным тортом в руках — в пластиковой коробке, перевязанной самой обычной бечевкой. Она вбежала в палату бабушки и попыталась отдышаться. Мама тут же увидела выглядывающую сквозь прозрачный пластик большую белковую розу, и радостно взвизгнула. Бабушка, до этого бессильно лежавшая в постели, приподняла голову, и на сухом морщинистом лице мелькнула улыбка.

Прикроватная тумбочка стала столиком, где Наташа ловко сняла бечевку, открыла крышку и украсила торт тоненькими свечками. «Мечта» ждала своих именинниц. Мама и бабушка закрыли глаза, довольно улыбаясь, и синхронно задули свечи. По маминой щеке потекла слеза, она крепко обняла Наташу и прошептала: «Спасибо».

Через пару дней бабушку выписали. Врачи были очень удивлены тем, как быстро выровнялось ее давление и все показатели пришли в норму.

Наташа попивала чай и внимательно смотрела на маму, чье лицо тоже начало покрываться паутинкой морщин, осунулось за последние дни и выглядело уставшим.

— Мам, а что ты загадала, задувая свечи? — шепотом спросила она.

— Каждый год я загадываю одно и то же, — также шепотом, ответила мама. — Чтобы твоя бабушка прожила больше ста лет. А она каждый год загадывает, чтобы мы с тобой были здоровыми и счастливыми.

Вот они — обязательные условия для исполнения мечты: загадать искреннее желание для другого в день своего рождения. Наташа почувствовала, как от благодарности слезы наворачиваются на глаза. Она обняла маму, а затем побежала на балкон, чтобы срочно позвонить. Девушка вспомнила, что ей сказала Зоя Ивановна на прощание: совсем скоро ее отправят на пенсию, а торт «Мечта» перестанут делать.

Долгие гудки прекратились, и Наташа услышала уже знакомое и веселое «Алло». Она набрала воздуха в грудь и выпалила:

— Зоя, вам нельзя уходить из «Центрального»! Без «Мечты» все пропадет!

— Наташенька, я уже слишком стара каждый день стоять у плиты и печь коржи, — тяжело вздохнула Зоя Ивановна.

— Но если вы уйдете, начнется хаос, как тогда с дорогами!

— Ничего, справимся, и не такое переживали. — В трубке повисло молчание.

— А мои мама и бабушка… Что будет с ними? — В уголках глаз Наташи появились слезы.

— Вот если бы кто-нибудь решил обучиться у меня, я бы передала все, что знаю, включая все волшебные рецепты, — хитро завела Зоя Ивановна.

Наташа замерла, пронзенная внезапным осознанием. Перед глазами промелькнул ее душный кабинет, постоянный стресс на работе, комиссии и давление руководства. Хочет ли она и дальше так жить?

На лице расцвела улыбка.

— Я готова обучаться и стать кондитером «Мечты»!

Переминаясь с ноги на ногу, Саша в который раз глянула на часы. Половина девятого! Подруга должна была появиться еще пятнадцать минут назад. Опоздание казалось очень странным, потому что за три года, что они вместе учились в университете и дружили, пунктуальная Юля ни разу не опаздывала, более того, обычно приходила немного заранее.

Саша потерла озябшие ладони и попыталась согреть их дыханием. Конец октября выдался промозглый, хорошо хоть дождь не моросил. На улице уже стемнело, и в свете оранжевых фонарей деревья и лавочки отбрасывали причудливые косые тени. Казалось, они несколько неестественно двигаются: то слишком плавно, то чересчур резко. Саша пару раз обернулась на сквер позади себя, но решила, что это свет от фар проносящихся по широкой дороге машин создает такую иллюзию. Просто иллюзию. И тем не менее неприятное чувство не уходило, а лишь усиливалось с каждой минутой.

Прохожих рядом не было, люди шли лишь вдалеке, на другой стороне улицы. Саша поглядывала на трамвайную остановку, откуда ждала одногруппницу. Они всегда встречались здесь, возле Ляховского сквера, а потом прогуливались вдоль Свислочи к Сашиному дому.

Вот и сегодня Саша, не изменяя традиции, вышла встретить Юлю, а заодно пройтись перед сном. Только эта идея уже не казалось заманчивой: ноги озябли, а зубы нет-нет да и постукивали друг об друга.

Когда очередной трамвай распахнул двери, но никого не выпустил, девушка немного раздраженно достала телефон из кармана. Не успела она набрать номер, как увидела вдалеке следующий вагончик. Решив дать ему последний шанс, снова спрятала телефон, а вместе с ним и замерзшие ладони. Пора уже вытаскивать с верхней полки шкафа перчатки, отметила про себя.

Трамвай подполз к остановке, словно огромный слизень, и студентка заметила знакомую фигуру, которая спешила перейти через дорогу. Тени вокруг уже не казались такими зловещими, как пять минут назад.

— Ну наконец-то! — Саша обняла налетевшую на нее подругу.

— Прости, прости! — с ходу кинулась объясняться Юля. — У меня стиралка сломалась, потекла прямо во время стирки, пришлось срочно мастера вызывать. А все из-за вот этой мелочи, представляешь, Ромашка? — Она поспешно извлекла из кармана небольшой серебряный кулон на цепочке.

Красивое сочетание имени и фамилии — Александра Ромашкина — почему-то в жизни всегда сводилось к дурацкому прозвищу Сашка-ромашка или просто Ромашка, но она уже привыкла и не обращала на это внимания.

Однокурсницы не спеша двинулись вдоль реки.

Саша мельком глянула на украшение в Юлиных руках, ставшее причиной «стиральной» аварии: маленький шарик как будто состоял из переплетенных веточек и был полым внутри.

— И что это? — спросила она без особого интереса.

— Не знаю, нашла у бабушки, когда чердак разбирала, положила в карман кофты и забыла, — пожала плечами Юля. — А сегодня закинула в стирку вещи, кулон вывалился и забил слив машинки, так мастер сказал, когда вытащил его. — Она небрежно сунула вещицу в карман пальто. — Так что, мать, проверяй карманы перед стиркой, чтобы не затопить соседей.

— Могла бы и позвонить, между прочим, — буркнула Саша, но скорее для виду, она не могла долго злиться, тем более на лучшую подругу.

— Прости, — широко улыбнулась та. — А я тебе шоколадку принесла. — Юля просияла и полезла в сумку. — Подержи-ка. — Она принялась выкладывать из небольшой тканевой котомки предметы в поисках угощения. В руках у Саши оказались спутанные наушники, кошелек и блокнот. — Нашла! — победно воскликнула хозяйка сумки и извлекла из ее недр плитку молочного шоколада.

— Ладно, ты прощена, — засмеялась Саша, забрав сладость. — Что-то новенькое нарисовала? — Она потрясла в воздухе небольшим блокнотом на резинке, который Юля всегда таскала с собой, чтобы делать в нем эскизы.

— Да… дома покажу, — попыталась отмахнуться однокашница, но при этом вид у нее был слегка напряженный. — Ничего особенного…

Ромашкина сразу поняла — особенное в новом рисунке точно есть. Она остановилась под фонарем у самой воды и с интересом раскрыла блокнот.

— Недурно, — рассматривала она изображение красивой длинноволосой девы в старомодном платье.

— Она мне снится уже несколько ночей подряд с тех пор, как я из деревни вернулась, — призналась Юля.

— Наверное, хотела, чтобы ты ее нарисовала, — засмеялась Саша и захлопнула скетчбук.

Юля неожиданно серьезно покачала головой.

— Нет, она хочет чего-то другого, только я не могу понять, чего именно.

— В смысле? — нахмурились Ромашка. — Я же пошутила, не воспринимай всерьез, это просто твое воображение.

— Ты слышала? — встрепенулась подруга.

— Что? — Саша напрягла слух, но ничего не уловила, кроме шелеста шин вдалеке и шороха опавших листьев, которые ветер туда-сюда носил по набережной.

— Кто-то шептал как будто? — неуверенно предположила Юля. — Ай! — Она отскочила от воды, задев подругу. Та от неожиданности выронила блокнот, который чудом не упал в воду, и тоже сделала несколько шагов от берега.

— Ты чего?!

Юля так широко раскрыла глаза, что стали видны белки вокруг ее голубых радужек. Она попятилась от воды еще дальше и, схватив Сашу за руку, потянула ее.

— Пойдем отсюда! — воскликнула она. — Скорее!

— Да ты можешь нормально объяснить-то? — не сдавалась Ромашкина. — Твой скетчбук! — Девушка обернулась, чтобы забрать блокнот, но на том месте, куда он только что упал, его не оказалось. Не могло же его ветром сдуть, он слишком тяжелый, думала она, позволяя тянуть себя в направлении дома.

— Плевать на него! — Юля запыхалась от быстрой ходьбы.

Саше передалась ее тревога. От воды веяло таким холодом, как будто перед ними разверзлись ворота в вечную зиму, а тени снова стали казаться неестественными, чересчур вытянутыми и как будто живыми.

Все фонари возле воды вдруг моргнули и в один миг погасли. Беглянки дружно пискнули и, уже не таясь, припустили вперед, к спасительной четырехэтажке.

— Чего ты так испугалась?

Саша хозяйничала в старенькой кухне своей съемной квартиры. Покосившиеся дверцы на шкафчиках, которым явно было раза в два больше, чем их временной хозяйке, скрипели громче, чем колени столетней старухи. Теперь, когда одногруппницы находились в теплом и светлом помещении, где закипал чайник и пахло горячими бутербродами из микроволновки, можно было сделать вид, что полчаса назад ничего не случилось, они вовсе не бежали сломя голову через сквер, чтобы оказаться подальше от страшного места.

Юля долго молчала. Подруга поставила перед ней белую кружку с синей надписью «Александра», в которую бросила дешевый чайный пакетик и залила кипятком. Саша привезла ее с собой из родного города, себе же взяла хозяйскую кружку. С посудой здесь было негусто, но Ромашке обычно хватало. Что ей, одинокой студентке, нужно?

Они сидели на шатких табуретках, которые, как и все в этой маленькой однокомнатной квартирке, нуждались в замене. И все же здесь было хорошо, они обе были в безопасности. Теперь позорный побег вызывал лишь жгучее чувство стыда.

Юля внимательно вглядывалась в кружку, макая пакетик в чай, как будто собиралась рыбачить. Она хмурилась все сильнее, пока наконец не выдала очень тихо, почти шепотом:

— Меня что-то за ногу схватило…

— Что-то? — переспросила Саша. — Что-то типа чего? Крокодила? — Она усмехнулась.

Подруга обиженно посмотрела на нее.

— Очень смешно.

— А ты знаешь, что в Свислочи когда-то действительно видели крокодила? — воодушевилась Саша, но Юля ее перебила:

— Я тоже об этом читала! Это был никакой не крокодил, а его чучело, которое какие-то шутники выкрали из музея и бросили в реку. К тому же сегодня это точно был не крокодил, а… — Она осеклась, как будто о чем-то думала, а потом покачала головой:

— Неважно, ты сочтешь меня сумасшедшей.

— Нет уж, говори. — Саша упрямо скрестила руки на груди. — Напугала до полусмерти меня, будь добра объясни, почему мы бежали из сквера, как будто за нами черти гнались?

— Мне показалось, что это была рука. Человеческая.

Последнее слово девушка произнесла шепотом, как будто боялась, что обладатель конечности подслушивает ее.

— От воды до парапета метра полтора, а то и все два, — с сомнением заметила Ромашкина. — Это должна быть очень длинная рука, если ты больше ничего не видела.

— Ну вот, — вздохнула Юля, — я же говорила, что ты не поверишь…

— Я просто пытаюсь разобраться. Давай по порядку. Помнишь, ты спросила у меня, слышу ли я что-то? Что в этот момент тебя насторожило?

— Какой-то голос, не знаю… как будто шептал кто-то или говорил себе под нос. Тихо так, почти неслышно. — У Юли заметно поднялись волоски на руках.

Саша почувствовала, как и ее накрывает волна страха. Это был вовсе не тот животный ужас, который она испытала, пока они бежали от сквера к ее дому, но его отголоски. Она обняла себя за плечи, пытаясь унять неприятный озноб. Рассудок говорил, что в такое время года никто не рискнет залезть в Свислочь для купания, да вообще вряд ли кто-то будет купаться там даже летом — слишком уж грязная вода. Но что-то настораживало в этой истории, и, несмотря на абсурдность ситуации, Ромашкина верила подруге.

— Откуда голос доносился? — Саша продолжила «допрос». — Я не видела никого в округе.

— От воды. — Юля опустила плечи и вся поникла, как будто знала наверняка, что ей никто не поверит.

— Завтра — канун Дня Всех Святых, — сказала Саша, глядя в темное окно. За те несколько лет, что она здесь жила, так и не удосужилась повесить на кухонное окно занавески, не видела в этом смысла, а теперь ей было не очень уютно, как будто за ней и за Юлей кто-то мог наблюдать из темноты. Она снова дернула плечами и постаралась отогнать тревогу, но та липкими пальцами вцепилась в нее.

— Ты пытаешься меня успокоить, что я не сошла с ума и слышала… призрака? — неожиданно хихикнула Юля. — Спасибо, ты настоящий друг. — Она вытащила из кружки пакетик и отхлебнула уже почти остывший чай.

— Ну, у меня больше нет вариантов, — развела руки в стороны Ромашка. — Не зря же говорят, что в это время истончается грань между мирами…

— Знаешь, если ты хотела меня окончательно вывести из равновесия, то тебе это прекрасно удалось. — Юля вдруг вскочила и твердым шагом направилась в коридор.

— Постой! — Саша бросилась за ней. — Куда ты?

— Не знаю, — всхлипнула Юля, и по вздрагивающий спине Саша поняла, что та плачет. — Подальше отсюда. То снится всякое страшное, то теперь в реке чудовище какое-то…

— Так, мать, — Саша взяла ее за плечи и развернула к себе лицом, — отставить слезы! — скомандовала она и потащила подругу в комнату, где усадила на диван, который пока был не разложен. — Давай, рассказывай про свой сон.

— Да что рассказывать? — снова всхлипнула Юля, но слезы вытерла и, пару раз шмыгнув носом, продолжила: — Я как из бабулиного дома вернулась, так уже третью ночь спать нормально не могу. Может, я так впечатлилась разбором старых вещей, не знаю. Странно осознавать, что бабушки больше нет, а ее дом с участком родители вот-вот продадут. Я же к ней каждое лето ездила, а теперь ехать, получается, некуда…

Саша сочувственно вздохнула. Бабушка ее подруги умерла полгода назад, а теперь у родителей нашелся покупатель на дом в деревеньке, и Юля вместе с семьей ездила, чтобы забрать нужные вещи.

— Так, а со сном что? — вернулась Ромашкина к теме.

Пришел Юлин черед вздыхать.

— Я почти ничего не помню, только снится мне девушка, молодая, красивая такая, волосы ниже талии, светло-русые, смотрит на меня, а глаза белые почти, мертвые глаза. — Она сглотнула и прикрыла веки. По щеке ее покатилась одинокая слезинка. Юля быстро ее смахнула и, вновь взглянув на подругу, продолжила: — И руку тянет, шепчет что-то, как будто требует, но сил на то, чтобы громче сказать, нет.

— Шепчет? Как там, у реки?

Юля встрепенулась и посмотрела с неприкрытым ужасом.

— Ты сейчас сказала и… да, как будто даже фразы похожие, только разобрать слова не могу.

— Давай я сейчас скажу это вслух. — Саша собралась с силами и глубоко вдохнула, как будто хотела нырнуть под воду. — Ты думаешь, за ногу тебя схватила та девушка из сна? Ей что-то от тебя нужно?

Ночь прошла беспокойно. Они еще долго не могли уснуть, хотя больше и не касались этой темы, слишком невероятной она казалась. Ромашкина шутила и старалась делать вид, что все нормально, но на самом деле то, что произошло у реки, очень взволновало ее. Легли спать глубоко за полночь.

Проснулась Саша от испуганного голоса Юли, которая трясла ее за плечо. Девушка едва смогла раскрыть веки, в глаза будто песка насыпали, так бывало всегда, когда она не высыпалась.

— Сань, Саня! — Юля подсунула ей под нос телефон. — Читай!

— Да что случилось-то? — Саша недовольно покосилась на встревоженную подругу.

— Читай, говорю!

Ромашка забрала телефон и попыталась сфокусировать взгляд на строчках. В браузере был открыт один из новостных сайтов.

— Утром в Свислочи в районе стадиона Динамо был найден труп молодого мужчины, по предварительным данным, смерть наступила в результате утопления, он пролежал в воде несколько часов. Предположительно мужчина находился в состоянии алкогольного опьянения, — прочитала она.

— Смотри фото! — снова скомандовала Юля, и Саша послушно опустила взгляд.

Утопленника, конечно, никто не фотографировал, но вот место, окруженное желтыми лентами, было тем самым, откуда они вчера убегали.

— Это она! — сверкая глазами, как безумная, заявила подруга.

— К-кто «она»? — Саша сглотнула, всерьез опасаясь за психическое здоровье Юли.

— Девушка из моих снов! — продолжила та. — Она схватила меня за ногу, наверное, хотела утащить под воду, а когда мы убежали, утопила кого-то другого!

— Так. — Саша резко села на разобранном диване, на котором они ночевали. — Это уже переходит всякие границы. Я могу поверить в какой-то дух или что-то вроде того, но в это? Она, по-твоему, кто? Зомби?

— Русалка! — вдруг уверенно заявила подруга. — Она русалка!

Ее движения казались дергаными и нервными. Саша не знала, как реагировать на такое поведение, поэтому промолчала, но Юлю было уже не остановить:

— Я всю ночь искала информацию!

— Постой-ка, — сощурилась Саша. — Ты что же, всю ночь не спала?

— Заснешь тут после такого, — буркнула Юля. — Ты лучше послушай: «В шестнадцатом веке в этом районе жила красивая шляхтянка, к которой сватались многие мужчины, а она всем отказывала. Однажды влюбился в нее красивый, но бедный юноша, и ему она отказала, а отдала предпочтение безобразному, но богатому горожанину. Увидел это влюбленный в нее парень, подкараулил, когда она осталась одна, и утопил в Свислочи». — Юля пересказывала легенду, широко жестикулируя, словно итальянка, лицо ее раскраснелось, а глаза неестественно поблескивали.

— Я тут еще кое-что нашла, вернее, кое-кого. — Она не стала ждать ответной реакции и продолжила говорить: — Недавно у одного фольклориста вышел сборник белорусских легенд и преданий, и в его книге есть раздел о Свислочской русалке! Я написала ему ночью на почту, а только что пришел ответ! В общем, собирайся, он ждет нас у себя через два часа.

Юля все больше походила на сумасшедшую, Саша никогда не видела ее такой. Она невольно задумалась, а было ли что-то вчера вечером у реки или у подруги какое-то бредовое состояние. Ромашкина судорожно размышляла о том, что в этом случае делать. Вызвать скорую? Позвонить ее родителям? Как помочь, чтобы подруга потом ее не возненавидела?! В психических болезнях Саша понимала мало, но когда-то слышала, что в таком состоянии с пациентами лучше соглашаться, чтобы не вызывать агрессию. Не то чтобы она серьезно думала, будто Юля сошла с ума, но опасения такие мелькали.

— И где он нас ждет? — все еще размышляя, как реагировать на это, уточнила Саша.

— У себя дома, — как само собой разумеющуюся вещь сказала Юля.

— А вдруг он маньяк какой-то?

— Маньяк-фольклорист? — расхохоталась девушка. — Ты серьезно?

— Как будто у маньяков есть какие-то специальные профессии, — проворчала Ромашка, выбираясь из постели. Эту битву она проиграла. Если откажется идти с Юлей, та ведь и одна пойдет. Нельзя бросать друга в беде, пусть даже этот друг немного обезумел.

— Сделай мне кофе, иначе я никуда не пойду, — бросила она уже из ванной комнаты.

Дверь им открыл мужчина лет за семьдесят в очках с толстыми чуть затемненными линзами, в белой рубашке и классических брюках, которые были все в катышках. Он совсем не походил на маньяка, и все же Саша с ног до головы осмотрела его критическим взглядом. Нет, точно не преступник. Она немного расслабилась, но в кармане все равно продолжала сжимать внушительную связку ключей, которой в случае чего собиралась отбиваться.

— Добрый день! — с широкой улыбкой поздоровалась Юля. — Дмитрий Константинович, спасибо, что откликнулись так быстро! Это я вам писала по поводу русалки.

— Конечно-конечно, проходите, девоньки.

Хозяин кивнул и, оставив дверь нараспашку, пошел внутрь квартиры. Здесь пахло старыми вещами, пылью и чем-то кисловатым. Саша наверняка могла сказать, что дед жил один или, по крайней мере, без младшего поколения. Почему-то такой невидимый шлейф всегда сопровождает жилища одиноких пожилых людей. Может быть, это запах старости? Он как будто намертво въелся в стены квартиры, хотя и не был неприятен, просто воспринимался как нечто чужеродное и очень далекое.

— Поздравляем с выходом книги! — крикнула Юля, которая уже успела снять обувь, стянуть с себя пальто и повесить его на старую деревянную вешалку в прихожей.

Старик показался из комнаты с книгой в руках:

— Я всю жизнь работал над материалами для этого сборника, — сказал он с улыбкой. — Хорошо, что молодое поколение интересуется такими вещами.

Признаться, не ожидал.

— Да-а-а, — замялась Юля, — мы делаем один проект по учебе…

Автор-фольклорист очень обрадовался собеседницам, и ему было все равно, почему студентки заявились к нему на порог, главное то, что он мог поговорить о деле всей жизни. Пока гостьи разглядывали интерьер, хозяин продолжал рассказывать про свою книгу: и как долго собирал материалы, и где ему приходилось бывать, чтобы найти интересные сведения.

Комната была небольшой и чистой, но как будто бы законсервированной: на чешской стенке кое-где потрескался лак, за стеклом на почетном месте стояли хрустальные бокалы. В углу — письменный стол, простой, советский, с тремя ящиками, один из которых был не до конца закрыт и немного покосился.

Неприятное чувство посетило Сашу, она терпеть не могла не полностью закрытые ящики, это почему-то с детства выводило ее из равновесия. Она попыталась незаметно поправить шуфлядку, но ничего не получилось. На столе стоял включенный монитор, старенький, на половину рабочего пространства, остальное место занимали клавиатура и мышь на коврике. Стул с мягким покрытием, видно, перетянули несколько лет назад: сиденье было не совсем новым, но ткань явно принадлежала другой эпохе, нежели все остальное в помещении. Здесь даже висел ковер на стене!

Кто вообще до сих пор так делает? Саша ковры в таком положении только на фотографиях в интернете и видела.

На свободной стене висела фотография улыбающейся пары. Девушка засмотрелась на портрет.

— А это моя Галина, — сказал мужчина, проследив за ее взглядом. — Здесь нам по девятнадцать лет, только поженились.

На миг на лице старика застыла улыбка, но он быстро вернулся к реальности.

— Шестой год пошел, как бобылем живу. — Он перебирал какие-то папки в шкафу, но замер и вздохнул: — Онкология.

Студентки участливо охнули и переглянулись.

Взгляд Юли так и говорил: «Ну, посмотри, какой же он маньяк?!»

— Да что мы о грустном-то? — встрепенулся старик и извлек из недр чешской стенки серую папку на завязках. — Вот она, русалка моя, здесь все материалы, даже те, которые в книгу не вошли из-за сокращения объема. — Хозяин бережно погладил папку, словно она была живой. Он положил ее на диван с потертыми деревянными подлокотниками и добавил:

— Да вы садитесь, девоньки, а я пока нам чаю заварю.

Когда он вышел из комнаты, Юля коршуном набросилась на папку.

— Здесь обязательно должно быть что-то, что расскажет нам о ней больше, чем написано в интернете! — шептала она горячо.

Саша вздохнула и заглянула через плечо подруги.

— А здесь действительно много всего, — удивилась она.

Там лежали какие-то документы, распечатанные и на плотной современной бумаге, и на очень тонкой, газетной, а шрифт был такой, словно его набирали на печатной машинке, к тому же чернила выцвели. Юля поумерила пыл и стала осторожно перебирать содержимое: клочки листов из блокнотов с каракулями, газетные вырезки, встретилось даже несколько старых черно-белых фотографий с изображением зданий.

— Так выглядел район, где предположительно она жила, на пересечении улиц Францисканской и Подгорной, — сказал мужчина, войдя в комнату с подносом, на котором тонко дребезжали чашки на блюдцах. — Сейчас это улицы Маркса и Энгельса. Конечно, фото не из ее эпохи, но они сделаны еще до войны. В пятидесятых годах русло Свислочи вообще полностью поменяли, чтобы придать городу более живописный облик, в ее время все было по-другому. Но, вполне возможно, в каком-то из этих зданий на архивных фото Барбара и жила.

Он поставил поднос на край компьютерного стола.

— Барбара? — посмотрела на него Юля. — А вы что же, знаете ее имя?

— Боюсь, что нет, — замялся старик. — Это я так для себя зову свою русалку. — Он снова улыбнулся и почему-то глянул на фото жены на стене. — В честь Барбары Радзивилл, они жили примерно в одно время. На самом деле неизвестно, кем русалка была.

Одно лишь могу сказать: правда в этой легенде тоже есть.

От этих слов по позвоночнику побежали противные мурашки. Саша хотела, чтобы это оказалось лишь выдумкой, но что-то внутри подсказывало, что не все так просто. Хозяин же, сев на стул, взял свою чашку. Его руки подрагивали, но не настолько, чтобы пролить горячий напиток.

— Мне удалось найти несколько портретов Барбары, — продолжил он. — Предположительно их написал ее убийца, тот самый молодой человек, который возревновал ее и задушил.

— Ревность до добра никогда не доводит, — сказала Ромашка, только чтобы немного успокоиться, ее волновал этот рассказ, хотя она и сама не могла сказать почему.

— В интернете нигде не сказано, что убийца Барбары — художник, — вмешалась Юля.

— Сейчас точно сказать уже никто не сможет, но посмотрите на эти эскизы! — хозяин подхватился, поставил чай обратно на поднос и, скрючившись над папкой, принялся быстро копаться в бумагах, пока не извлек несколько листов. — Конечно, это копии, оригиналов уже не осталось.

На рисунках была изображена девушка в нескольких позах: менее крупным планом — сидя, и более крупным — только лицо и шея.

У Саши кровь запульсировала в районе висков, ведь с набросков на нее смотрела та же девушка, которую рисовала Юля. Нет! Этого просто быть не может!

Ей показалось, мало ли, похожие типы внешности, это ведь не фото, чтобы сказать точно. Саша глянула на подругу и поняла, что та тоже заметила сходство.

Юля сидела бледная, словно привидение увидела.

Впрочем, почти так и было.

— Смотрите, — снова подал голос старик, не заметив замешательство гостий, — несмотря на то, что это лишь эскизы, художник много внимания уделил деталям. Вот здесь, например, — Дмитрий Константинович указал пальцем на шею девушки, — смотрите, как четко прорисован ее помандер. — Мужчина посмотрел на обеих студенток и поспешил объяснить: раньше в этих кулонах носили благовония.

Саша где-то уже видела похожую штуку, но не могла понять, где именно. А вот Юля выглядела ни живой ни мертвой. Она медленно встала и, чуть пошатываясь, пошла к выходу.

— Куда же вы? — не понял фольклорист. — Я еще самое интересное не рассказал: говорят, что художник этот, когда утопил Барбару, на память сорвал с шеи ее кулон. С тех пор около Свислочи видели похожую паненку, там же не раз тонули мужчины. Можете считать это совпадением, но я хочу думать, что русалка существовала. И кто знает, может, есть до сих пор.

Юля, забыв о правилах приличия, так и застыла в дверях спиной к хозяину и подруге.

— Вы слышали, что сегодня утром как раз в том районе нашли утопленника? — тихо сказала она.

— Мужчина, я полагаю, — с уверенностью произнес Дмитрий Константинович.

— Мужчина, — вздохнула Саша.

— Велесова ночь на носу, вот русалка и силу обретает.

— Велесова ночь? — Юля обернулась к ним.

— Корни этого дня очень древние. Можно не верить в потустороннее, но наши предки знали, что в это время года между явью и навью границы стираются. Озорничает Барбара. — Хозяин неодобрительно покачал головой. — Недовольна она чем-то, ох, недовольна…

Юля кинулась к выходу. Саша поспешно рассыпалась в извинениях перед стариком и побежала за ней. Некрасиво было вот так покидать гостеприимного дедушку, но нельзя было оставлять подругу. В таком состоянии она могла наделать глупостей.

— Куда ты?! — крикнула девушка, выбегая из подъезда.

На улице уже начинало темнеть. В серых сумерках зажглись желтые фонари, рассеивая мрак. Слишком пасмурно было весь день, и теперь казалось темнее, чем должно быть в такое время суток. Ромашкина догнала беглянку и резко развернула к себе лицом.

— Я должна отдать ей подвеску! — еле шевелила губами Юля, глаза же ее расширились от ужаса.

— О чем ты говоришь?!

— О помандере! — она вытащила из кармана серебряную безделушку, которую вчера показывала Саше, когда они встретились. Теперь все встало на свои места. Вот откуда ей была знакома эта вещь!

— Барбара хочет свой кулон обратно, вот и злится на меня, поэтому схватила вчера за ногу! Из-за меня она утопила того мужчину! — Девушка испуганно прикрыла рот ладонью, пальцы мелко подрагивали.

— Брось, он сам виноват, в новостях написали, что он, скорее всего, был пьяный.

— Это не меняет того факта, что утопила его русалка! — с бешеным упрямством воскликнула Юля и, вырвавшись из рук подруги, поспешила дальше.

Мимо них прошла компания девушек в черных плащах, остроконечных шляпах и с метлами в руках.

Они о чем-то переговаривались и хохотали, словно безумные.

Саше стало жутко. Она прекрасно понимала, что это лишь костюмы, но ничего не могла с собой поделать. В городе как будто даже пахло по-другому, а воздух казался густым и теплым, хотя изо рта шел пар.

— Ты ведь тоже это ощущаешь. — Юля проводила взглядом «ведьм» и посмотрела на подругу, не сбавляя ход.

— Что ты собираешься делать?

— Пойду к ней и отдам помандер. Не знаю, каким образом он попал на чердак моей покойной бабушки, но теперь я точно знаю, что сны начались с того дня, когда я взяла кулон! Лучше бы не трогала вообще ничего! — В голосе девушки звучали отчаянные нотки.

Первое ноября выдалось ослепительно ярким, совсем не похожим на позднюю осень. Хотя лужи на асфальте за ночь подернулись тончайшей корочкой льда, сковывая в объятиях давно опавшие и скрючившиеся от холода коричневые листья. На бесконечно голубое небо было больно смотреть. Солнце отражалось от темной воды в реке и слепило глаза.

Поздним утром в понедельник в Ляховском сквере оказалось совсем мало прохожих. Люди уже разбрелись по местам работы и учебы. Но Саша, которая шла с подругой, вовсе не боялась, чего нельзя было сказать о ней прошлым вечером.

Тогда все было по-другому: звуки, запахи, тени, свет — вызывали страх. Нет, даже не так. Они пробуждали дичайший ужас, а малейший шорох заставлял волоски на затылке становиться по стойке смирно.

Крепко держась за руки и вздрагивая от любого звука, накануне вечером они пришли к месту, где утром спасатели вытащили тело утонувшего мужчины. Юля достала из кармана помандер и вытянула руку вперед, оставив его свисать на цепочке. В его затертых временем серебряных боках совсем немного отразился свет фонарей.

И тут Саша услышала шепот. Теперь она точно могла сказать, что это не шелест опавших листьев на ветру, а человеческий голос. Вот только ей не удавалось разобрать ни слова.

— Забирай! — громко и четко произнесла Юля, которую била крупная дрожь. Саша крепче сжала руку подруги. — Я возвращаю то, что принадлежало тебе когда-то. Оставь меня в покое, я не сделала тебе ничего плохого.

Она разжала пальцы, и украшение бесшумно ушло под водную гладь. Показалось — или Ромашкина действительно видела мелькнувшие в темных водах Свислочи белые локоны, похожие на водоросли?

Одногруппницы стояли окаменевшими статуями, как будто даже дышать перестали. Они не сходили с места еще минут пятнадцать, но больше ничего не слышали и не видели.

Юля поехала домой, а Саша вернулась на съемную квартиру, но возвращалась не вдоль реки, как обычно, а по другой стороне улицы. На всякий случай.

Они и сами не знали, зачем решили «проведать» русалку следующим утром, но Юля предложила, боясь идти к реке одна даже средь бела дня, а Саша согласилась, потому что ее тянуло туда как магнитом. И вот теперь сердце Ромашки хотело выскочить из груди. Как и вчера, Юля нашла ее ладонь и крепко сжала. Так они и подошли к самой воде. Стояла тишина, только в отдалении проносились машины. Пульс замедлил бег, на Сашу как будто снизошло спокойствие. Она и сама не могла понять почему, только ощутила это.

— Чувствуешь? — шепотом спросила она.

— Да, — так же тихо отозвалась Юля. — Барбара больше не злится.

Короткий всплеск заставил девушек вздрогнуть и синхронно повернуться в ту сторону. Однако вода оставалась все такой же неторопливой, почти неподвижной.

— Смотри! — первой заметила Саша. — Твой скетчбук!

Юля кинулась к каменному парапету в нескольких метрах от той точки, где они стояли, и подняла блокнот. Он оказался совершенно сухим, как будто пролежал здесь все это время. Вот только минуту назад на этом месте точно ничего не было!

— Она вернула его, — улыбнулась Юля. — Спасибо, Барбара! — Она пролистала страницы скетчбука до середины, где была изображена длинноволосая девушка. — Смотри!

Эскиз, сделанный простым карандашом, был дополнен маленькой деталью. На шее у девы красовался маленький серебряный кулон, нарисованный чем-то зеленым, как будто художник опустил кисть в тину. А внизу страницы остался еле заметный зеленоватый отпечаток губ.

Как зачарованная, Саша протянула к нему руку и, дотронувшись кончиками пальцев, чуть слышно выдохнула:

— Это же… поцелуй русалки.

И только когда Паднор водрузил костяную корону на голову, Алесь понял, что это не сон и не иллюзия его воспаленного мозга. Копошащаяся стая мышей, переплетенных хвостами, выросла в двухметрового монстра, покрытого серой всклокоченной шерстью. Алесь мог разглядеть каждую мышь по отдельности, но вместе с тем это было единое могучее существо с руками-булавами и огромной головой с глазами-пуговицами и длинными усами.

Луч ленивого октябрьского солнца пробился через сосновые верхушки и скользнул по короне Паднора, а затем, словно испугавшись, убежал в полумрак леса. Все кругом дышало осенью: и тягучая живица на стволах сосен, и налитая кислым соком клюква, и пожелтевший от старости мох. А уродливый монстр, окруженный плавающими в золотом воздухе кружевами паутины, казался лишним и неестественным на этой поляне.

Алесь обернулся к застывшим от неожиданности гаевкам, которые сидели на ступенях лесного дома в окружении корзин с корневищами валерианы, и дрожащим голосом пробормотал:

— Я не знал… я… не хотел… не понимаю… что…

Что мне теперь делать?!

Двумя днями ранее

Алесь развалился на продавленном диване, широко расставив ноги в высоких берцах, и внимательно наблюдал за гаевкой, которая плела тончайшей работы сеть из серебристых волос. Прямо за ним на бревенчатой стене раскинул свои витиеватые узоры нелепый бордовый ковер.

— Так и живем! Поторопись, дорогуша. Договор есть договор, — сказал Алесь прекрасному и вечно юному существу в льняном платье и с изящными рогами на аккуратной головке.

Гаевка поднялась с пола и развернула переливающуюся от солнечного света сеть:

— Какие кружева! Чем хитрее плетение, тем крепче сеть. Эта поймает много монстров.

Алесь подошел к старинному буфету и, отворив дверцу с выбитым стеклом, отыскал металлическую фляжку. Хлебнул и скривился:

— Крепкая, зараза! Эй, дорогуша, подойди-ка сюда! Принеси выпить что-нибудь полегче!

В гостиную, которая была подобна кладовке со старинными и частенько не сочетающимися вещами, как, например, изысканная козетка с атласной драпировкой и громоздкие настенные часы с красной звездой, вошла еще одна гаевка. Она отличалась от своей сестры разве что формой рогов.

— Думаешь, это равноценный обмен? — спросила она и движением фокусника вытащила из-за пазухи стеклянную бутылочку с кроваво-красным напитком.

— Вот настойка из клюквы. Я имею в виду сеть и какой-то травяной сбор.

— Какой-то травяной сбор?! — с возмущением тряхнул длинными белоснежными волосами Алесь.

— Я смогу свободно перемещаться по Минску и не бояться монстрологов. Ну, точно не знаю, как это работает. Конечно, я не стану невидимкой, это невозможно, но как будто… Как же он сказал, этот поставщик? Что-то вроде: «Взгляды окружающих будут скользить по тебе и не заострять внимание». Так и живем!

— Лучше бы сеть отдал своему племяннику. Волосы зазовок так тяжело нынче добывать. Зазовки ушли далеко в чащу, можно сказать, спрятались от людей. А ведь раньше мы с ними дружили. Верно, сестрица? — с горечью выдохнула Первая гаевка и вновь склонилась над плетением.

— И Женьке, племяшке, потом сплетем сеть. Он все равно пока что студент. А закончит монстрологический колледж — будет ловить таких, как вы! — загоготал Алесь. Он вернулся к дивану и с грохотом повалился на него, заставив пружины угрюмо ворчать.

Далекие предки Алеся были монстрами, и генетическая лотерея распорядилась так, что он родился с невероятно красивыми волосами, которые стриги не стриги — все равно росли с сумасшедшей скоростью, а тело в холодное время года покрывалось густым мехом снежно-белого цвета. И брат Алеся, и его племянники были самыми обычными людьми, а он вот — полукровкой.

В комнату вошла третья гаевка, торжественно неся в ладонях телефон. Алесь нахмурился и отвернулся к потухшему камину:

— Ох эти бесовские штучки!

— Твой друг Никита опять звонил на прошлой неделе. Здесь много пропущенных звонков. — Третья осторожно положила телефон на стеклянный низкий столик, заваленный потрепанными книгами по травоведению.

Алесь издал странный утробный звук.

Первая сказала:

— Прошло уже два года. Вы должны помириться наконец. Ты ведь по-прежнему любишь его. Он всегда был ближе тебе, чем родной брат.

Утробный звук.

— Позвони ему, — добавила Вторая.

— Позвони…

— Позвони, позвони, позвони…

— А ну-ка цыц! — хлопнул в ладоши Алесь. Он, как никто другой, знал, что гаевки с легкостью способны затуманить рассудок. — Прошло недостаточно времени. Еще годика три-четыре, и я оттаю.

— Не забывай, что Никита, в отличие от тебя, человек. Его время течет по-другому. — Первая бережно свернула сеть и положила ее в полотняный мешочек.

— Готово! Можешь звонить поставщику.

Алесь кончиками пальцев взял телефон и протянул Второй:

— Я что-то номер запамятовал. Набери-ка циферки.

Третья принялась разводить огонь в камине.

Осеннее солнце спряталось в сосновых вершинах, и в комнату медленно прокрадывались вечерние сумерки. Приятно потрескивали поленья, наполняя воздух ароматом горелой древесины.

Алесь стоял напротив окна, держал телефон на приличном расстоянии от уха, ожидая, когда ему ответят, и рассматривал поляну. Он и не заметил, как гаевки украсили ее огромными оранжевыми тыквами. Откуда только притащили? До ближайшей деревушки километров тридцать. На можжевеловые кусты сестры развесили разноцветные ленточки и глиняные свистульки. Ветер игрался с ними, и тихая мелодия окружала лесной домик со всех сторон.

— Да! — внезапно рявкнул телефон.

— А-а-а… Это я. Бражник, — растерялся Алесь.

— Я по поводу травяного сбора, хотел…

— Мы не называем фамилий и предмета беседы, — недоброжелательно ответил поставщик. — Встреча завтра в девятнадцать ноль-ноль. Минск. Кафе «Странные дела».

Телефон замолчал. Алесь недоуменно уставился на потухший экран, а затем передразнил собеседника:

— «Мы не называем фамилий».

Вторая кивнула, мотнув рогами:

— Могли бы и сами составить сбор.

— Если бы я только знал состав. Девясил, корень маргаритки и третий неизвестный компонент, секретный. Вот так и живем! — Алесь швырнул телефон на диван и обратился к гаевкам: — Дорогуши, а может нам поужинать, а? Если опять ваш дед Гаюн припрется, то сожрет все, что найдет.

Гаевки рассмеялись:

— Не беспокойся, еды всем хватит. А деду мы варенье из шишек наварили.

Алесь оставил мотоцикл на стоянке возле многоэтажки, а сам задворками направился на проспект Независимости в «Странные дела». Вечерний воздух был наполнен влагой — мелкий дождь накрапывал весь день. Пахло сырыми листьями и можжевельником. Магазинчики и кафешки украсили искусственными кружевами паутины, развевающимися на ветру привидениями, гигантскими пауками и тыквами. По тротуарам шагали подростки в карнавальных костюмах, и Алесь подумал, что его потертый кожаный плащ и длинные белоснежные волосы в этот вечер вполне могли сойти за элементы праздничного образа.

Алесь рванул на себя громоздкую дверь кафе и сразу окунулся в облако абсолютно несочетаемых запахов: кофе, корицы и вони от существ всех видов и мастей. Единственное место во всем Минске, где монстры могли чувствовать себя свободно. Кого тут только не было! Призраки старинных замков мягко проплывали над полом, по углам скручивались кольцами ужи, под потолком парили птицы-оборотни, рогатый опивень выл под столом, а русалки пили коктейли из высоких бокалов и хихикали.

На Алеся сразу обратила внимание Эмма, молодая барменша с орнаментальными татуировками на левой руке и ключице. Она выскочила из-за барной стойки и преградила ему путь:

— Немедленно уходи! Мне не нужны проблемы. Недавно монстрологи оштрафовали директора за то, что я разрешила полукровкам здесь поужинать, а меня лишили премии. Я квартиру снимаю, и деньги всегда нужны. Сделаю вид, что тебя тут не было. Ок? Все-таки Женя мой хороший друг.

Алесь в очередной раз почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он везде был чужим: и среди людей, и среди монстров.

— Ладно, Эмма, ухожу, — низко опустив голову, пробормотал он. — Не говори только Женьке, что я был тут, а то станет беспокоиться.

Эмма с досадой простонала, видимо, сожалея, что налетела на Алеся:

— Извини. Но ты и меня пойми, и всех остальных. Вы, полукровки, практически неуловимые. Даже монстры не так опасны, как некоторые из вас. Пять лет назад полукровка убил моего дедушку, и ни милиционеры, ни монстрологи не смогли его поймать. Так что… Я знаю, что ты хороший и все такое… Но лучше уходи.

Алесь внимательно оглядел гостей кафе, но среди монстров не оказалось никого похожего на поставщика. Так что он выскользнул на улицу и спрятался за углом здания, продолжая наблюдать за дверью.

— Бражник? — Кто-то коснулся плеча Алеся.

Поставщик, на вид самый обычный юноша, появился внезапно из глубины прилегающего к кафе двора. Он протянул тщательно упакованную коробку и конверт.

— Сначала прочитай инструкцию, а только потом открой коробку, — медленно и четко произнес поставщик, точно объяснялся с умственно отсталым.

— Слушай, сынок, ты вообще откуда… — начал было говорить Алесь, но юноша резко перебил:

— Сначала инструкция, понял? Потом сожги ее. Никто не должен знать. Это важно! Ты все понял? Инструкция!

— Да понял! — Алесь опешил от напористости парня, а тот юркнул в полумрак и исчез. — Что за чертовщина?

Он взвесил в ладонях коробку, которая показалась достаточно тяжелой, и только собирался вскрыть конверт, как опять из ниоткуда появился еще один персонаж — плешивый мужичонка в полосатом костюме на голое тощее тело и заостренными по-эльфийски ушами. Он насмешливым голосом прокартавил:

— Выгнали тебя? Никому мы, полукровки, не нужны: ни людям, ни монстрам. Ну ты сильно не печалься, брат? Добро́ ? «Странные дела». Тьфу! Что за название идиотское? Хочешь отведать отборной медовухи среди своих соплеменников? А? Иди за мной!

Алесь даже не раздумывал над предложением. Он спрятал коробку с конвертом в карман плаща и почти что побежал за мужичонкой, который бросил через плечо:

— Меня, кстати, Влас зовут. Моя прабабка была Водяницей. Жила, значит, на болоте. А прадед…

Ветер проглотил остаток фразы.

Они плутали недолго и вскоре остановились перед дверью в подвал многоэтажки. Надпись гласила:

«Не влезай! Убьет!» И огромный желтый треугольник с молнией красовался рядом. Влас ковырнул ключами.

— Ты уверен, что туда стоит входить? — засомневался Алесь, но жилистая рука нового знакомого буквально затащила его в пустую и сырую каморку. Там обнаружилась еще одна дверь, на этот раз массивная и металлическая. Влас стал выстукивать костяшками пальцев какую-то мелодию. Прошло, наверное, секунд тридцать, и им отворили.

Алесь попал в диковинное место, где на удивление сразу же почувствовал себя уютно и расслабленно. Это была небольшая забегаловка, мрачная и грязная. Пластиковые столики и иссохшиеся деревянные лавки; электрические лампочки свисали с потолка на длинных проводах; пожелтевшие репродукции знаменитых картин скорее отталкивали, чем служили украшением. Но все эти детали меркли перед настроением, царившим в этой каморке. Два старика лихо играли на аккордеоне и гуслях, рыжеволосый двухметровый бармен со знанием дела смешивал напитки в грязных стаканах. Посетители весело гомонили и даже не обратили внимания на Алеся, только некоторые из них вежливо кивнули в знак приветствия.

— Игореша, возлюбленный мой товарищ, а дай-ка моему брату медовухи для начала! — крикнул Влас и обратился к полукровкам: — Знакомьтесь!

— А то мы Бражника не знаем? Было дело — встречались! И не таких видали! — загудели они. — И с племянником твоим пересекались. Борзой малый! Толковый будет монстролог, только нам от этого не легче.

Алесь уселся за свободный столик, усеянный липкими пятнами, и с благодарностью принял от Власа огромный кубок медовухи, от которой приятно пахло дрожжами и пряными травами.

— Так и живем! — Алесь сделал большой глоток. — Как так получилось, что я не знал про это место?

— Ну, брат, мы и сами не знаем, где встретимся в следующий раз. За нами же монстрологи следят. Сегодня мы тут, а завтра там. А ты что? Хм-м-м… — ухмыльнулся Влас и многозначительно поднял белесые брови. — В лесу прячешься с гаевками?

— А это тебе откуда известно? — удивился Алесь, чувствуя легкое головокружение — кубок c медовухой постепенно пустел.

— Запомни, брат! Влас в курсе всего происходящего. У каждого свои таланты. Не мешало бы косточки размять. Хлопцы, польку заряжай!

Музыканты умело вывели мелодию из нудно-тягучего русла в бодро-танцевальное, и Алесь обнаружил, что его пальцы поневоле забарабанили ритм по пластиковому столу. И уродливые полукровки, и запах немытых тел, и дешевые закуски, и комья грязи под ногами — все это было естественным и понятным. И вдруг захотелось со всеми обниматься как с родными, и танцевать, и смеяться во весь голос. Не ко времени вспомнилось про инструкцию, надежно запечатанную в конверте и лежащую в кармане.

«Сначала инструкция. Понял?»

— Потом! — рявкнул Алесь воображаемому поставщику, допивая третий кубок медовухи. Перед внутренним взором плыли волны, ласково окутывая сознание мягким шелестом.

Вдруг Алеся вырвали из этой хмельной дремы.

Раздались монотонные удары в дверь, точно с другой стороны ее пытались выбить чем-то тяжелым. На удивление полукровки без суеты и паники поднялись со своих мест и направились к барной стойке. И все как один бесследно исчезали там. Алесь даже протер глаза, не соображая, что происходит.

— Ну, брат, долго сидеть собираешься? Монстрологи явились. Вышли на след, заразы! Ща дверь вышибут, а затем и твои мозги, — захихикал Влас. Выглядел он совсем расслабленным, словно события развивались по заранее установленному плану.

Алесь выбрался из-за стола, чувствуя легкую тошноту и дрожь в коленях, и ринулся за Власом. За барной стойкой в полу находился квадратный люк, и полукровки спускались вниз по хлипкой деревянной лестнице. Затем они бежали в полной темноте минуты две-три, пока кто-то не додумался включить фонарик. По другой лестнице они поползли наверх и вскоре оказались на улице.

Холодный ветер немного привел Алеся в чувство, и только сейчас он понял, что весь этот путь Влас держал его под руку. Рыжеволосый бармен крикнул:

— Рассы́ пались в разные стороны! Как только найду подходящее место, дам всем знать, братья!

Полукровки разбежались, а Влас потащил Алеся за собой по парковке, петляя между автомобилями:

— Доведу тебя до безопасного места, а там уже сам по себе.

Во дворах многоэтажек было тихо и пустынно, видимо, время давно перевалило за полночь. Бежали, бежали, пока Алесь окончательно не выдохся.

— Где мы? — спросил он, догадываясь, что они далеко ушли от проспекта Независимости.

— В районе улицы Мержинского, — хватал воздух Влас и кутался в свой костюм, который, впрочем, не мог защитить от ночной промозглости и сырости.

— Тут, брат, тебя не найдут. Приятно было познакомиться. До скорой встречи!

Он развернулся и решительно пошагал в неизвестном направлении. Алесь покрутился вокруг своей оси, подмечая совсем ненужные детали: разбитую шапку уличного фонаря, дремлющую на скамейке кошку, детскую перчатку на кусте кизильника и переполненные мусорные контейнеры. Он не мог отправиться на поиски своего мотоцикла, потому что был пьян и плохо ориентировался в пространстве, так что еще немного поплутал во дворах, пока не отыскал открытую дверь в какой-то случайный подъезд.

Скользнул внутрь дома, свернулся клубком под лестницей и, закутавшись в плащ, мгновенно уснул.

Алесь пил горький травяной чай и мучился от головной боли. Третий кубок медовухи явно был лишним, да и от сна на бетонном полу гудели мышцы на спине. Он развалился в кресле-качалке на террасе своего домика и ловил редкие лучи октябрьского солнца. Гаевки сидели на ступенях, чистили корни валерианы и тихонько мурлыкали себе под нос старинные баллады.

Лес тревожно шумел сказкой о том, что скоро сменит золотой наряд на серебряный, певуньи-метелицы своей колыбелью усыпят все живое, а из дальних краев вернется Мороз и одарит деревья драгоценными кружевами.

Алесь любил лес, но еще больше — шум городских проспектов Минска и гомон людской толпы. Только вот люди не любили Алеся.

— Минск! Да как же я забыл? — засуетился он, покрепче завязывая пояс махрового халата. — Дорогуша, тащи-ка коробку от поставщика.

Вторая отправилась в дом и вскоре вынесла коробку и канцелярский нож.

Алесь аккуратно разрезал несколько слоев упаковочной бумаги и скотча.

— И что это за штука такая? Это похоже на травяной сбор? Нет, это совсем не травяной сбор! — запыхтел от раздражения Алесь, повертев в ладонях монолитный металлический куб, внутри которого перекатывался какой-то мягкий предмет. — Это даже невозможно открыть. Что за чертовщина?

Алесь показал куб гаевкам, и, конечно же, словил их встревоженные взгляды. Они часто чувствовали что-то неладное, но не всегда могли объяснить источник своего беспокойства.

— Все-таки третий стакан медовухи был лишним. Мозг работает с трудом, — Алесь не оставлял попытки вскрыть странный предмет.

— Зато ты приобрел нового знакомого, — утешила Первая.

— Этот Влас — любопытный персонаж. Знает, где мы обитаем. Так что ожидаем его в гости в ближайшем будущем. Так и живем! А он будто гудит. Куб! Что-то происходит! — обрадовался Алесь.

И правда! На одной из сторон появилось крохотное отверстие, которое медленно увеличивалось в размерах. Там действительно лежал какой-то небольшой сверток, обернутый ветхой тряпицей. Неужели травяной сбор? Когда это стало возможным, Алесь подцепил пальцами сверток, который оказался… дохлой мышью.

— Ах ты ж зараза! — завопил он и брезгливо выкинул зверька на поляну. — Обманул! А он мне сразу не понравился, этот поставщик! Морда такая наглая. Сеть забрал, а мне дохлятину подсунул. Неужели меня так легко обвести вокруг пальца? Найду! Найду и откручу голову!

Гаевки хихикали. Сегодня они украсили рога медными крохотными колокольчиками, и от смеха получался красивый, но немного назойливый перезвон.

— И вы туда же? Не поиздевались над Бражником — день прошел зря? А тебе, дорогуша, не жалко своего труда, а? Плела две недели. И кому? Черту лысому! — пристыдил Первую Алесь и принялся пятерней расчесывать свои длинные белоснежные волосы. Так всегда делал, когда сильно расстраивался.

Вдруг какая-то невидимая сила подбросила мышь вверх. На несколько мгновений она зависла в воздухе, а затем рассыпалась пылью по всей поляне.

— Что за холера? — Алесь спустился с крыльца и сделал пару шагов, чтобы рассмотреть необычное явление, но подходить ближе все же опасался. — Чего это она ни с того ни с сего… Не понял…

Резкий визг наполнил, казалось, весь мир, и со всех концов поляны в центр стали сбегаться сотни мышей. Они в полном беспорядке заползали друг на друга, сплетались хвостами и отчаянно пищали.

— Это же Паднор! Но его не видели уже много лет! Откуда он только взялся? — с ужасом закричали гаевки.

Алесь стоял босыми стопами на пожухлой траве, но не ощущал холода, завороженно наблюдая, как из серого копошащегося хаоса вырастал могучий Паднор. И только когда монстр водрузил костяную корону на голову, Алесь понял, что это не сон и не иллюзия его воспаленного мозга.

— Я не знал… я… не хотел… не понимаю… что… Что мне теперь делать?!

Вдруг Паднор застыл секунд на пятнадцать-двадцать, будто принимая решение, как поступить дальше, а затем развернулся и тяжело зашагал по тропинке, по которой Алесь обычно отправлялся в Минск. Алесь никак не мог выйти из состояния тупого оцепенения, пока внезапная догадка болезненной молнией не пронзила тело. Он заревел:

— Инструкция! Сначала инструкция! Ну почему я такой идиот?!

Он, поскальзываясь на влажной траве, бросился к дому, а там отчаянно бегал из комнаты в комнату в поисках плаща и никак не мог найти. Вторая принесла конверт:

— Я чистила твою одежду утром.

Алесь трясущимися руками вытащил инструкцию, которая оказалась письмом:

«Я умираю. Спасти меня может только корона Паднора, исцеляющая любую болезнь. Я знаю, ты принесешь ее мне ради того светлого и доброго, что между нами было.

Ничего не бойся. Держи металлическую коробку в руках до тех пор, пока не появится небольшое отверстие, а затем отойди в сторону и наблюдай. Как только Паднор наденет корону, то будет дезориентирован в пространстве. У тебя будет не больше пятнадцати секунд. Смело забирай корону, тотчас садись на мотоцикл и уезжай. Даже не оглядывайся. Чтобы провернуть это дело, найди укромное и тихое местечко, подальше от толпы людей. Твой друг Никита».

Алесь обернулся к гаевкам, которые стояли у него за спиной все время, пока он читал:

— Что это? Шутка? Я до сих пор пьян? Не надо было пить третий стакан медовухи.

Но сколько себя не уговаривай, от правды не уйдешь.

— Дайте телефон, — одними губами прошептал Алесь и с трудом дошел до дивана. Голова кружилась, но уже не от похмелья, а от ощущения непоправимой ошибки.

— Алло. Я ошибся номером? Мне нужен Никита.

— Здравствуйте, меня зовут Елена, я медсестра. Никита принял лекарства и сейчас спит. Вы можете назвать имя или продиктовать сообщение, и я обязательно передам.

Алесь замялся:

— А-а-а… Он… Никита в больнице?

— Нет, он дома.

— Я попозже перезвоню, когда он… м-м-м… проснется. До свидания.

Гаевки стояли, выстроившись в ряд прямо перед диваном, и закрывали свет, идущий от окна, так что казалось, наступил вечер. Алесь протянул им телефон:

— Вы Женькин телефон помните? Наберите-ка.

Как только послышались гудки, Алесь сглотнул и искусственно улыбнулся, пытаясь настроить себя на легкое общение:

— Привет, племяш! Как живешь-поживаешь?

— Дядя, ты подружился с телефоном? — голос у Жени был бодрым и радостным.

— Что? С этой бесовской штучкой? Да никогда! Но тут у меня с особами спор зашел…

— С какими особами? С гаевками, что ли? — засмеялся Женя.

— С ними, сынок. И с дедом их Гаюном, и с другими… Не важно. А ты у меня шибко умный, будущий монстролог. Кто, как не ты, разрешит наш спор? Мы про Паднора заговорили, — выдал он наконец, и повисла затяжная пауза.

— Дядя, ты опять попал в неприятности? — заподозрил неладное племянник.

— Что ты, племяш? Я ж говорю — общаемся тут. Существа мы лесные, темные, не то что вы, городские. Так что ты слышал про Паднора, сынок?

— Последнее упоминание о нем было около ста лет назад. Знаменитый белорусский монстролог Стефан Дрыгвич поймал его в ловушку. Не своими руками, конечно, так как ловушки способны, как известно, открывать и закрывать только полу… полукровки. Дядя?

Алесь, тщательно скрывая дрожь в голосе, побуждал племянника говорить дальше:

— Женька, и что? С тех пор о нем не слышали?

— Нет. Говорили, что Дрыгвич закопал ловушку глубоко под землей, чтобы никто не нашел.

— Значит, такой опасный монстр этот Паднор?

Женя хмыкнул:

— Как сказать? Безобидный ровно до тех пор, пока не отберут у него корону.

Алесь почувствовал, как в животе заворочался огромный кусок льда с острыми краями. Женя продолжил:

— По легенде, корона приносит человеку исцеление от болезней и бессмертие. Только вот оставшись без своего главного украшения, Паднор со временем превращается в необузданный сгусток ярости и гнева. Он будет ходить по земле в поисках короны и уничтожать каждого, кто встретится на пути. Поймать Паднора в ловушку может только полукровка. Конечно, это лучше делать в сотрудничестве с монстрологами. Они опытные и могут предугадать разный исход событий. Чудовища есть чудовища. С ними не договоришься.

Алесь закрыл рот ладонью, чтобы не заорать от ужаса, понимая, какую беду накликал по своей глупости и неосторожности, выпустив монстра на свободу.

— Племяш, так разве нельзя сразу все провернуть: корону снял, да и сажай Паднора в ловушку?

Женя хмыкнул:

— Ты такой наивный! Нельзя, конечно. Оставшись без короны, мыши мгновенно рассыпаются, как горох из банки, и только спустя время вновь собираются в опасное чудовище. Дрыгвич в своем дневнике описывал экспедицию по поимке Паднора, у которого корону забрали. Жуть жуткая! Сотни погибших людей и монстрологов. Тогда они корону нашли, конечно, но вот только какой ценой добились результата. Дядя, у тебя точно все хорошо?

— Ну что ты как попугай? Вот сейчас соберемся с особами за столом, и я расскажу им сказочку.

Выпьем настойки смородиновой, съедим грибочка маринованного. Так и живем, племяш! Ну, бывай!

Алесь так и просидел до утра на диване, пялясь в потолок. Гаевки зажгли камин и принесли плед, привидениями передвигались по дому, лишь бы не мешать Алесю горевать. А утром он встал, умылся и на мотоцикле поехал в Минск, на Володарскую улицу, где жил его друг Никита.

Никита действительно умирал. Это можно было прочитать и в потухших глазах, и в глубоких морщинах на лбу, и в болезненном изгибе рта.

— Проходи и присаживайся тут. Только ничего не трогай! — отчеканила пожилая сиделка, с брезгливым ужасом разглядывая белоснежные волосы Алеся и его потертый плащ. Она поставила стул рядом с изголовьем кровати, а через мгновение, точно опомнившись, отодвинула его подальше.

— Спасибо, Людмила. Попейте чай на кухне пока что, — не сказал, а выдохнул Никита. Он был окружен капельницами, мигающей медицинской аппаратурой и контейнерами с пузырьками лекарств.

Алесь впервые в жизни пожалел, что за деньги нельзя купить здоровье. Никита жил в пятикомнатной квартире в «сталинке» на улице Володарского, ездил на Porsche Panamera и имел прибыльный бизнес, но прямо сейчас умирал в собственной спальне, обставленной шикарной и бесполезной мебелью.

— Ты пришел, — слабо улыбнулся Никита.

Алесь пожал ладонь друга, холодную и влажную на ощупь, и вместо приветствия спросил:

— Зачем ты втянул меня во все это?

— Ты полукровка и мой близкий друг. К кому я еще мог обратиться за помощью? — Никита пытался держать глаза открытыми, но веки поневоле опускались от усталости. — Извини, что пришлось прибегнуть к хитрости с этим травяным составом, но ведь ты не отвечал на звонки, а найти тебя в лесу невозможно. Мои парни следили за тобой, однако… Думаю, гаевки применяют какие-то чары. Верно? Так что тебя высматривали возле кафе. Я знал, что ты там иногда с племянником встречаешься.

Алесь так и оставался стоять рядом с кроватью. Его подташнивало от резких запахов лекарств. Другое дело ощущать аромат леса: терпкость можжевельника, сырость мха и опавших листьев, горечь рябиновой ягоды.

— Очень жестоко с твоей стороны воспользоваться моей слабостью. Ты ведь знаешь, как я люблю Минск.

— Я умираю, друг. Разве это не жестоко?

Алесь с яростью пододвинул стул и грохнулся на него.

— Когда… Если я заберу корону у Паднора, он станет крайне опасным для людей. Ты в курсе? — Он решил умолчать про тот факт, что мышиный король уже свободно разгуливал где-то по Беларуси.

— Про каких людей ты говоришь? Которые ненавидят тебя и мечтают, чтобы полукровки просто исчезли с планеты? — Никита задыхался и едва мог говорить. — Даже брат тебя сторонится, а невестка открыто ненавидит. И только я все годы был рядом. Я заботился о тебе, не боясь осуждения общества. Эта ссора между нами ничего не значит. Я все равно твой друг, а ты — мой.

— Где ты вообще отыскал этого Паднора? — Алесь чувствовал одновременно и жалость, и раздражение, и ядовитую злость.

— Я богат. Деньги решают многие вопросы, но не все. Я доверяю только тебе, друг. Поможешь?

Алесь принялся расчесывать пятерней волосы:

— Я как будто… Как будто толкаю невинных людей под поезд.

— Да рано или поздно монстрологи поймают Паднора. У них теперь крутое оборудование.

— Или поздно… — задумчиво повторил Алесь. — Это незаконно. У меня могут быть проблемы.

— С каких пор ты живешь по закону, друг? — фыркнул Никита. — Сколько тебя знаю, ты всегда в бегах. Ты ведь поможешь мне? Я верю только…

Алесь поднялся, померил комнату шагами, а затем начал спиной отступать к двери, не в силах отвести взгляда от протянутой руки Никиты, тощей и землисто-серой. Вдруг сорвался с места и побежал куда глаза глядят.

Блуждал по улицам, не обращая внимания на прохожих и глотая горячие слезы. И сам не понял, как оказался под густыми ивами в скверике напротив Красного костела. Внутрь зайти побоялся, так что просто стоял и пялился на башни. Сердце разрывалось от жалости к другу. Вдруг захотелось вернуться к нему, сжать в крепких объятиях и крикнуть:

«Дружа, не умирай. Ты ведь знаешь, как я люблю тебя. Все будет хорошо. Обещаю! Что корона? Я подарю тебе весь мир!» С другой стороны, убивала мысль, что Паднор свободно разгуливал где-то поблизости и любой человек мог лишить его короны.

— Что мне делать? Где искать монстра? — Алесь искусал губы до крови, полез пятерней в волосы и вдруг крикнул, пугая голубей. — Влас! Мне нужен Влас!

Дверь с надписью «Не влезай! Убьет!» была открыта, а следующая, металлическая, ведущая в кафе для полукровок, висела на одной петле. Алесь вытащил из одного из многочисленных карманов плаща фонарик и осветил помещение: опрокинутые скамьи, хрустящее стекло на полу, остатки еды на столах. Конечно, он не ожидал, что сюда вновь вернутся посетители, но это была единственная зацепка, связывающая его с Власом. Как он там сказал? «Влас в курсе всего происходящего. У каждого свои таланты».

Алесь посидел немного за столом, осознавая, что прийти сюда было откровенной глупостью, а затем по задворкам направился к тихой стоянке возле многоэтажки, где припарковал свой мотоцикл.

Когда Алесь уже надевал шлем, из жасминовых кустов, которые разрослись в непролазные заросли, донеслось тихое мяуканье. Конечно, он не собирался обращать внимание на котят, только вот за мяуканьем последовало рычание удивительно знакомым голосом. Алесь осмотрел тихий дворик. Было пусто, только на скамейке дремала старушка да где-то за углом плакал младенец.

— Бражник, ты глухой, что ли? Эти кусты вообще-то колют мне в спину, — злостно зашипел жасмин.

Алесь раздвинул ветви и юркнул в заросли. На плоском камне сидел Влас все в том же нелепом полосатом костюме.

— Я тебя искал! — не веря своим глазам, радостно закричал Алесь.

— Нет, брат, это я тебя искал! — расправил узкие плечики Влас.

— Мне нужно… — начал было говорить Алесь, но полукровка его перебил:

— Тише! Это мне нужно.

Алесь замычал, пытаясь подобрать нужные слова:

— М-м-м… Ну… Я хочу.

— Не-не-не! Это я хочу.

Алесь от раздражения стукнул кулаком по влажной земле:

— Так чего ты хочешь?

Влас поднял вверх указательный палец — жест одобрения — и улыбнулся:

— Наконец-то правильный вопрос. Я хочу, чтобы ты, брат, познакомил меня с гаевками.

— Слушай, ты, конечно, не уродец… Хотя нет. Ты — уродец, а гаевки — особы чувствительные, не думаю, что ты придешься им по вкусу, — засомневался Алесь.

Власа аж перекосило:

— Фу, нет! Я просто собираюсь попросить их принести мне Папарать-кветку.

— Но до лета еще так далеко!

— Ничего, я терпеливый. Подожду! Ты, главное, дай обещание.

Алесю стало любопытно:

— А зачем тебе Папарать-кветка?

— Загадаю желание: стать таким же красивым, как ты, Бражник.

— А-а-а! Такой хитрый план. Стать красивым, а уже потом сблизиться с гаевками?

— Ну уж нет, дурень! Если я стану симпатичным, то познакомлюсь с человеческой девушкой. У них такая теплая кожа! — замечтался Влас. — Ну же! Давай обещание!

Алесь пожал плечами:

— Ладно. Обещаю познакомить с гаевками.

— А теперь иди домой!

— Как идти домой? Но мне же нужно!

— Это мне нужно. Забыл?

Алесю так и хотелось стукнуть полукровку по башке. Эти перебрасывания словами, как мячом, невыносимо раздражали.

— Но как я тебя найду?! — заорал Алесь, не заботясь, что их могут обнаружить.

— Это как я тебя найду? А я найду! Я всех нахожу. Жди меня дома. Твоя просьба мне известна. Я не дурак! — Влас стал размахивать ладонями, словно сметал крошки со стола. — Езжай! Давай, давай!

Алесь пригрозил:

— Обманешь — не видать тебе Папарать-кветки. Уж я об этом позабочусь. Так и живем!

— Не из пугливых! — пробормотал Влас, внезапно шлепнулся на четвереньки и уполз в самые заросли.

Алесь выбрался наружу и побрел к мотоциклу.

Гаевки притащили корзины сухого рыжеватого мха и лестницу. Это была ежегодная ноябрьская традиция — утеплять щели под крышей. «Кутанье дома» — так ее называли гаевки.

В бочонках уже настоялся яблочный квас, лечебные травы были собраны в пучки и подвешены в каморке под потолком. Тыквенный пирог, источая ароматы корицы и кардамона, отдыхал под льняным полотенцем. Осталось только запеть, да так стройно, чтобы четыре голоса слились в один, словно четыре ручья соединяются в одну широкую реку.

Но куда там петь? Алесь не мог найти себе места.

Какой мох, какие пироги?! Прошло три дня, а Влас так и не появился.

— А я знал, что ему нельзя доверять, — ворчал Алесь, отрывая лист от календаря.

— Возможно, Власу нужно больше времени, — предположила Первая.

— Ты должен оставаться хладнокровным. Не накручивай себя, будь терпеливым, — поддержала Вторая.

А Третья заявила:

— Расскажи Жене. Паднор — опасный монстр.

Разве вы не помните те жуткие истории, когда он вырезал целые деревни?

— То было сотни лет назад, — отмахнулась Первая.

Третья закачала головой, и медные колокольчики на рогах тревожно зазвенели:

— И что же? Время изменилось, но монстр остался прежним.

Алесь чуть не завыл от тревоги:

— Сестры мои, хватит! И так кошки на душе скребут. Если монстрологи прознают про это дело, то не видать мне короны. Так и живем!

Третья ахнула:

— Неужели ты все-таки решил…

Она не договорила, прочитав в глазах Алеся страх вперемешку с сомнением и болью. Какое бы решение он ни принял, оно далось ему через мучительные размышления.

Влас явился спустя два дня после «кутанья».

Посреди ночи постучал в лесной домик. Грязный, осунувшийся и голодный, он без разрешения направился на кухню, ориентируясь на запах. Смел с полок все съестное и запил квасом прямо из кувшина. Алесь и гаевки стояли в дверном проеме и молча наблюдали.

Когда Влас наконец-то наелся, то погладил себя по округлившемуся животу и кивнул Алесю:

— Поехали! Паднор на закате пришел в Минск.

Мои шептуны отыскали его на Комаровском рынке.

Он медленно идет к Свислочи. Осторожничает, видимо, боится транспорта и скопления людей. Ты ведь хочешь увидеть его быстрее монстрологов? А? Не забудь ловушку.

В первый раз они остановились прямо на трассе. Влас похлопал Алеся по плечу, побуждая затормозить, сполз с мотоцикла и проворно шмыгнул в придорожные кусты. Темнота была густой и чернильной. Тучи угрожающе плыли по небу, да и машины редко проезжали, освещая дорогу холодным светом фар. Кусты шевелись, и Алесь подумал, что Влас с кем-то там разговаривал. Наверняка со своими шептунами.

Во второй раз — на остановке при въезде в Минск.

Алесь разглядел горбатую фигуру полукровки. Влас перекинулся с шептуном парочкой слов, и мотоцикл дальше покатился по ночным улицам.

В третий раз — возле станции метро «Восток». После короткой встречи Влас вернулся веселым и, надевая шлем, заявил:

— Он рядом с Островом слез. Как я и говорил, направлялся к Свислочи.

— Кто они? Те, кто снабжал тебя информацией? — спросил Алесь.

Влас отмахнулся:

— Мои шептуны? Ну, это великая тайна! Ты готов, Бражник?

— Что я должен делать?

— Будешь держать ловушку в руках до тех пор, пока не появится отверстие. Затем хватаешь за морду головную крысу и бросаешь ее внутрь, — объяснял Влас беззаботным тоном, словно речь шла о том, какой сорт колбасы купить в магазине. — А если тебе нужна только корона, то бери ее и беги. Паднор мгновенно рассыплется. У тебя будет немного времени, пока мыши вновь не соберутся в монстра. Не успеешь убежать — даже чудо тебя не спасет.

— Ты мне поможешь?

Влас покачал лысой головой:

— Не-а, брат! Был уговор найти чудовище. Я нашел. Но окажу моральную поддержку, кхе-кхе. И мне любопытно понаблюдать со стороны, как это будет. Поехали! Шептуны сказали, что монстрологов пока не видно, но они могут явиться в любой момент. Если они узнают, что ты причастен к этому делу… У-у-ух! Тебе не сойдет с рук. Никакой лес тебя не спрячет и все гаевки этого мира.

— Я знаю! — рыкнул Алесь и с раздражением опустил щиток шлема. — Вперед!

Алесь оставил мотоцикл на углу Старовиленской улицы возле корчмы и вместе с Власом по каменной брусчатке направился к Острову слез. Полукровки миновали летние веранды и застыли от неожиданности. Паднор был совсем близко, их разделяло расстояние не больше ста метров, и от этого Алесь почувствовал ледяные мурашки на затылке. Поднялся ветер, колючий, сердитый, несущий весть о первых заморозках.

Паднор стоял на верхней ступени лестницы, ведущей к набережной. Желтый свет фонарей окутывал золотом мощное тело монстра, и он казался таким величественным на фоне черной глади реки.

Алесь прижал к животу ловушку и только собирался сделать шаг, как Влас дернул его за локоть и прошептал:

— Вот холера! Они откуда взялись?

Алесь растерялся, не понимая, о ком говорит Влас.

Он недоуменно крутил головой, пока не разглядел вытянутые тени, которые окружили Паднора справа и слева. Кто-то поднимался по лестнице. Их было много.

— Что? Что происходит? — с тревогой спросил Алесь.

— Прознали-таки, шельмы! — сплюнул на брусчатку Влас.

— Кто это? Что им нужно?

Влас хмыкнул:

— Бадюли-бродяжки. Что им нужно? Что и тебе — корона. Ты хоть осознаешь, какую цену она имеет?

— Но ведь они не могут ее снять, — немного успокоился Алесь.

— Не-а. Они подождут, пока ты снимешь. — Влас с ехидной улыбкой поправил свой костюм и смел несуществующие пылинки с лысины. — Действуй, Бражник! Сколько потребуется времени, пока кто-то из горожан заметит сие представление?

Алесь чувствовал себя внутри чужой игры. Он пока не понимал правил, оттого и не мог решиться на следующий шаг.

— Влас, ты ждешь, пока я опять обращусь к тебе за помощью? — догадался он. — Почему бы тебе самому не снять эту корону?

— Зачем она мне? Конечно, я мог бы выручить деньги, например, у твоего умирающего друга. А на что мне деньги? Дай лучше обещание! — с вызовом сказал Влас.

Алесь заметил, что бадюли — крупные монстры с длинными волосами и большими грудями — оцепили Паднора и медленно двигались, точно в хороводе.

— Какое обещание? Я уже обещал тебе Папарать-кветку.

— Так я нашел Паднора и привел тебя к нему. Теперь тебе опять необходима помощь, а я возьму с тебя новое обещание.

Алесь увидел на пожухлой траве ветку дерева, крепкую и шишковатую. Поднял ее и направился к Паднору, бросая на ходу:

— Чего ты хочешь?

Влас засеменил следом:

— Мне нужна твоя жизнь!

— Собственной не хватает? — решительно шагал Алесь.

— Ну ты и дурень! Мне нужен твой дом, твой мотоцикл, твой плащ. Хочу утром выходить на твою террасу и пить травяной чай, ужинать с гаевками и их дедом. Я уже набродяжничался по свету. Хочу покоя.

Алесю внезапно стало тошно. Он резко остановился и, оборачиваясь, взмахнул палкой, чтобы ударить Власа по его лысой черепушке, но вовремя одумался:

— Гаевки — мои сестры. Они, по-твоему, безголосые и не могут сами выбирать, где и с кем им жить?

— Это уже мои заботы, — отмахнулся Влас. — Обещаешь или нет?

Алесь сорвался с места и побежал.

Паднор стоял неподвижно и даже не реагировал на бадюль, но его тело не переставало пузыриться. Мыши ползали одна по другой, переплетаясь хвостами, и приглушенно пищали. Костяная корона нежно-персикового цвета с коричневыми пятнами ярко сияла, точно звезда на бархатном отрезке неба.

Бадюли выглядели как неопрятные старухи с выпученными глазами, отвислыми нижними губами и паклями грязных волос. Тела, все в язвах и струпьях, были покрыты лишь кусками ветхой ткани.

Алесь подошел так близко, как только мог, пытаясь не дышать — пахло чем-то гнилым. Он все же решил испытать удачу — юркнуть между бадюлями, которые продолжали нарезать хороводы вокруг Паднора. Однако крепкий кулак одного из монстров так ударил Алеся в живот, что тот перелетел через тротуар и приземлился на траву.

— Я помогу тебе. Просто дай обещание, — где-то позади зазвучал голос Власа.

Алесь зарычал от обиды и беспомощности, перекатился на четвереньки и нащупал палку. Затем поднялся и вновь направился к бадюлям. Изо всей силы замахнулся и шарахнул одну из них по затылку. Палка раскрошилась прямо в ладонях. Взамен он получил насмешливое выражение уродливого лица бадюли и еще один сильный удар.

Алесь, поверженный и отчаявшийся, так и остался лежать на земле, тронутой серебряным инеем. Он так всегда гордился своей могучей фигурой, широкими плечами и твердыми кулаками, а теперь не мог разогнать десяток монстров.

«Нужно подобраться к Паднору. Камень! Отыщу камень и выбью им мозги, если таковые имеются», — рассуждал Алесь, но вдруг мерный и спокойный гул ночного города разрезали визгливые сирены монстрологических машин.

— Откуда они узнали? — Алесь подскочил и накинулся на Власа. — Это ты! Ты все подстроил! Ты позвал этих уродиц, а твои шептуны сообщили в службу. Каким-то образом ты узнал про затею Никиты и обвел меня вокруг пальца.

— Хватит болтать! — Влас поднял ловушку и всучил ее Алесю. — У тебя нет времени. Просто дай обещание, брат!

— Я тебе не брат, мерзавец! Ар-р-р… Ладно, да, обещаю!

— Так бы сразу, — цокнул языком Влас и побежал к бадюлям. — Девочки, расходимся! С минуту на минуту будут гости. Пошли вон, я сказал! Награда будет чуть позже. Вы меня знаете. Живее, живее! Бражник, ну что ты застыл булыжником? Принял решение? Заберешь корону или посадишь Паднора в ловушку? А? Ну, быстрее! А я спешу откланяться. Дальше ты сам. Мне проблемы не нужны. Я найду тебя, как срок придет.

И Влас действительно ушел и бадюль прихватил с собой. Алесь в несколько прыжков преодолел расстояние до Паднора и замешкался. Он понимал, что у него не было времени, но корона так ярко сияла и приковывала взгляд. Она обещала исцеление и вечную жизнь для Никиты. А еще — несла смерть, боль и страдание для других людей. Алесь завыл:

— Почему я должен решать, кому жить, а кому умирать?! Могу ли я подарить смертному вечную жизнь? Разве я бог?

Он сжал в ладонях ловушку. В этот момент Паднор начал двигаться, видимо, намереваясь по лестнице спуститься к набережной. Сирены отчаянно голосили — монстрологи приближались.

Алесь шел следом за Паднором, наблюдая за отверстием, и когда оно расширилось, он обежал монстра, в прыжке схватил головную мышь и забросил ее в ловушку. Все остальные ручейком потекли внутрь металлической коробки. На мгновение блеснула корона, и Алесь почувствовал, как по сердцу точно полоснули ножом. Он поставил ловушку на землю и, захлебываясь слезами, побежал вдоль Свислочи. За спиной раздались резкий визг шин и мужские голоса.

Он блуждал по Минску до самого рассвета, наблюдая, как просыпались трамваи и зажигались окна многоэтажек. Город дышал осенью: опавшими влажными листьями, бензиновыми испарениями вперемешку с рябиновой горчинкой и можжевеловым эфиром.

Алесь не печалился о своем лесном домике. Он построит новый. А сестры-гаевки, конечно, последуют за своим братом. Влас может забрать мотоцикл, плащ и удобный, хоть и продавленный диван, но не заберет саму жизнь.

Когда же все слезы были выплаканы, Алесь побрел на Володарскую улицу к человеку, жить которому оставалось совсем немного. Он знал, что будет держать Никиту за руку до его последнего вздоха, виновато заглядывая в родные глаза, но внутренне осознавая, что все же принял правильное решение.

Странная выдалась в этом году осень. Странная, но очень красивая.

Первые лучи солнца заглянули в огромные окна галереи живописи и антиквариата «Раритетъ» на пересечении улиц Революционной и Комсомольской в самом центре Минска. Изображенные на холстах разных размеров люди сонно потягивались и делали утренние упражнения. Совсем скоро им на целый день придется принять позу, которую придумал для них художник. Статуэтки, часы, предметы мебели поскрипывали, приветствуя солнечных зайчиков.

Замок входной двери щелкнул ровно четыре раза. Марьяна Викторовна, владелица магазина, принесла с собой утреннюю свежесть просыпающегося города.

— Доброе утро, дедушки и бабушки! — ласково сказала Марьяна, осматривая жителей галереи.

Со всех сторон послышался неразборчивый шепот, скрип и перезвон — экспонаты «Раритета» радостно приветствовали хозяйку. О том, что ей досталась в наследство не простая, а волшебная галерея, Марьяна Викторовна знала давно. Бабушка рассказала ей семейную тайну, когда девочке было около пяти лет. Возможно, кто-то непосвященный назвал бы их городскими ведьмами, но на самом деле род Марьяны обладал уникальным даром — магией желаний.

Именно бабушка научила внучку слышать и видеть каждый экспонат галереи. Магия желаний заключалась в том, что каждая картина, каждая статуэтка, стул или книга сами выбирали своего будущего хозяина. Человек мог до конца не осознавать, зачем заглянул в необычный магазин, гуляя по аккуратным улочкам города. Но стоило ему зайти, и Марьяна уже слышала, как звала ее та или иная вещица, подмигивала девушка с картины или шелестели странички старинной книги. Владелица галереи беседовала с посетителем, постепенно подводя его к нужному предмету. Совершая покупку, люди светились особенной внутренней магией — магией исполнившегося желания.

Если вы думаете, что в такие места заглядывают только светские дамы в изысканных нарядах или мужчины в дорогих костюмах, то это далеко не так.

Бывают здесь люди разного достатка и возраста, но еще ни разу никто не ушел без покупки.

Волшебные жители галереи бережно хранили свои истории, иногда приоткрывая завесу прошлого и рассказывая о себе хозяйке чудесной коллекции.

Например, на днях Марьяна Викторовна услышала старенький французский медальон конца восемнадцатого века с золотой цветочной росписью и портретом кудрявой девушки. Вещица поступила в галерею совсем недавно и пока еще не была выставлена среди других экспонатов. Это было похоже на шепот или легкий шелест листьев на ветру: «Как он меня любил, если бы вы знали! Целовал мне руки на свиданиях, дарил цветы и смотрел нежно-нежно. А потом уехал на войну…»

Колокольчик над дверями мелодично запел, говоря о том, что пришел очередной посетитель.

— Добрый день, — неуверенно произнес худощавый высокий парень в квадратных очках.

— Добрый день! Чем могу вам помочь? — улыбнулась Марьяна Викторовна, уже улавливая только для нее слышимый скрип огромных напольных часов начала прошлого века.

«Вау! Неожиданный выбор!» — про себя улыбнулась хозяйка.

Традиционно беседуя с покупателем, Марьяна не заметила, как в галерее появился еще один посетитель. Маленький красный рюкзак, взъерошенные волосы и зеленый спортивный браслет — вот что первым делом бросилось в глаза. Мальчику было не более десяти лет. Но не возраст посетителя смутил Марьяну Викторовну и даже не то, что мальчик подходил к экспонатам и внимательно их рассматривал.

Больше всего хозяйку галереи поразило то, что она совершенно не слышала голоса предмета, который нужен именно ему.

«Этого не может быть! Магия магазина еще никогда не давала осечек!» — подумала Марьяна, но разобраться с загадочным посетителем так и не успела. Он исчез, пока она занималась оформлением напольных часов для парня в квадратных очках.

Остаток дня прошел без клиентов. Экспонаты перешептывались, но хозяйка волшебной галереи к ним не прислушивалась. У нее из головы не выходил мальчик с красным рюкзаком, который не разбудил магию желаний. Что случилось? Магия рода ослабла? А что, если она и вовсе исчезнет? От этой мысли побежали мурашки по спине. Расставание с родовой магией было бы похоже на потерю кусочка ее души.

Закрыв магазин, Марьяна взяла кофе с собой в маленькой лавочке напротив, в которой туристы любили покупать трдельники, и пошла домой. В прошлом году они с мужем купили уютную квартиру в «сталинке» напротив кинотеатра «Центральный» на проспекте Независимости. Дома в центре города имели свою историю и нашептывали ее каждый по-своему, стоило только прислушаться, и Марьяна любила порой прогуляться пешком. Уютное сентябрьское солнце запуталось в рыжих волосах женщины, перебегая с пряди на прядь. Несколько прохожих остановились, завороженно рассматривая незнакомку, но она их не заметила.

В последнее время Дима, муж Марьяны, задерживался на работе допоздна. На носу у него было завершение важного проекта, поэтому уже несколько вечеров женщина проводила одна. Листая вкладки в браузере, Марьяна то и дело переключалась на ту, что висела в закладках уже давно. Как легко ей было изучать каталоги различных антикварных галерей, выставок, аукционов и частных коллекций и как сложно решиться на эту покупку для себя. Марьяна вздохнула, закрыла ноутбук и, не дожидаясь Диму, легла в постель.

На следующее утро в Минске шел дождь. Крупные капли барабанили по большим окнам галереи и не давали бедным экспонатам проснуться, усыпляя их своей монотонностью. Даже когда Марьяна Викторовна открыла дверь, щелкнув ровно четыре раза, они хором попросили дать им еще пять минут.

— Ах вы сони! Хоть бы мне кто-то пять минут дал поваляться! — ворчала хозяйка.

Вскоре по выставочному залу распространился аромат свежесваренного кофе. Медальон с портретом девушки лежал на столе в рабочем кабинете и напевал какую-то грустную французскую балладу.

В такие дождливые дни редко кто-то заглядывал в галерею, но колокольчик на дверях радостно зазвенел и сообщил о новых посетителях. Еще не успев выйти в зал, Марьяна Викторовна уже знала, что книга рецептов начала девятнадцатого века в кожаной обложке сегодня отправится домой к новым хозяевам.

Едва она начала беседу с женщиной средних лет в легком голубом плаще, как колокольчик зазвенел вновь. В дверь в мокром желтом дождевике проскользнул тот самый мальчик. Не отрываясь от общения с покупательницей, Марьяна внимательно прислушалась к собственным ощущениям и ничего не почувствовала. Это повторилось снова! Да что это такое? Не бывает людей, на которых не реагирует магия желаний!

Между бровями Марьяны Викторовны появилась морщинка — единственное свидетельство ее напряжения. Хозяйка извинилась перед покупательницей и хотела подойти к мальчику, но он быстро выскользнул за дверь. Желтый дождевик свернул за угол на улицу Революционную в сторону ратуши и скрылся из виду.

Вечером, сидя на небольшом балконе своей любимой «сталинки» и наблюдая за вечерним городом, в котором уже угадывались мазки золотой осени, Марьяна крутила в руках телефон. Ей хотелось позвонить Диме и рассказать о странной ситуации, но муж уже час был вне сети. Чтобы переключиться, женщина снова просмотрела сохраненную вкладку в браузере, а затем пошла спать.

«Он так хотел ко мне вернуться! Я точно это знаю! Но что-то его остановило. Он потерялся где-то в лесах и больше не прислал мне ни одного письма! Если бы вы знали, какой красивый у него почерк…» — Сегодня француженка, обитавшая в медальоне, была особенно разговорчива.

Утро у хозяйки галереи началось скверно. Даже с Димой успели немного повздорить. Драгоценные минуты, проведенные вместе, в последнее время были очень важны для нее, а тут эта глупая ссора…

Дверной колокольчик снова запел. Судя по тому, как одновременно замолчали экспонаты, в зал вошел гость с красным рюкзаком.

— Привет. — Марьяна подошла к мальчику.

— Здравствуйте! — Щеки маленького посетителя покрылись легким румянцем.

— Чем я могу тебе помочь? Ты ищешь что-то конкретное? — Она присела на небольшой пуфик, чтобы быть с мальчиком на одном уровне.

— Я-я-я, эм… — замялся ребенок. — Да я как бы не себе.

— Не себе? — удивилась Марьяна Викторовна.

Что ж, это многое объясняло. Значит, с магией действительно все в порядке, но теперь ей стало очень интересно, что и кому он ищет.

— Да это я, — он почесал затылок, — дедушке, короче. У него скоро день рождения, и я хотел подарить ему что-то особенное, а мама рассказала, что в детстве у него была любимая старая вещица.

— Какая?

— Не знаю, и мама толком не помнит, а я хочу сделать ему сюрприз, — сказал мальчик и шумно выдохнул. Кажется, для него самое сложное было позади.

— Вот, значит, как, — задумчиво произнесла Марьяна. — А давай мы поступим следующим образом. Приходи ко мне вместе с дедушкой. Скажи, что я пригласила вас на чаепитие с экскурсией. А там и посмотрим, о чем он так мечтает. Договорились?

Когда мальчик услышал предложение хозяйки, его глаза загорелись тем огоньком, который она так любила видеть в своих клиентах.

— Круто! Спасибо! — поблагодарил он и пообещал привести дедушку.

Марьяна Викторовна с нетерпением ждала предстоящей встречи. Она еще раз прошлась по галерее, проверяя выставленные экспонаты. Медальон в соседнем кабинете снова пел что-то на французском, а девушка с маками на одной из картин смешно дергала плечами в такт песне.

— Вот дурехи! — рассмеялась хозяйка магазина.

Настроение было отличное. Только жаль, что вечером не смогла дождаться мужа, который снова задерживался. Хоть Марьяна и старалась перебороть сон, но так и уснула с открытой сохраненной вкладкой браузера на незаблокированном экране.

На следующее утро ровно в десять мальчик с красным рюкзаком вошел в галерею под руку со стареньким дедушкой. В руках старика была красивая резная трость, а в нагрудном кармане старомодного пиджака виднелся ярко-красный платочек-паше. Марьяна Викторовна нервно перебирала бусины в браслете на своей руке. Если не сработает? Если она зря его потревожила? Вдруг магия опять даст сбой?

Но все сомнения оказались напрасными. Магия работала!

Марьяна не сразу поверила своим ушам — в тишине галереи «Раритетъ» впервые запела веселую песенку француженка в медальоне!

Хозяйка с облегчением выдохнула и пригласила гостей во второй зал, где уже ждал заранее подготовленный пузатый фарфоровый чайник, три кружевные чашечки и пьянящий аромат осени — цитруса и корицы в заваренном чае.

— Мне кажется, у меня есть кое-что, что может вам понравиться, — улыбнулась хозяйка, протягивая пожилому гостю квадратную коробочку с медальоном. Владимир Анатольевич, так звали дедушку, взял ее слегка дрожащими от волнения руками. Открыв крышку, он замер на несколько мгновений, а затем очень аккуратно открыл и сам медальон. На глазах его появились слезы.

— Но откуда он у вас? — шепотом произнес он, бережно повторяя пальцами нарисованные узоры.

— Магия желаний, — пожав плечами, улыбнулась женщина.

— Этот медальон до самой смерти носил мой прапрадед. Он пришел в Минск с войском Наполеона, но получил ранение и не смог двигаться дальше. Пришлось остаться тут. Через некоторое время он женился на дочери хозяина квартиры, в которой жил, но, по семейной легенде, никогда не расставался с медальоном и хранил его как зеницу ока. Говорили, что его возлюбленная так и осталась ждать его во Франции…

Во время рассказа дедушки Марьяна Викторовна улавливала, как едва слышно звучит веселая французская песенка. Теперь и на ее глазах выступили слезы. Исполнив столько желаний своих покупателей, она так и не смогла привыкнуть к тому, как преданно экспонаты ждут именно своих хозяев.

— Во время Великой Отечественной войны, — продолжил Владимир Анатольевич, — мой отец выкупил этим медальоном наши жизни, отдав его одному из немецких офицеров. Хоть головой я и понимал, что это было верное решение, но тогда я проплакал всю ночь. А теперь он снова в моих руках, и это, — он достал платочек из нагрудного кармана и вытер выступившие слезы, — настоящая магия.

— Вот это круто! — восхищенно выдохнул мальчик.

Медальон Марьяна Викторовна дедушке подарила. Не смогла она взять за него деньги, хоть Владимир Анатольевич и настаивал, но согласилась прийти с мужем к нему на день рождения.

Воодушевленная Марьяна закрыла галерею раньше обычного и направилась домой. Бабье лето в Минске было в полном разгаре. Еще стояли летние веранды маленьких кафе в центре города, возле летней террасы ресторана «Пинки Бандински» гудела толпа желающих сделать фото, а кинотеатр «Победа» уже готов был гостеприимно принять гостей после длительной реставрации. В городе пахло кофейными зернами, свежей выпечкой и разогретым на солнце асфальтом. Машины шумели на проспекте Независимости, но во дворе ее любимой «сталинки» было тихо и спокойно.

Марьяна быстро поднялась на третий этаж и с удивлением обнаружила, что дверь открыта. Неужели муж так рано пришел домой? Неужели она пропустила дату окончания проекта? Тихонько приоткрыв дверь, она услышала нежный Димин шепот. Марьяна быстро преодолела коридор и заглянула в комнату. Муж стоял к ней спиной и что-то держал в руках.

— Дима? — удивленно позвала его.

Он повернулся к ней, счастливо улыбаясь. На руках он держал… щенка! Того самого щенка, маленького кучерявого медвежонка, о котором она так мечтала, просматривая объявление в сохраненной вкладке своего браузера!

Марьяна не заметила, как по щекам потекли слезы. И пусть во дворе кто-то непозволительно громко включил музыку в машине, а за стенкой сосед начал активно заниматься ремонтом, в ее груди разрасталось до невероятных размеров счастье. Казалось, это счастье может затопить все улочки Минска, подарить улыбки каждому, кого коснутся эти лучи. Марьяна подошла к мужу и прижалась к его лбу, не отрывая взгляд от маленького пушистого чуда, которое то и дело повторяло смешное: «Р-ра-а-а-аф!»

Так вот она какая — магия исполнения желаний.

Ложка ударялась о стенки чашки с раздражающим звяканьем. Рома уже минут пятнадцать размешивал сахар в кофе и со скучающим видом наблюдал за черной воронкой. Он представлял, что это черная дыра, в которую затягивает бессмысленную болтовню с девушкой напротив. Она была уже четвертой на этой неделе, и ни одно свидание его не впечатлило.

Нет, дело было не в самих девушках, а в Роме. Он искал нечто особенное, пресловутую искру, о которой говорили в книгах и песнях, то чувство, которое вызывает приятное жжение между ребер, но из раза в раз оно не приходило.

Рома не считал себя Аленом Делоном. Он не был беден или обделен интеллектом в свои тридцать три, но оказался очень невезуч в личной жизни с самого детства. В двадцать четыре он разорвал первые и единственные долгосрочные отношения и с тех пор безуспешно искал единорога. По крайней мере, ему так казалось. Все говорили, что милые, простые и заботливые девушки существуют, но никто их не видел с тех пор, как последний раз рак на горе свистнул.

Ну, или Рома не там искал. Вопрос оставался подвешен в воздухе. А может проблема была в том, что он в каждой искал ту самую — девчонку с русыми кудряшками до плеч и огромными серыми глазами.

Первая любовь Ромы была вытатуирована на сердце в нежном непорочном образе. Им было по тринадцать, и учились они в разных классах, но Рома хорошо помнил, как тайком наблюдал, выискивал неуловимый удачный момент, чтобы подойти, предложить донести рюкзак до дома, пригласить в кино или угостить мороженым. В детстве все было иначе, не так, как сейчас, тогда вся жизнь казалась чередой серий из шоу «Ералаш». И в каждой серии он выглядывал из-за угла и краснел, когда видел ее улыбку, но не находил смелости признаться. Все, на что его тогда хватило, — это стать ей другом.

И вот Рома, уже взрослый мужчина, успевший кое-чего достичь, периодически встречался с девушками, по-своему интересными и привлекательными, но думал, что все они — не она. Выбор без выбора.

Девушка продолжала о чем-то увлеченно рассказывать, но Рома уже давно потерял нить повествования, наблюдая за гудящим, как улей, проспектом за окном кафе.

— Слушай, — Рома перебил ее. — Мне нужно еще поработать сегодня. Я тебе позвоню.

Он положил деньги под блюдце полупустой чашки и быстро ретировался из кафе. Город встретил его сырым холодным ветром, октябрь подходил к концу.

В этом году он не скупился на холодные ливни, лишая молодежь шансов на праздничные гуляния по улицам. Рома запахнул куртку плотнее, спрятал нос в ворот водолазки и направился к метро. На машине в час пик добраться до офиса было бы значительно сложнее.

Рома любил иногда прокатиться на метро. Под землей всегда появлялось ощущение, что мир, оставшийся там, на поверхности, замирал и ждал. Чего?

Кто знает. В минском метро обитала особая магия, которую нельзя было почувствовать нигде больше.

Проезжая станцию за станцией, наблюдая за тем, как поезд снова и снова ныряет в черную глотку тоннеля, Рома испытывал блаженное спокойствие и умиротворение. Он любил наблюдать за людьми в метро: только там они все еще читали бумажные книги, позволяли себе пританцовывать под музыку в наушниках, словно никто на них не смотрит, или задумчиво блуждать взглядом по рекламе на стенах, вспомнив, что за пределами экранов смартфонов есть целый мир, в котором каждую секунду происходит что-то интересное.

Механический голос объявил нужную станцию: «Купаловская» — сердце минского метрополитена.

Через минуту Рома перешел на другую ветку и уже стоял на платформе «Октябрьской» станции. В октябре. Улыбнувшись, он бегло окинул станцию взглядом: из привычной картины что-то выбивалось, как лишний кусочек мозаики. На скамейке в паре метров от Ромы, вытянув скрещенные ноги и качая из стороны в сторону носами белых кроссовок, сидела девушка. Она была одета явно не по погоде: легкая джинсовая куртка поверх озорной желтой футболки, рваные джинсы. Роме стало зябко от ее вида. Незнакомка выглядела так, словно спустилась под землю, чтобы переждать холода и вернуться на поверхность земли, когда снова наступит лето.

Рома сел на скамейку рядом с девушкой, стараясь не слишком открыто ее разглядывать, но внимание все равно возвращалось к ней. Она же будто не видела ничего вокруг. Рома вдруг почувствовал, что где-то под диафрагмой зашевелилось странное отдаленно знакомое чувство, словно клубок энергии, который щекочет внутри.

— Извините, пожалуйста, — обратился он к девушке.

Она повернулась, и взгляд больших серых глаз прояснился, широкая, по-детски непосредственная улыбка расплылась по лицу. И эти ямочки. О, это точно те самые ямочки.

— Да? — В глазах мелькнула искра узнавания. — Рома?! Это ты? Ковалев?

Улыбка стала еще шире, окончательно обезоружив Рому, готового к чему угодно, но только не к встрече в метро со своей первой подростковой любовью.

— Лера Аверина?

— Сколько лет, сколько зим!

— Шестнадцать. — Ответ автоматически сорвался с губ. Он точно знал, сколько лет прошло с момента, когда он так и не решился пригласить ее на свидание.

— А кажется, будто только вчера выпускной был.

Как время летит…

Рома смотрел на Леру и не верил собственным глазам: она почти не изменилась за эти годы — та же добрая улыбка, по которой сходили с ума все, кто хоть раз ее видел, тот же озорной огонек в глазах, те же непослушные русые локоны, собранные в хвост. Словно печать взрослой жизни совсем ее не коснулась. Перед ним сидела и улыбалась девушка, которой он был готов подарить все цветы мира, да и весь мир, если бы смог, а он все так же робел и отводил взгляд, как в детстве, а ведь давно уже не мальчишка.

— Куда едешь? — спросил Рома, стараясь перевести разговор с темы о вечно утекающем сквозь пальцы времени, а сам мечтал о том, чтобы время остановилось и поезд не приехал.

— К маме. Папы не стало год назад, ей тяжело, вот и стараюсь навещать ее почаще.

— Прости. Соболезную.

— Не извиняйся. — В глазах Леры мелькнула тень печали. — Ты же не знал. С тех пор, как ты переехал, многое изменилось. Помнишь, как мы детьми обещали, что окончание школы не станет причиной прекращать дружить? А вот оно как на самом деле бывает.

Рома улыбался, но внутри откуда-то взялась щемящая тоска. Он помнил, это было как раз на выпускном.

Виктор Сергеевич подошел и хлопнул Рому по плечу, спросив, куда тот собирается поступать, и ворчал, требуя, чтобы хорошую профессию получил, а то не отдаст Лерку замуж за лоботряса. Лишь годы спустя Рома сообразил, что отец Леры все видел и понимал. Теперь его нет, а Рома и не знал об этом.

— Мама все еще живет на Уручье?

— Да, все там же, все так же сажает цветы вокруг подъезда.

Память подкинула Роме воспоминания о добродушной женщине, которая могла запросто и подзатыльник отвесить за вытоптанные петунии, и по-матерински поддержать. Эта женщина, способная обогреть весь мир, явно передала свою суперспособность дочери по наследству. В доме Авериных всегда было уютно, людно и вкусно пахло. Рома вспомнил, как в зале на черно-белом телевизоре лежала вязаная круглая салфетка, а на ней стояла тяжелая ваза с домашними орешками со сгущенкой. На случай, если придут гости. В те дни, когда Рома приходил к Лере за помощью по физике, хотя с физикой у него никогда не было проблем, ее родители встречали его как родного. И даже это не придало ему смелости признаться Лере в чувствах. Особенно после того, как она сказала, что ей понравился мальчик из другой школы, с которым она познакомилась в кафетерии: он играл в «клешню» и подарил ей выигранного плюшевого щенка, а потом стал сбегать с последнего урока в школе, чтобы встретить ее, водил в кино и кафе.

В общем, делал все то, на что не решался Рома, из-за чего и оказался на самом дне «френдзоны». Рома вдруг до чесотки захотел поинтересоваться у Леры, вышло ли у них с тем парнем что-то серьезное после школы.

— А как твой парень? Тот, с которым вы гуляли?

— Игорь? Нашел, что вспомнить. — В этот раз Лера рассмеялась заливисто и звонко.

— Я думал, что ты замуж за него вышла и вы растите парочку очаровательных карапузов.

— Если бы ты чаще отвечал на сообщения или сам звонил хоть иногда, то знал бы, что мы расстались почти сразу после поступления. Времени не хватало. Стали часто ссориться и решили, что нет смысла друг друга мучить.

Последний раз они созванивались месяцев через пять после окончания школы. А почему перестали?

Он попытался вспомнить, что послужило причиной такого резкого разрыва общения, но не смог. Скорее всего он просто не нашел в себе сил наблюдать со стороны, как она счастлива с другим.

— Так, а что насчет тебя? Нашел ту самую?

— Да, — неоднозначно ответил Рома. — Только с ней ничего не вышло.

— Почему?

— Да как-то глупо все сложилось.

Тихо начал злиться на себя за то, что упустил столько времени. Времени, которое мог провести рядом с девушкой, по которой сердце тосковало годами. Его сестра Олеся не без укоризны припоминала ему, что существуют люди, не способные забыть того, кого полюбили однажды. И правда, череда нелюбимых рук, губ, постелей меркла, не оставляя в памяти даже имен. В то время как Леру он помнил до мелочей вплоть до запаха. От нее всегда пахло жасмином и зеленым яблоком. Даже в момент, когда десятки людей вокруг наполняли платформу своими аурами и запахами, Рома чувствовал ее тонкий, едва уловимый аромат.

Скоро должен был подойти поезд, чтобы они с Лерой снова разъехались в разные стороны. А что, если в этот раз навсегда? От этой мысли по спине пронесся табун неприятных мурашек. Он столько лет как идиот отрицал очевидное, притворялся, что ее имя — это лишь образ первой подростковой влюбленности, но никак не запечатанное под сердцем искреннее настоящее чувство. Нет, в этот раз он не мог ее отпустить.

Не мог. В этот момент ему непреодолимо сильно хотелось сгрести ее в охапку и, игнорируя протесты, забрать с собой. Хотелось снять свою куртку и накинуть на узкие девичьи плечи, ведь на улице хорошо если градусов восемь, а она едет к маме, которую удар бы хватил при виде тонкой джинсовки на майку в конце октября.

— Могу я тебе позвонить? — спросил Рома, стараясь сдерживать нетерпеливую надежду в голосе.

— Конечно, — с теплой улыбкой ответила Лера. — Номер все тот же. Если ты его, само собой, не удалил, столько времени прошло.

— Я бы никогда.

Голос Ромы заглушило шумом ворвавшегося на станцию поезда.

— Тебе пора, — констатировала Лера, помахав тонкой ладонью на прощание. — Я опоздала на свой.

Буду ждать следующего.

— Тогда до связи?

— До связи.

Преодолевая желание выскочить из вагона на ходу, Рома впервые за долгое время почувствовал трепет в груди, который означал, что он все еще жив, что душа и тело его способны чувствовать нечто неописуемо прекрасное.

Весь день он считал минуты до конца рабочего дня, мечтая лишь вновь услышать ее голос. Он потерял шестнадцать лет и был твердо намерен не терять больше ни минуты. Как мальчик-подросток, он уже построил в мечтах замок из зефира, в котором только он и Лера, а потом — детишки и лохматый пес. И все у них, наконец, хорошо.

В какой-то момент он одернул себя: Лера не подозревала о его чувствах тогда и уж точно не ожидает такого бурного их проявления через десяток лет, так что стоило вести себя достойно, начать со свиданий и постепенно дать ей увидеть все, что он так долго трепетно хранил от посторонних глаз и ушей. В обеденный перерыв, не выдержав, Рома нашел в контактах заветное имя и нажал кнопку вызова. Механический голос сообщил, что абонент недоступен. Внутри что-то неприятно ужалило, но Рома тут же отмел незваное чувство на задворки сознания, решив в конце рабочего дня повторить звонок.

Но и вторая, и третья попытки также оказались тщетными. Стараясь не давать волю расстроенным чувствам, Рома придумывал причины, по которым не смог дозвониться. Телефон разрядился, потеряла, украли? Мысли споткнулись о представленную картину, на которой из тонких рук девушки вырывают треклятый смартфон ради пары десятков рублей на «Поле чудес». Здорово накрутив себя, до тугих узлов под желудком, Рома спустился в метро, надеясь, что по пути домой еще сумеет дозвониться. Но, к его удивлению, это не потребовалось. Лера оказалась там же, где и при первой встрече. На той же станции, на той же скамейке.

— Привет, — немного неуверенно поздоровался, будто бы не доверяя собственным глазам.

— Рома! — радостно воскликнула Лера. — Рада снова тебя видеть.

— Ты была здесь весь день?

— Я опоздала на поезд. Пришлось ждать следующего, чтобы к маме попасть.

В голове Ромы небезызвестная анекдотичная обезьяна хлопала своими тарелками, заглушая звуки метро и даже его собственные мысли. Голос Леры слегка поник и звучал так, словно она уже безнадежно опоздала, хотя даже в самое позднее время поезда ходили с интервалом в несколько минут. Рома предпочел думать, будто что-то неправильно понял.

— Я звонил тебе, но ты недоступна.

— Я потеряла телефон где-то на станции.

— К дежурному обращалась? Может быть, кто-то находил.

— Нет.

Короткий сухой ответ. Излишне резкий, словно Рома спросил о чем-то очень личном. Он даже не до конца понял, что именно «нет», но переспрашивать не стал. В кармане Ромы зазвонил телефон. Девушка кивнула, ответив на незаданный вопрос. Рома отошел на полшага и потянул зеленую кнопку по экрану.

— Да.

Недолгий разговор с начальником торгового отдела компании, в которой работал Рома, завершился рисованными любезностями. Попрощавшись, он положил телефон обратно в карман и развернулся к Лере. Но ее на прежнем месте не оказалось. Девушка словно растворилась в воздухе, что не на шутку обеспокоило Рому. Что могло ее обидеть? Или вынудить уйти не попрощавшись? Вопросов было больше, чем ответов.

Рома сделал несколько кругов с «Октябрьской» на «Купаловскую» и обратно, но так и не нашел ее, а после абсолютно бессмысленного десятка звонков смирился с мыслью, что лучшим решением было вернуться домой, надеясь, что с девушкой все в порядке и они вскоре увидятся снова.

Всю ночь ему снилась Лера. Всю ночь он спешил попасть на станцию до того, как она уедет. И каждый раз, словно на повторе, не успевал. Каждый раз она махала ему сквозь стекло в двери и исчезала в тоннеле, оставив лишь щемящую тоску в груди.

Рома проснулся в холодном поту. Постельное белье под ним было влажным и мятым, словно пожеванным великаном. Сердце все еще сжималось, забрав эмоции из сна в реальность. Холодный душ должен был смыть остатки утренней вялости, но странное вязкое послевкусие не прошло даже после утренней чашки черного кофе. И после целого рабочего дня, наполненного суматохой горящих сроков по проекту, вереницей встреч и телефонных разговоров. Из-за кучи навалившихся дел Рома поехал домой только около полуночи. Холодный осенний воздух забрался за шиворот, гоняя по спине мурашек. Ключи от машины звякнули в правом кармане, но он решил отправиться домой на метро. Призрачная надежда теплилась в районе солнечного сплетения. А вдруг, вдруг она там. Маловероятно и неправдоподобно.

Но надежда не угасала, продолжая дрожать, как пламя на фитильке свечи.

Звякнул жетон, стрелка сменилась с красной на зеленую, в нос ударил знакомый запах метрополитена.

Миновав турникеты, Рома почти вслух смеялся над собственной наивностью. В Минске живет около двух миллионов человек, которые неустанно передвигаются с места на место: на учебу, работу, в спортклуб или торговый центр, в гости к друзьям или семье. Ожидать увидеть человека в том же самом месте без предварительной договоренности? Ночью? Смехотворно.

Однако спустившись на платформу, Рома замер в изумлении — Лера сидела на том же месте и все так же качала ногами, задумчиво блуждая взглядом по станции. Заметив Рому, она широко улыбнулась и похлопала ладонью по скамейке рядом с собой. Не сумев сдержать ответной улыбки, он подошел и уселся рядом.

— Как прошел день? — будничным тоном спросила Лера.

— Тяжело. Нужно было срочно закрыть много вопросов, поэтому так поздно закончил.

— Ты всегда такой был, — задумчивость коснулась улыбки и взгляда девушки, она смотрела куда-то сквозь время, — ответственный. Готов был не есть и не спать, пока не решишь поставленную задачу. Всегда добивался своего.

— Не всегда. — Рома был уверен, что не сказал этого вслух, но выражение лица Леры говорило об обратном.

Искренняя заинтересованность в больших серых глазах, обрамленных густыми ресницами, пробуждала в душе Ромы приятное, но малопонятное чувство.

Что-то теплое, трепетное и невообразимо хрупкое, как цветок одуванчика: один неосторожный вздох — и все волшебство момента разлетится вокруг, гонимое сырым тоннельным воздухом.

Пауза, задержавшаяся чуть дольше положенного по этикету, ничуть не тяготила молодых людей. Со стороны можно было подумать, что они ведут некий немой диалог одними глазами и прекрасно понимают каждое невысказанное слово. Нарастающий гул сообщил о приближении поезда. Девушка на мгновение перевела взгляд с Ромы на появившийся из тоннеля поезд, затем вернула обратно. В ее глазах загорелся озорной огонек. Такой же, как в детстве, когда она предлагала очередную авантюру, не сулящую ничего, кроме нагоняя от родителей.

— Ты слышал легенду о последнем поезде?

— Ту, в которой на нем можно попасть в потусторонний мир?

Лера заговорщицки улыбнулась и, протянув руку, поманила Рому за собой.

— Давай проверим?

Роме впору было подумать, что ребячество уже не для него, но кожа вспыхнула там, где ее мимолетом едва коснулась рука Леры. Он был бы готов променять целый мир на то, чтобы этот момент продлился подольше.

Лера села рядом с Ромой на сиденье. Ее колено касалось колена Ромы, от чего тот чувствовал легкие разряды тока, проникающие сквозь ткань джинсов под кожу вместе с иголочками неприятного холода то ли от сквозняка, то ли от волнения. В томном ожидании пролетали станции. Всю дорогу Лера без умолку выдавала воспоминания их с Ромой общего детства, журила, припоминая забавные моменты, и, кажется, забывала сделать вдох, когда перескакивала на следующую историю. Рома же словно не дышал вовсе.

Только смотрел, как зачарованный, пересчитывал в уме веснушки на носу и завитки кудрявых волос, записывал в памяти переливы ее голоса. Он словно боялся, что их встреча спустя столько лет окажется сном, всего лишь видением, что растворится без следа, стоит только моргнуть.

— И между прочим, я в курсе, что нравилась тебе.

Рома смущенно отвел взгляд. За окном вагона станция «Уручье». Механический голос несколько раз повторил, чтобы пассажиры покинули вагоны, но они и не сдвинулись с места. Рома немного нервничал, что выдавало подергивание ногой. Ведь раньше он никогда ничего подобного не делал. В молчаливой поддержке Лера накрыла его ладонь своей. Ледяные тонкие пальцы напомнили Роме о том, насколько не соответствовала погоде одежда Леры, но ее саму это, кажется, совсем не волновало. Через минуту двери вагона закрылись и поезд тронулся. Туда, где в головах простых жителей города уже ничего не было. Таинственное место, известное только работникам метро и горстке авантюристов, решивших узнать, что там.

На этом фоне и рождалось множество легенд. Самая популярная о том, что под землей останавливается время и искажается пространство. Одни говорили о том, что уснувших в метро людей больше никто и никогда не видел, другие — что они возвращались без памяти, бледные от ужаса. Рома всегда относился к этому как к городским сказкам, не более, но в тот момент, когда они с Лерой сидели в пустом вагоне, следующем в эту неизвестность, стало немного не по себе.

В вагоне тем временем погас свет. Единственным источником освещения остались тусклые лампы на стенах тоннеля, от которых толку было меньше, чем от вилки в супе. Стало как-то зябко. Сырой холодный воздух прополз по ногам, забираясь под одежду, словно чьи-то щупальца обвились вокруг лодыжек.

— Чувствуешь?

Рома неосознанно принюхался, думая, что девушка имела в виду какой-то посторонний запах, но нет.

Все тот же спертый воздух.

— Земля дышит, — продолжила Лера.

— В смысле? — в некоторой растерянности переспросил Рома, обращаясь ко всем органам чувств одновременно.

— Земля хранит множество тайн, впитывает слезы и радости людей, запоминает картины людских судеб, их обещаний, разочарований, долгожданных встреч и горьких разлук. Под землей их слышно лучше.

Глаза Ромы немного привыкли к темноте, и ему удалось разглядеть нечеткий силуэт сидящей рядом девушки. Только прикосновение ее ледяной ладони внушало некое подобие спокойствия, несмотря на ощутимое покалывание, которое Рома усердно игнорировал. Поезд тем временем остановился, и они остались в темном вагоне, как в капсуле. Густая вязкая тьма окутала двух людей, оказавшихся там, где им было не место. Тишина, нарушаемая лишь мерным гудением электричества в рельсах, давила на уши. Казалось, что они опустились раза в три глубже под землю.

Лера встала, подошла к двери и выдохнула на стекло. Темнота подбрасывала искаженные образы и играла с сознанием Ромы. Ему казалось, что от дыхания Леры стекло вдруг покрылось белесым инеем.

На образовавшемся круге девушка вывела какой-то символ тонким пальцем. В темноте Лера казалась Роме еще более хрупкой и нереальной. Он подошел к ней со спины и тихо вдохнул запах волос. Девушка повернулась к нему и посмотрела в глаза.

— Я так ждал, — полушепотом начал Рома, — так надеялся, что снова увижу тебя.

— Стоило ли так долго ждать? — вторя его интонации, спросила Лера.

Рома как-то грустно улыбнулся. А ведь правда, стоило ли?

Осязаемая тишина вокруг них дрожала вместе с голосами. Их секрет тоже останется блуждать в густом темном воздухе тоннеля, превратившись однажды в еще одну легенду. Легенду о том, что там можно найти утерянное время и потратить на что-то более важное, если хватит смелости переступить порог смешанных реальностей.

Лера приподнялась на носочках и положила руки на плечи Ромы. Ее лицо оказалось так близко, что задорные огоньки в глазах будто осветили вагон. Дыхание коснулось губ парня, пробуждая непреодолимое желание быть еще ближе. Он подался чуть вперед, ожидая столь желанного прикосновения, но встретился с леденящей душу пустотой. В вагоне вдруг стало настолько темно, что Рома не понимал, открыты или закрыты его глаза. С неподдельным ужасом он осознал, что его руки вместо талии Леры держат пустоту.

— Что за… — севшим голосом прохрипел Рома во тьму вагона.

Выглянув наружу там, где все еще едва различался символ, что нарисовала Лера, Рома увидел размытый силуэт на рельсах. Вглядываясь в нечеткие черты, Рома уже начал думать, что он сходит с ума. Резко захотелось на поверхность, вдохнуть полные легкие осеннего воздуха и больше никогда не повторять ничего подобного.

— Лера?!

Голос не слушался, звучал тихо и хрипло, словно в вагоне постепенно заканчивался воздух. Волоски по всему телу встали дыбом. Появившийся из ниоткуда первобытный страх обвился вокруг горла липкими ледяными пальцами. Сердце понеслось галопом, и бой его как бой далеких барабанов отдавался в ушах. Надеясь, что силуэт в темноте — это работник метрополитена, Рома собрался найти способ выйти из вагона и попросить вывести его на станцию, но, развернувшись, испытал сгущающий кровь ужас.

В нос ударил запах ржавчины. Лера, растрепанная, вся в пыли и каких-то темных пятнах схватила Рому за предплечье.

— Зачем было так долго ждать?

Рома вырвался в реальность, словно из-под толщи ледяной воды. Широко распахнув глаза и дыша с надрывом, он вцепился взглядом в трясущую его за плечо дежурную по станции.

— Эй, парень, дома надо спать. Конечная, выходим.

— Что? Где я?

— Пьяный, что ли? «Уручье». Выходим. Метро тебе не ночлежка, — ворчала тучная женщина в форме, после чего себе под нос добавила: — Куда в депо смотрели? Ночевать, что ли, негде больше?

Рома бросил короткий взгляд на наручные часы.

Полпятого утра.

— Подождите, пожалуйста!

Рома схватил женщину за рукав, судя по всему, неслабо ее напугав. Та отпрянула и крепко сжала рукоять своего знака, похожего на теннисную ракетку.

— Простите, я не хотел. Со мной… Со мной была девушка. Вы ее не видели?

— Ишь ты, — зло фыркнула работница метро. — Вам отелей мало в городе? Лучше места не нашли?

— Нет-нет! Вы все неправильно поняли.

— Да без разницы мне. Не было больше никого. Бросила тебя твоя девушка, если вообще была.

Дезориентированный и растерянный Рома вышел из метро. Он еще раз посмотрел на часы, чтобы убедиться, что ничего не путает. Почти пять утра.

Если сложить воедино упорно противоречащие друг другу детали, то он провел в депо несколько часов.

Но ведь это было не так. Они с Лерой пробыли там минут тридцать до того, как… Как что? Рома безуспешно пытался вытянуть на поверхность сознания хотя бы одну мысль, способную рационально объяснить произошедшее. Все тщетно. Зацепившись за последнюю, он вынул телефон из кармана и проверил последние звонки. Он действительно звонил Лере накануне вечером. И она не отвечала.

С тяжелой головой Рома дождался ближайшего поезда и отправился обратно на «Октябрьскую» за машиной. Город встретил его проливным дождем.

Тяжелые капли шумно разбивались о городские улицы, собирались в ручьи и бежали куда-то вниз по проспекту. Добравшись до машины, Рома устало потер лицо руками. За время дороги он успел немного унять пульсирующее внутри волнение, граничащее с паникой, и тщетно пытался понять, что случилось и куда делась Лера. Но понимание ситуации не пришло ни тогда, когда он вошел в свою пустую квартиру, ни тогда, когда он смывал с себя наваждение в душе, ни тогда, когда робкое осеннее солнце поползло по полу красноватыми лучами.

Единственное более-менее логичное решение пришло к Роме, когда он допивал уже четвертую чашку кофе. Стоило съездить на малую родину и навестить Татьяну Васильевну — маму Леры. Она-то уж точно поможет связаться с дочерью, а Лера в свою очередь сможет объяснить, что случилось в депо. По крайней мере этот план казался Роме вполне реалистичным.

Всего полчаса в дороге, и вот уже новые районы сменились убогими пятиэтажками и серыми «сталинками» шестидесятых годов. Все, что спасало это унылое место на отшибе города, названное военным городком, — это практически нетронутый лес вокруг.

И то «налет» Союза проглядывался буквально в каждом здании, в каждом лице за пределами машины.

Роме не пришлось вспоминать нужный адрес. Он знал его как свой родной. Преодолев старенький дворик, Рома вошел в темный подъезд. Разума коснулись расплывчатые воспоминания о силуэте в темном вагоне. Вот только пахло далеко не жасмином и яблоком. Аверины жили на шестом этаже. Слева от лифта. Сто двадцать шестая квартира. Ноги несли Рому сами.

Несколько минут он переминался с ноги на ногу у двери, но все же взял себя в руки и нажал на кнопку звонка. За старенькой дверью в ромбик, какие были практически у всех в его детстве, раздалась звонкая птичья трель. Тишина. Может, половина девятого утра рановато для визитов? А может, наоборот? Кажется, дамы в возрасте любят проводить время в поликлиниках, особенно по утрам. В немой надежде Рома нажал на звонок еще раз. Послышалось какое-то шуршание за дверью. Глазок на мгновение потемнел, выдавая того, кто по ту сторону.

— Кто там? — раздался тихий женский голос.

— Татьяна Васильевна, это я — Рома Ковалев. Помните меня?

Несколько секунд тишины. Роме казалось, женщина копается в пыльных архивах своих воспоминаний в поисках мальчишки, которого не видела шестнадцать лет. Щелкнуло. Дверь, приоткрывшись, замерла. Татьяна Васильевна почти не изменилась.

Невысокая худощавая женщина с копной кудрявых волос. Только лишь седина стала гуще.

— Ромочка, мальчик мой, здравствуй! Проходи!

Сколько лет прошло. Какой ты красивый стал. Как хорошо, что ты решил наведаться. Проходи в кухню, будем чай пить.

Рома не был готов к настолько теплому приему и ощутил укол совести, осознав, что не купил по дороге ничего к чаю. Некрасиво как-то.

— Давай, рассказывай, как твои дела, как родители?

Татьяна Васильевна засыпала Рому вопросами о том, как он жил все эти годы, где отучился и на кого, женился ли, завел ли деток. Попутно сетовала на то, как ей одиноко живется. А на телевизоре все та же салфетка. А на ней все та же ваза. Но уже без орешков со сгущенкой. Это делало картину неправильной. Ненастоящей.

— Как повезло твоим родителям, Ромочка! Такой у них сынок умница. А мне вот все, что осталось, — это дожить свой век спокойно. Одиноко очень. Хотела котика завести, так не знамо, что завтра будет, страшно. Вдруг помру, а животинка бедная одна тут будет со мной заперта.

И тут Рома наконец понял, что его так сильно смущало в разговоре со старушкой.

— А почему вам так одиноко? Вас же Лера навещает, разве нет?

Лицо женщины вытянулось от ужаса, а голос сел, словно она резко подхватила ангину.

— Ты что, Рома? Лерочки уж тринадцатый год как нет с нами…

В голове Ромы взорвался вакуум. Что-то треснуло и осыпалось на дно души, хотя он не мог быть уверен, что правильно расслышал и понял.

— Как так? — надломленным голосом переспросил он.

Серые глаза женщины намокли от накативших воспоминаний.

— Как же ты не знаешь, вы же так дружили. Лерочка ехала ко мне в гости. После смерти отца она часто приезжала, чтобы я не была одна. Она сказала, что спускается в метро и скоро будет. А потом эти ужасные новости… Я не верила до последнего, — руки женщины начала бить мелкая дрожь, — пока не позвонили и не сказали приехать опознать. Моя девочка. Такая молодая была…

Женщина уже не могла сдерживать слезы, и те побежали по щекам, спотыкаясь о морщинки, и закапали на стол с подбородка. Рома не знал, как утешить Татьяну Васильевну, и все, что он смог придумать, — это накрыть ее руку своей в утешающем жесте.

— Я не знал, — сквозь ком в горле выдавил Рома.

— Она часто вспоминала о тебе. Ворчала, что ты совсем ее забыл. Жаловалась на папу, что он спугнул тебя словами, что не отдаст замуж, пока не получишь профессию.

Сквозь слезы Татьяна Васильевна улыбнулась воспоминаниям о дочери.

— Как же много времени я потратил впустую, — не то женщине, не то самому себе пробубнил Рома.

— Мальчик мой, — теперь Татьяна Васильевна накрыла руку Ромы своей, — что я точно усвоила за свою длинную жизнь — это то, что не существует никакого «потом». Счастливыми нужно быть сейчас. Этому меня Лерочка научила. Будущее, может, и не наступит, а обрести настоящее счастье нужно успеть. Может, в следующей жизни вы встретитесь снова, но в этой, уверена, Лерочка хотела бы, чтобы ты был счастлив. Пообещай мне?

Рома поднял взгляд на женщину. Картинка столь знакомой кухни была подернута пеленой подступивших слез, которые Рома очень сильно старался сдержать.

— Обещай. А я ей передам. Я-то всяко раньше с ней встречусь.

Татьяна Васильевна все-таки добилась от Ромы обещания обрести счастье в этой жизни, чтобы в следующей снова встретиться с Лерой и наверстать упущенное. Они еще долго сидели на кухне, которая ничуть не изменилась за все те годы, которые Рома не бывал в гостях у Авериных. Мама Леры рассказывала множество историй, вспоминала их общее детство, смеялась, плакала и снова смеялась. И все стало как будто бы легче. Нанизав воспоминания на нить своих будущих размышлений, Рома засобирался домой, пообещав, что будет навещать Татьяну Васильевну, чтобы она не скучала.

Новость о том, что Лера погибла при взрыве в метро, оказалась для Ромы слишком тяжелой, чтобы так сразу взвалить ее на себя. Он продолжал надеяться, что это просто затянувшийся ночной кошмар, хотя другой частью себя понимал, что это не так. А ведь он несколько раз в неделю проходил мимо мемориала, на котором нашел бы ее имя, если бы был внимательнее к деталям.

Рассказывать маме Леры, что он, кажется, видел призрак ее дочери в метро, Рома, конечно, не стал. Для материнского сердца это было бы слишком тяжело.

Пока Рома продолжал перебирать мысли о блуждающих по тоннелям метро душах, что потеряли свой ориентир в мире и так и остались в подземелье, чтобы рассказывать людям сказки, которые хранит земля, двери старого лифта со скрипом разъехались. В кабине стояла девушка, которой, судя по всему, тоже нужно было вниз.

— Рома? Ковалев?

Услышав свое имя, Рома поднял глаза на девушку и с удивлением узнал в ней свою одноклассницу Дашу Зинович. Когда-то они сидели за одной партой и она даже звала его погулять после школы, но в том возрасте Рома был слишком слеп, чтобы разглядеть в мире вокруг себя хоть что-то, кроме Леры. А теперь?

— Привет, — робко улыбнулся он, тихо начиная искренне верить в знаки. — Сколько лет, сколько зим.

У моей бабушки было две бархатные сумочки для театральных походов: одна — черная, расшитая бисером и пайетками, на тонкой цепочке, а вторая — синяя, с золотой ручкой. Так вот, черная сумочка была предметом моих желаний. Ах, какой она была красивой и манящей!

Бабушка жила рядом с нами, в соседнем подъезде, и я была частым ее гостем.

— Бабушка, ну покажи мне ее, ну дай подержать, пожалуйста, — просила я, складывала ладошки, трясла ими над своей головой и театрально склоняла голову в знак мольбы.

Бабушка улыбалась, медленно шла к своему шкафу, открывала скрипучую дверцу, долго перекладывала там что-то с полки на полку и наконец доставала шуршащий пакет с сумочками. Я, как коршун, выхватывала самую красивую черную и с довольным мурчанием гладила ее, открывала замочек, заглядывала в кармашки и иногда находила там мятную конфету в розовой бумажке.

— Ты ходила на балет? — удивленно и разочарованно спрашивала я бабушку, а она кивала в ответ и начинала рассказывать мне историю Жизель или Спящей красавицы. — А я? Когда я увижу балет?

Бабушка любила ходить на спектакли одна, ни подруг, ни своих взрослых детей она не брала с собой, даже дедуля сидел дома и ждал, когда она вернется. Бабушка обладала удивительной харизмой и влиянием, все происходило так, как ей было угодно. При этом она была доброй и мягкой, очень красивой и женственной: ходила на каблучках, делала высокую прическу, красила губы яркой помадой и надевала брошь-камею, которая придерживала воротничок ее блузки, и мне казалось, что именно эти броши держали ровно спину моей бабушки. Но, конечно, это было не так. Просто она была настоящей женщиной, леди.

Я тайно надеялась и ждала, когда бабушка сводит меня на балет, и всем сердцем мечтала заполучить бабушкину сумочку. Ах, какой она была желанной… Я не смела даже попросить ее в подарок, просто гладила, громко вздыхала и думала, что придет тот час, когда бабушка сама все поймет и подарит мне ее. Каждый раз, когда мы с мамой проезжали на троллейбусе мимо театра оперы и балета, она говорила мне:

— Скоро бабушка тебя с собой возьмет.

И я ждала этого с восторгом и тихой надеждой, что скоро буду смотреть на балетные па красавиц-балерин, а на моих коленях будет лежать бархатная сумочка.

И вот, когда мне было восемь лет, это случилось.

Не знаю, то ли в сознании моих родителей это был уже зрелый возраст, то ли у бабушки оказался лишний билет на мою долю, но меня принялись собирать. Так как выходного платья у меня не было, мама просто пришила ажурный воротник на мою школьную форму, начистила ботинки до блеска и заставила надеть вязаные рейтузы для красоты и здоровья. Дело было зимой, помню эти рейтузы, серые с узором «косичка» по бокам. Я спектакль не помню, а эти рейтузы в памяти до сих пор.

Когда я проходила через белые колонны театра, огромные и величественные, ощущала себя маленькой и чужой в этом великолепии. Люди шествовали мимо, важные и целеустремленные. Они точно знали, куда идут, а я не знала и искала руку бабушки, хватала ее, щупала бархатную сумочку, которую она держала за цепочку, и облегченно выдыхала.

Народу было много, перед входом собралась целая толпа. Я слегка перебирала ногами, а мое тело, укутанное в шубу с леопардовым узором и рейтузы, несла волна людей. Я не волновалась, сжимала руку бабушки и мотала головой из стороны в сторону. Бабушку тоже несла волна. На входе мы немного застряли, но кто-то сзади сказал: «Э-эх!» — я почувствовала толчок, и мы влетели, как две пробки, внутрь.

Театр внутри меня восхитил! Он оказался еще больше, чем я думала. Большой холл, много людей, билетерши с надменными взглядами и звук звонка, призывающий поспешить на свое место. Я было побежала, но бабушка сдержала мой порыв:

— Помни, что ты, девочка, будущая женщина, а значит, ходить ты должна спокойно и размеренно. Представь, что тебя все время снимает кинокамера.

Вот уж у кого следовало поучиться, но я, когда была такая уникальная возможность, все больше огрызалась и поступала совсем наоборот, как будто назло. Далее последовал мой коронный танец обезьяны, а бабушка, заливаясь краской стыда, огляделась по сторонам и быстро протянула мне свою сумочку.

Этот прием подействовал. Сумочку я обняла, принялась гладить ее с улыбкой на губах, и бабушка потянула мое расслабленное тело в сторону балконов.

Балет меня разочаровал. Я не увидела хваленых прыжков и красавиц-балерин, потому что передо мной сидел крупный лысый мужчина, который здорово закрывал мне сцену широкими плечами. Я заглядывала через его левое ухо, а потом через правое, раскачивалась как маятник. Наконец устала и перевела свое внимание на сумочку. Я гладила ее по бархатным бокам, ногтем поправляла пайетки и даже тихо запела песню. Лысый мужчина напрягся и, как мне показалось, пошевелил ушами. Я перевела взгляд на бабушку — та сидела с прикрытыми глазами, водила по воздуху пальцами в такт музыке и улыбалась.

Я опять занялась сумочкой. Интересно, что туда положила бабушка? В кармашке лежали две мятные конфеты и платок, в главном отделении — кошелек, помада и расческа. Тихонько развернула обертку конфеты и размашисто закинула ее в рот, но конфета стукнула по зубам и отскочила в сторону.

— Когда это прекратится?! — зашипел лысый дяденька.

Он трогал свой затылок, посматривал на меня через плечо, сверкал злыми глазами. Несколько раз он смерил меня взглядом, подпрыгивая на месте и цыкая языком, а я уже увидела свою конфету — она лежала прямо у него на воротнике пиджака. Как только я протянула руку, чтобы ее взять, он опять повернулся и гневно уставился на мою пятерню.

— Простите, — пролепетала я и посмотрела на бабушку.

Бабушка, все также прикрыв глаза, наслаждалась музыкой и не замечала драмы под своим носом.

Я вжалась в кресло. Лысый еще немного покрутился и успокоился. Моя рука скользнула в сумочку за второй конфетой. Неудивительно, что как только я развернула фантик, она выскользнула из пальцев и упала на пол. В этот момент музыканты замерли в паузе, и в полной тишине удар конфеты о пол показался громогласным. Лысый развернулся в мою сторону всем телом. В глазах его была ярость, губы скривились, разъехались в стороны, и я услышала мерзкий шепот:

— В предпоследний раз предупреждаю.

Я сидела в позе суслика. Шея и спина как будто приросли к креслу, и я, скосив глаза в сторону, посмотрела на бабушку. Она все так же, ничего не замечая, наслаждалась музыкой. В горле пересохло, я сжала в руках сумочку и принялась теребить ее в руках.

Первое действие балета завершилось, люди принялись подниматься, заговорили, поднялся гул. Бабушка встала и наклонилась ко мне:

— Солнышко, где моя сумочка?

Я перевела взгляд на колени и ужаснулась — сумочки не было. Я спрыгнула с кресла, залезла под сиденье, вскочила, осмотрелась по сторонам, увидела растерянное лицо бабушки, а потом спину удаляющегося лысого и метнулась за ним. Передо мной было множество спин, женских и мужских, но я видела лишь его широкие плечи, уши, лысую макушку. Я выбежала в холл, быстро пронеслась, почти скатилась по лестнице, поднялась еще по одной. Спина с ушами быстро удалялась, я прибавила ходу. Скрипнула главная и самая большая дверь театра, и он скрылся.

Я остановилась — дальше страшно. Там темно и холодно. Я стояла перед дверью и ревела, вытирая слезы ладошками.

Все, что происходило потом, я помню, как в тумане: ко мне подошла билетерша и долго ругала, потом появилась бабушка, после мы ехали в пустом троллейбусе и молчали. Я очень хотела что-то сказать, но что, я не знала и молча смотрела перед собой, изредка бросая косые взгляды на бабушку. Ее сложно было узнать, она опустила плечи, сидела сгорбившись, очки съехали на самый кончик носа, и казалось, что они вот-вот упадут.

Когда мы с бабушкой стояли перед дверью квартиры я наконец решилась заговорить.

— Я не заметила, как он украл сумочку, бабушка.

— Кто «он»? — тихо спросила она.

— Ну, этот лысый мужчина, который сидел передо мной.

Бабушка помолчала, нажала на кнопку звонка и еще тише ответила:

— Перед тобой никого не было.

Дверь отворилась, выглянула мама и весело обратилась к нам:

— Ну как вы?

Бабушка быстро попрощалась и ушла.

Меня не сильно ругали, слегка отчитали, но еще некоторое время взрослые спрашивали, как и куда я спрятала бабушкину сумочку. В лысого никто не верил.

Время шло. Бабушка отдала мне вторую сумочку, и я ее уже давно потеряла. Вторая сумка была не такой красивой и желанной, не было той магии, которая таилась в черной.

Еще через много лет бабушка умерла, но эту историю я не могла забыть. Он действительно сидел передо мной, закрывал сцену спиной, цыкал и давал предпоследнее предупреждение. Я даже слегка дотронулась до него, когда снимала конфету с воротника…

Грустное лицо бабушки, потеря любимой вещи и странное ощущение нереальности всего, что случилось в тот вечер, заставляли меня обходить здание театра. Но рано или поздно это должно было случиться.

Я приехала на встречу у фонтанов перед театром со своей знакомой. Ей было удобно только здесь быстро увидеться и передать мне что-то. Колонны театра выглядели все такими же величественными, а огромные двери — манящими. В этот солнечный летний день горожане тянулись к прохладе и тени от деревьев, и возле фонтана было много людей. Знакомая не заставила себя ждать, передала пакет с книгой, которую я ей давала много лет назад, и стремительно умчалась, а я с удивительной размеренностью и спокойствием осмотрелась по сторонам. Фонтаны то стихали, то высоко поднимали воду, которая обрушивалась вниз под одобрительные и радостные крики детей. Мамочки лениво наблюдали за ними, несколько девушек полулежали на скамейках и загорали. Я нашла свободное место, присела и принялась листать книгу, о которой давно забыла.

Вдруг фонтаны выбросили новые потоки воды, и дети с криком бросились врассыпную.

— И когда это прекратится! — раздался знакомый мужской голос.

Я оглянулась, привстала и увидела его — лысого, с оттопыренными ушами, только уже не в пиджаке, а в светлой льняной рубашке, брюках и сандалиях на босую ногу. Он направлялся в сторону фонтана с эмалированным тазом в руках.

Это точно был он! Лысина, уши и голос слишком сильно отпечатались у меня в памяти. Я стояла и смотрела на него, замерев от удивления. Он, не замечая меня, зачерпнул тазом воду из фонтана, снял с себя рубашку, достал из кармана розовую мыльницу, выковырял оттуда размякшее мыло и принялся стирать.

Мыльная пена разлеталась во все стороны, он старательно тер рубашку, а я буравила взглядом его спину. Вдруг он остановился, резко повернулся и уставился злыми глазами на меня.

— Делаю тебе последнее предупреждение.

— За что? — пролепетала я.

— А нечего меня видеть, — раздраженно бросил лысый и опять принялся натирать рубашку мылом.

— Но как же, — тихо пробормотала я. — Все видят!

Я развела руками, демонстрируя, что мы на виду, пространство-то открытое.

— Шиш им! — гаркнул лысый, и малыш, который как раз пробегал совсем рядом, слегка дернулся, остановился и принялся рассеянно осматриваться по сторонам.

— Шиш тебе, — громко повторил мужчина, свернул кукиш из пальцев и сунул фигу прямо под нос мальчику.

Ребенок еще раз покрутил головой по сторонам и побежал дальше. У меня отвисла челюсть.

— Едальник-то прикрой, — мерзко хохотнул лысый, достал рубаху из таза, пару раз встряхнул ее и начал надевать на себя.

Я медленно подошла и посмотрела на рубашку, она была чистой и сухой. Протянула руку, чтобы потрогать материал, но лысый гаркнул:

— Эй ты, ну последнее предупреждение же было. Лапы прочь!

Я разозлилась и выдала в ответ:

— Отдай сумку!

Крикнула я так громко, что дети вокруг притихли, а девушки, которые загорали, привстали и, удивленно хлопая глазами, начали рассматривать меня, мамочки засуетились, забегали, разбирая детей.

Я быстро открыла книгу, уткнулась в нее и зашипела:

— Сумочку верните. Она не моя, бабушкина. Или вы ее потеряли? — Голос у меня срывался, еще немного и я бы заревела.

— У меня она, у меня. Я же — Хранитель. Все храню, — на удивление спокойно ответил лысый и принялся шарить по карманам брюк.

Он запускал руки в карманы по локоть, шарил, чертыхался, смотрел на меня и наконец вытащил черную бархатную тряпочку. Она сверкала нашитым бисером и цепочкой. Та самая бабушкина сумочка.

Слезы полились из глаз. Я села на скамейку, не отводя от нее взгляда.

— Понимаешь, — неожиданно робко, как будто смущаясь, заговорил лысый, — я за равновесие, а тогда оно было сильно нарушено. Эту вещь, — он помахал передо мной черным бархатом, — ты бы уже на следующий день потеряла. Бабушка сидела и думала, как она тебе ее отдаст, надеясь, что ты полюбишь балет так же, как она.

— Не полюбила, — призналась я.

— И балет, и не только. Ты же ценишь лишь тогда, когда теряешь. И сумку, и… — лысый задумался на мгновение и завершил фразу: — И бабушку.

Я молчала. Он был прав, удивительно прав.

— Так что, — он опять перешел на нахальный тон, положил сумку мне на колени, — я за равновесие, я — Хранитель.

— А почему именно сейчас? — наконец спросила я и погладила бархатный бок сумочки.

— Так я давно жду тебя, — со смешком ответил Хранитель, переложил таз на другую сторону. — Ты ж не приходила.

«Тоже верно», — подумала я.

Хранитель посмотрел на часы, присвистнул и, развернувшись, быстро пошел прочь.

— Мы еще увидимся? — спросила я, почему-то зная, что он скажет мне в ответ.

— А как же! Бывай! Только помни — последнее предупреждение у тебя уже было.

На этих словах он растворился в воздухе вместе с тазом.

Сумочка все так же лежала на моих коленях. Храню ее до сих пор!

Звон станционного колокола несколько раз громко оповестил пассажиров о приближении состава и тут же умолк.

Ветер, гуляющий по платформе «Минск-Северный», заигрывал с темными прядями девушки, сидевшей на сырой скамейке и мурлыкавшей какую-то мелодию себе под нос.

Седьмой отказ за полгода коротким сообщением мелькнул на экране телефона: «Мы не можем предложить Вам сотрудничество. К сожалению, Ваша композиция не соответствует музыкальному стилю нашей компании». Девушка уже по привычке быстро смахнула оповещение и продолжила что-то задумчиво напевать.

Краска, когда-то покрывавшая деревянные доски, слезла, кажется, еще в прошлом сезоне, и Лада старательно избавлялась от остатков засохшего покрытия, поддевая кусочки ногтем. За этим незатейливым занятием девушка не заметила, как к ней подошел мальчик, слонявшийся по станции.

Лада заприметила его еще издалека. Из-под потрепанной накидки с капюшоном выглядывал просторный комбинезон с шароварами, сплошь расшитый разноцветными стеклышками, которые звенели и пускали причудливые блики на платформу при каждом шаге. Он подходил к сгорбленному мужчине с клюкой, к паре с белой собакой, и девушка подумала, что парнишка слоняется от станции к станции в поисках нескольких монет.

— Простите, а вы слышали колокольный звон? — неожиданно громко спросил мальчишка. Лада опешила и не сразу нашлась, что ответить.

— Да. Скоро ведь придет поезд.

Девушка указала на табло, где отображались маршруты прибывающих рейсов, и обнаружила, что ожидание продлится еще как минимум двадцать минут.

— Вот и я о том же. — Мальчик плюхнулся на край скамейки. — Меня зовут Зиль.

— Лада.

Девушка не хотела продолжать разговор, но краем глаза разглядывала стекляшки на штанах мальчика.

— Я не выношу объятий, — коротко бросил Зиль.

Лада смутилась. Ей не хотелось, чтобы взгляд выдал ее любопытство. Мальчик болтал ногами и задумчиво смотрел куда-то вдаль.

— Я знаю, о чем вы думаете: «Какой-то оборвашка подсел ко мне и сейчас будет требовать денег или корочку хлеба!» — но позвольте убедить вас в обратном. Что, если я скажу, что у меня есть кое-что для вас?

Речь Зиля была плавной и умиротворяющей, не похожей на грубый настойчивый говор надоедливых побирушек.

— И что же ты можешь мне предложить? — иронично спросила Лада.

Мальчишка достал из кармана маленький серебряный колокольчик и протянул его девушке.

— Вы особенная. Лада, вы слышите то, чего другие не слышат, а если трижды позвоните в этот колокольчик, то сможете еще и увидеть!

Глаза Зиля засияли, когда тонкая рука забрала с раскрытой ладони его скромный подарок.

Девушка внимательно всмотрелась в узоры на хрупком металле: замысловатый орнамент опоясывал колокольчик, по нижнему краю вились необычные растения, а из них выглядывало какое-то странное существо.

— А откуда у тебя… — Лада хотела взглянуть на маленького дарителя и узнать чуть больше о необычном подарке, но обнаружила, что мальчишка куда-то пропал. «Боже, какая глупость!» — пряча колокольчик в карман пальто, подумала девушка.

Ожидание поезда длилось слишком долго, казалось, кто-то играет со временем, специально растягивает его, как прилипшую к пальцам смолу. Пересчитав все шпалы в зоне видимости и завязав в тонкие косички всю бахрому шарфа, Лада все же решила достать странный подарок Зиля. Металл колокольчика обжег холодом и без того ледяные пальцы девушки.

Она пристальнее пригляделась к узорам, а после, приподняв руку, так чтобы колокольчик оказался рядом с ее ухом, трижды качнула его из стороны в сторону. Легкий тонкий звук тут же мягко коснулся ее слуха, и Лада прикрыла глаза, как довольная кошка, что нежится на солнце.

Девушку внезапно окутало теплом, словно кто-то переместил ее в уютный кокон света, а после — разрешил открыть глаза и взглянуть на мир по-новому.

Платформа вдруг превратилась в заросшие мхом развалины какой-то старинной постройки, а лавочка, на которой сидела Лада, — в большой валун, нагретый яркими лучами солнца.

— Какого черта? — Девушка резко вскочила. В висках пульсировало от страха. Лада как волчок закрутилась вокруг себя, оглядывая место, в которое попала. На деревьях, каменных плитах, перилах моста через обрыв — всюду висели колокола разных форм и размеров.

— Это сон… Точно! Не могла же я сойти с ума так быстро?!

— Вы и не сошли. — Громкий голос Зиля, как ушат холодной воды, окатил девушку с ног до головы, приводя ее в чувство.

— Ты?! Что ты сделал?! Это гипноз? Новый вид мошенничества? Отвечай! — Девушка хотела схватить мальчишку за шиворот, но, потянувшись, задела одно из стеклышек на его одежде и порезалась. — Ай!

— Вы сами пожелали увидеть больше.

Осознав, как глупо подставило ее собственное любопытство, Лада попыталась взять себя в руки.

— Прости, — зажимая кровоточащий палец краем шарфа, начала девушка, — просто я не ожидала оказаться в этом… в этой…

— В гостях у короля колокольного звона, — быстро поправил ее Зиль.

— Да, именно. — Лада с легкостью подтвердила слова мальчика, как будто много раз бывала в этом месте, но после опомнилась: — Постой, где?

Зиль тяжело вздохнул.

— Пойдемте, король хочет поговорить с вами. Заодно по дороге объясню, что к чему. Я — друг.

Мальчишка взглянул на палец девушки и в подтверждение своих слов достал из кармана небольшой серый платок и маленький пузырек с какой-то жидкостью. Произведя несколько нехитрых манипуляций, Зиль обработал рану и получил от Лады согласие пройти с ним к королю.

Долина приветствовала гостью на все лады. Еще никогда девушка не чувствовала к себе такого внимания, хотя вокруг не было никого, кроме нее, маленького мальчика и бесконечного колокольного звона.

— Важно то, каким мастер создаст колокол изначально, какой голос вложит в него, — залопотал по дороге Зиль, — ведь перенастройка такого специфического инструмента — очень трудоемкий процесс, способный вовсе лишить колокольчик его прекрасного звона… Так вот, о чем это я? — продолжал маленький проводник. — Ах да! Мой король очень добр к своим подданным. Он попросил меня найти кого-то особенного, того, кто способен прикасаться к тонкой материи, чей потенциал еще не раскрыт до конца, и привести его на аудиенцию.

— Но зачем ему это нужно?

— Король очень несчастен: когда-то его таланту не дали раскрыться, и теперь он находит избранных и дарует им шанс стать исключительными в его королевстве. А я тут, как бы это сказать… — Зиль на секунду замялся, тщательно подбирая слова. — Проводник потерянных талантов. На вашей стороне их целое кладбище, а здесь каждого ждет перерождение. Только не пугайтесь, облик моего короля поначалу может показаться устрашающим, но он не обидит вас. К тому же я останусь рядом, буду переводить.

— Переводить?

— Конечно. Мой король говорит, что я могу улавливать самые тонкие интонации и передавать смысл его слов без искажений. Или вы уже сами научились понимать колокольный звон?

Лада покачала головой, и удивление на ее лице сменилось задумчивостью.

— А если мне не понравится и я захочу вернуться?

— Вряд ли вам захочется так быстро покидать это место, но если вдруг такое случится, то можете воспользоваться моим подарком, трижды позвонив в него.

Обман сквозняком пронесся мимо ушей Лады, ее любопытство было слишком велико, чтобы уйти, не познакомившись с королем.

— Вот мы и на месте!

Зиль остановился у большого каменного амфитеатра, с верхних ступеней которого спускалась внушающих размеров фигура. Лада завороженно смотрела на короля в темном фраке с наброшенным на плечи черным бархатным плащом. Лица его было не видно под маской, сплошь увешанной маленькими колокольчиками.

— Мне стоит поклониться или что-то вроде того?

— Чш-ш! Просто стойте. Я сделаю все сам.

Король колокольного звона остановился в нескольких шагах от гостьи и стал внимательно рассматривать ее. Слегка качнув головой, он извлек из маски странный звон. Зиль тут же подскочил к нему, достал откуда-то из-под накидки цепь колокольчиков, расположил ее у себя на руке и стал отбивать мелодичный ответ. Лада наблюдала, как звуки кочуют от одного к другому, и решительно ничего не понимала.

— Мой король говорит, что очень рад приветствовать столь прекрасную и весьма талантливую гостью. Очарованы ли вы звучанием наших колокольчиков? — Зиль понизил голос и процедил сквозь зубы: — Обращайтесь к королю «ваше величество».

— Да, ваше величество. — Лада взглянула на Зиля в поисках поддержки. — Мелодии, которые мне довелось услышать по пути к вам, просто завораживают.

Перезвон колоколов продолжался некоторое время, после чего юный переводчик произнес:

— Я рассказал королю, что слышал, как вы поете. Не будете ли вы так любезны спеть что-нибудь? — Щеки мальчишки слегка покраснели.

— Мой голос, конечно, не так прекрасен, как голос колокольной долины, но думаю, что кое-чем я смогу вас удивить. — Девушка поняла, что фраза, произнесенная ею, прозвучала слегка заносчиво, поэтому поспешно добавила: — Ой, переведи это, пожалуйста, как-нибудь поуважительнее, ладно?

Лада была готова поклясться, что в неразборчивом звоне отчетливо услышала смех его величества.

— Король говорит, что ему очень нравится ваш острый язычок и он будет рад послушать ваше пение наедине, а после — пообщаться еще.

— Но как же я пойму, что он говорит? — наклонившись к Зилю, прошептала девушка.

— Вы пока спойте ему ту мелодию, что напевали на станции. Король очень любит наслаждаться только-только зарождающимися талантами самолично. А я буду ждать вас там, откуда мы пришли. И помните — ваш колокольчик всегда позволит вернуться обратно. — Мальчишка сделал глубокий вдох: — Все будет хорошо, король полюбит ваш голос особенно сильно.

— Спасибо, Зиль! — Девушка наклонилась, чтобы обнять мальчика, подарившего ей шанс, но он быстро отстранился, не позволяя Ладе пораниться о разноцветные стеклышки.

— Не выношу объятий, — бросил он и быстро пошел прочь.

Совсем скоро мальчишке предстояло нашить очередной осколок, как напоминание о том, какой ценой он добывает свою свободу. Судьба Лады обязательно разобьется, но яркий скол ее таланта найдет свое отражение в солнечных бликах.

Несколько раз Зиль обернулся, чтобы взглянуть на две удаляющиеся фигуры, а покинув стены амфитеатра, тихо пробормотал:

— Простите, Лада… Король не отпустит меня, не приведи я ему достойный талант! Осталось всего несколько колоколов, которые не обрели свои голоса. Осталось всего несколько загубленных душ до моей свободы.

Тонкий перезвон колокольчиков оповестил о приходе нового посетителя. В цветочном магазине на Кальварийской пахло свежими цветами и слышалось тихое гудение витрины с неоновыми лампами внутри. Яков надеялся собрать здесь самый красивый букет. По специфике своей профессии мужчина чаще получал, чем дарил цветы, но даже самым талантливым актерам иногда приходится спускаться со сцены. Он хотел обратиться к девушке за прилавком, но чуть не налетел на мальчишку, крутящего в руках несколько темно-фиолетовых цветов с опущенными вниз венчиками.

— А вы слышали колокольный звон? — внезапно спросил мальчик.

Мужчина обернулся на входную дверь, чтобы посмотреть на музыкальную подвеску, и, не обнаружив ее, удивленно вскинул брови.

— Вот и я о том же. Меня, кстати, зовут Зиль.

Она смотрела на него не моргая большими круглыми глазами. Слишком большими. Слишком круглыми.

Да и цвет у них был не карим, а каким-то желтым, медовым. Мокрые волосы темными змейками облепили ее бледное лицо, шею, плечи. Тонкие ручейки воды, стекавшие с них, собирали одинокие капли, скользя по мраморной коже. Несколько длинных водорослей прилипло к обнаженной груди, обрамляя ее изгибы черными листьями, словно тату. В ложбинке на шее блестела чешуйка. А губы… губы были… синими.

Они смотрели друг другу в глаза, и она, высунувшись из воды по пояс, одной рукой держалась за его шею, так чтобы пространства между ними почти не осталось. Ее пальцы были слишком холодными.

Все случилось так внезапно, что у Вадима не было времени подумать, как это могло произойти.

В то утро Вадим проспал. Будильник честно пытался поднять его трижды. Дурацкая привычка растягивать подъем осталась с универа. Вадим был стопроцентной совой. Встать утром — это ли не подвиг, когда твой мозг отказывается отключаться ночью, а потом его не включить, хоть в колокола звони.

Чертово утро. Сначала его будил Dotan, потом — Ed Sheeran. Кажется, даже соседи долбили в стену, когда телефон перешел на вибрацию, но, на их счастье, быстро сдох. Батарея села, а зарядку, вернувшись вчера с Зыбицкой, Вадим не нашел. Вот и здрасьте вам.

А так хотелось с утра рвануть на рыбалку, когда самый клев.

Натягивая по дороге на кухню джинсы и носки, Вадим вприпрыжку добрался до окна и выглянул на улицу. Он жил на Заславской, в самом центре Минска, и с детства любил подсматривать за своим городом. Это было легко: дом стоял на горке, квартира на девятом этаже, а отсюда вся столица до самого горизонта как на ладони.

Минск всегда был разным: утром — суетливым, вечно опаздывающим, с пробками на дорогах и не выспавшимися собачниками, днем — застывшим в легкой дреме. Особенно это ощущалось летом, когда от жары пустели улицы. Лишь у танцующих фонтанов резвились дети, а их вечно уставшие мамочки искали скамейку в тени. Вечером — нарядным: тихим в «спальниках» и залитым разноцветными огнями в центре. Ночью же… Ночью Минск просыпался, выпуская на улицы толпы людей, чего-то ищущих, чего-то ждущих. Воздух наполнялся магией, сотканной из живой музыки, смеха, улыбок и тайных взглядов, пропитывался ароматами еды, духов и приятной прохладой Свислочи, казавшейся черной в это время суток.

Сейчас раскинувшийся под окнами проспект Победителей радовал горожан воздушными шарами и флагами. Несколько машин стояли на светофоре, пропуская велосипедистов и пешеходов. Куда-то бежала стайка подростков со скейтами. Дворник нашпиговывал на шпажку обертки от мороженого и прочий мусор, не попавший в урну.

«Десять утра, не меньше, проспал так проспал. А нечего было вчера сидеть в баре! Девчонки еще эти… Как их? Лера с Сашей. Если бы не Витек, не стал бы тратить на них время». Вадима аж передернуло, такими неприятными показались вчерашние посиделки.

Зарядка нашлась на полу, и пока Вадим нарезал колбасу для тостов, телефон успел ожить. Вадим набрал номер и вскоре услышал заспанный голос друга.

Витек не удержался от подколки:

— Десять сорок уже. Проспал, что ли? Уплыла твоя рыбка.

— Ну, — не стал отпираться Вадим. — Вить, а погнали сейчас! — Он вложил в свой голос максимум энтузиазма.

— Да ну тебя. Я бате обещал машину посмотреть, а потом надо Альке с переездом помочь. Она к нам возвращается. Пообещал уже.

Алька — младшая сестра Вити — была девчонкой шальной и к двадцати годам уже имела двухлетнего сына Мишку. Только вот мужчин выбирать не умела. Вернее, выбирала музыкантов. Вот и с последним парнем, барабанщиком, не срослось.

— Окей. Поехали вместе, а потом — на рыбалку, — предложил Вадим.

— Ладно. — По голосу Витька нельзя было понять, рад он или нет. — Ща соберусь. Надо только хоть перекусить чего. И в «Юбилейный» заскочить, взять чего освежиться. Вчера знатно посидели, башка трещит. Давай, на связи.

Вадим уже хотел было положить трубку, но успел расслышать:

— Кстати, а Лерка-то дала мне номер.

— Так тебе ж Сашка понравилась, — удивился Вадим, снова приложив телефон к уху.

— Так она Сашкин дала, — рассмеялся Витек.

День пролетел совсем не так, как планировал Вадим. Вернее, они действительно сначала возились с машиной дяди Паши, потом таскали с последнего этажа пятиэтажки на Харьковской Алькины вещи, включая два дивана, детскую кроватку, компьютерный стол, комод, стеллаж и горы книг. Потом Алька спохватилась, что уже пять часов вечера, а ребята не обедали. Скрутив волосы в пучок, она носилась по опустевшей квартире в поисках какой-либо еды, но, кроме детской смеси и пары пакетиков яблочного пюре, ничего не нашла.

— Вот, — покраснев от смущения, она протянула Вадиму пакетик с пюре.

Двухлетний Мишка, сидевший на полу, вдруг протянул руку к Вадиму и стал быстро сжимать и разжимать кулачок.

— Что он хочет? — спросил Вадим.

Алька густо покраснела.

— Дай! Дай! Дай! — громко потребовал ребенок.

— А, понятно, — не став затягивать неловкую паузу, Вадим отдал свой «обед».

Снасти лежали в машине напрочь забытые, а родители Альки, неожиданно накрыв на стол, вместе с Витьком и Вадимом праздновали воссоединение семьи, пока сама Алька укладывала Мишку.

Очнулся от всего этого Вадим уже в машине.

На часах было почти девять. Зажигающиеся фонари красиво подсвечивали листву у стоящих вдоль дороги кленов, чьи кроны закрывали от глаз большую часть потемневшего неба. Витек вышел из подъезда и дернул пассажирскую дверцу, но садиться не стал.

— Братан, — заискивающе начал он, — мне тут Сашка позвонила. Пойми меня, брат. Давай в другой раз. Завтра, а?

— Да понял я. — Вадим нервно стукнул пальцами по рулю. — Иди уже.

— Спасибо, брат. — Витек нагнулся сильнее, чтобы шлепнуть друга по плечу, понял, что не дотянется, и с силой захлопнул дверь.

«Твою мать», — подумал Вадим.

Когда он разместился на мостках, бросив сумку у таблички «Не купаться. ОПАСНО! ШТРАФ» и нацепив на крючок мотыля, забросил удочку, было уже около десяти. И это несмотря на то, что он гнал по проспекту Победителей, явно превышая скорость.

Место он присмотрел заранее. В прошлом месяце приезжал сюда, на Минское, на корпоратив, и Артур из отдела маркетинга всем плешь проел рассказами про пойманного им здесь леща — здоровенного, как в магазине. Фотки показывал, ну и в место пальцем тыкнул, когда пришло время восстановить круговорот воды в природе. Лещ, кстати, и вправду был немаленький.

Вадима уже тогда удивило, как близко расположены два совершенно непохожих мира. Минское море радовало глаз чистым песчаным пляжем, новыми деревянными лежаками и беседками, биотуалетами и кафешками, лавками с досками и всяким морским снаряжением. Но стоило посмотреть чуть левее, буквально в ста метрах притаился совсем иной мир — мир Заславского водохранилища — царство лягушек и комаров, замшелых деревьев и непроходимых зарослей. Здесь-то и были мостки, на которых разместился Вадим.

Время замедлилось.

Сейчас Вадим был даже рад, что Витек остался в городе. Рад остаться наедине со своими мыслями, рад, что последние голоса отдыхающих затихли и больше не тревожат этот спрятанный от посторонних глаз уголок природы. Четыре года назад, после того как внезапно умерла мама, Вадим стал любить одиночество… и воду. Она успокаивала, приводила в порядок мысли.

Когда мама умерла, Вадим остался один. Был еще, конечно, отец, но он быстро нашел матери замену и сошелся с соседкой. Нет, она не плохая, и отца Вадим мог понять. Просто. Просто когда ты потерял мать в двадцать три, ты хочешь прийти домой... и чтобы на кухне висели ее шторы, чтобы на столе стояла ее сахарница, та самая, с побитой крышечкой, которую он уронил, а она слишком любила, чтобы выбросить. И это был их секрет. И чтобы пахло с порога ее стиральным порошком. Чтобы ее фотография висела на холодильнике. Чтобы казалось, сейчас вот еще пару минут — и она вернется из магазина. Сейчас.

Наверное, если ты пережил смерть матери в двадцать три, то больше и бояться-то нечего. Не-че-го.

Мир стал пустым без нее.

Вот и первый карась. Вадим бросил его в ведро с водой и опустился на колени на мостках, чтобы отмыть руки, совсем забыв, что сунул ключ от машины в нагрудный карман. Черная в сгустившихся сумерках вода поглотила брелок, издав слабый «хлюп».

— Черт! — Вадим попытался схватить ускользающий ключ, и его рука по локоть ушла в воду.

В тот же миг он почувствовал какое-то движение внизу.

Она появилась прямо из воды. Вынырнула из глубины и бросилась на него, как аллигатор бросается на свою жертву. Сердце екнуло от испуга. Вадим мысленно ругнулся и отпрянул, уперевшись локтями в деревянный настил, но встать не успел, она была проворнее. Схватившись рукой за его шею, она подтянулась, и ее лицо оказалось напротив. Так близко.

Бледная, худая, чарующая своей странной кукольной красотой. Девушка с медовыми глазами. Такими большими. Холодная и безумно красивая. Она замерла, с удивлением изучая его. Он не кричал, не пытался ее ударить, не вырывался, не делал ничего. Просто смотрел. Смотрел на струйки воды, стекавшие с ее волос, на руки, грудь и шею, обвитую водорослями, на застрявшую в спутанной листве улитку. Но больше всего он смотрел ей в глаза. И она видела, что он не боится. Ей было жарко от его дыхания, слишком жарко, почти больно, но ей хотелось, чтобы он смотрел.

— Что тебе нужно? — наконец спросил Вадим, когда шея совсем онемела от мертвецкого холода ее рук.

Она сразу же отпустила его, поморщившись. Казалось, его дыхание обожгло ее. Отплыла на пару метров, протянула к нему руку и словно поманила.

— Не-е-ет, — с нервным смешком отказался Вадим. — Я туда не пойду, не хочу купаться. Вечером — в душ. И все.

Она нахмурилась, шлепнула по воде ладошкой и вновь поманила его рукой. «Этот жест! Точно!» Вадим уже видел его сегодня, когда Мишка кричал ему «Дай!»

— Что тебе дать? — спросил он и бегло осмотрел свои вещи: удочка, складной стул, коробок с мотылями, сумка, фонарик, ведро с карасем.

— А-а-а! Это тебе дать?! — догадался Вадим и, взяв ведро, выплеснул карася вместе с водой в озеро.

И, увидев довольное выражение на ее лице, зачем-то добавил:

— Да, я понял, понял. Это твой дружок.

Что-то не понравилось ей в интонации его голоса, и она, нахмурившись, ударила по воде хвостом так, что Вадима окатило водой с головы до пят. Когда он протер мокрой рубашкой глаза и лицо, от русалки и след простыл.

«А вот и душ!» — подумал Вадим, все еще выискивая ее взглядом.

Ключи на дне, и в темноте их не найти. Так что в машину не попасть. Можно, конечно, разбить стекло, как в кино, но запасные ключи все равно дома.

Вадим решил, что вернется за машиной завтра, а сейчас еще есть шанс успеть на автобус или электричку.

Ну или попутку словить. Он сложил стул, побросал вещи в сумку, спрятал все это в кустах и отправился на остановку. Мокрая одежда напоминала о себе при каждом дуновении ветра. Но как ни странно, настроение улучшалось с каждым шагом, и когда Вадим дошел до остановки, то даже почти согрелся.

Автобус словно ждал его, приветственно распахнув дверцы. Он был почти пустым. Какая-то парочка целовалась в хвосте. Тощий мужчина с аккуратно постриженными черными усиками равнодушно смотрел по сторонам, периодически поглядывая на часы. Женщина в желтом платье расположилась у окна поближе к водителю и залипла в телефоне, пока ее шпиц пытался устроиться поудобнее на соседнем сидении.

Двери уже закрывались, когда резкий женский голос с улицы привлек внимание всех пассажиров.

— Подождите! Подождите! Я тоже еду!

В дверном проеме появилась пожилая женщина.

На вид ей было лет шестьдесят-семьдесят, Вадим не мог определить на глаз. Невысокая, не полная, но и не худышка, с седыми волосами и в дурацкой пляжной шляпке.

— Помогите мне! У меня тележка. Ну, что вы стоите?! — Женщина уставилась на Вадима скорее требовательно, чем прося, но он не стал противиться и с легкостью втянул в автобус и тележку, и ее хозяйку.

Его мать была такой: любила и поскандалить, и всех жизни поучить. Злила его страшно, а сейчас все бы отдал, чтобы рядом посидеть. Женщина, словно прочитав его мысли, села напротив.

— Ох, вымок-то как! — окинув Вадима повеселевшим взглядом, запричитала попутчица. — Купался, что ли? Или упал?

Вадим, чьи мысли то и дело возвращались к русалке, вдруг почувствовал какую-то безумную радость. Он не мог понять, что с ним. Бредит он или все это было? Как-то раз в магазине он встретил девчонку с эльфийскими ушами, накладными, конечно. Может, и русалка — не русалка вовсе, а шутка тиктокеров. Нет, он знал, что она — настоящая. Он еще чувствовал холод ее тела, видел мысленным взором и янтарь глаз, и линию плеч.

— Что улыбаешься? Как будто встретил кого-то, — одарив его добродушной улыбкой, спросила бабуля.

Вадим, расплывшись в совсем глупой улыбке, кивнул.

— И прям понравилась?

Чувствуя себя полным идиотом, Вадим снова кивнул.

— И что делать планируешь? — допытывалась старушка.

Об этом Вадим еще не думал. Надо машину забрать завтра — это понятно, а что потом?

— Цветы ей принесу, венок пусть сплетет, — неожиданно для самого себя сказал Вадим.

Выражение лица бабки с приторно-добродушного вдруг изменилось на «ну и дурак», она покопошилась в сумке-тележке и достала большущее красное яблоко.

— На вот, держи. Вкусное! Спасибо, что помог с тележкой. Кушай, угощайся. Яблоко сладкое — чистый мед!

Вадим взял угощение. Оно и вправду выглядело соблазнительно. Недолго думая, он обтер его о рубашку и откусил. Он съел всего половину, когда глаза закрылись сами собой.

— Проследите за ним, чтобы доехал, — бабуля, забрав яблоко, кивнула на спящего Вадима и вышла на следующей остановке, без труда волоча за собой тележку, а остальные пассажиры подсели ближе.

— Молодой человек, «Пушкинская», конечная, — усач растолкал Вадима, и тот, поблагодарив его, покинул автобус.

Мысли путались. Вадим не помнил, как спустился в метро (кажется, ему кто-то помог), доехал до «Фрунзенской», дошел до своего дома. Вообще ничего не помнил. И улыбаться больше не хотелось.

— Как ты не помнишь? — удивлялся Витек в трубку. — А машина где? А ключи? Я где? У Сашки я. Да, у той самой. Да понял я. Сейчас приедем. С Сашкой приедем, да.

Утро выдалось странным. Вадим не помнил ничего о вчерашнем вечере. Вот они сидят у дяди Паши и отмечают Алькин переезд, а дальше — пусто, словно вчера они с Витьком опять зависли в баре, но Витек уверяет, что не было ничего. Да и не любил Вадим эти их вылазки. «Черт! Как можно так все забыть? Бред какой-то».

Сашка в легком белом сарафане на бретельках сидела на табуретке и с аппетитом уплетала помидоры, щедро посыпая их солью.

— Ты ж на рыбалку от нас поехал, — не унимался Витек, расхаживая по кухне, пока Вадим заваривал кофе. — На Минское. Сказал, на Заславском у тебя место есть. Слушай, а может тебе по голове двинули? Может, ты в драку влез? Не болит ничего?

Вадим отрицательно мотнул головой. Ну, разве что шея ныла немного.

— М-да, дела. Врачу бы тебя показать. Ладно, бутеры еще намажь и поедем твою тачку искать.

— Ура, море! А давайте Лерку возьмем! — предложила Сашка, и помидор, брызнув, оставил длинный след на стене.

«О, нет!» — беззвучно запротестовал Вадим.

Поехали вчетвером. Девчонки щебетали и смеялись так, что у Вадима мигом разболелась голова и он всерьез стал думать, что вчера ему все-таки кто-то врезал. Витек улыбался им и брался за коленку Сашки чаще, чем за рычаг коробки передач. Как только плечо не вывихнул, девчонки-то сидели сзади.

— За дорогой следи, — не выдержал Вадим.

— Ты че смурной-то такой?! — Витек состроил рожу.

— Нормально все, — проворчал Вадим, глядя в сторону.

— Массаж? — промурлыкала Лера, опустив руки ему на плечи.

Они уже проехали вечно пустующее кафе «Берлога». «Осталось чуть-чуть, потерпи», — мысленно успокаивал себя Вадим.

Машина и вправду оказалась на стоянке. Хорошо, что Вадим догадался захватить запасной ключ, так бы еще долго возились. Вещей внутри не оказалось.

— А что пропало? Может, тебя все-таки ограбили? — предположил Витек, обнимая так и льнувшую к нему Сашку.

Ответа никто не ждал, потому что спустя мгновение эти двое уже целовались. Причем казалось, Витек сейчас засосет Сашку, словно пылесос — поддиванный носок.

Лера заправила короткие темные волосы за уши и многозначительно посмотрела на Вадима. Вещи нашлись. Пришлось, конечно, пошарить в кустах. Тут были и сумка, и стул, и удочка.

— Ну что там? Все на месте? — Витек выхватил сумку у Вадима из рук и расстегнул замок. — Опа!

Все уставились на него в ожидании, что он вынет из недр сумки то, что прояснит ситуацию, но Витек, выдержав паузу и вдоволь насладившись напряженными лицами девчонок, громко расхохотался:

— Шучу я! Нет здесь ничего. А если и было, — Витек обнял друга за плечи, — то он принял это без нас и улик не оставил.

Вадим недовольно ткнул его локтем в бок:

— Шутник, блин.

Назад ехали молча. Витек укатил с Сашкой. Лера, понятное дело, запрыгнула в машину Вадима. Ее рука так и подбиралась к нему. Кокетливо закусив губу, она касалась пальчиками его шеи, а вот шея неприятно ныла. Отлежал, что ли? Вадим нервно переключал радиостанции — как назло, там крутили одну романтическую муть.

На красном Вадим дал по тормозам, и Лера, воспользовавшись случаем, отстегнула ремень безопасности. В следующий момент она уже прильнула к Вадиму губами. Это был страстный поцелуй; когда девушка так целует, ты попал.

Месяц быстро пролетел. Лето было в самом разгаре, но проходило мимо, потому что Вадим целыми днями сидел на работе. В душном офисе на Кирова он писал новый код, и эта пытка иногда продолжалась даже в выходные. Надо было успеть запустить проект в срок.

Впрочем, может, дело было и не в этом. Просто работа стала единственной причиной не брать трубку и не отвечать на бесконечные сообщения Леры.

Да, они виделись. Лера даже оставалась у него пару раз, и от того на душе было мерзко. Хорошая девчонка же, но не его. Не для него. Он знал это с самого начала.

Вадим не хотел ни семью, ни детей. Когда умерла мама, с ней умерли и бесконечные вопросы: «Когда же ты женишься?» Никогда. Вадим не считал себя знатоком женских душ, но он знал, что женщинам этого говорить нельзя. Скажи только, что ты не хочешь, как на тебя начнется настоящая охота. Каждая будет пытаться тебя исправить, соблазнить, вылечить. Да, он это проходил. Семья? Жена с полотенцем на голове у плиты, дети… Вадим любил детей, да и женщин любил, чего уж. Только суету не любил, бессмысленность, гонку — это не для него.

Он любил тишину. В ней было скрытое от глаз, в ней была тайна, в ней было нечто большее… Когда Лера, не унимаясь, что-то щебетала ему на ухо, ему хотелось выключить звук. Да, жизнь, которую он видел вокруг, не имела смысла.

— Купалье сегодня, поехали! — Довольный Витек появился на пороге квартиры с двумя бутылками колы. — Давай, зануда, бери свои удочки, если хочешь. На Минское поедем!

Вадим живо натянул кроссовки и схватил ключи. Наконец-то они поедут на рыбалку. Вдвоем! Вот что значит настоящий друг! Вадим вышел из подъезда, сияя, как ребенок, и с трудом сдерживая желание обнять Витька, шедшего впереди. Дверь противно хлопнула за спиной, и радость схлынула с его лица. В машине сидели девчонки. Они как по команде заулыбались и дружно помахали парням.

— Кстати, с тебя тридцатка, — сказал Витек, открывая багажник и демонстрируя пакеты с продуктами.

— Ви-и-ить, — нежным голоском протянула Сашка, высунувшись из окна. — А фрукты купил?

— А, блин, забыл. — Витек виновато посмотрел на нее — не будет ли дуться, — но Сашку отвлекла Лерка и девчонки засмеялись. — Поехали, братан, поехали! Купальская ночь. Сколько легенд сложено про нее!

Витек с Сашкой куда-то запропастились. Впрочем, понятно куда. Вадим сидел на покрывале и смотрел на звезды. Сквозь смех, музыку и вопли танцующих на пляже компаний звуки ночи все же пробирались, нужно было только прислушаться, отключиться от этого шума.

Лера присела перед ним, опустив руки на его плечи. Она была в желтом купальнике, который подчеркивал ее стройную фигурку и оттенял ставший почти шоколадным загар. Серые глаза смотрели игриво. Она специально села так, чтобы он не мог не взглянуть на нее. Ее кожа покрылась мурашками, все же была уже поздняя ночь и ветер с моря хоть и был теплым, но не настолько. Она хотела прильнуть к его губам, но он отвернулся.

— И снова седая ночь. И только ей доверяю я. Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны, — запели колонки голосом Шатунова, и куча пьяных голосов подхватила мотив.

Лера вдруг встала. Резко, как от удара. Она уже месяц душу выворачивала перед ним. А он… Вадим заметил, что в ее глазах блеснули слезы. Отвернулась, закрыла лицо и в следующее мгновение бросилась бежать.

— Лера, стой! — крикнул Вадим.

Как же гадко было на душе.

— Лера!

Он успел пожалеть о том, что не рванул за ней сразу, едва услышал где-то в зарослях громкий всплеск воды. Черт! Черт! Черт!

— Лера!

Какого лешего ее понесло в Заславское водохранилище?! Продираясь сквозь заросли, Вадим клял весь мир и себя. «Дурная девчонка! Где же ты?» На глаза попался знак «Купаться запрещено! ОПАСНО! ШТРАФ!». Так некстати вдруг вспомнилось, как Артур рассказывал, что в мае здесь утонула студентка. Алена, кажется, ее звали. Из педагогического. Говорил, красивая она была. Жалко девчонку.

Шатунова уже не было слышно, а впереди, среди потемневшей в ночи листвы, проглядывала черная гладь воды.

— Лера!

И тут она закричала. Этот звук врезался в сознание Вадима, заставив замереть сердце и все тело, парализовав внутренности. Это был крик ужаса, наполняющий ночь и оборванный. Вадим встал как вкопанный, не в силах сделать и шага. Внутри все заледенело. Снова послышался сдавленный крик, а потом — звуки борьбы на воде.

— Лера? — как-то тихо и неуверенно позвал Вадим, но опомнился и крикнул громко: — Лера!

Он наконец добрался до озера и опешил. Что там происходило, было невозможно разобрать. Было понятно лишь, что кто-то лупит по воде и брызги летят во все стороны. Такое Вадим видел лишь в интернете, когда крокодил утаскивал добычу под воду. Только откуда здесь крокодил?!

— Помоги… — Крик оборвался, и снова поднялись волны брызг.

— Лера! Лера! — Вадим вошел в воду, в чем был, и поплыл.

Звуки борьбы стихали, и Лера не кричала больше. Вадим плыл быстро, как мог. Не зная, что и думать.

«Что за зверь мог напасть на человека?» — крутилось у него в голове.

— Лера!

В темноте он ничего не мог рассмотреть точно, но догадывался, что там, посреди озера, его ждут.

Вадим увидел ее и сразу вспомнил. Все вспомнил: и карася, и как от машины ключ уронил, и глаза ее вот эти медовые вспомнил, и автобус со старухой, и как домой его вела та парочка влюбленных, а женщина со шпицем плелась следом. Все до мелочей вспомнил. И даже то, что уже месяц видит ее во снах и цветы ей хотел принести.

Русалка держала за волосы обмякшую Леру и смотрела на него нахмурившись. В свете луны и звезд в ее больших янтарных глазах не было злобы. Была обида.

— Я помню тебя, — сказал Вадим, держась от нее на небольшом расстоянии и напряженно думая, как помочь потерявшей сознание девушке.

Отчаянно перебирая в голове все, что он когда-либо слышал о русалках, Вадим пытался подобрать слова, даже не представляя, понимает ли она на его.

— Скучно тебе? — предположил он. — Караси надоели?

Она настороженно следила за ним, опасаясь резких движений.

— Но друзей так не заводят.

Русалка резко опустила руку, и голова Леры скрылась под водой.

— Стой, стой! — закричал Вадим. — Подожди. Я буду к тебе приходить. Слышишь?

Она взглянула на него недоверчиво. Он вдруг вспомнил Мишку и то, как русалка требовала назад своего карася. Вадим протянул руку и показал ей жестом «отдай». Она нахмурилась еще сильнее.

— Отдай, — одними губами попросил он и снова повторил жест.

Ощерившись и на мгновение растеряв всю свою красоту, русалка вытащила Леру из-под воды и подтолкнула к нему.

— Спасибо, — прошептал он и, схватив девушку за волосы, поплыл с ней к берегу.

Благо плыть пришлось недолго, ноги вскоре коснулись дна.

Вадим вытащил Леру на берег и стал делать искусственное дыхание. Знать не знал, как правильно, и делал, как в кино показывают, — ритмично толкал ладонями в грудь и вдувал в рот воздух, зажимая девушке нос.

Время шло. Вадим слышал удары своего сердца.

Слишком громкие. Слишком тихо было вокруг. Вадим понимал, что каждая секунда на счету и сейчас от него зависит, будет ли Лера жить. «Ну же!» Со страшным хрипом Лера села и стала откашливать воду. Вадим стоял на коленях рядом и с благодарностью смотрел в небо. Смотрел и кожей чувствовал на себе взгляд грустных медовых глаз.

Он помог Лере дойти до места, где лежало их покрывало, и завернул дрожащую девушку в плед, который они не успели расстелить. Леру била крупная дрожь. До сих пор она молчала, но теперь, услышав звуки музыки и увидев танцующих людей, она вдруг стала вырываться из рук Вадима и попыталась закричать. Из горла вырывался лишь хрип. Видимо, сорвала голос. Она пыталась снова и снова, ее глаза были расширены от ужаса.

— Сейчас. — Вадим схватил флягу Витька и, быстро открутив крышку, поймал успевшую ускользнуть Леру, повалил ее на покрывало и заставил пить.

— Пей! Пей! Это согреет тебя! Пей!

Возле пакета с едой лежало большое красное яблоко. Вадим заметил его случайно. Откуда оно здесь? Что-то екнуло в груди.

— Ешь, — сказал он, заставляя Леру откусить кусок яблока и надеясь, что оно сработает так, как с ним однажды. — Еще! — потребовал он, вновь заставляя пить.

«Как все-таки хорошо, что Витек забыл купить фрукты», — подумал Вадим, когда Лера успокоилась.

Когда Витек с Сашкой вернулись, Вадим сидел на покрывале с пустой флягой в руке и как-то обреченно смотрел на Минское море.

— Братан, ты че? — Витек похлопал Вадима по плечу, но тот одним движением скинул его руку.

— А чего Лерка спит? — удивленно спросила Сашка.

— Так вы ж ходите бог весть где. Сколько можно ждать? — недовольно отозвался Вадим. — Давайте уже домой, а?

— А ночь-то какая… волшебная! — прижавшись к Витьке, прошептала счастливая Сашка.

— Седая, — буркнул Вадим, погружаясь в свои мысли.

Наутро у них был разговор с Лерой. Конечно, она все забыла: и русалку, и что та ее практически утопила, а Вадим спас. И, честно говоря, слава богу. Они говорили о другом — о том, что он не любит ее и как бы ни хотел это изменить, ничего не выходит. Она, конечно, плакала.

Но глядя ей вслед, Вадим знал, что впереди у нее долгая счастливая жизнь.

Вечер выдался чудный, спокойный, без ветра. Розовые облака нашли свое отражение в воде. Вода манила Вадима сильнее, чем прежде. В последнее время он часто приходил на Комсомольское озеро. В детстве они гуляли здесь с мамой. Сейчас, немного не дойдя до спорткомплекса «Динамо», он остановился у моста, чтобы взглянуть на водопад. Там уже стояла влюбленная пара. Вадим насторожился. Уж больно знакомыми показались ему эти двое. Он перевел взгляд на рыбака, пристроившегося с удочкой чуть поодаль, и вздрогнул — это был усач. Достав изо рта сигарету, тот блеснул вампирскими зубами и помахал Вадиму.

Где-то со стороны парка залаяла собачка. Вадим поднял взгляд и увидел шпица. Он резко развернулся, чтобы уйти отсюда как можно скорее, но…

Позади него уже стояла бабуля. Та самая, из автобуса. Она держала в руке наливное яблочко.

— Я ничего есть не буду, — без предисловий заявил Вадим.

Бабуля улыбнулась и легкомысленно махнула рукой:

— Ай, и не надо. — Она сама откусила большой кусок от яблока, так что сок брызнул, и стала смачно его жевать.

Вадим оторопело смотрел на нее, не находя слов.

— Вы же память потеряете, — наконец выдавил он из себя.

— Не-а. — Она усмехнулась. — Спать буду как убитая. Мне полезно.

— Ладно. — Вадим немного расслабился, хотя воображение уже нарисовало ему картинку, что вот сейчас бабуля забудет все, а ему придется стать каким-то хранителем тайн или дозорным, патрулирующим улицы. — Хорошо. Если вы память мне оставите, то что тогда? Запугивать будете? — предположил он.

Бабуля подошла ближе к воде и оперлась о парапет.

— Да нет, — ответила она спокойно, но в глазах бесились веселые искры.

Они помолчали, слушая шум водопада. Женщина со шпицем остановилась и сделала селфи на фоне парка. Вадим понял, что сейчас сойдет с ума от вопросов, а эта старая калоша совсем ничего не собирается рассказывать.

— Тогда что? Теперь я — член какого-то тайного общества?

Бабуля рассмеялась:

— Конечно-конечно. Прям с завтрашнего дня. Медаль по почте вышлем. Ну-ну, Вадим, такой большой, а в сказки веришь.

— Я ничего не понимаю! — Вадим ненароком повысил голос. — Кто вы?

— Мы — другие, — наконец уже без лишнего юмора сказала бабуля.

— А я?

— А ты — человек.

Вадим совсем запутался:

— Просто человек?

— Ты странный человек, — уточнила бабуля. — Яблоки вот не ешь.

— Да ну вас. — Вадим махнул рукой и хотел было уйти, но шершавая ладонь коснулась его запястья.

— Чем вы занимаетесь? — не унимался Вадим, понимая, что бабуля просто так говорить не будет и хоть и держит его за руку, но молчит.

— Мы просто живем. Живем, понимаешь? И пытаемся не спалиться, — прошипела ему на ухо хозяйка шпица, оказавшись неожиданно близко. — Улыбнись моим подписчикам, — добавила она и, обняв его за плечи, сделала селфи. — У меня их почти семь тысяч.

— Нам пора, — смотав леску, сказал усач и отсалютовал Вадиму.

Влюбленные оторвались друг от друга и пошли по набережной первыми. За ними, резво помечая кусты, бежал шпиц, ведя на поводке хозяйку. Рыбак взял бабулю под руку, и они чинно двинулись той же дорогой.

— Эй, новенький. — Бабуля обернулась, видимо что-то вспомнив. — Ты только лишнего не болтай. У нас и в Новинках свой человек. — Она улыбнулась и многозначительно подмигнула ему.

Вадим пнул мелкий камешек, и тот соскользнул в воду.

— Да понял я. Буду нем как рыба.

— Ах да, о рыбах. — Она что-то достала из кармана и бросила ему. — Это тебе.

Вадим на лету поймал ключ от машины — тот самый, затонувший.

— Алена передала? — догадался он.

— Ага. — Ведьма кивнула.

Закат Вадим встречал в одиночестве. Это был хороший закат. Красивый. Такой же, как всегда. Или нет?

Нет.

Мир больше не был пустым.

Ведь если в этом мире существуют другие, быть может, и мама не умерла. Она просто живет где-то.

Легкие отказывались наполняться спертым воздухом всеми забытой гримерки.

«Дыши, Вика», — пытаясь хоть немного раскрыть грудь, балерина с громким всхлипом сглотнула смесь слез с небольшой порцией кислорода. Чтобы не упасть, Вика опиралась руками на стол. Тело накрыло истерикой и обидой, горло жгло невысказанными словами, а голову разрывало ненавистью к себе.

Маленькую комнату тряхнуло волной пронизывающего душу крика. За ним последовал режущий уши звук разбитой посуды. Вика не выдержала и наконец швырнула вазу, купленную для первого букета, но так и оставшуюся пустой с момента покупки.

Отрывисто дыша, Вика тонкими дрожащими пальцами пыталась разорвать корсет, но накопленная годами усталость не давала даже немного ослабить его. Еще один тяжелый завывающий вздох — и Вика сдалась. Опираясь обессиленными руками на стены и мебель гримерки, она обошла осколки и рухнула на старый диван. На грудь все еще давило, не давая балерине сделать ни единого крупного глотка воздуха. Девушка выгнулась в попытке отыскать завязки корсета на спине.

«Нашла!» — Вика потянула концы ленты и из последних сил начала поочередно ослаблять путы.

Наконец получилось сделать первый близкий к глубокому вдох. Руки расслабились, тело перестало трясти. Вика прикрыла глаза, пообещав себе отдохнуть всего пару минут.

Стало так тихо и мирно. Будто и не было ничего.

Не было бессонных ночей из-за ноющего от голода желудка. Не было пустой темной квартиры с бабушкиным ремонтом. Не было насмешек старших балерин, завидующих трудолюбию их младшей амбициозной коллеги.

Привычная рутина: репетиции, слезы, маленькая квартира и невыносимо длинная ночь. Вика не знала сна — она знала только боль в ногах и пустоту в сердце. Еда нужна была для того, чтобы не пить обезболивающее на голодный желудок, а когда боль затихала, можно было снова вернуться к голоданию.

Все, о чем Вика могла думать, лежа в постели, — это момент, когда она наконец выйдет на сцену в роли примы и получит заслуженные овации. Только для нее. «Сирота, любимая всеми! Самой юной примой Большого театра оперы и балета становится талантливая воспитанница дома ребенка!» — повторяла она как заведенная заголовок статьи, которую однажды мечтала прочитать о себе.

Эта мысль поднимала ее с кровати по утрам, чистила ей зубы, причесывала ее длинные ломкие волосы.

Утром, подобным этому, даже удавалось посмотреть на себя в зеркало, и тогда она видела в глубине глаз сверкающую мечту — быть самой-самой: самой талантливой, самой красивой, самой любимой. Идеальной.

Последние деньги уходили на аренду небольшого балетного зала на Кирова, так как выделенного администрацией театра времени не хватало для репетиций сольного номера. Мечтая о моменте оваций только для нее, Вика до головокружения повторяла каждый элемент хореографии. Репетиция считалась законченной только тогда, когда Вика теряла способность стоять и задыхалась, распластавшись на холодном полу.

Однажды ей все-таки удалось порепетировать с этой постановкой в одном из залов Большого. На следующий день в гримерке она нашла большой кусок «Медовика» и записку: «Поешь, пока не умерла, трудяжка». Дрожащая рука неосознанно потянулась к торту и превратила его в месиво, испачкав стол.

Резко стряхнув остатки на пол, со сморщенным лицом она прошипела:

— Что вам нужно, чтобы успокоиться?

Даже для балета Вика была необычайно худа, и коллеги не упускали шанса потешиться над ее юными тощими формами.

Издевательств не удалось избежать и после недавнего выступления.

«Да кем ты себя возомнила?! Не высовывайся, ты не одна на сцене!» — этот истошный крик примы, как и обжигающая щеку боль, казались уже сном, а не реальностью, произошедшей всего час назад. Какая-то другая Вика прикладывала столько усилий ради признания зрителями и коллегами. Та Вика умерла в момент пощечины от примы.

Неожиданный стук в дверь вырвал балерину из размышлений. Она резко вскочила и выпрямила спину, надев на лицо маску самообладания.

— Войдите!

Ручка со скрипом опустилась. Широко раскрытые глаза с чуть подрагивающими веками вцепились в открывающуюся дверь. Дыхание перехватило.

— Добрый вечер, юная дева! — В проеме возник пожилой мужчина ростом с Вику. Пуговицы его рубашки были натянуты до предела, словно вот-вот оторвутся и явят миру неприглядный круглый живот.

Мужчина держал сигару в зубах, улыбаясь при этом во весь рот.

Вика приподняла бровь и приоткрыла рот. При желании на ее лбу можно было разглядеть бегущую строку обескураженного: «Кто этот нелепый мужик?»

— Неужели ты сейчас думаешь что-то вроде «кто этот нелепый мужик?» — спросил незнакомец, толстыми пальцами выхватив сигару и театрально хмыкнув.

Взгляд Вики наконец прояснился. Сдвинув брови, она настороженно спросила:

— Вы умеете читать мысли?

По гримерке прокатился басистый прокуренный смех.

— Забавная ты, юная дева! — Он уверенно шагнул в комнату и плюхнулся на диван, потеснив стоящую балерину.

— Что вам нужно? — Вика скрестила руки, сделав шаг назад.

— Я, дорогая, директор этого места. — Он взмахнул руками и гордо кивнул круглой головой. — Пришел, чтобы обсудить твое соло!

Улыбаясь уголком рта, он довольно смотрел в искаженное недоверием лицо Вики, которое постепенно вытягивалось — в ее глазах медленно просыпалась мысль. Балерина резко хлопнула ладонями, сложив руки перед грудью.

— Подождите! — Глаза сузились, превратившись в щелки. — Вы же не какой-нибудь актер, подосланный другими балеринами?

Новый взрыв смеха врезался в невесомую балерину, обдав ее расслабляющим воздухом.

— Нет, я директор! Неужели ты никогда не видела мое фото?

Он пробежался взглядом по гримерке и, найдя телефон Вики, лежащий на столе, ткнул в него пальцем:

— Вот, посмотри в своем аппарате!

Вика повернула голову, но вместо телефона ее взгляд опустился на осколки злополучной вазы. Она резко повернулась к директору и шагнула в сторону, пытаясь прикрыть это неприглядное зрелище своим хрупким телом.

— Не нужно, — тихо проговорила она, сцепив руки за спиной.

Директор ухмыльнулся.

— Меня зовут Федор Михайлович. Хоть я почти не беседую с артистами театра, прискорбно, когда они меня не узнают.

Вика пристыженно перевела взгляд на открытую дверь и увидела фигуру, мелькнувшую в коридоре.

«Разве сейчас не поздняя ночь? В театре есть кто-то еще в такое время?»

Она вытянула шею от любопытства. Теперь ей отчетливо слышался смех, разговоры и шелест платьев в соседних гримерках.

— Ладно, проехали. — Директор вздохнул. — Вернемся к твоему соло.

Не успев снять с лица замороженную маску заинтересованности в происходящем за пределами гримерки, Вика глупо уставилась на директора. Он снова вздохнул.

— Со-ло! — отрывисто пробасил он.

Теперь все внимание балерины было приковано к директору. Она кивнула и тихонько присела рядом на диван, выжидающе сложив руки на коленях.

— Я видел выступление сегодня, и однажды мне удалось стать свидетелем репетиции твоей сольной постановки. Хочу, чтобы ты завтра ночью вышла на сцену перед особыми зрителями.

Вика подалась вперед.

— Что за особые зрители?

Директор помахал рукой, словно пытаясь прогнать надоедливую муху, и покачал головой:

— Это неважно. — Он направил указательный палец прямо на нее. — Важно, что ты будешь сольно выступать. Перед тысячью зрителей.

Пока он произносил это, его глаза превратились в согревающие душу полумесяцы. Он опустил руку и откинулся назад, снова схватив зубами сигару и напыщенно подняв голову.

Вика поерзала.

— Подождите. То есть я действительно буду выступать на сцене одна? Только я? — она положила руку на грудь.

Директор величественно кивнул. Лицо балерины озарилось радостью и предвкушением. Она начала взволнованно перебирать руками и вдруг застыла.

— А когда я, говорите, должна выступить?

— Завтра в полночь, — уверенно сообщил он. — Точнее, уже сегодня.

Он поднялся с дивана и пошарил по карманам.

— Вот, возьми, будешь по вечерам репетировать номер. — Он протянул ей ключ от балетного зала. — Каждую полночь тебе предстоит его показывать нашим особым зрителям.

Вика суетливо выхватила ключ и вернула руки на колени, крепко его сжав.

— Ну, я пошел. В костюмерной найдешь себе подходящий наряд. Если что, попроси помощи у девочек. — Он засунул руки в карманы и зашагал к выходу.

— Спасибо! — крикнула ему вдогонку балерина.

В ответ он просто помахал рукой, даже не обернувшись. С пустым выражением лица Вика рассматривала ключ в руках. Произошедшее казалось миражом, вызванным обезвоживанием.

— Ой! Какая ты худенькая! — В дверном проеме появилась напудренная дама с перьями в волосах. Шурша своим пышным платьем, она быстро подошла к Вике и мягко прихватила ее за подбородок. — Но такая симпатичная!

— Так вот как выглядит наша юная прима! — В гримерку ворвался громкий голос мужчины. Вика удивленно повернула все еще сдерживаемое напудренной дамой лицо в его сторону. За дамой стоял мужчина средних лет, а за ним — хвост любопытных незнакомых артистов, что толпились в узком проходе и тихо перешептывались, разглядывая сидящую на диване балерину. Все они были разодеты в костюмы из разных эпох: на ком-то был вычурный туалет восемнадцатого века, а на ком-то — сдержанные наряды двадцатого. Вика осторожно убрала руку напудренной дамы и неуверенно спросила:

— Простите, а вы кто?

Отовсюду послышался веселый хохот артистов.

Мужчина средних лет гордо уперся руками в бока, а напудренная дама величественно выпрямилась и положила приоткрытый веер себе на грудь.

— Мы — вечные таланты Большого! — громко продекламировала она. — И теперь ты — одна из нас, дорогая юная прима.

Улыбающиеся уголки глаз дамы напоминали лучики солнца — того самого, которое никогда не могло согреть вечно мерзнущую Вику. Отчего-то именно сейчас, ночью, не знающей света солнца, Вика наконец чувствовала тепло.

Сумбурная ночь сменилась вечерними сумерками. Почему-то Вика не могла вспомнить, что делала днем. Казалось, что как только ей удалось выпроводить последнего гостя из бесконечного потока артистов, желающих познакомиться с юной примой, сразу же наступил вечер, запланированный на репетицию соло.

Наряженная для выступления балерина сидела в гримерке, ожидая выхода на сцену ровно в полночь — ни минутой раньше, ни минутой позже. Вика на удивление не испытывала ни знакомого сосущего в желудке голода, ни боли в ногах. Она ощущала небывалую легкость и волнующее предвкушение ночи.

Из размышлений ее вырвал стук в дверь.

— Войдите!

— Ну что, юная прима, готова? — весело пропел директор, стоя в проходе с сигарой в зубах.

— Федор Михайлович, вы когда-нибудь покидаете театр?

— Дорогая, ну конечно нет! — рассмеялся директор. — Театр — это мой вечный дом.

Чуть дрожащей рукой Вика потянулась к стакану с водой.

— Волнуешься? — спросил Федор Михайлович.

Балерина кивнула. Комнату наполнил задорный смех директора.

— Знаешь, театр для нас, его работников, — дом, который покинуть так или иначе уже невозможно. У тебя будет очень много времени, чтобы понять это, — многозначительно произнес он.

Вика застыла, глядя на свою руку, замершую над стаканом. Еще одно осознание пронзило ее: на самом деле и вода ей больше не нужна, ведь жажда осталась в прошлом. Повисло молчание.

— Ну что ж. — Директор секунду неловко постоял, затем резко развернулся и громко выкрикнул: — Ни пуха ни пера!

— К черту, — прошептала Вика.

Балерина перевела взгляд на настенные часы.

23:52. Пора выходить.

Длинный, казавшийся ранее пустым и мрачным, коридор к сцене теперь был наполнен жизнью. Каждый встречающийся на пути артист весело похлопывал Вику по плечу и желал удачи. Они тоже готовились к выходу для особых зрителей, посещающих театр только ночью. Хоть Вике и не рассказали подробно, кем были те зрители, она была уверена, что это необычные люди, которые почему-то не могут попасть в театр при свете дня.

За плотным занавесом были слышны оживленные разговоры. Огромная сцена принадлежала только ей одной и оттого казалась еще больше. Порванный подол платья местами оголял длинные белые ноги, уверенно стоящие на пуантах. Она была готова к открытию портьеры.

Сотрясающий грудину оркестр запустил стройную куклу на сцене. Юная балерина слилась с воздушной тканью и струящимся белым платьем, отчего очертания бесцветного тела были еле заметны. Крупными резкими мазками писалась эта картина — сначала насыщенными белизной, а затем постепенно застывающими чистым туманом. Все полотно теперь было покрыто тонким слоем божественной дымки.

Резкий мазок вверх — ткань застыла в воздухе над балериной и вдруг рухнула, потащив за собой юную деву. Сидя на коленях, Вика взволнованно вглядывалась в темноту перед сценой.

Пауза.

Мертвая тишина.

Вздох.

На балерину посыпался дождь из роз и гвоздик.

Театр сотрясался от оглушающего шума оваций. Тьма партера рассеялась, и балерина смогла рассмотреть зрителей. Стало понятно, почему они звались особыми и не могли посещать театр днем. Перед ней сидели люди разных возрастов, одетые в наряды прошлых эпох. У некоторых отчетливо виднелись крупные клыки, а у кого-то из головы торчали рога.

Она даже увидела маленьких покрытых густыми волосами человечков и девушек с крупными птичьими крыльями. Вика могла поклясться, что у нескольких зрительниц первого ряда вместо ног были ужиные хвосты.

Как ни странно, ее это зрелище не напугало и даже не удивило. Еще в гримерке, когда ей не удалось взять стакан, Вика поняла, что она больше не та, кем была прежде. Однако юной приме стало все равно, кто теперь она, кто ее новые знакомые артисты и те особые зрители, ведь она получила то, чего так страстно, до смерти желала — аплодисменты только для нее.

Наблюдая за плачущей от счастья бледной девушкой на сцене, директор усмехнулся. Из-за кулис была видна истина постановки. Сжав сигару зубами, он развернулся и двинулся к темному выходу.

Шагая по узкому наполненному артистами коридору, Федор Михайлович раздумывал, как же все-таки печально, что в столь юном возрасте артистке уже приходится познавать театр как вечный дом души.

— Стариков, как я, убивает курение, а прекрасных молодых дев — амбиции. Хорошо, что театр принимает всех, — пробормотал он под нос и усмехнулся, вспомнив выражение лица Вики в момент оваций.

— Даже не испугалась зрителей. Какая необычная!

Поняла ли уже, что случилось с ней прошлой ночью? Скоро настанет утро, и Большой официально откроет двери для артистов, спешащих на репетиции. Они никогда не встретят ни директора, ни Вику. Потому что работают в разные смены.

Друг так сильно просил, что Николай сдался и согласился помочь. Сыграло и чувство долга — однажды товарищ его очень выручил, и было бы неблагодарно отказаться подменить его один раз на работе. Тем более работа непыльная — водитель такси. Да, смена ночная и придется побороться со сном, но как уверял друг, после полуночи заказов почти нет, поэтому можно подремать в машине на какой-нибудь стоянке.

К своим тридцати годам Николай не успел обзавестись семьей, и дома его никто не ждал. Вечера проходили однообразно за сериалами и компьютерными играми. Работа программистом в небольшой компании в целом устраивала, но без восторга — ни профессионального, ни материального роста она не предусматривала. Решение разнообразить свои будни подработкой таксистом далось на удивление легко.

— Смена с восьми до восьми, — вводил в курс дела друг. — Придешь в таксопарк, скажешь на входе, что от меня, я предупредил, что ты заменишь. Возьмешь свободную машину — и вперед. Музыку громко не включай, клиенты такое не любят. Ничего не говори, понял? Вообще притворись частью машины. Однажды я попросил клиентку не класть мокрый зонтик на сиденье, так мне потом жалобу накатали за нарушение личных границ и плохой сервис. — Друг закатил глаза. — Что бы они ни делали, не обращай внимания. Взял на одной остановке и довез до другой — все.

Инструкции были максимально просты, и вечером Николай пришел в таксопарк. Грузный бородатый мужчина на входе кивнул ему на ряд свободных машин и уткнулся в телефон. Новичок шагнул к первому такси, но его окликнули:

— Эй, это моя машина! — К нему, расплескивая кофе, почти бежал долговязый парень. — И эту тоже не бери, эта — Петровича, он скоро придет, — кивнул на соседнюю. — Выбирай среди тех, что в углу, они «по рукам ходят».

Николай пожал плечами и направился в дальний угол парка.

И тут увидел его.

В оранжевых лучах заходящего осеннего солнца автомобиль казался притаившимся реликтовым драконом, а не мерседесом старой модели. У Николая мурашки по рукам побежали. «Неужели на ходу?» — подумал он и направился мимо других такси именно к этой машине.

На крыше и капоте — ни пылинки, словно полировали целый день. Николай благоговейно прикоснулся к глянцевой прохладной поверхности.

Ключ призывно торчал в двери, и не было смысла мешкать.

В салоне пахло кожей, немного табаком и совсем каплю — ладаном. На зеркале заднего вида на красном шнурке висел металлический человечек вниз головой. Николай толкнул его легонько, и акробат закачался как маятник. Сиденье идеально подходило к спине и длине ног, руль удобно устроился в руках.

Странно, что никто не выбрал этот автомобиль. Он словно стоял и ждал чего-то. Или кого-то.

В предвкушении прекрасной поездки Николай завел такси и двинулся в центр Минска.

С восьми до одиннадцати вечера время пробежало незаметно. Он отвез пожилую пару на вокзал, девушку — на свидание, женщину с пакетами — в спальный район. После одиннадцати заказы затихли, и новоявленный таксист остановился у кофейни, взял себе стаканчик американо и, прислонившись к авто-раритету, смотрел на огни проспекта Независимости. Само собой вырвалось:

— Ляпота…

Ночная столица напоминала молодую девушку, которая впервые собралась в бар и надела на себя все самое блестящее и игривое, но при этом стеснялась своей свежести и красоты. Ей одновременно хотелось быть скромной и сногсшибательной, поэтому где-то переливались огни, а где-то тонули в темноте верхние этажи.

Мелькнула мысль, что телефон разрядился и поэтому не было заказов. Николай сунул голову в салон, но телефон работал, только глючил немного. Пришлось перезагрузить, после чего на экране сама по себе установилась темная тема, а по дисплею с картой города побежала непонятная рябь.

— Еще чего не хватало. Я ж тебя купил два месяца назад, — пробормотал Николай, силясь разобраться в неполадках. Светлая тема не ставилась ни в какую, и он плюнул на это дело, решив при свете дня отнести в сервис.

И тут пришло оповещение о новом вызове.

Их было двое — статный широкоплечий мужчина в длинном черном пальто и шикарная женщина в красном кожаном плаще и шляпе. О таких барышнях еще говорят: «Моей зарплаты на такую не хватит». Впрочем, от них обоих веяло роскошью. И чем-то еще, что заставило Николая выпрямить спину и невольно сглотнуть. Они были аристократически бледны, хотя такие люди полгода минимум должны жить на Бали, по мнению Николая.

Они сели у театра оперы и балета, и женщина низким голосом поинтересовалась у спутника:

— Что у нас сегодня на ужин?

Николай невольно покосился на мужчину в зеркало заднего вида и пересекся с ним взглядом. Мужчина приоткрыл рот, чтобы ответить своей прекрасной спутнице, и таксист готов поклясться, что увидел удлиненные верхние клыки. Он тут же отвел взгляд и уставился на дорогу.

«Привидится же такое! Наверное, засыпаю уже, вот и мерещится всякое!»

— А кого ты хочешь?

Николай поежился.

— Кого-то молодого и сладкого, — в тон ему низко и томно ответила женщина.

— Тогда изменим маршрут. — Пассажир подался вперед и положил обжигающе холодную руку на плечо водителю. — Остановите на Зыбицкой, моя любовь желает вкусить молодости.

Николай покосился на «любовь» и чуть не завопил, глядя на клыки в обрамлении пухлых красных губ дамы.

— У вас сигары не найдется? — задал внезапный вопрос пассажир.

— Сигары? — Николай в жизни не видел настоящих сигар, впрочем, он и обычные сигареты быстро бросил курить, когда не смог понять, в чем же их прелесть. — Нет, сигар нет.

— В смысле? — мужчина недовольно насупил брови. — Вы даже в бардачке не посмотрели.

На самом деле Николай обследовал машину еще до того, как покинул таксопарк, и бардачок был абсолютно пуст.

— Да нет там ничего, — Николай потянулся к бардачку и демонстративно открыл его.

А оттуда на него смотрела темная коробочка.

Новоявленный водитель на ощупь достал ее и, притормозив на повороте, распахнул, а там… Четыре настоящие сигары и дорогая инкрустированная газовая зажигалка. Николай был уверен, что в начале смены их в бардачке не было!

Не дождавшись предложения угоститься, пассажир сам взял из рук ошарашенного парня коробку и откинулся на сиденье. Вскоре по салону потянулся терпкий табачный аромат.

Автомобиль припарковался в начале клубной улицы, где до утра горели огни и гулял народ. Оплата прошла картой, пассажиры чопорно попрощались, и Николай спешно покинул место их высадки. За углом он остановился, вышел из машины и умылся водой, которая нашлась в бардачке.

— Просыпайся, — похлопал себя по мокрым щекам, — а то людей пугаешь. И себя, черт возьми!

У парка 50-летия Октября на переднее сиденье плюхнулась бабуля, которой на вид было лет двести. Сухонькая старушка подобрала свои цветастые юбки, втянула в салон клюку и вдруг выдала:

— Мертвечиной попахивает, — поморщила крючковатый нос.

Николаю хотелось съязвить, что и сама бабуля попахивала могильной сыростью, но он промолчал.

— Повешенный, — фыркнула она, разглядывая раскачивающуюся фигурку на зеркале заднего вида, и Николай внезапно понял, что это вовсе не акробат, а человек, подвешенный за ногу!

Бабуля оказалась очень разговорчивой, ее интересовало все: как давно он работает в такси, есть ли у него семья, где живут его родители и так далее.

Николай отвечал коротко, бабка откровенно раздражала. Она то кашляла, то шумно сморкалась в складки своей юбки, то что-то бормотала, уткнувшись в лисий полушубок, для которого было еще рано.

Чисто наудачу Николай сунул руку в бардачок, нащупал кусочек ткани и вытащил носовой платок с цветастой вышивкой, который тут же протянул сопливой старушке.

— Ой, спасибо! Какое же ты золотце! — Она рассыпалась в благодарностях и высморкалась.

В старом микрорайоне из панелек, который, впрочем, все равно был явно моложе пассажирки, на улице Плеханова бабуля поспешила выйти из машины.

— Извините, а оплата? — окликнул ее Николай.

— Ой, милок, неужто деньги возьмешь со старой бабушки? Да моей пенсии даже на жизнь не хватает! И не жаль тебе меня совсем, яхонтовый ты мой? О, я знаю! — бабка закопошилась в складках юбки и вытащила замызганный мешочек. — Я тебе травками лечебными отплачу. — Она прытко забросила его в салон. — Езжай, сынок, скатертью тебе дорожка! — и в мгновение ока скрылась в неосвещенной подворотне среди четырехэтажек.

Николай несколько раз смачно выругался.

Следующие пассажирки были гораздо милее. На Немиге в машину, весело щебеча, уселись три молоденькие девушки. «У них явно была костюмированная вечеринка», — подумал таксист. На пассажирках были длинные белые платья с растительным орнаментом, у всех троих по спине струились распущенные до пояса волосы. Одна из девушек заметила бабулин мешочек, который Николай бросил на бардачок, собираясь при случае выбросить.

— Ой, что это у вас? — Она потянулась между передними сиденьями, и Николая обдал запах утренней рыбалки — свежесть, вода и раннее утро.

— Это ваше? — Девушки переглянулись.

— Недавно старушку подвозил, она обронила, — пояснил он.

— Это надо немедленно сжечь! — заволновались красавицы. — У вас спички есть?

Девушки почему-то всполошились, и их волнение передалось ему. Николай решил попытать удачу и сунул руку в бардачок. Пальцы тут же наткнулись на коробок спичек.

Мешочек мгновенно вспыхнул, и девушка с краю ловко выбросила маленький факел в окно.

— Вы бы поаккуратнее с незнакомыми предметами, — посоветовала одна из девушек. — А хотите, мы вам погадаем?

— Да, погадаем! — загалдели барышни.

Николай хотел сказать, что он не верит во все эти дамские фантазии, но их было уже не остановить.

Они откуда-то и колоду карт достали, и уговорили его карту выбрать (сопротивляться такой тройной дозе красоты было невозможно).

— Колесница! Вам выпала колесница! — перед глазами водителя замаячила карта Таро с повозкой.

— Дорога, долгая дорога, постоянное движение вперед, — щебетали девушки. — Вы правильно выбрали работу!

Николай вспомнил свою настоящую работу с кодами и тяжело вздохнул.

У Чижовского водохранилища красавицы поблагодарили и выскочили из машины, блеснув босыми ступнями. Водитель поежился. Закаляться — это, конечно, прекрасно, но осенние ночи для этого не очень подходили, по его мнению.

Внизу, под мостом, раздался девичий смех, а затем звуки бульканья, будто кто-то решил ночью искупаться. Николай обернулся на заднее сиденье — после девушек остались мокрые следы.

Мерседес подъехал к пустой остановке, и Николай вгляделся в темноту. Никого не было. Он открыл дверь и вышел из машины. На дороге вдоль Кальварийского кладбища было абсолютно безлюдно, но маячок на телефоне указывал, что пассажир должен сесть именно здесь.

«Может, подобрал уже кто», — подумал Николай, сел в машину и выругался от неожиданности. Рядом с ним на переднем пассажирском сиденье сидела девушка. Бледная, в белом платье, с темными волосами и грустными глазами, устремленными вдаль. Через нее просвечивалась дверь. В машине резко упала температура. Николай хотел поздороваться и выдохнул облачко пара изо рта.

— З-здравствуйте, — выдавил он из себя. — Указано, что вы сами назовете адрес, куда вас отвезти.

— Отвезите меня домой, — тихо произнесла девушка.

— Х-хорошо, а конкретнее?

Голова девушки медленно повернулась к водителю, не задействовав при этом плечи, отчего ощущение было жуткое, словно ее тонкая шея сейчас хрустнет и переломится.

— Домой, — повторила она, и было что-то в ее глазах такое, отчего Николай подумал, что если ослушается, то тоже станет бледным и прозрачным.

«Ну не возить же ее по городу всю ночь?! Знать бы адрес! А что, если…»

Николай покосился на бардачок.

«Черт его знает, как работает эта штука, но попробуем сосредоточиться на подсказке».

Осторожно, чтобы не потревожить уставившуюся в темноту пассажирку, Николай потянулся к бардачку в надежде вытащить как минимум бумажку с точным адресом, и радостно топнул, когда действительно нащупал листочек. На ладони лежал чек из центрального книжного магазина.

«Ну и зачем мне чек? Разве что…»

В середине проспекта напротив центрального книжного магазина мерседес притормозил. Призрачная девушка тоскливо вздохнула и растворилась…

Высокий худой старик в длинном пошарпанном плаще помахал возле круглосуточного супермаркета, и Николай притормозил. Незнакомец заглянул в автомобиль и поинтересовался, обдавая водителя перегаром:

— Подвезете?

— А деньги есть? — сразу уточнил Николай.

Мужичок зашуршал в кармане и сунул водителю под нос несколько помятых десятирублевых купюр. Пришлось согласиться.

— А вы наш новый таксист? — не унимался подвыпивший пассажир, устраиваясь рядом. Николай покосился на него и подумал о том, что после поездки придется хорошенько проветрить машину. Взгляд зацепился за неопрятную, но длинную бороду старика, в которой застряли крошки. Николай не удивился бы, если бы мужик вдруг выдернул один седой волос и брякнул что-то вроде «Трах-тибидох!»

Способность удивляться медленно притуплялась.

— Ой, нет, я вышел всего на одну смену, — покачал головой Николай.

— Это как?

— Ну, утром поставлю машину и вернусь к своей обычной жизни.

— Обычной жизни? А вы, однако, фантазер, молодой человек, — хохотнул старик. — Впрочем, я не буду вас разубеждать. Уверен, однажды вы сами все поймете, но я рад, что у нас теперь новый таксист. — Он деловито пристегнулся, прищемив бороду. — Много у вас сегодня было клиентов?

— Да, для одной ночной смены многовато, — согласился Николай, бегло вспоминая всех чудаков, которых подвозил.

— И они не показались вам странными? — загадочно улыбаясь в бороду, спросил старик.

«Странными — это мягко сказано», — подумал Николай, а ответил:

— Ну, а кто нынче не странный? Все особенные и индивидуальные, каждый пытается выделиться.

Старик кивнул:

— Мне нравится ваш философский подход. У вас случайно не найдется мятной жвачки?

«Вам не помешало бы помыться и почистить зубы, а не жвачка», — подумал Николай, но привычно потянулся к бардачку, где, будто по заявке, лежала закрытая упаковка с «морозной свежестью».

Автомобиль мягко притормозил возле тротуара.

Вид на новый жилой комплекс «Минск Мир» в ночных сумерках открывался потрясающий: высоченные здания с огромными зеркальными окнами выныривали из темноты, как охраняющие покой жителей исполины. Что в таком современном месте забыл этот пьяный старик, было загадкой.

Пассажир расплатился мятыми деньгами, поблагодарил за поездку и, кряхтя, вылез из машины. Николай бросил взгляд на пустынную дорогу, прикидывая, где лучше развернуться, а когда снова повернулся к оставленному пассажиру, то вместо замызганного пальто и бороды с крошками увидел гладко выбритого молодого человека в сером деловом костюме с портфелем в руках. Пришлось даже проморгаться пару раз, а потом покрутить головой в поисках дедули, но того и след простыл. Заметив его недоумение, молодой человек достал из кармана упаковку жвачки, той самой, из бардачка, и помахал ею на прощание, подтверждая, что это он только что сидел рядом на пассажирском сиденье.

За окном старенького мерседеса мелькали огни ночного Минска. Радио самостоятельно настроилось на меланхоличную волну, где кто-то на иностранном пел о несчастной любви. Николай вдруг подумал, что в кои-то веки чувствует себя комфортно, на своем месте. Впереди — пустынные городские улицы под светом фонарей, руль слушается, и такси будто плывет вне времени.

Николай пока не знал, что время в полуночном такси действительно бежало иначе. Ночная смена все не заканчивалась…

Изредка обычные люди встречают этот старый мерседес и ошарашенно трут глаза, ведь им кажется, что за рулем автомобиля никого нет. Но вообще-то там Николай, для которого одна ночная смена тянется вечность. Впрочем, минчанам не стоит опасаться, он все равно не подвозит обычных людей. А вот если вы не совсем человек, то полуночное такси к вашим услугам.

Когда мы только задумали «Шуфлядку», мы и не представляли, что наша затея приобретет такой масштаб! Мы просто хотели собираться вживую с авторами, делиться знаниями и обсуждать творчество.

А получилось создать большой чат для писателей, где каждый чувствует себя как дома, где царит вдохновение, поддержка и тонкий писательский юмор.

Мы и не думали, что через два месяца нас позовут на телевидение и будут объявлять по радио. Как не думали и о том, что будем устраивать масштабные презентации для белорусских и зарубежных авторов, собирая полные залы прекрасных белорусов, любящих книги. Не думали и о том, что сможем организовать конкурс мистических рассказов о Минске, отобрать самые интересные на наш взгляд тексты и собрать под обложкой этого сборника. Однако мы это сделали. И мы невероятно рады, что нам удалось объединить авторов, помочь им достать рукописи из шуфлядки и бережно донести их до будущих читателей.

Каждый рассказ в сборнике отражает кусочек нашего красивого и таинственного Минска. Авторы постарались посмотреть на город под другим углом, представить, что было бы, если бы его населяло волшебство и существа из белорусской мифологии.

Подписывайтесь на наши социальные сети, чтобы всегда быть в курсе событий «Шуфлядки писателя», и продолжайте знакомство с полюбившимися авторами. Будем рады вашим отзывам и отметкам!

Ваши

Алёна Кучинская @alwrites

Екатерина Стрингель @katrin_stringel

Ника Айкон @nikovskaya_

(основатели «Шуфлядки писателя»)

Выпускающий редактор Екатерина Камлыкова

Литературный редактор Евгения Ляховец

Корректор Александр Сордо

Верстка Людмила Демиденко

Иллюстрация на обложке Анна Дюкова (Batori)

Внутренние иллюстрации: ИИ Директор-издатель С.В. Кузьмин

Подписано в печать 14.10.2024. Дата изготовления: октябрь 2024.

Формат 60х84/16. Бумага офсетная. Печать офсетная.

Печ. л. 17,50. Усл. печ. л. 16,28. Уч.-изд. л. 17,71.

Тираж 500 экз. Заказ .

Свидетельство о государственной регистрации издателя, изготовителя, распространителя печатных изданий № 1/135 от 08.01.2014.

Пр-т Независимости, 109-3, 220114. Минск.

Тел.: (1037517) 353-90-58.

Отпечатано в УП «Промбытсервис» ОО «БелОИ».

Свидетельство о государственной регистрации издателя, изготовителя, распространителя печатных изданий №2/73 от 19.03.2014. Ул. Скорины, 14-06, 220114, Минск. printmall.by.

12+