Сознание возвращалось медленно, будто его вытаскивали из вязкой темноты крючком.

Сначала пришла боль. Тупая, тяжёлая, распухшая в затылке. Она не вспыхнула и не ударила резко — она уже была там, просто становилась громче с каждым вдохом. Я вдохнул глубже, проверяя, слушается ли грудь, и попытался открыть глаза.

Темнота осталась темнотой.

Я моргнул ещё раз — машинально, упрямо. Темнота даже не дрогнула. В этот момент до меня дошло: глаза у меня открыты. Просто поверх них повязка. Ткань давила на веки и переносицу, ресницы цеплялись за волокна. Где-то сбоку тянуло узлом, как будто повязку затягивали быстро и уверенно, без попытки сделать «комфортно».

Я попробовал чуть повернуть голову, и затылок отозвался глухим, липким импульсом боли.

Хорошо приложили.

Следующее осознание пришло телом, а не мыслью.

Я висел вниз головой.

Кровь приливала к лицу. В висках начинало стучать. В ушах поднимался гул, ровный и неприятный, как дальний мотор. Шея инстинктивно напряглась, пытаясь найти опору. Плечи тянуло вниз, и в позвоночнике возникало ощущение вытянутости, как будто меня удерживали за край и терпеливо растягивали.

Это было слишком знакомо.

В тот день, когда я открывал своё детективное агентство Крайонова, всё начиналось так же: темнота, перевёрнутый мир, подвес, боль. Тогда я хотя бы понимал, что это за цирк и зачем он устроен.

Сейчас я понимал только одно: я снова в чьей-то игре. И я даже не видел, на каком поле.

Я заставил себя не дёргаться. Любое лишнее движение в таком положении делает хуже, и это я знал отлично. Сначала нужно было собрать картину.

Я проверил тело по привычке, коротко, сухо, как на автомате.

Голова болит.

Болит сзади, в затылке.

Тошноты нет.

Голова не кружится.

Желудок молчит.

Значит, меня вырубили качественно и аккуратно. Чтобы отключился, а потом очнулся. Живым.

Я попытался пошевелить руками.

Ответ пришёл сразу — верёвка. Руки связаны. Кисти почти не ходили, а плечи отзывались тянущей болью. Я попробовал сглотнуть и сразу понял следующую неприятную деталь.

Во рту кляп.

Язык упирался в ткань, дыхание шло через нос. Любая попытка издать звук превращалась в глухой, придушенный выдох. Я всё-таки попробовал — хотел услышать хоть что-то от себя, проверить горло.

Получилось жалко.

Злость поднялась мгновенно, как спасательный круг. Злость всегда возвращает контроль. Я удержал её на нужной высоте, чтобы не сорваться в панику, и начал думать.

Кто?

Первой в голову полезла самая очевидная версия.

Налётчики.

Те самые, которые кошмарили княжну. Но тут же эта версия начала разваливаться на деталях.

Если это налётчики, зачем им вырубать меня возле моего же агентства?

Встреча назначена в парке.

Если они назначили встречу в парке, значит они хотели, чтобы я пришёл туда. Либо они хотели, чтобы туда пришёл кто-то другой. Либо они хотели, чтобы туда пришли Карловы. И это тоже укладывалось в общий рисунок: заманить, посмотреть, кто выйдет, кого можно схлопнуть.

Тогда зачем меня выключать на старте, у двери офиса?

Зачем вообще было предлагать парк, если меня можно было брать прямо там, где я выхожу каждый день?

И зачем тогда вообще нужно было звонить Кате, приглашать её на свидание и создавать всю эту видимость, оставляя следы.

В этом нет логики.

Эти ребята точно отпадают.

Хорошо. Тогда Карлова.

Княжна.

Виктория Евгеньевна.

Версия тоже казалась удобной: я докопался до истины, стал опасным, значит меня убирают. Но чем дольше я прокручивал её, тем больше она раздражала своей примитивностью.

Если бы княжна захотела меня убрать, ей даже стараться не пришлось бы.

Она могла бы пригласить меня к себе под любым предлогом. «Спасибо за работу». «Награда за поимку налётчиков». «Давайте обсудим дальнейшие дела». «Приезжайте, господин Крайонов, я хочу лично вручить вознаграждение». Я бы приехал сам. Спокойно. За теми же деньгами. Я бы вошёл туда без шума, без сцены вырубания меня возле моего же офиса, без любопытных глаз.

И там бы всё и произошло.

Там бы меня повязали.

Там бы меня прибили.

Там бы меня закопали.

Тихо, чисто, с той степенью элегантности, которую умеют держать такие люди. Для княжны это был бы самый простой ход: взять инструмент, который стал мешать, и убрать его у себя дома, где каждый метр принадлежит ей.

Поэтому подвал и подвес не походили на Карловых. Они умеют делать иначе. Они умеют делать красиво.

Оставалась Канцелярия.

И здесь тоже всё упиралось в стиль.

Если Канцелярии нужен я, они не будут устраивать балаган. Они вызовут официально. Они пригласят. Они поставят на стол бумагу. Они улыбнутся так, что ты уже понял, где петля, просто ещё не увидел верёвку.

Им не нужна тряпка на лице и мешок на голове. Им нужна подпись и согласие. Даже если согласие будет выбито словами.

К тому же их представитель в виде Сони находится у меня в офисе. Зачем им меня похищать, если они могли передать всё просто через неё. И, наверно, канцелярия еще более страшная сила, чем княжна, потому что от их предложений очень сложно отказываться.

Значит, и это мимо.

Я остановился.

Три версии, каждая умирает на одном и том же месте: способ похищения.

Этот способ не совпадал ни с налётчиками, ни с Карловой, ни с Канцелярией.

Он был чужой. Жёсткий. Практичный. Без попытки выглядеть благородно.

Может быть меня украли из-за денег? Чтобы попросить выкуп. Да только родственников у меня нет, которые могли бы заплатить. А требовать выкуп у меня за себя самого как минимум странно, как максимум глупо… Я же тут вниз головой вишу…

Легче было бы прийти в офис, приставить к голове ствол и потребовать все деньги.

И тут мысль сама собой зацепилась за то, что сейчас прозвучало в голове.

Родственники.

У меня их нет. Во всяком случае, таких, за кого можно тянуть. Но у меня было наследство. И был отец. И была слишком странная история с его смертью. Я всё собирался вернуться к этому, копнуть глубже, проверить, что там за «самоубийство» и почему всё выглядит так удобно.

Я всё собирался.

Похоже, «потом» догнало меня без предупреждения.

Я переключился на то, что можно измерить прямо сейчас.

Запах.

Сырость. Старое. Бетон. Что-то лежалое, как в местах, где воздух ходит лениво и только по привычке. Пахло подвалом. Причём не «подвалом ресторана», а подземельем, где люди бывают редко.

Слух.

Тишина.

Почти.

Где-то капала вода. Не рядом. Капля падала и уходила в пустоту, звук тянулся, становился тоньше. Значит, пространство большое. Либо коридор, который забирает эхо и отдаёт его обратно слабым, долгим хвостом.

Я попробовал напрячь память: сколько времени я уже висел?

Тело подсказывало ответ неприятно быстро. В этом положении время ощущается иначе. Каждая секунда кажется длиннее. Каждая секунда давит.

И вот тут я снова вернулся к физиологии.

Люди вообще понимают, что происходит с человеком, если держать его вниз головой?

Сначала идёт прилив крови к голове — лицо тяжелеет, виски начинают бить, давление поднимается. Потом появляются мелкие неприятные штуки: в глазах давит даже под повязкой, кожа на скулах словно налита водой, в ушах стоит шум. Дальше подключается грудь — дышать становится труднее, потому что организм держит напряжение, стараясь стабилизировать себя, хотя стабилизировать здесь нечего.

Долго так держать нельзя.

Не из жалости.

Потому что потом человек начинает терять контроль. Онемение, судороги, обморок. И если подвес сделан грубо, если кровь пережата в ногах, если ремни или верёвка давят куда не надо, всё может закончиться слишком быстро.

А трупы не разговаривают.

Значит, я им нужен живым.

Пока.

И от этого «пока» холод внутри становился очень ясным. Без паники. С тревогой, которая держит тебя собранным.

Я напряг кисти ещё раз, почти незаметно, проверяя, есть ли хоть миллиметр люфта в узлах. Потом остановился. Рано. Сейчас важнее слушать. Сейчас важнее дождаться, когда они сами обозначат правила.

Потому что правила уже есть.

Просто мне их ещё не озвучили.

Женя приехал к парку вместе с девушками уже на взводе. По дороге он ещё надеялся, что успеет перехватить Рому где-то рядом, чтобы начать за ним следить и при необходимости помочь. Надеялся увидеть его у входа, у дорожек, у центральной аллеи, и получить в лицо привычный взгляд из серии «я же сказал — не лезьте». Но вместо этого их встретила суета и чужое, короткое напряжение, которое сразу чувствуется кожей: воздух вроде обычный, люди вроде гуляют, а где-то рядом уже произошло что-то, после чего никто не говорит громко.

Замесом это даже назвать было трудно. Не драка. Не перестрелка на весь парк. Скорее короткая бойня, укол и мгновенный исход. Карловы отработали жёстко и быстро, будто пришли не разбираться, а закрывать вопрос. Пятеро со стороны тех, за кем охотился Рома, легли почти сразу. Остался один. Его скрутили, не церемонясь, и увезли.

И вот тут началась главная проблема.

Ромы не было.

Женя сначала просто оглядывался, будто тот сейчас выйдет из-за ближайших деревьев, нарисуется с котом на шее и своим спокойным лицом начнёт раздавать замечания всем подряд. Но парк оставался парком, дорожки оставались дорожками, кусты оставались кустами.

Он достал телефон и набрал Рому.

Звонок не пошёл. Даже гудка не было. Как будто номер проваливался в пустоту.

Женя нахмурился, поднял взгляд на девушек.

— Он не берёт… — сказал он и тут же сам себя поправил. — Даже не так. До него звонок не проходит. Вообще. Попробуйте вы. Вдруг у меня деньги на счёту закончились.

Ксюша подняла бровь.

— Ты серьёзно? Деньги на счету?

— Да откуда мне знать, — буркнул Женя. — Попробуйте.

Соня набрала первая. Потом Ксюша. Потом Женя снова, уже упрямо, будто количеством можно продавить связь.

Ничего.

Ни у кого не проходило.

Соня посмотрела на тёмные дорожки между деревьями, на аллею, на редких прохожих, которые старались обойти подозрительное место стороной.

— А где он может быть? — спросила она тихо. — Почему он сюда не пришёл?

Женя не ответил сразу. Потому что нормального ответа не было.

— Он должен был быть здесь, — сказал он наконец. — Он сам это вёл. Он сам под это подводил. Он бы… он бы не пропустил.

— Может, он к этой рыжей поехал? — бросила Ксюша, оглядываясь по сторонам как и все остальные. — Ну… к девушке этой.

Женя мотнул головой.

— Вряд ли. Он нас от этой истории отгонял. Он же при нас с ней говорил и прямо сказал, чтобы она сюда не приходила.

К ним подошли со стороны центральной дорожки.

Катя.

Женя узнал её сразу. Соня тоже. Катя приблизилась к ним просто и спокойно, как к старым знакомым. Была одета в чёрный спортивный костюм, словно готовилась к драке и быть в первых рядах. Видно успела съездить домой и переодеться.

Взгляд бегал по лицам, по плечам, по рукам, как у человека, который ищет одного конкретного и не находит.

— Вы тоже до Ромы дозвониться не можете? — спросила она сразу, без прелюдий.

Женя коротко кивнул.

— Звонки не проходят. Вообще. Мы слышали, Рома говорил, чтобы ты не приходила? Всё-таки не удержалась?

Катя выдохнула, сжала губы и тут же собралась.

— Он просил меня не приходить, да, — сказала она, чуть приподняв бровь. — Но вы же понимаете… я не могу своего рыцаря потерять. И почему-то мне кажется, что вас сюда тоже никто не звал.

Ксюша фыркнула и демонстративно отвернулась, всем видом показывая, что ей разговор с Катей сейчас неинтересен. Получилось слишком наглядно.

Соня попыталась удержать разговор в рабочей колее.

— Может, он где-то здесь, в парке? — предложила она, проигнорировав последнюю фразу Кати. — В кустах. Прячется. Он умеет маскироваться, я помню… в Академии у него была высшая оценка по работе в городской и пересеченной местности.

Женя оглянулся на деревья, на боковые тропинки, на те места, где можно спрятаться так, что тебя не заметят с первого взгляда, и где можно наблюдать.

— Мы уже всё осмотрели, — сказал он. — Всё, что похоже на точки для наблюдения. Если бы он был рядом, он бы нас увидел. И вышел бы ругаться. Рома без этого долго не может.

Ксюша криво усмехнулась, не поворачивая головы обратно.

— Это да. Поругаться он любит.

Женя медленно провёл взглядом по стороне, где держалась группа Карловых. Там уже не бегали и не суетились. Там стояли спокойно. Слишком спокойно. И периодически бросали взгляды в их сторону — короткие, оценивающие.

— Очень странно, — сказал Женя, и это прозвучало почти как признание, которое ему не нравилось. — Всё это очень странно.

Он помолчал, будто решал, стоит ли произносить следующую фразу вслух, и всё же произнёс:

— Похоже, мне придётся звонить родителям. Пусть помогут с поиском. Здесь замешаны не Карловы и не эти ребята, которых сейчас положили. Это точно не они, потому что мы были тут, когда уже всё началось и его тут уже не было. Вряд ли мы разминулись.

Катя резко подняла голову.

— Ты думаешь, его забрали?

Женя не ответил прямо. Он снова посмотрел на Карловых.

— Нам пора уходить, — сказал он вместо этого. — Они уже начинают на нас коситься. Давайте свалим. Сядем где-нибудь в стороне и спокойно разберёмся, что делать дальше. А здесь мы только привлечём внимание. Сейчас это последнее, что нам нужно.

Соня кивнула первой, быстро, по-деловому. Катя тоже кивнула, хотя было видно, что ей хочется остаться и бегать по парку в поисках своего рыцаря до утра. Ксюша только пожала плечом — как будто ей всё равно, хотя по тому, как она держала подбородок, было понятно: ей не всё равно.

Они развернулись и пошли прочь от парка, унося с собой одну и ту же мысль, которая начинала жечь сильнее с каждым шагом.

Рома исчез.

Виталий Сергеевич сидел у себя в кабинете и ждал доклада группы «Альфа».

Он не нервничал — просто ждал. Это было рабочее состояние, привычное. Операция шла по плану, точки перекрыты, люди на местах. Оставалось только получить подтверждение и двигаться дальше.

Телефон завибрировал на столе.

— Слушаю, — сказал он коротко.

— Операция выполнена, — доложили с той стороны. — Минус пять. Сопротивлялись при задержании. Одного взяли живым.

Виталий Сергеевич кивнул, хотя его никто не видел.

— Хорошо. Крайонова тоже берите с собой. Везите всех в поместье.

На том конце повисла пауза. Короткая, но ощутимая.

— Виталий Сергеевич… — голос стал осторожнее. — Крайонова нет.

Он медленно поднял взгляд от стола.

— В каком смысле «нет»?

— Он к нам не подходил. Мы его не видели. Мы на месте уже больше десяти минут, отрабатываем зачистку и готовимся к возврату. Крайонова рядом нет.

Виталий Сергеевич на секунду задумался.

— Значит, сейчас выйдет. Ждите.

— Мы ждём, — ответили ему. — Но его всё равно нет. Мы помним приказ, что Крайонов должен ехать с нами. Поэтому и звоним

Он сжал губы.

— Как «нет»⁈ — повторил он, уже жёстче. — Где он тогда⁈

— Ответа нет. Он к нам не подходил. Так же наши посты передают, что тоже его не фиксировали.

Пауза затянулась.

— Ладно, — сказал Виталий Сергеевич наконец. — Везите этого. С Крайоновым потом разберёмся.

Он завершил вызов и отложил телефон.

Несколько секунд он просто сидел, глядя в одну точку. Потом медленно откинулся в кресле и оглядел кабинет.

Кабинет был строгий. Белые стены без украшений, чёрный рабочий стол, удобные кресла без излишеств. Ничего показного. Ничего лишнего. Всё стояло на своих местах, аккуратно и функционально.

Здесь не было роскоши — не потому, что на неё не хватало денег. Денег хватало. Просто он не любил этот шумный, давящий шик. Ему было важно спокойствие и порядок. Пространство, где ничто не отвлекает от работы.

Во многом этот подход он перенял у госпожи. Чётко. Чисто. Без лишних жестов.

Виталий Сергеевич снова посмотрел на телефон.

— Интересно… — тихо сказал он сам себе. — Что же с тобой произошло, детектив?

Мысль была неприятной.

И именно поэтому — требующей внимания.

«Что же им от меня нужно?»

Я прокручивал этот вопрос снова и снова, будто если достаточно долго гонять его по кругу, он вдруг зацепится за что-то реальное. Мысли шли, цеплялись друг за друга, но ни одна не давала опоры. Ни одной точки, за которую можно было бы ухватиться и сказать: вот, это логично.

Висеть вниз головой становилось всё тяжелее.

Давление в голове нарастало постепенно, но неумолимо. В висках стучало уже не как пульс, а как тупой молот, работающий по расписанию. Лицо наливалось тяжестью, кожа будто натягивалась, становилась чужой. В ушах шумело, и этот шум постепенно начинал заглушать собственные мысли.

Я поймал себя на том, что стараюсь дышать глубже и медленнее, хотя толку от этого было немного. Грудная клетка работала, но ощущение было такое, будто дыхание стало «короче». Организм явно был недоволен происходящим.

Честно говоря, я начал чувствовать, что ещё немного — и сознание начнёт плыть. Не резко, не сразу, а именно так, как это бывает при переизбытке крови в голове: сначала мысли становятся вязкими, потом появляются короткие провалы, а дальше — темнота.

Сколько времени я так уже висел, я сказать не мог.

Я никогда не умел считать вдохи, не умел определять секунды по ощущениям тела. Для этого нужна либо привычка, либо спокойствие. Ни того, ни другого у меня сейчас не было.

И именно в этот момент что-то изменилось.

Не звук.

Не движение.

Запах.

Он пришёл не сразу, а словно подполз. Сначала едва заметный, чужой, не вписывающийся в общую картину сырости и старого бетона. Потом стал плотнее, насыщеннее. Воздух изменился, и я это понял мгновенно.

Газ.

Не дым. Не гарь. Не плесень. Именно газ — с тем самым характерным ощущением, когда воздух становится «не таким», когда каждый вдох ощущается иначе, чем предыдущий.

Усыпляющий.

Мысль пришла чётко и холодно, без паники.

Неужели они решили меня усыпить?

Зачем?

Я и так обездвижен. Я связан. Я «висю» вниз головой. Я не вижу. Я не могу кричать. Я не могу сопротивляться. Что им даёт газ?

В голове это не складывалось.

Если им нужно было, чтобы я потерял сознание, меня могли ударить ещё раз. Проще, дешевле, быстрее. Подойти, тупо приложить чем-нибудь по голове — и всё. Зачем тратить деньги на газ?

А газ — это всегда деньги.

Производство. Доставка. Хранение. Использование.

Никто не будет тратить ресурсы просто так. И никому он не достаётся бесплатно. А по голове стукнуть — бесплатно. Даже лом может быть не нужен. Просто ударить и всё.

Именно это делало ситуацию ещё более странной.

Их действия не совпадали с их целью. По крайней мере с той целью, которую я мог себе представить.

Я даже успел подумать с раздражением: да подойдите вы уже и врежьте мне ещё раз, если вам так нужно, чтобы я отключился. Да и мне уже самому хотелось побыстрее вырубиться. Потому что если мои похитители сделают что-то неправильно, то у меня есть шанс просто долго и мучительно задыхаться из-за безалаберности одного из них. Умирать без сознания намного прикольнее, ну, я так думаю.

Но вместо шагов, вместо голосов, вместо прикосновений, был только этот запах. Он усиливался, заполнял лёгкие, будто вытесняя обычный воздух.

Мысли начали плыть.

Сначала слегка. Потом сильнее. Связки между ними ослабевали, как будто кто-то аккуратно вытаскивал гвозди из конструкции моего сознания. Вопросы теряли форму, превращались в обрывки.

Слишком всё странно.

И их нынешнее действие — запуск газа — делало происходящее ещё более нелогичным, чем раньше. Будто они следовали какому-то сценарию, который мне был неизвестен, но который для них имел смысл.

Тьма накрыла постепенно.

Демид был зол.

Не раздражён.

Не напряжён.

Именно зол — глубоко, вязко, по-настоящему.

Он сидел за рабочим столом и смотрел в экран ноутбука.

Не в одну точку — сразу во всё. В несколько окон, открытых одновременно. Чаты, отчёты, сухие сводки, обрывки голосовых, короткие фразы, метки времени, координаты. Экран жил своей жизнью, постоянно обновляясь, мигал уведомлениями, и каждое из них было результатом работы его сети.

А сеть работала. Потому что он её заставил работать. Работала на полную мощность.

Его бесило не исчезновение детектива как таковое. Крайонов ему был не нужен. Не как ресурс, не как угроза, не как цель. Он не переживал, не беспокоился и уж точно не собирался его спасать.

Бесило другое. То, что он не мог его найти.

Один человек. Один чёрный бус без номеров. Один город, пусть и не самый маленький.

И при этом — пустота.

Ни его каналы, ни его люди, ни его связи не давали ответа. Вообще никакого. Как будто Крайонов не был похищен, а просто стёрт из реальности. И это уже переставало быть рабочей задачей. Это становилось навязчивой идеей.

Как так получилось, что будущий император тёмной стороны Империи не может восстановить маршрут обычного детектива и бусика его похитителей? Чёртово, чёрного, тонированного бусика.

Вопрос зудел в голове, не давал покоя, заставлял снова и снова возвращаться к одной и той же точке.

Он начал давить.

Сначала аккуратно. Потом жёстче.

Начальник полиции, давно работающий с ним и прекрасно понимающий, что его сын с тяжёлой наркозависимостью и компроматом на него, и которому Демид поставлял самый чистый продукт — лучший рычаг влияния — был первым.

Потом пошли аристократы. Те, кто мог что-то видеть, что-то слышать, что-то знать. Потом — те, кто должен был знать.

За два часа Демид выжал всё, что мог.

И не получил ничего.

Ответ начальника полиции был особенно неприятным.

Камеры в городе в какой-то момент просто отключились. Не выборочно. Не частично. А целыми секторами. Без ошибок, без аварийных логов, без следов взлома. Они перестали писать — и всё.

Это было странно.

Серпухов не глухая дыра. Он близко к столице. Здесь каждый канал наблюдения завязан на десяток структур и даже связаны сетью со столичной полицейской базой. Позволить себе такое могли единицы. И уж точно не ради обычного детектива.

А именно это и ломало всю картину.

Кто будет тратить такие ресурсы, на то чтобы забрать его?

Аристократы разводили руками. Те, кто вообще слышал фамилию Крайонова, говорили одно и то же: ничего не знаем, не видели, не участвовали. И это звучало не как отговорка. Это звучало как искреннее недоумение. А у некоторых даже страх.

Он полез глубже.

Канцелярия.

Там были свои люди. Были агенты. Были даже контакты учителя, которые ещё не достались ему. И даже там — пусто. Ни слухов, ни утечек, ни предположений. Но именно в Канцелярии началось движение. Потому что исчезновение Крайонова не прошло мимо.

Да, маленький барон.

Да, начинающий детектив.

Но за пару недель он успел отметиться там, где другие бьются годами. Граф, два князя — и это не мелкие поручения. Не каждый детектив вообще доживает до того момента, когда его начинают воспринимать всерьёз на таком уровне. И дают поработать с такими людьми.

А этому паршивцу повезло.

И теперь он исчез.

Причём так, что камеры по возможным маршрутам отключались сразу в нескольких направлениях. Не один путь отхода. Не два. Сразу несколько. И в городе, и за его пределами. Это делалось так, чтобы нельзя было понять, ушёл ли он в сторону Москвы или, наоборот, дальше от столицы, в регионы.

Это была работа профессионалов.

Именно это и выводило Демида из себя, то что появилась схема, которую он не может раскрыть с его связями и возможностями. Это стало для него личным вызовов, как как бывшего оперативника, так и для будущего императора теневой части империи.

Пришло сообщение от учителя.

«Мальчик мой, а что ж ты так переживаешь за этого парня? Он тебе что-то плохое сделал? Или, наоборот, хорошее?»

Демид посмотрел на экран и стиснул челюсть.

Ему не хотелось никому отвечать. Особенно сейчас. Но провоцировать учителя было плохой идеей. Не из страха — Демид не боялся его как человека. Он боялся его возможностей.

Учитель мог взорвать здание, в котором сейчас находится Демид, не выходя из тени. И он уже не раз находил взрывчатку буквально у себя под ногами. Учитель на то и был учителем. Не императором, но одним из ключевых игроков теневого рынка. Через него проходили схемы, которые ломали целые регионы.

И сейчас Демид шёл против него. Выдавливал наркобизнес княжны из Серпухова, заходил на территорию, где раньше был не хозяином. Учитель это видел. И позволял.

Потому что мальчику нужно было расти.

Демид усмехнулся.

Он давно не мальчик. И понимал, что только так заслуживают доверие. Этот конфликт тоже был частью плана. С княжной потом придётся разговаривать, договариваться, выстраивать новые правила.

Но сейчас всё это отходило на второй план.

Он ответил учителю.

«Может быть, вы поможете мне найти этого парня.»

Ответ пришёл быстро.

«Я знаю, где он.»

Пальцы Демида на мгновение замерли.

«И поверь, тебе пока не стоит туда лезть. Ты и сам можешь догадаться, где он находится.»

Пауза.

«Но начинаются игры. Такие, где на кону большие деньги и большие возможности. Миру иногда нужны такие события.»

Последняя строка была самой неприятной.

«Есть шанс, что этого парня ты больше не увидишь.»

Экран погас.

Демид откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул.

Если учитель сказал «игры» — значит, ставки уже сделаны.

Если он сказал «не стоит лезть» — значит, даже Демиду пока туда вход не гарантирован.

И это означало только одно.

Крайонов оказался не в центре чужой схемы.

Он стал её частью.

Сознание возвращалось медленно.

Без рывков, без паники. Сначала — тело. Оно ломило всё разом, будто меня долго держали в одном положении, а потом просто бросили. Мышцы тянуло, суставы ныли, в голове стоял глухой, плотный звон. Но почти сразу я понял главное — руки свободны.

Я не связан. Ни по рукам, ни по ногам.

Это знание пришло раньше, чем мысль. Руки лежали вдоль тела, и я чувствовал холод воздуха на коже, там, где раньше были верёвки. На глазах тоже ничего не было. Ни повязки, ни мешка. Просто темнота за закрытыми веками.

Именно поэтому я не стал открывать глаза.

Не сразу.

Первое правило, которое вбивают ещё на самых ранних этапах подготовки: никогда не показывай момент пробуждения. Сознание может вернуться раньше тела, тело — раньше сознания. И если ты выдашь этот момент, ты теряешь единственное преимущество, которое у тебя есть — неопределённость.

Я позволил себе только одно.

Медленно, неловко, как это делает человек во сне, я чуть повернулся на бок. Не резко. Не целенаправленно. С тем самым запоздалым движением, когда тело ещё «плывёт», а мышцы будто вспоминают, как им вообще работать.

Так переворачиваются спящие.

Это не вызывает подозрений.

Этому нас учили отдельно. Не как приёму, не как трюку — как состоянию. Спящий человек не двигается логично. Он не экономит усилия. Он не бережёт себя. Его движения выглядят бессмысленными, но естественными.

Именно это и нужно.

Я лежал, прислушиваясь не ушами — всем телом. Пол был холодный, твёрдый, не бетон, но и не дерево. Что-то среднее.

Помещение было наполнено запахом сырости но это уже точно был не подвал. Воздух слишком свежий. Сырой, но свежий. Не свойственный для подвала.

В такие моменты нельзя спешить.

При Федеральной Службе Безопасти и подготовки спец агентов этому уделяли много времени. Не на уровне «что делать», а на уровне что не делать. Не проверять сразу пространство. Не шевелиться резко. Не пытаться вспомнить всё и сразу. Мозг после отключения всегда врёт. Он дорисовывает угрозы, которых нет, и не замечает те, что есть.

Поэтому сначала — тело.

Я дал себе время. Секунды растянулись, но я не считал. Нас отучали считать. Потому что время в таких ситуациях всегда обманывает. Вместо этого — дыхание. Неровное, тяжёлое, как у человека, который ещё не проснулся до конца.

Подготовка к таким ситуациям всегда строилась странно.

Никто не учил «вырываться».

Никто не учил «драться».

Учили выживать в первые минуты. Когда тебя уже взяли. Когда ты уже проиграл момент. Когда всё, что у тебя есть — это возможность не стать проблемой сразу.

Если ты выглядишь опасным — тебя уберут.

Если ты выглядишь бесполезным — тебя уберут позже.

Нужно было выглядеть неудобным, но незначительным.

Я чувствовал, как кровь медленно возвращается к голове. Лёгкая пульсация в висках, но без тошноты. Значит, долго вниз головой меня не держали. Или держали аккуратно. Это тоже информация.

Газ, которым меня усыпили, ещё отдавался во рту горечью. Значит, он был не экстренный. Не боевой. Не тот, которым валят сразу. Меня хотели вырубить и контролировать моё пробуждение.

Я лежал, продолжая изображать сон, и понимал одну простую вещь:

если меня не убили сразу — значит, я зачем-то нужен.

А если я нужен — у меня есть время.

Пока они думают, что я ещё не проснулся.

Я начал прислушиваться к тому, что происходит вокруг.

Не сразу. Не ушами — телом. Тем, как воздух касается кожи, как он ложится в грудь при вдохе, как меняется вкус во рту. Привкус газа почти ушёл. Осталась лишь слабая горечь на языке, но уже без той плотной, химической тяжести, что была раньше.

Запах изменился.

Это всё ещё было сырое помещение, но уже не подвал. Не та затхлость, не тот глухой, стоячий воздух, который бывает там, где годами не открывают двери. Здесь воздух был холодный, тяжёлый, но живой. Он двигался. Медленно, почти незаметно, но двигался.

Меня перевезли. И это было сделано не наспех. И моя прошлая догадка, о том что им нужно было контролировать процесс моего пробуждения, полностью оправдывается.

Я лежал и продолжал слушать. Время не шло. Вернее, оно шло, но без ориентиров. Ни звуков шагов, ни дыхания рядом, ни шорохов. Комната была пустой. В этом я был уверен почти сразу.

Человек не может стоять неподвижно долго. Даже обученный. Даже охрана. Кто-то обязательно сместит вес, вдохнёт глубже, поправит стойку. Здесь — ничего. Абсолютная тишина, разбавленная только моим собственным дыханием и холодом пола под телом.

Бетон.

Холодный, ровный, без крошки, без песка. Значит, не заброшка. Значит, помещение используется. Или, по крайней мере, подготовлено.

Я несколько раз шевельнулся. Осторожно. Так, как шевелится спящий человек. Чуть согнул ногу. Перекатился плечом. Потом ещё раз, через паузу. Никакой реакции. Ни шагов, ни голосов.

Значит, либо меня действительно оставили одного, либо наблюдают дистанционно.

Ладно.

Пора.

Я дал себе ещё несколько секунд. Мышцы отзывались. Слабо, вязко, но уже без того ощущения ватной беспомощности. Если понадобится — смогу резко встать. Смогу сделать рывок. Не идеальный, не красивый, но достаточный, чтобы не быть просто мешком.

Если, конечно, не зайдут сразу с огнестрелом.

Но тут всё было просто. Если бы хотели — уже убили бы. Это одно из самых простых и самых часто забываемых правил. Люди с оружием не тянут время, если цель — смерть. Они не разговаривают. Не развязывают. Не оставляют лежать.

Значит, я им нужен.

А если нужен — значит, правила другие.

Я медленно открыл глаза.

И почти сразу понял, что разницы нет.

Темнота осталась темнотой. Плотной, глухой. Я сел, опираясь рукой о пол, давая глазам привыкнуть. Или делая вид, что даю. Хотя привыкать было не к чему — света здесь просто не было.

Я сидел, чуть наклонив голову, как человек, который ещё не до конца пришёл в себя, и пытался всмотреться в пространство. Глупо, но это тоже часть роли. Мне нужно продолжать играть роль только что пробудившегося человека. А не показывать то, что я не сплю уже давно. Любая, даже самая маленькая фора могла бы спасти мне жизнь.

Люди ожидают, что ты будешь щуриться, моргать, вертеть головой.

И именно в этот момент —

Вспышка.

Резкая. Белая. Бьющая прямо в глаза, от которой зрение на секунду проваливается, а в голове взрывается белое пятно.

Я инстинктивно зажмурился, но было поздно.

Когда зрение вернулось, я уже видел, где нахожусь.

И мне это совсем не понравилось.

Когда глаза окончательно пришли в норму, я начал осматриваться и почти сразу понял: я в камере. Может, карцер. Может, что-то близкое по назначению. Разница сейчас была не принципиальна.

Передо мной — металлическая дверь. Таких полно в тюрьмах, но эта отличалась сразу. Толще, массивнее, свежее. Не из старых запасов и не типовой образец. Делали под заказ, без сомнений. На уровне глаз — откидная дверца. Маленькая створка, через которую удобно наблюдать. Чуть выше — глазок. Не смотровой в привычном смысле, а аккуратное отверстие под камеру. Вероятно, именно она и среагировала на моё пробуждение и движение.

Ниже, примерно на уровне пояса, ещё одна дверца. Шире, вытянутая по горизонтали. Для еды. Ну, хоть кормить будут, значит. Уже неплохо. Живём.

Слева — бетонная стена. Чистая, ровная, без сколов, без выемок, без следов времени. Хорошо отштукатуренный бетон, выкрашенный в белый цвет. Ни царапин, ни потёртостей, словно после отделки к ней никто не прикасался.

У стены — шконка. Кровать, если называть вещи вежливо. Хотя это металлическое убожество кроватью назвать язык не поворачивался. Жёсткая конструкция, намертво закреплённая. На ней — матрас, скрученный в рулон. Внутри, судя по форме, подушка. Постельного белья не было. И не предполагалось.

Слева и чуть позади меня — место для нужды. Унитаз и раковина, объединённые в один блок. Без крышек, без рычагов, без лишних деталей. Всё из металла и бетона. Минимум возможностей что-либо оторвать или использовать не по назначению.

Свет, который меня ослепил, исходил от потолочной флюоресцентной лампы. До неё было метра четыре, не меньше. Расчёт простой и неприятный: даже если встать на шконку или унитаз, дотянуться не получится. Ни выбить, ни разбить, ни разобрать.

Продумали всё.

Так, чтобы заключённый не смог обзавестись оружием. Не смог устроить темноту. Не смог напасть на надзирателей.

Правильное решение.

И главным объектом всей этой «прекрасной» кухни-гостиной-студии в центре, хрен пойми где, но точно пять минут до метро, был динамик.

В левом верхнем углу, над дверью.

Я почему-то был уверен, что он заговорит. Не сейчас, не сразу — но обязательно. Слишком уж очевидно его туда воткнули, слишком аккуратно, слишком демонстративно.

И да, я не ошибся.

— Приветствую вас, детектив, — раздалось из-под решётки.

Пока голос говорил, я машинально опустил взгляд на себя — и только сейчас понял, что одет не в свою одежду. На мне была спортивная форма. Фиолетовая, с белыми полосами по бокам. Сидела плотно, но не жала. Ткань приятная к телу, не синтетика — что-то ближе к хлопку. Она не грела лишнего и не холодила. Максимально комфортная вещь, если так можно сказать о тюремной экипировке.

Я встал.

Тело отзывалось нормально. Ничего не тянуло, не ломило, не кружилось. Слишком нормально для человека, которого недавно вырубили, связали и увезли.

Голос продолжал:

— Можете не отвечать. Я всё равно вас слышу. Но на ваши вопросы отвечать не буду. Наверно.

Я хмыкнул про себя.

— Вы попали в интересную ситуацию. И выходов из неё у вас всего два. Либо выживете, либо сдохнете.

Прямо. Без обиняков.

— Как вы понимаете, вас, вероятнее всего, уже найдут мёртвым. И даже ваш друг-княжич не сможет вам помочь, если вы на это рассчитываете.

«Да ни на кого я не рассчитываю», — отметил я про себя. — «Мне бы сейчас понять, что вообще происходит. А выжить… выжить я уж как-нибудь сумею.»

И всё это слишком знакомо отдавало прошлым миром.

Сейчас он скажет про игры. Про участие. Про приз в конце.

Я почти угадал.

— Вы попали сюда не просто так. Вы были выбраны одним из наших спонсоров. Он поставил на вас крупную сумму.

Пауза.

— Чтобы вы понимали масштаб. Если вы выживете, вы уйдёте отсюда со ста миллионами рублей. Думаю, эта сумма извинит нас за те неудобства, которые вы сейчас испытываете.

Сто миллионов.

Интересно, кто настолько во мне уверен. Или наоборот — настолько хочет посмотреть, как я сдохну.

— Кстати, по вопросам еды. Если захотите есть — можете обратиться в глазок. Он вас слышит, видит и записывает.

Я машинально посмотрел на дверь.

— Игры начнутся завтра.

Я всё-таки решил попробовать.

— Может, объясните правила?

Небольшая пауза. Потом голос будто даже повеселел:

— Ладно на это я вам отвечу, правила просты. Убей или умри.

Я скривился.

— Это не игры, — сказал я вслух. — Это гладиаторские бои. Зачем так пошло?

— Это игры, — спокойно ответил голос. — Игры двух людей, которые хотят выжить.

Сколько пафоса и философии в одной фразе.

Металлическая решётка динамика слегка резонировала, и каждое слово отдавало холодным эхом по камере. Но суть я уловил.

Сегодня меня покормят. Я посплю. А завтра буду драться.

Интересно — с кем и ради чего.

— Раз уж вы сегодня разговорчивы, — продолжил я, — ещё один вопрос. А нас много? Победитель может быть только один? Или может быть несколько?

Короткий смешок.

— Хороший вопрос.

Пауза.

— А на него я вам не отвечу. Всего доброго, господин Крайонов.

Щелчок.

Тишина.

Я понял, что больше сегодня его не услышу.

Ну, раз так… пожрать действительно надо.

Я подошёл к двери и заказал максимально жирное и мясное. Жареную картошку. Пару стейков. Если уж завтра драться — калории лишними не будут.

Минут через сорок еду принесли.

И тут я понял одну большую проблему.

Я не заказал ничего попить.

Сказал уже вслед:

— А компот будет?

Щель закрылась. Я пожал плечами.

«Сам виноват.»

Минут через двадцать дверца снова открылась, и внутрь закинули полторалитровую бутылку с каким-то красным напитком с демонстративным видом «Вот придурок, тебе же сказали, заказывай всё и сразу.»

Как я это понял? По траектории бутылки. Она летела прямо в меня, но окошко было слишком низко и кидать было неудобно. Но намёк я понял. В следующий раз заказ буду составлять заранее.

На секунду мелькнула мысль про отраву — и тут же ушла.

«Глупо».

Если бы хотели меня убить, сделали бы это уже раз десять.

Еда стояла на подносе.

Тарелка с красиво уложенным блюдом — так, словно я сидел не в камере, а в хорошем ресторане. Даже не в просто хорошем, а туда, куда приходят не наесться, а получить удовольствие.

Запах был отличный. Специй ровно столько, сколько нужно.

Он быстро заполнил камеру и перебил всё остальное — и бетон, и холод, и ту едва уловимую сырость, которая здесь всё-таки витала. Будто пространство на несколько минут перестало быть тюремным.

Отдельно стояли маленькие баночки с соусами.

И вот тут я по-настоящему удивился.

Мне принесли не пластиковые вилку и нож, а нормальные, металлические. Настоящие. При всей той паранойей с лампами под потолком, решётками, прибитой к полу шконкой, железным унитазом и раковиной — металлические приборы выглядели почти как издёвка.

Хотя, если подумать, логика в этом была. Либо они перестраховывались на этапе проектирования, а потом поняли, что и так всё перекрыли. Либо сейчас по коридорам этого прекрасного заведения ходит десяток охранников с огнестрелом. И даже если я вооружусь ножом или лампой, то буду выглядеть скорее как индеец с копьём против танка, чем как реальная угроза.

Я отрезал кусок картошки.

Домашняя. Внутри мягкая, снаружи хрустящая. Я отправил её в рот и на секунду просто закрыл глаза.

«Блаженство.»

Не знаю, кто этот повар, но я его уже люблю. Уверен, что стал бы ходить к нему в ресторан каждый день — или это просто организм требует нормальной подпитки после всех событий. Всё-таки удар по голове и путешествие вниз головой молодому растущему организму явно не на пользу.

Я открыл бутылку с «компотом» и сделал глоток.

«О.»

Холодный, приятный, освежающий. В меру кислый, в меру сладкий. Вкусовые рецепторы просто взвыли от счастья. Это были лесные ягоды с малиной, идеально сбалансированные.

И тут до меня дошло.

Это не компот. Это морс.

Я никогда толком не понимал разницы, но сейчас понимал точно.

Следующим пошёл стейк.

Я отрезал кусочек. Прожарка — ровно та, какая должна быть. Чуть с кровью. Не сухая подошва, не текущее месиво, не сырое мясо — идеальный вариант.

Я положил кусок в рот и снова поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это было уже не просто от голода. Это был именно вкус. Способ приготовления. Качество мяса. Хороший, правильный кусок коровы, без лишних жил и без жёсткости.

Мясо почти таяло во рту. Его даже жевать толком не приходилось.

И я в очередной раз мысленно похвалил себя за то, что заказал не один стейк, а несколько.

Чешир бежал долго и упрямо, не сбавляя темпа, преследуя чёрный бус. Именно так он решил его называть — бус, не машина, не фургон. Просто бус. Рома как-то рассказывал ему про кота из книжки, сказочной, странной. Того вроде звали Чеширский. Но Рома отказался называть его так. Сказал, что это банально, скучно и вообще неоригинально. Поэтому он стал просто Чешир. И Чеширу это имя понравилось. По этой же логике Чешир обозвал его бус.

Он бежал за бусом и чувствовал Рому. Чувствовал чётко, уверенно, как тянущую нить где-то внутри груди. Чешир был котом с характером — упрямым, вредным, иногда откровенно наглым. Но даже он понимал, что Рома — это не хозяин. Это друг. Товарищ. Свой. И всё его показное выкоживание — это скорее привычка, чем желание реально быть таким.

Сейчас Чешир прекрасно осознавал: без Ромы он бы не стал тем, кем является сейчас.

После того как Рома его нашёл — точнее, разгадал тайну, которую создала княжна, — и после того как Чешир впервые сел ему на плечо, внутри что-то щёлкнуло. Тогда он ещё был обычным котом. Не разговаривал. Не мыслил как человек. Мысли у него были, конечно, но простые, животные. Пожрать. Поспать. Поиграться. Убежать. Вернуться.

А потом всё начало меняться.

Медленно. Не сразу. Он начал осознавать себя. И даже начал понимать, что такое «осознавать». Слова приходили постепенно, как будто сами находили место в голове. Потом он заметил, что меняется и его тело. Оно наполнялось чем-то новым. Какими-то возможностями, которых раньше точно не было.

Роме он об этом не рассказывал. Во-первых, не был уверен. Во-вторых, нехрен. Пусть догадывается сам. Нечего морду баловать. По бабам шататься может, а лишний паштет дать — нет. Вот когда будет хорошо себя вести, тогда и узнает.

Например, что Чешир теперь может становиться нематериальным и проходить сквозь некоторые объекты. Не через все и не всегда. Или что он может приковываться к Роме, буквально держаться за его шею, не напрягаясь, не выпуская когти. Просто прилипать. Как это работает, Чешир не понимал. Он вообще только недавно понял, что слово «работает» означает. Это значит — сделать что-то для Ромы и получить паштет. Это называется работа. А паштет — зарплата.

Обычный чёрный кот. Хотя уже не совсем обычный. И уже не совсем чёрный.

Пятнышко на груди продолжало расти. С чем это связано — непонятно. Но Чешир видел это в зеркале. А зеркало вообще оказалось странной штукой. Раньше он думал, что там другой кот. А потом понял — нет. Это он сам. Чешир смотрит на себя.

Все эти мысли крутились у него в голове, пока он мчался за бусом, в который запихнули Рому.

И главное — он умудрялся держать скорость. Не идеально, но и не сильно отставая. Сначала бус приехал в одно место. Недалеко от Роминого офиса. Подвал какого-то здания. Бус сделал несколько кругов по городу и почти вернулся туда же, откуда стартовал. Буквально через полквартала от офиса.

Чешир видел, как Рому занесли в подвал. Туда он пробраться не смог. Его способность проходить сквозь предметы уже появилась, но работала нестабильно. Или здесь мешало что-то другое.

Он остался караулить.

Уже подумывал бежать за помощью.

Прошло время. Сколько — он не знал. Считать по-человечески он ещё не умел. Но солнце из жёлтого стало красным, а потом начало темнеть. Значит, прошло немало.

Появился другой бус. Белый. С надписями. С нарисованными фруктами и овощами. Рома всегда пугал Чешира этими картинками. Говорил, что если тот будет плохо себя вести, заставит жрать вот это. Там был нарисован кабачок. Чешир пробовал кабачок в паштете. Невкусно. Совсем.

Рому снова запихнули в бус. И повезли уже в другое место.

Чешир побежал следом.

Он мог попытаться залезть внутрь. Но понимал: быть там, где уже захваченный друг, — глупо. Лучше узнать место. А потом, может быть, найти кого-то из Роминых баб. Они помогут. Они всегда что-то могут.

За городом он бежал быстрее. Меньше стен. Меньше предметов. Каждый проход сквозь что-то твёрдое отнимал силы. Он это чувствовал. Слабость накатывала волнами. Но ничего. Рома выйдет — накормит.

Потом был лес.

По лесу за ним гналась белка.

Чешир это понял почти сразу. Сначала по мельканию сбоку, потом по характерному шороху, а потом и по наглости. Белка носилась за ним по веткам, перепрыгивала сверху вниз, что-то стрекотала и явно была недовольна тем, что какой-то чёрный наглец несётся по её территории.

Зачем она это делала — непонятно.

Но отставать она не собиралась.

В какой-то момент в него даже что-то прилетело. Маленькое, твёрдое. Орех. Потом ещё один. Чешир рявкнул по-кошачьи, развернулся, зашипел, даже прыгнул в сторону ствола, вынуждая белку отскочить. Та на секунду отстала, но буквально через пару десятков метров снова появилась, явно считая, что это игра. Или вызов. Или просто потому, что белка.

Пришлось ускориться.

Чуть дальше за ним увязалось ещё кое-что.

Рыжее.

Чуть больше собаки. С длинным пушистым хвостом. Двигается тихо, уверенно, без суеты. Не прыгает, не орёт, ничем не бросается. Просто идёт по следу. Долго. Упорно.

Чешир таких зверей раньше не видел.

Может, большая кошка.

Может, ещё что-то.

Но инстинкт подсказывал — это уже не баловство. Это про «сожрать».

Он рванул. Рыжая дрянь тоже ускорилась. Не рывком, а спокойно, экономя силы. Она не догоняла сразу, но и не отставала. Лес мешал, корни, кусты, перепады земли — Чеширу приходилось петлять, прыгать, уходить в сторону, проскакивать между стволами. В какой-то момент он даже прошёл сквозь гнилой валежник, чувствуя, как это жрёт силы, лишь бы сбить след.

Помогло.

Рыжая отстала, но Чешир чувствовал — она ещё где-то рядом. Просто ждёт. Или потеряла интерес. Он не знал.

Лес встретил его неуютно.

Мягкая листва под лапами, влажная земля, запахи, которые он не любил. Слишком много чужого. Слишком много животного, дикого. Здесь не было углов, не было привычных маршрутов, не было дома. Чешир всё-таки был котом, который предпочитал стены, подоконники и диваны. Даже если эти диваны Ромины, а не его. Но он считает, что после спасения он объяснит Роме, кто в доме хозяин. И кто кому должен зарплату платить. И что теперь паштет это не зарплата, а дань спасителю.

И именно здесь он понял — дальше нельзя.

Он остановился не из-за усталости. Не из-за зверей. А из-за ощущения.

Впереди было что-то неправильное.

Он чувствовал это так же, как чувствовал что-то магическое, то Рома радовался. Тогда он гладил его и давал дополнительную порцию паштета. И каждый раз Чешир не понимал, почему он знает, что это магическое. Он просто знал.

Здесь было то же самое ощущение.

Территория, где его заметят.

Как именно — он не понимал.

Кто именно — тоже.

Но почему-то был уверен: сунься он туда, и его увидят сразу. Не глазами. Не носом. Чем-то другим.

Рисковать он не стал.

Нужно возвращаться.

Сил было мало. Бежать так же быстро уже не получалось. Чешир сначала перешёл на трусцу, потом на шаг. Лапы наливались тяжестью, дыхание сбивалось, но он упрямо шёл дальше, не останавливаясь надолго.

Он знал — останавливаться нельзя.

Встроенная в кошачий мозг карта дома работала без сбоев. Он не думал о маршруте, не выбирал дорогу. Просто знал, куда идти. Повороты, дворы, заборы, пролёты между домами — всё это складывалось само собой. Как будто кто-то аккуратно вёл его за шкирку в нужном направлении.

Так и начался путь обратно домой.

Долгий. Очень долгий.

Чешир это понимал. Понимал так же ясно, как понимал, что Рому нельзя оставлять одного. Этот путь надо пройти целиком. До конца. Каким бы он ни был.

По дороге он прокручивал варианты. К кому бежать. К кому лезть под ноги. Кого будить и бесить своим появлением. Бабы. Их у Ромы хватало. Кто-нибудь точно поможет. Кто-нибудь обязательно поверит. Надо только найти и рассказать. Пусть не словами — как получится. Но донести.

И ещё был Женя.

Чешир вспомнил про него не сразу, но как только вспомнил, внутри стало чуть спокойнее. Женя его подкармливал. Тайком. Пока Рома выходил за кофе или отходил по делам, Женя доставал из кармана куртки припасённый паштет и аккуратно совал ему под нос.

И каждый раз тихо говорил:

— Только Роме не рассказывай. А то будет ругаться.

Чешир тогда смотрел на него и почему-то понимал. Понимал, что это секрет. Что это важно. Что это — между ними. И ел с особым удовольствием. Потому что это была не просто еда. Это было соучастие.

Женя словно знал, что Чешир его понимает. Или, по крайней мере, очень на это надеялся.

Теперь Чешир надеялся на него в ответ.

Он шёл дальше, уже почти волоча лапы, но не сбиваясь с пути.

Вот так и начался путь одного чёрного кота.

Кота по имени Чешир.

Который хотел спасти своего друга.

После плотного обеда — завтрака, ужина, я не знаю, что это было сейчас, потому что окон в моей камере не было, часов тоже не было, и даже из динамика ничего не говорили. Поэтому понять, который сейчас час, было невозможно.

Заняться было нечем. Я не знал, чем себя занять, потому что, в принципе, то, что меня вырубили ударом по голове, а потом усыпили газом, достаточно хорошо дало моему организму выспаться. Хотя, если честно, я подумал, что начинает подкрадываться свинячья болезнь. Я решил попробовать заказать ещё еды, и это сработало. Буквально через пару минут мне принесли примерно то же самое, что и в прошлый раз. Ну, а зачем мудрить, если мне всё понравилось.

В этот раз я уже заказал сразу вместе с морсом. Покушав ещё раз, набив брюхо полностью, я всё-таки решил лечь спать. Всё равно лучше отдохнуть как можно больше. Чем я буду менее уставшим, тем больше шансов, что смогу выдержать эти бои.

Гуманизмом я не страдал. Людей мне было не жалко. Особенно в ситуации, когда у всего два варианта — либо ты убьёшь, либо тебя убьют. Убивать мне просто не нравилось. После случая ещё в прошлой жизни, когда на задании мне пришлось убить в общей сложности больше двухсот человек за месяц.

Это была не мирная жизнь и не мирные люди. Это были боевики. И это не совсем был приказ, это была вынужденная мера. Потому что каждый раз ситуация вставала так же, как и завтра на этих боях — либо тебя убьют, либо ты убьёшь. Это было в одной из горячих точек.

Вспоминать неприятно, но суть была в том, что боевики не шли на контакт. Как бы я с ними ни пытался разговаривать и находить общий язык, они каждый раз пытались что-то сделать против меня и сократить мой срок жизни до той секунды между выстрелом и моментом, когда пуля прилетает в голову. Поэтому приходилось убивать. И убивать много.

Проблему это не решило.

Нет, психологически я тогда не пострадал. Понятно, что что-то в мозгу щёлкнуло, и смерть людей перестала быть для меня чем-то страшным и ужасным. Меня точно уже не выворачивало от вида умершего человека. Но я понял одно — это не самое любимое моё занятие. Хотя делать я это умел. И делать неплохо.

Поэтому тогда я и попросился перейти в офисную работу и работать в других направлениях. При том, что мой талант к чтению людей действительно всё больше и больше развивался. Я всё лучше начинал замечать и фиксировать изменения в поведении. Поэтому, пройдя несколько тестов, дополнительные проверки и пару экзаменов, меня всё-таки перевели в отдел допроса и работы с политическими персонами.

Об этом всём я думал, лёжа на этом убожестве, которое здесь называют кроватью. Хотя как бы странно ни было, матрас был скручен в рулон, но когда я расправил его и лёг, я понял, что, в принципе, это удобно и комфортно.

Сон не шёл сразу.

Хотя, если честно, спать уже действительно хотелось.

Организм, наевшись и поняв, что прямо сейчас ему ничто не угрожает, начал расслабляться. Тело постепенно отпускало напряжение, но мозги упирались. Они не давали отдохнуть, снова и снова прокручивая одни и те же мысли, пытаясь за что-то зацепиться, понять — кто именно это сделал.

И единственное, к чему я пришёл, — всё было подготовлено слишком хорошо.

Из слов того голоса, из тех фраз, брошенных из динамика, можно было вычленить одну простую истину: меня кто-то выбрал. И этот кто-то решил посмотреть, на что я вообще способен как боевая единица. Ну… или как быстро я сдохну.

Первыми на ум приходили высшие аристократы и чиновники Империи. Я не верил, что в этом замешаны мелкие и невлиятельные аристократы — у них просто нет таких денег. Здесь крутились серьёзные суммы.

А раз они не скрывали, что за всем этим стоят спонсоры, значит, это был не один человек. Несколько. Сколько именно — я, вероятно, узнаю уже завтра, когда выйду на бой.

Думаю, правила всё-таки будут объяснять. Либо выведут всех сразу, либо будут говорить через динамик каждому в камеру по отдельности. Но, скорее всего, нас всё же выведут. Чтобы показать. Тем, кто за это заплатил.

С этими мыслями я и провалился в сон.

Анастасия Курапатова пришла в себя от голоса.

Не сразу. Сначала был звук — ровный, спокойный, без эмоций. Потом слова. Потом смысл. И только после этого — осознание того, где она находится и что именно ей сейчас объясняют.

Она долго не могла поверить.

Не потому, что правила были сложными. Они как раз были предельно простыми. А потому, что сам факт происходящего никак не укладывался в голове.

Кому она вообще нужна?

Шлюха. Обычная шлюха. Да, именно так, без красивых формулировок. Без «эскорта», без «сопровождения», без прочей вежливой шелухи. Проститутка — и точка. Осознанный выбор, сделанный ею самой. В Империи это не было запрещено. Проституция была легализована, отрегулирована и поставлена на контроль.

Каждая из них проходила проверки. Анализы. Осмотры. Сертификаты. Бумаги. Формальности.

Да и с болезнями в Империи всё было куда проще. Венеричка лечилась. Почти вся. Лекари вытаскивали такое, от чего в других мирах только разводили руками. Были, конечно, исключения — редкие, упрямые, почти легендарные случаи. Но точно не ВИЧ. Его убирали спокойно. Дорого, неприятно, но эффективно.

Так что Настя была «чистой». Официально. По всем бумагам.

Она начинала с самого низа.

С тех клиентов, которые считали, что раз платят, то могут делать всё, что хотят. С тех, после которых приходилось отмываться не только физически. С того уровня, где тебя могут использовать как вещь, а потом ещё и попытаться снять «за питание», как в старом анекдоте, который почему-то всегда всплывал в её голове.

Тогда она ещё оправдывала себя.

Проблемная семья. Плохие родители. Отец — сидел за кражу. Мать — никакая, безвольная, не защищала. Ей казалось, что её не любили. Что ей недодали детства, заботы, тепла. Что если бы всё было иначе, она бы тоже была другой.

Это была удобная ложь.

Отец её любил. По-своему, криво, но любил. Мать тоже пыталась. Воспитывали. Как умели. Просто характер у Анастасии был такой, что всё это отскакивало, не задерживаясь. Упрямство, злость, желание жить красиво и сразу. Без ожидания, без усилий, без «потом».

Как только ей исполнилось восемнадцать, она ушла.

Не сбежала. Ушла осознанно. И она уже тогда знала, куда именно пойдёт зарабатывать.

Красивой она не была.

Ни тогда, ни в юности. Чуть ниже среднего роста. Лишний вес. Маленькая грудь. Не самая удачная задница, которая уже тогда начинала подвисать. И главное — полное отсутствие желания заниматься собой. Ни спорт, ни уход, ни дисциплина ей были неинтересны.

Но годы шли.

Сейчас Анастасии было двадцать четыре.

И за эти годы она заработала.

Сначала — деньги. Потом — доступ. Потом — возможности.

Когда-то она снова пыталась врать себе. Говорила, что зарабатывает ради матери. Что если принесёт ей достаточно денег, та наконец-то её полюбит. Примет. Простит.

Потом пришло понимание, что это всё — лицемерие.

Она врала самой себе. И прекрасно это знала. Просто не хотела признавать.

Теперь деньги тратились только на неё.

Пьянки. Гулянки. Дорогие клубы. Волшебная пыль. Не та дешёвая синтетика, которую пихали всем подряд, а натуральная. Настоящая. Дорогая. Именно поэтому деньги уходили быстро. И именно поэтому ей нужно было всё больше.

Со временем изменился и уровень клиентов.

Если раньше к ней приходили грузчики после смены, мелкие торгаши, случайные мужики с улицы, то теперь всё было иначе. Магия, косметология, операции, корректировки — всё это сделало своё дело.

Грудь стала больше. Пышнее. Ровнее. Плотнее. В задницу пошли импланты. Целители всё срастили так, что отличить было невозможно. Ни на взгляд. Ни на ощупь. Всё выглядело натурально. И, что важнее, ощущалось так же.

Теперь она спала с аристократами.

У неё была запись на несколько недель вперёд.

И вот теперь она лежала в камере и слушала, как ей объясняют, что завтра начнутся бои насмерть.

И Анастасия прекрасно понимала — она сдохнет в первый же день.

Она не боец. Не воин. Не маг. Не убийца. Она — тело. Навык. Опыт. Манипуляция.

И потому её единственный план был прост и грязен.

Найти мужика.

Такого, которому можно запрыгнуть на причинное место. Вцепиться. Привязаться. Сделать так, чтобы он захотел её спасти. Протащить. Закрыть собой. А потом, когда он будет измотан, изранен, выжат — попробовать добить.

Сто миллионов.

Этой суммы, в принципе, хватило бы, чтобы уйти из профессии.

Хотя нет.

Кого она обманывает.

Она знала это так же ясно, как знала, что боится. Она никуда не уйдёт. Это давно уже не профессия.

Это был её способ жить. Её смысл. Её единственный рабочий инструмент.

И теперь этот инструмент должен был либо спасти её, либо сломаться окончательно.

Я пришёл в себя.

Точнее — проснулся.

Но то, что снилось ещё держало. Крепко.

Чешир нёсся по лесу, а за ним — белка. Злобная, быстрая, с глазами безумного фанатика. В какой-то момент пространство будто щёлкнуло, и всё замедлилось. Листья зависли в воздухе, пыль от лап застыла прозрачной взвесью. Чешир резко развернулся, встал на задние лапы и выпрямился, словно всегда так делал. Хвост ушёл в баланс, спина вытянулась, взгляд стал холодным и сосредоточенным. Мир сузился до одной точки между ними.

— КАТА НОМЕР ДЕВЯТЬ! — рявкнул Чешир.

Белка зависла в прыжке, морда перекосилась от удивления.

— Нани?.. (по Японский «что?», «чего?», «что ты сказал?»)

Они сорвались одновременно.

Я видел это рывками, как будто камера не успевала за происходящим. То они сталкивались в воздухе, лапа в лапу, удар в блок, искры по шерсти. То Чешир уходил вбок, пропуская удар, и в следующем кадре уже бил лапой по корпусу, разворачиваясь всем телом. Белка отвечала ногой, жёстко, по диагонали, и Чешир принимал удар на предплечье, скользя назад по воздуху, будто опора под ним была невидимой.

Ракурс менялся.

Снизу — они зависали над землёй.

Сбоку — вихри листьев резали пространство.

Сверху — удары сходились точно по центру, с глухим хлопком, от которого расходились волны.

Белка крутанулась, попыталась ударить с разворота, но Чешир уже был там. Лапа — вверх, перехват. Вторая — вниз, в солнечное сплетение. Удар не выглядел сильным, но белку отшвырнуло так, словно ей выстрелили. Она перевернулась в воздухе, попыталась восстановить стойку, но Чешир шагнул вперёд, и пространство снова сжалось.

Последний кадр — он стоит, одна лапа вытянута вперёд, другая прижата к груди. Белка летит назад, растворяясь в вихре пыли и листьев, словно её просто стёрли из сцены.

Я резко открыл глаза и уставился в потолок.

Ну… не знаю, к чему это всё, но, видимо, с психикой пока всё нормально. Скорее всего, память пытается подсказать, как вообще должен выглядеть рукопашный бой. Правда, не уверен, что у меня получится так же быстро двигаться. Или держаться в воздухе.

Но, мозг… спасибо за подсказки.

Посмотрим, что из этого можно использовать на земле.

Я уже было подумал, что придётся чем-то себя занимать, но вопрос решился сам собой.

После заказа на завтрак.

Я заказал английский завтрак. Сразу двойную порцию. Жареные яйца, сосиски, тосты — всё, как положено. К моему удивлению, к этому набору добавили ещё и пару кусочков бекона. Возражать я, естественно, не стал.

И в этот раз я снова, как идиот, забыл заказать что-нибудь попить.

Но, в отличие от вчерашнего, здесь подумали за меня.

Вместе с подносом мне поставили полуторалитровую бутылку с жидкостью странного, слегка синеватого оттенка. Сначала я насторожился, потом сделал глоток — и всё стало понятно. Цвет был из-за ягод. Синих. Каких именно — я не разобрал, но напиток оказался заметно слаще, чем вчерашний.

Не приторный.

Рабочий.

Тот самый вкус, когда в еду или питьё добавляют сахар не ради удовольствия, а ради энергии. Когда нужно, чтобы организм работал. Когда готовят тело к нагрузке.

Ну, а я что — буду отказываться?

Да нет, конечно.

Сейчас будут бои. Сегодня. И энергия мне нужна. Сахар энергию даёт — значит, всё логично. Я сделал ещё глоток и спокойно продолжил есть.

Помирать сегодня я точно не собираюсь

Да и в ближайшие лет сто — тоже.

Дожить бы.

Пока меня не позовут на ринг — или как там у них это называется, сцена, амфитеатр, да хоть «яма» — я уверен, сегодня я точно сегодня буду драться. Поэтому я не стал валяться и ждать, пока тело само «проснётся». Я начал разогреваться.

Сначала суставы и связки, потому что если порву что-то на первом же рывке, то дальше будет уже не бой, а позорная попытка не упасть. Шея — мягкие наклоны и повороты без рывков, потом круги плечами, лопатки назад-вперёд, чтобы плечевой пояс «встал» на место. Локти, кисти, пальцы — прокрутил, разжал-сжал, как будто уже держу удар и уже хватаю. Таз — несколько кругов, колени — аккуратно, без прогибов внутрь, голеностоп — прокрутил стопы, прошёлся на носках и на пятках, чтобы включить икры и связки.

Потом — дыхание и кровь. Не «кардио на убой», а просто чтобы температура в теле поднялась. Пять-десять минут: лёгкая трусца по камере сколько позволяет место, либо бег на месте, либо «скакалка без скакалки» — пружинить на стопах, мягко, не грохая пятками. Пульс должен вырасти, но так, чтобы я мог говорить без одышки. Мне нужна готовность, а не кислота в ногах.

Первый круг силы — самый простой и самый безопасный, чтобы включить всё тело, но не забрать ресурсы. Десять — двенадцать приседаний с контролем коленей, чтобы не заваливались внутрь. Потом выпады назад по шесть — восемь на ногу — назад проще и безопаснее для колена, чем вперёд, когда ты ещё не разогрет. Затем отжимания — сколько ровно и чисто, без «моста» и проваленных плеч. После — планка на локтях на тридцать — сорок секунд, чтобы включить корпус. Корпус — это не «пресс для красоты», это чтобы удар не складывал пополам.

Дальше — техника, но без фанатизма. Две минуты теневого боя. Не махать руками в пустоту, а прямо как по задаче: стойка, подбородок вниз, плечи прикрывают челюсть, локти ближе к корпусу. Лёгкие джебы, короткие двойки, корпус чуть работает, ноги не стоят гвоздями. Чуть смещений: шаг в сторону, шаг назад, снова в стойку. Мне важна координация, чтобы тело вспомнило, что оно не только «железо», но и система.

Когда я закончил первый круг, я сразу завернулся в матрас. Подложил подушку под задницу, чтобы тепло не уходило в металл и бетон. Разогрелся — держи. Это банальная спортивная привычка, но она реально спасает, когда могут дёрнуть в любой момент.

Минут через тридцать я почувствовал, что мышцы начинают остывать. Встал снова.

Второй круг — короче, но плотнее. Снова суставы — по минуте, чтобы ничего не «хрустнуло» на первом ударе. Потом два коротких блока: приседания уже поменьше, но быстрее, восемь — десять, следом сразу отжимания, потом снова планка или «планка с касанием плеч», если руки держат. И опять теневой бой, но уже с акцентом на защиту: уклоны корпусом маленькие, не «нырки в пол», подставки, работа плечом, чтобы не ловить в челюсть с первой секунды.

После третьего подхода я перестал делать «тренировки» и перешёл в режим поддержания. Мне не нужно было стать сильнее за утро. Мне нужно было выйти на бой разогретым, собранным и не уставшим. Поэтому я держал тело тёплым короткими включениями: пару минут движения, минуту-другую дыхания, немного стойки и лёгких ударов в воздух, чтобы руки не стали ватой, и снова под матрас, чтобы не остывать.

Если им взбредёт в голову дать ноль времени на подготовку — я буду лучше иметь разогретые мышцы заранее, чем разогревать их, пока меня уже бьют морду. И да, я отказываться от этого шанса не собираюсь.

Как раз после одной из разминок динамик ожил.

Голос был другим. Не таким, как вчера. Вчера говорили лично со мной, с интонациями и паузами, а сейчас это звучало как запись. Обращение ко всем сразу, просто поданное каждому отдельно.

— Приветствую, — произнёс голос. — Через пять минут к вам зайдут охранники. Будьте любезны, не сопротивляйтесь.

Пауза.

— За дверью также находится дополнительная группа сопровождения с огнестрельным оружием. Не делайте глупостей. Не погибайте раньше времени. Вы же не хотите потерять главный приз сегодняшнего дня? Сто миллионов рублей.

Голос звучал спокойно. Почти вежливо.

— Вас не будут скручивать. Не будут заламывать руки. Не будут надевать наручники. Просто следуйте за охраной. Не пытайтесь сбежать. Не пытайтесь вырваться. Не пытайтесь нападать.

Снова пауза, будто диктор давал время переварить.

— В здании достаточное количество охранников. Даже если вы завладеете оружием ваших сопровождающих, вас всё равно положат. Это не угрозы. Это информация.

Ну… логично.

Нужно быть полным идиотом, чтобы этого не понимать. Даже я это понимаю. Со всей своей подготовкой я прекрасно знаю: только в фильмах главный герой укладывает сотню людей пластиковым ножиком. И только в фильмах охранник терпеливо ждёт, пока в него выстрелят.

В реальной жизни всё работает иначе.

Нет, теоретически, если в коридоре их будет всего двое, я, возможно, смогу с ними справиться. Даже попытаться вырваться. Но дальше что?

Я выйду из здания и окажусь на пустой территории, где никого нет, и мне дадут спокойно убежать? Нет. Я почти уверен, что за следующим поворотом будет ещё десяток вооружённых людей. И что мне с ними делать? Они будут стрелять мимо? Да не думаю.

Так что логика в его словах есть. И если какой-нибудь идиот всё-таки найдётся, он просто упростит жизнь всем остальным.

— Также большая просьба, — продолжил голос. — Не берите ничего из камеры. Матрасы и подушки являются собственностью нашего предприятия.

Ещё пауза.

— Желаю вам удачи.

Связь оборвалась.

Буквально через секунду после последнего слова в двери что-то защёлкало. Не знаю, что именно — замочная скважина или внутренний механизм. С этой стороны ничего видно не было.

Дверь открылась.

На пороге стояли двое охранников.

В масках.

Но не в привычных масках спецназа с прорезями для глаз. Это были полностью закрытые, керамические, странные маски, будто смесь чего-то японского с чем-то нашим. Один — Свинка. Второй — Зайчик.

Я чуть не рассмеялся.

На секунду захотелось спросить, где Каркуша. Детский мультик из тех времён, когда интернет ещё не влез в каждый карман. Но я сдержался.

Сейчас даже удар дубинкой в живот — это минус к шансам на выживание. А прострелить себе колено глупой шуткой — вообще идеально, если моя цель сегодня сдохнуть.

Они посмотрели на меня.

Я начал двигаться к выходу.

Они чуть напряглись и сделали шаг назад. Вероятнее всего, моё лицо сейчас выражало что-то среднее между хищной улыбкой и довольным оскалом. Скорее всего моё лицо уже начало отражать мои метаморфозы.

Я понимал: сегодня всё может закончиться.

И умирать я не хочу.

Поэтому внутри я начал переключаться. Медленно, но осознанно. Из режима человека, который ещё вчера просто жил, в режим человека, который готов убивать. Даже если это неприятно.

Мысли становятся короче. Чище. Без лишних эмоций.

Нас этому учили.

И сейчас это обучение начинало работать.

Они отошли от входа и всё-таки выпустили меня наружу. Голос из динамика обещал вооружённую охрану в коридоре, но её не оказалось. И это, честно, моментально ввинтило в голову одну неприятную мысль: либо меня сознательно ведут по «чистой» линии, либо здесь настолько всё под контролем, что им реально не нужно держать стволы на каждом повороте.

Желание попробовать выбить оружие вспыхнуло само собой. У одного из них кобура висела открыто, считай, на виду. Огнестрел был только у одного. Второй шёл пустой, по крайней мере снаружи. И всё равно я задавил эту мысль ещё на первом шаге. Даже если бы я выиграл первый рывок, дальше началась бы математика коридоров и камер. А математика всегда выигрывает у героизма.

Форма у них была любопытная. Маски, конечно, выглядели смешно. Полностью закрытые, керамические, странно стилизованные, будто намешали японский театр с нашим заводским минимализмом. Один был «Свинкой», второй «Зайчиком». Комично ровно на секунду, пока мозг не напомнил, что дубинка по печени смешнее не сделает.

А вот униформа была без клоунады. Что-то близкое к спецназу, но легче, гибче, «под помещение». Ткань мягкая, не шуршащая, без грубой фактуры, которую обычно видишь на полевой экипировке. Чёрный цвет. Практичный. На чёрном хуже видно кровь, и это не легенда для кино, а банальная эксплуатация: когда противнику сложнее понять, ранен ты или просто двигаешься так же уверенно, у тебя появляется лишняя секунда. В городской работе камуфляж вообще часто выглядит как чужая шутка. Бетон, лестницы, коридоры, двери. Здесь работает другая логика: не слиться с лесом, а стать менее заметным на фоне теней, проёмов и провалов света. Не «ниндзя», просто меньше контраста.

Я думал об этом на ходу, потому что мысли, пока идёшь под конвоем, всегда ищут за что зацепиться. И лучше пусть они цепляются за ткань и цвет, чем за желание рвануть и сдохнуть в первом же коридоре.

Коридоры оказались под стать камерам. Бетонные, отштукатуренные, выкрашенные в белый. Пол тоже бетон. Глазу не за что зацепиться, никакой «человеческой» детали, чтобы понять, где ты. Только длина, повороты, одинаковые двери и ощущение, что тебя ведут внутри огромной коробки.

Каждые пару метров висела камера и динамик. Динамики, судя по всему, были не для общения охраны между собой. Скорее для объявлений и тревоги, для команд сверху, которые должны прозвучать сразу везде. Система контроля.

Шли мы минут пять. Поворот, ещё поворот, пара коротких прямых, снова двери, снова белые стены. Я специально фиксировал маршрут, насколько мог, но ориентиров не было. Оставалось только считать шаги и пытаться уловить хоть какую-то разницу в акустике. Где-то звук глох, где-то отдавал пустотой. Значит, рядом могли быть большие помещения. Или технические зоны. Или просто коридор шире на полметра.

Масштаб здания не поражал, но неприятно удивлял. Слишком большое, чтобы быть случайной халтурой. Такое проще держать за городом. В городе содержать подобную махину, завозить туда толпу людей, гонять охрану и при этом оставаться в тени было бы сложно. Здесь же всё выглядело так, будто его не прятали, а грамотно выносили туда, где меньше глаз и больше контроля.

Почему-то у меня сложилось стойкое ощущение, что это место используют не только для таких «мероприятий». Слишком уж всё было продумано, слишком масштабно, слишком системно. В паре мест я даже заметил, что двери отличаются. Не броско, не сразу, но отличаются. Где-то толще металл, где-то другая фурнитура, где-то совсем иная геометрия проёма. Значит, назначение у этих зон разное. Значит, здесь делают не только бои.

Я понял, что мы приближаемся к нужной точке, ещё до того, как увидел сам вход. Камеры и динамики стали реже. Вместо них начали появляться обычные офисные двери — серые, невзрачные, будто их закупали оптом по каталогу «для учреждений». Никакой брутальности, никакого индустриального пафоса. Просто двери. Такие, которые ты видел десятки раз — в играх, в американских фильмах, в дешёвых сериалах. Как будто дизайнеру сказали: «Сделай, как у всех». И он сделал.

Кульминация выглядела именно так.

Две серые двери с ручками. Банально. Клишировано. Почти смешно.

Охранники за всё время не произнесли ни слова. Шли уверенно, движения отточенные, без суеты. Этот маршрут они проходили не первый десяток раз. Может, и не первую сотню. Они остановились, синхронно потянули двери — и в этот момент один из них, тот, что был в маске «Свинка», всё-таки заговорил:

— Проходи. Там тебе всё объяснят.

— Хорошо, — ответил я.

Внутри было темно.

Не просто полумрак — именно темно. Глухо. Пространство словно отсутствовало. Потом вдалеке появилось белое пятно света. Размытое, далёкое. Интуиция сразу подсказала — это арена. Центр. Точка, ради которой всё это и построено. А место, куда я вошёл, было чем-то вроде коридора, козырька, переходной зоны. Узкой полосой между тьмой и светом.

Как только я переступил порог, сверху начали загораться светильники. Маленькие, точечные, один за другим. Не резко, не вспышкой — последовательно. Как по таймеру.

Шоу начинается.

Мысль пришла сама, без эмоций. Просто констатация. Ну ладно. Не будем заставлять ждать. Тем более, что у одного из них огнестрел всё ещё при себе. Получить пулю в затылок из-за глупого выпендрёжа — максимально идиотский финал. Когда всё уже решено, лучше не строить из себя героя.

Я пошёл вперёд.

И почти сразу заметил, что с других сторон запускаются такие же световые дорожки. Такие же включающиеся сверху лампы. И вместе со светом начали появляться люди.

Я насчитал двенадцать.

Таких же, как я.

Хотя почти уверен, что дверей в темноте больше. Между нами было приличное расстояние. Достаточное, чтобы не разглядеть лица, но более чем достаточное, чтобы считать походку, темп, манеру движения. Поведение.

Как минимум восемь мужчин и четыре девушки.

И как минимум четыре из этих мужчин мне сразу не понравились. Не потому что «плохие люди», а потому что с ними я не хотел бы сходиться в первых боях. На них уйдёт слишком много ресурсов. Слишком много сил.

По походке было видно — бойцы. Один из них, прямо напротив меня, метров в шестидесяти, особенно выделялся. Даже с такого расстояния я видел, что он готовился. Шёл чуть в припрыжку, мягко, не теряя тепло в ногах. Делал ровно то же самое, что и я ещё совсем недавно.

Трое других были просто массивными. Лысые, тяжёлые, с походкой людей, которые привыкли давить массой. Тут всё тоже было понятно. Скорее всего, зарабатывают они не умом.

Зачем здесь девушки — я не понимал.

Нет, дело не в предвзятости. И не в «правах». Просто сухая физика. Ни одна из этих четырёх не сможет сравниться по силе даже с одним из этих трёх амбалов. А уж с тем, что идёт напротив меня, — тем более. С ним даже я не могу быть уверен на сто процентов, что справлюсь.

Помещение постепенно проявлялось, но фактов это добавляло мало. По сути, всё вокруг оставалось кромешной тьмой. Только центральный круг — арена — был залит светом. Всё остальное будто специально утопили в черноте, чтобы убрать контекст, лишить ориентиров, оставить только людей и пространство между ними.

Кто-то явно создавал здесь шоу.

Не просто место для убийств, а сцену. С выходами, светом, паузами. С расчётом на зрителя.

И это было, пожалуй, самым неприятным во всём происходящем.

Мы все шли медленно к арене. Никто не торопился. И дело было даже не в экономии сил. Просто каждый из нас понимал, что, как только мы выйдем в свет, начнётся.

Где-то сверху прозвучит приятный, хорошо поставленный голос, который объявит простую вещь: сегодня мы здесь для того, чтобы кто-то один ушёл отсюда живым. Остальные — статистика. Мясо для шоу. Может, по правилам останется двое. Может, им нужен финал «один на один», а перед этим устроят сетку. Я мог строить схемы сколько угодно, но правил я всё равно не знал. А гадать, когда тебя ведут под прожекторы, занятие так себе.

В голове крутились варианты. Два на два, потом снова два на два, потом финальная бойня между теми, кто останется. Или сразу «мочите друг друга», без раундов и пауз. Спонсорам нравится разное. Одним важна драматургия, другим — кровь и скорость. И в этом помещении, где тьма жрала всё вокруг, а свет был выложен дорожками, как сцена, мне почему-то казалось, что они любят именно постановку.

Я понял, что тяну время, и это меня раздражает.

Тяну — значит, остываю.

Остываю — значит, теряю то, что сам же набрал в камере разминками.

В какой-то момент я просто решил ускориться. Зачем растягивать дорогу, если конец у неё всё равно один? Чем быстрее выйду в свет, тем меньше успеет уйти тепло из ног и спины. Я добавил темп и почти сразу оторвался от общего движения.

Через пару минут я уже был у края арены.

Линия света шла по полу чётко, как разметка. Шаг за неё ощущался не как переход в другое место, а как вход в кадр. Будто на тебя навели камеру, и теперь ты обязан играть.

Я сделал шаг.

Свет ударил сверху и сбоку. Не прожектором, не слепящим пятном, а плотным, выверенным освещением, которое подчёркивало фигуру и убирало всё лишнее вокруг. Мир стал простым: круг света, бетон под ногами, тьма за границей, воздух, в котором, казалось, можно почувствовать чужое внимание.

Моему примеру почти сразу последовал тот парень напротив. Тот самый, что шёл в припрыжку, удерживая тепло. Он тоже шагнул в свет — уверенно, без оглядки. И ровно в этот момент я понял одну вещь: мы оба сделали одно и то же по одной причине.

Мы не хотели дарить им паузу.

Двое на арене — и тянуть уже смысла нет.

Остальные это поняли мгновенно. Кто-то сорвался с места первым. Резко, с короткой злостью, будто боялся показать страх медленной походкой. Кто-то пошёл более сдержанно, но тоже ускорился. Один из амбалов перешёл на лёгкий бег, без спешки, как танк, которому всё равно, сколько до цели — он всё равно доедет. Девушки тоже ускорились, хотя у них это выглядело иначе: не спортивно и не уверенно, а как попытка успеть за ритмом, который им навязали.

Ещё секунд двадцать — и все мы стояли на арене.

Каждый возле своей световой дорожки. Дистанции между нами сохранялись. Расставили грамотно, чтобы никто не мог сходу вцепиться в соседа и устроить драку до объявления. Свет сверху держал нас ровно в тех местах, где должен был держать. За границей круга оставалась тьма. И она была настолько плотной, что хотелось проверить рукой, не упираешься ли ты в стену.

Я успел оценить лица только обрывками. Чертами они всё ещё терялись на расстоянии, но поведение читалось. Кто-то держал плечи высоко, будто заранее защищал шею. Кто-то разминал кисти, сжимая и разжимая пальцы. Кто-то стоял неподвижно, как будто пытался стать мебелью, которую никто не заметит. Тот парень напротив сохранял упругость в ногах, мягко перекатывался с пятки на носок. Он не играл. Он готовился.

И вот тогда сверху заговорили.

Голос был чистый. Отполированный. С тем тоном, который используют люди, привыкшие говорить «вежливо» про грязные вещи. Он звучал так, будто это не бойня, а премия в дорогом клубе.

— Приветствую вас, участники, — произнёс ведущий. — Сегодня вам выпал великий шанс…

Пауза была сделана идеально. Чтобы слова успели осесть. Чтобы кто-то успел поверить. Или хотя бы сделать вид.

— Кто-то из вас сегодня уйдёт отсюда со ста миллионами рублей… — голос будто улыбнулся, — и с одним секретным призом от наших спонсоров. О нём вы узнаете только в момент победы…

Ещё пауза.

— Помимо денег и благ, — продолжил ведущий, — наши спонсоры предлагают вам ещё одну вещь. Самую ценную.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось и одновременно стало холодно ясно. Они не собирались объяснять это аккуратно. Они собирались наслаждаться.

— Жизнь, — сказал голос.

На арене стало тихо настолько, что я услышал собственное дыхание и чужие вдохи рядом. Кто-то судорожно сглотнул. Кто-то переступил с ноги на ногу. Амбал справа чуть качнул шеей, будто разминал позвонки. Девушка слева опустила взгляд вниз, на линию света под своими ступнями, как будто пыталась убедить себя, что это просто разметка, а не граница, за которой начинается смерть.

А я в этот момент поймал себя на мысли: они не просто хотят победителя.

Им нужен спектакль.

И актёры уже на арене.

Я видел как после его слов, мои соперники замерли. Ну и понятно, что все напряглись.

Хотя, если честно, я изначально понимал, что примерно к этому всё и идёт. Формат, подача, паузы — всё кричало о таком раскладе. И тут голос продолжил.

— Но! — прозвучало откуда-то сверху, с той же вежливой интонацией, от которой хотелось скрежетать зубами. — Есть ещё один вариант, который мы можем рассмотреть вместе с вами.

Пауза.

— Вас двенадцать. А миллионов — сто. Скажите, а можно ли сделать так, чтобы эта сумма делилась ровно на десятерых?

Он даже не торопился. Дал фразе повиснуть в воздухе, дал нам самим дойти до вывода.

Ну да. Я понял, к чему ты ведёшь, дружище.

Ты предлагаешь, чтобы кто-то пожертвовал собой ради остальных.

И, зная людей… это, мягко говоря, не самый распространённый сценарий.

— Думаю, вы уже догадались, — снова заговорил ведущий, словно читая мысли. — Да. Именно так. Двое из вас могут пожертвовать собой. Стать, скажем так, альтруистами. И помочь всем остальным.

Слова «альтруисты» и «помочь» в этом месте звучали особенно мерзко.

— Всё очень просто, — продолжал голос. — Всего лишь двое из вас поднимают руку и остаются здесь, на арене.

Он сделал ещё одну паузу. Чисто театральную.

— Дальнейшая их судьба… — голос стал чуть мягче, почти заботливым, — будет зависеть от наших спонсоров. Смерть. Другие мучения. Или развлечения публики. Это уже не проблема тех десятерых, кто уйдёт.

Тишина стала плотной. Кто-то рядом едва заметно вдохнул глубже обычного. Кто-то напрягся, словно собирался сделать шаг, но передумал.

— Те, кто останется в числе десяти, — продолжал ведущий, — получат по десять миллионов рублей каждый. Вам завяжут глаза, введут в медикаментозный сон и доставят примерно в то же место, откуда вас забирали. Без лишних воспоминаний. Без лишних вопросов.

Слишком красиво, чтобы быть правдой.

— Всё, что требуется от вас, — сделать первый шаг. Спасти других.

Он выдержал паузу и добавил, уже почти игриво:

— А может быть… именно эти двое получат не по десять и не по сто миллионов. А, скажем, миллиард. Кто знает? Кто знает.

Да уж. Классическая приманка. Крюк с наживкой для тех, кто думает, что он умнее остальных.

— В этом и смысл, — подвёл итог голос. — Возможность. Выбор. Надежда.

Я слушал и автоматически прокручивал варианты. Если убрать слова и оставить суть, картинка была простой. Либо ты добровольно выходишь из уравнения, либо участвуешь в бойне. Никакой третьей дороги. А все разговоры про «выживание», «награды» и «миллиарды» — просто декорации.

В реальности же «альтруисты» либо умирают быстро, либо их очень долго и показательно ломают. Для рейтинга. Для зрелища. Какое-нибудь показательное вскрытие прямо здесь, в центре круга. А может, сразу двоих. Почему бы и нет.

Честно говоря, альтруизмом я никогда не страдал.

Но, что хуже всего, я даже на секунду задумался.

Не потому что хотелось сыграть в героя. А потому что в голове мелькнула другая мысль: а если попробовать? Если сознательно войти в этот сценарий и потом выбраться? Опыт у меня есть. И знания тоже. Я уже бывал в ситуациях, где правила писали не для того, чтобы их соблюдать.

Плюс ко всему, у меня почему-то было стойкое ощущение, что меня уже ищут. Что где-то снаружи эта история начала шевелиться. И если потянуть время, если дожить… помощь может прийти.

Вопрос был только один.

Кто первый решится поднять руку.

Женя, Ксюша и Соня сидели в кабинете и молчали. Тишина была не напряжённой, а вязкой, которая появляется, когда все мысли уже прогнали по кругу, но ни одна не зацепилась.

К ним вот-вот должна была присоединиться Катя.

Ещё вчера они договорились: если Рома не объявится, встречаются в офисе и начинают думать, что делать дальше. Формально — план. По факту — надежда, что в процессе хоть что-то щёлкнет. Пока не щёлкнуло ничего.

Женя уже успел позвонить родителям. Ответ был короткий и неприятный: никакой информации. Отец и вовсе сегодня отсутствовал — какая-то важная встреча, недоступен, «перезвоню позже». Позже, которое ничего не решало.

Так они и сидели.

Тихий стук в дверь прозвучал неожиданно — слишком аккуратный, почти вежливый. Все трое одновременно повернули головы.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Катя.

Рыжие волосы, строгий классический костюм — и это сочетание почему-то сразу резало глаз. Юбка чуть выше колен, с аккуратным разрезом сбоку, белая рубашка, сидящая идеально. Она выглядела так, словно пришла не обсуждать, как вытаскивать Рому неизвестно откуда, а на обычный рабочий день.

На их фоне контраст был очевиден.

Евгений был одет по-спортивному — так, будто в любой момент готов сорваться и бежать, драться, ломать двери. Ксюша выглядела почти так же: удобная одежда, никаких лишних деталей, максимум практичности.

Соня внешне тянулась к стилю Кати, но разница читалась сразу. Там — дорогие аксессуары, брендовая юбка и безупречная блузка. Здесь — аккуратный, но всё-таки масс-маркет. Не плохо. Просто иначе.

Катя вошла и, даже не присаживаясь, первым делом спросила:

— Ну что? Кто-нибудь дозвонился? Есть хоть что-то?

— Нет, — ответил Женя. — Даже мои родители помочь не могут.

— А кто твои родители? — спокойно уточнила Катя.

Женя уже открыл рот, явно собираясь отмахнуться, но Ксюша опередила его:

— Евгений Александрович Решетников, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Прошу любить, жаловать и чествовать нашего княжича.

Катя чуть приподняла бровь.

— О, — сказала она. — Тогда приятно познакомиться. Екатерина Иосифовна Кац.

Вот теперь уже приподнял брови Женя.

— Та самая Кац? — уточнил он. — И тот самый Иосиф — твой отец?

— Да, — кивнула Катя. — Та самая. И тот самый.

Ксюша нахмурилась, явно не понимая, что происходит.

— Подождите… — осторожно сказала она. — А что не так с Кацами? Это же баронский род. Почему ты так удивляешься, Жень?

— Ну… — Женя хмыкнул. — Барон не барон, а денег у него, наверное, даже больше, чем у моей семьи.

Ксюша недовольно фыркнула.

— То есть ты хочешь сказать, что ваш род беднее какого-то баронского?

— «Какого-то», — усмехнулся Женя. — Ты бы поизучала вопрос. Или с Катей поговорила. Тогда поймёшь, о чём речь. Это один из самых богатых родов Империи.

— Тогда почему они бароны? — не унималась Ксюша.

— А это уже к Иосифу Кацу, — пожал плечами Женя.

Катя не выдержала и резко вмешалась:

— Мы тут шляпами мериться решили? Или обсуждать, у кого юбка длиннее и рукава короче? — она посмотрела на всех сразу. — Что будем делать с Ромой?

Повисла короткая пауза.

— Не знаю, — честно ответил Женя. — Ты отцу звонила?

— Недоступен, — покачала головой Катя. — Сегодня куда-то уехал.

— Мой тоже, — подтвердил Женя.

Ксюша медленно выпрямилась в кресле, и по её лицу было видно — мысль наконец-то оформилась.

— Вам не кажется это странным? — сказала она. — Два крупных игрока Империи, которые отвечают за Серпухов и ближайшее Подмосковье, сегодня одновременно отсутствуют и недоступны.

Женя напрягся.

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что конкретное, — спокойно ответила Ксюша. — Просто отмечаю факт. И он мне совсем не нравится.

В это же время, в этом же бизнес-центре, по ступенькам поднимался один уставший, чёрный, уже откровенно грязный и лохматый Чешир.

Мысли у него в голове крутились простые, как гвоздь.

«Жрать. Пить. Жрать. Пить. Жрать. Пить.»

— Да когда же я уже дойду… — мрачно бурчал он про себя, переставляя лапы.

Энтузиазм, с которым он начинал путь обратно к офису, закончился этажей пять назад. Но это было по ощущениям Чешира, на самом деле это была только третья ступенька. Остались только упрямство, злость на лестницы и пустой желудок, который уже не просто намекал, а открыто требовал сатисфакции.

Почему-то — своими кошачьими, вроде бы маленькими, но на удивление цепкими мозгами — Чешир был уверен: именно здесь он найдёт Женю. Или кого-нибудь из Роминых баб. Почему — он сам бы не смог объяснить. Просто знал. Внутренний компас уверенно показывал сюда.

Именно поэтому он сразу потащился в офис, а не в квартиру Ромы. Хотя логика подсказывала, что там вполне могла быть Ксюша. Первая баба, которую Рома себе завёл. Зачем завёл — непонятно. Чего ему, Чешира, не хватало — тоже загадка. Но факт оставался фактом.

«Жрать. Пить. Жрать. Пить.»

Последние ступеньки давались особенно тяжело. Лапы уже не пружинили, хвост уныло волочился, шерсть торчала клочьями, а спина говорила всё, что она думает о бетонных лестницах и многоэтажных бизнес-центрах.

И вот — последняя ступенька.

Коридор.

Почти счастье.

Ещё пару метров — и офис.

И тут Чешир наконец-то задумался.

А как он, собственно, туда попадёт?

Ручка была высоко. Неприлично высоко. Двери он, конечно, понимал. Концептуально. Видел, как их открывают люди. Но сам делать это пока не умел. Ни лапами, ни хвостом, ни взглядом силы.

«Может, поскрестись?» — подумал он.

Подойдя ближе, он уловил голоса за дверью. Кошачий слух работал отлично, даже когда остальное тело работало из последних сил. Он не просто слышал — он частично разбирал слова. Там были Женя, Ксюша, ещё кто-то. И Ксюша, судя по интонациям, выдвигала какую-то очень неприятную, тревожную идею.

Дверь молчала.

Никто не открывал.

Чешир нахмурился по-кошачьи — всем лицом сразу — и для начала аккуратно почесал дверь лапкой. Так, вежливо. С намёком.

Ноль реакции.

Он подождал секунду. Потом ещё

«Ну и ладно,» — мысленно фыркнул он.

И тут ему в голову пришла идея.

Он видел такое по телевизору. В тот вечер, когда Рома ушёл в ресторан и оставил его дома одного с включённым каналом про животных. Там какие-то лошади так делали. Били задними ногами. Сильно. Эффектно. Двери разлетались.

«Чем я хуже лошади?» — решил Чешир.

Он развернулся, прицелился.

Первый удар был пробный. Глухой. Ничего.

Второй — уже злее. Дверь дрогнула, но не поддалась.

На третий раз он вложился по-настоящему.

Задние лапы оторвались от пола, тело вытянулось, и в этот самый момент дверь открылась.

Чешир не успел ни затормозить, ни скорректировать траекторию.

Он влетел внутрь и смачно плюхнулся пузом на пол.

Абсолютное фиаско.

«Ну всё. Посмешище», — мрачно констатировал он.

Но произошло странное.

Никто не засмеялся.

Наоборот — все явно обрадовались.

— О! — первым отреагировал Женя. — Это же кот Ромы. А как его зовут?

Ксюша даже не задумывалась:

— Засранец.

«Сама ты засранка», — с достоинством подумал Чешир, поднимаясь на лапы, отряхиваясь и стараясь выглядеть так, будто всё именно так и было задумано.

Я решил испытать удачу и поднял руку.

— Господин ведущий, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А вообще, как именно будут проходить испытания? Есть ли варианты без этого… альтруизма, но чтобы в итоге вышли не один, а несколько человек?

Ведущий уже набрал воздуха в грудь и видно уже собирался открыть рот, явно собираясь отрезать что-нибудь в духе «правила есть правила», но я намеренно продолжил, не давая ему сразу перехватить инициативу. Мне нужно было внимание. Моё. И, возможно, внимание спонсоров.

— Я, например, если бы победил, готов был бы поделиться. Не обязательно же, чтобы остался только один.

Не знаю почему, но мне действительно не хотелось, чтобы эти люди сдохли просто так.

Профессиональная деформация, наверное. Оперативник даже в дерьме остаётся оперативником. Если есть шанс защитить гражданских — ты его используешь. А здесь, как ни крути, из двенадцати минимум пятеро точно были обычными людьми. Не бойцами.

Вот девушка слева от меня — вообще, по-моему, проститутка. Или эскортница, что сути не меняет. Слишком манерная, слишком цепкий взгляд, который всё время бегает по мужчинам в поисках того, за кого можно ухватиться. Кого можно «зацепить» так, чтобы он захотел её защитить.

Пластика у неё тоже читалась сразу. Не грубая, не дешёвая — хорошие хирурги работали. Грудь, линия бёдер, лицо — всё аккуратно, выверено. Не её это было. Не родное. Такие детали я различал автоматически. Повадки, стойка, то, как она держит плечи и как реагирует на опасность. Они привыкают к риску, к разным клиентам, поэтому не впадают в панику сразу. Но и бойцами от этого не становятся.

Ведущий, наконец, вмешался:

— Нет, — сказал он ровно. — Вы здесь правила ставить не будете. Правила устанавливаем мы.

Пауза.

— Хотя… — добавил он уже другим тоном. — Подождите секунду.

Сверху будто что-то шепнуло ему в ухо. Или он сделал вид.

— Спонсоры, в принципе, готовы рассмотреть ваше предложение. Вы можете его сформулировать.

Отлично. План сработал. Теперь нужно тянуть время.

— Я… — начал я, но осёкся. — Я не готовился к таким мероприятиям. Мне нужно время, чтобы подумать.

В динамике прозвучал короткий смешок.

— Ха. Господин Крайонов, — произнёс ведущий с нескрываемым удовольствием. — Я понимаю, к чему вы ведёте. Вы просто хотите потянуть время.

И тут он сделал ход.

Грязный. Очень грязный.

— Кстати, господа и дамы, — продолжил голос, — позвольте представить. Роман Аристархович Крайонов. Единственный аристократ среди вас.

Пауза была выверена идеально.

— Именно на него были сделаны самые большие ставки.

Ах ты…

Я бы сейчас выругался, но мат я действительно не любил. Да и смысла не было.

Ты специально настраиваешь их против меня. Отличная тактика. Простая и рабочая.

Я почувствовал это почти физически. Парень напротив — тот самый, с пружинящей походкой, — изменился. Взгляд стал жёстче, злее. В позе появилась напряжённая агрессия. Ненависть к аристократам — штука старая, проверенная и очень удобная. Особенно когда людей загоняют в условия «либо ты, либо тебя».

Он явно больше не хотел никаких альтруистов. Ни себя, ни тем более меня.

«Собака ты такая», — подумал я, глядя в сторону динамиков.

Повисла тишина.

Ведущий держал её специально. Он не спешил, не торопился с продолжением и этим тянул из нас реакцию, как зуб. За эти несколько секунд каждый успевал прокрутить услышанное и прийти к одному и тому же выводу. Ужас ситуации расползался по кругу ощущением: здесь нет безопасного места, здесь нет «просто слушателей». Здесь сейчас всем придётся выбрать сторону, и выбор им уже аккуратно подсунули.

Кто главный враг на арене, стало очевидно сразу.

Я.

Потому что я был единственным аристократом среди двенадцати.

В Империи давно не существовало официального деления на «людей» и «нелюдей». Закон на бумаге у всех один. Но статус оставался статусом, и он чувствовался кожей. Аристократия жила в собственной системе координат: отдельные службы, отдельные процедуры, отдельные правила игры, которые снаружи выглядели «справедливо», а внутри почти всегда приводили к одному и тому же результату.

Когда в деле сталкивались интересы рода и интересы простолюдина, победителем чаще выходил род. Не из-за магии, не из-за сверхспособностей, а потому что так устроена машина. И стоящие вокруг это понимали. Даже если никогда не формулировали вслух.

Пауза закончилась, и голос ведущего вернулся — ровный, вежливый, почти деловой.

— Так что, господин Крайонов, вы готовы предложить другое решение, которое может понравиться нашим спонсорам? Или мы проводим игры тем способом, который был обозначен изначально, и я начинаю объяснять правила?

Я принял простую вещь: времени мне не дадут. Никто не позволит растянуть разговор и дождаться чуда. Но даже эти секунды всё равно были ценны. Если где-то снаружи кто-то уже поднял тревогу и ищет меня, любая задержка работает на них, даже если шанс тонкий.

И ещё одна мысль — холодная, неприятная — держалась в голове отдельной занозой.

Голос в камере не зря упомянул княжича.

Люди часто проговариваются о том, что их беспокоит. Не напрямую, не «я боюсь», а такими вот мелкими акцентами, будто случайными деталями. Если они вытащил эту карту тогда, значит, её держали наготове.

Я ответил спокойно, без попытки спорить с тоном и правилами.

— Да. У меня есть предложение.

Я заставил себя говорить чётко, чтобы не звучать как оправдывающийся.

— Давайте разделим приз. Пусть это будет поровну для победивших, а формат сделаем командным. Если участники согласны, я тоже согласен.

Я перечислял варианты, словно обсуждал регламент на тренировке. Внутри всё было иначе, но на лице это не должно читаться.

— Можно стенка на стенку. Можно попарно. Можно один на один, но по очереди из команд. В конце побеждает та команда, в которой останется больше бойцов.

Я замолчал, давая словам лечь. Не торопился заполнять паузу. Мне важно было, чтобы ведущий ответил сам и обозначил рамки. Это снимало с меня часть ответственности за происходящее и заставляло его раскрывать позицию спонсоров.

Ведущий дослушал и только после этого заговорил снова.

— Дайте мне пару мгновений. Я уточню, что об этом думают наши спонсоры.

Снова тишина, короткая, но вязкая. И в этой вязкости я успел поймать взгляды.

Они смотрели зло. Не все одинаково, но общий вектор был один. Внутри этих людей уже складывалась простая схема: аристократ — значит, опасность, значит, удобная цель, значит, если начнётся бойня, его надо ломать первым. Даже те, кто минуту назад не думал ни о каком «классовом» вопросе, быстро находили в нём опору. Так работает страх.

И я вдруг ясно понял: даже если он согласится на команды, мне всё равно достанется худший расклад. Меня поставят так, чтобы мне было тяжелее. Меня будут пытаться прижать с самого начала.

Ну ладно.

Зато у меня хотя бы была подготовка и понимание как себя вести в таких ситуациях.

— Хорошо, — прозвучало громогласно над всей ареной.

Ведущий сказал это так, словно мы только что согласовали пункт в договоре. Спокойно, деловито, с учтивостью, которая здесь выглядела издёвкой. Слово разнеслось по кругу и легло на людей тяжёлой крышкой: сейчас будет решение, и оно уже принято без нас.

— Наши спонсоры приняли решение. И да, господин Крайонов, они согласны.

Он не спешил продолжать. Дал фразе повиснуть, чтобы каждый успел сложить в голове простую картинку: правила меняются, значит, кто-то наверху услышал меня. На долю секунды это даже могло показаться шансом.

— Но!

Пауза. Опять пауза. Он работал ими как инструментом, будто щёлкал переключателем в наших головах.

— Команды делятся пополам. У вас есть одна минута, чтобы собраться. Команды по шесть человек.

Я понял, почему они выбрали именно это, ещё до того как люди начали двигаться.

Позиции на арене сложились так, что мне стало тесно даже без шага. С двух сторон от меня стояли девушки. Близко. Практически рядом. Напротив меня стоял парень, а по бокам от него ещё парни, и расстояния между ними были такими, что они могли сомкнуться в группу сразу, без лишних перебежек. Остальные находились дальше, но суть не менялась: рисунок арены уже подталкивал к тому, чтобы одна сторона собралась быстрее и плотнее.

Команд как таковых ещё не было, а решение уже случилось.

Парни напротив рванули к центру почти одновременно. Без слов, без обсуждения, на одном инстинкте. Они собрали «своих» по простому принципу: там, где их больше, там безопаснее. Там, где аристократ, там риск, там цель, там чужой.

Секунда, другая — и я увидел, как быстро у людей в головах складывается система. Они не искали справедливость. Они искали выживание. А выживание требовало выбрать удобного врага. Ведущий уже назвал его вслух. Этого оказалось достаточно.

И в этот момент меня догнало ещё одно понимание, уже без эмоций, чисто по расчёту.

Если я хочу, чтобы моя команда выжила, мне придётся драться самому. По-настоящему. Тянуть на себе весь бой. Потому что рядом со мной стояли девушки, а напротив собрались шесть парней, и они это сделали быстро, уверенно и без сомнений.

Мне достался парнишка.

Даже словом «боец» его язык не поворачивался назвать. Он выглядел как человек, который постоянно ходит в очках, и это читалось не по внешности, а по движениям. Он бежал ко мне и сначала взял чуть в сторону, будто тело ещё пыталось найти правильную траекторию, будто он на секунду надеялся влиться к тем, кто собирался напротив. Потом он понял, что туда его уже не возьмут, и скорректировал шаги, потому что выбора больше не осталось.

Он добежал, остановился рядом, коротко оглянулся туда, где уже смыкалась шестерка, и я увидел это очень ясно: он всё понял. Он понял, что оказался не там. Он понял, что опоздал. Он понял, что в ту команду ему не попасть. Он просто не успел сделать правильный первый шаг.

Я сжал зубы и выдохнул.

Как же мне не везёт.

Почему мне так не везёт.

Ну, всё пошло ровно так, как я и ожидал.

Минута, которую нам дали «собраться», не была минутой для разговоров. Это была минута для простого и грязного расчёта. Кто к кому успеет. Кто к кому встанет. Кто окажется в большинстве. Кто окажется рядом с тем, кого уже обозначили врагом.

К концу этой минуты рядом со мной стояли четверо девушек и один парень, который выглядел как ботаник. Даже по тому, как он держался, было видно: он сюда попал не потому, что готовился драться. Он сюда попал потому, что оказался не в том месте и не в то время.

Я быстро окинул взглядом круг и понял, что у противоположной стороны всё сложилось проще. Там собрались парни. Плотно. Собранно. Без лишних движений. Им не нужно было думать, кто кому доверяет. Им нужно было выбрать одного врага. Враг уже был назван вслух. Значит, вопрос решился сам собой.

В динамике послышался смех.

— О-о-о… у нас собраны команды, — протянул ведущий с явным удовольствием.

И сразу же добавил, уже другим тоном, будто объявлял новый пункт программы:

— Ну что, господин Крайонов, могу предложить вам выбрать тип состязания. Наши спонсоры дают вам такое право.

Пауза. Он наслаждался тем, что держит внимание на мне.

— Как вы бы хотели умереть… — сказал он и тут же поправился, — точнее, сражаться?

Следом он начал перечислять варианты, будто это разные режимы игры, а не способы, которыми нас собираются ломать.

— Можно стенка на стенку.

Он хмыкнул в микрофон, и этот звук был слышен отчётливо, как маленький плевок.

— Можно парами, по два человека. До тех пор, пока команда противника не умрёт. Или пока у них не останется достаточно людей, чтобы составить пару.

Ещё пауза.

— Можно по раундам: в каждом раунде выходит один избранный от команды. И да… спонсоры заранее предупредили: избранный может быть всегда один и тот же.

И вот тут он наконец-то вытащил то, ради чего вообще разогревал публику.

— Так что вы можете, как благородный аристократ, защитить простолюдинов и спасти всю вашу команду, — голос стал почти ласковым. — А можете сдохнуть в первом раунде, и команда противников спокойно разберётся с остальной командой.

Он выдержал паузу и подвёл итог:

— На размышление у вас одна минута. Команда противника пока может познакомиться между собой и обсудить свою тактику.

И добавил напоследок, уже с удовольствием:

— Пока господин Крайонов собирается с мыслями и выбирает способ боёв. Минута пошла.

В голове у меня, в принципе, уже всё сложилось. Я понимал, что меня подвели именно к тому выбору, который я могу сделать. Не резко, не в лоб — аккуратно, последовательно, так, чтобы в итоге он выглядел единственным возможным. И да, я вполне мог считать себя глупейшим человеком в обоих мирах, в которых уже успел побывать. В одном мире я умер. Во втором я живу. И, возможно, я и правда самый тупой оперативник ФСБ из всех возможных.

Но одна мысль упиралась в горло и не давала спокойно дышать.

Как я могу вывести на бой хоть одну из дам, которые стоят за моей спиной и ждут моего выбора?

Даже если одна из них проститутка. Даже если она уже подкатывается к моей руке и хочет её взять. Я это заметил боковым зрением.

И да, именно на неё мой взгляд цеплялся чаще, чем следовало. Потому что свою мужскую проблему я так и не решил, и иногда я действительно думаю не той головой, которая сверху, а той, что ниже. Я это понимал и злился на себя за эту мысль, но факт оставался фактом.

Именно в этот момент мои мысли прервал другой голос.

— Я могу сражаться.

Я повернул голову и на секунду удивился.

На ней была та же самая форма, что и на всех нас. Та же роба, тот же цвет, тот же крой, те же полоски, та же фактура ткани. Никаких визуальных отличий. Но именно сейчас, разглядывая её, я понял, что на девушках эта форма сделана иначе. Она сидела плотнее, точнее, подчёркивала фигуру. Это был женский вариант — не из-за цвета или материала, а по посадке. Форма явно шилась под женское тело, и у всех девушек она выглядела именно так. Организаторы позаботились о контрасте и о том, чтобы зрителям было на что смотреть.

Роба обрисовывала фигуру чётко. Тело выглядело спортивным и собранным. Таким, которое готово к движению, к нагрузке, к резким действиям. Это не фигура спортсмена, выходящего на соревнования демонстрировать мышцы. Это тело человека, который умеет двигаться и знает, как им пользоваться.

Ростом она была чуть ниже меня. Пропорции смотрелись гармонично и сбалансированно. Стойка спокойная, вес распределён правильно. Движения сдержанные и спокойные.

Волосы пепельно-белые, аккуратное каре. Лицо спокойное, собранное. Для ситуации, в которой мы находились, даже слишком спокойное. В её взгляде не было метаний или поиска опоры — только внимание к происходящему.

Формы у неё смотрелись выразительнее, чем у проститутки. Там ощущалась работа хирурга, здесь — естественность. И именно это цепляло сильнее.

И да, вероятнее всего, она действительно сможет сражаться.

Это читалось не только по телу, но и по тому, как она стояла. По стойке, по плечам, по общей собранности. Она не искала спасения и не старалась спрятаться. Просто стояла и говорила по делу.

Бугая она, скорее всего, не завалит. Я понял это сразу. Но пятого парня из их шестёрки она, в принципе, сможет убрать. Значит, у меня есть как минимум один раунд, чтобы выдохнуть и перестроиться.

Оставался момент, который мне не нравился.

Я до сих пор не понимал, как именно будет происходить выбор бойцов. Автоматически? По очереди? Будут ли бросать монетку? Кто первый выставляет своего? Кто принимает решение? Об этом ведущий умолчал. А когда ведущий что-то «забывает», я уверен — это делается специально.

Я решил не тянуть кота за причинное место.

И тут, как назло, в голову полезла другая мысль. Мой кот. Засранец. Я резко одёрнул себя. Сейчас вообще не время думать о нём, и всё равно мысль лезла. Уже мой, значит. Привязался, как будто мы давно вместе, хотя всё это длится совсем немного. Как он там? Что с ним? Его покормили?

Я повернулся к девушке полностью и задал вопрос ей:

— То есть ты можешь сражаться?

— Да могу. Меня зовут Яна. Я маг, — ответила она спокойно. — Маг холода. Я могу управлять холодом.

— Сильный?

Она чуть приподняла подбородок, будто заранее знала, что я спрошу именно это.

— Достаточно. С метров десяти могу пробить человека насквозь. Мы же здесь без защитной амуниции. Поэтому должно получиться.

— Ого… — вырвалось у меня. И это действительно меняло дело. Это прозвучало даже не в голове, а в слух.

Она не дала мне договорить. Перебила и продолжила, словно уже давно прокрутила этот сценарий до конца.

— Я понимаю, что ты сейчас выберешь бои один на один. И будешь выходить сам против всех. Среди нас шестерых только мы вдвоём с тобой можем сражаться. Даже этот слюнявчик нам не в помощь.

Парень рядом дёрнулся и тут же полез в разговор, обиженно, сбивчиво:

— Попрошу вообще-то… я…

Мы с ней сработали одновременно, даже не переглянувшись.

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул я.

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнула она.

Парень осёкся, закрыл рот и сразу сник. Плечи ушли внутрь, взгляд метнулся в сторону, и он сделал вид, что его здесь почти нет.

Она коротко выдохнула и посмотрела на меня уже спокойно:

— Хорошо. Тогда мы с тобой вдвоём сражаемся. Все остальные, по сути, массовка.

Мне на них действительно не хотелось смотреть. В голове крутились другие вещи: боевые навыки противников, их манера двигаться, уверенность, кто рвётся первым, кто держится вторым номером. Мне нужно было понять это до того, как начнутся поединки.

— Хорошо, — сказал я. — Разогревайся тогда.

Я сделал шаг вперёд, ближе к центру круга, но далеко от своей группы не отходил.

— Господин ведущий! — крикнул я. — Мы определились.

— Да-да, господин Крайонов, — отозвался он почти сразу. — И что же вы выбрали? Неужели стенку на стенку? Или бои два на два?

Я не дал ему развернуть спектакль.

— Бои один на один. С выбором бойцов.

В динамике явно стало веселее.

— О, отличный выбор. Мы его ожидали. Мы были уверены, что именно этого вы и выберете.

Пауза.

— Хорошо. Тогда озвучу правила.

И снова повисла пауза.

Да как же ты уже надоел.

Я даже не выдержал.

— Господин ведущий, — сказал я вслух, — может, вы сразу, одним длинным монологом, без этих ваших театральных пауз? Мы же здесь собрались помирать, а не слушать, как вы долго думаете и смакуете каждое слово.

Ну а что мне, по большому счёту, терять?

Что он сделает? Пристрелит меня за то, что я на него наехал? Да он и так уже заколебал со своими паузами. Это начало растянули так, что уже не только я начал закипать.

— Господин Крайонов, — протянул ведущий с явным удовольствием. — Какое нетерпение. Вы всё быстрее хотите попасть в могилу.

Пауза. На этот раз короткая, но всё равно пауза.

— Ну ничего. Хорошо. Тогда давайте я озвучу правила.

Наконец-то.

— Правила просты, — продолжил он. — Бои будут проходить до тех пор, пока в группе не останется ни одного человека, способного выйти на бой. Даже если вы остались один в группе и решили сдаться, мы, при таких обстоятельствах, с удовольствием заберём вас дальше. А уже как именно с вами будут развлекаться наши спонсоры — это их личное дело.

Замечательно. С каждым словом всё лучше и лучше.

— Теперь о жеребьёвке.

Я уловил, как он собирается сделать паузу, но, видимо, вовремя понял, что сейчас взорвусь не только я. Судя по всему, спонсоры тоже начали терять терпение. Начало и так уже затянулось.

— Всё очень просто. В первом раунде мы бросаем монетку. Саму монетку вы, разумеется, не увидите. Вы просто выбираете сторону.

Ага. Отлично.

Я сразу понял, как это будет работать. Я не увижу монетку. Не узнаю результат. И в любом случае в первом бою выйду я.

— Кто проигрывает выбор орла или решки, тот первым выходит на арену. Команда соперников выставляет против него своего бойца. Если ваша команда проиграла бой — в следующем раунде вы снова выходите первыми. Если победили — первым выходит соперник.

Он сделал короткую паузу, уже без удовольствия.

— Всё очень просто. Поэтому выбираем. От команды господина Крайонова… — голос чуть смакнул фамилию, — я так понимаю, капитаном будет сам господин Крайонов?

— Верно, — подтвердил я.

Со стороны противников шаг вперёд сделал именно тот парень, который с самого начала вызывал у меня наибольшее напряжение.

— Я, — сказал он спокойно. — Игорь Петров.

Отлично.

— Команда Петрова, в лице капитана Петрова, выбор сделала, — подвёл итог ведущий. — Теперь выбирайте стороны. Орёл или решка?

Я заметил, как Петров коротко качнул головой, давая мне выбрать первым. Он точно так же прекрасно понимал, что в этом раунде победит он. Независимо от того, что я скажу.

Я не стал тянуть.

— Решка.

— Хорошо. Тогда команда Петрова выбирает орла. Мы бросаем монетку.

В динамиках раздался характерный звон.

— О-о-о… какая неудача, господин Крайонов. Вы проиграли.

Я лишь буркнул себе под нос:

— Кто бы сомневался.

— Выбирайте своего бойца, — продолжил ведущий. — Времени познакомиться у вас было достаточно.

Я больше не собирался слушать этого голосящего петуха.

— Я выхожу первым, — сказал я.

— Отлично. Команда Петрова, кого вы выставляете?

Я перевёл взгляд на Петрова. Был уверен, что он выйдет сам. Но он этого не сделал.

Он указал на того самого пятого парня.

Худощавый. Невысокий. Ничем не выделяющийся. Увидишь такого в толпе — и через минуту забудешь. Не спортсмен, не боец. Просто человек в нормальной форме, без живота, без явных признаков подготовки.

Я уже хотел выдохнуть.

И тут он поднял глаза.

Его взгляд вспыхнул. Буквально на секунду. И этой секунды мне хватило, чтобы начать проклинать себя.

Боевой маг.

Вероятнее всего.

— Да мать твою… — мелькнуло в голове. — Я что, сдохну в первом же раунде?

Хотя, если подумать…

Хорошо, что ни с кем толком не познакомился.

Нахрен покойнику такие знания.

Голос снова разнёсся над ареной — ровный, довольный, как у человека, который держит в руках рубильник и точно знает, когда щёлкнуть.

— Внимание. Первый бой. Ограничение времени — пять минут.

Он сделал паузу. Уже без пустого театра, но так, чтобы слова успели дойти и встать в горле.

— По истечении пяти минут, если оба участника остаются на ногах… оба участника будут устранены.

Я даже не успел толком выдохнуть, как выстрел ударил по ушам. Не «где-то там». Не «для эффекта». Настоящий хлопок, от которого в голове на секунду звенит, а плечи сами собой подбираются, будто тело пытается спрятаться внутрь.

Пуля вошла в бетон между нами. Не просто щёлкнула по поверхности — вгрызлась, выбила крошку и серую пыль. Мелкие осколки брызнули в стороны, один стукнул по носку ботинка. На месте попадания осталась свежая тёмная точка, вокруг — паутинка трещинок, будто бетон на мгновение стал стеклом и передумал.

Демонстрация была понятная, предельно практичная.

Я посмотрел на отметину на полу и поднял взгляд на противника. Он тоже уставился вниз, и у него дёрнулась щека — едва заметно, почти стыдно. Но я увидел. Не потому, что я великий психолог. Потому что сейчас любой живой человек цепляется за признаки опасности глазами, как за поручень.

Ведущий не сказал «расстреляют». Он сказал «устранят». Слово канцелярское, сухое, будто речь о мусоре. И сразу после него — выстрел, чтобы никто не надеялся, что это метафора.

Внутри у меня похолодело. Это был не страх. Расчёт. Пять минут — это ничто, если бой превращается в бег по кругу. Пять минут — это вечность, если ты лежишь, ловишь воздух и ждёшь, когда тебя дожмут. Пять минут — ровно столько, чтобы загнать человека в поспешные решения и заставить ошибиться.

Вот чего они добивались. Не «честного боя». Ошибки.

Напротив стоял тот самый «пятый». Худощавый, неприметный, из тех, кого забудешь, если увидишь в толпе. Даже не «серый» — просто нецепляющийся взгляд. Руки держит чуть выше привычного, будто помнит, что так делают бойцы, но тело не подтверждает. Ноги стоят неуверенно, вес скачет с пятки на носок. И всё равно в его глазах была собранность. Слишком спокойная для человека, который «случайно попал». Это выглядело предупреждением.

Я не стал ждать отдельного «начали». Мы и так уже начались. Мы на площадке. Мы под таймером. Мы под стволами.

Я сдвинулся на шаг, мягко, проверяя дистанцию и покрытие. Под подошвой бетон отдавал по-другому, чем земля: сухо, жёстко, без пружины. На таком легче сорваться, если торопишься, и легче получить удар в колено, если ноги не готовы.

Он отступил на полшага и поднял руки. И воздух перед ним дрогнул.

Это было похоже на то, как над раскалённым асфальтом начинает плыть картинка. Только здесь не было ни солнца, ни асфальта. Просто пространство стало плотнее, вязче, будто невидимая плёнка натянулась между ним и мной. Тонкая волна пошла по воздуху, и у меня в голове щёлкнуло: маг.

И второе щёлкнуло сразу вслед: это не «щит от страха». Это привычка. Он поставил экран первым движением, как человек, который годами нажимает одну и ту же кнопку.

Он не был ближником — это читалось по стойке, по тому, как он держит колени и плечи. Он не «входит» корпусом. Он держит дистанцию. Он ждёт, что дистанция решит всё за него.

Мне хватило пары секунд, чтобы сделать вывод. Если я полезу руками в ближнем, я получу ожоги. Причём такие, которые дальше меня выключат. Даже если выиграю этот бой, я выйду на следующий с руками, которые не сжимают, не хватают, не работают. А тут явно конвейер. Тут никто не даст полдня лежать и мазать ожог.

Я выдохнул и принял решение почти сразу.

Ноги.

Руки — только в крайнем случае. На добивание. На короткий удар в точку. На захват, если совсем прижмёт. И всё.

Он атаковал первым — без броска, без рывка. Просто кисть дёрнулась, как будто он щёлкнул зажигалкой.

Огненный шар вылетел в мою сторону.

Не огромный, не «киношный». Плотный, быстрый, размером с хороший кулак, с хвостом искр, который рвано тянулся следом. Он шёл почти по прямой, и это было неприятнее всего. Такие вещи не пугают эффектом. Они жгут.

Я ушёл в сторону шагом, без прыжка, чтобы не терять опору на бетоне. Жар прошёл по щеке, как если бы рядом резко распахнули дверцу печи. Шар ударил в бетон и распался вспышкой. На полу осталась темноватая отметина, вокруг — мелкие искры, которые тут же потухли.

Второй шар он пустил почти сразу. Я сместился ещё раз, заставляя его поворачивать корпус. Он работал быстро, но не так, чтобы перекрывать мне любое движение. Скорость не запредельная, дальность есть. Он не снайпер. Он давит по площади. Загоняет. Пугает, чтобы ты сам сунулся на ошибку.

Хорошо.

Значит, мне нужно заставить его защищаться, а не стрелять.

Я пошёл на сближение. Это не был бег по кругу — короткие рывки, чтобы его рука не успевала вести цель ровно. Два шага — пауза на полудолю, чтобы не улететь на скользком — ещё два.

Он метнулся взглядом, на секунду сбился и выпустил огонь уже не в корпус, а вниз, по ногам.

Почти угадал.

Я поджал шаг, поставил стопу иначе и ушёл, почувствовав жар по штанине. Как будто к ткани поднесли спичку и провели. Материал сразу отдал противным запахом, синтетикой и гарью. Ткань не загорелась, но я понял, что у меня есть счётчик повреждений даже на одежде.

Я сократил расстояние ещё. И увидел то, что мне было нужно.

Когда я приблизился, перед ним вспыхнул щит.

Огонь не висел вокруг него постоянно. Он вставал локально — там, куда я заходил. Как купол перед ударом. Как щит, который появляется по необходимости.

Умно.

И ограниченно.

Если бы он мог держать защиту по всему телу, он бы держал её и спокойно работал огнём с дистанции. Этот же экономил. Значит, ресурс, контроль или скорость не тянут общую оболочку.

Отлично. Это можно ломать.

Я сделал первый тест: удар ногой.

Не в голову, не красиво. В бедро. Плотный боковой, чтобы сбить опору, чтобы заставить его на мгновение потерять ровность.

Щит вспыхнул в точке удара. Жар прошёл через ткань и кожу. Больно. Терпимо. Это был ожог по площади, не прожог. Мои голень и бедро смогут выдержат больше, чем ладони. И главное — ноги мне не нужно «тонко» использовать. Мне нужно ими ломать.

Он отшатнулся, неуклюже, как человек, которого впервые ударили именно по ногам, а не по эго.

И тут он сделал первую ошибку.

Вместо того чтобы уйти назад и снова начать работать дальнобоем, он решил ответить ближним. Поднял руку, как будто хотел ткнуть огнём прямо в меня, в лицо. На ладони у него собрался жар, воздух перед пальцами дрогнул сильнее, будто там закипело.

Если он выплеснет это в упор, будет плохо. Может, не смертельно. Но боль срежет темп. А темп тут важнее гордости.

Я нырнул внутрь его движения. Ушёл под руку, корпусом в корпус, но без захвата. Я не хотел держать его руками. Я просто вклинился телом, перекрыв ему направление выброса.

И ударил ногой снова — по другой ноге, по опорной.

Щит вспыхнул там же, куда пришёл удар. И вот это было главным.

Он не держал два щита сразу. Он ставил туда, где ощущал контакт.

Значит, я могу перегрузить его выбором.

Третий вход я сделал уже не «просто удар». Я сделал комбинацию.

Сначала ложное движение ногой в бедро. Он купился — щит вспыхнул там.

И в ту же секунду я дал рукой. Один раз. Коротко. В челюсть.

Я рассчитывал на то, что он не успеет перебросить защиту.

Попал.

Кулак обжёг, будто я ударил по горячему железу. Не так, чтобы прожгло до мяса, но достаточно, чтобы пальцы сразу начали саднить. Зато челюсть у него сработала как у обычного человека. Голова дёрнулась, зубы клацнули. Он захлебнулся воздухом и упал на колено.

Я уже пошёл добивать — ногой в корпус, чтобы выключить дыхание, чтобы он не успел снова поднять руки.

И тут он резко, почти истерично, рванул магией.

Огонь ударил по площади. Волной.

По бетону пошёл жар, как по раскалённой плите. Серый пол на мгновение стал словно живым: воздух над ним дрожал, пыль поднялась и пошла в нос сухим, палёным привкусом. Я отскочил, и в этот момент увидел, как по моей штанине побежало пламя. Маленькое, злое, цепкое, как будто оно специально ищет, куда вцепиться.

Ткань схватилась.

Я хлопнул ладонью по бедру, сбивая огонь. Ладонь обожгло сразу же. Не критично, но резко, как удар током. Ещё хлопок, второй — пламя ушло, оставив тёмное пятно и боль, будто кожу под тканью натёрли наждаком.

Он уже стоял.

Вот это было неприятно.

Он упал не потому, что выключился. Он упал, потому что потерял равновесие. Пока я «экономил руки» и тушил ткань, он успел собрать себя обратно.

Он снова начал работать огнём. Шар — в корпус. Я ушёл, бетон под ногой скрипнул песчинкой, и я поймал себя на мысли, что на таком покрытии любая мелочь может стать падением. Шар — в ноги. Я ушёл, почувствовав жар по икре. Шар — в бок. Я не успел полностью уйти.

Огонь зацепил меня по рёбрам.

Боль пришла сразу. Быстро. Глухо. Как будто по коже провели раскалённой проволокой. Ожог был, чувствовался, но тело не выключило меня. Это было терпимо. Это было зло. Это было то, что потом долго вспоминается в душе, когда горячая вода попадает на кожу.

Я стиснул зубы и понял: тянуть нельзя. У нас пять минут. А он явно готов превратить бой в беготню, пока я не подставлюсь на ошибку или пока таймер не срежет нас обоих.

Мне нужен конец. Быстрый. Жёсткий. Рабочий.

Я снова пошёл на сближение, но уже с другой задачей. Я перестал пытаться «переиграть». Я стал давить.

Когда маг начинает паниковать, он стреляет чаще. Когда он стреляет чаще, он ошибается. Когда он ошибается, он остаётся без дистанции

Я вошёл резко, почти на грани. Дал ему ощущение, что сейчас будет контакт.

Он поставил щит.

Я сразу ушёл в сторону и ударил ногой с разворота — не в тело, а по руке.

Он не ожидал.

Щит вспыхнул не там. Опоздал.

Моя голень задела его предплечье, и рука дёрнулась в сторону. Он выругался сквозь зубы, а огненный шар ушёл мимо и ударил в бетон, оставив ещё одну отметину и россыпь искр.

Я сделал шаг — короткий, плотный. И снова удар ногой — теперь в корпус, в область печени.

Щит вспыхнул, но я снял удар на касательную и сразу дал второй. И третий.

Серия ногами.

Бедро. Корпус. Колено. Снова корпус. Ничего красивого. Никакой спортивной эстетики. Просто работа по точкам, которые ломают опору и сбивают дыхание. Я слышал, как у него меняется звук вдоха: сначала он пытается держаться ровно, потом воздух начинает рваться, коротко, как у человека, которого загнали.

Я держал руки ближе к себе. Ладони уже горели от первого удара и от того, как я тушил штанину. Если сейчас полезу руками в его щит, я сам себя выключу.

Он отступал, сбиваясь. И вот теперь я увидел на его лице то, чего не было раньше.

Страх.

Не паника с воплями. Страх рабочий — тот, который делает движения резкими и лишними. Он понял, что ближний бой для него — чужая территория. Парень понял, что щит не спасает от того, что его просто давят количеством контактов. Он не успевал распределять защиту туда, куда я бил. Противник угадывал на долю секунды позже.

Он попытался разорвать дистанцию. Сделал шаг назад, второй, попытался увести меня по дуге.

Я не дал.

Я поджал его шаг, не давая отойти в линию, заставил его пятиться по дуге, где ему неудобно разворачивать корпус для броска. И в этот момент он сделал то, что делают все «не ближники», когда им совсем плохо.

Он выставил руку, чтобы оттолкнуть. На ладони снова собрался огонь. Выброс в упор.

Я увидел это и ушёл внутрь, не давая ему развернуть кисть. Пробил ногой по опорной — по колену, чуть ниже, туда, где сустав уязвимее.

Он рухнул на бетон. Жёстко. Локоть ударился о пол, он зашипел, а огонь сорвался с его руки вверх, в пустоту, оставив над нами горячий, рваный след.

Он лежал, пытаясь подняться. Пальцы уже снова шевелились, в них дергался огонь. Слабый, рваный, но всё равно огонь.

Я не дал ему шанса.

Я подошёл ближе и ударил ногой по голове. Не в висок, не «на убийство», а на выключение. Тяжёлый, точный. Он дёрнулся, но не отключился полностью. Глаза ещё держали фокус, он пытался вдохнуть, пытался поднять ладонь.

Я поднял ногу снова.

И в этот момент голос ведущего врезался в бой, как лезвие.

— Господин Крайонов.

Я замер на долю секунды. Не потому, что мне хотелось слушать. Потому что любая остановка тут имеет смысл, и часто смертельный. Слова могут быть ловушкой. Могут быть приказом. Могут быть напоминанием о таймере.

— Уточнение правил, — сказал он ровно, как чиновник, который не чувствует крови. — Напомню о правилах раунда: на арене должен остаться один живой.

Вокруг стало тише. Я это почувствовал кожей. Даже шум людей на краю как будто утонул. Они ждали. Не правила. Реакции.

— Если вы не завершаете бой, время продолжает идти, — добавил ведущий. — И вы оба будете устранены по истечении лимита.

То есть, если я сейчас начну «думать», нас просто расстреляют вместе. Под этот же бетон. Под эти же отметины.

Я посмотрел на лежащего мага.

Он пытался дышать, пытался собрать себя. Его грудь поднималась неровно, глаза бегали, огонь в пальцах снова оживал, будто организм цеплялся за единственную кнопку, которая у него есть. Он уже не был опасен как боец ближнего боя. Но он был опасен как причина моей смерти по таймеру.

Я не стал тянуть.

Я сделал шаг ближе и поставил ногу ему на горло.

Он успел захрипеть, схватиться руками за мою голень. Ладони у него были горячие, как после плиты, и я почувствовал, как по коже снова идёт ожог. Но это уже не имело значения. Внутри всё стало очень простым и очень холодным.

Я перенёс вес.

Хруст был короткий. Глухой. Такой, который слышишь не ушами, а костями.

Его тело обмякло сразу. Руки соскользнули. Огонь в пальцах погас, как будто кто-то выдернул из розетки.

Я убрал ногу и отступил на шаг и вытер подошву. Она запачкалась кровью. На секунду просто стоял, переводя дыхание и проверяя себя. Сердце билось часто, но ровно. В груди было тяжело, как после бега, а в боку жгло так, будто мне под ребро положили горячий камень. Ладонь саднила. Бедро под подпаленной тканью ныло.

Внутри было пусто. Не торжество. Не облегчение. Рабочая тишина — как после выстрела, когда цель уже упала, а ты просто фиксируешь результат и ищешь глазами следующую угрозу.

Я развернулся и пошёл обратно к своим.

Бетон под ногами был холоднее, чем мне казалось во время боя. Или мне просто так хотелось думать, чтобы голова не кипела. Штанина на бедре подпалена, местами ткань стянулась и стала жёсткой. Сбоку жгло. Ладонь болела от ожога и от ударов — я пару раз сжимал и разжимал пальцы на ходу, проверяя, не «поплыло» ли.

Ничего смертельного. Но это был первый раунд. И это «ничего смертельного» очень быстро станет проблемой, если дальше придётся держать темп, а не играть в героев.

Я дошёл до нашей линии.

Девушки стояли молча. Ботаник смотрел на меня так, будто видел чужого человека. Яна держалась ровно, взгляд прямой, без лишних эмоций. Она всё поняла. Она не задавала вопросов. И это было правильно: сейчас вопросы не лечат ожоги и не прибавляют сил.

Ведущий снова заговорил, и в его голосе слышалось удовлетворение. Сухое, без радости. Галочка в списке.

— Отлично. Первый раунд завершён.

Он дал короткую паузу, деловую.

— Две минуты на отдых. Команды могут подготовить следующего бойца к выходу.

Я вдохнул, выдохнул и медленно сжал и разжал пальцы, проверяя ладонь. Жгло. Терпимо. Боль держала меня в моменте, как якорь. Таймер в голове не выключался: две минуты — это ничто. Это даже не отдых. Это насмешка с инструкцией.

Две минуты.

Смешно.

Когда я вернулся к своей линии, та девушка, которую я для себя определил как эскортницу, уже шла ко мне — слишком твердо для человека, который только что слышал, как трещит кость под ботинком. Она тянулась обниматься, словно близость к победителю автоматически превращает её в защищённую.

Не дошла.

Ей перегородила путь Яна.

Она сделала это просто и точно: шаг вперёд, корпусом закрыла между пространство, встала так, что дальше идти стало некуда. Эскортница остановилась на полушаге, будто упёрлась в преграду, быстро оценила ситуацию глазами и замерла. В эту секунду стало понятно, кто здесь «цепляется», а кто держит линию.

— Давай в следующем бою выйду я, — сказала Яна.

Это была не просьба и не попытка заботы. Решение, уже принятое у неё в голове.

Я вдохнул глубже, чем хотелось. Рёбра всё ещё отзывались жаром, как будто там лежал горячий камень. Ладони саднили, кожа на них стянулась, и каждый раз, когда я шевелил пальцами, чувствовалось, что огонь оставил неприятную память. Я пару раз сжал и разжал кулак, проверяя хват, и поймал себя на простом: мне нужна пауза, мне нужен ход, где я не работаю руками.

Яне это было понятно без объяснений.

— У тебя обожжённые руки, — озвучила она как факт, с которым не поспоришь. — Один бой. Ты успеешь восстановиться и выровнять дыхание. Против мага обычному человеку драться тяжело, даже если ты победил.

Я кивнул. Спорить с фактом смысла не было. В голове всё равно тикал таймер, и эти две минуты, которые нам выдали, ощущались не отдыхом, а короткой паузой перед следующим ударом.

— Согласен, — сказал я. — Но надо смотреть, кого они выставят сейчас.

Я перевёл взгляд на противоположную сторону. Они переговаривались, это было видно по наклонам голов и коротким жестам. Я не слышал слов, но мне и не нужны были слова. Им достаточно было договориться, кто когда выходит, и всё. Они играют в серию, не в один бой.

— Если выйдет тот парень, который разогревался, — продолжил я, — ты можешь не вывезти.

Яна не дернулась, не обиделась. Просто слушала.

— Там подготовка, — добавил я, выбирая формулировку ровно такой, как она звучит в голове. — Не моего уровня, но близко. Такой тип любит оставаться напоследок. Он рассчитывает на износ.

Я снова шевельнул пальцами, и ладонь отозвалась тупой болью. Терпимо. Пока терпимо. Только «пока» здесь кончается быстро.

— Он не знает, что у нас есть боевой маг, — сказал я.

И это было нашим единственным преимуществом, которое давало нам хоть какой-то шанс остаться в живых.

Я посмотрел на Яну и проговорил план с аналитической точки зрения, не подключая эмоции.

— Этот бой пока за мной. Будем смотреть, кто выйдет. Если кто-то из четырёх амбалов — нормально, я закрываю. Тогда, возможно, следующий бой твой.

Я сделал паузу и добавил главное, ради чего рассчитывался план:

— Но я предпочту провести ещё один бой сам. Потом отдам тебе два. Следующего я, скорее всего, завалю спокойно, а дальше мне нужны два раунда, чтобы привести в порядок дыхание и руки.

Моя боевая подруга усмехнулась коротко и перебила ровно на том месте, где и должна была перебить девушка, которая тоже просчитывает наперёд.

— Потому что самый опасный из них — тот, который подпрыгивает.

— Да, — подтвердил я. — Тот, который постоянно подпрыгивает.

Мы оба повернулись в ту сторону, где он находился. Мы смотрели на него не из-за тревожности или необходимости как у животных держать врага в постоянном поле зрения, а как дополнительная фиксация наших общих выводов. Такой противник ждёт, когда соперник станет медленнее. Такой как он выходит последним, когда у тебя уже нет запаса по силе и выносливости.

— Он будет последним, — сказала Яна. — Он рассчитывает, что ты выдохнешься, и он тебя заберёт.

— Он пока не знает, что среди нас еcть боевой маг, — повторил я.

Эта фраза сама легла в голову второй раз, потому что она держала смысл всей нашей серии. Мы не обязаны выигрывать красиво. Мы обязаны прожить ещё один раунд. Потом ещё один. Потом выйти к последнему так, чтобы руки у меня снова слушались, а у него в голове уже было поздно что-то менять.

Чешир уже минут пятнадцать пытался объяснить этим четырём идиотам, что он знает, где Рома.

Не «кажется», не «может быть», а знает. Он это ощущал всем своим кошачьим нутром, как ощущают воду до того, как её увидят. Он помнил направление, помнил запахи, помнил тот кусок пути, который успел протащить на упрямстве и голоде, пока лапы не превратились в ватные. И сейчас, когда он наконец добрался до людей, которые должны были понять с полуслова, они вместо этого устроили цирк.

Они гладили его.

Они улыбались.

Они смеялись над тем, какой он «весёлый» и «активный».

Чешир в очередной раз прошёлся по кабинету, остановился у двери, царапнул лапой по нижнему краю и оглянулся через плечо, проверяя: ну? Пойдём? Он даже хвостом махнул в ту сторону, где, по его ощущениям, находился правильный путь. Потом вернулся обратно, ткнулся мордой в колени Жени и снова дёрнулся к двери, показывая связку: «я тут — вы там — идём».

Ноль.

Его снова погладили.

Ксюша вообще в какой-то момент прыснула и сказала что-то в духе «какой же он…», и Чешир понял, что это всё. Это тупик. Они воспринимают его как плюшевую проблему, а не как сообщение.

Если бы у него была рука и ладонь, он бы сделал рука-лицо и стукнул себя по лбу так, чтобы услышали даже в соседнем офисе. Но рук у него не было. Были лапы, хвост, уставшее пузо и желудок, который не намекал, а требовал, чтобы его наконец перестали игнорировать.

Единственное, что радовало: Женя всё-таки допёр до самого очевидного.

— Так, ну иди сюда, — сказал он и поднялся.

Женя подошёл к столу Ромы. Рядом, у стола, был стеллаж, и Чешир сразу оживился, потому что там лежали его паштеты и его миска. Нормальная, знакомая, своя. Это было не решение главной проблемы, но это было хотя бы элементарное уважение к живому существу, которое только что тащило себя по бетонным лестницам.

Женя достал миску, поставил её на стол, шуршание упаковки прозвучало как музыка. Паштет лёг в миску плотной кучей, и запах ударил Чеширу в нос так, что на секунду голова стала легче. Он даже сглотнул, не скрываясь, потому что какой смысл скрываться, когда ты голодный, злой и тебе ещё объяснять людям базовые вещи.

— Ну, иди сюда, я тебя покормлю, — повторил Женя, уже спокойнее.

Чешир запрыгнул на стол не выпендриваясь. Лапы чуть проскользнули по гладкой поверхности, но он удержался. Подошёл к миске, понюхал ещё раз, чтобы подтвердить реальность, и начал есть. Быстро, жадно, но всё-таки не в истерике. Он специально занял позицию так, чтобы видеть людей краем глаза, потому что разговор должен был продолжаться прямо сейчас, а не когда они «наиграются».

И тут случилось чудо.

Катя, та самая новая баба, которую они только что притащили, вдруг сказала вслух то, что должно было прозвучать ещё пятнадцать минут назад:

— Слушайте… а может он пытается подсказать нам, где Рома? Он для кота слишком странно себя ведёт.

Чешир замер с кусочком паштета во рту и очень медленно поднял на них взгляд.

Если бы у него была ладонь, он бы треснул себя по лбу второй раз. Но ладони не было, поэтому он сделал единственное доступное: резко-резко замотал головой, как видел у Ромы, когда тот подтверждает очевидное.

«Да. Да, @#%! именно это я и делаю.»

Они наконец-то поймали смысл.

Первым отреагировал Женя. Он наклонился ближе, и в голосе у него появилась нормальная, рабочая интонация, без улыбочек:

— Че… правда знаешь, где он?

Чешир посмотрел на него и снова кивнул. Ещё раз. Чётко. Чтобы не осталось вариантов трактовки.

Он продолжил есть, но теперь уже медленнее. Не потому, что наелся, а потому, что мозги переключились в режим «наконец-то мы разговариваем». Он даже прошёлся вдоль миски, как будто показывал: давайте, продолжайте думать, я здесь, я слышу, я занят делом, вы тоже занимайтесь делом.

Ксюша, как и положено, сразу упёрлась.

— Вы хотите сказать, что эта бесполезная животинка, которая только жрёт и фыркает, может знать, где Рома? Вы что, издеваетесь?

Чешир не фыркнул. Он удержался. Это было сложно, но он удержался. Он просто поднял взгляд и посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который умеет быть умным, но сейчас выбрал быть дурой.

Женя, видимо, решил, что словами до Ксюши дойдёт только через демонстрацию. Он поднял руку, и над ладонью закрутился маленький вихрь. Не буря, не шоу, а компактная спираль воздуха, которая была нужна не для красоты, а как аргумент.

— Ты как бы помнишь про существование магии? — сказал он. — Ты как бы маг иллюзии, а я маг воздуха. Это может быть кот, который понимает человеческую речь. И который знает, где Рома.

Соня отозвалась почти сразу, с сомнением, но без истерики. У неё это звучало как попытка поставить факт на место, а не спорить ради спора:

— Про магию всем известно. Но чтобы коты умели понимать и показывать что-то… Я в первый раз слышу.

Чешир перестал есть на секунду, вылизал нос, чтобы привести себя в порядок, и снова посмотрел на них всех сразу. Не как кот, который выпрашивает внимание. Как существо, которое принесло информацию, а теперь ждёт, когда взрослые люди наконец начнут работать головой.

Он знал одно: если они сейчас опять уйдут в обсуждение, кто во что верит, Рома останется там, где он есть.

И это было уже не смешно.

— Нууууу чтооооооо ж, — протянул ведущий. — Две минуты прошли. Команды, выпускайте своих бойцов.

И тут же, как будто не удержался, как будто ему физически надо было ткнуть пальцем в глаз и провернуть.

— И так как в прошлом бою проиграла команда не господина Крайнова, нашего аристократа, поэтому сейчас на бой выступают первыми простолюдины. Выпускайте своего бойца, простолюдины.

Да он издевается.

Он специально нагнетает. Он не правила объявляет, он месит нам в головы грязь, чтобы мы друг друга ненавидели сильнее. Мог назвать капитана по фамилии. Мог сказать: «Команда Петрова, ваш боец». Мог сказать просто: «Следующий раунд». Нет. Он давит статусом, давит словом «простолюдины», давит этим «наш аристократ», как клеймом.

Я поймал это кожей.

В противоположной линии шевельнулась злость. Она была нацелена не на ведущего, она пошла ко мне, потому что так проще. Потому что ведущий для них — динамик и бетон, а я — живой. Удобная цель. Её можно ненавидеть в лицо.

Я перевёл взгляд на Яну. Она стояла ровно, спокойно, без лишних движений, и по этой спокойной стойке было видно: она понимает ту же механику. Он не просто ведёт шоу, он разгоняет толпу, чтобы следующий бой стал не боем, а казнью с аплодисментами.

И всё равно работать нужно по плану.

Как мы с Яной и предполагали, на арену вышел один из бугаёв.

Не Петров тот прыгун. Один из четырёх, здоровый, плотный, широкий в плечах, с шеей, которая как будто сразу вырастала из грудной клетки. Он шёл не быстро, без спешки. Шёл так, будто у него вообще нет сомнений, что он здесь сделает.

Значит, по логике сейчас выхожу я.

Яна должна дать мне хотя бы один бой отдыха. Лучше два. Потому что после огня я чувствовал руки постоянно. Они горели не пламенем, а тупой, упрямой болью, которая живёт отдельно от тебя и не отпускает. Ладонь саднила так, что я не хотел лишний раз сгибать пальцы. Под подпаленной штаниной бедро тянуло, и я понимал: если сейчас начну работать руками по жёсткому и начну вцепляться, я сам себе сделаю плохо.

План был простой и рабочий.

Я валю быка. Потом Яна берёт двух, или хотя бы выходит против одного, чтобы я забрал себе время. В сумме у меня будет минимум минут семь, если всё сложится. Этого достаточно, чтобы дыхание выровнялось, чтобы руки перестали дрожать от боли, чтобы ноги снова стали послушными, а не деревянными от перенапряжения.

Я шагнул на арену.

Бетон встретил меня холодом через подошву. После огня это ощущалось особенно резко, будто пол специально напоминал: тут нет ни комфорта, ни нормальной поверхности, всё чужое, всё злое. Я сделал пару шагов и поймал себя на том, что автоматически проверяю опору и расстояние, как будто в голове уже включился таймер, даже без команды ведущего.

Ведущий дождался, пока я выйду полностью, и тут же ухмыльнулся голосом.

— О-о-о… какая неожиданность.

Он выдержал короткую паузу, и я почти услышал, как он облизывается.

— Хотя нет… ожиданность.

Специально испортил слово. Специально. Чтобы и меня уколоть, и публику развеселить, и ещё раз подчеркнуть, что он здесь хозяин даже языка.

— Господин Крайонов, — продолжил он, — вы будете драться снова?

Он не спрашивал. Он предлагал повод унизить меня, если я уйду, и повод разогнать злость, если я останусь.

— Может быть, отдохнёте и выпустите кого-нибудь из простолюдинов? Их же не жалко.

Я даже не сразу вдохнул. Внутри всё поднялось, как волна, и это была не гордость. Это была ярость на его манеру. Он не просто орёт в микрофон, он строит ситуацию так, чтобы любой мой вариант выглядел плохо.

Собака.

Дикая собака.

Я чуть не сказал это вслух, но удержал. Удержал на грани, чтобы это осталось мыслью и не стало подарком для него.

Я выпрямился и ответил так, чтобы слышали все. Твёрдо. Жёстко. Без оправданий.

— Я выйду сам.

И добавил, чтобы у него не осталось пространства развернуть свою «прелесть».

— У меня, знаете, всё-таки честь аристократа имеется. Хоть я им и стал недавно. Практически вчера.

Он сразу же подхватил, как будто ждал именно это, и вцепился в слово «аристократ» зубами.

— Да не скромничайте, — протянул он. — Вы уже поработали с княжескими родами и с герцоговскими. Так что вы очень близко в круге старших аристократов.

И вот тут я увидел, как бычару напротив меня начало коптить.

Не фигурально. Реально. У него пошла злость, как пар. Губы сжались, ноздри раздулись, плечи поднялись чуть выше, и он сделал маленький шаг вперёд — не осознанно, а рефлекторно. Как человек, который слышит «княжеские» и «герцоговские» и чувствует себя униженным одним этим набором слов.

Отлично.

Ведущий добился своего. Он не просто объявил бой. Он поджёг.

Только теперь вопрос был простой: кого он поджёг сильнее — меня или быка.

Я сделал медленный вдох и почувствовал, как воздух идёт в грудь тяжело, будто там всё ещё висит остаток того жара. Сердце работало ровно, но часто. Руки хотелось встряхнуть, чтобы они перестали отдавать болью в суставах, но я этого не сделал. Любое лишнее движение на публику работает против тебя. Особенно здесь.

Я смотрел на быка и собирал его по мелочам.

Как он ставит ноги. Где у него опора. Как он держит плечи. Есть ли у него привычка к удару или он просто надеется задавить массой. И главное — насколько он сейчас злой. Потому что злость делает сильнее на первых десяти секундах, а потом делает тупее. А мне нужен не длинный бой. Мне нужен быстрый, рабочий конец.

Таймер ещё не прозвучал, а бой уже начался.

Бетон под подошвой держал холод, как будто арена специально пыталась выжать из находящихся на ней лишнюю дрожь. Свет бил сверху жёсткими пятнами, и круг становился не площадкой, а витриной: здесь нужно либо работаешь, либо красиво умирать, третьего варианта ведущий нам не оставил.

Бык вышел напротив меня и встал так, будто ему вообще не нужно думать. Плечи шире, чем у меня весь корпус, шея короткая и плотная, руки тяжёлые, кулаки уже сжаты. Лицо простое, злое, и в этой злости было много лишнего топлива. Ведущий добился своего: его слова про «княжеских» и «герцоговских» уже успели превратиться в личную обиду у парня, который, скорее всего, не видел ни одного герцога вживую, не говоря уже о князьях.

Я не отвлекался ни на что, тем более на голос ведущего. Слушать этот голос сейчас означало пустить в голову лишнее. Мне нужно было другое: расстояние, опора, скорость, и понимание, что именно этот человек умеет делать руками.

Он двинулся первым.

Не рывком, не прыжком, а шагом, который сразу давит пространство. Такой шаг не про скорость, а про контроль. Противник отступает, потому что ему тесно, и вот уже тот работает от его темпа, хотя он ещё даже не ударил.

Я сместился по дуге, проверяя покрытие. На бетоне нет привычной мягкости, и каждый разворот отдаёт в колено иначе, чем на земле. Нога ставится чуть грубее, стопа требует точности, иначе возможно поймать песчинку и уехать, как на льду. Я держал дистанцию, пока он набирал уверенность в том, что меня можно загнать в угол одним присутствием.

Первый удар он дал так, будто хотел сломать воздух.

Широкий, размашистый, с плеча. Он не пытался попасть точкой. Он хотел накрыть меня массой.

Я ушёл под руку, корпусом вниз и в сторону, и почувствовал, как поток воздуха от кулака пролетел рядом с ухом. Такой удар, если бы зацепил виски, выключил бы меня на месте. Пять минут лимита тут даже не понадобились бы.

Второй удар был ниже, как продолжение первого. Он быстро перестроился, и это было неприятно. Значит, он не совсем дубина. Значит, он не только злой, он ещё и слышит собственное тело.

Я ушёл ещё раз, и уже на отходе пробил коротко по корпусу, в рёбра, чтобы проверить реакцию. Удар не на пробивание, а на понимание крепкости тела противника и получения информации, как выстраивать дальше план боя.

Кулак вошёл, как в плотный мешок. Бык даже не дёрнулся. Он лишь криво улыбнулся, будто моя попытка была щекоткой.

Ладонь тут же напомнила о себе ожогом, и я поймал это ощущение на краю сознания, как красную лампочку. Руки у меня ещё не восстановились. А значит, любое «вкладываюсь» я должен делать в нужный момент, потому что потом я останусь с пальцами, которые не слушаются.

Я снова ушёл по кругу, заставляя его поворачивать корпус. Двигаться с такой массой сложно, и каждый разворот отбирает у него воздух, даже если он этого не понимает. Он делал шаг, второй, третий, а я держал его в работе ногами, заставляя искать меня глазами и плечами.

Он попробовал ударить ногой.

Короткий пинок, нацеленный не на сбить баланс, чем выбить нахрен мой сустав.

Да, сознание я не потеряю и сдохнуть точно не сдохну, но боец из меня уже никакой. И даже очкарик из моей команды сможет меня добить, потому что боль будет адская, и в глазах будет темно.

В этом тоже была логика: загнать меня в момент, когда я сам оступлюсь.

Я снял это движение шагом, будто просто поменял положение. Удар прошёл мимо, и я увидел, как он раздражённо дёрнул губой. Ему хотелось попасть. Ему хотелось, чтобы я почувствовал его силу, даже если попадание будет грязным.

Я не дал ему этого удовольствия.

Таймер в моей голове уже отсчитал две минуты боя. Я понял с кем я дерусь и даже дал себе немного отдохнуть, чтобы восстановить силы. А сейчас пора переходить к активным действиям.

Время в таких местах не живёт в динамиках, он живёт внутри, и я не мог позволить себе превратить бой в беготню до расстрела. Мне нужен был быстрый, рабочий конец. Бык выглядел идеальной целью для простой тактики: заставить его промахнуться, вытащить на ошибку, выключить ударом в голову или по печени, пока он ещё кипит злостью и не начал думать.

И вот тут он сделал странное.

После очередного моего смещения он вдруг остановился.

Не отступил, не присел, не закрылся. Он просто замер и расправил плечи, как будто приглашал.

На его лице появилась улыбка — противная, с показом зубов, в которой больше вызова, чем радости.

Он стоял и ждал.

И я поймал это как сигнал, который не должен был появиться у человека без плана. Бык, который хочет задавить, не ждёт. Он идёт вперёд и давит, пока ты не ляжешь. А этот остановился и дал мне окно. Значит, либо он уверен в своей защите, либо он готовит что-то ещё. В любом случае, окно на арене всегда пахнет ловушкой.

Я держал взгляд на его подбородке и челюсти. Голова у него тяжёлая, шея короткая, и если выключать, то лучше в челюсть. Печень у него под рёбрами, а рёбра у таких людей обычно крепкие. Колено можно срезать, но тогда это затянется, и он всё равно успеет зацепить меня массой. Мне нужен был удар, который меняет всё сразу.

Я сделал шаг вперёд.

Он не двинулся. Он даже не поднял руки.

И вот это уже стало совсем странно. Я ожидал хотя бы рефлекторной защиты, хотя бы попытки закрыться локтем. Ничего. Он стоял, улыбался и смотрел мне прямо в глаза, будто хотел, чтобы я ударил первым и вложился по полной.

В голове мелькнуло раздражённое, почти злое: «Повезло. Имбецил.»

Я не стал спорить с тем, что видел. Если противник даёт тебе челюсть, ты бьёшь челюсть. Только бьёшь быстро и точно, чтобы не дать ему передумать в последнюю долю секунды.

Я сократил расстояние ещё на полшага и вбил правый в челюсть.

Я вложился.

Не «для проверки». Не «на почувствовать». Я ударил так, как бьют в момент, когда нужно выключить бой здесь и сейчас. Бёдра, корпус, плечо, кулак, вся цепочка пошла в удар, и в голове уже на мгновение появилась картинка: голова дёргается, ноги теряют связь с бетоном, бык падает, я добиваю, возвращаюсь к своим и получаю две минуты.

Кулак встретил препятствие.

Не плотную кожу. Не кость. Не «крепкая челюсть».

Это было ощущение, будто я врезал по камню.

В ту же секунду я увидел это глазами: по его подбородку и по линии челюсти пошла другая фактура, как будто поверхность стала грубее, плотнее, и свет лег на неё иначе. Кожа в месте удара выглядела не как кожа. Она выглядела как камень, который почему-то принял форму лица.

Боль ударила сразу, резко, хищно.

Не по всей кисти, а точкой, в пальце, и дальше по руке, как электричество, которое не спрашивает разрешения.

Я понял, что произошло, ещё до того как тело успело «ойкнуть».

Палец.

Не сломался. Он вылетел из сустава.

Костяшка ушла в сторону, и на долю секунды мир стал очень конкретным: сустав больше не совпадал сам с собой, кожа натянулась, под ней вспухла горячая боль, и палец стал чужим, неправильным, словно его прикрутили не туда. Внутри щёлкнуло знакомое ощущение вывиха, только здесь оно было злее, потому что я вложил силу в удар и получил отдачу.

Я отдёрнул руку рефлекторно, и эта маленькая амплитуда движения дала ещё один укол боли, будто кто-то ввинтил иглу прямо в сустав.

Бык улыбнулся шире.

Он чуть наклонил голову, как человек, который только что показал фокус, и впервые поднял руки, медленно, без спешки, как будто сейчас всё начнётся по-настоящему.

А у меня в голове вспыхнула мысль, холодная и очень ясная, даже сквозь боль.

Да мать его…

Ещё один маг…

После плотного обеда, по закону Архимеда, Чешир бы лёг поспать. Пузо приятно тянуло вниз, веки сами собой тяжелели, а мозг выдвигал простой план спасения мира: свернуться клубком, прижаться боком к батарее и не отвечать на вопросы до утра.

План был хороший. Надёжный. Кошачий.

Только Рома где-то пропал, и из-за этого ни батарея, ни сон не считались уважительной причиной.

Чешир сидел на торпеде Жениной «восьмёрки» и держал себя так, словно он капитан корабля дальнего плавания, а эти трое сзади просто шумная команда, которую надо довезти до нужной точки. Лапа лежала на пластике, когти время от времени царапали поверхность, когда машина подпрыгивала на ямах. Нос ловил воздух через приоткрытое окно, и в каждом порыве ветра он пытался найти знакомую нитку: тот самый след, то самое направление, то самое «там».

Женя вёл, стиснув зубы, и в глазах у него стояла такая сосредоточенность, будто он сейчас не по городу едет, а через минное поле. Руки на руле держались ровно, но по пальцам было видно, что он себя тормозит. Вихри в нём жили и просились наружу, и Чешир это чувствовал почти кожей: воздух в салоне иногда становился плотнее, словно пространство вокруг Жени на секунду собиралось в спираль, потом отпускало.

В салоне не замолкал Ксюшин голос.

— Я сейчас, честно, не понимаю, — в который раз сказала она, наклонившись вперёд между сиденьями. — Вы реально верите, что это… кот? Что он знает, где Рома? Вы с ума сошли?

Чешир повернул голову и посмотрел на неё тем взглядом, который у него обычно шёл в комплекте к слову «засранка», только вслух он, разумеется, ничего сказать не мог. Лапа сама собой поднялась и ткнула вперёд, в лобовое, в нужную сторону, где через пару кварталов надо было уходить направо.

Женя коротко глянул на торпеду и спокойно сказал:

— Вот так и верю. Видишь? Он показывает. Не лапой в потолок, Ксюш. Конкретно показывает, куда ехать.

— Он может просто дёргаться! — Ксюша упрямо скривилась. — Ему хочется в окно, ему скучно, ему жарко, да что угодно. Это животное. Оно жрёт паштет и падает пузом на пол. Оно не навигатор.

Чешир сглотнул обиду вместе с воздухом. «Падает пузом на пол» было, к сожалению, правдой, но это не отменяло того, что пузо сейчас работало в интересах следствия.

Он снова поднял лапу и указал направо, потом коротко ткнул вниз, почти в ту часть торпеды, где Женя держал телефон, словно подсказка должна лечь железно и без вариантов.

Женя повернул. Машина ушла вправо, и Чешир удовлетворённо прижмурился. Вибрация под лапами сменилась, звук колёс стал другим, и город вокруг, по ощущениям, начал складываться в правильную схему.

Соня, сидевшая рядом с Катей, говорила реже всех, но когда заговорила, прозвучало ровно и тихо, без попытки спорить ради спора.

— Ксюша, — сказала она, подбирая слова осторожно, как будто боялась попасть не туда, — я понимаю, что я у вас… новенькая. Но он правда не просто мечется. Он реагирует на маршрут. Он ждёт поворота, показывает заранее, и потом успокаивается. Это похоже на… ну, на смысл.

Ксюша фыркнула.

— На смысл похоже, когда Рома рядом и говорит человеческим языком. А это кот.

Чешир повернул уши назад и мысленно выдал всё, что он думает о человеческой логике. Потом вспомнил, что спасает Рому, и решил экономить силы. Ему ещё показывать. Ему ещё вести. А главное, ему ещё терпеть разговоры этих людей, которые почему-то в критический момент спорят именно о том, что работает.

Катя молчала всю дорогу. Это было даже страшнее, чем Ксюша. Она сидела, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Не демонстративно, не на показ. Просто так, как сжимают руки, когда держат внутри слишком много и не знают, куда это выплеснуть, чтобы не разнести всё вокруг. В салоне от неё шло ощущение, которое Чешир ловил всё яснее: словно воздух рядом с ней становился тяжелее, горячее, а потом, наоборот, проваливался в холодную пустоту.

Чешир пока не умел называть стихии словами, он вообще не любил слова, потому что слова придумали люди, чтобы спорить. Но он уже научился чувствовать, где в человеке есть сила, и где эта сила рвётся наружу. У Кати она рвалась.

И самое неприятное заключалось в том, что в машине сидели четверо магов, и все четверо были на пределе. Магия оказалась привязана к эмоциям. Чем сильнее эмоция, тем сильнее фон. Чешир это ощущал каждой шерстинкой, как ощущают грозу до того, как ударит первый гром.

Женя — вихрь и злость, затолканная глубоко, чтобы не сорваться прямо за рулём.

Ксюша — напряжение и страх, завернутые в упрямство, чтобы не признать очевидное.

Соня — тревога, аккуратно собранная в вежливость, потому что по-другому ей было страшно заговорить.

Катя — тишина, которая давит так, что хочется отодвинуться, и при этом отодвинуться некуда.

Чешир сидел на торпеде и чувствовал себя одновременно очень умным котом и очень несчастным котом. Он хотел спать. Он хотел, чтобы Рома был рядом. Он хотел, чтобы люди понимали с первого раза, когда им показывают маршрут.

Он поднял лапу и показал прямо.

Женя снова глянул и кивнул.

— Прямо, — сказал он сам себе. — Понял.

Ксюша снова не выдержала.

— Женя, — она наклонилась ближе, голос стал чуть тише, почти умоляющим, но всё равно колючим, — ты понимаешь, как это звучит? Ты княжич. Ты взрослый человек. Ты реально сейчас едешь за котом.

Женя даже не повернул головы. Он смотрел на дорогу.

— Я сейчас еду туда, где может быть Рома, — сказал он спокойно. — Мне плевать, как это звучит. Я вижу, что кот показывает маршрут. Я вижу, что он это делает осознанно. Всё.

Ксюша резко вдохнула, будто готовилась к новой атаке, но Женя добавил, уже жёстче, без повышения голоса, просто с нажимом:

— Перестань включать… эту свою стерву, Ксюш. Приди в себя. У нас друг пропал. Если кот — единственная нитка, я буду держаться за нитку.

Соня опустила взгляд, потом снова подняла и тихо сказала:

— Он же ещё в офисе пытался нас вывести. Мы просто тупили. Простите.

Слово «тупили» прозвучало неожиданно честно. Чеширу захотелось ей муркнуть благодарно, но он вспомнил, что его мурчание обычно принимают за «какой милый», а не за «наконец-то вы поняли», и решил не портить момент.

Катя наконец пошевелилась. Не повернулась всем телом, не влезла в спор. Она просто чуть расслабила пальцы, потом снова сжала кулак и сказала негромко, так, что голос попал в тишину, как игла.

— Он знает.

Ксюша замолчала, словно её щёлкнули по носу.

Соня медленно выдохнула.

Женя кивнул, будто получил подтверждение, которое и так уже было.

Чешир посмотрел на Катю внимательнее. Она не смотрела на него. Она смотрела вперёд, сквозь лобовое, так, будто пыталась взглядом достать того, кто держит Рому. И от этого в салоне снова стало плотнее, тяжелее.

Чешир ткнул лапой налево.

Женя повернул налево.

Машина вошла в более узкую улицу, где дома стояли ближе, а воздух пахнул сыростью и старым бетоном. Чешир поднял морду, втянул запах и понял, что они идут правильно. Внутри у него что-то щёлкнуло, как маленький замок: да, да, здесь, дальше, ещё немного.

Ксюша снова не выдержала, но теперь говорила уже тише, словно спорила не с Женей, а с реальностью.

— Это слишком просто, — сказала она. — Вот что меня бесит. Просто кот. Просто показал. Просто поехали. Так не бывает.

Женя усмехнулся, коротко, без радости.

— У нас в жизни постоянно бывает «просто». Пока ты не начинаешь усложнять, чтобы не верить.

Соня кивнула, осторожно, будто боялась поддержать не ту сторону, но всё равно сказала:

— У нас и магия «не бывает». А она есть. Почему коту «не бывает»?

Чешир прижал уши, потому что разговор стал слишком человеческим, а ему нужно было работать. Он показал прямо, потом снова прямо, потом резко направо, потому что там был поворот, который легко проскочить. Женя успел. Машина пошла вправо, и Чешир удовлетворённо выдохнул.

На секунду в салоне даже стало тише. Не потому, что все успокоились. Просто у всех в голове появился один и тот же общий ритм: маршрут, повороты, ожидание.

Катя снова сжала кулак, и Чешир почувствовал от неё всплеск силы, как вспышку под кожей. Стихия оставалась неизвестной, но эмоция была понятна без слов. Ярость. Чистая. Сдержанная. Такая, от которой у сильных людей дрожат не руки, а воздух вокруг.

Ксюша посмотрела на Катю боковым зрением и тихо спросила:

— Ты… ты чувствуешь что-то?

Катя ответила не сразу. Потом сказала ровно:

— Я чувствую, что если мы опоздаем, я разнесу того, кто это сделал.

Соня сглотнула и отвернулась к окну.

Женя крепче взялся за руль и сказал, не глядя назад:

— Тогда давайте успеем.

Чешир поднял лапу и показал вперёд, как можно точнее, как можно яснее, чтобы у них не осталось сомнений. Он чувствовал, что они близко. Он чувствовал, что сейчас любая ошибка станет дорогой. Он чувствовал, как магия в салоне фонит от эмоций, как будто четыре человека уже готовятся к удару, и этот удар держится на тонкой грани, пока машина едет.

Он хотел бы снова лечь спать, по закону Архимеда, по всем законам кошачьего счастья.

Он хотел бы, чтобы Рома сам открыл дверь и сказал своим людям, что они идиоты, но он их всё равно любит.

Пока Ромы не было, любить и ругать людей приходилось Чеширу.

Он показал налево. Резко. Без вариантов.

Женя повернул.

И в этот момент Чешир почувствовал, что направление стало совсем правильным, почти болезненно правильным, как будто он наконец попал в ту точку города, где запах и память совпадают, и дальше уже нельзя ошибиться.

Он поднял лапу ещё раз и ткнул вперёд, медленно, настойчиво.

«Давай. Давай. Давай. Только не тупи. Только не остановись. Только довези.»

Машина рванула чуть быстрее.

Чешир удержался на торпеде, расправил плечи так, как расправляют их настоящие капитаны, и приготовился показывать дальше.

Боль пришла резкой вспышкой. Я отдёрнул руку, и палец повёл себя так, будто его прикрутили не на ту резьбу. Костяшка ушла в сторону, кожа натянулась, сустав стал чужим, и по всей кисти прошла резкая, хищная волна, которая сразу объяснила: если я сейчас начну махать руками, то закончу раньше таймера.

Я отскочил на шаг, потом на второй, выигрывая себе воздух и дистанцию. Бетон под ногами оставался холодным, как будто арена специально держала участников поединка в тонусе. Свет сверху бил пятнами, и в этих пятнах любое движение выглядело как в витрине. Я видел быка напротив и понимал простую вещь: он специально дал мне «окно», потому что его кожа умеет становиться камнем. Это была не удача и не глупость. Это была ловушка, рассчитанная на то, что я вложусь.

Я вложился.

Теперь у меня вывих на ведущей руке и противник, который впервые показал, что он тоже не просто «бугай».

Бык улыбался. Он поднял руки медленно, с той уверенностью, которая появляется у человека после удачного фокуса. Подбородок, куда я попал, выглядел иначе. Фактура менялась прямо на глазах: там, где должна быть кожа, лежала плотность, как у камня, только тёплого и живого. Он словно носил под лицом вторую оболочку и включал её, когда нужно.

Я коротко вдохнул и посмотрел на кисть. Палец торчал криво, костяшка выступала не там, где должна. С этой рукой можно драться, если есть привычка терпеть, но пальцы отвечают за то, что в бою решает всё: хват, контроль, точность. Я правша. И меня сейчас очень профессионально лишили привычного инструмента.

Ведущий, конечно, не мог пропустить такой момент.

— О-о-о… — протянул он с тем самым удовольствием, которое у людей появляется, когда они чужую боль считают частью шоу. — Кажется, у нас проблемы. Господин Крайонов, вы только что лишились ведущей руки.

Голос прокатился над ареной, как монета по столу.

— На вас, напомню, были сделаны неплохие ставки. Спонсоры любят красивую картинку. А сейчас картинка… — он сделал паузу, и я почти услышал, как он усмехается. — Пошла криво.

Я не повернул голову к динамикам. Слова ведущего были для меня сейчас только дополнительным шумом, который он пытается запихнуть в мозг. У него это хорошо получалось. Он поджигал противника, и я чувствовал, как на противоположной стороне шевелится злость. Злость простая и удобная: «аристократ ломается, отлично».

Бык сделал шаг вперёд, не торопясь. Он уже понял, что одна моя рука стала проблемой. Он не был умным бойцом, но он умел считывать слабость. У таких людей это врождённое.

Я поднял кисть к груди и коротко проверил сустав. Палец отзывался болью даже от микродвижения. Это значило, что я сейчас либо трачу секунды и вправляю его, либо вхожу в размен с рукой, которая не работает.

В ФСБ нас учили простому: если сустав вылетел, ты либо ставишь его на место сам, либо ждёшь, пока тебя сложат, и тебе поставят его уже в медпункте. Здесь медпункта не было. Здесь был бетон и слово «устранят».

Я отступил ещё на полшага, чтобы бык не достал меня одним рывком, и быстро зажал ладонь другой рукой. Пальцы легли на костяшку, я нащупал линию, где сустав должен совпасть, и выдохнул.

Боль сама сказала мне «погоди».

Я не погоди.

Я сделал короткое, злое движение, как будто закрывал какой-то механизм на щелчок.

Сустав встал на место с мерзким внутренним толчком. Не хрустом, а ударом внутри кисти, и следом пришла вторая волна боли, уже тупая, вязкая, как горячий песок. Я на секунду зажмурился, потому что организм всё равно организм, и потом сразу открыл глаза. Я не мог позволить себе задержаться в этом.

Палец стал ровнее. Сразу стало понятно: работать он будет, но не так. Он будет мешать. Он будет отвлекать. Он будет сдавать позицию на каждом ударе.

— О! — оживился ведущий. — Сам себе доктор. Господин Крайонов, вы умеете удивлять. Спонсоры любят таких стойких.

Он выдержал паузу, а потом добавил, чтобы подкормить другую сторону.

— А те, кто ставил против вас, сейчас очень довольны. Они считают, что вы уже на половину выбыли. Рука у бойца одна, а амбиций, говорят, было много.

Я скосил взгляд на быка. Тот слышал всё. Это было видно по тому, как у него подрагивали губы и как он втягивал воздух. Его злость разогревалась, как печь. Он хотел не просто выиграть. Он хотел «снять аристократа».

Пусть хочет.

Я опустил руку, встряхнул кисть один раз, коротко, чтобы проверить болевой предел. Палец ответил и ответ был неприятным, но понятным. Я снова сжал и разжал кулак. Указательный подламывался в ощущениях, средний держался лучше. И вот тут в голове встал вопрос, который в обычной жизни звучит смешно, а здесь становился жизнью.

Если придётся давить глаза, указательным это делать проще. Он рабочий, он «ведущий» по тонким движениям. Средний сильнее, но грубее. И мне теперь придётся работать именно средним.

Смешно, конечно.

«Роман, вы спасаетесь средним пальцем».

Если бы кто-то наверху, где сидели избранные богатые зрители, сейчас услышал это, он бы похлопал.

Я поднял взгляд на лицо быка. Он снова шёл вперёд, чуть наклонив голову. Плечи у него были как стена, руки тяжёлые, а каменная кожа… каменная кожа, судя по всему, включалась локально. Он не весь каменный. Иначе мой удар отскочил бы от всего его тела одинаково. А здесь «камень» был в челюсти, ровно там, куда я вложился.

Значит, у него есть выбор. Значит, он включает это там, где ждёт удар.

Отлично. Выбор перегружается.

Но мне нужно было что-то ещё. Потому что пока он каменный, пока у него масса, пока у него злость и толпа поддержки в виде его команды за спиной, от которой исходит столько же злоти и уверенности в его победе, обычный бой превратится в нокаут, где он вырубит меня одним удачным ударом. А я уже понял, что его удары способны выключать.

Мне нужен был слабый участок, который не прикроешь «камнем».

Глаза.

Он не сможет превратить их в камень, если захочет видеть, что происходит. Ослепнуть даже на несколько секунд — вряд ли ему понравится такой расклад.

Я сделал вдох и проверил расстояние. Он близко. Я сместился по дуге, заставляя его разворачивать корпус. Он двигался быстрее, чем мне хотелось. Для такого веса он был слишком живой. Это значило, что он тренировался. Или что магия добавляла ему контроль над телом.

Он ударил первым.

Кулак пошёл дугой, широкой, с плеча. С таким ударом не «попадают», им «накрывают».

Я ушёл вниз и в сторону, и рукав его руки прошёл в сантиметре от моего виска. Воздух от удара шевельнул волосы, и мне даже не понадобилось думать, чтобы понять, чем закончился бы контакт.

Я сразу ответил ногой по колену. Не на разрушение, а на срез опоры. Удар прошёл по касательной, бык дёрнул ногой, отступил на полшага и тут же полез вперёд, как будто его только подогрели.

Он попытался поймать меня второй рукой, захватом, и в этом было самое неприятное: он не просто махал. Он пытался взять.

Если он меня возьмёт, дальше будет силовой размен, а мой размен сейчас ограничен рукой.

Я снова ушёл, но в этот момент почувствовал: я не успею «танцевать» бесконечно. Таймер крутится, секунды заканчиваются, скоро время окажется на исходе. Зрители ждут крови. Ведущий хочет, чтобы я ошибся. И бык тоже хочет, чтобы я ошибся.

Мне нужно идти в грязь первым.

Я поднырнул ближе, сделал короткий заход в корпус, чтобы притормозить его движение, и попытался схватить его за предплечье. Мне нужна была точка контакта. Мне нужна была возможность забраться на него, как на дерево, и выдавить глаза.

Кисть правой руки, выдала боль сразу. Палец прострелило так, будто кто-то сунул внутрь сустава проволоку. Но я всё равно зацепился.

И вот в этот момент случилось что-то странное — не показная магия, вспыхнувшая так, чтобы все заметили, а наоборот, незаметный телесный сбой.

Внутри меня что-то дёрнулось, как будто я потянулся не только руками, а чем-то ещё. И именно это специфичное «ещё» вышло только что наружу.

Я почувствовал, как из меня уходит сила. Она не была мышечной, а чем то другим. Это было связано с головой, с нервами, с той частью, где эмоции живут глубже слов.

И вместе с этим я почувствовал то, что у меня было внутри.

Панику.

Не резкую яркую истерику, где «я слабый». А чистую, физиологическую, плотную панику человека, который понимает: сейчас ошибка — и тебя расстреляют. Сейчас ты живёшь только потому, что успеваешь думать.

Ощущение паники было коротким, но очень ярким. Я держал её в руках, как держат горячую кружку: аккуратно, чтобы не обжечься.

И в момент контакта эта паника ушла, он перешла в быка.

Я понял это по его глазам.

Он дёрнулся не от моего захвата. Он дёрнулся как человек, которому внезапно стало плохо. Плечи напряглись, дыхание сбилось, взгляд метнулся, как будто он искал выход прямо из воздуха. Он попытался вдохнуть глубже и не смог. Грудь поднялась коротко, потом ещё раз, рвано. На лбу выступила испарина, и я увидел, как у него дрогнула нижняя губа.

Паника у него была не моей, а его собственной.

Она пришла к нему с усилением. Как удар, который он не ожидал. Как волна, которая накрывает и не спрашивает. Эта неожиданное чувство придало ему ещё больше страха. Он начинал дезориентироваться.

Я отпустил его на долю секунды, потому что мне нужно было проверить: это случайность или механизм. И в ту же секунду внутри меня снова стало легче. Это ощущалось не как «хорошо» или «легче», а как будто я перестал держать лишний груз.

А бык… бык начал коптиться изнутри.

Он сделал шаг назад, потом ещё один. Его руки поднялись, но не в защитный барьер. Они прижались к груди, как у человека, который пытается «поймать» воздух. Его пальцы дрожали. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся так резко, будто он проглотил камень.

Я видел это много раз, только в другом контексте. На задержаниях, на допросах, на ситуациях, где человек вдруг понимает, что контроль ушёл.

Паническая атака.

Симптомы шли по классике: сбившееся дыхание, расширенные зрачки, дрожь, поиск опоры глазами, ощущение «сейчас умру», которое отражается в каждом движении.

И в этот момент у меня в голове всплыла мысль, сухая, ехидная, очень «моя».

«Ну привет. Вот это уже интересно».

Ведущий, конечно, тоже заметил, что бык перестал быть быком.

— О! — протянул он. — Что-то наш богатырь… что-то притормозил. Господин Крайонов, вы что решили победить его взглядом? Или у нас тут ещё один сюрприз для спонсоров? — В его голосе чувствовалась насмешка в перемешку с удивление.

Я не ответил. Потому что отвечать ведущему — это отдавать ему власть над ритмом. А ритм сейчас был мой. Он пытался меня отвлечь, а каждая секунда потери контроля могла привести бой к моему поражению.

Бык изо всех сил пытался вернуться в себя. Он тряс головой, будто хотел вытряхнуть из черепа чужую мысль, сделал шаг вперёд, потом остановился, и его снова накрыло. Грудь задышала рвано, плечи поднялись, и я увидел то, что для бойца хуже любого удара: он перестал «держать тело». Тело стало отдельным.

Я сделал шаг к нему.

Он увидел меня и отшатнулся, как от угрозы, которая стала слишком близко. И это было не про «я испугался удара». Это было про «мне страшно вообще».

Я снова зацепился за его руку, быстро, жёстко, и в этот раз я уже знал, что делаю. Контакт — и паника снова пошла в него.

Я почувствовал отток. Я почувствовал, как из меня уходит эмоция, как вода уходит по трубам. Вместе с этим пришла усталость, возникшая не тупой болью в мышцах после резкого рывка, а тихой, вязкой изнурённостью, что появилась где-то в глубине головы и стала тянуть каждую мысль вниз.

И я понял вторую часть: дар не бесплатный. Он забирает ресурс, но сейчас он был дешевле смерти.

Бык захрипел. Его глаза расширились ещё сильнее. Он попытался зарычать, потому что так проще вернуть себе «силу», но звук вышел не как рычание, а как сдавленный выдох. Он сделал движение рукой, будто хотел ударить меня, и рука пошла не туда. Пальцы не слушались, он сам себе мешал.

Я увидел момент, и он был идеальным. Вот оно.

Я резко пошёл внутрь. Решил действовать телом, а не руками. Сейчас это было бы больше бесполезно. Толкнул плечом в грудь, чтобы сбить ему устойчивость, и сразу ногой в опорную. Он шатнулся, и я поймал его спину.

Вот оно.

Если я хочу глаза, мне нужна спина.

Я прыгнул — без красоты и кинематографичности, грубо, грязно и исключительно практично.

Закинулся ему на спину, как на мешок, и сразу зафиксировал бедром его бок, чтобы он не сбросил меня одним движением. Правая рука снова отозвалась болью, палец заныл, но я держал хват на его плечах не пальцами, а ладонью и запястьем. Я экономил суставы.

Он взвыл, и в этом крике слышалась не боль, а паника, внезапная и липкая, цепляющаяся за голосовые связки.

От того, что на него село что-то живое и он не понимал, как это снять. Он закачался, начал бить назад локтями, пытался схватить меня, и каждое движение выходило рваным, лишним, как у человека, который дерётся с собственным телом.

Я держался, подался ближе к его шее, чтобы быть над ним, а не сзади, и увидел его глаза сбоку, в профиль. Белок стал ярче, зрачки бегали. Он не мог сфокусироваться. Хотел, но не мог.

Мой указательный палец был плох для тонкой работы. Значит, будет средний.

Смешно.

Я ухмыльнулся внутри и услышал, как ведущий почти радостно подал голос.

— О-о-о! — сказал он. — Господа! Наш аристократ решил перейти к грязным методам. Вот это уже шоу. Спонсоры оживились. Кто-то говорит, что это красиво. Кто-то говорит, что это… — он сделал паузу. — Отчаянно.

Отчаянно, да.

Слово подходящее, если ты сидишь в кабинете и ставишь ставки.

Я наклонился к уху быка и почувствовал его дыхание. Оно было горячим и рваным. Он пытался вдохнуть глубже и не мог. Его организм уже был в режиме «сейчас умру», и это работало на меня сильнее, чем любой удар.

Я поднял левую руку, чтобы прицелиться, и в этот момент бык резко рванулся, пытаясь сбросить меня. Его спина дёрнулась, меня снесло на полшага, и пальцы правой кисти снова прострелило. Палец напомнил о себе так, будто хотел сказать: «я тут тоже участвую, только мне это не нравится».

Я стиснул зубы.

И понял ещё одну простую вещь: попытка «красиво» не сработает. Здесь будет кусок сухой безэмоциональной работы.

Я удержался на его спине, снова подтянулся ближе к шее и почувствовал, как внутри меня снова поднимается паника. Я видел: если он всё-таки сумеет сбросить меня, я потеряю позицию, потеряю шанс на глаза, и дальше начнётся обмен ударами, где моя рука снова станет слабостью.

Паника поднялась и снова ушла в него.

Бык содрогнулся всем корпусом. Его движения стали ещё более несогласованными. Он попытался вздохнуть и закашлялся, как человек, который вдохнул воду. Глаза закатились на долю секунды, потом вернулись, и я понял: ещё чуть-чуть, и он сломается окончательно.

Вот сейчас. Вот сейчас я его доберу.

Я подвёл руку к его лицу, готовя давление в глаза, уже представляя, как делаю это средним пальцем, как держу голову, как ломаю ему фокус, как выключаю его окончательно.

И в этот момент он снова дёрнулся, сделав это резко, грязно, всем телом.

Я удержался только потому, что уже был на нём, как клещ. В голове у меня стукнуло: следующий рывок решает всё.

Я сделал вдох, почувствовал, как воздух идёт в грудь тяжело, и понял: я уже включил дар второй раз. Усталость растёт. Голова начинает «плыть» тонкой кромкой, как после слишком длинного напряжения.

Мне нужен конец.

Прямо сейчас.

Я перехватил его плечо, чтобы стабилизировать его голову, и потянулся к глазам.

Я подтянулся к его шее и прижал грудь к его лопаткам так плотно, будто пытался вдавить себя в него и стать частью этой туши. Мне нужна была стабильность, чтобы его рывки перестали сбивать руки и чтобы голова хотя бы на секунду перестала метаться.

Правой кистью я держал плечо, но держал не пальцами. Ладонью и запястьем, потому что указательный до сих пор отзывался тупой, злой болью, и любой нормальный хват превращался в лотерею. Левой я нашёл край его челюсти и ухо, зацепился за кожу, и это давало контроль над поворотом головы. Волос там не было, и это было даже удобнее. Гладкая, влажная кожа давала прямой контакт, а контакт сейчас решал больше, чем сила.

Он не понимал, что происходит. Он думал, что меня можно просто сбросить, как мешок.

Я мешком не был.

Он рванулся снова. Спина дёрнулась так, что меня чуть не срезало вбок, и я почувствовал, как бетон приближается к лицу. Я успел сместиться и посадить вес ниже, ближе к пояснице, и это спасло меня от падения. Он попробовал качнуть корпусом и сорвать меня через плечо, и у него вышло криво, потому что он работал уже не головой. Он работал страхом.

Он хрипел. Паника жрала ему дыхание, и грудь ходила рывками, как у человека, который бежал на пределе и вдруг понял, что дальше не может. Руки били назад вхолостую. Локти выстреливали туда, где меня уже не было. Он пытался дотянуться до меня, сорвать, сдавить, и пальцы не слушались, потому что мозг держался за одну мысль, примитивную, звериную.

Спасайся.

Я видел таких. Когда человеку становится страшно по-настоящему, у него отнимают привычный контроль, и он начинает драться уже не за победу. Он дерётся за воздух.

Ведущий орал сверху, растягивал слова, пробовал их на вкус, как конфету. Он хотел реакции, хотел, чтобы я сорвался или дрогнул. На арене сейчас были только мы, бетон и свет, и этого хватало, чтобы устроить ад, а время у нас измерялось не вдохами, а таймером, который в конце мог решить всё одним нажатием.

Я слышал бетон, дыхание бугая и своё сердце. Оно билось часто, но держало ритм. Держало настолько, насколько может держать ритм, когда понятно, что времени на красоту нет, и впереди стоит выбор, который уже не отменить.

Мне нужна была голова.

Мне нужны были глаза.

Я подтянул колено выше, поймал его бок бедром и зажал, чтобы он не мог провернуться. Он попробовал уйти в сторону, и у него не вышло. Он ещё раз дёрнулся, и подо мной напряглась спина, будто он собирается броситься вперёд и влететь в бетон, чтобы приложить меня вместе с собой. У таких людей это бывает. Когда внутри уже пусто, остаётся только тупая попытка размазать проблему о стену.

Я сместился ещё ближе к шее. Левой ладонью прижал затылок, пальцами нашёл край уха и повернул голову чуть вбок. Мне нужен был угол. Одно окно. Один взгляд.

Я увидел глаз.

Белок был слишком ярким, зрачок дёргался, веки моргали часто, как по спазму. Это был взгляд человека, которому страшно, и в этом было что-то по-чёрному правильное. Минуту назад он улыбался мне каменным подбородком, как победитель, и теперь у него в глазах уже бегало только одно.

Выход.

Я поднял левую руку и подвёл большой палец к внутреннему углу глаза. Вторым пальцем упёрся сверху, чтобы было куда давить, и чтобы голова не уходила от движения. Я держал его затылок и ухо, а давил туда, где боль включается мгновенно и выключает всё лишнее. Это техника простая. Тело всегда честнее слов. Если человек не готов умирать, нужная точка ломает любую силу.

Он дёрнулся, и я удержал. Я плотнее прижал коленом его бок и продавил плечом в его лопатки. Он попытался поднять руку и прикрыть лицо, но рука пришла поздно. Движение было рваным, и паника отставала от реальности на полсекунды. Полсекунды в бою хватает, чтобы решить всё.

Он закричал так, что голос сорвался сразу. Крик превратился в хрип, потому что грудь уже не слушалась. Он попытался вдохнуть и захлебнулся этим вдохом. Он махнул рукой назад и попал по моей ноге, и я даже не дёрнулся. Нога терпела. Нога могла терпеть. Мне нужна была секунда.

Я добавил давление в угол. Туда, где боль отдаёт в голову мгновенно. Он дёрнул головой, и я вернул её обратно, держась за ухо и линию челюсти. Я не давал ему уйти. Он попытался сбросить меня через плечо, поднялся на носки, качнулся, будто хотел перевернуться. Для человека, в этой ситуации, это был бы хороший ход.

У него голова уже рассыпалась.

И вот здесь я сделал то, что в обычной драке делать не любят. Я заговорил ему в ухо. Тихо и спокойно.

— Дыши быстрее, — сказал я. — Коротко. Тяни воздух.

Он рвано вдохнул и тут же подавился этим вдохом. Мозг в панике хватается за любую команду, если она звучит уверенно, и он попытался послушаться.

— Вот так, — продолжил я. — Сердце уже лупит в горле, и ты его слышишь. Пальцы дрожат. В голове пусто. Ты уже понял, что контроля нет.

Он захрипел сильнее. Он пытался повернуть голову, чтобы уйти от давления, и только подставлял глаз удобнее.

— Страшно, да, — сказал я, жёстче, без крика, просто с нажимом. — Страшно, когда тебя ведут, как тушу. А теперь смотри, что будет дальше.

Он дёрнулся всем телом, и я удержал его бедром, как фиксатором. Он мотнул рукой, попал себе по щеке, потом по носу. Он пытался убрать мою кисть и не мог найти её. Он пытался поднять локоть, и локоть падал вниз. Он судорожно хватал воздух, и воздух не шёл.

И я почувствовал, как внутри меня поднимается горячая волна. Не мышечная. Эмоциональная. Маленькая паника, которая шевелится под рёбрами и шепчет, что я ошибусь и закончу здесь, на этом бетоне.

Я её не давил.

Я её пустил.

Через контакт, через кожу, через то, что во мне уже открылось и работало само, как рана, которая научилась дышать.

Паника ушла в него.

Его будто ударило током. Он вздрогнул всем телом, и дальше началась чистая физиология. Руки стали хаосом. Он дёргался, он метался, он пытался закрыть лицо и попадал по себе. Он пытался схватить меня и хватал воздух.

— Убери… убери… — выдавил он, захлёбываясь словами. — Я… я не… не могу…

Слова распались на куски. Он пытался сказать ещё, и язык не успевал за дыханием.

— Ты можешь, — сказал я ровно. — Просто ты уже понял, что не управляешь собой. Дыши. Ещё быстрее.

Я услышал сверху голос ведущего. Он был доволен, как человек, который любит чужую слабость.

— Ай-ай-ай, — протянул он. — Наш богатырь загрустил. Господа спонсоры, вы это слышите. А у нас тут борьба за глазки, и это совсем не то, на что вы ставили.

Мне было плевать, что он говорит. Я держал позицию и считал секунды. Я чувствовал, как энергия начинает тянуть усталостью. Она ложилась в голову тяжестью, как после бессонной ночи и длинной дороги. Дар работал через эмоции. Он перекидывал их. Он усиливал. Он жрал ресурс.

Бугай дёрнулся вбок, и я чуть не сорвал себе правую кисть. Палец отозвался болью сразу, как будто напомнил, что он тоже здесь, и он тоже платит. Я удержал плечо запястьем, стиснул зубы и не дал руке разжаться.

Я перевёл левую руку на второй глаз.

Потому что одного было мало.

Потому что таймер в конце не спрашивает, хочешь ты жить или нет.

Я прижал ладонью его лоб, чтобы он не мотал головой, и завёл большой палец во внутренний угол второго глаза. Давление пошло точно. Коротко. Жёстко. Без рывков. Я держал его голову левой ладонью, а правым запястьем и предплечьем фиксировал плечо, и у меня оставался один рабочий вектор, который не ломал физику и не требовал лишних рук.

Он захрипел, потом вдруг начал молить. Слова выходили обрывками, и в каждом слышалась одна и та же мысль, тупая и честная.

— Пожалуйста… хватит… не надо… не надо…

Я не отвечал.

Я знал, что если я отвечу, если я оставлю ему шанс, мы оба не выйдем отсюда. В конце пяти минут не будет «переиграем». В конце будет курок. И я уже ощущал это в ведущем, чувствовал в его удовольствии, в том, как он тянет слова, будто ждёт финала.

Я прижал его голову ещё плотнее, чтобы убрать метания, и довёл движение до конца. Пальцы делали работу, которую надо сделать один раз.

Сопротивление лопнуло.

Внутри глазницы что-то резко уступило, и его тело сразу потеряло смысл. Дёрганье оборвалось, как будто кто-то выдернул провод. Дыхание сбилось, потом захлебнулось, и тяжесть подо мной стала пустой.

Он ещё секунду стоял на коленях, будто пытался удержаться на упрямстве, и затем мягко поехал вперёд. Руки расползлись по бетону, и вся сила, которой он минуту назад давил пространство, вышла из него одной тишиной.

Я успел оттолкнуться и уйти в сторону, чтобы не оказаться под тушей. Он рухнул тяжело и глухо. Это не была «красивая смерть». Он просто упал, потому что всё закончилось.

Я опустился на одно колено и отодвинулся на шаг. Судорог почти не было. Было несколько коротких спазмов, а потом он застыл окончательно.

Я встал.

Бетон снова ударил холодом в подошву.

Я посмотрел на свою правую руку. Указательный палец дрожал. Сустав жил отдельно, и боль стала вязкой, мерзкой, такой, которая не рвёт, а точит. Я сжал кулак и понял, что кулак сжимается с оговорками. Если дальше будет бой, я руками как раньше уже не поработаю.

Значит, дальше будет другой.

Ведущий выдержал паузу и заговорил так, будто объявлял результат дорогого аттракциона.

— Судья, фиксируем, — сказал он сладко. — Боец команды простолюдинов погиб. Победа у команды господина Крайнова.

Никаких аплодисментов. Только его голос, треск динамиков и пустой круг, который успевал стать тише сразу после того, как умирает человек.

Я даже не поднял голову в сторону динамика. Только жадно дышал, потому что дыхание сейчас было самым ценным. Я уже чувствовал усталость от того, что вышло из меня. И я понимал, что это только начало.

Я повернулся к своей линии.

Яна стояла там ровно и спокойно. По её лицу было видно, что она всё поняла. Она смотрела не на труп. Она смотрела на меня. На руку. На то, как я держу кисть. Она уже считала, сколько у нас осталось.

Я сделал шаг. Потом второй.

Ведущий снова попытался меня укусить.

— Господин Крайнов, — сказал он, — впечатляюще. Только спонсоры спрашивают. Вы собираетесь драться дальше, когда рука у вас уже не совсем рабочая?

Я дошёл до линии, остановился и поднял голову к динамикам.

— Вы так переживаете за мои руки, — сказал я ровно. — Почти как родная мать. Я тронут.

Ведущий хмыкнул голосом.

— Мы переживаем за ставки.

Я кивнул, будто согласился.

— Тогда смотрите внимательно, — сказал я.

Яна шагнула ближе и сказала коротко, по делу.

— Рука.

Я поднял кисть и показал палец.

— Жить будет, — ответил я. — Работать будет хуже.

Она кивнула, и её взгляд ушёл на противоположную сторону. Там началось движение. Там спорили, кто выйдет следующим. Уверенности уже не было. Они видели, как их бугай лёг, и они видели, что он лёг навсегда. Они не понимали, что произошло, и страх начал грызть их изнутри.

Это было хорошо.

Потому что страх делает осторожнее.

Но мне сейчас нужна была не их осторожность. Мне нужно было время. И они могли его сейчас мне предоставить.

Я повернул кисть, чуть потянул палец и почувствовал, как боль отзывается глубже, но сустав держится. Значит, вправил нормально. Значит, пока я могу работать, если буду умным.

Я посмотрел на бетонный круг арены и поймал себя на мысли, что внутри меня осталось ощущение контакта. Будто я держал его не только руками. И это было опасно, потому что оно работало само, когда я испытывал эмоцию.

Значит, дальше я либо учусь управлять, либо оно управляет мной.

Ведущий снова объявил две минуты отдыха и кто первый выходит в следующем раунде, растягивая слова, как будто ему платили за каждую секунду чужого напряжения. Я не слушал его полностью. Я слушал только одно.

Кто выйдет следующим.

И сколько секунд у меня будет, чтобы развалиться от собственной усталости.

Через несколько секунд голос ведущего резко уничтожил тишину так, будто бетон под ним обязан встать по стойке смирно.

Порядок на арене держался на простом факте. Где-то наверху есть кнопка, и по нажатию мир становится меньше на несколько человек. Поэтому все сразу резко выпрямились.

— Правила изменились!.. Так что… мышки… К краю. В одну линию. Плотнее друг к другу, чтобы я вас видел, — он растягивал слова мягко, как медсестра перед уколом.

Злость поднялась сразу. Я все понимал. Такой голос подталкивает человека сделать шаг самому. Потом выясняется, что шаг был в яму.

Мы и так стояли на арене, так что приказ выглядел легким. Пара шагов, плотнее к центру, в сектор, где удобно всем камерам, зрителям и тем, кто держит оружие.

Яна держалась рядом. Она бросила на меня короткий взгляд, прищурилась, губы сжались. Внутри у неё уже исчезло всё лишнее, остался холодный подсчет, как пережить ближайшие минуты. Я кивнул ей и пошёл вместе со всеми.

Свет бил сверху в глаза и в белые полосы разметки. Холод тянулся от пола через подошвы, и я поймал неожиданную мысль. Здесь достоинство и гордость слетают быстро. Остаётся просто тело как масса и мышцы, умение слушать и интуиция — угадать, где заканчивается приказ и начинается расстрел.

— Не рассыпайтесь, — продолжил ведущий. — Встали красиво. Не заставляйте меня гонять вас по кругу. Терпение у меня есть, силы тоже есть.

Я заметил, как он строит линию. Он раскладывал нас по точкам, как будто уже видел сектор огня и только подгонял сюжет под него.

Хлопок пришёл первым и наполнил всё воздушное пространство. Кто-то впереди дёрнулся, будто его сильно ударили в плечо, рухнул на колени, потом лицом в бетон. Кровь пошла сразу, быстро, длинной тёплой струей.

Страх до головы не добрался, прост не успел. Включились рефлексы. Тело сделало то, что умеет и к чему приучено.

Я прыгнул на Яну и накрыл её собой, разворачивая так, чтобы моя спина смотрела вверх, а её лицо ушло к бетону. Прижал её голову к своему плечу и удержал ладонью затылок. Любой рывок в таких ситуациях ловит пулю быстрее мыслей.

— Яна, слушай меня, — резко и твердо сказал я ей в ухо. — Дыши носом. Счёт держи со мной. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре.

Но её дыхание сбилось и стало мелким. Я чувствовал это всем корпусом. Паника у человека всегда естественная и первородная. А под страхом магия легко превращается в ошибку.

Хлопки пошли цепью. Справа. Слева. Ближе. Дальше. Тяжёлые падения, крики, которые обрывались, пока слова вылетали из горла, предсмертные хрипы и захлебывания кровью. Кто-то пытался приподняться, кто-то полз, кто-то метался, и каждый такой рывок становился дополнительной мишенью. Добивали.

— Лежать, — безжалостно сказал ведущий. — Кто побежит, того потом собирать будет хлопотнее. Возню я не люблю.

Он говорил так, будто обсуждает уборку, а не людей. В его голосе не читалось никаких дополнительных эмоций, ни сострадания, ни удовлетворения, ни скуки. Он не испытывал ровно ничего от того, что творилось внизу. По крайней мере, он этого не показывал.

Я продолжал считать Яне дыхание. Ритм легких уже не вернуть, но числа помогут держать ее сознание на месте, пока вокруг разваливается всё остальное.

Пуля ударила рядом в бетон. Каменная крошка посыпалась мне на щёку и в волосы. Я моргнул, сжал зубы и поймал деталь, от которой стало холоднее внутри. По мне пока не работали. Работали вокруг. Убирали тех, кто поднимался. Убирали тех, кто уже лежал. Меня оставляли отдельной фигурой.

Ведущий заговорил снова, и голос стал ближе, будто он наклонился к микрофону.

— Господин Крайнов, поднимайтесь. Мне надо закончить с девочкой, которая под вами. Вас трогать не будут. Вы нужны живым.

Я услышал, как у Яны на секунду перехватило дыхание. Слово «закончить» ударило сильнее любого выстрела.

Я приподнял голову, чтобы говорить, и тут же почувствовал вкус крови и сухость. Горло тёрло, словно в нём прошлись наждаком.

— Ты всерьёз ждёшь, что я сейчас встану и отойду? — громко крикнул я. От выстрелов в ушах все еще стоял шум. — По твоей просьбе?

— Я жду, что вы примете решение, которое оставит вам жизнь, — буднично ответил ведущий. — Вы же детектив… Вы же думаете головой? Все просто. Встали, отошли, я сделал свою работу. Потом вы живёте дальше и рассказываете и доказываете всем, какой вы принципиальный. Исключение — этот случай.

Я коротко выдохнул и сплюнул в бетон.

— Иди нахрен, — сказал я. — Хочешь этого? Тогда только вместе со мной.

Он выдержал паузу, скорее всего, чтобы зрители успели насладиться.

— О, как… Барон ругается. Барон держит девочку под собой. Барон дарит ей иллюзию безопасности. Барон устраивает сцену. Что ж, публика любит, когда человек упирается.

Я слышал улыбку в его голосе.

— Ты пытаешься втянуть меня в свой финал, — сквозь зубы и уже тише произнес я. Пульс в ушах понемногу стихал. — Тебе нужно мое согласие и «кадр», где я отодвинулся. Взял на свою совесть то, что произойдет. Я этого не сделаю. Либо будет так как хочу я, либо убирайте нас двоих.

— Мне нужен финал, — проговаривая каждое слово как в школе ответил ведущий. — И мне нужен урок, что участник здесь не выбирает. Он выполняет. Вы слишком долго жили в своих мыслях и фантазиях, господин детектив. Видимо, еще ни разу не сталкивались с реальностью.

Снова послышались хлопки. Потом они стали реже, потом вовсе стихли. Всего несколько пуль, но так будто вечность. Мое сердце замирало на каждой. Тишина вышла тяжёлой. Я прислушался и понял, вокруг нет дыхания. Где-то там есть шаги, короткие команды, переговоры по рации, сухие щелчки железа, но не рядом с нами. Они далеко, как будто в другом мире.

Я опустил голову ниже, чтобы не было видно моих губ, и сказал Яне шёпотом настолько тихо, чтобы слышала только она.

— Дыши, я держу тебя. Контролируй дыхание. Ещё минуту проживём, потом посмотрим, что они придумают.

Я уже ждал следующий шаг, как инструмент. Когда слова заканчиваются, они переходят к действиям.

Воздух вокруг стал плотнее. Пошёл влажный, земляной запах со сладостью на краю. Я узнал его сразу. Червягаз.

— Дыши мелко, — сказал я Яне. — Носом. И не дёргайся.

Она кашлянула всё равно. Один раз, второй. Кашель вышел пустым, организм пытался выгнать воздух, который уже стал чужим.

Руки потяжелели, мысли начали вязнуть. Газ работал мягко и быстро. В таких моментах просто не успеваешь построить сопротивление, все происходит за секунды, они просто забирают кнопку, которая держит сознание.

— Сладких снов, детектив, — протянул ведущий. — И, спасибо за шоу.

Я успел подумать, что настоящее шоу у него впереди, и темнота накрыла нас.

Чешир понял, что они приехали, ещё до того, как Женя сбросил скорость. Город отпустил их резко. Просто в один момент дорога стала уже. Фонари кончились, и лес начался сразу, без предупреждения, как резкая грань, которую в темноте замечают уже по ощущениям.

Машина шла по гравию, мелкие часто камни били в арки. Звук получался довольно настойчивый, как проверка железа на прочность. Ксюша перестала вертеть головой, выпрямилась, но в ней сидело напряжение. Соня держала руки на коленях, пальцы то сжимались, то распрямлялись, а возле её двери на стекле тянулась тонкая полоска инея.

Катя молчала. Это молчание Чеширу нравилось меньше всего. У людей обычно есть слова. У неё вместо слов была сила. Она собиралась внутри, как вода в трубе, когда где-то наверху закрыли вентиль. Возле Кати иногда щёлкало, короткие молнии прыгали по ткани и по коже. Чешир ловил себя на мысли, что он кот. Молнии коту ни к чему. И вообще кошки в такие поездки сами не записываются.

Он сидел на торпеде, как сидят те, кто считает себя начальником. Хвост собран, усы вперёд, взгляд туда, где заканчивается дорога. Чешир давно понял простую вещь. Если люди не понимают, что делать, они начинают спорить. Если рядом есть кот, который смотрит так, будто всё понимает, люди спорят меньше. Кот потом страдает молча и с достоинством.

Дорога упёрлась в просеку. Там стоял забор. Он не был деревенским ограждением от любопытных соседей, а громоздкой конструкцией, сделанной явно для одной задачи. По ту сторону должно оставаться то, что скрывают всерьёз, так, чтобы у случайного проезжающего даже мысль не успела родиться.

Слева и справа висели большие прожектора. Их свет ярко резал темноту полосами. В этих полосах стояли люди.

Шесть человек. Автоматы на ремнях, форма одинаковая, лица такие, будто им по утрам выдают на завтрак патроны. Один отличался. Держался отдельно, шаг шире, движения экономнее, взгляд глубже. Он не ловил общий ритм, а задавал его. Значит главный.

Мы подъехали к воротам. Женя остановил машину заранее, так, чтобы нос ласточки не залез в прожектор, не напрашиваясь под прицел. Опустил стекло, выпрямился. По нему было видно, он умеет разговаривать с охраной и умеет держать себя в таких случаях.

Старший поднял ладонь и показал остальным, чтобы стояли и не двигались. Голос у него был бесцветный и только под одну задачу, он отлично подходит для приказов и сухих слов.

— Закрытая территория. Разворачивайтесь и уезжайте.

Он даже не посмотрел в глаза Жене, а продолжал всматриваться на точку в периметре, которая интересовала его еще до того, как мы подъехали.

Женя посмотрел на него исподлобья, выражением, которое не терпит отказов.

— Нам надо проехать. Мы по делу. Там человек, которого удерживают.

Старший снизошел посмотреть на Женю, потом медленно на салон, потом снова медленно на Женю. Взгляд стал тяжелее. Он не вслушивался в то что ему сказали, он прикидывал, сколько раз придётся повторить одну и ту же команду.

— Я тут стою не для того, чтобы повторять. Одно и тоже. Сказано было. Разворачивайтесь и уезжайте.

Ксюша наклонилась вперёд. Её голос стал таким, каким женщины умеют выводить из себя даже самых выдержанных на эмоции.

— Вы даже фамилию не спросили. Вы даже не уточнили, кто мы. Вы хотите потом объясняться, почему держали нас здесь, когда у вас под носом творится…

Старший не дал ей договорить. Голос остался тем же, и от этого стало ещё хуже.

— Девушка, я сказал достаточно. Ещё одно слово, и вы будете лежать лицом в землю. Дальше будете разговаривать со следователем.

Сзади, у правого края ворот, один из охранников щёлкнул железом. Чешир услышал звук короткий и сухой. После таких звуков люди говорят тише или вообще перестают говорить. Инстинкты обычно работают точнее мозгов.

Женя сжал пальцы на руле. Он злился и держал себя уже на грани. Слова пошли грубее, потому что внутри кипело, а снаружи стоял человек, который говорил так, будто люди для него — пятна на сапоге.

— Слушай внимательно. Там Крайнов. Частный детектив Крайнов. Ты сейчас играешь в важного, но когда выяснится, что он там, а это выяснится…

— Я сказал достаточно, — снова перебил старший. — Так хотите сделать по своему? Выйдите из машины и сделайте шаг вперед, чтобы получить свои ответы.

Соня всё это слушала молча, и именно её молчание давило сильнее голосов. От неё шёл холод. Сначала тонкой ниткой, потом плотнее. Возле её плеча воздух стал тяжелее. Иней на стекле у двери собирался в узор, который появляется, от эмоции рвущихся наружу, а контроль держится из последних сил.

Катя дёрнула пальцами, маленькие молнии прыгнули по ладони. Тонкие, нервные, как тик силы, которой тесно под кожей.

Ксюша заметила Соню и взяла себя на тормоз. Да, она умела красиво и быстро заводиться красиво, но и вовремя останавливаться, если рядом начиналась что то небезопасное. Она бросила на Женю короткий взгляд, и в этом взгляде читались две просьбы. Про Рому и про то, чтобы Женя не сделал шаг, за который потом придётся платить всем.

Чешир смотрел на охрану и видел простую вещь. Силы у них хватит проломить ворота. Хватит, чтобы положить эту шестёрку. Хватит, чтобы проехать дальше. Потом на смену этим придут другие, и вот там разговоров уже не будет. Рома получит не помощь от них, а приговор. Чешир любил быстрые решения. Но еще сильнее он любил решения, после которых Рома остаётся живым.

Пора действовать. Снова без него ничего не могут решить.

Он спрыгнул с торпеды на колени Жене и ткнулся лбом в его руку. Евгений не сразу отреагировал. Он продолжал смотреть на ворота, как на стену, которую хочется снести напролом, и на старшего, которого хотелось выдернуть из света прожектора и швырнуть в грязь.

Чешир начал тереться настырнее.

Ну же, Женя, выходи из транса. Я тут. Давай.

Через несколько секунд Женя всё-таки опустил взгляд. Кот направил его то, по другому пути. Мысль выплыла из ярости и сказала простое.

Пора менять способ.

Чешир поднял лапу и показал назад, к дороге. Потом коротко махнул в сторону машины, чтобы было ясно.

Мы не убегаем, просто делаем другой ход.

Женя выдохнул так, будто с плеч сняли чужой груз, и снова повернулся к охране.

— Ладно. Отъезжаем. Но ты меня услышал.

— Услышал, — все также безэмоционально ответил старший, как будто слышит одно и тоже каждый день. — Уезжайте.

Женя включил заднюю, отъехал на несколько метров и остановился так, чтобы прожектор не бил прямо в салон. Потёр лицо ладонью, оглянулся на девчонок. Голос сел ниже и стал мягче со своими.

— Есть идея. Идем и делаем строго по ней. Никто не срывается. Поняли?

Ксюша кивнула первой. Соня выпрямилась и втянула холод обратно в себя, и это ощутилось, как будто закрыли дверь в морозильник. Катя смотрела на ворота и улыбалась так, будто может решить всё за две секунды, и от этой улыбки становилось тревожно.

Женя полез в карман и достал телефон. Держал его так, будто вытаскивал нож, который лежит отдельно и ждёт особенного случая. Чеширу понравилась эта мысль. Ножи он уважал. Ножи удобные. Ими, например, можно открыть паштет, если рядом нет ножниц. Ох, паштет…

Женя нашёл нужный номер. Он не был подписан словами вроде «дом» или «папа». По нависшему пальцу над цифрами было понятно, что такой номер держат для того, чтобы однажды не умереть и вряд ли постоянно ему звонят.

— Отец дал мне его на крайний случай… — начал объяснять Женя, и в этих словах чувствовалась тяжесть. Каждое слово было взвешено. — Это номер его второго отдельного телефона. Он ловит везде, и отец всегда держит его рядом.

Это прозвучало так, что Ксюша перестала двигаться и замерла. Соня слегка прищурилась, и вздох затерялся внутри груди. Катя повернулась к Жене медленно. Молнии у неё на секунду погасли, взгляд стал трезвее.

— У моего отца есть такой же телефон, — она слегка сдвинула брови, и раздражение у неё ушло в себя. — Я должна была вспомнить сразу. Звони. Я тоже наберу.

Женя кивнул и включил громкую связь. Катя уже доставала телефон, пальцы у неё двигались быстро, искры коротко щёлкнули по коже, будто сила торопила. Она начала дышать чаще.

Чешир снова сел на торпеду и внимательно посмотрел на ворота. Охрана стояла так же. Прожектор так же резал темноту. Лес молчал, как молчат места, где слишком часто происходят вещи, о которых умалчивают. Неестественно тихо.

Чешир подумал, если Рома выберется живым, то он будет обязан всем по одному новому дивану и одной большой миске паштета. А Чеширу будет обязан отдельно. Две миски. За то, что коты все же спасают людей, даже если это полная глупость. И безопаснее было бы на диване.

Гудки тянулись долго. Катя уже набирала свой…

Комната была сделана для отдельных разговоров, которые не должны были попадать на диктофон. Внутри этого места тишина стоила дороже всего, что тут существовало. Дороже мебели и дороже людей. Любой лишний звук превращался в след, а след вел к фамилии.

Дверь закрывалась тяжело и плотно. После этого воздух внутри становился другим. Более разреженным. Снаружи могли быть коридоры, охрана, лифт, хоть целый город, здесь всё это превращалось в абсолютную тишину, как только дверь закрывалась, никакого ненужного фона для посетителей.

Длинный стол держал свет на поверхности, мягким рассеянным пятном, так, чтобы лица оставались в полутени. Стены были абсолютно пустые прямой, правильной формы. На них не оставляли лишних опор или отвлекающих деталей, чтобы посетители видели главное, а не второстепенное. Вся суть этой комнаты — решения, так что, никаких лишних предметов.

Фарфоровые маски делали людей зверями. И они отлично вживались в роль. Зверю проще решать судьбы и выносить вердикты. Зверя потом сложнее привязать к конкретному имени.

Чёрная кошка с маленьким светлым пятном под подбородком сидела прямо, руки в перчатках сложены на столе. Дополнительная скрытность. Телефон рядом молчал, и она отметила это сразу, коротким движением глаз.

Змея сидела чуть в стороне. Её телефон тоже молчал. Молчание раздражало её сильнее, чем отказ. Она привыкла, что цепочка проходит через неё.

Первым завибрировал телефон у лиса. Он поднялся легко, как будто встал за бокалом, и ушёл в кабинку. Кабинки стояли у стены, отделённые перегородками. Там звук глох полностью, количество слов теряло необходимость, там разговор был короткий и точный.

Следом поднялся медведь. Он двигался тяжело, эта тяжесть сидела в плечах, как привычка отвечать за результат.

Третьим завибрировал телефон у ворона. Он поднялся последним и закрыл за собой дверь кабинки так, будто закрывал спор.

Олень и кабан остались на местах и сделали вид, что их это не касается. В таких комнатах безопаснее выглядеть мебелью.

Лис вернулся первым. Сел, положил ладонь на стол. По этому жесту стало ясно, что он уже посчитал цифры.

Медведь вернулся следом и сел так, будто поставил точку.

Ворон вернулся последним. Он задержался в проходе, оглядел стол, сел. Эта задержка сказала больше любого вступления.

Кошка заговорила первой.

— Ведущий сорвался, — быстро сказала она. — Он устроил зачистку и решил, что сцена лично его. Так он ломает порядок. Порядок отвечает деньги. Деньги залог безопасности. Я это закрываю.

Лис чуть качнул головой.

— Мне звонила Екатерина, — сказал он. — Она просила, чтобы детектив остался живым. Просьбы дочери я умею превращать в платёж. Вопрос в цене и в форме.

Медведь тоже не стал ходить кругами.

— Мне звонил сын с идентичной просьбой, — сказал он. — И я хочу, чтобы он увидел, что я умею делать шаг навстречу. Детектив остаётся живым.

Змея усмехнулась. В этой усмешке было удовольствие от чужой мягкости.

— Семейный совет, — сказала она растягивая слова для пущего наслаждения. — Трогательно. Хм, довольно трогательно. Вы сейчас на арене начнёте раздавать медали за правильные эмоции.

Кошка повернула голову к змее.

— Я держу систему в руках, — сказала она. — Ведущий сегодня полез туда, где его уровень заканчивается. Он нажимает, когда ему дают добро. Решение сидит здесь.

Ворон молчал, пока все не высказались. Потом поднял подбородок.

— Я ставил против детектива, — отрезал он. — Я рассчитывал на другой финал. У меня там деньги и расчет. Вы меняете финал и меняете условия. Я хочу, чтобы это оплатили.

Лис посмотрел на ворона.

— Ты говоришь про деньги, я говорю про дочь. В этой комнате каждый заступается за своё. Значит, договариваемся так, чтобы сошлось у всех.

Медведь решил подключиться сразу.

— Компенсация будет, — твердо сказал он. — Выберите форму. Цифры на счету, пакет услуг, доступ, имя в списке, мне всё равно. Мне важно, чтобы сын увидел результат.

Змея постучала пальцем по столу.

— Мне важно, чтобы ведущий чувствовал власть, — сказала она. — Пусть действует дальше. Интерес держит публику. Публика держит кассу.

Кошка подалась вперёд.

— Он рождает хаос, — давила на свое она. — Хаос режет доход и безопасность. Мне нужен прогноз и контроль. И мне нужен ведущий, который помнит границы.

Ворон перевёл взгляд с кошки на лиса, потом на медведя.

— У вас три голоса, — сказал он. — У меня голос и у змеи голос. Арифметика ясная.

Змея хмыкнула.

— Арифметика, — повторила она. — Учителя любят цифры.

Ворон не повёлся.

— Я люблю расчёт, — сказал он. — Раз уж вы вытаскиваете детектива и девочку из-под пули, я соглашаюсь. Закройте мою ставку так, чтобы отчёты сошлись, и чтобы мне потом не пришлось вытряхивать своё из ваших людей.

Змея кивнула.

— Закроем, — сказала она. — Цифры сойдутся.

Лис добавил, почти лениво.

— Деньги будут, — сказал он. — Я плачу за то, чтобы моя дочь не рыдала и не ломала мне расписание.

Медведь поднялся.

— Тогда заканчиваем, — сказал он. — Детектива и девочку вывозят. Команде у ворот дают команду убрать стволы.

Кошка посмотрела на ворона.

— Ведущему объясните границы, — требовательно продолжала она. — Сразу. Жёстко. Чтобы он понял, что чужую кнопку руками не трогают. Я не собираюсь ждать такого сюрприза во второй раз.

Ворон поднялся последним.

— С ведущим решим, — сказал он. — И с детективом… Его выведут так, чтобы он поверил, что выбрался сам. Ему так проще жить, нам так проще вести его дальше.

Я пришёл в себя в той же камере.

Тело узнало место быстрее мыслей. Здесь другой воздух. Бетон тянет холодом, свет давит в глаза, и вдох получается короче, чем хочется.

Горло болело так, будто я выдыхал песок. В голове шумела химия. Я сел со второй попытки и упёрся спиной в стену. В глазах двоилось.

В динамике щёлкнуло.

— Детектив, — сказал ведущий. — Проснулся. Молодец.

— У тебя хобби такое, — ответил я. — Ловить людей и будить их в коробке.

Он усмехнулся.

— Сегодня вы живы, потому что наверху решили так, — сказал он. — Я же хотел другое. Но… Мне сказали держать руки при себе. У меня тоже есть те, кто спрашивает.

— Что-то ты слишком разговорчивый, значит, ты все-таки умеешь проглатывать приказы, — сказал я.

— Я умею ждать, когда люди сами приносят мне нужное.

Злость потребовала силы, а сил у меня не было. Я сжал зубы.

— Где Яна, — зло спросил я.

Пауза была короткой.

— Жива, — сказал ведущий. — Ты её прикрыл. Ты лежал сверху до конца. Публика довольна. Им нравится, когда жестокость выглядит красиво.

— Тебя корёжит, — сказал я. — Ты хотел финал, а сверху тебе обрезали руки.

— Меня раздражает вмешательство, — решил пожаловаться он. — И меня раздражает ваша привычка считать себя отдельным правилом. Сегодня вас оставили. Завтра оставят другого. Завтра оставят никого.

Я провёл языком по губам, почувствовал сухость и кровь.

— Я найду тех, кто держит это место, — сказал я. — Я найду тех, кто нажимает кнопку.

— Найдёшь, — он усмехнулся. — Когда тебе покажут нужную дверь. А сейчас тебе пора спать.

Шипение пришло сразу. Воздух стал тяжёлым, веки потянуло вниз, и тело снова стало чужим. Я успел подумать, что у этих людей даже усыпление сделано привычкой, и темнота пришла мягко, как выключатель.

У ворот все также били прожекторы. Свет резал салон полосами, и охрана смотрела на нас через стекло так, будто вот вот спустит курок.

Женя сидел за рулём, пальцы вцепились в обод. Воздух рядом с ним гулял рывками.

Ксюша сидела рядом. Поза идеальная, подбородок поднят. Она была довольно красива в злости.

Катя сжимала телефон. В пальцах иногда пробегали искры, короткие вспышки, и она тут же прятала их, сжимая ладонь сильнее.

Соня молчала. У стекла возле неё тянулся иней тонкой линией, и по этой линии было понятно, у нее осталось совсем немного контроля.

Чешир сидел на торпеде и смотрел на ворота так, будто разрезал железо взглядом и сканировал местность на нахождение Ромы.

— Я сейчас выйду и пойду говорить с ними, — сказала Ксюша. — А вы проезжайте, я отвлеку их.

Женя выдохнул.

— Мы поедем в коробку, — сказал он. — Дверь закроется, охрана получит повод, и нас вынесут в мешках. Потом скажут, что мы сами полезли.

Катя повернула голову к воротам.

— У меня руки горят. Не могу ничего не делать.

Соня посмотрела на неё.

— Охрана тут тоже не первый день, — сказала она. — И ждёт, когда ты дашь им повод.

Ксюша коротко хмыкнула.

— Тебе удобно говорить людям, что они тупят, — сказала она. — Ты в этом прямо сияешь.

Соня не отвела взгляд.

— Мне удобно, когда получается положительный результат, — сказала она. — Я хочу, чтобы Роман был живой. Мне нужен живой детектив, а не красивый труп.

Женя молчал секунду, потом телефон на панели завибрировал. Он посмотрел на экран, и лицо у него в секунду стало старше.

— Отец, — отрезал он и моментально принял вызов.

Голос Александра Решетникова прошёл в салон тяжёлым тоном быстрым приказом.

— Уезжай.

— Отец, мы тут… — начал Женя.

— Слушай меня. Я оформил договор. Полезешь, всё сорвёшь. Потом я не вытащу никого, и ты будешь жить с этим.

Ксюша наклонилась ближе к телефону и тихо прошептала Жене.

— Он жив?

Женя выдохнул, кивнул ей, и сказал в трубку.

— Понял.

Звонок отключился.

Телефон у Кати завибрировал следом. Она посмотрела на экран и также быстро ответила, включив громкую связь.

— Папа!

Голос Каца звучал так, будто он сидит за столом и листает журнал.

— Екатерина, я вижу, где ты стоишь. Уезжай.

— Я его забрать хочу, — настаивала она.

— А я хочу, чтобы ты жила. Я решил вопрос с ним. Он будет жив. Если ты сейчас полезешь в драку, я решу вопрос по другому, и, я думаю, это точно не то, чего ты хочешь.

Катя сглотнула. В пальцах мелькнула искра и погасла. Она опустила взгляд.

— Поняла.

Ксюша отвернулась к окну и резко выдохнула.

— Ненавижу, когда кто-то другой решает, — отрезала она.

Соня повернула голову.

— В данном случае решает кто-то другой, потому что у них ресурсы, — она приподняла брови. — У нас ресурс один. Мы живые. И мы должны вернуться, как нам и сказали.

Женя включил передачу. Машина развернулась медленно, чтобы охрана не решила, что мы идём на прорыв. Охрана не шевельнулась. Они знали, к чему всё ведёт.

Чешир посмотрел на ворота ещё раз, потом на тёмную дорогу. Коты уходят, когда понимают, что сейчас нужно правильное решение, а не когти.

Я очнулся возле своего офиса.

Фонарь резал пространство жёлтым холодным пятном. Ледяной воздух ударил в лёгкие так, что я закашлялся и понял, что живой. Я лежал на боку, рука подогнута, и по этому положению было ясно, что меня положили аккуратно, не грубо бросили и не скинули из машины на скорости. Я им нужен живой в финале.

Я поднялся, держась за стену здания. Меня качало и подташнивало. В голове стояла пустота и шум одновременно. В глазах слезилось. Я проморгался и прищурившись увидел вывеску офиса и понял вторую часть сообщения. Они могут взять меня где угодно, потом вернуть туда, куда им удобно.

Я потянулся к карману куртки и вытащил брелок с ключами. Они не слушались пальцев. Я заставил руки работать. С третьей попытки входной замок щёлкнул, дверь поддалась, и я вошёл внутрь. Я поднялся по лестнице и пошатываясь прошёл к офису.

Тишина помещения оказалась живой. Тут не было динамиков, чужих голосов сверху, шагов охраны по коридорам. Свет не включал, хватало уличного фонаря, пробивавшегося через окно. Я дошёл до своего кресла и сел. Мысли требовали опоры. Я положил ладони на стол и выдохнул.

Меня оставили живым и переставили, как фигуру на доске. Кто-то ждёт, что я пойду по дорожке, которую мне уже начертили. Мне надо увидеть того, кто держит мел.

Я нашёл чистый лист, ручку и поймал себя на простой вещи. Теперь я смотрю на предметы иначе. Будто они умеют говорить.

— Кто вы такие, — прошептал я вслух. Губы были твердыми и сухими. — И какого хрена вам от меня нужно.

Я сидел и держал ручку так, будто она была единственной вещью, в которой я был полностью уверен. Пластик грел ладонь, металл холодил пальцы, и этот контраст держал меня равновесии и был крючком к реальности. Лист лежал передо мной, обычный белый прямоугольник. На краю бумаги свет оставлял тонкую границу, дальше начиналась тень, и я ловил взглядом этот переход, как ловят линию горизонта, когда в голове начинается качка.

Свет шёл из окна. Его давал уличный фонарь, упрямым ровном потоком, как дежурный на посту, который привык стоять до конца смены. Лампы я оставил выключенными. Глаза ещё помнили прожекторы, и внутри скреблось желание темноты. Серый полумрак помогал дышать, помогал собирать себя по кускам, придавал чувство безопасности. На стекле дрожало отражение стола, край шкафа, полоска двери. Я моргнул, и дрожь стала просто светом, который играет на пылинках.

На столе было слишком чисто для сегодняшнего дня. Пепельница пустая. Стакан с водой стоял целым, как будто никто его не трогал. Папка с делом лежала закрытая. Я видел это и понимал, что мир вокруг держит видимость нормальности, а тело и голова понимают совсем другое. Плечи тянуло вниз, шея ныла, в пальцах сидела тупая боль, которая вспоминала каждый рывок, каждую хватку, каждую попытку вывернуться. По телу бежала мелкая дрожь — как отголосок всего произошедшего. В ушах до сих пор звучали выстрелы.

Я посмотрел на лист и спросил себя, зачем вообще всё это достал. Зачем взял ручку. Хотелось написать жалобу миру и сделать вид, что это документ, официальное прошение к жизни. «Я детектив, меня поймали, меня почти пристрелили, помогите.» Воображение нарисовало этот текст, и внутри поднялся усталый смех. Бумага играла роль спасателя, а я играл роль человека, который умеет спасаться.

— Да нет, это херня, — сказал я тихо, и голос прозвучал сухо, будто меня держали в чулане несколько недель.

В голове всплыло одно слово. Грязное и простое. Оно описывало ситуацию точнее любых объяснений. Я перестал спорить с собой и начал выводить его по буквам.

Первая буква Х. Рука дрожала от остаточного напряжения, которое сидело в суставах. Я давил сильнее, чем нужно, и стержень царапал бумагу, оставляя линию толще и темнее. Штрих вышел таким жирным, что казалось, я пытаюсь проткнуть лист и достать до того места, где закопали мою злость. Внутри ладони дёрнуло, ожог напомнил о себе горячим уколом, и я на секунду сжал зубы, чтобы не среагировать вслух.

Я вдохнул. Выдохнул. Плечи опустились на пару сантиметров. Воздух вошёл глубже, и это стало фактом, которым можно было управлять.

Следом пошла У. Она вышла ровнее. Я поймал ритм кисти. Пальцы слушались, как после команды, и это само по себе стало маленьким доказательством контроля. Я чувствовал, как суставы пальцев двигаются по очереди, как будто у каждого свой шаг и свой темп. Я дал им этот темп, и они приняли его и подстроились.

Потом Й. На ней пришло спокойствие. Смешно. Слово мерзкое, а эффект чистый. Мини медитация через то, что приличные люди держат в голове и проглатывают. Я задержал взгляд на буквах, как на метках, и заметил, что дыхание выровнялось. Стук крови в висках ушёл ниже, стал фоном.

Я посмотрел на написанное и отметил важное. Можно делать простые действия по порядку. Я умею удерживать внимание на штрихе. Значит, я остался в себе. Это было не победой в полном объеме, но опорой. Опора на три буквы, на тупую линию ручки, на прямоугольник бумаги.

Мысли поехали дальше уже ровнее, как нож по доске. О чём думают люди, которые устраивают такие бои. Как они решают, кого поставить в клетку. Что они получают, когда смотрят, как люди ломают друг друга на арене. Я видел их работу близко. Я буквально видел лица, которые смотрят, и руки, которые хлопают, и губы, которые улыбаются, когда кто-то падает. Это сидело под кожей, как грязь, которую вода с мылом берёт не с первого раза.

И как теперь этих ублюдков найти.

Я прокрутил в голове картинку, где я нахожу одного из них и делаю что-то героическое. Но фантазия рассыпалась сразу. Воображение осталось лишь воображением. Там их воздух кончался. Там не было их веса, не было сопротивления, не было их охраны и их денег. Я усмехнулся и почувствовал, как губы тянет от сухости.

— И что ты им сделаешь, — пробормотал я. — Надаёшь носом по пяткам?

Меня раздавят. Они уже это доказали. И ничего не помешает, им сделать это во второй раз и в третий, и в пятидесятый, если у меня на это хватит сил, а у них терпения. Но думаю мои попытки установить правосудие закончатся где-то на второй-третьей попытке. Исключительно, выживая на удаче или их интересе посмотреть, насколько необычна их игрушка может быть. Но, что-то подсказывает мне, что интерес у этих людей может заканчиваться слишком быстро. Если их конечно можно назвать людьми.

Они вытащили меня среди бела дня, в оживлённом месте, напротив крупного бизнес-центра, где камеры смотрят круглосуточно. Люди шли с кофе, кто-то говорил по телефону, кто-то смеялся, кто-то ругался на парковку. Мир жил своей жизнью, и в этот мир вошла их рука, тихо и точно. Меня вытянул случай. Канцелярия молчала. Полиция Империи молчала. След по камерам стёрли заранее, а исчезновение двенадцати человек утонуло в пустоте, словно событие растворили в воздухе. Я вспомнил секунды, когда мир вокруг стал чужим, и понял, что до сих пор слушаю тишину как после удара пушки. Тишина держала форму, как отпечаток произошедшего.

Двенадцать человек пропали. Я сидел здесь и гадал, выжил ли кто-то ещё. Про себя я знал. Остальные оставались дырой, куда мозг уводил мое сознание. Дыра тянула, как тёмная вода, и я удерживал себя на краю простыми вещами. Край стола. Тепло ручки. Шероховатость бумаги.

Я сжал ручку крепче, чем нужно, почувствовал, как пальцы белеют. Разжал. Снова сжал. Движение повторялось, и в повторе появлялся ритм. Ритм заменял мысли, которые рвали бы меня изнутри.

Со ступеней в коридоре донёсся топот. Сразу несколько пар ног. Быстро. Шумно. Живые шаги. Я узнал этот шум, ещё до того как он дошёл до двери. Там была спешка, облегчение, злость, которая помогает держаться на ногах.

Свои. Мысль пришла мгновенно вместе с облегчением.

Но вместе с шумом пришло и другое ощущение. Давление в воздухе, знакомое, как тень на затылке. Оно жило отдельно от звука, отдельно от шагов, садилось на шею заранее и искало точку, где можно уколоть. Их вёл чёрный засранец. Он чувствовал моё возвращение, а я чувствовал его приближение. Кожа на шее напряглась заранее, будто ждала когтя. Хотя как сказать вел, он торопился, но был сзади остальных. Пока его короткие лапки не научились передвигать тушку быстрее, чем бегут люди.

Я сидел и слушал топот, и в голове щёлкнул вопрос, который резанул воздух ножом. Интересно, они меня искали? И кто-то из них причастен к моему освобождению или нет? Но по их шагам я был уверен, даже если они меня не искали, то точно заметили, что я пропал.

Шаги упёрлись в дверь, и внутрь ворвалась первая Катя, резко открыв дверь так, что она с глухим ударом в печаталась в стену.

— Мой рыцарь! Ты живой, ты живой, я знала, что ты выживешь!

Она говорила это на бегу. Слова летели впереди неё, будто она догоняла собственные фразы. Платье дрожало от каждого шага, волосы липли к вискам, дыхание сбивалось, глаза блестели одним и тем же огнём. Она остановилась в двух шагах и уставилась на меня, будто ждала подтверждения, что я настоящий. Пальцы у неё дрожали, и дрожь была злой, жадной, нервной.

Я сидел в кабинете, в безопасности, но тело как будто продолжало жить на арене. Радость опаздывала и путалась. Лицо оставалось чужим, как маска, которую забыли снять. Я моргнул и почувствовал, как сухие веки цепляются за глаза. Внутри всё двигалось медленно. Мысль рождается. Мысль крепнет. Мысль встает на ноги. И только потом приходят слова.

Катя увидела это и замерла. Улыбка застыла, потом начала меркнуть.

— Ты что, мне не рад?

Я поднял на неё взгляд и заставил голос работать. Слова вышли без эмоциональными и пустыми.

— С чего ты так решила?

Катя наклонила голову, прищурилась и сказала с обидой, показав, что я сломал её заранее продуманную сцену встречи.

— На тебе сейчас странное выражение лица. У тебя что-то болит? Ты плохо себя чувствуешь?

Я вдохнул через нос. Слишком много слов, слишком быстро, слишком громко.

Сконцентрировался на кабинете. Воздух пах офисом и одновременно улицей, которую принесла она с собой. Собрался и сказал максимально аккуратно, но чтобы она услышала смысл, а не только интонацию. Над интонацией я пока был не властен.

— Я рад тебя видеть. Честно. Просто немного запутался и пока не пришел в себя, поэтому завис.

Это стало последней ниткой, которая держала её на месте. Катя всхлипнула и рванула ко мне. Обняла так, будто я исчезну, если она отпустит. Её руки сжали мою спину, и я почувствовал тёплую дрожь через ткань. Она прижалась щекой к моему плечу, вдохнула, как человек, который впервые за день получил кислород.

К её теплу добавилось другое. Платье тонкое, почти вплотную. Я поймал короткое, непрошеное ощущение, как будто её тело оставило на мне след. В грудь упёрлось что-то твёрденькое, дыхание сбилось. Я понял, что она носит на себе амулет или что-то в этом роде, и он пришёлся ровно в ребро. Боль была маленькая, но резкая, и в этот момент я вспомнил ареную клетку, слишком ярко вспомнил.

За Катей в офис залетела Ксюша. Она увидела нас и скривилась, как человек, который одновременно выпил кофе без сахара, хотя обычно пьет с тремя ложками. Потом шагнула вперёд и обняла меня с другой стороны, уткнулась в плечо. Её объятие вышло короче по времени, но плотнее по смыслу. Она держала, как держат, когда боятся потерять.

— Я очень рада, что ты жив, — пролепетала она на ухо.

Девушка сказала это тихо, почти в меня, и от этого фраза прозвучала тяжело и интимно. Катя давила сильнее. Ксюша держала крепко. Воздух у меня в груди стал коротким. Стул скрипнул, ножки чуть сдвинулись, и я почувствовал, как они обе тянут меня каждая на свою сторону, каждая пытается поставить меня ближе к себе, как предмет, который можно вернуть в дом.

Я поднял руки, чтобы развести их и вернуть себе дыхание. Пальцы зацепили мои ладони, и я задел обожжённую кожу. Боль вспыхнула мгновенно, горячая, ясная. Я втянул воздух и выдохнул через зубы.

— Чёрт, как больно.

Катя и Ксюша отпрянули одновременно, будто боль почувствовала кто-то из них. Катя сразу посмотрела на мои ладони. Ксюша резко втянула воздух, как будто она сама обожглась.

— Это мы сделали…

— Мы виноваты, Ром…

— С тобой всё в порядке?

— Где именно болит?

— Как мне тебе помочь?

Они говорили быстро, перебивая друг друга, и в каждом слове была попытка закрыть дыру потери, которая успела обрадоваться, пока меня не было.

Я вдохнул глубже, начиная контролировать дрожь от носоглотки до кончиков пальцев.

— Мелочи, со мной всё хорошо. Не переживайте. Просто мне нужно немного времени, и все пройдет.

Катя опустила взгляд на мои руки. В момент в ней что-то щелкнуло, и она поменялась в лице. Плечи напряглись, пальцы сжались, взгляд стал острым. В ней исчезла романтическая эмоциональность и нежная заботливость, взгляд стал твердым и агрессивным.

— У тебя руки обожжены. Тебя пытали? Тебя мучили… Я их убью!

По кабинету прошёл разряд. Волосы у всех чуть приподнялись, как от статики. Воздух щёлкнул, и я уловил запах, похожий на озон после грозы. Лист на столе дрогнул, уголок бумаги поднялся и лёг обратно.

Я поднял ладонь в жесте остановки. Рука болела, и боль подчеркнула движение.

— Катя, со мной всё хорошо. Мы со всем разберемся. Но на это нужно время и план, тебе нельзя ничего делать одной еще и впопыхах на эмоциях… Сейчас я тут и в безопасности. Оставим месть и наказания на потом. Ты разве не соскучилась?

Она стояла, и лицо менялось каждую секунду. В ней жило сразу две тяги. Прижаться ко мне и разорвать того, кто тронул меня. Она смотрела на мои руки и видела там свой провал и одновременно своё спасение. Это мешалось и давало искру. Её глаза горели от счастья, что я жив и от злости на тех, кто посмел сделать так, что она волновалась.

Ксюша фыркнула раздражённо и ревниво, а в этом фырке жила радость, она сделает то, что не додумалась сделать Катя. Она первой сообразила, что эмоции эмоциями, а мои руки надо спасать. Она огляделась, выдернула из тумбочки аптечку, нашла влажные салфетки, рулон бинта, тонкую мазь в тюбике. Села ближе, коленом упёрлась в край стола, чтобы держать позицию.

— Ром, давай руки сюда, аккуратно, я помогу.

Катя подхватила моё запястье, как будто держала хрупкую вещь. Её пальцы были тёплые, а хватка сильная. Ксюша протёрла одну ладонь, потом другую. Салфетка пахла спиртом и чем-то лекарственным. Я почувствовал, как холодная влага проходит по коже, и боль тут же находит место, где можно вспыхнуть. Я дёрнулся, когда салфетка прошла по самому больному месту.

— Черт, выходит больнее, чем без лечения.

Фраза вышла резче, чем я планировал. Тело выдало реакцию быстрее головы. Когда вернется контроль? Эта боль казалась детской царапиной по сравнению с тем, что я мог бы испытать дальше, оставаясь там, на арене, но сейчас, находясь в безопасности чувства умножились в несколько десятков раз. И то, на что бы я никогда не обратил внимания в прошлом, даже не пикнул бы, сдерживая боль сквозь закрытые зубы, то сейчас даже самое маленькое прикосновение к пораженному месту отозвалось болью тупого хирургического ножа во время операции без наркоза.

Шок все еще не отпускал.

Они обе снова отдёрнулись, испуганно. Катя смотрела на мои пальцы так, будто они вот-вот рассыплются. Ксюша сжала салфетку в кулаке и коротко выдохнула, как человек, который держит злость в горле.

— Прости нас.

— Прости, мы должны были успеть раньше.

— Мы не додумались сразу….

Я посмотрел на них и понял, что им сейчас нужны спокойствие и мои слова поддержки. Хотя мне это давалось в данный момент довольно трудно. Но всем нам нужно было возвращаться в естественное состояние.

— Всё нормально, — сказал я и попытался улыбнуться. — Я живой. Это главное.

Улыбка вышла кривой, но живой. Катя на секунду зацепилась за неё, как за спасательный круг, а потом снова посмотрела на ожоги, и злость вернулась, как прилив.

— Я найду и убью тварей, которые это сделали с тобой.

Она сказала это уже спокойнее, как факт о том, что солнце одно, и от этого стало страшнее. Слова легли тяжело. Они звучали как решение, которое уже принято, и не подлежит обжалованию.

Я видел, как она готова швырять в стены чем угодно, лишь бы выпустить напряжение. Нужно было срочно дать ей якорь, который придержит её на месте.

— Катя, у меня в контракте прописано, что за разрушение кабинета платить буду я. А если ты начнёшь швыряться, я заплачу просто за твои эмоции.

Катя не сдвинулась с места и не изменила энергии.

— Да пофиг на деньги.

Ксюша злилась на Катю, злилась на меня, злилась на ситуацию, и при этом её руки работали аккуратно. Она продолжала начатое, нанесла мазь тонким слоем, как по линейке, потом взяла бинт, начала оборачивать, фиксировать. Бинт шуршал, цеплялся за кожу, и каждый оборот добавлял ощущение давления, оно успокаивало боль, делало её тупой и ровной.

— Ты, Ром, идиот, — пробормотала она и смягчила нажим. — Надо было сказать про руки сразу.

Я усмехнулся криво.

— Да, я идиот. Сижу тут, пошлости пишу на листиках, вместо того чтобы руки обработать. Ничего, зажили бы как-нибудь и сами.

В дверях появились Женя и Соня. Они вошли спокойнее, шаг за шагом, не вбежали, а шли аккуратно, не торопя время. Евгений сразу посмотрел на меня, и в его глазах появилось облегчение, хотя плечи были слишком выпрямлены вместе со спиной и напряжены. Я понял — они до последнего ждали пустой кабинет. И если бы это оказалось правдой, то принесло бы им дополнительную боль. Вот почему они не спешили. Оставляли надежду, что со мной все в порядке, и в то же время боялись другого исхода. Боялись встретить пустоту на моем кресле вместо меня. Женя посмотрел на меня короткими проверками, прошелся взглядом по рукам, по дыханию, по глазам, по тому, как я держу спину. Когда убеждение пришло и поверка закончилась, спина у него опустилась. Он выдохнул, и его грудь расслабилась, в выдохе было то, что он скрывал все это время.

Соня остановилась рядом, взглядом пробежала по моим рукам, по аптечке, по Кате. Она держалась официально и в тонусе, но глаза выдавали усталость. Она привыкла к процедурам, отработанным задачам, делам, в которых заранее понятно, чего ждать, и теперь весь её прошлый мир разламывался о куски жестокого настоящего. Она посмотрела на меня дольше, чем позволил бы этикет по протоколу, потом взяла себя в руки и улыбнулась мне.

Женя начал первым.

— Ром, давай будем откровенными. Ты придурок.

Я поднял бровь, стараясь удержать руку, пока Ксюша закрепляла повязку. Пластырь щёлкнул, прилип к коже, и я почувствовал, как пальцы начинают пульсировать, словно под бинтом живёт отдельный мотор.

— И это почему же?

Женя сделал шаг ближе, и голос у него стал жёстче. Слова вышли не сразу, видно было, он сильно сдерживался, чтобы не сорваться. Нервы у него были на пределе.

— Потому что ты опять решил пойти один и оставил нас. Мы же с самого начала чувствовали, что могло что-то произойти. Если бы мы были вместе, тебя бы не украли.

Я выдохнул и решил говорить прямо, не утаивая, но и без упрека. Хотя вроде бы тут все взрослые. Можно было бы и понять, почему я решил так сделать. Не только у меня нервы сдают.

— Если бы мы пошли вместе, не факт что меня не выкрали бы вместе с вами, и тогда бы я постоянно переживал о том, что с вами сделают то же самое. Или сделают еще жестче. Поставят друг против друга. Так что хорошо, что я решил идти в одиночку. Я думаю, если у таких людей на кого-то появляются планы, то их и толпа не остановит, не то что несколько подростков. И кстати, если бы мы попали туда все с вместе, то кто бы нас тогда спас?

Женя покачал головой, и продолжил гнуть свою линию, чуть сделав шаг вперед.

— Наоборот, если это похитители такого уровня, они бы знали, кто я. И нас бы не тронули.

Катя хмыкнула, продолжая держать моё запястье. Её пальцы чуть дрогнули, и я почувствовал, как она снова сдерживает волну. Она решила встать на мою защиту.

— Княжич, твой статус не всегда решающий, как и мой. А если бы это были враги наших отцов? Конкуренты? Завистники? Получил бы вместе со мной по дубинке и проснулся бы где-нибудь в подворотне. И хорошо, если бы очнулись. С какой-то стороны Рома прав. Всегда нужен тот, кто может спасти.

Женя открыл рот, потом закрыл. Я понимал, что он тоже находится до сих пор в состоянии аффекта. Агрессия была логична. Мое освобождение далось им не легко, я понял это по его удивлению в глазах и одновременно облегчению, когда он увидел меня живым. Неужели княжичу тоже может быть что-то недоступно?

Соня вступила в разговор, как человек-протокол. Голос у неё стал строгим, канцелярским, но глаза оставались живыми и заботливыми. Она начала официально.

— Роман, я понимаю, что я представитель Канцелярии и мне необходимо напомнить, что Вам стоит завтра утром сходить и написать заявление. Здесь нападение на аристократа, кража, похищение. Канцелярии нужно разобрать это по процедуре.

Я решил не давать ей надежду, которая была её спасательным кругом в этом мире, за стенами безопасного офиса и дома.

— Сонь, эти люди заносят столько денег в канцелярию региона, что им сойдут любые номера. Вам скажут про отсутствие улик, будут уверять в поисках и в конечном итоге предоставят пустоту в папке с названием моего дела о похищении.

Соня вспыхнула. Скула стала ярче, голос поднялся. Она шагнула вперёд и выставила слова как щит. Её официальность в миг испарилась, стоило лишь слегка вывести её на эмоции.

— Как ты смеешь, Рома. Это же Канцелярия!.. Она…

Соня услышала себя, замолчала на секунду, потом вернула взгляд уже иначе. В нем появилось понимание и осознание, которое она обычно держит под замком.

Я кивнул.

— Ты же все понимаешь, Соня. Не нужно надеяться, что все проблемы можно решить через Канцелярию. Такого никогда не будет.

Женя глубоко выдохнул, в его голосе уже было меньше злости и больше контроля. Он решил перевести тему. Решение посвятить канцелярию в произошедшее явно было проигрышным.

— Ром, расскажешь, что произошло?

Я окинул находящихся в кабинете взглядом. Пора было открывать эту коробку Пандоры. Я вздохнул и слегка кивнул.

— Да, расскажу. Давайте сядем, заварим чаю, выпьем кофе. Быстро не получится.

Ксюша простонала и так и осталась сидеть, голова вниз. Она закончила с бинтами на моих руках, но никак не могла от меня отойти.

Раздался жалобный голос, умоляющий о пощаде.

— Ром, пока мы строили планы, как тебя спасать и переживали о тебе, мы выпили весь кофе.

Меня это взбудоражило сильнее, чем должно было. Я посмотрел на пустую полку, где раньше стояла банка, и почувствовал простое человеческое уныние.

— Черт, я в своём собственном офисе даже собственное кофе выпить никак могу собственным ртом…

Обстановку разрядили пушистые шаги.

Наконец, появился чёрный засранец.

Он вальяжно запрыгнул на стол, прошёлся по нему мягкими лапами, фыркнул на всех с видом хозяина положения и сел так, будто это его собрание, а мы тут массовка. Он понюхал край листа, где виднелось моё слово, и отвернулся, как критик, который уже вынес вердикт. Хвост у него прошёлся по бумаге, и лист чуть сдвинулся, как будто он специально поправил композицию.

Катя на секунду зависла и сжала губы. Ксюша бросила на него быстрый взгляд и вернулась к моим забинтованным рукам. Женя приподнял бровь, будто увидел давно забытого знакомого. Соня посмотрела на кота взглядом, которым смотрят на нарушение регламента, и тут же выпрямилась, как на экзамене.

Чёрный засранец выдержал паузу, потом юркнул ко мне на шею. Он устроился на любимом месте и воткнул коготь мне в шею ровно настолько, чтобы стало больно и ясно, кто тут главный, а кто еще главнее. Боль была точечной, фиксированной. Я дёрнул плечом, воздух резко пошёл в горло, и я услышал недовольное шипение. Теплая шерсть у воротника сместилась на несколько сантиметров, укладываясь поудобнее, и тяжесть, которая ложится на плечи как толстый шарф, начала давить своей массой.

Резко в голове прозвучало слово. Оно прозвучало чётко, как команда капитана солдату на плацу.

«Называй меня Чешир.»

Я застыл на полсекунды и задумался. Имя легло идеально.

Оно щёлкнуло, как ключ в замке. Уныние испарилось, на его место пришел добрый смешок. Улыбка сама подняла уголок рта, и я увидел это краем глаза отражением в стекле.

«Хорошо, засранец, я тебя понял.»

— Чешир, — сказал я вслух, пробуя имя на языке.

Все с посмотрели на меня. В воздухе застыл немой вопрос.

— Рома, у тебя всё нормально? — аккуратно спросила Катя. — Ты странный.

— Ром, ты головой не ударялся? Может нам нужно проверить тебя? Давай все-таки поедем в больницу? — добавила Ксюша.

Соня сложила руки на груди и начала нервно теребить пальцами локти.

Женя смотрел на меня в упор, прикидывая, насколько я могу быть не в себе.

Я сглотнул, почувствовал коготь под кожей и сдвинул подбородок, чтобы коготь стал чуть более удобным украшением, теперь уже Чешира. Я нашёл положение, которое меня устраивало, и в тоже время пушистый шар не выразил неудовольствия по этому поводу. А неудовольствие он мог показывать абсолютно в любой ситуации.

Не зря говорят, кота из дорогой жизни вывезти можно, а дорогую жизнь из кота нет.

— Всё хорошо, правда. Со мной действительно все в порядке.

Прозвучало это больше уныло, чем бодро, все-таки голос у меня пока не пришел в форму, как и я сам. Так что я решил ввести ситуацию в бытовое русло, пока они не начали разбирать меня по кускам, как лягушку на уроке биологии.

— Я схожу за кофе.

Идеальный неожиданный поворот и отличный способ скрыться, чтобы окончательно прийти в себя.

Я был уверен, это сработает.

Начал уже подниматься, пока они были застигнуты врасплох, вряд каждый, кто только что буквально вернулся с того света, сразу вернется к прежней жизни, начиная с походов по магазинам.

Но все пошло не по плану.

Соня вытянула руку передо мной ладонью вперёд, как знак на дороге.

— Стой, я сама схожу. Я куплю всё. А ты сиди и отдыхай. Тебе это сейчас нужнее, чем шататься по магазину в таком состоянии.

Блин, не сработало.

Женя кивнул. Опустил взгляд на мои забинтованные руки и сместился к дверному моему, готовясь встать в оборону и не выпускать меня, даже если я решу пойти на пролом.

— Ром, давай расскажешь всё завтра. Сегодня едь домой и отдыхай. Черт с этим кофе. Главное, что ты в порядке и в безопасности. Успеем обсудить все. Девушки, я прав?

Женя посмотрел на девушек, ища в них поддержку, и они одновременно кивнули.

Значит спорить с ними не было смысла, да и зачем мне это. Идея действительно была не плохой. Разобраться со всем дома наедине с самим собой, а потом, собрав все это в логический и подробный пересказ, озвучить им. Я мысленно кивнул. Так и поступим.

В голове возникла важный вопрос. Голова начинала работать. Я возвращался к бытовым темам. Отлично, значит шок отпускает. Я развернулся к Ксюше.

— Ксюша, а ты квартиру нашла?

Она дёрнула плечом.

— Квартиру я отложила. Тут всё так закрутилось. Мне было не до этого, я спала у тебя дома.

Я почувствовал, как после этих слов воздух сгустился. Катя выпрямилась резко, как от пощечины. Соня повернула голову с такой точностью, будто услышала про нарушение закона, очень, очень грубое нарушение, требующее электрического стула или как минимум пожизненного.

Катя и Соня взорвались одновременно.

— Что ты сказала сейчас?

— Что ты сказала сейчас?

Мы ехали в Жениной ласточке, и мотор гудел чуть сильнее обычного, как будто держал салон в спокойствии, заполняя его белым шумом, не давая ему возможности заполниться новыми разговорами.

Я сидел на заднем сиденье посередине и упирался спиной в мягкую спинку, как в стену. Руки лежали на коленях, но колени я почти не чувствовал. Я чувствовал бинт на ладонях. Чувствовал, как кожа под ним тянет, как пульс отдаётся в пальцы.

Тишина обрушилась мгновенно и растеклась как разлитая вода по полу. В салоне как будто стало холоднее.

Катя кивнула первой, быстро.

— Да, Рома. Прости пожалуйста.

Ксюша кивнула следом, медленнее, но тоже сразу.

— Прости пожалуйста, Рома.

Обе вцепились в мои руки ещё крепче, будто извинялись хваткой и прикосновениями, и отвернули головы к окнам. Салон снова наполнился только гулом мотор и светом фонарей, разрезающих ночную дорогу полосами.

Наконец-то тишина. Я закрыл глаза и расслабился.

И в этой тишине я снова начал думать о том, от чего бежал всё это время. Мысли обволакивали мое сознание гуталином, от которого невозможно было отмыться. Почему я в своё время ушёл из полевых задач в офисные. Потому что убийство не приносило мне удовольствия. И не приносило никаких чувств. Ни сожаления, ни удовлетворения, ни азарта. Оно просто становилось работой. И вместе с этой привычкой я переставал видеть в людях людей. Каждый превращался в мешок с костями, в помеху на пути, которую при необходимости можно убрать. Вещи, которые можно просто выкинуть в мусорку, за ненадобностью.

Но через некоторое время все изменилось. Радикально.

Я терял главную нить нормального оперативника — защищать. Нить рвалась, и на её месте поднималось желание убивать. Простое. Животное. Удобное.

Мне это чувство не нравилось.

Я открыл глаза. Воспоминаниям тяжелее проникнуть в голову, когда мозг воспринимает новую реальность с широко открытыми глазами. В темноте прошлая жизнь слишком ярко обретает очертания.

Фонари, дорога. Отличная медитация. Мне пока рано оставаться один на один с собой.

Я откинулся назад сильнее и удобно усадил себя посередине. Две влюблённые мегеры рядом, да ещё на одной общей подушке, и шанс, что они сцепятся, был вполне реальным. Между ними хотя бы был я. Странная роль, но сейчас она работала. В их обещания тишины я особо не верил. Лучше подстраховаться заранее.

Подъехали мы к моему дому уже поздно. Ночь стояла мягкая, без настоящего холода. В машине было почти так же, как на улице, но я успел пригреться между двумя девчонками, и когда Женя притормозил у подъезда, мне даже вставать не хотелось. Теснота всю дорогу давила и одновременно держала в тепле и в контроле, как и чужие руки на бинтах.

— Ну всё, приехали, — Женя посмотрел в зеркало заднего вида. — Вперед в одинокую холостяцкую жизнь.

Я хмыкнул, когда это холостяцкая жизнь шла за ручку с двумя довольно агрессивно настроенными на добычу в виде меня горячими молодыми девушками?

Мне же придется их обеих взять к себе домой. Хорошо хоть Соня помнит о правилах приличия и не напрашивается ко мне под видом медсестры или массажистки. Хотя, ей бы больше подошла роль психолога. Есть такие категории на одном известном черно-оранжевом сайте. В моей старой жизни он пользовался довольно большой популярностью.

«Фу, Рома. Вообще не туда.»

— Рома, хочешь я поднимусь с тобой? — Соня повернулась ко мне с переднего сидения и заботливо посмотрела на меня и на мои руки, полностью игнорируя двух нахохлившихся хищниц.

«Или все-таки туда?»

— Да не, все в порядке, спасибо Соня. Ты итак сделала очень много, чего не было предписано в нашем контракте, так что боюсь итак не смогу отблагодарить тебя за столько часов переработок.

— Да ладно, — она скромно опустила глаза и улыбнулась, — я думаю, мы что-нибудь придумаем. Я слышала, ты на свидания можешь ходить в счет долга.

— Нам пора! — Ксюша молниеносно подпрыгнула на сидении. Жень, выпусти нас!

Женя вышел, хлопнул дверью, обошёл машину, помог Соне выйти и откинул её сиденье, чтобы мы могли выбраться со второго ряда. Я поймал себя на мысли, что этот его способ с сиденьями уже стал привычным, как его упрямство с этой «восьмёркой». Мог бы давно пересесть на что-то нормальное, если уж ему так хочется жить без подачек, можно хотя бы выбрать вариант без препятствий каждый раз. Надо будет предложить ему другую четвероногую ласточку.

Я глубоко вздохнул. Вылезать пришлось всё равно. Улица встретила прохладным ветерком, он коротко прочистил голову, пробежался по волосам, будто провёл тряпкой по стеклу.

Мотор у Жени затих, и на секунду стало слышно всё сразу, чужие шаги где-то рядом, шорох листьев, дальний голос. Я стоял у машины и чувствовал, как внутри всё ещё живёт клетка. Я смотрел на угол дома и понимал одну простую вещь, от которой мутило сильнее, чем от газа.

Мужик, который окажется сейчас за тем углом, для меня уже не гражданский. Просто человек. Если он выйдет и закроет мне путь, начнёт угрожать, я не стану его успокаивать, не стану вырубать аккуратно, не стану искать мягкий способ. Я буду его убивать.

Мысль сидела во мне и не уходила. Я понимал, что её надо гасить, что эта чёрная часть характера со временем должна отступить, иначе она станет привычкой, а после повседневным повелением, режимом. И сейчас она была рядом, как нож в кармане. Тихая и готовая.

Ксюша подошла первой, будто закрепляла право на место рядом со мной.

— Ну что, Ром, идём домой?

Ксюша сказала это так, словно правда идёт к себе. На её интонации Катя сразу приподняла уголок губ.

— Пошли, дорогой, домой, — сказала Катя и сделала вид, что играет по-крупному.

Я выдохнул, как человек, который не хочет быть арбитром, но всё равно им становится.

— Ох, ладно. Соня, Жень, спасибо! Увидимся, — все, что успел сказать я, до того как меня подхватили под локти и протащили к подъезду.

— Да пока ребята!

— До завтра!

Девушки даже не обернулись, продолжая идти к цели, а именно к порогу моей квартиры!

Женя хмыкнул и громко бросил.

— Пока, Ром. Если понадобится помощь — пиши, буду держать телефон рядом! — и уже тише, — что, Сонь, говори адрес. Я отвезу тебя.

— Пока, Рома! — Соня стеснительно попрощалась с моей спиной и назвала Жене адрес.

Домофон щёлкнул под пальцами. Я пропустил их вперёд, хоть как-то освободиться от железной хватки с двух сторон. В подъезде пахло бетоном и чужими ужинами, тёплым воздухом и старой краской.

Ксюша не удержалась и тут же поддела соперницу.

— Пойдём, я знаю, куда идти. Не заблудишься.

Катя на этот укол не отреагировала. Она и так понимала, что Ксюша знает. Ксюша живёт у меня, и это проскальзывало во всех наших разговорах, как факт, который не отменить ни магией, ни потерей памяти собеседника.

Мы поднялись к квартире. Я машинально полез в карман и только тогда вспомнил, что ключей у меня нет. Я даже не понял, где они. Остались в офисе или мне их так и не вернули. Мысль про замки мелькнула и сразу же стала бессмысленной. Если кто-то уже держал меня в клетке, то замки для него вряд ли проблема. А сейчас ключи вообще оказались в руках не у меня.

Ксюша достала связку спокойно, без лишних слов, будто это самая обычная процедура. Дверь щёлкнула, и в квартиру мы вошли так, как входят домой люди, которые давно приняли решение, что это их пространство, хотя бы на ночь.

Внутри девчонки сразу подняли шорох. Катя начала спрашивать, где что лежит, и при этом двигалась так, будто отмечала территорию. Ксюша молча скинула обувь и прошла дальше уверенно, как по привычному маршруту. Я стоял в коридоре и чувствовал, как меня вырубает. Не сонливостью тела, а усталостью головы. Я вроде бы спал под газом, но это был сон без отдыха. Он не лечит.

Пушистый шар, все это время спавший у меня на шее, вытянул когти, снова впившись мне в кожу, подтянулся, зевнул прямо мне в ухо и, лениво спрыгнув на пол, зашагал на кухню к своей миске.

— Делайте что хотите, — сказал я. — А я спать.

Я дошёл до комнаты и рухнул на надувной матрас. Он мягко провалился подо мной и тут же вернул давление обратно. Я закрыл глаза, и мир поплыл в сторону тишины.

Но тишина не успела погрузить меня в себя.

Ко мне подошла Катя. Голос у неё стал другим, ниже и мягче, но в мягкости стоял приказ.

— Давай сначала сменим тебе бинты, а потом ты ляжешь спать, дорогой.

Я даже не открыл глаза сразу. Слова дошли как через вату. Надувной матрас подо мной тихо скрипнул, принимая новый вес, и это было единственное, на что я сейчас был согласен — лежать и не шевелиться. Тело упиралось в мягкость, как в единственную стенку, которая не давит и не требует.

— Я уже лёг, — сказал я глухо. — Это мой план и сейчас я его реализовываю.

Катя не засмеялась. И не отступила.

— Ты лёг с грязными бинтами. Это не план. Это глупость.

Я хотел отмахнуться, но слово «грязными» зацепилось за мозг и не отпустило. Я действительно не смотрел на руки толком с того момента, как мы вышли из офиса. Я чувствовал боль, чувствовал натяжение, чувствовал, как бинт тянет кожу, но не видел. Не хотел видеть. Это было как с арены — пока не смотришь, оно будто не твоё.

Я всё-таки приоткрыл глаза и перевёл взгляд на ладони. Белая повязка стала серой. По краям — тёмные пятна, как будто кто-то пролил чай и забыл вытереть. В одном месте бинт будто слипся и стал жёстче. Сукровица высохла и превратила ткань в корку, и от этого корка тянула кожу, когда я просто шевелил пальцами. Запах тоже был специфическим. Металл, антисептик, что-то тёплое и неприятное, что вылезает из тела, когда оно трескается.

Слева, у дверного проёма, возникла Ксюша. Я не видел её целиком, но услышал по шагам — мягко, уверенно, как у себя дома. Это «как дома» врезалось в Катю даже сильнее, чем просто наличие конкурентки.

— Я это сделаю, — сказала Ксюша просто. — У меня рука лёгкая.

Катя повернулась к ней но не всем телом, только головой. Ровно настолько, чтобы показать — услышала. И ровно настолько, чтобы не уступить и не сдать позиции.

— Нет. Ты сейчас сделаешь из этого спектакль. А Роме твои игра не нужна, ему необходима медицинская помощь и забота.

— Зато тебе вообще ничего, кроме контроля надо мной, не нужно…

Потолок плыл. Комната была слишком тихой и слишком обычной для того, что ещё гудело во мне. Я смотрел на их силуэты и понимал, что если сейчас не выставить границы, они снова начнут ругаться, только уже здесь, в комнате, над моей головой, над этим матрасом, над моими полузакрытыми глазами.

— Девочки, — сказал я устало. Голос вышел сухой, как будто я давно не пил. — Давайте без шоу, я сегодня не в состоянии.

Катя смягчилась в лице, но не в решении. У неё это было мгновенно. Эмоция — внутрь, действие — наружу.

— Конечно, — сказала она. — Без шоу. Дай руки.

Ксюша фыркнула тихо, но тоже сбавила тон.

— Хорошо. Без шоу, так без шоу.

Катя села рядом, ближе, чем нужно. Я почувствовал тепло её бедра у своего бока. Тепло раздражало не существованием или интимной близостью, а тем, что тело вообще способно что-то отмечать сейчас, когда голова ещё помнит клетку и чужой голос. Я от этого разозлился на себя. На секунду. Потом злость провалилась обратно в усталость.

— Ладони, Ром, — повторила Катя и протянула руки ладонями вверх, как медсестра, с большим опытом. — Аккуратно. Не дёргайся.

— Я и так не дёргаюсь, — буркнул я, но руки всё равно поднял.

Бинт на правой ладони тянул кожу. Под повязкой всё жило. Пульс бился в пальцах так, будто кто-то стучал изнутри. Катя взяла руку, и хватка у неё была такая, что спорить было бессмысленно. Не больно. Железно. Она фиксировала меня, как будто боялась, что я вывернусь не от боли, а от того, что внутри сорвёт резьбу.

— Ножницы есть? — спросила Катя, не глядя на Ксюшу.

Ксюша ответила не сразу. Я услышал короткую паузу, в которой она решала, будет ли играть в принцип или в пользу.

— Есть, — сказала она. — Сейчас.

Катя кивнула, будто так и должно быть.

Я сглотнул. Горло было сухим, и даже слюна будто прилипла к нёбу, задержалась на носоглотке и не спешила стекать вниз.

— Только быстро, — сказал я. — Мне… тяжело.

Катя посмотрела на меня уже иначе. Не как на территорию. Как на человека, которого надо собрать обратно, как конструктор.

— Быстро, — успокоила она. — Поэтому и делаем сейчас. Потом ты вырубишься, и ты даже не поймёшь, что ночью зацепил повязку и содрал себе кожу.

Ксюша вернулась и положила ножницы на край матраса. Звук получился мягкий, но отчётливый. Металл о ткань. Катя взяла ножницы и двинула лезвиями.

— Дыши, — сказала Катя. — Не задерживай дыхание, так хуже.

— Я дышу.

— Ты пытаешься не чувствовать, абстрагироваться, — поправила она. — А это другое.

Я хотел огрызнуться, но сил не нашёл. Катя потянула край повязки, и по пальцам прошла тонкая боль. Не резкая, а медленная, тягучая, противная, которая делает мир ясным и злым одновременно. Боль как правда.

Бинт отходил тяжело. В одном месте он прилип. Я почувствовал, как ткань отрывает что-то вместе с собой, и внутри мгновенно поднялась горячая волна, как будто тело вспоминает, что оно живое и ему нельзя умирать.

— Сука… — выдохнул я сквозь зубы и зажмурил глаза.

Катя не обиделась. Даже не моргнула.

— Да. Больно. Потерпи. Я снимаю аккуратно. В следующий раз будет легче.

Ксюша рядом молчала, но её молчание было не пустое, а собранное в пучок энергии и внимательности. Она смотрела. Следила. Я чувствовал это кожей так же, как бинт. И чувствовал другое — как Катя держит мою руку так, будто держит меня целиком. Как будто если она ослабит хватку, меня снова унесёт туда, где люди — мешки с костями.

— Дай я подержу, — сказала Ксюша наконец. — Он кисть напрягает. Ему хуже.

Катя секунду думала и вдруг отдала ей моё запястье. Именно запястье, не ладонь. Компромисс. Контроль остаётся у Кати, присутствие — у Ксюши.

— Держи, — коротко сказала Катя. — Только спокойно и аккуратно, ему больно.

Ксюша взяла осторожно. Прикосновение у неё действительно было легче. Я почувствовал, как у неё пальцы почти не давят, а просто поддерживают, и от этого мне стало проще удерживать дыхание. Легче становилось не только мне — легче становилось и ей. Её «я тут» наконец получило форму и осязание.

Когда Катя сняла бинт до конца, я увидел ладонь. И понял, почему она сказала «грязные». Кожа местами была мокрая. Сукровица выступала тонкими нитками и тут же собиралась в липкий слой. В одном месте ожог был светлее, как живая мясная полоска, и от этого зрелища меня передёрнуло. Я реально не думал, что из меня выходит столько. Я думал — под бинтом уже всё сухо. Но под бинтом оказалось болото, состоявшее из перемешанной сукровицы, крови, кусочков кожи и ниток от бинта.

Катя взяла салфетку или марлю, и я почувствовал холод. Холод прошёл по коже, и боль вспыхнула снова, уже не как «вот тебе сигнал тела», а как «вот тебе наказание». За что? Просто за то, что ты жив.

Я дёрнулся. Совсем чуть-чуть.

Катя сразу нажала сильнее, фиксируя.

— Не рвись, — сказала она тихо. — Я не давлю, тебе кажется. Надо потерпеть, сейчас все пройдёт.

Ксюша сжала запястье чуть плотнее, будто помогала мне не потерять сознание.

— Дыши, Ром, — сказала она почти шёпотом, пытаясь ввести меня в медицинский транс. — Просто дыши.

Катя закончила с одной рукой и перешла ко второй.

— Всё, — сказала она. — Сейчас станет легче.

Я не поверил, но кивнул. Не потому что согласился, просто спорить не хотелось, да и сил не это не было. В её этом «сейчас станет легче» было не обещание, а попытка держать меня в мирном настроении, как дикую кошку, пока ее подкармливают, она не шипит.

Кстати, я надеюсь, две женщины на кухне додумаются покормить голодного кота? Как это он до сих пор не пришел за своим законным пайком и за добавкой к законному пайку, как он обычно любит делать.

— После этого спать, — добавила Катя, будто закрепляла договор. — Без разговоров и дополнительных планов. Мы не будем больше устраивать перепалки или ругаться.

Ксюша фыркнула, но уже без яда. Скорее устало.

— Слышала, да? — бросила Катя, не поднимая головы от работы.

— Слышала, — передразнила Ксюша. Потом добавила серьезным голосом. — Я тоже хочу, чтобы он уснул. Чтобы он не слушал нашу ругань у себя в голове. Все равно это бесполезно. Он все равно щепает, кто именно ему нравится.

Катя посмотрела на неё быстро, колко — и вдруг не стала продолжать. Это было почти странно. Она могла нахамить. Могла укусить словом. Но вместо этого просто выдохнула.

— Вот и отлично, — сказала она. — Тогда продолжаем этот вечер молча.

И они действительно замолчали. Я слышал только их дыхание и свои слишком громкие удары пульса в пальцах и в ушах. Боль стала монотоннее, тупее, резкие импульсы исчезли, — как будто её уложили на место и прижали, чтобы не расползалась и не поднимала головы. Давление бинта успокаивало раны. Я поймал себя на том, что впервые за весь вечер перестал ждать удара. Тело и разум возвращали контроль.

Катя закончила, задержала мои ладони у себя на секунду, проверяя, не тянет ли, не поползла ли ткань, не торчит ли край.

— Всё. Теперь спишь, — сказала она так, будто это приказ и забота одновременно.

Я закрыл глаза.

Сначала мне показалось, что тишина снова пустая. Как в клетке после удара. Потом я услышал их — рядом, в комнате. Живых. Не на экране. Не в голове. Я вдохнул и выдохнул уже глубже.

— Теперь… да, — выдохнул я. — Теперь можно.

Сон пришёл сразу, как только от меня ушло последнее тепло чужих рук. Тёплые ладони убрали давление, и тело будто решило, что больше держаться не надо. Я провалился.

Не в нормальный сон, а в чёрную воду. Сознание нырнуло, захлебнулось тьмой и вынырнуло почти сразу. Две секунды, может, три. Рывок был не полностью телом, а только головой, будто меня кто-то вытянул за волосы обратно.

Я открыл глаза.

Светило солнце. Прямой дневной свет бил в потолок, по краю стены лежала тёплая полоса. От этого света внутри всё на секунду стало чужим. Ночью мы сюда пришли, ночью я лёг, ночью меня бинтовали. А сейчас день, и это ощущение не совпадало с памятью, как плохо наложенная картинка.

Я пошевелил пальцами и замер.

Боли не было.

Вообще.

Это сначала даже не была радость, а тупое недоверие, как когда в кармане вдруг нет ключей, и ты стоишь, щупаешь пустоту, а мозг ещё не принял это и мечется в непонимании. У меня руки были обожжены. Они гудели так, что я вчера ругался на каждый сантиметр бинта. Тело зудело после боя, пальцу досталось, вывихнутый, он ещё в офисе притих, но всё равно оставался неприятным напоминанием. А сейчас тишина. Тихий абсолют.

При этом я чувствовал бинты. Ткань лежала на коже. Давление было. Даже запах бинта был. Лёгкая аптечная кислинка, мазь, сухая марля. Всё на месте.

А боли нет.

Я уже замечал раньше, что в этом мире тело «чинится» быстрее. Царапина схватывается на глазах, кровь останавливается быстрее, чем успеваешь вытереть. Но сейчас было другое. Слишком чисто, резко. Как будто мне ночью просто выдали новые руки или обтянули старые новой кожей.

Я уставился в потолок и пытался понять, что именно в этом пробуждении не так. Почему мне тревожно, если по факту должно быть легче.

Потом дошло.

На мне был вес.

Не сверху плитой, не так, чтобы душило. Просто чужие тела лежали рядом так близко, что их масса делала меня частью общей кучи.

И масса была не одна.

Две.

Я медленно повернул голову, насколько позволяла шея, и увидел волосы у своего плеча. Потом другие волосы, уже с другой стороны. Тёплое дыхание в шею. Чужая щека у моей ключицы.

Блин. Эти две дуры что, реально легли со мной на полу?

Я же им кровать уступил. Помню в полудреме проснулся и сполз на пол, захватив с собой одеяло вместо матраса. Так на кровати можно вдвоём поместиться, пусть и тесно, но это всё равно кровать, а не одеяло на голом полу. Зачем так меня беречь. Зачем себе же делать неудобно.

Я хотел вздохнуть глубже, но не сделал этого сразу. Не хотел их будить. Поймал себя на странной вещи. Любви к людям у меня стало меньше, это факт. Я давно это ощущаю. Но своих… своих я держу близко к себе до конца. Свой человек — это свой человек. Это семья. А семьи у меня здесь, по сути, и не было, пока они не появились.

Мысль пошла дальше.

Наследство.

Завещание отца.

То, которое я всё время откладывал в голове на потом, потому что всегда находилась причина не заниматься этим. Потому что как только вспомню — полезет запах больницы, проломленная голова и грязная история, которую в этом городе еще долго пересказывали друг другу.

Десять лет назад я пришёл в себя в больнице с проломленным затылком. По слухам отец этого парня нажрался до беспамятства, ударил сына чем-то тяжёлым по голове и полез в петлю. Потом всё списали на долги, на позор, на «самоубийство». Так принято делать, чтобы никого искать не надо было.

Сам решил, сам залез в петлю. Что тут думать.

И вот теперь это «самоубийство» плохо клеилось к фактам на бумаге, которую мне выдали в Канцелярии. Дом. Деньги. Ячейка. Причём подано так, будто невзначай, как мелочь.

Дом в Подольском округе. Почти Москва. Счёт на полтора миллиона. И ячейка, о которой сказали вскользь, но именно такие «вскользь» потом и ломают жизни клиентов и их семей.

Тогда деньги я получить не мог, счёт был заморожен, пока не подтвердят статус. Но даже сам факт, что оно есть, уже менял расклад.

И вот здесь у меня снова встал вопрос, который я пытался обходить кругами. От чего умер мой отец на самом деле. Почему всё так удобно легло на «петлю» и «долги». Почему никто не копал. И почему мне самому было проще верить слухам, чем заниматься этим самому. Что-то тут не так, я это чувствовал. Проблема в том, что я не знал, что по настоящему произошло, возможно предыдущий хозяин этого тела знал больше, чем сообщил расследованию, все таки классическое дело все же было заведено.

Арена, игры, похитители — это я буду разбирать позже. Когда у меня появятся связи и вес. Когда я смогу задавать вопросы людям, которые привыкли не отвечать простым смертным. Но наследство… наследство лежит рядом, как дверца, которую можно открыть уже сейчас. Дом стоит. Земля стоит. Бумаги лежат. Ячейка ждёт.

Если тот, кто выбрал меня для этой бойни, выбирал не просто тело, а человека с чужими активами и чужими секретами, то дом в Подольском округе может оказаться не «бонусом», а причиной. Место, где что-то спрятано. Или место, которое кому-то мешает.

Я осторожно сжал пальцы в бинте. Кожа не взорвалась болью. Пульс был ровный. Это ощущение спокойствия в руках было почти обидным, будто мне вернули инструмент, но забрали понимание своей участи и дальнейшего будущего.

Надо ехать.

Не сегодня, если честно. Сегодня мне надо выжить в быту и не сорваться обратно в тот режим, где человек передо мной становится помехой и его судьба решается одним движением. Но в ближайшее время — ехать.

Дом в Подольском округе. Посмотреть. Понять, что там. Если это просто недвижимость и ничего больше, я продам. Мне не нужна лишняя нитка, за которую можно тянуть. Но если там спрятан ответ, я не имею права снова отложить это. Нарыв пора вскрыть.

Рядом кто-то шевельнулся во сне. Тёплая ладонь соскользнула по моему боку и снова нашла место, будто я якорь. Я замер и не пошевелился.

Я чуть пошевелился, и над ухом сразу раздалось сонное бурчание Кати.

— Давай ещё минуточку полежим…

Ксюша ответила не открывая глаз, голос у неё был тёплый и наглый одновременно, как будто она говорит с человеком, который и принадлежит ей полностью, как её расческа в косметичке.

— Да, Ром. Не дёргайся, ты больной и тебе отдыхать надо. Ты же сегодня работать не будешь. Не будешь же?

Я лежал и слушал их лепетание. Тяжесть двух тел на мне была странной, не привычной и неожиданной. Солнце билось в щель между шторами, и от этого света комната казалась слишком нормальной. Нормальность раздражала. Внутри кусками памяти все равно прорывалась клетка и звук выстрелов, стеклянные глаза, в которых секунду назад была жизнь, а сейчас они просто орган.

Монстр прошлых лет, которого я вырастил в себе годами службы и годами «органов», поднимался быстрее, чем успевал включиться мозг. Привычка вставать, включаться, идти, делать. Привычка жить так, будто на отдых тебе никто не выдавал разрешения.

Я начал подниматься.

— Кто сказал, что я не буду работать, — пробормотал я, и голос прозвучал жёстче, чем хотел. — Будем. И будем даже очень.

И ровно в тот момент, когда я сел и приподнял одеяло, я понял, что сделал это зря.

Они спали почти в чём мать родила. То есть формально в одежде, но в такой, от которой в голове остаётся только одно слово — «совсем». Мои футболки на них сидели по-разному. На Кате ткань натянулась на груди и чуть задралась на бедре. На Ксюше футболка сползла с плеча, открыв ключицу и полоску кожи, которая сразу притянула взгляд, как магнит. А снизу — одни трусики. И всё. Ну, хотя бы это.

Я даже не сразу понял, почему это так ударило. Потом дошло. Я поднял одеяло, холодный воздух залетел внутрь, и у обеих соски тут же стали торчком, отчётливо, нагло, прямо через ткань. Не потому что они специально решил так, а потому что тело так работает. Но моему телу в этот момент было плевать на их физиологию. В ушах шумела своя собственная, и не только там.

Ниже живота всё предательски отреагировало. Резко, тупо, как по кнопке, как фен, который включили в розетку и нажали старт. И я в ту же секунду понял, что вот этот «токсикоз ниже пояса» мне ещё аукнется, если я не научусь держать голову холодной. Особенно когда рядом две девушки, которые не только красивые, но ещё и явно считают меня своим и совсем не против не только спать в этой комнате.

Мне срочно нужно было исчезнуть из этой ситуации, пока я не встал тут столбом как идиот.

Я вскочил так быстро, что одеяло тихо хрюкнуло подо мной.

— Так, — сказал я слишком бодро для человека, который «не будет работать». — Завтрак на вас, а я пошёл умываться.

Катя подняла голову, уже почти проснувшаяся. Глаза у неё были мутные от сна, но голос включился сразу, как приказ командира.

— А руки? Рома! Куда ты собрался в душ. Надо сначала перевязку сделать. Ты сейчас намочишь — и будет весело, не только тебе, но и нам потом с этим разбираться. За тобой прям контроль нужен!

Я сделал вид, что самое главное в этой фразе — «перевязка», а не то, что мне надо срочно спрятать то, что происходит ниже живота.

— А вот тут, кстати, интересный факт, — сказал я и потянул за край бинта на одной руке. — У меня руки не болят.

Катя прищурилась.

— В смысле не болят.

— В прямом, — я раскрутил бинт ещё на пару витков и показал ладонь. — Смотри.

И сам завис. Потому что да. Она и вправду зажила. Ожог, который вчера гудел, как сирена, выглядел так, будто ему неделя. Царапины сошли почти полностью. Кожа была целая. Не идеальная, но живая и нормального цвета. Даже этот вывихнутый палец, который вчера ныл фоном, сейчас просто был пальцем. Без упрямой тупой боли, без «проблемы».

Ксюша села, подтянула футболку и уставилась на мою ладонь так, будто я вытащил из воздуха монету.

— Как это возможно.

— Не знаю, — сказал я честно и перевёл взгляд на Катю. — Ты у нас вроде девочка из высокого общества. Может, ты подскажешь.

Катя задумалась мгновенно. Лицо у неё стало серьёзным, взрослым.

— Ты маг, — сказала она первое, что пришло.

— Ну да. Маг.

— Тогда слушай, — Катя села поудобнее, подтянула колени, и футболка снова натянулась так, что я автоматически отметил это глазом и тут же заставил себя смотреть на руки. — У магов организм работает иначе. Чем сильнее источник и чем больше в тебе маны, тем быстрее тело чинится.

Слово «мана» резануло по ушам. Мозг сразу подкинул старый образ, компьютерные игры, полоски, бутылочки, тупую механику. Мне стало даже смешно, что я сейчас лежу на полу с двумя девушками, а в голове всплывает какая-то пиксельная дрянь.

— То есть я теперь… что. Лечусь как в игре, — буркнул я.

Катя фыркнула.

— В игре ты нажимаешь кнопку. Тут ты просто живёшь, и организм вытягивает из действительности все, что может.

— А насколько может, — спросила Ксюша, уже включившаяся в разговор, и при этом она подтягивала футболку так, будто сама не замечала, как у неё всё съезжает.

Катя посмотрела на неё, будто выбирала пример, и почему-то сказала с той самой аристократической прямотой, от которой иногда хочется дать по губам.

— Вот обычный человек проживёт, условно, сто лет. Если повезёт и если не угробит себя, то может и до ста двадцати.

Она сказала «обычный человек» и глянула на Ксюшу так, будто Ксюша для неё почему-то всё ещё «обычная». Я сразу понял, откуда это. У Ксюши внутри есть магия, но по социальному коду Катя всё равно ставит её ниже, и уколы идут автоматически.

— А маг, — продолжила более гордо, делая нажим на этом слове, Катя, — если развивает источник, если держит ману, может жить сто пятьдесят. Двести. Двести пятьдесят.

— Серьёзно? — я поднял бровь.

Катя кивнула.

— Ходят слухи, что наш император вообще живёт дольше, чем официально указано.

— В каком смысле дольше, — я почувствовал, как разговор уводит меня от «ниже живота», и это было спасением. Значит нужно говорить об этом дальше.

— По официальным данным ему сто восемьдесят пять, — сказала Катя. — В этом году юбилей.

Ксюша тихо присвистнула.

— Сто восемьдесят пять. Нормально.

— А по факту, — Катя чуть понизила голос, как будто это уже не тема для спальни, а тема для шёпота, — говорят, что он был и прошлым императором. Просто его «поменяли». Магически.

Я усмехнулся и вспомнил то, что видел сам.

— Понимаю, магов у нас действительно хватает, причем самых разных, — сказал я. — Я уже сталкивался с таким, когда с ожерельем разбирался, у меня до сих пор в голове не укладывается, что кто-то мог провернуть такое. Через стену. С железом, с бетоном. А вещь — исчезла. И вместо неё положили другую.

Катя кивнула.

— Вот. Поэтому я не удивлюсь, если существуют маги, которые могут менять внешность.

Ксюша качнула головой.

— Я — нет, — сказала она сразу. — Я могу менять внешность на время. Иллюзией. Снять, надеть, держать. Но это не «новое лицо». Это всего лишь временная картинка.

Катя посмотрела на неё быстро, как на ученицу.

— Ты другое, ты это иллюзия, временная обманка. А я говорю про тех, кто работает с телом более глубоко и по-настоящему.

Ксюша прищурилась и вдруг сама задумалась, решив продолжать.

— Хотя… если сильный маг иллюзий, он может держать облик постоянно. Теоретически. Но тогда есть нюансы. Если маг сдохнет — облик слетит. И вот тогда будет весело.

— Значит, если все о чем говорят, это правда, то император это продумал, — сказал я. — Нашёл либо мага, либо хирурга. Или связку. И то, и другое. Чтобы внешность поменяли так, что он и без иллюзии другой, но с помощью магии это вышло более удобно и быстро.

Катя хмыкнула.

— Да. Или так.

Мысли продолжили появляться дальше. Я почувствовал, как разговор цепляет профессиональную часть мозга.

— Тогда любой преступник с таким магом под боком может делать что угодно, — сказал я. — Камеры снимут лицо, рост, вес, пропорции. А потом маг меняет тебе морду — и привет. Ищи ветер в поле.

Катя кивнула.

— Есть магическое вмешательство в тела. Косметология, например. Но там всё иначе.

— В каком плане иначе, — я уже поймал азарт. Тот, который иногда заменяет сон и мог отвлечь абсолютно от всего.

Катя коснулась своих губ ногтем, нажала чуть-чуть, и это движение почему-то дало мне вспышку в животе сильнее, чем стоило бы. Я видел, что Ксюша тоже это заметила. И Катя заметила, что Ксюша заметила. И вот эта тройная цепочка была одновременно смешной и выматывающей.

— Вот губы, — сказала Катя. — Есть обычная хирургия, пластика, всякие уколы, жидкости. Там всё понятно.

Ксюша хмыкнула.

— Ну, а ты как будто не знаешь. Я по твоим губешкам вижу, что тебя накачали полностью.

Катя посмотрела на неё ледяным взглядом.

— Вообще-то они настоящие.

— Конечно, — Ксюша улыбнулась так, что слово «конечно» стало плевком.

Катя не дала ей развить тему дальше.

— Магия делает по-другому. Ты закачиваешь туда ману. И эффект держится время. Потом мана уходит — и губы возвращаются. Грудь, да, я слышала, тоже делают. Но это всё локально. И это в любом случае не полноценная метаморфоза, она постоянно требует контроля и подпитки.

Я кивнул.

— Но я уверен, что есть умельцы, которые могут менять и рост, и ноги, и позвоночник?

Катя вздохнула.

— Это противоречит анатомии.

— Согласна, — неожиданно поддержала Ксюша, и в голосе у неё прозвучало что-то личное. — Но у меня была знакомая. Вдруг стала выше сантиметров на пять. Как получилось — не рассказывала.

Катя посмотрела на неё с интересом.

— В серой зоне, значит.

— Логично, — сказал я. — На этом же можно было бы делать деньги. Пришёл, заплатил, стал выше. В документы внёс. Всё красиво.

Катя кивнула.

— Пытались все это поставить на контроль. Не получилось и оно ушло в серую зону. Слишком сложно содержать. И слишком невыгодно тем, у кого есть сила. Лучше сделать все подпольно и не водиться ни с документами, ни с налоговой.

— И учитывай ещё одно. Маги в основном аристократы. Среди простолюдинов маг — редкость.

— Если мы представим, — сказал я, подхватывая ее мысль, — и у рода есть такая способность. Они могут открыть клинику по удлинению ног. Или будут заниматься промышленностью, а параллельно делать бизнес на хирургии. Странно, что никто не занимается еще этим в белую.

Катя усмехнулась.

— А теперь представь, — сказала она и почему-то посмотрела на Ксюшу, — глава рода будет какой-нибудь шлюхе будет удлинять ноги, увеличивать таз, менять лицо. А потом эта шлюха уйдёт к врагу, и враг будет пользоваться тем, что сделал твой род.

Ксюша сжала губы. Укол был не про абстрактную «шлюху», он был про неё и про её мать, даже если Катя делала вид, что это просто пример.

— Понял, — сказал я. — Не самый приятный расклад.

— Вот, — Катя кивнула. — Это уже дело чести и репутации. А внутри рода почему бы и нет. Создать свою гвардию. Убийц. Воров. Людей, которые могут исчезнуть. Вот и не кричат об этом на каждом шагу и не открывают официальные бизнесы. Зачем выносить секреты из семьи.

Я вспомнил свое дело про краску на машинах и выдохнул.

— Как с машинами, — сказал я. — Там тоже магия, просто в другом виде. Краска, лицензии, контроль.

Катя кивнула сразу.

— Именно. И этой краской могут пользоваться не все. Есть лицензии на оборудование.

— Вот почему Алексей не хотел в это лезть, — сказал я. — Потому что нужна лицензия.

— И очень дорогая, — подтвердила Катя.

Ксюша всё это время сидела молча. И я вдруг понял, почему. Она была воспитана не как аристократка. У неё есть магия, да. Но правила, нюансы, теневая экономика силы — этому учат в семье, если семья не мразь и шлюха, которой интереснее продавать дочь, чем обучать её жить.

Я поймал себя на том, что думаю грубо и прямо. И не стал это сглаживать. Это был мой голос. И моя злость в этом тоже была моя.

Да и я со своим даром до сих пор до конца не разобрался. Пока не залез в библиотеку, я вообще плавал как слепой. И даже там я не нашёл достаточно, чтобы понять, как наращивать именно такие виды дара, как мой. Я искал инструкцию и четкие данные, а находил только намёки и чужие умные слова.

Я вдохнул глубже и поймал взгляд Ксюши. Она смотрела на мою ладонь, на зажившую кожу, и в этом взгляде было не восхищение. Скорее тревога.

— То есть это нормально, — спросила она тихо, решив вернуться к моему здоровью. — Что у тебя за ночь так?

Катя качнула головой.

— Нормально, если у него источник сильнее, чем он думает.

Я посмотрел на бинты, на чистую кожу под ними, и внутри снова поднялась та же странная неправильность. Это ощущение, что я проснулся не так, как должен. Слишком быстро. Слишком дневно. Слишком живо.

И где-то рядом, под разговором про империю и магию, всё ещё пульсировало другое. Ниже живота. Тупо, по-животному. Напоминая, что тело реагирует на жизнь так же честно, как реагирует на опасность.

Мне надо было срочно идти в душ и уйти из комнаты, пока я окончательно не превращусь в идиота на глазах двух девушек, которые начали замечать неладное.

Мои мысли снова сместились на диапазон «чуть ниже живота», и тело начало предательски подводить.

Еще бы больше подтягивались и выгибались в моих собственных вещах, и тогда бы не было таких критичных для меня ситуаций.

Я смог благополучно спасти свою честь и довольно вовремя закрыться в душе, разбираться со своей проблемой. Минут через двадцать я вышел из ванной комнаты, думая, что всё осталось позади.

Конечно. Не сегодня.

Катя присвистнула, как в мультиках, когда кот видит кошечку. Протяжно, с этим смешным подъёмом, будто сама не ожидала, что у неё так выйдет. Я поймал себя на том, что стою в коридоре в одном полотенце и чувствую себя именно этой кошечкой, а это уже было слишком.

— А ты ничего такой, — сказала она с улыбкой. — Не зря я тебя в свои принцы записала. На белом коне.

— Ха-ха, — сказал я, не смеясь. Голос у меня получился с хрипотцой. Надеюсь, хоть это не не возбуждает? — Я иду одеваться. Будьте добры, сделайте мне хотя бы чашку кофе и не поубивайте друг друга.

Я развернулся и пошёл в комнату, затягивая полотенце на талии, потому что ниже живота всё ещё пыталось жить отдельной жизнью. Не так, чтобы я паниковал, но достаточно, чтобы было понятно, мне лучше исчезнуть из поля зрения.

В комнате на кровати лежал Чешир. Он, как оказалось, был третьим участником нашей ночёвки. Спал там, где всегда спит, в районе моих ног, в своём любимом месте, будто это не я его приютил, а он меня. Я даже привык ночью почти не переворачиваться. Если потревожить, он может царапнуть, и потом начинается мой утренний ритуал, сначала меня разбудят, потом меня поцарапают, а потом я буду бегать по квартире и искать эту чёрную падлу. В итоге всё равно найду и надеру ему жопу, но сначала он успеет сделать своё хамское преступление.

Сейчас же он красовался на кровати. Видимо перелез туда под утро, лелея кошачьи кости на матрасе и поглядывая на трех людей на полу с довольной рожей захватчика территории.

Чеширу имя шло идеально. Ехидный, мерзкий, противный, ровно как тот Чеширский кот из «Алисы», который всегда улыбается так, будто знает про тебя что-то, чего ты не сам не знаешь или не хочешь знать. Я никогда не понимал, почему он у меня вызывает больше желания дать ему по ушам, чем умиления, но он мне нравился. Поэтому имя я и выбрал такое.

Я наклонился к нему и сказал тихо, чтобы не взбудоражить девчонок лишним шумом, которые и так уже шуршали где-то там, на кухне или в коридоре и в любой момент могли перейти с щадящего режима существования на полноправных энергетических вампиров.

— Слышь, ты жрать не хочешь? Я сейчас кофе попью и свалю, а ты останешься голодным. Они тебя вряд ли покормят, — я кивнул в сторону женских голосов, — будешь просить, а они будут радоваться какой у меня милый, ласковый, мяукающий кот. О миске подумают в последнюю очередь.

Чишир открыл один глаз и посмотрел на меня так, будто я только что вышел из туалета и оставил там после себя что-то очень личное и очень неприятное. Глаз у него был тяжёлый, ленивый. Он даже не сдвинулся.

— Ну значит будешь голодным, — решил я, чтобы он понял, что я тоже умею упрямиться, а не тащить все к его пушистым лапам.

Сам пошёл к шкафу, достал сменное бельё, нащупал носки, вытащил из глубины чистую рубашку. И краем глаза поймал движение. По ощущению, за мной подглядывали. Не открыто, а так, как подглядывают, когда интересно и стыдно одновременно.

— А ну кыш, — шикнул я в сторону двери. — Кофе мне делать.

Из коридора раздался девичий смех, быстрый, лёгкий. Две фигуры метнулись прочь, будто их поймали на воровстве. Я только головой качнул.

Утро у меня, конечно, крутое. Не хотел бы я просыпаться так каждое утро, потому что это слишком много жизни и шума на один квадратный метр. Но время от времени, наверное, стоит себя баловать. Приятная компания. Тёплая. Даже если мегеры и могут сцепиться друг с другом в любой момент. Я тряхнул головой, лучше не концентрироваться на этих мыслях, еще чего доброго накаркаю. Так любили говорить в моем прошлом мире.

Я натянул бельё, джинсы, рубашку, носки. Достал телефон, и пока застёгивал пуговицы, мозг уже строил план дня, как будто у него нет права на выходной. Пора возвращаться к жизни.

Сначала офис. Забрать документы по наследству. Потом банк. Банковская ячейка. В голове это место уже стало не просто ячейкой, а точкой, где лежат ключи от того, что мне досталось. От дома. От участка. От всей этой истории, которую я откладывал. И, раз уж я буду в банке, оформить получение этих полутора миллионов. Не знаю даже, что мне с ними делать. Жил бедный и не собирался внезапно начинать жить богатым, а тут бах, и прилетело так, будто кто-то решил компенсировать мне всё разом.

Я подумал, что часть налички из офиса надо бы тоже положить на счёт. Теперь уже понятно, что за долги отца меня никто не дёрнет, и можно жить как нормальный человек, а не как тот, кто прячет деньги за деревянной дверью в соломенном доме. Наличка в офисе лежит круглой суммой, а у меня даже решёток на окнах нет. Я хотел заказать сейф, надо будет этим заняться, но потом. Завтра. А сегодня реальность.

Я набрал сообщение Жене.

«Жень, привет, мы скоро будем готовы. Подъедешь, заберёшь нас? Или сегодня своим ходом?»

Ответ прилетел почти сразу. Будто он сидел с телефоном в руке и ждал, когда пискнет уведомление.

«Да, босс. Буду через 15 минут.»

Издевается, собака.

Я убрал телефон в карман и снова посмотрел на Чешира. Он так и лежал, как пыльный барин, которому всё должны. Даже хвостом не дёрнул.

— Ну, — сказал я ему, — потом не ной.

Я вышел из комнаты, и в коридоре снова услышал женскую возню. Слишком бодрую для утра и слишком счастливую для того, что они конкурентки, и я вчера чуть не сдох. Но, видимо, у них это и было счастье. Я живой. Всё остальное поправимо.

— Девушка, я еще раз повторяю мне нужно попасть в ячейку.

Молодая блондинка, которая уже познала, что такое власть документов в банковской системе, смотрит на нас с ехидной улыбкой. А я уже начинаю коптить, как переносная коптильная станция, только вместо вкусного аромата дыма и щепы из меня начинает выпирать злость. И в этот момент я вспоминаю, что день вроде как начинался хорошо.

После душа и сообщения Жене утро прошло быстро, как будто вчерашний день был не бойней и выживанием, а дурным сон, который можно смыть кофе. Катя командовала кухней, Ксюша огрызалась и при этом всё равно помогала. Я пил, ел на автомате и старался не давать им повода снова устроить дуэль за мою шею. Пару раз они переглянулись так, что воздух стал плотнее, и атмосфера на кухне накалилась, потом обе синхронно вспомнили моё «я чуть не сдох» и сбросили обороты. Сборы заняли минут пятнадцать. Я уже думал, что мы выходим без приключений.

Ага. Конечно. Уже в прихожей, когда мы стояли обутые, когда мне осталось только дёрнуть ручку двери, чёрный засранец устроил номер один в один, как ребёнок, которого уже одели в зимнюю куртку, натянули подштанники и комбинезон, поставили у дверей, и он вдруг заявляет — «мама, я хочу писать». Этот гад сделал то же самое, только вместо «писать» у него было «жрать». Он прыгнул ближе, воткнул коготь мне в шею и с видом хозяина ситуации потребовал еду, причем немедленно. Пришлось разуваться, идти на кухню и сыпать корм, давать паштет, иначе он бы устроил истерику и оставить его одного в квартире точно бы не получилось, а идти куда-то с нами, он точно не собирался. Он ел не торопясь, специально, с этим своим мерзким спокойствием, и я в этот момент уже знал, что это не кот, а маленькая чёрная проверка на терпение.

Я дождался, чтобы он закончил трапезу, проверил, чтобы его устроило именно это количество еды и он не захотел дополнительной порции, ведь насыпать корм и оставить его в миске не было реальным, потому что обветренный корм эта шерсть есть не собиралась, и он мог сидеть голодным, пока я не выкидывал корм из миски и не сыпал ему новый из пакета. Поэтому я кормил его маленькими свежими порциями. Пушистый засранец. Я даже не заметил, как он начал меня дрессировать.

В офис мы заскочили быстро, ровно настолько, чтобы забрать то, без чего банк меня не пошлёт. Я выдвинул ящик стола и снова увидел внутри деньги, полмиллиона рублей наличными, сложенные пачками, тяжёлые даже на взгляд. Я взял часть с собой, забрал из папки бумагу про наследство отца, про зачисление полутора миллионов и доступ к банковской ячейке. А вот бумагу, которая подтверждает, что я уже официально барон, я не взял. В голове сидело тупое «кольца на пальце хватит». И с этим прекрасным самообманом мы поехали в Имперский банк.

Мы доехали до Имперского банка быстро, но внутри всё равно было ощущение, что мы опоздали. Не по времени, а по состоянию. Тело уже проснулось, голова уже строила план, а внутри всё ещё жило то вчерашнее, тяжёлое, липкое. Я стоял на ступенях и смотрел на фасад, как на чужую крепость.

Банк был ровно таким, каким и должен быть единственный банк в империи. Не «офис с кассами», а место, где деньги не просто лежат и существуют, а охраняются. Камень фасада светлый, гладкий, без трещин. Стекло толстое, с таким оттенком, что в нём отражались люди, но лица словно чуть приглушались. Двери тяжёлые, но открывались мягко, будто их толкает не пружина, а чей-то механизм внутри.

На входе стояли охранники. Не просто для вида, а те, кто умеет смотреть так, что ты сам вспоминаешь все свои грехи, и которыми можно с легкостью заменить все аппараты рентгена в клиниках, если те решат неожиданно сломаться. Я даже не секунду засомневался, кто из них более точный, аппарат или их взгляд. Сбоку мерцали рамки, похожие на металл, но по коже шло тонкое ощущение, будто ты проходишь через сухой тёплый воздух. Катя шла первой, как будто ей все здесь обязаны. Ксюша держалась рядом, аккуратная и собранная. Женя шёл чуть позади и молчал, как обычно, когда вокруг слишком много чужих глаз.

Внутри было тихо. Не «людей нет», а «люди разговаривают шёпотом», потому что так принято. Пол блестел так, что в нём отражались подошвы. Воздух пах чистотой, полировкой, дорогими духами и чем-то ещё, стерильным, как канцелярский кабинет, только богаче. По периметру висели камеры, но они не выпирали, они были частью интерьера, как серьги на ухе. У стены стояли стойки с планшетами и бумажными бланками, рядом сидели девушки в форме, идеально собранные, будто их гладили утюгом вместе с выражением лица.

Мы подошли к окошку. Стекло, маленькая щель для голоса, металлическая полка для документов. За стеклом сидела девушка, но у неё было такое лицо, что внутри я тут же назвал её тёткой. Из тех, кто живёт правилами и питается эмоциями клиентов.

Я положил ладони на стойку, стараясь держать их так, чтобы бинты не бросались в глаза, но всё равно видно было. И сказал максимально спокойно, хотя внутри уже начиналось волнение.

Предчувствие неприятностей не отпускало ни на минуту, и только поднималась выше к горлу.

— Добрый день, девушка, мне нужно попасть в банковскую ячейку, которую оставил мне по наследству отец.

Она не показала никаких эмоций, не удивилась, не рассердилась, не сказала «офф», хотя по её недовольному виду я рассчитывал именно на это. Она просто посмотрела на меня поверх стекла, как на задачу, которая ей надоела ещё до того, как она началась.

— Молодой человек. Ну что вы мне суете свои бумажки. Я даже в этом разбираться сейчас не буду. Где самое главное? Где документ подтверждающий, что вы барон?

— Я его не взял, он остался в офисе. — Я поднял руку и показал кольцо. — Вот моё кольцо. Оно у меня на пальце. Остальные же документы в порядке.

Она посмотрела на кольцо так, будто я показал ей монету с рынка.

— Кольцо можно купить. Кольцо можно подделать. Мне нужен документ, — её голос становился противнее с каждым словом, хотя я думал, куда же больше?

— Может получится без него? У меня с собой паспорт, остальные документы, я уже приехал, вы же можете посмотреть мою фамилию по базе?

— А отчет я как буду сдавать? От руки напишу, что проверила ваш баронский статус? Мне нужен документ, подшить все в папку.

— Может я потом его довезу вам? Сделаем сейчас все, а потом я довезу.

— А если у меня проверка будет завтра? У нас часто все проверяют.

Я посмотрел на стол сзади нее. Несколько кип документов, собранных не самым аккуратным способом, в другой стороне несколько разбросанных папок, поверх них какие-то черновики, написанные от руки, тетрадка и чашка кофе, явно со вчерашнего дня. Камера смотрела ровно на меня. Бардак за её спиной на видео не попадал. Ну конечно, проверки у неё каждый день.

Я почувствовал, как у меня внутри поднимается раздражение. Не истерика, а то состояние, когда ещё чуть-чуть, и к голосу добавится жестикуляция.

Женя не выдержал первым. Он наклонился ко мне ближе, тихо, но так, что я услышал.

— Ром, может, я всё-таки быстро сгоняю в офис и привезу.

Я даже не повернул голову. Я смотрел на эту «девушку» и чувствовал, как она получает удовольствие от того, что держит нас в петле.

— Нет, Жень, — сказал я. — Мы пришли сюда на правах аристократов. Вот я вступил в статус. Вот официальное кольцо. Есть официальное подтверждение в базах. Не думаю, что все аристократы таскают с собой бумаги об их официальном происхождении. Чего ей не хватает.

Я слышал, как в моём голосе уже звенит злость. А злость это всегда плохая идея. Особенно в банке, где всё на контроле, где ты сам под камерами.

И тут в голове всплыло одно не самое приятное воспоминание. Про прошлый раз. Про то, как подобные «жуткие тётки» вдруг становятся намного живее, если ты правильно шуршишь.

— Может, шоколадки ей не хватает, как в прошлый раз…

Я пробормотал это вслух, но остановился на полуслове и вспомнил, что я не взял никакой шоколадки. Я бы не спорил, будь у меня шоколадка в кармане. Я бы просто достал, положил и сделал вид, что так и надо.

И именно на этом месте «тётка» оживилась.

— Какая шоколадка? — спросила она вдруг и даже наклонилась ближе к щели. Голос у неё стал заинтересованный.

Я моргнул от злости. Вот оно. Вот зачем весь этот спектакль.

— Никакая, — отрезал я. — Дайте мне доступ к моей ячейке.

Катя не дала мне продолжить. Она положила ладонь мне на предплечье, не сильно, просто как стоп-сигнал. И сказала мягким, но командным тоном.

— Давай я поговорю. Дайте девочкам пообщаться.

Я сделал шаг назад, потому что реально чувствовал, как начинаю закипать. А мне сейчас было вообще не до того, чтобы ехать обратно в офис, стоять в пробках, потом снова сюда. Потому что, если бы я продолжил, она точно вошла бы в состояние «Пущу только с документом» и все. Сегодня все же хотелось закрыть вопрос. Получить ключи. Получить бумаги. Бумаги на дом у меня были, а ключей никто не дал. Ячейка была логичным окончанием всей этой истории. Там должны лежать мелочи, которые отец не мог «приложить» к завещанию через Канцелярию. Ключи, печати, что-то ещё. То, что обычно не оставляют на чужих столах.

Пока я думал, Катя наклонилась к окошку и заговорила тихо. Я не слышал слов, только интонацию. Она говорила спокойно, уверенно, как будто в этой стойке работает не женщина с правилами, а человек, которому надо напомнить о его месте.

Потом Катя достала телефон.

Я увидел, как у «девушки» вспыхнули глаза. Прямо физически. Как будто ей показали что-то, от чего нельзя отмахнуться.

Катя пролистнула что-то на экране. Показала ещё раз. Девушка за стеклом побледнела и тут же стала слишком вежливой.

— Хорошо, — сказала она уже другим голосом. — Роман. Подойдите.

Катя повернулась ко мне с победной улыбкой и махнула рукой, мол, иди.

А у «девушки» было такое кислое лицо, словно она только что съела килограмм лимонов и ей ещё сказали улыбнуться.

— Роман, — проговорила она через зубы, — сейчас подойдёт администратор. А вы пока должны заполнить вот эти документы.

И она протянула мне через щель толстую стопку бумаг. Настоящую. Тяжёлую. Такую, что можно обороняться от мелких нападений.

Документы.

Как я люблю документы.

Миры меняются, а документы остаются. Везде документы. Тут документы. Здесь документы. И ты всё равно сидишь и заполняешь фамилию, имя, титул, адрес, подпись, подпись, подпись, как будто бумага важнее всего остального, что может существовать

Я сел за ближайший столик в зале. Стол был гладкий, тяжёлый, с идеальной кромкой. Стулья удобные, как в дорогих переговорных. Вокруг ходили люди в костюмах, кто-то с печатями, кто-то с папками, другие просто сидели и ждали, как будто не денег, а суда.

Охрана стояла так, будто они не стоят, а вросли в пол. Камеры висели так, будто их нет. Стекло везде было толстое, и в этом стекле отражались лица, но отражение всегда чуть запаздывало, как плохая совесть.

Я положил стопку перед собой и взял ручку.

Катя встала чуть сбоку, как будто контролировала пространство. Ксюша держалась рядом, молчала, но я видел, как она следит за мной глазами, будто проверяет, не уйду ли я снова внутрь себя. Женя стоял чуть дальше и смотрел по залу, как всегда, будто охранял нас от мира.

Я вздохнул, открыл первый лист и начал писать.

Я поставил последнюю подпись, вывел дату и замер над листом. Рука ещё держала ручку, будто тело не верило, что пытка закончилась. Пальцы гудели от зажима, от того, что последние сорок минут я выводил свою фамилию столько раз, что она перестала быть фамилией и стала мышечной памятью. Я машинально глянул на ладони — чистые, розовые. Кожа свежая, будто её сутки держали под мазью и тёплой повязкой, а не жгли на арене. Вчера они горели настолько, что я ругался на каждый сантиметр бинта, а сейчас кожа выглядела так, словно я вчера родился. Это тело востанавливалось с такой скоростью, к которой я не привык.

Ощущение было такое, будто я беру ипотеку на дом, полстраны и ещё императорский трон в нагрузку. Подпись. Инициалы. Подпись. Дата. «Ознакомлен». «Согласен». «Подтверждаю». Миры меняются, лица, которые окружают, костюмы, языки, деньги — но бюрократия. Она переживёт всех нас. Бумага хочет наши руки и наше время, и она их получит: ни один мир, ни одна цивилизация, ни одна империя так и не научилась обходиться без стопки, которую нужно подписать, прежде чем тебе разрешат пользоваться тем, что и так твоё.

Я всю прошлую жизнь ненавидел документы. Хоть десять лет просидел в офисной рутине, и каждый день они проходили через мои руки. Я всё равно скидывал их на кого-то — при первой возможности, при второй, при любой. А сейчас скидывать не на кого.

Я сложил документы в пачку — аккуратно. Ладони были гладкие, целые, но память все еще подкидывала мне тревожность. Каждый раз, когда бумага касалась кожи, пальцы вздрагивали рефлекторно, ожидая боль, которой уже не было. Тело помнило что было. Тянущее, раздражающее ощущение — фантомная метка.

Пока я все подписывал и заполнял, Катя с Женей о чём-то говорили. Я не слышал, о чём — я был занят тем, что ставил свою фамилию в тридцать восьмой графе, и мне было вообще ни до чего. Когда я поднял голову, их уже не было. Уехали втроём — Катя, Женя, Ксюша. Катя сказала, что когда я закончу, я должен их набрать, и Женя подъедет и заберёт.

За стеклом сидела гадина, которая час назад изображала хранительницу порядка и величие бюрократии. Сейчас выражение лица у неё было кислое, служебно-обиженное — как у собаки, которой дали команду «лежать» при гостях, и она легла, но всем своим видом показывает, что запомнит это надолго. Видимо, после разговора с Катей и того, что ей показали на экране телефона, у неё отпала охота играть в свои игры. Но обида осталась, и обида эта была написана на ней так крупно, что можно было читать с другого конца зала.

Я просунул пачку в щель.

— Всё подписал.

Она взяла бумаги кончиками пальцев, осторожно, брезгливо, будто я передал ей дохлую крысу и ещё попросил подержать. Пробежалась глазами по первой странице. По второй. По третьей. Листала ногтем — быстро, механически, на автомате. Так проверяют подписи люди, которым давно плевать на содержание. Им важно, чтобы галочка стояла. Чтобы закорючка была. Чтобы потом, когда придёт проверка (которая, судя по бардаку у неё на столе, не приходила уже давно), можно было ткнуть пальцем и сказать: вот, всё оформлено. С меня взятки гладки.

— Отлично. Две минуты, я проверю всё по списку. После этого к вам выйдет менеджер и проводит к ячейкам, чтобы вы могли получить всё, что было оставлено вашим отцом.

— Спасибо, — сказал я. И сам услышал, как это «спасибо» звучит — пустое, канцелярское, слово-заглушка, которое ничего не значит и ни к чему не обязывает. Так говорят «спасибо» продавцу в магазине, когда берёшь пакет. Так говорят «спасибо» врачу, когда он сообщает результат анализа. Механизм вежливости, в котором нет ни грамма благодарности.

Она кивнула и ткнула пальцем наверх, на табло.

— Ожидайте. Ваш номер загорится вот здесь.

Номер. Номерочек. Очередь за справкой о том, что тебе разрешено быть собой. Поликлиника, почта, любое место, где система дала тебе циферку и попросила сидеть тихо и ждать, пока тебя вызовут. Империя, аристократия, баронство, кольцо на пальце — а ты всё равно ждёшь, когда вспыхнет твой номер на табло.

Я сделал два шага в сторону, остановился, понял, что выгляжу будто человек, который не знает, куда идти, и заставил себя двигаться нормально — к зоне ожидания, где стояли столики, кресла и люди.

Справа, у крайнего столика, сидел мужик лет пятидесяти в синей куртке, явно не по дресс-коду этого места. Куртка мятая, руки лежали на коленях ладонями вниз, пальцы время от времени вздрагивали — мелко, нервно, в ритме секундной стрелки. Ждал менеджера. Вероятнее всего, уже давно: на лице у него была усталость человека, который перестал злиться и начал просто терпеть.

Через два кресла от него — молодая девушка, рыжая, с короткой стрижкой. Она держала паспорт двумя руками, прижимая его к животу. Губы сомкнуты плотно, взгляд уходит в пол, нога чуть подрагивает — классическая тревога ожидания. Кредит. Одобрение или отказ. По тому, как она периодически бросала быстрый взгляд на дверь за стойкой, я понял: ей уже сказали «ожидайте», и она сидит в этом ожидании, словно в петле, из которой нельзя выйти, пока кто-нибудь по ту сторону стекла не решит её судьбу.

Чуть дальше — пожилая пара. Мужчина в пиджаке, женщина в платке. Оба сидели прямо, руки сложены одинаково, на коленях. Молчали. Даже друг на друга не смотрели. Они ждали чего-то, что, скорее всего, уже знали — закрытие счёта, оформление доверенности или что-то ещё, о чём говорят шёпотом дома и молча в банке. Лица у них были одинаковые — терпеливые, каменные. Видимо, банк выдаёт такое выражение вместе с талоном на входе. Бесплатная услуга.

И тут меня догнало про талон.

Талон-то не у меня. Катя увезла его с собой. Или он остался в сумке, или она вообще его выкинула: ей уже было не до номерков, когда она разбиралась с этой бюрократической улиткой за стеклом.

Я вернулся к окошку. Наклонился к щели.

— Девушка… а номерочек я не помню. Он у Екатерины остался.

Она уже готовилась — я это считал ещё до слов. Губы дрогнули, словно она заранее примеряла фразу «ой, а у нас без талона никак». Уголки рта поползли вверх, медленно и сладко, с привычкой человека, который любит ловить чужие мелкие провалы. У этой сотрудницы даже взгляд изменился: не на меня — на ситуацию. В ней вспыхнул тот самый кайф «поймала», маленькая сытая радость от того, что система снова на её стороне, а клиенту придётся просить и унижаться.

Улыбка не успела оформиться до конца. Внутри у неё что-то щёлкнуло. Микропаузу выдал подбородок — едва заметное зависание. Она сглотнула воздух, коротко, почти бесшумно. Глаза на долю секунды ушли вниз, к столу, и тут же вернулись обратно — уже с другим тоном, с другим нажимом. Она вспомнила Катин телефон. Вспомнила спокойный голос Кати. Вспомнила то, что было на экране. И вспомнила, что крохотная власть заканчивается в тот момент, когда рядом появляется власть настоящая.

Испуг — мелкий, спрятанный, быстро задавленный — я всё равно прочитал. Тело помнило, как это делается. Прошлая жизнь, прошлые навыки, прошлая привычка разбирать чужие лица на запчасти — всё это жило где-то в затылке и включалось само, без спроса. Я не выбирал читать её. Просто считал, мимоходом, будто вывеску на магазине. И подумал, что это забавно: она меня боится, а я пришёл за связкой ключей и парой бумажек.

— У вас был ноль пятьдесят второй, — сказала она. Голос ровнее. Тише. Голос человека, который только что наступил на грабли, и теперь идёт очень аккуратно. — Ожидайте.

— Спасибо.

Я отошёл.

И впервые за утро злость отступила. На её место пришла усталость. Та, что оставляет боль в плечах после длинной очереди и загруженный мозг от чужих правил. Усталость от предсказуемости. От того, что система устроена одинаково, в каком бы мире ты ни жил. Она всегда найдёт способ заставить тебя доказывать. Доказывать, что ты — это ты. Что имеешь право. Что документ настоящий. Что кольцо настоящее. Что ты вообще существуешь, и твоё существование подтверждено бумагой, печатью и подписью в тридцать восьмой графе.

Я сел так, чтобы видеть табло, и обвёл взглядом зал.

Имперский банк. Единственный банк в империи. Я сидел в кресле и чувствовал это место кожей — холод, тяжесть, давление. Мавзолей для денег. Тишина давила на уши. Люди вокруг говорили приглушённо, шёпотом, на полутонах; от этого шёпота у меня в голове стоял монотонный гул, храмовый, предслужебный. Храм, где деньги лежат вместо мощей, и к ним относятся с таким же трепетом.

Я опустил взгляд на пол — он блестел так, что в нём отражались мои ботинки, и от этого блеска глаза слезились, будто от свежего снега. В отражении все люди выглядели одинаковыми — деловыми, аккуратными, безликими. Стекло везде толстое, с дымчатым оттенком; в нём я видел своё лицо размытым, приглушённым. Банк фильтровал индивидуальность на входе и выдавал каждому одинаковую маску. Удобная система. Зашёл — и стал никем.

По углам стояли охранники. Из тех, что умеют смотреть так, что ты сам вспоминаешь все свои грехи за последние пять лет. Я ещё на входе подумал: этими ребятами можно заменить все рентген-аппараты в клиниках, и точность диагноза, скорее всего, только вырастет. Лица у них ничего не выражали. Спины и взгляды — выражали всё.

Камеры висели там, где ты их не замечаешь глазами, зато чувствуешь кожей: лёгкое покалывание на затылке, ощущение, что за тобой следят, которое не отпускает, пока ты внутри. Я вдохнул глубже и поморщился — в нос ударило полировкой, химической чистотой и чужими духами, дорогими, плотными, из тех, что оседают на одежде и потом преследуют тебя ещё полдня. В горле от этого коктейля слегка запершило, и я сглотнул, пытаясь избавиться от привкуса чужих денег.

Слева, у переговорного столика, какой-то парень пытался выбить кредит. Начинающий бизнесмен — по виду, по жестам, по тому, как он расправлял бумаги и тыкал пальцем в графики. Говорил быстро, с нажимом, с энергией человека, который верит: если объяснить достаточно громко и убедительно, процент станет ниже. Бедолага.

Ещё в прошлом мире я знал, что «выбить хороший процент» — из области городских легенд. Все банковские программы рассчитаны на одно и то же. Процент один. Условия одни. То, что называют «индивидуальным предложением», на деле означает стандартный пакет с другой обложкой. Настоящие «хорошие проценты» даются тем, о ком не говорят вслух и кому не нужно размахивать бизнес-планом.

Менеджер напротив сидел с лицом, которое я бы описал одним словом — фиолетово. Профессиональная пустота. Он знал, чем всё закончится, ещё до того, как этот парень открыл рот. Он вёл процедуру, кивал в нужных местах, делал пометки в блокноте — и думал о своём. Я читал это по нему так же легко, как и сотрудницу за стеклом: по микродвижениям глаз, по тому, как он смещал взгляд вправо и вниз каждый раз, когда клиент говорил «перспективный рынок».

Этот менеджер считал в голове бонусы. Прикидывал, на какую сумму будет кредит, и что он на эту премию купит — новый телефон, может, или колёса на машину поменяет. И это было нормально. Привычно. Системно. Людям в форме плевать на чужие мечты, им важна своя арифметика.

Я снова глянул на табло — ноль пятьдесят второй ещё не горел — и в этот момент боковым зрением поймал движение.

Знакомое движение. Знакомая походка. Манера держать руки чуть на отлёте — плечи слишком широкие для пиджака, и он это знает. Темп шага — уверенный, размеренный, с лёгкой раскачкой.

Демид.

Я его узнал раньше, чем повернул голову. Тело само опознало — по ритму, по силуэту, по воздуху, сгущающемуся вокруг него при каждом шаге. И он шёл ко мне. Целенаправленно. Прямым курсом.

Это мне не понравилось. У меня и так утро качало, словно лодку в шторм, а Демид был из тех людей, которые рядом всегда зачем-то. Просто так он не подходит. Просто так он не здоровается, не улыбается. У него всегда есть причина, и эта причина обычно связана с чем-то, что мне не понравится.

Он подошёл. Улыбнулся. Улыбка по форме была улыбкой — губы растянулись, зубы показались. По сути — каменная кладка. Вежливый жест, за которым ничего тёплого, ничего живого, ничего настоящего.

— О! Роман, здравствуй. Что нового?

Прямо как я и предчувствовал. Слово в слово. «Здравствуй, что нового». Социальный протокол, формальность, ритуал. Мне захотелось ответить «отвратительно, спасибо, что спросил», но я встал, протянул руку. Тело само выбрало правильную дистанцию, правильный жест, правильную интонацию. Прошлая жизнь научила: не показывай раздражение тому, кого не можешь просчитать до конца.

Мы пожали руки.

Пальцы сомкнулись, и у меня внутри щёлкнуло короткое, злое удовольствие.

«Ну что, собака. В прошлый раз ты показал фокус. Теперь я проверю, что у тебя под кожей.»

Я удержал рукопожатие на лишнюю долю секунды и сделал то, что однажды вылезло в бою само. Сфокусировался на ощущении под ладонью, на его пульсе, на тепле чужой кожи. И толкнул туда своё утро. Не потоком импульса или энергии. Комком. Злостью за эту бумажную дрянь, за тётку за стеклом, за чужую власть в мелочах. И страхом тоже, который где-то глубоко продолжает сидеть внутри меня.

Демид не отдёрнул руку. Хватка не изменилась. На лице осталась та же каменная вежливость. Только зрачки на мгновение расширились, совсем чуть-чуть, и мышцы вокруг глаз дёрнулись, будто он проглотил что-то неприятное и тут же закрыл это на замок. Я отпустил первым и сделал вид, что ничего не произошло. Он сделал то же самое.

— Нормально, — сказал я. — Приветствую, Демид. А у тебя?

— Да вот… — Он чуть повёл подбородком, этим жестом, которым закрывают любые вопросы, словно крышкой. — Дела рода. Всё-таки теперь я тоже аристократ, а всё никак не создам… как это… фамильный счёт. Ты, кстати, его сделал?

В голове мелькнуло: вот ещё одна яма с бумагами, в которую я пока не хочу лезть. Я сегодня еле вывез стопку «на ячейку». Ещё одну стопку «на фамильный счёт» я бы сейчас пустил на растопку. Но он прав, где-то на периферии сознания я это понимал — надо бы и вправду сделать. Раз уж я в банке, я аристократ и у меня есть род, пускай состоящий из меня одного и чёрного кота, который даже жрать вовремя не хочет.

Но сегодня — нет. Сегодня я ещё одну пытку бумагами просто не вытяну. Физически, морально, экзистенциально.

— Нет, — честно ответил я. — Ещё не занимался.

Он улыбнулся шире, на пару миллиметров — ровно настолько, чтобы подкол стал видимым.

— Зря, зря. Если занимаешься бизнесом — это необходимо.

Я промолчал. Он был прав в том смысле, в котором бывают правы люди, у которых всё разложено по папкам и подшито по датам. Я к таким никогда не относился. И вряд ли начну.

Демид помолчал секунду — коротко, расчётливо, взвешивая, стоит ли говорить следующее. Решил, что стоит.

— Кстати, Роман. Хотел извиниться за тот вечер в ресторане. Мне пришлось уйти раньше, чем планировал. Появились неотложные дела, и времени на объяснения просто не оставалось. Пришлось уйти быстро. Надеюсь, с вас там не содрали лишнего? Я же всё оплатил заранее.

Голос у него был гладкий, лелейный. Извинение звучало отчётом — вежливое, отмеренное, без единого лишнего слова. Я смотрел на него и ловил знакомое ощущение: этот человек говорит правду, но с двойным дном. «Неотложные дела». Два слова, которые могут означать что угодно — от звонка мамы до того, о чём лучше не спрашивать в банковском зале под камерами.

— Не, всё нормально, — сказал я. — Мы тоже в итоге не задержались. Женя встретил там своих родителей, мы с ними провели вечер. В комнату даже не вернулись.

Демид чуть приподнял бровь — микродвижение, которое на его каменном лице выглядело целой пантомимой.

— Родителей? Вот так совпадение.

— Ага, — я кивнул. — Мир тесный. Особенно в Серпухове.

Он усмехнулся — на этот раз почти по-настоящему. Может, мой ответ его позабавил. Может, ему полегчало от того, что мы не полезли обратно в ту комнату. Я не стал гадать, какой из вариантов правильный. С Демидом это бесполезно: он слишком хорошо контролирует лицо, и даже моя привычка разбирать людей на запчасти давала сбой, когда дело касалось его.

Демид слегка развёл руками — жест «ладно, не задерживаю, у меня свои дела, у тебя свои, мы оба это понимаем».

— Ладно, бывай, Роман. Пойду заниматься тем, зачем приехал. А тебе удачи с твоими начинаниями.

Он уже развернулся и сделал шаг, но всё-таки бросил через плечо последнюю фразу — вежливую по форме, с подлостью по смыслу. Сказал и не замедлился:

— По твоему лицу вижу… утро у тебя началось хреново.

Я выдохнул через нос. Коротко.

— Началось-то не так уж и плохо, — сказал я. — Заканчивается так себе.

Он кивнул — и на секунду возникло ощущение, что мы обменялись чем-то значимым. На деле это был просто обмен фразами, вежливый протокол без веса и последствий. Я не стал разбирать, зачем он оставил этот кивок — и Демид развернулся, пошёл дальше, к стойкам, к своим бумагам, к фамильному счёту, и через несколько секунд растворился в блеске пола, в чужих спинах, в банковской тишине.

Я сел обратно и поймал себя на мысли, которая вертелась в голове с самого утра, но которую я всё время отодвигал. Дом. Подольский округ. Наследство, которое лежит и ждёт.

Мне нужно туда съездить. Посмотреть, что там. Попробовать использовать дар — прикоснуться к предметам, считать с них то, что осталось. Эмоции, обрывки, следы. Но я прекрасно понимал проблему, дом пустовал годами.

Может, пять лет, может, больше. Память предшественника на этот счёт молчала. Я не помнил, когда последний раз кто-то вообще переступал тот порог. Отец мог бывать там, мог не бывать — я не знал. А предметы, с которых давно не снимали отпечатков живых рук, могли оказаться пустышками. Остывшими. Мёртвыми для моей способности.

Это тревожило. Если дар не сработает, останутся голые факты и чужие слухи про петлю и долги. Дом, земля, имущество и тишина, в которой не за что уцепиться и не у кого спросить.

Но сегодня всё равно не получится. Катя с утра раз пять напомнила, что вечером у нас свидание, и по тону было ясно — это не предложение, это приказ. Убежать не выйдет. Да и если честно, в тот дом нужно ехать спокойно, с чистой головой, подготовленным, а с моим сегодняшним настроением я рисковал просто стоять посреди чужих комнат и злиться на стены, которые ничего мне не расскажут. Завтра. Или послезавтра. Когда голова остынет и руки перестанут зудеть фантомной памятью.

И почему-то от этой мысли мне стало смешно. По-настоящему смешно, когда абсурдность ситуации добирается до тебя целиком. Барон ждёт, пока загорится номерочек. Человек с кольцом аристократа на пальце, с полумиллионом в кармане, с наследством отца за стальной дверью — сидит в кресле и пялится на табло, как пенсионер в сберкассе. И никакой титул, никакое кольцо, никакая фамилия ничего не ускоряет. Система работает в своём темпе. Система всегда работает по своим правилам.

Я потёр большим пальцем ладонь, поймал пульс — частый, сердитый — и заставил себя просто ждать. В голове крутилось другое: Демид. Опять Демид. Слишком часто мы пересекаемся для людей, у которых нет общих дел. Ресторан, канцелярия, теперь банк. Случайность — штука ненадёжная, и три случайности подряд уже пахнут закономерностью.

Совсем близко, за этими дверьми, за рамками и коридорами, за ещё одной проверкой и ещё одной подписью — ячейка. Отцовская. Та, ради которой я сюда припёрся, ради которой терпел эту тётку, из-за нее Катя доставала телефон и говорила тем голосом, от которого бюрократы бледнеют. Там должны лежать ключи, печати, может ещё какая-нибудь дрянь, которую через канцелярию не передашь. А может, там пусто. Может, отец оставил внутри записку «сюрприз, сынок, тут ничего нет» — и это было бы вполне в духе моей жизни.

Я откинулся в кресле и уставился на табло. Ноль пятьдесят второй. Рядом мигнул чей-то сорок восьмой, потом потух. Где-то за стойкой хлопнула дверь, прошёл человек в сером костюме с папкой, скрылся за поворотом коридора. Пульс в запястье стучал ровно, сердито, в своём ритме.

Сорок девятый. Пятидесятый.

Пятьдесят первый.

Ноль пятьдесят второй.

Цифры загорелись зелёным, и я встал раньше, чем успел об этом подумать. Тело решило за меня. Ноги уже несли меня к окошку, а голова ещё сидела в кресле и смотрела на табло.

Она меня ждала. Бумаги лежали стопкой перед ней — аккуратно, с закладками и пометками на полях, которых раньше не было. На лице осталась чистая служебная маска: ровная, гладкая. Ни кислоты, ни «я тут царь». Просто функция. Похоже, Катин телефон лечит бюрократию лучше любого воспитательного отдела.

— Господин Крайнов, — начала она, и одно то, что она запомнила фамилию и произнесла её без запинки, уже говорило мне: разговор с Катей оставил на ней глубокий след. — Все документы проверены, всё в порядке. Подписи на месте, даты верные, формуляры заполнены корректно.

Она сделала паузу. Короткую, профессиональную — из тех, после которых идёт «но».

— Единственное, — она чуть опустила взгляд на стопку, — у вас отсутствует подтверждение вступления в статус барона. Как мы с вами обсуждали ранее.

Я сжал зубы. Опять эта справка. Опять бумага, которую я оставил в офисе, решив, что кольца на пальце достаточно.

— Но, — она подняла руку, предупреждая мою реакцию, — я могу предложить вам вариант. Вот адрес нашей внутренней почты.

Она просунула через щель маленький белый листок. На нём был напечатан адрес электронной почты — длинный, с доменом банка, с цифрами и буквами, похожий на шифр больше, чем на почтовый ящик.

— Вы можете отправить скан документа, подтверждающего ваш баронский статус, на этот адрес. Мы подшиваем, и вопрос закрыт. Без повторного визита.

Я взял листок, убрал в карман и кивнул. Мелочь. Мелочь, которая час назад стоила мне нервов и крови, а сейчас решилась бумажкой с почтовым адресом. Как всегда: система сначала душит, потом предлагает выход, который был под рукой с самого начала.

— Спасибо, — сказал я. И в этот раз «спасибо» прозвучало почти по-настоящему. Почти.

— Сейчас к вам выйдет менеджер, — сказала она и снова ткнула пальцем куда-то в сторону двери справа от стойки. — Он проводит вас к хранилищу. Ожидайте у двери.

Дверь пряталась в стене. Деревянная панель в тон — взгляд за неё не цепляется, руке не за что ухватиться, опознавательных знаков нет. Я бы прошёл мимо, если бы она не ткнула пальцем. Банк умел прятать свои внутренности так, будто их и не существует.

Я подошёл и встал. Ждать пришлось недолго.

Дверь открылась изнутри, бесшумно, мягко — либо петли стоили дороже моей квартиры, либо их смазывали каждое утро. Из проёма вышел парень. Высокий — выше меня на полголовы, может больше. Худой, но такой, который просто так сложен: длинные кости, узкие плечи, длинные пальцы. Лет двадцать пять, двадцать семь. Лицо молодое, гладкое, чисто выбритое. Глаза внимательные, учтивые, из тех, что смотрят на тебя и уже решили, кто ты, ещё до того, как ты открыл рот.

Костюм на нём сидел так, будто его шили на заказ, и, вероятнее всего, так и было. Тёмно-бордовый, глубокого винного оттенка — цвет Имперского банка. Пиджак приталенный, с высоким воротником-стойкой, застёгнутый на три пуговицы тёмного металла, каждая с мелкой гравировкой — что-то вроде герба или логотипа, я не разглядел. Лацканы узкие, с тонкой золотой окантовкой по краю. На левой стороне груди — вышитый символ, имперский двуглавый орёл, мелкий, аккуратный, золотой нитью. Рубашка под пиджаком белая, ворот стоячий, без галстука. Брюки в тон, зауженные, с идеальной стрелкой. Ботинки чёрные, лакированные, начищенные до блеска; в этом блеске можно было увидеть собственное отражение, если бы я захотел. Не хотел.

Весь его вид говорил одно: я часть системы, я знаю свою роль, и мне в этой роли комфортно. Молодой, собранный, выдрессированный. Имперский банк умел подбирать людей под свой интерьер.

— Господин Крайнов? — спросил он. Голос негромкий, отточенный. — Прошу, следуйте за мной.

Он развернулся и пошёл первым, не оглядываясь, зная, что я пойду следом. Уверенность в каждом шаге — привычка, выработанная сотнями таких проводок. Я для него был очередной клиент, следующий номер, новая ячейка. Ноль пятьдесят второй: проход, коридор, дверь, подпись, до свидания.

За дверью оказался коридор. Я ожидал продолжение парадного зала — мрамор, камеры, пространство. Получил другое. Узкий проход, низкий потолок, и я сразу ощутил, как сжалось пространство вокруг, как стены подступили ближе, как плечи автоматически подобрались. Ноги утонули в мягком ковре — шаги пропали, и эта внезапная глухота собственных движений была неприятной. Я перестал себя слышать, и от этого по загривку пробежал холодок.

Стены обшиты панелями того же тёмно-бордового дерева, что и дверь. Свет сверху, тёплый, приглушённый, бил в глаза мягко, но от него всё вокруг казалось плотным, густым — я чувствовал эту густоту лёгкими, словно дышал через ткань.

Камеры здесь тоже были — маленькие, чёрные, утопленные в панели. Я их нашёл сразу, спасибо прошлой службе. И от каждой найденной камеры между лопатками проходил короткий холодный укол.

Менеджер шёл молча. Ботинки его не скрипели, шаги по ковру были глухие, мягкие. Я шёл за ним и считал двери.

Первый коридор — ячейки шли плотно, одна за другой. Номера от сотого до трёхсотого. Двери небольшие, стандартные, металлические, с одной замочной скважиной каждая. Между ними расстояние — полшага, может меньше. Я прикинул размер: узкие коробки, на документы, на пачку денег, на конверт. Массовый сегмент. Для тех, кому нужно спрятать то, что помещается в обувную коробку, и заплатить за это минимальную абонентку.

Поворот. Второй коридор — и сразу стало заметно: двери пошли реже. Номера с трёхсот первого, но расстояние между ними выросло раза в три. Потолок поднялся, и я почувствовал, как расслабились плечи, как дыхание, зажатое в предыдущем коридоре, наконец отпустило.

Свет здесь был холоднее, и от этого перехода глаза на секунду сощурились, приспосабливаясь. Двери тяжелее, шире. У некоторых по два замка. Я посчитал по ходу — штук тридцать на весь коридор, до пятисотого номера. Большие ячейки. Для тех, у кого дело серьёзнее конверта — сюда влезет чемодан, может два. Пространство между дверями казалось пустым, гулким, как коридор в дорогой гостинице, где номеров мало, а цена за каждый начинается там, где у большинства людей заканчивается годовой доход.

Менеджер остановился у стены в конце коридора, и я, задумавшись, потеряв дистанцию, едва не впечатался ему в спину. Красиво бы вышло — барон сносит менеджера в банковском подвале.

Стена. Тупик. Никакой двери. Только металлическая панель, утопленная в камень, и рядом — кнопка вызова, маленькая, латунная, с потёртым ободком.

Лифт.

Менеджер нажал кнопку, и через несколько секунд внутри стены что-то сдвинулось — тяжело, с низким гулом, который я почувствовал стопами раньше, чем ушами. Створки разошлись. Кабина небольшая, на двоих-троих, обшитая тем же тёмно-бордовым деревом. Свет внутри тусклый, жёлтый, и от него мне на мгновение показалось, что мы заходим в шкатулку. Дорогую, полированную, с запахом дерева и металла, который забрался в нос и остался там.

Мы вошли. Менеджер приложил карту к панели внутри, и лифт пошёл вниз.

Тихо. Плавно. Но желудок сдвинулся, и уши заложило — мы опускались глубоко. Секунда, две, пять, семь. Лифт не спешил, двигался ровно, будто спуск рассчитан на то, чтобы ты успел подумать, куда едешь и зачем.

Я подумал. Под землю. Под фундамент. Под город. Туда, куда не забежишь с улицы и не вломишься с ноги. Мне почему-то вспомнилось, как в прошлой жизни я спускался в подвал прокуратуры за архивными делами. Там тоже был лифт, тоже тишина и тоже ощущение, что тебя закапывают заживо. Только там пахло мышами и сыростью, а здесь — деревом и деньгами.

Створки открылись, и в лицо дохнуло прохладой — сухой, каменной, давящей. В горле сразу осело, будто я вдохнул пыль, которой тысячу лет. Лёгкие приняли этот воздух неохотно, как чужой. Кожа на предплечьях покрылась мурашками, и я машинально сжал кулаки, прогоняя холод.

Коридор здесь был другим. Камень. Гладкий, серый, без панелей, без ковра. Шаги зазвучали — мои подошвы хлопали по полу, и эхо разносилось впереди, предупреждая о нашем приходе. Свет холодный, белый, от встроенных ламп, и от него глаза заслезились после тёплого полумрака лифта.

Двери пошли снова — четырёхзначные номера, массивные створки, по два замка на каждой. Расстояние между ними такое же, как во втором коридоре. Большие ячейки. Серьёзные. Для тех, у кого есть что прятать на годы.

Тысяча первый. Тысяча пятидесятый. Тысяча сотый. Тысяча двухсотый.

Интересно, сколько их тут. Сколько людей хранят здесь вещи, которые нельзя оставить дома, нельзя доверить семье, нельзя записать на бумаге. Ключи, печати, письма, деньги, компромат, улики, чужие тайны — целый подземный город секретов, упакованных в металлические коробки. А ключи от этих коробок лежат в карманах людей, которые ходят по улицам сверху, пьют кофе, улыбаются на камеру и делают вид, что у них всё нормально. Наверное, половина из них так же, как я, стояла перед этой тёткой за стеклом и доказывала, что имеет право открыть собственную коробку.

У отца была одна из этих коробок. Десять лет она ждала. Десять лет в ней лежало то, что он оставил, и никто не приходил, никто не открывал. Может, и я бы не пришёл, если бы не канцелярия с её «вскользь» упомянутой строчкой в завещании.

Ключи от дома — это первое, что приходило в голову. Логичное, простое, скучное. Всё формальное уже сделано через канцелярию — собственность, земля, деньги на счёт. Ячейка — это то, что нельзя передать через формальности. Физическое. То, что нужно вложить рукой и достать рукой. Печати рода, может. Какие-нибудь бумаги, которые не проходят через официальные каналы. Или записка. Или что-нибудь, чего я вообще не жду и о чём буду жалеть, что узнал.

Менеджер остановился.

— Ваша ячейка, — сказал он и показал рукой на дверь справа.

Номер на двери: тысяча двести сорок семь.

Дверь тяжёлая, металлическая. Менеджер достал из внутреннего кармана пиджака ключ — длинный, плоский, с зубцами, непохожий ни на один ключ, который я видел раньше. Вставил в замочную скважину, повернул. Что-то внутри двери щёлкнуло, глухо, коротко, как затвор. Дверь отошла с тихим выдохом сжатого воздуха.

— Прошу, — он сделал шаг в сторону, пропуская меня. — Ваша ячейка — тысяча двести сорок семь. Она на правой стене, третий ряд сверху. Ключ от ячейки должен быть у вас — тот, что выдали в канцелярии вместе с документами на наследство.

Он помолчал и добавил — ровно, без нажима, но так, что я понял: эту фразу он произносит каждому.

— Если ключ утерян, необходимо оформить бумаги на перевыпуск и экстренное вскрытие ячейки. Процедура занимает от двух недель до полугода, в зависимости от категории хранилища.

Полгода. За полгода я бы успел состариться в этом банке, врасти в кресло и стать частью интерьера. Но ключ у меня был. Я нащупал его в кармане — плотный конверт из канцелярии, который я вскрыл ещё в офисе и сунул обратно, потому что тогда не понимал, от чего этот ключ. Короткий, тёмный, с тонким стержнем и странной бородкой.

— Ключ при мне, — сказал я.

Менеджер кивнул.

— Я буду ждать снаружи. Во времени нет ограничений. Когда закончите — просто выйдите, и я провожу вас обратно.

Он отступил за порог, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Тишина легла сразу — плотная, абсолютная, давящая на перепонки. Я сглотнул, и звук собственного глотка показался неприлично громким.

Комната.

Небольшая. Метра три на четыре, может чуть меньше — я не мерил, но тело сразу оценило расстояние до стен, до потолка, до выхода. Привычка, от которой, видимо, я не избавлюсь ни в этой жизни, ни в следующей. Потолок низкий, и от этого плечи автоматически поджались, как в первом коридоре. Свет ровный, холодный, без теней — шёл отовсюду, из панелей в потолке и стенах, и от этого равномерного свечения комната казалась хирургической, стерильной, лишённой углов. Глазам не за что было зацепиться, и от этого они начали слезиться на третьей секунде.

В центре стоял стол. Металлический, невысокий, на одной ноге, вмурованной в пол. Я оценил это сразу — сварка, бетон, никаких болтов. Этот стол не сдвинешь, не перевернёшь, не используешь как таран. Кто-то в этом банке хорошо понимал, что люди, спускающиеся на этот уровень, приходят за вещами, ради которых иногда ломают мебель. Стул — тоже металлический, тоже привинченный, с жёсткой спинкой и тонкой подушкой, которая протёрлась до основания. Видимо, сидели здесь многие. И видимо, подолгу.

Стены по обеим сторонам были заняты ячейками. Справа — мелкие, размером с почтовый ящик, по пять рядов от пола до потолка, плотно, одна к одной. Номера выгравированы на металлических табличках, мелко, аккуратно. Тысяча двести тридцать. Тысяча двести тридцать один. Дальше, дальше. Слева — ячейки побольше. Некоторые доходили до размера дорожного чемодана, с широкими дверцами и двумя замками каждая. Между ними попадались совсем крупные — в половину стены, с усиленными петлями. Я прикинул: сюда влезет небольшой сейф. Или картина в раме. Или что-нибудь, о чём лучше не задумываться в чужом хранилище.

Тысяча двести сорок семь. Правая стена, третий ряд сверху. Небольшая ячейка — размером с обувную коробку, может чуть шире. Одна замочная скважина.

Я достал ключ из конверта. Вставил. Повернул.

Замок разошёлся мягко, без усилия — десять лет ожидания, и ни секунды сопротивления. Дверца ячейки откинулась на себя с тихим металлическим звуком, и внутри меня обдало запахом — сухим, бумажным, старым. Запах времени. Запах закрытого пространства, в которое десять лет не заглядывал никто.

Внутри лежали две вещи.

Конверт. Плотный, желтоватый, без адресата, без обратного адреса, без надписей. Бумага дорогая, тяжёлая на ощупь — я почувствовал это пальцами, ещё не вытащив его наружу. Конверт был запечатан гербовой печатью, тёмно-бордовой, потрескавшейся от времени. Я присмотрелся: на ней виднелись какие-то завитки, линии, что-то вроде фамильного вензеля. Сложный, детальный, явно не штамп из магазина канцтоваров. Род Крайновых? Возможно. Я не знал семейного герба, память предшественника на этот счёт молчала, как обычно в самых нужных местах.

И связка ключей. Шесть штук на одном кольце. Я вытащил связку и положил на стол — металл звякнул о металл, и звук этот разнёсся по комнате, увеличившись втрое в этой каменной тишине. Три ключа были разными: один крупный, старый, с массивной бородкой и следами патины на ручке — от входной двери, скорее всего. Второй поменьше, поновее, с гладким стержнем — от внутренней двери или от ворот. Третий — длинный, тонкий, с необычной формой, похожей на тот, которым менеджер открывал дверь в хранилище. Банковский? Нет, вряд ли. Банковские ключи выглядят иначе, я уже видел, как они работают. Это от чего-то в доме. Кабинет? Сейф? Подвал? Я не знал, но ключ выглядел так, что сразу хотелось спросить: от чего именно ты, и почему тебя хранили отдельно от остальных.

Два ключа из шести дублировали первый — от входной двери. Запасные. Логично. Шестой повторял второй. Отец предусмотрел, что ключи могут потеряться. Или что их может быть несколько по другой причине — на случай, если кто-то кроме меня должен будет войти в этот дом.

Я отложил связку и взял конверт.

Печать треснула под пальцами легко, без сопротивления — воск рассыпался крошками на стол. Внутри лежал один лист бумаги. Сложен пополам, потом ещё раз. Почерк мелкий, аккуратный, с наклоном вправо. Чернила выцвели, но читались.

'Роман.

Если ты это читаешь — меня больше нет. Я не знаю, сколько времени прошло и что тебе рассказали. Вероятнее всего — ничего полезного.

Если тебе интересно, что произошло на самом деле, — отправляйся в наш дом. Всё, что нужно, лежит в кабинете.

Если ты такой же, как я, — ты найдёшь.

Если нет — прости, что втянул.'

Ни подписи. Ни даты. Ни имени. Только четыре строчки на пожелтевшей бумаге и крошки бордового воска на столе.

Я перечитал дважды. Потом ещё раз. Слова не менялись. «Если ты такой же, как я» — эта фраза цеплялась за рёбра, как рыболовный крючок, и тянула куда-то вниз, в место, о котором я пока не хотел думать. Что он имел в виду? Дар? Профессию? Характер? Упрямство? Или что-то, о чём я ещё не знаю и о чём мне предстоит узнать в доме, в кабинете, среди вещей мёртвого человека?

Я сложил письмо обратно, убрал в конверт. Положил конверт во внутренний карман. Связку ключей — в боковой. Проверил: всё на месте. Карман не оттопыривается, ключи не звенят. Мелкая привычка, прошлая служба — не привлекай внимание к тому, что несёшь.

Ячейка была пустой. Три стенки, дно, запах старой бумаги. Больше ничего. Отец оставил мне шесть ключей и четыре строчки. И где-то в Подольском округе стоял дом, в котором, по его словам, лежали ответы.

Я закрыл ячейку. Ключ провернулся обратно с тем же мягким щелчком — замок защёлкнулся, и коробка снова стала мёртвой, безымянной, одной из сотен. Десять лет ждала, тридцать секунд хватило.

Я встал, задвинул стул и подошёл к двери.

За дверью ждал менеджер — в той же позе, в том же спокойствии, с тем же выражением лица, которое банк, видимо, выдаёт вместе с костюмом. Он посмотрел на меня, оценил, кивнул — и развернулся, не говоря ни слова. Обратный путь. Коридор, лифт, коридор, ковёр, свет, дверь.

Я шёл за ним и думал о четырёх строчках. О ключе, который не похож на остальные. О кабинете, в котором лежат ответы. И о фразе, которая не отпускала.

«Если ты такой же, как я.»

В лифте я достал телефон. Экран мигнул, поймал сигнал и тут же выплюнул уведомление — сеть пропала. Я глянул на менеджера. Тот стоял рядом, руки за спиной, глаза в пол — классическая поза «я здесь, но меня здесь нет». Я поймал, как он на долю секунды приподнял бровь, скользнув взглядом по экрану моего телефона. Микродвижение, почти незаметное, но я его прочитал. «А ты чего ожидал?» Глубина, бетон, сталь — какая тут сеть. Логично. Хранилище на то и хранилище, чтобы не ловить ничего, кроме пыли и чужих секретов.

Створки разошлись на первом этаже, и телефон ожил — две полоски, потом три, потом полный приём. Я набрал Женю, не дожидаясь, пока менеджер доведёт меня до выхода.

— Я закончил. Можешь забирать.

— О, быстро. — Голос Жени звучал бодро, с лёгким фоном дороги. — Я как раз Ксюшу отвёз, она квартиру смотрит. А Катя поехала выбирать наряд на ваше вечернее мероприятие.

Мероприятие. Он сказал «мероприятие», и по интонации я понял — он специально подбирал слово помягче, чтобы не говорить «свидание», потому что знал, какую гримасу я скорчу. Не помогло. Гримаса скорчилась сама.

Я надеялся, что она посмотрит на меня вечером — уставшего, измятого банком, с глазами человека, который полдня подписывал бумаги, а вторую половину провёл в подвале среди ячеек мертвецов — и скажет «ладно, перенесём». Наивно. Катя из тех, кого чужая усталость только мотивирует. Она бы и мёртвого вытащила на ужин, если бы заранее забронировала столик.

— Еду. Минут пятнадцать. Выходи, я подъеду к главному входу.

Я убрал телефон, кивнул менеджеру, получил в ответ вежливый полупоклон и вышел через парадный зал, мимо стоек, мимо табло с номерами, мимо охранников, которые проводили меня взглядами до самой двери. На улице ударило светом — резким, дневным, и глаза, привыкшие к подвальному полумраку, на секунду ослепли. Я зажмурился, вдохнул, и воздух показался сладким после каменной сухости хранилища. В горле першило до сих пор.

Женя подъехал через двенадцать минут. Чёрная машина, приглушённая музыка из салона, окно опущено.

— Ну? — спросил он, когда я сел. — Куда? В офис, домой?

— Домой. Надо переодеться.

— А что там было?

Я помолчал. Женя ждал — терпеливо, без нажима, с тем выражением лица, которое у него появлялось, когда он чувствовал, что лучше не давить.

— Письмо от отца. Короткое, четыре строчки. Типа «съезди туда, посмотри внимательно, если выйдет найти — значит, я угадал, если пусто — прости, что втянул тебя в это».

— Вот так прямо?

— Примерно. — Я откинулся на сиденье. В кармане ключи лежали неподвижно, прижатые к бедру. — Больше вопросов, чем ответов. Как обычно с этим наследством.

Женя помолчал, обогнал грузовик, вернулся в правый ряд.

— Когда поедем смотреть дом?

— Завтра. Сегодня свидание.

Он усмехнулся — тихо, себе под нос, но я услышал.

— Что?

— Ничего. Просто ты это «свидание» произносишь так, словно идёшь на допрос.

— Может, и иду.

Он покачал головой, но промолчал. За окном проплывал Серпухов — крыши, витрины, люди, нормальная жизнь, в которой банковские подвалы и мёртвые отцовские письма из другого измерения. Я смотрел на улицу и думал.

Отец написал «если ты такой же, как я». Такой же — значит с даром. С умением читать предметы, снимать с них память, ловить чужие следы. Если это наследственное, родовое, передающееся от крови к крови, тогда он знал. Знал, что я смогу прийти в дом, положить ладони на вещи и достать из них то, что он оставил. Информацию, зашитую в дерево, ткань, металл. То, чего не запишешь на бумаге и не передашь через канцелярию.

Вопрос в другом — сколько лет дом стоял пустым. Предметы остывают. Отпечатки выцветают. Если последние руки, которые касались тех вещей, коснулись их десять лет назад, мой дар может не зацепить ничего. Пустые комнаты, мёртвые стены, мебель без памяти. И тогда четыре строчки останутся четырьмя строчками, а ключи просто металлом.

Но если отец это предусмотрел, если он оставил что-то заряженное, что-то, во что вложил достаточно, чтобы десять лет не погасили след, тогда кабинет стоит того, чтобы туда съездить. Завтра. Не откладывать.

Женя остановил машину у дома. Я вылез, хлопнул дверью.

— Во сколько тебя забрать? — спросил он через окно.

— Часов в семь. Нет, в полседьмого. Надо ещё цветы купить по дороге.

— Ресторан какой?

— Катя скинет. Она уже всё решила, мне остаётся прийти и сесть.

Женя кивнул и уехал. Я стоял перед дверью подъезда и думал, что прошло полдня, а ощущение такое, словно прошла неделя. Утро с бумагами, тётка за стеклом, Демид в зале, подвал, ячейка, письмо. И впереди ещё ресторан, свечи, вилки и разговор, к которому я, мягко говоря, не готов.

Дома меня встретил Чешир. Спрыгнул с шеи — он сидел на мне всю дорогу от банка, притихший, вжавшийся в воротник — и направился к миске с видом существа, которое терпело унижение голодом несколько часов подряд. То, что я все таки покормил его утром, он, видимо, уже забыл. Или сделал вид, что забыл. С ним сложно отличить одно от другого.

Я насыпал корм, поставил воду, погладил его по загривку. Чешир дёрнул ухом — это у него означало «спасибо, а теперь или отсюда, не мешай» — и уткнулся в миску.

— Сегодня ты дома. Мы идём в «Каменный мост». Без котов. — проговорил я коту, читая смс от Кати, которое пикнуло уведомлением на телефоне.

Чешир не отреагировал. Еда была важнее моих планов.

Душ. Горячая вода ударила по плечам, и я простоял под ней минут пять, просто стоял, ни о чём не думая, позволяя пару забрать из головы всё лишнее. Потом зубная щетка, зеркало.

Лицо в зеркале было чужим и привычным одновременно. Двадцать лет, гладкая кожа, скулы, которые мне не принадлежали. Щетина не росла — одно из немногих преимуществ этого тела, за которое я был искренне благодарен. Ежедневное бритьё в прошлой жизни я ненавидел с той же страстью, с какой ненавидел документы. Но сейчас, присмотревшись ближе, я заметил у подбородка и над верхней губой пробилась мелкая поросль, едва заметная, скорее тень на коже, но пальцы уловили шершавость. Прошёлся бритвой — аккуратно, быстро, не порезавшись.

Причесался. Надел единственную рубашку, которая тянула на «выход в свет». Белая, хлопок с чем-то мягким, может лён, может смесь — я не разбирался в тканях ни в прошлой жизни, ни в этой. Но рубашка сидела хорошо. Ворот не давил, рукава не жали, ткань ложилась свободно, без морщин, и на ощупь была приятной, гладкой, прохладной. Полуклассика — без строгости пиджака, но и не домашний треш. Для ресторана, где не нужен галстук, вполне сойдёт. Брюки тёмные, ботинки — единственные приличные, которые нашлись в шкафу.

Я посмотрел на себя в зеркало и решил, что выгляжу как человек, который старался, но не слишком. Ровно то, что нужно.

Чешир наблюдал за сборами с комода, прищурившись. Хвост свисал вниз и покачивался — медленно, ритмично, как маятник, который отсчитывал время до моего неизбежного провала.

— Не смотри так.

Он моргнул. Медленно. Оценивающе.

Телефон зазвонил. Второе сообщение от Кати. «столик на двоих, семь тридцать, я уже в пути». Я прочитал сообщение дважды. Слово «столик на двоих» звучало окончательно, словно подписываешь договор, в котором мелким шрифтом написано «безвозвратно». Катя бронировала ужин с той же решительностью, с какой утром разбиралась с банковской тёткой. Мне оставалось прийти и сесть.

Женя подъехал в полседьмого. По дороге остановились у цветочного — я выбрал бордовые розы, семь штук, потому что число красивое, бордовый цвет ей идёт, и потому что продавщица сказала «отличный выбор», а я не стал спорить. Букет лежал на заднем сиденье и пах так сильно, что Женя открыл окно.

«Каменный мост» оказался рестораном средней руки, который очень старался выглядеть дорогим. Кирпичная стена, деревянные балки, свечи на столах, меню в кожаных папках. Ценник кусался, но не до крови — хватало на ужин, на вино и на десерт, если не заказывать всё сразу. Катя выбрала правильно. Достаточно красиво, чтобы чувствовать себя на свидании, и достаточно скромно, чтобы не чувствовать себя должником.

Она уже сидела за столиком у окна. Я увидел её и на секунду забыл, зачем шёл. Волосы собраны наверх, шея открыта, серьги мелкие, серебристые, ловили свет свечи и разбрасывали его по скулам. Платье тёмно-зелёное, до колена, простого кроя, из тех, что стоят дорого именно потому, что выглядят скромно. Она ничего из себя не строила, и от этого глаза отводились с трудом.

Рядом с ней ресторан выглядел ещё старательнее. Кирпич на стенах оказался декоративным — я заметил, как плитка слегка отходила у дверного косяка, обнажая штукатурку. Свечи на столах горели в стеклянных стаканчиках, покрытых копотью, и от них тянуло парафином, который мешался с запахом жареного мяса, розмарина и чего-то сладкого из кухни — то ли ваниль, то ли карамель. Деревянные балки под потолком скрипели каждый раз, когда наверху кто-то проходил. Музыка играла тихо, из невидимых колонок, что-то джазовое, ненавязчивое, из тех мелодий, которые создают иллюзию уюта и одновременно прячут чужие разговоры. Я провёл пальцем по столешнице — гладкая, лакированная, но в одном месте лак облупился, и я почувствовал шершавость дерева. Ресторан, который играл в дорогой, но забывал подкрашивать декорации. Впрочем, при свечах все трещины незаметны. Может, на это и расчёт.

Я сел напротив. Положил розы на стол.

— Привет.

— Привет. — Она взяла букет, поднесла к лицу, и на секунду её выражение поменялось — контроль отключился, осталась девчонка, которой подарили цветы. — Красивые. Спасибо.

— Ты выбирала ресторан, я покупал цветы. Распределение обязанностей.

Она усмехнулась. Мы пролистали меню — кожаные папки, золотое тиснение, а внутри десять позиций, из которых половина гарниры, притворяющиеся самостоятельными блюдами. Катя заказала ягнёнка в травах, мне ткнула пальцем в стейк средней прожарки, и бутылку красного на двоих. Я не спорил.

Первые минут десять мы говорили ни о чём — про банк, про тётку за стеклом. Катя спросила, всё ли прошло нормально. Я сказал, что да, благодаря её звонку. Она кивнула, и в этом кивке читалось «ещё бы, я старалась».

Потом разговор упёрся в тишину. В ту особенную, когда оба знают, что нужно сказать, и ни один не хочет начинать первым. Я смотрел на неё, она крутила бокал за ножку, и между нами лежал невидимый лист бумаги с вопросом, который мы оба уже прочитали.

Катя заговорила первая. Тихо, спокойно, глядя мне в глаза.

— Рома. Я не собираюсь ходить вокруг да около. Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь, я это вижу, и ты это знаешь. Может, хватит притворяться, что мы просто друзья?

Прямо. В лоб. Катя била так, что уворачиваться бессмысленно, и от этой прямоты у меня в груди что-то дёрнулось — я не смог подобрать слово, потому что оно застряло где-то между страхом и радостью и отказывалось определяться.

— Кать. — Я положил руки на стол, переплёл пальцы. — Ситуация сложная. Ты видишь, что вокруг меня творится. Каждую неделю что-нибудь прилетает — то арена, то канцелярия, то наследство, от которого несёт проблемами за версту. Я не хочу, чтобы ты влетела в это вместе со мной.

— Это я решу сама. — Голос ровный, спокойный. Констатация, которая звучала твёрже любого крика. — Мой отец фигура, с которой считаются. Меня никто не тронет. И тебя рядом со мной тоже.

— Вопрос не в том, тронут или нет. Вопрос в том, стоит ли нам сближаться, когда я сам не знаю, во что лезу.

Она наклонила голову, чуть прищурилась — этим взглядом, от которого я чувствовал себя прозрачным. Профайлером здесь был я, но иногда мне казалось, что Катя читает людей не хуже. Просто другими инструментами.

— Ты боишься.

Она не спрашивала — констатировала. И поспорить было сложно.

— Может быть.

Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь. Пальцы у неё были тёплые, сухие. И от этого прикосновения по руке прошло что-то, к чему дар не имел отношения. Обычное человеческое тепло, от которого я вздрогнул, потому что за последние месяцы привык, что каждое прикосновение несёт информацию, а это несло только её.

— Давай так. Мы не торопимся. Мы просто перестаём делать вид, что между нами ничего нет. Договорились?

Я посмотрел на неё. На серьги, ловящие свет. На пальцы, лежащие на моей руке. На глаза, в которых я видел одно — спокойную, уверенную честность. Редкая штука. Особенно за ужином.

— Договорились.

И в этот момент — потому что у вселенной отвратительное чувство юмора, и она это доказывала мне раз за разом — дверь ресторана открылась, и вошли двое.

Демид. И Ксюша.

Я увидел их боковым зрением, и тело среагировало раньше головы. Спина выпрямилась, пальцы под Катиной ладонью чуть сжались. Она это почувствовала — я увидел, как дрогнул её взгляд, как зрачки скользнули к двери.

Демид шёл первым. Пиджак, тёмные брюки, ботинки начищены — его обычный вид, собранный, выверенный, контролируемый. За ним Ксюша. И я её не сразу узнал.

Платье новое — бирюзовое, до щиколоток, из ткани, которая мягко текла при каждом шаге. Туфли на каблуке, явно не из её прежнего гардероба — я помнил её обувь, и эти туфли стоили больше, чем весь её шкаф. На шее ожерелье тонкое, серебряное, с одним камнем, который при свете свечей играл синевой. И букет. Букет у неё в руках был в два, нет, в три раза больше моего. Белые розы, лилии, что-то ещё, чего я не знал по названию. Такие букеты не покупают в ларьке у метро. Такие букеты заказывают, и стоят они столько, что за эти деньги можно было оплатить наш ужин целиком.

Демид. Всё это Демид. Платье, туфли, ожерелье, букет. Я читал это по одному только направлению его руки, лежащей на её спине — собственнически, уверенно, с привычным жестом человека, который платит и знает, что получает взамен.

В животе что-то сжалось — быстро, горячо, на долю секунды. Ревность? К Ксюше? Я сам не понял, откуда это прилетело. Я ведь даже не определился, кто мне нравится. И тут же одёрнул себя. Ты сидишь напротив девушки, которая три минуты назад открыла тебе душу, а ты ревнуешь к другой. Красиво, Крайнов. Достойно. Мастер-класс по мужскому поведению.

Они прошли мимо нашего столика. И вот тут я увидел то, чего раньше не видел ни разу.

Демид улыбнулся. И впервые за всё наше знакомство по-настоящему. Ухмылка живая, с прищуром, с блеском в глазах, с лёгким подъёмом левого угла рта. Каменная кладка треснула, маска сползла, и под ней оказалось что-то настоящее. Он посмотрел на меня, потом на Катю, потом снова на меня, и в этом взгляде я прочитал веселье, торжество и провокацию — всё замешанное в один коктейль, который он выпил залпом.

Я прочитал его. Впервые целиком, насквозь, через все его стены и маски. И то, что я увидел, мне не понравилось.

А потом я посмотрел на Катю.

Она тоже смотрела на Демида. И выражение её лица изменилось. Что-то натянулось в скулах, нижнее веко едва заметно дрогнуло, настороженность проступила сквозь всю вечернюю расслабленность, как трещина сквозь лак. Пальцы, которые секунду назад лежали на моей руке расслабленно, сжались. Я почувствовал.

Она знала Демида. Или знала что-то о Демиде. При мне они не встречались — я был в этом уверен. Я помнил каждую встречу, каждый разговор, каждое лицо. Катя и Демид не пересекались. Ни разу. И тем не менее она нервничала. Мелко, контролируемо, спрятанно, но я видел. Напряжение в челюсти, ускорившийся пульс на шее, взгляд, который она отвела на полсекунды позже, чем нужно.

— Ты его знаешь? — спросил я. Тихо, нейтрально.

Катя повернулась ко мне. Лицо уже собрано, контроль на месте. Быстро. Слишком быстро для человека, которому нечего скрывать.

— Знаю о нём. Но лично с ним не знакома.

Полуправда. Я это чувствовал — старым, прошлым чутьём, которое двадцать лет оттачивалось на допросах, на показаниях, на лицах людей, говорящих правду, но никогда всю правду целиком.

Я не стал давить. Не сейчас. Не за этим столом, не с розами между нами и не после слов «давай перестанем притворяться». Но положил эту ниточку в карман, рядом с ключами и письмом. Ещё одна загадка в коллекцию.

Демид с Ксюшей сели через три столика от нас. Достаточно далеко, чтобы не слышать, и достаточно близко, чтобы видеть. Случайность? Две случайности с Демидом за один день — это уже статистика.

Я отпил воды, посмотрел на Катю и улыбнулся — намеренно, ровно, возвращая разговор туда, где он был до того, как дверь ресторана открылась.

— Так на чём мы остановились?

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то — благодарность, удивление, или и то и другое. Улыбнулась в ответ.

— На том, что ты боишься. И на том, что я не собираюсь ждать, пока ты перестанешь.

— Я не боюсь. — Прозвучало неубедительно.

— Рома. — Она наклонилась ближе, понизив голос. — Давай начистоту. Ты знаешь, кто мой отец. Ты знаешь, какие у него связи. Я их отдаю добровольно, целиком, тебе. Все, кто ко мне подходил раньше, смотрели на статус. На фамилию. На то, что за мной стоит. А ты смотрел на меня. Ты меня защитил, когда это было нужно. Ты мой принц на белом коне, и мне плевать, что у принца пока пустой кошелёк. Кошелёк дело наживное. Хватит искать причины.

Подошёл официант — парень с блокнотом и тем вежливым терпением, которое нарабатывается годами работы с парами, у которых посреди ужина случаются важные разговоры. Катя переключилась мгновенно — заказала себе ягнёнка в травах, мне стейк средней прожарки и бутылку красного. Я не спорил. Она угадала, что мы бы понравилось лучше, чем я сам.

Официант ушёл. Катя вернулась ко мне взглядом и ждала. Терпеливо. Молча. Давая мне время развалить последнюю баррикаду самому.

— Я согласен. Потому что ты мне действительно нравишься. И потому что я устал притворяться.

Она ничего не ответила. Улыбнулась, взяла бокал, который ей только что наполнили — официант принёс вино раньше горячего — и отпила. Улыбка у неё была из тех, которые женщины прячут за краем бокала, когда услышали ровно то, что хотели услышать.

Через три столика Ксюша засмеялась. Громко, звонко, с запрокинутой головой — так смеются, когда хотят, чтобы смех услышали. Я покосился. Демид что-то ей говорил, наклонившись через стол, и по его лицу я не мог понять, шутил ли он по-настоящему или играл роль. С Демидом вечно одно и то же. Ксюша смеялась снова, и каждый раз её взгляд на долю секунды скользил в нашу сторону, проверяя — смотрю ли я. Я смотрел. И она это видела. И смеялась ещё громче.

Катя не поворачивала головы. Ни разу. Сидела прямо, ровно, с бокалом в руке и с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Она знала, что Ксюша работает на публику. Она знала, что публика — это я. И она решила не участвовать в этом спектакле. Мне это понравилось больше, чем я готов был признать.

Принесли еду. Стейк оказался хорош — сочный, с прожаркой ровно такой, какую я люблю, с хрустящей корочкой и запахом, от которого рот наполнился слюной ещё до первого куска. Ягнёнок у Кати выглядел не хуже. Мы ели, разговаривали, и разговор, освободившись от главного вопроса, потёк легко — про её учёбу, про мой бизнес, про Женю и его вечную привычку решать чужие проблемы раньше своих. Катя рассказывала что-то про подругу, которая вышла замуж за аристократа из Тулы и теперь жалуется, что муж круглосуточно торчит в своей оружейной комнате. Я смеялся по-настоящему, негромко, и замечал, как ей нравится, когда я смеюсь.

Вино делало своё дело. Бутылка на двоих, растянутая на полтора часа — это не про опьянение, это про то, что исчезает натянутость, гаснет внутренний контролёр, который обычно стоит между мыслью и словом. Катя стала свободнее в жестах, я откровеннее в интонациях. Мы обходили стороной всё тяжёлое — наследство, Демида, завтрашний дом. Двое за столиком, при свечах, с красным вином и остатками ужина. Иногда этого хватает.

Ксюша за соседним столиком продолжала свой спектакль. Смех, жесты, прикосновения к руке Демида, откидывание волос. Классический набор, который я видел тысячу раз в прошлой жизни, на корпоративах, в ресторанах, на чужих свиданиях, за которыми наблюдал по долгу службы. Демид играл свою роль безупречно — внимательный кавалер, обходительный, с идеальной улыбкой. Но каждый раз, когда Ксюша отворачивалась, его глаза становились другими. Холодными. Расчётливыми. Он считал. Что именно, я не знал. Но он считал.

Я перестал на них смотреть. Вернулся к Кате, к её словам, к рукам на столе, к тому, как свеча играла тенями на её шее. Вечер был хорош. Я чувствовал себя нормально — впервые за месяцы. Мужчина на свидании с женщиной, которая ему нравилась. И ни одна часть этого предложения не требовала сноски с пояснением.

Мы вышли из ресторана в одиннадцатом часу. Воздух после тёплого зала ударил по лицу — свежий, ночной, с запахом мокрого асфальта. Катя поёжилась, и я набросил ей на плечи свой пиджак — жест, который тело выполнило раньше, чем голова успела подумать. Она прижалась ближе, и я почувствовал её тепло через ткань рубашки — лёгкое, живое, настойчивое.

Женя подъехал через пять минут. В машине Катя села рядом со мной на заднем сиденье, и её рука легла на мою — естественно, уверенно, словно так и должно быть. Женя посмотрел в зеркало заднего вида, встретил мой взгляд и отвернулся. Промолчал. Хороший друг — тот, который умеет молчать в правильные моменты.

— Ко мне? — спросил я. Тихо, глядя на Катю.

— К тебе.

Фотография лежала на коленях — маленькая, глянцевая, с загнутым уголком, который она сто раз разглаживала и который сто раз загибался обратно. На снимке двое: девушка в серой форме академии и парень, который обнимал её за плечо. Левая рука на её плече, правая — вдоль тела, свободная, расслабленная. Он смотрел в камеру с лёгкой усмешкой — той, которую Соня потом видела тысячу раз и каждый раз узнавала, как собственное отражение. Она на снимке улыбалась. По-настоящему, широко, с блеском в глазах, с румянцем на щеках. Девятнадцатилетняя девочка, которая стояла рядом со своим героем и была счастлива.

Он этого снимка даже не помнил. Она была уверена. Линейка, выпуск, толпа курсантов, десятки фотографий с десятками людей — для него это была минута, которая растворилась среди сотен таких же. Для неё — якорь, к которому она возвращалась каждый раз, когда становилось трудно. Или грустно. Или когда очередной вечер заканчивался тем, что она сидела одна в своей комнате с закрытой дверью и слушала, как за стеной мама гремит посудой.

Соня провела пальцем по его лицу на снимке. Палец был тёплый, глянец — холодный.

Сегодня Рома пошёл на свидание с Катей. Она знала — Женя обмолвился утром, мимоходом, между двумя фразами о маршруте, и даже не заметил, как у Сони дрогнули пальцы на папке с документами. Она кивнула, сказала «понятно», и вернулась к работе. Вежливо. Ровно. Как положено сотруднику Канцелярии, прикреплённому к делу барона Крайнова. Профессионально.

Внутри — другое. Внутри — тяжесть, которая легла на грудь ещё утром и до сих пор не отпустила. Она знала, что будет дальше. Катя — красивая, уверенная, с деньгами, со связями, с отцом, который для Серпухова значит больше, чем половина канцелярских чиновников вместе взятых. Катя из тех, кто берёт то, что хочет, и не извиняется. Соня видела, как она смотрит на Рому — прямо, открыто, с тем спокойным правом на человека, которое даёт либо любовь, либо статус. У Кати было и то, и другое. У Сони — фотография с загнутым уголком и воспоминание, которому четыре года.

Телефон на покрывале завибрировал. Соня посмотрела — сообщение от Кирилла. «Привет, как день? Может, в пятницу сходим куда-нибудь?»

Кирилл. Аналитик из соседнего отдела. Приятный, вежливый, с широкой улыбкой и привычкой дарить ей кофе по утрам. Ухаживал второй месяц — настойчиво, аккуратно, с той терпеливостью, которая бывает у мужчин, привыкших к отказам. Соня ему не отвечала. Иногда — «спасибо за кофе». Иногда — «посмотрим». Ни разу — «да».

Она отложила телефон экраном вниз. Не сейчас.

За дверью раздались шаги — мягкие, шаркающие, мамины.

— Сонечка? Иди покушай. Папа через пять минут придёт.

— Мам, я не голодная.

Пауза. Мама стояла за дверью — Соня слышала её дыхание, ровное, терпеливое. Потом:

— Сонь. Иди поешь. Ты сегодня какая-то не такая. Что на работе случилось?

— Ничего не случилось, мам. Просто устала.

Ещё одна пауза. Длиннее. Мама хотела спросить ещё — Соня чувствовала это через дверь, через стену, через годы совместной жизни, в которых каждая интонация была прочитана и каталогизирована. Но мама не спросила. Ушла. Шаги удалились по коридору, и через минуту на кухне снова зазвенела посуда.

Соня посмотрела на фотографию.

Четыре года назад. Академия. Третий курс.

Она шла по боковому коридору корпуса «Б» — узкому, плохо освещённому, с трубами под потолком и запахом сырой штукатурки. Короткий путь к библиотеке, который она использовала, чтобы не ходить через главный холл, где всегда толпились старшекурсники. Папка с конспектами под мышкой, сумка через плечо, форма — застёгнута на все пуговицы, юбка ниже колена, ботинки уставные. Соня Игоревна, второй курс, отделение аристократического права, средний балл четыре и восемь.

Они ждали за поворотом.

Трое. Все старше, все выше, все — с фамильными нашивками на рукавах, которые в академии значили ровно то, что значили: «мой отец — граф», «мой отец — князь», «мой отец купит эту академию и закроет её к чёртовой матери, если ему захочется». Она знала их в лицо, но по именам — только одного. Марченко. Виконт Марченко, третий курс, боевой факультет. Широкоплечий, с тяжёлой челюстью и глазами, в которых постоянно горело что-то неприятное — то ли скука, то ли голод.

— О, — сказал Марченко, загораживая проход. — Игоревна. Одна. Без конвоя.

Двое других встали по бокам. Коридор узкий — обойти некуда. Сзади — стена.

Соня остановилась. Сжала ремень сумки.

— Пропустите, пожалуйста, — сказала она. Голос ровный. Она уже тогда умела держать голос.

— Пожалуйста, — передразнил второй, светловолосый, с перстнем на мизинце. — Вежливая. Мне нравится. Тебе нравится, Марч?

— Нравится, — сказал Марченко. Сделал шаг ближе. Соня отступила — и упёрлась спиной в стену. Холодный кирпич через ткань форменной куртки. — Слушай, Игоревна. У нас тут вопрос. Говорят, ты пишешь доклады для канцелярского кружка. Про этику аристократии. Про то, что все должны быть равны. — Он наклонился, и она почувствовала запах его одеколона — тяжёлый, дорогой, душный. — Ты действительно так думаешь? Что ты — и мы — равны?

— В стенах академии — да, — сказала Соня. Голос дрогнул. Она это услышала и разозлилась на себя.

— В стенах академии, — повторил Марченко. И улыбнулся.

Третий — молчаливый, с бритой головой — положил руку на стену рядом с её лицом. Близко. Слишком близко. Соня почувствовала, как сердце ускорилось — не от страха, от злости, от бессилия, от понимания, что трое на одну — это математика, с которой её доклады про этику ничего не могут сделать.

— Отпусти её.

Голос прозвучал из-за поворота — спокойный, негромкий, с ленивой интонацией человека, который не торопится и знает, что торопиться незачем. Соня повернула голову.

Крайонов. Роман Крайонов. Четвёртый курс, боевой факультет. Он стоял в проёме коридора, прислонившись плечом к стене, руки в карманах форменных брюк. Невысокий, сухой, с лицом, на котором не было ни злости, ни напряжения — только лёгкая усмешка и прищур, от которого Марченко заметно напрягся.

— Крайнов, — сказал Марченко. В его голосе что-то изменилось. Не страх — осторожность. — Тебе какое дело? Ой, прости, Крайонов правильно, да?

— Никакого, — сказал Рома, пропустив шутку про фамилию. Оттолкнулся от стены, вынул руки из карманов. — Мне вообще плевать, с кем ты разговариваешь и зачем. Но правила академии ты знаешь.

— Какие правила?

— Те, в которых написано, что здесь все равны. — Рома сделал шаг ближе. — И единственное, что может поставить одного курсанта выше другого, — это табель. Успеваемость. Позиция в рейтинге. — Ещё шаг. — Напомнить, кто занимает первую строчку?

Пауза. Марченко молчал. Его спутники переглянулись.

— Я, — сказал Рома. — Если вдруг забыли. Первая позиция. Среди всех курсов. Так что хавальники позакрывали и свалили. Папины сумки.

Последние два слова он произнёс тихо, почти ласково, и от этой ласковости Марченко побагровел.

— Ты берега попутал, Крайонов.

— Может быть. — Рома улыбнулся. — Проверим?

Марченко ударил первым. Правый прямой, тяжёлый, с разворота корпуса — удар человека, который привык бить и привык попадать. Рома качнулся влево — кулак прошёл мимо виска, обдав ветром, — и ответил коротким хуком в печень. Сухой звук, выдох, и Марченко согнулся, схватившись за бок.

Светловолосый бросился сбоку. Рома шагнул ему навстречу — не назад, навстречу, — перехватил руку на замахе, крутанул, и парень влетел в стену плечом. Хрустнуло. Не кость — штукатурка. Парень сполз по стене и остался сидеть, прижимая локоть к рёбрам.

Бритый оказался быстрее. Он успел ударить — коротко, левой, в корпус. Рома принял удар на предплечье, сморщился — попал по нерву, рука онемела на секунду, — но тут же шагнул внутрь, сократив дистанцию до нуля. Бритый был выше на голову. В ближнем бою это минус. Рома ударил его лбом в переносицу — жёстко, хлёстко, с тем отвратительным звуком, от которого Соня зажмурилась. Бритый отшатнулся, из носа хлынула кровь. Рома добавил коленом в бедро — точно, расчётливо, в мышцу, — и парень упал на колено.

Марченко поднялся. Лицо красное, глаза мокрые от боли. Он стоял, держась за печень, и смотрел на Рому — и в его взгляде Соня увидела то, что видела потом много раз у других людей: понимание. Понимание того, что этот невысокий, сухой парень с усмешкой на лице умеет бить так, что после его ударов встают медленно.

— Свалили, — сказал Рома. Тихо. Спокойно. — Я не повторяю дважды.

Они свалили. Марченко ушёл первым, прихрамывая. Светловолосый — за ним, прижимая руку. Бритый — последним, вытирая кровь рукавом. Ни один не обернулся.

Рома повернулся к Соне. Лицо расслабленное, словно ничего не произошло. Костяшки на правой руке покраснели — он потёр их машинально о штанину.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — сказала Соня. Голос дрожал. Она ненавидела себя за это, но ничего не могла сделать. — Спасибо.

— Не за что. — Он посмотрел на неё — коротко, оценивающе, профессионально. Проверил — цела, не тронута, стоит на ногах. Кивнул. — Если ещё раз полезут — скажи. Я на четвёртом этаже, комната триста двенадцать.

И ушёл. Руки обратно в карманы, походка — лёгкая, свободная, словно он шёл с прогулки, а не с драки. За поворотом его шаги стихли, и Соня осталась одна в коридоре, с колотящимся сердцем, с дрожащими руками, с конспектами, рассыпавшимися по полу, и с ощущением, которое она тогда не смогла назвать, но которое с годами оформилось в одно короткое слово.

Больше они не полезли. Ни разу. Соня ходила по тому коридору каждый день, совсем не специально, — и каждый день он был пуст.

А потом — выпуск. Линейка. Солнце, речи, награды. Рома стоял в первом ряду — отличник, первый в рейтинге, лучший выпускник года. Вокруг него толпились однокурсники, поздравляли, хлопали по плечам. Он улыбался — легко, ровно, с тем прищуром, который она уже тогда выучила наизусть.

Соня подошла, когда толпа рассосалась. Подошла, потому что знала: если не сейчас — то никогда.

— Можно с вами сфотографироваться? — спросила она. Голос — вежливый. Ровный. Как положено.

Он посмотрел на неё. Секунду — может, две. Она ждала, что он скажет «а ты кто?» или «мы знакомы?». Он сказал:

— Конечно.

Обнял за плечо — легко, дружески, как обнимают десятки людей в день выпуска. Кто-то щёлкнул камерой. Рома убрал руку, кивнул ей — вежливо, отстранённо — и ушёл к друзьям.

Он не запомнил. Соня это знала. Для него это была одна фотография из ста. Для неё — единственная.

Соня закрыла глаза. Фотография лежала на коленях, тёплая от пальцев. За дверью мама звенела тарелками, за стеной тихо бубнил телевизор — папа вернулся, переключал каналы.

Телефон снова завибрировал. Кирилл: «Ну что, подумала?))»

Соня посмотрела на сообщение. Потом — на фотографию. Потом — в потолок.

Ответила: «Извини, Кирилл. Я занята.»

И отложила телефон. И фотографию. И закуталась в одеяло, свернувшись калачиком, как в детстве, — коленки к подбородку, руки обхватили ноги, лицо в подушку.

Девятнадцать лет. Сотрудник Канцелярии. Взрослая, серьёзная, с допуском и печатью. И при этом — девчонка, которая лежит в темноте и думает о парне, для которого она — строчка в рабочем деле.

За окном стемнело. Серпухов засыпал. Где-то в городе, в ресторане «Каменный мост», Рома Крайонов ужинал с Катей Кац, и Соня знала, чем этот ужин закончится. Знала — и ничего не могла сделать. Потому что она — Соня Игоревна, представитель Канцелярии, и её место — в документах, в отчётах, в вежливых формулировках. Рядом, но на расстоянии. Всегда на расстоянии.

Она закрыла глаза. Утром будет работа. Утром она наденет форму, соберёт волосы, возьмёт папку и поедет в офис, где будет сидеть напротив Ромы и делать вид, что всё в порядке. Как обычно. Как положено.

Мама заглянула ещё раз. Тихо, не открывая дверь до конца — щель, полоска света из коридора.

— Спишь?

Соня не ответила. Притворилась.

Дверь закрылась. Свет погас. Фотография лежала на прикроватном столике, глянцем вверх, и в темноте Соня видела только белый прямоугольник — маленький, яркий, единственный.

Женя высадил нас у подъезда. Я открыл дверь, пропустил Катю вперёд. Лестница, этаж, ключ в замке. Квартира встретила темнотой и тихим ворчанием из угла — Чешир все еще сидел на комоде, и по его позе было ясно, что он ждал, он недоволен, почему так долго, и он всё запомнит.

Он посмотрел на Катю, потом на меня. Дёрнул ухом. Если бы коты умели закатывать глаза, он бы закатил. Я читал его морду, как открытую книгу. «Опять бабу привёл. Одна только съехала, эта опять пришла. Двуногие — порода ненадёжная». Катю он знал — она оставалась здесь раньше, и Ксюша тоже бывала, когда восстанавливала мне руки после арены. Для Чешира все мои гостьи были одинаковым вторжением на его территорию, и каждую он провожал одним и тем же взглядом оскорблённого домовладельца.

Катя присела, протянула руку. Чешир принюхался, дёрнул усами. Позволил себя погладить — с видом монарха, который снисходит до прикосновений черни.

Я включил свет на кухне, поставил чайник — на автомате, по привычке, потому что так делают, когда приводишь кого-то домой и не знаешь, с чего начать. Чайник щёлкнул, зашумел, и этот звук вдруг стал единственным нормальным звуком в квартире. Бытовым. Успокаивающим.

Катя осталась в дверном проёме. Я снял пиджак с её плеч, повесил на спинку стула, будто этим можно было вернуть нам контроль. Она стояла спокойно, выпрямившись, и смотрела на меня так, как смотрят люди, которые уже всё решили и не собираются отступать ни на шаг.

— Чай?

— Давай.

Я кивнул. Подошёл ближе. Свет из кухни делал её лицо мягче, тени подчеркивали скулы, а зелёное платье — тёмное, почти ночное — сидело на ней так, что взгляд цеплялся за линию талии и не хотел отпускать. Я не торопился, как будто проверял границы. Она тоже не торопилась и этим была страшно уверенной.

Катя подняла руку и пальцами коснулась воротника моей рубашки. Не дёрнула, не потянула — просто провела по ткани, по пуговице, по краю, словно решала, где начать. Я поймал её ладонь, прижал к груди — через ткань чувствовалось тепло, простое человеческое. И от этого у меня внутри что-то расслабилось.

— Ты весь день держался.

— Да.

— Тогда отпусти все, что накопилось, и о чем думаешь. Хоть на минуту.

Она потянулась и поцеловала меня. Без спешки. С привкусом вина, с запахом улицы и её духов. Я ответил — сначала осторожно, будто это могло оказаться ошибкой, потом увереннее, когда понял, что ошибок здесь не будет. Руки сами нашли её талию, спину, плечи. Ткань платья была гладкой, прохладной, а под ней тёплая живая кожа.

Чайник продолжал шуметь где-то на заднем плане, как напоминание, что жизнь пытается вести себя прилично.

Катя отстранилась на полшага, посмотрела мне в лицо и — будто с той же деловой решимостью, с какой утром решала вопрос в банке — расстегнула одну пуговицу на моей рубашке. Потом вторую. Я перехватил её руку.

— Кать.

Она остановилась, но руку не убрала. Пальцы задержались на третьей пуговице, тёплые, неподвижные. Посмотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде было столько спокойной уверенности, что моё сопротивление показалось мне самому смешным.

— Куда ты смотришь? — спросила она тихо.

Я моргнул. Она права. Я отвёл взгляд в сторону, в пол, куда угодно, только не на неё. Прятался. И она это видела.

— На тебя, — сказал я и заставил себя встретиться с её глазами.

Катя кивнула. Довольно. Третья пуговица расстегнулась под её пальцами, потом четвёртая. Я стоял и смотрел на её руки, на то, как они двигаются, как ткань расходится, открывая кожу, как воздух квартиры касается шеи и груди. Понял, что слишком давно мне не позволяли просто быть рядом с кем-то без расчёта, без угрозы, без постоянной готовности к удару.

Я провёл ладонью по её щеке, по линии скулы, убрал прядь волос за ухо. Пальцы задержались на шее — там бился пульс, быстрый, но ровный.

— Ты… — начал я и осёкся, потому что слова застревали где-то в горле и отказывались складываться в предложения.

— Ш-ш-ш. — Катя приложила палец к моим губам. — Не говори. Просто будь здесь.

Она снова потянулась ко мне. Поцелуй стал глубже, настойчивее. Я почувствовал, как её язык коснулся моего — лёгким касанием, пробующим, проверяющим. Я ответил, и она сразу сдвинулась ближе, прижалась бёдрами, грудью, всем телом так плотно, что между нами не осталось воздуха. Руки легли мне на плечи, пальцы впились в ткань рубашки, стягивая её вниз.

Мы двинулись из кухни в коридор, потом в комнату — на ощупь, мягко, цепляясь плечами за стены, за дверной косяк. Я задел рукой полку, что-то тихо стукнуло и осталось лежать где-то на полу. В другой день я бы поднял. Сейчас нет.

Чешир прошмыгнул мимо нас, держа хвост так, будто несёт знамя осуждения. Взгляд у него был человеческий. Слишком человеческий.

В комнате свет был приглушённый — ночник, полоска фонаря с улицы, тень от штор. Катя остановилась у кровати, повернулась ко мне спиной. Молча. Я понял через секунду. Молния на платье шла от шеи до поясницы — тонкая, скрытая в шве. Я потянул её вниз. Медленно. Слышал, как застёжка расходится, зубец за зубцом, тихий металлический шорох, который в тишине комнаты звучал громче, чем должен был.

Платье поползло вниз по плечам. Катя помогла ему — скинула бретели, и ткань упала на пол мягким шелестом, оставив её в одном нижнем белье. Она обернулась. Медленно. Дала мне время посмотреть.

Я смотрел.

Кожа бледная, чистая, без единого лишнего пятна. Бюстгальтер кружевной, тёмно-зелёный в тон платью. Трусики того же цвета, с тонкой резинкой на бёдрах. Живот плоский, с лёгкой впадинкой под рёбрами. Талия узкая, бёдра чуть шире — пропорции, которые природа выдала щедро, а Катя не испортила диетами. Ключицы выступали чётко, между ними — ямка, где бился пульс. На шее серьги всё ещё ловили свет ночника и разбрасывали его мелкими искрами по коже.

Я сглотнул. Рот пересох.

Заметка автора

Эта глава имеет рейтинг 18+. Если вам нет восемнадцати — лучше пропустите.

Если возраст позволяет, и есть желание — читайте. Это больше эротическая глава: да, здесь есть кусочек сюжета и событий, но всё важное в любом случае будет передано и дальше в тексте. Так что вы ничего не потеряете, если пролистаете.

Для тех же, кому интересен именно 18±контент, глава открыта.

Конец заметки

Я проснулся от того, что кто-то смотрел на меня.

Это было ощущение чужого взгляда, которое вползло в сон и вытащило меня оттуда, как рыбу из воды. Я открыл глаза и увидел Катю.

Она лежала на мне, подбородок на сложенных ладонях, ладони у меня на груди. Волосы растрепались, яркие пряди упали на плечи и на мою руку. Глаза открыты, ясные — ни следа сонливости. Она смотрела на меня так, словно изучала, запоминала, собирала что-то по деталям, как я обычно собираю людей по микродвижениям и мимике. Только её инструменты были другими. Тише. Опаснее.

— Доброе утро, — сказала она тихо. Голос хрипловатый, утренний, с тем тембром, который появляется у женщин после ночи и исчезает через полчаса.

— Доброе. — Я попытался пошевелиться. Тело ныло приятной усталостью, мышцы хранили вчерашнее в каждом волокне. — Давно не спишь?

— Минут десять. Может, пятнадцать. Лежу, смотрю.

— И как?

Она улыбнулась — краем губ, едва заметно.

— Нормально. Лежи, дорогой, я схожу сделаю кофе.

Катя поднялась, перекинула ноги через край кровати и встала. И я впервые за это утро увидел её обнажённой при дневном свете. Вчера был полумрак, свечи, ночник — всё приглушённое, размытое. Сейчас в окно лился летний свет, тёплый, прозрачный, и в нём её тело выглядело иначе. Реальнее. Ближе.

Она потянулась, запрокинув руки над головой, и я проследил взглядом линию от плеч до бёдер. Кожа бледная, со следами от простыни на левом боку. Грудь — крупная, тяжёлая, качнулась при движении, и соски потемнели от прохлады. Талия узкая, живот плоский, с тонкой полоской мышц, которую я вчера целовал. Бёдра — округлые, с ямочками по бокам. Она повернулась к двери спиной, и я увидел ягодицы — упругие, литые, с тем изгибом, на котором взгляд задерживается сам, безо всякого усилия. Она шла к двери босиком, естественно, и утренний свет обрисовывал каждую линию, каждый изгиб, каждую впадинку на пояснице. Она уже жила здесь — по крайней мере, двигалась так, точно обнажённый поход на кухню за чашкой — привычная рутина.

И я поймал себя на том, что смотрю по-другому. Вчера был голод, желание, напряжение, которое копилось неделями и разрядилось за ночь. Сейчас его не стало. Осталось что-то ровное, спокойное, почти бытовое. Щемящий зуд внизу живота, который преследовал меня последние месяцы каждый раз, когда рядом оказывалась женщина, — молчал. Пустой. Довольный. Отработавший своё.

Напряжение спало. Голова стала чище.

Катя вышла, и из кухни донёсся звон чашек, шум воды, щелчок чайника. Я остался один — если не считать потолка, на который уставился, и мыслей, которые полезли в голову, едва стихли её шаги.

Правильно ли я поступил?

Вопрос сам собой всплыл и застрял, требуя ответа. Катя хотела быть со мной — факт. Она пришла сюда, открыла душу, сделала первый шаг. Я не давил, ничем не манипулировал, ничего не обещал сверх того, что мог дать.

И всё же — я воспользовался ситуацией. Девушка, которая мне нравится, предложила себя, и я согласился, хотя до вчерашнего вечера метался между двумя и никак не мог определиться. Ксюша. Катя. А потом взял и выбрал ту, что была рядом. Классическая мужская логика — делай, думать будешь потом. Красиво, Крайонов. Узнаю почерк.

Я потёр лицо ладонями и выдохнул.

Даже если я что-то сделал неправильно — и даже если это выстрелит мне в спину через месяц — сейчас мне легче. Голова чистая. Мысли перестали разбегаться каждый раз, когда мимо проходит юбка. Тело получило то, что хотело, и угомонилось. Мозг перестал тратить ресурсы на постоянное фоновое напряжение, от которого я в последнее время тупел, как перегретый процессор.

Катя как спутница — отличный вариант. Умная, с характером, с ресурсами, с редким типом честности, который не купишь и не подделаешь. Если бы я составлял список идеальных качеств — она попала бы туда процентов на девяносто.

Я не жалел. Задумывался — да. Потому что даже лучший вариант может оказаться не ко времени.

На тумбочке завибрировал телефон. Я потянулся, разблокировал экран.

Сообщение от Жени. Одно слово и скобка.

«Ну что, вместе?))»

Я фыркнул. Деликатный, как танк в библиотеке. Набрал ответ.

«Да пошёл ты.»

Отправил. Через секунду — ответ: «Красава.» И ещё одна скобка. Классический Женя.

Я усмехнулся, закрыл глаза. Расслабиться не успел.

Что-то тяжёлое и тёплое приземлилось мне на грудь. Я открыл глаза. Чешир.

Кот сидел на мне, поджав лапы, хвост обмотан вокруг тела. Жёлтые глаза прищурены, уши развёрнуты в стороны — поза, которую я уже знал. Сейчас будет что-то язвительное.

Мысль влезла в голову откуда-то со стороны — отчётливая, насмешливая, с интонацией, которую я узнал бы из тысячи.

«Ну что, двуногий? Даже я чувствую, что мозги прочистились. Поздравляю. Теперь ты настоящий мужчина.»

Я уставился на кота. Чешир медленно моргнул — классический кошачий жест, который у него означал либо «я тебя терплю», либо «ты идиот, но симпатичный».

«У нас, у котов, это называется — закончился гон. Ходил весь взвинченный, орал по ночам, метался. А потом нашёл кошку, решил вопрос, и снова можешь думать о нормальных вещах. Еда, например. Или сон. Или кормёжка кота, которого ты, между прочим, вчера забыл покормить на ночь, пока развлекался.»

— Заткнись, — сказал я вслух.

Чешир дёрнул ухом.

«Не зли меня, двуногий. Я мог разбудить тебя в четыре утра. Проявил милосердие. Ты должен быть благодарен.»

Я почесал его за ухом. Чешир фыркнул, но остался на месте. Лежал на мне — грузный, мурлыкающий, привычный — и это мурлыканье было единственным здравым звуком в квартире, где пахло женщиной, кофейной горечью и вчерашним вином.

Катя вернулась через несколько минут. В руках две чашки, на ней мой халат — серый, мятый, висящий мешком. Рукава закатаны до локтей, пояс затянут так туго, что ткань собралась складками на талии. По-домашнему. Словно она жила здесь месяцами, а я — гость, проснувшийся в её квартире.

Она протянула мне чашку, вторую поставила на прикроватный столик со своей стороны. Чешир недовольно зевнул, слез с меня и побрёл на кухню — раз уж все проснулись, пора бы позаботиться о действительно важных вещах.

Я отпил кофе. Горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой. Она запомнила, как я его пью. Тревожный знак — когда женщина запоминает, как ты пьёшь кофе, она уже мысленно расставила твои вещи в своём шкафу.

Катя села на кровать, поджав ноги, и некоторое время молча пила. Потом заговорила — легко, между глотками, будто обсуждала погоду.

— Слушай. У меня есть предложение.

Я насторожился. Предложения по утрам после первой ночи редко бывают безобидными.

— Может, ты ко мне переберёшься? А эту квартиру будем сдавать. Доход небольшой, зато стабильный. У меня двухэтажная, двести пятьдесят квадратов, почти в центре Серпухова. И, кстати, ближе к твоей работе, чем отсюда.

Двести пятьдесят квадратов. Моя однушка влезла бы туда раз шесть, и ещё осталось бы место для парковки Чешира.

— Кать.

— Что?

— Давай пока так. Мы вместе, я согласен. Форсировать — рано.

Она посмотрела на меня, и по лицу прошла волна — быстрая, едва уловимая. Разочарование. Губы сжались, щёки надулись — на секунду, на полторы, — потом она взяла себя в руки.

— Ладно, — сказала она. Голос ровный, контролируемый. Тепло, которое было минуту назад, подостыло. Я это почувствовал, как чувствуешь сквозняк из-под двери. — Мне надо ехать. Допивай кофе.

Она поставила чашку рядом с моей, наклонилась и поцеловала меня в щёку. Быстро. Сухо. Протокольно.

— Вовчик ждёт, нужно в мастерскую, — сказала она, поднимаясь с кровати.

— Как он? — спросил я. — Лицензию получил?

— Получает. На все виды — магические и обычные. Если пройдёт нормально, через неделю сможет работать полностью самостоятельно.

— А тот? — Я имел в виду прежнего мастера. — Не объявился?

Катя поджала губы, дёрнула плечом.

— Нет. И пошёл он. Последнее время от него толку было — одно название. Вовчик справляется лучше. Касса, конечно, просядет на пару недель, клиенты привыкнут к новому лицу. Но мы его раскрутим. — Она повернулась ко мне, и в глазах мелькнула деловая уверенность, которая в ней пугала и восхищала одновременно. — Он будет известен на всю Москву. Вот увидишь.

Катя встала и начала собираться. В однушке прятаться некуда — комната одна, и она служила одновременно спальней, гостиной и местом, где вчера вечером на пол полетело всё, что было на нас надето.

Она нагнулась, подобрала кружевной лифчик — он висел на спинке стула, зацепившись бретелькой. Натянула, застегнула сзади привычным движением, от которого лопатки на секунду сошлись. Трусики нашлись у тумбочки, скомканные. Тёмно-зелёное платье — на полу, у двери, сложившееся бесформенной кучкой. Она подняла его, встряхнула, расправила руками, натянула через голову. Разгладила ладонями по бёдрам, проверила подол. Туфли стояли у порога — она сунула в них ноги, покачнулась на каблуке, выпрямилась. Сумка — на крючке у входа.

Я смотрел, как она одевается, и пил кофе. Было в этом что-то будничное — она собиралась так, точно делала это здесь каждое утро. Волосы скрутила в хвост, закрепила резинкой с запястья. Макияж вчерашний — размазанный по краям, тушь чуть потёкшая под глазами — она не стала его поправлять. В мастерской было кому видеть её и в таком виде.

— Спишемся, — сказала она, уже стоя в дверях. — Теперь твоя очередь выбирать место. Где у нас будет следующее свидание — решаешь ты.

Наклонилась, поцеловала — на этот раз в губы, коротко, с лёгким привкусом кофе — и вышла. Дверь хлопнула. Замок щёлкнул.

Тишина.

Я остался один с остывающим кофе, Чеширом и тем особенным чувством, которое бывает наутро после первой ночи с женщиной, — когда в квартире ещё пахнет ею, на подушке остался след от её головы, а ты сидишь и думаешь, что мир стал чуть другим. Или ты стал. Или и то, и другое.

С кухни раздалось утробное мяуканье. Чешир стоял у пустой миски и смотрел на меня через дверной проём с таким видом, словно я лично ответственен за весь голод в этом мире.

— Иду, — сказал я.

Встал. Натянул штаны, футболку — первое, что попалось под руку. Босиком прошлёпал до кухни — линолеум был холодный, и ступни от него мгновенно замёрзли, но идти обратно за носками было лень. Чешир уже сидел рядом с миской, подрагивая хвостом, и каждая секунда промедления, судя по выражению его морды, была преступлением против кошачьего рода.

Я открыл шкаф, достал пакет с кормом, насыпал. Чешир ткнулся мордой в миску раньше, чем я убрал руку.

«Наконец-то. Я думал, ты забудешь. Опять.»

— Я вчера тебя кормил, — сказал я.

«Вчера — это вчера. Сегодня — это сегодня. Еда не переносится.»

Я поставил воду, ополоснул лицо над раковиной. Вода из крана шла ледяной — трубы в этом доме грели, когда хотели, а хотели они редко. Вытерся полотенцем, которое пахло стиральным порошком и чуть-чуть Катиными духами — она вытиралась им после того, как мыла руки на кухне.

Вернулся в комнату. Кровать выглядела так, словно на ней дрались, — простыня сбилась, одеяло на полу, подушки в разных углах. Я машинально застелил, подобрал одеяло, поправил подушки. На одной из них остался длинный рыжий волос — Катин. Я снял его, подержал секунду между пальцами. Ничего. Никакого чтения. Волос — это волос, мой дар работает с предметами, которые держали в руках, а не с тем, что осталось на подушке. Я выбросил его в мусорку и сел на кровать.

Взял телефон, открыл документы из канцелярии.

Адрес дома нашёлся в третьем файле. «Подольский городской округ, кромка Бутовского лесопарка, участок сорок семь.»

Бутовский лесопарк. Я примерно представлял, где это — между Калужским и Симферопольским шоссе, глухой участок, лес, овраги, трасса рядом. От Серпухова около часа, если дорога свободная. От Москвы — минут двадцать.

Я открыл карту на телефоне, вбил координаты. Спутниковый снимок загрузился, и я уставился на экран.

Лес. Зелёное пятно, тёмное, густое, с прожилками просек и оврагов. Дороги — узкие, грунтовые, уходящие в чащу. И никакого дома. Словно его там нет. Словно участок сорок семь — это кусок леса, в котором нечего искать.

Я увеличил масштаб. Покрутил карту. Ничего. Ни крыши, ни забора, ни подъездной дорожки. Лес, лес и ещё раз лес. Либо снимок старый, либо дом настолько утонул в зелени, что со спутника его не разглядеть, либо — и этот вариант нравился меньше всего — его прятали намеренно. В мире, где существуют магические краски и руны, спрятать здание от спутниковых камер, вероятнее всего, сложнее, чем повесить занавеску, но кому-то это было важно. Кто-то потратил на это время и деньги. Вопрос — зачем.

Я убрал телефон и встал. Потянулся — руки вверх, позвоночник хрустнул в двух местах, и по телу прошла волна, от затылка до пяток. Хорошо. Руки — я сжал и разжал кулаки — не болели. После боёв на арене они ныли, пальцы отказывались сгибаться, костяшки были сбиты до мяса. Сейчас — ничего. Пальцы слушались, суставы двигались, кожа затянулась. Тело — молодое, двадцатилетнее — восстанавливалось со скоростью, к которой я до сих пор не привык. В прошлой жизни такой ушиб заживал бы месяц.

Я чувствовал себя хорошо. По-настоящему хорошо. Выспался, расслабился, голова чистая, тело лёгкое. После последних недель — бумаги, канцелярия, банк, постоянное ощущение, что кто-то дышит в затылок, — это утро казалось каникулами.

Натянул джинсы — разношенные, удобные. Футболку — тёмную, хлопковую, первую, что попалась в шкафу. Кеды у двери — чёрные, стоптанные, с развязанными шнурками, которые я завязал, присев на корточки. Куртку — лёгкую, летнюю, с карманами, в которые влезало всё необходимое. Ключи от дома достал из конверта и положил в правый карман. Подержал секунду в ладони. Холодные. Старые. Я попробовал считать с них что-нибудь — пальцы вернули пустоту. Металл, и ничего больше. Слишком долго лежали в ячейке, слишком далеко от живых рук.

Всё это — после дома. Сначала кабинет. Сначала ответы.

Я набрал Женю.

— Слушаю, — ответил он. Голос бодрый, с ехидством, которое он даже не пытался скрывать. — Как утро?

— Нормально. Можешь забрать? Едем в Подольский округ, смотреть дом.

— Сейчас? — В его голосе мелькнуло удивление. — А отдохнуть?

— Отдыхать буду на пенсии. Сейчас.

— Еду. Двадцать минут.

Я повесил трубку. Умылся — уже второй раз за утро, но первый был на автомате, а теперь хотелось окончательно проснуться. Холодная вода по лицу, по шее, по затылку. Мурашки побежали вниз по спине, и сонливость наконец отступила. Причесался. Собрал документы в сумку — канцелярские бумаги, выписку из банка, копию свидетельства о баронстве. Ключи от дома достал из конверта и положил в боковой карман куртки. Подержал секунду в ладони. Холодные. Старые. Я попробовал считать с них что-нибудь — пальцы вернули пустоту. Металл, и больше ничего.

Чешир проводил меня до прихожей и сел у двери, обмотав хвост вокруг лап. Смотрел жёлтыми глазами — внимательно, неподвижно.

«Я с тобой.»

Я посмотрел на кота. Он посмотрел на меня. Дискуссия длилась три секунды, и я проиграл.

— Ладно. Запрыгивай.

Чешир подпрыгнул — мягко, беззвучно — и устроился у меня на шее, привычно, уверенно, обхватив лапами воротник куртки. Его вес — полтора килограмма живого тепла — лёг на плечи, и я перестал его чувствовать через пять секунд. Так бывало каждый раз: он садился, устраивался, замирал, и тело принимало его как часть себя. Наша связь. Объяснить я бы не смог, но ощущал — рядом с ним чуть острее слышал, чуть яснее видел, чуть точнее читал.

Я проверил карманы — ключи от квартиры слева, ключи от дома справа, телефон, кошелёк, документы в сумке через плечо. Всё на месте. Вышел, закрыл за собой дверь.

Подъезд. Третий этаж, лестница узкая, перила расшатаны — я привычно не касался их рукой, потому что каждый раз, когда касался, дар подкидывал мне обрывки чужих эмоций, впитавшихся в металл: раздражение, усталость, чья-то мелкая злость на соседей. Ступеньки стёртые, бетон отдавал холодом даже через подошву кед. На втором этаже пахло жареной картошкой — соседка Марина готовила, и по запаху я мог определить время точнее, чем по часам: картошка — значит, около девяти. На первом этаже — кошачья моча, привычная, неистребимая, потому что бабка из первой квартиры подкармливала дворовых котов и делала вид, что они не метят стены. В почтовом ящике торчала скомканная реклама — «Магические услуги, недорого, гарантия результата» — я вытащил её, скомкал ещё сильнее и сунул в урну у двери.

Входная дверь подъезда заедала — я вытолкнул её плечом, как каждое утро, и вышел на улицу.

День был тёплый. Лето держалось крепко — солнце грело сквозь лёгкую дымку облаков, воздух пах нагретым асфальтом, зеленью из палисадника у подъезда и чем-то сладким от цветущих лип на соседней улице. Я вдохнул полной грудью и поймал себя на том, что улыбаюсь. Впервые за долгое время дышалось легко. Тело лёгкое, голова чистая, ночь за спиной — из тех, после которых мир выглядит чуть ярче, чуть проще, чуть добрее.

Чешир на моей шее шевельнул ухом — поймал солнечный луч и прищурился.

«Хорошая погода. Для охоты.»

— Мы едем смотреть дом, — сказал я тихо. — Охотиться не на кого.

«Посмотрим.»

Во дворе было пусто — будний день, люди на работе. Лавочка у подъезда, детская площадка с облупившимися качелями, три машины на парковке. Я стоял, подставив лицо солнцу, и ждал Женю.

Он подъехал через несколько минут. Чёрная восьмёрка, знакомый салон, запах кофе из термокружки в подстаканнике. Я сел.

— Куда? — спросил Женя, выруливая со двора.

Офис был пуст.

Ксюша открыла дверь ключом — тем, который Рома выдал ей на второй день работы и который она носила на общей связке, рядом с ключом от новой квартиры и брелком в виде кошачьей лапы, купленным на рынке за сто рублей. Дверь скрипнула, впуская её в привычный запах — штукатурка, бумага, застоявшийся воздух кондиционера, который давно пора бы почистить, и кофе. Кофе здесь пахло всегда, потому что Рома пил его литрами, а она делала ему по три чашки в день и каждый раз ловила себя на мысли, что знает, сколько сахара он кладёт, лучше, чем собственный номер телефона.

Она включила свет. Лампа мигнула — раз, два, — потом разгорелась ровно, осветив знакомую картину: стол Ромы завален папками, её стол чистый (она убирала каждый вечер перед уходом, потому что беспорядок на рабочем месте — это беспорядок в голове, так говорила мать, и это была единственная материнская мудрость, которую Ксюша усвоила), стулья для клиентов стоят ровно, календарь на стене показывает вчерашнее число.

Ксюша перевернула листок. Новый день. Рабочий.

Она села за свой стол, положила сумку на пол, достала телефон. Экран пуст — ни одного сообщения. Ни от Ромы. Ни от кого.

Она посмотрела на его стол. На кружку, которая стояла на краю, — чёрную, с надписью «Лучший детектив» (она купила её в подарок, и он пил из неё каждый день, и она каждый день делала вид, что это ничего не значит). На папку с делом Змеевских, которую он недавно листал. На ручку, которая лежала поперёк блокнота — так, как он всегда её клал: поперёк, по диагонали, острием вправо. Она знала эту привычку. Она знала все его привычки.

Вчера вечером он ушёл с Катей. Из ресторана. Она видела, как они вышли — он набросил ей на плечи пиджак, она прижалась к нему, и Женя подогнал машину. Ксюша смотрела из-за столика, через весь зал, и улыбалась Демиду, который рассказывал что-то про вино, и кивала, и смеялась в нужных местах, и внутри у неё было такое ощущение, словно кто-то взял стакан, который она носила в груди — хрупкий, стеклянный, полный чего-то горячего, — и медленно, аккуратно раздавил его пальцами.

Она знала, чем это закончилось. Не нужно быть профайлером, чтобы понять: Катя поехала к нему, и они провели ночь вместе, и утром она проснулась в его кровати, и пила его кофе из его кружки. Из её кружки. Из той самой, с надписью.

Ксюша сжала зубы. Челюсть заныла.

Демид довёз её до дома. До новой квартиры — двухкомнатной, на четвёртом этаже, с видом на парк, за двадцать две тысячи в месяц. Смешные деньги для Серпухова, где за однушку в панельке просили пятнадцать. Ксюша нашла объявление три недели назад — оно появилось на сайте утром, а к обеду она уже подписывала договор с хозяином, пожилым мужчиной в очках, который почему-то не торговался, не спрашивал про работу, не требовал залог в три месяца. Подписал, отдал ключи, пожелал удачи. Квартира — как картинка из журнала: свежий ремонт, ламинат, белые стены. Кухня обставлена техникой — кофемашина, посудомойка, варочная панель, микроволновка. В гостиной — телевизор на полстены. В спальне — кровать размером с палубу авианосца, широкая, с ортопедическим матрасом, на котором Ксюша спала так, как не спала никогда в жизни.

Она понимала, что так не бывает. Двухкомнатная квартира с ремонтом и мебелью за двадцать две тысячи — это либо ошибка, либо подарок, либо ловушка. Но ошибок таких не бывает, подарки ей никто не делал, а про ловушку думать не хотелось. Квартира была удобной, чистой, тёплой. Ксюша решила, что ей повезло, и запретила себе копать дальше.

(Демид, который стоял за объявлением, за хозяином в очках и за ценой, которая была ниже рыночной втрое, — об этом она не знала. Пока не знала.)

Вчера он довёз её до подъезда. Остановил машину, заглушил двигатель. Повернулся к ней — спокойно, с той сногшибательной улыбкой, которую носил как маску и которую Ксюша научилась различать: есть улыбка-для-всех, есть улыбка-для-неё, и разница между ними — в глазах. Глаза у Демида оставались холодными всегда, но для неё в них иногда мелькало что-то тёплое. Или ей так казалось. Или она хотела, чтобы казалось.

— Может, поднимусь? — спросил он. — На чай.

Ксюша посмотрела на него. Демид. Красивый, уверенный, с деньгами, со связями, с машиной, в которой пахло кожей и дорогим одеколоном. Он ухаживал красиво — цветы, ресторан, подарки (тот букет, который он принёс вчера, был втрое больше Роминого, и от этого Ксюше хотелось одновременно смеяться и плакать). Он говорил правильные вещи в правильные моменты. Он был идеальным вариантом.

И Ксюша прекрасно понимала, чем заканчивается чай в полночь.

— Нет, — сказала она. — Спасибо. Я устала.

Демид кивнул. Не обиделся — или сделал вид. Дождался, пока она зайдёт в подъезд, посигналил и уехал.

Ксюша поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь, вошла в пустую квартиру, которая встретила её тишиной и запахом нового ламината. Скинула туфли — ноги гудели от каблуков, — бросила сумку на пуфик в прихожей, прошла на кухню. Включила кофемашину — та заурчала, засветилась синим, — и пока варился кофе, Ксюша стояла у окна и смотрела на ночной город.

Где-то там, в Роминой однушке, Катя Кац снимала тёмно-зелёное платье. Ксюша закрыла глаза и одёрнула себя. Хватит.

Она легла в огромную кровать, укуталась в одеяло, закрыла глаза — и уснула через час. Или полтора. Потому что мозг отказывался выключаться и подкидывал картинки, от которых хотелось швырнуть подушку в стену.

Сейчас она сидела в офисе и перебирала бумаги. Входящие — три письма из канцелярии, два запроса от клиентов, счёт за аренду. Исходящие — ничего, потому что Рома не оставил инструкций. Он вообще вчера ушёл из ресторана и ни слова ей не написал. Ни «доброй ночи». Ни «завтра в офисе к десяти». Ни даже «спасибо за вечер», хотя какое спасибо — он провёл вечер с Катей, а она — с Демидом, и оба делали вид, что это нормально.

Ксюша откинулась на стуле, посмотрела в потолок.

Катя Кац. Дочь барона. Деньги, связи, влияние, отец — фигура, с которой считается весь Серпухов и половина Подольска. Катя — красивая. Ксюша это признавала, хотя признавать было больно, как прикусить язык: мелочь, но кровь идёт. Ксюша всегда считала себя красивой — зеркало не врало, мужчины оборачивались, Демид таскал букеты. Она знала свои козыри: фигура, лицо, глаза, умение одеться так, чтобы перетянуть внимание на себя. Но Катя — Катя играла в другой лиге. У Кати были деньги на косметологов, на стилистов, на одежду, которая стоит больше, чем Ксюшина месячная зарплата. У Кати была та спокойная уверенность обеспеченной девушки, которая знает, что мир — её, и не торопится это доказывать. Ксюша доказывала каждый день. Каждой фразой, каждым жестом, каждой поддёвкой. Потому что если перестать доказывать — станешь невидимой.

А невидимой она быть не хотела.

Ксюша взяла со стола чашку, пошла к чайнику. Налила воду, включила. Пока чайник грелся, она стояла и думала.

Она проигрывала. Проигрывала Кате — по всем фронтам: по ресурсам, по статусу, по тому, как Рома смотрел на неё вчера за ужином (Ксюша видела этот взгляд через весь зал, и он был — мягким, открытым, с тем выражением, которое она ни разу не видела направленным на себя). Ксюша могла поддевать, провоцировать, держать марку, работать лучше всех и быть рядом двадцать четыре часа в сутки — и всё равно проигрывала девушке, которая пришла, сказала «ты мне нравишься» и забрала то, что Ксюша считала своим.

Чайник щёлкнул. Ксюша налила кипяток в чашку, бросила пакетик чая. Руки дрожали. Она это заметила и разозлилась — на руки, на себя, на Катю, на Рому, на этот офис, в котором до сих пор пахло его кофе и его присутствием.

Она вернулась за стол, открыла папку с документами. Буквы расплывались перед глазами.

Ладно. Ладно. Работа. Бумаги. Дела. Она — помощница. Правая рука. Она здесь, потому что умеет делать то, что нужно: организовывать, считать, спорить, держать быт. Она нужна. Она незаменима. И пока она незаменима — она рядом. А рядом — это уже что-то. Это больше, чем ничего.

Ксюша отпила чай. Горячий, горький, без сахара — она забыла положить. Поморщилась, но пить продолжила.

Телефон завибрировал. Сообщение от Демида.

«Доброе утро, красивая. Как спалось?»

Ксюша посмотрела на экран. Потом — на Ромин стол. Потом — снова на экран.

Ответила: «Нормально. Спасибо, что довёз.»

Односложно. Вежливо. Дистанция, которую она держала с Демидом, как забор, — достаточно близко, чтобы разговаривать, достаточно далеко, чтобы не впустить.

Она убрала телефон, взяла ручку, открыла ежедневник. Расписание на сегодня. Рома не звонил — значит, не появится рано. Может, к обеду. Может, позже. Может, он проведёт весь день с Катей, а в офис заглянет вечером, с этой расслабленной улыбкой, которую мужчины носят после хорошей ночи, и скажет «привет, что нового», и Ксюша ответит «ничего нового, вот почта, вот счета», и сделает вид, что всё в порядке.

Как обычно. Как всегда.

Она расправила плечи, выпрямила спину. Убрала волосы за ухо. Открыла первое письмо из канцелярии.

Работа. Бумаги. Дела. Контроль. Если она занята — значит, она контролирует ситуацию. Если контролирует ситуацию — значит, не разваливается. Если не разваливается — значит, жива.

Этого пока хватало.

— Бутовский лесопарк. Кромка. Сейчас скину координаты.

Я открыл карту, нашёл метку, отправил ему. Женя глянул, кивнул, настроил навигатор.

Первые десять минут ехали молча. Серпухов за окном — знакомые улицы, перекрёстки, магазины с вывесками, которые я видел каждый день и перестал замечать. Женя вёл ровно, спокойно, одной рукой на руле, другой — на термокружке. Пил кофе маленькими глотками и молчал. Я ценил это умение — молчать, когда нужно, и говорить, когда уместно. Редкое качество.

Но через десять минут он всё-таки не выдержал.

— Значит, с Катей? — спросил он. Голос нейтральный, спокойный.

— Значит, с Катей.

— Хорошо.

— Хорошо.

Пауза. Он обогнал грузовик, вернулся в правый ряд.

— Она хорошая, — сказал Женя. — Серьёзная. С ней спокойнее будет.

— Спокойнее — это вряд ли. Но лучше — может быть.

Он усмехнулся, кивнул и больше не спрашивал. Я смотрел в окно. За городом потянулись поля — зелёные, летние, с полосами подсолнухов, которые уже тянулись к солнцу. Деревья стояли в полной листве, яркие, густые. Серпухов остался позади, и мы выехали на Симферопольское шоссе — широкое, прямое, с редкими машинами в это время. Двигатель гудел ровно, шины шуршали по асфальту, и этот монотонный звук располагал к размышлениям.

На шее шевельнулся Чешир — устраивался поудобнее. Его лапа скользнула по воротнику, хвост обвил моё плечо. Женя покосился на кота, но ничего не сказал — привык.

Мысли потекли сами.

Полтора миллиона на банковском счету. Заморожены до подтверждения баронского статуса, но скан документа я уже отправил — та тётка за стеклом, помимо нервов и времени, выдала мне хотя бы электронный адрес. Через неделю, может две, деньги разморозят. Полтора миллиона. Плюс дом. Плюс участок. С этими деньгами можно перебраться ближе к Москве. Серпухов — хорошее место для тихой жизни, но моя давно перестала быть тихой. Клиенты, связи, канцелярия — всё завязано на столицу. Каждая поездка — час в одну сторону, час обратно. Два часа в день, которые я мог бы тратить на работу. Или на сон, которого мне категорически не хватало.

Можно снять офис получше. Съехать из кирпичного сарая на окраине, где штукатурка отваливается кусками и в коридоре воняет сыростью. Найти что-то приличное, в районе, куда клиенты приходят по рекомендации, а не потому что заблудились.

Деньги теперь есть. Вопрос — куда и как.

За окном проплывали деревни, заправки, указатели. Женя обогнал фуру, вернулся в правый ряд, отпил из термокружки.

— Женёк, — сказал я.

— М?

— Ты помнишь, когда меня забрали на бои, — кто конкретно вытащил меня? Ты звонил отцу, Катя — своему. Но кто из них сработал?

Женя помолчал. Пальцы на руле чуть сжались.

— Я звонил отцу, — повторил он. — Катя — своему. Дальше я не знаю. Мне отец сказал — решим. Ее сказал тоже самое. И решили. А как — он не рассказывал.

— И ты не спрашивал.

— Спрашивал. Он сказал — не твоё дело, сын. Живой — и радуйся. Знакомая формулировка?

Знакомая. Родители Жени разговаривали с ним так, словно ему пятнадцать. Принц, единственный сын, будущий глава рода — и при этом «не твоё дело, сын». Я понимал его раздражение.

— А Катя?

— Тоже молчит. Говорит, отец разберётся. Больше ничего. — Женя посмотрел на меня коротко. — Тебя это грызёт.

— Меня грызёт, что кто-то забрал меня средь бела дня, отвёз на бои, где людей расстреливали, а потом оставил живым. И я до сих пор не знаю — кто и зачем.

— Может, Виктория Евгеньевна что-то знает? — сказал Женя. — Ты ей помогал с налётчиками. Она тебе должна.

— Она никому ничего не должна. Княжна. Для неё барон — мелочь, пылинка на туфлях.

— И всё-таки. Попробуй.

Я кивнул. Попробую. После дома. И ещё — Виталий Сергеевич, глава охраны. Нужен отчёт по операции с налётчиками: прибыли ли, захватили ли кого, есть ли имена. Про это я забыл — банк, ресторан, Катя, ночь. Голова была занята другим. Нельзя так.

— Последние два километра — ни одного дома, — сказал Женя, оторвав меня от мыслей. — Ни столба, ни забора. Вообще ничего. Глухомань.

Он был прав. Шоссе сузилось, мы свернули на боковую дорогу, потом ещё раз. Лес подступил к обочине — тёмный, густой, с толстыми стволами и подлеском, который тянулся вплотную к асфальту. Дорога стала уже, асфальт — хуже: трещины, ямы, выбоины. Женя снизил скорость, объезжая колдобины. Машину потряхивало. Чешир на моей шее насторожился — уши встали, глаза расширились, ноздри задвигались. Он что-то чувствовал.

«Тут пахнет. Старым. Давним. И ещё чем-то — я не знаю, как назвать. Но оно живое.»

Навигатор пищал, отсчитывая метры. Пятьсот. Триста. Сто.

— Приехали, — сказал Женя и остановил машину.

Я вышел. Воздух ударил по лицу — влажный, прохладный, пахнущий хвоей, прелой листвой и сырой землёй. Странно: в городе жарило, а здесь лес держал свою температуру, на пять-шесть градусов ниже. Кожу на предплечьях покрыло мурашками.

Дорога заканчивалась. Дальше — грунтовка, две колеи, уходящие в лес. По бокам — деревья, старые, высокие, с кронами, сомкнувшимися наверху. Свет еле пробивался сквозь ветки, и от этого полумрак лёг на грунтовку сплошным пятном, густым, плотным, осязаемым. В колеях стояла вода, покрытая плёнкой — по ней давно никто не ездил. Ни следов шин, ни отпечатков ног. Тишина стояла такая, что я слышал собственный пульс.

Слева от грунтовки, полускрытый кустарником, торчал столб — деревянный, потемневший от времени, покосившийся. На нём висела табличка: цифры еле читались под слоем мха и лишайника. Я подошёл, сковырнул мох пальцем. «Сорок семь.»

Женя вышел из машины, встал рядом. Осмотрелся. Тихо присвистнул.

— Ну и местечко, — сказал он. — Если бы снимали кино про заброшенные усадьбы — вот тебе натура. Бесплатно.

Я не ответил. Достал из кармана ключи, сжал в кулаке. Металл, нагревшийся от тела, лежал в ладони тяжело и уверенно.

Чешир спрыгнул с моей шеи и приземлился на землю бесшумно, мягко. Сел, обвил хвостом лапы. Посмотрел в глубину леса — туда, где грунтовка растворялась в зелёном полумраке. Уши стояли, усы подрагивали.

«Там что-то есть. Иди.»

Я пошёл вперёд, по колее, в сторону дома, которого не было на спутниковых картах.

Конец третьей книги.

Продолжение следует.

Москва, 11 февраля 2026 года,

Арон Родович.

Друзья, спасибо, что прошли со мной и эту часть пути. Третья книга — место, где история перестаёт делать вид, что всё можно разрулить «потом»: здесь решения начинают иметь цену, связи натягиваются до предела, а герои платят не словами, а поступками.

Ваше внимание и ваше чтение держат этот мир в живом состоянии.

Если что-то внутри книги зацепило — напишите об этом в комментариях. Мне важно понимать, какие сцены попали точно, где вы поверили героям, где возникло напряжение, где захотелось остановиться и перечитать абзац. Если книга не зашла — тоже скажите, но конкретно: на каком месте вы потеряли интерес, что показалось лишним, где логика дала трещину, где характеры не совпали с ожиданиями. Я это читаю и использую.

Отдельное спасибо тем, кто продолжал идти рядом: задавал вопросы, приносил идеи, поправлял детали, спорил по делу и держал меня в тонусе. Комментарии и обратная связь — это часть работы, которую я ценю и помню.

Если хотите продолжить — подпишитесь на цикл. Следующая книга серии уже публикуется здесь:

https://author.today/work/series/48622

Поддержать историю можно лайком, подпиской на мою страницу и наградой. Даже символическая сумма — это понятный знак, что книга нужна и что я двигаюсь в верном направлении.

Связь со мной вне страниц книг:

ТГК: https://t. me/mir_eho

ВК: https://vk.com/aron_mir

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.