— Полюбуйтесь на своё брюхо, мадам, — в голосе императора горечь сливалась с презрением. — Оно уже ни в одно платье не помещается. И после этого вы уверяете, что верно ждали меня целый год?

«Господи, будь проклят тот день, когда я попала в этот мир в тело невесты императора. Тогда я мечтала о короне. А сейчас молю, чтобы этот дракон просто поверил мне…», — пронеслось у меня в голове.

Все затаили дыхание, предвкушая, что будет дальше, с той секунды, как в тронный зал величественно вошел Император Эсенгельд, неся весть о победе, и увидел меня с огромным животом.

«Девятый месяц!» — хихикали придворные. «А императора не было год!»

Мужчины в парадных мундирах замерли, как пауки в паутине из сплетен, почуявшие дрожь натянутой нити. Каждый ждал: упадёт ли она — или император простит. От этого зависела цена их следующего шага.

Среди хихикающих дам я заметила Бонетту — мою фрейлину, которая всегда смотрела на Гельда слишком долго, будто изучая каждую черту его лица.

— Я никогда тебе не изменяла! Это не ребенок. Я не беременна! Это… болезнь, — прошептала я, чувствуя, как колени и голос предательски дрожат.

Я видела, как гасла метка истинности на моем предплечье. Точно так же угасала его любовь.

— Я умираю… Я писала тебе об этом… Раз в два дня я писала тебе, — мой голос задрожал.

Я каждый день боролась за жизнь, веря, что доживу до этой встречи. Каждый день я просыпалась с дикой болью, моля судьбу дать мне еще чуть-чуть времени. Я так хотела увидеть мужа. И каждый раз я выпрашивала этот день, как нищая выпрашивает подаяние.

Доктора, которые осматривали меня, все как один твердили: «Мадам, вы беременны!». И только один с тревогой говорил: «Это проклятье… Это не беременность!». Только один. Придворный маг Йостен.

— Врешь, Корианна! Я не получал от тебя писем последние несколько месяцев!

Огромный кулак в черной железной перчатке с хищными когтями с пугающим грохотом обрушился на подлокотник трона.

Он шутит? Или… или он просто присмотрел мне замену? Может, письма перехватили?

Страшный голос дракона заставил любопытных придворных отойти от меня на несколько шагов, словно не желая попасть под горячую руку только что вернувшегося с войны Императора.

Высокий, широкоплечий, с телом, выкованным в боях, облаченным в черные хищные доспехи, он восседал на каменном троне, глядя на меня сверху вниз.

От него еще пахло смертью и сражением. В его длинных темных волосах заблудился северный ветер, на бледном красивом лице еще виднелся росчерк чужой крови. Он спешил сюда, спешил ко мне, опережая войско, которое только выдвинулось в столицу.

Я стояла на коленях на мраморе, чувствуя его холод даже сквозь ткань юбки. Огромный живот ныл, будто внутри шевелилось нечто живое. Проклятие. Оно маскировалось под жизнь — и убивало меня.

— Это смертельная болезнь… — собрала последние силы, понимая, что потом у меня не будет шанса оправдаться. — Я умираю.

Хоть я из другого мира, но знаю, откуда берутся дети! И что это вовсе не ребенок! Это может быть… о, боже, какое страшное слово… опухоль!

— Да неужели? Верно, от кого-то заразились? Девять месяцев назад?

Император пытался скрыть насмешкой боль.

Его слова вызвали взрыв хохота среди придворных. Он многократно усиленным эхом отразился от стен зала. Они были выложены не мрамором, а пластинами из чёрного базальта, отполированными до блеска и уложенными так, что создавали иллюзию драконьей чешуи — крупной, холодной, с острыми гранями. Когда Гельд входил, тени от магических светильников скользили по ним, и на мгновение казалось, будто стены дышат.

Я вспомнила его раскрытые объятия, когда он еще не видел моего живота. Помню, как опустились и сжались в кулаки могучие руки, когда он его увидел. Как в одну секунду изменился его голос. Как помрачнел его взгляд.

— Ты ведь понимаешь, что закон не оставляет мне выбора! — я слышала хруст сжимаемого металла его перчаток.

Я с трудом подавила тошноту. Все это казалось страшным сном, из которого невозможно проснуться.

Если бы вы знали, как тяжело мне просто дышать…

— Как странно… Весь двор знает, что маг Йостен последние девять месяцев проводил время с императрицей. Искать лекарство от тоски по императору — занятие, требующее… особой сосредоточенности. — с усмешечкой заметила одна дама, её веер указал на молодого чародея, стоявшего возле колонны. Тот вздрогнул, словно хотел остаться в стороне. — Они часто запирались в ее покоях!

Её слова повисли в воздухе, как дым от благовоний. Никто не произнёс «измена» — но каждый услышал это между строк.

Все тут же посмотрели на него. Молодой, красивый, с серебряными волосами и глазами цвета весеннего неба. Мой единственный друг. Я знала, что как только услышу его шаги, скрип двери и тихий голос: “Чем могу служить, ваше императорское величество?”, острые зубы боли на время разожмутся. И я смогу дышать, жить и думать о чем-то кроме этой боли.

Как только все повернулись к Йостену, его лицо побелело, как полотно. Он сделал шаг назад — но было поздно.

Гельд резко и хищно повернул голову в его сторону. В янтарных драконьих глазах с вертикальными зрачками мелькнуло не подозрение — уверенность.

Молодой. Красивый. Один на один с его женой. Часами. Кто мог поверить, что это — единственный, кто пытался меня спасти? Тот, кто часами рылся в королевской библиотеке, чтобы найти хоть что-нибудь про это проклятье.

— Взять его, — резко приказал дракон.

Его охрипший от приказов голос напомнил удар меча.

Стража выволокла Йостена, швырнула на колени рядом со мной. Волосы придворного чародея рассыпались. Он задыхался от ужаса, когда стража обступила нас.

— Нет! — вырвалось у меня. Слёзы катились по щекам. — Он пытался меня вылечить! Он искал способ! Он знает, что это — проклятье!

— Глядите-ка, она пытается его выгородить! — послышался смех среди толпы.

Гельд сошёл с трона. Придворные замерли — не в поклоне, а в полной неподвижности. Даже Бонетта перестала дышать. Только я шевелилась — дрожащими коленями, прерывистым дыханием. Каждое движение кричало: «Виновна».

Черные, впитавшие кровь множества сражений доспехи позвякивали при каждом его тяжелом шаге. Воздух накалился, стал горячим, словно под доспехами бушевало пламя.

Мой муж смотрел на меня. Секунда. Вторая… Третья.

За это время никто не посмел проронить ни слова, чувствуя, что это черная смерть застыла в величественной позе над двумя обреченными. “Черный король”, — так его прозвали на поле боя. И стоило кому-то крикнуть, что “черный король вступил в бой!”, как враги вздрагивали.

— Я ведь любил тебя, — прошептал мой муж, беря меня за подбородок.

Хищные железные когти скользнули по моей коже холодным металлом.

И в этот миг тело предательски вспомнило другое прикосновение — те же пальцы, но без перчатки, скользящие по моей шее в первую брачную ночь. Как они дрожали, когда находили пульс под ключицей… Как я тогда затаила дыхание, ожидая поцелуя, который обещал быть жестоким, но оказался нежным. Он словно играл со мной… Делал вид, что будет жесток, а на самом деле была нежность.

— Я так любил, что весь этот год мечтал только об одном: вернуться и обнять тебя…

Я почувствовала, как губы задрожали. Коготь уперся в мою щеку, оставляя вмятину.

— Знаешь, сколько достойных людей полегло в битвах? Я гнал солдат вперёд, чтобы скорее закончить войну. Чтобы ты не стала чужим трофеем… — голос стал тише.

Он сделал глубокий вдох, словно прохладный воздух тронного зала мог погасить бушующее внутри него пламя боли и ярости.

И в этот момент его рука сжала мою шею. У меня по щекам потекли слезы. Они казались льдинками на разгоряченном лице. Опять начался жар.

— Я же сказала, — прошептала я одними губами. — Это — не ребенок. Это — моя смерть…

Рука Гельда немного разжалась, разрешая мне судорожно вдохнуть этот пропитанный ложью и дорогими духами воздух.

Словно милостиво разрешая мне этот последний вздох.

— А тем временем враг пробрался в мою спальню сам. Молодой. Красивый. С глазами, в которые легко влюбиться… Не так ли, дорогая моя императрица? — голос мужа сорвался в горькую насмешку. — Ты не представляешь, как это больно.

Я подняла глаза и увидела: Гельд уже не слышит меня. Его ревнивые драконьи глаза видят только измену. Видит нас вдвоем в спальне. Видит то, чего не было. Видит мой живот, но не знает, что кроется за натянутой кожей. Он слышит только то, что нашептывает ему ревность.

— Поверь. Поверь мне. Я умираю… — прошептала я, стуча зубами.

Я не знала, что это… Мои слезы или мое упорство… Но Гельд нарушил тишину.

— Хорошо. Пусть будет проверка. Это твой последний шанс. Позовите лучших магов из магического совета!

Мои губы задрожали: “Спасибо!”. И я сквозь зубы, сквозь слезы втянула пропитанный осуждением воздух.

Жар погас. Я выдохнула — и тут же пожалела.

— Разденьте её! — приказал Гельд, отвернувшись от меня. — Пусть все видят правду.

Слуги подняли меня и поставили на ноги, а затем сорвали с меня платье.

Холод впился в кожу — но я почувствовала другое. Его взгляд. Тяжёлый, прожигающий ткань насквозь. На мгновенье в его глазах промелькнул голод. Я знала этот взгляд. Он будоражил меня по ночам, пока снова и снова представляла, как его пальцы изучают в темноте мое тело. И в этом была пытка из пыток: стоять голой перед всем двором, показывая то, что раньше принадлежало только ему.

На мне осталась только тонкая рубашка, обтягивающая чужой, предательский живот. Холод впился в кожу. Я стиснула зубы от боли. Я так похудела за время болезни, что он должен заметить!

Я поймала его взгляд. И, к моему стыду, мое тело ответило не страхом — теплом глубоко внутри, там, где проклятие грызло плоть.

“О! Да ей скоро рожать!”, - слышались голоса, но резкий и страшный взгляд Гельда заставил придворных умолкнуть.

Я смотрела на него и беззвучно молилась:

О, боги, если вы есть в этом мире…

Пусть хоть один маг увидит правду. Пусть скажет: «Это проклятие». Пусть среди них окажется тот, кто знает, что это…

И тут я устыдилась. Я и так просила у судьбы слишком многого. Чтобы он был жив, чтобы он вернулся, чтобы я дожила до его возвращения.

В зал вошли пятеро магов в серебряных мантиях и поклонились императору.

“Магический совет”, - пронеслось в голове. Это были самые сильные маги империи.

Их руки легли на мой живот. Магия скользнула по коже, пробираясь внутрь меня. Их пальцы дрожали от силы магии, когда они касались моего живота.

Йостен знал правду. Но молчал. Я видела, как чародей нервно сглатывает.

“Почему ты молчишь? Скажи им!”, - умоляла я взглядом.

Но Йостен молчал.

— Все признаки показывают беременность, — объявил старший из магов, стряхнув заклинание с пальцев. — Ошибки быть не может, ваше императорское величество. Императрица беременна. Вне всяких сомнений!

Слова обрушились, как плаха. А шелест платьев вокруг напомнил хлопанье крыльев черных ворон.

— Нет! - закричала я, чувствуя, словно весь мир против меня. — Это неправда! Посмотрите еще! Я прошу вас! Приведите других магов! Йостен! Скажи, как называется это проклятье! Ты показывал мне в библиотеке! В одной старой книге! Скажи им! Скажи!

Красивые губы придворного мага даже не разомкнулись. Он просто стоял, низко опустив голову.

Гельд медленно и величественно сошёл с трона. Его железная хватка больно стиснула мою руку, словно острые зубы металла — ту самую, где на запястье сияла золотом метка истинности.

Его пальцы вспыхнули драконьим огнём.

Я чувствовала кожей жар.

Чувствовала, как он проникает под кожу, как кожа начинает вопить от боли.

— За что ты так? — прошептал муж. — За что ты так со мной?

И тут же его голос стал твердым, величественным, громким.

— Измена императору равносильна измене империи. Законы империи таковы, что я обязан наказать эту женщину…

Боже мой… Он назвал меня «этой женщиной». Не по имени «Коринна», не супругой… Просто женщиной… И это был конец.

— Метку истинности на ее руке ставил мой дракон. Он когда-то выбрал ее. И только его огонь способен заставить древнюю магию замолчать навсегда.

Его пальцы вспыхнули драконьим огнём. Я чувствовала кожей жар — и вдруг вспышка: не пламя, а его ладонь на моей спине в темноте спальни. Как он прижимал меня к стене, шепча: «Моя… Ты — только для меня…». Его дыхание на моей шее. Запах дракона — пепел и корица. Как я царапала ногтями его плечи, когда он входил в меня…

— Аааа! — закричала я, чувствуя, как от боли в глазах потемнело.

Но он не отпустил, выжигая метку собственной магией — жаром, рождённым в разбитом сердце дракона. Кожа зашипела. Запахло горелым мясом.

Я еще раз закричала — хрипло, животно — и стекла в витражах задрожали.

Император отшвырнул мою руку, а я прижала ее к груди, боясь даже опустить на нее глаза. Но все-таки опустила.

На запястье зиял ожог — черный, с пузырями, гноящийся уже в первые секунды. Там, где ещё вчера сияла золотая метка, теперь коптилась плоть. Пепел вместо любви.

— По закону я должен казнить ее немедленно, — голос императора дрогнул.

Его взгляд на мгновенье остановился на мне.

— Но ребёнок в ее чреве не виноват. Поэтому казнь откладывается до родов. Так будет справедливо.

Император повернулся к страже, взгляд скользнул по Йостену. И в этот момент в желтых глазах мелькнула не ревность, а ледяная решимость:

— В темницу её. Как родит, приказываю отдать ребёнка в хорошую семью. Её — на плаху. А мага… — пауза, тяжёлая как камень. — Казнить, пока в темнице, и казнить сегодня вечером. Пусть она видит из окошка, как умирает её любовник. Пусть знает, что я не прощаю предательства.

Гельд промолчал, а потом добавил:

— Мне понадобится новый придворный маг и… новая императрица.

Император отдал он приказ, который министры тут же бросились исполнять.

Дракон резко развернулся, откинул черный, прошитый стрелами плащ и направился к выходу.

Придворные загудели. Теперь они открыто смеялись и издевались, придумывали гнусные шутки про магию зачатия.

Если раньше они вынуждены были приседать в подобострастных реверансах передо мной, то сейчас они смотрели свысока на то, как нас с Йостеном волокут на смерть. Нас позорно тащили волоком через весь зал, в котором Гельд сам однажды обнял меня и прошептал: «Истинность — это больше, чем ты думаешь… Это не любовь… Это — судьба…».

— Живее! Поднимайся! — командовал стражник, заставляя меня встать. Раньше он склонял голову, давал присягу верности и мне, и мужу… Но с того момента, как корона упала с моей головы, стража решила, что почтения я не заслужила.

Превозмогая боль, я встала. Не доставлю им удовольствия видеть меня униженной. Я все еще императрица. И умру, как императрица.

Ничего, я запомню эти лица. Я запомню каждое лицо, смеющееся сейчас. Им меня не сломать.

С того момента, как метка была выжжена с моей руки, мне стало хуже, словно я исчерпала последние силы на борьбу с проклятием.

Я шла гордо, но глаза застилала пелена. И впервые я была благодарная слезам. Из-за них я не видела этих глумливых лиц, не видела улыбочек, не видела горящих от восторга глаз, предвкушающих новую потеху и сплетни.

Силы изменили мне. Ноги подкосились. Я едва не рухнула на пол, но стражник удержал меня за волосы.

Проклятые ноги! Я вспомнила, как эти же ноги обвивали красивую талию мужа в ночи, когда он шептал: «Скажи моё имя. Только моё… Ты для меня всё… Я не знаю, как сказать тебе, как сильно я хочу, чтобы ты всегда была моей! Мне никогда, ни с одной женщиной не было так хорошо, как с тобой… Мне никто не нужен. Только ты…». А теперь эти проклятые ноги не держат меня под взглядами тех, кто так долго ждал моего падения…

Но я едва могла идти. Меня приходилось постоянно поднимать с пола, от чего стражники злились и дергали меня за плечо.

Придворные высыпали за нами в коридор. Их жадные глаза когда-то видели мой триумф. Но сейчас они хотели увидеть мой позор, насладиться им до последней капли.

Слуга, нервный, шустрый, протиснулся сквозь толпу, подбежал к главному стражнику и что-то шепнул ему. Тот кивнул, резко повернув голову в мою сторону.

— Не в темницу. В Башню Последнего Вздоха, — послышался приказ.

Придворные ахнули от изумления и восторга. Все знали, что из темницы иногда выходят живыми, оправданными, снова жадными легкими вдыхая воздух свободы. А из Башни Последнего Вздоха выходят только на эшафот.

“Я ведь не изменяла!” — беззвучно плакала я, чувствуя, как проклятие болью сжимает внутренности с новой силой.

Йостен знал правду… но молчал. Почему? Почему он ничего не сказал? Почему не принес ту книгу из библиотеки? Он мог бы показать! Почему он просто взял и позволил обвинить себя в измене?

Когда стража провела Йостена мимо меня, придворный маг не сопротивлялся.

В тот миг, когда наши глаза встретились, я увидела не страх. Не боль. А тень улыбки — едва уловимую, как дым. И в ней — торжество.

Потом он опустил голову — и снова стал жертвой для всех, кроме меня.

Я всё ещё чувствовал её кожу под пальцами.

Даже сейчас. Даже после того, как выжег метку.

Там, в лагере, когда я закрывал глаза, наслаждаясь минутой затишья, она входила в мои сны босиком, в тонкой рубашке, которую я когда-то сорвал с неё в первую брачную ночь. Волосы растрёпаны, губы приоткрыты, кожа пахнет лилиями и весной. Она подходила, клала ладонь на мою грудь — там, где под рёбрами пульсировала метка — и шептала: «Ты вернулся…».

А здесь, в тронном зале, я чувствовал каждый крик, который она вырвала из горла, когда мой огонь коснулся её запястья. Потому что наша кровь помнила связь. Даже когда я выжигал её — я жёг себя.

Я заперся в покоях, где всё ещё пахло её духами — сладкими, как обман.

“Его императорское величество не желает никого видеть!” — послышался голос за дверью.

Каждую ночь в Самрае я ложился под чужим небом и думал: «Она ждёт. Она считает дни. Она трогает метку и шепчет моё имя».

Я мечтал о том, как вернусь — и первым делом прижму её к стене. Как ворвусь в её покои, не сняв доспехов, и заставлю её забыть всё, кроме моих рук.

Я мечтал, закрывая глаза и словно чувствуя, как её ногти вопьются в мою спину, как она прошепчет: «Больше не уходи…».

Моя голодная до ласк девочка…

А она тем временем отдавалась другому.

Я представил, как пальцы этого мага — тонкие, ловкие, нежные — скользят по её бедру, там, где раньше лежала моя ладонь.

Я представлял, как она запрокидывает голову. Не от боли. От наслаждения.

Он целует её — не как слуга, а как любовник. Губы, язык, дыхание, переплетённое в одном.

Она шепчет ему то, что когда-то шептала мне: «Ты мой…».

Эти слова напоминали стрелу, которая пронзила мою грудь навылет, оставив боль и пустоту.

Перед глазами я видел картину, как он ложится на неё. Его тело — молодое, гладкое, без шрамов войны. А моё — покрыто рубцами, как карта сражений.

Она обнимает его. Не потому что боится зверя. А потому что хочет.

Её ноги обвивают его поясницу. Её стон — не боль, а призыв.

Дракон внутри зарычал, а его рычание хрипом отдалось в моей груди.

На стене висел портрет: Корианна в белом платье со светлыми волосами в причёске, с короной, украшенной тремя рубинами, с незнакомой улыбкой, будто никогда не знала боли, которую я видел в её глазах сегодня.

Я смотрел на её улыбку — и тело предательски напомнило: «Она так улыбалась, когда ты входил в неё сзади, зажимая ладонью рот». Воспоминание ударило жаром в пах. Я сжал кулаки — когти впились в ладони. «Она лгала. Она изменила», — твердил разум. Но плоть шептала иное: «Она твоя. Даже сейчас. Даже с чужим ребёнком». И в этом противоречии я терял себя.

— Проклятье! — прорычал я, как раненый зверь.

Изо рта вырвались языки пламени. Они обожгли портрет на стене — её лицо потемнело, корона расплавилась.

И даже сквозь пламя, которое пожирало холст, я видел ее улыбку. Она горела, но все еще улыбалась мне сквозь огонь.

Ради этой улыбки я гнал армию сквозь снега Самраи. Ради неё я бросался в бой первым, принимая удары, которые должны были достаться другим. Я знал: если умру — она станет трофеем. А если вернусь — она будет ждать.

«Её императорское величество, верно, занемогла от тоски!» — утешали генералы, видя, как я рву письма, в которых нет её почерка.

Глупцы. Они знали. Просто скрывали от меня правду. Вся столица уже гудела о том, что императрица беременна. И ребенок — не от императора.

Какой же я был дурак, что не верил намекам и письмам. Я рвал их, сжигал. «Вы не смеете бросать тень на эту женщину!»

Раньше она писала. Каждые два дня. Я читал каждое слово, целовал бумагу, как безумец. А потом… перестала. За несколько месяцев до моего возвращения — тишина. Ни строчки. Ни намёка. Только слухи: «Императрица запирается с придворным магом». Опять слухи.

Но я отказывался им верить. Потому что если бы поверил, я бы уже был на пути сюда. У меня есть крылья, а у армии только ноги…

Я не мог бросить армию. Не мог вернуться. Каждое сражение было решающим. Мы сражались не на своей земле. И опасности подстерегали нас на каждом переходе. Я смотрел на войско, готовое рвать глотки за то, чтобы уничтожить тех, кто посмел напасть на нас. Загнать их в самую глубь их земель, чтобы снег припорошил их мертвые тела. И все равно думал о ней.

И вот я вернулся, чтобы увидеть ее живот. Огромный. Чужой. Услышать жалкий лепет оправданий. Увидеть глумливые взгляды придворных, которые все прекрасно знали и ждали, когда я увижу это сам. Своими глазами.

Метка на моей руке тускнела, словно связь между нами обрывалась. Словно невидимая нить медленно рвалась, а я смотрел на чужое небо, давя в себе желание лететь к ней.

Блестящая победа там обернулась позорным поражением здесь. И вместо того, чтобы праздновать ее, все придворные обсуждали положение моей жены и ждали правосудия.

И я понимал, что Гельд может пощадить, а император — нет.

«Когда император перестает следовать законам империи, придворные начинают следовать его примеру. А следом за ними — народ! Ты — прежде всего император. А уже потом Гельд. Так же и я. Сначала император, а потом уже отец», — слышал я голос отца, который погиб, когда мне было тринадцать.

— Проклятье! Проклятье! — зарычал я, чувствуя, как сквозь зубы рвется пламя. — Лучше бы меня убило в том бою, чем видеть такое! Чем выжигать метку с ее дрожащей руки!

Сорвав перчатку, я бросил её на пол. Железо звякнуло, как цепь, которой я сковал своё сердце, чтобы оно не мешало мне поступать по закону.

Но цепь порвалась.

Я вогнал кулак в стену — не в камень, а в чешую дракона, выложенную над очагом. Когти впились в рёбра барельефа, выдирая каменные осколки. Кровь хлынула по запястью — тёмная, почти чёрная, как пепел после пожара. Ударил снова. И снова. Пока костяшки не обнажили кость, пока боль в руке не стала громче боли в груди.

Стража за дверью замерла. Я слышал их дыхание — прерывистое, испуганное.

«Это не ребёнок. Это моя смерть», — шептала она в моей памяти.

Ее глаза умоляли меня дать ей шанс. И я дал. Я до последнего верил в то, что кто-то скажет: «Да! Она права! Это проклятье! Никакого чужого ребенка в ее чреве нет!».

Но лучшие маги были единодушны. Беременна.

Я смотрел на свою руку, на метку, которая связывала нас.

А потом сделал глубокий вдох, словно перед казнью, поднял глаза на ее портрет и положил руку поверх своей метки. Боль пронзила меня до кости. Пальцы скрючились, мышцы взвыли и напряглись. Но даже эта боль — ничто по сравнению с болью ее предательства.

Я прижал ладонь к груди. Боль пронзила до костей — но даже она не могла заглушить одну единственную мысль, которая словно пульс билась в моей голове:

— Я всё ещё хочу её спасти. Хотя должен ненавидеть. Хотя она предала не меня — а самого дракона, что однажды выбрал её.

Я поймал себя на мысли, что прямо сейчас хочу войти в её камеру. Сорвать с неё эту проклятую рубашку. Прижать к стене. Заставить сказать правду — хоть под угрозой смерти.

Хочу почувствовать, как её сердце бьётся под моей ладонью.

Хочу знать: бьётся ли оно для него?

Я усилил пламя. Боль стала практически невыносимой, а потом оторвал руку. На том месте, где горела метка, был ожог.

Вот и всё… Конец.

Я знал, что это не уничтожит связь между нами полностью. Но ослабит ее. И я смогу смотреть, как ее вытащат на площадь в одной рубахе. Я постараюсь не дрогнуть, когда ей зачитают приговор. И не отведу глаза, когда его приведут в исполнение.

Я подошёл к окну. Внизу, у Башни Последнего Вздоха, уже выставили часовых.

«Пусть живёт, — приказал я им тихо. — Пока не родит. Пусть ест, спит, греется у огня. Хотя бы не сырая камера с тухлой соломой, куда утащили ее любовника! Пусть считает это моей последней милостью».

А потом… потом пусть умрёт.

Но пусть перед смертью знает:

Она была моей. Даже когда лгала, глядя мне в глаза. Даже когда предавала, надеясь, что никто не узнает. Даже когда носила чужое семя под сердцем.

Хоть от метки осталась лишь боль и ожог, но я всё ещё хочу её.

Даже сейчас.

Даже после всего.

И это — самое мучительное проклятие из всех. Я сражался за будущее, а она продала его за ночи с магом.

— Ваше императорское величество, — послышался осторожный стук в дверь. — Простите за беспокойство… Но новый придворный маг только что прибыл и желает засвидетельствовать вам свое почтение.

«Ещё один льстец, жаждущий места при дворе», — зарычал от раздражения зверь. Он сейчас никого не хотел видеть.

Но я понимал, что чем дольше остаюсь в одиночестве, наедине с собственными мыслями, тем больше схожу с ума.

— Пусть войдет, — хрипло, не узнавая своего голоса, приказал я.

Пусть хоть кто-то напомнит мне, что я — император. А не зверь, рыдающий над тем, что люди называют любовью.

Дверь скрипнула, и в покои вошёл седой старик, кланяясь так глубоко, что его борода едва не коснулась каменного пола.

Я хмуро ждал, когда он выпрямится. Но он не спешил.

«Вот старый льстивый пройдоха! Решил на старости лет погреться в лучах дворца», — передернуло меня от раздражения.

— Хватит кланяться! — рявкнул я, сжимая подлокотник кресла. — В следующий раз что? На коленях вползёшь?

— О, скажите это моему радикулиту, — простонал старый чародей, всё ещё не поднимая головы. — Если прикажете ему выпрямиться — я буду вам вечно благодарен. Только, прошу, не сажайте его в темницу. Там сыро. А он не любит сырости…

Я смотрел на этого старца в потрёпанной мантии с недоверием. Его пальцы дрожали, спина была согнута, как ветка под снегом. На пальцах — ни перстней, ни печатей. Только мозоли да шрамы от ожогов. И в скрипучем голосе — ни капли раболепия. Только усталая ирония.

— Давай без церемоний, — процедил я, раздражаясь еще сильней. — Почему ты решил стать придворным магом?

— Это не я решил, — усмехнулся он, наконец поднимая лицо. Глаза — светлые, как зимнее небо, но острые, как лезвие. — Это мой радикулит решил, что моя поза идеально подходит для государственной службы.

Он взмахнул рукой, и в его руке появился посох. Он со вздохом опёрся на посох из чёрного дуба и выпрямился — медленно, с болью, но с достоинством.

— Меня зовут Берберт Дуази. Мой отец был великим магом. Мать — студенткой, которая осмелилась задать ему вопрос на лекции. Я унаследовал от них лучшее: магию отца и смекалку матери.

Он прокашлялся, стараясь стоять ровно.

— Раньше я был ректором Императорской Академии Драконьих Искусств. Потом меня… отправили на покой. Простите — на пенсию. Хотели на покой, но яд не подействовал.

Старик не испытывал никакого благоговения, и даже начинал мне нравится.

— Обладаю обширными знаниями в области целительства. Иначе бы не дошёл до сюда по вашим крутым лестницам!

Он замолчал, нацепил на нос очки, запылённые, как сама память.

— Ах да… Ещё я скромный. Это, правда, никто никогда не замечал.

Я перевёл взгляд на министров, толпящихся в коридоре.

— Есть другие кандидаты? — спросил я, и голос мой был холоднее стали.

— Простите, ваше величество… Пока нет, — послышались голоса из коридора.

Старик кашлянул — тихо, но с достоинством.

— Я самовыдвиженец. Но если угодно — могу стать и самозадвиженцем. Главное — чтобы вы не задвинули меня в подвал. Там моему радикулиту точно не понравится.

— Ладно, пусть будет! — произнес я.

Послышался грохот сапог. Стража застыла в поклоне.

— Ваше императорское величество! Для казни бывшего придворного чародея всё готово! Можем начинать?

Я лежала на кровати, понимая, что подъем по крутой лестнице забрал у меня последние силы.

С трудом разлепив губы, я затряслась, обхватив руками живот. Это была не совсем тюрьма. Хотя на окнах виднелись магические решетки. Но даже их постарались сделать красиво, ажурно, словно пытаясь успокоить высокородного пленника этих стен. Это всего лишь для красоты… Не бойся…

Обстановка была скромной. Кровать, столик, чернильница и кресло. На полу даже лежал ковер. Сундука не было, словно пленнику не полагалось иметь лишний скарб.

Камин горел, пытаясь согреть меня.

— Считай это последней милостью императора! - буркнул стражник, закрывая массивную дубовую дверь на ключ.

Я слышала этот хруст железа об железо, видела символы магии, которые вспыхнули поверх узора, словно не надеясь на обычный замок.

За решеткой скреблась ворона — или это был призрак той, кто умер здесь до меня? Я прислушалась. Звук повторился. Три раза. Как будто кто-то стучал в дверь изнутри камня. А потом — тишина. Даже вороны боялись этого места.

Неужели все закончится именно так?

Камин горел, но его тепло не достигало меня. Оно оседало на ковре у ног, как туман над болотом, а до моей кожи добирался только холод камня — тот самый, что впитал стоны предыдущих пленников. Стена была влажной, словно впитала слезы тех, кто был здесь до меня.

Аромат дыма из камина смешался с запахом резины и бензина. Я снова стояла на остановке. Визг тормозов рвал барабанные перепонки…

Моя жизнь уже однажды оборвалась… Трагически, нелепо. Просто до обидного внезапно! Никаких знаков судьбы, никаких предупреждений, о которых обычно рассказывают. Даже предчувствия не было. Обычный день, куча планов, голова забита мелочами.

В том мире я умирала одна. Машина врезалась в остановку — и секунды до смерти были моими. Никто не кричал моё имя. Никто не сжимал мою руку.

Здесь же, в первую ночь после пробуждения в этом теле, Гельд вошёл в покои не как император — как муж. Он опустился на колени у кровати, приложил ладонь к моей щеке и сказал: «Ты дрожишь. Это нормально. Я здесь». Тогда я впервые за две жизни поверила: можно быть защищённой.

Сегодня наша любовь умерла.

Проклятые маги! Почему они не видят или не хотят видеть проклятье?

От бессилия я заплакала. Словно я знаю правду, но не могу ее доказать! Такое чувство, словно весь мир против меня!

— За что? - всхлипывала я, чувствуя, как душу выворачивает от боли.

И тут я услышала на улице барабанную дробь. Внутри все задрожало.

Дверь в мою башню открылась, а в нее с грохотом металла вошла стража.

На мгновенье я испугалась, что Гельд передумал. Пару секунд я действительно была уверена, что они пришли за мной. Пульс в висках отсчитывал секунды до казни — раз, два, три… И мне впервые было так страшно…

Сейчас меня выволокут на улицу, а потом заставят пройти последний путь под те самые глумливые взгляды придворных.

— Его величество приказал заставить вас смотреть на это…

Хриплый голос, тяжелые шаги, которые обступили меня. Меня резко и бесцеремонно сдернули с кровати и под руки повели к зарешеченному окну.

— Твоего любовничка казнят! - усмехнулся начальник стражи. — Не хочешь взглянуть на него еще разочек? На прощанье?

Внизу уже собрались люди, ожидающие исполнение приговора.

Я видела, как Йостена выводят под конвоем. Он не выглядел несчастным, сгорбленным, не упирался, не падал на колени и не молил о пощаде. Молодой чародей гордо вышагивал между факелами, бросившими отблеск на его бледное лицо.

Меня затрясло. Перед глазами та странная улыбка. Словно он нарочно ничего не сказал… Но зачем? В чем смысл? Или он просто… просто обманывал меня? Ничего не понимаю…

Судья зачитывал приговор, а я не могла на это смотреть. Я попыталась отвернуться, но тут же грубая перчатка взяла меня за подбородок и повернула лицом к казни. Меня затошнило. Зубы застучали….

Стража, словно тени, обступили меня, заставляя смотреть на действие, которое разворачивалось под моими окнами.

Отовсюду собирался еще народ. Слуги, придворные, обычные люди… Они наполняли дворцовую площадь, на которой уже ждали крови деревянные подмостки. Огромный палач в черном капюшоне стоял, опираясь на топор.

Одна мысль, что сейчас этот топор обрушится на голову того, кого я считала своим другом, вызвала у меня всхлип рыдания.

Единственное, что я смогла сделать, это посмотреть на роскошный балкон. На черном троне восседал Гельд. Он выглядел величественно, как статуя. Вокруг него толпились министры. Рядом с ним, положив руку ему на плечо, стояла одна из моих фрейлин — красавица Бонетта Ройстер. Ее нежное платье выделялось на фоне черных одежд Гельда.

Гельд усмехнулся и взял Бонетту за руку и прижал ее к своим губам. Словно подчеркивая, что она теперь — фаворитка.

А я стою здесь, прикованная к окну, и понимаю: даже моя смерть, моя боль, моя жизнь ему безразлична. Ему важнее показать двору — императрица заменяема.

Когда он посадил Бонетту на колени — те самые, что ночами принимали мой вес, что чувствовали дрожь моих бёдер в экстазе — внутри меня что-то лопнуло.

И это была не душа. Я услышала хруст. Проклятие в животе взбесилось: оно не просто убивало меня — оно радовалось. Его питала моя боль. И в этот миг я поняла: кто-то не просто наслал проклятие. Кто-то создал его так, чтобы оно цвело на моих страданиях. Каждая слеза — удобрение. Каждый крик — вода для корней.

Слезы выступили на глазах, а я не знала, куда смотреть. Везде была боль.

Больнее уже некуда. Ноги отказывались меня держать, но меня поддерживали стражники.

— …приговариваетесь к смерти! - послышался громкий голос судьи.

Я крепко зажмурилась. Но меня дернули: «Смотри!».

Меня затрясло — но я не отвела взгляд. Смотрела прямо на Гельда, на Бонетту на его коленях. Пусть видит: я не сломаюсь. Даже сейчас. Даже когда боль рвёт меня изнутри — я не дам им удовольствия увидеть мои слёзы.

Внезапно меня пронзила такая боль, словно кто-то засунул руку мне в живот и стал выкручивать внутренности. Я резко распахнула глаза, видя на подмостках Йостена. Пока судья продолжал речь, молодой маг стоял и смотрел на мое окно. Он опустил руку, а боль на мгновенье отпустила меня.

А потом, словно кукловод, поднял ее снова. Его пальцы сжали воздух, а я снова почувствовала эту жуткую до тошноты боль. Словно чьи-то пальцы выкручивают меня изнутри.

— Ай… - простонала я.

Я сжала челюсти так, что в висках застучала кровь — глухой, упорный барабан смертного приговора.

И тут я поняла всё…

Вот кто наслал проклятье. Йостен! Вот что означала его улыбка в коридоре. Вот что означало его молчание в тронном зале, когда я ждала от него слова защиты…

Я подняла глаза на балкон. На коленях Гельда, свернувшись кошкой, сидела Бонетта. Её пальцы лежали на его запястье — там, где под кожей пульсировала его метка. Там, где когда-то пульсировала наша связь.

«Гельд знал, что я не беременна!» — вонзилось в сознание.

Воздух стал горьким, как пепел. Я судорожно вдохнула — и поняла: это не предательство Йостена. Это заговор. Два змеиных языка, шепчущих в темноте: «Она нам не нужна. Её боль — наша сила».

Топор взметнулся в небо.

“Он просто искал повод от меня избавиться!”, — вонзилась в меня мысль, словно меч. С кровью и хрустом он вышел из меня, чтобы вонзиться снова уже новой мыслью: “Он нашел другую. И я стала не нужна! Поэтому Йостен действовал по его приказу! Он все сделал, как ему велели!”.

Огромный пень ждал голову чародея. Все затаили дыхание. Я понимала, что сейчас казнят не моего друга… А того, кто устроил мое падение!

В тот момент, когда топор в сильных руках палача обрушился вниз… Йостен вдруг… исчез.

Топор врезался в дерево, а все закричали. “Сбежал!”, — кричал чей-то резкий и пронзительный голос. Толчея из стражи, суматоха, растерянный палач, который вытащил топор, судья, который размахивал руками.

“Это не казнь. Это… постановка!”, — дернулось внутри меня.

И эта мысль заставила меня зарыдать, опустив голову. Стражники грубо вернули меня на кровать и вышли, закрыв дверь…

— Как же больно, — рыдала я, как вдруг поняла, что это — последняя боль. И эта мысль меня утешила.

— Потерпи, потерпи еще немного, — корчилась я в муках. — Может, ты снова проснешься в своем мире… Или в каком-нибудь другом…

Боль стала настолько сильной, что я не могла сдержать криков.

Как же больно!

И в этой боли что-то лопнуло внутри — не сердце. Не душа. Память.

Первым сгорел запах его кожи — пепел и корица. Я пыталась ухватиться за него, вдохнуть ещё раз — но в лёгких был только дым.

Потом исчезла первая брачная ночь: его пальцы на моей шее, дрожащие от нетерпения. Я помнила прикосновение — но не его лицо. Только тень над кроватью.

Потом — его голос в темноте: «Скажи моё имя. Только моё». Слова остались. Но голос превратился в шипение ветра за решёткой.

Боль выжигала меня изнутри — не плоть, а всё, что связывало меня с ним. Метку выжёг он. А боль выжигала воспоминания. Слой за слоем. Как пламя лижет страницы письма — буквы корчатся, чернеют, превращаются в пепел.

Последней умерла его улыбка. Та самая, что он редко показывал другим. Я знала — она существовала. Но не могла её увидеть. Боль выжгла её изнутри, как Гельд выжёг метку с моего запястья.

И остаётся только вопрос: «Было ли это вообще?»

Я не знала, сколько длилась эта боль. Время словно сжалось…

Я поняла: это — последняя боль. И эта мысль меня утешила.

Дверь распахнулась, а кто-то вбежал в комнату, но я не увидела. Сквозь боль я даже не видела, кто это был…

Хлопок двери и топот.

«Он не придёт, — шептало проклятие сквозь мои собственные мысли. — Он сидит с Бонеттой. А ты умираешь одна. Как умирала в прошлом мире. Как будешь умирать в следующем».

Отец говорил: «Истинность — это цепь, которая связывает вас».

Я отложил древние книги. Я все еще чувствовал боль за нее, моя душа все еще рвалась к ней, словно в ней одной я могу найти утешение.

И мне это не нравилось. Выжженная метка может ослабить истинность. Но не убить ее до конца. Я это чувствовал, когда шел на казнь придворного мага.

Мой взгляд упал на окно башни, в котором я видел ее силуэт и силуэты двух стражников. Я хотел, чтобы она видела смерть своего любовника. Чтобы потом со слов стражи узнать, плакала она или нет. Кричала ли она его имя или молчала.

Я хотел понимать, любит ли она его. Или нет. А еще я был ужасно зол на эту проклятую метку, которая не давала мне покоя. Словно с руки она перебралась прямо в сердце.

Мне нужно было проверить. Смогу ли я отвлечься на другую женщину. Позволит ли мне метка сделать это? Достаточно ли она ослабла, чтобы я смог жениться на другой?

«Смог бы я жить без нее?» — поправил меня дракон. Он все еще рвался туда, в сторону окна, в котором застыл силуэт Корианны.

И я понимал, что с каждым разом он это делает все сильнее и сильнее. Да, ему больно. Да, он не просил предательства. Но он все еще хочет ее.

Я увидел красавицу, которая смотрела на меня так, словно я — единственный мужчина на свете. Кажется, раньше она маячила среди фрейлин Корианны. Одна из многих. Впрочем, сойдет любая.

Словно почувствовав, как я смотрю на нее, на губах у красавицы тут же появилась улыбка. Она робко сделала шаг вперед. Это была дерзость с ее стороны. Я поманил ее.

«Никто не должен видеть слабость императора!» — прозвучал голос отца.

И я понимал. Я не должен показывать слабости. Я должен показывать силу. Грустный и тоскующий император — это худшее из всего, что можно увидеть на троне. Я должен показать всем, что я сильнее боли. Что жизнь продолжается. Что я еще способен на брак, способен на наследника. Что боль предательства не сломала меня.

«Как только подданные увидят твою слабость, они тебя сожрут! Наедине с собой — пожалуйста, переживай сколько влезет. Но не на людях. На людях ты должен быть сильным», — усмехнулся в памяти отец.

Одного жеста достаточно было, чтобы красавица подошла и присела рядом с троном в реверансе. Я видел, как вздымается ее грудь.

«Давай, покажи, что боль тебя не сломала! Покажи, что ты сильнее боли!» — рычал я на себя.

Я сделал над собой усилие и взял красавицу за руку и поцеловал. Внутри не отозвалось ничего.

Тогда я усадил ее себе на колени, как когда-то сажал жену. «Пусть видят, что я не предаюсь скорби. Пусть думают, что я не страдаю. Пусть верят в то, что я забыл неверную жену, как она забыла меня! Пусть не видят моей боли. Боль — непозволительная роскошь для императора!» — думал я.

«Нет!» — зарычал дракон. Но я заставил свои руки обнять ее, глядя на ее тонкую шейку. «Это не она!» — рычал дракон. «Дай сюда ту, другую!»

Проклятая истинность! Она превращает императора в тряпку!

И тут послышался крик:

— Сбежал! Преступник сбежал!

Этот крик разнесся по всему дворцу, заглушаемый гомоном толпы.

— Найти его! Это приказ! Взять живым! Прочесать все! Поднять всех. — приказал я, видя, как капитан стражи бросается выполнять приказ.

Посмотрим, как он в следующий раз будет колдовать со сломанными руками. Как будет шептать заклинания выбитыми зубами.

Ко мне спешил стражник из башни с отчетом.

— Что там? — спросил я.

Я стиснул зубы, чтобы на моем лице не проступила боль. Мне кажется, я уже знал, что он скажет.

— Она отворачивалась и плакала, — отчитался стражник. И тут же опустил глаза.

Значит, отворачивалась и плакала. Кто его знает, может, ей страшно было смотреть на казнь? Или все-таки это любовь?

— Вернись на пост! — приказал я, а стражник ушел.

Я направился в сторону покоев, ведя за собой фрейлину бывшей жены.

— Как тебя зовут? — спросил я, когда закрыл за нами дверь моих покоев.

— Бонетта, — прошептал сладкий голос. Она замирала, словно не верила своему счастью.

Я видел, что она была взволнована таким вниманием. Хотя она его сама упорно добивалась.

— Раздевайся! — приказал я и стиснул зубы.

Она стояла передо мной обнажённая. Платье скользнуло вниз бесшумно, как лепесток, упавший с цветка.

Волосы, освобождённые от прически, рассыпались по плечам — золотые, густые, идеальные. Но не её золото. Не тот оттенок, что я целовал в темноте, вдыхая запах лилий и весеннего дождя.

— Мой император, — её голос был мягким, как шёлк, — что-то не так со мной?

Я поднял глаза, но не приблизился к ней.

Бонетта робко шагнула ко мне. Движения её бёдер — плавные, томные, отрепетированные для мужских взглядов. Она знала свою цену. Знала, как изогнуться, чтобы подчеркнуть гибкость фигуры.

Но мои пальцы помнили другое: не выученную грацию, а дрожь. Ту самую, что пробегала по бёдрам моей жены, когда я касался её впервые. Не искусство — уязвимость. Не показ — искренность.

Ни жара. Ни тяги. Только пустота. Как будто я пытался зажечь мокрое дерево. «Невозможно», — прошептал дракон внутри. — «Она — твоя. Даже с выжженной меткой. Даже сейчас».

— Нет, ты прекрасна, — прошептал я, и мои пальцы скользнули по её коже — шелковистой, безупречной. Стон наслаждения вырвался из алых губ. Она выгнулась, будто моё прикосновение было высшей наградой.

Но внутри меня что-то сжалось — не сердце. Глубже. Там, где под рёбрами пульсировала метка. Или то, что от неё осталось — обожжённая плоть, память о связи.

Не она.

Не её бёдра.

Не её запах.

Чужая.

Я должен проверить, работает ли еще истинность, или нет… Достаточно ли ненавидит дракон, достаточно ли сожжена метка, чтобы я смог взять другую?

Бонетта взяла мою руку, прижала к своей щеке. Язык — розовый, ловкий — облизнул мою ладонь. Её глаза, полуприкрытые, смотрели зазывно, обещая наслаждение.

Такая женщина красиво смотрелась на фоне моей кровати. Если бы я никогда не встретил Корианну, я бы не раздумывал — и эта красавица уже стонала бы подо мной, а ее ноги обнимали бы мои бедра.

Но перед глазами встал образ: Корианна — не выгнувшаяся для показа, а дрожащая в темноте нашей спальни. Она — не облизывающая ладонь, а целующая шрамы на моих плечах, шепча: «Это не уродство. Это — ты».

Тонкие пальцы Бонетты скользнули по моей груди, изучая шрамы. Но её прикосновения были… поверхностными. Как будто она читала карту чужой страны, не зная языка.

Корианна знала этот язык, — вонзилось в сознание. Она целовала каждый шрам, как молитву. Говорила: «Расскажи мне, как ты получил этот. И этот…»

Пальцы Бонетты спустились ниже. Расстегнули ремень. Её губы прижались к ткани на моих штанах — горячие, влажные, умелые.

— Нет! — зарычал дракон внутри. Клыки впились в моё сознание. Она — не та. Она — не твоя.

— Что значит «нет»? — зарычал я про себя, чувствуя, как тело предаёт меня: плоть твердеет под её губами, но душа кричит от отвращения.

Это не желание. Это пустота, замаскированная под страсть. И этого было недостаточно, чтобы просто забыться в объятиях другой женщины.

Я молча отстранился.

— Вы меня не хотите? — В её голосе дрогнул испуг. — Неужели я вам не нравлюсь?

Её тело было прекрасно.

Но когда она касалась меня, я не чувствовал огня. Только холод.

Потому что она касалась иначе: её прикосновения были как спичка в темноте — одно движение — и всё внутри меня загоралось жадной страстью. А здесь — ничего.

Я погладил Бонетту по щеке. Её глаза — красивые, янтарные — не отозвались в моей душе желанием. Они были чужими. И дракон их отвергал.

Я выдохнул и опустил руку, сжимая ее в кулак.

Мой взгляд остановился на огне камина, который весело плясал по дровам, согревая роскошь комнаты. Непривычно. Тихо. Тепло. Я привык к шатру, холоду, постоянной опасности. Привык к вою северного ветра.

Внезапная мысль заставила меня замереть… Если я не могу взять другую, то… как смогла она? Истинность — это то, что разделяют оба? Как она могла изменить?

Может, маг околдовал?

«Или взял силой!» — прорычал дракон.

Я отстранился от Бонетты. Её тело было прекрасно — гладкое, безупречное, готовое принять меня. Но плоть молчала. Ни жара. Ни тяги. Только пустота, как в пепелище после пожара.

«Истинность не сломана», — эта мысль пронзила сознание. «Она всё ещё там. Под пеплом ожога. И она не даёт мне взять другую».

Я смотрел на обнажённую фрейлину — и впервые за день почувствовал не гнев, а страх. Страх не перед слабостью. Перед правдой.

«А что, если маги ошиблись?» — шепнул голос, похожий на голос отца, но мягче. — «Что, если она говорила правду? Что, если это не ребёнок — а смерть?»

Я вспомнил её глаза в тронном зале. Не виноватые. Умоляющие. «Это не ребёнок. Это моя смерть». Я тогда подумал: «Как ловко лжёт». А теперь…

Теперь я сидел с женщиной, которую мог бы иметь — и не мог. Потому что дракон внутри рвался не к ней. К той, что корчилась в башне. К той, чьи пальцы я целовал в темноте. К той, кто шептала моё имя сквозь слёзы.

«Я должен проверить еще как-нибудь, а не рвать и метать! В тот момент я был ослеплен ревностью… А нужно было выждать время, проверить всё досконально… Проклятье!», — решил я, поднимаясь.

Мысль оборвалась. Я не мог её додумать. Потому что впервые понял: в тот момент я предпочел бы увидеть её мёртвой от проклятия, о котором она говорила, чем живой с чужим ребёнком под сердцем. Потому что мёртвая — она всё ещё моя. А живая с чужим… нет.

Но даже эта мысль не объясняла боли в груди. Той, что жгла сильнее ожога на запястье.

«Я должен увидеть её. Сейчас. Прямо сейчас».

У меня пересохло в горле от этой мысли.

Я взял один из кубков, стоящих на столе, скорее, чтобы занять чем-то руки. Я думал над тем, а что, если я окажусь прав? И Корианна физически не могла мне изменить?

“Пока не казнил — еще не поздно отменить приговор. Или заменить его!”, — вспомнил я наставления отца.

Я рад, что дал себе время. Если всё окажется так, как я думаю, то ни о какой казни речи быть не может. Но смущали слова стражника: “Она плакала и кричала!”.

Я сделал несколько глотков вина, чтобы заглушить жар внутри. Жар, который вызывало ее имя.

— Я понимаю… Предательство всегда ранит. Но вы — император. И я хочу, чтобы вы поскорее забыли боль, — прошептал голос Бонетты совсем рядом.

Её рука снова скользнула по моей груди.

Я залпом осушил бокал. Вино было прохладным, с лёгкой горечью трав — незнакомой, чужой.

Как прикосновения этой женщины.

“Нет!”, — зарычал дракон.

Если маг околдовал ее, то это меняет дело.

Горечь расползлась по горлу. Стала теплее. Тяжелее. Я посмотрел на Бонетту — её губы шевелились, но звуков я уже не слышал. Только стук собственного сердца — глухой, упорный, повторяющий одно имя.

Корианна. Корианна. Корианна.

Тело начало отказывать. Колени подкосились. Я почувствовал, что мир гудит, звенит и расплывается перед глазами. Последнее, что я почувствовал — холод простыни под спиной и запах чужих духов.

А в сознании — только она. Обнажённая не телом, а душой. Стоящая передо мной в тонкой рубашке, с огромным животом. И шепчущая сквозь слёзы:

«Это не ребёнок. Это моя смерть».

И я не поверил ей.

Теперь я лежал здесь, с чужой женщиной у кровати, с горечью в горле и болью ожега вместо любви на запястье.

И понимал: даже сейчас я всё ещё принадлежал ей.

Внезапно в сознание ворвался пронзительный крик. Кричала она! Я бы узнал ее голос из тысячи! Дракон внутри дёрнулся, а я резко открыл глаза.

— Что случилось? — рявкнул я, видя, что рядом на кровати лежит обнажённая Бонетта, отвернувшись к окну.

Неужели я дал слабину? Да быть такого не может? Или может? Я не помню, что было… И было ли что-то?

Я сглотнул.

Я и сам лежал с расстёгнутыми штанами. Неужели было? Неужели истинность не помогла? Неужели дракон дал слабину? Или то, что я выжег метку, ослабило связь настолько, что я смог переспать с другой?

Я не знал ответа на этот вопрос.

С одной стороны, если это было, значит у империи есть шанс. Я смогу жениться снова и подарить империи наследника. Потому что если не будет кому оставить империю, начнётся грызня за власть. И всё, что завоевали мои предки, всё, что завоевал и удержал я, всё будет объято огнём междоусобных войн.

Прикрывшись одеялом, пытаясь вернуть себе ясность сознания, я с трудом удерживал себя от того, чтобы броситься туда, в башню!

Возле двери тяжёлые шаги. Громкий и отчётливый стук.

— Войдите, — прохрипел я.

Я посмотрел, как в дверь вваливается стража.

— Ваше императорское величество! Ваша… бывшая супруга… Она рожает! — послышался голос начальника стражи. — Орет так, что стёкла в окнах дрожат и уши закладывает! Что прикажете делать?

“Рожает…” — слово отдалось болью внутри. “Прекрати ныть!” — мысленно зарычал я. — “Это не твой ребёнок!”

— Позовите придворного мага! Сюда! — приказал я, вставая и пытаясь прийти в себя от этого зелья. В голове всё ещё было мутно, а я с трудом мог осознать, что происходит.

Видимо, я просто очень устал. Ещё бы, спать по два часа, сон чуткий, словно в любой момент стоит ожидать нападения…

Пыхтение старика я услышал ещё в коридоре. Дверь скрипнула, и на пороге возник Дуази.

— Приказ! Принять роды в башне! — произнёс я. — Но так, чтобы выжили и мать, и младенец! Это понятно?

— О, роды я люблю! — потёр руки придворный чародей, заметно оживившись. — Я принимал их бессчётное количество раз. В одних даже участвовал лично! Но это было давно! И я ничего не помнил. Мама сказала, что я родился крепким и сильным. А ещё и горластым!

— Так какого ты ещё здесь! — с раздражением произнёс я, потирая переносицу.

— Эм… А не могли бы роженицу принести сюда! Я… Я не смогу подняться в башню… — признался старик. — Нет, точнее, смогу, но, боюсь, когда я дойду, ребёнок со мной поздоровается сам!

— Хорошо! Пусть стража вас отнесёт! — зарычал я, слыша, как стража бросилась выполнять приказ, подхватив старика на руки.

Первое, что я услышал — это далёкий крик, раздирающий тишину. Истошный, пронзительный… Его было слышно даже здесь… Хотя башня находилась в другой части дворца.

Этот крик ударил меня, заставив дёрнуться. Нет! Ты не должен идти к ней! Она тебя предала! Это даже не твой ребёнок!

Но что-то внутри стремилось туда, где она захлебывается от боли. Внезапно крик стих. И наступила тишина.

— Ваше императорское величество! — послышался запыхавшийся голос старика, которого принёс запыхавшийся стражник. Он появился в дверях бледный, трясущийся и взволнованный.

“Она умерла!” — пронеслось в голове, а мысль обожгла ужасом.

— Она… Она умерла? — прошептал я, стиснув зубы, чтобы пережить эту новость.

Я ничего не помнила в этой бесконечной боли. Я просто молила, чтобы она прошла как можно быстрее. Как угодно! Как-нибудь! Просто чтобы кончилась… Даже если я уйду вместе с ней…

В глазах защипало — не от боли, а оттого, что даже слёзы отказывались выйти. Они застыли внутри, превращаясь в острые осколки стекла, царапающие глаза.

— Так-с… Посмотрим! — послышался старческий голос. Кто-то кряхтел надо мной.

Я почувствовала, как к моему обожжённому запястью прикоснулись холодные пальцы — не осторожно, а уверенно, как будто знали эту боль.

Надо мной склонился старичок в потрёпанной мантии, от которой пахло пылью и сушёными травами.

— Мадам, не переживайте, я уже принимал роды… — заметил его голос, хриплый, но без жалости.

Он отогнул мою рубаху. Ткань ползла вверх по коленям, обнажая живот — раздутый, с синими прожилками под кожей, будто корни чужого дерева проросли сквозь плоть.

— Вам нечего стесняться… Меня стесняться не нужно. Никого кроме нас двоих в комнате… нет…

Я мутным взглядом посмотрела на комнату, видя стражу, застывшую возле двери. Я хотела сказать: «А как же стража…», но не смогла даже выдавить ни слова.

— О, боги! — старик дёрнулся назад, глядя на свои пальцы. На кончиках проступили чёрные пятна, будто тень въелась в кожу. — Это… это не беременность! Это — тёмная магия! Проклятье! Я… я видел такое однажды… Давным-давно, в пустошах Кхал-Дора…

Я не помнила, что такое «Кхал-Дор». И мне показалось, что слово просто тут же исчезло из моей памяти, словно его стёрли.

— Нужно сообщить об этом его императорскому величеству! — крикнул старик. И тут же ласково прошептал. — Держись, деточка… Я постараюсь помочь… Но ты держись…

Старик исчез. А мне показалось, что это просто бред. Предсмертный бред, в котором я хотела быть оправданной, хотела, чтобы Гельд узнал правду. И смерть подарила мне это мнимое утешение, как дарит иллюзию объятий и родные лица. Так и мне она подарила то, чего я хотела больше всего на свете… Правду. И мысль о том, что Гельд её узнает…

Меня снова утащили в темноту чёрные щупальца боли.

— Пусть принесут мне мою сумку. Она в башне… Я пока попытаюсь удержать её…

А потом — прикосновение к животу.

Пальцы старика легли на кожу, и я вскрикнула. Не от боли. От холода. Его ладонь была ледяной, будто он только что вынул её из снега. И в этом холоде я почувствовала… движение. Что-то внутри шевельнулось — не ребёнок. Тьма. Она отпрянула от его прикосновения.

Я снова провалилась в темноту. Но вдруг — прикосновение. Другое. Не к животу.

Чья-то рука в латной перчатке коснулась моего лба. Не грубо. Осторожно. Сняла мокрую прядь волос с виска. Я не открыла глаза — не могла. Но запах… пепел и корица… мелькнул на секунду и исчез, растворившись в дыму камина.

«Это бред… Агония…» — подумала я. Ты умираешь — и мозг показывает то, чего хочешь больше всего на свете.

Старик вернулся с сумкой. Что-то прозвенело. Я приоткрыла глаза, видя, как старик достаёт кристаллы из мешочка и выкладывает на стол.

Чья-то рука стала водить по животу, а я чувствовала, как боль немного отступает… Я могла судорожно глотать воздух.

— Это ж надо! Такая редкость! — прокашлялся он, выкладывая на пол серые камни с красными вкраплениями. — Ну, не мудрено спутать с беременностью! Оно же дышит… пульсирует… как живое…

— Девочка моя, ты меня слышишь? — наклонился он и потрепал меня по щеке.

— Ммм… — промычала я.

— Сейчас облегчу боль. Знаю, больно, но ты потерпи… Сейчас старый Дуази всё сделает!

Он положил кристалл на мой живот. Камень обжёг кожу — не огнём, а ледяной иглой. Я закричала.

— Позовите Гельда… — прохрипела я. — Пусть… пусть хоть узнает…

— Кого? — переспросил старик.

— Импера… — не договорила. Тело скрутило судорогой — будто изнутри рвали на части. Я сжала зубы, чувствуя, как эмаль трескается под напряжением. Я чувствовала, как камни вытаскивают эту тьму из меня, но она цеплялась острыми когтями за мои внутренности, словно пытаясь разодрать их. Это было невыносимо больно. Настолько, что я даже кричать не могла.

— Ой, страсти-то какие! — старик отшвырнул почерневший кристалл.

Мгновенье облегчения. Тьма затаилась. Ее ничто не тянуло, поэтому она слегка разжала хватку.

— Ещё! Несите ещё кристаллы! — крикнул он стражнику у двери.

Тот молча подал ему новый камень. “Нет!”, — воспротивилось всё внутри.

— Чертим круг! Иначе оно убьет ее раньше… Надо попытаться ее защитить… — скомандовал старик, доставая что-то из старой сумки. — Кто-то должен поднять бедняжку и отнести на пол! Кровать не выдержит — проклятье разобьёт ее в щепки! Быстрее! Быстрее! Если мы хотим спасти ее…

Я почувствовала, как меня подняли. Руки в латных перчатках обхватили под колени и за спину. Не грубо. Бережно. Так, как Гельд поднимал меня в первую брачную ночь, когда я упала в обморок от жары.

“Опять бред”, — подумала я, закрывая глаза.

Но в голове одна мысль:

“Неужели он не придет… Ему же сообщили… Ему сказали, что я умираю… Он же теперь знает правду… Почему его нет? “

И что-то внутри бессердечное, спокойное и жестокое ответило: “Потому что ему плевать на тебя! Это все было спланировано изначально. Императрица должна уступить место другой!”.

Память снова подбросила улыбку придворного чародея, Бонетту на коленях у императора. Его взгляд в тронном зале. Руку, которая выжигала мою метку, когда все глазели на меня.

“Не придет…”, — прошептало сердце, а у меня из глаз потекла слеза. Мне показалось, что я плакала тьмой. Густая, черная, как кровь, она стекала по моей щеке.

Правда, за которую я так отчаянно цеплялась, за которую боролась, оказалась никому не нужна…

Я чувствовала, что меня держат на руках… и что это… это… Гельд. На мгновенье боль отступила, словно давая мне шанс увидеть его в последний раз.

Я разлепила глаза и увидела, что это не Гельд. Что это… какой-то стражник. Обезличенный… В шлеме. Но он хотя бы нес меня на руках, бережно. И за это я была ему благодарна.

— Круг готов! — крикнул старик откуда-то снизу. — Кладем ее сюда! В самый центр!

Стражник опустил меня на пол, выложенный тем же чёрным базальтом, что и в тронном зале. Холод пронзил спину — но я уже не чувствовала его. Боль поглотила всё.

Старик чертил пальцами в воздухе какие-то символы, а они вспыхивали и превращались в голубой дым, который вливался в меня. Его голос стал другим — низким, древним:

Кхар-вейс, тень без имени,

Что пьёшь из чрева боль,

Верни, что взяла без спроса,

Иди туда, откуда пришла —

В пустоту между мирами!

Кхар-вейс! Слышишь ли ты?

Я — Берберт Дуази, сын Дуази,

И я приказываю: ВЫХОДИ!

В ушах зазвенело, будто кто-то ударил по натянутой струне.

Кожа на животе натянулась до прозрачности, и под ней мелькнули синие корни проклятия — будто оно пыталось уцепиться за плоть перед тем, как вырваться наружу.

Башня содрогнулась. С потолка посыпалась пыль и куски штукатурки. Стражник у двери шагнул вперёд — не к выходу, а ко мне. Его огромная рука прикрыла мое лицо, а потом он нагнулся надо мной, словно живой щит. Осколки камня звенели об его доспехи. Отскакивали от них.

Я подняла руку, чтобы погладить его по доспехам. Пусть знает, что я ему благодарна до слёз. Но я не смогла оторвать руку от пола.

Меня разобрал кашель. Из моего рта повалил чёрный дым. Густой, вязкий, с запахом гниющей плоти и гари. Я не помнила себя, как встала на четвереньки, опираясь дрожащими руками на пол. Я кашляла, плевала, рвала — но дым и тьма не кончались. Он клубился над кругом, принимая формы людей. Или, может, мне так казалось.

На секунду мне показалось, что в прорезях для глаз стражника сверкнуло что-то янтарное. «Предсмертный бред. Ты хочешь, чтобы он был рядом — и мозг рисует его глаза», — пронеслось в голове.

Старик продолжал заклинание, бросая в дым кристаллы. Они взрывались с хрустом разбитого стекла. Чёрная тень корчилась, сжималась, уменьшалась — пока не превратилась в клубок дыма размером с кулак.

— Держись, девочка… Держись, миленькая! — кричал старик. — Мы его почти победили…

Я прижала руки к животу — и почувствовала… пустоту. Не боль. Не давление. Просто тело. Моё тело. Худое, измождённое, но своё. Обычный живот, плоский, худой… Наконец-то…

Я посмотрела на старика. Хотела сказать «спасибо» — но вместо слов из горла вырвался хрип.

Тело было настолько слабым, что я почувствовала, как обессиленно обрушилась на пол.

Последнее, что я почувствовала — чья-то рука подхватила меня до удара о камень. Перчатка скользнула по моей щеке — осторожно, почти нежно.

— Кажется, всё, — послышался голос старика. Он был усталым, измученным и сиплым.

Это последнее, что я помнила, а дальше — темнота.

Я лежала в темноте с одной мыслью.

«Он не пришёл. Он с Бонеттой. А я умираю одна. Как в прошлом мире. Как всегда. Ничего нового!».

— Она проклята! — послышался голос старика, а я вздрогнул, повернувшись к нему.

Проклята… Неужели? Почему же тогда лучшие маги не определили проклятье? Дракон с надеждой смотрел на старика.

— Ты уверен, что это проклятье? — задыхаясь от волнения, прошептал я, чувствуя, как слова старика вонзились в грудь острием клинка.

“Проклята!” — это слово с хрустом провернулось внутри. Получается, что тогда, при всех, когда она стояла на коленях и смотрела на меня несчастными глазами, ее слова были правдой?

— Я был ректором магической Академии! Это сейчас там одни неучи неучей плодят! Но в мои времена всё было иначе! Да! Я уверен! — Дуази сверкнул глазами, а в голосе прозвенела нота смертельной обиды. — И я могу вам доказать! Только быстрее, прошу вас!

Доказать.

Слово обрушилось на меня тяжелее короны. Доказать — значит признать. Признать — значит понять: я не император. Я палач. Палач собственной жены.

Я не мог просто взять и прийти в башню. Император не должен посещать изменницу. Только если ее невиновность не будет доказана! Но я хотел это видеть своими глазами. Я должен был знать правду.

О, боги… Если старик прав, то я — чудовище.

Сглотнув, я бросил взгляд на спящую Бонетту. Её губы приоткрыты, дыхание ровное. Она спала спокойно. А может и не спала. Может, слушала наш разговор.

Я не помнил, было ли между нами что-то. Потому что каждую секунду я думал о ней. О Корианне. О её пальцах, цеплявшихся за мою руку в тронном зале: «Поверь мне… Я умираю…»

А я выжёг ей метку.

Боги…

Я вышел в коридор. Каждый шаг эхом отдавался в черепе: убийца, убийца, убийца. В оружейной я сорвал доспехи со стеллажа — не выбирая, а хватая, как тонущий хватает канат. Когда застегнул последний ремень, в зеркале отразилась тень. Не император. Не муж. Тень в чужой броне. Стражник. Никто. Тот, кем я стал, когда предпочёл закон любви. Тот, кто поступил так, как должен поступить император. Но не так, как должен поступить человек.

— Идём, — произнёс я хрипло, и голос предал меня — дрогнул, как у мальчишки, впервые увидевшего смерть.

«Если ты пойдёшь к ней — ты сломаешь себя окончательно, — прошептал строгий голос отца. — Никому не нужен сломанный император!»

«А если не пойду — я никогда не узнаю, убил ли я невинную женщину», — ответил дракон.

Дверь в башню была приоткрыта. Её крик прорезал воздух — и меня, словно удар меча между рёбер. Я ворвался внутрь.

Она корчилась на кровати. Подушка промокла от слёз.

Волосы прилипли ко лбу — мокрые, спутанные, как мои мысли. Лицо — белее мрамора тронного зала.

А живот… тот самый живот, из-за которого я сжёг метку истинности, пульсировал чёрными венами под кожей. Не ребёнок. Проклятие. Живая тень, пожирающая её изнутри.

Моё сердце оборвалось и упало куда-то вниз — туда, где уже не было дна.

Я подошёл.

Опустился на колени у изголовья — не как император, а как раб. Дыхание стало тяжелым, а я чувствовал, как по щекам потекли слезы.

Вот почему маска. Вот почему стражник. За шлемом не видно слез.

“Бедная моя девочка… Бедная моя… — беззвучно шептали мои губы. — Что же я наделал?”

Моя рука в латной перчатке коснулась её лба. Осторожно. Слишком осторожно, потому что я боялся сделать ей еще больнее…

— Бред… — прошептала она пересохшими и искусанными в кровь губами, не открывая глаз. — …показывает то, чего… хочешь…

Она думает, что я — мираж боли. Дракон внутри зарыдал — беззвучно, с разорванным горлом. Жаркие слезы потекли по моему лицу.

Я убрал руку и сжал кулаки так, что металл перчаток впился в ладони до крови. Пусть гнется металл, пусть мои кости трещат. Пусть плоть рвётся. Лишь бы она жила… Просто жила…

Старик водил руками по её животу. Магия растекалась по коже, и на белой плоти проступили чёрные следы — не ветви дерева. Корни тьмы. Они впивались в неё, питались её болью.

“Если бы ты раньше спохватился? То у нее было больше шансов. Но я поверил магам, а не ей…”.

Эта мысль сжала все внутри, заставив задыхаться от боли. Если бы можно было бы, я бы забрал ее боль себе. Я привык к боли. Я вынесу.

Тело её скрутило судорогой — будто невидимые когти рвали её изнутри на части. Она сжала зубы так, что я услышал хруст эмали сквозь шум крови в ушах. Она грызёт себя от боли. А я не могу даже обнять.

— Ой, страсти-то какие! — воскликнул Дуази, отшвыривая почерневший кристалл. — Ещё! Несите ещё!

Я остался стоять у порога, сжимая кулаки до хруста металла. Каждый сустав кричал от напряжения — но это была ничтожная боль по сравнению с той, что терзала её. Пусть мои кости ломаются. Пусть плоть отслаивается. Лишь бы она чувствовала хоть каплю облегчения.

“Что я могу сделать, чтобы ее спасти?”, - билась в голове пульсом мысль.

— Чертим круг! — скомандовал старик. — Кто-то должен поднять её и отнести на пол! Кровать не выдержит — проклятие разобьёт его в щепки!

Мои руки в латных перчатках обхватили её под колени и за спину. Она была была такой легкой, что я не почувствовал ее веса.

“Как же ты исхудала… Бедная моя…”, - надрывалось сердце.

Когда я поднял её, её голова безвольно склонилась мне на плечо — и губы коснулись холодного металла шлема.

“Она умирает!”

Я зажмурился, давая слезам стечь.

Сердце разорвалось на осколки — острые, как стекло. Я опустил её на чёрный базальт — тот самый камень, что выстилал тронный зал, где я сжёг её метку. Теперь он холодил её спину, а я стоял над ней, сжимая кулаки до крови. Каждая грань чешуи кричала: «Ты сделал это. Ты убил её. Твоими руками. Твоим огнём. Твоей гордостью».

Старик бормотал какие-то древние слова. Его голос изменился — стал низким, будто из глубин земли.

Пол под ногами загудел.

Башня содрогнулась. С потолка посыпались осколки штукатурки. Я бросился вперёд, прикрывая её лицо ладонью в перчатке. А потом прикрыл ее своим телом. Металл звякнул о камень. Пусть бьет меня.

Я заслужил.

Из её рта повалил чёрный дым — густой, вязкий, с запахом гниющей плоти и пепла. Она встала на четвереньки, корчась, словно выкашливая душу. На миг наши глаза встретились сквозь прорезь шлема. Её взгляд — мутный, полумёртвый — уставился на янтарные искры в моих зрачках.

— Бред, — прошептала она, давясь дымом. Она еще что-то сказала, но я не услышал.

Дракон внутри заревел: «Я должен был умереть вместо неё. Я должен был поверить. Я должен был сжечь весь магический совет, но не её метку. Не её любовь. Не её надежду!»

Ничего. Магический совет еще заплатит за то, что не смог или не захотел сказать правду.

Старик бросал в дым кристаллы. Они взрывались с хрустом разбитого стекла. Чёрная тень корчилась, сжималась, пока не превратилась в клубок размером с кулак. Проклятие умирало. Но умирала и она.

Она перевернулась на бок, прижала руки к животу — и замерла. На лице промелькнуло удивление. Потом — облегчение. Ее живот снова стал нормальным.

В этот миг тело её обмякло. Она падала на камень — медленно, безвольно, как лепесток, сорванный ветром.

Я подхватил её за мгновенье до удара. Мои руки в перчатках обвили её тонкие плечи, прижали к груди. Я снял шлем — на миг, всего на миг — и приложил губы к её виску. Кожа была холодной. Почти мёртвой.

— Прости, — прошептал я ей на ухо, чувствуя, как слова рвут горло. — Прости меня, Корианна… Я не знал… Я не поверил…

Я не знал, слышала ли она. Её веки были сомкнуты. Последнее, что я сделал, — провёл перчаткой по её щеке. Осторожно. Почти нежно. Как в первую брачную ночь, когда она дрожала от страха, а я шептал: «Я не причиню тебе боли».

«Лжец!» — прошипел дракон внутри.

Ты причинил ей боль, которой не выдержал бы сам. Ты выжёг не метку — ты выжёг её душу. А теперь стоишь здесь и шепчешь «прости», как будто это слово может вернуть то, что ты уничтожил!

— Кажется, всё, — устало произнёс старик.

— Всё? — вздрогнул я, а страх, которого я не испытывал никогда, сжал мое сердце.

— Я имею в виду, проклятью конец, — послышался вздох, когда я смотрел на ее лицо, выискивая в нем признаки смерти.

Я приложил латную перчатку к ее носу и губам. Она запотела.

Дышит… Еще дышит…

Я надел шлем обратно. Поднял ее на руки — теперь уже не как стражник, а как муж. Как тот, кем я больше не имею права быть. Ее голова склонилась мне на плечо. Дыхание — слабое, прерывистое.

— Она умрёт? — спросил я хрипло, не узнавая собственного голоса.

Старик посмотрел на меня — пристально, будто видел сквозь металл.

— Она держалась благодаря вашей связи, — тихо сказал он. — Проклятие должно было убить её за месяц. А она продержалась девять. Потому что метка питала её. А сейчас… — Он замолчал. — Сейчас она умирает. Потому что вы разорвали связь с ней.

Его слова вонзились в грудь острее любого клинка. Я опустил взгляд на свои руки.

«Ошибки — это слабость. Император никогда не ошибается! — Голос отца был непреклонным. — На то он и император!»

«Папа, но если я допущу ошибку?» — прошептал я.

«Тогда сделай всё, чтобы уничтожить тех, кто ее видел! Я так и делаю!» — холодным голосом произнес отец.

Уничтожить.

Я понимал, что если она покинет эту башню, то придется признать ошибку. Придется показать слабость.

«Однажды я по ошибке казнил своего лучшего друга!» — произнес отец, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Но глаза изменились.

Он замолчал.

«Но мой отец учил меня. Император не ошибается! — В его голосе не было ни боли, ни сожаления. — Так что, сын мой, если вдруг однажды ты допустишь ошибку, сотри ее и всех, кто видел, как ты ошибся. Да, тебе придется расплачиваться всю жизнь. Перед самим собой! А это страшнее, чем любой суд».

Я должен оставить ее здесь.

В башне, откуда выходят только на казнь. И тогда мне не пришлось бы признавать ошибку. Да. Изменила. Да. Родила. Да… Милостиво осуждена на вечное заключение. Так бы поступил любой император. Ведь за ним целая империя. Миллионы жизней.

«Они не стоят ее!» — зарычал дракон. И я прижал ее к себе.

Мне хотелось унести ее отсюда. Я не хотел, чтобы она оставалась здесь. Мне хотелось окружить ее заботой, чтобы она видела, чувствовала, что я все понял. Что я раскаиваюсь в том, что не поверил ей.

Я стоял на пороге, понимая, что как только вынесу ее из этой башни, все поймут, что император ошибся. Я смотрел на её лицо — бледное, безвольное, с губами, искусанными до крови от боли, которую я ей причинил. И впервые в жизни понял: пусть летописи назовут меня слабым. Пусть двор шепчется за спиной. Но я не убью её второй раз.

И я сделал выбор.

Я захлопнул дверь покоев — и только тогда позволил коленям подкоситься. Опустился на край кровати, впиваясь пальцами в колени. Я должен был проверить. Должен был потребовать у магов: «Покажите мне доказательства». Но гордость заставила поверить худшим словам — потому что легче было ненавидеть её, чем признать: я боялся правды. Боялся, что она действительно умирает, а я не рядом… Кулак врезался в матрас. Тупо. Бессильно. Гордость императора убила доверие мужа — и чуть не убила её.

Она лежала на роскошных подушках, под роскошным одеялом. Такая хрупкая, такая маленькая… Я сидел рядом с ней, перебирая ее холодные тонкие пальцы.

— Она выживет? — спросил я, боясь услышать ответ.

— Не могу ничего обещать, — вздохнул Дуази. — Я бы рад что-то пообещать. Но обычно как пообещаешь, а потом не сбудется…

Я шумно втянул воздух.

— Почему маги не смогли определить проклятье? — спросил я, понимая, что все было бы иначе, если бы магический совет объявил всем, что это — проклятье, а не беременность. Тогда бы я не выжигал метку, не обрекал бы ее на смерть и боль…

— Хороший вопрос! Когда я был ректором, у меня такого произвола не было. А сейчас образование скатилось до… — старый Дуази постучал по столу костяшкой. — Теперь главное — уметь красиво говорить. Сейчас “красиво говорить” ценится куда больше, чем умение исцелять. Тем более, что магический совет специализируется на боевой и декоративной магии. Целительство считается „низким искусством” — его изучают поверхностно, лишь для поддержания имиджа…

Я смотрел на старика с уважением. На его потертую мантию, на его узловатые пальцы, на которых не было перстней, сверкающих магией. И вспоминал тех напыщенных умников из магического совета, которые выглядели так, словно нацепили на себя половину сокровищницы.

“Не переживай, милая… Ты главное — очнись… А я устрою им последний экзамен!”, — шептал я, прижав ее пальцы к своему лицу.

Ее безвольная рука норовила упасть обратно на кровать.

— Это очень хитрое проклятье… Вам повезло, что я его уже видел, — заметил старик, нарушив тишину. — Оно долго и упорно маскируется под беременность. Маги называют его “грызь”. Не совсем благозвучное слово, но отражающее суть. Оно грызет изнутри. Так что если ты зевал на уроках в Академии и не имел обширной практики, то вряд ли ты его распознаешь. Я и сам увидел его слишком поздно. Черные вены на животе — это первый признак. Только появляется он незадолго до смерти…

Старик промолчал, словно хотел сказать что-то еще… Но так и не решался.

И тут она открыла глаза. Тяжело, словно это движение требовало от нее всех усилий.

Увидев меня, ее глаза округлились. На мгновенье я увидел вспышку радости. Но нет, ее взгляд вдруг стал холодным.

Я молчал. Император не просит прощения. И я не знал, кто я сейчас. Просто Гельд или все еще император.

Слова, которые рвались из меня, были тяжелыми. Я мог тысячу раз повторять их про себя, но ни разу вслух.

— Прости меня, — прошептал я.

Она посмотрела на меня и промолчала. Я видел ее обожженную руку.

— За что? — послышался ее слабый голос.

Я наклонился, прислушиваясь к ее словам. Несмотря на слабость, в них звучала горькая насмешка.

— За то, что ты мне не поверил? За то, что принял сторону придворных? За то, что я терпела не просто боль, а еще и насмешки? За то, что стояла на коленях перед троном, слышала глумливые шуточки? За то, что ты заставил меня через боль смотреть на казнь, как на твоих коленях сидела Бонетта? Не много ли поводов для одного скромного “прости”? Ах, я забыла… Это же императорское “прости”. Оно особенное.

Она помолчала, а я прижал ее руку к своим губам. Она равнодушно смотрела на то, как я целую ее пальцы.

— Хорошо. Я тебя прощаю, — прошептала она, а я выдохнул, прижимая ее руку к своей груди. — Но я больше не твоя жена.

— В смысле, не моя? — произнес я, глядя в ее глаза.

— Ты унизил меня при всех. Твоя стража поставила меня на колени при всех. Придворные потешались и глумились надо мной. Меня обвинили в том, чего я не делала… Какая из меня теперь императрица? — усмехнулась она.

— Я заставлю их стоять на коленях перед тобой. Каждый из них будет вымаливать у тебя прощение. Каждый! — произнес я. — Я заставлю! Каждого! Хочешь? Прямо сейчас? Они придут и будут стоять на коленях в этой комнате.

— Я все забываю, что ты — император, — прошептала она, вздохнув. — Что в твоей власти поставить на колени всех. Давай скажу прямо. Ты правильно выжег метку. Теперь нас ничего не связывает. И я не хочу продолжать. С меня хватит. Брака больше нет.

Она попыталась отнять руку — слабо, почти незаметно. Но я почувствовал это: пальцы, которые я целовал, напряглись. Не отвращение. Прощание.

— Что я могу для тебя сделать? — прошептал я.

— Что? Просто отпусти мою руку, — прошептала она. — У меня не хватает сил вырвать ее.

— Не отпущу, — прошептал я. — Я больше не отпущу…

— Зря, — прошептала она, глядя в стену. — Тебе бы лучше объявить о том, что я умерла при родах. Ребенок тоже не выжил. А я бы уехала бы куда-нибудь, в какое-нибудь отдаленное поместье, поселилась бы там под чужим именем и строила бы свою жизнь так, как я этого хочу.

— Нет, — упрямо твердил дракон.

— Ты думаешь, я злюсь? — её губы дрогнули в тени улыбки. — Нет. Просто я больше не могу просыпаться с мыслью: «А поверит ли он мне сегодня?» Однажды — достаточно. Чтобы сломать не тело. Душу. И ты ее сломал. Я больше не та, кто умолял судьбу подарить мне еще один день ради того, чтобы снова увидеть тебя.

— Давай ты окрепнешь, и мы поговорим, — сглотнул я, глядя ей в глаза. — Мы обязательно вернемся к этой теме. Но не сейчас…

Я бережно отпустил руку и положил ее поверх одеяла. Корианна слабо шевельнула пальцами. Между нами легла невидимая стена. Та самая, что выжег я собственным огнём.

— Гельд? А что изменится, когда я окрепну? — спросил ее голос, когда я встал с кровати. Ее вопрос догнал меня и взял за горло. — Разве что-то изменится?

— Просто ты устала, — выдохнул я. — Ты измучена, измотана, ты вправе злиться… Но давай мы просто отложим этот разговор?

— В долгий ящик императорского «я не хочу», — усмехнулась она. — Ничего не изменится, Гельд. Все уже решено.

Я открыла глаза — и первым делом увидела его руку.

Ту самую, что выжгла метку. Теперь она лежала на одеяле, пальцы осторожно перебирали мои, будто пытаясь собрать осколки того, что сам же разбил.

Сердце дрогнуло. Проклятое, предательское сердце — оно всё ещё помнило его. Помнило тепло его ладони в темноте спальни, шёпот у шеи, тяжесть тела, которое накрывало меня как щит.

Тело знало его лучше, чем разум. И сейчас, слабое, измождённое, оно тянулось к нему — как цветок к солнцу, забывшему, что это солнце может сжечь.

Но душа помнила иначе.

Я смотрела на его профиль — резкий, прекрасный, императорский. На сжатые губы, на тень боли под глазами. Он страдал. Я это видела. И в этом была самая жестокая правда: его страдание не отменяло моего. Его раскаяние не стирало колен на мраморе, глумливых взглядов, холода в глазах, когда он назвал меня «этой женщиной».

— Прости меня, — прошептал он.

Слова повисли в воздухе — лёгкие, почти невесомые. Как будто «прости» могло залечить ожог на запястье. Как будто оно могло вернуть ту, кем я была до этого дня — женщину, которая верила, что любовь сильнее страха.

Я молчала.

Потому что простила я его в тот миг, когда поняла: он тоже был жертвой. Жертвой гордости, закона, того яда, что влили ему в уши. Но прощение — не возвращение. Это не мост назад. Это просто — отпустить. Положить камень на могилу того, что было, и уйти.

— За что? — мой голос прозвучал тихо, без злобы. Только усталость. Тысячелетняя усталость.

Он вздрогнул. Не ожидал этого вопроса. Он думал, что я догадаюсь.

А я вдруг поняла: я не злюсь. Злость — это ещё одна связь. Ещё один повод держаться за него. А я больше не хочу держаться.

— Ты думаешь, я злюсь? — губы дрогнули в тени улыбки. — Нет. Просто я больше не могу просыпаться с мыслью: «А поверит ли он мне сегодня?» Однажды — достаточно. Чтобы сломать не тело. Душу.

Я попыталась отнять руку. Слабо. Почти незаметно. Но он почувствовал — пальцы напряглись, цепляясь за мои.

И в этом жесте была вся наша трагедия: он не хочет отпускать. А я уже отпустила.

— Хорошо. Я тебя прощаю, — прошептала я. — Но я больше не твоя жена.

Он замер. В его глазах мелькнуло что-то дикое — не гнев, не боль. Страх. Страх императора, который впервые в жизни не может приказать, купить или взять силой.

— Я заставлю их стоять на коленях перед тобой, — выдохнул он. — Каждого. Хочешь? Прямо сейчас?

Я посмотрела на него — и впервые за всё это время увидела не императора. Не дракона. Просто мужчину. Сломанного. Одинокого. Готового разрушить мир, лишь бы не признать: некоторые вещи не починить.

— Я всё забываю, — прошептала я. — Ты — император. В твоей власти поставить на колени всех.

Я замолчала. Дала словам осесть.

— Ты правильно выжёг метку, Гельд. Теперь нас ничего не связывает. И я не хочу продолжать. С меня хватит.

Между нами легла стена. Не из камня. Из молчания. Из тех секунд в тронном зале, когда он выбрал закон вместо меня. Когда поверил чужим глазам, а не моим словам.

Он не умолил. Не упал на колени. Не стал унижаться — и за это я была ему благодарна. Потому что даже сейчас, в этом разрушении, он оставался тем, кого я любила. Гордым. Непреклонным. Человеком, который скорее сгорит, чем попросит милости.

Но гордость не лечит доверие. А без доверия — нет любви. Есть только тень. Пепел на запястье. Воспоминание о том, каким он был — до.

— Что я могу для тебя сделать? — прошептал он.

И в этом вопросе была последняя надежда. Последняя нить.

Я посмотрела на стену. На пустоту за окном. На жизнь, которая ждёт меня — без короны, без метки, без него.

— Просто отпусти мою руку, — сказала я. — У меня не хватает сил вырвать её.

Он не отпустил.

И тогда я поняла: он отпустит не руку. Он не хочет меня отпускать. Он положил ее, словно шепча: «Я не отпускаю. Я просто возвращаю ее тебе, но не отпускаю!».

— Ты думаешь, когда я окрепну — всё изменится? — спросила я, когда он встал с кровати. — Разве что-то изменится?

Он не ответил.

А я знала ответ.

Ничего не изменится. Потому что доверие, однажды разбитое, не склеить. Можно жить рядом. Дышать одним воздухом. Даже любить — той больной, израненной любовью, что остаётся после предательства.

Но я больше не хочу такой любви.

Я хочу ту, что не требует доказательств. Ту, что верит — даже когда видит ложь. Ту, ради которой мужчина бросит закон, трон, честь — и выберет только тебя.

Он не выбрал меня тогда.

И я выбираю себя сейчас.

Я видела, как он вышел из комнаты.

— Мадам, — послышался голос старика, который на момент разговора прикинулся мебелью. — Я был невольным свидетелем вашего разговора. Так уж получилось. Не обижайтесь…

— Я хотела сказать вам «спасибо», — вздохнула я, больше не чувствуя, как боль выгрызает внутренности. — Вы спасли мою жизнь… Кто вы?

— А! Я — Берберт Дуази! Новый придворный маг! — улыбнулся старик. — Бывший ректор Академии. А это…

Он хрустнул спиной.

— А это мой ревматизм, — прокашлялся он со смехом, хотя его лицо исказила боль.

— Приятно познакомиться с вами, господин Ревматизм, — выдохнула я, улыбнувшись.

— Ой, знаете, это не самое приятное знакомство! — рассмеялся Берберт. — Когда я впервые с ним познакомился, а это было лет… мэм… эммм… девяносто тому назад, я счёл это не самым приятным знакомством.

Старик смотрел на меня, а глаза его улыбались. В уголках его глаз я видела лучики морщинок.

— Вы как себя чувствуете? — произнес Берберт. — Нет, я понимаю, что плохо. Но насколько?

— Терпимо, — сглотнула я. — Только слабость и… голова кружится…

— О, это еще неплохо, — согласился старый чародей, давая мне какую-то настойку. — Вот, выпейте. Она по вкусу напоминает…

Он несколько раз причмокнул.

— …вареный чулок старенькой бабушки, которая долго не снимала его, — заметил Берберт. А я удивилась таким сравнениям. — Но оно придаст вам сил. Я сам его готовил.

— Вы — целитель? — спросила я, пытаясь поднять руку, чтобы взять флакон и сделать глоток.

— Да, — вздохнул Берберт. — О, знаете, целительство… оно всегда недооценено! Ну конечно, мы не бросаемся огненными шарами, не сможем разукрасить зал огоньками и иллюзиями… Мы просто исцеляем людей.

— А сложно быть целителем? — прошептала я.

«А что, если я попробую себя в магии? Поступлю в магическую Академию…» — странная мысль вдруг заставила меня задуматься. Магия всегда меня привлекала. Но императрице не положено было заниматься магией. Но сейчас я больше не императрица. И могу делать то, что я хочу!

— Ха, чтобы быть целителем нужно иметь не только знания, но и сердце. Именно через сердце пропускается магия. Именно в нем она рождается… Каждое заклинание проходит через сердце. И у настоящих целителей оно иногда попросту… не выдерживает. И талант… — ласково произнес старик.

— А какие экзамены нужно сдавать в Магическую Академию? — прошептала я.

— О! В мое время нужно было сдать сорок два экзамена! — с гордостью произнес Берберт. — Сейчас — два. Но там… поймите, там ничему не учат… Сейчас точно!

— Тогда вы можете научить меня? — спросила я, глядя на Берберта. Тот с удивлением посмотрел на меня. — Я хочу быть хорошим целителем!

Да! В детстве я мечтала стать врачом, но меня отправили учиться на менеджера. Дескать, престижней! Нечего копейки считать! Но в итоге выяснилось, что менеджеров — пруд пруди. И не все они топ! А зарплата — те самые копейки, которыми меня так пугали.

— Я боюсь, что императрице не пристало учиться магии, — заметил Берберт. — У нее несколько иные обязанности… Украшать собой высшее общество, помогать людям и…

Тут голос его почему-то дрогнул.

—…рожать наследников.

— Вы называли себя лучшими магами империи, — мой голос был тише шёпота, но каждый слог резал, как лезвие.

Они стояли передо мной, разряженные, сверкающие золотом и самоуверенностью. Молодые и старые. Все переглядывались, предчувствуя бурю.

Но они не понимали: буря уже внутри меня. Она рвёт рёбра изнутри, потому что каждое их слово в тронном зале — это ещё один удар по метке, которую я сам выжёг.

Её запах — лилии и весенний дождь — стоит в горле, как призрак. Я вдыхаю — и вместо него горечь вина и чужие духи Бонетты. Мои пальцы, которые помнят тепло шеи жены, сейчас сжимают холод камня. Это не месть им. Это пытка мне.

А я целовал каждый сустав ее тонких пальцев, зная: это последнее, что мне позволено.

— Но вы не увидели, что моя жена проклята, — произнёс я, бросая под ноги почерневший кристалл. — Вместо этого вы твердили мне про ребёнка. И ваши слова чуть не стоили ей жизни.

Один маг раскрыл рот — готовый сыпать терминами. Он вышел вперед и начал жарко оправдываться: «Конечно, вопрос был спорный, но если применить магически экспрессионный анализ…»

Я поднял руку. Не ту, что в перчатке. Обожжённую. Ту, где плоть корчится волдырями на месте золотой метки.

— В тот момент вы единогласно сказали «беременна». Три слова. Три слова, которые заставили меня поверить, что она предала меня. Три слова, из-за которых я выжёг то, что связывало нас душами.

Когти прорезали кожу на моих пальцах — не от ярости. От боли. Дракон внутри не рычит — он воет. Потому что чувствует её: слабую, едва теплящуюся нить там, в башне. И каждый раз, когда она дышит — он дрожит. А когда она замолкает на миг дольше — я перестаю дышать сам.

— Хватит прикрываться умными словами! — ударил кулаком по подлокотнику. Камень треснул. — Вы предпочли соврать с уверенностью, чтобы сохранить лицо. Чтобы император не подумал, что вы — неумехи.

Я вспомнил, как она стояла передо мной на коленях, униженная, терзаемая болью, которую я не замечал, и шептала: «Это не ребёнок. Это моя смерть». А я смотрел на её губы — искусанные до крови — и думал: «Как она умеет так красиво лгать?» Теперь я бы отдал правую руку, чтобы снова услышать её голос, даже если он врёт. Потому что ложь — всё ещё её голос. А тишина в её покоях — пустота, которая съедает меня изнутри.

— Значит так. Стража! — приказал я.

Грохот сапог. Маги задрожали. Один старик с безумными глазами прошептал: «Мы не виноваты… Мы были не уверены… Но пришли к коллегиальному решению, что это беременность!»

— Позвольте я вам объясню! — вышел вперед старик, позвякивая золотишком. — Понимаете, магия целительства — это… самая сложная магия. И… среди нас нет полноценных целителей… Да, мы все изучали целительство. Но… эм… не так глубоко, как бы нам хотелось! Все дело в том, что целительство не просто сложная магия. Она еще и опасная. Ты как бы пропускаешь заклинание через свое сердце. Магия целительства рождается именно в сердце… И… она всегда требует высокую цену. Плату. Ты платишь своей болью за то, что исцеляешь чужую боль…

Я вспомнил, она смотрела на меня в тот момент, когда я выжигал метку. Глаза — огромные, как у испуганной птицы. И в них не было ненависти. Только вопрос: «Как ты можешь?» Я до сих пор слышу этот немой вопрос в каждом ударе сердца.

— Вы не виноваты в том, что не знали проклятие, — мой голос стал ледяным. — Вы виноваты в том, что не сказали: «Мы не уверены». Три слова. Три слова спасли бы её. А вы продали её жизнь за собственное спокойствие.

Я почувствовал, как дракон рвётся изнутри — не к магам. К ней. Его когти впились в мою плоть, требуя: «Отнеси ей воду. Поправь подушку. Вдохни её запах — хоть с наволочки». Я сжал челюсти, пока эмаль не хрустнула. Пусть лучше кости трещат, чем я покажу им — этим блестящим червям — как сильно я сломан.

— Я выжёг её метку, потому что поверил вам. Это — моя вина. Но вы… вы были инструментом. И инструмент, который подводит императора, становится хламом.

Я кивнул страже. Магов потащили прочь. Кто-то кричал. Кто-то плакал.

Пусть кричат. Пусть плачут. Я слышал её крик — настоящий, животный, когда проклятие вырывалось из неё. И этот крик навсегда врезался в мою душу глубже любого клинка. После него все остальные звуки — шёпот.

— Мне нельзя в камеру! Я болен! — хрипел старик.

Она лежала на каменном полу, корчась от боли, которую вы не увидели. Её зубы крошились от напряжения. Её душа выгорала изнутри. А ты — болен?

— А она чуть не умерла, — отрезал я. — В одиночестве. Потому что я поверил вам.

Когда дверь захлопнулась за последним магом, тишина обрушилась на меня тяжелее камня.

Я опустился в кресло. Закрыл глаза.

И позволил себе увидеть её.

Не ту, что лежит сейчас в башне — худую, измождённую. А её. Ту, что входила в мои сны в Самрае: босиком, в тонкой рубашке, с растрёпанными волосами. Та, что клала ладонь на мою грудь — там, где пульсировала метка — и шептала: «Ты вернулся…»

Я вернулся. Но опоздал.

Дракон внутри замер — не от смирения. От голода. Он помнит вкус её кожи. Запах её волос после дождя. Дрожь её бёдер, когда я касался её впервые. И сейчас, когда связь почти разорвана, он голодает. Каждый вдох — боль. Каждый выдох — её имя.

Она проснётся завтра. И первое, что увидит — не меня. Потому что я не смею стоять у её кровати, когда она откроет глаза. Что я скажу? Снова «Прости»? Это слово слишком лёгкое для того, что я сделал. Оно не вернёт доверие, которое я сжёг дотла.

Любовь не умерла. Она обезумела. Стала болью в костях, жаждой в горле, одержимостью в каждом вздохе. Я хочу вернуть. Даже если она никогда не посмотрит на меня с прежней нежностью. Но я хочу шанс… Шанс снова обнимать ее… Шанс утолить голод ее губами, ее телом, ее душой.

Пусть маги учатся месяц. Пусть год. Пусть всю жизнь. Но я уже получил свой приговор — и он длится дольше.

А мне придется каждый день просыпаться с мыслью: «Она дышит». И это — единственная милость, которую я ещё могу себе позволить.

— Ваше императорское величество, — послышался голос Дуази. Я с тревогой посмотрел на старика, который ковылял по залу, выстукивая ритм шагов посохом.

— Что-то случилось? Ей стало хуже? — прошептал я, вскакивая с трона.

— Нет, — после недолгой заминки произнес старик. — С ней всё в порядке. Она идет на поправку… Чувствует себя намного лучше. Я дал ей несколько зелий, которые укрепят ее организм. Так что опасений ее здоровье больше не вызывает.

Я выдохнул, прикрывая глаза. Как же я рад это слышать.

Когда я открыл глаза, мой взгляд скользнул по старику. Я смотрел на его силуэт — и завидовал. Он видит её дверь. Слышит её дыхание сквозь камень. А я… Я император. И моё величие запрещает мне стоять у её порога, как нищий, вымаливающий прощение.

— Ваша супруга изъявила желание учиться магии… Она твердо хочет стать целителем…

— Нет! — резко произнес я, вспоминая слова мага.

Целительство рождается в сердце… И всегда требует высокую цену. Ты платишь своей болью за то, что исцеляешь чужую…

— И я ей тоже самое сказал, — вздохнул Дуази, поглаживая посох. — Но она уперлась. Она хочет лечить! Но цена за лечение — огромная! Маг расплачивается собой!

— Знаю, — резко произнес я. — Поэтому нет!

— Но тогда она сбежит в Академию, — замялся Дуази.

Я хрипло дышал, чувствуя, как дракон внутри требует отговорить ее. Не хватало, чтобы она пострадала еще раз! Я не хочу, чтобы она платила собой за чье-то здоровье!

— Я сказал ей правду: талант — не в книгах. Он либо есть в крови, либо нет. Но она уперлась. Глаза горят, как у тех, кто готов сжечь себя дотла ради чужого спасения. Такие… не доживают до старости.

Я думал, как лучше поступить. А потом решил.

— Сейчас я поговорю с ней, — произнес я, а дракон внутри оживился, словно жаждет снова услышать ее голос. — Постараюсь ее разубедить. Если не получится, ты проведешь какой-нибудь глупый экзамен, в ходе которого выяснится, что таланта у нее нет. О чем объявите. Я не хочу, чтобы она снова пострадала… С нее и так хватит этого проклятья…

— Как скажете, — улыбнулся старик.

Да, я приказал Дуази солгать. Сказать, что таланта нет.

Это было низко. Подло. Достойно того, кем я стал в тронном зале — палачом в короне.

Но я предпочту быть монстром — чем стоять у её могилы и слушать, как благодарные крестьяне шепчут: «Она умерла за нас». Её смерть — не их. Она — МОЯ. Даже боль. Даже последний вздох.

Пусть ненавидит меня за ложь. Пусть назовёт тираном. Но я не позволю.

Целительство — это не дар. Это медленное самоубийство в белых одеждах. А она… Она уже сломана. Проклятие выело ее силы и душу. И теперь она хочет последние силы дарить другим — пока от неё самой ничего не останется.

— Берберт? Это вы? — спросила я, видя, как дверь в комнату открывается.

На пороге стоял Берберт, за ним возвышалась тень Гельда. Я тут же нахмурилась.

— Я хочу поговорить с женой наедине, — послышался голос Гельда, а он вошел.

Воздух в комнате сгустился. Не от запаха — от него. От тепла, которое несло его тело: драконий жар, знакомый до мурашек на коже. Раньше я прятала в этом тепле ладони, когда мерзли пальцы. Теперь оно обжигало.

Он остановился у кровати — слишком близко. Я почувствовала, как мурашки побежали по предплечьям. Тело помнило. Разум — нет.

Я уже не лежала. Я сидела на подушках, чувствуя, как силы постепенно возвращаются ко мне, а вместе с ними и желание жить.

Берберт кивнул, и дверь за ним закрылась.

— Я не хочу, чтобы ты занималась целительством, — произнес Гельд. — Императрице не пристало заниматься магией.

— Напоминаю, ты при всех выжег метку. Следовательно, я больше не являюсь твоей женой. Я больше не императрица, — произнесла я, чувствуя, что мне больно смотреть на него.

Да, я простила. Но не забыла. А это — другое. И да, я все еще ловлю себя на мысли, что хотела бы его обнять. Наверное, меня просто несет по рельсам чувств. Но я надеюсь, что это скоро пройдет. И я смогу смотреть на Гельда, как на чужого человека.

Пальцы сами тянулись к запястью. К тому месту, где раньше пульсировала метка. Где сейчас уродливый шрам. Грубая, розовая стянутая кожа вместо сияния золота.

Я сжала кулаки под одеялом. Ногти впились в ладони, чтобы. «Не твоя рука. Не твой мужчина. Не твоя боль», — повторяла я про себя, как заклинание. Но тело не слушалось. Оно помнило тепло. А разум — предательство.

— Нет! Ты — императрица! Ты моя жена! — произнес Гельд, глядя на меня.

— Потому что ты так решил? — усмехнулась я, глядя на его фигуру. — Знаешь, я не хочу быть женой того, кто поверил всем, но не мне.

— Хорошо! — Гельд сглотнул.

Я увидела, как напряглась жилка на его шее. И вдруг поняла: он не выбирает между правдой и ложью. Он выбирает между болью — и болью. Поверить мне — признать, что я умираю. Поверить им — сохранить лицо императора. И он выбрал ту боль, которую мог вынести.

— А теперь представь себе ситуацию моими глазами. Я не разбираюсь в магии целительства. Я не знаю про проклятья. И что я вижу? Я вижу «беременную» жену, придворных, которые утверждают, что она проводит ночи с придворным чародеем, и магический совет, который единодушно твердит, что это — беременность.

— Придворный маг проводил ночь в моих покоях, чтобы я могла уснуть. Я даже спать от боли не могла, — прошептала я, а внутри все вздрогнуло. — Когда он приходил, боль немного отступала. И я могла поспать. Вот и все. Я понимаю, что в глазах людей, охочих до сплетен, это выглядело как измена. Но я ждала тебя. Ждала и надеялась, что доживу до нашей встречи… И знаешь, что я думаю? Лучше бы я не дожила.

Гельд побледнел.

— Лучше бы я не дожила до нее, — повторила я, словно мне нравилось делать ему больно. — Я бы умерла, и мне не пришлось бы стоять на коленях перед всем двором, который потешался надо мной. И смотреть в глаза мужу, который не верил ни единому моему слову. Хотя я писала тебе об этом в письмах.

Я видела, как его кулаки сжались почти с хрустом. Его пальцы сжались — и я увидела: под кожей проступили когти. Не для нападения. Для сдерживания. Чтобы не схватить меня за плечи и не вытрясти правду: «Ты не хочешь этого. Ты не можешь хотеть этого».

Та самая рука, что выжгла метку. Я хотела ненавидеть эти пальцы. Но тело помнило их прикосновения — и предавало меня, отзываясь слабым трепетом внизу живота.

— И именно поэтому я решила стать целителем. Быть может, я смогу спасти чью-то жизнь? Быть может, в отличие от тех балбесов из магического совета, которые умеют задирать нос и говорить умными словами, я смогу принести облегчение тем, кому оно нужно, — сглотнула я.

— Но ты знаешь цену? — его голос опустился. Не хрипло. Глубже. Там, в горле, проснулось эхо — низкое, вибрирующее, почти нечеловеческое. Голос дракона.

Я вздрогнула. Этот голос шептал мне в темноте спальни: «Ты — моя». Теперь он спрашивал: «Ты готова умереть за чужих?»

— Да, — ответила я. — Знаю. И она меня не пугает.

Губы растянулись в улыбке легко. Слишком легко — как будто это не моё лицо. Как будто я надела маску той, кем была до проклятия: смелой, бесстрашной, готовой на всё. Но за маской была пустота. И в этой пустоте шептал вопрос: «А что мне терять?»

Его челюсть дёрнулась. Раз. Второй. Как будто он глотал пламя — чтобы не дать ему вырваться наружу.

Гельд не ждал ответа. Он смотрел на мои руки — тонкие, с синими венами под кожей. Те самые руки, что корчились от боли проклятия. И в его глазах я прочитала не запрет. Ужас. Первобытный, животный страх — как у зверя, который видит, как его детёныш ползёт к краю обрыва. Он не кричит «стой». Он просто замирает — потому что знает: одно неверное движение — и он потеряет её навсегда.

— Хорошо. Но только ты не покинешь дворец. Это — мое единственное условие. Пусть придворный маг проверит твои способности.

Дверь открылась, а на пороге появился Берберт с какой-то книгой. Я оживилась, чувствуя, как внутри загорается огонек.

— Небольшой экзамен! — заметил чародей, выкладывая на столик книги. — Вы готовы его пройти, мадам?

— Да, — кивнула я.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Берберт, листая потрепанный старый том.

— Для экзамена — отлично. Для прогулки — нет, — ответила я, стараясь сдержать волнение.

— Древняя кровь предусматривает знание древних магических языков. Некоторые потратили целую жизнь, заучивая правила. Но так и не смогли продвинуться дальше простеньких заклинаний, — заметил Берберт, открывая передо мной книгу с какими-то закорючками. Я смотрела на непонятные символы, чувствуя себя немного растерянной.

— Прочитайте то, что написано на этой странице! — улыбнулся Берберт. — Это самый древний магический трактат по целительству. Раньше в Академии при помощи него определяли будущих целителей. А потом я его унес, и стали брать кого попало!

Я смотрела на страницу, чувствуя, как символы молчат. Ну вот этот похож на человечка. А этот на … крокозябру какую-то… Вот этот похож на … эм… Даже не знаю, на парочку, которая занимается непристойностями… А вот этот…

— Ну что, мадам? Готовы дать ответ? — спросил Берберт, а я сопела и чувствовала, как от волнения пересохло во рту.

— Пока нет, — выдохнула я.

Символы молчали, а я понимала, что у меня нет таланта. “Зато есть усердие, трудолюбие и разбитое сердце! Что еще нужно для магических свершений?” — пронеслось в голове, как вдруг я увидела несколько слов. Или мне показалось, что это были слова… Я тряхнула головой, но слова остались. Понятные, четкие…

— Словно … нить… — прочитала я, щурясь на буквы. Они плясали, менялись, превращаясь то в понятные буквы, то обратно в закорючки… — магия… струиться из глубины сердца…

Я посмотрела на Берберта.

— Увы, — заметил старик, беря книгу с моих коленей. Его пальцы дрогнули — на миг, меньше вздоха. Книга чуть не выскользнула из рук. — Я понимаю, у вас… эм… немного разгулялась фантазия…

Я разочарованно выдохнула. Может, мне и правда показалось? Может, я просто себе придумала? Говорят, что если долго смотреть на облака, начнешь видеть фигуры животных, лица… Есть такой феномен. Не помню, как называется…

— Мне жаль, мадам, — улыбнулся старик, когда я снова вздохнула. Не судьба, видимо. А так хотелось… — Что ж, целительство — это не ваше…

— Я уже поняла, — севшим голосом прошептала я. И разжала кулаки. Одеяло упало на колени — мягкое, бесполезное. Как мои надежды. Но странно: боль не пришла. Только пустота. И в этой пустоте — свобода. Если я не целительница… То кем я буду теперь?

Гельд вышел из комнаты, а я наконец-то могла вздохнуть с облегчением, словно невидимый кулак разжал напряженный низ живота. Тело все еще хотело его. И я презирала себя за это желание.

— А что такое Кхар Вейс? — спросила я, глядя на старика. Голос немного дрогнул от неуверенности. Я не помнила, как это правильно звучало…

Тот застыл, замер, как статуя, а потом медленно повернулся в мою сторону.

— Откуда вы знаете это слово? — резко спросил Берберт, склонив голову.

— Эм… Мне показалось, что я слышала его, когда вы… вы меня лечили, — прошептала я, не будучи уверенной в том, что это был не бред. — Вы говорили про какую-то тень, которая должна была покинуть мое тело…

На лице старика отобразилось удивление, а потом он закрыл глаза, словно пытаясь отговорить себя от какого-то важного решения.

— Кхар Вейс — это универсальное название любой… эм… темной магии, — улыбнулся он. — Если переводить с древнего магического языка, то оно означает… эм… «выпердыш корявых пальцев сумасшедшего мага с заиканием, который произносил заклинание с помощью…эм… заднего прохода».

Мои глаза расширились от удивления.

— Обычно темная магия очень на это обижается, — смиренно вздохнул старик. — И реагирует!

Ну еще! Я бы тоже обиделась!

— Мадам, — понизил он голос до шёпота, а сам подошёл ближе. — Я могу лгать себе, но не могу лгать вам… Вы прошли экзамен… Дважды… У вас редчайший дар… Вы не просто прочитали правильно. Вы… Вы ещё услышали заклинание, которое не понимают даже драконы.

Ого!

— Я вынужден вам признаться, — сглотнул Берберт, глядя на меня виноватым взглядом. — Я ходил не за книгами… Я ходил к императору. Мне хотелось, чтобы кто-то отговорил вас от этого пути… И да, я искренне надеялся, что у вас нет ни капли таланта… Но он у вас есть. Однако, я не хочу, чтобы вы становились целителем.

Он встал и вытащил из подсвечника одну свечу. Прикосновение пальца зажгло её. Свет в комнате погас.

— Смотрите, мадам, — прошептал Берберт. — Смотрите на эту свечу внимательно… Раньше её показывали всем, кто решил быть целителем. В классе гасили свет и ставили одну единственную свечу. И она горела.

Я смотрела на свечку, не понимая, к чему это он.

— Это — вы… Вы и есть эта свеча… Вы разгоняете тьму. Вы лечите, спасаете. Но при этом… сгораете сами. Быстро сгораете изнутри.

От тонкой свечи остался один огарок. Пламя ещё трепыхалось на чёрном фитиле, а потом свеча зашипела, и пламя погасло.

Свет тут же вспыхнул.

— Я готов вас учить. Такими талантами не разбрасываются, — вздохнул Берберт, пока я смотрела на то, что осталось от свечи. — Тем более, что я стар и хотел бы передать кому-то знания. В Академии вы их не получите. Там теперь другие порядки.

Он умолк, словно давая мне время подумать. Мне вдруг стало страшно, неприятно, волнительно. Такое чувство, словно сейчас я стою на пороге чего-то важного. И у меня есть выбор — открыть дверь и войти, или закрыть её для себя навсегда.

— Я согласна, — прошептала я, вздохнув. — Я уже потеряла всё. Жизнь. Мужа. Уважение. Любовь… Я хочу вернуть судьбе должок. За то, что она спасла меня. За то, что она выполнила моё желание. Моё последнее желание — чтобы мой…

Слова повисли в воздухе — хрупкие, как паутина над пропастью. Я не сказала «муж». Не могла. Но Берберт всё равно понял. Его глаза — светлые, как зимнее небо — мягко коснулись моих, без осуждения. Только сочувствие. Тяжёлое, как камень на груди.

— …чтобы император, — поправила я себя, надеясь, что старик не заметил моей оговорки, — узнал правду.

Берберт подошёл ближе, опираясь на посох. В свете магических светильников его тень легла на стену — не старика, а воина. Сутулость исчезла. Взгляд стал острым.

— Подумайте ещё раз. Целительство — это не про спасение. Это про выбор. Кого спасти — а кого оставить умирать. Кому отдать своё сердце — а кому не отдавать. Вы будете стоять над раненым солдатом — и решать: его жизнь или жизнь ребёнка в соседней палатке. Обоих вы не спасёте. Такова цена.

— Но если там не будет целителя, то они погибнут оба, — сглотнула я, вздыхая.

Берберт долго смотрел на меня. Потом улыбнулся — не губами. Глазами. В уголках собрались лучики морщинок, как солнечные зайчики на воде.

— Я тоже много лет назад ответил так же, — заметил старик, глядя на свои узловатые пальцы. — Я готов учить вас тайно… Если вас устроит…

— Устроит, — кивнула я.

— Тогда слушайте внимательно, девочка. Первый урок целителя не про магию. Про боль. Вашу боль. Вы будете учиться чувствовать её — не гнать, не прятать, не притуплять вином. Вы будете сидеть с ней. Как с гостем. Смотреть ей в глаза. И когда научитесь — поймёте: боль других — это та же боль. Только в чужом теле. И тогда… тогда вы сможете исцелять…

— Я знаю про боль всё. Я переносила такую боль, которую мало кто может вынести, — прошептала я. — Так что болью внутри меня не напугать. Спасибо проклятью.

Берберт протянул мне руку — узловатую, с шрамами от ожогов.

— Возьмите мою руку. Не как ученица. Как человек. Почувствуйте.

Я положила ладонь на его пальцы. Холодные. Шершавые. И вдруг — вспышка. Не образ. Не слово. Ощущение. Жар в груди. Хруст костей под копытами коня. Крик ребёнка в горящей деревне. И руки — его руки — вытянутые над телом мальчика. Магия, текущая из сердца. Из раны в груди — прямо в рану ребёнка. Его боль — в тело мальчика. Но мальчик дышит.

— Я принял его боль. В себя. Чтобы он жил, я должен был умереть немного. Так работает целительство. Не дар. Обмен. Ваша жизнь — за чужую. Ваше сердце — за чужое дыхание.

Я попыталась встать с кровати, словно пытаясь доказать самой себе, что я не настолько раскисла. Что я смогу начать занятия как можно быстрее.

Но, немного постояв, я все-таки опустилась на кровать. Нет, вставать еще рано!

Берберт замолчал. Потом добавил тише:

— Поэтому я стар. И поэтому я один. Женщина, которую я любил, ушла — не от ненависти. От страха. Она не могла смотреть, как я сгораю за чужих. Говорила: «Люби меня — а не весь мир». Но целитель не выбирает. Он чувствует. И когда чувствует чужую боль — не может пройти мимо.

Я опустила глаза на своё запястье. На шрам. На уродливый рубец вместо золота.

— Я уже сгорела, Берберт, — тихо сказала я. — Доверие. Надежда. Любовь. Всё обратилось в пепел. Так что… мне нечего терять. Если я пережила ту боль, то другую боль я точно переживу.

— Хорошо, я буду учить вас, — согласился старик. — Только вам нужен будет не просто набор знаний, а практика… Вот только где ее взять! Без практики — знания бессмысленны.

— А что? В столице осталось мало людей, кому нужна реальная помощь? — спросила я.

— О да, — вздохнул Берберт, глядя на свои сухие руки. — Вы правы. Сейчас цены на лечение такие, что проще умереть… Или отдаться в руки какому-нибудь маститому доктору, который оставит тебя без штанов… Впрочем, вам нужно для начала окрепнуть. А пока что я схожу к себе в башню и принесу еще книги. Не переживайте, за это время вы успеете выспаться.

Никогда я ещё не опускался до подслушивания. Чтобы император — главнокомандующий легионами, чьё имя заставляло дрожать врагов на поле боя — стоял у двери, прижавшись лбом к холодному базальту, и ловил каждый шёпот сквозь щель… Это было позором. Но позор был сладок — потому что за этой дверью дышала она.

Дракон во мне не пускал прочь. Его когти впивались в мою душу, заставляя стоять здесь, как нищий у пиршественного стола.

Я слышал, как скрипнула половица под её босой ногой — да, она встала с кровати, несмотря на слабость. Как будто даже лёжа она не могла принадлежать мне. Как будто каждый её шаг был попыткой уйти дальше.

«Я уже сгорела, Берберт».

Эти слова ударили в грудь.

Я прижал ладонь к стене, чувствуя, как под кожей на предплечье пульсирует обожжённая плоть.

Там, где раньше сияла золотом метка истинности, теперь тянулась розовая стянутая кожа — уродливый шрам, напоминающий: ты сам выжёг связь. Ты сам лишил себя права прикасаться.

Воздух в коридоре пах воском, духами, немного стариной. Но сквозь него пробивался другой: лилии и весенний дождь. Её запах. Он въелся в камни башни, в дверные петли, в само время — и теперь преследовал меня, как призрак той ночи, когда я впервые вошёл в её покои. Тогда я снял доспехи, опустился на колени у кровати.

А сейчас я стоял за дверью, не смея войти, потому что она не желала меня видеть.

Я закрыл глаза. Под веками вспыхнула картина: её волосы, рассыпанные по подушке, как золотая пыль на закате. Её пальцы, цепляющиеся за край одеяла. Проклятье вышло из нее, бросив ее умирать.

Её губы, искусанные до крови — не от страсти, а от молчаливого укора: «Почему ты не поверил мне?».

Дракон внутри зарычал — тихо, с надрывом. Его огонь, обычно пожирающий города, теперь обжигал только мою душу.

Я чувствовал, как чешуя проступает под кожей на затылке — тёмная, холодная, как базальт тронного зала. Это было знаком драконьей боли: когда зверь внутри не может вырваться наружу, он разрушает собственное тело изнутри.

Что я отдал бы, чтобы вернуть тот миг? Не корону. Не трон. Даже не жизнь. Я отдал бы память о своём отце — о его голосе, шепчущем: «Император не ошибается». Потому что в тот день я хотел быть не императором. Я хотел быть мужем. Просто мужем, который верит жене, даже когда весь мир шепчет обратное.

Но я выбрал закон. Выбрал честь. Но не ее.

Дверь скрипнула.

Я отступил в тень арки — не из страха быть замеченным, а из стыда. Стыда перед самим собой.

Перед тем мальчиком, которым я был до трона. Тот мальчик не стал бы выжигать метку. Он бы сжёг весь магический совет, но не её руку.

На пороге появился Дуази. Его сутулая спина казалась ещё ниже под тяжестью того, что он услышал за этой дверью. В руке он сжимал потёртый посох из чёрного дуба.

— О! — вздрогнул старик, увидев меня. Его пальцы, ещё мгновение назад прижатые к груди, разжались.

Я заметил: на ладони проступили тёмные пятна — следы её боли. Целитель принимает чужую боль в себя. Такова цена. И я вдруг понял: этот старик уже заплатил за неё больше, чем я — за все девять месяцев войны.

— Не ожидали? — мой голос прозвучал хрипло, с драконьим эхом в горле. Я не хотел этого эха. Оно выдавало меня. Выдавало зверя, который рвётся наружу.

— Ожидал, — спокойно ответил Дуази, опираясь на посох. — Я даже не удивлён, что вы решили подслушать разговор…

Он пошёл по коридору, стуча посохом по камню. Каждый удар отдавался в моих костях — ритмичный, как сердцебиение умирающего. Я шёл рядом, чувствуя, как тень от факела на стене превращает нас в двух призраков: один — старый, согбенный, но целый. Другой — могучий, в чёрных доспехах, но разбитый изнутри.

— Я ведь могу отослать вас от двора. За то, что вы пообещали «завалить» её на экзамене, но вместо этого решили учить, — произнёс я, глядя на его потрёпанную мантию. На мозоли от ожогов на пальцах. На достоинство, которое не купишь золотом.

— Можете, — кивнул он. — Но тогда её учить будет кто-то другой. Тот, кто забудет сказать: целительство — это не дар. Это обмен. Ты отдаёшь своё сердце — за чужое дыхание. И забудет научить, как отдавать сердце так, чтобы не умереть…

Он остановился у поворота, где стены переходили от базальта к мрамору — от драконьей эстетики к человеческой. Там, в углу, была вырезана фигура дракона, обвивающего столб. Его каменные глаза смотрели на нас — янтарные, как мои. И в их глубине я прочитал укор: ты предал не её. Ты предал себя.

— Если вы меня отошлёте, не сомневайтесь, она найдёт учителя, — продолжил Дуази тихо. — Какого-нибудь прохиндея из совета, который учит красиво говорить, а не исцелять. Или сбежит в Академию. Там ей дадут диплом с золотым тиснением, но не знания. А вы станете вдовцом не от меча. От собственного выбора. Сомневаюсь, что Академия откажется от такой «престижной ученицы». И будет ей во всём потакать. А это никогда ещё хорошо не сказывалось на магии.

Я сжал кулаки. Под перчаткой хрустнули когти — не железные, а мои собственные, прорезавшие кожу. Кровь сочилась между пальцев, тёмная, почти чёрная. Кровь дракона не красная. Она — пепел и тень. Как мои воспоминания о ней.

— Или, самое худшее, она решит учиться сама. Понаделает ошибок. И одна из них может оказаться фатальной, — закончил Дуази. — Так что я выбрал из всех зол меньшее.

— Если она уйдёт… — начал я, и голос предал меня, дрогнув.

— Вы запрёте её, — закончил за меня Дуази. — Ради её же блага. Но стены не удерживают душу, Гельд. Только доверие. А его вы сожгли вместе с меткой.

Он помолчал, глядя на меня не глазами старика — глазами того, кто видел сотни жизней, проходящих сквозь его руки.

— Впрочем, у меня для вас есть очень плохая новость, — произнёс он, поворачивая за угол к башне. — Скажу её там. Не хочу, чтобы камни дворца запомнили эти слова. А языки растрепали это направо и налево. Пусть этот разговор останется между нами.

Я пошёл за ним. Каждый шаг отдавался в груди, как удар молота по наковальне. И я знал: плохая новость — это не про проклятие. Не про магию. Это про то, что я уже понял, стоя у той двери:

Она больше не моя.

И самое мучительное проклятие — не то, что убивает тело. То, что заставляет дракона стоять у двери и слушать чужой голос рядом с женщиной, которую он любит. Потому что даже теперь, когда связь разорвана, я всё ещё принадлежу ей.

Каждым вдохом. Каждой каплей крови.

Каждым обожжённым воспоминанием.

Я начинал ненавидеть этого старика. За правду. Но ему было плевать на мою ненависть.

Потому что он видел дальше: стоит только запретить — она примется колдовать в одиночку, в ночи, с книгами, которые не предназначены для тех, кто не знаком с магией. И тогда ожог на её запястье станет лишь прологом к ожогу в её груди.

— Смотрите, какой я удобный, — усмехнулся Берберт, открывая дверь башни. Его посох стукнул о камень — не как трость, а как молот по наковальне. — И лёгкий… Вы меня быстро донесли.

Я опустил его на пол. Старик поковылял к углу, где громоздились сумки — потрёпанные, с заплатками из мешковины, с пятнами от трав и крови.

Они резко контрастировали с роскошью башни: бархатными шторами цвета заката, камином из чёрного базальта, креслами в коже — наследием тех, кто носил титул «придворный маг», но лечил лишь собственную гордыню.

— Присядьте, — произнес он, вытаскивая из сумки фолиант в потрескавшейся коже. Запах пыли и сушёной полыни наполнил воздух. — Скажите честно. Вы её любите? Сильно?

— Странный вопрос, — отрезал я, прижимая ладонь к предплечью. Там, под кожей, пульсировала пустота — место, где раньше горело золото метки. Теперь там жила только боль: тупая, как удар тупым мечом по кости.

— Нет. Не странный, — вздохнул старик. Он подошёл ближе, наклонился — и я увидел: в его глазах не сострадание. Страх. Страх того, кто знает цену словам.

— Говори, — приказал я, и в горле проснулось драконье эхо — низкое, вибрирующее, готовое обратиться в пламя. — Что ещё?

Старик замялся. Потёр пальцами край мантии — там, где потёртость легла пятном, похожим на слезу, высохшую много лет назад.

— Я не хотел говорить… Не сейчас. Но вы заслуживаете правду, ваше величество.

Он сделал паузу. Слишком длинную.

Я почувствовал — в груди сжимается что-то холодное. Холоднее базальта. Холоднее смерти.

— Проклятие «грызь»… Оно не только убивает. Оно оставляет после себя пустоту. Там, где должно зарождаться новое — остаётся мёртвая земля.

Я не понял. Или не захотел.

— Объясни.

— Она больше не сможет забеременеть, ваше величество. Проклятие выжгло эту возможность изнутри. Как ваш огонь выжёг метку снаружи.

Слова повисли в воздухе — не звуком, а весом. Камнем на грудь. Я вспомнил её живот — раздутый, с синими венами, будто корни тьмы проросли сквозь плоть. И вспомнил тронный зал. Свои слова, брошенные как приговор: «Ребёнок в её чреве не виноват».

Не было ребёнка. Не будет и теперь. Даже если я упаду на колени. Даже если сожгу весь дворец дотла. Даже если буду молить богов до тех пор, пока голос не охрипнет.

— Это моя вина? — спросил я тихо. Так тихо, что сам едва расслышал.

Старик покачал головой — медленно, как будто каждое движение стоило ему сил.

— Проклятие сделало это. Но… метка истинности питала её. Держала в живых. Вы разорвали связь — и проклятие ударило сильнее. Метка не просто символ. Она канал. Через него дракон питал истинную своей силой. Возможно… если бы метка осталась… И если бы мы немного раньше спохватились… До чёрных вен…

Он не договорил. Не нужно было.

Раньше.

Это слово вонзилось в меня остриём. Раньше — это когда я стоял в тронном зале и слушал лживые слова магов. Раньше — это когда она стояла на коленях, дрожащая, с мокрыми щеками, и шептала: «Это не ребёнок. Это моя смерть». А я смотрел на её губы — искусанные до крови — и думал: как она умеет так красиво лгать?

Я выжёг не только метку. Я выжёг её будущее. То самое будущее, о котором она мечтала в тишине ночей — дети с моими янтарными глазами, смех в коридорах дворца, руки, цепляющиеся за мои доспехи. Теперь там будет только тишина.

Империи нужен наследник. А теперь его не будет. Никогда.

— И ничего нельзя сделать? — прошептал я. В горле стоял ком — не из плоти, из пепла. Из того самого пепла, что я сам создал.

— Сомневаюсь, что возможно, — прошептал старик. — Мне очень жаль, что так вышло… Я, конечно, посмотрю… Может, где-то и были исключения… Но я бы на вашем месте надежды не питал.

Я поднялся. Доспехи звякнули — не как металл, а как цепи. Каждое звено — мой выбор. Мой закон. Моя гордость. И каждое звено тянуло вниз, к пропасти.

— Никому ни слова. Особенно ей, — выдохнул я, и голос предал меня — дрогнул, как у мальчишки, впервые увидевшего смерть. — Ни одна живая душа не должна узнать об этом.

Потому что это — мой крест. Мой пепел. Моя вечная казнь.

Она проснётся завтра. Будет смеяться с Бербертом над его шутками про ревматизм. Будет учить заклинания, думая, что спасает других. А я буду стоять за дверью — как нищий у пиршественного стола — и слушать её голос. Потому что даже теперь, когда связь разорвана, я всё ещё принадлежу ей. Каждым вдохом. Каждой каплей крови. Каждым обожжённым воспоминанием.

А она… она никогда не узнает, что я лишил её не только любви. Я лишил её будущего. И это — самое мучительное проклятие из всех. Не то, что убивает тело. То, что заставляет дракона жить с мыслью: ты сам сжёг всё, что любил.

— Как ты думаешь, кто это сделал? — спросил я, чувствуя, как дракон внутри разрывается от желания кого-то растерзать.

— Вы про проклятье? — спросил Дуази, проводя пальцами по корешкам книг на полке. Его прикосновение оставляло на пыльной коже тонкие борозды. Седые брови нахмурились, словно старик о чем-то задумался, но вслух не произнес.

— Да. Про него, — мой голос прозвучал хрипло, с драконьим эхом в горле.

Под кожей на затылке проступила чешуя — знак того, что зверь внутри рвётся наружу, требуя крови за кровь.

— Как только вычислю того, кто наслал это… лёгкой смерти я ему не обещаю.

Старик кивнул, не оборачиваясь. Его пальцы замерли на томе в потрёпанном переплёте. Я был уверен, что он достанет книгу, но он не достал ее.

— Ну, это мог сделать кто угодно, — произнёс он тихо, будто боясь, что стены услышат. — Обычно в таких случаях задают вопрос: что должно сделать проклятье? И в ответе кроется первая подсказка.

Я подошёл ближе. Каменный пол под сапогами отдавал холодом — тем же, что впитал в себя мрамор тронного зала, когда она стояла на коленях.

— Убить императрицу, — прошептал я, чувствуя, как под кожей на предплечье пульсирует обожжённая плоть. — Или оставить её бездетной, если вдруг спасёт чудо.

— Вот вам и первая подсказка, — Дуази повернулся, и в его глазах — светлых, как зимнее небо над горами — мелькнуло не сочувствие. Понимание. — Кому-то неугодна её кандидатура. Раз пошёл на такие кардинальные меры… Кто-то хочет, чтобы вы остались один. А для чего? Это уже совсем другой вопрос.

Он пожал плечами, и мантия зашуршала, как сухие листья.

— Таких людей слишком много, — я сжал кулаки. Когти прорезали кожу на пальцах — не от ярости. От бессилия. — Каждый род мечтает видеть свою дочь на троне императрицы. Каждая мать шепчет заклинания над колыбелью, моля богов: пусть её выберет дракон. Поэтому круг подозреваемых — вся знать. Весь двор. Вся империя.

Я подошёл к окну. За стеклом, затянутым инеем, мерцали огни дворца.

Эта мысль ударила в грудь тупым клинком. Я прижал ладонь к стене — холодный камень впился в кожу. Под пальцами проступила тонкая трещина.

— Можете изучить кабинет, — произнёс я, не оборачиваясь. — Может, найдёте что-то. След магии. Что угодно!

— Закладку на странице «Как убрать императрицу за тридцать дней»? — усмехнулся Дуази. — Или дневник злодея? «Сегодня седьмое февраля. Утром плакал, боясь, что проклятие не сработает. В обед проверил: вены на её животе почернели. Успокоился. Всю ночь думал, что со мной сделает император, когда узнает, что я к этому причастен. И почти не плакал».

— Это не смешно! — рявкнул я, разворачиваясь.

В горле вспыхнул жар — драконий огонь, готовый вырваться наружу. Я сдержал его. Сдержал, потому что знаю: пламя не вернёт доверие. Оно только сожжёт то, что ещё осталось.

Старик не дрогнул. Только поправил очки на носу — запылённые, как сама память.

— Простите, — произнёс он спокойно. — Видимо, я рано решил посвятить себя государственной службе. Надо было дождаться лёгкого тремора в конечностях — чтобы создавалось впечатление, будто я трепещу перед императором. Вот я дурак. Поспешил.

Я смотрел на него — на сутулую спину, на мозоли от ожогов на пальцах, на достоинство, которое не купишь золотом — и понимал: этот старик единственный, кто гарантированно не причастен к тому, что случилось. Единственный, кому я могу доверить правду. Единственный, кто видел её боль — и принял её в себя.

— А вам не стоит расстраиваться, — произнёс Дуази, подходя ближе. Его посох стукнул по камню — ритмичный, как сердцебиение умирающего. — Нам для обучения понадобится пособие. Уверен, все откажутся. А вы… Вы согласитесь.

— Вы хотите, чтобы я был пособием? — я резко повернул голову. В ушах зазвенело — не от его слов. От образа: я, император, стою перед ней на коленях, а она кладёт ладонь мне на грудь и шепчет заклинание. Моё тело — инструмент её магии. Моя боль — цена её обучения.

Унизительно. Унизительно до дрожи в руках.

Но я был согласен. Я бы согласился на худшее — лишь бы быть рядом. Лишь бы слышать её голос. Лишь бы видеть, как в её глазах загорается огонь, когда она понимает заклинание. Даже если этот огонь — не для меня.

— Кто ещё? — пожал плечами старик. — Больше желающих не найдётся. Вы же — император? Сделайте так, чтобы не нашлось. Тогда вам не придётся стоять у двери, как нищий, и подслушивать каждый её вздох. Вы будете прямо в эпицентре. Рядом.

Всегда рядом.

Эти слова ударили в грудь сладкой болью. Я представил: её пальцы касаются моей кожи. Её дыхание на моей шее. Её голос, шепчущий древние слова над моей раной. И я — не император. Не дракон. Просто мужчина, который отдал бы всё, лишь бы снова почувствовать её прикосновение.

— Мне кажется, она будет против, — произнёс я, сжимая челюсти. Чтобы не выдать, как сильно я этого хочу. Как голоден до её рук.

— Вот и отлично! — Дуази взял книги и направился к двери. Его спина была прямее, чем минуту назад — будто он уже чувствовал вес будущего ученика и ответственности на своих плечах.

— Сегодня же начнём. Я не люблю долгие прелюдии. Наверное, поэтому с женщинами у меня не складывалось…

Он остановился у порога, обернулся:

— Кстати… Когда она положит руку вам на грудь — не вздрагивайте. Целительство начинается с прикосновения. А прикосновение… — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень былой боли — …иногда больнее заклинания. Просто поверьте…

Дверь закрылась. Я остался один.

И в тишине услышал своё сердце — бьющееся в такт её дыханию. Где-то за стенами дворца. Где-то за стеной, которую я сам выжёг собственным огнём.

“Я буду пособием, — подумал я, прижимая ладонь к обожжённому запястью. — Пусть она лечит мои раны. Пусть забирает мою боль. Пусть ненавидит меня за слабость. Но пусть касается меня. Хоть так. Хоть раз.”

Потому что даже боль от её рук — милость по сравнению с пустотой без них.

Я сидела на краю кровати, впиваясь пальцами в бархатный край одеяла. Ночь за окном была чёрной, как пепел после пожара — без луны, без звёзд, без надежды. Но я не ложилась спать. Сон означал одиночество. А одиночество — воспоминания. Его руки на моей талии. Его шёпот в темноте.

Я хотела учиться. Хотела, чтобы магия заполнила эту пустоту внутри — ту самую, где раньше билось сердце, верившее в любовь. Хотела, чтобы заклинания выжгли из памяти его запах — пепел и корицу. Его прикосновения. Его дыхание на моей шее. Всё.

Лишь бы забыть, — повторяла я про себя, как мантру. Лишь бы стать кем-то другим. Кем-то, кому не больно вспоминать.

Дверь скрипнула.

На пороге возник Берберт, согбенный под тяжестью книг, будто несёт на плечах всю мудрость павших империй. Он раскладывал фолианты на столике с почти священным ритуалом.

— У меня для вас есть хорошая новость! — его голос звенел, как колокольчик над дверью старой лавки. — Я нашёл нам пособие.

— Пособие? — переспросила я, глядя на его сияющее лицо. В его глазах — светлых, как зимнее небо над горами — плясали искры.

— А вы что? — он поднял седые брови, и морщины на лбу собрались веером. — Хотите тренироваться на подушке? Как в Академии? Десять лет колдуете над пухом, а потом при виде живой раны падаете в обморок? Целительство — не игра в куклы, девочка. Оно требует плоти. Крови. Дыхания.

— Нет, нет, нет, — замотала я головой. — Конечно же, я так не хочу.

— Были времена, когда маги охотились на пособия… — его голос стал тише, будто рассказывал тайну самому себе. — Богачи платили за каждый сеанс. Не пациент доктору — доктор пациенту. А бедняки… бедняки искали калек на улицах. Перед экзаменами пропадали нищие. Идёшь — и видишь: пустой угол, где вчера сидел старик с гнилой ногой. Сегодня — ни следа. Только ветер шуршит мусором.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Однажды я шёл ночью. Из тени вытянулась рука — костлявая, в язвах. «Подайте монетку!» — прохрипел голос. Я наклонился… и он увидел мою мантию. Целительскую. О, как он бежал! Даже костыли забыл. Потом я нашёл их у стены — два обломка дерева, обмотанных тряпками.

Берберт покосился на дверь, а потом скомандовал:

— Пособие! Войдите!

Берберт покосился на дверь. Его пальцы легли на посох — не для опоры. Для ритуала.

— Пособие! — скомандовал он. — Войдите!

Дверь открылась.

И на пороге возник он.

Гельд.

Не император в парадных доспехах. Не дракон с расправленными крыльями. Просто мужчина. В простой тёмной тунике, с обнажёнными предплечьями. На правом — шрам. Розовый, уродливый, точно такой же, как на моём запястье. Зеркало моей боли. Отпечаток его раскаяния.

Мои глаза расширились. Пульс ударил в виски — раз, два, три — как барабан перед казнью. В животе что-то дёрнулось — не сердце. Глубже. Там, где проклятие выгрызло плоть, осталась пустота. И эта пустота сейчас наполнилась жаром. Предательским, ненавистным жаром.

Тело помнит, — прошептал голос внутри. Тело не умеет ненавидеть. Оно умеет только хотеть.

— Я… я не хочу… его, — выдавила я, не отводя взгляда от пола. От узора на ковре — золотых драконов, сплетённых в бесконечный узор. Те же драконы, что выжжены на стенах тронного зала. Те же, что смотрели, как он выжигал мою метку.

— Что вы сказали? — голос Берберта стал ледяным. Он захлопнул книгу — не резко, а с достоинством. Звук прозвучал как приговор. — Что я слышу от целителя? «Я не хочу лечить»?

Я замялась. Подняла глаза — сначала на книгу, потом на старика. Его лицо было спокойным. Но в глазах — разочарование. Не гнев. Хуже. Разочарование того, кто верил.

— То есть мы выбираем? — его пальцы легли на обложку фолианта. На коже — шрамы от ожогов. От чужой боли, принятой в себя. — Кого лечим, а кого нет? Этого — да, а этого — нет, потому что он причинил боль? Потому что сердце ноет при виде его шрамов?

Он поднялся. Медленно, с болью в суставах — но спина выпрямилась. Не старик. Воин.

— Тогда идите в Академию. Там тоже выбирают. Богатого — лечу. Бедного — нет. Врага — нет. Друга — да. Я не хочу тратить силы и время на человека, который будет выбирать пациента! Вперед! В Академию! Плодить тупость и жадность!

Он замолчал. Посмотрел на меня — не с жалостью. С вызовом.

— Целительство не про прощение. Не про любовь. Оно про боль. Про умение держать в руках чужую боль — даже если эта боль причинена тебе. Особенно — если причинена тебе. Потому что только тогда ты поймёшь: боль не имеет лица. Она просто есть. Как дыхание. Как тьма за окном.

Я смотрела на Гельда.

Он стоял неподвижно. Руки опущены. Глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели на меня. Не с надеждой. Не с мольбой. С готовностью. Готовностью принять всё. Мою ненависть. Мою боль. Мои руки на своей коже — даже если эти руки дрожат от отвращения.

— Я немного… не это имела в виду, — прошептала я, тяжело дыша. — Просто…

Слова застряли в горле. Как осколки стекла.

Я растерялась. Не от страха. От правды.

Правда была в том, что я хотела прикоснуться к нему. Хотела почувствовать под пальцами его кожу — тёплую, живую. Хотела увидеть, как дрогнут его веки, когда магия пройдёт сквозь нас обоих. Хотела знать: он всё ещё чувствует меня. Даже без метки. Даже после всего.

И эта правда была страшнее любой лжи.

Берберт подошёл ко мне. Его пальцы — узловатые, с мозолями от посоха — легли на моё плечо. Не давя. Поддерживая.

— Я был и на войне, — его голос стал тише, будто рассказывал тайну самому себе. — Лечил врагов. Тех, кто убил моих друзей. Лечил преступников, убийц — чтобы они могли предстать перед правосудием. Целительство не спрашивает: заслуживает ли этот человек жизни?

Он замолчал. Посмотрел на меня — не с жалостью. С вызовом.

— Если ты не готова… уйди сейчас. Пока можешь.

— Нет, я готова, — сглотнула я, кивая. Слова прозвучали твёрдо. Но внутри всё дрожало.

«Хорошо, — подумала я, глядя на Гельда. — Я буду представлять, что это — не он. Что это… другой человек. Незнакомец. Пленник. Кто угодно, только не тот, чьи руки помнят мою кожу лучше, чем я сама.

Может, целители так и делают. Обезличивают пациентов. Стирают лица, чтобы не видеть глаз. Иначе никак. Я тоже попробую. Надеюсь, справлюсь».

— Итак, начнём первый урок, — произнёс Берберт, раскладывая на столике кристаллы. Они лежали в беспорядке, но я чувствовала: это не хаос. Это карта. Карта боли, которую я должна научиться читать.

— А она ещё не слишком слаба? — послышался голос Гельда. Хриплый. С драконьим эхом в горле — тем самым, что раньше шептал мне в темноте: «Ты моя».

Теперь это эхо звучало как приговор.

Он прокашлялся, поправил очки — запылённые, как сама память.

— Напоминаю: заклинания, особенно первые, бывают болезненны. Очень болезненны. Маг ещё не может контролировать силу. Поэтому, пособие, ты будешь говорить, если станет невыносимо. Не из слабости. Из уважения к ученице. Чтобы она не сломала тебя раньше времени.

Гельд кивнул. Молча. Его пальцы легли на край туники — чёрной, простой, без императорских знаков. Он стянул её одним движением.

И мир остановился.

Его грудь обнажилась — широкая, покрытая шрамами. Не красивыми, романтичными. Уродливыми. Глубокими. Карта сражений, которую он носил под одеждой, как я носила шрам на запястье. Там, где раньше пульсировала метка, теперь тянулась розовая стянутая кожа — зеркало моего ожога.

Тот же размер. Та же форма.

Как будто мы оба носим один и тот же шрам — только на разных телах.

Он выжёг не только мою метку. Он выжёг свою.

Его руки легли на ремень штанов. Я сглотнула. В горле стоял ком — не из страха. Из памяти. Из того, как эти же пальцы расстёгивали мой корсет в первую брачную ночь. Как они дрожали — не от нетерпения, а от нежности, которую он пытался скрыть за маской императора.

— Нет, пока что до пояса, — остановил Берберт. — Дальше не надо. Болезни и раны ниже пояса будем учить потом. Когда руки перестанут дрожать.

Гельд опустил руки. Сел на край кровати — не как император на трон.

Расстояние между нами сократилось до вытянутой руки. Я чувствовала его тепло — драконий жар, знакомый до мурашек на коже. Раньше я прятала в этом тепле ладони, когда мёрзли пальцы. Теперь оно обжигало.

— Итак, первое заклинание, которое ты должна выучить — диагностика, — произнёс Берберт, проводя пальцем по странице фолианта. Запах пыли и засушенной полыни поднялся от пергамента. — Не все пациенты могут ответить. Некоторые лежат без сознания. Пособие. Будьте так добры — изобразите «без сознания».

Гельд опустился на край кровати. Его движения были медленными, почти церемониальными — как будто он не ложился, а приносил себя в жертву.

Он закрыл глаза. Тени легли от его черных ресниц. Дыхание замедлилось — но в горле всё ещё вибрировало эхо рычания. Он не спал. Он ждал. Ждал моих рук. Моей боли. Моего прощения — даже если я никогда его не дам.

— Как видите, — прокашлялся Берберт. — Перед вами мужчина. Видимых повреждений нет. Но с ним явно что-то не так. Не станет же он просто отдыхать посреди улицы в грязи. Вряд ли он решил напугать родственников. Так что ваша задача — положить руки на его грудь и прочитать вот это.

Он подсунул мне страницу. Символы плясали перед глазами — закорючки, тени, обрывки слов. «Нить… магия… сердце…» — мелькнуло и исчезло. Я сглотнула. В горле стоял ком из пепла и слёз.

— Сейчас, — прошептала я, стараясь сосредоточиться. Руки дрожали — не от страха перед магией. От него. От того, что мне предстояло коснуться той кожи, которую я знала лучше собственной.

— Сначала просто вслух, — мягко произнёс Берберт.

Сейчас, сейчас… Эм… «Тут нужно заклинание диагностики».

Я прочитала. Неуверенно. Сбиваясь. Слова ломались на губах — как будто язык отказывался произносить то, что тело уже знало.

Берберт кивнул.

— Теперь руки. Мягко. Чтобы пальцы полностью легли на кожу. Закрой глаза. Вдохни. Выдохни. На вдохе — заклинание беззвучно. На выдохе — отпусти магию. Не держи её. Не бойся. Просто… отпусти.

Я протянула руки.

Мои пальцы зависли над его грудью — в сантиметре от кожи. Воздух между нами дрожал, как струна перед разрывом. Я видела, как напряглись его мышцы под кожей. Как дрогнул шрам на ключице — тот самый, что я целовала в первую брачную ночь.

Не он. Не он. Не он, — повторяла я про себя, как заклинание.

Но тело не слушалось. Оно помнило. Помнило каждое прикосновение. Каждый шёпот. Каждую ночь, когда он прижимал меня к стене, истязая в сладкой муке. И внутри меня.

Я попыталась сосредоточиться, подсмотрела в книгу и на вдохе стала шептать заклинание, словно задыхаюсь словами.

На выдохе я отпустила магию.

И совершила ошибку.

Я не отпустила её из себя. Она, словно ждала этого момента, и вырвалась сама. Слишком резко. Слишком много. Потому что каждое прикосновение к нему было болью. А боль требовала ответной боли.

— Мммм, — вырвался стон из его груди. Глубокий. Животный. Не от слабости. От сдерживания.

Его янтарные зрачки распахнулись — вертикальные, как у зверя в темноте. В них не было боли. Была жажда. Жажда моего прикосновения — даже сквозь боль. Даже сквозь пепел.

— Руки убирай! — послышался голос Берберта. — Быстро убирай! У тебя пациент подгорает!

Его пальцы впились в край кровати — когти прорезали ткань одеяла, оставляя чёрные царапины на бархате.

Я запаниковала, чувствуя, как на секунду перестала контролировать боль.

— Это… это я сделала? — прошептала я, глядя на свои ладони. Они горели — не от магии. От стыда. От желания. От того, что тело предало разум и вспомнило: это — твой мужчина. Даже сейчас. Даже после всего.

«Прости», — беззвучно прошептала я.

Гельд тяжело дышал. Каждый вдох — как удар кузнечного меха. Каждый выдох — с драконьим эхом в горле. Под кожей на затылке проступила чешуя — тёмная, холодная, как базальт тронного зала. Знак боли. Знак того, что зверь внутри рвётся наружу.

«Ещё», — говорил его взгляд. «Сожги меня ещё. Лишь бы твои руки касались меня».

— Вот, — прокашлялся Берберт, рассматривая отпечатки моих ладоней. — А ты еще хотела тренироваться на беззащитных людях. Теперь ты понимаешь, почему пособие днем с огнем не сыщешь!

Гельд сел. Медленно. Его пальцы легли на ожоги — там, где ещё теплилась боль.

Следы моих рук начали тускнеть — не исчезать. Впитываться. Кожа Гельда поглощала ожог, как земля — дождь. И в этом была самая жестокая правда: он принимал мою боль. Даже когда я наносила её намеренно. Даже когда это было клеймо, а не прикосновение.

Забыть его я не смогу. Но, может, через боль — мы найдём друг друга заново. Не как император и императрица. Не как дракон и его клад. А как двое сломанных людей, которые всё ещё дышат одним воздухом.

— Ещё раз, — прошептала я, поднимая руки. — Я готова.

Я не знала, почему я это сказала. Да, если бы меня спросили, почему, я бы ответила, что ради того, чтобы научиться. Но есть то, в чем я никогда не признаюсь. В том, что я хочу снова к нему прикоснуться… И это желание, спрятанное в глубинах сердца, заставляет меня мучить себя мыслью: «Почему? После всего, что он сделал, я хочу снова прикасаться к нему?».

Берберт кивнул. Гельд не открыл глаза. Но его грудь вздымалась чаще — не от страха. От ожидания.

— Мне кажется, на сегодня достаточно! — заметил Берберт. — Пока что хватит жертв.

— Нет! — почти хором произнесла и я, и Гельд. Я с удивлением посмотрела на императора, словно не ожидая от него этого «нет».

— Многоуважаемое пособие, — заметил Берберт. — Вам пока слова не давали. Ладно, еще разочек! Пособие на исходную позицию «умирания неизвестно от чего». Целительница, готовься… Сейчас мы учимся пускать магию по телу. Это самое простое заклинание… Его даже магический совет осилил!

Ткань на его штанах натянулась — и внизу живота у меня откликнулось тепло. Не резкое, не стыдливое. Глубокое. Будто что-то внутри, давно замерзшее под льдом проклятия, вдруг растаяло и потянулось к нему нитями, которые я не контролировала. Пальцы сами впились в его кожу. Тело помнило то, что разум отвергал: этот жар был нашим языком задолго до слов.

— Все! Хватит! — послышался голос Берберта и легкое покашливание. — На сегодня хватит! Домашнее задание. Прочитать первый параграф. Книгу я оставлю… Пока что у вас плохо получается.

— Плохо? — прошептала я, глядя на свои пальцы, будто они предали меня.

— Я что? Хвалить должен? — заметил Берберт. — Хвалить будут в Академии. Там даже если вы кого-то угробите — похвалят. Потому что у вас… Впрочем, там хвалят всех, у кого есть влиятельные родственники.

— Согласна. Пока не получается. Но я буду стараться… — прошептала я, пряча руки под край одеяла. Чтобы никто не видел, как они дрожат. Не от магии. От того, что кожа всё ещё помнит его тепло.

— Разумеется. А куда ты денешься? — улыбнулся старик. — Я учу магии, а не как дурить людям головы и вытаскивать деньги из их кошельков. Если интересен именно этот аспект, то добро пожаловать в карманники. На любой улице найдутся учителя!

Он выдохнул.

— Уважаемое пособие! Можете быть свободны и залечивать раны, — произнёс старый чародей. — Завтра вы ещё пригодитесь. А пока что все свободны.

Гельд оделся молча. Его взгляд скользнул по моим рукам — один миг, короче вздоха — и в этом взгляде не было обиды за ожоги. Была благодарность. За прикосновение. За то, что я хоть так вернулась к нему. Он вышел, а я тут же схватила книгу и стала читать. Она была написана таким заумным языком, что я с трудом продиралась сквозь дебри.

«Кушать хочется!» — поймала я себя на мысли и удивилась.

Это была первая мысль о еде с того момента, как появилось проклятье. Все эти девять месяцев я ела с отвращением. Потому что надо. Потому что должна. Но сейчас голод впервые дал о себе знать — не как долг, а как жизнь. Тело, избавленное от тени, вспомнило, что оно хочет жить.

Прочитав ещё четыре страницы, я потрясла головой, как вдруг услышала шаги в коридоре. Дверь открылась, а на пороге я увидела Гельда с подносом еды.

— Я ожидала служанку, — произнесла я, глядя на пар, поднимающийся от тарелки.

— А тут сам император лично, — усмехнулся он, ставя поднос на столик. Его пальцы, те самые, что выжгли метку, осторожно поправили край скатерти. Будто боялись оставить след.

— Я бы не хотела, чтобы ты приходил сюда, — произнесла я, захлопывая книгу. Но голос предал меня — дрогнул на последнем слове. Не от ненависти. От того, что запах еды смешался с его запахом: пепел и корица. И желудок сжался не от голода. От воспоминаний.

Он замер. Не обиделся. Просто стоял — высокий, широкоплечий, с тенью на щеке от недоспавшей ночи. Впервые без доспехов. Без короны. Без всего, что делало его императором. Остался только мужчина. С ожогом на руке. И с глазами, в которых горела та же боль, что и у меня.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Но кто-то должен убедиться, что ты ешь. А служанки… — он помолчал, глядя на мои руки, — они не знают, как ты любишь мёд. Не на край ложки. А прямо в кашу. Чтобы растаял.

Это было уже слишком!

— Прекрати! — сквозь зубы произнесла я. — Прекрати пытаться исправить то, что случилось. Это невозможно, понимаешь? Невозможно…

В ответ Гельд молчал.

— Разбитую вазу обратно не склеишь… — мой голос смягчился, словно умоляя его уйти. — Даже если склеишь, то останутся следы… Шрамы… Поэтому я прошу тебя не пытаться это сделать! Это… это вызывает только жалость и… и… раздражение… А император не должен вызывать жалость!

— Сейчас я — не император. Сейчас я твой муж, — произнес Гельд.

— Нет, — запротестовала я. — То, что нас связывало, ты выжег! Своими руками. Один раз в тронном зале. Второй раз, когда посадил на колени Бонетту!

— Я хотел проверить, — произнес Гельд. — Сработает ли истинность…

— О, может, я с кем-нибудь проверю, работает ли истинность? — заметила я с усмешкой. — А то мало ли? Вдруг она там еще осталась? Может, я тоже сяду кому-то на колени?

Я промолчала, пытаясь держать себя в руках. Вот как достучаться до дракона и сказать ему, что все кончено?

— Ты знаешь, каково это, когда тебя корчит от боли, а рука в железной перчатке разворачивает твое лицо к месту казни? К императору, на коленях которого сидит другая? К тому, кого ты любила, и кто своими руками убил эту любовь?

— Нет. Не знаю, — сглотнул Гельд. — Я пришел для того, чтобы ты попробовала снова. Заклинание. А старик тобой ужасно недоволен. Он ожидал большего…

— Ты… — сощурила я глаза. — Ты пытаешься меня пронять этим? Нашел мое больное место и теперь ковыряешь его? Думаешь, я поверю? Поверю твоим словам?

— Нет, не пытаюсь, — усмехнулся Гельд.

— Уходи! — отвернулась я, пытаясь вернуть себе чувство реальности.

Я посмотрела на кашу. На ложку с мёдом, уже залитым внутрь — так, как я люблю.

И впервые за девять месяцев почувствовала: жизнь не закончилась в тронном зале. Она просто изменила форму. Стала тише. Больнее. Но — настоящей.

Ткань соскользнула с плеч — тихо, как последний вздох перед смертью. Я сел на край кровати, чувствуя, как пружины прогнулись под моим весом.

Она сидела напротив. Бледная. Худая. С ожогом на запястье — зеркалом моего собственного. Мои пальцы дрогнули, цепляясь за пояс штанов. Снять их? Нет. Берберт сказал — до пояса. И я был благодарен старику за эту милость. Потому что если бы она увидела, как моё тело отвечает на её присутствие…

Я даже не разрешил этой мысли говорить дальше.

Я лег.

Спина коснулась бархата — холодного, чужого. Раньше этот бархат грели её бёдра. Её дыхание. Её слёзы, когда я входил в неё слишком глубоко, слишком жадно. Теперь здесь лежал я — обнажённый не телом, а душой.

Закрыл глаза.

Не потому что боялся её взгляда. Боялся своего. Боялся, что в них она прочтёт правду: я хочу её. Хочу до безумия. Хочу так, что когти впиваются в ладони под одеялом, чтобы не схватить её за запястья и не прижать к себе. Чтобы не вдохнуть запах лилий в её волосах — тот самый, что выветрился за девять месяцев проклятия, но живёт в моей памяти, как призрак.

— Изобразите «без сознание», — прошептал Берберт.

Я замедлил дыхание. Сделал его ровным, глубоким. Но внутри всё горело. Каждый нерв натянулся, как тетива лука. Я ждал. Ждал её рук. Ждал боли — потому что боль от неё милее, чем пустота без неё.

Дракон почувствовал это первым.

Она боялась. Не магии. Меня. Моего тела, которое помнило её лучше, чем она сама. Моего запаха — пепел и корица — который когда-то заставлял её мурлыкать, как кошку, а теперь, наверное, вызывал тошноту.

Пальцы зависли над моей грудью.

Воздух сгустился. Я почувствовал их тепло сквозь сантиметр пустоты — как будто она уже касалась меня. Мышцы на груди напряглись. Шрамы заныли — не от старых ран. От предвкушения. От того, что её руки, те самые, что корчились от боли проклятия, сейчас будут лежать на мне. Лечить. Или жечь. Мне было всё равно. Лишь бы касались.

Она прочитала заклинание.

Слова разбились на губах — неуверенные, дрожащие. Но магия их узнала. Потому что магия не слушает слова. Она слушает сердце. А её сердце… её сердце всё ещё билось в такт моему. Я чувствовал это под рёбрами — там, где раньше пульсировала метка. Теперь там жила только пустота. Но пустота откликалась на её голос.

Вдох.

“Прикоснись, — рычал дракон. — Даже если это будет больно. Даже если ты сожжёшь меня дотла. Прикоснись”.

Её пальцы легли на мою кожу.

Не «коснулись». Легли. Полностью. Пальцы раскрылись, как цветы в темноте, и прижались к моим шрамам.

Но тело не верит лжи.

Её ладони легли точно туда, где я носил её имя, выжженное в плоти шрамами войны.

Я едва не застонал от наслаждения.

Я чувствовал ее руки… Снова… Хотя уже не верил, что однажды она снова положит их мне на грудь. И это прикосновение и успокаивало дракона, и, наоборот, заставляло его хотеть большего.

Её магия хлынула в меня — не рекой, а пожаром. Не потому, что она хотела причинить боль. Потому что боль была в ней самой. Боль предательства. Унижения. Одиночества. И эта боль искала выход — через мою кожу, через мои нервы, через мою душу.

Ожог пронзил грудь — острый, ледяной. Кожа зашипела. Я почувствовал, как ее руки выжигают меня. Но я не дёрнулся. Не открыл глаза. Принял. Принял её ярость как искупление. Пусть жжёт. Пусть рвёт. Пусть выжигает из меня всё, кроме памяти о том, как она смеялась в темноте нашей спальни.

Я не сдержал стон. Но это был не стон боли. Это был стон наслаждения. Она снова рядом. Снова…

— Руки убирай! — крикнул Берберт. — Пациент подгорает!

Она отдернула руки.

И в тот же миг я понял: мне стало холодно.

Не от исчезновения магии. От исчезновения её. От пустоты там, где секунду назад лежали её пальцы — тонкие, с синими венами под кожей, те самые, что я целовал в первую брачную ночь, шепча: «Ты моя. Только моя».

Я лежал с закрытыми глазами. Дышал часто. Слишком часто. И чувствовал, как под тканью штанов тело предаёт меня.

Встал.

Проклятье… Надеюсь, она этого не заметила.

Я сжал зубы. Так сильно, что эмаль хрустнула. Когти впились в одеяло.

Не шевелись. Не дыши. Не думай. Не думай о том, как ласкал ее тело на этом покрывале, как заворачивал ее, изнеможденную, вздрагивающую и пьяную от поцелуев, прижимал к себе, чтобы без слов, одним выдохом в ее волосы прошептать ей, насколько она восхитительна, насколько она прекрасна, насколько она… моя…

Потому что если она увидит… если она поймёт, что её руки, её боль, её ненависть — всё это возбуждает меня… она никогда не коснётся меня снова. А я… я готов принять любую боль.

Я посмотрел на нее, видя, что она смотрит на мои штаны.

Она всё понимала.

Её лицо, бледное, с расширенными зрачками, повернулось ко мне. Губы дрожали. Не от магии. От того, что она видела: как мои зрачки сузились до вертикальных щелей, как дыхание сбилось, как ткань на бёдрах натянулась от желания, которое я не мог скрыть.

Лишь бы её пальцы снова легли на мою кожу.

— Ещё раз, — прошептала она. Голос дрогнул. Не от страха. От чего-то другого. От того же, что билось во мне: телесная память, которую не убьёшь ни проклятием, ни выжженной меткой.

И я почувствовал, что что-то есть в ней. Что-то осталось на пепелище. Словно маленькая искра уцелела. Только искра. Только одна-одна. Ее можно потушить неверным движением. Или снова разжечь в пламя.

И в этом была моя истинная казнь: не боль от её магии.

А то, что я хочу этой боли. Хочу до безумия. Хочу до тех пор, пока её пальцы не станут последним, что я почувствую перед смертью.

— Мне кажется, на сегодня достаточно! — послышался голос Дуази. — Пока что хватит жертв.

— Нет!

Мы произнесли это хором. Не сговариваясь. Эта искра, которую я почувствовал. Я знал, что это именно она прошептала это: «Нет». Ее искра и моя страсть.

Сдержись. Сдержись. Сдержись.

Но дракон внутри рычал, разрывая мою волю на клочья:

Пусть видит. Пусть знает. Пусть понимает: даже после всего — я всё ещё её. Даже когда ненавижу себя за это. Даже когда знаю, что она никогда не простит. Даже когда метка выжжена дотла — я всё ещё её.

Я вышел вслед за стариком.

— Я был бы очень рад, если бы наше пособие донесло меня до башни! — заметил он, хитро усмехаясь.

— Я вообще-то император, — произнес я, глядя на старика с усмешкой. Передо мной хитрый старый лис. Который умеет повернуть все так, что кажется, иначе быть не могло.

— Нет! Сейчас ты — пособие! — заметил Дуази. — Вот отнесешь старика в башню, и снова императорствуй сколько влезет! И мы снова станем на «вы». И я даже буду кланяться…

Я поднял его на руки. А ведь он здорово придумал с «пособием». Отдать должно, это было гениально. Не пустить ее в Академию, дать мне шанс снова быть с ней рядом…

Как только дверь закрылась, а я сгрузил старика в кресло, он крякнул и отложил палку.

— Сейчас она проголодается, — вздохнул старый Дуази. — Магия всегда отнимает много сил…

Он посмотрел на чужие книги, которые стояли на полке.

— Интересно, почему у вашего притворного… ой, простите, придворного мага столько книг по темной магии? — заметил Дуази.

— Вы думаете, это он? — спросил я, резко повернувшись к старым книгам, как коршун к мыши.

— Я просто спросил, — пожал плечами старик. — А теперь, ваше императорское величество, может заниматься своими делами. А я думаю сделать уборку… Если, конечно, мой радикулит позволит. Он у меня очень щедрый. Упала монетка, а он мне такой: «А, пусть лежит! Кто-нибудь подберет!». С уборкой так же…

Я вспомнил, как сломанный зверь в короне лежал на кровати и молил женщину: «Касайся меня. Даже если это больно. Даже если ты ненавидишь. Касайся».

Если всё это подстроил Гельд — зачем ему моё прощение?

Вопрос впился в сознание острым осколком, и я сжала виски ладонями, будто пытаясь выдавить его из черепа. Боль пульсировала за глазами — не проклятие. Просто боль от мыслей, которые не хотели умолкать.

Почему он не с Бонеттой? Почему согласился быть пособием? Почему носит мне еду, словно слуга, опускаясь до того, чтобы ставить поднос на столик собственными руками — руками, что выжгли метку?

Я впилась ногтями в ладони. Каждый вопрос был ударом. Каждый ответ — пустотой.

Он хочет вернуть контроль, — шептал разум. Он сломал тебя — и теперь наблюдает, как ты ползаешь у его ног, моля о крошках его внимания.

Но тело помнило иначе.

Тело помнило, как его пальцы — те самые, что сейчас несли мне кашу с мёдом — впивались в мои бёдра в темноте спальни. Как дыхание с запахом пепла и корицы обжигало шею, когда он шептал: «Скажи моё имя. Только моё». Как его вес накрывал меня целиком — не как наказание, а как приговор, который я сама вымолила.

И сейчас, лёжа в постели с подносом на коленях, я чувствовала то же самое: приговор. Только теперь он был сладким. Мёд растаял в каше — именно так, как я люблю. Не на край ложки. Прямо в густую массу, чтобы каждый глоток был пропит сладостью.

Он помнит, — дрогнуло внутри. — Он помнит, как я ем.

И от этого знания захотелось плакать. Не от нежности. От ярости. Ярости на себя — за то, что желудок сжался не от голода. От воспоминания. За то, что тело предаёт разум каждую секунду, напоминая: ты всё ещё его. Даже когда ненавидишь.

Я поела механически, проглатывая куски вместе с горечью в горле. Прочитала текст ещё раз — вслух, чтобы голос заглушил мысли.

Мне снился он… Его жаркое тело, по которому я скользила языком…

Потом легла. Закрыла глаза. И провалилась в сон — чёрный, бездонный, как тронный зал в ту ночь.

Мне снился он.

Не император. Не палач. Мужчина.

Его тело — жаркое, покрытое шрамами, как карта моих поражений — лежало подо мной. Мои губы скользили по ключице, к шраму под рёбрами — тому месту, где раньше пульсировала метка. Я целовала ожог. Вкус кожи — солёный, горький, с привкусом пепла. Язык обводил контуры рубца, будто пытаясь вернуть то, что уничтожил огонь.

Его руки обвили мою талию — не хватая. Держа. Как будто боялся, что я исчезну, если сожмёт сильнее.

— Корианна… — прошептал он в сонном бреду. Имя прозвучало как мольба. Как рана.

Я подняла голову. Его глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели на меня. Не с властью. С болью. С той самой болью, что я видела в тронном зале, когда он выжигал метку — но тогда я не поняла: это была не его ярость. Его агония.

— Почему? — спросила я во сне. — Почему ты не поверил?

Он не ответил. Просто прижал мою ладонь к своему сердцу — к тому месту, где у него тоже зиял ожог. Зеркало моего.

И в этом прикосновении я почувствовала всё: его страх, его одиночество, его безумную, животную потребность верить — даже когда весь мир шептал обратное.

— Нет! — вырвалось из горла, когда я проснулась.

В комнате было пусто. Только камин потрескивал, отбрасывая тени на стены. Я отдышалась, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось — не от страха. От чего-то худшего. От желания.

Это просто сон, — повторила я, впиваясь ногтями в ладонь. — Ты не позволишь этому случиться снова. Должна же во мне быть хоть какая-то гордость!

Но гордость — холодная, хрупкая вещь. А тело помнило жар. Помнило вкус его кожи. Помнило, как дрожали его пальцы, когда он впервые коснулся меня без доспехов — робко, почти свято.

Тряхнув головой, словно отгоняя наваждение, я легла на другой бок. Сжала колени к груди. Старалась думать о магии. О заклинаниях. О том, как стать целителем — не для него. Для себя. Чтобы никогда больше не зависеть от чужого огня.

Но в темноте за веками всё ещё плясали образы: его шрамы под моими губами, его стон, заглушенный поцелуем, его руки — не как оружие, а как спасение.

Проснулась я от громких шагов.

— Занятия! Доброе утро!

Сонно продирая глаза, я увидела, как Берберт усаживается в кресло, опираясь на посох. Его спина была сутулой, но взгляд — острым, как лезвие.

— Так рано? — выдохнула я, чувствуя, как голова гудит от недосыпа и смятения.

— А что не так? — спросил старик, поправляя очки. — Я могу за месяц из вас сделать приличного целителя. Но только при условии постоянных занятий! Без поблажек. Без жалости. Целительство не прощает слабости — ни в себе, ни в других.

Сначала я рассказывала то, что поняла из книги — сбиваясь, путая термины, но стараясь. Потом слушала его лекцию о целительстве. О правильной постановке рук. О том, как магия течёт не из пальцев — из сердца.

— Ты должна сначала отпустить магию, — говорил он, водя узловатыми пальцами по воздуху. — Пусть разбегается по телу пациента, как вода по трещинам в камне. А потом забрать её. Вобрать в себя. И по ощущениям ты поймёшь, где у него болит. Ты почувствуешь на своём теле то место, которое причиняет боль. На мгновенье ты станешь им… И вот уже из этого ты будешь определять, что это. По тому, как твоё тело отреагировало.

Это было очень интересно. Я на мгновенье представила, что почувствовал Берберт, когда прикоснулся к моей боли, к моему проклятию. Как тьма, что грызла меня изнутри, хлынула в его грудь — и он принял её. Не отшвырнул. Не закрылся. Принял — как дождь принимает земля.

— Почему тогда маги из совета не сумели почувствовать мою боль? — спросила я, вспоминая момент унижения в тронном зале. Как их пальцы скользили по моему животу — холодные, осторожные, будто боялись запачкаться. — Они ведь тоже трогали меня?

— Потому что настоящий целитель не закрывается от боли, — ответил Берберт, и в его голосе прозвучала усталая горечь. — А они закрылись. Урвали кусочек ощущений. Наверняка почувствовали шевеление в животе — и тут же… эм… перекрылись. Они жалеют себя. Берут чуть-чуть… Чтобы не навредить себе. Чтобы сохранить лицо перед императором.

Он замолчал, глядя на свои руки — покрытые шрамами от ожогов, мозолями от посоха, пятнами чужой боли.

— А ты… — он поднял на меня светлые глаза. — Ты привыкла к боли. Значит, сможешь стать целителем. Хорошим. Настоящим. Потому что боль — не враг. Боль — язык. И пока ты его понимаешь — ты не одна. Тебе надо учиться и учиться… А мы пока даже простое заклинание освоить не можем… Ну что ж, где наше пособие?

Дверь открылась. Он вошёл — без доспехов, в чёрной тунике, натянутой на широкие плечи. Взгляд скользнул по мне и тут же отвернулся. Не из гордости. Из страха. Страха, что я прочту в его глазах то, что он сам не хочет видеть.

— Ложись, — бросил Берберт.

Гельд сел на край кровати. Руки легли на подол туники. Замер. Пальцы дрогнули — и ткань сползла вниз.

Шрамы. Глубокие, белые, пересекающие грудь, как трещины на высохшей земле. Там, где раньше пульсировала метка, зиял ожог — розовый, свежий, зеркало моего собственного.

Не он. Не он. Не он.

Я протянула руки. Пальцы зависли над его кожей. Воздух между нами дрожал. Я чувствовала его тепло сквозь сантиметр пустоты — жар дракона, который когда-то обжигал мою шею в темноте.

— Закрой глаза, — прошептал Берберт. — Вдох. Выдох. Отпусти магию.

Я закрыла глаза. Прошептала заклинание. На выдохе отпустила силу.

Она хлынула — не рекой. Ударом. Его тело дёрнулось. Мышцы напряглись под моими пальцами. Стиснутые зубы скрипнули. Под кожей на затылке проступила чешуя — тёмная, холодная. Драконья боль.

— Больно? — спросила я, не открывая глаз.

— Нет, — хрипло ответил он. Его грудь завибрировала под моими пальцами от его слов. Кончиками пальцев я почувствовала рычание.

Ложь. Я чувствовала, как дрожат его рёбра под моими ладонями. Как сжимаются мышцы живота — не от боли. От сдерживаемого стона. От того, что мои пальцы касаются его кожи, и тело предаёт его волю.

Попытка вторая. Третья. Четвёртая.

Каждый раз одно и то же: магия вырывалась из меня — рваная, злая, пропитанная унижением. Жгла его кожу. А забрать её обратно я не могла. Словно невидимая стена вставала между нами в тот миг, когда нужно было вобрать его боль в себя.

Пятая попытка.

— Представь, что это не он, — прошептала я себе. — Просто тело. Мясо и кости.

Пальцы легли на его грудь. Тёплая кожа. Знакомый ритм сердца под ладонью — слишком быстрый. Запах пепла и корицы впился в лёгкие, обжёг изнутри.

Не он.

Но тело знало правду. Пальцы сами нашли шрам под рёбрами — тот самый, что я целовала в первую ночь, когда он шептал: «Ты моя». И в этом прикосновении магия взорвалась. От того, что мои пальцы помнят его лучше, чем разум помнит предательство.

— А-а-а! — вырвалось из него. Коротко. Животно.

Я отдернула руки. Открыла глаза.

Слёзы катились по щекам. Не от жалости к нему. От бессилия. От того, что кожа горит там, где касалась его. От того, что между ног пульсирует тепло — предательское, ненавистное.

— Шестая попытка, — сказала я сквозь зубы.

— Хватит, — остановил Берберт. — Ты можешь отпустить силу. Но не можешь её забрать. Потому что закрываешься. Ты боишься почувствовать его боль — потому что это его боль.

Он поднялся, опираясь на посох.

— Тебе повезло, девочка. Самое сложное испытание для целителя — лечить того, кого любишь. Или ненавидишь. А ты… — он посмотрел на нас обоих, на наши ожоги-близнецы, — ты и то, и другое чувствуешь одновременно. Поэтому магия рвётся наружу, но не возвращается. Ты не можешь принять его боль — потому что принимаешь её как свою. А свою боль ты уже не можешь вынести. Я схожу пока в башню. Там было зелье от ожогов. Чувствую, что оно вот-вот пригодится.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

Он не открыл глаза. Просто сидел — обнажённый, израненный. Его грудь напоминала поле боя. Мне было стыдно за то, что у меня не получается, неловко, что я оставила на нем столько следов.

Но с другой стороны я осознавала, что если бы это был обычный человек, его бы уже вывернуло наизнанку от этой боли.

Тишина. Только наше дыхание. Его — тяжёлое, с драконьим эхом в горле. Моё — прерывистое, с комом из пепла и слёз.

Мне не хотелось нарушать тишину. Мыслей было много, но я не хотела, чтобы мы разговаривали.

— Корианна, — прошептал он. Не император. Просто мужчина. Сломанный. — Посмотри на меня.

Голос мягкий, понимающий, тёплый. Я стиснула зубы, чувствуя, как подступают слезы гордости. Не хочу. Не стану. Не буду.

Я не хотела. Но тело повернулось само. Взгляд упал на его грудь — на ожоги от моих рук. На шрамы, которые я когда-то целовала ночами. На живот — плоский, мускулистый, с тенью под ремнём штанов.

И тогда я увидела.

Ткань натянулась внизу. Не резко. Не грубо. Но достаточно, чтобы я поняла: его тело отвечает на мою боль. На мою ненависть. На мои руки, которые жгли его кожу.

— Не смотри, — выдохнул он, прикрывая ладонью. Но поздно. Я уже видела. Уже чувствовала, как во мне откликается то же самое — тёплое, влажное, проклятое.

— Ты возбуждён, — прошептала я. Не обвинение. Констатация. Как диагноз.

Он не ответил. Только сжал челюсти. Под кожей на шее пульсировала жила — та самая, которую я нежно кусала в экстазе.

— Это не то, что ты думаешь, — хрипло произнёс он.

— А что я думаю? — Я подалась вперёд. Слишком близко. Мои колени коснулись его бёдер. Тепло пробило через ткань тонкой рубашки. — Я думаю, что ты хочешь меня. Даже сейчас. Даже после того, как выжёг мою метку. Даже когда я жгла твою кожу. Ты хочешь меня — и это унижает тебя больше, чем любая казнь.

Его рука взлетела. На мгновенье я сжалась, словно он снова причинит мне боль. Но она просто схватила моё запястье. Пальцы обвились вокруг ожога. Не больно. Почти нежно. Там, где зияла рана, вспыхнула боль — острая, сладкая. Как поцелуй на ране.

— Да, — прошептал он. Глаза распахнулись. Янтарные, с вертикальными зрачками. В них — не власть. Голая, животная нужда. — Я хочу тебя. Каждую секунду. Каждый вдох. Даже когда ты ненавидишь меня — я хочу тебя. Даже когда ты жжёшь меня — я хочу тебя. Это не слабость. Это проклятие. И я не могу от него избавиться.

Его пальцы сжали моё запястье крепче. Не как император. Как мужчина, который теряет контроль.

— Я знаю, почему ты не можешь забрать боль обратно. Ты боишься увидеть то, что внутри меня. Ты боишься почувствовать мою боль. Боль от собственной ошибки. Боль от того, что я причинил боль тебе… Ты просто боишься, что она что-то изменит, — прошептал он.

Я посмотрела на его губы. На шрам над бровью. На ожог на груди — зеркало моего собственного.

И впервые за девять месяцев я почувствовала: я сильнее его. Сильнее императора. Сильнее дракона. Потому что могу сломать его одним прикосновением. Или спасти.

Я подняла свободную руку. Пальцы легли на его грудь — не для магии. Для прикосновения.

Кожа дрогнула под моими пальцами. Его дыхание сбилось. В горле проснулось рычание — низкое, вибрирующее, полное боли и желания.

— Я простила тебя, — прошептала я, приближаясь. Мои губы почти коснулись его шеи. Почти. — Но наши пути разойдутся. Я выбрала свой путь. Ты выбрал свой. В тот момент, когда тогда в зале ты выжигал метку, я поняла. Ты выбрал путь императора. Не мужа. Императора. И сейчас я понимаю, что моя очередь выбирать путь. И я тоже его выбрала.

— Наши пути не должны пересекаться, — повторила я, отстраняясь.

Но руки сами потянулись к нему. Пальцы дрогнули в сантиметре от его кожи.

Почему? — спросила я себя. Потому что хочу научиться? Или потому что хочу снова почувствовать его тепло — хоть так, хоть через боль?

Я не знала ответа. Но руки уже легли на его грудь.

— Почему? — прошептал Гельд.

— Потому что я так хочу, — прошептала я. И отстранилась от него. Тело не слушалось, но я заставила его отодвинуться. — Иногда мне кажется, что это ты все подстроил. Ты отдал приказ Йостену о порче, чтобы вернуться и унизить меня при всех. Чтобы у тебя появился повод развестись со мной и затащить в постель другую.

Его рука замерла на моём запястье. Пальцы разжались — не от обиды. От боли. Под кожей на затылке проступила чешуя, чёрная, как пепел.

— Если бы я хотел тебя уничтожить, — хрипло произнёс он, — я бы не стоял здесь сейчас. Я бы не позволял твоим рукам жечь мою кожу. Я бы не лежал перед тобой беззащитным, зная, что ты можешь сломать меня одним словом.

Он прижал мои пальцы к своему ожогу — тому самому, что зеркалил мой.

— Вот моя логика. Боль. Больше ничего.

— И я не знаю, — вздохнула я, осторожно высвобождая руку и отворачиваясь. — Я не знаю, почему. Это у тебя нужно спрашивать. Может, Бонетта не оправдала твоих надежд?

— Вздор, — послышался голос. — Когда я увидел тебя с животом, я чуть не сгорел в собственной ревности. И да, я допустил ошибку. Я должен был поверить тебе… И я пытался… Я не оправдываю себя. Но та ярость, которую ты видела в тронном зале, — это мысль о том, что ты предавалась любви с другим. Что его руки прижимали твои бедра к своим. Его имя ты шептала, задыхаясь от наслаждения.

— Прекрати, — замотала я головой. — Хватит! Я тебя услышала. И даже больше — простила. Но я не хочу продолжать то, что было. Ты должен меня понять… В любой момент ты снова в порыве ревности будешь готов поставить меня на колени перед всем дворцом. Если тебе снова что-то «покажется». И я не хочу стоять на коленях перед троном, пытаясь оправдаться за преступление, которое я не совершала. Точка.

Он не выжёг метку из ненависти. Он выжёг её из страха. Страха потерять меня. И теперь — теряет.

Но я уже не та женщина, которая умоляла о прощении на коленях.

— А если я скажу, что это не повторится? — произнес Гельд, снова беря мою руку и кладя себе на грудь. Я чувствовала под пальцами шероховатость шрамов.

— Забери мою боль, — прошептал он. — Забери её сейчас. Не как целительница. Как женщина. Как та, кем ты была для меня. Забери — и сделай со мной что хочешь. Я не буду сопротивляться. Только не…

Он прижал мои пальцы к своим губам, согревая дыханием.

— Я не прогоню, — гордо произнесла я. — Потому что мне нужно учиться. А ты… Ты будешь моим уроком.

Его рука скользнула по моей щеке. Мягкая, ласковая, соблазнительная. Тело мгновенно отреагировало на нее. Но я старалась делать вид, что ничего не происходит. «Хочу его…» — простонало тело. Я стиснула зубы.

— Ты ведь знаешь, — прошептал он, а его лицо приблизилось к моим губам. — Что кроме тебя мне никто не нужен…

— Прекрати так говорить! Прекрати так делать! — заволновалась я, сглатывая.

Я понимала, что прикосновение его губ к моим неизбежно. И тело хотело этого. Но душа протестовала.

Его дыхание обжигало губы, а я закрыла глаза, плотно сжав губы. Нет, даже если он поцелует, я не отвечу.

Прикосновение губ к моим, а я дернулась, словно очнувшись от сна.

— НЕТ! — твердо произнесла я, упираясь рукой в его грудь. — ПРЕКРАТИ!

Я отползла подальше, словно пытаясь взять себя в руки. Я чувствовала гордость за то, что смогла сказать: «Нет!». Но тело изнывало и просило его.

— Я не позволяла себя целовать! — произнесла я, отвернувшись.

— Ты понимаешь, что дракон внутри меня сходит с ума? Ты понимаешь это? Он никогда еще не был таким голодным, как сейчас… — слышала я шепот. — Я не могу его контролировать… Если раньше он не допускал мысли взять тебя силой, то сейчас допускает…

— Это звучит как угроза от императора! — произнесла я, дернув плечами от раздражения. Но в то же время при мысли о том, на что способен голодный дракон, напряжение внизу живота стало невыносимым.

— Нет! — резко произнес Гельд, резко прижимая меня к кровати. Я чувствовала его вес, чувствовала, как он держит мои руки, вжимая их в кровать. — Он чувствует твое желание… И отзывается на него… Ты можешь говорить, что хочешь, но ты хочешь меня. Так же сильно, как и я тебя…

— Я… — простонала я, чувствуя, как сводит с ума близость его тела. — Я могу хотеть тебя… Да. Но это не значит, что у нас что-то будет… Я не позволю этому случиться…

Гельд слез с меня, а я выдохнула. Я победила. Победила себя. Мое дыхание все еще было нервным, быстрым, как биение сердца.

Дверь открылась.

— Я понять не могу! В чем дело! — раздраженно произнес Дуази, внося книги и складывая их на заваленный книгами и свитками стол. — Я впервые за все время столкнулся с таким! Чтобы магия туда, но не обратно!

Мы смотрели на него, а он листал книги, хмуро поглядывая на нас.

— Ума не приложу, в чем дело! Хотя, тут есть кое-какое упоминание, почему магия не возвращается…

Старик захлопнул книгу.

— Боль может быть как ключом, так и замком. Некоторые люди раскрываются от боли, а некоторые замыкаются. Иногда нужно добавить боли, чтобы человек раскрылся и вернул все. Это — естественная реакция некоторых людей. Интуитивное желание вернуть боль обратно… А есть те, которые замыкаются от боли. Они не возвращают ее. Поэтому в таких случаях рекомендую попробовать мягкое прикосновение.

Мягкое прикосновение, значит?

— Понимаете, в заклинании, которое возвращается обратно вся боль… Мы же не только физические раны лечим. Но и душевные… И иногда можно почувствовать то, чего человек… хм… не хочет говорить…

Я посмотрела на Гельда.

— Однако ж, это всего лишь теория. Наверное, поэтому целителей не сильно любят! — заметил Берберт. — Так что я допускаю мысль, что кто-то просто не хочет вбирать в себя чужую боль. Словно отрицая ее… Или вот еще причина. Но так или иначе, пока что у нас ничего не получается. Увы. Занятие окончено. Надеюсь, на следующем все получится!

Старик собрал свои книги и сложил стопкой, задав прочитать два параграфа.

Они ушли, а я встала с кровати. Силы уже вернулись ко мне, поэтому я взяла книгу и села в кресло, погружаясь в чтение.

Меня саму злило, что не получается. Я отложила параграфы, а рука сама потянулась к книге, которую мне не велели трогать: «Слишком рано». Ту самую, которую читал Берберт.

Среди страниц лежал потрепанный язычок закладки, а я открыла книгу на том месте, где лежала закладка.

— Помнится, лет сорок назад, — прочитала я. — Мне пришлось иметь дело с одним благородным пациентом. Сначала все напоминало обычные жалобы, которые мне предстояло подтвердить. Я решил воспользоваться заклинанием диагностики.

И я не смог вернуть магию обратно… Я тогда еще сам удивился… Раз пробую, два пробую… Ничего… Словно он не хочет возвращать ее мне… Десять попыток не увенчались успехом, и я применил симптоматическое лечение. Оно, к моему счастью, помогло. Не прошло и недели, как этого господина обвинили в убийстве жены. Показание дала выжившая горничная супруги. И господин во всем признался. Хотя это случилось несколько месяцев назад и выглядело как несчастный случай. Я тогда задумался и решил обратиться к одному старинному другу. Он сказал мне, что такие случаи в практике — не редкость. Иногда человек сам удерживает магию, не возвращая ее. Потому что он прячет в душе тайну. Тайну, которую не хочет раскрывать.

Тайна, которую кто-то не хочет раскрывать?

Интересно, если это правда, то что это за тайна?

Я закрыла книгу и положила ее так, как она лежала до этого.

— Ты не должна вестись на него. Он — пациент. Он должен быть обезличен. Ты не должна позволять своей слабости брать над тобой верх, — произнесла я, глядя на кодекс целителя, открытый на пятидесятой странице.

— Целитель должен оставить свои чувства за порогом, — прочитала я, делая глубокий вдох. — Жалость — это смерть. Иногда чувство жалости мешает целителю. И вместо одного действенного заклинания он предпочитает другое, менее действенное… Чем губит пациента.

Я сглотнула, сжимая кулаки.

— Ненависть тоже мешает целителю. Она превращает целителя в палача. И лечение проходит очень болезненно и неэффективно. Поэтому все чувства целитель должен оставлять за дверью, прежде чем войти к пациенту. Единственное чувство, которое должно остаться в душе у целителя — желание помочь.

Ничего, я научусь… Теперь я понимала, почему старый Берберт решил, что Гельд — отличное пособие. Я должна научиться оставлять чувства за дверью. И лечить его так, словно вижу его в первый раз. А это непросто. Иногда мне кажется, что это невозможно!

День прошел в занятиях. Я ела, ходила по комнате, заучивая параграфы наизусть, чтобы от зубов отлетало, но самое главное — я пыталась заставить себя перестать думать о нем как о мужчине, а начать думать как о пациенте.

На следующее утро меня разбудил бодрый голос Берберта и звон колокольчика.

— Смотрите, что нашел! Теперь о начале занятий будет возвещать колокольчик… — полюбовался старик на старинный колокольчик на ладони. — Вы готовы отвечать урок?

Я кивнула. Сегодня я была готова и ответила на все вопросы, видя, как Берберт благосклонно кивает.

— Ну, с теорией у нас проблем нет! Так! — Он позвонил в колокольчик. — Наше пособие! На выход!

«Он — пациент. Держи себя в руках!» — Сделала я глубокий вдох, глядя на то, как Гельд раздевается.

Я отвернулась, потому что смотреть на его обнаженный торс было невыносимо!

Гельд лег на кровать — обнажённый до пояса, с грудью, изборождённой шрамами и свежими ожогами от моих рук. Его кожа дышала жаром, знакомым до мурашек на коже. Мое тело не слушалось. Оно помнило этот жар — драконий, пепельный, с привкусом корицы. Помнило, как эти же шрамы обжигали мою спину, когда он прижимал меня к стене. Помнило вкус его пота на губах, когда я целовала его ключицы в темноте и шептала, как сильно я его люблю…

— Закрой глаза, — прошептала я, цепляясь за голос Берберта как за спасательный канат. — Вдох. Выдох. Отпусти магию.

Я подняла руку. Пальцы легли на его грудь — не для магии. Для прикосновения.

Мягко. Почти невесомо. Как перышко, касающееся раны.

Кожа дрогнула под моими пальцами. Его дыхание сбилось. В горле проснулось рычание — низкое, вибрирующее, полное боли и желания.

Я закрыла глаза. Прошептала заклинание. Отпустила магию — не ударом, а дыханием. Тёплым, как летний ветер над пшеничным полем.

Магия вошла в его тело. Легко. Бесшумно. Я выдохнула и мягко потянула ее обратно, но… магия остановилась.

Не вернулась.

Она застряла внутри него — как ключ в замке. И сколько бы я ни пыталась ее вытащить, я не могла. От бессилия у меня даже пот проступил на висках.

— Так, так, так! Хватит! - послышался голос старика, а он положил мне руку на плечо.

— Я тяну ее, а он не отдает ее обратно, - выдохнула я, чувствуя, что устала так, что сил вообще не осталось. — А он должен отдать ее! Я все делаю, как нужно, но он не отдает…

Я сердито посмотрела на Гельда.

Его янтарные зрачки распахнулись. В них — не власть. Голая, животная боль.

— А может, кто-то плохо старается тянуть ее? - спросил старик с подозрением.

— Давайте я попробую на вас! - предложила я. — Или на… на ком-нибудь другом!

— Ха, девочка… Хочешь познакомиться с моим радикулитом лично? - заметил Берберт. — Ладно. Давай попробуем. Но когда мои хронические болячки начнут с тобой здороваться, ты уж терпи!

Я живо кивнула.

— Давай, - произнес старик, присаживаясь на кровать.

— Считай, что тебе принесли дедушку… Эм… Из борделя… О! - усмехнулся Берберт.

— Почему из борделя? - спросила я удивленно.

— А что, в этом слове не кроется намек, что нужно после дедушки помыть руки? - заметил Берберт. — Экзамен провален. Лечи давай…

И я положила руки ему на грудь. Магия мягко вошла и… стала выходить… Вот тут-то меня и скукожило. Я никогда не думала, что у меня может ТАК сильно болеть поясница. Это было просто адово! У меня едва слезы на глаза не выступили… Ой, а с сердцем у меня что? Изжога? Мама дорогая! Давление?

Я чувствовала, что у меня болит все и сразу. Про колени вообще молчу. Коленки — хрусть, на сердце — грусть…

— Держи ее! Я кому сказал! Сейчас завалится! - послышался голос, как сквозь вату.

Я почувствовала, как меня обняли руки Гельда, и как моя голова мягко опустилась ему на плечо.

— Сейчас пройдет! - маячило передо мной лицо старика. — Думай о том, что я со всем этим живу!

Несколько минут я даже говорить не могла. А потом стало отпускать. Сначала колени, потом спину… Не до конца.

Через полчаса я могла дышать полной грудью, без отдышки…

— Ну как? - спросил Берберт, заглядывая мне в глаза. — Старость — не радость!

— А что ж вы себя не вылечите? — прошептала я, чувствуя, как призрачная боль до сих пор аукается по телу.

— Может, я жду, когда у меня ученица научится. Сам себя целитель лечить не может… Разве что рану какую залечить. Но раны мы будем проходить на следующем занятии…

Берберт дал мне какую-то травяную настойку, а я сделала глоток, давясь от ее горечи.

— На сегодня занятие окончено, — усмехнулся старик, поглядывая на Гельда. — Пособие, будьте так любезны…

Он нехотя отпустил меня, уложив на кровать. Чувство у меня было такое, словно на мне КамАЗ развернулся. А силенок — как у воробья.

— Домашнего задания пока не будет… Хотя, если будут силы, можешь прочитать про раны… Но что-то мне подсказывает, что ты проспишь почти до утра! — усмехнулся Берберт.

— Почему? — прошептала я Гельду, утопая в мягкости подушек. — Почему ты не отпускаешь её?

“Я всё сделала правильно, — пронзило сознание. — Мягкое прикосновение. Дыхание вместо удара. Я не закрылась. Я открылась. Значит… Значит, он прячет тайну. Тайну, которую не хочет раскрывать!”.

— Занятие окончено, — произнесла я, не оборачиваясь. — Я устала.

Берберт собрал книги. Гельд молча натянул тунику, не глядя на меня. Его пальцы дрожали, когда застёгивал ремень.

Они вышли. Дверь закрылась.

Я лежала на кровати. Сил не осталось. Тело ныло от магии, от желания, от ненависти к себе за это желание. Я ненавидела себя за то, что мои пальцы помнили его кожу. За то, что между ног пульсировало тепло, когда его руки жгли ожоги на моём запястье. За то, что я хотела его — даже сейчас. Даже после всего.

“Слабость, — шептал голос внутри. — Ты слабая. И он это знает!”

Я закрыла глаза. Провалилась в полудрёму — тяжёлую, мутную, как болотная вода.

Сквозь сон я почувствовала прикосновение.

Пальцы легли на мою руку — не хватая, не требуя. Почти невесомо. Как пепел с костра, упавший на обнажённую кожу.

Я не дышала. Притворялась мёртвой. Но тело предало меня: под его прикосновением запястье заныло — не от ожога. От памяти. От того, как эти же пальцы когда-то выводили круги вокруг метки, шепча: «Ты моя. Только моя. Навсегда».

Теперь на этом месте — шрам. А его пальцы скользнули по нему, и в этом движении не было власти. Была мольба. Бессловесная, животная, разрывающая грудь изнутри.

“Не открывай глаза, — приказала себе. — Он не должен знать, что ты чувствуешь. Что твоё тело отзывается на его прикосновение, как цветок на солнце. Что между ног пульсирует пустота — та самая, которую он заполнял ночами, пока я верила в «навсегда».

Он поправил одеяло. Накрыл до подбородка — так бережно, будто я не женщина, которую он выжёг из своей жизни, а хрупкий цветок под стеклянным колпаком. Его ладонь задержалась на моём плече.

Одна секунда. Меньше вздоха. И в этой секунде я почувствовала всё: дрожь в его пальцах, тепло драконьей крови под кожей, запах пепла и корицы — тот самый, от которого раньше мурлыкала, как кошка, а сейчас сжимала веки, чтобы не выдать слёзы.

“Он сожалеет, — пронзило сознание. — Но сожаление не стирает ожоги. Не возвращает доверие. Не делает так, будто я не стояла на коленях перед всем двором, пока он сажал другую на те самые колени, что принимали мой вес в экстазе!”.

Шаги. Тихие. Осторожные. Каждый — удар в сердце. Уходи. Уходи скорее. Пока я не вскочила, не вцепилась в твои волосы, не закричала: «Почему?!» И не прижалась к твоей груди, словно маленькая девочка… Не заглянула в глаза и не прошептала: «Я все еще хочу тебя… Я не знаю, что это? Магия или нет… Но я хочу тебя… И не хочу терять…»

Дверь скрипнула. Закрылась.

Тишина.

И тогда — его голос в коридоре. Хриплый. Удивленный:

— Ты? Ты что здесь делаешь?!

Мой живот сжался. Не от страха. От чего-то хуже. От желания услышать больше. От болезненного любопытства, которое я ненавидела в себе больше, чем его предательство.

— Я соскучилась, мой император… — прошелестел женский голос. Сладкий. Ядовитый. Как мёд на лезвии.

Бонетта.

Я представила её: золотые волосы, распущенные по плечам, губы, надутые для поцелуя, пальцы, тянущиеся к его груди — к тем самым шрамам, что я целовала в темноте.

— О, если бы вы знали, как я скучала…

— Я не звал тебя, — произнес резкий, но приглушенный голос Гельда. — Ты не должна быть здесь!

Я встала и направилась к двери. Но когда я подошла к ней, шаги уже стихли.

Вот теперь я знала тайну. Рассмеявшись с горечью, я сползла по двери, пряча лицо в руках.

«Правильно сделала, что не дала себя поцеловать тогда! Правильно!» — свистели в голове словно кнут жестокие, но правдивые слова.

Значит, тайна заключается в том, что он продолжает спать с Бонеттой, хотя всем видом показывает мне, как сильно я ему дорога!

А я ведь почти поверила! Почти! Поверила в его раскаяние, в его заботу, в его искренность…

Я простонала, покачнулась, словно пытаясь вернуть себе душевное равновесие. Вот что за человек? Пока одной рукой он поправляет мне одеяло, другая рука срывает одежду с моей фрейлины.

Я замерла, глядя в одну точку. Теперь его слова: «Мне даже подумать о женщинах некогда было! Там война!» вдруг показались мне ложью. Что ж! Он прекрасно может совмещать «мысли обо мне» и стоны женщины под ним.

— Глупая, — стиснула я зубы. — Только заплачь! Я тебе сказала — только зарыдай мне тут!

Я встала, неся слезы в сторону кровати. Нет. Вот теперь я точно не поверю. Ни единому слову о любви. Значит, не дала я, даст другая? Надо же ему куда-то любовный пыл деть?

С этими мыслями я накрылась одеялом. Ничего, завтра все будет по-другому.

И впервые за девять месяцев я почувствовала не боль. Не ненависть. Не желание.

Я почувствовала голод.

Голод узнать правду. Всю. До конца. Даже если она убьёт меня окончательно. Даже если она окажется хуже предательства.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время позволила себе мечту:

Пусть он придёт завтра. Пусть ляжет на эту кровать. Пусть его кожа снова будет под моими пальцами. И пусть на этот раз магия вернётся ко мне — вместе с его болью. С его тайной. С его правдой.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком замка — слишком тихим для того, чтобы заглушить эхо её дыхания за стеной. Я стоял в коридоре, прижав лоб к холодному базальту, и вдыхал — не воздух, а призрак её запаха: лилии, смешанные с горечью пота после магии, с теплом кожи, которую только что касались мои губы во сне. В штанах натянулась ткань — жёсткая, предательская. Я сжал зубы, впиваясь когтями в ладони до крови. Сдержись. Она спит. Не смей возвращаться.

Именно в этот миг от стены отделилась тень.

Бонетта.

Её платье прошелестело, словно крылья бабочки. Золотые нити в вышивке отражали свет магических светильников — холодный, синеватый, будто лунный свет над пустошами Самраи. Она пахла не собой. Пахла двором: мускусом, которым приправляют сплетни, и розовой водой, под которой скрывается пустота.

— Ты? — мой голос вырвался хриплым, с драконьим эхом в горле. — Что ты здесь делаешь?

Она улыбнулась. Не губами — глазами. Бесстыжими, покорными, лживыми. Точно так же смотрела в тронном зале, когда я выжигал метку с запястья Корианны. Тогда я не заметил. Теперь замечал всё.

Её пальцы потянулись к моему камзолу — тонкие, ухоженные, с ногтями, отполированными до жемчужного блеска. Они теребили пуговицу у горла, и под кожей на затылке мгновенно проступила чешуя. Не от желания. От отвращения. Дракон внутри зарычал — тихо, с надрывом: «У-у-убери ее с глаз долой!»

Я схватил её запястья. Кости хрустнули под пальцами — не сильно, но достаточно, чтобы она вздрогнула. Её глаза расширились: не от боли. От испуга.

— Я соскучилась, мой император… — прошелестела она, и голос её был сладок, как мёд с ядом белладонны.

Я обернулся на дверь. За ней — тишина. Но я чувствовал: она спит, свернувшись калачиком на боку, с ладонью, прижатой к губам — так она всегда спала, когда думала, что я не вижу.

— Я не звал тебя, — процедил я, отпуская её у поворота, где факелы горели тусклее. Тени здесь были гуще — как будто сам камень вбирал в себя грязь тех, кто проходил мимо. — Ты не должна быть здесь.

Раздражение вспыхнуло во мне жаром — не драконьим. Человеческим. Грязным. Я схватил Бонетту за плечо и повёл по коридору, прочь от двери.

Мои пальцы впивались в бархат её платья — дорогой, импортный, с запахом чужих садов.

Она подалась вперёд. Грудь вздымалась под корсетом — искусно, как на картине. Но дракон во мне не дрогнул. Ни единого удара сердца. Ни вспышки жара в паху. Только холод. Ледяная пустота там, где должно было гореть пламя.

— Я была уверена, что вам понравилась та ночь… — прошептала она, и в её голосе дрогнула нотка сладкого томления.

— Ложь, — отрезал я, и в горле вспыхнул жар. Не для неё. Для той, за дверью. Для женщины, чьи пальцы только что жгли мою кожу магией — и в этом ожоге было больше нежности, чем во всех прикосновениях Бонетты.

Она набрала воздуха. Сжала кулаки. И вдруг — сломалась. Не красиво. Грязно. Как ломается кукла, когда нити рвутся не по сценарию.

— Стала бы я бегать за вами, как… как последняя шлюха… — слёзы потекли по щекам. Настоящие. — Стала бы я унижаться… караулить вас возле дверей вашей бывшей супруги…

— Не бывшей, — голос мой опустился до шипения. До того звука, что слышали враги перед смертью на поле боя. — Корианна — императрица. Моя жена. Моя любимая жена.

— Значит, вы просто поиграли мной и выкинули? Да? - прошептала она, а ее голос вздрогнул от слез.

В эту же секунду она опустилась на колени, сминая роскошное платье.

— Я никогда никого не умоляла о еще одной ночи, - прошептала она, опустив голову. — Никогда ни перед кем не ползала на коленях… Только вы… Неужели вам плевать на меня… Неужели вам все равно, что я сейчас стою перед вами на коленях и умоляю хотя бы о поцелуе…

Она спрятала лицо в руках.

— Вы бессердечны, - заплакала она, а потом подняла на меня полные слез глаза. — Я молю вас… еще один поцелуй… Хотя бы поцелуй… Я… я жить без вас не могу… Вы можете унижать меня как хотите… Можете даже вытереть об меня сапоги… Я все стерплю… Даже если вы ударите меня… Или позовёте стражу… Но будьте милосердны к моему сердцу!

— Нет, — сказал я, не шевелясь. Не протягивая руки. Не опускаясь до её уровня. — Вставай. И уходи. Сама.

Она замерла на коленях. Слёзы застыли на ресницах — не от боли. От шока. Никто не оставлял её на коленях. Никто не позволял ей остаться униженной — все всегда поднимали, обнимали, прощали…

Но я не все.

Я стоял над ней — не как победитель. Как тот, кто даже не заметил битвы. Её слёзы не были моей проблемой. Её колени — не моей собственностью. Её боль — не моей ответственностью.

— Ты не моя жена, — тихо произнёс я, глядя мимо неё — на дверь, за которой дышала она. — А ещё я прекрасно помню, как ты громче всех смеялась над ней, когда она стояла на коленях перед троном.

Бонетта побледнела и поднялась сама. Медленно. Платье, смятое в коленях, слезы на щеках — следы её унижения.

Она посмотрела на меня, а потом перевела взгляд на коридор, где пряталась дверь Корианны. Развернувшись, Бонетта направилась прочь, растворяясь в темноте дворца, словно призрак.

Я направился в башню к Дуази. Ещё на ступенях услышал грохот — не звон разбитого хрусталя, а глухой удар чего-то тяжёлого о камень. Звук, от которого под кожей на затылке проступила чешуя.

— Войдите! — донёсся усталый голос за дверью.

Я открыл её. Старик стоял посреди комнаты, держа в руках чёрную книгу двумя пальцами — будто прикосновение к ней жгло кожу. Его лицо было бледнее обычного, глаза — острыми, как лезвие после заточки.

— А, это вы… — он не обернулся. — Одну минутку… Я тут решил выбросить мусор.

— А что за мусор? — спросил я, глядя, как он бросает книгу к груде других — таких же чёрных, с переплётами, похожими на обугленную кожу.

— То, что осталось от предыдущего придворного мага, — Дуази вытер руки о мантию, будто смывая грязь. — Шустрым малым был. И знал толк в порчах… В настоящих порчах.

Он поднял тряпку, вытер полку — тщательно, с отвращением — и начал расставлять свои потрёпанные фолианты. Пальцы скользили по корешкам нежно, почти ласково.

— Ох, прости, милая! — спохватился он, вынимая одну книгу. — Забыл, ты не любишь стоять рядом со справочником целителя. Вот, поставлю тебя в уголок… Там тише.

Он разговаривал с книгами, как с живыми. Я смотрел на него и понимал. Великие, по-настоящему великие чародеи не носят сокровищницу, не хвастаются регалиями. У них потёртые мантии, уставший взгляд и старые книги…

— Ты хочешь сказать, что Йостен — автор порчи? — мой голос опустился до шипения. В горле вспыхнул жар — не гнев. Голод. Голод дракона, почуявшего добычу.

— Да, — кивнул Дуази. — Если бы не книжка с заломленной страницей аккурат на этой дряни. И следы ритуала… Мощного. Под ковром. Кровь, пепел, сломанные кристаллы… Кто-то очень хотел, чтобы императрица умерла красиво. Медленно. С публикой.

Он замолчал. Посмотрел на меня — не глазами старика. Глазами того, кто видел сотни смертей.

— Его ещё не нашли. Стража перерывает всё… Есть зацепки, где искать? — спросил я. Кулаки сжались сами — когти прорезали ладони до крови. Пусть течёт. Пусть помнит.

— А вы думаете, он оставит записку? «Ищи меня в подвале дома с серой крышей»? — Дуази усмехнулся — горько, без юмора. — Такого нет. Зато есть столько дряни, что башню отмывать надо неделями. Как там его звали? Йостен?

— Да.

— Его не Йостен зовут, — старик поднял обрывок пергамента с выжженным кругом. — Йорманд Стенворд. Вот его настоящее имя.

— Откуда знаешь?

— Просто, — палец скользнул по символам, выжженным в центре круга. — Некоторые ритуалы требуют полного имени. Обычному человеку этого не понять… Но если присмотреться…

Он показал: буквы, сплетённые в узор, читались через одну.

Й-о-р-м-а-н-д… С-т-е-н-в-о-р-д…

— Сомневаюсь, что магический совет расшифровал бы такое, — вздохнул Дуази. — Сейчас в Академии этому не учат. Увы.

Я взял кусок листа, рассматривая неизвестные буквы. Никакого намёка на то, что здесь написано имя.

— Вы его не видите, — заметил Дуази. — Потому вы — воин, а не целитель. А вот ваша супруга наверняка его прочитает… Так что придётся поверить мне на слово, как в тот раз, с порчей…

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Отправил запрос в Академию от вашего лица, — заметил он, не глядя на меня. — Пусть не только у меня будет бессонная ночь. А теперь можете оставить меня наедине с моим беспорядком. А то мой ревматизм уже кричит: «Хватит уборки!». Он у меня совершенно не чистоплотный!

Я вышел из башни и хотел зайти к ней. Посидеть рядом, пока она спит. Вдохнуть запах лилий на её подушке. Положить ладонь на край кровати — там, где её пальцы оставляют тепло.

Но вместо этого направился в тронный зал.

Каждый шаг эхом отдавался в черепе: Йорманд Стенворд. Йорманд Стенворд. Йорманд Стенворд.

— Начальника стражи сюда! — приказал я.

Приказ был выполнен незамедлительно.

— Йорманд Стенворд, — произнёс я, глядя в лицо стражника. — Настоящее имя беглеца. Выяснить всё. Род, связи, убежища. Каждый, кто его приютил, будет висеть на воротах до тех пор, пока вороны не оставят от него ничего, кроме костей.

— Как прикажете! — стражник исчез.

Я остался один.

Сошёл со ступеней трона. Подошёл к тому месту, где она стояла на коленях. Где мрамор впитал её слёзы, её страх, её унижение. Опустился на одно колено, касаясь пальцами пола.

Ладонь легла на камень. Холод пронзил кожу — но под ним я почувствовал другое: тепло. Её тепло. Оно ещё жило в камне, как призрак, не желающий уходить.

— Я обещаю, — прошептал я, и в горле проснулось драконье эхо — низкое, вибрирующее, полное обещания крови. — Он будет стоять здесь. На твоём месте. С выжженными коленями и сломанными пальцами. И все, кто к этому причастен, будут стоять рядом с ним.

Я поднял руку. На ладони — отпечаток её боли, впитанный камнем.

— Милосердия не будет, — прошептал я. — Только боль. Такая же, какую он подарил тебе. Каждый день. Каждую ночь. Пока он не забудет своё имя. Пока не начнёт молить о смерти.

Дракон внутри зарычал — не от жажды мести.

От голода.

Голода, который утолит только одна вещь: её рука на моей щеке. Её шёпот: «Я знаю. Я верю».

Но пока — только месть.

Потому что месть — это мост. И по этому мосту я вернусь к ней.

Даже если каждая доска будет сделана из костей Йорманда Стенворда.

Я лежала в полудрёме, цепляясь за последние секунды сна. В них не было тронного зала. Не было выжженной метки. Были только его руки — тёплые, без перчаток — и шёпот у шеи: «Разве может женщина быть такой сладкой? Я схожу с ума от одного твоего запаха. Обожаю, когда ты стонешь так сладко…»

Вот-вот скрипнет дверь. Прозвенит колокольчик Берберта: «Пора на занятие, девочка!»

Дверь открылась.

Колокольчик прозвенел — тонкий, хрустальный звон, будто лёд на реке под первым весенним лучом.

Я открыла глаза.

— Пора на занятия, — послышался голос.

Я вздрогнула. Сердце ударило в рёбра — не от страха. От узнавания. Этот тембр, эта хрипотца с драконьим эхом в горле… Я бы узнала его сквозь вой бури, сквозь крик толпы, сквозь собственную смерть.

Но он не принадлежал Берберту.

С колокольчиком и свитком в руке в комнате стоял Гельд. Без доспехов. В простой чёрной тунике, натянутой на плечи, покрытые шрамами. На правом запястье — ожог. Тот самый. Зеркало моего.

— А где… — прошептала я, глядя на дверь, будто надеясь увидеть за его спиной сутулую фигуру старика. — Где Берберт?

Гельд вздохнул. Не императорский вздох — величественный, полный власти. Человеческий. Усталый.

— Вчера он прибирался в башне до ночи. И у него опять приступ радикулита. Сказал, что сегодня мы занимаемся самостоятельно, пока он пытается… договориться с этой проклятой болью в спине. — Он положил свиток на стол. Его пальцы — те самые, что выжгли метку — коснулись пергамента осторожно, почти нежно. — Вот список. Если ему станет легче, придёт проверить результат.

— Нет, — я отвернулась к стене, впиваясь ногтями в ладони. — Я не хочу заниматься с тобой.

Обида. Горячая, вязкая, как смола. Она подступила к горлу, перехватила дыхание. Я ещё помнила вчерашний вечер: шаги в коридоре, голос Бонетты, сладкий, как мёд с ядом: «Мой император… Я так скучала…» А потом — его молчание. Его шаги, уводящие их прочь.

Ишь ты. Хочет на двух стульях усидеть. То ко мне в покои с кашей, то к фрейлине в объятия. Обычно женщины говорят: «Выбирай». А я не хочу, чтобы он выбирал. Если мужчина задумался о выборе — значит, ты ему не нужна. Ты — вариант. Один из многих.

Я проглотила горький ком в горле.

— Вот заклинание, — Гельд протянул мне лист. — Лечение ран. Я не понимаю эти каракули. Но Дуази сказал, ты прочтёшь.

Я взяла пергамент. Символы плясали перед глазами — закорючки, тени, древние знаки. Но потом… они ожили. Медленно, сонно, почти лениво превратились в буквы. В слова. В язык, который я никогда не учила, но знала — где-то глубоко, под кожей, в костях.

«Кровь течёт — боль уходит. Боль уходит — жизнь остаётся».

— Прочла, — сухо произнесла я, возвращаясь в настоящее. В холод. В обиду. — И где мы возьмём рану?

Гельд не ответил сразу. Он подошёл к столу, взял нож — не парадный, не украшенный драгоценностями. Простой стальной клинок. Положил его перед собой. Металл блеснул в свете каминного огня.

— Ты не будешь тренироваться на случайных людях, — его голос опустился, стал плотным, как бархат под пальцами. — Не на нищих, которых подбирают на улице и бросают обратно, когда надоест. Не на солдатах, которые не посмеют крикнуть от боли перед императором — даже если кишки наружу выползут.

Он взял нож за лезвие. Не драматично. Не для эффекта. Движение короткое, точное — как на поле боя, где порезы — часть жизни, а не повод для стенаний.

Клинок коснулся запястья. Резанул.

Кровь потекла — не алой струёй, как у людей. Чёрная. Густая. Кровь дракона.

— Ты с ума сошёл?! — вырвалось у меня. Я дёрнулась вперёд, чтобы отобрать у него нож, но он увёл руку в сторону, пряча нож за спиной.

Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только веки — на миг. Короче вздоха. Как будто он почувствовал не боль от пореза, а мою боль — ту, что рвёт меня изнутри.

Он протянул мне руку. Рана зияла — глубокая, ровная. Кровь собиралась в ладони, капала на пол.

Кап.

Кап.

Кап.

Чёрные капли на светлом ковре — как слёзы дракона.

— Лечи, — усмехнулся он. Не насмешливо. С горечью. С мольбой, спрятанной за маской гордости.

Я протянула руки. Дрожащие. Предательские. Мои пальцы зависли над раной — в сантиметре от кожи. Воздух между нами дрожал, как струна перед разрывом.

Пальцы коснулись раны — и в животе вспыхнуло то самое тепло, что я ненавидела в себе. Не от магии. От него. От запаха пепла и корицы, смешанного с кровью.

И сейчас, когда я должна была видеть в нём «пациента» — безымянное тело для практики — оно шептало: «Это он. Твой мужчина. Даже с выжженной меткой. Даже после всего».

— Нет! — мысленно закричала я. — Он больше не мой! Он выбрал Бонетту! Он слушал её сладкие слова, а не мои мольбы!

Я подсмотрела в свиток. Закрыла глаза. Прошептала заклинание — сбиваясь, путая слоги. Перед глазами — не символы. Дверь. Тень Бонетты. Её руки на его груди. Её губы, прижатые к его шее.

«Мой император…»

— А-а-а! — я отдёрнула руку, чувствуя, как меня ударило током. Не магией. Отвращением. Своим собственным.

Сердце гулко стучало в висках. Пальцы подрагивали, а я прижимала руки к груди.

— Ничего страшного, — его голос был тише шёпота. Он сел в кресло напротив, положил кинжал на столик. Здоровой рукой прикрыл рану — не чтобы скрыть. Чтобы остановить кровь. — Пробуй ещё. Если затянется — я обновлю.

Обновлю. Слово, от которого по коже поползли мурашки. Не сделаю ещё раз.

Обновлю. Как будто боль — не наказание, а ритуал. Как будто его тело — алтарь, на котором я должна научиться читать язык исцеления.

Я посмотрела ему в глаза. Янтарные. С вертикальными зрачками — как у зверя в темноте. В них не было страха. Не было мольбы. Была готовность. Готовность принять мою боль — даже если я направлю её на него.

— Зачем? — прошептала я, и голос предал меня — дрогнул на последнем слоге. — Зачем ты полез во всё это? Зачем режешь себя? Чтобы я пожалела? Чтобы я простила?

У меня сбилось дыхание. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит каждый удар. Бум-бум. Бум-бум. Как барабан перед казнью.

— В смысле? — уголки его губ дрогнули. Не в усмешке. В боли.

— Ты ещё не поняла? — он наклонился ближе. Не вторгаясь в пространство. Просто становясь ближе. — Ты мне нужна… Как воздух. Как огонь в жилах. Как память о том, кем я был до трона. Понимаешь?

— Я слышала вчерашний разговор, — упавшим голосом произнесла я. И тут же передразнила Бонетту — высоким, фальшивым тоном: — «Ах, мой император! Я так скучала!»

Гельд замер. На мгновение — полное безмолвие. Даже огонь в камине перестал трещать.

Потом — усмешка. Горькая. Усталая.

— Знаешь, что я хотел бы сказать тем, кто решился подслушивать? — его пальцы сжали подлокотник кресла. Когти — настоящие, драконьи — прорезали дерево. — Дослушай до конца. А то взяли моду: услышали половину — и сделали выводы. А правда… правда всегда прячется в той части, которую ты не дослушал.

Он поднял раненую руку. Кровь снова потекла по запястью — чёрная, густая, живая.

— Ты хочешь знать мою тайну? — его голос опустился до шипения. До того звука, что слышали враги перед смертью. — Моя тайна в том, что я отверг её. Встал. Оттолкнул. Сказал: «Уходи. Или я сам тебя вышвырну». А ты… ты ушла раньше. Не дослушала. И теперь носишь в себе яд — не её. Свой собственный. Яд недослушанной правды.

Он протянул мне руку. Рана зияла — открытая, уязвимая, честная.

— Лечи, Корианна. Не как императрица. Не как обиженная жена. Как целительница. Потому что целительство — это не про прощение. Это про правду. А правда… — его зрачки сузились до тонких щелей, — правда всегда болит сильнее лжи. Теперь я это знаю как никто другой.

От его слов я вздрогнула — не всем телом. Внутри. Там, где проклятие выгрызло плоть, осталась пустота. И в эту пустоту ударила его фраза — холодной иглой, вонзившейся глубже костей.

— И тебе ли этого не знать? Тебе ли не знать, каково это — знать правду, но видеть, что ее не слышат? — произнес Гельд. — Когда внутри все кричит: «Я знаю правду! Почему меня не хотят услышать?!». И сейчас мы с тобой поменялись ролями.

Я молчала. Сжала зубы так, что в висках застучала кровь — глухой, упорный барабан паники. Не слушай. Не верь. Это манипуляция. Императорская ловушка.

Но тело предало меня глубоким выдохом. В животе вспыхнуло тепло — то самое, что я ненавидела в себе.

— Теперь я пытаюсь сказать тебе правду, — продолжал он, наклоняясь ближе. Не вторгаясь. Просто становясь ближе. — Теперь я стою на моральных коленях. И молюсь, чтобы ты её услышала… Чтобы в тебе что-то дрогнуло — не разум. Сердце. Чтобы ты услышала не только свои мысли, а правду.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони — острые, как осколки зеркала, в которое я больше не смотрела. Не дрогни. Не сдавайся. Ты видела Бонетту на его коленях. Ты слышала её голос: «Мой император…»

— Но ты не видишь ничего, кроме «измены», — его голос стал тише. Больнее. — Как тогда я в тронном зале. Я видел только «измену». Потому что боялся тебя потерять больше всего на свете. Потому что каждый день думал о тебе… Потому что гнал солдат на смерть, зная, что каждая победа приближает твой поцелуй…

«Гнал солдат на смерть ради поцелуя».

Фраза провернулась внутри, как ключ. Что-то внутри щёлкнуло. Не доверие. Не прощение. Просто… трещина во льду. И сквозь неё — холодный ветер правды, от которого перехватило дыхание.

Я попыталась сглотнуть. Горло сжала рука — невидимая, ледяная. Он говорит правду. Он всегда говорил правду. А ты не дослушала.

— Ну что ж, — Гельд усмехнулся. Горько. Устало. — Я считаю, что наказание достойное. Теперь на твоём месте я…

— Я что-то не вижу, чтобы ты стоял на коленях перед всем тронным залом и терпел насмешки, — буркнула я, чувствуя, как внутри что-то пошатнулось. Не стена обиды. Доверие к себе. Тот самый фундамент, на котором я строила свою правоту. А теперь он треснул — и под ним зияла бездна: а вдруг я ошиблась?

Гельд откинулся на спинку кресла. Его пальцы сжали подлокотник — когти прорезали дерево, оставляя чёрные царапины.

— Ммм, — многозначительно протянул он. — А ты думаешь, сплетни во дворце не распространяются? Что император забросил все государственные дела, занимается ими урывками, отказался принять послов из Самраи — тех самых, с кем воевал девять месяцев — а всё ради того, чтобы лишнюю минуту провести рядом с женщиной, которая смотрит на него как на палача?

Он поднял раненую руку. Кровь снова потекла по запястью — чёрная, густая, живая.

— Они шепчутся за моей спиной, Корианна. Говорят: «Император сошёл с ума. Бросил трон ради больной женщины». А я слушаю — и молчу. Потому что каждый их шёпот — это цена за то, чтобы ты снова взглянула на меня без ненависти.

Он протянул мне руку. Рана зияла — открытая, уязвимая, честная.

— Это мои колени. Не каменные плиты тронного зала. А моё достоинство. Моя гордость. Моя императорская честь. Я положил их к твоим ногам — и ты даже не заметила.

Мои пальцы сами потянулись к ране. Дрожащие. Предательские.

— Ты просто пытаешься мной манипулировать. Неужели ты настолько отчаялся? — прошептала я, глядя на его рану и свои дрожащие пальцы. — Никто не знает, что я чувствовала, кроме меня самой. Тем более что я не сидела на коленях у мага… А Бонетта сидела на твоих. И это видела не только я. Весь двор. Каждый придворный, каждая служанка, каждый стражник у дверей.

Я резко подняла на него глаза. В горле стоял ком — не из слёз. Из льда. Льда, который я сама вырастила за девять месяцев проклятия, чтобы не сгореть дотла.

Мой голос дрожал. Как лист на ветру перед бурей. Я не смотрела ему в лицо. Только на рану. На чёрную кровь, стекающую по запястью. Так было легче. Потому что его глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — могли сломать меня одним взглядом. А рана… рана была просто плотью. Просто болью. Просто правдой.

— Что ты так усердно пытаешься скрыть от меня? — мой шёпот превратился в лезвие. — То, что провёл с ней ночь? Что её губы касались твоей шеи, пока я корчилась от боли в башне? Что её ноги обвивали твои бёдра — те самые, что я целовала в темноте?

Гельд не отвернулся. Не сжал челюсти. Просто смотрел — и в его взгляде не было защиты. Была голая, животная боль.

И вот я снова взяла разговор под контроль. Чёрт. Я чуть не дала слабину… В какой-то момент мне даже показалось, что я готова простить. На секунду. На мгновенье, когда его пальцы коснулись моего ожога. Но нет. Я оказалась сильнее красивых слов. Сильнее телесной памяти, которая шептала: «Он твой. Даже сейчас. Даже с выжженной меткой».

— Поэтому заклинание получилось на Берберте, но не на тебе, — усмехнулась я, и смех вышел горьким, как полынь. — Ты удерживаешь магию. Сознательно. Пытаешься скрыть от меня что-то важное. Например… измену.

Тишина.

Не пустая. Напряжённая. Как струна перед обрывом.

— Я не мог спать с ней, — его голос опустился до шипения. До того звука, что слышали враги перед смертью. — Дракона бы стошнило. Все это время он думал только о тебе. Каждую ночь. Каждый вдох. Даже когда я пытался убедить себя: «Она предала. Забудь» — он рычал внутри: «Она твоя. Даже сейчас. Даже с чужим ребёнком».

— Опять слова! — вырвалось у меня. — Просто слова. Ничем не подкреплённые. Как в тронном зале. «Я любил тебя». А потом — огонь на моём запястье.

Это был поединок. Самый настоящий. Не на мечах. На ранах. Моя правда против его правды. Моя боль против его боли. Два сломанных человека, стоящих над пропастью — и каждый боится сделать шаг первым.

— Ну что ж, — я подняла руку. Пальцы зависли над его раной. — Ты готов отпустить магию? Чтобы я всё увидела сама? Готов ли ты показать правду?

Я сделала паузу. Дала словам осесть.

— Я уже читала в книгах Берберта: настоящий целитель принимает не только боль. Но и мысли. И воспоминания. И страх. И стыд. Поэтому на пытках всегда присутствовал целитель. Не чтобы облегчить страдания узника. А чтобы сказать палачу: «Он лжёт» или «Он говорит правду».

Я промолчала. Посмотрела ему в глаза — впервые за весь разговор.

— Целительство — это страшный дар, Гельд. И многие целители поплатились за него головой. Королевские лекари знали тайны, которые не должен был знать никто. Кодекс молчания не спасал. Потому что правда всегда находит путь наружу.

Я сжала кулак. Почувствовала, как ногти впиваются в ладони — острые, как осколки зеркала, в которое я больше не смотрела.

— Итак. Правда. Или дальше будем спорить, чья боль сильнее? Если ты не изменял — тебе бояться нечего. Если изменял… — я усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли жалости, — …тогда магия вернётся ко мне вместе с твоим позором. И я уйду. Навсегда. Без прощаний. Без слёз. Просто уйду — и ты никогда больше не услышишь моего имени.

Его веки дрогнули. Не от страха. От чего-то худшего. От надежды.

Он протянул руку. Не раненую. Здоровую. Ладонь раскрылась — уязвимая, без когтей, без перчатки. Без защиты.

— Бери, — прошептал он, срывая тунику и ложась на кровать. — Забирай всё. Мою боль. Мои мысли. Мою тайну. Даже если она убьёт тебя. Даже если ты уйдёшь после этого. Я не буду держать. Не буду умолять. Просто… забери.

Его грудь вздымалась, а я смотрела на нее. Он обнажил ее, словно для удара.

— Я не буду держать ее. Я отпущу, - послышался голос, а я сделала глубокий вздох.

Мои руки застыли, словно я была уверена - он откажет. А теперь? Теперь, когда рука протянута к его шрамам я подумала о том, готова ли я увидеть правду? Готова ли я с ней жить? Готова ли я принять ее?

На мгновенье что-то внутри сжалось.

Пара мгновений колебаний, пара секунд сомнений. Голоса в голове, которые уверяют, что меньше знаешь - крепче спишь!

Нет. Я хочу правду! Какой бы горькой она не была.

Но я положила руки ему на грудь и прошептала заклинание на вдохе.

А потом был выдох. Долгий плавный.

Магия стала входить в его тело мягко, как поцелуй. Я медленно выпускала ее, чувствуя, как расслабляются плечи, как тело подается вперед…

Её пальцы легли на мою грудь — и мир сузился до этого прикосновения. Холодные кончики, дрожащие над шрамами.

Теперь там — только пустота и ожог, зеркало её собственной боли. Я закрыл глаза. Вдохнул запах лилий, смешанный с горечью магии. И подумал: пусть будет боль. Пусть будет ад. Лишь бы её руки касались меня ещё секунду.

Магия вошла в меня — не ударом, как прежде. Тихо. Как вор, проникающий в спальню в полночь. Теплая нить скользнула под кожу, обвила рёбра, коснулась сердца. Я почувствовал, как она тянется ко мне — не к ране на запястье, а глубже. К той ране, которую я сам себе нанёс в тронном зале. К той, которую скрываю под императорской маской.

“Не сейчас, — взмолился дракон внутри. — Не это. Всё, что угодно — но не это!”

Она ищет измену. А найдет мою боль. Боль, которую я несу в себе с тех пор, как Дуази прошептал: «Она больше не сможет забеременеть».

Магия добиралась до самых глубоких уголков души. До той тёмной ямы под рёбрами, где я спрятал знание.

Где спрятал будущее, которого у нас никогда не будет. Детские смехи в коридорах дворца. Маленькие ручонки, цепляющиеся за мои доспехи. Глаза, похожие на её — синие, как весеннее небо над горами. Всё это — пепел. Пепел, который я сам создал, когда поверил магам вместо неё. Когда выжёг метку вместо того, чтобы сжечь весь совет.

“Я готов показать ей всё, — думал я, чувствуя, как магия царапает дверь этой тайны. Но дракон прочно держит дверь, не давая ей проникнуть в эту тайну. — Её унижение в тронном зале. Мою ревность. Мою слабость. Но не это. Не то, что я украл у неё навсегда”.

Её пальцы дрогнули. Магия замерла — на грани. Она почувствовала. Почувствовала стену. И теперь тянула — мягко, настойчиво, как целитель, который знает: за болью всегда скрывается рана.

“Отпусти, — прошептал голос, похожий на голос отца. — Отпусти, пока не поздно. Пусть думает, что ты изменил. Пусть ненавидит за ложь. Но не за это. Не за то, что ты лишил её материнства!”

Я сжал челюсти. Когти прорезали ладони под одеялом — не от боли. От выбора. Выбора между её ненавистью и её болью. Между ложью, которая защитит её сердце, и правдой, которая разобьёт его окончательно.

“Я сильнее, чем ты думаешь!” — прошептал другой голос. Её голос.

И я понял.

Я не имею права решать за неё. Не имею права красть у неё право знать правду — даже если эта правда убьёт нас обоих.

“Отпускаю, — подумал я. — Бери. Забирай всё. Мою душу. Мою боль. Моё проклятие. Даже если после этого ты уйдёшь — я отпущу. Потому что ты заслуживаешь знать. Заслуживаешь выбирать. Даже если выберешь ненавидеть меня до конца дней!”

Я открыл дверь.

Магия хлынула внутрь — и вырвалась обратно. Не тихо. С рёвом. С хрустом ломающихся костей. Я почувствовал, как она вытаскивает из меня то, что я прятал: образы чёрных вен на её животе. Слова Дуази: «Проклятие выжгло эту возможность».

Мои ночи, проведённые у ее кровати, когда я думал: это моя вина. Моя. Только моя.

И тут же — её тело.

Она задрожала. Не пальцами. Всем существом. Её руки, лежащие на моей груди, взметнулись в воздух — судорожно, как крылья пойманной птицы. Рот раскрылся. Без звука. Только хрип — прерывистый, отчаянный, будто она пытается вдохнуть, но воздух превратился в стекло.

“Нет, — взревел дракон внутри. — Нет, нет, нет!”. Он попытался в последнюю секунду закрыть эту дверь.

Её глаза распахнулись. Расширились до невозможного. Зрачки — чёрные бездны. Но она не видела меня. Не видела кровати, стен, камина.

Она видела то, что я показал. Боль войны, страсть на грани разрушения, боль, которую я не могу себе простить, пустую колыбель. Тишину вместо детского плача. Мои слёзы на мраморе тронного зала — те самые, что я пролил, когда понял, что убил не только её доверие. Её будущее.

Я готов показать ей всё, кроме этого…

Её пальцы подрагивали над моей кожей — не касаясь. Они зависли в воздухе. Тело выгибалось в немом крике.

Что же она увидела?

Мои пальцы легли на его грудь — и мир рухнул.

Не плавно. Не постепенно.

Резко. Как провалившийся под ногами пол.

Как обвал в шахте: тьма, грохот, осколки реальности, вонзающиеся в плоть. Магия вошла в него — и тут же вырвалась обратно. В меня. В мою кровь. В мои кости.

“Только ты…”

Шёпот не в ушах. В мозгу. Голос дракона — низкий, раскалённый, первобытный. Не слова. Желание. Чистое, без примесей, без лжи. Желание, которое жрёт его изнутри с тех пор, как он увидел мой живот в тронном зале. Желание, которое не гаснет от времени, от боли, от выжженной метки. Желание, которое точит его, как ржавчина точит клинок.

Ты одна. Только ты. Всегда ты.

Я задохнулась. Между ног вспыхнула жаркая волна — мгновенная, предательская. Тело отозвалось на его голод так, будто девять месяцев унижения никогда не существовали. Будто его огонь не выжигал мою кожу. Будто я всё ещё та женщина, которая мурлыкала в темноте, обвивая ноги вокруг его бёдер.

Но магия не остановилась.

Она потащила меня глубже — сквозь плоть, сквозь кости, сквозь драконью чешую под кожей. И я увидела.

Коридор. Факелы. Тень у двери — золотистая, изящная. Бонетта. Её пальцы тянутся к его камзолу. Её губы шепчут: «Мой император…»

И тогда — его реакция.

Не желание. Отвращение.

Чистое, ледяное, животное.

Под кожей на затылке проступает чешуя — не от страсти, от тошноты. Его пальцы сжимают её запястья — не чтобы приласкать. Чтобы сломать. В горле клубится пламя — не для поцелуя. Для сожжения. Дракон внутри рвётся наружу не ради неё. Ради меня. Чтобы защитить то, что считает своим. Он не позволяет ей даже приблизиться к моей комнате. Он считает это кощунством.

Даже когда я ненавижу его. Даже когда я стою на коленях перед всем двором. Даже когда я умираю от проклятия в башне — он ревёт в его груди: «Она моя. Только моя. Даже мёртвая — моя».

Я почувствовала, как Бонетта падает на колени. Как он отворачивается. Как его взгляд скользит по коридору — к двери, за которой я сплю. Как он шепчет: «Вставай. И уходи. Сама».

Я видела его глазами комнату, в которой стояла обнажённая Бонетта. Я чувствовала, как дракон зовёт меня, как смотрит на неё с отвращением, на её соблазнительные позы, на её взгляды, полные страсти. А потом резкий обрыв, пустота…

И тут магия ударила в самое дно.

Тьма. Холод. Пустота.

Не в его душе. В моей.

Я увидела себя — худую, измождённую, с животом, из которого вырвалась тень. Увидела чёрные вены под кожей. Увидела, как проклятие грызёт меня изнутри — не просто плоть. То место, где должно было зародиться новое. Мёртвая земля.

Выжженная пустошь. Никаких детских смехов в коридорах дворца. Никаких маленьких ручонок, цепляющихся за доспехи. Никаких глаз, похожих на его янтарные.

Никогда.

Потому что проклятие украло это у меня. А он… Он знал. Я видела Берберта, который говорил ему об этом.

Он знал с того момента, как Дуази вытащил тень из моего чрева. Он знал — и молчал. Молчал, чтобы я не узнала правду. Молчал, чтобы я не сломалась окончательно. Молчал, как тогда молчал, когда маги сказали «беременна».

Я готов показать ей всё, кроме этого…

Но он показал.

Мои руки оторвались от его груди — не рывком. Как будто их срезали невидимым клинком. Я отшатнулась. Спина ударила о спинку кровати. Звук глухой, безэховый — как удар по трупу.

Тишина.

Не внешняя. Внутренняя. Мозг отключился. Пустота… Ни единой мысли… А потом пришли мысли… Чёрные, страшные, как тени. Одна за другой они врывались в меня, словно мечтая уничтожить меня изнутри.

Слишком много боли за раз: унижение в тронном зале, предательство Йостена, ложь Бонетты — и теперь это. Не просто невозможность любить. Невозможность быть. Быть матерью. Быть женщиной. Быть полноценной.

Я не кричала. Не плакала. Не двигалась.

Тело предало меня: дрожь — мелкая, непрерывная, как в лихорадке. Зрачки расширились до невозможного — чёрные бездны, в которых не отражался свет камина.

Рот распахнулся. Без звука. Только хрип — прерывистый, отчаянный, будто я пыталась вдохнуть, но воздух в комнате закончился. Его просто не было…

Пустая колыбель. Тишина вместо детского плача. Его слёзы на мраморе тронного зала — те самые, что он пролил, когда понял, что убил не только моё доверие. Моё будущее.

— Почему… — вырвалось из горла. Не вопрос. Хриплый обрывок слова. — Почему… ты… молчал…

Голос вернулся — тонкий, ломкий, неприятный. Он был похож на обрывок рыдания. На всхлип. Словно боль держит меня за горло и не дает сказать ни слова. Я попыталась встать с кровати. Зачем? Я не знала. Просто вдруг стала вставать. Словно тело не знало, что делать, и решило все по-своему.

— Почему ты молчал?! — закричала я, и крик разорвал тишину, как нож разрывает плоть. — Почему ты не сказал?! Почему ты лишил меня права знать?! Я пережила проклятие! Я пережила унижение! Я пережила твою руку на моей шее! Но это… это…

Я обняла себя за живот, царапая кожу ногтями.

— Это ты украл у меня сам! Ты лишил меня выбора! Ты решил за меня, что я не должна знать правду о себе!

Слёзы хлынули — не тихие, не гордые. Грязные, отчаянные, безудержные. Я рухнула на колени у кровати, корчась, как тогда в башне. Но теперь боль была другой. Не физической. Душевной. Той, что выедает изнутри, оставляя пепел.

— Я хотела детей! — рыдала я в подушку, вжимая лицо в ткань. — Я мечтала о них ночами! Я представляла, как они будут похожи на тебя! Как ты будешь учить их держать меч! Как я буду укачивать их ночью! А теперь… теперь там пустота! Навсегда! И ты знал! Ты знал и молчал!

Гельд не отвечал. Просто смотрел — с болью, которая была страшнее моих криков.

Потом его руки легли на мои плечи. Не хватая. Поддерживая.

— Убери! — выкрикнула я, пытаясь вырваться с дикой яростью отчаяния. — Не смей меня трогать! Слышишь? Не смей прикасаться!

Жар поднялся к щекам и затопил меня полностью. Даже слезы теперь казались холодными. Распущенные волосы прилипали к губам, я плевалась ими, выла, словно волчица, царапалась и кричала до хрипа.

Но он не отпустил. Просто притянул меня к себе — медленно, осторожно, как сломанную птицу. Его губы коснулись моих волос. Шеи. Виска.

— Услышь меня… Ты нужна мне, — прошептал он, и голос его дрожал — не от слабости. От сдерживаемой ярости. — Такой, какая есть. С пустотой внутри. С ожогом на запястье. С разбитым сердцем. Мне нужна только ты.

Он в исступлении прижал меня к своей груди — к шрамам, к ожогам. Его сердце билось под моей щекой — тяжело, больно, по-настоящему. Но рука, которая гладила меня по голове, дрожала… Его руки, привыкшие к мечу, к точности, к смертельным ударам, те, которые ни разу не дрогнули в бою, теперь дрожали.

— Да, династия оборвётся, — его губы коснулись моего уха. Горячие. Дрожащие. — Да, совет будет требовать новую жену. Да, придворные будут шептаться за спиной. Пусть даже не рассчитывают. Только ты. Слышишь? Только ты… Ты одна… Ты сама это почувствовала… Ты знаешь, что я чувствую… Ты это почувствовала сама… Как я могу хотеть другую женщину?

Его рука скользнула под мою рубашку — не чтобы возбудить. Чтобы согреть. Его ладонь легла на живот — на то место, где теперь жила пустота. И он не отшатнулся. Не содрогнулся. Просто прижал ладонь плотнее — как будто хотел заполнить эту пустоту собственным теплом.

Он наклонился, задрав рубашку, и стал целовать мой живот.

— Я все равно люблю его… Люблю… Я сделаю все, чтобы вернуть тебе этот шанс… - шептал он. — Все равно он мой… Даже если там не будет ребенка… Пусть даже на нас закончится империя… Пусть… Пусть хоть предки проклянут меня с того света…

Я чувствовала каждый его поцелуй, чувствовала его дыхание.

— Я найду этого мага, — задыхался он, снова положив руку на мой живот.

Теперь его глаза смотрели на меня. Я видела застывшую боль, видела слезы, которые стояли в его драконьих глазах.

— Найду Йорманда и из него куски — медленно, по одному, - задыхаясь шептал Гельд, глядя на меня затуманенными глазами, водя рукой по моему животу. Прикосновение теплой руки к коже заставляло меня дрожать.

— Я пущу на ингредиенты. Я буду пытать лично. Буду вырезать его внутренности и бросать их в котёл. Пусть осознаёт каждый миг своей боли — как ты осознавала каждый миг проклятия.

Он приподнял мой подбородок. Его янтарные глаза смотрели в мои — без маски императора. Без гордости. Только мужчина. Сломанный. Любящий. Готовый сжечь мир ради одной женщины.

— Я поставлю его перед тобой на колени, — шептал он, беря меня за подбородок. Его дыхание обжигало мои губы. — И всех, кто к этому причастен. Они будут стоять там, где стояла ты. С выжженными коленями и сломанными пальцами. А ты будешь смотреть. Я заставлю чувствовать их каждую секунду боли…

Он поцеловал меня.

Жадно. Мягко. Медленно. Его губы коснулись моих — солёные от моих слёз, тёплые от его дыхания. Я чувствовала его сбившееся дыхание…

— Я выбираю тебя, - обжёг поцелуем шёпот. — Даже с пустотой внутри. Даже без детей. Даже без метки.

Я не ответила на поцелуй. Но и не отстранилась.

— Потому что нет большего наслаждения, чем снова и снова погружаться в тебя… Нет большего счастья, чем слышать твой стон… Нет большего удовольствия, чем ласкать твоё тело… И каждый раз я буду шептать тебе об этом… Пока ты умираешь от наслаждения… А сейчас можешь плакать, реветь, кричать. Я всё выслушаю. Всё стерплю…

Его руки обвили меня — не как оковы. Как якорь.

Я не плакала. Не кричала. Просто обмякла в его объятиях, как тряпичная кукла, из которой вынули набивку. Его подбородок лёг на макушку, дыхание коснулось волос — тёплое, живое, настоящее. Я вдыхала пепел и корицу. Запах дракона. Запах моего дракона.

И впервые за час почувствовала: я не одна в этой пустоте.

Мы сидели на кровати — он прислонился спиной к изголовью, я — между его ног, прижатая к груди. Его сердце билось под моей щекой: тяжело, неровно, с перебоями. Каждый удар — признание. Я здесь. Я с тобой. Я не уйду.

За окном темнело. Пламя в камине переходило от ярко-золотого к тускло-бордовому, отбрасывая на стены тени, похожие на драконьи крылья. Я смотрела на них и думала: это конец. Это правда. Никаких детей. Никаких маленьких ручонок, цепляющихся за доспехи. Никаких глаз цвета весеннего неба.

Пустая колыбель. Навсегда.

Слёзы не шли. Они высохли внутри, оставив соль на веках и ком в горле. Я просто лежала и чувствовала его тепло — как последний луч солнца на снегу перед вечной зимой.

Он не говорил «прости». Не говорил «всё будет хорошо». Просто держал. Его пальцы перебирали мои волосы — медленно, почти незаметно. Иногда останавливались на затылке, массируя напряжённые мышцы. Иногда скользили к шее, касаясь пульса — проверяя: ты жива. Ты дышишь. Ты здесь.

Я закрыла глаза.

И впервые позволила себе не бороться с болью. Просто быть в ней. Как в тёмной воде — не тонуть, а лежать на дне, глядя вверх сквозь толщу.

Прошёл час. Может, два. Я не считала. Время потеряло значение. Осталось только: его дыхание над ухом, моё — на его груди, и эта тишина между нами — не пустая, а наполненная. Ты моя, — говорила тишина. Даже с пустотой внутри. Даже без будущего. Ты — моя.

Скрип двери разорвал завесу.

На пороге стоял Берберт, опираясь на посох. Его глаза — светлые, как зимнее небо — сразу всё поняли. Он просто прислонил посох к стене и тихо, как к раненому зверю, подошёл к кровати.

— Я показал ей, — хрипло произнёс Гельд, не отрывая подбородка от моей макушки. — Про то, что она не сможет иметь детей…

Старик опустился в кресло напротив. Его пальцы — узловатые, покрытые шрамами от ожогов — легли на край одеяла. Не на меня. Не навязчиво. Просто рядом.

— Бедная девочка, — прошептал он, и в этом шёпоте не было жалости. Было сочувствие — тяжёлое, как камень на груди. — Милая, я понимаю, что ты чувствуешь… Но я что-нибудь придумаю. Обещаю. Мы с Ревматизмом уже занимаемся этим вопросом. Я же здесь?

Я повернула лицо к плечу Гельда. Не от стыда. От того, что в горле стоял такой ком, что я боялась открыть рот.

— Вы просто хотите меня утешить, — выдавила я сквозь сжатые зубы.

— Неправда, — мягко возразил Берберт. — Утешение нужно тем, кому уже ничто не поможет. А тебе — нет. Ты жива. Ты дышишь.

Он сделал паузу. Посмотрел на Гельда — на его обожжённое запястье, на шрамы под рубашкой.

— Понимаешь, девочка, всё, что я знаю, было изучено на людях. На их плоти, их крови, их боли. Но тут речь идёт о драконе. О связи, которую никто не исследовал. Так что… всё может быть иначе. Двойка тебе. Поздравляю с первой двойкой. Я что задавал прочитать? А ты прочитала? Нет… А там, между прочим, написано… надежда — вот самое главное, что есть у целителя. Именно благодаря ей он берётся за самые страшные раны, за самые сложные случаи. Это то, что не должно угасать… Настоящий целитель всегда держит вот здесь…

Он ударил себя кулачком в сухонькую грудь.

— …надежду. Без неё ты не целитель. Без неё ты не попытаешься вытащить с того света человека… Тебя просто выжрёт тьма отчаяния. Если бы не надежда, то я бы не пытался спасти тебя в башне. Было уже поздно. Я видел, что слишком поздно… Но…

Глаза Берберта посмотрели на меня строго.

— …надежда! — прошептал он и осмотрел меня с ног до головы. — Вот моя надежда сидит и со мной разговаривает. Спорит ещё, пререкается… Но именно благодаря надежде ты осталась жива… Мы спасли тебя… Вдвоем… С императором.

— Что? — прошептала я.

— Да, тем стражником, который сидел с тобой, был он. Тем, кто помогал мне… Я понимаю, я не должен был этого рассказывать, но знай. В ту ночь он был рядом.

— Почему ты не снял шлем? — прошептала я.

— Я не мог, — послышался выдох.

— Да плакал он. Я слышал, — прокашлялся Берберт. — Стоит, сопит, зубы крошит…

Я вспомнила стражника, который гладил меня, который бережно укладывал меня на пол, вспомнила, как в прорезях для шлема мне померещились жёлтые глаза. Вспомнила, как на секунду почувствовала его запах…

— А теперь можете дуться на меня за правду, но я оставлю вас. Мы с Радикулитом тут лишние. А домашнее задание: научиться исцелять раны. Завтра проверю. Нечем заняться? Учись.

Он поковылял к посоху.

— Вот, дружочек, прогулялись… Теперь идём лечиться… Не-не-не… Только не отдышка… Вот одышка мне не нужна. Точнее, была нужна раньше… Мы же с тобой во дворец пришли работать, а не в бордель. Вот там одышка очень нужна… — ворчал он, прикрывая дверь.

Дверь закрылась. Тишина вернулась — но уже другая. Не пустая. Наполненная надеждой — тонкой, как паутина, но настоящей.

Мы сидели так ещё час. Может, два. Просто дышали. Его пальцы перебирали мои волосы. Мои пальцы впивались в кожу — не от боли. От страха отпустить. Мне казалось, что если он встанет и уйдёт, то я останусь одна в этом холоде… И я не хотела, чтобы он уходил. Теперь не хотела…

И в этой тишине что-то внутри начало меняться.

Не боль ушла. Нет. Боль осталась — глубокая, как шахта после обвала. Но рядом с ней появилось что-то новое: мысль.

Может, судьба не случайно привела меня к целительству?

Я вспомнила Берберта, который принимал чужую боль в себя. Вспомнила его слова: «Ты привыкла к боли. Значит, сможешь стать целителем».

Может, это знак? Не утешение. Не компенсация. А… смысл.

Очень хочется в это верить.

Я отстранилась — чуть-чуть. На ладонь. Посмотрела на книги на столе, на свитки, на потрёпанный фолиант с заклинаниями.

— Так, — прошептала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ладно.

Голос был ломаный, хриплый. Но мой.

Почти уверенный, почти твёрдый, почти как раньше.

— Давай с самого начала. Магия исцеления ран, — прошептала я, шмыгая носом.

Я потянулась к свитку — тому самому, с каракулями, которые я не смогла сразу прочесть вчера. Теперь символы не плясали. Они лежали спокойно, ожидая.

— Я понимаю, что умирать можно бесконечно долго, — прошептала я, разворачивая пергамент и украдкой вытирая слезы. — Так же как и прокручивать в голове мысли о том, как же так получилось… Но от этого никакой пользы не будет.

Я подняла глаза на Гельда. Его янтарные зрачки смотрели на меня — не с жалостью. С восхищением. С болью, которую он нёс за меня.

— Нужно быть сильной. Нужно двигаться дальше… Правда? — прошептала я, чувствуя, как мой голос дрогнул.

— Да, — прошептал он, едва заметно улыбнувшись.

Его губы коснулись моего лба — нежно, почти свято. Не поцелуй. Обещание.

Я вытерла последние слёзы.

— Итак, раны… — сломанным голосом произнесла я, делая глубокий вдох. — Может, однажды я смогу исцелить себя?

— Может, — ответил он тихо, но так, словно был уверен в моих силах. — Но даже если нет — ты мой ответ знаешь.

Я смотрела на него и вспоминала: как он стоял перед картой империи, как отдавал приказы, как говорил: «Я удержу каждую пядь земли». Я знала, что для него значит корона. Что он воевал не ради славы — ради наследия. Ради тех, кто придёт после.

И сейчас он готов бросить всё это в огонь. Ради меня.

Ради женщины с пустотой внутри.

— Только осторожней… — прошептала я, глядя на кинжал в его руке. — Не… не сильно режь. Не глубоко. Пожалуйста…

Он кивнул.

Клинок коснулся груди. Я на секунду зажмурилась и сжала кулаки. Но потом не выдержала и открыла глаза, видя, как клинок завершил свой путь.

Я резко с шумом сквозь зубы втянула воздух, а потом громко выдохнула.

Кровь потекла — чёрная, густая, драконья. Капля упала на ковёр. Вторая. Третья.

— Я же просила, — прошептала я, кладя руки на его рану. — Не глубоко… А ты вон как…

Он лёг на кровать, а я склонилась над ним, боясь потерять среди складок одеяла пергамент. Его запах обжёг меня раньше, чем я коснулась кожи: пепел и корица — тот самый, что я вдыхала ночами, уткнувшись носом ему в шею. Тот самый, от которого сейчас сжалось всё внутри — не от ненависти. От памяти. От тела, которое помнило его лучше, чем разум помнил предательство.

Я вдохнула, шепча заклинание, а потом выдохнула. Казалось, я выдыхаю пальцами. Руки задрожали с непривычки, а я пыталась себя успокоить.

Я смотрела на место, которое только что было раной. Она уже почти стянулась. Но не до конца.

— Может, я что-то делаю не так? — прошептала я.

Сейчас я чувствовала странную решимость. Не было той ноющей и хнычущей меня, которая готова была часами лежать и смотреть в потолок. Да, пальцы подрагивали, но я понимала. Понимала, что я должна учиться. Я хотела наполнить жизнь новым смыслом, а не сидеть и не ныть часами о том, какая я несчастная и что теперь делать.

Быстрее научусь, быстрее смогу разобраться! Может, Берберт прав? И с драконами всё иначе? — думала я, чувствуя проблески надежды.

Надежда! — слышала я его голос. Строгий голос учителя.

Да, надежда. Она напоминала верёвку, которую кто-то бросил в тёмный люк. И каждый решал, ухватиться за неё или продолжать рыдать, обнимая колени. Может, надежда и ложная… Может, я ошибаюсь… Может, нет никакого лекарства… Но если я не выберусь из этой темноты, я не узнаю, есть оно или нет?

— Сейчас я попробую ещё раз, — прошептала я, находя среди одеяла бумажку.

— Мммм… — послышался стон и вдох сквозь зубы…

— Больно? — прошептала я, видя, как рана затянулась.

Гельд молчал. А я скользнула по его телу глазами — и замерла.

Ткань штанов натянулась.

И внизу живота у меня откликнулось тепло. Не резкое, не стыдливое. Глубокое. Будто что-то внутри, давно замёрзшее под льдом проклятия, вдруг растаяло и потянулось к нему нитями, которые я не контролировала.

— Нет, не больно… — послышался его голос. Хриплый. — Просто… когда ты прикасаешься ко мне… Я не могу себя сдерживать…

Он взял одеяло и положил его поверх штанов, словно пытаясь скрыть следы преступления.

Я не отвела взгляд. Не отдёрнула руки. Просто смотрела — и позволяла себе чувствовать то, что раньше называла слабостью.

Я сглотнула. Моя рука скользнула по его груди туда, к одеялу. Я сжала колени, словно давая себе право понять, хочу ли я этого или нет…

Закрыв глаза, я прислушалась к себе. “Да, хочу… - прошептало тело, когда его рука скользнула по моей шее. Моё дыхание стало прерывистым. От его прикосновения по телу разбегалась сладкая дрожь…

Я отвела голову назад, подставляя его пальцам шею.

На улице было уже темно… Камин почти догорел. В комнате царил полумрак. Я услышала шелест одеяла и скрип кровати, чувствуя, как его рука продолжает гладить меня.

Она скользнула между рубашкой и телом, обнажая моё плечо.

Я слышала его дыхание, слышала щелчок и шелест ремня… Слышала, как он снимает штаны и бросает их на пол…

Моих губ коснулись его губы… Раздвигая их жадным поцелуем, пока рука стягивала рубашку всё ниже и ниже…

— И вот как не любить эту женщину, - слышала я дыхание, чувствуя, как он целует мою грудь.

Я чувствовала его желание.

Жаркое, настойчивое, жестокое. Оно вливалось в моё тело, а как смола: тягучая, липкая, неотделимая. И моё тело отвечало. Между ног пульсировало — не болью проклятия, а пустотой. Той самой, которую он когда-то заполнял до краёв, пока я цеплялась за его плечи и шептала его имя сквозь слёзы экстаза.

Моё тело выгнулось от наслаждения. Руки обвили мою талию, прижали к себе.

— Прости, — прошептал он кожей, губами, каждой клеткой. — Прости за каждый день, когда ты просыпалась одна. За каждый крик, который ты заглушала подушкой. За каждую слезу, которую ты вытирала, думая: «Он никогда не узнает». Я понял только одну вещь. Я готов потерять всё, кроме тебя…

Он жадно втянул запах моих волос и сглотнул.

— Я бы тебя съел, - послышался хриплый голос, похожий на рык. — Ты себе не представляешь, что я хочу с тобой сделать… Если бы я знал, что всё так обернётся, я бы отогнал самрайцев до границы. И не пошёл бы дальше, вглубь снегов… Я был дурак, я думал… “Мой отец завоевал Вильгардию! Мой дед присоединил к империи земли Шаваны и Скарды! Я тоже должен что-то сделать!” Но надо было просто разбить их и вышвырнуть обратно. И тогда я бы вернулся к тебе… Нельзя… Нельзя было оставлять тебя одну… Это моя вина. Моя вина в том, что я оставил тебя одну… Я просто боялся, что они придут сюда… Но больше этого не повторится… Ты больше не будешь одна. Никогда… Обещаю…

А я вспомнила то, что чувствовала, когда он вернул мне мою магию. Между ног пульсировало — не как боль. Как обещание. Обещание того, что будет позже. Когда раны заживут. Когда доверие вернётся. Когда мы снова станем одним — не меткой. Болью. Желанием. Любовью.

— Я хочу заполнить тебя всю, - слышала я шёпот, когда он плавно прижал мои бёдра к своим и простонал.

Я помнила свои стоны, помнила, как задыхалась в его руках. Я чувствовала всё, как раньше.

— Давай, моя девочка, - слышала шёпот.

Я зажмурилась, выгнулась ему навстречу и замерла, хватая воздух ртом и задыхаясь от наслаждения. Острого, как нож, разрезающий тьму, болезненного и такого сладкого…

Я лежала на его груди, чувствуя, как его руки обнимают меня.

— Никому не отдам, - прошептал он в мои волосы. — Пусть это будет конец империи. Но я не отдам. И не отпущу…

Я повела рукой, как вдруг увидела… метку. Она проступила сквозь ожог. Яркая, золотая, сияющая…

— Метка? - прошептала я, садясь на кровати и глядя на свою руку. Да, она сияла… Сияла под моими пальцами, словно символ надежды. Я гладила её, глядя на его руку. Там, на розовой выжженной коже тоже проступило золото.

— Я думала, что связь потеряна навсегда, - прошептала я, снова прикасаясь пальцами к ней.

— Да, она была потеряна, но не до конца, - послышался шёпот его голоса.

Гельд склонился к моей руке и едва прикоснулся губами ожога. И тут я почувствовала, как что-то капнуло на руку.

— Ты что? Плачешь? - прошептала я, шмыгая носом.

— Император не плачет, - усмехнулся Гельд. — Это не я. Это дракон…

И тут послышался стук в дверь. Взгляд Гельда резко изменился. Он стал холодным, как лезвие ножа.

— Кто? - спросил он таким голосом, от которого я бы не стала задерживаться возле двери и бежала бы по коридору.

— Есть информация по магу! - произнес кто-то из стражи. — Мы вычислили его местонахождение, но не можем к нему подобраться… Там повсюду магические ловушки… Башня среди леса. Он прячется там. Мы могли бы разрушить её, но вы сказали взять его живым!

И тут я увидела в глазах Гельда дьявольские огоньки. Чешуя пробежала по его плечам и спине.

— Скоро он будет стоять на коленях, если, конечно, я не сломаю их по дороге, перед тобой и вымаливать прощение…

— Тебе оставить охрану? — резко произнёс Гельд, уже поворачиваясь к двери. Его рука сжалась в кулак и покрылась чешуей — не от угрозы, а от внутреннего напряжения. Каждый мускул тела кричал: «Я не должен уходить. Но я должен».

— Не надо, — произнесла я твёрдо, поднимаясь с кровати. Мои пальцы сами потянулись к ожогу на запястье — привычный жест, который я уже не замечала. — Я умею лечить так, что врагам мало не покажется. Хоть что-то у меня получается хорошо.

Он замер. Взглянул на меня — не как на раненую птицу, а как на женщину, которая только что встала с колен. В его янтарных глазах мелькнуло не одобрение. Уважение. Тёмное, драконье, рождённое в огне битв.

— Ты уверена? — хрипло спросил он.

— Я — императрица, — грустно ответила я. — Даже когда стою на коленях. Даже когда меня волокут по полу. Даже сейчас.

Он кивнул. Коротко. Резко. И вышел — отдавая приказ страже стоять у двери, но не входить без моего зова. «Она сама решит, кого впускать», — услышала я сквозь щель.

И в этих словах было больше защиты, чем в десятке мечей.

Я осталась одна.

Лежала на кровати, глядя в потолок, где танцевали тени от камина. Могу сбежать, — шептал разум. Могу хлопнуть дверью. Могу уйти в ночь и никогда не оглянуться. Могу сказать: «Всё. Хватит».

Но куда бы я ни ушла — мне бы снились придворные, их смех, моя боль. Снился бы он. Снился бы позор в тронном зале, когда я стояла на мраморе с огромным животом, а весь двор смеялся над моей болью.

Я не сбежала.

Потому что бегство — это признание поражения. А я — императрица. Даже с выжженной меткой. Даже с пустотой внутри. Даже когда мир рушится вокруг — я остаюсь на троне. Пусть этот трон сейчас — моя кровать. Пусть корона — шрам на запястье. Но я всё ещё королева собственной души.

Я вздохнула — глубоко, до дна лёгких, как учил Берберт: «Дыхание — первый шаг к исцелению».

И в этот момент — стук.

Тихий. Наглый. Словно тот, кто стучит, уже считает эту дверь своей.

— Не велено пускать! — хрипло рыкнул стражник.

— Кто там? — спросила я, не вставая. Голос звучал спокойно. Холодно. Как лезвие, вынутое из ножен. Я потом подумала, а не слишком резко я ответила? А вдруг там Берберт?

— Я бы хотела поговорить с её императорским величеством, — пропела Бонетта. Её голосок — сладкий, как мёд.

Я медленно поднялась. Натянула платье-халат — белое, простое, без вышивки. Императрица не нуждается в украшениях. Её сила — в осанке. В взгляде. В молчании.

Рука скользнула по тумбочке. Пальцы нащупали холод стали — кинжал который еще недавно впивался в его руку и грудь, чтобы я могла научиться исцелять раны. Я спрятала его в складках халата. Не для удара. Для веса. Чтобы помнить: я не беззащитна.

— Пусть войдёт, — выдохнула я.

Дверь открылась.

Бонетта вошла — не как просительница. Как победительница. Её золотые волосы были уложены в сложную причёску, платье облегало стан, подчёркивая изгибы. Но в глазах надменность, а на губах триумфальная улыбка.

— И что за повод для радости? Куда садишься? Я тебе разрешения не давала! — спросила я, опускаясь в кресло. Не приглашая её сесть. Заставляя стоять.

Она усмехнулась. Улыбка не коснулась глаз — они остались пустыми, как два колодца без воды.

— Ах, ваше величество, — прошелестела она, прикасаясь пальцами к животу. Плоскому. Незаметному. Но её жест был театральным — будто она уже носила в себе наследника империи. — Я беременна. От императора. И считаю, что вы должны об этом знать.

Воздух в комнате сгустился. Камин треснул — искра упала на пол, зашипела и погасла.

— Да неужели? — Я не шевельнулась. Не дрогнула. Только подняла бровь — тот самый жест, которым Гельд останавливал целые армии. — И когда это ты успела? В ту ночь, когда он вышвырнул тебя из своих покоев?

Её улыбка дрогнула. На миг. Меньше вздоха.

— В ночь казни, — вздохнула она, прижимая ладони к животу. — Точнее, после… Когда он вернулся один. Опустошённый. И я… я утешила его.

— Ах, утешила, — протянула я, и в моём голосе зазвенел лёд. — Я не верю.

— А зря, — её пальцы сжали ткань платья. Белые костяшки. Нервы. — Только что беременность подтвердилась у мага. Я хотела бы порадовать этой новостью императора! Вы… вы почему смеётесь? Вы мне не верите?

Я откинула голову и рассмеялась. Не громко. Тихо. Горько. Как смеются над глупостью, которая слишком мала, чтобы её ненавидеть.

— Знаешь, кто ты? — спросила я, глядя на неё сверху вниз. Не с презрением. С жалостью. Самой страшной жалостью — той, что убивает гордость. — Ты — дура. Дорогая моя. Прекрасная, ухоженная и совершенно безмозглая дура.

Она вздрогнула. Губы дрогнули, словно готовые выплюнуть яд.

— Я прекрасно знаю, что той ночью ничего не было, — продолжила я, наклоняясь вперёд. Мои пальцы легли на подлокотник кресла — рядом с кинжалом, но не касаясь. — Потому что я видела.

Её глаза расширились. Не от страха. От непонимания.

— Видела? Как ты могла видеть? Ты была в башне! - она резко перешла на “ты”, хотя я ей этого не позволила.

— Магия целительства — штука странная, — мягко произнесла я, глядя на свои пальцы. — Иногда, когда лечишь человека… ты видишь то, что он скрывает. Даже от себя. Особенно — от себя.

Я замолчала. Дала словам осесть. Дала ей почувствовать холод, который уже полз по её спине.

— Я видела, как ты стояла перед ним голая, — продолжила я тихо. — Как извивалась, как целовала его штаны… как умоляла. А он стоял. Молчал. Смотрел на дверь — ту самую, за которой лежала я. И в его душе не было желания.

Бонетта побледнела. Её руки опустились с живота — будто тот вдруг стал ей чужим.

— Врёшь, — прошептала она, задыхаясь. — Ты врёшь!

— А ещё я знаю одну вещь, — я улыбнулась. Не злорадно. Почти ласково. — Которую не знала ты. Мой муж никогда не спит с женщиной в штанах.

Она замерла. Глаза — круглые, как блюдца.

— Почему? — выдавила она.

Видела бы она себя в зеркале. У нее сейчас такое глупое лицо!

— Потому что ему натирает, — я пожала плечами, будто объясняя ребёнку простую истину. — Ему неудобно. Мы пробовали — не получилось. Вот такая маленькая тонкость, которую ты не учла. Так что штаны он снимает сразу. Всегда. И да, ремень обычно он вытаскивает. Так скажем, маленькие приятные предпочтения… Считай, это его капризом… Я провела пальцами по запястью, все еще глядя на нее.

Бонетта стояла и молчала. Она явно рассчитывала, что я буду плакать, устрою истерику, соберу вещи и уйду… Но нет…

— А то, что ты расстегнула ремень… — я покачала головой с лёгкой усмешкой, — …это ещё не повод думать, что что-то было. Вот такая вот маленькая тонкость. Нюанс. О котором ты даже знать не могла. Но о котором знаю я, поскольку не первый год сплю с этим мужчиной.

Она отступила. Шаг. Второй. Её лицо исказилось — не слезами. Ужасом. Ужасом того, кто понял: её разоблачили не доказательствами. Знанием. Знанием тела мужчины, который никогда не был её.

— Ты… ты лжёшь! — выкрикнула она, но голос предал её — сорвался на фальцете. — Он сам говорил мне… он говорил, что хочет меня!

— Он говорил тебе «уходи», — тихо произнесла я. — А ты услышала то, что хотела услышать. Как и тогда, в тронном зале. Ты всегда слышишь только себя, Бонетта. Даже когда весь мир кричит тебе правду.

Она развернулась к двери — готовая бежать, но там уже стояла стража.

— Держите ее, - произнесла я, вставая с кресла. — Дай-ка я посмотрю тебя, дорогая моя… Заодно и узнаем, кто у нас счастливый папочка…

Стража схватила ее, ставя передо мной на колени. Я подошла к ней и положила руки на ее грудь.

— Сейчас может быть немного больно, — заметила я, видя, как Бонетта вырывается и пищит.

Я на вдохе прочитала заклинание, а на выдохе отпустила его, чувствуя, как оно стекает с моих пальцев. Я почувствовала, как под моими пальцами бьётся не сердце — а аппетит. Аппетит к трону, к короне, к моему мужчине. И в этом аппетите не было любви. Только расчёт: «Он красив. Он могущественен. Его жена умрёт — и я займу её место».

— Давай, милая, не упирайся, — произнесла я, видя, как она сопротивляется. — Я ведь всё равно всё узнаю…

Она пыталась. Честно пыталась, но по сравнению с упрямым Гельдом это было проще простого.

Я силой вытаскивала заклинание обратно, как вдруг увидела картинки.

«Ты должна стать новой императрицей! Не переживай… Я всё организовал! Пока что тебе придется побыть фрейлиной, дорогая кузина! Однажды весь двор встанет перед тобой на колени, а дракон сам возложит корону на твою голову!»

Голос был знакомым. Йостен. Я видела его усмешку, видела его серебристые волосы.

«А если тебя поймают?» — слышала я голос.

«Думаю, что не поймают. У меня на всякий случай припасена пара фокусов! Тем более, что императрица мне доверяет, как никому другому!» — заметил Йостен. И усмехнулся.

«А если станешь императрицей ты, ты же меня оправдаешь, не так ли? — рассмеялся он, листая книгу. — Хотя я уверен, что всё пройдет гладко. Я тут кое-что нашел… Вряд ли эти знатоки из совета что-то заподозрят. Они же поверхностные… Так что сомнений не будет!»

Воспоминания дёрнулись, а я увидела лицо Гельда. Почувствовала волнение. Её волнение. Он ей нравился. Она уже спала и видела, как занять мое место.

«Надо убрать Йостена… Он слишком много знает… А если он скажет? Если он скажет кому-то? Хорошо будет, если его казнят… Пусти слух! Пусти слух, что он её любовник! Тогда его точно казнят, и никто об этом не узнает!» — слышала я панические мысли в коридоре дворца.

«Я перехватил очередное письмо императрицы! Хочешь почитать? Тут прямо столько слёз и боли! — слышала я голос Йостена. Он протянул мне письмо. — Наслаждайся!»

Я видела руки, не свои, её. Видела письмо, которое она жадно читала, написанное моим почерком. То, в котором я умоляю его вернуться побыстрее…

И чувствовала, как в груди зарождается триумф. Не мой. Её.

Картинки снова стали меняться…

Видела её робкие попытки обратить на себя внимание. Видела себя со стороны и жгучую ненависть. Видела покои, видела Гельда её глазами. «Неужели я ему не нравлюсь?!» — билась в голове испуганная мысль.

Видела, как украдкой переворачивается перстень в его бокале. Она подсыпала ему что-то, чтобы я осталась одна с проклятием, а она — с ним. Холод пополз по спине. Это был не просто заговор. Это была война.

Желудок свело спазмом — не от магии. От того, что я видела её пальцы на его штанах. Её губы у его шеи. Её тело, прижатое к тому, кто принадлежал только мне. Я сглотнула желчь — горькую, как правда, которую несла в себе девять месяцев.

Она легла рядом, но не спала. Просто делала вид.

— Она проклята! — послышался голос Берберта.

— Ты уверен, что это проклятье? — в голосе Гельда тревога.

Я не вижу их, но слышу голоса. Я всё ещё делаю вид, что сплю.

Но при этом чувствую, как у меня холодеет спина. Я вижу, как сворачиваюсь комочком на чужой кровати. И как гулко бьётся моё сердце.

— Я был ректором магической Академии! Это сейчас там одни неучи неучей плодят! Но в мои времена всё было иначе! Да! Я уверен! — в голосе Берберта смертельная обида. — И я могу вам доказать! Только быстрее, прошу вас!

От этих слов я почувствовала дрожь. На глазах выступили слёзы. «Проклятье! Проклятье! Старик! Будь ты проклят!»

Потом какой-то мужчина… Незнакомый… Его руки, его губы и одна только мысль: «Только бы получилось…»

Я дёрнулась, чувствуя, как меня отпускает. Несколько глубоких вздохов, и я почти пришла в себя.

— Ну что, дорогая кузина? Пустила слух? — усмехнулась я, видя, как Бонетта побледнела. — Представляю, что ты чувствовала, когда твой дружок выжил! Полагаю, заговор был поинтересней. Я так, обрывками увидела… В общих деталях… Но даже их достаточно, чтобы тебя казнили. В башню её! В ту, в которой сидела я. Пусть пока посидит там! Перед казнью.

Словно подчиняясь моим приказам, метка на руке вспыхнула. Стража, увидев её, тут же бросилась выполнять приказ.

— Прошу вас, не надо… Я прошу вас… — слышала я крики, но уже в коридоре. — Я вас умоляю… Я ничего плохого не сделала… Ваше императорское величество…

— О! Учтивость проснулась, — усмехнулась я. — Как мило. Мило, но поздно.

Было ещё кое-что, что мне не понравилось. Я видела всё обрывками, словно кусочки плёнки… Какая-то печать на груди Йостена… Я так и не поняла, что это за печать… Ладно, разберёмся…

Я опустилась в кресло, глядя на свои руки. А ведь если бы я просто я просто сбежала в ту же Академию, я бы никогда не узнала правду… Если бы просто сидела и киснула в своём горе, то я бы никогда не стала целителем… Никогда бы не увидела то, что от меня скрывают…

Вот сколько живу — столько убеждаюсь: всё, что происходит, происходит к лучшему. Даже когда кажется обратное.

И сейчас в глубине души зажегся огонёк надежды. Может, это всё не просто так? Может, у судьбы на меня есть какие-то планы? И я слишком рано хороню мечты и надежды?

— Нет, я не брошу, — произнесла я. — Теперь точно не брошу. И заниматься буду вдвойне усердней!

Я почувствовала, что я больше не та девочка, которая наивно верит в справедливость. Я — женщина, которая её восстанавливает.

Мне кажется, за это время я состарилась. Или, может, повзрослела… Не знаю. Может, жизнь человека измеряется не годами, а болью, которую он смог пережить. Препятствиями, которым не удалось его сломать.

Я ведь всегда знала в глубине души, что императрица из меня никудышная. Что под роскошным платьем, под короной прячется маленькая девочка. Слишком добрая, слишком мягкая, слишком наивная. Та, которая пыталась дружить со слугами, та, которая смягчала приговоры, та, которая считала, что выше придворных интриг.

Но что-то изменилось. И я это чувствую.

Я услышала шаги в коридоре. Твердые, уверенные. И улыбнулась. Я узнала их сразу. Дверь открылась, а на пороге стоял Гельд.

— У меня для тебя подарок, — усмехнулся он. — Он ждёт тебя на коленях в тронном зале.

— Знаешь, у меня для тебя тоже, — усмехнулась я в ответ. — Твой подарок ждёт тебя в слезах в башне. И этот подарок утверждал мне тут, что беременный от тебя.

Гельд побледнел, глядя на меня.

— Ты что? Боялся, что я и это увижу? — спросила я. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо… И да, я прекрасно видела то, как ты очнулся в кровати от стука в дверь. И да, и я сразу поняла, что ничего не было…

— Это потому что дракон испытывал отвращение? — спросил Гельд.

— Я тебе как-нибудь потом расскажу… — улыбнулась я. — Ну что? Я снова императрица?

— Ты всегда ей была, — выдохнул Гельд.

— Тогда пусть принесут платье, — сказала я, поднимаясь. — Я хочу посмотреть на твой подарок.

И впервые я не спросила разрешения. Я приказала. И метка на запястье вспыхнула золотом — не потому что он позволил. А потому что я сама поверила: я — императрица.

Я сидела у окна, глядя, как последние лепестки вишни кружатся над садом.

Весна. Снова.

Пятнадцать раз я видела этот танец. Пятнадцать раз считала их, как дни надежды. Пятнадцать раз — как шаги к пропасти, которую уже не перепрыгнешь. Но каждый раз, когда природа начинала оживать, во мне тоже оживала надежда. Хрупкая надежда на маленькое счастье.

«Успокойся, всё хорошо… Да, не получилось в тот раз», — слышала я голос сквозь годы. «Но это просто ещё одна попытка… Ничего страшного не случилось… Мы просто попробовали… Послушай, это не такая уж высокая цена за твою жизнь…»

Эти слова стали колыбельной нашего брака.

Не «я люблю тебя». Не «ты прекрасна».

А «мы попробуем снова».

Каждый раз — с новой верой в его глазах и всё более глубокой усталостью в моих.

Даже у Берберта опустились руки. Старик, который лечил раны на поле боя и принимал чужую боль в своё измученное сердце, теперь лишь вздыхал, отнимая узловатые пальцы от моей груди: «Девочка… Может, хватит? Может, пора принять, что некоторые двери закрыты навсегда?»

Но Гельд не принимал.

— Послушай, — шептала я. — Может, мамой буду не я? Я приму любого ребенка. Я буду знать, что он твой… И буду любить его…

— Ты с ума сошла! — рычал дракон. — Я не хочу никого, кроме тебя. Я не хочу другую женщину! Даже ради ребенка!

От каждого его слова метка вспыхивала все ярче.

— Я сказал «нет»!

Я помнила тот день, как будто он был вчера.

Душный зал переполнен послами Самраи — тех самых, чьи земли Гельд когда-то выжигал огнём. Теперь они пришли с миром. И я стояла перед ними — императрица в платье цвета весеннего неба, с короной из белого золота, с меткой, пульсирующей на запястье тёплым золотом.

«Мы рады…» — начала я речь, которую репетировала.

И вдруг — туман.

Не боль. Не тошнота. Просто… выключение. Свет погас за веками, ноги предательски подкосились, и последнее, что я услышала сквозь гул в ушах — крик, разрывающий саму ткань реальности:

— Императрица! Ей плохо!

Шелест голосов, гул.

«Тише, тише…»

Голос. Его голос. Тот самый, что шептал мне в темноте башни, когда я умирала от проклятия. Тот, что рычал на весь дворец, требуя найти того, кто осмелился поднять руку на его женщину. Тот, что теперь дрожал — не от ярости, а от страха.

Я чувствовала, что мне совсем нехорошо… Глоток свежего воздуха коридора заставил меня немного прийти в себя.

— Дверь открыть! — рявкнул Гельд, и я почувствовала, как мир качнулся — он несёт меня на руках. Его сердце билось под моей щекой: тяжело, неровно, с перебоями. «Жива… Жива… Жива…» — отсчитывал каждый удар.

Мягкость подушки. Тёплое одеяло. Его тень мечется над кроватью — величественный император, дракон, повелитель империи, превратившийся в испуганного мальчика.

— Что с тобой? — его губы коснулись моих рук. Поцелуи — нежные, почти священные. Те самые, что целовали шрам выжженной метки. — Скажи мне… Только скажи…

— Просто душно стало, — прошептала я, не открывая глаз. — Устала… Наверное…

Ну еще бы! Я эту речь репетировала! Всегда нервничаю перед послами. Не хотелось, так сказать, ударить в грязь лицом. Каждое слово было выверено. Мы вроде как бы и готовы дружить, но на своих недружественных условиях.

Конечно, я нервничала. Каждое слово этой речи я оттачивала неделями — не ради блеска, а чтобы не дать Самрае ни единого повода усомниться в нашей силе. Дипломатия — не ремесло дракона. Его язык — пепел на руинах чужих столиц. А вот я предпочитала торговаться. У меня это неплохо получалось.

— Всё хорошо… Всё будет хорошо… — повторял он, как заклинание. Как молитву. Как обещание, которое сам не верил, но обязан был дать.

Шаги в коридоре. Тяжёлые, неспешные. Я уже знала. Это специально обученный стражник несёт Берберта. Старик давно отказался от палки, предпочитая молодого жеребца — «радикулит, видишь ли, требует компромиссов», — ворчал он, но глаза смеялись.

— Пррру… — пробурчал Берберт, опираясь на руку стражника. — Куда понес! Дальше я сам! Как-нибудь… Доковыляю! Эх, предсказывала мне когда-то одна гадалка, что меня будут на руках носить! Я-то думал, что это — слава! А это — ревматизм! Тьфу на него! Он вчера себя ужасно вёл!

Ворчливый старик подошёл ко мне. Его пальцы — узловатые, покрытые шрамами от чужой боли — легли на мой лоб. Потом на живот. Холодные. Мудрые. Знающие слишком много.

И замер.

— Дай-ка я ещё разочек проверю… — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не усталость. Не смирение. Недоверие к самому себе.

Он приложил ладонь снова. Дольше. Глубже. Его веки дрогнули. Брови вдруг нахмурились.

— Что там? — вырвалось у меня шёпотом. Страх сковал горло. Неужели опять какая-то дрянь? Я так не хочу болеть! Только не говори, что там всё плохо…

— Говори уже! — зарычал Гельд, хватая старика за плечи. — Что с ней?!

Берберт поднял на меня глаза. Светлые, как зимнее небо над горами.

— Всё в порядке, — усмехнулся он, и в этой усмешке звенела вся его жизнь — боль, одиночество, утраченная любовь, годы, отданные чужим ранам. — Всё нормально! Не считая того, что…

Он сделал паузу. Длинную. Мучительную. И произнёс слово, которое разорвало пятнадцать лет тишины:

— …У вас… мальчик.

Тишина.

Не пустая. Наполненная.

Гельд не кричал. Не плакал. Он опустился на колени у кровати — не как император. Как мужчина, который только что увидел божественный знак.

Я тяжело дышала, словно мне не хватало воздуха. Мне казалось, что я даже раскачиваюсь на кровати, чувствуя, как у меня на глазах выступают слезы.

— Мальчик… — дрогнувшим голосом повторил Гельд, и в его голосе было столько боли, столько любви, столько искупления, что я не выдержала.

Слёзы хлынули — не горькие. Сладкие. Как первый дождь после засухи. Я обвила руками его шею, впиваясь пальцами в волос.

— Мальчик, — плакала я, задыхаясь счастьем. Я еще не верила… Нет, не верила, но очень хотела поверить…

Гельд прижался лбом к моему животу. Его плечи дрожали. Под кожей на затылке проступила чешуя.

— Мальчик, — шёпотом повторяла я, чтобы поверить. Чтобы самой поверить в это чудо…

— Я буду учить его держать меч, — прошептал он кожей, губами, каждой клеткой. — А ты… Ты будешь укачивать его ночью. И он будет цепляться за твои пальцы…

Берберт отвернулся к окну. Вытер глаза тыльной стороной ладони.

Я положила ладонь поверх его — на живот, где теперь жила не пустота, а жизнь. Метка на запястье вспыхнула золотом — не как цепь. Как сердце. Наше общее сердце. Разбитое пятнадцатью годами мучительного ожидания. Залеченное одним словом, когда, казалось, все смирились.

— Мальчик, — беззвучно повторила я и снова заплакала, обнимая мужа дрожащими руками.

— Пойду скажу страже, чтобы не беспокоили, — буркнул Берберт, хромая к двери.

Он обернулся. Взгляд — мягкий, как закат над горами.

— Помнишь, что я тебе говорил когда-то, девочка? Надежда… Она согревает тебя, когда тебе плохо… Она светит тебе, когда вокруг темно… А сама, хитрая, просто ждет удобного случая… Эх, нет, мой друг, Радикулит! Тебя это почему-то не касается…

Берберт вышел, оставив нас одних.

Сразу на живот легли четыре дрожащие руки. Мои и мужа: “Беречь, беречь… Беречь наше маленькое чудо… Наше маленькое выстраданное чудо… ”

За окном вишнёвые лепестки кружились над садом. Пятнадцатая весна. Но впервые — не как конец. Как начало.