Печатается с разрешения The Estate of Dallas Mayr – Paula White и Graal Sp. z o.o.

© Dallas Mayr, 1984

© Перевод. Н. Нестерова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Спасибо Сьюзан Эллисон, Эйден Энтовилл, Кэрол Бейтс, Дину Калтсасу, насосу Моутсоурису, Элис Мартелл, Марджори Шепатин и Евангелине Сирианду за помощь с оригинальной версией романа, а также Ричу Чизмару, Нилу Макфитерсу и в особенности Кэролин Кессаратос за эту, обновленную. Να πας στο καλό! Всего вам хорошего!

Греция, 1984 Санторини

Всегда есть плоть…

Она отступила назад по холодному бетонному полу, стараясь рассмотреть себя до уровня бедер в маленьком зеркале, висевшем в ванной. Для этого ей пришлось отойти на середину спальни. Рядом на кровати лежала аккуратно сложенная одежда, самые приличные из ее вещей уже находились в шкафу. Чемодан другой девушки, напротив, напоминал рваную рану, его пестрое содержимое валялась на покрывале и подушках, свисало с кровати.

Лейла не помнила, как звали ту девушку. Ула или Мия? Что-то шведское. Девушка путешествовала довольно долгое время. Ее белая одежда приобрела несвежий желтоватый оттенок. Ей следовало бы найти стиральную машину. Ведь она теперь не в грязной загаженной Индии.

Она с отвращением отвернулась и снова взглянула в зеркало.

Даже теперь, когда она разделась, от нее пахло ослом.

Из порта в город ведет лестница из пятьсот шестидесяти шести ступеней. На полуденной жаре животные потели и начинали упрямиться. Погонщик разрешал им немного замедлять шаг, а потом бил хлыстом по крупу последнего, отчего он бросался бежать и пугал остальных.

Ей нравилось ездить верхом, ощущать, как под ней быстро сокращаются мускулы. Она гладила осла по шее. Шея была твердой, горячей и мокрой. Чувствовала боль животного, его усилия.

«Неважно, насколько сильно тело, – думала она, – всегда есть плоть. Мягкая и податливая».

Вот здесь!

Она сжала пальцами тонкую бледную кожу между талией и бедром.

И здесь.

Под рукой, где начиналась грудь.

Она оглянулась на кровать. Там лежал раскрытый набор для шитья.

Лейла сжала плоть на внутренней стороне бедра.

«И здесь», – подумала она. Кожу пощипывало.

Ее соседка находилась на террасе тремя этажами выше, любовалась горами в лучах заката. Лейла знала, что сейчас видит та девушка: бухту в семь миль длиной и в пять шириной, жерло спящего вулкана, освещенное сияющими лучами. Голубое небо и бесконечное голубое море, простирающееся до самого горизонта. С высоты – захватывающее зрелище, на какое-то время оно займет девушку. А Лейла быстро со всем управится. Как и всегда.

Она нашла в швейном наборе иголку и катушку с нитками. Зажала иголку губами. В боковом кармане своего дорожного чемодана отыскала коробок со спичками с названием парижского ресторана. Потом снова вернулась к зеркалу.

Лейла сама этому научилась, поначалу ей приходилось непросто, но годы спустя процесс стал приносить сначала удовлетворение, а потом и настоящее удовольствие. Она чиркнула спичкой и поднесла к ней иголку. Кончик почернел от нагара. Она вдохнула запах серы. Протерла иголку ватой.

Сжав кожу на внутренней стороне бедра, осторожно оттянула ее, чтобы она не соприкасалась с мускулами под ней, затем прижала к коже иголку и надавила, вогнав ее до середины. С закрытыми глазами она чувствовала, как иголка медленно проходит сквозь слои кожи, как клетки принимают этот длинный предмет.

Ее глаза дергались под закрытыми веками. Внутри в бедре она ощущала пульсацию, словно при ушибе. Кожа горела.

Она медленно вытащила иголку, сосредоточилась на ощущении завершенности, ее плоть миллиметр за миллиметром стягивалась, и она снова восстановилась.

«Восстановилась, но не до конца», – мелькнула у нее мысль. Клетки возражали против такого вторжения. Ее губы, грудь, живот блестели в зеркале.

Несокрушимая… но не до конца. Просто иллюзия.

Боль отступала. Она глубоко вздохнула.

Заглянула в свои бледные голубые глаза – такие сияющие и прекрасные.

Всегда есть плоть…

Которую можно покорить, победить.

Микены

Он прошел уже милю по склону горы и видел высоко на вершине вдали развалины укрепленного города – его светло-янтарные стены ярким пятном выделялись на фоне пышной зелени, покрывавшей горы. Позади остался небольшой поселок с ресторанами и барами, носившими такие названия, как «Агамемнон», «Менелай» или «Клитемнестра», туристическими лавками и отелями, мальчишками-подростками в дизайнерских джинсовых куртках, которые рассекали на своих мопедах, ревевших, как мотоциклы. Чейз даже радовался, что все это осталось где-то там.

По дороге он прошел мимо двух старинных склепов, в которых уже начались раскопки. В долине росли кипарисы, алоэ и хрупкий красный мак. Солнце припекало не слишком сильно. Тишину нарушали только порывы ветра. Он видел, как колышутся юбки туристок, а, подойдя к развалинам, придержал козырек бейсболки, защищавший от солнца.

Справа от него по высокой траве брело стадо коз и овец. Чейз остановился и какое-то время наблюдал, пока пастух не снял кепку и не уставился на него. Он посмотрел в глаза пастуху, от которого его отделяло поле.

И сразу все понял.

Пастух был очень открытым человеком.

Ему это не составляло никакой сложности.

Вспышка гнева, которую тот старательно подавлял. Ярость и праведный гнев.

Чейз понял, в чем заключается причина. Образы были такими яркими. Три дня назад несколько пьяных подростков-туристов стояли на том же месте и швыряли всякий мусор в его стадо. Банки, бутылки, недоеденные сэндвичи с сыром фета. Чейз четко видел, как пастух сначала оцепенел от неожиданности, а потом устремился к ним, размахивая кепкой и ругаясь. Чейз увидел, как мальчишки рассмеялись, стали показывать на пастуха пальцами и убежали.

Чейз почувствовал ярость этого человека, его боль и гнев.

Один козел до сих пор хромал. Мальчишка ударил его по ноге пивной бутылкой. Чейз сразу заметил этого козла посреди стада. Вот он. Совсем молодой. Любимчик пастуха, он как раз проходил мимо.

Теперь пастух забеспокоился.

Чейз пошел прочь.

Дорога была крутой. У него сбилось дыхание. В свои сорок пять он слишком много курил и пил односолодовый виски. Впрочем, ему нравились физические нагрузки. Человеку с его габаритами они необходимы, иначе он быстро размякнет. В последнее время Чейзу редко выпадала возможность потренироваться. Его живот по-прежнему оставался плоским, а плечи – мощными, однако ноги ослабли. «Когда вернусь, нужно будет заняться этим», – подумал он.

«Если вернусь».

Эта мысль ужалила его, как змея, уже второй раз за день.

«Я могу здесь умереть».

«К черту! – подумал он. – Надо идти дальше».

Слева от него тянулась узкая грунтовая дорога, на деревянной табличке около нее виднелась надпись: «Сокровищница Атрея».

В голове гудел невидимый рой сердитых насекомых. Руки дрожали.

«Да, – подумал он. – Это здесь».

Чейз вытер пот со лба. День выдался нежарким, но он оделся слишком тепло. Его серый пиджак уже выглядел потрепанным, а дорогие кожаные ботинки покрывал слой пыли.

«Элейн тебя предупреждала, – подумал он, – перед тем, как ты уехал в аэропорт. Но ты так спешил. Ты не готов. Разумеется, не готов».

Так всегда и происходило. Всегда в той или иной степени он оказывался неготовым. Просто читал мысли других людей, как при встрече с пастухом.

Или отвечал на призыв.

Он сидел за столом в переговорной в Нью-Йорке напротив своего совета директоров, когда неожиданно самым необъяснимым образом с ним заговорили Микены.

Это было даже не обращение, а крик. Страшная головная боль тут же ослепила его.

– Я должен увидеться с Тасосом, – сказал он Элейн. – Проверить, что там с экспортной сделкой.

Она к тому времени уже хорошо изучила Чейза, знала о его необычном даре и не стала задавать лишних вопросов, хотя, как и он, прекрасно понимала, что сделку можно в считаные минуты обсудить по телефону. Это был лишь предлог, чтобы она сильно не переживала. Его жена все понимала.

Пока что он даже не позвонил Тасосу. Не мог, даже если бы захотел.

Чейз едва помнил, как вышел из самолета, доехал на такси до автобусной станции, купил билет и отправился сюда.

Теперь Микены его заполучили. Он сдался на их милость.

С ним и раньше случалось нечто подобное, но теперь все обстояло иначе.

Иногда он посещал какое-то место, и оно вдруг обращалось к нему. Непременно какое-нибудь старинное место. Он ощущал прикосновение чего-то живого и древнего. И это всегда вызывало в нем сильный эмоциональный отклик. Но каждое прикосновение таило в себе опасность. Каждое немного меняло его. И Чейз чувствовал, что пока это только к лучшему.

Однако нынешний случай был иным.

Призыв напоминал скорее приказ к действию. «Тащи свою задницу в Грецию, Чейз!» Он чувствовал, как сильная твердая рука дергает за ниточки, к которым его привязали, словно марионетку.

Чейз прекрасно знал, что сопротивляться не стоит.

Он подчинился.

И теперь, щурясь на солнце, оказался, как всегда, неподготовленным, и жалел, что не взял даже темных очков.

Дома от него в той или иной мере зависели тысячи людей из компаний вроде «Лазерлэб», «Эмпкомп» или «ДЖ. Т. Ч. Импорт». Они восприняли бы его поступок как полное безрассудство, жуткую безответственность.

Но неважно.

И он уже не был тем мальчиком, который вел свои раскопки под палящим мексиканским солнцем в развалинах Теночтитлана.

Но и это уже было неважно.

Ему казалось, что он никогда в своей жизни не совершал ничего настолько важного. И не страшно, даже если он для этого уже немного староват.

Чейз научился доверять своим чувствам. Ему ничего больше не оставалось, кроме как доверять им.

Чейз взбирался вверх по дороге, проходящей сквозь заросли деревьев. Наконец он оказался перед воротами из сетки-рабицы. В домике, где находилась билетная касса, сидел маленький смуглый мужчина в темных очках. Чейз протянул ему семьдесят драхм и получил билет. Затем продолжил взбираться вверх.

Дорога уходила влево, и когда он свернул, то оказался около дромоса – коридора примерно в двенадцать футов шириной и сотню длиной, прорубленного в горе со стенами из камней, скрепленных известкой. Гигантских камней. Просто циклопических размеров. Это был самый точный термин. Казалось, что стены возводили огромные руки. Он двинулся дальше.

Теперь он спускался с пологого склона, по обе стороны от него торчали пучки пожухлой или зеленой травы, а высокий узкий вход напоминал огромный, в сорок футов высотой, кинжал, воткнутый в сердце горы – жестокий, великолепный и такой большой, что невольно начинало теряться ощущение пространства. Чейз понимал, почему древние греки изображали своих богов в человеческом облике. Разве можно определить, кто построил это сооружение: люди или божества?

Шлиман считал, что здесь находилась могила Агамемнона.

Агамемнон.

Царь, который повел греков в Трою. Наследник проклятой династии Атрея, берущей свое начало во тьме веков, с того момента, когда один брат скормил другому мясо его собственных детей. Царь суровых людей бронзового века, которые жили за шестнадцать столетий до Христа, и чьими покровителями были боги и богини земли и урожая, а не боги океана и неба с Олимпа.

Агамемнон. Убийца дочери. Убитый своей женой и царицей.

Мужской генерационный принцип. Принесенный в жертву женскому, репродуктивному.

Это происходило снова и снова по всему миру всякий раз, когда на землю обрушивались голод и бедствия. Чейз подумал, что, возможно, такой человек действительно существовал, и в этой истории есть доля истины. Его принесли в жертву, как и многих правителей до него, когда они становились слишком старыми, начинали терять силы и выносили спорные решения. Их приносили в жертву богине земли, чтобы она возродилась и все началось сызнова.

Такие традиции были у жителей Микен – людей, построивших это сооружение.

Порыв ветра взъерошил его тонкие каштановые волосы, он пригладил их ладонью и смахнул пот, стекавший струйкой по его небритому подбородку.

Гробница по-прежнему излучала энергию, которая притягивала его, словно магнит. Он чувствовал это даже у входа.

Чейз заглянул внутрь. Никого. Он опередил всех туристов. Они все еще находились в крепости на горе.

Замечательно.

Его охватило волнение, он почувствовал себя открытым, готовым покорно принимать все, что исходило от этого места. Легкая волна адреналина захлестнула Чейза. Все, как и должно быть.

«Вперед», – подумал он.

Чейз вошел внутрь.

От первого его шага толос запел ему.

По-настоящему запел.

Чейз услышал гудение пчел, но откуда оно доносилось, откуда? Он не увидел ни одной. Возможно, звук издавали земляные осы из ниш между камнями? А потом – щебетание птиц, десятков воробьев, и оно становилось все громче и громче, пока Чейз шел по гробнице. Стараясь не подпустить его к своим гнездам, птицы носились по круглому, похожему на улей помещению, сконструированному таким образом, что каждый шаг сопровождался отрывистым эхом, от которого, казалось, дрожали стены. Он пошел к центру гробницы.

Какое-то время Чейз стоял и смотрел на стены, почерневшие от костров пастухов, на огромные камни в основании стен, которые по мере возвышения стены становились все меньше и меньше, пока не сравнивались размером с обычными кирпичами и располагались на самом верху концентрическими кругами. Вскоре птицы успокоились. Воздух был прохладным и неподвижным. Единственный яркий луч солнечного света проникал через вход, омывая Чейза своим золотом.

Он очистил свои помыслы и открылся.

«Этого недостаточно», – подумал он.

Чейз ощутил прошлое, но не силу. Сила находилась где-то в другом месте. И все же рядом. Совсем близко.

Там.

Справа находилась дверь, примерно в шесть с половиной футов высотой – уменьшенная копия того громадного входа, через который он сюда вошел. Чейз не сомневался, что он на верном пути.

Вот то самое место.

Воробьи снова возмутились, когда он пересек зал и остановился около двери – ее притолока находилась всего в нескольких дюймах от макушки его головы. Чейз заглянул внутрь.

Возможно, утром в эту комнату и проникало немного солнечного света, но не сейчас.

Он всматривался в глухую, непроницаемую тьму, но ничего не увидел.

Глаза еще не привыкли. Мрак обрушился на него как физический удар.

Он поднял руку и вытянул перед собой. Она исчезла по локоть.

Чейз попытался разглядеть, что там, внутри, затем закрыл глаза и через мгновение открыл их. Ничего. Пальцы, запястье, предплечье скрылись. Дрожь пробежала по спине.

Он вытянул другую руку и шагнул вперед.

Это совсем не походило на ночной мрак. И совсем не та тьма, когда глаза закрыты. Более того, даже с закрытыми глазами темной ночью он почувствовал бы себя иначе.

Тьма была гуще, намного гуще, как на дне колодца, куда не достают солнечные лучи. Он чувствовал, как его зрачки стремительно расширяются, пытаясь адаптироваться к необычной обстановке.

Чейз медленно пробирался вперед, стараясь двигаться по прямой от двери. Воздух здесь был сырым и более прохладным. Но плесенью не пахло, только землей и чем-то чистым и твердым. Чейз не сомневался, что находится уже не в рукотворном месте. Он очутился в пещере, залегавшей глубоко во чреве горы. Чейз шел осторожно, остерегаясь трещин и ям. Медленно переставлял ноги, двигаясь на ощупь, как слепой. Он и был слепым. Как Эдип. Десять футов. Двадцать. Двадцать пять.

По-прежнему ничего, кроме тьмы. Чейз не оглядывался.

Он не слышал ничего, кроме шарканья своих шагов по твердой, покрытой рытвинами земле и собственного дыхания. Даже птицы смолкли.

Ему стало интересно, один ли он здесь.

Затем наконец его рука нащупала холодный влажный камень.

Прикосновение напоминало удар электрического тока. Он почувствовал, как внутри его тела что-то разлилось – ощущение от чьего-то сильного и чудесного присутствия. Настолько сильного, что он едва не произнес вслух: «Да, я тебя слышу. О да!»

Чейз повернулся спиной к стене и посмотрел на вход, окруженный янтарным сиянием, мускулы спины расслабились, он испытал облегчение от того, что снова обрел зрение. Его плечи упирались в шершавые камни.

А потом он замер.

Покачал головой, не веря своим глазам.

Он шел через тьму. Плыл сквозь нее.

Но оказалось, что в десяти футах по обе стороны от него на одинаковом друг от друга расстоянии на каменных плитах горели две свечи. Такими украшают праздничные торты. Совсем крошечные, они озаряли очень маленькое пространство на полу.

И все же они светились.

Санторини

Было уже поздно, когда она наконец отделалась от парня-грека из бара и вернулась в отель. Ее соседка – шведская девушка – уже спала.

«Корова», – подумала она.

Девушка была обнажена – сначала ночной воздух был холодным, но затем потеплело, и она откинула одеяло до талии. Она спала на боку, просунув одну руку под подушку, а вторую положив на нее и слегка приоткрыв рот. Ее мускулистые плечи и спину покрывал коричневый загар, а грудь, напротив, казалась бледной и мягкой.

Лейла присела на корточки у постели девушки и тихонько подула ей в лицо. Веки задрожали.

– Ты проснулась?

Но девушка спала.

Лейла рассматривала ее, вспоминая парня-грека, который пытался обнять ее на танцполе, и подумала, как легко удалось от него отделаться, когда ей этого захотелось.

– Ты ведь знаешь, что любят греческие парни? – спросила она с непроницаемым выражением лица.

Парень решил, что знает и понимающе улыбнулся, а потом засмеялся, когда она кивнула в сторону его приятеля за столиком, который тоже улыбнулся. И тут она сказала:

– Трахаться в задницу. Идите, трахните другу друга. А я посмотрю.

Теперь она улыбнулась. Это чуть ли не самое ужасное, что можно сказать греку. Парню очень хотелось ее ударить, но он сдержался. Он бы не посмел.

Шведка дышала легко и ровно. Она спала крепко. Лейла так не могла, но ее это даже радовало. Вдруг кто-нибудь придет ночью? Ограбит? Начнет трогать?

Вот так.

Она прижала указательный палец к плечу девушки и на секунду задержала его там, затем провела им у нее за лопаткой, по ребрам и наконец – под грудью. Потом она остановилась и посмотрела на нее. Лицо девушки ничего не выражало.

Она развернула руку ладонью вверх и осторожно положила ее на матрас, а затем приподняла грудь девушки, так что вся она, нежная и слегка влажная, оказалась у нее в ладони. Девушка не пошевелилась. Лейла посмотрела на сосок. Большой, светло-коричневый и мягкий.

Интересно, как долго он останется таким?

Посмотрим.

Она соединила большой и указательный пальцы и слегка сжала его. Почувствовала, как кожа сжимается и натягивается.

Долго. Очень долго.

Из горла девушки донесся тихий, почти мурлыкающий звук, и Лейла увидела, как задвигались из стороны в сторону ее глаза под веками. Значит, девушка продолжала спать. Лейла едва не рассмеялась вслух. Шведка увидела маленький сон. Она наклонилась к девушке поближе, вдохнула ее запах, в котором едва улавливались отголоски дорогого парфюма.

Может, ее стоит лизнуть. Или укусить.

Попробовать на вкус.

Но нет.

«Оставлю что-нибудь на потом», – подумала Лейла.

Микены

– Παρακαλώ.

Он подозвал официанта и заказал себе еще метаксы, осушив свой бокал у него на глазах.

– Со льдом? – уточнил по-гречески официант.

– Без, – также по-гречески ответил Чейз.

Вокруг стола была натянута белая эластичная лента, чтобы удерживать скатерть на вечернем ветру, и кто-то написал на ней: «В Греции слишком много иностранцев». Чейз подумал, что это правда, хотя написавший, возможно, сам был туристом, поскольку в отличие от местных жителей неплохо знал английский. К примеру, на вывеске над головой Чейза красовалось: «Ресторан-бар «Гомер». Тут у нас греческое обслуживание. Все на гриле».

Вот это уже другое дело.

Он проводил взглядом официанта, который шел к бару.

Чейз понимал, что выпил больше положенного – перед ним в ряд стояло три пустых бокала. Он не мог понять, почему так поступает, просто знал, что это необходимо. Ему требовалось время, чтобы освободиться от энергии места. Иногда достаточно много времени.

Мыслями он все время возвращался к свечам.

Чейз думал, что их оставил кто-то из предыдущей туристической группы, хотя никакой группы он не видел. Но это было не самое интересное.

Как он мог не заметить огонь?

Чейз читал в свое время о черных дырах в космосе, которые засасывают в себя свет, словно пылесос, но то космос, он же находился в пещере, в греческой сельской местности.

Так почему же он не заметил свечей?

Когда они догорели, а его глаза наконец привыкли к темноте, он увидел, что находится в пещере, имевшей форму неправильного круга и размером около двадцати пяти футов в глубину на двадцать футов в ширину. Его окружали высокие стены из светлого известняка. Какое-то время он пребывал в полнейшей тишине. Как призрак.

Как очень покорный призрак. Это место наполняла потрясающая энергия.

Она завладела им.

А потом вселила в него страх.

Прежде ему доводилось испытывать подобные ощущения. Один раз – в Мексике, и один – в Англии. Но хуже всего было туманным днем в Новой Англии, в тот день, когда закончилось его детство. Он не любил вспоминать о тех случаях и теперь тоже не стал.

Слишком многое он чувствовал. И слишком часто.

Желание убивать в глазах мужчины на улицах Торонто. Пожар в отеле в Сан-Франциско, унесший жизни двух детей и пожарного. Неминуемую смерть любимой тети, учительницы восьмого класса, своего отца.

«Хватит», – подумал он.

Всегда одинаково и в то же время каждый раз по-другому – так бывает, если имеешь дело со стихией, вроде воды в ручье или огня. Ты знаешь об энергии стихии. Но ее воплощение неизменно удивляет.

Ему было знакомо это чувство, глубокое, как звук камертона, точно на мгновение он оказался на невообразимом наблюдательном пункте, откуда мог видеть вращение планет – пустынных или покрытых зеленью, их рождение и гибель, возникновение гор и исчезновение морей. Это было чудесно и чудовищно. И если ему выпадало увидеть такое зрелище, то смотреть на все он мог лишь со смирением.

Даже восторг и радость, которые Чейз испытывал в такие мгновения, приносили боль.

«Это может свести с ума, если ты это допустишь».

Нужно немного приглушить это чувство. Сделать его более приемлемым.

«Именно этим ты сейчас и занимаешься, – подумал он. – Сидишь тут и пьешь».

Поэтому в какой-то степени он даже обрадовался, когда появились туристы. Они его не видели. Стояли в дверном проеме, светили внутрь фонариками и спичками, но не входили. А он сидел на корточках и наблюдал за ними из темноты, словно привидение, с трудом подавляя желание расхохотаться. Они сняли его напряжение, и он этому обрадовался, но в то же время испытал раздражение. С ними ничто не разговаривало. И ничто не заговорит. Ему одному доводилось все переживать. По-своему он любил этот дар, но и ненавидел тоже. Этот дар определял его как личность, делал в чем-то уникальным и одиноким.

Но существовала еще одна причина для раздражения. С появлением туристов пещера прервала с ним контакт, перестала общаться. А ему было необходимо это общение. Ради этого он и пришел туда.

Теперь же ему пришлось возвращаться.

«Вот поэтому, – подумал Чейз, – ты и пьешь».

Официант поставил перед ним бокал греческого коньяка, метаксы. Чейз поблагодарил и поднял бокал. Официант кивнул. Янтарная жидкость обжигала, расслабляла.

Он подумывал вернуться туда.

Вариантов было только два. Дождаться утра и постараться обогнать туристов, но на этот раз выйти пораньше, чтобы в запасе оставалось хотя бы полчаса до их появления. Возможно, этого времени хватит.

Другой – еще лучше, но опаснее. И даже немного нелепый. Так поступил бы мальчишка.

Он мог вернуться ночью и перебраться через забор.

Тогда ему уже не придется переживать из-за туристов, только из-за полиции. Но, судя по всему, полицейские здесь появлялись нечасто. Чейз с момента своего приезда не встретил никого, кто носил бы полицейскую форму.

И все-таки это было рискованно.

Чейз подумал, что в греческой тюрьме будет несладко. Впрочем, с его международными связями даже при самом худшем сценарии долго он там не задержится. Но дело не в этом. Все намного проще.

Уже стемнело.

Сама перспектива, что ночью он переберется через забор, один войдет в дромос и проникнет в гробницу, внушала ему опасения. По ночам подобные места часто становятся еще сильнее. А это даже днем обладало могучей энергией.

Чейз до сих пор слышал гул, похожий на жужжание тысячи пчел.

Что ж, посмотрим.

Он выпьет еще метаксы. И тогда решит.

«Нужно позвонить Элейн, – подумал он. – Но ты не будешь этого делать. Не сейчас. Позже».

Чейз поднял бокал и равнодушно посмотрел на свою дрожащую руку. Ничуть не страшно, просто легкая дрожь, отчего по поверхности коньяка стали разбегаться янтарные концентрические круги. Этого оказалось достаточно, чтобы в сознании всплыли воспоминания, которые еще больше заинтриговали его. Кажется, он уже понял, каким будет его решение.

Санторини

Она спала на солнце, и ей снилось, что она – не одна женщина, а три.

Первая стояла сначала на кукурузном поле, а потом – в лесу, под кипарисом, рядом с ней паслись олень и дикие козы, а на дереве сидела рысь или лев. И всему этому: кукурузному полю, дереву и животным, – она давала свое благословение, а они благословляли ее.

Вторая женщина, совершенно нагая, спокойно лежала, окруженная кольцом лунного света.

Третья женщина стояла на перекрестке, ее окружали воющие собаки, а тучи закрывали луну. Она бродила вместе с душами умерших. И никого не благословляла.

Микены

Он оплатил счет и пошел через тихий город к горам. На небе светили месяц и множество звезд, они обесцвечивали пейзаж, делая его серо-белым. Ветер стих. Чейз слышал только свое дыхание, поскрипывание кожаных ботинок и шуршание трущейся ткани – все звуки исходили от него, и это немного успокаивало. Он шел на автомате, не раздумывая, освободив свой разум от опасений и размышлений, открыв его.

Слева от ворот, внизу, между забором и мощеной булыжником дорогой, виднелось пространство, достаточно широкое, чтобы пролезть через него. Чейз прополз под оградой, чувствуя себя спокойным и готовым ко всему. Отряхнувшись, он пошел по тропинке, повернул и оказался перед длинным широким коридором, в конце которого находились гора и гробница. И все это окутывало бледное сияние.

На мгновение Чейз почувствовал, как что-то одновременно притягивает и отталкивает его, а исходило это, скорее всего, от горы. Он заволновался, ему не терпелось взять то, что ему предложат, прежние сомнения отступили. Чейз чувствовал, как энергия этого места питает его, изучает и дает указания. Ступай медленно. Не переоценивай свои силы.

Он вошел в коридор.

Снова услышал звуки.

Сначала слабые, но постепенно они становились все громче.

Наконец по спине пробежал электрический разряд.

Сначала ему показалось, что кричат летучие мыши, потом – птицы, которых он видел здесь днем. Но он ошибся. Ведь птицы щебечут, а летучие мыши… какие звуки они издают? Точно не такие. Это был голос, одинокий звук. И Чейз не мог определить его источник. Не мог связать его ни с птицами, ни со зверями, он как будто принадлежал и тем, и другим. Чейз продолжал думать о летучих мышах, как бы нелепо это ни казалось – он же понимал, что никакие это не летучие мыши, – но только мысль, что это они, позволяла ему идти дальше, поскольку летучих мышей он не боялся, а этот звук внушал ему страх.

Шипение. Завывание. Скрежет.

Все это сливалось в единый гул, который нарастал. Нарастал по мере того, как он шел вперед, медленно и неохотно, но и останавливаться желания у него не возникало. Ведь этот гул не только служил предупреждением, но и звал к себе. Манил.

Чейз чувствовал себя избранным, могущественным, и в то же время его охватывал трепет.

Дальше.

И вдруг на мгновение он действительно услышал птиц – привычное веселое щебетание, а не дикие потусторонние вопли.

Потом все возобновилось, и этот гул действовал ему на нервы, заглушал все прочие звуки, становился все яростнее по мере того, как Чейз приближался к цели, начинал напоминать змеиное шипение, рычание большой кошки. В нем ощущалось какое-то дикое женское начало, хотя Чейз знал, что это гробница царя. Гул звучал невероятно громко в неподвижном ночном воздухе, страх переполнял Чейза, рвался наружу.

«Усни, – подумал он про себя, – чем бы ты ни было».

И вот он уже оказался у входа, вглядывается в темноту, а визг нарастает. «Это предупреждение, – подумал Чейз. – Знамения. Знаки». В горле пересохло, его замутило. Ему казалось, что он сходит с ума. Нет никаких богов. Никакие боги не восстанут. Он почувствовал, как суеверный ужас обжигает его, словно раскаленное железо. И все же заставил себя шагнуть внутрь.

Прозвучало последнее предупреждение.

Крик обрушился на него в грубом сокрушительном натиске, словно яростный кулак. Чейз вздрогнул. Потом согнулся, съежился, поскольку из темноты что-то полетело прямо на него – он почувствовал, как крылья задели ему лоб, царапнули щеку. Он стоял неподвижно, пока когти и перья кружили над ним. Воробьи. Крошечные воробышки, которых призвало нечто огромное, нечеловеческое. Оно приказывало ему уйти, приказывало так властно, что он развернулся и подчинился, визгливый голос за спиной гнал его прочь, обжигал, как электрический хлыст погонщика скота, а птицы все кружили у него над головой. И Чейзу только и оставалось, что задаваться вопросом: «Зачем? Зачем все это?», – пока он не оказался у входа в дромос.

Он остановился, оглянулся, тяжело дыша, и подумал: «Как хочешь, брат». И что-то с нежностью окружило его, накрыло тяжелой волной понимания.

Чейз упал на колени.

И в этой пронзительной тьме все звуки вдруг стихли.

Он закрыл глаза.

И почувствовал не просто спокойствие… а нечто похожее на умиротворение. В темноте за закрытыми веками, перед ним возник образ.

Человек. Он сам. Взбирающийся на гору. Сияющий внутренним светом. Наверху горы виднелись развалины и вокруг него – тоже. «Делос», – подумал он, хотя никогда не бывал на острове и не знал его.

Образ изменился.

Теперь перед ним стояла женщина. Или наполовину женщина. Нечто неопределенное и жестокое, лев с чешуйчатыми крыльями, грудью и лицом женщины – черт лица почти не разобрать – расплывчатые, бесформенные, но в то же время знакомые. Она победоносно подняла вверх руки.

Видение задрожало и стало меняться.

Лицо было прежним, но тело стало черным и теперь уже полностью женским, только там, где должны находиться волосы: на голове, под мышками и между ног, – извивались и шипели змеи. Чейз содрогнулся от омерзения. Из глаз женщины текли кровавые слезы.

И вновь произошли изменения.

Теперь тело было бледным, мягким и прекрасным. Обнаженная женщина поднялась из бурлящего моря и протянула к нему руки. Он почувствовал, как холодная ненависть обрушилась на него, словно порыв ветра, и понял, что этот образ – самый ужасный, а потом услышал свой собственный шепот: «Ты умрешь здесь». Образ исчез.

Чейз открыл глаза.

Все закончилось.

Он все еще стоял на коленях и чувствовал, как воздух в гробнице дрожит, словно крылья пчелы, и, пульсируя, вырывается наружу.

Встав, он направился к воротам. Не оглядываясь. Поднялся легкий ветер. Ночь была прохладной и прекрасной.

У подножия горы лаяли собаки.

Чуть дальше, в тихой закрытой таверне шипели кошки. Он слышал все эти звуки, такие знакомые и ничего не значащие.

Несколько дней спустя Чейз понял, что ошибался.

Санторини

Ула, или Мия – как там ее звали? – лежала привязанная к кровати.

Голая.

Когда ее обнаружат, ей будет очень неловко.

Лейла прикинула в уме, в какой момент это может произойти. Примерно через день. Времени еще много.

Она подошла к шкафу, куда шведка наконец-то сложила часть своих вещей, открыла верхний ящик, порылась в футболках и трусиках и нашла то, что искала. Девушка оказалась тщеславной. Очки лежали в шкафу, но она их не надевала. Кроме того, шведка оказалась по-своему дисциплинированной особой. Деньги за аренду комнаты для них двоих она спрятала в футляре для очков, чтобы не возникло соблазна их потратить. Немного детское представление о порядке. И очень глупое.

Глупо, что она рассказала обо всем Лейле.

Настолько глупо, что ей буквально пришлось их украсть. Стало чем-то вроде дела чести.

Лейла бросила очки на пол, и они разбились о гладкий бетон. Вытащила деньги и сосчитала. Девушка не соврала. Все как надо – две тысячи четыреста драхм за три ночи и около двадцати четырех американских долларов. Немного, но дело даже не в этом.

А в том, что девушка оказалась непроходимо тупой. Лейла поняла это и решила ограбить ее еще позавчера на пляже Перисса с его черным песком. Девушка позволила двум мужчинам-немцам сесть рядом с ними и угостить их пивом, а мужчины оказались скучными и глупыми. Они не говорили по-шведски и плохо знали английский. Но девушка даже не старалась от них избавиться.

Зато попыталась Лейла, только до них не дошло. Сколько раз нужно отшивать мужчину, игнорировать его, даже смеяться над ним, пока он не поймет? В конце концов она больше не смогла это выносить. Встала и сказала, что хочет прогуляться, а когда один из немцев – с бородавкой на носу и ленивой улыбкой – сказал: «Может, мне пойти с тобой?», она повернулась и прошептала ему на ухо: «Может тебе, мать твою, сдохнуть?» Больше она их не видела. Вот тогда Лейла и решила забрать деньги у девушки.

Она почти ничем не рисковала. Хозяйка попросила только один паспорт, и шведка показала свой. Шведка была очень щедрой, заботливой, милой.

Лейла ни с кем на острове не познакомилась, никто не знал ее адреса или полного имени. Даже шведка знала ее только как Лейлу. Ее никто не сможет отыскать. Когда они найдут связанную шведку с кляпом во рту, она давно уже уплывет с острова. Хозяйка приходила убираться раз в два дня, и никто не станет объявлять ее в розыск из-за двадцати четырех долларов. Всем наплевать на такие деньги.

Всем, кроме шведки.

Она знала, что девушка будет переживать, ведь она ей обо всем честно рассказала. Она была почти на мели. Собиралась поискать на острове работу. Возможно, официанткой. Но, к сожалению, у нее не оказалось нужных документов. А без них трудно что-то найти, поскольку в Греции это незаконно. Трудно, но возможно. Девушка молода, и некоторые находили ее привлекательной. Она быстро устроилась бы в какой-нибудь бар или ресторан. Близился высокий сезон, когда остров наводнят туристы, у полиции появится много других забот, поэтому если вести себя тихо и не привлекать внимания, тебя оставят в покое.

Жаль, что девушка все же привлечет к себе внимание.

Голая, привязанная к кровати, с восемьюстами драхмами в кармане грязных джинсов. А это меньше десяти долларов. Меньше, чем плата за комнату.

Много внимания.

В Греции она надолго не задержится.

«Малышка, – подумала Лейла, – тебе нужно тщательнее выбирать друзей».

Теперь она смотрела на нее, следила взглядом за Лейлой, пока та укладывала последние вещи, ее темные глаза блестели. Лейла не обращала на нее внимания. Во рту у девушки торчал грязный носок, еще два таких же удерживали его на месте. Она могла целый день орать во всю глотку, но ее бы никто не услышал. Кожу на запястьях и лодыжках уже стерли нейлоновые чулки, которыми Лейла привязала ее, растянув звездочкой на кровати. Девушка изо всех сил пыталась освободиться, но у нее ничего не получилось. Чулки должны выдержать.

Лейла застегнула молнию на спортивной сумке, подошла к девушке и потянула ее за длинные светлые волосы, чтобы приподнять голову и осмотреть шишку сбоку на голове. Неплохо. Кровь уже засохла. Стене она причинила больше вреда, чем стена навредила ей. Но ее пришлось обездвижить.

Забавно, какими они становятся тихими, если стукнуть их пару раз о стенку.

Лейла протянула руку и погладила тело девушки.

– Знаешь, я вчера тебя трогала вот здесь, – сказала она. – И здесь.

Девушка стала извиваться, пытаясь избавиться от ее прикосновений. Лейла рассмеялась.

– Мне даже показалось, что вот тут тебе понравилось. Век живи – век учись.

Она повесила сумку на плечо и направилась к двери, но затем остановилась и обернулась. Красивые светло-голубые глаза широко распахнулись, и веселье исчезло из ее взгляда. Она серьезно посмотрела на девушку, ее лицо выглядело на удивление открытым и лишенным всякого выражения.

Испуганная девушка взглянула ей в глаза.

Лейла повернула дверную ручку, и дверь со скрипом открылась.

По телу прокатилась дрожь. Опять эти грезы. Грезы о силе. На мгновение они затмили ей зрение, словно покрытый змеиной чешуей второй слой реальности.

– Пускай тебе приснюсь я, – сказала Лейла.

И ушла.

…острова дремали, погруженные в ленивую негу приближающегося лета. Работа шла, но медленно. В спешке пока необходимости не было. Туристы приезжали и уезжали, островитяне ждали еще большего потока, чтобы получить хоть какую-то прибыль от сезона. Они сидели у открытых дверей, пили крепкий черный кофе и болтали, болтали, пока не начинало вечереть. Дул легкий прохладный бриз, дни были длинными и теплыми, а ночи – достаточно холодными, чтобы спать спокойно. Прекрасное время года, возможно, самое лучшее, когда поля цветут и все наполняется предчувствием возрождения и изобилия.

А на острове Делос кое-что не могло больше спать. На самом деле оно пробудилось много дней и недель назад. Просто выжидало, древнее, как сама весна, взирало на Миконос голодными глазами. Наблюдало за своей оболочкой и своим спутником. Терпеливое, проницательное, алчное.

Снова живое.

Матала, Крит

Они с Дэнни одевались к ужину и тщательно выбирали гардероб. Пускай Матала и совсем не то место, где стоило уделять особое внимание внешнему виду, но им хотелось произвести впечатление на женщин.

Доджсон уже останавливался в Матале шесть лет назад – тогда еще тихом, процветающем и гостеприимном городке. Теперь краска на столиках в тавернах облупилась и облезла. По улицам ездило слишком много машин, грузовиков и мопедов. Красный пляж был весь завален мусором. А местные жители, кроме Андреаса, выглядели унылыми.

Прежний, купающийся в деньгах город остался в прошлом.

Если бы не женщины, он бы уже уехал. Но ради них стоило задержаться.

Он прошел в ванную и заглянул в зеркало из-за плеча Дэнни. Никаких следов от выпитого прошлым вечером скотча. Вот они – чудеса греческого солнца.

Дэнни брился, напевая мелодию из мюзикла «Оклахома!», немного изменив слова:

От неожиданности Доджсон засмеялся.

«Похоже, – подумал он, – Дэнни пересмотрел «Зверинец» с Белуши. Он даже внешне на него чем-то похож».

Дэнни тоже засмеялся.

– Нравится, да?

Брился он самозабвенно, впрочем, он все делал от души. Длинными мазками водил опасным лезвием по лицу, ни на секунду не прерывая движения. Когда он не пел, то говорил без умолку, двигаясь, как борец, на своих коротких кривых ногах, и наклонял к зеркалу свое мощное тело с таким видом, словно собирался дать в челюсть собственному отражению.

– Эй, слышь, дурачок! Я с тобой разговариваю. Что думаешь? Сегодня развлечемся по полной, верно? Застегни рубашку. Той девушке это понравится. Точно понравится. Я не шучу. Ты видел, что вчера вечером вытворяла Мишель? Видел? Она просунула руку вот сюда и кормила меня кальмарами одной рукой, а другой – сжимала мои яйца. Просто невероятно! Я запал на эту лапочку. Запал всерьез.

Парень казался немного чокнутым и чрезмерно активным, но Доджсону с ним было весело, а это уже не мало, по нынешним временам. Ему нравился Дэнни. То, как он бесшабашно общался с людьми, словно одновременно пытаясь сказать: «Воспринимайте меня таким, какой я есть!» и «Оставьте меня в покое!» Нравилась его проницательность и даже отзывчивость. Он видел, как рядом с Дэнни люди раскрепощались за считаные секунды. Полезный талант. Возможно, дело заключалось в семейных деньгах и той спокойной уверенности, которую они ему гарантировали. А может, потому, что Дэнни был совсем еще молод – двадцать три года, на десять лет моложе Доджсона. Ответа он не знал.

Дэнни по-прежнему оставался для него загадкой. Они были полной противоположностью друг другу. Но он оказался неплохим соседом по комнате. И умел взбодрить.

Дэнни наклонился к раковине и фыркал, ополаскивая лицо. Доджсон похлопал его по плечу. Дэнни поднял голову и посмотрел на него, быстро моргая. По лицу стекала вода.

– Как думаешь, мы успеем уехать отсюда до наступления высокого сезона?

Дэнни потянулся за полотенцем, вытер лицо и бросил полотенце на кровать.

– Конечно. Погоди, я только возьму рубашку. Я заплатил за нее сто двадцать баксов и должен хоть раз надеть. Смотри, чистый хлопок.

– Выглядит неплохо.

– Рад, что ты одобряешь, Роберт.

– Готов?

– Почти. Я нормально выгляжу?

– Нормально.

– Как думаешь, что лучше надеть: ботинки или сандалии?

– Ботинки. На улице прохладно.

– Ладно. А теперь иди сюда, я тебе кое-что скажу. Ты должен научиться расслабляться, Роб. Если не расслабишься, девушка решит, что ты какой-то озабоченный. Что только и думаешь, как бы затащить ее в постель.

– Боже упаси!

– Вот. Никогда не спеши. Иначе все, конец. Просто расслабься. Понял?

– Понял.

Доджсону нравилась такая смена ролей. Он вел себя как зеленый юнец. А Дэнни – как умудренный жизнью философ.

– Как я выгляжу? Круто, да?

– Круто.

Он похлопал Доджсона по щеке.

– Спасибо, приятель.

Они вышли за дверь, миновали выкрашенную белой краской террасу и спустились по лестнице пансиона «Романтика». Дэнни бежал, перепрыгивая через две ступени.

«Никогда не спеши», – подумал Доджсон. Ну да, конечно.

Андреас, хозяин пансиона, сидел вместе со своей женой около кухни под деревом, рядом росли яркие цветы на высоких ножках. Он лениво потягивал кофе. Доджсон часто видел его здесь и обычно останавливался, чтобы перекинуться парой слов. Они были хорошими людьми и красивой парой, к тому же очень дружелюбной. Шесть лет назад «Романтика» считалась лучшей гостиницей в городе и оставалась таковой до сих пор.

– Здравствуйте! – по-гречески поприветствовал его Андреас ленивым голосом. Он улыбнулся и помахал им рукой.

– Доброго вам вечера! – тоже по-гречески ответил Доджсон. Он знал около сотни греческих слов и продолжал потихоньку учить новые. Полезное занятие.

Приятно прогуляться пешком до города, когда мимо с ревом не проносятся машины. Они пересекли бамбуковое поле и оливковую рощу. Сбоку от дороги что-то мелькнуло у высохшего ручья. Коза. Около нее бродили грязные взъерошенные куры.

Они пошли через широкую длинную долину, которая всегда напоминала Доджсону клешни огромного краба из известняка. Одна клешня находилась рядом с дорогой слева, а другая – в отдалении справа. Время от времени сверху доносился стук копыт и звук, похожий на шум сильного дождя, – стадо коз спускалось с крутого склона, повсюду разбрасывая катышки своего помета.

Солнце уже почти село, и небо окрасилось в цвета заката. Мимо прошли два молодых немца, от которых пахло травкой и потом. Их одежда выглядела изношенной. Доджсон сомневался, что у ребят остался хотя бы доллар на двоих. В этом заключалась одна из проблем здешнего места.

За последние шесть лет туристы стали гораздо моложе и сильно беднее. Теперь дела здесь шли настолько плохо, что временами Доджсону казалось, будто деньги зарабатывали разве что парень, продающий шашлычки сувлаки на шпажках за тридцать драхм, владелец палаточного лагеря для туристов да пара торговцев дешевым пивом. Молодежь сидела по тавернам и день-деньской играла в карты. Они могли заказать себе чашку кофе или стакан пива, и ни одному греку не удалось бы впарить им еще один напиток. Посидеть тут можно было бюджетно, но от этого становилось немного грустно. Вы приезжаете в настоящий рай, и все мысли только о том, как бы поудачнее снять колоду карт. А город постепенно приходил в упадок.

Они вышли на площадь.

Девушки сидели за столиком около таверны. Мишель взглянула на них, улыбнулась и помахала рукой Дэнни. Дэнни помахал ей в ответ и повернулся к Доджсону:

– Такое чувство, что они почти не разговаривают друг с другом, а, приятель?

Он оказался прав. В их позах ощущалось какое-то напряжение. Доджсон тоже обратил на это внимание.

Разумеется, у них было так мало общего.

Мишель работала учительницей в Париже. Доджсон обратил внимание на ее прекрасную профессиональную осанку, красивые глаза и не менее восхитительное тело. Мишель держалась очень строго за исключением тех моментов, когда рядом находился Дэнни. Они с Доджсоном говорили о ее работе и дошкольниках, с которыми она занималась, о книгах и о французской политике, и хотя ее английский был далек от совершенства, она производила впечатление умной и умела слушать. Доджсон выяснил это два дня назад на Красном пляже и через какое-то время уже не обращал внимание на то, что ее обнаженное загорелое тело лежит рядом с ним на плетеном коврике.

Но Лейла…

Лейла – это совсем другое дело!

Как она на него смотрела…

Доджсон был довольно привлекательным мужчиной и часто ловил на себе заинтересованные женские взгляды. Но здесь все обстояло иначе. Совершенно другой взгляд.

Как будто она постоянно испытывала чувство голода.

Как будто ждала его, ждала очень долго и теперь, когда он наконец появился, им предстояло вступить в игру без правил.

Именно такое послание он получал от нее постоянно.

Доджсон почти ничего не знал о ней. Ее звали Лейла Наркисос, отец был греком, мать – француженкой, сама Лейла выросла в Канаде, неподалеку от Квебека. По ее словам, от отца она унаследовала темные вьющиеся волосы и средиземноморскую смуглую кожу. От матери – чувственный рот, красивый прямой нос, высокие скулы и странные голубые глаза, расставленные так широко, что Доджсону ее взгляд казался одновременно невинным и отстраненным, как будто ее не интересовала заурядная, наполненная рутиной жизнь простых смертных.

Чем она зарабатывала себе на жизнь, Доджсон не знал. Лейла рассказала, что в Санторини видела на обочине дороги парня, который стоял и держал в руках табличку с надписью: «Просто плыву по течению».

– Вот и я также, – сказала она.

Она получила диплом экономиста в Университете Макгилла. Но экономику терпеть не могла.

Ей было тридцать лет.

Больше он о ней ничего не знал.

Они встретились на пляже этим утром. Пришли к выводу, что толстякам не стоит раздеваться на людях. Доджсон заметил у нее склонность к сарказму.

И видел, что ей нравится, когда на нее смотрят.

Поэтому рассматривал ее совершенно бесстыдно.

Он не мог представить себе еще одну женщину, чья внешность настолько соответствовала бы его вкусам. Лейла была стройной и длинноногой. Гибкой, но сильной. Поджарой, и казалось, что ее тело скрепляют не столько мускулы, сколько связки и сухожилия – они проступали у нее на шее, между плечами и грудью, под коленями. Ее упругая кожа имела золотистый оттенок, а на груди виднелись легкие веснушки. Никакой линии загара. Маленькая и красивая грудь с непропорционально большими сосками почти того же цвета, что и остальная кожа. Волосы на лобке выгорели на солнце и стали почти светло-каштановыми. А упругий зад был меньше и выглядел более подтянутым, чем у Доджсона.

Она сводила его с ума.

Когда он смотрел на нее, Лейла ловила его взгляд и уже не отпускала. Он видел, что у нее отличное настроение, и она позволяет ему приударить за ней. На широких полных губах читался лишь намек на улыбку.

Джоджсон почувствовал, как начинает возбуждаться.

На нудистом пляже это представляло определенную проблему, поэтому почти весь день он пролежал на животе.

Сейчас на ней было белое льняное платье, все еще влажные после душа волосы блестели, и он почувствовал, как все повторяется. Эта женщина просто сшибала с ног своей сексуальностью. У Доджсона слегка закружилась голова, ведь сегодня ночью она будет его, если он этого захочет. Она более чем ясно множество раз давала ему это понять сегодня на пляже. Прикосновениями. Взглядами.

В конце концов, он уже достаточно взрослый, чтобы прочитать эти намеки.

И он ее хотел. Теперь уже Джоджсон в этом не сомневался. Именно об этом и говорил Дэнни, когда предлагал ему расслабиться. Но полностью расслабиться оказалось очень трудно, и он подозревал, что Дэнни об этом знает.

Проблема заключалась не только в Лейле.

В последнее время секс стал для него чем-то вроде наркотика.

Они подошли уже достаточно близко к девушкам, поэтому Дэнни пришлось прошептать Доджсону.

– Взгляни на Мишель, – сказал он. – Правда, она чудесная? Знаешь, мне хочется прямо сейчас нырнуть под столик.

– Действуй. Я пока закажу нам выпить.

– Не искушай меня! Боже мой! А ты посмотри на другую, как там ее? Что за роскошная женщина, приятель! Ты уж постарайся не профукать свой шанс. Я тебе почти завидую!

– Почти?

– Я мужчина верный.

Они сели за столик, Мишель поцеловала Дэнни долгим и страстным поцелуем. Он ей что-то шепнул на ухо, и они рассмеялись.

Лейла смотрела на него с улыбкой, и Доджсон почувствовал сладкое, сильное, горячее предвкушение. Он купался в жаре ее взгляда, но внезапно все превратилось в пепел. А весь его мир вдруг схлопнулся.

«Почему? – подумал он. – Почему?»

Воспоминания захлестнули его потоком.

Он уже в миллиардный раз проклял Марго Перрон за то, что она умерла. Он проклял голос в телефонной трубке: скрипучий механический голос из автоответчика, говорящий ему: «Это Марго. Я не могу сейчас подойти к телефону, пожалуйста, оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Обещаю. Пожалуйста, дождитесь сигнала».

Он оставил сообщение.

А потом узнал, что к тому моменту она уже была два дня как мертва, истекла кровью в наполненной водой ванне.

«Обещаю. Пожалуйста, дождитесь сигнала».

Лейла, похоже, все замечала.

– Что случилось? – спросила она.

Он попытался выдавить из себя улыбку и покачал головой.

– Слишком много солнца. И я сегодня ничего не ел. Я лучше выпью.

Она засмеялась. Дэнни начал перешучиваться с официантом. Доджсон заказал двойной скотч со льдом. Греческая водка узо в запотевшем стакане стояла перед Лейлой, но она к ней даже не притронулась.

– Как тебе душ? – спросил Доджсон, чтобы заполнить паузу.

– Я была голой. Мокрой.

Уже лучше. Как блестят ее глаза!

– Горячий или холодный?

– Ой, достаточно горячий.

Она улыбнулась. Доджсон подумал, что у нее чудесная улыбка. Озорная. В ее глазах мелькнуло обещание. Он никогда еще не видел такого эротичного рта. Надо почаще вызывать у нее улыбку. Пусть им обоим будет хорошо.

Марго, проваливай в ад!

Но она не уходила, пока не собиралась уходить.

Доджсон увидел себя в баре Гонолулу, где молча пил, а над морем сгущались темно-синие сумерки. Тогда, спустя много месяцев, он потерял последние остатки мужества, сломался, упал на барную стойку и заплакал.

К нему подошла официантка, пока его тело содрогалось от рыданий.

– Что случилось?

Теперь Лейла изучала его, слегка наклонив вперед голову, словно оценивая. Неужели он снова выдал себя? Разумеется. Она немного приблизилась к нему и положила руку на плечо. Он почувствовал легкий аромат ее духов и свежий запах только что вымытых волос.

– Ну же, – прошептала она. – Что такое?

– Честное слово, ничего. – Доджсон снова улыбнулся. – Схожу с ума от жары.

Она внимательно посмотрела на него. От ее близости кружилась голова. Светло-голубые глаза глядели пристально. Кажется, она решила ему поверить. Ее глаза заблестели, и он заметил в них веселье. Она смеялась над ним?

Нет. Теперь ее взгляд снова стал спокойным. Рука нежно, но решительно сжимала его плечо.

Как странно. Возможно, ему это напомнило Марго. Но на мгновение он вдруг почувствовал себя…

…в ловушке.

Лейла наклонила его к себе поближе:

– Хорошо. Рада, что у тебя все в порядке.

Перевела взгляд с его глаз на губы, а потом обратно.

– Расскажи мне, – прошептала она, – чтобы я обо всем узнала.

– О чем тебе рассказать?

– Просто расскажи.

Доджсон засмеялся и посмотрел на Дэнни и Мишель. Они тоже перешептывались, не обращая на них никого внимания.

– Ну хорошо. Только о чем?

Она подвинулась ближе. Ее ладонь еще крепче сжала его плечо. Он почувствовал, как ее теплая и мягкая грудь прижимается к его руке.

– Расскажи обо всем, что ты хочешь со мной сделать, Доджсон.

Вот теперь голова у него закружилась не на шутку. От ее еще влажных волос исходил терпкий аромат, легкий и пикантный.

– Расскажи мне все, а потом мы сделаем это.

Обещаю.

«Обещаю, – подумал он. – Марго».

«Я этого не делал. Это не моя вина».

«Оставь меня в покое».

«Обещаю». Это слово тошнотворным колокольчиком продолжало какое-то время звенеть в его душе, а затем, как ни странно, он его забыл.

Ты же слышал, что она сказала. Всё!

И он ей рассказал.

Она бросила на него всего один взгляд и сразу подумала – то, что надо!

Лейла вытащила из пачки сигарету и подошла к тому месту, где он сидел еще с двумя: мужчиной и девушкой, встала напротив него совершенно голая, чтобы ему пришлось окинуть ее взглядом с ног до головы, и попросила прикурить. Конечно, она произвела на него впечатление, Лейла это видела, но в то же время он себя прекрасно контролировал, и ей это понравилось: он уже не мальчишка, и неважно, что она воспользовалась таким старым приемом, но он дал ей прикурить и вежливо улыбнулся, а она не предприняла дальнейших шагов, хотя и понимала, что он не сводил с нее глаз, когда она уходила прочь. Ей было интересно, найдет ли он какой-нибудь предлог, чтобы подойти к ней, но больше не смотрела в его сторону, теперь все зависело от него, а он подошел без всякого предлога. Просто спросил: «Можно к вам?» – и она сказала, что, конечно, можно. Так все и началось.

Если бы он предложил, она трахнулась бы с ним прямо на пляже.

Но он не стал этого делать.

Он не был робким. Ничего подобного. Совсем не тот человек, который смущается в присутствии женщин. Она посмотрела ему в лицо и прочитала в нем боль, нежелание испытывать новые страдания, какую-то усталость. Лейла поняла, что заинтересовала его, но он все равно подходит к знакомству с ней формально, поэтому пришлось побыстрее и поглубже вонзить в него крючок. Ее не интересовало, что и почему стало источником этой боли, она лишь хотела сделать так, чтобы эта боль не мешала ей и она смогла заполучить его. Ведь он такой красивый и уже наполовину стал ее, к тому же он даже не представлял себе, что такое настоящая боль. Совершенно не представлял.

Из таверны открывался вид на бухту, но обслуживали здесь по-гречески неторопливо и еду принесли поздно. К тому времени они уже прикончили первую бутылку вина, вторая и половина третьей исчезли вместе с ужином. Потом они заказали и четвертую, бравируя своим умением пить не пьянея, и еще долго сидели с ней.

Вечер только начинался.

Из уголка, где сидели Дэнни с Мишель, слышался смех, они ерзали, выполняя под столом какие-то хитрые маневры. В углу Лейлы и Доджсона было тихо, но горячо. Вино еще больше распалило обоих. В Греции считается, что вино не подавляет, а улучшает настроение. Почему происходит именно так, никто не знает. Доджсон слышал, что это связано с жарким климатом, солнцем, едой и даже музыкой, исполняемой на бузуки. Сам он считал, что если на свете и существует место, способное спасти от депрессии, то это Греция. Даже его печаль немного отступила.

Наконец в десять часов открылась единственная уцелевшая в городе дискотека, они отправились туда и заказали коньяк. Дэнни с Мишель пошли танцевать, а Доджсон с Лейлой смотрели на них и разговаривали. Доджсону казалось, что Дэнни ужасно танцует. Когда они допили коньяк, Лейла сжала его руку, и они незаметно выскользнули на улицу.

Пошли на пляж.

Ночь стояла теплая. Луна убывала, но была почти полной. Оба немного опьянели. Идти в ногу совсем не получалось.

Пляж в Матале напоминает подкову: на левой ее стороне находится город, на правой, высоко в горах – известковые пещеры, которые в древние времена служили усыпальницами, а в шестидесятые годы превратились в импровизированные дома для путешествовавших по миру хиппи. За ними раскинулся туристический лагерь. Они все еще слышали доносившуюся из города музыку и направились в сторону гор. Сняли обувь и босиком брели по линии прилива.

Когда город с его шумом остался далеко позади, Доджсон повернулся и поцеловал Лейлу.

Какие чудесные у нее были губы!

Сколько в ее поцелуе было огня и настоящего искусства! Он возбудился, но понимал, что они в этом похожи с ней и не будут сразу поддаваться нахлынувшим чувствам. Вот поэтому он и сравнил поцелуй с искусством. Он постепенно распалял, обольщал. Дразнил, обещая так много, намекая, что случится между ними, когда они потеряют над собой всякий контроль. Доджсон открыл глаза и увидел, что ее глаза тоже открыты, но смотрят не на него, а на пещеры, которые призрачными тенями вырисовывались на бледном, залитом лунным светом склоне скалы.

Их тела терлись друг о друга. Он чувствовал вкус коньяка. Но его это не смущало.

Она отступила. На полных губах заиграла улыбка.

– Давай искупаемся?

Лейла прошла несколько шагов по пляжу и бросила босоножки на песок. Повернулась к нему лицом, лунный свет упал на светлые радужки ее глаз, и на мгновение Доджсону показалось, что они полностью лишены цвета. Что на него смотрят две ледышки.

– Давай.

Лён с нежным шелестом скользнул по ее коже. Под платьем на ней ничего не оказалось. Доджсон знал, что так и будет. Она бросила платье на песок. Потом подождала его.

Доджсон разделся. Он шагнул к ней, и они бок о бок вошли в воду, не прикасаясь друг к другу. Доджсон почувствовал, как прохладные волны подбираются к его паху. Теплый воздух, холодная вода, ее светлые соски теперь затвердели, потемнели и подобно крошечным пирамидкам венчали мягко покачивающуюся плоть. В голове у него просветлело. Когда вода достигла ему до талии, он уже был готов, жар эрекции казался таким неестественным в окружавшей их прохладе.

Лейла повернулась и обняла его за талию своими тонкими, но сильными руками. Они продолжали заходить в воду теперь уже боком, пока она не оказалась у них на уровне груди. Руки Лейлы скользнули ему на ягодицы, гладя его, прижимая к себе, а потом она внезапно обхватила его ногами и начала медленно двигаться вверх и вниз.

Она рассмеялась, и ее смех нежной музыкой разнесся в ночном воздухе. Она отпустила его, а потом схватила за плечи, приподнялась и мягко опустилась на него. Внутри она была теплой и мягкой. Он судорожно схватил ртом воздух, когда его неожиданно обдало жаром. Ее глаза вспыхнули от этого звука, и она заглушила его своим ртом, глубоко просунув язык, сминая его губы своими губами, пока ему не показалось, что он сейчас почувствует вкус ее крови.

Внутри у нее что-то напряглось, когда она приподнялась, а затем снова скользнула вниз, еще глубже погружая его в себя, потом взмыла вверх и с силой вогнала его в себя, открывшись на этот раз еще шире, а он двигался ей навстречу, облако сладкого тумана застилало глаза, и теперь уже всякое искусство растворилось в дурманящем жаре тел и холодной воде с пенящимися волнами вокруг них. Движения становились все более плавными, женщина, повисшая у него на руках, царапала ему плечи короткими твердыми ногтями, наконец она откинула назад голову, и он почувствовал, как румянец покрыл ей кожу, она стала двигаться размашистее и мягче, застонала один раз, затем еще, на мгновение ее рот широко открылся и замер в беззвучном крике, губы растянулись, обнажая зубы, глаза закатились, а тело забилось в конвульсиях. Он полностью вышел из нее, снова погрузился, наполняя ее спермой и морской водой, а потом тоже задрожал.

Доджсон немного отдохнул. Эрекция так и не спала.

Лейла прижалась щекой к плечу Доджсона и крепко обняла его. Он закрыл глаза.

В это мгновение они были почти нежны друг с другом.

Когда они разомкнули объятия, их обоих била дрожь, кожа покрылась мурашками. Он заметил светлые голубые жилки, проступившие у нее на виске и на груди. Они медленно вышли из воды. Доджсон протянул ей свою рубашку и смотрел, как она вытирается ею.

Она надела платье. Он – брюки и рубашку. Потом они сидели на песке, а вскоре легли на него и стали смотреть на луну и звезды. Лейла склонила голову ему на плечо. Под ним был мягкий мелкий песок.

Он снова ощутил опьянение. Приятное чувство. Накатила усталость. Он заснул.

Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в сон, как Лейла повернулась к нему – когда она склонилась над ним совсем близко, он увидел, что ее глаза снова сделались привычного голубого цвета.

– Знаешь, тебе придется за это заплатить, – сказала она.

Он улыбнулся и ответил:

– Да. Да, я знаю. Да, заплачу.

Когда он проснулся, она исчезла.

А вместе с ней – и луна. Стало холоднее, близился рассвет.

Он позвал ее, стараясь не кричать слишком громко, чтобы не разбудить лагерь на горе. Ему никто не ответил. Тучи заслонили луну, и он ничего не мог толком разглядеть. Пляж превратился в узкую серую полосу вдоль черного блестящего моря. Он медленно побрел по песку, глядя сначала на город, потом – на горы.

Найти ее так и не смог.

У него разболелась голова.

«Ладно, – подумал Доджсон. – Мы уснули. По крайней мере, я. А она?» Он подумал, что и она, возможно, тоже. Он до сих пор чувствовал напряжение в плече, на которое Лейла положила голову. Какое-то время они лежали вместе.

Доджсону стало интересно, который теперь час.

Что бы он ни думал об этом, все казалось ему бессмыслицей. Если она замерзла, то почему не сказала ему? Он бы ушел вместе с ней. Почему не разбудила? Почему просто исчезла?

Доджсон оказался в каком-то чертовом тупике, как будто ему все приснилось: прогулка по пляжу, то, как они занимались любовью и все остальное… Он не сердился, просто был растерян.

Пока Доджсон шел к «Романтике», в голове крутился только один вопрос: «Какого черта?»

Он открыл дверь их номера – Дэнни с Мишель спали на дальней кровати, простыни обвивали их, как змеи. Доджсон тихо прошмыгнул в ванную, снял одежду и повесил рубашку сушиться на дверь. Затем подошел к своей кровати и скользнул под одеяло. Перевернулся на бок и уснул второй раз за ночь.

Спал он долго.

Из номера вышел уже за полдень. К тому времени все вопросы казались ему просто забавными. Лейла ушла не из-за того, что он сказал или сделал. Доджсон был в этом уверен. Но что же тогда случилось? Лейла? В чем дело, Лейла?

Дэнни и Мишель пили сладкий греческий кофе на площади, за столиком с ними сидели две молодые немки. Доджсон смутно вспомнил, что видел их на пляже. Ему показалось, что Дэнни в открытую ухлестывает за девушками, но Мишель как будто даже не возражала. Вероятно, она была в нем уверена.

Они помахали ему.

– Привет, весельчак, слышал, вчера на пляже ты повел себя паскудно.

– Ты слышал?

– Угу. Приходила Лейла.

– Так-так. И что?

– Она так разозлилась, чувак! Сказала, что вы отправились ночью на пляж. А когда она проснулась, тебя рядом не было. Ты куда-то смылся. Как такое возможно?

– Я?

Доджсон не мог поверить услышанному.

– Это я-то смылся?

Мишель улыбнулась и покачала головой.

– От тебя, Роберт, я такого не ожидала. Вот от него – возможно. Даже скорее всего. Но…

Дэнни толкнул ее локтем.

– Это так странно. Я ее не бросал! Все было наоборот. Я проснулся, а она исчезла.

– Да ладно?

Дэнни закатил глаза, как будто Доджсон сморозил глупость, и все засмеялись. Все, кроме Доджсона.

– Она вам правда так сказала?

– Правда. Стояла прямо тут и рассказывала, как ты ее бросил. Я прав, дамы? Или вру?

Немки кивнули.

– Ты говоришь, она сердилась? Прямо разозлилась?

– Я бы сказал, что она готова была засунуть тебя в блендер и приготовить «Пина коладу». Эта женщина была оскорблена до глубины души.

– Господи боже…

– Ты на пляж?

– Собирался.

Дэнни кивнул.

– Да ты просто стальной чувак. Вообще-то, на твоем месте один я бы туда не ходил. Лучше посиди с нами.

Доджсону хотелось выпить кофе. Головная боль вернулась. Как-то рановато для такого дерьма.

– Дэнни, я вчера много выпил?

Дэнни пожал плечами.

– Средненько. Видал тебя и пьянее. Значит, ничего этого не было? Ты уверен?

– Клянусь тебе.

– Тогда она – очень странная дамочка. Тебе лучше выпить кофе. Может, бутылочку пива. Или даже две.

Доджсон задумался над предложением.

– Нет, лучше все-таки пойду на пляж. Посмотрю, что я натворил там прошлой ночью. Ты уверен, что она вас не разыграла?

– Она выглядела очень серьезной, – сказала Мишель.

– Серьезнее некуда. Знаешь, как у нее раздувались ноздри?

Доджсон развернулся, чтобы уйти.

– До скорого.

Он пошел к пляжу, когда услышал, как Дэнни крикнул ему вслед:

– Эй, приятель! Не волнуйся! Она тебе простит!

Затем раздался смех.

– Я тебя прощаю, – сказала она.

Доджсон с удивлением уставился на нее.

– Ты шутишь?

– Нет, серьезно.

– За что?

– За то, что ушел.

– Лейла, я не уходил.

– Не говори глупостей.

– Глупостей? Я проснулся, а ты исчезла. Я тебя искал. Звал. Но так и не смог найти. Нигде.

– Вот теперь ты начинаешь действовать мне на нервы.

– Хм?

– Слушай, мы уснули. Я проснулась. Тебя рядом не было. Пришлось одной возвращаться обратно. Я все еще была немного пьяна. И зла. Но теперь не злюсь.

– Теперь ясно.

– Что ясно?

– Ты была пьяна.

– Я сказала, что немного. А ты – нет?

– Может, и я тоже. Но не настолько…

– Роберт. Давай не будет на этом зацикливаться. Я давно уже простила тебя. И сказала об этом!

– Сказала.

– Разумеется. Остальное ведь было чудесным, правда?

– Да, это так.

– Вот и хорошо.

Доджсон сел на песок и подумал, что это какая-то глупая игра. И если Лейле суждено одержать в ней победу, пускай так и будет.

Он посмотрел на Лейлу, как она лежала на спине, закрыв глаза от яркого солнца, окинул взглядом красивую беззаботную наготу ее тела, и ничего не смог понять. Но впервые за все это время у него закралось сомнение на ее счет.

«Не люблю, когда со мной играют в непонятные игры, – подумал он. – Надеюсь, она этим не занимается».

В противном случае, отношения будут недолгими.

В остальном день выдался приятным.

О прошедшей ночи никто больше не вспоминал. Солнце и песок успокаивали, и Доджсон снова расслабился. Они немного поговорили. Лейла расспросила его о книгах, которые он писал, и он ей рассказал. О первом серьезном романе, у которого была куча недостатков. Он только через три года нашел издателя, и все (по мнению Доджсона, справедливо) проигнорировали его выход. Затем он написал циничный коммерческий триллер, который быстро вышел в печать, но, как ни странно, продавался еще хуже, чем первая книга. Доджсон рассказывал об этом без сожаления или гнева.

Что уже было неплохо.

– Тут есть небольшие… преимущества. Да, думаю, можно их так называть. Например, у меня еще осталась часть денег от аванса за триллер. На них я и приехал сюда. Ну и потом, это же престижно – быть издающимся писателем. Люди начинают считать, что ты, возможно, умный и даже талантливый. Тебя радушно принимают в тех кругах, куда раньше доступ был закрыт. Поначалу это даже интересно.

– В модных кругах?

– Да, вроде того.

– Знаешь, ты красивый. Твоя внешность тоже играет тебе на руку.

Он пожал плечами.

– Как бы там ни было, но я готова принять тебя в свой круг.

– А ты… модная?

– В смысле богатая? Конечно, я модная.

– Конечно.

Он подумал, что Лейла, возможно, действительно богата. Его бы это не удивило. Тогда он снова окажется в положении бедного родственника. Мишель была девушкой со средствами, а Дэнни унаследовал фармацевтическую компанию отца. Говорил, что она управляется сама по себе и работу он воспринимал исключительно как хобби.

Доджсон иногда задавался вопросом, волновал ли его денежный вопрос. Пожалуй, что нет. Иногда он переживал, что будет, когда закончится аванс. Он сомневался, что сможет написать еще одну книгу, если только про Марго.

Но ее он не напишет никогда. Ни за что.

И, возможно, с преподаванием тоже покончит.

В какой-то момент на него снова навалилась депрессия. Уселась на него, словно стервятник. Как там говорится? Депрессия – это гнев, у которого нет выхода.

«Не занудствуй, – подумал он. – Прекрати».

Доджсон лег на спину и какое-то время жарился на солнце, пока это гнетущее ощущение не прошло. А здесь оно всегда проходило. Он ощущал Грецию на чисто физическом уровне, только здесь смог в своем роде постичь дзен. Разумеется, тут было много развалин, музеев, монастырей. Но Греция проникла в него через солнце, песок и море, через все органы его чувств, через вкусную легкую еду, через женщин, через обнаженные тела, горячий сухой воздух и прохладные ветреные ночи, через вино и коньяк и вкус чистой свежей воды. Если он к чему-то и стремился здесь, то к еще большему комфорту, чтобы выпить еще больше вина и провести в этом месте еще больше прохладных ночей.

Он подумал, что даже сигареты здесь хорошие. Такой крепкий табак, что приходилось долго кашлять, но зато они хорошо прочищали носовые пазухи и снова можно было дышать.

Доджсон закурил одну из них. Дым поплыл в воздухе.

Позже они пошли купаться, и море было спокойным. Он видел, как она ныряет и всплывает, а вода пенится вокруг ее обнаженного блестящего тела. Она была прекрасна. А когда плавала, он видел, какая сила скрывается в этом стройном грациозном теле, как напрягаются крепкие мышцы на плечах и бедрах, какие у нее длинные тонкие руки.

Доджсон не мог за ней угнаться. Даже не пытался.

Он лег на спину у линии прилива, где волны набегали ему на лодыжки, и наблюдал за Лейлой.

«Она немного странная, – подумал Доджсон. – Ну и что с того?» Возможно, теперь, когда он ей все высказал, она больше не будет с ним играть. Он на это надеялся.

С мокрых волос стекала морская вода, от нее щипали глаза. Он вытер их и увидел, что Лейла снова нырнула.

«Пора сходить за полотенцем», – подумал он, встал и пошел к их плетеным коврикам. За спиной он услышал всплеск и подумала, что Лейла плавает, как тюлень – почти все время под водой. Он вытер полотенцем волосы. Смахнул песок с ног и сел на коврик.

Сначала он ее не увидел. Слишком сильно блестела вода.

Но потом все же разглядел.

И в это мгновение его сердце как будто остановилось.

Она неподвижно лежала на воде.

Дрейфовала лицом вверх, соленая вода хорошо держала ее. Руки и ноги расслаблены и так широко раскинуты, что волны бились о них, слегка подбрасывая ее. Голова откинута, волосы полностью скрыты под водой. У него в голове мелькнула мысль: «Мертва. Она мертва. Боже, она захлебнулась! Сколько времени я не смотрел на нее?»

Достаточно долго.

Доджсон вскочил и подумал, что этого не может быть.

Но тут же понял, что возможно все.

Он немедленно бросился к воде, но затем остановился.

Ее левая рука поднялась и убрала длинную темную прядь волос со щеки.

Доджсон невольно рассмеялся. И этот смех прозвучал нерадостно.

Он стоял, чувствуя себя глупо, но в то же время испытывая огромное облегчение. Пульс замедлился, кровь стала постепенно отливать от лица. «Ну ты и придурок», – подумал Доджсон и пнул ногой песок. Потом продолжил наблюдать за ней.

Теперь, когда он знал, что с Лейлой все хорошо, это зрелище показалось ему очень сексуальным. То, как она лежала на воде. Сколько в ней было привлекательности. Сколько неги. Она широко развела руки и ноги, и Доджсон видел, как волны плещутся о ее покрытый тонкими волосами, блестящий на солнце лобок. Она как будто стремилась слиться со стихиями воды и воздуха. Он видел, как поднималась и опускалась ее грудь, когда она дышала, а благодаря легким и жидкости в организме, ее тяжелые кости могли оставаться на плаву. Он представил себе, что в тот момент чувствовала Лейла: воздух согревал ее верхнюю часть тела, бедра, ноги и гениталии, а холодная вода ласкала, когда она погружалась, а затем снова поднималась.

Он вспомнил, как это называется.

Поза утопленника. Или это когда лицом вниз?

Эта мысль пришла к нему в неудачный момент, он снова испугался. Вспомнил Марго в окровавленной ванне.

Доджсон посмотрел на Лейлу и снова невольно представил себе, что она умерла.

Лейла мертва.

Но как бы омерзительно это ни звучало, даже теперь, при всем при этом, он испытывал возбуждение.

«Ты просто псих!» – подумал Доджсон.

Лейла перевернулась на живот, увидела, что он за ней наблюдает, встала и выбежала к нему из воды. Вероятно, все мысли отразились у него на лице, поскольку она вдруг остановилась перед ним и спросила:

– Что? В чем дело?

– Ни в чем.

– Да ладно. Скажи!

Она внимательно посмотрела на него и улыбнулась. Кажется, обо всем догадалась.

– Ты переживал из-за меня?

– В какой-то момент.

– Дурачок! – засмеялась она. – Это чудесно!

– Ты так считаешь?

– Конечно. – Она дотронулась до его лица. Ее рука была холодной, мокрой и липкой.

– Ты решил, что я утонула.

– На пару секунд возникло такое чувство.

– Как мило. Ты чудесный человек, Роберт.

– Неужели?

– О да! – Она взяла полотенце, вытерла волосы, накинула его себе на плечи и посмотрела на Доджсона.

– Но, мне кажется, Роберт, что ты слишком беспокойный. И я не понимаю из-за чего. Вижу, тебя что-то тревожит, и временами ты бываешь очень мрачным. Все в порядке. Правда. Я смогу о тебе позаботиться.

Она поцеловала его. Он почувствовал вкус соли.

– Доверься мне. Я о тебе позабочусь.

Она снова поцеловала его, на этот раз еще крепче, вокруг находились люди, он почувствовал, как усиливается эрекция, но как же приятно было ощущать прикосновение ее теплых губ.

Однако в своем воображении он снова увидел, как она покачивается на воде.

Поза утопленника.

Утопленник всплыл бы повыше, правда? Ведь тело наполняют газы. Но морская вода точно так же омывала бы его, а горячий воздух накрывал сверху.

Доджсон ответил на ее поцелуй.

«Забудь о мертвых, – подумал он. – Забудь, что на нас смотрят».

Эрекция настойчиво давала о себе знать, и для него не существовало почти ничего, кроме ее губ.

Он взял ее за руку и снова повел к воде.

То, что принадлежало ей, не могло принадлежать никому другому, и теперь она чувствовала, как жгучая ярость душит ее, словно внутри взорвалась звезда, и она ни о чем больше не может думать, ей хотелось обрушить свой гнев на всех, кто сидит за столом, больше того, на весь остров. И все оттого, что она увидела, как он улыбается другой женщине, этой незнакомке. А ведь она, Лейла, уже дважды отдала ему свое тело в море, позволила его отростку войти в нее.

Что это за стерва? Как он посмел?

Пришло время ужина, и Лейла была слегка на взводе.

Они сидели в таверне на дальней окраине города, откуда открывался вид на бухту. Дэнни, Мишель, немки, Лейла, Доджсон и теперь еще эта. Здесь лучше всего готовили рыбу и морепродукты, и Лейла заметила, что кошки знали об этом, возможно, даже лучше, чем туристы. Они рыскали по полу, искали объедки: кусочек кальмара тут, обрезок рыбы-меча там. Больше дюжины кошек. Ей пришлось оттолкнуть одну из них ногой, чтобы подвинуть стул и сесть за столик. Грязная полосатая малышка теперь с надеждой смотрела на нее и подбиралась все ближе. Как будто бы знала.

Кошки.

Как там сказала эта стерва?

– Я их не люблю.

Хорошенькая зеленоглазая блондинка сидела рядом с ним. Доджсон слушал ее с таким видом, будто ему это интересно. Будто его волнует, что она скажет.

Лицо Лейлы пылало. Но она потушила этот пожар силой своего самообладания.

Билли. Мужское имя. Билли Дюрант. Дэнни сказал, что она из Англии.

– Вообще-то из Корнуолла.

Ах ты, маленькая овца!

Лейла заставила себя заговорить с ней.

«Пусть посмотрит на тебя. Да!»

– У вас были неприятности с кошками?

– Ну да. Еще в детстве, когда мне было лет шесть или семь, я оказалась между двумя кошками. Это было так глупо. Они дрались.

Она засмеялась, показывая очень белые и ровные зубы.

– Та маленькая мерзавка оставила мне на память несколько милых шрамов. Вот тут…

Она показала длинную изогнутую линию на левой икре. Лейла отметила, что у нее красивые икры, покрытые золотистым загаром. Но она все равно не сомневалась, что девушка – натуральная блондинка.

– …и вот тут.

На ключице у нее виднелись два маленьких шрама.

– И здесь. – Она дернула свое тонкое голубое платье, обнажая кожу над левой грудью и снова засмеялась.

– Она забралась по мне, как по чертову дереву!

– Можно последний рассмотреть поближе? Пожалуйста! – попросил Дэнни.

– Тебе еще повезло, – сказал Доджсон, указывая на шрамы на ключице.

Разумеется, он оказался прав. Еще немного, и когти задели бы яремную вену.

– Да, наверное. Ее потом снимали с меня. С тех пор не люблю кошек.

«Я это запомню», – подумала Лейла.

Полосатая терлась своим грязным и мокрым розовым носом о ее лодыжку.

– Тебе, наверное, сейчас… не по себе? – спросила она, окинув взглядом кошку, а потом сосредоточив его на девушке, которая не стала отводить глаз.

– Немного. Самую малость.

Ее голос прозвучал достаточно невозмутимо, и Лейла поняла: девушка не только услышала ее, но и поняла заключенный в словах подтекст, и решила дать отпор. «Что ж, посмей бросить мне вызов», – подумала она, а вслух произнесла:

– Как жаль.

И заключила свою ярость в крепкие объятия, как любовника.

После кошек они перешли к несчастным случаям, а потом – к убийствам. Темы разговора менялись быстро, но достаточно логично.

Доджсон показался Билли красивым и милым в общении, и она могла бы порадоваться тому, что Дэнни встретил ее на пляже и познакомил со своим другом, если бы он не оказался занят. Ну, конечно, у него была девушка, а Билли не собиралась отбивать чужого мужчину. Не в ее это характере.

Жаль, никто не мог объяснить это Лейле.

«Если бы взгляд мог убивать…» – подумала она.

Но в то же время она не понимала, почему он здесь, с ней. Женщина, без сомнения, выделялась своей красотой. Но такое собственничество! Такой деспотизм! Едва она села за стол, как начала вести себя словно ревнивая кошка.

Но Доджсон не производил впечатления мужчины, который станет мириться с таким отношением.

Возможно, он и не мирился.

Их разговор иногда принимал неприятный оборот, и Доджсон смотрел на Лейлу недовольным взглядом.

– Мэнсон никого не убивал, – сказала Лейла. – Он просто привел с собой убийц. Но это уже их проблема, правда? Их слабость.

– Дело не в слабости, – возразила Мишель. – А в ответственности. Если я буду генералом и проиграю битву, это тоже моя ответственность, верно? Не только моих солдат.

– Да. Только Чарли Мэнсон не генерал. Он частное лицо, так же, как и мы с вами. Если я или Дэнни скажем тебе выпрыгнуть в окно, ты выпрыгнешь?

– Нет, конечно.

– Конечно, нет. Потому что он не имеет над тобой власти. Он не бог и даже не генерал, обычный человек. И не имеет никаких полномочий.

– Полномочия можно делегировать.

– И кому делегировал свои полномочия Чарльз, мать его за ногу, Мэнсон? – спросил Дэнни. – Замшелым типам с сальными волосами и парой стареньких пластинок «Beatles»?

– Да, им, – сказала Мишель.

Лейла откинулась на спинку стула и, глядя на Доджсона, обратилась непосредственно к нему.

– У него были красивые глаза, – мечтательно сказала она. – Я бы даже сказала, сексуальные. Думаю, я могла бы им заинтересоваться.

Некоторое время все сидели молча.

– Ну ладно, – сказал Дэнни. – Хорошо сказано! Мне, например, нравится подбородок Никсона, но я не извращенец.

Немки засмеялись.

Но было очевидно, Лейла хотела поддеть Доджсона, и Билли заметила, что Доджсон понял намек, и какое-то время они молча смотрели друг на друга, а растерянная Мишель возила по тарелке еду. Потом Доджсон извинился, тихо вышел из-за столика и отправился к туалету.

Билли понравилось его умение держать себя в руках.

Лейла и остальные стали молча есть, а Билли глядела ему вслед.

Она даже пожалела, что уезжала на следующий день. Отбивать чужих мужчин было не в ее правилах. Но если мужчина расстанется со своей девушкой, она могла бы без зазрения совести сблизиться с ним. И ей казалось, что отношения между Лейлой и Доджсоном уже практически закончились.

«Забудь, – сказала она себе. – Ты работаешь официанткой в пабе, а сюда приехала, чтобы провести двухнедельный отпуск… хотя нет, ты художница, и приехала в Грецию на две недели, чтобы любоваться красотами и рисовать то, что тебе захочется. С другой стороны, он – писатель, книги которого продаются в магазинах, она, скорее всего, модель, и кто знает, что на уме у таких людей? Глазом не успеешь моргнуть, как все станет хуже, намного хуже, это же и так понятно. Так что иди, изучай местную жизнь. Или загорай на солнце. Или занимайся сразу и тем, и другим. В одиночестве. Потому что теперь у тебя точно нет желания начинать отношения с этим мужчиной. Только не сейчас».

На мгновение сквозь лихорадочный туман перед глазами она увидела руку врача – темную ладонь на своем бледном голом бедре. Почувствовала отвратительный болезненный привкус во рту, больничные запахи и его пахнувшее сигаретами дыхание, когда он склонялся ближе, а сальная рука поднималась все выше.

«Нет, – подумала она. – Ни в коем случае. Куда поехать дальше? На Миконос или Санторини?»

Доджсон вернулся за столик, и Билли видела, как они с Лейлой, молча и враждебно сверля друг друга глазами, доедали свой ужин. Дэнни болтал с Мишель и немками, все они вели себя дружелюбно. Билли пыталась поддержать разговор о фармацевтической компании в Соединенных Штатах, но Доджсон и Лейла продолжали отвлекать ее.

Затем она почувствовала, как что-то трется о ее ногу.

«Чертовы кошки! – подумала она. – Они сведут меня в могилу!»

– Я хочу знать только одно, – прошептала Лейла, наклоняясь к нему, – с кем из нас ты сегодня уйдешь?

– Что?

Вопрос прозвучал совершенно нелепо. Он не предпринимал попыток подкатить к британке. Никаких. Он даже договорился с Андреасом из «Романтики», что снимет еще один номер, где они с Лейлой смогут уединиться. Но она спрашивала совершенно серьезно. Ее вопрос прозвучал как тихий, мягкий удар дубинкой.

– Лейла…

– Я просто хочу знать.

– Лейла, мы только что познакомились. Она подруга Дэнни.

– Мы все его друзья.

– Что это значит?

– Вы ведь живете все вместе в одном номере. Только не говори, что не трахался с Мишель. Кстати, как она тебе? Хороша? Настолько ли хороша, как, похоже, считает Дэнни?

– Лейла, прекрати!

– Может, мне самой проверить?

Он только и мог, что продолжать перешептываться с ней, пытаясь сдержать переполнявшую его ярость. Опять эти чертовы игры! Он заметил, что Билли наблюдает за ними. Меньше всего ему хотелось, чтобы Лейла закатила ему дурацкую сцену. Но, кажется, именно это она и собиралась сделать.

– Честно говоря, мне плевать, чем вы там занимаетесь, – сказала она. – Я просто хочу знать, с кем ты пойдешь сегодня в отель. Если, конечно, ты уже определился с выбором.

Больше он не мог этого выносить.

– Хорошо, я отвечу. Нас ждет отдельный номер. Мне показалось это хорошей идеей – провести ночь вместе. Но теперь я уже не уверен. Продолжишь в том же духе – и отправишься гулять на пляж, поняла?

Лейла начала что-то говорить, но он перебил ее:

– Нет, ты поняла меня? Просто заткнись, хорошо?

Она замолчала.

Он этого не хотел. Он никогда еще не встречал таких красивых, умных и чувственных женщин. Но она постоянно доводила его. А этого он совсем не хотел. Не хотел, чтобы ему выносили мозг: ни прошлой ночью, ни сегодня днем, ни сейчас.

«Боже мой. Чарльз Мэнсон!»

Доджсон поймал себя на мысли, что размышляет, как от нее отделаться.

Он чувствовал, что это будет не так просто.

«Я могу подождать», – думала Лейла.

И тебя, мерзавец. И тебя, зеленоглазая сучка.

Я могу подождать.

Вас обоих.

Доджсон, Лейла, Дэнни и Мишель уходили последними. Билли и немки проявили тактичность и покинули их раньше, все равно за столом царила гробовая тишина.

Домой все шли через длинную и широкую долину, где известняковые утесы блестели в темноте, словно раскрытые ножницы. В такую ясную ночь, когда на небе сияли звезды, дул приятный легкий ветерок и тишина стояла почти абсолютная, трудно на кого-нибудь злиться, и Джоджсон почувствовал, как смягчается по отношению к Лейле, как в его сердце остаются только разочарование и грусть.

Он думал, что переживает очередной бурный роман. Очередной неудачный выбор с его стороны. Один из многих. Он знал, что эта ночь станет прощанием с ней. Матала – слишком маленький город, чтобы оставаться здесь, ведь они постоянно будут встречаться, а это не сулило ничего хорошего. Одному из них завтра придется уехать на автобусе. Он в этом даже не сомневался. И теперь даже немного сочувствовал ей. Женщина оказалась психически неуравновешенной.

Доджсон пытался ей все объяснить.

– Ты не можешь так поступать со мной, – сказал он, – тем более на глазах у других людей. Черт, я бы никогда в жизни не поступил так с тобой. Такое поведение слишком… собственническое. Мы друг друга почти не знаем. Это какая-то бессмыслица. В конце концов, мы просто отдыхаем! Мы должны здесь весело проводить время. С той девушкой у меня ничего не было, но дело не в этом. А в том, что в такие места приезжаешь ради определенной свободы. Чтобы стать открытым, расслабиться, дружить, оставаться собой. Без всего этого какой смысл находиться здесь? Ради загара? Да загореть можно где угодно!

– Свобода лжет, – сказала она.

Дальше они шли молча.

Она сидела на террасе своего отеля, когда увидела, как они проходят мимо. За спиной у нее светился торшер, в руке она держала бокал с красным вином, на коленях лежал тяжелый артбук в мягком переплете, привезенный из Лондона. Билли надеялась, что они ее не увидят, и обрадовалась, когда их компания прошла мимо.

Доджсон показался ей приятным мужчиной. Жаль, что так вышло.

Билли решила уехать на Миконос. Оттуда можно на один день съездить на остров Делос, она слышала, что развалины в Делосе – восхитительное зрелище, мозаика на полу прекрасно сохранилась, терраса с львами вела от старого порта к городу и к самой высокой точке острова, где находились храмы Аполлона и Артемиды, которые, согласно легенде, появились там на свет. Билли рассматривала одну из мозаик из Дома масок, на ней был изображен бог Дионис верхом на огромном леопарде, которого он укрощал.

Билли взглянула на улицу.

«Ну и компашка», – подумала она.

Они уже ушли далеко, но даже на расстоянии Билли казалось, что походка Лейлы говорила о многом: ее сжатые в кулаки ладони, чеканные решительные шаги, осанка ее стройного мальчишеского тела – она словно пыталась сохранить нечто очень дорогое, и в этом ощущалось животное, агрессивное и… хищное начало.

Билли вздрогнула.

Она не могла отвести глаз от этой свирепой львицы.

Скорее всего, этой ночью Доджсон с ней переспит. Билли надеялась, что он отдает себе отчет в своих действиях.

Со вздохом она допила вино и закрыла книгу.

Завтра она поедет на Миконос.

Он посмотрел на часы. Двадцать минут четвертого. Они сидели за столиком на террасе, и коньяк почти закончился.

Дэнни разговаривал тихо, чтобы не разбудить соседей, они потягивали метаксу, пытаясь немного скрасить впечатления от прошедшего вечера. Доджсону это даже нравилось, у него появилась возможность подумать о Лейле, как вести себя с ней дальше, как дать понять, что он больше не собирается с ней спать – ни сегодня, ни когда бы то ни было.

Между тем Дэнни рассуждал о романе Фаулза «Волхв». Здесь его продавали во всех киосках. Сам он его не читал.

– …так вот, учитель приходит и извиняется, а тот парень, Кончис, ему говорит: «Да забей! Ты здесь, чтобы встретиться со мной. Я к твоим услугам! Жизнь коротка». И все это должно звучать загадочно, ведь непонятно, откуда Кончис обо всем узнал… но слушайте, я подумал, это же крутая фраза и ее можно использовать, когда знакомишься с девушками. Должно сработать. Слушай! «Ты пришла сюда, чтобы встретиться со мной. Я к твоим услугам. Жизнь коротка!» Ну я и попробовал.

Доджсон осушил свой стакан.

– И что же случилось?

– Все было замечательно. – Он налил Доджсону еще. – Только потом лечился от триппера.

Все рассмеялись.

– И знаешь ли, жизнь чертовски коротка, чтобы тратить ее на это.

Они снова рассмеялись, а потом замолчали, когда Мишель вылила себе в стакан последнюю метаксу. Дэнни откупорил вино и поставил бутылку на стол. Лейла тут же потянулась к ней. В стакане у нее все еще оставалось немного коньяка. Она отхлебнула большой глоток вина прямо из горлышка, проглотила и поставила бутылку себе на колени.

– Я тоже однажды болела этим.

Лейла впервые заговорила после того, как они расположились на террасе. Ее голос звучал тихо, буднично. Она не сводила взгляда со звезды, сиявшей на западе.

После небольшой паузы она продолжила. Остальные ее не перебивали.

– Я не сразу обратилась к врачу. Мне показалось, что это неплохой шанс. Был один мужчина, который мне очень не нравился. Вот я и подождала. И только потом пошла к доктору.

Она допила коньяк и налила себе вина. Поставила бутылку на стол. По очереди посмотрела на каждого из них. Ее глаза были прищурены, взгляд – жесткий.

– Господи Иисусе! – сказал Дэнни и покачал головой. – Сейчас-то ты не болеешь? Знаешь, я переживаю за моего друга.

– Пошел ты! – ответила Лейла.

На мгновение Доджсону показалось, что Дэнни сейчас ее ударит. Он наклонился над столом, его лицо побелело от гнева. И тогда Доджсон подумал: «Все, хватит. Это уже, черт возьми, слишком».

– Пошла ты, Лейла!

Мишель положила ладонь ему на руку.

– Дэнни…

Он смахнул ее.

– Нет!

Дэнни повернулся к Доджсону.

– Извини, старина, – сказал он. – Но что за прекрасный кусок дерьма ты сюда притащил? Она же охренеть как хороша!

У Доджсона все похолодело внутри. Лейла все отлично рассчитала. Выждала и нанесла удар.

Дэнни никогда прежде не буянил, никогда не злился.

«Да ведь ей это нравится, – подумал Доджсон. – Еще как нравится. Морочить людям голову. Она чокнутая. Я еще утром должен был догадаться. Вчера ночью, на пляже… тебя там не было!»

Затем он подумал: «Когда же ты наконец повзрослеешь? Научишься хоть немного разбираться в людях?»

Эти мысли промелькнули у него в голове, когда он уже собирался протянуть к Дэнни руку и сказать: «Тише, Дэнни, успокойся!», но не успел. Лейла вдруг вскочила с перекошенным лицом и, ощерившись, уставилась на них обоих. Она с такой силой оттолкнула стул, что он с громким стуком ударился о стену, а затем упал на бетонный пол. Лейла быстро прошла по террасе, распахнула дверь в комнату Доджсона и хлопнула ею у себя за спиной. Доджсону этот звук напомнил выстрел, прозвучавший в тихом ночном воздухе.

Через два номера от комнаты Дэнни зажегся свет.

– Черт! – прошептал Доджсон.

Потрясенные, они все какое-то время сидели молча.

Затем свет погас. Доджсон вспомнил, что в этом номере остановилась пара пожилых британцев.

Из его комнаты не слышалось ни звука.

Дэнни налил вина.

– Я хватил лишнего, – сказал он. – Извини.

– Нет, не ты. А она. Слишком далеко зашла. – Он ненадолго задумался. – Не хочешь посмотреть еще один остров?

– Конечно, весельчак. Почему бы нет?

– Мишель?

– У меня остается еще неделя отпуска. – Она улыбнулась понимающей улыбкой, и Доджсон был благодарен ей за это. – Да, думаю, будет здорово.

Дэнни покачал головой.

– Чужая душа потемки, правда?

– Что верно, то верно.

Доджсон выпил вина.

В темноте она сняла одежду и завернулась в жесткую льняную простынь. С улицы раздался звук металла, царапающего бетон. Она выглянула в окно.

Дэнни и Мишель ушли спать в номер. Очевидно, что Доджсон остался на террасе.

Вероятно, еще не все вино было допито.

«Я знаю тебя, Роберт», – подумала она.

Он вел себя как ребенок. А она всего-то навсего закончила эту их нелепую и скучную маленькую вечеринку. Ей пришлось, чтобы заполучить его так, как ей того хотелось. Прямо сейчас.

Она покрепче закуталась в простынь, открыла дверь и вышла на террасу.

В глубине души он ожидал ее появления.

Простынь его тоже не удивила.

Удивился он, когда она ее распахнулась. Сначала он увидел только ее наготу. Природа наградила ее потрясающе прекрасным телом. Он не мог оторвать от него глаз.

Затем она выпустила простынь, и он наклонился, чтобы подобрать ее и прикрыть Лейлу, одновременно думая о спящих незнакомых людях в номерах, расположенных вдоль террасы, о том, что время уже позднее, и вспоминая прошедшую утомительную ночь с ней. Ее левая рука опустилась ему на плечо, и он услышал, как она сказала:

– Нет, я хочу сделать это здесь. Прямо здесь. Покажи, как ты раскаиваешься.

– Не надо… пожалуйста, давай зайдем в номер?

– Нет! Здесь, Роберт.

– Лейла, я серьезно.

– Позволь тебе показать. Позволь мне помочь тебе, Роберт.

– Черт возьми, Лейла!

Он обмотал ее простыней.

Лейла с легкостью вырвалась у него из рук – он уже забыл, насколько она сильная, – и рассмеялась, простыня снова сползла с ее плеч. Обнаженная, она устремилась к двери, где прежде зажигался свет, и развернулась к нему. Доджсон пошел к ней.

– Стой! – сказала она.

И Доджсон замер. Что-то заставило его остановиться, он буквально физически ощутил это. Оно вспыхнуло в ее глазах: опасное, как змея, холодное, безумное, божественное и в то же время эротичное, исказило прекрасные черты ее лица, сделав их почти уродливыми, нечеловеческими.

– Стой там, Доджсон, – сказала она, – а я приведу этих людей, чтобы они участвовали в игре.

Она повернулась к окну около двери. В номере находилась пожилая пара, и он услышал движение за дверью: кто-то медленно, тяжело встал с постели, и ему вдруг стало страшно за них, он испугался того, что может сделать Лейла. Доджсон увидел, как она взяла свою грудь в ладони и тихо замурлыкала: «Выходите, выходите, выходите и поиграйте со мной!» Он слышал это так же ясно, как, возможно, и они, голос звучал непристойно и соблазнительно. В Доджсоне что-то сломалось, заставило его диким зверем броситься к ней через террасу. Он с силой ударил ее по лицу, схватил и потащил, а она смеялась, хватала ртом воздух и задыхалась от хохота. Он затолкал Лейлу в номер и швырнул на кровать. С поразительным самообладанием, которое вызвало у него чуть ли не суеверный ужас, Доджсон тихо закрыл за собой дверь.

– Мерзавец! – прошипела она, скорчившись на кровати. – Мерзавец!

– Заткнись! – Теперь его била дрожь. – Закрой свой рот или, клянусь, я…

– Что, Роберт? Убьешь меня? – рассмеялась она. – Ну что ж. Попытайся, Роберт. Попробуй убить меня. Я этого хочу. Я тебе разрешаю.

Кто-то постучал в дверь.

– У вас там все в порядке?

Дэнни.

– Ложись спать, хорошо? У нас все нормально.

– Точно?

– Да. Иди спать.

Он услышал, как Дэнни ушел. Затем повернулся к ней.

– Ты уверен? – спросил она.

Лейла села на кровати. Положила руки на затылок и приняла позу модели с эротической открытки. В ее улыбке сквозила холодная ненависть.

«Признайся, – подумал он, – ты ее боишься. Еще как боишься».

Светлые глаза заблестели.

– Ты точно уверен? Может, сегодня тебе стоит проявить осторожность, когда будешь ложиться спать.

Ее слова отрезвили его, как пощечина.

– Убирайся, – сказал он.

– Даже так? – засмеялась она. – О нет.

– Одевайся и убирайся отсюда.

– Все не так просто, Роберт.

– Я сказал, проваливай!

Ее улыбка расползлась еще шире, теперь она казалась пугающей.

– Если хочешь, чтобы я ушла, выкинь меня, Роберт. Но для этого тебе, мать твою, придется меня связать и заткнуть кляпом рот. Потому что мне плевать, Роберт, на всех плевать. Я перебужу весь долбаный город и даже глазом не моргну! А вот тебе не все равно. Бедный малыш!

Он шагнул к ней.

– Ну же! – сказала она. – Иди сюда. Попытайся меня выкинуть. Попытайся убить. Давай, сволочь! Я этого хочу. Иди и убей меня! Возьми меня! Заставь меня кричать!

Лейла бросилась на него и ударила так сильно, что Доджсон едва не упал. Не успел он опомниться, как она ударила его снова, на этот раз кулаком, так что у него зазвенело в ушах. Он видел, что она целится ногтями ему в глаза, и отклонился, но через мгновение она снова атаковала его и надавила пальцами на глаза. Он почувствовал, как из разорванного века по щеке потекла кровь. Боль и ярость захлестнули его, он ударил ее, не ладонью, как прежде, а так, как принято бить мужчин, чтобы остановить их. Он ударил ее в живот и услышал, как у нее с шумом вырвалось дыхание. Она упала навзничь на кровать, хватая ртом воздух, но затем снова набросилась на него с кулаками.

Он схватил Лейлу за запястья и с силой прижал к кровати, навалившись на нее всем своим весом. Она извивалась и вырывалась, пот струился у нее по лицу и телу. Она изогнулась, попыталась вцепиться зубами ему в руку или в шею. Он слегка отстранился от нее. Продолжая удерживать. Наконец она сдалась.

– Все?

– Да.

– Только не лги мне.

– Хорошо.

– Так, значит, все?

– Нет.

– Хочешь еще раз ударить меня?

– Да.

– Неужели?

– Да.

– Хочешь этого?

– Да.

Она начала вертеться под ним. Ее бедра прижимались к нему. Голубые глаза горели, влажные распухшие губы открылись.

– Ты чокнутая.

– Замечательно.

– Прекрати.

– Дай мне руку.

– Нет.

– Дай мне руку, Роберт.

– Прекрати. Я не шучу.

– Роберт, я могу драться с тобой всю ночь. Я сильная. Ты это знаешь. Я могу сделать что угодно. Дай мне твою руку, сукин сын!

Он пристально посмотрел на нее. Потом отпустил. Отстранился от нее, откинулся назад. Ее бедра продолжали извиваться под ним.

Он протянул ей левую руку.

Она широко развела его пальцы и прижала их к своей груди. От его прикосновения она словно вся вспыхнула. Ее грудь была липкой от пота.

Это был сон, эротический и пугающий. Доджсон знал, что когда проснется, будет чувствовать себя так, словно переспал с трупом.

– Сделай мне больно, – сказала она. – Очень больно.

И он выполнил ее просьбу, поскольку сам этого хотел.

После Доджсон лежал и только притворялся спящим.

У него было на то две веские причины.

Он чувствовал себя так, словно перешел определенную черту и не знал, сможет ли вернуться обратно. Его мучила не только вина, но и осознание того, что произошло. Разумеется, Лейла его провоцировала, довела до предела и даже хуже того, но дальше они оба схлестнулись не на шутку. Они не занимались любовью, они сражались. Он причинил ей боль, потому что ему это было необходимо после всего, что она сказала и сделала. Он мог бы сослаться на свою невменяемость, но в глубине души понимал, что это не так, и причина отчасти крылась в смерти одной женщины в далеком Нью-Йорке, а также в последовавших за ней прожитых впустую годах, когда он холил и лелеял свой гнев за то, что не может больше быть с ней, мучился бессмысленными вопросами, которые теперь навсегда останутся без ответа. «Почему, Марго? Что я сделал? Почему ты так со мной поступила?» И в этом заключалась первая причина его бодрствования.

Вторая была страхом.

Он помнил, как Лейла сказала: «Может, сегодня тебе стоит проявить осторожность, когда будешь ложиться спать».

Чувство вины не могло притупить ощущения ее близкого присутствия. И страха, который она внушала.

Доджсон не знал, насколько она безумна. Хотела ли она просто добиться грубого жесткого секса или была способна на нечто большее? И ужасное?

«Сделай мне больно. Убей меня. Я тебе разрешаю».

Он страдал от вины и осознания происходящего.

Но также понимал, что рядом с ним в кровати кое-кто лежит.

Доджсон посмотрел на Лейлу. Теперь она казалась такой умиротворенной, лицо выглядело спокойным и безмятежным.

«Господи, – подумал он. – Кто она?»

«Что я натворил?»

Он лежал неподвижно и тихо, смотрел на нее и ждал рассвета.

Скиатос

Чейз сидел в порту, откуда отходили туристические корабли, отвозившие туристов к гротам, и ждал Тасоса, или Кролика Тасоса, как называли его друзья. Дело в том, что в семилетнем возрасте Тасос украл кролика, освежевал и втайне от отца пытался обменять в местной лавке на литр вина, чтобы потом это вино где-нибудь задешево продать. В Греции прозвища остаются на всю жизнь. Вот и Тасосу приходилось мириться с тем, что его имени теперь всегда предшествовало название этого зверька. И память о первой сорвавшейся сделке теперь неотступно сопровождала этого успешного сорокавосьмилетнего бизнесмена.

Напротив Чейза мужчина в рабочем комбинезоне красил стулья в ярко-зеленый цвет – на Пасху предстоял наплыв туристов, а вскоре начинался высокий сезон.

Пожилой мужчина с крючковым носом и в коричневом костюме-тройке пробирался между столиками, его оранжевые четки свисали с руки, которую он держал за спиной. Костюм выглядел дешево, но был сшит по его сухопарой фигуре и безукоризненно отглажен.

Он остановился позади Чейза. Тот почувствовал на себе пристальный взгляд и обернулся.

– Здравствуйте, – по-гречески обратился Чейз к незнакомцу.

Мужчина ничего не ответил. В его водянистых глазах не было враждебности. Однако Чейз почувствовал, что его оценили и пришли к выводу, что он недостаточно хорош. «Мы все неидеальны», – подумал он.

Когда мужчина двинулся дальше, Чейз попытался представить себе, как выглядит порт глазами восьмидесятилетнего грека. Мальчишки, гоняющие на своих скутерах. Потные полуголые туристы, загорающие на пляжах Коконарес или Банана-Бич. Умудренные опытом мужи, сидящие в тени и потягивающие фраппе «Нескафе» вместо горячего греческого кофе, шелестящие газетами и глазеющие на женщин в открытых топиках.

«Здесь все так быстро меняется», – подумал Чейз.

Взять хотя бы этого человека. Старинные четки и костюм-тройка. Страна пережила мощнейший кризис самоопределения на всех уровнях. Старое смотрело на все новое с восхищением и ужасом, с завистью и растерянностью.

– Приветствую, Чейз! Как поживаешь? Все хорошо?

Перед ним стоял Тасос. Он наклонился и пожал протянутую руку.

– Черт, Тасос, ты же знаешь, я всегда выхожу сухим из воды.

«Он совсем не изменился», – подумал Чейз.

Все то же круглое обветрившееся лицо, такое же крепкое рукопожатие и золотозубая улыбка. Неожиданно Чейз обрадовался этой встрече.

Он подумал, что три года – слишком долгий срок для разлуки с другом. Они с Тасосом вместе учились в колледже. А после его окончания занимались сделкой по продаже земельного участка около Афин. Потом были и другие дела, связанные с морскими перевозками, но теперь почти все вопросы они решали по телефону. Чейз понял, что соскучился по Тасосу.

Он сел, широко улыбаясь, и Чейз окинул его внимательным взглядом. Тасос выглядел хорошо – стройный, подтянутый. Чейз знал, что Тасос покупал одежду в Париже. Большинство обеспеченных греков предпочитали одеваться именно в Париже, а не в Лондоне.

– Я так рад тебя видеть, дружище.

– И я тебя, Тасос. Как Анналука?

– Замечательно, замечательно. Передает тебе самый горячий привет. А как Элейн?

– Отлично. По крайней мере, я так думаю. Пока еще не звонил ей.

Тасос нахмурился:

– Почему? Чейз, у тебя неприятности?

– Нет. Никаких неприятностей. Просто возникли небольшие сложности. Я позвоню. Как малыш?

– Он уже не малыш, Чейз. Ему двадцать четыре года. Настоящий силач. С вот такими плечами!

– Как у его отца.

– Да, как у отца.

– Тебе нравится быть отцом?

– Я прирожденный отец, – улыбнулся Тасос. – Тебе тоже стоит как-нибудь попробовать.

– Да, как-нибудь.

Тасос наклонился к нему.

– Мне кажется, у тебя немного усталый вид.

– Нет, у меня все хорошо.

– Надолго в Греции? Может, возьмешь отпуск и поживешь у нас?

– Посмотрим. Ты связался с Яннисом?

– Да. Он сказал, никаких проблем. Владельцы виноградников готовы поставлять свой товар и в этом году ожидают отличный урожай.

– Мои клиенты уже сделали заказ на сумму свыше пяти с половиной миллионов. Всего за десять дней я получил заказ на шестьсот тысяч. Мы предполагаем, что до конца года сможем заработать еще до двух с половиной миллионов.

– Чудесно! Мы прославим вино с Санторини на весь мир, дружище. Вот увидишь. Через год американцы будут умолять, чтобы мы поставляли его им. Чейз, ты, как всегда, идеально подгадал момент – у тебя феноменальное чутье. Как же мне повезло вести с тобой бизнес.

– А мне – с тобой, – улыбнулся Чейз.

– Да брось! В сравнении с тобой я мелкий лавочник. Да, есть у меня несколько предприятий. И что с того? Будем честны друг с другом. Мало кто может похвастаться такими способностями, как ты, приятель.

– Я думаю, мало кому захотелось бы их иметь.

Тасос смерил его пристальным взглядом.

– Нет, у тебя определенно усталый вид, – сказал он. – И это еще мягко сказано.

– Возможно.

– Это не связано с Элейн?

– Нет.

– Тогда в чем же дело? Мы с тобой старые друзья. Расскажи обо всем Кролику Тасосу. Он, конечно, лавочник, но умеет выслушать.

– Тасос, ничего не произошло.

– Ничего – это твоя вечная, Чейз, отговорка.

Чейз сомневался. И не мог понять почему. Рассказав обо всем, он почувствовал бы облегчение. Огромное, черт возьми, облегчение. К тому же Тасос знал о нем больше кого бы то ни было. После того как вопреки всем обстоятельствам и советам Чейз убедил Тасоса заняться экспедиторским бизнесом и они вместе заработали свой первый капитал, Тасос знал все. И если он способен помочь, то обязательно поможет.

Но Чейзу не хотелось впутывать Тасоса. Он по-прежнему чувствовал себя пленником того существа, как и в тот момент, когда смиренно стоял на коленях у входа в дромос. Что-то подсказывало ему – он должен пройти этот путь в одиночку. А всем остальным может угрожать опасность. Поэтому он и не хотел звонить Элейн.

Что он мог сказать ей, не солгав? Что мог сказать, не втянув ее в это дело тем или иным образом?

Умные теплые глаза выжидающе смотрели на него.

Чейз принял решение.

– Хорошо. Давай только я сначала чего-нибудь закажу. У тебя есть свободный час?

– У меня в распоряжении вся жизнь, дружище.

Он подозвал официанта и сделал заказ.

Когда Чейз закончил, Тасос посмотрел на него и сказал:

– Я вспомнил одну местную легенду. Двое рыбаков, спускаясь к морю посреди ночи, встретили священника. Они удивились, увидев его там одного в такой поздний час и спросили, куда святой отец идет. «Я ищу свет», – ответил священник, и рыбаки не знали, что и думать. Возможно, священник сошел с ума, такое тоже случается. Ведь он нес в руке зажженный фонарь, который ярко светил. Понимаешь? Чейз, мне кажется, ты уже нашел ответы на свои вопросы. Как и тот священник, ты несешь свет с собой.

– Даже не знаю, Тасос.

Было уже поздно. Вино, которое они заказали, почти закончилось.

– Послушай меня, дружище. Ты говоришь, что слышал голос, сказавший, будто ты можешь здесь умереть. Если это правда, значит, так тому и быть. Это не самое худшее место для смерти. Мы, греки, фаталисты по своей природе. Но в то же время и прагматики. Нельзя изменить то, что тебе предначертано. Ты говоришь, что-то отдает тебе приказы? Тогда тебе стоит прислушаться. Сделать, что оно велит. И попытаться спасти свою жизнь, если это возможно.

– А если невозможно?

– В таком случае, придется сдаться на милость судьбе.

– Ты веришь в это?

– Да.

Чейз вздохнул.

– Как же я хочу, чтобы все это привиделось мне спьяну или приснилось.

Тасос улыбнулся.

– Помнишь о тех случаях в Мексике, или в Англии, или еще в детстве… кажется, это было в Мэне, да? Ты тогда был пьян или спал? Нет. Я сейчас вспомнил про нашего Спасителя в Гефсиманском саду. «Отче мой! Если возможно, да минует меня чаша сия». Но чаша никого не может миновать. Ты родился с этим даром, и он принес тебе много пользы. Сделал богатым и, если не ошибаюсь, несчастным человеком. Но теперь, возможно, пришло время платить по счетам. И не исключено, что заплатить придется дорогую цену.

Стало тихо. Они наблюдали за чайками в порту.

Когда Чейз наконец заговорил, то даже удивился, насколько хрипло звучал его голос от пережитых эмоций.

– Что это такое, Тасос? Кто это? Ты веришь в Бога?

Тасос покачал головой:

– Даже не знаю, друг мой. Признаюсь, после тех наших разговоров много лет назад я немного изучил этот вопрос. Прочитал книги о людях вроде тебя, но все равно не знаю. В глубине души мне кажется, что ты особенный, что иногда ты слышишь голоса других, которые доносятся до тебя прямо из их душ, а иногда слышишь отголоски прошлого или будущего. И временами, возможно, ты слышишь саму землю, которую мы считаем божеством или голосом богов. Возможно, с тобой говорит земля.

Какое-то время они молча пили вино. Не такое хорошее, как вино Санторини, но вполне приличное.

– Я должен ехать на Делос, – сказал Чейз. – Не знаю, для чего, знаю только, что должен.

– Делос?

– Да.

Тасос нахмурился и задумался.

– Как и Микены, в древние времена Делос считался местом огромной силы. Паломники приходили туда за исцелением. В наших легендах он считается местом рождения Аполлона и его сестры Артемиды. Когда-то он был самым священным местом во всей Греции.

– Знаю. Я собрал кое-какие сведения. Поплыву туда на пароме с Миконоса.

– Да. В хорошую погоду паром отходит каждое утро.

– А на Миконос?

– Туда каждый день ходят корабли из Пирей, а еще можно долететь самолетом из Афин. Хочешь сказать, что ты столько раз приезжал в Грецию и ни разу не был на Миконосе?

Чейз покачал головой:

– Я и в Микенах до недавнего времени не бывал.

– О, это же совсем другое. Миконос! Наша жемчужина!

– Тасос, мне кажется, у вас немало жемчужин. Некоторые из них немного потускнели в последнее время. Но их много. И все нужно оберегать.

– Чейз, – улыбнулся Тасос, – мы же с тобой хорошие друзья?

– Конечно.

– Тогда позволь поехать с тобой. Очень хочу.

– Нет.

– Я думаю, мне стоит это сделать, Чейз. В конце концов, я неплохой попутчик.

– Нет. Лучше позаботься о нашем бизнесе, об Анне и мальчике. Ты сам сказал, что это моя чаша.

– Любую чашу можно разделить, Чейз.

– Только не эту.

«С тобой ведь никто не разговаривает», – подумал он про себя. Но теперь в его мыслях не было горьких сожалений.

«Миконос, – подумал Чейз. – Наша жемчужина. Ну ладно, кто бы ты ни был. – Он допил вино. – Я иду».

Миконос

Она сидела в кафе около порта. Самолет приземлился меньше двух часов назад, Билли успела только принять душ и переодеться. Проходивший мимо француз, увидев ее, вдруг остановился, развернулся и направился к ее столику.

«О нет! – подумала она. – Только этого не хватало!»

У него были длинные светлые и не очень чистые волосы, а зубы – белые и странно заостренные. «Может, он их специально подпилил? – подумала Билли. – Какая неприятная улыбка».

Мужчина был высоким, могучего телосложения. Кожу покрывал темно-коричневый загар. Мощные плечи, длинные, как у обезьяны, руки. Слишком большие ладони с маленькими шрамами на костяшках.

Драчун. Чудесно.

Билли снова стало не по себе. Она всегда испытывала это чувство, когда к ней приближался мужчина. Как будто внутренне протестовала против этого.

«Ладно, – подумала Билли, – постараюсь избавиться от него побыстрее».

Он остановился напротив нее с ухмылкой, от которой его острый нос стал еще острее, а маленькие серые глаза превратились в щелочки.

– Говорите по-французски?

– Нет.

– Может, по-английски?

– Да.

«Он похож на обезьяну, – подумала Билли. – На очень большую обезьяну. С острым носом. Опасную обезьяну».

Мужчина переминался с ноги на ногу, и его длинная поношенная шелковая рубаха покачивалась над запыленными джинсами.

«Хватит лыбиться, – подумала она. – Ради бога, уходи, оставь меня в покое!»

– Я недавно вернулся из Индии, – сказал мужчина. – Там хорошо. Духовно богатое место.

– Как мило.

– Мы с друзьями там многое узнали. Хотите послушать? Мне кажется, вам стоит это сделать.

Теперь его улыбка стала откровенно похотливой.

– А мне так не кажется.

«Довольно, – подумала Билли. – Сколько тебе? Лет двадцать пять то хоть есть? Современный хиппи. Наверняка в рюкзаке припрятана травка. А в кармане – ни шиллинга. В 1967 году ты еще, возможно, даже не родился. Какой же ты нелепый. И пугающий. Пожалуйста, уходи».

– Вы очень симпатичная.

– Спасибо. До свидания. Хорошего вам дня.

Он уставился на нее.

– Угостите сигаретой?

Билли ничего не могла с собой поделать. Он вывел ее из себя. Сначала это наглое угрожающее поведение. А теперь он еще и попрошайничает! Она затянулась сигаретой и, отвернувшись от него, выдохнула дым.

– У меня нет.

Улыбка исчезла с его лица. Но он промолчал.

– И денег тоже нет. Так что до свидания.

– Нет денег.

– Нет. И сигарет тоже.

– Тогда отдайте ту, что курите.

– Нет.

– Почему? Она же вам не нужна.

– Как у вас с английским?

– Что?

– Я спросила, вы понимаете по-английски? Я с вами попрощалась. Дважды. Или вам не понятно выражение «до свидания»?

«Глаза как у рыбы, – подумала она. – Как у мертвой рыбы. Ничего не выражают».

– Знаете, а вы стерва.

– Да, знаю.

Мужчина резко развернулся и зашагал прочь. Затем сжал руку в кулак и потряс им в воздухе. Но ни разу не обернулся. Билли чувствовала, как гнев и ожесточение охватили ее и рвались наружу, словно круги на гладкой поверхности воды от брошенного камня.

«Духовно богатый, – подумала она. – В последнее время такая духовность меня пугает».

Она затушила сигарету, подозвала официанта и заказала еще узо.

Француз по имени Жерар Садлие разозлился на нее.

Больше года назад в Пакистане он разозлился на одного мужчину, по другой причине, связанной с гашишем и деньгами. Тогда он набил дорожную сумку льдом, который считался редким и дорогим товаром в тех местах, привязал мужчину к грязной кровати с четырьмя столбиками в дешевом отеле и стал душить его этой сумкой, пока Дюлак и Рут били его ногами по ребрам.

Здесь, конечно, не стоило реагировать так бурно.

«И все же, – подумал он, – возможно, мы еще увидимся».

Каждый имеет право на второй шанс.

Гераклион, Крит

Он попрощался с хозяином гостиницы Андреасом и пожал ему руку.

– Как думаете, друг мой, вы еще вернетесь? – спросил Андреас.

– Не знаю, Андреас, – ответил Доджсон. – Матала изменилась.

Красивый пожилой мужчина с грустью кивнул.

– Это верно, – сказал он. – Говорят, что земля сейчас просто спит. И упаси нас Бог, когда она пробудится.

Лейла, как ни странно, восприняла эту новость хорошо.

Они завтракали наедине. Доджсон говорил, она слушала, а потом спросила:

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он стал отнекиваться. В этом все равно не было необходимости, ведь они с Дэнни и Мишель собирались уезжать из Маталы.

Лейла кивнула.

Доджсон сильно удивился. Он ожидал, что ему закатят сцену. Но внезапно нашел понимание.

– Со мной бывает тяжело, – сказала она. – Я знаю. Прости. Я очень сожалею о прошлой ночи. Знаешь, иногда… я выхожу из себя.

Он об этом знал.

Но Лейла казалась искренней и выглядела такой несчастной, что ему невольно стало ее жаль, он попытался разрядить обстановку, немного утешить ее. Они шутили, пили лимонад, пока не пришли Дэнни с Мишель, а потом подъехал автобус. Когда они садились в него, Доджсон поцеловал Лейлу в щеку, со стороны это напоминало прощание двух друзей, и у Доджсона снова появилось странное ощущение, как будто все это происходит не на самом деле, точно так же, как на пляже, когда он проснулся и не нашел ее. Возможно, что-то произошло с его восприятием действительности.

Но он понимал, что легко отделался.

Осознание пришло к нему, когда Дэнни откинулся на спинку своего кресла и сказал:

– Уф! Прощай, Матала!

И тогда все стало на свои места.

Они просто сбегали.

Они собирались вылететь единственным вечерним рейсом до Миконоса.

Пока же сидели на площади с бутылками пива «Амстел», ждали, когда приедет восьмичасовой шаттл, чтобы отвезти их в аэропорт, и наблюдали за началом променада, представлявшего собой нечто среднее между показом мод и вечером знакомств. Люди демонстрировали свои лучшие наряды, искали себе друзей, любовников или партнеров на одну ночь. Гераклион был большим, по греческим меркам, городом, и такое шумное многонациональное место особенно бодрило после тихой Маталы. Девушки во всем белом с улыбками прогуливались под руку между рядами столиков. Парни в тщательно отглаженных джинсах ходили по двое или по трое и обнимали друг друга за плечи в знак мужской солидарности. Молодые мамы катили коляски с милыми большеглазыми младенцами.

А они потягивали пиво и жевали закуски мезе.

– Знаете, – сказал Дэнни, – я всегда терпеть не мог этот город, намного больше всех остальных городов Греции, хуже, на мой взгляд, только Афины. Но сейчас, старина, он кажется мне не таким уж и плохим.

«И никаких сумасшедших женщин», – перевел про себя смысл сказанного Доджсон и кивнул.

Удивительно, но после отъезда Доджсон почти не вспоминал о Лейле. Прошлое должно остаться в прошлом, верно? Разумеется. И все же оно его тревожило. Ведь в нем просматривалась определенная закономерность. Ты постоянно косячишь, потом забываешь об этом, хоронишь свои воспоминания. Пьешь слишком много, пишешь совсем мало и опять выбираешь не ту женщину. Ты всегда выбираешь не ту женщину. Конечно, на свете много невротичек, но у тебя особый талант находить именно их. Ты уже встречал похожих на Лейлу женщин, правда, не таких яростных и экстремальных, но тоже неуравновешенных. Пассивно-агрессивного типа. Пьющих. Наркоманок. Параноиков.

И потом, еще была Марго.

Это продлилось три долгих года.

И кто говорит, что Марго, которая, между прочим, свела счеты с жизнью, не такая чокнутая, как Лейла? Ты получаешь от жизни то, что ищешь, разве нет? То, к чему ты готов. И где все это время пребывало твое психическое здоровье?

«Уехало на рыбалку, – подумал он. – Чтобы выудить себя из окровавленной ванны».

Неудачная получилась метафора.

А мимо все шли гуляющие. Гордо вышагивали девушки в белом.

Его разум проделывал то, что он хорошо умел, и на какое-то время Лейла исчезла из мыслей, возможно, надолго.

Возможно, навсегда.

Сегодня он будет на Миконосе и маленькая беззубая женщина, одетая во все черное, сдаст ему комнату. Он знал эту женщину и знал эту комнату. Женщина постоянно носила по кому-то траур. Комната была хорошей, чистой и дешевой. Он знал, где ее найти.

Они положат вещи, а потом пойдут в бар «Арлекин», или «Пьеро», или «Анна», чтобы выпить. У Доджсона были знакомые во всех этих заведениях. Там собираются хорошо одетые и красивые посетители. Даже можно сказать, шикарные. Внутри можно забыть обо всем. Такова задача этих мест.

Доджсон взял оливку с тарелки с закусками. Она оказалась мучнистой и терпкой на вкус. Как земля. Он покатал ее во рту и разгрыз зубами, пока не обглодал всю косточку, которую затем выплюнул.

Мимо прошла девушка и посмотрела на него. Стройная гречанка не старше семнадцати лет.

Греческие женщины стали намного смелее.

Доджсон повернулся к Дэнни и сказал:

– На Миконосе будет намного лучше.

Дэнни кивнул:

– Ясное дело. Медведицы там не водятся, весельчак.

– Гарантируешь?

Гречанка пошла дальше, слегка покачивая бедрами.

– Обещаю. Ничего зубастого. Честное слово, весельчак. Теперь у тебя все будет хорошо. Обещаю.

– Прощу прощения.

У продавца были вороватые глаза. Он то смотрел на Лейлу, то отводил взгляд.

Ничего нового. Большинству мужчин тяжело глядеть на красивую женщину. Мужчины слабы. Многие из них идиоты.

Доджсон не боялся на нее глядеть. В этом заключалась одна из причин, по которой он ей понравился.

– В какое время отходит автобус в Гераклион?

Мужчина скосил на нее глаза.

«Может, их тебе выцарапать, чтобы ты так не напрягался?»

– Вы нас покидаете?

– Да, я вас покидаю.

– Как жаль. Поедете в другое место?

– Да.

Он ждал, пока она скажет что-нибудь еще. «Разумеется, я уезжаю в другое место, придурок». И она могла ему сказать.

– Я еду на Миконос.

Мужчина улыбнулся. В его улыбке тоже было нечто вороватое, как будто она только что призналась ему, что переспала с половиной острова.

– Миконос! – сказал он.

– Автобус. Просто ответьте про чертов автобус!

«Иначе я оторву тебе член и засуну его в твой долбаный уродский рот! Доджсон, я иду к тебе».

Мужчина ей ответил.

На Делосе пастуху Диносу Сирианду снилось, что он ловит во дворе курицу на обед. Курица заставила его побегать. Наконец он поймал ее, загнал в угол около мотка проволоки, который лежал сбоку от его хижины.

Умирала курица странно.

Он положил птицу на деревянную колоду и обезглавил одним ударом топора. Голова отлетела.

Обычно в таких случаях по телу пробегает дрожь, а ноги пытаются бежать. Курица еще не осознает, что она уже мертва.

Но с этой птицей все оказалось иначе. Она просто замерла.

Обычно течет кровь.

У этой курицы крови не было.

Во сне у Санду это вызвало отвращение. Он сбросил птицу с колоды. Перекрестился. Отшвырнул труп ногой.

Обезглавленный труп поднялся и ушел.

Санду проснулся и услышал, как с горы, завывая, несется ветер, который его жена называла «ветром Гекаты».

Тасос Катсимбалис спал в своем доме в Афинах, и ему снился его друг – Джордан Тайер Чейз.

Он видел, как из темного моря, в котором отражались сияющие звезды, поднялся остров, целиком состоявший из одного утеса. На его вершине, освещенной факелами, группа обнаженных женщин – молодых и стройных гречанок – голыми руками разделывали огромного черного быка. Их было так много, что они прижали его к земле и стали рвать на части. Пили его кровь и ели живую плоть. Бык ревел. Тасос видел, как они спускаются с горы, унося с собой куски мяса.

Бык, окровавленный и искалеченный, встал на задние ноги, дымящиеся внутренности вывалились из живота. Постепенно он начал превращаться в человека. И этим человеком оказался Джордан Чейз. Тасос помахал Чейзу рукой, а Чейз помахал ему в ответ. После чего исчез.

В Гераклионе Лейле Наркисос снилось, что она лежит обнаженная, а вокруг бушует шквальный ветер, свирепая песчаная буря. Она равнодушно наблюдала, как эта стихия обрушивается на нее, как горячий ветер превращает ее в прах.

Затем она возродилась. Внезапно стало тихо, и она лежала в темноте. Одновременно и в номере отеля в Гераклионе, и на неизвестной горе.

Могущественная. Жестокая.

Неумолимая.

Миконос

Они сидели в баре «Закат» в квартале Маленькая Венеция и слушали, как тихий шелест волн разносится в жарком вечернем воздухе. Над головой у Доджсона с бельевой веревки свисал осьминог, которого оставили здесь сушиться. До него доносились запахи жареного на мангале мяса и моря, находившегося всего в нескольких футах.

Ночь обещала быть не холодной и не жаркой. Раскаленное солнце клонилось к горизонту. Из больших колонок на улице лилась и разносилась над морем романтичная музыка.

Вдали слышались крики цветочника. «Покупайте цветы у цветочника!» Этот крик знал каждый, кому приходилось бывать на Миконосе, и Доджсону он казался почти родным. Через пару минут из-за угла должен был появиться сутулый старик с мощными плечами, седыми волосами и огромной плетеной корзиной за спиной. Туристы начнут фотографировать его, а он – широко улыбаться в объективы камер. Если не считать ветряных мельниц и пеликанов, которые бродили по причалу в гавани, чаще всего в этом городе фотографировали цветочника, и на его лице постоянно играла непринужденная улыбка. Похоже, что этот человек любит свою работу. Половину времени он занимается тем, что раздает цветы. Доджсон ему даже завидовал.

К его удивлению, здесь почти ничего не изменилось.

Когда-то давно богатые иностранные путешественники обнаружили этот остров, деньги потекли сюда рекой – большие деньги от очень ограниченного круга людей, и долгое время остров оставался частным курортом, пока сюда не хлынули толпы туристов. Возможно, именно по этой причине перемены на Миконосе происходили не так резко, как на других островах.

Теперь здесь появились новые отели, но их было не слишком много, и до сих пор остались люди, вроде этого цветочника, или рыбаков, которые каждое утро выходили в море на своих лодках и отдыхали в своем собственном баре, или пожилых женщин, которые каждое утро встречали фургоны с едой, а потом днем сидели и вязали на узких, извилистых, мощеных булыжником улицах, или фермеров и погонщиков ослов. Доджсону казалось, что, пускай новый мир и наступал по всем фронтам, старый еще не сдавал позиций. По крайней мере, на тот момент.

После Маталы эта картина радовала глаз. Несмотря на модные магазины и роскошные бары, острову удавалось сохранять свое лицо. Пускай его и нельзя было называть «старой» Грецией – чтобы увидеть ее, пришлось бы ехать в глубинку, – но никакой грязи и мопедов он здесь не замечал. Запах разложения еще не достиг этого места.

Или он все-таки ошибался?

– Боже! – воскликнул Дэнни.

Он смотрел на большого, грязного, похожего на медведя мужчину, который шел к ним, пробираясь между столиков. За ним следовали еще один мужчина, не такого высокого роста, и женщина. Великан был одет в шелка, но одежда некрасиво висела на нем, и он напоминал айсберг, замотанный в паруса. Слишком большой и несуразный.

Женщина могла бы показаться хорошенькой, если переодеть ее в чистую одежду, вымыть спутанные волосы и немного откормить. Она и второй ее спутник напоминали живые скелеты в обносках. Доджсон наблюдал за ними как за маленькой стаей хищников – здоровяк явно выступал вожаком, и, судя по всему, из-за его неуемного аппетита остальным приходилось голодать. Даже женщине. «Просто удивительно, – подумал Доджсон, – с какими людьми мы иногда связываемся».

Они прошли мимо и исчезли на улицах города.

– Как думаешь, откуда они? – спросил Дэнни.

– Понятия не имею, – ответил Доджсон.

– Французы, – сказала Мишель. – Мои соотечественники, – добавила она с отвращением в голосе.

– Кажется, от них пахло сигаретами «Голуаз», – заметил Дэнни.

– Это же так стильно – поехать путешествовать в дальние края и вернуться домой в грязи. Особенно когда едешь на восток. Думаю, в этом виноваты «Beatles». Шелк, между прочим, индийский.

– Какая уродливая шайка!

У скал двое рыбаков разбирали дневной улов осьминогов, поднимали их за щупальца, разматывали над головой, а потом били о камни – раздавались звуки, напоминавшие шлепки мокрой кожи. Доджсону стало интересно, зачем они так делают. Чтобы размягчить мясо или чтобы проще было вынимать внутренности? За рыбаками наблюдали две дворняги.

Чьи-то ладони закрыли ему глаза.

– О, мой писатель!

Он тут же узнал этот голос – хрипловатый, женский, точно принадлежавший гречанке.

– Ксения.

– Так обернись и поцелуй меня, Роберт Доджсон.

Он обернулся и увидел знакомые ясные серые глаза и кривую ухмылку, от которой на ее лице со шрамом появились морщинки. Доджсон запустил руку в густые, черные как смоль волосы и поцеловал женщину.

– Ты вернулся.

– Я вернулся.

– Хорошо. Ладно. Это твои друзья?

– Мишель Фавр, Дэнни Хикс. А это – Ксения Милиорис. Она лучше всех целуется на этом острове.

Все обменялись рукопожатиями.

– Ты тут надолго?

– Да, где-то на неделю.

– Хорошо. Пойдешь сегодня в бар? Тебе стоит сходить.

– Конечно.

– Ну тогда ладно. Мне пора бежать. Нужно спустить катер на воду. – Она вдруг заговорила сердито, но для нее такое поведение было вполне предсказуемым: – Эти идиоты на пристани ни черта не знают, как это делать. Придется им показывать. Завтра поплывем в Делос. Я, Эдуардо, вся наша компания. На пикник. Хотите с нами? Я всех приглашаю. Погода чудесная.

– Звучит заманчиво!

– Ладно, обсудим все сегодня вечером, хорошо? Я скажу Эдуардо, Димитрису и остальным дурачкам, что ты приехал. Хорошо? Целую, дорогой!

– И я тебя целую, Ксения.

Она быстро ушла. Походка у нее была почти мужской. Доджсон проводил ее взглядом.

Иногда ему казалось, что Ксения – единственный человек в Греции, который пребывает в постоянном движении. Одинокий локомотив в мире детских колясок. В баре, где она работала, от нее невозможно было оторвать взгляд – как она умудрялась протискиваться через плотную толпу танцующих, держа поднос высоко над головой, а ее полицейский свисток заглушал грохочущую музыку, при этом она двигалась по залу необычайно аккуратно и на головокружительной скорости.

Как и цветочник, для Доджсона Ксения стала неотъемлемой частью местного пейзажа. Шесть лет назад они сразу поладили, и он понимал, как ему повезло. С Ксенией лучше не ссориться. Он видел, как однажды она разбила бутылку о голову одного безмозглого молодого ирландца. Если она решала кого-то проучить, то не раздумывала ни секунды. Но дело заключалось не только в этом. Попав в немилость к Ксении, можно было упустить кое-что важное.

Остальные внимательно смотрели на него.

– Мы просто друзья, – пояснил Доджсон.

– Какая интересная дамочка, – заметил Дэнни. – Но чересчур решительная.

– Так и есть. Ксения родилась и выросла здесь. Она работает в баре и приводит к себе домой тех, кто ей понравится, и это в стране, где большинство женщин день-деньской сидят по домам, занимаются шитьем и ни за что не пойдут в бар, потому что их мужчины тщательно следят, чтобы они не позволяли себе лишнего. Это маленький остров. Но Ксения крутая.

– Понятно.

– Ей приходится быть решительной. Иначе они бы ее сломали.

– Покупайте цветы у цветочника!

Цветочник вышел из-за угла.

– Вы только взгляните! – сказал Доджсон. – Боже, я обожаю это место!

Цветочник стал позировать и улыбаться.

Сгущающиеся сумерки осветились вспышками фотоаппаратов.

В море

Грек был моряком торгового судна, и не успела она сесть на корабль, как он испробовал весь свой скудный запас вступительных фраз, чтобы завязать разговор. Но ей без труда удалось отвадить его.

С каждым днем ей это давалось все легче.

Почему?

На мгновение она почувствовала легкую неуверенность. Лейла закрыла глаза, и три образа пронеслось в ее воображении. Полная луна. Затем – луна, которую заслонили тучи. И наконец, женщина – сама Лейла? – рожающая ребенка. Она открыла глаза.

Моряк отсел от нее на безопасное расстояние и читал книгу.

Лейла облокотилась о перила и смотрела, как проносятся мимо волны. На нижней палубе было много людей – преимущественно греков, направлявшихся на Тинос или Сирос. Шумные и грязные. Их дети, как и у индусов, бегали повсюду. У многих пассажиров были полиэтиленовые пакеты, из которых торчали хлеб, сыр, фрукты. Чересчур. «Для меня все это чересчур», – подумала она.

Единственная проблема Греции заключалась в греках.

И сейчас одна из представительниц этого народа смотрела на нее.

Тощая старая карга, одетая во все черное.

«Проваливай ко всем чертям!» – подумала Лейла.

Она перевела взгляд на воду и стала наблюдать за чайками, которые подбирали мусор у бортов корабля.

Когда ей это наскучило, она поняла, что женщина по-прежнему не сводит с нее глаз.

Ее лицо оставалось непроницаемым, но взгляд был пристальным и спокойным. Теперь Лейлу стали рассматривать и две женщины средних лет. Старуха перебирала голубые бусины, висевшие на цепочке у нее на шее.

Моряк тоже оторвался от своей книги.

«Что это еще такое? Бесплатное шоу? Что вы тут рассматриваете?»

Лейла встала.

Старуха тут же отвернулась и сплюнула.

От удивления и гнева Лейла застыла на месте. Ах ты, грязная старая сука!

Лейла зашагала к старухе.

Та это заметила и снова отвернулась, растопырив пальцы левой руки и вытянув ладонь в сторону Лейлы.

– На! – рявкнула она.

Внезапно моряк вскочил, выпалил что-то неразборчивое в адрес старой гречанки и в то же время направился к Лейле, он встал между двумя женщинами, заслоняя Лейлу спиной. Старуха сердито ответила ему, и между ними завязалась словесная перепалка, пока остальные пассажиры нижней палубы внимательно наблюдали за ними.

Лейла не поняла ни слова.

Но ей это все равно не понравилось.

Старуха показывала на нее пальцем и кричала. Моряк тоже кричал и яростно жестикулировал, его лицо раскраснелось.

Наконец старая ведьма подхватила свой полиэтиленовый пакет, снова вытянула вперед ладонь и сказала:

– Арпа!

После этого она накинула на плечи шаль и с чопорным видом удалилась.

Лейла и моряк переглянулись.

– Может, вы мне объясните?..

Мужчина робко посмотрел на нее.

«Ему лет сорок пять, – предположила Лейла, – а ведет себя как десятилетний мальчишка. Ох уж эти греки!»

– Мне очень жаль. Я извинюсь за ее поведение. Очень глупая старая женщина и… грубая к тому же. Извините. Понимаете, она уже старая, а старым людям часто приходят в голову глупые мысли. Она считает, что у вас недобрый глаз. Простите.

Он смущенно улыбнулся.

– Она показала вам мундзу.

– Мундзу?

– Это такое нехорошее слово. Как еще можно сказать? Проклятие. Да, проклятие. Ругательство. Она растопырила пальцы и сказала: «Держи!» Держи мундзу. Понимаете? Старушка дурная просто. Я извиняюсь за нее.

Лейла села. И моряк тоже. Теперь она видела, как ему неловко и как он хочет поскорее вернуться к своей книге.

«Только не сейчас», – подумала она.

Что-то еще кружилось в ней. Что-то чудесное. Нечто, находящееся за пределами ее сознания.

– А бусины? Что за бусины она перебирала? Она носит их на шее.

– Да это защита от дурного глаза. Понимаете, у нас теперь новая страна, но в то же время и старая, многие еще верят в этот… этот дурной глаз. Поэтому носят обереги. А у вас голубые глаза. Совсем голубые.

– И что?..

– Собственно, ничего, но есть поверье, что женщины с голубыми глазами чаще всего могут сглазить. Правда, глупо?

Лейла ничего не сказала.

– Но больше она вас не побеспокоит.

– Я на это очень надеюсь.

– Не волнуйтесь. Я ей сказал.

– Спасибо.

– Не за что. Все в порядке.

Мужчина продолжил читать книгу, его лицо все еще оставалось красным от волнения. Лейле даже стало интересно, читает ли он на самом деле или притворяется.

Две женщины средних лет продолжали время от времени взволнованно поглядывать в ее сторону.

Лейла закурила сигарету.

– Что, если это правда? – тихо спросила она.

– Хм?

– Что, если я в самом деле могу сглазить? В таком случае вы сильно ошиблись, правда? Вступившись за меня?

Мужчина молча уставился на нее, забыв о том, что это невежливо, на мгновение он забыл обо всем. И вперил в нее взгляд.

– Но вы же туристка, – сказал он. – Верно?

– Верно.

Он развел руками и пожал плечами:

– Как туристка может кого-нибудь сглазить?

«Действительно, как?» – подумала Лейла.

Миконос

– Эй, умник, глянь, кто тут у нас!

Доджсон посмотрел в ту сторону, куда указывал Дэнни, и увидел еще один паром с пассажирами, который причаливал к Райскому пляжу, задевая дно на мелководье. По трапу с полотенцем и пляжным ковриком спускалась Билли Дюрант, загорелая и подтянутая, в черном сплошном купальнике с высокими вырезами на бедрах.

Доджсон встал, отряхнулся от песка и уже собирался окликнуть ее.

– Нет. Подожди минутку. Давай посмотрим, куда она пойдет.

На пляже располагалась таверна, а рядом – маленький магазинчик, где продавали книги в мягкой обложке и крем для загара. Билли направилась именно к нему.

– Ладно, теперь пойдем.

Мишель лежала рядом с ними и дремала на солнце. Они не стали ее будить. Надев плавки, Доджсон и Дэнни пошли по пляжу. Доджсон вдруг понял, что почти соскучился по Билли. В тот день они уплыли бы на Делос, если бы в катере Ксении не обнаружилась течь. Вместо этого все решили провести день на пляже. Теперь Доджсон уже совсем не расстраивался из-за сорвавшейся прогулки.

Билли расплачивалась за пачку сигарет. Дэнни тихо подошел к ней сзади и прошептал на ухо:

– Пока мы еще не начали, скажи, ты кричишь, когда кончаешь?

Она развернулась, и Доджсон заметил ярость на лице девушки. Но потом она их узнала и расхохоталась.

– Вот же гады! Вы меня так напугали!

– Как поживаешь, англичанка?

– Отлично. А теперь, когда вы здесь, еще лучше.

– Ну конечно!

– Вы когда приехали? – спросила она у Доджсона.

– Только вчера.

– А Лейла и Мишель?

– Лейлу мы оставили в Матале, – ответил Дэнни. – Мишель на пляже. Пойдем, сделаем ей сюрприз.

– Чудесно. Я только расплачусь.

Мужчина за прилавком взял у нее тридцать драхм. Билли убрала сигареты в сумочку и с невозмутимым видом взяла Доджсона за руку. Был полдень, солнце припекало, но с моря все еще дул сильный бриз. На пляже собралось много народа. Они проходили мимо обнаженных тел, поджаривающихся на солнце.

Доджсону понравилось держать Билли за руку. Ощущать ее прикосновения.

Девушки поприветствовали друг друга словно старые подруги, и Доджсон удивился, как быстро в этом месте завязываются близкие отношения.

Он вспомнил о Ксении.

Шесть лет назад они общались не более трех недель, но прошлым вечером в баре сложилось впечатление, будто они расстались всего на несколько дней и теперь на всю жизнь останутся друзьями.

Ксения ненадолго отвлеклась от работы, чтобы поговорить с ним.

– Послушай, – сказала она, – это мой дом и, возможно, навсегда таковым останется, но проще тут не становится. Слишком много чертовой деревенщины. Ты же понимаешь, о чем я? Особенно женщин.

– Ты сильная. Ты справишься.

– Да я просто сукин сын, Доджсон. Но кто знает, достаточно ли этого? Ты вот знаешь?

Он ее понимал. Ксения нарушала все правила, и среди греков на Миконосе таких, как она, больше не было. Как бы он ни восхищался старым укладом жизни здесь и как ни переживал из-за бесцеремонного вторжения новых веяний, в то же время Доджсон считал Ксению очень смелой и радовался, что у него есть такая подруга.

А теперь он так же обрадовался встрече с Билли.

Он чувствовал себя надежнее в окружении друзей – людей, которые желали ему только добра. Хотя в отношении Билли он уже начал испытывать и другие чувства.

«Боже! – подумал он. – Тебе что, мало? После всего, что случилось с Лейлой?»

Нет.

В этом и заключалась суть. После Лейлы ему почти необходимо было проявить интерес к другой женщине. Чтобы жить дальше, чтобы не возникла уверенность, что у него могут быть только такие, дурные и безумные отношения, что так произойдет со всеми женщинами, и вслед за одной Лейлой появится другая, или хуже того – он встретит новую Марго. Ведь если так случится, его уже не спасут никакие друзья.

Он смотрел, как Билли снимает купальник. И ему понравилось то, что он увидел. Немного мягкий живот (как и у него самого), но ее это не портило. Длинные красивые ноги, грациозная шея, легкий золотистый загар на теле, хотя, возможно, это был натуральный цвет ее кожи. По крайней мере, он не заметил следов от купальника.

Пускай внешне она и уступала Лейле – но с Лейлой мало кто из женщин смог бы тягаться, – однако к своей наготе Билли относилась без застенчивости или бесстыдства, а с какой-то изящной непринужденностью. Никакой жеманной обольстительности и желания выставить себя напоказ. Доджсон подумал, что перед ним здоровая женщина: и телом, и душой.

«И оргазмы у нее наверняка оглушительны».

Он вдруг понял, что она обращается к нему.

– Что случилось? Я про Лейлу. Ты не против, что я спрашиваю?

– Тебе лучше не знать.

Билли кивнула.

– Я чувствовала, что ничего хорошего не выйдет.

– Так и случилось.

– В тот вечер я сидела на террасе около отеля и видела, как вы проходили мимо. Она выглядела… очень решительной.

– Решительная – это точно.

– Она меня встревожила. Я тогда подумала…

– Продолжай.

– Она мне показалась… свирепой. Честное слово. Первое слово, которое пришло на ум. Правда, странно?

– Совсем не так странно, как ты думаешь. Я тебе как-нибудь расскажу.

– Не хочу показаться излишне любопытной.

– Ты и не любопытная.

– Правда?

– Да.

Билли улыбнулась.

– В таком случае, хорошо, расскажи. Как-нибудь. Хочешь поплавать?

– Конечно.

Они встали. Сандалиями прижали коврики, чтобы те не улетели от шквального ветра.

– У тебя есть планы на сегодняшний ужин?

Доджсону не хотелось отпускать Билли, нужно было как-то задержать ее, хотя бы этим приглашением на ужин. Она посмотрела на него и снова улыбнулась.

– Конечно. Сегодня я ужинаю с вами, ребята, разве нет?

Он рассмеялся.

Разумеется.

– Отлично. Договорились. Ну что, кто последний, тот сосиска?

Она бросилась бежать.

«Видит бог, я много ошибался, – подумал он. – И я могу ошибиться снова. Но мне кажется, на этот раз появился шанс, что все будет нормально».

Доджсон взглянул на Дэнни, тот посмотрел на него и кивнул.

Когда она сошла на берег, то первым увидела большого и грубого на вид француза.

«Неплохо, – подумала она. – Очень неплохо».

Но Доджсон все-таки лучше.

Она поймала себя на мысли, что ей интересно, как он целуется.

И ее это удивило.

Пока они шли по тропе, петлявшей по склону холма, Доджсон время от времени поддерживал ее под руку. Пустяковый жест, ничего особенного, он просто вел себя по-джентльменски, не более того. Но его рука, гладкая, теплая, сухая и мягкая… такой и должны быть руки писателя. Ей это нравилось. А также вызывало удивление.

Ведь были и руки другого мужчины, тоже мягкие. Она ясно их запомнила, когда в полубессознательном состоянии лежала на больничной кровати в Испании – сначала страдая от амебной дизентерии, затем постепенно приходя в себя и, к своему стыду, осознавая, что в те дни, пока у нее была лихорадка, руки врача безжалостно трогали ее, трогали повсюду, а потом в один кошмарный день она поняла, осознала и почувствовала все, что он с ней сделал, пока она была слишком слаба, чтобы остановить его.

В полиции от ее заявлений презрительно отмахнулись.

После случившегося Билли еще долго не могла даже думать о мужчинах.

Не могла до этого момента.

Они остановились, чтобы перевести дух. Было четыре часа дня, но солнце все еще припекало. Вокруг – ни одной живой души. Пляж остался позади. Вдалеке она слышала металлический звон колокольчика козы. Больше ничего. Только абсолютное умиротворение. Привычная греческая безмятежность.

Дорога была немощеной и каменистой. Билли огляделась по сторонам.

– Как думаешь, тут есть змеи?

Доджсон покачал головой:

– Сомневаюсь. Уже слишком поздно. В любом случае, из ядовитых змей в Греции – только гадюки. И если вести себя осторожно, они ничего тебе не сделают. Иногда можно увидеть, как они греются на солнце на тропинках вроде этой, но нужно просто смотреть под ноги, и тогда не наступишь на них. Они довольно крупные. А что? Боишься змей? Я думал, ты опасаешься кошек.

– Не я. Мишель. Она говорит, что старается держаться подальше от таких вот троп среди камней.

Билли показала на невысокие каменные стены, которые тянулись вдоль тропы в нескольких ярдах от них.

– Видишь вон там? Их построили, чтобы сдерживать дождевую воду, которая сходит со склона. Здесь вероятнее всего встретить змей. И если забраться туда в середине дня, надо быть осторожным. Но в остальном бояться нечего. Я ей так и сказала.

Они пошли дальше. Билли радовалась, что они решили вернуться с пляжа этой тропой, а не на пароме вместе с Мишель и Дэнни. У нее появилась возможность побыть с Доджсоном наедине и обдумать все, что он рассказал ей про Лейлу после того, как они искупались. Наверное, ему было жутко такое пережить, мучительно. Без сомнения, агрессивные женщины вызывали у Доджсона чувство робости, возможно, у него вообще были сложности в общении с противоположным полом.

Она его хорошо понимала.

Но теперь он снова взял ее за руку, и она подумала, что хотела бы поцеловать его. Удивительно, но ей в самом деле этого хотелось. Она испытывала к нему тихое теплое чувство.

Тропа начала расширяться. Теперь на ней было достаточно места, чтобы они могли идти бок о бок, а сама дорога стала прямой и гладкой, но Доджсон продолжал держать ее за руку. Билли посмотрела на него и улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

Затем они стали спускаться вниз и вскоре в поле их зрения возник причал, а за ним – автобус, который отвезет их в город. И Билли вдруг поняла, что это должно произойти сейчас или никогда.

– Давай кое-что попробуем? – предложила она, останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом.

Он посмотрел на нее сначала с удивлением. А потом все понял.

– Да, думаю, можно.

– А если ничего не получится, мы просто…

Он улыбнулся.

– Мне кажется, у нас все получится.

Она упала в его объятия. Его губы, его руки у нее на спине, – эти ощущения были приятными, обволакивающими, чудесными.

– Ты такой нежный! – сказала она и услышала удивление в собственном голосе.

Через двадцать минут Садлие наблюдал, как они выходят из автобуса.

– Вон та, – сказал он. – Блондиночка. Британка.

Дюлак кивнул.

Их столик находился на холме, в отдалении от автобусной остановки и немного наискосок, поэтому британка и американец их не заметили.

Дюлак продолжал понимающе кивать. Дюлак дурачина. Рут втянула через соломинку последние капли лимонада и сощурила глубоко посаженные глаза, рассматривая женщину.

– Фу! Она не такая красивая, как я думала!

– Достаточно красивая, – возразил Садлие.

– А вот он мне нравится.

Рут улыбнулась. Ему не нравилось, когда Рут улыбалась. У нее были плохие зубы. На такие неприятно смотреть.

– Приглянулся американец?

– Он хорошенький.

– На тебя он даже и не взглянет.

– Взглянет, если деваться будет некуда.

Садлие пожал плечами. Американец его не интересовал. Он не станет помогать Рут в этом деле.

Но девушка… Она задолжала ему сигарету. И нечто большее.

Сегодня подходящий день, чтобы взять причитающееся.

Наступил вечер, и она медленно наряжалась перед зеркалом для него – на самом деле для всех для них, теперь она понимала, что они все примут в этом участие, но в первую очередь для него. Это все равно что смотреть в объектив камеры, который то открывался, то закрывался, то открывался, то закрывался, яркие вспышки озаряли мрак, а потом снова становилось темно, но она не спешила и не волновалась.

Ее ногти оставляли тонкие кровавые бороздки на мягкой, сладко пахнущей земле ее кожи, на бедрах, на груди.

В темноте она бороздила и вспахивала для него эту землю.

Бар «Арлекин», как всегда, был забит до отказа. Посетители заполнили узкий первый зал с барной стойкой и второй, расположенный за ним, террасу и каменные ступеньки, стояли в шесть или даже восемь рядов между лестницей и столиками во дворе. Столики тоже все оказались заняты, и люди заполняли все пространство между ними. Грохочущая музыка лилась сплошным потоком.

Внутри танцевали на столах, которые отодвинули к стенам, на барной стойке, на улице с напитками в руках. Танец казался здесь единственным способом перейти из одного места в другое. На улице мужчины и женщины искали себе пару. Любовные отношения зарождались прямо здесь, на террасе, а наверху, на балконе бара второго этажа, проходила вечеринка в стиле «Виктор и Виктория», и женщины в смокингах поливали себя шампанским. Хореограф парижской «Безумной лошади» гладил свою черную афганскую борзую, а две бразильские танцовщицы висли у него на руках. Знаменитый британский рокер лениво бродил среди гостей, привлекая к себе внимание своей черной кожаной курткой и солнцезащитными очками. За ним по пятам следовали два мальчика на побегушках с розовыми и синими волосами. Димитрис – владелец клуба – потягивал вино с моделью из агентства «Форд». В предыдущее воскресенье фотография этой блондинки в купальнике украсила обложку «Нью-Йорк таймс». Рядом снимали какое-то видео, и рыжеволосая датчанка-оператор была не менее красива, чем модель. Димитрис наблюдал за всем происходящим.

Доджсон и его компания заняли самые лучшие места – за столиком на террасе, откуда через окно хорошо просматривался бар и открывался обзор на толпу внизу. Любезность от старых друзей – Димитриса, Эдуардо и Ксении. За этим столиком они и сами находились на виду, поэтому оделись соответственно. Билли – в белое, Мишель – в черное, хотя обе утверждали, что ничего такого не планировали. Но выглядели девушки потрясающе.

Доджсон широко улыбался. И вовсе не от выпитого шампанского.

Он заметил Ксению, которая вышла через дверь и проскользнула сквозь толпу, словно нож через масло. Ее пронзительный полицейский свисток заглушил шум барабанов и синтезаторов. Доджсон подумал, что сегодня у нее тяжелая ночь. Она выглядела усталой и напряженной. Он предположил, что, возможно, Ксения постится. Была Страстная пятница, хотя теперь этот праздник уже почти не отмечали. Прежде большинство греков в городе проводили в этот день праздничное шествие и пели «О мой сын» – проникновенный и красивый плач Марии. Возглавляли процессию местный священник и школьный оркестр. Через два дня православные греки отмечали Пасху.

Ксения улыбнулась им, но эта улыбка выглядела натянутой.

Следом за ней спустился Эдуардо, который нес еще один поднос. Разница между ними была очевидной. Эдуардо – низкорослый рыжеволосый португалец без малого тридцати лет – выглядел бодрым, невозмутимым и спокойным. Они с Ксенией когда-то жили вместе, в ту пору Эдуардо только исполнилось двадцать лет. О них судачил весь остров, но роман продлился недолго. Ксения была бойцом, иначе она просто не могла. Эдуардо – легкомысленным искателем удовольствий, беспечным, как морской бриз. Тем не менее они до сих пор оставались хорошими друзьями.

Эдуардо также поприветствовал их.

– Посиди с нами, – предложил Доджсон.

Эдуардо протиснулся мимо мужчины в мягкой кремовой ковбойской шляпе. Эта шляпа, возможно, стоила столько же, сколько вся одежда Доджсона.

– Сейчас! Подождите. Смотрите! – Он исчез в толпе.

Большой неопрятный француз, который, по словам Билли, приставал к ней прошлым вечером в баре «Рассвет», сидел с парой блондинок за одним из столиков во дворе. Потом толпа начала прибывать, и Доджсон потерял его из вида.

Ему показалось или этот человек действительно следил за ними?

Они ели и пили. Затем впервые за вечер музыка стихла, и Доджсон посмотрел на часы. Часы ночи. Пришло время шоу.

– Смотри, – сказал он Билли.

Сквозь окно они увидели, как луч прожектора упал на маленького коренастого и жилистого человечка, стоявшего на барной стойке. На нем была черная кружевная мантилья и красное платье с пайетками, а губы накрашены блестящей помадой. В каждой руке он держал по зажженной свече.

– О боже, – вздохнул Доджсон.

– Что?

– Смотрите, кто это!

Зазвучала, разумеется, «Не плачь по мне, Аргентина», и Эдуардо, похожий на испанскую портовую проститутку, или как ее может представить себе пьяный матрос, начал открывать рот под фонограмму. Он жутко переигрывал во время первой грустной части, но потом, когда включились ритмы в стиле евро-поп, сорвал с себя одежду, оставшись в одном трико и черных чулках и начал крутиться, изгибаться и танцевать, демонстрируя настоящий голливудский шик, а толпа посетителей отреагировала восторженными криками.

Доджсон знал, что, несмотря на отношения с Ксенией, Эдуардо был, по большому счету, неравнодушен к мужчинам, но такого спектакля не ожидал. Черт, оказывается, он умел танцевать.

– Так это?..

– Точно!

Билли, Дэнни и Мишель веселились, как детишки у витрины кондитерского магазина.

Когда песня закончилась, над кричащей и танцующей толпой в воздух вместо серпантина полетела туалетная бумага, и даже рок-звезда приподнял свои темные очки, с улыбкой наблюдая за происходящим. Мужчина в ковбойской шляпе снял свою шляпу, помахал ею и засвистел. Эдуардо раскланялся под бурные аплодисменты и взял розу из рук стоящего у его ног молодого человека. Он послал зрителям воздушный поцелуй, после чего свет погас и снова зазвучала музыка.

– Черт возьми, я обожаю этот город! – сказал Доджсон.

В доме напротив пожилая гречанка захлопнула окно на втором этаже. «Как-то поздновато она это сделала», – подумал Доджсон.

Ксения подошла к их столику, и они заказали напитки.

– Как вернусь, посижу с вами, – сказала она.

– Когда он это начал? – поинтересовался Доджсон.

– После того как уволили предыдущего танцора, – ответила она. – Но, черт возьми, он намного лучше, правда? Он же долбаный гений!

– Правда. Без сомнения.

Ксения встала и устремилась обратно к бару, словно хищная птица.

Дорого одетая, но слишком полная молодая женщина облокотилась о перила и обратилась к Дэнни. Она была так сильно надушена, что определить, насколько дорогие у нее духи, не представлялось возможным.

– Прошу прощения, – сказала она, – я вас не знаю.

Дэнни с удивлением посмотрел на нее и засмеялся.

– И я вас тоже.

– Нет, я имею в виду, вы ведь кто-то?

– Кто-то?

– Ну, знаете…

У Доджсона возникло ощущение, что она еще новичок на таких мероприятиях.

– Конечно, я кто-то.

– Понимаете, мы тут снимаем фильм… – Она показала на стройную рыжеволосую девушку-оператора.

– Ой. А мы попали в кадр? Что-то художественное или научно-популярное?

– Научно… это документальный фильм.

– И, конечно, вам нужны люди, которые что-то из себя представляют?

– Да. Точно.

– А не те, кто, по сути, никто.

– Совершенно верно.

Доджсон не смог сдержать смех. Своими рассуждениями Дэнни загнал ее в тупик.

– Да ради бога, он как раз кто-то! Это же Роберт Доджсон по прозвищу Быстрый Эдди. Автор… как назывались те книги, весельчак? Ах да, «Маленький лес» и «Убийственный сезон».

Доджсон в удивлении уставился на Дэнни.

– Ты их читал?

– Я читал «Маленький лес». Чертовски претенциозная штука.

– Так и есть.

– Но талантливо написанная. – Он снова повернулся к девушке: – Вот такой у меня приятель. Претенциозный, но талантливый. Вам точно стоит снять его в своем фильме. Что до меня…

– Да?

– Вы меня точно не знаете?

– Извините, но нет.

– Черт, это так неожиданно.

– Он не талантливый, – сказала Мишель. – Просто претенциозный.

Девушка посмотрела на нее с недоумением.

– Она шутит, – сказал Дэнни, протягивая руку. – Дэниел Морган Хикс. Из «Хикс Фармасьютикалс». Вы же слышали про меня?

– Мм… нет.

– Мы делаем «Арафат».

– «Арафат»?

– Гигиенический спрей для женщин. С запахом сырой нефти. Шучу. На самом деле он пахнет абрикосом с нотками карамели. Я сам его создал. Папе нравится. Могу прислать вам образец. Оставьте ваш адрес. – Он вытащил блокнот и огрызок карандаша. – У нас его целые ящики.

– Нет, это…

– И вы еще не спросили про наших девушек.

– Девушек? Спасибо, не надо. Может, как-нибудь потом.

– Вы не находите, что они очень красивы?

– Да, очень.

– Вот эту зовут Мишель. Она любит меня. А раньше была любовницей Иди Амина. Правда-правда! Теперь работает логопедом. А вот эта…

Но киношная леди быстро попятилась и скрылась в толпе.

– Из-за тебя я потерял шанс дать интервью, – сказал Доджсон.

– Да не переживай! Все равно твои книги уже вышли в тираж.

– Морган? Дэниел Морган Хикс?

Он пожал плечами.

– Представь себе, но в нашей семье все должны носить имя Морган.

Пришла Ксения с подносом. Она раздала им напитки, один оставила себе и села рядом с Доджсоном. Коньяк. Ксения взболтнула его в своем стакане.

– Ну и ночка! – Она улыбнулась сидевшей напротив Билли. – Прошу прощения. Я вас не знаю.

Все рассмеялись.

– Что? Что здесь смешного?

– К нам сейчас обращались с такой же фразой. Но в другом контексте, – пояснил Доджсон. – Жаль, тебя здесь не было.

Билли протянула ей руку:

– Билли Дюрант. А вы – Ксения? Роберт много о вас рассказывал.

Ксения пожала ей руку, улыбнулась и перевела многозначительный взгляд на Доджсона, а затем – снова на Билли.

– Значит, Роберт, так? Он рассказал, что я ревнивая женщина? Я не ослышалась, ты завтра уезжаешь? – Все засмеялись. – Нет. Шучу. Добро пожаловать на Миконос.

– Спасибо.

– В первый раз здесь?

– Да.

– Нравится?

– Я влюбилась в это место!

– Принесу вам еще шампанского. И вы полюбите Миконос еще больше. Где Эдуардо? Этот болван возомнил себя звездой!

Она повернулась к Доджсону:

– Кажется, она мне нравится. Намного больше предыдущей. Как ее звали?

– Марго.

– Да, Марго.

– Ксения, она умерла.

– Умерла?

– Почти два года назад.

– Господи! Как?..

– Бритва. Ванна с водой.

– Боже мой. А ты? Вы еще встречались, когда это случилось?

– Время от времени. Но редко.

– Извини. Мне очень жаль. Сама не знаю, что говорю.

– Ничего страшного.

– Она, наверное, была…

– Сумасшедшей? Да, в какой-то степени. Принимала много таблеток… потеряла работу… а потом еще и мы… у нас все не ладилось. Были другие женщины, другие мужчины.

– Ты все еще скорбишь по ней. Я чую это.

Он улыбнулся:

– У тебя очень хорошее чутье, Ксения.

– У Ксении лучший нос на Миконосе! И не стоит так убиваться. Теперь ты встречаешься с этой девушкой. Отдыхай, развлекайся.

– У тебя самый лучший нос, и ты лучше всех целуешься, Ксения.

– Лучше всех, да.

Ее усталое лицо со шрамом приблизилось к нему, и она крепко тепло и по-дружески поцеловала Доджсона. Она всегда его так целовала.

Что-то растревожило толпу.

Доджсон посмотрел вниз с террасы и увидел, что люди стали сильнее и чаще обычного толкаться и врезаться друг в друга. Кто-то быстро пробирался к террасе.

Два молодых парня налетели друг на друга, расплескав напитки. Высокую блондинку оттолкнули в сторону, затем так же поступили с мужчиной в кремовой ковбойской шляпе, и тот громко выругался. Женщина, – а теперь Доджсон это хорошо рассмотрел, – обернулась и что-то крикнула в ответ.

И он ее узнал.

Узнал ее тело даже со спины, ее резкий голос, который что-то неразборчиво говорил сердитым тоном.

Толпа расступилась перед ней. Как будто все поняли.

Кровь прилила у него к лицу, он вскочил и на секунду испугался, что сейчас потеряет сознание. По спине пробежал холодок от мысли: «Этого не может быть! Не могла же она последовать за мной!»

Люди так не поступают.

Она остановилась на лестнице и свирепо уставилась на него. В ее руке дымилась сигарета, она широко расставила ноги, тяжело дышала и злобно глядела на Доджсона.

Ночь вдруг показалась ему темной, мрачной и холодной.

Лейла.

…внутри у нее бушевали ветра, горячие, сухие и необузданные. Такие грозные, потрясающие, волшебные. Кровь пела в ушах. Собаки выли. Она не раздумывала, а просто шла вперед, словно чья-то могущественная рука направляла ее через ошарашенную толпу. Они были там, все вместе. Доджсон и тот, второй, а с ними три женщины – на этот раз три, теперь их было три, круг постепенно разрастался, и брюнетка на мгновение завладела его губами, но его губы принадлежали Лейле, а не ей, и она видела, как все поворачивают головы и устремляют к ней взгляды, даже английская потаскуха тоже смотрела на нее, но она знала – чтобы убить Гидру, придется отрубить ей все головы по очереди, поэтому подошла к брюнетке, которая накрыла его рот своим, и прижала сигарету ей к подбородку, воткнула в ее плоть, чтобы она зашкварчала.

…все произошло так внезапно! Ксения вскочила и закричала, ее хриплый вопль был полон боли, а Доджсон сорвался с места и бросился на Лейлу. Билли инстинктивно потянулась к нему через стол, чтобы удержать, но в этом не было необходимости. Эдуардо схватил Лейлу – он неожиданно возник из толпы у нее за спиной теперь уже в своей повседневной одежде и взял Лейлу за одну руку, а мужчина в ковбойской шляпе – за другую, и вместе они оттащили ее… а Билли, увидев, как дергается мускул на щеке Эдуардо, подумала: «У него такой вид, словно он собирается ее прикончить, и я не могу его в этом винить». Лейла что-то вопила, пока они тащили ее, но люди в толпе тоже кричали, и Билли ничего не могла расслышать. И все же потом она услышала и увидела, как Лейла кривит свой широко раскрытый рот и отчаянно крутит головой.

– Ты – мой!

…он услышал и подумал: «Нет, это невозможно! Я же занимался любовью с этой женщиной, она не может быть этой вопящей тварью, которую тащат сейчас мимо всех этих неподвижных потрясенных лиц, обращенных к нам, к ней, ко мне. Невозможно».

– Нет! Все закончилось! Со мной все в порядке. Теперь со мной все в порядке.

По крайней мере, они отошли подальше от этих чертовых зевак, безликой, ничего не значащей толпы.

– Со мной все в порядке!

– Ну охренеть в каком порядке! – сказал тот, что был пониже ростом и без шляпы, Лейла хорошо запомнила его. Он больно сжимал ей руку, а она повторяла снова и снова, пока ей не поверили: «Я… просто… вышла… из… себя… извините, извините». Наконец тот, который был в шляпе, отпустил ее, а потом и этот чертов блевотный маленький трансвестит последовал его примеру, хотя продолжал глазеть с таким видом, словно хотел выбить ей все зубы, но сегодня она сама всех била. И когда другой, в ковбойской шляпе, испугавшись ее, пошел прочь, второй остался, и Лейла чувствовала, как он ее ненавидит, она хотела бы показать ему, что такое настоящая ненависть, но не могла, потому что задувал шквалистый ветер, и вся ее жизнь вела к этому моменту, а рот этого человечка был пригоден разве что для жалкой ухмылки. У нее даже мелькнула мысль, не запал ли маленький уродец на Доджсона.

– Со мной все в порядке, извините. Правда. Я сейчас уйду, хорошо? Честно слово, уйду. Я ухожу.

Он отпусти ее.

Она пошла по улице.

Через какое-то время и он удалился.

А она укрылась между двумя домами в тени и ждала. Ветер и собаки снова начали завывать.

«Вот ради чего я пришла, – подумала она. – Ради этого. Они не отвергнут меня».

Она ждала в тени. Курила одну сигарету за другой и смотрела, как медленно протекает ночь, словно волны холодной морской воды, набегающие на берег. Смотрела, как люди во дворе бара начинают постепенно расходиться, словно листья, которые уносит поток.

Но сокрушительный ветер все не стихал.

На мгновение паника охватила ее.

«К чему все это приведет?»

Мужчины и женщины проходили мимо, большинство не видели ее в тени, а те, кто замечал и узнавал, наклонялись друг к другу и перешептывались, но не останавливались. Пусть лучше не останавливаются.

Ее терпение – как живое существо, притаившееся внутри нее.

Мужчина в шляпе прошел мимо. Она наблюдала за ним из тени. Потом выглянула из-за угла. Бар закрывался. Толпа поредела и теперь растекалась по двору тонким полумесяцем.

Она даже не раздумывала – ушли они или нет. Знала, они еще здесь. Гончие могли учуять их, ветер приносил их запах на низкой широкой кровавой приливной волне. Она обнимала тени.

Лейла закурила сигарету. Потом еще одну и еще. Теперь у нее было четыре зажженные сигареты. Она связала их вместе.

На этот раз она…

Лейла вышла из тени на тускло освещенную улицу.

На этот раз она…

Она пошла к ним бесшумной легкой походкой. Никто ее не заметил. Оставшиеся посетители тихо расходились.

На этот раз она…

…получит его…

…вырвет их мерзкие глаза…

…они сидели внутри у барной стойки, поскольку теперь там освободилось место, а на террасе после случившегося собралось слишком много людей. Перешучивались с Ксенией, которая еще не до конца пришла в себя от потрясения, но чувство юмора уже вернулось к ней, и теперь Ксения гадала, кто первым спросит ее, не порезалась ли она во время бритья. Время от времени она дотрагивалась до пластыря на подбородке.

Все, кроме Билли, сидели спиной к двери, и Лейла подкралась к ним сзади бесшумно, словно призрак. Она по-прежнему охотилась за бедной Ксенией – неужели из-за того поцелуя, который увидела? Из-за того пустячного жеста? Все внезапно заметили, как лицо Билли побелело от ужаса, и когда Доджсон обернулся, Лейла сунула связку сигарет в лицо Ксении, целясь ей в глаза, но Ксения отпрянула, и Доджсон увидел, как сигареты воткнулись ей в щеку, словно в масло, кожа задымилась и пошла пузырями, стала жидкой, как слезы.

И тогда он набросился на нее вместе с Эдуардо и Дэнни, Мишель вытянула руки, пытаясь схватить ее, Билли же по-прежнему сидела, сжавшись от ужаса, потом Дэнни размахнулся и ударил Лейлу ладонью по лицу, Доджсон и Эдуардо схватили ее за руки, которыми она тянулась к женщинам, а Лейла, гибкая и сильная, стала яростно вырываться. Она трясла головой, плевалась, глаза налились кровью, она вертела головой во все стороны и, кажется, даже не почувствовал, что Дэнни ее ударил, только на губах у нее выступила белая пена, она стекала с ее оскаленных зубов и падала на них, пока все ее тело дергалось и билось в их руках.

Им все же удалось оттащить Лейлу к двери. Доджсон услышал, как Эдуардо кричал: «Черт! Да чтоб тебя!», а Ксения, хватая ртом воздух, стонала и всхлипывала, но ужаснее всего было слушать, как Лейла рычит и щелкает зубами, ее рычание было низким, гортанным, голос грубым, как у мужчины, очень крупного мужчины, если вообще человеческим, а не звериным. Она снова щелкнула зубами, и слюна полетела на него. Доджсон почувствовал, как ее ногти вонзились ему в лоб, тогда он посмотрел ей в глаза и увидел, что они пытаются заглянуть ему в самую душу, но тут же отвернулся, словно испугавшись, будто сейчас он превратится в камень. Они потащили Лейлу через дверь на террасу. И у Доджсона мелькнула мысль: «Кто она такая?»

Глаза, у нее были нечеловеческие глаза.

И внезапно он испытал такой ужас, как никогда прежде в своей жизни, и пока они выталкивали ее, понял – сейчас что-то случится. Он почувствовал это, даже находясь к ней спиной. Произойдет нечто непоправимое. Он повернулся и понял, что оказался прав, и она это тоже поняла.

Ее скрюченные пальцы тянулись к нему, глаза умоляли… нет, они приказывали ему… что? Помочь ей? Встать на ее сторону? Но он замер, не в силах ничего предпринять, и только смотрел, как Дэнни и Эдуардо оттесняют ее, а потом Эдуардо ее отпустил, как будто тоже почувствовал угрозу, куда более страшную, чем исходившую от нее физическую опасность, угрозу неизбежную и неминуемую для них.

В это мгновение все дальнейшие события ясно и четко развернулись перед ним, и Доджсон успел только крикнуть: «Нет!» Билли тоже кричала у него за спиной, но было уже слишком поздно, и он уловил это каким-то внутренним чутьем. Это должно случиться, никто и ничто не осмелятся происходящему помешать.

Доджсон видел, как Дэнни заставил ее сделать шаг назад. А потом Лейла упала, и Дэнни потянулся к ней, наконец тоже все осознав, страдание исказило его лицо, а на ее лице играла странная безумная улыбка. Дэнни сильно наклонился вперед и сам едва не упал. Они услышали треск, громкий, как звук выстрела в тихом ночном воздухе, когда она упала с трех ступенек и ее шея сломалась от удара, увидели, как на глазах у потрясенных запоздалых посетителей изо рта у Лейлы вытекла кровь, смешивающаяся со слюной, как ее голова медленно повернулась набок, и кровь, словно чернила, начала быстро расползаться под ней, глаза единожды моргнули, затем стали холодными, спокойными и чудовищно пустыми.

Все замерли.

Затем из толпы вышел мужчина, взял ее за запястье, а кто-то у него за спиной отскочил назад, словно наступил на гнездо паука. Ее кровь испачкала мужчине брюки.

Доджсон посмотрел на человека, который проверял Лейле пульс. Тот высокий француз. С почти такими же пустыми, как у Лейлы, глазами.

– Умерла, – пожал плечами он.

На лице у Дэнни появилось отчаяние.

– Успокойся, – сказал Доджсон.

– Я не… я не знал…

– Никто не знал, – солгал он. – Тише.

Сзади к нему подошел Эдуардо.

– Я спускался по этой лестнице тысячу раз, – сказал он. – Никто не мог этого предвидеть. Ты ни в чем не виноват.

– Я убил ее.

– Она сама себя убила, – возразил Эдуардо, а затем добавил уже мягче: – Это несчастный случай.

Доджсон заметил, что Эдуардо бьет дрожь.

Эдуардо развернулся и пошел внутрь к Ксении.

Доджсон почувствовал, что к нему приблизилась Билли, но он отошел от нее и спустился с лестницы.

Француз отступил от тела, не сводя с Доджсона взгляда.

Доджсон посмотрел на забрызганное кровью лицо Лейлы.

– Будь ты проклята, – сказал он.

Красный большой рот зиял на ее лице.

В субботу утром в четыре часа пятьдесят пять минут, примерно через два часа после смерти Лейлы Наркисос, на ступеньках бара «Арлекин» на Миконосе, у побережья Санторини, произошло землетрясение магнитудой шесть с половиной баллов по шкале Рихтера. В результате прибрежные дома, отели и таверны попадали в море. Однако вулканического извержения на острове не случилось.

Весь день на море наблюдалось сильное волнение – от островов Киклады на севере до Крита на юге. Поскольку все произошло в ранний час, в эпицентре оказалось не так много людей. Сообщалось о двадцати одном погибшем и шестидесяти восьми раненых. Однако из-за того, что землетрясение случилось в Великую субботу накануне греческой православной Пасхи – самого важного религиозного праздника в году, – произошедшее трактовали по-разному.

Одни местные священники утверждали, что это событие идеально символизирует воскрешение Христа – смерть утром под конец Великого поста, а на следующий день должно произойти воскрешение. Другие рассматривали случившееся с точки зрения человеческой трагедии и мрачно рассуждали о том, что Христос оставил своих последователей и в этом году не воскреснет вовсе.

Можно сказать, что с одной стороны оказались оптимисты, с другой – пессимисты.

Официальные представители церкви от комментариев воздержались, только заметили, что не нужно связывать сейсмическую активность со вселенскими событиями, и предупредили свою паству, что не стоит верить в магию и суеверия.

Когда началось волнение, Орвилл и Бетти Дансуорт находились посередине Эгейского моря и не знали, выдержит ли тридцатичетырехфутовая яхта «Бальтазар» надвигающийся шторм. К десяти утра Орвилл сильно забеспокоился.

Он стоял на флайбридже, смотрел на данные приборов, чтобы не случилось катастрофы – проверял температуру, давление подачи масла, частоту вращения винта. Никто не говорил ему, что в Эгейском море может сложиться такая серьезная обстановка. Разумеется, его предупреждали по поводу ветров мельтеми в июле и августе, но сейчас же только конец марта, а волны бог знает какие высокие – они поднимали яхту ввысь, а потом обрушивали вниз с таким грохотом и скрежетом, что от страха у него душа уходила в пятки.

У причала яхта «Бальтазар» выглядела большой, новой и безопасной. Но теперь все изменилось. Теперь она казалась ему хлипким суденышком. И скрипела, как столетняя развалина.

Вот какое у него сложилось впечатление.

К тому же они перегрузили ее. Цистернами с топливом и водой, а также инвентарем, необходимым для двухмесячного отпуска на островах. На самом деле запасов бы хватило на все шесть. К черту эти прекрасные живописные греческие острова! Вообще-то, все придумала Бетти. И чем ее не устраивала Флорида? Потягивали бы сейчас дайкири.

Орвилл, прищурившись, посмотрел сквозь забрызганный стеклопластик на приближающуюся волну – она была еще больше предыдущих, сплошная стена из воды. Он весь подобрался, словно спортсмен перед рывком, и стал читать молитву. И как сюда занесло офтальмолога на пенсии? «Только бы нам выбраться, – думал он. – Только бы выбраться».

Волна высоко подняла яхту, Орвилл почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, не от качки, а от страха. Словно на американских горках, он на мгновение испытал ощущение невесомости, потом корпус корабля под ним заскользил вниз, накренился и с треском обрушился так, что Орвиллу показалось, будто ему перемололо все кости и вдобавок оглушило тяжелым ударом по голове.

Куда, черт возьми, подевалась Бетти?

Проклятая женщина! Не то чтобы она могла ему сейчас помочь. Но хотя бы составила компанию. Ему было бы на кого накричать. Новая волна начала поднимать корабль. На этот раз будет не так страшно. Просто не может быть.

– Бетти!

– Иду, дорогой!

Покачиваясь, она поднялась к нему. Орвилл отодвинул ее локтем. Не хотел, чтобы она к нему прижималась. Он надеялся успокоить жену своим взглядом, но, судя по выражению ее лица, у него ничего не получилось. Красивая шестидесятилетняя женщина обладала фигурой сорокалетней, но от страха ее лицо теперь сморщилось, как у древней карги.

– Лучше не становится?

– Не особенно. Никаких шансов добраться до Санторини. Но здесь неподалеку Миконос. – Он постарался сказать это бодро, но не смог.

– Но, дорогой, мы же собирались сделать Миконос последним пунктом нашего маршрута.

– Господи Иисусе, Бетти! Нам повезет, если мы доплывем до него!

Теперь он просто кричал, дав волю своим страхам.

– Что?

– Не обращай внимания.

Она похлопала его по руке.

– Не переживай. Миконос – тоже неплохо.

Удар. Подъем. У него подпрыгнул желудок.

Пусть все будет хорошо. Пусть все будет.

…когда началась буря, Линда Майкрей и Уилл Сэндлер собирались уехать с острова и провести последние четыре дня каникул на Крите. Теперь планы поменялись. Один день они все равно потеряли, а ради оставшихся трех не было смысла трогаться с места. Перелет они себе позволить не могли. Плыть на корабле на Крит и потом возвращаться в Пирей – очень долго, у них остался бы всего один день на осмотр острова, и хорошо, если бы получилось увидеть Кносс. Поэтому они решили остаться на Миконосе – так было дешевле, они могли жить в туристическом лагере и знали, что здесь можно хорошо развлечься. Ведь ради этого они и приехали из Форест-Хиллс.

А еще, чтобы сбежать подальше от родителей.

Что бы там ни говорили по телевизору, но это действительно очень, очень тяжко, когда вам семнадцать и вы влюблены. Приходится постоянно скрываться! Заниматься любовью в машине, под кустами около загородного отеля или у друзей, когда их родителей нет дома. И страдать, если не получалось уединиться.

Но здесь они все наверстали.

Все вышло как нельзя удачно. И Линда, и Уилл смогли отправиться в путешествие без родителей, причем последние даже не знали, что они едут вместе. Хорошо, что Макреи и Сэндлеры не общались. Хорошо, что они терпеть друг друга не могли.

«Мы почти как Ромео и Джульетта, – думал Уилл, – но в этом есть свои преимущества».

Из-за шторма на пляж сходить не получилось, поэтому они отправились осматривать старый монастырь, и это было скучно.

Линда убила божью коровку.

Больше никаких интересных событий в тот день не произошло.

Не считая елки. Это было круто. Кто бы мог подумать, что в Греции есть елки?

Линда отломила веточку.

Она была большой и сильной девушкой. Спортивной.

Уиллу казалось, что ей просто нравится все ломать.

…он продолжал осыпать ее проклятиями. Проклинал день, когда на ней женился, ее хорошенькое овальное личико, яркие черные глаза, стройную фигуру, игривую улыбку. В душе она была деревенской девчонкой и всегда такой останется. А ему хотелось городскую. Еще лучше – туристку. Может, даже блондинку. Да, блондинку из Англии, Швеции или Калифорнии.

И теперь она, разумеется, забеременела. Через год снова забеременеет. Таковы эти деревенские девчонки. «Лет через пять или даже меньше, – думал он, – стройная красивая Дафна Мавродополус растолстеет – они все толстеют, – а ее глаза будут улыбаться уже не мне, а только нашим детям».

Через пять лет у нее вырастут усы.

«Никогда не видел туристок с усами», – подумал он.

Костас Мавродополус смотрел на свою восемнадцатилетнюю жену, которая протирала мокрой тряпкой столы в его прибрежной таверне. Наконец ему это надоело, и он злобно уставился на темное бурное море.

Сегодня из-за шторма туристов будет меньше обычного.

Ему самому было двадцать два года.

Он только что узнал, что вскоре станет отцом.

Пока его таверна не пользовалась спросом. Только в июле и в августе, когда все на Миконосе зарабатывали деньги, она приносила доход.

Его жена выглядела счастливой. Она пела за работой. Скоро она родит, и все женщины будут радоваться за нее. За деревенскую девчонку.

Два года он пытался заработать, но ничего не получалось.

На ум приходил только один способ утешиться. Сегодня после закрытия таверны, когда все стулья сложат у стены, а столы уберут, он отправится по барам, куда жена пойти за ним не сможет. Сегодня и много ночей, которые будут потом. Это ничем ему не поможет. Не разрешит его проблем. Но оно того стоит.

Он найдет себе туристку.

Среди тех, кто находился на острове Санторини, когда там произошло землетрясение, был Тасос Катсимбалис.

Кролик Тасос – промышленник, землевладелец, импортер и вор кроликов – приехал днем ранее, чтобы проконтролировать погрузку ящиков с вином Санторини стоимостью в 2,2 миллиона американских долларов, которые перевозило в Нью-Йорк греческое грузовое судно «Геракл». Из-за предстоящих пасхальных каникул рабочих не хватало, что привело к задержкам, и к утру, в четыре часа пятьдесят пять минут, когда случилось землетрясение, половину ящиков так и не погрузили.

Ящики уцелели.

Тасос – нет.

Он остановился в отеле, окна которого выходили на бухту. С террасы он видел далеко внизу стоявший на якоре «Геракл». В четыре пятьдесят пять Тасос, как и все на острове, спал, выпив накануне три бокала местной продукции. От вина Тасоса стало клонить в сон. Он читал перед сном книгу – «Золотую ветвь» сэра Джеймса Фрэзера. Она так и осталась лежать раскрытой у него на коленях, когда с верхнего этажа упал кусок бетонной плиты в четыре фута длиной и, перевернувшись, краем вонзился в грудь Тасоса, перерубив почти пополам, а затем рухнул вниз вместе с ним, когда часть спальни обрушилась со склона горы.

Афины

В субботу вечером он наконец-то позвонил Элейн из своего номера в афинском отеле. Это случилось в Великую субботу после десяти вечера. Через два часа наступала Пасха.

В кои-то веки на линии не возникло никаких помех.

– Джордан! Боже мой! С тобой все хорошо?

Он услышал в ее голосе тревогу и радость и пожалел, что заставил ее так долго ждать этого звонка.

– Немного простудился. Но в остальном все в порядке.

Простуда больше походила на грипп. Чейз глотал аспирин и то, что здесь выдавали за витамин С – растворимые таблетки наподобие «алка-зельтцера», на вкус напоминавшие отвратительную апельсиновую шипучку. Но лихорадка все не спадала.

– Ты в Афинах?

– Да. В блокноте около телефона есть номер.

– Знаю. Я пыталась тебе дозвониться.

– Мне передали. Извини.

На другом конце провода повисла тишина. Слышалось только легкое потрескивание помех.

– Джордан, что ты там делаешь?

Хороший вопрос.

– Собираюсь на Миконос. Как только закончатся выходные. Сейчас глупо даже пытаться куда-то ехать. Вся страна отправилась путешествовать. И Тасос прав – греки садятся на корабль так, словно это последнее судно на свете, и сходят с него, как будто оно сейчас пойдет ко дну.

– Ты видел Тасоса?

– Да, пару дней назад. У него все хорошо, передает тебе привет.

– А что на Миконосе?

– Я там кое с кем встречаюсь. По делу. Позвоню, когда узнаю адрес моего отеля. Прости, что заставил тебя ждать. Мне очень жаль.

– Джордан, прошло несколько дней.

– Мне правда жаль. Но все… пошло немного не по плану.

И снова на другом конце возникла пауза. Ему показалось, что она читает между строк, старается понять больше, чем он ей говорит. Он никак не мог на это повлиять. Ему хотелось узнать, о чем она в ту минуту думала, но не получалось. Его способность была ненадежной. А лихорадка и международная линия создавали дополнительные помехи.

Когда Элейн снова заговорила, ее голос звучал мягче, спокойнее.

– Твои люди из «Эпкомп» сведут меня с ума. Они звонят по два раза в день.

Чейз улыбнулся.

– Сможешь еще немного сдерживать их натиск?

– Смогу.

– Я скучаю по тебе, Элейн.

– Я тоже по тебе скучаю. Ты же знаешь.

– Позвоню, как только доберусь до Миконоса. Обещаю.

– Знаешь, Джордан, с тобой очень непросто.

– Знаю.

– Тогда пообещай мне кое-что еще.

– Что?

– Пообещай, что не будешь делать ничего… не относящегося к твоему бизнесу… не сказав сначала мне об этом.

Он рассмеялся.

– Например? Не заводить любовниц?

– Джордан, не играй со мной. Я серьезно.

– Знаю. Обещаю. Я люблю тебя.

– И я тебя люблю. Вылечись от своей простуды. У тебя ужасный голос.

– Хорошо.

– Я люблю тебя.

Он повесил трубку и упал навзничь на кровать. Голова гудела.

Затем он сел, выпил еще две таблетки аспирина и пролистал вчерашнюю «Интернэшнл геральд трибьюн».

Дела на бирже обстояли не очень хорошо, но почти все его акции подросли в цене. Как мило.

Вулкан Святая Елена, кажется, снова собрался извергаться, и геологи отправили к нему исследовательскую группу.

Во Франции уже девять месяцев откладывалась казнь крупного иранского террориста, который злобно глядел на Чейза с фотографии. Правительство боялось ответных мер. Автор статьи обвинял их в трусости.

А в Италии, похоже, случилось новое чудо. В Порто-Эрколе на пне кипариса проявился образ Мадонны.

Чейз свернул газету и отложил ее. Он подумал, что, возможно, стоит прогуляться, проветриться, подышать чистым воздухом.

Он медленно шел по старому городу. Людей почти не было видно. Обычно по вечерам здесь бродили толпы туристов, проституток, торговцев, музыканты играли на бузуки. Но теперь почти все таверны и магазины закрылись на праздники, только на углу он встретил молодого американца с гитарой и сгнившим носом – Чейзу показалось, что молодой человек болен раком кожи, – но он даже не пытался сыграть мелодию, просто сидел в своих грязных джинсах и задумчиво перебирал струны.

Чейз отправился к маленькой церкви на пересечении улиц Кадатинеаон и Сотирос.

Перед ним к церкви тянулась вереница греков, пришедших сюда семьями.

Он миновал кованые железные ворота. Во дворе собралось около двадцати человек, все ждали. Чейз встал под деревьями, откуда мог видеть открытую дверь в церковь, за которой горели свечи, слышался говор небольшой толпы воодушевленных людей, а за ними виднелись иконы и алтарь.

Свечи озаряли двор мягким сиянием. Рядом с ним стояла женщина и перебирала четки. Мужчины держали в руках петарды и бенгальские огни. Девочка-подросток ходила по двору и раздавала всем длинные тонкие свечи.

Близилась полночь.

Из церкви начали выходить люди.

Толпа заполнила двор. Слышались тихие разговоры и смех. Почти все улыбались. Чейзу это скорее напомнило пикник в честь Четвертого июля, чем религиозное действо. Трудно было представить, что сегодня самый важный день в православном календаре, но в этом и заключалась особенность церкви в Греции. Никакой мрачности и грусти. Даже священники могли пить и грешить.

Чейз знал, что первые отцы церкви переняли часть традиций из праздника Адониса, который умер ради любви богини и возрождался каждую весну. В древние времена это было очень веселое событие. Здесь, по крайней мере, оно таковым и осталось.

На помост вышел священник. Он пел. Толпа затихла.

Свечи среди деревьев, тихая музыка, чем-то напоминавшая восточную, – как же это было приятно. Даже головная боль немного прошла. Чейз порадовался, что пришел сюда.

Священник поднял руки и крикнул:

– Христос воскрес!

Во всем городе: и рядом, и совсем далеко – зазвонили колокола. С балконов домов в небо полетели петарды и сигнальные ракеты. За воротами вспыхнул салют.

Во дворе церкви люди зажигали друг другу свечи. Стоявший рядом с Чейзом мужчина зажег ему свечу, затем обнял и поцеловал в щеку. Чейз поцеловал его в ответ. Маленькая женщина с золотым передним зубом отошла от своих родных и тоже поцеловала его, тепло и радостно. Чейз понял, что улыбается, наклонился и поцеловал ее сына и дочку.

Затем люди стали расходиться, Чейз знал, что многие из них сейчас закончат свой пост и съедят покрашенные в кроваво-красный цвет яйца, которые символизировали воскрешение и возрождение, выпьют вина. Другие вернутся в церковь. Скоро начнется еще одна служба.

А он продолжал стоять под деревом. В воздухе пахло ладаном и порохом.

Повинуясь импульсу, Чейз вошел внутрь.

Приблизился к тому месту, где горели церковные свечи, и поставил рядом свою, которая едва теплилась.

И когда он убрал руку, свеча погасла.

«Как и Тасос», – подумал он.

Он увидел, как разрушается склон горы. Порт. И человека, падающего вниз среди обломков.

Чейз понимал, что помочь ему уже нельзя. Все случилось.

В один миг он почувствовал предостережение, постиг весь ужас произошедшего.

Потом – пустота.

Он заплакал.

Люди смотрели на него с сочувствием, даже с тревогой, но никто не подошел, не стал мешать. Это было его личное горе. Он стоял и смотрел, как другие ставили свои свечи рядом с его свечой, слезы застилали глаза. Потом внезапно ощутил себя чужим и ушел.

Утром Чейз выяснил подробности у жены Тасоса. Все произошло быстро. Хорошо, хоть так.

Он объяснил ей по телефону, почему не может приехать на похороны, на другом конце провода стало тихо – она не могла его понять.

Затем он второй раз за сутки позвонил Элейн.

Миконос

Ящик, в котором она лежала, казался тонким, словно бумага.

Она медленно села, чувствуя, как из-под холодной серой скорлупы под ней пробивается что-то мягкое, плотное, похожее на лепестки распускающегося бутона.

Она посмотрела на алтарь и иконы перед собой. Иконы выглядели невзрачно и все потрескались от времени.

Цветы ничем не пахли.

Она взглянула вниз, на усыпальницу плоти.

Она ждала.

– Вы, разумеется, знали, что она была беременна?

– Что?

Лейтенант полиции кивнул и постучал по столу карандашом. Даже в полдень в участке было мрачно, душно и темно.

– На третьем месяце. Все случилось еще до вашего знакомства, верно?

Доджсон вспомнил, как увидел Лейлу вчера в простом деревянном гробу в крошечной церкви с лилией в руке. Кто-то положил ей на губы монету в пятьдесят драхм. «Для Харона», – сказала Ксения. Такой здесь был обычай.

Несмотря на все старания владельца похоронного бюро, ее лицо не выглядело умиротворенным. Даже после смерти оно пугало его.

Доджсон не мог поверить, что она носила ребенка.

Нечто нежное посреди всей этой жестокости.

– Да. Верно.

Полицейский пожал плечами:

– Тогда не переживайте.

Лейтенант Манолакас выглядел взволнованным. И Доджсону стало интересно почему. Он допросил их в воскресенье утром после инцидента, а потом еще раз тем же днем. Был сдержан, вел себя достойно, только попросил не покидать остров в ближайшие дни на случай, если они ему понадобятся. Взял показания у каждого из них и у остальных свидетелей. И держался невозмутимо. Что же так встревожило его теперь?

– Беременна, – сказал Доджсон. – Господи, я и не знал.

– Разумеется. Думаю, вы многого не знали. – Он вздохнул и промокнул лоб. – Многого и я не знаю.

Он взглянул на Билли, и она, похоже, тоже заметила его беспокойство.

– Например?

– Например… что ж, давайте я вам расскажу. – Он снова вздохнул и пролистал какие-то бумаги на столе. – Сначала мы проверили ее канадский паспорт. В Квебеке у нее больше не осталось родственников. Отец и мать умерли. Но ее отец точно Наркисос – фамилия достаточно редкая, и мы поискали его родных здесь. Нашли троюродного брата в Афинах, но он заявил, что не знает ее. И знать не хочет. Сказал, чтобы мы похоронили ее. Но у нас есть и другие данные про мисс Наркисос. Нехорошие.

Билли крепко сжала руку Доджсона.

Он был рад, что она здесь, с ним. В субботу утром, когда они пришли в его номер и в первый раз занялись любовью – сперва исступленно, пытаясь забыть обо всех страхах, крови и насилии, но потом все изменилось, в их близости появилось нечто бесконечно нежное и особенное, страсть и в то же время забота друг о друге. И когда все закончилась, эта страсть и забота остались, и Доджсон знал, что ни одна женщина никогда не прикасалась к нему так, даже Марго.

– Что вы имеете в виду?

– Согласно данным в ее паспорте, она находилась в Греции два месяца. В феврале в Афинах произошла потасовка в баре. Ее имя есть в протоколе, но она не подверглась аресту. Похоже, она напала на… извините, какой у вас есть аналог слова «путана»?

– Проститутка, – ответил Доджсон.

– На проститутку. Повредила ей лицо, сломала ей челюсть. И одно ребро. Женщину отправили в больницу. Но она сама была на плохом счету, и мисс Наркисос не арестовали. Так. Месяц спустя на острове Иос немецкий турист заявил, что она украла у него деньги. В начале марта ее объявили в розыск, но она уехала с острова. И мы не знали куда. Но все равно искали ее. Мы считаем, что после этого она отправилась на Санторини, потому что следующая кража денег произошла там, теперь пострадала молодая шведка, которая несколько дней снимала вместе с мисс Наркисос комнату. Но мы не уверены, что это была она. И снова, когда мы начали поиски, она уехала с острова. Но прежде напала на ту девушку. Избила ее.

– Боже мой, – сказала Билли.

– Да, это правда. Плохо, что это продолжалось так долго. И это еще не все. Случилось кое-что похуже. По крайней мере, для меня.

Он сделал паузу. По его лицу стекал пот. Казалось, что ярость и смущение одновременно охватили этого человека. Лейтенант всплеснул руками и продолжил:

– Она исчезла!

– Исчезла?

– Гроб на месте. Но мисс Наркисос исчезла.

Доджсон не сразу осознал смысл сказанного.

– Как?..

– Давайте я объясню. Мы хотели похоронить ее утром. Тело уже исследовали, никто не приходил, не обращался с запросом. И мы решили ее похоронить. Я сказал двум моим людям пойти в церковь и сообщить об этом священнику. Они ушли, а уже через минуту ко мне явился священник. В мой кабинет. Хороший, благочестивый человек, очень ответственный, но теперь казалось, что он сошел с ума! Потому что прошлой ночью ничего он не слышал, абсолютно ничего, а утром гроб оказался пустым. Тело пропало.

– Но куда?

– Мы этого не знаем. Мои люди ищут его. Вы же понимаете, как для меня это плохо.

– Разумеется, но…

– Достойная забота… о мертвых… самый священный долг. Священник опозорен, и я опозорен. А вы должны рассказать, где находились прошлой ночью. Сможете это сделать?

– Конечно.

– Хорошо. Хорошо для вас. Но не для меня. Я не понимаю. Кому понадобилось так поступать?

– Не знаю.

Он размышлял, что ему сказать Дэнни, который был так потрясен случившимся, что Доджсон старался не упоминать Лейлу в его присутствии. Похоже, той ночью на ступеньках «Арлекина» они все открыли в себе что-то новое, и им это совсем не нравилось. Лейла им в этом поспособствовала.

Билли дернула его за руку.

– Пойдем, – сказала она. – Мне очень хочется поплавать в море. Вы нас отпускаете, лейтенант?

Он кивнул.

– Я возьму у вас показания позже, после обеда, если к тому времени мы не найдем тело. Вы не похожи на похитителей трупов. Но все равно, пожалуйста, будьте осторожны. Сегодня сильное волнение. Из-за землетрясения погода изменилась.

– Хорошо.

– Я сообщу вам, если мы ее найдем.

– Спасибо.

– Не переживайте.

Они вышли на полуденный зной и свернули на узкую улочку около гавани.

Доджсон вспомнил, как стоял прошлым утром в тускло освещенной церкви рядом с Ксенией и Билли.

«Прощай, Лейла», – прошептал он тогда.

У Доджсона всплыло в памяти, как однажды уже говорил эти слова.

Он тогда поторопился.

В пасхальную ночь, вскоре после полуночи, пока грустный Джордан Тайер Чейз возвращался в свой афинский отель из церкви, пока Лейла Наркисос еще лежала в своем крепко сколоченном гробу, пока Билли Дюрант и Роберт Доджсон занимались любовью во второй раз за ночь, Жерар Садлие лежал в своей палатке в туристическом лагере около Райского пляжа. Ему снился сон.

Он прошел через дверь, понял, что ошибся, но вернуться уже не мог, над горой спустилась ночь, и он был избранным.

Он пробирался сквозь толпу людей – его подданных.

Одни были маленькими и слабыми, человеческий мусор, преграждавший путь, чтобы проверить его силу воли и решимость.

Другие – огромные, гораздо крупнее его, и они беззаветно служили ему, не теряя при этом достоинства. Его рабы. Они расталкивали остальных с его пути, а он шел и шел вперед, не обращая внимания на окровавленные тела и сломанные конечности. Однако остро ощущал опасность, которая исходила от этих великанов. Прояви он малейшую слабость, и они уничтожат его.

Прекрасная женщина с длинными светлыми волосами подошла к нему. Как и остальные женщины, она была обнажена. «Ты знаешь меня?» – спросила она. Он протянул к ней руку и сразу узнал, кто перед ним – по ее тяжелой налитой груди. Затем она жестом велела ему следовать за ней.

Да, он знал ее.

Его жертва. Которую он должен принести Другой.

Наверху горы лежала чаша со свежими фруктами, только что сорванными с ветки, в окружении белых цветов. На нем были белые одежды, и женщина сняла их с его плеч, а он взял похожий на грушу плод, очистил его и откусил. Вкус был сладким, богатым, нектар наполнил рот.

Он повернулся к ней, совершенно обнаженный, его пенис поднялся и пульсировал. Он опустил ее на колени. Она открыла рот, готовясь принять его.

Он был истинным Сыном. Этой ночью к нему обращались как к живому божеству.

Ее губы сомкнулись вокруг него. Мужчины упали на колени. Женщины безобразно ощерились и начали похотливо оглаживать себя.

Вдруг все изменилось.

Он стоял перед женщиной, одетой во все черное.

Он узнал ее лицо. И понял, что не имеет над ней никакой власти. Напротив, она повелевала им.

В руке женщина держала нож, вроде тех, которые носят пастухи – с острым искривленным лезвием. Она размахнулась им, как косой, провела по его телу, в то же время объясняя, что ему предстоит сделать, и он кивнул.

Все снова изменилось.

Теперь он был простым рабочим и копал лопатой землю.

И – новая перемена.

Он стоял на вершине высокой темной скалы, его член входил глубоко в горло первой женщины, а за его спиной стояла Другая в черных одеждах и собирала свой урожай.

Все вокруг разразились восторженными криками.

Мир упал перед ним на колени.

Высосал все его соки.

Садлие проснулся с эрекцией и почувствовал себя нехорошо, кости ломило как во время гриппа.

Он не мог избавиться от зловещих образов. Обычно увиденное во сне быстро выветривалось. Но эти образы становились все четче. Он окинул взглядом палатки, стоявшие на склоне, и все они показались ему незнакомыми, далекими, чужими. Все заслоняло видение горы и женщины в черном из сна.

Когда Дюлак наконец проснулся и выполз из своей палатки, Садлие сидел около костра, бросал в него хворостину за хворостиной и глядел на пламя, в котором перед ним то появлялся, то исчезал он сам в белых одеждах, покорная толпа, грудь, просвечивающая сквозь тонкую черную ткань.

Дюлак рассердился.

Этот глупый увалень Садлие даже не сварил им кофе.

– Мог хотя бы раз подумать о нас, – сказал он.

Садлие ничего не ответил.

– Придурок. – Дюлак уселся на корточки перед костром и потер руки, чтобы побыстрее их согреть.

– Женщина, – пробормотал Садлие. – Та, которая умерла.

– Да. Что с ней?

Его удивило, как хрипло звучал голос Садлие. Может, заболел?

– Она нам нужна.

– Что?

– Принеси ее.

– Ложись спать, Жерар.

– Нет, ты не понимаешь.

– Не понимаю. Ложись спать. Я тебя потом разбужу. Когда сделаю кофе.

Дюлак увидел, как Садлие отвернулся от костра. Ему показалось, что глаза у него стали совсем мутными. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, его мокрые блестящие губы повисли как тряпки. Садлие никогда не был слюнтяем. Неряхой – да, но слюни у него никогда не текли.

Потом он заговорил, и Дюлак подумал: «Ну конечно, он еще не проснулся. Он разговаривает во сне. Или свихнулся. Иначе бы не сказал: «Она жива».

Дюлак даже не смотрел в его сторону.

Садлие повторил, на этот раз наклонившись поближе:

– Она жива. Она даст нам всё…

Его глаза покраснели, лицо покрылось испариной. Изо рта пахло ужасно.

Дюлак не видел его таким с Пакистана.

С тех пор, как они убили Генри.

Он еще тогда понял, что они убили его вовсе не из-за гашиша, а просто потому, что у них была такая возможность и подходящий повод. Дюлак видел такое же выражение на лице Садлие в тот момент и нечто очень похожее отразилось на нем теперь.

– Жерар, что ты от меня хочешь? – вздохнул он.

Тонкие губы растянулись в улыбке.

«О да», – подумал Дюлак. Садлие начал улыбаться, и Дюлак очень, очень хорошо знал эту улыбку.

И он пробормотал: «Вот теперь мы серьезно влипли».

День первый

Гавань пробуждалась.

Рассвет только окрасил в пурпурный цвет каемку неба, а рыбаки уже обходили свои шлюпки, проверяли ловушки и сети, затем направлялись к кафе у причала и ждали, пока его хозяин приготовит им хороший крепкий кофе.

Они курили и смотрели на волны. Море было уже не таким бурным. По крайней мере, в этой части острова они могли рассчитывать на улов.

Топорща перья на макушке, проснулся пеликан. Его яркие красные глаза заметили какое-то движение у себя на спине. Насекомое. Длинная, змеиная шея повернула голову на девяносто градусов, и оранжевый клюв вытащил жучка из перьев. Затем он начал чистить свое оперение. Рыбак, сидящий за столиком в кафе, окатил пеликана водой из ведра. Птица уже привыкла к таким выходкам. И наклонила голову, приветствуя человека.

Кошки, крадучись, бродили по узкой полоске песка перед кафе, пролезали под брюхом лодок, стоявших на крепежных блоках и ожидающих ремонта. Их носы дергались от запаха разложения. Пара щенков-дворняжек выбежали на площадь навстречу друг другу и стали играть.

Утро было теплым и ветреным.

Цветочник проснулся около стены, завешанной фотоснимками, на которых он со своей корзиной за плечами улыбался многочисленным «полароидам», «никонам», «кодакам».

Дафна – беременная жена Костаса Мавротополуса – распахнула бирюзовые решетчатые ставни их спальни и выглянула в окно с цветником, в котором росли красные и желтые цветы. Затем обернулась и улыбнулась спящему мужу.

В баре «Рассвет» на другой стороне города голодная полосатая кошка безнадежно следила за чайкой, сидевшей на камнях у берега. В самом баре его владелец Джорджио определялся с музыкой для вечера и остановил свой выбор на альбоме Вангелиса и Ирен Папас. Еще одно дело сделано заранее, и сегодня он сможет отдохнуть на пляже с молодой француженкой.

В магазине через два дома от бара городской плотник передвинул козлы к бетонному выступу у моря. Чтобы стружка не летела в магазин – у него было много заказов на починку и переделку мебели. К тому же предстояло сделать новые столы и стулья к началу туристического сезона.

Лагерь около Райского пляжа все еще спал. Прошлой ночью здесь проводили вечеринку. Никто не требовал соблюдать часы тишины, и таверна работала всю ночь до рассвета. Поэтому обитатели лагеря пока не проснулись и не видели, что волны в этой части острова по-прежнему высокие, а ветер – сильный.

В двух километрах от основного пляжа во влажном морском гроте, омываемом высокими волнами, гнило обнаженное тело Лейлы Наркисос. Она лежала на спине в неглубокой луже стоячей воды.

Крабы уже принялись обгладывать ее лицо и тело. Глаза, губы, уши и нос исчезли. Как и большая часть внутренних органов. То, что осталось, было белым и раздутым, ноги скрещены, а руки – широко разведены, как у распятого Христа. Ее оставили здесь на милость моря. Вода у входа в грот была глубокой и прозрачной почти в любую погоду, но теперь она бурлила жизнью: здесь собрались крабы и рыбы, которые знали, что там, за узким каменистым порогом, – смерть и обильное пиршество.

К середине дня все кафе у пристани заполнились людьми. Два туристических лайнера встали на якорь в гавани, один – с немцами средних лет, другой – с американскими пенсионерами. Прагматичные хозяева магазинов, до этого включавшие на площади рок-н-ролл, теперь поставили веселые греческие мелодии, исполняемые на бузуки, чтобы у пожилых туристов появилось настроение покупать матросские кепки, шали, бижутерию, греческое вино рецину и расписанный фарфор.

Около четырех дня к причалу подошла «Наяда» с самой большой за последнее время группой туристов, в основном молодежью. После того как судно вышло из Пирея и отправилось в круиз по островам, это была его первая остановка.

В кафе снова включили рок-н-ролл.

Никто не обратил внимание на высокого и мускулистого американского бизнесмена в легком летнем костюме, который сошел с корабля с одной большой кожаной дорожной сумкой и портфелем. Он заинтересовал только пожилую гречанку, сдававшую комнаты около ветряных мельниц и умевшую сразу заприметить тихого надежного жильца, готового платить слегка завышенную цену.

Джордан Тайер Чейз покинул «Наяду» как раз в тот момент, когда Жерар Садлие, Рут и Дюлак проснулись в лагере около Райского пляжа и неподалеку от того места, где Билли Дюрант, Роберт Доджсон, Мишель Фавр и Дэнни Хикс разложили свои пляжные коврики и загорали на солнце.

День тянулся долго, пока не перетек в вечер.

В пять часов двадцать пять минут Билли Дюрант выключила душ и посмотрела сквозь рифленое стекло на окне ванной.

Ей показалось, что за ней кто-то следит.

Но в спальне никого не было, а входную дверь она надежно заперла. Билли не дала ключей даже Доджсону.

С тревогой в сердце она вернулась в душ.

Мишель Фавр и Дэнни Хикс проходили мимо стойки с разноцветными открытками около бара «Монпарнас», когда обоим почудилось, что кто-то идет за ними следом и даже касается их локтей.

Они остановились и одновременно обернулись.

Но никого не увидели.

В пять часов сорок пять минут Ксения Милиорис дремала в своей комнате. Ей снилось, что кто-то входит в ее дом с крыльца через стеклянные двойные двери и начинает рыться в ее сумочке. Сон был очень реалистичным.

Настолько, что проснувшись, она первым делом потянулась к прикроватной тумбочке.

Она точно не помнила, сколько у нее в сумочке денег, поскольку уже три дня не ходила в банк, чтобы положить на депозит свои чаевые. Но, по ее подсчетам, пропало три тысячи двести драхм, или примерно сорок американских долларов.

Ксения попыталась вспомнить свой сон, который, похоже, оказался и не сном вовсе, понять, как выглядел вор. Мужчина или женщина? Высокий или низкий?

Но ничего вспомнить не удалось.

Ксения приняла душ и оделась. В комнате было жарко и влажно. Она открыла стеклянные двери на крыльцо и выглянула на улицу. Около перил заметила кучку обгоревшей бумаги. Самая нижняя не сгорела целиком.

Банкнота достоинством в пятьдесят драхм.

Возможно, все дело было в едком коричневом мыле, но ожоги на ее лице внезапно сильно заболели.

Ему все еще нездоровилось. Чертова простуда не проходила.

Чейз шел мимо отеля «Рамецо» и дорогих магазинов. Элейн любила шоппинг. В витрине он видел шубы из лисы, норки и соболя, уникальные украшения из золота и серебра с этикетками римских и парижских производителей. Даже продавцы выглядели шикарно: мужчины – как с обложки журнала «GQ», женщины – «Vogue» и «Elle», большинство достаточно молодые.

Он не обратил на них внимания.

Он искал кое-что. Кое-кого.

«Я узнаю, когда найду тебя», – думал он.

И что тогда?

Было около семи, Чейз уже успел принять душ, побриться и переодеться. Он снял замечательную комнату в районе Маленькая Венеция – просторную, чистую, тихую. Окна смотрели на море, дом находился прямо над ним. Во время прилива вода поднималась на пять или шесть футов над фундаментом здания, и было заметно, как она прибывает или убывает. В настоящей Венеции Чейз никогда такого не видел. А лежа на кровати, он мог любоваться заходом солнца.

Хозяйка сказала, что кроме его комнаты еще сдавалась только одна, и она находилась тремя этажами выше. Чейз предполагал, что это отражалось на цене. Стоила комната дорого. Он знал, что за такие деньги может найти жилье и получше, но ему нравилось смотреть на закаты.

И теперь, когда солнце клонилось к горизонту, вместо того чтобы сидеть у окна с бутылкой вина или найти уютную таверну у моря и поужинать, Чейз бродил по улицам, а его телепатическое чутье остро реагировало на все вокруг. Но ему хотелось выпить бутылку вина, в память о Тасосе.

Проходя мимо бара «Арлекин», он обратил внимание на молодую гречанку, которая в одиночестве курила на террасе. Для баров время было еще слишком раннее. Он подумал, что женщина, скорее всего, работает здесь.

На щеке у нее виднелся пластырь.

Женщина казалась суровой и сердитой.

Чейз что-то почувствовал в ней. Не то, что он искал, но все же решил, что она – одна из тех, за кем следовало бы понаблюдать.

Он отправился в гавань по улицам, которые постепенно сужались.

Захотелось есть. На площади стояла маленькая палатка с едой, где он заказал сувлаки – пять маленьких кусочков мяса на шпажке с большим куском хлеба. Он попробовал мясо. Свинина. В последнее время здесь практически невозможно было найти шашлык из баранины.

Чейз прошел вдоль гавани и остановился около тридцатичетырехфутовой яхты, белой и почти новой. Она называлась «Бальтазар». Женщина лет шестидесяти сидела на палубе и потягивала коктейль. На ней была блузка с цветочным узором из слишком дешевого материала для женщины, устроившейся на такой яхте. «Американка», – подумал он. Рядом стоял еще один шезлонг. Пустой.

Он ясно чувствовал исходящую от женщины тревогу.

Чейз даже поморщился. Ему не нравилось сталкиваться с чем-то подобным, но это происходило слишком часто. Проблемы с мужем. Сильные сомнения по поводу дальнейшего брака. Иногда он ощущал, как нечто похожее исходит от друзей. Друг мог улыбаться, но внутри у него все кричало. Бывало и такое. Но что он мог сделать? Сказать: «Привет, я вижу, у тебя проблемы?»

Нет, лучше помолчать и не обострять ситуацию. По крайней мере, сейчас он мог просто пройти мимо.

Он миновал международную телефонную станцию, когда по пути ему встретился этот человек.

Все сигнальные системы его тела отчаянно завопили.

На вид – от двадцати пяти до тридцати. Длинные светлые волосы, маленькие темные глаза. Одежда индийская и неопрятная. Могучее телосложение.

Этот человек только что совершил ужасный поступок.

Чейз попытался сосредоточиться, разобраться, в чем дело, но в человеке ощущалось нечто неполноценное, сбивчивое, словно водопад быстро меняющихся, смешивающихся эмоций. Он смог прочитать удовольствие, ожидание, похоть, но в то же время смерть, отчаяние, а также болезненную извращенную сексуальную энергию, которая, казалось, влияла на все остальное, словно своего рода искаженное суперэго, как будто ему даже не принадлежащее.

Этот человек был… заражен скверной.

Чейз последовал за ним.

Волны ощущений бились, словно клубок извивающихся змей. Чейз осознавал, что этот человек безумен, но дело было не только в этом. Чейза поразила его энергия. Искаженные мысли летели от него во все стороны, словно искры и щепки от взорвавшегося здания.

Чейз потер виски. Головная боль навалилась внезапно, и вызвала ее не простуда.

Чейз уловил боль, ужас и то, как этот человек упивался смертью и кровью. Он остановился и отвернулся, стараясь воспрепятствовать потоку спутанных впечатлений, которые хлынули на него. Теперь физическая боль пронзила все его тело.

– Хватит! – произнес вслух Чейз, прижимая пальцы к глазам.

Девушка-подросток с рюкзаком за плечами оглянулась и посмотрела на Чейза как на психа.

Мужчина свернул за угол и скрылся из вида. Но не из его мыслей.

Давление усиливалось. Образы били его, словно молотки.

Мертвое, раздувшееся тело женщины. Он тащит его. Склоняется над ним. Открытые бледно-голубые глаза. Лицо невозможно опознать. Руки на мокрых холодных бедрах. Потом еще одна женщина, на этот раз живая. Ее тоже тащат. Женщина кричит. Затем опять труп и руки мужчины на холодной груди. Его губы сейчас…

Боже!

Чейз развернулся и побежал. Прочь от этого мужчины! По улицам, обратно в комнату.

И только когда Чейз откупорил бутылку и, весь вспотевший, встал у открытого окна, глядя на закат, он вспомнил про молодую гречанку с сердитым лицом на ступенях бара «Арлекин». Мужчина был убийцей. Она – жертвой.

Каким-то образом они оказались связаны друг с другом.

Линда Макрей бродила по заросшему редкими деревцами склону горы над лагерем и собирала хворост для костра, когда заметила в небольшой рощице женщину.

В тот момент она как раз перевернула палку, которая выглядела многообещающе, но внизу оказалась гнилой, к тому же под ней копошились белые, перепачканные в земле личинки. Она их растоптала. А потом рассердилась на себя.

Из-за того, во что превратились ее сандалии.

Отвращение и мысль, что она убила живых существ, едва не заставили Линду расплакаться. Она не знала, почему у нее возникает такая потребность топтать и ломать. Ведь она не плохой человек. Но такое происходило. Уилл говорил, что она просто злилась на своих родителей. Разумеется, она злилась. Как и Уилл на своих, только она не замечала, чтобы он при этом постоянно что-то ломал.

Линда вытерла сандалии о песчаную почву.

Потом посмотрела туда, где заметила женщину.

Очень красивая женщина в белых струящихся одеждах. Просто идеальная картина – женщина стояла на склоне горы среди нежных молодых деревьев, словно прекрасная греческая богиня из детской книжки. Настолько прекрасная, что у Линды перехватило дыхание. Как жаль, что Уилл не мог ее увидеть. Как жаль, что она не взяла фотоаппарат. Как жаль…

Женщина улыбнулась ей.

И Линда ощутила эту улыбку всем своим телом. Словно ее толкнули!

Она вздрогнула и уронила хворост, который держала в руках. А потом смутилась. И поняла, что ее щеки покрылись румянцем.

Женщина засмеялась.

Ну и хорошо, ведь Линда теперь могла тоже засмеяться, она больше не стеснялась того, что покраснела. Возможно, женщина привыкла к такой реакции, ведь она была такой красивой! Возможно, в ее присутствии все так себя вели.

Женщина кивнула. Приглашая Линду подняться к ней.

Они уезжали на следующий день. Линда не видела смысла заводить новых друзей, но не могла удержаться – эта сногсшибательная взрослая женщина проявила к ней, по крайней мере, легкий интерес. Да и что еще ей оставалось делать после того, как она сначала на нее глазела, а потом уронила хворост? Проигнорировать?

– Привет, – сказала Линда и поднялась по склону.

Женщина теперь стояла вполоборота и по-прежнему смотрела на нее, Линда могла разглядеть очертания ее нежного тела сквозь струящуюся белую ткань. Она действительно напоминала богиню, как будто явилась сюда из кино. И Линда решила, что как только поднимется наверх, несмотря на свое смущение, скажет ей об этом, даже если это и прозвучит совсем странно. Но от красоты этой женщины ее сердце колотилось в груди, а на глаза наворачивались слезы. И это было так трогательно, что она опять едва не расплакалась.

На мгновение Линда даже удивилась, почему ей хочется плакать.

Ведь на сей раз она никому не причинила вреда.

Уилл уже собирался отправиться на поиски Линды, когда увидел, как она спускается с холма.

К тому времени он успел развести костер. Совсем маленький, поскольку жечь костры на пляже было незаконно. Но не помешало бы еще подбросить хвороста.

И вот Линда возвращается с пустыми руками.

Временами она как будто специально испытывала его терпение. Линда вела себя странно, многое забывала, например дни рождения или даже дату их очередного свидания. Он даже начинал сомневаться, насколько она заинтересована в их отношениях. Сам Уилл считал, что любит ее. Но не был уверен, насколько сильно. И в такие моменты это вызывало определенные сложности.

Ни одной веточки. Ни хворостинки!

Он посмотрел на небо. Скоро стемнеет. Подумал, что, похоже, хворост придется собрать ему самому. Но что она там делала? Женщины умеют создавать проблемы. Еще как умеют.

Он встал и подошел к ней.

– Лин, где дровишки?

Никакого ответа.

И почему, черт возьми, она улыбается? Может, она там травку курила?

«Ладно, – подумал он. – Улыбайся. А между тем внизу вкусная рыбка ждет, чтобы стать кое-кому ужином».

– Эй, что ты там делала? Руку, что ли, сломала?

Подойдя поближе, он понял, что Линда не улыбалась. Ее губы были растянуты, но Уилл почувствовал – что-то здесь не так. Похоже, она плакала.

Он тут же перестал на нее сердиться.

– Эй, милая, с тобой все хорошо?

На мгновение Уиллу показалось, что сейчас она пройдет мимо, ничего не сказав, и это было бы странно даже для угрюмой Линды. Он успел мельком заметить на склоне женщину в белом, когда Линда подняла к нему свое лицо, и тут он понял, что она пришла не совсем с пустыми руками – в ладони девушка сжимала короткий толстый брусок с заостренным концом. Уилл даже не успел закричать, только захрипел и посмотрел на ее лицо, мокрое от слез, розовых слез, смешавшихся с кровью, которая вытекала из ее разбитого черепа, когда она вонзила острие ему в шею чуть выше адамова яблока и провернула его.

Через мгновение он тоже был мертв.

Она стояла перед ним обнаженная, и ее кожа сияла в тусклом мерцающем свете его свечи.

Он даже не пытался связать ее присутствие здесь с кучей гниющей плоти и костей, лежавшей между ними на полу пещеры. Они были одним и тем же и в то же время чем-то совершенно разным. Его не беспокоило зловоние разложения. Он ощущал только слабый запашок и чувствовал скользкий ил под сандалиями. Но труп ничего для него не значил. Он даже не помнил, как притащил его сюда из церкви. И уж подавно не помнил, что делал после этого.

Она обратилась к нему. Сочные полные губы, казалось, начинали двигаться на долю секунды позже звучащих слов.

– Скажи, чего ты хочешь.

Он ничего не ответил, просто стоял, но все же она кивнула.

– Это твое, – сказала женщина.

И он понял, что она имеет в виду. Но не просто так.

Она назвала ему цену.

Он согласился.

За то, о чем он просил, цена оказалась невелика. Ее губы снова задвигались, но артикуляция плохо совпадала с речью.

– Сделай это, – сказала она, – потом возвращайся ко мне.

Он кивнул и попятился, эрегированный член терся о тонкие свободные брюки.

– Я сделаю так, что ты переродишься.

Он заметил, что стены пещеры покрыты влагой.

Внезапно она исчезла.

Он увидел, что крабы роятся вокруг тела, унося в клешнях кусочки плоти, разбегаются во все стороны, иссиня-черные и блестящие в пламени свечи.

Прикрыв свечу ладонью, он быстро направился к выходу из пещеры, слыша, как ракушки трещат у него под ногами, а затем поднялся по козьей тропе на вершину горы.

Луна сияла ярко. Садлие остановился, тяжело дыша. Он задул свечу. Увидел, как лунный свет сверкает на волнах, как по небу плывут яркие белые облака.

Она оказалась рядом, повернулась к нему и улыбнулась. Она снова была обнажена.

Садлие видел, как она выпрямилась во весь рост, мускулы на ее икрах и плечах напряглись, кожа обтянула белые кости, а ее широкая улыбка напоминала оскал черепа или дикого зверя. С грацией парящей птицы она бросилась в море.

Поверхность воды ничто не потревожило.

Он развернулся, чувствуя, что замерз, и отправился обратно в лагерь выполнять обещанное.

Женщина окинула его оценивающим взглядом – судя по всему, он не произвел на нее особого впечатления.

В половине двенадцатого бар «Арлекин» был полон посетителей, и гречанка-официантка, разносившая напитки для бесконечного потока клиентов, выглядела слишком измотанной, а эта незнакомка так открыто его рассматривала, что он решил попытать счастья. Возможно, удастся что-нибудь выяснить.

Она была красивой. Густые рыжие волосы. Светло-голубые глаза. Просто роскошная женщина. За те шестнадцать лет, что он провел с Элейн, Чейз изменял ей только дважды. Первый раз – за год до их свадьбы. Это была последняя отчаянная попытка порвать крепнущую связь с ней и продолжать жить одному, ведь до того момента другого он просто не знал. Чейз благодарил Бога за то, что у него ничего не получилось. Второй раз случился недавно, это стало ошибкой и продлилось совсем недолго. За исключением самого факта измены, это ничего ровным счетом не значило, никак не повлияло на его чувства к Элейн, а горькие воспоминания о произошедшем к этому моменту почти выветрились.

Такого больше не повторится. Он был в этом уверен.

Хотя эта рыжеволосая красотка могла соблазнить даже святого.

На самом деле ему льстило ее внимание.

Чудесным образом место рядом с ней только что освободилось. Чейз сел и заказал себе напиток.

Он отметил несколько ее особенностей. Взгляд слишком открытый, как будто она раздевала его глазами – эта неприятная мужская привычка казалась не такой оскорбительной, когда нечто подобное позволяла себе женщина. Возможно, потому, что женщины поступали так гораздо реже. Улыбка – хладнокровная и язвительная, – воспринималась как вызов. Поза крутой девчонки. «Я тут сижу, – говорила ее улыбка. – И никуда не ухожу. Хочешь узнать, почему?»

Но больше он ничего о ней сказать не мог. Только то, что находилось на поверхности, что она сама позволяла ему увидеть. Возможно, она была пьяна или сильно навеселе, тогда все становилось понятно. Или он опять натолкнулся на очередное «белое пятно».

– Я не должна этого делать, – сказала она.

Играла громкая музыка, но он хорошо слышал ее голос. Самому же Чейзу пришлось чуть ли не кричать.

– Что делать?

Она наклонила свой бокал.

– Алкоголь. Сигареты. Кстати, у вас есть закурить?

Он вытащил свою пачку и зажег для нее сигарету. Их взгляды встретились, пока она делала первую затяжку. У нее были изумительного цвета глаза.

Что-то в ней показалось ему знакомым.

– Мы раньше встречались?

Она с шумом выдохнула дым.

– Думаете, вы забыли бы об этом?

Чейз рассмеялся.

– Извините. Да, я бы точно не забыл. Но что-то…

– Сомневаюсь. Если только вы не бывали в Париже.

Он бывал, но не часто. Потом вдруг понял.

– Вы – модель.

– Как догадались?

– Я же телепат.

– Ну конечно. – Она закашлялась. – Черт бы побрал эту гадость.

– Вам нельзя курить?

– И пить. Легкие изношены, сердце тоже. Врачи говорят, они меня убьют.

– В вашем-то возрасте?

– Боюсь, что да. Первый инфаркт я перенесла год назад. Кажется, это было год назад.

– Тяжела жизнь у моделей.

– Тяжелее, чем вы думаете.

– Но вы не из Парижа.

– Из Парижа. Или вы о том, что я родилась не там? Нет.

– А где? Не могу распознать акцент.

– Вам и не надо. – Ее голос стал скучным и невыразительным. Она откинула назад свои длинные рыжие волосы. – Послушайте, здесь слишком шумно. Я знаю еще одно место. Оно сегодня открывается. Давайте пойдем и вместе попытаемся его найти?

– Попытаемся?

– Я знаю примерное расположение. Не точное. На этих улицах легко заблудиться.

Чейз колебался. Взглядом он поискал барменшу, но она ушла на террасу разносить напитки. Он понимал, что в ближайшее время здесь будет людно. Сюда можно вернуться позже. Эта женщина заинтриговала его.

Он подумал о своих мотивах. Да, никаких задних мыслей у него не было. По крайней мере, в тот момент.

И он по-прежнему не мог прочитать ее мысли.

– Идемте.

Они вышли из бара, протиснулись сквозь толпу на террасе и оказались на улице.

– Знаете, они построили его, чтобы запутывать пиратов. Этот лабиринт.

Чейз сказал, что понятия об этом не имел.

– Конечно. Идея заключалась в том, чтобы только местные знали, куда нужно идти, и никто другой. Чтобы у них имелось преимущество перед захватчиками. Насколько я могу судить, правильную дорогу до сих пор знают только они.

– Мы уже заблудились?

– Пока еще нет.

– Вы спешите?

– Нет.

– Тогда можно чуть помедленнее?

Она была на десять с лишним лет моложе, и теперь они поднимались в гору. Идти было нетрудно, но из-за простуды Чейзу стало не хватать воздуха.

Женщина немного сбавила ход, но по-прежнему шла в трех или четырех шагах впереди. Ему больше не хотелось жаловаться. Но он уже начал сомневаться, что поступил правильно.

Она все время поворачивала за угол. Словно точно знала, куда идти. Не успевал Чейз повернуть, как она уже скрывалась за новым углом. Чейз не мог сказать, заблудилась она или нет, но он точно заблудился.

«Черт, это же маленький город», – подумал он. Рано или поздно они окажутся в знакомом ему месте.

Она говорила на ходу: «Вот это что-то знакомое. Нет, я ошиблась. Может, тут?» Он слышал, как тревога в ее голосе усиливается, но при этом, как ни странно, не чувствовал, чтобы от нее исходило беспокойство.

Теперь Чейз уже знал, что она не пьяна. Обычно, приложив усилия, он мог проникнуть в мысли другого человека, а тревога или другие сильные эмоции только облегчали ему задачу.

Но она оказалась полностью закрыта для него.

Без сомнения, он столкнулся с «белым пятном». Чейз никогда не знал, почему и где встретит их. Но почти всегда это означало нечто особенное.

И где он мог видеть ее раньше?

Где-то.

Эти глаза. Почти того же цвета…

– Пришли.

Она уверенно шла впереди него.

Греки рано ложатся спать. Некоторые улицы были ярко освещены, но другие – погружены в кромешный мрак. Эта оказалась темной.

Он едва не ударился лбом о выступ балкона. Издалека донеслись глухие басы рок-н-ролла. Поблизости точно находился бар. Но где именно, Чейз сказать не мог. Он устал.

Белые стены выглядели одинаково, как и закрытые лавки и магазины. Вьющиеся растения и цветы задевали волосы. Ботинки громко стучали по мощенной булыжником дороге. Он вспотел.

Музыка то звучала, то стихала, словно химера. Женщина снова свернула за угол.

Он вдруг подумал, что даже не знает ее имени.

«Конечно, знаете, мистер Чейз».

С удивлением он повернул за угол.

На улице никого не оказалось.

Однако он ощущал ее присутствие, совсем рядом, вокруг себя. И наконец-то смог ее почувствовать.

Всю ее целиком, и ее силу. Нечеловеческую и пугающую.

То, что она от него скрывала.

Она очень сблизилась с Доджсоном. И так быстро.

В мужчинах Билли всегда ощущала опасность, и в этом, возможно, даже больше, чем обычно. Писатель, который говорил, что никогда больше не будет писать. Предположим, их отношения продолжатся. На что они будут жить? Ей стоило бы посмеяться над такой перспективой.

Почему же она чувствовала себя такой счастливой?

А она была счастлива, слушая, как он фальшиво поет в душе, и понимая, что снова хочет заняться с ним любовью. Билли легла поперек его кровати, закрыла глаза и начала фантазировать. Как она входит в душ и видит его. Он отбрасывает полотенце и склоняется к ней. Она хорошо знала, как от него будет пахнуть: обычным мылом и шампунем «Ози» с запахом папайи. Она представила себе, как его руки нежно и уверенно прикасаются к ней.

Бывают моменты, когда просто нужно закрыть глаза и прыгнуть, ведь так? Когда необходимо определенное мужество.

Она вспомнила, как ее мать умирала от рака. Они всегда были близки. И в тот день, накануне ее смерти, Билли сильно переживала. Она понимала, что конец близок. Ее мать очнулась, посмотрела на нее, а потом похлопала ладонью по руке.

«В этот путь я отправляюсь в одиночестве, – сказала она. – Ты не можешь пойти со мной».

Ее мать была мужественным человеком.

И Билли хотелось бы узнать, что сказала бы мама о ее отношениях с Робертом. Она знала про больницу в Испании и изнасилование. И с грустью смотрела, как Билли отказывается от отношений с мужчинами, с грустью, но и с пониманием.

И, кажется, она знала, что сказала бы мама:

«Он ведь хороший человек, правда? Ты любимая мамина дочка, дорогая. И тебе нужен мужчина».

Она лежала с закрытыми глазами, представляя, как они с Робертом занимаются любовью, и ее соски затвердели. Билли распахнула глаза.

«Я знаю», – подумала она.

Билли встала с кровати. Расстегнула клетчатую рубашку и стянула джинсы.

Под рубашкой на ней был тонкий бежевый бюстгальтер и такие же бежевые трусики-бикини. Пока что Роберт не видел ее в этом белье. Она посмотрела на себя в зеркало. Благодаря загару создавалась почти полная иллюзия наготы. «Я никогда еще не выглядела так здорово, – подумала Билли. – Доджсон, я приготовила для тебя маленький сюрприз. Надеюсь, ты его оценишь, иначе я могу обидеться».

Она снова прыгнула в постель.

Прикрываться или не стоит?

Билли почувствовала себя режиссером фильма, который раскладывает реквизит.

Никаких покрывал. И нужно немного вытянуться, чтобы напрячь животик. Она рассмеялась вслух. Молодец, Билли!

«Не думаю, что мама все это одобрила бы».

Она услышала, как душ перестал шуметь, и Доджсон, продолжая напевать под нос, начал вытираться. С минуты на минуту он появится.

Билли стало интересно, разрумянились ли ее щеки.

– Билли?

Он открыл дверь ванной и замер. Она не удержалась и рассмеялась. Выражение его лица было просто идеальным. Потом он тоже рассмеялся.

– Я уж подумал, что умер и попал на небеса.

Доджсон отбросил полотенце, сел на край постели и поцеловал ее. Его волосы были все еще мокрыми, когда она запустила в них пальцы.

– Чудесно выглядишь, – сказал он. – Даже не хочется все это снимать.

– Тогда не снимай. По крайней мере, не сразу.

– Хорошо. – Он снова поцеловал ее. – Сниму чуть позже.

Билли притянула его к себе, к своим губам, к своей шее, пока его руки легко скользнули по ее груди и животу, а затем по трусикам – к внутренней поверхности бедер, дразня ее. А потом снова поднялись вверх – по бедрам и ягодицам, – начали пощипывать и ласкать соски под тонкой тканью. Его руки были гладкими, а их прикосновения чудесными: страстными и решительными, но в то же время нежными. Он бережно изучал всю поверхность ее тела: гладкие твердые мускулы там, деликатную мягкость здесь, все выпуклости и впадины.

Ее бросило в жар, огонь быстро и неумолимо распространялся по ее телу. Он сорвал с нее трусики, и она открылась ему. Доджсон лег сверху, его губы оставляли цепочку поцелуев от ключиц к ребрам, а затем – вниз по животу, пока его язык не нашел желанную цель. Пот выступил у нее на коже, по телу прокатилась дрожь, а пронзавшие ее насквозь легкие огненные вспышки постепенно превратились в бушующее пламя, которое, казалось, ничто уже не сможет потушить. Когда он поднялся с блестящими от ее влаги щеками и подбородком на улыбающемся лице и вошел в нее, она была в полтора раза глубже, чем в своем обычном состоянии…

…после того, как все закончилось, Билли не сдержалась и, сама не зная почему, расплакалась.

Он смотрел на нее с недоумением, словно спрашивая: «Что? Почему?» Но она не могла объяснить, поскольку сама не знала. Это случилось непроизвольно, машинально и совпало с ее оргазмом. «Не сдерживайся, – подумала она. – Если хочешь, выговорись».

– Ты видел? – сказала она. – Видел, во что ты меня превратил? Ты знаешь, что ты делаешь со мной? Потому что я понятия не имею!

Теперь она уже не только плакала, но и смеялась.

– Видел. И что бы это ни было, со мной, Билли, ты делаешь то же самое.

– Я?

– Да.

– Правда?

– Правда. И, думаю, ты продолжишь в том же духе.

– Доджсон, ты же не бросишь меня? Я не хотела этого говорить. Я дала себе слово, что не скажу. Но не сдержалась.

– Не брошу.

– Ты ведь не рассчитывал на такое?

– Нет.

– И я тоже. Я думала, это случится еще очень не скоро.

– Так и было. Но вместе мы очень быстро повзрослели. Вот и все.

Он крепко обнял ее.

– А вдруг ты сама от меня уйдешь? – спросил Доджсон.

– И не надейся. Долго придется ждать, Доджсон. Ты столько не проживешь.

Позже он сказал сонным голосом:

– Ты так и не сняла лифчик.

– Знаю. Можешь сам его снять… если захочешь, можешь снять…

И с улыбкой она уснула.

Во сне внезапно Билли стало холодно.

Это ее и разбудило.

Доджсон лежал рядом, его тело было теплым.

Но саму Билли, словно влажный туман, окружал холод.

Она ощущала его повсюду: на груди, на бедрах, на лице. Билли дотронулась до живота. Он не был мокрым от пота. Ее не тошнило. Она не проснулась в холодном поту. Ее взгляд упал на окно.

Оно было открыто.

«Возможно, в этом дело», – подумала Билли, хотя и не ощущала сквозняка.

Она встала, подошла к окну и закрыла ставни.

Ей казалось, что холод преследует ее.

«Разбуди его, – подумала она, но тут же решила: – Нет, не стоит».

Билли снова забралась в постель. Дрожа всем телом, закуталась в одеяло. Подвинулась поближе к Доджсону.

Через несколько минут странное ощущение прошло.

Может, у нее все-таки лихорадка?

Она еще долго так лежала, пока снова не уснула.

Он поднялся на вершину холма, где находился лагерь, и увидел их в свете костра: Дюлак сидел с одной стороны, Рут – с другой. Рут бренчала на старой потрепанной гитаре, время от времени они передавали друг другу бутылку вина. По тому, как Дюлак предложил ему вино, Садлие понял, что он пьян.

– Допивай, – пробормотал он заплетающимся голосом. – У нас еще есть.

Садлие взял бутылку, наклонил ее, допил и выбросил. Он встал напротив Дюлака, глядя, как тот откупоривает бутылку красного вина.

Рут продолжала перебирать струны. Она ужасно играла на гитаре. Садлие засучил рукава.

Он не видел смысла ждать.

– Прощайте, друзья, – сказал он по-французски.

Опустив руки, он обхватил голову Дюлака. Затем согнул колени, поддерживая тело приятеля. Сильные руки и плечи напряглись и дернулись. Садлие резко повернул голову Дюлака в сторону, раздался хруст, словно молодое дерево переломилось пополам. Садлие отпустил тело, и Дюлак упал в костер.

Гитарный аккорд повис в воздухе. Рут открыла рот, чтобы закричать. Садлие прошел сквозь костер, подтащил ее к себе, а потом сунул лицом в пламя и держал, пока ее ноги не перестали дергаться, а он не смог больше выносить едкого запаха клубящегося дыма. Он оттолкнул ее в сторону.

На голове Рут почти не осталось волос. Глаза запеклись в глазницах. Из почерневшей верхней губы торчала тонкая ветка.

У Садлие сильно обгорели руки. Но от возбуждения он этого почти не ощущал.

У Дюлака текла кровь из глаз, носа и рта. Садлие взвалил его на плечо. Он опустился на одно колено и перекинул тело Рут через другое плечо. Они были совсем легкими. Как дети, страдающие от голода. Даже не задумываясь о том, что его могут увидеть в лагере, он стал спускаться с горы.

Для Садлие эти тела были как мешки, набитые золотом, драгоценными камнями, дорогими металлами.

Его плата за вечность.

Когда она проснулась, ей стало страшно.

Что-то прикоснулось к ней.

Что-то прикоснулось к ней во сне, и она стремительно вырвалась из забытья, словно ее окатили ведром холодной воды. Возможно, ей все это приснилось, точно приснилось, она в этом не сомневалась, но прикосновение было таким холодным, таким интимным и омерзительным, что она не могла больше заснуть, не могла даже подумать о сне. Билли сидела рядом с Доджсоном на кровати и ждала рассвета. Так она ощущала себя в безопасности. Сон же таил угрозу.

Приснилось ей это или нет, но она почувствовала, как нечто проникло в нее, и это прикосновение было жестоким.

Ее одежда была черной и вся соткана из иллюзий. Теперь Садлие об этом знал, но какая разница?

Он бросил тела перед ней на пол, кишащий черными тварями, рядом с еще двумя: юными парнем и девушкой. Он не стал спрашивать, как они здесь оказались, только знал, что их принесла она. Крабы нашли и их, как они подберутся и к Рут с Дюлаком, его это не волновало. Теперь она была для него всем.

Она жестом велела ему выйти из пещеры и последовала за ним.

Толкнула его, опрокидывая навзничь. Где-то за ее спиной грохотал ночной прибой.

Она шагнула к нему и села ему на лицо, раздвигая свои одежды. Прижалась к нему. Он схватил ее за ягодицы, ощущая в ладонях холодную плоть, а его язык проник в нее и нашел там обжигающий жар.

И снова он ощутил вкус крови. Старой, мертвой крови. Сырой и зловонной.

Внезапно она хлынула на него.

Он стал лакать ее, как собака. Она оттолкнула его.

Сорвала с него рубашку и, улыбаясь, склонилась над ним, прижалась всем телом. Ее улыбка стала шире, когда она почувствовала, что его штаны уже стали мокрыми изнутри.

– Если хочешь, можешь закрыть глаза, – сказала она, и ее голос был нежным, как прикосновение шелковой перчатки.

Он предпочел все видеть.

Это все равно что наблюдать за змеей, а может быть, волком или хищной птицей, ведь когда она медленно отстранилась, он почувствовал, как напряглись сильные мускулы, а потом все случилось, и это произошло так неожиданно и гораздо быстрее, чем он мог себе представить.

На мгновение ее голубые глаза застыли перед ним в воздухе, заслонив собой весь свет.

Затем, раскрыв рот, она набросилась на него, раздирая зубами шею и плечи, кровь хлынула на них обоих, она рвала и пожирала его плоть. Когда же она отпрянула и сглотнула, последнее, что Садлие увидел, оставаясь еще живым человеком, был экстаз у нее на лице. И он знал, что его лицо выражало то же самое.

День второй

– Это что, Малибу?

Они стояли на вершине горы над Райским пляжем. Им пришлось добираться сюда пешком. В гавани Платис-Ялос из-за волнения паромы не ходили. Здесь море не просто волновалось. Огромные волны с шумом разбивались о берег, хотя обычно вода на этом пляже была гладкой и спокойной, как на озере.

С погодой тоже творилось нечто странное.

– Готов?

Доджсон улыбнулся:

– Думаю, да.

– Тебе никто не поверит, если скажешь, что занимался бодисерфингом в Греции.

Дэнни спустился первым. Он наконец-то стал приходить в себя после смерти Лейлы. Доджсон знал, что Мишель приложила для этого много усилий. За завтраком он непрерывно болтал и шутил, как и на Крите. А теперь их ждал удивительный и волшебный день на пляже – высокие волны и ясное безоблачное небо. Доджсон надеялся, что это завершит процесс исцеления.

Он коснулся руки Билли.

– Хочешь, я понесу? – Он показал на маленький мольберт и сумку у нее на плече, где лежали альбом для набросков, книги и материалы.

– Сама справлюсь.

Билли весь день вела себя тихо и казалась Доджсону подавленной, замкнутой. Возможно, ее что-то тревожило. Он знал, что, по большому счету, она всем довольна. Их отношениями, тем, что они вместе. И если ей захочется ему рассказать, она это обязательно сделает.

Они расстелили коврики, а чтобы их не унесло ветром, положили сверху одежду, книги и сандалии, затем разделись и побежали к воде.

За песчаной отмелью, уже плескалось с полдюжины человек. Волны были футов в шесть высотой, некоторые закручивались. Но разбивались, не доходя до берега, и это было даже к лучшему – песчаная отмель кишела морскими ежами.

Доджсон никогда еще не слышал, чтобы Мишель так громко вопила.

Но теперь она мчалась впереди и кричала во всю глотку, забегая в пенистые волны. Подводное течение тянуло Доджсона за лодыжки. Оно сносило влево, но без помощи волн было не таким сильным. Так что ничего страшного.

Он схватил Билли за руку и побежал. Перед ними Дэнни подхватил Мишель, и они скрылись в пене, но затем снова появились, смеясь и отплевываясь.

Вскоре они отошли достаточно далеко, чтобы поймать волну и прокатиться на ней, но по-прежнему держались слишком близко друг к другу и Дэнни с Мишель могли запросто пролететь на волне над его головой.

– Давайте разделимся, – предложил Доджсон.

Дэнни кивнул.

Билли крепко сжала его руку.

– Мы тоже?

– Просто чуть-чуть разойдемся в стороны.

Она улыбнулась.

– Хорошо, потому что я ужасно боюсь.

– Это легко. Тебе всего лишь нужно лечь на воду. Когда волна подойдет поближе, постарайся плыть в ту же сторону, что и она, под ее изгибом, пока она тебя не подхватит. А потом ты поплывешь уже на ней.

Он оглянулся. Вдали как раз появилась большая волна.

– Пропусти две следующие и дождись ту, что будет за ними.

Билли вода была по грудь. Он увидел, как она оттолкнулась от дна и легла на воду.

– Эй, Доджсон!

Это был Дэнни. Он тоже увидел волну.

– Готов?

– Готов.

Он вытянул руку и сжал ладонь Билли. Они стояли в пол-оборота к волне и смотрели, как она постепенно вздымается. Волна обещала быть большой и мощной.

Секунды тянулись медленно.

– Так. Готовься лечь на воду и плыть. Я сделаю то же самое. Греби сильнее, и волна не пройдет мимо.

Билли нерешительно посмотрела на него.

– Ты уверен?

– Тебе понравится.

Он отпустил ее руку. Увидел, как Мишель и Дэнни ловят волну позади справа от них, оттолкнулся и поплыл изо всех сил, чувствуя, как ускоряется, как его толкают вперед и больше уже не нужно плыть – он поймал волну, и сначала она несла его плавно, отчего он испытал опьяняющее чувство восторга, затем стала резко бросать из стороны в сторону, но все равно это было замечательно, а потом он оказался в белой от пены воде, а волны взбаламучивали песок вокруг него. Его колени ударились о дно. Доджсон перекатился на задницу и позволил волне протащить его немного по песку, после чего встал.

Билли оказалась в десяти футах справа от него. Она радостно улыбалась.

– Давай еще раз?

– Это можно.

Мишель и Дэнни оказались в трех футах друг от друга и в пяти футах вверх по пляжу. Она лежала в позе модели из «Плейбоя» и улыбалась, а Дэнни подполз к ней на четвереньках, а после бросился на нее. Мишель закричала и рассмеялась. Потом Дэнни резко остановился, присел на корточки, посмотрел на них и сплюнул с языка песок.

Доджсон повернулся к Билли.

– У него все будет замечательно, – сказал он.

Некоторые волны были хороши, а отдельные – просто великолепны, они катались на них, пока Билли и Мишель не устали. Потом остались только Доджсон с Дэнни, и большие волны продолжали разбиваться.

«Еще три или четыре, – думал Доджсон, – и все». Но ему не хотелось заканчивать забаву. Он снова ощущал себя мальчишкой.

Дэнни тоже выглядел уставшим.

Они зашли подальше, чтобы ловить волны раньше, а само путешествие на волне стало более плавным. Теперь им приходилось подниматься на цыпочки, чтобы подбородки поднимались над водой. На такой глубине они еще могли отталкиваться посильнее, чтобы встретить нужные им большие волны и с легкостью пропускать остальные. Течение сносило их к берегу, но не сильно. Доджсон видел Мишель, загорающую на коврике, и Билли, которая делала наброски в нескольких ярдах справа от нее.

Дэнни находился примерно в двадцати пяти футах, и Доджсон легко мог до него докричаться.

Он увидел, как к нему приближается большая волна.

Заметил это, когда оглянулся, и приготовился. Все его мускулы напряглись – он давно уже не тренировался и теперь испытывал приятные ощущения. Волна начала подниматься.

Момент был самый удачный. Практика отточила его навыки. Доджсон ждал момента. Почувствовал, как будто что-то засасывает его ноги и толкает в плечи, поддался напору стихии. Самая большая волна за это время!

Он все сделал правильно. Прекрасно сохранял равновесие, оказался в нужном месте – там, где волна изгибалась. Доджсон ощутил невесомость, летел по прямой, словно пуля, но волна пока не разбилась, и какое-то время это могло продолжаться, ведь он находился достаточно высоко.

Но потом его начало засасывать на дно.

Он хлебнул воды. Волна продолжала нестись вперед, а его что-то утягивало на дно. Схватило за лодыжку. Доджсон попытался ударить его другой ногой, но она просто прошла сквозь воду. Боли тоже не чувствовалось, однако он слышал, что при нападении акул из-за шока боль появляется только спустя какое-то время.

Возможно, он уже остался без ноги.

Доджсона охватила паника.

Он снова ударил по воде ногой. И опять в пустоту.

Волны разбивались о берег с приглушенным грохотом. Что-то по-прежнему тянуло его, тянуло с силой, и Доджсону внезапно показалось, что это… чертова человеческая рука. Она перехватила его ногу поудобнее, снова сжала и потащила.

Еще быстрее.

Этого просто не могло быть!

Доджсон попытался развернуться и снова глотнул воды. Он начал терять силы. Открыл глаза, которые тут же залила бурлящая, обжигающая морская вода, попытался оглядеться.

Она отпустила его так же внезапно, как и схватила.

Едва открыв глаза, Доджсон увидел обнаженную женщину, она развернулась, и он только успел заметить, как она плывет прочь от него, мощными гребками поднимаясь на поверхность. Но Доджсон не стал ее рассматривать – силы покидали его, и он начал всплывать, перебирать руками, бить ногами, глядя вверх на шар солнца, сияющий сквозь волны, и чувствуя давление в ушах, пока наконец не всплыл. Он стал хватать ртом воздух и закашлялся, постарался отдышаться и откашлять всю воду, его тело обмякло, устало.

Подводные течения стали сильнее, намного сильнее, как будто, уплывая, она уносила их с собой, пыталась забрать и его тоже. Она по-прежнему охотилась за ним, хотя он понимал, что это чушь, но перед глазами все равно стояло видение, как эта женщина утаскивает за собой прибой и все течения.

Повернувшись, Доджсон заметил волну.

Не очень большую. Но все же.

Потом за ней увидел еще одну. Намного больше, но слишком далеко, а Доджсон уже забыл, насколько холодной была вода, забыл про гипотермию – ведь он уже давно находился в море без передышки, и вода забирала у него последние силы, оставшиеся после столкновения с ней.

Если даже не эта волна, то будет и другая.

Он ждал. Не зная, остались ли у него еще силы, чтобы занять правильное положение и успеть поймать ее. Все нужно сделать правильно. Если он ошибется, волна пролетит над ним, он останется здесь. И утонет. Пойдет на дно, прежде чем дождется следующей. «Только не паникуй, – подумал Доджсон. – Держи себя в руках».

Он наблюдал за волной.

В какой-то момент мелькнула мысль, а где находится она?

Здесь или уплыла?

Волна приблизилась к нему.

Он оттолкнулся и начал грести. Руки отяжелели.

В один тошнотворный момент, когда Доджсон лежал на воде, когда напор волны и тяга подводного течения действовали на него с одинаковой силой, мелькнула мысль, что волна сейчас минует его. Он начал отчаянно грести. Кажется, даже закричал.

Волна поймала его. И плавно, нежно понесла. Но ему предстояло преодолеть большое расстояние, поэтому он греб изо всех сил, заставляя руки, ноги и легкие работать на пределе, надеясь вырваться вперед, а когда ему это удалось, он просто лег на воду и постарался удержать это положение, тратя последние силы, закрыв глаза и сцепив зубы, пока волна не выбросила его, словно умирающее, раздутое существо, на песок примерно в ярде за отмелью.

Первым он увидел Дэнни.

– Ты что там делал, приятель? – спросил он. – Встретил русалку?

Инстинкты подсказывали ему покинуть остров. Бежать.

Прошлым вечером он уже убегал.

Дважды за последние дни. Один раз от мужчины, другой – от женщины. Если это была женщина.

Мужчина явно болен и безумен, возможно, одержим жаждой убийства, и каким-то образом он связан с ней. Чейз в этом не сомневался. Но в сравнении с женщиной он – ничто.

Женщина внушала ему безграничный страх.

Прошлой ночью нечто выползло из тени, и у него невольно возникли мысли о демонах. Чейз заблудился, не знал, где находится, и бежал по улицам, но все же смог найти дорогу, как испуганный слепой крот, который инстинктивно отыскивает свою нору.

Чейз вспомнил о видении, посетившем его в гробнице в Микенах.

И не знал, что напугало его сильнее.

Делос. Именно там ему предстояло все выяснить.

Только пока ничего не получалось. Чейзу хотелось поскорее во всем разобраться, понять. Но придется ждать еще один день. Все рейсы на Делос отменили из-за сильного ветра и волнения на море. Он пытался заплатить кому-нибудь из рыбаков, и ни один не согласился его отвезти. Лодки служили для них источником существования. И они не собирались жертвовать ими ради прихоти богатого американского туриста. Чейз их в этом не винил.

Что же ему оставалось делать? Сидеть и пить весь день? Соблазнительная, но никуда не годная идея.

А пляжный отдых он не особенно любил.

За завтраком Чейз читал газету – изо всех материалов его только немного заинтересовала статья об убийстве сутенера в Стоунхендже, да еще во Франции продолжались дебаты по поводу террориста. Чейз разговорился с официантом. Тот сказал, что ему повезло, ведь сегодня проходит праздник в Сан-Стефаносе – неподалеку от города. Туда можно добраться на такси. Чейз подумал, что мысль не такая уж и плохая.

Таксист задрал цену до небес, но Чейз решил: черт с ним – и поехал.

Они проехали через дальнюю от моря часть города и свернули в горы. Здесь было больше зелени и первозданной природы. Чейз видел участки фермерских земель, виноградники, где обрезанные ветви винограда, на которых только начинали пробиваться первые ростки, торчали из расчищенной земли, словно многочисленные терновые венцы. Им встретилось несколько домов с побеленными стенами. Вдоль дороги тянулась длинная голая стена скал, открытая ветрам и эрозии.

– Это там, наверху, – сказал таксист. – Вам точно понравится.

Они свернули на узкую грунтовую дорогу, ведущую наверх. Вдалеке Чейз увидел церковь. Она стояла на холме, широкая зеленая поляна и тенистые деревья отделяли ее от развалин. Люди танцевали на траве небольшими группами по семь или восемь человек, из магнитофонов доносились звуки бузуки. Другие люди сидели под деревьями, ели хлеб с сыром и салатом, запивая вином. Около развалин на привязи паслись ослы и одна лошадь.

Чейз вышел из такси.

– Вернетесь отсюда без труда. Кто-нибудь вас подвезет. Может, даже прокатитесь на осле, почему бы нет?

Чейз надеялся, что до этого дело не дойдет.

– Что это за церковь?

– Церковь Девы Марии Евагедистрии. Видите, тут две церкви. Там – старая. – Он указал на развалины. – А это – новая. Сейчас Пасхальная неделя. Хороший праздник. Вы прекрасно проведете время.

– Спасибо.

Таксист развернулся и поехал обратно, обдав Чейза облаком пыли.

Подростки плясали на траве вокруг дерева. Старик потягивал вино из бутылки. Увидев проходящего мимо Чейза, он протянул ему бутылку. Отказаться было бы невежливо.

Чейз улыбнулся, отхлебнул глоток и поблагодарил старика. Он направился к новой церкви, перекрестился у входа и вошел.

Внутри ничего не привлекло его внимания. Обычные иконы. Тяжелый запах ладана. Церковь построили из некрасивых новых красных кирпичей. Чейз бросил монетку в ящик для пожертвований, вышел и через поляну проследовал к старой церкви мимо играющих детей и пасущихся ослов.

Эта церковь оказалась намного интереснее.

К удивлению Чейза, она все еще была действующей.

Когда-то здесь случился пожар, о чем говорили почерневшие деформированные стены и самодельная крыша из криво положенных досок. В сравнении с новой церковью она казалась просто крошечной – площадью около двадцати квадратных футов. Но на полу все еще лежал красный ковер, потрепанный, весь в сырых пятнах от дождя, он вел к алтарю и нескольким маленьким иконам Девы, которые выглядели одинокими и несчастными на фоне белых в серых разводах стен.

«Возможно, старики предпочитают эту церковь, – подумал Чейз. – Мне она больше нравится».

Затем он обошел церковь. Во дворе находилось кладбище. Над землей возвышались ящики из цемента, известкового раствора и дерева. В каждом виднелось маленькое оконце, в котором выставлялось любимое вино, табак и фотографии усопших.

В Греции покойники находились в земле только три года, после чего тела эксгумировали и помещали в такие ящики. Тасос однажды сказал, что это связано с отсутствием достаточного количества мест: Греция очень маленькая страна, здесь нельзя навсегда закапывать покойников. Но Чейзу казалось, что, скорее всего, это связано с Воскрешением. По крайней мере, так задумывалось в самом начале.

Около церкви, неподалеку от того места, где играли дети, стена могильника разрушилась.

Чейз увидел черепа и кости, белые, старые и поломанные.

Смерть. В Греции она всегда на виду.

Он вспомнил, как хоронили мать Тасоса. Стенающих женщин и сгорбленных молчаливых мужчин. Неделю мужчины не бреются и ходят медленно, словно несут тяжкую ношу, как будто все это время безутешно оплакивают умершего, хотя, возможно, это горе совершенно искреннее. Но похороны в Греции очень публичны. Так люди отдают свои почести усопшему. Женщины плачут. Мужчины стоически молчат.

Через неделю мужчины снова начинают бриться и заниматься своими делами, а женщины перестают плакать по ночам. Ритуал завершается. Но женщины все равно продолжают носить черное, а мужчины – повязки на руке еще не меньше сорока дней, это позволяет сразу определить, что они скорбят. По крайней мере, так говорил Тасос. Если женщина теряет ребенка или мужа, она может носить траур до конца своих дней.

Все на виду и публично. Как оконца в гробах.

Чейз пошел обратно к деревьям. Хорошенькая девушка-подросток предложила ему стакан вина и кусок сыра фета. Он взял сыр и вежливо отказался от вина.

Внезапно перед ним возник образ Элейн, одетой во все черное, с вуалью и букетом, который она держала, словно невеста.

Он прогнал его от себя.

Воздух разогревался, и ветер начал постепенно стихать. Возможно, завтра ему удастся съездить на Делос. Он очень на это надеялся. Что бы там ни находилось, нужно с этим покончить. В последнее время он проявлял слишком много интереса к смерти и гробам.

Чейз вышел на дорогу. Остановился и начал наблюдать за плывущими по небу облаками.

Вскоре мимо проехал джип, из которого ему помахали рукой. Он сел в него.

Чейз расположился сзади рядом с двумя ящиками, заполненными пустыми винными бутылками, и пока они ехали в город, рассеянно смотрел на символы, вырезанные на дереве, даже не отдавая себе отчета, что он видит, только слушая грохот бутылок и рев мотора старого джипа.

Круг, голова волка, улыбающийся череп.

Древние символы, но очевидно, что их использовали до сих пор. Его это удивило. Символ Триединой богини – Селены, Артемиды и Гекаты.

Луна, охота и смерть.

Чейз улыбнулся.

Вино, разумеется, было с Делоса.

Это ее остров.

В полдень

…Дафна Мавродополус, находившаяся на втором месяце беременности, увидела, как мимо их таверны проходит самая прекрасная женщина на свете. На руках она держала голенького новорожденного ребенка, завернутого только в подол ее длинного белого платья.

Она не знала, восхищаться ей или тревожиться, ведь такого малыша нельзя носить под палящим полуденным солнцем. Но женщина, похоже, знала, что делает. Она выглядела такой целеустремленной, сдержанной и аристократичной.

Дафна позвала Костаса. Хотела, чтобы он тоже увидел ее. В последнее время Костас ходил мрачный. Дафна знала, что он переживает из-за денег и ребенка. Возможно, ему станет легче, когда он увидит молодую мать.

Он сразу не ответил, и она вбежала в таверну за ним. Костас сидел около барной стойки и лениво протирал стаканы. Дафна сказала ему, чтобы он поторопился, и выбежала на улицу.

И тут женщина прямо у нее на глазах прошла сквозь стену дома Вассилиадесов, словно дым через оконную решетку, и исчезла.

Дафна потеряла сознание. Костас шел за ней и едва успел подхватить ее. Он отнес жену внутрь, в тень.

В два часа

…Орвилл Дануорт сидел на борту «Бальтазара» и пил водку с мартини. Бетти весь день посвятила шопингу и до сих пор не вернулась, зато вся палуба была завалена сувенирами, завернутыми в коричневую бумагу. Шляпы, футболки, скатерти, плетеные сумки, бижутерия. Она составила список и вычеркивала имена карандашом. Их дочь, ее муж, четверо внуков, шесть или семь друзей. Если они задержатся здесь подольше, она его разорит.

Чертова погода никак не улучшалась.

С того времени, как они пришвартовали здесь яхту, был всего один спокойный день, когда они могли отплыть на другой остров. Но это случилось как раз в тот день, когда они прибыли на Миконос, и кто бы мог подумать, что вскоре на море снова начнется волнение. Поэтому они остались. Чтобы тратить деньги.

Миконос оказался недешевым островом. Особенно в обществе Бетти.

Но был и один положительный момент. Здесь оказалось множество потрясающих женщин.

Как, например, эта, с ребенком на руках.

Совсем крошечным ребенком. Женщина выглядела сногсшибательно, просто красотка. Такую не встретишь у палаток, торгующих матросскими фуражками или футболками с ветряными мельницами. Ни за что на свете.

Ему хотелось бы сходить на яхте к Райскому или Суперрайскому пляжу, где отдыхали нудисты. Интересно, как бы на это отреагировала Бетти?

Орвилл удивился, когда женщина остановилась перед «Бальтазаром» и окинула корабль внимательным взглядом, словно изучая его, можно было подумать, что она хорошо разбиралась в яхтах. Он удивился и обрадовался. Боже! Будь он лет на десять моложе! Или хотя бы приплыл сюда один, без Бетти. С этими современными женщинами все так непонятно. Орвилл знал куда более потрепанных жизнью мужчин, к тому же старше его, которым удавалось закрутить с юной девицей. Может, стоит попробовать? Ее заинтересовала яхта, это очевидно.

Можно хотя бы дотронуться до фуражки в знак приветствия. Показать свой дружелюбный настрой.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Как ни странно, но младенец, похоже, тоже улыбнулся – точно так же, как и она.

Мило.

Орвилл улыбнулся им. Женщина кивнула и пошла дальше.

И только тогда Орвилл понял, что удивило его больше всего. Ребенок. Этот крошечный младенец.

Зубов у него было больше, чем у Орвилла.

И в четыре часа

…Эдуардо Мария Сантос вернулся домой из аптеки с пузырьком аспирина от головной боли, вошел в ванную и обнаружил, как кто-то невидимый пишет на его зеркале.

Помаду оставила Ксения много лет назад. Он сохранил ее, пускай это и выглядело сентиментальным. Эдуардо давно уже забыл, что тюбик хранится у него в шкафчике.

Писавший уже почти закончил свою работу, когда Эдуардо вошел через дверь и увидел, как помада со стуком падает в раковину. В его имени отсутствовала буква «О». Надпись была следующей: «ТЫ ТОЖЕ, ЭДУАРД».

Он со всех ног бросился из дома прочь.

Они сидели на террасе «Арлекина» и делились случившимся.

Их рассказы звучали несколько безумно.

Доджсон невольно подумал, что, возможно, они чувствуют то же, что и он – по спине пробегает легкий холодок, как будто она находится с ними.

– Это Лейла, – сказал он.

Все уставились на него.

– Да ладно, Роберт, – сказал Дэнни. – Ты же сам ее видел. С монетой на губах, помнишь?

– Понимаю, это похоже на безумие. Но клянусь, это она. Я знаю, что это она.

– Да ради бога, она же мертва!

Напротив них сидел мужчина в легком летнем костюме. Доджсону показалось, что он слушает их разговор. Но решил не придавать этому значения.

– Подождите. Давайте все обдумаем. Рассмотрим разные варианты. Полиция так и не нашла тело. Правильно? Есть же случаи, когда люди… оживали?

– Ну уж нет! – возразил Эдуардо. – Так не пойдет. Этим еще можно объяснить, когда тебя схватили за лодыжку или кражу денег у Ксении. Но не забывай: я видел чертову помаду, когда в доме никого не было. Ни одной гребаной души!

– Он прав, – сказала Билли. – А еще это не объясняет того, что произошло со мной ночью. Либо я…

– Массовые галлюцинации? – предположила Мишель.

Билли кивнула и продолжила:

– Либо я все это придумала в приступе паранойи, либо это…

– Что? Что это было? – Никогда еще Доджсон не видел Дэнни таким задиристым. – Хотите сказать, что нас преследует призрак?

В этот момент человек за соседним столиком наклонился к ним и сказал:

– Да, полагаю, так и есть.

Доджсон вздрогнул.

Затем все уставились на мужчину. Он напоминал бизнесмена на отдыхе. Успешного бизнесмена. Хороший костюм выглядел несколько официально и неуместно. Звонкий громкий голос, спокойный взгляд. Чертовски серьезное выражение лиц.

Что это за тип?

– Меня зовут Джордан Тайер Чейз, – представился мужчина. – И, возможно, мне удастся вам помочь. Хотя, с другой стороны, на вашем месте я не стал бы на это особенно рассчитывать.

Мужчина улыбнулся.

Остальные сидели с каменными лицами.

– Вы можете себе представить, что на свете существуют ясновидящие. Люди, которым известно то, что скрыто от остальных?

– Да, наверное, – сказал Доджсон. – По крайней мере, слышал про телепатию.

– Это только часть явления. Но далеко не все. Вообразите себе, что вы можете видеть то, что происходит или происходило на большом расстоянии от вас. Или то, что еще не случилось, – иногда совсем смутно, а иногда очень ясно, – и осознавать, что такое событие произойдет, хотим мы того или нет. Что должно произойти.

Он по очереди посмотрел на них.

– Я ничего об этом не знаю, – признался Доджсон.

– А я знаю, – отозвался Чейз. – И в этом суть.

Билли он понравился. На чисто интуитивном уровне, но он ей сразу понравился. Он казался искренним и честным, несмотря на все безумие его заявлений, а еще добросердечным. Чейз вел себя так, словно их судьба ему небезразлична, хотя они только что познакомились. И она ему верила.

– Лучше сначала расскажите, кто она такая, – предложил он.

– Минуточку. Постойте.

«Дэнни тяжело переживает всю эту историю», – подумала Билли.

– Подождите секунду. Со мной, то есть с нами, со мной и с Мишель, ничего не случилось. Почему?

– Ты уверен? – спросил Доджсон.

– Я ничего не могу вспомнить.

Он взглянул на Мишель. Та пожала плечами.

– Случилось, – возразил Чейз. – Вы ее убили.

Лицо Дэнни побелело.

– Как, черт возьми… кто вам сказал?

– Это написано у вас на лице. Я просто один из немногих, кто способен это прочитать.

– Полицейские?

– Нет, я не разговаривал с ними.

– Чушь! Откуда мне знать, что это не так?

– Знать вы этого не можете. Но вам придется просто мне поверить. Послушайте, если бы я был мошенником и хотел вас обмануть, разве стал бы перед нашим разговором обращаться в полицию? Какой в этом смысл?

– Хотите сказать, что здесь водятся призраки?

– Я не знаю, с чем вы имеете дело. И я не знаю, что она такое.

– Дэнни, я ему верю, – сказала Мишель.

– И я тоже, – поддержала ее Билли.

Эдуардо и Ксения кивнули.

– Пока верю, – заметила Ксения.

– Ладно, – сдался Доджсон, – считайте, что в данный момент мы вам доверяем.

Чейз улыбнулся:

– Хорошо. Но мне придется быть с вами откровенным. Я знаю свои особенности, знаю, как все обычно происходит, и думаю, мне отчасти известно, что здесь творится. Но я не могу гарантировать, что способен ответить на ваши вопросы. Ничего подобного. Многое вам придется мне объяснить. Поэтому вернемся к моему первому вопросу. Кто она такая?

– Женщина, с которой я познакомился на Крите, – ответил Доджсон. – Лейла Наркисос.

Чейз неожиданно распрямил плечи:

– Кто?

– Ее имя – Лейла Наркисос. Мы встретились на Крите, в Мальте, и я…

– Прошу прощения.

Он вскочил и убежал внутрь бара.

«Ему, наверное, стало нехорошо, – подумала Билли. – Он ее знает!»

Она взяла Доджсона за руку. Ксения закурила сигарету. Порыв ветра пронесся по узкой улице.

Они сидели молча до его возвращения.

– Извините, – сказал Чейз и сел.

– Вы ее знаете, – предположил Доджсон.

– Да, знаю. Мы встретились на вечеринке в Канаде, несколько месяцев назад. Три месяца или три с половиной, уже не помню. Мы оба… никого там не знали. И я… – Он покачал головой. – Мне показалось, что я снова встретил ее прошлой ночью. Но она выглядела иначе. У нее были рыжие волосы. Лицо и тело… совсем другие. Но как же я не узнал… глаза. Я должен был узнать глаза. Мне казалось, что я узнаю их где угодно.

Чейз замолчал. Какое-то время сидел, задумавшись, потом Билли заметила, что его словно что-то осенило. И впервые за все это время он ее напугал.

– Я еще спрашивал себя, не она ли это, – сказал Чейз. – Возможно. Возможно, все это ее рук дело. Это она призывала меня сюда, заставила приехать. Боже мой. Я думаю, ей нужен я.

Доджсон покачал головой:

– Вы ошибаетесь. Похоже, что ей нужны все мы.

Сначала Чейз удивился. Затем кивнул.

– Вы должны мне все рассказать.

Так они и поступили.

Когда они закончили свой рассказ, уже начало вечереть. Чейз вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Ясно одно. Вам всем лучше уехать с острова и как можно скорее.

– Я только за! – сказал Дэнни.

– Завтра в четыре утра отходит паром, – объяснила Ксения. – А в десять – прямой рейс до Афин.

– Улетайте на нем все. Все.

– У нас работа, – возразила Ксения. – Мы с Эдуардо здесь работаем и живем.

– Бросьте все. По крайней мере, на время. Вы сможете вернуться, когда все это… когда все это закончится.

– А как же вы? – спросил Доджсон.

Внезапно Чейз показался Билли совсем старым.

– Вам многое известно о Делосе? – спросил он.

– Там родились Аполлон и Артемида, – ответила Ксения. – И там же поклонялись Дионису. Священное место в древние времена. Но теперь от него остались одни развалины.

– Я собираюсь поехать туда.

– Вы собираетесь туда? – спросил Дэнни.

– Совершенно верно.

– Думаете, сейчас самое время изображать из себя туриста?

Чейз улыбнулся.

– Я поеду не ради осмотра достопримечательностей. Поверьте, Делос по-прежнему священное место. И всегда будет таким, со жрецами или без них. Это как Долина царей, или остров Пасхи, или Стоунхендж – место силы, настоящей силы, которая прорастает сквозь землю. В таких местах все чертовы колокола звонят по людям вроде меня. Но там любой что-то да почувствует.

Он взглянул на Дэнни.

– Вы мне не верите? Попробуйте побывать в таких местах. Могу дать вам список. Поезжайте в долину в Центральной Мексике, где сохранились древние руины. Побывайте в Тласкале и, поверьте, вы поймете, что такое стать частью целой культуры, фантастической и безумной одновременно, где боги носили имена вроде Пожирателя Грязи или Властелина Освежеванных, у всех имелись клыки и когти, и эти ребята щеголяли поясами из человеческих фаллосов. Не знаю, как такие места возникают, но на земном шаре их не так уж мало. Однажды я обнаружил нечто подобное в лесу к северу от Кейп-Элизабет, другой раз – в грязном маленьком многоквартирном здании Нижнего Манхэттена. В Греции их особенно много. Я только что покинул одно из них. Микены. И клянусь вам, оно буквально звенело этой силой. Что-то привело меня сюда. И надеюсь, оно позволит мне вернуться обратно.

Доджсон кивнул.

– Вы считаете, что это как-то связано… с нашей проблемой?

– Да. Но не знаю, как именно.

– И вы попытаетесь ее разрешить?

– Я собираюсь сделать то, что, как мне кажется, должен сделать. Возможно, это положит всему конец.

– А если нет?

– Подозреваю, что в таком случае вы это поймете. – Он встал и сказал: – Мне нужно немного поспать. Позвольте посоветовать вам не оставаться в одиночестве этой ночью. Не хочу вас пугать, но очень настоятельно это советую.

– Он не хочет нас пугать, – повторил Дэнни.

Доджсон проигнорировал его замечание.

– А вы?

– Со мной все будет хорошо. Но вам стоит позаботиться друг о друге. Встретимся завтра утром в аэропорту часиков в восемь?

– Хорошо.

– Спокойной ночи, – сказал Чейз и, уходя, махнул им рукой через плечо.

Ветер был по-прежнему сильным, и Билли поежилась.

– Интересно, что он ей сделал? – шепотом сказала она Доджсону.

Он осушил свой бокал.

– Может, и ничего. Лейле необязательно что-то делать.

«Тебе виднее», – подумала Билли.

Костас был зол и немного пьян.

Эти чертовы американки оказались такими необщительными. Он торчал в баре уже два часа и устал от слов вроде: «Нет, спасибо». Вокруг самой красивой из них – темноволосой женщины в углу, – все время увивалось трое мужчин, таких же американцев, как и она. Остальные сбились в кучу, словно овцы.

«Зачем приезжать в Грецию, если не хочешь знакомиться с греками? Что с этими туристами не так?»

Бар должен был скоро закрыться. За исключением старого рыбака с узловатыми руками, который сидел здесь со своей трехзвездочной метаксой, Костас оказался единственным греком в заведении. Когда он пришел, старик уже напился. И до сих пор не протрезвел. И этот рыбак – единственный, кто выглядел здесь еще глупее, чем Костас.

У старика были голодные глаза.

Но чего он жаждал? Одну из этих путан?

«А может, – подумал Костас, – он тоскует по старым дням, когда здесь играли на бузуке?»

Теперь в баре звучала только американская музыка или евро-поп, но Костас не танцевал. Прекрасные женщины окружали его, плясали, задевали, потели, а его судьба наградила беременной женой и отсутствием чувства ритма. Бог, которому его семья поклонялась многие поколения, явно не был милостив к нему. По крайней мере, этот рыбак, которого звали Феодором, умел танцевать старые танцы: хасапико, каламантианос, если появлялась такая возможность. Костас видел, как он пляшет.

Он надеялся, что сегодня вечером старику такого шанса не представится.

Еще одного унижения он просто не перенес бы.

Но вот же… черт возьми!

Костас посмотрел на часы фирмы «Булова». Почти два ночи. Весь вечер в баре звучали песни Боуи или Мадонны, однако, судя по всему, пришло время последнего танца, и дряхлому идиоту решили подарить сервико! Так он и знал! Последнее унижение – наблюдать за танцем этого старого похотливого дурака! К черту бога, которому поклонялись его праотцы! На хрен Деву Марию!

Вы только посмотрите на него!

Внезапно его окружили девушки. Американки, которым нравится изображать из себя гречанок, но с греками они не замутят ни за что на свете. Не волнуйся, старик. Тебе сегодня ничего не угрожает. Теперь его окружало девять или десять девушек, но музыка была слишком быстрой для старикана, а женщины исполняли то ли хору – мексиканский танец со шляпами, то ли еще что-то и не обращали никакого внимания на старика, который пытался их научить. Пьяные! Они все напились!

Костас подумал, что у них нет гордости.

А настоящие греки гордые.

Он допил остатки семизвездочной метаксы и заказал себе еще. Официантка предупредила, что это последний заказ и они прекращают обслуживание. Он пожал плечами. Ну разумеется. Официантка поставила перед ним стакан, а он окинул ее оценивающим взглядом. Неплохо. Ему нравились толстые ляжки. Разумеется, если они не совсем заплыли жиром.

У женщины, которая только что вошла в бар, ляжки не были жирными.

Эта женщина выглядела стройной и элегантной.

Она бросила взгляд на девчонок, резвящихся со стариком, и уже собралась уйти. Но тут ее взгляд упал на Костаса.

И он не поверил своим глазам – женщина замерла, увидав его. Его! Костаса! Он почувствовал, как лицо у него покраснело от удовольствия.

Но теперь надо что-то предпринять.

Он улыбнулся.

Все равно ничего больше он не мог сделать.

Черт!

К его удивлению, женщина улыбнулась в ответ. «Она ведь даже не пьяна! – подумал Костас. – Готов поспорить, что не пьяна!»

Женщина наклонила голову и жестом подозвала к двери.

Он даже не допил метаксу. Скользнул со стула и через секунду был уже около нее.

Она оказалась выше его ростом. Его это немного обескураживало. Но не сильно.

Костас придержал дверь, когда она выходила, и смог рассмотреть ее сзади. На ней было черное платье из полупрозрачного тонкого материала, с вырезом на спине почти до талии, которое подчеркивало длинную грациозную шею. Да, она была худой, но с чудесными ногами. А какая задница! За такую задницу он убил бы родную сестру! Вот бы подержаться за нее и пошептать в нее ночью…

В голову лезли только какие-то глупости, поэтому он промолчал.

Она снова улыбнулась ему.

Какие губы! Какие глаза!

Пульс ускорился.

– Давай прогуляемся? – предложила она.

Хорошая идея. Лучше протрезветь для общения с ней. Прохладный воздух ему поможет. Нужно идти твердой походкой и глубоко дышать. Возможно, это будет долгая прогулка. И романтичная. Но решать, конечно, ей.

– Да, – сказал он.

Они молча пошли вверх к ветряным мельницам. Костас видел, как она смотрит на скалы внизу. Вода сверкала в лунном свете.

– Там, внизу, – сказала она.

– Да… мило.

Он пожалел, что плохо говорит по-английски.

Они стали спускаться вниз. Ее туфли не очень подходили для походов по горам, но шла она твердой, уверенной походкой. Так с горы спускаются ослики. Намного устойчивее, чем он после выпитого коньяка.

Посередине дороги у Костаса появилась чудесная идея.

Он возьмет ее прямо там, на камнях внизу.

Костас с трудом скрыл наслаждение, которое испытал при этой мысли. Да! Его бизнес мог прогореть, жена могла родить сотню пищащих малышей, растолстеть, отрастить усы, а заодно и бороду. Плевать! Просто дайте ему эту женщину, этой ночью, здесь, у моря, в тени мельниц на Миконосе, и он будет радоваться этому до конца своих дней.

Она словно прочитала его мысли.

– Хочешь спуститься к камням?

– О да. Очень.

– Хорошо, – сказала она и взяла его за руку.

Ее пальцы были сильными, как тиски, она подтащила его к краю обрыва и нагнула. Он всхлипнул один раз. Затем она толкнула его на камни внизу.

Костас упал, но не умер.

Он лежал на спине со сломанным позвоночником и раскроенным черепом и налитыми кровью глазами наблюдал, как она спрыгнула с высоты в двадцать футов и легко, словно пушинка, приземлилась в нескольких дюймах от его бедер, затем потянулась к нему своими длинными острыми ногтями, на которые он прежде не обратил внимания, а теперь они сверкали перед ним в лунном свете. Костас увидел, как она разрывает его кожу и ломает ему грудную клетку, как раздвигаются ее локти, будто у охотника, устанавливающего капкан.

Больше он ничего не видел.

И не чувствовал боли.

«Возможно, – подумал он, – это все семизвездочная метакса».

Их обратная дорога проходила мимо бара «Закат», за которым вдалеке виднелись ветряные мельницы. По-прежнему высокие, волны дробятся о скалы внизу. Они задержались, наблюдая, как одна волна разбивается о бетонную платформу, где днем работал на своих козлах плотник. Дождались, когда вода схлынет, и прошлепали по платформе, поднимаясь вверх, к ресторану «Каприз». Затем свернули к бару «Спирос» и пошли по узкой песчаной полоске пляжа, который почти полностью ушел под воду. Луна скрылась за облаками. Стало совсем темно.

Билли с трудом могла разглядеть маленькую лодку в сухом доке. Вскоре луна выглянула из-за облаков.

И тогда Билли увидела глаза. Они смотрели на них из-под лодки.

Глядели из-за сложенных друг на друга столиков и стульев в темном ресторане под открытым небом впереди.

Кошки.

Десятки кошек.

Билли остановилась. Схватила Доджсона за руку.

Почувствовала его удивление, на смену которому пришло понимание.

Глаза наблюдали. Пристально, неподвижно. Она видела их сжавшиеся в комок тела.

И представила себе, что могут сделать одновременно десяток кошек, ведь она знала, на что способна всего одна, и теперь заново очень живо пережила тот момент.

Десять фунтов, вооруженных когтями и зубами, быстрых, сильных, набросились на нее тогда, словно безумное потустороннее оружие…

– Доджсон.

– Билли, она не может управлять животными.

Но так ли это?

«Нужно пойти обратно», – подумала она.

Билли развернулась. Но теперь они находились сзади. Молча сидели и ждали в темноте у бара «Закат».

Она вздрогнула, дрожь пробежала по всему телу и все никак не унималась, только морской бриз не имел к этому никакого отношения.

– Пошли, – сказал Доджсон. – Двигайся медленно.

Билли замерла в нерешительности. Он осторожно потянул ее вперед.

Глаза следили за ними, отражая свет, словно призма.

Они прошли мимо лодок. Глаза все следили.

Никакого движения.

Кровь прилила к лицу, пульсировала в висках.

Они шли мимо столиков и стульев, тишина в опустевшем ресторане напоминала занесенную в воздухе лапу хищника, которая ждала первых проявлений паники. Они ощущали их дикое неистовство. Кошки находились всего в нескольких дюймах. Кошек так никто и не смог приручить.

Они шли в тишине, где слышалось только их слабое дыхание.

Мимо кошек.

Не оглядываясь.

И не видели, как на освещенную полной луной дорогу за их спиной высыпали кошки и продолжили следить за ними с сосредоточенностью, с которой эти звери обычно наблюдают за более мелкими животными. За своей добычей.

«Позаботьтесь друг о друге», – сказал Чейз, и это тоже стало в своем роде проявлением заботы.

В первый раз они занимались любовью достаточно долго, но теперь он снова был готов. Его кожа еще не высохла от пота после предыдущей близости, когда их тела прижимались друг к другу в теплой миконосской ночи. Во всем этом ощущались и поддержка, и защита, и пронзительное чувство полноты жизни. Доджсону казалось, что это может продолжаться всю ночь – их последнюю ночь на острове, – пока они окончательно не изнурят друг друга и, возможно, ненадолго уснут.

Затем Лейла все испортила.

Доджсон находился внутри Билли, медленно погружался в ее теплую глубину, наблюдал, как на ее лице, которое он уже успел полюбить, отражается прекрасная агония наслаждения: маленькая паутинка линий в уголках ее глаз становится глубже, когда она напрягает мускулы рта, а губы слегка блестят, видел, как дрожит ее грудь, как натягиваются мускулы на ее плечах, и она вся тянется к нему.

Внезапно прямо под ним Билли изменилась.

Ее глаза распахнулись.

Они были голубыми. Бледно-голубыми.

Черты открытого лица заострились.

Волосы на подушке стали длиннее и темнее.

Ужас сковал Доджсона. Широкий рот улыбался губами Лейлы. Он задрожал.

Бездушные глаза уставились на него.

Безумие.

Он закрыл глаза и попытался почувствовать ее, и он ощутил, что перед ним Билли, не Лейла. Но когда открыл их, ему снова ухмылялось лицо Лейлы, словно снимок, наложенный поверх другого. Он увидел под собой узкие бедра, бледные широкие соски, маленькую грудь, шрамы на животе, которые она оставила себе сама.

– В чем дело?

Это был голос Билли, но в то же время и Лейлы. Первый – встревоженный, второй – глумливый, пропитанный ядом.

В чем дело, придурок?

Он почувствовал, как съеживается внутри нее.

Доджсону хотелось ударить, уничтожить ее, выплеснуть весь свой гнев за то, что она смогла так поступить. И в то же время он ее боялся.

Он отстранился. Сел, дрожа всем телом и пытаясь взять себя в руки.

Ведь он едва не набросился на нее, не начал бить, пытаясь прикончить, как змею.

– В чем дело?

Теперь это говорила Билли, одна только Билли.

– Лейла. – Он почувствовал головокружение, как будто сейчас упадет. – Ты стала Лейлой.

– Я?

– Да.

Зеленые глаза. Слава богу, ее глаза снова были зелеными. И расширенными от сомнения.

– Я же не сошла с ума.

– Нет.

Он видел, что она пытается ему поверить, понять.

– Просто я… ничего не почувствовала.

А потом он увидел, как она начинает понимать, что Лейла с ними сотворила.

– Нет! Она не может этого сделать! Не здесь! Только не здесь!

– Она сделала это, Билли.

– Нет!

От этого вопля, полного боли и отчаяния, по его спине пробежал холодок. Неожиданно Билли разрыдалась.

– Это нечестно!

– Я знаю.

Доджсон обнял Билли.

– Мы ничего не сделали…

– Знаю. Знаю.

Он продолжал обнимать и укачивать ее, и рыдания стали понемногу стихать.

– Так давно, – сказала она. – Теперь кажется, что это было так давно. Мы ничего ей не сделали. Но тем первым вечером в Матале… я знала. Я что-то знала… уже тогда.

– Возможно, и я тоже. Но не это.

– Нет, ни в коем случае. Не это.

Она снова заплакала, и он обнимал ее, пока она всхлипывала, и ее теплые слезы стекали у него по плечу. Наконец она затихла.

– Тот человек. Джордан Чейз. Он способен нам помочь?

– Не знаю.

– И если мы уедем завтра, она сможет последовать за нами?

Он не знал ответа.

– Роберт, я не могу потерять тебя. Только не сейчас. Не позволяй мне потерять тебя.

– Не позволю. Обещаю.

Пустое обещание. Он сам теперь с трудом сдерживал слезы.

Билли распрямила спину и вытерла глаза.

– Не пускай ее сюда. – Она произнесла эти слова словно магическое заклинание, заговор. А затем сказала: – Обними меня.

Тихий шепот прозвучал в обволакивающей враждебной ночной темноте.

– Элейн?

– Да.

– Связь прерывается.

– Знаю.

– Я просто хотел сказать…

– Что? Джордан, я тебя не слышу.

– Я хотел сказать, что люблю тебя.

– Что?

– Я люблю тебя, Элейн.

– И я люблю тебя. Но ненавижу эту чертову связь.

– Да.

– Ты где? Все еще на Миконосе?

– Да, пока на Миконосе.

– Долго там пробудешь?

– Еще немного.

– Джордан, возвращайся скорее. Ты ведь приедешь? Пожалуйста!

– Да.

– Обещаешь?

– Да.

– Я соскучилась.

– И я соскучился.

– Что?

– Я сказал, что соскучился по тебе.

– Скоро. Джордан! Хорошо? Правда?

– Да. Скоро.

Меньше чем за час до рассвета, когда большинство тех, кто должен был умереть, уже умерли, когда температура тела и земли опускается до самых низких отметок, Чейз, мучаясь от бессонницы, выглянул из окна, посмотрел на море и увидел Лейлу Наркисос. Она стояла обнаженная в воде и держала в вытянутых руках маленький комочек такой же обнаженной плоти, словно показывая ему. Комочек извивался и кричал, а она улыбалась. Затем Лейла слегка отстранила от себя этот извивающийся комочек – ребенка, – и он превратился в покрытую личинками отрубленную голову Чейза.

День третий

– Мы здесь застряли! – пожаловался Дэнни.

Было девять тридцать утра, самолеты не прилетали на Миконос и не улетали с него, а в туристическом бюро сообщили, что паромы тоже ходить не будут. Сотрудник бюро объяснил, что над Эгейским морем временами бушует мельтеми – сильный штормовой ветер. Он выразил сочувствие, поскольку никто уже не помнил, когда мельтеми прилетал так рано и был настолько сильным.

«Может быть, завтра», – предположил он и вернулся к оформлению документов, хотя никто не понимал, какие можно оформлять документы в туристическом бюро, когда никто не может путешествовать.

Дэнни повернулся к остальным и пробурчал то, о чем они все подумали, и таким же монотонным удивленным голосом, которым мог сказать это каждый из них.

– Мы, вашу мать, здесь застряли!

Когда молчание было нарушено и все обменялись мрачными взглядами, Джордан Чейз сказал:

– Нас здесь семеро. С этого моменты будем держаться вместе.

И это в своем роде стало объявлением войны.

Они сидели за запотевшими окнами ресторана в порту, слушали стук дождя и завывание ветра и смотрели, как раскачиваются на волнах лодки. В ресторане собралось много посетителей, все равно в такую погоду заняться было нечем.

– Чейз, расскажите, – попросил Эдуардо. – Каково это?

Чейз на мгновение о чем-то глубоко задумался, затем улыбнулся.

– Иногда это бывает даже приятно. Я… подслушиваю, да, думаю, вы бы это так назвали, весьма забавные вещи. Никогда не задавались вопросом, о чем думает адвокат, когда он говорит, что выставит вам счет за сто восемьдесят часов своей работы? Могу рассказать. Но иногда это ужасно угнетает. Вы слышите о самых жутких вещах. Жестокость, мелочность, немыслимая глупость. Но затем у вас появляется настоящая интуиция, понимание, и мало что на свете может сравниться с этим захватывающим ощущением. Потому что вы узнаете первым, раньше всех. Можете увидеть событие до того, как оно произошло, пока колесо еще не повернулось. Хотя это и тревожно. Я узнал о ситуации с заложниками в Иране… когда это было? В семьдесят восьмом?.. за неделю до того, как это произошло. Моя компания находилась там.

– И что вы сделали? – спросила Мишель.

– Ничего. Вообще ничего. Иногда вы мало что можете предпринять. Знаете историю Кассандры из «Илиады»? Аполлон влюбился в нее и наделил даром пророчества. Но затем разозлился, когда она ему отказала во взаимности. Забрать свой дар он не мог, но решил сделать его бесполезным. Он все устроил так, что Кассандре никто не верил. Поэтому она всегда знала о приближающейся катастрофе, но никак не могла ее предотвратить. Что я мог сделать? Позвонить в Белый дом и сказать: «Слушайте, господин президент, вам звонит один богатый псих…»? А потом, когда я оказался прав, что я мог сообщить ЦРУ? Нет, я просто вывез оттуда мою компанию и больше не вмешивался.

– Так вы богаты? – поинтересовался Дэнни.

– Да, это одно из преимуществ.

– Я тоже. Только какой толк от нашего богатства? Почему мы не можем купить лайнер, когда он нам действительно нужен?

Чейз засмеялся и покачал головой:

– Я поговорил с владельцами всех судов на острове. Звонил в Афины. Никто не хочет плыть, когда бушует мельтеми. В лучшем случае говорят: «Когда все закончится».

– Вы можете хоть как-то повлиять на Лейлу? – спросил Доджсон. – Выяснить, что она замышляет?

– И что она вообще такое? – добавил Эдуардо.

– На первый вопрос я отвечу – нет. Это белое пятно. И здесь ничего невозможно сделать. Это раздражает. Все равно что иметь один большой палец вместо двух. Вы можете поймать мяч. Но не способны замахнуться битой, чтобы, черт возьми, отбить его. К тому же я по личному опыту знаю, что она очень скрытна. Насчет второго… даже не знаю. Мне известно, что здесь происходят какие-то события. Я чувствовал это в разных уголках Греции. Как будто что-то меняется или должно измениться. Доджсон, вы же бывали здесь раньше. Ксения, Эдуардо, вы тут живете. Вы не замечали, как стремительно все начало приходить… в упадок? Три года назад Греция была прекрасным местом, процветающим, счастливым.

Ксения пожала плечами:

– Раньше все зарабатывали деньги. Теперь все по-другому.

– Это только часть проблемы. Всех здесь словно охватила апатия. Людям как будто стало наплевать. Все распадается на части, но никто даже не пытается предотвратить это. Террористы врываются в аэропорты, расстреливают людей и свободно скрываются. Многие прежние ценности утрачены: открытость перед всем новым, перед новыми людьми, глубокое уважение к традициям, гостеприимство.

– Филоксения! – сказал девушка.

– Верно, филоксения. Эта страна созрела для серьезных перемен. Я остро чувствую это. Как будто идет какая-то подготовка. И я думаю… что, если мы оказались в центре этого процесса?

– Что вы имеете в виду? – спросил Доджсон.

– Полагаю, мы не случайно находимся прямо напротив Делоса. Не забывайте, что в древние времена он считался настоящим местом силы. И самым подходящим местом для возрождения и обновления, и в духовном, и в физическом смысле. Лучшие ученые и врачи Греции находились там. Я чувствую, там что-то происходит. Чувствую даже сейчас, когда сижу здесь и разговариваю с вами. Я никогда не бывал на этом острове, но могу описать вам его почти целиком. Там что-то разрастается, происходит какой-то всплеск энергии. И, возможно, Лейла связана с этим. Есть нечто особенное в этом времени и месте. Но что именно, я не знаю.

Ветер оторвал маленькую лодку в гавани, пластиковый тент полетел за угол.

– Что между вами произошло? – спросила Билли. – Вы не возражаете, что я спрашиваю?

Чейз вздохнул.

– Небольшая интрижка. Думаю, вы и сами уже догадались. Очень короткая и очень…

– Неприятная, – подсказал Доджсон.

– Да, ужасно неприятная. Если вы не против, я не стану вдаваться в подробности.

Они с Доджсоном переглянулись через стол.

– Она оказалась необыкновенной? – спросил Доджсон.

– Да, верно.

Несмотря на большое количество посетителей, в ресторане стояла тишина. У Билли сложилось впечатление, что из-за погоды здесь возникла гнетущая атмосфера, как будто все чего-то ждали.

– Может, выпьем вина? – предложил Дэнни.

– Еще довольно рано. Но конечно, почему бы и нет? – поддержал его Доджсон.

Они сделали заказ. Официант принес вина, откупорил бутылку, положил под пепельницу чек вместе со счетом за завтрак, кивнул и ушел.

Теперь дождь падал сплошной, косой от ветра стеной, заслонявшей обзор порта. В том месте, где они сидели, было темно.

– И что будем делать? – спросила Мишель.

– Думаю, нам следует делать то же, что и сейчас, – ответил Чейз. – Чем больше вокруг будет находиться людей, тем лучше. Мне кажется, от нее можно ждать чего угодно. В прямом смысле. Возможно, она захочет разделить нас. Так ей будет проще.

– А сегодня вечером?

– То же самое. Будем держаться вместе. В моей комнате много места, хотя некоторым придется спать на полу.

– Отлично, – сказал Доджсон.

– После ланча вы с Билли и Мишель с Дэнни рассчитаетесь за свои комнаты. – Он повернулся к Эдуардо. – Полагаю, что вы с Ксенией уже собрали вещи.

– Я готов.

Ксения кивнула.

– Хорошо. В таком случае, будем действовать так же. Повсюду ходим вместе. Начиная с этого момента, мы одна семья.

– Ладно, – сказал Эдуардо. – На все это уйдет час, может, два. Чем будем заниматься остальное время? Просто сидеть здесь и пить весь день?

– Почему бы и нет? – спросил Дэнни.

– В какой-то момент я могу просто упасть.

– Пейте умеренно, – сказал Чейз. – Закажите «Нескафе». Или что-нибудь еще. Но сейчас мне нравится толпа вокруг. Очень нравится.

– И мне, – сказала Билли.

– Давайте посидим здесь, пока дождь не утихнет, – предложил Доджсон. – Потом начнем собирать вещи и переносить их к вам. Но у меня один вопрос.

– Какой?

– Что, если завтра все повторится? Что, если мы не сможем уехать с острова?

– Не знаю. Но если это случится, мы что-нибудь сообразим.

Все задумались, и на мгновение стало тихо. Затем Дэнни поднял свой бокал.

– За хорошую компанию, – сказал он и осушил его одним залпом.

Первыми они забрали двух туристов, живущих в палатках. Молодые люди ловили рыбу себе на завтрак и сначала не заметили приближающиеся к ним через туман фигуры, а когда обернулись, то, словно в ночном кошмаре, увидели заостренную палку, торчащую из шеи юноши-подростка, внутренности, вываливающиеся из живота грека, обгоревшее до черноты лицо худой молодой женщины в лохмотьях. И уже через секунду огромный мужчина с открытой гноящейся раной на плече вонзил пальцы сквозь глаза и рот ближайшего парня и швырнул его в пенящееся море. При падении тот сломал себе шею. Остальные, открыв голодные рты, устремились к его другу.

Огромный мужчина наблюдал за расправой.

А после – за тем, как убитые медленно восстают.

До этого момента их было шестеро. Теперь стало восемь.

Они бродили в утреннем тумане и под дождем, который пошел днем, рассредоточились по берегу, поднимались к скалам и возвращались обратно к пляжу, заходили в море, рассредотачивались и снова собирались вместе, постепенно приближались к городу.

Следующими стали брат и сестра, близнецы. Красивые светловолосые восемнадцатилетние немцы. К тому времени пошел дождь, но он лишь слегка накрапывал. Они натянули веревку между двух деревьев, чтобы дождевая вода ополоснула их одежду. Парень был совсем голым. Все, кроме его носков, уже висело на веревке. На девушке была белая хлопковая рубашка. Она вешала носки брата, когда веревка упала на землю, и еще одна девушка, не старше немки, свалила ее на песок и впилась в нее ногтями.

Ее брат пытался сбежать. Но они подошли уже слишком близко. Пугающе близко, чтобы дотянуться своими бледными руками. Он бросился сначала в одну сторону, затем в другую, потом упал на колени и заплакал.

Он видел, как убивают его сестру, а после принялись за него.

Старый рыбак-грек сидел в лодке, стоявшей на якоре в двадцати футах от берега. Он проверял ловушки, которые, к несчастью для него, оказались не пустыми. Старик так увлекся, доставая улов, что не заметил, как близнецы подошли к нему по воде, перевернули лодку, а потом под ней накинулись на него. Последнее, что рыбак увидел, были три линяющих краба, которых он не успел извлечь. Один оказался достаточно крупным.

С рыбаком их стало одиннадцать.

Пошел сильный дождь, и люди старались не выходить на улицу. Но все равно оставались те, кто не успел укрыться, и их ряды медленно пополнялись. А те немногочисленные греки, которые жили вдоль дороги и видели группу туристов, медленно бредущих вдалеке вдоль берега, не придали этому большого значения. Они уже привыкли, что иностранцы вели себя странно: гуляли по ночам и спали весь день, лежали на солнце, пока их белая кожа не покрывалась загаром, нянчились с собаками как с детьми, а со своими детьми иногда обращались как с собаками.

Не обратили греки особого внимания и на женщину, которая шла за остальными, в некотором отдалении от них. Она то исчезала, то снова появлялась за растревоженной ветром пеленой дождя. Но несколько мужчин все же заметили ее. Даже издалека сквозь развевающиеся белые одежды были видны ее горделивая осанка и сильное тело. Даже издалека она внушала желание.

Некоторым она показалась богиней.

Они шли по уже ставшему знакомым лабиринту улиц к дому в Новой Венеции, где поселился Чейз. Было восемь вечера, солнце почти село, и начинало холодать. Дождь прекратился, но волнение на море все еще оставалось сильным. Они по-прежнему не могли добраться до острова.

Доджсон устал. Напряжение, бездействие, вино – от всего этого ему хотелось уснуть, забыться.

«Но ей нравится, когда мы спим, – подумал он. – Нет, спать нельзя».

Они ждали, пока Чейз возился с ключами, а потом открыл дверь. Все их вещи уже находились внутри. Просторная комната была теперь завалена ими.

– Мне нужно побриться, – сказал Чейз.

– Мне тоже, – подхватил Эдуардо.

– Думаю, нам всем хочется принять душ, правда? – Билли по очереди посмотрела на обеих женщин. Мишель и Ксения кивнули.

– Тогда дамы пойдут первыми, – сказал Чейз и тяжело опустился на стул у окна.

– Вам требуется уединение? – с тревогой спросил Доджсон.

– Никакого, – возразила Ксения, отвечая за всех.

– В таком случае, можем мыться по двое. Так будет быстрее и безопаснее.

Ксения пожала плечами:

– Пойдем, Эдуардо.

Она стянула футболку и джинсы и бросила их на пол, перекинула через плечо полотенце и голая направилась в ванную. Через мгновение оттуда донесся шум воды.

– Как у вас с запасом горячей воды? – поинтересовался Эдуардо.

– Хорошо.

– Потрясающе. – Он разделся и отправился за Ксенией, закрыв за собой дверь.

В комнате было две кровати. Билли с Доджсоном сели на ближайшую к Чейзу, около окна. Дэнни расположился на стуле с прямой спинкой. Доджсон подумал, что боится заснуть. Мишель рылась в своем чемодане, что-то искала.

Доджсон наблюдал за Чейзом, смотрящим в окно. Он выглядел старше, чем утром. Щетина на подбородке придавала ему неряшливый вид. Доджсону стало интересно, что Чейз от них скрывает.

– Увидели что-то?

– Нет. Просто… вспоминаю.

– Что вспоминаете?

Он не ответил, а Доджсон не стал расспрашивать.

Билли прильнула к нему, а он накрыл ее рукой. Она была такой теплой и уютной. Он заметил, что за время их отсутствия кровати убрали. И представил себе, как хозяйка дома удивилась неожиданно появившемуся багажу.

– Что будешь делать, когда все закончится? – спросила Билли.

Он вздохнул.

– Похоже, я сыт Грецией по горло. А ты?

– Я хотела бы сделать наброски Парфенона, но да, мне здесь тоже надоело.

– Наверное, я на какое-то время вернусь домой. Не хочешь посмотреть Штаты?

– У меня нет денег.

– У меня тоже.

Она с удивлением посмотрела на него, затем улыбнулась.

– Спасибо за предложение, Роберт. Я… подумаю.

– Подумай хорошенько.

– Ладно.

Ее ладонь слегка коснулась его шеи.

– Нашла! – воскликнула Мишель, демонстрируя безопасную бритву с тонкой рукояткой. – Я думала, что потеряла ее.

Мишель тяжело рухнула на кровать напротив них.

– Черт возьми! Как же я устала!

Доджсон заметил, что ее взгляд внезапно изменился, когда она посмотрела на кровать. Сначала Мишель напомнила ему боксера, которого слишком долго и сильно били по голове. Он проследил за ее взглядом. Заметил какое-то движение. Потом Мишель закричала.

А затем она оказалась на полу и поползла к ним на четвереньках. Доджсон бросился к ней. Дэнни вскочил. В ванной перестала журчать вода.

Мишель все еще кричала, когда Билли обняла ее, а Дэнни подошел к ней сзади.

– Что? Что такое?

– Кровать, – сказал Доджсон.

Он вспомнил, как подумал, что хозяйка не слишком добросовестно убралась в комнате и покрывало на другой кровати было застелено не так аккуратно, как на той, где сидели они с Билли, но не придал этому значение, однако теперь…

…покрывало извивалось.

Что-то двигалось под ним.

Мишель истерично кричала. Дверь в ванную распахнулась, и на пороге возник голый и мокрый Эдуардо. Ксения выглядывала из-за его плеча.

– Что?..

Чейз подошел к кровати. Доджсону это не понравилось.

– Чейз…

– Все в порядке.

– Все не в порядке. Будьте осторожны.

Он взялся за край покрывала. Сдернул его и отскочил.

Мишель снова закричала И Билли тоже.

Кровать зашипела на них.

Она кишела змеями.

Серые, коричневые и красные – Доджсон сразу узнал их по отметинам на спине. Гадюки. Пятьдесят гадюк, если не больше, они наползали друг на друга, пробовали языками воздух, извивалась, искали исходившее от тел тепло. Пятьдесят, и каждая могла убить.

Гадюки стали сползать с кровати.

И теперь казалось, что кровать начала плавиться.

– Уходите! – крикнул Чейз, распахивая дверь.

Эдуардо и Ксения голышом выскочили из ванной и побежали к двери. Змеи поползли по бетонному полу, злобно шипя. Они продолжали падать с кровати с громкими шлепками. Чейз, Эдуардо и Ксения уже выбежали за дверь, вскоре за ними последовали Мишель, Билли и наконец Дэнни, который пнул ногой подползшую к нему гадюку и в панике закричал.

А потом вокруг Доджсона поднялся мощный порыв ветра.

Дверь захлопнулась.

Доджсон слышал, как они выкрикивают его имя и стучат по двери, он дернул за ручку, но ее словно залили цементом. Обернувшись, увидел, как змеи продолжают сваливаться с кровати и расползаться по комнате, что-то разыскивая. Горячая дымящаяся ванная оказалась наполнена ими, они стали подползать к Доджсону. Он слышал, как они раздраженно шипят, как их мускулистая плоть скользит по бетону.

Он схватил стоявший у окна стул.

Одна из змей, извиваясь, поднималась по ножке, он несколько раз ударил ее тыльной стороной ладони и закричал, она упала. Затем размахнулся стулом и выкинул его в окно. Стекло со звоном полетело на улицу, а стул отрекошетил и упал в комнату на клубок змей, который уже приближался к Доджсону. Он выпрыгнул в окно, и это, без сомнения, был лучший прыжок в его жизни.

Внизу плескалась вода, и Доджсон впервые в жизни обрадовался, что штормовые волны достаточно высокие и он не разобьется о камни внизу. Затем море закипело и расступилось.

Он увидел, как она тянется к нему.

Сквозь морские водоросли возникли широко раскинутые руки, на поверхности появилась обнаженная грудь, лицо и струящиеся волосы, блестящие от луны и сияния звезд.

Он нырнул к ней, в волны.

От холодной воды испытал шок, закрыл глаза, начал молиться.

Затем вынырнул на поверхность. Стал искать ее.

– Лейла, – задыхаясь, прошептал он.

Она исчезла.

Его вытащили из моря.

– Я видел ее, – сказал Дэнни.

– Правда?

– Она была здесь. Я только выглянул из-за угла. Услышал, как бьется стекло. Она вместе с тобой опустилась на дно. Ты упал прямо в ее объятия.

– Господи.

– С тобой все хорошо, приятель?

– Думаю, да.

Дэнни помог ему подняться.

– Пойдемте, – сказал Эдуардо. – Ко мне домой. Скорее. Я замерз.

Чейз снял рубашку и протянул ему. Дэнни отдал свою Ксении.

Билли схватила его за руку. Они оба дрожали.

Все пошли за Эдуардо, он жил неподалеку. Два раза повернули за угол и оказались на месте.

Он достал запасной ключи с дверной перемычки и запустил всех внутрь. На этот раз они оставили дверь открытой.

В доме царил беспорядок. Эдуардо собирал вещи в спешке.

Никто не стал садиться.

Эдуардо вытащил пару брюк и протянул одни Ксении. Затем извлек из тумбочки рубашки, после чего вернул Чейзу и Дэнни их одежду.

Пока они одевались, Доджсон глядел на Мишель. Она все еще прижималась к Дэнни. Он поймал взгляд Дэнни и посмотрел на него вопросительно, а затем перевел взгляд на Мишель. Дэнни кивнул. «Хорошо», – подумал он. Значит, Дэнни считает, что с ней все будет в порядке. Чейз не отрывал взгляда от двери. И это тоже было хорошо.

– Что теперь? – спросил Эдуардо. – Что нам остается? Где мы будем в безопасности?

– Нигде, – ответил Чейз.

– Что?

– Везде небезопасно. Пока останемся здесь, будем наблюдать и ждать. Если она захочет, то найдет нас, и мы ничем не сможем ей помешать.

– Замечательно.

– Извините.

Ксения застегнула пуговицы на рубашке и подвернула брюки Эдуардо. Они почти подошли ей по размеру.

– Мне бы сейчас не помешало выпить, – сказал Дэнни. – Есть что-нибудь?

– Конечно. – Эдуардо подошел к кухонному шкафу и достал оттуда литровую бутылку.

– Скотч! Эдуардо, ты гений!

Они по очереди передавали ее друг другу. Никто не отказывался.

– Доджсон, тебе надо избавиться от этой мокрой одежды, – заметил Эдуардо. – Я подберу что-нибудь.

Он нашел льняные брюки и большой свитер. Доджсон разделся, вытерся насухо и надел сухую одежду. Мишель протянула ему бутылку и даже смогла улыбнуться. Улыбка была едва заметной, но он все равно обрадовался ей. Доджсон почувствовал, как его охватывает бессильная ярость. Они все хорошие люди. И не заслуживают такого. Никто из них.

– Слушайте, – сказал Чейз.

Сначала Доджсон ничего не услышал. Он посмотрел на Ксению, но та пожала плечами с таким же удивленным видом. Однако затем он что-то уловил, очень далекое.

Они сгрудились у двери.

Ветер стих и вечерний воздух стал намного теплее. «Какая все-таки странная погода, – подумал он, – постоянно меняется». Он никогда еще не сталкивался с подобным.

Чейз прислушался.

Голоса. Крики. Звук, похожий на треск, как помехи на телефонной линии.

Женщины вопили. Кричали.

– Что это? – прошептала Билли.

– Не знаю.

– Похоже, что-то серьезное, – заметил Дэнни.

Он оказался прав. Крики доносились издалека, но голосов звучало много: иногда слышался только один, а иногда сразу несколько, то громче, то тише. И сквозь крики возник еще один звук.

Мимо пронесся порыв ветра. Затем воздух снова стал неподвижным.

Жутко было стоять, слышать человеческие вопли вдалеке и вспоминать о том, что случилось совсем недавно в комнате Чейза. Впереди их ждала непредсказуемая ночь.

Случиться могло что угодно.

Доджсон почувствовал, как рука Билли крепче обняла его за талию. Снова подул легкий бриз.

– Там, – сказал Чейз. – Вы чувствуете? – Он втянул носом воздух.

– Пожар.

Они услышали приближающиеся шаги, кто-то бежал в их сторону. И разом вздрогнули, когда из-за угла выбежали несколько мужчин.

Ксения бросилась на улицу, выкрикивая по-гречески:

– Что случилось? Что там случилось?

Один из мужчин развернулся к ней. Остальные побежали к порту. Лицо мужчины было искажено от страха.

– Пожар! – крикнул он. – Бар «Арлекин»! Повсюду пожар! Везде! Повсюду!

Он развернулся, споткнулся и помчался дальше.

– Что такое? – спросила Билли. – Что он сказал?

– Чейз прав. Он говорит, что в «Арлекине» пожар. Огонь повсюду!

– Она подожгла его, – сказал Доджсон.

Теперь они все чувствовали запах гари. Билли схватила его за руку.

– Но с нами все будет хорошо? Послушайте! Это же далеко отсюда.

Он прислушался, Билли была права. Крики слышались далеко. «Но уже не так далеко, как раньше, – подумал он. – Не так. Нет. Она спалит весь остров. Чего ты хочешь, Лейла? Чего ты, черт возьми, хочешь?»

– Я так не думаю, – сказал он вслух.

Доджсон посмотрел на Чейза. Взгляд Чейза был отражением его собственного. Он прочитал в нем холодную ясную настороженность.

– Мы нигде не сможем быть в безопасности.

Чейз кивнул:

– Согласен. Думаю, она это доказала. На этом острове все в опасности. Но взгляните туда.

Он указал на блестевшее вдалеке море.

Оно было гладким, как стекло.

И Доджсон понял, что ветер стих.

– Мы можем уплыть! Убраться отсюда ко всем чертям! – сказал Дэнни.

– Если только опять не начнется буря, – заметил Эдуардо.

– Господи, но стоит хотя бы попробовать.

– Думаете? – спросил Чейз.

– Черт, да!

– Вы же знаете, какой ближайший остров?

– Конечно. Это…

– Совершенно верно, – сказал Чейз с горькой улыбкой, и Доджсон заметил, как скорбь скользнула по его лицу, словно тень от заботливой руки, закрывающей глаза мертвеца. – Ближайший остров – Делос.

Все смотрели на Чейза. Он стоял неподвижно. Доджсону показалось, что он снова углубился в свои мысли и прислушивался к чему-то. Время шло. Далекие голоса завывали, как потерянные души, как проклятые грешники.

Наконец Чейз вздохнул.

– Я ничего не могу вам сказать. Совершенно ничего. И я не удивлен. Я вижу только огонь. Но возможно, вполне возможно, что именно на Делосе мы сможем спастись. Хотя сомневаюсь. Скорее наоборот. Думаю, что именно там мы ее и найдем. Ее настоящую.

– Мы уже ее нашли, – возразил Дэнни. – Или она нашла нас. Я про тех тварей в вашей комнате. Чейз, это что, приглашение на вечеринку?

– Возможно. Что-то вроде того.

– Бросьте, Чейз. Долбаный остров в огне. Боже, давайте хотя бы попробуем!

– У меня на этом острове осталось несколько друзей, – сказал Эдуардо. – Их немало. И с ними это тоже происходит! Если мы уплывем, все прекратится. Я согласен.

– У меня есть катер, – сказала Ксения. – Мы сделаем это. Я знаю, что мы сможем. Туда плыть минут двадцать. Даже если снова начнется волнение, мы успеем, если море хотя бы десять минут будет спокойным. Это все, что нам нужно. Десять минут. Давайте попробуем.

– Ладно, – спокойно согласился Чейз.

Он взглянул на Доджсона, потом – на Билли.

– Вы уверены? – спросил Доджсон.

– Совсем не уверен. Но ваши друзья правы. Этот остров нам хорошо знаком. И мы понимаем, что здесь она может нас достать. А там… кто знает, что там случится?

– Вы меня не убедили.

В его улыбке стало еще больше горечи, даже появилась какая-то боль. Он пожал плечами и пошел за остальными. Билли и Доджсон последовали за ним.

– Убеждать нужно скорее меня, – сказал Чейз.

– Что вы имеете в виду?

– Я должен был сказать вам.

Он говорил так тихо, что они едва слышали его. Доджсону показалось даже, что Чейз разговаривал сам с собой. Он шел, наклонившись вперед и ссутулив плечи, словно двигался навстречу невидимому ветру.

– Вероятно, мне суждено там умереть, – сказал он.

Они остановились и с удивлением взглянули на него. А он пошел дальше.

Пожар разгорелся в трех местах – и все они находились в непосредственной близости от гавани.

Самый яркий огонь полыхал в «Арлекине». Он уже перекинулся на соседние здания, прежде чем кто-то заметил еще два пожара: один – в туристическом бюро на площади рядом со стоянкой такси, другой – в самом конце гавани в дискотеке «Огни города». Но эти два затронули преимущественно фасады зданий, которые на Миконосе строили как бункеры, тем не менее возгорание еще больше усилило переполох, дым окутал весь город, местные жители и туристы высыпали на улицы.

Но в «Арлекине» разгорелся настоящий ад. Как он начался, так и осталось тайной. Все, кто мог об этом рассказать: официантки, посетители, бармен, – оказались запертыми внутри.

Никто ничего не мог предпринять. Из-за ограниченных запасов воды для таких чрезвычайных ситуаций и отсутствия организованной пожарной службы оставалось только ждать, пока огонь погаснет, и надеяться, что он причинит как можно меньше разрушений. Однако само по себе возникновение трех пожаров одновременно посеяло в городе панику. Где-то на острове находился безумец, и каждый магазин, дом или таверна могли загореться следующими. Люди побросали все дела и наводнили улицы, ведущие к просторному порту. Одни сторожили свои дома, вооружившись старыми винтовками. Другие глазели на пожары.

В гавани владельцы яхт спешно отплывали от берега, опасаясь, что на них могут попасть искры от «Арлекина», и рассчитывая, что в море они будут в безопасности. Двигались они беспорядочно, и в темноте едва не произошло несколько столкновений. Британская шестидесятифутовая «Руби Ли», на которой по каким-то причинам были погашены все огни, при выходе из порта задела носом борт пятидесятичетырехфутового «Святого Моисея». У него так же, как и у большинства кораблей в гавани, возникли в ту ночь проблемы с освещением.

Орвилл и Бетти Дануорт узнали о пожаре в «Костасе», где они наслаждались поздним ужином, но не обществом друг друга. Разноцветные лампочки над их головами замигали и погасли, затем снова замигали. Они поспешили оставить свои кебабы с соусом дзадзики и отправились к «Бальтазару». Орвилл, так и не научившийся разбираться в драхмах, просто бросил пригоршню купюр на стол, решив, что этого будет достаточно, понося при этом последними словами тупых дураков греков, которые позволяли сжигать свой город.

Там, откуда он был родом, частную собственность защищали.

– Если с яхтой что-нибудь случится, – сказал он Бетти, – я их убью.

Последующие события и поползшие по городу слухи еще больше усилили атмосферу страха и хаоса.

Около ветряных мельниц на окраине города в поле нашли растерзанными двух коз и осла, их останки раскидали в траве вдоль невысокого каменного забора. Надежная свидетельница – бабушка дюжины внуков – видела светловолосого юношу и темноволосую девушку, которые возвращались с поля. По ее словам, она даже в темноте разглядела, что волосы девушки сбоку были перепачканы запекшейся кровью.

Около телефонной станции рядом с дискотекой «Огни города» Костас Мавродополус, уже сутки как считавшийся пропавшим – об этом все хорошо знали, поскольку жена очень переживала за него, – встретил цветочника, который на этот раз вышел без своей корзины. Старик пытался остановить Костаса и поговорить с ним, но тот развернулся и зашипел, словно кот, при этом его голова была так сильно наклонена набок, словно ему сломали шею, запекшаяся кровь забрызгала нарядную рубашку, а глаза – подернуты тонкой мутной пленкой. Цветочник пережил две мировых войны и хорошо знал, как выглядят мертвецы. Он утверждал, что Костас мертв, но при этом продолжает ходить.

Восемь местных жителей и один турист видели голого молодого человека и полуголую девушку, очевидно близнецов, которые медленно прошли мимо туристического офиса рядом со стоянкой такси, оба несли в руках и ели нечто похожее на большие куски обуглившегося мяса. Причем девушка ела его, сжимая кусок в одной руке. По заявлениям трех очевидцев, включая туристов, которые оказались ближе всего к этой жуткой паре, юнец придерживал серо-белые клубки ее внутренностей.

Люди видели, как очаровательная молодая женщина с голым младенцем на руках входила в горящий «Арлекин» уже после того, как его дверь превратилась в сплошную стену пылающего огня.

Двух мертвых старушек-сестер нашел лежащими на темной улице за баром «Закат» их сосед. Он тут же опознал их и побежал за помощью А когда вернулся, оба тела уже исчезли, но вся улица была залита кровью.

Доджсон вместе с остальными тоже кое-что заметили, хотя и не поняли, что именно произошло.

Они находились в двух улицах от «Арлекина», шли к пристани, видели в небе зарево над пожаром, слышали, как доски ломаются с грохотом, напоминавшим артиллерийский огонь. Мимо, в сторону города или к причалу, бежали люди. Их испуганные лица были искажены страданиями, раздавались крики и плач.

Город словно рассыпался на части.

Когда они проходили мимо дорогого бутика, им пришлось ступать очень осторожно, поскольку витрина оказалась разбита и на земле лежали осколки. В магазине бродили призрачные фигуры, зачем-то отрывали руки и ноги у манекенов, спотыкались о груды изорванной одежды.

В киоске около причала молодой парень, продававший сигареты, лежал ничком в луже крови.

На улице дрались две женщины средних лет, одна – гречанка, другая – туристка в платье с цветочным узором. Они дрались молча, но яростно, слышалось только их сопение. Гречанка, похоже, побеждала. Но Доджсону показалось, что он увидел большую открытую рану у основания ее шеи, прежде чем она развернулась, продолжая борьбу.

– Они с ума посходили! – воскликнула Ксения.

Затем они спустились к пристани. Доджсон смотрел, как Ксения отвязывает катер. Ее руки дрожали.

И не только у нее одной.

Орвилл и Бетти Дануорт поднялись на борт «Бальтазара» и увидели, что их яхта последней осталась на якоре в порту. Бетти спустилась вниз, чтобы убрать пакеты с покупками, а Орвилл забрался на флайбридж и начал заводить мотор, проклиная других владельцев и арендаторов яхт – из-за них ему теперь придется идти сложным курсом. Все они отплыли подальше от летевших в воду искр и обломков и расположились, как фигуры на шахматной доске.

Придется проходить мимо, стараясь не задеть этих придурков. Он не хотел рисковать.

Мотор почти сразу завелся, раздался приятный знакомый рев, который Орвилл так любил – у него он ассоциировался с властью и крупной наличностью. Конечно, не такой уж и большой кучей денег по современным мировым стандартам. Но все же довольно крупной. Достаточной, чтобы гордиться своей яхтой и чтобы она позволяла ему покрасоваться перед окружающими.

Орвилл проверил приборы – все работало исправно, затем включил носовые огни и осторожно двинулся с места. Ходовые огни мигали на море, словно светлячки. Но у Орвилла свет работал стабильно. Даже сквозь рев мотора он услышал, как Бетти шумит внизу.

Чем, черт возьми, занималась там эта женщина? Она должна подняться наверх к нему и смотреть, как он грациозно, словно лебедь, маневрирует среди покачивающихся на волнах плавучих шахматных фигур.

Какая же она шумная, старая дура. И всегда такой была. Вечно тявкает, не закрывает рта. И еще неуклюжая. Постоянно что-то роняет. Вот и теперь она, похоже, что-то опять уронила. Одним подарком меньше для ее непоседливого внучка или никчемной плаксивой подружки Дороти. Ну и хорошо.

«Отличная посудина!» – подумал он, проплывая мимо большой величественной яхты фирмы «Оуэнс». В свете своих огней он заметил, что там намечалась вечеринка. Высокий молодой человек нес банки с пивом и стаканы с коктейлем. Мелькнула стройная ножка молодой блондинки. «Странное они выбрали время, – подумал он. – Но, черт, не буду завидовать. Меня тут никакие вечеринки не ждут».

Он снова услышал грохот внизу.

Чертова женщина!

– Эй, Бетти!

Боже! Она пьяная, что ли? За ужином они выпили по полбокала каждый. Даже Бетти могла выдержать намного больше спиртного. Что она там громит внизу? Впрочем, с нее станется.

«Честное слово, если она сейчас спьяну начнет на меня наезжать, выброшу эту дуру за борт!» – подумал Орвилл.

Он напряг слух.

Уже лучше. Он услышал, как она поднимается по лестнице.

«Сейчас только обогну этот «Страйкер», а потом разберусь, в чем дело».

Места было достаточно, но он все равно подплыл поближе. Пусть задумаются немного. Сам Орвилл не переживал. Управлять «Бальтазаром» – это все равно что сидеть за рулем «Феррари». В шутку он слегка качнул яхту в сторону.

Рука Бетти легла ему на плечо.

– Подожди, – сказал он. – Секундочку.

«Потом я понюхаю, что там у тебя с дыханием».

Орвилл аккуратно обогнул нос «Страйкера». Это была последняя яхта. Теперь перед ним лежало открытое море.

Рука крепче сжала его плечо.

Слишком крепко.

«Какого хрена?»

Он развернулся.

Перед ним действительно стояла Бетти.

Только она была совершенно на себя непохожа.

Для начала – у нее недоставало одного глаза. Но ее это, похоже, не слишком волновало. Она стояла и улыбалась, верхний зубной протез исчез, нижний съехал набок. За ее спиной возвышался огромный, как грузовик, мужчина, у которого было что-то не то с шеей и плечом. Орвиллу это напомнило какое-то нелепое цирковое представление, потому что за спиной мужчины из трюма поднимались молодые люди, и с каждым, черт возьми, было что-то не то. А за ними появилась женщина. Прекрасная женщина. Орвилл смутно вспомнил, что где-то уже видел ее. Это безумное зрелище словно червь проникло в его внутренности и напугало так сильно, что кишечник не выдержал, а вместе с ним и мочевой пузырь. Но в то же время остальными мускулами он пошевелить не мог. Даже когда Бетти… «Я же любил тебя, Бетти!»… даже когда она подняла ракетницу и нацелила ему прямо в раскрытый рот.

А затем выстрелила.

Делос

Он видел это во сне.

Гору, высокую и дикую, поднимающуюся из моря на фоне иссиня-черного неба.

Остров именно так и выглядел.

Он видел развалины и колонны с каннелюрами, лабиринты развалин, несколько лачуг пастухов, но они в основном находились на горе, которая господствовала над всем окружающим пространством. В безлунную ночь, освещенная одними только звездами, гора напоминала древнюю скалистую пирамиду, грозно возвышавшуюся над маленьким катером, подплывавшим все ближе.

Чейз чувствовал, что это место изучает его, присматривается к нему. Омывает волнами чистой энергии, от которой покалывало кожу, словно в нее вонзались кошачьи когти. Он беспрестанно курил. Ему было страшно. Страшно до дрожи в коленях. Он не сомневался, что у него есть на то причины.

Чейз закрыл глаза и впервые подумал, что знает, кто она такая и какой может быть его роль.

Гора приняла его в свое лоно, нашла, стала нежно свежевать свою добычу.

– Вы знали, что первой бессмертной была женщина? – спросил Чейз.

Доджсон сидел рядом с ним на носу катера, слева от него расположилась Билли, а позади – Мишель, Дэнни и Эдуардо. Ксения стояла за штурвалом и направляла катер прямо к горе.

В свете звезд лицо Чейза выглядело неестественно бледным, его кожа казалась прозрачной.

– Ее звали Гея. Мать-земля. Греки называли ее дочерью Хаоса. Тут нет ничего удивительного. В большинстве цивилизаций самые первые и старейшие божества – женщины. Мужчина появлялся позже, когда о нем вспоминали, и служил спутником богини. Но настоящей силой обладает она, Мать-земля, Мать кукурузы, или пшеницы, или ячменя. И все в таком же духе. Она – первый шаг из системы, замешанной на магии, и одна ее нога все еще остается там. Во время засухи или плохого урожая древние люди прибегали к магии. Они убивали во имя богини и поливали поля кровью. Симпатическая магия – подобное к подобному. Кровь, чтобы напоить иссушенное жаждой зерно, и зерно, чтобы накормить людей. Угадайте, Доджсон, кто умирал? Мужчина. Человек, которому уготовано было стать спутником Матери-земли. И этот человек всегда занимал достаточно высокое положение в обществе. Если он был стар и уже пережил свои лучшие годы, то – царь. Если же царь был еще полезен или слишком хитер, чтобы умереть, то ему находили замену – мужчину благородного происхождения, который выдавал себя за царя и которому какое-то время оказывали поистине царские почести. Много тысячелетий назад такое происходило здесь, в Греции. Затем жизнь стала более цивилизованной и люди попытались забыть этот обычай. Начался Золотой век: законы, гражданское общество, философия, искусство, математика, архитектура, правосудие. Но остались милые старые легенды о прекрасных юношах, погибших от любви к богине, о Нарциссе или Адонисе. Смягченная метафора, в которой сохранились отголоски того, что происходило в действительности. Ведь эти легенды зарождались в крови.

Доджсон взглянул на гору. При других обстоятельствах она могла показаться ему красивой. Теперь же выглядела холодной, пустынной, как будто, несмотря на несколько пастушьих домиков, там никто больше не мог жить.

Волны снова начали вздыматься. Все пути к отступлению были отрезаны.

– Вы ведь понимаете, к чему я веду? – спросил Чейз.

– Честно говоря, нет.

– Помните, мы говорили, что Греция меняется, приходит в упадок и отчаянно нуждается в обновлении.

– Конечно, помню, – кивнул Доджсон. – На мой взгляд, небольшое обновление не помешает всему миру.

– Согласен. И насколько мне известно, нечто подобное происходит повсюду. Возможно, во многих местах. Но мы сейчас говорим о Греции. И в данном случае обновление должно случиться во владениях Богини земли. – Он указал на гору: – Взгляните туда. Ее высота около трехсот семидесяти футов, со всех сторон она окружена развалинами самого священного у древних греков места. Весь остров посвящен Аполлону, богу солнца. И его сестре Артемиде. Этот остров не случайно так почитали. Я сейчас думал о Лейле. Помните, я говорил, что она как будто черпает откуда-то силу. Так вот, я много думал об Артемиде. Потому что на свет здесь появилась даже не Артемида, а намного более древняя богиня, еще доэллинской эпохи. Гея, Богиня земли, женское начало. Мифы о ней очень давние. Есть даже версии, что Аполлон изначально был ее спутником. Позже эту богиню переименовали в то, что мы сейчас называем триединой фигурой. Ее функции разделились. Она стала Богиней трех сущностей. Селена – богиня светлой, полной луны, своего рода антитеза брату Аполлону – солнцу. До сегодняшнего вечера, как вы могли заметить, всегда светила луна. К тому же луна оказывает серьезное влияние на течения. Это Селена. Но в то же время она и Артемида-охотница, богиня охоты, охоты ради добывания пищи, а не развлечения. Ради питания. Подкрепления сил, обновления. Вот почему, возможно, она в итоге стала самой важной из трех. К тому же в ней нашли свое выражение первобытные представления об экологии. Ведь она защищает животных. Повелевает ими, определяет их судьбу. А еще Артемида – покровительница деторождения. Итак, течения и лунный свет. Животные, охота и деторождение. Вам не кажется все это знакомым?

Билли сидела рядом с Доджсоном и молчала, только крепко сжимала его руку и внимательно слушала. Доджсон слышал сбивчивое тарахтение мотора. В животе у него все опустилось, когда они рухнули вниз с высокой волны. Он ничего не сказал.

– А еще есть Геката, – продолжал Чейз. – И поверьте мне, мой друг, Геката – это нечто особенное.

Доджсон поднял взгляд на гору. Он чувствовал – грядет нечто важное. В поведении Чейза появилась лихорадочная тревога, голос дрожал.

– Во всем божественном пантеоне нет ничего, похожего на нее, Доджсон. В конечном счете, Греция – колыбель гуманизма. Света и разума. В ее мифологии мало что может действительно напугать, мало что возвращает к древним временам. Мало что, за исключением Гекаты. Она представляет собой темную сторону Материнской фигуры. Смерть перед возрождением, все кровавые жертвы. Геката – богиня темной луны. Покровительница ведьм. Мать Цирцеи и Медеи. Как хорошая заботливая мать, она посещает землю намного чаще своих братьев и сестер. И где ее можно найти? На кладбище или на перекрестке дорог. Люди оставляли там ей жертвы: привязанных собак, яйца или мед. У нее есть спутники. Ее спутники – мертвецы. Она способна поднимать их из могил. Они послушно следуют за ней. А завывающие собаки объявляют о ее прибытии. Вы же понимаете, о чем я говорю? Вы видите, какая сегодня ночь?

Доджсон кивнул.

– Луны на небе не видно, – сказал он.

Они подплывали все ближе.

Он уже видел пустой причал. Развалины у основания горы напоминали темный призрачный лабиринт.

– Приготовься, Роберт, – сказал Ксения.

Она бросила ему канат. Доджсон осторожно встал и посмотрел на Чейза, пока они подходили к причалу. Его волновало, есть ли у этого человека план. Он заметил, как Чейз вздрогнул.

«Это не от трусости, – подумал Доджсон. – Это из-за нас. Лучше ничего не знать, чем иметь такой дар. Он едва контролирует свой страх, но в то же время чувствует, что мы от него зависим, ощущает свою ответственность за нас. Он единственный из нас знает, как вести себя в таких ситуациях, и, должно быть, это ужасно».

Несмотря на высокие волны, Ксения аккуратно пришвартовалась, катер лишь слегка задел причал. Доджсон вышел и привязал его.

Мотор больше не работал, и вокруг стояла оглушающая тишина. Доджсон вдруг осознал, что пытается уловить шум ветра. Но ветра не было.

На острове должны были находиться несколько пастухов, они присматривали за местом археологических раскопок. Группа из Франции проводила их в холодные месяцы или когда удавалось найти финансирование. Доджсон подумал, что, скорее всего, кто-то из них услышал, как они подплыли. В такой тишине это невозможно было не услышать. Такой визит мог их всполошить. Ведь находиться здесь по ночам незаконно.

Но никто так и не появился.

– Что теперь? – спросил Дэнни.

– Давайте кого-нибудь найдем, – ответил Чейз. Его голос прозвучал без оптимизма.

Они пошли через развалины города.

Широкая пыльная дорога проходила мимо колонн, разрушенных пьедесталов и заросших густой сорной травой портиков. Низкий колючий кустарник царапал ей лодыжки.

Над ними возвышалось пять сидящих мраморных львов, дожди, выпадавшие за эти столетия, стерли их морды, сделав почти гладкими. Рядом находились пустые пьедесталы для еще четырех.

Билли вцепилась в руку Доджсона.

«Это несправедливо», – подумала она.

За короткое время она смогла проделать такой долгий путь – забыла о своих страхах, снова научилась наслаждаться близостью с мужчиной. Но теперь, оказавшись здесь, она опять превратилась в несчастную, запуганную, беззащитную женщину, как будто от нее прежней осталась только одна половинка. И они шли по городу, где все давно уже было мертво.

Это несправедливо, ведь они ничего не сделали, чтобы заслужить такое, ничего, чтобы спровоцировать месть, которую Лейла уже начала творить, не говоря о том, что ждало их впереди. Ее смерть была несчастным случаем. Она сама во всем виновата. И вся та алчность, которую Билли с самого начала увидела в Лейле, теперь как будто распустилась, словно омерзительный полуночный цветок, превратилась в чудовищную ненасытность. Алчность стала ее единственной побуждающей силой. Она превратилась в прожорливый механизм, питающийся их страхами и тревогой друг за друга.

Давно, еще девочкой, Билли перестала верить в Бога и до сих пор жизнь доказывала правильность ее решения. Мир оказался невероятно хаотичным и причудливым. Однако сейчас она с грустью размышляла о другом боге или богах. Теперь, когда ей стоило бы наслаждаться своим счастьем с Доджсоном, она чувствовала только страх и за него, и за себя, и могла лишь крепко сжимать его руку. Билли размышляла о словах Чейза. Неужели и в самом деле существуют боги, которые получают удовольствия от мучений мужчин и женщин? Жестокие, ненасытные боги.

– Сюда, – тихо произнес Чейз.

Они перебрались через низкую каменную ограду и увидели впереди маленький одноэтажный домик на холме.

Внутри горели свечи. Их огоньки мерцали в маленьком оконце.

Первой шла Ксения, опиравшаяся на руку Эдуардо, а потом – Мишель и Дэнни, они, как и Билли с Доджсоном, держались за руки.

Дорога была неровной и вся поросла сорной травой. Билли споткнулась. Доджсон поддержал ее. Они шли медленно, не зная, на что могут наступить в темноте. Сквозь свитер Билли почувствовала, как вспотело его тело – легкую теплую влажность.

Постепенно дорога сужалась. Они взбирались по холму. Огоньки свечей притягивали ее взгляд к окну, как будто там, в доме, теплилась жизнь. Ее зрачки сузились. Остальной мир оказался погружен во тьму.

Мишель захныкала.

– Что случилось? – спросил Дэнни.

Билли едва видела их. Две темные фигуры шли впереди, слегка покачиваясь. Мишель пыталась отойти в сторону, но Дэнни бережно удерживал ее.

– Все в порядке… Мишель… все в порядке.

– Нет!

– …честное слово! Клянусь, это…

– Это не они! Не они! Нет.

Затем неожиданно она побежала, тенью проскользнув мимо Билли. Ксения обернулась, и на ее лице тоже появился страх. Билли отвернулась от освещенного окна, и когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела Мишель, стоящую перед ними с вытянутыми по швам руками.

– Мишель! – сказала Билли и начала спускаться к ней.

– Я туда не пойду!

Ее голос разнесся в ночном воздухе громким эхо.

«Змеи», – подумала Билли.

– Не пойду!

– Ладно, – сказал Дэнни, направляясь к ней. – Хорошо. Тебе не надо туда идти. Я побуду здесь с тобой. Все будет хорошо. Ладно?

Он протянул к ней руку, и она с жадностью схватилась за нее. Заплакала. Дэнни обратился к остальным:

– Ничего, если мы подождем здесь?

Он обращался ко всем, но все понимали, что ответить мог только Чейз. Они ждали. Но Чейз покачал головой. Билли показалось, что у него напряженный вид.

– Не знаю… здесь столько всего творится. Но… думаю, что можно. Думаю, все обойдется. Только будьте осторожны.

Дэнни кивнул:

– Мы останемся здесь, на дороге. Хорошо, Мишель?

– Да.

Билли взглянула на Чейза. «Почему? – подумала она. – Почему он не знает?» Если Чейз ничего не мог увидеть в этом месте, то и ей не хотелось входить в этот дом. У нее отпало всякое желание.

Она знала, что не стоит этого делать.

Почему никто не подошел к двери?

Криков Мишель было достаточно, чтобы…

Разбудить мертвых.

Билли задрожала. Ей казалось, что вместе им будет не так страшно. Ей казалось, что они обязательно увидят опасность.

Они пошли дальше. На этот раз она отвела взгляд от освещенного окна. Это было ошибкой. Возможно, серьезной ошибкой.

Камни на дороге плясали у нее перед глазами. Она чувствовала, что Мишель и Дэнни остаются позади, смотрят на них, представляла себе, как они молча обнимаются.

Теперь они поднимались в гору, стараясь держаться как можно ближе друг к другу. Билли отпустила руку Доджсона. Хотела, чтобы обе руки были свободными, на всякий случай.

Если бы только удалось унять дрожь!

Они добрались до двери из старого выкрашенного белой краской дерева. Чейз постучал.

Они подождали. Ответа не последовало.

Чейз открыл дверь и вошел внутрь.

Билли успела разглядеть три маленьких свечи, горевшие среди разбросанных в беспорядке инструментов, горшков, кастрюль, икон. В этот момент Билли поняла, что они здесь не одни, кто-то еще находится рядом с ними, ближе всего к Ксении, когда что-то зашевелилось в дальнем углу комнаты за потрескивающими свечами.

И она узнала свою мать.

– Билли! Билли, подойди, помоги мне перевернуться на бок! Так больно, Билли! Пожалуйста, будь хорошей девочкой!

Женщина лежала на кровати с посеревшим лицом, и Билли вспомнила, насколько сильно изуродовал ее рак. Да и как она могла об этом забыть?

– Да, конечно, – сказала она и пошла к кровати.

Мать страдала из-за пролежней. Даже морфин уже не помогал. Она постоянно мучилась от боли, и так будет продолжаться до самого конца. Врачи ясно дали это понять.

– Билли, помоги мне.

Она пожалела, что рядом не было медсестры. Переворачивать маму в одиночку было трудно. Даже при весе в семьдесят пять фунтов она казалась на удивление тяжелой. Как будто уже умерла. Как говорят, мертвый груз. Билли не нравилось так думать, но это было правдой. Кроме того, переворачивая маму в одиночку, она неизбежно причиняла ей боль.

Истощенная рука потянулась к ней.

Билли подошла ближе к кровати, не понимая, почему ее движения такие медленные, как во сне, почему отяжелели ноги. Ведь ее звала мама.

– Билли…

В ее голосе звучало столько боли. Когда-то у нее был замечательный голос: звонкий и мелодичный. Теперь он стал хриплым и дребезжащим. Она сейчас перевернет ее, а потом даст ей стакан с колотым льдом. Это немного поможет.

– Пожалуйста, Билли…

– Да, мама, – сказала она. Но ей так тяжело было двигаться, она с трудом переставляла ноги, словно засыпала на ходу. Билли потянулась к серой, иссушенной, покрытой пятнами материнской руке, зная, что если сможет прикоснуться к ней, то обязательно дойдет, преодолеет разделявшее их расстояние, поможет снять боль, боль, которая мучает ее маму, ее бедную маму, умершую пять лет назад посреди маленькой зеленой долины в Дербишире…

Скрюченная рука тянулась к ней.

…и Доджсон встал с кровати. На нем были штаны от его зеленой пижамы в полоску, а Марго в его пижамой рубашке готовила завтрак на кухне.

Через окно он увидел Ист-Ривер. Утреннее солнце светило ярко. Он почувствовал запах готовящейся яичницы с окороком, затем медленно подошел к Марго поближе, протирая спросонья глаза, вдыхая исходивший от нее утренний запах зубной пасты. От ее чистых влажных волос пахло травами.

– Ты сегодня весь такой мохнатый. Смотри, что я тебе приготовила.

Окорок громко лопнул на сковороде.

– Вижу.

Доджсон зевнул и потянулся к ней. Она ускользнула от его руки, засмеялась и помахала лопаточкой. Он пытался вспомнить, как все прошло этой ночью. Удачно или не очень? Если неудачно, значит, она просто задабривала его. Но, кажется, все замечательно. Он подумал, нужно ли ему ехать на работу и закончил ли он рукопись. Но не смог вспомнить.

Господи! Наверное, он вчера сильно напился. Возможно, у них все получилось не очень хорошо.

А впрочем, неважно.

– Иди сюда.

Он снова потянулся к ней, но она убежала в ванную, хихикая своим тонким глупым голоском, в котором, как он смутно помнил, позже появятся безумные нотки. Но ведь это было намного раньше, правда? В самом начале их отношений. Только как ему удалось?..

Поток мыслей рассыпался, вопросы остались без ответа.

Марго стояла в дверях их спальни. За ее спиной он заметил смятые простыни. Она наклонила голову и улыбнулась.

– Выключи плиту, – сказала она.

Он выполнил просьбу. Рычаг на плите повернулся как-то подозрительно легко. На секунду свет на потолке замигал.

Марго расстегнула пуговицы на рубашке пижамы, и она скользнула с ее плеч. Как всегда, увидев ее обнаженную, Доджсон возбудился. Она выглядела очень бледной. Он заметил тонкие светло-голубые вены на ее бедрах и груди – деликатное напоминание о том, что мы все смертны.

Вспомнил, как любил подшучивать над ее нью-йоркской бледностью.

Марго попятилась в спальню. Он медленно пошел за ней. У изножья кровати она остановилась и села, опершись на локти, и широко развела ноги.

Он подошел ближе.

В глазах зарябило, и ее лицо то расплывалось, то снова становилось четким, словно попадая в фокус камеры. Он подумал, что у него, похоже, королевское похмелье. Ничего не помнит, плохо видит.

А где головная боль?

И что вообще происходит?

Его вдруг охватила паника. Возможно, он заболел и у него лихорадка?

Он смотрел на Марго и не понимал – она выглядела так, словно они уже занимались любовью этим утром, словно это произошло только что, а он ничего не мог вспомнить. Ее кожа вся блестела от влаги.

Она вспотела? Но как такое возможно?

Что-то поблескивало в ее волосах на лобке, стекало у нее по рукам и груди. И вдруг он увидел глубокие и широкие вертикальные разрезы на внутренних сторонах ее запястий, красные, как свежее мясо, но бескровные. А затем он снова услышал ее смех и теперь уже не сомневался в его безумии. И видит бог, в глубине души он всегда об этом знал. Это его тяжкий грех перед ней. И его не искупить. С этой мыслью он лег на ее бледное, покрытое голубыми жилками тело…

…Тасос сердился.

– Ты должен был позволить мне поехать с тобой, Чейз. Ты так самонадеян! Я бы тебе помог.

– Знаю, Тасос.

– Ты слишком горд.

Они сидели в баре на горе Ликавит, где бывали много раз, пили вино Санторини, которое должно было принести им состояние – очередное состояние, – и смотрели на город внизу. Небо было ясным, и Чейз видел всю панораму города до Акрополя, освещенного огромными прожекторами. Он подумал, что Афины становятся красивыми только по ночам.

– Это не гордость, Тасос, – покачал головой он. – Просто со временем привыкаешь справляться с проблемами в одиночку. Я не хотел впутывать тебя.

– Впутывать меня?

Тасос встал. Его одежда развевалась на ветру. Но это был не щегольской серый костюм-тройка, который он обычно носил, а лохмотья, окровавленные лохмотья, и Чейз увидел, что его глаза уже запали, белки стали желтоватыми, даже красновато-бурыми. На него смотрели сухие пустые глаза давно умершего человека. Левая рука Тасоса исчезла до самого плеча, а из обрубка на стол падали личинки. Из ключицы торчал большой фрагмент бетонной плиты.

– Ты это имел в виду под «не впутывать»?

– Она?..

– Да, она! Она сделала это со мной!

– Тасос, я…

Все начало расплываться перед его глазами. Он увидел искривленные изломанные кости ног Тасоса. Провалившиеся глаза смотрели мрачно.

Официант положил на стол их счет.

Тасос сел.

Он снова держался естественно и непринужденно.

На загорелых щеках у него заиграл румянец. Тасос поправил свой скроенный по фигуре пиджак и перевернул счет, изучая его.

– Не так уж и много, – сказал он. – Принимая во внимание всё.

– Тасос…

– Даже не начинай, дружище. – Он наклонился поближе. – Я заплачу за нас обоих. Но, думаю, в следующий раз заплатишь ты. Не так ли?

Огни города замигали и начали гаснуть. Где-то далеко начал плавиться и разрушаться под светом огромных прожекторов Акрополь. Чейз наблюдал за происходящим.

Это тоже ее рук дело.

Чейз переживал внутреннюю борьбу. Он не пытался забыть только что увиденное, а напротив, старался усилить эффект. Включить свет еще ярче. Пусть прожекторы ослепляют.

Он чувствовал, как внутри у него все пылает.

– Да, – сказал Тасос.

Эрехтейон пал. Затем – храм Афины Ники. Затем – Парфенон.

Ночь померкла. Они теперь уже стояли, а не сидели. Столик исчез.

– Хорошо, – сказал Тасос. – Так намного лучше.

– Хорошо, – повторил его исчезающий образ…

…и перед глазами снова возникла комната.

В свете свечей он увидел бледных Билли и Доджсона, которые тянулись к тому, чего там не существовало, они все еще пребывали в царстве снов, откуда сам Чейз только что вернулся.

У него мелькнула мысль, что это она отправила их туда.

Но она совершила ошибку, отдав ему Тасоса. Приятно было осознавать, что и она способна ошибаться.

Затем Чейз увидел, что случилось, пока он спал.

Кто-то тряс его.

Кровать, комната, мертвая обнаженная женщина – все разлетелось, как осколки стекла.

Он снова оказался в хижине пастуха, а Чейз держал его за плечо и тряс так сильно, что ему стало больно.

– Ладно, ладно.

– Займитесь Билли.

Он увидел ее в нескольких футах, и она напомнила ему манекен маленькой девочки – настолько странной и непохожей на себя она казалась. Он с усилием моргнул и поспешил к ней. Перед глазами замелькали искаженные образы Марго, словно отражения в зеркалах комнаты смеха. Затем они исчезли.

Доджсон потряс Билли, сначала очень робко. Ее зрачки были сильно расширены. Лицо выглядело бледным. Он потряс ее сильнее.

– Билли!

– Что?..

Он увидел Чейза в углу, тот поджигал свернутую в трубочку цветную газету, судя по всему греческую.

– Нужно уходить отсюда. Идемте.

В темном углу он заметил движение, но тяжелый стол заслонял обзор. Как будто что-то метнулось вперед, а затем стало бросаться то в одну, то в другую сторону.

Чейз подождал, пока газета разгорится, и стремительным движением, словно нож, направил ее в темный угол.

Доджсон повел Билли к двери.

Но на один жуткий миг увидел, увидел все. Лицо старого пастуха ощерилось, как окровавленная маска, он бросился на Чейза, но тут же отпрянул, испугавшись огня. За его спиной в зыбкой тени на корточках сидели фигуры, они склонились над мертвыми телами, чьи застывшие, до боли знакомые лица смотрели вверх.

Ксения и Эдуардо.

Пастухи резали и пилили изогнутыми лезвиями ножей с таким сосредоточенным, деловитым и будничным видом, словно стригли овец. Только они не стригли, а снимали с мертвых кожу, она была тонкой и казалась почти прозрачной, если бы ее не запачкала яркая кровь.

Ксения. Все-таки деревенщина добралась до нее.

– Уходите! Бегите! – крикнул Чейз. Он попятился, размахивая горящей газетой, с которой полетели искры.

Билли вытащила Доджсона из хижины.

Он заметил, что Чейз бросил газету на кровать и выскочил за дверь.

Через окно Доджсон увидел, как вспыхнуло все внутри. «Ну и хорошо, – подумал он. – Гори. Гори оно все огнем!»

Они устремились вниз по тропинке под иссиня-черным небом, усыпанном звездами.

Дэнни и Мишель они нашли там же, где оставили их. Им ничего не пришлось говорить, они побежали молча, и лишь когда очутились около львов, а дым, клубами поднимавшийся над хижиной, стало видно, они остановились, и Дэнни спросил о судьбе остальных приглушенным тихим голосом, хотя, похоже, уже знал ответ.

Они молча сели у невысокой каменной ограды, закурили и задумались.

Поскольку им удалось выиграть время и убежать достаточно далеко, Доджсон позволил себе немного любопытства.

– Почему их это остановило? – спросил он у Чейза.

– Что?

– Огонь. Ваша газета. Ведь у них… они орудовали ножами.

Чейз пожал плечами:

– Трудно сказать. Одного, я, может, и отпугнул. Остальные… были заняты.

Доджсон вспомнил фигуры, низко склонившиеся над телами, звуки разрезаемой, раздираемой плоти.

– Реакция на огонь рефлекторная, – продолжил Чейз. – Как у животных.

Остальные его не поняли.

– Доджсон, вы же их видели?

– Я… да. Всего одну секунду.

– Они мертвы. Все они. Я не про Эдуардо с Ксенией. Я про… тех.

И Доджсон заметил, как лицо Чейза переменилось, словно он наблюдал за далекой битвой, которую никто кроме него не мог больше видеть. Его взгляд стал сонным, остекленевшим и полным боли.

Доджсон испугался за него.

– Пойдемте к катеру, – сказал Дэнни. – Есть волны или нет, но я хочу убраться с этого острова.

– Да, пожалуйста, – поддержала его Мишель.

– Куда мы поплывем? – спросил Доджсон.

Дэнни затряс головой:

– Плевать. Куда угодно. На Наксос.

– До Наксоса много миль.

– Мне, черт побери, все равно! Хоть на скалу посреди моря. Лишь бы отсюда убраться.

Они переглянулись. Затем встали и пошли к причалу.

Он был пуст.

Они посмотрели на воду, и Доджсон заметил, что катер качается на волнах в нескольких сотнях ярдов от берега – слишком далеко, чтобы доплыть до него. Они с Ксенией хорошо привязали катер. Но его унесло в море.

Других судов поблизости не оказалось.

Доджсон взял Билли за руку.

Дэнни и Мишель сели на причал, лицом к морю, Джордан Чейз стал ходить по старым прогнившим доскам.

«Мы снова угодили в ловушку, – подумал Доджсон, – как и на Миконосе. Чейз нас предупреждал».

Только эта ловушка была меньше, компактнее.

И высокая, как гора.

На горе

В прежней жизни у него было много имен.

Контрабандист. Насильник. Наркоторговец. Убийца.

И даже когда-то давно – тенор в церковном хоре мальчиков в парижских трущобах.

Теперь имен у него не осталось.

Все прошлое для него – как песок для цемента, как дерево для пожара. Оно было частью его, но он ничего не помнил. Он преобразился. Это сделала она.

Если в его прошлом и присутствовало нечто, способное сравниться с нынешним состоянием, он бы этому только порадовался.

Живым он был подлым, хитрым, безрассудно жестоким. Но всегда существовало место сомнениям, некоторой нерешительности. Теперь между ним и желаемым не осталось преград, главное, чтобы подвернулась удачная возможность.

Он уже получил многое из обещанного. Он забирал их быстро или медленно, легко или с определенными сложностями. Некоторые умоляли о смерти. А потом он их возглавил. Он познал теплую кровь и холодную безвольную плоть.

Мир стал черным и прекрасным.

И теперь он желал получить другую часть обещанного: маленькую, но бесконечно желанную.

И когда он увидел светловолосую женщину, бегущую внизу, то почти узнал ее, и желание заполучить ее сразу овладело им.

Она стояла над ним на вершине высокого отвесного склона. Когда-то здесь находился храм. Теперь – только развалины и разрушенные колонны. Она видела, как они, словно крысы, поспешно пробираются сквозь лабиринт города, мимо Дома Трезубца, затем – Дома Масок. Собаки начали выть. Кошки лежали скрючившись у ее ног. Она посмотрела на каждую из них и сжала их крошечные души в кулаке своего сильного и горячего желания. Точно так же скоро она заполучит их души.

В каждое мгновение она была рядом с ними. Поворачивала то за один, то за другой угол, бежала, стремилась в никуда. Она ощущала, какие они слабые и ничтожные с их страхом смерти, страхом перед ней. Только один из них обладал хоть какой-то силой – и она вытащила из себя младенца, который умер внутри нее, и подняла его повыше, чтобы он увидел их, узрел, что должно произойти. Она знала, что ей придется еще раз заговорить с этим человеком перед тем, как освободить его и впустить в обширный богатый мир мертвых.

Этот человек искал ее.

Он боялся ее, но оказался достаточно мужественным, чтобы продолжить поиски.

Она увидела его поджатые искривленные губы и улыбнулась.

Кошки стали спускаться с горы. Гадюки сползали с ее груди и плеч. Собаки выли.

Она ощущала переполнявшую ее силу. Древнюю, как эта гора, и новую, как чистая незамутненная ненависть. Эта сила наполняла ее божественным нектаром, звучала бессердечной песней. Сквозь завывания ветра она слышала другие, более тихие голоса, настроенные дружелюбнее к этому мужчине. Но они ничем не повелевали. Ни земными, ни потусторонними созданиями. В то время как она…

Она посмотрела на горящую хижину пастухов. Напитала своей силой обгоревшие дымящиеся тела и подняла их.

Гадюки нежно шипели ей в ухо.

Она отпустила француза, который стоял внизу. Пусть идет, спускается с темного склона.

Они все могли уйти.

Ей хотелось заполучить только двоих, за то, что испугались и погнушались ею прежней и за их нынешние страхи.

Презрение было ее кровью.

Она с наслаждением ощущала, как оно закипает в ней.

В голове стучало. Кожа стала такой чувствительной, что горела, как будто он находился с теми, кто остался в хижине. Чейз устало брел вместе с остальными, чувствуя себя старым, чувствуя себя преданным, ведь эта его способность оказалась не даром, а обманом и проклятием. Она не могла ему помочь, только позволяла ощутить еще яснее, как и когда они погибнут и насколько ужасной будет их смерть.

Он чувствовал ласковые прикосновения миллиона мечтаний, впечатлений, знаний о прошлом и настоящем.

Чейз снова увидел идола со змеиными клыками из древней Мексики. Вновь заглянул в тысячу его зорких глаз, оживших спустя тысячелетие. Он увидел, как сумрачные туманы Авалона расступаются, открывая секретное убежище, которое еще много веков останется скрытым для всех, кроме Чейза и ему подобных. Он увидел, как безымянный дух из лесов Новой Англии восстает против вторжения людской саранчи и выжигает земли, иссушает озера и ручьи.

И он увидел Лейлу, какой впервые встретил ее в Квебеке, заглянул в ее бледные бездушные глаза. Глаза единственного человека на земле изо всех женщин и мужчин, которых он встречал, обладающего его ужасным даром, его проклятием, его предвидением. Он увидел, как он, уничтоженный и воодушевленный, падает с ней в кровать – кровать силы, кровать снов, ощутил свой оргазм – мощный и пугающий, – увидел, как позже сажает ее в такси со словами: «Да, конечно, конечно, я позвоню», прекрасно зная, что звонить не станет, просто не сможет этого сделать после того, как они прожили вместе одну ночь в опасном омуте друг друга, и увидел в ее глазах, что она сразу поняла – всё это ложь, возненавидела его за это и вечно будет ненавидеть за трусость.

Он увидел всё это и много чего еще, воспоминания являлись к нему, словно призраки, затуманивали его восприятие, сбивали с толку.

«Элейн», – подумал он.

У него не осталось выбора. Он погрузился в них.

Они поднимались вверх по узким улицам древнего города.

Доджсон наблюдал за Джорданом Чейзом. И то, что он смог уловить, ему не нравилось. Все уже тяжело дышали и вспотели, а Чейз передвигался, как старик, и даже в темноте Доджсон видел бледность его лица. Когда они переглядывались, замечал лихорадочный блеск в глазах, который заставлял усомниться во вменяемости Чейза. Доджсон хорошо знал этот взгляд. Однажды он видел его – всего несколько минут и несколько лет назад. У Марго.

И все же Чейз вел их. Казалось, он откуда-то знает это место, поэтому, когда он перешагнул через ограждение и направился к руинам, они последовали за ним и вскоре оказались на украшенном мозаикой полу. Доджсон зажег спичку. И увидел яркое изображение бога, скачущего на леопарде. Леопард выпустил когти и рычал.

– Аполлон? – спросил Дэнни.

– Дионис, – ответил Чейз, – еще один бог плодородия, только в мужском облике. Кровавые жертвоприношения. Таинство. Вино. Последний бог, которому поклонялись здесь. Мы в Доме Масок. Давайте передохнем.

Его голос звучал вяло и глухо, он словно произносил заученный текст.

Но место казалось не таким уж плохим. Всего одна узкая дверь, со всех сторон их окружали стены, открытым оставалось только небо. И стены были высокими.

Доджсон взял камень и взвесил его в руке. Возможно, этот камень когда-то откололся от стены. Он почувствовал себя немного глупо. «Как Давид и Голиаф, – подумал Доджсон. – Кого ты хочешь обмануть?» Но, по крайней мере, камень – лучше, чем ничего. Он имеет вес, плотность, твердость. Иллюзия безопасности. Доджсон не удивился, когда увидел, что все остальные, кроме Чейза, тоже вооружились камнями. Когда они их взяли? Он даже не заметил.

Доджсон прислонился к стене напротив двери и присел на корточки. Билли опустилась рядом с ним, наклонилась и поцеловала его.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– И я тебя люблю.

Доджсон улыбнулся. Они произнесли это шепотом, но звук хорошо разносился здесь. Впрочем, ему было все равно. Пускай даже их услышат.

Услышала его Лейла.

На вершине горы ее ярость бурлила, словно лава.

Чейз не услышал.

Он сидел, прислонившись к стене, и ощущал вспышки гнева, но не мог понять, что являлось их источником. Но это было неважно. Он знал, откуда все исходит.

Чейз уже не обращал на них внимания. Они то появлялись, то исчезали, как тени в облачный день. Он осознавал, что рядом находятся люди. Их тела двигались в непосредственной близости от него. Знакомые, но такие далекие. Он ощущал некоторую ответственность, знал, что должен направлять их. Время от времени даже говорил с ними.

Но сосредоточен был только на ней, пытался до нее добраться. Теперь он остро ощущал ее присутствие. Удивился, насколько сильной она стала. Понимал, что здесь она чувствует себя как дома.

Казалось, она полностью завладела его мыслями.

Однако он слышал и другие голоса, слабые, тонкие, едва различимые. Ощущал присутствие существ с клыками и когтями. Существ, которым отдавали приказы, которых ослепляла внезапная яркая вспышка. Он знал, что они тоже важны, но пока не мог удержать их в сознании, ведь оно почти целиком было заполнено ею.

Он наблюдал и фиксировал. Изо всех сил стараясь удержать ее в своем сознании.

Между тем она готовилась обрушить на них пламя своего гнева.

И те, кем она управляла, сползали вниз с горы.

«Ты умрешь здесь».

Ее голос прогремел над ним.

Слишком реальный, слишком властный. Не предсказание, а проклятие. Чейз почувствовал, как его накрыла волна тошноты.

Он пытался заглушить этот голос, сосредоточиться на том, что происходило рядом с ним, на людях вокруг, на маленькой разноцветной плитке под ногами. На Дионисе, скачущем на леопарде. Даже на биении своего сердца и звуках дыхания.

«Вы все умрете. Я высосу все ваши соки».

«Мозаика, – подумал Чейз. – смотри на нее. В ней слышатся другие голоса».

Дионис. Аполлон. Брат. Спутник. Все они связаны? Они одно и то же?

Покажи мне!

Он мысленно перечислял, и они смутными образами возникали перед ним. Они тоже внушали страх, неведомые и непостижимые, как она, но в то же время казались более знакомыми и даже безопасными – как надежные убежища из других времен. В них ощущалась некая справедливость. Завершенность.

Теперь голос прозвучал громче, в нем появились повелительные нотки.

«Я когтями процарапаю твое имя на твоей плоти».

Он пытался удержать поток образов, не отпускать их. Темная, мрачная комната. Ночь. Камень.

Хриплый визг.

Он стоит на коленях.

Микены и склеп…

…и что-то жгучее, обжигающее, настолько горячее, что могло бы превратить его веки в почерневшую золу.

Что?

«Я теперь близок к смерти, – подумал Чейз. – Очень близок. Но позволь мне сначала все увидеть».

Он протянул руку. Но не достиг цели. Снова протянул. Его дыхание стало прерывистым, тело обливалось потом.

Он подтягивался, пытался выбраться из мрака скрытой за облаками луны.

Земля почернела и отдалилась. Голоса внутри него стали всем, как будто для него ничего больше не существовало: ее голос, другие голоса и даже его собственный, кричащий, зовущий на помощь, умоляющий дать ему силу, которую, как ему казалось, он никогда не сможет получить в этом мире.

Ее отмщение спустилось с горы.

– Господи Иисусе! Чейз, проснитесь!

Доджсон тряс его и хлопал по щекам.

Чейз один раз вскрикнул, потом затих. Что он увидел?

Пощечинами его все равно не получилось бы разбудить.

– Прекрати, – сказала Билли.

Доджсон уступил ей место. Она поднесла ладонь ко рту и носу Чейза. Он едва дышал. Его лицо стало мертвенно-бледным, глаза закатились. Челюсти были крепко сжаты.

– Нужно открыть ему рот, – сказала Билли Доджсону. Затем повернулась к Дэнни и Мишель: – Дайте палку. Прочную.

Доджсон открыл ему рот, и Билли нащупала язык. Он завалился к нёбу, и Билли вытащила его.

Дэнни похлопал ее по плечу и протянул палку. Билли вставила ее вдоль передних зубов, а затем засунула поглубже, между молярами.

– Можешь отпускать, – сказала она Доджсону.

Челюсть захлопнулась.

Билли нащупала пульс. Слабый, но регулярный. Запястье было ледяным и мокрым.

– Нам нужна вода, – сказала она.

– Я видела снаружи кувшин, – отозвалась Мишель. – Как он называется? Амфора, кажется. Внутри должна быть дождевая вода.

– Мне нужно протереть его водой. Возьми у Дэнни рубашку.

– Дэнни пойдет с ней, хорошо? – спросил Доджсон. – Поодиночке выходить не будем.

– Конечно.

Они направились к двери.

– Ребята? – окликнул их Доджсон.

Дэнни и Мишель остановились и обернулись.

– Будьте осторожны.

Дэнни улыбнулся.

– Конечно, приятель.

Они ждали. Воздух был неподвижным. Шаги стихли. Доджсон обнял Билли за талию.

Она погладила Чейза по лицу, провела пальцами по его тонким прямым волосам, пытаясь вернуть ему утраченную чувствительность. Он дышал глухо, изо рта доносилось тихое клокотание. Через минуту она снова проверила его язык.

Что-то мелькнуло среди кустов.

Билли и Доджсон вздрогнули. По плитке пробежала ящерица.

– Черт! – выругался Доджсон.

Дэнни и Мишель вернулись через открытую дверь. Дэнни уже снял рубашку и теперь протянул ее Билли. Она была вся мокрая.

– Спасибо.

Билли смочила Чейзу губы, затем начала протирать лоб. Она часто делала так со своей матерью. В его дыхании больше не слышалось клокотания. Значит, язык снова оказался на месте. Она расстегнула манжеты его рубашки и провела мокрой тканью по рукам и плечам, потом закатала носки и смочила ему лодыжки.

Дэнни склонился и наблюдал за ней.

– Что, черт возьми, стряслось?

– Понятия не имею.

Она снова провела тканью по лицу Чейза, затем – по шее, когда расстегнула ворот. Мускулы оказались сильно напряжены. Как будто он пытался справиться с очень серьезным испытанием. Билли видела, как сжимаются его челюсти. «Сколько же ему лет?» – мелькнула у нее мысль. Билли надеялась, что у него достаточно здоровое сердце. Очень на это надеялась.

«Ну же, – сказала она, – вы нам нужны!».

Билли почувствовала, что Чейз начинает немного расслабляться. Но лицо оставалось бледным, а дыхание слабым.

Они услышали завывание собак. Где-то далеко.

Билли взглянула на Доджсона.

– Помнишь, что он говорил?

– Помню. Собаки объявляют о ее приближении. Я запомнил каждое слово.

Она отложила мокрую рубашку.

«Странно», – подумала Билли и пощупала лоб Чейза.

– Потрогайте, – сказала она.

Доджсон положил руку на лоб Чейза. Мишель прикоснулась к его щеке.

– Бог мой! – удивился Доджсон.

– Лихорадка, – сказала она.

– Он весь горит. Когда это началось?

– Прямо сейчас. – Она снова потрогала его лоб. – Вы можете считать меня сумасшедшей, но мне кажется, что она усиливается. И очень быстро.

– Боже, – пробормотал Дэнни, – если этот парень умрет у нас на руках…

– Знаю.

– Что будем делать?

– Мы ничего не можем сделать. За исключением того, что уже делаю я. Только надеяться, что жар спадет.

– Значит, мы застряли здесь?

– Боюсь, что так. Его нельзя тревожить.

– Черт, я все равно понятия не имею, куда нам идти, – сказал Доджсон. – Об этом знал только он.

Мишель прижалась к Дэнни, и он крепко обнял ее.

Билли посмотрела на Доджсона. Он наблюдал за ними с легкой улыбкой на губах. И чувствовал, возможно, то же, что и она в тот момент, – радовался, что хотя бы они друг у друга есть.

У Чейза не было никого.

Билли дотронулась до его лба.

Жар нарастал.

Он лежал в колодце, полыхающем огнем и расплавленным камнем. Плоть на его ладонях, руках и ногах плавилась, со шкворчанием сползала с костей, жир стекал, мускулы обугливались. Он пытался встать. Его рот раскрылся в мучительном вопле. Пузыри вздувались и разрывались на спине, животе, груди. Его губы и глаза полопались. Мышцы на ногах обгорели и треснули. Он упал в колодец, из которого выплескивалось жидкое пламя.

Чейз лежал неподвижно. Все будет длиться столько, сколько должно продлиться.

Он вспомнил слова Тасоса.

Он пил из чаши.

Она почувствовала, как внизу что-то зашевелилось, пытаясь отгородиться от нее, увидела ослепительное пламя.

Его она не боялась.

Так и должно быть, все правильно.

Тем не менее она приготовилась. Собрала все, что удалось похитить из спящей земли, – притяжение Луны, полной в весеннем небе, и жестокую тайну ее темной фазы с россыпью блуждающих теней.

Она призвала всех зверей, которые подчинялись ей. И мертвых, также ей принадлежавших.

Приняла их в свои объятия, пила их кровь.

Они питались ее силой.

Они услышали шлепанье ног на тропинке – словно кто-то шел по густой грязи, только вот грязи там не было.

Затем – шелест в кустах около входа в руины.

Внезапно иллюзия безопасности улетучилась, как и надежда, что им удалось скрыться от нее.

Они встали и замерли в ожидании.

Доджсон был полон решимости. Рано или поздно им пришлось бы встретиться лицом к лицу. Он вспомнил, как впервые увидел Лейлу, вальяжную и прекрасную под лучами солнца. И все это показалось ему такой бессмыслицей.

Он крепко сжал в руке камень и уставился на вход.

Шелест затих.

Шлепающие звуки раздавались все ближе.

И, возможно, в какой-то момент еще существовала возможность выскочить через дверь и оттянуть неизбежное. Но никто не двинулся с места. Затем Билли машинально подняла голову, посмотрела на верхушку стены, и все услышали ее крик. Доджсон почувствовал, как она отпрянула в сторону.

Ее страх захлестнул всех остальных, словно пламя пожара.

Они окружили стены с четырех сторон, сидели там, словно миниатюрные горгульи из былых времен, их светящиеся глаза следили за ними.

Их там было несколько дюжин.

В глазах – спокойный терпеливый голод. Их носы дергались, улавливая запах страха, ускоряющегося сердцебиения.

Дэнни поднял камень.

– Не надо, – прошептал Доджсон.

Это только спровоцировало бы атаку кошек. Первый агрессивный жест, первый признак паники. На мгновение они оказались в подвешенном состоянии.

Затем Дэнни опустил камень. Его глаза выглядели одурманенными, затравленными.

Билли почувствовала, что Доджсон взял ее за руку и нежно потянул от того места, где лежал Джордан Чейз, к двери. Она дрожала. У нее перехватило дыхание.

Кошмар раскрылся перед ней, как лепестки темного цветка.

«Она знает меня, – подумала Билли. – Хорошо меня знает».

Они отступали к выходу.

Глаза наблюдали. Бездонные, спокойные, внимательные.

Все происходило медленно, словно во сне, как будто воздух стал густым, как будто они пробирались сквозь ртуть.

Шлепающие звуки за их спинами не стихали и звучали ближе и ближе.

Чейз застонал.

«Только не сейчас, – подумал Доджсон. – Не просыпайтесь. Вы все равно ничего не сможете сделать».

Они шли по мозаике, изображающей бога на леопарде, отдалялись от Чейза.

Доджсон чувствовал, как Чейз притягивает его к себе.

Невидимые нити связывают его со всеми остальными, незримыми узами плоти. Доджсон ощущал мощь громоздкого Дэнни, стремительность и гибкость стройной Мишель рядом с ним, но сильнее всего – мягкую руку Билли в своей руке. Когти так легко могли ее разорвать, ведь однажды они уже сделали это. Он почувствовал, как она напрягается, становится плотнее, словно пытаясь защититься.

Ему почти удалось нащупать пульсацию крови под кожей.

«Простите, Чейз, – подумал он. – Лежите неподвижно».

Выход находился всего в десяти или двенадцати футах.

Он следил за наблюдателями, их глаза горели на фоне звездного неба, озаряя безлунную ночь.

Потом Билли не выдержала.

Доджсон почувствовал это раньше, чем услышал – стон, который сорвался с ее губ, словно нечто черное, омерзительное, что она пыталась сдержать, но не смогла. Он напоминал крик маленького зверька, угодившего в капкан.

Ощутил темную вспышку гнева.

«Лейла, гребаная трусиха! Убери их! Покажись сама! Прямо передо мной!»

Глаза продолжали наблюдать.

Он чувствовал запах пота, выступившего от страха, и чего-то еще, не поддающегося определению. Сладкого и приторного, осквернившего ночной воздух.

Теперь Билли уже не могла двинуться с места. И почти ничего не видела за пеленой слез.

– Пожалуйста, – сказала она, даже не осознавая, что произнесла это слово, пока оно не вырвалось у нее, а после уже ничего нельзя было изменить.

Это стало сигналом.

Что-то зашевелилось на стене и с шипением скользнуло вниз.

Нити лопнули.

Доджсон почувствовал, как они лопнули. Кто-то закричал.

Кошки посыпались вниз со стены.

Они бросились бежать, и сначала Доджсон испытал странное ощущение дезориентации – из-за адреналина голова стала легкой и закружилась, как будто они попали в аварию, машина перевернулась и он пришел в себя, не осознавая, кто эти люди, которые бегают вокруг него, пока он висит вниз головой. Потом увидел дверь и понял, где его цель. Он слышал завывания и рычание за спиной, мягкие лапки стучали по плиточной мозаике, словно большие дождевые капли.

Он побежал к выходу, Билли устремилась за ним. Мишель удалось их даже обогнать, а Дэнни…

…куда подевался Дэнни?

Билли закричала. Этот крик разорвал воздух, словно удар хлыста. Доджсон развернулся.

Кошка повисла у нее на плече – дикие глаза, прижатые уши, раскрытая шипящая пасть. За ней оказался Дэнни, ругаясь, он потянулся за кошкой. Доджсон видел, как он стащил с Билли кошку, разорвав рубашку, и кровь брызнула с ее когтей, когда Дэнни швырнул кошку о стену. Послышался вопль боли.

…но они уже подобрались близко, совсем близко. Доджсон увидел, что теперь настала очередь Дэнни.

Неожиданно кошки набросились на него.

В одну долю секунды эти сильные мускулистые зверьки вцепились в него зубами и когтями, цепляясь крепко, как пиявки. Доджсон толкнул Билли к выходу. Он слышал, как они царапали и кусали, пока Дэнни сражался, стараясь освободиться от навалившейся на него массы. Доджсон повернулся к нему. Услышал собственный крик и еще какой-то звук, который издал Дэнни. Доджсон не мог его описать словами, но понимал, что никогда уже не забудет.

Он видел, как Дэнни молотил руками и ногами, пока те кошки, которые еще не успели наброситься на него, бегали кругами, а потом прыгали, чтобы найти свободный участок, еще не занятый и не кровоточащий. Он видел, как Дэнни упал в это море кишащих тел, но затем вскочил, продолжая сражаться. Доджсон двинулся вперед, пиная кошек ногами, чувствуя мрачную радость, когда слышал, как они кричат, как ломаются их ребра, одну он ударил по голове, и та отлетела.

Кошки висели у Дэнни на руках и ногах, взбирались ему на плечи. Доджсон видел, как подогнулись его колени, как он упал на покрытый плиткой пол, а кошки копошились на нем, впивались когтями передних лап, рвали сильными задними.

Доджсон ударил еще одну по морде и брызнула кровь.

Затем кошки накинулись и на него.

Одна прыгнула ему прямо на голову. Он рефлекторно отшвырнул ее. Тощая полосатая тварь запрыгнула ему на пах и глубоко вонзила в него зубы и когти. Он закричал и ударил ее камнем, сломал шею и отбросил в сторону. Билли схватила его за руку и потащила за собой, ее пальцы внезапно стали сильными, как когти хищной птицы.

Доджсон обернулся к Дэнни.

И почти не смог его разглядеть.

Он увидел окровавленную руку, которая потянулась к большой черной кошке на груди, схватила ее за шею и потянула. Но сил оторвать кошку не хватило. Рука просто беспомощно дергалась. Три кошки терзали лапами его шею в поисках вены. Его лица не было видно, кошки грызли его.

Билли снова дернула его за руку.

По какой-то причине кошки теперь не обращали внимание на Доджсона. Некоторые смотрели в его сторону, другие – на то, что находилось у него за спиной.

Он заметил рядом с собой Мишель. Она стояла, прижав ладонь ко рту, глаза превратились в узкие щелочки от боли и горечи утраты.

Было бы самоубийством пытаться помочь Дэнни.

Он развернул Мишель. Ей больше не стоило на это смотреть. Она безвольно повисла у него на руках, ее тело конвульсивно подергивалось. Он услышал жуткие рыдания.

Затем увидел, как Билли округлила от ужаса глаза и вскрикнула.

Доджсон обернулся к Дэнни.

Кошки нашли его яремную вену. Кровь хлынула на них, пока они продолжали вгрызаться в плоть.

Доджсон схватил теперь и Билли, они все вместе, спотыкаясь, бросились к двери…

…и оказались во власти черных существ, чья плоть дымилась и сочилась слизью от прикосновений. От одного этого вида Доджсона охватил ужас, к горлу подкатила тошнота…

…и он понял, что издает какие-то звуки. Он не знал, что это за звуки. Вой, крик, бормотание. Чувствовал, что разум покидает его.

Холодные, покрытые язвами пальцы скользили по его голым рукам, оставляя на них серо-черные влажные отметины, напоминавшие в лунном свете следы от червей.

Его разум оторопел, отключился. Он кричал, отталкивал их, бил по ним, как истеричный ребенок. Перед глазами пронеслась горящая хижина, факел. Запах гари. Запах гари и удушающее сладковатое зловоние горящей плоти.

Пальцы сжимали его руки, как тиски.

Они все окружили его, хватая, удерживая.

Он увидел, что Билли вырвалась и отскочила в сторону. Бешеная радость охватила его. Да! Беги!

Он стал пинать ногами, оторвал почерневшую руку от груди и отшвырнул от себя черную тварь.

– Мишель!

Один из монстров подкрался к ней сзади, обхватил своей грязной рукой, его большой черный рот открылся, пока Мишель пыталась вырваться. Затем Билли подскочила к ней с камнем и стала бить, бить, пока не проломила твари череп и та не упала.

Доджсон почувствовал, что руки обхватывают его за талию, еще двое неуклюже стискивали его предплечья, но их хватка была такой же слабой, как у него. Он стал отталкивать локтем того, что стоял сзади, толкал его, пока тот не упал на землю, словно мешок, затем ударил того, что слева, кулаком в живот и почувствовал, что он воткнулся глубоко – плоть расступилась, кулак пробил тонкую обгоревшую кожу и застрял в разодранных внутренностях. Этот тоже развалился на части. Остался всего один.

Он сжал покрытое слизью горло – теперь его охватила ярость, близкая к безумию, и он отшвырнул бы эту тварь от себя, как вонючий мешок с мусором, если бы не посмотрел в ее широко раскрытые глаза, которые пристально глядели на него.

И увидел Ксению.

Доджсон помедлил всего секунду, но она успела свалить его с ног. Он не заметил камня, только почувствовал, как его с силой ударили по голове.

Теперь перед глазами осталась только клубящаяся, словно дым, тьма. И где-то вдалеке раздавались истошные женские вопли.

Билли сразу узнала высокого француза. И поскольку его лицо было ей знакомо, она сначала подумала, что он пришел к ним на помощь. Поэтому подошла к нему.

Но затем, присмотревшись, она разглядела его во всех подробностях.

Увидела, чем он стал.

Внезапно он махнул рукой и ударил Мишель.

Билли закричала, когда мучительный вопль Мишель зазвенел у нее в ушах, а мужчина стал наступать на нее, неуклюже наклонившись вперед, затем сжал в своих ручищах так, что у нее перехватило дыхание.

Он разорвал ее рубашку сзади, и Билли почувствовала спиной холод ночного воздуха.

Она стала вырываться, молотить его кулаками, бить ногами, пытаясь дотянуться скрюченными пальцами до его глаз. Тогда он схватил ее обеими ладонями за горло, поднял вверх и держал, пока она не перестала сопротивляться, пока страшная мучительная боль не пронзила ей горло и легкие и она не почувствовала, как закатываются у нее глаза и вываливается язык. Тогда он отпустил ее.

Билли упала на землю, ее тело обмякло, она кашляла, все тело сокращалось от спазмов, она даже не пыталась сопротивляться, когда он стащил с нее рубашку, сломал молнию на джинсах, а затем порвал их своими сильными руками, поставив ногу ей на живот, он стащил трусы.

Она ничего этого не видела, только чувствовала – глаза заволокла тьма из-за асфиксии, и в этой тьме вспыхнула и погасла желтая солнечная вспышка. Когда он снова поднял ее на ноги, подхватив под мышки, и прижал к холодной стене, она все еще не видела его, только хватала ртом воздух, ее безвольное тело тряслось от кашля и рвотных позывов, и вдруг она почувствовала, как что-то неестественно большое проникло в нее.

Он распластал ее на стене, как бабочку в коробке, и когда его тело само задрожало от спазма, укусил чуть ниже ключицы и стал пить ее кровь.

Билли посмотрела на него, вспышки перед глазами наконец исчезли, тьма рассеялась, зрение прояснилось, и в голове промелькнула единственная ясная мысль о Доджсоне, но затем мертвые желтые глаза уставились на нее – она увидела его бледность, почувствовала исходившую от него вонь, и что-то в ней сломалось, увлекло туда, где не было смерти, ничто не причиняло боли и где царила одна только завораживающая тишина.

Он взвалил темненькую себе на плечо, подошел ко второй, просунул под нее руку и поднял, прижимая к боку, словно сложенный плащ. Он видел, что синяк уже проступил на челюсти темноволосой женщины, и с наслаждением прижал к себе безвольное обнаженное тело второй.

Садлие решил, что больше не будет причинять им вред, по крайней мере пока, и как охотник, несущий свою добычу, направился через развалины к большой каменной лестнице, ведущей на вершину горы. Две кошки следовали за ним по пятам. Он не обращал на них внимания.

Ступеней у лестницы было много, но он легко поднимался по ним.

Он видел ее впереди на фоне темно-синего неба – звезды покрывали его, словно облака. Она была обнаженной и манила его своей бледной рукой, которая то медленно опускалась, то поднималось, точно перышко на ветру.

Он очнулся в одиночестве.

Кошки пропали.

Мертвецы тоже не давали о себе знать.

Они лежали вокруг него, словно порванные тряпичные куклы, поджав под себя сломанные конечности, даже те, к которым он не прикасался. Смотреть на них он не мог.

И на Дэнни тоже. Однако Доджсон подошел к тому месту, где тот лежал и постоял там, уставившись на стену Дома Масок, и сдвинулся с места, лишь когда почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

Чейз лежал там, где они его оставили, ему не причинили вреда, но жар все еще не спал. У Доджсона не было времени заниматься им сейчас.

Билли находилась где-то рядом, живая – он чувствовал, как она тянется к нему в страхе и боли. Он знал, что она жива и знал, почему Лейла забрала ее. Чтобы наказать. Чтобы у него еще оставалась надежда. И он пошел за ней.

Доджсон не мог ее покинуть. Даже если его помощь ограничится тем, что Билли погибнет не такой мучительной смертью, как та, что приготовила ей Лейла, он все равно пойдет за ней.

Он видел, что случилось с Дэнни.

Они рассчитывали на Чейза, но от Чейза теперь не было никакого толка. Доджсон сочувствовал ему. Его черед тоже придет.

Он знал, каковы у него самого шансы на выживание.

Доджсон оставил развалины.

Он догадался, где они находятся. На горе.

Прекрасное место, чтобы умереть.

«Но я хочу жить, – подумал он. – Мне нужна Билли».

Его охватил приступ ярости, и это ему помогло. Он всегда считал, что ярость и смирение несовместимы, но это оказалось не так. Он вспомнил трагедию Прометея, прикованного цепями к скале, титана, тело которого клевали птицы. Бессильный, смирившийся, способный увидеть свое будущее, он все равно был охвачен яростью. Теперь Доджсон понял это.

«Да пошла ты, Лейла, – подумал он. – Даже не рассчитывай, что я приду и начну скулить перед тобой».

Он отошел в сторону от тропы и огляделся. Отыскал сломанную ветку и взвесил ее в руке. Неплохо – прочная и сучковатая. Скорее всего, толку от нее будет немного, но как знать? Возможно, это лучше, чем драть глотку в бесполезных криках.

Доджсон снова вышел на дорогу и направился к горе. У основания каменной лестницы он поднял голову и не увидел ничего, кроме скалистого склона, вершины и звезд.

Мелькнула мысль, не поискать ли еще одну дорогу, где он не будет как на ладони и сможет подняться незамеченным. Но решил не делать этого. До сих пор она без труда находила его.

«Буду подниматься у нее на виду, – подумал он. – С дубинкой в руках, как в Древней Греции».

Он сглотнул комок в горле и начал восхождение.

«Зовите меня просто Хэм».

Она наблюдала издалека. Изнасилование англичанки доставило ей особое удовольствие.

Но теперь он бросил их к ее ногам. Она увидела избитые окровавленные тела, а затем внимательно изучила их.

Француженка придет в себя первой.

Лейла молча отдала ему приказ и стала смотреть, как он связывает руки ей за спиной, а потом обматывает ноги концом длинной тяжелой веревки, которую снял с анкерной цепи «Бальтазара», стоявшего на якоре с другой стороны острова. Работал он быстро, боясь вызвать ее неудовольствие.

Когда он закончил, француженка открыла глаза. Она закричала, попыталась освободиться от веревок.

Веревки повредили ей кожу. Если она продолжит так себя вести, то истечет кровью.

Ее грудь напряглась от предчувствия.

А вскоре очнется и англичанка.

Хорошо, они обе увидят, что с ними произойдет.

Лейла ждала.

Вскоре веки англичанки задрожали, на лице появилась гримаса боли.

Она вспоминала.

Лейла видела то место, где он укусил ее, тонкую струйку крови, стекавшую по ее груди, пятна на внутренней стороне ее бедер.

Англичанка зашевелилась. Глаза открылись. Пусть они обе увидят ее идеальное нагое тело. Ясные сияющие голубые глаза заглянули в глаза девушки с чувством своего полного превосходства.

Ее голос был ниже и грубее, чем запомнила Билли. Он напоминал речь чревовещателя и исходил, казалось не от Лейлы, а разливался вокруг нее.

– Смотри, – сказал голос. – Смотри, что я сейчас сделаю.

Ее ногти были длинными, блестящими и черными.

Билли видела, как она легко провела ими по своим бедрам и животу к маленькой груди, лаская ее, а потом вдруг вонзила в кожу, оставляя длинные неровные борозды на груди, а затем и на животе – крови не было, и она вонзала ногти все глубже, пока не показались серовато-белые складки кишок. Затем она поднесла ногти к лицу, воткнула их в глаза и вытащила.

Лейла подняла свои глаза, по одному в каждой ладони. Протянула их Билли. Сжала ладони и раздавила их.

Пухлые красивые губы растянулись в улыбке.

Из рук потекла вязкая жидкость.

Билли закричала.

А Лейла снова стала прежней.

Голубые глаза снова сияли так же ясно, как и раньше. Тело выглядело идеальным, без единой царапинки.

– Вот как ты умрешь, – сказал голос.

Она подошла к съежившейся Мишель, чье лицо посерело от ужаса, зубы были оскалены, губы дрожали, нежные черты исказила полубезумная гримаса.

Лейла заглянула в ее покрасневшие глаза.

– И ты, – сказала она.

«Нет! – подумала Мишель. – Ты не можешь сотворить такое, Лейла! Я должна вернуться к детям, учить их, учиться самой. У меня есть любимая работа, я встретила мужчину, которого полюбила, и встречу еще других!» Она мысленно всем сердцем умоляла Дэнни простить ее, но воля к жизни была сильна в ней, как и ее любовь и привязанность ко всем, кто ей был дорог, с кем она дружила, кого любила, – все это тоже было невероятно значимо. Она вспомнила маленькие мягкие ручки, обнимавшие ее за шею, островато-сладковатый запах совсем еще маленького ребенка, она ощущала его и сейчас. Это запах жизни, а не смерти. Она не могла умереть. Они не могли убить ее, ведь у нее осталось столько всего, к чему она должна вернуться, а впереди ждало много счастливых лет.

Лейла засмеялась, когда француженка попыталась отползти от нее. Она дернула за веревку. Женщина с рыданиями упала на каменную плиту.

Лейла наклонилась и посмотрела на нее с холодной веселостью в глазах.

– Ты, – сказал голос. – Я знаю, что тебе понравится.

Она открыла рот и наклонилась пониже, чтобы Мишель все хорошо видела. Мир Мишель покачнулся и рухнул, сложившись словно карточный домик.

Язык Лейлы исчез.

Вместо него появилась маленькая черная змея с капюшоном, которая не сводила с Мишель глаз.

…теперь огонь напоминал тихо плещущуюся воду, и Чейз был частью этой воды – без кожи, крови и костей, одно только жидкое пламя.

Он плыл к богу через море огня по поверхности солнца, а бог плыл к нему. Сияющие атомы взрывались в нем, а потом он и сам взорвался, и они стали единым целым. Чейз чувствовал, как сила, распоряжаться которой он был рожден, наполняет его, сила намного более мощная, чем весь этот картонный мир сделок, акций и денег. Он еще помнил свой прежний мир, но смутно, точно так же проснувшийся человек помнит обрывки сна. Сила наполняла его, поднимала, и вскоре ему предстояло восстать, как Антею, обновленному этой землей, где боги появлялись на свет и умирали, а затем снова возрождались.

Она все кричала и кричала…

Билли покачивалась на краю ямы, где ее, едва держащуюся на ногах, готовую в любой момент упасть от головокружения, заставили стоять, и видела, как они извиваются внизу, пока великан медленно опускал Мишель головой вниз, раскачивая и вращая конец якорного троса. Она видела змей, поскольку они бросили в яму факел и расшевелили их, чтобы Мишель видела, как они приближаются к ней, как наползают друг на друга с сердитым шипением, стараясь держаться подальше от горящего факела. А потом она увидит, как змеи одна за другой нападают на нее…

…что они и делали теперь.

Он услышал крики. И побежал.

Ступени были крутыми, их там оказалось несколько сотен. Его дыхание сбилось, он хватал ртом холодный воздух. Легкие горели, ноги стали тяжелыми, словно налились свинцом. Но крики были такими пронзительными, отчаянными – в них слышалось нечто дикое, первобытное. Кто-то сходил с ума там, наверху. И умирал. А может, и то, и другое одновременно.

Билли?

Он точно не знал.

Просто бежал, спотыкался, карабкался все выше, даже когда ноги стали отказывать ему. Легкий бриз сменился холодным ветром. Но он все равно вспотел от напряжения и страха. Набежали облака, заслонив собой часть звезд. Крики не утихали, а стали еще пронзительнее, и слушать их было равносильно пытке.

Затем они внезапно прервались.

Внутри у него все похолодело. И этот холод был сильнее ледяного ветра.

«Сука, – подумал он, делая еще один шаг. – Сука». Это слово как будто помогало ему задавать темп.

Он сжал зубы и продолжил подниматься, словно пробираясь сквозь глубокий снег.

Наконец Доджсон добежал до конца лестницы.

Услышал шуршание ветра над горой.

Его ноги дрожали. Горло горело.

От того места, где он стоял, извилистая тропа вела к вершине, но, к счастью, там не было больше ступеней, только пологий склон к самому верху. Впереди он не видел никого и ничего.

Доджсон глубоко вздохнул и начал медленно подниматься. Он подумал, что, вероятно, стоит проявить осмотрительность и не изматывать себя еще больше. Крики оборвались так резко, что он понимал – кто бы их не издавал, ему уже не помочь. Эта мысль почти утешила его. Для кого-то кошмар закончился. А для кого-то, может, и нет.

Слева от него за большим участком обнажившейся горной породы тропа сужалась. Теперь вершина горы находилась почти на уровне его глаз. Еще один фут, и он увидит, что там. А те, кто находились наверху, увидят его. Он переложил палку в правую руку – таким образом каменная стена не ограничивала замах.

Доджсон пригнулся, спрятался за уступом и замер. Прислушался.

Сначала он не услышал ничего. Только шум ветра и свое хриплое дыхание.

А затем ветер переменился.

И до него донесся звук – знакомый, очень знакомый, но совершенно неуместный здесь. Легкое скользящее трение плоти о плоть. Он услышал напряженное дыхание, перемежавшееся сдавленным всхлипыванием.

Доджсон узнал этот голос.

Черт бы их побрал!

Ярость смешивалась с радостью. Радость от того, что его любовь все-таки жива, а гнев из-за того, что ей приходилось терпеть издевательства. А потом он услышал голос Лейлы – тихий, злобный, певучий.

Манда – вот чем она всегда была для него.

Она что-то приговаривала в такт.

Доджсон поднялся и осмотрелся.

Лейла стояла на руках Билли.

Огромное тело навалилось на девушку и жестоко прижимало к голому камню.

Глаза Лейлы блестели.

Доджсон забрался на скалу. Он даже не пытался спрятаться от них.

Подошел к ним, а Лейла, увидев его, улыбнулась и отступила. Великан даже не обратил на него внимания, он был сосредоточен на Билли. Глаза Билли были закрыты, но это и к лучшему. Зрелище будет не из приятных.

Он расставил ноги, чтобы лучше сохранять равновесие, взял тяжелую палку в обе руки и обрушил ее на вздымающиеся ребра мужчины со всей оставшейся у него силой, услышал, как они ломаются, как мужчина кричит от боли, а когда снова поднял ее, то заметил, что две кости торчат сквозь его кожу, покрытую слизью, как сломанные прутья плетеной корзины.

Мужчина посмотри на Лейлу, как показалось Доджсону, в изумлении, затем скатился с тела Билли, а Доджсон ударил его палкой по лицу, проломив лоб и переносицу, и зубы полетели во все стороны, словно галька. Подняв голову, Доджсон увидел, что полностью разбил ему лицо: глаза вывалились из глазниц, изо рта и носа на подбородок сочилась зловонная черная жижа.

Мужчина откатился, а Доджсон размахнулся палкой и на этот раз ударил его в пах, – и послышался звук, напоминающий треск ломающегося дерева. Мужчина согнулся, стал блевать густой кровавой желчью. Его затылок показался Доджсону прекрасной мишенью. Он со всего размаха ударил его и услышал, как хрустнуло основание черепа, увидел, как голова наклонилась набок и безвольно повисла над левым плечом.

Мужчина рухнул на землю и больше уже не двигался.

На мгновение Доджсон почувствовал себя победителем, испытал настоящий триумф.

Затем он взглянул на Лейлу и понял, что этот мужчина ничего не значил.

Он увидел, как она улыбается, и понял, что она просто заставила его пережить очередной кошмар, не более того. Как с кошками и Дэнни, как с Ксенией. Да, она заставила его убить. Это был один из этапов ее плана, часть какой-то жуткой непостижимой церемонии, безумный кровавый эпизод.

То, что стоит между ними, еще далеко не кончено. О нет.

Но она не подошла к нему. Не заговорила.

Он выждал немного. Затем опустился на колени около Билли.

Она пребывала в полубессознательном состоянии и только стонала.

Тот человек был громадным, кто знает, насколько серьезные повреждения она получила? Он заметил кровь у нее на бедрах.

Его гнев стих. По спине пробежал холодок.

Доджсон поднял голову. Лейла исчезла.

И вдруг он услышал вой собак – на лестнице и на склоне холма. Одни находились еще далеко, другие – ближе. И все они подбирались к нему.

Ничего еще не закончилось.

Он полностью преобразился.

С покрытого мозаикой пола в Доме Масок встал и вышел на извилистые улицы города совсем не Джордан Тайер Чейз.

Этот новый человек сиял внутренним светом. Ее собаки в страхе шарахались от него.

Он безошибочно определил дорогу к ней. Прошел через длинный лабиринт улиц и начал взбираться на гору по церемониальной лестнице. Внутри он ощущал энергию множества солнц, освещавших в разное время разные планеты. Такой энергии поклонялись, она поступала от звезд, находившихся в миллиардах миль от планеты, и ей еще будут поклоняться в миллиардах миль отсюда. Как когда-то в этих местах. И он понял, зачем его сюда послали, пускай и не осознавал, кто это сделал. Этого ему не постичь никогда.

Но идея была стара, как время. Воссоединение двоих – суть Вселенной.

Мужчина и женщина. Брат и сестра. Солнце и луна. Жизнь и смерть.

А теперь одна упрямая ненасытная женщина, такая же сильная, как он, умерла и вернулась и нащупала вену, наполненную чистым первобытным страхом. Неизвестно, был ли это несчастный случай или замысел истощенной оскверненной земли через насилие вновь восстать к жизни, но она нашла эту вену и напилась из нее вдоволь.

Теперь, как и прежде, у страха есть аналог, и у смерти тоже. И каждый падет жертвой другого. Круг снова замкнется.

Чейз поднимался по ступенькам, но, несмотря на свой возраст, не чувствовал усталости. Собаки визжали, обжигаясь, и убегали от него.

Где-то в глубине его разума затаились знания, которые были с ним с самого начала, о том, что он умрет здесь. Но как однажды кто-то сказал ему – в другом месте и в совершенно другом мире – это не самое худшее место для смерти. Там, наверху, он настигнет ее.

Собаки учуяли их.

Он перенес Билли к выступу скалы, чтобы они не напали на нее сзади, и стал ждать, изо всех сил сжимая тяжелую палку. Вспотевшие ладони крепко обхватывали шершавое сухое дерево.

Лай прекратился. Они подошли совсем близко. Доджсон слышал шуршание лап и скрежет когтей по голым камням.

Вот они.

Он увидел светящиеся глаза и пожалел, что не может развести костер. Но получить огонь было не из чего.

Крикнул, надеясь, что его крик прозвучал достаточно свирепо.

Устремился на них, размахивая палкой и ревя, как большой задыхающийся медведь.

Он надеялся, что они не почуют его страха.

Они бросились наутек.

С вершины горы Доджсон наблюдал, как они вприпрыжку скачут по склону. Его это изумило. Неужели это он их так напугал?

Доджсон вернулся к Билли. Она сидела и смотрела на него. Окликнула его по имени.

– Можешь идти?

Билли кивнула.

Нужно было уходить отсюда. Туда, где он сможет ее защитить. Где будет всего один выход.

– Уверена?

– Да.

– Хорошо. – Он снял свитер и протянул ей. Смотрел на ее синяки и кровь, пока она одевалась. Что-то внутри у него надломилось. И она это заметила.

– Потом, – произнесла она. – Скажешь мне все потом.

– Когда мы отсюда выберемся.

– Да.

Доджсон посмотрел в темноту. Увидел блестящие глаза в нескольких ярдах от них.

– Они еще здесь. Постараемся шуметь как можно больше, поняла?

И сжал ее руку.

Затем они вскочили и бросились бежать, крича и вопя, а Доджсон напрягал зрение и старался рассмотреть в темноте какую-нибудь расщелину. Темные большие тени гнались за ними с рычанием, щелкали зубами за их спинами, но стоило ему повернуться и замахнуться на них, как они шарахались, замирали в нерешительности, но затем возобновляли погоню. Доджсон почувствовал, как что-то схватило его за штанину, и едва не упал. Развернувшись, он пнул в темноту, чувствуя, как нога врезалась во что-то твердое, собака взвизгнула.

Теперь Билли бежала впереди, а он за ней, продолжая посматривать на склон. Внизу, в стороне от горы, он увидел яхту, стоящую на якоре в маленькой бухте, но лишь мельком бросил на нее взгляд. А затем – и подходящее укрытие чуть ниже, в том месте, где остался неровный след от размывавшего склон ручья. Какая-то расщелина. Он окликнул Билли.

Она обернулась.

Собака с оскаленными зубами устремилась к ней, пробежав мимо него. Доджсон, не раздумывая, ударил собаку палкой по лопаткам. Она отскочила и убежала. Доджсон притянул к себе Билли, затем сделал несколько шагов к расщелине. Она оступилась, и они оба едва не полетели вниз. Доджсон смог удержать равновесие и подтолкнул Билли вперед, она скрылась в расщелине. Он последовал за ней.

Челюсти сомкнулись вокруг его ноги – на икре, чуть выше лодыжки.

Доджсон упал, схватился за выступ расщелины и завыл, скорее от страха, чем от боли, поскольку пока ему было не очень больно, только возникло отвратительное чувство, когда его поволокли, – какое-то нереальное мучительное ощущение, что его тащат за собственную истерзанную плоть прочь от безопасного места. Он увидел, что Билли тянется к нему, разглядел бледную ладонь ее руки.

Слишком далеко!

Доджсон развернулся и размахнулся палкой, удар пришелся собаке по носу. Кровь и слюна забрызгали его. Увидел безумные покрасневшие глаза. Собака завизжала и отпустила его. Он попытался подтянуть ногу, чтобы потом заползти внутрь, но нога не слушалась – что-то здесь было не так. А потом он почувствовал боль, сокрушительную боль, когда вторая пара челюстей заменила первую и вонзилась в то же самое место, а еще одна собака схватила его за колено. Он ощутил, как одна кость царапает другую. Доджсон закричал и в бешенстве стал наносить удары.

Осознал, что снова попал во что-то твердое и вместе с тем податливое один, два, три раза, а потом снова освободился и потянулся к Билли. Теперь она наклонилась ближе к нему. Билли крепко держала его за руку, пока он полз к ней.

Вдруг она тоже закричала.

Рука выскользнула медленно, словно в замедленной съемке, и Доджсон не понял, почему не смог удержать ее.

Только увидел, как на ее лице мелькнули сожаление и ужас.

Затем она исчезла, а он напрягся, дополз до края расщелины, заглянул внутрь, выкрикнул ее имя и увидел, как она ускользает от него в черное чрево горы.

Стены были холодными, скользкими и гладкими, она не могла зацепиться за них пальцами и чувствовала, как ломаются ее ногти, которыми она царапала прохладную гранитную поверхность, пока руки тащили ее вниз, в пахнувшую сыростью тьму. Это были руки Лейлы, она уже ощущала их на себе прежде и сразу узнала. Билли очутилась в древнем водохранилище, уходившем на глубину в сорок или даже больше футов. Твердые каменные стены оставляли на ее теле синяки и царапины, потом стало холоднее, и ее потащили по влажным скользким ступеням, высеченным в скале тысячелетия назад. Она поняла, что это место станет ее могилой, и закричала от гнева и отчаяния.

Руки рывком развернули ее за угол, и небо исчезло, а Билли погрузилась в непроглядную ночную тьму. Она привстала, согнулась в талии, не обращая внимания на боль от синяков на бедрах, оставленных каменными ступенями. Размахнулась и кулаками ударила ту, что ее тащила. Туда, где должно было находиться тело, лицо, руки. Но там ничего не было.

Ничего. Только слабый запах эфира. И все же ее продолжали тащить.

Билли позвала Доджсона по имени. Стены пещеры ответили эхом. Она услышала, что говорила ей напевным голосом Лейла.

«Ну же. Успокойся».

Билли свернулась в комок, чтобы смягчить удары, потом лестница закончилась, осталось только долгое гладкое скольжение, а стены вокруг выглядели так, словно земля обливалась потом. Затем все прекратилось.

Руки отпустили ее.

Билли лежала в небольшой луже воды в непроглядной удушающей тьме. Сначала было тихо, только издалека, откуда ее притащили и где находился Доджсон, доносилось тихое царапанье, а потом она почувствовала, как длинные черные ногти рвут его свитер на ней. Они прикоснулись к ее груди и замерли там.

Губы Лейлы дотронулись до шеи Билли.

Она почувствовал исходивший от нее зловонный запах и вспомнила, как все должно закончиться: она быстро вонзит в нее свои когти и разорвет. Билли видела, как она проделывала то же самое с ней на горе тысячу кошмарных лет назад.

Доджсон хотел огня.

И он, черт возьми, его получил.

Он уже наполовину пролез через отверстие расщелины, пытаясь найти Билли, понимая, что с его ранами на ноге это невозможно, как вдруг почувствовал жар и обернулся.

Прямо к нему приближался обнаженный, окруженный пламенем человек – длинные яркие языки, словно красно-желтый туман, клубились вокруг него в воздухе.

Он шел посреди бушующей губительной стихии.

Человек. Точнее, он когда-то был человеком. Теперь же превратился в нечто чудесное и пугающее.

– Геката! – Голос дышал багровым пламенем.

Собаки заскулили и в страхе разбежались, прижав уши и поджав хвосты.

«Аполлон», – подумал Доджсон.

Кое-что ему все же удалось сделать.

Билли услышала, как из горла Лейлы вырвалось шипение, почувствовала, что ее ногти втягиваются, словно кошачьи когти, и увидела, как ее глаза зажглись внутренним светом. Фосфоресцирующее свечение выплеснулось у нее из глаз и окутало все тело, будто приливная волна, и Билли разглядела, что Лейла сидела, склонившись над ней, ее волосы топорщились, соски стали длинными, возбужденными, а зубы обнажились в зверином оскале.

В темной пещере она была единственным источником света.

Билли смотрела, как напрягаются и сжимаются ее мускулы.

Затем внезапно она сдвинулась с места и переползла через тело Билли, словно огромный бледный паук. Стала подниматься вверх по проходу к Доджсону или еще к кому-то, позвавшему ее по имени.

Он пришел к ней.

Она ползла к нему из пещеры.

Ее внутренняя сущность сообщила ей обо всем. В этом они с Чейзом были одинаковы.

Остальные ничего не значили. В том числе Доджсон. Она даже не могла вспомнить его имени.

Он был лишь сосудом, вместилищем страха перед ней, из которого Другая будет пить и меняться. Ничего более.

Она направлялась на церемонию, которая не проводилась на земле больше двух тысяч лет и которую даже тогда, в те древние века, можно было увидеть сквозь завесу опьянения, дурмана и грез одержимого разума лишь посвященным. На эту балаганную драму, в результате которой был сотворен мир – и продолжал твориться до сих пор – во времени, пространстве и материи, и в результате которой даже сейчас зарождались новые миры в миллиардах световых лет при разнузданном пробуждении огромной звезды, переживающей гравитационный коллапс. Она ползла на это глупое представление, к своим собственным пасхальным страстям. Паук в сердце камня. Камень в сердце огня.

Он вылетел из пещеры, как будто его ударили кулаком.

Такова была ее сила.

В небе над ним сверкнула молния. Доджсон почувствовал сильный запах озона в воздухе.

Она появилась – иссиня-черная, светящаяся, плывущая по воздуху.

Но это была не Лейла.

Тело принадлежало ей, но лицо, глаза, внешний облик, – все преобразилось в нечто твердое, как сталь, и в то же время невесомое, как воздух. Он увидал грацию, которую она никогда не демонстрировала при жизни, заметив, что в ней ощущается могучая грубая сила и нечто большее. Она была прекрасной – немыслимо, идеально прекрасной – и пугающей. И это выглядело неестественно, как превращение в жидкий камень.

Она посмотрела на него и медленно отвернулась.

Безжалостность пауков. Нежность волков.

Его сердце тяжело билось в груди. Доджсон закрыл глаза и крепко зажмурился. Теперь он мог умереть от одного ее взгляда.

Она могла им убивать. Как Медуза.

Доджсон прижался к горному склону, забыв про свои раны, забыв про боль.

Открыв глаза, он увидел, что она смотрит на огненный столп, который прежде был человеком. Между ними с треском пробегало статическое электричество. Светлые вспышки голубого и желтого. Гора у него за спиной слабо мерцала.

Она погрузила руки глубоко себе в живот.

А когда снова вытащила, в них что-то шевелилось, извивалось.

Она высоко подняла руки.

Он услышал голос, который нельзя было назвать голосом. Доджсону захотелось закричать. Гора содрогнулась.

«Я отдаю это тебе».

Он увидел ребенка, крошечного, покрытого кровью и слизью, как все новорожденные, такого маленького, что она могла удержать его в одной руке. И ребенок был живой, улыбался, показывая острые длинные зубы. Изо рта у него вытекала яркая артериальная кровь.

На мгновение полыхавший перед ней огонь потускнел. Доджсон вдруг увидел сквозь него человека, глаза Джордана Тайера Чейза моргали, в них мелькнула немая человеческая скорбь.

Затем скорбь исчезла. Глаза снова загорелись, превратившись в омуты ревущего пламени.

Доджсон увидел, что мертвые окружают ее кольцом. Там были Ксения, Эдуардо, Дэнни.

Она протянула им ребенка.

«И вам», – сказала она.

Затем повернулась к Доджсону.

«И тебе».

Ее слова прозвучали для него как проклятие.

Затем ее руки вдруг опустели.

Он увидел, как она улыбнулась, взмахнула руками и протянула их к Чейзу в старом как мир жесте, приглашающем подойти к ней, сделала шаг вперед – всего один, но решительный, и затем он увидел, как Чейз приблизился к ней и обнял ее, и это был настоящий Чейз, а не то создание, объятое пламенем, просто человек, такой же нагой, как и она. И она обняла его и как будто смягчилась. Затем открыла рот.

Доджсон видел, как растянулись ее губы.

Как обнажились клыки, похожие на змеиные.

– Нет! – крикнул он, но его предупреждение заглушили ветер и гром.

И в это мгновение Чейз взглянул на него и, кажется, впервые заметил. Его глаза казались старыми, усталыми, понимающими. Доджсон увидел в них мужество и смирение перед неизбежным.

Она опустила голову.

Разорвала яремную вену. Их обоих залила кровь.

Он увидел, как руки Чейза быстро напряглись на ее спине, и подумал, что это рефлекс, спазм. Но сильные мужские руки вдруг приподняли ее, а огонь снова с шипением вспыхнул, едва кровь залила их. Доджсон заметил, как Чейз отвел бедра назад, пока ее губы все еще оставались у него на шее, а глаза блестели экстазом. А затем он двинулся вперед и вошел в нее.

Она завыла, оторвала от его шеи свой мокрый рот, снова завыла от ярости, наслаждения и боли, стала вырываться, царапать его, но руки Чейза крепко держали ее, и он входил в нее снова и снова, а пламя вокруг них разгоралось все ярче, опаляя кусты на горе, освещая дрожащего, жмущегося к склону Доджсона, чей крик сливался с ее криком и звучал как единое дыхание урагана.

Над ним сверкнула молния, и в ее свете он увидел, что ее плоть стала белой и прозрачной, словно у личинки, с красными и синими венами и артериями, увидел, как работают сердце, легкие и сокращается гортань, пока ее тело билось и колотилось в его объятиях. Он увидел, как Чейз приподнялся, с силой вошел в нее и наконец излился ярко-красным столбом обжигающего пламени, которое наполнило ее. Доджсон услышал ее радостный крик, звонко разнесшийся по наэлектризованному ночному небу.

Затем Доджсона озарила вспышка чистейшего света, и он потерял сознание.

В море

«Билли».

Он очнулся и обнаружил, что лежит у нее на руках. Занимался рассвет.

Неподалеку от нее все еще полыхал кустарник.

«Бальтазар», покачиваясь, плыл по волнам.

Море было относительно спокойным, но им это оказалось только на руку, поскольку Доджсон практически не умел управлять яхтой. Билли сидела рядом с ним на флайбридже и пила скотч из бумажного стаканчика. Бутылку они нашли внизу.

Вместе с парой трупов: мужчины и женщины. Пожилых.

Билли дрожала. Даже под одеялом она не могла избавиться от продирающего до костей холода. Она достала из шкафа в трюме перекись, йод и бинты, а также захватила одеяла и виски. Этого оказалось вполне достаточно.

От берега они отплыли всего несколько минут назад, светало, небо было ясным и чистым, красное зарево отражалось в искрящемся море. Вдалеке они видели город, маленькие приземистые дома с побеленными стенами поднимались из порта по склону горы длинными неровными рядами. Билли вспомнила о лабиринте улиц и подумала о том, что происходит на них, какая жатва свершилась этой ночью. Ей говорили, что греки – стойкий народ. Она надеялась, что так и есть.

Билли допила виски и подошла к Доджсону сзади.

– Роб? Ведь все закончилось, правда?

Она подумала о телах в трюме.

Под его глазами залегли глубокие темные круги.

– Да. Все закончилось.

– Что случилось ночью? Что ты видел?

– Сам не знаю, – ответил он. – Дай мне немного времени. Потом обсудим. Мы во всем разберемся.

– Хорошо.

Билли уже видела высокие мачты яхт в порту.

Доджсон немного сбавил ход.

«Мир зародился в ужасе», – подумала она, не понимая, почему такое утверждение пришло ей в голову теперь, пока она смотрит на спокойное море.

Но внезапно она поняла, что не согласна с Доджсоном.

Ничего еще не кончилось.

Эта мысль возникла откуда-то из глубин ее сознания. Возможно, Джордан Чейз сформулировал бы ее четче, но у нее такой возможности не было. И она не знала, хорошо это или плохо.

Она только ощутила, как внутри у нее что-то тихо всколыхнулось.

Афины

Он думал, что они никогда не вернутся, что это просто немыслимо после всего пережитого и увиденного. Но три месяца спустя снова оказались здесь, что-то притягивало их сюда, почти как в свое время Чейза. И вот ясным, солнечным сентябрьским утром они пили кофе на веранде таверны на улице Матоянни района Плака.

Доджсон читал «Афины ньюз». Билли рисовала с натуры вход в студию художника, находившуюся справа от Доджсона: густая тень на стенах, старый латунный фонарь, открытое окно с красной рамой. Доджсон отвлекся от своей газеты и увидел спокойную сосредоточенность у нее на лице, Билли ловко и уверенно рисовала пастелью в своем альбоме, а пальцы были испачканы оттого, что она слегка размазывала рисунок, смягчая детали.

В последнее время Доджсон читал газеты с непривычным для себя интересом.

Особенно его взволновала пара событий.

Греческое правительство наконец сложило свои полномочия. Наблюдатели предсказывали это еще несколько месяцев назад. Но теперь, когда это наконец случилось, началась серьезная драка за посты.

Его интерес к Греции не угас. Он старался как можно тщательнее следить за игроками этой политической драмы. Один ему особенно нравился. Что любопытно, это была женщина.

Гора Святой Елены в штате Вашингтон снова начала извергаться. Геолого-разведывательная партия исчезла, среди них было два известных геолога и писатель-натуралист, которого Доджсон встречал много лет назад. Но следил он за этой историей не столько ради новостей о писателе, сколько из-за того, что через несколько дней после извержения появились упоминания о странной волне преступности, захлестнувшей близлежащий город в течение одной ночи.

Впрочем, пока эта тема не получила дальнейшего развития.

В Париже наконец-то казнили иранского террориста. Хорошо, что они все же нашли в себе хотя бы немного мужества.

– Во сколько они открываются? – спросила Билли. – Знаю, ты мне говорил, но я забыла.

– В восемь.

– А сейчас сколько?

Он посмотрел на часы.

– Двадцать пять минут восьмого.

– Я почти закончила. Подожди еще секундочку.

– Не торопись.

– Нет. Мы же должны успеть, пока туда не набежали толпы, помнишь?

Доджсон поймал взгляд официанта.

– Пожалуйста. Э-э… счет? – сказал он, подбирая слова по-гречески.

Мужчина кивнул и поспешил внутрь. Афины, похоже, были единственным городом в Греции, где все торопились.

Нет. Неправда. Ксения тоже всегда торопилась.

– Роберт, ты хорошо говоришь по-гречески.

– Конечно. Моего греческого хватает, чтобы заказать еду и попросить счет. И найти туалет. Еще, может быть, чтобы сесть в нужный автобус. Вот и все.

Она наклонилась к нему через столик и улыбнулась.

– Скажи: я тебя люблю.

– Я тебя люблю.

– По-гречески, дурачок.

– Σ' αγαπώ. Правда, люблю.

– Скажи: «Я хочу тебя трахнуть».

– θέλω να σε γαµήσω. Правда, хочу.

– Я надеюсь.

Он узнал за это время много новых слов и фраз, даже выучил основы грамматики. Все-таки странно изучать язык, которым практически не пользуешься. Доджсон не занимался ничем подобным со времен учебы в колледже. Но обнаружил, что это помогает расслабляться и думать – и то и другое было ему очень важно, чтобы продолжать писать о Марго. Книга давалась нелегко. Но, возможно, именно поэтому она пока что казалась ему самой лучшей из всего, что он написал за свою жизнь.

– Что скажешь?

Билли показала ему набросок. Дверь, окно, тень. Она все идеально изобразила. Рисунок выглядел просто и изыскано. Билли хорошо подмечала естественные цвета предметов и отображала их в нужных оттенках. В рисунке было что-то от импрессионизма, реализма и даже немного от Джорджии О'Кифф.

– Я думаю, у тебя потрясающе получилось. За то время, что я тебя знаю, всего за несколько месяцев ты…

– Расцвела?

– Да, необычайно.

– Распустилась?

Он рассмеялся.

– Без сомнения.

Доджсон наблюдал, как она собирает мелки пастели в коробку, потом убирает коробку и альбом в свой маленький черный рюкзак.

– Рада, что ты так считаешь, Доджсон. Я беременна.

– Подожди, что?

– Я говорю, что беременна. Оплати счет. Я тебе все расскажу.

Они медленно брели по пологому склону к Акрополю. Дорога была почти пустой. Они могли оказаться среди первых посетителей. Позже по ней будет следовать поток машин и автобусов, набитых туристами со всех концов света. Доджсон уже один раз видел это и не хотел повторения. Толпа отвлекала его от осмотра развалин. Билли никогда не бывала здесь. Она собиралась приехать в Афины в конце своего первого путешествия. Но тогда им обоим хотелось поскорее уехать.

– Верно, – сказала она, – это случилось на Миконосе. Возможно, это прозвучит странно и ужасно по-женски, но я даже могу определить точный день. В наш третий или четвертый раз. Я чувствовала, что тогда что-то случилось, чертовы таблетки! Думаешь, такое возможно?

– С тобой возможно все, – рассмеялся он.

– Роберт, ты же не против? Правда, не против? Еще не поздно.

– Я более чем не против. Боже мой, да я счастлив! Мы справимся. Помнишь о правах на экранизацию «Убийственного сезона»? Моему агенту удалось заинтересовать сразу две киностудии. Моя черная полоса закончилась. Черт, ты ведь тоже продаешь свои картины. Думаю, у нас все будет замечательно. Но пока остановимся на одном, хорошо?

– Может, на двух? Чуть позже.

– Может, и на двух. Ты готова быть работающей мамой?

– А ты?

Он рассмеялся.

– Конечно. Думаю, да. Почему бы нет?

Доджсон остановил ее, развернул к себе, обнял и поцеловал. «И это правда», – подумал он. Все равно он большую часть времени будет проводить дома. Писать, когда у тебя ребенок?

Легко.

Он и сам мог определить день. Если она говорила, что это был их третий или четвертый раз, то он точно знал, когда он случился – тогда они были особенно близки и нежны друг с другом. Она еще заплакала и попросила не бросать ее, они уже боялись, сами не зная чего именно, но дурное предчувствие охватило их, и он пообещал, что не оставит ее. Еще подумал, как быстро и сильно они сблизились, и спросил: «А вдруг ты сама от меня уйдешь?» Он запомнил ее ответ: «Долго придется ждать, Доджсон. Ты столько не проживешь».

Ветер растрепал ее волосы.

Внезапно его посетила одна мысль. Сначала она показалась ему странной, но затем он изменил свое мнение. Ведь тогда, на горе, Лейла протянула ему ребенка.

И, возможно, это было не проклятие. Возможно, он просто узнал о положении вещей. Колесо повернулось.

«Теперь у меня есть Билли», – подумал он.

И это обнадеживало.

На вершине холма они купили билеты и пошли дальше. Остановились посмотреть на театр Диониса, находившийся далеко внизу, затем поднялись по каменным ступеням к Пропилеям. Билли подняла голову, посмотрела на громадные дорические колонны впереди – яркие солнечные лучи падали на белый мрамор, возвышавшийся на фоне безоблачного голубого неба, – и не сдержала восхищенного возгласа.

– Господи Иисусе, – прошептала она.

Доджсон засмеялся.

– Иисус не имеет к этому никакого отношения. И поверь мне, ты еще толком ничего не видела.

Это место приводило его в необычайное волнение, даже восторг. Без преувеличения, слово было самым подходящим. Ему хотелось не идти, а бежать по этим длинным широким ступеням. Но он не спешил, смаковал удовольствие и чувствовал, что она поступает точно так же, возможно, даже в еще большей мере. Он почти представлял себе, как смотрит на все это ее глазами, глазами художника. «Mάτια µου, – подумал он. – Что означает «ты мои глаза». Глаза, которыми я смотрю на мир».

Без толп туристов место выглядело великолепно. Они шли совсем одни, держась за руки, в тишине, которую нарушал только легкий ветер.

На самом верху они обернулись, и Акрополь предстал перед ними весь целиком – все строения на широкой центральной возвышенности разом открылись их взору. Элегантный храм Афродиты Ники, Эрехтейон с изящным портиком Кариатид. А справа – Парфенон, этот храм поручил построить Перикл, чтобы выразить афинянам свое «вечное почтение».

И он смог его выразить. Массивный и безмятежный, Парфенон казался просто колоссальным, по человеческим меркам. Золотистое сияние окружало его, а прямо над крышей простиралась чистейшая синева неба, как будто боги сговорились наделить это место такими яркими красками. А тени на каннелюрах его колонн были острыми, как лезвия.

Доджсон посмотрел на Билли, и она расплакалась.

– Всю мою жизнь, – прошептала она, – с самого детства, я смотрела на фотографии этого места. Просто… фотографии. Но сейчас… ты чувствуешь? Чувствуешь, Доджсон?

– Да, чувствую.

Он никогда еще не испытывал такого умиротворения, такого восхищения грандиозным великолепием, гармонией, красотой. Он был потрясен.

Ощущал себя обновленным.

«Чейз, – подумал Доджсон, – так вот что вы чувствовали? Нечто подобное?»

– Только посмотри на нас! – засмеялась Билли. – Мы словно пара ребятишек! Ты плачешь! Ты тоже, Доджсон! Ты тоже плачешь.

Он не знал, плакал ли оттого, что увидел ее лицо, полное счастья, или оттого, что нашел свою утраченную радость жизни, но она была права.

«Вот где она, настоящая Греция, – подумал Доджсон. – Я ошибался. Какой же я был дурак. Не на пляжах, не в тавернах или кафе. Она в этом миге, в этом месте, в этом духе, которым здесь все пропитано. Древний мир все еще награждает и просвещает мир новый своими героическими воззрениями о том, на что способна человеческая душа в своем лучшем проявлении».

Они шли молча. Вскоре Билли села, а Доджсон стал наблюдать, как она рисует. Весь свет и все тени.

Роман «Она пробуждается» оказалось не так уж и просто поднять из постели.

Я написал его между 1983 и 1984-м годом на моей верной электрической печатной машинке фирмы IBM. Это был мой четвертый роман и первая попытка написать о сверхъестественном. К тому времени писательство не приносило стабильного дохода. «Мертвый сезон» продавался хорошо, несмотря на попытки издателей скрыть этот факт. А вот «Ночь леди» не удалось пристроить ни в одно издательство, да и сорокатысячный тираж книги «Кто не спрятался…» был просто смыт в унитаз.

Полагаю, я ориентировался на книги Стивена Кинга.

Но ничего не вышло. «Она пробуждается» еще больше уронила мою статистику и едва не опустошила банковский счет.

К тому времени я дважды бывал в Греции, в общей сложности провел там пять месяцев и почувствовал на себе невероятно мощную, затягивающую энергию таких мест, как Микены и Делос. По правде говоря, если не считать телепатических «призывов», то в Сокровищнице Атрея я испытал почти то же самое, что и Чейз. С этой страной у меня связаны и другие переживания, не менее сильные, которые я не включил в книгу, чтобы не перегружать ее. Но я действительно смог прочувствовать это место.

Я также ощутил легкую, томную, как песня сирены, атмосферу островов, так привлекавших Доджсона.

Приехав в Грецию в первый раз, я собирался провести там месяц.

А остался на четыре.

И легко задержался бы и дольше, если бы у меня не кончились деньги.

Это смешение высокого духовного и чисто физического аспектов подтолкнуло меня к мысли, что Греция может стать идеальным местом для романа о сверхъестественном. Я пока не видел ничего подобного со времен «Одиссеи». Я мог прибегнуть к таким старым добрым приемам, как секс и насилие, но при этом показать нечто большее, а оно, несомненно, там есть, по крайней мере, для меня.

За шесть лет, прошедших с моего первого визита в семьдесят седьмом до второй поездки в восемьдесят третьем, страна изменилась – и не в лучшую сторону. Там по-прежнему толпились туристы, но они уже не тратили деньги, как прежде. Казалось, всё нуждалось в обновлении. Старые традиции забывались. Мопеды ревели. Террористы расстреливали людей в аэропортах. Греция выбрала свой способ выбраться из задницы двадцатого века и, как мне показалось, это дело провалила. Зато у меня появилась тема для книги. Возрождение. Обновление. Что-то вроде молитвы за страну, которую я полюбил.

Еще перед первой поездкой я собрал кое-какие сведения и знал про триединую фигуру Селены-Артемиды-Гекаты. Также во время моей первой поездки я встретил в Матале очень странную и потрясающую ирландку, и у нас даже случился с ней небольшой роман. Я написал о ней в рассказе «Лгунья», опубликованном задолго до романа в журнале «Суэнк». Так у меня появилась злодейка. И я понял, что пора приступать к большой книге.

Изначально я собирался назвать ее «Охотница», мне потребовалось около восьми месяцев, чтобы написать роман.

И следующие четыре года, чтобы его продать.

Видит бог, мой агент очень старался. Рассылал книгу в большие и маленькие издательства, в те, что публикуют книги в твердых и в мягких обложках.

Предложений не поступало.

Каких только причин для отказа не было!

Сначала – время оказалось неподходящим. Спрос на сверхъестественную литературу упал, такое периодически случается, и если вы не Кинг, Страуб, Саул или Кунц, то можно не рассчитывать на публикации. Затем оказалось, что я сильно ошибся с одним из персонажей. Те, кто читал издание от «Беркли», возможно, заметили, что в новой версии Эдуардо – гей. Так вот, эта версия восстановленная. Поскольку именно таким он и замышлялся изначально. Его прототип был таким, и я решил: почему нет? Но второстепенный персонаж-гей в мистическом триллере?

Вы что, спятили?

Книгу же будут читать женщины!

Поэтому я наконец сдался под давлением, и перед тем, как рассылать в два последних издательства, переписал эпизоды с ним. Настоящий Эдуардо уже умер – его сбила машина в Афинах, и он никогда не узнает, что я с ним сделал. Но все равно я приношу ему свои извинения.

Я был готов на все, лишь бы книга вышла. На все.

Не сработало.

Если бы я играл в бейсбол, то, возможно, статистика 0,500 (или две изданные книги из четырех) выглядела бы весьма неплохо, но для писателя она была ужасной.

Сначала «Ночь леди», теперь еще и это.

Я был жутко подавлен.

Более того, я прочитал чудесную книгу «Церемонии», которую написал Т. Э. Д. Клайн, и у которой оказался похожий финал.

Тогда я написал Роберту Блоху – моему другу и наставнику, с которым я познакомился еще в юности, – и все ему рассказал. Он посоветовал не переживать, с ним тоже такое приключалось, просто нужно убрать книгу в коробку, спрятать ее в чулане, а затем достать через пару лет, когда ситуация на рынке улучшится.

И по большей части Боб оказался прав.

Чуть позже я написал «Обложку», которая, к счастью, продалась. Ее издали «Уорнер букс».

Потом в январе восемьдесят седьмого тяжело заболела и умерла мама, возникли еще сложности, касающиеся отношений с противоположным полом, и посреди всего этого у меня просто не осталось сил писать. Но нужно работать, иначе нечего будет есть! Поэтому я достал «Охотницу» и отредактировал ее еще немного. Помимо всего прочего вырезал длинные монологи Чейза до того момента в книге, когда запахло жареным, – в итоге, они вошли потом в рассказ «Зимнее дитя», – после чего снова отложил рукопись, поскольку у меня появилась идея «Девушки по соседству».

«Уорнер букс» раздавали много обещаний. Даже собирались издать книгу в твердой обложке. Но после того, как они напортачили с «Обложкой» и совсем лажанулись с «Девушкой по соседству», мы с агентом стали предлагать «Охотницу» другим издательствам. Боб оказался прав, ситуация изменилась. «Беркли» взяли книгу и даже сделали мне первую рисованную обложку с отличной иллюстрацией. Правда, они захотели, чтобы я изменил название книги на что-нибудь пострашнее. Черт возьми! Я придумал новое.

Наконец в 1989 году «Она пробуждается» открыла глаза миру.

Даже если мир и не был готов открыть глаза и посмотреть на нее.

Как и «Кто не спрятался», «Обложка» и «Девушка по соседству», моя греческая книга рисковала исчезнуть без следа.

Хотя все-таки какой-то след она оставила. Ведь вы читаете ее.

«Она пробуждается» – четвертая книга, которую я написал и пятая из опубликованных. Я всего четыре года занимался написанием романов, и это заметно. В книге есть ужасные фрагменты, и по большей части я оставил все как есть. Такой же прием – пусть все будет без прикрас – я использовал, дорабатывая «Ночь леди». Но мне всегда хотелось переписать эту книгу, пожалуй, ни одну другую книгу у меня не было желания переписать с самого начала. Больше всего мне не нравился плоский невыразительный финал.

Как только у меня появилась возможность и финансы, я тут же взялся за дело.

В апреле я вернулся на месяц в Грецию и впервые за шестнадцать лет взял с собой книгу. И пока находился там, понял, что изначально некоторые факты были отражены неверно. Например (какой же я тупица!), на леопарде едет Дионис, а не Аполлон. И это леопард, а не чертов лев. И еще ряд моментов. Я все изменил. Кое-где добавил, а кое-где убрал отдельные реплики. Теперь я уже не позволяю корректорам править мою пунктуацию, и убрал все эти надоедливые двоеточия и точки с запятой.

Но, главное, я понял, что не так с финалом.

Меня это особенно волновало.

И понял я это, как только приехал туда.

Потому что в первый же день поднялся на холм к Акрополю, увидел в тот прекрасный солнечный весенний день Парфенон и сказал себе: «Идиот! Действие всей твоей книги происходит в Греции, в такой чудесной стране, а потом в последней главе ты переносишь героев… в Париж?! Куда? В Париж? Что с тобой? О чем ты думал?»

Какое возрождение возможно в Париже? Может, для кого-то оно там и возможно, хотя я таких не знаю, но точно не для меня.

Мое возрождение произошло там, пока я стоял на холме.

Шестнадцать лет спустя.

В лучах солнца среди всех этих древностей.

Именно так я обо всем и написал.